Катя

Каково же это: жить с тем, кого терпеть не можешь? А я вот знаю. Но ничего, я испорчу ему жизнь, чтобы мёдом не казалась.

Я попыталась представить его руки на руле. Крупные руки, сбитые костяшки — такие же, как у меня. Он учил меня бить, когда мне было семь. Поставил свои ладони в перчатках перед моим лицом и сказал: «Бей сюда, мелкая, не бойся, не больно». Он всегда так говорил. «Не бойся, не больно». Врал, конечно. Но я верила.

Я стояла в коридоре больничной реанимации, и стены там были выкрашены бледно-зелёной краской, будто оттенок дохлой травы помогает пережить горе. Смешно. Под ногами был линолеум, затоптанный до матового блеска тысячами ног в уличной обуви, и каждая царапина на нём, каждый чёрный след от подошвы хранили чью-то потерю, чью-то истерику, но и чью-то радость.

Женщина в халате закончила говорить. Она смотрела на меня с той профессиональной жалостью, которую выдают после курсов повышения квалификации вместе с удостоверением.

— Можете попрощаться, — сказала она. — Тело ещё здесь.

Слово «тело» резануло по ушам. Не брат. Не Руслан. Не человек, который вчера вечером звонил мне и говорил: «Всё норм, сеструха, после гонок куплю чего-нибудь вкусного». Тело. Я покачала головой. Не потому что не хотела прощаться. Потому что не могла. Потому что если бы я зашла в ту комнату и увидела его — того, кто собирал меня в первый класс, пока мать была в запое; того, кто зашивал мне рассеченную бровь на кухонном столе, потому что скорая — это дорого; того, кто вставал между мной и отцовским ремнём, принимая удары на себя, — если бы я увидела его неподвижным, я бы не вышла оттуда. Или вышла, но тоже на каталке.

Врач понимающе кивнула. Они все понимают. Не впервые здесь такое происходит.

Я прислонилась спиной к стене. Холод пробирался сквозь тонкую кофту, и я чувствовала каждый кирпич за побелкой. Но мне не было холодно. Мне вообще ничего не чувствовалось. Идёшь, дышишь, моргаешь — а зачем? Смысл жизни резко оборвался, и я не знала, куда себя деть. Что теперь будет?

В коридор зашли тётя Вера и дядя Коля.

Я узнала её по шагам. Торопливым, с лёгким шарканьем правой ноги — точь-в-точь как у моей матери. Сестрички, блин. Тётя Вера — младшая. Трезвая, в отличие от мамы, которая уже два года как потеряла человеческий облик и живёт где-то с очередным собутыльником. Но трезвость не делала Веру лучше. Просто она выбрала другую форму бегства: мужика, который поднимал на неё руку по пятницам, и телевизор, который орал с утра до ночи.

— Катенька! — голос у неё высокий, с придыханием, как у актрисы в дешёвом сериале. Бесит это лицемерие. Она кинулась ко мне с распростёртыми руками, и от неё запахло пирожками с капустой. — Девочка моя, бедная...

Я позволила себя обнять. Потому что сопротивляться — это движение, а каждое движение сейчас требовало решения, а каждое решение — мысли, а каждая мысль возвращала меня к нему, к Руслану, к его лицу за секунду до... Я не хотела туда возвращаться. Поэтому я стояла смирно, как манекен. Её пухлые ладони гладили меня по спине, между лопатками.

— Вера, не надо её тискать, — раздался голос дяди Коли. Он стоял в двух шагах, заложив руки за спину. Широкий, краснолицый, с вечной одышкой, которая свистела в горле при каждом выдохе. Глаза маленькие, поросячьи, бегали по сторонам. Я знала этот взгляд. Он таким же смотрел на материну квартиру, когда та укатила в другой город к новому хахалю. И удалось ведь тогда прибрать квартирку. — Дай ребёнку воздух.

Тётя Вера отстранилась, но руки не убрала, а продолжала держать меня за плечи.

— Ты как, дочка? Сказали уже?

— Сказали.

— Царствие небесное Русланчику, — тётя перекрестилась мелко, губы зашевелились, отсчитывая молитву, в которую она сама не очень верила. — Молодой какой был, ах ты господи. И за что? За какие грехи?

Грехи? Брат бы самым святым в этой семейке! Если и отвечал он за какие-то грехи, так это за долги нашей матери. Дядя Коля невнятно что-то пробормотал, наверное, наигранную поддержку. Я посмотрела на его ботинки. Кожзаменители, стоптаны на внешнюю сторону, потому что у него плоскостопие. Он их каждую осень покупал на рынке, по акции. Руслан как-то подарил ему нормальные туфли на день рождения. Дядя Коля продал их через неделю.

Я отвела взгляд в сторону. На дверь в дальний коридор, где кто-то оставил синюю тряпку на батарее. На табличку «Кабинет заведующего отделением» — буквы выцвели, пластик потрескался. На свои руки. Костяшки были сбиты в кровь — ещё со вчерашней тренировки. Я даже не перевязала их. Зачем? Брат всегда говорил: «За собой смотри, дурында. Я не всегда же рядом буду». Кто же знал, что это так быстро осуществится…

— Кать, ты не переживай, — тётя Вера сжала мои пальцы, и я почувствовала, как её мягкая, влажная ладонь соприкоснулась с моими шрамами. — Мы тебя не бросим. Квартира Руслана, конечно… Прописка там твоя, никуда она не денется. А мы... мы присмотрим.

Дядя Коля подошёл ближе.

— Вера дело говорит. Куда ж ты одна-то? Семья должна быть рядом. Поживёшь у нас, хоть какая-то опора.

Опора. Я чуть не засмеялась ему в лицо. Опора — это когда Руслан тащил меня из школы на закорках, потому что я подвернула ногу на физре, а вызвать такси было не на что. Опора — это когда он в семнадцать лет пошёл на стройку, чтобы я не ходила в обносках. Опора — это когда он умер, потому что ему нужно было прокормить меня, поступить некуда, кроме как в гонщики.

А эти двое… Я могла выплюнуть им в лицо всё, что думаю. Про то, как тётя Вера на прошлом Новом году напилась и рыдала, что муж её бьёт, а Руслан сидел и слушал, а потом отвёз её домой и тихо сказал дяде Коле: «Ещё раз тронешь — я тебя по стенке размажу». Про то, как эти двое клянчили у брата то на ремонт, то на зубные протезы, то на летнюю резину, а сами тратили пенсию на игровые автоматы в подвале. Про то, что опора из них — как из говна пуля.

Но я молчала. Потому что внутри меня сейчас зияла пустота размером с брата. И пока эта пустота не заполнится чем-то другим — яростью, ненавистью, чем угодно, — я буду молчать и кивать.

— Спасибо, — сказала я.

Тётя Вера расплылась в улыбке.

— Ну и умница. Договорились. Документы там всё оформим, опеку нормальную возьмём. Ты не бойся, мы ж родные.

«Родные» — это слово она произнесла с особым смаком, растянув гласные, будто пробовала на вкус.

Дядя Коля уже достал телефон. Я видела, как он листает контакты, и поняла: он звонит тем, кто поможет оформить опеку. Быстро. Пока я ещё в шоке. Пока не очухалась.

Они увели меня из больницы.

Я шла между ними, и тётя Вера крепко держала меня под локоть. Смешные, куда я сейчас сбегу-то в таком состоянии? Дядя Коля топал сзади, громко сопел, переговаривался с кем-то по телефону вполголоса: «Да, документы... Нет, брат погиб, она одна осталась... Двушка...» Я слышала каждое слово, но они не достигали сознания.

Я вышла на крыльцо, и мелкий холодный дождь ударил в лицо. Апрельская морось забивалась за воротник, стекала по позвоночнику, собиралась каплями на ресницах. Я не подняла капюшон. Пусть. Пусть промокну до последней нитки. Может, я хотя бы заплачу — слёзы смешаются с дождём, и никто не заметит.

Ярость на того, кто бросил Руслана. Кто ушёл в свою чистую, стерильную жизнь, надел дорогой костюм и забыл, с кем начинал. Кто даже не приехал прощаться. Или приедет? Мне было всё равно. Но ненависть к нему оказалась единственным, что имело вкус.

Артур

Я прибежал через сорок минут.

Сорок минут — это вечность. Особенно когда человек, которого ты знал половину своей жизни, резко покинул тебя.

Я никогда не нарушал скоростной режим. Никогда не выезжал на встречную полосу. Никогда не садился за руль после алкоголя. Я был законопослушен до зубного скрежета, потому что знал: цена ошибки — чья-то жизнь. Но в тот день я гнал. Семьдесят на тридцатикилометровом участке. Проехал на жёлтый, хотя это был уже не жёлтый, а красный. Сигнал другого водителя я не услышал.

Парковка у больницы была забита под завязку. Я бросил машину прямо перед входом, перекрыв выезд скорой. Колёса заехали на газон, рыхлая апрельская земля чавкнула под тяжестью внедорожника. Я выскочил, даже не заглушив двигатель. Плащ остался в салоне. Туфли скользили по мокрым ступеням, и я едва не полетел вниз спиной — успел схватиться за перила, сдирая кожу с ладони. Мне было плевать.

Внутри пахло хлоркой, влажными половыми тряпками. Я знал, куда бежать. Третья городская, реанимация, второй этаж, конец коридора. Я был здесь однажды, когда вёз Руслана, ведь он сломал руку в одной из стычек с гонщиками — тогда мы приезжали зашивать рассечённую бровь, смеялись, шутили с медсестрами.

Сейчас было не до смеха.

Табличка «Посторонним вход воспрещён» встретила меня на полпути. Я не сбавил шага. Какая-то медсестра — молоденькая, с испуганными глазами — попыталась меня остановить, выставив вперёд руки: «Мужчина, вы куда, туда нельзя!» Я посмотрел на неё. Мои серые глаза, в которых обычно читалось спокойствие и контроль, в тот момент горели холодным огнём. Я сказал: «Я брат погибшего». Ложь. Но какая разница? Сестра отступила, прижалась спиной к стене, пропуская меня.

Коридор был пуст. Я пробежал до конца, заглянул в палату реанимации — койки пустовали, простыни были смяты, но никто не лежал. Я развернулся. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах — будто меня самого сбила та фура.

Из подсобки вышла пожилая санитарка в застиранном халате. Лицо у неё было усталое. Она посмотрела на меня без всякого интереса — повидала таких, прибегающих, мечущихся.

— Вы к кому? — спросила она равнодушно.

— Руслан Ларин, — выдохнул я, и голос сел, превратился в хрип. — Авария сегодня.

Санитарка медленно, тяжело кивнула, как будто её голова была налита свинцом.

— Только увезли, — сказала она и махнула рукой в сторону лестницы. — В морг спустили. Родственники ваши? Девушка, женщина с мужчиной. Минут десять назад вышли.

Катя?.. Я развернулся и побежал обратно.

Серые стены мелькали перед глазами, я слышал собственное дыхание. Шея затекла от напряжения, челюсть сжалась так, что зубы заныли — я даже не заметил, когда это произошло.

Я вылетел на крыльцо и увидел их.

Старая серая «Лада». Ржавые колёсные диски, наклейка «Уступи дорогу» на заднем стекле. Тётя Вера — я узнал её по фотографиям, которые Руслан показывал, когда жаловался на родственников. Короткая стрижка, пёстрый плащ в цветочек, сапоги на низком ходу. Она что-то говорила, наклоняясь к задней двери. Дядя Коля в старой дублёнке уже сидел на водительском месте, вставив ключ в замок зажигания. И она.

Катя.

Я видел её всего несколько раз в жизни. В первый раз — восемь лет назад, мелкая вихрастая девчонка с разбитой коленкой и злым взглядом. Она тогда спросила: «Ты кто такой?», и Руслан засмеялся: «Это мой друг, он хороший». Она не поверила. Во второй раз — пять лет назад, она уже была подростком, провожала брата взглядом исподлобья, когда тот выходил из подъезда. Я сидел в машине и видел в зеркале заднего вида, как она стоит у окна, прижав лоб к стеклу. Всегда раздражала девчонка… Руслан из-за неё упахивался и жизни не видел. Ни отношений, ни дня покоя. Вечно ему проблемы устраивала, а он и не жаловался.

И вот сейчас третья встреча.

Я увидел её спину. Хрупкие плечи, обтянутые серой кофтой, ткань намокла и прилипла к телу, обрисовав острые лопатки. Тонкая шея, на которой проступали позвонки. Такая хрупка, худая, и теперь никому ненужная. Волосы мокрые, слиплись в тёмные сосульки, свисали до середины спины. Она шла к машине нехотя, ноги волочились, будто тащили за собой невидимые гири. Тётя Вера легонько подталкивала её в спину.

Я хотел крикнуть, но губы не слушались. Горло сжала судорога, и единственное, что вырвалось наружу, — короткий, беззвучный выдох.

Дядя Коля захлопнул заднюю дверцу «Лады», и силуэт Кати внутри уже темнел за мутным стеклом. Мотор кашлянул и завёлся с третьей попытки. Машина отъехала от бордюра, колёса зашумели по лужам, и грязная вода разлетелась в стороны веером брызг.

Серая «Лада» свернула за угол и исчезла.

— Друг, — сказал я вслух. — Я выполню обещание.

Капля скатилась по щеке. По подбородку. Упала на белоснежный воротник рубашки, оставив тёмное пятно. Дождь или слеза — кто теперь разберёт.

— Твоя сестра ни в чём нуждаться не будет.

Катя

Хоронить брата — это как стоять на краю собственной жизни и смотреть, как она осыпается вниз мелкими осколками. Ничего не изменить. Ничего не вернуть. Можно только стоять, вцепившись ногтями в ладони, и смотреть, как земля сыплется на крышку гроба, глухо ударяясь о дерево, и этот звук въедается в память навсегда.

Дождь не прекращался третьи сутки. Екатеринбургское небо нависло над кладбищем серой пеленой. Я стояла у края свежей могилы, и глина под ногами хлюпала, превращаясь в жидкую кашу. Туфли промокли насквозь, но я не чувствовала холода.

Гроб медленно опускали. Промёрзшая земля никак не хотела его принимать, и рабочие возились с верёвками, чертыхаясь вполголоса. Руслан заслужил всё самое лучшее, что есть в этом гребаном мире, а получил яму на Северном кладбище, горсть комьев мёрзлой глины и венок из пластиковых цветов, который уже через неделю выцветет и сломается.

Я не бросила ту горсть. Я сжимала её в руке так сильно, что ногти впились в ладонь, смешивая землю с кровью, потому что снова разбила костяшки вчера на тренировке. Тренер сказал: «Кать, ты себя не жалеешь. Так нельзя». А зачем себя жалеть? Тот, ради кого я согласна была бы осторожничать, лежит сейчас внизу. И ему уже всё равно. Ему больше никогда не будет больно, холодно, страшно.

Священник — молодой, с жидкой рыжеватой бородёнкой и красными от постоянного холода руками — бормотал что-то про царствие небесное и про то, что смерть есть обретение вечной жизни. Я слушала его голос, но слова не достигали сознания. Обретение чего? Покоя? У Руслана никогда не было покоя. Он гонял по ночам на своей убитой машине с пробитым глушителем, чтобы я могла есть нормальную еду, а не лапшу три раза в день. Он вставал в пять утра, тащился через весь город, чтобы отвезти меня на тренировку, потому что боялся — вдруг я одна не дойду, вдруг что-то случится. Он засыпал за рулём на светофорах и никогда не жаловался. Ни разу.

Я не верила в бога. Руслан тоже не верил. Но почему-то мы оба носили крестики. Он — потому что бабушка заставила перед смертью. Я — потому что он попросил. Сказал тогда, три года назад: «Надень, дурында, пусть будет. Хуже не сделает».

Людей на похоронах было мало — человек десять, не больше. Я пересчитала их механически, просто чтобы занять голову чем-то, чтобы не думать. Тётя Вера с дядей Колей — эти двое держались чуть в стороне, перешёптываясь и поглядывая на меня. Две соседки из общежития, где мы раньше жили, — пожилые бабки, которые вечно лезли не в своё дело, но хотя бы принесли с собой живые гвоздики. Тренер из моего зала — дядька лет сорока, битый жизнью, с разбитыми бровями и огромными ладонями, который молча постоял у гроба, покачал головой и отошёл в сторону. Пара ребят с автостоянки, где Руслан подрабатывал — молодые, хмурые, видно было, что им неловко и они не знают, куда деть руки. И всё.

У брата не было девушки — не успел. Не было близких друзей, потому что все его друзья остались в прошлом, когда он ушёл в гонки. Или он их отшил сам — не хотел, чтобы кто-то видел, как он выживает. Или они отшили его — перестали звонить, когда поняли, что денег взаймы он больше не даёт. Я не знала. Я знала только одного человека, который должен был стоять здесь, у этой могилы, плечом к плечу с нами. Лучший друг, мать его. Тот, о ком Руслан говорил с болью в голосе, когда был пьян. «Артур выбился в люди, — шептал он тогда, глядя в потолок нашей съёмной однушки. — А я так и остался. Ни туда, ни сюда».

Тот, кто не пришёл. Или ещё не пришёл? Я оглянулась на кладбищенские ворота — там было пусто. Только серый бетон и хлещущий по лужам дождь.

Тётя Вера подошла ко мне, когда священник закончил и люди начали потихоньку расходиться. Она вытирала сухие глаза мятым платочком и вздыхала так театрально, будто репетировала эту роль всю жизнь. Жалкое зрелище, слёз-то не было. Я заметила это сразу, потому что сама не могла заплакать и искала в других подтверждение, что это нормально — стоять у могилы брата с сухими глазами. Тётя Вера смотрела на меня, и в её взгляде читалась жалость, от которой хотелось блевать.

— Катенька, — начала она. — Мы тут с дядей Колей подумали. Квартира Руслана пустует. Ты же всё равно к нам переезжаешь, зачем добру пропадать? Покупатель есть, хороший, триста тысяч дают.

Сначала я не поняла. Слово «квартира» долетело до моего сознания с задержкой. Триста тысяч. Она сказала триста тысяч. Прямо здесь. Прямо сейчас. Над свежей могилой.

— Что? — переспросила я неуверенным голосом. А вдруг послышалось? Не могут же они быть настолько наглыми и бессовестными.

— Квартира, говорю, — тётя Вера не заметила моего тона — или сделала вид, что не заметила. — Руслана. Трёшка, хоть и в хрущёвке, но район нормальный, Транспорт ходит. Мы её продадим, а деньги поделим. Тебе, конечно, часть отойдёт. Мы ж не жадные, мы по-родственному.

Не послышалось. Она улыбалась, стоя в трёх шагах от могилы. Тело ещё не остыло… И она улыбалась. Она обсуждала недвижимость. Здесь… Жар подступил к вискам. Я чувствовала, как недовольство и прочие эмоции нахлынули сразу вместе. Так резко, что я просто не могла это подавить.

— Ты, гнида, серьёзно? — сказала я тихо. Голос не дрожал, только внутри поднималась та самая волна, которую я ждала несколько дней. — Ты сейчас, блин, серьёзно? Прямо здесь? Прямо сейчас?

— Катя, не выражайся, — тётя Вера сделала шаг назад, будто я могла ударить. А я могла. Очень могла. — Мы по-хорошему, мы заботимся…

— Заботитесь?! — я повысила голос, и он разнёсся по пустынному кладбищу, ударившись о памятники. Люди обернулись. Тренер замер у входа, соседки зашептались. — Ты пришла на похороны моего брата, чтобы обсудить продажу его квартиры? Ты вообще человек?

Дядя Коля, который до этого курил в стороне, загасил окурок о ближайший памятник и тяжёлой поступью направился к нам. Лицо у него было красное, налитое кровью, маленькие глазки сошлись к переносице.

— Ты, соплячка, поаккуратнее с тётей разговаривай, — сказал он. — Мы заботимся о тебе, а ты…

— А вы заботитесь о квартире, — перебила я, не дав ему договорить. — О квартире, в которой Руслан жил. В которой он спал. В которой он ел свой чёрствый хлеб и считал копейки, чтобы я не ходила голодная. Вы хотите продать его жизнь за триста тысяч.

— Рынок сейчас такой, — вставила тётя Вера, и я чуть не засмеялась ей в лицо. Рынок. Она говорит о рынке. У могилы её родственника.

— Валите отсюда, — сказала я. Чётко, по слогам, как учили на тренировках: короткие команды работают лучше всего. — Оба. Валите, пока я не забыла, что мы родственники.

Дядя Коля шагнул вперёд.

— Ты кому говоришь? — он почти кричал. — Мы — твоя семья! Ты никто без нас! Сирота, мать твою, у тебя никого нет, кроме нас!

— Да пошли вы, — выплюнула я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как каждая клетка тела наполняется желанием ударить, разорвать, уничтожить. — Родственники? Вы, которые ни разу не помогли, когда Руслан пахал в три смены? Вы, которые клянчили у него деньги на новый телевизор, на новый диван, на путёвку в Анапу? Вы, которые меня на день рождения ни разу не поздравили за все семнадцать лет? Какие вы, чёрт возьми, родственники? Вы — стервятники.

Голос сорвался, но я не заплакала.

— Катя, замолчи! — тётя Вера побледнела, её губы задрожали. — Мы сейчас уйдём, и ты будешь одна. Вообще одна. Поняла? Никому ты не нужна.

— Идите, — я кивнула в сторону ворот. — Идите уже. Без вас тошно.

Дядя Коля не ушёл. Он стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. А потом — я увидела это краем глаза — его рука взметнулась вверх. Он замахнулся. На меня. На девчонку. На глазах у всех.

Я не успела ни уклониться, ни заблокировать. Я просто замерла, глядя на его широкую, корявую ладонь, которая летела прямо в моё лицо. Во рту появился привкус крови — я прикусила щёку от напряжения. Тренер крикнул что-то издалека. Тётя Вера взвизгнула.

Мысли смешались, обдумывая, как поступить. Остановить? Отбить? Уклониться и ударить? Но удар не пришёлся.

Чья-то рука — длинные пальцы, безупречный манжет, сверкнувшая запонка — перехватила дяди Колино запястье в миллиметре от моей скулы. Перехватила и замерла. Пальцы, сжавшие руку дяди Коли, не дрожали. Они были стальными, как захват профессионала.

Я подняла глаза.

Артур стоял в двух шагах от меня. Чёрное пальто — длинное, из дорогой ткани, которая не блестела от дождя, а впитывала его в себя, становясь ещё чернее. Лицо с резкой линией челюсти, которую он едва заметно сжимал, сдерживая эмоции. Серые спокойные глаза, как поверхность замерзшего озера. С них скатывались капли дождя, но он, кажется, не замечал этого.

Я не видела его пять лет. Пять лет. И вот — встреча на кладбище. Под дождём. У могилы нашего общего мёртвого друга.

Он смотрел не на меня, а на дядю Колю — тем взглядом, которым смотрят на мусор на обочине. На раздавленную крысу. На нечто, не заслуживающее даже презрения.

— Отпустите её, — произнёс Артур. Ни тени угрозы в интонации, но от этого спокойствия становилось почему-то ещё страшнее, чем от дяди-Колиного крика.

— Ты кто такой? — прохрипел дядя Коля, дёрнул рукой, пытаясь освободиться, — не вышло. Артур держал крепко, не больно, но так, что любое движение отдавалось бы неприятным хрустом. — Проваливай, пока цел.

Артур не двинулся с места. Он перевёл взгляд на меня — мельком, на долю секунды — и я увидела в его глазах что-то вроде… усталости. Или раздражения. Или того и другого одновременно.

— Катя, — сказал он. — Ты в порядке?

Это прозвучало как формальность. Как вопрос, на который он уже знает ответ, но обязан спросить. И меня это взбесило.

— Иди ты, — ответила я. Голос дрожал — от холода, от ярости, от всего сразу. — Какого хрена ты здесь делаешь?

Но он не ответил. Потому что дядя Коля, униженный тем, что какой-то выскочка перехватил его руку перед всей этой публикой, замахнулся второй. Свободной. И его кулак полетел в мою сторону.

Артур резко отпустил его запястье и в тот же миг его рука снова взметнулась вверх, блокируя удар. Теперь он держал дядю Колю за обе руки, и тот висел в его хватке, как мешок с картошкой, беспомощный и красный от злости.

— Ещё раз, — произнёс Артур, и в его голосе наконец-то появилась сталь. — Ещё раз поднимете на неё руку — вы оба сядете. Я лично прослежу. У меня есть знакомые и в прокуратуре, и в суде. Вы не выйдете.

Он отпустил дядину руку — медленно, с брезгливым отвращением. А затем, не глядя на него, достал из кармана пальто белый идеально сложенный платок, и тщательно вытер пальцы. Потом отряхнул манжеты, будто стряхивая с себя пыль. Поправил запонку на правом рукаве.

Я смотрела на эти движения, и внутри меня кипели две вещи: изумление и ненависть. Поровну. Пятьдесят на пятьдесят. Нашёл же время выделываться… Слов нет.

Дядя Коля отошёл на шаг, потирая ушибленные запястья. Тётя Вера прижалась к нему, как будто он мог её защитить. Смешно, когда сам только что получил урок от мужика в дорогом пальто.

— По какому праву? — прохрипел дядя Коля. — Ты кто такой, чтобы нам указывать? Ты вообще кто?

Артур не ответил. Он медленно, с достоинством человека, который привык, что каждое его слово имеет вес, достал из внутреннего кармана пальто сложенный лист бумаги и развернул его. Показал всем и зачитал, как в зале суда:

— Согласно завещанию Руслана Алексеевича Ларина, составленному и заверенному нотариально за три года до его смерти, я, Артур Сергеевич Белов, назначен законным опекуном его несовершеннолетней сестры, Екатерины Алексеевны Лариной, до достижения ею совершеннолетия или до наступления её полной дееспособности.

Мир перестал существовать.

Слова долетали до меня, как через толщу воды — искажённые, замедленные, неправдоподобные. Опекун. Он — опекун. Этот человек — мой опекун. Тот, кого Руслан ставил мне в пример, когда я приносила двойки из школы. Тот, на кого брат смотрел снизу-вверх, с этой своей грустной, безнадёжной завистью. Тот, кто ушёл в свою элитную жизнь и даже не оглянулся.

— Что? — выдохнула я. Одно слово. В нём было всё — и шок, и ужас, и неверие.

— Вы не можете! — взвизгнула тётя Вера. Её лицо покрылось красными пятнами, как у аллергика. — Мы — её родственники! Ближайшие! Мы оформим опеку быстрее! У нас есть права!

— У вас, — Артур на секунду задержал на ней взгляд, и та осеклась, — нет ни жилплощади, пригодной для проживания несовершеннолетней. У вас нет постоянного официального дохода. У вас нет положительной характеристики с места работы — потому что вы нигде не работаете. У вас, — он перевёл взгляд на дядю Колю, — есть административные правонарушения и вызовы полиции по факту семейного насилия. Абьюзерам не дают опеку, господин Ларин. Я, в отличие от вас, имею официальное место работы, собственное жильё в центре города и безупречную репутацию. Опека встанет на мою сторону. Апеллировать не советую — проиграете. И пошлину не вернут.

Он улыбнулся. Холодно, вежливо, абсолютно безэмоционально. Улыбка адвоката, который только что разобрал оппонента на цитаты. Я даже поаплодировать захотела, ведь он их сделал! Но, чёрт… Он не может быть моим опекуном. Кто угодно, только не он.

Тётя Вера и дядя Коля сдулись. Это было видно физически — они как будто потеряли ту злую, подленькую уверенность, которая держала их на плаву. Тётя Вера открыла рот, закрыла, снова открыла. Дядя Коля побагровел ещё сильнее, сжал кулаки, но ударить не посмел. Он посмотрел на Артура, потом на меня, потом на могилу Руслана, и сделал шаг назад.

— Пойдём, Вера, — сказал он с каким-то всхлипом в голосе.

— Но квартира… — пискнула тётя Вера.

— Потом, — рявкнул дядя Коля, и в его голосе впервые за сегодня прозвучала настоящая злость — не на меня, не на Артура, на собственную беспомощность. На то, что какой-то выскочка в дорогом пальто разбил их планы в пух и прах. — Всё, Вера. Пошли.

Он схватил её за локоть и потащил к выходу. Тётя Вера семенила за ним, то и дело оборачиваясь, бросая на меня взгляды жалости, злобы и какого-то недоумения. Она не могла понять, что сейчас произошло. Я — тоже.

Они скрылись за кладбищенскими воротами. За ними потянулись и остальные — соседки, работяги. Только тренер задержался, посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Артура, покачал головой, неодобрительно цокнул и тоже ушёл, нахлобучив капюшон.

Мы остались вдвоём. Я и он. Мой новый опекун.

Дождь усилился. Тяжёлые капли барабанили по чёрному зонту Артура, по моей непокрытой голове, по свежему холмику могилы, превращая глину в жижу. Я стояла и смотрела на этого человека. На его безупречное пальто, на котором не было ни одного пятна, даже после драки с дядей Колей. На его ледяные глаза, которые смотрели сквозь меня. На его спокойное, абсолютно безмятежное лицо, будто ничего не случилось. Будто он просто пришёл на светский раут, а не на похороны лучшего друга.

— Ты, — прошептала я. — Что ты сделал?

— То, что должен был, — ответил он.

И тогда меня накрыло.

Я не помнила, как подошла к нему. Не помнила, как вцепилась пальцами в лацканы его пальто. Помню только, что ткань под пальцами была мягкой, и что Артур даже не шелохнулся. Он стоял, как статуя, позволяя мне делать со своим пальто всё, что я захочу. И это бесило ещё больше.

— Ты кем возомнил себя? — прошипела я, глядя куда-то в его подбородок — в глаза я смотреть не могла. — Ты кто такой, чтобы распоряжаться моей жизнью? Ты бросил его, бросил нас, а теперь являешься в своём чёртовом пальто и раздаёшь указания?

Он молчал. Только смотрел сверху-вниз, этот чёртов высокомерный взгляд.

— У меня даже слов нет, насколько ты гадок и омерзителен, — выплюнула я, чувствуя, как слёзы и ярость подступают к горлу. — Ты — лицемер. Ты — предатель. Ты — ничтожество, которое вспомнило о нас только после того, как Руслан сгнил в земле. Где ты был? Где ты был, когда он пахал на стройке? Где ты был, когда он влез в гонки? Где ты был, когда он умирал в больнице?

Я дышала тяжело, сбивчиво. Мои пальцы впивались в ткань его пальто так сильно, что побелели костяшки — те самые, сбитые в кровь, незажившие. На белой ткани проступили бурые разводы. Капли крови с моих рук.

— Закончила? — спросил Артур.

Он мягко, но непреклонно убрал мои руки. Сделал это так аккуратно, но с явным отвращением. А потом достал из кармана тот самый белый платок — испачканный после дяди Коли, но всё ещё белый — и протёр лацканы. Какой же чистоплюй…

— Твой брат был идиотом, — сказал он, и у меня перехватило дыхание от его наглости. — Идиотом, раз лез в долги, чтобы тебя обеспечить. Идиотом, потому что отказался от моей помощи. Идиотом, потому что решил, что справится сам.

Я открыла рот, но он продолжил, и в его тоне появились нотки стали:

— Но он хотел, чтобы ты жила. Чтобы ты нормально жила. Поэтому, — он сунул платок обратно в карман, — завали рот, садись в машину и не устраивай истерики.

— Иди ты. Лучше я пойду к тем гнидам. С ними хоть понятно — они мрази, но они открытые мрази. Не притворяются. А ты… Ты хуже. Ты притворяешься героем.

Я развернулась и пошла к выходу. Шаг, второй, третий. Чёрное платье прилипло к ногам, туфли хлюпали по грязи, волосы слиплись в мокрые сосульки и хлестали по лицу. Я чувствовала его взгляд на своей спине, но он не окликнул меня. Не побежал следом. Просто стоял под дождём, и я знала — он смотрит.

Я вышла с кладбища. Дождь хлестал по лицу, смешивался с грязью на асфальте, заливался за воротник. Я свернула на аллею, потом на тропинку между старых могил — я знала здесь каждый угол, потому что мы хоронили тут бабушку пять лет назад. Я шла и чувствовала, как дрожат колени. От ярости. От унижения. Оттого, что этот человек — этот чёртов адвокат с его запонками и платочками — только что спас меня. И я ничего не могла с этим сделать.

Артур остался позади. Чёрная фигура под чёрным зонтом, застывшая посреди серого кладбища.

Артур

Она ушла.

Я смотрел, как её худая фигура в чёрном платье — слишком тонком для такой погоды, облегающем, и явно не по погоде — исчезает за кладбищенскими воротами, проваливается в серую пелену дождя. Вокруг — мокрые надгробия, пластиковые венки, глина под ногами.

Я не хотел этого. Я не хотел быть здесь, не хотел иметь с ней дело, не хотел влезать в эту историю, от которой за версту разило безысходностью. У меня были свои планы, свои дела, своя жизнь — чёткая, подчинённая логике и контролю. И вот теперь всё это летело в тартарары. Потому что я обещал. Руслану. Мёртвому другу, который при жизни отказался от всех моих попыток помочь.

Я перевёл взгляд на могилу. Свежий холмик, присыпанный еловыми ветками, чтобы земля не размылась дождём. Дешёвый венок из пластиковых цветов — алые розы, яркие, неестественные. И крест — деревянный, некрашеный, который сгниёт через год.

«Дурак, — подумал я, и это слово прозвучало в голове так отчётливо, будто кто-то произнёс его вслух. — Какой же ты был дурак, Руслан».

Платок, которым я вытирал пальцы после прикосновения к тому животному — дяде Коле — лежал в кармане. Я выброшу его, как только вернусь домой. Вместе с перчатками. И костюм отправлю в химчистку. Они мерзкие существа, и Кате с ними делать нечего.

Но она ненавидит меня. Это было видно невооружённым глазом — в том, как она вцепилась в моё пальто, как её глаза — красивые, между прочим, карие, с длинными ресницами — метали молнии, как она шипела, глядя в мою грудь, потому что в глаза смотреть не хотела. И правильно делает. Я бы тоже ненавидел себя на её месте. Чужой мужик, который возникает из ниоткуда, разгоняет родственников, предъявляет какие-то бумаги и заявляет, что отныне он здесь главный. Что она — его собственность.

Я не просил об этом. Но Руслан доверил мне самое дорогое — свою сестру. И я не мог отказать. Не имел права.

Внутренний карман пиджака оттягивал конверт с завещанием — заверенным, подписанным, зарегистрированным у нотариуса. Руслан принёс его сам. Зашёл в мой офис, положил на стол запечатанный конверт и сказал: «Если со мной что-то случится, позаботься о Кате». Я тогда засмеялся. Сказал: «Что с тобой случится, ты здоров как бык». А он посмотрел на меня своими грустными глазами — точь-в-точь как она сейчас, только без ненависти, с усталостью — и ответил: «Я гоняю по ночам, Артур. Рано или поздно кто-то не пропустит». Он знал. Чёрт возьми, он знал, что это случится. И ничего не сделал, чтобы предотвратить. Просто пришёл, оставил конверт и ушёл в свою гонку.

Я не уберёг его. Я не настоял, не заставил бросить это дерьмо, не влез в его жизнь с кулаками, как следовало. Я просто дал ему деньги — он отказался. Предложил работу — он сказал «подумаю» и пропал на месяц. Я сдался. Отступил. Ушёл в свою идеальную, стерильную жизнь и сделал вид, что меня не касаются его проблемы.

А теперь его девчонка — такая же гордая, такая же упрямая, такая же бешеная — стоит передо мной и плюёт мне в лицо ненавистью. И я заслужил.

Я постоял ещё минуту под дождём, глядя на могилу. Потом развернулся и пошёл к выходу.

Машина стояла у ворот — чёрный внедорожник, чисто вымытый утром, а сейчас забрызганный грязью из придорожных луж. Я сел за руль, завёл двигатель, включил печку на полную мощность. Салон медленно наполнялся теплом, пахнущим кожей и моим одеколоном.

Я достал телефон. Экран был мокрым, и я вытер его о край пиджака. Набрал помощницу.

— Марина, слушай внимательно. Подготовь все документы для опеки — мне нужно оформить всё в течение недели. И свяжись с участковым. Я отправлю адрес. Нужно перекрыть доступ в квартиру для посторонних. Сменить замки. Формальное основание — несовершеннолетняя под опекой.

— Слушаюсь, Артур Сергеевич, — ответила Марина. Она не задавала лишних вопросов. За это я её и ценил. — Что-то ещё?

— Да. Узнай всё про тётку и дядю — Вера и Николай Ларины. Мне нужно знать, с кем я имею дело.

— Будет сделано.

Я сбросил звонок и ещё раз взглянул на кладбище — на серые надгробия, на чёрные деревья, на низкое небо. Где-то там, за этим дождём, она сейчас идёт к остановке. Без зонта, без денег, в одном тонком платье. Промокнет до нитки, заболеет. И плевать ей, конечно. Такие, как она, не болеют — или болеют, но не подают вида. Как Руслан. Как все эти упрямые, гордые идиоты, которые предпочитают сдохнуть, но не попросить помощи.

Я мог бы поехать за ней. Забрать силой. Посадить в машину и увезти домой, чтобы не мёрзла. Но какой в этом смысл? Она всё равно сбежит. Сделает назло, просто чтобы доказать, что она свободна и никому ничего не должна. Лучше дать ей немного времени. Неделю. Пусть побудет в квартире брата, пусть привыкнет к мысли, что жизнь никогда не будет прежней. Пусть выплачет — если вообще умеет плакать — своё горе. А потом я приду и заберу её.

Я нажал на газ. Внедорожник выехал на трассу, и я направился в сторону центра, оставляя за спиной Северное кладбище, сосновый гроб и девчонку, которая только что назвала меня ничтожеством.

По дороге я прокручивал в голове события последних дней. Похороны. Завещание. Родственники — эти двое, готовые разорвать ребёнка ради трёхсот тысяч рублей за хрущёвку. И она — стояла над могилой, как статуя. Только сжимала кулаки так, что кровь капала на землю. Она бы точно не сдержалась, если бы я не подошёл. Началось бы побоище, но это неуместно было бы у могилы брата. Он бы не одобрил. Хотя…

Я должен доказать ей, что я здесь не для того, чтобы унижать её, а для того, чтобы она не повторила судьбу брата.

Должен. Но не хочу. И это, наверное, самое паршивое.

Когда я приехал в квартиру Руслана, дверь была уже открыта. Внутри горел свет — тусклый, желтоватый, от лампочки без абажура. Я вошёл без стука.

Катя сидела на полу посреди комнаты. Не на стуле, не на диване — на полу, скрестив ноги, как в детстве. Перед ней лежала стопка фотографий — старых, выцветших, с загнутыми краями. Она перебирала их дрожащими пальцами, с разбитыми костяшками, и не поднимала головы. Волосы всё ещё мокрые, платье всё ещё чёрное, на полу под ней расплывалась лужа.

— Я поменяю замки, — сказал я, закрывая за собой дверь. — Ключи будут только у тебя и у меня. Родственники сюда не войдут.

— Хорошо, — ответила она голосом без интонаций.

— Может, поедешь ко мне?

Она не ответила. Только резко хрустнула шеей, будто желала меня избить. Несносная девчонка… Подобное я видел ещё много лет назад, когда она была совсем мелкой с разбитыми коленками. Она стояла в дверях, провожала меня взглядом и хрустела шеей.

— Катя, — сказал я. — Ты слышишь?

— Слышу, — она подняла голову и посмотрела куда-то мимо меня, в стену, где висело зеркало. — Ты закончил? Можешь идти.

Я хотел что-то добавить. Сказать, что понимаю её боль. Что сам был сиротой. Что знаю, каково это — остаться одной без родителей, без брата, без надежды. Что я прошёл через это. Что я знаю, как страшно, как пусто, как хочется выть.

Но я промолчал. Слова сейчас были бесполезны — они отскакивали от неё, как горох от стены. Она не хотела меня слышать. И я не мог её заставить.

Я вышел из квартиры, защёлкнул старый замок, который открывался любой спичкой, и направился к выходу. На стенах были надписи — «Саша+Лена» в сердечке, «Здесь был Вован». Чужая жизнь, чужие проблемы.

Моя собственная жизнь превратилась в ад в ту секунду, когда я дал себе слово. И выхода не было.

Катя

Неделя в квартире брата стала моим личным чистилищем. Я заперлась здесь, как в клетке, и никто не имел права войти — ни тётя Вера со своим притворным беспокойством, ни дядя Коля с кулаками, ни этот дурацкий адвокатишка. Только я и стены, которые помнили Руслана. Только я и его вещи, которые ещё хранили его запах. Только я и пустота, которая с каждым днём становилась всё больше, разрасталась в груди, как раковая опухоль, и я ничего не могла с этим сделать.

Первые два дня я почти не вставала с пола. Сидела в углу комнаты, обхватив колени руками, и смотрела на фотографии. Их было много — Руслан в детстве, Руслан в армии, Руслан на фоне своей первой машины. Он везде широко улыбался, как будто не знал, что жизнь ему уготовила. Я перебирала эти карточки, и кончики пальцев немели от прикосновения к прошлому.

На третий день я поняла, что так не может продолжаться. Руслан не для того меня растил, чтобы я сдохла от голода в его квартире, уставившись в его же фотографии. Я поднялась и ощутила, как тело ломило от долгого сидения на полу, спина затекла, ноги занемели. Я налила себе стакан воды из-под крана, потому что бутилированная закончилась ещё вчера, и села за стол. На столе лежали счета. Квитанции за свет, за воду, за отопление. Апрель. Руслан обычно оплачивал их, и мне не приходилось думать о таком. Я взяла в руки бумажки и посмотрела на суммы. Не такие уж большие — тысячи три, не больше. Но у меня не было ни копейки.

Нужны были деньги. Я не собиралась клянчить у Артура — лучше сдохнуть. Не собиралась идти к родственникам — после того, что они устроили на кладбище, я скорее буду есть из помойки, чем переступлю их порог. Значит, нужно было работать. Но где? Школа после похорон дала мне неделю, чтобы прийти в себя. И правильно, учиться я всё равно не могла бы, голова не соображала, формулы по математике рассыпались в пыль, как только я пыталась открыть учебник. Устроиться официально — нереально, мне только исполнится скоро восемнадцать. Никто не возьмёт на нормальную работу без трудовой книжки. Оставались варианты: раздавать листовки на улице за пятьсот рублей в день, мыть полы в кафе по ночам или доставка.

Я выбрала доставку. Нашла объявление в интернете: требовались курьеры на велосипедах, платили за каждую доставку, никаких бумажек, никаких трудовых книжек, даже договор не нужен. Сделала звонок дрожащими пальцами, приехала в пункт выдачи — обычная квартира на первом этаже, заваленная коробками — взяла старую, заляпанную термосумку, от которой всё ещё пахло чужими заказами, и список адресов, нацарапанных на обрывке тетрадного листа.

Уже на следующий день я носилась по улицам, развозя суши и роллы, которые пахли так, что у меня сводило желудок от голода. Я не ела почти ничего — на обед перехватывала яблоко, найденное в холодильнике, на ужин — гречку, которую нашла в шкафу, запивая водой. Но деньги капали. Сначала мелко — по сто рублей, по двести, — потом, когда я освоилась и начала принимать заказы один за другим, по пятьсот, по семьсот. К вечеру пятницы у меня было три тысячи двести рублей. Ровно столько, сколько нужно на счета и немного на еду.

Я оплатила всё через терминал в соседнем магазине. Нажимала кнопки, смотрела на экран, и внутри поднималось что-то похожее на гордость. Я справилась. Сама. Без помощи этого чистоплюя в пальто, который, наверное, уже забыл о моём существовании и попивает свой кофе в стерильной квартире. Руслан бы мной гордился. Наверное.

Но ночами было тяжело. Когда город затихал, за окном переставал грохотать трамвай и смолкали пьяные голоса соседей за стенкой, в квартиру возвращалась тишина. Я лежала на кровати брата. На его простынях, которые я не стирала, на его подушке, где ещё сохранилась вмятина от его головы, вдыхала его запах, который с каждым днём становился всё слабее, вытеснялся моим, чужим, и чувствовала, как схожу с ума. Мне снились кошмары. В одном сне Руслан стоял на обочине трассы и махал мне рукой, улыбался своей кривой улыбкой, а я не могла остановиться, не могла выйти из машины. Я давила на педаль газа, а педаль проваливалась в пустоту. Я просыпалась в холодном поту, простыни были мокрыми, сердце бешено колотилось, и я до утра сидела на кухне, глядя в окно на серые панельные девятиэтажки, на редкие окна, где горел свет, и думала: почему он, а не я?

Тренировки стали моим спасением. Единственным местом, где я могла вырубить мозг. Вечером, после доставок, когда ноги гудели от педалей, а спина болела от тяжёлой сумки, я надевала спортивку — старую, драную, в которой ходила на ММА последние два года — завязывала шнурки, перетягивала волосы в тугой пучок и шла в зал. Туда, где пахло потом, и раздавался звон железа. Туда, где никто не задавал вопросов и не смотрел с жалостью.

Бойцовский клуб находился в подвале старой хрущёвки на окраине — низкие потолки, облупившаяся краска на стенах, зеркала в трещинах и запах сырости, который не выветривался даже летом. Но для меня это было лучшее место на земле. Там я могла бить. Бить грушу, бить мешки, бить по лапам, которые держал тренер. Бить до тех пор, пока руки не начинали дрожать от усталости, а лёгкие — гореть огнём, как после спринта на десять километров. Только тогда боль внутри затихала, хоть и ненадолго.

С тренером мы не виделись с того дня. Он приходил прощаться с Русланом, хотя знал его совсем мельком, всего несколько встреч. Просто уважал. Как и все, кто знал моего брата. Я переоделась в раздевалке, где воняло дешёвым освежителем и мокрыми полотенцами, вышла к рингу и встала напротив.

— Кать, ты в форме? Не передумала насчёт турнира?

— Нет, — ответила я, глядя куда-то в его кадык. — Я в порядке. Давай работать.

Он посмотрел на меня с сомнением — я видела это краем глаза, как он нахмурился, как дёрнул щекой, — но ничего не сказал. Тренер умный, он знал: когда девчонка с разбитым сердцем лезет в клетку, лучше не лезть к ней с расспросами.

Мы начали с разминки: прыжки через скакалку, тени, растяжка. Мои мышцы болели после доставок, ноги гудели, но я не жаловалась. Потом перешли к лапам. Я била. Апперкот снизу, хук с разворота. Удары сыпались один за другим, и тренер едва успевал подставлять ладони, переставлять ноги, чтобы удержать равновесие. Я не щадила себя. С каждым ударом из груди вырывался хрип, похожий на рык, и в этом рыке была вся моя боль, вся моя ярость, вся моя безнадёжность.

— Хорош, — сказал он через полчаса, когда я начала задыхаться. — Хорош, говорю.

Я остановилась. Пот капал с лица, смешиваясь с кровью — я снова разбила костяшки, старая привычка, от которой Руслан меня отучал, а я не слушалась. Тренер протянул мне грязное полотенце, и я вытерлась, морщась от того, как ткань царапает сбитую кожу.

— У тебя скоро турнир, — напомнил он, убирая лапы. — Региональный. Соперницы серьёзные, девочки из Челябинска, Перми, Тюмени. Ты готова?

Я жадно глотнула воды из бутылки, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло.

— Готова, — сказала я. И тихо добавила: — Руслан хотел, чтобы я выиграла. Мы сидели на кухне, он пил чай, а я рассказывала про подготовку. Сказал: «Ты сделаешь это, сеструха. Ты сильная. Я верю в тебя». Я не подведу.

Тренер кивнул. Он не спрашивал, как я собираюсь совмещать подготовку к турниру с доставкой и школой, потому что какая разница?

Каждый вечер я уходила из зала разбитой — синяки на рёбрах от ударов, которые я пропускала на спаррингах, ссадины на коленях, пальцы опухшие. Но я возвращалась. Снова и снова. Потому что только здесь я могла быть собой. Я могла злиться. Могла ненавидеть.

Я ненавидела всех. Дальнобойщика, который не пропустил Руслана на тракте. Организаторов гонок, которые наживаются на отчаянных парнях, готовых рисковать жизнью ради денег. Тётю Веру с её квартирными делами. Себя за то, что не уберегла, что не позвонила в тот вечер. И его. Артура. Этого чистоплюя, который возник на кладбище, раздал указания как в суде, и исчез в своём чёрном внедорожнике. Который даже не позвонил, не спросил, как я, есть ли у меня еда, не замёрзла ли я в этой дыре. Который, наверное, уже забыл обо мне, занятый своими важными делами, клиентами.

Как же я ошибалась.

В субботу, ровно через неделю после похорон, я развозила заказы. Дождь наконец-то кончился и выглянуло солнце. Я крутила педали, объезжая лужи, слушала музыку в наушниках — какой-то тяжёлый рэп под биты, — и ветер трепал выбившиеся из хвоста волосы. Я даже улыбнулась, когда довольный пузатый дядька в трениках дал мне чаевые: сотню рублей, которую тут же сунула в карман джинсов.

Я выезжала с парковки жилого комплекса, когда услышала звук мотора. Рёв мощного двигателя, который приближался слишком быстро, не вписываясь в размеренный ритм спального района. Я не успела среагировать. Чёрный внедорожник вылетел из-за угла, даже не притормозив на повороте, и резко подрезал меня. Я дёрнула руль в сторону, велосипед вильнул, заднее колесо соскользнуло в лужу, и я полетела на асфальт.

Боль взорвалась в колене и ладони одновременно. Я упала на правый бок, велосипед грохнулся рядом, цепь противно зазвенела о защиту. Наушники выпали, музыка оборвалась, и мир наполнился звуками улицы — гудки машин, крики ворон, чей-то далёкий смех. Я лежала на мокром асфальте, чувствуя, как содрана кожа на руке, как ноет ушибленное бедро, и смотрела на чёрный внедорожник, который остановился в двух метрах, перегородив полдвора.

Дверца открылась и из машины вышел Артур.

Я узнала его сразу по прямой спине, по идеальному чёрному пальто, по чёрному зонту, который он раскрыл над головой, хотя дождь давно кончился. Он был одет так, будто собирался на светский приём или на заседание в арбитражный суд, а не на улицу. Даже туфли были начищены до зеркального блеска, хотя вокруг была весенняя грязь и лужи.

Он посмотрел на меня. На меня, лежащую на асфальте, на велосипед с погнутым колесом и съехавшей цепью, на рассыпанный по земле заказ — коробки с суши, которые вылетели из термосумки и теперь валялись в луже, впитывая воду и превращаясь в неаппетитное месиво. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Села в салон, — сказал он спокойным голосом. Ни капли вины, ни извинения. — Тайминг горит.

Ярость накрыла меня с головой, как холодная волна. Внутри всё закипело, заклокотало, и боль в колене и ладони отошла на второй план. Я поднялась, морщась от того, как ноет ушибленная нога, как пульсирует содранная ладонь, и посмотрела на него снизу-вверх. Он стоял в своих идеальных туфлях на краю лужи, и я заметила, как он брезгливо отодвинул ногу, чтобы не замочить кожу. А я лежала в этой луже. Моя одежда была мокрой, волосы вымокли, ладони кровоточили, колено пульсировало так, что я с трудом сдерживала стон.

— Ты охренел? — выплюнула я, чувствуя, как голос срывается на крик. — Ты меня чуть не сбил! Чуть не убил, понимаешь?

Он не ответил. Вообще никак не отреагировал. Вместо этого достал из кармана пальто плотную пачку купюр, перетянутую резинкой, и бросил её в меня. Я, конечно же, не словила их, ибо нафиг надо! И купюры полетели на асфальт. Деньги шлёпнулись в лужу и сразу намокли, бумага потемнела, края завернулись.

— Возмещение штрафов, — сказал он, поправляя запонку на манжете. — За испорченный заказ.

Я смотрела на эти деньги, валяющиеся в грязной воде, на его ледяное, бесстрастное лицо, и внутри закипело такое, что я забыла о боли, забыла, где нахожусь, забыла, что мы на улице и нас могут видеть.

Вот он, чистоплюй ходячий. Вся его жизнь — это стерильный офис с кондиционером, фальшивые улыбки судьям и подзащитные бандиты с тугими кошельками. Он решает проблемы бумажками, пока нормальные люди вроде моего брата кровью и потом зарабатывают на хлеб. Он презирает таких, как я. Для него мы — маргиналы с окраин, дворовая грязь, которую можно отмыть деньгами. Он швыряет мне подачку, чтобы я не смела жаловаться. Чтобы я знала своё место. Чтобы убралась с глаз долой.

— Подавись своими подачками, адвокатишка! — закричала я, и мой голос разнёсся по двору, отражаясь от стен панельных домов. Я схватила пачку, разорвала резинку зубами, потому что пальцы не слушались, и швырнула купюры ему в лицо. Они разлетелись веером и закружились в воздухе. Красиво, когда бы я ещё такое увидела? Тысячные купюры летают… Некоторые упали в лужу, некоторые прилипли к его чёрному пальто, одна застряла в его аккуратно уложенных волосах. — Я не буду жить на деньги, заработанные на отмазывании бандитов! Понял? Никогда!

Артур не шелохнулся. Даже когда купюра приклеилась к его щеке, он не поднял руку, чтобы снять её. Только смотрел на меня спокойно, как на ребёнка, который устроил истерику в магазине сладостей. В его серых глазах не было ни гнева, ни обиды, ни даже удивления. Только холодная, бесконечная выдержка человека, который привык к тому, что люди швыряют в него всё, что угодно, и он стоит, как скала.

— Ты закончила? — спросил он, лениво стряхивая деньги с плеча.

— Нет, не закончила! — заорала я, чувствуя, как ярость подступает к горлу. Я подняла свой велосипед, он был тяжёлым, колёса заклинило, рама больно ударила по рёбрам, но я справилась. — Я тебя ненавижу! Ты слышишь? Ненавижу!

Я, хромая, пошла к его машине. К его чёрному, сияющему, чистому внедорожнику, который стоял на этом грязном дворе. Обошла его, задела зеркало заднего вида, оставляя грязный развод. И, прежде чем уехать, наклонилась, зачерпнула горсть ледяной, мутной воды из лужи и швырнула её в Артура.

Вода попала точно в цель. Я видела, как тёмные пятна расползаются по его белоснежной рубашке, по галстуку, по идеальному пальто. Капли стекали по подбородку, падали на лацканы. Он даже не моргнул. Только перевёл взгляд на мокрое пятно на груди, потом на меня.

— Это всё, что ты можешь? — спросил он тихо всё тем же ледяным голосом.

— Только начала, — ответила я, нажала на педаль и уехала, оставляя его стоять посреди улицы среди разбросанных денег, с мокрым пятном на рубашке и купюрой в волосах.

Чувствовала его взгляд на своей спине до самого поворота, до тех пор, пока не свернула за угол и не исчезла в лабиринте панельных пятиэтажек.

Артур

Она серьёзно швырнула в меня деньги? Настоящие деньги, которые я достал из сейфа утром, когда собирался на встречу с клиентом. Пятьдесят тысяч рублей, которые предназначались для залога за подзащитного — парня, обвиняемого в мошенничестве, которого я должен был вытащить к понедельнику. Они разлетелись по мокрому асфальту, и порыв ветра подхватил несколько купюр, унося их в сторону трассы, к канализационному стоку. Я смотрел, как они кружатся в воздухе и думал: ну вот, ещё одна неприятность. Сегодня же приедут коммунальщики, сгребут всё это вместе с мусором. Или какой-нибудь бомж подберёт и пропьёт за моё здоровье. Пятьдесят тысяч — не та сумма, о которой стоит жалеть в моём положении. Но дело было не в деньгах.

Дело было в ней.

Она уехала. Хромая, с погнутым колесом и болтающейся цепью, с термосумкой, которая теперь бессмысленно болталась на плече, но гордо выпрямив спину, как настоящий боец, который не сдаётся даже когда его сбили с ног. Я смотрел, как её фигура исчезает за углом. И внутри меня закипало бешенство. На себя, на неё, на всю эту ситуацию, которая с каждым днём становилась всё более абсурдной, как дурной сон, из которого нельзя проснуться.

Я не хотел её подрезать. Я вообще не хотел её видеть. Я ехал на важную встречу — собеседование с крупным застройщиком, от которого зависел мой годовой бонус и, чего уж скрывать, репутация в профессиональных кругах. И я опаздывал. Навигатор показывал, что до офиса клиента осталось пять минут, а мне нужно было ещё двадцать, потому что я выбрал не тот маршрут, застрял в пробке, а теперь срезал путь через дворы. Я влетел во двор жилого комплекса на скорости, которая для двора была неприличной, срезая угол у трансформаторной будки, и не заметил её велосипед. Увидел уже в последний момент. Когда она покатилась по асфальту, а её сумка с заказами разлетелась в разные стороны.

Я мог бы уехать. Просто нажать на газ и исчезнуть, оставив её лежать в луже с разбитой коленкой. Она бы не запомнила номер, ведь у неё из ушей торчали наушники, она слушала музыку, да и я был слишком быстр. Но я остановился. Потому что я отвечаю за свои поступки. Потому что если бы я уехал, то уподобился бы тем мразям, которых защищаю в суде — тем, кто готов переехать человека и не заметить. Потому что Руслан смотрел на меня с небес.

В её глазах, когда она подняла голову, была такая боль, которую не залечит ни один врач. У меня даже перехватило дыхание. Читалось отвращение, ненависть. Настолько, что мне захотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе, как дым, и никогда больше не попадаться ей на глаза.

Она права, — подумал я, и эта мысль обожгла изнутри. — Я приехал и предлагаю ей деньги, как проститутке на панели. Но что мне ещё делать? Извиняться? Она не примет извинений, да и прозвучат фальшиво. Объяснять, что это случайность? Она не поверит, потому что ненавидит меня и будет искать злой умысел даже там, где его нет. Деньги — единственный язык, который она понимает. Или, чёрт возьми, я ошибаюсь?

Но деньги шлёпнулись в лужу, подняв фонтанчик грязи, и я внутренне поморщился. Это всё неважно. Важно, чтобы она поняла: я не враг. Чтобы перестала воевать, хотя бы на минуту.

«Ты закончила?» — спросил я тогда, стряхивая деньги с плеча. Голос был спокойный, но внутри — ураган.

«Нет, не закончила!» — заорала она, и в этом крике было столько боли, столько отчаяния, столько всего, что я не мог выразить словами, что мне захотелось заткнуть уши. Или, наоборот, подойти и обнять её — глупо, неуместно, но почему-то именно это желание вдруг вспыхнуло где-то глубоко, там, где я прятал все свои настоящие чувства.

Она подняла велосипед. Я видел, как дрожат её руки, как перекашивается от боли в колене. Перед уходом она зачерпнула грязную воду из лужи и плеснула в меня. Несносная девчонка.

Вода была ледяной. Я почувствовал её сквозь пальто, сквозь рубашку, даже сквозь кожу — холодный удар, от которого перехватило дыхание. Она стекала по груди, по животу, забиралась под галстук, пропитывала ткань насквозь. Я стоял, как истукан, не двигаясь, и смотрел на мокрое пятно, которое расползалось по белоснежной ткани рубашки, делая её прозрачной. Галстук потемнел, пальто потеряло свою идеальную форму.

Потом я остался один. Посреди чужого двора, среди разбросанных денег. Прохожие оглядывались — женщина с коляской замерла на детской площадке, парень в спортивке остановился покурить, даже ворона на проводах затихла. Но никто не подошёл. Оно и к лучшему.

Я нагнулся. Поднял одну купюру, вторую, третью. Деньги были грязными, мокрыми, некоторые порвались. Я сунул их в карман, не пересчитывая, не разглаживая, просто комком. Потом сел в машину, с силой захлопнул дверцу, так что стекло задребезжало, и уставился в лобовое стекло.

Встреча. Клиент. Всё это казалось таким далёким, таким ненастоящим. Я смотрел на свои руки, лежащие на руле, и думал о ней. О её разбитой ладони, из которой сочилась кровь, о её хромой походке, о том, как она кричала: «Подавись своими подачками, адвокатишка!».

Я не хотел её подрезать, — снова и снова прокручивал я в голове. — Это была случайность. Просто случайность. Но она никогда не поверит. Она считает меня врагом, который намеренно унижает её. И, наверное, права. Потому что даже если это случайность, я вёл себя как последний мудак. Вместо того чтобы извиниться, помочь встать, отвезти в травмпункт, я бросил ей деньги. Деньги, чёрт возьми. Как будто она какая-то…

Включив зажигание, нажал на газ и выехал на дорогу. Навигатор показывал путь к офису клиента. Я нажал на газ сильнее, и внедорожник, взвизгнув шинами, рванул с места, обдав грязью припаркованную у тротуара «Ладу». Деньги, которые я собрал, лежали на пассажирском сиденье — мокрый, грязный, скомканный комок. Я покосился на них и подумал: «Подавись». Но непонятно было — кому это я сказал. Ей или себе.

Катя

В воскресенье у меня было запланировано всего две вещи: доспать до обеда и забыть, что на следующей неделе меня ждёт школа с её контрольными, одноклассниками и жалостливыми взглядами. Но планам не суждено было сбыться, потому что в десять утра в дверь позвонили.

Я лежала на кровати брата, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в потолок. На потолке была трещина, похожая на молнию, которую я уже изучила вдоль и поперёк за те ночи, когда не могла уснуть. Бесячий звонок раздался снова, будто кто-то вдавливал кнопку пальцем и не отпускал, наслаждаясь процессом.

— Идите вы, — прошептала я в подушку, надеясь, что это соседский ребёнок или курьер ошибся дверью. Но звонок повторился, а потом в дверь начали стучать. С таким напором, что старая дверь начала вибрировать в косяке, и с полки в прихожей упала какая-то мелочь.

— Катя, открывай! Мы знаем, что ты там! — голос тёти Веры пробивался сквозь щели, противный, как писк комара над ухом. — Не прячься!

Та кто прячется-то? Было бы от кого хотя бы. Я села на кровати, свесив ноги. Тело ломило после вчерашней тренировки — спарринговала с новенькой девчонкой, которая оказалась тяжелее меня на десять килограммов, и теперь всё левое бедро было в синяках. Добавить к этому разбитые костяшки, ноющую боль в колене после встречи с внедорожником Артура и хронический недосып последней недели — и вы получите меня. Не в лучшей форме, мягко говоря. Складно вышло, да я поэт.

— Катя, открой! Мы по-хорошему! — подключился дядя Коля. Его голос был низким, пропитанным чем-то угрожающим, как будто он не уговаривал, а предупреждал. — Не заставляй нас вызывать участкового!

— Вызывайте, — крикнула я, не вставая с кровати. — Мне скрывать нечего. А вот вам есть что. Ломитесь в чужую квартирку как никак.

За дверью повисла тишина. Я представила, как они переглядываются — тётя Вера хлопает глазами, дядя Коля побагровел от злости, его бычья шея наливается кровью. Потом тишину разорвал новый звук — кто-то с силой дёрнул ручку, проверяя, заперто ли. Замок жалобно звякнул, но выдержал.

— Мы знаем, что ты там одна, — снова завела тётя Вера. Интересно, с кем это я быть должна? — Артур твой уехал, мы видели. Не на кого тебе надеяться. Открывай, поговорить надо.

Я закатила глаза к потолку с трещиной. Вот же влипла. Они не отстанут, это ясно. Ещё и болвана приплели. Эти двое упрямые, как клещи, которые впились и не отпускают, пока не оторвёшь с мясом. И если я не открою, они действительно вызовут участкового, начнут разговоры про опеку, про то, что я несовершеннолетняя, живу одна, — и тогда всё станет ещё хуже. Потому что органы опеки — это лотерея: может, попадётся адекватный человек, а может, какая-нибудь тётка, которая решит, что ребёнку лучше с «родной семьёй».

— Чего вам надо? — я встала, натянула спортивные штаны и старую футболку, в которой ходила спать — растянутую, с дырочкой на животе. Подошла к двери, но открывать не стала. Просто встала с другой стороны, прислонившись лбом к холодному дереву, и говорила сквозь дверь.

— Поговорить, — сказала тётя Вера. — Открой, неудобно же через дверь.

— Мне удобно.

Дядя Коля что-то проворчал, потом дверь снова задрожала. Видимо он приложился в неё кулаком. Я услышала, как с той стороны шумно выдохнули.

— Дело есть, — рявкнул он. — Опека. Мы решили, что заберём тебя. Оформим документы. Нечего тебе одной мыкаться.

— Вот как. Вы решили? — я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. — А меня спросить?

— Ты ребёнок, — вставила тётя Вера своим противным голосом. — Ты не понимаешь, что тебе нужно. А мы — родственники, мы знаем лучше.

— Вы — родственники, которые хотят продать квартиру моего брата, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горячая волна. — Я не поеду к вам. Даже если вы приползёте на коленях.

— Дура! — выкрикнул дядя Коля, и я услышала характерный звук — он сплюнул, видимо, на пол в подъезде, потому что воспитание у него было на уровне подворотни. — Совсем дура, как братец твой. Оба упёртые, оба без мозгов. Он вон в гроб лёг, и ты туда же?

Меня передёрнуло. Опять оскорбляют его память, будто имеют на это право. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, и я уже была готова распахнуть дверь и врезать дяде Коле так, чтобы он запомнил на всю оставшуюся — недолгую, если честно — жизнь. Прямо в челюсть, с разворота, как учил Руслан: «Бей не задумываясь, бей так, чтобы он упал и не встал».

Но я остановилась. Потому что поняла… Они ведь этого и ждут. Я ударю — они вызовут полицию, напишут заявление, скажут, что я агрессивная, неадекватная, что они хотели как лучше, а я на них с кулаками. И тогда опека точно будет на их стороне. Я давала себе слово после похорон, что больше не поддамся на провокации. Но как же это было трудно.

— Открывай, сказали! — дядя Коля дёрнул ручку с такой силой, что замок хрустнул, и я услышала, как с той стороны что-то треснуло — то ли язычок погнулся, то ли сама ручка.

— Иди в жопу, — ответила я, повернулась и пошла в комнату, на ватных ногах, потому что адреналин уже ударил в кровь.

Нужно было что-то делать. Они не уйдут, это точно. Они будут стоять под дверью, пока не добьются своего. Или выломают дверь — я не сомневалась, дядя Коля способен и не на такое, особенно если выпьет для храбрости. Мне нужна была помощь. Но от кого? Тётя Вера и дядя Коля — единственные родственники, которые ещё хоть как-то претендуют на опеку. Все остальные или спились, или живут в других городах и знать не знают о моём существовании. Подруги? У меня нет подруг, есть только ребята из зала, но они не вписываются в эту историю. Школа? Учителя? Они только руками разведут.

Оставался один вариант. Тот, к кому я не хотела обращаться ни при каких обстоятельствах.

Но выбора не было.

Я взяла телефон, нашла в контактах имя, которое Руслан вбил сам — «Артур Адвокат» — и нажала вызов. Трубку взяли после второго гудка.

— Слушаю.

Меня передёрнуло от отвращения. И от унижения, потому что я сейчас должна была просить помощи у этого человека.

— Это я, Катя.

— Я понял. Что случилось?

— Эти... — я запнулась, потому что слова застревали в горле. Как же это унизительно. Но за дверью снова забарабанили, и тётя Вера крикнула: «Катя, мы ждём!» — и я выпалила: — Короче, родственники мои пришли. Тётя с дядей. Стоят под дверью, требуют открыть. Говорят, что заберут меня под опеку.

— Понял. Включи громкую связь и подойди к двери.

— Что? — я не ожидала такого. Думала, он скажет: «Я сейчас приеду» или «Вызови полицию». А он — включи громкую связь.

— Сделай, как я сказал. Я с ними поговорю. И не спорь, пожалуйста, время дорого.

Я скрипнула зубами, но сделала. Включила громкую, подошла к двери и крикнула:

— С вами хотят поговорить.

— Кто там ещё? — подозрительно спросила тётя Вера.

— Артур Белов. Адвокат. Законный опекун. Вы не против?

За дверью зашептались быстро и испуганно. Потом дядя Коля сказал, с вызовом, но в голосе уже не было прежней уверенности:

— Давай, подключай.

Я нажала на динамик громче и приложила телефон к щели в дверном проёме, чтобы звук проходил лучше.

— Вера Николаевна, Николай Петрович, — голос Артура был ледяным, даже через дешёвый динамик телефона. Никаких эмоций, никакого давления. — Я сейчас нахожусь в десяти минутах езды от вас. У меня на руках все документы об опеке, заверенные нотариально и подписанные главой отдела опеки. Если вы не уйдёте добровольно, я вызову полицию и напишу заявление о попытке незаконного проникновения в жилище несовершеннолетней.

— Мы просто поговорить! — взвизгнула тётя Вера, и в её голосе прозвучала паника.

— Разговор окончен. Ждите меня у подъезда, если хотите. Но учтите: любые попытки воздействовать на Катю будут зафиксированы и использованы в суде. Я выигрываю восемьдесят пять процентов дел, госпожа Ларина. Не сомневайтесь, с вашим — будет восемьдесят шестой.

Он сбросил звонок. Я стояла у двери, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри смешиваются злость и… что-то ещё. Облегчение? Нет, не то. Скорее, противная уверенность, что этот человек — как бы я его ни ненавидела — умеет решать проблемы. Быстро, чётко, без лишних эмоций. И это бесило ещё больше.

За дверью послышалось шарканье. Тётя Вера что-то прошептала, дядя Коля выругался матом, громко, так, что на лестнице, наверное, слышали все соседи. Потом шаги начали удаляться.

— Мы ещё вернёмся! — бросила тётя Вера на прощание, но в её голосе уже не было прежней уверенности, одна бравада.

— Жду с нетерпением, — крикнула я, но они уже не слышали, ведь дверь подъезда хлопнула внизу.

Я отошла от двери, села на кухне и уставилась в стену. На ней были старые обои в цветочек, которые клеил ещё Руслан — криво, пузырями, потому что никогда не умел этого делать. Я смотрела на эти обои и думала: ну вот, я позвонила ему. Сама. Как же это мерзко.

Через десять минут, как и обещал, раздался звонок в дверь, но на этот раз короткий. Я открыла. На пороге стоял Артур, безупречный, как всегда. Чёрное пальто, белая рубашка, серые глаза. Ни следа спешки, хотя он только что примчался через полгорода.

— Обувайся, — сказал он, переступая порог, и я заметила, как он бросил взгляд на прихожую — на разбросанную обувь, на немытую посуду в раковине, видневшуюся из кухни. — Поехали.

— Куда? — я не двинулась с места, скрестив руки на груди.

— Ко мне.

— С чего вдруг?

Он посмотрел на меня так, что мне стало не по себе. Как будто я провинившийся ребёнок, а он — строгий отец, который уже всё решил, и моё мнение никого не интересует.

— Твои родственники не успокоятся, — сказал он, закрывая дверь и опираясь на косяк. — Они будут приходить снова и снова. Вызывать полицию, опеку, участкового. Подкарауливать тебя у школы, у подъезда, у магазина. Ты этого хочешь?

— Нет, — буркнула я, глядя куда-то в сторону, на поцарапанный косяк.

— Тогда собирайся. Органы опеки будут у меня в четыре. Нужно успеть оформить твоё проживание официально. Я не хочу, чтобы у них были вопросы. Ты не хочешь жить с родственниками. Так что у нас общая цель.

Я хотела возразить. Сказать, что никуда не поеду, что он мне никто, что я лучше буду ночевать в подъезде, чем под одной крышей с этим чистоплюем. Но голос не слушался. Потому что я понимала — он прав. Тётя Вера и дядя Коля не отстанут. Они будут изводить меня, пока я не сдамся. А я не хотела сдаваться. Я хотела готовиться к турниру, ходить на тренировки, жить своей жизнью. И если для этого нужно терпеть Артура в его квартире… Что ж, значит, так. В конце концов, это совсем ненадолго. Мне стукнет восемнадцать, и я пошлю всех куда подальше.

— Ладно, — сказала я. — Но только до совершеннолетия.

— До совершеннолетия, — кивнул он, и в его голосе была лишь усталость.

Я собрала рюкзак за пять минут: пару футболок, джинсы, зубную щётку, зарядку для телефона. Всё. Больше у меня ничего не было, если не считать фотографий Руслана, которые я сунула в карман рюкзака. Оглянулась на прощание на комнату. И вышла, больше не оглядываясь. Потому что если бы я оглянулась, то, наверное, не ушла бы.

Машина Артура стояла у подъезда. Я села на заднее сиденье, демонстративно уставилась в окно и вытащила наушники. Он же сел за руль, и мы поехали.

Всю дорогу он разговаривал по телефону. Я не вслушивалась специально, но слова сами собой врезались в память: «проба Б», «нарушение цепочки хранения», «прецеденты». Он говорил с каким-то Клименко, иногда срываясь на повышенные ноты, но тут же возвращаясь к ледяному спокойствию. Я смотрела в окно на серые улицы Екатеринбурга, которые сменяли друг друга. Панельные пятиэтажки, гаражи-ракушки и вечно грязные дороги остались позади. Мы въехали в центр — широкие проспекты, новостройки с панорамными окнами, дорогие иномарки на парковках. Другой мир. Мир, в который Руслан так и не попал, сколько ни пытался.

Артур припарковался у высотного дома на Выдуманной улице. Мы зашли внутрь — холл с мраморным полом, где каждый шаг отдавался эхом, консьержка в униформе с погонами, как у стюардессы, лифт с зеркалами, в которых я увидела себя — в грязных кроссовках, с рюкзаком за плечами, похожая на бомжа, который случайно забрёл в элитный особняк. Я чувствовала себя чужой, как слон в посудной лавке. Мои кроссовки оставляли тёмные следы на светлом полу, и я с удовольствием это отметила.

Квартира оказалась на двенадцатом этаже. Артур открыл дверь, и я вошла.

Первое, что я увидела — это гостиная. Огромная, светлая, с панорамными окнами во всю стену, из которых открывался вид на город: крыши, шпили, бесконечные серые кварталы до горизонта. Стены белые, как в больнице, пол — тёмный паркет, на котором не было ни пылинки. На полу лежал белоснежный ковёр. Такой пушистый, явно дорогой. Даже жалко было наступать. Мебель минималистичная, с острыми углами и металлическими деталями. Ничего лишнего: диван, журнальный столик, стеллаж с книгами. И бар — целый бар с бутылками, расставленными по росту. Так он алкаш что-ли? Поэтому такой спокойный постоянно?

Второе, что я увидела: стопки бумаг, коробки с документами, распечатки, какие-то папки с надписями «Конфиденциально» и «Срочно». На стуле висел пиджак, а на полу стояла сумка с ноутбуком, из которой торчали провода. Рядом с диваном валялись спортивные регламенты и листы с графиками. А на экране ноутбука, который стоял на подоконнике, застыло видео — какой-то боец в клетке, в перчатках, бьёт грушу, и его лицо искажено концентрацией. На столе лежали распечатки из РУСАДА — я узнала логотип, потому что тренер показывал такие же, когда рассказывал про допинг-контроль и про то, как легко завалить карьеру одним неправильным уколом.

Артур, не обращая на меня внимания, сразу же уткнулся в телефон. Он ходил по комнате туда-обратно, и нервно говорил с кем-то:

— Я сказал, проба не может быть чистой! Анализ крови, да. Нет, пересдавать не разрешат — процедура уже запущена. Ищите, кто имел доступ в раздевалку. Мне плевать на команду, я должен доказать подставу, иначе мы проиграем апелляцию.

Я стояла в дверях, с рюкзаком за спиной, и смотрела на него. Адвокатик выглядел уставшим. Несмотря на идеальную осанку и выглаженную рубашку, под глазами залегли тени, как у человека, который не спал несколько ночей.

— Позвоните ему, — продолжал он, и я заметила, как он провёл рукой по лбу, смахивая несуществующий пот. — Спросите, кто из его команды был рядом перед взвешиванием. Да, я знаю, что он уже всё рассказал. Расспросите ещё раз. Скажите, что от этого зависит его карьера. И моя, если честно.

Он бросил телефон на диван и тяжело вздохнул. Похоже на жест усталости, который он, наверное, никогда не позволил бы себе при посторонних.

— Видишь, как у меня, — сказал он, заметив мой взгляд. — Не до тебя сейчас. Но опека будет в четыре, так что давай быстренько осмотрись и определись с комнатой.

— Не хочу я определяться, — буркнула я, переступая с ноги на ногу. — Я вообще не хочу здесь быть.

— А я не хочу тебя здесь видеть, мелкая девчонка, — ответил он беззлобно. — Но обстоятельства сильнее нас. Так что давай, привыкай. Вон там коридор, три комнаты. Выбирай любую, кроме моей.

Вот как… Мелкая я девчонка, да? Ага… Я скинула рюкзак на пол, сняла кроссовки и, не глядя, швырнула их в сторону. Они приземлились прямо на белоснежный ковёр — один носок вперёд, другой набок — и оставили два тёмных влажных следа. Артур посмотрел на них, потом на меня, но ничего не сказал — только сжал челюсть, и я увидела, как заиграли желваки. Тогда я сняла мокрый дождевик, и бросила его на коробки с документами. Брызги полетели на бумаги, одна папка сползла и упала на пол.

— Ты специально? — спросил он, и в его голосе прорезались нотки раздражения.

— А что? — я пожала плечами и почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Не нравится? Вызови клининг. Я не твоя горничная.

Он сжал челюсть сильнее, и я увидела, как напряглись мышцы на шее. Он снова глубоко вздохнул и отвернулся. Просто отвернулся и пошёл к бару, наливать себе виски. Я победила в этом раунде, и это было приятно.

Тогда со спокойной душой я пошла осматривать квартиру. Коридор был длинным, с точечными светильниками на потолке и светлыми стенами, на которых не было ни одной картины — только голый минимализм. Комнат было три: спальня Артура, его кабинет, заваленный бумагами ещё сильнее, чем гостиная, и комната для гостей. Я выбрала гостевую — в ней стояла кровать с белоснежным бельём, пустой шкаф и окно во двор, откуда открывался вид на детскую площадку и серые панельные дома напротив. Минималистично, холодно, безлико. Как и всё здесь. Но мне было плевать. Я не собиралась здесь задерживаться.

Самое интересное ждало меня в конце коридора. Там, за стеклянной дверью с матовыми разводами, находился небольшой тренажёрный зал. Настоящий, с резиновым покрытием на полу, большими зеркалами на стенах и всем необходимым. Тяжёлый боксёрский мешок висел в центре — кожаный, на цепях, с потрескавшейся поверхностью. Рядом аккуратно стояли гири, от шестнадцати до тридцати двух килограмм, штанга с блинами, скамья для жима. В углу — пара гантелей и маты для борьбы, сложенные стопкой.

Я застыла на пороге, разглядывая это великолепие. Вот это да. У этого чистоплюя свой личный зал. Дома. Пока я крутила педали на доставке и пахала в подвале среди бетонных стен и запаха сырости, он качался в комфорте, под кондиционером, вытирая пот фирменным полотенцем. Сволочь. Но мешок был хороший — я сразу поняла, по весу, по тому, как он висел, по глубине царапин на коже.

Наверное, не стоило этого делать, но я вошла внутрь. Не будет же он ругать меня?.. С восторгом рассматривая помещение, провела рукой по поверхности мешка. На полу валялся бинт. Видимо, Артур не только бумажки перебирал. Интересно.

Вернувшись сюда позже, я застала его у мешка. Он снял пиджак, и теперь был в одной рубашке с закатанными до локтей рукавами, и бил. Бил грушу с такой яростью, что цепь гремела, а мешок раскачивался, как маятник Фуко, от стены к стене. Я остановилась в дверях зала, скрестив руки на груди, и смотрела. Его кулаки врезались в кожу профессионально, поставленным ударом. Мышцы на спине перекатывались под тканью рубашки, дыхание было тяжёлым, каждый выдох сопровождался ударом. Загляденье, конечно.

— Ого, — сказала я, когда он остановился перевести дух. — А ты умеешь. Не ожидала от бумажного червя.

Он не ответил. Только сжал челюсть сильнее и врезал ещё раз. С такой силой, что с костяшек слетела кожа, и я увидела, как выступила кровь.

— Руки беречь надо, — заметила я, наклоняя голову к плечу. — А то ни одни нормальные перчатки не налезут.

Но он остановился. Посмотрел на меня, с каким-то странным выражением, которое я не смогла прочитать. Перевёл взгляд на мои руки — на сбитые костяшки, на незажившие ссадины, которые я не заклеивала пластырем. И сказал:

— Это тебе надо руки беречь. ЕГЭ скоро, а ты в доставке пашешь и по подвалам колотишь. Толку-то? В ММА карьеру не сделаешь, только себя покалечишь.

— С чего ты взял? — я усмехнулась, хотя внутри всё вскипело. — Я серьёзно готовлюсь. У меня турнир. Региональный.

— Турнир, — повторил он, и в его голосе прозвучало такое презрение, что мне захотелось ударить. Нет… ударить было бы слишком мягко. — Детские игры. Ты думаешь, это тебе жизнь устроит? Удары по голове, сотрясения, шрамы? А потом что? Работать фитнес-инструктором в торговом центре и рассказывать домохозяйкам, как правильно делать выпады?

— Ах ты… Да у меня слов нет от такой наглости! А сам-то? — выплюнула я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ты думаешь, что суды и бумажки — это жизнь? Отмазывать бандитов, подписывать контракты? Это по-твоему нормально?

— Я хотя бы обеспечиваю себя, — он отлепился от мешка и пошёл к раковине в углу, чтобы промыть руки. Вода зашумела, смешиваясь с кровью. — У меня есть квартира, машина, счета в банке. А ты ищешь лёгкие пути. Ударил — получил. Но так не работает.

— Ты ничего не понимаешь! — заорала я переходя на писк. — Руслан хотел, чтобы я выиграла этот турнир! Он сам мне сказал! Он верил в меня! А ты — просто завистливый мудак, который ничего не добился в жизни, кроме своего чёртова костюма и чёртовой квартиры!

Он выключил воду, повернулся ко мне, и в его глазах полыхнуло что-то неконтролируемое. На секунду мне показалось, что он сейчас сорвётся — закричит, ударит, разобьёт что-нибудь. Но нет. Он только сжал челюсть так, что побелели губы, поправил запонку, и тихо сказал:

— У тебя есть два месяца, чтобы подготовиться к экзаменам. Если ты провалишь ЕГЭ — даже турнир не спасёт. Ты останешься ни с чем. Без образования, без работы, без будущего. И я не позволю тебе повторить судьбу брата. Поняла меня?

— Да пошёл ты, — ответила я и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что стены задрожали.

Я сидела на кровати, сжимая кулаки, и внутри меня бурлила ненависть. Она была такой сильной, что я задыхалась.

Брат вечно ставил его мне в пример. «Посмотри, как надо учиться». «Посмотри, чего он добился головой, а не кулаками». Я тайно ненавидела его годами за то, что брат смотрел на него снизу-вверх, с этой своей грустной, безнадёжной завистью. И теперь этот идеальный пример запер меня в своей квартире, и будет указывать, что мне делать. Ну уж нет, адвокат. Я испорчу твою жизнь. Ты ещё пожалеешь, что связался со мной.

Вечером, когда я уже немного успокоилась и даже успела вздремнуть, в дверь моей комнаты вежливо постучали, два раза. Артур зашёл без разрешения, как к себе домой, что, впрочем, было правдой.

— Пока ты спала, я разобрался с опекой. Переживать больше не о чем. — Он замолчал, ожидая моего ответа. Но его не последовало. Неужели действительно ждал похвалы? — Вечером придёт коллега. Ужин. Не позорь меня.

— А что, я должна в вечернем платье выйти? — я приподняла бровь, притворяясь, что раздумываю. — У меня есть одно, правда, оно в стиле «спортивный шик». Тебе понравится.

— Просто будь нормальной. Не лезь в наши разговоры, не трогай еду руками… Ясно?

— Как скажешь, папочка, — ответила я, растягивая слова, и он вышел, хлопнув дверью.

Я решила, что «быть нормальной» — слишком скучно. И что я сделаю всё наоборот. Он хотел тихий вечер с коллегой? Он получит вечер, который запомнит надолго.

Когда раздался звонок в дверь, я была в душе. Стояла под горячей водой, смывая с себя грязь этого дня, и слышала сквозь шум воды, как Артур открыл дверь, как пропустил гостью. Судя по голосу, женщина. Коллега, как же. Я выключила воду, насухо вытерлась полотенцем и, вместо того чтобы надеть свою одежду, натянула растянутую спортивную футболку Артура, которую нашла в ванной, висящую на крючке за дверью. Она была огромной на мне — спускалась до середины бедра, открывая голые ноги, болталась на плечах, и выцветший принт на груди когда-то был красным, а теперь стал розовым. Волосы я закрутила в полотенце на голове — так, чтобы несколько мокрых прядей выбивались и стекали по шее.

Босиком, с мокрыми ногами, оставляющими следы на паркете, и абсолютно невинным выражением лица, я вышла в гостиную.

Гостья сидела на диване, пила вино из тонкого бокала. Милая блондиночка, укладка, маникюр, всё при параде. Увидев меня, она поперхнулась и закашлялась, прикрывая рот ладошкой, отчего я еле сдержалась, чтобы не засмеяться. Забавно.

— Ой, — сказала я, делая вид, что только что заметила её, и хлопая ресницами. — Извините, я не знала, что у нас гости. Артур, дорогой, а где мой фен? Я забыла, куда ты его положил.

Артур, который стоял у бара и наливал себе виски, замер. Я видела, как напряглась его спина, как он медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его серые глаза метали молнии, но голос остался ровным, когда он сказал:

— В ящике под раковиной. Но ты могла бы сначала одеться.

— А что такое? — я опустила взгляд на свою футболку, потянула край, будто рассматривая. — Всё прилично. Длиннее, чем некоторые платья, которые я видела в кино. Твоя футболка, между прочим. Очень удобно. Надеюсь, ты не против.

Гостья переводила взгляд с меня на Артура и обратно, как на теннисном матче. Её бокал дрожал в руке, вино плескалось о стенки.

— Артур, кто это? — спросила она сдавленно, и в её голосе звучала плохо скрываемая паника. Фи, ну что за манеры? «Это».

— Моя подопечная, — ответил он, ставя бутылку на бар и поправляя запонку. — Дочь друга. Живёт у меня временно. Катя, иди переоденься.

— Да ладно, — я плюхнулась в кресло напротив, небрежно закинув ногу на ногу. Футболка задралась, обнажив коленку с огромной ссадиной, которую я заработала на прошлой неделе. — Я так посижу. Не стесняйтесь, я не помешаю.

Артур вздохнул и пошёл в кабинет. Вернулся он с каким-то листом бумаги и протянул его гостье.

— Вот, свидетельство об опеке. Всё законно, всё официально. Не обращай внимания, она просто… подросток.

Гостья пробежала глазами по бумаге — я видела, как она расслабилась, плечи опустились, дыхание выровнялось — но всё равно косилась на меня с опаской, как на гранату без чеки. Забавно.

— Пойдём на кухню, — сказал Артур, взяв гостью под локоть и увлекая за собой. — Там поужинаем.

Они ушли. Я сидела в кресле, болтала ногой, улыбалась своим мыслям и ждала второго акта.

Через пять минут я переоделась в свои старые треники, вытянутые на коленях, и футболку с принтом группы «Король и Шут».

Я зашла на кухню, где они сидели за столом. На нём стояли тарелки с спагетти с морепродуктами, издающими запах чеснока и креветок, салат с рукколой и пармезаном, бокалы с красным вином. Гостья ела маленькими кусочками, аккуратно накручивая спагетти на вилку. Артур тоже аккуратно, с какой-то врождённой аристократичностью, которая бесила меня до зубного скрежета.

Я села за стол на свободный стул, взяла тарелку, которая стояла перед пустым местом — видимо, предназначалась мне — и запустила в неё руку. Прямо пальцами. Схватила горсть пасты, горячей, скользкой, и отправила в рот, довольно жуя.

— Ммм, вкусно, — сказала я с набитым ртом, и кусочек креветки выпал на стол. — Артур, ты готовил? Не ожидала. Домашний мальчик.

Гостья застыла с вилкой на полпути ко рту и смотрела на меня, как на инопланетянина.

— Катя, — сказал Артур. — Есть приборы.

— А я дома всегда руками ем, — пожала я плечами и, недолго думая, полезла в его тарелку. Взяла кусочек сыра прямо с его вилки. Он как раз поднёс её ко рту, но я перехватила, и отправила в рот, облизнув пальцы. — Ой, извини, мы же свои люди, да? Какая разница, чья вилка.

Гостья положила вилку на стол. Посмотрела на Артура. Тот сидел, сжав челюсть так, что побелели губы, и смотрел на меня взглядом, который обещал долгий и неприятный разговор наедине.

— А вы знаете, — сказала я, облизывая пальцы и изображая задумчивость, — каким Артур был раньше? Ой, я вам расскажу. Он как-то раз в гостях у нас…

— Катя, — предупредил Артур, но я сделала вид, что не слышу.

— …напился в стельку и станцевал ламбаду на столе. Прямо в трусах. Правда, трусы были семейные, в цветочек, такие с ромашками. Вы не представляете, как это было смешно. Он на столе, ноги врозь, руки в боки. У нас даже фото осталось где-то, хотите, найду?

Гостья округлила глаза до размеров блюдец. Артур закрыл лицо рукой. Я видела, как его плечи напряглись, как он медленно провёл ладонью по лбу, собираясь с силами.

— А ещё, — продолжила я, входя во вкус, — он боится мышей. Терпеть не может. Один раз мышь забежала в комнату, он залез на стул и орал, как девчонка, пока Руслан её не выгнал. «Убей её, убери её, она на меня смотрит!» — я изобразила его голос тоненько, пискляво.

— Катя, выйди из-за стола, — сказал Артур тихо, но в его голосе было что-то такое, от чего гостья вздрогнула.

— Да ладно, я только начала! — я сделала обиженное лицо. — Ещё он в армии…

— Вон, — грозно сказал он. Гостья побледнела, я поняла, что перегнула палку. Но отступать было уже поздно, да и не хотелось, честно говоря.

— Ладно-ладно, — я встала, взяла со стола яблоко из вазы, красное, блестящее, и, не дожидаясь разрешения, отправилась в гостиную, громко чавкая и демонстративно вытирая пальцы о штаны.

Через полчаса гостья ушла. Я сидела в гостиной на диване, болтала ногами, жевала уже четвёртое огромное, сочное яблоко, и улыбалась своим мыслям. Артур проводил её до двери, закрыл замок и вернулся. Его лицо было непроницаемо, как скала, но я чувствовала — внутри у него всё кипит, как лава в вулкане. Иначе и быть не могло.

Он подошёл ко мне быстрым шагом, резко перехватил за запястье стальной хваткой и рванул на себя, прижимая к своему телу. Я вскрикнула от неожиданности, яблоко чуть не выпало из второй руки. Он был горячим, и даже через рубашку я чувствовала жар его тела, его дыхание на своей макушке. И сильным, я не могла вырваться, как ни пыталась.

— Спасибо, дорогая, — прошептал он мне на ухо, так близко, что его губы почти касались моей кожи. — Помогла избавиться от неё. Она уже два месяца меня доставала. Звонки, приглашения «на кофе», внезапные визиты в офис. Теперь точно не вернётся.

Я замерла. Что? Он что, блин, БЛАГОДАРИТ МЕНЯ?

— Но запомни, — продолжал он, не отпуская, и его голос стал твёрже. — Будешь портить мне жизнь дальше — запру дома на законных основаниях. И ты не выйдешь даже в туалет без моего разрешения, даже в магазин за хлебом. Поняла?

Он выдернул у меня из рук яблоко. Я даже не заметила, как, потому что смотрела в его серые глаза. Он швырнул яблоко в мусорное ведро. Оно глухо ударилось о пластик и осталось лежать среди огрызков. Потом отпустил меня и отошёл на шаг.

Я стояла, сжимая и разжимая кулаки. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах гулким стуком.

— Ещё и яблоко выкинул, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, хотя внутри всё дрожало. — Ну ты и сволочь. Сам поднимешь.

И ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью, прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Артур

Она ушла. Хлопнула дверью так, что картины на стене задрожали, а одна из рамок перекосилась. Я стоял в гостиной, смотрел на мусорное ведро, где лежало надкушенное яблоко, и чувствовал, как пульсирует кровь в висках. Сильно, болезненно, в такт сердцу.

Какая же она невыносимая.

Я поправил запонку. Пальцы дрожали, мелко и противно. Чёрт бы побрал эту девчонку, её выходки, её футболку, её мокрые волосы, которые оставили влажные пятна на подлокотнике кресла, и её наглые карие глаза, которые никогда не смотрят прямо, а всегда исподлобья, с вызовом, как будто она ждёт, что я ударю первым. Она вышла из душа в моей футболке, с вытянутым воротом, из которого виднелись ключицы, и вся она была такая хрупкая, но с этой своей бешеной энергией, которая исходила, как жар от костра. Босиком, с полотенцем на голове, с каплями воды на шее. И сказала «дорогой». Я чуть не задохнулся от злости. Или от чего-то ещё. Неважно.

Она сделала это специально. Каждое её движение, каждая фраза были рассчитаны на то, чтобы унизить меня, разозлить, вывести из себя. И у неё получилось. Ирина — моя коллега, с которой мы работали над делом Царя, — ушла, даже не попрощавшись. Просто вылетела за дверь, на ходу натягивая пальто, с лицом, на котором было написано всё, что она думает обо мне и «подопечной» в моей футболке. Свидетельство об опеке вряд ли её убедило. Убедил бы мой спокойный тон — но какой спокойный тон, когда эта девчонка вылезает в моей одежде, ест руками из моей тарелки и рассказывает про ламбаду в семейных трусах?

Она нарочно, — подумал я, садясь в кресло и откидываясь на спинку. — Нарочно вывела Ирину. Она не знала, что я сам хотел от неё избавиться уже месяц. Или знала? Нет, невозможно. Просто хотела сделать мне больно. Но, чёрт возьми, с этой Ириной я уже замучился. Она ходила за мной по пятам, придумывала поводы для встреч, строила глазки на совещаниях. Я не умею отшивать таких вежливо, а грубить не позволяет репутация. А Катя отшила. Одним своим появлением. Без всяких усилий.

Я провёл рукой по лицу, нажал на переносицу там, где обычно болело от усталости. Надо было успокоиться. Позвонить Марине, узнать о деле. Но вместо этого я думал о ней.

Чушь. Она меня ненавидит.

Я встал, подошёл к бару, налил себе виски, который берег для особых случаев. Выпил половину залпом, не чувствуя вкуса, только горькое тепло, разливающееся по пищеводу. Нельзя пить, это вредно для здоровья. Но пусть сегодня будет исключение.

Я слышал, как она включила громкую музыку в своей комнате, с басами, от которых вибрировали стены. Соседи сверху уже начали стучать по батареям. Я хотел пойти и сделать замечание, но передумал. Пусть сегодня исключение коснётся и её, а с соседями разбираться буду сам.

Я вернулся в гостиную, сел за стол и развернул ноутбук. На экране всё ещё горело видео — Царь тренируется, бьёт грушу, его лицо искажено концентрацией, на лбу выступил пот. Я нажал на паузу, открыл документы по делу. Нужно было готовить запрос в антидопинговое агентство, анализировать пробу, искать зацепки, чтобы доказать, что допинг в кровь бойца попал не через укол. Но мысли возвращались к ней.

К её словам: «Руслан хотел, чтобы я выиграла». К её неуверенному голосу, когда она это говорила, но с такой верой, что у меня что-то сжалось в груди. К её упрямству, которое сводило меня с ума, потому что она была такой же, как брат.

Я поправил запонку, глубоко вздохнул и заставил себя работать. Открыл распечатку протокола допинг-контроля, начал выписывать нарушения в цепочке хранения образцов.

Катя

Я стояла у входа в школу, переминаясь с ноги на ногу. Внутри было шумно. Перемена ещё не кончилась, старшеклассники толклись у стен, ржали над чьим-то телефоном, где кто-то уронил торт на свадьбе. Я шла медленно, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, ведь не хотела видеть эти лица. Одни смотрели с притворным сочувствием, будто я уже покойница, другие с любопытством, как на забавную зверушку в зоопарке, третьи делали вид, что ничего не случилось, и от этого становилось только хуже, потому что их обычные разговоры о погоде и домашних заданиях напоминали, что мир продолжает вертеться, а я застряла где-то на месте.

У окна на втором этаже собралась наша компания — человек пять, не больше. Ленка Сидорова, Машка Козлова, Влад Петров и ещё пара ребят из параллельного. Они обсуждали выпускной. Ленка листала на телефоне фотографии блестящих платьев с голой спиной, таких, что в них даже на дискотеку страшно идти, не то что на линейку. Машка спорила, что её родители заказали лимузин на десять человек, и что он будет белым, как в кино. Кто-то крикнул: «А я после школы в Питер поступаю, родители уже квартиру сняли в центре». Я шла мимо, и их голоса звучали приглушённо, как будто из-за толстого стекла.

— Катя, привет! — Ленка заметила меня первой, помахала рукой, и её браслеты зазвенели. — Ты где пропадала? Мы тут обсуждаем лимузины. Поедешь с нами?

Я посмотрела на неё. Ленка была не злой, просто глупой. Глупость не порок, конечно, но ранит она не хуже осознанной жестокости. У Ленки была полная семья — папа-бизнесмен, мама-домохозяйка с идеальной укладкой и такой же идеальной улыбкой, старший брат-студент, который иногда подвозил её на учёбу. Она искренне не понимала, почему я иногда отвечаю невпопад или вообще молчу минутами, глядя в одну точку.

— Поеду, — сказала я. — Если найду карету из тыквы.

Ленка засмеялась, хотя шутки не поняла, и сразу вернулась к обсуждению — кто какую музыку закажет, кто какое платье наденет, кто с кем поедет. Я пошла дальше, оставляя за спиной их голоса, такие беззаботные. Мои шаги гулко отдавались в пустом коридоре, все уже были на местах, а я плелась последней.

Класс был пуст, если не считать уборщицы, которая мыла пол в углу. Я села на своё место — последняя парта у окна, откуда виден серый двор, чахлые берёзы, которые никогда толком не зеленели, и кусок мусорной площадки с вечно переполненными контейнерами. Учебники лежали в рюкзаке нетронутыми. Готовиться к ЕГЭ? Смешно. Сдашь экзамены, поступишь куда-нибудь, отучишься четыре года, пойдёшь работать, потом всё равно умрёшь.

На первом уроке была математика.

Галина Петровна вошла, громко стуча каблуками. В её возрасте и с её весом ходить тихо она просто не умела, даже когда пыталась. Женщина за пятьдесят, с идеальной укладкой, за которой стояли еженедельные походы в салон красоты на другом конце города, потому что «у нас в районе мастера не умеют работать с тонкими волосами». На шее очки на цепочке, в руках — стопка листов, чёрная и красная ручки.

— Самостоятельная работа, — объявила она, не глядя на класс. — Тема — производные. Теория и задачи. Сорок минут.

Класс застонал. Кто-то уронил пенал, кто-то громко вздохнул. Я смотрела на листок, который мне передали соседи, и не понимала ни одной буквы. Производные. Функции. Пределы. Когда-то я это знала. Не блестяще, но на тройку хватало. Руслан сидел со мной вечерами на кухне, грыз ручку, пачкал пальцы чернилами и говорил: «Кать, ну сколько можно, это же просто, подставляй сюда и считай». Я злилась, хлопала учебником по столу так, что соль высыпалась из солонки. Сейчас я бы всё отдала, чтобы он снова меня достал. Чтобы вошёл на кухню, стукнул меня по затылку и сказал: «Хватит ныть, решай давай».

Ручка выводила каракули. Я написала своё имя, число, посмотрела на первый пример — логарифмическую функцию, которую нужно было продифференцировать — и оставила пустую строчку. Потом вторую. Третью. Через двадцать минут Галина Петровна оторвалась от своего стула и пошла по рядам, заглядывая в листы. Когда она подошла ко мне, я не подняла глаз. Смотрела на её туфли: чёрные лодочки на низком каблуке, стоптанные с внешней стороны.

— Ларина, — сказала она. — Что это?

— Самостоятельная работа, — ответила я.

— Ты решила хотя бы что-то?

Я промолчала. Она взяла листок, повертела в руках, надеялась увидеть на обратной стороне ответы. Потом положила обратно, скрестила руки на груди и посмотрела на меня так, как смотрят на неуспевающих учеников — с досадой и какой-то усталой обречённостью.

— Ты знаешь, что ЕГЭ скоро? Что без математики ты не поступишь никуда? Даже на платное, если не сдашь порог, не возьмут.

— Знаю.

— Тогда почему ты не готовишься? Я понимаю, у тебя случилось горе. Я сочувствую. Правда. Но это не повод запускать подготовку. Жизнь продолжается. Твой брат хотел бы, чтобы ты училась.

— Вы не знаете, чего хотел мой брат.

Галина Петровна помолчала секунду, глядя на меня с каким-то новым выражением — не то жалостью, не то недоумением. Потом вернулась за стол и вывела в журнале двойку. Я видела, как ручка оставила жирную красную «2» напротив моей фамилии. Раньше меня бы это задело. Раньше я бы расстроилась, полезла в интернет искать решения, переписывала бы примеры до ночи. Сейчас я просто сидела и смотрела, как цифра сохнет на странице, и думала, что это, наверное, справедливо. Я ничего не делала, почему я должна получать хорошие оценки?

Остальные уроки прошли как в тумане. Русский, где мы писали сочинение про любовь в романе Тургенева. Я написала две строчки про то, что любовь бывает разной, и сдала лист. Физика, где учитель объяснял электромагнитную индукцию, а я смотрела на доску и видела белое пятно. На четвёртом уроке я заснула — положила голову на руки, и провалилась в чёрную пустоту без снов. Разбудил звонок, от которого подскочило сердце.

В раздевалке ко мне подошла классная руководительница Ирина Сергеевна — молодая, только после университета, с вечно встревоженным лицом. Она держала в руках папку с какими-то бумагами и смотрела на меня так, будто я вот-вот заплачу.

— Катя, у тебя всё в порядке? — спросила она, хотя ответ знала.

— В порядке.

— Если хочешь поговорить, я всегда готова. Можешь прийти после уроков, я никуда не спешу.

— Спасибо.

Я взяла рюкзак и пошла к выходу, чувствуя её взгляд на своей спине. Поговорить. О чём? С ней обсуждают прогулы, оценки и подготовку к ЕГЭ. А мои проблемы её не касаются.

На улице дул майский ветер, с мелкими колючими каплями, которые били прямо в лицо. Я достала наушники, воткнула их в уши, включила музыку на полную громкость. Звук ударил в барабанные перепонки, заглушая мысли. И пошла на остановку.

Дорога домой заняла полчаса. Сначала на автобусе, потом пешком мимо серых панельных девятиэтажек. Я не поехала к Артуру, хотя должна была. Он бы позвонил через час и устроил скандал, но мне было плевать. Я свернула к нашей с Русланом квартире. Постояла у подъезда, глядя на окно на третьем этаже. Кто-то уже вставил новую раму. Раньше там были старые деревянные рамы, которые Руслан красил каждую весну, ругаясь, что краска ложится неровно. Ключи от квартиры лежали в кармане, но я не пошла внутрь.

Я поехала обратно.

Артур

День начался с того, что сломалась кофеварка.

Маленькая итальянская штуковина, за которую я отдал столько, что мог бы купить три обычных и ещё осталось бы на доставку кофе на месяц. Она стояла на кухне, мигала красным диодом и издавала жалобные звуки. Я нажал все кнопки, какие были, перезагрузил, выключил из розетки, подождал минуту, включил снова — ноль. Пришлось пить растворимый. Мерзость редкая, но кофеин есть кофеин, и без него моя голова отказывалась соображать.

В офисе я был к девяти, как всегда. На столе лежало дело Царя — бойца ММА, которого обвиняли в употреблении допинга. Проба была взята после боя, контейнеры опечатаны, подписи стоят, цепочка хранения не нарушена — всё идеально. Обвинение — железобетонное. Клиент клялся матерью, детьми и могилой бабушки, что не принимал эту дрянь. Врач клялся, что не колол. Тренер клялся, что не видел. Анализы врали.

Сегодня была очная ставка с лаборантом, который подписывал протокол. Царь позвонил в восемь утра, я ещё не успел выпить даже растворимый.

— Я ему в лицо скажу, — сказал он. — Скажу, что он всё подделал. Я этих лабораторных крыс насквозь вижу.

— Вы ничего не будете говорить, — ответил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже начинало закипать. — Вы будете сидеть и молчать. Заговорит адвокат. Поняли?

— Понял.

Он бросил трубку. Клиенты. Я люблю их, когда они платят. Когда не платят — ненавижу. Царь платил исправно. И чеки, и наличка, всё как положено. Поэтому я терпел его ночные звонки, его глупые выходки и привычку называть меня «Артурчик», когда был пьян.

Очная ставка проходила в здании суда, в маленькой душной комнате без окон, где воздух был спёртым, а стены выкрашены в казённо-зелёный цвет, от которого начинала болеть голова. Мебель старая, скрипучая, стулья продавлены. Лаборант оказался щуплым мужичком лет сорока в очках с толстыми линзами, которые увеличивали его глаза до размеров блюдец. Он сидел, сцепив пальцы, и боялся. Я видел это по тому, как он дёргал ногой под столом, как отводил взгляд, как нервно облизывал губы.

— Где хранились образцы? — спросил я, начиная допрос.

— В холодильнике, — ответил он дрожащим голосом.

— Кто имел доступ?

— Только я и мой ассистент.

— Ассистент был на месте во время хранения?

— Да, но он не подписывал протокол.

— Он не подписывал, — перебил я. — Вы подписывали. Вы один отвечаете за сохранность образцов. Где ключи от холодильника?

— У меня в сейфе.

— Сейф закрывался на ночь?

— Да.

— Код знал кто-то ещё?

Лаборант замялся. Я видел, как он колеблется, как перебирает в голове варианты — сказать правду или солгать.

— Директор лаборатории. И заместитель.

— Они имели доступ к образцам?

— Технически — да. Но они бы не стали… У них нет причин.

— Спасибо. Вопросов больше нет.

Я сел на место. Судья — женщина лет пятидесяти с усталым лицом — смотрела скучающе, видимо, такие дела для неё были рутиной. Царь сидел, сжав челюсть так, что желваки ходили ходуном. Я чувствовал, как он хочет вскочить и закричать: «Я не принимал эту дрянь, слышите, я чистый!» Но держался. Молодец, хоть чему-то научился.

В коридоре после заседания он схватил меня за локоть.

— Артур, это всё, конечно, хорошо. Но мы не знаем, кто это сделал. Выяснили, что доступ был, а кто конкретно — нет.

— Узнаем, — сказал я, освобождая руку. — Ведите себя тихо. Скоро будем подавать апелляцию. Мне нужны ещё недели две, чтобы собрать данные.

— У меня бой через месяц, — его голос сорвался на фальцет, как у подростка. — Если меня дисквалифицируют, я потеряю контракт со спонсорами. Полтора миллиона в год, Артур.

— Поэтому и нужно молчать. Не давайте им повод ужесточить наказание. Чем меньше шума, тем больше шансов.

Я поехал в офис разбирать бумаги. В голове крутились вопросы: кто, зачем, как. Просто так, случайно, его в кровь не занесут — это вам не аспирин рассыпать. Значит, кто-то подсыпал специально.

В пять часов я заехал в магазин. Набрал курицу, гречку, яйца, молоко — базовый набор, который позволит продержаться ещё неделю без голодовки. Потом стоял у витрины с готовой едой и думал, что эта девчонка вообще ест. В доставке, наверное, перехватывает на ходу бутерброды из киоска. Купил ещё фрукты. Сам я фрукты не люблю, они напоминают мне больницу.

Домой вернулся в половине шестого. Сбросил пальто на вешалку, поставил пакеты на кухонный стол, включил ноутбук — проверить почту, ответить на пару писем. И заодно электронный дневник, куда завуч настоятельно рекомендовала мне заходить, раз я опекун и несу ответственность за успеваемость.

Я зашёл. И увидел.

Двойка. По математике. Красная, жирная, с пометкой «самостоятельная работа». И ещё одна — по физике, за прошлую неделю, которую я пропустил, потому что не было времени заходить в дневник.

Я закрыл ноутбук. Открыл снова. Двойки никуда не делись.

Представил, как она сидит на уроке — где-то на задней парте, уткнувшись в телефон или просто спит, положив голову на руки. Как ей плевать на всё, что будет. Как она думает, что если брат умер, то и стараться не обязательно.

Я понял, что сейчас сделаю что-то не то. Скажу лишнее, сорвусь, разобью что-нибудь. Поэтому пошёл налить себе виски. Но перед этим открыл шахматный турнир — блиц, онлайн, пять минут на партию. Чтобы переключиться, успокоиться, привести мысли в порядок. Не получалось.

Я играл хуже, чем обычно. Злился на себя, на соперника, на эти дурацкие двойки, на всю эту ситуацию, которая с каждым днём становилась всё более нелепой. На пятой минуте сделал глупый ход — пожертвовал ферзя без всякой логики, просто потому что нажал не туда, торопился. Соперник, разумеется, тут же этим воспользовался. Мат через два хода. Я швырнул мышку на стол. Она отскочила и чуть не упала на пол. Тогда я закрыл ноутбук и пошёл в её комнату.

Катя

Я лежала на кровати, смотрела в потолок. Здесь он был белым, без трещин, гладким, как лист бумаги, — ни одного пятнышка, ни одной неровности. Даже вентиляционное отверстие было идеально круглым, без зазубрин. Я уже успела изучить его весь, лежа на спине долгими вечерами, и знала каждый сантиметр.

За стеной слышались шаги. Быстрые, не такие, как обычно. Обычно Артур передвигался по квартире бесшумно — даже в ботинках с кожаной подошвой. А сейчас топал, как слон. Я не удивилась, когда дверь распахнулась без стука, — даже не повернула головы.

— Что это? — спросил он.

Я знала, о чём он. Но решила поиграть в непонимание. Мне было плевать, разозлится он ещё сильнее или нет.

— Что «что»?

— Двойки. Ты можешь мне объяснить?

Я пожала плечами, не поворачиваясь.

— Ничего не успела. Не выспалась. Устала.

— Не выспалась? — его голос был тихим. Слишком тихим для человека, который хочет орать. Я уже знала эту интонацию. Это означало, что он держит себя в руках, но эти руки вот-вот разожмутся. — Ты спишь до двенадцати каждый день. Целый день валяешься на кровати и смотришь в потолок. С чего ты устала?

— От жизни, — сказала я, и сама удивилась тому, как это прозвучало. Пафосно, как в дешёвом фильме, где героиня страдает от неразделённой любви. Но врать не хотелось. Я действительно устала.

Он подошёл ближе. Кровать прогнулась — он сел на край или опёрся рукой, не знаю, я не смотрела.

— ЕГЭ скоро, — сказал он. — Ты не сдашь математику, не поступишь, не получишь профессию. Останешься ни с чем. Что ты будешь делать? Работать в доставке до пенсии?

— А тебе какое дело? — я повернулась, села, посмотрела куда-то в район его подбородка, на родинку, которую раньше не замечала. — Ты опекун до июля. Потом меня забудешь, как и обещал. Чего ты паришься?

Он сжал челюсть, и я увидела, как задвигались желваки под кожей. Провёл рукой по рукаву рубашки, хотя тот и так сидел идеально.

— Потому что я не хочу, чтобы ты кончила так же, как твой брат, — сказал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое. — Он тоже считал, что всё знает. И где он?

— Не трогай его, — прошептала я. — Не смей.

— А что, правда глаза режет?

Он встал, подошёл к моему столу. Там лежала стопка учебников, которые я не открывала. Он схватил геометрию, тяжёлую, толстую, в жёлтой обложке, и швырнул её на пол. Книга глухо ударилась о ковёр, но он не успокоился.

— Вы все, малолетки упрямые, гробите своё будущее, а мне потом разгребать! Сдай этот чёртов экзамен! Сдай, и делай потом что хочешь!

Я вскочила. Кровь ударила в голову, руки задрожали мелкой дрожью, как в лихорадке.

— А я не хочу! — заорала я, и голос сорвался на визг. — Не хочу учиться, не хочу поступать, не хочу ничего! Оставь меня в покое!

— Нет, не оставлю.

Я наклонилась, схватила тот самый учебник геометрии, он валялся у моих ног, и поспешила в зал, а адвокатик — за мной. Я размахнулась что было силы и запустила в его ноутбук. На нём горела незаконченная шахматная партия — чёрные и белые фигуры, цифра таймера, истекающая красным. Книга попала точно в центр. Раздался хруст. Экран покрылся паутиной трещин, изображение рябью ушло в стороны и погасло.

— Порча имущества, — прошипел он, широко открыв глаза.

— Опекун оплатит, — тяжело дыша ответила я.

Он посмотрел на ноутбук. Потом на меня. И в его глазах я увидела такую ярость, что на секунду мне стало по-настоящему страшно.

— Мой брат не относился ко мне так! — закричала я, отступая на шаг и ударяясь спиной о стену. — Он никогда меня не трогал! Не швырял вещи! А ты!.. Думаешь, что можешь мной командовать?

Он шагнул ближе. Я хотела отступить, но некуда — за спиной была стена. Он навис надо мной — высокий, широкий, в этой своей идеально выглаженной рубашке, — и я вдруг почувствовала себя никчёмной. Блохой на ладони. Он задрал мой подбородок двумя пальцами, чтобы я смотрела на него.

— Твой брат умер на трассе. Потому что участвовал в гонках. Пытался прокормить такую неблагодарную дрянь, как ты. А ты здесь — жива, здорова, ноги-руки целы — и плюёшь на всё, ради чего он пахал. Он ушёл, оставив тебя без копейки. Если хочешь закончить в канаве — вперёд, твой выбор. Но пока я за тебя отвечаю, ты будешь зубрить. Даже если придётся привязать тебя к стулу.

Я смотрела на него и не дышала. Слова били больнее любого удара. Потому что в них была правда. Часть правды. Та, которую я сама себе не говорила — про неблагодарность, про то, что Руслан убил себя из-за меня. Только я знала ещё и другую правду — что он делал это не потому, что я требовала, а потому, что любил. Но Артур не видел этой разницы.

Я не знала, что делать. Злиться дальше? Плакать? Сжаться в комок и ждать, пока он уйдёт? Я выбрала другое — то, что умела лучше всего. Нападение.

Я схватила его руку. Ту самую, которой он держал меня за подбородок, и вцепилась зубами в запястье. Сильно, до металлического привкуса крови во рту. Он дёрнулся, и я почувствовала, как напряглись его мышцы, как он замер на секунду. Но тут же отстранился, зажимая ранку ладонью.

— Ты… — начал он.

— Сам ты, — сказала я. И выбежала из комнаты.

Я не помнила, как добежала до неё. Не помнила, как захлопнула дверь и повернула замок. Не помнила, как сползла на пол, прислонившись спиной к стене, и уставилась в пустоту. Внутри всё мелко дрожало.

Я укусила его. Как бешеная собака. Что со мной не так?

Катя

Ночью я почти не спала.

Лежала на кровати, уставившись в белый потолок, и перебирала в голове вчерашний скандал.

До сих пор этот привкус не выветрился, хотя я дважды чистила зубы, содрав дёсны почти до крови. Мерзко. И стыдно. Но злость никуда не делась.

К утру я всё-таки провалилась в сон без сновидений. Проснулась от того, что за окном кто-то громко орал на парковке. Я села, свесила ноги с кровати, посмотрела на время: половина седьмого. За окном было серо, но не темно — майский рассвет уже разбавлял ночь бледно-жёлтым светом.

Из коридора доносились шаги Артура. Спокойные, не такие, как вчера. Вчера он топал, как разъярённый бык, а сегодня снова ходил бесшумно. Я прислушалась: он возился в ванной, потом зашёл в спальню, потом — на кухню. Ему что, вообще не стыдно? Или стыдно, но он не подаёт вида? С него станется.

Я натянула спортивные серые штаны, и футболку с принтом какой-то металлической группы, которую подарил Руслан. Сунула ноги в шлёпанцы, и побрела на кухню. Волосы я даже не расчесала — они торчали в разные стороны, как солома. Плевать.

Готовить завтрак для себя мне никто не запрещал. А я, между прочим, на сушке — турнир скоро, нужно гонять вес, иначе не впишусь в свою категорию. Тренер сказал: «Кать, взвешивание, ты сейчас весишь пятьдесят восемь, а тебе нужно пятьдесят два. Шесть кило — реально, если не будешь жрать всё подряд». В моём рационе теперь были брокколи, шпинат, зелёные яблоки и куриная грудка без соли. Вкус ещё тот, но тренер добавил: «Потерпишь, потом шампанское пить будем». Я не пила шампанского. И вообще ничего не пила, кроме воды и зелёного чая. Но ради турнира я готова была на всё. Руслан хотел, чтобы я выиграла. И я выиграю.

На кухне было тихо. Я открыла холодильник, внутри царил идеальный порядок: баночки с йогуртами стояли ровными рядами, овощи лежали в контейнерах с надписями, даже яйца были уложены острыми концами вниз. Артур, как всегда. Достала брокколи, лежащие в прозрачном пакете. Потом шпинат — вялый, но сойдёт. Огурец, зелёное яблоко — кислое, такое, что сводит скулы. Кусочек имбиря.

Всё это я запихала в мощный блендер, с кучей кнопок, которые я так и не изучила. Артур купил его, наверное, чтобы смузи себе делать по утрам. Богатые свои штучки. Я налила воды из-под крана — фильтр стоял, но мне было лень ждать, пока вода пройдёт через него, — кинула пару кубиков льда из морозилки и нажала на кнопку.

Блендер взревел, закрутил зелёную массу, и я смотрела, как брокколи превращается в жидкое пюре, как шпинат исчезает в пучине зелени. Аромат стоял специфический — травяной, от которого щипало в носу. Я уже привыкла. Главное — не солить. Тренер сказал: «Соль задерживает воду». Вся моя жизнь теперь вращалась вокруг воды, соли и белка. Я даже во сне считала калории.

Выключила блендер, открыла крышку, понюхала. Нормально. Для тех, кто любит зелень. Я перелила смузи в высокий стакан. Тот, который нашла в шкафу на прошлой неделе, с надписью «Лучшему адвокату». И сделала глоток. Горьковато, травянисто, с лёгким привкусом огурца. Пить можно. Зато потом на тренировке энергии — вагон.

Я отвернулась на секунду, чтобы положить блендер в мойку, потому что не люблю, когда он стоит грязный на столе, и в этот момент услышала шаги. Артур зашёл на кухню, и я обернулась.

Он был в тёмно-сером костюме, с лёгкой полоской, которую я раньше не замечала. Галстук завязан идеальным узлом, рубашка белая. Свежевыбритый, пахнет парфюмом, который я уже ненавидела просто потому, что он напоминал мне о его чистоте и порядке. На запястье — пластырь бежевого цвета, там, где я укусила. Я сделала вид, что не заметила.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос прозвучал без обычной утренней хрипотцы.

— Угу, — ответила я, отводя взгляд.

Он подошёл к холодильнику, достал минералку и открутил крышку. Потом повернулся ко мне, к моему стакану, в котором плескалась зелёная жижа. Я опять отвернулась мыть блендер. И тут услышала, как он взял стакан со стола.

Я резко обернулась.

Артур уже поднёс его к губам и сделал большой глоток. Горло его дёрнулось, он проглотил, не жуя, хотя там были кусочки имбиря и шпината, которые блендер не до конца измельчил.

— Ты… — начала я, но было поздно.

Он замер. Глаза его сузились, брови съехались к переносице, образовав между ними глубокую вертикальную складку. Он медленно прожевал и сглотнул с таким видом, будто проглотил не смузи, а дохлую мышь.

— Что это? — спросил он, с отвращением глядя на остатки зелёной субстанции в стакане.

— Мой завтрак, — сказала я, вырывая у него стакан. — Спортивное питание. Для сушки.

— Для сушки чего? — он поморщился, прижал руку ко рту, как будто хотел сдержать рвотный рефлекс. — У тебя в организме, кажется, совсем нет жира. Я видел, как ты ешь. Вернее, как ты не ешь. Что ты собираешься сушить? Кости?

— Это не тебе, — буркнула я, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх.

— Я понял, — он покачал головой и потянулся к бутылке минералки, чтобы запить противный вкус. Сделал несколько глотков, выдохнул. — Я адвокат, а не гусеница.

— А тебя никто не заставлял пить, — сказала я, включая блендер снова на полную мощность, прямо у него под ухом. — Ты сам полез.

Мотор взревел, заглушив все звуки. Артур вздрогнул, я видела, как дёрнулось его плечо, но промолчал. Только отошёл к новой кофеварке, стоящей на другом конце кухни.

В окно светило солнце. На улице кто-то выгуливал собаку, я слышала её звонкий лай, полный радости. Удивительно, но в этой квартире вообще были слышны звуки улицы — окна выходили во двор, не на проспект, и если прислушаться, можно было услышать даже, как дети играют в песочнице.

— Я, кстати, извиняюсь, — сказала я, глядя в свой стакан. — За двойку. И за ноутбук. Ноутбук твой я, конечно, не жалею, но поступок был дурацкий. Я погорячилась.

Артур поднял бровь.

— Ты извиняешься? — переспросил он, будто не поверил своим ушам.

— Сказала же. Не глухой.

Он отпил кофе, поставил чашку на блюдце и потянулся к воротнику — поправить его, видимо, потому что галстук сбился в сторону. Галстук был завязан идеально, но воротник рубашки чуть оттопыривался сзади. Я заметила это ещё когда он вошёл.

— Поправить? — спросила я, вставая.

— Что?

— Воротник. У тебя сзади оттопыривается. Дай, я поправлю.

Он посмотрел на меня подозрительно — серые глаза сузились, как у кота, который не знает, ждать от тебя ласки или удара. Но кивнул и повернулся ко мне спиной.

Я подошла сзади. Он сидел на стуле прямо. Я положила руки ему на плечи, чтобы удержать равновесие, и почувствовала, как под тканью рубашки перекатываются мышцы. Твёрдые, как камень.

Я пригладила ткань, расправила складки. Потом мне стало смешно. Потому что он сидел так серьёзно, так доверчиво, позволяя мне возиться с его шеей, и я вдруг подумала: «А что, если?» И я наклонилась и поцеловала его в воротник.

В белую ткань, туда, где заканчивался галстук и начинался воротник. Оставила след помады, ярко-розовой, почти кислотной. Помада была стойкой, из тех, что не смываются даже после еды.

— Готово, — сказала я, отступая на шаг.

Артур повернулся, провёл рукой по воротнику, но не нащупал ничего — след был сзади, с левой стороны, там, куда ему не добраться без зеркала. Он кивнул, взял портфель и направился к выходу.

— Я после шести, — бросил он через плечо уже в прихожей. — Тренировка в зале сегодня? Не опаздывай. И готовься к контрольной по математике, я всё равно проверю.

— Да-да, папочка, — ответила я, но он уже не слышал — входная дверь щёлкнула замком.

В школе было шумно. Первая перемена, народ толпился у стен, ржал над чьим-то телефоном, обсуждал вчерашний футбольный матч. Я шла к своему шкафчику, он в конце коридора, рядом с туалетами, откуда вечно тянуло хлоркой, и чувствовала на себе взгляды.

Я не обращала внимания, пока не услышала шёпот за спиной.

— Слышали, она теперь у адвоката живёт, — это был голос Ленки, но она говорила тихо, прикрывая рот рукой, думая, что я не услышу.

— Да, брат её гонял, разбился, — это Машка.

— А родители у неё — алкаши, говорят, — это уже кто-то из пацанов, я не узнала голос.

Я сжала кулаки, но промолчала. Только ускорила шаг.

У самого шкафчика стояла компания парней, и ещё пара ребят из параллельного. Паша был главным шутником в школе. Он думал, что если он острит про всех подряд — про учителей, про девчонок, про директора, — то становится крутым. На самом деле он просто был толстым и богатым: папа владел сетью автосалонов, поэтому ему всё сходило с рук. Учителя закрывали глаза на его выходки, директор делала вид, что ничего не происходит.

— О, Ларина пришла! — крикнул Паша, когда я поравнялась с ними. — Как дела у братана-гонщика?

Я не ответила. Открыла шкафчик и положила туда рюкзак, достала учебник математики, тетрадь.

— Ты чего молчишь? — не унимался Паша, подходя ближе. — Я тут про тебя новую кое-что услышал. Хочешь, расскажу? Ржач просто.

— Не хочу, — сказала я, не поворачиваясь.

— Ну, я всё равно расскажу, — он повернулся к своим друзьям, которые уже хихикали, предвкушая. — Братишка её разбился насмерть, так теперь она пастель его другу греет.

Повисла тишина. Паша улыбался, довольный собой, даже зубы сверкнули. Его друзья молчали. Они, в отличие от него, понимали, что это перебор. Илья опустил глаза в пол, другой парень, Слава, сделал шаг назад, будто хотел отстраниться.

— А ещё, — продолжил Паша, входя в раж, — её брат вообще-то не гонял. Он просто напился и влетел в столб. Я слышал от отца, он в полиции знает кого-то. Так что у неё вся семейка такая — алкаши, на свалке копались…

Я не помню, как оказалась перед ним. Не помню, как сжала кулак. Не помню, как сделала шаг, сократив расстояние. В ушах зашумело, в глазах потемнело по краям. Вся злость, вся боль, всё унижение последних недель собрались в одной точке — в правом кулаке.

И я ударила.

Один раз. Короткий, резкий кросс справа. Кулак вошёл ему в нос, я почувствовала сначала упругое сопротивление хряща, потом хруст.

На мои пальцы брызнула тёплая кровь.

Паша удивлённо охнул, схватился за лицо, и его ноги подкосились. Он осел на пол, как мешок с картошкой, стукнувшись спиной о шкафчики. Из носа текла алая струйка, капала на его белую рубашку, на пол, на мои кроссовки.

— Ты… — пролепетал он, глядя на меня снизу-вверх. В его глазах было непонимание — он не ожидал, что кто-то посмеет ударить его. — Ты что, с ума сошла? Ты мне нос сломала!

Я стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на свою руку. Костяшки были сбиты, из двух царапин сочилась кровь, смешиваясь с его.

— Не смей говорить про моего брата, — сказала я тихо. — Понял? Никогда. Ещё раз услышу — не то что нос сломаю. Я тебя покалечу так, что ты на выпускной поедешь в инвалидной коляске, а не на лимузине.

Вокруг уже собралась толпа — человек двадцать, не меньше. Кто-то кричал, кто-то вызывал медсестру, кто-то просто смотрел с открытым ртом. Ленка зажимала рот руками, Машка пятилась назад, наткнулась на кого-то и чуть не упала. Я развернулась и пошла в класс, оставляя за собой кровавые отпечатки на полу.

Артур

Мне позвонили через час.

Я сидел в офисе, разбирал бумаги по делу Царя — анализировал показания лаборанта, выписывал нарушения в цепочке хранения образцов, когда зазвонил личный телефон. Тот самый, номер которого знали только близкие. Я взглянул на экран: «Школа № 47, Ирина Сергеевна».

Внутри что-то ёкнуло. Нехорошее предчувствие, которое последние две недели преследовало меня постоянно.

— Артур Сергеевич, — голос классной руководительницы был сбивчивым, паническим даже. — У нас случилось ЧП. Катя ударила одноклассника. Сломала ему нос. Родители мальчика уже здесь, они в ярости. Директор собирает экстренный педсовет. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее.

Я положил трубку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ну конечно. Чего ещё ждать от этой девчонки? Вчера двойки, сегодня драка со сломанным носом. Завтра она подожжёт школу? Или изобьёт учителя физкультуры? Я не знал, что меня бесило больше — её поступок или то, что мне снова придётся всё разруливать.

Я встал, надел пиджак, и вышел из кабинета. В зеркале в приёмной я заметил на воротнике рубашки розовое пятно. Помада. Такая яркая, такая дурацкая, которую она оставила утром, когда «помогала поправить воротник». Я тогда не придал этому значения — подумал, она просто дурачится, пытается меня разозлить. Но на работе, когда я зашёл в офис, коллега Марина подошла и сказала: «Артур Сергеевич, у вас что-то на воротнике. Сзади, с левой стороны». Я зашёл в туалет, повернулся к зеркалу спиной и увидел: отчётливый, ярко-розовый след в форме губ.

Я попытался стереть его влажной салфеткой, но помада оказалась стойкой. Размазалась, стала бледнее, но не исчезла. Получилось грязное пятно, которое выглядело ещё хуже, чем чёткий отпечаток. Пришлось снять пиджак и застегнуть его на все пуговицы, прикрывая воротник.

«Об этом я с ней поговорю позже», — подумал я тогда. Теперь было не до помады.

В коридорах школы было пусто — всех разогнали по классам после драки. Директорский кабинет находился на втором этаже, в конце длинного коридора, стены которого были увешаны грамотами и портретами отличников. Я толкнул дверь и вошёл.

В кабинете уже сидели: директор Тамара Юрьевна — дама лет пятидесяти с укладкой и железным голосом, которому, наверное, подчинялись даже хулиганы; завуч по воспитательной работе — худенькая женщина с испуганным лицом; классная руководительница Ирина Сергеевна, которая теребила край платка; Катя — в углу, сжавшись в комок, с перевязанной бинтом рукой. И двое незнакомых людей в дорогих пальто — мужчина и женщина. Папа и мама пострадавшего.

— Артур Сергеевич, — директор встала, протянула руку для пожатия. — Благодарю, что приехали.

— Здравствуйте, — я пожал её руку в ответ, кивнул завучу, кивнул классной руководительнице. Катя не поднимала глаз: она смотрела в пол, в свои грязные кроссовки, на которых ещё остались следы крови. Её рука была замотана белым бинтом — медсестра, видимо, обработала ссадины. Хорошо, она в порядке.

— Ваша подопечная, — начала директор, усаживаясь на место, — нанесла телесные повреждения ученику десятого класса Соболеву Павлу. Диагноз — перелом носа со смещением. Родители Соболева намерены обратиться в полицию. Мы, со своей стороны, обязаны сообщить в органы опеки. Вы только вступили в права, а ваша подопечная уже калечит детей. Мы поставим вопрос о соответствии вас как опекуна, если подобное повторится.

Я слушал её и чувствовал, как внутри закипает. Не на Катю — на эту систему, на этих родителей, на эту школу, где учителя смотрят сквозь пальцы на травлю, пока кто-нибудь не отвесит обидчику по носу. Катя бы не ударила просто так, я уверен.

— Давайте разбираться по факту, — сказал я, взяв паузу, чтобы голос звучал внушительно. — Что именно произошло?

— Паша просто пошутил! — взвизгнула мать пострадавшего — женщина в норковой шубе, несмотря на плюсовую температуру за окном. Её лицо раскраснелось, губы тряслись. — Он всегда шутит, он добрый мальчик, у него чувство юмора! А эта хулиганка подошла и ударила его! Сломала нос! Мы будем писать заявление!

— Давайте послушаем, что было на самом деле, — я повернулся к Кате. — Катя?

Она подняла голову на стену за моей спиной, где висел портрет директора с выпускниками прошлого года.

— Он сказал, что мой брат был алкашом, который влетел в столб в пьяном виде. И что вся моя семья — алкаши, роящиеся в помойке. И…

— Это неправда! — мать Соболева вскочила. — Паша не мог такого сказать! Он воспитанный мальчик!

— Я хочу посмотреть записи с камер наблюдения, — сказал я, глядя на директора. — У вас же есть камеры в коридорах, насколько я знаю.

Директор замялась. Переглянулась с завучем.

— Камеры работают, — сказала она. — Но мы не имеем права предоставлять записи без санкции…

— Имеете. По закону об образовании, если есть конфликт с участием несовершеннолетних, вы обязаны предоставить записи по первому требованию законного представителя. Иначе я пишу жалобу в прокуратуру на воспрепятствование установлению истины.

Я достал телефон, сделал вид, что набираю номер. Директор побледнела, даже слой тонального крема не скрыл этого.

— Хорошо, — сказала она. — Мы посмотрим. Илья Петрович, принесите ноутбук.

Мы посмотрели запись. На экране было видно, как Катя подходит к шкафчику, как Паша и его компания стоят рядом, как он что-то говорит, широко улыбаясь. Его друзья смеются. Катя пытается открыть шкафчик, достать учебники. Паша продолжает говорить. Потом резкое движение, удар. Паша падает. Катя говорит что-то, уходит.

— Ваш сын провоцировал её, — сказал я, поворачиваясь к матери Соболева. — Оскорблял её брата, погибшего в аварии. Оскорблял её саму. Это не шутки. Это травля.

— Но она ударила! — мать не сдавалась, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

— Ударила. Один раз. В ответ на оскорбления. Вы хотите довести дело до суда? — я посмотрел на неё, потом на отца, который до этого молчал. — Я выигрываю восемьдесят пять процентов дел, госпожа Соболева. Давайте посмотрим, что скажет судья, когда увидит, что ваш «добрый мальчик» издевался над девушкой, у которой только что погиб брат. Компенсация морального вреда, расходы на адвоката, а вам — ещё и штраф за ненадлежащее воспитание. Вперёд.

Я смотрел на неё, и она опустила глаза. Отец Паши — мужчина в дорогом костюме, с тяжёлым взглядом — взял жену за локоть.

— Пойдём, — сказал он. — Разберёмся дома.

— Мы будем писать заявление! — крикнула она на выходе.

— Пишите. Я буду ждать. Но предупреждаю: после того, как я подам встречный иск, вы пожалеете.

Они ушли. Директор вздохнула, сняла очки и устало потёрла переносицу.

— Артур Сергеевич, но всё равно нам придётся сообщить в опеку. По факту драки на территории школы.

— Сообщайте, — я встал, застегнул пиджак. — Я сам им позвоню. Думаю, они поймут, что ваша школа не обеспечивает безопасность детей, позволяя травлю. А Катя защищала свою честь и память о брате. До свидания.

Мы вышли в коридор. Катя шла за мной, смотрела в пол. Я был зол на школу, на этих родителей. Всю дорогу до дома мы молчали. Она сидела на заднем сиденье, отвернувшись к окну, и я видел её отражение в стекле — бледное, усталое, с красными глазами.

Дома я закрыл входную дверь и сказал:

— Иди в свою комнату. Мы поговорим, когда я успокоюсь.

Она пошла, не споря. Я слышал, как закрылась дверь её комнаты. Я постоял у окна в гостиной, посмотрел на город — серые крыши, бесконечные улицы. Потом пошёл к бару, налил виски. Выпил залпом. Не помогло. В последнее время слишком часто пью, нужно завязывать.

Через пять минут я услышал крик. Он был глухим, приглушённым дверью, но отчётливым — испуганным, детским, не похожим на её обычные истерики.

— Нет! Не надо! Не запирайте! Я не буду! Я хорошая! Пожалуйста!

Я бросился в коридор. Голос доносился из её комнаты — она кричала, но не так, как во время скандала, когда она злилась и огрызалась. Этот крик был настоящим страхом.

Я постучал — ответа не было. Только крики.

— Катя? — я дёрнул ручку — заперто. — Открой, это я.

— Отойди! — закричала она. — Не подходи! Я боюсь! Они там!

Я выбил дверь плечом — она была не очень крепкой, межкомнатной. Замок треснул, створка распахнулась, ударившись о стену. Катя сидела в углу на полу, обхватив колени руками, и дрожала. Всё её тело сотрясала крупная дрожь, как в лихорадке. Глаза были широко открыты, зрачки расширены, дыхание частое и поверхностное.

— Катя, — я опустился перед ней на корточки, стараясь говорить тихо. — Ты меня слышишь? Это я, Артур. Ты не заперта. Дверь открыта. Смотри, я открыл дверь.

Она не смотрела на дверь. Она смотрела сквозь меня, куда-то в стену, и её губы шевелились, выплёвывая одни и те же слова:

— Не запирайте. Там темно. Я боюсь темноты. Я не буду больше. Не надо в подвал.

— Никто не запрёт тебя в подвал, — сказал я, делая голос мягче, чем когда-либо в жизни. — Ты в квартире. На двенадцатом этаже. Свет горит. Видишь? Включён свет.

Я протянул руку, коснулся её плеча, и она дёрнулась, будто от удара током, но не отпрянула. Тогда я обнял её. Она была холодной, хотя в комнате было тепло. Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо и заплакала. Впервые за всё время я слышал, как она плачет.

— Тише, — сказал я, гладя её по голове. Волосы были спутанными, жёсткими. — Тише. Я здесь. Никто тебя не запрёт.

— Они запирали меня, — прошептала она между рыданиями. — Родители. Когда напивались. Запирали в подвале. На всю ночь. Темно, холодно, крысы скребутся. Я звала Руслана, он не слышал. А я была маленькая. Я думала, что умру там.

— Теперь никто тебя не запрёт, — сказал я. — Обещаю. Даже я.

Она долго плакала, минут десять, может, больше. Я не смотрел на часы. Я сидел на полу в её комнате, обнимал её и чувствовал, как постепенно дрожь утихает, как дыхание становится ровнее, как тело перестаёт быть холодным.

Наконец она отстранилась, вытерла лицо ладонью, размазав слёзы, тушь, сопли. Выглядела она ужасно. Но хотя бы перестала дрожать.

— Я дура. Разревелась как первоклашка.

— Не дура. Ты просто человек.

Она усмехнулась и посмотрела на меня. В первый раз почти в глаза, не в подбородок, не в стену. И вдруг рассмеялась. Коротко, отрывисто, как будто не ожидала от себя.

— Что?

— Ты, — сказала она, показывая пальцем на мой воротник. — Ты так и не стёр.

Я опустил взгляд. На белой ткани, поверх пиджака — я забыл его застегнуть после того, как выбил дверь, — виднелось размытое розовое пятно. Помада.

— Чёрт… Я пытался. Влажной салфеткой.

— И как, удачно?

— Как видишь.

Она звонко засмеялась, и я невольно улыбнулся.

— Ты знаешь, — сказал я, вставая с пола и отряхивая брюки, — об этом я хотел с тобой поговорить. Но сейчас уже ладно.

— Что, на работе заметили? — спросила она, вытирая остатки слёз рукавом.

— Заметили.

— И что ты ответил?

— Сказал, что это моя подопечная.

— И поверили?

— Не уверен.

Катя покачала головой, всё ещё улыбаясь. Потом вдруг посерьёзнела.

— Ладно, — сказала она. — Ты иди работай. Мне нужно в душ.

— Да, — я повернулся к выходу, но остановился у сломанной двери. — Катя.

— Что?

— Больше не дерись в школе. Хорошо? Я понимаю, что он тебя спровоцировал. Но драками проблемы не решаются. Говори обо всём мне, я всегда буду на твоей стороне.

— Постараюсь, — сказала она. — Но не обещаю.

Несносная. Но хотя бы так...

Катя

Пробный ЕГЭ назначили на среду. Вся школа гудела ещё с понедельника. В коридорах только и разговоров было что о предстоящем испытании. Кто-то хвастался, что купил чёрные гелевые ручки с толщиной линии 0,5 миллиметра. Кто-то паниковал из-за калькуляторов, которые запрещены на базовой математике, и пытался вспомнить, как делить в столбик. Кто-то просто бегал по коридорам с криками «ну и пусть отчисляют» и хватался за голову.

Я сидела на подоконнике в конце коридора на втором этаже. Подоконник был широким, холодным, выкрашенным белой краской, которая уже облупилась по краям. Я поджала под себя одну ногу, вторую свесила вниз и смотрела в окно. По двору бегали голуби, клевали какую-то дрянь из лужи. Я думала о том, что мне всё равно. Потому что какая разница, сколько баллов я наберу, если я даже не знаю, хочу ли куда-то поступать? Может, пойду работать в доставку насовсем. Или в грузчики. Или вообще никуда не пойду.

Ленка Сидорова подбежала ко мне, вся в розовом, с блестящими заколками в волосах.

— Кать, ты чего сидишь? У тебя есть чёрная ручка? У меня только синие, а они говорят, что нельзя.

— Есть, — сказала я, не глядя на неё.

— Дай одну, пожалуйста! Я потом верну.

— Возьми, — я полезла в рюкзак, достала пачку ручек и протянула одну Ленке.

— Спасибо! Ты спасла меня! — она убежала, сверкая розовыми заколками.

Я осталась одна. За окном голуби дрались из-за хлебной корки.

Во вторник вечером, накануне пробного, Артур зашёл в мою комнату. Я лежала на кровати, слушала музыку в наушниках. Группа была тяжёлая, с басами, от которых вибрировало в груди. Я рассматривала люстру на потолке, чтобы занять взгляд. Люстра была стеклянная, с подвесками, и когда я смотрела на неё снизу, подвески казались мне маленькими ледяными сосульками. Артур сел на край кровати, и я вынула один наушник.

— Завтра пробный, — сказал он. — Не позорься.

В его голосе было слышно напряжение. Он сидел прямо, в своей вечной идеальной позе. На нём была домашняя футболка, серая, с выцветшим логотипом, и спортивные штаны. Без костюма и галстука он выглядел моложе, даже похожим на обычного человека.

— Ты пришёл пожелать мне удачи? — спросила я, не скрывая иронии. — Трогательно.

— Я пришёл сказать, что если ты провалишь пробник, то весь следующий месяц будешь заниматься со мной каждый вечер, — сказал он, не обращая внимания на мою попытку съязвить. — Я не шучу. Каждый вечер, кроме субботы. С семи до десяти.

— И так занимаюсь, — буркнула я, отводя взгляд к люстре.

— Ты делаешь вид, что занимаешься. Ты открываешь учебник, смотришь на первую страницу, потом закрываешь и идёшь спать. Завтра покажешь результат.

Он встал, поправил воротник футболки и вышел. Я надела наушник обратно и прибавила громкость. Пусть орёт. Мне всё равно.

В среду утром мы собрались во дворе школы в восемь утра. Холодина-то какая. Нас погрузили в два жёлтых автобуса, старых, с ободранными сиденьями. Я села у окна, положила рюкзак на колени и уставилась в стекло. Автобус трясся на каждой кочке, и меня укачивало. Рядом села Ленка, всю дорогу болтала про то, какие задания могут попасться, и как она боится, что не успеет написать сочинение. Я не слушала.

Школа, куда нас везли, находилась в старом районе, где дома были ещё дореволюционные, асфальт разбит, а провода висели так низко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Сама школа была новой — выстроили года три назад, наверное, чтобы поднять престиж района. На входе стояли металлодетекторы, как в аэропорту. Рядом с ними — женщины в строгих костюмах, с бейджиками «Организатор».

Мы выстроились в очередь. Человек тридцать: наш класс и параллельный. Кто-то дрожал от холода, кто-то от волнения. Я смотрела на одноклассников: у Влада тряслись руки, он что-то бормотал под нос, видимо, повторял формулы. У Машки глаза были на мокром месте — она боялась, что не сдаст и родители лишат её карманных денег. Паши не было. Он взял больничный после того, как я сломала ему нос. Я не жалела. Ни капли.

Очередь двигалась медленно. Каждого проверяли металлодетектором, просили вывернуть карманы. Девушка с бейджиком «Анна Сергеевна» подошла ко мне, велела сдать телефон. Я достала его из кармана куртки и положила в пластиковый контейнер. Мне выдали номерок.

Вошли в аудиторию на третьем этаже. Это был обычный класс — парты, стулья, доска зелёная, мел в коробке. На каждой парте лежала табличка с номером. Моё место было у окна, на последнем ряду, у батареи, которая оказалась горячей. Я села, положила паспорт и ручки на стол.

Инструктаж длился минут пятнадцать. Организатор читал правила монотонным голосом: как заполнять бланки, какие буквы писать, куда ставить крестики, куда галочки. Запрещено разговаривать, запрещено передавать что-либо, запрещено выходить без разрешения. Нарушителей будут уводить, результаты аннулируют. Я слушала вполуха, смотрела в окно.

Когда раздали конверты с заданиями, я вскрыла свой и достала листы. Русский язык. Текст про какого-то писателя, которого я не помнила. Боль, потери, слезы, надежда. Всё как всегда. Я прочитала текст один раз, слова не складывались в смысл. Прочитала второй раз, голова заболела ещё сильнее. Третий — просто смотрела на буквы, как на иностранный язык.

Голова раскалывалась. Не сильно, но ныло в затылке, и каждый шорох, каждый кашель в аудитории отдавались в висках. Я сидела и смотрела на бланк ответов. Часть А тестовая. Нужно выбрать букву. Я выбрала наугад. Везде поставила «А». Потом подумала и в половине заданий исправила на «В». Потом ещё в нескольких на «С». Часть Б с кратким ответом. Там нужно было вписать слово или число. Я написала везде «0» и «не знаю».

Через час я подняла руку.

— Можно выйти? — спросила я.

Организатор подошёл, посмотрел на мои бланки.

— Вы уже написали?

— Да.

— Можете сдать работу и покинуть аудиторию, — сказал он. — Только сначала подойдите к наблюдателю.

Я сдала бланки, взяла свой номерок для телефона и вышла в коридор. Там дежурила молоденькая учительница в очках, из местных.

— Экзамен идёт три часа пятнадцать минут, — сказала она. — Вы не можете выйти раньше.

— У меня голова болит. Я закончила. Всё равно больше не напишу.

Она посмотрела на меня, потом на дверь в кабинет.

— Хорошо, — сказала она. — Идите в медпункт.

Я не пошла в медпункт. Вышла на улицу, села на скамейку у входа. До конца экзамена оставалось ещё два часа. Я достала телефон. Блин, разрядился совсем.

Из дверей вышли первые одноклассники только через два часа. Ленка выбежала радостная: «Я всё написала! Кажется, даже сочинение!». Машка плакала: «Я не успела, последнее задание не сделала». Я поднялась, пошла к автобусу и села на своё место. Ленка села рядом и всю дорогу обсуждала задания. Я кивала, но не слушала.

Через три дня пришли результаты.

Я сидела на кухне, ела гречку с курицей. Гречка была сухая, курица пресная. Вкус был как у картона, но я жевала механически, не чувствуя. Артур зашёл с ноутбуком, поставил его на стол, повернул экраном ко мне. На экране была таблица с результатами пробного ЕГЭ. Моя фамилия в самом конце списка. Русский язык — тридцать четыре балла. Математика — двадцать восемь. Обществознание — тридцать один.

Я смотрела на цифры и ничего не чувствовала. Ни стыда, ни злости, ни огорчения.

— Это ниже минимума, — раздражённо сказал Артур. — Для поступления на бюджет нужно хотя бы сорок по русскому и тридцать девять по математике. Для получения аттестата — двадцать четыре по русскому и двадцать семь по математике. Ты, конечно, аттестат получишь, но с такими баллами ты никуда не поступишь. Даже на платное.

— Я знаю, — сказала я, глядя в тарелку. Гречка остыла, и курица стала резиновой.

— Что ты знаешь? Что ты вообще знаешь? Ты сдала бланки через час! Ты даже не пыталась! Организаторы сказали, что ты просто ушла, даже не дождавшись конца.

— У меня голова болела.

— У тебя всегда что-то болит, — он закрыл ноутбук, и крышка громко щёлкнула. — То голова, то живот, то ещё что-то. Скоро настоящий ЕГЭ. Если ты провалишь его, останешься без аттестата? Без аттестата тебя никуда не возьмут, даже в училище.

— Не останусь. Сдам как-нибудь.

— Как? — он повысил голос. — Как ты сдашь, если ты даже пробник не смогла нормально написать? Ты хоть одну формулу помнишь?

Я молчала. Он постоял, глядя на меня, потом взял ноутбук и ушёл в гостиную.

Я осталась одна. Смотрела на остывшую гречку. Внутри поднималась знакомая волна. Усталость. Такая глубокая, что хотелось лечь на пол и не вставать.

Вечером он заставил меня учить тригонометрию.

Мы сидели за столом в гостиной. На столе лежали учебники, распечатки с формулами, задания из прошлых лет, распечатанные с сайта по ЕГЭ. Артур сидел напротив меня. На нём были очки. Не знала, что он их носит. Оказывается, у него были очки для чтения: тонкая металлическая оправа, стёкла чуть желтоватые. Без костюма, в домашней футболке и очках, он был не адвокатом из суда, а просто мужиком, который пытается вбить в тупую девчонку математику.

— Итак, — сказал он, открывая тетрадь. — Тригонометрия. Синусы, косинусы, тангенсы, котангенсы. Что ты помнишь?

— Что они существуют, — сказала я, откидываясь на спинку стула.

— Отлично. Это уже что-то. Единичная окружность. Помнишь?

— Не очень.

Он начал объяснять. Сначала медленно, подбирая слова, будто разговаривал с ребёнком. Чертил окружность на листе бумаги, отмечал точки, писал формулы. Я смотрела на его руки, длинные пальцы, аккуратный почерк, никаких помарок. Он старался говорить спокойно, но когда я не понимала с первого раза, в его голосе появлялось раздражение. Когда не понимала со второго, он сдерживался, но желваки начинали ходить ходуном. На третий раз он просто переводил дыхание и начинал заново, с другой стороны.

— Синус — это игрек, — сказал он. — Косинус — икс. Запомни. Синус — вертикаль, косинус — горизонталь.

— А тангенс?

— Тангенс — это синус делить на косинус. Если косинус не ноль.

— А если ноль?

— Если ноль — тангенса не существует. Ты в этом задании не встретишь таких углов.

Я кивала, но в голове была каша. Синусы смешались с косинусами, тангенсы вообще улетели в космос вместе с котангенсами. Я смотрела на окружность, на точки, на формулы, и ничего не понимала.

Через час я отложила ручку.

— Всё, — сказала я. — У меня мозг кипит. Если я сейчас ещё раз увижу эту окружность, я её сожру.

— Посиди ещё пятнадцать минут, — сказал он, не поднимая глаз от тетради. — Мы почти закончили. Осталось три задачи.

— Я не могу. — Я встала, стул скрипнул по паркету. — Я лучше кофе сделаю. Тебе тоже сделать?

Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков. Взгляд был очень усталым.

— Сделай, — сказал он.

На кухне я насыпала в турку кофе. Молотый, свежий, который он покупал в какой-то специальной лавке за углом. Кофе пах шоколадом и орехами. Я поставила турку на плиту, включила маленький огонь. Пока кофе закипал, я стояла и смотрела на пузырьки, которые поднимались со дна.

Потом я подумала.

Подумала и насыпала в его чашку две полные ложки соли. Крупной, морской, которая стояла в баночке у плиты, рядом с солонкой. Я просто хотела сделать ему назло. За то, что он заставляет меня учить эту бесполезную науку.

Минуты через три, когда кофе поднялся шапкой, я сняла турку с огня, разлила по чашкам — ему в его любимую кружку с надписью «Обожаю своих клиентов», мне в кружку с динозавром, которую нашла в шкафу. Потом вернулась в гостиную.

— Держи, — сказала я, ставя чашку перед ним. — Кофе. Чтобы ты взбодрился и дальше учил меня этой бесполезной чуши.

Он поднял глаза от тетради, посмотрел на чашку, потом на меня. Взял её, подул, отчего пар пошёл вверх, и сделал глоток.

Я ждала.

Он сделал второй глоток. Поставил чашку на стол.

— Катя, — сказал он медленно. — Что ты положила в кофе?

— Кофе. И воду. А что?

— Соль. Ты положила соль.

Я сделала удивлённое лицо, округлила глаза.

— Правда? Ой. Наверное, перепутала. Там баночки одинаковые. Я не специально.

Он посмотрел на меня, но в глазах его не было злости.

— Сахар в шкафчике над раковиной, — сказал он. — Соль — на столе. Трудно запомнить?

— Завтра запомню.

Он взял чашку и вылил кофе в горшок с фикусом. Фикус стоял в углу, большой, раскидистый, явно старый. Я подумала, что он не переживёт ещё одной такой порции солёного кофе.

— Давай дальше, — сказал он и открыл учебник на следующей странице.

Я села напротив и уставилась в тетрадь. Синус, косинус. Единичная окружность. Через час я ненавидела математику ещё больше, чем раньше.

Артур

Я понял, что криками ничего не добьюсь, на третью ночь после того, как мы получили результаты пробного ЕГЭ.

Она сидела напротив, смотрела в тетрадь пустыми глазами, и я видел — она не понимает. Не потому что глупая. Я знал, что она не глупая. Она схватывала всё на лету, когда хотела. Когда речь шла о тренировках, о режиме — она могла рассуждать. Но в математику её мозг просто отказывался впускать. Но мне нужно было как-то пробиться через эту стену.

— Слушай сюда, — сказал я, отодвигая учебник в сторону, чтобы она видела моё лицо. — Мы будем заниматься каждый вечер. По два часа. Твоя цель — не гениальность, а минимальный балл. Это реально. Ты можешь это сделать.

— А если я не сдам?

— Сдашь. Потому что я не дам тебе провалиться.

Она усмехнулась, но промолчала. Взяла ручку, покрутила её в пальцах.

Я начал объяснять с самого начала. С азов. Говорил медленно, подбирая слова. Сначала она зевала, прикрывая рот ладонью. Потом начала слушать, я видел, как её взгляд сфокусировался на моём чертеже. Потом, удивительное дело, она начала задавать вопросы.

Я чувствовал, что до неё доходит. Медленно, с трудом, но доходит.

Через час мы разбирали задачу из реального ЕГЭ. Задача была сложная, с тремя вопросами. Я уже хотел переходить к следующей, когда она вдруг наклонилась к столу и взяла в руки бумажку. Это была распечатка графика — схема вывода допинга из организма бойца. Я забыл её убрать после вчерашней работы над делом Царя. Она лежала среди черновиков, на виду.

— Это что? — спросила Катя.

— Рабочие бумаги, — сказал я, протягивая руку. — Неважно.

— Царь? — она подняла на меня глаза. — Это кличка бойца? У нас в зале его знают. Мой тренер с ним спарринговал пару лет назад.

Я замер. Рука застыла в воздухе.

— Ты знаешь его?

— Не лично, — она положила бумажку на стол, но не отодвинула. — Но я видела его на тренировках пару раз. Он приходил в наш зал, когда готовился к какому-то бою. Здоровый такой, лысый, с татуировкой на шее — череп, кажется, или дракон. Я не разглядела.

— Да, это он.

— А чего ты его дело ведёшь? Он что-то нарушил?

— Его обвиняют в употреблении допинга, — сказал я, не видя смысла скрывать. — Проба после боя дала положительный результат. Он говорит, что не принимал, но доказательств нет. Все анализы чистые, цепочка хранения не нарушена. Обвинение железобетонное.

Катя посмотрела на график, потом на меня.

— Царь чистый. Я знаю.

— Откуда ты можешь знать?

— Он аспирин-то пить боялся перед боем, чтобы выносливость не сбить. Мой тренер рассказывал. У него принцип — никакой химии. Никаких таблеток, даже от головы. Он из тех, кто на одной силе духа выезжает. Если он говорит, что не принимал — значит, не принимал.

Я смотрел на неё. Впервые за всё время я видел не проблемного подростка, который ломает мои ноутбуки и дерзит учителям. Я видел человека, который разбирается в индустрии. Который знает изнанку этого мира изнутри.

— А если он чистый, то кто-то подмешал допинг, — сказал я, думая вслух. — В еду или в воду.

— Или в мазь, — сказала она, и я вздрогнул. — Есть такие препараты, которые через кожу всасываются. Катмен мог намазать чем-то перед боем.

— Катмен? — переспросил я. — Это тот, кто бинтует руки?

— Да, — она кивнула. — Он же обрабатывает рассечения, мажет лицо вазелином, чтобы кожа не сохла. Если подмешать что-то в вазелин — накожное всасывание, проба будет грязной уже через час. И никто не докопается.

Я откинулся на спинку стула. Это была мысль. Хорошая мысль. Я сам до такого не додумался, хотя должен был. Моя юридическая логика упёрлась в цепочку хранения образцов, а она предложила другую дорогу.

— Спасибо. Я проверю. Это действительно может быть вариантом.

Она пожала плечами, будто ничего особенного не сделала.

— Да ладно, — сказала она. — Любой из зала тебе бы это сказал.

Я улыбнулся, первый раз за долгое время. И потянулся за чашкой кофе. Она стояла на столе уже полчаса, остыла, на поверхности появилась тонкая плёнка. Я сделал глоток. И подавился.

Чёрт, забыл. Во рту была соль. Даже нет, не так. Там был настоящий рассол. Я прокашлялся, поставил чашку на стол. Катя сидела напротив, поджав губы, и смотрела на меня виновато. Как щенок, который нагадил на ковёр и знает, что виноват, но всё равно сделает это снова.

— У тебя проблемы со вкусовыми рецепторами.

Она молча смотрела на стол, а я на неё. И вдруг рассмеялся.

Потому что это было так глупо. Так по-детски. Она подсыпает мне соль в кофе, а я пытаюсь объяснить ей тригонометрию. И всё это посреди ночи, в пустой квартире, где живут два человека, которые должны были бы ненавидеть друг друга, но почему-то сидят за одним столом и говорят о синусах и допинге.

Она замерла. Смотрела на меня, как на привидение.

— Ты чего?

— Твой брат, — сказал я, вытирая губы салфеткой. — Перед своим последним заездом он тоже насыпал мне соль в чай. Я заехал к нему, мы сидели на кухне, он сказал: «Ты слишком сладко живёшь, Артур. Пора тебе вкус соли познать».

Она слушала, не перебивая, не отводя взгляда. Впервые она смотрела мне прямо в глаза.

— Вы одинаковые, — сказал я. — До безумия упрямые. Он не брал у меня денег, потому что хотел доказать, что сам поднимет тебя. Отказался от работы, от помощи, от всего. Говорил: «Я сам, я справлюсь». И я не уберёг его. Не настоял.

В голосе появилась хрипота. С детства, с детдома, я привык держать всё в себе. Но внутри всё сжалось. Я смотрел на неё, а видел его. Его кривую улыбку, его упрямый взгляд, его бесконечную усталость.

— Я не дам тебе угробить себя так же. Поняла? Можешь ненавидеть меня. Можешь подсыпать соль в мой кофе каждый день. Можешь разбить весь мой дом. Но ты будешь учиться и жить дальше.

В её глазах не было ненависти. Не было злости. Было что-то, чего я не мог прочитать. Может быть, удивление или понимание.

— Ты его очень любил, да? — спросила она тихо. — Руслана.

— Он был моим единственным другом. Кроме него, у меня никого не было. Ни до, ни после. Только он.

Она кивнула, медленно, как будто что-то поняла. Потом взяла свою тетрадь, открыла на чистой странице и написала сверху крупными буквами: «Синус — это отношение противолежащего катета к гипотенузе». Подписала: «Катя, 11 класс».

— Ладно, — сказала она. — Учитель. Ещё раз объясни мне эту дурацкую окружность.

Я смотрел на неё и впервые за долгое время чувствовал, что мы говорим на одном языке.

Катя

Завуч вызвала меня к себе во вторник сразу после четвёртого урока. Я шла по коридору, и внутри всё сжималось от неприятного предчувствия. Когда тебя вызывает Тамара Юрьевна, хорошего ждать не приходится — это закон школы, такой же незыблемый, как таблица умножения, которую я, кстати, помнила с большим трудом.

Тамара Юрьевна сидела за своим столом и перебирала какие-то бумаги. Увидев меня, она отложила их в сторону и сняла очки. На столе стояла кружка с остывшим кофе, на дне которой виднелась коричневая гуща. В кабинете пахло старыми документами, пылью и освежителем воздуха, который распыляли каждое утро.

— Ларина, — сказала она, указав на стул. — Присаживайся.

Я села на самый край стула и положила руки на колени. Спина была напряжена, как струна.

— Я вызвала тебя, чтобы поговорить о твоей успеваемости. У тебя накопилось много двоек по текущим темам. По математике, по физике, по русскому языку. Если ты не исправишь их в ближайшее время, нам придётся поставить вопрос о неаттестации.

— Неаттестации? — переспросила я, хотя прекрасно понимала, что это значит.

— То есть ты не будешь допущена к ЕГЭ, — пояснила Тамара Юрьевна. — Без аттестата ты не сможешь никуда поступить, даже в колледж. Ты это понимаешь?

Я кивнула. Внутри всё похолодело от осознания, что меня загоняют в угол с трёх сторон. С одной стороны, Артур со своими учебниками и ночными занятиями. С другой — школа с отработками. С третьей — турнир, который никто не отменял, и подготовка к нему требовала всего моего времени и сил.

— Что я должна сделать?

— Оставаться после уроков на дополнительные занятия. Переписать все контрольные, сдать зачёты. Учителя будут с тобой заниматься, но это не значит, что они будут делать за тебя домашние задания. Ты должна сама учить материал. Каждый день, без пропусков.

— Я поняла.

— И ещё, — Тамара Юрьевна посмотрела на меня поверх очков, и её взгляд стал чуть мягче. — Я знаю, что у тебя непростая ситуация в семье. Потеря брата, смена опекуна. Но это не значит, что можно всё бросить. Твой брат хотел бы, чтобы ты училась.

Я промолчала. Опять они про Руслана. Все лезут с этим «твой брат хотел бы», будто знают о его желаниях больше, чем я. Будто он сам им рассказал перед смертью, чего именно хотел для меня.

— Завтра приходи в кабинет математики после шестого урока, — сказала завуч, надевая очки обратно. — Галина Петровна тебя ждёт. Начнём с повторения тригонометрии.

Я вышла из кабинета и прислонилась спиной к холодной стене в коридоре. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Школа — отработки — тренировки — зубрёжка ночью. В этом графике не было места даже для сна. Я представила себе этот бесконечный конвейер и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Но выбора не было. Либо так, либо никак.

Следующие две недели превратились в бесконечную карусель. Каждый день начинался одинаково: подъём в полседьмого утра, быстрый душ, натягивание школьной формы, которая стала висеть на мне мешком из-за того, что я похудела, и бегом на остановку. Уроки тянулись бесконечно. Учителя вызывали меня к доске, ставили двойки за неподготовленные ответы. Я почти перестала на это реагировать, просто смотрела на оценки в дневнике и шла дальше.

После шестого урока начинались отработки. Сначала математика. Галина Петровна сидела со мной в пустом классе, заставляла решать однотипные задачи про производные и интегралы. Она объясняла материал снова и снова, ругалась, когда я путала формулы, но никогда не повышала голос. Я смотрела на её руки, которые чертили графики на доске, и старалась запомнить каждое движение.

Через час начиналась отработка по физике. Потом по русскому. Я переписывала правила правописания в тетрадь, учила исключения из исключений, заучивала ударения в словах, которые никогда в жизни не использовала. Глаза слипались, строчки расплывались, но я продолжала писать.

Из школы я выходила в седьмом часу вечера. Уставшая, голодная, злая на весь мир. Но вместо того чтобы пойти домой и упасть без сил, я садилась на автобус и ехала в зал.

Тренировки стали ещё жестче, чем раньше. Тренер гонял меня по кругу: спарринги, лапы, груша, бег, растяжка. Я падала на маты, вставала, падала снова. Мои мышцы болели постоянно. Даже когда я просто сидела на уроке и слушала учителя, спина ныла, руки дрожали, колени пульсировали.

— Ты себя совсем не жалеешь, — сказал тренер после одной из тренировок. Он стоял у ринга и смотрел, как я заматываю бинты на сбитые костяшки. — Так нельзя, Кать. Переработаешь — сорвёшься, и никакой турнир не понадобится.

— Я в порядке, — ответила я, хотя чувствовала, что вот-вот развалюсь на части.

— Ты в порядке, а твоё тело — нет. Отдохни хотя бы пару дней. Возьми выходной.

— Не могу.

Тренер вздохнул, покачал головой и пошёл в раздевалку, не оборачиваясь. Я осталась одна у ринга и смотрела на свои руки, обмотанные бинтами. Костяшки снова были сбиты, из-под ткани проступала кровь. Я думала: ради чего всё это? Ради победы, о которой мечтал Руслан. Ради того, чтобы доказать себе, что я чего-то стою. Ради того, чтобы не сдохнуть от этой дурацкой тоски, которая грызла меня изнутри каждую ночь, когда я закрывала глаза.

В выходные Артур был занят своей работой. Он сидел в гостиной, разбирал бумаги по делу Царя, звонил кому-то по телефону, спорил, ругался, потом снова спорил. Я оставалась одна в своей комнате и учила историю. Параграф, который учительница велела выучить наизусть к понедельнику.

В субботу днём я решила поискать в гараже упаковку бинтов, которые хранились здесь на всякий случай, по словам адвокатика. Гараж Артура находился в подземном паркинге дома — отдельный бокс с железной дверью, обитой снизу резиной. Ключи висели на ключнице у входа в квартиру, а потому найти их было не сложно. Я спустилась на лифте, прошла по пустому паркингу, и открыла дверь.

Внутри гаража было темно. Я нащупала выключатель, щёлкнула им. Свет загорелся, и я увидела помещение. В гараже пахло бензином, железом и старой пылью. На стеллажах вдоль стен лежали какие-то запчасти, канистры с маслом, старые шины. В углу стоял мотоцикл — полуразобранный, на подставке, с снятым передним колесом.

Я подошла ближе. Это был старый «Урал», тяжёлый, громоздкий, с коляской, обитой выцветшим брезентом. На топливном баке красовалась ржавая полоса, на сиденье — потрескавшаяся кожа, из которой торчал поролон. Рядом на верстаке лежали инструменты: ключи разного размера, свечи зажигания, моток проводов, грязная ветошь.

Я провела рукой по баку. Металл был холодным и шершавым на ощупь, но мне показалось, что я чувствую тепло рук, которые когда-то его касались.

Внезапно накатило воспоминание, как удар под дых.

Мне лет четырнадцать. Мы с Русланом сидим на кухне нашей съёмной однушки. Он разбирает на столе какие-то запчасти от мотоцикла. Говорит: «Артур мотоцикл купил. «Урал», старый, но крепкий. Просил помочь с ремонтом». Я спрашиваю: «Ты же не шаришь в мотоциклах». А он улыбается своей кривой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на душе: «Так вместе разбираться будем».

Я злилась в тот момент. Злилась на то, что он опять будет с этим Артуром возиться.

Сейчас я стою в гараже, смотрю на этот ржавый мотоцикл и чувствую, как внутри поднимается горечь. Они возились здесь вдвоём. Артур и Руслан. Пили чай из термоса, копались в моторе, наверное, ругались и смеялись.

Я вышла из гаража, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по всему паркингу.

Вечером Артур вернулся с работы. Я сидела на кухне, пила зелёный чай и смотрела в стену, где висела картина с каким-то абстрактным пятном. Он зашёл, бросил ключи на стол, устало опустился на стул напротив.

— Ты зачем лазила в гараже? — спросил он, даже не глядя на меня.

— Бинт искала.

— В моём гараже. Без спроса.

— Ты дал мне ключи. Значит, можно.

Артур

В четверг вечером у меня был шахматный блиц-турнир. Онлайн, на платформе, где я играл уже три года. Мой рейтинг был приличным — чуть ниже двух тысяч баллов, — но в последнее время я проигрывал чаще обычного. Сказывалась усталость, недосып, постоянные переживания о Кате, о её учёбе, о деле Царя. Я всё время отвлекался, не мог сосредоточиться.

Турнир начинался в десять часов вечера. Пять партий подряд, контроль времени — три минуты на партию плюс две секунды за каждый ход. Я закрылся в гостиной, поставил ноутбук на стол, налил себе кружку зелёного чая. Катя была в своей комнате, слушала музыку, как обычно, громко, так что басы отдавались даже здесь, в соседней комнате.

Первая партия — победа. Вторая — ничья. Третья — снова победа. Четвёртая была самой важной: от неё зависело, выйду ли я в финал. Соперник оказался сильным — итальянец с рейтингом две тысячи сто. Я делал ходы быстро, почти не думая, полагаясь на интуицию и отработанные схемы. Итальянец отвечал тем же. Пешки летели вперёд, фигуры менялись, время на часах таяло с каждой секундой.

На двадцатом ходу я увидел комбинацию. Жертва коня, шах, затем мат в три хода. Я уже поднёс мышку, чтобы сделать ход, как вдруг экран ноутбука погас.

Экран стал чёрным, и в правом нижнем углу загорелась надпись: «Нет подключения к интернету».

Я подождал секунду, другую. Интернет не появился. Я вышел в коридор, проверил роутер, который стоял в прихожей на тумбочке. Красный глазок вместо зелёного. Я нажал кнопку перезагрузки, подождал минуту. Зелёный глазок загорелся, потом жёлтый, потом снова красный. Я посмотрел на электрический щиток в прихожей. Автомат, отвечающий за розетку, куда был включён роутер, стоял в положении «выключено».

Я включил его, подождал ещё минуту. Интернет появился.

Но турнир был проигран. Мне засчитали техническое поражение за неявку на партию. Итальянец вышел в финал, а я вылетел из турнира, потеряв рейтинг и время.

Я знал, кто это сделал. Другой бы на моём месте закричал, начал стучать в двери, устроил скандал. Я просто закрыл крышку ноутбука, пошёл в тренажёрный зал, снял с вешалки боксёрские перчатки и начал бить грушу.

Я бил долго, яростно, не считая ударов. Перчатки глухо стучали по коже груши. Пот капал с моего лица на пол, перчатки промокли насквозь, бинты набухли от пота и стали тяжёлыми. Я представлял себе её лицо — нахальное, с торчащими в разные стороны волосами. Я бил и злился на то, что не могу справиться с этой ситуацией, что позволяю ей так себя вести, что она — эта мелкая, упрямая, невыносимая девчонка — стала центром моей жизни, вытеснив всё остальное.

Утром я проснулся от того, что будильник не прозвенел. Я открыл глаза, посмотрел на телефон. На экране было шесть часов утра. Я обычно ставлю будильник на половину седьмого. На работу нужно было к девяти. Я вздохнул, перевернулся на другой бок, но что-то меня насторожило.

Я взял телефон, посмотрел на экран ещё раз. Шесть утра. В настройках будильника стояло: семь часов. Но что-то было не так. Я открыл окно, за ним было светло. Слишком светло для шести утра в середине мая, когда солнце встаёт около пяти.

Я зашёл в настройки времени. Часовой пояс был правильный. Вышел в интернет, набрал в поиске «точное время». Восемь часов утра.

Телефон показывал шесть, потому что кто-то перевёл его на два часа назад.

Я вскочил с кровати, как ошпаренный. У меня было ровно двадцать минут, чтобы собраться и доехать до здания суда, где в девять тридцать начиналось слушание по делу Царя. Я натянул на себя костюм, схватил галстук, завязал его на ходу, глядя в зеркало в прихожей. Налил себе в кружку остывший со вчерашнего вечера кофе и выбежал из спальни.

На кухне горел свет. Катя сидела за столом в своей новой пижаме — недавно купили ей новый гардероб — и пила чай из кружки с динозавром и смотрела на меня с самым невинным выражением лица, какое только могла изобразить.

— О, доброе утро, — сказала она, отхлёбывая чай. — Выглядишь помятым. Не выспался?

— Ты, — я остановился, перевёл дыхание. — Ты перевела время?

— Я? — она сделала удивлённые глаза, округлив их, как у совы. — Зачем мне это?

— Не знаю. Но это была ты.

— Не докажешь, — она улыбнулась и кивнула на стул напротив себя. — Садись, чайку выпей, раз всё равно проснулся.

— У меня суд через час.

— А, ну тогда беги, — она махнула рукой. — Удачи.

Я хотел сказать ей всё, что думаю. Хотел закричать, наорать, устроить скандал, который она заслуживала. Но времени не было. Я развернулся, выбежал из квартиры, на ходу застёгивая пиджак. Она ещё смеялась мне вслед, я слышал её смех, когда дверь лифта закрывалась и кабина поехала вниз.

В суд я успел за две минуты до начала слушания. Но всю дорогу я думал не о деле, не о доводах защиты, не о свидетелях. Я думал о том, что эта девчонка рано или поздно сведёт меня с ума. И как ей отомстить.

Неделя тянулась медленно. Катя приходила из школы поздно — после отработок. Я видел, как она устала: мешки под глазами стали ещё глубже, кожа побледнела, руки всё время мелко дрожали. Но она не жаловалась. Молча делала домашнее задание, ходила на тренировки, возвращалась за полночь, падала на кровать и отключалась, даже не раздеваясь.

Я знал, что она готовится к турниру. Сгоняет вес, считает каждую калорию, ест одну куриную грудку и салат. Видел, как она смотрит на мою еду, когда я ем на кухне. Взгляд у неё был голодным и злым одновременно. Как у волка, который заперт в клетке и видит мясо, но не может до него дотянуться.

В пятницу вечером, когда она сидела за столом и зубрила историю, я заказал пиццу. Большую, тридцатисантиметровую, с пепперони, грибами и двойной порцией сыра. С хрустящей тонкой корочкой, такую, от которой текут слюнки у любого человека, особенно у того, кто сидит на жёсткой диете.

Курьер приехал через сорок минут, как раз когда Катя начала учить третий параграф. Я забрал коробку, поставил на стол перед ней. Она подняла глаза от учебника, посмотрела на коробку, потом на меня. В её взгляде было непонимание.

— Что это? — спросила она.

— Пицца, — сказал я, открывая крышку. По кухне мгновенно поплыл аромат — горячий сыр, томатный соус, копчёная колбаса. У меня самого потекли слюнки, хотя я был не голоден и вообще не любитель фастфуда.

Катя сглотнула. Я видел, как дрогнули её скулы, как напряглись мышцы шеи. Её глаза впились в пиццу, как у голодного зверя, который наконец увидел добычу.

— Ты не можешь, — сказала она, и голос её вдруг задрожал. — Ты знаешь, что я на сушке. Тренер сказал ни грамма жирного.

— Могу, — я взял кусок, откусил. Сыр потянулся длинной белой ниткой. — Это моя пицца. Я её заказал. И буду есть.

Я жевал медленно, с видом знатока, который пробует дорогое вино. Катя смотрела на меня, и её лицо становилось всё краснее. Она сжимала ручку так, что та готова была треснуть пополам.

— Ты специально, — прошипела она.

— Не понимаю, о чём ты, — я взял второй кусок. — Просто решил поужинать. Разве это преступление?

Она встала, схватила учебник и хотела уйти. Я протянул руку и подвинул к ней маленькую тарелку, которая стояла рядом. На тарелке лежал один лист салата. Аккуратно вымытый и высушенный. А ещё кусок варёной куриной грудки, идеально белый, без соли, без специй, даже без перца.

— Это благодарность за время, — сказал я, глядя на неё с лёгкой усмешкой. — Ешь, не стесняйся. Тебе ещё три параграфа по истории учить.

Она посмотрела на тарелку. Потом на меня. Потом на пиццу. Её лицо выражало целую гамму чувств: от ярости до отчаяния, от отчаяния до смеха.

— Ты изверг!

— Я адвокат.

— Одно и то же!

Она села обратно на стул, взяла вилку и начала ковырять куриную грудку. Я продолжил есть пиццу. Мы молчали. Аромат разносился по кухне, и я видел, как ей трудно. Она смотрела на свои листья салата, потом на мою пиццу, потом снова на салат. Её лицо выражало муку.

Через несколько минут она не выдержала. Рванулась ко мне, пытаясь выхватить кусок пиццы прямо из моей руки. Я был готов к этому: отвёл руку с коробкой вверх, за голову, так что она не могла достать. Она промахнулась, навалилась на меня всем телом, пытаясь дотянуться до коробки.

— Отдай! — закричала она.

— Не отдам! — я засмеялся, удерживая коробку высоко над головой.

Она дотянулась до моего рукава, цапнула его пальцами, потянула на себя. Я потерял равновесие, но удержался на ногах. Тогда она залезла на стул, а со стула — на стол. Я схватил её за талию, чтобы она не упала: она стояла на коленях на столешнице, вытянув обе руки к коробке, а я держал её, чтобы она не грохнулась на пол.

— Пусти! — крикнула она.

— Слезай, упадёшь!

— Ты сначала дай пиццу!

Мы замерли. Я держал её за талию, она держалась за мою руку с коробкой. Я чувствовал тепло её тела через тонкую домашнюю футболку. Она была лёгкой, почти невесомой… Видно, сгонка веса дала о себе знать.

— Не дам, — сказал я тихо, уже без насмешки.

— Почему?

— Потому что сгонка веса — это святое, боец. Сама же говорила. Не сорвёшься.

Она замерла. Я медленно опустил коробку с пиццей на стол и поставил её на место. Потом помог Кате слезть со стола, взяв её за талию и опустив на пол. Она стояла рядом, и я всё ещё держал её за талию, не отпуская.

Её лицо было красным, на лбу блестели капельки пота, волосы растрепались и торчали в разные стороны. Она дышала часто, тяжело, как после спарринга.

— Отпусти, — сказала она, но не вырвалась.

— Если упадёшь — сама виновата, — сказал я и убрал руки.

Она села на стул и уставилась в свою тарелку с салатом. Я сел напротив, взял вилку и продолжил есть пиццу, но уже без прежнего удовольствия. Мы молчали. Я смотрел на неё, она — в тарелку.

Через минуту она тихо спросила:

— Ты правда не дашь?

— Нет. Ты сама себя ограничила. Я лишь помогаю тебе держаться.

— Вот же гад саблезубик, — сказала она без злобы, почти ласково.

— Кто-кто?

— Не знаю! Слово понравилось.

Она взяла вилку, наколола лист салата и отправила его в рот. Прожевала, сглотнула. Потом взяла кусок курицы. Я смотрел на неё и чувствовал, что впервые за долгое время мы не враги. Просто два друга за одним столом.

Кожа на моей ладони всё ещё помнила тепло её талии. Я не знал, что с этим делать. Я знал только, что мне не хочется, чтобы она уходила.

Катя

Утром в субботу я проснулась от приятного запаха еды. Вылезла из кровати, натянула спортивную кофту поверх футболки и побрела на кухню. Пол был холодным, паркет под босыми ступнями казался ледяным. На часах на микроволновке горело 6:30.

Артур стоял у плиты. Я увидела его спину, когда завернула за угол.

Потом заметила сыр.

Он лежал на разделочной доске, большой кусок пармезана, жёлтый, с твёрдой коркой. Но дело было не в сыре. Дело в том, как Артур его резал. Рядом с доской лежала пластиковая линейка из школьного набора. Он прикладывал её к куску сыра, отмерял ровно один сантиметр, проводил ножом, потом снова отмерял, снова резал. Кубики получались одинаковыми, как из упаковки в дорогом супермаркете.

Я замерла в дверях и прислонилась плечом к косяку. В моей голове не укладывалось: взрослый мужчина, адвокат, который проводит дни в судах и переговорах, стоит на кухне и ровняет сыр по линейке. Как первоклассник, который учится вырезать аппликацию.

— Ты серьёзно? — спросила я ещё сонным голосом.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Доброе утро, — сказал он. — Я готовлю пасту. А ты что делаешь на кухне в такую рань?

— Проснулась от запаха, — ответила я, втягивая носом воздух, и прошла к столу, садясь на табуретку. Ноги коснулись холодного пола, и я поджала пальцы. На столе уже стояла миска с нарезанным сыром. Кубики лежали ровными рядами.

— Ты всегда так готовишь? — спросила я, кивая на доску.

— Я всегда готовлю аккуратно, — ответил он, вытирая нож бумажной салфеткой. — В этом нет ничего плохого. Еда должна выглядеть красиво. Это часть аппетита.

— Перебор уже, знаешь.

— Мне нравится порядок.

Тренер сказал мне: ни грамма жирного, никакого сыра, никакого фастфуда. Но это был просто один кубик. Он не решил бы исход турнира. И я не удержалась. Протянула руку, взяла один кубик, пока он не успел меня остановить, и отправила в рот.

Пармезан оказался твёрдым. Я прожевала его медленно. Крошечные крупинки хрустели на зубах. Вкус был насыщенным, солоноватым, с ореховым оттенком. На сушке я почти забыла, каким бывает настоящий сыр. Моя еда превратилась в топливо, а не в удовольствие. И сейчас я на секунду почувствовала себя человеком, а не спортсменом.

— Катя, — сказал Артур, и я заметила, как дёрнулась его бровь. — Контрольные переписала?

— Некоторые.

— Какие именно «некоторые»?

— Математику и физику. Русский пока не проверили.

Он кивнул, развернулся обратно к плите и помешал пасту. Пар поднимался от кастрюли, и на стекле вытяжки оседали мелкие капли воды.

Через час я была в школе. В спортивном зале пахло пылью от старых матов, краской, которой когда-то красили баскетбольные щиты, и чужим потом. Учительница физкультуры, молодая женщина в чёрном трико и белых кроссовках, громко хлопала в ладоши и выкрикивала ритм.

— Раз-два-три, раз-два-три! — её голос отражался от высоких стен. — Не топайте, скользите! Вальс — это плавность, а не марш!

Все разбились по парам. Мальчики надели белые рубашки, которые их мамы погладили с вечера. Девочки — лёгкие платья, в которых было холодно танцевать в неотапливаемом зале. Они кружились, оступались, наступали друг другу на ноги, извинялись и начинали заново.

Я стояла у стены, скрестив руки на груди. Моя пара была не нужна. Я просто смотрела.

— Катя, иди сюда! — крикнула Ленка. Она танцевала с Владом, но тот постоянно наступал ей на ноги, и она морщилась от боли, хотя старалась улыбаться. — Вставай с Серёжей! У него нет пары!

— Я не танцую, — ответила я, даже не поворачивая головы.

— Почему? Ты что, стесняешься? Это же не на оценку!

— Не умею.

— Научишься! Это просто! Три шага вперёд, три назад, потом поворот! Всего движений пять! Серёжа тебя научит!

— Я сказала — не танцую. Оставьте меня в покое.

Ленка пожала плечами и вернулась к Владу, который снова наступил ей на ногу. Я смотрела на кружащиеся пары и чувствовала себя чужой.

После репетиции ко мне подошла Машка. Её лицо раскраснелось от танцев, из причёски выбились пряди, на лбу блестели капельки пота.

— Кать, слушай, — начала она, теребя пальцами край своей юбки. — У нас в параллельном классе тусовка за городом. В субботу вечером. У Паши дача там. Будет костёр, шашлыки, песни с гитарой, ночёвка в спальниках. Поехали с нами? Отдохнёшь хоть немного от всего этого.

— А Соболев разве не против? Я ему нос сломала пару недель назад.

— Он уже забыл. Правда. У него сейчас новая девушка из одиннадцатого «А», ему вообще не до обид.

Я задумалась. За последние недели я не отдыхала ни разу. Школа, отработки, тренировки, зубрёжка ночью. Я вставала в шесть утра, ложилась за полночь, и каждый следующий день был похож на предыдущий. Я вымоталась не только физически, но и морально. Мышечная усталость проходила после сна. А вот голову я не могла отключить никогда.

— Я подумаю.

— Подумай, но недолго. В субботу утром выезжаем. Соболев сказал, что места всем хватит, главное — предупредить заранее.

Вечером я сидела за кухонным столом и делала домашнее задание по литературе. Нужно было написать анализ стихотворения Александра Блока. Я ненавидела Блока, за то, что его заставляют учить в школе, хотя он писал так, что половину слов нужно объяснять в сносках. Я сидела, обхватив голову руками, и смотрела на строчки: «Ночь, улица, фонарь, аптека». Коротко. Понятно. Но что писать в анализе? «Автор описывает безысходность»? Это всё?

Артур зашёл на кухню, налил себе чай из заварника и сел напротив меня. Я услышала, как кружка стукнула о столешницу. Он отхлебнул и поставил её на блюдце.

— Завтра у тебя какие планы? — спросил он, не глядя на меня.

— Утром тренировка, — ответила я, продолжая смотреть в тетрадь. — Потом буду учить историю. Мне ещё два параграфа выучить.

— А вечером?

Я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было спокойным, но в глазах я заметила настороженность. Он ждал, что я что-то скажу. Я решила не врать.

— Одноклассники зовут на тусовку, — сказала я осторожно. — За город. Костёр, шашлыки, ночёвка. Ну, знаешь, посидеть, отдохнуть от всей этой учёбы.

— Нет, — сказал он без колебаний.

— Почему?

— У тебя экзамены через две недели. Ты не сдала пробник нормально. У тебя двойки, которые ты только начала исправлять. И ты хочешь поехать на тусовку за город? На ночь? С людьми, которые месяц назад травили тебя в коридорах?

— Один вечер, — сказала я. — Я вернусь в воскресенье утром. Даже не на полный день.

— Нет.

— Ты не можешь мне запрещать. Я почти совершеннолетняя.

— Могу, — он взял кружку, но не отпил, а просто сжал её пальцами. — Я твой опекун. И я отвечаю за твою безопасность и за твою успеваемость. Никаких тусовок за городом. И ночёвок тем более.

— Ты просто душный старик, который не даёт мне жить, — сказала я и сама удивилась, как грубо это прозвучало. Но отступать не хотелось.

— А ты просто неблагодарная девчонка, которая не понимает, что я пытаюсь для неё сделать, — ответил он тем же тоном.

Он встал, взял кружку и вышел из кухни. Я осталась одна. Стихотворение Блока расплывалось перед глазами. Я ненавидела его, ненавидела Артура, ненавидела школу, экзамены, турнир. Всё это давило на меня, и я не видела выхода.

Всю субботу я ходила как тень. Утром была тренировка в зале. Тренер гонял меня по кругу: спарринги с девчонкой из соседнего зала, работа на лапах, растяжка. Я отрабатывала удары, падала на маты, вставала и снова падала. Мои колени были синими от синяков. Потом я поехала домой, пообедала куриной грудкой, запила водой и села учить историю.

Я читала одно предложение по пять раз, но смысл ускользал. В голове крутились мысли о тусовке, о запрете, о том, как Артур сказал «нет».

Артур сидел в гостиной и работал. Я слышала сквозь закрытую дверь, как он говорил по телефону. Его голос был напряжённым.

— Я же вам говорил, это не может быть случайностью. Проверьте всех, кто приходил в тот день.

Я не поняла, о чём он говорил. Какое-то дело, какие-то букмекеры. Меня это не касалось. Я закрыла учебник и легла на кровать, глядя в потолок.

Ночью я лежала без сна. В комнате было темно. Только свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель между шторами, рисуя на стене жёлтую полосу. Я прокручивала в голове последние дни. Вспоминала, как он держал меня за талию на кухне, когда я пыталась украсть пиццу. Как я замерла, чувствуя его руки на своей талии. Как моё сердце забилось быстрее.

Я не хотела признаваться себе, что в тот момент я не чувствовала ненависти. Я вообще ничего не чувствовала, кроме его тепла через тонкую футболку.

Это напугало меня. То, как моё тело отреагировало на его близость.

Я села на кровати. Простыня была смятой, подушка горячей. Я приняла решение... Просто сбежать на одну ночь, чтобы доказать себе, что он мне никто и я свободна.

Я оделась в темноте. Джинсы, свитер, кроссовки на липучках, не пришлось возиться со шнурками. Куртка тонкая, чёрная, на молнии. Ключи от квартиры лежали в кармане. Я вышла в коридор. Пол под ногами, к счастью, не скрипел. Я на цыпочках прошла к выходу.

Артур

Я проснулся в три часа ночи, то-ли от кошмара, то-ли от противного предчувствия.

И прошёлся по коридору. Дверь в комнату Кати была открыта. Заглянув внутрь, я увидел, что кровать пуста. Одеяло сброшено на пол, подушка валялась в изголовье, смятая, без наволочки.

Сначала не поверил своим глазам. Зайдя внутрь, нащупал выключатель. Я потрогал простыню. Она была холодной, что означало одно — Катя ушла не полчаса назад. Намного раньше.

Я сразу же взял телефон с тумбочки и набрал её номер. Длинные гудки. Сбросил. Набрал снова. Тогда надел куртку поверх футболки, сунул ноги в ботинки, не завязывая шнурки, схватил ключи от внедорожника и выбежал из квартиры.

Я не знал, куда ехать. Она не отвечала на звонки, и я метался по ночному городу. Заглядывал во дворы, парковался у её школы, у её бывшей квартиры, у спортзала. Пусто. Внутри меня росла тревога, которую я не мог контролировать. Мои руки дрожали на руле. Я сжимал их так сильно, что побелели костяшки.

Дело в том, что в последние недели мне начали поступать угрозы. Не напрямую, а через помощницу. Звонки с незнакомых номеров. Короткие сообщения: «Откажись от дела, пока не поздно», «Царь сядет, и ты с ним». Я не придавал им значения. В моей профессии такое случается. Но на прошлой неделе Марина сказала, что двое мужчин приходили в офис. Спрашивали про меня, про моих близких, про подопечную. Она не впустила их, вызвала охрану. Но неприятный осадок остался.

В клубе, где тренировался Царь, начались обыски. Приезжали полицейские. Опрашивали бойцов, тренеров, персонал. Кто-то слил информацию букмекерам. Те сделали крупные ставки на дисквалификацию Царя. Если он выиграет апелляцию и докажет, что допинг ему подмешали, букмекеры потеряют миллионы.

Я знал, что такие люди не останавливаются перед угрозами.

И теперь она уехала одна. Ночью за город. Туда, где нет света, нет связи, нет людей, которые могли бы помочь.

Я развернул внедорожник и поехал по единственной загородной дороге, которую я знал. Ехал и молился тому, во что не верил, чтобы она не слетела с трассы. Но путь занял много времени, и вскоре получил сообщение: «Я дома». Видимо поняла, что я поехал за ней, раз дома меня не нашла. Главное, что она в порядке…

— Где ты была?

— На тусовке.

— Я запретил тебе ехать.

— А я поехала.

Я встал и ощутил покалывание. Мои ноги затекли от долгого сидения за рулём. Я подошёл к ней, и она не отступила. Смотрела мне в глаза.

— Ты хоть понимаешь, что могло случиться? Ты уехала одна. Ночью. Ты не брала трубку. Я не знал, где ты, жива ты или нет.

— Со мной всё в порядке. Не надо драматизировать.

— Я не драматизирую, Катя. Ты не понимаешь.

Я схватил её за плечи. Мои пальцы впились в ткань её куртки. Я встряхнул её. Не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала, как сильно я нервничаю.

— Мне угрожают. Люди, которые хотят, чтобы я проиграл дело Царя. Они знают про тебя. Я не хотел тебя отпускать, потому что боялся, что они тебя найдут. Или сделают с тобой что-то, чтобы надавить на меня.

Она вырвалась из моих рук, отступая на шаг.

— Какие ещё угрозы? — спросила она. — Ты о чём?

— О том, что в этом деле замешаны букмекеры. Они потеряют деньги, если Царя оправдают. И они не постесняются использовать любые методы. Ты понимаешь, что ты могла вляпаться во что-то серьёзное?

— Я была на тусовке. С одноклассниками. Пили чай, слушали песни у костра, спали в спальниках. Никто меня не трогал.

— А если бы кто-то тронул? — спросил я. — Если бы эти люди нашли тебя? Что бы ты делала?

— Я бы дала сдачи.

— Ты не понимаешь, — я отвернулся и прижал ладони к лицу. Потом убрал руки и повернулся к ней снова. — У них может быть оружие. Или сообщники. Или они могут подкараулить тебя, когда ты одна.

Она молчала. Смотрела на меня, и в её глазах постепенно исчезала злость. На смену приходил испуг, или, может быть, удивление.

— На такси ехала?

— На такси. — Она опустила глаза, глядя в асфальт. Я видел её макушку, спутанные волосы, блестящие от ночной влаги.

— Ты бледный, — сказала она после долгой паузы. — И руки у тебя трясутся.

— Я не спал всю ночь. Тебя искал.

— Прости, — сказала она. — Я не знала про угрозы. Ты мне не говорил.

— Главное, что всё обошлось.

Она кивнула, и я взял её за руку. Удивительно, но она не отдернулась.

— Артур...

— Что?

— Ты правда переживал?

— Да, — ни на секунду не задумываясь ответил я.

Она помолчала несколько секунд, а после сжала мою руку сильнее и потянула к подъезду.

— Идём домой.

Она назвала мою квартиру домом. Почему от этого так тепло на душе стало?

Катя

Последний звонок назначили на десятое июня. Вся школа готовилась к этому дню за неделю. В коридорах вешали воздушные шары, с надписью «Прощай, школа!». На первом этаже поставили стенд с фотографиями выпускников: наш класс в первом, в пятом, в девятом.

Я нашла себя на одной из них — стою в спортивной форме, волосы растрёпаны, на коленке ссадина. Руслан тогда отвёл меня в школу, сказал учительнице, что я упала с велосипеда. На самом деле я подралась с мальчишкой из параллельного. Он меня не трогал больше. Смотрела на эту фотографию и чувствовала, как внутри что-то сжимается.

На переменах девочки примеряли ленты «Выпускник» и завязывали их на левой стороне груди, чтобы не сбивались. Ленкина мама принесла ей атласную, с вышитыми цветами. Машка заказала из интернета с блестящими буквами. Я смотрела на эту суету со стороны, прислонившись к стене у окна. Мне не хотелось примерять ленту, не хотелось фотографироваться, не хотелось ничего. В голове крутилась одна мысль: Руслан обещал прийти. Но он не придёт.

Утром десятого июня я проснулась в шесть часов. Солнце уже светило в окно, на потолке дрожали блики от проезжающих машин. Я лежала на кровати и смотрела в белый потолок. В квартире было тихо. Артур ещё спал, я слышала его ровное дыхание через стену. Я встала, надела халат и пошла на кухню. Заварила чай, выпила две кружки. Вода в чайнике была горячей, обжигала губы. Я смотрела на кухонные часы.

В восемь я начала собираться. Достала из шкафа белый фартук. Тренер сказал мне на прошлой тренировке: «Кать, на последний звонок нужно выглядеть как девочка, а не как боец. Ты поняла? Не позорь меня перед мамочками». Я не стала спорить. Завязки фартука на спине путались, я никак не могла завязать их ровно. Юбка — чёрная, с узкими бретелями через плечо. Не любила я такие вещи.

Артур уже сидел на кухне. Он был в костюме — тёмно-синий пиджак, белая рубашка, галстук в тонкую полоску. И смотрел на меня поверх кружки с кофе. Я остановилась в дверях.

— Ты выглядишь как выпускница.

— Тренер заставил, — ответила я, поправляя завязки, которые всё равно сидели криво.

— Иди сюда, — он встал из-за стола, подошёл ко мне. Его пальцы были тёплыми, движения быстрыми и аккуратными. Он поправил ленту на моей груди, расправил складки на фартуке, затянул узел потуже. Я стояла не дыша. Его ладони касались моей спины, и я чувствовала тепло даже сквозь ткань. — Теперь хорошо.

— Спасибо, — сказала я и вышла на улицу, не оглядываясь.

В школе было шумно. На линейку выстроились все одиннадцатые классы. Мальчики в тёмных костюмах, белых рубашках и наглаженных брюках. Многие сжимали букеты в потных ладонях. Девочки в белых фартуках и чёрных платьях, с причёсками, на которые они потратили по два часа. Ленты «Выпускник» блестели на солнце. Учителя стояли в стороне, сжимая букеты цветов — гладиолусы, розы, хризантемы. Родители толпились за ограждением. Я видела отца Ленки, он снимал всё на дорогую видеокамеру. Мать Машки стояла с большим букетом пионов и вытирала глаза платком. Я искала глазами Артура. Никого. Наверное, не пришёл. Зачем ему эта школьная суета? Он и так сделал для меня больше, чем должен был.

Директор произносила речь. Голос у неё был торжественным, чуть дрожащим от волнения. Она говорила о том, что мы вступаем во взрослую жизнь, о том, что школа всегда будет нашим вторым домом. Я не слушала, а просто смотрела на небо. Оно было синим-синим, без единого облака.

— Слово предоставляется выпускникам, — объявила директор.

Первоклассники выбежали на площадку с колокольчиками в руках. Маленькие, в новенькой школьной форме. Они звенели в колокольчики, и этот звон разносился по двору. Кто-то плакал, кто-то смеялся. Родители вытирали глаза платками. Я стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как к горлу подкатывает тугой комок. Брат обещал прийти на мой последний звонок. Он сказал это зимой, когда мы сидели на кухне и пили чай с бубликами. «Сдам все заказы к девятому, — сказал он, откусывая бублик. — Десятого приду на твою линейку. С цветами, как положено». Я тогда засмеялась. Сказала, что цветы мне не нужны, что я не маленькая. Он ответил: «Нужны. Ты у меня одна. Такие вещи надо отмечать». Я попросила его не тратить деньги на цветы, лучше купить себе новые ботинки. Он отмахнулся.

Сейчас его не было. Ни на линейке, ни на трибунах, ни в толпе родителей. Только чужие папы и мамы, которые обнимали своих детей и совали им в руки огромные букеты. Смотря на них, чувствовала лишь пустоту.

Я уже хотела уйти, спрятаться в пустом классе или в туалете, когда увидела Артура. Он стоял у входа в школу, в тени под козырьком крыльца. В руках он держал букет. Огромный, из белых роз, с зелёными веточками папоротника и мелкими белыми цветами, похожими на маленькие звёздочки. Букет был таким большим, что закрывал полтуловища. Он смотрел на меня, а я на него.

Потом он подошёл. Я видела, как учителя оборачиваются на него, как родители шепчутся. Он шёл по школьному двору в своём дорогом костюме, с огромным букетом, и не обращал ни на кого внимания. Только на меня.

— Поздравляю, — сказал он, протягивая букет. — Ты молодец.

Розы пахли сладко, с горьковатым оттенком. Лепестки были мягкими, бархатными на ощупь, несколько уже начали опадать. Я не знала, что сказать. Ни «спасибо», ни «ты зачем пришёл». Просто стояла и сжимала стебли, пока шипы не впились в ладони через тонкую ткань.

— Не плачь, — сказал он тихо. — Твой брат видит тебя сейчас. Я уверен, он гордится.

— Я не плачу, — ответила я, хотя глаза уже защипало, и мне пришлось зажмуриться. — Это аллергия.

— На что?

— На дураков, — сказала я и улыбнулась сквозь слёзы и он усмехнулся.

— Поехали домой.

Дома я скинула туфли и села на диван в гостиной. Туфли были новыми, а потому натирали пятки. Букет я поставила в вазу на подоконнике, но пришлось обрезать стебли, потому что ваза была слишком маленькой. Артур ушёл на кухню, налил чай и принёс две кружки.

— Артур

— Ммм? — он не поднял головы, рассматривал дно своей кружки.

— Спасибо, что пришёл.

Он кивнул, всё ещё не глядя на меня.

Я смотрела на его профиль. Резкая линия челюсти, прямой нос, серые глаза, устремлённые в кружку. В тот момент я поняла, что за его строгостью, за его запретами, за его диктаторским контролем стоит самая обычная забота. Грубая, неловкая, иногда неуместная, но забота. Он не умел говорить тёплых слов, не умел быть мягким. Но он пришёл на мою линейку с цветами, хотя никто его не просил, хотя он мог остаться в офисе и заниматься своими делами.

Мне хотелось уткнуться в его плечо. Просто прижаться и заплакать в его пиджак, как маленькая. На минуту. На одну минуту позволить себе быть слабой, просто Катей, которой страшно и больно. Но я сдержалась.

— А теперь, мы идём праздновать. Куда хочешь? В парк аттракционов? В кино? В ресторан?

Я посмотрела на него с подозрением.

— Ты предлагаешь мне развлечься? После того как ты кучу времени не давал мне выходить из дома, потому что боялся букмекеров?

— После того как я кучу времени боялся, что тебя похитят, — поправил он. — Но теперь они заняты другим. К тому же, это твой праздник. Заслужила.

— Ладно, — сказала я. — Поехали в парк.

Артур

Парк аттракционов находился в центре города, за цирком. Мы приехали туда к двум часам дня. Солнце стояло высоко, асфальт раскалился, и над ним дрожал горячий воздух. Пахло попкорном, сладкой ватой и жареными сосисками в тесте. Вокруг бегали дети с мороженым, мамы кричали на своих отпрысков, продавцы зазывали прохожих. Из динамиков доносилась песня про лето и солнце. Катя переоделась в джинсы и футболку. Кроссовки без шнурков, волосы собрала в высокий хвост.

— С чего начнём? — спросил я.

— С колеса обозрения. Хочу посмотреть на город сверху.

Я купил билеты в маленькой будке, обклеенной яркими наклейками. Кабина была старой, с облезшей зелёной краской и стёклами в царапинах. Когда мы сели внутрь, пластиковое сиденье скрипнуло под моим весом. Мы сели друг напротив друга. Колесо медленно поднималось. Екатеринбург открывался с высоты: серые кварталы, новостройки с оранжевыми крышами, шпили высоток, лента реки, извивающаяся среди деревьев. Катя смотрела в окно и молчала.

— Здесь хорошо, — сказала она, когда кабина замерла на самой верхней точке.

— Да, — ответил я, смотря на неё, а не на город. Солнце подсвечивало её волосы, и они казались рыжими на концах. Она щурилась, но не отводила взгляда от горизонта. Её губы были чуть приоткрыты, на щеке — маленькая царапина от тренировки.

— Руслан хотел покатать меня здесь, — сказала она тихо.

— Я выполню его волю.

Она повернулась ко мне. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Она смотрела на меня долго, изучающе, как будто видела в первый раз.

Колесо поехало вниз.

— Что дальше?

— Автодром, — сказала она, указав пальцем на площадку с маленькими машинками. — Хочу гонять. Проверим, кто из нас водит лучше.

Я купил билеты и туда. Катя выбрала зелёную машинку с номером семь. Я сел в синюю, под номером три. Инструктор дал сигнал, и мы рванули с места. Она толкалась бампером в мой бок, смеялась, когда удавалось зажать меня в углу. Я обгонял её на прямых и кричал в окно: «Правила дорожного движения никто не отменял!» Она показывала мне язык. Её лицо раскраснелось, хвост растрепался. Я смотрел на неё и забывал, зачем мы здесь. Она была живой. Не той злой и заторможенной девчонкой, которую я привёз к себе вначале.

Потом мы пошли на американские горки. Катя настояла на первом ряду. Я согласился, ведь не хотел выглядеть трусом. Когда поезд медленно пополз вверх, я вцепился в поручни. Мои пальцы побелели. Катя сидела рядом и улыбалась. На вершине поезд замер на секунду, и я увидел весь парк — разноцветные точки аттракционов, толпу людей, голубое небо. Потом поезд полетел вниз. Она завизжала от восторга. Её голос перекрывал шум ветра. Я не кричал, но мои костяшки до сих пор болели от того, как сильно я сжимал поручни.

После горок мы купили сахарную вату. Белые нити таяли на языке, оставляя сладкое послевкусие. Катя ела и смеялась, у неё розовые нитки прилипли к щеке, к носу, к подбородку. Я взял салфетку и вытер ей лицо. Она не сопротивлялась.

— Спасибо, — сказала она, когда я убрал руку.

— Не за что.

Мы катались на лодках по пруду. Я взял вёсла. Она села на корме и опустила правую руку в воду. Вода была тёплой, с зелёным оттенком. Лодка покачивалась, и я чувствовал, как мои брюки намокают снизу. Я боялся, что мы перевернёмся, но всё было нормально. Катя смотрела на воду и улыбалась. Она говорила что-то про уток, про то, что они похожи на наших учителей. Я слушал и вёсла двигались сами.

Потом мы ходили по аллеям. Она останавливалась у каждого ларька. Я купил ей мороженое — пломбир в вафельном стаканчике. Она ела медленно, откусывая маленькие кусочки, и иногда морщилась, видимо, зуб заныл от холодного. Купил ей воздушный шар — красный, в форме сердца. Она держала его за нитку и улыбалась. Шар тянулся вверх, заставляя её вставать на цыпочки.

— Ты сегодня странный, — сказала она, когда мы проходили мимо фотографа в жилете с карманами.

— Почему?

— Тратишь на меня деньги. Слишком много.

— Могу себе это позволить.

— Дело не в том, можешь или нет, — она остановилась и посмотрела на меня. — Дело в том, что ты не обязан. Я тебе никто, скоро мне будет восемнадцать, и ты забудешь меня, как и обещал.

— Я не обязан, — согласился я. — Но хочу.

Она ничего не сказала. Только сжала нитку шара сильнее.

Мы ушли из парка в семь вечера. Она была счастливой, я видел это по её глазам, по лёгкой улыбке, которая не сходила с губ. В машине она подпевала радио, не зная слов. Я вёз её домой и думал о том, что сегодняшний день был ошибкой. Я не должен был расслабляться. Не должен был позволять себе эту нежность. Не должен был смотреть на неё так, как смотрел. Я боялся не букмекеров. Я боялся себя. Она — моя подопечная, чёрт возьми!

Дома я снял пиджак, повесил его на спинку стула. Катя ушла в свою комнату, переоделась в спортивные штаны и футболку, вышла на кухню. Я сидел за столом, смотрел в окно. На улице темнело. Уличные фонари зажглись, отбрасывая оранжевые круги на асфальт.

— Вкусно пахнет, — сказала она, заглядывая в кастрюлю, в которой я разогревал суп. — Что на ужин? Ага, супчик. Кстати, ты такой благородный, оказывается.

— А? Почему вдруг?

— Узнала сегодня от детишек, что ты их детдом спонсируешь. Не ожидала, честно говоря. Любишь детей?

— Я из того детдома, Катя.

Её лицо исказил шок. Явно не хотела затрагивать эту тему, я знаю.

— Прости, я…

— Родители бросили меня, когда мне было два года. Я не помню их лиц. Меня воспитывали чужие люди, которые получали за это зарплату. Кормили по расписанию, водили в туалет по очереди, спал я в комнате на двадцать человек.

— Ты никогда не говорил, — прошептала она.

— Не было повода. И стыдно было.

— Стыдно? Почему стыдно?

— Потому что я всегда хотел быть сильным. Не зависеть ни от кого. Добиться всего сам. А детдом — это клеймо. Это напоминание о том, что ты никому не нужен. Что тебя сдали, как ненужную вещь.

— Чушь! Ты нужен, — сказала она. — Тем же детям нужен. И ты нужен мне.

Я посмотрел на неё, и в глазах не видел жалости.

— Поэтому я не могу позволить тебе всё бросить, — сказал я. — Не могу позволить тебе остаться без образования, без будущего. Я знаю, каково это — быть одному. И я не дам тебе пережить то же самое. Ни за что.

— Артур, — она встала, подошла ко мне и села на соседний стул, ближе. — Ты не один. И я не одна.

— На один месяц, — напомнил я. — Потом тебе стукнет восемнадцать, и ты уйдёшь. Так было по договорённости.

Она посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но промолчала. Только кивнула.

— Спокойной ночи.

Катя

Четырнадцатое июня. Пять тридцать утра.

Я проснулась за полчаса до будильника. За окном было ещё темно, только на востоке алела тонкая полоска зари. Я лежала на кровати и смотрела в белый потолок. Сегодня был первый настоящий ЕГЭ — русский язык. Не пробник, не тренировка, а экзамен, который решит, смогу ли вообще куда-то поступить. В животе неприятно сжималось от нервного напряжения. Такое же я чувствовала перед каждым турниром, когда ждала сигнала к началу.

Я села, спустила ноги с кровати и посидела так минуту, привыкая к утренней прохладе. Пол был холодным, босые ступни сразу замерзли. Я встала и застелила постель. Руслан учил меня заправлять кровать по армейскому образцу. «Солдат без порядка в постели — не солдат», — говорил он. Я тогда смеялась, а теперь делала это каждый день.

Я прошла в ванную и умылась холодной водой. В зеркале отражалась бледная девушка с синими кругами под глазами. Волосы растрепались, торчали в разные стороны. Я умылась ещё раз, потом расчесалась и собрала волосы в тугой пучок на затылке, чтобы не лезли в лицо во время экзамена. Надела джинсы, белую футболку, кроссовки. Поверх накинула лёгкую ветровку, хотя на улице уже было тепло. В карманы положила паспорт, две гелевые ручки и запасную на всякий случай.

На кухне горел свет. Артур стоял у плиты в своей серой домашней футболке и спортивных штанах. Он жарил яичницу. Сковорода шипела, масло потрескивало. На столе уже стояли две тарелки, чашки с кофе и стопка конспектов, которые я учила последнюю неделю. Конспекты были исписаны его аккуратным почерком: правила, исключения, примеры.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтрак. Перед экзаменом нужно нормально поесть.

— Я не голодна, — ответила я, садясь на табуретку.

— Ешь, я сказал.

Я не стала спорить. Он положил мне яичницу с помидорами. Желтки были целыми, помидоры нарезаны тонкими дольками. Я заставила себя съесть половину. Кофе был горячим, горьким, без сахара. Я пила его маленькими глотками, обжигая губы.

— Ручки взяла? — спросил он, садясь напротив.

— Три штуки. — Я показала ему ручки, которые лежали на столе.

— Паспорт?

— В кармане. — Я похлопала себя по джинсам.

— Воду?

— Бутылка в рюкзаке.

— Молодец. — В его голосе не было привычной строгости. — Всё будет хорошо. Ты всё знаешь.

— Если не сдам, ты меня убьёшь? — спросила я, чтобы разрядить обстановку.

— Если не сдашь, я заставлю тебя пересдавать, — серьёзно ответил он. — Но лучше сдай сейчас. Я не хочу, чтобы ты мучилась ещё месяц.

Я кивнула, и мы молча поели. Я доела яичницу, выпила кофе до дна, а после поехали в школу.

Я сидела на переднем сиденье, сжимала рюкзак на коленях и смотрела в окно. Город просыпался. Люди спешили на работу, открывались магазины, по тротуарам бегали собаки на поводках. Солнце поднялось выше и светило в лобовое стекло, отражаясь от капота. Артур вёл машину ровно, не превышая скорость. Он тоже молчал, только иногда поглядывал на меня боковым зрением.

Он припарковался у ворот школы. Вокруг уже толпились взволнованные выпускники, с прозрачными папками и ручками. Кто-то лихорадочно листал шпаргалки, кто-то стоял с отсутствующим видом, прислонившись к забору. Я узнала несколько лиц из параллельных классов. Ленка обнималась с мамой, та вытирала глаза платком. Машка что-то повторяла вполголоса — видимо, правила.

— Удачи, — сказал Артур, когда я взялась за ручку двери.

— Спасибо, — ответила я и вышла из машины.

Я пошла к входу, не оглядываясь, но спиной чувствовала его взгляд. На крыльце стояли организаторы в строгих костюмах. Они проверяли документы, сверяли списки, запускали по одному. Я сдала паспорт, телефон оставила в пластиковой ячейке с номером. Без телефона было странно, как будто я потеряла часть себя.

Внутри школы было тихо. Обычно здесь всегда шумно: перемены, крики, топот, звонки. Сегодня стояла такая тишина, что я слышала свои шаги. Пол блестел, намытый до скрипа. Я поднялась на второй этаж. Моё место было в аудитории в конце коридора. За партами уже сидели другие выпускники. Некоторые листали бланки, некоторые просто смотрели в стену. Я нашла свой стол у окна — на табличке было написано «Ларина Е. А.» — села, положила всё на стол. Сердце колотилось, но я старалась дышать ровно.

Когда раздали конверты с заданиями, я взяла их в руки. Бумага была тонкой, шершавой, пахла типографской краской. В аудитории стало совсем тихо. Инструктор — мужчина лет сорока с залысинами — прочитал правила заполнения. Его голос звучал монотонно, и я слушала вполуха, сосредоточившись на своём дыхании.

Задания открылись передо мной. Тестовая часть, потом сочинение. Я начала с тестов. Читала вопросы, вспоминала правила, которые повторяла с Артуром по ночам. Падежи, спряжения, ударения. Он заставлял меня учить исключения из исключений, проверял каждый день, ругался, когда я путала звонкие и глухие согласные. Я закрыла глаза на секунду и услышала его голос. «Нет, Катя, не «зво́нит», а «звони́т». Запомни это навсегда. И никогда не говори как твоя тётя». Я открыла глаза и отметила правильный вариант.

Я заполняла бланки аккуратно, стараясь не выходить за границы клеточек. Буквы выводила чётко, печатными. Ручка скользила по бумаге, оставляя чёрные следы. Сочинение я писала медленно, продумывая каждое предложение. Тема была про войну и память. Я вспомнила Руслана, его рассказы о нашем деде, который не вернулся с фронта. Как бабушка хранила его письма в жестяной коробке из-под печенья. Как Руслан перечитывал их по ночам, когда не мог уснуть. Я писала честно, не выдумывая. Время тянулось медленно, я не смотрела на часы.

Когда объявили, что осталось пятнадцать минут, я перечитала сочинение. Нашла три ошибки в окончаниях и запятых. Исправила их, аккуратно зачеркнув неверные буквы. В бланке для ответов проверила, все ли клетки заполнены. Ни одной пустой.

— Время вышло, — объявил инструктор. — Сдаём работы.

Я вложила бланки в конверт и передала организатору, который ходил между рядами. Выходила из аудитории медленно, как во сне. Ноги не слушались, голова была пустой. Я спустилась на первый этаж, забрала телефон из ячейки и вышла на улицу.

На улице ярко светило солнце. Я вышла за ворота школы и остановилась. Вокруг толпились выпускники: кто-то плакал, прижимаясь к маме, кто-то смеялся, обнимая одноклассников. Я стояла одна, смотрела на серое здание школы, на знакомые окна, за которыми когда-то сидела на уроках. Окна на втором этаже, где была наша классная комната. Окна в спортзале, где я сдавала нормативы. Окна столовой, где пахло тушёной капустой и компотом.

Всё. Школьные годы кончились. Уроков больше не будет. Учителей, звонков, перемен. Я почувствовала пустоту, но не ту, от которой хочется плакать. А такую, как после финального боя, когда судья поднимает твою руку.

Я увидела чёрный внедорожник Артура. Машина стояла у обочины. Он сидел за рулём и смотрел на меня через лобовое стекло. Я подошла, открыла дверь и села на переднее сиденье. В салоне пахло кофе и его одеколоном.

— Ну как? — спросил он.

— Нормально. Вроде.

— Вроде? — он поднял бровь.

— Не знаю. Посмотрим. Я сделала всё, что могла.

Он кивнул, нажал на кнопку запуска двигателя. Машина тронулась. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Он включил аудиосистему, и из динамиков загремел не его привычный джаз, а тяжёлый рэп. Басы ударили по ушам, отдаваясь в грудной клетке.

— Что это?! — спросил он, но не выключил музыку.

— Твой плейлист устарел, — ответила я, открывая глаза. — Я его обновила. Ещё неделю назад. Через Bluetooth.

Он покачал головой, но в уголках его губ я заметила лёгкую улыбку.

— Даже машину пометила.

— Территория захвачена, — сказала я и тоже улыбнулась.

Мы поехали домой.

Когда мы подъехали к дому, я заметила белую «Ладу» у подъезда. Машина была старой, с потёртыми колёсными дисками и трещиной на лобовом стекле. Рядом с машиной стояли две женщины в казённых костюмах — неброские серые юбки, закрытые блузки, строгие причёски. В руках они держали чёрные кожаные папки. Я сразу поняла, кто это. Органы опеки.

— Катя, — сказал Артур, паркуясь. — Там проверка. Наверное, по жалобе твоих родственников. Нужно сыграть.

— Во что? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Ты — образцовая ученица, которая усердно готовится к экзаменам. Я — заботливый опекун, создавший идеальные условия для проживания и учёбы. Никаких скандалов и выходок. Ты меня поняла?

— Поняла, — в моём голосе прозвучало неожиданное для меня самой согласие. А ведь раньше я бы и думать о таком не стала.

Мы вышли из машины. Женщины увидели нас и направились навстречу. Одна из них, с короткой стрижкой, заговорила первой.

— Ольга Викторовна, инспектор отдела опеки, — представилась она. — Это моя коллега, Светлана Николаевна. Мы проводим проверку условий проживания несовершеннолетней Лариной Екатерины. Поступило заявление от родственников.

— Артур Белов, законный опекун, — кивнул Артур. — Проходите, пожалуйста. У нас всё в порядке.

Мы поднялись в квартиру на лифте. В кабине было тихо, только слышалось гудение мотора. Женщины стояли сбоку, не глядя на нас. Артур открыл дверь ключом, пропустил женщин внутрь. Я сняла кроссовки и поставила их на полку аккуратно — не кинула куда попало, как обычно, а поставила ровно, носками наружу. Я заметила, что Артур бросил на меня быстрый взгляд, но промолчал.

Инспекторы прошли в гостиную. Ольга Викторовна осматривала комнату оценивающим взглядом. Скользнула по дивану, по стеллажу с книгами, по белоснежному ковру. Светлана Николаевна достала блокнот и шариковую ручку.

— Как успеваемость? — спросила Ольга Викторовна, глядя на меня.

— Всё хорошо, — ответила я. Голос звучал спокойно, даже вежливо. Я старалась не сутулиться и не отводить взгляд слишком демонстративно. — Сегодня сдала ЕГЭ по русскому языку. Думаю, на высокий балл.

— Как готовились к экзаменам? Какие были оценки в течение года?

— Артур Сергеевич помогал мне каждый день, — сказала я. — Мы занимались математикой, русским, историей. Оценки я исправила. Двоек больше нет. Вот, могу показать дневник.

Я достала из рюкзака электронный дневник, который Артур распечатал на память. На листах были отмечены все исправленные оценки, подписи учителей. Ольга Викторовна посмотрела на бумаги и кивнула.

— А как с режимом дня? — спросила Светлана Николаевна. — Высыпается? Ест нормально?

— Завтракает каждый день, — сказал Артур. — Я готовлю по утрам перед работой. Ужин в восемь часов. Ложится спать в одиннадцать. В выходные дни она ходит на тренировки — поддерживает физическую форму.

— Тренировки? — переспросила Ольга Викторовна, поднимая бровь.

— Спорт — это моя жизнь, — ответила я. — Но и учёба на первом месте. Артур Сергеевич следит за этим очень строго.

Инспекторы попросили показать мою комнату. Я провела их в гостевую спальню. Кровать была аккуратно застелена, на полке лежали учебники и тетради, на столе — письменные принадлежности. Никакого беспорядка. Я открыла шкаф, показала аккуратно развешанную одежду. Светлана Николаевна заглянула под кровать. Даже там было чисто. Если бы не клининг, который прибирается раз в неделю, по вызову Артура, я бы сейчас облажалась…

Потом мы прошли на кухню. Артур открыл холодильник. Он был полным: куриное филе, гречка, овощи, фрукты, йогурты, молоко, сыр. Инспекторы осмотрели морозильную камеру — там лежали замороженные овощи и рыба. В ванной они проверили наличие чистых полотенец, шампуня, зубной пасты. Всё было в порядке.

— Что ж, — сказала Ольга Викторовна, закрывая папку. — Условия хорошие. Ребёнок ухожен, занимается, питается нормально. Жалоба не подтвердилась.

— Мы так и думали, — добавила Светлана Николаевна. — По документам всё чисто. Будем писать положительный акт.

Артур проводил женщин до двери. Они пожали ему руку, кивнули мне на прощание. Я стояла в гостиной и улыбалась самой невинной улыбкой, на какую была способна. Инспекторы ушли. Артур закрыл дверь и повернулся ко мне.

— Ты была великолепна, — сказал он. — Я даже почти поверил.

— Я и есть пай-девочка, — ответила я, убирая с лица невинное выражение. — Ты просто плохо меня знаешь.

— Ой, не ври. Давай лучше отпразднуем успешную сдачу экзамена и успешную проверку.

— Что ты предлагаешь?

— Пирог. Испечём пирог.

Я посмотрела на него с подозрением.

— Ты умеешь печь?

— Научусь.

Мы пошли на кухню. Артур достал из шкафа муку, сахар, сливочное масло, яйца, разрыхлитель. Я нашла в телефоне самый простой рецепт яблочного пирога.

— Нам нужна форма, — сказала я. — У тебя есть форма?

— Вон та, в шкафу, — он кивнул на круглую железную форму на верхней полке. — Купил, думал пригодится. Ни разу не использовал.

Я достала форму и смазала её маслом. Артур насыпал муку в большую миску. Я разбила яйца. Одно яйцо упало не в миску, а на стол, и желток растёкся по столешнице. Пришлось вытирать его бумажным полотенцем, под недовольным взглядом адвокатишки. Второе яйцо я разбила нормально, но скорлупа попала в тесто. Артур выловил её пальцем.

— Да ты специально? — спросил он.

— Я не умею разбивать яйца. Меня никто не учил.

— Учись.

Третье яйцо я разбила аккуратно, без скорлупы. Артур добавил сахар. Он взял мерную ложку, но я сказала: «Сыпь больше, люблю сладкое». Он высыпал полпачки. Потом добавил масло и разрыхлитель.

— Это будет пирог не для диабетиков, — заметила я.

— Хорошо, что опека не знает, в каких дозах ты на сахар налегаешь.

Мы перемешивали тесто ложкой, а потом Артур предложил использовать миксер. Неужели нельзя было сказать это раньше? Я взяла миксер и включила его на полную мощность. Мука разлетелась белым облаком по всей кухне, вызывая чих. И у Артура, кстати, тоже. Мы оба были в муке — волосы, лица, одежда. Фиговенькие из нас кондитеры, конечно…

— Ты специально? — спросил он, стряхивая муку с плеч.

— Нет. Это миксер виноват. — Я не сдержала улыбки.

Мы продолжили замешивать тесто. Артур решил, что пора ставить пирог в духовку. Он включил её и поставил температуру, а я вылила тесто в форму. Тесто было жидковатым, но Артур сказал, что так и должно быть и поставил форму в духовку.

Через двадцать минут я открыла дверцу. Пирог подгорел снизу и с боков. Верх был ещё жидким.

— Я убавил огонь, — сказал Артур. — Ты не заметила.

— Отвлеклась на телефон.

Я вытащила форму, обожгла палец, чуть не уронила её на пол. Артур перехватил прихваткой и поставил форму на стол.

— Вот чёрт, — сказала я.

— Ничего. Срежем подгоревшее.

Мы попытались срезать нижнюю корку ножом. Нож выскользнул, перевернул пирог на бок. Тесто было липким и разваливалось на куски. Мы смотрели на это безобразие. Наши руки были в тесте, лица в муке. На моей щеке желтела капля яйца. Артур вытер её пальцем и я дёрнулась, но не отстранилась.

— Ладно, — сказала я. — Пирог не удался.

— Не удался, — согласился он.

— Закажу пиццу.

Я взяла телефон, но пальцы были в муке. Экран стал белым. Я попыталась вытереть его о джинсы и только размазала муку по ткани. Артур протянул мне бумажную салфетку. Я вытерла телефон и набрала номер доставки. Заказала две большие пиццы: одну с пепперони, другую с грибами и сыром.

Пиццу привезли через сорок минут. Мы сели на кухне, взяли по куску. Ели молча, потому что проголодались после неудачного пирога. Артур откусывал маленькие кусочки и жевал медленно, как будто это была не пицца, а дорогой стейк. Я смотрела на него и улыбалась.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Ничего. Ты весь в муке.

— А сама-то.

День удался. Экзамен сдан, проверка пройдена, пирог не совсем, конечно, но пицца была вкусной. А мы были вместе… Два непохожих человека, которые учились жить друг с другом. Медленно, по чуть-чуть, но учились.

Артур

Я ждал результатов независимой экспертизы вазелина уже пять дней. Каждое утро я первым делом заходил в почту, открывал мессенджеры, проверял телефон. Там ничего не было. Лаборатория молчала. Мне объяснили, что нужно минимум семь дней, потому что исследование сложное — требовалось определить не только наличие запрещённых веществ, но и их концентрацию, и возможный способ введения. Я пересылал им деньги, звонил, напоминал о себе. Они отвечали вежливо: «Ждите, Артур Сергеевич, мы работаем».

Дело Царя висело на волоске. Апелляция была назначена на двадцать пятое июня. Если экспертиза не успеет или покажет отрицательный результат, боец получит дисквалификацию на два года, потеряет контракт со спонсорами, а я — свою репутацию и большую часть дохода за этот год. Букмекеры, которые сделали ставки на дисквалификацию, продолжали давить. Звонки с незнакомых номеров не прекращались. В офисе объявили усиленную охрану. Я сменил маршрут, по которому ездил на работу, перестал ходить в свой любимый ресторан по пятницам.

В субботу я проснулся в семь утра. Катя ещё спала, или же просто не хотела вставать с кровати. На кухне я сварил кофе, сел за стол, открыл ноутбук. Новых писем не было. Только спам и рассылки. Я закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. За стеклом было серое утро, на подоконнике стояла чашка с остывшим кофе. Голова была тяжёлой, мысли путались. Мне нужно было отвлечься, иначе я начал бы прокручивать в голове одни и те же варианты развития дела, от которых не было никакого толку.

Я вспомнил про тир. Раньше я ездил туда каждую субботу, но в последние месяцы из-за Кати, её учёбы, проверок и угроз я забросил это занятие. Сегодня у меня не было судов и встреч. Только ожидание, а ожидание — это худшее, что может быть в моей работе. Оно выматывало сильнее, чем любые переговоры.

Я постучал в её дверь.

— Катя, ты проснулась?

— Уже, — ответила она сонным голосом.

— Одевайся. Поедем со мной.

— Куда? — дверь открылась. Она стояла на пороге в своей растянутой футболке и спортивных штанах, и глаза её ещё слипались.

— В тир. На стрельбище. Хочешь?

Она посмотрела на меня с подозрением.

— Ты предлагаешь мне пострелять из настоящего оружия?

— Да. Если не против.

— Я никогда не стреляла.

— Я научу.

Она подумала секунду, потом кивнула.

— Ладно. Дай пятнадцать минут.

Ровно через пятнадцать минут она стояла в дверях в джинсах, чёрной толстовке и кроссовках. Волосы были собраны в высокий пучок. Я взял с тумбочки чёрный кейс с защитными очками и наушниками, ключи от машины, и мы вышли.

Мы поехали на стрельбище за городом. Дорога заняла сорок минут. Катя всю дорогу смотрела в окно и молчала. Я не нарушал тишину. За стеклом проплывали серые панельные дома спальных районов, потом частные коттеджи с палисадниками, потом поля. Июньское солнце светило ярко, но в машине было прохладно — кондиционер работал на полную мощность. Я несколько раз ловил себя на том, что смотрю на неё в зеркало заднего вида, и отводил взгляд.

Стрельбище находилось в промзоне за Екатеринбургом. Это было большое серое здание с металлическими воротами и колючей проволокой поверх забора. Внутри пахло машинным маслом. Я сдал паспорт охраннику, заполнил документы. Катя стояла рядом, оглядывалась по сторонам. Ей было любопытно, но она не задавала вопросов. Я заметил, как она разглядывает плакаты с видами оружия на стенах.

Мы прошли в тир. Это было длинное помещение с бетонными стенами и полом. В конце висели бумажные мишени с чёрными кругами. Слева находилась стойка с оружием. Инструктор — мужчина лет пятидесяти с седой бородой и татуировкой на предплечье — выдал нам пистолеты. Я взял свой любимый Glock, к которому привык за годы занятий, а Кате подобрал более лёгкий и маленький.

— Никогда не стреляла? — спросил инструктор, глядя на неё.

— Ни разу, — ответила она.

— Тогда смотрите внимательно. Артур Сергеевич покажет.

Я надел защитные очки и наушники. Катя сделала то же самое. В наушниках стало тихо, только глухой гул окружающего мира пробивался сквозь амбушюры. Я взял пистолет, проверил магазин, вставил его, дёрнул затвор. Встал в стойку — ноги на ширине плеч, корпус чуть наклонён вперёд, руки прямые. Сделал три выстрела. Пули легли в центр мишени, близко друг к другу. Катя смотрела на меня через свои очки, и я не понимал, что у неё на лице — удивление, страх или просто интерес.

— Теперь ты, — сказал я, но она меня не услышала. Я подошёл к ней, жестом показал, чтобы она встала к мишени лицом. Она встала. Я показал, как держать пистолет. Она взяла его двумя руками, как я показывал, но слишком сильно сжала пальцы.

— Слишком сильно сжимаешь, — крикнул я, но она снова не услышала. Тогда я подошёл сзади.

Я положил свои ладони поверх её рук. Её пальцы были холодными и напряжёнными, я чувствовал, как они слегка дрожат. Я осторожно разжал их, ослабил хватку, а она и не сопротивлялась.

— Расслабься, — сказал я прямо в ухо, хотя знал, что она не слышит из-за наушников. Но она, кажется, почувствовала моё дыхание. Она перестала дрожать и выдохнула.

Моя грудь прижалась к её лопаткам. Я чувствовал тепло её тела через толстовку. Она была худой, и сквозь ткань я ощущал её позвонки. Мой подбородок коснулся её левого плеча. Я наклонил голову, чтобы видеть прицел. Её волосы пахли шампунем, и этот запах смешивался с запахом пороха.

— Целься в центр, — сказал я, зная, что она не слышит. Мои губы двигались у её уха, и она, наверное, чувствовала это. — Плавно нажимай на спусковой крючок. Не дёргай. Лови момент между ударами сердца.

Я не знал, зачем сказал это. Может быть, для себя. Мы стояли так несколько секунд. Я чувствовал, как бьётся её сердце — часто, громко. Или это моё билось так? Я не различал.

Нажал на спусковой крючок поверх её указательного пальца и пистолет выстрелил. Отдача прошла через наши руки. Она вздрогнула, но не отодвинулась. Её спина плотнее прижалась к моей груди.

Я посмотрел на мишень. Пуля попала в восьмёрку. Не идеально, но для первого раза хорошо.

Я не убирал рук. Мы стояли в той же позе. Я смотрел на неё через защитные очки. Глаза её были широко открыты, зрачки расширены от адреналина. В них не было страха. Я чувствовал её запах, и моё дыхание участилось. Я не мог этого контролировать.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Наши лица были очень близко. Я видел каждую ресницу, каждую веснушку на её носу, крошечную родинку у левого глаза. Её губы были чуть приоткрыты. В какой-то момент я подумал, что если бы ей было восемнадцать, если бы не её брат, не моё обещание, не опека, я бы...

Я убрал руки. Это неправильные мысли. Ужасные мысли. Я отступил на шаг, и она снова обернулась на мишень.

— Ещё раз, — сказал я, и показал жестом, чтобы она повторила.

Она сама встала в стойку, подняла пистолет. На этот раз её руки не дрожали. Она целилась долго, почти минуту, задерживая дыхание. Потом нажала на спусковой крючок. Выстрел прозвучал громко, и я почувствовал, как вибрация прошла по полу. Пуля попала в семёрку.

— Хорошо, — сказал я и показал жестом «класс».

Она обернулась ко мне и улыбнулась. Я не видел всей её улыбки, а только уголки губ, которые приподнялись под защитными очками.

Мы пробыли в тире ещё час. Я показал ей, как правильно чистить оружие, как разбирать и собирать пистолет, как смазывать затвор и проверять ударник. Она слушала внимательно, и даже задавала вопросы.

Когда мы вышли из тира, солнце стояло высоко. На улице было жарко, асфальт плавился, и над ним дрожал горячий воздух. Её щёки покраснели, волосы растрепались, несколько прядей выбились из пучка.

— Тебе понравилось? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Это похоже на бой. Та же концентрация, тот же выброс адреналина после выстрела.

— Только не надо бить противника прикладом.

— Не буду. — Она улыбнулась уже открыто. — Пистолет не мой вид спорта. Но спасибо, я рада, что ты взял меня.

Я хотел сказать ей, что мне тоже было хорошо. Что я давно не чувствовал такого спокойствия. Что рядом с ней я забываю о делах, о звонках, об угрозах, о лаборатории, которая молчит уже пять дней. Но я не сказал, а лишь кивнул и пошёл к машине.

Мы ехали домой молча. Я смотрел на дорогу, а она — на пейзажи. Ветер дул в открытое окно на её стороне, трепал выбившиеся пряди. Я думал о том, что сегодня произошло. О том, как мы стояли в обнимку с пистолетом. Как я чувствовал её спину своей грудью. Как мои губы были в двух сантиметрах от её шеи. Я не должен был этого делать. Я опекун, она подопечная. Но я не мог забыть её взгляд через защитные очки. В нём было что-то, что я боялся назвать.

Артур

Полное заключение лаборатории пришло во вторник утром. Я сидел в своём офисе на двенадцатом этаже, пил остывший кофе из кружки, которую не мыл уже два дня, и смотрел на экран ноутбука. За окном было серое небо, по стеклу стучали редкие капли дождя. Письмо открылось через минуту после того, как я обновил почту. Я пролистал первые страницы — вводные данные, описание методики, перечень оборудования, фамилии ответственных специалистов. На третьей странице были результаты.

В образце вазелина, изъятого из баночки, которой пользовались для обработки лица бойца перед боем, обнаружены запрещённые вещества. Концентрация веществ достаточная для того, чтобы вызвать положительную пробу при накожном всасывании. Заключение подписали заведующий лабораторией и два его заместителя. Я перечитал последний абзац три раза, потом набрал номер Царя.

Трубку взяли после второго гудка.

— У меня есть результат, — сказал я, когда он ответил.

— Ну? — его голос был напряжённым, я услышал, как он сглотнул.

— В вазелине нашли допинг. Тот же самый, что в твоей крови.

Он молчал несколько секунд. Я слышал его частое дыхание. Потом он выдохнул, и этот выдох прозвучал в динамике как облегчение.

— Я же говорил, Артур. Я говорил, что ни черта не принимал. Ты мне не верил.

— Я верил. Но вера не доказательство. Теперь у нас есть доказательство.

Я положил трубку и начал готовить документы для суда. Апелляция была назначена на послезавтра. У меня оставался один день, чтобы собрать все бумаги, распечатать заключения экспертизы, подготовить речь для выступления. Я работал до позднего вечера, не поднимая головы от стола. Пальцы устали печатать, глаза слезились от яркого света монитора. Катя принесла мне ужин — куриный суп в белой тарелке и два куска хлеба на бумажной салфетке. Она поставила тарелку на край стола, где не лежали документы, и ушла, не сказав ни слова. Я слышал её шаги в коридоре, потом хлопнула дверь её комнаты.

На следующий день я приехал в суд за час до начала. В холле уже толпились люди с камерами и блокнотами. Дело Царя привлекло внимание спортивных изданий и нескольких федеральных каналов. Я прошёл мимо журналистов, не отвечая на вопросы, поднялся на третий этаж. В зале заседаний я сел на своё место — справа от судьи, рядом с Царём. Разложил документы в три стопки: анализы крови, показания свидетелей, заключение независимой экспертизы. Царь сидел рядом, сжимая кулаки на коленях. Его тренер и менеджер заняли места позади.

Представители федерации ММА выглядели уверенно. Они принесли свои папки с заключениями, своими экспертизами, своими графиками и таблицами. Их адвокат улыбался и переговаривался с помощником перед началом заседания. Я не улыбался, а смотрел на судью, который листал материалы дела.

Когда судья предоставил мне слово, я встал. Говорил спокойно, чётко, не повышая голоса. Я показал результаты первой экспертизы — положительную пробу крови Царя. Показал цепочку хранения образцов, подписи лаборантов, акты приёма-передачи. Потом я достал заключение независимой лаборатории и положил его на стол перед судьёй.

— Двадцать третьего июня, — сказал я, — по моему запросу была проведена дополнительная экспертиза баночки вазелина, которая использовалась для обработки лица бойца перед боем. В этой баночке, которая была опечатана, обнаружены следы допинга. Тех самых веществ, которые нашли в крови моего подзащитного.

В зале зашумели. Журналисты зашевелились, кто-то из представителей федерации перегнулся через стол и что-то зашептал своему адвокату. Судья постучал молотком.

— Наша позиция, — продолжил я, — заключается в том, что допинг был подмешан в вазелин без ведома бойца. Накожное всасывание объясняет положительную пробу. Прошу приобщить заключение к материалам дела и назначить повторную экспертизу с учётом новых обстоятельств.

Адвокат попытался возразить. Он встал и начал говорить о том, что цепочка хранения вазелина не доказана, что баночка могла быть вскрыта посторонними лицами в любой момент, что моя экспертиза не имеет юридической силы, потому что лаборатория не аккредитована при федерации. Я слушал его, не перебивая, и ждал. Когда он закончил, я попросил у судьи разрешения приобщить ещё один документ — показания лаборанта из первой лаборатории, который подтвердил, что к образцам крови имели доступ посторонние лица в день забора проб.

— Более того, — добавил я, — мой подзащитный неоднократно сдавал допинг-тесты на протяжении всей своей карьеры. Все они были отрицательными. У него нет мотива принимать запрещённые вещества за две недели до боя, когда его проверяют особенно тщательно. Есть мотив у тех, кто сделал ставки на его дисквалификацию.

Судья взял паузу. Он листал документы, смотрел на графики, на таблицы, на подписи экспертов. Потом объявил, что решение будет вынесено через час, и вышел из зала.

Мы ждали в коридоре. Царь ходил из стороны в сторону по плиточному полу, его менеджер курил в туалете, хотя курить в здании суда было запрещено. Я сидел на пластиковом стуле у стены, смотрел на белую краску, которая облупилась на батарее, и не думал ни о чём. Голова была пустой, как после долгой дороги.

Через час судья вернулся в зал. Все встали. Он огласил решение: обвинения с Царя снимаются, дело прекращается за отсутствием состава преступления. Федерация обязана восстановить бойца в рейтинге в течение десяти рабочих дней и выплатить компенсацию за моральный ущерб. Судья говорил монотонно, читая с листа, но каждое слово падало в тишину.

Царь закричал. Он вскочил, обнял тренера, потом меня. Его ручищи сжали мои плечи так сильно, что хрустнули кости. Я не сопротивлялся, а лишь смотрел на адвоката федерации, который собирал свои бумаги и уходил, не поднимая глаз. Его помощница семенила за ним, прижимая к груди чёрную папку.

Выйдя из здания суда, я ответил на звонок Марины.

— Мы выиграли, — сказал я.

— Поздравляю, Артур Сергеевич, — ответила она. — Уже звонили из трёх спортивных изданий. Хотят взять у вас интервью сегодня вечером.

— Скажи, что я перезвоню завтра. Сегодня я не беру звонки.

Я сел в машину и поехал домой.

Когда я вернулся, Катя сидела на кухне и учила историю. На столе перед ней лежали распечатки с датами и событиями — я узнал свои конспекты, которые печатал для неё. Она водила пальцем по строчкам, шевелила губами. Увидев меня, она подняла голову.

— Ну как? — спросила она.

— Выиграли. Царя оправдали. Судья принял нашу версию.

— Поздравляю. — Она улыбнулась, но быстро вернулась к распечаткам.

— Не без твоих заслуг, — сказал я, садясь напротив. — Если бы не твоя догадка про вазелин, мы бы проиграли. Я бы никогда не подумал проверить мазь.

Она пожала плечами и снова уткнулась в учебник. Я смотрел на её руки — сбитые костяшки, старые шрамы. Она сидела, скрестив ноги на стуле, и её поза была такой же, как у Руслана, когда он готовился к экзаменам.

— Твой турнир когда? — спросил я.

— В эти выходные.

— Ты готова?

— Ещё нет. Нужно согнать полтора килограмма до взвешивания в пятницу.

— Я помогу.

Она посмотрела на меня с сомнением.

— Ты не диетолог.

— Зато я умею считать калории и следить, чтобы ты не срывалась. Как с пиццей.

Она усмехнулась и снова уткнулась в распечатки.

Дни перед турниром мы провели в режиме жёсткой сушки. Я готовил для Кати еду — куриную грудку на пару, варёные овощи, гречку без соли и без масла. Она взвешивала каждую порцию на кухонных весах и записывала цифры в тетрадку. Я следил, чтобы она не съела лишнего куска. Она злилась, огрызалась, говорила, что я не её тюремщик, но слушалась. Я видел, как она устала — круги под глазами стали глубже, движения замедлились.

Вечером перед взвешиванием она встала на весы. Стрелка показала пятьдесят два и три десятых. Нужно было пятьдесят два ровно.

— Пойдём в сауну, — сказал я.

Мы спустились на минус первый этаж, в фитнес-клуб, который находился в подвале нашего дома. Раздевалка была пустой в это время. В сауне было жарко, температура под пятьдесят градусов, воздух обжигал горло. Катя села на деревянную полку, обхватила колени руками и закрыла глаза. Я сел рядом. Пот капал с её лица на горячее дерево.

— Расскажи что-нибудь, — попросила она. — Отвлеки.

— О чём?

— О деле. Как ты его разнёс? Я хочу подробности. Как он оправдывался, тот адвокат из федерации.

Я рассказал. О лаборатории, которая молчала пять дней, о заключении, которое пришло утром. О судье, который листал бумаги и морщил лоб, разбирая мои аргументы. Об адвокате федерации, который сначала улыбался, а потом побледнел и начал заикаться. Она слушала и улыбалась.

— Ты крутой, — сказала она, когда я закончил.

— Я просто делаю свою работу.

— Нет. Ты делаешь больше, чем просто работу.

Я не ответил. Мы сидели в сауне, пот стекал по нашим лицам, и я чувствовал тепло её плеча через ткань футболки. Через час она снова встала на весы. Стрелка остановилась ровно на пятьдесят двух.

— Порядок, — сказал я.

Катя

В день моего восемнадцатилетия я проснулась от того, что в дверь постучали. Я открыла глаза, потянулась к телефону на тумбочке. Семь утра. За окном было светло, солнце уже поднялось над крышами соседних домов и светило прямо в щель между шторами.

— Вставай, — сказал Артур из-за двери. — Завтрак.

Я натянула халат и вышла на кухню. На столе стоял торт. Небольшой, круглый, с белой глазурью и надписью «18», выведенной шоколадом. Рядом лежала коробка, перевязанная чёрной атласной лентой.

— С днём рождения, — сказал Артур. Он стоял у плиты в своей серой футболке и спортивных штанах, волосы ещё не были уложены и торчали в разные стороны.

— Ты сам испёк торт? — спросила я, садясь на табуретку.

— Купил. Я не умею печь, мы это уже выяснили на прошлой неделе. Пирог был катастрофой.

Я усмехнулась. Артур положил мне на тарелку яичницу с помидорами и ломтиком хлеба, налил кофе в кружку с динозавром. Мы поели молча. Я ковыряла яичницу вилкой, не чувствуя вкуса. Всё моё внимание было приковано к чёрной коробке.

— Открывай, — сказал он, когда я доела.

Я развязала ленту и сняла крышку. Внутри, на белой бумаге, лежали перчатки. Настоящие профессиональные перчатки для ММА. Кожаные, чёрные, с серебристыми вставками на костяшках. На манжетах — логотип бренда, о котором я могла только мечтать. В магазинах такие перчатки стоили как полугодовая доставка.

Я взяла их в руки. Кожа была мягкой, прохладной. Перчатки сидели как влитые. Я сжала пальцы в кулак, разжала. Идеально. Нигде не жмёт, не болтается.

— Откуда ты узнал размер? — спросила я.

— Твой тренер подсказал.

Он стоял у окна, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня. В его серых глазах не было обычной строгости.

— Спасибо, — сказала я. — Это лучший подарок в моей жизни. Серьёзно.

— Не лучший, — ответил он. — Самый нужный. Тебе они пригодятся послезавтра.

Я подошла к нему, а он выпрямился и опустил руки. Мы стояли друг напротив друга. Я смотрела на его подбородок — в глаза я не умела, всегда смотрела куда-то в сторону, но сейчас заставила себя поднять голову. Его лицо было близко. Губы сжаты, на лбу морщинка, которую я видела каждый раз, когда он злился или нервничал.

— Мне сегодня восемнадцать, — сказала я. — Теперь ты официально мне никто.

Он не ответил. Он смотрел на меня несколько секунд, не отводя взгляда. Потом повернулся к столу, взял бокал с соком, который налил мне, и поставил его обратно. Его пальцы слегка дрожали.

— Это к лучшему.

Я не поняла. К лучшему? Что именно? То, что он мне никто? То, что мы больше не связаны опекой? Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Невероятно обидно… Я ждала этого дня, думала, что обрадуюсь свободе. Но сейчас я не чувствовала радости.

Но вдруг он резко поднял руки и обхватил моё лицо ладонями. Его пальцы были горячими, я чувствовала их на своих щеках, на подбородке, на висках. Он смотрел на меня сверху вниз.

— Я больше не твой опекун, — сказал он тихо.

Он поцеловал меня.

Я не ожидала этого. Я стояла, не двигаясь, и чувствовала его губы на своих. Его руки сжимали моё лицо, пальцы запутались в волосах. Он целовал меня настойчиво, глубоко, с каким-то отчаянием, будто боялся, что я исчезну. Его дыхание было горячим, сбитым. Он прижал меня к себе, и я почувствовала его грудь, его руки, которые обхватили мою талию. Я не могла дышать. Не могла думать. Я только чувствовала его — его вкус, его запах, его силу.

Я не оттолкнула его. Мои руки сами поднялись и сжали его футболку на спине. Я чувствовала его мышцы под тканью, его сердце, которое колотилось — я чувствовала это своей грудной клеткой. Моё сердце колотилось так же.

Он отстранился первым. Убрал руки с моего лица, сделал шаг назад. Его дыхание было тяжёлым, глаза потемнели. Он смотрел на меня, и я видела, как он борется с собой. Его руки сжались в кулаки, челюсть напряглась.

— Катя, — сказал он хрипло. — Прости. Я не должен был.

— Адвокат, а такой трус.

Он покачал головой, отвернулся и вышел из кухни. Я осталась одна. Стояла посреди кухни, сжимая в руках перчатки, и чувствовала его вкус на губах. Внутри всё мелко дрожало, как в лихорадке.

Катя

День турнира начался с того, что я проснулась в пять утра без будильника. За окном было ещё темно, только фонари за окном горели жёлтым светом, отражаясь в лужах на пустой улице. Я лежала на кровати, глядя в белый потолок, и чувствовала, как сердце тяжело колотится. Каждый удар отдавался в груди, в висках, в кончиках пальцев. Такое напряжение я знала хорошо — оно приходило перед каждым боем, когда ты уже готов, но ещё не вышел в клетку, и мозг начинает прокручивать все возможные сценарии.

Я села, спустила ноги на пол и посидела так минуту, привыкая к утренней прохладе. Потом встала, застелила постель, натянув одеяло. Пошла в ванную и умылась холодной водой. В зеркале отражалось бледное лицо с синими кругами под глазами — следствие жесткой сгонки веса и бессонных ночей. Я внимательно осмотрела свои руки. Костяшки были сбиты, но не сильно, я берегла их последние дни, мазала заживляющей мазью и не била в грушу без перчаток. Вчера вечером я перебинтовала их свежими эластичными бинтами, пропитанными специальным гелем. Сегодня они должны были выдержать.

На кухне горел свет. Артур стоял у плиты в своей серой домашней футболке и спортивных штанах, жарил яичницу. Сковорода шипела, масло потрескивало. На столе уже стояли две тарелки, чашки с чёрным кофе и маленький листок бумаги, сложенный пополам. Я села на табуретку, взяла листок и развернула. Внутри было написано его аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Ты сильнее, чем думаешь. Руслан верил в тебя. Я тоже».

Я молча сунула записку в карман джинсов, которые висели на спинке стула. Артур положил мне на тарелку яичницу с помидорами, поджаристую с краёв и жидкую внутри — такую, как я любила. Мы ели молча. Он смотрел на меня, я смотрела в тарелку. Я не знала, что сказать. Слова застревали в горле, превращаясь в комок, который мешал глотать.

— Ты сегодня не работаешь? — спросила я, отодвигая пустую тарелку.

— Я взял выходной. Поеду с тобой.

— Зачем? — спросила я, хотя ответ знала.

— Посмотреть, как ты выиграешь.

Я усмехнулась, но внутри всё сжалось. То, что он будет там, на трибуне, добавляло давления, которое заставляет собраться до последней капли, потому что подвести его было страшнее, чем проиграть самой себе.

Мы вышли из дома в девять утра. Спортивный комплекс находился на другом конце города, в старом здании бывшего завода, переоборудованном под арену. Дорога заняла сорок минут. Я сидела на переднем сиденье, сжимала рюкзак с формой на коленях и смотрела в боковое окно. Солнце уже поднялось над крышами, но небо было серым, с редкими просветами, через которые пробивались бледные лучи. Артур не включал музыку. Мы ехали молча, только шум шин и редкие гудки машин снаружи.

Когда мы припарковались, стоянка перед комплексом была уже забита доверху. Я узнала несколько микроавтобусов с логотипами клубов из других городов — Челябинск, Пермь, Тюмень. Флаги этих клубов висели на флагштоках у входа. Значит, соперницы уже здесь. Я вылезла из машины, взяла рюкзак. Артур вышел следом и застегнул пиджак.

— Ты где будешь сидеть? — спросила я.

— В первом ряду. У клетки. С правой стороны.

— Не отвлекай меня. Не кричи. Я не должна слышать твой голос.

— Не буду, — пообещал он. — Но ты знай, что я здесь.

Я кивнула и пошла к служебному входу. На входе стоял охранник в чёрной форме, сверил моё имя со списком, пропустил. Я прошла в раздевалку — небольшую комнату с пятью ржавыми шкафчиками, деревянной скамейкой и мутным зеркалом во всю стену. В углу уже сидела девушка из Перми, наматывала бинты на руки. Мы поздоровались кивками и больше не разговаривали. Каждая была в своей голове, каждая настраивалась на свой бой.

Я переоделась в шорты и топик — форму нашего клуба, чёрную с красными вставками по бокам. Села на скамейку и начала наматывать бинты. Сначала левую руку, потом правую. Виток за витком, плотно, но не слишком туго, чтобы не пережать кровоток. Потом надела перчатки. Новые, те самые, которые подарил Артур. Кожа сидела идеально, не жала, не болталась. Перчатки стали продолжением моих рук. Я сжала кулаки, разжала, снова сжала. Потом надела шлем, поправила капу, проверила, не мешает ли дышать.

Тренер зашёл через десять минут. Он был в своей обычной чёрной толстовке с закатанными рукавами, в руках держал блокнот, исписанный мелким почерком.

— Готова?

— Готова, — ответила я.

— Соперница — Светлана Кузнецова из Челябинска, — начал он, открывая блокнот. — У неё семь побед, два поражения. Бьёт жёстко, любит добивать в партере. Её коронка — переход в ноги и удушение сзади. Не давай ей зайти за спину. Не давай перевести себя вниз.

— Поняла, — сказала я.

— И помни, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Ты быстрее. Твоё преимущество — скорость и работа ног. Не стой на месте. Держи дистанцию, работай джебами, не давай ей подойти близко. Если она пройдёт в клинч — выходи резко, с разворотом.

Я кивнула.

В зале было шумно. Трибуны постепенно заполнялись людьми. Кто-то пришёл с плакатами, кто-то с флагами своих клубов. Я выглянула из-за кулис через щель в занавесе и увидела Артура. Он сидел в первом ряду, прямо у клетки, с правой стороны. Он не хлопал и не кричал. Просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой.

Перед моим боем выступали две другие пары. Я сидела в раздевалке на скамейке, слушала, как толпа ревёт, как судья объявляет победителей. Мои ноги сами собой отбивали ритм на бетонном полу. Тренер сидел рядом, что-то писал в блокноте, не поднимая головы. Время тянулось медленно. Я смотрела на часы на стене. Стрелка ползла еле-еле.

— Екатерина, ваш выход, — сказал организатор, заглянув в дверь.

Я встала. Тренер похлопал меня по плечу. Мы вышли в коридор. Свет софитов был ярким и слепящим. Я прошла к клетке, поднялась по металлическим ступенькам, которые звенели под ногами. Сетка была холодной, ограждение жёстким. В моём углу стоял тренер, разложив на полу полотенце и бутылку с водой. Напротив, в другом углу, уже ждала Светлана.

Она была выше меня на полголовы, шире в плечах. Короткая стрижка, квадратная челюсть, глаза без всякого выражения. Она смотрела на меня так, будто я была не соперницей, а просто очередной ступенькой на её пути к победе. Я спокойно смотрела в ответ. Страх и сомнения показывать запрещено.

Судья подозвал нас в центр клетки. Он говорил быстро и чётко: никаких ударов в пах, в затылок, в спину. Мы коснулись перчатками друг друга. Её рука была твёрдой, холодной, как сталь. Я вернулась в свой угол. Тренер что-то сказал, но я не слышала. Прозвучал гонг.

Первый раунд прошёл на равных. Я работала джебами, держала дистанцию, двигалась по кругу. Она пыталась пройти в клинч, но я каждый раз уходила, била с разворота, не давала ей зацепиться. Мои ноги скользили по мату, дыхание было ровным. Я не форсировала, не лезла в рубку. Просто делала свою работу.

В конце раунда она поймала меня на контратаке. Я чуть замешкалась, выбирая момент для атаки, и пропустила хук справа. Кулак прилетел в челюсть. В глазах потемнело на секунду, голова дёрнулась в сторону. Я сделала шаг назад, встряхнулась, закрылась руками. Судья крикнул: «Бой!» — и мы продолжили. Но осадок остался. Я поняла, что с ней нельзя расслабляться ни на секунду.

Второй раунд она начала агрессивно. Пошла вперёд, как танк, забивая сериями. Я уходила, но не всегда успевала. Один удар пришёлся в корпус, справа, и я почувствовала, как воздух вышибло из лёгких. Второй в голову, по касательной, но достаточно сильно, чтобы в ушах зазвенело. Мои ноги стали ватными. Тренер кричал из угла: «Держись, работай ногами, не стой!» Я слышала его голос, но слова долетали с задержкой.

Она поймала меня у сетки. Прижала к ограждению и начала добивать. Я закрылась, вжалась в металлическую сетку, спрятала голову за руками. Удары сыпались со всех сторон — в корпус, в руки, в голову. Я не падала, но и не отвечала. Силы уходили с каждым ударом. Мышцы горели, лёгкие захлёбывались воздухом. В какой-то момент я подумала, что всё. Что сейчас судья остановит бой, поднимет её руку, и всё, ради чего я пахала эти месяцы, пойдёт прахом.

Но тут я услышала другой голос. Не тренера. Артура. Он не кричал, как и обещал, он спокойно говорил. Я не разбирала слов, но слышала интонацию. Спокойную, жёсткую, ту самую, которой он объяснял мне математику по ночам, когда я путала синусы с косинусами. Ту самую, которой он говорил: «Ты можешь. Ты справишься. Не смей сдаваться».

Я вынырнула из-под ударов. Сделала рывок в сторону, нырнула под её руку, выпрямилась и встретила её прямым джебом. Она не ожидала, и пошатнулась, потеряв равновесие. Я добавила кросс справа, потом хук слева, потом снова кросс. Она отступила к сетке. Я пошла за ней, била без остановки, вкладывая в каждый удар всю злость и всю боль последних месяцев. Она закрывалась, но я пробивала защиту — удары находили цель.

В конце раунда она пропустила апперкот в челюсть. Её голова дёрнулась назад, глаза закатились, ноги подкосились. Я бросилась добивать, но гонг прозвучал раньше.

В углу тренер лил мне воду на голову. Холодная жидкость стекала по лицу, смешиваясь с потом и каплями крови из рассечённой брови. Я сидела на табурете, тяжело дыша ртом. Всё тело болело, но внутри что-то проснулось. Та самая ярость, которая всегда вытаскивала меня из самых трудных моментов.

— Третий раунд — твой, — сказал тренер. — Она выдохлась. Видишь, как дышит? Не давай ей отдыхать. Иди вперёд и заканчивай.

Гонг прозвучал в третий раз.

Я вышла на центр клетки. Светлана выглядела уставшей. Она дышала ртом, руки опустила ниже пояса, ноги волочились по мату. Я сразу пошла в атаку, и она отступала. Попыталась перевести меня в партер, схватив за ногу, но я развернулась, вышла из захвата и оказалась у неё за спиной.

Я зашла на удушающий. Захватила её шею правой рукой, левой зафиксировала захват, затянула. Она сопротивлялась, хватала ртом воздух, пыталась выскользнуть, но силы были не те. Я сильнее сжала локти, вдавила её голову вниз, прижала к своей груди. Она продержалась несколько секунд, потом её рука поднялась и постучала по моему локтю. Ещё раз. Ещё. Судья остановил бой.

Я отпустила её и встала на колени. В голове звенело, перед глазами плыли круги. Я посмотрела на табло над клеткой, там горела надпись: «Победа удушающим приёмом. Третий раунд, 2 минуты 14 секунд». Толпа закричала.

Я поднялась на ноги. Судья взял меня за руку и поднял её вверх, а я повернулась к трибунам. Всё слилось в одно пятно: лица, флаги, яркий свет софитов. Но одно лицо я увидела чётко.

Артур уже не сидел. Он стоял у клетки, сжимая руками ограждение так сильно, что пальцы побелели. Его глаза блестели. Я подошла к сетке, и он протянул руку. Мои перчатки были мокрыми от пота, его ладонь — горячей.

— Поздравляю, — сказал он дрожащим голосом.

Я не ответила, а лишь устало отпустила его руку, открыла дверцу клетки и вышла. Он стоял прямо передо мной. Я бросилась ему на шею, и он подхватил меня под спину, поднял над полом и закружил. Мои ноги болтались в воздухе, перчатки стучали по его спине, голова кружилась. Вокруг кричали, хлопали, свистели. Я закрыла глаза.

Он поставил меня на ноги, но не отпустил. Обхватил моё лицо ладонями и поцеловал. Прямо на глазах у всех. Прямо там, под ослепительным светом, под крики толпы, под вспышки фотокамер. Его губы были горячими, настойчивыми, руки сжимали мои плечи. Он целовал меня так, будто не было ничего важнее в этом мире.

Толпа взорвалась. Кто-то свистел, кто-то кричал «Горько!», кто-то просто хлопал в ладоши. Тренер стоял в моём углу и улыбался. Соперница уже ушла в раздевалку. А мы стояли посреди клетки, и я чувствовала, как сердце бешено колотится, мешая дышать.

Он отстранился, и посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза блестели, на лбу блестели капли пота. Он тяжело дышал, видно, что из-за страха.

— Ты выиграла, — сказал он.

— М-м, ну да, я ж не знала об этом.

— Я горжусь тобой.

Я не знала, что ответить. Слёзы подступили к горлу, но я не плакала. Я улыбнулась, и он тоже — в ответ.

Я взяла его за руку и повела из клетки. Вокруг всё ещё кричали. Я слышала своё имя — «Ларина! Ларина!». Фотографы щёлкали камерами, ослепляя вспышками. Я шла, не оборачиваясь.

Артур

После турнира мы вышли из спорткомплекса через служебный выход. Катя шла рядом со мной. Её перчатки болтались на шее — она завязала шнурки и накинула их, как странное ожерелье. Она всё ещё тяжело дышала, хотя бой закончился полчаса назад. Я слышал её частое дыхание, глубокое, с хрипотцой. Волосы слиплись от пота, на правой скуле начинал проступать синяк: кожа там покраснела и слегка припухла. Но она улыбалась. Улыбка была усталой, но счастливой.

Я открыл перед ней дверцу машины. Она села на переднее сиденье, откинулась на спинку и сразу закрыла глаза. Её грудь поднималась и опускалась, руки лежали на коленях, пальцы были расслаблены. Я завёл двигатель и выехал с парковки.

Мы поехали не домой. Я свернул в сторону её старой квартиры. Она не спрашивала, куда мы едем, и не открывала глаз. Молчала всю дорогу. Я смотрел на дорогу, но краем глаза видел её. На светофорах я поворачивал голову и рассматривал её спокойное лицо, без привычного напряжения. Синяк на скуле уже потемнел и стал фиолетовым. Я подумал о том, что утром нужно будет купить мазь.

Когда я припарковался у знакомого серого дома, она наконец открыла глаза и посмотрела в окно. Её брови сдвинулись.

— Зачем мы здесь?

Мы вышли из машины. Я достал из кармана ключи, с металлической головкой, на которой не было никакой маркировки. Она смотрела на них, и её лицо выражало недоумение.

— Подожди здесь, — сказал я.

Я зашёл в подъезд один. Внутри пахло сыростью и старой краской. Лестница была такой же обшарпанной, как и три месяца назад. На стенах всё те же надписи. Я поднялся на третий этаж, открыл новую дверь своим ключом, прошёл внутрь, проверил, всё ли на месте. Обои, пол, сантехника, окна — всё было готово. Я вернулся к выходу и кивнул ей из тамбура.

Она поднялась медленно, держась за перила. Когда она вошла в квартиру, то замерла на пороге. Её глаза скользили по стенам, по полу, по мебели. Я видел, как она пытается сопоставить эту новую, светлую комнату с той старой, захламлённой, где она жила с братом.

— Это ты сделал? — спросила она неуверенным шепотом.

— Я. Квартира теперь твоя. Документы оформлены. Родственники подписали отказ. Царь помог: его ребята поговорили с дядей Колей. Он больше не появится.

Она медленно прошла в комнату. Провела рукой по свежевыкрашенной стене — бежевая краска была матовой, чуть шершавой на ощупь. Потом потрогала подоконник — широкий, пластиковый, без сколов. Подошла к окну, выглянула на улицу. Я стоял в дверях и смотрел на неё.

— Тебе восемнадцать. Экзамены сданы, турнир выигран. Твоя подсказка про вазелин спасла мою карьеру. Я сделал всё, что обещал твоему брату. Теперь ты свободна.

Она повернулась ко мне. Её глаза блестели, но слёз не было. Она смотрела на меня долго, несколько секунд.

— Ты уходишь? — спросила она.

— Я выполнил долг. Дальше ты сама решаешь, как жить.

Я боялся. Боялся, что она согласится. Что скажет: «Да, уходи» или «Спасибо, я справлюсь». Боялся, что все эти месяцы она только и ждала этого момента — свободы от меня, от моей строгости, от моих запретов. Я смотрел на неё и пытался прочитать её лицо.

Она подошла к окну, провела пальцем по стеклу. На улице было серо, солнце скрылось за облаками.

— За сколько можно сдавать эту квартиру? — спросила она.

Я не поверил своим ушам. Сначала мне показалось, что я ослышался — слова не сложились в смысл. Я стоял и смотрел на неё, пытаясь понять, не шутит ли она. Она смотрела на меня, и в уголках её губ играла лёгкая улыбка.

— Что? — переспросил я.

— Квартира, говорю, — сказала она. — Отремонтированная, в хорошем районе. За сколько можно сдать?

Я подошёл к ней, и она не отступила. Мы близко стояли друг напротив друга, так, что я чувствовал её дыхание.

— Зачем тебе сдавать квартиру? — спросил я. — Где ты будешь жить?

Она посмотрела на меня, и её улыбка стала шире.

— А ты как думаешь?

Внутри меня что-то разжалось. Страх ушёл. Осталось только облегчение — такое сильное, что у меня перехватило дыхание.

Я обнял её. Прижал к себе так сильно, что она охнула. Моё лицо уткнулось в её влажные волосы. Я чувствовал запах её шампуня с яблочным ароматом и что-то такое родное, то, что я уже научился узнавать за эти месяцы. Она обняла меня в ответ, положила голову мне на плечо. Её пальцы вцепились в ткань моего пиджака.

В этот момент зазвонил телефон. Я не хотел отвечать, но он продолжал звонить. Катя отстранилась, кивнула на карман пиджака. Я достал телефон — на экране высветилось имя Марины.

— Артур Сергеевич, можно вас поздравить? — спросила она. Голос был весёлым, даже игривым — таким я его слышал редко.

— С чем? — не понял я.

— С декретом, — ответила она. — Или как это называется? В вашем статусе в мессенджере написано, что вы ушли в декретный отпуск.

Я замер. Катя смотрела на меня, приподняв бровь. Я чувствовал, как кровь отливает от лица.

— Что? — переспросил я. — Какой декрет?

— В мессенджере, — сказала Марина. — У вас в профиле статус «Ушёл в декрет. Не беспокоить». Вы сами поставили или кто-то пошутил?

— Спасибо, Марина. Я перезвоню.

Я сбросил звонок и открыл мессенджер. Зашёл в свой профиль. Статус был изменён. Вместо обычного «Артур Белов, адвокат» там было написано: «Ушёл в декрет. Не беспокоить».

Я поднял глаза на Катю. Она стояла, сложив руки на груди, и улыбалась. Улыбка была довольной и хитрой. Лисичка, как всегда.

— Ты? — спросил я уже зная ответ.

— А кто ещё? Ты сам дал мне свой телефон, когда просил позвонить твоему водителю. Я не удержалась.

— Ты сменила мой статус на «Ушёл в декрет»?!

— Ну да. Чтобы тебя не отвлекали от важных дел. Например, от меня.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается волна чувств, которые я давно в себе подавлял.

— Сама виновата, — сказал я.

— Не ругайся, адвокат.

Я подошёл к ней, схватил за руку и, не давая опомниться, подхватил её на руки. Она вскрикнула от неожиданности, и сразу обхватила мою талию ногами, чтобы не упасть. Её руки обвили мою шею. Она громко смеялась, заливисто, как тогда на кухне, когда мы безуспешно пытались испечь пирог и оба были в муке.

— Ты что делаешь? — спросила она, не переставая смеяться.

— Осуществлять статус, — ответил я.

— Ха, я боец, — сказала она. — Во всём и всегда сверху.

— В суде и в постели, — ответил я, занося её в спальню, — главный — я.

Катя

Через год после смерти Руслана я снова пришла на кладбище.

С утра моросил мелкий дождь. Такой же, как в день похорон. Небо было низким и серым, будто нависло над землёй и давило на плечи. Влажный воздух пропитал одежду ещё на подходе к воротам. Я шла по мокрой гравийной дорожке, и под ногами хлюпала жидкая грязь.

Мы приехали рано, в девять утра. Артур вёз машину молча, не включал радио. Я смотрела в окно на серые улицы Екатеринбурга, на лужи, в которых отражались фары встречных машин. В салоне было тепло, но я всё равно дрожала от напряжения.

Когда я увидела памятник, ноги стали ватными. Чёрный гранит блестел от дождя. На фотографии Руслан улыбался своей кривой улыбкой — чуть насмешливой, доброй, такой, от которой у меня всегда теплело на душе. Волосы у него тогда были длиннее, чем перед смертью, и он был без своей обычной кепки. Я смотрела на его лицо и не могла поверить, что прошёл уже год.

Надпись на памятнике была короткой: «Ларин Руслан Алексеевич». Буквы выбили глубоко, навсегда. Я провела пальцами по ним. Камень был холодным и шершавым.

Я не плакала. В прошлый раз на похоронах я не могла выдавить из себя ни слезинки, хотя внутри всё разрывалось. Сейчас слёзы пришли сами, без всхлипов и рыданий, просто потекли по щекам, смешиваясь с каплями дождя. Я не вытирала их. Дождь всё равно скрывал.

Артур стоял рядом. Не вплотную, а чуть позади, на расстоянии вытянутой руки. Он давал мне пространство, не лез с утешениями, не пытался взять за руку. На нём было чёрное пальто — то самое, из дорогой ткани, которое не промокало, но сейчас на плечах уже блестели капли. В тот первый раз на кладбище он стоял под зонтом, спрятав лицо. Сегодня зонт остался в машине. Он стоял под дождём, промокший, и смотрел на меня. В его серых глазах не было ни жалости, ни строгости. Только спокойная твёрдость.

Я положила на могилу букет белых роз. Они пахли сладко, но запах смешивался с сыростью и терялся.

Прижала ладонь к холодному камню.

— Я выиграла турнир, Руслан, — сказала я. — Ты говорил, что я сильная. Ты был прав.

Ветер трепал мокрые ветки деревьев за оградой. Где-то далеко каркнула ворона.

— Я поступила в институт, — продолжила я. — На тренера. Буду работать в зале. Угадай, кто помогает мне с учёбой? Тот самый твой друг. Ты не ошибся в нём.

Я повернулась к Артуру. Он смотрел на меня, и в его глазах я прочитала благодарность. За то, что я сказала это Руслану. За то, что признала его.

— Ты прости меня, — сказала я уже брату, снова глядя на фотографию. — За то, что злилась. За то, что не понимала. Я люблю тебя. И всегда буду любить.

Я отошла от могилы. Артур шагнул вперёд, положил руку на камень. Он не сказал ничего, а просто стоял так минуту, опустив голову. Потом взял меня за руку. Его пальцы были холодными и мокрыми, но я не отдёрнула.

— Поехали домой, — сказал он.

Я кивнула.

Дорога обратно была молчаливой. Дождь усилился, дворники едва справлялись, разгоняя воду по стеклу. Я смотрела в окно на серые улицы — знакомые с детства, такие же унылые, как и год назад. На лужи, в которых отражались фары встречных машин и редкие оранжевые огни светофоров. Город был мокрым, грязным, но каким-то родным.

Я чувствовала пустоту внутри. Как будто после долгой и тяжёлой болезни наконец наступило выздоровление. Руслан остался во мне — его голос, его улыбка, его привычка грызть ручку, когда он задумывался. Но боль перестала быть острой. Она стала частью меня, такой же, как шрамы на костяшках.

Когда мы вернулись в квартиру, я скинула промокшие кроссовки в прихожей. Они оставили мокрые следы на светлом полу. Сняла куртку, вода стекала с рукавов, натекла лужица на кафеле. Артур повесил пальто на вешалку, стянул промокшие ботинки.

Я прошла на кухню. На подоконнике стояли две кружки — моя с динозавром и его чёрная, без рисунка. Он поставил чайник, достал из шкафа банку с мёдом и пачку имбирного печенья.

Чайник вскипел. Он заварил чай — чёрный, крепкий, бросил туда дольку лимона и добавил ложку мёда. Я взяла кружку обеими руками и подошла к окну.

За стеклом стекали капли. Город расплывался в серой пелене. Я смотрела, как дождь моет крыши соседних домов, как вода струится по водосточным трубам, как по асфальту бегут мутные ручьи. Напротив, в окне девятиэтажки, зажёгся свет — кто-то вернулся с работы, кто-то ужинал.

Артур подошёл сзади. Я почувствовала его руки на своей талии — сначала осторожно, потом увереннее. Он прижался ко мне, положил подбородок на моё плечо. Его пальцы сомкнулись на моём животе. Я чувствовала тепло его тела сквозь рубашку. Он поцеловал меня в плечо — туда, где кожа была открыта, где не было ткани футболки. Его губы были горячими. Я вздрогнула, но не отодвинулась.

— Замёрзла? — заботливо спросил он.

— Нет, — ответила я.

— Вся промокла.

— Ничего. Сейчас согреюсь.

Я отпила чай. Горячая жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди и животу. Артур стоял за моей спиной, не отпуская. Его дыхание было ровным, и я чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, прижатая к моей спине.

— Катя.

— Ммм?

— Ты как?

— Нормально, — ответила я. — Грустно, но нормально. Не так, как в прошлом году. Легче.

— Боль прошла?

Я задумалась. Боль не прошла. Она не проходит никогда. Я знала это. Но она изменилась. Раньше она была острой, и каждое воспоминание вызывало спазм, каждое слово о брате выбивало землю из-под ног. Теперь боль поселилась где-то глубоко, под рёбрами, и иногда напоминала о себе. Но я научилась с ней жить.

— Не совсем, — ответила я. — Но стало легче. Гораздо легче.

Он поцеловал меня в шею, чуть выше плеча. Потом ещё раз — в затылок, в самую макушку. Я откинула голову назад и прислонилась к его груди. За окном всё лил дождь, а в комнате было тепло и уютно. Горел свет, на плите закипал чайник — Артур поставил новый, потому что первый уже остыл.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Я редко говорила эти слова. Не потому что не чувствовала. Просто они казались слишком громкими для человека, который привык всё выражать через действия. Но сейчас они вышли сами, в тепло и безопасность его рук.

— Я знаю, — ответил он. — Я тебя тоже, моя лисичка.

Мы стояли у окна долго. Дождь не прекращался. Где-то вдалеке сверкнула молния, но грома не было слышно — может, слишком далеко, а может, звук заглушал шум воды. Я смотрела на улицу и думала о том, что жизнь продолжается. Что Руслан хотел бы видеть меня счастливой. Что он не ошибся, когда выбрал Артура. Что я не ошиблась, когда осталась.