Они на всю жизнь запомнят ту ночь,

черную волну, едва не погубившую

строптивые сердца.

«Не забывай, откуда ты родом, Андре. Не забывай, что ты часть земли, где трава по осени усыпана каштанами, где камни укутаны самой зеленой зеленью, а их жажду утоляет кристально чистая вода, убаюкивая своим волшебным пением. Помни, эти горы последуют за тобой повсюду, куда бы ты ни отправился, они с тобой с самого твоего рождения, как и запах копченого сыра тетильи, который лежит в твоей заплечной сумке». Так говорила ему Сельса, его няня, в тот день, когда он уезжал в Саламанку изучать право. Теперь, получив степень доктора наук после десяти лет обучения, он возвращался в родовое имение Ас-Айрас, одновременно и радуясь, и тоскуя: «Этот этап заканчивается, Андре, – говорил он себе. – И по возвращении начнется новый».

Он сидел в повозке старшего пастуха – человека с могучими, широкими, как бычьи голяшки, руками, который еще до рождения Андре работал на Доситеу, его деда,– и смотрел на гранитные столбы по краям дороги: подобно безымянным надгробиям, возвышались они вдоль пути к его родовому имению. Повозка петляла по лесу и неохотно взбиралась по склону, похрустывая козлами и поскрипывая досками: хотя она была вполне надежной, казалось – развалится в любую минуту. Миновав заросшие щавелем каменные арки, служившие вратами в усадьбу, они направились к окруженному каштановой рощей зданию, горделиво встречавшему их гранитным фасадом. Андре нетерпеливо вздернул подбородок в ожидании встречи с домашними – особенно с нею – и принялся разглядывать скрывавший каменную кладку мох, что хранил память о былом. При виде трехэтажного дома с его открытыми террасами и застекленными галереями, с его залами и снующими туда-сюда слугами его охватили воспоминания: неожиданно он ощутил аромат летнего полдня, запах рагу из картошки, рапини, чорисо и сала, томившегося несколько часов на огне в глиняном горшочке с узким горлышком; услышал, как они с сестрами и Амилем, старшим братом, носятся по благородной древесине верхних этажей, как они с матушкой читают, наслаждаясь горьким горячим шоколадом и свежеиспеченными булочками зимой в охотничьем зале. Образы из той, прежней жизни в кругу семьи – и рядом с нею – среди коров и пастухов, в компании отца и деда вдруг стали смутно вырисовываться перед ним, как галисийский пейзаж в утренней дымке. «Как права была няня, – подумал он. – Мы стали частью этой земли и вдали от родных мест всегда будем тосковать по ее склонам, ручейкам, по ее людям. Мне не терпится, наконец, их всех увидеть».

Пастух остановил повозку у лестницы. Она вела на огромную террасу, растянувшуюся на весь фасад, подобно каменной улыбке.

– Что ж, приехали мы, дон Андре, – сказал он, улыбнувшись щербато и искренне.

– Спасибо, Фернан, – ответил тот и, едва повозка замерла, соскочил с козел со всей ловкостью, присущей его двадцати восьми годам.

Он летел вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку, а пастух следовал за ним с баулом на спине и с чемоданом в руке, способной, казалось, поднять гору. На Андре пахнуло сыростью и домашним уютом, словно сам дом шепотом приветствовал его. Он поднялся до парадного входа, однако, к его удивлению, никто не вышел его встречать – ни дворецкий, дон Косме, ни кто-нибудь из слуг. От волнения у Андре подвело живот: сейчас он увидит всех… сейчас он увидит ее! Однако его ждала только тяжелая дубовая дверь с родовым гербом на замковом камне. Он на мгновение задержал взгляд и прочел: «Colere. Lac. Caro» – надпись, которую Доситеу, его дед, велел выгравировать на гербе, разделенном крестом на четыре части. «Земледелие. Молоко. Мясо, – перевел он с латыни. – Девиз, призванный прививать любовь к труду». Андре принадлежал к одной из тех небольших дворянских семей, которые не только управляли церковными владениями или сдавали их в аренду другим земледельцам, получая за это определенную плату, но и трудились на своих угодьях, держали скот и имели собственные сбережения. Однако после Конфискации Годоя в конце прошлого века прапрадед Андре, Мартин, – а затем, при последующих конфискациях церковного имущества, и его дед Доситеу – решили увеличить семейные владения. Почуяв, что с новыми либерально-буржуазными веяниями дни традиционной церковной аренды сочтены, они принялись закупать земли и скот. В итоге владения духовенства перешли к новоиспеченным буржуа, которые продолжили сдавать их в аренду, иногда даже дороже, чем церковь. Семья Андре, впрочем, не стала повышать ренту крестьянам, хотя его дед Доситеу и полагал, что «голодный крестьянин работает лучше». Теперь, пятьдесят лет спустя, в руках семейства Кастронавеа было одно из самых крупных хозяйств во всем Оренсе.

И все же это далось им нелегко. Невзгоды и безжалостные удары судьбы, которые сыпались на Галисию, временами ставили благосостояние рода под угрозу. Несмотря на это, Доситеу выдержал все лишения, пережил карлистскую войну и не поддался искушению продать семейные владения и уехать, подобно многим соотечественникам, в Новый Cвет. Он решил, что кто-то должен остаться и сохранить то, что другие оставили позади. Благодаря этому решению, а также благодаря «рыжей корове» – породе, которую Амаро, отец Андре, почитал даром Божьим, поскольку она давала хорошее молоко, хорошее мясо и была подспорьем в работе, – дед преуспел. Теперь Кастронавеа славились тем, что снабжали говядиной и молочными продуктами Португалию, Англию и большую часть Испании, не говоря уже о том, что они выращивали злаки и кукурузу в промышленных объемах, получали хорошую выручку с кузнечных цехов и даже разбили маленький виноградник, где делали собственное вино. Так девиз деда – «Земледелие. Молоко. Мясо» – стал лозунгом их рода. «Во всей Галисии не найдется человека, который не слышал бы про дона Доситеу», – подумал Андре.

Он прошел в просторную парадную и пересек невидимую границу – поднимающуюся к высокому кессонному потолку арку. Широкая лестница из красного дерева так же приветливо, как прежде, приглашала его прогуляться до первой площадки, где потом раздваивалась. Оттуда украшенные статуями ответвления вели к двум подвесным деревянным галереям, выходящим на верхние этажи. «Всё как прежде, – подумал он, взволнованно вдыхая особенный аромат, в котором, казалось, нашли свое воплощение традиции дома. – Как колотится сердце!»

– Кажется, забыли про вас, дон Андре, – пробормотал пастух.

Андре взглянул на застекленные боковые двери парадной: они были закрыты. Он в очередной раз подивился царившей в доме тишине, подошел к одному из небольших зеркал, висевших над инкрустированными трехногими столиками, сбросил с себя пальто и вытянул за цепочку карманные часы. Ровно полдень.

– Похоже на то, – ответил он с ухмылкой. – Десять лет прошло: они меня, наверное, и не узнают.

«Надеюсь, что всё же узнают,– подумал он при этом, одернув бархатный сюртук.– Особенно надеюсь, что меня не забыла она».

Она. Ирия. Его тетя, которая была ему самым близким другом в семье. Всего на семь лет старше Андре, Ирия была сестрой его отца, дочерью деда Доситеу от второго брака после смерти бабушки Асунсьон. Ирия всегда казалась Андре безжалостной и головокружительно красивой. Он иногда обменивался письмами со своей матерью, с сестрами, реже – с отцом, но с Ирией они переписывались постоянно. Она с самого детства была рядом и заботилась о нем, как старшая сестра: в день его отъезда на учебу Ирия перед тем, как отпустить его и уйти, не сказав ни слова, даже прослезилась – а она никогда не плакала.

Сгорая от желания увидеть родных, увидеть ее, Андре направился в зал. Было слышно, как натертый дочиста паркет скрипит у него под ногами. Он распахнул двери, и тут его оглушил хор голосов:

– Сюрприз!

Андре просиял и обвел всех присутствующих взглядом, но светло-зеленых глаз Ирии не увидел. В центре зала, обставленного старинной деревянной мебелью и отделанного мрамором, на расшитом золотыми нитями ковре стоял, даже не опираясь на трость, кряжистый, как старый можжевельник, семидесятитрехлетний дед Доситеу с испещренным морщинами лицом. Немного поодаль, прислонившись к высокой яшмовой каминной полке, приветливо улыбался Амаро, отец Андре. Он был похож на персонажа какой-нибудь буколической картины, исполненной гармонии и безмятежности. Рядом, сжимая ладони и покачиваясь на краю бархатного кресла, украшенного изящной инкрустацией, светилась от счастья мать Андре, Кристина. На ней было бирюзовое платье с гораздо менее пышной, чем в былые времена, юбкой. Наконец, Баси и Матильда, младшие сестры Андре, с радостным визгом, как в детстве, когда они играли вместе, бросились ему на шею через всю комнату.

– Тише, тише, – сказал он. – Как же вы повзрослели…

Басилиса, которую все звали Баси, обладала своеобразной красотой: все черты ее лица, как у ведьмы, по отдельности были прекрасны, но будто не до конца сочетались друг с другом. Она наклонила голову в знак согласия и кокетливо завернулась в шелковую гипюровую накидку. Андре хорошо знал сестру и понимал, что Баси чувствует себя взрослой в свои двадцать пять лет, ведь она наконец достигла долгожданного совершеннолетия. «Она всегда старалась казаться идеальной, – припомнил он. – Должно быть, ей не терпится найти себе хорошую партию».

– Ты уже слышал, что в Монфорте, на званом обеде дона Херардо, я произвела фурор? – поинтересовалась Баси со свойственным ей самолюбованием.

Более сдержанная по характеру двадцатитрехлетняя Матильда поморщилась за стеклами очков, словно то была сущая ерунда, и с присущими ей аккуратностью и обстоятельностью огладила юбку своего клетчатого платья и поцеловала брата в щеку. В ответ Андре поцеловал у нее на лбу маленький шрамик, который когда-то оставил ей осел, задев копытом. Она взяла Андре за руку и одарила улыбкой – не столь завораживающей, как у Басилисы, но гораздо более сердечной.

– Как же мы рады, что ты вернулся, – произнесла она, а затем шепнула ему на ухо: – Матушка весь день так волновалась!

Андре снова взглянул в сторону матери: та поднялась с кресла, ее глаза блестели от сдерживаемых чувств. Он хотел было справиться о тете Ирии, но в этот момент медленно подошел дед и торжественно положил руку ему на плечо. Андре знал, что означает этот жест: десять лет назад Доситеу провожал из дому мальчика, а теперь приветствовал мужчину. Дед пригладил свои густые усы и посмотрел на внука необыкновенно голубыми, как летнее небо, глазами.

– Я горжусь тобой, внук.

Его неожиданная искренность застала Андре врасплох. Дед был немногословен и никогда не говорил не по делу, предпочитая многозначительное, гнетущее молчание, оглушающее любого собеседника.

– Спасибо, сеньор, – ответил Андре, и мать тут же запечатлела поцелуй на его щеке, а отец подошел пожать ему руку. – Спасибо вам всем.

– Сегодня мы празднуем твое возвращение: нас ждет томленая галисийская телятина, – сказал Амаро, одернув расшитый золотой нитью жилет и поправив очки, чтобы лучше видеть сына. – А на вечер я пригласил дона Венансио, алькальда[1] муниципалитета Пуэбла-де-Тривес, и дона Луиса Фейхо, судью из Монфорте, чтобы представить тебя им.

Кристина поморщилась и покачала головой, поймав на себе его взгляд. Ей совершенно не нравилось, что еще не успел Андре толком поздороваться с семьей, а уже зашла речь о делах и салонах. Кристина не хотела омрачать встречу с младшим сыном повседневными заботами; она не видела – и не желала видеть – нужды в подобных беседах. Такие разговоры принадлежали миру мужчин с их бокалами и дымящимися сигарами. Хозяйку дома же волновало только благополучие ее детей: для нее и так было пыткой десять лет не видеть Андре, а они уже принялись обсуждать работу и знакомства.

– Андре только приехал, а вы уже опять за свое. На дворе тысяча восемьсот сорок пятый год: хватит загадывать на двадцать лет вперед. Вернись в настоящее, Амаро, а то жизнь так и пройдет за построением планов.

В ответ Амаро только плечами пожал: все знали, что планы строит не он, а дед Доситеу. Амаро был человеком простым, ни к чему не стремился и своих идей не имел; он любил тишину и книги, а споров избегал, как заяц – хищников. Всей его жизнью заправлял Доситеу, и лишь благодаря этому ему удалось занять должность алькальда Монфорте-де-Лемоса. Амаро никогда не тяготился исполнением отцовских желаний; напротив, он был только рад следовать им. Иначе он бы превратился в существо несчастное и никчемное и в конце концов все равно начал бы повторять то, что слышал от Доситеу, пытаясь сохранить видимость независимости.

–Что может быть важнее планов на будущее, душа моя?– «Душа моя». Так Амаро смягчал свои слова, чтобы избежать споров – не забывая при этом заговорщицки поглядывать на деда. – Наш мальчик уже настоящий адвокат, и чем раньше он обзаведется важными знакомствами, тем лучше. Не думай, жена, что я стал алькальдом Монфорте исключительно благодаря своим способностям.

Андре улыбнулся, поправляя кружевные манжеты рубашки, выглядывавшие из-под сюртука, и подумал, что он по своей натуре сильно отличается от отца. Да, он изучал право, чтобы угодить деду, а также потому, что не нашел иного призвания, к которому бы лежала душа. Возможно, единственным мотивом, которым он руководствовался, были восхищение и глубокая любовь к деду. Однако, в отличие от отца, если бы ему было что-то по-настоящему интересно, он бы пошел наперекор желаниям патриарха.

– Да, да… я много раз слышала эту историю, – пожурила супруга Кристина и снова расцеловала Андре в обе щеки. – А теперь поднимайся к себе и обустраивайся.

Андре повернул резную ручку и открыл дверь в спальню: со дня его отъезда ничего не изменилось. Вот он и дома. Но Андре продолжал нервничать: в зале не было Ирии. Неожиданно в коридоре возник дворецкий, дон Косме, и тепло протянул руки ему навстречу. Андре сердечно похлопал его по плечу.

– Поверьте, слуги сами извелись от того, что вам нельзя было помочь по приезде: но так велел ваш дед. Мы все хотели устроить вам сюрприз.

Андре с удивлением отметил, как сильно ссутулился широкоплечий дон Косме: за эти десять лет он заметно сдал и выглядел гораздо старше.

– Не переживайте, дон Косме, я все прекрасно понимаю, и сюрприз того стоил, – ответил Андре, стоя в дверях спальни.

– Все в точности так, как вы оставили, – заверил его старый дворецкий. – Сеньора Нэвес очень старалась, чтобы все было как раньше.

– Передайте экономке, что я очень благодарен за ее труды, все в полном порядке. Кстати, вы не знаете, где тетя Ирия?..

– В горах: сегодня должна отелиться парочка коров, и она следит, чтобы все прошло хорошо. Но она просила, чтобы ей сообщили, когда вы приедете, и я так и сделал.

Андре ничуть не удивился. Он понимал, что Ирия впитала в себя дух Галисии с ее дикими горами, беспощадными ветрами, петляющими сквозь колючую зелень реками Силь и Навеа, дух земель рода Кастронавеа, разбросанных от границы с Леоном до Монфорте-де-Лемоса. Умение управлять семейными владениями словно было у нее в крови, к тому же она унаследовала неукротимый дух деда Доситеу. Без сомнения, только ей и передалась сила его характера: она с удовольствием объезжала пастбища, кузни, посадки, виноградники и коровники верхом на кобыле – в гористой Галисии они были полезнее жеребцов.

– Спасибо, – поблагодарил дворецкого Андре.

Дон Косме развернулся и захромал прочь по коридору, покачиваясь, будто уставший маятник в часах с кукушкой. Андре вошел в комнату: паркет поприветствовал его жалобным старческим скрипом. Он провел рукой по бюро из темного дерева; шторка была опущена, храня его тайны. Повернув латунный ключ, Андре открыл шторку. Перед ним предстал ряд ящиков с медными ручками, напоминавших пчелиные соты. Едва он коснулся дерева кончиками пальцев, как в комнату вбежал коричневый кан де паллейро[2]. Возбужденно виляя хвостом, он подскочил к Андре и тут же встал на задние лапы, чтобы поздороваться с ним.

– Капитан! – поприветствовал пса Андре, а тот прочувствованно залаял в ответ. – Где твоя грозная хозяйка?

В эту секунду из коридора донеслись быстрые шаги; Андре поднял голову и увидел Ирию. Разгоряченная, в высоких брюках для верховой езды, она замерла на миг в дверях. Они безмолвно смотрели друг на друга, как вдруг она налетела на него безудержной морской волной и поцеловала в губы – как любовника. У растерявшегося Андре сердце забилось так сильно, что чуть не выскочило из груди. На мгновение он ответил ей, но тетя тут же отстранилась и пригвоздила его к месту взглядом, пылающим зеленым пламенем. Словно не придав поцелую никакого значения, она одарила его мимолетной улыбкой, длившейся вечность. Андре справился с дыханием и со своим порывом поцеловать ее еще раз – этот поцелуй был бы неуместен между тетей и племянником.

– Ты вернулся, мой король, – сказала она, взъерошив ему волосы, совсем как в детстве. – Раз ты теперь настоящий адвокат, тебя, наверное, надо звать доном Андре.

Андре хотел было заверить Ирию, что ей никогда не придется так к нему обращаться, но оба они молчали, глядя друг на друга, будто безмолвно переговариваясь на тайном беззвучном наречии: он утонул в ее зеленых глазах, она потерялась среди морщинок на его лице. Андре знал, что не нужно ничего говорить: голос казался чужим, слова – неуместными. Очарованный ее необузданной силой, плененный этим губительным ураганом, ослепленный беспощадным блеском ее глаз, он почувствовал, что все одинокие университетские ночи, все мимолетные любовницы, все воспоминания о болезненном расставании меркнут и исчезают перед бурей, обещавшей, что больше их ничто не разлучит. «Нет в мире ничего, что ты любил бы сильнее нее», – сказал он себе, охваченный мыслью, что если потеряет ее, то обратится в пустой сосуд, в ходячего мертвеца, обреченного на жизнь. Он сглотнул и в непроизвольном приливе нежности, которому не пожелал – да и не мог – воспротивиться, порывисто обнял ее за талию и, задержав взгляд на ее губах, поцеловал в щеку, прижав ее к себе и мечтая никогда с нею не расставаться.

– Будет тебе, мой король, я тоже по тебе скучала, – сказала она, гладя его по голове.

Вдруг Капитан, наблюдавший за этой сценой сидя на задних лапах, гавкнул: из коридора доносились приближающиеся шаги. Андре и Ирия машинально отскочили друг от друга, словно боясь, что их застанут за чрезмерным проявлением любви. Андре отвернулся и подошел к бюро, не представляя, чем себя занять, и тут двери заслонила массивная фигура его брата Амиля. Он был старше Андре на три года. Андре поприветствовал брата кивком, тот наклонил голову в ответ, хотя и более холодно. Ирия шагнула к Амилю, угрожающе наставив на него палец.

– Я не видела тебя сегодня на угодьях.

– Туман стоял слишком густой, – ответил Амиль. – Я решил, что со всем сладят управляющие.

– Это не повод отлынивать от работы. – Ирия отодвинула его с дороги. Капитан, как хорошая пастушья собака, последовал за ней. – Надеюсь тебя увидеть завтра с первым лучом солнца. Я буду ждать вас внизу.

Это было предупреждение. Амиль молча сжал зубы. Они никогда не ладили, и, судя по тому, что увидел Андре, их отношения испортились еще сильнее. Ирия была железной рукой деда, Амиль же вечно оставался на вторых ролях, и было понятно, что он никогда ничего не унаследует. Дед полагал, что из старшего внука вышел более-менее способный управляющий, но ни доблести, ни силы воли настоящего дворянина в нем нет. И дело не просто в предубеждении Доситеу: ни отцу Андре Амаро, ни брату Амилю действительно не передался неукротимый дух Кастронавеа. Первый был слишком бесхарактерен, а второй, хоть его чрезмерные амбиции, как назойливые мухи, и не давали ему покоя, в глубине души был не уверен в себе, но прятал эту черту своего характера за внушительными размерами и физической силой. В конце концов дед Доситеу понял, что только Ирия, хоть она и женщина, способна сохранить его наследие.

– Ты не пришел меня встречать, – заметил Андре.

Амиль кивнул и пожал плечами. Повисла привычная неуютная тишина. Андре не думал, что она так быстро вновь встанет стеной между ним и братом.

– Работы много, – ответил тот наконец.

Андре слегка кивнул, и тишина вернулась.

– Что ж, – Андре кивнул еще раз, – понимаю.

Амиль мельком взглянул на него и вышел, не сказав ни слова. Андре тихонько вздохнул и шагнул к окну, устремив взгляд на буйную зелень. Много дождей пролилось на Галисию с тех пор, как он покинул семейный дом, но отношения между родными за эти годы ничуть не изменились – как и дуб за окном, чьи ветви, как и прежде, пытались дотянуться до его окна. «Он словно тоскует по дому так же, как скучал по нему я». Андре залюбовался сочными изумрудными листьями дуба, прожилками на их обратной стороне, их гладкой влажной поверхностью. Как часто рассматривал он их мальчишкой! И ему подумалось, что если ему что-то и интересно по-настоящему, то это наблюдать за тем, что его окружает.

Отец Октавио – капеллан Кастронавеа и приходской священник Пуэбла-де-Тривеса – ждал, пока прибудут все, чтобы начать молитву перед трапезой. Ирия поцеловала Доситеу и устроилась на дальнем конце дубового стола, на котором был вырезан родовой герб. Она сидела напротив главы семейства, на втором по значимости месте в семейной иерархии. Ирия жестом велела Капитану покинуть дом и вернуться в будку на конюшне. Ей не нравилось, чтобы пес заходил в дом, особенно во время еды. Подняв голову, она увидела пересекающего зал Амиля; отец Октавио тем временем приветствовал Андре. Рассевшись по своим местам, они принялись за молитву под тихую речь священника, следуя ритуалу, который повторялся бессчетное количество раз.

В разгар молитвы Ирия подняла глаза на Амиля. Он же, зная силу ее темперамента, предпочел не встречаться с ней взглядом. «Знает ведь, что должен был приехать утром с пастухами и управляющими и помочь с отелом», – подумала она. Ирия холодно смотрела на него, ожидая, пока Амиль обратит на нее внимание, но он по-прежнему избегал ее. Будучи человеком хитрым, но недалеким, Амиль упрямо играл роль настоящего наследника имения и его земель, истинного мужчины, старшего сына, в руки которого когда-нибудь перейдут бразды правления. Однако все это казалось весьма сомнительным с тех пор, как Доситеу позвал их с Ирией к себе и, в присутствии Кристины и Амаро, объявил наследницей Ирию. Амиль выбежал из дома и бросился заливать горе в каком-то притоне из тех, что, числясь как «фуранчо» – частный дом, где хозяева предлагают гостям излишки домашнего вина и простую пищу, – на деле представляют из себя публичные дома, погрязшие в вине и продажной любви и привлекающие дурные компании. Несколько часов спустя, глубокой ночью, Амиль вернулся: даже не заходя в дом, он перебудил и родню, и слуг, пьяно проклиная деда во весь голос.

– Я твой внук! Я – будущее этой семьи, сукин ты сын! – кричал он.

Доситеу вышел из дома, и Амиль, сжигаемый гневом, набросился на него. Патриарх, многое повидавший во время войны с французами, а позднее – и с карлистами, отклонил удар тростью и принялся избивать ею внука, корчившегося на земле. В конце концов Ирии пришлось вмешаться, пока не случилось ничего непоправимого. Доситеу, сжимавший в руке трость с той же силой, с какой можжевельник цепляется корнями за землю, наклонился к окровавленному лицу Амиля и на удивление спокойно сказал: «Мальчишка, чем бахвалиться тем, чего ты не заслужил и что никогда твоим не будет, лучше бы помогал тетке в делах, а не то сам пойдешь пахать, как крестьянин. Ты поднял на меня руку: не будь ты моим внуком, я бы тебе за это сердце вырвал из груди». На этом вопрос был исчерпан. С тех пор Амиль пытался заслужить прощение деда, а тот, не понаслышке знавший, что такое ходить за скотом и потеть в поле, обходил его вниманием, как шелудивого пса. Время от времени Амиль в довольно грубой форме пытался открыть ему глаза на ошибки Ирии, чтобы дед осознал, что сделал неверный выбор. Желаемое ему совсем не удавалось: Доситеу прекрасно знал, что Амиль – человек малодушный, а он этого терпеть не мог. Сколько ни пытался Амиль убедить деда в своих способностях, жестокая реальность не менялась: дед отдал его в распоряжение тетки, и теперь ему предстояло подчиняться приказам женщины всего на четыре года его старше – женщины более храброй, умелой и сведущей, чем он. Этим объяснялись все выходки и выпады Амиля в ее сторону. Была определенная ирония в том, что Доситеу, человек консервативный, наделил властью двух женщин – Ирию и Пятую. В случае Ирии было кристально ясно, что в ней он видит способность сохранить его наследие, но с управляющей по кличке Пятая все было несколько сложнее: их с Доситеу связывало общее прошлое, о котором никогда не говорили вслух; когда их спрашивали о минувшем, ответом всегда служило молчание.

Глядя сейчас на Амиля, Ирия подумала, что особыми достоинствами племянник не обладает, и, пожалуй, его единственным талантом можно назвать способность строить из себя блестящего управляющего, хотя на деле его и хорошим-то нельзя было назвать. «Отец совершил бы страшную глупость, если бы оставил свое наследство в руках такого человека, а меня сделал бы совершенно несчастною, ведь мне так нравится эта жизнь. Амиль за пару лет пустил бы по ветру все, что досталось с таким трудом».

Священник закончил благословение, и все перекрестились. Доситеу, как всегда сидевший с полотняной салфеткой на коленях, на мгновение окинул присутствующих довольным взглядом и жестом указал дворецкому, дону Косме, что можно подавать рагу. По кивку последнего Висенте, старший лакей и камердинер деда, человек высокий, с тонкими усами и глубокими складками в уголках губ, известный своей безупречной репутацией, велел остальным лакеям помочь ему. Затем, удовлетворившись розданными указаниями, он чинно и с видом человека, хорошо знающего свое дело, подал еду сам.

Пока все отвлеклись на аромат рваного мяса с картошкой, Ирия перевела взгляд на второго племянника, Андре, сидевшего между своей матерью Кристиной и сестрами – Матильдой и Баси. Она спросила себя: как могут быть так не похожи родные братья? Андре украдкой посмотрел на нее, слегка покраснев: каждый раз, встречаясь глазами, оба вспоминали тот поцелуй. Ирия знала, что вышла за рамки дозволенного, но радость встречи с ним так захлестнула ее, что она сделала это, даже не задумываясь. Она так соскучилась по нему, так его любила… пожалуй, даже чересчур. Он привлекал ее еще ребенком, ей нравился его миролюбивый характер, умение находить красоту в простых вещах: облако для него принимало форму женщины, рвавшейся к мужу сквозь бушующее море; жужжание пчел летом обращалось в симфонию оркестра самой жизни; за густым туманом он видел танцующих ведьм, рыщущих в поисках пропащих душ; последние лучи солнца бились в агонии, а сумеречные тени напоминали о древнем соглашении, заключенном между человеком и дикой природой Галисии. Куда бы Андре ни обратил свой взгляд, там рождалась история, ждущая, когда ее облекут в слова, история о любви, надежде, утратах, несчастье. Он умиротворял дикую, бушующую натуру Ирии, заставлял ее взглянуть на мир вокруг иначе, видеть волшебство в том, на что бы она сама внимания не обратила.

– М-м-м, – одобрительно покачал головой Андре, слегка улыбнувшись тому, как тает во рту мясо с картошкой. Остальные последовали его примеру.

– Передайте Ангустиас, что рагу просто превосходное, – обратился дед к дону Косме.

– Я уж и забыл, как оно восхитительно. – Андре повернулся к матери, щеки его пылали.

Кристина улыбнулась и взяла его за руку. Ирия перевела дыхание и тоже улыбнулась Андре. Он не смог устоять и в своей вечно шутливой манере скорчил ей рожицу; она хорошо помнила его гримасы, но после десяти лет разлуки – не считая коротких визитов на Пасху и Рождество – все было словно впервые. Андре лукаво сморщил нос, и Ирия не смогла сдержать улыбки. Она взглядом дала ему понять, как сильно ей не хватало их дружбы, взаимопонимания.

Андре поднес ложку к губам и краем глаза заметил, что с другой стороны стола за ними наблюдает неторопливо жующий Амиль. Андре тут же понял, что утренний поцелуй придется оставить между ними в прошлом: то было всего лишь проявление искренней радости от встречи тети и племянника. Это не могло быть ничем иным. В действительности ничем иным это и не было.

– Кстати, сестрица, – обратился к Ирии Амаро, говоря с набитым ртом, – вчера на склоне у Навеа я встретил Луисиньо, который из Каса-Нандо, и он сказал, что шахтеры дона Исидро опять промывают уголь в окрестных ручьях.

Ирия нахмурилась. Доситеу тихонько покачал головой и спросил обоих:

– Сколько у нас голов на этой территории?

Ирия сглотнула, прежде чем ответить:

– Около пятидесяти, возможно, больше.

– Я не доверяю ни дону Исидро, ни тому, что он сливает в реки. Дороги, по которым он возит уголь, и половина гор вокруг покрыты черной пылью, – с отвращением произнес Доситеу. – Ирия, пошли кого-нибудь на рубьянский скотный двор сказать Педро, местному старшему пастуху, держаться подальше от реки Сигуэньо. Пусть идут в сторону наших земель у реки Репорисело.

– Лучше я поеду сама, отец, – откликнулась Ирия. – Заодно осмотрюсь, я давно не была в тех местах.

– Как пожелаешь, – ответил патриарх и кивнул, проглотив ложку рагу. – Но возьми с собой Пятую, – велел он с присущей ему лаконичностью и повернулся к дворецкому, который следил за работой лакеев. – Дон Косме, будьте так добры, передайте Пятой, чтобы завтра на рассвете она встретила Ирию в А-Руа. Амиль, поедешь с тетей.

Андре заметил, что Амиль вздернул голову и недовольно поджал губы. Дон Косме кивнул и покинул зал; Андре ждал, скажет ли что-то его брат. Тот промолчал, хотя до Рубьяны целый день пути верхом и все это лишь для того, чтобы перегнать стадо. К тому же Амилю придется ехать с управляющей, которую он полагал опасной старой каргой. В отличие от остальных семейных земель, здесь над всеми пастухами, скотоводами, хлебопашцами и поденщиками стояла Пятая – женщина, славившаяся своим дурным нравом. Андре смутно помнил, как хрипло звучал ее негромкий голос, когда она говорила с Ирией, с которой была очень дружна, или с дедом. С последним у них еще во времена вторжения Наполеона сложились весьма близкие отношения, о которых оба не любили говорить. О жизни управляющей было мало что известно, даже ее настоящего имени никто не знал: ее прозвали «Пятой» за то, что она сражалась с французами в Пятой дивизии партизан Эмпесинадо[3]. Говорили, что в нежном пятилетнем возрасте ее бросили в горах посреди зимы, но она выжила, прибившись к стае волков. Три года спустя ее подобрали и стали воспитывать, как родную дочь, скотовод с женой, про которую шла молва, что она ведьма. Должно быть, поэтому Пятая и казалась будто сбитой из земной тверди и камня, как если бы родилась в темной пещере; она была поджарой, жилистой, загорелой и несгибаемой, как гранитная колонна. Пятая напоминала мифического зверя: хотя она была женщиной, само ее присутствие источало опасность, а под ореолом загадочности скрывалась необычайная древняя мудрость, особенно в том, что касалось сельской жизни. Не нашлось бы пастуха или скотовода, который не уважал бы ее. Она все знала про скот, про травы и ветра, про реки, пещеры, дожди. Кто-то видел, как она разговаривает со стадом, с кобылой, с тысячелетним тисом: говорили, что она ведьма, заключившая сделку со сверхъестественными силами Матери-Земли. Пятую всегда окружала тишина, а взгляд у нее был столь дикий, что никогда не знаешь, приветствует она тебя или насылает порчу. Хотя Андре знал ее с детства, они почти никогда не общались, а что до сказок про ведьм и сверхъестественные силы – он в них совершенно не верил.

– За доном Исидро и его людьми нужно приглядывать, – добавил Доситеу, – особенно после суда.

Андре тут же вскинул голову и нахмурился. Он не знал, что семья вела судебный спор с доном Исидро Ордасом. Это был крупный шахтовладелец в окрестностях Леона, а именно в Понферраде, и ходили слухи, что делец он безжалостный. Андре видел его всего один раз, в далеком детстве, на званом вечере коррехидора[4] дона Мигеля Осуны. Волосы дона Исидро были аккуратно зачесаны на пробор, квадратный подбородок обрамляла густая эспаньолка; он носил идеально сидящий сюртук, плащ-крылатку, цилиндр и белые перчатки, а в руках держал трость. У него была бездушная улыбка и холодный взгляд – словно у ястреба, кружащего над добычей.

– У нас какие-то разногласия с доном Исидро? – спросил Андре, отхлебнув вина.

– Около двух лет назад он открыл несколько угольных концессий на наших землях в Рубьяне, сынок. На тех, что у бассейна реки Сигуэньо: от ручья Наседейро до Амбассагуас, – объяснил Амаро. – Мы пытались опротестовать это решение, но по закону, пока он выплачивает компенсацию, у него есть право на добычу угля в наших владениях.

– Не нравится мне этот человек, – добавила Кристина. – Его сын, дон Себастьян, напротив, замечательный юноша. Он совершенно очарован Баси. На последнем вечере у дона Луиса Бермехо он подарил ей ленту для волос чудесного небесного оттенка.

Андре посмотрел на деда, ожидая какого-то комментария, но тот не следил за беседой и молча отправил в рот очередную ложку рагу. Тогда Андре перевел взгляд на Баси и отметил ее довольную улыбку, словно бы знаки внимания какого-то юноши делали ее достойной похвалы.

– Все так, матушка, – согласился Амиль, – но… кто знает, не ухаживает ли он за Баси по указке отца.

Баси вскинула голову и смерила брата взглядом: в ее глазах пылало пламя. Ее тщеславная натура не могла вынести и намека, что кавалер оказывает ей внимание не в силу ее красоты и личных качеств, а по иным причинам.

– То, что ты все никак не встретишь достойную девушку, Амиль, не означает, что нам всем так не везет, – отрезала Баси, не сумев смирить уязвленное самолюбие.

Все подняли головы.

– Басилиса, – упрекнула ее мать, всплеснув руками. – Мне не нравится твой тон.

Амиль хотел было ответить, но осекся, когда дед Доситеу дважды легонько прошелся костяшками по столешнице, словно постучал в дверь, намекая, что тему пора сменить. Андре заметил, как Амиль стиснул челюсти, сдерживая себя. Выпад сестры задел Амиля: когда-то он был влюблен во вдову, представившуюся зажиточной дамой из Мадрида. Однако вскоре выяснилось, что она аферистка без гроша в кармане, искавшая, за чей бы счет поживиться; когда дед лишил Амиля наследства, она исчезла. В глазах семьи Амиль так и остался влюбчивым дурачком, и рана эта, насколько мог судить Андре, так и не затянулась.

– Дон Исидро предложил деду партнерство, но он отказался, – громогласно стал пояснять Амиль, пытаясь выбросить слова Баси из головы. – За углем будущее. Он кормит фабрики и железные дороги. Дон Исидро знает, что делает.

– Мы совершенно не разбираемся в угле, – отрезала Ирия, а потом добавила, взглянув на Андре: – Дон Луис, который судья, по близкой дружбе сказал твоему отцу, что у него связаны руки, так что дон Исидро беспрепятственно понастроил шахт по всей реке.

Андре кивнул и ответил:

– Согласно последнему указу от 1825 года, любой имеет право вести добычу в частных владениях, поскольку недра принадлежат короне. И все же, если вы пожелаете, дедушка, я могу взглянуть на бумаги.

Амиль оторвался от еды, поднял голову и разразился издевательским хохотом. Андре не стал обращать на него внимания, но Доситеу лишь небрежно отмахнулся:

– Не стоит, Андре, этот вопрос давно закрыт. Дон Луис вынес постановление, и нам выплатили положенную компенсацию. Сейчас главное, чтобы дон Исидро не попортил нам скотину.

Дон Исидро Ордас-и-дель-Валье шел с раскрытым зонтиком по улицам Понферрады под едва заметным дождиком, который галисийцы называют «орбальо». Он перешагнул через пару черных, как грифельная доска, луж, стараясь не намочить новые ботинки. Полагая элегантность осознанным выбором человека из высшего общества, он уделял одежде и внешнему виду не меньше внимания, чем своим предприятиям. Хотя нельзя было утверждать, что он обязан успехами исключительно своему облику, его влияние исключать не стоило. Он знал, что производит впечатление человека властного, и благодаря присущей ему серьезности и уверенности в себе окружающие прислушивались к его мнению по политическим и экономическим вопросам; к тому же он делил славу самого богатого человека в городе с небезызвестным Немесио Фернандесом. Как и многие другие, Исидро скупал земли, литейные цеха и шахты. В первую очередь потому, что горное дело было у него в крови: еще его дед, Сакристан Ордас, добывал гранит в своих карьерах. Конечно, многое Исидро досталось от его отца Эусебио, но именно он приумножил полученное наследство, и теперь его состояние насчитывало миллионы реалов. «Рисковать следует только после всесторонней оценки ситуации», – этот урок отца и деда Исидро хорошо усвоил. Именно это привело его к успеху. Перед открытием шахты он обязательно проводил разведку или пробивал шурф – и чаще всего ничего не находил. Горное дело могло быть крайне прибыльным, но могло и разорить, если не нащупать залежи. По этой причине он полагался не исключительно на свои знания, полученные опытным путем, а всегда брал с собой превосходного геолога Хермана Вильяканьяса и своего сына Себастьяна, который выучился на горного инженера. Когда чутье подсказывало ему, что здесь есть пласт, особенно обширный – или, как говорили горняки, мощный, – он загорался лихорадочным энтузиазмом. Именно так и произошло с угольной шахтой Наседейро, названной так в честь ручья, протекающего на севере Рубьяны и О-Барко.

По счастливой случайности так вышло, что он посещал со своими людьми одну свинцовую концессию, предположительно иссякшую и потому никому не нужную, на границе между Эль-Бьерсо и Галисией, в Сьерра-де-ла-Энсина. В сотне метров от нее он обнаружил тоненький пласт породы – всего около двадцати пяти сантиметров в ширину, зато уголь чистейший. Шурфование показало, что пласт разрастался в направлении галисийских земель, в сторону истока Наседейро. Согласно подсчетам, там он должен был достичь двух с половиной метров в ширину, а возможно, что и больше. Во всей Испании другого такого не найти. Исидро заполучил свинцовую концессию за бесценок, заявив властям, что предыдущие владельцы не используют ее. В действительности его не слишком волновала цена, но он не хотел, чтобы кто-то пронюхал, что в глубине что-то скрывается. Затем он направился в горнорудное управление, чтобы получить концессию на нужные земли, принадлежавшие дону Доситеу де Кастронавеа, предприимчивому галисийскому скотоводу, который приобрел их на публичных торгах после государственной конфискации, чтобы пасти коров. За полтора года до этого они были представлены друг другу в доме общего знакомого, Федерико Маррона, который владел лодками с сетями и тралами для рыбной ловли. С тех пор их пути несколько раз пересекались на приемах, на летнем пикнике – и все. Они лишь единожды вежливо перекинулись парой безразличных фраз.

Надев свой лучший костюм, Исидро предстал перед владельцем земли и предложил ему справедливую компенсацию по всем требованиям закона. Получив отказ, он решил протянуть руку и предложить партнерство, но снова ничего не добился. Дон Доситеу, как истинный галисиец, был упрям, предан земле и дедовским традициям. «Времена меняются, черт побери, и нужно уметь это распознать», – сказал про себя Исидро, вспоминая сурового скотовода. После множества провальных попыток ему пришлось обратиться к властям за экспертным заключением. В конце концов старик был вынужден смириться: нравилось ему это или нет, закон был не на его стороне, и шахту открыли. Корона, которой в действительности принадлежали все недра, желала открытия шахты не меньше Исидро – ведь государственную казну, как известно, необходимо пополнять. «Неужто дон Доситеу решил, что история с отъемом земель у церкви – это исключение и с его владениями такого не произойдет, даже если будет повод. Либералам деньги нужны не меньше прочих», – подумал Исидро. С момента их последней встречи в О-Барко (у обоих имелась там собственность), когда галисиец, получив компенсацию, пригвоздил Исидро к месту тяжелым, как камень, взглядом, прошло около двух лет.

– Слушайте меня очень внимательно, – предостерег его тогда дон Доситеу, безмятежный, как летнее небо. – Раз уж вы взялись добывать уголь, добывайте, но помните: за поголовье моих коров отвечать будете головой.

Исидро смерил его жестким взглядом и кивнул: он тоже умел играть в такие игры.

– Выпьем же за доброе соседство, дон Доситеу, – сказал он и, чокнувшись с ним бокальчиком вина, прошептал ему на ухо: – Осторожнее с угрозами, сеньор, они до добра еще не доводили никого.

Галисиец спокойно взглянул на него, осушил свой бокал и жестом подозвал свою управляющую, женщину сорока с лишним лет, вид имевшую мрачный и опасный, будто она была не совсем в здравом уме. Та медленно подошла. На голове у нее была монтера, фетровая шляпа с широкими полями, прямыми спереди и загнутыми на затылке, а одета она была по-пастушьи, в шерстяные штаны и полушубок, на груди у нее висел патронташ с картечинами, на спине – короткий карабин, а за пояс был заткнут охотничий нож длиной в полруки, на рукояти которого ненавязчиво покоилось ее запястье. Она остановилась перед Исидро, и ему показалось, что эта умалишенная с удовольствием выпустит ему кишки. Само ее присутствие производило такое угрожающее впечатление, что сеньор Орасио Сальватерра, астуриец, прежде бывший кавалерийским капитаном Гусарского полка принцессы и всю свою жизнь посвятивший службе, поднялся, выпрямился во весь рост и направился к ним, потянувшись к висевшему под мышкой шомпольному пистолету, маленькому и короткому для удобства всадника. Исидро жестом велел своему человеку остановиться, и дон Орасио отвел руку, потерев шрам на левой щеке. Дон Доситеу еще пару мгновений изучал их взглядом, а потом, не сказав ни слова, отправился восвояси вместе с женщиной с безумным взглядом. С тех пор они больше не виделись. Исидро поставлял уголь от Понферрады до Мадрида, однако даже он сам не мог тогда вообразить, что тот пласт открывал путь к куда большему богатству, которое он, разумеется, не собирался делить ни с кем.

Исидро поднялся по улице до площади, над которой возвышалась церковь Девы Марии, Обретенной в дубе[5]. Напротив располагалась его резиденция, напоминавшая скорее особняк семнадцатого века, чем родовое гнездо типичного жителя Понферрады. Фасад двухэтажного здания украшали гранитные арки, но замковые камни не венчал герб с его фамилией, в отличие от дома Киньонесов, которым недавно пожаловали дворянство, и прочей знати. Он мог позволить себе подобную роскошь, поскольку получил титул, женившись на Корделии де Рохас, виконтессе Мьерес, но предпочитал не выставлять герб и прочую виконтскую символику напоказ. Подобное бахвальство казалось старому дворянству неуместным и бестактным: они видели в нем выскочку и подняли бы его на смех за такую дерзость. Вдобавок он был убежден, что тщеславие – удел посредственности. Исидро не прельщала видимость величия; его заботили только влияние и деньги. Дворянский титул был лишь средством, чтобы войти в круг аристократии Астурии, Галисии и Эль-Бьерсо. Он прекрасно понимал, что они не считают его за своего. Иного он и не ждал. Он сам сколотил свое состояние, работая на концессиях с бельгийскими, французскими, американскими партнерами; Исидро, потомственный делец, добился всего в жизни благодаря силе воли, стальным нервам и беспощадности к тем, кто вставал у него на пути. «Жизнь не знает жалости, – говорил себе он, – и приходится безжалостно пробивать себе дорогу. Любовь оставлю для жены и сына».

Он зашел в парадную; привратник забрал у него пальто, шляпу, перчатки и трость. Исидро рассеянно поздоровался с ним и направился в квадратный двухъярусный внутренний дворик. Дон Орасио Сальватерра, по своему обыкновению, курил трубку и наблюдал за дождем-орбальо, прислонившись к колонне и потирая шрам. Он рассказывал, что эта привычка появилась у него в бытность солдатом, во время войны за независимость: он успокаивался, водя кончиками пальцев по рубцу. Во всяком случае, Исидро никогда не видел, чтобы тот нервничал, даже когда должен был показательно покарать восставших шахтеров – даже когда молча избавлялся от них. «Смерть – его давняя подруга, он ведь столько провоевал за свои пятьдесят три года», – подумал Исидро, поприветствовав Сальватерру кивком. Заметив его, астурийский капитан вытянулся во весь рост, поздоровался в ответ и, привычно прихрамывая, – напоминание о карлистской войне – шагнул ему навстречу.

– Все в порядке, сеньор Сальватерра? – спросил Исидро.

– Все в порядке, дон Исидро. Как прошел салон?

– Говорили о политике, о Нарваэсе[6], о королеве…

То был званый вечер, какие нередко устраивали в Доме с гербами, чей владелец, Антонио Киньонес, приглашал к себе других уважаемых жителей Понферрады: например, коммерсанта Антонио Хосе Байлину или его шурина Паскуаля Фернандеса Баэсу – юриста и депутата-либерала, интересовавшегося в основном политикой Мадрида и нынче гостившего в Понферраде.

– …Чувствую, нас ждет очередная революция. Плохо для дел.

– Не хотите ли продолжить нашу шахматную партию?

– Возможно, завтра вечером, сеньор Сальватерра. Сейчас мне пора отойти ко сну.

Исидро покинул крытую галерею и по стертым ступеням поднялся на один пролет, где встретил своего дворецкого, высокого человека по имени сеньор Бенавидес, который поинтересовался, не желает ли сеньор чего-нибудь. Исидро отпустил его без каких-либо указаний, добавив, что уже отужинал. В это время на галерее тенью возник Себастьян и жестом попросил отца как можно скорее подойти к нему. Исидро взлетел по лестнице. Взглянув сыну в лицо и отметив сжатые в тонкую линию губы, он стал догадываться, о чем пойдет речь.

– Отец, нам нужно поговорить, – начал Себастьян, вскинув руки.

Исидро задержал на нем взгляд, потом жестом велел пройтись с ним до спальни. Себастьян был юношей высоким, черноволосым (весь в мать) и светлоглазым: за такой трофей, как сын виконтессы и богатого магната, вдобавок такой красивый, знатные семьи боролись уже двадцать восемь лет. Однако он был несколько наивен и представлял собой легкую добычу для рыщущих в округе волков. Исидро понимал, что доброе сердце Себастьяна способно сыграть с ним злую шутку, поэтому ревностно оберегал его. Несчастный пошел в бабушку со стороны матери, чье лицо всегда излучало присущее ей добродушие.

– Мы слишком загрязняем Наседейро, весь его бассейн. Так не может дальше продолжаться. Мы привлечем внимание горных инспекторов, они спросят, откуда взялось столько угольных отходов.

– Инспекторы – не твоя головная боль, – ответил Исидро. – Твое дело – придумать, что можно сделать с хвостами.

– Можно не сбрасывать их в таком количестве, отец, – сказал Себастьян, – или построить новые терриконы.

– Нет. – Отрезал тот. – Послушай, сынок, нельзя допустить, чтобы они догадались, понимаешь? Если мы удвоим число терриконов, тогда точно привлечем внимание инспекторов.

– Отец, сейчас они переполнены втрое и…

– Ш-ш-ш, хватит уже! Нужно потерпеть еще год, потом все утрясется. Придумай, как нам избавиться от оставшихся отходов, – сказал он, цепко ухватив его за подбородок. – Ты же инженер, так найди решение!

Себастьян подавленно кивнул, и Исидро решительно удалился к себе в спальню, больше ничего не добавив. Иногда сын его утомлял. Надо как-то его встряхнуть, не то наследие Исидро умрет вместе с ним. «Слишком уж у него мягкое сердце», – подумал он, заходя в свои покои.

Супруга Исидро сидела у туалетного столика, завернувшись в темно-синий шелковый халат. Их взгляды встретились в зеркале. Черноволосая Корделия была на десять лет его моложе – у него за плечами уже пятьдесят восемь, ей скоро исполнится сорок восемь – и оставалась женщиной незаурядного ума и утонченной красоты.

– Ну как, исправили положение в стране?

– Боюсь, Испания неисправима, любовь моя, – ответил он, садясь на кровать.

– Я позову Франсиско, пусть поможет тебе разоблачиться, – сказала она и хотела было встать, но он остановил ее.

– Не нужно. – Он принялся расстегивать новые ботинки. – Надо их разносить, пока ноги немного натирают.

Исидро тщательно осмотрел ботинки; Корделия подошла к нему, глядя ласково, как на дитя. Она помогла ему снять сюртук, расстегнула воротник рубашки и поцеловала. Он подумал, как невероятно ему повезло, что он ее встретил, что каждую ночь делит с ней ложе, что провидение подарило им сына. Он почувствовал себя таким счастливым, что возблагодарил Господа: он не понимал, как такое возможно, что после всех грехов на его совести – он отдавал приказы об убийствах и избиениях; он подавлял чужую волю, подминал под себя, шантажировал; за добрым именем он прятал немыслимые злодеяния, от которых содрогнулся бы и сам дьявол – в награду ему досталась Корделия, женщина, видевшая насквозь темные глубины его души и ни разу не отведшая взгляда. Она всецело принимала их, как часть его натуры, и иногда шептала ему на ухо: «Как же я тобой горжусь, родной».

Он поцеловал ее со всей любовью, охватившей его сердце, и упал в кровать, а она продолжила осторожно избавлять его от одежды. Он в очередной раз осознал, что все его благосостояние, все его амбиции, вожделенные власть и богатство меркнут по сравнению с тем, как он обожает свою жену. Он обхватил Корделию за талию, скользнул ладонями по бедрам, почувствовал, как ее грудь прижимается к его, ощутил жар ее тела – если она когда-то его оставит, то заберет с собой его душу и саму жизнь его. Он сдался в сладкий плен ее губ, восхитительного зрелого тела, затерялся в необъятном океане любви, утратил власть над собой – страх потерять ее захлестнул его с такой силой, что на глазах выступили слезы. Она пронзительно посмотрела на него и осушила их.

– Тише, любимый, – шепнула она, прочтя терзавшие его мысли. – Я здесь, рядом, и никогда тебя не покину.

– Если с тобой что-то случится, я…

Она прервала его поцелуем и, усевшись сверху, занялась с ним любовью, и океан страхов утих, уступив место желанию.

Жаровни с тлеющими углями едва освещали спальню. Вдали, над горизонтом, расцветали первые солнечные лучи, но они не могли пробиться сквозь густой туман, окутавший весь Оренсе. Ирия подняла взгляд: за окном было промозглое зимнее утро. Ночью лило как из ведра, и дороги, вероятно, раскисли и покрылись лужами. С наступлением туманного рассвета непогода все же стихла, но в поле роса сразу же проберется под полушубок, давая понять, что зима по-прежнему является владычицей этих земель. Ирия встала с постели, зажгла свечу в стеклянном подсвечнике, плеснула в лицо холодной воды из кувшина для умывания. Жаровни растеряли за ночь тепло, и угли печально рассыпались пеплом после проигранной битвы. Ирия натянула рабочие брюки, поверх них – толстые гамаши. Затем туго опоясалась фахой – если не защитить живот и почки от пронзительного галисийского ветра, можно их застудить и, как многие, мучиться от колик. Пока она застегивала пряжки ремня, пуговицы полусапожек и ножны для кинжала, кожаные изделия хрустели, будто недовольные бесы перешептывались в полумраке ее комнат. Накинув полушубок и плащ с пелериной, она поправила широкополую фетровую шляпу и спустилась в зал через галереи верхних этажей. Должно быть, Ангустиас, старшая кухарка, как обычно, прокипятила молоко с вечернего надоя. Простояв ночь, молоко покрывалось слоем сливок почти в палец толщиной. Так было и в этот раз: когда Ирия вошла в зал, один из лакеев подал ей горячее молоко с кусочком сахара и ломтиком бисквита. Возблагодарив Господа в одиночестве (с утра они молились по отдельности, поскольку вставали в разное время), она принялась за еду. Как только она надкусила бисквит, появился Доситеу и погладил ее по голове жесткой и морщинистой ладонью. Так отец обычно желал ей доброго утра. Он сел рядом и, не говоря ни слова, взял ложечку и украл немного сливок из ее чашки.

– Ну как всегда, отец, – возмутилась Ирия. – В глиняной миске сколько угодно молока, а если вы хотите подогретого, достаточно попросить Ангустиас.

Он коварно усмехнулся.

– Но мне больше нравится таскать у тебя, – ответил он. – Так вкуснее.

Ирия надулась и оттолкнула его руку.

– Руки прочь, негодник! – отрезала она, пряча улыбку.

Ирия так ласково называла отца, поскольку тот обожал выводить ее из себя забавы ради. Неожиданно ей вспомнился день, когда она была еще совсем малышкой и отец, сидя рядом за столом, прошептал ей на ухо, что на обед подадут картошку с отбивной из дохлой коровы. Она закапризничала и отказывалась есть, пока Сельса не убедила ее, что с отбивной все в порядке. «Ну что у вас за привычка такая – злить ангелочка? – обратилась няня к Доситеу. – Ну же, хватит изводить девочку». Отец хохотал всю трапезу. Иной раз он характерным жестом брал ее руку и, словно пересчитывая бусины четок, водил по ней ногтем мизинца, который у него всегда был длинным и острым, чтобы чесать в ухе. Теперь, когда Ирия выросла, она обычно высвобождалась и легонько шлепала его по плечу, а он хитро посмеивался в ответ.

– Отец, рассчитывайте, что мы вернемся не раньше, чем через три дня, – сказала она. – Раз уж я еду туда, то хочу осмотреть коров и телят.

Макнув в молоко кусочек бисквита и съев его, Доситеу согласно кивнул. Он утер губы салфеткой, которую предварительно положил себе на колени, и с улыбкой покачал головой – жест, характерный скорее для ее покойной матери, чем для отца. Впрочем, Ирия никогда не видела такого выражения на лице родительницы, поскольку едва ее застала. Мать скончалась всего через несколько дней после ее рождения, но однажды, за чашкой шоколада, няня Сельса сказала ей: «Детка, тот жест, который сейчас сделал дон Доситеу, он точно позаимствовал у вашей матери, доньи Тересы, упокой Господь ее душу». В отличие от доньи Асунсьон, первой супруги Доситеу и матери единокровного брата Ирии Амаро, про Тересинью (так ласково называли матушку родные) говорили, что она обладала поистине демоническим темпераментом, а когда спорила с кем-то, потрясала до основания все имение и заодно всех, кто попадался ей под руку.

Ирия искоса посмотрела на отца: на его губах по-прежнему играла тень улыбки. Они продолжили завтракать в тишине – он привычно молчал, она задумалась об Андре. С момента возвращения племянника ей все никак не удавалось справиться с чувствами. Предстоящая поездка совершенно ее не радовала. Но горечь расставания смягчалась мыслью о том, что через три дня ждет счастье новой встречи. Она придумала им столько занятий, раз он теперь дома… «Сперва отправимся рыбачить на Силь в одной из дедовских лодочек, – подумала она, – и пройдем через горную пещеру на маленький пляж Монтефурадо». Монтефурадо было волшебным местом, настоящим чудом природы: часть потока отделялась от реки и уходила в пустоты в скале, откуда спускалась в озерцо, в зеленый райский сад, хранивший их детские воспоминания – там они купались летом.

Ирии отчаянно захотелось увидеть Андре: она представила, как крадется на цыпочках в его комнату, как будит его. Она допила молоко и хотела было встать, но отец взял ее руки в свои.

– Ирия, я хочу поговорить с тобой, когда вернешься.

Его слова насторожили ее; она села обратно.

– Все в порядке, отец?

Доситеу молча смотрел на нее, светло и загадочно, словно одним только взглядом хотел погладить ее по щеке.

– Да, не переживай. Просто теперь, когда вернулся Андре… думаю, мне пора начать сильнее полагаться на тебя… Я не молодею. – Он слабо улыбнулся. – Я хочу проводить больше времени дома, с девочками, с Андре. У меня на него большие планы, и я рассчитываю, что ты…

– Отец, – перебила она, обхватив его лицо ладонями. – Не беспокойтесь ни о чем.

Доситеу поцеловал ее в лоб.

– Что бы мы без тебя делали, Ирия?

Еще с мгновение они смотрели друг на друга, потом отец отпустил ее легким шлепком ладони. Ирия взяла глиняную чашку, наполнила ее сливками и повернулась, чтобы уйти. В арке, ведущей в зал, она неожиданно столкнулась с Амилем. Она не знала, как давно тот подслушивал; он выглядел не выспавшимся и измученным. Ирия не в первый раз находила его поджидающим за дверью.

– Вижу, ты спишь на ходу, племянник, – сказала она, проходя мимо, не придав большого значения его присутствию.

Амиль часто казался уставшим по утрам: ранний подъем давался ему тяжело, и он вечно просыпал. Он вяло поздоровался с ней, Ирия ответила строгим взглядом. Она поднялась на деревянную галерею и свернула в левый коридор, который вел в комнаты Андре. Осторожно открыв дверь, она осмотрелась. В слабом свете рассветных лучей и углей жаровен среди подушек и простыней угадывался силуэт Андре. Она закрыла за собой дверь и приблизилась, заглянув в лицо спящего. Охваченная нежностью, она склонилась над ним, отвела со лба черный локон и поднесла ложечку подслащенных сливок к его губам. Он сонно приоткрыл рот, слизнул сливки и неосознанно застонал от удовольствия. Ирия повторила маневр и озорно захихикала; распробовав предложенное лакомство, Андре, ошеломленный, распахнул глаза. Увидев Ирию, он приподнял брови, приятно удивленный.

– Мне дозволено поинтересоваться, что ты делаешь? – спросил Андре, улыбаясь во весь рот.

– Бужу тебя при помощи того, что ты давно не пробовал.

– Дай еще, – неожиданно попросил он.

Ирия наполнила ложку и снова поднесла к его губам. Как только он приоткрыл рот и потянулся языком, она быстро отдернула ложку и опустошила ее сама.

– Ну ты…

– Это за то, что так долго спишь.

Андре бросился к ней, но она успела отступить, и он с размаху плюхнулся в кровать.

– А теперь неси весь ковшик, – сказал он.

Она покачала головой и съела еще ложку. Андре встал, выпутываясь из простыней и одеял, и Ирия отбежала и спряталась за одним из столиков.

Амиля раздражало это бурное веселье. Он устало цокнул языком. Только этого ему сейчас не хватало: терпеть весело рычащего братца и нервно смеющуюся Ирию, которые носятся туда-сюда, играя в очередную дурацкую игру. Мать, несколько минут назад спустившаяся к завтраку, посмотрела на него, подняв бровь. Она так радовалась возвращению Андре, что все остальные будто отошли на второй план: дочери, муж и, разумеется, старший сын. Для нее жизнь состояла из благовидных занятий замужней дамы: поездка в столицу, чтобы навестить местную родню; выход в свет с девочками в Понтеведре; вечер в Оренсе или неделя в семейном домике на побережье Саншеншо. Она всегда избегала противоречий и проблем, которые полагала угрозой своему душевному спокойствию. Бедняжка не выносила затяжных ссор или серьезных трудностей, нарушавших привычный образ жизни, – простые повседневные заботы были ей милее всего. Эти ее предпочтения отражались и на ее отношении к детям. По сравнению с Андре, к Амилю она относилась прохладно: он был для нее недостаточно покладистым, великодушным, приветливым. В то же время свое продолжение она видела только в дочерях. Но Басилиса была слишком избалована, чтобы справиться с собственным тщеславием; у нее было доброе сердце, но чересчур развитое самолюбие. Скромница Матильда, напротив, предпочитала оставаться незамеченной и не состязалась со старшей сестрой за материнское внимание. Ей нравилось жить среди книг, читать о романтических приключениях или часами музицировать на фортепиано, с которым она управлялась как настоящая концертантка, мечтая впечатлить своего наставника, дона Рамиро Салобренью. Сестры половину времени проводили рука об руку, а вторую половину – за спорами о том, чья очередь носить ленточку для волос или как вышло, что на очередной вечер они надели платья одного цвета. Тщеславие Баси, отчужденность Матильды и легкомыслие матери неизменно отдаляли их от Амиля, а Амиля от них. Ведь на самом деле его тяжелый характер был для матери всего лишь оправданием, чтобы скрыть, что родители больше любят хороших и добрых сыновей, а в этом он никогда не сможет соревноваться с Андре. При этом сам Амиль считал хорошим сыном именно себя, ведь это он постоянно заботился о благополучии родителей. Поэтому он и хотел управлять семейными делами: чтобы возвеличить их род еще больше. «Но состязаться с добрячками бесполезно», – подумал Амиль и снова цокнул языком.

– Только не говори, что не скучал по этому, – неожиданно обратилась к нему мать, растроганно возведя очи к потолку. – Только встретились, а уже хохочут.

– Еще как скучал, матушка, – съязвил он.

По мнению Амиля, общение Ирии с Андре не соответствовало здоровым отношениям между тетей и племянником. В этом было что-то неестественное. Ужимки, поцелуи в щеку, прикосновения и ласковые взгляды умиляли, когда те были детьми, но теперь сделались неуместны и утомительно слащавы. Как только они оказывались вместе, близость читалась в каждом их жесте, а любой посторонний чувствовал себя лишним, словно отношения с прочими для этих двоих отходили на второй план. Они целыми днями не отрывались друг от друга, постоянно шептались, делились всем, будто любовники, а не тетя с племянником. У остальной родни подобные публичные проявления привязанности не вызывали вопросов: они же росли вместе, как брат с сестрой. «Но и я вырос с ней, но между нами нет таких доверительных отношений: Ирия – наша тетка, а не сестра, а даже если бы и была ею, такие нежности все равно совершенно неуместны, – подумал он и добавил про себя: – И вдобавок несообразны». Однако вопреки близости между Ирией и Андре, вопреки чрезмерным проявлениям любви, Амиль никогда не видел, чтобы они выходили за рамки приличий. «Вот бы они согрешили друг с другом, а я их застал. Если старик услышит о таком, все в этом доме переменится: Андре прогонят, а Ирию лишат власти, – подумал он. – И я тогда буду не единственным несчастным в любви: я ошибся, поверив вдове-аферистке, но история Андре с Ирией гораздо хуже».

– Ты должен радоваться, что младший брат дома, а не ходить с кислой миной, хмуриться и бурчать по углам.

– Я рад, что он дома, матушка, – ответил он. – Я просто не в настроении для бурного веселья.

Кристина поморщилась и отмахнулась, не придавая шуму значения. Амиль молча поднялся и направился за шляпой и плащом. Дед Доситеу, такой же бесстрастный, как и всегда, смерил его привычным тяжелым взглядом и через пару мгновений повернулся к снохе.

– Нельзя веселиться по указке, Кристина: чувствам не прикажешь, а этого твоего сына радуют только собственные успехи, чужое счастье его раздражает.

Амиль в ярости вскинул взгляд на старика, стиснув шляпу-монтеру в руках. Тот, не меняясь в лице, опустошил чашку молока, поднялся, как всегда неторопливо, и встал перед внуком, глядя прямо в глаза.

– Нет, свекор, не надо, пожалуйста, – сказала Кристина. – Сегодня неподходящий день для ссор.

Амиль, сколько мог, не отводил взгляд, но в конце концов его гордость спасовала перед гранитным блеском в глазах Доситеу. Вынести это было невозможно. «И все-таки… как же я… как же я им восхищаюсь», – подумал он.

– Ладно, – сказал дед, когда Амиль опустил голову. – Подожди в сторонке, пока твоя тетка не закончит радоваться жизни.

Старик отправился прочь спокойным шагом; под его ногами поскрипывали доски паркета. Кивнув матери на прощание, Амиль вышел на крыльцо, где его окружил фускальо, густой туман галисийского утра, появлявшийся на рассвете и пронизывавший все своей влагой.

Ирия взволнованно заверещала, радуясь их шуточному противостоянию, когда почувствовала, что Андре наконец поймал ее за талию и прижал к стене.

– Попалась!

Они встретились глазами, сияющими от счастья. Смешки стихли, оставив только тяжелое дыхание, и, как и вчера, Ирия потерялась в черных глазах своего племянника. На какое-то мгновение она поддалась воспоминанию о том, как целовала эти губы накануне. Она сглотнула, сдерживая неизвестно откуда взявшийся порыв, но в пылающем взгляде Андре она прочла то же желание. Ее мгновенно охватил врожденный, первобытный страх, опутанный сомнениями.

– У тебя изо рта пахнет, – неожиданно сказала она Андре, должно быть, пытаясь вновь обрести привычную почву под ногами и убедить себя, что пережитый ею страх не имеет под собой никаких оснований. – На-ка, поешь.

Она тут же брызнула сливками ему в лицо и прыснула; змея, клубком свернувшаяся у нее в животе, обрела покой, а страх рассеялся, растворился эхом.

Андре отстранился от нее и принялся слизывать с пальцев попавшие ему на нос и уголки губ сливки. Ирия поцеловала его в лоб и, желая снова поддразнить, лизнула в щеку.

– Ну знаешь ли! – воскликнул Андре. – Тебе никакой веры нет.

Ирия злобно рассмеялась и повернулась к дверям.

– Ай, мой король, какой же ты доверчивый. Я уезжаю, но вернусь через три дня. Не уходи далеко, я собираюсь взять тебя в Монтефурадо.

Она оставила Андре, утиравшего сливки с довольного лица, и направилась к выходу из дома.

Спустившись на первый этаж, Ирия свистнула, и Капитан тут же примчался к хозяйке. Снаружи она встретилась со вторым племянником и, вскочив в седло, поскакала с ним в сторону рубьянского скотного двора. Надо было как можно скорее перегнать стадо подальше от реки Сигуэньо. «Если оставим коров там, сами заболеем из-за такого количества угля, который они пьют с водой», – подумала она.

Кутаясь в полушубки, они с Амилем покинули Ас-Айрас, миновали Пуэбла-де-Тривес и направились к мосту через реку Навеа. Оттуда они выдвинутся в сторону А-Руа, где их должна будет ждать Пятая, когда спустится с гор, из Барранко-Рубьо, где она живет в своем пальясо[7] с небольшим амбаром. Чтобы добраться до О-Барко и прибыть в Рубьяну, уйдет день пути.

На самом же деле Пятая появилась уже в полдень в Петине: она молча восседала в седле, а рядом бежал ее могучий черный кан де паллейро. Его звали Беробрео[8], и, по словам управляющей, однажды он спас ее от бурого медведя и спасет еще по меньшей мере дважды. Ирия поняла, что Пятая встала пораньше, чтобы не тратить зря время и встретить их по дороге. Та выглядела мрачной и смотрела хмуро из-под своей извечной монтеры. Она привычно вскинула подбородок, приветствуя Амиля, и поравнялась с Ирией.

– Будет буря? – спросила Ирия.

Пятая кивнула:

– Гроза. Сильный ветер и дождь, но только к ночи.

– Тогда Педро, старший пастух Рубьяны, тут же повернет стадо обратно, и коровы хотя бы не напьются грязной воды из реки, – сказала Ирия.

Устроив привал, чтобы перекусить чориcо, вкуснейшей тетильей и солониной, вечером они пересекли О-Барко и с последними лучами солнца добрались до окрестностей Рубьяны. Как и предсказывала Пятая, легкое дуновение обернулось хлестким ветром, который обрушился на них в Сьерра-де-ла-Энсина. Ирия натянула на лоб плотную шерстяную шапку и набросила капюшон плаща. «Скоро грянет», – подумала она и была права. Когда вдалеке показался скотный двор, резко похолодало, и по горам пронеслась «бреа» – ей очень нравились эти жестокие снежные бури. Они поднялись вдоль реки Сигуэньо, спешились и, тяжело дыша, направились вверх по тропе. Наконец, когда они углубились в речную долину, в пурпурных лучах заката Ирия разглядела три строения. Хлева стояли широкими тенями, бросая вызов горам и самой природе, сбрасывавшей сейчас свой тяжелый наряд у них над головами. В первых двух постройках из местного камня, с двускатной деревянной крышей, в основном содержали коров, в последней ютились козы с овцами. В ближайшем и самом просторном здании наверху имелось жилое помещение с деревянной галерей, скромно приветствовавшей их теперь. Внутри горел слабый, призрачный свет и было видно, как два или три невысоких силуэта размеренно перемещаются по дому.

Ирия давненько не бывала в этих краях. Обычно она занималась более крупными равнинными владениями между Пуэбла-де-Тривесом и Кастро-Кальделасом. Тот участок был менее скалистым и холмистым, и коровы на нем паслись лучше. Они позвонили в колокольчик у входа, чтобы объявить о своем присутствии. Педро, низкорослый, дородный управляющий скотного двора, приоткрыл калитку, чтобы узнать, кто пришел.

– Открой, добрый человек, пока мертвые души Санта-Компаньи[9] не утащили нас с собой, – сказала Ирия.

– Конечно-конечно, сеньорита Ирия! Какими судьбами? – спросил Педро, и его приплюснутое, полное лицо расплылось еще шире, пока он открывал ворота. – Мы вас не ждали, тем более в такой час.

– Очевидно. Ты не один, Педро? – спросила она, пока они заходили в коровник вместе с лошадьми и собаками, которых Педро мимоходом погладил.

– Я был наверху с Хосе Хименесом и Хуаном-Козопасом, мы ели каштаны и обсуждали наши дела. – Неожиданно он остановился и громко свистнул. – Йе-е! Спускайтесь сюда помочь с животиной.

С верхнего этажа тут же примчались двое мужчин. Они спустились по лестнице, вырубленной в огромной скале, которая в то же время была частью стены здания. Первый, Хосе, был высок и крепок, как Амиль; второй, Хуан, за свою работу прозванный Козопасом, был строен и жилист. Оба вскинули руки к беретам и поздоровались со всей доступной им провинциальной учтивостью. Ирия поприветствовала их в ответ и передала первому вожжи своей кобылы. Сбросив с себя промокший плащ, Амиль с кислой миной сухо поздоровался с пастухами. Только хорошо знавшая их Пятая перекинулась с ними парой слов, пока помогала снять с лошадей подпругу на другом конце двора.

– Мы приехали, поскольку выяснилось, что вниз от Наседейро отмывают уголь, и я беспокоюсь за скотину, – сказала Ирия.

–Мы беспокоимся, – вставил Амиль, отряхивая пелерину своего плаща.

Педро, не замечая потребности Амиля в самоутверждении, молча кивнул и взглянул на Ирию.

– Ничего нового, сеньорита, – ответил Педро с сильным горским акцентом. – Бывает, сунешь руку в воду, и на ней останется уголь. Нескольких коров пришлось выхаживать, они захворали, все время нестройно мычали и еле передвигались. – Он посмотрел на Амиля: – А вы как, сеньорито?

Амиль мельком взглянул на Ирию, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и снова повернулся к управляющему.

– Хорошо, Педро, дома все отлично, ведь вчера вернулся мой брат, – ответил он деланно бодрым тоном.

Педро всплеснул широкими, мозолистыми руками.

– Что-то я такое слышал, настоящий доктор права, – сказал он и снова простодушно улыбнулся, будучи таким человеком, который и сам ничего не скрывает, и в других зла не видит. – Вы, стало быть, гордитесь очень. Да что уж там, мы все гордимся, сеньорито Андре таким смышленым мальчонкой был.

Он закинул в рот каштан, продемонстрировав немногочисленные зубы, и обернулся к Пятой, вернувшейся из глубины двора.

– А ты чего такая тихая?

Пятая выдержала паузу с каменным выражением лица, словно к ней и не обращались, потом сняла шляпу и слегка пожала плечами.

– Не о чем говорить. Тем более с таким бессовестным прохвостом, как ты, – сказала она, неожиданно усмехнувшись.

Педро довольно расхохотался.

– Нет, ну вы видали? Пригрел змею… Половине всего, что она знает, всем полезным вещам научил ее я; а второй половине она научилась на войне, убивая французов, а ведь ей едва шестнадцать тогда исполнилось, и одному Господу известно…

Вдруг Педро осекся: раздался оглушительный грохот, сотрясший весь скотный двор и заглушивший рев бури. Лошади заволновались и принялись взрывать копытами сено, бешено вращая глазами, словно завидели злого духа. Капитан и Беробрео тревожно залаяли, предвещая беду. Все обменялись быстрыми взглядами, не понимая, что вызвало такой громовой раскат, от которого все еще звенело в ушах. В этот миг хмурая Пятая вдруг переменилась в лице и с прояснившимся взглядом бросилась к Ирии. Она схватила хозяйку за руку и, прикрывая ее собой, как щитом, потащила к уступу, в котором была вырублена лестница. Амиль с воплем инстинктивно пустился за ними. Краем глаза Ирия заметила, как задняя стена коровника покачнулась, погребая под собой Хосе и Хуана-Козопаса, и на скотный двор обрушилась лавина обломков и угля, увлекая за собой собак и лошадей, как лоскутное покрывало. Еще несколько мгновений Ирия видела кричащего от ужаса Амиля и Пятую, защищавшую ее своим телом, но вторая волна, прокатившись по лестнице, смела все, будто рвота горных богов наводнила землю, чтобы превратить ее в каменную целину. Пятая с силой навалилась на Ирию, и густой, черный воздух забился в легкие. Скулеж Амиля резко оборвался, и уже через мгновение Ирия летела в бездну. Больше она ничего не чувствовала. Лишь одно воспоминание явственно пронеслось перед ней за миг до гибели под грудой камней – поцелуй Андре в утро его приезда, в то тихое, холодное утро. Это и есть вся ее жизнь, и больше в ней никогда не будет места для поцелуя, для ласки, для нежности. Вечно сдерживаемая приличиями, благопристойностью, вынужденной ролью тетки, только сейчас Ирия поняла, что время утекло у нее сквозь пальцы. И с последним вздохом, хриплым и отчаянным, она осознала, как это было глупо: зачем она столько лгала? Зачем вечно рвалась на другой берег, прочь от своих чувств, втаптывая их в песок? Если бы она прожила по-другому, не обманывая себя, возможно, сейчас ей было бы не так горько умирать.

Андре устроился на веранде, укрывшись пледом. Дед изъявил желание поговорить с ним и, по своему обыкновению, предпочел встретиться на свежем воздухе, а не в доме: он, как и Андре, любил прохладу. Обоим была по душе дождливая и ветреная погода, под стать их характерам. Они любили раскаты грома и не боялись ливня, мороза или бури.

Закутавшись поудобнее, он снова вернулся мыслями к Ирии, к ее сверкающим глазам, к неожиданному поцелую в губы. Она уехала всего несколько часов назад, а он уже тосковал по ней. Каким-то образом то страстное приветствие пробудило в нем что-то доселе спящее; нечто невыразимое поднялось из глубин его души и теперь шептало ему на ухо, что с этого пути надо свернуть. Но он так ее любил! За время учебы в университете ему довелось пережить несколько относительно долгих и относительно ярких любовных историй, но все они меркли пред сиянием ее светло-зеленых глаз, в которых находила свое отражение сама Галисия. По сравнению с невероятной Ирией все остальные казались бледными тенями, и ничего больше не имело значения. Одинокими днями в Саламанке он не переставал думать о ней, о ее светившемся умом взгляде, о привычке задумчиво закусывать нижнюю губу, о том, как изящно смотрится ее талия, когда она взлетает в гору, как просто и элегантно она наряжается для званого вечера. Ее черты навечно были вырезаны у него на сердце, и даже находясь в обществе других дам, он порой остро ощущал ее отсутствие. Он уже давно пытался избавиться от этой одержимости, молился о том, чтобы не поддаваться наваждению, но лишь усердная учеба помогала ему ненадолго отвлечься от мыслей о собственной тете. Наконец как-то ночью во сне он поддался желаниям тела и проснулся возбужденный, на влажных простынях и со смятением в христианской душе. «Тот поцелуй распахнул дверь, которую я теперь должен закрыть, но не знаю, хватит ли мне сил», – подумал он. Однако в душе Андре зародилась надежда, обрекавшая его на проклятие, убеждавшая, что тетя отвечает ему взаимностью. Он отчаянно мечтал, чтобы это оказалось правдой. И дикая, беспощадная бестия, известная также как любовь, стремилась поглотить его, обратить в пепел. Он четко ощутил это неудержимое влечение прошлой ночью. Оно охватило его с такой силой, что сон покинул его. Он забыл себя от желания и тайком прокрался в покои своей тети. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, он замер, долго и потерянно вглядываясь в лицо Ирии, обрамленное медовыми локонами. Так он и стоял, подобно статуе, тая в себе всю страсть мира, терзаемый грехом похоти по отношению к той, кем обладать не может, проклятый, обреченный тянуться к запретному плоду, ведомый шепотом алых демонов, побуждавших его обнять ее в надежде предаться совместному безумию. И хотя откуда-то из глубины доносился голос разума, кричавший, что он должен уйти из ее спальни, возможно, уйти из дома, и что если его обнаружат здесь, то он запятнает честь тети, он продолжал стоять. Напротив, он, очарованный, коснулся шелка ее волос и, заглядевшись, мягко поцеловал в губы. Она пошевелилась во сне, и страх быть пойманным набросился на него, точно дикий зверь. Он сбежал в расстроенных чувствах и рухнул в свою постель, мечтая провалиться в сон. «Да что с тобой такое, глупец? – покаянно спросил себя он. – А если бы она проснулась, если бы тебя застали в ее спальне? Эгоистичный безумец. Она ничем подобного не заслужила». Все это было сумасшествием, лихорадочным бредом, вызванным воспоминанием о ее поцелуе. Поцелуе, в котором, безусловно, не было пылкой страсти, поцелуе невинном и сестринском.

– Ай, малец, как же ты возмужал! – услышал он вдруг с другой стороны веранды.

Андре подскочил от неожиданности: ему вдруг показалось, что говорящий может прочесть его мысли. Обернувшись, он увидел Сельсу, свою няню: от ее широкого лица и ласкового взгляда исходил свет, одежда, напротив, была темной. Волосы покрывала косынка, в руках были дорожные сумки.

– Я приехала сразу же, как услышала, что вы вернулись, – добавила старушка. – Ваш дед послал за мной старшего пастуха Фернана с экипажем.

– Эх, нянюшка, – Андре крепко обнял ее, – вы не представляете, как я по вам скучал.

Нянюшка – так Сельсу звали в семье – была им как родная. Она жила в доме еще со времен прапрадеда Мартина, к которому поступила на службу десяти лет от роду. Она же и похоронила Мартина и его супругу Агустину, когда тех убили французы, явившиеся с Великой армией Наполеона насаждать свой закон. Нянюшка вырастила три поколения Кастронавеа: деда Доситеу, потом отца и, наконец, их – Ирию, Амиля и Андре, Баси и Матильду – и была настоящей опорой для семьи. Восьмидесятидвухлетнюю няню в имении обожали все.

Андре слегка отстранился, взял ее родные шершавые руки в свои и расцеловал в обе щеки. В ответ она наградила его единственным поцелуем и, как обычно, засмущалась, когда он погладил ее по щеке: хотя Сельса была очень доброй и любящей, когда дело доходило до поцелуев, на ласку она скупилась. Кто-то мог бы решить, что она холодна или что ей претят нежности, но в действительности ей попросту делалось неловко. Именно из-за своей стеснительности она казалась столь сдержанной и немногословной. Пребывание в центре внимания казалось ей страшной пыткой. Сельса тут же заливалась румянцем и молилась, чтобы про нее поскорее забыли: она всегда старалась держаться в тени. Поэтому, когда Андре гладил ее по щеке и всячески ластился, или, веселясь, говорил какую-то дикость, чтобы она забавно повозмущалась, или бросался плясать перед ней чечетку, она прикрывала рот рукой, смущенно посмеиваясь, и говорила: «Ой-ой-ой, сеньорито Андре, да вы с ума сошли».

– Я собирался заехать к вам в Фитойро сегодня утром, – сказал он. – Но раз вы тут, надеюсь, что погостите подольше.

– Для того я и приехала, сеньорито. А дед? Он дома?

– Да, он скоро закончит обсуждать виноградники с Хулианом, что из Трабасос. Ах, няня, как же я вас люблю!

– А я-то вас как, соколик мой ясный, – привычно повторила она, и Андре захлестнула волна любви к старушке, от которой он всю жизнь видел одну лишь доброту. – А что наши Ирия с Амилем, они тоже по дому бродят?

– Нет, они недавно отправились в окрестности Рубьяны. Вернутся через пару дней.

Она кивнула.

– Славно, славно, пойду тогда оставлю это все, я привезла немного шоколада и испекла эмпанаду, которую вы так любите, – сказала она и снова взялась за сумки, чтобы зайти в дом.

Андре тут же преградил ей дорогу и забрал тяжести.

– Погодите-погодите, не утруждайтесь, не в ваши годы, – сказал он и позвонил в колокольчик, чтобы слуги вышли им помочь.

Дверь открыл Висенте, старший лакей и камердинер деда. Увидев Сельсу и ее сумки, он щелкнул пальцами, подозвав двух привратников, и те аккуратно забрали вещи.

– Сеньора Сельса, как вы? – спросил Висенте. – Мы ждали вас вчера.

– Знаю, но я уже не та, что прежде, Висентин, – мирно ответила она, заходя в дом.

– Что-то, видно, нашло на старшего пастуха, раз он не помог вам подняться по парадной лестнице.

Сельса только отмахнулась. Все знали, что скромная нянюшка скорее предпочтет закрыть глаза на чужие промахи в ущерб себе, лишь бы не видеть разногласий. Случись таковые, она тут же грустнела и незамедлительно прилагала все усилия, чтобы избежать ссоры, особенно если сама была ее причиной. Однажды нынешняя экономка, Нэвес Нуньес, которая на тот момент проработала в доме всего несколько месяцев и еще не знала Сельсу, увидела, как та поправляет скатерть и салфетки. Нэвес осведомилась у нянюшки, кто она, и, услышав в ответ, что она няня, отчитала ее за то, что берет на себя чужую работу. «Держитесь в рамках своих обязанностей, сеньора», – сказала ей Нэвес. Бедняжка Сельса молча вышла из комнаты, пристыженная и со слезами на глазах. Когда дед Доситеу узнал о случившемся, он созвал всю прислугу и объяснил, как много значит для семьи эта женщина и что больше подобного никогда не должно произойти. «Сельса заслужила право делать в доме все, что посчитает нужным, и никто ей не указ», – сказал он, а потом повернулся к няне: «Вы часть семьи, и если кто-то здесь этого не понимает, ему не место в этом доме. Сеньорита Нуньес, собирайте вещи. Вы свободны». Раскрасневшаяся Сельса только кивнула, надеясь, что на этом споры закончатся. Однако потом, оставшись наедине с дедом, она попросила его не увольнять Нэвес, ведь та не виновата: она же ничего не знала про Сельсу и ее историю. Доситеу ни в чем не мог отказать нянюшке – та заботилась о нем с семи лет – и потому сразу согласился. И надо сказать, что донья Нэвес держала дом в идеальном порядке, и, если спросить у нее, где найти ту или иную вещь, она всегда знала ответ; дед полагал ее одной из лучших своих служанок.

Андре наблюдал, как Висенте помогает Сельсе пройти в дом. Затем он увидел, как Доситеу, который к тому моменту спустился по деревянной лестнице в парадную, поцеловал няню, погладил по щеке и, бережно взяв ее руки в свои, перемолвился с ней парой слов. «Сельса одна из немногих, с кем дед по-настоящему ласков», – подумал Андре. Наверняка таким же он был и с бабушкой Асунсьон, своей первой женой. Рассказывали, что бабушка – Андре ее не застал – была человеком добрейшей души и что после того, как она сгорела от дифтерии, дед был совершенно безутешен. Говорили также, что она всегда пахла нафталиновыми шариками и лавандой и, по словам деда, была хохотушкой и каждый день встречала с улыбкой на лице.

– Андре, – позвал его дед, – сходи за теплой одеждой, мы вернемся уже в ночи. Хочу по дороге заехать отобедать в фуранчо Руфино и потом показать тебе кое-что.

Он послушался и, надев фетровую шляпу и добротное кожаное пальто, отправился с дедом верхом в Кастро-Кальделас. Они пересекли Ас-Айрас и все утро поднимались в направлении Вильямайора и Камбы. Доситеу расспрашивал его про жизнь в Саламанке. Андре рассказывал только те истории, которые соответствовали случаю, и не интересовался целью поездки. Он знал, что дед все расскажет, когда настанет нужный момент. Около полудня они прибыли в Кастро-Кальделас. Возвышавшийся над городом замок с двойной стеной и донжоном, казалось, следил из тумана за их приближением, подобно молчаливому стражу. Они добрались до Сима-да-Вилы, исторического центра города, где пообедали в Каса Руфино. Хозяином фуранчо был один из пастухов Доситеу по имени Руфино. Он ходил за поголовьем кальдел – местной галисийской породы коров. Супруга Руфино, Аделаида, приготовила специально для Доситеу его любимое рагу с рапини, картошкой, чорисо и салом на углях в горшочке с узким горлышком. Андре подумалось, что дед, должно быть, предупредил их о предстоящем визите заранее и, следовательно, давно запланировал эту поездку.

Распрощавшись с ними, Андре и Доситеу покинули город и направились к пристани Параделы у реки Силь. Оттуда на понтоне они переправились на другой берег. Затем поднялись на вершину высокого холма, откуда открывался вид вдаль; на горизонте клубились тяжелые облака. Андре отметил про себя, что очертания зеленых гор, простиравшихся от реки до самого Кастро-Кальделаса, напоминают каменное море с белыми барашками облаков. Доситеу уселся на один из камней и воззрился на раскинувшуюся перед ними немую картину восхищенным, сияющим взглядом.

– Я иногда приезжаю сюда подумать, Андре, – неожиданно сказал он, доставая из кармана полушубка наваху и немного сыра. – Эта земля нас всех переживет. Вся история человека проходит перед ней: его рождение и смерть, его войны и завоевания… но она не меняется. Невозможно не слышать, как бьется ее сердце, Андре. Особенно если ты Кастронавеа. Случись такое, что кто-то из нас вздумает нарушить ее покой, вытянуть из земли все богатства, выпить все соки, и наш род будет стерт с лица земли, будто нас и не было никогда. Поэтому я и люблю смотреть на эти просторы. Они у меня вызывают… боль.

– Боль?

– Они служат напоминанием о том, что мы всего лишь пыль по сравнению с землей и ее вечностью, – он взглянул на Андре загадочно и пронзительно. – Поэтому я привел тебя сюда, Андре. Грядут новые времена. Все изменится в Галисии, во всей Испании.

– Из-за постоянной смены правительств?

– Нет-нет. Изменится сама жизнь, Андре. – Дед протянул ему кусочек сыра, зажав его между большим пальцем и лезвием навахи, и покачал головой. – Через несколько лет в Монфорте и Оренсе проведут железную дорогу, и вслед за этим изменится все. Наш образ жизни уходит корнями в древность, и мир наш становится все меньше и меньше. Дон Исидро с его предприятиями, с бельгийскими, американскими и прочими партнерами – ненасытная саранча; глядя на этот пейзаж, они видят не наследие, которое надобно сохранить, а добычу, которой любой ценой необходимо поживиться; их алчность не знает границ, и им не понять, что этот пейзаж никогда не будет принадлежать им, сколько бы они ни скупали земель и ни открывали шахт.

– Ты привел меня сюда, чтобы я это понял?

Доситеу кивнул.

– И еще потому, что из всех нас только ты, Андре, сведущ в этом новом мире и можешь противостоять им, остановить их. Ты учил язык, который для них – что каленое железо, он держит их в узде, связывает рамками закона, и именно он поможет тебе не допустить, чтобы у семьи отняли то, что принадлежит нам. В этом ты должен будешь помочь тетке. Временами закона может оказаться недостаточно; иногда корыстолюбцы готовы использовать любые средства, дабы заполучить то, чего желают. Но тут уже за дело возьмутся Ирия и Пятая. Они часть другого мира, дикого и древнего, и знают: если хочешь выжить, не переставай бороться. – В глазах Доситеу сверкнула непоколебимая решимость. – Ты должен следить за этими переменами, Андре: железная дорога, фабрики, уголь. Они могут принести как новые возможности, так и погибель.

– Да, дедушка… Я буду… бдителен.

Доситеу улыбнулся в ответ на его слова и взъерошил ему волосы, как любил делать, еще когда Андре был ребенком.

– А… Амиль?

– В отличие от тебя, брат твой не отличается ни наблюдательностью, ни мужеством, ни силой духа, необходимыми для принятия решений. Пусть посвятит себя животине. Если вы с теткой из жалости или в миг слабости позволите ему вмешаться в дела, ждите неприятностей. Для Амиля голос самолюбия звучит громче, чем голос рассудка.

Андре погрузился в раздумья. Любуясь пейзажем в пьянящей тишине, он свыкался с мыслью о том, что дед возложил на его плечи защиту семьи и своего наследия. Андре принял эту ношу. Он уже давно знал, что этот день настанет. Это его не тяготило, совсем напротив. Он разбирался в делах семьи. Не разбирался он только в том, что касается любви, а в частности, Ирии.

Андре знал, что сохранит в памяти эту поездку в зеленые горы – в мир его деда, несгибаемого Доситеу, как один из самых драгоценных уроков в жизни. Больше за весь вечер, даже на обратном пути, они не обменялись ни словом. Андре с горечью думал о том, что время так скоротечно, что нельзя остановить эти ускользающие мгновения, только навечно оставить в воспоминаниях. В Ас-Айрас они въезжали глубокой ночью, по-прежнему погруженные в тишину, как вдруг ее прорезал душераздирающий крик Кристины. Андре со сжавшимся сердцем пришпорил кобылу и припустил за дедом до самой веранды. Старший пастух Фернан с искаженным лицом вышел им навстречу.

– Что здесь произошло, Фернан? – спросил дед.

– В горах случился обвал, сеньор: Рубьянский скотный двор смело. Все наши под завалами.

Себастьян Ордас несся по подвесным галереям дома, пока во внутреннем дворе дон Орасио Сальватерра раздавал указания управляющим. Себастьян не стал стучать, а рывком распахнул дверь в родительскую спальню и подскочил к постели, чтобы растормошить Исидро.

– Отец, отец! – вскричал он. – Шахты Наседейро!

Исидро едва шелохнулся и сонно приоткрыл глаза. Корделия глубже зарылась в простыни, не обращая особого внимания на сына.

– Ну же, просыпайтесь! – не унимался Себастьян. – В горах был оползень, и терриконы обрушились на долину внизу.

Исидро резко вскочил с постели с перекошенным лицом и выпученными глазами. Себастьяну показалось, что кожа отца обрела желтовато-серый оттенок. Мать мгновенно подняла голову.

– Есть погибшие? – спросила Корделия.

– Среди наших нет, – ответил он. – Но дочь дона Доситеу, его старший внук и несколько пастухов оказались под обвалом. Я послал туда всех наших расчищать завалы.

Исидро подошел и взял его за руку, когда в дверях появился дон Орасио Сальватерра, который, невзирая на происходящее, выглядел на удивление спокойно. Сдержанная манера, с какой гусар подходил к решению проблем, действовала Себастьяну на нервы. Тот вечно курил трубку, вечно поглаживал свой шрам, будто талисман на счастье.

– Помоги одеться, – велел отец, и Себастьян встал на колени, чтобы обуть его. – Дон Орасио, проследите, чтобы никто не трепал языком про терриконы; нельзя, чтобы кто-то пронюхал, что они были переполнены.

– Отец, – позвал Себастьян, посмотрев на него снизу вверх. – Вполне вероятно, что виной оползню обильные дожди, но я уверен, что если бы не угольные отходы…

Исидро схватил его за подбородок с такой силой, что Себастьян запнулся. Его всегда одолевал первобытный ужас, когда он встречался взглядом с безумными глазами отца. Ему становилось настолько не по себе, что он не мог возразить ни слова. Он чувствовал себя таким беззащитным, словно стоит перед Кроносом, властителем титанов, который вот-вот сожрет его.

– Себастьян, никогда больше не произноси этого вслух, – сказал Исидро, встряхнув его. – Ты понял меня?

– Сынок, послушай отца, он знает, о чем говорит, – добавила мать, поднявшись с кровати и надев красный шелковый халат.

Себастьян кивнул, в очередной раз уступив давлению родителей: еще один камень на гору несчастий, скопившихся у него на сердце. Мать любила его всей душой, но в том, что хоть как-то касалось воспитания сына, полностью слушалась отца. «Ты мертвец, Себастьян, – подумал он со странным безразличием к собственной судьбе. – Ты рабски повинуешься желаниям отца, который давно уже тебя убил». Это произошло в тот единственный раз, когда Себастьян, еще юный, всего где-то восемнадцати лет от роду, пошел против отца. Он сказал Исидро, что его мечта – выступать на сцене, примерять на себя чужие жизни и характеры. Отец посмотрел на него равнодушно, будто родной сын обернулся незнакомцем, и произнес: «Ты будешь учиться на инженера, а если когда-нибудь выйдешь на эту свою… сцену, станешь здесь чужим, и относиться к тебе в моем доме будут соответственно». Следуя неизвестно откуда взявшемуся порыву, Себастьян со всем пылом юности заявил, что от своей мечты не откажется. После этого он собрал чемодан, чтобы поехать в Мадрид, но прежде, чем он успел нанять дилижанс, откуда ни возьмись выскочили двое неизвестных, ограбили его и избили, оставив в крови и с чувством уязвленного достоинства. Его нашел один из жителей Понферрады: узнав сына дона Исидро, он сперва привел Себастьяна к себе домой, а потом отправил весточку в резиденцию его отца. Поначалу никто не пришел, но на следующее утро явился вечно безмятежный дон Орасио, чтобы вернуть блудного сына домой и показать врачу. Так погибла надежда юноши на независимость, на свободную жизнь вдали от деспотичного сюзерена, алчного узурпатора, ставшего причиной всех его несчастий, которого Себастьян звал отцом.

– Ступай с доном Орасио, – сказал отец, отпуская его. – А я займусь горным инспектором: расследование, вероятно, поручат Эмилио Хирону, а он всегда легко принимал деньги.

– Старый галисиец этого так не оставит, – вставил дон Орасио, затянувшись табаком из трубки.

Себастьян покинул спальню, ничего не сказав, и подошел к перилам, на которые прежде швырнул свое пальто.

– Будем решать проблемы по мере их поступления, сеньор Сальватерра. – Себастьян услышал ответ отца управляющему, поскольку в тот момент в спальню заходил камердинер Франсиско. – Наконец-то. Где вы пропадали, человек хороший?

– Мне только что сообщили, сеньор.

– Ладно-ладно. Поправьте на мне жилет.

Себастьян не стал их дожидаться. Он набросил пальто и спустился по лестнице. Его душа рвалась на части. В ушах звенел голос, голос побежденного: он должен молчать, он соучастник грязных делишек отца и виноват в гибели людей. Он неделями предупреждал отца, что может произойти несчастный случай, и, несмотря на усиленные балки, невзирая на все меры предосторожности, земля тронулась и погребла под собой тех несчастных. И среди них были не кто иные, как Ирия и Амиль де Кастронавеа, тетя и брат Басилисы, славной и своевольной девушки, которая полтора года назад пленила его сердце на званом вечере у магната Немесио Фернандеса. С тех пор они несколько раз пересекались на летних пикниках и праздниках, где ему удавалось с нею побеседовать. При каждой встрече он из кожи вон лез, чтобы поухаживать за ней, а в последний раз даже осмелился подарить ей ленту для волос небесного цвета. Он надеялся, что в следующий раз Баси ее наденет. Но теперь его чаяниям едва ли суждено сбыться. «Ты никогда не сможешь решать за себя, – подумал он. – Из-за тебя погибли люди». От этой мысли у него заболела душа, и он замер на пороге дома с комом в горле. Он почувствовал себя слабым, никчемным созданием, неспособным даже противостоять отцу. «Нет ничего хуже трусости, – упрекнул себя он. – А ты трус». Он переборол отвращение к себе, как и всегда, и выпрямился. Робкий внутренний голос, твердивший, что еще не все потеряно, что можно свернуть с проторенной дорожки, снова обрести себя, свою свободу, был лишь неверным эхом утраченной мечты. Себастьян сел на лошадь и нахлобучил шляпу. Скача под рассветным дождем, он заплакал, как часто с ним случалось; дождевая вода смешалась с его слезами, и он на мгновение увидел, как поднимается на сцену мадридского театра, декламируя что-то зрителям. «Лучше бы в мире не было этих проклятых мечтаний и вечных поисков призвания; жить было бы намного проще», – подумал он и пришпорил коня, разрывая мысли в клочья.

Ирия попыталась пошевелиться и с трудом разлепила веки. Она почувствовала, что во рту у нее каменная крошка, а тело распластано, обессилено, неподвижно. Над собой она ощутила дыхание Пятой, которая словно пыталась втянуть в себя жизненную силу из каждого булыжника, бревна, каждой соломинки, что прижимали их к земле. Неподалеку лежал, не шевелясь, Амиль. Ирия попробовала поднять левую руку и обнаружила, что, хотя руку зажало, пальцы ее слушаются. Она проделала то же с ногами. «Что ж, хотя бы позвоночник цел», – подумала она. Она попыталась откашляться и освободить рот: на зубах скрипел, раня десны, песчаник. Безумно хотелось пить, и Ирия вспомнила, что на поясе у нее висит мех с водой. С большим усилием удалось ей вытянуть прижатую к груди правую руку и опустить ее к животу. Нащупав пряжку, она скользнула пальцами по кожаной ленте ремня, ища бурдюк. Ирия молила Бога, чтобы он был цел. Она потянула было бурдюк наверх, но под весом ее собственного тела, тела Пятой и всего, чем их придавило, сделать это оказалось невозможно. Она попробовала еще раз, но неожиданно почувствовала прилив слабости из-за нехватки воздуха. Зрение заволокло туманом, какой бывает в лесу белым утром, и она снова погрузилась в тишину.

Она очнулась от того, что что-то ударило ее по голове – должно быть, скатившийся обломок. Ирия не знала, что это, но почувствовала острую боль в позвоночнике. Ее почти мгновенно обожгло жаждой, и она снова нащупала горлышко бурдюка. «Что за пытка – иметь воду под рукой и не иметь возможности попить», – подумала Ирия. Она попыталась пошевелиться и с удивлением обнаружила, что придавленные балками и щебнем ноги слушаются ее. И все же это было бесполезно. Осознание того, что они с Пятой похоронены заживо, сделалось невыносимым, и ей захотелось кричать. «Не трать зря воздух», – сказала она себе и с трудом сдержала порыв. Она спрашивала себя: удалось ли кому-то поднять тревогу, ищут ли их уже? Ирия почувствовала на себе тяжесть целого мира. Сплющенная под завалами, недвижимая среди тонн камней и трухи, в затхлости и духоте – она отказывалась умирать здесь. Она невольно представила, как родные воспримут весть о том, что они погребены под завалами. В затуманенном сознании Ирии возникли образы двух ее ангелочков: вот малышка Матильда плачет на ее похоронах, такая хрупкая и чистая, в сползающих очках, а шрамик у нее на лбу искажается от боли. В руках у бедняжки какая-то книжка, и она беспомощно жмется к обнимающей ее Баси, обычно такой заносчивой и полной жизни, но в горе утратившей свое красноречие. Отец сжимает кулаки до побелевших костяшек: он будет винить в случившемся Бога и бросит вызов небесам. Ее единокровный брат, ее дорогой благодушный Амаро, найдет успокоение в своей супруге и в редких выходах в свет – играть в мус[10] и пить с приятелями; несчастная, безутешная Кристина будет до конца жизни убиваться и беспрестанно пересказывать знакомым семейную трагедию. И, наконец, Андре замкнется в себе, не станет искать утешения ни в ком; не проронит ни слезы, ни слова; будет скрывать боль под броней молчания и предаваться ей лишь в одиночестве, ночью, в постели. «Он душу продаст, чтобы найти меня посреди этого кладбища из камня и щебня, – подумала она. – Ах, мой король, как же я тебя люблю».

Она не смогла сдержать слез, вспоминая тот поцелуй в день его возвращения после долгой разлуки, удивленное выражение его лица, вспыхнувшую между ними с первой же секунды страсть, о которой говорили их глаза. Уже долгое время это желание сводило ее с ума, поглощало ее, но только теперь, перед лицом окончательного расставания с Андре, к которому приведет ее смерть, она осознала, какой глупостью было полагать, что подобный жар получится удержать под замком самообмана; такая страсть сжигала все на своем пути. Приходясь ему тетей, она всегда была больше похожа на старшую сестру, но сейчас они уже совсем не два невинных ребенка. Оба они это понимали, и оба притворялись, что привязанность между ними вполне естественна, пряча томление за кокетливым дурачеством и заигрываниями. Она наивно и здраво надеялась, что, изучая право в Саламанке, он полюбит другую. Случись все так, она бы вежливо улыбалась, сходя с ума от одиночества, а раненое сердце ее иссыхало бы от ревности. Но вышло по-другому. Он не переставал писать ей, и между строк каждого письма разливался его жаркий пыл. «Самообман хуже всего, что может с собою сделать человек», – повторила она слова, которые так часто твердил Доситеу. Ему удивительно легко удавалось облекать правду жизни в мудрые высказывания. «Лгать себе – значит обречь себя на несчастье, потому что действительность имеет обыкновение выигрывать в таких сражениях». Если только Господь смилостивится и оставит ее среди живых, она перестанет обманывать себя и примет свою страсть к Андре. Конечно, она никогда не преступит незримые границы приличия, соблюдения которых требуют ее кровь и положение старшей родственницы, но она больше не будет пытаться убедить себя перед зеркалом, что ее чувства к Андре – всего лишь любовь тети. Ее жару суждено потухнуть под дождем благопристойности, и, как бы она ни хотела сгореть с ним в пламени, эту черту она никогда не перейдет. У него вся жизнь впереди, он женится, заведет детей, создаст семью. Нельзя, чтобы он тратил на нее свое время, нельзя держать его в капкане обреченных отношений с собственной тетей на семь лет его старше. К тому же оба они должны поддерживать репутацию порядочных людей, чтобы не сделаться изгоями без друзей и связей, чтобы их не отлучили от церкви, запрещавшей подобные союзы, чтобы не быть с презрением отвергнутыми обществом или, что хуже, собственной семьей, которая никогда не простит им такого скандала. «Нельзя было его целовать», – упрекнула она себя, сглотнув, словно в попытке отринуть прошлое и не вполне понимая, ее ли это мысли или часть подступающего бреда. Ирия снова почувствовала, что в легких не хватает воздуха, и перестала осознавать, жива она или мертва; она качалась на волнах, подобно дрейфующему кораблю. Она разлепила веки, или только подумала, что разлепила: вокруг была одна хищная тьма, желавшая поглотить ее душу. Не в силах больше вынести давления в груди, она сдалась, и ее внутренний голос увлек ее туда, где нет ни пламени, ни боли – лишь пустота.

Беспощадная жажда, явившаяся по ее душу, подобно всаднику Апокалипсиса, привела Ирию в чувство. Она не знала, сколько времени прошло. Ей нужна была вода. Она неосознанно пошевелилась и вытянула бурдюк наверх. В этот раз он поддался. Не раздумывая ни мгновения, Ирия поднесла горлышко к губам, откупорила его свободной рукой и наконец смогла напиться. Ей было плевать на каменную крошку во рту; она даже не замечала, как саднит в горле. Она оторвалась от питья, чтобы подышать, и глубоко втянула воздух в легкие. Тогда она заметила, что Пятая постепенно отодвигается от нее. «Силы небесные, это какую невероятную выносливость и мощь надо иметь», – подумала она, не понимая, как Пятой это удалось. «Благослови ее Господь, кажется, освободилось немного места». Дышать стало чуть-чуть легче. Ирия пошарила рукой вокруг. Спиной она прижималась к стене хлева, которая чудесным образом продолжала стоять. Она скользнула рукой наверх. Во тьме она нащупала сломанную посередине широкую балку, из которой торчали щепки, делая ее похожей на дикобраза: балка застряла между стеной и высеченной в камне лестницей. Ирия вспомнила, что Пятая потащила ее сюда, как только они почувствовали неладное. Если бы не Пятая, и если бы брус да часть крыши милостью Божией не вклинились между ними и оползнем, она бы не выжила. «Она спасла мне жизнь», – подумала Ирия. Стоило ей коснуться Пятой, как та встрепенулась, будто только и ждала, когда Ирия придет в себя.

– Ты как? – сипло спросила она, ее голову отгораживала балка. – Я тебя не вижу, Ирия, у меня часть тела зажало между камнями и бревнами.

– Кажется, я в порядке, я не чувствую одну ногу, но пальцами пошевелить могу.

– А что Амиль?

Ирия скользнула рукой в сторону Амиля и почувствовала, как тяжело вздымается его грудь под обломками каменной кладки.

– Он рядом, дышит, без сознания.

– Я слышу удары кирок у нас над головами и скорбный вой одного из наших псов, – сообщила Пятая, безмятежная, как море в штиль. – Сейчас лучше не шевелиться, если балки рухнут, нас расплющит.

Ирия послушалась и помолилась про себя, чтобы их раскопали живыми. Она прислонила голову к стене за спиной, и ей вспомнились слова Сельсы, старушки, которая всегда видела больше других. «Любовь приручить невозможно, девочка моя», – сказала та как-то раз, заметив, как Ирия разглядывает тело Андре, пока он плавает на пляже Монтефурадо. «Она как пламя: когда ярко разгорится, потушить ее очень тяжело». Ирия тогда поморщилась, не придав значения ее словам, которые – теперь она это понимала – были пророческими, и, помолчав немного, спросила, где хоронят любовь. Нянюшка, напоминавшая в тот миг печального ангела, улыбнулась ей. «Во лжи, – без раздумий ответила она. – Когда кто-то лжет, он убивает иллюзию вечности, и обман этот непоправим, и ничему уже не быть как прежде, детка. После любовь уже не вернуть». Как же она была права! Нянюшка всегда права. Если Ирии удастся выжить, она перестанет обманывать себя и признает свои чувства к Андре. Лишь бы ей хватило при этом воли ни на шаг не уступить соблазну сгореть вместе с ним в огне.

Андре часами работал кайлом, без передышки таскал камни, словно находясь в бреду. Рядом с ним целая армия пастухов, хлебопашцев и шахтеров орудовала кирками наперегонки со временем. Тут были и люди дона Исидро, и люди Доситеу, многие пришли из О-Барко и окрестных деревень. Изнуренный тяжким трудом в течение целого дня, Андре взглянул на свои почерневшие, ободранные ладони. У него болели пальцы, запястья, предплечья, а более всего – душа. Он гнал от себя этот животный страх, разъедающий человеческую душу перед лицом беды. При одной только мысли о том, что Ирии больше нет, что он никогда не услышит ее смех, никогда не почувствует ее ладонь на своей щеке, у себя в волосах, панический ужас набрасывался на него, подобно почуявшему кровь падальщику. Его душевное состояние было еще хуже физического; он извел себя, без конца молясь, борясь с собой, прогоняя навязчивые образы: лица Ирии, Амиля и даже Пятой, залитые кровью, обезображенные смертью и обломками. При помощи Фернана он оттащил огромную глыбу и без сил рухнул на колени.

– Сеньорито, вы бы отдохнули, так вы никому не поможете. Вы часами трудитесь без перерыва.

Совершенно изнуренный, он продолжал отрицать очевидное.

– Вам нужно отдохнуть, попить и съесть что-то на ужин, ночь будет долгой, – добавил старший пастух. – Отогрейтесь немного, а как вернутся силы, возвращайтесь.

Сдавшись, Андре кивнул и сглотнул, гоня от себя мысли. Стоит ему только задуматься об абсурдности происходящего, и он сорвется. Он весь день сдерживал слезы, говоря себе, что единственное важное сейчас – таскать камни. С каждым поднятым камнем уменьшалась груда, давящая на тела его родных, на его Ирию. К тому же ему отвратительна была мысль, что его увидят плачущим: он не столько боялся показаться немужественным, сколько в целом не любил открывать свои чувства или мысли, даже в кругу семьи. Самым сокровенным делился только с Ирией: она была самым близким ему человеком.

Андре спустился с черной горы из угля, щебня и камней и направился к одному из костров, где женщины из Рубьяны и О-Барко раздавали эмпанады, чорисо и сыр. Удаляясь, он чувствовал себя предателем, бросившим свою тетю, своего брата и остальных в каменной ловушке. Он судорожно вздохнул: его захлестнуло волной ужаса и скорби, он остро ощутил собственную беспомощность, оторванность от действительности, ему казалось, что все это – кошмар, и он никак не может вырваться из его когтей. Андре взял кусок эмпанады и присел на пенек у костра, не замечая, что творится вокруг. Совершив над собой нечеловеческое усилие, он стал тереть глаза, будто это могло скрыть блеск застилавших их слез в отсветах пламени. Он отпил из бурдюка вина в надежде найти облегчение, но скорбь с новой силой накатила на него; перед глазами встали те же образы, заволакивая собой целый мир, и душераздирающая боль, невыразимая тоска овладела всем его сознанием. «Если ее не найдут живой, я тоже умру. Я просто не смогу этого вынести», – подумал он и принялся жевать эмпанаду, словно пытаясь заглушить нарастающую боль.

– Еще могут быть выжившие, – сказал кто-то неподалеку.

Андре искоса посмотрел вправо и увидел высокого молодого человека своих лет, с черным от пыли и скорби лицом. Силясь сдержать свои чувства, он сглотнул.

– Мы должны достать всех, – добавил молодой человек, сжав зубы так, будто от этого зависела его жизнь.

Андре не мог больше на него смотреть. Горе прибивало его к земле с такой силой, что он едва понимал, что говорят вокруг. Он молча кивнул; на большее он был сейчас не способен. Образ Ирии ворвался в его сознание так яростно, что Андре почувствовал, что тело его деревенеет в тщетной попытке подавить слезы. Он поднялся и судорожно проглотил кусок эмпанады, но и это не помогло ему побороть наваливающийся на него ужас. Он понял, что больше не в состоянии сдерживать рыдания, что сейчас сорвется, и, задыхаясь, стал жадно глотать воздух. Заметив это, молодой человек тоже поднялся на ноги и положил руку ему на плечо.

– Вы в порядке?

Андре наконец заглянул ему в глаза, под веками невыносимо жгло. Не в силах больше сдерживаться, он обнял незнакомца и, упершись лбом ему в плечо, безутешно разрыдался. Застигнутый врасплох юноша сперва не знал, что делать, но вскоре обхватил его руками, пытаясь утешить.

– Тише, тише, – успокаивающе шептал он. – Еще есть надежда.

Андре стыдливо пытался проглотить слезы, но счастливые воспоминания подливали масла в огонь его горя. Они простояли так до нелепости долго под косыми взглядами собравшихся у костра людей, от которых становилось неуютно. Наконец он достал платок и промокнул глаза. Затем посмотрел на юношу, который по-прежнему держал ладонь у него на плече. У него было приятное лицо, на котором читалось некоторое смятение, будто он пытался скрыть что-то, что его угнетало.

– Простите… я… – Андре замялся.

Юноша покачал головой, давая понять, что он не должен извиняться. Андре, стыдливо покраснев, опустил глаза. Судя по одежде – темно-коричневый сюртук из добротного сукна, жилет и рубашка в тон, – аккуратной бородке и манере речи, перед ним не пастух и не пахарь, и уж точно не шахтер.

– Простите… – повторил Андре, не отрывая взгляда от земли. – Там, под завалами, моя тетя… мой брат, люди моего деда. – Наконец, переборов смущение, он снова посмотрел на юношу. – Я понимаю, что…

– Вам не за что извиняться, в самом деле. Людям свойственно плакать о родных и близких, – ответил юноша, и голос его вдруг задрожал.

Было ощущение, что за его расположением скрывается какое-то глубокое чувство, комом вставшее в горле юноши. Андре заглянул ему в глаза, для чего ему пришлось задрать голову, ведь незнакомец был выше ростом: тот поджал губы и кивнул, словно хотел стряхнуть тяжесть с души. Взяв себя в руки, Андре снова сел и вернулся к своей эмпанаде. Молодой человек устроился рядом; воцарилась тишина, словно после разразившейся бури во всем мире оставались только треск костра и бабунья, легкий дождь, временами украшающий зелень Галисии своим ажурным узором. Оба замерли. Все вокруг напоминало полотна кисти Хенаро Переса Вильямиля. Андре доел эмпанаду и сделал глоток вина. Он протянул юноше бурдюк, тот отпил вслед за ним, и по его шее скатилась тоненькая струйка.

– Хорошее вино, – сказал он, достав платок и промокнув губы.

«Он хорошо воспитан, – подумал Андре, отметив эту деталь. – Любой из сидящих здесь вытер бы рот рукавом». Вдобавок от него не пахло как от людей, работающих в поле, и не несло пóтом, как от шахтеров; он выглядел опрятно, ногти его были аккуратно подстриженными, а борода – ухоженной. Андре хотел было узнать его имя, как вдруг раздался громкий свист.

– Дон Доситеу! – донесся сверху крик нескольких человек, разбиравших завал с другой стороны. – Мы нашли пса Пятой. Он жив!

Андре мгновенно вскочил на ноги, и юноша последовал его примеру. Он направился было в ту сторону со слезами надежды на глазах, но неожиданно юноша тронул его за плечо.

– Я ведь говорил, что мы еще можем их спасти.

– Да… спасибо, – ответил Андре, не останавливаясь. – Кстати, я Андре де Кастронавеа.

– Я так и предполагал, – сказал юноша. – Себастьян Ордас, к вашим услугам.

Андре слегка улыбнулся и бросился туда, где столпились люди. В тот миг он даже не заметил, что дон Себастьян побежал за ним; он поднимался с огнем в сердце и молитвой на устах. Тем временем целый батальон рук скидывал камни вниз по склону. Когда Андре вскарабкался на груду обломков и камней, кто-то что-то сказал про Пятую. Андре растолкал людей и пробился к деду – тот стоял рядом с расселиной, напоминавшей вход в раскопанную пустынную гробницу. Посмотрев вниз, он увидел Пятую, зажатую среди балок и булыжников; на ее суровом, исказившемся лице было такое выражение, какого Андре никогда у нее не видел: в нем читались ярость, боль и беспомощность.

– Ирия подо мной, она жива, и Амиль еще дышит, про остальных не знаю.

Пока Пятая невозмутимо произносила эти слова, казалось, что даже время застыло. Услышав ее, Андре едва сдержал слезы счастья.

– За дело, – велел Доситеу.

Дед щелкнул языком, махнул рукой так, чтобы все видели, и принялся с непоколебимой решимостью таскать камни. Воодушевленные радостной вестью люди присоединились к нему. Андре бросился разгребать щебень вместе со всеми, но дон Себастьян удержал его.

– Здесь толпа, и никто не знает, как правильно вести раскопки.

Андре удивленно воззрился на него.

– Скажите вашему дедушке, что нас здесь слишком много. Балки и так еле держатся, а тут еще прибавился вес стольких человек. Существует опасность, что вся конструкция рухнет, дон Андре, – объяснил юноша. – Позвольте сперва людям моего отца поставить подпорки. Это займет какое-то время, но мы достанем людей из-под завалов целыми и невредимыми.

Андре замер и окинул взглядом изломанные балки, огромные плиты, щебень, щепки, камни – все здесь несло с собою смерть. Он поднял глаза на дона Себастьяна, и тот кивнул.

– Позвольте мне помочь. Я горный инженер.

Мольба в его глазах произрастала из какой-то внутренней необходимости, которую Андре распознать не смог.

– Остановитесь!

Андре закричал так громко, что большинство копавших застыли в ту же секунду. Дед посмотрел на него, не понимая, в чем дело, но ему хватило одного взгляда на лицо внука, чтобы щелкнуть пальцами, и остальные тоже остановили работы.

– Теперь медленно спускайтесь, – велел Андре.

Все посмотрели на деда Доситеу, и тот снова щелкнул пальцами, чтобы они послушались приказа. Затем он неторопливо подошел к Андре и вопросительно дернул головой.

– Необходимо сперва установить подпорки, или все это непременно обрушится и раздавит их, – сказал он. – Нам нужно пропустить шахтеров и помогать им, в чем скажут.

С мгновение дед смотрел на дона Себастьяна, потом обратил взгляд туда, где нашли Пятую. Так он стоял какое-то время, охваченный парализующей его молчаливой яростью, пока наконец не кивнул и не направился в сторону дона Себастьяна.

– Их спасение в ваших руках, – сказал он.

– Конечно, дон Доситеу. Мы справимся.

Дед начал спускаться с горы.

– Просите все, что только понадобится, – добавил он. – Мы потом обсудим с вашим отцом, откуда здесь взялось столько угольных отходов.

Андре отметил прямой взгляд Себастьяна, согласный, совсем не удивленный, будто он был готов к тому, что это всплывет в какой-то момент. Он ничего не ответил, только подозвал своих людей и принялся раздавать указания, чтобы те установили подпорки под каменными плитами и разгребали щебень с осторожностью. Андре, который до того даже не задумывался о количестве черной земли, на мгновение задержался на нем взглядом. Дед прав: это не простой оползень, здесь столько пустой породы, словно рассыпалась целая гора. Андре медленно подошел к юноше и положил руку ему на плечо.

– Дон Себастьян. – Юноша повернулся к нему и натянуто улыбнулся. Было ясно, что слова деда чем-то напугали его. – Откуда здесь столько угольных отходов?

Юноша мгновенно отвел глаза, словно ответ застрял у него в горле.

– Будьте честны со мной, – не отступил Андре.

Дон Себастьян поднял на него блестящие глаза, в которых отражалась какая-то растерянность, и Андре, который еще недавно испытывал перед ним стыд, вперился в него взглядом. Юноша терпел сколько мог, но потом не вынес этой пытки и молча кивнул, сдерживая слезы, а затем повернулся к своим и продолжил руководить раскопками. Андре простоял рядом еще пару мгновений, но потом направился вниз со смятением в душе. Оползень оказался не просто стихийным бедствием, а чем-то большим, и, похоже, причиной ему послужила человеческая халатность. Быть может, дон Себастьян так отчаянно стремился найти выживших, потому что совесть его была неспокойна.

Медленно шагая вниз, Андре напоследок обернулся. Свет фонарей, расплывающийся в пелене дождя-бабуньи, напомнил ему блуждающие огни, дрожащие в ночной тьме. Он в очередной раз взмолился, чтобы как можно скорее спасли Ирию, Амиля, Пятую и всех, кто еще дышит. «По крайней мере, они трое живы», – сказал он себе. Его снова охватила надежда, и страх немного отступил. Терзавшие его картины похорон и мертвых тел сменились более жизнеутверждающими: он увидел, как ухаживает за Ирией, подает ей еду, помогает приготовить ванну, приносит цветы и рассказывает на ночь одну из своих историй. Он подошел к деду, который пожирал кусок чорисо с ломтем хлеба. Тот грозно посмотрел на него и кивнул.

– Боюсь, чтобы свершилось правосудие, придется побороться, – коротко сказал дед.

Они молчали, в задумчивости устремив взгляд на черную гору, погребшую под собой долину. Какое-то время спустя Андре, все так же погруженный в свои мысли, кивнул. «Боюсь, что так», – согласился он и позволил счастью от того, что она жива, захлестнуть себя с головой. Бросив еще один взгляд на гору угля, он подумал, что это воспоминание оставит в душе каждого из них глубокий след, подобный надписи на надгробном камне над пустой могилой. Они на всю жизнь запомнят ту ночь, черную волну, едва не погубившую строптивые сердца.

…в кругу павлинов,

блистательных пингвинов

и салонной мишуры…

Полгода спустя

Доситеу прошелся по залу своего дома, приветствуя самых видных жителей Оренсе. «Все откликнулись на мое приглашение, – отметил он про себя, окинув взглядом толпу блистательных дам и кавалеров. – Видимо, я еще обладаю достаточным авторитетом». Ему нравился этот просторный зал, обшитый деревянными панелями и расположенный подле террасы, с которой открывался вид на буйную зелень садов: белые каллы, ятрышник, синие бутоны фуксии, обрамленные красными лепестками. У Доситеу было несколько садовников, однако, в отличие от других дворян, в своем саду он предпочитал видеть только местную растительность в ее естественном виде. Поэтому его сады прозвали Дикими: с восточной стороны в них раскинулись каштановые, ореховые, дубовые рощи, поля желтого и пурпурного вереска, тысячелетние тисы, а в центральной части владений тянулись ввысь вязы, ясени, ольха, в отдалении росли плодовые деревья и кусты ежевики. Разумеется, сейчас, летом, сад несколько поблек, но весной или осенью он переливался небывалыми оттенками палитры тонко чувствующего художника.

Доситеу, в сшитом на заказ сюртуке, натянул лучшую улыбку из своего репертуара и вытащил за серебряную цепочку карманные часы: половина девятого. Он одернул фалду сюртука и спрятал руку в карман – эта привычка была у него с детства. Костюм – кремовый атласный жилет и белые рубашка с галстуком – был удобен и подобран со вкусом, и все же Доситеу чувствовал себя неуютно. Ему не нравились ни эти люди, ни поверхностные беседы на званых вечерах; он предпочитал избегать таких салонов. Мужчины говорили только о политике, женщины обменивались сплетнями, молодежи предстояло испытание – произвести хорошее впечатление на гостей и продемонстрировать свои таланты в музицировании на фортепиано. Ничто из этого Доситеу не прельщало, и потому он редко посещал подобные мероприятия. Возможно, он перенял эту черту у Сельсы: когда в дом приходили гости, она сбегала сразу же после неловкого, скованного приветствия. В случае Сельсы причиной такого поведения служило вечное стремление не мешаться под ногами, тогда как Доситеу попросту не было дела до пустой болтовни. Он предпочитал общаться с теми, кто был у него в подчинении или кого он считал друзьями. Здесь же он чувствовал себя обязанным поддерживать разговоры о политике или о том, кто станет мужем юной королевы Изабеллы. Поэтому высшее общество он оставлял Амаро и его жене. Сын умел оказать радушный прием, понимал, когда обсудить Нарваэса или Серрано, а когда лучше промолчать, чтобы не выдать, на стороне он либералов или консерваторов, поддерживает ли реформу конституции или лишь отчасти. Но если первенец Доситеу на званых вечерах чувствовал себя как рыба в воде, то Кристина была истинным специалистом в салонах и приемах. Она следила за каждой мельчайшей деталью, знала вкусы всех приглашенных и каждого привечала с вниманием, достойным высшей похвалы. И неважно, хозяйка она или гостья, Кристина всегда сияла, озаренная внутренним светом. Однажды в Мадриде она побывала на вечере у маркизы де Санта-Крус, Хоакины Тельес-Хирон-и-Пиментель, и та подошла к ней в конце приема и сказала: «Дорогая, какая жалость, что вам так нравится жизнь в провинции, я убеждена, что вы бы полюбились всему высшему свету Мадрида. Непременно поставьте меня в известность, когда будете в столице, или я обижусь». Возможно, эти комплименты были изречены под влиянием вина, но с тех пор они с маркизой действительно обменивались письмами, а при каждой поездке в Мадрид блистательная знакомая щедро одаривала Кристину вниманием. «Поселись Кристина там, и ее саму в миг сделали бы маркизой», – иногда в шутку говорил Амаро. Его жена, несомненно, была даром свыше для семьи Кастронавеа. «А ведь я в свое время не возлагал никаких надежд на брак сына с Кристиной, – подумал Доситеу. – Тогда мне просто надо было избежать скандала». Воспоминания о событиях минувших дней оставили неприятный осадок, и он отринул их, сосредоточившись на достоинствах Кристины. Доситеу совершенно не нравилось видеть в доме толпу людей, с которыми у него было очень мало – или вовсе ничего – общего, но благодаря светским талантам Кристины у него было к кому обратиться с просьбой взять на себя приготовления к приему гостей. Для Доситеу этот званый вечер имел смысл весьма практический. Среди присутствовавших здесь видных жителей Галисии выделялась фигура дона Исидро. Под сюртуком у него виднелась лента с медалью, объявлявшей его любимым сыном Понферрады. Прямой, как грот-мачта, он жестикулировал и улыбался, безотчетно застегивая и расстегивая пуговицы сюртука.

Доситеу медленно двинулся в его сторону. Он предполагал, что дон Исидро не сможет устоять перед приглашением и не упустит шанса публично продемонстрировать, что не испытывает никакого чувства вины по поводу обвала. Взятки, которые Исидро давал горной инспекции, передача судебного дела в архив – все это было, по мнению Доситеу, шито белыми нитками. Приговор вынесли в пользу дельца: «…причиной оползня послужили обильные дожди, и вышеупомянутый обвал произошел бы независимо от наличия шахтных отходов, даже если терриконы, будучи более полными, чем положено, поспособствовали разрушениям». Ни одного правдивого слова. Этот человек чуть не отнял у него дочь, внука и Пятую. Его действия, несомненно, противозаконные, унесли жизни трех хороших людей, жизнь пса Ирии и всю рубьянскую скотину, и, если дон Исидро полагает, что сумел избежать правосудия, он ошибается. Человек с бездушным взглядом не понимает, что пересек опасную черту, и это будет стоить ему гораздо больше, чем выплаченная им скромная компенсация за головы скота, часть коровников и жилой дом пастухов.

Доситеу поднес к губам небольшой бокал белого вина из альбариньо[11] и, углядев вдалеке свою добычу, жестом подозвал дворецкого. Дон Косме немедленно подошел к нему.

– Все готово? – спросил он, не сводя глаз с дона Исидро, стоявшего на другом конце зала, как утес среди волн приглашенных.

– Да, дон Доситеу, – ответил дворецкий.

Доситеу кивнул и направился к дону Исидро. Он неторопливо прошелся мимо гостей, слегка одернул полы сюртука и наконец оказался за спиной предпринимателя. Дон Херман Ромеро, их общий знакомый, тут же заметил его и поднял бокал.

– Друг мой, какой чудесный прием.

Дон Исидро немедленно развернулся, и его лицо осенила двуличная улыбка:

– Как я рад вас видеть, дон Доситеу.

Доситеу немного помолчал. Затем он бросил взгляд на дона Хермана Ромеро и поприветствовал его кивком.

– Спасибо, Херман, – наконец ответил он. И только потом посмотрел на дона Исидро. – Если вы соблаговолите пройти со мной, дон Исидро, я бы хотел вам кое-что показать.

Дон Исидро прищурил глаза, и гусарский капитан Орасио Сальватерра вопросительно взглянул на него из глубины зала, будто спрашивая, нужен ли он ему сейчас.

– Будьте осторожны, дон Исидро, – пошутил дон Херман Ромеро. – Зная дона Доситеу, вы наверняка останетесь у него в долгу.

Остальные посмеялись. Делец неожиданно улыбнулся и, подав какой-то беглый знак своему солдату, с вызовом посмотрел на Доситеу.

– Разумеется, – ответил он и прошел за ним, ведомый любопытством.

Баси кокетливо наклонила головку набок и искоса взглянула на дона Себастьяна. Тот принарядился по случаю визита, да и, что греха таить, ради нее. Он павлином выхаживал по залу в идеально сидящем бархатном фраке. Образ довершали жилет из тафты, золотая цепочка карманных часов, аккуратный белый галстук, завязанный «по-байроновски». Дон Себастьян протянул руку – ей, ей одной, – чтобы она оперлась о нее, и Баси мягко опустила поверх свою, обтянутую перчаткой. Ей нравился этот юноша, он был очарователен и печален и этим распалял ее. В письмах, которые он писал Баси, все отчетливее читалось его увлечение ею. Ей импонировали его знаки внимания – немного больше, чем ухаживания других ее кавалеров. Дело было не в том, что дон Себастьян уделял ей больше времени или присылал больше писем; по мере их знакомства и разговоров по душам в меланхоличных и несколько пресных чертах его лица она разглядела кротость его характера. Она его не любила, но ее тянуло к нему, и, что греха таить, ей нравилась мысль о том, что в конечном итоге ей достанется титул виконтессы от его матери и необъятное состояние его отца. Баси осознавала необходимость удачно выйти замуж, ей было уже двадцать пять лет, и ни дед, ни отец не одобрили ни одного претендента на ее руку и сердце. «Если так пойдет и дальше, я останусь на попечении семьи, – подумала она. – Я должна удачно выйти замуж, об ином и речи быть не может». Она не собиралась присоединяться к числу ханжей, влюблявших в себя нищих юношей без будущего, а потом полжизни зависеть от деда Доситеу или растить детей, не имея средств их накормить. Вот как Матильда, например. Ей двадцать три года, а она безнадежно влюблена в дона Рамиро Салобренью, своего учителя музыки, который на девять лет ее старше и за душой не имеет ни гроша. Нет уж. Для Баси важнее любви было улучшить свое положение, переехать в столицу, войти в круг высшего общества и цвета испанской аристократии – и Себастьян Ордас отвечал всем ее требованиям.

Они прогулочным шагом направились к стоявшему в музыкальной гостиной роялю; мать ни на миг не теряла их из виду. Обменявшись с той понимающими взглядами, Франсиска, по-совиному зоркая старая служанка, проследовала за ними, как тайная дуэнья. Баси на мгновение посмотрела на дона Себастьяна и подобрала бирюзовую юбку с кринолином, чтобы сесть за рояль наиболее элегантным образом.

– Надеюсь, вы не станете надо мной смеяться, я давно не музицировала, – сказала она, а вернее, солгала. По случаю приема она репетировала последние две недели. Баси была довольно умелой пианисткой. До сестры ей, конечно, далеко: та унаследовала от матери длинные и тонкие пальцы – как же Баси ей завидовала – и к своим двадцати трем годам слыла лучшей пианисткой в округе.

– Не сомневаюсь, что вы виртуозно играете, – ответил дон Себастьян, улыбнувшись и осушив рюмку анисового ликера.

Баси улыбнулась ему в ответ и принялась играть одно из произведений Педро Альбениса; дон Себастьян, опершись о рояль и скрестив ноги, смотрел на нее сияющим взглядом. Он не сводил с нее глаз до самого конца, и, едва она убрала руки с клавиш, негромко поаплодировал.

– Видите, вам меня не провести! Вы замечательная исполнительница.

– Вы мне льстите, дон Себастьян.

– Сыграйте еще, – попросил он, – пожалуйста.

Она уступила. Посмотрев на него, она тут же с горечью вспомнила, что сказал дед за ужином несколько недель назад: «Не увлекайся уж слишком этим юношей, внучка. Боюсь, что его семья совсем тебе не подходит». Баси ужасно не понравились слова деда. Он хотел выдать ее за человека из хорошей семьи, но местной, из Оренсе или хотя бы из Виго, и занимающейся рыбным промыслом, вином или крупным рогатым скотом. Она ничего не ответила. Только подняла бровь и бросила на него быстрый взгляд. Баси понимала, что момент для сражения неподходящий. Мать смотрела на нее с улыбкой, лишавшей ультиматум деда прежней силы. Мать была ей главной союзницей, ведь кавалер Баси импонировал и ей. «Дон Себастьян всего лишь оказывает мне знаки внимания и делает это очень учтиво», – подумала она тогда. Несмотря на то, что Баси промолчала, слова деда она восприняла как вызов: он лишил ее всякого шанса на будущее с доном Себастьяном еще до того, как оно могло бы стать явью, и это было решительно невыносимо. Невозможность получить желаемое приводила ее в бешенство. Она не может выбрать мужа без отцовского благословения, а отец никогда не пойдет против деда, это ей было хорошо известно. Потому после того разговора она не могла находиться рядом с доном Себастьяном и не мечтать о свадьбе. «Меня не заботит, что у деда разногласия с доном Исидро. Какая мне разница, что им там нужно что-то уладить, да пусть хоть совсем не разговаривают, мне-то что? – подумала она. – Раз я хочу выйти за дона Себастьяна, то выйду за него. Он обеспечит мне ту жизнь, к которой я стремлюсь». И потом, насколько ей было известно, суд постановил, что дон Исидро не был виной тому оползню и последовавшей за ним трагедии. Вопрос закрыт. Никакие распри не должны встать у нее на пути.

Как только она закончила следующую композицию, дон Себастьян, красуясь, обошел рояль и, на мгновение оказавшись у нее за спиной, наклонился и дерзко шепнул ей на ухо:

– Я вами совершенно очарован, сеньорита Басилиса. – Отходя, он ненароком, а, быть может, и намеренно, легонько коснулся ее плеча и шеи.

Прикосновение было едва заметным, но у Баси все равно мурашки пробежали по коже, а дуэнья Франсиска насторожилась.

– Я счастлив видеть, что вы надели ленту, которую я подарил.

– Она мне нравится, как я и говорила, – ответила она. – А еще я говорила, что вы можете звать меня Баси. Не хотите прогуляться по саду? Уже вечереет, и в этот час все кажется волшебным.

Дон Себастьян снова подал ей руку, и она изящно оперлась о нее. Она поймала взгляд матери, и та кивнула, разрешая им выйти на прогулку, подобно другим парам на приеме. Франсиска шла за ними, всем своим существом осознавая важность порученного ей задания – проследить за каждым их неосмотрительным шагом. Выйдя на террасу, Баси почувствовала легкий ветерок, будто предвестник добрых перемен; как бы сложно ни было выйти замуж за дона Себастьяна, Баси сказала себе, что, если ее план сработает, вскоре она предстанет перед алтарем и получит дом в Мадриде.

Андре любовался Ирией в платье цвета слоновой кости, с широким вырезом и простой накидкой из лучшего тюля и изящного муслина. Он ждал, когда она подойдет к нему. В корсете, утягивавшем талию, подчеркивавшем небольшую грудь, и пышной юбке с кринолином она вдруг показалась ему мифическим созданием, явившемся из иного мира. Она была величественна. «Господи, как же она прекрасна», – подумал Андре, подавая ей руку, чтобы пройтись. Он так привык видеть ее в повседневной одежде для верховой езды и работы в поле, среди рыжих коров, что с непривычки в глазах стоял туман.

Ирии, в свою очередь, пришлось сделать усилие, чтобы оторвать взгляд от лица Андре, пока они прогуливались по саду. Он казался ей греческим Адонисом. Его аккуратно очерченная бородка, приталенный фрак с длинными фалдами поверх двубортного белого жилета, подогнанного по фигуре, его неизменное спокойствие, черный галстук, повязанный поверх воротника его накрахмаленной рубашки, – Ирия чувствовала особый аромат его обнаженной шеи. «Ночь еще сильнее подчеркивает его красоту», – подумала она, продолжая разглядывать его: белоснежные перчатки, узорчатые пуговицы, бледно-желтая трость, зачесанные набок волосы.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Ай, мой король, это ты сегодня сияешь, – ответила она.

Андре снова взглянул на нее. Ирия смотрела на него блестящими глазами, полными безграничной и непостижимой тоски, и на мгновение он узнал прежнюю Ирию, ту, что исчезла после обвала. Он тихонько вздохнул; она заметила это, но случившаяся с нею перемена сохранилась. Ему пришлось перебороть себя, чтобы не заговорить с ней тут же, но он сказал себе, что лучше сперва дойти до условленного места. Не говоря ни слова, они шли по хорошо знакомой им обоим каштановой аллее в направлении фонтана Минервы.

С тех пор как шесть месяцев назад провидение вернуло ему Ирию, Андре старался не расставаться с нею. Господь будто дал ему время взаймы, и Андре не знал, когда оно истечет. Первобытный страх утраты, пережитый им, когда она была в ловушке под землей, поселился где-то внутри и месяцами терзал его кошмарами, напоминая, что он мог потерять ее. Со временем Андре сроднился с этим страхом, ставшим неотъемлемой частью его привязанности к Ирии. Однако судьба подготовила ему другой кошмар, еще более страшный: каменная лавина не просто погребла под собой телесную оболочку Ирии, что-то изменилось в ней самой. Хотя они казались все так же близки друг другу, между ними будто разверзлась мертвая, бесплодная пустошь. Их смех теперь резко обрывался и казался натужным, а игры уступили место палящей пустыне без капли воды, без намека на оазис. Он не мог понять, что случилось с цветущим садом, некогда полным нежности и взаимопонимания. Скорбь по их прежней близости стала настолько невыносима, что он утратил аппетит, силы и сон. Он был изнурен, подобно бездомному скитальцу: когда она рядом – между ними пропасть и непонятно, что делать, вдали же от нее он и вовсе не находил себе места. Встречи с ней отзывались в нем такой острой болью, что он невольно искал убежища в одиночестве и предпочитал теперь избегать ее, несмотря на отчаянную тоску. На какое-то время ему удалось забыться в тяжбе с доном Исидро, ведь тогда он редко ее видел. Но обнаружить, что его отсутствие ее не печалит, было для него ужасно. Затем вынесли постановление, и дед не захотел продолжать судиться, а Андре, занятый одной только бюрократической стороной управления владениями, ударился в безумие с новой силой. Когда по какой-то причине вдруг появлялась прежняя Ирия, его сияющая, веселая подруга, у Андре душа разрывалась на части. Поначалу эти внезапные проявления любви позволяли ему предаваться самообману. Он убеждал себя, что возникшая между ними отчужденность, затягивающая его в бездну, была лишь плодом его воображения. Но это продолжалось недолго. «Нельзя вечно лгать себе, или сойдешь с ума», – решил он. Поэтому утром в день приема он подошел к Ирии и сказал, что вечером хочет с ней поговорить. Она только кивнула. Слова были излишни.

Для Ирии все было по-другому: раскинувшаяся между ними пустынная степь помогала ей любить его издалека. Она знала, что, поддайся она хоть на миг, на обоих обрушатся и гнев богов, и проклятия троглодитов. Она не хотела для себя такой судьбы, для него не хотела тем паче. Каждый день, видя, как ее отчужденность ранит Андре, как он любит ее, отстранившуюся, она терзалась болью на сердце и по ночам плакала в подушку. А когда, дав слабину, она приближалась к нему, как это бывало прежде, ей оставалось только снова отступить. Но какой мукой для нее было лицезреть его страдания! Она твердила, что это все ради Андре, ради его же блага, разумеется, ради его доброго имени, исключительно ради его будущего, потому что вместе у них будущего быть не может.

Они вышли к бронзовой статуе Минервы, покрытой бирюзовой патиной. Она встретила их мелодичным журчанием воды, лившейся из кувшина в большую морскую раковину в середине фонтана. Оттуда вода стекала в окружавший богиню пруд.

– Такая прекрасная ночь, – сказала Ирия, взглянув на первые звезды, появившиеся на небе.

– Ты меня разлюбила, – вдруг ответил Андре, застыв перед ней. – Ты не любишь меня так, как прежде… до обвала.

Глаза Ирии заблестели, она открыла было рот, но Андре остановил ее жестом руки и усталым вздохом.

– Не отрицай, я лишусь рассудка, если ты будешь утверждать, что твою отчужденность я себе придумал.

Ирия погладила его по щеке.

– Ты путаешь мою отчужденность с моими чувствами к тебе, – ответила она. – Нет в мире такой силы, которая бы заставила меня разлюбить тебя.

Андре покачал головой, не понимая, что она хочет сказать этими чеканно-стальными словами.

– Тогда почему ты отдалилась от меня, откуда эта холодность? Неужели ты не видишь, что я не живу, не ем, не сплю, не…

Ирия прижала палец к его губам.

Андре попытался объять взглядом ее лицо, но это оказалось невозможно: Ирия, которую он видел перед собой – каждая ее черта, губы, щеки, свет зеленых очей с выступившей на них сверкающей росой, – непостижима. Он был безоружен пред ее красотой, раздавлен их общей историей, обрекшей их на этот обманчивый миг. Ирия скользнула пальцами по его подбородку. Вот уже полгода как она силится укротить жар в своей груди и свои сбивчивые мысли. Не в силах более бороться с собой, она позволила слезам разбить лед ее глаз.

– Не заставляй меня произносить это вслух, мой король, неужели ты правда не понимаешь, что стоит за моей холодностью?

Андре, бабочкой нанизанный на ее взгляд, вздохнул, бережно скользнув ладонью по ее шее, и наконец уяснил, что все ее отчуждение было лишь началом пытки, к которой слова Ирии приговорили его душу. Поверженные своей любовью, оказавшейся для них неподъемной ношей, они словно на миг остановили время и стали вглядываться друг в друга, без прикрас, без помех, без неуклюжих слов. Одного лишь дыхания было достаточно, чтобы понять: они дышат друг для друга. В едином порыве, будто всю жизнь ждали этой ночи, они устремились прочь от фонтана Минервы, от Диких садов, от оков этой земли, осознавая, что его жизнь заключена в ней, а ее – в нем. Андре осторожно, словно боясь обронить лепестки с нежного бутона, склонился к губам Ирии, она же распалила огонь, разомкнув губы и увлекая его в поцелуй.

– Ирия, дорогая!

Голос принадлежал Кристине, позвавшей ее из зарослей. Ирия резко оторвалась от Андре, разбив чары волшебства и избегая его взгляда. Он, сбитый с толку, потянулся к ней, чтобы поймать, сбежать с ней в другое место.

– Нет, нет, нет, – прошептала Ирия. – Этого не может быть, Андре. Я не хочу для тебя такой судьбы.

И, сказав это, она утерла слезы и бросилась прочь, оставив его одного у журчащего фонтана под бронзовым взором Минервы.

Доситеу неторопливо шел вдоль увеличенной физической карты Галисии, так удачно подаренной ему доном Доминго Фонтаном много лет назад. Она висела в рамке в библиотеке, и ему нравилось прохаживаться туда-сюда, заложив руку в карман, и представлять себе отмеченные на ней деревни, города, рисовать в воображении различные образы. «В этом вся прелесть карт: они переносят тебя туда, где ты когда-то бывал, без необходимости совершать путешествие», – говорил он себе.

Позади него, рядом с высоким, в человеческий рост, камином, в низком резном кресле, выполненном из благородной древесины, устроился дон Исидро. Делец закурил сигару, изучая обстановку. Доситеу, никогда сам не любивший книг, но понимавший, что они нужны для обучения наследников, библиотекой гордился. Содержание ее было самое разнообразное: здесь можно было найти как произведения Натаниэля Готорна, Эдгара Аллана По и Уитмена, так и труды соотечественников – Мариано Хосе де Ларры, Бретона де лос Эррероса, Фернан Кабальеро, Месонеро Романоса и Эспронседы. Наконец Доситеу повернулся к дону Исидро, подошел и медленно опустился в кресло с подлокотниками, обитое толстой гладкой кожей.

– Как вам карта?

– Превосходная работа, несомненно, – откликнулся предприниматель, затянувшись и выдохнув дым. – Ее вы хотели мне показать?

Доситеу пристально посмотрел на каменное лицо дона Исидро. Тот, будучи неплохим стратегом, терпеливо ждал.

– Нет, – ответил Доситеу, не дрогнув ни единой ресницей. – Я хотел показать вам другое.

Доситеу выдвинул ящичек мраморного чайного столика, стоявшего между ними. Оттуда он извлек почерневший камешек. Дон Исидро поднял бровь и взял его, чтобы рассмотреть поближе.

– В этом камешке нет никакой ценности, – заметил он с улыбкой.

– Это не так, дон Исидро: в нем ценность человеческой жизни, хотя для вас это мало значит.

– Сожалею, что суд принял мою сторону, дон Доситеу, но…

– Но мы оба знаем, что в отвалах, вызвавших оползень, были не только угольные отходы.

Они молча смотрели друг на друга, пытаясь угадать в собеседнике слабость. Доситеу скрестил ноги и еще немного подождал. Наконец дон Исидро пожал плечами и снова затянулся.

– Не представляю, что вы хотите от меня услышать, дон Доситеу. Я сожалею, что дожди привели к такому несчастью, и тем более сожалею о потере ваших людей и нанесенном ущербе, однако… я заплатил, сколько требовалось, – сказал он таким ледяным тоном, что мог бы заморозить и преисподнюю. – Поверьте, я всегда делал и продолжаю делать все возможное, чтобы укрепить узы нашей дружбы.

– Нам с вами никогда не бывать друзьями, сеньор, – ответил Доситеу. – Но в любом случае я позвал вас, чтобы сказать: я намереваюсь выяснить, чем вы там занимаетесь. Рано или поздно я узнаю, почему ваши терриконы были переполнены втрое и погребли под собой долину, лишив жизни трех хороших человек.

Между ними снова вскинулись горы, и сами они словно обратились в две гранитные скалы. Мгновение спустя дон Исидро кивнул, затянулся сигарой и с улыбкой поднялся на ноги. Доситеу огладил усы, даже не вставая, хотя этого требовал этикет, и продолжил изучать его взглядом. Что-то в глазах дельца подсказывало ему: тот нервничает. Быть может, он осознал, что полученное им приглашение, да и весь прием были лишь постановкой, частью тайного замысла.

Но дон Исидро снова явил присущую ему выдержку и продолжил улыбаться.

– Расследуйте сколько душе угодно, – сказал он. – Боюсь, в горах вы найдете только разочарование.

С этими словами дон Исидро затянулся дымом и, без тени сарказма, попрощался с Доситеу кивком головы.

Он развернулся спиной к Доситеу, по-прежнему сидящему в кресле, и вышел, закрыв за собой дверь. Исидро, пытаясь не выдать своей взволнованности, намеревался снова затеряться среди гостей. Приветственно кивая и натянуто улыбаясь знакомым, он вошел в зал и спешным жестом привлек внимание дона Орасио Сальватерры, который наслаждался пуншем и пересказывал богатым монфортским вдовушкам историю какого-то сражения. Исидро мысленно обозвал себя дураком: слишком поздно он распознал маневр галисийца. Целью приема было отвлечь его внимание. Дон Орасио, высокий и прямой, как свечка, приблизился к нему, нахмурив лоб.

– Что случилось?

– В шахтах сейчас кто-то есть? – вместо ответа спросил Исидро.

– Боюсь, что нет. Сегодня воскресенье, и мы все здесь.

– Дон Доситеу нас обыграл. – Исидро снова затянулся. – Я убежден, что кто-то из его людей сейчас рыщет в моих шахтах.

Амиль шел в направлении А-Руа; сердце его колотилось в груди. Он чувствовал себя влюбленным юнцом, только что выяснившим, что возлюбленная отвечает ему взаимностью. Вместе с четырьмя людьми, в число которых входили шахтеры Франсиско и Карлитос из Вильямартина, он спустился в глубокую шахту Наседейро. Следуя плану деда, они сперва неделями изучали окрестности и составили план шахты при помощи парочки подкупленных шахтеров, а теперь воспользовались тем, что было воскресенье и дон Исидро со своим человеком, доном Орасио Сальватеррой, отправились на прием в Ас-Айрас. Проскользнув мимо двух охранников, скорее спящих, чем бодрствующих, они взломали висевший на двери в шахту замок и начали продвигаться вглубь, действуя с крайней осторожностью. Тесные коридоры, вырубленные с потом и кровью, казались липкими, затхлыми. По мере спуска он представлял, как, борясь с удушьем, работают здесь почерневшие, взмокшие люди. В свете ламп, которые они захватили с собой, Амиль различал следы от ударов киркой и бурения на стенах, подпорки, держащие потолок, взвесь угольной пыли в воздухе. Он подумал, что ему всегда достаются самые неприятные задания и ему совершенно не нравится снова находиться под землей. «Что-то не видать здесь моего братца-белоручки, и он не копается в угле, чтобы выяснить черт знает что, – ворчал про себя Амиль. – Деду совершенно наплевать, что я сутки провел в ловушке под землей». После оползня всякий раз, находясь в замкнутом пространстве, он чувствовал, будто в грудь и горло забивается дым, и начинал часто дышать. Дальше этого не заходило, и вскоре приступ удушья проходил, но во время него Амиля охватывала острая необходимость оказаться на свежем воздухе. Поэтому приказ деда означал для него пытку, и его первой мыслью было любой ценой избежать спуска в шахту. «Ты должен встретить страх лицом к лицу, – сказал ему патриарх. – Или сделаешь это, или так и будешь бояться всю жизнь». К тому же ему хватило одного взгляда Ирии, чтобы понять: откажись он спускаться в шахту, и вся семья будет считать его трусом. Так что он подчинился. Он не считал себя храбрецом, но и трусом его назвать нельзя. Окажись он таковым – не смог бы смотреть в глаза своему отражению в зеркале. Он мужчина, и ему положено проявлять мужество.

После полуночи, находясь в более чем в ста метрах под землей, среди душных каменных кишок, где воздух спертый, как в египетской гробнице, он почувствовал острую нужду развернуться и броситься наружу, где можно дышать. Наконец, когда он уже начал думать, что им не найти ничего, кроме угольной пыли, они наткнулись на коридор, перегороженный несколькими стальными решетками. «За семью печатями прячут лишь то, что хотят защитить», – подумал он. При помощи своих людей он выломал замок и, зная, что дальше может ждать разгадка тайны, которая привела их сюда, велел им подождать за дверью. В тусклом свете фонаря он в одиночестве спустился в пасть скалы и наконец узнал самый тщательно скрываемый секрет дона Исидро. «Он сказочно разбогатеет», – осоловело подумал он. Забрав из каменных галерей необходимые доказательства, он пошел прочь, надеясь никогда больше не возвращаться. По дороге обратно он ничего не сказал своим спутникам, потому что так велел дед. «Сопровождающим, если сможешь, не говори ни слова. За пределами семьи такие тайны лучше никому не знать», – сказал Доситеу.

Снедаемый тревогой, он стремился снова узреть летние звезды и вздохнул с облегчением, выйдя из шахты, будто заново рожденный. Он несколько раз глубоко втянул воздух в легкие, силясь понять, что еще живой, прежде чем начать спуск в сторону О-Барко. Обогнув по широкой дуге двоих охранников, сонно жавшихся к костерку, они ушли от долины реки Сигуэньо. Всю дорогу Амиль думал, как поступить со столь важным открытием. Теперь, когда у него были доказательства, которые нужны деду, предстояло решить, что с ними делать: триумфально предстать перед ним или, напротив, использовать полученные сведения в своих – и только своих – интересах. Чувство долга твердило, что он обязан все рассказать деду, но тоненький голосок шептал, что ему выпал редчайший шанс обрести независимость от семьи, от тирании Ирии, подчинявшей себе его волю одним движением пальца.

Он сунул руку в карман и задумчиво огладил найденное доказательство. Это был пропуск в лучшую жизнь, в будущее, которого его лишили: он не мог упустить такую возможность. Сперва он скажет деду, что ничего не нашел, а потом пойдет к дону Исидро и объяснит, что они теперь партнеры, если, конечно, тот не хочет, чтобы его секрет раструбили на все четыре стороны. Если тайное станет явным, угольный магнат остаток жизни проведет за решеткой и лишится всего своего состояния.

Разрумянившаяся Ирия вернулась в зал, следуя за Кристиной, которая легонько тянула ее за запястье. Потерянно оглянувшись назад – не идет ли за ней Андре? – она постаралась собраться с мыслями, кипящими, вихрящимися, ранящими ее: ты, безвольная бестолочь, допустила, что чувства все-таки вспыхнули жарким пламенем. Наконец они остановились и присоединились к компании Кристины; ища в ней убежища, Ирия даже не взглянула на остальных.

– Вот и она, – вдруг объявила Кристина. – Позволь представить тебя дону Фелипе Вильяру де Сеоане.

Ирия, до того момента не отрывавшая глаз от пола, чтобы не привлекать внимания к своему румянцу, подняла взгляд: перед ней стоял учтивого вида мужчина лет сорока пяти. Он носил усы и короткую бородку, а ясные глаза его казались печальными; Кристина шепнула ей на ухо, что тот овдовел несколько лет назад. Дворянин мягко улыбнулся Ирии и пристально посмотрел на нее. Ирия решила, что он хорош собой, хотя и принадлежит к числу тех мужчин, которые не осознают собственную привлекательность.

– Рада знакомству, – наконец несколько рассеянно произнесла Ирия.

– Я тоже очень рад, – ответил он, взяв руку Ирии и вежливо поцеловав ее.

– Дон Фелипе – предприниматель из столицы, – пояснила Кристина, будто оглашая список его достоинств. – Он привозит в страну табак и кофе из Америки.

Ирия кивнула и натянуто улыбнулась. Она молчала. Она не смогла бы выдавить из себя ни слова, даже если бы и хотела. Все ее мысли занимал поцелуй Андре, разжигавший огонь у нее в груди и поднимавший бурю в голове, лишая всякого благоразумия. Кристина хитро улыбнулась Ирии и пожала ее запястье, давая понять, что дон Фелипе – возможный претендент на ее руку.

– Дорогая, умерь пыл, тебя только представили ему, а ты уже вся горишь, – озорно шепнула она, прячась за тканевым веером с перламутровым остовом, пока дон Фелипе отвечал на нескромный вопрос доньи Марисы Пастор, женщины под семьдесят, вечно совавшей свой нос в чужие дела и претендовавшей на звание главного знатока местных сплетен.

Ирия сглотнула, осознав, что ее горящие щеки привлекают излишнее внимание. Слава богу, что Кристина приняла ее состояние на счет дона Фелипе, никак не связав с Андре. Ирия принялась обмахиваться веером, чтобы не стать предметом завтрашнего обсуждения окрестных клуш. Она на мгновение оглянулась, силясь разглядеть среди волн голов, шляпок и цилиндров фигуру Андре. Не найдя его, она почувствовала себя обездоленной. Господи, как же она нуждается в нем! И как сильно любит ее он! Так бы и сожрала его прямо там, у ног Минервы, накрыла всей собою!

– Кажется, вы чем-то встревожены, – вдруг сказал дон Фелипе, вырвав ее из раздумий.

Ирия тут же улыбнулась ему, скрывая чувства.

– Мне просто немного жарко, – ответила она. – Я не привыкла носить такие платья; уверена, моя невестка уже рассказала вам об этом.

– Она упоминала что-то в этом роде. Позвольте проводить вас на террасу, сегодня чудесная ночь, и я принесу вам какой-нибудь прохладительный напиток.

Кристина, болтавшая о каких-то пустяках с доньей Марисой и подругами, Аной Семпрун и Паулитой Мендисабаль, с хитринкой искоса посмотрела на нее. «Бедняжка даже вообразить не может, как далека я от того, чтобы представить этого человека своим супругом», – подумала Ирия. Выйдя замуж за Амаро, Кристина нашла в Ирии младшую сестру и поставила себе цель найти ей хорошую партию. Ирию это никогда не раздражало: она знала, что брат с женой желают ей только добра. Она любила их обоих. Однако время от времени ей приходилось терпеть знакомства с самыми разными мужчинами и их попытки ухаживать за нею, а также устраивать побеги от некоторых кавалеров. До того как, уже состарившись, отец решил передать свое наследство в ее руки, он благосклонно смотрел на перспективу ее замужества и потому поощрял Кристину в ее намерениях: «Тебе-то с твоими связями среди всех наших знакомых, должно быть, удастся подобрать Ирии достойную партию».

– Значит, вы и есть правая рука дона Доситеу, – сказал дон Фелипе. – Невероятно, что такими многообразными владениями управляет женщина, вы не перестаете восхищать меня.

Ирия посмотрела на него, подняв бровь. «Хорошее начало», – подумала она. Ирия слышала такое не впервые и наверняка услышит еще не раз. Многие скотоводы в услужении ее отца отказывались подчиняться представительнице слабого пола, да и немало женщин в окрестных деревнях смотрело на нее недоверчиво и презрительно потому, что она делала мужскую работу. Они, видимо, сочувствовали Амилю, ведь ей досталась роль, которая естественным образом должна была принадлежать ему. Но Ирию все это мало волновало. Первым же делом она выгнала всех «мятежников» из семейных владений: пусть выживают сами. Некоторые вернулись в ближайшую зиму, поджав хвосты и выпрашивая средства на пропитание. Она не пускала их обратно до третьей зимы, когда голод и нужда хорошенько затянули им пояса. Один за другим они приходили и склонялись перед ней; впоследствии она заслужила всеобщее уважение тем, что трудилась с утра до ночи, знала землю, скот и виноград лучше своих работников, спасала их в худший час. Наконец, к ней начали обращаться при возникновении трудностей, как ко всеобщему кормильцу. «Народ надо держать в узде», – говорила она себе, вторя отцу. Поэтому для Ирии вопрос о браке и детях был исчерпан, и только Кристина продолжала обманывать себя, воображая ее невестой.

– Из ваших слов следует, будто вы полагаете, что женщина менее способна управлять этими землями, чем мужчина.

– Принято считать, что мужчина создан для дела, а женщина – для дома, ведь она существо более эмоциональное и чувствительное, – пояснил он, явно не стремясь ее обидеть. Ирия рассмеялась, сама не зная, притворно или взаправду, ведь дон Фелипе, несмотря на всю свою привлекательность, напомнил ей другого человека, столь же скучного и заурядного. – Вам смешно, сеньорита Кастронавеа?

– Не обижайтесь, дон Фелипе, вы не первый, кто ставит под сомнение способности женщин ко многим занятиям. Должно быть, тяжело принять доказательства обратного.

Он благодушно улыбнулся со всей присущей ему учтивостью, смягчавшей каждый его жест; они вышли из шумного зала на террасу, где прочая публика непринужденно переговаривалась при свете свечей. Ирия огляделась в поисках Андре. И снова лишь напомаженные гости, а его нигде не видно. Неожиданно ее охватила тревога: где же он?

– Полагаю, ваш случай уникален, сеньорита Кастронавеа.

– Вовсе нет. Я убеждена, что множество женщин, как и я, могли бы справиться с обязанностями, схожими с моими.

– Вижу, вы очень решительная женщина.

– Иначе невозможно держать в узде мужчин, – ответила она, посмотрев ему в глаза.

Дон Фелипе, услышав ее резкий ответ, широко распахнул глаза и поднял брови. Ирия не отвела взгляда, и он непроизвольно легонько поджал губы.

– В вас заключена сила, которой я не видел еще ни в одной женщине, сеньорита Кастронавеа.

– Пожалуй, вам стоит смотреть внимательнее. Вокруг хватает сильных женщин, дон Фелипе, но они увядают, столкнувшись с ограниченностью чужих суждений; мне повезло, что я отчасти их преодолела.

Какое-то время кавалер молча изучал ее, потом кивнул, не говоря более ни слова. Затем с той же галантностью, которую он демонстрировал весь вечер, он поцеловал ей руку и на мгновение застыл, не сводя с нее глаз.

– Позвольте принести вам белого вина, – сказал он.

Ирия кивнула в знак согласия и тут в глубине террасы увидела наконец Андре, изучающего ее потерянными, полными вожделения и обнаженного страдания глазами. Она попыталась оторвать взгляд, но некая сила подавила ее волю, вынуждая смотреть, как глаза ее племянника наполняются слезами. В них читались отчаяние, призрачные надежды, подернутые болью воспоминания, бездонная пропасть неразделенной любви. Андре шагнул к ней; Ирия качнула головой, чтобы он не подходил. Он замер, стиснув кулаки, зубы и всю свою страсть. В бушующем водовороте раскинувшегося между ними зала два сердца разбивались с оглушительным звоном, неслышимым среди гомона голосов, учтивых улыбок, кокетства и светских игр и бесед. Оглушенная чувством утраты, Ирия сдержала слезы, потому что ненавидела плакать, но ее глаза увлажнились. Они застыли друг перед другом, подобно двум статуям в саду, незыблемым и недвижимым, и Ирия почуяла нотку боли и пепла, которой отдает горечь от любви и невозможности обладания. В этот миг из толпы вынырнул дон Фелипе с вином из альбариньо в хрустальном бокале, вырвав их из оцепенения. Ирия тут же очнулась и натянула маску вежливости, как могла.

– В вашем погребе превосходное вино, сеньорита Кастронавеа, – сказал он, протягивая бокал, и тут же заметил, что с ней что-то не так. – Вам нехорошо?

Ирия повернулась, пряча чувства, взяла его под локоть и постаралась осушить слезы.

– Глаза заслезились от ветра, но все уже в порядке, – ответила она, шагнув в сторону сада. – Давайте немного пройдемся. Вы были правы, сегодня чудесная ночь.

Они отправились на прогулку под пристальным взглядом Андре, который с такого расстояния казался ходячим мертвецом, раздавленным чувством утраты, сравнимым по силе только с его привязанностью к ней. Ирия не могла больше смотреть, как разрывается его сердце. Иначе она пропадет, бросится к нему, чтобы утешить, приласкать, спасти от тоски по себе самой. Но усилием воли она подавила все свои воспоминания и продолжила путь вглубь Диких садов. «Не оборачивайся, не смотри, увидишь только горечь и боль, – сказала она себе. – Ты не можешь облегчить его страдания, потому что ты им причина». Так, под руку с другим мужчиной, Ирия шла прочь, твердя про себя, что зеленые поля, где они когда-то резвились, давно высохли, что гнездо на утесе, о который бились бушующие волны, наверняка давно опустело, а вся ее привязанность должна остаться глубоко на дне, тайной, погребенной под грузом ответственности.

Как только Матильда закончила исполнять один из ноктюрнов Шопена, раздались бурные рукоплескания. Ее игра захватила всех в маленькой музыкальной гостиной и даже привлекла гостей из соседнего зала; на какое-то время гул, смех и восклицания стихли. Еще не отзвенел последний аккорд, как слушатели бросились аплодировать и просить Матильду сыграть еще, но ей все это было неважно. Не имело для нее значения даже одобрение матери, которая первой принялась хлопать в ладоши: гордость орхидеей расцветала у нее в груди. Матильда ждала лишь вердикта своего учителя, дона Рамиро Салобреньи, человека тридцати двух лет от роду, безвкусно одетого, в помятом сюртуке, непричесанного и сейчас смотревшего на нее с другого конца комнаты. Он кивнул и беззвучно похлопал в ладоши, давая понять, что она оправдала его ожидания, и у нее внутри будто вспыхнуло солнце. Дон Рамиро был не только прославленным учителем игры на фортепиано в Оренсе, но и ее путеводной звездой. Между ними протянулась связь, рожденная музыкой. Он был таким просвещенным! Таким образованным! Он играл на скрипке, альте и кларнете, но лучше всего – на фортепиано. Не оборви его карьеру пианиста несчастный случай – в Мадриде его сбил конный экипаж, – он бы сейчас уже устроился в Мадридскую королевскую консерваторию при помощи своего приятеля, Мануэля Мендисабаля. Несмотря на травму, он сейчас мог бы преподавать в столице, однако предпочел остаться с ней, чтобы «отточить ее манеру игры до идеала». По просьбам публики Матильда начала исполнять Шуберта со всем доступным ей мастерством. Она хотела, чтобы дон Рамиро гордился ее талантами. Когда она закончила, снова грянули аплодисменты, и она вежливо удалилась туда, где с бокалом анисового ликера ее ждал наставник. Бедняга явно чувствовал себя не в своей тарелке. Темно-коричневый костюм, старомодный жилет, дешевая трость не гармонировали друг с другом и совершенно не смотрелись в высшем обществе Галисии, но он ей так нравился…

– Блестяще, сеньорита Кастронавеа, – сказал он, – как я всегда говорю вам, музыку надо пропускать через себя: играют многие, но лишь прочувствовав ее, мы придаем ей что-то свое, и вам только что это удалось.

– Если хотите, можем вернуться в зал или выйти на террасу, – предложила Матильда; от одной мысли, что она сможет провести с ним время вне занятий, у нее заблестели глаза.

– Разумеется, выйти на террасу – прекрасное предложение.

Матильда пересекала большой зал, здороваясь с друзьями семьи, когда отец, стоявший в боковых дверях возле открытых нараспашку высоких окон, жестом подозвал ее к себе. Матильду это разозлило. Ей наконец выпала возможность увидеть дона Рамиро вне музыкальной гостиной, и каких усилий стоило ей пригласить его и убедить прийти на званый вечер! Он был тих и скромен и не любил толпы. Этим они походили друг на друга. Скромность дона Рамиро не давала ему сделать первый шаг: он принадлежал к числу тех людей, что переживают по любому поводу и никогда ничего не предпринимают, предварительно не обдумав все и не один раз. Однако прием – Матильда не знала, зачем дед решил пригласить знакомых в имение – предоставил ей отличную возможность как-то укрепить молчаливую связь, возникшую между ними, проложить дорогу для дальнейшего развития их отношений. Она не хотела дожить до совершеннолетия без жениха, а отец предлагал ей одних стариков – алькальдов и рехидоров[12], с которыми у нее не было ничего общего. «Дон Рамиро хотя бы старше меня всего на девять лет», – подумала она. И ничего, что он когда-то был женат (его супруга скончалась от чахотки), в глазах Матильды это даже наделяло его определенной привлекательностью и придавало его облику оттенок меланхолии.

Извинившись перед доном Рамиро, она запетляла между гостей, двигаясь в сторону отца. Тот улыбнулся маэстро издалека и снова непринужденно отвернулся, ожидая ее.

– Матильда, дочка, оторвись от своего наставника, я не хочу, чтобы все подумали, будто больше тебя никто из присутствующих не интересует, – сказал он тихонько, поднеся к губам бокал. Матильда нахмурилась. – Хочу представить тебя человеку, про которого я тебе рассказывал, пойдем.

Она хотела было ответить, но рука отца властно легла ей на талию, и Матильде пришлось повиноваться. По пути она оборачивалась, ища взглядом дона Рамиро в гуще людей и глубоко переживая за него. Он там один, нервно улыбается, сжимая рюмку анисового ликера, беззащитный в окружении волков, удивленных присутствию простого человека в кругу зажиточных господ.

– Любезный дон Хайме Родригес-и-Пеньон, позвольте представить вам мою дочь Матильду. – Голос отца заставил ее посмотреть вперед, и она увидела мужчину далеко за пятьдесят, с седой бородой и круглой лысиной: тот уже держал ее затянутую в перчатку руку и целовал ее.

– Рад знакомству, сеньорита, – произнес он, и Матильде показалось, что его взгляд слишком задержался в вырезе ее платья, на талии, и в глазах его мелькнуло что-то грязное, ей незнакомое, но уже отвратительное. – Как вы и говорили, дон Амаро, прелестное создание.

Отец довольно кивнул, а Матильда снова обернулась, надеясь увидеть дона Рамиро. И увидела. Он стоял рассеянным изваянием, ни с кем не разговаривая, потому что никто не удостаивал его и словом. Для прочих он казался невидимкой, и на него обращали не больше внимания, чем на пунш или закуски. Она немедленно раскаялась, что пригласила его, и отчаянно захотела вернуться к нему, но отец указательным пальцем медленно развернул ее за подбородок, вынуждая посмотреть на дона Хайме. Тот разглядывал ее, одновременно утирая платком пот со лба и с жиденьких усиков.

– Милая, дон Хайме входит в исполнительный комитет Банка Изабеллы II, – сказал отец, будто перечисляя регалии военного. – Тебе наверняка будет приятно познакомиться с таким кавалером.

– Разумеется, отец, – ответила она, подстраиваясь под него. – Рада знакомству.

Повисло неуютное молчание, которое отец поспешил заполнить, похвалив ее блестящие навыки игры на фортепиано.

– Меня позабавила ваша игра, хотя, по правде говоря, у меня нет слуха, и я не различаю ни жанров, ни произведений, – сказал дон Хайме, снова осушив свой кубок и взглянув на отца Матильды. – Для меня музыка и искусство в целом – глупости, которые нужны ради забавы, но не могут принести никакой пользы.

Теперь в статую обратилась уже она, застыв между отцом и этим гротескным существом, исходившим по2том и бездарными суждениями о музыке и об искусстве, демонстрируя чуткость души, которой Господь наделил камень. Матильда снова попыталась оглянуться, но отец переместился ей за спину и положил руки на плечи.

– Все так, любезный дон Хайме, – поддакнул Амаро. – Предназначение искусства – приносить радость гостям на приемах, и это удается таким прекрасным созданиям, как моя Матильда.

– Это вы хорошо сказали, дон Амаро, – согласился дон Хайме. – Должен вам сообщить, что ваша дочь – превосходная исполнительница.

– Благодарю вас, я старался, чтобы она выросла милой и воспитанной девушкой и владела навыками, которые помогут ей отличиться; моей Матильде всегда нравилось фортепиано, поэтому мы обеспечили ей соответствующее образование.

Матильда, еле живая, не в силах пошевельнуться, отчаянно гадая, там ли еще несчастный дон Рамиро, почувствовала, как снедает внутренности свирепая тоска, медленно поднимаясь к горлу.

– Я всегда хотел завести детей, но моя супруга скончалась много лет назад, в родах, и это на время отвратило меня от брака, дон Амаро, – сказал дон Хайме ее отцу. – Я знаю, что это не по-христиански, мой капеллан все время твердит, что негоже мужчине быть одному, но горю не прикажешь.

Матильда сжала кулаки и челюсти; пока этот человек говорил, звериная тоска наконец свернулась глубокой печалью, готовой пролиться дождем. На глазах выступила едкая роса, и она украдкой, чтобы не привлекать внимания, утерла слезы до того, как они упадут.

– Я все понимаю, дон Хайме, – ответил отец, – но ваш капеллан верно говорит. Вам следует найти жену, которая хорошо о вас позаботится, пожалуй, молодую и здоровую, чтобы она обеспечила вам наследников.

Каждое слово ножом вонзалось в сердце Матильды, лишая ее жизни, неба, переполняя чашу ее отчаянья. Она не могла даже посмотреть в лицо банкиру, не перестававшему украдкой поглядывать на ее грудь, талию, губы, щеки, шею. Она попыталась шевельнуться, но отец еще сильнее сжал ее обнаженные плечи. Матильда почувствовала, что ее сейчас стошнит.

– Таковы мои намерения, именно с этой целью я уехал из Мадрида, – сказал дон Хайме. – Да поможет мне Господь в этом деле.

– Все сложится, дон Хайме, – откликнулся отец, – все сложится. В мире много красивых девушек, которые будут рады такой находке – опытный мужчина, который упрочит их положение в обществе. Да и вы по-прежнему завидный кавалер.

Банкир рассмеялся, словно желая показать, что отец говорит очевидные вещи, а Матильду скрутил новый рвотный позыв.

– У вас не найдется сигары?

– Есть гаванская, вам придется по вкусу, – предложил отец.

Он потянулся передать дону Хайме сигару, а Матильду при мысли о том, чтó она может увидеть, оглянувшись, охватил ужас даже сильнее печали. «Господь милостивый, пусть его там не будет, или у меня разорвется сердце», – подумала она. Матильда улучила момент, когда отец подносил свечу, чтобы поджечь сигару дону Хайме. Она оглянулась – и ничего не изменилось, дон Рамиро по-прежнему стоял на месте с тем же рассеянным, потерянным и таким мягким выражением лица, сжимал бокал, из которого так и не отпил, и нервничал. В этот самый миг он поднял голову и улыбнулся ей: ему были чужды разыгрывавшийся здесь спектакль, пересекающиеся интересы, вежливые судьбоносные фразы и удачные сделки, разбивающие мечты. Матильда знала, что дон Рамиро, словно сошедший с картины пятидесятилетней давности, был единственным хорошим и честным человеком во всем зале, единственным, кто пришел ради нее – не ради ее грудей, или губ, или детородного чрева. Он стоял тихо, как каменная статуя в роскошном саду, и нес на своих плечах все презрение людского рода – только ради нее, стоял с надеждой, что она сможет к нему вернуться. Пока отец Матильды не обернулся, не вырос снова непреодолимой стеной, она успела улыбнуться дону Рамиро в ответ и, терпя острую, жалящую душу боль, покачала головой: она никогда не будет его, их дорога завершалась бездонным обрывом, и ему больше незачем здесь оставаться. Дон Рамиро лишь улыбнулся ей, будто все эти преграды его не пугали, пожал плечами и продолжил ждать ее возвращения, понимая, что она не вернется.

Андре спешно добрался до своих покоев и запер дверь. Однако это не принесло ему облегчения: горе вспыхнуло вулканом, готовым к извержению. Он беспокойно заметался по комнате, раз за разом пропуская волосы сквозь пальцы, будто это поможет ему обрести внутренний покой. Он садился на кровать, в кресло у бюро, вскакивал, расхаживал кругами, возвращался к постели. Теперь он ясно видел, какое представление разыгрывалось между ним и тетей. Их завертело ураганом, закружило с бешеной силой. Наконец Андре рухнул на кровать, постарался усмирить сбившееся дыхание. Воспоминание о том, как она поймала его, как поцеловала, лаская его язык своим, порабощало Андре, дразнило, пробуждало в нем чудовищное желание, накрывало кипящей волной, поднявшейся до неба, и он был лишь бессильной мошкой в ее тени. «Теперь ты не только любишь ее, но и желаешь, и не контролируешь себя, – подумал он. – Нужно решать, как быть». С рассветом вся жизнь переменится. При каждой встрече, при каждом столкновении взглядов, при каждом движении они обречены теперь испытывать беспощадную, ломающую волю страсть. Вариантов у него не так много. Она не может бросить семейные владения на произвол судьбы, чтобы отдалиться от него, это убило бы ее: подумать только, передать власть Амилю, чтобы – в лучшем случае – заняться тем же в другом имении, работать на чужих людей. И это еще если они примут женщину, что маловероятно. Принадлежность к слабому полу резко ограничивает ее возможности. Оставить родовое гнездо придется ему, хотя никто не поймет причину, ведь он вернулся после десятилетнего отсутствия всего несколько месяцев назад. Как объяснить, что он бежит от искушения? И к тому же за пределами Галисии его ждет совсем другое будущее. Он устроится секретарем в какую-нибудь конторку, рассорится с семьей, будет влачить жалкое существование в дешевеньком пансионате. Если повезет, он сможет связаться с университетскими приятелями, чьи отцы были важными адвокатами в Мадриде.

Он поднялся с кровати, снова прошелся по комнате. Сел, сделал еще круг, задержался у окна. Посмотрел на дуб с пожелтевшими от летней жары листьями. Внизу сновали гости; Андре, как околдованный, прикипел к ним взглядом, ища ее среди фигур. Он резко почувствовал, что его охватила мания, отчаянная необходимость найти ее, увидеть еще раз, словно больше у него никогда не будет такой возможности.

– Я здесь, Андре.

Сзади раздался голос Ирии, и он закрыл глаза: страсть рвала ему горло и душу. Неспособный держать себя в руках и оттого испытывающий ужас, он обернулся и увидел ее, дивную, статуей застывшую на пороге. Силы небесные, как же она прекрасна! Он хотел было что-то сказать, но с губ сорвался только рваный вздох; она, распознав, что скрывалось за его тоскливым стоном, только слегка поджала губы. Андре, не в силах больше смотреть в зеленые глаза, в которых раскинулась вся Галисия, опустил голову и отвел взгляд.

– Я поднялась к тебе, чтобы сказать, что уезжаю, – сказала она. – Это не сиюминутное решение, я запланировала это уже какое-то время назад. Я сообщила отцу, что собираюсь осмотреть все наши земли, чтобы взглянуть, что там творится, и привести их в порядок. Я долго откладывала поездку, поэтому ближайшие несколько месяцев я проведу, путешествуя по Галисии. Нам обоим… нужно побыть подальше друг от друга.

Андре кивнул, не поднимая головы, онемевший, застывший в кандалах молчания, как узник, прикованный к стене темницы. Стоит ему оторвать взгляд от пола, как на него снова обрушится страсть, и он бросится упрашивать ее остаться. Так он только все усложнит. Она на мгновение задержалась в дверях, словно хотела добавить что-то еще. Андре, снедаемый любопытством и тоскою, поднял голову, увидел ее прямой силуэт, поцеловал одним только взглядом. Ирия не шелохнулась. «Господи, какая в ней сила духа, – подумал Андре. – Если бы не ее решимость, я бы уже бросился ей в ноги и умолял остаться». Андре открыл было рот, чтобы заговорить, но лишь почувствовал, как сдавливает горло воротник.

– Мне невыносима мысль о разлуке с тобой, – наконец произнес он, почти не отдавая себе в этом отчета. И тут же ощутил себя эгоистичным дураком, ведь ей удалось промолчать о чувствах, что обрекают на терзания их обоих.

Его взгляд на мгновение задержался на ней.

– Единственный способ справиться с этим – редко видеться. – Ирия сглотнула. – Поэтому, когда я вернусь, будет хорошо, если ты найдешь повод уехать на время.

– Ирия, это не решение.

– Другого у нас пока нет, Андре, – пояснила она.

– До каких пор это будет продолжаться?

– Пока ты не полюбишь свою будущую жену, – отрезала Ирия с огнем во взгляде. – Тогда проблема будет решена.

У Андре к горлу подкатила волна ярости, внутренний голос кричал, что этому никогда не бывать. Дело не в том, что он не способен разглядеть достоинства других девушек, просто никто не сможет сравниться с целой вселенной, которую заключала в себе его Ирия. Но он ничего не сказал. Только смотрел на нее, а она – на него, сознавая, что они не увидятся месяцами, что встречи их будут коротки и болезненны, молчание – исполнено тайного смысла, а сами они обернутся двумя одинокими островками средь океана отчаяния. Понимая это, они замерли на бесконечное мгновение, не сводя друг с друга глаз, и не было слов, способных выразить то, о чем кричало биение их сердец.

– Никогда не сомневайся в моей любви, мой король. Не сомневайся, что я буду любить тебя вечно, – сказала Ирия и, умолкнув, растворилась во мраке коридора.

Так они простились: в ярости, терзаниях и огне. Андре, прикованный к темному проему, где уже не было ее, наконец оторвал взгляд от пустого места, смиряя собственное дыхание. Уничтоженный, он снова повернулся к окну, к гостям. Понадеявшись этой ночью решить возникшую между ними с Ирией проблему, он открыл ящик Пандоры. Все добрые воспоминания пропитались горечью бесповоротного расставания, жестокой, беспощадной разлуки.

Он блуждал взглядом по фигурам гостей, по саду, как вдруг что-то привлекло его внимание под кроной дуба у окна. Андре выцепил силуэты двух влюбленных, скрывавшихся в ночи. Он подумал, как им повезло быть вместе, сливаться в объятиях, украдкой даря друг другу поцелуи вдали от осуждающих взоров. «Если бы я только мог однажды так же выкрасть душу Ирии… – безутешно подумал он. – Моей Ирии, моей незабвенной Ирии». Влюбленные разорвали поцелуй, скорее целомудренный, чем страстный, и тихонько вышли на свет, делая вид, что просто скромно прогуливаются по саду. В этот миг свечи рассеяли тень, и ему удалось их рассмотреть. Кавалер оказался Себастьяном Ордасом, а рядом с ним, горделивая и не столь уж невинная, держа себя больше как женщина, нежели как девушка, ступала, словно парящая над садом, семьей и всеми гостями, сестра Андре Басилиса.

Корделия де Рохас, виконтесса Мьерес, улыбалась окружавшим ее кавалерам так обворожительно, что каждый чувствовал, какую честь она ему оказывает своим вниманием. На самом деле она не испытывала к ним ни уважения, ни приязни. В действительности она не ценила никого, кроме мужа и сына. Все прочие вызывали у нее в лучшем случае жалость: так жалеют раненое животное, добивая его. С той лишь разницей, что она наслаждалась процессом. Должно быть, воспринимать мир как игру влиятельных и власть имущих она начала, когда скончалась от чахотки ее мать. Беда заставила ее увидеть жизнь без прикрас: ей пришлось растить двух младших братьев, Карлоса и Мануэля, и защищать их, в том числе и от бессердечного ублюдка, который достался им в отцы. Франсиско де Рохас срывал свою боль от потери жены на дочери, и постоянные семейные ссоры отпечатывались ремнем на ее коже. Она нашла спасение в деньгах и титуле, доставшихся от матери, и в доне Исидро. Когда они поженились, младшие братья поняли, каково жить без защиты сестры. «Терпите старика, его ремень и оскорбления: когда он преставится, все его состояние станет вашим, и вы сможете плюнуть ему на могилу, – наставляла она. – Никогда не пытайтесь увидеть меня в его отсутствие: он лишит вас наследства, и все наши усилия пойдут прахом; а когда старик умрет, что рано или поздно случится, не сообщайте мне об этом, пока не закопаете могилу». Благодаря отчаянной страсти к политике, со временем она сама, как ее отец, стала пожирательницей людских душ. Это помогало ей почувствовать вкус к жизни.

Теперь, в кругу павлинов, блистательных пингвинов и салонной мишуры, она прогуливалась, обмахиваясь веером, по цветнику тщеславия на торжественном приеме дона Доситеу. Корделия присутствовала на званом вечере исключительно из-за того, что так надо было ее мужу, дону Исидро Ордасу. Она никогда и ни в чем не могла отказать супругу. Для нее он был исполином, высшим существом, не похожим ни на одного мужчину и способным свершить все, что бы он ни задумал. Она обожала его хищнические повадки, беспринципность в ведении дел, навязчивую потребность выигрывать сражения в ее честь. Пожалуй, именно за это она его и полюбила. Чудесным образом натура Исидро дополняла ее собственный характер: ей страшно нравилось смотреть, как власть имущие склоняются перед несгибаемой волей ее мужа. А ему, будто все это было игрой, приятно было добиваться подчинения, чтобы потешить свое самолюбие – и порадовать ее.

– Мои поздравления, дон Марсело, я слышала, вы снова женились, – сказала Корделия пузатому алькальду Саррии, улыбнувшись так, будто была готова предаться с ним пороку. – Передайте супруге, что я буду счастлива принять ее у себя. Пусть только напишет мне.

– Не сомневаюсь, именно так она и поступит: она недавно прибыла из столицы и чувствует себя слегка потерянной.

Старик выпятил грудь и невольно опустил взгляд к вырезу ее платья. Корделия отвернулась, оставляя его терзаться желанием увидеть больше, и прошлась по залу. Она засмотрелась на благородную древесину, которой была обшита нижняя половина стены; выше висели масляные картины дона Косме де Акуньи и дона Педро Акосты, а также портреты семьи Кастронавеа кисти дона Хосе Мадрасо. Она подошла к изображению патриарха, дона Доситеу, и рассмотрела его поближе. У него было угловатое лицо человека, познавшего жизнь, из тех, что никого не оставляют равнодушным. Когда решался вопрос с обвалом, скотовод показал когти, хотя и не сильно. И все же Корделии казалось, что неожиданное молчание дона Доситеу после судебного постановления, как и то, что он не попытался подать апелляцию в вышестоящие инстанции, было лишь затишьем перед бурей. И приглашение на званый вечер едва ли случайно. «Этому скотоводу что-то нужно, – говорила она мужу, пока камердинер застегивал на нем ботинки, – будь осторожен, не стоит его недооценивать». Исидро утвердительно кивнул. Затем они отправились на прием, где им предстояло встретиться с разными знакомыми, находясь под зорким присмотром дона Орасио Сальватерры, человека чересчур молчаливого, на ее вкус, но чрезвычайно полезного.

– Матушка, – неожиданно произнес оказавшийся рядом сын, – мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Сперва Корделия только мельком взглянула на него, но при виде его раскрасневшегося лица присмотрелась внимательнее.

– Что у тебя стряслось, родной?

– Пойдем, пойдем в одну из соседних комнат. – Он бережно взял ее за руку. – Нам нужно поговорить наедине.

Корделия, в которой эта просьба пробудила любопытство, проследовала за сыном. Они пересекли зал с его павлинами, насмешливыми шепотками и презрительными взглядами, вышли в главный коридор, соединяющий оба крыла здания, и все больше и больше удалялись от толпы, бального зала и отзвуков оркестра, пока не нашли маленькую чайную. В отличие от остальных залов, где все бурлило, эта комната дышала спокойствием и подходила для уединенной беседы. Корделия залюбовалась лучами заката, жавшимися к зеркалам, к точеным комодам, отделанным мрамором, к молчаливым занавесям с золочеными гардинами, к камину из белой яшмы со статуэтками львов, напоминавшими двух стражей. Выжидательно взглянув на сына, Корделия присела на диван с изящной деревянной инкрустацией, скрывшись в сумерках. Себастьян прошелся по комнате, подыскивая слова, глядя то в пол, то на нее, словно пытаясь справиться с нервозностью.

– Ты расскажешь мне?..

– Я сделал предложение Басилисе де Кастронавеа.

Корделия выгнула бровь, сохраняя спокойствие.

– Что ты, говоришь, сделал?

– Мне нужна твоя поддержка, матушка.

Корделия улыбнулась, будто это все дурная шутка, а ее Себастьян – тряпичная марионетка в руках жестокого кукловода-любви. Тогда сын бросился ей в ноги, прижался щекой к коленям и взял ее руки в свои, глядя с надеждой, что любовь к нему смягчит ее сердце.

– Прошу вас, матушка, – взмолился он. – Я не хочу, чтобы вся моя жизнь прошла мимо: я очень люблю эту девушку. Вы же знаете, что я бы не стал просить вас, не будь я совершенно убежден, что хочу в жены именно ее, а отец никогда не даст свое благословение без вашего одобрения.

Она заглянула ему в глаза – измученные, исполненные отчаянной жажды жизни и надежды, которой не суждено сбыться. «В некотором роде его отчаянье похоже на мое», – подумала она. Она с детства испытывала тягу к политике (не потому, что хотела бороться во благо обездоленных – за подобными заявлениями всякие политики скрывают жажду власти, – а лишь потому, что хотела распоряжаться другими людьми), но для женщины в мире, сделанном по мужским меркам, это было довольно непросто. Ее отец, Франсиско де Рохас, старался развить подобные устремления в сыновьях, Карлосе и Мануэле, но совершенно пренебрегал ее образованием в этой области. «Недальновидный старикан», – думала она, вспоминая о былом. Напротив, братья, которых она обожала всей душой, были благословением свыше, а в ней видели пример для подражания. Благодаря им она не знала недостатка в книгах и учении.

– Матушка, скажите что-то, прошу вас, – взмолился Себастьян, не поднимаясь с колен и явно отчаянно боясь отказа.

Она мельком пробежалась пальцами по волосам сына, погладила по щеке, взяла за подбородок и подняла его голову.

– Пожалуйста, умоляю вас, – продолжил он свою горестную песнь. – Если вы поддержите меня, отец…

– Душа моя, – позвала она, – ш-ш-ш, не терзайся так, это неприлично. Страдать пристало лишь простолюдинам, а ты однажды будешь виконтом.

– Вы поддержите меня? – Себастьян посмотрел на нее и через мгновение отпрянул. – Пожа… луйста.

И снова взгляд раненого зверька, повлажневшие глаза, дрожащие губы, предвещавшие слезы, страшная боль, порожденная слабостью. Корделия скрестила руки на груди и посмотрела на него с невыразимой нежностью:

– Нет, мой хороший, – шепнула она с бархатной мягкостью. – Боюсь, тебе придется отказаться от своих слов, пока отец не услышал о том, что ты натворил.

Кровь отлила от лица ее сына; ошеломленный ее ответом, он судорожно втянул воздух в легкие и обронил одинокую непокорную слезу. Себастьян поднялся на ноги, одернул фрак и направился к двери. На пороге он остановился и гневно выдохнул, не оборачиваясь:

– В этот раз я не уступлю, матушка, сколько бы людей отец ни посылал избить меня, – сказал он.

Мгновение спустя Корделия кивнула и, пока Себастьян не ушел, встала и приблизилась к нему со спины.

– Посмотрим, так ли это, – с вызовом ответила она. – Если ты все для себя решил, сын мой, прими последствия и борись за свое решение.

Себастьян вышел из чайной и закрыл дверь, хлопнув сильнее обычного. Корделия сказала себе, что бедняжка не создан для борьбы. И все же она понимала чувства сына лучше, чем он мог предположить, ведь ей самой пришлось устраивать свой брак всего в девятнадцать лет. Франсиско, ее холодный, как лед, отец, не видел удачной партии в Исидро: у него имелись деньги, но он был скромного происхождения. Однако все изменилось, когда она передала жениху письма деликатного характера, при помощи которых Исидро мог шантажировать будущего тестя: тот полжизни тайно поддерживал карлистов. Перед перспективой оказаться у позорного столба отец уступил. Свадьбу сыграли через пару месяцев, и они с Исидро, похожие друг на друга, как две капли воды, наконец смогли быть вместе. Неудивительно, что отец с сыновьями, Карлосом и Мануэлем, навещали их только по важным поводам. Она тоже не ждала визитов отца, он – как и она – был ужасным человеком, и, хотя страдал безрассудством и чрезмерным самолюбием, был далеко не глуп. Благодаря ему Корделия выучила пару ценных уроков: не стоит тратить время на людей ниже тебя, они существуют для услужения; чтобы сломить чужую волю, надобно узнать секреты этого человека. Ради свадьбы она впервые воспользовалась вторым уроком и выяснила, что, хотя в политику ей дорога закрыта, задавшись определенной целью, она вполне способна управлять чувствами других людей или использовать их в своих интересах. Замужество стоило ей большой жертвы – разлуки с братьями, Карлосом и Мануэлем. Приходилось поддерживать видимость разрыва, но втайне от старика оба частенько писали ей. Узнай он, лишил бы их наследства. Но братская привязанность была сильнее страха; они рано потеряли мать, и сестра практически заменила им ее. Карлос, ближе к ней по возрасту, обожал Корделию всем сердцем, младшенький Мануэль – почти так же сильно, как он. Она была для них маяком, помогавшим пережить любую бурю.

Она подошла к комодам. Огладила ручки с филигранно исполненным цветочным узором, задержалась у высоких окон. Залюбовалась последними лучами солнца, придававшими вечеру оттенок волшебства, подумала, что Исидро плохо воспримет выходку Себастьяна.

– Нам пора, любимая. – Она обернулась, услышав напряженный голос мужа. – Боюсь, что люди галисийца рыскают по шахтам, пока мы здесь.

Это ее несколько обеспокоило. Если станет известно, что таится в шахтах, вся их империя будет под угрозой.

– Ты сообщил сеньору Сальватерре?

– Он помчался туда во весь опор. Нам надо идти.

– Нет, любимый, не надо, – по-прежнему мягко сказала она. – Мы будем в числе последних, кто покинет этот дом. Если люди дона Доситеу ничего не найдут, мы не выдадим себя, в спешке уйдя с приема. А если найдут… Что ж, любовь моя. – Она вскинула бровь. – Если они что-то найдут, боюсь, нам придется навсегда заткнуть ему рот.

Он неторопливо подошел

и, прежде чем нанести смертельный удар,

улыбнулся – так улыбаются

поверженному врагу,

предрекая падение империи.

Амиль устроился в кожаном кресле с подлокотниками и стал ждать, стараясь обуздать свои фантазии о перспективах, которые откроются для него после встречи с доном Исидро. Он подумал, что облицованный черешневым деревом зал с вьющейся по потолку лепниной и зеркалами в затейливых рамах с растительным узором отлично отражает двойственную сущность дельца. «Иллюзия порядочности», – подумал он. Быть может, за добротной древесиной и витавшим в комнате ароматом нарциссов скрывается поглощающая все без разбору плесень, что под стать гнилой натуре самого хозяина этого дома. За большим столом с объемным секретером стоял огромный шкаф, на застекленных полках которого горделиво красовалась книжная коллекция, бросавшая вызов ходу времени.

Амиль кашлянул и огладил красноватую кожу трона, на котором восседал, представляя себя владельцем такой же роскоши. Мягкая поверхность под подушечками пальцев перенесла его в идиллический мир, где он при власти и деньгах, где его слово – закон. Так жили дед и дон Исидро. Амиль не мог упустить возможности обрести независимость, доказать себе и родным, что все они ошибались на его счет. Вернувшись из шахты на следующий день после приема, он пришел к деду в кабинет, не столь роскошный, как этот, но более просторный, пропитанный запахом сухой выделанной кожи вместо цветочного аромата, и сказал деду, что не нашел ничего, кроме угля, и что в коридоре за решеткой хранятся всего лишь инструменты, запертые на ключ. Доситеу какое-то время пристально всматривался в него, и Амилю на мгновение показалось, что тот распознал ложь в его взгляде. Однако дед отпустил его, не говоря ни слова: он снова погрузился в каменное молчание. Из осторожности Амиль прождал две недели, работая не покладая рук: Ирия, к которой позднее присоединилась Пятая со своим громадным черным псом Беробрео, решила разведать обстановку в родовых землях. А он остался за управляющего под зорким присмотром деда. «Тревожно мне, – думал Амиль, – будто весь день в затылок дышит хищный зверь».

Две недели спустя Амиль собрался нанести визит дону Исидро: он выбрал один из отцовских «карточных дней» – дважды в месяц отец исчезал на какое-то время, чтобы поиграть в мус и пообщаться с приятелями в одном частном клубе в Хинсо-де-Лимии. Тогда мать едва покидала свои покои: из-за отъезда мужа она пребывала в мрачном расположении духа. Ей не нравилось, что супруг целый день пропадает за картами, сигарами и распитием спиртного, да еще и, весьма вероятно, в женском обществе. Поэтому именно этим утром, пока все спали, а дом походил на кладбище в безлунную ночь, Амиль покинул Ас-Айрас. Ему пришлось миновать одну только раннюю пташку Сельсу, и Амиль воспользовался заранее заготовленным предлогом: он, мол, собирается проведать винодельни в Сан-Мартине, что находится в Кироге, за горой О-Серенго. Няня кивнула, не изменяя своей привычной сговорчивости, и Амиль отправился в путь. Выехав за границы имения, он сразу же свернул на дорогу, ведущую в А-Руа, а оттуда поскакал в Понферраду, куда прибыл к ночи. На ночлег он остановился на маленьком постоялом дворе, хотя в городе у них был дом, поскольку не хотел, чтобы о его визите стало известно.

Амиль поднял взгляд к высоким окнам, за которыми отступала ночь, когда услышал скрип паркета, доносящийся снаружи кабинета. Он одернул сюртук, поднялся и сделал шаг вперед, оставив позади два одинаковых кресла, облицованный деревом камин и столик с точеными ножками. Наконец дверь открылась, и дворецкий пропустил вперед дона Исидро. Тот, безупречный от лацканов жемчужно-серого сюртука и брюк в тон до носков ботинок, зашел в комнату, поглядывая на карманные часы.

– У меня есть на вас пять минут, сеньор Кастронавеа, – сказал делец, спрятав часы и доставая огромную гаванскую сигару. Он уселся в одно из кресел и жестом велел Амилю устраиваться поудобнее.

– Мне больше и не нужно.

Делец посмотрел на него пристально и выжидательно. Облик дона Исидро напомнил Амилю бюст римского императора, бесчувственный и безглазый. Он воспользовался приглашением хозяина, но прежде сунул руку в карман и высыпал на мраморную столешницу мелкую серебряную крошку. Дон Исидро подался в кресле вперед, внимательно наблюдая за его действиями. Он закурил сигару и выдохнул дым, сохраняя невозмутимость перед лицом раскрытия своей тайны. Амиль подождал пару мгновений, чтобы густое облако растворилось под потолком, и победно улыбнулся.

– Дед не знает ни что я здесь, ни чем вы заняты в горах, – наконец произнес он. – Пока не знает.

Дон Исидро не изменился в лице. Только слегка нахмурил брови и откинулся на спинку кресла. То тихонько скрипнуло, словно свидетельствуя о своей надежности и способности вынести любые потрясения. Амиль ждал, скажет ли что-нибудь делец, пока аромат нарциссов в воздухе истончался под натиском густого сигарного дыма.

– Чего вы хотите?

– Стать вашим партнером.

– Мне не нужен…

– Мы оба понимаем, – прервал его Амиль, перехватывая инициативу, – если корона проведает, что вместе с углем вы добываете серебро, вы окажетесь за решеткой и потеряете все.

Повисла тишина; дон Исидро, прищурившись, вперил в собеседника свой безжалостный взгляд и продолжал курить. Амиль стал ждать, чувствуя, как от нервов покалывает кончики пальцев. «Скажи любому другому, что раскрыл такой секрет, и у него бы волосы дыбом встали, – подумал он, – но этому, кажется, все нипочем».

– Как я и говорил, – продолжил дон Исидро безмятежнее ясного летнего неба, – мне не нужен партнер.

Предприниматель снова невозмутимо закурил. Амиль ничего не ответил и продолжил ждать; между ними разверзлась яростная тишина, подобная дикому зверю, способному заставить его замолчать навеки. Он понял, что для дона Исидро разговор окончен, а его мечты о независимости умирают в муках. Нужно идти ва-банк, убедить его, что амбиции Амиля – не пустой звук.

– Послушайте, сеньор Ордас, когда я покину эту комнату…

Делец на мгновение поднял указательный палец, привычным жестом показывая, кто хозяин ситуации, и слегка наклонился к нему.

– Не лгите, – сказал дон Исидро с поистине кошачьим хладнокровием. – Не лгите мне в моем собственном доме.

Побледневший Амиль непонимающе покачал головой.

– Вы пришли сюда не для того, чтобы стать моим партнером, – пояснил он. – Во-первых, потому что у моих партнеров есть деньги, а у вас нет; во-вторых, потому что мои партнеры готовы пойти на риск ради выгоды, а вы нет; в-третьих, потому что у моих партнеров хватает пороху вести со мной дела, а у вас нет.

Амиль не знал, как отвечать на такие слова. Он почувствовал себя неожиданно беззащитным, потерянным, с него слетела вся уверенность, с какой он пересек этот порог, все его силы поглотил не ведающий жалости взгляд дона Исидро.

– Я только хочу сказать, что если уйду отсюда без…

– Помолчите. – Приказ и жестокий взгляд, уничтожающий людскую волю, вдавили Амиля в кресло. Ему оставалось только внимать словам дельца. – Будьте правдивы, сеньор. Вы пришли шантажировать меня, а не стать моим партнером или предложить сделку. Неужели вы и правда думаете, что мне не приходилось иметь дело с нечистоплотными авантюристами, c голодающими самохвалами, с жадными проходимцами, с посредственными выскочками или с болванами вроде вас, вздумавшими поживиться за мой счет?

– Я не думал оскорбить вас, дон Исидро, – сказал Амиль. – Я только хотел…

– Знаю я, чего вы хотели. Я уже несколько дней жду вашего визита, – ответил предприниматель, поднявшись на ноги и пыхнув сигарой. – С учетом сложившейся ситуации предлагаю заключить сделку. – Он развернулся, подошел к рабочему столу и позвонил в колокольчик. – Если вы согласитесь, будем считать вопрос закрытым; если откажетесь, а у вас есть на это право, боюсь, вам придется обсудить ваши требования с доном Орасио Сальватеррой и его людьми.

В этот момент дверь открылась, и зашел дворецкий, пропуская того самого дона Орасио, высокого человека, которого Амиль видел на званом вечере деда. Той ночью его внимание привлек приметный шрам дона Орасио. Он говорил о том, что этот человек опасен. Амиль выдержал его взгляд, пытаясь сохранить лицо. Дон Орасио – вытянутый, как винтовка, облаченный в темно-синее, с резко очерченными скулами и линией челюсти – со зловещей улыбкой жестом руки предложил Амилю сделать выбор. Побежденный, тот сдался и опустил глаза. За рослым вожаком зашли еще четверо крепких мужчин, судя по виду, не понаслышке знавших, что такое отнимать чужую жизнь. Амиль сглотнул, силясь сдержать панику и нервную дрожь. «Они тебя убьют, – подумал он. – Если не примешь предложение, полетишь с какой-нибудь скалы неподалеку от собственного имения – и дело с концом». Он почувствовал смерть близко, как никогда, и в животе его завязался узел, лишающий дара речи. Один из вошедших неспешно придвинулся к нему справа и скрестил руки на груди, демонстрируя татуировку с черным скорпионом на запястье. Еще двое зловеще нависли у него за спиной. Амиль судорожно вздохнул, чтобы справиться с собой, и вжался в кресло. Теперь он водил по нему кончиками пальцев, не теша себя мыслями о богатстве, растворившимися в воздухе, а думая о неотвратимой смерти.

– Я вас слушаю, – ответил Амиль.

– Я сделаю вас богатым человеком, – сказал дон Исидро и вдруг улыбнулся, – но мне понадобится кое-что взамен, чтобы удостовериться в вашем молчании. – Амиль едва сумел кивнуть. Дон Орасио подошел к нему своей страшной звериной поступью, подавляя его своим присутствием. Амиль мельком взглянул на него и кашлянул с напускным спокойствием. – Я хочу, чтобы вы рассказывали мне обо всем, что происходит в Ас-Айрасе, – продолжил дон Исидро. – Прежде всего, каковы намерения вашего деда в отношении меня. Мы договорились?

Амиль легонько кивнул. Независимость, которой он так жаждал, в обмен на предательство семьи. Ему не нравились эти условия, но другой возможности у него, наверное, не будет. Он немного подождал под тяжелыми и безмолвными взглядами всех собравшихся. Молодой Кастронавеа показался себе крошечным человечком с непомерными амбициями и ухватился за них, чтобы не намочить штаны, ибо больше храбрости взяться было неоткуда.

– Договорились, – сказал Амиль, не сумев скрыть дрожь в голосе. – Я согласен работать на вас и молчать, если вы объясните, о каком богатстве идет речь, и мы заключим письменное соглашение.

Дон Исидро показался слегка удивленным, словно не ждал от него такого продуманного ответа, и выдохнул колечко дыма. Затем улыбнулся, сладко, как змей, и протянул ему руку.

– Я передам вам сто тысяч реалов и буду переводить по пять тысяч в год в банк по вашему выбору на счет, открытый на ваше имя.

Амиль не смог сдержать нервной улыбки.

– Если вы задержитесь сегодня в Понферраде, сегодня вечером мы подпишем договор, где вы подтвердите, что работаете на меня, – добавил дон Исидро.

– Да, разумеется, – поспешно и слишком пылко ответил Амиль.

У Амиля не было иллюзий насчет происходящего. Он знал, что, принимая эти деньги, подписывает себе приговор: если станет известно, что в шахте Наседейро добывают серебро, фортуна резко повернется к нему спиной, и за предательство семьи и деда он окажется на улице. Договор будет заключен на его имя, что рискованно, но Амиля это не волновало – он станет магнатом. К тому же дону Исидро не выгодно, чтобы кто-то прознал о его сказочных доходах, а после подписания документа его тайна тоже будет стоять на кону. Амиль встал и попрощался, пожав руку дельца так крепко, как только мог, а затем все те же четверо с угрожающим видом проводили его до выхода.

Исидро остался стоять и курить с непроницаемым видом, провожая глазами внука дона Доситеу, покинувшего кабинет. Закрыв за ним дверь, дон Орасио достал гребешок и пригладил черный вихор. Потом он вопросительно посмотрел на Исидро, но тот молча повернулся к пустому камину, чтобы расположиться поудобнее. Его не отпускало чувство, что Амиль де Кастронавеа был лишь бледной тенью дона Доситеу, юным корыстолюбцем, которому не хватало силы духа проложить собственный путь. Люди, ведомые жадностью, всегда казались ему склонными к предательству, ведь смелость в них рождается исключительно из жажды заполучить то, что им не принадлежит, и они готовы сойти в преисподнюю, лишь бы заполучить желаемое. Под конец они выгорают в призраков, поглощенных собственной одержимостью, потому что больше у них и нет ничего.

– Это не слишком много денег? – спросил дон Орасио с другого конца комнаты.

– Не для меня, и это невысокая цена за его молчание, – ответил он, выдыхая дым. – Теперь для дона Доситеу этот юноша столь же виновен в смертях у Наседейро, как и я. К тому же он не может потратить эти деньги, не солгав. Ежели он умен, состряпает добротную историю и убедит деда, что заработал деньги честным трудом: допустим, какие-нибудь не слишком значительные, но успешные сделки, которые со временем сумеют оправдать такую сумму денег. А ежели он глуп, возникнут подозрения о его сговоре со мной, и нам придется прибегнуть ко второму варианту.

– Про вас нельзя сказать, что вы предпочитаете кнут прянику. Я так понимаю, что нам теперь придется за ним приглядывать?

Исидро кивнул и снова затянулся.

– Я хочу, чтобы вы поговорили с нашим осведомителем, – добавил он с выдержкой умелого охотника. – Передайте ему, что он может рассчитывать на дополнительное вознаграждение, если будет сообщать нам обо всем, что происходит между Амилем и его дедом.

– Не беспокойтесь, я встречусь с ним завтрашней ночью, – ответил дон Орасио. – Мы встречаемся в условленные дни, чтобы не обмениваться сообщениями, которые могут перехватить.

Исидро выдохнул дым и тихонько щелкнул языком.

– Но напомните ему, чтобы прислушивался ко всем разговорам. Нам нужно знать в подробностях, что происходит в имении Кастронавеа. – Они смолкли, и в сложившейся интерлюдии сигарный дым сильнее заклубился в комнате. – Давайте продолжим нашу шахматную партию, – заключил Исидро.

Игра в шахматы с сеньором Сальватеррой развлекала Исидро. Дон Орасио был самым ценным его подчиненным и, вероятно, единственным, к кому он испытывал уважение и нечто похожее на дружеские чувства, хотя, разумеется, равным Исидро его не считал, а расположение берег только для жены и сына.

Тот кивнул, и Исидро неторопливо покинул кабинет, заперев за собой дверь. Пока они шли по коридору, он думал о том, что лучше бы внук дона Доситеу оказался достаточно умен, чтобы хранить молчание, ради своего собственного блага и ради блага семьи Кастронавеа. Исидро считал себя разумным человеком. Только душевнобольным нравится проливать кровь без причины. Он же предпочитал заплатить пару грошей и спать спокойно, а не заметать следы вынужденных убийств. Однако у него на счету было уже столько темных дел, что еще одной капле не переполнить чашу. И Исидро хорошо знал, что в этом смысле душа его подобна бездонному колодцу.

Андре соскочил с лошади, взял вожжи в руку и окинул взглядом луг, подставляя лицо утреннему ветерку, теплому и свежему. Небо было окрашено в ярко-синий цвет, а сквозь льняные гобелены немногочисленных облаков легко просачивался свет. Утро, несомненно, выдалось необычное, ведь, как правило, в «карточные дни» атмосфера в поместье стояла удручающая: мать затворялась у себя и почти не покидала свои покои, молчаливая и печальная. Оно и понятно: все знали, что отец уехал, чтобы отдохнуть от жены за игрой и выпивкой в чужой компании. Разумеется, скандала никто не устраивал, дед Доситеу всегда закрывал глаза на эту отцовскую привычку. «Таковы мужчины, – как-то сказал он Андре. – У мужчин есть потребности, которые необходимо удовлетворять, и брака не всегда для этого достаточно, Андре». В действительности, если бы не находившее на мать уныние, «карточные дни» не привлекли бы ничьего внимания, поскольку подобные отлучки считались правом мужа, а жене оставалось только смириться.

Однако это утро началось иначе: еще до полудня мать зашла в кабинет и взяла с него обещание отправиться с ней на луг. Как ни странно, она не просто устроила выезд на природу с девочками и Андре, но также разослала письма близким друзьям – Хиль Гарридо, Ортегам и другим семьям – с приглашением присоединиться к пикнику. Поначалу Андре отказывался, но мать настаивала, и он дал слово, что присоединится к ним позже. Однако в тот момент он решил про себя, что останется дома.

С отъездом Ирии Андре сделался нелюдим, вял и меланхоличен; хотя в поисках забытья он с головой погрузился в возню с бумагами, ему все было в тягость. Она мерещилась ему на каждой тропинке, в дубовой роще, в заводи. Иногда он сам для себя неожиданно оказывался на верхней галерее, где рассматривал портрет Ирии на фоне заснеженных диких гор, не в силах отвести взгляд от ее зеленых глаз. Весь дом наводняли воспоминания о ней. По ночам становилось лишь хуже, отсутствие Ирии ощущалось острее, ведь он оставался один, метался среди подушек и простыней, терзаемый памятью о двух поцелуях – приветственном и том, что вынул из него душу у фонтана Минервы. В груди разгорался пожар, полыхало желание обладать Ирией. Он силился уснуть, чтобы забыться хоть немного, а затем видел ее во сне, чтобы, проснувшись, вновь захлебнуться все той же беспокойной волной. «Господи, или она моей будет, или я сойду с ума», – сказал себе он. Поэтому этим утром Андре, измученный несбыточностью своих желаний, решил все-таки предаться праздности и сообщил деду, что присоединится к пикнику на лугу.

Сейчас он спускался по склону, ведя на поводу свою кобылу, чтобы укрыться в тени большого дуба. Там на пледах под покровом полутени, словно позируя для картины, несколькими стайками расположились дамы, они читали журналы о моде наподобие «Ла мода элеганте» и «Эль токадор». В сторонке отдыхали кавалеры: прохаживались, покачивая серебряными тростями, говорили о политике, одобрительно кивали, курили сигарки. Андре разглядел и несколько пар: одни сидели, наклонившись друг к другу, другие гуляли рука об руку – девушки с зонтиками от солнца, мужчины в цилиндрах – и внимательно следили за взглядами остальных, в особенности своих спутников. В отдалении кричали дети, оставленные под присмотром нянь, а вокруг чайных сервизов, солений, сыров, анисового ликера и вина роился небольшой батальон слуг, беспокойно снующих между господами, чтобы поднести еду или помочь чем-то еще. Едва Андре направился к матушкиной компании, как Луисильо, один из лакеев имения, забрал поводья его лошади и увел ее.

– Добрый день, дамы, – сказал Андре, снимая шляпу; ему показалось, будто своим прибытием он прервал отрепетированную сцену спектакля.

Все вежливо поприветствовали его, он поцеловал мать в щеку.

– Здравствуй, сынок, – сказала она.

Андре бросил взгляд на хмурую Баси и чмокнул в щеку и ее.

– Могу я поинтересоваться, что у тебя стряслось?

– У нее стряслось то, что дон Себастьян Ордас не приехал, – пояснила мать, и Баси жестом дала понять, что не хочет об этом говорить. – Ваша мать совершила непростительную ошибку, недостаточно расторопно послав ему письмо.

– Ах! Юная любовь, – встряла донья Каталина, одна из тех дам, что выскакивают замуж, едва им стукнет семнадцать, быстро вдовеют и, как говорят, замуж больше не хотят. – Ничто не придает девушке такой значимости в кругу друзей, как любовные страдания.

Андре было улыбнулся, но хватило одного взгляда на сестру, чтобы понять, что ей это все совсем не нравится. Она была не склонна к любовным страданиям, зато злилась, когда выходило не так, как она хотела.

– Не переживайте, сеньорита Баси, дон Себастьян наверняка вскоре почтит нас своим присутствием, – обратилась к ней донья Мариса Пастор.

Баси только кивнула и фальшиво улыбнулась, вынужденная терпеть, что о ней говорят так, будто ее здесь нет. Андре закусил губу, чтобы не рассмеяться над возмущением сестры, и, отвернувшись, оказался лицом к лицу с ясноглазой девушкой, которую смутно и отдаленно помнил, но не мог понять, откуда.

– А, родной, не знаю, помнишь ли ты сеньориту Магдалену Ортегу.

«Малышка Магда, – подумал он. – Как же она изменилась». Он помнил девчушку на пять лет его младше, с которой гулял бесконечными летними месяцами в детстве, ведь семья Ортега всегда дружила с Кастронавеа. Перед глазами встала картинка: вот они вдвоем собирают и вместе поедают ежевику. Детское лицо, всплывшее в памяти, оформилось, похорошело, подчеркивая природную красоту.

– Разумеется, помню, – мгновенно ответил он.

Она лишь улыбнулась и поприветствовала его с простотой и изяществом. Он поцеловал тыльную сторону протянутой ему руки в белой шелковой перчатке. Подняв голову, Андре залюбовался острыми скулами, идеально прямым носом, жемчужно-белыми зубами. «Она прелестна», – подумал он. Распущенные по случаю пикника и обрамленные двумя косичками на висках, волосы Магдалены водопадом струились к бирюзе ее платья и ниже. Грудь ее была затянута в корсет, а открытый вырез обнажал плечи, скромно прикрытые шелковой накидкой, по краю расшитой серебряной нитью.

– Она вернулась из столицы после обучения в пансионе визитанток[13] и, насколько мне известно, собирается обосноваться в наших краях, – добавила мать, вопросительно взглянув на Магдалену.

– Все так, донья Кристина, – незамедлительно ответила девушка. – Матушка страдает от определенного недуга, и нам посоветовали пожить в горах. Ей всегда нравился горный воздух.

Андре в знак понимания кивнул головой, а у матери засияли глаза, будто слова Магдалены отлично вписывались в задуманное ею.

– Какая жалость, что ваша матушка не смогла присоединиться к нам, сегодня такой славный день, – сказала она. – Передайте ей, что мы желаем ей скорейшего выздоровления и рады ее возвращению. Но нам повезло, что пикник посетили вы с дядюшками. Ведь правда, Андре?

– Разумеется, матушка, – подтвердил он и снова подумал, что мать проявляет к этому какой-то особый интерес.

– Так пригласи девушку прогуляться. Не стоит вам сидеть с нами, родной, наши беседы не слишком занимательны для молодежи.

– Конечно. – Андре тут же подал Магдалене руку, осознав, что появление сеньориты Ортеги на пикнике не случайно. Ему стало неприятно, ведь он не знал, что из происходящего было условлено заранее, а что – случайность. – Пройдемся?

Личико сеньориты Ортеги вновь осветила улыбка. Она раскрыла зонтик и оперлась о руку Андре, и они отправились на прогулку. Он еще раз взглянул на мать, окруженную подругами, ликерами, винами, печеньями и поверхностными беседами. Она украдкой встретилась с ним глазами, имея вид заправской свахи. Теперь он понимал, почему матушка так настаивала, чтобы он поехал на пикник, и ему это совершенно не нравилось. Встреча с сеньоритой Ортегой была ею подстроена, и давно – мать наверняка обсудила все несколько дней назад с родителями или даже с дядями Магдалены. Хуже всего то, что дед с отцом наверняка тоже приняли участие в организации этого спектакля. Они хотели его женить, а он думал об одной Ирии, о ее медовых волосах, о кипящем жизнью взоре.

– Много лет прошло, – вдруг произнесла Магдалена.

– Верно, – согласился он. – И вы уже не та девчушка, что купалась со мной в реке Силь или бегала с Ирией в амбар вздремнуть на соломе в сиесту.

– Хорошее было время! – она заливисто рассмеялась, сразу же пробудив в нем воспоминания. – А что ваша тетя, где она?

– Она путешествует. И вернется не скоро.

– Помнится, вы были неразлучны. Куда бы она ни пошла, вы шли за ней. – Магдалена пристально посмотрела ему в глаза. – И, должна признаться, – она спрятала смешок за расшитой перчаткой, – я страшно ревновала.

Андре ничего не ответил. Только натянуто хохотнул вместе с нею, чувствуя, что впервые лжет, чтобы скрыть свои отношения с тетей. «Теперь это тайна», – подумал он. Андре отвел взгляд и увидел, как Матильда беседует с банкиром, доном Хайме, увивающимся вокруг нее, как хищник, почуявший добычу; Басилиса все высматривает дона Себастьяна на холме, хотя очевидно, что никто не послал ему приглашения; чуть в сторонке мать за разговорами проверяет, хорошо ли настроены инструменты оркестра, которым она дирижирует, включая его самого. «Ведь ничто из происходящего на этом лугу не случайно», – подумал Андре и продолжил шагать рука об руку с сеньоритой Ортегой, возвращаясь к воспоминаниям о давно утраченном детстве.

Доситеу вздохнул, созерцая розовато-золотой закат из окна своего кабинета. Сумерки – час колдовства – считался совершенно особой порой в Галисии. Нигде больше нет подобного света: то свет тайн, свет сокровенного, являющегося лишь тем, кто знает, как и куда смотреть, свет, обнажающий жестокий и прекрасный лик природы. В окутанной полумраком комнате витал дух прошлого – истории Кастронавеа, призраков, дремлющих в этих стенах, обретавшихся в мраморе, в резной древесине, в позолоченных рамках, в картинах. Этот кабинет, наполненный запахом дуба, – святыня, принадлежавшая еще его отцу. Все здесь напоминает о несгибаемой целеустремленности, проявленной во времена нужды.

– Мне всегда нравился вид с этого балкона в сумеречный час, – обратился он к Амаро, который сидел с бокалом бренди в кресле у него за спиной. Тот не ответил. – Хотя сегодня, невзирая на всю эту красоту, мне нерадостно.

Амаро что-то неразборчиво пробормотал и снова погрузился в привычное молчание. «Проблемы множатся, если никак им не препятствовать, – подумал Доситеу. – Такова природа самой жизни; нет проблем у одной лишь смерти». Решение некоторым проблемам он уже нашел, например, проблемам с внучками, одна из которых влюбилась в учителя музыки без гроша за душой, а вторая вознамерилась выйти замуж за сына такого негодяя, как дон Исидро. «Только породниться с ним еще не хватало», – сказал он Амаро какое-то время назад, и тот только кивнул. Третьей проблемой, той, что в действительности беспокоила его, был Амиль с его неожиданно страстным стремлением к независимости. За этим могла скрываться измена, предательство семьи. Никому из его предков не приходилось иметь дело с вероломством ближних. Два старших и один младший брат Доситеу, погибшие во время войны за независимость, перевернулись бы в гробу, узнай они, что один из потомков спутался с чужаками и строит козни против семьи. Именно они, отдавшие жизнь за Испанию, за свободу, за честь рода Кастронавеа, – именно они, не видавшие процветания, которого он добился, всю жизнь трудясь в поте лица, – нашептывали ему, что нельзя спускать с рук предательство. Двое старших, напоровшихся в тот кровавый май в Мадриде на французские штыки, вскричали бы в гневе и не смогли бы сдержать порыв высечь Амиля розгами. Младшенький, испустивший дух в Байлене, протащил бы его по земле за лошадью. Доситеу, переживший все – войну, кровь, бытность разбойником под началом Эмпесинадо, – не последует ни одному из этих путей, если внук действительно вонзит ему нож в спину. Он задумал иное. Так или иначе, сегодня за ужином он разберется и с девочками, и с Амилем, если тот и правда ступил на кривую дорожку. Отпрысков нужно держать в узде, иначе все, что построил, рухнет. Но именно с теми, кого любишь, это дается тяжелее всего.

За его спиной щелкнул языком Амаро. Ему, более человечному, не приходило в голову, что сын может предать семью. Поскольку Пятая с Ирией уехали, за Амилем по приказу Доситеу в последние недели приглядывал Амаро – когда его сын полтора месяца назад вернулся из шахты Наседейро и сказал деду, что ничего не нашел, Доситеу заподозрил обман.

С того дня Амиль повеселел, ожил, расправил плечи, словно бы желчь его растворилась в натуре более доброжелательной и благосклонной. «Люди не меняются по собственной воле, – подумал Доситеу, – они меняются против их собственного желания, только когда их вынуждает жизнь».

Чтобы побыть с внуком наедине, Доситеу поручил Амилю сопроводить его на деловую встречу в Хинсо-де-Лимии. По дороге Амиль решился на разговор и попросил у деда разрешения вложить свои сбережения в собственную землю и скот. Доситеу лишь посмотрел на него и вслух ничего не сказал. Амиль тоже больше не настаивал. «Быть может, у него действительно имеются сбережения, – размышлял тогда Доситеу, – но это маловероятно. Все заработанное он тратит на женщин и распитие вина с городскими приятелями, которые неотвязно следуют за ним, поскольку он оплачивает их гулянки». Если у Амиля завелись деньги, скорее всего, их кто-то ему дал.

– Не забывай, что речь идет о твоем внуке, отец, – сказал ему в спину Амаро. – И я не видел ничего подозрительного. Думаю, с его сбережениями все в порядке.

– Я в этом сомневаюсь, сын. К своим летам я стал подозрителен во всем, – ответил Доситеу, даже не поведя бровью. – И все же, окажись мои подозрения правдой, это ранит меня хуже ножа в спину. Боюсь, что за всем стоит шахтовладелец, – подытожил он.

– Ты не прав, отец, – произнес Амаро. – Быть может, Амиль не столь силен духом, как нам бы того хотелось, но он не предатель.

Амаро верил в людей. Доситеу помнил случай с Обдулией, служанкой, в которую по уши влюбился Висенте, его камердинер. Она была очень красива, курноса и голубоглаза, но ее доброе имя оказалось запятнано: как выяснилось, это она украла серебро, которого не могли досчитаться уже несколько недель. К воровству она прибегла, чтобы купить лекарства тяжелобольным родителям. Узнав об этом, Доситеу не послушал ни Висенте, ни дона Косме, вступившихся за девушку: он уволил Обдулию и передал властям, а те отправили ее за решетку. После он слышал, что ее родители скончались от дифтерии, а сама она угасла в тюрьме, родив мертвого ребенка от какого-то паршивца. Будь на его месте Амаро, девушку бы ни в чем не обвинили. Доситеу ничуть не радовала развязка этой истории, но воровство в его доме он считал непростительным. «Ей нужно было попросить помощи, а не брать чужое», – так думал он тогда и продолжал думать сейчас.

Постучав в дверь несколько раз, в комнату вошел дон Косме и сообщил, что ужин готов. Доситеу и Амаро спустились в господскую столовую. Кристина уже сидела за столом вместе с Басилисой и Матильдой. Доситеу расположился во главе стола, пока Амиль и Андре занимали свои места. После молитвы Доситеу поднял руку, чтобы лакеи подали томленное на медленном огне рагу из ягненка, аромат которого – лук, сладкий перец, помидоры – уже витал по комнате. Он дождался конца ужина, когда домочадцы расслабились и принялись обсуждать, как прошел день. Тогда он снова поднял руку, и все повернулись к нему.

– У меня есть новости, – зычно сказал он. – Первая касается Матильды, и эта новость хорошая. – Внучка подняла голову, в ее глазах теплилась надежда. – Дон Хайме просил твоей руки. Несмотря на то, что ты младшая в семье и должна остаться и заботиться о родителях, мы с твоим отцом все обсудили и решили, что, раз Ирия никогда не выйдет замуж и однажды займет мое место, этот господин – лучшая партия, которую только можно для тебя найти. Ты поедешь с ним в Мадрид.

Матильда сглотнула и попыталась что-то произнести, но не смогла издать ни звука. Она сделалась тиха и недвижима. Кристина опустила голову, а Амаро отсалютовал отцу бокалом, будто предлагая тост. Под взглядом деда Амиль немедленно последовал примеру отца. За ними вяло приподняла бокал Кристина. Андре единственный смотрел на замершую сестру. Затем он повернулся к Доситеу и покачал головой.

– Дедушка, ведь очевидно, что…

– Единственно важное заключается в том, что дон Хайме даст ей все, что нужно: детей и уверенность в завтрашнем дне, – перебил его Доситеу. – Возьми бокал и выпей за счастье сестры, Андре.

Андре взял бокал и снова посмотрел на Матильду: та не шелохнулась, лишь продолжала сидеть с дрожащим подбородком, уставившись в одну точку на скатерти. Баси озадаченно переводила взгляд с одного родича на другого, словно боясь, что следующая новость предназначается ей.

– Доченька, это чудесная новость, – сказала Кристина Матильде. – Ты должна радоваться: через несколько недель, когда все будет готово, ты станешь замужней столичной жительницей.

Матильда подняла кубок и отсалютовала им; ее глаза увлажнились, и слезы говорили о печали, которую ей суждено нести в себе еще много лет.

– Скажи что-нибудь, малышка, – позвал Амаро.

Доситеу, видя, что внучка хранит молчание и продолжает плакать в тишине, решил покончить с этим.

– Занятия музыкой придется оставить. В Мадриде твой муж решит, стоит ли тебе их продолжать, – заключил Доситеу.

Матильда в отчаянии вскинула голову. Она была бледна, понимая, что ее лишают всей ее жизни, и смотрела на Доситеу так, словно душу ее рвали на части.

– Скажи, что ты согласна, – безмятежно велел он.

Внучка онемела, поверженная, вооруженная одним только молчанием, своей последней защитой. Тогда Доситеу со страшной силой ударил по столу.

– Скажи! – рявкнул он.

Матильда вздрогнула и наконец, уставившись в котелок с рагу, кивнула.

– Я согласна, – пробормотала она, отрекаясь от своей собственной души.

Доситеу этого было достаточно; Амаро наконец выпил. Отпив красного вина, Доситеу перевел взгляд на Басилису, беспокойно заерзавшую на стуле.

– Вторая новость касается тебя, – начал он. – Тебе тоже пора найти супруга. Как ты понимаешь, странно получится, если твоя младшая сестра выйдет замуж прежде тебя. Я рассчитываю сыграть твою свадьбу за неделю до ее. Тебе уже двадцать пять, ты совершеннолетняя, и настало время выбрать…

– Я выйду за дона Себастьяна Ордаса, и только за него, – прервала его Баси.

– Не бывать этому, – отрезал Амаро.

– Не перебивай меня, – сказал Доситеу, подняв палец. – У тебя есть преимущество: на твою руку претендует несколько кавалеров. Твой отец составил список, и ты выберешь одного из них. Сына дона Исидро в списке нет.

– Нет! – воскликнула она с яростным огнем во взгляде. – Я совершеннолетняя, и вы не можете меня неволить!

– Дочка, – сказала Кристина, – не надо все усложнять. Неважно, за того или за другого, в конце концов ты должна будешь выйти замуж, не оставаться же старой девой.

Басилиса перевела непреклонный взгляд на мать, посмотрев на нее так, будто та совершила худшее предательство из всех возможных. Доситеу, по-прежнему безмятежный, как летняя лагуна, вновь поднял палец, без слов предупреждая внучку, чтобы она не осмеливалась перечить ему.

– Нет, – повторила Баси мгновение спустя.

– Превосходно, тогда завтра утром ты покинешь имение без гроша в кармане, – сказал Доситеу. – Полагаешь, дон Исидро и его виконтесса жена примут тебя без приданого, опозорившую отца и весь род, впавшую в немилость?

Басилиса глядела на него, гораздо менее напуганная, чем того следовало ожидать, и сжимала челюсти с такой силой, что, казалось, раскрошит себе зубы. Вдруг она поднялась с места и ушла, ничего не сказав. Кристина бросилась за ней, зовя ее по имени, будто этим могла успокоить гнев дочери или утешить ее.

– Видишь, Амаро, как вы ее избаловали… – сказал Доситеу сыну и перевел взгляд на Амиля. Тот слегка улыбнулся – воплощенная святая невинность. – Теперь ты, Амиль. Я обдумал твои слова о покупке земель: я не разрешаю.

Лицо Амиля исказилось ехидной злобой, и он непривычно дерзко посмотрел на деда, ощущая, что хомут, привязывавший его к семье, ослаб.

– Мне уже не нужно твое дозволение, – гордо произнес он и повернулся к отцу. – И твое тоже.

Амаро тут же вскочил, сбросив с колен салфетку.

– Я твой отец, и ты должен выказывать уважение нашему дому, семье, своему деду и мне.

Амиль молчал, стиснув зубы. Тяжелый взгляд Доситеу способен был высекать искры, но внук оставался тверд. Такое проявление самодостаточности означало, что у Амиля есть пути отступления, иначе он никогда бы не осмелился перечить деду. «Он предал нас всех, – подумал Доситеу. – Что бы он ни нашел в Наседейро, он использовал это, чтобы купить независимость. Будь Амиль поумнее, не стал бы бросать мне сейчас вызов, не пошел бы на поводу у гордости. Будь он похитрее, скрыл бы новообретенное мужество, но против природы не попрешь». А по своей природе его внук – простофиля. Он никогда не добьется своей вожделенной независимости – и уж точно не таская добычу из Наседейро. Дон Исидро предпочел заплатить Амилю, нежели действовать более радикально. Но он, несомненно, изменит тактику, услышав, что Доситеу знает о его темных делишках – а он все выяснит, и очень скоро.

– Хорошо, Амиль. Я пошлю записку дону Исидро и передам ему, что мне известно: то, что он прячет в Наседейро, имеет для него достаточную ценность, чтобы откупиться от моего внука.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил Амиль.

– Конечно, понимаешь. Прежде чем я отправлю это письмо, у тебя будет время все обдумать. Когда дон Исидро узнает, что его деньги более не исправляют положение, ты окажешься в серьезной опасности, и могу тебя заверить, что моей защиты ты не дождешься – разве только признаешься во всем.

Амиль наклонил голову, кивнул и утерся салфеткой. Его лицо потихоньку пошло карминными пятнами; не в силах удержаться, он сжал кулаки и грохнул ими о стол.

– Я же сказал, что не знаю, о чем ты!

Он яростно сверкнул глазами на Доситеу и Амаро и бросился к выходу широкими шагами. Доситеу не стал его останавливать. Он хотел, чтобы в столовой воцарился покой, невзирая на весь гнев, витавший в воздухе, и всю боль, вызванную его распоряжениями. Его нельзя было назвать нечутким, но несгибаемым – безусловно. И он ни за что на свете не допустит, чтобы семья развалилась, чтобы внучки повыходили замуж за посредственностей без гроша в кармане или за заклятых врагов.

– Дедушка, – шепнула вдруг Матильда, – если позволишь, я пойду к себе.

– Да, я тоже, – поддакнул Амаро. – Попробую поспать немного и прийти в себя после всего этого.

Доситеу согласно махнул рукой, взял яблоко и принялся чистить его. Андре сверлил его взглядом с другого конца стола, будто рассматривал незнакомого человека.

– Знаю, ты считаешь, что поступаешь во благо семьи, но ты ошибаешься, – вдруг сказал он.

Доситеу взял кусочек яблока и с сомнением посмотрел на внука.

– Почему ты так думаешь, Андре?

– Матильда не будет счастлива замужем за банкиром, и счастье Баси ты тоже так не обеспечишь.

– Счастье – редкое исключение из правила, внук, и добиться его удается лишь в отдельные моменты, – ответил он. – Они будут жить в спокойствии и достатке, в окружении своих детей. Большего и не надо. Счастье они обеспечат себе сами, если правильно подойдут к вопросу.

– А Амиль?

– А что с ним? – спросил Доситеу, подняв брови и наморщив лоб.

– Отец поведал мне о твоих подозрениях. Возможно, Амиль не виноват и никого не предавал.

– Я в этом сомневаюсь.

– Дедушка, а ты не задавался вопросом, почему он пошел на такую крайность, если это правда? Ты места ему не оставляешь, загоняешь в угол, порабощаешь и ждешь, что он не станет искать другого выхода? Это несправедливо.

– Жизнь вообще несправедлива, Андре, – ответил он. – Жизнь жестокая и злая. Но я понимаю, что ты смотришь на вещи по-другому, ведь в детстве ты Амиля…

– Прими наконец, что Амиль не такой, как ты, и никогда тобой не будет! – прервал его Андре, повысив голос. – Тебе невыносима мысль, что твой старший внук, мальчик, который должен был стать твоим наследником, обманул ожидания, как до этого наш отец. Тяжелей и больней всего тебе далось признание, что наследницей твоей достойна стать только Ирия, женщина, а не первенец мужского пола.

Доситеу продолжил жевать, не говоря ни слова, укрывшись под сенью столь характерного для него молчания, из-за приступов которого все вокруг падали духом. Андре встал и направился к двери. Доситеу жестом велел ему остановиться и вернуться обратно, но внук не сдвинулся с места, только выжидательно замер в проходе.

– Пока ты не ушел, я хочу знать, как тебе сеньорита Магдалена Ортега, – сказал Доситеу.

– Думаешь, я не вижу, что вы с родителями все подстроили, чтобы я увлекся ею? – спросил Андре и приблизился, опершись ладонями о столешницу. – Дедушка, ты знаешь, что я предан семье, но твои намерения мне ясны, и с того дня, когда ты решишь навязать мне нечто для меня неприемлемое, ноги моей здесь не будет. Не забывай, что из всех нас у меня одного есть служба, способная обеспечить мне весьма достойное существование.

Андре вышел и закрыл за собой дверь. Доситеу проглотил кусочек яблока, оставшись один, как долина, из которой сломя голову сбежало перепуганное стадо, в ночи, подступавшей к оконному стеклу, с морщинами, глубже проступившими на лице после сражения со всеми четырьмя внуками.

Взглянув на себя со стороны, он увидел малоприятную картину. Он знал, что в нем мало сострадания, но по отношению к своим терзался угрызениями совести; знал, что будет вызывать меньше любви и больше отторжения; знал, что без ласки родных в душе его образуется дыра, кровоточащая рана. Но лучше так, гораздо лучше, нежели не сделать всего возможного, чтобы позаботиться о детях как должно. Ведь в этот вечер, в этой столовой, за этим столом он сделал именно то, что обязан делать глава семьи.

Он откинулся на сиденье, смиренно принимая чужое недовольство, и окинул взглядом пустые тарелки.

Баси открыла глаза и стала вглядываться в тени. Стоявший в глубине спальни шкаф, по поверхности которого в лунном свете скользили контуры каштановых ветвей, показался ей чудовищным слоном, готовым разнести всю комнату. Она поднялась и подошла к секретеру, ступая по деревянному полу, предательским скрипом сопровождающему ее полночную прогулку. Наконец она зажгла масляную лампу, пододвинула жаровню поближе и взяла лист бумаги. Затем Баси аккуратно обмакнула перо в чернильницу и вывела три простые строчки:

«Я стану вашей женой лишь с дозволения ваших родителей. Я готова опорочить своих ради любви, но не могу допустить, чтобы вы сделали то же ради меня. Иначе я была бы вам плохой супругой».

Благонравная ложь. Это был наилучший выход из положения, но только в том случае, если она в итоге добьется желаемого. Баси согнула листок пополам и запечатала его без подписи. Как и все письма, что она прежде посылала дону Себастьяну. Она расстегнула кружевной манжет на рукаве своей сорочки и спрятала листок туда. В бледном свете стеклянного подсвечника Баси приоткрыла дверь, выскользнула на верхнюю галерею и направилась к главной лестнице, а оттуда – к комнатам слуг в другом крыле.

Она не собиралась отказываться от своего будущего, как бы дед ни пытался вынудить ее выбрать жениха из списка. Ни один из предложенных кавалеров не соответствовал трем ее требованиям: иметь титул или перспективы унаследовать его, огромное богатство и возможность высоко подняться в обществе. Дон Себастьян же, напротив, подходил по всем трем пунктам. «С чего бы мне соглашаться на меньшее?» – подумала она. Для Баси совершенно не было неожиданностью ни то, что дед попытался навязать ей брак, ни то, что отец хотел поднять за это тост, а мать повесила голову, покорившись, как покорялась им всю свою жизнь. Но Баси сделана из другого теста.

Наконец она добралась до людской, столовой для слуг, а оттуда направилась дальше в заднюю часть имения, где располагались комнаты прислуги. По счастью, дон Косме уже оглох на одно ухо, а на второе был туговат. Другое дело экономка, донья Нэвес: от нее не удавалось сбежать никому. Если кто-то из них обнаружит ее здесь, ее присутствие вызовет подозрения, пойдут слухи, которые наверняка достигнут ушей матери.

Коридор Баси пересекла с большим проворством. От плитки на полу у нее заледенели ноги, но зато она не издавала ни звука. Миновав комнаты старших слуг, Баси, чувствуя себя древним призраком, вознамерившимся нарушить покой живых потомков, вошла в женское крыло. Там она нашла нужную дверь.

Она делала это не впервые. Когда мать начала допускать оплошность за оплошностью, вроде недостаточно расторопно отправленного сыну дона Исидро приглашения, Баси поняла, что паутина подбирается к ней со всех сторон, и была к этому готова. Отсутствие дона Себастьяна на каждом приеме не оставляло сомнений в том, что он ни разу не был приглашен. Тогда Баси осмелилась написать ему сама. Она знала, что девушке из порядочной семьи не пристало вести себя так опрометчиво, ведь она может получить отказ или сделаться мишенью всеобщих насмешек. Но Баси решила, что это не должно стать для нее помехой. Поэтому она неделями ходила к своей конфидентке Марселине, чтобы тайно передать – или получить – письмо. Поначалу та отказывалась, поскольку исполнять подобную просьбу служанке было чревато. «Если ты не сделаешь этого, я скажу матушке, что ты воровка, – безжалостно пригрозила Баси. – Я скажу, что брошку, которую я тебе подарила несколько дней назад, ты у меня украла». Девушка на семь лет младше Баси широко распахнула глаза и сдалась.

Так Баси передала первое послание дону Себастьяну, зная, каков он по натуре и как страдает по ней, и потому не сомневаясь, что он будет рад письму. И правда, на первое же сообщение он ответил следующее: «Я совершенно очарован вами, сеньорита Басилиса, только скажите, что вам нужно, я все сделаю». Набравшись смелости, она послала ему новое неподписанное письмо: «Просите моей руки». К ее вящему беспокойству после второго послания дон Себастьян не подавал признаков жизни. Баси переживала, что письмо может стать достоянием общественности: если в ней признают автора этих строк, ее честное имя будет погублено. Однако дон Себастьян появился на недавнем вечере дона Хенаро, магната из Ла-Гудиньи, по своему обыкновению одетый с иголочки: идеально сидящий сюртук, белый жилет с серебряными пуговицами, золотая цепочка часов. Баси, тоже нарядная, в новом золотом платье с кринолином и открытыми плечами, смотрела на него с некоторым удивлением. Дон Себастьян был бледнее обычного и казался чем-то обеспокоенным. Баси прошла за ним в сторону от других гостей, подальше от взора дуэньи Франсиски, и услышала из его уст, что дон Исидро и мать дона Себастьяна, Корделия, тоже против этого брака. «Но если вы скажете, что все равно хотите стать моей женой, мы сыграем свадьбу завтра же, – сообщил ей возлюбленный. – Я знаю священника, который согласится обвенчать нас». Это не понравилось Баси, которая надеялась, что ее примут с распростертыми объятиями. Поэтому она сказала ему, что не хочет, чтобы он осрамил родителей из-за нее, и решила обдумать все в ближайшие несколько дней.

Теперь, после того, что дед с отцом устроили на ужине, она должна сделать выбор. Вариант выйти за дона Себастьяна, но жить в бедности ее не устраивал. Дон Себастьян должен уговорить родителей, должен убедить их, что от их решения зависит его жизнь. Он мужчина, а мужчинам, особенно единственным сыновьям, уступают гораздо чаще, чем женщинам, ведь они – продолжатели рода, бесспорные наследники, с которыми всегда стараются сохранить хорошие отношения, поэтому Баси тешила себя надеждой на успешный исход.

Она несколько раз побарабанила костяшками по двери и стала ждать. Вскоре она услышала, как нерасторопная Марселина встает с постели и открывает задвижку.

– Сеньорита, прошу, вы же знаете, что я не хочу…

– Молчи! – шепотом прикрикнула Баси. – Одевайся и отнеси это в О-Барко. Передашь в дом, про который в прошлый раз говорил тебе дон Себастьян, и вернешься. Я придумаю, как оправдать твое отсутствие, если его заметят.

Побежденная девушка кивнула, взяла конверт и закрыла дверь. Баси немедленно отправилась обратно и, поднимаясь по лестнице к плаксиво скрипящим полам, сказала себе, что ничто не удержит ее от желаемого, от приза, стоившего борьбы, приближавшего ее к жизни, о которой она мечтала – в столице, в кругу дворянских семей, где ее примут как свою, и ей больше не придется вспоминать о том, что ее семья занимается пашнями и коровами. Если дед Доситеу был упрям, она была упрямей вдвойне.

– Я хочу жениться на ней, отец, – дрогнувшим голосом сказал Себастьян, силясь выдержать его взгляд. – Молю тебя обдумать все еще раз.

Исидро, восседая на своем троне в кабинете с гаванской сигарой во рту, смерил его нечитаемым взглядом. Он уже один раз отказал сыну, но тот вернулся и повторил просьбу. Когда речь шла о Себастьяне, вторая попытка говорила о многом. Возможно, его влюбленность в дочку дона Амаро была не простой прихотью, и отказ Исидро окончательно лишит его власти над сыном. К тому же, хоть Себастьяну об этом и не было известно, положение дел после их первого разговора изменилось. Когда Амиль де Кастронавеа сбежал из родового имения и принялся тратить деньги направо и налево, дон Орасио Сальватерра, который, естественно, все это время следил за Амилем, послал своих людей выяснить, что происходит. Как же он полезен, и как повезло Исидро иметь в услужении такого человека. «Дед не позволит замять историю с обвалом», – сказал дон Амиль людям дона Орасио. Балбес-внучок не справился со своей задачей, и галисиец почуял ложь, застывшую у него на устах. Исидро не жалел о том, что попытался решить дело миром: его единственным желанием было закрыть этот вопрос и перейти к другим делам. Теперь, когда скотовод роет носом землю у Наседейро, Исидро нашел новое решение: породниться с ним.

– Раз уж это для тебя так важно, я поговорю с твоей матерью, Себастьян, – наконец ответил он.

Его мальчик от неожиданности изменился в лице и весь затрепетал.

– Спасибо… отец.

Исидро снова закурил. Это, конечно, не самая выгодная партия для Себастьяна, но, пожалуй, так будет лучше для семьи: женив его на Басилисе, они не потеряют огромные доходы от добычи серебра. В конечном итоге с этим состоянием не сравнится никакое приданое и ни один титул возможной невесты Себастьяна. Действительно, если с Кастронавеа все наладится, он сможет извлечь больше прибыли и из свинца, который добывал вместе с серебром и от которого до сих пор приходилось просто избавляться. Даже если Исидро даст свое согласие на свадьбу молодых, было очевидно, что дон Доситеу этого не сделает никогда. Старик был тверже гранита и, как и Исидро, думал лишь о том, как бы увековечить семейное наследие. Поэтому галисиец никогда не допустит того, чтобы Кастронавеа породнились с Ордасами: это значило бы спутаться с врагами. Он сочтет за личное оскорбление, если Исидро примет Басилису под свое крыло, когда дон Доситеу, ее дед, отказал ей в покровительстве. Но именно это может сыграть им на руку.

– Отец… можно спросить, почему ты передумал?

– Из-за тебя, конечно, – бесстыдно солгал Исидро. – Я вижу, что ты готов отринуть все ради этой девушки.

– Можешь быть в этом уверен, отец, – согласился Себастьян, смущенно, но уверенно.

Эта решимость по-прежнему немного удивляла Исидро. Его чутье не подводило, когда речь шла о возможности бунта против него. «По всей видимости, в глубине души он все-таки Ордас», – обнадеженно подумал он.

– Я ничего не обещаю, – сказал он, – кроме того, что я подумаю.

На самом деле, он уже все обдумал. Если он даст согласие на брак, от девушки они получат только ее имя, она явится без приданого, изгнанная из родной семьи. Для Исидро это не имело большого значения: он хотел только сберечь свое серебро и не оказаться за решеткой за преступления против короны. А разве можно преподнести на свадьбу лучший подарок, нежели сделать сноху младшим партнером в делах? Если галисиец не отступится – посадит в тюрьму собственную внучку и опорочит имя Кастронавеа. К тому же отношения Исидро с сыном испортились после его безумной выходки с актерством и того, что за нею последовало. А дав согласие, он вновь покажет Себастьяну, что отец – его благодетель, человек хотя и строгий, но желающий ему только добра. Это показалось Исидро хорошим аргументом, и он произнес его вслух.

– Я хочу, чтобы ты знал: я желаю тебе счастья, а остальное неважно.

Исидро лгал и знал об этом. Разумеется, он хотел, чтобы сын был счастлив, но не ценой всего семейного наследия. Себастьян был его единственным наследником, единственным, кто имел значение для будущего рода. Остальные члены семьи – два младших брата Исидро – были лишь частью горького прошлого. Он уже много лет не разговаривал с ними из-за размолвки, касавшейся отцовского наследства, которое он заполучил через суд благодаря не одной взятке.

– Она-то хочет за тебя замуж? – Исидро медленно поднялся и подошел к сыну.

– Да, она хочет, – ответил вновь обнадеженный Себастьян и положил на письменный стол лист бумаги. – Она сама написала мне об этом.

«Я стану вашей женой лишь с дозволения ваших родителей. Я готова опорочить своих ради любви, но не могу допустить, чтобы вы сделали то же ради меня. Иначе я была бы вам плохой супругой».

– Что ж, она хотя бы благоразумна, – сказал Исидро, а про себя подумал: «Или не хочет жить в нищете с лишенным наследства неудачником».

– Я бы не рисковал так, не будь я уверен в ее любви ко мне, – продолжил Себастьян. – Я не знаю, что на это скажут ее отец и дон Доситеу, но она мечтает о нашей свадьбе не меньше, чем я. Возможно, у нее не будет приданого, но для меня это неважно, отец…

– Для меня тоже, сын. Милостью Божией нам не нужно ничье приданое, уж тем более скотоводов.

Себастьян запнулся, словно не мог поверить своим ушам.

– Что с тобой, сын?

– Ничего, отец, – ответил Себастьян в полной растерянности. – Я… Скажу честно: я не ждал такого ответа. Я думал, что ты снова мне откажешь.

– Себастьян, – начал Исидро, положив руку ему на плечо. – Иногда мне нужно, чтобы ты проявил смелость и решительность, я испытываю тебя, потому что хочу, чтобы ты боролся за то, что для тебя важно. Но все, что я делаю, я делаю для тебя, сынок.

Сейчас он не обманывал. У Себастьяна, как Исидро того и ждал, на глазах выступили слезы, порожденные той женской чувствительностью, что всегда была ему присуща, и сын обессиленно склонил голову.

– Отец… я… Она останется одна-одинешенька, если выйдет замуж без отцовского благословения, и…

– Послушай, если ты женишься на ней, твоя Баси возьмет фамилию Ордас и будет под защитой нашей семьи. Мы всегда защищаем своих, Себастьян. Что бы ни делал Доситеу, ты мой сын, а она станет дочерью. И точка.

Тут он тоже не солгал: для Исидро семья была священна и брак тоже. Себастьян кивнул и, поддавшись слабости, уронил голову ему на плечо и обнял так, словно снова почувствовал себя мальчишкой.

– Спасибо, отец, я и не понимал, как ты меня любишь, до этой минуты…

Стоя в объятиях сына, Исидро подумал, что тем или иным образом эта уступка может решить все его проблемы: он исправит отношения с сыном, породнится с хорошей семьей вроде Кастронавеа и защитит свое наследие от единственного соперника, способного на данный момент ему навредить. Более не сомневаясь, Исидро обнял Себастьяна в ответ и мирно сказал ему на ухо:

– Ступай и скажи матери, что мне нужно с ней поговорить. Посмотрим, что мы сможем сделать.

Ирия устроилась напротив секретера в маленькой библиотеке дома в Оренсе. Прошлой ночью она получила письма: Пятая вела регулярную переписку с домочадцами при помощи одного из своих людей, Мануэля. Ирия наивно полагала, что сумеет разведать ситуацию в семейных владениях и провести учет самостоятельно, но, едва покинув имение, поняла, что без опыта Пятой ей не обойтись, и попросила управляющую остаться с ней. С тех пор прошло уже несколько месяцев; делами в имении в это время занимались Доситеу с Амилем. Пятая оставила вчерашнюю почту на серебряном подносе, подле которого теперь, утром, сидела Ирия и открывала конверты ножом для писем в форме толедского клинка. Посланий было два: очередной ответ отца на вопросы о владениях и новости из дома, которые беспрестанно пересказывала ей Кристина. Благодаря ее письмам Ирия знала, что Амиль снова сбежал, чтобы кутить с дружками и женщинами на одну ночь; что Матильда ходит как в воду опущенная с тех пор, как ее учитель музыки уехал в Мадрид, и совсем не ждет скорой свадьбы; а Доситеу целыми днями разнюхивает, что творится в окрестностях Наседейро. Но ни одного упоминания Андре. Ирия признавала, что отсутствие вестей о нем в последние месяцы пробуждало в ней страшную тоску, поднимало бурю в сердце, а по ночам она металась, думая о нем, представляя, что он делит с ней ее пустое ложе. Боже милостивый, как она его желала! Ее била дрожь, лоно горело огнем, в голове кипели буйные фантазии. Доводя себя до исступления, до приступа безумия, она погружалась в пучину чудовищного сожаления, наводнявшего ее глаза беспощадными слезами. Она сопротивлялась, подавляла рыдания на подходе, не давала упасть ни единой горестной слезинке: ее не сломит человек, обладать которым она никогда не сможет. И все же с каждым новым письмом она надеялась получить весточку от племянника, и каждый раз, разочарованная ее отсутствием, фальшиво заверяла себя, что это к лучшему. Дочитав послание Доситеу, Ирия вскрыла письмо Кристины.

«18 августа 1846 г.

Дорогая золовка!

Пишу тебе со смятением в сердце, зная, что ты способна повлиять на старика так, как не могу я. Будь Андре здесь, я попросила бы о помощи его, но неделю назад Ортеги пригласили его к себе в Кирогу (это недалеко от Сан-Мартина), чтобы он свел более близкое знакомство с сеньоритой Магдаленой Ортегой – как мы надеемся, его будущей женой. Амаро и Доситеу уже вовсю обсуждают будущий союз наших семей…»

Ирия почувствовала резкую боль в сердце, она не могла читать дальше. Да, она говорила, что женитьба Андре – самый верный способ распрощаться с греховной и непомерной страстью, вспыхнувшей между ними. Однако тогда она была далека от того, чтобы представить, что ее слова станут явью – по крайней мере, не так скоро, – она полагала, что успеет к тому моменту свыкнуться с мыслью о том, что никогда не сможет быть с ним. Ирия неосознанно задержала дыхание и едва смогла подняться на ноги, дрожа и не дыша, пока давление в груди не сделалось невыносимым и все подавленные рыдания не вырвались наружу в едином яростном порыве. Новый вдох разодрал ей легкие. По комнате разнесся стон, такой болезненный, словно сердце ее рвалось на части. Страшное помутнение охватило Ирию, она прижала руку к груди. «Он женится», – проносилось в ее голове. Она оперлась локтями о стол и спрятала лицо в ладонях, безутешная, будто бы ей предстояло силой обуздать собственную душу. «Ты знаешь, что это к лучшему»; «я потеряю его навсегда»; «так будет лучше для вас обоих»; «я потеряю его и никогда не оправлюсь». Плотина рухнула, слезы побежали по ее щекам, и несчастная Ирия не могла более их сдержать, сколь бы сильно она ни ненавидела проявления слабости – так случается, когда плачут мужчины. Она не знала, сколько времени лился неукротимый поток ее слез. Наконец Ирия уронила голову на столешницу секретера, глядя в пустоту.

Какое-то время она просидела так, будто силясь стереть из памяти мысль о том, что теперь Андре совершенно для нее недосягаем. Да, она говорила себе, что выдержит, если племянник женится на другой, и что эта преграда воспрепятствует любому искушению, но вышло наоборот, и одержимость запретным плодом стала лишь сильней. Ирия твердила себе, что брак Андре с Магдаленой Ортегой только к лучшему. Она убеждала себя, что должна быть сильной, должна отпустить Андре, но против собственной воли яростно ненавидела его суженую за то, что не могла быть на ее месте; ненавидела ее за то, что отняла у Ирии самое дорогое, даже понимая, что несправедлива к ней, даже зная, что девушка эта, знакомая ей с детства, была ангелом во плоти. Ирия послала племянника в объятия другой, а сама – дикарка, вырвавшаяся из клетки, любившая купаться голышом и скакать верхом в грозу и ливень – потерпела поражение. И ни Андре, ни юная Магдалена, как бы она ни завидовала положению последней, в этом не виноваты.

Наконец Ирия собралась с духом: ей придется выживать в этом невозможном мире, где Андре будет улыбаться другой и целовать другую. Она знала, что им предстоит новая встреча, неизбежная и душераздирающая, скорее всего, на свадьбе Матильды, и тогда Ирия должна будет отказаться от него со всей решимостью. Все это было одновременно пыткой и благословением: представлять его рука об руку с Магдаленой было невыносимо, но в то же время теперь разлука ложилась бальзамом на душу. План Ирии – маленькая плотина на пути у чудовищной морской волны, готовой погрести под собой весь мир, – мог сработать, если, женившись, Андре переедет из имения. Лишь отдалившись друг от друга, они избегут катастрофы.

Терзаемая беспокойно мечущимися мыслями, она пригладила волосы и попыталась взять себя в руки. Затем она вернулась к письму, понимая, что ничто уже не ранит ее сильнее, и продолжила чтение:

«…Амаро и Доситеу уже вовсю обсуждают будущий союз наших семей, и, надеюсь, в ближайшем будущем мы действительно его заключим. Но, по правде говоря, я пишу по поводу Басилисы. Как тебе известно, она уже несколько недель ведет себя совершенно невыносимо, потому что ей велели выбрать жениха из числа претендентов на ее руку. Сегодня утром она пропала, взяв с собой небольшую сумму денег и некоторые вещи. Доситеу отказался послать кого-нибудь на поиски, махнув на нее рукой, а твой брат, как ты понимаешь, хотя и хочет отправиться за ней, не пойдет против воли вашего отца. Поэтому молю тебя вернуться как можно скорее и образумить Доситеу: я очень боюсь, как бы Басилиса с ее дьявольски строптивым норовом не натворила глупостей.

Твоя любящая сестра, Кристина».

Ирия сделала над собой усилие, чтобы не распластаться под грузом боли от вестей об Андре, и сосредоточилась на Баси, потому что дело принимало серьезный оборот. Ей хватило дури бежать из дома, однако Ирия знала Баси, и та полагалась явно не на Божью милость. Эта девчонка ни шагу не ступит, не убедившись сперва, что ее тылы прикрыты. Раз Доситеу не захотел вернуть ее, значит, он считает, что уже поздно: для Баси – потому, что она убеждена, что поступает правильно, а для него – потому, что она пересекла черту, из-за которой не было возврата.

Ирия вновь вернулась мыслями к Андре, едва не поддавшись давящему отчаянью, сглотнула и поднялась на ноги. Она вытерла слезы, привела себя в порядок и вышла из комнаты в поисках Пятой или Эмилио, местного управляющего. Это был человек сдержанный и суровый, охромевший на одну ногу после падения с мула. Идя по галерее второго этажа, она увидела Эмилио внизу, на заднем дворе: он вел лошадь в конюшню. Ирия распахнула окно и окликнула его:

– Эмилио! – громко позвала она. – Приготовьте мою лошадь к завтрашнему утру. Я должна выехать в Понферраду на рассвете. Да, и еще! Разыщите Пятую и передайте ей, чтобы оставалась здесь до моего возвращения, наша работа еще не окончена.

Ирия закрыла окно и направилась в свою комнату, чтобы собрать вещи и подготовиться к поездке. Мысли ее метались, не зная, за что уцепиться: за гнетущую новость об Андре или за мрачную – о Басилисе. Она заставила себя сосредоточиться на неотложных делах. В первую очередь нужно как можно скорее найти Баси. Больше всего она боялась, что племянница обнаружится поблизости Ордасов и дона Себастьяна. Тогда она все равно что перестанет быть частью семьи. Доситеу не простит ей такого позора, Амаро тоже. Но еще больше Ирию страшило другое: как в сложившейся ситуации поступит дон Исидро? Приняв Баси в качестве снохи, он нанесет Кастронавеа новое оскорбление, не менее тяжкое, чем гибель трех человек в окрестностях Рубьяны.

Ирия вошла в свои покои, и камеристка помогла ей расшнуровать корсет и расстегнуть лиф платья. Раздевшись, она снова облачилась в рабочую одежду. Взволнованная побегом Басилисы и в горе от предстоящей утраты любви всей своей жизни, она говорила себе, что время простых решений прошло: покинет ли она имение, отказавшись от всего, уедет ли он, женившись на другой, – впереди ее ждет только пустота.

Амиль споткнулся и забарабанил по воротам Ас-Айраса из последних сил. Капли мелкого дождя-бреки бежали у него по лицу, забирались под одежду, промокшую до самой фахи. Амиль рухнул и съежился на земле, корчась от боли в сломанных ребрах и вывихнутой челюсти. «В недобрый час покинул ты Ас-Айрас», – покаянно думал он. Несколько недель назад он оставил свои обязанности и не один день провел в седле, пока не встретился с друзьями в Оренсе и не канул на дно его окраин в поисках спиртного, женщин и забвения. Там он с приятелями шатался от одного борделя до другого, пускаясь по спирали горького бессилия, терзавшего его в последние недели. Он отплясывал с дьяволицами из преисподней, спал с развязными, вульгарно накрашенными женщинами, погружался в потасканную, порочную плоть, служившую лишь для того, чтобы тянуть из него деньги да позволить на время забыть о кошмарах, однако после он вновь неизбежно впадал в отчаяние.

Он помнил, как пьяно горланил у лошадиной поилки, как волокли его друзья, как однажды ночью на выходе из «Дорогуши», притона, где можно потерять и жизнь, и честь, никто из них не вступился за него. Едва он шагнул на улицу, как ему прилетел сильный удар в нос, хрустнувший, будто расколовшийся грецкий орех. Он попытался вскинуть руки, но добился только того, что по пальцам прошлась деревянная дубинка. Однако Амиль был крепок и смог врезать одному из нападавших по лицу непострадавшим кулаком, но затем получил мощный удар в бровь. Он рухнул навзничь, и мостовая окрасилась кровью, и заалела вода в лужах. Амиль попытался встать, но это оказалось совершенно невозможно: на голову и тело обрушился град ударов, и он остался, оглушенный, среди черной уличной грязи. Друзья бросились врассыпную, словно бы не имели к нему никакого отношения. Амиль попытался различить лица нападавших, но глаза залило кровью, мир вокруг дрогнул и пошел рябью. Одна из теней приблизилась к нему, схватила за волосы и впечатала в стену узкого проулка. Незнакомец отвесил ему тяжелую пощечину, чтобы привести в чувство, и тут Амиль краем глаза заметил татуировку скорпиона. «Люди дона Исидро», – осознал он. Вдруг на крыльце в глубине проулка зажглась спичка, осветившая высокую фигуру. На лице человека застыло зловещее выражение. Он подошел к Амилю, раскуривая трубку, присел на корточки и заглянул ему в лицо. Сквозь застилавший взгляд туман Амиль узнал дона Орасио Сальватерру.

– Что задумал твой дед? – спросил он и, спокойный, как море в штиль, приставил нож к его горлу. – Отвечай, или я перережу тебе глотку.

– Он не позволит замять историю с обвалом, – ответил перепуганный Амиль.

Дон Орасио поднялся на ноги и несколько раз с яростной силой пнул Амиля по лицу, пока тот не потерял сознание. Амиль не знал, сколько пролежал в беспамятстве. Очнувшись, он, промокший до нитки, обессилевший, без гроша в кармане, взгромоздился на лошадь и направился в сторону имения. Осушив последние бутылки, остававшиеся в седельных сумках, он напился до бесчувствия прямо верхом. Продрейфовав несколько дней в дороге, Амиль, переломанный, с воспаленными веками, с каждым вдохом ощущая приближение смерти, наконец добрался до имения. По пути, в горячечном бреду, он думал только о Доситеу – сукином сыне, похоронившем все его амбиции. Корчась на земле у ворот, он снова позвал на помощь, понимая, что от этого зависит его жизнь. Когда двери открылись, над ним нависла огромная, грузная фигура дона Косме.

– Сеньорито Амиль! – воскликнул он и позвонил в колокольчик, чтобы разбудить остальных.

Амиль почувствовал, что сознание ускользает от него, и на мгновение выпал из действительности. Ему показалось, что прошел только миг, но, открыв глаза, он обнаружил себя в парадной: он лежал на полу, голова его покоилась на коленях у матери; отец смотрел на него с отчаянным сочувствием, как на ободранного и всеми брошенного щенка; стоявший в отдалении дед раздавал указания прислуге:

– Дон Косме, не пускайте сюда никого, а не то сплетни потом разнесутся по всем окрестным деревням.

Дворецкий удалился, закрыв двери в парадную и прогнав слуг со двора.

– Отец, – обратился Амаро к Доситеу. – Разве вы не видите, каково ему? У него сильный жар; если мы не позовем врача, он может не пережить эту ночь.

– Пожалуйста, Доситеу, – заговорила Кристина. – Учти, если выставишь моего сына на улицу, я пойду за ним.

– Отец, а если вы ошиблись? Ведь Амиль может ничего не знать про Наседейро, – вновь вступился за сына Амаро.

Дед молча сверлил Амиля стальным взглядом, проникавшим в самую суть, видевшим всю слабость его натуры, все непомерные амбиции, что он хранил в облупленном сосуде своей души. Доситеу медленно подошел к нему, наклонился и схватил за волосы, вновь бросая ему вызов.

– Говори, чем дон Исидро занят в шахтах, – сказал он тоном, способным заморозить воду. – Говори правду, если в тебе осталась еще хоть крупица любви к семье.

Амиль заплакал, в очередной раз поверженный несгибаемой волей деда, требовательно смотревшего на него в ожидании ответа, который сделает его предательство явным для всех. Он почувствовал, что силы покидают его и вскоре он не сможет произнести ни слова, но хватило одного взгляда на деда, чтобы понять: если сейчас не расскажет все, что ему известно про дона Исидро, то окажется на улице.

– Он добывает серебро без ведома… короны. У него два шахтерских отряда… один днем добывает уголь, второй ночью – серебро. Поэтому было… столько отходов.

Повисла тишина. Мать сокрушенно смотрела на него, отказываясь верить в происходящее – она до последнего была убеждена в невиновности сына. Отец сжимал челюсти, и в ледяном безмолвии бездонное разочарование наводняло его взгляд. Наконец, дед, теперь смотревший на внука иначе, словно бы сбылись его худшие опасения, приблизил к нему изрытое морщинами лицо и пригвоздил Амиля к месту пронизывавшим до костей взором небесно-голубых глаз.

– Вон! – рявкнул Доситеу. Он распахнул двери и громогласно позвал дона Косме, чтобы тот привел лакеев. – Пусть вероломный пес спит на улице, как он того заслуживает!

Амаро подошел к Амилю, качая головой, Кристина стиснула сына в объятиях.

– Отец, если мы его выставим…

– Нет! – отрезал дед. – Он больше не один из нас. Он обманывал нас…

– Я знаю, отец, но его слабость не…

– Погибло три человека! – проревел Доситеу, и, несмотря на шум дождя, воцарилась страшная, оглушающая тишина. – Трое наших! А твой сын пошел на сделку с этим мерзавцем! – Амаро повесил голову, а Кристина вновь судорожно обхватила ладонями лицо Амиля. В стороне уже ждал дон Косме с тремя лакеями, готовыми выполнить приказ. – Я не хочу, чтобы он спал под моей крышей! – заключил Доситеу голосом, потрясшим небеса. – Возьмите его и выбросьте за порог. – Он направился к лакеям; когда те приблизились, Кристина закричала.

– Пожалуйста, пожалуйста… – твердила она, пока слуги отнимали у нее Амиля, удерживая ее за талию.

Вдруг Кристина завизжала так, будто из ее утробы извлекали ребенка, и Амаро снова повернулся к Доситеу.

– Отец, – жалобно сказал он. – Это мой сын.

– Уйми свою жену, – ответил Доситеу с огнем во взоре. – Слуги не должны делать твою работу. Будь мужчиной. Ты не видишь, что твой сын не достоин даже твоей жалости?

Амаро уронил голову на грудь и, как давно повелось в их семье, подчинился. Кристина с широко распахнутыми от ужаса глазами крепче вцепилась в охваченного лихорадкой сына, бессильно висевшего на руках слуг во время разразившейся борьбы.

– Нет!! – рявкнула Кристина, глядя на Амаро. – Ты разрушил счастье нашего брака еще до свадьбы, и я не позволю тебе отнять у меня сына!

Амаро с силой вцепился в нее и принялся оттаскивать от Амиля, будто бы этим мог усмирить боль, звеневшую в словах супруги.

– Отпусти его, Кристина, Бога ради! – воскликнул он, разгибая ее пальцы уже с помощью лакеев. – Разве ты не видишь, он предал нас всех…

– Так же, как и ты, каждый раз, когда уезжаешь играть в мус, – обвинила его Кристина со слезами на глазах.

Услышав подобный упрек, Доситеу шагнул вперед.

– Вам придется выставить за порог и меня тоже, и я клянусь, что о вашем грязном секретике услышат все, – пригрозила она.

– Кристина! Хватит нести чушь, здесь слуги, – приказал Доситеу, стиснув челюсти. – Амаро, кончай с этим.

Оглушенный обвинениями, пораженный горем и злобой во взгляде Кристины, Амаро сжал зубы и дернул ее на себя изо всех сил, чтобы уже покончить с этим кошмаром. Пальцы Кристины не могли больше вынести надругательства и начали соскальзывать, пока муж не оторвал ее от сына окончательно. Измученная Кристина испустила истошный жалобный вопль, прозвеневший на все имение и оборвавшийся бессвязными причитаниями.

– Доситеу, – произнесла Сельса, и при звуке ее ровного голоса все застыли. Няня подошла к деду и с невыразимой нежностью обхватила его лицо ладонями. – Ты готов ранить семью сильнее, чем это сделал твой внук? Если ты выставишь его за порог и он не переживет эту ночь, ты себя никогда не простишь, но, что еще хуже, я тоже тебя никогда не прощу.

У Доситеу исказилось лицо; он поджал губы и мгновение не мог отвести глаз от ласкового взгляда Сельсы. Затем будто камень упал с его души, и он бережно отвел руки няни в сторону. Он подошел к внуку и снова с силой схватил его за волосы.

– Ты умер для меня, – сказал он; морщины углубились на его лице, принявшем такое яростное выражение, какого никто и никогда прежде не видел у него. – Несите его внутрь.

Амиль хотел было заговорить, но силы оставили его. Он едва успел пробормотать что-то неразборчивое, когда слуги подхватили его под мышки. Последним, что он увидел, прежде чем сознание затопил жар и его уволокли вглубь дома, был дед, уходящий прочь, ссутулившись, будто бы на плечи ему опустились все горы Галисии. Амиль попытался выплыть против течения, силясь попросить у него прощения, прокричать, что он сожалеет о лжи, подавляя упрек в том, что могучая воля деда лишила его иной жизни. Он увидел себя изгоем без будущего, падшим, чахнущим вдали от семьи, способным только присматривать за чужим скотом; идя на поводу у своей досады, он проклял свое невезение, свои дурные решения и день, когда он появился на свет.

Этим утром он встал очень рано, чтобы за день добраться до дома в Оренсе. Покидая дом на рассвете, он вернулся мыслями к последним дням в обществе Магдалены, очаровательной девушки, разделявшей его юношеские пристрастия к чтению и музыке. Впрочем, их отношения можно было сравнить с горной речкой, струившейся по поверхности скалы, но не увлажняющей почву. Жаркие дни, прогулки под тенью широкополой шляпы и зонтика от солнца, трапезы, танцы, чтение при свечах, приятные моменты, проведенные с сеньоритой Ортегой, – все было лишь миражом. В душе Андре бесновалась буря, ревущая, потрясающая нервной дрожью все его естество, заверяющая его, что без Ирии жизни нет. В этом заключался теперь истинный смысл его существования: невзирая на разницу в возрасте, на родство, на семью, которая осудит их за такой грех, на то, что их чувства порицаются церковью и обществом, Андре понимал, что без Ирии его ждет смерть, медленная и мучительная. Поэтому он написал матери, чтобы выяснить, где именно сейчас находится Ирия, и решил отправиться к ней в Оренсе. Теперь он осознал, что никакой преграде не остудить и не сдержать его страсть, даже свадьба с бедняжкой Магдаленой не поможет. Она лишь подольет масла в неугасимый огонь, и Андре в любом случае будет сеньорите Ортеге плохим мужем, обречет ее на горькую участь – жить с человеком, который никогда ее не полюбит. Поэтому он не захотел подавать ей ложных надежд и прошлым вечером, прощаясь с ней под сенью огромного каштана, взял ее руки в свои и признался:

– Магдалена, ты мне небезразлична и можешь стать родным человеком, ведь ты очень мила мне, но ты должна знать, что я никогда тебя не полюблю, потому что сердце мое принадлежит другой.

Она кивнула, словно это не имело для нее никакого значения и не противоречило ее планам или же словно уже догадалась обо всем.

– Это неважно, – ответила она. – Мне хватит и того, что я тебе небезразлична. – Андре не мог поверить своим ушам. – Я с детства влюблена в тебя.

Андре очень нежно поцеловал ее в щеку.

– Ах, Магдалена! Этого не хватит мне, пойми, – ответил он и оставил ее, поняв, в чем заключается единственный для него выход.

И вот он переступал порог дома в Оренсе, оставляя снаружи дневную жару, и вдохнул аромат истории и древесины. Душа его была в смятении: здесь ли Ирия? Он должен поговорить с нею, убедить, что попытками отречься от их привязанности, от их страсти они лишь сильнее разжигают пламя. И все же он боялся встречи; боялся, что в ее глазах будет зиять растущая между ними пропасть, что у него все равно перехватит дыхание, когда он ее увидит, услышит ее смех, почувствует ласковые пальцы в волосах и ощутит благодать, нисходившую на него в ее присутствии.

Он прошел в зал и вспомнил, как отмечал здесь свое шестнадцатилетние. Тогда все выглядели такими счастливыми, теперь же зал и соседние комнаты казались заброшенными, и от воспоминаний у него защемило сердце. Андре подал голос, но вышла только Лала, пожилая, слегка сгорбленная женщина с длинным лицом, немного походившая на призрака. Это была жена сторожа Эмилио; зайдя в парадную, она позвонила в колокольчик, и два лакея тут же бросились выгружать вещи из пролетки.

– Добрый день, Лала. Тетя дома?

– В конюшне, готовится ехать к сеньорите Баси, – ответила та.

Андре удивленно наморщил лоб.

– К Баси?.. Я не понимаю.

– Такой кошмар, сеньорито, такой кошмар. – Лала была женщиной бесхитростной, но большой любительницей посплетничать и разыгрывать из услышанного трагедию. Андре ощутил укол в сердце: должно быть, произошел несчастный случай. – Сестрица ваша, старшенькая, готовится к свадьбе с доном Себастьяном в Понферраде, – продолжила Лала. – А ведь ваш отец не давал своего согласия, и дед тоже. Кошмар. Она опозорит семью.

– Господи! Впервые про это слышу.

В глубине души Андре даже не удивился. Баси не из тех, кто откажется от своих желаний, хотя эта выходка обернется для нее весьма крупным скандалом.

– Дон Доситеу сказал, что ноги сеньориты Баси больше в Ас-Айрасе не будет, – добавила Лала, – даже на свадьбе младшенькой через неделю.

– Спасибо, Лала, остальное мне расскажет тетя. – Андре поднял руку, давая Лале понять, что он разобрался в положении дел. Ему не нравилось узнавать о происходящем из уст прислуги. – Я схожу к ней, пока поднимают мои вещи.

Он догадывался, что мать не писала ему об этом, чтобы дать возможность провести больше времени с Магдаленой. Андре обернулся и увидел Пятую, безмолвной тенью возникшую у него за спиной. Не ожидавший ее появления Андре аж подпрыгнул от удивления. К ней подошел Беробрео, черный кан де паллейро, и принялся лизать ее руку.

– Пятая, Боже! А где тетя, в деннике?

Пятая поковыряла в зубах зубочисткой, затянула завязки шляпы-монтеры и ухмыльнулась озорно и зловеще, словно бы догадывалась, какие отношения сложились у него с тетей. Выждав несколько мгновений, управляющая кивнула, глядя в самую его душу своими черными глазами. Андре обошел ее и вышел на улицу, а Пятая свистнула, чтобы пес перестал следовать за ним по пятам.

Андре покинул парадную и направился к конюшням, располагавшимся с другой стороны главного здания. В груди все тревожно сжалось при мысли о встрече с Ирией. Он не видел ее с того званого вечера. В этот раз он решил действовать вопреки страху услышать от нее, что между ними жестокая бесконечная пропасть. Андре открыл дверь конюшни и двинулся вперед, медленно и тихо, намереваясь застать ее врасплох. Он слышал, как в глубине кто-то подтягивает на лошади кожаную подпругу и подвешивает стремена, как стучат по деревянному полу подковы. Лошадиное фырканье заглушало его шаги; заглянув в денник, он увидел ее со спины, водопад ее медовых волос – она поправляла седло. Угадав его присутствие, она обернулась, и Андре замер на пороге стойла. Их взгляды встретились; связанные общим прошлым и новообретенной мукой от развернутой между ними пропасти, они снова поняли друг друга без слов. Андре шагнул к ней, но она отвернулась и принялась привязывать седельные сумки, заставляя его застыть на месте. И снова мороз; снова мрак пещеры, погружавший все, что их связывало, в первобытную тьму. Он не мог с этим смириться. Не мог принять, что их отношения обречены.

– Как дела у семьи Ортега? – поинтересовалась она, не глядя на него.

Вопрос поразил его метко выпущенной и неизбежной стрелой.

– Я лишь стараюсь играть свою роль, Ирия, – ответил он. – Об этом ты меня и просила.

Она бросила на него косой взгляд и кивнула.

– Хм. Я не забыла о своих словах. – И снова холод, но на этот раз злее.

– Но я не смог пойти до конца с нею. Я сказал Магдалене, что мое сердце всегда будет принадлежать другой, но, несмотря на это, она меня не отвергла. – Ирия не смотрела на него и продолжала поправлять сбрую, будто Андре и не существовало вовсе. – Да что с тобой такое?

– Ничего, Андре, – еще более сердито ответила она. – Лучше бы ты не приезжал.

Ее слова раскололи его душу надвое, и Андре пришлось прикусить язык, чтобы усмирить свой пыл.

– Никогда я не ожидал услышать такое от тебя.

– А надо было, – ответила она. – Надо тебе жениться и уехать подальше от меня, Андре. Только так…

– Прекрати, – сказал он и прижал пальцы к ее губам.

Ирия дернулась поцеловать их, почти безотчетно, но вдруг встретилась с ним дикими зелеными глазами, полными жизни и лютой ярости. Он ответил ей взглядом неукротимого моря, приблизился и бережно взял за руку. Она отняла ее.

– Что ты творишь?

– Люблю тебя, – ответил он, – как не любил и никогда не полюбит ни один мужчина, я поклоняюсь тебе. Я решил, что хочу быть с тобой, и будь что будет.

– Ты сошел с ума, Андре, – она снова смотрела на него, как на пустое место. – Ступай к Магдалене.

– Я отказал ей.

– Тогда не ступай, – съехидничала она, упаковывая бурдюк, охотничий нож и еще какие-то вещи.

Андре удержал ее, чтобы она наконец на него посмотрела. Ирия, ошеломленная собственным бессилием, отражавшимся уже на ее лице, снова отпрянула.

– Оставь это, Андре, – бросила она, разделяя их непреодолимыми морскими глубинами.

Андре не отступил. Он опять взял ее за руку, понимая, что каждая жалящая фраза Ирии не только ранила его, но и ей рвала душу в клочья. Ирия выдернула руку и с вызовом шагнула вперед.

– Как ты не понимаешь: если так любишь меня – уходи! – воскликнула она с огнем во взгляде. – Вернись к Магдалене Ортеге.

И, несмотря на все ее усилия, глаза Ирии наполнились горькими, отчаянными слезами, и в них читалось противоположное ее словам.

– Нет, – безмятежно ответил он.

– Чертов эгоист, – припечатала она.

– Я не могу перестать тебя любить, Ирия.

– Перестань говорить это! Я тебя не люблю!

– Ты знаешь, что это ложь. Знаешь, что не злилась бы так, будь это правдой.

Она сжала губы в нитку и, не теряя огня во взгляде, вскочила в седло. Он схватил лошадь за уздцы, чтобы задержать ее.

– Не уезжай, Ирия. Не на такой ноте, – взмолился он. – Я приехал сюда ради тебя.

– Ты приехал лишь для того, чтобы задрать мне юбку, Андре, – отрезала она. – Разве не так?

Услышав такое, Андре широко распахнул глаза. Огорченный до глубины души, он даже не нашел в себе сил ответить. Ирия больше ничего не добавила, и живущие в ней пламя и яростная сила природы вновь росой проступили на ее глазах. Она выхватила у Андре поводья, объехала его и во весь опор поскакала в направлении Понферрады.

Корделия пристально изучала девушку, которая вскоре станет частью семьи Ордасов, и ей пришлось признать, что она ей по душе. Было очевидно, что ее увлечение Себастьяном – это скорее каприз, нежели любовь. Однако ей был присущ тот вид самолюбия, который делал человека решительным, готовым идти по головам, чтобы добиться желаемого. И в этом смысле она хорошо подходила ее сыну: Себастьян был вял и плыл по течению, она – нет. Баси умна, честолюбива и ни за что на свете не позволит отобрать у нее то, что ей причитается. Сидя рядом с Корделией, Исидро читал умеренно либеральную газету «Эль Эспаньоль» и временами поглядывал на девушку. Та кокетливо вертелась по просьбе портнихи, втыкавшей то там, то сям английские булавки, чтобы подогнать свадебное платье.

– Она нравится тебе, – шепнула Корделия Исидро.

Тот слегка улыбнулся, прикрываясь газетой.

– Она сумеет позаботиться о нашем сыне, – ответил он. – От нее нельзя ждать ни послушания, ни прилежания, но тратить деньги направо и налево она не станет и Себастьяна в обиду не даст.

Корделия кивнула. Острый ум и характер девушки проявляли себя, когда она исподволь подсказывала Себастьяну, что делать; когда покладисто обращалась к Корделии, как ко второй матери; когда пыталась растопить сердце Исидро легким трепетом ресниц, чтобы тот разделил энтузиазм Себастьяна по поводу грядущей свадьбы. Она была небескорыстна и притворно учтива, но смелости ей не занимать. Она пошла на немалый – возможно, что и чрезмерный – риск, чтобы выйти замуж за их сына. Ведь если они отвергнут ее сейчас, до свадьбы с Себастьяном, ее жизнь будет погублена. За это Корделия ее уважала. Чтобы пойти на такой шаг, девушка должна быть сильна характером, своевольна, честолюбива и слегка наивна.

– Несомненно, так все и будет, любовь моя, – согласилась она.

Но нельзя было забывать, что в какой-то момент эта сила может обернуться против Себастьяна. Ведь совместная жизнь полна взлетов и падений и непредсказуема, как погода за окном. Она может полюбить другого, обмануть Себастьяна, сбежать или пожелать чего-то, что пойдет мужу во вред. Достаточно посмотреть на то, как будущая сноха держала себя с Корделией и Исидро: ее взгляд ни разу не дрогнул, она не выказывала – даже не ведала – сомнений. Девушка знала, какую власть имеет над Себастьяном; она высоко держала голову и смотрела сверху вниз с поистине аристократической статью, которой лишены были остальные члены ее семьи.

– Мы обеспечим ей приданое, Исидро, – добавила Корделия, – и будем щедры, но не слишком. Нужно четко дать понять, что если однажды она его бросит, обманет или предаст, то окажется на улице вдали от собственных детей.

– Она выходит замуж без отцовского согласия и понимает, что, хоть брак и свершится, ее статус почти не изменится.

Исидро легонько покачал головой, и оба они, как пара хищников, вновь вернулись к наблюдениям за девушкой с другого конца комнаты. Затем Корделия подошла к мужу, ласково пробежалась пальцами по его загривку, расцеловала в обе щеки. Она опалила его ухо парочкой непристойностей, и он коварно усмехнулся. Тогда Корделия устроилась в соседнем кресле, вынуждая Исидро отложить газету, и пристально посмотрела на него.

– Ты подумал, как мы поступим с доном Доситеу, если окажется, что ему плевать, что внучка может оказаться в тюрьме из-за него?

Исидро кивнул с таким видом, будто здесь и думать-то было нечего.

– Я сделаю все, что потребуется, – ответил он, целуя ее в паузах между словами, – чтобы защитить нас. Но я не хочу, чтобы ты об этом знала.

Корделия понимала, что за этими словами прячется чудовище, кровавое и жестокое. Если ее супруга вынудят, он пойдет на крайние меры. Лучше бы скотоводу забыть про историю с обвалом. Конечно, печально, что погибло три человека, но виной тому – злосчастные нескончаемые галисийские дожди. К тому же Корделия полагала, что дон Доситеу не пересечет границы дозволенного в том, что касалось семьи; что он не преодолеет красную черту и не отправит собственную внучку в тюрьму за то, что она владеет акциями шахты. Поэтому, подытожила для себя Корделия, дон Доситеу будет вынужден смириться, и все обойдется.

– Я приму любое твое решение, любимый.

Корделия встала, погладила мужа по щеке и направилась в сторону Басилисы. Та выступала белым лебедем, ее щеки горели, а глаза сверкали. Почувствовав приближение Корделии, она обернулась и улыбнулась ей.

– Вам нравится? – спросила она.

– Дорогая, ты чудесно выглядишь. Ты затмишь всех невест Понферрады.

Баси улыбнулась, слегка опечаленная. Воспоминания о родных осаждали ее чаще, чем ей бы того хотелось. Она знала, что вскоре все Кастронавеа будут праздновать свадьбу ее сестры Матильды, на которую Баси по приказанию деда не была приглашена, а когда она будет справлять свою, никто из ее близких не придет, даже будучи приглашенным. Хотя она добилась всего, чего хотела, а Ордасы приняли ее с распростертыми объятиями несмотря на отсутствие приданого, Баси не могла перестать думать о том, что потеряла матушку, отца, братьев и деда. Освоиться с этим было нелегко, и временами ее охватывала паника: она вверила себя чужим людям, и теперь от них зависела ее жизнь. «После свадьбы все будет иначе, – подумала она. – У меня будет своя собственная семья». По просьбе портнихи Баси развернулась, и в этот момент вошедший лакей сообщил, что во дворе кто-то справляется о ней.

– Кажется, кто-то из вашей родни желает поговорить с вами, – сказал дон Исидро. – Это молодая женщина.

Баси догадывалась, о ком речь. Дождавшись, пока дон Исидро выйдет из зала, она разделась при помощи камеристки и облачилась в новое платье, подаренное ей суженым.

Она собиралась спуститься по лестнице во внутренний двор, когда увидела, как внизу Себастьян обнимает только что прибывшего незнакомца. Это был высокий молодой человек, одетый с иголочки: гранатовый сюртук поверх белого жилета и накрахмаленной рубашки. Глаза глубокого синего цвета и дерзкая улыбка на волевом лице совершенно пленили Баси. Пару мгновений спустя незнакомец выпутался из объятий ее жениха. Должно быть, они давно не виделись. Она еще немного украдкой понаблюдала за безмятежными и изящными движениями юноши, от которого не могла отвести взгляд: аккуратная остроконечная бородка, кожаные перчатки, трость с набалдашником из белого золота, цилиндр, идеально сидящий приталенный костюм, соответствовавший скорее английской, нежели испанской моде. Весь он казался благородным и возвышенным и будто парил над землей.

Баси украдкой скользнула на лестницу, стараясь оставаться незамеченной.

– Ты останешься хотя бы до завтра? – спросил Себастьян.

– Боюсь, это невозможно, мой дорогой друг, – ответил незнакомец и перекинул трость из руки в руку. – Я ведь писал тебе, что буду лишь проездом и зайду всего на часок, чтобы поздороваться. Я должен как можно скорее добраться до Мадрида, меня ждет дедушка.

Себастьян положил руку ему на плечо и препроводил в бильярдную.

– Разгульная жизнь в Лондоне подошла к концу, как я понимаю.

– Похоже на то, – ответил незнакомец. – Не знаю, смогу ли побывать на твоей свадьбе. Дедушка…

Голос юноши стих за дверью бильярдной, и Баси спустилась во двор. Ей было любопытно узнать друзей своего жениха и хотелось подойти и поздороваться, но она решила, что для такого случая выглядит недостаточно идеально. К тому же ее ждала тетя. Баси решительно пересекла двор и направилась к парадному входу, где и стояла Ирия. Она посмотрела на Баси с некоторой жалостью, что той совсем не понравилось.

– Здравствуй, тетя Ирия, – сказала она.

– Здравствуй, – ответила Ирия, глядя на нее огромными зелеными глазами. – У тебя все хорошо?

– Более чем. Ордасы ко мне невероятно добры.

– Спроси себя: откуда эта доброта? Никто не бросает деньги на ветер и уж тем более не отдает задаром наследника своего громадного состояния.

Сразу к делу – как это похоже на Ирию. Баси поморщилась, давая понять, что разговор ей наскучил, и скрестила руки на груди.

– Зачем ты приехала, тетушка? Рассказать мне, как плохо я себя веду?

Ирия покачала головой.

– Только хотела сообщить, что твоя сестра выходит замуж на той неделе, и отец с дедом разрешают тебе присутствовать, если ты пожелаешь.

– А что взамен?..

– Ничего, Баси.

– Представляю, чего тебе стоило убедить деда и моего отца, чтобы они допустили это, – ответила Баси, тряхнув головой.

Ирия пожала плечами, будто это было совсем не важно. Она склонила голову и прерывисто вздохнула, чтобы наконец назвать вещи своими именами.

– Ты должна оставить это сумасбродство, – добавила она. – Твой отец никогда не даст своего благословения.

А вот и прошение, мольба: хватит быть плохой дочерью, белой вороной, заблудшей овечкой, которую нужно держать на коротком поводке. Баси только кивнула.

– Что-то еще? – Ирия покачала головой. – Тогда передай отцу с дедом, что, несмотря на все их настояния, я решила выйти за дона Себастьяна, что здесь ко мне хорошо относятся и что ничто меня не остановит.

Вдруг Ирия подскочила к ней и схватила за руки, по-прежнему скрещенные на груди. Баси шагнула назад.

– Думаешь, я ничего не понимаю, Баси? Я вижу тебя насквозь. Я знаю, что этот мальчик для тебя – каприз ради титула, столичной жизни, денег. Но это все ненадолго. Этот брак обойдется тебе гораздо дороже…

Баси сбросила ее руки со своих и прямо встретила ее взгляд.

– Кто ты такая, чтобы говорить мне подобное? – с нарастающей яростью поинтересовалась Баси. – Ты сама никогда не выйдешь замуж и будешь жить лишь заботой о старом отце. Это не для меня, а то, что предлагают дед с отцом, мне подходит еще меньше. Я не хочу такой жизни и не буду за нее благодарна, и твоя жалость, Ирия, мне не нужна.

– Хорошо, – ответила Ирия. – Я пришла не для того, чтобы спорить с тобой. Но не забывай, что может настать день, когда ты поймешь, что у этого решения, как и у всех прочих, есть последствия, и ты даже не представляешь себе, какую цену придется заплатить.

– Это угроза? Потому что дедушка…

Ирия подошла к ней с огнем во взгляде и снова взяла за руки, прерывая ее.

– Нет, детка, это не угроза, – ответила Ирия. – Это факт. Чтобы добиться желаемого, тебе придется пожертвовать чем-то очень важным.

Тетя не стала дожидаться ответа. Она развернулась и исчезла за дверью, оставив после себя густую, пророческую тишину. Баси, предпочитавшая оставлять за собой последнее слово, готова была выскочить за ней и прокричать, что плевать она хотела на эти предсказания, но сдержалась. Она развернулась и направилась вверх по лестнице в гостевую спальню. Потихоньку она успокоилась и задышала ровнее. «Единственным последствием замужества за титулованным богачом с высоким положением в обществе может стать только мое счастье», – сказала она себе.

С самого детства Баси чувствовала необходимость проложить собственный путь, и она не дрогнет, не теперь, когда до желаемого оставалось рукой подать. Ей не было важно, почему Ордасы согласились на этот брак. Быть может, потому что в глубине души дон Исидро знал, что сын его слабоволен и легко падет добычей безжалостных и беспринципных хищников; быть может, он понял, что она никогда и никому не позволит подчинить Себастьяна своей воле и будет защищать его не на жизнь, а на смерть.

Она зашла в свои покои и села у зеркала, чтобы освежиться розовой водой перед прогулкой с женихом. Из зеркала на нее смотрела юная и сильная девушка; после пары щипков у нее зарумянились щеки, и она выше подняла голову. Поборов страх, который пробудила в ней тетя Ирия своими словами о жертвах и цене, которую придется заплатить, она сказала себе, что после свадьбы никто уже не сможет указывать ей, что делать. «Кто-то считает замужество рабством, пожизненным подчинением воле супруга, – подумала она, мысленно обращаясь к Ирии. – Ну так надо лучше выбирать мужа, дорогуша».

Ночь незаметно спустилась на гостей, которые развлекались после свадьбы Матильды и праздничного ужина: вели занимательные беседы, танцевали, прогуливались в прохладе садов. Доситеу пару раз пыхнул сигарой и немного подождал, прежде чем повернуться. За его спиной в кресле сидел дон Исидро – так же, как и несколько месяцев назад, с победоносным и самодовольным взглядом. Обернувшись, Доситеу посмотрел на него с каменным выражением лица, закаленного временем и войнами, и замер, не желая садиться напротив человека, которого считал виновным в смертях у Наседейро. Делец молча смотрел на него с поистине царственным видом, будто был правителем далекой страны и ни перед кем не держал ответа. «Но он должен ответить, – подумал Доситеу. – Он уничтожил мой скот, едва не погубил мою дочь и моего внука, и его жадность стоила жизни трем хорошим людям. Не говоря уже о том, что он благословил свадьбу Баси со своим сыном без моего на то согласия и в собственных корыстных целях». Решив больше не медлить, Доситеу устроился напротив гостя, одернув жилет и поправив фалды сюртука. Дон Исидро, зная толк в ведении дел, ждал, пока заговорит хозяин дома.

– Полагаю, нам обоим известно, зачем я пригласил вас на свадьбу моей внучки Матильды, – спокойно начал Доситеу. – Добыча серебра в угольной шахте без ведома короны добром не кончится.

Дон Исидро пожал плечами и с улыбкой кивнул.

– Только если поймают за руку. Не думайте, что ваша осведомленность стала для меня неожиданностью, дон Доситеу.

– Как только я объявлю во всеуслышанье, что вы творите, вы окажетесь в незавидном положении.

Дон Исидро сделал глубокий вдох, словно готовящийся к встрече с боевым быком тореадор, от сосредоточенности которого зависит исход схватки. «Да, в его же интересах сосредоточиться и обратить на меня внимание», – подумал Доситеу. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, подобно двум титанам, спустившим на воду все корабли и готовым к баталии, какой еще не бывало.

– Прежде чем вы поведаете мне о вашей затее с моей внучкой, – сказал Доситеу, – должен предупредить, что не позволю вам больше вонзать когти в мою родню.

Делец закинул ногу на ногу и отпил из бокала немного белого вина, демонстрируя, что это обвинение его совсем не задело. Затем устало посмотрел на Доситеу, давая понять, что все это его утомляет, и протестующе махнул рукой.

– Я буду с вами откровенен, дон Доситеу, – сказал он. – Ваш внук Амиль сам примчался ко мне, и ваша внучка Баси – девушка, несомненно, очаровательная – последовала его примеру. Я их не звал и приходить не просил.

– И поэтому ваши люди избили моего внука? Поэтому вы заплатили Амилю целое состояние, чтобы заткнуть ему рот, и заодно подослали его шпионить за нами? – спросил Доситеу, не желая даже упоминать Баси.

Дон Исидро бесстрастно отхлебнул вина.

– Послушайте, я не знаю, о чем вы, – сказал он с безмятежным спокойствием ночного погоста. – Мне известно лишь, что мой сын скоро обвенчается с сеньоритой Басилисой, приданое которой обеспечил я, а не ее дед.

– Вы прекрасно понимаете, что этот брак не будет иметь силы, она выходит замуж без моего благословения и одобрения отца.

– Но мое благословение у нее есть, и поэтому я позволил себе вручить ей значительный процент акций шахты как часть приданого, которого у нее не было. Это щедрый свадебный подарок, и ваша внучка приняла его с благодарностью.

Доситеу едва не сорвался. В попытке сдержаться он поднялся на ноги и, насколько мог, невозмутимо прошелся по комнате. Пыхнув сигарой, он снова повернулся к окну. Праздничная атмосфера вокруг не вязалась с затхлым смолистым духом, наполнявшим кабинет. Доситеу вытянул за цепочку карманные часы и открыл крышку: десять часов вечера. Уходящий день навсегда останется в его памяти: свадьба Матильды, омраченная попытками этого негодяя прикрыться ее сестрой, чтобы избежать разоблачения. Сообщив обо всем властям, Доситеу посадит за решетку собственную внучку: теперь та была совладелицей шахты. «Чертова девчонка», – подумал он, сжав зубы до скрипа.

– Если вы того пожелаете, – сказал дон Исидро, торжествуя, как хищник над телом жертвы, – я передам вам во владение в два раза больше акций, чем подарил вашей внучке, и мы закроем этот вопрос. В конце концов мы уже почти семья.

Доситеу прикусил язык. Он вновь выпустил дым от сигары и вернулся к креслу. На этот раз он остался стоять, чтобы смотреть на собеседника сверху вниз. Он ненавидел этого человека, не знавшего раскаянья, ведомого одной лишь жадностью. Дон Исидро принадлежал к той породе предпринимателей, что ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить желаемое. Возможно, именно это и вызывало у Доситеу такую неприязнь: беспринципность, самодовольная манера, попытка строить из себя равного, такого же, как он. «Он глубоко заблуждается», – подумал Доситеу, неотрывно глядя на дельца. Могло показаться, что раз оба они облечены властью, оба сколотили свое немалое состояние сами, то они должны быть сделаны из одного теста. Но здесь этот выскочка ошибался. Доситеу был Кастронавеа и имел то, что дон Исидро полагал пережитком прошлого: честь. Это то, что заставляет тебя держать слово без оглядки на последствия, это дар самому себе, то, чего ты можешь лишиться сам, но чего никто и никогда не сможет у тебя отнять.

Доситеу оперся на спинку кресла и пыхнул сигарой.

– Слушайте меня очень внимательно, – сказал Доситеу, и во взгляде его была непреклонность восходящего солнца. – Я клянусь вам своей дворянской честью: завтра к этому часу власти уже будут знать о ваших преступлениях. – Дон Исидро посерел, будто лицо его было высечено из гранита. – Клянусь вам: если моя внучка попадет в тюрьму из-за принятых ею решений, это меня уже касаться не будет. Клянусь вам: я сделаю все возможное, чтобы вы сполна заплатили за то, что сотворили с этой землей, с моим скотом, с моими родными и близкими и с загубленными вашими амбициями семьями. – Доситеу выглядел внушительно и мрачно, словно в эту минуту его устами говорил ад. – Я сделаю это потому, что подобных вам способны остановить лишь подобные мне. А теперь, с вашего позволения, я должен вернуться к гостям.

Доситеу развернулся и вышел из комнаты, оставляя позади запах табака, вина и злого рока. Дон Исидро остался один с обескровленным, напряженным от гнева лицом и вытаращенными глазами. Сверкающие чистотой полки, высокие окна, выходящие в сад, кресла и стулья, камин – отделанный дубовыми панелями кабинет вдруг шепнул ему на ухо, что поле битвы он выбрал не лучшим образом. Украшенный гипсовой лепниной потолок, каскад занавесок, перехваченных завязками в осиной талии, портреты предков, одетых по французской моде прошлых столетий, глядевшие изо всех углов золото и бирюза гобеленов, рам, отделки – все это вдруг показалось ему угрожающим и неуютным.

Он ошибся, решив, что галисиец похож на него. Совсем не похож. Что бы ни натворил Себастьян, для Исидро он никогда не станет чужим. Галисиец же готов не моргнув глазом бросить в тюрьму собственную внучку за одну только наивность и непослушание. «Он не считает семьей никого, кто идет против его воли», – Исидро фыркнул и осушил бокал. Он сделался спокоен, поняв, что настало время для решительных действий. Ему это было не в новинку, но радости не вызывало. Исидро привык сталкиваться лбами с другими в волевом противостоянии; хотя он не испытывал ни малейшего желания заходить дальше, проигрыш был недопустим. Дело даже не в том, что он никогда не проигрывал. Ему много раз наносили поражение даже не столь умные соперники. Но с каждым победоносным противником Исидро, дождавшись удачного момента и обретя новое оружие, брал реванш, и тот расплачивался деньгами или кровью. «Только так и побеждают в войнах: битва за битвой, – подумал Исидро. – Пережитое поражение лишь делает тебя сильнее».

Он поднялся на ноги, покинул комнату и под звук мелодии Шопена, которую в одном из ближних залов играла Матильда, окинул гостей горящим взглядом в поисках дона Орасио. Не найдя своего солдата, он справился о нем у Корделии и направился в сад, где, следуя ее указаниям, двинулся по дорожке, петляющей сквозь буйную зелень каштанов, смоковниц и слив, пока не вышел к небольшой полянке. Там стоял фонтан, представлявший собой идеальную реплику «Аполлона и Дафны» Бернини. Исидро показалось, что вокруг никого нет, но тут его человек, дон Орасио, раскурил трубку. Спичка на мгновение осветила его прямой и острый профиль, делая его похожим на призрака. Исидро хотел было заговорить, но вдруг почувствовал, что помимо них на круглой площадке есть кто-то еще. С другой стороны, прямо напротив гусара, виднелся зловещий силуэт той управляющей – Пятой. У ее ног сидел огромный черный пес, следовавший за ней по пятам, подобно стражу. Женщина в наполовину расстегнутой рубашке, мужских штанах, с тревожащим взглядом, способным вывести из равновесия кого угодно, поигрывала ножом длиной с половину ее руки. Они с доном Орасио смотрели друг на друга, будто между ними разворачивалась безмолвная битва. Исидро на мгновение замер и, заинтригованный, снова отступил в тень.

– Осторожнее, женщина, не порежься, – вдруг сказал дон Орасио. – Чтобы носить такое оружие, надо уметь им пользоваться.

Пятая перестала крутить в руках нож и пронзила его испепеляющим взглядом из-под своей широкополой монтеры. Затем она с головокружительной сноровкой повернула клинок другой стороной, вложила его в ножны с безупречной точностью и легонько усмехнулась, словно бросая гусару вызов. Пес зарычал, дико и будоражаще. При виде безжизненного взгляда двух черных омутов Исидро заподозрил, что управляющая не в себе. «Она только и думает, как бы пролить чью-то кровь», – решил он. Эта женщина принадлежала к породе тех людей, что могут испить всю кровь мира и не насытиться. В свою очередь, дон Орасио снова невозмутимо закурил трубку и со всей выдержкой бывалого солдата подошел к Пятой. Та немедленно выпрямилась и повернулась к нему все с той же улыбкой, способной вынуть из человека душу.

– Послушай, женщина, – с легким пренебрежением сказал дон Орасио, – я отправлял на тот свет мужчин вдвое больше себя самого. Не надо меня злить.

Пятая ничего не ответила. Лишь продолжала смотреть на него с неизменным вызовом во взгляде, говорящем о ее желании выпотрошить гусара и пожрать его внутренности. Дон Орасио покачал головой и тоже улыбнулся; женщина приблизилась к нему, оказавшись лицом к лицу, и с мгновение они смотрели друг на друга, словно готовы были схлестнуться в любой момент. Пес, как ни странно, не сдвинулся с места и широко зевнул. Вдруг сумасшедшая хохотнула и открыла рот, чтобы что-то сказать. Исидро подумал, что сейчас они сразятся и их ничто не остановит.

– Передай своему хозяину, что не стоит подслушивать чужие разговоры, – громко сказала Пятая и развернулась, направляясь прочь по той же дорожке. – Это невежливо.

Дон Орасио не понял, о чем она, и нахмурился. Только тогда Исидро твердой походкой вышел из тени и тихонько кашлянул. Гусар поприветствовал его легким кивком и затянулся трубкой. Оба они смотрели вслед высокой и жилистой фигуре Пятой, пока управляющая со своим псом не растворились, словно призраки, во мраке.

– Ты уверен в словах своего осведомителя?

Дон Орасио кивнул.

– Да, про серебро знают только старик Доситеу, его сын с женой и двое старших внуков, – ответил он, не переставая выглядывать силуэт Пятой.

– Значит, этой ночью, – сказал Исидро. – До рассвета.

Дон Орасио молча кивнул и в очередной раз пыхнул трубкой.

«Как чудесно выглядит наше имение с праздничными украшениями», – подумала Ирия и огляделась. На секунду ее глаза выцепили фигуру среди гостей, но мгновение спустя она поняла: не он. Они с Андре обменялись кратким и холодным приветствием в полдень в церкви, а затем – быстрые взгляды, подавленные вздохи, сдержанная мимика, за которой скрывались кровоточащие раны. «Как глупо я его обидела», – сказала она себе. Она пожалела о сказанном всего пару часов спустя, как только улеглась буря в сердце. Оставив Андре в Оренсе и поговорив с Баси, по дороге назад Ирия проехалась по семейным землям, чтобы продолжить все тот же учет, дававшийся ей все тяжелее и тяжелее. Наконец, вернувшись в Оренсе, она поняла, какую огромную ошибку совершила, решив бороться со страстью подобным образом. «Вся моя ярость – лишь досада и ревность, и я выместила их на Андре», – тоскливо подумала Ирия. Поэтому она с самого утра, как только приехала домой, искала возможности остаться с ним наедине, чтобы попросить прощения за бессмысленную боль, которую ему причинила. Позже, во время венчания в монастыре Собрадо в Пуэбла-де-Тривесе, она попыталась поймать его взгляд, но Андре избегал встречаться с ней глазами. Ирия не следила за церемонией: какая ирония – сидеть в первом ряду церкви и думать только о том, что для них с Андре этот обряд под запретом, а в это же время Матильда говорит «да» человеку, которого не сможет полюбить никогда. Неудивительно, что им с Кристиной пришлось утешать ее последние несколько дней: для племянницы брак означал крушение надежд и приводил ее в отчаяние не только по той причине, что она выходит за нелюбимого человека, незнакомца почти вдвое старше ее, и больше не увидится с учителем музыки, которого почитает любовью всей своей жизни, но еще и потому, что вечером, после ужина, она уедет из Галисии в Мадрид и окажется оторвана от всей своей семьи.

Ирия прохаживалась среди гостей, делая вид, что ей интересно их общество. Она искала точеную фигуру Андре и ошибочно находила его в чужих лицах, чужих речах, чужих улыбках. Его нигде не было. Ирия кружила сейчас по залу, как до банкета кружила по саду среди веселых стаек приглашенных. Всего единожды за вечер она обнаружила его выпивающим в кругу друзей детства. Он отступал, как только она подходила, и ни разу к ней не обратился, даже когда они участвовали в одном разговоре. После банкета гости отправились танцевать на свежем воздухе, в огромном шатре, и там она увидела его в последний раз: выполняя обязанности хозяина, он любезничал с доном Хайме Родригес-и-Пеньоном, своим новоиспеченным зятем. Затем молодожены отбыли в Мадрид, а Ирии больше не удалось выискать Андре среди приглашенных – она находила одну только тень своего желания. Она обежала весь сад, обошла шатер вдоль и поперек, здороваясь то с теми, то с другими, учтиво соглашалась потанцевать с любым, кто просил об этом, но с каждым часом ее все сильнее охватывала одержимость: она должна знать, где он.

Иногда она представляла его в объятиях Магдалены (девушка появилась на свадьбе под руку со старшим сыном Мауррасов, состоятельной семьи из Луго, с которыми Доситеу был знаком еще со времен войны с французами). Когда эти картины осаждали воображение Ирии, ее жгло немое чувство, от которого перехватывало дыхание. В такие моменты она вынуждена была уединиться и выпить немного вина, чтобы успокоиться и убедить себя, что справляется с этой мукой, но снова попадалась в ту же ловушку и опять искала его среди гостей, терзаемая жаждой обладать им, извлечь из объятий другой женщины.

Ирия вновь слышала соленое дыхание свирепого моря, бушевавшего в самой глубине ее души и требовавшего: «Найди его и завладей им». Но все же голос разума пытался заглушить его. Наконец, выпив больше, чем планировала, она ушла с праздника и принялась бесцельно блуждать, словно все то же беспокойное, ищущее свободы море вело ее по неизведанным течениям. Ирия поднялась к его покоям, но не нашла его; прогулялась до своих, но не нашла его; спустилась к закрытым залам, но ни в одном из них его не было. Измученная томлением, она почувствовала, что сердце вот-вот выскочит из груди, как несущийся во весь опор конь; ей не хватало воздуха. Ирия направилась в наиболее отдаленный от шумного празднества зал и там согнулась, прижав руку к груди и пытаясь вобрать в легкие побольше воздуха, преодолевая давление корсета. «Ты умрешь от тоски», – говорил ей ее собственный голос. Она выпрямилась, взявшись за штору, и устремила взгляд в сады.

– Ирия.

Голос прозвучал с порога, который она пересекла всего пару мгновений назад.

Она обернулась и вдруг увидела Андре, едва различимого в свете масляной лампы. Ее дикое море взыграло, забило безжалостными волнами в стены ее рассудка, и те пошли трещинами. «Господи, я разрушу всю свою жизнь», – подумала она и не смогла подавить стон. Андре не торопясь поставил лампу на узкий столик у входа, закрыл дверь и запер ее на задвижку. Ирия покачала головой, но не сдвинулась с места, и Андре направился к ней, бросая на пол сюртук. Ирия не сказала ни слова, даже когда он принялся расстегивать рубашку. Лишь когда он замер напротив нее, она тихонько застонала. Уронив голову ему на грудь, она вдохнула аромат цитрусов, древесины и новой жизни. Не в силах остановиться, она вернулась мыслями к той поре, когда он был совсем еще крохой, а она кусала его ножки в перевязочках; к их прогулкам под солнцем, ска2чкам по холмам в дождливую погоду, купанию в реках Силь и Навеа; она увидела, как бродили они по пескам островов Сиес, куда их довез рыбак во время визита в Луго; она снова представила все это, вдыхая запах их общей истории, и, не сдержавшись, поцеловала его грудь, а потом и шею.

– Мне жаль, мне так жаль… – шептала она. – Прости меня, я жалею, что была так с тобой жестока…

Он прервал ее поцелуем.

Плотина, за которой она прятала свою дикую, необузданную страсть, рухнула, и Ирия стиснула Андре в объятиях так, будто в целом мире не оставалось ничего, кроме этого мига. Ее накрыло волной, и она разомкнула губы, жадно поглощая всю свою любовь к нему. Она скинула туфли, он – ботинки, в едином порыве, словно деля на двоих одну душу. Она повернулась спиной, подставляя шею под жадные поцелуи, пока он расстегивал на ней сиреневое платье. Руки Андре спустились к ее талии и накрыли ее, будто пытаясь сдержать неостановимый поток, прорвавший плотину. Ирия откинула голову ему на плечо, пока он спешно распускал ее корсет. Она повернулась к нему, чтобы провести ладонью по шее, запустить пальцы в волосы, и он рухнул перед нею. Огладил ее изгибы, долины и облачные вершины, от груди до самого лона. Ирия ахнула, прижимая его лицо к своему животу, тяжело дыша и разрываясь от желания, заставлявшего душу биться в судорогах и затоплявшего рассудок ревущим пламенем. Нуждаясь в нем, она подняла его голову и налетела на него, как волна на берег, стремясь завладеть им.

Она целовала его так, как хищник пожирает жертву, и, чувствуя, как их тела сливаются в одно целое, как он содрогается промеж ее бедер, как подхватывает их обоих и закручивает в танце буря, как скрипит под ними, нагими, паркет, как поглощает их пламя страсти, она осознавала, что эта жажда – лишь крошечный осколок бесконечной любви к нему, что их с Андре ждет жестокая участь и что голос разума не пробудится этой ночью.

– О, Андре! Мы погубим свой мир в огне, – прошептала она, и две слезы скатились по ее щекам.

Андре же отпустил поводья, понимая, что дикого зверя не приручить, и, охваченный желанием, прижал ее к себе, овладевая ею. Поддаваясь животному началу, которое велит нестись вперед, он распалялся все больше, прикованный к ее взгляду. «Боже мой, эти глаза пронзают и тело, и душу», – думал он. Зелень Галисии теперь занялась огнем; изумрудное пламя переливалось, дрожало, опаляло его от груди до самого естества, нашептывало, что этот миг будет длиться вечно.

Так, друг на друге, они сливались в любовном танце, снедаемые одним жаром, подобно урагану, несущемуся над землей, или лавине, двигающей горы. Они выбивались из сил, поглощая эту вспышку, обжигая прикосновением каждый уголок, каждое тайное местечко на карте их тел. Симфония музыки и танцев, фейерверков и рукоплесканий, гостей и родных растворялась вдали, а они оставались в своем мире вдвоем, сплетаясь в единое целое, пока не достигли экстаза, обратившись в одно лишь дыхание. Когда же оно утихло, снова проступили вокруг имение и его празднество, окружив их стенами постылой действительности. Они не разжимали объятий и лишь шептали, боясь нарушить волшебство момента.

– Мой король… что мы наделали? – спросила она и поцеловала его. – Что я с тобой сотворила?

Он ответил, целуя ее.

– Мы предались любви и, надеюсь, что не в последний раз.

Она опустила голову ему на грудь. Услышав стук его сердца, теперь уже спокойный, она пожелала, чтобы оно никогда не переставало биться, иначе ее сердце тоже замрет навеки.

– Не оставляй меня больше, прошу тебя, – неожиданно беспомощно взмолился он, страшась, что голос рассудка Ирии вновь разверзнет между ними пропасть.

Ирия приподняла голову и взглянула на него ясными зелеными глазами.

– Мой король, любовь моя… я могу отдалиться от тебя, но никогда тебя не оставлю, – ответила она. – Но эта тайна нас погубит и, что хуже, расколет семью надвое, если мы наделаем глупостей, понимаешь?

Мгновение спустя Андре кивнул и откинулся назад, устроив голову на согнутой руке.

– Пятая говорила, что сегодня вечером вы уедете, чтобы продолжить осмотр земель, – сказал он. – Это… так скоро.

– Я так планировала и… думаю, так будет лучше. Пока что.

– Я хочу, чтобы ты осталась, хочу приходить к тебе каждую ночь, хочу…

– Ш-ш-ш… – Она прервала его поцелуем. – Я не бегу от тебя. Дело не в этом. Во время нашей разлуки я поняла, что не вынесу видеть тебя издалека и в объятиях другой. Случившееся между нами сегодня опасно и вместе с тем неизбежно. Подумай о последствиях: что будет, если нас обнаружат вот так – нагими на полу?

Андре досадливо поморщился, и Ирия обхватила его лицо ладонями и снова поцеловала.

– Речь идет не о расставании; нам надо подумать, как все устроить, – объяснила она, и раскрасневшийся Андре кивнул. – Ты не понимаешь: я люблю тебя слишком сильно, чтобы оставить, и слишком сильно, чтобы обречь на такую жизнь. Если между нами что-то будет, никто не должен узнать об этом.

– Возвращайся скорее, или я сойду с ума.

– Я постараюсь. Отец знает, что я не закончила учет, и я уже сказала ему, что уеду этим вечером, чтобы не затягивать, – сказала она, целуя его снова. – Нельзя изменять нашим привычкам. Сейчас ты должен вернуться к гостям, праздник в самом разгаре и тебя должны видеть там. Я последую за тобой позже.

Они поднялись, она подобрала платье, он влез в брюки. Андре подхватил свою одежду и направился к двери, надевая рубашку и засовывая ноги в ботинки. Коснувшись щеколды, он обернулся и взглянул на нее сияющими, горящими глазами.

– Ирия, я никогда не откажусь от тебя.

Он вышел, и Ирия растворилась в тенях, отбрасываемых тусклым светом масляной лампы. Она неторопливо надела корсет и платье. Затем, когда оставалось только поправить волосы, она направилась к дверям, забрала лампу и вышла. Вдруг она заметила чей-то силуэт и испугалась. В другом конце длинного, узкого коридора, на маленькой овальной площадке, ведущей в дальние комнаты, стоял человек, едва различимый в лунном свете, пробивавшемся сквозь оконные стекла и щель между шторами. Она подняла лампу повыше и медленно двинулась дальше, пока силуэт не начал обретать очертания и она не разглядела лицо Амиля, будто высеченное из мрамора. Он стоял, прислонившись к одной из деревянных колонн в основании галереи. Внутри съежился комок беспощадного ужаса, и Ирии пришлось натянуть на лицо маску, чтобы скрыть свое смятение. Она взмолилась, чтобы Амиль не видел, как Андре выходил из комнаты полуодетым, и приблизилась к нему, притворяясь изо всех сил. Наконец Амиль окинул ее взглядом, который Ирия не сумела прочитать – возможно, ей помешал страх; то была смесь торжества и уязвленной гордости. Амиль хранил молчание, более неприступное, чем крепость под осадой, Ирия – тоже. Они только кивнули друг другу. Ни один не вымолвил ни слова. Она пошла дальше, а он остался стоять в затерянном уголке дома, будто искал в нем спасения от своего одиночества. Ирия не волновалась. Как бы там ни было, даже если Амилю про них известно, пусть он хоть во всеуслышанье провозгласит, что Ирия с Андре провели ночь вместе, доказательств у него нет, и Доситеу никогда ему не поверит. Так сказала она себе. Когда она вернулась на праздник, где запоздало пересеклась с Кристиной, с Амаро и с отцом, ей стало спокойнее; и все же Ирия чувствовала себя обманщицей, чувствовала, что ее горячая и искренняя любовь к Андре тяжким бременем опустилась на их семью.

Амиль ворочался среди простыней, но сна не было ни в одном глазу. Он чувствовал себя глубоко несчастным. Утром дед подозвал его и велел после свадьбы Матильды выметаться из имения и строить жизнь в другом месте. Поэтому Амиль старался оставаться в тени во время ужина и празднества. «Ты предатель, а предатели не имеют права владеть этой землей», – сказал старик с каменным лицом и чувством собственного достоинства – хоть и уязвленного, – которым так кичился. И это слово – «предатель» – опустилось на Амиля могильной плитой.

Он вертелся, до краев наполненный горечью, для которой не было выхода, потом сел, коснувшись босыми ступнями холодного дерева. Подошел к зеркалу. Вгляделся в черты своего лица и сказал себе, что так выглядит разочарование. После того, как его избили люди дона Исидро, он не переставал думать обо всем произошедшем. У него в груди будто поселился комок горькой слизи, восстававшей, застывавшей на губах черной пеной, не дававшей дышать. Сколько он себя помнил, он постоянно сравнивал, что досталось ему и что – остальным: выражающееся в мелочах участие матери – ему, больший интерес отца и тетки – Андре, брезгливое презрение деда – ему, а второму внуку – его благосклонность… Теперь это было неважно. Нужно начать жизнь с нового листа. Возможно, и правда будет лучше покинуть имение. Амиль принял решение заработать себе на жизнь в другом месте, потому что здесь у него не было будущего. Никаких больше пьянок и шлюх, никакого покровительства деда и его законов. Эта мысль – единственное, что побеждало страх, приносило ему облегчение и новое ощущение свободы, подобно дуновению свежего ветерка гудящим от жары вечером. «Все тайны этой семьи – что могильные плиты на кладбище», – подумал он.

Этой ночью Амиль выяснил, что он не единственный, кто окажется для деда разочарованием. Несколько часов назад, прогуливаясь по галереям и куря гаванскую сигару, Амиль остановился в коридоре западного крыла. Тогда он услышал, как скрипят доски пола, старые ябеды, вечно жаловавшиеся в ответ на чужие шаги, даже если по ним ступал призрак. Амиль медленно приблизился к источнику звука, когда до его ушей донесся громкий стон. Он снял ботинки и стал продвигаться вдоль стены, где доски были не столь плаксивы, пока не оказался у дверей небольшой комнаты. По ту сторону отчетливо раздавались страстные стоны двух любовников. Амиль очень медленно повернул ручку, убедился, что дверь заперта, и тогда с величайшей осторожностью заглянул в замочную скважину. В полумраке ему едва удалось рассмотреть два силуэта, очерченные лунным светом. Вознамерившись узнать больше, он решил подождать: наконец из комнаты вышел полураздетый Андре. Скрывавшийся в тенях поперечного коридора Амиль позволил ему пройти мимо, ничем не выдав своего присутствия. Он не удивился, когда следующей, поправляя прическу, вышла Ирия. На этот раз Амиль стоял на площадке, опершись о колонну; она приблизилась. «Хороша тетушка! Узнай дед, что они спят вместе, скормил бы их львам!» В его руках оказалась новая тайна, способная разрушить жизни брата и тети.

– Не у одного тебя здесь секреты, – сказал он, буравя взглядом свое отражение.

Амиль отвернулся от зеркала и вышел из комнаты. Он медленно направился к покоям Андре, располагавшимся в конце галереи. Приоткрыв дверь, он тихонько вошел. Брат мирно спал, накрывшись одной простынкой; ночь стояла жаркая, и окно было распахнуто настежь. Какое-то время Амиль просто смотрел на него, и голос зависти нашептывал ему на ухо, что у Андре есть все, а у него с рассветом не останется ничего. Амиль не хотел больше это выслушивать. Он слишком устал, чтобы продолжать мучить себя. Ему и так хватает незаживших душевных ран.

– Просыпайся, Андре. – Амиль легонько потормошил его.

Брат потянулся и потер глаза руками, прогоняя сон.

– Что ты здесь делаешь? – наконец спросил он.

– Я должен поговорить с тобой до ухода… по-братски.

– Послушай, Амиль. Совсем не обязательно…

– Обязательно, – отрезал Амиль и сел на стул, закинув ноги на кровать. – Я знаю, что у вас с тетей Ирией.

Андре шире раскрыл глаза и оперся об изголовье. Он замкнулся, завернулся в кокон столь характерного для него безмолвного спокойствия и лишь покачал головой.

– Как ты узнал? – в конце концов спросил он.

– Я видел, как вышел ты, а потом она… Я слышал вас. Это получилось случайно.

– Понятно. Я не стану искать себе оправданий и не стану просить тебя не говорить ни о чем деду, – произнес Андре. – Как поступить, решать тебе.

– Я так и думал, что ты это скажешь. Ты всегда был храбрее меня.

– Ты ведь знаешь, что не всегда… Я…

– Андре, мы никогда не говорили о случившемся, потому что в этом нет необходимости. Я не держу на тебя зла, мы ведь были детьми. Послушай моего совета, я говорю из личного опыта: забудь об этой истории. Жить прошлым – пытка.

– Мы были детьми, и я сказал тебе, что сожалею о произошедшем, что нуждаюсь в твоем прощении… Ты в ту пору был для меня героем из легенд.

– Я этого не помню, Андре, и это уже не важно. Что я ответил?

– Что никогда меня не простишь.

Амиль повесил голову и слабо улыбнулся.

– Я никогда не заострял внимания на этой истории, один только дед вспоминал о ней, когда ему было удобно. Тебя не за что прощать, – сказал он, тяжело сглотнув. – Ты уже не тот ребенок, из-за которого перепуганное стадо понеслось к обрыву.

– Я бросил тебя висеть над той проклятой пропастью, – взволнованно возразил Андре, будто незримая удавка сдавливала ему горло. – Ты ведь знаешь, что… я не… Я понимаю, что…

– Андре, хватит. Висеть над пропастью меня бросил не трус, а всего лишь перепуганный мальчишка, у которого кружилась голова. Я взял вину на себя, потому что в действительности ответственность лежала на мне, я старше и не должен был допустить, чтобы стадо побежало. Мы оба понимаем, что сейчас ты бы никогда так не поступил, – сказал Амиль, будто исповедовался, и это с каждым словом давалось ему все труднее. – Я всегда тебе завидовал, братец, завидовал твоему спокойствию перед лицом трудностей, тому, как легко ты завоевываешь всеобщее расположение. В глубине души я… восхищаюсь тобой.

Снова повисло молчание, но более мирное, чем то, к которому они привыкли. У Амиля на глазах выступили слезы, и он отчаянно старался, чтобы они не побежали по щекам, а Андре надеялся, что тот справится с собой, потому что иначе разрыдаются они оба.

– Знаю, отец тебе сообщил, что я во всем признался и рассказал про серебро. Ирия и Пятая тоже наверняка уже знают.

Андре отрицательно покачал головой.

– Еще нет. Отец не хотел рассказывать им до конца празднества, чтобы не испортить свадьбу, а ночью они обе уехали в сторону Кастро-Кальделаса, чтобы не тратить время зря. И тебе не обязательно оправдываться…

– Обязательно, братец. Я пришел сказать тебе, что я предал семью в попытке разбогатеть, но жизнь тебе я портить не стану. Я никогда никому не расскажу, что у тебя с Ирией. Я знаю, что не был тебе хорошим братом, и надеюсь, что ты простишь меня. Пусть о вас с Ирией никогда не узнают, и ты сможешь…

Вдруг он замолк. Оба услышали характерный щелчок, будто кто-то повернул ключ в замке. Они удивленно переглянулись. Сперва они испугались, что кто-то подслушивал под дверью, но вдруг Амиль почуял едкий запах дыма. Он опустил босые ноги на пол и тут же заметил, что он горячий.

– В доме огонь, – сообщил ошарашенный Амиль.

У Андре от удивления вытянулось лицо, и в этот миг Амиль увидел, как из-под дверной щели сочится густой черный дым и змеей струится к потолку.

– Господи! – воскликнул Амиль и бегом бросился к двери. Он схватился за ручку, но тут же выпустил ее. – Она раскаленная, Андре!

Доситеу по-прежнему сидел в кресле в гостиной, когда до его ушей донесся какой-то звук, шепоток в ночи, слишком оживленный для такого часа. Он встрепенулся и спросил, кто здесь шастает посреди ночи, как вдруг его настиг сильный удар в голову, и он рухнул на пол как подкошенный. Его едва не стошнило. Нападавший прохаживался рядом спокойно и безмятежно, довольный хорошо сделанной работой, потом наклонился к нему и прошептал на ухо слова, донесшиеся до Доситеу далеким эхом: «Сегодня ты заплатишь за то, что сделал, старый козел». Ему не удавалось различить говорящего; тот казался бесформенным силуэтом в ливрее – наверняка кто-то из прислуги. Доситеу попытался встать, но тяжелая невидимая рука погрузила его в забытье.

Он начал приходить в сознание. Сперва ему показалось, что глаза застилает туман, но вскоре стало ясно, что комнату заполнил черный дым, забившийся ему в нос. Доситеу закашлялся и проверил, хватит ли сил подняться на ноги. Его опять окутала чудовищная слабость, и комната пошла кругом. Он снова упал; тело показалось ему ловушкой, лишавшей его надежды выбраться отсюда самостоятельно: он был ранен и слишком стар. Тогда он подумал про родных и взмолился Богу, чтобы они успели проснуться. Дым привел его в чувство, но это ничем ему не поможет. Обессиленный, неспособный подняться, он закричал или только подумал, что кричит; плутая между мраком настоящего и сном, он увидел себя в молодости, могучего и отважного, сражавшегося с французами среди людей Эмпесинадо – если бы только он сейчас был так же силен! «Худшее в старости не сама старость, но понимание, что душа не состарится вместе с тобой», – подумал он, тщетно таща себя по полу. Подняв глаза, он увидел, что полыхает весь зал. Жар становился невыносимым. Он помолился за свою драгоценную Ирию, за Амаро и Кристину; помолился за внуков и внучек и за их дом, что сейчас сгорит дотла. Даже в бреду он понимал, что пожар начался не сам, что за этим стоит дон Исидро. «Сволочной ублюдок, будь он проклят», – подумал Доситеу, жалея, что ему не представится возможности лично вырвать тому сердце из груди. Подстегиваемый яростью, он еще раз попытался встать. Он почувствовал, что колени еще худо-бедно держат его и что старость еще не до конца вступила в свои права, но едва он выпрямился, как его поглотила тьма. Он канул в нее, распростертый на полу, со всеми чаяньями и надеждами, глядя, как все, что ему дорого, обращается в пепел.

Амаро проснулся от кашля, ничего вокруг не видя. В легкие набилась сажа; цепляясь за жизнь, он стал тормошить лежавшую рядом Кристину. Та не шелохнулась. Отравленный дымом, Амаро вскочил на ноги, трясясь от доселе неведомого ужаса. Он попытался окликнуть жену, но во рту оказался липкий пепел, и Амаро непроизвольно закашлялся и сплюнул вязкий черный сгусток. Под ногами яростно трещал раскаленный пол, и сквозь густой дым Амаро увидел, как ковер занимается жалящим пламенем. Амаро содрогнулся и пополз к Кристине, скрытой под завесой дыма и тонким слоем искрящегося пепла. Он сдернул простыни и увлек жену на пол. Вдруг полог кровати вспыхнул, картины и гобелены заволокло оранжевым жаром, и к потолку взвилась стена свирепого огня, жаждущего поглотить их души. Обессилев от кашля, Амаро все же тянул супругу за руку, стараясь добраться до окна, чтобы выпрыгнуть из него; дверь уже жадно лизали языки пламени. Он полз и тащил за собой обмякшую Кристину, но тут вспыхнул паркет. Он закашлялся в облаке черного дыма и огня и, изнуренный, притянул жену к себе; в ужасе он увидел, что та уже наполовину объята пламенем. Тогда он заплакал, ожидая неминуемого конца. У него страшно закружилась голова, и его впечатало щекой в паркет. Амаро сгинул в обжигающем смерче преисподней и, поверженный, вглядывался в лицо супруги, восхищался очертаниями ее скул, ее по-прежнему нежной кожей. Амаро улыбнулся, опьяненный приливом меланхолии, и с последним вдохом погладил Кристину по щеке, надеясь унять их общую тоску от того, как ей жилось с ним, извиняясь за причиненную боль, за замалчивание проблем, за тайны, которые они хранили вместе и которые теперь никому не узнать. Кристина с восковой кожей и сомкнутыми веками вдруг показалась ему воплощением богини, всю жизнь державшей его на плаву, светом во тьме. «Родная моя, невзирая на все наши разногласия, как же я тебя любил», – подумал он и закрыл глаза, зная, что не откроет их никогда.

Андре стащил с комода тканевую салфетку и обернул руку. Амиль схватил одну из рубашек брата, нарвал ее на лоскуты и смочил их водой из умывальника. Андре взялся за ручку двери через салфетку и подергал за нее, но та не поддавалась.

– Нас заперли снаружи.

Амиль нахмурил брови и сжал челюсти, а потом взорвался:

– Этот сукин сын дон Исидро решил сжечь нас заживо! – заорал он. – Накрой тряпкой рот, скоро здесь будет нечем дышать, – велел он, протянув Андре кусок мокрой ткани. – Помоги мне. Нам нужно как-то вытащить деда, отца и мать. Если они спят, то не смогут выбраться и задохнутся!

Андре кинулся к шкафу в глубине комнаты и достал два зимних одеяла. Он полил их оставшейся в кувшине водой, и они набросили их на головы.

– Я готов, – сказал Амиль, отходя подальше от двери.

Андре только кивнул. Они разбежались и влетели плечами в массивную дубовую дверь. Та затрещала, и разболтанные петли выпустили на волю густое облако сажи, толстым слоем осевшее на отделке комнаты. Братья закашлялись. Затем попытались снова. Дерево ответило чудовищным скрежетом, и дверь поддалась так резко, что они рухнули вместе с ней. Вдруг над головами у них полыхнуло, и комната занялась пламенем, перескочившим на их одеяла. Братьев окутал удушающий жар, липнущий к коже, будто они шагнули во врата ада. Амиль поднял голову и сквозь нависшее над ними ядовитое облако разглядел, что вся галерея в огне. Едва удавалось различить коридор, ведущий на этаж ниже: проход слишком узок, чтобы не обжечься, но другой возможности выжить не представлялось. В другом конце коридора покои родителей и деда, портреты, комоды и зеркала галереи, гипсовая лепнина потолков, стропила и доски пола – кипящий омут, объятый шестиметровыми языками пламени.

– Туда не пройти, – Андре вскочил, разрываясь меж болью и яростью, и схватил брата за плечо. – Надо уходить, или мы умрем здесь!

Амиль последовал за ним со сжавшимся сердцем, надеясь выбраться из этого ада и увидеть снаружи живых родителей. Обжигая ступни с каждым торопливым шагом, они пересекали огненное море, кашляя, понимая, что ежесекундно в доме остается все меньше воздуха. Бросившись вниз по лестнице, они увидели, что в части парадной пол обвалился и осыпался в подвал, а охваченный пламенем потолок вот-вот обрушится. Пришлось прыгать со ступеней на еще сохранявшийся крошечный островок на лестничной площадке. Входная дверь обернулась неприступной стеной из железа, дерева и пламени, рвавшегося на волю через высокие окна. На полу почти не оставалось свободных от огня участков. В этот миг они заметили в гостиной фигуру деда: тот лежал ничком, недвижимый, как одна из украшавших комнату статуй, и брюки его лизал огонь.

– Дедушка! – закричал Амиль и бросился к нему.

– Стой! Нет!

Андре успел только коснуться руки брата самыми кончиками пальцев. Амиль одним прыжком перелетел через огонь и рухнул рядом с дедом; часть потолка обрушилась, и пламя перекрыло проход. По залу прокатился огненный шар, и Андре пришлось согнуться в три погибели и спрятаться под тлеющим одеялом. То продержалось всего несколько мгновений, и Андре пришлось сбросить его с себя. Ослепленный, он едва различил за стеной адского огня Амиля, жестами велевшего ему уходить. Андре шагнул вперед, но потолок пошел трещинами, предвещая скорую погибель.

– Уходи! – прокричал Амиль из-за завесы дыма, пламени и смерти.

Амиль утратил надежду: он знал, что ему не выбраться живым. Он взглянул на надышавшегося дымом деда, который с потерянным видом погладил его по щеке, будто видел перед собой ангела, явившегося за его душой. Амиль почувствовал, как перед лицом неизбежности меркнут ярость и беспомощность; обнимая умирающего деда, он с горечью подумал, что отчасти именно он, Амиль де Кастронавеа, виноват в случившейся трагедии. Весь этот кошмар, который за одну ночь отнимет столько жизней, включая его собственную, породили его амбиции, его жадность и пожиравшая его изнутри болезненная зависть.

– Дедушка, дедушка, прости меня, что не сумел быть лучше.

– Амиль… – прошептал дед. – Лишь перед смертью… мы понимаем, что ценили в жизни.

Он погладил Амиля по щеке и впервые за много лет улыбнулся ему, как улыбался, когда тот был маленьким.

Потолок столовой рухнул окончательно, погребая под собой деда, Амиля и душераздирающий крик Андре. Тот, беспомощный, оставшийся без выхода и без воздуха, вновь почувствовал себя восьмилетним мальчиком над пропастью, которого брат просит о помощи, а он, перепуганный, дрожащий от головокружения, не может даже протянуть ему руку. Балки над головой Андре снова затрещали. Он огляделся и увидел, что окружен, и понял, что это конец. Андре посмотрел на свои почерневшие от сажи руки и упал на колени, побежденный. Пожар поглотил все: его гордость, тайные знаки, секреты – его и Амиля, родителей, деда и тех несчастных, что были у них в услужении… дона Косме, донью Нэвес, старшего лакея Висенте, его ненаглядную Сельсу. Андре подумал об Ирии, уехавшей ночью; она будет раздавлена потерей, но жива. Он вспомнил свою жизнь: перед глазами поочередно вставали разные картины, но во главе угла всегда стояла она, и Андре подумал, что хотя бы любил ее этой ночью, и этот момент останется в вечности.

Потолок скрипнул в последний раз, и Андре вознес молитву Господу, когда вдруг участок пола, где он преклонял колени, провалился, и Андре рухнул в винный погреб. Он пролетел три метра, проходясь ребрами по дереву и углям. Кости хрустнули, из легких выбило воздух. Андре открыл глаза: паркетный пол над головой поглощали языки пламени, сплетавшиеся в танце, жестоком, пьянящем и прекрасном. Он сбросил с себя все, что мог, оставшись в пижаме, и закашлялся в приступе дурноты, сплевывая кровь и половину своей жизни. Вторая половина покидала его все быстрей.

Он поднял взгляд и за кирпичной стеной увидел старый выход, через который в детстве они с Амилем не раз тайком сбегали к реке. Андре на корточках полз по огненному коридору, пока история имения обращалась в пепелище. Он не замечал, обжигает ли руки, занялось ли пламенем тело, только вдыхал раскаленный воздух, опаляющий легкие.

Прижимаясь к стене, среди кипящих бочонков вина и взрывающихся тысячами осколков бутылок, он продвигался на ощупь, ничего перед собой не видя, с каждым шагом приближаясь к потере сознания. Он заплутал в красно-желтом рое, зная только, что надо пройти этот бесконечный путь до конца. Обогнув несколько бочек, он вдруг оказался на каменной лестнице, горячей, но не раскаленной, и укрылся там, отхаркивая сажу и саму жизнь, утекавшую сквозь пальцы. Уже почти ничего не чувствуя, на грани обморока, он на четвереньках вскарабкался по лестнице и врезался головой в металлическую дверь. Он подумал, что так и останется здесь, ведь эту дверь всегда запирали на ключ и висячий замок на цепи.

Андре не поверил своим глазам, когда дверь вдруг поддалась, и он выбрался, словно из пасти сказочного дракона, и растянулся во внешнем дворе. Он пополз, пересчитывая камнями все ребра, прочь от имения, пока не оперся спиной о фонтан. На куриц, пару коров, несколько вырвавшихся на свободу кобыл и одного жеребца, спасшихся от пожара, опускалось искрящееся облако раскаленного пепла. Андре обернулся и поразился душераздирающему великолепию открывшегося вида.

Что-то надломилось внутри, как крыша имения, похоронившая под собой историю семьи Кастронавеа. Он тихо заплакал; перед глазами встали фигуры деда, родителей и Амиля – при жизни им больше не свидеться. По щекам, смывая сажу, бежали дорожки слез; Андре оставался недвижим, пока пожар разгневанным титаном поглощал его родной дом, оставляя один только пепел.

Тогда, взглянув на вход в погреб, он заметил раскуроченный дверной замок и лежащую рядом цепь с замком висячим. Изможденный, не переставая кашлять, он дополз дотуда и полными ужаса глазами увидел, что цепь разрезали кусачками. Он вдруг вспомнил, как проклинал дона Исидро Амиль и как за минуту до этого им послышалось, что в замке повернулся ключ. «Они устроили поджог, зайдя в дом через погреб», – понял он и швырнул разбитую цепь в пепел, крича от боли и бессилия.

– Мальчишка! – раздалось позади, и Андре немедленно обернулся, но удар ботинка в лицо опрокинул его на землю.

Алая струйка бежала со лба, застилая глаза, раскаленная боль не давала ориентироваться в пространстве. Двор, пламя, пепел, силуэт грузного мужчины вихрем закружились вокруг Андре, накрывая его с головой и повергая в бездну. Почти неосознанно он начал отползать, скользя спиной по земле. Его снова ударили, на этот раз в живот. Он с трудом поднял взгляд и различил в дыму коренастого невысокого человека, достающего альбасетскую наваху с сорокасантиметровым лезвием и дюжиной засечек. Жуткий незнакомец неторопливо подошел и, прежде чем нанести смертельный удар, улыбнулся – так улыбаются поверженному врагу, предрекая падение империи.

И тут Андре почувствовал под пальцами цепь, брошенную им в пепел. Он сжал в кулаке конец цепи и почти машинально замахнулся ей, как стальной плетью, огрев своего убийцу прямо по голове. Раздался сухой хруст, и на землю брызнула гроздь багровых капель: пепел напился кровью. Андре отер красные струйки, заливающие глаза, и прижал цепь к себе. У его ног лежал человек в черном: на виске у него была открытая рана, а нога судорожно подергивалась. Андре наконец распрямился и, покачиваясь, неуверенно подошел: незнакомец еще дышал. Распахнув сюртук у него на груди, Андре увидел, что под мышкой у него висит шомпольный пистолет, а на камнях лежит выпавший из руки нож. На запястье незнакомца он разглядел татуировку с черным скорпионом. Неожиданно Андре услышал голоса, доносившиеся с другого конца дворовой площади. «Убийцы еще здесь», – подумал он и бросился вынимать пистолет из кобуры, когда вдруг рядом просвистело несколько выстрелов, и пуля оцарапала его щеку. Выпустив цепь, он рванул прочь по искрящемуся пеплу, с трудом волоча обожженные босые ноги, в отчаянии, в слезах, под градом картечин, грозивших отправить его на тот свет. Подбежав к одной из верховых лошадей, Андре вскочил на нее без седла. В ведущей во двор арке виднелись силуэты нескольких человек, кричавших проклятия ему вслед. Он пришпорил коня пятками; конь, и без того нервничавший, забил копытами. Краем уха Андре слышал выстрелы, от каменных плит отскакивали картечины. Он пустил коня галопом; тем временем убийцы бросились к распростертому на земле телу. «Беги, Андре, беги», – подгонял он себя, мчась вниз по дорожке, а душа его рассыпалась на части, как остававшийся за спиной остов дома в пепельном саване.

По щекам текли слезы, мысли стремились сосредоточиться лишь на том, куда бежать. Сперва он подумал про Оренсе, куда ночью направились Ирия с Пятой, но тут же отмел этот вариант: он приведет к ним врагов. Было очевидно, что эти люди не хотят оставлять свидетелей, в особенности того, кому известна тайна Наседейро. А Пятая с Ирией оставались в неведении, и пожар их миновал, их и Баси с Матильдой: одна под присмотром Ордасов в Понтеведре, вторая – на пути в Мадрид. «Убийцы, убийцы!» – рыдал Андре. Он взмолился, чтобы хотя бы дону Косме, донье Нэвес и остальным слугам удалось выбраться из своего крыла на другой стороне дома.

Андре знал, что за ним будет погоня, а его жеребец слишком тяжел для подъема в горы. Нужно бежать по самой короткой дороге. Вдруг Андре вспомнил одно безопасное место, где он может найти приют. «Я должен доехать, – сказал себе он. – Я должен доехать любой ценой, я один пережил этот пожар». Андре был в одной пижаме, тяжело раненный, с содранными до крови ступнями и, весьма вероятно, переломанными ребрами. Он вознес Всевышнему молитву о том, чтобы его план сработал, и направился на северо-восток. Подъезжая к окрестностям Навеа, он чувствовал, как усиливается боль, вгрызаясь в него, усугубляясь воспоминаниями об Амиле, деде, отце и матери, сгоревших заживо в собственном доме. Жгучий сгусток обернулся вдруг бешеной яростью, и Андре закричал. Ему было плевать на обострившуюся от крика боль в ребрах, на бегущую по лицу кровь, на сажу во рту; плевать даже на то, что преследователи могли услышать его и встать на след. Пронзительный вопль из самой глубины его души заполнил собой легкие и не оставил после себя ничего.

Несмотря ни на что, Андре продолжал нестись во весь опор, сжимая зубы, терпя ноющую боль в ребрах и сплевывая кровь. Он покинул Ас-Айрас и преодолел подъем к долине Навеа. Оттуда он спустился к самой реке. Лучи рассвета едва рассеивали сумрак в низине, и ночная мгла еще скрывала Андре от преследователей. У него имелось и другое преимущество: он знал эти земли, а враги, вероятно, нет. Поэтому он выбрал малоизвестную тропинку, идущую вдоль реки. Отправься он по открытой дороге, и с наступлением дня за ним бы точно началась погоня.

Он обернулся. Преследователи отставали на полчаса или даже меньше. Издалека доносились топот копыт и лай охотничьих собак. «Сукины дети подготовились на случай, если кто-то из нас сбежит», – подумал он, изнывая от боли и гнева. Он пересек мост через Навеа и направился к заводи. Время от времени Андре подгонял коня, зная, что выносливое животное выдержит. Иногда приходилось петлять среди тополей, резко тормозить, подниматься и тут же снова спускаться к кустам ивы на берегу. Андре не спешивался, хотя и понимал, что животному приходится несладко. От одной лишь мысли о том, чтобы спустить на землю обгоревшие ступни, он ощущал ожоги еще сильнее.

Лай и топот копыт не стихали, погоня не отставала, но Андре все же несколько раз заводил коня в реку там, где течение было поспокойнее. Быть может, это собьет собак со следа. Он остановился всего на несколько мгновений, чтобы дать коню напиться. Андре не хотел загнать его до полусмерти и с облегчением опустил ступни в холодную летнюю воду. Ему тут же полегчало, хотя соприкосновение с водой было болезненным.

Андре снова отправился в путь, а за ним летел лай собак и крики преследователей, вязкой смолой забивавшиеся в уши. Несмотря на все его усилия, погоня, казалось, была все ближе, почти нагоняла его, и он испугался, что не сможет оторваться. «Ну же, Андре», – сказал себе он. Андре невольно представил, как борзые рвут его в клочья под молчаливыми взглядами убийц, наблюдающих за кровавым представлением. Он подумал об Ирии, о Пятой: должно быть, они в безопасности, но Андре боялся, что их убили на выезде из имения. Он плакал от ярости, отчаянья и горя, терзаемый видениями смерти: родители гибнут средь огня и пепла в разверзшемся аду, Амиль с дедом придавлены горящими балками…

Андре попытался оценить расстояние до преследователей: хотя шум погони приближался, казалось, что всадников стало меньше. «Они разделились, – догадался он. – Часть направилась по главной дороге, остальные скачут вдоль реки». Он встрепенулся, понимая, что времени остается все меньше, и подстегнул коня, снова сорвавшегося в галоп – на этот раз не столь резво. Андре вцепился в гриву и изо всех сил терпел хлеставшую ребра боль. Дышать становилось все тяжелее, в боку немилосердно кололо, в легких не оставалось воздуха.

Андре предполагал, что, помимо сажи, наверняка набившейся ему в легкие, дышать ему не дает сместившееся ребро, вызвавшее внутренние повреждения. Отсюда кровавый кашель и боль, прибивавшая его к крупу коня.

Он скакал вдоль излучины Навеа, пока наконец не добрался до места, где она сливается с другой рекой – Бибеем. Он проехал чуть дальше, оставляя позади старые вязы и увитый плющом дуб, окруженный папоротниками; его кора походила на каменную реку, бегущую к небесам. Андре остановился у Бибея и только тогда слез с лошади. Соприкосновение с землей отдалось невыразимой болью в ногах. Андре шлепнул коня по крупу, и тот сорвался в галоп. Андре шел со всей доступной ему скоростью, терпя чудовищную пытку и надеясь, что успеет скрыться, пока преследователи не нагонят его. Дойдя до берега, он бросился в воду. Ноги, которым больше не нужно было служить ему опорой, обволокло приятным холодком. Андре плыл недалеко от берега, где было неглубоко. Он не хотел, чтобы его утянуло на дно. Сотню гребков спустя перед ним предстала заросшая зеленью пристань, напоминавшая тайную крепость. Это был огороженный лодочный сарай с четырехскатной крышей. «Наконец-то, – подумал Андре; собаки лаяли уже совсем рядом. – Они вот-вот настигнут меня». Здание оказалось гораздо более ветхим, нежели в воспоминаниях Андре об их вылазках с Ирией. Сколько вечеров провели они здесь, в пестрой тени деревьев, лежа в лодке; ему показалось невероятным, что он возвращается сюда теперь из разрушенного имения, со смертью в глазах, под звенящий в ушах лай собак, жаждущих разорвать его на куски. Словно в тумане, он плыл дальше, страдая от безумной боли, грозящей лишить его сознания. Наконец он добрался до лесенки, увитой лютиками и водорослями. Андре поднялся по деревянным ступеням, молясь, чтобы они не прогнили. Лесенка заскрипела, но выдержала его вес. Обессилев, Андре рухнул на мостки, острая боль в груди затуманила взгляд и заставила его тут же перевернуться на спину. Он втянул воздух в легкие. Собаки лаяли все ближе, оставалось не больше десяти минут. «Время вышло, – подумал он. – Терпи, Андре, оставайся в сознании».

Он поднялся на колени и выплюнул кровь изо рта. Он взмолился, чтобы два ключика по-прежнему лежали под настилом, в укромном месте, известном только членам семьи. Андре сдвинул небольшую доску, где обнаружился потайной ящичек. Открыв его, Андре вытащил связку ключей – вновь забилось сердце возродившейся надеждой. Он пополз на четвереньках, давая отдохнуть измученным ступням, в сторону главного входа на пристань. На двери висела порыжевшая цепь, на которой болтался ржавый замок. Андре вставил в него первый ключ и с некоторым усилием, преодолевая сопротивление ржавчины, провернул его на четверть оборота; замок открылся. Судя по крикам, преследователи уже дышали ему в затылок. Андре распахнул дверь, за которой его ждала лодка. Не раздумывая, Андре отпер второй замок на воротах сарая, запрыгнул в лодку и начал грести. Боль в боку расползлась по груди. «Долго ты не продержишься», – подумал Андре. Нужно было оторваться от погони как можно скорее, и он продолжал грести, невзирая на боль в сломанном ребре, пока лодка не выплыла в Бибей. Резь в груди сделалась столь невыносимой, что зрение застлало мутным туманом, и Андре показалось, что у него сейчас остановится сердце. Чтобы не выронить весла, он сделал последнее усилие и положил их на дно лодки, отчего снова пришлось сплюнуть кровь. Он не знал, замолчала ли свора, или у него заложило уши. Вдруг его окончательно повело. Он глотнул воздуха, но вместо него обнаружил одну лишь боль; на него накатила волна слабости, и последним, что он услышал за эту ночь, был какой-то далекий свист.

Андре не знал, сколько времени дрейфовал по реке. Очнувшись, он почувствовал страшную жажду и с облегчением прополоскал рот водой. В боку беспрестанно кололо, сил почти не было. Он приподнял голову и обнаружил, что по воле случая лодка застряла в спускавшихся к воде ветвях огромного ясеня, растущего на склоне. Должно быть, прошло не более получаса, ведь в долине еще стояла ночь.

Андре спустил весла на воду и оттолкнулся от берега, чтобы вернуться в русло реки. Затем он снова начал грести, разбитый, с образами родных перед глазами. Он греб и греб, пока с первыми лучами солнца не добрался до реки Силь. Когда Андре наконец достиг Монтефурадо, он был на грани обморока. Он вылез из лодки и оторвал от пижамных штанов пару лоскутов, чтобы обвязать ступни. Лучше не попадаться никому на глаза, особенно старшим пастухам, в сентябре возившим на рынок фрукты. В таком виде он привлечет лишнее внимание; пастухи, без сомнения, ему помогут, но ведь они даже не представляют, что идет за ним по пятам. Любой человек, который осмелится прийти ему на выручку, окажется в смертельной опасности, столкнувшись с убийцами. «Они не побоялись связаться с Кастронавеа и не будут церемониться с кем бы то ни было еще», – подумал он и закашлялся; снова закололо в груди.

Андре направился к дороге, ведущей в деревню Альбаредос, чтобы как можно скорее достичь места назначения. Превозмогая боль от ожогов и тяжело дыша, он добрался до дороги и наступлением утра был уже у деревни Роблидо, откуда начал медленно подниматься до пальясо Пятой в Барранко-Рубьо. Андре охватил жар, прибивавший его к земле. Наконец, к полудню, после восьми часов чудовищного пути без еды и воды, он добрался до благословенной круглой хижины. Его встретили каменные стены толщиной в полкорпуса, единственное окно и крыша из ржаной соломы, твердая, как кусок скалы. Рядом стоял амбар, опиравшийся на шесть каменных столбов, и больше в заброшенном обиталище ничего не было. В уединенной, укромной хижине найдется все необходимое, чтобы не умереть с голоду и обработать раны. Каждые несколько дней сюда заходит Хулиан, друг Пятой, которому поручено ухаживать за скотом в ее отсутствие. Он наверняка знает верный способ передать ей сообщение, чтобы она знала, что Андре жив и ему нужен врач. Лишь бы пастух пришел поскорее.

Задыхаясь, он прислонился к двери, которая, как он и надеялся, была не заперта. Ни один человек в здравом уме не станет подниматься так высоко, чтобы ограбить пальясо Пятой: ничего ценного здесь не найти, зато можно расстаться с жизнью. Андре закрыл за собой дверь; его окружило спасительное тепло и запах коровьих шкур, овечьей шерсти и солений. Он подошел к центральному каменному столбу, на котором держалась вся крыша, и оперся о него, тяжело дыша. В полумраке он на ощупь нашел лежанку Пятой и обессиленно рухнул на нее. Едва он прикрыл глаза, как веки склеились, и он провалился в уютную тьму, поглотившую его в один миг. Он подумал, что так изнурен, что даже кошмары оставят его в покое. Последним, что предстало перед его мысленным взором до того, как он впал в забытье, было лицо дона Исидро, и он пожелал ему такой же смерти, какая настигла всех его родных.

Тогда, в свете последнего осеннего солнца,

она поцеловала его;

когда она ощутила прикосновение его губ,

в ней вскинулась вся ярость, досада, печаль,

дрогнуло все ее разбитое утратой сердце.

Идя на церемонию прощания в фамильной усыпальнице Кастронавеа, Ирия думала о том, что лишь благодаря счастливому – или несчастливому – случаю они с Пятой не лежат сейчас в гробах рядом с ее родными. Сейчас, находясь среди более чем полутора сотен людей, она старалась держать себя в руках. Баси и Матильда, напротив, цеплялись друг за дружку и безутешно рыдали под мрачными взглядами своих мужей. Чуть поодаль дон Исидро с супругой в строгих траурных одеяниях сохраняли скорбные выражения лиц. «Как бы там ни было, теперь совершенно неважно, чем он занимался в Наседейро, – подумала Ирия. – Одержимость отца местью уже не имеет значения: с его смертью это утратило всякий смысл». Ирия села в первом ряду часовни и стала ждать, когда отец Октавио, капеллан имения, начнет отпевание. Перед ним стояли пять гробов черешневого дерева, пять роковых ящиков, которые вот-вот будут погребены, унеся с собой ее жизнь.

У Ирии не осталось слез. От нескончаемого плача у нее пересохли глаза. Она выплакала их в одиночестве. Каждый раз, как она думала о своем горе, у нее будто сердце вырывали из груди. Она невыразимо страдала из-за гибели всех родных, но отсутствие Андре, безусловно, мучило ее больше всего. По ночам она стискивала подушку, обессилевшая, ничего не желавшая, совершенно опустошенная, потерявшая интерес к жизни, словно та утратила краски и всякий смысл. Призрачный внутренний голос нашептывал ей злые слова, низвергавшие ее в пропасть. Она сопротивлялась, но воля ее висела на тончайшем волоске. Единственной движущей силой для нее стала Пятая, вынуждавшая ее отвечать на насущные вопросы: где ты будешь теперь жить? что будешь делать с имением? ты похоронишь их в усыпальнице, полагаю? Пятая не могла взять всю ответственность на себя, но помощницей она была незаменимой. Благодаря ей Ирия начала принимать небольшие решения. «Выказывай печаль, но не выдавай слабости, – наставляла ее Пятая, наедине обращаясь к ней на „ты“. – Дай всем понять, что пожару не сломить Кастронавеа. Это твой долг перед мертвыми». Последняя фраза подействовала на Ирию сильнее всего, заставляя ее каждый день вставать с постели. Сейчас, перед собравшимися людьми, она была подавлена, но решительно настроена пережить эту трагедию, не потеряв лицо. Она проснулась на рассвете, обезумевшая, с бешено колотящимся сердцем, и на нее снова набросилась череда воспоминаний: как в Кастро-Кальделасе ей сообщили про пожар, начавшийся в одном из читальных залов, должно быть, из-за неудачно потушенной свечи, как она стремительно бросилась к дому, как рухнула на колени у пепелища.

Слава богу, дону Косме, донье Нэвес, Висенте, остальным слугам и, самое главное, Сельсе удалось спастись от пожара благодаря тому, что их крыло пострадало меньше всего. Полученные ими ожоги и ушибы были не опасны для жизни. Поскольку от дома остался лишь остов голых стен, Ирия решила переехать в имение Карбальейро, расположенное между Петином и Карбальялем. Этот дом был гораздо меньше, но жить в нем было можно. Группа людей под началом дона Косме осталась возле Ас-Айраса, чтобы найти уцелевшие в пожаре вещи. Пятая отправилась с Беробрео в свой пальясо в Барранко-Рубьо: по ее словам, чтобы убедиться, что все в порядке, и захватить новые вещи. Ирия прекрасно понимала, что та уехала из-за похорон. Пятая не выносила чужих слез и чужого горя. Они приводили ее в отвратительное настроение; она полагала, что подобное проявление скорби происходит из желания вызвать сочувствие у окружающих. Управляющая скрывала боль внутри, плакала исключительно в одиночестве и не нуждалась в том, чтобы кто-то разделял ее горе. Поэтому она никогда не выказывала своих страданий и ждала, что и от нее не будут требовать моральной поддержки. Вполне возможно, позволив Ирии себя обнять при виде почерневших камней обратившегося в пепел имения, она совершила один из самых сильных поступков в своей жизни, понимая, что происходит на душе у Ирии – такой же сдержанной и в горе, и перед лицом трудностей, как и она. С тех пор, как неделю назад Пятая узнала дату погребения, от нее не было ни слуху ни духу.

В то же время новости с места пожара приходили одна хуже другой. При расчистке завалов в одном из залов нашли два обугленных тела, сжимавших друг друга в объятиях, в которых опознали Амиля и Доситеу. Два дня спустя отыскали останки Кристины и Амаро в их собственной спальне. Несчастные потеряли сознание от удушья и не смогли выбраться. Единственным, кого не обнаружили за эти десять дней, был Андре. И Ирия, как дура, цеплялась за эту мысль, будто Андре мог вдруг, как по волшебству, вернуться. Она кляла себя за помешательство, за наивность, говорила себе, что вскоре найдут еще один обугленный труп. Наконец она решила похоронить пустой гроб. Когда найдут тело, гроб вскроют и поместят его туда, но нельзя и дальше отказывать родным в достойных похоронах.

Теперь, сидя на скамье и слушая речь отца Октавио о воскрешении и вечном искуплении, Ирия не могла не думать о жизни более близкой и осязаемой, которая теперь казалась ей эфемерной, как всегда бывает после смерти близких людей: будучи чем-то естественным, ничего на свете не меняя, она опустошает тебя и разрушает весь твой мир. Ей предстояло заново собрать по частям свое бренное существование. Голос отца, который, казалось, с каждым днем звучал все тише, взгляд Амаро и его молчаливое согласие с Доситеу, искренность Кристины, последний взгляд Амиля в том коридоре, загадочный и нерешительный, и, наконец, смех Андре, бегавшего за ней по комнате с вымазанным сливками носом – сокровища в бездонном море слез, не ведавшем утешения.

Пять гробов опустили в ниши, и с последним благословением отца Октавио присутствующие начали расходиться, выражая Ирии сочувствие и глубочайшие соболезнования. Когда настал черед дона Исидро, делец горячо взял ее за руку и заглянул в глаза.

– Вы можете рассчитывать на мою безоговорочную поддержку, – сказал он. – Как я и говорил вашему отцу, мы теперь семья, а Ордасы своих не бросают.

Его жена, Корделия, подтвердила слова мужа, а Ирия едва смогла выдавить «спасибо». Затем подошли Ортеги, Феррейро, родня Немесио Фернандеса и множество других влиятельных семей Оренсе и Галисии. Когда все разошлись, она велела возничему подождать. Ей нужно было побыть наедине с покойными. Она зашла в фамильную усыпальницу и подошла к каждому гробу. Она провела по дереву рукой, будто могла коснуться родных, и помолилась за их души. Поддавшись воспоминаниям, она задержалась у мемориальной доски Андре. Неважно, что гроб пуст, что тела не нашли. Она говорила с ним беззвучно, без слов, как прежде, когда им достаточно было встретиться взглядами, чтобы понять друг друга.

– Прошу прощения за беспокойство…

Ирия обернулась, мысленно проклиная того, кто посмел прервать ее в такую минуту, в момент невыносимо тяжелого прощания.

– Не знаю, помните ли вы меня, меня зовут Марселино Видаль.

Маленький, нервный и слегка сутулый человечек с зачесанными на бок волосами многозначительно улыбнулся ей. Он был одет в черный поношенный костюм, свидетельствовавший о его бедности, а лицо его казалось мрачным и печальным, опустошенным от слез. Ирия не могла понять, где видела его раньше, но он выглядел знакомо, словно они уже встречались когда-то. Он неуверенно подошел к ней, и Ирия кивнула, не выдавая своего раздражения.

– Я не уверена, сеньор.

– Я был… другом, – ответил он, с осторожностью подбирая слова, – Амаро. Мы с ним давние знакомцы. Как-то раз вы приехали в Хинсо-де-Лимию в пролетке, чтобы забрать брата. Тогда нас и представили друг другу.

Теперь она вспомнила. Это был один из дружков Амаро, с которыми он пьянствовал в «карточные дни». В день их встречи дон Марселино выглядел несколько лучше и был одет в слишком свободный костюм, явно сшитый не по его меркам.

– Да-да, теперь я припоминаю.

– Я хотел выразить свои соболезнования и сказать, что Амаро был мне близким, очень близким другом. Поверьте, я сожалею о вашей утрате, – у мужичка сорвался голос, – не… меньше… вашего.

Будь здесь Пятая, она бы пинком вышвырнула его отсюда за то, что осмелился прервать ее молитву ради воспоминаний о минувшем. Она сдержалась и кивнула в ответ.

– Спасибо, дон Марселино, но сейчас, если вы не против, я бы хотела побыть одна.

– Разумеется, – торопливо ответил человечек. – Я никак не хотел вам помешать, сеньорита Кастронавеа.

Ирия вежливо улыбнулась. Она взяла себя в руки, силясь не выместить на нем весь свой гнев и все свое бессилие, и стала ждать, пока он уйдет, чтобы вернуться к прежним мыслям.

– Мы еще увидимся, – добавил он напоследок. – Полагаю, когда будут зачитывать завещание вашего брата.

Ирия забеспокоилась. Этот тип на оглашении завещания ее брата? Он не был ни членом семьи, ни даже дальним родственником, но говорил так, словно его присутствие там совершенно естественно.

– Простите, что вы сказали? – переспросила она на случай, если ослышалась.

– Мне пришло письмо от нотариуса, извещающее о том, что я должен быть на оглашении завещания, которое состоится в имении Карбальейро через два дня.

Ирия оставила свое мнение при себе, молча глядя, как этот тип, словно явившийся после ночной гулянки голодных поэтов, удаляется шаркающей походкой, под стать его потертому костюму. Этот Марселино должен был быть на очень короткой ноге с ее братом, чтобы тот что-то оставил ему. Ирия отвернулась, несколько взволнованная, и снова погладила мемориальную доску Андре. Она попыталась вернуться мыслями к прощанию с ним, но внутренний голос не давал ей сосредоточиться – видимо, жизнь берет свое – и шептал, что появление здесь этого типа и его слова о завещании были тщательно продуманы. Дон Марселино дождался конца церемонии, чтобы представиться, и, если чутье ее не подводило, в его истории про дружбу с Амаро было что-то мутное, но что – она не знала. Неспособная теперь попрощаться с покойными, со своим Андре, она сказала себе, что вернется на кладбище и навестит родных позже, зная, что не сделает этого никогда. Она опустила маленькую черную тюлевую вуаль, закрепленную на шляпке, и почувствовала, как мучительная утрата Андре вновь легла ей на плечи. Она вышла из усыпальницы, заперла ее на ключ, вручила его смотрителю и направилась к пролетке, понимая, что все самое страшное и трудное только начинается. Она потеряла близких и родной дом, и ей теперь предстояло научиться жить на свете без своего короля.

Андре очнулся, почувствовав, что его снова тормошат. Проморгавшись, он разглядел высокую, худощавую фигуру, склонившуюся над ним и подносившую к его губам отвар из кореньев, обжигавший горло с каждым глотком. Он уже видел ее между приступами горячечного бреда. Первый раз угадав ее присутствие, он тут же подумал, что убийцы выследили его и вот-вот отправят на тот свет. Он заметался, отполз назад, вскинув руки; в груди закололо, напомнив, что раны еще не зажили.

– Тише, мальчик, – сказала фигура. – Это я, Пятая.

– Пятая… – обессиленно откликнулся он и вновь погрузился во тьму.

Неведомый океан увлек его за собой. Каждый день его тянули на дно треск горящего дерева, скользящие по сухой коже скорпионы, зловещие улыбки, от которых душа уходила в пятки. Открывая глаза, Андре видел лишь туман, в котором растворялся силуэт Пятой. Затем его снова затягивал водоворот смятения, гротескных картин, окровавленных лиц, криков, зубного скрежета и звона стали. Он плыл против течения, спасаясь от огня, сжигавшего его дотла, пока наконец не оказался перед обгоревшими лицами деда, отца, матери, Амиля. Искаженные, с лоскутами обожженной кожи, они смотрели на него с другого берега, раскрывали рты в страшных гримасах, будто хотели сказать ему что-то важное и невыразимое. Андре пытался разобрать слова, но шум пламени был так силен, что он чувствовал лишь жжение по всему телу, будто он был одной сплошной язвой, из которой выдавили гной. Меж явью и помрачением он видел Пятую, дававшую ему попить отваров по старинным рецептам, клавшую камни ему на грудь, смазывавшую раны смесью меда, лаванды и лимона и тайными бальзамами былых веков, древнего мира, столь далекого от Андре. Он балансировал на краю обрыва, скакал во времени между ночью и днем, он бродил в дыму и огне, бороздил море тумана, не зная, куда идти, пока не услышал голос Пятой, выведший его из пещеры.

– Пей, – велела она.

Он почувствовал на губах терпкий и древний вкус: смесь чеснока, лука и апельсина, диких ягод и древесной трухи, настоявшихся с неизвестным, новым для Андре ингредиентом. Он сделал всего пару глотков, но ему показалось, что тысячу. И снова он бежал по берегу реки, кожей ощущая дыхание водопада; он исполнил свою детскую мечту и полетел между дубовыми и каштановыми кронами. Тело будто перестало существовать, и он парил вдали от всего, вдали от скорби и потерь. Он захотел проведать Ирию и увидел ее, рыдающую на руинах имения, пропускающую пепел сквозь пальцы, безутешную в своем горе; увидел Пятую, своими старинными средствами отгоняющую смерть от тяжелораненого; увидел Матильду, плачущую, когда дон Хайме накрывает ее своим телом, шепча что-то мерзко-похотливое; увидел Баси, выходящую замуж в безжалостном одиночестве; увидел мертвых, для которых больше не будет светить солнце, их недвижимые, обугленные тела под могильными плитами, носившими их имена: дон Доситеу, дон Амаро, дон Амиль и донья Кристина, их милая матушка. Андре не почувствовал гнева, только бесконечную усталость, глубокую меланхолию, расползающуюся по телу, вновь потяжелевшему, несовершенному, и дух его пристал к плоти, взмокшей под грузом пытки – телесной и той, что изводила его душу осознанием, что он потерял большую часть своей семьи. Так бредил он во мгле ночей, плутая по непроглядной тьме дорожек, вымощенных раскаленными черными углями, пока Ирия не поцеловала его в губы и не шепнула на ухо: «Ты должен жить ради тех, кто умер». Затем опустилась тишина.

Он потихоньку разлепил веки и почувствовал облегчение, будто сбежал из пасти чудовищного зверя. Поняв, что валяется на лежанке, оглядел хижину. Дверь и окно были открыты. Часть пальясо была выделена под хлев, там виднелись связки соломы для овец, козы и кобылы. В сторонке находился курятник. Андре попытался сесть, но в груди закололо с такой силой, что сразу стало ясно: до исцеления еще далеко. Он ощупал себя и обнаружил влажные повязки на ногах и груди. Воспаленный порез над бровью был зашит шелковой нитью. В этот момент на пороге появилась Пятая и так и осталась стоять четко очерченным силуэтом, рассматривая Андре. Следом в пальясо зашел могучий пес Беробрео, подбежавший к Андре и лизнувший его руку.

– Здравствуй, мой хороший. – Андре погладил пса по голове, и тот сел на задние лапы, а затем повалился на бок.

Управляющая ничего не сказала, лишь поприветствовала Андре кивком и направилась к курятнику, откуда извлекла несколько яиц.

– Спасибо… – пробормотал Андре.

Не изменяя своей молчаливости, Пятая мельком посмотрела на него и подошла к маленькой чугунной плите по ту сторону жилища. Она подбросила дров, чтобы разогреть располагавшиеся в верхней части конфорки. Андре помнил эту плиту: это был подарок деда, и им пришлось тащить ее сюда на воловьей телеге. Андре попытался встать, но Пятая предостерегающе зыркнула на него с огнем в глазах и покачала головой. Андре кивнул и снова растянулся на лежанке. Пятая поставила на огонь кастрюлю с водой и опустила туда два яйца. Затем развернулась и вышла из пальясо, жестом велев Беробрео оставаться подле Андре. Он проспал все утро. В этот раз ему ничего не снилось, или он не запомнил свой сон. В себя он пришел уже вечером; Пятая жевала солонину, сидя на табурете рядом с лежанкой.

– Прошло много времени с тех пор, как ты меня нашла?

Она кивнула. Беробрео жадно грыз кость у ее ног, разевая огромную пасть, но сохраняя вид мирной овечки.

– Дней пятнадцать, – невозмутимо ответила Пятая. – Тебе очень повезло, что я пришла, потому что Хулиан с моими козами и овцами не вернется до самой зимы. Он забрал их, когда я отправилась с Ирией на осмотр земель.

– Ясно… Должно быть, я думал… Правда, спасибо тебе. – Управляющая вновь молча приняла его благодарность. – Имение?..

– Имение разрушено, – перебила она, поднеся к губам кусочек солонины и проглатывая его. – Твоя тетка хочет его восстановить.

– А слуги? Им удалось спастись от пожара?

Она кивнула.

– Да. Всем. Они отправились в малое имение, в Карбальейро. – Она проглотила еще кусок. – У тебя поднялся сильный жар, я с трудом вырвала тебя из лап смерти. – Только Пятая умела говорить так, словно мир был полон колдовства и вечно сражавшихся духов. – Все думают, что ты мертв, но раз ты здесь, думаю, тебе есть что рассказать, – добавила она, поедая солонину и оставаясь холоднее ледяных горных пиков.

Андре глубоко вдохнул, прежде чем начать свой рассказ. Он немного откинулся и скрестил руки на груди.

– Мы с Амилем не спали: мы разговаривали в моей спальне, когда услышали, как кто-то закрыл дверь комнаты на ключ.

При этих словах лицо Пятой исказил оскал: оно сделалось стылым, как зимняя стужа.

– Амиль попытался спасти дедушку, но крыша рухнула, и…

Она взмахом руки велела ему продолжить повествование.

– …Мне удалось выбраться через погреб, но там… я столкнулся с одним из них.

На мгновение Пятая перестала жевать, будто пыталась переварить полученную информацию, затем снова махнула рукой, чтобы он продолжал. В хижине воцарилась давящая, гнетущая тишина, и Пятая посмотрела на Андре, сильнее нахмурив лоб. Беробрео поднял голову, почувствовав напряжение хозяйки.

– С человеком дона Исидро. Ублюдок незаконно добывает серебро, поэтому терриконы были переполнены, и поэтому случился обвал… Дедушка собирался рассказать вам с Ирией после свадьбы. Он хотел сообщить об этом властям. А эти сукины дети заперли нас и подожгли дом. – Управляющая глядела, как дикий зверь, готовый броситься на жертву; она задумчиво опустила руку на охотничий нож и принялась поглаживать рукоять, будто собиралась кого-то выпотрошить. – На руке того человека была татуировка скорпиона. Амиль рассказывал, что видел такую у головорезов дона Исидро. По счастью, мне удалось ударить нападавшего дверной цепью и скрыться. Они преследовали меня весь день, но я смог оторваться от них на лодке… – Глаза Андре заволокла пелена, и он не смог сдержать слез.

Вдруг Пятая подскочила к нему и влепила такую затрещину, что у него застучали зубы. Андре, не ожидавший такого, поднес руку к щеке.

– Не реви, чтоб тебя! – рыкнула она на него, подавшись вперед и сверкая черными глазами. – Эти сукины дети убили твоего деда, родителей, брата. Не смей плакать, пока они не упокоятся с миром!

Андре мог только кивнуть. Ему даже не хотелось представлять, что, в понимании Пятой, значило «упокоиться с миром». Быть может, она говорила о похоронах или о панихиде. Однако лишенное всякой жалости лицо Пятой подсказывало, что речь идет о кровавой мести.

– Пятая, ты не можешь…

Пятая вскочила и, ожесточенно жуя, вышла из пальясо, закончив разговор. На этот раз Беробрео последовал за ней. Андре вытянул шею, чтобы выглянуть за порог и выяснить, куда она направляется. Он увидел, как Пятая решительно заходит в амбар. Через какое-то время она снова возникла на пороге. С собой у нее были две сумки с картечинами, пороховница и короткий карабин. На бедре у Пятой висел шомпольный пистолет в кобуре и два мешочка свинцовых картечин. Она медленно приблизилась и извлекла из-под лежанки поясной кошель.

– Пятая, ты куда? – спросил Андре, страшась ответа.

Она промолчала, лишь посмотрела на него непоколебимой чернотой глаз, жаждущих отведать крови. Затем достала несколько шашек динамита, какие используют в шахтах, и направилась к выходу. На пороге повесила кошель на пояс и обернулась; Андре пожалел, что встретился с ней взглядом. Его сковал ужас.

– Доживи до моего возвращения, мальчик, – сказала Пятая.

– Но ты бросаешь меня здесь! Я едва могу пошевелиться!

Пятая подошла к нему и схватила за горло.

– Кончай ныть, не вынуждай меня избить тебя похуже, чем они, парень.

Андре поднял руки, давая понять, что сдается.

– Хорошо, хорошо, – согласился он, видя, на что способна Пятая.

– Эти сукины дети, должно быть, ищут тебя по всем горам. Ты один знаешь, что они сделали и почему. Я должна выследить их раньше. Что бы ни случилось, не уходи до моего возвращения.

– А если ты не вернешься?..

Она только безумно расхохоталась, исполненная сверхъестественной и темной силы, которая давно искала выхода.

– Обещай, что не уйдешь. – В ее глазах отражалась безжалостная решимость охотницы, собравшейся загнать жертву в угол. Он кивнул и мысленно взмолился, чтобы Пятая поскорее вернулась. – Вон там сыр и солонина, воду найдешь в сотне шагов в том направлении. Если снова бросит в жар, выпьешь отвар, он стоит рядом с постелью. Чтобы справить нужду, все горы в твоем распоряжении. – Она развернулась, перед выходом ухватила охотничий топорик за длинную рукоять и закинула себе на плечо. Беробрео радостно подскочил, будто их ждало веселое приключение.

– Я пошла расчленять людей.

Андре не смог ничего ответить. Он только кивнул, будто она сообщила ему, что собирается выпить чаю или горячего шоколада. Когда дверь закрылась, он не знал, чувствовать ему облегчение или помолиться за несчастных, кому не повезет встретиться с этой дьяволицей, спустившейся из глуши галисийских гор.

Матильда зашла в свой трехэтажный дом, расположенный на одной из излюбленных улиц мадридской аристократии – Сан-Херонимо, что недалеко от конгресса. Рядом жил граф Флоридабланка, в сороковом доме – маркиз Урбьерта, в тридцать пятом – маркиз Мирафлорес, чуть в стороне – герцог Мединасели. Такая жизнь – мечта Басилисы, но для Матильды это существование лишено всякого смысла. Ее дворец – пустая скорлупка. Она попрощалась с мужем, Хайме, поцелуем в щеку и поднялась в свою спальню. Три камеристки помогли ей разоблачиться и лечь в постель. Наконец оставшись одна среди простыней, она рассыпалась на части от боли, не ведавшей утешения. Она потеряла семью дважды. В первый раз – уехав из Галисии; во второй – в пожаре, уже навсегда. Хотя Хайме, ее супруг, заботился о ней, Матильде этого было мало. «А ведь он так старается, бедняга», – подумала она. После свадьбы он беспрестанно делал ей подарки, водил на приемы, помогал освоиться на новом месте. Она не могла назвать его плохим мужем, разве только по ночам, когда он приходил в ее покои и превращался в другого человека, одержимого животными желаниями. Он заставлял ее ублажать себя ртом, снова и снова просил изобразить удовольствие, когда она чувствовала одну лишь гадливость. По утрам она долго молилась, силясь очистить душу от грязи. Тогда появлялся другой муж, любезный, предупредительный, внимательный к мелочам: он вручал ей розы, приносил в спальню завтрак, приглашал прогуляться в парке Эль-Капричо с доном Франсиско, герцогом Осуной, ходил с ней на главные званые вечера столичной знати. Но все эти жесты лишь возводили стену неприятия, беспомощности, ярости, которые кипели в ее утробе и нарывали все более сильным отвращением. Она не желала его знаков внимания, подарков, присутствия. Как-то ночью, когда он брал ее, она посмотрела ему в глаза и поцеловала с чистейшим омерзением. Он сказал ей, как сильно любит ее; она без слов ответила, что презирает его. Каждый раз, когда супруг приходил с очередным подарком, она неизбежно вспоминала своего возлюбленного учителя, уроки музыки в Галисии, и чувствовала совершенное отторжение по отношению к этому уже немолодому и располневшему мужчине. Она едва не взорвалась в тот день, когда попросила у мужа купить рояль. «Я была бы так счастлива», – сказала она. Он помахал рукой, не отрываясь от чтения газеты: «Твои отец с дедом уже говорили со мной об этом. Твоя одержимость музыкой вредна, поэтому я велел убрать два рояля и клавесин перед твоим приездом. Я не хочу, чтобы тебе стало хуже, дорогая». Она ничего не ответила. Лишь развернулась и вышла из комнаты, ненавидя его. Добравшись до своих покоев, она стала раздирать себе грудь ногтями, чтобы заглушить распирающую ее боль.

Сейчас, уединившись в своей спальне (только этот уголок дома хоть немного принадлежал ей), она вцепилась в подушку; душу терзали воспоминания о родителях, братьях, деде, и она свернулась калачиком на кровати: милостью Божией сегодня она была ее единственной обитательницей. Вдруг в дверь постучали, и у нее перехватило дыхание. Она хотела было не откликаться на зов Хайме, чтобы он ушел, но ею завладела чудовищная ярость. Желание мужа навязать ей телесную близость именно этой ночью, когда они только вернулись с похорон ее родных, прорвало плотину.

– Я могу зайти? – привычно спросил он.

Матильда села на постели и посмотрела на мужа, стоящего в двери, со всем презрением, накопившимся за последние месяцы.

– Чего ты хотел?

– Я подумал, что смогу тебя утешить, если проведу с тобой ночь.

Она схватила с прикроватного столика вазочку и швырнула ее о стену.

– Да ты в своем уме, Хайме?! – воскликнула она, утирая слезы с покрасневших глаз. – Ты считаешь уместным приходить ко мне сегодня ночью?

– Я… Матильда, нет…

– Замолчи! Ты мне противен! – Она вскочила с кровати и набросилась на него, как фурия. – Я тебя ненавижу! Ты слышишь? – Хайме изменился в лице и изумленно попятился, сраженный жестокой правдой, которой доселе не осознавал. – Ты привез меня в Мадрид, разлучил с семьей, лишил музыки, а теперь, когда я только похоронила родных, хочешь лечь в мою постель… Так ты решил утешить меня?

– Матильда, дорогая, ты не в себе, тебе нужно успокоиться, я лишь хотел…

– Что? – страшным голосом спросила она. – Что ты хотел? Чтобы я раздвинула ноги? Чтобы вылизывала тебя? Чтобы стонала, хотя меня от тебя тошнит? Меня тошнит от тебя, ты понимаешь это или нет? Ты мне противен, я не люблю тебя и никогда не полюблю, Хайме! Ты для меня кусок мяса, который я обязана пускать в свою спальню! Уйди!

Хайме смотрел на нее повлажневшими, покрасневшими глазами и молчал, силясь стойко вынести все, что вырвалось из нее в эту минуту.

– Я хочу, чтобы ты ушел!

Совершенно поникший, Хайме развернулся и вышел. Он закрыл дверь, а она рухнула на кровать и забилась под простыни, будто так могла спрятаться от боли и ярости. Она на какое-то время задержала дыхание и снова стала захлебываться в бесконечном беззвучном плаче, иссушившем ей глаза, но не приносящем облегчения. Заливаясь слезами в своем заточении, разрываясь от утраты прежней детской наивности, погружаясь в воспоминания о времени, когда мир был понятнее, был лучше, потому что минувшее всегда видится таковым, она показалась себе маленькой и слабой. Больше не было ни той невинности, ни блеска в глазах при мысли о любви дона Рамиро, ни наивной веры в чужие добрые намерения. Она смирилась со своей печалью и закрыла глаза в надежде, что ей удастся заснуть.

Матильда проснулась довольно поздно. Хотелось есть и пить. Она не знала, когда ее сморил сон, но ей стало легче оттого, что удалось поспать. Она потянулась, слезла с кровати, завязала пояс голубого шелкового халата. Затем покинула свои покои на втором этаже и направилась к яшмовой галерее с гранатовыми бархатными шторами и красным ковром в тон им. Она шла, как ходят по чужому дому; спустилась по раздвоенной лестнице в парадную. Там, во взметающихся на более чем двенадцать локтей ввысь стенах, ее ждало привычное одиночество. Дворецкий, мужчина лет шестидесяти с густой бородой, пышными усами и ледяным – насколько позволяли приличия – выражением лица, любезно приветствовал ее.

– Добрый день, – откликнулась она. – Будьте так добры, попросите слуг накрыть мне стол в чайной.

– Разумеется, сеньора, – ответил он. – Я передам сеньору, что вы проснулись.

Она молча кивнула и направилась в единственную комнату в доме, где чувствовала себя уютно – вероятно, потому что та прежде была музыкальной гостиной, где должен был стоять рояль фирмы «Плейель», который убрали перед ее приездом. Она пересекла длинную галерею и подошла к двум арочным дверям, по бокам которых стояли украшенные инкрустацией колонны. Матильда просочилась внутрь и призраком поплыла к музыкальной гостиной. Открыв дверь, она замерла на пороге. Там стояло огромное двухметровое фортепиано чудесного медового цвета. Она изумленно сглотнула; ее боль стихла, и она подошла к нему, беззвучно коснулась клавиш.

– Я велел утром привезти его для тебя, Матильда, – сказал Хайме у нее за спиной.

Матильда оглянулась; муж выглядел разбитым, словно не спал всю ночь, ожидая ее пробуждения.

– Пока ты опять не набросилась… позволь объяснить тебе… мне плохо даются такие разговоры… я никогда… – У него сорвался голос, и ему пришлось судорожно вдохнуть. – Возможно, ты не поверишь моим словам, но прошлой ночью я не собирался… делать то, о чем ты подумала. Я предположил, что ты нуждаешься в супружеских объятиях, в человеческом тепле… поэтому я сказал, что хочу провести ночь с тобой.

Матильда собралась что-то ответить, но он поднял голову.

– Я не хочу, чтобы ты жила со мной так, не хочу чувствовать твое отторжение и нелюбовь.

– Тогда надо было жениться на женщине, которая любит тебя, Хайме.

Он улыбнулся дрожащими губами, признавая ее правоту.

– Надо было, Матильда, – согласился он вскоре. – Мы оба знаем, в чем заключается долг жены перед мужем, но я больше не приду к тебе, если только ты сама не попросишь. Я надеюсь, что со временем смогу заслужить хотя бы твое расположение, и ты не будешь больше так меня… презирать.

Матильда не жалела о сказанном прошлой ночью, потому что говорила правду, но теперь ей стало совестно, что она выразилась в такой грубой форме. Он отвернулся, и она подошла, чтобы взять его за руку. Он затравленно посмотрел на нее и отвел глаза, не в силах вынести ее взгляда, будто стыдился того, что вызвал в ней такие чувства.

– Прости меня, Хайме, – сказала она. – Я не должна была так говорить с тобой. Ты всегда хорошо обращался со мной, и…

Он поднял руку и посмотрел на нее – в этот раз без той похоти, которую она заметила еще при первой встрече в Ас-Айрасе.

– Эх, Матильдочка! Мужчине с детства говорят, что единственное, что имеет значение, – это его собственное счастье. Какая чудовищная жестокость! – Сказав это, он растворился в коридоре, как печальный жених, которого оставили перед алтарем.

Она закрыла двери музыкальной гостиной, подошла к инструменту и, вновь видя перед собой лица погибших родных, чувствуя, как постепенно размывается образ дона Рамиро, начала играть вариацию Вивальди в соль миноре, переложенную для фортепиано. Вдруг Матильда почувствовала, что, несмотря на глубокую скорбь, что-то в ней ожило.

Ирия встала с кресла. Она превратила один из залов Карбальейро в личный кабинет до восстановления Ас-Айраса. Комнату она выбрала из-за окон высотой в три человеческих роста, ведущих в маленький огороженный садик, который теперь принадлежал только ей. Ирия велела обшить половину стены дубовыми панелями с инкрустацией; добавила для уюта два ковра превосходной работы, поставила рабочий стол – три на два метра – напротив одного из каминов.

Сейчас нотариус, некий сеньор Силас, заканчивал зачитывать завещания Себастьяну Ордасу, представлявшему Баси, дону Федерико Сальмону, адвокату дона Хайме, явившемуся от лица Матильды, и дону Марселино – главной загадке, над которой ломала голову Ирия. Нотариус, мужчина с густой бородой с проседью, едва поместившийся в кресло из-за своих немаленьких размеров, не без труда поднялся на ноги. Первое завещание, написанное Доситеу, не содержало в себе ничего неожиданного: все его земли, виноградники и скот переходили Ирии, поскольку других детей у него не осталось. Но завещания Амаро и Кристины ее удивили. Они распределяли свое состояние в равной мере между оставшимися детьми, Баси и Матильдой, а треть уходила этому Марселино. Любимой сестре, Ирии, они позволяли забрать на память любые свои вещи. Однако дона Марселино его доля, кажется, не устраивала; по мере оглашения завещания он все сильнее багровел от возмущения.

Дон Федерико, адвокат дона Хайме, одернул сюртук, сочтя процедуру законченной, и протянул руку Ирии. Она крепко пожала ее.

– Рада встрече, дон Федерико. Передайте моей племяннице, что я скоро напишу ей.

– Разумеется, сеньора.

Ирия позвонила в колокольчик, и дон Косме появился в дверях, чтобы проводить гостя.

Лицо мужа Баси, дона Себастьяна Ордаса, отражало теплоту, которой полностью лишен его отец; он вежливо ждал своей очереди. Тем временем в глубине комнаты нервно расхаживал дон Марселино, неотрывно глядящий в сад. Дон Себастьян подошел к Ирии, держа свою копию завещания, и осторожно поцеловал ей руку.

– Сеньорита Ирия, рад был видеть вас снова, – искренне сказал он.

– Я тоже рада встрече, дон Себастьян. Передавайте привет родителям и скажите Баси, чтобы навестила меня… Прошу прощения, приходите оба, когда вам будет удобно. Можно даже без предупреждения.

– Благодарю, сеньорита Ирия. Я передам ваши слова. При иных обстоятельствах Баси приехала бы сама, но после похорон она заперлась в своих покоях и не выходит, как бы я ни упрашивал. Я волнуюсь за нее. Возможно, будет лучше, если вы навестите нас.

– У меня сейчас много дел, как вы понимаете, но я приеду хотя бы для того, чтобы прервать ее затворничество. Племянницы – все, что у меня осталось.

– Держитесь, – сказал дон Себастьян, коснувшись ее руки. – Вы невероятно сильны духом, и этой трагедии, как бы ужасна она ни была, вас не сломить.

Она кивнула, отпуская его; он откланялся, поцеловав ее руку. Дон Марселино, остававшийся в глубине зала, потирал ладони со все возрастающей нервозностью. Одергивая лацканы видавшего виды сюртука с претензией на респектабельность, он украдкой наблюдал за ними, как пугливый хорек, и ждал, пока дон Себастьян уйдет.

– Дон Марселино, – начала она, – я рада встре…

– Мы так не договаривались, слышите? Мы так не договаривались, – перебил он.

Ирия выждала какое-то время, прежде чем ответить.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Ваш брат, Амаро, оставлял мне половину своего состояния, половину… Не треть. Всю свою жизнь… И вот те раз.

Ирия помолчала еще немного. Она не имела ни малейшего представления, почему дон Марселино решил, что Амаро – и Кристина, с которой он даже не был знаком, – должны оставить ему половину своего личного состояния. В любом случае этому типу не следовало выступать с требованиями. Дон Марселино, обманутый в своих ожиданиях, обернулся, заламывая руки.

– Вы не представляете, сеньорита Ирия, на что я могу быть способен, чтобы получить свое.

Она выгнула бровь.

– Это угроза?

– Предупреждение, – ответил он. – Дело в моем характере. Я не терплю несправедливости; не сомневайтесь, я могу причинить много горя вашей семье. Поговорите с племянницами и отдайте то, что мне причитается.

Ирия смотрела на него, слегка поджав губы. Ее охватило сильное желание пинком вышвырнуть этого типа из дома. Она изобразила сговорчивость, хотя видела в этом человеке мерзкое насекомое, которое следует раздавить за проявленную дерзость. Комната, окутанная печалью и исполненная некоторой торжественности во время оглашения последней воли ее брата и невестки, вдруг помрачнела, и воздух сгустился. Ирия оставалась невозмутимой, изучая глазами безвкусно одетого человечка с порозовевшими щеками, маленьким ртом и остроконечной бородкой. Она молча смотрела на него, как когда-то смотрел отец, заставляя собеседника изнывать от внутреннего напряжения. Ирия видела перед собой человека жалкого, казалось, что вся его жизнь была чередой неудач, с которыми он ничего не мог поделать. Ее безмолвие явно встревожило дона Марселино; она медленно подошла к нему, слегка скривившись и сверкнув глазами.

– Послушайте, дон Марселино, я не знаю, кто вы такой и что вас связывало с Амаро, и мне все равно. Больше вы ничего не получите. Делайте, что сочтете нужным, но, прежде чем сыпать угрозами, имейте в виду: если вы причините вред моим оставшимся близким, – она позвонила в колокольчик, – больше не сможете называть себя мужчиной. И да, это угроза.

Дон Марселино дернулся и побледнел; слова Ирии придавили его тяжелым камнем. Очевидно, он никогда прежде не получал отповедь от женщины. У него волосы встали дыбом от страха и гнева; он попытался выпрямить сутулую спину, чтобы выстоять под натиском Ирии. Ей стало смешно от того, что такой мужичонка пришел требовать, чтобы она пошла против последней воли брата. Дон Марселино вскинул острый подбородок и попытался заговорить, но выдавил из себя только невнятный лепет. Дверь кабинета открылась: на пороге стоял старший лакей Висенте. Дон Марселино глотнул воздуха и покачал головой, будто силился стряхнуть с себя груз выслушанной тирады, и торжественно поднял палец.

– Вы еще обо мне услышите, сеньорита Кастронавеа.

– Сеньор собирается уходить, Висенте. Будьте так любезны, проводите его, – сказала Ирия. – Рада встрече, дон Марселино.

Ирия неотрывно следила, как удалялся этот человек, за которым тянулся шлейф раздражения. В нем не осталось ни следа той легкости и любезности, с которыми он пересекал порог; теперь он надулся, как шарик, как разочарованный ребенок, ждавший другого подарка на день рождения. «Не понравился ему подарочек», – подумала Ирия. Она развернулась и опустилась в кресло за столом. Интересно, как началась эта дружба «карточных дней». По неизвестной ей причине Амаро с Кристиной оставили этому типу такую же долю, как своим детям. Ирию беспокоило не то, что он заявился сюда с таким важным видом, и даже не то, что он потребовал половину состояния; ее волновало, почему он считал себя прямым наследником. Как бы там ни было, чутье подсказывало, что нельзя махнуть на произошедшее рукой. Марселино Видалю явно было чем угрожать, иначе он не стал бы этого делать. Как только вернется Пятая, и так уже сильно задержавшаяся, она велит ей послать доверенного человека проследить за доном Марселино и разузнать о нем побольше. А Ирия тем временем напишет дону Хенаро Гарсии, рано овдовевшему врачу из Монфорте-де-Лемоса и завсегдатаю «карточных дней», и спросит, что из себя представляет этот дон Марселино.

Ирия удобнее устроилась в кресле и задумалась, как поступил бы отец. Разумеется, он распрощался бы с таким человеком, предупредив его о последствиях, как это сделала она; что-то подсказывало ей, что отцу не раз приходилось сталкиваться с подобным. «Отец хранил столько тайн, о стольком молчал», – подумала она. Она попыталась подавить вновь всплывшие воспоминания о погибших. И все равно в горниле ее души горе мешалось с яростью; она была так безутешна в новой своей жизни, так зла на Господа за то, что разом отнял у нее родных. Иногда она вдруг обращалась к Андре, будто он все еще расхаживает по галереям дома, и тогда ее охватывало бесконечное безразличие ко всему на свете. На рассвете, лежа в кровати, на несколько мгновений она позволяла себе сдаться, не желая выпутываться из простыней, не желая слышать пробуждавшийся снаружи мир, не желая покидать убежище постели, где ее окружали образы Андре, отца, Амаро, Кристины. Потом появлялась Ирия неукротимая, обитавшая в глубине ее горных долин, и вынуждала ее выйти из спальни и нырнуть в повседневные дела: горе ее немного стихало, и помимо собственной воли она забывала о своих печалях. «Моя скорбь – все, что осталось от них», – говорила она себе, зная, что, хотя она и не хочет отпускать горе своих потерь, сила духа рано или поздно заставит ее это сделать.

Баси в полной апатии рухнула на кровать, изнуренная горем, лежащим на душе тяжким грузом. По своей природе она не была предрасположена к длительным страданиям. Поэтому перед лицом жизненных трагедий она предпочитала отворачиваться от них и до последнего не замечать собственной боли, пока не закончатся силы. Но все же смерть родителей и деда причинила ей слишком много горя, и временами ей не удавалось сдержать слез. Не только из-за гибели близких и ее обстоятельств, но и потому, что беда пришла, когда ее изгнали из семьи. Она говорила себе, что надо было сделать все иначе, наверное, быть к ним добрее. Но всякий раз она приходила к выводу, что это все фантазии и противостоять отцу с дедом по-доброму было бы невозможно. Последуй она их указаниям – и вышла бы замуж неудачно, утратила возможность поехать в Мадрид и войти в высшее общество.

Себастьян, поправлявший расшитый золотой нитью жилет с серебряными пуговицами, вопросительно посмотрел на Баси, чтобы узнать ее мнение по поводу покроя. Она рассеянно улыбнулась: горе отбило у нее желание притворяться, но она кивнула, давая понять, что жилет сидит отлично. Он отвернулся и принялся приглаживать волосы. С самой их свадьбы Себастьяна охватила одержимость: он всегда должен выглядеть идеально, быть самым привлекательным мужчиной на свете. Баси знала, что он старается ради нее. «Мог бы уже кончить прихорашиваться и увезти меня в Мадрид, – подумала она. – Матильда вон вышла за старую развалину, а живет в особняке и ходит на любые приемы, какие душе угодно». Когда они с Себастьяном обсуждали это, он только головой покачал, сказав, что нужен отцу здесь. Его отношения с доном Исидро улучшились, и, поскольку отец уступил ему со свадьбой, Себастьян считал себя обязанным как-то отплатить ему. «В этом году нет, но в следующем мы можем провести весь сезон в Мадриде», – сказал он. Устав слышать отказ за отказом, она применила другую стратегию: теперь, после смерти родных, ей жизненно необходимо было выбраться из Галисии и сменить обстановку. Только тогда Себастьян согласился. Он попросил Баси дать ему неделю, чтобы привести в порядок новую свинцовую шахту, которую они открывали в Астурии, после чего они немедленно отправятся в путь. Выполнив первую часть плана, Баси уже ломала голову над тем, как бы добиться переезда в Мадрид.

– Как я выгляжу, милая? – спросил он, набрасывая сюртук.

– Ты у меня самый красивый, любимый, – ответила она.

Себастьян довольно посмотрел на нее, и она села на кровать.

– Милый. – Она приготовилась к атаке. – Я тут подумала, что мне бы хотелось, когда мы будем в Мадриде, подыскать нам дом.

– Баси, в этом нет необходимости. У отца есть особняк Ордасов, недалеко от Площади кортесов.

– Я знаю, но я хотела бы что-то свое. Я готова потратить на это часть своего приданого.

– Родная, но ведь это необязательно, у нас уже есть дом…

– Послушай, твой отец добавил в мое приданое кое-что еще, о чем ты не знаешь. Он заставил меня поклясться, что я ничего тебе не скажу, но… ты ведь мой муж. – Себастьян непонимающе смотрел на нее. – Твой отец говорил, что мои акции очень дорого стоят, и я подумала, что мы можем купить что-то свое.

Себастьян вдруг нахмурился. Баси не могла понять, в чем дело. Что-то в ее словах вдруг заставило мужа побледнеть.

– Акции?

– Он сказал, что это гораздо лучший подарок, чем просто деньги, потому что шахта Наседейро очень богата, и годовая прибыль от акций будет гораздо выше.

Себастьян задумчиво помолчал. Он сел на кровать и обеспокоенно заглянул ей в глаза. Он был мертвенно бледен. Вдруг он схватился за голову и принялся все с большей силой рвать на себе недавно уложенные волосы. Спрятал лицо в ладонях. Затем сжал кулаки, резко вскочил и ударил по шкафу, утратив контроль над собой. Баси, никак не ожидавшая такого, вздрогнула и отшатнулась. Наконец она коснулась его плеча, и Себастьян обернулся с искаженным от напряжения лицом, на котором читалось такое отчаянье, которое, казалось, не давало ему даже вдохнуть. Внезапно, захваченный какой-то губительной мыслью, он в пару прыжков выскочил из спальни и бросился на поиски отца; у Баси на глазах выступили слезы, но она последовала за мужем, не понимая, что происходит.

Исидро откинулся на спинку дивана; рядом, с наслаждением попивая кофе, сидела Корделия. Повисшее между ними молчание было несколько более напряженным, чем обычно, с тех пор как они получили записку от дона Орасио: «Еще ищем». Пока сердце Андре де Кастронавеа бьется, не ведать им покоя. Должно быть, он забился в какую-то нору в галисийских горах, чтобы зализать раны. Если повезет, он уже помер от горячки, и вопрос решится сам собой. Нужно его найти. Рано или поздно руины имения расчистят, но тела так и не обнаружат, и пойдут слухи о том, что он жив. Как бы там ни было, Исидро верил, что дон Орасио их не подведет. Насилие ему не в новинку, как и охота за головами. Исидро было жаль мальчишку: приятный молодой человек, вся жизнь впереди. Но оставить его в живых значило взять на себя неоправданный риск. Как жизнь жестока к слабым, так и он – к своим врагам. И ведь не скажешь, что он не пытался поступить иначе. Он предлагал дону Доситеу партнерство, согласен был сделать его богачом, помог его старшему внуку деньгами – все ради мирного решения взамен кровавого.

– Ты, кажется, чем-то обеспокоен, – сказала Корделия.

– Возможно, – ответил он. – Я не успокоюсь, пока этот мальчик…

Неожиданно дверь резко распахнулась, и в комнату кометой ворвался Себастьян; за ним со слезами на глазах следовала Басилиса. Исидро изумленно воззрился на них, не понимая, что происходит. Себастьян ткнул в него пальцем, не в силах вымолвить ни слова от едва сдерживаемой ярости; Корделия поставила чашечку кофе на фарфоровое блюдце.

– Могу я поинтересоваться, в чем дело? – спросила она.

– Скажи, что это неправда, отец!

Исидро смог только покачать головой, глядя на жену. Он испугался, что Себастьяну как-то стало известно о том, что это он устроил пожар в Ас-Айрасе. Корделия, не вставая с кресла, жестом велела ему взять себя в руки.

– Он вдруг лишился рассудка из-за моих слов, – растерянно объяснила Баси. – Бросился лупить по дверцам шкафа и…

– Себастьян, родной, боюсь, мы не понимаем…

– Ее приданое! – прерывисто прокричал сын. – Ты дал ей акции шахты Наседейро.

Исидро поднялся на ноги, щелкнул пальцами и поднял указательный. Заплаканная Басилиса смотрела на них, ничего не понимая.

– Не смей повышать на меня голос, – сказал Исидро с каменным выражением лица. – Ты должен уважать меня и мать. Не говоря уже о жене, которую ты довел до слез.

– Теперь вы строите из себя обеспокоенного отца… Как я был наивен! – презрительно произнес Себастьян. – Я ведь и правда поверил, что… – Он закусил кулак.

Исидро шагнул к нему и крепко ухватил за плечи.

– Оставь эти бредни сумасшедшего, приди в себя. Я думал, тебя это порадует: шахта Наседейро – самая прибыльная.

– Ох, да будет вам, отец! Не изображайте передо мной невинность. Она не знает, на что согласилась! – воскликнул Себастьян, отстраняясь и бурно жестикулируя. – Она не представляет, как рискует! Вы можете ни во что меня не ставить, но я не позволю так относиться к моей жене! Не позволю!

Выслушав эту тираду, Басилиса изменилась в лице и посмотрела на Исидро, требуя объяснений. Страшась, что Себастьян проболтается про Наседейро, Исидро стиснул зубы и грубо закрыл ему рот рукой.

– Замолкни! – рявкнул он, тряся сына за подбородок.

Корделия вскочила на ноги, испугавшись возможности рукоприкладства между отцом и сыном.

– Исидро, пожалуйста, – взмолилась она.

Держа сына за подбородок, Исидро хотел было пригрозить ему, но Себастьян силой вырвался.

– Не трогай меня! – озверело рявкнул он.

– Какая мне грозит опасность, Себастьян? – спросила Басилиса, утерев слезы; лицо ее сделалось почти безмятежно.

Себастьян не ответил, только смотрел отцу в глаза, как загнанный в угол пес.

– Объясните ей все!

– Ты должен успокоиться. Это приказ, – припечатал Исидро.

– Вы уже ничего не можете мне приказывать.

– Успокойся.

– Объясните ей все! – сын пригрозил ему кулаком.

Корделия дернулась, решив, что он ударит собственного отца, а Баси встала между ними, чтобы снизить накал страстей.

– Все хорошо, любимый, скажи, какая опасность мне угрожает.

– Мой отец незаконно добывает серебро в Наседейро, – ответил Себастьян, игнорируя протестующие крики Исидро. – Твой дед об этом знал. Великий дон Исидро сделал тебе этот щедрый подарок не от чистого сердца, а для того, чтобы дон Доситеу дважды подумал, прежде чем выдать его властям, ведь в тюрьму за незаконное обогащение пойдешь и ты.

Гордость Баси была разбита. Теперь она понимала, что ее приняли только ради гарантии собственной безопасности, что Ордасы лишь прикрывали свои тылы. Ей вспомнились слова Ирии, советовавшей ей задуматься об их мотивах. Прижав язык к нёбу, она покачала головой. Она всегда была скора и сердцем, и рассудком; единственным, чего она теперь хотела, был переезд в Мадрид, и именно в этом ей было отказано. Но больше они ей не откажут.

– Себастьян, – сказала Баси. – Успокойся, будь так добр.

– Но, любимая, неужели ты не понимаешь…

– Я прекрасно все понимаю, – проговорила она с совершенно переменившимся взглядом.

– Родной, послушай жену, – посоветовала Корделия.

– Не вмешивайтесь, матушка! – крикнул Себастьян. – Вы обо всем знали и… как всегда, стояли за спиной, дергали за ниточки моей жизни. Но сегодня это закончится!

– Себастьян, я же сказала тебе перестать, – приказала Баси, и он, взглянув на нее, кивнул кротко, как ягненок. – Прекрати, пожалуйста.

Тогда Баси с прищуром посмотрела на дона Исидро и донью Корделию. Тот продолжал яростно глядеть на сына, будто хотел содрать с него шкуру; а его жена притворно прижимала руку к груди, изображая невинность, будто не имела отношения к греху, в котором обвинил ее сын. Но она была виновна, она и ее муж. Баси невозмутимо изучала их; лицо ее еще хранило следы недавних слез.

– Послушайте: мы уедем в Мадрид, далеко от вас. Я полностью откажусь от приданого, но вы дадите мне равную сумму денег. Кроме того, вы удвоите пенсион сына. – Себастьян хотел было вмешаться, но она остановила его взмахом руки. – Вы можете принять мои условия, или мы вместе пойдем в тюрьму, но учтите, что я к шахтерскому делу не имею никакого отношения, сумею убедительно расплакаться перед судьей и докажу, что ни о чем не знала.

Исидро, отлично чуявший, когда есть шанс выиграть сражение, а когда лучше отступить и взять реванш в другой раз, смирил свой гнев и кивнул.

– Себастьян, вели слугам собрать наши вещи, – сказала Баси, и тот охотно послушался приказа. – Надеюсь, сеньор, что видеться нам больше не придется.

Они ушли, а Исидро остался стоять, силясь сдержать свою ярость, чтобы не схватить эту нахальную и смышленую девчонку и не влепить ей пощечину. «Не увидимся мы больше, ну конечно», – подумал он. Корделия подошла и взяла его за руку.

– Сделай что-нибудь, Исидро, – шепнула она. – Сделай что-нибудь, чтобы сын нас не покинул.

Но Исидро чуял, что уже поздно. Сын перешел из-под его власти под власть жены. Он покачал головой: он проиграл битву, но не войну. Для виду он согласился на просьбу снохи, но так просто не уступит. Время – лучший союзник опытного стратега.

– Боюсь, любимая, что пока ничего не поделать, – сказал он. – Дай мне подумать. Обещаю, что верну нам сына, чего бы это ни стоило.

После нескольких недель слежки она наконец их нашла. Вокруг костра сидело шестеро человек и четыре охотничьих собаки. Шестеро охотников, среди которых был и дон Орасио: у нее с самой первой встречи руки чесались свернуть шею этой сволочи. Должно быть, сукины дети все это время прочесывали горы в окрестностях Рубьяны, но вместо Барранко-Рубьо двигались в сторону Феррерии. Пятая взглянула на Беробрео, припавшего к земле, как и она, и подумала: «Не повезло ублюдкам». Головорезов такого толка Пятая потрошила ради удовольствия. «Сколько крови я уже пролила. Но никто не сможет сказать, что они этого не заслуживали». Крови у нее на руках было так много, что Пятая и сама дивилась, как до сих пор жива.

Она не знала, откуда у нее этот вкус к убийству. Быть может, он произрастал из детства, проведенного среди волков, или из потрясения от смерти родителей, когда она могла только беспомощно смотреть, не в силах им помочь, или в глубине ее души действительно жила ведьма, жаждавшая человеческой крови и человеческих душ.

Приемный отец научил ее следить за стадом, делать сыр и соленья, охотиться на зайцев, птиц и оленей, защищаться от хищников и прочих тварей, возделывать землю. Но с самого детства приемная мать тоже втайне делилась своим знанием: как проклинать и благословлять, как разглядеть в тумане будущее, как лечить и зашивать раны, как различать камни, сила которых успокаивает душу или оздоровляет тело, как находить травы для мазей и готовить зелья да отвары; она познакомила ее с могуществом тишины, научила различать голос каждого ручейка, ветра, листьев папоротника, морщинистой кожицы щавеля, плюща, пьющего жизнь из дуба. Мать показала ей другой путь, древний, языческий, далекий от причастия. «Видишь это деревце? – как-то раз спросила мать. – Это не просто деревце, это речная ива, и у нее есть имя. У каждого оно есть. А чтобы услышать его, нужно научиться говорить на его языке». Ложась спать, Пятая часто проговаривала про себя наставления матери.

Все кончилось в тот день, когда пришли французы и принесли с собой насилие и похоть. Едва тринадцати лет от роду, она напряженно ждала, пока солдат на двадцать лет ее старше закончит с ее матерью и примется за нее, когда вдруг появился Доситеу, верша правосудие и не жалея на мерзавцев пороха, и стал ей новым отцом. Летом 1809 года юный Доситеу шел по Галисии из Саламанки с внушительной группой людей, желавших присоединиться к недавно созданному «Отряду освободителей Старой Кастилии» под предводительством Хуана Мартина, прозванного Эмпесинадо. Благодаря этому походу Доситеу нашел Пятую и принял ее в семью. С тех пор она всюду следовала за ним по пятам, хотя он был против того, чтобы она путешествовала с разбойничьим отрядом. В те годы убийство вошло у нее в привычку: она прошла поля сражений с французами, участвовала в восстании Риего, боролась с французской интервенцией ста тысяч сукиных сынов Святого Людовика[14], воевала с карлистами менее десяти лет спустя. У каждого партизана, у каждого солдата, у каждого встретившегося на пути мерзавца она чему-нибудь училась: как нападать, как готовиться к бою, как загонять альбасетскую наваху промеж ребер и прямо в сердце, как перерезать горло и вспарывать живот, чтобы жертва медленно истекала кровью. Она не была хорошим человеком, но себе она нравилась.

И вот теперь она выжидала момент, готовясь порезать на ленточки шестерых ублюдков у костра. Припомнив уроки Эмпесинадо, в совершенстве владевшего искусством засады, она расположилась с подветренной стороны, чтобы ее не учуяли собаки. Смерть Доситеу, Амаро и Кристины пробудила в ней старые воспоминания: она стоит, привязанная к столбу пальясо, отец корчится на полу от штыковых ран, а мать насилуют на столе. Она не смогла спасти своих близких ни тогда, ни теперь, и сейчас эти сволочи сдохнут в муках. И не только за то, что отняли у нее родных существ, а она не сумела им помочь и жаждала мести, но и потому, что она мало кого любила. Семья Доситеу – особенно Ирия – это все, чем она дорожила.

Они с Беробрео подползли к огромному камню в полтора человеческих роста высотой и в четыре шириной. Он вполне сойдет для ее плана. Пятая дождалась, пока сумерки окончательно сгустились и скрыли ее от чужих глаз. Всего один из шестерых, дон Орасио, оставался настороже, охраняя лагерь, пока остальные болтали попусту. Он, зараза, курил трубку под кустом, в тени столь глубокой, что даже волку непросто было бы разглядеть его. Пятая улыбнулась. Она спокойно выдохнула и начала подготовку. Достав карабин, она взвела курок. Затем она расстегнула кобуру с пистолетом и положила рядом топор. Тогда она безмятежно представила себе лица этих несчастных, когда их настигнет смерть. Она опять улыбнулась и, захваченная восторгом, едва не расхохоталась во весь голос. Беробрео лизнул ее в лицо: ему тоже не терпелось отведать крови. Пятая присела на корточки, вознесла краткую молитву забытым богам этих гор и выпустила на волю внутреннюю ведьму.

Орасио еще раз втянул в себя дым и медленно выдохнул его в ночную мглу. Жаль, что адвокатишке удалось сбежать от них. Если бы не это, они бы уже все уладили. Один лакей семьи Кастронавеа несколько месяцев подслушивал беседы господ, причем с большим энтузиазмом. В первую очередь за вознаграждение, достаточное, чтобы развязать язык любому, но, по словам дона Исидро, еще и из-за старой обиды на патриарха. «Старик ясно сказал сеньорито Андре, что не собирается рассказывать ни о чем ни Пятой, ни Ирии, пока те не вернутся из запланированной поездки, чтобы не омрачать праздника», – сообщил им лакей, открывая черный ход в имение. Поэтому дон Исидро решил пощадить четырех женщин: сеньор гордо считал себя человеком практичным и рассудительным и не любил проливать кровь без необходимости. Нужно было только дождаться отъезда обеих внучек, Ирии де Кастронавеа с ее чудаковатой управляющей, а затем – нарисованная карта дома, открытая дверь… План был довольно прост. Однако случилась неожиданность: юноше удалось сбежать, и завершение дела откладывалось на неопределенный срок. И все же Орасио по-прежнему доставляла некое удовольствие работа в поле, охота на человека. Его люди, бывшие солдаты, ощущали этот привкус во рту с самого начала погони. Как и он сам. Не чувствовал его только Матиас, которому Андре де Кастронавеа разбил голову; до сих пор было неясно, выживет ли он.

– Адвокатишка мог сбежать в сторону Барранко-Рубьо, – сказал Нуньо, другой его человек, могучий, как бык. – Если так, больше ему от нас не скрыться.

– Надо признать, для книжного червя он неплохо ориентируется в горах, – добавил Кальдерон, устремив вдаль цепкий взгляд разведчика. – Двинемся туда завтра на рассвете.

Орасио только кивнул. Он посмотрел на Бласко, человека с жестким и непримечательным лицом, ослепшего на один глаз от картечины карлиста, и заметил в его взгляде злой огонек. Он сильнее всех хотел поймать юнца Кастронавеа и вспороть ему брюхо за то, что он сделал с его братом, Матиасом; в молчании Бласко слышалось что-то угрожающее. Как бы там ни было, нанести последний удар имеет право любой – таков негласный закон в их кругах.

– Когда мы найдем его, Орасио, помни: он мой, – сказал Бласко, беспрестанно поглаживая рукоять ножа.

Орасио кивнул.

– Если найдем его завтра, заплачу вам с лихвой.

При этих словах все посмотрели на него с жадными ухмылками. Орасио снова закурил, когда вдруг собаки подняли головы и заворчали. Орасио насторожился. Он подумал, что, возможно, какая-то змеюка или иная тварь неосмотрительно подобралась к костру. Вдруг что-то шевельнулось в густом кустарнике над каменной глыбой неподалеку. Собаки исступленно залаяли, будто предвещая грядущий конец света.

– Эй вы, сукины дети! – донеслось из кустов. – Я Пятая, дочь матери-земли и ее сила; я давняя спутница смерти – и сегодня я привела ее к вам!

И лишь тогда пламя осветило худую и жилистую фигуру Пятой: она стояла на булыжнике, надвинув на глаза монтеру, опустив ствол карабина на плечо и спрятав вторую руку за спиной. Взгляд у нее был такой обезумевший, что любого бы вогнал в дрожь и лишил всякого мужества. Все тут же вскочили на ноги; Орасио стал озираться, решив, что сумасшедшая пришла не одна.

– Нет здесь никого больше, тряпка! – заявила она, презрительно выплюнув последнее слово. – Довольно и одной меня; этого хватит, чтобы порешать вас, окаянных.

Орасио переглянулся со своими людьми, и они заулыбались: она, видать, спятила, раз вышла одна против четырех охотничьих собак и шестерых опытных солдат.

– И что ты прячешь за спиной, девка? – спросил Бласко.

– Вашу эпитафию! – И, крикнув это, она выбросила руку вперед и швырнула в них связку динамита с горящим фитилем, а сама тут же тенью шмыгнула за глыбу камня.

Никому из его людей не удалось отбежать на достаточное расстояние. Орасио едва успел отскочить в сторону, как его захватило волной; угли брызнули ему в лицо, пальцы левой руки оторвало от тела, гордость рассыпалась пылью пороха. Замерев в воздухе, он рухнул на камни, отлетел от них сломанной куклой с измочаленными ребрами. Когда его наконец перестало мотать, Орасио поднял голову, оглушенный, с гудящими барабанными перепонками, не различающий, где верх, где низ. На земле лежали, уже не дыша, разорванные в клочья собаки с широко распахнутыми пастями. Чуть поодаль он разглядел в свете луны и тлеющих углей костра стонущего Бласко, потерявшего руку. Рядом с ним шарил по земле в поисках карабина наполовину ослепший Кальдерон, оставляя за собой след крови, хлещущей из его туловища; Нуньо бессмысленно шевелил руками, походя на живого мертвеца. Вдруг из зарослей донеслись душераздирающие вопли двух оставшихся людей Орасио, но выстрелы из карабина и пистолета заставили их замолчать навеки.

Пока Орасио силился подняться на ноги и снова падал от чудовищного головокружения, появилась Пятая с топориком в руке, хохочущая и кричащая что-то по-галисийски, будто одержимая демонами. Как исчадие ада, бесноватая одним безупречным движением разрубила Бласко грудину. Тот едва успел приглушенно вскрикнуть, прежде чем потерять и голову, и смелость под треск своих дробящихся костей. Орасио пополз по-змеиному, пеленая окровавленную ладонь, на которой не осталось пальцев, и пытаясь нащупать пистолет в кобуре под мышкой. Где-то в стороне настал черед Нуньо: едва он схватился за ружье, как Пятая наступила ему на руку.

Звук выстрела растворился в ночи.

– Куда это ты собрался, храбрец? – поинтересовалась она, ударив Нуньо по лицу обухом топора. – Вы пожалеете о том дне, когда сожгли все, что мне дорого, проклятые выродки!

Она расхохоталась. Нуньо вскрикнул и обмяк бесформенным мешком мяса и костей, когда Пятая расколола ему топором череп, как спелую дыню. От последнего всхлипа товарища по оружию у Орасио кровь застыла в жилах. Осатаневшая Пятая еще несколько раз опустила на тело Нуньо лезвие топора и огляделась в поисках Орасио: в глазах ее бесновалась смерть. «Беги, Орасио, или закончишь, как остальные», – подумал он, расчехляя и заряжая пистолет. Ему удалось подняться как раз в тот момент, когда Пятая, рассекая мышцы и кости, безжалостно вонзила окровавленное лезвие в последнего из его людей, Кальдерона. Орасио взвел курок и выстрелил в нее – не целясь, почти вслепую, ведь ему едва удавалось держаться на ногах.

– Иди ко мне, Орасио! – воскликнула она, безумно хохоча во весь голос. – Иди и познакомься с Пятой, дщерью духов, пожирающих таких, как ты!

Он отступил, на ходу перезаряжая пистолет. Она двинулась к нему, держа топор наготове. На ощупь, как любой стоящий солдат, он засыпал порох, загнал пулю шомполом. Прицелился. Она даже не изменилась в лице. Только продолжала идти к нему, будто совсем не боялась поймать пулю.

– Сука, – сказал он вслух, а про себя подумал, что сейчас вышибет ей мозги.

В эту секунду Орасио заметил, как слева рвануло к нему нечто огромное. Он едва успел повернуть голову, как черный пес зажал в пасти его покалеченную ладонь и половину предплечья. Орасио вскрикнул, падая. Он прицелился в голову зверя, но ботинок сумасшедшей стервы придавил его руку к земле, и выстрел ушел в молоко.

– Мой пес решил полакомиться твоей рукой. Дай-ка я ему помогу, солдатик, – сказала Пятая и обрушила лезвие топора на его руку, отрубая ее.

Орасио взвыл, чуть не теряя сознание от боли. Он почувствовал, как бестия пинает его под ребра, и едва смог вдохнуть. «Конец тебе», – подумал он, не в силах даже пошевелиться. Он открыл глаза; зрение окутал такой густой туман, будто он смотрел сквозь завесу пара. Где-то у его горла угадывался черный пес, терзавший его отрубленную руку. Вдруг острое жжение в обрубке руки заставило его взвыть из последних сил. Обернувшись, он понял, что та дымится. «Она прижгла мне рану, чтобы я не истек кровью», – измученно подумал Орасио.

– Бездушная ты… сука.

Она рассмеялась – его беспомощность веселила ее – и легонько пнула его по горлу и лицу.

– Ай, Орасио, Орасио, как же тебе смириться с тем, что простая женщина низвергла вас с дружками в преисподнюю, а? Тебе, отправлявшему на тот свет мужчин вдвое больше меня? – поинтересовалась она и села ему на грудь.

Орасио подумал, что задохнется. Затем демоница достала нож и принялась вырезать что-то у него на лице. Орасио больше стонал, нежели кричал. Вдруг он вспомнил про маленькую наваху для нарезки фруктов, которую хранил в кармане жилета. Он скользнул туда рукой, терпя лезвие на лице и пугающий взгляд безумной живодерки, и достал двадцатисантиметровый клинок. «Это твой последний шанс, пока она не покончила с тобой, – сказал он себе. – Не промахнись». Он ударил изо всех сил, метя ей в горло. Заметившая движение краем глаза Пятая отдернулась, и лезвие вонзилось ей под ключицу. Пятая свалилась с него, застонав от боли так, как это делают привычные к ней люди. Она оставила наваху торчать из-под кости, не обращая на нее внимания, а пес снова показал клыки. Орасио поднялся на ноги, и о себе дали знать ребра: далеко ему не уйти. Он начал медленно отступать, скрываясь во тьме, как вернувшийся к жизни мертвец. Оглянувшись, он увидел, как бестия с безумным хохотом вырывает нож из груди, и тут земля ушла у него из-под ног. Он полетел в небольшую пещеру, двухметровую расщелину в скале. Ухватившись за близлежащие кусты, он смог немного замедлить свое падение. Орасио катился вниз, обессиленный, с окровавленным лицом и утекающей по капле жизнью. Его впечатало в пол пещеры, и он сильно ударился головой; застилавший зрение туман пошел черными точками, потом в глазах окончательно потемнело. Он решил, что справедливо будет умереть так после целой жизни войны и крови, в которой не было места жалости, да и удача не обходила его стороной. Теперь, спускаясь во тьму, где не оставалось боли, он жалел лишь о том, что любовь всей его жизни, погибшую от детского паралича кузину, отняли у него так рано.

Ирия протянула руку и позволила дону Фелипе поцеловать ее. Услышав о случившейся трагедии, он примчался из Мадрида, чтобы прийти на похороны. После отпевания он отправился в Ла-Корунью, чтобы решить какие-то вопросы с деловыми партнерами, а вернувшись, любезно написал Ирии, чтобы справиться о ее самочувствии и нанести ей визит. Она ответила, что ей уже лучше и нет поводов для беспокойства. Ей не хотелось показывать кому-то свое горе. Однако, несмотря на содержание ее письма, магнат все же приехал. Он выглядел все так же представительно – словно со званого вечера, где они познакомились несколько месяцев назад, не прошло и дня. «Кристина пророчила его мне в женихи», – подумала Ирия с кривой полуулыбкой. Впрочем, его безукоризненная, непритворная учтивость умиротворяюще подействовала на ее измученную душу. Поэтому она позволила ему еще несколько раз нанести ей визит. Но после каждой встречи она чувствовала укол горечи, напоминавший, что ночью, одна среди простыней, она снова увидит перед собой Андре. Руины имения разобрали уже целиком, но его тела так и не нашли, и это представляло для нее опасность. «Потому что несбыточная надежда ведет к одному только отчаянию», – подумала она. Ведь тот, кто пытается все время идти по оставшимся в вечности следам пропавших, но не признанных умершими, обречен надеяться безо всякой надежды до самого конца, в то время как жизнь скоротечна, как вздох.

Теперь они шли по Ас-Айрасу, и дон Фелипе смотрел на нее, как на сильфиду, рожденную средь жимолости садов, удостаивая лишь беглого взгляда почерневшие голые стены, оставшиеся после пожара. В какой-то момент он наклонился к ее уху, будто хотел поделиться чем-то сокровенным, но спросил только:

– Вы собираетесь его восстановить?

– Разумеется, дон Фелипе, – ответила она, подняв на него потускневшие после трагедии глаза. – Моя семья никогда не сдается. Случилось чудовищное несчастье, худшее из всего, что могло со мной произойти. Я должна вернуть имению прежний вид – ради погибших и ради себя самой. Я надеюсь начать работы в следующем месяце, но только если найду достойного архитектора. Лишь уйдя с головой в дела, я смогу немного забыться.

Они вернулись к коляске, и он подал ей руку. Она забралась внутрь, и он закрыл за ними дверцу, устраиваясь напротив. Экипаж тронулся, оставляя остов Ас-Айраса позади. Ирия едва сумела вынести эту удручающую картину – в любом укромном уголке застывшего погреба могло лежать обугленное тело не дождавшегося спасения Андре – и с трудом сдержала горькие слезы. «Сколько же я потеряла! Господи, не дай мне умереть, не увидев, как дом мой вновь будет воздвигнут, только это смягчит горечь воспоминаний», – подумала она.

– Позвольте помочь вам, – сказал дон Фелипе. – Вы ведь знаете, ваш дед был моим добрым другом, как и ваш брат.

– Помочь мне? – негромко переспросила Ирия, не понимая, к чему тот клонит.

– Я знаю подходящего для такой работы человека в Корунье. Я говорю о доне Фаустино Домингесе: он один из лучших архитекторов нашей эпохи.

– Вы очень добры, но я не хочу, чтобы вам пришлось просить об услуге ради…

– Я настаиваю, сеньорита Ирия, – произнес он, осторожно накрыв ее руку своей.

Сама не зная почему, она не отняла руки. Должно быть, потому что нуждалась в чужом тепле, в участии, в том, чтобы хоть что-то вокруг не требовало ее присмотра.

– К тому же речь не идет ни о какой услуге, – добавил он. – Мы с доном Фаустино знакомы с детства. Он мой близкий друг, и я не сомневаюсь, что он весьма заинтересуется вашим проектом, если его об этом попрошу я.

– Я крайне вам признательна, – с улыбкой ответила Ирия, и дон Фелипе отстранился, опустив руку на серебряный набалдашник трости, выполненный в форме головы орла.

– Я напишу ему сегодня же, – подытожил он.

На этом разговор затих. Они хранили молчание весь обратный путь до Карбальейро, нарушив тишину лишь раз, когда Ирия, как и положено хорошей хозяйке, предложила дону Фелипе остаться на ужин, а он с удовольствием принял приглашение. Остаток пути их сопровождал лишь стук колес; она пыталась справиться с печалью, он – поймать ее взгляд. Мысли Ирии были далеки от амурных дел, но она не могла не признать, что безмятежная близость этого человека развеивала ее монотонную грусть: минувшим утром ее губы даже тронула искренняя улыбка. Небольшой шажок вперед, но всяко лучше, чем целые дни проводить в унынии и грусти. Уже вечером они наконец вернулись в Карбальейро. Это имение казалось ей слишком квадратным, не таким гармоничным, как Ас-Айрас, слишком пресным и провинциальным. Когда экипаж остановился, дон Фелипе потянулся к дверце, но вдруг повернулся к Ирии, на мгновение пронзив ее взглядом ясных глаз.

– Я понимаю, что мы не так давно знакомы и моя дерзость может показаться вам оскорбительной, но пока мы не покинули сей тесный салон, я хотел бы сказать вам пару слов, которые я сам желал бы услышать, когда потерял жену.

Ирия замерла, залюбовавшись его лучившимся искренностью лицом, скрывавшим какое-то сильное чувство.

– Разумеется.

– Я знаю, что вы сейчас чувствуете, потому что прошел через ад, потеряв любимую женщину в родах. Знаю, что в глубине души вы совершенно разочарованы в жизни, что все кажется вам бессмысленным, что вы цепляетесь за надежду, что все это сон, который развеется к утру. Знаю, что на самом деле вам горько и вы очень, очень злы, ведь жизнь отняла у вас самое дорогое. – Он снова накрыл ее руку своей. – Знаю, что вы хотите забыть о мире вокруг, потому что само существование причиняет вам боль.

Ирия сглотнула, столкнувшись с таким напором, и попыталась перебороть нахлынувшее горе. Она не отняла руки, чувствуя длинные, сильные пальцы дона Фелипе через перчатку.

– Поверьте мне: за нынешней агонией, за одержимостью работой, в которой вы нашли спасение, брезжит свет. Мне тяжело было увидеть его, поэтому, если позволите, я был бы счастлив стать вашим проводником. Я знаю по своему опыту, что нет ничего хуже, чем бороться с горем в одиночку, когда в мире вокруг продолжается бессмысленная круговерть. – Закончив, он поцеловал тыльную сторону ее ладони.

Ирия еле заметно кивнула, несколько смущенная его речами. Он так точно описал ее душевное состояние, что к нарастающему гневу невольно примешались сочувствие и нежность. Но она не хотела, чтобы кто-то так глубоко копался в ее чувствах, ей было неприятно выставлять свои переживания на всеобщее обозрение, она не нуждалась ни в каком проводнике, не собиралась делиться своими слабостями и бессвязными переменами настроения.

– Я признательна за ваши слова, дон Фелипе, – сказала она и отняла руку. – Но, боюсь, моя печаль принадлежит лишь мне одной. Пойдемте?

Дон Фелипе отстранился и выждал несколько кратких мгновений, прежде чем решительно кивнуть. Он наконец открыл дверцу и с присущей ему галантностью помог Ирии сойти на землю. На входе в имение их встречали дон Косме, Висенте и два лакея, забравших ее перчатки и широкополую соломенную шляпу. Дворецкий подал ей серебряный поднос с корреспонденцией. Ирия бегло просмотрела ее. Отложив не особенно важные письма, она увидела послание дона Хенаро Гарсии, друга Амаро, которому она написала с вопросом об одном нервном типе и «карточных днях». Прямо под ним обнаружилось письмо самого дона Марселино, жаждавшего заполучить чужое.

– Я задержусь на минутку, дон Фелипе, – сказала она, и он замедлил шаг, замерев в отдалении.

Она открыла письмо и прочла:

«18 октября 1846 г.

Дорогая Ирия.

Я был рад получить ваше письмо и узнать, что вы собираетесь восстановить имение. Ваш отец не ждал бы от вас иного: уверен, он с гордостью наблюдает за вами с небес. Что касается дона Марселино, он редко посещал наши „вечера“ по той простой причине, что не являлся членом клуба кавалеров. Я знаю, что он холост и работает секретарем в одной конторе в Хинсо-де-Лимии. Больше мне нечего добавить, разве что то, что он всегда казался мне человеком замкнутым и обиженным жизнью. Время от времени он появлялся в клубе по приглашению Амаро, но с наступлением ночи оба они исчезали в направлении Ас-Айраса. Ведь мы с вашим братом, как и некоторые наши товарищи, собирались только в пятницу вечером, а потом расходились по домам. Остальные нас прощали: меня в силу солидного возраста, дона Амаро – за известную верность супруге, донье Кристине. Его поведение не вызывало вопросов, ведь дома его ждала такая жена, что никто не осуждал его за нежелание отправляться с товарищами в определенные заведения с определенной компанией – ваш брат всегда был человеком чести и хорошим мужем. Конечно, некоторые из нас, в том числе и я, всегда осуждали других членов клуба за их нехристианское поведение. Надеюсь, я был вам полезен; непременно навестите нас, если будете в Хинсо-де-Лимии.

Искренне обнимаю.

P. S. Если вам что-нибудь будет нужно, не стесняйтесь обращаться. Вам известно, где нас найти в случае необходимости».

Ирия подняла взгляд на дона Фелипе, и он слегка улыбнулся ей. Она скрыла тревогу, вызванную содержанием письма. Дон Марселино не состоял в клубе. Это соответствовало поношенному костюму с претензией на респектабельность. Но самым загадочным в этой истории были его ночные пятничные встречи с ее братом, когда они уезжали в направлении Ас-Айраса; Ирия знала наверняка, что Амаро не появлялся в имении до воскресного вечера. В эти три дня происходило что-то, что ее брат скрывал всю свою жизнь, что-то, вероятно, имеющее отношение к угрозам Марселино Видаля. Несомненно, в своем послании этот тип попытается чем-то ее шантажировать. Ирия открыла его письмо, не ожидая ничего хорошего: «Я убежден, что вы не пожелаете прочесть в газетах ничего неприглядного о вашем брате. Отдайте то, что мне причитается; я более не намерен ждать. Дон Марселино». Очевидно, у него были доказательства какой-то выходки Амаро, какого-то скандала. Как бы там ни было, вскоре она узнает больше и примет меры. Ирия не стала даже обсуждать произошедшее с племянницами, решив разобраться во всем самостоятельно. Она ждала только возвращения Пятой, чтобы тут же заняться подробным расследованием.

Ирия спрятала письма и жестом пригласила дона Фелипе проследовать за ней в небольшую залу. Она открыла дверь, и дон Фелипе со своей обычной галантностью подождал, пока она сядет, прежде чем устроиться самому.

– Хорошие новости?

– Обескураживающие, – ответила Ирия.

– Надеюсь, что, о чем бы ни шла речь, все закончится благополучно.

Дон Фелипе слегка улыбнулся. Он был несколько бледен после ее отповеди в пролетке. Ирию это не слишком волновало. Если она что и усвоила за все эти годы, так это то, что женщине не дано прожить жизнь для себя. Не в мире, вращавшемся вокруг гаванских сигар, бокалов бренди, раздутого самомнения и заумных бесед. Ее случай был редкостью, и не потому, что она была умнее или непокорнее прочих; она заплатила свою цену, отказавшись от замужества, от связи с каким-либо мужчиной, которого выбирала бы не она сама. Ирия отдала свое сердце одному лишь Андре, потому что могла читать его как открытую книгу, но теперь его не стало. Так что она тоже улыбнулась дону Фелипе, этому случайному кавалеру, предложившему ей поплакать у него на плече, хотя и подумала, как и множество раз до этого, что благодарна за оказанное участие, но плечо ей подставлять не нужно, а поплакать она может и в одиночестве.

Уже несколько недель в окружении запахов коз, овец и солений он отчаянно ждал возвращения Пятой. Но в глубине души все его мысли занимала Ирия. После пожара она осталась совсем одна и к тому же наверняка исстрадалась, считая, что потеряла и его тоже. Разумеется, тела Андре не нашли, но от него не было ни весточки: его, весьма вероятно, уже похоронили, утратив надежду. Представляя себе осунувшуюся Ирию, он ворочался на соломенном тюфяке, ставшем его темницей, сковавшем его неразрывными цепями, произраставшими из необходимости восстановиться. «Как же мы смертны», – подумал он. В груди все еще кололо на вдохе – конечно, уже не так сильно, но по-прежнему резко и остро. Легкие и ребра еще побаливали. Но тяжелее всего было вставать на ноги. Обожженные ступни заживали так медленно… Поднимаясь, чтобы справить нужду, он страшно мучился и предпочитал ползти на коленях. Один раз он оцарапал подошву о твердую землю, и волдыри отозвались неописуемой болью. Однако в жар его больше не бросало, а запасы солений в доме Пятой не кончались. Конечно, питаться одной солониной, хамоном, сыром да пресным хлебом с небольшим количеством оливок надоедало все сильнее. Но каждый прожитый день был для него маленькой победой, приближавшей его к выздоровлению, был днем, когда люди дона Исидро не смогли его найти.

Как правило, после полудня он поднимался с лежанки и подбрасывал дров в кухонную печку. Поддерживать огонь было для него одной из важнейших задач: хотя на дворе стоял октябрь, в горах уже ощущалось дыхание зимы. Мыться тоже было довольно сложно: у Пятой была одна только деревянная бочка, и, чтобы наполнить ее, Андре приходилось несколько раз тащиться до реки на коленях. Поэтому при возможности он предпочитал купаться прямо у берега, хотя вода уже была холодной. По вечерам он садился на невысокую скамью и ужинал копченым сыром тетильей, а потом сползал на свой тюфяк, положив рядом нож и шомпольный пистолет наполеоновской эпохи, который нашел в сундуке у Пятой. Андре держал его под рукой, хотя и сомневался, что успеет воспользоваться им, если его настигнут головорезы дона Исидро.

Так проходили дни и ночи, полные воспоминаний, слез и острой боли в груди, от которой не было спасения. Потерянный взгляд деда, последний разговор с Амилем, такие привычные жесты отца, последние слова матери, уходившей к себе. Теперь Андре казалось, что ссора с дедом из-за брата и несчастный случай с побежавшим стадом в детстве случились с кем-то другим. Заточение обернулось пыткой, а желание быть рядом с Ирией все возрастало: не только потому, что ей могла понадобиться помощь, но и чтобы дать ей знать, что он жив. «Лучше бы Пятая не отправлялась искать мести», – подумал он.

Шли дни; лил дождь, бушевал ветер, светило солнце. Андре заметил, что борода его уже разрослась густым лесом, и отправился искать в сундуке Пятой теплые вещи. Над горами тенью навис ноябрь. Андре нашел фаху, штаны, сюртук, полушубок и шерстяные чулки, которые с трудом натянул на себя, превозмогая боль. Иногда по ночам он слышал, как вокруг хижины бродят волки, и полз к двери, чтобы подпереть ее скамьей. Остальные ночи тянулись однообразно, и до рассвета ничего не происходило. Как-то раз из единственного окна пальясо он заметил олениху с оленятами. Андре продолжал подбрасывать дрова в огонь и смирился с тем, что придется еще пожить на сыре и чорисо. Волдыри медленно, но верно сходили с его ступней. Он старался избегать лишней ходьбы, и его усилия принесли свои плоды: ребра уже почти прошли. Колющая боль при дыхании стала едва заметной.

Так он лежал и сейчас, распростертый на треклятом тюфяке, в плену тревоги и собственной слабости, грызя кусочек сыра и запивая его водой, которую набрал в кувшин из реки. Поход за водой на коленях занял у него полчаса. Андре опять убивал время в ожидании возвращения Пятой: с ее помощью он сможет добраться верхом на лошади до Карбальейро. Она так и не появилась. К ночи Андре быстро заснул, потом наполовину проснулся, услышав далекий волчий вой. Он машинально пошарил рукой по полу в поисках пистолета, но не нашел его. В этот миг он проснулся окончательно и попытался обнаружить пропажу. Ножа на месте тоже не оказалось. Встревоженный Андре подскочил и лишь тогда почувствовал чужое присутствие в глубине пальясо.

– Кто здесь? – спросил он дрогнувшим голосом.

Никто не ответил. Вдруг в темноте вспыхнул маленький огонек трубки, высветивший силуэт. Андре испуганно отпрянул, будто мог сбежать через стену хижины. Из тени выплыло лицо Пятой. Она напоминала одну из «Мрачных картин» Гойи: веснушки засохшей крови, жесткий излом губ, способный внушить ужас даже самому отпетому храбрецу.

– Не бойся, это я.

Андре не представлял, что ей ответить: поблагодарить ее или устыдить за то, что бросила его одного почти на три недели?

– Не знал, что ты куришь трубку, – наконец сказал он.

– Это трофей.

Андре догадался, что прежний владелец трубки плохо кончил.

– Ты, наверное, хочешь ночевать в своей…

Пятая поднялась на ноги, приблизилась к Андре, по-матерински безмятежно положила руку ему на грудь, чтобы он не вставал с постели. Затем она посмотрела на него своим стальным взглядом, и Андре понял: несмотря на всю свою суровость и отстраненное молчание, единственное, чего желает Пятая, – это защитить его. Он да Ирия – вот и вся семья, что у нее осталась.

– Лежи. Завтра при свете дня я осмотрю твои раны, и, если будешь в состоянии, поедем в Карбальейро.

– Я так понимаю, это безопасно.

Пятая ничего не ответила, только пыхнула трубкой, подошла к скамье у двери и оперлась о нее. Андре еле заметно кивнул и откинулся, но вдруг заметил стежки у ее ключицы. Новый боевой шрам. Андре спросил себя, сколько их на ее твердом, как гранит, теле – отметин, оставленных судьбой, полной борьбы не на жизнь, а на смерть?

– Ты ранена.

Она покачала головой и поджала губы, давая понять, что рана не стоит его внимания. Андре закутался в одеяло, и они продолжили молча смотреть друг на друга, будто время в хижине остановилось и ночь замерла. Она глядела с безграничной силой в глазах, брызгами засохшей крови на руках и довольной усмешкой на устах. Он с восторженным изумлением взирал на воплощенную дикую мощь природы.

Андре показалось, что Пятая словно насытилась, поглотила все, что попалось ей на глаза, после длительного голодания. «Это долго не продлится, – подумал он. – Таким людям всегда мало». Он выдохнул и сказал себе, что завтра наконец покинет свою темницу.

Рассудок поплыл, и, несмотря на скопившуюся в душе боль, Андре почувствовал себя лучше. Его окутало счастье при одной только мысли, что скоро он будет с Ирией. Он знал, что встреча не исцелит его горя, но в возвращении и воссоединении с Ирией ему виделась возможность обрести утешение, хоть немного смягчить боль от утраты. «Нас, людей, вечно терзают какие-то страсти, не подвержен страстям лишь тот, кто уже мертв», – подумал он. Андре закрыл глаза и провалился в жестокий предрассветный сон. Напоследок он снова ощутил присутствие Пятой, услышал, как она выдохнула табачный дым, и невольно почувствовал себя в безопасности, как малое дитя, уснувшее на руках у матери.

Корделия допила шоколад и бросила взгляд на Исидро, заискивающего перед приехавшими из Бельгии партнерами. Она, как обычно в подобных случаях, прохаживалась по залу, одаривая всех улыбкой – однако более скупой и натянутой, чем всегда. Корделию сложно было вывести из душевного равновесия, ведь чужие переживания мало ее заботили. Но отъезд Себастьяна стал исключением из правила. Они с Исидро недооценили собственного сына. Едва он перешел из рук родителей в объятия темпераментной жены, как решил взбунтоваться против них. Но приходилось признать: несмотря на печаль и гнев – невыносимо думать, что она утратила всякое влияние на сына и что он к тому же в Мадриде, – Корделия все же была счастлива, что Себастьян сумел проявить храбрость.

Однако сейчас за ее ярким образом – приталенное красное платье из тафты и венчавшая прическу бриллиантовая диадема – скрывалась боль. Корделия остро ощущала разлуку с сыном, как только может мать, от которой отдалилось дитя. Исидро все воспринимал иначе: уязвленная мужская гордость позволяла ему легче перенести потерю. Но Корделия хотела только, чтобы ее мальчик вернулся. «Сделай так, чтобы он вернулся, Исидро, это самая важная битва в нашей жизни», – почти потребовала она. Исидро пыхнул гаванской сигарой и погрузился в чтение газеты, повествовавшей об очередных волнениях вокруг правительства ее величества. Чуть погодя он ответил, будто все это время обдумывал ее слова: «Оставь это мне. Я уже занимаюсь этим вопросом».

Корделия последовала совету мужа, как и всегда, когда речь заходила о делах, грозящих бурными подводными течениями. Она отбросила беспокойство, убеждая себя, что Исидро все исправит, но в этот раз, в отличие от прочих, она то и дело ощущала, как на душе скребут кошки.

– Вы необычайно прекрасны сегодня, донья Корделия, – сделал ей комплимент Йоханн Миттендорфер, выходец из аристократического прусского рода.

Она сверкнула своей самой ослепительной улыбкой, способной обезоружить любого мужчину, и позволила поцеловать себе руку.

– Благодарю, дорогой. Вы прирожденный льстец. Я, право, не столь блистательна.

Он мелодично рассмеялся и подал ей руку, чтобы прогуляться по залу. Только она взяла его под локоть, как на их пути вырос ее дворецкий, Карлос Бенавидес; поприветствовав их, он шепнул ей на ухо:

– Сеньора, серьезный вопрос требует вашего внимания.

Нахмурившись, Корделия вежливо попрощалась со своим спутником и вышла из зала в сопровождении слуги. Она мельком встретилась взглядом с мужем, давая ему понять: что бы там ни случилось, она разберется со всем сама. Встреча с бельгийцами была чрезвычайно важна для Исидро, и лучше сейчас его не беспокоить. Поэтому Корделия заранее предупредила слуг, чтобы при любых трудностях они обращались к ней.

Как только они покинули зал, дворецкий прочистил горло и жестом указал Корделии, чтобы она проследовала в комнаты слуг.

– Дело в сеньоре Сальватерре, он тяжело ранен.

Она приподняла бровь.

– Что произошло?

– Не… не могу сказать. Мы нашли дона Орасио в каретнике на заднем дворе, он просил помощи. Я послал за врачом.

– Вы все правильно сделали.

– Он все время твердит, что ему срочно необходимо поговорить с доном Исидро.

Они спустились с господского этажа на нижний и направились в одну из спален. У порога толпились перешептывающиеся слуги; дворецкий велел им вернуться к работе и не совать нос не в свое дело. Корделия зашла в комнату и застыла при виде дона Орасио: жемчужно-белое, покрытое испариной лицо, впалая грудь, весь в крови, одной руки нет. Корделия достала из перчатки платок и прижала его к губам. Рядом с доном Орасио суетился, осматривая его, привратник, который на войне был помощником врача.

– А ну хватит, все вон! – рявкнул дон Орасио, увидев ее. – Мне нужно поговорить с хозяйкой наедине, пока я еще в сознании!..

Корделия оглянулась на дворецкого и кивнула. Дождавшись, когда все покинут комнату, она присела рядом с доном Орасио.

– Боже милостивый, – пробормотала она и протянула руку в белой перчатке, чтобы бережно погладить его по волосам. – Что же с вами случилось?

– Передайте дону Исидро, что Андре де Кастронавеа жив и здоров. Мы в опасности.

– Ш-ш-ш, отдыхайте, скоро приедет врач. Сейчас главное…

– Послушайте, донья Корделия, – нетерпеливо перебил он, подавшись всем телом к ней и почти дотянувшись до ее лица, – у нас мало времени. Быть может, нас сдадут властям, а может, эта стерва явится сюда лично и отправит нас всех в преисподнюю, а я… не в силах защитить вас.

– Все хорошо, все хорошо, – умиротворяюще шепнула она голосом мягким, как бархат.

– Скажите сеньору разыскать дона Феликса де Монтекастро, он был моим полковником в Гусарском полку принцессы, он даст людей для охраны дома.

– Хорошо, вы все мне рассказали. А теперь ложитесь и отдыхайте, это приказ.

Несколько успокоившись, дон Орасио повиновался, глаза его медленно закатились, а дыхание замедлилось. В дверь дважды постучали, и доктор Каньисарес вежливо попросил разрешения войти. Она отошла от постели и бросила на дона Орасио последний взгляд. Тот – мертвенно бледный, с расширенными зрачками – казался смертельно напуганным, словно стоял у врат ада.

– Передайте супругу: я сожалею, что подвел вас, – сказал он, пока врач готовил пузырек с морфием, чтобы облегчить страдания раненого.

Она утешающе улыбнулась ему, а отвернувшись, заметила, что на белой перчатке осталось алое пятнышко. Кровь так плотно пристала к ткани и пропитала собой волокна, что ее не вывести уже никогда. Корделию охватила неодолимая тревога, будто эта красная капелька уже проникла под кожу, и она содрала перчатку, чтобы убедиться в чистоте своих рук. Вот оно, безмятежное алое пятнышко. Корделия выскочила из комнаты и беспокойно всучила перчатки дворецкому.

– Уберите их, – велела она. – И удостоверьтесь, что у дона Орасио есть все необходимое.

– Да, сеньора.

Она вернулась на верхний этаж, не в силах выбросить из головы нелепую гранатовую капельку, ранившую ее в самое сердце, шептавшую, что Корделия – тоже часть зловещей игры, именуемой войной. Она решительно прошла в будуар возле зала и тщательно помыла руки с мылом. Вытерев их, она намылила ладони еще несколько раз, и с каждым омовением в голове все громче звенела навязчивая мысль: эта кровь уже у нее под кожей. Гранатовая капелька уже так глубоко впиталась в поры, во всю ее жизнь, что осела на ее душе. И как бы Корделия ни терла кожу, ее не покидало ощущение, что сделанного не воротишь: это все равно что отречься от прошлого с Исидро. Она снова вытерла руки, но на коже по-прежнему светилось карминное пятнышко, которого – она это понимала – уже не могло там быть. «Прошлое можно лишь замаскировать», – подумала Корделия. Она вышла из будуара и на мгновение задержалась у дверей зала. Сделав глубокий вдох, она еще раз потерла тыльную сторону ладони, натянула свою лучшую улыбку и шагнула внутрь: с величавой осанкой, без перчаток, пряча под маской саму себя и кровь, запятнавшую ее душу.

Облаченная в строгий траур Матильда спустилась с паперти церкви Лас-Калатравас и направилась к улице Сан-Херонимо. Она имела обыкновение посещать мессу по воскресеньям, по праздникам и еще раз в пару дней. В последнем случае она всегда приходила одна, без Хайме. Прихожане могли полагать, что она очень набожна и целые дни проводит в молитве, перебирает четки и славит Деву Марию, но это было не так. Ей нравилось посещать храм, потому что в нем она обретала убежище. Подле святой воды, ладана и читавшего по требнику священника ее окутывало чувство безопасности, будто, пока она здесь, не могло случиться ничего дурного. Это время она проводила скорее наедине с собой, чем с Господом. Очень часто, особенно по воскресеньям, ей приходилось заставлять себя сосредоточиться на проповеди, потому что мыслями она была где-то далеко и следовала ритуалу совершенно бессознательно. После она покидала свою мирную заводь и возвращалась к монотонной жизни, напоминавшей процессию торжественных и бесстрастных лиц. Правда, теперь она снова могла найти спасение в музыке, дарившей ей покой, которого ей прежде так не хватало. Каждое утро, а иногда и вечерами она садилась за фортепиано и отдыхала душой, пока пальцы не деревенели от усердия.

После того разговора с Хайме он больше не приходил к ней в спальню. Он до сих пор был глубоко потрясен осознанием того, что шел наперекор желаниям супруги. «Никогда не прощу себе, что вынуждал тебя делать то, чего ты не желала», – сказал он ей несколько недель назад. «А чего он ожидал?» – подумала Матильда. Она была сама себе противна, ведь она делала… такое. Узнай кто об этом, сочтет ее не порядочной женщиной, а гулящей девкой. Матильда понимала: хотя Хайме и был уважаемым банкиром, ему не везло в жизни. Первая жена соблазнила Хайме, только чтобы заполучить его деньги. Детей она ему не родила, зато обеспечила скандал, когда сбежала с половиной его состояния и нищим шулером. Годы спустя он узнал, что она скончалась от дифтерии. Став жертвой аферистки, Хайме решил найти себе такую жену, которая не поступила бы с ним подобным образом. «Мне жаль, что у Хайме все так сложилось, но настоящие жертвы нашего общества – это женщины», – подумала Матильда. Теперь ей казалось, что девушкам под видом брака обещают райский сад, куда они стремятся, не зная о шипах, а для кого-то цветник и вовсе оборачивается колючим кладбищенским кустарником. У мужчин имеются неотъемлемые привилегии: хотя они и ограничены рамками приличий, они даже не представляют, какое давление оказывают на женщин… Хайме тогда хорошо выразился, это действительно «чудовищная жестокость».

– Донья Матильда. – Чей-то голос вдруг вырвал ее из мыслей; обернувшись, она встретилась с робким, смиренным взглядом дона Рамиро, как всегда, чуждого всякого честолюбия – лишь бы прожить жизнь без потрясений.

– Дон Рамиро, – произнесла она, не в силах скрыть ни волнение, ни удивление. – Я… рада видеть вас снова.

– Я не знал, что вы в Мадриде, – сказал он, немного неуклюже поцеловав ей руку.

Матильда улыбнулась. Его неловкость невольно тронула ее. Дон Рамиро был так кроток, что не умилиться было невозможно.

– Здесь работает мой муж.

– Ах, понятно… Я слышал, что вы вышли замуж, да, да. Мои поздравления, – сказал дон Рамиро с несколько вымученным выражением лица.

Ей было очевидно, что он взялся за работу в Мадриде потому, что услышал об ее замужестве. И сама Матильда не раз фантазировала о встрече, ведь теперь они оба живут в столице. Но она всегда отметала такие опасные мысли: круги их общения совершенно не пересекались. В своих мечтаниях она видела его печальное лицо, и ее щеки заливал нежный румянец. Прямо как сейчас. Но если в конце сказки они были вместе, Матильда хорошо понимала, что реальность всегда далека от вымысла.

– …Хотя, увидев вас в черном, я было решил, что вы овдовели, – добавил он, и Матильда не смогла разобрать, звучало ли в его голосе сочувствие или надежда.

– Нет, это не так.

Повисло молчание, болезненное для них обоих. Матильда на мгновение заглянула ему в глаза и почувствовала отчаяние. Облик дона Рамиро отражал все скверные решения ее родителей и деда. Он принял это бремя как божью кару, и его осунувшееся, изможденное лицо говорило ей, что за робостью скрывается безмолвная мука, которая теперь захватила его целиком.

– Тогда, по всей видимости, случилось какое-то несчастье, – произнес дон Рамиро, чтобы нарушить тишину, требовавшую, чтобы они облекли в слова чувства, которых между ними теперь быть не может.

– Да. – Он смотрел на нее, явно не зная о произошедшем. – Случилась трагедия: мой дед, родители и братья погибли при пожаре в имении.

Лицо дона Рамиро исполнилось глубокого сострадания, и он взял ее руки в свои.

– Я сожалею о вашей утрате, донья Матильда, – сказал он. – Если бы я только знал, приехал бы на прощание и похороны. – Она улыбнулась, нисколько не сомневаясь в правдивости его слов. – Знайте, что я в вашем распоряжении: если вам что-то нужно, только скажите.

Матильда сглотнула. «Мне нужны вы, дон Рамиро, как воздух; ваши уроки и ваши знания; ваша искренность, которая всегда помогает мне собраться с мыслями, – ответила она про себя. – Нужны все ваши милые привычки, все ваше бесхитростное существование».

– Благодарю вас, но мне остается только смириться с произошедшим, – наконец ответила Матильда, желая, чтобы он никогда не отпускал ее рук.

Он еле заметно кивнул. На них снова опустилась завеса молчания. Они держались за руки прямо на улице, где их могли увидеть, и со стороны выглядели как замужняя женщина с другом, хотя на самом деле были тайными влюбленными, оттягивавшими момент расставания. Наконец Матильда отняла руки, чтобы никто не догадался, что за ласковым жестом скрывается запретное желание.

– Я должна идти, – сказала она.

– Я понимаю. – Дон Рамиро улыбнулся так, словно ангел забрал его душу. – Возможно, мы еще увидимся – например, в консерватории. Я бываю там каждое утро.

Матильда покачала головой.

– Вы ведь понимаете, это было бы неосмотрительно.

Он только кивнул.

– Быть может, но я все равно хочу, чтобы вы знали, что каждое утро я… в консерватории. Вдруг вам что-то понадобится.

Она кивнула, не в силах ответить, развернулась и пошла прочь. Она не хотела оглядываться, но знала, что дон Рамиро с потерянным, потрепанным, но неизменно благородным видом ждет ее возвращения, возможно, корит себя, что обратился с довольно скандальным предложением к замужней женщине, которая посетить консерваторию сможет лишь в сопровождении супруга. «Отчего мы так безрассудны: из-за любви или желания?» – спросила себя она. Наверное, во всем виновата их гремучая смесь. Матильда знала, что теперь каждую ночь будет представлять себе его, несбыточную встречу в консерватории и рисовать в воображении их совместную жизнь, которой никогда не будет.

Баси зашла в зал, разделенный пополам двумя парами колонн, и приблизилась к креслу. На столике сиял чудесный чайный сервиз, ожидавший, когда Баси присоединится к чаепитию с тремя другими благородными дамами. На другом конце зала Себастьян беседовал со своим другом, Фернандо де Сада-и-Монтанером, маркизом Монтерреалем, с которым она успела познакомиться во время предыдущих визитов в Мадрид. Теперь Баси решительно наверстывала упущенное. Себастьяна не очень интересовало общение с представителями высшего общества. Он знал этих людей с детства, и разговоры с ними были ему не в новинку. Визиты к герцогу Ноблехасу, живущему в доме 3 на улице Лобо, или, скажем, к графу Корресу, близкому другу матери Себастьяна, были для него обычным делом, чего нельзя было сказать о Баси. В самом ее присутствии имелось нечто скандальное: ведь Баси, хоть и одетая по последней моде, носила строгий траур. Ей надлежало блюсти его хотя бы год и выходить из дома только в церковь. А кто-то проводил в трауре больше двух лет. «Я, разумеется, не собираюсь так себя пытать», – мысленно решила она.

Но, несмотря на эту решимость, близость высшего общества не приносила той радости, какая ей грезилась поначалу. Даже находясь среди людей, к вечеру она сникала и мучилась от одиночества. Наконец сбылись ее мечты: идеальный муж, гора денег и особняк неподалеку от кортесов, где обреталась вся столичная аристократия. «Исполнение желаний не гарантирует счастья», – подумала она. Смерть деда, родителей, братьев постоянно нависала над ней и убивала любое веселье на корню. В итоге она растеряла всякую охоту посещать приемы: на тех немногих, где она побывала, Баси чувствовала себя изгоем – дочь скотовода среди выдающихся представителей знати с блистательными титулами. Она не сияла, как ей раньше думалось, и не засияет никогда. Ей хватило двух вечеров, чтобы понять, что из-за своего происхождения для этих людей она навсегда останется чужой. Она была лишь приложением к мужу. Если повезет, однажды ее начнут терпеть – когда Себастьян унаследует от матери титул виконта.

По вечерам Себастьян обнимал ее, пытаясь утешить, и она успокаивалась, убаюканная. Иными ночами он целовал ее, страстно привлекая к себе, и любил всю ночь напролет. Баси, в руках мужа открывшая в себе желание, бросалась в него, как в омут с головой: плотское наслаждение освобождало ее и позволяло забыть о боли. После полной жара и тяжелого дыхания ночи Баси на время избавлялась от печали и отдалялась от Себастьяна, силясь обрести хоть кроху независимости.

Она взяла чашку с чаем, но не стала садиться, и три дамы, пытливо посмотрев на нее и лживо улыбнувшись, продолжили свою беседу, словно ее здесь не было. Баси не обратила на них внимания и продолжила свой одинокий обход среди статуй из плоти и крови, собравшихся в комнате. Она еще немного полюбовалась мужем; он радостно кивнул в ответ. «Бедняжка, он даже не представляет, как мало мы значим для этих людей», – подумала она. Возможно, именно эта его наивность так привлекла ее. Надо было признать, что в муже она обрела настоящую опору. Ей нравилось быть с ним, говорить с ним, гулять, трапезничать, шутить. Наверное, потому что Себастьян, в отличие от всех прочих мужчин, был такой один, принадлежал ей, любил ее безраздельно и этим невольно тронул ее сердце. Она вышла замуж не по любви, но в совместной жизни, кажется, ее нашла.

В дверь дважды постучали, вырывая ее из мыслей, и она шагнула вперед. Дворецкий объявил, что прибыл Артуро де Вильянуэва, граф Саламедина. Баси вспомнила, что видела его перед свадьбой в доме свекра – в тот день, когда ее навещала тетя Ирия. Как забыть его сияющие синие глаза и манеры, будто сошедшие со страниц английского любовного романа! Даже в предсвадебной суматохе и в свете случившейся трагедии она не забыла спросить, что связывало Себастьяна с этим молодым человеком.

Юноша тут же направился к Себастьяну и горячо поприветствовал его. На этот раз Баси хотя бы была совершенно готова к тому, чтобы их представили друг другу. Она рассмотрела его издалека: серо-голубой сюртук, идеально повязанный шейный платок, небрежно выглядывающая цепочка карманных часов, сочетающаяся с элегантным узором жилета. Со все возрастающим любопытством Баси медленно подошла ближе и взяла мужа за руку.

– Артуро, – сказал Себастьян, – позволь представить тебя моей очаровательной супруге, донье Басилисе де Кастронавеа. Дорогая, я, кажется, рассказывал тебе о нем.

Граф взглянул на нее глубокими глазами, в которых отражалась ночь, и улыбнулся ей с искренним вниманием, которого ей так не хватало в Мадриде.

– Нет, Себастьян, не рассказывал, – ответила она, – я бы запомнила.

– Быть может. Артуро столько времени провел в Лондоне… – Себастьян пожал плечами.

– Не берите в голову, сеньора. Себастьян по своей натуре не обращает внимания на такие мелочи. Рад знакомству, – сказал граф, целуя ей руку. – Я глубоко соболезную вашей утрате.

– Я тоже рада встрече, – вежливо откликнулась Баси, – и благодарю за теплые слова.

– Мы с Артуро дружим с детства, – шепнул ей на ухо Себастьян. – К сожалению, он не смог вырваться к нам на свадьбу.

Баси ослепительно улыбнулась новому знакомцу, более кокетливо, чем намеревалась, а он смотрел на нее несколько дольше, чем позволяли приличия.

– Встретив вас, я понимаю, как чудовищно ошибся, не сумев приехать на вашу свадьбу, – сказал граф и потянулся снова поцеловать костяшки ее пальцев.

Себастьян мягко отвел ее ладонь и со смешком покачал головой. При виде шалости новоприбывшего, чуть в сторонке заулыбался другой друг ее мужа, дон Фернандо.

– Хватит играть в гипнотизера, – сказал Себастьян и повернулся к жене: – Милая, держись от него подальше, у него ужасная репутация.

– Особенно среди супруг моих друзей, – вставил дон Артуро, окинул ее быстрым взглядом и бесцеремонно схватил за руку. – Себастьян, позволь ненадолго похитить твою жену, нам нужно немного о тебе посплетничать. – Он отвесил ему поклон, и Себастьян расхохотался.

– Ты неисправим, – уступил он, махнув рукой и отпуская их пройтись вдвоем.

– Давайте прогуляемся, дорогая. Это один из лучших способов познакомиться поближе.

– Только не уводите меня слишком далеко от мужа, – немного ошеломленно откликнулась Баси, присоединяясь к игре заискиваний и бархатных манер.

– Ну что вы, дорогая, мы не покинем пределов этой комнаты и бдительного взора Себастьяна.

Баси прошлась с доном Артуро по комнате, вдыхая его лимонный, чуть сладковатый аромат; он казался ей человеком, многое повидавшим. Баси распрямила плечи под внимательным взглядом всех окрестных клуш, зашептавшихся при виде того, как она выступает под руку с графом.

– Вы заметили, что мы стали предметом всеобщего обсуждения?

– Это лучшая часть вечера, вы так не думаете?

– Должна признать, до вашего появления прием был довольно скучен, – ответила Баси, бросив взгляд на Себастьяна. Тот с улыбкой покачал головой.

– Неудивительно. Один из недостатков человека, которого вы взяли в мужья: хотя его выбор супруги свидетельствует об отменном вкусе, в приемах он не разбирается совершенно. Можете мне поверить, я знаю его практически с колыбели.

– И почему вас не было на нашей свадьбе?

– Как удачно выразился ваш муж, у меня ужасная репутация, и по своей натуре я привык избегать любых страданий. – Он повел ее вокруг островка кресел и низких столиков, где кавалеры говорили о политике. – Мне невыносима мысль, что я последний холостяк среди своих друзей.

Баси развеселилась.

– Теперь мне все ясно, – сказала она и спрятала легкий смешок за золоченым веером.

– Если говорить серьезно, то я вынужден был ехать в Севилью: мой дед был совсем плох и потребовал моего присутствия. Такова власть могущественных людей над нашими судьбами.

– Надеюсь, ему уже лучше.

– Ах, не переживайте. Дед уже много лет умирает, но все никак не умрет. – Он наклонился к ее уху. – Ни Бог, ни дьявол не хотят его к себе.

Она снова рассмеялась и была вынуждена спрятаться за веером.

– Вы не порадуете нас визитом в нашем новом доме в Мадриде?

– Разумеется, моя дорогая донья Басилиса, я вас навещу, – ответил он и повел ее обратно к Себастьяну. – Я не таков, как эти толстокожие снобы. Я сужу о людях по их поведению, а не по происхождению. В противном случае я бы лишился многих близких друзей.

– Да вы филантроп, – пошутила она.

– Только для тех, кто того стоит, – весело ответил он, щегольски поигрывая тростью. – Взгляните вокруг, здесь все почитают скандалом то, что на званый вечер столичной аристократии явилась молодая женщина в трауре – тем более, что она из семьи богатых скотоводов. Дворянка, да, но недостаточно знатная, чтобы находиться здесь, хотя и вышла замуж за человека, который однажды унаследует титул виконта. – Она хотела было возразить, но он остановился и снова бархатно поцеловал ей руку. – Не обижайтесь, сам я придерживаюсь иного мнения. Глядя на вас, я вижу девушку, которой хватило храбрости бросить вызов всему миру, чтобы получить желаемое. Вы очень смелая, даже слишком для этих фанфаронов и сплетников.

Больше он ничего не сказал, только ласково улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ и тоже промолчала. Наконец они вернулись к Себастьяну, и он взял ее за руку. Дон Артуро бросил на Баси последний взгляд – очень быстрый, но такой пронзительный, как в последнее время никто на нее не смотрел. Баси оглядела зал, полный чужого самолюбия, тщеславия и лживых речей, и снова почувствовала себя невидимкой. Но на этот раз рядом был дон Артуро, бросавший вызов устоям, и его близость воодушевила ее. Пожав руку мужа, она на миг погрузилась в себя и подумала, что невидимость – только первая ступенька длинной лестницы, и если она удачно поднимется по ней, то сможет стать здесь своей.

Он резко проснулся, будто над ним по-прежнему висела тень убийц, только и ждущих, пока он совершит ошибку, чтобы броситься в погоню. Андре не сразу удалось устроиться в своей спальне в Карбальейро. После трапезы он заснул, набросив на себя одно только покрывало. День уже клонился к вечеру, и пепельные лучи солнца едва пробивались в щель между оконными ставнями. Воспоминания о пожаре в Ас-Айрасе по-прежнему преследовали его, появляясь словно из ниоткуда. Слава богу, когда осень пошла на убыль, кошмары стали мучить его реже.

Андре сел в постели и осторожно опустил ноги на пол. Хотя раны уже зарубцевались, ходить все еще было неприятно. Андре обулся, набросил сюртук поверх жилета и решил спуститься вниз, чтобы немного перекусить.

Он приехал в Карбальейро три недели назад решительно настроенный сообщить всем, что жив, взбудораженный перед встречей с Ирией, с Сельсой, с другими выжившими. Андре прискакал в имение на лошади Пятой, измотанный, с не затянувшимися до конца ранами – и только лишь чтобы узнать, что Ирия уехала в Ла-Корунью нанести визит прославленному архитектору, дону Фаустино Домингесу. Андре проклял свое невезение. Ирия оставила Пятой точные указания, как вести дела в ее отсутствие, ему же в этой записке, разумеется, не предназначалось ни слова.

Чтобы обеспечить безопасность на случай нападения дона Исидро, Пятая привела с собой людей – бывших разбойников, ныне обратившихся в скотоводов и служивших семье Кастронавеа уже много лет. После этого она осталась в Карбальейро и взяла на себя управление имением до возвращения Ирии, но Андре показалось, что занялась она этим неохотно, потому что внутри у нее кипела жажда расквитаться с доном Исидро.

Отправив письма тете и сестрам через лакеев, Андре скрашивал ожидание накопившейся работой. Помимо прочего, он обсудил с нотариусом вопросы наследства. Поскольку Андре был жив, ему полагалась доля состояния родителей. Прочтя завещание, он обнаружил там имя некоего дона Марселино Видаля, которому отец оставлял такую же долю, как и своим детям.

– Вы знаете, кто это? – спросил Андре у своего нотариуса.

– Нет, дон Андре, – ответил тот. – По словам вашей тети, он был близким другом вашего батюшки. Вам лучше спросить об этом у нее.

Андре молча кивнул, отметив про себя, что надо будет обсудить этого дона Марселино с Ирией, когда будет такая возможность.

Андре с головой погрузился в дела; шли дни, и его все сильнее терзало желание быть подле Ирии, видеть ее зеленые глаза и медовые волосы. Он представлял, как она читает его письмо, как силится поверить, что свершилось чудо, что он живой. Разумеется, она попытается сдержать слезы, но у нее ничего не выйдет. Она, конечно, расплачется, оставшись одна. Андре рассчитал, что Ирия должна вернуться самое раннее через пятнадцать дней после отправки письма – возможно, немного позже. Но прошло целых три недели, а она все не появлялась. От беспокойства у него пересыхало во рту, а горло сдавливало, как ошейником, отчего у него перехватывало дыхание и ему едва удавалось вдохнуть. Тревога заставляла его считать каждый вдох, и ему все казалось, что в легкие попадает недостаточно воздуха.

Он оживлялся лишь при мысли о том, что Ирия вернется и они, вероятно, продолжат начавшиеся между ними отношения. Смерть родителей, брата, деда стала самой страшной трагедией из всех, какие только могли выпасть на их долю. Но по иронии судьбы с этой потерей им открывался новый путь. Теперь им – главе семьи и ее племяннику – гораздо проще станет скрывать свою связь. Надо будет лишь держаться в рамках приличий перед слугами и друзьями. Они смогут прожить вместе всю жизнь, и никто об этом не узнает.

Андре устроился в малой столовой, не такой просторной, как в Ас-Айрасе, но более уютной. Он сел недалеко от полного дров камина, в котором ярко горело пламя. Вдруг открылась дверь и зашла Пятая в запахнутом полушубке и коротком зимнем плаще с опущенной на глаза монтерой и коротким карабином на плече. В глазах управляющей мерцал кровавый огонек, поселившийся в ее взгляде с тех пор, как она вернулась со своей охоты, и никак не желавший покидать его.

– Все в порядке, Пятая?

– Я уезжаю… Ирия все не возвращается, надо выяснить, в чем дело.

Андре мотнул головой.

– Постой, Пятая, – сказал он, приподняв ладонь. – Надо все обдумать. Мы знаем, что…

– Мальчик, здесь не о чем думать. С каждым днем возмездие все ближе, а я не хочу, чтобы с Карбальейро вышло, как с Ас-Айрасом.

Андре, не желавший участвовать в этой гонке возмездия, шагнул к ней. Пятая была диким зверем, жаждущим крови, и она никогда не откажется от мести. Если она устроит бойню, это может скверно сказаться на семье: они вместе пойдут под суд и потеряют все.

– Нам нужно дождаться Ирию, – сказал он твердо, глядя на Пятую. – Вырезать всех Ордасов неосмотрительно. Нам известно, что дон Исидро незаконно добывает серебро, если мы сдадим его…

– Нет, – отрезала Пятая и повернулась к выходу.

Андре подскочил к ней и схватил за запястье.

– Ты что творишь?

От взгляда Пятой любого бы пробил озноб. Андре призвал все море своего спокойствия, чтобы не отвести глаз.

– Нельзя тебе уезжать, ты…

– Я пришла не спрашивать дозволения, мальчик, – перебила она и поморщилась.

– А надо было, – ответил он, вздернув подбородок.

Пятая резко вывернулась из его хватки и угрожающе приблизилась к нему.

– Что ты сказал, мальчишка?

– Ты должна была спросить моего дозволения, – выпалил он, принимая вызов и шагнув ей навстречу. – Я тебе не мальчишка: я Андре де Кастронавеа, и в отсутствие тети я глава этой семьи. Если ты собралась утолить свою жажду крови, иди, я тебе не помеха, но не вздумай говорить, что делаешь это в память о моем деде, родителях и брате. Это будет твоя месть – не наша.

Пятая пристально смотрела на него, будто одним взглядом могла пожрать его душу и сорвать плоть с костей, но Андре не уступил. Он сохранял мрачное спокойствие, как корабли под вражеским огнем. Пятая наклонила голову набок, и вдруг жажда крови обернулась кривой и сардонической улыбкой. Андре промолчал, и Пятая, не сводя с него глаз, сняла с плеча карабин. Андре испугался, что она наставит ружье на него. Управляющая продолжала следить за ним взглядом, от которого у любого душа ушла бы в пятки, сжимая винтовку так, что она затрещала.

– Тебе достались стальные нервы твоего деда. – Она снова закинула ружье за спину, и Андре вздохнул с облегчением. – Дождемся возвращения Ирии.

Андре только кивнул, и Пятая призраком растворилась за дверью, унося за собой шторм нечистых желаний. Андре облегченно выдохнул и опустил взгляд на свои руки, с удивлением обнаружив, что те не дрожат, что в душе его царит мир и покой, как на море в штиль. «Пятая ничего не предпримет», – сказал он себе. Пятая мстила от имени единственной семьи, которая у нее когда-либо была, но Андре лишил ее такой возможности. Иногда достаточно только слов, чтобы выбить из человека дух, заставить загореться идеей или отступиться от нее. Наверное, именно поэтому Андре хотел, чтобы дон Исидро заплатил не ценой своей жизни, а провел остаток лет в тюрьме, в бессильных раздумьях о падении своего рода. По мнению Андре, в этом и заключалось истинное правосудие. Зарубив человека топором, как предпочитает Пятая, ты лишаешь его будущего – и хорошего, и плохого.

Андре проглядел корреспонденцию на письменном столе. Несколько недель назад он велел дону Косме передавать ему послания, предназначенные Ирии, чтобы он мог заняться делами, не терпящими отлагательства. Он взял на себя ведение счетов, доходов и расходов. Андре еще раз просмотрел письма. Те, что касались рабочих вопросов, он открывал, а послания личного характера прятал в один из ящиков стола.

Он хотел было открыть очередной конверт, как вдруг из-под ящика стола на пол скользнул листок бумаги. Андре удивленно осмотрел ящик и обнаружил на обратной стороне небольшой ремешок, позволявший прятать письма от чужих глаз. Тот немного ослаб, и поэтому листок высвободился и упал на паркет. Андре поднял его и прочел, что письмо отправил дон Фелипе Вильяр де Сеоане, предприниматель, занимающийся поставками табака и кофе, друг отца и деда. Имя адресанта пробудило в Андре любопытство: он не знал, что семья ведет с ним дела. Быть может, Ирия заключила с ним какую-то сделку. Андре открыл письмо и прочел:

«28 октября 1846 г.

Дорогая сеньорита Ирия!

Должен признаться, что пребываю в состоянии неописуемого восторга с тех пор, как вчера вы согласились, чтобы я поехал с вами в Ла-Корунью, и скрепили договор поцелуем в уста. Вы занимаете все мои мысли…»

Андре не смог продолжить чтение. Сердце бешено забилось где-то в горле, и он стиснул кулаки, силясь смирить нахлынувшую бурю эмоций. Сама мысль о том, что Ирия теперь с доном Фелипе, показалась ему нестерпимой, невыносимой. Его охватило безудержное желание дочитать письмо; он с трудом удержался от искушения и положил листок на стол, чтобы больше не видеть его. Прижав руку к губам, Андре позвонил в колокольчик, вызывая дона Косме или одного из лакеев. В дверях возник согбенный, дряхлый дворецкий и вежливо поприветствовал его.

– Вы не знаете, тетя Ирия поехала в Ла-Корунью одна?

– Нет, дон Андре. Ее сопровождал дон Фелипе Вильяр. – Андре фальшиво улыбнулся. – Кажется, именно он порекомендовал ей этого архитектора. Он довольно знаменит.

– Спасибо, дон Косме, – сказал Андре. Дождавшись, пока тот выйдет, он вскочил и принялся бесцельно нарезать круги по комнате; стены все сильнее давили на него. Письмо приковывало взгляд, душа будто покинула тело, и Андре принялся упрекать себя за то, что вернулся так поздно. Она похоронила его несколько месяцев назад и успела вернуться к жизни, целуя другого. «Наверное, Ирия чувствует себя уязвимой и ищет тихую гавань, где сможет отгоревать потерю родных», – подумал Андре, пытаясь убедить себя, что тетя не влюблена в дона Фелипе. Он снова уставился на письмо и, не сдержавшись, схватил его и перечитал строки, выведенные твердой и уверенной рукой.

«28 октября 1846 г.

Дорогая сеньорита Ирия!

Должен признаться, что пребываю в состоянии неописуемого восторга с тех пор, как вчера вы согласились, чтобы я поехал с вами в Ла-Корунью, и скрепили договор поцелуем в уста. Вы занимаете все мои мысли; как мы и условились, я заеду за вами завтра ранним утром. Я убежден, что эта поездка порадует нас обоих. Я буду счастлив сопровождать вас, а вы сможете на время отвлечься от страданий, терзающих вашу душу после той чудовищной трагедии.

Засим прощаюсь с вами.

Неизменно ваш,

дон Фелипе Вильяр де Сеоане».

Андре вернул письмо обратно в тайник, где Ирия прятала его, и почувствовал себя совершенно разбитым: грудь охватило пламя ревности и страха. Наконец он опустился в кресло и попытался понять, не потерял ли он Ирию. Возможно, это его пустой гроб толкнул ее в объятия другого, или все еще хуже, и она выйдет замуж при живом Андре. В конце концов этот дон Фелипе брачного возраста и готов к созданию семьи. Хотя Ирии уже поздновато заводить детей, такая возможность существовала. Андре умрет, если она выйдет за другого, умрет от беспомощной любви и страсти, от того, что она будет ему только теткой. Вдруг Ирия решила, что трагедия случилась по воле Всевышнего и была карой за нарушение закона Божьего? Андре хотел было броситься на ее поиски, но это не имело смысла. Возможно, она уже подъезжает к имению; возможно, они разминутся и не встретятся. Андре оставалось только ждать ее возвращения. Он полагал, что, получив известие о том, что он жив, она немедленно покинет Ла-Корунью, чтобы быть рядом с ним. В нем боролись надежда и страх, что это не так.

Андре опять поднялся и подошел к камину, оперся о яшмовую полку, вернулся и снова сел. Сердце билось слишком быстро, испуганно, безудержно и страстно, как когда они сливались в единое целое на паркете в заброшенном зале Ас-Айраса. «Господи, как же мне ее не хватает!» – подумал он. Андре попытался успокоить бушующее море своей души. Он сказал себе, что в любом случае ее чувства к дону Фелипе – лишь бледная тень чувств к нему, и ничто этого не изменит, а их совместное будущее совсем рядом, осталось только протянуть руку. В нем снова воспряла надежда, склонявшая Андре потушить сжигающее его пламя. «Но надо посмотреть правде в глаза: в письме ясно сказано, что она сама его поцеловала».

Он позвонил в колокольчик и попросил, чтобы ему подали горького горячего шоколада; ожидая, пока принесут напиток, он задумчиво огладил бороду. «Она уже скоро приедет», – сказал он себе, понимая, что теперь каждый новый день без нее будет настоящей пыткой, свидетельством того, что в сердце Ирии завелась другая любовь. И кто знает, не сильнее ли она любви к нему.

Ирия сняла шляпу и позволила дождю и ветру, хлеставшим по площади Обрадойро, разметать ей волосы. Стайка женщин, наоборот, спряталась в крытой галерее, а поодаль несколько парочек быстро взбежали по лестнице величественно возвышавшегося кафедрального собора, которому не страшна была никакая непогода. Ирия залюбовалась древним имплювием[15] цвета мокрой земли, притихшим под шум дождя. Дон Фелипе, отправившийся на поиски экипажа с извозчиком, умолял ее не покидать укрытия, но она не удержалась. Вернувшись и увидев ее стоящей под проливным дождем, несчастный широко распахнул глаза. Она улыбнулась и со смехом забралась в экипаж.

– Сеньорита Кастронавеа, вы поистине вольная душа, – сказал он и протянул ей платок, чтобы промокнуть лицо.

– Спасибо. Как настоящая галисийка, я обожаю дождливые дни, они поднимают мне настроение, – ответила она, вытирая лоб.

Дон Фелипе покачал головой и постучал по крыше, прося кучера отвезти их в его небольшой дом неподалеку от южных городских ворот. Ирия откинулась на сиденье и рассмеялась, не сдерживая себя. Путешествие – сперва на север, в Ла-Корунью, потом южнее, в Финистерре и Сантьяго, – помогло ей побороть самую черную тоску. Дон Фелипе вел себя как безупречный рыцарь. В день, когда он приехал в Карбальейро сообщить, что дон Фаустино Домингес готов принять Ирию в Ла-Корунье, дон Фелипе настоял на том, чтобы сопровождать ее. И продолжал настаивать всю неделю, что она готовилась к поездке. Ирия отказывалась, заявляя, что в этом нет совершенно никакой необходимости, что она сама легко доберется до нужного места, ведь ее будет сопровождать Пятая – или, в ее отсутствие, кто-то из слуг. Ирия прекрасно знала дорогу. Не сосчитать, сколько раз она ездила по ней с самого детства: верхом на лошади, на муле, в карете. Вечер накануне путешествия на север она провела, прогуливаясь с доном Фелипе недалеко от границ имения.

– Мне совершенно необходимо, чтобы вы позволили мне сопровождать вас, – сказал он.

– Не будьте так драматичны, – ответила она, опираясь о его руку.

– Умоляю вас, – он замедлил шаг, чтобы заглянуть ей в глаза, искренне и печально, как смотрит человек, который многое пережил. – Если с вами что-то случится в дороге, я никогда себя не прощу.

Ирию тронули его слова. Дон Фелипе был из тех людей, что предпочитают всегда говорить правду, а если и лгут, то лишь во спасение. Ирия наконец уступила его мягкому взгляду. В этот миг, как и множество раз до того – в конце зимы и весны, среди апельсинов и каштанов, – она вновь увидела перед собой лицо Андре. Потерявшись в глазах дона Фелипе, она растворилась в воспоминании и вдруг почувствовала себя юной сеньоритой, которой еще все только предстоит. Он подался к ней, дрожа, как птенец перед первым полетом. Она сама не знала, почему ею завладело желание поцелуя, и он обнял ее за талию и привлек к себе.

Тогда, в свете последнего осеннего солнца, она поцеловала его; когда она ощутила прикосновение его губ, в ней вскинулась вся ярость, досада, печаль, дрогнуло все ее разбитое утратой сердце. Она бросилась в омут воспоминаний, где за смехом Амаро скрывались постыдные тайны, где Кристина молча страдала от них, сбегая под полог хорошего воспитания, где за железной волей Доситеу прятал огромную любовь ко всей семье, даже к Амилю, которого презирал. Чувствуя губы дона Фелипе на своих, более шершавые, чем у Андре, Ирия подумала, что так могла бы целовать своего покойного племянника. Первый шаг прочь от боли и потерь. Поцелуй не освободил ее, но коснулся Ирии дуновением свежего морского ветра, сопровождавшего ее всю поездку на север, к Коста-да-Морте. Поездка в Ла-Корунью стала для нее отдушиной после невосполнимой утраты, бегством в другие края, не омраченные горькими воспоминаниями. Этот путь в никуда успокаивал ее бушующую душу. Учтивость дона Фелипе, его старомодные манеры, спокойствие перед лицом жизненных невзгод, неизменная забота о ней – все это бальзамом ложилось ей на душу. Своей безмятежностью он напомнил Ирии Андре и этим пленил ее.

Иногда она находила в доне Фелипе черты Андре, отчего ей казалось, что он все еще с нею. Поначалу она думала, что принимает желаемое за действительное, но не могла отрицать, что они и правда похожи: оба говорили размеренно, вдумчиво, оба всегда знали, что сказать, оба были безжалостно честны. Поэтому она его поцеловала: из тяги к близости и в память о покойном – обо всех ее покойных. С тех пор дон Фелипе стал для нее опорой, помогая справиться с горем; поэтому после визита к архитектору, согласившемуся взяться за ее проект, они решили заехать в Финистерре, а потом направились в Сантьяго-де-Компостела.

Они заехали в главную арку имения и остановились у фасада двухэтажного белого здания. Дом был простым, ни на что не претендующим, но надежным. Дон Фелипе ожидаемо вышел первым, чтобы помочь ей спуститься. Ирия позволила. Она постоянно позволяла ему ухаживать за ней, хотя прежде никому бы не разрешила подать ей руку при выходе из коляски. Они направились к главному входу, и низкорослый управляющий с женой помогли им снять верхнюю одежду. Парадная была небольшой, прямоугольной формы и с очень необычной лестницей: балюстрада была выполнена из выдувного стекла. Спросив, все ли готово, дон Фелипе провел ее в один из залов. Когда они зашли, он приблизился к ней и предложил расположиться у горящего камина.

– Вы совсем промокли. Вам надо будет переодеться к ужину.

Ирия повернулась к огню и уставилась на угли.

– Нынче все мои наряды одного цвета, – задумчиво сказала она. – Черное ничем мне не помогает. Когда вернусь в Оренсе, перестану носить траур. Мне не нравится чувствовать себя так, словно боль сковывает меня по рукам и ногам. Даже пригибает к земле.

– Если вы так поступите, то станете предметом сплетен всего…

– Мне все равно, дон Фелипе, – возразила она. – Я взрослая женщина. Мне тридцать шесть лет, я ни от кого не завишу. Мне не нужно ничье одобрение для принятия решений.

– Разумеется, вы правы, – сказал он, восхищенно глядя на нее своими печальными глазами и медленно шагнув к ней. – Это, помимо прочего, мне в вас очень нравится, сеньорита Кастронавеа. Вы, кажется, не боитесь никого и ничего.

– Дон Фелипе, вы возвели меня на пьедестал, которого я совершенно не заслуживаю, – ответила она, пока он грел руки у камина. – Я каждый день чего-нибудь боюсь.

Он повернулся к ней и ободряюще погладил по щеке.

– Вы хорошая женщина.

– Вовсе нет, – с улыбкой ответила она и отвела его ладони. – И почтительной супруги из меня тем более не выйдет. – Дон Фелипе кивнул, открыто глядя на Ирию, словно ожидал такого ответа.

– Мне не нужна почтительная супруга, но супруга…

– Вам скажут, что вы должны найти себе юную девушку, покладистую, не столь темпераментную, способную выносить вам ребенка.

Он наклонился к ней и прижал палец к ее губам.

– Я вас люблю, сеньорита Кастронавеа, и вы это знаете. С прошлогоднего вечера в Ас-Айрасе. Когда перед отъездом вы меня поцеловали, я понадеялся, что вы согласитесь стать моей женой…

Она сбросила его руку и покачала головой, перебивая его.

– Дон Фелипе, – сказала она, горячо глядя на него. – Не стану вас обманывать. Вы нравитесь мне, но я никогда не выйду замуж, не обзаведусь потомками. Мои единственные дети – мои владения, мои стада, моя земля, которую я не оставлю никогда. Мне нужен лишь любовник, готовый скрасить для меня холодные галисийские ночи.

Дон Фелипе изумленно сглотнул.

Ирия прекрасно понимала, что любую женщину, сделавшую подобное предложение, сочтут гулящей девкой. Но ей это было неважно. Девственности она лишилась давно. Плотские желания застигли ее в безоглядной юности, с молодым пастухом, который на следующий день собирался уехать в Америку; как и все желания, терзавшие Ирию, страсть ее не знала границ. Она была достаточно умна, чтобы избежать беременности. Пятая научила ее разным методам, показала, как пользоваться спринцовкой и предохраняться при помощи животных кишок. Ирия всегда выбирала мужчин (на самом деле не столь уж многих), которые были проездом и с которыми ее не могли связывать никакие обязательства и чувства, помимо страсти на одну ночь. Ирия уже давно не следовала правилам, писанным для представительниц слабого пола. Она была богатой и независимой женщиной и знала, чего хочет. И она не собиралась отказываться от этого и вверять себя во власть мужчины: брак казался ей тюрьмой.

– Но… я… я же не могу отнестись к вам как…

– К любовнице, – подсказала она.

– Я не могу воспринимать вас таким образом. Вы заслуживаете большего, и, поймите, подобное отношение к вам и меня охарактеризует не лучшим образом, – ответил дон Фелипе с угасающей в глазах надеждой, – в первую очередь из-за чувств, которые я к вам питаю. Я хочу быть вам не любовником, но мужем.

Она с улыбкой шагнула к нему. Да, дон Фелипе был тут не проездом, но он прекрасно воспитан и никогда не сделает их роман достоянием общественности – из стыда и нежелания порочить ее имя.

– Дон Фелипе, я ничем не умаляю вашего достоинства. Лишь открыто говорю, чтó могу предложить вам; поверьте, вы стали для меня тихой гаванью, но я непостоянна, как погода в Галисии, и никогда не отдам вам свое сердце, как вы того хотите.

– Быть может, со временем ваше расположение ко мне станет чем-то гораздо большим. Зачем рисковать и становиться предметом сплетен всего Оренсе? Позвольте мне сделать вас своей женой.

Ирия медленно подошла к нему и поцеловала.

– Этому не бывать.

Они глядели друг другу в глаза, и она поцеловала его снова, на этот раз более глубоко. Вдруг дон Фелипе резко ответил на поцелуй и, захваченный страстью, приник губами к ее шее. Взор Ирии заволокло воспоминание о ночи с Андре, мешавшееся с желанием дона Фелипе. Она еще раз поцеловала его и пригласила заняться с ней любовью в одном из кресел. Тогда обоих – отчаянно и тяжело дышащего дона Фелипе, решившего, что, овладев ею, он сможет однажды завоевать ее сердце, и Ирию, нуждающуюся в его близости, чтобы заглушить боль, – захватил жар пустыни, и они испили друг друга, как воду из оазиса. Он любил ее, растворялся промеж ее бедер, и сердце его бешено колотилось оттого, что он срывает запретный плод до свадьбы. В глазах распаленной Ирии сменяли друг друга образы Андре и дона Фелипе, нависшего над ней, всей душою мечтавшего обладать ею целиком, а не только ее телом. Она схватила его за волосы и жадно поцеловала, устроившись сверху и наконец почувствовав себя свободной.

Про себя Ирия шептала имя Андре, а вслух твердила «мой король», и в душе у нее боль вышла из берегов – она оплакивала любовь всей своей жизни. Плотину прорвало, и невозможность обладать им пролилась безутешным горем. «Андре, Андре, Андре», – повторяла она, как молитву, способную вернуть его к жизни. Затерявшись в море боли и смятения, постанывая от удовольствия, она поняла, что страсть к дону Фелипе не способна излечить ее истерзанное сердце, облегчить страдания от потери близких, тем более любимого. Она обняла своего жилистого любовника и принялась сильнее двигаться на нем, будто так могла забыть о душевных ранах, все время напоминавших о себе. Она неслышно заплакала, пряча слезы под веками, и услышала, как дон Фелипе шепчет ей на ухо слова любви. Тогда она позволила себе еще раз вспомнить лицо Андре, вновь представить его ласки под покровом ночи, и распоротые раны опять начали кровоточить, чтобы не зажить никогда.

Когда забрезжил рассвет, она спала на ковре, а дон Фелипе – у нее на животе, под одной из занавесок, которую они сняли с окна, чтобы прикрыться. Негромкий стук в дверь напомнил им, что они выбрали не самое удачное место для сна. Заспанный дон Фелипе поднялся на ноги, поцеловал ее в губы и подошел к двери. Ирия уютнее устроила голову на диванной подушке, свернувшись калачиком возле камина, где еще тлели угли. Она слышала, как дон Фелипе о чем-то говорит с управляющим; он вернулся, держа что-то в руках.

– Для тебя письмо, дорогая. Кажется, оно следовало за нами по всему маршруту, – довольно сказал он, протягивая ей конверт. – Оно от твоего племянника Андре. Он жив.

Прежде Исидро боялся только того, что по его душу явятся представители власти и он отправится за решетку, но этот страх утих, по крайней мере отчасти. Как только выяснилось, что Андре де Кастронавеа выжил, Исидро прекратил незаконную добычу серебра, но внутренне был взбешен, что пришлось отказаться от желаемого. Разумеется, ему бы хотелось и дальше набивать карманы, не выплачивая пошлин и не отдавая короне ни гроша, но больше так рисковать было нельзя. К тому же жила уже не давала такого чистого серебра, а через год и вовсе обещала иссякнуть. Поэтому он сообщил горной инспекции, что нашел в Наседейро серебряную руду, и с тех пор исправно выплачивал короне то, что ей причиталось. Вдобавок он передал инспекторам и другим лицам внушительные суммы, чтобы удостовериться, что никто не станет расследовать заявления о том, будто Исидро давно уже наживается на добыче серебра. В любом случае обвинителю придется чем-то подтвердить свои слова, а доказательств больше нет. Усилиями людей и животных отходы переместили в закрытые шахты. Исидро пришлось удовлетвориться тем, что он успел заработать, хотя по ходу дела и пришлось потратить кучу денег. «Я уже достаточно богат», – убеждал себя он.

Но, несмотря на то, что неприятности с властями ему уже не грозили, Исидро спал вполглаза с тех пор, как домой вернулся еле живой дон Орасио с помертвевшим от ужаса лицом. Он стал одержим своей безопасностью и безопасностью жены. По совету дона Орасио он нанял дона Феликса де Монтекастро – полковника в годах, крепкого, как корни можжевельника, с исполнительностью наемника, свойственными военному его звания чинными манерами, огромными вощеными усами и густыми бакенбардами. С первого взгляда было ясно, что все его принципы состоят на службе у его кошелька. «Ни о чем не беспокойтесь, дон Исидро, – сказал он, приглаживая усы. – Ни один человек с дурными намерениями не переступит порога вашего дома». Исидро не стал подробно объяснять причину, по которой потребовались его услуги. Дон Феликс, вышагивающий по его особняку, как по плацу, казалось, держал ситуацию под контролем.

Но Исидро не слишком верил в это. Дон Орасио разделял его опасения: это теперь был совсем другой человек, перепуганный до полусмерти. Он говорил, что во снах его преследует смех той женщины, черный пес, пожирающий его руку, и дикий, безумный взгляд уроженки преисподней. Казалось, ужас захватил его душу, и жуткий страх гложет его изнутри. Дон Феликс, знавший дона Орасио еще во время войны, не переставал удивляться, почему такого жесткого человека по ночам пробивает пот. «Я должен убить эту тварь, дон Исидро, иначе не знать мне покоя», – сказал дон Орасио, белее мела в лунном свете. Поэтому все последние недели Исидро провел в опасении, что они с женой столкнутся с этой проклятой бесноватой на улицах Понферрады. Теперь они сходили с ума от страха, едва увидев неплотно прикрытую дверь или заметив дрогнувшую на ветру оконную створку. Нарастающее напряжение, беспокойство из-за возможных неприятностей с властями и присутствие чужих людей в доме вбили клин между Исидро и Корделией. «Это не жизнь! – кричала изнервничавшаяся Корделия. – Твоя шахта приносит нам сказочные доходы, но какой ценой? Мы потеряли сына, дон Орасио едва не расстался с жизнью, а мы с тобой скоро окончательно рехнемся. Я отказываюсь бояться собственной тени, и тебе тоже не следует. Разберись с этим».

Он понимал, что супруга права. Именно поэтому сейчас в его кабинете собрались дон Орасио, который сидел в кресле с перевязанной культей, и дон Феликс, который курил гаванскую сигару, стоя у высокого окна и глядя на дождь. Исидро созвал их, чтобы наконец покончить с этим.

– Господа, мне нужно знать, кто нам угрожает, – сказал дон Феликс. – Я понимаю, что по неизвестной мне причине вы не хотите сообщать мне детали того, что ваши враги сотворили с доном Орасио и его людьми, и я уважаю ваше решение. Но пришло время сказать, с кем мы имеем дело.

– С одной галисийской семьей, полковник, – ответил Исидро. – Кастронавеа. Достаточно сказать, что они точат на меня зуб с тех пор, как я открыл угольную шахту на их земле. Они уже давно суют нос в мои дела. Я пытался найти мирное решение и избежать ссоры, уладить все по-хорошему, но патриарх семьи, дон Доситеу, отказался идти мне навстречу. Он не отступился, пока не разнюхал кое-что: попади эта информация в руки властей, у меня были бы крупные неприятности. Я счел себя обязанным защитить себя и своих людей – отсюда и пожар, о котором вам говорил дон Орасио.

– Понимаю. – Полковник выдохнул табачный дым и спрятал руку в карман серого жилета. – Юноша до сих пор жив и знает вашу тайну, и вы боитесь, что он выдаст вас властям.

– По причинам, не относящимся к делу, эта тайна уже не представляет опасности. Меня беспокоит мстительность Кастронавеа. Я знаю эту семью, они смерть своих так не оставят. Главная угроза исходит от человека, сотворившего это с доном Орасио, – сказал Исидро, указав на него и мрачно опустив руки на письменный стол. – Это безумец, непредсказуемый и никому не подвластный. И этот человек может заявиться хоть завтра утром, чтобы нас всех прикончить. Поэтому необходимо решить этот вопрос раз и навсегда.

– Вы хотите сказать, что с отрядом из шестерых опытных солдат – с вашим капитаном во главе – справился один человек? – Полковник изумленно вскинул бровь.

Исидро взглянул на дона Орасио, и тот опустил свою раненую голову, поглаживая перевязанную культю. Исидро помолчал. Он не хотел унижать дона Орасио уточнением, что речь идет о женщине.

– Скажите ему, дон Исидро, – произнес дон Орасио. – Рано или поздно полковник узнает правду. Лучше уж сразу.

Полковник производил впечатление опасного, уверенного в себе наемника – совсем как дон Орасио до встречи с Пятой.

– Это была женщина, – сообщил он. – Женщина по имени Пятая.

Полковник вытаращил глаза. Потом пыхнул сигарой и непроизвольно расхохотался, схватившись за бока. Исидро не изменился в лице, но через пару мгновений подошел к полковнику, беспрестанно посмеивавшемуся, глядя на дона Орасио.

– Он так струхнул из-за бабы?! – не удержался полковник. – Господь милостивый, капитан, я бы никогда не подумал!

Дон Орасио еще ниже опустил голову; Исидро застыл перед доном Феликсом и посмотрел на него снизу вверх.

– Полковник, я не позволю вам потешаться над этим человеком, – строго сказал он, пригвождая его к месту взглядом. – Дон Орасио всегда был верен мне, и я не потерплю насмешек над ним в моем собственном доме. Извинитесь.

Полковник тут же закрыл рот и уставился на него с высоты своего роста. На его скулах заходили желваки, дон Феликс стиснул зубы, думая, что сказать в ответ. Очевидно, ему не нравилось получать приказы в подобной форме.

– Дон Исидро, я полковник…

– Извинитесь перед доном Орасио, или мне придется разорвать наши рабочие отношения, лишив вас целого состояния, и – можете не сомневаться в моих словах – сообщив всем вашим кредиторам, что вы спускаете деньги в игорных домах и борделях, а вдобавок злостный неплательщик без гроша в кармане. – Исидро приблизился к нему; лицо полковника побледнело от гнева и стыда. – Вы полагаете, те опасные ублюдки, которым вы должны денег, оставили вас в покое по чистой случайности? Ваши люди тоже подчиняются вам, потому что им плачу я, ведь в глубине души они так же продажны, как и вы. Или вы думаете, что я не знаю, с кем имею дело? Извинитесь, я не стану повторять еще раз.

Полковник снова подвигал челюстями, пытаясь взять себя в руки; от его самоуверенности осталась одна пустая оболочка.

– Капитан, – начал он, не сводя глаз с Исидро, – прошу прощения за то, что смеялся над вами и тем, что вы пережили. Это было невежливо с моей стороны.

Полковник закурил, пытаясь сохранить лицо, а дон Орасио, который вскочил на ноги, но не стал вмешиваться, только кивнул в ответ с другого конца комнаты.

– Хорошо, мы все вспомнили о хороших манерах, – сказал дон Исидро, отходя от него. – Поверьте мне: эта женщина не так проста. Она сумасшедшая и не боится смерти; что хуже, ей нравится убивать. К тому же у Кастронавеа и Пятой под началом ходит толпа пахарей и пастухов, многие из которых раньше были бандитами.

– Она возглавляет их?

– Да, – ответил дон Орасио. – Она управляющая.

Дон Феликс удивленно приподнял брови.

– Впервые слышу о таком… чтобы головорезами руководила женщина. Теперь мне самому интересно ее встретить.

Дон Орасио слегка качнул головой и подошел к дону Феликсу. Он замер перед ним, и с минуту они молча смотрели друг на друга.

– Не повторяйте моих ошибок, полковник, – сказал он. – Не недооценивайте ее.

Исидро легонько хлопнул по столешнице, чтобы привлечь их внимание.

– Как бы там ни было, я не намерен стать жертвой несчастного случая, – громко сказал он. – Нужно решить этот вопрос.

– Прямое столкновение закончится бойней: наш человек в имении Кастронавеа передал, что оно хорошо охраняется, – добавил дон Орасио. – Нам придется вступить в переговоры и добиться мирного соглашения под угрозой беспощадной войны, которая не нужна никому.

– Сперва нужно продемонстрировать силу, – вставил полковник. – В переговорах я вам не помощник.

Исидро задумчиво прошелся по комнате, остановившись у книжного шкафа. Опершись об одну из полок, он прижал указательный палец к губам.

– Дон Исидро, – сказал дон Орасио, – еще есть письменные доказательства, что донья Басилиса владела акциями шахты.

Исидро покачал головой.

– Это сейчас не вариант, мне нужно вернуть сына, а этого так быстро не добиться. Если мы хотим убедить их, лучше взывать к сердцу, а не к разуму. Надо выяснить, чем они дорожат больше всего на свете, чтобы потом шантажировать их этим. Нужно что-то, чем они точно не станут рисковать… – Исидро еще немного подумал и опустил взгляд на кусок угля, лежащий на столе. Тогда у него в голове родилась идея. Он взял уголь в руку и принялся ощупывать его. – Прежде ни угрозы, ни насилие на Кастронавеа не действовали. Их не интересовало ничто из того, что я предлагал, включая деньги, и у этого есть одна простая причина. – Взвешивая уголь в руке, он повернулся к собеседникам. – Господа, необходимо устроить встречу с нынешней главой семьи Кастронавеа. Полковник, возьмите двоих людей и отправляйтесь к ним в имение. Передайте, что я хочу поговорить с ней. Пусть назначат день, час и место.

Полковник кивнул и вышел из кабинета с воинственным видом, который едва теперь угадывался в чертах сеньора Сальватерры. Тот встал и приблизился к своему покровителю, глядя на него запавшими глазами, в которых почти не осталось былой уверенности.

– Дон Исидро, – сказал он. – Спасибо вам…

Исидро поднял руку и покачал головой.

– Между нами нет нужды в словах благодарности, дон Орасио. – Солдат поджал губы и повесил голову на грудь. Развернувшись, он направился через всю комнату к дверям. – Дон Орасио, – позвал Исидро, и тот оглянулся. – Если хотите, продолжим сегодня нашу шахматную партию.

– Разумеется.

Еще с мгновение они смотрели друг на друга; Исидро оперся о стол и опустил руки в карманы.

– Выше нос, солдат, выше нос.

Дон Орасио глубоко вдохнул, принял воинственный вид, вытянулся в струну и отдал честь, прежде чем выйти из кабинета. Оставшись один, Исидро устроился на диване и продолжил рассматривать кусок угля на подставке из белого мрамора. Огладив его, Исидро назвал себя слепцом. Все это время он боролся с недалекостью Кастронавеа. Но решение было у него под носом. Он рассказал короне про серебро, уничтожил доказательства, а теперь встретится с новой госпожой скотоводов и наконец закроет этот скверный вопрос – и даже останется в выигрыше. Конечно, ему целый год придется делиться доходами от серебра с властями, а для человека алчного это пытка, но Исидро, несомненно, готов был смириться с потерей. «Не было еще такой войны, – подумал он, – из которой кто-то вышел бы без потерь». Он перестал наглаживать кусок угля, закурил сигару и вышел из кабинета, как покидает поле битвы победитель.

Баси опять рассмеялась, и муж присоединился к ней: дон Артуро рассказывал повеселившую всех скандальную историю. Внушительная группа скопившихся рядом аристократов, казалось, приняла Баси в свой круг. Прежде не удостаивавшие ее ни словом дамы (маркизы Понтехос и Вальпараисо, чуть поодаль – графиня Флоридабланка, герцогини Рока и Мединасели) теперь окружали Баси, обращались к ней, заглядывали в глаза. Она больше не была изгоем; теперь титаны почитали ее за равную.

Своим нынешним положением она была обязана дону Артуро: тот упомянул ее выдающиеся качества и семейную трагедию в беседе с влиятельными друзьями, и они захотели познакомиться с Баси. Печаль от потери близких пронизала весь ее облик, и мадридская аристократия прониклась ее историей, увидев возможность совершить доброе дело и призреть бедняжку. Иногда Баси не удавалось скрыть чувства, зная, как эти кумушки о ней судачат; в особенности клуши, имевшие вес в обществе, избранные, которым хватило пары вскользь брошенных слов, чтобы перед Баси распахнулись врата Олимпа: «Девушка самого достойного воспитания, пережившая прискорбную трагедию»; «Мы должны присматривать за испанской молодежью, если не мы, то кто?»; «Бедняжка, осиротеть таким ужасным образом. Мне рассказывали, она мелкая дворянка, но из очень старинного рода». Так говорили о ней, и теперь, благодаря дону Артуро, она об этом знала.

Более всего с Баси сблизилась графиня Монтес, Эулалия де Толедо. Давно овдовевшая шестидесятилетняя графиня принадлежала к числу самых влиятельных женщин столицы и способна была одним жестом – просто взяв кого-то под локоток – подать пример другим, и те следовали за ней, как смирные овечки. Она выражала свое мнение с совершенной легкостью и могла разрушить чужую жизнь парой неодобрительных слов. Графиня с доном Артуро изображали взаимопонимание, но на деле яро ненавидели друг друга: по словам последнего, она хотела женить его на своей племяннице, но он отказался.

– Дорогая Баси, – сказала графиня, растянув в улыбке свое длинное лицо, на котором выделялся прямой, как балка, нос, – как хорошо, что вы пришли.

Баси довольно улыбнулась и бросила хитрый взгляд на дона Артуро. Она уже считала его членом семьи. Он заходил к ним домой, трапезничал с Баси и ее мужем, оставался на несколько дней. Какой добрый друг есть у ее Себастьяна! Они обсуждали в кабинете важные вопросы, касавшиеся политики королевы и кортесов, а она дивилась их беседам. Ее не интересовала политика, Баси она была скучна, но ей нравилось слушать, как серьезно они разглагольствуют на непонятные ей темы. Иногда они приглашали ее сыграть в бильярд: это мужское занятие ее не привлекало, но она все равно соглашалась, чтобы увидеть, как они улыбаются в ответ на ее неловкость.

Себастьян был по-прежнему очарователен и страстно увлечен ею, что все больше импонировало Баси. Ей нравилось быть предметом обожания, и, должно быть, поэтому ее привязанность к мужу углублялась с каждым днем, будто тщеславие было ключиком, отпиравшим дверцу ее сердца. Она бы не назвала свое чувство любовью, но не умела подобрать для него иное слово. Ей хотелось позаигрывать с доном Артуро или другим высокородным кавалером, но она бы не променяла Себастьяна и его пылкое отношение к ней ни на кого из них. Каждое утро он будил ее лаской, искал нецелованные местечки на ее теле. «Не хочу умереть, не найдя их все», – как-то сказал он ей. К тому же месячное кровотечение запоздало на несколько недель, и Баси, хотя еще не рассказывала об этом Себастьяну, подозревала, что в ней зародилась новая жизнь. Если так, то это большая удача. Они желали завести ребенка, и на то имелось несколько причин. Себастьян хотел стать отцом, таким, какого не было у него самого, а Баси мечтала о маленьком человечке, нуждающемся в ее заботе и безраздельно принадлежащем ей одной. Но она хранила молчание, потому что уверенности в своих выводах у нее не было. К ее вящей радости, она получила письмо от Андре: он выжил при пожаре, хотя и не рассказывал, как именно ему удалось спастись. Вновь обретя брата, Баси подумала, что мир словно потакает ее желаниям.

– Андре жив! Андре жив! – визжала она, бросившись в объятия Себастьяна, совершенно счастливая; позже она написала брату, что при первой же возможности приедет в Галисию повидаться с ним.

Теперь, на одном из званых вечеров герцога Сотомайора, известных на весь Мадрид, Баси тихонько посмеивалась над ужимками дона Артуро, не сводившего с нее лукавого взгляда. Она всегда отвечала ему взмахом веера и строила самое ангельское личико, никоим образом не вязавшееся с ее матово-черным платьем с пышным турнюром и откинутой назад на американский манер вуалью – она уже позволяла себе такое, ведь с гибели ее родных прошло какое-то время. Однако, как и на прочих приемах, траур не позволял ей танцевать; но она представляла, как через год будет блистать под звуки вальса или ригодона.

– Думаю, дорогая, эти вечера идут вам на пользу, – проронила донья Эулалия, а потом повернулась к мужу Баси: – Правда ведь, дон Себастьян?

– Разумеется, чтобы отвлечься от горя, нет ничего лучше, чем выйти в свет, – ответил он, осушая рюмку анисового ликера. – Более старомодные дамы могут счесть такое отношение фривольным, но ничего не попишешь: времена меняются.

– Я полностью с тобой согласен, – добавил дон Артуро.

Себастьян хотел было кивнуть, но вдруг изменился в лице и схватился за живот.

– Кажется, я съел что-то не то.

Дон Артуро приблизился к нему и приложил ладонь ко лбу.

– На первый взгляд все в порядке.

– Это все пунш, – сказала донья Эулалия, а потом шепнула Баси на ухо, прячась за веером: – Я его не пью: герцог Сотомайор добавляет в него ром отвратительного качества.

Баси любезно улыбнулась ей и подошла к мужу.

– Милый, ты очень побледнел.

Себастьян коснулся лба: его неожиданно прошиб холодный пот, и кровь разом отлила от лица. Баси положила руку ему на плечо, как вдруг ему сделалось так дурно, что это стали замечать люди вокруг.

– Прошу меня извинить, мне срочно нужно в уборную. – Баси шагнула за ним, но Себастьян жестом остановил ее. – Подожди меня здесь, милая, я скоро вернусь. – Себастьян развернулся и исчез среди гостей.

– Он всегда плохо переносил алкоголь, – шепнул дон Артуро ей на ухо. – Не волнуйтесь. С ним бывает такое.

Баси стало неспокойно. Она не представляла, что ей делать: пойти к мужу или послушно дождаться его возвращения. Она запаслась терпением, но все равно нервно ерзала. Донья Эулалия осталась подле нее, чтобы помочь при необходимости, и дон Артуро не без удовольствия подал ей руку. Время от времени кто-то из гостей бросал на них заинтересованный взгляд, любопытствуя, почему Себастьян так резко ушел.

– Если вы не возражаете, пройдем в залу поменьше по эту сторону коридора. Мы подождем Себастьяна там, вдали от чужих взглядов и лишнего внимания, и вы сможете присесть, – посоветовал дон Артуро и посмотрел на графиню Монтес. – Донья Эулалия, будьте так добры: справьтесь, как себя чувствует Себастьян.

– Разумеется, дорогой, оставьте это мне.

Баси с доном Артуро прошли в небольшой кабинет: внутри обнаружился диван с низким столиком, несколько кресел вокруг и всего одно центральное окно с видом на сады. Стену украшали тканые гобелены, а вдоль нее стояли низкие шкафы с деревянной инкрустацией и золотой отделкой. Стараясь отвлечь Баси, дон Артуро начал пересказывать ей комментарии, которые другие аристократы отпускали на ее счет. Но она его почти не слушала. Баси странно чувствовала себя: у нее вспотели ладони, и она обеспокоенно хмурилась, искренне переживая. Она не привыкла тревожиться за другого человека и теперь не знала, как быть: она никогда прежде так не волновалась.

– Он точно в порядке? Быть может, я ему нужна, – сказала она вслух.

Дон Артуро осекся и взглянул на нее; его глаза могли покорить сердце любой женщины.

– Вижу, вы действительно переживаете за него, – несколько удивленно сказал он и поцеловал ее в губы – так, будто делал это каждый день.

Застигнутая врасплох Баси замолкла, не зная, что делать.

– Что-то не так, дорогая?

– Я… Вы меня поцеловали.

– Да, – согласился он и потянулся за новым поцелуем.

Ошеломленная Баси позволила себя поцеловать; ее вдруг поглотила безудержная волна ощущений: ее принимал – желал – такой мужчина, как дон Артуро. Неожиданно она оказалась в его объятиях и разомкнула губы, как человек, пьющий ключевую воду не из жажды, а только ради удовольствия. В голове помутилось, она была в смятении и не мыслила себя вдали от него, как вдруг почувствовала, что он шарит ладонями по ее талии и груди. «Что же я творю?» – подумала она. Перед глазами встало бледное, как лунный свет, лицо мужа. Она отстранилась, и дон Артуро отпустил ее без малейшего сопротивления. Он покосился в сторону двери, и по кривой ухмылке и озорному огоньку в его взгляде Баси сразу осознала, что у поцелуя будут последствия. Она обернулась, обмирая от ужаса: на пороге стояла донья Эулалия с непроницаемым выражением лица; встретившись с Баси глазами, она закрыла дверь и пошла прочь. Баси поняла, что графиня увидела достаточно, чтобы сделать неверные выводы, а дон Артуро приосанился, пригладил волосы и молча поцеловал ей руку. Баси, не сдерживаясь, повернулась обратно и влепила ему пощечину.

– Вы мерзавец.

– Я знаю, дорогая, – ответил он, направляясь к двери. – Но каждый из нас становится жертвой самого себя.

Дон Артуро покинул комнату. Перепуганная Баси, осознавая, что ее репутация теперь запятнана, не смогла сдержать слез. Она сжала челюсти и кулаки и решила выйти из кабинета. Она приоткрыла дверь: вечер замер, из залы в нескольких шагах на нее обрушились осуждающие взгляды. Подошел привратник, чтобы как можно скорее препроводить ее к выходу по приказу хозяина. Она прошла через залу, как сквозь ад. Ее закружил водоворот комментариев, взмахов вееров и черненых ресниц, шепота кавалеров, сигарного дыма, аромата коричного и анисового ликера, шелковых перчаток – все кругом острыми иглами пронзало ее душу. Она вскинула голову, силясь сохранить самообладание, и направилась на поиски Себастьяна. Он ждал ее в кабинете возле входной двери, а донья Эулалия что-то нашептывала ему. Графиня Монтес обмахнулась веером, чтобы овеять ее своим презрением. Старуха миновала ее и ушла в залу. Себастьян растерянно посмотрел на Баси с поникшим видом и слезами на глазах и отвернулся, не сказав ни слова.

Баси, в жизни никого и ни о чем не умолявшая, теперь готова была взмолиться, хотела объяснить, что между ней и доном Артуро ничего нет, что это он вышел за негласные рамки приличий.

– Себастьян, прошу тебя, – сказала она, – выслушай меня, все не так, как тебе сказали.

Себастьян не повернул головы, безжизненный, как мраморная статуя. Казалось, что он задыхается. Оставляя ее одну, Себастьян направился прочь. У Баси на глазах выступили слезы: она поняла, что ничего не может сделать. Она не стала оборачиваться к зале. Там уже никто на нее не смотрел, и вечер продолжался так, словно ничего не произошло. За пару мгновений Баси снова стала изгоем.

Она покинула особняк герцога Сотомайора, спустилась по лестнице на улицу Сан-Херонимо и наняла экипаж, чтобы вернуться в одинокие стены своего большого дома. Теперь он казался ей тяжеловесной громадиной. Трясясь в карете, она поняла, что ее мечтам о жизни в кругу избранных, в покое и достатке, об обретении общественного влияния пришел конец. Теперь она прелюбодейка, и относиться к ней будут соответственно.

Андре поднялся, чтобы рассортировать бумаги, и привычно выглянул в окно кабинета, ведущее в сады имения, ожидая возвращения Ирии. За все утро она так и не появилась. Временами он беспокойно срывался с места, будто мог приблизить миг ее приезда, нервно расхаживая по кабинету, прежде принадлежавшему деду. Прошло десять дней с тех пор, как он прочел злосчастное письмо, в котором говорилось, что Ирия поцеловала дона Фелипе, и Андре мучался все сильнее. От одной мысли об Ирии в объятиях другого – не знающей, что племянник жив, – его охватывала паника, и на лбу выступала испарина. Андре садился обратно в кресло, силясь смирить тревогу, и убеждал себя, что сердце Ирии отдано только ему. Потом он успокаивался и возвращался к работе, спасаясь от собственной одержимости: с головой погружался в долговые расписки, документы, подтверждающие право собственности на купленный скот, платежные поручения и прочие дела.

В полдень он перекусил сыром и белым вином, затем вернулся к написанию писем и просмотру отчетности, присланной его бухгалтером, доном Хулианом. Уже пора было спускаться к обеду, когда у каменных ворот сада мелькнуло несколько фигур. Сперва Андре понадеялся, что увидит Ирию, но разглядел издалека, что все три силуэта принадлежали мужчинам. Привратники велели им остановиться и не давали пройти, пока те не назвались и не появилась Пятая с тремя людьми, чтобы препроводить их в дом. «Они от дона Исидро», – понял Андре. Он не раз думал о том, что его представители могут явиться на переговоры. Андре знал про серебро и знал, кто виноват в пожаре, сгубившем его деда, родителей и брата. Разумеется, и то, и другое надо еще доказать в суде, а это задача не из простых – Андре был адвокатом, истцом и свидетелем в одном лице. Он устроился в кресле за столом в кабинете своего деда и принялся терпеливо ждать.

Андре бросил взгляд на миндальные деревья, растущие по одну сторону сада, и пожалел, что сейчас не весна и они не в цвету. «Как бы мне хотелось вернуться к жизни вместе с ними», – подумал он, когда в дверь постучали. Он разрешил войти, и на пороге появилась Пятая в сопровождении двух своих людей и одного незнакомца. Тот сверкал широким лбом с лысиной, пышными бакенбардами и большими усами. Незваный гость башней возвышался над сопровождающими. Его суровое лицо выдавало человека военного и опасного, которому не привыкать сражаться не только на поле боя. Он коротко посмотрел на Андре с высоты своего внушительного роста; при этом Пятую он удостоил гораздо большего внимания. Она чем-то пробудила его интерес. Незнакомец словно пытался оценить, какую она представляет угрозу. «Это из-за тех шестерых, кого она зарубила в горах», – подумал Андре. Вид управляющей соответствовал содержанию: однажды встретившись с ней взглядом, больше не захочешь смотреть ей в глаза. Не изменяя своей дикой натуре, Пятая с вызывающей ухмылкой взирала на него снизу вверх, будто созерцала груду мяса и собиралась размозжить ему череп.

– Этот человек хочет говорить с вами от лица дона Исидро, – вдруг сказала Пятая, не сводя глаз с посланца. Затем она достала трубку и набила ее табаком, будто желала продемонстрировать гостю свой трофей. Тот покосился на трубку, явно ее узнав. – Мне их пропустить, дон Андре?

Про себя Андре порадовался, что Пятая обращается к нему на «вы». После того спора пару недель назад она перестала говорить ему «ты», а теперь стала звать доном, будто он каким-то образом поднялся на ступеньку выше в ее глазах.

– Все в порядке, Пятая. Останься, а остальные пусть подождут снаружи. – После того, как приказ был исполнен, Андре взглянул на посланца дона Исидро, не вставая с места. – Что вам угодно?

Стоило ему задать этот вопрос, как перед глазами встали лица его родных, поджигая его, как хорошо просмоленный факел, и он непроизвольно сжал кулаки. Какая-то часть Андре жаждала послать парламентера ко всем чертям.

– Я отставной полковник, дон Феликс де Монтекастро, когда-то был гусаром принцессы, а сюда пришел, чтобы сказать хозяйке, сеньорите Ирии, что дон Исидро хочет начать переговоры. Он просил передать, чтобы вы назначили место, день и час. Вашим семьям пора преодолеть свои разногласия.

– Легко разглагольствовать о переговорах тому, кто не потерял своих близких.

– Не знаю, о чем вы, сеньор, – сказал полковник, покосившись на Пятую: та поднялась на ноги, достала нож и принялась поигрывать им, не сводя с наемника пристального взгляда.

Андре подумал, что язык скрытых угроз хорошо знаком и Пятой, и полковнику. Наемник, в свою очередь, достал сигару, закусил ее и грубо сплюнул на пол. Затем он прикурил сигару от спички, которую потушил подошвой ботинка. Пятая вопросительно глянула на Андре, интересуясь, не пора ли действовать.

– Понятно, – проронил Андре, незаметно давая Пятой знать, чтобы она не трогала полковника. – Тети сейчас нет в имении, но по ее возвращении я сообщу ей о вашем предложении, и мы пришлем ответ. – Он поднялся с кресла и приблизился к башней возвышавшемуся над ним полковнику. – А пока передайте своему нанимателю следующее. – Полковник кивнул, готовый выслушать угрозу. – Скажите ему, что он не уйдет из жизни, не расплатившись за содеянное. Пятая, проводи господина к выходу.

Солдат едва заметно кивнул на прощание и исчез за дверью, оставляя после себя сильный запах табака неприятным напоминанием о случившемся разговоре.

Пятая не сводила с него глаз всю дорогу до ворот. Этот выскочка был не менее предсказуем, чем его предшественник, капитан Орасио. На протяжении всей своей жизни она безжалостно отправляла им подобных на тот свет самыми разными способами: перерезала глотки во сне; стремительно уклоняясь от удара в бою, вонзала противнику нож между ребер, в самое сердце; побитая в трактирной драке, возвращалась и выпускала обидчикам кишки. Пятая была слабее мужчины, но быстра, как ветер, холодна, как зимняя стужа, и непоколебима, как земная твердь. Она знала, что ее одинокую душу может насытить лишь кровь да крепкие мужики, с которыми она предавалась пороку ненастными ночами и кого никогда не запоминала. Она любила всего единожды – самого ласкового человека на свете, смирявшего ее злое сердце, научившего ее заботе о близких. Когда его убили французы, она поклялась больше не любить никогда. Боль резала таким острым ножом, что Пятая знала: она и не захочет больше любви. Тогда на шабаше она вырвала себе сердце, чтобы оно принадлежало ей одной и не поддавалось этому чудовищному чувству, которого она так страшилась. С тех пор запертый внутри нее зверь, не ведавший ни жалости, ни добрых чувств, притворялся прирученным, цивилизованным, но то была одна лишь видимость. И когда появлялся такой вот самоуверенный баран, ее охватывала радость: она представляла, как будет свежевать его.

До самого выхода Пятая шла позади наемника в сопровождении Беробрео и двух своих человек – Лоренсо Маруэнды и Иньяки Андуэсы, одиноких волков, прежде придорожных разбойников, а ныне пастухов. В воротах наемник задержался, повернулся к Пятой и выдохнул дым ей в лицо. Она хохотнула и шагнула к нему с сияющими от страстного желания глазами.

– Ай, полковник, полковник, – сказал Лоренсо Маруэнда. – Как же вы ошиблись.

Пятая подняла руку, чтобы он замолчал, и Лоренсо тут же захлопнул рот. Тогда она подошла к полковнику совсем близко и вдохнула его запах, говоривший ей, что этот человек часто наведывался к шлюхам и дурно обращался с ними, деньги пропивал и тратил на пустое бахвальство, а мужество свое оценивал по силе кулаков и мощи чресл. Дон Феликс принадлежал к числу тех мужчин, что судят о себе по собственным подвигам и с каждым новым достижением все сильнее убеждаются в своем величии. Полковник с удивлением посмотрел на обнюхивавшую его Пятую и потер лицо рукой.

– Ха! – вдруг воскликнул Пятая. – Мы еще свидимся, не сомневайтесь. А сейчас – проваливайте!

Андре наблюдал через окно, как посланцы дона Исидро исчезают за садовой аркой, как вдруг в поле зрения появился запряженный четырьмя лошадьми экипаж с кучером и двумя лакеями. «Ирия! – подумал он. – Это моя Ирия». Он хотел броситься ей навстречу, но непроизвольная мысль вдруг пригвоздила его к месту. Это карета дона Фелипе. Несмотря на желание и волнение, будоражащие его душу, несмотря на прошедшее время и все случившееся, Андре охватил ужас при мысли, что он застанет миг их прощания и по поцелую, по скромной ласке, по сердечной улыбке поймет, стали ли они любовниками. Он шагнул к выходу: в нем боролись сковывающий его страх и неудержимое любопытство, требующее узнать все наверняка. В конце концов он не выдержал: необходимость знать правду и жажда вновь увидеть Ирию взяли верх.

Не в силах справиться с собой, он бросился бежать по коридору и выскочил в парадную. Дверь уже была открыта; лакеи поднимали сундуки тети наверх. Андре шагнул за порог и увидел светло-зеленые глаза Ирии во всем цвету. Облаченная в черное платье с кринолином, она стояла рядом с доном Фелипе: тот держал ее ладонь в своих, а потом поцеловал ей руку и потерся о нее щекой. Андре чертыхнулся, замерев у порога. «Они любовники, любовники… Ирия!» – горестно подумал он и не смог сдержать урагана смешанных чувств от новой встречи: он был счастлив, что жив, любил ее всей душой, ощущал, как от ревности кривятся губы, знал, что его маленькое, хрупкое сердечко вот-вот взорвется от невыносимой мысли об Ирии с этим человеком.

На мгновение время застыло: Ирия встретилась с ним глазами, тут же резко отдернула руку от щеки дона Фелипе, не боясь показаться ему грубой, и взлетела по лестнице, позабыв про своего спутника. Несмотря на то, что она ненавидела плакать прилюдно, Ирия бросилась к Андре с разрывающейся от рыданий грудью.

У Андре подкосились колени; не в силах вымолвить ни слова, он спустился на середину лестницы. Не видя ничего вокруг, они рухнули друг к другу в объятия. Мыслями Андре вернулся к мигу, когда они, тяжело дыша, предались страсти – к вечной ночи неиссякаемых желаний. Ирия отстранилась и поцеловала его в губы, в щеки, глядя повлажневшими глазами весело и тоскливо.

– Мой король, мой король! – горячо восклицала она. – Я думала, что потеряла тебя, и не могла этого вынести, это невыносимо, я… не могу без тебя.

Двумя недвижимыми статуями застыли они у входа в маленькое имение Карбальейро, отдаваясь сжигавшему их пламени, напиваясь слезами друг друга, деля ужас потери и тишину, которая остается после утраты родных и близких, и пылающий восторг от новой встречи, бившийся в их сердцах, накрыл их бесконечной горной лавиной.

Захваченная страстью и безбрежным счастьем, Ирия укусила его в шею, крепко сжимая, чтобы он более никогда не покидал ее объятий, чтобы смерть не смела прикоснуться к нему – теперь она рядом и отведет любую беду.

Андре, не в силах более держать в себе весь ужас пережитой им трагедии, уронил голову ей на плечо и, словно распадаясь на части, разрываясь между счастьем от встречи, горем от утраты родных и страхом из-за появления подле Ирии другого мужчины, безутешно разрыдался, как ребенок, потерявший дорогу домой и не знающий, сможет ли снова ее найти.

Пролетка Матильды ехала по улице Марии Кристины к площади Мостенсес. Остановив экипаж у ворот, она сошла на землю и направилась дальше пешком. Стоял ясный зимний день; лучи солнца согревали ее, а на выдохе с губ срывались облачка пара. Матильда двигалась неспешно, наслаждаясь секретной вылазкой в город. Ей давно не удавалось улучить минутку и побыть одной, и тайная прогулка придавала ей второе дыхание. За последние месяцы только лишь письмо Андре, повествующее о его спасении из полыхающего имения, принесло ей настоящее счастье. Возвращение брата к жизни стало единственным поводом для радости – замечательным, но единственным. В остальном жизнь Матильды была беспросветно одинокой пустошью. Андре не вдавался в детали своего спасения; Матильда сразу же ответила ему, стараясь не изливать на бумагу, как сильно тоскует в Мадриде.

Практически прямоугольная, обрамленная улицей Парада небольшая площадь была засыпана тополиным пухом. В первой ее части располагался маленький фонтан, подле которого стайка уличных мальчишек играла в салки. Чуть поодаль, на самой площади, прогуливались, склонившись над тростями под грузом старости, пожилые горожане в шляпах и черно-белых клетчатых кепи. Матильда прошла мимо цветочниц, разглядывая прилавки, хаотично разбросанные в центре площади. Обогнула двойной ряд растущих по краю деревьев, оставив позади прохожих, носильщиков, домохозяек и какого-то головореза. Они составляли часть общей картины имплювия, пропахшего полежалыми овощами и фруктами. Наконец Матильда оказалась у выхода на улицу Аламо. Здесь больше пятнадцати лет назад королева-регентша торжественно открыла Мадридскую королевскую консерваторию.

После встречи с доном Рамиро Матильда не могла перестать думать о том, как проходят дни ее наставника. Как он занимается с другими учениками – возможно, более талантливыми, чем она. Все это время, оставаясь одна в доме, когда Хайме уходил в банк, она рисовала в своем воображении новую встречу с доном Рамиро и чувствовала, как воспоминание о недавнем его появлении липнет к ее простыням, к ее коже. Она старалась выбросить его из головы, но рассудок играл с ней злую шутку: она вновь вспоминала, как сидит на банкетке у фортепиано под его внимательным взглядом, а в ушах стоит глухая тишина – она вот-вот коснется клавиш. Молоточки ударяют по струнам, и вдруг рождается мелодия; ее пальцы легко порхают над клавиатурой, и он накрывает ее руку своей, помогая исполнять аккорды в правильном темпе; она загривком чувствует, как он ласково смотрит на нее из-под ниспадающих на лицо прядей, слышит мягкий тембр его баритона. Она представляла это каждый день, столько раз! Как далеко позади остались летние вечера в Галисии! Как давно они вместе играли Шопена под сенью плакучих ив в саду, как давно прогуливались по Ас-Айрасу с дедушкой Доситеу, с родителями и братьями. Все это ныне казалось ей полузабытым сном, бездомным воспоминанием, внезапно охватывавшим ее, будившим в ней безысходную тоску по временам, которые никогда уже не вернуть. Теперь она жила с гнетущим чувством потери, от которого ее ничто не могло избавить; ничто, кроме дона Рамиро и той встречи на выходе из церкви. Поэтому, не желая думать о том, что привело ее сюда и что она собирается делать, этим утром Матильда покинула особняк и наняла экипаж, чтобы поехать на небольшую площадь возле улицы Аламо.

Она приблизилась к четырехэтажному зданию и внимательно вгляделась в него, понимая, что ей вовсе не хочется долго перемещаться по его коридорам, проходить весь первый этаж, подниматься на главный, даже мельком посмотреть на каретник или сад. Она мечтала лишь попасть на занятие дона Рамиро, примоститься в уголке так, чтобы он не заметил ее. Она пересекла порог и тут же уловила простой аромат музыки – виолончели или флейты, на которых играла часть учеников. По дороге ей встречались молодые люди в низких цилиндрах, одетые на манер денди и держащие деревянные футляры со своими инструментами, как величайшие сокровища. Также она столкнулась с рассеянным профессором с кипой партитур в руках, поправлявшим на носу пенсне, и несколькими нянями, искавшими своих маленьких подопечных. У подножия лестницы какой-то кларнетист читал книги по музыкознанию и одновременно тихонько поигрывал на своем инструменте.

Матильда поднялась на главный этаж и двинулась вперед по коридору, минуя двери, из которых доносились переливы струн, мотивы арфы, стук ударных. За иными раздавались знакомые мелодии Шуберта, Берлиоза, Мендельсона и Россини. Матильда подумала, что была бы очень счастлива здесь, в кругу людей, разделяющих ее страсть к музыке.

Вдруг за очередной дверью она увидела старенькое фортепиано в пустом классе. Не удержавшись, Матильда приблизилась и провела по нему рукой. Она огляделась: высокие потолки, широкие окна, ведущие в сад, беспорядочно расставленные стулья. Повернувшись к безмолвствующему немолодому инструменту, она подумала: именно с ним она провела бы всю свою жизнь, как с супругом. Матильда пристроилась перед ним на минутку и в тишине вновь вспомнила наставления дона Рамиро. Заметив на пюпитре партитуру, она открыла ее: концерт Вивальди для струнных в соль миноре, переложенный для фортепиано. Она, как полагается, выдержала паузу перед началом игры, и пьеса захватила ее, закружила в собственном ритме. Музыка шептала ей о чувствах и горестях, приводила в состояние того душевного трепета, когда вдруг перестаешь видеть разницу между счастьем и болью. Она занималась пламенем с каждой нотой, с каждым отзвуком беззаботного прошлого. Поглощенная игрой, затерявшаяся среди клавиш, она мысленно оплакивала все воспоминания, рвущиеся наружу из ее сердца: дедушка учит ее ездить на старенькой кобылке; отец дарит ей на день рождения рояль; матушка поправляет на ней кринолин, наставляя, как вести себя с мужчинами; Амиль катает ее по галереям имения на спине – как же она теперь жалела, что они отдалились друг от друга! Андре дергает ее, еще девчушку, за косички; тетя Ирия доит коров; широкие мозолистые ладони Сельсы на прощание гладят ее по щекам. Матильда плутала по долам меланхолии, смакуя каждый дорогой ее сердцу момент, вплетая его в арпеджио. Она чувствовала, как бьет ее дрожь в унисон с вибрацией струн, как с каждым ударом сердца она погружается глубже в себя – в темную, правдивую свою суть, где нет ничего, кроме нее и аккордов фортепиано. Тогда она поняла, что не сможет и дальше жить в тюрьме, во лжи, каковой являлась ее жизнь с Хайме. Теперь ей не в чем было его упрекнуть. Наверное, у него было слабое, разбитое сердце, ведь его никогда никто не любил по-настоящему, но она не должна поддаваться этому искушению. Она должна лететь: как ноты, как мелодия, влекущая ее к реке Силь, к долинам Навеа, к маленьким деревенькам вроде Фитойро.

Она не заметила, как ученики, проходившие мимо или же ожидавшие начала занятия, стали садиться вокруг. Поэтому робкие аплодисменты, прозвучавшие, когда она закончила исполнение, рывком выдернули ее из мыслей. Застигнутая нежданными слушателями врасплох, она улыбнулась, зардевшись, и тихонько поблагодарила. Матильда встала и двинулась к выходу из класса, как вдруг один из учеников в глубине комнаты поднялся и спросил:

– Вы новая учительница?

Засмущавшаяся Матильда молча покачала головой и пошла прочь, но неожиданно у нее на пути стеной вырос дон Рамиро, и она столкнулась с ним.

– Сеньора Матильда, – изумленно поприветствовал он. – Что вы?..

– Прошу прощения, – сказала она, обходя его. – Я только… Я должна идти. Не надо было приходить.

Она направилась дальше по коридору, как вдруг дон Рамиро схватил ее за руку.

– Матильда, – и он впервые в жизни обратился к ней на «ты», – не уходи. Раз уж ты пришла, останься до конца занятия, а после мы поговорим. Молю тебя.

Она опустила голову, не отнимая руки. Она знала: если встретится с ним глазами, не сможет отказать ему. Дон Рамиро чуть сильнее сжал пальцы и шагнул к ней.

– Матильда, прошу тебя.

Она подняла голову и, при виде его глаз, полных надежды и беззаветной преданности, поняла, что проиграла битву. Встретив его взгляд, Матильда едва заметно кивнула.

– Хорошо, – ответила она, чувствуя себя почти неверной женой. – Я останусь.

Корделия ждала, сидя на одном из диванчиков, расставленных вокруг низкого мраморного столика с отделанными серебром и сусальным золотом ножками. Она стратегически выбрала место для встречи с сыном. Он уехал из Мадрида с разбитым сердцем, узнав об адюльтере галисийки с его лучшим другом, доном Артуро. Устроить возвращение блудного сына оказалось не так-то просто. Выяснив, что стал рогоносцем, Себастьян повел себя не так, как полагала Корделия. Он бесследно исчез из мадридского высшего общества. Его отсутствие длилось так долго, что Исидро велел полковнику отправить людей на поиски. После нескольких бесплодных попыток его наконец удалось найти: он прятался у одного из своих старых университетских приятелей. Потрясенный и сломленный, Себастьян отказался ехать домой. «Передайте отцу, что я до сих пор его не простил и не желаю его видеть», – сказал он. Тогда Корделия написала ему письмо, где подчеркнула, что они его родители, что беспокоятся о нем, что, вернувшись, он не услышит ни единого упрека в свой адрес. Если же он этого не сделает, то повернется к родным спиной и может не приезжать вовсе никогда. «Ты должен смириться с последствиями, если хочешь навсегда вычеркнуть своего отца – а значит, и меня – из своей жизни». Потерпев поражение на всех фронтах, прошлым вечером Себастьян вернулся в семейный особняк в Понферраде: обессиленный, жалкий, потерянный. Она не стала с ним разговаривать. Отправила его к себе и позвала только утром. Теперь же она ждала его.

Себастьян вот-вот войдет в эти двери в поисках утешения, которое она была намерена ему предоставить. Корделия приоткрыла глаза, услышав быстрые шаги сына. Он постучал в дверь: она разрешила ему войти, и он замер на пороге. Лицо Себастьяна напомнило ей изможденных натурщиков Эль Греко – вытянутое, искаженное, с залегшими под глазами тенями. Он покаянно смотрел на Корделию из дверей, сожалея, что не слушал ее советов. Она ничего не сказала, лишь протянула к нему руки, и Себастьян, подобно новорожденному ягненку, шагнул к ней нетвердой походкой, упал на колени и горько расплакался, уткнувшись в подол ее платья. Она погладила его по волосам, перебирая растрепанные пряди, будто наводила порядок в его расстроенных чувствах. Иногда он мотал головой; иногда покачивался, как безутешное дитя. Корделия, будучи хорошей матерью, успокаивала его, бормотала слова утешения, стала плотиной, принимающей на себя поток его боли. Она шептала, что любит его и никогда не оставит. Так она незаметно обозначила разницу между собою и изменницей-женой. «Материнская любовь должна быть безоговорочной», – подумала Корделия. Она не понимала женщин, бросавших новорожденных детей на произвол судьбы: у них, должно быть, что-то не в порядке с головой. Корделия никогда бы не отказалась от своего ребенка – поэтому ей так нужно его вернуть. Басилиса, несомненно, была ему хорошей женой, но имела слишком тесную связь с трагической историей и естественным врагом, каким являлся дон Доситеу. Корделия не ревновала из-за того, что Баси – на какое-то время – поселилась в сердце ее сына, но отдаляться от матери тот не должен был.

– Ш-ш, Себастьян, не терзайся, родной, – сказала она. – Эта девчонка тебя не любила. Она обвела нас вокруг пальца.

Себастьян, заливающий слезами подол ее платья, только дрожал от боли и стыда.

– Твой отец говорил с юристом, – добавила она, продолжая утешающе перебирать его пряди кончиками пальцев. – Закон позволяет тебе развестись с ней, и хотя он не разорвет священного союза между вами, так тебе не придется жить с прелюбодейкой под одной крышей. Но, если повезет, мы сможем добиться признания брака недействительным, ведь она вышла замуж без согласия родителей. И тогда ты сможешь жениться снова.

Себастьян поднял влажное от слез лицо и измученно посмотрел на нее.

– Матушка, я не хочу ни на ком жениться… – пробормотал он. – Я сломлен, я ничто без нее. Для меня ничего уже не будет прежним… Мне недостает храбрости даже решиться на развод.

Корделия приподняла его лицо за подбородок и дала ему пощечину. Себастьян потрясенно прижал ладонь к щеке; в глазах его отражалась гремучая смесь эмоций.

– Эта женщина нанесла нам оскорбление, запятнала наше имя в глазах всего высшего общества столицы самым наихудшим образом, а ты покорно принимаешь звание рогоносца. Ты Ордас! Однажды ты унаследуешь титул и состояние, а она исчезнет, как призрак.

Себастьян смотрел на нее; глаза Корделии сияли обжигающим пламенем, способным подчинить себе чужую волю. Сын чуть отстранился и кивнул, словно на него постепенно снисходило осознание, что супружеская жизнь кончилась. Баси так сильно ранила его, что прощению не бывать. Помирившись с ней, Себастьян так и остался бы одураченным рогоносцем, презираемым всеми.

– Да, матушка, – неуверенно согласился Себастьян и утер покрасневшие щеки. – Я должен заставить ее исчезнуть.

Корделия кивнула и поднялась на ноги. Она подошла к столу и налила сыну рюмочку хереса. Себастьян сел, одергивая сюртук, будто старался вернуть себе запятнанное неуместными слезами достоинство, и разом осушил ее. Она прошлась по комнате до окна с видом на площадь Девы Марии, Обретенной в дубе, сверкающую под дождем и окутанную белым светом. Над городским пейзажем возвышался собор, а на площади перед ним сновали прохожие – приходской священник, пожилые крестьяне, мужчина, ведущий на поводу груженого сыром мула, мальчишки, помогающие родителям перетаскивать тюки ниже по улице Комендадор. Корделия замерла на несколько мгновений, спиной ощущая сыновнее горе: Себастьян силился сохранить самообладание и не расплакаться снова. Он казался таким хрупким, что Корделии захотелось еще раз его встряхнуть. Если бы здесь был его отец, он бы, вероятно, так и поступил. Но она благосклоннее относилась к чужим слабостям и извечной привычке каждого бесхребетного человечка строить из себя жертву. Плакать в ответ на боль и тоску полезно для здоровья, но только не когда ты выставляешь напоказ собственную слабость с той лишь целью, чтобы пробудить в других жалость.

– Супруга пыталась связаться с тобой после того происшествия?

– Она пыталась устроить встречу через друзей и слуг… Передала мне несколько писем. Я не стал с ней говорить.

Она вздохнула, одобрительно взмахнула рукой и снова села напротив сына.

– Слушай меня внимательно, Себастьян, – сказала она. – Крайне важно, чтобы ты отдалился от нее. Не принимай ее у себя, не встречайся с ней, никак не связывайся с изменницей до развода. – Себастьян только кивнул, напоминая школьника, выслушивающего нотации. – Теперь отдохни в своих покоях, а после мы поговорим с твоим отцом.

Сын молча посмотрел на нее, осознавая неизбежность встречи с Исидро лицом к лицу, и едва смог кивнуть в ответ. Он вышел, но его безутешное горе осталось, накрыв комнату тяжелым пологом. Как бы ей хотелось, чтобы сын унаследовал ее выдержку, чтобы умел стойко встречать жизненные невзгоды, не принимая на себя роль жертвы.

Она снова взглянула на переливающуюся перламутром площадь за окном и вспомнила, как крепко поцеловала мужа, когда тот сообщил ей о скором возвращении сына. Исидро, всегда слегка красневший под ее напором, шепнул ей на ухо: «Я же говорил, что все устрою». Ее всегда очаровывали его победы: как он подчинил своей воле этого юного бонвивана, дона Артуро. Тот был знатного рода и жил на пенсион своего дяди, старого холостяка, чьи титулы и состояние он должен однажды унаследовать. Но аристократы зачастую имеют привычку тратить больше, чем могут себе позволить, и граф Саламедина совсем не исключение. Дорогие костюмы, порочные женщины, гуляния и выпивка без меры – вот из чего состояла повседневная жизнь графа; в конце концов он влез в долги, и кредиторы ждали его под дверью его лондонского дома. Поэтому ему пришлось покинуть Англию и осесть в Мадриде, где он еще не так глубоко погряз в долгах. Исидро заплатил по его счетам и добавил от себя внушительную сумму – за это дон Артуро обязался соблазнить жену его сына. Задача идеально соответствовала его амплуа сердцееда. Поначалу он сопротивлялся, поскольку не хотел обманывать своего друга, но стоило показать ему деньги, а беспощадным кредиторам – по указке Исидро – возникнуть на пороге, как тот уступил. Договор был заключен, и вскоре Исидро стали приходить письма, в которых дон Артуро рассказывал, что задача выдалась не из легких: хотя девушке нравилось кокетничать, он был уверен, что та никогда не пойдет на измену. Исидро пришлось настоять на своем: «Тогда выставьте ее прелюбодейкой, даже если она таковой не является». Так были сплетены сети, целью которых было запятнать репутацию Басилисы и вернуть Себастьяна домой.

Корделия тихонько усмехнулась, сражаясь с сантиментами, которыми пропахла комната после общения с сыном. Ей нужен был глоток свежего воздуха, она открыла окно и вышла на небольшой балкончик. Там Корделия глубоко вдохнула и сказала себе, что печаль и безмерные страдания сына нужно как можно скорее выветрить. Басилиса была не более чем дурным сном, и, если все пройдет должным образом, церковь признает брак недействительным. Желанный участок земли и щедрое денежное пожертвование наверняка послужат убедительными аргументами. Это было лишь вопросом времени: вскоре муж придет к ней с новой победой, а она опять одарит его поцелуем, чтобы щеки его заалели, как она любит.

Дождь полил как из ведра, и она перешла с шага на бег, бросаясь к ближайшему укрытию – восьмиугольной беседке, расположенной в отдаленном уголке садов в Карбальейро. Она схватила племянника за руку и увлекла его в беседку, где их взгляды встретились – и они, как всегда, не смогли оторваться друг от друга. Но в сияющих глазах Андре читалась новая тревога. Его терзал демон ревности; выпустив ее ладонь, он выдавил из себя поблекшую улыбку. Он прошелся по беседке, отряхиваясь от воды, словно искал повода не смотреть на нее: он бежал от огня, хотя и промок до нитки. Оба они несколько дней откладывали разговор о доне Фелипе. В первую ночь Андре поведал ей обо всех своих перипетиях, о коварных планах дона Исидро и подосланных им убийцах, а потом озвучил не дававшее ему покоя:

– Кажется, дон Фелипе – весьма благородный человек.

Понимая, о чем зайдет речь после этих слов, Ирия резко прервала его.

– Сегодня для меня произошло чудо. Увидеть тебя снова… Поэтому, если ты не против, вернемся к этому разговору через несколько дней.

Андре проглотил раненую гордость, тревогу и ревность оттого, что видел ее с другим, и стал ждать, когда можно будет поговорить обо всем, что его волновало. С того вечера Ирия всю себя посвятила ему. Он вырвался из лап смерти, и Ирия не желала проводить ни минуты вдали от него, без его смеха, его шуток, после смерти близких сделавшихся сдержаннее, его запаха, его ласки. Они очутились в раю на земле, но в нем стояла зима: запретный плод – этот страшный разговор – угрожающе висел над ними. Они обменивались вежливыми фразами, беседовали о работе, об этом типе Марселино Видале, друге и наследнике отца Андре, которому Ирия не придавала особого значения. Они говорили об Исидро, о сестрах Андре, от которых давно не было весточки. Но под конец каждой встречи незатронутая тема давила на них обоих, и лицо Андре неизменно принимало мрачное выражение. Поэтому каждый ночевал в собственной спальне. Днем они изображали холодную любезность, держали друг друга на расстоянии, едва касаясь волос или кончиков пальцев. «Мужчинам не дано понять, что женщина может испытывать влечение к другому», – подумала Ирия. Наконец этим вечером она взяла его за руку и потащила в беседку под дождем.

– Настало время спросить о том, что тебя интересует, Андре, – сказала она, стряхивая воду с волос. – Подумай, стоит ли задавать этот вопрос и сможешь ли ты вынести ответ, потому что лгать я не стану.

Андре страшно посмотрел на нее, напуганный ее предполагаемым ответом.

– Вы с доном Фелипе…

– Провели вместе ночь, да.

Андре изменился в лице, разрываясь между стыдом и гневом. Новость эта для него была подобна извещению о смерти. Он сжал кулаки и принялся бесцельно мерить шагами беседку. На его глазах выступили слезы, а душа в них захлебнулась, он на миг задержал дыхание. Андре чувствовал себя оплеванным: после его смерти она попыталась заново построить свою жизнь с другим. Ирия подошла к нему и опустила ладонь на его предплечье.

– Дон Фелипе просто утешил меня в горе, – сказала она, а он едва сдерживал всю свою страстную любовь, стыд за неуместную ревность и уязвленную гордость. – Но это в любом случае не твое дело, мой король.

Ирия знала, что ее безжалостная искренность ранит его сильнее: она этого не хотела, но лгать ему не намеревалась. «Я не стану собственностью мужчины, как бы я тебя ни любила».

– Наверное, я должен что-то спросить, Ирия, – сказал он. – Разве ты не?..

– Нет, – перебила она. – Ты был мертв, Андре. И дон Фелипе поддержал меня.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – ответил он. – Я понимаю, ты считала меня погибшим… но сколько времени прошло с моей предполагаемой смерти? Ты могла выждать срок траура.

– Нет, – отрезала Ирия. – Как я и сказала: не твое дело, с кем я делю постель. Мы с тобой занялись любовью всего один раз.

– Ты так говоришь, словно я для тебя – лишь строчка в бесконечном списке.

– Очевидно, этими словами ты намеревался меня оскорбить, – откликнулась Ирия. – Ты обижен, и твой разум затуманен ревностью.

– Я в своем уме, – ответил он. – Я лишь говорю, что ты могла бы подождать немного дольше.

– Скажу только, что все мы скорбим по-своему…

– Я понял, как ты скорбела.

Ирия влепила ему пощечину.

Увидев, что она удаляется прочь, Андре схватил ее за руку.

– Нет, пожалуйста, не уходи, – вдруг взмолился он, сжимая ее ладонь в своих. – Прости, прости меня.

Андре прижался лбом к ее лбу.

– Разве ты не видишь, любимая, как я погибаю от ревности, – сказал он. – Мне невыносима мысль о тебе в объятиях другого.

Ирия подняла его голову за подбородок и прожгла Андре пылающим взглядом.

– Я не собираюсь оправдываться перед тобой и не собираюсь раскаиваться в содеянном, мой король, – твердо сказала она. – Ты должен выбрать между ревностью и мной.

Ирии был понятен его порыв – слишком сильный для натуры Андре, не привыкшего к неистовым страстям. Ей-то они хорошо знакомы. Она так же ревновала, когда на горизонте появилась сеньорита Магдалена. Поэтому теперь Ирия смотрела на него с нежностью, но и с решимостью. Его гнев возрастал от досады, вызванной невозможностью изменить прошлое. Знать, что любимую ласкал другой, – страшное оскорбление для мужчины, рвущее на части его душу.

Андре взглянул на нее, и их сердца снова зашептались на тайном наречии влюбленных. Он погладил ее по лицу; она смотрела на него, стиснув зубы; несколько прядей ее волос выбились из прически.

– Ирия, – сказал он, немного успокоившись, – я знаю, что ни в чем не могу тебя упрекнуть. Знаю, что ты считала меня погибшим, и верю твоим словам о том, что дон Фелипе утешил тебя в горе, но мне так тяжело это принять, достаточно только подумать, что… Это тяжело.

– Во мне нет раскаянья, – сказала она, устроив ладонь у него на щеке. – Особенно теперь, когда ты оправился от ран, остальное мне неважно. Надеюсь, тебя утешит, если я скажу, что никогда бы не пошла на это, зная, что ты жив.

Андре взял ее руки в свои, и они застыли, держась друг за друга, как статуи в саду. Она слушала его сбитое дыхание, он окунался в глубокую зелень ее глаз, пронизывающую всю его жизнь.

– Мне нужно время, потому что сейчас я все время представляю тебя в его объятиях и чувствую себя… брошенным, и злюсь страшно; я знаю, что это несправедливо по отношению к тебе, но я ничего не могу с собой поделать. Я умираю от ревности, от… тоски и так тебя люблю.

– Ай, мой король! – воскликнула она и коротко поцеловала его в губы. – Боюсь, я тебе не помощница в этой борьбе, ведь борешься ты сам с собой. – Она обхватила его лицо ладонями, прижалась губами к его губам, разомкнула уста и отдалась чувству, стремившемуся поглотить ее, как в ту вечную ночь, разделенную на двоих.

Он птенцом последовал за ней и обнял за талию, огладил изгибы ее тела и разжег пламя отчаянным поцелуем. Упершись друг в друга, они сгорали, растворялись в поцелуях и желании. Ей хотелось слиться с ним прямо в беседке, он отчаянно желал снова обладать ею. Ирия отстранилась, поцеловала его в шею и устроила голову у него на груди, чтобы услышать, как быстро бьется под жилетом и накрахмаленной рубашкой его сердце. Они замерли, затерявшись среди страстей, утратив связь с окружавшим их миром, вне времени, под пологом ливня, скрывавшего их от чужих глаз.

Застыв, они долго слушали дыхание друг друга, волнами скользившее по мягкому песку, в священной тишине, которую они боялись нарушить. Они хотели исследовать горизонты друг друга, отделить этот миг в саду от иной жизни, медленно поглощавшей их, грозившей развеять чары одним движением. Наконец под завесой проливного дождя, в разметанных чувствах, Андре сделал шаг назад, и Ирия вскинула на него взгляд, без слов выражая свою любовь и тоску.

– Хозяйка! – позвали снаружи.

Они машинально отскочили друг от друга: волшебство торжественной тишины было нарушено. У подножия лестницы в монтере и плаще стояла бесстрастно наблюдавшая за ними Пятая. У Андре сердце пропустило удар, но при взгляде на Ирию он понял, что ту присутствие управляющей ничуть не волновало. Словно не было ничего страшного в том, что Пятая видела, как они обнимают друг друга. Ирия повернулась к Пятой и дернула головой, веля объяснить причину ее появления.

– Прибыл дон Марселино Видаль, – сказала Пятая.

Андре непонимающе посмотрел на Ирию – что этот тип забыл в имении?

– Позволь мне заняться этим, – сказала она, целуя его в щеку, – твое присутствие необязательно.

– Но я хочу…

– Андре, так будет лучше, – прервала его Ирия. – Доверься мне.

– Но, Ирия, ты сбрасываешь меня со счетов…

– Ничего подобного. Я прошу тебя довериться мне, – сказала она, погладив его по щекам.

– Ладно, – уступил он, зная, что, когда Ирия говорила с ним таким тоном, переспорить ее невозможно.

– Сегодня вечером, после ужина, мы обсудим дона Исидро и его предложение о встрече, – сказала она и направилась к безмятежно стоявшей под дождем Пятой.

Андре отпустил ее руку, как вдруг Ирия приблизилась к нему, поднялась на цыпочки и шепнула на ухо:

– Если ты готов забыть о том, что было у меня с доном Фелипе, приходи ко мне сегодня ночью. Но если нет, то не стоит.

Она ушла, оставив его одного в беседке с объятой огнем душой и сбившимся дыханием. Силуэт Ирии растворялся в жемчужной пелене дождя, а Андре неотрывно смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом цветника. Оставаясь в беседке, Андре отряхнул сюртук и присел на одну из каменных скамеек. Он погрузился в раздумья о недавнем разговоре, о тревожащих его воспоминаниях и о своей израненной гордости. Вдруг перед глазами всплыло лицо дона Фелипе, и мука от невыносимости произошедшего внезапно выросла стеной, увенчанной зубцами, преодолеть которую не так-то просто. Он не знал, как долго она будет стоять у него на пути, и потому не мог явиться в спальню своей тети: он не придет к ней, пока его ревность не исчезнет без следа. Если он пойдет на поводу у обуревающих его чувств, желания, жажды близости, не снеся эту стену, то обречет себя на годы боли и гнева. Достаточно и того, что он, брызжа ядом, обвинил ее в распутстве. Этого не должно повториться. Не с Ирией. Ведь если он и был рожден для какой-то высшей цели, то только чтобы любить ее всей душой и составить ее счастье.

Ирия под дождем добралась до имения. В первую очередь она решила подняться к себе и сменить мокрое платье на сухую рабочую одежду. На то была и иная причина: она собиралась принять дона Марселино в брюках, высоких сапогах и рубахе, опоясавшись шелковым фахином, – пусть дон Марселино видит, что имеет дело не с хрупкой девицей. Люди Пятой проследили за шантажистом, чтобы выяснить, что скрывается за его угрозами устроить скандал; благодаря их усилиям и собственному расследованию Ирия точно знала, что принесла на хвосте эта птица. Раскрыв тайну, она решила, что Андре не стоит присутствовать при этом разговоре. Она не хотела, чтобы отец упал в его глазах. Зачем сообщать ему об этом, ведь Амаро уже мертв? Ирия открыла дверь и вошла в кабинет. Дон Марселино ждал ее, облаченный в свой обычный костюм; жиденькие и будто вечно промасленные волосы он зачесал набок, а его заостренное лицо приняло более угрюмое выражение, нежели обычно. При виде хозяйки дома он поднялся и снова сел, когда она поздоровалась с ним. У него потели руки, он сутулился, будто что-то давило ему на плечи. Ирия улыбнулась ему, устраиваясь возле камина, и бесстрастно перевела взгляд на стену дождя за окном.

– Дон Марселино, полагаю, нотариус уже уведомил вас, что, поскольку мой племянник жив, вам полагается лишь четвертая часть.

– Да-да, он так и сказал, но ведь вам известно…

Ирия подняла руку, чтобы он замолчал. Она заранее заготовила свои сети, чтобы теперь, подобно опасной паучихе, заманить жертву в ловушку. Ее собеседник, пока о том не ведавший, озадаченно затих.

– Я знаю, дон Марселино, знаю, что вы хотите получить обещанные пятьдесят процентов. – Мужичок оживился и принялся потирать вспотевшие ладони. – И потому вы решили меня шантажировать.

– Я лишь хочу получить свое.

– Понимаю, – Ирия дернула уголками губ. – Я готова исполнить вашу просьбу.

Мужичок, не ожидавший подобного заявления, немного выпрямился и не сдержал нервной улыбочки. Ирия пронзительно посмотрела на него, пришпиливая к месту взглядом, открыла один из ящиков письменного стола, достала книгу в тканом переплете и приблизилась к нему грозным скорпионом.

– Так, значит… мы поняли друг друга? – произнес дон Марселино, не то спрашивая, не то утверждая, и глядя на книгу, которую она опустила на невысокий мраморный столик.

– Разумеется, в обмен я прошу лишь об одном… – сказала Ирия, занося жало.

– Можете быть уверены: на моих устах печать молчания.

– О, нет-нет, – проронила она с ликом гарпии, готовясь нанести удар милосердия. – Я хочу, чтобы вы рассказали всю правду.

Как она и ожидала, ее слова застигли мужичка врасплох, и он нервно заерзал в кресле. Ирия сохраняла невозмутимость, наблюдая, как искажается его лицо, то покрываясь испариной, то заходясь судорогой, как рыба, выброшенная из воды и не умеющая вдохнуть.

– Я… я вас не понимаю…

Ирия не торопилась с ответом, предпочитая придавить дона Марселино наступившим молчанием. «Слабое место шантажистов кроется в том, что, стоит тебе узнать их секреты, как все их логические выкладки рассыпаются в прах», – подумала она, скрестив ноги и улыбнувшись.

– Если вы желаете получить свое наследство, – наконец проговорила она, чеканя слова, – вам придется сделать общественным достоянием не только тайные любовные свидания моего брата с юными созданиями, но и ваше сводничество, участие в оргиях за счет моего брата и то, что вы годами шантажировали его, угрожая скандалом.

– Простите… но я не представляю, о чем это вы.

– Еще как представляете, – сказала она и, приблизившись к нему, постучала пальцем по записной книжке. – Мой брат был развратником и содомитом, но еще он любил порядок и все записывал. Вам повезло, когда сгорел Ас-Айрас, но… предусмотрительный по своей натуре Амаро отправлял копии своих записей нотариусу. Здесь отражено все: снятая квартирка, затраченные средства и счета, имена юношей, посещавших это место… – Она зловеще помолчала; дону Марселино узел бабочки все сильнее сдавливал горло, он просунул палец, чтобы ослабить его. – Здесь также говорится и о ваших действиях, о том, сколько стоили юноши, сколько стоили ваши услуги – ведь именно вы приводили их – и даже сколько вы получали за свое молчание.

– Эта записная книжка ничего не доказывает, – сказал он, скребя редкую бородку.

– Это лишь часть доказательств, есть еще письма, – добавила Ирия. – Некоторые написаны вашей рукой, другие отправляли любовники Амаро, вымогая у него больше денег. В них также упоминают и вас. – Она сглотнула. Растерянный, побледневший дон Марселино нервно покачивался вверх-вниз и озирался по сторонам в первобытном ужасе. – Если хотите, можете оскандалить имя моего брата, но поверьте мне: содержимое книги и писем тоже выйдет на свет. Амаро уже не отправят за решетку, а вот вас – да.

Дон Марселино взглянул на нее так досадливо, словно считал, что жизнь к нему несправедлива, потому что отняла у него все, на что он, как человек умный и способный, имел полное право. Но он заблуждался на свой счет. Дон Марселино был посредственностью, вечно сомневающимся приспособленцем, дерзавшим выступить вперед лишь в тех случаях, когда его жалкое существование давало ему маленькое преимущество. Он хватался за такие возможности, как жаждущая наживы крыса, и полагал себя храбрецом, хотя на деле был трусом.

Ирия созерцала его отчаянье без тени жалости и позвонила в колокольчик, вызывая Пятую. Та вошла с карабином на плече, и от ее присутствия комната будто погрузилась в полумрак. Дону Марселино хватило одного взгляда на зловещую улыбку Пятой, чтобы уловить намек. Он немедленно вскочил на ноги, а смесь ярости с беспомощностью, искажавшая его лицо, обернулась паникой. Ирия подумала, что человек, имевший дело с городской гнилью, копавшийся в этой липкой трясине, продававший сластолюбцам человеческую плоть, должен бы проявить больше выдержки перед лицом ее управляющей. Она шагнула к нему и повернула его лицо так, чтобы он смотрел на нее, а не на винтовку Пятой. Ирия пригвоздила его к месту взглядом, подобно последнему удару топора, срубающему дерево, и мужичок отшатнулся.

– Ради вашего же блага надеюсь, что это наша последняя встреча. В противном случае боюсь, что сегодняшний разговор будет не худшим вашим воспоминанием.

Дон Марселино кивнул, мазнув бородкой по груди, и направился к выходу, не говоря больше ни слова. Он открыл дверь, за которой ждали два лакея, готовые препроводить его к воротам. Он выждал пару мгновений, покосился на кривую ухмылку Пятой. По блеску ее глаз было ясно: она хочет вывернуть наизнанку это бледное подобие человека.

Дверь закрылась, и Ирия почувствовала, как сжалось что-то внутри. Она предпочла бы не иметь ни малейшего представления о сношениях брата с молодыми людьми. Теперь она должна была делить эту грязную тайну с покойными членами семьи: с Амаро, Доситеу и даже с Кристиной. Скандал, с самого начала омрачавший брак Амаро, имел отношение к его наклонностям. Застав его в объятиях юноши, Кристина поняла, что он не сделает ее счастливой. Судя по письмам, обнаруженным Ирией под красной обложкой книги, ее будущая невестка хотела расторгнуть помолвку и сделать причину достоянием общественности. Доситеу вмешался, утихомирил кипевшие страсти и предложил соглашение, выгодное обеим семьям. И хотя поначалу Кристина отказывалась идти замуж за Амаро, давление родных, обещание Амаро измениться и – разумеется – любовь к нему привели ее к алтарю.

Теперь Ирия понимала, почему в «карточные дни» Кристина делалась такой мрачной и молчаливой. Она страдала от стыда и унижения, ведь ее муж искал удовлетворения желаниям, которые она утолить не могла. Содомию большая часть общества находила неприемлемой, а Доситеу прекрасно понимал, какие наклонности у его сына. Поэтому он разрешал его вылазки, лишь бы те не были спонтанны: если бы Амаро вновь застукали в постели с любовником, уже ничего было бы не поделать. К несчастью, Амаро связался с дурной компанией в лице дона Марселино, наживавшегося на его нуждах. Ирия не представляла, что бы с ним сделал отец, узнай он о постоянных вымогательствах, но весьма вероятно, что тело разбившегося насмерть дона Марселино нашли бы в каком-нибудь овраге.

Ирия снова опустилась в кресло за письменным столом и стала ждать Пятую. Было очевидно, что управляющая желает обсудить дона Исидро и их планы на его счет. Она уже несколько дней ходила за Ирией по пятам, чтобы начать этот разговор. Ирия, напротив, хотела тщательно продумать дальнейшие действия. Она поправила выбившуюся прядку и потерла ладони; вернувшаяся Пятая закрыла за собой дверь.

– С доном Исидро мы разберемся цивилизованно.

Пятая скривилась. Ее ведьминская сущность жаждала вражеских сердец.

– Как прикажешь, Ирия, – сказала она и закурила трубку – безмолвное свидетельство успешной охоты. – Но мертвые не упокоятся, пока пролитая кровь не будет отомщена.

– Пятая, ты должна мне довериться.

– Я доверяю.

– Тогда позови моего племянника. И мы поставим точку в этом деле, которое так дорого нам обошлось.

Баси лежала на полу, объятая отчаяньем. Прошло больше четырех недель, а месячное кровотечение так и не началось, вдобавок Баси часто тошнило, и у нее кружилась голова. Мать рассказывала, что во время беременности чувствовала себя схожим образом: она завуалированно пыталась подготовить к этому их с Матильдой. Кристина редко заводила с ними такие беседы, и они давались ей нелегко. Да и им с сестрой, по правде говоря, тоже, но Баси с безмерной благодарностью вспоминала все, что успела рассказать, хоть и не без труда, матушка, объяснив тогда, что не желает, чтобы они пережили тот ужас, который ей довелось испытать в юности во время родов, о которых она совсем ничего не знала…

Баси провела последние несколько недель в одиночестве, печальным призраком расхаживая по особняку, – слуги покинули дом, чтобы их репутацию не запятнал позор ее измены. Когда исчез Себастьян, лакеи за пару дней собрали все его вещи. Неделю спустя на пороге возник человек, сообщивший ей, что мебель заберут, чтобы продать на аукционе. Армия носильщиков вынесла все из дома; теперь тот стоял пустым, как плохонький музей. Тем вечером сопровождавший носильщиков маленький человечек, оказавшийся писарем, объяснил ей, что особняк выставлен на продажу и она должна освободить помещение.

Без денег, ведь приданым всегда распоряжается супруг, без связей, поскольку никто не желал поддерживать с ней общение, она стала бесцельно блуждающим духом, которому некуда пойти. Первой мыслью Баси было обратиться к сестре, но та вращалась в избранном кругу, и Баси не хотела компрометировать ее в глазах мужа и друзей. После долгих раздумий, разрываясь от ярости и заливаясь слезами жалости к себе, она наконец решила написать тете Ирии, что ей нужно вернуться в Галисию, но страх отказа не давал ей довести дело до конца. «Я вернусь, и, если она отвергнет меня, я хотя бы буду уже в Галисии», – подумала она, зная, что родная земля под ногами сама по себе принесет ей утешение. В Мадриде ее теперь не ждало ничего. Баси словно услышала зов корней, ощутила связь с галисийской землей так отчетливо, как никогда прежде. Как там говорила Сельса, ее обожаемая няня? Единение с зеленым мхом камней, с волшебной песней воды, с каштанами, усыпавшими осенние поля, поливаемые дождями… Баси должна возвратиться к своим. Ее небольших сбережений хватит совсем ненадолго. Она не знала, как жить со своим горем, несчастной долей изгоя и ребенком, растущим в ее чреве, но хотя бы она будет там. И, если все пойдет, как задумано природой, через восемь месяцев малыш появится на свет.

Брошенной всеми Баси пришлось самостоятельно уложить одежду и другие свои пожитки в четыре больших сундука. Затем она с большим трудом притащила их в парадную и снесла вниз по раздвоенной лестнице, ведущей на круглую площадку, обрамленную белыми колоннами. Единственным спутником ее стало отчаянье, а корсет с кринолином теперь показались тесной темницей. Баси не хватало воздуха, но ей нужно было выйти на улицу и нанять таратайку с возницей, чтобы вернуться в Галисию. Она не хотела ехать в дилижансе и делить его с простолюдинами. Может, Баси и впала в немилость, но она не вернется в родные земли подобным образом. Наконец после долгих поисков сеньор Густаво Калатрава, извозчик, показавшийся ей достойным человеком, сжалился над ней, несмотря на то, что одинокая дама без сопровождения мужа, торговавшаяся о цене поездки, была зрелищем непривычным и порицаемым общественностью. Она заплатила ему сверх меры, и он уступил, согласившись заехать за ней на следующее утро.

Поужинав луковым супом с черствым хлебом, теперь, ночью, она лежала в полном одиночестве, снова и снова вспоминая, как в мгновение ока рухнул ее мир, когда донья Эулалия застала ее в нежеланных объятиях дона Артуро. После этого она видела Себастьяна всего один раз: следующим утром, на рассвете, когда он заехал за парой вещей, надеясь, по его словам, что ее не будет дома. Взъярившись, она вскочила на ноги, пытаясь объяснить, что произошло в тот вечер, когда ему стало дурно и он удалился в уборную.

– Послушай, Себастьян, – сказала она, встав напротив него. – Это не то, что ты…

– Я не желаю тебя слушать, Баси, – ответил он с искаженным от боли лицом. – Мне слишком тяжело. Ты отрицаешь, что донья Эулалия видела тебя в объятиях Артуро?

Она разбито смотрела на него, а горечь разливалась у нее в груди.

– Не отрицаю, – наконец покачала головой она, и он, горько скривив губы, направился к дверям. Она пошла за ним, пытаясь остановить: – Но все не так, как тебе кажется, Себастьян.

– Уйди, я не желаю тебя больше видеть. – Себастьян миновал ее, кипя от гнева. – Ты надругалась над моими чувствами к тебе, а ведь я тебя боготворил…

– Я не могу тебя отпустить, – сказала она, оступившись от бегущих по щекам слез.

– Уйди!

– Выслушай меня! – завизжала она, плача от ярости.

Разочарование давило Себастьяну на плечи и отражалось в его взгляде; он грубовато отодвинул ее с пути и пошел к выходу.

– Это… это моя жизнь. Я всем рисковала ради тебя, Себастьян, ради жизни с тобой. Ты должен мне поверить: я никогда не была с другим, я бы никогда так с тобой не поступила. Я люблю тебя.

Вдруг эти слова – такие простые – прояснили ее чувства к нему, которые она не облекала в слова, поскольку они были ей непривычны, и те обрели форму, являя свою истинную и неоспоримую природу: она его любит. Но по жестокой иронии судьбы в миг совершенной ее искренности Себастьян абсолютно ей не верил: на мгновение он застыл в тишине, а обернувшись, посмотрел на нее с горшим разочарованием и презрением.

– Прежде ты ни разу не говорила, что любишь меня, Баси, – сказал он, пожимая плечами. – Знаешь, сколько времени я хотел услышать от тебя эти слова? И ты выбрала именно этот момент, когда жизнь, о которой ты мечтала, ускользает сквозь пальцы. Я и забыл, какая ты по натуре. Матушка предупреждала меня о твоем безмерном честолюбии.

– Ее честолюбие не меньше моего. – Вдруг в ней всколыхнулась гордость, заставляя вздернуть подбородок. – Но это не отменяет правдивости моих слов. Я не знаю, почему Артуро меня поцеловал, зачем захотел разрушить так мою репутацию, но уверяю тебя, не я начала это, и я не давала ему повода…

– Хватит лгать! Ты понимаешь, что означает, что ты не можешь этого отрицать? Знаешь, что это значит в глазах общественности? – прокричал он таким голосом, что Баси осеклась. – Тебя видели в его объятиях, льнущей к нему! Видеть тебя не могу, это невыносимо! Я никогда больше не хочу тебя видеть!

С этими словами он выскочил за порог и умчался бог знает куда.

Баси писала ему письма и передавала их дворецкому. Она знала, что Себастьяну придется повидаться с ним, чтобы забрать свои вещи. Письма так и лежали на подносе, стоявшем в кабинете на столе, потом рассыпались по полу, брошенные, как и сама Баси. В те дни, чувствуя себя так, словно увязла в липкой трясине и тина намертво пристала к ее коже, Баси задавалась всего одним вопросом: почему лучший друг ее мужа так поступил с ней? Она винила себя за фривольное поведение, за неуместное кокетство, за наивность, за тщеславие, которое тешило мужское внимание; она как наяву слышала грязные слова, слетавшие с чужих губ. «Дура, какая же я дура», – бичевала она себя все эти дни.

После вечерней молитвы сон вновь, как и каждую ночь до этого, обернулся кошмаром, где Себастьян кричал на нее среди огромного скопления людей, и как бы она ни пряталась, ее преследовали тяжелые взгляды и издевки знати, прежде привечавшей ее. Она видела и себя саму, и глумилась над собой за свое вечное желание всегда быть в центре внимания.

Она проснулась посреди ночи под нестихающий шум города за окном, чье-то пьяное пение и скрип стен особняка, все больше напоминавшего тюрьму. Баси снова провалилась в прерывистый сон, надеясь наконец увидеть лучи рассвета и тотчас же покинуть Мадрид. Из-за беременности она, вероятно, в ближайшем будущем уже не сможет отправиться в долгую поездку, не подвергнув опасности дитя. Она, конечно, не хотела сейчас становиться матерью, во всяком случае не таким образом. Но раз Господь счел нужным подарить ее ребенку жизнь, Баси не отвернется от него. Прикрыв глаза, она сдалась усталости и боли. Ее разбудил звон дверного колокольчика; Баси не сразу поняла, что происходит, но уже стояло утро. Серые лучи зимнего солнца пробивались сквозь мутноватые от пыли стекла. Она сбросила свое единственное одеяло, потерла глаза и щеки. Во входную дверь опять кто-то позвонил; Баси решила, что это, должно быть, извозчик. Она закуталась в шаль. В камине рассыпались прахом последние угли, и весь дом пронизал сырой холод, который источали стены. Поэтому она спала одетой. Баси быстрым шагом спустилась по лестнице – ее била дрожь, пробиравшая до костей, – и открыла дверь, не дожидаясь третьего звонка. Почтальон уже уходил, спускаясь по ступенькам крыльца.

– Извините, – позвала Баси, – вы принесли почту?

Юноша лет двадцати обернулся, кривовато улыбнулся и протянул ей несколько запечатанных сургучом писем.

Она безрадостно взяла их, поблагодарила почтальона и закрыла дверь. Усевшись на один из сундуков, она осторожно осмотрела их. Большая часть предназначалась Себастьяну: писали его друзья. Весьма вероятно, слова сочувствия из-за измены жены. Она решила прочесть несколько посланий, представляя, как новость передается из уст в уста, как ее смакуют, но правда оказалась еще более удручающей: ее удостоили лишь пары строчек – и то не все. Ей уже перемыли косточки и забыли о ее существовании. В дверь опять позвонили, и Баси подскочила на месте. Она подумала, что теперь это точно извозчик, и снова отворила дверь. Так и было: полный седовласый мужчина поздоровался с ней и принялся перетаскивать ее сундуки. Баси спустилась на улицу и окинула взглядом экипаж, который отвезет ее в Галисию. Ее поджидала таратайка с единственной лошадью, старой, измотанной, явно знававшей лучшие времена. Конечно, не четырехколесная карета-берлина, но все-таки она могла как расположиться внутри, так и сесть рядом с сеньором Калатравой.

– Поторопитесь, сеньора, поездка будет долгой, в пути проведем не один день.

Баси не ответила: она так жаждала поскорее покинуть Мадрид, что вскочила на пыльные козлы. Они затрещали, как неугомонные сверчки летом. Когда извозчик закончил загружать ее вещи, он сел рядом и подстегнул лошадь ударом хлыста.

Они направились по главной улице Майор; стоял серый день, в который не хотелось выходить из дома, но вокруг до самой улицы Платериас сновали повозки, носильщики, цветочницы. На пути им попадались нарядные господа в сюртуках, ехавшие верхом; некоторых Баси помнила по званым вечерам. Во всевозможных пролетках восседали дамы: знатные сеньоры и сеньориты из высшего общества, которое навеки ее отвергло. Мужчины игнорировали ее, а женщины обменивались жалящими репликами, прячась за веерами. Но вскоре повозка Баси затерялась возле садов Буэн-Ретиро, и она сказала себе, что, по крайней мере, ей больше не придется видеться с этими людьми.

Они cпустились по улице Альмудена, добрались до моста Сеговия, свернули на аллею Флорида и покинули Мадрид. Баси невольно вспомнила свое прибытие в столицу – она ехала в экипаже с кучером и двумя лакеями, а вещи везли в отдельной повозке. Теперь она уезжала – с запятнанной репутацией, сидя рядом с возницей в старой таратайке, сомневаясь, что та не развалится до конца пути.

За весь день они обменялись едва ли парой слов, исключительно по существу. Сеньора Калатраву молчание не тяготило, а Баси занимали мучительные мысли, которыми она не собиралась делиться с чужаком. Время текло медленно и монотонно, стук колес отдавался в душе и костях. Они заехали на небольшой постоялый двор, чтобы поесть. Перед отбытием из Мадрида сеньор Калатрава взялся закупить все необходимое для путешествия: обед путникам готовили из тех продуктов, что они привезли с собой. Ночевать Баси пришлось на чердаке с крошечным слуховым окном. Он показался ей грязным, затхлым и сырым.

Новый день начался не лучше: он был не менее сер, а резкие порывы ветра грозили заморозить тех несчастных, что неосмотрительно осмелились бросить ему вызов; Баси уставала все сильнее. Когда они ехали по холмистой местности, ей иногда приходилось слезать с повозки и несколько лиг идти пешком, чтобы не нагружать лошадь; временами становилось так холодно, что не спасала никакая шаль. Что хуже, к вечеру разразилась гроза, и ей пришлось ночевать в чистом поле, под повозкой, сквозь щели в которой сочилась вода. Баси почти не смыкала глаз: раскаты грома сотрясали и небо, и землю. Наконец гроза ушла, и Баси забылась неглубоким сном, не принесшим ей облегчения.

Она проснулась, по-прежнему оглушенная после чудовищной ночи, которую не забудет никогда, и удивленно огляделась: сеньора Калатравы рядом не было. Она испуганно вскочила на ноги и бросилась искать повозку со своими сундуками, вещами, драгоценностями и деньгами. Она кричала – сперва звала его, а удостоверившись в своем полном одиночестве, выла от бессилия. Хороший человек оказался просто человеком, обыденным в своей корыстности. Он забрал все, что у нее было. Оставшись одна, без денег, без средств и без связей, Баси села посреди дороги, не зная, что делать: ее переполняли страх, гнев, досада, жалость к себе. Она просидела так больше часа, прежде чем отправиться в путь. Она сказала себе, что все, что ей остается, – добраться до Галисии, которая нынче казалась ей раем. Тучи над головой порой давали ей передышку, но после полудня, в довершение всех ее бед и унижений, снова поднялся ветер, начался проливной дождь.

Цепенея от холода, натянув шаль на голову, чтобы хоть как-то укрыться от непогоды, Баси шла, сглатывая слюну, с зимней стужей на сердце, с каждым шагом пробирающей ее до костей. Шла по вязкой размытой дороге, проваливаясь в слякоть, поскальзываясь в туфлях на каблуке, будто брела по пролитому маслу. Шла до изнеможения, пока у нее не подломились колени и она не рухнула в грязь, когда порыв ветра сбил ее, вымокшую до нитки, с ног. Тогда она снова закричала под грохот грозы и разрыдалась, молотя кулаками по земле в безбрежном отчаянии. Она поползла к обочине, надеясь укрыться под сенью какого-нибудь дерева, но силы кончились: она так и осталась стоять на коленях посреди дороги. Ее трясло; вспышки молний казались ей преддверием ада. Она вяло встряхнулась: «Переживи эту ночь, Баси».

Она чувствовала себя дурой, проклинала себя, думала, что ей не стоило ни к чему стремиться, желать лучшей жизни, строить из себя что-то – она всего лишь женщина во власти мужчин. У нее не осталось сил даже на плач, и она прижала колени к груди, почти теряя сознание. Глаза закрывались, усталость брала свое, распространяясь по телу. Баси попыталась привстать, как вдруг заметила за спиной какое-то движение. Она обернулась, ожидая увидеть дикого зверя, решившего полакомиться ею, но то был вороной конь, поднявшийся на дыбы, чтобы не затоптать ее.

Баси подняла руку – и рухнула в грязь от изнеможения. Она едва различала силуэт всадника, силы покидали ее, мысли трубили отход, и она взмолилась Богу: если ей суждено умереть этой ночью, пусть все случится быстро.

Андре поправил серый сюртук и посмотрелся в зеркало. Аккуратная прическа, жемчужный костюм, узорчатый жилет, новенькие ботинки – шрамы от пережитой трагедии сделались совершенно невидимы. Один он знал, что они никуда не исчезли. Он резко развернулся, как только дон Косме сообщил, что дон Исидро с его людьми, включая однорукого дона Орасио, ждут их внизу. Встречу Ордасов и Кастронавеа решено было провести в доме в О-Барко, где они сейчас и находились.

Андре достал платок и вдохнул цитрусовый аромат с тонкой ноткой лаванды. В отличие от него, Ирия по своему обыкновению встречала гостей, с которыми предстояло обсудить важные дела, в рабочей одежде.

Их былое взаимопонимание улетучилось. Между ними выросла слишком высокая стена, возведенная ревностью, от которой он так и не сумел избавиться. С того разговора прошел месяц, и Ирия не переставала видеться с доном Фелипе; они ездили верхом, ходили на пикник и званый ужин. Она часто приглашала его и при этом говорила, что разорвала с ним интимные отношения, но не собирается разрывать дружеские.

– Ты могла бы перестать видеться с ним и положить этому конец, – сказал он ей как-то вечером, и каждое слово было исполнено надежды.

– Я никогда на это не пойду, мой король, – укоризненно ответила она, глядя на него своими дикарскими глазами. – Это не мой путь.

Больше он с ней не спорил, держа свое одиночество и тоску при себе: он хорошо знал Ирию и понимал, что, если она заметит глубину его недовольства, он потеряет ее навсегда. Она никогда не допустит, чтобы кто-то приказывал ее сердцу: оно неукротимо, и завладеть им не способен никто – даже Андре.

Он тоже принимал ее приглашения на эти прогулки и выезды, чтобы быть рядом, притворялся, что не было ничего неестественного в том, что его любимая женщина прогуливается рука об руку с доном Фелипе, ее бывшим любовником, который надеялся вернуть Ирию в свои объятия и сделать своей женой. Андре не мог смотреть, как она приближается к этому человеку. Он напрягался и чувствовал, как его вежливые манеры и приветливая улыбка становятся натянутыми, а взгляд – потухшим. Как бы ему хотелось не видеть больше этого дона Фелипе. Он молча страдал, смотря им вслед: она опиралась о его предплечье. Андре не был для нее единственным. Все, что он знал об Ирии, испарилось – будто бы испарился он сам. Она казалась другой: ее смех, ее любезность, ее сила – все принадлежало незнакомке. Почему она так к нему жестока? Что стало с их прежней близостью, когда хватало одного взгляда, чтобы понять друг друга?! Куда подевались их игры, веселье, нежность?! Но после, обезумевший от несбыточных желаний, он понимал: в нем говорит его ревность, жажда обладать ею, стремление стать хозяином положения и вернуть все «как было», хотя в действительности ничего не изменилось, лишь он стал смотреть на нее иначе, а раньше ему бы и в голову не пришло ревновать ее к каждому – будь то мужчина или женщина, – с кем ей довелось сблизиться и поддерживать связь, разбираясь с управлением владениями.

Так Андре и выживал – то терпя кошмарные званые вечера, то радуясь проблескам, когда они оставались наедине и появлялась его прежняя Ирия. Он дорожил мгновениями, когда она возвращалась к их былой близости, и чувствовал себя жалким, оттого что внутренне проклинал Ирию, когда видел, что вновь теряет ее. Он понимал, что борется сам с собой, и знал, что терпение – это та добродетель, что вернее всего поможет ему вернуть ее. «Она любит тебя и только тебя, она бы никогда тебе не солгала», – твердил он, стоя перед зеркалом. Он сказал себе, что нельзя поддаваться ярости и бессилию, нельзя обвинять ее в распутстве и игре с его чувствами.

Андре покинул спальню, спустился в парадную и стал ждать, когда Ирия выйдет из кабинета. «То, что сейчас будет с доном Исидро, еще раз подтверждает, что все решения она принимает без тебя, – внезапно подумал он и тут же укорил себя: – А разве она не всегда так делала, дурень? Не слушай голос ревности, или потеряешь ее». Противоречивые мысли начали терзать его не так давно. Он неделями задавался вопросом, не отстраняет ли его Ирия от управления семейными делами, как в случае с Марселино Видалем; она принимала решения, с которыми Андре был не согласен, как вот-вот случится с доном Исидро. В большинстве случаев Андре приходил к выводу, что в нем говорит обида на нее. Но все же она так непреклонна… Ирия не перестанет встречаться с доном Фелипе, потому что она слишком дорожит своей свободой, и не пройдет по коридору в спальню Андре, пока ревность живет у него в сердце. К своему собственному отчаянью, Андре не представлял, как исцелиться от этого недуга, иногда ему даже не удавалось держать себя в руках, и он беспомощно сжимал кулаки, сотрясаемый чудовищной силой любви, заставлявшей его бесцельно скакать верхом в дождь и кричать от бессилия.

Появилась Ирия в сопровождении Пятой. Она погладила его по щеке, хотя оба они не забыли о своих разногласиях: Андре считал, что дона Исидро надо отдать под суд, расквитаться с ним при помощи закона, но Ирия придерживалась иного мнения. «Мы ничего не докажем. Прошло столько времени, что дон Исидро наверняка уже избавился от улик в шахте, а что касается имения… Из доказательств у нас только увечье его наемника и твои показания. Никто, кроме тебя, не видел этих людей. Вдобавок ты даже не был свидетелем того, как они поджигают дом, и все они уже мертвы. Остается твое слово против слова дона Исидро», – сказала она. Ирия считала, что лучше забыть обо всем произошедшем и пойти на мировую с доном Исидро. «Месть никого не вернет, лишь прольет больше крови. Я не стану рисковать тобой». Он возразил: может быть, их видел кто-то другой, и еще удастся навсегда отправить негодяев за решетку. Но Ирия была непреклонна, и Андре вышел из себя – отчасти из-за ее отношений с доном Фелипе, отчасти из досады, что она ему не принадлежит. Наконец вмешалась Пятая и положила спорам конец: «Дон Андре, я сильнее всех хочу иного исхода, но хозяйка уже все решила. Не настаивайте больше».

– Прости, что повысил голос, – сказал он. – Это неприлично и… прости. Ты глава этого дома и нашей семьи, я никогда ничего не имел против и впредь не буду.

Она встала на цыпочки и укусила его за ухо.

– Мой король, тебе не за что просить прощения.

Она сбивала его с толку.

Исидро с доном Орасио и полковником Феликсом де Монтекастро ждали прибытия Ирии де Кастронавеа. Их разместили в довольно просторном зале с тремя высокими окнами, выходившими во внутренний дворик с изящным фонтаном. Исидро немного выпрямился, одернул кружевные манжеты рубашки, поправил узорчатый жилет. Он снял цилиндр, оставил трость в левой руке, облаченной в перчатку, и с большой осторожностью повесил пальто на спинку одного из кресел, молчаливыми стражами расставленных вокруг длинного обеденного стола на восемь человек, торжественно стоящего в центре комнаты. Его столешница была украшена филигранной деревянной инкрустацией с гербовым щитом рода. Исидро прошелся по залу, провел ладонью по столу, миновал лучи света, в которых витали пылинки. «Холодный и солнечный день выдался сегодня».

В первый раз он был здесь – в этой самой комнате – много лет назад, когда пытался убедить твердолобого дона Доситеу не совать нос в его дела. В тот день старик предупредил его: «Раз уж вы взялись добывать уголь, добывайте, но помните: за поголовье моих коров отвечать будете головой». Галисиец наверняка намеревался исполнить угрозу, но, если подводить итоги, Исидро потерял только нескольких человек под началом дона Орасио, да тот стал калекой. А Кастронавеа потеряли половину своей семьи и главное родовое имение. Он чувствовал, что одержал победу, хотя и не безоговорочную, ведь пришлось признать существование серебряной руды и надо было отправлять деньги бесполезным чиновникам.

Исидро кашлянул, и дон Орасио вытянул за цепочку карманные часы, чтобы узнать, сколько времени. Полковник тем временем расхаживал по комнате, прямой, как палка: вероятно, пытался выглядеть важно. На мгновение Исидро засмотрелся в окно, разглядывая крыши О-Барко, блестящие и матовые после ночного дождя: хорошо бы эта донья Ирия оказалась сговорчивее дона Доситеу. Ей наверняка уже известно, что это он подстроил гибель ее родных, и соблазн отомстить велик; однако если она неглупа, то поймет, что сама запятнает руки кровью, если не пойдет на мировую. «На войне потери всегда несут обе стороны, а скотоводы потеряли уже достаточно».

У него за спиной открылась дверь; выждав мгновение, он обернулся и увидел сумасшедшую управляющую, спасшегося от смерти вместе с тайной Наседейро младшего внука дона Доситеу и женщину лет тридцати – донью Ирию де Кастронавеа. В чертах ее лица было что-то несгибаемое, а смотрела она так, как обычно глядят мужчины. Она и одевалась, как мужчина: плотные брюки для верховой езды, мачете на поясе, высокие сапоги, плащ за спиной. В ее статной фигуре было что-то пугающее; в зеленых глазах словно кипел неистовый поток или бушевала жестокая буря; она чем-то напоминала своего отца. Юноша посмотрел на Исидро сдержанно и вдумчиво, будто пытался понять, что за душа обретается в его теле. Тот встретил его взгляд – безжалостно, как и всегда.

– Добрый день, дон Исидро. – Голос хозяйки соответствовал ее облику. Она жестом указала ему на кресло и расположилась в одном из соседних. – Настало время для разговора.

Исидро сел и взглянул на донью Ирию с гранитной твердостью, но вдруг понял, что женщина перед ним холодна, как зимняя стужа. Надо было обладать невероятной выдержкой, чтобы сесть с ним за стол переговоров, с сукиным сыном, который приговорил ее родных к смерти. Однако губы хозяйки даже не дрогнули. «С ней надо быть осторожнее, – подумал он. – Такая женщина может оказаться опаснее дона Доситеу». Мальчишка устроился рядом с теткой, сложил руки на столе и сплел пальцы в замок.

– Настало, – согласился Исидро.

На миг он перевел взгляд на Пятую: ее вид его тревожил. Она походила на такую зиму, когда никакая одежда не спасет от лютого холода. Дикарка смотрела на дона Орасио и криво усмехнулась ему, достав – вот сукина дочь! – его трубку и почесав ею тыльную сторону левой руки. Уловивший тонкую иронию солдат – он-то не мог больше почесать эту руку – поджал губы и жестом дал управляющей понять, что желает отправить ее в ад. Та даже не изменилась в лице. Дон Феликс отнесся к этой сцене довольно безразлично и сосредоточился на разговоре Исидро и доньи Ирии.

– Послушайте, дон Исидро, вы отняли у меня полжизни. Мне не нравитесь ни вы сами, ни люди, не гнушающиеся насилия ради достижения своих целей. Я не считаю вас хорошим человеком и не доверяю вам. Мы оба понимаем, что вы не признаете, что случилось в Ас-Айрасе. Сперва мне хотелось добиться вашего повешенья или отправки на каторгу. – Исидро сделал нетерпеливый жест, досадуя, что разговор начался не лучшим для него образом. Но иного и не стоило ожидать: она знает, что он в ответе за пожар и гибель ее родных, потому он и не надеялся, что его примут с распростертыми объятьями. – Но мои чувства к вам уже не имеют значения. Я не желаю продолжения борьбы, но мне нужны гарантии того, что наши распри останутся в прошлом. Мой племянник поправился, имение я, как вам известно, собираюсь восстановить и хочу добиться мира между нашими семьями. К тому же ваш сын женат на моей племяннице Баси, и, наконец, я не желаю делить кров с толпой людей, нанятых для охраны дома; полагаю, что и вы тоже.

– Правильно полагаете, – ответил он, отметив про себя, что хозяйке неизвестно, что произошло в Мадриде между его сыном и ее племянницей. Надо было признать, что гордость снохи его удивила. Она не рассказала родным в Галисии о своих бедах. – Что вы предлагаете?

– Я предлагаю следующее: вы оплатите восстановление имения и продадите мне шахту Наседейро. Также вы пообещаете, что больше не будете разрабатывать новые месторождения на наших землях, а я дам вам слово, что в случае, если этим захочет заняться кто-то другой, мы отдадим предпочтение вам. В обмен на это мы не станем ничего сообщать властям о ваших действиях в шахте и ваших людей – в имении. И, наконец, мы не станем искать возмездия за случившееся.

Исидро взглянул на нее. Кажется, это окончательное предложение, но, если он заплатит за восстановление имения, его смогут впоследствии обвинить в том, что он имел отношение к пожару: это стало бы молчаливым признанием вины. Вдобавок, хотя серебро в шахте скоро иссякнет, угля хватит еще на два года добычи.

– Я готов оплатить восстановление Ас-Айраса при условии, что будет четко обозначено, что я помогаю Кастронавеа лишь потому, что мы родственники. Мне потребуется от вас, скажем, письмецо с соответствующей просьбой. Если вы выполните это условие, можете на меня рассчитывать. Что касается шахты, я согласен: если вы хотите ее получить, я продам ее вам через три года.

– Мы можем дать вам один год, – встрял дон Андре.

– Это очень короткий срок.

– Мы оба знаем, что с продажи шахты вы оплатите восстановление всего имения, и у вас останется излишек, – возразила донья Ирия. – Так что позвольте мне получить какую-то прибыль от шахты, раз уж она находится на моих землях, а мы с вами родственники.

– Мне понадобится не меньше двух лет, – ответил он. – Поймите, я вложил в шахту огромную сумму денег и еще не покрыл расходы…

– Я понимаю, что срок очень короткий, дон Исидро, – перебила она, подавшись вперед с решимостью дикого зверя, крадущегося к добыче, – но вам придется мне уступить. В противном случае вы окажетесь в петле, или же все мы утонем в крови. Прежде чем вы мне откажете, я прошу вас только вспомнить о браке вашего сына с моей племянницей и учесть его в своих расчетах.

Дон Исидро выдержал взгляд хищницы и понял, что это не пустая угроза. Если он не примет ее предложения, эта женщина ни перед чем не остановится, и она ясно дала понять, куда собирается его ударить. Исидро покосился на полковника с доном Орасио. Потом на умалишенную управляющую, покуривающую трубку дона Орасио и по-прежнему прожигающую того взглядом, желая вкусить его крови. Исидро не мог быть уверен, что дон Феликс не закончит так же, как дон Орасио, а сумасшедшая не отрежет сыну и жене Исидро головы. Вдобавок он многое мог потерять, если Кастронавеа удастся доказать в суде, что он обманывал корону. С другой стороны, он мог удвоить число смен в шахте и добыть побольше угля, пока не истечет отведенный ему – весьма прибыльный – год. Таким образом, ему придется заплатить за разрушенный дом, но с продажей шахты деньги ему вернутся; к тому же, продав оскудевшую шахту, он все равно останется в выигрыше.

Исидро еле заметно кивнул, стиснув зубы, и протянул ей руку. Она презрительно посмотрела на него и отказалась ее пожать.

– Мне хватит договора купли-продажи, который вступит в силу через год, и выплаченных вперед денег на дом, – сказала она. – Я пришлю вам письмо с просьбой по-родственному помочь с восстановлением имения.

– Не сомневайтесь, я немедленно ее удовлетворю.

Исидро поднялся с места, и донья Ирия последовала его примеру.

– Сеньорита Кастронавеа.

– Дон Исидро.

Они попрощались, не прикоснувшись друг к другу, и он отправился восвояси, сочтя, что эта женщина говорила искренне. Она хотела начать с чистого листа, но не любой ценой. Она так боялась потерять еще одного члена семьи, что не готова была рисковать, но все же рискнула бы, если бы Исидро загнал ее в угол, как раненого зверя. Тогда она могла стать опасна. Поэтому Исидро остановился, не дойдя до двери. Он не хотел, чтобы возникли сложности после заключения договора.

– Пока я не ушел, я должен сообщить вам кое-что о вашей племяннице Басилисе. – Она угрожающе приподняла бровь. – Во время нашей беседы мне стало ясно, что вам ничего об этом не известно, и мне кажется, что вам стоит знать, пусть даже поведать об этом придется мне. – Он помолчал для пущего эффекта, забирая свое пальто и перекидывая его через руку. – В Мадриде вашу племянницу застали в объятиях другого мужчины. Мой сын собирается подать прошение на развод и объявление брака недействительным. Больше я о ней почти ничего не знаю. Пару недель назад она уехала из дома – его уже успели продать – в неизвестном направлении.

К удивлению Исидро, ни один мускул не дрогнул на лице хозяйки дома. Ее племянник, напротив, взволнованно посмотрел на нее, а управляющая щелкнула языком, будто услышанное ее обеспокоило.

– Благодарю, что сообщили мне.

– Сеньорита Кастронавеа, – повторил он и направился к выходу в сопровождении своих людей.

Андре посмотрел на Пятую, та мельком глянула на него в ответ. Было заметно, что управляющая недовольна решением Ирии и жаждет крови и мести. Тогда он повернулся к тете: подобно коршуну, она провожала глазами удалявшегося дона Исидро. Тот покинул комнату, оставляя после себя зловонный смрад, присущий всякому мерзавцу, губителю чужих надежд и светлого будущего. К тому же новости о том, что случилось с Баси в Мадриде, услышанные ими из порочных уст дельца, осели горьким осадком. Девочка была не столь горда, чтобы не попросить о помощи в такой тяжелой ситуации. Она бы не принесла собственное благополучие в жертву гордости. Вдобавок что-то в этой истории не складывалось. Баси была слишком умна, чтобы броситься в объятия любовника, ведь она уже осуществила свою золотую мечту о жизни в достатке и высоком положении в обществе. Конечно, она могла влюбиться, но сердце Баси можно завоевать только поклонением ей. Он спросил себя, не толкнуло ли ее тщеславие в объятия какого-нибудь льстеца, не заигралась ли она в кокетство, зашедшее слишком далеко?

– Андре, – вдруг позвала Ирия. – Ты должен найти сестру. С Баси что-то стряслось. Возьми коня и поезжай с доном Мануэлем дель Ойо, он изучил эти горы еще во времена последней войны; если возникнут трудности, он сослужит тебе хорошую службу.

Андре вяло кивнул. Прежде ему не составило бы труда подчиниться ее приказу, но теперь им словно повелевала чужая женщина. «Если я уеду, сюда явится дон Фелипе, и мое отсутствие откроет ему дорогу для возобновления их отношений, – тревожно подумал он. – А если она поддастся искушению и затащит его в постель?» Грудь снова сдавило, ревность опять отдаляла его от Ирии, от ее мелодичного смеха, бархатных прикосновений, заботливых жестов, захватывавших его и влекущих в вечный рай.

Он приблизился к ней и едва не поцеловал в губы, но присутствие Пятой остановило его. Заметив, что он нуждается в ее близости, Ирия взмахом руки велела управляющей покинуть комнату. Они ждали, пока закроется дверь; он чувствовал себя беспробудным пьяницей, ищущим пустую бутылку, чтобы выпить последние капли. Угадав его желания, она обняла его за талию и позволила себя поцеловать. На мгновение Андре снова почувствовал ее своею, будто бы невозможного кошмара, в котором она делила ложе с другим, не существовало вовсе. Она медленно отстранилась и посмотрела на него.

– Ты должен ехать, я боюсь за Баси.

В нем вновь всколыхнулся страх: как оставить ее одну с доном Фелипе, с которым они прежде были вместе? Его мысли наводнило море образов: она стонет, а он ласкает ее со спины, сперва нежно, потом все более яростно; она шепчет непристойности, достигая экстаза, и они лежат рядом, переплетя ноги, неспешно целуются и, поддавшись сиюминутному порыву, объясняются друг другу в любви. Он сглотнул, пытаясь прийти в себя, и с трудом кивнул. Она еще раз его поцеловала.

– Эх вы, мужчины, с вашими представлениями о мире! Вы полагаете, что он вращается вокруг вас.

– Ты… – произнес он, ища нужные слова. – Ты и есть мой мир.

– Я знаю, родной, – ответила она, погладив его по щеке, понимая, какая борьба разворачивается в его душе. – Но если ты любишь меня, тебе придется нести ношу этой любви: я женщина свободная, как никакая другая, и я ни за что не откажусь от своей свободы.

– Я знаю.

Заглянув в ее зеленые глаза, он на миг перенесся в долины Галисии, в ее ущелья и холмы, и снова поцеловал ее, чувствуя, будто испивает из ее уст само прошлое, саму эту землю – любить ее значило любить саму Галисию. Он отстранился и вышел из комнаты, решив, что лучше не задумываться об этом больше, а не то ему не хватит духу исполнить приказ и отправиться на поиски сестры. Закрывая дверь, он убеждал себя, что, быть может, расстояние смирит смятение, поселившееся у него в груди, и наведет порядок у него в голове. По дороге в спальню его не покидало ощущение, что он оставляет поле битвы и проигрывает войну: Ирия с доном Фелипе сблизятся сильнее, в ней пробудится любовь к нему. Но как бы там ни было, Андре ничего не мог с этим поделать.

Матильда задержалась перед зеркалом и вспомнила, что сегодня четверг. В отличие от последних дней, на ясном, безоблачном небе сияло солнце, и даже не дул ветер. Она отправилась бы, как обычно, навестить дона Рамиро в консерватории, если бы не скандал с участием ее сестры Баси. Матильда всегда с нетерпением ждала этих тайных встреч, таких желанных для ее измученной неволей души. Они продолжались до самого начала зимы; ее короткие – час или два – визиты в консерваторский кабинет дона Рамиро становились все привычнее, все обыденнее, как и сами их отношения. Совсем как когда он давал ей уроки музыки в имении. Они пришли к молчаливому согласию о том, что им остались только эти встречи, во время которых самое большее, что он себе позволял, это храбро взять ее руку в свои в порыве демонстративной сердечности.

Но она получила письмо от Ирии, где рассказывалось о том, что стряслось с Басилисой, и им пришлось перестать видеться. По крайней мере на время. С тех пор как их встречи прекратились, Матильда погрузилась в мутное, однообразное существование. Порой она прижимала руку к груди: ей не хватало воздуха. Матильда чувствовала себя в заточении в этом одиноком доме, в нежеланном браке и каждый день ходила по краю бездонной пропасти, из которой не было спасения. Ей необходимо было видеть дона Рамиро, как необходимо видеть солнечный свет каждое утро. Хотя они не выходили за рамки приличий, они все же оставались наедине без присмотра мужа, и это могло породить слухи о непристойной связи. Поэтому Матильда отправила ему простую записку, надеясь, что дон Рамиро поймет, что им лучше на время отдалиться друг от друга. Злой рок снова навис над ее семьей. «Сперва несчастный случай с обвалом, потом пожар, теперь скандал», – подумала она. В любом случае каждый четверг, а иногда и вторник, она одевалась, как для встречи с доном Рамиро, но отправлялась только погулять в сады неподалеку, чтобы развеять свое одиночество.

Поправив перед зеркалом прическу, она заметила залегшие под глазами тени и подумала, что не похожа на двадцатилетнюю: она будто прибавила десяток лет. «Я разом постарела сильнее, чем за всю свою жизнь», – мысленно вздохнула она, вспоминая простодушную улыбку дона Рамиро, то, как он путался в словах в ее присутствии. Она тосковала по их встречам, но мысли ее были заняты другим: от беспокойства за сестру сжималось в груди сердце. Безжалостность мадридского общества по отношению к Баси отчасти уже отразилась и на них.

Кто-то из приятелей ее мужа стал искать отговорки, чтобы не навещать их, и – что хуже – Матильду с Хайме перестали приглашать на важные званые вечера. У мужа возникли трудности в банке: несколько партнеров теперь не хотели иметь с ним ничего общего. Они с мужем были не столько знатны, сколько богаты, а теперь их репутация вдобавок запятнана по вине ее «беспутной сестры», как нынче называли бедняжку Баси. «Я в это не верю, – сказала она тогда. – Моя сестра высокомерна и тщеславна, ее может ослепить богатство или власть, но она неглупа, Хайме». Муж ничего не ответил. Только пожал плечами, пренебрегая слухами и ожидая прибытия из Галисии Андре. Тот собирался найти Баси во что бы то ни стало и выяснить правду.

Матильда пощипала себе щеки и приготовилась к выходу на прогулку. Хотя бы это на время уймет ее тревогу. Она бросила на себя последний взгляд: туго затянутый кринолин, поверх которого надето приталенное темно-синее платье из атласа и тафты с длинными пышными рукавами и украшавшими подол воланами. Она поправила низкую шляпку с полями и вышла из спальни. Пройдя по галерее, Матильда сбежала по огромной роскошной яшмовой лестнице в парадную. Там ее остановил дворецкий.

– Сеньора, – сказал он, – для вас письмо.

Она задержалась, не успев открыть зонтик от солнца.

– Вы знаете, от кого оно? – спросила она.

– На конверте значится имя дона Родриго Кастельяра-и-Фицэрберта, маркиза дель Альто-Альбуркерке, сеньора, – ответил он.

Матильда взяла письмо с серебряного подноса, немного нахмурившись. Насколько ей было известно, они не водили знакомство с этим маркизом – и точно не такое близкое, чтобы он писал ей напрямую, не через супруга. Кивнув, она поднесла письмо к глазам и прочла:

«14 декабря 1847 г.

Достопочтенная донья Матильда.

Могу представить ваше удивление: я осмелился написать вам письмо, а ведь мы даже не знакомы с вашим мужем. Поверьте, я делаю это из крайней необходимости, поскольку чувствую себя обязанным сообщить вам, что ваша сестра находится под моей крышей. Она неделю горела в лихорадке, и лишь вчера вечером, когда она пришла в себя и к ней отчасти вернулись силы, мы сумели выяснить, как ее зовут. Но она по-прежнему очень слаба: я нашел ее неподалеку от Мадрида во время жесточайшей грозы, промокшей до нитки, бредущей по дороге в темноте. Если бы луч света не озарил на мгновение мой путь, мой конь мог затоптать ее. Она поведала мне о своих злоключениях, о том, как извозчик бросил ее, украв все ее вещи, по дороге в имение вашей семьи в Галисии.

Я пишу вам с просьбой приехать в мой особняк неподалеку от столицы: ваша сестра нуждается в утешении и близости родного человека. Но она также настаивает на том, что вы должны приехать одна и сохранить письмо в строжайшем секрете – по причине, которую она объяснит вам лично. Адрес прилагаю к письму.

Я не понаслышке знаком с людским злословием, со сплетнями и опалой и понимаю, какой вред они могут нанести; независимо от того, правдива ли история вашей сестры, произошедшее никоим образом меня не касается, и можете быть покойны: здесь, в моем доме, она в полной безопасности, и никто ее не обидит.

Сердечно прощаюсь с вами,

дон Родриго Кастельяр-и-Фицэрберт,

маркиз дель Альто-Альбуркерке».

Матильда сложила письмо и велела дворецкому немедленно готовить экипаж. Слуга ответил кивком. Она направилась было к выходу, но на мгновение задержалась.

– Постойте, скажите хозяину, что мне пришлось отлучиться по неотложному делу, касающемуся моей сестры. Она нашлась, – сказала Матильда. – Я все объясню по возвращении.

Дворецкий, высокий человек с широким лбом и выдающимся носом, выделявшемся на его лице, кивнул и очень осторожно приблизился к ней.

– С вашего позволения, я хотел бы предложить, чтобы вас сопровождали два наших лакея, – сказал он. – Они будут полезны, если вам понадобится передать сообщение, и помогут со всем, что потребуется сеньоре.

– Хорошо.

Она спрятала письмо в карман и медленно выдохнула, чтобы успокоиться. Кажется, Баси по крайней мере в безопасности, и раз она просила сохранить все в тайне, значит, ей надо обсудить с сестрой какой-то деликатный вопрос.

Матильда открыла зонтик и спустилась по ступеням, как только у входа в здание возник кучер. Она самостоятельно села в карету, предварительно назвав вознице адрес. Тот щелкнул вожжами, и лошади поскакали вперед, а Матильде стало враз и горько, и сладко: с одной стороны, какое облегчение, что сестра нашлась и она в безопасности; с другой же, ей было тревожно от того, что Баси хочет видеть ее одну.

Она была его музой, как облака,

кутающие обнаженное небо,

как дождь в дни неразделенной тоски,

как огонь в камине зимой.

Она обрела покой в преданном взгляде

этого человека, желавшего только ее счастья,

и улыбнулась ему со всей нежностью вселенной.

Девять месяцев спустя

Баси снова встала, сонно устроилась в кресле-качалке и дала грудь ребенку. Тот немедленно принялся жадно сосать: его беспокойный, горестный плач прервался, будто внезапно стихшая буря. Баси вгляделась в ночь, в сады маркиза дель Альто-Альбуркерке, где росли черешня и миндаль. Она обязана дону Родриго жизнью. Он не только спас ее в ту грозовую ночь, но и взял под свое крыло, невзирая на то, что ее заклеймили изменницей. На протяжении этих месяцев многие пытались настроить его против нее, прикрываясь притворным беспокойством. Она же просто рассказала ему правду. Маркизу было под семьдесят, он жил уединенно, покинув мадридский двор, где имел огромное влияние благодаря своим действиям в войне за независимость; выслушав ее, он не стал выносить никакого суждения. Только шумно выдохнул и позвал своего дворецкого.

– Сеньора задержится у нас надолго, – сказал он, а затем повернулся к Баси и взглянул на нее из-под густых бровей. – Вы можете родить ребенка здесь, донья Басилиса, вы не доставите нам никаких хлопот. Я понимаю, что вы не хотите возвращаться домой, не разрешившись от бремени, и терпеть во время беременности насмешки тех, кто считает, что отцом является ваш предполагаемый любовник. – Она тихонько кивнула, отчаянно благодарная ему. – Мне всегда казалось, что сплетни делают жалкими и презренными тех, кто их распространяет. Того, что я от вас узнал, мне более чем достаточно, чтобы приютить в своем доме порядочную сеньору и добрую христианку.

Позже, когда она прожила у него уже какое-то время, дон Родриго поведал ей и о своих бедах: он был женат, но его маркиза сбежала много лет назад, и он больше ничего не слышал о ней. Дон Родриго был глубоко верующим человеком и жил по законам церкви – каждый день посещал мессу, исповедовался, молился до и после каждой трапезы, – а потому хранил верность супруге, хотя больше всего на свете хотел иметь детей. Быть может, именно из-за своего прошлого, а может быть, поверив в историю Баси, он решил защитить ее. Сухощавый маркиз производил впечатление человека, не терпящего людского злословия: за свою жизнь он наслушался всяческой околесицы о том, как надо обращаться с женщинами, чтобы они не сбегали от своих мужей. Ему довелось побывать жертвой бесчисленных критических высказываний в этом духе и фальшивого сочувствия знакомых.

Баси прониклась искренней нежностью к этому старику, прослывшему ворчуном, довольно язвительно помыкавшему слугами и с недовольным видом отправлявшему визитеров восвояси.

Именно потому, что она не желала становиться мишенью насмешек, Баси решила скрыть место своего пребывания; она рассказала обо всем только сестре, чтобы, если Баси не переживет роды, та поведала родным, что с ней случилось, и малыша забрали в семью. Но при встрече Матильда сообщила ей, что Андре ищет ее повсюду, как проклятый. В конце концов Баси почувствовала себя обязанной написать в Галисию: у нее все хорошо, она цела и невредима, а вернется, когда придет время. Она не стала ничего говорить ни про беременность, ни про скандал. С тех пор ее беспокоило только то, переживет ли она рождение ребенка, а когда он появился на свет и она оправилась от родов, Баси стала планировать возвращение в Галисию.

– Я должна вернуться к своей семье, дон Родриго, я и так уже долго злоупотребляю вашими гостеприимством и заботой, за которые никогда не смогу отблагодарить вас, – сообщила она своему покровителю несколько часов назад.

– Вздор, милое дитя, вы составили старику чудесную компанию, – ответил он. – Лучшую за последние годы. – Она приблизилась к нему и поцеловала в щеку. – Эх, была бы у меня такая дочка, – закончил он угрюмо; впрочем, он всегда звучал хмуро.

Баси трепетно обняла его, как сейчас обнимала своего сына, которого назвала Адрианом в память об отце и брате: им всегда нравилось это имя. Отвернувшись от окна, она осторожно устроила малыша в люльке. Потом забралась в кровать и поддалась усталости. Она едва успела заснуть, как встревоженно подскочила от стука в дверь. Ей показалось, что она спала недолго, но при этом она прекрасно отдохнула. Ночная тьма покинула комнату, и теперь ее пронизывали лучи утреннего солнца. Баси проморгалась, чтобы стряхнуть остатки сна; кто-то снова постучал в дверь. Она села в постели, завернулась в пеньюар тонкой вязки и разрешила войти.

– Сеньор просил разбудить вас по срочному делу, – сказала служанка. – Он ждет вас в зале для завтрака.

Баси кивнула, сонная и озадаченная.

За неполные десять месяцев, что она провела в его особняке, маркиз ни разу не вызывал ее подобным образом. Она потянулась, как следует привела себя в порядок и спустилась в зал с Адрианом на руках. Дон Родриго ждал ее, расхаживая по комнате от стены до стены: по его скулам нетерпеливо ходили желваки, а лоб был нахмурен сильнее обычного. Она поздоровалась, но он только кивнул и протянул ей сложенный пополам листок бумаги.

– Дорогая, боюсь, вы немедленно должны ознакомиться с содержанием этого письма, – произнес он и щелкнул пальцами, чтобы сопровождавшая ее служанка забрала ребенка. – Вот из-за таких вещей я и избегаю всякого общества.

Баси взяла письмо, пока дон Родриго бормотал что-то себе под нос, сжимая зубы.

– Его доставили сегодня утром на мое имя, – добавил старик, сдерживая рык.

Охваченная любопытством, Баси прочла имя отправителя. Это была донья Эулалия. Она осторожно открыла письмо и прочла:

«8 октября 1848 г.

Дражайшему другу, дону Родриго Кастельяру-и-Фицэрберту, маркизу дель Альто-Альбуркерке.

Мне было неприятно услышать, что ваше сиятельство решили принять у себя донью Басилису, ведь, как вам известно, ее застали в неприличном положении с графом Саламединой, доном Артуро де Вильянуэва. Я знаю, что вам рассказывали об этом в других письмах, где наши общие друзья предупреждали вас, какие пагубные последствия вы можете на себя навлечь, деля кров с прелюбодейкой. Однако, по всей видимости, теперь настал мой черед посыпать голову пеплом: тогда я сочла своим долгом сообщить ее супругу об увиденном мною на приеме, а теперь мой долг – сообщить вам, что, быть может, донья Басилиса вовсе не изменница, а жертва.

Вчера я встретила дона Артуро на вечере у Флоридабланки. Как вам известно, он по-прежнему посещает подобные приемы. Его наряд свидетельствовал о некоторой независимости от дяди, который, как вы знаете, поддерживает его финансово; к тому же он кичился этим, утверждая, что совершил удачную сделку.

Но самое важное, что на том вечере появился человек, представившийся доном Орасио (впоследствии он упомянул, что прежде служил в Гусарском полку принцессы): он пришел, чтобы обсудить с доном Артуро какие-то важные дела. Должна отметить, что, хотя этот дон Орасио и выглядел благородно, вид его показался мне несколько зловещим. Вы бы наверняка запомнили его, если бы повстречали: у него нет одной руки. Они удалились, чтобы поговорить, но мне пришлось отлучиться в уборную, и я случайно услышала, как они беседуют в одной из комнат.

Разумеется, я не собиралась подслушивать, но я стала невольной свидетельницей их разговора, уловив одну фразу, которую гусар сказал дону Артуро, когда я проходила мимо: „Это последняя оплата за дочку скотовода“. И после этого он протянул ему щедро набитый кошель.

Как вы понимаете, эти слова вкупе с показной расточительностью дона Артуро в последнее время, а ведь у него деньги вечно утекают сквозь пальцы, навели меня на мысль, что ваша юная гостья могла оказаться жертвой чужих козней. Однако я не готова спасать ее из огня, ведь она с той же вероятностью могла и сама поддаться на очарование дона Артуро. Полагаю, вам известно, что несколько лет назад моя племянница Каталина попала в сети этого соблазнителя и едва не выскочила за него замуж самым неприличным образом. Как только он услышал, что, выйдя замуж без родительского согласия, она не унаследует три миллиона реалов, вся его любовь тут же испарилась, будто ее и не было.

В любом случае я полагаю, что вам следует знать о произошедших событиях: они меняют все, и к тому же я не хочу причислять себя к тем женщинам, которые своей болтовней губят невинных девушек, счастливых в браке.

Вам решать, как быть с вашей гостьей: окажись мои последние подозрения правдой, она заслуживает безусловного прощения. Если она виновна, то достойна всеобщего презрения; если же нет, нам, пожалуй, стоит наказать мужчину, который в ответе за сложившуюся ситуацию.

Искренне ваша,

донья Эулалия де Толедо, графиня Монтес».

Баси почувствовала себя совершенно подавленной. Все с ней случившееся оказалось заговором с целью испортить ее репутацию. Грудь сдавило болью, подбородок задрожал от глубокой обиды. «Это была ловушка», – твердила себе она, и в ее мыслях возникли лица свекра со свекровью, дона Исидро и доньи Корделии, каменных истуканов, незыблемых, как сама вселенная, упрямо пытавшихся управлять жизнью сына и ее жизнью. Они, коварные, не желая отпускать Себастьяна, решили заплатить за ее позор. Баси должна была бы почувствовать облегчение, но ее замутило, подкатил рвотный позыв. Дон Родриго, не изменяя себе, подскочил к ней и вовремя подхватил.

– Маргарита, вы разве не видите, что девочке дурно! Пусть принесут какую-нибудь емкость, ее может стошнить, – приказал маркиз служанке со своей привычной сварливостью.

Баси взяла себя в руки и отстранилась, заглядывая в глаза хозяину, с большой бережностью поддерживавшему ее голову. Она не могла вымолвить ни слова; лицо ее исказилось от нахлынувшей досады, и она расплакалась. Баси повисла на шее у дона Родриго: тот выстоял на ногах, подобно неколебимой бронзовой статуе. Она вцепилась в него, будто стремясь удержать всю заботу, что он проявлял к ней, нашла пристанище в руках у старика, который отнесся к ней, как к собственной дочери. Она не знала, сколько времени прошло, пока не иссякли слезы. Баси даже не заметила, как принесли небольшую – уже не нужную – кадушку на случай, если ей снова станет дурно. «Глупая! Наивная! Дурочка! – костерила себя она, сдерживая новые приступы рыданий. – Могла бы и догадаться, что родители Себастьяна не отпустят поводок». Сперва шахта, потом это.

Она почувствовала себя беспомощной и полной мстительной ярости, загоревшейся у нее в груди; потихоньку слезы уступили место безмятежному спокойствию. Прежде ей хотелось только вернуться к полюбившемуся положению в обществе, за которое ей пришлось заплатить так дорого – своей репутацией, семьей, деньгами. Но теперь, когда такая возможность появилась, она не ощущала себя счастливой; все ее мысли занимал сын и месть Ордасам. Ей никогда никого не доводилось ненавидеть, но то, что вскипело теперь в ее груди, вырываясь на волю, более всего походило на ненависть.

Дон Родриго, которому возраст напоминал о себе болью в коленях, оперся о спинку кресла и присел рядом с Баси, взяв ее за руку.

– Возвращайтесь в Галисию. Вас ждет семья, и вы должны вернуть мужа.

– Не знаю, смогу ли я его простить.

– Вы должны – ради сына, – сказал он, целуя ее руку. – Остальное оставьте мне: я на весь Мадрид разнесу весть о случившемся, к несчастью некоторых персон.

– Дон Родриго, вы мой ангел-хранитель. Я никогда не смогу отплатить вам за все…

– Вздор, – ответил он. – Ни о чем не беспокойтесь. Ступайте, закончите приготовления к пути. Дамиан, возница, и два лакея будут ждать вас, чтобы отправиться в Галисию.

Баси кивнула и снова ласково поцеловала его в щеку. Она покинула комнату, сжимая в пальцах письмо – неопровержимое доказательство ее невиновности. Если вчера она только подумывала о возвращении домой, в свою родную Галисию, то теперь отчаянно рвалась туда. Но она должна сделать все как следует. Вернувшись в свои покои, она взяла с туалетного столика перо и чернила и написала Матильде, рассказав ей обо всем. Затем собрала свои немногочисленные вещи и приготовилась к отъезду.

Пока Баси спускалась к парадному выходу по лестнице, украшенной колоннами в дорическом стиле, в ней волной поднималось ощущение собственного могущества, говорившее ей, что Себастьян – простит она его или нет – навсегда теперь освободится от губительной власти своих родителей. Он сделает это ради блага своей жены, их сына и, разумеется, собственного душевного здоровья. А она только порадуется: одно это наверняка необратимо разрушит жизнь Ордасов.

Гранатовое бархатное платье Ирии с пышным турнюром безупречно сочеталось с сюртуком и шейным платком дона Фелипе, только что вернувшегося из Мадрида. Он дважды похлопал ее по руке и скромно улыбнулся. Она ответила благосклонным взглядом. Они казались идеальной парой.

Ирия и дон Фелипе прогуливались, проверяя, как продвигается последний этап восстановления имения. Работы шли уже около девяти месяцев; как и во всяком проекте, возникали непредвиденные обстоятельства, но упорство и деньги (в этом случае – дона Исидро) дали свои плоды. Ирия подняла взгляд: там, где прежде стоял один фасад и большая часть помещений прислуги, теперь гордо возвышалось новое крыло. Поначалу она хотела сделать все в точности так, как она помнила, но затем все же внесла некоторые изменения, увеличила часть комнат – например, главный зал, уборные, библиотеку.

Со встречи с доном Исидро прошел уже год, и шахта теперь принадлежала ей. Ирии было совершенно неважно, остался ли там уголь: как только договор вступил в силу, она приказала взорвать вход в шахту, чтобы больше никто не поддался соблазну ее открыть. Вдобавок дон Исидро осушил ее досуха, не оставив новой владелице ничего. Итак, строительство дома подходило к концу, дон Исидро был выдворен с ее земель: казалось, что все налаживается.

Но это было не так. Между Ирией и Андре все еще зияла бездна. Он ни минуты не мог вынести присутствие дона Фелипе, изнывал от безумной ревности, но Ирия оставалась тверда и каждую ночь преодолевала желание быть с ним. К середине года возникшая между ними отчужденность вылилась в разлуку – Андре решил уехать в Мадрид на неопределенный срок. Он полагал, что подальше от дорогого ее сердцу дона Фелипе и осаждавших ее писем, прогулок и визитов ему будет проще успокоить свое сердце. Как это ни печально, после отъезда Андре Ирия получила от него всего одно послание, где говорилось, что он добрался до Мадрида. Потом – тишина. Она отправляла ему письма три-четыре раза в месяц, но все они остались без ответа. Через два месяца разлуки Ирия перестала писать ему, решив, что только раздражает его своими письмами.

Она взглянула на дона Фелипе, и тот проронил что-то о том, как замечательно удался новый подъезд к имению – более просторный, с продолговатой площадкой в центре, чтобы могли разъехаться экипажи. Она кивнула и показала ему, где будет стоять фонтан с выходящими из воды сиренами с кувшинами, из которых вода будет стекать обратно в чашу. Друг пристально посмотрел на нее, Ирия ответила ему пустым взглядом. Опустив глаза, она невольно вспомнила, как Андре вскочил в пролетку, разлучившую их. Он забрал с собой половину ее сердца, и она гневно молотила подушку по ночам.

– Мой король, пусть твой разум победит чувства и поймет, что дон Фелипе теперь лишь мой добрый друг, – сказала она ему на прощание, хотя и знала, что это вовсе не обязательно так. Дон Фелипе подставлял плечо ее слезам, стал ей близким другом, облегчившим ее печаль и горечь утраты, человеком, с которым она чувствовала себя любимой – пусть даже и в половину той силы, с которой она обожала Андре. Но она понимала, что для дона Фелипе все совсем иначе. После проведенной вместе ночи, после того, как они испили необузданную страсть друг друга, он следовал за ней с желанием в ясных глазах, таивших в себе томление и тоску; он брал ее за руку, когда хотел обнять за талию. Его молчаливая любовь была такой сильной, что иногда воспоминания о той ночи оглушали и ее. Если бы Андре не вернулся из мертвых, она бы бросилась ему в объятия. Дон Фелипе был ее утешением так же, как прежде смешливый Андре с их играми был ее радостью. И все же Ирия понимала, что ее влечение к дону Фелипе оставалось лишь бледной тенью любви и страсти, что она испытывала к племяннику. Для нее не было ничего важнее его любви – ничего, кроме свободы.

Итак, ее король уехал, а она осталась; его сердце разбито ревностью, не дававшей ему житья, ее душа истерзана долгой разлукой с любовью всей ее жизни. В последующие месяцы дон Фелипе пытался сблизиться с ней еще сильнее, и Ирии все труднее становилось не поддаваться искушению. Исполненное понимания выражение лица, затаенная нежность, пристальный взгляд, опускающийся от ее глаз к губам, невинный поцелуй в щеку. Все это – вехи мучительного пути, в конце которого она расстанется и с доном Фелипе. Вскоре он поймет, что ее стены неприступны даже в отсутствие Андре, и тут же отдалится от нее, разрушив их дружбу, чтобы избежать лишних страданий.

– Вы уже знаете, когда сможете переехать? – поинтересовался ее спутник, любуясь цветочной отделкой карнизов.

– В конце октября этого года. На самом деле я уже поручила нескольким слугам заняться обустройством дома.

– Я рад это слышать.

– Осталось только внутреннее убранство, – добавила она, – но по моим расчетам к концу ноября мы уже сумеем обосноваться… на прежнем месте.

– Надо будет это отпраздновать.

– Да, – с грустью согласилась она, подумав, что никого из ее близких не будет рядом.

– За садами превосходно ухаживают. Вскоре ваше имение засияет вновь, как вы и хотели.

Она кивнула, и они направились к фонтану охотницы Дианы. Дон Фелипе немного помолчал, любуясь цветами; Ирия не обратила на это особого внимания.

– Я должен буду уехать на табачные плантации в Америке, чтобы проследить за производством; возникли осложнения, требующие моего внимания, – вдруг сказал он, – так что мы не увидимся какое-то время.

– Жаль, что нас ждет разлука, дон Фелипе.

– Есть и другой вариант: вы могли бы поехать со мной, – предложил он, остановившись у фонтана, и журчание воды украшало его исполненные надежды слова.

– Боюсь, на этот раз я не смогу последовать за вами, дон Фелипе, – ответила она.

– Мне так и не удалось тебя понять, Ирия, – сказал он, обращаясь на «ты», – мы провели вместе ночь и… я не знаю, что изменилось, не знаю, что я сделал не так, чтобы…

– Ш-ш-ш, – шепнула она, прижав палец к его губам. – Я уже говорила вам. Я считаю вас другом, очень близким другом…

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

– Я не выйду за вас, – сказала Ирия, – а вы, как я понимаю, не хотите делать меня своей любовницей.

– А если бы захотел?

– Я бы уже не согласилась, – уверенно ответила она.

– Я больше не могу оставаться по эту сторону границы.

– Вам придется отправиться в Америку одному. Вы заслуживаете встретить женщину, которая вас полюбит.

Дон Фелипе шагнул к ней, глядя ей в глаза с настойчивостью старомодного кавалера. Ирия, прочтя необузданную страсть в черноте его зрачков, на мгновение отдалась ей. Ей захотелось его поцеловать, снова обрести в нем убежище от болезненной любви к Андре, надежную крепость, которая впоследствии обернется темницей; она жаждала броситься в омут с головой, такова была ее натура, но голос разума твердил иное, и сердце ее принадлежало другому. Дон Фелипе обнял ее за талию, и она допустила это. Она погладила его по щеке и, словно плывя против течения, позволила ему накрыть ее губы своими. Ее тут же захватила любовь, которая была не более чем влечением, опрометчивой страстью, и она резко отпрянула.

– Нет, – сказала Ирия, встретив растерянный взгляд дона Фелипе.

Он немного помолчал, будто сожалея о своей несдержанности.

– Хорошо, – произнес он. – Мне очевидно, что вы питаете ко мне чувства, и, думаю, я заслуживаю знать, почему вы снова мне отказываете.

Ирия взглянула на его раскрасневшиеся щеки, на окаменевшее в ожидании ее ответа, которого он и боялся, и желал услышать, лицо. Она кивнула.

– Вы правы, – ответила она. – Я не могу любить вас, как вы того желаете, потому что люблю другого. – Его лицо дрогнуло. – Мои чувства к вам – лишь капля в этом океане.

– Но почему тогда вы отдались мне?

– Потому что думала, что он погиб, – отрезала Ирия.

Взгляд дона Фелипе на миг рассеялся, пока он не осознал, что единственным, кто вернулся из мертвых, был ее племянник. Глаза его широко распахнулись, но она не увидела в них осуждения. Будто смирившись, он взял себя в руки и склонил подбородок к груди.

– Понимаю… – проронил он, не глядя на нее. – Мы оба обречены на невозможную любовь.

Она медленно приблизилась к нему и поцеловала в щеку. Она чувствовала, как между ними рождается отчужденность, как до того – с Андре. Незримое расстояние меж ними вмиг выросло неприступной горой, взыграло безжалостным буйством стихии, показавшимся ей одним из наихудших переживаний. «Внезапно там, где прежде была жизнь, возникает пустота, – подумала она с комом в горле, – и это особенно больно, когда речь идет о дорогих тебе людях».

Дон Фелипе бережно взял ее за руку и подался вперед.

– Если вы можете вернуться без меня, я оставлю вас, чтобы более не докучать вам своими глупыми чувствами.

– В них нет ничего глупого; они делают вам честь, дон Фелипе.

Он поцеловал ее руку и отправился прочь, придавленный весом ее отказа. Ирии показалось, что он сгорбился под этой ношей, а душа его теперь словно бы витала вдали от тела.

Ирия продолжала бродить среди миндальных деревьев, сосен и каштанов ее бесконечного сада до наступления сумерек. Тогда она вернулась в малое имение в сопровождении двух лакеев. Поездка далась ей нелегко, особенно потому, что уже опустилась ночь. Она вернулась в Карбальейро, но мысли ее по-прежнему были прикованы к поцелую дона Фелипе у фонтана охотницы Дианы. Она все сделала правильно, но ей это стоило его дружбы. Сойдя с повозки, она поднялась по маленькой парадной лестнице к главному входу. Там ее поджидал старый дон Косме с серебряным подносом, на котором лежало письмо Андре. Наконец-то! Она просияла от удивления и предвкушения.

– Спасибо, дон Косме, – сказала она, беря письмо с сильно бьющимся сердцем.

– Не за что, сеньорита Ирия, – ответил он. – А, и Пятая хотела вас видеть.

– Передайте ей, чтобы поднялась ко мне в кабинет.

Сдерживая радостную надежду, она направилась к себе в кабинет, чтобы остаться наедине с собой – по крайней мере до появления управляющей. Зайдя внутрь, она открыла письмо, сгорая от тревожного предвкушения:

«25 октября 1848 г.

Дорогая Ирия!

Я давно не писал тебе из страха написать что-то не то и, возможно, этим письмом тоже не смогу передать всю глубину своих чувств, ведь язык мой несовершенен. Разлука с тобой, на которую пришлось пойти из-за боли, что мы испытывали, находясь рядом, видится мне теперь вечной. Твое отсутствие мне стало казаться необратимым, потому что оно всегда со мной, в каждый миг, что я провожу вдали от тебя, твоего запаха, музыки твоего голоса, без вибрации, что приводит в движение молекулы моей жизни, всей моей вселенной, что хранится в каждом участке твоей кожи, где я тону, осыпая тебя поцелуями, пытаясь разгадать тайны твоих залов приемов и садов, твоих слов, что я никак не могу постичь. Твое безмолвие душит меня, и лишь память о тебе позволяет вдохнуть – в каждую секунду, в каждое мгновение, что я плутаю одинокими тропами с наполненной тоской душою, которая осталась без тебя, без твоих объятий, но не согласна отказаться ни от одного из твоих уголков и изгибов, от твоей груди и твоих бедер.

И вот я сижу, выводя на бумаге буквы, но они – лишь пепел, мелкие камешки воспоминаний, и ни одно из них не заменит тебя. Ничто не заменит. Одному твоему присутствию по силам успокоить этого одержимого, болеющего тобой, страдающего неизлечимым пристрастием к твоему смеху, округлому, как весенний холм, на который я уже двадцать лет забираюсь, чтобы любоваться твоими закатами. Я жертва кораблекрушения, что ищет тебя при свете звезд в бушующем море, которое нас увлекло с собой и соединило, – и волна плетью хлещет меня, по-осиному жаля переполненную воспоминаниями душу: как я брал тебя за руку, и мы замирали на миг, и миг этот длился целую жизнь, и мы шли вдвоем по непроходимой дороге, что теперь осталась лишь мазками краски на холсте.

Находясь вдали от тебя, я осознал, что в конце всякой ночи занимается рассвет, что всякая волна разбивается о песок, что никакой разлуки нет и в помине, ведь наши сердца бьются как одно, как и всегда прежде: дикие, неудержимые, страстные, наполняющие друг друга нектаром, огнем, блеском глаз. Я буду ждать тебя тысячу лет. Спалю тысячу ночей в ожидании твоей улыбки, год за годом буду охотиться за каждым твоим движением, ведь мое хрупкое сердце знает, что нет в мире более безопасного места, чем в твоих руках. Там с ним ничего не случится.

Мое восхищение тобой – лишь малая капля в безбрежном море любви к тебе. Прости за ревность безутешного скитальца: ему нужна была разлука, чтобы понять, что без тебя ему нечем дышать. Позволь вернуться к тебе, и я больше никогда тебя не покину.

Твой племянник. Андре».

Стук в дверь вынудил ее спрятать письмо под стол, как напуганную гимназистку, и она поспешно утерла слезы, которые не сумела сдержать. Вошла Пятая в сопровождении Беробрео и, не сказав ни слова, вопросительно дернула головой.

– Не стоит беспокоиться, просто пришло письмо… от Андре, – сказала Ирия.

Пятая продолжала хранить молчание. Выждав несколько мгновений, она взглянула на пса, сидевшего на задних лапах в ожидании приказа хозяйки.

– Он зверски проголодался и просится на охоту, – сказала Пятая, кивнув на Беробрео, и снова посмотрела на Ирию. – Ты не против?

Та, видевшая Пятую насквозь, не нуждаясь в лишних словах, ответила кивком.

– Когда ты вернешься?

– Через несколько дней.

Ирия снова согласно кивнула, и Пятая ушла на охоту: как всегда в таких случаях, за ней тянулся шлейф опасности и гибельного рока. Ирия знала, что управляющей овладевало нечто первобытное, обитающее в диких лесах, что освобождало живущую в ней ведьму. Поджав губы, Ирия отвернулась от двери и посмотрела в окно: Пятая со своим псом покидали имение. Глядя, как она удаляется, Ирия вдруг ощутила острую необходимость дать знать своему племяннику, что она ждет его с самого первого дня, когда он был еще младенцем в колыбельке, а она – восьмилетней девчушкой, что пела ему по-галисийски, чтобы убаюкать. Она уселась за стол и, исполнившись решимости, взялась за письмо, сулящее новую встречу.

Исидро забрался на холм, чтобы размять ноги; поднявшись на вершину, он осмотрелся. Хребты гор Лас-Медулас, раскинувшиеся вокруг, показались ему обломками костей песчаного титана, похороненного здесь на заре мира. Уже сгущались сумерки, и последние лучи солнца размывали пейзаж, наделяя его магическими свойствами. Он выехал из Понферрады в направлении Мадрида и, как и множество раз до этого, сделал крюк, чтобы посетить это волшебное место, где у него неизменно захватывало дух. Оно словно дышало историей минувших веков, когда римские инженеры, стараясь использовать силу речного потока, дробили кварцевые породы, чтобы добыть таящееся в глубине золото. Две тысячи лет спустя он следовал по их стопам в шахтерском деле и стоял здесь, чувствуя себя частью чего-то гораздо большего – истории, принадлежащей ему по праву. Он глубоко вдохнул и присел на корточки на рыжеватой земле.

– Дон Исидро, нам пора. Мы едва успеваем добраться до Асторги до заката, а в горах опасно, – сказал дон Орасио.

Он кивнул и развернулся, чтобы спуститься с холма. Полковник дон Феликс, который тем временем поедал оливки Кампо-Реаль, походя сплюнул косточку и закинул в рот еще одну оливку. Исидро неторопливо приблизился к нему и тоже взял одну. Благодаря добавляемым в них особым специям они не горчили так, как прочие, и имели легкий привкус тимьяна, фенхеля, душицы и чеснока, к которому он успел пристраститься.

– Идемте, – сказал он.

Исидро спешил в Мадрид. Он твердо вознамерился стать новым поставщиком угля для железной дороги. Несколько дней назад открыли направление Барселона-Матаро. Оно стало первым, но за ним последуют другие, и через десяток лет уголь станет жизненно необходим для снабжения фабрик и паровозов. Это уже происходило в других странах. Исидро залез в экипаж, дон Орасио присоединился к нему в карете, а дон Феликс взобрался в седло. Кучер щелкнул хлыстом, и четверка лошадей тронулась в путь.

– Боюсь, мы приедем уже в ночи.

– Ничего страшного, – ответил Исидро. – Это лишь начало, все самое важное – впереди, дон Орасио.

У него все было распланировано. В столице его ждали встречи чрезвычайной важности. Исидро полагал, что годы правления умеренно либеральной партии сложатся для него весьма удачно. «В конце концов все встает на свои места», – подумал он. С одной стороны, он сколотил огромное состояние в шахте Наседейро, хотя и не успел выжать ее досуха: серебра там оставалось еще где-то на полгода вперед. Конечно, он ее отрывал от сердца, но нельзя выиграть в сражении, не потеряв ни одного судна. С другой стороны, его сын вернулся в Понтеведру с разбитым из-за предательства Басилисы сердцем, чем необычайно осчастливил Корделию. Той ночью супруга пришла к нему, и они занялись любовью так, будто снова были молодыми. Себастьян поплачет из-за измены жены, но со временем вернется к себе прежнему – он Ордас. Исидро оставалось только добиться объявления его брака недействительным. Возможно, ему придется озолотить епископат, но в конце концов Себастьян женится на другой женщине, подходящей ему по титулу, который он однажды унаследует от матери.

Поэтому Исидро чувствовал себя счастливым. «Я бы никогда не выбрала никого, кроме тебя, – сказала ему тогда жена в порыве страсти. – Я люблю тебя». А он любил ее. Он обожал эту жестокую преданную ему женщину. Исидро зажег сигарку и предложил вторую дону Орасио. Исидро закурил и задумался о будущем, которое виделось ему в свете золота и серебра.

Вдруг карету тряхнуло от взрыва, и им с доном Орасио пришлось за что-то ухватиться. Кони бросились в карьер, будто хотели оторваться от повозки. Полулежа на мягком сидении, он слышал, как возница пытается успокоить лошадей, чтобы замедлить их бег. Дону Орасио удалось обрести равновесие; он выглянул в окошко и побледнел еще сильнее.

– Прыгайте, прыгайте! – воскликнул он и, схватив Исидро за воротник, вышвырнул его из кареты своей единственной рукой, а затем бросился следом.

Исидро полетел вперед, ударился головой оземь и отскочил, как закрутившийся волчок. Его тут же замутило со страшной силой. Дон Орасио прокатился по земле, но сумел остановить свое падение более удачным образом. Исидро поднял взгляд и обнаружил, что кучер с лошадьми канули в ущелье. Звук ломающихся костей, треск дерева и отчаянное ржание пронеслись по всей долине. Исидро попытался разглядеть, где они, хотя перед глазами рябило от боли, и понял, что они выпрыгнули из кареты там, где дорога резко сворачивала совсем рядом с обрывом.

– Господи боже, – громко сказал он, и тут появился полковник верхом на своем коне, наверняка выдрессированном во время войны.

– Вы целы? Кто-то пытался…

Больше он ничего сказать не успел. Картечина пробила грудь его коня, и тот рухнул замертво. Полковник завалился набок, и его колено придавило весом скакуна. Дон Орасио, оглушенный, но готовый к бою, прижал Исидро к земле, чтобы тот не поднимал головы.

– Не вставайте, – сказал он и вытащил из-под сюртука длинный охотничий нож. Исидро не шелохнулся. Он сомневался, что смог бы подняться на ноги. – Нас хотят убить.

– Это верно, солдатик, – послышалось из зарослей.

Исидро силился рассмотреть приближающийся силуэт, но он расплывался перед глазами. Казалось, их настиг высокий и жилистый призрак, который наконец обернулся зловещей фигурой Пятой. Ее глаза горели безумием, будто она жаждала отомстить всему человечеству за свои беды, а ее кривая ухмылка отражала презрение ко всякой форме жизни.

– Этой ночью вам придется заплатить по счетам, сукины дети, – сказала она, вставая перед ними с топором лесоруба в руке.

– Орасио, помогите! – закричал полковник, тщетно пытавшийся освободиться из-под конской туши.

– И на что вы мне с раздробленным коленом? – ответил тот и поднялся навстречу Пятой, держа нож наготове. Та не изменилась в лице, только подняла свое оружие и стала терпеливо ждать его атаки, будто приезда родственника. – Бегите, дон Исидро, – сказал дон Орасио. – Я займусь дьяволицей.

Исидро попытался встать, споткнулся и снова повалился на землю, пока полковник, вопя, силился достать оружие из седельных сумок. Исидро потрогал макушку: она была в крови. Позади него дон Орасио управлялся с ножом с удивительной сноровкой, но мерзавка двигалась с такой скоростью, что легко уходила от удара. Исидро поднялся на ноги и опять упал. Его чуть не вырвало, и ему пришлось опереться руками о землю. Он оглянулся и увидел, как его гусар чиркнул ножом прямо у лица сумасшедшей. Та выгнулась назад, пропуская клинок, и тут же уклонилась от следующего выпада.

– Убей ее, убей! – нервно крикнул Исидро, вновь пытаясь добраться до коня дона Феликса.

– Заколите ее, как свинью! – поддержал его полковник.

Стиснув зубы, дон Орасио опять попытался ее задеть, метя в низ живота, но Пятая предугадала направление удара и увернулась, отскочив назад. Нож резанул ее по бедру, подарив новый шрам. Она расхохоталась, как смеются безумцы, и у Исидро сердце замерло в груди. Даже дон Феликс сделался мертвенно бледен. Этой ночью им всем явился один и тот же демон.

Вдохновленный успехом – он поразил цель – дон Орасио опять набросился на нее, усилив натиск. Исидро снова завопил и пополз к полковнику на коленях: тот по-прежнему тряпичной куклой был зажат между седлом и гранитной скалой.

– Помогите мне, дон Исидро. Подайте мне пистолет.

Исидро ухватился за вожжи, чтобы проще было ползти, когда услышал позади рык дикого зверя. Охваченный ужасом, он обернулся, и гранитная твердость его взгляда вдруг обернулась пеплом. На него скалился черный, как ночь, кан де паллейро. Исидро испуганно закричал, и зверь бросился на него, вонзая клыки в его руку. Дон Феликс попробовал отшвырнуть пса свободной ногой, но он был слишком далеко, а Исидро, борясь не на жизнь, а на смерть, всхлипывая и тяжело дыша, с горящим от острой боли нутром, подумал, что сегодня – его последняя ночь на этом свете. Он силился разжать челюсти собаки, а полковник что есть мочи пытался дотянуться до него, но все было тщетно.

В стороне дон Орасио боролся с одышкой от усталости, упрямо метя в шею своей противницы. Та, не переставая криво усмехаться, распаляя его, продолжала уклоняться – вверх, вниз, вбок, будто смертоносная танцовщица с безумным взглядом и вкусом смерти на губах.

– Помогите, дон Орасио! – завизжал он. – Снимите его с меня!

– Убейте уже эту тварь! – взревел полковник.

Сосредоточенный солдат, не отвечая, ударил еще, целясь в ее сердце. И снова умалишенная проворно уклонилась, но на этот раз обрушила лезвие своего топора на колено дона Орасио, которое хрустнуло, как сухая кость. Тот с криком рухнул на землю и, едва подняв голову, понял, что сейчас расстанется с жизнью: Пятая занесла топор и отсекла ему оставшуюся руку. Душераздирающий крик пронесся по горам. Беззащитный, лежащий на земле дон Орасио поднял взгляд и встретился глазами со своей убийцей.

– Дай мне умереть, как подобает солда…

Топор вонзился промеж его глаз, расколов ему череп. Крик ужаса вырвался при виде этого у Исидро, пытавшегося отогнать от себя раздиравшую его руку псину; а дона Феликса, понявшего, что скоро настанет его черед, начала колотить крупная дрожь. Объятые страхом, они, казалось, оба вмиг постарели на десяток лет.

Безмятежная, как ангел смерти, Пятая двинулась к дону Феликсу, волоча топор по земле. Исидро молотил пса по морде, но безрезультатно. Тот вцепился в его руку еще более яростно. Управляющая семьи Кастронавеа остановилась перед ним, продолжая смотреть на дона Феликса радостным льдистым взглядом.

– Похоже, война вас мало чему научила, полковник, – сказала она. – Не научила, как свалить коня, чтобы поймать всадника в ловушку. Достаточно просто попасть в нужное место.

– Грязная тварь!

Тогда под оторопелым взглядом Исидро, уже почти не чувствовавшего своей руки, Пятая достала нож и мгновенно перерезала полковнику горло, шепча что-то неразборчивое, словно проклиная его, а потом издала победный вопль, от которого кровь стыла в жилах.

«Господи, спаси», – подумал Исидро, понимая, каким он был дураком: несколько минут назад он строил планы на будущее, а его уже поджидала смерть в шляпе-монтере, высоких сапогах и с топором лесоруба, способным снести дерево одним ударом.

Пятая посмотрела на него и цокнула языком. Пес тут же отпустил его, и Исидро почувствовал, что кусок его предплечья остался в пасти у зверя. Он пополз прочь, будто был не человеком, а червем. Пятая улыбнулась ему, и за нею раскинулся ад; она дернула за рукоять, чтобы извлечь лезвие топора из головы дона Орасио, и плюнула на тело того, кто служил Исидро при жизни. Исидро с перекошенным лицом и разорванной в клочья рукой, охваченный бескрайним ужасом, который ему не доводилось испытывать никогда, продолжал отползать как можно дальше от этой женщины. «Всей моей крови не хватит, чтобы утолить ее голод», – подумал он.

Пятая приблизилась к нему, волоча лезвие по земле, а пес внимательно наблюдал за происходящим, скалясь и демонстрируя окровавленные клыки. Наконец сумасшедшая остановилась перед ним и посмотрела на него с презрением, на какое не способна ни одна смертная женщина.

– Скажи-ка мне, дерьма кусок, что ты мне дашь за свою жизнь?

Исидро, с трудом опираясь о здоровую руку, обескураженно замотал головой.

– Что захочешь, все, что пожелаешь… У меня есть деньги и…

Пятая ударила его ногой по лицу, и он почувствовал, как хрустнул нос. Его затопило отчаянье, и по щекам побежали слезы.

– Если скажешь мне правду, я не буду тебя убивать: пожар в имении – твоих рук дело?

Он поколебался.

– Я… – Пятая пнула его в живот, и пронзительная боль отозвалась во всем его теле.

– Говори. Клянусь, что не стану тебя убивать, а я никогда не даю клятв понапрасну.

Пятая рассмеялась и ударила его по руке обухом топора. Он отчаянно закричал от боли, едва не теряя сознание.

– Хорошо! Да, это я, я приказал поджечь имение! – признался он. – Отпусти меня!

Пятая присела на корточки рядом с ним, глядя на него, как на ягненка, которого вот-вот зарежут. Он поднял на нее влажный взгляд, исполненный страха и надежды. Он почувствовал себя совершенно беспомощным и невольно подумал о Корделии и их сыне.

– Ирия де Кастронавеа передает привет, сукин ты сын, – вдруг сказала Пятая и дважды цокнула языком; Исидро понял, что его приговорили к смерти. – Я же обещала, что я тебя не буду убивать.

Пес внезапно метнулся к его шее, будто голодал несколько дней, и Исидро едва сумел дернуться под натиском челюстей, месивших его глотку, как хлебное тесто. Зрение затуманилось, и он ощутил дыхание пса, забивавшееся ему в легкие. Его пожранное тело навеки станет частью черного зверя. Обессиленный, с вырванным горлом, он окунулся в воспоминание о дне, когда родился его сын и они с Корделией поцеловали друг друга с тревогой, свойственной новоиспеченным родителям; забившись в конвульсиях, он погрузился в другие воспоминания: он занимается любовью с женой, оглаживает ее изгибы, ее округлости, ее губы и знает, что он счастливейший человек на всем белом свете; он идет по пляжу Ла-Конча, и волны лижут его ступни; он отмечает наступление нового года, совсем еще молодой, смеется с партнерами под бой часов после открытия первой шахты; вот он ложится, держа малыша на груди, и их окутывает легкий весенний ветерок; он содрогнулся, вспоминая, как супруга запускала пальцы ему в волосы. Под конец он подумал обо всех баталиях своей жизни, какие-то он выиграл, в каких-то проиграл, а теперь посмотрел на себя со стороны и устыдился: как нелепо он похвалялся сегодня своими победами, как несуразно полагал себя могучим титаном, способным на все, и строил великие планы, уверенный в победе, которая обернулась поражением. Ирия де Кастронавеа, женщина лет тридцати с небольшим, вымостила ему дорогу, ведущую в смертельный капкан. Она выждала целый год, чтобы он заплатил по счетам, прежде чем спустить собаку с цепи. Он пожалел о своей наивности и подумал, что именно так должны чувствовать себя поверженные у врат преисподней. Он смог лишь изобразить бледную тень улыбки и сказал себе перед смертью, что определенно проиграл эту партию, и, хотя она не могла его услышать, попросил у своей Корделии прощения за то, что подвел ее.

Матильда слегка подвинула турнюр, чтобы сесть поудобнее. Она посмотрелась в большое зеркало, висевшее в музыкальном кабинете дона Рамиро, и показалась себе старше своих лет. Как она тосковала по Галисии! Как странна ей столичная жизнь! Если бы не ее возлюбленный учитель, она бы сейчас чахла в огромном чужом доме, чьи стены источали холодное презрение к ней.

Они с доном Рамиро возобновили свои встречи: каждый раз их связь размеренно крепла, становилась чем-то привычным. Разумеется, Хайме ничего об этом не знал, но Матильду это в любом случае не волновало. Если она прекратит свои тайные визиты – сойдет с ума. И все же на каждой встрече она твердила себе, что нужно сдерживать свою страсть, желание поцеловать его, почувствовать его чуткие руки на бедрах. Однако рамки благопристойности, эти невидимые границы, размывались все сильнее с каждым днем. Должно быть, поэтому несколько дней назад доверенная служанка передала ей записку от дона Рамиро, где говорилось: «В нашу следующую встречу я должен буду поведать вам тайну, которую больше не могу держать в себе». Прочтя ее, Матильда поняла, что он хотел объясниться с ней, но поняла также и то, что, едва он сделает это, ее визиты станут невозможны. Ведь для всего мира они были просто друзьями, учителем и ученицей, встречавшимися в консерватории исключительно из любви к музыке. Но этим осенним днем все закончится, как только дон Рамиро произнесет слова, нужные им обоим, как умирающему от жажды нужна вода, и они расстанутся навсегда. Матильда не могла допустить, чтобы честь семьи запятнал еще один скандал. Она была не так сильна, как Баси: пережив такой позор, она сбросилась бы с галисийской скалы в глубокую пропасть.

Дверь открылась, и в комнату медленно вошел дон Рамиро, как обычно, рассеянный и бесхитростный. Как и всегда, он казался немного помятым: слабо завязанный шейный платок, низко провисшая цепочка часов, поношенный темно-коричневый сюртук. Его внешний вид составлял резкий контраст с образом Матильды: узорчатое платье из зеленого шелка с воланами по краю подола, короткий жакет с длинными рукавами, довольно пышными у плеч и сужающимися ниже. Вместе они смотрелись трогательно и нелепо; общество никогда бы не приняло такую пару. Он нервно улыбнулся ей и тут же сел рядом. Как и в каждую их встречу, он достал печенье, уже зачерствевшее и немного отсыревшее – единственное, чем он мог ее угостить.

– Донья Матильда, – выговорил он с некоторым трудом. – Мы с вами столько раз уже виделись, и я все думаю, что наше положение весьма… необычно.

– Все так, дон Рамиро.

– Очевидно, мы… – Он вдруг вспотел. – То есть я хочу сказать, что мне кажется, что мы…

– Любим друг друга, дон Рамиро, мы с вами давно уже любим друг друга.

На лице учителя музыки отразилась целая гамма чувств, после чего оно приняло смиренное выражение – он слишком упорно и слишком старательно сдерживал свою страсть, захватившую его душу и отразившуюся в блеске глаз. Матильде это было понятно, ведь с ней творилось то же самое: музыка, которой они дышали, сроднила их, переплетая их души, как ветви одного дерева.

– Я люблю вас больше всего на свете, сеньорита Кастронавеа, – заявил он, опустив голову и не замечая, что обращается к ней, как до ее замужества. – Какую глупость я совершил, когда уехал из Галисии, не стал бороться за вас и…

Матильда сделала шаг вперед и накрыла его руку своей. Она взглянула на него с бесконечной нежностью, как обычно смотрят на детей.

– Не вините себя, – сказала она. – Отец с дедом были твердо намерены выдать меня за дона Хайме, и вы никак не могли повлиять на их решение.

Лицо дона Рамиро исказилось от боли, будто он боролся с глубоким переживанием, лишавшим его всяких сил. Он приблизился к ней с улыбкой, одновременно вежливой и печальной. Она поддалась оглушительной силе своих чувств и нежно – любя – коснулась его щеки, и он уткнулся в ее ладонь, будто хотел сохранить этот осенний день в сокровищнице своих самых драгоценных воспоминаний. Наконец он поцеловал ее запястье, а Матильда прикрыла глаза, и с ее ресниц сорвалась слезинка, звеневшая витавшей между ними музыкой. «Господи, освободи меня от этой сокрушительной тоски», – подумала она и, не вынеся давления в груди, подалась вперед, пока дон Рамиро не прижался губами к ее губам: дрожа, неуверенно, невинно и смущенно, как и все, что он делал.

Матильда сомкнула веки, столкнувшись с неведомой прежде нежностью: шелковистые губы касались ее со сдержанным желанием, с самыми благородными намерениями, если только такое возможно в адюльтере. Она поднялась на ноги, он последовал за ней, будто не мог оторваться от нее, но затем сделал шаг назад.

– Боюсь, сегодня случилось то, что я не… – начал он, но она прервала его, прижав кончики пальцев к его губам.

– Дон Рамиро, вы хороший человек, и я не могу допустить вашего унижения.

– Мне это неважно. Я не сплю, я не живу, когда вы не со мной.

– Но если мы не очнемся ото сна, то я навлеку бесчестье на себя и свою семью. Я стану прелюбодейкой, и… и с нас достаточно скандалов. – Дон Рамиро потупился, сраженный светским лицемерием, заключающим людские сердца в невидимые оковы благопристойности. – Одному Богу известно, сколько ночей я провела в молитвах, чтобы все сложилось иначе, чтобы что-то можно было исправить, но мы оба понимаем, что это недостижимая мечта. Я должна идти.

– Я так понимаю, мы больше не увидимся. – Он схватил Матильду за руку, желая задержать ее хоть ненадолго, и она с трудом оторвала от него исполненный грусти взгляд, но вдруг шагнула к нему и порывисто поцеловала в последний раз, прежде чем отдаться во власть печали.

– Прощайте, любимый учитель, – произнесла она и ушла, не оглядываясь назад. – Если я останусь, то не выдержу.

Матильда удалялась, опустошенная, и душа ее рвалась на части от боли, разбивавшей ей сердце. Она бежала до самого выхода из консерватории, пытаясь сдержать слезы, грозящие вот-вот пролиться водопадом. Забравшись в экипаж, она прижала руку к губам, силясь подавить рыдания, и выместила всю свою досаду и ярость, впившись в пальцы зубами. По дороге в свое одинокое жилище она чувствовала себя так, словно ехала на кладбище. Она казалась себе живым мертвецом, скитающимся без цели и ведомым одной лишь тоской по лучшим временам; выйдя из экипажа, она собрала в кулак всю смелость, что еще имелась в ее сердце. С напускной бодростью она зашла в дом, где ее встретил дворецкий с посеревшим лицом, встревоженный какой-то мрачной вестью.

– Что случилось, дон Луис?

– Беда с хозяином, донья Матильда. Вчера вечером по возвращении он казался более уставшим, чем обычно, а когда отошел ко сну… – Дворецкий покачал головой. – Он умер, сеньора.

Андре проснулся не сразу, он словно нежился в лучах утреннего солнца, но это не солнце, а Ирия осыпала поцелуями его лицо, скользнув к нему в постель в одной сорочке. Он слегка потянулся и приоткрыл губы, испивая нектар, по которому так истосковался. Господи, как же он соскучился! Он приехал в ночи и не смог увидеться с Ирией. Старший лакей Висенте сказал ему, что она уже спит. Андре вновь возвращался в Ас-Айрас, в полностью отстроенный дом, как странник в поисках приюта. Вид фасада поразил его, как гром посреди ясного неба. Андре словно вернулся в прошлое. Он почти поверил, что вот-вот увидит Амиля, отца, матушку, деда Доситеу, выходящих к нему навстречу по прочному свежеуложенному паркету. Но эти стены не пахли их старым домом, и это неизбежно напоминало о том, что родных тут больше нет и никогда не будет.

Андре выпрямился, не отрываясь от теплого тела Ирии, ее груди, крутых бедер, распалявших его, и накрыл ее собой. Ирия встретила его, обняла ногами и стиснула зубы, сдерживая стон их предрассветной неги. Затем она его поцеловала, будто хотела забраться в его душу и связать их в единое целое.

– Ай, мой король, – сказала она, отрываясь от него на пару мгновений. – Я так давно тоскую по тебе всем телом…

Он заглянул ей в глаза, мерцающие в лунном свете. Ее сила, смелость, буря, бушующая в теле этой женщины, одновременно поражали и пленили его. Все в ней восхищало его, даже ее надменность, с которой она старается держать в узде и людей, и животных. Он набросился на ее шею, спустился ниже, осыпал поцелуями грудь, а она раззадоривала его все сильнее.

Как он ошибся, оставив ее почти на год, чтобы усмирить свою глупую ревность к дону Фелипе. Но однажды вечером, после ужина со столичными знакомыми, на котором он выпил больше, чем стоило, прогуливаясь по безлюдным мадридским улицам, он понял, что глубоко одинок, а не просто тоскует по ней. Тогда он осознал, как скверно ее любил по сравнению с тем, как любила его она. Ирия была свободной, и свобода ее была превыше связей с людьми, превыше Андре с его предрассудками, превыше желаний Доситеу и любого другого человека; ее душа не признавала границ и нарушала их без оглядки. Кто он такой, чтобы ограничивать ее в чем-то из ревности, из своих глупых чувств? Любить Ирию означало принять, что всякая женщина заслуживает тех же свобод, что и мужчина: она, несомненно, являлась живым доказательством того, что это возможно и справедливо.

Этот путь дался ему нелегко, ведь, принимая независимость Ирии, он признавал, что все женщины так же свободны, как и она, а это шло вразрез с его воспитанием: жена, если говорить без обиняков, считалась частной собственностью мужа. После годовой борьбы с собственными предрассудками Андре понял, что его ревность принадлежала не ему, ее навязало ему общество: он думал, что ему полагается ревновать Ирию по той лишь причине, что он мужчина. И тогда вдруг он осознал, какими жесткими рамками ограничены женщины вокруг него, и увидел в Ирии саму революцию.

Чувствуя, как под его губами бьется ее сердце, как она по-животному льнет к его бедрам, Андре не мог поверить в свое счастье. По какой-то неведомой причине она любила его – его, его одного, – и он надеялся, что ее любовь никогда не угаснет. Он сделает все, что потребуется, подольет страсти в ее огонь, будет боготворить ее всей душой, лишь бы пламя ее любви горело всегда. Теперь ревность казалась ему нелепой. Такая нетерпимость в их просвещенный век свидетельствовала лишь о болезненном желании мужчин всецело обладать тем, что они почитали своим. Но никто не может никому принадлежать, и тем более она, независимая Ирия.

Он целовал ее, крепко держа в своих руках, и она содрогнулась под ним, сгорая в том же пламени, жадно прижимаясь губами к его губам, все энергичнее привлекая его к себе. Он шептал, что любит ее больше всего на свете, что его жизнь без нее не имеет смысла: он был бы только пустой оболочкой, странником в бурю, слепым мореходом, сметенным безжалостной волной. Обнимая ее, Андре чувствовал, что рядом с ней сам становится сильнее и лучше, его море превращается в океан, сама жизнь обретает новые краски. Они были прикованы друг к другу глазами, как прикованы друг к другу их души. В пылу обжигающего дыхания, шепота и красноречивого молчания он все больше и больше распалялся такой страстью, какой не испытывал ни с одной женщиной, а она, ненасытная в своем желании, повалила его на простыни, чтобы сильфидой качаться на его волнах, и позволила себе наконец облачить свои чувства в самые смелые слова и формы. Андре сдался на волю той силы, что повелевала его морями, слушая, как их тела соединяются в танце и как Ирия, вручая ему свое сердце и сердце самой их земли, повторяет: «Мой король, мой король, мой король».

Так, отринув все предрассудки, разрываясь от переполняющей их любви и шквала воспоминаний, они достигли экстаза. Андре поцеловал ее в шею, потянулся к губам, и она непроизвольно рассмеялась от счастья. Ему пришлось зажать ей рот, чтобы она не перебудила слуг. Тогда она рухнула ему на грудь и сказала, что любит, сжимая его в объятиях. Андре прикрыл глаза и подумал, что он самый счастливый человек на земле, а рядом с ним – его величайшее сокровище.

Он проснулся, когда утро было уже в разгаре. Там, где недавно лежала Ирия, была лишь пустая постель. Она еще хранила ее тепло и аромат лаванды. Андре оглядел спальню: она почти идеально повторяла его покои до пожара. Прошло меньше суток, и его комната, его убежище, куда он наконец вернулся, вызывала у него странные, смешанные чувства. С одной стороны, он был счастлив, что снова ступал по коридорам восстановленного имения; с другой, все казалось ему подделкой, включая собственную спальню. Бюро слишком новое, дуб, прежде оглаживавший ветками окно, теперь стоял в отдалении, картины совсем другие, у чугунной кровати и туалетного столика нет истории, они были ему чужими.

Андре вскочил с постели и велел слугам натаскать горячей воды в медную ванну. Приведя себя в порядок, он надел безупречный костюм: чистая накрахмаленная рубашка и галстук, завязанный на сентиментальный манер. Сверху он накинул расшитый серебряной нитью жилет с цветочным узором, выпустил из кармана золотую цепочку часов. Натянул отутюженные брюки, заправил их в сапоги и – как последний штрих – набросил темно-синий сюртук в тон. Затем он решил спуститься вниз и почитать за завтраком принесенные слугами газеты, которые он выписывал. Облицованный благородной древесиной зал с камином, украшенным двумя бычьими головами, был просторнее прежнего. Андре сел, и Висенте незамедлительно распорядился, чтобы подали горячий шоколад, бисквит и яйца. Андре устроился поудобнее и справился о своей тете, когда дверь открылась, и та появилась на пороге, облаченная в рабочую одежду; Ирия светилась так ярко, что, казалось, озаряла собой весь зал. Андре тут же поднялся. За ней, как верная телохранительница, следовала Пятая, взмахом руки велевшая Беробрео остаться снаружи.

– Мой король, – сказала тетя, покачивая письмом в руке, – Матильда возвращается в имение. Судя по всему, бедный дон Хайме скончался, и она не хочет оставаться в Мадриде.

– Соболезную ее утрате, дон Хайме показался мне хорошим человеком.

– Он действительно им был. Жаль его, – добавила она сочувственно. – Никто не желал ему смерти.

– Ну, я бы в этом не был так уверен, – отозвался Андре.

– Не говори так, – ответила Ирия, смешливо улыбнувшись и шлепнув его письмом по плечу. – Уверена, Матильда глубоко к нему привязалась.

– Не сильнее, чем к своей свободе. В этом доме женщины ничто не любят больше своей свободы, и Матильда – не исключение. – Андре посмотрел на Ирию, и та ответила взглядом голодной волчицы, желающей поглотить его снова. – И я весьма этим горжусь.

Ирия уселась рядом с ним, Пятая – чуть поодаль. Во время завтрака они обменивались лишь безмолвными репликами, юношескими улыбками и несколько неподобающими жестами. Отхлебнув шоколада, Андре не сдержал смешка при виде того, как Ирия закусывает губу, намекая на свою страсть. Пятая, прекрасно знавшая, что их связывает, ничего не сказала. Возможно, она это одобряла, ведь управляющая была не из тех, кто посещает мессы и полагает, что всякая женщина должна быть покорна и добродетельна.

– Есть новости о Баси? – спросил Андре Ирию, чтобы та перестала вытворять языком непристойности, поедая бисквит.

– В своем письме она говорила, что приедет завтра. И не одна.

– А с кем?

– Со своим сыном.

Андре тут же вскинул голову.

– Господи боже, у нее родился сын! – поразился он. – Ведь не от того плута, что ее соблазнил… дона Артуро, кажется?

– А если и от него? – с вызовом спросила Ирия. – Тогда ты не примешь ребенка?

– Разумеется, приму, малыш не виноват… но ты ведь понимаешь, что это грозит нашей семье еще большим скандалом, чем тот, что уже запятнал наше имя. Не знаю, правильно ли им жить с нами, Ирия.

Она усмехнулась в ответ.

– Не возмущайся так. Что бы ты сделал, если бы я забеременела от мужчины, с которым не состою в браке? – спросила она.

Андре смутился, слыша в ее словах вызов, намек на ночи, что они провели вместе. Как бы ему хотелось сразу избавиться ото всех своих предрассудков!

– Не говори глупостей, – ответил Андре, непроизвольно взглянув на старшего лакея Висенте. Тот смотрел на них, но тут же отвел глаза.

Ирия взяла его за руку, чтобы успокоить.

– К твоему сведению, твоя сестра совершенно здорова. О ней позаботился дон Родриго, маркиз дель Альто-Альбуркерке: он тоже прислал мне письмо и был весьма любезен. На нашем имени больше нет клейма бесчестья. Судя по всему, этот дон Артуро пытался соблазнить Баси по приказу дона Исидро, который хотел вернуть сына домой. Не добившись желаемого от Баси, дон Артуро подстроил все так, чтобы их заподозрили в адюльтере. Мы многим обязаны маркизу: он ухаживал за твоей сестрой, когда она тяжело болела, и помог ей с родами; и это все несмотря на то, что Басилису считали прелюбодейкой. Вдобавок он взялся восстановить ее погубленную репутацию, сообщив правду о случившемся всему Мадриду. Я уже пригласила его к нам; мы отпразднуем встречу, как только Баси с Матильдой обустроятся здесь.

– Дон Исидро обманул собственного сына… Бедный дон Себастьян. Я так понимаю, он не знал о беременности Баси.

– Судя по ее письму, похоже, что так, – ответила она. – Он хочет встретиться с ней, когда она приедет, но посмотрим, простит ли она его.

– Должна простить, – сказал Андре. – Он всего лишь повел себя как человек, оскорбленный в лучших чувствах.

Пятая вскинула голову, и Ирия тоже посмотрела на него. Андре почувствовал, что они глубоко осуждают его за эти слова. Стоящие в сторонке Висенте и лакеи не знали, куда девать глаза, удивленные не меньше хозяина укоризненным молчанием двух женщин. Они имели дело с настоящим матриархатом. Что-то в Андре дрогнуло: возможно, воспитание рвалось наружу, требуя, чтобы он поставил тетку на место: он мужчина в доме. Но эта битва проиграна так давно! Право голоса в имении было только у Ирии, и Андре это не беспокоило. Он принял это, как когда-то принимал волю деда, и к тому же не видел ничего плохого в том, чтобы избавиться от традиционного распределения ролей. И он уже давно научился различать, какие сражения стоит вести, а каких надо избегать, потому что они не имеют смысла.

– Андре, – сказала Ирия, съев еще кусочек бисквита. – Дон Себастьян бросил ее на произвол судьбы… бросил твою сестру, не поверив в ее невиновность. Он предпочел прислушаться к чужим наветам, а не к собственной жене. В результате ее потом еще и ограбили, а она чуть не сгорела в лихорадке. Баси простит его, только если захочет сама, и я не желаю слышать ни слова по этому поводу, если только она не спросит нашего мнения.

Андре едва заметно кивнул. Он снова ощутил на себе взгляды Висенте и лакеев, неприятно пораженных его молчанием. Он посмотрел на них в ответ. Потом отпил и подумал о доне Исидро, пожертвовавшем счастьем своего сына, лишь бы тот остался подле него с супругой.

– Дон Исидро очень неразборчив в средствах, – наконец произнес Андре.

– Боюсь, он уже не исправится, – пробормотала Пятая, и Андре изумленно нахмурил лоб. – Его нашли мертвым в Лас-Медулас вместе с его приспешниками, – добавила она. – Похоже, они упали в ущелье, и волки две недели кормились их телами.

Андре онемел и вернулся мыслями к сыну Ордасов, дону Себастьяну. Ему стало жаль его. Должно быть, он одновременно узнал об обмане отца, о его смерти и о злоключениях Баси и их сына. Конечно, он бросил их, но большинство поступили бы так же, столкнувшись с супружеской неверностью; к тому же он не представлял, что она носит ребенка. Зная характер сестры, Андре подозревал, что дону Себастьяну придется нелегко. Баси была горделива. Даже оказавшись в крайне тяжелой ситуации, сгорая от жара и с ребенком в чреве, она предпочла рожать в одиночестве, нежели в кругу семьи. «Баси ненавидит просить о помощи, – подумал он. – Она берет что хочет и поступает как хочет». Он не сомневался в том, что, не найдя приют у дона Родриго, Баси вернулась бы домой, но как только у нее появилась такая возможность, она выбрала справиться со всем самостоятельно. Далеко не каждая на ее месте поступила бы так же.

– Наконец мы все снова соберемся под крышей Ас-Айраса, – сказала Ирия, прерывая его размышления.

И правда. Андре наблюдал, как Ирия подносит смоченный в шоколаде кусочек бисквита к губам, и почувствовал невероятную гордость от того, что он рядом с нею. Она всего за год сумела отстроить имение, решить вопрос с шахтой и, даже не планируя этого, воссоединить всех оставшихся членов семьи под одной крышей. Она казалась ему титаном среди муравьев. Андре посмотрел на нее, и она ответила ему ясным взглядом. Они опять не смогли отвести друг от друга глаз, и Андре пожелал, чтобы их связь всегда оставалась столь же крепка. Он покосился на Пятую, и та скорчила гримасу, изображая кривую улыбку. С управляющей происходило то же, что и с ним. Она боготворила Ирию и готова была на все ради нее.

Андре расслабился и, прежде чем начать разбираться с делами имения, открыл ежедневную газету «Эль Кламор Публико». Слуги по указанию Висенте убрали посуду со стола, и всего через пару минут они остались втроем. Бегло просмотрев последние столичные новости, Андре поднялся и, тихонько вздохнув, сказал, что ему пора. Он прошелся по новому залу – паркет тут не скрипел, как прежде, – и к нему приблизилась Ирия. Она куснула его возле уха и шепнула:

– Люблю я тебя, дурака.

Андре едва не поцеловал ее, но сдержался, потому что в комнате была Пятая, хотя та и не обращала на них внимания. Он только сжал ее ладонь и быстро чмокнул в щеку, а потом открыл дверь. Вдруг он столкнулся с Висенте, будто бы тот поджидал его или, возможно, собирался войти. Старший лакей чуть-чуть выпрямил спину, спокойный и равнодушный, и посмотрел на них.

– Прошу прощения, дон Андре. Я собирался зайти, чтобы спросить, не требуется ли вам что-то еще.

– Не беспокойтесь, Висенте. Вы можете идти.

Слуга с поклоном удалился. Андре развернулся, чтобы закрыть дверь, и, убедившись, что Пятая задумчиво разглядывает сад через окно, одними губами сказал тете: «Люблю тебя».

Ирия улыбнулась и еще несколько мгновений смотрела на закрывшуюся дверь. Она была полна чувств, и, если бы не дела, требовавшие ее внимания, весь день провела бы с ним. Пятая, казавшаяся молчаливей обычного, медленно подошла к ней.

– Это опасная игра. Если слуги узнают о ваших отношениях, вскоре о них проведает половина Галисии.

– Я знаю, – ответила Ирия, повернувшись к ней.

– Я так понимаю, ты ничего не расскажешь ему о Лас-Медулас.

– Я хочу его уберечь. Если он выяснит, что это наших рук дело, в случае суда ему придется давать показания об этом; к тому же он это не одобрит.

Их разговор прервал тихий скрип за дверью. Обычный звук, который частенько издают доски пола в старых домах, но их дом был совсем новым, и обе они насторожились. Ирия подумала, что за дверью может снова оказаться Висенте. Пятая резко подскочила к двери и распахнула ее. В коридоре никого не было. Выждав несколько мгновений, она снова закрыла ее.

– Лучше не обсуждать это здесь, – сказала Пятая.

– Да, ты права.

Припорошенная снегом дорога на кладбище показалась ей долгой и тяжелой. Завернутая в черный палантин, Корделия была похожа на ворону: ее глаза запали от горя, а бледность щек отражала душевную муку. Будто белым покрывалом опустилась на Понферраду ее печаль. Сидя в экипаже, Корделия подумала, что пейзаж полностью отражает зиму, царившую в ее душе. Дома, схваченные жестокой стужей; сосульки, замерзшими слезами свисавшие с черных черепичных крыш; прохожие, одетые в серое; торговцы мясом и рыбой в замызганных фартуках; бродячие музыканты и певцы, с чьих губ дробно срывались облачка пара; даже цветочницы с их товаром казались выцветшими, однотонными. Корделия скорбела по Исидро всей душой без остатка. Волки и другие дикие звери разорвали тело ее мужа, и она сейчас ехала вслед за гробом, хранившим лишь остатки кровавого пиршества.

Ей сообщили, что той ночью лошади сорвались в ущелье в Лас-Медулас. «Исидро нравилось делать там остановку по дороге в Мадрид», – твердила она себе целыми днями. Она не сумела вынести этой новости: на нее вдруг накатила такая слабость, что она лишилась чувств. Ей словно вырвали сердце из груди, и теперь она жила в чужом мире. Она неистовствовала. Отказывалась признавать, что Исидро нет в живых, и вся его сила покинула этот мир: он ушел в своих безупречных ботинках, устремив свой пристальный взор в рай, куда идут мертвые.

Кладбище показалось ей бесцветным. Площадь камней и надгробий с бесчисленными именами, таившими в себе желания, устремления, грезы бессчетных людей, которым уже никогда не исполнить свои мечты. Корделия не обращала внимания на могилы: она чувствовала, что жизнь запросила слишком высокую цену, которую она не могла заплатить. Ее скорбь была так велика, что душа ее хотела исчезнуть и никогда не возвращаться. Она представляла тела Исидро и его людей на залитом кровью песке, распластанные по скале, лишившей их жизни, и на грудь Корделии опускалась каменная плита, не дававшая ей вдохнуть.

Когда она вошла в семейную усыпальницу, действительность стала еще больше похожей на страшный сон; перед захоронением она положила розы на крышку гроба и почувствовала, что оставляет здесь половину своей жизни. «А вторую половину я буду совершенно несчастна», – подумала она. Она потеряла мужа, но также она потеряла сына, не явившегося даже на похороны отца. Ее это не удивило. Пришли только несколько слуг и дальних приятелей, еще не слышавших про скандал.

Теперь было повсеместно известно, что Исидро нанял этого бонвивана, дона Артуро, соблазнить Басилису, разрушив ее репутацию и брак собственного сына, только ради того, чтобы вернуть Себастьяна в лоно семьи. Приличное общество неумолимо отвернулось от них. Услышав о произошедшем, Себастьян, поначалу искавший у матери утешения, потребовал у нее ответа – Исидро к тому моменту уже уехал в Мадрид.

– Ты знала.

– Нет, сынок, клянусь, – сказала она, натянув свою лучшую маску.

– Ой, будет тебе, матушка, я ведь хорошо тебя знаю! – воскликнул он со слезами на глазах. – Отец не пошел бы на такое без твоего одобрения; я не удивлюсь, если ты сама просила об этом.

– Не представляю, почему ты так дерзишь. Ты знаешь, что я бы никогда не разрушила твое счастье.

– Я никогда больше не желаю вас видеть!

Это были его последние слова, обращенные к матери, и последний раз, когда она видела сына. После пришла весть о смерти Исидро, и с тех пор Корделия превратилась в пустую оболочку. Без сына, без мужа, лишившаяся того, что любила больше всего на свете. Обессилев, согнувшись под грузом горя, она канула в бесконечную, мучительную тишину. Больше не будет рядом Исидро, из любви к ней готового подчинить своей воле весь мир; не будет ее честного сына, делавшего ее лучше; будет одно только одиночество. После двух недель затворничества она неожиданно получила хорошую новость. То было простое письмо.

«27 ноября 1848 г.

Дорогая сестра, пишу тебе, чтобы сообщить о кончине нашего отца: он ушел из жизни в мадридском особняке два дня назад. Его похоронили должным образом; присутствовали только мы с братом и слуги. Как ты знаешь, у него было мало друзей. Мы не стали сообщать тебе раньше, потому что ты велела похоронить его без твоего ведома. Мы с Мануэлем навестим тебя, чтобы передать твою долю наследства. Мы жаждем наконец тебя увидеть и предлагаем следующее: если ты не против, мы бы хотели приобрести дом неподалеку от твоего, чтобы наверстать упущенное время, которого нас лишил отец.

Твой брат,

Карлос де Рохас, граф Ньеблина».

Она ответила братьям, поведав им о своем горе и о том, с каким нетерпением будет ждать их. «Вы не представляете, как мне вас не хватает, особенно теперь, когда я потеряла все, – говорила она в письме. – Вам не нужно покупать дом, в моем вы найдете все необходимое, но сперва мне очень нужно на время уехать с вами из Испании, предположим, в Париж».

К сожалению, почта добиралась до Мадрида не так быстро, чтобы они присутствовали на похоронах Исидро, но они уже должны скоро приехать. Теперь вся ее жизнь заключалась в них. Они были так ей дороги, так утоляли ее жажду быть главной… Для братьев она по-прежнему пример для подражания, и они способны удовлетворить ее потребность в любви и поклонении; как прежде Исидро, братья станут исполнять ее желания.

Она поехала в экипаже обратно в облаченную в белое Понферраду, вернулась к своему дому, который теперь казался ей темницей. Стоя одна посреди заснеженного двора, она было представила себе, что муж с сыном ждут ее дома. Тишина вернула ее в жестокую действительность – это не так. Слуги, вошедшие в особняк вместе с ней, бросились выполнять свои обязанности, а Корделия направилась в зал на первом этаже, чтобы запереться там и не покидать пределы комнаты. Но с порога она увидела в глубине зала двух человек. Первый, выше ростом, облаченный в опалово-серый костюм, с переброшенным через руку пальто, был ее братом Карлосом. Он унаследовал от отца худощавое телосложение и тяжелый взгляд, от матери – сердечную улыбку. Позади стоял в гранатовом костюме Мануэль: самый маленьких из троих, с аккуратной бородкой, очерчивавшей подбородок, и нетерпеливым огоньком в глазах. Они бросились к ней, чтобы обнять, и Корделия невольно растворилась в их руках, запахах, совместных воспоминаниях, вдруг нахлынувших на нее волной. И хороших: вот они бегут по двору, гоняясь за разноцветным мячиком – Корделия, чтобы его поймать, Карлос, чтобы победить, и Мануэль, чтобы засунуть его в рот. И плохих: вот полупьяный старик ищет их с ремнем в руке, чтобы проучить по какому-то поводу, и она выходит ему навстречу, чтобы принять на себя злую боль их отца.

– Вы даже не представляете, как я по вам истосковалась, мои мальчики, – сказала она и вдруг почувствовала, невзирая на тяжесть последних дней: что-то в ее жизни стало правильно.

Все это время Себастьян разрывался между безумием и отчаяньем. С тех пор как он получил письмо от доньи Эулалии де Толедо, рассказавшей ему об обмане, ему никак не удавалось придумать ничего осмысленного для разговора с Баси. Его вероломный друг принял деньги его отца, согласившись предать Себастьяна и соблазнить его жену, а когда у него ничего не вышло, разыграл фарс, чтобы выставить его обожаемую Баси виновной. И Себастьян попался в ловушку! Он вновь оказался в тени отца, громадной и гротескной, готовой погубить его.

Его так называемый друг, дон Артуро, покинул Мадрид с огромной суммой денег и уехал куда-то в направлении Америки. Более того, согласно письму графини, в столице ходили слухи, что в доме маркиза дель Альто-Альбуркерке Баси родила сына. Себастьян рвал волосы на голове, как одержимый, хлестал себя по щекам, пока носом не пошла кровь. Обезумев от боли, досады и вины, он потребовал ответа от матери (отец уже отбыл в Мадрид), а затем покинул отчий дом, намереваясь никогда туда не возвращаться.

Он обратился в епископат, чтобы отозвать прошение о признании брака недействительным, и устроился в доме в О-Барко, пытаясь навести порядок в голове. Ему нужно было обдумать, как лучше попросить прощения у Басилисы. Терзаясь угрызениями совести, он написал, наконец, в Ас-Айрас, что хочет ее увидеть. Ответ пришел через три дня; за это время он едва не лишился рассудка, наблюдая через окно, как всю Галисию заносит снегом. Послание Ирии де Кастронавеа было простым.

«Дорогой дон Себастьян, моей племянницы сейчас нет в имении, но мы ожидаем ее скорого приезда с вашим сыном. Я немедленно сообщу ей, что вы хотите встретиться с ней и нынче проживаете в О-Барко. Сердечно прощаюсь с вами. Донья Ирия де Кастронавеа».

С тех пор прошла еще одна неделя, и все это время он мучился сознанием того, что стал отцом и бросил жену с ребенком. Он боролся с неумолимыми приступами помешательства, пил и рыдал. Зима замела все дороги; Себастьян получил мрачную весть о страшной смерти отца. Он оплакал его в одиночестве, но на похороны не явился. Он отправил матери письмо с соболезнованиями и просьбой не писать ему. Он приедет на оглашение завещания, чтобы принять отписанное ему наследство, но больше видеться с ней не станет. Для него мать умерла вместе с отцом. Себастьян почувствовал огромное облегчение, когда она сообщила ему в письме, что уезжает из Понферрады в Париж в компании двух его дядь, с которыми Себастьян был едва знаком. Еще одним утешением послужила простая записка от Баси: «Будь завтра в полдень в Ас-Айрасе».

Утром он прибыл туда в своем лучшем костюме. Сидя в одной из чайных Ас-Айраса, он встревоженно ждал появления своей жены, чтобы начать мучительный путь к искуплению грехов.

Он вставал и снова садился, и так нервничал, так сомневался в себе, что у него вспотели шея и подмышки. Наконец он замер у высоких окон, любуясь величественными дикими садами и бегущими средь них дорожками. Каким-то образом папоротники, льнущий к древесной коре плющ, широкие и остроконечные листики щавеля, напоминавшие зеленоватую кожу старухи, – все это несколько успокоило его тревогу.

Дверь резко распахнулась, и вошла Баси в платье кремового цвета с осиной талией, турнюром и коротким жакетом фасона тореро. Очевидно, она нарядилась, чтобы сразить его наповал, и ей это удалось. Он едва не расплакался при виде нее, ее огромных глаз, обрамленных густыми ресницами, – двух ярких лун, отражавших глубокое разочарование. Она подошла, спокойная, как богиня в окружении своей паствы, и остановилась в двух шагах от него.

– Здравствуй, Себастьян.

– Баси, я… – Она смотрела на него, как на что-то крохотное и незначительное, и у Себастьяна сорвался голос. – Я так хотел тебя увидеть и… – Она хранила безмятежное молчание и размеренно дышала, спокойно ожидая, пока он сумеет выдавить из себя что-то членораздельное. Не в силах вынести ее взгляд, но понимая, что заслужил это, Себастьян вновь сделал над собой чудовищное усилие. – Мне так жаль… так жаль, что я тебе не поверил, что был дураком, что послушал чужие россказни. Я никогда не прощу себя за то, что так поступил с тобой, – наконец сказал он и бросился к ее ногам. – Я знаю, что не достоин твоего прощения, потому что сам себя простить не могу.

Она смотрела на него сверху вниз, как богиня сквозь облака. Ее лицо было сухо и жестко, как камень, а сверкающие черные глаза глядели безжалостно. Повисла едкая, тяжелая тишина, показавшаяся ему невыносимой: он чувствовал себя все более маленьким и ничтожным, тенью, а не человеческим существом. Он схватил подол ее платья и умоляюще поцеловал его, заливаясь слезами.

– Мне жаль, мне так жаль, – твердил Себастьян. – Прости меня, молю тебя. Я до конца жизни буду искупать вину перед тобой, сделаю все, что захочешь, только не покидай меня, или для меня все будет кончено. Забудь об этом нелепом разводе и вернись ко мне.

Она продолжала молчать; он не знал, наказывает она его или ей действительно нечего ему сказать. Испепеленный ее взглядом, охваченный стыдом и раскаяньем, он склонился перед ней, как раб. Баси так и осталась непроницаемой, тихой и бесстрастной, словно каменное изваяние. Наконец она дернула за подол, чтобы отобрать его у Себастьяна, и отступила на шаг.

– Встань, – приказала она ледяным тоном.

Он повиновался, как испуганный ягненок перед забоем. Едва встретившись с ее огромными глазами, он отвел взгляд.

– Послушай меня, Себастьян, – сказала она, и в словах ее ощущалось дыхание зимы. – Я тебя не прощаю и не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Ты разорвал нашу связь в день, когда не поверил мне, в день, когда отвернулся от меня перед чужими людьми, и с тех пор ты для меня мертв. – Себастьян замотал головой, из глаз снова брызнули слезы.

– Господь милостивый, Баси, у нас есть сын, хотя бы ради него ты могла бы… – взмолился он.

Баси отвесила ему звонкую пощечину, прервав на полуслове.

– Даже не думай. Не смей использовать моего сына, чтобы вернуть меня, – желчно сказала она. – Мне пришлось рожать его в одиночестве! В доме единственного человека, предоставившего мне приют – мне и тому, кого ты зовешь сыном! Где все это время пропадал его отец?! – Каждое слово ножом резало по сердцу и отзывалось невыразимой болью. – Где ты был, Себастьян?! Жалел себя?! Оплакивал предательство жены?! – Баси медленно успокоилась и снова безжалостно вздернула подбородок. – Раз ты говоришь, что не можешь себя простить, то не смей просить моего прощения, пока не простишь себя сам. Только когда ты сам поверишь, что заслуживаешь прощения, можешь умолять меня о нем. До тех пор единственное, что тебе позволено, это быть отцом. Ты выделишь мне пенсион, достаточный для моих нужд и нужд моего сына, и снова заслужишь право быть его родителем, которое ты утратил, бросив меня в окрестностях Мадрида, где я едва не погибла. А теперь ступай плакаться в подол матери.

Он осторожно остановил ее, ухватив за предплечье; она презрительно посмотрела на его руку. Себастьян немедленно отпустил ее.

– Пожалуйста, пожалуйста, Баси, выслушай меня… позволь хотя бы увидеть сына.

– Ты свободен. Я уже сказала, при каких условиях ты сможешь увидеть его.

Ужасающий взгляд, лишенный ее обычной пылкости, говорил о том, что его мольбы не будут услышаны. Себастьян подобрал шляпу с пола и раненым животным покинул комнату, ссутуленный, побежденный. Мучительная действительность придавила его к земле, и он брел бесцельно, будто в тумане. Он вошел в парадную восстановленного имения, и Ирия де Кастронавеа, приветствовавшая его по приезде, открыла дверь, выпуская его наружу. Одетая в штаны и полушубок для работы в поле, она не удостоила его даже вежливым кивком. И все же он приблизился к ней и заглянул в глаза с надеждой, что она сможет смягчить сердце его жены. Но на лице сеньориты Кастронавеа застыло свирепое выражение, утянувшее его надежду на дно. Он почувствовал себя крохотным, разбитым, потерянным в чудовищном мире, в имении, отстроенном на деньги его отца. И все равно он замер на пороге возле хозяйки.

– Если бы вы могли…

– Дон Себастьян, вам сейчас лучше уйти, – сказала она, и в словах ее звучал холод промерзшей земли. – Моя племянница уже сообщила вам все, что хотела, и никто в нашем доме не скажет вам ничего иного.

Так, с вырванным сердцем, сжимая зубы от боли, Себастьян сел на своего коня и отправился обратно в О-Барко. По пути он осознавал, что у него больше нет дома, нет семьи, ни жены, ни сына, а сам он – живой мертвец, заблудшая, бесцельно плутающая душа, и единственное, что ему остается – бороться за прощение Баси.

Он пришпорил коня и поехал к воротам. Густой туман низко висел над дорогой, по обеим сторонам которой росли дубы, увитые жилистым плющом. Себастьян скакал, и сердце билось у него где-то в горле, а во рту был землистый привкус боли, от которого он никак не мог избавиться. Вдруг средь тумана и деревьев нарисовалась фигура и подозвала его жестом. Себастьян пустил коня шагом, пока не подъехал к высокому лакею. Разглядев на нем ливрею старшего слуги, он остановил коня, утирая слезы.

– Я Висенте, старший лакей, – неожиданно представился слуга. – Прошу прощения, что подкараулил вас подобным образом, на обратном пути, но нас не должны видеть вместе.

Слова этого человека застигли Себастьяна совершенно врасплох. Он подумал, что, быть может, тот хочет передать ему тайное послание, и в нем снова вспыхнула надежда, что для них с Баси еще не все потеряно.

– Что вы хотели?

– Возьмите, – сказал тот, протягивая письмо. – Оно для вашей матушки. Ваш отец говорил, что никогда не будет передавать сообщения через вас, но поверьте мне, эти сведения имеют для вашей семьи первостепенное значение. Как я выяснил на днях, ваша мать уехала из страны, не знаю, куда. Боюсь, будет проще, если вы убедите ее вернуться.

Себастьян удивился еще сильнее.

– Для матушки? Но?.. Что за дела у вас с моей матерью? – с неприязнью поинтересовался он.

–Что же, как угодно…– ответил тот, разведя руками.– Я ваш человек.

– Боюсь, я вас не понимаю, сеньор, – сказал Себастьян и крепче перехватил поводья. – Какой такой человек?

– Я человек вашего отца в имении Кастронавеа. Это я устроил все, чтобы дон Орасио с остальными смогли войти в дом и устроить пожар, – гордо ответил лакей. – И это было нелегко, уж поверьте, этот старый козел, дон Доситеу, заметил меня, и мне пришлось ударить его кочергой по голове.

Себастьян онемел от услышанного. Его стало морозить, на лбу выступил холодный пот.

– Что… что вы сказали?

– Вам не о чем беспокоиться, дон Себастьян. Ваш отец обо всем позаботился. Эти люди, – он махнул рукой в сторону имения, – получили по заслугам. Они погубили мою бедняжку Обдулию. Никто из них и пальцем не пошевелил, чтобы ее спасти. Я собирался на ней жениться, а она сгинула в тюрьме. Это скверная семья, знаете ли. Бессовестная и бессердечная.

С гримасой ужаса и отчаянья на лице Себастьян взял письмо и, не сказав ни слова, пустил коня в галоп.

– Обязательно прочтите письмо. Там я все объяснил…

Себастьян не желал ничего больше слышать, только стискивал зубы от бессилия, отчаяния, ярости. Оба его родителя были в ответе за пожар, за гибель людей, за весь этот ужас. Очевидно, отец подарил Баси акции именно для того, чтобы Кастронавеа не сдали его властям, и по той же причине их и убил. «Убийцы, бессердечные убийцы», – с отвращением думал он, и слезы рекой текли по щекам, а бьющий в лицо ветер срывал их с его скул.

Он несся, обессиленный, с тяжестью в груди, пока не почувствовал, что вот-вот загонит коня, и тогда взвыл, как одержимый, посреди леса, прямо в седле; он кричал, скача по белому покрывалу, мимо безжизненных костлявых веток; кричал, чувствуя, что лишь выплескивает собственную ярость, зная, что руки его родителей в крови; кричал, понимая, что, как всегда, был в равной мере и зрителем, и актером. Он поднялся на сцену театра и сыграл свою роль по чужому сценарию, но одновременно сидел в партере, слепой, как зарывшийся в землю крот. Наконец, когда в легких уже не осталось воздуха, он стих и остался в безмятежной тишине, пронизанной острой болью.

В О-Барко он приехал уже в ночи и рухнул на кровать, глядя на письмо, которое этот Висенте тайно ему вручил, будто оба они заключали тот кровавый договор. Себастьян долго на него смотрел, поглаживал кончиками пальцев и думал, что, если откроет его, если прочтет, станет соучастником грязных дел родителей. Он хотел было его сжечь, но сказал себе, что, если однажды мать потребует у него объяснений, он сможет швырнуть письмо ей в лицо и назвать убийцей. Разрываясь на части от сильных переживаний, оплакивая потерю всех, кто ему дорог, Себастьян подошел к бюро и положил письмо в неприметный ящичек. Затем он закрыл его на ключ. «Так и хранят страшные тайны: на листках бумаги, спрятанных в маленьких ящичках», – горько подумал он и снова улегся в постель, поверженный отчаянием, сраженный печалью, исполненный единственной надежды: может быть, однажды Баси его простит. Он свернулся клубком, пытаясь объять свое горе, закрыл глаза, желая открыть их снова только в тот день, когда он заслужит ее прощение.

Матильда вернулась в родовое имение неделю назад, и там ее уже ждала записка от дона Рамиро. В ней говорилось, что, закончив с делами в Мадриде, он устроился в Монфорте-де-Лемосе, чтобы быть рядом с нею, и собирается обсудить с Матильдой и ее семьей один важный вопрос. Она знала, что этот таинственный вопрос на самом деле был предложением руки и сердца. После внезапной смерти и похорон ее супруга, на которых присутствовало полгорода, она унаследовала целое состояние и сделалась очень богатой женщиной. Но ей хотелось сейчас лишь как можно скорее вернуться в милую сердцу Галисию. Закончив со всеми приготовлениями, она послала дону Рамиро письмо, приглашая его в свой дом в Мадриде. На этот раз они встретятся как вдова с холостяком.

Он вошел в парадную, убежденный, что сейчас его представят дону Хайме: несчастный еще не знал, что она теперь вдова. Оказавшись в зале с мраморными колоннами и потолком больше двенадцати локтей в высоту, сев в конце стола, рассчитанного на четырнадцать человек, дон Рамиро наверняка почувствовал себя незначительным.

Матильда вышла к нему позже, облаченная в траур; он не смог сдержать чувств при виде нее, теперь овдовевшей, и расплакался, съежившись в кресле и спрятав лицо в ладонях, стыдясь, что радуется чужой смерти. Она утешила его. Несчастный дон Рамиро корил себя за то, что втайне страстно желал, чтобы дон Хайме исчез, и его кончина глубоко осчастливила его, но также заставила почувствовать себя отвратительно. Матильда тоже испытывала смешанные чувства. «Бедный Хайме, мир его праху, даже представить себе не мог, что его смерть сделает меня счастливейшей из женщин», – думала она теперь, сидя напротив зачитывавшего вслух светские новости Андре. Но все же ей было жаль покойного супруга.

Стоя у окна семейного имения, она смотрела на сад в ожидании приезда дона Рамиро. Он говорил, что будет к полудню и останется на обед и на вечерний праздник. Матильда уже сообщила и Ирии, и Андре, что хочет снова выйти замуж. В отличие от отца и деда, тетя с братом иначе смотрели на то, чтобы принять дона Рамиро в семью. «Выжди положенный срок, чтобы не поползли слухи, и следуй велению сердца, племянница. Тебе, как вдове и к тому же богатой, не нужно мое благословение, но оно у тебя есть, как и благословение твоего брата, насколько мне известно», – сказала тетя Ирия. Хотя, будучи вдовой, Матильда не нуждалась ни в чьем разрешении, чтобы обручиться с доном Рамиро, ей хотелось получить одобрение семьи, особенно брата. Пример Баси показал, что невозможно идти против законов общества: тех, кто бросает ему вызов, ждет участь изгоя, путь, полный боли и разочарований, который может привести к трагической развязке. «Я не хочу быть жертвой, – подумала Матильда, – только не теперь, когда я могу сама решать, как мне жить».

Поэтому, несмотря на желание поскорее обвенчаться с доном Рамиро, она сделает все как подобает, а унаследованные от Хайме деньги – ее деньги – она сбережет. Она возьмет только небольшое приданое и, разумеется, продолжит делать все необходимые платежи. Но дон Рамиро, человек с чистой душой, совершенно не стремившийся к богатству, в любом случае не притронется к ее деньгам. Ведь только они гарантируют ее независимость в случае разрыва их отношений. Матильда прекрасно понимала, что благородному, исключительно честному и обожающему ее дону Рамиро не важны материальные блага. Он желал только ее счастья, и ссора с ним вряд ли возможна.

Итак, это было совершенно особенное утро. Матильда представляла, как он приедет в карете, арендовав ее на свои скромные сбережения, в поношенном, но безукоризненно чистом костюме и попросит ее руки, глядя простодушно и стараясь продемонстрировать самые безупречные манеры, отпущенные простому человеку. Ирия сказала Матильде, что разумно будет пригласить его остаться на обед и на вечернее празднество. Все друзья семьи придут отметить восстановление имения и воссоединение тети с племянником и племянницами, а также с маленьким Адрианом Ордасом-Кастронавеа. К тому же из Мадрида прибудет дон Родриго Кастельяр-и-Фицэрберт, маркиз дель Альто-Альбуркерке, спаситель Баси и защитник чести их рода.

Матильда с достоинством, не торопя время, проходилась по залу, когда черная карета-берлина, запряженная единственной лошадью, появилась на аллее, ведущей к продолговатой площадке у подъезда к имению. Там она остановилась, и два лакея поспешили к дону Рамиро, сошедшему на землю с букетом в руке, не скрывавшему ни своей неуклюжести, ни своего волнения. Охваченная трепетом Матильда спряталась за занавесками и украдкой смотрела, как заходит в дом ее будущий муж. Не сдержавшись, она беззвучно хихикнула при виде того, как он споткнулся на лестнице. «Он так переживает, что не может даже пройти по прямой», – растроганно подумала она. Выждав несколько мгновений, она перевела взгляд на Андре, зачитывавшего в это время новость о том, что в восемь вечера в мадридском театре Принсипе на бенефисе актера Д. Флоренсио Ромеа состоялась премьера «Дона Санчо Храброго», новой стихотворной пьесы в трех актах.

В дверь дважды постучали, и Матильда пришла в волнение, будто снова ждала появления наставника и начала урока музыки. Один из лакеев сообщил, что только что в берлине прибыл дон Рамиро. Как она и рассчитывала, гостя сперва пригласили в кабинет тети Ирии, а теперь та звала Андре присоединиться к ним. Бросив на Матильду понимающий взгляд, тот поднялся, положил газету на стол и одернул жемчужно-серый жилет.

– Не волнуйся, – сказал он и подошел к ней, чтобы поцеловать в щеку. – Ты не представляешь, как счастлив я буду, если ты будешь счастлива. Он лучший из мужчин.

Она обняла его и тоже чмокнула в щеку. Андре покинул комнату, и она отошла к камину, стараясь держать себя в руках. Дон Рамиро сейчас официально просит ее руки; ей казалось это невероятным чудом, а все события последних месяцев – кошмаром, от которого Матильда наконец очнулась, будто ничего не было вовсе.

Спустя короткий промежуток времени, показавшийся ей вечностью, в зал вошел дон Рамиро, одетый в точности так, как она и представляла: в старомодный костюм, потертый, но чистый. В руках у него был небольшой букет, дополненный украшавшими его мелкими полевыми цветами, которые дон Рамиро, несомненно, сорвал сам. Эти его жесты неизменно умиляли сердце Матильды. Она предложила ему сесть на диван, ножки которого были отделаны сусальным золотом, а сиденье расшито сюжетами из мифов. Он принял ее приглашение. Хотя дон Рамиро знал, что она ответит согласием, он все равно переживал, словно перед вынесением приговора.

– Моя дорогая донья Матильда, – начал он, теребя пальцем воротник рубашки, будто тот казался ему петлей на шее, – как я уже сообщил вам в письме…

Он так разнервничался, что сильно вспотел и, раскрасневшись, достал платок, чтобы промокнуть лоб. «А ведь сейчас зима», – подумала Матильда; его стеснительность так забавляла ее, что она едва сдерживала радостный смех. Она подумала, что надо сделать шаг ему навстречу, пока дон Рамиро не лишился чувств; приблизившись, она села рядом с ним и ободряюще накрыла его руку своей. Он смущенно отвел взгляд.

– Я… как я уже сообщил вам в письме… – повторил он. – Я обсудил один важный вопрос с вашими близкими, и они… отправили меня к вам, ведь иначе и быть не могло.

– Дон Рамиро, – отрывисто сказала она, – посмотрите на меня и успокойтесь.

Он поднял взгляд, и наконец их души соединились. Взор его сияющих темных глаз, исполненных томления, разбился, как волна о песок, ласково коснулся ее, будто новорожденного ребенка. Матильда снова почувствовала его искреннее обожание. Она была его музой, как облака, кутающие обнаженное небо, как дождь в дни неразделенной тоски, как огонь в камине зимой. Она обрела покой в преданном взгляде этого человека, желавшего только ее счастья, и улыбнулась ему со всей нежностью вселенной. Наконец дон Рамиро глубоко вдохнул, встал на колено, неловко достал маленькую коробочку, открыл ее и протянул ей. На синем бархате лежало простое и скромное обручальное кольцо.

– Вы согласны стать моей женой?

Матильда ничего не сказала. Она заставила его сесть рядом и запечатлела на его устах нежный поцелуй. Дон Рамиро послушно ответил на него.

– Конечно, да, дон Рамиро. Как только закончится срок траура, мы сыграем свадьбу.