Терпение Морских Людей было почти вознаграждено. Они приносили жертвы и молились в своих домах и храмах, а также в устье реки, где вода меняла цвет и вкус. Они заклинали вернуться волшебное существо, которое жило среди них раньше. Его назвали Одинизуильямсов, потому что их было много. У некоторых была черная кожа и серебристые волосы, а некоторые были белыми, как рыба. Говорили даже, что у некоторых были перья. У одного был лук. У другого был один глаз.

Сидрус мало что знал об этих язычниках и их верованиях и еще меньше заботился о них. Он убил Лучника Питера Уильямса, и годы спустя его обманом заставили съесть сморщенную голову Лучника, которая засела глубоко в его мозгу и пустила корни в пустых желудочках кожаной души чудовища. Теперь она просыпалась. Но этого он не знал. Сейчас он знал только месть и с жадностью искал Небсуила, шамана, который осмелился попытаться убить его и оставил больным и ослабленным. Но голова Лучника вылечила его, сделала снова сильным. Он думал, что его спас любимый Ворр. Сидрус искренне верил, что его судьба зависит только от него самого. Его единственной непосредственной задачей и удовольствием было отомстить. Перед тем как покинуть Эссенвальд, он дал клятву прекрасной фурии. То, что он уничтожил шлюху Измаила, а также обвинение и казнь циклопа за это преступление, были ничем по сравнению с тем, что он собирался сделать с Небсуилом.

Гнев Сидруса ослепил его, и он не видел существа, растущего в тихой части его клеток. Прозрачного чудовища, которое наслаждалось, сжимаясь и разжимаясь, и откликалось на зов Морских Людей.

Сидруса тянуло. И он и не подозревал об этом. Его узкая лодка грациозно поворачивала не туда, отклоняясь на один градус к востоку каждые четверть часа. К тому времени, когда море потекло под рекой, снова стемнело, и скрытая чеширская луна ничего не показывала, со скромностью, которая была яростно правдоподобной.

Сидрус разбил лагерь и улегся спать. Останки головы бесшумно скользили внутрь него, проникая в каждую клеточку и энергию своего хозяина, вживляясь в нервное дерево, кости и кровь.

Сидрус проснулся перед самым рассветом весь в муравьях. Он протер глаза и потянулся, стряхивая муравьев с лица и одежды. Во время снятия лагеря он заметил, что солнце запуталось в густых лианах деревьев не того вида. Как сомнамбула, он подошел к своей лодке и обнаружил, что журчащий отлив отступил от нее на несколько футов, и, еще хуже, швартов покрылся водорослями. Все это было неправильно. Он сел на поваленное дерево, сбитый с толку и впервые встревоженный. Стая черных лебедей металась на фоне густого и безоблачного голубого неба. Все эти явные признаки и невозможные события означали только одно: это место совершенно отличалось от того, которое жило в его голове и, что еще хуже, в его инстинктах. Оно не подходило ни в одному из них и ничего не значило для обоих.

Он заблудился.

Сидрус лихорадочно порылся в своем рюкзаке, отыскал компас, уставился на него и потряс, не веря своим глазам. На пике возмущения он издал звук, который должен был звучать как рев бессильной ярости. Но что-то в его горле изменило звучание, заставив голосовые связки зазвучать, как арфу, а не как в боевой рог. Звук пронесся сквозь деревья к морю — высокий, решительный и очень чистый. Сидрус схватился за горло, словно за предателя, но было уже слишком поздно. Красноречивый призыв вырвался вперед, ошеломляющий своей убедительностью и потребностью быть услышанным. Он стремительно промчался сквозь шипящий бамбук и темные чавкающие мангровые заросли, прижался к земле и уменьшился по направлению к берегу. Его последний трепет слабо коснулся внутренней части пустого черепа светловолосого ребенка.

Тайк, прижавшая свое помятое ухо к уху холодного младенца, услышала сдавленный крик. С годами ее имя сократилось, что указывало на ее почтенный, мудрый статус. У малышей были очень длинные имена, некоторые из них состояли из пятидесяти двух слогов. Это должно было прочно удержать их в этом мире. Привязать их к этой стороне вечности. По мере того, как они становились старше и более прочно укоренялись, им требовалось все меньше и меньше имен, поэтому один слог матушки Тайк свидетельствовал о том, что она подготовлена, свободна и готова ускользнуть в следующее королевство. На самом деле она собиралась оставаться еще долго, особенно теперь, когда приближался священный. Будущее племени изменилось, и она хотела стать его частью. Она даже подумывала о том, чтобы вспомнить некоторые выброшенные части своего имени, чтобы сделать свои планы более очевидными для племени, но, поразмыслив, решила, что это было бы нелепо и не необходимо.

Теперь она отшатнулась от низкого алтаря, в спешке задев его. Она выбежала из храмовой хижины с девичьим волнением, устремившись навстречу бризу и шуму моря, низкие волны которого радовались ярким пальмовым листьям и порхающим птицам. Она вскрикнула, повернулась к деревне и запела изо всех сил, извещая, что он рядом. Он был жив и совсем рядом. Наконец-то вернулся. Все подбежали к ней и стали смотреть во все стороны, ожидая увидеть возвращающегося священного.

После любой казни в городе всегда начинался праздник, и после казни Измаила все было также.

Большой театр закончился, город и его орда вернулись к нормальной жизни и тишине. Механическое дерево и деревянная фигура Адама были отделены от суровой вертикали государственной гильотины. Сделанные вручную листья дерева, были любовно упакованы, их проволочки отцеплены, свернуты в спираль и ожидали следующего раза, когда они превратят скорость ветра в рывок, который вызовет падение лезвия. Подвижные мышцы и плотно сжатая челюсть скульптурного лица Адама были смазаны маслом и восстановлены. Деревянное яблоко выскользнуло из его деревянных зубов со звуком, похожим на скрежет ржавой петли. Все тихие звуки вернулись после того, как запугивание ревущей толпы и вечеринки, последовавшие за казнью, закончились. За эти несколько часов в пивных и уличных киосках было продано больше товаров, чем за весь остальной год, и гортанный прилив шума достиг настоящих листьев на краю Ворра, далеко за городской стеной. Теперь крошечные мимолетные тени воробьев и мышей метались и клевали пустоту главной площади. Это было самое великое зрелище всех времен, потому что на кровавой сцене был принесен в жертву герой. Человек по имени Измаил Уильямс, который спас город, найдя и вернув его потерянную рабочую силу. Человек, которого подняли вверх, прежде чем он впал в немилость. Человек, которого обвинили в убийстве танцовщицы и приговорили к тому, чтобы его разрубили надвое на глазах у голодной толпы.

Гертруда Тульп рано ушла с празднования и теперь рассеянно сидела, держа за руку свою служанку Мету, в своей спальне на Кюлер-Бруннен, 4. Гертруда перестала воспринимать Мету. Только когда она прикоснулась к ней, Мета снова стала реальной, видимой и осязаемой, и Гертруда поняла, что это было какое-то извращенное чудо, и что его странность и таинственность теперь казались меньше, чем у любого другого в этом старом темном доме. Потеря ее дочери, Ровены, затмила все остальные. В какой-то мере она смогла разделить эту щемящую пустоту с Метой, особенно после ее возвращения со склада на другой стороне Эссенвальда. Она никогда там не была и не хотела бывать, но знала, что это место связано с ее жизнью через Измаила, Родичей и даже самого Муттера. После возвращения Меты ничего не было сказано, но Гертруда знала, что Мета тоже ищет любимого ребенка.

Гертруда держала Мету за руку. Это также имело дополнительное преимущество — увеличивало четкость и ясность восприятия окружающего мира. Они обсуждали Ровену и тех, кто мог похитить младенца прямо у них из-под носа. Мета скрежетала зубами, крепче сжимая руку Гертруды. Та старалась не думать об Измаиле, своем бывшем любовнике, которому только что отрубили голову. Мета пыталась утешить свою хозяйку. Казнь закончилась уже больше часа назад, и скоро она освободится и приготовит им обеим чай. Что помогло бы проложить путь к разговору о том, каким путем они будут идти всю оставшуюся жизнь.

Затем они обе услышали, как открылась входная дверь. Кто-то повернул ключ в замке и вошел. Очень тихо. Они услышали мягкую поступь в холле внизу и напряглись, чтобы расслышать больше, не признаваясь в этом друг другу. Звук на некоторое время прекратился, как будто тот, кто был там, тоже внимательно прислушивался к их движениям.

Это был не отец Меты; Муттер никогда не был так осторожен. Его неуклюжее появление было сродни громким сплетням в тавернах. У отца Гертруды тоже были ключи, но декан Тульп никогда бы не вошел таким образом, и даже когда он подкрадывался, он дырявил воздухе по-другому.

Единственным другим человеком, у которого были ключи от Кюлер-Бруннен, была Сирена Лор, но она демонстративно находилась в другом месте, борясь с травмами дня.

Неизвестный внизу перестал прислушиваться и направился через холл к лестнице, ведущей в подвал. Он проникал все глубже в потайные уголки дома.

Гертруда резко перешла к действиям.

— Я иду вниз. Ты не должна приходить, подожди меня здесь. Если возникнут проблемы, найди Муттера и скажи ему.

Гертруда бесшумно прошла через комнату к двери и лестнице, ведущей вниз. Весь дом был тих и залит ярким энергетическим светом. Огромное зазубренное небо за окном было затянуто гигантскими облаками, которые беззвучно перекатывались под порывами ветра. Внезапно ей показалось, что каждая покрытая ковром ступенька зазвучала, и она понадеялась, что сильный ветер, который время от времени сотрясал дом, может заглушить этот звук. Она подошла к стойке в холле, где держала лом, взяла его и пошла дальше. Ее рука автоматически потянулась к тому месту, где был спрятан ключ от двери в подвал. Его там не было. Никто не знал, где он спрятан. Никто, кроме нее, больше туда не спускался. Дверь была открыта, она вошла в нее и спустилась вниз.

Пятьдесят процентов плана Антона Флейшера увенчались успехом. Пятьдесят процентов с треском провалились. Проблема заключалась в том, что он не знал в точности пропорции частей, их положение, вес и балансировку. Действительно, главная цель достигнута, потерянная рабочая сила возвращена в город, и их прежнее жилище, старый рабский барак, теперь стал тесен из-за их печального присутствия. Но они не проявляли желания или намерения работать, вместо этого проводя время во сне или разглядывая облупившиеся стены.

Положение Флейшера в Гильдии лесопромышленников зависело от успеха его плана по поиску и возвращению лимбоя на работу. Первая часть которого была выполнена не им, а недавно казненным убийцей Измаилом Уильямсом. Он присвоил себе все лавры экспедиции, прежде чем потерпел самое неожиданное поражение. Его триумф и гибель были настолько грандиозными, что их блеск заставил всех забыть о том, что идея экспедиции на самом деле была оригинальной концепцией Флейшера.

Только теперь, когда лимбоя отказались работать, гильдия обратилась к нему за решением его проблемы. Секрет успеха Измаила умер вместе с ним. Что он им сказал, чтобы заставить лимбоя добровольно покинуть Ворр и вернуться, было совершенно неизвестно. На растущие монотонные обвинения Флейшер отвечал, что он изо дня в день занимается работой системы, страдающей запорами. Он нашел кухонных работников и перезапустил машину для приготовления каши, которая кормила массу бездельников-лимбоя. Он дал объявление о наборе надсмотрщиков и надзирателя за ними, отчаянно ища кого-нибудь, кто мог бы заставить их вернуться к работе.

Флейшер провел все утро в рабском бараке, осматривая каждого из лимбоя, пока не убедился, что эти пустые существа вообще никогда не были людьми. Страшная гнетущая тяжесть, которую они источали подобно миазмам, пропитала его, превратив все его надежды и предыдущие достижения в вялые и малозначащие сомнения.

Теперь он стоял за пределами ничем не примечательного дома и глубоко вдыхал воздух, в котором не было привкуса смертной гнили. Он только что разговаривал с глашатаем лимбоя, единственным из них, кто хотя бы попытался заговорить. Немногословное и угрюмое создание сказало мало что осмысленного: странные слова, настолько оторванные от содержания, что у Флейшера возникло ощущение невозможной изоляции. Он еще раз глубоко вздохнул и пересек огороженное пространство, спускавшееся к скромному дому надсмотрщика, который выглядел детской игрушкой или моделью рядом с монолитным трехэтажным жилищем рабов. Он отпер деревянную калитку и вошел во внутренний дворик, ненадолго остановившись, чтобы успокоиться и полюбоваться небольшим садом, который уже начал зацветать среди неухоженных грядок с переросшими овощами. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть цветы, и краем глаза заметил, что за ним наблюдают. С другой стороны дома стояли мужчина и высокая женщина. На какой-то краткий миг он подумал о самом худшем. Затем его чувства обострились, он сосредоточился и узнал человека, который его ждал. Единственного человека, который сказал доброе слово об Измаиле на судебном процессе.

— Сержант Вирт, — сказал Флейшер, подходя к ним и пытаясь вернуть себе приветливость.

— Герр Флейшер, я пришел поговорить с вами о должности смотрителя и будущем лимбоя.

— Пожалуйста, входите, — сказал Флейшер, доставая из кармана ключи и открывая дверь в пропахший плесенью дом. Он отступил в сторону, пока высокая худощавая женщина вела Вирта вперед, придерживая его за руку только кончиками пальцев. Она подошла очень близко к Флейшеру, совершенно игнорируя его. У него не было другого выбора, кроме как вглядеться в нее и вдохнуть сияние ее фиолетовой, иссиня-черной кожи. Он вздрогнул и без сомнения понял, что находится в присутствии человека, который по своей природе превосходит его. Она ни разу не взглянула на него и не ответила на его открытый взгляд. Он поразился форме ее головы, вполне доступной взгляду, так как смотрелась почти что лысой — настолько коротки были ее остриженные волосы, что почти не заметны. Ее уши были длинными и деформированными; в детстве им придали такую форму, чтобы на них можно было носить серебряные сережки, которые теперь висели на ней и сияли на фоне ее гладкой кожи, а также белые бусы и жемчуг, украшавшие самую длинную шею, которую он когда-либо видел. Ее необычность сменилась красотой, а ее молчаливая властность и грация приковали его к месту. Он, неожиданно, снова стоял среди лимбоя, оказавшись к ним ближе, чем это видение, промелькнувшее перед ним. Его любопытство внезапно стало похотливым и вуайеристским, особенно в присутствии слепого Вирта, который, очевидно, владел ею таким способом, какой он и представить себе не мог.

— Я хочу подать заявку на эту должность, — прямо заявил Вирт. — Я работал с ними раньше и имею некоторый опыт в тактике контроля, которую использовал Билл Маклиш. К тому же, как вы знаете, я выжил. Герр Измаил и я — это все, что осталось от поисковой группы.

После его трансваальской резкости в воздухе повисло затишье, тишина. Это поставило Флейшера на место. Он знал, что без Вирта и Измаила лимбоя по-прежнему были бы затеряны в Ворре, и он, возможно, гнил бы там вместе с ними. Он оторвал от пола свой опущенный взгляд, чтобы посмотреть прямо в сильное лицо Вирта. Оно было испещрено шрамами от дюжин ран. Большинство частей его тела несли резаные и рваные раны, но он-то выжил, а многие из его людей погибли, покалечившись. Небольшая рощица, в которую Вирт и его люди ворвались со штыками, была терновником, неизвестной разновидностью черной гледичии, с острыми, как кинжалы, шипами, прочными, как сталь. Гледичии спокойно росли в Ворре, безразлично немилосердные и уникальные в своем жестоком совершенстве. Они впивались намертво; чем больше люди сопротивлялись, тем глубже входили шипы длиной в фут. Измаил сказал, что некоторые из них так сильно сопротивлялись, что их утянуло вверх, и они были найдены почти распятыми на ветвях. Он сказал, что Вирт застыл на грани паники, и это, должно быть, спасло его, но только после того, как у него исчезли оба глаза. Флейшер попытался отвести взгляд от ужасных шрамов слепого солдата. В конце концов он снова обрел дар речи.

— Но, сержант Вирт, разве из-за ваших травм вам не будет очень трудно выполнять такие напряженные обязанности? И у вас уже есть пенсия за ваш значительный вклад на поле боя.

— Я не умею быть ненужным человеком. Я не создан для того, чтобы сидеть сложа руки и ничего не делать. Мне нужна задача, чтобы существовать. Кроме того, у меня есть Амади. Она будет моими глазами.

— Да, я это понимаю, но думаю, что эта должность может оказаться слишком обременительной даже для ваших исключительных способностей.

Между ними повисла маленькая тишина, которая постепенно увеличивалась. Впервые Амади перевела взгляд с Вирта на Флейшера, и, пока тот был заворожен, Вирт сказал: «Я знаю о флейбере».

Флейшер услышал слово флейбер во второй раз за этот день. Впервые в неуклюжем рту вестника лимбоя. Он понятия не имел, что это значит, и предположил, что это пиджин или один из сотен местных языков.

— Флейбер? — произнес Флейшер слишком спокойно.

Женщина почувствовала его беспокойство и положила руку на плечо Вирта.

— Флейбер, что это?

Вирт перевел невидящий взгляд на молодого человека.

— Это ребенок, родившийся мертвым.

Колесики и винтики внутри Флейшера пришли в движение, как будто внезапно отпустили тормоз и непонятный двигатель очевидного пришел в движение.

— Младенцы… — сказал он почти про себя.

— Это то, чего они хотят, цена за то, чтобы заставить их работать. Измаил пообещал им это, и они последовали за нами, как овцы.

— Мертвые младенцы. — Теперь Флейшер действительно говорил себе.

— Именно так Маклиш контролировал их, он и его друг врач, — сказал Вирт, похоже, наслаждаясь отдаленной шуткой.

— Хоффман, — сказал Флейшер.

— Он самый. Я думаю, он доставал их, а Маклиш передавал их лимбоя.

— Что они с ними делают? — спросил Флейшер, слыша не сколько вопрос, сколько колесики механизма, крутящиеся у него в голове.

— Хрен его знает, чувак! Это отвратительно.

Последовала пауза, пока каждый из них менял положение.

— Откуда вы все это знаете? — спросил Флейшер.

— Я был там, когда лимбоя вышли из укрытия. Они направились прямо к нам. Один из них вышел вперед и, разговаривая, протянул нам мертвого ребенка, желая обменять его.

— На что?

— На другого, более свежего. Подонок, у которого он был в руках, сказал, что он был изношен.

— Что случилось потом?

— На самом деле не знаю, были выстрелы. После того, как все закончилось, мы все вернулись в лагерь, и несколько дней спустя я пообщался с говорящим и вроде как понял кое-что из того, что он сказал. Я был изрядно бухой от морфа и выпивки, так что все это казалось мне разумным. В любом случае, это то, чего они ждут. Обещанного трупа. Если ты хошь, чтобы они работали, ты должон заплатить.

Без всякой видимой причины женщина подошла к Вирту с другой стороны и усадила его на ближайший стул. Флейшер уже собирался извиниться за то, что не предложил присесть раньше, но его разум был слишком переполнен возможными решениями и их чудовищной необходимостью.

Флейшер нашел слова и спросил:

— Как мы можем это сделать?

Вирт услышал мы и вцепился в него.

— С твоим влиянием мы могли бы проникнуть в больницу и, возможно, найти там кого-нибудь.

— Кого-нибудь?

— Нам понадобятся постоянные поставки, чтобы они продолжали работать в Ворре.

— Я не уверен, что смог бы участвовать в таком бизнесе, — сказал Флейшер, внезапно отступая.

— Маклиш, Хоффман и Измаил участвовали. Вот как это работает, чувак. — Вирт перестал изображать подобострастие и теперь демонстрировал свою истинную неразбавленную цель. — Это единственный способ заставить этих уродов вылезти из кроватей и рубить дрова.

Флейшер лишился дара речи: ему было предложено решение, которого он так страстно желал, но оно включало в себя такой уровень моральной развращенности, о котором он никогда раньше не подозревал. Дилемма была огромной, и он чувствовал себя в ней очень одиноким. Пока до него снова не дошел механизм очевидного.

— Если бы вы стали надзирателем, сержант Вирт, вы бы помогли нам в этом вопросе?

— Конечно. Само собой разумеется, именно это я и сделаю.

— Тогда, я думаю, мы могли бы что-нибудь придумать, — сказал Флейшер.

— У меня даже есть несколько собственных идей, — сказал взволнованный Вирт.

— Каких? — спросил осторожный Флейшер.

— Большая часть бизнеса, не связанного с больницей, поступает из баров и борделей в Скиле и в старом городе. Ну, если бы мы основали собственный дом свиданий, мы могли бы заниматься детьми напрямую, а также зарабатывать несколько сиклей на стороне. Найти девушек не составит труда, Амади могла бы помочь нам собрать их. — Он сжал бедро женщины, она подняла глаза и улыбнулась странной кривой улыбкой, невинной, как у ребенка, и понимающей, как у вечной куртизанки. — Или, может быть, ты мог бы посоветоваться с этим старым грязным ублюдком в твоей гильдии? — Вирт усмехнулся.

— Кого ты имеешь в виду?

— Старого жирного ублюдка, который, наверное, перепробовал всех шлюх отсюда и до Килиманджаро.

— Креспка, — покорно согласился Флейшер. Он никогда не нравился Людвику Максимилиану Креспка. Тиран старой школы считал его выскочкой и сопливым юнцом. Влияние Креспка в Гильдии лесопромышленников было огромным. Он едва одобрил план Флейшера по возвращению лимбоя, и, когда это было сделано, пожаловался на высокую цену жизней, хотя все знали, что его не заботило ничего, кроме собственного богатства и личных удовольствий, о которых ходили легенды. Откровенное заявление Вирта свидетельствовало о том, что он знал об испорченности старика, и Флейшеру понравились тон и горячность этого неуважения. Конечно, было нелепо даже думать о том, чтобы консультироваться с Креспка по таким вопросам, но это открывало другие возможности получения преимуществ и будущих рычагов воздействия, которые стоило рассмотреть.

Они поговорили еще минут двадцать или около того, и Флейшер все больше убеждался в необходимости обойти несколько законов, чтобы получить то, чего хотят все. Возможно, Вирт действительно подходил для этой работы, если бы ему можно было доверить работать под руководством и контролем Флейшера. Возможно, в его идее о собственном борделе даже есть какой-то смысл. При правильном руководстве это может оказаться полезным и прибыльным занятием, о котором стоит знать лишь немногим избранным. Флейшер может даже завоевать расположение Креспка или добиться чего-то от него и в конце концов привлечь его на свою сторону. Он мог бы оказаться гораздо более могущественным союзником, чем когда-либо был Квентин Талбот.

Флейшер закончил встречу с Виртом и Амади и попросил их вернуться после того, как он наведет кое-какие справки. Теперь его планирование было сосредоточено на механизме очевидного, и он размышлял о том, кого он знает в больнице и как ему убедить их тайно вынести необходимый материал.

Царапанье в окно было не слышно из-за шторма, который сотрясал створки и зубы массивной двери в толще каменного рта. Это был тонкое царапанье костью, похожее на звук давно засохшей ветки, упавшей на ветру. Штормы, которые налетали на это побережье и пересекали его, были известны своей силой. Как и их печально известные отголоски, доносившиеся из Ворра. Причудливые климатические условия, вызванные огромной площадью испарения и возвышающейся над лесом изломанной горой, подхватывали приближающийся морской шторм, когда тот жаловался в глубине материка, и закручивали его в свой собственный водоворот, часто отправляя обратно в бурлящее море. Эти шторма, проносящиеся над Эссенвальдом, потрясали город до самых корней, вызывая стремительные ветра, который хватали крыши и все незакрепленные предметы, чтобы подбросить их в рваные небеса. Иногда на шпилях собора дрожали огни Святого Эльма, которые перебрасывали острые искры с одного шпиля на другой. Никто не осмеливался войти внутрь храма в такое время. Шаровая молния появлялась и металась по проходам и нефам, пугая христиан, укрывшихся в его тени. В конце концов, шторм утихал посреди океана, где обрушивался неожиданным холодным дождем.

В один из бесконечных серых лондонских дней Николас лежал на кровати и слушал радио, когда доктор Бэррэтт просунул голову в дверь. Николас тут же сел и снял наушники, из которых доносились приглушенные звуки смеха зрителей.

— Хорошие голоса? — спросил доктор.

— Мои любимые, — сказал Николас.

Бэррэтт вошел в комнату и указал на единственный незанятый стул.

— Можно?

— Пожалуйста, присаживайтесь, приятно видеть гостя.

Николас перекинул ноги так, чтобы сесть напротив, глядя на своего гостя и ожидая, когда тот начнет разговор. Бэррэтт не был прямолинейным человеком, но у него было мало времени, чтобы тратить его на формальности и тонкости вежливой беседы, особенно когда он работал в не совсем обычных условиях Бетлемской королевской больницы. На нем был его обычный мятый белый халат, накинутый поверх еще одного твидового спортивного пиджака, и серые фланелевые брюки. Николас отметил, что в то утро он, должно быть, очень спешил, потому что на его лице было несколько участков небритой кожи в тех местах, где торопящаяся бритва не попала в цель. Николас был скрупулезен в бритье, не пропуская ни единого волоска. Он мог потратить до часа на бритье одного из обитателей. Особенно тех, кто неожиданно дергался и подпрыгивал. Он здесь провел годы и ни разу не порезал ни одного пациента, и никто не знал, сколько лет он здесь. Ему никогда не приходилось бриться самому, потому что волосы росли у него только на голове и бровях. На его гладком молодом теле не было ни волоска.

— Николас, что вы знаете о Дике и Гарри с острова Спайк?

— У меня есть минута, чтобы ответить на этот вопрос?

— Столько, сколько вы захотите, — сказал уже нахмурившийся доктор.

— Ну что ж… Я никогда не встречался с ними, но я знал, что они были там, потому что мы все трое похожи. Я знаю, что Гектор, профессор Шоумен, навещал их. Он сам мне сказал. И что, пока он был там, случилась небольшая неприятность. Это все, что я знаю. О, и то, что они приехали из Франции. Почему вы спрашиваете?

— Я спрашиваю, потому что только что получил о них новую информацию.

— Когда?

— Сегодня. Доктор Хеджес, который за ними ухаживал, позвонил мне сегодня в полдень.

— По телефону?

— Да, по телефону.

— Я бы хотел увидеть телефон и пользоваться им. Я думаю, он немного похож на мое радио, но я мог бы отвечать на звонки. Может быть, я смог бы ответить на некоторые вопросы или даже сам задать тему. Может быть, я мог бы…

И тут Бэррэтт его прервал. «Я здесь не для того, чтобы говорить о телефонах, Николас». На несколько минут в комнате воцарилась тишина, вызванная его резким тоном. Мужчина и Былой сидели и смотрели на сморщенное, слабое растение в помятом эмалированном горшке, которое было единственным украшением комнаты. Несколько мгновений спустя Бэррэтт спросил: «Откуда вы что-то о них знаете?»

— Хм, это сложно. Я просто знаю, что они там, а потом люди рассказывают мне остальное, я полагаю. Я помню, что некоторые из нас приехали. Я и еще один человек здесь. Есть во Франции. Некоторые в Дании. И вы рассказали мне остальное.

— Я?

— Вы сказали, что двое таких, как я, пришли в Спайк.

— Когда?

— Несколько лет назад.

Бэррэтт уже собирался опровергнуть свою причастность к распространению этих фантазий об ангелах и оживших трупах, когда вспомнил об авто-интернировании.

— Я сказал, что они были похожи на вас, потому что похоронили себя сами.

— Точно, — сказал Николас, довольный тем, что их общение пошло так успешно. — И, конечно, мы не должны забывать о двух новых в Германии. У них тоже есть имена?

— Как вы узнали о них?

— Гектор рассказал мне все подробности.

— Нет, я имею в виду до того, как он приехал.

На лице Николаса внезапно появилось выражение полной безучастности, краска мгновенно сошла с лица, а в глазах застыло выражение невинного идиотского удивления. Маска, мгновенно появившаяся на его лице, была такой неожиданно театральной, что Бэррэтт начал улыбаться, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы продолжить более строгим тоном.

— Кто-то из Лондона отправил коробку с насекомыми по адресу, где содержались немецкие. В дом престарелых, где жил Шуман. Они отреагировали дико.

У Николаса было все то же странное выражение лица, на котором не дрогнул ни один мускул. Выражение было очень знакомо. Бэррэтт видел его раньше, но не здесь и не на лице пациента 126.

— Ну? — требовательно спросил он.

Николас просто смотрел на него с теми же приподнятыми бровями и ничего не выражающими немигающими глазами. С Бэррэтта было достаточно. Он встал и направился к выходу из комнаты.

— Пожалуйста, доктор, почему вы спросили о Дике и Гарри?

Теперь он говорил вежливо и с забавным произношением, чтобы еще больше разозлить Бэррэтта.

— Потому что они исчезли, растворились в воздухе, сбежали.

— О, это неудивительно.

Бэррэтт остановился как вкопанный. «Вы знаете, куда они ушли, кто-нибудь или это ‘нечто’ вам сказало?» — спросил он раздраженным тоном.

— Пока нет, я думал, что вы могли бы сказать.

Бэррэтт хмыкнул.

— Они, должно быть, переполнены частями, которые они подчерпнули в этой печальной больнице. Слишком тяжелыми, чтобы их можно было закопать в землю. Теперь им придется разделиться, чтобы найти еще два Слуха, с которыми можно поделиться. Вот в чем проблема, когда нас находят парами или сажают в одну клетку. Гораздо лучше, когда мы, как я сейчас, остаемся одни.

Бэррэтт обмяк, позволив своей тяжести переместить себя в направлении двери.

— Но, доктор, вы забыли задать важный вопрос.

На лице Бэррэтта появилось такое же выражение несоответствия, как и на комичном лице Николаса.

— Хорошо. Поставил пенни, придётся поставить и фунт. Что это за вопрос?

— На баллы, а не на деньги, — серьезно сказал Николас.

— Да, очень хорошо.

Николас расплылся в лучезарной улыбке.

— Почему мы все покинули великий Ворр и, конечно же, приехали сюда повидаться с вами?

— Ворр…

— Да, я уже рассказывал вам об этом раньше. Лес в Африке, в сердце которого находится райский сад.

— О да, это, — сказал Бэррэтт с раздраженной покорностью.

— Ответ в том, что мы пришли, чтобы попытаться понять, почему вы все такие глупые. — Николас хлопнул в ладоши и встал. Бэррэтт направился к двери. — И защитить от вас древо познания.

Бэррэтт был в коридоре, когда Николас окликнул его.

— Не хотите ли взглянуть на один из его побегов?

Он обернулся, чтобы секунду-другую посмотреть на Николаса, стоявшего в дверном проеме и махавшего несчастным растением в его сторону с тем же застывшим выражением изумленного недоумения на лице. Затем он повернулся спиной и стремительно зашагал по коридору.

Бэррэтт начал замедляться, когда в него просочилось узнавание. Он остановился как вкопанный, когда оно дошло до мозга. Лицо, которое принял Николас, было лицом голливудского комика немого кино Гарри Лэнгдона. Где пациент 126 когда-либо видел его фильмы? Как ему удалось создать такую идеальную копию? Бэррэтт медленно повернулся, чтобы вернуться и спросить его, но вяло остановился при мысли о том, какой ответ он получит.

Все разговоры с Николасом невыносимо раздражали, так как тот постоянно менял ролями обычное соотношение вопросов и ответов, причин и следствий. Конечно, в Бедламе это не было чем-то необычным, но методы Николаса, казалось, были рассчитаны на то, чтобы задеть за живое хорошего доктора. Это выглядело как самодовольное неуважение ко всему, что отстаивал Бэррэтт. Это никогда не было оскорбительным, просто сильно раздражало, особенно когда Бэррэтт изо всех сил старался понять точку зрения Былого. Позапрошлый раз был самым худшим. В попытке углубить общение Бэррэтт заговорил об Уильяме Блейке и попросил Николаса рассказать об одной из картин своего старика, как его называл Былой. Бэррэтт попробовал три разных картины и каждый раз получал одни и те же ответы: «Я не знаю» или «Меня там не было».

Гертруда прокралась вперед и открыла вторую дверь, в которую до этого входила только она.

Она проскользнула вдоль стены к старой кухне, решительно сжимая лом потной рукой. Подойдя ближе, она услышала голоса. Она узнала их. Это были Родичи, и они с кем-то разговаривали. Она замедлила шаг и напрягла слух.

— Сиди спокойно, малыш, кровь все еще течет свободно, — сказала Лулува.

Малыш. Слово с лаем пронеслось в голове у Гертруды. Это, должно быть, Ровена! Ее украденный ребенок. Она была у них все это время! Она вернулась! Она была у них! Сердце Гертруды пропустило три удара, а на четвертый ударилось о ребра.

Кровь, услышала она следующим, как будто из другого предложения, из другой вселенной. Ее сердце поглотило мозг, и адреналин взревел в крови. Она бросилась в кухню. Сет встал перед ней, чтобы замедлить ее бег, обнял и повернул вокруг своей оси, как драматичный и страстный танцор. Больше никто не двинулся с места. Она восстановила положение и увидела, что Лулува обмазывает лицо сидящей фигуры, которую она с любовью держала в своих крепких коричневых руках. Это была не Ровена. Когда окровавленную ткань убрали, фигура повернулась к ней и заговорила.

— Привет, Гертруда. Ты пропустила мою казнь, поэтому я решил прийти на твою. — Измаил одарил ее болезненной улыбкой, и она испытала шок, увидев его живым и снова с одним глазом. Другой был выбит, изуродованная глазница пуста, и по ней тонкой струйкой текла кровь. Его слова, в конце концов, затмили его внешность, и она увидела изящный черный пистолет, болтающийся на конце его руки.

В горе от разочарования она не услышала собственных слов:

— Измаил… как…

— С помощью старого друга, настоящего друга.

Лулува все еще держала руку на его плече. Она смотрела на Гертруду с выражением, которое впервые показалось ей злобным и обвиняющим, хотя Гертруда знала, что у бакелитов[5] есть только один определенный набор движений лица. Лулува отвела взгляд и продолжила обрабатывать рану на лице своего пациента, говоря так, словно обращалась к самой ране.

— Измаил вернулся домой.

— Это не его дом, ему здесь не место.

— Ты уверена? — спросил Измаил, поднимая руку и направляя узкий покачивающийся пистолет в сердце Гертруды.

— Измаил останется с нами до тех пор, пока люди не перестанут его искать, — сказал Сет у нее за спиной. И вот это точно было впервые. Когда-то она присоединилась к ним и заявила о своем отделении от остального человечества. Сейчас она почувствовала холод и ужас; ее жизнь окутало липкое отчуждение.

— Я не одна из вас, — еле слышно прошептала она.

— Это не то, что говорят они, — сказал Измаил с дрожащем увещеванием в голосе. — Они говорят, что мы брат и сестра, ты и я. Оба созданы с их помощью в этом самом доме.

Гертруда зажала уши руками, но его голос все равно донесся до нее.

— Брат и сестра, возможно от разных матерей. Но один и тот же неизвестный отец. Брат и сестра трахались как кролики. Это делает нашего отпрыска особенным, тебе не кажется?

Она проигнорировала пистолет и бросилась на Измаила, выбив его из кресла и из рук Лулувы.

— Ты чудовище, — закричала она, — мерзкое чудовище! Не смей так говорить о Ровене. Она никогда не была твоей дочерью!

Она нацелилась на его глаз. Пистолет заскользил по полу, ударился о плинтус и выстрелил, пуля прошла сквозь стену. Они оба покатились, яростно сцепившись, нанося удары и визжа, врезались в лодыжки Лулувы и повалили ее, пронзительно свистящую, на себя. Они заскользили по полу, Измаил прикрывал рукой глаз и пытался пнуть Гертруду. Молотящие конечности Лулувы мешали им. Сет бросился на них и со всей своей устрашающей силой попытался оттащить Гертруду в сторону. Раздался болезненный приглушенный звук, и она взвыла от боли, когда он вывихнул ей левую ногу. Аклия тоже попытался схватить часть извивающейся массы. Внезапно все Родичи перестали двигаться, их головы одновременно повернулись к двери. Лулува мгновенно выпрямилась и отпрянула назад вместе с остальными. Драка на полу продолжалась как ни в чем не бывало: Измаил намотал волосы Гертруды на кулак и оттягивал ее голову назад. Она вонзила ногти ему в лицо. Они пинались ногами во все стороны.

Только когда пистолет выстрелил и их окатило липкой, горячей, жирной жидкостью, они остановились и разъединились. Гертруда увидела, как пистолет парит в воздухе, дымясь и слегка приближаясь к ним. Затем она увидела Лулуву, которая мотала головой из стороны в сторону, как собака, терзающая кость. Из ее живота непрерывным быстрым потоком лилась белая жидкость, похожая на сливки. Она забрызгала их всех. Все замерли; белый поток и автоматическая голова были теперь единственными движениями.

Измаил увидел незнакомую ему приземистую молодую женщину, стоявшую с его пистолетом в руке. В ней было что-то знакомое, но он не мог понять, что именно. Она закрыла за собой дверь и вошла в комнату, приближаясь, скрежеща зубами. Ее взгляд был напряженным и свирепым. Он не знал, что движет ею, но знал, что лучше не становиться у нее на пути. То же самое сделали и остальные Родичи, которые отпрянули назад. Гертруда все еще лежала на полу, боясь пошевелиться, потому что боль в бедре была невыносимой, когда она перемещала свой вес.

Мете нравился «Штайр Манлихер», который она держала в руке; он идеально подходил для ее новообретенной мести. Ведь, несомненно, эти отвратительные существа принадлежали к той же семье, что и оборотень, который так жестоко обошелся с ней на складе. Элегантный металл автоматически взвел спусковой крючок и пришел в боевую готовность. Измаил замер в нерешительности перед его устрашающим, принюхивающимся стволом.

— Кто ты? — Измаил сплюнул.

— Отойди, — сказала Мета. — Госпожа, вы меня слышите?

Ответа не последовало. Мета сильнее ткнула пистолетом в пространство перед собой, и все они отползли от Гертруды. Мета схватила Гертруду за руку и материализовалась перед ней.

— О, Мета, это ты, слава богу, это ты.

Звук сверху, как будто кто-то на верхнем этаже с шумом повернул в другую сторону, заставил их замереть. Они крепко обняли друг друга.

— Есть еще кто-нибудь здесь или наверху? — требовательно спросила Мета.

Никто не ответил. Мета вспомнила фильм о Диком Западе, на который ее водили как-то на Рождество. Она всегда вспоминала его, потому что ее родители никак не могли забыть тот случай. В одной из сцен банда головорезов врывалась в салун, где группа длинноногих танцовщиц весело плясала под быструю и громкую черно-белую музыку. Головорезы достали пистолеты и стали стрелять бесконечными дымящимися очередями над головами танцовщиц. Возмущенная и сбитая с толку, юная Мета сказала:

— Мама, эти дамы танцевали, а потом пришли ужасные люди и пробили потолок.

Ее родители смеялись над этим несколько дней. В течение многих лет. На каждое Рождество.

— Здесь есть еще кто-нибудь? — снова спросила она.

Когда никто не отреагировал, она подняла пистолет и для пущего эффекта выстрелила над головой. Хрустящая штукатурка на потолке треснула, как старая кость. Это было приятное чувство, пока она не услышала еще один отчетливый ответ сверху. Она пересекла комнату, размахивая пистолетом и скрежеща зубами в сторону съежившейся группы. Она все еще держала Гертруду и старалась не причинять ей боли. Она наклонилась и сказала:

— Не дергайтесь, госпожа, я спасу вас от них.

Как только она это сказала, Измаил бросился к двери, которая вела вниз, к колодцу. Мета направила было на него пистолет, когда другая дверь позади нее треснула и начала раскалываться от огромной силы, которая по ней ударила. Мета повернула нетерпеливый пистолет в сторону звука. То самое существо со склада, которое осквернило меня, подумала она, и которое снова пришло за мной. Когда дверь разлетелась вдребезги, она прицелилась и стала нажимать на спусковой крючок снова и снова; свистящие латунные гильзы пролетали над головой и весело плясали у ног, оглушительные выстрелы лишили ее всех чувств. Она стреляла до тех пор, пока пистолет, с треском открывшись, не защелкнулся и не замер. Все стихло. И теперь она могла видеть, что на полу лежит не стонущее существо со склада, а Муттер, ее отец, разорванный на части и умирающий.

Пистолет выпал из ее руки, когда она отпустила Гертруду и пошла к истекающему кровью Муттеру. Родичи и Измаил бросились к нижней лестнице. Гертруда застонала от боли и шока от того, что только что произошло. Она посмотрела на Лулуву, которая теперь лишь слегка вздрагивала, а последние капли сливок стекали по ее плоскому смуглому телу, между бедер, и скапливались вместе с остальными на полу, образуя белый атолл, в котором Гертруда теперь сидела, как осажденная, потерявшая надежду владычица. Ее глаза остекленели и остановились на атрофированной статуе, которая, судя по всему, не собиралась падать и которая только что была полна жизни. Мета склонилась над своим отцом. Где-то глубоко внутри него послышался слабый булькающий звук.

— Папа, — позвала она с последней надеждой, оставшейся в ее согнувшемся теле. — Папа?

Она опустилась на колени в лужу его крови, которая, как ни странно, была намного меньше белой лужи, окружавшей Лулуву. Она дотронулась до его руки, но там ничего не было. Он ушел, он похолодел. Похолодел и ушел.

По прошествии, как ей показалось, нескольких часов или даже дней, она вернулась к Гертруде и опустилась на колени в ее луже, где красное и белое образовывали водовороты переплетающихся цветов. Она схватила ногу и, с силой и знанием дела, которых у нее раньше не было, поставила ее на место. Гертруда потеряла сознание, и Мета выволокла ее из комнаты, как оборванный флаг, оставляя за собой размазанный красно-белый след. Лулува была пуста и неподвижна, ее мертвое тело застыло в изумлении.

Небсуил проник в дом Сидруса после казни, будучи абсолютно уверенным, что монстр сбежал. Тщательно осмотрев маленький домик, он почувствовал себя как дома. Он обнаружил все мины-ловушки и за считанные минуты обезвредил все замки. Ничто не могло сравниться с его хитрым чутьем и опытной логикой. Здесь он ждал Измаила, но время уходило. «Не больше двух дней», — предупредил он циклопа. Он хотел уйти и освободиться от растущего здесь гнета. Он оглядел суровый интерьер и почувствовал одиночество и манию, которыми были пропитаны стены. Он подождет еще несколько часов, а потом уйдет один.

Сидрус увидел, что Тайк нависла над ним. Он закрыл глаза. Через несколько секунд она открыла один из них и уставилась на него, держа горящий факел близко к себе; он почувствовал, как его жар царапает его зрение. Она что-то пробормотала. Пламя погасло, и он начал двигаться. Не сам по себе. Он поплыл вверх и вперед на своем деревянном каркасе ручной работы, и его отнесли в ряд хижин, где ждала подготовленная церемония.

До этой ночи она была внутри него трижды. Но эти беспорядочные поиски только сбили ее с толку. Она не нашла четких инструкций, которые ей были нужны. Его травмы вызвали резонанс, который исказил поиски. Бессознательное состояние хозяина также размывало границы между ним и изолированным святым. Тайк молилась о пробуждении, и вот оно произошло. Она была готова, стряхивая с себя остатки сна, в котором ей снилась бегущая лошадь. Она видела ее всего один раз, когда была ребенком. Лошадь прибыла с отрядом захватчиков, которые не проявляли особого интереса ни к ней, ни к ее деревне, они просто ехали вглубь страны. Всадник и лошадь гуляли по полосе прибоя, охлаждая горячие копыта животного. Сначала она поверила, что человек и лошадь — одно существо. Лошадь из ее сна была совсем другим животным. Она была соткана из теней и мерцала, как будто Тайк смотрела сквозь волнуемую ветром листву. Ее держали в плену в колесе, где она бегала кругами, не касаясь копытами земли. Когда мальчик прибежал с криком «Матушка Тайк!», лошадь исчезла, как будто ее задули.

Каркас перенесли в две хижины, которые были перестроены в одну. Его поставили на угловые ко́злы из того же дерева. Глаза раненого мужчины бешено работали, как и горящие факелы, освещавшие танцующие стены и множество статуэток и талисманов, которые смотрели на него оттуда.

— На этот раз мы подождем до рассвета, — сказала Тайк мужчинам, стоявшим в ряд в комнате. Затем она подошла к рамке и нежно положила свою грубую, покрытую морщинами руку на голову Сидруса. Она наклонилась к нему, но ее слова предназначались не Сидрусу.

— Очень скоро, священный, очень скоро мы освободим тебя, и ты будешь в сердце своего народа.

Она переместила руку со лба на затылок, где ранее удалила кости черепа. Именно там она надавила рукой на его мозг. Медленно, чтобы не порвать и не повредить мягкие ткани. Опухоли, исказившие его голову, появились из-за ее вторжений и мягкости его уже больной анатомии.

Сидрус снова помолился своему свирепому Богу, которому он так много отдал. Он ничего не понял из того, что сказала ведьма, и ненавидел ее отвратительные прикосновения. Если бы он когда-нибудь раньше увидел эту непристойную пантомиму, он убил бы ее, разбил ее идолов и сравнял деревню с землей. Другой внутри него устал и разозлился из-за этой постоянной гордыни, желчь которого отравляла их общую кровь и заставляла его чувствовать себя измотанным.

Из Тайк лился поток певучих команд, в то время как дневной свет проникал сквозь щели и окна длинной хижины. Мужчины, стоявшие вдоль стен между пристально смотрящими на них божествами, изменили заупокойную песнь, которую они пели уже несколько дней. Эта песня была более быстрой и развертывалась пласт за пластом. Сидрус почувствовал тошноту, когда его тело подняли и повернули к солнцу. Ему стало еще хуже, когда Тайк начала погружать руку в его мозг. Она делала это очень медленно и осторожно, как нервная любовница, просовывая пальцы между складками и слоями, где она была раньше. Тусклый свет, который вскоре вспыхнул, наполнил его глаза желтизной, которую он никогда не забудет.

Тайк знала, что Одинизуильямсов ждет там, внутри, что он дрожит под мозгом и спит в длинных костях, хотя они и были покрыты вмятинами и синяками. Она знала, что должна собрать все его части вместе и что он знает, как. Знает, что можно взять, откуда и как.

У нее под рукой были не только инструменты из стали и железа, но и более важные — инструменты из травы, волос и перьев. Именно эти инструменты должны были выполнять настоящую работу после того, как металлические разрежут жесткие волокна. Она почувствует шепот линий, и ей скажут, где ухватиться и оторвать половины мозга друг от друга. Она должна разделить два разума — один из которых ценнее золота, — и снова запечатать другой, чтобы он кипел и бушевал в своих собственных мерзких соках.

Ей понадобятся все силы, которые она сможет собрать. То, что ее попросили сделать, займет по меньшей мере два дня и две ночи и потребует пальцев множества сильных рук, введенных в транс и направляемых ею. Она собрала своих помощников и все необходимое. Она набрала полный рот какой-то слизи из запечатанной банки и поднесла к губам тростинку. Другой конец она просунула в мозг Сидруса, туда, где только что была ее рука. Она медленно вдувала это вещество в складки, зная, что ее собственная заговоренная слюна усилит его действие. Когда оно впиталось, она легла спать, ожидая, пока оно подействует. Несколько часов спустя она проснулась от слабого, пронзительного свиста, который, казалось, исходил из глаз распростертой фигуры. Ее помощники отступили от рамы, ужас схватил их за горло, они вытаращили глаза, а волосы на их блестящих головах встали дыбом. Теперь пришло время подчинить их своей воле и начать операцию.

Все знаки и предзнаменования были верны. Стоял полдень, и солнце за окном палило нещадно. Все в длинной деревне, вклинившейся между контурами пляжа и береговой линии, молчали. Повседневные хлопоты прекратились. Морские Люди сидели в тени, не говоря ни слова. Одни курили сигары из пальмовых листьев, другие жевали малиновые орешки. Даже дети притихли, зараженные странной сосредоточенностью взрослых. Они слушали непрерывный шум моря, время от времени поглядывая на родителей и старших, чтобы убедиться, что все в порядке. Единственные звуки в их мире исходили от Тайк. Она вздыхала и кряхтела от напряжения, вызванного ее работой, и отдавала команды тем, кто был рядом. Все они были покрыты кровью, и комнату наполнял запах теплой открытой плоти, который заглушался только резким запахом раскаленного железа и высокой нотой жжения, возникавшей из-за периодического использования. Прижигание и связующее заклинание были единственными методами, которыми она располагала, чтобы сдержать вытекающие кровь и лимфатические жидкости.

В конце следующего дня они разделили раму, сделав несколько новых надрезов вдоль ее оси. Опилки упали на твердую землю, как чистый снег, после чего растеклись и просочились в нее. Две половинки были доставлены в две отдельные хижины, каждая со своими сопровождающими. Тайк упала в обморок и проспала еще два дня только после того, как дала строгие инструкции о том, что, если что-то пойдет не так, ее следует немедленно разбудить. Это было маловероятно, потому что было использовано большое количество снотворного. Племя постепенно вернулось к своим обычным повседневным занятиям — рыбной ловле, разговорам, починке сетей и приготовлению даров моря. После долгих недель ожидания это показалось им всем странным. Ежечасные песнопения и дымящиеся жертвоприношения. Каждый раз, когда кто-нибудь из них проходил мимо хижин, они невольно заглядывали внутрь. Только очень старые, с именами в несколько слогов, полностью отводили глаза. Даже великий океан оставался спокойным и уравновешенным, не позволяя ветрам подниматься и тревожить его неспешную зыбь. Рыбы попадали в сети без конфликтов и борьбы, как будто они тоже были так увлечены слушанием, что не замечали, как случайно тонули в колючем воздухе.

Неделю спустя или около того начался хаос, когда Уильямс выполз из оков и подполз к обшарпанной двери хижины. Его спящие сопровождающие быстро проснулись, подняли его забинтованное тело и вынесли на солнце и мгновенно поднявшийся ветер. Тайк проковыляла с песка, и дети последовали за ней. Огромная толпа пришла встретить своего спасителя, и тот факт, что он был человеком только наполовину, их не волновал. Они были потрясены тем, что он вернулся и наконец-то будет жить с ними вечно.

Обитатель другой хижины спал дольше и оставался пассивным и молчаливым. Нужно было еще кое-что восстановить, и теперь его часть была привита к деревянному каркасу. Когда он наконец проснулся, то не смог сесть, потому что не понимал формы и асимметрии того, что стало его телом. Поэтому он катался взад-вперед по поверхности своего мира, привлекая внимание своих сопровождающих, которые слышали шаркающее мычание и элементарные слова (что было неплохо, учитывая, что ему были даны голосовые связки и одно из легких). Гнев, который гнал его вперед, ясно указывал на то, что раньше его звали Сидрусом. Гнев и воспоминания содержались именно там, где их можно было легко определить. Тело, которое выросло таким сильным и обновилось в зрелое здоровье, которое могло соперничать с его братом, теперь исчезло. Перевязанный сегмент был придуманным слизняком, прибитым к постоянной вросшей шине. Теперь он стал чем-то вроде марионетки, пугала: голова и грудная клетка поддерживались придуманным позвоночником и полуработающей ногой. Турнепс на палочке. С помощью застенчивых сопровождающих, которые хорошо понимали его порочную сущность, он, пошатываясь, приподнялся на каркасе, который теперь выглядел как примитивная кровать. Он повернул туго зашитую шею и поднял руку, чтобы коснуться головы. Но никакая рука не поднялась к тому месту, куда раньше касался призрак. Ни правая, ни левая. У него больше не было рук. Он посмотрел на онемевшие ноги и обнаружил, что у него только одна, и что она была модифицирована и изменена до неузнаваемости. Они дали Сидрусу новое имя. Теперь его звали Вассидрус, и он был жив и здоров настолько, насколько это вообще возможно.

Наверху, в своем чердаке в Гейдельберге, V Эсс. 43/х и V Эсс. 44/х, широко известные как Хинц и Кунц, сидели в кожаных креслах-каталках с высокими спинками. Их руки и головы теперь были полностью розовыми с невинным младенческим румянцем. Их губам, векам, ушам, носам и ногтям еще предстояло развиться и приобрести более человеческий облик; они приобрели лишь серый хрустящий оттенок, который больше походил на остальные части их тел, все еще сохранившие угольно-черную атрофию лесного болота, в котором их нашли в идеальном состоянии. Они наслаждались или выдерживали долгие дни неподвижной тишины и долгие ночи невообразимого сна и, возможно, сновидений. Некоторые из наиболее преданных своему делу ночных сотрудников замечали движение за серыми веками, свидетельствующее о мыслительной деятельности во сне. Поступали сообщения о шепоте. Но на самом деле никто не видел и не слышал, как они разговаривали. По мере того, как месяцы превращались в годы, суперинтендант Чапек, медицинский администратор дома престарелых имени Руперта Первого, все меньше и меньше интересовался их бездействием. Их санитары, контроль и забота работали как часы, и это ему нравилось. Даже назойливый Химмельструп перестал их навещать и присылать служебные записки, поскольку его министерство внутренних дел было переименовано, а его растущий авторитет в быстро меняющейся политике стал намного важнее, чем раньше. На заре Третьего рейха Химмельструп получал все больше и больше полномочий, и его власть расширялась под руководством его любимого фюрера.

Все разговоры об исчезновении профессора Шумана давно прекратились. Эта тема всех их смущала, и Чапек подозревал, что старый зануда просто умер где-то в Лондоне. Для Шумана было бы лучше, если бы он умер. Миссия Шумана в Лондоне по поиску другого Былого — о том ходили легенды, что он обладает голосом и работающим интеллектом, — провалилась. Пациент 126 оказался просто сумасшедшим. Двое других, Дик и Генри, или как там их звали, исчезли. Комптон, лондонский руководитель проекта, подвергся нападению и был тяжело ранен. Говорили, что раны были нанесены одним дряхлым старым евреем. Химмельструпу было трудно в это поверить. Комптон был крупным, солидным мужчиной, который мог при желании размазать по полу немощного старика. Затем возникла дилемма с деньгами. Шуман нашел способ изъять все деньги, которые ему выделили на выполнение задания. У Комптона из-под носа утащили все до последнего пфеннига, еще до того, как его порезали. Немедленным ответом Химмельструпа было отправить отряд своей элиты на поиски Гектора Шумана и вернуть его обратно. Химмельструп знал, как относиться к подобному предательству, и его растущая власть и его министерство, которое превращалось в то, что вскоре будет называться гестапо, имели и средства, и желание. Но в конечном счете тогда его имя будет связано с этой небольшой катастрофой, и это вряд ли пойдет на пользу его восхождению. К счастью, сам фюрер сместил акценты. На карту в Африке были поставлены более серьезные проблемы, чем несколько высохших трупов. Пришло время объединить все германские колонии в один домен. Особенно на просторах Африки. Финансы меняли направление, набирая масштабы и скорость. Лучше всего было просто списать со счетов и забыть об одном вороватом еврее до тех пор, пока не будет достигнут триумф.

Неделей позже самодовольство Чапека пошатнулось, когда Хинц и Кунц также исчезли из-под пристального внимания его персонала из их палаты на чердаке с закрытыми ставнями. Что он скажет Химмельструпу и каковы будут последствия?

Во время своего последнего визита разъяренный Химмельструп упомянул, что все его другие исследования принесли свои плоды и что он получил отличную информацию по всем другим вопросам, связанным с Африкой. Когда Чапек спросил, почему Африка вдруг стала такой важной, Химмельструп повернулся к суперинтенданту.

— Потому что скоро она будет нашей! Мы уже владеем четырьмя колониями и контролируем минеральные ресурсы еще трех. Африка станет хранилищем военной машины рейха. Сейчас мы направляем туда войска, и ничто не встанет на нашем пути.

— Каким образом сотрудничество профессора Шумана может помочь в этом завоевании? — спросил озадаченный Чапек.

Химмельструп не смог ответить, потому что не имел ни малейшего представления. Собственное видение фюрера руководило этими нелепыми поисками. Он так и не понял, какое отношение имели несколько живых мертвецов и старый жуликоватый профессор-еврей к добыче богатств на континенте. Поэтому он ответил единственным доступным ему способом и рявкнул в трясущееся лицо суперинтенданта: «Какое еще гребаное сотрудничество!»

Затем он вынесся из дома престарелых и больше с ними не связывался. Так что, возможно, местонахождение «живых трупов» больше не представляло интереса; возможно, Чапеку даже не нужно сообщать о случившемся. Недавние новости об отправке в Африку кораблей с войсками подтвердили все, что сказал этот назойливый маленький человечек, и его растущий ранг, возможно, даже позволит ему занять более важную должность. Чапек уже начал думать, что сорвался с крючка, но потом напомнил себе, что Хинц и Кунц, возможно, люди. В этом случае его моральным христианским долгом было проявить заботу и, что еще хуже, попытаться найти их. Три дня спустя он узнал об их местонахождении от одной из медсестер, которая имела доступ на верхние этажи.

— Они стоят на углу и просто ждут. — Она шмыгала носом через долгую зимнюю простуду, и ее красный нос и мокрые губы сморкнулись в промокший носовой платок.

— Но почему именно там? Куда, по их мнению, они хотят попасть? — Чапек спросил себя через кашляющую медсестру.

— Не знаю, сэр, но они там или рядом все время, днем и ночью.

Сирена Лор беспокойно металась по своему прекрасному дому, в котором, наконец, не осталось и следа Измаила. Следы любви и страсти испарились или были стерты слугами, а также ссорами и его угрюмым присутствием. А ведь все было так просто. В доме его не было, и она чувствовала себя совершенно одинокой. Она вышла на свой любимый балкон и села, пытаясь извлечь наслаждение из меняющегося вида. Ничего не вышло. Она наблюдала за птицами, которые кричали и стрекотали на ближайшем дереве, сбрасывая листья и ломающиеся веточки в ее сад внизу. Она наблюдала, как бабочки избегают их, и восхищалась их легкостью и цветом, их крошечными крылышками, порхающими в теплом и пряном воздухе. Она посмотрела через свой уголок туда, где города заканчивался, и яркая земля, танцуя, устремлялась к огромной тени далекого Ворра. Он все еще был где-то там, и она спросила себя, не предпочла бы она, чтобы он был мертв. Его хитрое коварство, причинившее ей такую боль, когда она обнаружила, что ее снова обманули, внезапно приобрело оттенок ностальгии. Почти приятное воспоминание о хитрости его предательства. Птицы снова защебетали, сбрасывая еще больше листьев, и она избавилась от сладкого привкуса в этом воспоминании. Ей нужно было сделать что-то позитивное, нацелить себя на какую-то задачу.

Отдаленный ветер сотрясал кроны других деревьев, и она снова оказалась в своем детстве, когда была слепой и счастливой, вместе с отцом и братом, далеко-далеко, на открытых равнинах. Она села, закрыла глаза и позволила воспоминаниям нахлынуть на нее. Они всегда начинались в одном и том же месте. В путешествии на юг. Это было почти так, как если бы она родилась там, пробудилась во время посещения Африки, и семь предыдущих лет растворились или испарились ее яркой мощью.

Когда ее отец, который провел большую часть своей жизни в Голландии, приехал в Африку, они все отправились на охоту в Трансвааль. Ей очень понравилось возбуждение в лагерях в буше. Неистовый мускусный запах дикой природы и всего, что там жило. Дважды они брали ее с собой, когда шли по следам на настоящих охотничьих полях. Она была свидетелем скрытности, адреналина от погони и убийства через все остальные напряженные чувств и наслаждалась каждой минутой этого. Она была особенной тогда и там, в этом месте, где существовали огромное пространство и усилия окружающих ее мужчин. Краски звуков были более яркими, чем все, что могло увидеть зрение. Гулкий лай охотничьих ружей наполнил великие равнины и долетел до гор и обратно, описывая обширную и гармоничную дистанцию, которая, казалось, пульсировала эмоциями. Запах кордита пронизывал воздух. Издалека доносился рев охоты. После стрельбы всегда устраивалась вечеринка. Слуги расставляли столы в тени деревьев. Мужчины были шумными и счастливыми, и большой бизнес заполнял все пространства. На следующий день они возвращались в один из небольших городков, уставшие, но воодушевленные дикостью произошедшего.

Детали становились все ярче, пока ее глаза были закрыты. Разворачивались сцены, созданные из запахов и звуков.

Они были в библиотеке друга ее отца и обсуждали выстрелы, сделанные ими в лесу, полном бабуинов. Она чувствовала запах книг и слышала голоса других детей в саду.

— Что такое бабуины? — как бы невзначай спросила она.

Ее отец, казалось, был удивлен ее вопросом и объяснил, что это разновидность больших и свирепых обезьян. Ближе к концу описания его голос стал немного неуверенным.

— Э-э-э, будет лучше, если мы не будем говорить о выстрелах, когда приедет Эжен.

Ей сказали, что он приедет во второй половине дня и что он очень особенный, поэт и ученый, и что она должна называть его Оом. Потому что, хотя он и не был настоящим дядей, он был самым близким человеком к отцу: его старейшим другом.

— Отец, Оом Эжен не любит бабуинов?

На некоторое время царило неловкое молчание, затем заговорил ее брат.

— Ему не нравится, что мы по ним стреляем. Так что не говори об этом, когда он в комнате.

— Как я узнаю, что он в комнате? — спросила она.

— Узнаешь, — вот и все, что они сказали.

И она узнала, они все узнали. Эжен Марэ еще не был знаменит, но в этом тихом человеке чувствовалась какая-то сила, которая наполняла комнату. Сначала она подумала, что у него необыкновенный голос. Более мягкий и звучный, чем у остальных, которые тявкали и рычали, как игривые собаки. В его голосе звучали тишина и мрачность, похожие на звуки пианино из черного дерева, когда на нем не играют, а просто прислушиваются, стоя, к другим звукам в комнате и бормочут их в ответ — сочные, темные и чувственно-глухие.

Он отличался от всех остальных взрослых. Когда он разговаривал с Сиреной и другими детьми, он не притворялся, что ему интересно, не притворялся ребенком в их компании или взрослым, стоящим над ними. Много лет спустя она осознала, что у него был редчайший дар — вовлеченность. Все, чем он увлекался, полностью поглощало его в то время, когда он был предан этому делу. Именно эта странность сблизила его с детьми. Он мог с легкостью разговаривать с ними и восхищаться их пониманием. Когда он задавал им вопрос, он говорил искренне. Это было проще, чем болтовня с взрослыми — ей казалось, что она слышит, как он немного теряется.

Она помнила, как он попросил ее поискать зрение. Это было на веранде одного из друзей ее отца после долгого ланча, во время которого большая часть разговора была посвящена возможности новой войны в Европе. Марэ это надоело, и он вышел на улицу покурить. Много лет спустя она поняла, что предыдущая война между бурами и англичанами оставила его печальным и изуродованным внутри. Солнечные лучи постепенно угасали на ее лице. Она последовала за ним, за его табачным дымом в ту часть дома, где было тихо, подальше от шума разговоров и слуг, моющих сковородки.

— Оом Эжен, — сказала она в розовую белизну, которая в тихом свете обозначала границу ее слепоты. Она услышала, как он повернулся, и удивление в поднятой его шагами пыли.

— Сирена?

— Да, Оом.

Он подошел к ней и осторожно протянул свою теплую костлявую руку.

— Иди, посиди со мной, ребенок, тебе не следует бродить по дому вдали от других, здесь могут быть змеи.

Она крепче сжала его руку, и он подвел ее к стволу упавшего дерева, лежавшего неподалеку. Некоторое время они сидели молча, наслаждаясь легким вечерним ветерком, который помогал им различать птиц. Она слышала, как ласточки разрезают блестящий воздух над ними.

— Тебе здесь нравится, Сирена?

— Я люблю звуки буша, то, как они касаются и убегают, а потом возвращаются издалека.

— Малышка, ты поэт.

— Так они называют тебя, Оом!

Снова воцарилась тишина, пока мужчина разглядывал свои руки и проводил одной из них по редким волосам.

— Кто такой поэт? — спросила она.

Тишина стала громче, и далекие звуки мытья кастрюль и сковородок где-то в доме показались ей важными.

— Это тот, кто видит нашу жизнь по-другому, — ответил он.

— Но я ничего не вижу, — возразила она.

— Ты видишь это своей душой, и другими органами чувств, — сказал он, — а не глазами.

— Я действительно не понимаю, что такое видеть, но я знаю, что у меня этого нет, — осторожно сказала она.

— Как ты думаешь, что такое видеть, Сирена?

Никто никогда раньше не задавал ей этого вопроса, и ей было трудно удержать его в голове. Но она все больше и больше доверяла другу своего отца.

— Я думаю, что это, должно быть, похоже на то, как будто моя голова соприкасается с вещами, становясь счастливой и грустной, как это бывает с моими ушами, когда в них проникает музыка и другие звуки.

— Хорошо сказано, Сирена, ты многое понимаешь в этом невидимом мире, — сказал Оом Эжен с нескрываемым счастьем в голосе. — Многие зрячие люди видят только поверхность вещей, и это все, что они хотят видеть. Я думаю, у тебе есть дар воображения, который заставляет некоторых из нас спрашивать о том, что происходит внутри вещей.

— Что, например внутри бабуинов? Я слышала, как Джошуа сказал, что хотел бы сохранить что-нибудь из их внутренностей — я думаю, он имел в виду что-то внешнее.

Потом она вспомнила, что не должна говорить с ним об этих вещах.

— Они брали тебя с собой на охоту?

Сирена не знала, что сказать; она нарушила единственное правило, которое ей было дано. Он заметил, как резко изменилось выражение ее лица.

— Тебе сказали не говорить со мной об этом?

Она уставилась в землю и почувствовала, как в горле у нее встает камень.

— Все в порядке, моя дорогая, я не расстроен, ты не сделала ничего плохого.

Она напрягла все свои чувства, чтобы выяснить, правда ли это.

— Я больше не охочусь. Я провожу время, живя рядом с животными. Я думаю, они живые могут много чему научить.

— А у бабуинов есть воображение? — Она начала снова.

— Думаю, что нет, моя дорогая, только мы, люди, наделены этим великолепным даром.

Она проигнорировала его парадокс, который показался ей ошибкой, и продолжила:

— Так вот почему животные не могут видеть с помощью своей души, потому что у них ее нет, так сказал нам пастор.

Она услышала дискомфорт в его движениях и дистанцию между его следующими словами.

— Церковь не всегда права в том, что касается мудрости ее прокламаций.

Она не поняла, что такое «прокламации», и сказала об этом.

— Что ж, это когда кто-то считает, что все его слова — правда, — сказал он, слегка вздохнув.

— Так ты думаешь, у них могут быть души, но нет воображения?

Он опять переменил место.

— Они более низшие животные, чем мы, вот что я имел в виду.

— Но это то, что говорит пастор.

Оом Эжен встал и прошелся. Когда он заговорил снова, он отвернулся от нее.

— Я думаю, что у человека может быть душа и без воображения. — Эти слова прозвучали очень медленно, словно застыли у него во рту, без слюны и воды. — Может, пойдем посмотрим, что делают остальные?

Он поднес свою руку к ее ладони, чтобы она могла ее найти, и тогда она поняла, что их разговор окончен, он перешел к чему-то другому. Она нашла его руку и поняла, что он действительно знает, где она. Большинство людей хватались за нее ради случайного удобства, идя своим путем. Заставляя ее подпрыгивать или вздрагивать от неожиданного взаимодействия. Он протянул руку, чтобы ее нашли, и разница была ошеломляющей. Это было то же самое, что и его вопросы и ответы. Она восприняла это с твердой благодарностью и начала налаживать дружеские отношения.

На следующий день она снова была с ним в тени дерева на заднем дворе.

— Скажи мне, Сирена, еще раз, что ты думаешь о зрении, — попросил он.

Сегодня от него пахло интересно — странной, медлительной и тягучей смесью.

— Я не думаю об этом, но иногда мне кажется, что оно думает обо мне, — сказала она.

— Ребенок, ты чудо.

— Почему?

— Потому что ты видишь мир правильным способом.

— Каким способом? — спросила она озадаченно. Ее маленькая бровь нахмурилась.

— Таким способом, что ты знаешь и о внешности, и о внутренней сути. Твой способ видения настолько так ясен, это чудесный дар.

— Как в Библии?

— Нет, совсем не такой. — У него был такой голос, как будто он только что сгрыз сварливое семечко.

— Но говорят, что ты такой, как в Библии.

— Что ты имеешь в виду, ребенок? — Взрослость взяла над ним верх.

— Тебя называют чудотворцем. Доктором чудес.

— О, это, — пренебрежительно сказал он, — просто я когда-то занимался этой работой.

— Творить чудеса?

— Одна дама заболела — боль в сердце, — и из-за этого ее голова сказала ногам, что они не работают. Так что в течение пятнадцати лет она не ходила. Ее приходилось возить на инвалидной коляске. Представьте себе это.

— Как чудо вылечило ее? — спросила Сирена, продвигаясь вперед.

— Ну, я каждый день заставлял ее спать все крепче, и однажды, когда она крепко спала, я сказал ей, что она снова может ходить. Затем я разбудил ее, и она смогла.

— Значит ты настоящее чудо?

Марэ промолчал. Через некоторое время Сирена спросила:

— Ты можешь усыпить меня и заставить мои глаза работать?

Он не ожидал такого вопроса и ответил на него со скоростью, которая прозвучала как резкость.

— Нет, это другое.

— Потому что это глаза, а не ноги? Иисус творил чудеса с самыми разными больными людьми. Их называли слепыми и хромыми. У некоторых была Тяжелая работа.

Лицо Марэ оживилось. «Что?» — спросил он.

— Тяжелая работа. Это своего рода болезнь, которую бедняки подхватывают в этом мире, немного похожая на туберкулез. Я думаю.

— Из уст младенца. — Марэ радостно хихикнул.

— Я не младенец, — рявкнула Сирена.

Марэ подавил смех:

— Нет, конечно нет. Ты мудрая женщина. Старая душа.

Она подумала, что он жесток, называя ее младенцем, а теперь еще и старухой. Она больше не хотела разговаривать, он смеялся над ней. В конце концов, он был таким же, как и все остальные. Она отшатнулась от него, погрузившись в свою личную тьму.

— Сирена?

Она проигнорировала чудотворца, притворившись глухой.

— Сирена, я говорил серьезно. Это способ сказать, что некоторые люди рождаются с бо́льшими знаниями, чем другие. Что они приходят в этот мир, уже зная важные вещи.

Это заставило ее открыть уши.

— Некоторые люди думают, что они, возможно, жили раньше, здесь или в каком-то другом месте. Что они видят это время через понимание другого человека.

— Ты имеешь в виду, потому что меня удочерили? Я об этом все знаю, папа объяснил.

— Нет, ребенок, я имел в виду не это.

— Ты знал, что меня удочерили, Оом Эжен?

— Да, Сирена, я помогал твоему отцу с этим.

— Для большинства людей это своего рода секрет.

— Так проще, — сказал он, а затем вернул разговор к своим предыдущим вопросам. — Как ты думаешь, иногда ты вспоминаешь другие места, видишь события из другого времени?

— Нет, я ничего такого не вижу, — решительно заявила она.

— Мы могли бы попробовать поговорить об этом.

— Давай поговорим.

— Нет, я имею в виду, могу ли я спросить тебя, когда ты уснешь?

— Как дама с забытыми ногами?

— Да, я усыплю тебя, как ее. Этому я научился, когда изучал медицину в Лондоне. Это способ, когда ты ложишься спать, но продолжаешь разговаривать со мной.

— Когда я лежу в постели в темноте?

— Нет, ребенок, здесь и сейчас.

— Это будет больно? — спросила она, прикрывая рукой закрытые глаза, чтобы лучше видеть выражение его лица.

Марэ улыбнулся:

— Нет, вовсе нет, почему это должно быть больно? Спать не больно. Во всяком случае, не для тебя.

— Ты сказал медицина, а медицина всегда причиняет боль.

Марэ снова рассмеялся, на этот раз тише, и придвинулся к ней поближе.

— Я обещаю тебе, что тебе не будет больно, малышка, и что ты насладишься этой магией.

— Звучит весело, — сказала она.

— Твой папа попросил меня предложить тебе попробовать эту магию. Ну, что ты думаешь?

Пока она размышляла об этом, птицы на деревьях заинтересовались, некоторые из них наблюдали за происходящим и отпускали небольшие замечания.

— Да, пожалуйста, Оом, я хочу попробовать эту магию.

— Очень хорошо, — весело сказал он. — Можно мне на минутку прикоснуться к твоей голове?

Она кивнула, и он положил одну руку ей на лоб; его ладонь была прохладной и давала ей больше тени, чем она думала. Другой рукой он держал ее за руку.

— Я хочу, чтобы ты представила, что находишься в своей комнате и лежишь у открытого окна. На улице идет дождь, и ты слышишь, как капли воды падают на листья и крышу дома. Очень постепенно, по мере того как ты будешь все больше уставать, звук будет затихать, и вскоре шум дождя будет слышен издалека. Скоро. Скоро.

Дыхание Сирены участилось, и она слегка расслабилась.

— Сейчас это далеко-далеко, ты спишь в тепле и уюте.

Теперь все птицы затихли

— Расскажи, что у тебя внутри, какая история там живет.

Сирена тут же заговорила.

— Это высокое небо в закрытой комнате, где все спят за соседней дверью.

— Там свет или тьма? — осторожно спросил он.

На мгновение она выглядела так, будто не поняла вопроса.

— Ты знаешь, что такое свет и тьма?

Уголки ее губ дрогнули.

— Конечно, тьма — это то, что внутри, в глубине. Свет — это то, что снаружи, изменчивое, вечное. Теперь это что-то среднее, как будто моя оболочка впускает и выпускает их.

— Очень хорошо, Сирена. Это то, что зрячие люди называют прозрачным.

— Стекло прозрачно, — с энтузиазмом сказала она.

— Это правда. Откуда ты узнала о стекле?

— Я разбила одно, и мама сказала, чтобы я не двигалась, пока она не соберет все осколки, а их было трудно найти, потому что они были прозрачными. Она объяснила, что стекло было невидимым, то есть его как бы не было.

— Хоть что-то из этого имеет смысл для тебя?

— Нет, но я точно знаю, что стеклянный стакан отличается от других, потому что он холоднее и быстрее, чем другие.

Марэ пошевелился и наклонился к ней поближе. Она напряженно размышляла о том, что, по ее предположениям, ей снилось, и он был немного обеспокоен выражением ее сосредоточенности. Он никогда раньше не видел такого у загипнотизированного субъекта.

— Думаю, теперь я могу понять, что такое «зрение», — объявила она.

— Скажи мне, ребенок, — мягко попросил он.

— Зрение — это как бы часть моей внутренней оболочки, оно живет между светом и тьмой и разделяет их. У большинства людей оно, должно быть, холодное и жесткое, но у меня оно прозрачное. И это означает, что оно делает предметы невидимыми и позволяет людям проходить сквозь них. Это так, Оом Эжен?

Марэ был загипнотизирован и просто смотрел на девочку, которая открыла глаза, произнеся его имя. Он смотрел сквозь нее, и ее мудрость звенела в его ушах.

— Оом Эжен, — произнесла она в пространство, о котором он никогда не подозревал. — Оом Эжен? — В ее голосе слышался страх, и ее замечательные глаза двигались, как будто искали его, но почему? Почему эти нефункционирующие прекрасные глаза пытались найти его след?

— Да, Сирена, я здесь.

Ее лицо смягчилось, глаза задержались на нем прежде, чем веки сомкнулись. В этот момент он почувствовал, как они прикоснулись к нему, как будто от них исходило бесконечно малое давление в виде физического луча на поверхность его существа, его положение в мире удерживалось и определялось лучом ее осязаемого незрячего взгляда. Это нарушило его концентрацию, и он почувствовал, что теряет контроль над сеансом.

— Сирена, ты слышишь шум дождя? Он снова приближается.

— Да.

— Он приближается к твоему окну и шуршит по листьям снаружи.

— Да, я его слышу.

— Скоро это пробудит тебя от твоего освежающего сна, скоро, скоро… Теперь ты окончательно проснулась.

Ничего не произошло, ее поза не изменилась, и она ничего не сказала.

— Сирена, ты проснулась?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что, по-моему, я только что что-то увидела.

Такого раньше никогда не случалось. Все его «пациенты» мгновенно отреагировали на его команды. В их сеанс вошло беспокойство.

— Сирена, тебе пора просыпаться, по крыше барабанит дождь. Ты это слышишь?

Она не ответила, но резко повернула голову направо, снова открыла глаза и устремила их на дерево, полное молчаливых птиц. Марэ пытался подавить тревогу, которая поднималась в нем.

— Сирена, закрой глаза и сядь, как раньше.

— Мне кажется, я что-то вижу, — сказала она с поразительным бесстрастием.

Возможно ли это, спросил он себя. Неужели гипноз открыл ее зрение? Распутал какую-то запутанную дорожку в ее блестящем уме? Возможно ли это?

Сирена родилась слепой, и это было наименьшей из ее трагедий, когда отец ее нашел. Недоедание и переохлаждение было так же легко преодолеть, как и отсутствие социальной осведомленности. Богатство, любовь и преданность Лоров вернули ее к нормальной жизни еще до того, как она произнесла первые слова. Но слепота осталась, глубоко укоренившись в ее детской душе и теле. Природа этого заболевания так и не была точно диагностирована, хотя состояние и влияние семьи позволили обратиться к лучшим специалистам Европы. Были высказаны самые разнообразные и неутешительные мнения о причине проблемы и очень мало убедительных доказательств, которые могли бы послужить основой для лечения. Один из старых друзей ее отца и Марэ из Лондона предложил операцию. Но предложенная операция казалась неопределенной и экспериментальной, и Лор не собирался позволять своей драгоценной дочери подвергаться опасностям, связанным с анестезией и инфекцией, если равновесие между ними и лечением и восстановлением было серьезно нарушено, и не в пользу Сирены.

— Сирена, что ты видишь?

— Я думаю, это зрение, но я не знаю, Оом.

— Опиши мне это.

Он знал, что ему не следует двигаться в этом направлении; он должен был яростно приводить ее в чувство.

— Я думаю, что это что-то невидимое, и оно живет на том дереве, где птицы не щебечут.

— Что? — едва выговорил Марэ.

— Невидимое, и оно приближается.

Она подняла руку и описала плоской ладонью круг над головой, как бы описывая нимб. Этот неясный жест заставил мужчину, говорившего мягко, встрепенуться. Холодный озноб пробежал по теплу дня и спрятался в его крови.

— Закрой глаза, Сирена. Закрой глаза.

— Но, Оом, оно уже близко.

— Никаких но, Сирена, закрой глаза, это дождь приближается.

— Но зрение.

— Никаких но, закрой глаза.

Холод в его крови превратился в яростный лед, и теперь его мышцы скопировали его, а стройное тело напряглось, чтобы притянуть ее к себе.

— Дождь приближается, ты в своей высокой комнате, где все спят за соседней дверью. Ты дома, а дождь приближается, ты слышишь его?

После паузы, которая, казалось, длилась целую вечность, она снова повернула к нему голову и закрыла глаза.

— Да, Оом, слышу.

— Он приближается, и ты просыпаешься.

— Да, Оом.

— Теперь ты проснулась.

Ее веки открылись, и на лице появилась сияющая улыбка. Тяжесть и напряжение спало с его костей, как с проржавевших доспехов. Она посмотрела прямо на него, и ее сияние сказало ему, что все в порядке. Ее незрячие глаза заблестели в предвкушении.

— Когда мы начнем делать магию? — спросила она.

На следующее утро Сирена захотела еще поговорить с ним о вчерашней «магии», но за завтраком было так много людей, что было трудно привлечь его пристальное внимание. Позже, перед тем как он ушел, она поговорила с ним несколько минут, но он казался рассеянным, как будто уже был в пути.

— Ты сказал, что я разговаривала во сне.

— Да, Сирена.

— Повтори мне еще раз, что я сказала, ту часть о дереве.

Она слышала, как он возится с замками своего чемодана, как его вес ударяется о доски деревянной веранды. Казалось, он слишком долго не отвечает, как будто забыл о вопросе или был отвлечен чем-то другим. Она уже собиралась спросить снова, когда он заговорил.

— Ты говорила о чем-то на дереве, о чем-то, что, как тебе казалось, ты могла видеть. — У него пересохло во рту.

— Я сказала видеть?

— В каком-то смысле, да, Сирена.

Несколько минут они сидели молча, а затем Марэ снова заговорил:

— Ты сказала, что видела невидимое.

— Да, я думаю, что видела, но не глазами, я видела его у себя в голове.

— И ты сделала странное движение.

— Ты сказал, что я дотронулась до своей головы.

— Не совсем. — Голос у него был усталый. — Ты вытянула руку и провела ею над головой.

— Вот так, — сказала Сирена, поднимая руку и как-то бескостно размахивая ею.

— Не совсем. Можно я возьму тебя за руку и покажу?

Она улыбнулась и одобрительно кивнула. Марэ шагнул вперед, взял ее руку, осторожно развернул и начал вращать круговыми движениями, которые он уже видел раньше. Затем он отпустил ее и отступил назад, а она продолжила.

— Смешное ощущение, — сказала она, и улыбка исчезла с ее смущенного лица. — Как будто я ношу нимб.

Он ничего не сказал. Их разговор прервала машина, которая должна была увезти его; она въехала в пыльный двор. Марэ сказал несколько слов водителю и положил свой чемодан на заднее сиденье, прежде чем вернуться к Сирене, которая прекратила движение.

— Мне пора идти.

— Да, я знаю.

— Если тебе приснится ответ, ты запишешь его и отправишь мне в Уотерберг?

— Да, Оом.

— Пиши мне обо всем, оставайся на связи, особенно о невидимом, — предложил он.

— Теперь все прошло, я использовала лимонный сок.

— Лимонный сок, какой лимонный сок?

— Я слышала, как мой брат и его друзья говорили об этом.

Марэ смотрел на нее так же, как вчера, и она это чувствовала.

— Они говорили о невидимости, вот я и сделала это. Я капнула в глаза лимонным соком, а затем посмотрела на солнце, чтобы они стали горячими, и тогда невидимое исчезло. Но я больше так не буду, это больно.

— Да, я думаю, лучше не стоит, — сказал Марэ, подошел к машине, открыл дверцу и присоединился к своему чемодану на заднем сидении. Он смеялся, махая рукой на прощание.

Они были вынуждены бежать из дома, спасаясь от ужасного ребенка с пистолетом. Их единственный путь лежал вниз, и Измаил возглавил спуск, спустившись ниже, чем циклоп когда-либо осмеливался сделать раньше. У входа в колодец они остановились, и он согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Сет увидел это и понял, что должен сделать. Он посмотрел на Аклию, та кивнула и засунула руку глубоко в рот. Сет опустил свои крепкие бакелитовые пальцы на кашляющего Измаила и сильно сжал его шею. Циклоп потерял сознание. Сет перевернул его и расстегнул ремень на его брюках. Аклия достала из горла густую пасту и, словно шпаклевку, нанесла ее на рот, ноздри и зияющую имитацию глазницы Измаила. Пока смесь застывала, ее брат перевернул Измаила и любовно засунул свой длинный коричневый палец ему в анус. Через пару мгновений он нащупал провод с мясистым переключателем и отключил его. Измаил мгновенно перестал дышать. Вдвоем они подняли его и бросили в колодец, а затем соскользнули вниз вслед за ним, подхватив тонущее тело, пока оно кружилось, как тяжелый бессмысленный камень в густой черной воде.

Под мениском воды в глубоком холодном колодце напряжение изменилось. Сет и Аклия держали Измаила в кромешной тьме, которая простиралась между колодцем Кюлер-Бруннен и центром Ворра. Они ударяли ногами, преодолевая сопротивление воды, и ползли-уплывали все дальше и дальше от города.

Водоем, расположенный в самом сердце Ворра, питался протекавшей через него извилистой рекой. Он также приобрел объем и наполненность благодаря подземным водам, которые вытекали из безымянного ядра. И кто бы осмелится попытаться классифицировать внутренности этого сжатого сердца, которое все еще ощущает на себе воздействие агрессивных планетарных тел, бродивших в распущенной приманке земного притяжения? Спустя столько миллионов лет ядро все еще помнило о столкновениях и, заикаясь, передавало их всем своим водам. Мириады капилляров и вен поднимались вверх, чтобы встретиться с линиями разломов, которые, как паутина, расходились во всех направлениях. Самым глубоким из замкнутых каналов была мышечная аорта, которая вела в Эссенвальд и заканчивалась в колодце под Кюлер-Брунненом. По этому каналу два пловца дюйм за дюймом продвигали повисший в их руках груз в плотной воде, царапая и скребя неровные черные как смоль края, где корни питаются, но подчиняются законам этой абсолютно безжизненной воды. Корни не вторгаются внутрь, а обхватывают канал, создавая ребристые уплотнения, которые на протяжении тысячелетий укрепляли его структуру. Даже любознательные волоски на самых дальних кончиках ищущих питание корней не осмеливаются проникнуть глубже, не осмеливаются выполнить свое конечное назначение. Они понимают, что вторжение сюда приведет к засыханию и гибели всего терпеливого дерева, которое скрипит наверху, подавая команды звездам.

Плотная масса корня, которая окружает водоем и тянется к старому сердцу, толще, чем земля, из которой он пьет. Клубок слепого всасывания проник глубоко и захватил все вещество своими цепкими кулаками. Даже корни древа познания находятся там, внизу. Самого древа уже давно нет в живых; оно начало увядать еще до того, как сыны Адама заселили мир. Его кора опустела, когда ствол раздавили виноградные лозы и задушили смоковницы, и отвалилась, оставив только круглый пень. Но пень был не совсем мертвым. Эту густую темную массу подпитывали деревья вокруг. Побеги милосердия, которые искали свою потерянность и настаивали на пропитании. Черная купол стал темнее и скрыл то, что происходило под землей, а корни скопировали его первоначальную форму. Флуоресцентно-серая структура-альбинос повторяла то, что когда-то было наверху. Так что каждый сук, ветка и сучек отражались в темной влажности. Каждый контур и жест запечатлены в земле, где никто больше не сможет их увидеть или потревожить. Под ними проходит водяной туннель, и вибрация в этом месте отдавалась эхом в рабочих сливках Родичей. Они знали, что близки к выходу, когда тащили свою ношу к поверхности. Темнота в заполненной водой трубе менялась по мере того, как их вибрации достигали открытых вод лесного водоема в напряженном царстве тургора.

Когда Сет поднялся и пронзил воздух, по поверхности водоема прокатилась огромная волна воды. Его блестящая каштановая голова осмотрелась в поисках признаков опасности, от висков поднимался пар; когда он сделал ошибочный вывод, что поблизости нет ничего опасного, он нырнул обратно, чтобы позвать Аклию и Измаила. В тот момент, когда его голова скрылась под водой, из-за густой листвы вылетел стрекочущий свист. Маленькие желтые пятна, показавшиеся в упрямых кустах, двинулись к водоему. Антропофаги, и они были голодны.

Прежде чем отец Тимоти ступил в пасть дома Морских Людей, он взобрался на высокую скалу, чтобы посмотреть на них сверху вниз и кое-что понять о планировке и занятиях их вселенной. Огромная масса Ворра и бескрайнее море соединялись извилистой змеей реки, и племя жило там, в устье эстуария, их хижины и храмы были похожи на множество неровных и сломанных зубов по обе стороны расколотого рта. Правый берег предназначался для жилья, еды и рыбной ловли, левый — для молитв, хирургических вмешательств и изоляции. Он наблюдал, как приходят и уходят люди, вдыхал запах рыбы и благовоний, труда и необычности. Когда он входил к ним, он делал это боязливо, подняв ящик над головой и произнеся слова приветствия, которые он выучил. Он сказал, что пришел к священному. Он сказал, что ему велела прийти юная величественная девочка по имени Модеста. Он сказал, что ящик предназначен для Одногоизуильямсов и только он должен открыть ящик после его долгожданного возвращения.

Морские Люди поблагодарили его и угостили рыбой и утешением. Он рассказал историю Модесты. Его подбодрили рассказать о ее снах и своих видениях, и, когда они поверили, его пригласили поговорить с Тайк. У нее не было времени на Людей Без Вещества, она находила их обесцвеченную анемичную кожу отталкивающей и неестественной. Им здесь было не место.

Но этот принес награду в своем рту. Что-то было внутри его пустоты и поплыло к ней и, возможно, к Одномуизуильямсов. Могла ли девочка, о которой он говорил, быть священной Ирринипесте, вернувшейся к жизни?

На Тайк произвело впечатление то, как он держал ящик, и не хотел отдавать никому, кроме самого священного. Она могла бы забрать подарок в любой момент, оторвать его руки от ящика, но в его хилой воле и незначительных действиях было предсказание. Подобные вещи, однажды воспринятые, никогда не должны оскверняться насилием, каким бы слабым или отвратительным ни был их носитель. В ночь луны кальмара она расспросила Юуптарно, который переводил слова маленького белого человека. Она хотела знать, насколько точен их смысл и насколько Юуптарно высказывал свои догадки. Когда она была удовлетворена, она приказала своим неофитам связать белое существо и спрятать его под своей кроватью. Она буквально хотела спать на этом деле.

Утром его вытащили и выкупали в море. Ящик поставили рядом с местом его омовения. После того, как его очистили, на его шею надели поводок с ошейником из акульих зубов и отдали Тайк. Она считала это необходимым, потому что Людям Без Вещества нельзя доверять, и она не хотела, чтобы непредсказуемое животное находилось достаточно близко к Одномуизуильямов, чтобы причинить вред или увечья. Она продемонстрировала удушающий эффект ошейника, когда он все еще стоял в море, и несколько капель крови попали в теплые водовороты, которые хихикали у его лодыжек. Юуптарно объяснил, что теперь ему разрешена аудиенция с Однимизуильямсов и что он должен вести себя тихо и почтительно, и что Тайк, которая держит его на другом конце поводка, не потерпит никаких проявлений неуважения. И что любые признаки угрозы или насилия, словом или делом, по отношению к священному, будут устранены сильным рывком поводка, который остановит его и в конце концов снесет ему голову. Когда стало ясно, что он понял, ему разрешили взять ящик и медленно идти за Тайк и ее труппой к ярко раскрашенной хижине. Внутри его глаза напряглись и заслезились от темноты и зловония, но в конце концов привыкли к атмосфере. Тайк подтолкнула его вперед и отодвинула в сторону небольшой лоскут из веток и переплетенных водорослей, открывая щель окна. Свет падал прямо на раскрытые руки священного. Отец Тимоти вздохнул с облегчением, увидев, что они в полном порядке. Вздох, который был быстро подавлен, когда щель полностью обнажила фигуру Одногоизуильямсов. Кисти рук и плечо были человеческими, но они были помещены в неглубокую чашу. Ноги исчезли, как, впрочем, и голова. От шеи отходил только перекошенный мешок, который свисал без костей и раскачивался, как торба под мордой лошади. Несколько крупных вен, нервов или артерий обвивали его снаружи, как древние виноградные лозы. Руки сделали еще один жест в его сторону, прежде чем мир стал черно-белым, его вырвало, и он потерял сознание.

Когда он очнулся, Тайк была в ярости: этот акт неуважения едва не стоил ему жизни. Действительно, через несколько секунд после того, как он потерял сознание, она дважды обмотала поводок вокруг своей руки. Только поднятие рук священного спасло его от смерти. Когда Тимоти, наконец, пришел в себя, ему разрешили подарить ящик. Внутри оказалась колония спящих муравьев, которые мгновенно ожили. Священный почувствовал их на своей коже и внутри себя, и они ползали, копошились, сшивали и выводили свои длинные и сложные послания. Словно Модеста шептала священному в ухо, которым он больше не обладал. Тайк внимательно наблюдала за происходящим и заметила происходящие изменения. Внутренняя закрытая часть Одногоизуильямсов была раскрыта. Муравьи вытащили ее наружу. В его движениях появилась новая плавность, скрытый танец безногого, безликого тела.

Тимоти увели. Ошейник осторожно сняли. Теперь о нем заботились и кормили, даже вопреки его благочестивой воле.

После встречи Тайк подготовила Тимоти к уходу. Ему вернули его рясу, добавив связку сушеной рыбы и новый посох, только что срезанный в лесу. Трое мужчин, которые охраняли его и заботились о нем, проводили Тимоти вдоль побережья. Он ушел, так и не увидев больше Одногоизуильямсов. Через милю после того, как он покинул Морских Людей, заклинание, привитое ему Тайк, возымело действие. И на него нахлынули тоска и воспоминания о доме. И в основе его лежало прекрасное видение Модесты, ожидающей.

Когда отец Тимоти возвращался домой, это путешествие показалось ему более насыщенным, более ярким, чем любое другое. Высокие скалы и зазубренные отроги были подписью иной геологии, более древнего и чуждого осколка горы, выглядывающего из волн. Отцу Тимоти пришлось проделать долгое путешествие по этим отвесным склонам, следуя козьими тропами от пологой кромки моря, где он стоял в полосе прибоя, чтобы остудить ноющие ноги, к высокому обрывистому камню. Преимуществом этого места был прекрасный вид. Он мог окинуть взглядом Божью землю так, как никогда раньше, представить миллиарды волн и бездонное великолепие моря. Ветер обдувал его в ослепительном свете, когда он отдыхал после утомительного подъема. Чайки и моевки пели на фоне озона, и он поразился силе открывшейся перед ним красоты. Он выполнил свою задачу и отнес ящик дикарям на берегу. Он встретился с мерзостью под названием Одинизуильямсов и не понял ее значения. Он был рад покинуть это место с его неразберихой и вернуться в свой приход. Он заслужил обещанную передышку от вторжений, которые так потрясли его маленькую жизнь, и теперь хотел только простого повседневного существования.

Он надеялся вернуться к своим скромным обязанностям и уединенной жизни без вмешательства властных видений, настойчивых старух и неестественных детей, нарушавших его покой и душевное равновесие. Он развязал ремешок шляпы и снял ее, крепко прижимая к лицу, защищаясь от пронизанных солнцем порывов ветра. Он вытер вспотевший лоб, давая солености осушить его, и крепко зажмурил глаза от яркого света. Он повернулся и посмотрел назад, на эстуарий — тот уже затерялся в изгибе пути, который он преодолел. И эстуарий, и Морские Люди скрылись из виду, и он надеялся, что никогда больше их не увидит. Он прикинул, что, должно быть, уже прошел половину пути, и повернулся, чтобы посмотреть в будущее и на свое возвращение, опасаясь аномалий, которые, возможно, все еще витали вокруг Кармеллы и Модесты. Была слабая надежда, что они, возможно, уехали. Они сказали, что к ним пришлют гонца, который выведет их из деревни навсегда — серафим проведет их в рай, где они смогут вечно укрываться под древом познания. Он посмотрел на извилистую козью тропу и представил, как они ковыляют по этой зыбкой дороге. Он молился об их уходе, об их постоянном отсутствии в его жизни. А еще его мучила запоздалая мысль: действительно ли он мог бы встретиться с ними на этом, единственном пути. Он напряг зрение и все свое ожидание, бессознательно выискивая малейшее движение, затем ухмыльнулся и нахмурился на свою глупость. Он стряхнул с себя все мысли о них, снова надел шляпу, почувствовав, что ее влажность успокаивает. Ее кожаный ремешок теперь был холодным от конденсации. Он взял свой посох и продолжил свой путь домой, желая провести как можно больше времени в оптимистичном сияющем воздухе.

Единственным изъяном в его путешествии был сверток, всосанный приливом в расщелину под самой высокой частью пути. Его разум пел в ярком прозрачном воздухе, когда мелкая галька начала скользить у него под ногами, поднимая облако песка, и стала падать с края дорожки, которая с внешней стороны была почти отвесной. Он ухватился за дикий тимьян, растущий на внутренней стороне утеса, и вцепился в колючую тесноту, чтобы удержаться на ногах и укрепить скользкую опору для ног. У него перехватило дыхание, а сердце бешено заколотилось, когда его посох с грохотом упал на камни внизу. Он подождал, пока сердце не успокоилось и земля не перестала дрожать, и перебрался через сыпучую осыпь на более твердую почву. Оказавшись в безопасности, он присел на твердые камни, чтобы полностью вернуть самообладание. Именно тогда он увидел черную массу, двигавшуюся взад и вперед по вади внизу. Он не мог сказать, было ли это животное или сверток тряпья. Определенно не плавник или водоросли. Сверток был более компактным и волны катали его по мелководью. Белый кусочек то появлялся, то исчезал из поля зрения, и в какой-то момент ему показалось, что это лицо. Но после следующей волны сверток стал больше походить на бесформенную пену, просто прилипшую к матовой поверхности. Он убедил себя, что это всего лишь игра его воображения, превратившая совершенно обычное происшествие в зловещее событие. Он устал от своих предположений и начал медленно спускаться с отвесной скалы, возвращаясь на более твердую почву, которая прогнала неприятные мысли из его головы.

Он двинулся дальше, желая вернуться домой к вечеру, и, по мере приближения к своей родине, к безлюдным землям, начал узнавать особенности пейзажа. Мысли о Кармелле и Модесте вернулись — но они были совсем другими. Все отвратительное и противоестественное как магнитом притягивалось к старухе, в то время как мысли о Модесте становились более чистыми и даже приятными. С каждым энергичным шагом воспоминание о девушке согревало и укрепляло его, пока он не почувствовал сильную тревогу из-за опасения, что больше ее не увидит. Он хотел увидеть Модесту, хотел дышать тем же воздухом и наблюдать, как двигаются ее руки и ноги. На обратном пути воспоминание о ее прекрасном саркастическом лице сменилось воспоминаниями о волшебных взглядах на ее растущее тело, о ее наготе и плодовитости, которая пульсировала внутри нее. Он понимал, что становится одержимым и что это неправильно. Он знал, что хочет увидеть ее и прикоснуться к ней, но также знал, что никогда этого не сделает, потому что в глубине сердца души ожидал, что она ушла. Ушла, даже не вспомнив о нем. Но надежда липла к его ботинкам, как пыльная почва, когда он, спотыкаясь, бежал по террасированным полям к дому Кармеллы. Песок и камни захрустели у него под ногами, когда он резко остановился, одетый в черное и побежденный, согбенная тень под палящим солнцем.

Он всхлипнул и глиняно-серым кулаком ударил себя в грудь, когда увидел цепочку на двери закрытого дома. Он стоял, дрожа, не в силах решиться прикоснуться к тяжелому висячему замку, не обращавшему на него внимания, поскольку тот разжигал в нем безжалостное пламя, которое начинало перевернутую алхимию превращения страстного желания в мучительное отчаяние.

В конце концов, он собрался с силами настолько, что подошел к дому и заглянул сквозь ставни в темное нутро, почти ожидая найти записку, которую она могла оставить для него. Ничего не было видно. Он спросил себя, кому эта несчастная старуха доверила ключ от своего двора, чтобы присматривать за животными, когда увидел, как в воздухе развернулось сияние. Рядом с одним из окон теплый свет заиграл на кирпичах, и вокруг него закружился ореол белого пламени (или это были перья?). Он протер глаза, затем снова посмотрел снова. Ореол все еще был там, пытаясь привлечь внимание тех, кто находился внутри. Было что-то в его нежной потусторонности, что вселяло в него умиротворение. Ему захотелось прикоснуться к нему и погреться в его сиянии. Когда он поспешно приблизился, сияние исчезло, и только крошечные искорки, похожие на ивовый пепел, усеяли ленивый воздух.

Он огляделся в поисках видения; все было тихо, пока он не заговорил.

— Привет, — глупо сказал он.

Затем дыхание его слова наполнилось огнем, как будто каждая частица водяного пара или звука воспламенилась отдельно на долю секунды. Это было чудесно и без намека на ужас. Когда он понял, что эта иллюминация кормится им самим, он выпалил сбивчивую фразу.

— Я отец Тимоти, друг и защитник тех, кто живет здесь, и я вернулся, чтобы найти их.

Воздух засветился и закружился рядом с ним, и это мгновенно напомнило ему о фосфоресцирующем море, свидетелем которого он был, когда впервые попал в эту экзотическую страну. Это тоже было в сумерках, на пляже неподалеку. Его привлекли звуки, издаваемые детьми, которые играли в воде, смеялись и радостно кричали. Затем он подошел ближе и понял почему. Каждое движение их ног, рук и тела в воде светилось, быстрый пульсирующий свет вырисовывал силуэты каждого из них, сама вода наполнилась светом. Он тоже погрузил руки в низкие волны, и миллионы обычно невидимых биолюминесцентных существ запрыгали вокруг них. Этот момент был похож на тот, но в воздухе. Он громко рассмеялся, и сияние снова проявилось, показывая, что у него тоже есть своя форма. Затем оно заговорило в его изумленное лицо голосом, который был неправильным. Оно говорило медленным, тягучим шепотом, похожим на размокший бисквит.

— Ты не те, кого нужно забрать, — обвинило оно. — Где те, кого нужно забрать?

Уши Тимоти отказались услышать печальную нотку, в то время как его глаза с удивлением смотрели на его свет.

— Они, должно быть, ушли.

— Их нужно забрать, они не должны были уйти сами.

— Ты тот серафим, который был предсказан? — заикаясь, произнес священник.

— Я из тех, кто несет послание и указания и пришел за теми, кого нужно забрать.

— Да, но они уже ушли, хотя и ждали тебя.

В темнеющем воздухе затрепетало что-то похожее на перья, их величественная красота сменилась чем-то другим, больше похожим на то, как раздраженная домашняя птица взбивает тощее оперение.

— Те, кого нужно забрать, должны были дождаться моего прихода.

— Да! Я знаю, ты уже говорил это раньше.

— Меня не было в этом доме, когда они ушли.

— Должно быть, их забрал кто-то другой.

— Вот еще, никто другой не должен был их забрать.

— Ошибка, какая-то ошибка?

Перья встали дыбом, свет издал слабый шипящий звук, и в воздухе запахло озоном.

— Ошибка неизвестна, мы безошибочны.

— Нет, это не твоя ошибка. Это ошибка тех, кто ждал тебя.

— Ошибка тех, кого нужно забрать? — снова спросил серафим.

— Да! Модесты и Кармеллы.

— Не произноси их имен без них.

Тимоти начал раздражаться из-за этого явления и ничего не сказал. Легкий ветерок колыхал предрассветные сумерки, и были слышны звуки, издаваемые животными во дворе. Коза блеяла громче всех остальных.

— Это они! Те, кого нужно забрать.

Тимоти ничего не сказал.

— Слышишь, это они. Идите сюда, дети мои, пришло время вас забрать.

— Это коза, — прямо сказал Тимоти.

— Не произноси их имен без них, — сказал серафим.

— Это просто животное, которое хочет есть, это не они.

— Кто?

— Карм!.. Те, кого нужно забрать.

— Да, те, кого нужно забрать, пусть приведут их.

Уже стемнело, и уставший священник начал понимать, что не все Божьи «высшие существа» обладают таким же интеллектом, как люди. Внезапно его скромная комната и тепло родной деревни показались ему насущной необходимостью.

— Не думаю, что смогу тебе помочь.

— Я был предсказан.

— Хорошо, я уверен, что, если бы они были здесь, тебе были бы очень рады.

— Те, кого нужно забрать.

— Да, те. Я должен идти.

— Я пойду с тобой.

Сердце Тимоти упало от такой перспективы.

— Нет, это невозможно, я живу один.

— Похищение предсказано, оно должно свершиться, до тех пор я буду жить с тобой.

Измученный маленький священник как раз собирался закричать на божественный свет, когда козел сделал это за него. Тимоти быстро воспользовался этим.

— Вот они! Те, кого нужно забрать.

Оперение проснулось и засияло с новой силой. «Слава Богу!» — воскликнуло оно.

— Они по ту сторону этой стены, во внутреннем дворе, ты должен пойти туда.

— Они должны прийти ко мне.

— Они попали туда по ошибке, понимаешь, ты должен пойти к ним.

— Те, кого нужно забрать.

— Да, те, кто по ту сторону этой стены.

— Я должен подойти?

— Да.

Последовало мгновение задумчивости, или в воздухе повис растущий мох, а затем во внутреннем дворе раздался сильный шум. Грохот и скрежет, заставивший всех животных заговорить одновременно, оглушительный крик в конюшнях — знак торжества, паники или ярости. Тимоти не стал ждать, чтобы услышать или увидеть что-нибудь еще, но помчался к дороге, ведущей в его деревню, схватив свой рюкзак, который он оставил у ворот. Он дважды оглянулся, когда наткнулся на хорошо наезженную дорогу, ведущую домой. Он двигался все быстрее и быстрее. Он остановился перевести дух, только когда достиг зубчатого гребня границы деревни. Ничто не преследовало его, и он достаточно восстановил самообладание, чтобы позволить очередному сомнению закрасться в его усталость. Что или кто увел Кармеллу и Модесту? Существо внизу, состоящее из единой цели и теней, очевидно, было серафимом. И он знал, что решимость этих двух женщин была непреклонной. Они не позволили бы ничему помешать их путешествию с этим ангельским обликом. Но что-то помешало. Цель и действие этого существа, должно быть, были злонамеренными, и священник опасался за души и тела своих исчезнувших подопечных.

Модеста наблюдала, как старуха сорвалась с обрыва, ударилась о тропинку, а затем упала в бурлящую внизу темную воду. Зачем она это сделала? Это было впечатляюще, быстро и очень эффективно, но она решила, что сохранит свою жизнь, по крайней мере, до тех пор, пока они не доберутся до места назначения. Прыгать, перескакивать через что-то сейчас казалось глупым. Нетерпеливый вестник стучал зубами и суетился, желая продолжить.

— Хорошо, я иду, — сказала она и, спустившись с крутой скалы, на четвереньках спустилась к морю по более мягкой тропинке вдоль берега. Она заглянула через край и увидела, как сверток с едой, который несла Кармелла, качается вверх и вниз рядом с ней на оживленных волнах. Одна из буханок хлеба уже вырвалась на свободу и уплывала в море, подгоняемая стайкой мелких рыбешек, кружащихся под ней. Модеста встала и позвала серафима. Через две минуты она уже забыла о деревне и обо всем, что там произошло. Она больше никогда не вспоминала о старухе. Но время от времени, очень редко, ее язык вспоминал рыбный суп, который дымился в коричневых мисках в том старом доме, где-то в глубине ее забывания.

Серафимы — любопытные существа, подумала она, но величие этого казалось странно потускневшим и сломленным. Она знала, что его беспорядочные поступки и неряшливый полет должны иметь смысл, и что эти осколки мудрости всегда были неясны или невозможны, и постоянно были скрыты от глаз людей. Истинное великолепие ослепило бы их, ибо разве серафимы не восседали под троном Бога и не купались в его свете, воспевая ему вечную хвалу? Вот почему их называли огненными. Его облик казался далеким от этого. Его мрачные судорожные кувыркания напоминали скорее о деревенском пьянице, чем об ангеле Божьем. Она устала думать об этом и крикнула вперед, что собирается поспать, найдя несколько мягких папоротников среди колючек и вьющегося тимьяна на откосе.

Мета спала на лестнице и пряталась от всех. После того, как останки Муттера унесли, она стала перемещаться по комнатам Кюлер-Бруннен, никогда не задерживаясь в одной и той же комнате дольше, чем на несколько часов. Она пряталась, когда Тадеуш приходил поговорить с ней. Она спряталась во время единственного визита матери и пряталась от полиции. Ей не нужно было прятаться от Гертруды, потому что Гертруда не могла ее видеть. Даже когда она лежала на лестнице или рыдала в той же комнате, смирившись с уникальной неспособностью хозяйки ее увидеть. Но в основном она была одна. Гертруда рассказала семье и полиции, что Измаил застрелил Муттера, а затем убежал. Сначала полиция не поверила ей, будучи убеждена, что преступник был казнен за несколько часов до этого. Только после ее непрекращающихся требований они откопали деревянную голову в маске и сняли с головы покров прежде, чем известь успела нанести какой-либо серьезный ущерб. Это была не голова Измаила Уильямса. Действительно, один из копателей узнал в окровавленном предмете человека по фамилии Кранц, тюремного охранника, который на той неделе добровольно вызвался исполнять обязанности палача. После шокирующего и унизительного открытия они вернулись, чтобы задать Гертруде еще несколько вопросов, а затем начали облаву во всех кварталах и крысиных норах города.

После того, как они ушли, Гертруда пробежала по пустому дому, стуча босыми ногами по деревянному полу, зовя Мету и говоря ей о ее безопасности и о том, что ее никогда не обвинят и что никто никогда не подумает, что она виновна в этой ужасной ошибке. Мету не волновали ни власти, ни закон. Они были ничто по сравнению с тем, чего это стоило ее семье, и с выражением глаз ее отца, которое она никогда не видела, но которое ей снилось каждый раз, когда закрывала глаза. Правда заключалась в том, что старик так и не понял, что его ударило. Град пуль и разлетевшаяся вдребезги дверь закружили и затуманили его сознание, так что он умер, сжав кулаки и злясь на то, что так и не смог задушить негодяев, кем бы они ни были. Когда он угасал, на него снизошло крошечное успокоение: голос его любимой дочери позвал его откуда-то издалека.

По ночам Мета выходила на кухню, чтобы попить холодной воды из старого железного насоса, который подключался непосредственно к колодцу. Она уже несколько дней ничего не ела, и голод и мучительное недосыпание начали брать с нее дань. Румянец и округлость исчезли, яблочный цвет лица и широко раскрытые счастливые глаза потускнели. Она менялась в своем одиночестве и голоде. Она использовала боль в своем сжимающемся животе и ноющие конечности, чтобы еще глубже вогнать гвоздь мести. Раньше его там не было, но теперь его горькое железо имело привкус крови, и холодное сопротивление вселяло в нее надежду. Она не собиралась умирать в этом доме, не собиралась умирать от разбитого сердца и позволить своим врагам сбежать. Она собиралась измениться, разделиться и превратиться во что-то другое. Вода и лестница сдерживали отчаяние. Их равнодушная твердость и холодность высекали из ее мягкости углы, которые заостряло чувство голода. Этот процесс начался без ее ведома, помимо ее воли. Но теперь в него была вовлечена вся она. То, что когда-то было ее сияющим оптимизмом, было схвачено и заковано в грязную форму, которая лелеяла скудную пустоту ее страсти. Мрачная лестница была мстительной литейной формой, и Мета преобразилась под ее жестким давлением.

Тадеуш приходил сюда через день, но даже он не смог найти Мету. Он осмотрел выскобленный пол в том месте, где умер его отец, где его убил человек, к которому он когда-то испытывал некоторую симпатию. Гертруда оставила Тадеуша размышлять в комнате с разнесенной на куски дверью, и его скорбь всегда была омрачена чувством вины. Он знал, что это произойдет. Его отец умер в одном из обведенных красным кругов, которые он нацарапал на календаре после предсказания, данного ему на том мрачном складе. На самом деле он не понял предсказания, но все равно сделал расчеты. Но он никогда не думал, что все так обернется. Он следил за тем, чтобы не появились признаки болезни или переутомления. Он навещал отца в конюшне и, когда старик не смотрел на него, проверял все на прочность: вешалки над головой и неправильно расставленные инструменты, а также надежность и исправность колес повозок. Он даже пристально вглядывался во вращающиеся глаза лошадей, выискивая признаки безумия, скрывающегося за их спокойным безразличием. Как он мог ожидать убийства, тем более от собственной сестры? Шоком было то, что это произошло здесь, в безопасном доме госпожи Гертруды, доме, который всегда был символом доброты и стабильности для его семьи. После своего короткого бдения он возвращался в холл, где Гертруда встречала его и предлагала чай или кофе. Поначалу их разговоры были натянутыми, но с практикой они стали более свободными. Каждый раз они говорили одно и то же, почти одними и теми же словами. Он спрашивал о Мете, и она отвечала, что ничего не изменилось. Он деликатно расспрашивал о ее дочери Ровене, и она ценила его заботу, которая потрясала ее своей искренностью. И она объясняла, что новостей не было, что было актом повторения, устройством, которое держало ежедневный ужас и боль подальше от того, кем она должна была быть для других. Она говорила это механически. Слова были в состоянии сохранить ее официальность, если другие слушали. В своем святилище уединения она ежечасно переживала, пытаясь преодолеть разрыв между собой и ребенком, пока не заливала белыми слезами и янтарной кровью свою постель и одежду. Ей было легче рассказывать о своих идеях о внешнем мире. Чтобы унять свои страдания, она снова и снова прокручивала в голове подробности убийства Муттера и бегства злоумышленника. Муттер и не подозревал, что летающий пистолет, который разорвал его на части, находился в руках его дочери, ее доверенной, но невидимой служанки. Тадеуш был сбит с толку и не мог вымолвить ни слова, пока теребил робкими нервными руками шляпу, сидевшую у него на коленях. Эти ритуалы становились все более важными для них, и ни один из них не задавался вопросом, почему. Тадеуш стал единственным контактом Гертруды с внешним миром. Он сразу же взял на себя некоторые обязанности отца. Особенно это касалось лошадей, которым очень не хватало прикосновений и запаха старика. Спрятавшись за кружевной занавеской, Гертруда наблюдала, как он работает в конюшне. Вид и осознание того, что он здесь, вселяли в нее уверенность.

Гертруда была в отчаянии. Ровена все еще не была найдена. Но Измаил был жив. Она должна была рассказать Сирене, но как та отреагирует?

Конечно, Сирена приехала, как только услышала о похищении Ровены, и настаивала на том, чтобы Гертруда вернулась в ее дом и осталась там. Гертруда отказалась. Она объяснила, что ей нужно быть в своем собственном доме на случай возвращения Ровены. Но дело было не только в этом; она также тосковала по Мете, и ей нужно было снова и снова прокручивать в памяти эту мерзкую сцену, стоя на том месте, где это произошло, в ее доме. Ничто не могло отнять это у нее.

Сирена тоже была в шоке. Она была свидетельницей казни Измаила Долговязым Адамом, видела, как он умер, и позволила себе немного горя. А потом обнаружила, что это была очередная уловка, коварная подмена, и что он жив и снова смеется над ней и над всем остальным миром. Ее недоверие соответствовало только ее ярости, и Гертруда не хотела разделять с ней ни того, ни другого. Было и что-то еще, растущая тень между ними, словно их разделяла какая-то часть Измаила или что-то еще. Она пришла к выводу, что, возможно, это чувство было в ней всегда и исходило от странного и великолепного сердца Сирены. Разве не бывает так, что сильные чувства всегда требуют противовеса, параллельного, если не прямо противоположного? Гертруда всегда чувствовала некоторую неприязнь в своей ближайшей подруге. Сначала это была трудность от ее знакомства с Измаилом. Это чувство проявилось и при рождении Ровены, и теперь она почувствовала, что оно снова появляется. Гертруда была единственной свидетельницей того, что Измаил выжил, и это каким-то образом делало ее причастной к его обману. Она боялась, что Сирена размышляет о своей боли и воспринимает Гертруду как рамку, в которой та хранится. Богато украшенную рамку, в которой всегда была какая-то часть Измаила, которую она никогда не видела. Может быть, даже его искренняя часть, если кто-нибудь вообще мог в это поверить. Посещения Тадеуша стали для нее важными. Этот добрый молодой человек был надежным защитником от беспорядочного насилия, которое, казалось, вот-вот разразится и заполнит ее жизнь. Он также разделял ее печаль, никогда не сравнивая ее со своей собственной.

Во время последнего визита Тадеуша она неожиданно рассказала ему больше, чем когда-либо прежде, и больше не боялась последствий.

— Мета все еще здесь, иногда мне кажется, что я вижу ее краем глаза. Я все еще разговариваю с ней. Ты знал об этом?

— Нет, госпожа Гертруда, — сказал Тадеуш, когда они оба стояли в холле, оглядывая сверху донизу пустую лестницу.

— Что ж, я верю, что она здесь.

— Да, мэм. Но я не знаю, где она может быть, мы оба обыскали дом. Уже дважды.

— Ты считаешь меня неуравновешенной, Тадеуш?

Он посмотрел на пол и свои большие ботинки, стоптанные и часто чинимые.

— Не было бы ничего удивительного, если бы я была.

— Да, мэм.

— Так много ужасных событий, одно за другим. Их достаточно, чтобы свести с ума любого. — Она посмотрела на него, губы ее дрожали, горло сжалось, внутренности превратились в песок и капли. И вдруг он показался ей другим. Стоящим в другом месте. Он был самым необычным, не похожим ни на кого из тех, кого она когда-либо знала. Он был самым обычным человеком, которого она когда-либо встречала, несмотря на его странные, неловкие руки. Пугающая быстрота этого открытия застала ее врасплох. Она никогда не понимала нормальности, и теперь это нахлынуло на нее. Не как утомительная, хамская поверхностность, как она всегда подозревала. Но как успокаивающий прилив тепла. Как такое могло быть? В это мгновение все открылось. Она снова посмотрела на высокого сутулого молодого человека, который теребил в смущенных руках свою помятую фетровую шляпу. Он был сыном своего отца, но без его широты и солидности. Вместо этого в нем чувствовалась гибкая заботливость, как у стройного деревца, растущего в дупле дуба. Длинная челюсть и нос, и уши, предназначенные для слушания. Его карие глаза были такой же формы, как у Меты, и в них тлела доброта, которая когда-то так освещала выражение ее лица. Гертруда никогда раньше по-настоящему не разглядывала его, и она обнаружила, что ей он нравится. Ясность этого заставила ее покраснеть и пошатнуться. Он был полной противоположностью Измаилу во всех отношениях. Казалось, он ничего не хотел и предлагал свою помощь застенчиво, как дорожка или молитвенный коврик.

— Я не думаю, что вы сумасшедшая, — сказал он, продолжая разглядывать свои ботинки и не замечая вспыхнувшего интереса в ее глазах. — Это благодаря вам мы все остались в здравом уме. — В его голосе послышался крошечный треск, и он прочистил горло, чтобы собрать себя воедино и загнать обратно эмоции, которые накапливались под ним.

Она увидела его бедственное положение и действовала, не задумываясь и не произнося ни слова. Она пересекла разделявшее их пространство, взяла у него шляпу, повесила ее на вешалку в прихожей и взяла его руки в свои. Никто никогда так не делал, никто никогда не держал их. Даже его мать, которая помогала ему умыться и одеться, когда он вернулся после перемены рук. Гертруда схватила их, и, пока он не знал, что делать, она целомудренно прижала их к теплу своего лона. Он мгновенно и всепоглощающе влюбился в нее. Он не смел пошевелиться. Слезы спешили сформировать в мощный гейзер внутри его неуклюжего размера, и он боялся обидеть ее из-за не по-мужски выраженных эмоций, боялся, что его прикосновение может оскорбить ее, даже случайное касание тыльной стороны его пойманных лап. Но больше всего он боялся, что его реакция разбудит его от сна, в котором он сейчас находился, и отбросит его прочь, в реальность, где вообще ничего нет. Ведь это, несомненно, был сон, чем же еще это могло быть? Он поднял глаза и она склонила свое улыбающееся лицо, чтобы встретить его взгляд на полпути. Это было все, даже слишком многое, и оно снова удвоилось, и он потерялся в ней навсегда.

Мета слышала, как они замерли на лестнице. Слышала, что они молчали и не двигались внизу, в холле. Она не осмелилась прокрасться вниз, чтобы посмотреть, в чем дело. Ей хотелось просунуть голову между перил и посмотреть на них сверху вниз, но вместо этого она прижалась лбом к полированному дереву пола и вдавила в него ухо, пытаясь ощутить дом и убедиться, что им ничего не угрожает. У нее больше не осталось страха за себя; он не израсходовался, но преобразился: сжался, чтобы закалить ее решимость.

Гертруда придвинулась ближе; она развела его руки и обхватила ими себя, вжимаясь в его крепкие объятия, склонив голову на его бьющуюся грудь. Он обнял ее и почувствовал, как ее вес уступает его рукам, сила наполняет их уверенностью, которой у него никогда не было прежде. По всему дому проходили различные уровни трансформации, разные вибрации касались старых стен и заставляли их перешептываться. Они содрогались между собой и в маленьком компактном теле Меты, лежащей наверху.

Они спали вместе, не занимаясь любовью, — или, лучше и точнее сказать, любовь заставляла их находиться вместе без каких-либо сексуальных контактов. Они обнимали друг друга, полностью одетые, в самой необычной постели, где слезы и объятия связывали их в безмолвном союзе. Изнеможение и облегчение сплели их воедино, так что, когда сон и удивление, бодрствование и дремота сменились друг другом, они стали единым целым. На рассвете возникло новое существо.

Мета все это видела. Сначала, когда напряжение спало, она наблюдала за происходящим с лестницы, а затем, без тени вуайеризма, на цыпочках подошла к двери спальни, чтобы ощутить алхимию, которая сладко бурлила внутри. Тяжкое бремя свалилось с ее ноющих плеч в тот самый момент, когда она стала невидимой для Тадеуша. Потому что с их союзом исчезла одна из последних составляющих ее мирской ответственности. Доброжелательность сорвалась с привязи. В сиянии, которое лилось из тихой комнаты, она освободилась от той огромной ответственности, которая так долго правила ее сердцем. Теперь о Гертруде мог заботиться ее брат. Очевидно, у него это получалось намного лучше, чем у нее. Вся забота, которая требовалась для тех, кем она так дорожила, теперь принадлежала ему. Он внезапно стал таким сильным в этом, и ее гордость за него разорвала пуповину, которая связывала их род. Именно на ковре у двери она преобразилась. Свернувшись калачиком, она превратилась из непрозрачной в полупрозрачную, затем в прозрачную, ее мягкость превратилась в ясность, которая не имела ничего общего с эмоциями и видениями, которые управляли ее предыдущей жизнью. Эти болезненные качества превратились в нечто большее: безымянную силу, которой в равной степени были наделены все те, кто любил ее и оскорблял. Демоны и ангелы столкнулись друг с другом, и она оказалась в эпицентре столкновения, где безмолвно выковывается возвышенное знание.

Сирена доверила Марэ свою жизнь или, что более важно, ее смысл. Она доверяла ему, когда была слепым ребенком, и надеялась, что он будет рядом с ней до конца его дней, несмотря на жестокую безжалостность физической дистанции между ними. И на ухудшение его хрупкого здоровья.

Она никогда не забудет их встречу на похоронах ее отца. Она посмотрела на него своими живыми глазами, которые видели мир по-новому, без долгого фильтра времени, притупляющего резкость. Она также знала, что теперь, когда она стала женщиной, между ними возникло что-то еще.

И она также видела его уязвимость и упрямство, особенно когда пыталась предостеречь его от входа в Ворр.

Он пялился на нее через весь переполненный зал со слишком напряженным узнаванием. Он видел, как она сияла в мрачной темноте того дня.

Он не мог дождаться, когда отведет ее в сторонку и поговорит о ее даре зрения.

— Как это произошло? Это происходило медленно или случилось в один поразительный момент?

Прежде чем она успела ответить, он заговорил снова.

— Прости меня за прямоту, за грубость, но я никогда не ожидал такого. Когда твой отец написал мне, что ты теперь можешь видеть, я представил себе слабое зрение, а не полное, совершенное состояние. Не думаю, что когда-либо слышал о таком. И, конечно, врачи в Лондоне, с которыми мы консультировались, никогда не предполагали, что такое возможно.

— Это было чудо, — тихо сказала она.

Они проговорили несколько часов, он задавал множество вопросов, на которые она с радостью отвечала, ни разу не упомянув о существовании Измаила, прикосновение которого вернуло ей зрение без каких-либо объяснений. Его не было. Потом оно появилось.

Двор Кюлер-Бруннена выглядел заброшенным и пустым. Он был не убран и, казалось, утратил свои прежние размеры и власть. Ворота были не заперты, и по пути через двор Сирена, сама не зная зачем, быстро заглянула в конюшню. Там тоже все было по-другому, стало меньше. Именно большое и молчаливое присутствие Муттера было таким поразительно отсутствующим, как будто емкость этого места опустела на три четверти. Она слегка вздрогнула и направилась к двери, звоня в нее, пока та не открылась. Не благодаря своему новому механическому изобретению, а благодаря странной руке Тадеуша.

— Доброе утро, госпожа Лор, — вежливо поздоровался он и отступил в сторону, чтобы она могла войти.

— Спасибо, твоя госпожа дома? — Она, не задумываясь, приняла его статус слуги.

— Да, госпожа, я ее позову. — Тадеуш не выказал ни одного из тех новых ощущений, которые теперь бурлили в нем.

Сирена вошла в приемную и стала ждать, стягивая замшевые перчатки и осторожно проверяя, не запылилась ли ее продуманная небрежность. Она поняла, что что-то изменилось, как только услышала шаги подруги, спускающейся по лестнице. В них появилась какая-то новая легкость. Прежняя угрюмая тяжесть исчезла. Скорость, ритмичная поступь счастья. Ее инстинкты, восприятие и чувствительность остались нетронутыми, хотя Измаил их растоптал.

— Дорогая Сирена, я так надеялась, что ты навестишь меня.

Гертруда сияла тихой радостью, которая, казалось, убрала все напряженные складки и узловатые мышцы с ее гораздо более стройного лица и тела.

— Ты нашла Ровену?

Только это событие, подумала Сирена, могло бы вызвать такую заметную перемену в ее подруге. Внезапно некоторые морщины и углы вернулись, и изгнанные годы пробрались на лицо Гертруды.

— Нет. Нет, мы все еще ждем и молимся.

Сирена пересекла комнату и подошла к Гертруде, заключив ее в теплые и искренние объятия. Когда она сделала это, то увидела, что они не одни, и это заглушило ее чувства, заставив ее осознать это в середине объятий. В дверном проеме маячило долговязое, унылое присутствие сына Муттера. Сирена отступила от своей подруги и спросила: «Да?» Тон, которым это было произнесено, говорил о многом.

Тадеуш ничего не сказал в ответ, его взгляд метался между двумя женщинами и полом. Теперь Сирена стала более категоричной, отточенные нотки власти Лоров зазвучали в ее голосе.

— Спасибо, ты можешь идти.

Тадеуш воспринял это в полной мере и начал отворачиваться.

— Нет, — сказала Гертруда совсем другим голосом, который казался совершенно неуместным. Ее единственное отрицательное слово прозвучало с такой теплотой, что наполнило комнату и привело к полной отмене команды Сирены. Гертруда протянула руку в сторону и сказала: — Тадеуш.

После мгновения полного непонимания между ним и Сиреной, он пересек комнату и подошел к Гертруде, которая с любовью взяла его за руку и притянула чуть ближе. Выражение абсолютного недоверия и изумления на лице ее подруги было настолько сильным, что вызвало у Гертруды непроизвольный смешок, который она быстро перевела в речь, прежде чем он обидел.

— Моя самая дорогая Сирена, не смотри с таким шоком, ты не сможешь удивиться сильнее нашего. — Она бросила на Тадеуша быстрый взгляд, который был больше, чем поцелуй. — Мы и представить себе не могли, что из такого ужаса может вырасти столько радости, и так быстро. — Она протянула ему другую руку и перевела взгляд с его сияющих глаз на прекрасные холодные и загадочные омуты Сирены.

Женщины сидели, пока Тадеуш ходил за напитками, не как слуга и, конечно, еще не как хозяин дома, а как нечто среднее. Как только он ушел, Сирена спросила:

— Ты с ума сошла? Сын Муттера, крестьянский мальчик?

Гертруда даже не дрогнула, но в ее ответе была твердость и ясность:

— Более здравомыслящий, чем я когда-нибудь была. Он искренний и добрый, и кого еще волнует, откуда он родом?

— Но, Гертруда…

— Ты веришь, что Измаил происходил из более благородного истока? — спросила Гертруда.

Комментарий ударил Сирену, как пощечина. Выковав из потрясенного недоверия на ее лице болезненный шок, но только на мгновение, потому что она была готова защищаться, и проворный адреналин, которому так нравились элегантные коридоры ее острого ума, ускорился и забурлил в ней.

— Здесь нет никакого сравнения.

— Почему нет?

— Потому что… потому что Измаил пришел из другого мира и одурачил нас всех.

— Тадеуш меня не дурачит, он искренен.

— Я знаю, тебе хочется так думать, но что он на самом деле может тебе предложить?

— Любовь.

На этом разговор оборвался, потому что Гертруда безоговорочно выиграла первый раунд, и в дверях появился Тадеуш с подносом напитков. Гертруда настояла на том, чтобы он остался, и держала его за согнутую руку все время, пока наступало задушенное молчание после их громких глотков и объявления Сирены о том, что она уезжает на юг недели на две или около того.

После того как она в конце концов ушла, Тадеуш не знал, что сказать, поэтому командование взяла на себя Гертруда.

— Все в порядке, мой дорогой, она привыкнет к нам. Она забавная старушенция, немного придерживающаяся официальных обычаев Фатерланда. Но у нее золотое сердце. На это потребуется время, вот и все.

— Я не хочу становиться между тобой и твоей лучшей подругой, — сказал он.

— Не волнуйся, между нами бывало и похуже. Когда она узнает тебя получше, мы все станем друзьями.

Тадеуш сильно сомневался в этом, но промолчал, когда Гертруда обняла его за плечи и повела обратно к недопитым напиткам.

Сгорбленное человекоподобное существо отклонилось назад, чтобы посмотреть вверх. Акт, который не был предусмотрен его анатомией: у него не было шеи, которую можно было бы сгибать, а голова и лицо росли прямо из верхней части груди. Он и его племя антропофагов были отвлечены от своей задачи жужжанием жесткой красно-белой металлической птицы, парящей в облаках, высоко над верхушками деревьев. Они прятались в подлеске, окаймлявшем большое озеро недалеко от одного из сердец леса. Они наблюдали за тремя фигурами, которые всплыли на поверхность и вышли на берег. Они наблюдали за ними очень внимательно, потому что что-то здесь было не так. Они напоминали людей, и сладость их мяса была очень привлекательной. Но пахли совсем не как люди. Только от одного из них, которого двое других вытащили из воды на теплую грязь, исходил слабый запах аммиака, жира, мускуса и соли, которые так характерны для породы людей. Запах других, у которых была коричневая блестящая кожа, они никогда раньше не встречали. Странность этого зрелища предупредила их о большой опасности. Птица улетела, и желтое племя снова посмотрело на троицу. Коричневые держали другого между собой. Один присосался к его лицу, в то время как другой исследовал его задний проход. Оба молотили его по груди. Какой-то акт спаривания, легко узнаваемый у всех видов. Этот выглядел гораздо проще, чем сложные взаимоотношения антропофагов. Был шанс один к трем, что во время этих процедур они подвергнутся жестокому обращению или ужасному заражению, а иногда и умрут от заражения крови, вызванного тем, что их половые органы завязывались узлами и становились заразными. Опасности во время размножения действовали как уникальная форма естественного отбора и уберегли Ворр от оккупации постоянно голодных и печально знаменитых свирепых хищников. Самый человечный из троицы начал сильно кашлять, и желтое племя попятилось от шума. Коричневые прекратили свои манипуляции и начали разговаривать друг с другом.

— Измаил, Измаил, поговори со мной, поговори со мной, — сказал Сет.

— Давай, малыш, просыпайся, — сказала Аклия.

Измаил откатился в сторону от них. Он был ужасно бледен: бело-серый цвет кожи нездорово поблескивал в рассеянном свете. По всему его лицу были небольшие рваные раны и синяки, под одеждой виднелось несколько кровоточащих пятен. Глазница его потерянного глаза почернела вокруг пасты, которой намазала ее Аклия, его настоящий глаз казался сморщенным и диким. Он не реагировал на их голоса, потому что не слышал их. В спешке, пытаясь реанимировать его, они удалили пасту только из носа и рта. Его уши оставались блокированы. Он опустился на четвереньки, пытаясь обрести равновесие, которое вышибли из него где-то в подводном туннеле. Пока он тяжело дышал, как раненое животное, антропофаги подошли ближе, их голод и сладость человеческой плоти проверяла страх перед двумя другими странными существами. Антропофагов было девять, вооруженных деревянными клинками и длинными зазубренными копьями. Тот, что хорошо пах, был явно слишком слаб, чтобы сражаться вообще. Сила и способности коричневых были неизвестны. Постепенно их страдающие желудки и слюна взяли верх, и трое, которые прятались за спиной Аклии, атаковали ее, целясь своими копьями и клинками в ее стройное тело бакелита. Она услышала их прежде, чем они успели сделать шаг, и повернулась, чтобы поймать копье, в то время как остальные сломались об ее твердость. Еще четверо нападали на Сета, в то время как двое других подкрадывались к распростертому Измаилу. Ужасный крик пронесся по Ворру, и они увидели, что их оружие не действует. Они мгновенно развернулись и побежали в глубь подлеска. Было уже слишком поздно для тех троих, кто оказался в пределах досягаемости Родичей. Аклия запустила руку в лицо первому из них, выхватив оттуда мокрую пригоршню внутренностей, одновременно ударив второго ногой, и тот с визгом покатился разбитым мячом. Родичи издали высокую шипящую трель, которая разнеслась далеко среди деревьев и заставила оставшуюся желтую стаю бежать, ломая листву. Сет выхватил третьего нападавшего из воздуха, сломал его и швырнул в тех, кто осмелился прикоснуться к Измаилу. Они убежали прежде, чем он упал на землю. Аклия затоптала того, кого пнула, и внезапно на поляне стало очень тихо. Птицы, животные и насекомые потеряли дар речи, им нечего было сказать о том, что они только что услышали. Родичи подошли к Измаилу, который теперь пытался сесть. Убедившись, что его самочувствие в порядке, они оба подошли к кромке воды, где спокойно смыли липкую едкую кровь с совершенных темных блестящих тел друг друга. На мгновение все выглядело так, словно вернулся Эдем; затем все замолчавшие создания запели, как будто хотели сказать что-то замечательное.

В Лондон зима пришла с излишней мстительностью. Сибирский мороз ворвался на улицы Уайтчепела, где люди прятались от пронизывающего и безжалостного холода.

Снег выпал поверх спрессованных слоев твердого льда, которые ветер отполировал до черноты на каждой улице. Единственным движением в густом сером небе был дым, поднимавшийся из труб дымоходов. На улицах не было никого в здравом уме. Гектор Шуман наблюдал за происходящим из своего гнезда на четвертом этаже.

Он был неспокоен и нуждался в смене обстановки. Он уже несколько дней никуда не выходил. Парни Солли приносили ему еду и питье, в том числе и потрясающую бутылку бренди, которую, как он знал, нельзя было приобрести легально. Ну, по крайней мере, в этой части города. Слава Богу, жестокий главарь этой шайки мелких преступников, похоже, питал к нему слабость! Без помощи Солли его бы избили и отправили обратно в Германию, а то и чего похуже. Гектор никогда не встречал еврея, похожего на эту пантеру в облике человека, и в нем начала зарождаться странная отцовская привязанность. У него было все, что ему было нужно, и все же очень опасная разновидность лондонской клаустрофобии делала его раздражающе-беспокойным. Он знал, что выходить на улицу опасно и что твердые скользкие булыжники мостовой могут повредить его хрупким старым костям, но это не имело значения. Ему нужно было пройтись, подумать. Была еще только середина дня, когда солнце начало тускнеть; он разжег свой неизменный камин и нашел оправдание желанию выйти: за последние несколько дней пепел вырос в холмик. Он сгреб его в пустую корзину и поставил ее у двери, пока торопливо натягивал пальто, шарф, перчатки и шляпу.

Лестница снаружи была частично открыта для стихии; на каждой лестничной площадке была веранда с металлическим ограждением, которая стоически выдерживала пронизывающие ветры, как нос ледокола. Как только он открыл дверь, холод сморщил волоски на носу и защипал заслезившиеся глаза. Это ошибка, подумал он, осторожно пробуя первую каменную ступеньку, вцепившись в металлические перила с мужеством альпиниста, взбирающегося на Эйгер.[10] На ступеньках чудесным образом не было льда, и он стал осторожно спускаться вниз. На втором повороте он увидел тень на красной полированной ступеньке своей соседки снизу: его сторожевая собака, неукротимая миссис Фишберн. Она была там, ее дверь была приоткрыта, а нос, или ухо, или то и другое вместе прижаты к щели, ожидая его появления. Бывали времена, когда он находил ее бдительность успокаивающей. Осознание того, что она слышала каждый его шаг, давало ему неприятную, но необходимую уверенность в своей слабости, которая, как это ни парадоксально, с каждым месяцем казалась все меньше и меньше. Но сегодняшний день был не из таких. Он хотел поскорее пройти мимо, чтобы оказаться лицом к лицу с пугающей улицей, прежде чем его решимость иссякнет и уютное гнездо позовет его обратно, вверх по серым угловатым камням.

— Профессор, — прошептала она, когда он достиг ее лестничной площадки. — Профессор, иди сюда.

Он последовал ее команде и подошел к щели в двери. Ее когтистая рука в перчатке метнулась вперед, схватила его за лацкан и быстро втянула в щель. К его ужасу, на ней была ночная рубашка, которую, к счастью, дополняли поношенное мужское пальто, несколько пар толстых шерстяных носков и что-то похожее на чехол для чайника с клетчатыми ушками, натянутыми на металлические бигуди ее курчавой головы. В другой руке у нее горела сигарета.

— Быстрее, быстрее, заходи, — сказала она, закрывая за ним дверь. Она потащила его вглубь квартиры и остановилась посреди своей «гостиной».

— Послушай, — потребовала она.

Кого или что, он не был уверен. Но он принял необходимую позу внимания, чтобы успокоить старую каргу. После нескольких мгновений безмолвного напряжения он посмотрел на нее, пытаясь найти хоть какой-то намек на то, что он должен был услышать. Она заметила этот взгляд и ответила.

— У меня неприятности внизу, — прошептала она, ее злобный взгляд метнулся вниз, затем снова поднялся, чтобы найти его осознание.

Понимание английского языка Гектором значительно улучшилось. Теперь ему был доступен даже кокни, смешанный с густыми липкими слоями идиша. Но лучше всего он теперь понимал недосказанность, которая склеивала воедино всю лондонскую речь. Именно Бетти Фишберн и Солли Даймонд давали ему мастер-классы по этому тайному искусству. Вынужденные беседы с первой часто касались здоровья и болезней, поскольку она была своего рода экспертом по недомоганиям и «неприятностям», особенно женской части человечества. Так что теперь, когда ее взгляд снова метнулся вниз, он испугался раскрытия «неприятностей внизу», которые, как он знал, вот-вот начнутся.

— Да, — слабо произнес он сквозь шарф, в который отступил, как черепаха в панцирь.

— Это началось прошлой ночью и продолжается прямо сейчас, — прошептала она, все еще держа его за руку. — Иногда можно почувствовать, как это вибрирует.

Он сунул руку под шарф, зная, что последует дальше, его руку потянуло к «неприятностям». Это было невыносимо, и он почувствовал тошноту, как человек, висящий над пропастью на конце тонкого каната. К его ужасу, она опустилась на пол на четвереньки, увлекая его за собой.

— ’десь вам будет лучше слышно, — прошептала она, выдыхая сигаретный дым.

— Миссис Фишберн, пожалуйста, я не думаю, что…

— Слушай, — сказала она и приложила ухо к полу. Она отодвинула потертый ковер подальше, чтобы он тоже мог прислушаться к скрипу половиц.

Обрадованный тем, что предметом его вынужденного внимания стала не проблемная нижняя часть стареющего тела миссис Фишберн, а квартира внизу, он с некоторым удовольствием взялся за новую задачу и, после того как устроился поудобнее и навострил уши, действительно услышал доносящийся снизу звук. Комнаты на втором этаже пустовали много лет. Только злобные и неопределенные слухи ходили об их якобы пустых внутренностях. Но теперь там, внизу, что-то двигалось: что-то вроде резонирующего глухого стука, нерегулярного и непредсказуемого, как будто кто-то двигался в темноте и натыкался на предметы. Другой звук был более странным. Идентифицировать его было невозможно.

— Вот, слышишь? — прошептала она.

— Да. — Он кивнул, затем нашел описание, которое ему было так нужно. — Это похоже на хлопанье крыльев механической птицы.

— Что? — наполовину прошептала, наполовину прокричала миссис Фишберн.

Острый, добросовестный, животный ум, которым она обладала, не был склонен к разнообразным заключениям, и ей не хватало воображения, если не считать ее собственных мучительных внутренних движений. Сейчас было не время интересоваться чудесами автоматики, поэтому он упростил задачу.

— Похоже на часовой механизм, — сказал он.

Она сильнее прижала голову к полу, а затем кивнула в знак согласия, стрельнула в него глазами и ткнула его в ребра костлявым пальцем. Затем звук прекратился.

Они провели так еще минут десять, пока оба не начали стонать от боли в распростертых телах. Больше не было слышно ни звука, и они встали и пошли на кухню за горячим бодрящим чаем; она тут же закурила еще одну сигарету.

— Что там происходит? За все время, что я живу ’десь, там никогда никого не было, — пробормотала она над горячей чашкой, пар и дым весело смешивались, добавляя возбуждение на ее бледное, ничего не выражающее лицо.

— Я не знаю, может быть, просто новые жильцы?

Она посмотрела на него с полным презрением. «Там никто никогда не будет жить», — сказала она.

В ее словах было столько сочувствия, что он не осмелился больше спрашивать. Но это не помешало ей прошептать. «Говорят, что там жил Джек Потрошитель! — Она шумно отхлебнула из чашки. — Или это могла быть одна из его жертв».

Он был раскрасневшимся и взволнованным и не подозревал о своем опоздании. Сирена ждала его снаружи, думая, что, возможно, это была ее ошибка. Когда она увидела его, то поняла, что это не так.

На нем была точно такая же одежда, как и вчера, только теперь более мятая, как будто он в ней спал. Кроме того, он не побрился, и от него сильно пахло сигаретами Абдулла, которые он постоянно курил.

— Очень хорошо, моя дорогая, ты готова, мы можем продолжать? — Его голос стал более напряженным и резонировал, как у чрезмерно настроенного струнного инструмента: струна вот-вот лопнет, дерево вот-вот прогнется.

— Я думаю, тебе лучше сначала присесть и выпить воды, — сказала она. — Ты, кажется, немного устал от прогулки.

— Устал, да, немного. От прогулки, да.

Они посидели немного, и он успокоился, его тремор сменился непрерывной испариной. Она спросила себя, мудро ли заниматься «магией», пока он в таком состоянии. Выкурив три сигареты, он объявил, что пора начинать.

Голоса духов велели Тайк разделить их и сохранить жизнь обоим. Хотя от их священного осталось гораздо меньше, он, очевидно, обладал всей силой и душой жизни. Другой был всего лишь головой на высохшей палке — марионеткой, призрачной оболочкой человека. Поэтому она предположила, что Одинизуильямсов хотел сохранить это из жалости и какой-то неведомой преданности. Но время шло, она смотрела на них все больше и больше, и начала менять свое мнение. Постепенно, мало-помалу, она заподозрила, что это могла быть злоба. Сохранить фрагмент человека живым, чтобы он мог ежедневно осознавать свою жалкую кончину, свою никчемную привязанность к миру живых.

Одинизуильямсов был спокоен и силен в своей хижине. Каждый день его выносили к морю. Чтобы он прикоснулся к нему и подержал песок. Или на край Ворра, где он перебирал листья. У него были для этого руки и ладони, и они были выразительными и быстрыми, хотя во время его прибытия сюда он потерял несколько пальцев. Ему больше не нужны были ноги, как и рот, глаза и уши, или любая другая часть лица или головы, которая ощущала бы вкус и комментировала окружающий мир. Его удлиненная шея имела все, что нужно, раздутая и прочно прикрепленная к остальному. В основном это были задний мозг и внутренняя кора головного мозга. Вассидрус получил лобные доли, все воспоминания, глаза и части лица, которые отвечали за голос и рот. К сожалению, это был единственный орган, который не исцелился должным образом. Больше всего Тайк удивили сердце и позвоночник. Одинизуильямсов рассказал ей, как это делается, и это звучало как безумие, но пока это срабатывало. Выдолбленный бамбук и сердце антилопы гну, вшитые в демоническую половину грудной клетки. Печальное человеческое сердце жило в священном. Оно было все в шрамах и сомнениях, и время от времени его приходилось массировать через тонкие стенки кожи и фасции, которые образовывали на нем бугристую оболочку.

Во второй половине дня, которая была наполнена шумом, Вассидрус открыл глаза на нежные прикосновения и не-такие-нежные зондирования, которые он испытывал в течение последних двадцати минут или около того. Снаружи играли дети, жены смеялись и перекрикивались друг с другом на другом конце выбеленного солнцем двора, где они потрошили рыбу, стоя за отдельными столами. Воздух наполнял огромный оптимизм, блестящий в блестящем воздухе. Распростертая фигура открыла глаза, все еще ожидая увидеть свои воображаемые руки, защищающие от вторжения его сна. Но это был не сон. Это был кошмар наяву, потому что единственные руки и ладони, которые он нашел, были вовлечены в настоящий акт касания его во всех местах, и они когда-то принадлежали ему. Потому что напротив него сидела его разделенная пополам вторая половина, которую удерживали на кровати сильные руки двух слуг в ослепительно желтых одеждах. Рук было так много, что он растерялся, а отсутствие какой-либо, которой можно было бы воспользоваться самому, было невыносимо. На мгновение, все еще с затуманенными глазами, ему показалось, что он находится в присутствии какого-то осьминога или божества, вроде Шивы или Кали. Только когда он осознал, что раньше чувствовал прикосновения там, где должны были находиться его гениталии, он по-настоящему проснулся и уставился на существо перед собой. Слуги держали Вассидруса, потому что, если бы они его отпустили, он скатился бы с кровати. У него не было ног, и он покоился на чем-то вроде встроенной подушки под фрагментом тощей грудной клетки. Это напомнило ему игрушку, которую он однажды видел в птичьей клетке в доме одного из высокопоставленных членов Гильдии лесопромышленников. Маленький человечек из слоновой кости с округлой попкой и вырезанным смеющимся личиком. Он был создан для того, чтобы забавлять птицу в клетке. Поскольку ей некуда было лететь, не с кем было трахаться — и еще меньше, о чем петь, — безмозглая птица могла только есть и «играть» с этой игрушкой на заляпанном дерьмом полу своей позолоченной тюрьмы. Безмозглая птица постоянно нападала на ухмыляющееся чучело своих тюремщиков, изо всех сил клевала упругую кость, и толкала его со злобной целью. Фигурка откидывалась назад на своем полусферическом утяжеленном основании, а затем снова возвращалась в прежнее положение, заставляя визжащую птицу снова атаковать с еще большей яростью. Это небольшое повторение могло продолжаться часами, пока птица не выбивалась из сил, а нарисованный рот фигурки все так же ухмылялся. Существо, которое наклонялось вперед, чтобы снова дотронуться до него, сохраняло ту же балансировку, что и мучительная игрушка. Но без улыбки на лице. У него вообще не было лица. Над странно широкими плечами и тошнотворно знакомыми руками поднималась шея, которая утолщалась и превращалась в плоский кривобокий отросток, похожий на плохо сшитый берет или шляпку сморщенного гриба. Толстая обвязка из того же желтого материала, что и у слуг, казалось, удерживала все это на месте. Почему он все это так хорошо видел и понимал, что когда-то это было частью его самого? Это существо, очевидно, ничего не видело и выглядело так, словно у него вообще почти не было сознания. Что могло существовать и функционировать в этом напоминающем носок остатке мозга? Почему ему были даны все органы чувств? Все воспоминания? Он простонал это как вопрос, обращенный главным образом к самому себе. Услышав звук, слуги подняли тело с кровати и положили его на пол на безопасном расстоянии. Пальцы существа мгновенно коснулись протянутой ладони правой руки слуги. Они запрыгали по его раскрытой ладони, как наэлектризованный паук, слуга все время кивал. Затем он выкрикнул чье-то имя. Через минуту или две в хижину вошел почти голый ребенок. Слуга заговорил быстро, с явным усилием. Посерьезневший ребенок повернулся к кровати и подошел ближе. Он посмотрел на Вассидруса и сказал:

— Одинизуильямсов говорит тебе, что через несколько дней ты будешь достаточно здоров, чтобы уйти и никогда не возвращаться.

Ответить было нечего, да и что можно было сказать? Руки снова задвигались, создавая в пространстве различные фигуры, и настучали понимание кивающему слуге, который что-то прошептал ребенку.

Серьезный ребенок снова повернулся и заговорил.

— Священный говорит, что у тебя будет слуга, который будет кормить и переносить тебя с места на место, и что ты уже встречался с ним раньше.

Свет в дверях заслонил еще один человек; перед ним появился крупный лысый мужчина. Он поклонился Одномуизуильямсов, и ребенок заговорил с ним очень медленно. Ответ был совершенно неожиданным и показался до тошноты неуместным. Крупный мужчина начал неудержимо хихикать и произнес несколько неразборчивых слов голосом, который принадлежал маленькой девочке. Теперь все взгляды обратились к Вассидрусу. Священный сделал последний жест, открыв руки, и ребенок сказал:

— Это Киппа. Однажды ты пытался его убить. Возможно, теперь ты станешь добрее.

Когда Бетти Фишберн в следующий раз постучала своей метлой, он даже не задержался, чтобы спросить. Холод прошел, оставив после себя проливной дождь, тотчас же сменившийся густым, отвратительным туманом, который он до этого испытывал лишь дважды. Наверху, в уединении его комнаты, туман сиял вокруг Гектора, создавая умиротворяющую и сверхъестественную тишину. Но снаружи все было совсем по-другому. Дневной свет сгустился, стал плотным и приторным, поглощая каждый дюйм пространства. Он безжалостно вторгся в Лондон и задушил город. Он приглушил даже Уайтчепел. Лестница была освещена желто-серым светом, и его шаги казались крадущимися и бесцельными. Дверь миссис Фишберн скрипнула, когда он проходил мимо нее.

— Да я знаю, да я знаю. — Он закашлялся от слабого света, проникавшего из щели. — Я собираюсь посмотреть.

У двери внизу он остановился, держа в руке длинный скелет ключа. Подумав, что, возможно, квартиру проверяет еще один бандит Солли, он постучал в дверь, чтобы предупредить его и себя. Никому не нужны были ненужные сюрпризы в этом месте. Стук был глухим и без ответа, поэтому он повозился с ключом в замке и открыл дверь. Вместе с ним в комнату ворвались клубы смога, и он быстро закрыл ее, захлопнув дверь, пружинный замок закрылся без использования ключа. Шум возвестил миссис Фишберн, что он получил доступ.

Три комнаты и кухня были равномерно освещены, во всех окнах была такая же освещенная пустота, какой он наслаждался в своих комнатах наверху. Но здесь тишина и ровное безлюдье придавали пустым комнатам ощущение ожидания, отстраненности, которое ему не очень нравилось. Он решил не обращать на это внимания и более детально осмотреть комнаты — чего он никогда раньше не делал. Было очевидно, что здесь никого нет. Не было слышно ни малейшего звука, запаха или вибрации жизни, особенно человеческой жизни, которая так сильно проявляется, даже когда ее пытаются не заметить или спрятать.

Помимо кухонной мебели, табурета и стула, единственной другой вещью в запертом помещении была массивная скамья, занимавшая конец первой и самой большой комнаты. Это было необычно для жилого помещения, и он предположил, что, как и многие в этом лабиринте тайных сделок, предыдущий жилец вел здесь бизнес. Возможно, он был портным, закройщиком, швецом или шорником. Он вспомнил шум машины, который слышал раньше, звук, который, казалось, доносился из этой самой комнаты. Разве это не было похоже на работу швейной машинки или какого-то другого подобного механизма? Впервые тайна этого места привлекла его внимание на самом деле. Он провел холмсовское исследование пустой квартиры, пока его не потревожили назойливые шаги плоских ног и ведьмы.

Он сказал себе, что эти звуки всегда доносились откуда-то еще, и в тот вечер они исказились, создавая впечатление, что они доносятся отсюда. Он знал, что обитатели первого этажа занимались какой-то подпольной торговлей. В их помещение часто приносили объемные посылки. Предположительно, большая семья, которая там жила, работала в каком-то нелегальном бизнесе. Это был главный подозреваемый Гектора, но, поскольку никто из таинственной семьи не говорил по-английски, задача казалась сложной, и он не собирался тратить время на выяснение. Единственным другим подозрительным объектом в этом квартале был магазин на нижнем этаже, где продавались кошачье мясо и веревки; им управляла пара с кислым и несчастным характером. Он размышлял об этом, бродя по помещениям, осматривая двери и окна, открывая шкафы и встроенные полки. Во всем этом не было ничего интересного или осмысленного, и он снова оказался у скамьи, разглядывая шрамы и ссадины на ее темной поверхности и ощупывая пробитые в ней отверстия. Он заглянул под нее и увидел, что там прикреплено что-то вроде металлического держателя. И что от него отходило то, что когда-то было электрическими проводами. Они были срезаны и оставались незамеченными для нелюбопытного ума. Он стоял на четвереньках, разглядывая их, когда ему показалось, что в дальней комнате шевельнулось маленькое пятнышко света. Должно быть, это какое-то пятно, которое можно было увидеть только отсюда, снизу. Оно исчезло за считанные секунды и не представляло особого интереса по сравнению с тем, что он только что обнаружил на нижней стороне скамьи. Гектор наслаждался происходящим, а когда обнаружил протертую дорожку там, где раньше были кабели, то пришел в восторг. Он проследовал по ней до того места, где она кончалась в стене возле окна, как раз под створкой ставня и встроенным шкафом. Все это было надежно прибито гвоздями. Он нашел свой перочинный нож и ковырял им в дереве, пока не образовалась щель, достаточно большая, чтобы он мог просунуть в нее свои тонкие пальцы. Затем он потянул изо всех сил, и дверь распахнулась, подняв тучу паутины и пыли. Его расследование увенчалось успехом, поскольку внутри были еще более сложные остатки более совершенных механизмов викторианской эпохи. Он узнал фарфоровые изоляторы и латунные клеммы, арматуру управления высоким напряжением. Здесь, в многоквартирном доме, в котором не было электричества и все еще работало газовое освещение. Приложив еще больше усилий, он открыл до конца дверцу шкафа и обнаружил большое пятно с резким запахом. На медных резьбовых соединениях образовались белые солевые отложения. У него началось неудержимое слюноотделение, и он понял, что нашел место, где хранилась некогда очень мощная электрическая батарея Вольта. Это действительно была тайна, достойная его внимания. Толстые, покрытые смолой провода, спрятанные здесь, были обрезаны тем же безжалостным способом, что и провода под скамейкой. Он попытался заглянуть поглубже, но полумрак помешал ему. Затем он понял, почему. Свет на улице угасал, оставляя смог поглощать сгущающуюся тьму. Фонари зажгут менее чем через час. Но он не испугался — у него наверху был фонарик, и он мог продолжить свое расследование. Игра была в самом разгаре. Он пересек комнату, подошел к входной двери и повернул щеколду. Ничего не произошло. Он попробовал еще раз; дверь была надежно заперта. Впервые Гектор позволил себе насладиться гортанным жаргоном языка, который его окружал и на котором с рождения говорили его новые юные друзья.

— Гребанная дверь, — выплюнул он и набросился на нее со всей внезапной злобой, которую, должно быть, копил или вырабатывал втайне довольно долгое время.

Дверь осталась решительно закрытой. Он собрался с духом и поискал замок, но не обнаружил замочных скважин с внутренней стороны. Он постучал в толстую деревянную дверь, окликая миссис Фишберн и требуя, чтобы его выпустили. Он колотил по стенам и топал ногами по полу, надеясь, что кто-нибудь, хоть кто-нибудь придет ему на помощь. Это приводило его в бешенство. Во всем виноват Солли. Солли, и эта проклятая фрау наверху, и эти глупые мальчишки. Когда его рука устала и начала болеть, он сдался, зная, что его крики и удары только добавятся к ее постоянно растущей антологии сверхъестественных явлений, доносящихся снизу; что миссис Фишберн будет курить одну сигарету за другой, зажав желтыми пальцами уши от ужаса. Он вернулся в погруженную в полумрак комнату, взял один из переносных стульев и придвинул его к столу. По крайней мере, было не так холодно, как раньше. В конце концов Солли или кто-нибудь из его придурковатых парней появится и вытащит его.

Была середина дня, и в густой влажной жаре чувствовалась легкая прохлада. Модеста подошла к берегу ручья и опустила разгоряченные ступни в воду, позволяя ряби щекотать пальцы ног. Ее голова слегка кружилась, и она спросила себя, действительно ли худой старик из ее сна был ее дедушкой, потому что он, казалось, сам не был уверен, кто он такой.

Затем краем глаза она заметила какое-то движение. К ней приближалось длинное каноэ, в котором гребли шесть человек. Крупный ухмыляющийся мужчина встал и указал на нее. Затем он начал смеяться и кричать, как ребенок-переросток. Но не он и не гребцы заставили ее перестать шевелить пальцами ног и застыть в изумлении. Это был другой человек-вещь, с которым разговаривал тот, кто смеялся. Он поднял этого человека-вещь на шест, как флаг, и яростно махнул им в ее сторону, отчего лодка опасно закачалась. Затем маленький седой Человек Без Вещества, которого не было видно за массой гребцов, рявкнул, когда лодка накренилась из стороны в сторону. Гребцы испугались и заработали сильнее, чтобы удержать лодку ровно. Серый, одетый в изодранную рясу распутного священника, снова закричал, и Вассидруса опустили обратно в лодку. Затем он повернулся, чтобы посмотреть, что так взволновало идиота по имени Киппа. Выражение его глаз стало странным и неприятным, потрясение сменилось решимостью. Он снова что-то сказал гребцам, и они подвели лодку к круглой зеленой скале, которая торчала посередине потока, как раз напротив того места, где она сидела. Один из гребцов и тот, что в сером, ступили в быструю воду. Они закрепили лодку, пока маленький человек пробирался к девушке по пояс в воде. Он вскарабкался на кремнистый берег, где из подлеска выползали корни, и попытался ухватиться за мокрую блестящую гальку, но наткнулся только на вонючую пену, шкуру, мех мертвого зверя и спутанные ветки мертвых деревьев.

— Что ты здесь делаешь? — Он пережевывал слова, как будто ел змею, и выглядел так, словно собирался задушить ее. Она явно не понимала, что он говорит, и не понимала, кто это говорит. Он повторял это снова и снова на разных языках. Она разобрала половину непонятных слов и попыталась ответить. Но пыльца и пыль из ее сна о родственнике заглушила ее голос. Он уставился на ее непонимание с тем, что выглядело как недоверие. Затем он изменил свое поведение и безжалостно улыбнулся, соглашаясь с чем-то, о чем ни один из них не спрашивал. Это было выражение, которое годами не находило дорогу на его лицо, и паутина в его жилах жалобно заскрипела. Затем промокший серый человек заговорил, и она поняла, что это значит, и изогнулась, чтобы ответить в тумане инстинкта. Серый пришел в еще большую ярость. Затем он шагнул к ней и дотронулся своей теперь уже спокойной рукой до ее лица, поворачивая его взад и вперед, как голую, разъяренную марионетку. Все эти противоречия сбили ее с толку. Чего он от нее хотел? Должно быть, он хотел, чтобы она пошла с ним. Поэтому она ухватилась за предложенную руку и позволила ему вести себя. Он инстинктивно ухватился за нее, и она перенесла на него весь свой небольшой вес, который он удерживал в замешательстве, пока она спускалась по осыпающемуся уступу на рыхлый мокрый берег. Гребец у скалы изо всех сил старался удержать лодку на месте и окликнул серого, который некоторое время оглядывался по сторонам, прежде чем подхватил ее на мокрые руки и отнес в поток, на ходу окликая людей в каноэ. Они сдвинулись в одну сторону, чтобы он мог поднять ее в длинное, похожее на стручок каноэ. Гребец с веревкой взобрался на борт и втащил за собой промокшего священника. Они тут же начали удаляться, быстро продвигаясь против течения к Ворру. Она посмотрела мимо тяжелых рабочих тел на корму лодки и на то, что лежало там, чего она не понимала. Мокрый мужчина сказал, что его зовут отец Лютхен, и что она должна сидеть тихо и ничего не говорить, и что ее не должно пугать это уродливое существо, которое находится там, сзади. Это был всего лишь раненый человек. Уродливый, но безобидный. Сидрус всегда был уродливым и опасным. Вассидрус был хуже, намного хуже, но у него не было средств это выразить.

Пока что.

После того, как они покинули реку, берег и приподнятую губу земли, все снова изменилось под сенью возвышающихся деревьев. Галька утратила пятно человеческого тепла. Вода стряхнула с себя привкус пота, примятая трава медленно вернулась к своему вертикальному подобию остального леса. Ветерок очистил воздух, и птицы сменили свою мелодию тревоги и отвращения на более мягкую беседу о том, что происходит здесь, там и сейчас. Муравьи и объединенные насекомые перестали дожидаться, пока тела успокоятся, и отправились на поиски пищи в другом месте, а вездесущие москиты пересмотрели свое меню. Через час все следы вторжения исчезли, и приличное время вернулось на круги своя, не обращая внимания на ныне стертый момент порчи.

Лютхен наблюдал за молодой женщиной и пытался сопоставить описание девочки отцом Тимоти с той хрупкостью, которую он видел перед собой. Но рассказы о зловещей силе и зловещем контроле не подходили. Он снова задал себе вопрос о том, не перепутал ли он личность; все было в порядке, но некоторые детали не давали ему покоя. Эта молодая женщина казалась намного старше ребенка из ночных кошмаров Тимоти. Но тот сказал, что она росла неестественно быстро. Несомненно, это была она, почти взрослая и принадлежащая к виду, с которым он никогда раньше не сталкивался, ибо кем еще она могла быть, чтобы так околдовать его? Она дала ему свое доверие, и он принял это, и даже больше. Он чувствовал ее тело рядом с собой, под своей опекой. Он даже заговорил с ней, назвал свое имя. И предупредил ее о Вассидрусе. Это было совсем не то, что он планировал или представлял, если бы когда-нибудь встретил ее снова. Он не позволит ей и дальше обманывать себя. Он будет наблюдать за ней каждую минуту путешествия.

Лодка все глубже заходила в Ворр, и это была та часть реки, где лучше всего отказаться от себя: отбросить все представления о «я», прежде чем они будут вырваны из живой души. Он почувствовал это и погрузился в забытье, вызванное серьезной медитацией, — прием, который позволяет всем ученым людям и служителям Божьим оставаться в здравом уме. Он решил, что гребцы в безопасности из-за своего рабского послушания, Киппа — из-за своего идиотизма. Он понятия не имел об отвратительном Вассидрусе, и ему было все равно, пока тот дремал на другом конце лодки. Но этот ребенок — совсем другое дело. Когда-то у нее было достаточно силы воли и гипнотического воздействия, чтобы стать неумолимой. И доминирующая сила воли: это место вырвет ее у девочки, если та не отдаст ее. Его прежнее я ухмыльнулось от перспективы того, что он получит удовольствие от этого зрелища, даже ничего не сделав, даже не подняв руку или палец от ужаса ее наказания.

У Модесты начались первые конвульсии.

Лютхен наклонился вперед, чтобы увидеть, как в уголке ее рта появляется белая слюна, а изящные ножки бьют по планширям каноэ. Гребцы в ужасе косились на нее, распознавая в ее страданиях признаки шаманской одержимости. Киппа хлопнул в ладоши и повернул палку так, что голова Вассидруса заскользила по днищу лодки, приближаясь к бьющемуся ребенку. Все было так, как предсказывал Лютхен. Та часть ее существа, которая причинила ему боль, мучилась у него на глазах. Но где же было удовольствие, удовлетворенность? По мере того, как становилось все хуже, его ожидания менялись, и на смену им приходила ответственность. Никто другой на лодке не мог помочь ей, и его тошнило от ее страданий. Он бросился к ней, поднял ее и почти выбросил из лодки. Он опустил ее задыхающуюся голову в воду, так что она закашлялась, отплевываясь, изо рта у нее пошла пена. Она начала бороться за свою жизнь, и инстинктивная реакция вытеснила из ее тела всякое чувство «я». Примитивная борьба за выживание была глубже и древнее, чем сила воли, которая жила в ее высшем мозге, и она взяла верх над всем. Приступ прекратился, когда она полностью погрузилась в воду, и Лютхен втащил ее обратно в лодку, перевернув лицом вниз, чтобы он мог воздействовать на ее легкие через спину. Он не заметил, что ее лицо оказалось всего в нескольких дюймах от изуродованной головы Вассидруса, который пытался заговорить с ней. Гребцы замедлились, чтобы посмотреть, что происходит, и Лютхен закричал им, чтобы они плыли быстрее — он хотел добраться до следующего поворота и даже дальше до наступления сумерек. Они гребли по реке, разбрызгивая воду веслами и время от времени набирая ложки воду в лодку из-за силы гребков. Она закашлялась, теперь лежа во взбаламученной луже, которая, казалось, исходила в равной степени как снаружи лодки, так и изнутри ее легких. Она широко раскрыла глаза, чтобы понять, где находится, и увидела, что смотрит в упор на раздутое, бормочущее лицо Вассидруса; его плюющийся рот забрызгивает ее. Она отшатнулась от близости его скрежещущих сломанных зубов, издав тихий тревожный звук, который заставил Лютхена увидеть, что она дышит и вот-вот вступит в прямой контакт со щелкающим зубами монстром на дне. Он оттащил девочку назад и закричал Киппе:

— Держи эту штуку там, держи ее подальше.

Киппа мгновенно дернул за похожие на ноги отростки и потащил человека-вещь обратно к корме каноэ, зубы и челюсти скребли по днищу.

— Держи его там, или перегни через борт.

Старый священник поднял дрожащую женщину на руки во второй раз за этот день. Он схватил один из свернутых плащей из почти сухого закутка на борту лодки и обернул им ее хрустящие кости. Он прижал ее голову к своей теплой груди, чтобы не видеть ее глаз.

На лодке было тихо, поскольку приближались сумерки, выползая из-за деревьев, сгущаясь в просветах между ними и гася каждую частичку света в кристально чистом воздухе.

— Разбиваем лагерь, — почти прошептал он, стараясь не прогневать богов тьмы и не возбудить их из-за странного существа, спящего у него на руках.

Мертворожденных было легко найти, и они были побочным эффектом почти легальных борделей, которые неожиданно принесли Флейшеру и Вирту много денег в задние карманы. Как и предсказывал слепой надсмотрщик, Креспка и еще несколько более удивительных членов гильдии горячо одобрили их идею о скромном заведении. Идея о появлении его за пределами Скила была гениальной. Зараженные оспой лачуги этого квартала уже давно были известны каждому члену постоянного сообщества Эссенвальда и еще более многочисленным кочующим племенам. Мужья, которые тайком отправлялись туда для ведения бизнеса, даже самых невинных сделок, вызывали презрение возмущенных жен и поток грязи от многих прочих представителей лицемерной элиты. Конечно, именно Вирт предложил построить здание на месте ветхой и заброшенной конюшни, которая находилась позади рабского барака и примыкала к его собственному жилищу. Никто никогда не забредал на эту территорию. Ни одна уважаемая женщина, гражданин или потерявшаяся кошка не приблизили бы свои изящные лапки к совершенно безопасному, но в конечном счете зловещему поселению.

Найти девушек было также легко. За три недели Амади собрала одиннадцать девушек, и было обещано, что их будет еще больше. Они с Виртом с большим успехом управляли первым домом. Дошло до того, что пришлось строить новую дорогу; старая отпугивала слишком много клиентов в сезон дождей. Цикл размножения теперь обеспечивал постоянный приток, что избавило Флейшера от менее-чем-легальных отношений с больницей и головорезами из Скила. Единственной проблемой было правильно доставлять ценные продукты. Лимбоя были очень разборчивы; они могли мгновенно почувствовать аборты. Это заставило бы их прекратить работу и остановить постоянные поставки деревьев. Флейшер нашел человека, который помог им усовершенствовать свою технику, чтобы выжать жизнь без следа или отпечатка насилия.

Дорфлингер, получивший образование дантиста, предпочитал проводить реконструкцию на других полюсах. Он провел несколько печально известных операций по изменению пола в Каире. Он одерживал тайный триумф за триумфом, пока заражение крови не уничтожило его лучшую работу, и отец жертвы, которая раньше была женщиной, не попытался прооперировать его. Безутешный мужчина был шейхом, обладавшим огромным богатством и влиянием, и он послал своих эмиссаров вернуть разрушителя. Они все еще искали, все еще прочесывали каждое скопление хижин от Нила до Лимпопо. Рано или поздно они его найдут, но на данный момент задние комнаты рабского барака скрывали его достаточно хорошо. Он наслаждался чистотой и защитой этого места и втайне восхищался Виртом и Амади и властью, на которую они работали и которой управляли. Никто никогда не пошел бы против них. Они были решительны и злобны.

Дорфлингера беспокоил только их третий компаньон — Домино, гиена-альбинос. Ее жуткий запах преследовал хозяев по всему поселению. Один взгляд в ее глаза убеждал любого стороннего наблюдателя в непримиримости любви и ненависти. Чудовище было по уши влюблено в Амади и Вирта. Все остальное оно презирало и хотело разорвать на части.

Гектор плохо спал в ту ночь, хотя не выключил в своей квартире свет и запер все замки на задвижки. Хотя ему сказали, что один из мальчиков Солли остался на ночь внизу, в комнатах миссис Фишберн. Он ворочался с боку на бок, стараясь не замечать неясных очертаний или теней, которые двигались независимо друг от друга. Он снова принялся за чтение Мэйхью[20], которое всегда служило утешением и развлечением, когда ему нездоровилось. Но сегодня ночью это казалось безнадежно далеким, хотя он находился в самом центре Лондона. Он попытался приготовить чай с джином, но ничего не получилось. Только с первыми слабыми лучами рассвета, когда в городе началось оживление, он забылся беспокойным сном. Час спустя он выключил газовое освещение и заставил себя совершить омовение. Он умылся мылом со странным запахом, которое случайно купил, и снова задумался, почему британцам нравятся такие вещи. В Германии мыло всегда было с цветочным или цитрусовым оттенком, с привкусом лайма или лимона, а здесь? Он снова посмотрел на тяжелую глыбу и был совершенно сбит с толку тем, почему нация хочет, чтобы от нее пахло углем и смолой.

В конце концов, он приступил к утреннему ритуалу — скрутить и уложить несколько прядей волос в их волосатый камуфляж среди других. Сначала он расчесал ночную гриву, готовую к плетению. Из-за этого в зеркале он обычно выглядел как яйцо в потрепанной и неровной паутине, свисающей на уши, но этим утром все было по-другому. Казалось, волосы стали густыми, а на озабоченном яйце виднелась щетина. Она выглядела как новая поросль. Но это было невозможно. Он повертелся так и этак, и в конце концов отцепил с изогнутого гвоздика маленькую медную цепочку, на которой висело над раковиной скромное зеркальце. Он поднес зеркало к окну, чтобы на его новую странную голову падало больше света. Вот они, волосы. Волосы торчали то в одну, то в другую сторону, обилие отростков. Его охватила детская радость, и он услышал, как изнутри доносится мелодия польки. Он пританцовывал в такт, держа зеркало на расстоянии, как будто это была какая-то удаленная партнерша по танцу.

— Это безумие, — сказал он вслух в перерывах между взрывами смеха и удивительными аккордами польки. Этим утром ему потребовалось много времени, чтобы одеться, разыскивая вещи, которые он никогда не надевал или о существовании которых не помнил. Он дурачился и играл, примеряя различные сочетания одежды, совершенно забыв о серьезной цели этого дня.

В его парадную дверь громко постучали, и он собрался с духом, чтобы впустить мальчиков. Он распахнул ее, готовый озорно подпрыгнуть перед Барином. Квадратный холм рабби Вайса непоколебимо стоял у него на пути. На том по-прежнему была старый хомбург и черный блестящий костюм, который Вайс носил много лет. Но теперь на плечах у него была накинута длинная черно-белая молитвенная шаль со множеством кисточек. В руке он бережно нес темную шкатулку из полированного дерева.

— Вы готовы, профессор? — спросил он с мрачным, серьезным видом.

Гектор сказал «Да» и взял ближайшее пальто. Но Вайс по-прежнему преграждал ему путь, хмурясь и оглядывая его с ног до головы. Внезапно Гектор с ужасом осознал, что в своем прежнем приподнятом настроении он оделся легкомысленно. Не думая ни о чем другом, он надел вещи, купленные по наитию (самозабвенно тратя деньги Химмельструпа), а также одежду, которую ему подарила миссис Фишберн, и рождественские подарки от некоторых обитателей Бетлема. То, что на нем было надето, никогда не должно было быть видно за пределами его собственного игривого торжества.

— О, я думаю, мне следует переодеться.

— Нет, вы нужны сейчас, захватите ключ. Мы должны начинать.

Вайс повернулся, жестом приглашая его следовать за собой, и Гектор зашаркал вслед за ним, все еще втискивая одну руку в новое пальто и крепко сжимая ключ в другой. Когда они спустились, он подтянул подтяжки на своих бриджах, которые начали сползать. На второй площадке он остановился. Под ним была пульсирующая масса одетых в черное мужчин. Они были одеты одинаково и проявляли одинаковое нетерпение. Он и первоначальный прототип замедлили шаг и остановились в нескольких шагах от них. Они все посмотрели на Гектора и Вайса… Раввин обратился к ним на иврите, а затем представил ученого из великого Гейдельбергского университета. Некоторые уставились на его волосы, которые были распущены и свисали из-под стильной матерчатой шапочки. Некоторые уставились на его клетчатые носки и щель, где они пытались соединиться с отворотами бриджей. Другие уставились на его пальто в тонкую полоску, надетое поверх пуловера Фэр Айл[21] — ну, по крайней мере, он думал, что миссис Фишберн назвала его именно так. Выходя, он поспешно схватил пальто и отчаянно пожалел, что на нем нет остального костюма-тройки. Он посмотрел на них сверху вниз, сквозь их отвращение на их назначение. Один из них держал толстый свиток, намотанный на декоративные деревянные палочки. Другие держали в руках предметы поменьше, частично скрытые под тонкими блестящими плащами. Тот, что стоял рядом с дверью, держал овечий рог, церемониальный инструмент, в который можно было дуть.

— Гектор, ключ, пожалуйста, — сказал Вайс.

Он вложил его в квадратную ладонь старого раввина, который уставился на длинный кусок изогнутого металла, а затем быстро передал его седьмому бородатому мужчине, стоявшему у двери рядом с носильщиком рога. Толпа подалась вперед, когда скелетный ключ вставили в замок.

— Ойфхерн[22], — раздался голос снизу.

Все бородатые головы обернулись.

— Прекратите. Это verboten[23].

Вайс, который все еще был на три ступеньки выше их, высунул голову на лестничную клетку, чтобы посмотреть, кто посмел. Солли стоял на десять ступенек ниже него. Старик взорвался, его лицо побагровело.

— Как ты смеешь, как ты смеешь так с нами разговаривать? Что ты имеешь в виду под этим безобразием?

Солли даже не вздрогнул. Он стоял на своем, твердый и решительный. Позади него стояли трое из его хевры, которые выглядели бледными и взволнованными.

— Вы не должны входить, вам запрещено проводить эту церемонию, — сказал он командным тоном.

Вайс был вне себя от безмолвного возмущения, его кожа приобрела опасный мертвенно-бледный оттенок. Внезапно он вытянул руки перед собой и бросился вниз по лестнице к наглому, богохульствующему молодому человеку. Гектор в шоке отшатнулся, его новые двухцветные бело-коричневые броги поскользнулись на камне. Вайс протиснулся мимо остальных и оказался на верхней ступеньке лестницы чуть выше Солли, который тоже начал двигаться. Никто не произнес ни слова, наблюдая, как раввин и головорез противостоят друг другу. Все началось с криков, которые перешли в скрытое перешептывание, а затем в яростный шепот лицом к лицу. Зрители подались вперед, пытаясь расслышать, что происходит. Внезапно быстрая рука Солли оказалась на затылке старика, приблизив его ухо к непрерывно шевелящимся губам. Хомбург съехал набок от столь дерзкого оскорбления. После того, как его на мгновение подержали в таком положении, жесткий квадрат старика съежился, а его удивленные глаза не отрывались от напряженного взгляда молодого, стройного человека. Вайс пошатнулся, схватился за металлическую балюстраду, а затем посмотрел на Гектора с нечитаемым выражением лица. Ни один мужчина никогда раньше не смотрел на него так. Он никогда не видел такого тревожного выражения. Вайс, как отруганный лунатик, прошел мимо Солли и направился вниз, к улице. Спутники раввина переглянулись и зашаркали за ним. Через несколько минут на лестнице остались только Гектор и Солли, людям Солли было приказано забрать ключ и ждать в квартире миссис Фишберн.

Барин медленно поднимался по шатким пустым пролетам. Это была не походка быстроногой пантеры, которую Гектор знал раньше. Когда Солли проходил мимо Гектора, он спросил:

— У вас еще осталось немного кошерного бренди, проф?

— Да, — сказал Гектор, хватая молодого человека за руку, когда тот, пошатываясь, побрел вверх.

Дети военных сил фатерлянда начали появляться в Эссенвальде после окончания сезона дождей. Сначала они были не более чем слишком тепло одетыми незнакомцами, проходившими через город вместе с другими странствующими бродягами. Затем они начали приезжать на машинах, которые никто никогда раньше не видел. Тяжелые громогласные монстры, которые застревали и вели себя агрессивно в выбоинах и канавах грунтовых дорог, вынуждая своих пассажиров преодолевать оставшееся расстояние до цивилизации пешком, в то время как шины разрывались на части, а гусеницы визжали и погружались в унылую, невыразительную красную грязь. До сих пор видели только одну такую машину, и ходили слухи, что ее обитатели прибыли из земель Наполеона и были изгнаны туда проклятьем-наказанием Ворра.

Позже на аэродром стали прилетать незнакомые самолеты: темные птицы без красно-белых перьев, отличающих самолет компании, который иногда там гнездился. Незнакомцы начали устраиваться и задавать вопросы. Прекрасным утром во вторник они потребовали своей первой встречи с Гильдией лесопромышленников. Их связным был Квентин Талбот, который представил нескольких чужаков в форме столу недоверчивых высокопоставленных лиц. Сегодня он был каким-то другим. Он держался более прямо, был более подвижным и казался возбужденным. Он блистал в их компании, как и новая булавка на лацкане его строгого темного костюма. Такая же эмблема украшала ныне реквизированное здание на другой стороне соборной площади. За исключением того, что там было три огромных флага, которые развевались как знак тяжелой и неуместной собственности. Черное скрученное солнечное колесо было вписано в красный прямоугольник. Военные не были впечатлены Талботом, проигнорировали его поздравления и хотели только сотрудничать с гильдией. Эти незнакомцы навевали на членов гильдии далекие воспоминания, отзвуки воспоминаний об их суровых отцах и непреклонных бабушках и дедушках, о запахе власти и о цветах своего племени — черном, сером и серебристо-белом, — застывших в старой жесткости, которая изнашивалась здесь под постоянным солнцем.

В течение следующих трех часов военные объясняли гильдии важность положения их города и производимой в нем продукции. Так же как и необходимость полного сотрудничества и лояльности в надвигающемся конфликте, который был всего в нескольких месяцах от их ничего не подозревающих ворот. Также было высказано предположение, что их нынешний статус независимости остался в прошлом. Большинство членов гильдии поняли ситуацию и приняли слова о доминировании, зная, что это будет лишь временным неудобством. Насущная необходимость, которая продлится несколько месяцев, может быть, год, прежде чем все вернется на круги своя, только с усилением и расширением рынков сбыта по всему миру. Они могли бы приспособиться к такой пантомиме военного владения без каких-либо реальных трудностей. Правда, со стороны племен и гостей-кочевников может возникнуть некоторая негативная реакция, но их будут сдерживать подарками и демонстрацией военного превосходства. Все шло хорошо, и скрежет зубов был скрыт за суровыми улыбками удовлетворения. Даже Креспка скрывал свое презрение к офицерам-выскочкам и их абсолютному невежеству в отношении региона, которым он владел. Все шло гладко, пока чужаки не развернули свою карту и не положили ее на стол в зале заседаний, объявив, что они намерены продлить железнодорожную линию через Ворр. Чтобы разделить лес пополам и установить прямую связь с Бельгийским Конго. На несколько мгновений воцарилась абсолютная тишина. В комнате был слышен только звук разворачиваемой карты. Затем Креспка взорвался.

— Идиоты. Вы не можете пройти через Ворр. Вы ничего не знаете об этом месте.

Талбот вмешался, пытаясь успокоить старика и предотвратить предложение, о котором, очевидно, он никогда раньше не слышал.

— Джентльмены, Владимир, позвольте мне попытаться объяснить.

Все ждали. Офицеры застыли в своих мундирах.

— Существуют серьезные проблемы, связанные с расширением трассы. Технические трудности, которые делают такую операцию невозможной. Однако, возможно, удастся построить ответвление, которое обогнет лес с запада. Позвольте мне показать вам на вашей карте. — Он подошел к столу.

— Какие трудности? — спросил самый высокий из мужчин в форме. Слово «трудности» в его тонких устах прозвучало так, словно у него был неприятный привкус.

Талбот не находил слов, и никто в комнате не пытался ему помочь.

— У нас нет намерения строить «ответвление» вокруг леса, — сказал офицер с серебряным черепом и скрещенными костями, подмигивающими на лацкане его пиджака.

— Это невозможно, — проревел Креспка, который начал понимать забавную сторону происходящего. — Вы с треском потерпите неудачу, — добавил он со сдавленным смехом.

— Мы не потерпим неудачу, потому что вы не позволите этому случиться, — возразил третий член группы. — Вы и ваши сотрудники, вся ваша гильдия, будете усердно работать, чтобы это произошло. Мы расширим ваш скромный состав и откроем дорогу для наших войск, что впоследствии расширит вашу торговлю до новых горизонтов.

— Ничего из этого невозможно, — продолжил Креспка.

— Это еще почему? — требовательно спросил первый офицер.

— Потому что Ворр вам этого не позволит.

И вот, наконец, это было произнесено. Креспка произнес это, и слова повисли в воздухе, как злоба. В конце концов офицер со знаками различия, который распознал в этом невероятном заявлении намек на правду, повернулся и обратился непосредственно к Талботу, настойчиво сжимая его локоть.

— Что это за чушь?

Талбот поправил воротник и отвернулся, отвлекая внимание спрашивающего от остальных. Они подошли к одному из окон в дальнем конце комнаты.

— Ворр непроходим за пределами нашей железной дороги. Оттуда было бы очень трудно прорубить трассу вглубь. — Он сделал паузу, чтобы глубоко вдохнуть, и сказал шепотом: — Вы должны были рассказать мне об этом плане, вы ничего не говорили об этом раньше. Если бы я знал, я бы…

— Сложно, но не невозможно, — продолжал офицер, не обращая внимания на мольбы Талбота. — С нашими инженерами, оборудованием и большим количеством рабочей силы мы могли бы быстро справиться с несколькими деревьями.

— Да, но есть и другие проблемы, — добавил подавленный Тэлбот.

— Для могущества Рейха не существует непреодолимых проблем.

Талбот что-то бормотал и дергал себя за воротник, когда Креспка снова рявкнул:

— Ради бога, расскажите ему, или мы пробудем здесь весь день.

Нахмуренные взгляды раздраженных офицеров метались по теперь уже пассивным членам Гильдии лесопромышленников, пока Талбот излагал им краткую историю мифологии Ворра и его «фактического» влияния на промышленную экономику города. Когда он закончил, воцарилась такая тишина, что в ушах словно зазвенело. Через несколько минут старший офицер, штурмбаннфюрер Генрих Кейталь, встал и зарычал. Остальные мундиры встали по стойке «смирно», потом начали покидать комнату.

— Если мы можем еще что-нибудь сделать, мы все будем рады помочь. — Жалобно крикнул Талбот в их удаляющиеся спины. Говоря «мы», он бросил мимолетный взгляд на Креспку.

Кейталь остановился и повернулся на своих начищенных каблуках.

— Вы и другие пожилые женщины перестанете рассказывать друг другу сказки, которыми пугают детей, и построите для нас железную дорогу, которую мы требуем. Вы начнете завтра.

Затем он вышел из комнаты; на лестнице был слышен его громкий смех и смех его коллег.

Все члены гильдии уставились на Талбота.

— Завтра я отправлю телеграмму нашим людям в Германии, — сказал он.

— Сегодня вечером, — сказал Креспка.

Тихая и, по сути, невидимая для окружающих, Мета продолжала заниматься своими повседневными делами. Теперь это составляло центр ее существования, когда бо́льшая часть ее предыдущего была удалена. Она стирала и готовила. Она аккуратно убирала Кюлер-Бруннен и тех, кто там жил.

Лишенной страха Мете потребовалось много времени, прежде чем она нашла пистолет. Она знала, что другие спрятали его подальше, чтобы пощадить ее чувства, и она молча поблагодарила их за внимание. Но это был ценный инструмент, а не враг. Он не был виновен в смерти ее отца. Это были те существа, которые скрылись внизу, и их Родичи на складе. Пистолет поможет ей совпадать с ними. С большой точностью она выбрала не спрашивать брата или хозяйку, куда они его спрятали. Она хотела сама найти его. Он принадлежал ей, и его открытие сделает пистолет еще более ее.

Все, что осталось от Измаила, было сложено в его кожаную сумку, которую Небсуил забрал из дома Лоров. Та была спрятана в неиспользуемом кухонном лифте на старой кухне. Мета отнесла все это в свою маленькую комнатку высоко в доме, поближе к поющим струнам. Она выложила все предметы на пол и положила их все в ряд. Некоторые вещи она не понимала, но большинство из них были похожи на более красивые копии ее собственных или вещей ее матери. Она нашла коробки с патронами и изогнутый патронташ. «Манлихер» по-прежнему стоял на предохранителе в разряженном состоянии. Когда она подняла тяжелый, но идеально сбалансированный пистолет, страха не было. Никаких воспоминаний о смерти Муттера. Гладкое животное хотело, чтобы его простили и оно снова заработало в ее руках. Она вынула длинные зубы пуль из их удобного гнезда и взялась за резинки кормовой полосы, патронташа, размышляя об их взаимосвязи. Она дергала и толкала рычаги пистолета, пока он не прыгнул в свою первоначальную форму, едва не вырвавшись у нее из рук. Через час она, наконец, проделала дыру в полу и поняла, как работает машина.

Мениск колодца только лелеяли или старательно игнорировали. Решение Меты использовать его в качестве мишени для стрельбы было уникальным и утешительным. Выстрелов снаружи никто не слышал, а вода лилась и плевалась от боли — «Манлихер» доказал свое совершенство. Внутри колодца прогремели выстрелы и послали оправдательное эхо по всему дому, так что на чердаке от отвращения задрожали струны. Гертруда и Тадеуш просто посмотрели друг на друга и ничего не сказали. Это не имело отношения к их заботам. Это было дело Меты. И она настраивала себя на то, чтобы встретить все, что угодно на задумчивом складе своего насилия.

Я собираюсь забрать Ровену, подумала она. Я знаю, где она, и ничто мне не помешает вернуть ее домой.

Небсуил знал, что Готфрид Дройш причастен к смерти Шоле. Ответ был прост, жесток и нетерпелив: Дройш и все, что связано с Дройшем, должны быть стерты с лица земли. Оскорбления и богохульство этого человека и его чистокровной жены были позорным пятном. Работа по очищению была поручена Травести: известному, жестокому и пользующемуся доверием человеку, живущему в городе, где такие качества были редкостью. Небсуил послал ему послание, в котором объяснил всю гнусность преступления, и доверил самому Травести принять решение о наказании. Травести можно было доверять — все знали, что его чувство возмездия и кары было таким же, как и у них. Некоторые говорили, что даже больше, если в это можно поверить.

Поразительная красота Травести была скрыта под капюшоном, закрывавшим все его тело. На него был накинут один кусок великолепной шелковой ткани, от макушки до скрученных штопором лодыжек, в ткани были прорезаны отверстия для глаз, как у призрака из пантомимы. Поверх него была надета широкополая шляпа, которая держала все это на месте. Он стоял прекрасной ночью на улице перед домом скорняков. Звезды сияли необыкновенно ярко, а воздух был напоен ароматом жасмина и тишиной. Даже несчастный силуэт этого избегаемого дома, казалось, светился на фоне густой небесной тьмы, и аромат, который просачивался изнутри этого жилища, окаймлялся чем-то редким, вроде экзотического мускуса. Небсуил рассказал ему о богохульствах, которые были совершены здесь, в его любимом Эссенвальде, и о последствиях, которые они повлекли за собой. Известие об этом довело силу его гнева — и его великолепие — до предела. Он знал о слухах еще до совершения преступления, но понятия не имел, что за убийство Шоле была ответственна уродливая парочка, которая сейчас сладко спала здесь, в своей порочной постели.

Как этот отвратительный факт ускользнул от него? Он наблюдал за всем в городе, уравновешивая его правоту и неправоту, держа под контролем процветающих жителей, прикасаясь ко всему невиданным образом. Люди Без Вещества видели в нем только нечистого, которого следовало избегать. Большинство племен видели в нем пророка или юродивого и заботились о нем — кормили и давали кров. Никто из них не мог поднять свои слабые глаза на его истинное величие. Он видел все, кроме вины, которая жила здесь.

Травести знал Дройшей в лицо. Он кое-что смыслил в их ремесле. Однажды муж оттолкнул его с дороги, отчего его потрепанное и покрытое пятнами сомбреро покатилось прочь, как спущенная шина. Жена немедленно отругала мужа и рассыпалась в извинениях, на коленях прося у него прощения. Он протянул ей свою безупречную руку, и она задрожала от ее красоты и желания поцеловать ее. Муж с отвращением сплюнул. Теперь его долг — плюнуть в ответ, и он насладится этим.

Мета отошла немного дальше от эвфонии и банок с бензином. Она приблизилась к концу третьего ряда стеллажей и боялась что то, что раньше уже меняло свое положение, может сделать это снова и лишить ее той угрозы, которая вынудила их вступить в переговоры. Она дошла до конца ряда полок с ящиками и прижалась всем телом к отшлифованному дереву, от которого все еще пахло смолой. Жара в комнате заставила ее слегка вспотеть. Она быстро заглянула за ящик и вернула голову обратно. Более чем на полпути по проходу, похожему на каньон, в ее сторону двигался пожилой мужчина, толкая перед собой скулящую детскую коляску. Он был одет в одежду, которая когда-то была дорогой; она уже видела такие брюки и рубашки раньше, высокий воротник и полосатая ткань всегда свидетельствовали о власти. На нем не было пальто, и он был запятнан грязью и щепками. Он был небрит, и глаза у него были какие-то странные. Должно быть, это он открывал ящики, внезапно подумала она, осознав, что здесь никогда не видели ни одного нормального человека. То, что напало на нее раньше, сделало это внутри ее тела, внутри ее души. Оно не оставило никакого впечатления материальности, мускульной силы или веса. В конце концов, именно ее отец осуществлял все физические перемещения между этим местом и Кюлер-Бруннен.

Возможно, этот потрепанный старик был единственным, кто остался выполнять грязную работу за обитающих здесь монстров. Мысль об этом вселила прилив уверенности в ее мужественное сердце. Она снова выглянула из-за угла, и на этот раз ее внимание привлек обитатель коляски. Колеса визжали из-за веса существа, которое она несла. Это был не младенец. Она вздрогнула, когда коляску пододвинули ближе, затем вернулась на свое место за клавиатурой, чтобы дождаться столкновения. Через несколько минут коляска повернула за угол, и она глубоко вздохнула. Она узнала мужчину. Она видела его раньше, видела его со своим отцом, видела его с Гертрудой. Вблизи он выглядел хуже, но по сравнению со своим пассажиром, при виде которого ей захотелось убежать домой, казался вполне нормальным. Они остановились в десяти футах от эвфонии и стали ждать. Мета была сосредоточена, но все же услышала, как заработали мехи другой машины.

— Что тебе нужно? — спросил он, и губы пассажира задвигались в унисон. Рычаг С был включен.

Мета открыла рот, чтобы объяснить, но потом поняла, что ей нужно сыграть ответ. Она нажала на педаль и задействовала клавиши.

— Я пришла за Ровеной, чтобы забрать ее домой.

— Я не хочу покидать это место.

Мета продолжала двигать ногой, ее пальцы застыли на клавишах. Звук кожаных легких заполнил пространство между ними, как бетон.

— Я не хочу покидать это место, — произнес голос из западной части склада, и существо в коляске мимически воспроизвело его.

— Кто ты? — спросила Мета.

— Ты назвала меня Ровеной.

Ровене было чуть больше трех месяцев, когда ее похитили. Это был симпатичный, теплый, ласковый ребенок с прекрасными светло-карими глазами. Единственный косящий глаз, выглядывавший из-под мягкого шрама на перекошенном личике, вообще не имел цвета. Кожа и плоть казались рыхлыми и губчатыми. Крошечные голубые вены или синяки двигались и мерцали внутри него. Тело было как у двухлетнего ребенка, и руки, сжимавшие хромированные борта коляски, были похожи на жилистые руки старухи. Настоящий язык Меты сморщился, как и ее душа, но пальцы продолжали говорить.

— Ты не та Ровена, которую я ищу. Я хочу ребенка, Ровену, дочь госпожи Гертруды.

— Я здесь одна, и я не хочу уходить.

Больше сказать было нечего. Все это было ошибкой, если не хуже. Воздух вышел наружу, и в конце концов старик потянул коляску назад и развернул ее в длинный проход. Мета сидела и смотрела на плотно закрытые банки. Она подобрала одну из них и пистолет, повесив пустую дряблую сумку на плечо. Она уныло побрела обратно к другой машине. Там никого не было. В дальнем углу виднелся только старик, чье согнувшееся тело загораживал коляску. Дочь Муттера почувствовала себя опустошенной и ощутила боль в сердце. Она повернулась, чтобы уйти, положила банку в сумку и поставила ногу на широкую ступеньку. Она спустилась на четыре ступеньки, и, как только ее голова опустилась ниже уровня пола, послышался тихий смех и жужжание шестеренок, похожее на гул насекомых. Она остановилась, повернулась и сделала два шага назад. Старик еще больше склонился над коляской, издавая самодовольные булькающие звуки. Голубая дымка окутывала другую отвратительную фигуру. Мета поднялась и побежала по гулкому полу прямо на пару. Она подняла «Манлихер» и начала стрелять. Две пули попали в торцевую стенку и раскололи дерево. Третья пуля ударила в старика и заставило его закрутиться. Существо в коляске уже кружилось; его белая голова и верхняя часть туловища были покрыты роем голубых частиц, вращающихся шестеренок и колесиков. Казалось, что одно пожирает другое. Старик заметался из стороны в сторону, врезался в детскую коляску и упал на пол. Спустя мгновение Мета стояла над ним, держа пистолет обеими руками. Она уже собиралась нажать на спусковой крючок, когда услышала другой звук. Хныканье, детский плач, доносившийся из кружащейся массы. Она опустила пистолет и, схватившись за лямку сумки, с силой ударила ею по извивающемуся телу. Оно раскололось на сотни частей, отделившись от другого тела, которое до этого прикрывало. Одноглазый ужас был замаскированной формой, скрывавшей под собой реальность бедного маленького ребенка. Ребенка, в котором она узнала Ровену. Мета схватила ее и вытащила из коляски, подальше от кружащегося тумана и хромающего мужчины, который теперь встал и направился к потайной двери, соединявшей этот этаж с винтовой каменной лестницей. Он распахнул ее, когда рой собрался и осел вокруг его головы и плеч. Он повернулся, ухмыляясь. Вращающиеся шестеренки зашипели от скорости. Телеграфная лента вылетела из его рта, как пустой, бессмысленный смех. Затем он исчез, ощупью пробираясь вниз, как слепой. Мета вскочила и через несколько секунд была у двери, держа банку и пистолет в руках. Он падал по спирали, все еще находясь у нее на виду, когда она бросила банку Килнера, которая ударилась о стену над ним и разбилась, обдав убегающий ужас бензином и стеклом. Она выстрелила в кричащий хаос, кровь брызнула на синеву, шестеренки и бензин. От следующего выстрела он воспламенился. От третьего его отбросило вниз. Тело обычного человека не может упасть далеко вниз по винтовой лестнице. Оно застрянет на первом или втором повороте. Но не в этом случае — голубой туман, пытаясь спастись от бушующего пламени, обвился вокруг изломанного тела, сжимая его, как смятый мешок, втискивая его внутрь, в раковину лестницы, как обожженного моллюска. Пламя, шипение и крики продолжались, пока все не погасло, и только густой черный дым заволок винтовую лестницу. Мета бросилась к травмированному ребенку, подняла его и отнесла на первый этаж, а затем на теплую улицу. Единственным движением и звуком, оставшимся на складе, было жирное потрескивание приземистой свечки.

Тонкая белая рука Дройша была прижата к потному весу огромного бедра его жены. В спальне воняло хуже, чем во всем остальном доме. Лучезарная ночь была закрыта, и казалось, что благословенное солнце никогда не заглядывало сюда. Травести сидел в глубоком кресле, покрытом шкурой какого-то зверя. Он наблюдал за их сном. Он не собирался спать и разделять или улавливать какие-либо из их убогих снов. Он пришел, чтобы забрать их дыхание, но это показалось ему таким добрым поступком, что он решил вместо этого забрать их души. Это было грязнее, но освящало.

Это заняло час, «который пролетел незаметно». Она была послушна, но белый муж был настойчив и прижимался к ней, как только что родившийся щенок, отказывающийся от приманки, предложенной вне чрева матери. И вот, как опытная акушерка, он вырезал душу. С таким мастерством, что Готфрид Дройш так и не проснулся. Он брыкался и что-то бормотал, но так и не осознал, какое благословение было дано миру. Целью Травести было подвести души к краю священного Ворра, для чего он заманил их на железный прут, на который они скользнули и свернулись кольцами. Конечно, он не собирался портить внутренность леса таким подношением, но и на краях жило что-то живое, что охотно полакомится этими кусочками. Выходя из дома, он не смог сдержать любопытства. Запах из «лавки» привлек его к исследованию.

Дройш снова попытался скрестить представителей разных видов. В первый раз он добился ограниченного, хотя и отталкивающего успеха. Его предыдущие попытки были не более чем принудительным скрещиванием разных животных и несколькими неудачными пересадками. Он также собирал живых и маринованных аномалий со всего света. Все они начали мерцать в своих бутылках, танцевать или прятаться в своих клетках, когда Травести зажег лампу. Он с большим интересом разглядывал хромающий и плавающий зверинец, когда заметил их владельцев, стоящих у открытой двери. Она была похожа на круглое темное ничто, а он — на анемичное растянутое I. Травести рассмеялся при виде того, как кольца на металлическом стержне, который он нес вместо трости, натянулись сильнее.

— Я полагаю, вы тоже хотите пойти, — устало сказал он фигурам в дверях.

Ответа не последовало, потому что он адресовал этот вопрос вечным лунатикам, которые были недостаточно сообразительны, чтобы понять, что они умирают. Он знал, что они потеряются после первых пяти минут, не в силах угнаться за его решительным шагом. Он взмахнул своей металлической палкой, к которой, словно моллюски, присосались их бесполезные души.

— Тогда пусть будет так, — сказал он и открыл дверь в задней части магазина, выходящую на улицу, сплошь застроенную высокими, безликими складами. Некоторые из них были построены из кирпича, но большинство из дерева — вертикальность Ворра была распилена на горизонтальные доски, из которых были построены огромные стены. Еще больше бессмысленных зданий, подумал он, когда за ним последовало то, что когда-то было Дройшами. Каким-то образом из-за них троих улица казалась еще более пустой, чем раньше. Что-то в их безвольной наготе, масштабе стен и отстраненности Травести делало все это похожим на второстепенную картину раннего Возрождения, где художник не уверен, что важнее: величие архитектуры, сжатое в компактной перспективе, или фигуры перед ней, которые, казалось, ждут, когда получат свои роли. Единственным звуком, раздававшимся в длинном высоком месте, был тихий вой ветра и слабый скрип железного прута, когда его обитатели снова усиливали хватку.

Затем стена здания напротив взорвалась.

Приземистая свечка Меты флиртовала с теплым сухим воздухом, мятой бумагой и пахнущей сосной смолой, которая сочилась из ящиков. И легчайшим ароматом от банок с бензином, которые стояли в безмятежном нетерпении, щеголяя своей прозрачностью и кокетливо подстрекая к развязке. Близость стала невыносимой для них всех. Скромное расстояние скребло себя, чтобы потрогать и погладить. Зажигание ударило. Как только оно началось, его распутству не было ни конца, ни края. Неистовое сладострастие огня обрушилось на здание и довело его до полного изнеможения, брызжущий воск мгновенно испарился под ласками поджигателя-воздуха. Бензин, спирт и масла вскипели и выплеснулись на высохшие, атрофированные экземпляры, которые всегда мечтали превратиться в пепел или золу. Безумные, растраченные впустую инструкции теряли свою последнюю незначительную мудрость в частичках раскалывающихся досок. Температура поднималась до тех пор, пока не вспыхнул сам воздух, заполняя неподвижные полки и долго отдыхавшие ящики одобрением огня, и его яростная волна одним порывом освежевала эвфонию. Послушные гипсовые лица треснули в его злобе, словно аристократический фарфор. Изящная резьба и точеная древесина за считанные секунды превратились в древесный уголь. Скрипучие голоса запеклись, когда кожаные легкие прогнулись, клавиши из слоновой кости раскололись и отслоились, терзаемые смертельной болью. Кирпичи и балки стены задрожали, прежде чем обрушиться на улицу, выдыхая все упавшие образцы и экземпляры, выбрасывая их самих и их стеклянные и металлические дома в обжигающий кислород: индекс твердых тел, библиотека знаний, искаженная в злобно-комическую шрапнель. Древние камни и новейшие изобретения со свистом рассекали воздух. Ящик с окаменелостями был разорван на части, от жара кости раскалывались, их пустоты заполнял жидкий огонь. Даже часть подвижного голубого тумана просочилась сквозь филигранный отпечаток перьев — прямо перед тем, как ценный экземпляр разлетелся на части.

Они дошли до огромной каменной горы, возвышавшейся в самом сердце леса, — истока реки и конца их совместного путешествия. Именно здесь гребцы с радостью разворачивали каноэ и позволяли быстрому течению отнести их обратно к устью реки и целебному побережью, домой, к Одномуизуильямсов и Морским Людям. Отцу Лютхену было приказано продолжать работу с идиотом Киппой и его извивающейся ношей, разорванным в клочья человеком-флагом Вассидрусом. Но в его планы никогда не входило соглашаться на это. У него все еще было достаточно золота и амулетов, чтобы подкупить гребцов, которые в большинстве своем не знали ничего, кроме своей физической задачи — доставить груз и вернуться, взяв его с собой. Он отпустит лодку в устье реки и пешком вернется в Эссенвальд. Но план был составлен до того, как он посадил девушку в лодку и в свое будущее.

Они вытащили каноэ на мелководный пустынный берег и выгрузили его содержимое в тени огромного развесистого дерева, которое, как он предположил, было разновидностью тропической ивы. Легкий ветерок трепал и развевал хрупкие нити свисающих листьев, что придавало их лагерю прохладу и оживляющее волнение. Киппа укрепил человека-флаг, так что впервые с тех пор, как они начали, он долгое время находился в вертикальном положении. Гребцы сидели, прижавшись друг к другу, спиной к странной паре, а старый священник и девушка сидели дальше под деревом и разговаривали.

— Что это за место, мы идем дальше? — спросила она.

Лютхен промолчал.

— Я знаю, что это великий Ворр и что мне суждено быть здесь, но я не думала, что пройду этим путем.

Старик перевел взгляд с колеблющихся пятнистых теней на яркую гальку, и это заставило его прищуриться.

— Я не знала, что ты придешь и заберешь меня.

— Как и я, — тихо сказал он.

Мужчинам не терпелось уйти, они хотели оказаться как можно дальше от зловещего леса. Но Лютхен настоял на том, чтобы они разбили лагерь здесь и отправились в путь рано утром следующего дня. Они пытались спорить, но ему была вручена власть над этим путешествием. По крайней мере до этого места.

Ему нужно было больше времени, чтобы обдумать варианты и то, что для него значат все обстоятельства. Было бы так просто придерживаться первоначального плана и попрощаться с разношерстной троицей на тропинке в джунглях. Но тошнотворное чувство ответственности росло с каждой минутой, которую он проводил с Модестой. Все, что она говорила, подтверждало это, и Лютхен начинал понимать, что его судьба каким-то образом сплетена с ее. Он внимательно наблюдал за ней, пока мужчины разбивали лагерь, пытаясь вспомнить все, что отец Тимоти говорил о ней в своих встревоженных, окаменевших письмах. Но мало что всплыло на поверхность, только отдаленный привкус ее извращенной невинности, когда она была ребенком. Но в том прошлом не было силы: оно было стерто магнетическим притяжением к будущему. Даже сам Ворр казался соучастником. Зазубренная гора, берег и ивы оказали на священника сильное успокаивающее действие. Здесь была неожиданная красота, и это заставляло его сердце замирать. Возможно, он мог бы остаться здесь и принять компромисс как лучшее решение. Он не чувствовал ни угрозы, ни давления, как раньше. Вода казалась чистой и целебной, небо — ясным, деревья — красивыми и пышными в своей щедрой тени. В воду и рядом с ней падали фрукты, наполняя воздух ароматом своего сияния. И все же отсюда в глубь мифических джунглей вела тропинка. Это было бы вершиной его исследований, всего того, что он читал и слушал о мифах и баснях; Бог знает, какие настоящие чудеса он нашел бы в их неизведанных глубинах.

Гектор наслаждался встречей с мертвыми в их богато украшенных каменных домах. Здесь, под тоннами уверенного в себе собора, были имена великих людей. Гектор был одет скромно, новые пряди волос были уложены в гораздо менее сложную прическу, чем раньше, и от этого его голова казалась легкой и удивительно свежей. Он почтительно навестил Джона Донна. В конце концов он нашел умного, утонченного Рена[30], спрятавшегося в скромной расщелине в дальней стене. Он содрогнулся под замурованной ванной адмирала Нельсона из черного полированного мрамора и неприступным саркофагом герцога Веллингтона из корнуоллского порфира. Он поразмышлял над краткой дощечкой, адресованной отсутствующему Блейку. Неясные слова Николаса пропели в его памяти. Этот голос оторвал Гектора от созерцания огромного окна Бетлемской королевской больницы, от видения ангела, тащившего своего старика по улицам Лондона, указывая вперед, на гигантский собор. Но слова никак не вязались с этим видением; они предпочитали цепляться и передавать описание Николаса о том, как он прижимал голову старого поэта к изогнутой стене шепчущей галереи и требовал, чтобы он продекламировал свое последнее стихотворение в абстрактную глубину каменной поверхности. Гектор посмотрел вверх, зная, что где-то там находится неумолимая масса, окружавшая область над ним. Он отстранился от компании прославленных мертвецов, многих из которых не знал. Добрые, могущественные и почитаемые варвары, чьи твердые кости образовали перепончатый фундамент, укреплявший грязь и поддерживавший в воздухе гигантский белый собор.

В нефе он чувствовал себя немного потерянным. Размеры и гулкое эхо людской суеты заставили его сжаться. Он бросал мимолетные взгляды в темные углы и вдаль, ища Николаса среди теней. Он пытался найти уже больше часа и спросил себя, правильно ли он понял уклончивые слова Солли о том, когда и где они должны встретиться. Службы, похоже, не планировалось, поэтому он осторожно вошел в большой круг нефа. Прохлада была приятной, спасающей от удивительного жара весеннего солнца, которое последние четыре дня господствовало на улицах города. Оказавшись под массивным куполом, он посмотрел вверх, на его купольную обширность, и почувствовал некоторую тревогу из-за того, что над ним висел такой огромный объем. Он поворачивал голову, согнутую на своей искривленной шее, когда прозвучал первый свисток. Длинный, тонкий звук сорвался с натренированных губ. Мелодичный и задумчивый. Он присмотрелся внимательнее, чтобы проследить его происхождение. Ему показалось, что откуда-то сверху, но он не был уверен. Какое-то мгновение он был то здесь, то там, потом оказался повсюду, заполнив весь купол. И теперь он исчез, и только воспоминание о нем отдавалось эхом в его голове.

Там, наверху, в помещении, которое, как он знал, должно было быть Шепчущей галереей, виднелись силуэты посетителей. Их головы и плечи усеивали огромное кольцо огражденного перилами прохода: нимб дорожки, вырезанной из камня и обрамляющей основание огромного купола. Он направился к алтарю, все еще глядя вверх. Раздался еще один свист, и, как оказалось, кто-то помахал ему сверху. Они махали ему? Поднятая рука двигалась до тех пор, пока звук не стих. Это, должно быть, Николас, подумал Гектор и что-то слабо пробормотал в ответ, взмахнув рукой чуть ниже подбородка.

Ступени, ведущие на галерею, были, к счастью, пологими и широкими, рассчитанными на лошадь или старика, подумал он, поднимаясь по ним. Через двести пятьдесят семь ступенек, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле, он вошел в деревянную дверь галереи. Ее огромное О сразу же поразило Гектора необычностью размеров и пугающей перспективой. Как мог любой архитектор представить себе такое пространство? Несомненно, это был скорее побочный продукт огромного купола, чем определенной индивидуальности. Как может человек жить с этим обрывистым краем в своем сознании или, что еще хуже, в своих снах? Гектор подошел к металлической балюстраде, крепко ухватился за нее и посмотрел вниз через высокие перила с завитками. Когда он поднял глаза, объем внизу показался ему больше, чем у противоположности. Чудовищный глоток пространства, вогнутость, вселяющая ужас. Он отпрянул от обширной пустоты и опустился на низкое сиденье, идущее вдоль галереи, прижавшись спиной к успокаивающей прочности камня. От стены донесся легкий звук, знаменитое кольцо шепотков. Он быстро оглядел нескольких других посетителей, чтобы понять, кто из них проверяет странный звуковой феномен, какая пара обменивается нежностями по призрачной кривой. Никого из них не было рядом со стеной. Все они были поглощены созерцанием скульптурной пропасти или задирали головы, чтобы разглядеть купол. Кто издавал этот звук? Откуда он доносился? Он приблизил свое теплое ухо, почти касаясь холодного камня. Из ниоткуда донесся тихий шепот: Мы снова будем спать вместе, чтобы держать это крепко, сделать множественное число, держать это правильно. Это был певучий мужской голос, слова были ясными и узнаваемыми.

Гектор оторвал голову от стены, возмущенный и покрасневший. Он огляделся, чтобы увидеть, кто разыгрывает эту отвратительную шутку. Он напряг зрение, пытаясь разглядеть, не разговаривает ли кто-нибудь со стеной, ожидая увидеть Николаса где-нибудь на другой стороне круга. Никто из других людей, собравшихся на галерее, не обращал на него никакого внимания, хотя ему показалось, что его голова, должно быть, яростно сигналит, как новые оранжевые мигающие шары, которые были установлены по всему Лондону. Маяки Белиша[31], сказал рабочий. Нелепое название засело у него в голове и постоянно повторялось, как неперевариваемый комочек пищи. По какой-то причине теперь оно, казалось, сливалось с отвратительной чепухой из стены. Он потряс головой, чтобы прогнать эти слова из ушей, с ужасным чувством, что уже слишком поздно. Непристойное выражение уже звучало внутри. Это, должно быть, Николас, решил подшутить. Они никогда не спали вместе в ту ночь, никогда не делили постель, хотя оба были измучены. Он был один. Играть подобные шутки было опасно. Другие люди могли услышать и посчитать его неестественным, даже извращенцем. Он поговорит с Былым об опасности, которую таят в себе подобные вещи. Свист прозвучал снова, но на этот раз он был тише, и, казалось, даже более тихим чем тот, что мог издавать человек. Затем его линейную прямолинейность задушило вибрато. Дрожь вошла в воздух. Он прижался спиной к стене для твердости, и она тоже содрогнулась, и весь свет в соборе погас, включая влажный дневной свет, толкавший окна. Время вывернулось наизнанку, погрузившись в непроглядную тьму. Затем мрачная и резкая вспышка осветила все окна и бросила гигантские статуи святых в ужасный центр внимания. Чудовищный взрыв сотряс воздух внутри купола собора и пустоту под ним. Оранжевый перья Белиши вонзились величие солнца, и совершенно черное пламя разорвало ему уши и протащило лицо через череп. Его сбило с ног и всосало сквозь острые, сломанные железные ребра балюстрады в ночной щебень и падающий невидящий поток вихревой шрапнели. Затем это прекратилось, мгновенно прерванное нормальностью, прежде чем достичь своего оглушительного, разрушительного крещендо, при котором его тело было бы разорвано на части. Взрыв оборвали на середине влажное солнце и гул людей внизу — ничего не знающий шепот посетителей, тихая молитвы и робкая суета хора, занимающего свое место, готового вознести хвалу Богу. Люди тихо обходили Гектора и проходили мимо на грани шепота. Ритмичный пульс близких слов, воспевающих его смерть или жизнь.

Часы, дни или годы спустя Гектор весь дрожал и головокружительно потел, опасаясь за свой рассудок. Его мокрая спина прилипла к холодному камню. Его здравый ум выбрался из-под обломков феномена, привел себя в порядок, смыл пыль и пепел и оценил свое тело и внушающую недоверие прочность здания, которое его окружало. Он был цел и невредим, на самом деле ничего не случилось. Металлический и каменный нимб перил был все еще цел, купол не разрушен. Еще одно из тех необычных событий, которые так часто происходили в его недавней жизни. Так почему же это должно было его так напугать? Это была всего лишь иллюзия, сон наяву. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, чтобы все образы и звуки обрели нормальное, не вызывающее тревоги место.

Затем над ним снова раздался высокий, долгий и тонкий свист. Он медленно, с негодованием открыл глаза и запрокинул усталую голову, чтобы заглянуть внутрь купола. В центральном проеме виднелась еще одна галерея, гораздо меньшего размера, плотно прилегающая к куполу. Его глаза все еще болели от страшного видения, и он сильно протер их, чтобы понять, не оттуда ли доносится звук. На него смотрела одинокая фигура, свист плавал у нее над головой. Гектор встал, чтобы рассмотреть ее повнимательнее, и тогда она помахала ему рукой и поманила к себе. Мелодия свиста успокаивала его, как теплое молоко, приглушая и обволакивая рвущуюся наружу ярость в его голове. Снимая шок и боль. Заменяя травму моделью, отражающей ее значение; белой и округлой, как будто сама память была вылеплена и разглажена руками, перчатками и губками, смоченными в прохладном, ненавязчивом бальзаме.

Новости из Германии были плохими. Телеграмма с просьбой об удалении или, по крайней мере, о переназначении военных офицеров, которые прибыли и обращались с диковинными просьбами, полностью провалилась. Ответ был горько разочаровывающим и ослепительно простым. Им нужно подчиняться. Какой бы ни была их просьба. Тэлбот созвал гильдию, чтобы сообщить новость. Креспка расценил это как личную неудачу Тэлбота и в ярости выбежал из комнаты. Остальные просто молча сидели вокруг овального стола, уставившись на совершенство его полированной поверхности.

После взрыва в Эссенвальде военные стали относиться с подозрением ко всем. Охрана была усилена вдвое, и было сочтено необходимым продемонстрировать свое превосходство. На вокзале штурмбаннфюрер Кейталь и его люди уже захватили власть. Никто не осмеливался спорить с людьми в униформе. Когда из гильдии пришло подтверждение, что необходимо сделать все возможное, чтобы удовлетворить потребности немцев, операция уже шла полным ходом; к поезду были прицеплены различные плоские платформы, а также были погружены запасенные рельсы и несколько гектаров шпал. Остальное будет вырезано из живого леса, как только поступит больше стали. Но пока у них было достаточно материала, чтобы начать продуктивную работу. Войска прибывали ежедневно на тяжелых грузовиках, крытых брезентом. Все было готово для того, чтобы расширить железнодорожные пути и разделить Ворр, проложив удобный маршрут до остального покоряемого мира. Все горожане были более чем счастливы помочь погрузить поезд и проводить прибывших в путь. Но никто не остался в поезде, когда он тронулся. Несмотря на то, что офицеры выкрикивали команды и приказывали всем садиться, никто не двинулся с места. Они просто наблюдали, как массивные скрипящие вагоны медлят и вздрагивают, когда паровоз, преодолевая вес, пытается зацепиться за рельсы, прежде чем двинуться вперед.

Гауляйтер Плагге четким, ровным движением сошел с одной из платформ. Это был невысокий мужчина, который выглядел так, словно родился в своей нынешней форме. Он подошел к группе рабочих, которые только что закончили погрузку поезда.

— Садитесь, вы отправитесь с этим грузом на строительство линии.

Никто не пошевелился и не произнес ни слова. Он подошел вплотную к одному из высоких потеющих мужчин.

— Садись в поезд, — потребовал он. Мужчина проигнорировал его.

— Садись в поезд! — крикнул Плагге, брызгая слюной изо рта на голую черную грудь мужчины. Он оглянулся на паровоз и своего командира, который громко кивнул. Плагге нащупал кобуру, а все смотрели на него, застыв от неизбежности момента.

— В поезд! — снова закричал он, направив дуло своего «люгера» прямо в лицо мужчине. Тот вяло подчинился приказу и, сгорбившись, боком, взобрался на платформу, за ним последовали все остальные, которых окружили вооруженные солдаты. Огромная масса рабочих и обслуживающего персонала станции цеплялась за сложенные в кучу стальные рельсы и шпалы, когда паровоз наконец набрал достаточную тягу, чтобы тронуться с места. Солдаты забрались в последние два вагона, когда поезд отполз от станции. Тэлбот наблюдал за происходящим вместе с Флейшером на безопасном расстоянии.

— Все это приведет к катастрофе, — сказал он, и Флейшер кивнул.

Это заняло некоторое время, но Измаил сообразил, что Родичи никогда раньше не бывали в лесу. Они рассматривали предметы, прикасались к ним на ходу и иногда обращали внимание друг друга на листья или камни, цвет лишайника или на животное, которое двигалось над ними по деревьям. Они издавали негромкие звуки, как будто совещались.

Когда он плелся за ними, ему пришло в голову, что, возможно, они никогда не были за пределами Кюлер-Бруннена. Может быть, никогда не были в мире. Эта мысль вселила в него гордость: он мог бы снова стать здесь хозяином. В конце концов, он был одним из самых много путешествовавших людей в Ворре: одним из выживших, чей разум не страдал от вымывающего воздействия леса. Он был не обычным человеком, а чем-то другим, улучшенным. Возможно, он был прототипом, оригиналом, как и говорил Небсуил с самого начала. Ему следовало больше слушать старика, оставаться с ним и сохранять свое лицо незапятнанным. Он совершенно не походил на остальное человечество. Сет оглянулся через плечо, чтобы проверить самочувствие Измаила и его успехи. Они посмотрели друг на друга и оценили ситуацию. Измаил мысленно составил уравнение и поразился его правильности. Если я сумею стать хозяином Родичей в этом месте, то они всегда будут меня поддерживать. Возможно, в доме или в ящиках на складе хранились другие, и он мог бы обманом заставить этого дурака Муттера показать ему. Возможно, их были дюжины: последователи. Или сотни: племя. Тысячи: армия.

Они углублялись в Ворр по тропинке, которая напоминала звериную тропу. Измаил устал, проголодался и попросил их найти ему еду. После первоначального замешательства и объяснений, что у них нет ни инструкций, ни материалов, ни кухни, они, наконец, согласились поискать фрукты и коренья. Сет начал копаться в мягкой, комковатой земле, Аклия забралась на дерево. Они оба сохранили немного воды из бассейна где-то в своих головах или телах и отрыгнули ее в раскрытые ладони Измаила, чтобы он мог пить. Когда они вернулись, то внимательно наблюдали за ним, пока он грыз бесцветные клубни, слюнявые ягоды и похожий на гуаву фрукт. Он потребовал еще воды, и на этот раз, чтобы не пролить ни капли, Аклия вылила ее прямо из своего твердого горла в его липкий рот, как птица, кормящая своих птенцов. После трапезы он сел, прислонившись спиной к дереву, и почувствовал себя отдохнувшим. Он дотронулся до своего лица и обнаружил, что раны затягиваются, их рваные края смыкаются.

— Куда мы идем? — неожиданно спросил он. Его голос прозвучал странно и ненужно среди деревьев.

Родичи ничего не ответили.

— Как долго мы будем идти? Я спрашиваю, потому что, если это продлится еще много дней, мне понадобится еда получше этой. Возможно, вам стоит подумать о том, чтобы поохотиться на что-нибудь.

Сет издал легкое жужжащее чириканье, и Аклия сделала движение рукой, которое не было жестом.

— Мне понадобится надлежащая пища, чтобы выжить и поддерживать свой уровень энергии на высоком уровне.

На его вопросы и требования по-прежнему не было слов.

— Что с вами, вы, что, оглохли и онемели?

— Нет, мы можем говорить и слышать, но нам нечего сказать, — сказала Аклия.

— Просто отвечайте на мои вопросы, — требовательно сказал Измаил.

— Мы не можем.

— Почему?

— Потому что не знаем.

— И у нас нет никаких инструкций, — добавил Сет.

Измаил уставился на них, не веря своим ушам. Когда он это сделал, желтая бабочка приземлилась на твердую коричневую грудь Аклии, на куполообразную выпуклость слева, которая указывала на то, что какая-то часть ее тела предназначалась женщине. Аклия и Сет наклонили головы, чтобы посмотреть на это, демонстрируя механические признаки того, что их ограниченная мимика может свидетельствовать о возбуждении. Еще одна бабочка приземлилась ей на плечо, и они потеряли к Измаилу всякий интерес. Он начал злиться из-за их непостоянного внимания и уже собирался заговорить снова, когда пространство между деревьями изменило цвет и там мелькнуло движение. Воздух наполнился звуком, похожим на шуршание сминаемой бумаги, но мягким, как звук падающего снега. Повсюду замерцало желтое, когда из леса вылетела огромная стая бабочек. Колеблясь между темными вертикалями и падая силуэтами на фоне яркого неба, которое высоко вздымалось над кронами деревьев. Прилетело множество бабочек и уселось на каждый дюйм коричневого тела Аклии. Сет отступил, а Измаил встал. Аклия вытянула руки и издала вздох. Подлетали все новые и новые, балансируя друг на друге, пока их не стало пять или шесть в глубину. Аклии больше не было видно, ее стройная, высокая фигура превратилась в пульсирующую массу мужеподобных пропорций. Все больше и больше бабочек порхали к ней и останавливалось на хрупкой массе.

Измаилу показалось, что она похожа на Бибендума, продавца резиновых шин «Мишлен», который помахал ему рукой из гаража в городе. Он ухмыльнулся этой нелепой мысли. И так продолжалось до тех пор, пока она не потеряла человеческий облик и бесформенная масса не стала желтой, поглощая все солнечные лучи. Крылья бабочек захлопали в унисон, издавая пульсирующий звук. Они, должно быть, простояли так около часа, загипнотизированные, прежде чем она начала кричать. Странная, воющая и размытая фигура, которая, казалось, испускала яркий цвет, теперь раскачивалась из стороны в сторону. Сет внезапно прыгнул на нее, размахивая руками, как мачете, в этой массе. Он отчаянно дергал и сбивал бабочек, пригоршнями отрывая их от дрожащего тела под ними. Размазанные желтые частицы прилипали к его блестящему телу, по мере того как их количество превращалось во влажную кашицу. Если бы он был человеком, то обратился бы за помощью к Измаилу. Но это было не так, и поэтому он избежал унижения и пустой траты времени, потому что циклоп изгибался и раскачивался, держась за грудь в истерическом веселье, наслаждаясь каждой секундой нелепой пантомимы, которая, казалось, была разыграна для его развлечения. Наконец, Аклия вернулась, сверкая на солнце, ее тело было покрыто перепачканными крыльями, а желтая пыль, которую они рассыпали, теперь приобрела темно-охряный оттенок, смешавшись с их кровью. Она дрожала и переминалась с ноги на ногу. Это было самое человеческое, детское движение, которое Измаил когда-либо видел у нее или у кого-либо из Родичей; он перестал смеяться и подошел поближе, чтобы рассмотреть ее. Ее челюсть стучала, и Сет, казалось, подражал ей, издавая звуки, похожие на речь. Все слова были изрублены в скрежет.

— Что с ней не так? — спросил Измаил, все еще ухмыляясь.

— Я не знаю. Она кажется отсоединенной или намагниченной.

— Мне кажется, она напугана.

— Это может быть одно и то же.

— Тогда встряхни ее.

Сет схватил Аклию за дергающуюся руку и с огромной силой встряхнул ее. Казалось, это сработало, когда он отпустил ее, и она осталась неподвижной. Затем ее челюсть снова заболтала какую-то чушь и ноги задвигались, отчего она задрожала всем телом.

— О, ради Бога, дай ей пощечину, — сказал ухмыляющийся Измаил.

Сет на мгновение задумался, затем поднял руку, словно пытаясь дотянуться до чего-то позади себя. Измаил уклонился в сторону, когда рука и вытянутая ладонь пролетели сквозь пространство, сильно ударив дрожащую Аклию по лицу и отбросив ее в сторону. Звук удара бакелита о бакелит был ужасен и настолько шокирующий, что смешок циклопа перешел в шипение. Аклия полежала, извиваясь, на земле, затем села и огляделась.

— Боже мой, это сработало, это на самом деле сработало, — сказал Измаил. Сет помог ей встать и отряхнул ее. Измаил был так поражен точностью своего совета, что рассмеялся по-другому, без привкуса желчи. Сет понял разницу и попытался подражать ей. Результат был совершенно неправильным и отправил циклопа обратно в его детство с ними, когда они все пытались присоединить его к механизму, изображая смех. Это привело его в ужас, и им пришлось пообещать никогда больше так не поступать. И теперь, после стольких лет, проведенных в таких мрачных обстоятельствах, Сет забыл. Его смех заставил птиц вспорхнуть высоко в кронах деревьев. Это разбудило Аклию, которая тут же попыталась присоединиться к нему. Ее отключенное выражение все еще примыкало к шумному рту. Измаил зажал уши руками, по его лицу текли слезы, и закричал: «Прекратите, прекратите это».

Что они и сделали. В лесу царила тишина, пока Аклия не вышла на тропинку и, спотыкаясь, не двинулась вперед. Остальные последовали за ней, пока их автоматические тела не заставили их разум вернуться к размеренному темпу ходьбы. Измаил попытался расспросить ее о том, что только что произошло, но безуспешно. Два часа спустя прилетели мухи и проделали то же самое — облепили ее тело, хотя теперь она защищалась. Но ничто не могло их отпугнуть. Тысячи и тысячи прилетали, пока она не надела водолазный костюм из их плотно прижатых тел. Все очарование предыдущего вторжения сменилось этим извивающимся, пропитанным падалью нашествием. Она пронзительно визжала и верещала. Сет копал и греб, но ничто не могло их остановить. На деревьях даже выстроилась очередь из ожидавших своей очереди на атаку. В сумерках они исчезли, и она лежала между своими товарищами, двигая только глазами и пальцами. Затем появились москиты, и среди их множества было несколько таких, которые довольствовались питьем из своей вторичной цели — Измаила, — в то время как орда постоянно притупляла свои подкожные рты о гладкую пластиковую поверхность Аклии. Должно быть, в ней было что-то такое, что пахло необходимой им кровью. Она лежала очень тихо, пока поток насекомых не обнаружил, что это ложь. Измаил вскочил, замахал руками и потребовал развести костер, чтобы выкурить тварей. На рассвете он, наконец, заснул, все тело болело и чесалось.

Позже утром они продолжили идти, на этот раз Аклия плелась позади. Большая часть ее энергии ушла, и она казалась бесцельной и изможденной.

— Сколько нам еще идти? — пробормотал Измаил.

— Я не знаю. Надеюсь, мы скоро найдем одну из них. Аклия на грани истощения, — сказал Сет, не поворачиваясь к спрашивавшему.

Еще несколько шагов и еще несколько сумбурных мыслей, и Измаил спросил:

— Найдем что?

— Зарядную раму.

Сету потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что он идет один. Он обернулся и посмотрел назад, туда, где остановился Измаил, и Аклия, шедшая позади него, повторила его движение.

— Что не так? — позвал Сет и, не получив ответа, побрел обратно к ним. — Что не так? — снова спросил он.

— Зарядная рама? — переспросил Измаил. — Мы ищем зарядную раму здесь, в этом? — Он махнул обвисшей, тяжелой рукой в сторону возвышающегося вокруг него безразличного совершенства.

— Нам нужно перезарядиться. Где-нибудь всегда есть такая, — сказал Сет.

Измаил громко фыркнул:

— Ты, тупая гребаная машина. Здесь ничего нет, черт возьми, ничего.

— Но если мы не перезарядимся, то перестанем…

Затем, прежде чем циклоп успел закричать или ударить его, появились жуки. Первая тяжелая черная точка приземлилась на лицо Сета, словно расплывчатая чернильная клякса; затем воздух потемнел от их сухого щелкающего грома. Измаил соскользнул вниз и сел, сгорбившись, и Аклия последовал его примеру. Сет, черный и блестящий, пытался удержаться на ногах. Но эти существа были намного тяжелее остальных, и через несколько часов он упал на колени. Несколько штук приземлились на Аклию, но, похоже, их это не впечатлило, и они отправились дальше. Два или три жука сели на Измаила, и он раздавил их хрупкие панцири своей сильно искусанной рукой. После того, как облако стрекотания рассеялось, все трое собрались в кучу под талией могучего дуба.

В неподвижности ждать следующего нашествия было еще тяжелее, поэтому они без разговоров согласились идти дальше, ковылять в том же направлении, в котором шли.

Через некоторое время они вышли на утрамбованную поляну, где атмосфера отличалась от всего, что они когда-либо видели. Измаил наслаждался открытым пространством; затем он увидел раму. Сет тоже увидел ее в дальнем углу. Она, несомненно, была создана человеком. Родичи бросились к ее угловатым стойкам. Измаил осторожно последовал за ними. Это было очень простое сооружение, сделанное из недавно срезанных веток. По углам и вокруг углубления, где должна была находиться голова, были привязаны виноградные лозы. Это была насмешка над устройством, которое хранилось в подвале Кюлер-Бруннен: изготовленная из кустов копия без малейшего намека на силу, в которой так отчаянно нуждались Родичи. В течение последних пятнадцати минут или около того изнутри Аклии доносился слабый пульс, похожий на барабанный бой: сигнал, предупреждающий о ее истощении. Сет дотронулся до рамы, и ее хрупкая конструкция задрожала и начала разваливаться. Аклия подошла и тоже прикоснулась к ней, ее глаза искали что-то на лицах остальных.

— Может быть, мы сможем ее починить? — спросил Сет.

Измаил убрал кусочки кожи с поверхности рамы и из-под виноградных лоз.

— И превратить во что? — Он застонал, не поднимая глаз.

— Просто починить раму для нее, — ответил Сет.

Измаил в ответ ушел.

Недалеко от центра поляны возвышался небольшой холмик. Бугор высотой с человека. Измаил пошарил по его поверхности, стряхивая немного рыхлой земли и волокнистых растений. Он просунул в него руку и начал копаться внутри. Бугор был полым.

Сет починил раму и поместил Аклию в ограничитель, связав ей руки и ноги, а также обвязав лоб, имитируя силовую связь с зарядной рамой. Она, казалось, оживилась, хотя была скована, возможно, почувствовав что-то знакомое в этом ритуале. Предупреждающая пульсация внутри нее становилась все быстрее и громче, и они старались не обращать на нее внимания.

Измаил обнаружил вход на уровне земли с другой стороны. Он отодвинул заросли и круглый камень, закрывавший вход. Он начал пробираться внутрь, когда услышал, как началась зарядка. Низкий, безошибочный гул, который питал всемогущих Родичей. Он выполз обратно, ожидая увидеть их стоящими над замаскированным динамо-агрегатом, спрятанным в лесу в ожидании их прибытия. Но там ничего не было. Шум исходил от Сета, который стоял за рамой, прижав сильные ладони ко рту и имитируя гул из подвала.

Аклия не могла видеть его за своей спиной, поскольку лежала с закрытыми глазами, ожидая первого морфического[39] толчка.

Пульсация внутри нее гармонировала с имитацией Сета, а затем появились белые муравьи; журчащий ручей, похожий на молоко, пересек поляну и направился к раме, раздвигая по пути ветки и опавшие листья. Достигнув рамы, он поднялся по вертикали. Теперь он был меньше похож на молоко и больше на сливки, его вязкий поток задвигался в обратном направлении, поднимаясь там, где должен был опускаться. Вскоре ее тело и рама превратились в густеющую, пузырящуюся массу. Аклия начала дергаться, из-под тысяч извивающихся тел вырвался долгий оргазмический вздох. Ее пульсация ускорилась, давая основной тон трескучему гулу Сета. Муравьи карабкались и по его телу, первые уже добрались до его рта, где он стряхивал их и выплевывал. Рама сильно затряслась, когда предупреждающий стук прекратился. Она так и не сказала ни слова, как если бы верила, что жужжание Сета действительно было работой машины, а прилив муравьев — биением тока. Когда она замолчала, насекомые отпрянули назад, а тень альбиноса выплыла из-за огороженного места.

Сет отошел от разбитой рамы и встал рядом с Измаилом и курганом.

— Что ты нашел? — спокойно спросил он.

Циклопу очень понравилось полное отсутствие интереса Сородича к останкам его бакелитовой подруги. Там больше ничего не было.

— Это пещера, рукотворная пещера. — Они оба забрались внутрь и обнаружили, что внутренняя часть похожей на утробу пещеры, была сделана из корней, как будто они когда-то росли в тесном пространстве, а теперь образовали идеальный полый контейнер. Скорее палатка, чем пещера. Они сидели в уютной обстановке, которая отделяла их от враждебного простора снаружи.

— Сколько у тебя осталось энергии? — спросил Измаил.

— Думаю, еще на день, — равнодушно ответил Сет.

— Здесь нет зарядных рам, теперь ты это понимаешь?

— Это была почти она.

— Нет, это не так, она даже не была сделана людьми. Я уже видел такую раньше. Она была сконструирована для того, чтобы есть людей, ее сделали антропофаги.

— Тогда люди должны быть где-то поблизости.

— Больше нет.

— Ты сделаешь зарядную раму для меня? — спросил Сет.

— Я не знаю как.

— Как и я, — сказал Сет.

Измаил внезапно осознал, что очень скоро он останется в лесу один. Что предупреждающий звук Сета скоро начнет отсчитывать часы до его исчезновения. Еще никто не оставался в лесу один и выжил. Перспектива заблудиться на его печальных тропах пугала и была далека от его мечты о драматическом возвращении с армией бакелитов на его стороне. Скрючившаяся киста, которую они теперь занимали, казалась уютной на фоне бесконечной открытости деревьев и всех теней, которые обитали между ними. Сет ковырял один из переплетенных корней, из которых состояла жилистая сплетенная крыша загона.

— Зачем вы привели нас сюда? — спросил Измаил.

— В это место? — спросил Сет.

— Нет, в Ворр, зачем вы забрали меня из дома в лес?

Не задумываясь, Сет ответил на вопрос простыми, чудовищными словами:

— Мы не знали, что придем сюда, нас привела вода.

— А куда, по-вашему, вы направлялись? — недоверчиво спросил Измаил.

— Подальше от ребенка и дома, вот и все.

— Но почему в колодец?

— Нам некуда было пойти, не было другого выхода из дома. А колодец всегда говорил с нашими жидкостями.

— Объясни подробнее, — потребовал Измаил.

— Он притягивает и формирует жидкость внутри нас, как это делают здешние деревья. Это вызывает у нас симпатию, потому что говорит внутри. Это называется «тургор[40]». Мы изучали это на двух твоих уроках, помнишь?

Дни детства циклопа остались далеко в прошлом, и житейский опыт Измаила в основном смыл их. Он углубился в изучение пронумерованных разделов своей памятной инструкции.

— Но разве все давление тургора не удерживается внутри?

— Первичная сила, да, конечно. Но такая постоянная мощь вызывает резонансную силу за пределами клеточной стенки, что немного напоминает тепловое, статическое и магнитное излучение, являющееся внешним побочным продуктом других форм внутренней энергии.

— И поэтому вы ожидали здесь доброжелательное место? — туманно спросил Измаил. — И поэтому вы думали, что здесь будет зарядная рама?

Сет кивнул и тихий всхлип вырвался из внутренних колец его горла.

Чем дальше в лес, тем неувереннее становилась дорожка. Измаил остановился и согнулся от боли, спазмы в животе не прошли после горсти ягод и твердого черного корня, которые дал ему Сет. Они пытались поймать похожее на грызуна существо, которое пронеслось мимо них по уменьшающейся тропинке, но потерпели сокрушительную неудачу и потратили на это много сил. Добравшись до конца дорожки, они столкнулись с огромной непроницаемой стеной из деревьев, листвы и свисающих лиан. Их ноги перестали косить жесткую траву, и они стояли в шуме всего, что двигалось вокруг, который был достаточно тихим, чтобы они могли слышать, как внутри Сета пульсирует предупреждающее биение.

— Я думаю, нам следует вернуться на поляну, — сказал Измаил.

Сет посмотрел на него совершенно пустым взглядом. Они повернулись и побрели обратно, их шаги автоматически совпадали с тревожной пульсацией Сета.

Поляна была точно такой же, но под более яростным солнцем. Сломанная рама была пуста.

— Где она? — спросил Измаил.

— Ушла, — это было все, что смог выдавить Сет.

Тени гребли землю, и они ничего не говорили, пытаясь услышать что-то за пределами мгновения.

— Если я буду сидеть неподвижно, у меня, вероятно, будет час или два, — объявил Сет.

— А потом я останусь один, — посетовал циклоп.

— Не один, Ворр кишит живыми существами, и некоторые из них похожи на людей.

— Я знаю это, я встречался с некоторыми из них и не хотел бы встретиться снова.

— Другие могут найти тебя.

— Другие?

— Вечные, которые составили нас.

— Ты имеешь в виду людей, которые создали вас?

— Не людей.

Измаил встал и схватил Сета за дрожащие руки.

— Ты думаешь, они здесь?

— Некоторые могут быть. — Барабанная дробь внутри него теперь звучала громче, и часть ее вырвалась наружу, застряв между его словами. — Но ведь здесь нет зарядных рам, так?

— Да, — сказал Измаил.

— Тогда, я думаю, ты должен меня съесть, — сказал Сет, уставившись в землю. — Пока не появилось еще больше насекомых и пока я не перестал быть. Тогда моя жидкость станет застойной.

— Я не понимаю.

— Я думаю, что я последний из Родичей. Последний из твоего рода. Я думаю, что я не смогу зарядиться. Так что ты должен взять немного от меня для своего пропитания.

— Но я человек, — отважился сказать Измаил.

— Не совсем, — сказал Сет. — В чем-то ты похож на нас.

Измаил разволновался.

— Это еще одна ложь, которую ты сказал Гертруде, чтобы держать ее под контролем? Ну, на меня это не подействует. Я знаю, что я человек.

— Тогда почему у всех нас в начале был один глаз?

Измаил остановился, его рот беззвучно работал.

— Нет, малыш, у нас есть сходство, и осознание этого факта позволит тебе прожить дольше. — Сет подошел к центру поляны и выбрал кусок поваленного дерева. Он осмотрел его, как плотник, оценивая его контуры и вес. Затем он осторожно положил его на твердую землю и лег, положив на него голову, как на неудобную подушку. Он подозвал Измаила поближе.

— Не пугайся, это естественный способ. Ты должен выпить из меня. Не теряй ни капли. Я сосредоточу это в своей голове. Это изменит тебя и сохранит жизнь на несколько долгих дней.

Измаил опустился на колени, чтобы заглянуть Сету в лицо.

— Я надеюсь, они найдут тебя, малыш, — сказал Сет, обхватив свою голову длинными смуглыми пальцами и поворачивая ее назад и в сторону, через торчащий край старого дерева. Треск был похож на удар хлыста или пистолетный выстрел, прорезавший деревья. Руки с шипением откинулись назад, тело выгнулось дугой, и из зазубренного обрубка шеи потекла белая сливочная жидкость. Его голова все еще была крепко зажата, как будто ее оторвали от земли и предложили, как чашу. Из нее не пролилось ни капли. Ошеломленный циклоп в конце концов потянулся, чтобы взять ее из неподвижных рук. Веко, ноздри и рот были плотно закрыты, что придавало голове Сета злобный, мстительный, надменный вид, прямо противоположный акту жертвоприношения, который он только что совершил. Измаил прижал голову к груди, как драгоценного ребенка, стараясь не пролить ни капли таинственной молочной жидкости. Он поднес к губам обрубок шеи и попробовал жидкость на вкус. Сначала она была пресной, потом стала похожа на морскую воду, потом обожгла и ужалила зубы, как лимонная кислота. Наконец, после нее остался привкус йода. Рвотная реакция быстро сменилась дикой жаждой. Он вспомнил ручей, протекавший рядом с холмиком корней. Он бросился к нему, ткнувшись лицом в теплую грязь. Он неуклюже откинулся назад, похожий на упавшую куклу или потерявшегося игрушечного медвежонка. Мучительные голодные боли прекратились, и теперь в его бурлящих кишках было тепло. Он снова приподнял голову и сделал большой глоток, готовясь облить лицо холодной водой от тошноты. Но тошнота так и не пришла, он почувствовал только вкус йода, и его одолела сильная сонливость. Он вернулся к похожей на пещеру клетке и заполз внутрь, сосредоточив все свое внимание на заботе о бакелитовом сосуде, который когда-то назывался Сет.

Луна и солнце выгибались дугой над загоном. Их лучи пробивались сквозь спутанную массу там, где раньше он проделывал отверстия. Жар и озноб терзали его онемевшее тело. Прошло четыре или пять дней, пока он спал в каком-то бреду. Ему показалось, что он слышал какое-то движение снаружи, как животные обнюхивали и задевали его приемный дом.

Где-то на шестой день он выполз, держа голову. Он заморгал, увидев открытость поляны; на том месте, где должно было находиться тело Сета, не было ничего. Затем он увидел следы. Отпечатки были повсюду, но вокруг его клетки они были более плотными. Он действительно слышал, как снаружи бродят животные, как они с любопытством заглядывают в его святилище. Но это были не мягкие копытные четвероногие, на которых он надеялся. Эти отпечатки были сделаны прямоходящими животными, и он знал, какими именно, потому что они мочились и пачкали стены, а понюхав однажды, уже никогда не забудешь зловоние антропофагов. Он крепче сжал голову и сделал большой глоток из горлышка. Затем он почувствовал, что за ним наблюдают, и увидел три желтых пятна. У него не было оружия, а их было несколько дюжин, и, вероятно, все они были вооружены заостренными палками и деревянными мечами, которые он пробовал раньше. Он наклонился, чтобы поднять камень размером с кулак, и зажал голову Сета под другой рукой. Так вот оно что. Последняя глава: Месть желтых пожирателей человеку.

— Приходите, — проревел он голосом, которого никогда раньше не слышал. — Приходите, займемся вами!

Они медленно выползли из-за деревьев, их поросячьи глазки внимательно следили за ним. Он потряс камень, и они остановились, а некоторые и отступили. Уже много дней Измаил не видел своего отражения. В голове он хранил свою юность и достижения, как свой образ. Его маска, даже поврежденная, была красивым лицом. Сияющий лик торжествующего героя Ворра был прибит гвоздями к его черепу. Но не на это смотрела приземистая банда людоедов. Его волосы отросли и спутались, лихорадка и грязь превратили их в дреды с зазубренными концами и неровными пучками. Что-то в жидкости Сета сделало его смуглым. Пигмент его кожи изменился, лицо стало темно-фиолетовым. Единственный глаз казался обгорелым из-за рубцовой ткани, которая теперь была угольно-черной. Он только что отхлебнул еще из твердого горла, и на его влажных губах остался отпечаток — белое пятно, которое подчеркивало его рот, словно устрашающая насмешка насмешника, чернолицого менестреля из ада. Когда он кричал на них, густая белая слюна вылетала из его рта, словно на тягучие искры. Желтые существа отпрянули назад, они не знали, что это такое. Они видели и ели всевозможных длинношерстных свиней, но никогда не видели ничего подобного.

— Приходите, уродливые долбоебы, покончим с этим здесь, — выплюнул Измаил и рассмеялся.

Они отступили еще дальше.

— Вы не можете убежать, вы должны мне, вы должны мне мою смерть. — И с криком бессильной ярости он швырнул камень. Скорость камня была поразительной, и он попал в ближайшего из отступающей орды, заставив того с визгом упасть на землю. Измаил опустил голову Сета и бросился на своего эмиссара, топча его по спине, пока визг не перешел в стоны болезненного дыхания. Он пнул его и поспешно увернулся от острых, как крючья, зубов разъяренной пасти. Он пнул его еще раз, носком ботинка удерживая чудовище на месте, пока не поднял камень и не развернул существо, чтобы нанести ему еще три удара прямо над глазом. Оно лежало, обмякшее и сморщенное. Измаил схватил его за влажную ногу и потащил обратно к плетеной дыре в центре поляны. Он намеревался срезать лианы деревянным мечом существа и сплести крепкую веревку, чтобы связать людоеду руки за спиной и сковать ноги. Он собирался сделать все это и даже больше, но у него свело живот, и последние крупицы энергии покинули его. Он начал терять сознание, ноги подкосились — и он больно упал на колени, а затем плюхнулся боком на истертые следы возле своего убежища, зная, что если он не проснется первым, то придет в себя только тогда, когда его проснувшийся, покрытый синяками товарищ начнет его есть.

Когда он, наконец, очнулся, на него смотрел глаз поверженного ужаса. У Измаила было острое ощущение, что веко его глаза никогда не закрывалось. Закрылось что-то внутри его. Заслонка между хрусталиком и мозгом. Ужас проснулся и сидел в луже собственной вонючей мочи. Они оба были измучены: один — от голода, другой — от ран. Невозможно было понять, что происходило за их неподвижными лицами и телами. Только стержень наблюдения, соединявший их глаза, придавал им какой-то смысл. Это стало препятствием для чего угодно, кроме общения, хотя циклоп мечтал или рассматривал возможность найти способ поговорить с этими отвратительными существами. Возможно, он предполагал, может быть способ присоединиться к ним, подчинить их с помощью интеллекта и питать их теплом своей чувствительности. Показать им, как жить ближе к более цивилизованным животным. Возможно, даже ускорить их эволюцию и с триумфом вернуть в мир людей.

Измаил разогнул затекшую ногу, и ужас скривил лицо, чтобы сохранить их глаза на одном уровне. Именно в этот момент Измаил перешел все известные границы. Где-то в глубине его голодного разума бродили фантазии об отвращении к каннибализму, или, точнее, к пожиранию человекоподобных двуногих, когда отвращение кувырнулось, перевернулось и приземлилось на землю решением всех его проблем. Отвращение и желание выжить боролись во взгляде циклопа. На мгновение им обоим, возможно, пришла в голову одна и та же мысль. Затем Измаил изменил ее, воспользовавшись своим превосходным умом. Это животное чем-то хуже свиньи в хлеву? Оно священное, потому что стоит на двух ногах, а не на четырех? Его вонь и грязь еще хуже, чем мои?

Позже, когда солнце скрылось, насаженное на другую сторону леса, Измаил сидел перед потрескивающим занятым костром, его желудок расправился, а мысли рассеялись, вокруг него были разложены кости и жир, а на зубах ощущался сладкий привкус, и выносливость согревала кровь. Сегодня ночью он будет спать в плетеной пустоте и смотреть, как отблески костра отбрасывают тени и согревают его клетку. Завтра он отправится глубже.

Сирена неожиданно написала Марэ, и это привело его в восторг. В то время восторг был редкостью, и его ежедневные послабления морфию увеличивались. Она предложила, чтобы они встретились снова: она могла бы приехать навестить его или прислать за ним самолет. Он был бы рад снова увидеть ее и окунуться в ее энергию и грацию, но наркотик не позволял ему этого сделать. Мысль о таком путешествии теперь казалась ему ужасной. Он также не хотел, чтобы она видела, во что он превратился. У него все еще было достаточно достоинства, чтобы предотвратить это. Лучше сохранить все как есть, пусть это останется ярким воспоминанием у них обоих.

Несколькими неделями ранее, когда закончились его ограниченные запасы морфия, он упал. К счастью, в пределах своего скромного дома. Но он уронил две полки со своей коллекцией произведений искусства, которые упали на пол, когда он попытался ухватиться за что-нибудь устойчивое. Когда он в конце концов нашел в себе силы навести порядок, то обнаружил, что случайно сломал глиняную корону из Имущественных войн. Большой кусок глины откололся, обнажив блестящую внутреннюю поверхность. При дальнейшем рассмотрении оказалось, что это устройство, точный механизм. Поэтому он продолжил вскрывать внешнюю оболочку, чтобы выяснить, какова его истинная природа. На полпути он обнаружил, что предмет очень похож на ореол насекомых Сирены. Это стало бы отличным подарком для нее и решило бы проблему с назначением встречи. Неделю спустя он закончил работу.

И он был доволен своим письмом к ней и своим блестящим подарком в виде ореола насекомых. Он отложил бумагу и поднес к глазам механический медный круг. Его реставрация и ремонт были единственной умелой ручной работой, за которую он брался в течение многих лет. Что-то в том, как его руки снимали оболочку и очищали поверхность, было знакомо ему еще со студенческих времен. Откровение прозекторской. Он выковырял и смыл налипшую грязь, чтобы показать инструмент, спрятанный под ней. Он вычистил и починил часовой механизм и зеркала, так что теперь все казалось идеальным.

Он внимательно вгляделся в стеклянные линзы и моторы, управляющие ими, и впервые увидел нацарапанную надпись на внутренней стороне заводной головки. Это были не клейма лондонского производителя, которые он видел раньше, а примитивные, но элегантные шифры, нанесенные на них. Это были знаки-обереги, надписи-талисманы, написанные его последними владельцами за тысячи миль от Европы, заявления о предназначении, о котором оригинальный инструмент никогда не знал. Он небрежно надел его пару раз, позволяя зеркалам слегка покачаться, дневному свету поиграть пятнами. Это производило легкое оптическое успокоение, которое ему понравилось, и он посчитал прибор дорогой забавной игрушкой.

Он отошел от стола, решив увеличить дозу, чтобы посмотреть, повысит ли это его ясность сознания, уменьшив его постоянное беспокойство.

Когда он вернулся, то поднял предмет, который, казалось, потерял часть своего веса. Он вынес его на улицу, под африканское солнце, включил все его моторы и снова надел на голову, щелчком оживив вращение света.

Не было никакой защиты. Не было никакой подготовки. Не было понимания того, что вклинилось в его зрение, управляя им. Теплый воздух все еще пах плодородием и обещанием. Солнце на его коже все еще излучало оптимизм в преддверии нового дня. Но оба не предназначались для Homo sapiens. Предполагаемый расцвет царства животных миновал. Все изобретения, идеи, конструкции и измерения человека были остановлены и проигнорированы. Глаза Марэ задрожали, когда шестеренки завертелись; он пошатнулся и опустился на колени. Видение за видением разворачивались перед ним в виде огромных взрывов и волн постоянного дыма или пыли, от которых воняло обожженными костями. Он видел, как мор и ненависть совокуплялись с гениальностью и богатством. Он видел, как рушатся правительства и империи. Бессмысленный конфликт вырвался на свободу, не поддаваясь никакому сдерживанию. Он наблюдал и видел, как годы паники и высокомерия создали болезни и машины. Он видел, как все племена и царства человечества сдались и были уничтожены. Он видел, как люди пытались сжечь весь мир заживо и потерпели неудачу. После того как дым и шум рассеялись, а продолжительные дожди смыли пепел, он увидел, как животные и растения вернулись, закрепились и вплели себя во все дворцы и библиотеки и поглотили все свидетельства высокомерия человеческой веры, которая в конце концов взяла свою дань. Весь вымысел, который Homo sapiens рассказывал своему виду, исчез. Все представления о времени и пространстве, все уравнения и микроскопические подробности о жизни животных были съедены самими животными. Лишайники и грибы заполонили и вымостили почву для человеческих размышлений, философия была запятнана и уничтожена червями. Измерения были съедены муравьями, и все электрические схемы были утоплены.

Исчерпавшая себя цель была выброшена, но прежде, чем медный часовой механизм разрядился, он увидел, как это произошло, и что у него уже был такой разговор раньше. Леса изменили воздух. На протяжении веков тот менял свой состав, но не за счет уменьшения содержания кислорода, как однажды сказал Марэ, а за счет его увеличения и добавления в него других, более опасных газов. Деревья не морили человека голодом и не душили его, они увеличивали его. Принудительно насыщая человеческий мозг. Заставляя два самых мощных влечения в нем уничтожить себя и всякую надежду на искупление. Изобретательность и территориальность стерли Homo sapiens с лица земли с помощью орудий их собственного изготовления. Проведя в полубессознательном оцепенении несколько часов или дней, Марэ, наконец, с трудом поднялся на ноги и вернулся к столу, где лежало его письмо к Сирене, свернувшееся в лучах солнечного света. Он стащил с головы корону и дал ей упасть под стол. Затем он покинул свой дом и совершил свое последнее путешествие на отдаленную ферму, название которой на языке зулу означало «конец дела».

Гектор с ужасом обнаружил, что проспал целый день, а то и больше. После встречи в соборе Святого Павла, о которой он почти ничего не помнил, и бега домой, о котором он помнил все, он просто заснул. Только настойчивый стук и зов Солли вырвали его из долгого сна о долгом беге. Он, пошатываясь, подошел к двери, потирая заросший щетиной подбородок и затуманенные глаза. Он отодвинул засовы и отвернулся от двери, сказав: «Входи, Солли, входи».

Он услышал, как они вошли и закрыли за собой дверь, а сам, шаркая, направился к раковине и чайнику. Затем он услышал, как они замерли и молча стоят у двери, уставившись на него.

Он обернулся.

— Что, что такое? — Представление о какой-то благоприятной или тревожной новости придавило их к полу, пригвоздило к месту тяжестью ее раскрытия. — Что?

Солли был с юношей по имени Джерри, который поднял руку, указывая на Гектора. Их глаза были широко раскрыты, а рты растянуты в идиотских ухмылках.

— Твои волосы, проф, твои волосы… — сказал Джерри.

Гектор вспомнил ветер и воображаемую гриву, незнакомца из осколка зеркала. Он недоверчиво поднес руку к голове и коснулся массы, которая росла там.

— Вы видите это?

В ответ на этот тонкий, пронзительный вопрос мужчины дружно закивали. Гектор бросился к зеркалу, снял его с гвоздя и поднес к окну, где стал двигать им из стороны в сторону, направляя неровный блеск осколка и свое изумленное отражение туда-сюда. Заставляя ускользающий кинжал отражения подпрыгивать и метаться по стенам и потолку комнаты. На мгновение это отвлекло Джерри от восприятия комической сцены.

— Я подумал, что это сон. Всего лишь сон, — пробормотал Гектор.

Выйдя из теней и оказавшись в ярком свете, льющемся из окна, Солли и Джерри увидели, что изменились не только волосы. Гектор выглядел моложе, что-то изменилось в его осанке. Она стала подтянутой и в то же время более гибкой. Солли не нравились подобные вещи, и в последнее время многие из них были связаны с этим странным стариком. Лучше всего не обращать на это внимания. Невозможности были для настоящих раввинов, не для него; у него были мускулы и нервы, чтобы справиться с улицей. Он был здесь не для того, чтобы быть свидетелем чудес.

— Тебя хотят на другом конце города, — резко сказал он.

Гектор не расслышал его.

— Дядя Хайми хочет, чтобы ты приехал в Бедлам.

Это он услышал. Это не было просьбой. Никто не смог бы проигнорировать срочный приказ бандитов. Даже Джерри отступил назад и удивленно посмотрел на своего лидера.

— Я думаю, тебе лучше одеться, проф, — сказал Джерри, пытаясь унять неприятное ощущение, разлитое в воздухе.

— Мы подождем внизу, у меня не весь день в запасе, — сказал Солли, развернулся и вылетел на лестничную площадку, прежде чем кто-либо еще успел пошевелиться или заговорить.

— Лучше делай, что он говорит, проф, — сказал Джерри через некоторое время.

К тому времени, как Гектор спустился, Солли уже прикуривал вторую чируту[41]. Он стоял, прислонившись к входу, и раздраженно постукивал тростью по металлической крышке люка. Очевидно, между молодыми людьми произошла перебранка. Джерри ничего не говорил и старательно смотрел в противоположную сторону.

Пытаясь разрядить обстановку, Гектор спросил:

— Мы поплывем на лодке?

Солли посмотрел на него так, словно он попросил драгоценности короны, а Джерри устремил взгляд дальше, к своему воображаемому горизонту.

— Нет, мы, блядь, не поплывем. У нас, блядь, нет времени валять дурака. Лови такси, — приказал он Джерри, который радостно убежал от них в сторону главной дороги в конце улицы. Гектор и Солли последовали за ним довольно быстрым и нарочито небрежным шагом. Солли пропустил старика вперед, чтобы внимательно разглядеть его сбоку. Походка Гектора изменилась, как в ритме, так и в шаге. Она стала живее и настороженнее, ближе к его собственной, что Солли не понравилось, и еще хуже было общее впечатление — старик стал выше ростом. Солли агрессивно жевал свою черуту, попыхивал ею и постукивал тростью по пятке, как щенок сидящей на цепи собаки. Джерри уже поймал такси, и они сели в него.

— Сент-Джордж-Филдс, Ламбет, — сказал Джерри.

Он уже давно усвоил, что в присутствии Солли или кого бы то ни было, с кем Солли был вместе, нельзя произносить слово Бедлам. Один Солли мог использовать слово на букву Б, и, когда он это делал, ты знал, что будут неприятности. Они ехали молча, в кабине было накурено, окно плотно закрыто. Гектор закашлялся и взялся за ремешок, открывающий окно.

— Ты не возражаешь? — спросил он Солли.

— Я, блядь, возражаю, здесь слишком холодно, держи окно закрытым.

С этим было покончено, и Гектор старался дышать неглубоко, пока они преодолевали мили по Лондону и Темзе. Когда они прибыли в Бетлемскую королевскую больницу, стало еще хуже. Ненависть Солли к этому месту и плену, у котором держали его дядю, сделали его походку недовольной и развязной; казалось, он шел быстрее, хотя, на самом деле, не увеличил скорость. Никто не проронил ни слова, пока они не добрались до дормитория, который Хайми делил со своими «товарищами». Его там не было, но двое его приятелей были. Николас стоял у дальней кровати и кормил с ложечки другого мужчину, который сидел, прислонившись к изголовью. Гектор, увидев Былого, застрял между недовольством и улыбкой. Солли закричал на весь зал, заставив мужчину в кровати подпрыгнуть.

— Где Хайми?

Николас проигнорировал его, тихо поговорил с пациентом и продолжил накладывать еду ложкой в его забинтованную голову. Солли был в опасной близости от критической точки. Он заметался по комнате, кипя от необъяснимой агрессии.

— Я обращаюсь к тебе, ты, гребаный урод, где мой дядя?

Забинтованный мужчина съежился, из его скользкого рта вытекло немного еды. Николас, не оборачиваясь, отложил ложку и указал своей рукой с безукоризненным маникюром на Солли. Он держал ее, как кобру, примерно в двух футах перед своим носом, а затем несколько раз разжал и сомкнул пальцы, сведенные вместе, большой палец снизу, имитируя движение головы чирикающей птицы. Солли сунул руку под пальто и нащупал рукоятку своей смертоносной бритвы с костяными наконечниками. Он уже собирался резать, когда Николас поднес указательный палец второй руки к губам, делая знак молчать. Эффект был мгновенным. Весь воздух, кислота и жестокость вытекли из Солли, опустошив его, и теперь в одежде, которая раньше была такой вытянутой и угрожающей, висел только потерянный юноша. Николас вернулся к еде, взял ложку и продолжил.

Следующие десять минут или около того комнату наполняла великая тишина. Только мягкий маятник ложки указывало на то, что время шло.

— Тебе достаточно, Эдмунд?

Забинтованный мужчина кивнул и улыбнулся.

— Очень хорошо, а теперь постарайся уснуть, — сказал Николас, натягивая одеяло до шеи мужчины и укладывая подушки пониже. Затем он взял тарелку и ложку, прошел мимо ожидающих мужчин и вышел через высокие двери. Он сел на широкую скамью в коридоре и резко постучал металлической ложкой по фарфоровой тарелке. Солли моргнул и подался вперед, как лунатик, пропустивший ступеньку в каверзном сне. Гектор и Джерри тоже моргнули, возвращаясь к действию. Все трое подошли и тихо сели по бокам от него.

— Итак, Соломон, ты спрашивал о дяде Хайми? Он находится в процедурном кабинете, получает прерывание, как и бедняга Эдмунд.

— Процедуру? — спросил Солли.

— Да, они пришли из Модсли[42] с прерываниями — изобретение колоний, как я понимаю. Они говорят, это заставляет людей не хмуриться. Но я думаю, что они разделяют его, уменьшают его видимость. Полная противоположность тому, что я делал веками.

— Зачем они это делают, Николас? — спросил Гектор.

— Они сказали, чтобы остановить «перепады настроения», сделать им «лучше», простучать головную боль.

— Простучать? — спросил Солли, снова становясь жестче в своей одежде, и на его лице заблестел скелет жестокости. Он обменялся с Джерри быстрыми мрачными взглядами. — Простучать чем?

— Гвоздем и молотком, кажется, сказал Эдмунд.

— Где? — требовательно спросил Солли, и его гнев вернулся и удвоился.

Николас протянул вялую руку.

— Процедурный кабинет В. Поверните налево в конце второго коридора.

Едва слова слетели с его мягкого улыбающегося рта, как Солли и Джерри исчезли.

— Отлично, теперь мы можем поговорить наедине, ты когда-нибудь видел перепад настроения? Я думаю, они, должно быть, держат его где-нибудь в садах.

Он остановился на мгновение, как будто его мысли блуждали где-то снаружи, в поисках иносказательных качелей, свисающих с дальней ветки одного из старых деревьев в обнесенном стеной саду. В конце концов он вернулся, обрадованный тем, что его старый друг все еще сидит рядом с ним.

— В любом случае, как ты, Гектор?

Гектору стало стыдно за свое прежнее поведение по отношению к этому необыкновенному существу. Теперь все это казалось таким далеким, и только его оскорбительный язык гордо возвышался, как уродливая скала в тихом озере.

— Я в полном порядке, Николас, как ты?

— Сохо.

Гектор проигнорировал возможную языковую ошибку, опасаясь, что это было очередное приглашение присоединиться к череде бессмысленных шуток. Он только что справился с последней.

— Я должен извиниться за мой плохой язык во время нашей последней встречи.

— А! Ты имеешь в виду Huns Toft, — радостно сказал Николас.

Это было хуже, чем надеялся Гектор: Николас действительно помнил слова, или, скорее, свою версию.

— Да, — сказал он очень тихо. — Мне жаль.

— Но что это значит, Гектор? Я никогда не слышал таких слов раньше.

Старик внутренне сжался.

— Это просто плохой язык, вот и все.

— Но это должно что-то значить, все слова что-то значат.

Николас не собирался отпускать это. Гектор не знал, кем был Николас — собакой с костью или кошкой с мышью. Он втайне молился за первое.

— Это задняя часть животного.

— Какого животного?

— Собаки.

— А-а! Понятно.

Мимо проходили пациенты и врачи. Каждый из них узнавал Николаса и пристально смотрел на его спутника. Все они казались целеустремленными, занятыми и вовлеченными в серьезные дела настоящей жизни.

— Это псиная задница? Ты так меня назвал, псиная задница?

— Нет, не совсем так. — Гектор снова разговаривал со своими ботинками.

— Что тогда?

— Ну, это собака женского пола.

Наступила тишина, в течение которой Николас поглаживал подбородок и глубоко думал. Гектор хотел прервать это и сменить тему, но не знал, как. И, в любом случае, это было почти закончено, так что надо храбро продолжать.

Сирена Лор сидела в своей гостиной, когда услышала, что Эжен Марэ умер, и, полагают, он покончил с собой. Эта новость обрушилась на заветную, непрожитую часть жизни Сирены, на то место, где она мечтала о близких отношениях, которые могли бы существовать между ними, где они могли бы взаимно направлять и поддерживать друг друга все те годы, которые они были разделены. В то место, где их значение и возраст были одинаковыми. За этой мечтой скрывались самые настоящие воспоминания об отце и детстве. Та суперструктура, которая легла в основу всех ее самых надежных и приятных воспоминаний. Самоубийца всегда рубит такие опоры. Редкость Марэ только сделала жестокий топор еще более тупым и бессмысленным. Ей не с кем было поделиться своей болью. Горе и неверие вцепились когтями в ее одинокое сердце в пустом доме за две тысячи миль от того места, где она видела его в последний раз. Она поднялась по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке на минуту или две, ее каблуки пинали ступеньки, чтобы вернуть действительность. Ее рука погладила полированные перила, ощущая их твердость и расстояние между ее хваткой и поверхностью. Впервые она отметила вид с каждой ступеньки. Разные, уникальные. Как он мог это сделать? Как он мог оставить все таким незавершенным? Она прошлась по своей любимой комнате, прикасаясь к вещам. Температура и текстура запечатлели их вне пределов видимости, в самых сокровенных уголках ее души, как будто это были экзотические, сказочные сокровища. Она открыла стеклянную дверь и вдохнула сочетание аромата города и дикой природы. Родная земля, которая внезапно стала дороже любого отдельного человека. Ибо разве не так обстоит дело со всем, что затрагивает наш животный мозг? Разум старой ящерицы, врезанный чуть выше позвоночника, вечно выживает на голодной диете. Тогда значение вещей в ее комнате и вида, открывающегося с лестницы, можно было объяснить только словами. Их подлинные ощущения проникли в говорящую библиотеку лобных долей мозга без трения или шепота. Их суть теперь раскрывалась в виде знака, направления и пульса. Она сидела на балконе и смотрела на Ворр, закрыв глаза и вдыхая его. Ищущая утешения без влияния его знойного, страстного безразличия.

На следующее утро она решила пойти туда, где он умер. Чтобы увидеть место, где он угас.

Она снова связалась с Тэлботом. Ей не нравилось изображать из себя обиженную и нуждающуюся женщину, но она знала, что это то, чего он хотел. Она объяснила свое горе, одиночество и неотложную нужду. Она пообещала объяснить ему все это по возвращении. Намекнула на долгие вечера интимных признаний. На следующее утро самолет ждал на взлетно-посадочной полосе. Он был таким же, как и раньше, но с другим интерьером, из него вынесли скелетную мебель и заменили ее обычными мягкими креслами. Двое других пассажиров уже сидели. Высохшая белая женщина и высокий чернокожий мужчина, одетый в синюю одежду. Он встал, когда она вошла, а пожилая женщина поморщилась, фыркнула и отвернулась, уставившись в овальное окно. Сирена улыбнулась и заняла отведенное ей место. Десять минут спустя, обогнув Ворр, они уже направлялись на юг.

На этот раз путешествие было расплывчатым и оцепенелым, цвета сверху и снизу сливались с самолетом в размытом колышущемся, бессмысленном объятии. Прежде чем они приземлились для дозаправки, пожилая женщина пересела на сиденье рядом с Сиреной, оглянувшись на другого пассажира, сидевшего сзади.

— Отвратительно, — сказала она с рычащим шипением. — Отвратительно, что нам приходится делить салон с этим. — Она ткнула большим пальцем в спинку сиденья. — И как «они» могут достать деньги, чтобы купить билет? Это обошлось мне в целое состояние.

Сирена сняла свои зеленые итальянские солнцезащитные очки, посмотрела на злобную каргу и сказала:

— Он мой личный колдун, и его молитвы помогают держать крылья прикрепленными к самолету. Пожалуйста, больше ничего не говорите, иначе он потеряет концентрацию.

У пожилой женщины отвисла челюсть, и она, съежившись, попятилась вдоль ряда кресел. Сирена поправила очки на своих великолепных глазах. На следующей части полета было всего два пассажира. Где-то над морем белых песков она впервые заговорила с ним. Она подошла к маленькой стойке бара в хвостовой части самолета, чтобы размять ноги и позвоночник, балансируя на волнистом тонком ковре над двухдюймовым металлом, над обширностью голубого и пустого воздуха. Возвращаясь, она поймала его пристальный взгляд. Он сказал «Спасибо», не поднимая глаз.

— За что?

— Я слышал, что сказала другая леди.

Сирена была удивлена и смущена. Как кто-то мог услышать разговор шепотом в шумном салоне трясущегося самолета?

— О! — сказала она.

— Этой леди не понравилось, что я путешествую с вами.

— Я думаю, этой леди не понравилось бы путешествовать с кем бы то ни было, в том числе и с ней самой, — сказала Сирена.

Мужчина широко улыбнулся, несмотря на свое озабоченное лицо.

— Значит, мадам, вы не возражаете?

— Нисколько.

Самолет накренился в распухшем воздухе. Сирена отшатнулась назад, а затем остановилась, удерживаемая в хватке кристального бриза, как будто кислород в салоне самолета подхватил ее, не дал упасть и грациозно подвел к ближайшему креслу. У нее перехватило дыхание, и она посмотрела на три своих пальца, которые нежно сжимала чувствительная рука молодого человека.

— С вами все в порядке, мадам?

— Да, да, спасибо.

Он отпустил ее, и нормальность, содрогнувшись от шума двигателей, вернулась в салон. Он тихо сел рядом с ней, предлагая стакан воды. У нее не было слов, поэтому она просто сделала глоток и погрузилась в удивительный и неожиданный сон. Незнакомец укрыл ее одеялом и поправил элегантные очки, которые сдвинулись набок на ее прекрасном лице.

Когда она проснулась, он, казалось, спал на соседнем сиденье. Она моргнула и попыталась вспомнить последовательность событий, которые, как она знала, были странными, но не смогла найти их по ту сторону своего сияющего чувства благополучия. Ей приснилось дерево. Дерево, к которому Марэ привел ее много лет назад. Дерево, на котором она увидела нечто удивительное, что, казалось, встревожило или даже испугало его. Она снова была там, купаясь в теплом, всепоглощающем свете, который был за пределами видения и раздражал зрение. Оно преследовало ее наяву точно так же, как поджидало во сне, и она знала, что ее попутчик каким-то образом помог ликвидировать границы. Она внимательно наблюдала за ним, выискивая признаки узнавания. В нем чувствовалась легкость, не имевшая ничего общего с безмятежностью. Или случайной апатией. Это было скорее позитивное направление, а не отсутствие чувств или интереса. Она стала экспертом в распознавании этого, даже если это был запоздалый и злобный урок ее врожденного оптимизма. Затем, сама не зная почему, она протянула руку и провела ею над спящим мужчиной. Медленно и плавно вращая ее, словно лаская невидимый нимб, который парил вокруг его нежной головы. В салон вошел стюард и нарушил интимный момент, но не рассеял атмосферу благословения. Он сообщил, что до посадки осталось полчаса и что, возможно, снова будет «тряско», когда они будут пересекать последние зубчатые хребты и плоские равнины. Второй пассажир снова забеспокоился о ее самочувствии. Она сказала ему, что чувствует себя более чем хорошо, и что получила удовольствие от полета в его компании. Он широко улыбнулся.

— Могу ли я представиться? — осторожно спросил он.

Сирена быстро кивнула в знак согласия.

— Меня зовут Сейль Кор. — И это имя отложилось в какой-то части ее сознания, которую она не знала.

— Я Сирена Лор, — сказала она, и в пространстве между ними это имя прозвучало довольно отстраненно.

— Я знаю, — сказал он, и это показалось самой естественной вещью на свете.

Измаил делал все бо́льшие и бо́льшие круги вокруг своего плетеного жилища, пока ему не потребовалось два дня, чтобы вернуться. Он охотился на мелкую дичь и втайне надеялся наткнуться на одного из уродливых, но питательных желтых карликов, которые прятались в деревьях. Он находился на самой дальней границе своей орбиты, где тропинки и следы животных были самыми тонкими. Деревья здесь были сильнее и настойчивее, здесь ощущалось индивидуальность их присутствия. У каждого из этих великанов был свой собственный голос в огромном лесном резонансе. Несмотря на то, что виноградные лозы переплетались и скрывали контуры их необычного семафорного роста, звучание их присутствия и возраст создавали для каждого из них уникальное доминирующее положение, заслуживающее уважения. Общее внешнее поле вокруг них также было сильно заряжено, и Измаил чувствовал призрачный магнетизм тургора, притягивающий тонкие соленые воды его мозга. Но все же он не пострадал так, как все остальные люди, которые осмеливались ступать в пределы этого выщелачивающего давления. Стенки клеток его личности остались нетронутыми. Они не деформировались, не поломались и не превратились в кашицу, как мозги лимбоя. Он содрогнулся при мысли о том, что может стать одним из них, сам того не подозревая, и, чтобы успокоить себя, хлопнул ладонью по твердому стволу ближайшего дерева. Это было нечто большее, чем просто прикосновение к дереву, чтобы отогнать неудачу от ужасной идеи. Это был знак согласия с окружающей его мощью и с ее противодействием вторжению человека. Желание единения с могуществом этого места. Он посмотрел на высокие ветви, чтобы убедиться, что его прикосновение зафиксировано, втайне надеясь на кивок согласия на самой маленькой из веточек. Далекое солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, шевелило листья и зачаровывало сахар, заставляя его подниматься. Его изоляция казалась полной от этих вечных сил. Ссылка во все королевства живых.

Неожиданное и мстительное воспоминание о Шоле, Гертруде и Сирене ворвалось в его мрачные размышления. Мелькнул образ лучшей из их компании. Обнаженной, смеющейся и доброй. Перед ним открылись прошлые очаги удовлетворенности с каждой из них. Он вздрогнул от теплоты поразительного, яркого чувства и отогнал воспоминание прочь хлыстом искусственно оплодотворенной злобы. Удар возмездия всем тем, кто предал его и отдал в руки палачей этого жалкого города. Он шел дальше, подпитываемый кошмаром крови, который он устроит, когда они встретятся в следующий раз. Он забыл, где находится, и о своей энергии, которая несколько мгновений назад почти поколебала его решимость. Он с шумом вылетел на поляну, где отсутствие дерева, которое когда-то здесь росло, было сильнее, чем все территории остальных, вместе взятых. Взрыв его невидимости причинил боль. Он стоял потрясенный и ошеломленный, ожидая, когда к нему вернутся чувства. Когда они вернулись, он увидел на далекой периферии пространства согнутую фигуру, которая сидела над ямой в земле и плакала. Когда его глаз снова начал работать и смог посмотреть наружу, ему показалось, что на нем надето пальто, сшитое из дикобразов, таких же, которых он видел убегающими от него в подлеске. Он поднял копье, которое сам смастерил, и прокрался по краю поляны к спине незнакомца. Затем он увидел черные заостренные руки и лицо, усеянное ощетинившимися иглами. Существо было крупнее его, но выглядело старым и усталым. Он бросил свой маленький мешочек с пожитками, взял копье обеими руками и подошел ближе.

Не поворачиваясь, чтобы встретиться взглядом со своим подкрадывающимся посетителем, существо сказало:

— Я скорблю о моем добром брате, который покидает сию прекрасную землю.

Голос звучал так, словно доносился сквозь слои жести и высохшей травы. Измаил смотрел, как слезы капают в яму, где, как он предполагал, лежал только что умерший. Он шагнул вперед, чтобы лучше рассмотреть, обожжённый острый конец копья был нацелен в широкую спину существа. Могила была неглубокой и пустой.

— Взгляни на впадину, кою делить мы собирались. Там спал он, готовясь.

Измаил знал, что это должен быть один из Былых; наконец-то он встретился с одним из них лицом к лицу. Но существо выглядело жалким и на самом деле не замечало его присутствия. Он опустил свою палку и перешел на другую сторону ямы, чтобы получше разглядеть странное и притягательное лицо.

— Он мертв? — спросил Измаил знал, сам не зная почему.

В первый раз существо взглянуло на него, и его фиолетовые зрачки забегали круговыми движениями, когда он склонил голову набок, как любопытный пес.

— Ты ли уже мертв? — прошелестело оно. — Ибо можешь взять ты сию впадину. Для сна создана она, для нашего множественного числа. Можешь взять ты ее, она не для мертвых. Для говорящих она, я сделал ее для него, для того, кто считал себя Слухом. Он спал и был здесь много сезонов, готовясь к нашему появлению во множественном числе. Он был моим, ибо нашел я его, потерянного и покинутого. Было у него имя, у всех у вас есть имена, какое твое. — Существо повернулось и впервые пристально посмотрело на Измаила.

— Измаил.

— Другое это было имя, не то же самое, оно имело два укуса.

Измаил вспомнил неприязнь и недоверие Небсуила к Былым. Небсуил даже отметил, что они сошли с ума, живя веками с чувством вины и неудачи.

Выражение на поврежденном лице Измаила, должно быть, дало неверные знаки, потому что существо продолжило, теперь воодушевленное еще большей потребностью защитить и объяснить свою взращенную нору.

— Посмотри на его форму и на след наших земных форм.

Он указал одной из своих длинных черных рук, похожих на кончик воронова крыла.

— Видишь, там белые корни, которые тянутся из Эц Хадат тов В'ра[44], чтобы питать и объединять множественное число. Но он проснулся слишком рано. Объединить могут только непрерывные столетия. — Существо смотрело вверх, прямо в глаза Измаилу, и, казалось, глубоко обнюхало его. — Он был нужен для другого, чтобы создать множественное число на суровых землях, для суровых собраний огня и камня. Он должен быть во множественном числе со своей парой.

Жесть и трава в его голосе стали суше, а глаза расширились, стали более беспокойными и злыми. Измаил не понимал или не знал, что сказать. Поэтому он дал задний ход и принялся перебирать кости своего прежнего замешательства.

— Так он был похож на меня, тот, что был похоронен здесь?

— Нет! — выплюнуло существо. — Частью нас он был, но не знал об этом, потому пришлось ему мечтать об обратном, мечтать стать похожим на своего отца. Коей был нами.

— Ты хочешь сказать, что он был наполовину человеком, наполовину ангелом?

При слове «ангел» существо прикрыло уши своими заостренными, покрытыми перьями руками и издало звук, который невозможно описать словами.

— Я выучил язык, чтобы никогда не произносить и не слышать этого имени. Не произноси его вслух.

После мрачного и раздраженного молчания Измаил сказал:

— Я ничего о тебе не знаю, я даже не знал, что ты умеешь говорить.

Существо содрогнулось всем телом.

— Я выучил эти звуки вместе с Адамом и многие другие с тех пор, как… э-э… он… пришел… — Существо снова искало имя ушедшего. — Говорил он во сне под землей и растениями, а я лежал над ним и слушал, вжимая уши во влажную землю. — Внезапно существо вытянулось и покачало головой. — Сейлкор… Сейль Кор! Это было его имя. Его имя, когда я нашел его потерянным.

Это имя ничего не значило для Измаила.

— Он много говорил под землей. Я услышал и многому научился, и я даже мог слышать, как сок Эц Хадат тов В'ра проходит через него.

— Что такое Эцадатовфра?

Существо выдвинуло вперед свою остроконечную голову и подняло руку, угрожающе указывая на лицо Измаила.

— Ты бы сказал древо познания. Добра и зла. — Оно опустило обвиняющую руку и указало на могилу. — Его корни ползут и питаются там. Мы питались от него, а оно питалось от нас.

Они оба молча уставились в дыру, пока существо резким движением не разрушило чары.

— Ты должен сделать глоток. — Он встал и протянул руку над отверстием, чтобы взять ладонь Измаила. По какой-то причине это показалось ему самым обычным делом, и циклоп провел нервной лапой по струнам вежливого автоматического ответа. Прикосновение и крепкая хватка были для него полной неожиданностью, и они заставили Измаила обойти могилу и вернуться к центру поляны. В руке существа происходил перепад температур, по сравнению с которым его странная жесткая сухость казалась незначительной. Примерно каждые полминуты рука вспыхивала то от лихорадки, то от обморожения, по очереди. Это создавало тактильную пульсацию, которая, казалось, не имела никакого отношения ни к чему другому в окружающем мире, но она начала создавать похожий ритм у Измаила, как будто его сердце замедлялось, чтобы прислушаться к своему биению в груди, попытаться понять его и подстроиться под него — влажное ухо сердца сильно прижималось к темной клетке из ребер. После несбалансированной и неловкой ходьбы они остановились. Перед ними был приподнятый диск из блестящего черного материала, который блестел, как черный хром. Он был десяти футов в поперечнике и на девять дюймов возвышался над гладкой поверхностью земли.

— Здесь оно было во времена Адама, до того, как все стали Слухами. — Существо подняло другую руку и вытянуло ее высоко над головой Измаила. Измаил оторвал взгляд от круглого, похожего на стол пня и представил себе великолепие дерева, которое когда-то имело такой обхват. Черная поверхность мерцала в тени, отбрасываемой посетителями, и оба снова опустили глаза. Существо забыло, что одна из его рук все еще была поднята и указывала на небо. Поверхность пня задергалась, и Измаил понял, что это не какое-то экзотическое отполированное черное дерево, а кишащая масса из тысяч черных муравьев. Они покрывали каждый дюйм древнего дерева, в точности сохраняя его первоначальную форму.

— Дерево теперь находится под землей, перевернутое множественное число, скрытое, спрятанное, защищенное от всех Слухов. — Существо внезапно отпустило руку Измаила, позволив его сердцу забиться с обычной скоростью.

— Тогда зачем ты мне это показываешь? — спросил он, тяжело дыша.

— Ибо ведаю я теперь, что ты не один из них, и ты это прекрасно знаешь. — Оно отвело взгляд от циклопа, чтобы дать тому время подумать, прочувствовать и вспомнить. И пока он это делал, Былой начал копать в земле рядом с деревом, загребая горсти земли своими длинными, заостренными руками. Он углубился в новую траншею и вытащил бледный бесцветный корень, как будто распутал моток бечевки или моток неподатливого шланга.

— Подойди, малыш, подойди и отведай.

Измаил последовал просьбе, как инструкции, как лунатик с бунтом в голове. Он опустился на колени рядом с протянутым корнем, в то время как существо нараспев или шепотом произносило молитву над его руками. Его голос был суше песка пустыни. Изогнутый зеленоватый ноготь или коготь торчал из одного из его пальцев и пилил бледную жилистую вену. Когда он проделал маленький разрез, наружу вырвалась пульсирующая жидкость, и существо подняло на циклопа свои вращающиеся глаза, показывая, что ему срочно нужен рот, чтобы испить сок величайшего Божьего дара человеку. На вкус жидкость напоминала сливки Родичей, но была гораздо более живой. В ней тоже чувствовалась перемена температуры, и сердце Измаила снова откликнулось на ее требование. Он втянулся в ее пульсацию, когда жидкость превратилась из жидкого молока в гель, проникший глубоко в каждый нервный отросток и капилляр его дрожащего тела. Гель поглотил его в свое богатство, все остальное рассеялось и стало прозрачным вокруг него, за исключением далекого голоса Былого.

Существо стояло над ним и кричало: звук был такой, словно по отполированному металлу били палкой. Одна его рука лежала на голове Измаила, другая все еще сжимала корень. Оно пыталось разъединить их, оторвать маниакально жадный рот циклопа от покалеченного корня. Но у него ничего не получалось, Измаил не отпускал корень. Его рот был яростно сжат вокруг твердого, дрожащего волокна. Существо использовало всю свою силу, чтобы оторвать его, не сломав корень. Оно повернуло его голову к шее и потянуло за волосы. От напряжения оно потеряло равновесие, одна его нога поскользнулась на свежевырытой земле. Оно упало, размахивая руками, рядом с циклопом, хватаясь за все, что могло удержать его. Земля, ветки и опавшие листья взметнулись в воздух во время потасовки на священном месте. Никто из участников не заметил, как в их сторону потекло еще одно движение. Подвижный, блестящий черный поток устремился к ним из основания пня. Существо теперь било Измаила по лицу, его длинные руки безрезультатно размахивали, пытаясь отбросить его в сторону. Затем оно увидело хрупкую, неумолимую реку и отпрянуло назад, его ноги взбивали сухую землю и листья, когда оно, спотыкаясь, пыталось подняться на ноги и падало. Муравьи достигли своей цели и остановились на секунду или две, чтобы собраться в пруд, прежде чем атаковать лицо Измаила. Они текли сотнями и покрыли его лицо и шею. Они текли тысячами и просачивались под одежду, образуя новую кожу. Его рот открылся у основания, липкая белизна стекала по подбородку. Это быстро прошло, черная волна накрыла его, и никто из них не вкусил радостей жидкости. Он не испытывал паники, это успокаивало. Он просто рухнул в сидячее положение, как свалившийся мешок, и позволил нашествию кишеть на нем. Теперь между ним и пнем был узловатый черный приток. Он пульсировал от снующих туда-сюда муравьев, передающих сообщения и команды на своих подергивающихся усиках. Былой взмахнул руками в его сторону, фиолетовые глаза вылезли из покрытых шипами глазниц, и он увидел, как Измаил содрогается под пуповиной, соединяющей его с живым черным кругом, похожий на потерявшуюся земную куклу, привязанную к пульсирующему воздушному шару кошмара.

Толпа двигалась вокруг него в течение нескольких часов, пока они сидели на большой круглой поляне, откуда открывался более ясный вид на небеса, чем из любой другой точки Ворра. Былой не двигался, он просто переводил взгляд с черного лица Измаила на спокойное ночное небо, усыпанное неподвижными звездами, и обратно. В конце концов темнота сменилась серостью, скрывая глубину вселенной и рисуя единое небо, готовясь к розовой тени восходящего солнца. Когда солнце поднялось высоко, и круглая арена задышала под ним, муравьи начали возвращаться ко пню. Три пятых из них вернулись; остальные остались на лице Измаила, где они будут жить и размножаться вечно. Он встал, отряхнул пыльную одежду и посмотрел на Былого. Пока он это делал, черты его лица менялись, приобретая другие очертания и профиль. В один момент он похож на римлянина, в следующий — на африканца, затем на азиата, и так со всеми человеческими расами. Он широко улыбнулся своими блестящими муравьиными губами и подмигнул блестящим черным веком своему спутнику, который, казалось, висел в пространстве, словно подвешенный за воротник на каком-то невидимом крюке, его безвольные руки свисали по бокам. Несмотря на всю его мудрость и вневременные горизонты, несмотря на все, что он видел, приходя, уходя и ожидая прихода, ничто не подготовило его к такому. Голова циклопа была вне всякой эволюции, включая мифическую. Когда он заговорил, его голос тоже изменился. Голосовые связки Измаила были изменены. Его гортань была взломана и изменена хирургическим путем. Специалисты из племени насекомых откусили и разрезали ее, ввели муравьиную кислоту и отогнули несколько тонких лоскутов ткани, придав им новую форму. Пока рана заживала, в ней все еще оставались шероховатости и болезненность, но сквозь боль можно было услышать чистый и овальный звук.

— Я не буду говорить в течение нескольких дней, а в будущем никогда не буду говорить перед людьми, — сказал он. Еще одна широкая улыбка последовала за этим заявлением.

Человеческий наблюдатель мог бы спросить себя, действительно ли выражение нового лица отражало внутренние чувства Измаила или же было внешним проявлением объединенной воли колонии. Это было невозможно определить. Язык его тела также ничего не выдавал, потому что теперь он двигался с простой грацией. Без колебаний или скорости, порывов или сомнений; плавные линейные действия без малейшего намека на смысл.

Былой, который давно уже забыл, как читать выражение лица Слухов, принимал все, что ему давал и рассказывал новый сожитель того места, которое когда-то называлось садом.

По оценке Лютхена за три дня они прошли всего около двадцати миль. Продолжительные периоды отдыха, в которых Киппа нуждался после того, как нес свою ношу, замедляли их продвижение. Силы молодого человека распределялись в течение дня неравномерно, потому что утром он обычно расходовал много энергии, что приводило к усталости ближе к вечеру.

После каждого отдыха он поднимал шест со свисающим Вассидрусом, который вскрикивал от потрясения, и маршировал вперед, как нетерпеливый знаменосец перед беспокойной армией. Недолгий энтузиазм Киппы продолжался несколько минут, после чего переходил в пыхтящую решительную борьбу. Иногда его стремительное начало приводило к катастрофическим результатам, например, когда он поднял шест слишком высоко и втиснул голову человека-флага в густую массу нависающих ветвей. Вассидрус закричал от страха, что его голова оторвется от пухлой шеи, особенно когда Киппа дернул шест в яростной попытке освободить его. Если бы девушка не закричала, Лютхен, возможно, не вернулся бы назад со своей позиции в нескольких шагах вперед до того, как произошло бы обезглавливание, и Киппа снова зашагал бы вперед, не подозревая об изменении в подчиненном ему призе.

Лютхен попытался объяснить молодому человеку, как он может сберечь свои силы, но это было бесполезным занятием. Он просто позволял ему идти впереди в начале каждого перегона, а затем замедляться, пока тот больше не мог ходить. Так что ходьба стала ежедневным старт-стоп процессом. Была середина пятого дня, когда Лютхен понял, что не слышал жалобного крика Киппы — крик сообщал им о том, что он снова полностью замер. Он остановился и спросил девушку, слышала ли она его. Она покачала головой, они повернулись и пошли по своим следам обратно тем же путем, каким пришли. Затем ошеломленно и резко остановились. Позади, на пробитой тропинке, стоял Киппа, его глаза вылезли из орбит; он неподвижно держал шест, который всем весом опирался на землю. Со всех сторон его окружала орда приземистых желтых человекоподобных ужасов, которые, задрав головы, смотрели на Вассидруса, издававшего странные воркующие звуки. Их было, должно быть, восемь или десять, они то появлялись, то исчезали в высокой колючей траве. У них не было шей, их лица циклопов росли прямо из груди. Поэтому, чтобы как следует разглядеть Вассидруса, им приходилось неудобно отклоняться назад. Именно из-за этого они не заметили приближения священника и женщины. У одних были заостренные палки, у других — деревянные ножи. Лютхен вытащил массивный автоматический пистолет, который ему дали Морские Люди.

Детские звуки, доносившиеся сверху, казалось, загипнотизировали антропофагов, как и раскачивающийся фрагмент человека, который их издавал. Единственным движением, исходившим от Киппы, была струйка желтой жидкости, стекавшая по его дрожащей ноге.

Лютхен громко передернул затвор тяжелого пистолета. До этого он делал это только однажды, после сборки поврежденных деталей и пробного выстрела. Звук был похож на оглушительный раскат грома, и из ствола вырвалось пламя, вырвав брыкающийся пистолет из удерживающих его пут. Он сработал и остался целым. Но теперь только его ловкая рука удерживала неисправную ручную пушку на месте, и без спусковой скобы обнаженный автоматический пистолет нетерпеливо щелкал.

— Эт я теп вы, долб ублюд, — сказал Вассидрус и рассмеялся над загипнотизированным племенем ужасов. Старый жрец поднял пистолет, и один из орды, увидев это, издал пронзительный вопль. В тот же миг все они исчезли в колышущемся подлеске.

— Ублюд! — проревел человек-флаг.

В течение следующих двух дней все знали, что антропофаги находятся поблизости, следуя за разношерстной бандой вглубь леса. Лютхен и Киппа постоянно находились в напряжении, ожидая нападения. Модеста казалась странно безразличной и двигалась между спазмами ее предыдущих припадков и глубокой летаргии. Вассидрус, казалось, был опьянен мыслью о том, что его съест желтое племя. Он злился и плевался, ревел и барахтался, когда его голова болталась между ветвями. Следующей напряженной ночью, когда насекомые громко стрекотали и образовывали в темной листве раскаленные шары, старый монах заметил, что девушка и мужчина-флаг перешептываются. Он с подозрением отнесся к альянсу и не хотел оставаться в одиночестве с этим идиотом-юнцом, поэтому стал более внимательно следить за признаками сговора и предательства. В ту ночь его посетил самый страшный кошмар. Он заметил, что по мере того, как сгущалась темнота, светящиеся пульсирующие насекомые собирались вместе, их шарики сливались. Он задремал, наблюдая за их пульсацией, и проснулся от того, что с Модестой должен был снова произойти припадок. И тут он увидел это у нее над головой, в переплетении деревьев: огромный, расфокусированный шар света, который пульсировал между мерцанием и тенью. Он пополз по земле, путаясь ногами в одеяле. Шар двинулся к нему; казалось, его привлек безмерный страх священника. Он парил в шести футах от земли, а его окружность достигла восемнадцати футов и продолжала расти. Из угла своего ужаса Лютхен увидел девушку, которая сидела и махала ему рукой. Тонкая струйка эктоплазматической слизи, похожей на гель, струилась между кончиками ее пальцев, с шара свисали усики насекомых. Лютхен попытался заговорить, но зубы у него стучали, и он боялся прикусить язык. Вассидрус и его страж не обратили внимания на представление, и Лютхен заскользил обратно по покрытой корнями земле. Страх перед антропофагами покинул его. Все сомнения в отношении его товарищей потеряли всякий смысл. Ему просто нужно было убежать от удушения эти кошмаром. К его ужасу, молодая женщина внезапно указала на него своей спутанной рукой и сказала что-то, чего он не понял. Совершенно убежденный, что она пытается направить шар на него, он в конце концов закричал: «О милосердный Боже, пожалуйста, нет».

Она хлопнула в ладоши, и шар лопнул, миллионы насекомых разлетелись, как искры. В воздухе снова зазвучал обычный ночной гул, и на деревьях ничего не шевельнулось. Старый священник уставился на женщину, которая улыбнулась ему в ответ. Его сердце билось громче, чем что-либо вокруг, за исключением слов, которые он только что произнес. Они, казалось, все еще висели в воздухе, вытесняя чудовищный шар. Модеста легла под ними и накрыла одеялом свое странное тело, улыбка никогда не сходила с ее лица. После этого она крепко заснула.

Лютхен, наконец, сдался покою, но вскоре Модеста что-то прошептала в его сон. Она велела ему проснуться, им нужно было кое-что сделать и встретиться с кем-то важным. Он проснулся, посмотрел на ее лицо, разрисованное контрастными пигментами, и моргнул.

— Я должна приготовить кое-что особенное, и мне нужна твоя помощь. У меня не хватит сил сделать это в одиночку. — Она улыбнулась ему так же, как прошлой ночью, и он понял, что не посмеет ослушаться.

Затем она объяснила ему, что именно ей нужно сделать и почему.

— Но это невозможно, дитя мое, у нас нет ни материалов, ни инструментов.

Ей нравилось, когда ее называли «дитя мое», но ему становилось все труднее произносить эти слова.

— Мы используем деревья и его, — сказала она, указывая на Вассидруса.

Лютхен не понял и сказал ей об этом, поэтому она объяснила очень подробно и закончила с улыбкой. Он чувствовал тошноту и отвращение, но знал, что не осмелится спорить или усмотреть возможные недостатки в ее проекте. Она сказала ему, что в некоторых сумках были крепкие ножи и что другие инструменты она сделает сама. Пока он собирал их, она вернулась к Вассидрусу и что-то нежно шептала. Послышался звук, который было невозможно разобрать, и Киппа испуганно отошел, качая головой.

Следующие четыре часа она рылась в корнях и листьях, срезала лианы и обескровливала деревья. Она открывала насекомых, как табакерки, и собирала настойки и эссенции со всего, что было вокруг нее. Затем она собрала их вместе и рассказала о том, что надо с ними сделать. Это было похоже на процесс, который, как он видел, использовала Тайк, и он подивился, какие тонкости известны столь юному человеку. Когда все части были изготовлены, она позвала священника и идиота к Вассидрусу. Он выпил какую-то густую жидкость, которую она приготовила накануне. Она заговорила с Киппой на его родном языке, велев ему напрячь все свои силы, чтобы удержать своего подопечного на месте. Она вложила в руки старика изогнутый нож и короткую пилу-обрубок и потребовала, чтобы он не трясся и не дрожал. Она взяла его за запястье и подвела к нижним остаткам Вассидруса, оплавленной секции, которая обвивалась вокруг шеста и когда-то была ногами. Они вместе трудились, пока шест дрожал и ныл, и ночь начала отступать.

Расставаясь у выхода из аэропорта, Сирена и Сейль Кор договорились встретиться еще раз перед тем, как покинуть Преторию.

Она устроилась в том же домике, что и раньше, только на этот раз там было полно посетителей, все они были очень взволнованы и стремились поскорее отправиться в свои разнообразные сафари. Пухлый доктор, который утверждал, что он друг Марэ, одиноко сидел в баре, ожидая ее. Они обменялись любезностями. Именно он отправил ей короткое письмо, в котором сообщал, что Марэ покончил с собой и кое-что оставил ей. Он, казалось, был удивлен, что она проделала такой долгий путь, и предположил, что она хотела посоветоваться с ним о том, почему их друг совершил столь решительный поступок. Он бы отправил ей посылку, которую сейчас держал при себе. Когда она объяснила, что ее целью было осмотреть комнату, где он провел свои последние часы и минуты, доктор разволновался. Она увидела это и подумала, что от этого человека пахнет презрением.

— Это не ненормальная просьба, — объяснила она, защищаясь. — Я знала, что он был нездоров и испытывал боль. Я знала, что он принимал большие дозы анальгетиков, чтобы справиться с этим. Я смирилась с его потребностью уйти.

Доктор заерзал и попытался прервать ее поток.

— Мы часто говорили о других состояниях бытия. Он помог мне открыть новые горизонты понимания. У меня нет морального мнения о том, что он сделал. Если наркотики в конечном итоге смягчили его путь и позволили ему сбежать, то я рассматриваю это как проявление доброты. Я просто хочу посмотреть, где это произошло.

— Не думаю, что это хорошая идея. — Вот и все, что смог сказать доктор. Его лицо было взволнованным и отсутствующим. Движения его рук были беспорядочными и неуверенными.

— Я не ребенок и не слабонервная девушка.

— Да, я вижу, — пробормотал он, заикаясь. — Но вы не понимаете.

— Я понимаю, что вы относитесь ко мне покровительственно и пытаетесь помешать мне провести немного драгоценного времени в его комнате. — Сирена начинала злиться. — Если вы не поможете мне, я найду того, кто это сделает. Того, кто готов понять нашу друж…

— Он умер не там, — вмешался доктор со сдержанной горячностью. — Он умер не в комнате и не от передозировки.

Сирена внезапно похолодела.

— Он умер в буше в богом забытом месте под названием Пелиндаба. Он застрелился из дробовика.

Наступила долгая, напряженная тишина, прежде чем слезы захлестнули ее, прорываясь сквозь разбитый вдребезги покой. Она хотела сказать, что он лжет, но знала, что это не так. Ужас такой смерти, в одиночестве и в дикой местности, был ошеломляющим. Сон ученого в его задумчивой печальной комнате — это одно. Но абсолютная жестокость этого поступка уничтожила всякое искупление и, как она боялась, уважение. Доктор неловко попытался утешить ее, и, несмотря на рыдания и желание уйти, она поблагодарила его за честность.

— Вот, он хотел, чтобы это было у вас.

Он протянул ей картонную коробку, и она рассеянно взяла ее, как лунатик.

— Спасибо, — повторила она и покинула его взволнованную компанию.

Она нашла свою комнату, заперла дверь и зарыдала в подушку. Вся тщетность, которую она так старательно игнорировала, нахлынула на нее. Все эти мертвые и весь этот обман разрушали ее изнутри, разрывая хрупкое спокойствие. Каждый мучительный всхлип стирал с нее остатки надежды, воспоминания о радости. В конце концов она заснула в шезлонге, вывернутая наизнанку, в сером холодном месте, где никто не жил.

Несколько часов спустя ее разбудили сны, и невидимость на дереве вышла ей навстречу и прошептала что-то в ее слепоту. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела покрасневшими глазами в пустую комнату. Это был час перед наступлением сумерек, когда все начинает напоминать о заходящем солнце. Половина комнаты купалась в его свете. Истощающейся день и приближающаяся ночь пересеклись на векторе картонной коробки, которая стояла на полу между дверью и окном. Она долго смотрела на нее, впав в оцепенение. Из тех, что шепчут: Если ты будешь вести себя очень тихо, то все может вернуться к тому, что было раньше. Паутина последовательной дхармы не разорвана, потрясения и угрозы мира проигнорированы и унесены в сторону носовой волной спокойного продолжения. Но ее неугомонное возбуждение не утихло и предложило невольные переговоры о уходящем времени в виде капающих часов — горящего фитиля для ее возвращения в ненавистную реальность. Медлительность солнечных часов, движущихся тенями по картонной крышке, отсчитывала время ее пробуждения. Не мигая, она наблюдала с дивана, как непонятное движение подкралось к краю и исчезло, оставив неподвижный прямоугольник серым и бессмысленным. Она села, стиснула зубы и подняла его, небрежно развязав завязанную узлом нитку.

Внутри была записка.

Пирс Кесслера выглядел по-другому при свете дня, или, скорее, в светящейся дымке летнего полудня. Николас стоял на шатком деревянном настиле рядом с Гектором. Пришло время, они должны были отправиться к устью Темзы и найти свое место под ним. Солли и Алби стояли позади них, недалеко от переулка. Они попрощались, и это было нелегко. Солли терпеть не мог проявлять какие-либо эмоции мягче гнева. Он не произнес ни слова с тех пор, как Гектор обнял его и пожелал хорошей жизни. В горле у него застряло пушечное ядро из слез, и он отвернулся от воды и снова уставился на улицу, на твердую, непоколебимую святость своей жестокой жизни. Гектор уставился на вздувшуюся воду. Николас указал на свисающий брезент, скрывавший помятый рожок.

— Позови его, — сказал он Алби.

Десять минут спустя стало видно, как к ним направляется «Кромвель». Он соединился с причалом, сын кормчего и Алби привязали швартовые. Пассажиры как раз перешагивали через планшир, когда появился Патриарх. При дневном свете он, его катер и пирс выглядели совершенно по-другому.

— Добрый день, гои, — сказал он и замолчал, глядя на Николаса. Гектор и раньше видел этих двух мужчин вместе. Видел, как они игнорировали друг друга на корабле и вне его. Внезапно все изменилось. Патриарх сделал шаг вперед и опустился на колени, торжественно склонившись так, что его лоб коснулся палубы. Николас повернул голову, издав скрежещущий звук, к которому Гектор уже начал привыкать. Когда он повернулся обратно, это был кто-то другой. Он положил руку на ермолку кормчего и начал шептать. Двигались только лодка и река.

Гектор смотрел, как исчезает в дымке пирс с его похожими на палки фигурами и первым пологим изгибом реки. Затем он повернулся и посмотрел вперед, ощущая под ногами пыхтящее пульсирование парового сердца «Кромвеля». Ничтожный импульс над бурлящей эпической массой Темзы, где глубоко внизу в иле кости римлян перемалывались с пемзой диких быков и бесконечно малыми крупинками гигантских мамонтов. Все это было измельчено, образуя изменчивый тусклый ландшафт, где более древние пятна окаменевших лесов затемняли беспокойную серость. В этой творожной массе убийство на прошлой неделе весело покачивалось на волнах над затонувшими медленными движениями цепей и бетона, колыхавшимися рядом с выброшенными детскими колясками, обломками безымянных кораблей и всеми исчезающими приметами города. Это было дно бассейна, и оно находилось далеко от мягких песков, к которым они направлялись. Это также было не похоже на болотистую местность в верховьях Темзы, где Николас бывал раньше. Они приближались к более широким излучинам, которые связывали ее могучие змеевидные извивы. Входы в доки с каждой стороны становились все шире. Перегруженные суда выстраивались в очередь, чтобы их пропустили в лабиринты каналов и лесопилок, складов и барж. Тревога, которая, как птица, постоянно сидела на плечах Гектора, ничего не говорила. Он молча смотрел на воду и сонно чистил бы свои перышки, если бы они у него были.

Они проплывали мимо Гринвича, когда Гектор начал задавать вопросы. Николас проигнорировал первые попытки, словно оглох. Они оба стояли на носу судна, и свежий ветер обдувал их лица. Гектор на мгновение замолчал, а затем решил сменить тактику. Они проходили мимо приземистого маяка на северном берегу, который отмечал вход в реку Ли. Большие сферы и огромные, похожие на клетки конусы, наклонялись под странными углами вокруг башни. Некоторые из них были выкрашены в красный цвет. Люди карабкались по их внушительным поверхностям.

— Причал Тринити-Буй, — раздался позади них грубоватый голос кормчего. — Вот где они изготавливают и ремонтируют то, что сломано морем

Гектор вежливо улыбнулся и отвернулся от информации.

— Николас, удели мне хотя бы минуту и расскажи, чем ты отличаешься от всех остальных?

Николас повернулся, пригладил рукой свои идеальные волосы и начал свой ответ без повторений, колебаний или отступлений.

— Потому что я прожил дольше и сбежал из леса раньше, получив возможность собрать неиспользуемые части исчезающих людей; так что я собрал себя и таким образом стал таким, какой я есть сегодня.

— Могут ли другие выйти и стать такими же, как ты?

— О, я сомневаюсь в этом, для тех, кто остался, уже слишком поздно, они должны были проспать свой путь много лет назад. — Внезапно он ударил себя по губам и сказал: — О нет, повторяемость лет.

Гектор продолжал настаивать:

— Ты станешь старше, когда-нибудь?

— Это хороший вопрос, но я не знаю ответа. Я знаю, что во сне можно стать моложе, но не знаю, как бывает наоборот.

— И как ты становишься моложе?

Николас оглянулся на Гектора, показал на него пальцем и рассмеялся, запрокинув голову на жесткой шее назад.

— Ты такой забавный, Гектор, одновременно забавный, ха-ха, и забавно странный. Я никогда не смогу стать моложе. Я говорил о Тех, Что Были Прежде, о тех, кто покинул лес задолго до нас; некоторые из них были выкопаны еще детьми. Они выросли как Слухи, и прожили так долго людьми, что забыли, кто они такие.

— Ты вообще с ними общаешься?

Николас погладил подбородок и посмотрел на бурлящую воду, от яркого света которой он прищурился.

— Нет, на самом деле, я просто знаю, что они есть. — И затем с приливом энтузиазма продолжил. — Многие из моего вида будут делать множественное число. Одна из старейших пробыла в вашем мире так долго, что забыла, кто она такая. Там что она образует множественное число с парнем, который наполовину Слух, наполовину Былой, в древних пещерах Африки. — Он хлопнул себя по бедру и яростно изогнулся, чтобы вцепиться в воротник, его странное энергичное хихиканье заставило кормчего поспешить обратно в рулевую рубку.

Судно подпрыгивало на волнах, его двигатель урчал у тонкого сколоченного причала, который выглядел так, словно был сделан из обугленных, обглоданных костей древних цыплят. На Гектора нахлынули неприятные воспоминания о другой прогулке на этом судне. Причал сотрясался от вибрации «Кромвеля», и Гектор почувствовал ее в своих руках.

— Безопасно ли здесь ходить? — спросил он голосом, которого никто не слышал.

Патриарх снова распростерся перед Николасом, который положил свою мягкую руку на голову старого кормчего.

— Почтенный малахим[45], увидим ли мы когда-нибудь таких, как вы, или вам подобных? — спросил старик, не поднимая глаз.

— Плохие пенни всегда найдутся, — пошутил Николас, убирая руку и подходя к планширу, а затем изящно переступая на жалобно скрипящую конструкцию.

— Пойдем, профессор, — сказал он, предлагая руку своему нерешительному спутнику. Пока они шли по узкому дощатому настилу, водоросли отслаивались от него, и черные блестящие мышцы снова погружались в соленую воду. Гектор посмотрел вниз, на их рябь.

— Бедные безумцы, — сказал Николас.

— Кто?

— Эти морские мыши, которые сходят с ума из-за смены приливов и отливов. Дважды в день их мир меняется. В один момент они наслаждаются вкусом теплого супа с привкусом говна, который приходит из Лондона. А в следующий — это уже холодный соленый рассол. Лунозависимые бедняки, как лунатики в Бедламе.

Кормчий и его сын вцепились в прочные поручни и смотрели, как зачарованные. Николас вспомнил, что они там, и бросил через плечо: «Будьте осторожнее, не пропустите прилив, — и, словно спохватившись, добавил: — Позаботьтесь от моего имени о Хаймане и юном Соломоне».

Скелетное дерево превратилось в твердую почву, и Гектор рванулся вперед, снова начиная дышать. Звук двигателя за их спинами сменил тон, и крепкое маленькое судно скользнуло в бурлящий эстуарий. Все мужчины помахали Былому, но тот уже двинулся дальше, его интерес к прошлому пропал. Они вышли на простор вечерней сельской местности, и Николас с наслаждением вдыхал кентский воздух, как будто снова купался в лучах софитов на сцене театра «Павильон». Гектор огляделся: с одной стороны тянулись болота, а с другой — широкие возделанные поля. Они медленно спускались по склону, и все признаки эстуария исчезли за живой изгородью. Гектор не мог понять, почему они удаляются от воды.

— Разве мы не идем в?.. — заикаясь, пробормотал он, поворачиваясь в ту сторону, откуда они только что пришли.

— Пока нет, профессор, начинается отлив. Сейчас не получится, после второго шага нас смоет обратно в Шедуэлл. В любом случае, разве ты не хочешь сытного ужина, привилегий приговоренного к смерти и всего такого? Они могут найти даже необычную корочку хлеба, косточку и миску с водой для сучьей пизды. — Он захихикал, а Гектор покраснел под своим шарфом и новой прической.

В конце концов, он спросил:

— А кто может?

— Надежный трактирщик из Розы и Короны.

— Мы идем в гостиницу? — Его недоверие растворилось в криках стаи чаек, устремившихся вглубь острова.

— В паб, Гектор, в паб. Ты сейчас не в Баден-Вюртемберге.

Старика все еще нервировали знания этого странного существа о его жизни, даже после всех их причудливых встреч.

— Сегодня вечером мы должны смешаться с местными жителями.

Мысль о том, что Николас может смешаться с обычными людьми, была достаточно трудной, но слиться с теми, кого Гектор считал невежественными мужланами типа тех, с которыми он столкнулся в Саутгемптоне, было нелепо.

— Мы там останемся?

— Да, конечно, мы должны изменить створки твоего сна и твой вес, и в Лондоне это было невозможно, верно?

Гектор понятия не имел, о чем он говорит, но кивнул, потому что это было проще всего сделать.

— Они нас ждут?

Николас остановился как вкопанный, сияя. Он размахивал руками, словно дирижируя пением птиц, и подпрыгивал на неровной дороге.

— Посмотри вокруг, Гектор, это Ху Оллхаллоус[46]. Я не думаю, что они когда-либо кого-то ждали.

Они шли еще минут пятнадцать или около того, пока над маленькими согнутыми деревьями и низкорослыми кустами не показался приземистый шпиль деревенской церкви, а из зарослей морской травы и тростника не показались горбы нескольких домов. Они свернули на поднимающуюся тропинку, огибавшую кладбищенскую стену, и дошли до пересечения с более широкой дорогой, на углу которой прочно стоял паб Роза и Корона.

— Вот он! — радостно воскликнул Николас.

Они толкнули массивную дверь и вошли в мускусную темноту, которую создавали успокаивающие запахи дыма от поленьев, несвежего пива и табака; отдаленный аромат кулинарии подчеркивал эффект. В противоположных концах зала сидели два посетителя. Единственным звуком было приглушенное потрескивание огня в камине и журчание воды из невидимого крана.

— Добрый вечерний прилив, джентльмены, — театрально произнес Николас.

Посетители не обратили на него внимания, но за стойкой послышалось шарканье, и появилась худощавая женщина с длинным лицом. Она оглядела их с головы до ног, а затем положила руки на острия изможденных бедер.

— Да? — спросила она, наморщив свой длинный искривленный нос.

— Мы хотели бы снять комнату на двоих и поужинать сегодня вечером, — объявил Николас.

— Ни фига нет. Не сезон. Не проси. — В ее словах не было плавности, просто обрывки слов, которые без усилий и изящества вылетали из ее большого тонкогубого рта.

— Гостиная с видом на море, — сказал ангел, как будто не слышал ее предыдущего категорического заявления.

— Ты глухой? — спросила она. — Ни фига нет.

— Но там должна быть одна большая кровать, двухспальная, чтобы мы могли спать вместе.

Один из стульев для посетителей заскрипел по темному каменному полу, когда мужчина повернулся, чтобы посмотреть на этих чудаков.

— Что? — спросила она, скривив рот, словно от резкого прикосновения невидимых щипцов.

— Двухспальная, чтобы мы могли прижаться друг к другу.

Гектор был очень смущен и понятия не имел, почему Николас так говорит и почему он так странно произносит слова. Женщина потеряла дар речи, а оба посетителя оглядывались через плечо.

— Видишь ли, мы немцы, — сияя, добавил Николас.

Карга покраснела и набрала в свои тощие легкие зловонного воздуха, готовясь сделать то, что, как знал Гектор, называлось «полный рот». Но прежде, чем она заговорила, Николас с грохотом положил на стойку две тяжелые золотые монеты, совсем как фокусник, только что завершивший длинный и сложный трюк. При виде золота у нее перехватило дыхание, и сдерживаемый воздух вырвался из ноздрей влажным писком.

— А это для тебя, моя прелесть, — сказал Николас, опуская третью монету в мешковатый воротник ее поношенного платья. Но, не обнаружив там никакой развилины, он изящно засунул ее в щель между ее губами.

Она мгновенно изменилась. Стала мягкой и раскрытой. Словно ее кости только что раздулись, а тело наполнилось теплом. Поразительная миловидность изменила ее осанку, бледность и всю манеру поведения. Гектор невольно отступил на шаг. Она заерзала, покраснела и начала что-то говорить тихим сбивчивым голосом, ее слова были невнятными из-за золота. Николас указал на монету у нее во рту, и она вытащила ее, снова покраснела и присела в реверансе.

— Всего на одну ночь, господа?

— Да, моя дорогая, — ласково ответил Николас.

Она смахнула монеты со стойки, и Гектор заметил, что на неровных дисках был изображен угрюмый мужчина с широкой головой. Николас заметил его любопытство и подмигнул.

— Нерон, — сказал он.

Лук, который она понесла вглубь дикого леса, она сделала из останков Вассидруса. Она использовала то, что было необходимо. Он не умер, но был зашит и запечатан в менее вытянутую форму, которая крепилась к концу длинного, покрытого пятнами шеста. Ее умение обращаться с амулетами, снадобьями и ножами не уступало мастерству ее матери, Ирринипесте. Лук был более совершенным, чем тот, что сделал ее отец. Француз был полностью человеком и поэтому восприимчив ко всем видам неопределенности и неясности. Его лук был сделан из безупречных материалов, но его конструкция была испорченной и неумелой. Ее лук был сделан из мерзких и испорченных материалов, но изготовлен с мастерством и духовным совершенством, что делало его гораздо более совершенным созданием. Лук ее родителей был создан для дальновидности и быстротечности. Сверкающий фиолетовый предмет в ее руках был создан для защиты и мести. Она повертела его в липких руках, ощущая тепло шелковистого клея на своей коже. Затем она положила его сушиться там, где ни одно животное не осмелится к нему приблизиться. Завтра, после долгого и бодрящего сна, она приступит к изготовлению стрел. Она отпустила старого священника, который уже несколько часов не произносил ни слова, и собрала все обрезки, мелкие кусочки и неиспользованные сухожилия, сложив их в плотный мешок — после того, как они высохнут, Киппа скормит лакомые кусочки своему драгоценному подопечному, приобретшему новую форму. Все было сделано, и она почувствовала, что может подтащить постель к луку и свернуться калачиком вокруг него. Но сон прогнала череда приступов, которые ожидали своего часа, чтобы проникнуть в ее тело. Она вскрикнула и изогнулась, когда они схватили ее, в то время как серьезный и голодный лук сидел рядом с ней. Через тридцать часов она потеряла сознание, изнеможение дало о себе знать перед следующей чередой судорог. Старый священник сидел рядом и пытался вытереть ей лоб и накинуть тонкое одеяло, которое отказывалось ее укрывать. Она пыталась укусить его и царапалась, как обезумевшая и сдерживаемая рысь, ее руки и ноги были скрючены, как когти.

Когда она пришла в себя от спазмов, ее изможденное и опустошенное тело двигалось только ради того, чтобы заставить лук работать и использовать его инстинкты возвращения домой, чтобы увести их дальше в Ворр. Она сказала ему, что лук должен быть подарен, что их встреча в сердце вечного леса будет желанным результатом великой судьбы. Лютхен сказал, что это не то, о чем ему говорил Одинизуильямсов. Она смотрела на него, пока он говорил. Ее темные, решительные глазах отрезали его страстное желание. Когда до нее дошел смысл его слов, он заметил, что в ней что-то изменилось физически. Он вгляделся внимательнее, его пытливые глаза пытались проникнуть сквозь врата ее пристального взгляда. Изменилась ее кожа, изменился рисунок, форма и распределение светлых и темных пятен. Пигментация сдвинулась, появились новые континенты и острова поменьше. Он так восхитился ее новой картой и ее способностью трансформироваться, что чуть не забыл, о чем они говорили. Она, однако, продолжала настаивать на том, что лук будет передан кому-то, с кем ни один из них не был знаком.

В течение того времени, пока им приходилось ждать, пока лук высохнет, они получали подношения в виде еды от антропофагов, которые прятались, оставляя им мертвых животных и грубые миски с едкой кашей, от которой немел рот. Запах орды карликов с каждым днем становился все сильнее, и Лютхен предположил, что их число увеличивается. Он не знал, кто они такие и почему следуют за ними. Ждали ли они как союзники, ученики или как каннибалы, готовые полакомиться падалью? Их постоянное незримое присутствие будоражило его и без того расстроенный разум и периферийное зрение, и пистолет «Марс» оставался взведенным.

Когда, наконец, лук был натянут, лишь небольшое пятно грязи оставалось на нем после каждой тяги. И когда Вассидрус выздоровел и перестал реветь, они двинулись вперед, следуя по пути стрел.

Модеста ждала, туго затянув каждый узел на луке своими маленькими руками. Ждала приступа, который закружит ее, как дервиша, пока она сгибала натянутую силу. Когда настал нужный момент, она направила стрелу в небо и выпустила ее из своего звенящего лука, отправив ее в полет в непроходимый лес. Звук, который издала тетива, заставил всех замереть на месте. Это были обрывки слов, как будто приглушенный голос сохранился в сложенных слоях костей и сухожилий. Когда стрела описала свою падающую дугу, это, казалось, воспламенило голос внутри его напряжения. Лютхен придвинулся ближе к Модесте, и она пристально посмотрела на него.

— Я хочу понять, что было сказано, понять его значение, — сказал он.

— Это за пределами твоего понимания, — прошипела она, выбирая следующую стрелу. Он вздрогнул от трепета ее силы, как будто она прошла по его могиле, остановилась и посмотрела сквозь землю на его бесстрастную, лишенную кожи усмешку.

Они пробивались и прорубались сквозь подлесок и устойчивую паутину свисающих лиан и вьюнов. С каждой стрелой ее решимость росла, а уверенность старика уменьшалась. Он знал, что они ходят кругами. Он знал, что должен что-то предпринять, прежде чем ее видение приведет их всех к гибели. Сила, исходившая от нее, таяла с каждым движением лука, с каждым эпилептическим кружением и сменой направления. Магия, которая удерживала их вместе и сдерживала антропофагов, исчезала. Он знал, что она была прямым потомком легендарной Ирринипесте и что все существа на этом континенте благоговели бы перед ней, если бы ее уникальность не была прямой причиной Имущественных войн. Он наблюдал за кустами, видя, как желтые существа с другой стороны подглядывают за ней и пытаются говорить о ней. Именно их страх и поклонение удерживали злобные челюсти вдали от их шей. Это, и ничего больше. Так он думал до тех пор, пока последняя стрела не рассекла пополам рану железнодорожного пути. Все они слышали отвратительный визг, доносившийся из леса накануне, и представляли себе, как там убивают самых огромных и мерзких зверей.

Мерину снова пришлось отправиться в Ворр со своим любимым поездом. Новые Люди Без Вещества прекрасно владели собственным оборудованием и грузовиками с бензиновыми двигателями, но были неспособны контролировать и укрощать вздорный паровоз гильдии. Говорили, что по меньшей мере трое солдат были ранены двигателем. Двое — паром, а один — отдачей от тяжелого железного рычага дроссельной заслонки — одной из маленьких хитростей старого монстра, которую Мерин научился предвидеть и, следовательно, избегать. Итак, теперь он был нужен, и они вывели его с винтовками из дома, где у него было достаточно времени, чтобы найти подтяжки и рабочие брюки, прежде чем его вытащили на потрескавшуюся дорогу. Он пытался застегнуть пуговицы, подтянуть брюки и помахать на прощание своей несчастной жене, ее губы и руки были решительно сложены в криво уходящем дверном проеме, когда он, спотыкаясь, торопливо направлялся к лесоскладу и упрямо шипящему объекту своего вожделения.

Поезд был полон солдат. Платформы были загружены рельсами и шпалами. На одну из них даже установили подъемный кран. К первому и последнему вагону были добавлены пулеметные платформы, и Мерин спросил себя, с чем они ожидали столкнуться внутри Ворра. Ходило много разговоров о том, что все племена Земель Без Вещества собираются воевать. Ходили даже слухи, что там не хватает места для убийств, поэтому они переносят свои сражения сюда, где они могут проводить их широко и в одиночестве. Возможно, именно на это они надеялись, оказавшись за городскими стенами.

Мерин очень заинтересовался пулеметами; он никогда раньше их не видел, но слышал о том, на что они способны. Итак, как только пар был подан, все датчики проверены и заработали, а поршни и колеса смазаны и готовы сгибать их сверкающие мускулы, он отложил гаечные ключи и вытер руки. Он отошел от капающей, дымящейся массы к первому вагону и человеку в карликовой башне, сидевшему за элегантным чудовищем-пулеметом, длинный ствол которого поворачивался то в одну, то в другую сторону.

— Это мощное оружие, — крикнул он вспотевшему солдату, который проигнорировал его. — Оно, должно быть, стреляет много раз.

Стрелок не собирался начинать разговор с невежественным чернокожим и перепроверил длинную ленту с патронами, которая проходила через шарнирные челюсти отверстия в башне. Плагге наблюдал за этой бессмысленной сценой и начал раздражаться. Он подошел к широкоплечему грязному водителю.

— Почему ты оставил свой двигатель? Ты должен находиться там, мы скоро будем готовы к отъезду.

Мерин посмотрел на Плагге, потеющего в своей тесной темной униформе, вытащил из кармана просторного комбинезона тряпку и вытер ею лицо.

— Я смотрел на этот пулемет. Мне нравятся машины, бвана.

— Мне все равно, что тебе нравится, возвращайся к двигателю и оставь этого солдата в покое.

— Какой у него калибр? — спросил Мерин, потягиваясь и дотрагиваясь до ствола.

Плагге уставился на наглую руку, ласкающую оружие. «Не трогай его, это приказ», — рявкнул он.

— Тридцать миллиметров?[48]

Внезапное громкое шипение нетерпеливого двигателя привлекло их внимание. Мерин мгновенно отступил назад, игнорируя миниатюрного Плагге, как будто его здесь никогда и не было. Из рядов спешащих солдат послышались свистки. Офицеры отдавали приказы. Над головой кружили птицы, одни встревоженно слетали с деревьев вокруг станции, других привлекала суета. Так много людей всегда означало еду. Выше, под тонким покровом облаков, лениво описывали круги более темные и крупные птицы. Их глаза размером с кулак подсчитывали количество мяса.

На Мерина накричали в его душной, похожей на печь кабине, за галлонами кипящей воды и жестким сдерживаемым огнем. Ему дали солдата, чтобы тот поддерживал огонь. Человека, который ни разу с ним не заговорил. Мерин дотронулся до своей груди, а затем до изображения ангела в сломанной раме, прикрепленной проволокой к толстой черной стали. Он открыл горло пронзительного свистка паровоза, и белый пар со свистом вырвался из плотного влажного воздуха, как бритва из подушки. Он отпустил тормоз и открыл дроссельную заслонку. Влажная чувственная мощь пришла в движение, поршневые сердца двигателей наполнились и предвкушение разрядилось. Тяжелая череда перегруженных платформ покатились вперед, пытаясь обрести импульс, спящий в рельсах. Солдаты, инженеры и офицеры приготовились и начали получать удовольствие от движения. Это должна была быть хорошая вылазка, логистическая тренировка в огромном лесу, раскинувшемся перед ними. Приятная и полезная в отличие от запутанных сражений и смущающего кровопролития, свидетелями которых некоторые из них были в начале года. Протянутая через лес железнодорожная ветка будет полезной и для гражданского строительства, хорошим подарком в тактике вторжения.

Прошло двадцать минут, и все признаки и звуки поезда исчезли. Птицы вернулись на деревья и платформу в поисках покоя или кусочков пищи. Птицы покрупнее улетели, следуя за мясом. Один человек остался в трепещущем пространстве, лишенном людей. Антон Флейшер стоял неподвижно, пока последние колебания не растаяли в рельсах.

Как только Сейль Кор произнес: «Мы здесь», движение короны начало замедляться. Ее часовые механизмы проработали в последний раз. Единственное свечение, которое улавливала Сирена, исходило от их глаз, и отражения плавали вокруг них, как ленивый планктон. Последний калечащий страх Марэ оказался беспочвенным. Корона не вызвала у Сирены того видения, которое опалило его душу. Она никогда не видела, как Эссенвальд, Претория и все остальные города мира превратились в пустую, заброшенную оболочку, и все следы человечества пропали навсегда. Она не была свидетелем того, как гниющие книги, весь архив и память о Homo sapiens исчезли. Без единой копоти или частички дыма, оставшихся после его вымирания. Ее видение показало мир, существовавший до и после человечества, в котором не было человеческой злобы и изобретательности.

— Здесь? — спросила она, словно в последний раз вспоминая значение слов. Ее видение запечатало воедино ее источник и итог. Слова и смысл ее последних вопросов звучали отстраненно и были предназначены только для ритуала ухода.

— Да, это полка нашего хранения, где мы становимся долгим сроком множественного числа. Ворр будет расти и покроет весь мир. Слухи исчезнут, и мы вернемся в сад начал.

— Как Адам и Ева? — рассеянно переспросила она.

— Нет, миледи, это была ошибка, мы начнем сначала, и другая пара поведет нас благими путями Божьими, — сказал Сейль Кор, осторожно снимая корону, которая стала тихой и темной.

— Сейчас я ничего не вижу, — сказала она и стала ждать его ответа, которого так и не последовало. Вместо этого в ее теле поднялось огромное теплое удовлетворение. Волна всеобъемлющей слепоты, направляемая невидимостью из листвы далекого дерева из ее транса. Она все поняла. Это всегда было так ясно. Она беззвучно рассмеялась, растворяясь в этом. Больше ничего не было сказано, и он помог ей забраться в углубление и начал успокаивать ее дыхание, направляя ее дальше, где она растянулась, и он прижался к ней. Их охватила кромешная темнота, обтесанный камень казался теплым и невероятно мягким. Между внутренней и внешней тьмой не было никакого барьера из я или тела, и все вокруг было одинаковой температуры. Он обнял ее, и они погрузились в то, что впоследствии стало самым долгим сном сдерживания, в то время как все виды человеческих конфликтов бушевали в виде всевозможных вспышек света и жара на все растущей открытой земле невежества.

В течение последних двух лет Ворр изменял состав выделяемых газов. Постепенно изменялись и увеличивались компоненты нового воздуха. Последствия этого начали становиться очевидными для всех, кроме избранной цели: жителей Эссенвальда, которые из-за своей близости стали подопытными кроликами. Как старые, так и новые горожане становились все более злыми и неудовлетворенными. Беспокойными и эгоистичными. Мелкие конфликты приобрели более жестокий и безжалостный характер, а крупные конфликты были поглощены военным нашествием. Раскол между племенами стал слишком велик, и все защитные ворота между черными и белыми пали. Семьи с маленькими детьми уже покидали город. Предзнаменования разочарования и презрения были обнаружены во внутренностях и пророчествах звезд. Ходили слухи о новых болезнях. Поговаривали даже, что вернулась отвратительная чума под названием «Касание»: зараза, которая ранее уже свирепствовала в Эссенвальде, вызывая ужасные увечья и болезни, паранойю и подозрительность у всех его жителей.

Никто даже не замечал, что лимбоя постепенно пробуждаются от своего сомнамбулизма, который был так удобен их хозяевам на протяжении стольких лет.

Теперь все оставшиеся в живых лимбоя покинули рабский барак и решительно направились в Ворр. Они шли по рельсам, пока те не стали разрушенными и опасными. Повсюду были разбросаны тела мертвых и умирающих людей в военной форме. Один из офицеров собирал менее покалеченных и трудоспособных, мастерил носилки и вообще пытался навести хоть какой-то порядок среди обломков. Когда он увидел, что они приближаются, он проорал приказы, приказав им собраться здесь и начать помогать переносить хромых и умирающих обратно в Эссенвальд. Лимбоя проигнорировали его, как и все остальное. Офицер снова закричал, выплевывая кровь, оскорбления на искаженном немецком, потому что у него были выбиты все зубы. Он задохнулся в приступе кашля, когда лимбоя просто прошли мимо, не обратив внимания ни на него, ни на страдания, которые его окружали. От двигателя все еще шел пар, его раскаленная сталь гноилась в лужах высыхающей воды. Казалось, что на него наступила, как на жестяную игрушку, нога неосторожного взрослого.

У штурмбаннфюрера Генриха Кейталя закончились слова, кровь капала на его форму. Как такое могло случиться, что такого было в этом проклятом лесу и в этой невероятной стране, которые настаивали на его поражении? Он не мог допустить, чтобы это повторилось. Он доставит раненых обратно в Эссенвальд и начнет все сначала, только на этот раз он не будет утруждать себя попытками разобраться в их устаревшей железной дороге. Он разобьет эти старые рельсы и построит железную дорогу заново. Он сожжет все деревья до единого, если это будет необходимо, и проложит маршрут от устья реки до края Конго. На нем будет выбито его имя. Он спланировал это и сказал об этом вслух, обливаясь кровью во время своего обращения. Он приведет с побережья больше войск, и они сломают барьер этого места. Ничто не встанет у него на пути. Не было никого и ничего, что могло бы подавить или остановить его решимость и его путь. Большинство его живых слушателей испытывали слишком сильную боль, чтобы слушать его, но это привлекло внимание небольшой группы заинтересованных лиц, которые сочли звучание его голоса и запах его крови наиболее привлекательными. Они бочком пробрались вдоль слепой стороны разорванного вагона, который он использовал в качестве трибуны. Их лица сочились слюной, из-за чего их желтая кожа казалась яркой и оптимистичной.

Ближе к саду, на утоптанной тропинке, стояла фигура гораздо более высокого роста, которая не проявляла никакого интереса к приближению лимбоя, а они не проявляли никакого интереса к нему. Его тело было покрыто длинными колючими шипами. Его руки были заострены и выглядели так, словно были сделаны из оторванных крыльев вороны или какой-то другой крупной черной птицы-падальщика. Он мотал из стороны в сторону своей щетинистой, утыканной перьями головой и сокрушался над разорванной картиной в искореженной рамке. Он слышал о таких вещах, которые жили за пределами леса: постоянные размышления Слухов о том, как, по их мнению, должны выглядеть он и другие Былые. Он посмотрел на изуродованную гравюру с изображением одного из светлых ангелов Уильяма Блейка, которая когда-то украшала кабину высоко ценимого паровоза Мерина. Иметь одно из этих зеркал означало, что он мог бы стать им: смотреть в обе стороны, общий свет. Это могло бы даже означать, что если бы он покинул лес, то смог бы забрать свою видимость с собой, а не заставлять ее следовать за собой позже. Бог в своей мудрости устроил это разделение, чтобы служители древа не отвлекались на внешний мир и не думали о том, что могли бы стать его частью. Единственным способом побега был анабиоз. Разбитая картинка, которую он держал в руках, могла придать ему какое-то измерение, даже несмотря на то, что она была испорчена и ее совершенство утрачено. Его руки были неспособны к ремонту, даже если бы он знал как. Только Слухи имели такие таланты. На секунду он поднял глаза на проходящих мимо лимбоя и подумал, не попросить ли их починить ее. Потом он увидел их глаза и не стал утруждать себя. Пока лимбоя шли, каждый из них подал знак высокому существу, прежде чем продолжить свое путешествие, чтобы найти свое собственное зеркало совершенства. Затем он увидел еще одного Слуха, который стоял среди обломков и пристально смотрел на него. Когда Слух приблизился, Былой увидел, что тот смотрит не на него, а на разбитую картинку, которую он держал в руках. Слух был весь в крови и сером пепле; он протянул свою поврежденную руку и заплакал. Слезы растворили пепел, обнажая влажную черную кожу под ним, оставляя две прямые параллельные линии на его большом лице. У Былого не было выбора — ему придется отдать картинку и искать источник для размышлений в другом месте. Он вернул картинку владельцу. Мерин взял ее и прижал к груди, после чего, прихрамывая, побрел обратно в Эссенвальд.

Сирена пропала, исчезла с лица земли. Гертруда не могла в это поверить. Мир без Сирены был немыслим. Их отношения были сложными и напряженными. Дистанция между ними увеличилась, но лишь на кратковременный разрыв, маленькую щель, в которой уместилась ее любовь к Тадеушу. Это никогда не должно было случиться. В последний раз ее видели недалеко от Претории, на юге. Друг ее дяди рассказал ей о смерти поэта. По его словам, Сирена казалась очень встревоженной. А потом ничего. Никаких следов. Все ее имущество и личные вещи были разбросаны по дому. Сирена так себя не вела, должно быть, случилось что-то ужасное. Недели проходили в молчании, и Гертруда все больше расстраивалась из-за ее ухода. Тадеуш утешал ее, как мог, не раскрывая уродства своего лицемерия, потому что в его добром сердце таилось ликование по поводу исхода Сирены. С того момента, как он услышал об этом, он ощутил прилив радости. Конечно, он быстро подавил это чувство и держал его в надежной клетке в течение нескольких недель, но оно каждый день улыбалось ему изнутри. Он знал, что Сирена чувствовала по отношению к нему, и никогда не разделял уверенности Гертруды в том, что ее дорогая подруга «придет в себя», поймет и увидит любовь, которая связывала их вместе. Она стала его врагом, и не было никакого способа решить проблему так, чтобы при этом не пострадала Гертруда. Поэтому, когда пришло известие, он не мог поверить своей удаче. Ее поглотили сотни миль отсюда. Надежда на то, что она жива, быстро таяла. Она не сбежала из-за какого-то каприза и не потратила свое состояние на путешествия, не сказав об этом своим друзьям. Она просто исчезла. Поглощена. Гертруда навестила Тэлбота, чтобы попросить о помощи, и вернулась в гневе и слезах. Верный и любящий друг изменился. В лучшем случае он казался равнодушным и раздраженным ее вопросами. В худшем — грубым и пренебрежительным. Он сказал, что не слышал от Сирены ни единого слова с тех пор, как взял на себя хлопоты по организации ее дорогостоящего перелета, и что, после ее исчезновения он, конечно, навел справки и не нашел ничего «существенного». Когда она его подтолкнула, он неохотно рассказал о том, что она путешествовала с чернокожим туземцем. Лицо Тэлбота было кислым и напряженным, когда он рассказывал Гертруде подробности. Никаких следов этого человека найти не удалось. Имя на билете было вымышленным, а его местонахождение неизвестно. Куда бы они ни исчезли, было очевидно, что они исчезли вместе. Тэлбот больше ничего не мог сделать. Сирена сама принимала решения, и не его дело совать нос в чужие дела. Он подозревал, что она сбежала с континента, но куда, оставалось только гадать.

Провожая Гертруду до дверей своего элегантного, строгого кабинета, он ехидно добавил:

— Тот, кто «стал туземцем», не может рассчитывать на сочувствие у себя на родине или у тех, кто считал себя ее друзьями.