— А вашей мамы сегодня снова не будет?

Подавив желание закатить глаза, я вежливо улыбаюсь и выдаю отговорку, которая мне уже мозоль на языке натерла:

— Она болеет.

Молоденькая учительница неодобрительно вздыхает и принимается листать блокнот в пушистой обложке с заячьми ушами. Меня не пронимает ни первое, ни второе.

Нетерпеливо трясу в воздухе ногой, обутой в старый красный кед, которую закинула на другую, и украдкой смотрю на часы. Большие и белые, прямо над школьной доской, они как будто приглашают начисто игнорировать урок и следить за каждой секундой, которая приближает тебя к перемене.

— Мария Филипповна, может, мы как-то к делу перейдем? Я матери… маме все передам.

— Конечно. — Поднимает на меня глаза. — Просто хотела проговорить с вами инцидент в бассейне.

Из меня вырывается один смешок, следом тут же второй. Поставив локти на парту, подпираю ладонями подбородок.

Уточняю почти ласково:

— Инцидент? Вы это так называете? Одноклассники скинули моего брата, который, замечу, не умеет плавать, в воду. Напомните, где был учитель физкультуры?

— Учительница, — поправляет меня она как будто неосознанно.

— Вы меня феминитивам учить будете? Я эту школу уже закончила.

Гнев, который я только умудрилась затолкать поглубже, снова лезет вверх по горлу, чтобы выплеснуться в виде ожесточенных упреков, но я сознательно себя торможу и прикладываю к губам кулак, чтобы не наговорить вещей похуже.

— Я понимаю ваше негодование. Конечно, преподавательница физкультуры отстранена от работы, ведутся разбирательства. На самом высоком уровне, — она смотрит на меня многозначительно, как будто я должна просто в обморок рухнуть от того, как потрясающе школа решает конфликты.

— Классно, здорово, я просто восхищена. У меня ребенок… брат испугался. Нахлебался воды, ревел дома весь вечер. Мне… нам эти разбирательства ему куда приложить?

Мария Филипповна снова останавливает на мне внимательный взгляд. Несмотря на то, что я только закончила одиннадцатый класс этого же проклятого заведения, мы с ней не особо знакомы. Я выпустилась, она сюда устроилась. Местные училки, конечно, быстро напоют все сплетни про нашу семью, но в целом мне плевать, доказательной базы никакой. А то, что школа вдруг резко стала перед нами виновата, только на руку.

Но вот эти проницательные глаза… Они могут быть не к добру.

Учительница проговаривает медленно:

— С Никитой будет работать школьный психолог столько, сколько ему потребуется. Вероника, послушайте… Извините, сколько вам лет? Семнадцать?

Пауза затягивается настолько, что я успеваю моргнуть аж четыре раза, оторопело глядя на нее. Потом отвечаю:

— Нет. А вам?

— Что мне?

— Показалось, что это взаимное анкетирование, — замечаю иронично. — Вам двадцать пять, верно? Это какое-то отношение к делу имеет?

Поначалу растерявшись, Мария Филипповна достаточно быстро берет себя в руки.

Говорит:

— Нет, не думаю.

— Согласна, — улыбаюсь ей с воодушевлением. — Я передам маме, что вы очень-очень извиняетесь и все-все делаете для того, чтобы загладить свою вину. Я могу идти? У Никиты дополнительные занятия, мы уже опаздываем.

Не дожидаясь ответа, поднимаюсь и иду к двери.

— Вероника, я бы очень хотела все же поговорить с вашей мамой, — летит мне в спину.

— Она болеет, — проговариваю упрямо.

— Она сможет подойти, когда ей станет лучше?

Обернувшись с порога, делаю вид, что вспоминаю что-то:

— Кажется, мама говорила, что вы общались по телефону?

— Сообщениями, — снова скурпулезно поправляет меня.

— Ну да.

— Вероника…

На третий раз я не выдерживаю и перебиваю:

— Ника. Зовите меня Ника, пожалуйста.

Мария Филипповна сбивается, но все же умудряется вернуть профессиональный тон, когда произносит:

— Хорошо. Ника, я привыкла общаться с родителями своих учеников. При всем уважении, вы несовершеннолетняя, я могу рассказать вам, какие тетради нужны для уроков, но о таких серьезных инцидентах… — Здесь я едва сдерживаюсь, чтобы не хмыкнуть. — Школа должна вести диалог с законным опекуном.

Замираю, положив ладонь на дверную ручку. По обыкновению не меняюсь в лице, но вся внутренне подбираюсь. Какая же дотошная стерва…

— Напишите маме дату ближайшего родительского собрания, и она будет. Если ей станет лучше. И кстати, мне восемнадцать.

— Вы сестра, не родитель, — отвечает учительница неожиданно жестко.

Брат меня не видит, свалив рюкзак и мешок с формой на пол, жестами показывает какому-то пацану что-то экспрессивное и, судя по всему, кровожадное.

— Ник, — зову негромко и, когда он поворачивается, дергаю головой в сторону выхода, дважды цокнув языком.

— Блин! — пыхтит, подбегая со всеми своими вещами. — Че ты со мной как с собакой?!

— А не ты вчера дерево обоссал?

— Я не дотерпел! — орет на весь коридор и, наткнувшись на мой взгляд, тут же осекается. Оглядевшись, повторяет уже шепотом: — Я не дотерпел.

— Поэтому, Никит, надо идти в туалет перед выходом, когда я предлагаю. Чего как маленький.

— Ой, — отмахивается от моего назидательного тона. — Че она сказала? Их накажут, выгонят? В полицию сдадут?

— Нет.

Мы спускаемся на первый этаж и идем в раздевалку. Там он одевается и хмуро поглядывает на меня. Натягивая шапку, уточняет:

— А что тогда?

— Не знаю, может родители по жопе надают.

— А физручка?

— Говори «учительница», Никит.

— А ты говоришь «физручка».

Вздыхаю и обнимаю мелкого за плечо, веду в сторону выхода. Я вообще много что говорю. Помню, как брат научил всю группу в детском саду первому матерному слову, когда мне горячее масло со сковороды на руку брызнуло.

— Ее тоже накажут. Но арестовывать никого не будут. Если хочешь, можешь вырасти, пойти работать в полицию и сам всех посадить.

Брат сосредоточенно молчит, обрабатывая информацию. Потом выдает на полном серьезе:

— Так и сделаю.

— Значит, надо хорошо учиться. Тупых в полицию не берут, — заявляю, тщательно скрывая улыбку.

— Ладно.

Пока идем к выходу, я утыкаюсь в телефон и вдруг слышу за своей спиной приторно-ласковое:

— Вероника.

Разворачиваюсь на пятках чисто по инерции так же быстро, как делала это, пока училась. И вот она, Натали Алексеевна собственной персоной. Я почти уверена, что по паспорту в ее имени есть еще одна буква, но в школе она почему-то упрямо представляется именно так. Растянув тонкие губы в подобии улыбки, завуч мелкими шагами подходит ближе и произносит нараспев:

— Как я рада тебя видеть! Какими судьбами?

Каждый звук сочится таким притворным восторгом, что меня почти ощутимо тошнит от переизбытка сахара. Но тем не менее я тоже улыбаюсь и сообщаю:

— Пришла за братом, представляете.

— Как ваша мама?

С каким-то мстительным удовольствием я отвечаю:

— Болеет, к сожалению.

— Да что ты! — Прикладывает ладони к объемной груди. — Сильно?

С преувеличенно загадочным видом я отвожу глаза и вздыхаю, следом пожимая плечами. Потом поднимаю руку и перебираю пальцами в воздухе.

Говорю:

— Ну, мы пойдем. Рада была повидаться!

— А я-то как! — язвит она, впрочем, все так же сладко, но я уже выскакиваю за дверь и в полной мере отыгрываю лицом отвращение. Брат хохочет, когда я изображаю рвотные позывы, и сдавленным от смеха голосом произносит:

— Натали Алексевна все видит!

— Пусть смотрит. Глаза поломает.

— Мы домой? Зайдем в магаз?

— Нет.

— Ну почему-у-у-у, — начинает канючить. — Можно хлопья? Я хочу подушечки с начинкой.

— Хлопья можно, но мы не домой.

— А куда? — интересуется озадаченно и пытается на ходу заглянуть мне в глаза.

Я быстро пробегаюсь пальцами по экрану смартфона и сообщаю:

— В бассейн.

Никита резко останавливается, но я хода не сбавляю, так что слышу, как спустя время он снова несется за мной так, что рюкзак бьется о спину.

— В бассейн?! — орет на всю улицу. — Ты что, с ума сошла?!

— Нет. Сейчас зайдем за плавками и погоним. Я тебя записала.

— Ник, я не пойду.

— Ник, — передразниваю, — мы пойдем. Вместе. Если сраная школа не может научить тебя плавать, значит, научимся сами.

Обнимаю брата за плечи и притягиваю к себе. Треплю его по голове и сообщаю уже гораздо мягче:

— Все будет хорошо, правда. Это акваклуб для детей, там учат плавать даже грудничков.

— Издеваешься?

Поспешно заверяю:

— Ты очень взрослый, Никит! Я просто имела в виду, что раз они таких маленьких учат, значит ты за пару занятий справишься.

Брат молчит. Немного замедляюсь, чтобы шагать с ним в ногу. Опавшие листья на тротуаре размокли и превратились в грязное месиво вопреки всем представлениям о золотой осени.

— Нам хватит? — спрашивает Никита тихо. — На пару тренировок?

Отвечаю беспечно и тем не менее уверенно:

— Конечно. Там первое занятие всего за косарь.

— Косарь?!

— Да не ори ты! Это дешево, балда.

— Ага, рассказывай. На косарь можно, знаешь, что купить?

Я хмыкаю:

— Знаю. Тренировку по плаванию. Все, Ник, не утомляй. Идем учиться плавать.

У квартиры говорю строго:

— Жди здесь.

Никита закатывает глаза и швыряет рюкзак на пол. Говорит:

— Забери, я его в басик не потащу. У детей вообще сколиоз от них бывает, знала?

— В курсе.

Беру вещи и, открыв дверь, захожу домой осторожно. Утром я открывала окна, но сейчас воздух тяжелый, густой и полон запаха перегара.

Наступая на задники, оставляю у порога кроссы, иду в нашу спальню и быстро отыскиваю плавки брата, шапочку и очки. Заново собираю его рюкзак и, помедлив на пороге комнаты, все-таки иду к маме. Она спит, наполовину свесившись с дивана. Голова почти на подушке, а одна нога на полу. Домашние шорты задрались, обнажив бедро и старые кружевные трусы.

Заметив около ее постели бутылку коньяка, которая полна больше, чем наполовину, я выливаю в раковину практически все. Оставляю столько, сколько нужно на опохмел, а потом забираю ее ключи и, заперев дверь, ухожу.

— Как она? — спрашивает Никита уже в лифте, пиная кроссовкой стену.

— Спит.

Брат кивает, не глядя на меня, и сердце неприятно сжимается от того, каким взрослым в этот момент выглядит его лицо. Слишком много уже понимает, раньше было проще.

Он переводит тему:

— Я там хоть не с малышами буду заниматься?

Мотаю головой:

— У них индивидуальные тренировки. У каждого свой тренер. Ускорься, Ник, автобус!

Не сговариваясь, мы срезаем путь по газону, который похож скорее на свалку из мокрых листьев, мелких веток и собачьего говна, и трусцой бежим до остановки.

— И что у меня за тренер? — Брат прикладывает свою карту к валидатору и стряхивает с капюшона куртки мелкие капли. Не дождь, а испарина какая-то в воздухе.

— Кто был свободен, к тому и записала. — Пожимаю плечами. — У него даже фотки нет в их приложении. Надеюсь, это какой-нибудь строгий старый сморчок.

— Ты знаешь, что это гриб?

Сажусь около окна и смотрю за тем, как Никита самодовольно выгибает одну бровь.

Фыркаю:

— Ты-то откуда знаешь?

— Вечно так охранника нашего называешь, я посмотрел в интернете.

— Умник, — говорю со смешком и целую брата в висок, мазнув губами по шапке.

Он отстраняется, смотрит на меня смущенно и с долей неодобрения, трет это место кулаком. Действительно, очень взрослый уже, проявлений нежности на публике не терпит. Храбрый мой малыш.

— А я надеюсь, что это какой-то большо-о-о-ой тренер с сильными мышцами! — ворчит. — Самый крутой в этом идиотском детском басике.

Качаю головой и решаю промолчать. Мне абсолютно плевать, кто будет учить брата плавать, главное, чтобы сумел найти подход и помог справиться со стрессом. Я немного не уверена в том, что мелкому следует так быстро снова лезть в воду, но, вроде бы, где страх, там и точка роста? Следовало, конечно, почитать отзывы о тренерах и выбрать лучшего, но я что-то психанула, разозлилась на излишне скурпулезную Марию Филипповну. Далась ей наша мать, ну надо же! Когда я доучивалась последние годы, такого не было.

На какое-то время затихаем оба. Я просто физически ощущаю, как брат волнуется. Вида старается не показывать, но я… не знаю, просто ощущаю кожей его нервозность. Бл-л-л-лин, я и сама на взводе… Когда мне позвонили после «инцидента», думала, убью всех. Не фигурально, я действительно ощутила реальную жажду крови, мне хотелось, чтобы страдала и тупорылая физручка и каждый малолетний дебил, который дразнит Никиту с первого сентября.

Отвернувшись к окну, я вытягиваю губы трубочкой и протяжно выдыхаю. Сейчас не нужно злиться, у меня другая задача. Прикрываю глаза и обращаюсь к внутренней опоре, к себе самой. Проверяю как будто, сколько сил у меня осталось. И остаюсь довольной. Много.

Слышу из динамика название нужной остановки и резко распахиваю веки.

Говорю:

— На выход. Наша.

— Близко, да? — От волнения брат аж подпрыгивает. — Я сам могу ездить. Скажи, Ник? Ну, если буду ходить еще.

Последнее он добавляет с очевидным смущением, и я чувствую ощутимый укол в грудной клетке. Ник рано начал считать деньги, и этот калькулятор почти всегда со знаком минус.

Сама тоже переживаю. Лезу в сумку, чтобы проверить наличие нужных вещей, зачем-то тщательно ощупываю полотенце.

А когда переступаю порог акваклуба, и вовсе замираю. Скамейки, полочки, какие-то дурацкие шлепки разных размеров. На мое счастье какая-то уставшая мамочка вталкивает ноги своего ребенка в осенние ботинки.

Я улыбаюсь максимально приветливо:

— Не подскажете?.. Тут всем надо переобуваться?

— Да, — бросает, отдуваясь. — Там взрослые, тут детские.

Тыкает пальцем, указывая на обувь. Затем, словно застеснявшись своего недружелюбного тона, она улыбается и добавляет:

— Мы часто шлепки забываем.

— Главное, что не плавки, — отшучиваюсь неловко. — Вообще удобно. Спасибо.

Сама тем временем заставляю Ника сесть на узкую скамеечку и достаю из рюкзака кроксы. Конечно, это подделка, я их на маркетплейсе заказала рублей за триста по скидке. Настоящие столько не стоят, мы с братом больше по фейкам, правда, сделаны они хорошо.

Сама тоже переобуваюсь, вешаю наши куртки и подталкиваю в спину брата, который снова неловко замер.

Наклоняюсь к его уху и говорю тихо, но твердо:

— Все будет хорошо. Скоро научишься плавать так круто, что все охренеют.

Никита поднимает ко мне обеспокенную мордашку, но все равно серьезно кивает.

Симпатичная девушка администратор провожает нас в раздевалку, и Никита тут же начинает беспокоиться.

Спрашивает:

— Переодеваться тут? Со всеми?!

Миниатюрная брюнетка реагирует быстро и максимально серьезно.

Говорит:

— Помещение общее для всех, у нас много маленьких деток, которые приходят с родителями. Но для взрослых, — тут она делает акцент, — детей у нас есть кабинка для переодевания.

Благодарно ей улыбаюсь и вручаю Никитосу вещи. Говорю:

— Давай быстренько.

— Я могу сам! Ты уходи, — сурово сводит брови на переносице.

На секунду теряюсь, подыскивая нужные аргументы, но администратор снова меня выручает. Она присаживается на корточки и заглядывает брату в глаза. Говорит так, будто общается со взрослым:

— Никит, ты не выгоняй маму.

— Это сестра, — выдает он хмуро.

— Сестру. Слушай, у нас так принято, чтобы вы сначала пообщались с тренером вместе, хорошо? А потом останешься на тренировке один, идет?

Ник вытягивает губы трубочкой, пока размышляет. А потом милостиво кивает, очевидно, делая мне одолжение. Сообщает:

— Хорошо!

Юркнув в кабинку, хлопает дверью, а я поворачиваюсь к девушке.

— Он у вас бойкий, проблем быть не должно, — замечает она с улыбкой.

Хмыкаю:

— Или наоборот. Надеюсь, тренер справится с ним.

— Конечно! — Заверяет горячо и откидывает волосы за спину, здесь жарко. — Ваш бассейн справа, большой. Ваш тренер Алексей.

Администратор уходит, а я бросаю рюкзак на ближайший пеленальный столик. А, подняв глаза, вдруг встречаюсь с пристальным взглядом.

Между бассейном и раздевалкой большое стекло во всю стену, и по ту сторону я вижу молодого парня с малышом в руках. Бегло отмечаю темные мокрые волосы, острые углы нижней челюсти и достаточно пухлые губы. Глаза его нацелены ровно на меня, и задерживаются чуть дольше, чем того требует ситуация. Я замираю, как будто у меня на лбу горит красная точка прицела.

Мы оба подвисаем в этом контакте, но из нас двоих именно он — профессионал, так что спустя мгновение просто возвращается к занятию.

Ощущая, как щеки теплеют, начинаю раскладывать вещи брата. Потом, не сдержавшись, снова бросаю взгляд через стекло, но парень на меня уже не смотрит, слишком увлечен тренировкой. Отмечаю то, каким участием светится его лицо, когда он воркует с пухлым по-младенчески еще ребенком. А когда поворачивается спиной, я вижу крупную надпись на форменой кофте: «ТРЕНЕР». И чуть выше и мельче: «Алексей». Серьезно? Это тренер брата? Выглядит очень молодо. Поспешно отворачиваюсь, пока он не поймал меня за подглядыванием.

— Ник? — Чуть повышаю голос. — Ты готов?

— Плавки маленькие! — отзывается брат с ноткой истерики в голосе.

— Мы их только купили.

— А они уже маленькие!

Подхожу к кабинке и тихо спрашиваю:

— Помочь? Не справляешься?

— Нет! — почти орет.

Прикрываю веки, взывая к своему терпению, потом проговариваю ровно:

— Никит, ты просто нервничаешь. Не психуй, и все получится.

— Спасибо, блин!

Я закатываю глаза и тяжело вздыхаю. Нет спокойного возраста у детей, просто не существует. То колики, то скачок роста, то очередной кризис, то подростковая дурь.

— Две минуты у тебя, — стараюсь удержать спокойный тон. — Потом я выломаю дверь и натяну плавки на твою жопу сама, ясно?!

Из кабинки вдруг раздается заразительное хихикание, и мои губы тоже растягиваются в улыбке. Брат давно уже познакомил меня с самыми темными сторонами моего характера, и открыл все самое светлое, что во мне есть. Не знаю, может быть, дети именно для этого и существуют?

Подняв голову, все еще улыбаясь, я снова засекаю на себе пристальный взгляд тренера Алексея через стекло. Есть все-таки что-то в мужчинах, которые держат на руках детей. Выглядит органично и крайне трогательно. В этот раз он тоже отворачивается первым, склоняясь к малышу в забавной зеленой шапочке, а я вдруг начинаю раздражаться. Зачем смотрит? Им разве не запрещено кадрить молодых мамочек? Детское же заведение. Или это вообще не флирт? Стекло покрыто каплями, да и расстояние между нами приличное, могла ошибиться, наверное.

Никита резко распахивает дверь кабинки и бьет меня ей по спине. Шиплю от боли через сжатые зубы и ворчу:

— Ты че? Как пуля резкий?

— Оделся, — заявляет хмуро, прижимая к груди вещи.

— Налезли плавки?

— Налезли, — отзывается, насупившись.

Подталкивая брата в спину, завожу в одну из душевых, которые расположены прямо напротив бассейна.

Ник спрашивает шепотом:

— Надо мыться, да?

— Как на физре, Ник. Помочь?

— Я сам.

Брат с крайне серьезным лицом берет с подставки лейку душа и включает воду, но я все равно сую руку под поток, чтобы отконтролировать температуру. Делаю прохладнее и попутно отмечаю, насколько он скован. Наверняка напуган.

Пальцами касаюсь подбородка Никиты, чтобы приподнять его и заглянуть в глаза. Проговариваю твердо:

— Все будет хорошо. — И добавляю заговорщицким шепотом: — Кажется, у тебя и правда самый крутой тренер в этом идиотском детском басике.

Прищурившись, киваю себе за плечо, и это работает. Глаза Никиты загораются любопытством и предвкушением, когда он пытается выглянуть из-за меня. Смеюсь и жестом показываю, чтобы он домылся.

А когда оборачиваюсь, снова натыкаюсь на уже знакомый пристальный взгляд. Тренер Алексей, конечно, хорош. Симпатичный, просто сил нет, а эта уверенность, которая сквозит в каждой его черточке, определенно притягивает, и наверняка не только меня. Смутившись, наклоняюсь к брату и суетливо подталкиваю его к лестнице.

Нервничая, буркаю совсем уж невежливо:

— Здрасьте.

Парень, который через бортик уже передал малыша в зеленой шапочке маме, концентрируется на нас. Взгляд, которым он одаривает Ника, едва ли можно назвать человеческим, скорее напоминает сканирование. И до меня наконец доходит, что Алексей не пытался флиртовать со мной, просто оценивал новеньких. Это осознание вдруг очень по-женски обижает, я-то себе уже придумала, что нравлюсь симпатичному тренеру…

— Привет, Никита, — произносит он серьезно и протягивает брату ладонь.

Тот, взобравшись по лесенке до уровня бортика бассейна, сначала застывает, потом осторожно пожимает Алексею руку. Второй держится за поручень так крепко, что пальчики белеют.

Я и сама напрягаюсь, отслеживая реакции Ника. Когда он оборачивается на меня, улыбаюсь ободряюще.

— Привет, — выдает Никита хмуро.

Одергиваю автоматически:

— Ник, на вы.

— Можно на ты, — говорит тренер мне, а потом обращается уже к брату, — главное берега не теряй.

Перевожу взгляд на Алексея и успеваю заметить, как он подмигивает Никитке. Затем раскрывает руки, приглашая спуститься.

Говорит:

— Давай начнем? Привыкнешь к воде, а я пока поговорю с твоей… — делает паузу, выразительно приподнимая брови.

Брат тут же сдает меня:

— Это сестра.

Я вздыхаю. Жаль, была шальная мысль представиться мамой. Отчасти чтобы хотя бы попытаться смутить излишне вышколенного тренера, и частично затем, чтобы меня воспринимали здесь всерьез. Заманалась слушать, что сестра — это не родитель и не опекун. Кто его растил тогда восемь лет?

— С сестрой, — тут же соглашается Алексей. — Какой у вас запрос?

Наблюдая за тем, как Никита аккуратно, по ступенечке, спускается в воду, очевидно подтормаживаю.

Бормочу:

— Просто научиться плавать.

— Есть страх воды?

Впиваюсь зубами в нижнюю губу, смотрю, как отчаянно брат вцепляется в плечи тренера, когда тот встречает его в бассейне. Можно было бы не отвечать, скорее всего, Алексей и так все чувствует на себе. Но все же произношу:

— Да.

Никита тут же начинает спорить:

— Не боюсь я!

— Конечно, — отвечаем с Алексеем в один голос.

Кроме смущения, я внезапно испытываю еще и ревность. Кажется, симпатичный тренер отбирает у меня приоритет. Всего на сорок пять минут, которые длится занятие, но все же… мне неспокойно.

Снова пересекаемся взглядами, и я не успеваю скрыть эмоции на своем лице. Его же — остается непроницаемым. Ну киборг он, что ли?!

— Какие-то пожелания, особенности?

Подумав, отрицательно качаю головой:

— Нет. Хотим только научиться плавать, и все.

— Тогда, Никит, разомнемся? Сестру отпустим? — спрашивает, глядя теперь исключительно на брата.

Я же пялюсь на проклятого Алексея. Сначала на то, как плотно синяя ткань обтягивает его тело, обрисовав каждую мышцу, а потом замечаю, как над высоким горлом кофты выглядывают татуировки. Как будто немного воровато и вместе с тем вызывающе. Прищурившись, убеждаюсь: да, он точно забит рисунками до самой шеи, и даже форма этого не скрывает. И это наш тренер? Черт, не мне, конечно, возмущаться, но…

— Ника! — слышу сердитый голос брата.

— Да?

— Уходи.

Когда чувствую боль, понимаю, что опять прижала зубами нижнюю губу слишком сильно.

Ладно, это хороший знак. Тренер ему нравится, да и состязаться в авторитетности нам ни к чему.

Смотрю на Алексея, теперь исключительно по необходимости, и спрашиваю:

— Мне остаться в раздевалке или?..

— В холле есть трансляция, — отвечает отвратительно ровным тоном, но затем будто смягчается и добавляет: — мы вас позовем. Если нужно будет.

— Угу, — выдавливаю через силу.

Напоследок оглядываю брата, отмечаю то, как его взгляд светится восторгом, а пальчики на плечах тренера перестали быть белыми. Поэтому разворачиваюсь и ухожу, не забыв поправить кроксы Ника, чтобы стояли ровнее.

В холле падаю на диванчик напротив экранов. Впиваясь взглядом в изображение, неосознанно наглаживая ладонью мягкую обивку. Это успокаивает.

Судя по видеотрансляции, у Никиты и Алексея все в порядке. В какой-то момент вижу, как тренер что-то говорит брату, тот смеется, а потом они в шутку начинают брызгаться водой. Всего полминуты на приколы, и тренер каким-то образом возвращает моего мелкого к серьезному настрою и упражнениям.

Когда у меня звонит телефон, я отвечаю даже не глядя, потому что слишком увлечена.

— Алло?

— Ника, — почти визжит в динамике соседка, — у вас из квартиры дым! Гарью воняет на всю площадку!

— Что? Ольга Павловна, какой дым?

— Совсем вы с ума сошли, вот что! Я сто двенадцать вызвала!

Паника топит так, как будто бы меня в один из детских бассейнов лицом окунули и подняться не позволили. Мозг то ли отключается, то ли, наоборот, работает на пределе. Если приедут экстренные службы, мы наверняка попадем на учет. Мама способна иногда посещать родительские собрания в школе, но к тщательным проверкам точно не готова. Она же не курит, что там вообще может гореть?!

А потом я вдруг осознаю, что забрала долбанные ключи, потому что не хотела, чтобы мама вышла в ближайший алкомаркет. Но она не может выйти вообще никуда. Из горящей квартиры.

Руки холодеют, а в грудной клетке зарождается крупная дрожь, которая сотрясает все тело.

Подлетев к стойке администратора, сбивчиво выдаю:

— У нас дома пожар, скажите моему брату, чтобы ждал здесь! Я за ним приеду!

Перед тем, как отвернуться, успеваю заметить, что глаза девушки округляются, и она мелко и взволнованно кивает. Я же роняю вешалку, сорвав с нее свою куртку и выбегаю из здания акваклуба.

Мне везет, и в паре метров от входа из такси выбирается какой-то мужчина с ребенком. Даже не дождавшись, пока они выйдут, я падаю на переднее пассажирское и тараторю:

— У меня дом горит, отвезите, я налом заплачу. Пожалуйста!

— Девушка, а у меня новый заказ… — со вздохом отвечает таксист.

Но затем поворачивает голову и, видимо, замечает мой дикий взгляд.

— Пожалуйста, — произношу с отчаянием.

— Ладно, пристегнись. Далеко тут?

— Нет, близко! Очень близко! Улица Чайкиной, здесь направо.

Трясущимися руками я пытаюсь втолкнуть ремень в пазы крепления, но водителю приходится убрать одну руку с руля, чтобы мне помочь.

Я убила собственную мать. Я ее убила. Пока мы доедем, она точно сгорит или задохнется, и в этом буду виновата я. Господи, ну зачем я забрала ключи, пусть бы пила сколько угодно, но живая!

Плачу взахлеб, вытираю сопли рукавом, почти не помню, как пытаюсь отдать таксисту тысячу, но он ее не берет. Как забегаю в подъезд и доезжаю до этажа, тоже плохо помню.

Но у дверей собственной квартиры очень быстро понимаю, что никто не горит. В коридоре действительно есть легкий сизый дым и неприятный запах, но это, блин, совершенно точно не долбанный пожар!

— Ольга Павловна! — рявкаю сходу.

— О, явилась!

— Какие нахрен сто двенадцать? Вам штраф впаяют за ложный вызов!

Соседка возмущенно всплескивает руками, и ее сыночка-корзиночка рядом в точности повторяет жест. Оба стоят перед нашей дверью и нестерпимо меня раздражают. Паника, которая только что владела мной безраздельно, испаряется, уступая место агрессии.

Расталкивая сладкую парочку плечами, достаю из кармана куртки ключи и пытаюсь попасть в замочную скважину.

Цежу сквозь зубы:

— Отменяйте.

— Это с чего вдруг?! — возмущается Ольга Павловна за моей спиной. — Все в дыму! Мать дверь не открывает! Дети не пойми где!

— Дети очень даже пойми где. На учебе, ясно? Пожарных отменяйте.

— Да она не вызывала, — внезапно сдает свою мамочку Миша.

Обернувшись, обвожу обоих уставшим взглядом. Во мне так много злости, что лучше просто молчать, иначе точно придется звонить экстренным службам, только по поводу увечий.

Приоткрыв дверь, я протискиваюсь в щель и захлопываю ее за собой.

Кричу:

— Мам!

Глаза щиплет, и я сощуриваюсь, сразу угадывая источник неприятностей. Закрыв нос сгибом локтя, направляясь на кухню. Там, конечно, на плите стоит кастрюля, которая нещадно дымит. Спрятав ладонь в рукав толстовки, я хватаюсь за ручку и подставляю под струю воды черное выгоревшее нечто. Зря я не заглянула сюда, когда заходила за вещами Никиты. Мама, видимо, решила порадовать деток ужином.

Обхожу все помещения, нараспашку открывая окна, и после склоняюсь над мамой, трясу ее за плечо. Она не реагирует, и я пытаюсь перевернуть ее на спину. Люди бывают такими необъяснимо тяжелыми, когда не владеют своим телом, вы знали? Иногда проще укрыть маму одеялом на полу, чем затащить на диван, около которого она лежит.

Легко хлопаю по щекам, зову:

— Мама… Ты в порядке?

И она наконец приходит в движение. Морщится и пытается отмахнуться от меня, как от чего-то крайне раздражающего.

— Понятно, — бормочу. — Живая, и на том спасибо.

Распахнув окно и в этой комнате, я накидываю на маму плед, когда в дверь звонят.

Сдерживая рвущиеся наружу проклятия, я возвращаюсь в коридор, чтобы в глазок увидеть седеющую макушку Ольги Павловны. Медлю, и тогда она вскидывает голову и приближается к линзе, от чего ее глаз комично искажается. Я фыркаю. Вот же дотошное создание…

Спрашиваю через дверь:

— Что надо?

— На площадке дымит, — говорит соседка так ехидно, как будто между нами не было диалога десять минут назад.

— Ольга Павловна, идите домой! Вы даже не на нашем этаже живете!

— Представляешь, какое сильное задымление, что я у себя почувствовала!

Нет, это просто невероятно! Обозлившись, открываю и сдавленным голосом спрашиваю:

— Я не пойму, вам больше всех надо?!

Соседка сначала вытягивает шею, чтобы заглянуть в квартиру, а потом уже фокусируется на мне. Отвечает с достоинством:

— Конечно. Нет ничего хуже безразличия, Вероника. А я — старшая по подъезду, на мне ответственность!

Я смотрю на ее одутловатое лицо, сероватый цвет волос, футболку с принтом под зебру. Она из тех женщин, по которым никогда не можешь определить возраст, и внешность их будто бы ускользает, выветриваясь из памяти, стоит только отвернуться. Но вот ее жизненная энергия и любопытство ко всему происходящему — куда как более запоминаются.

— Тогда, как старшая по подъезду, — делаю акцент, — вы должны понимать, что нельзя звонить людям и говорить, что у них пожар, хотя это очевидное вранье. Сгорел обед. Все. Расходимся.

— Да? Я, может, проверю?

— Идите домой! — гаркаю, окончательно потеряв терпение.

— А твой брат с балкона шарики с водой кидал! — успевает выкрикнуть Ольга Павловна перед тем, как я захлопываю дверь.

Мой брат… черт, Никита!

Какое-то время бестолково мечусь по квартире в поисках телефона и, отыскав его рядом с мамой под пледом, сразу набираю на детские часы.

— Алло, — отзывается он радостно.

— Ник, ты как? Я сейчас за тобой приеду.

Обув один кед, пытаюсь вспомнить, куда кинула куртку.

Никита так же весело выдает:

— А уже не надо! Мы едем!

— Мы? — переспрашиваю. — Кто «мы»? Не поняла. Подожди, я скоро буду.

— Меня Алексей везет. На машине!

Голос брата просто лучится восторгом, я же прикрываю глаза и стараюсь не разораться, прекрасно понимая, что разговор со стороны Никиты сейчас на громкой связи. Детские часы хороши для безопасности ребенка, но не для приватных бесед. Бесшумно перевожу дыхание.

И вдруг слышу отвратительно спокойный тон симпатичного тренера:

— Вероника, не переживайте, мне было не сложно. Администратор сказала, что у вас… ЧП.

— У нас нет ЧП, — выдавливаю. — И не зовите меня Вероника.

— А как ее надо звать? — интересуется Алексей, очевидно, у моего брата, с какой-то ноткой смешливости.

— Ника. Она терпеть не может полное имя. Если хотите ее взбесить, просто скажите «Вероника», у-у-у, там такое будет!

Маленький паразит. И откуда в детях это стремление разболтать все подробности личной жизни?

— Когда вы будете? Я встречу у подъезда.

— Мы уже паркуемся, Ник! — оповещает мой мелкий и скидывает.

Отнимаю от уха телефон и раздраженно топаю одной обутой в кед ногой. Твою же мать! Этот день никогда не кончится.

Сунув смартфон в задний карман джинсов, я наконец надеваю и второй кед. Сжимаю пальцами виски и даю себе ровно две секунды на растерянность. В эти редкие мгновения позволяю себе ощущение, что я не хочу ничего решать, а просто хочу на ручки.

А потом, как обычно, собираюсь. Метнувшись к окну в кухне, вижу, как к подъезду подползает дорогая иномарка, но отсюда не вижу, какая именно. Машины я могу идентифицировать только по значкам на капоте, и то не все. Но эта выглядит так, как будто стоит хренову гору денег.

Окинув взглядом окружающее пространство, вдруг испытываю стыд, как будто бы дурацкий Алексей тоже видит столетний ремонт, уставшую мебель и многострадальную кастрюлю в раковине. Под столом замечаю новую бутылку, а это значит, что мама снова обхитрила меня и нашла в этой квартире такой уголок, в который я не залезла. Я знаю все ее нычки, но почему-то каждый раз она все равно умудряется спрятать алкоголь.

Бегу на выход и с облегчением вижу, что общий коридор перед квартирой наконец опустел. Ольга Павловна и ее Миша ретировались. На всякий случай запираю дверь и успеваю даже три раза нервно пройтись перед лифтом прежде, чем он приезжает.

Первым выходит Никита, и я порывисто его обнимаю, прижав к себе. Наклонившись, целую в висок и в щеку, бормочу:

— Прости. Прости, что уехала.

— Было очень круто! — произносит он тут же искренне, даже не дослушав. — Я искал под водой колечки, а еще плавал в ластах. Мне понравилось, Ник.

Отстранив брата за плечи, пытливо смотрю в его глаза. Действительно, ребенок в полном восторге и, кажется, даже толком не понял, что я оставила его одного, хотя не должна была.

Когда слышу грохот, перевожу взгляд на Алексея и, несмотря на ситуацию, не могу сдержать смех. Подставив ногу, он пытается удержать грузовой лифт от закрытия.

Выдавливаю:

— У нас так не работает. Там нет никаких датчиков, он просто будет пытаться убить вас до последнего.

Громко хмыкнув, тренер шагает на площадку, позволив наконец дверям сомкнуться.

— Не знал, — резюмирует коротко.

А потом, чуть приподняв подбородок, принюхивается. Смотрит на меня снова как-то безэмоционально, но тем не менее пристально.

Мои щеки, конечно, тут же предательски краснеют. Прекрасное первое впечатление мы, должно быть, произвели в акваклубе! Видимо, придется искать для Никиты новый бассейн.

Разглядывая собственные кеды с невероятным интересом, я оправдываюсь:

— Тут… вышло некоторое недопонимание с соседями. Но все оказалось не так плохо.

Сама украдкой тяну в себя воздух и понимаю, что в нем, конечно, висит запах гари. Ладно, пусть этот симпатичный тренер думает, что это я идиотка и оставила включенным утюг, или плиту, или что ему там подкинет фантазия. Все равно видимся последний раз.

Потому свою тираду завершаю гораздо более уверенно и формально:

— Мне жаль, что мы доставили вам такие неудобства.

Оторвавшись от созерцания шнурков, несмело поднимаю взгляд. Красивый он, конечно. Выглядит просто и расслабленно. Стильные кроссовки, спортивный костюм, распахнутый объемный пуховик. Все вещи явно новые, а они всегда смотрятся необъяснимо выгоднее, чем чистые и выглаженные, но старые. Поэтому мне становится стыдно и за свои джинсы и за футболку с надписью «в моем омуте черти топятся». Именно на ней Алексей и останавливает свой взгляд. Красные пятна с моих щек, судя по ощущениям, плавно опускаются на шею.

Злюсь на то, что он видит меня вот такой: в старом подъезде, воняющим копотью, в дурацких шмотках и уязвимую.

Прижимаю брата к своему боку покрепче и выпаливаю:

— А вы чужих детей не катали бы на машине. Вообще-то это можно расценить как похищение.

С наслаждением наблюдаю, как тренер наконец отрывается от надписи и смотрит мне в глаза, удивленно поднимая брови. Уточняет:

— Похищение?

— Ну да. Разве не слышали, что детей, которые потерялись, нельзя никуда уводить? — продолжаю напористо, хотя сама, если честно, уже сбилась и потеряла нить. — Нужно… э-э-э… оставаться на месте и сообщить в специальные службы.

— Мне нужно было сообщить в полицию? — снова переспрашивает, но с такой интонацией, как будто я тут же должна осознать, какую ерунду несу.

Нет, чисто технически — права я. Но в этой конкретной ситуации как будто бы он… Черт, ему нужно было просто оставить Никиту в клубе, я бы приехала за ним чуть позже. Нашелся еще один неравнодушный!

— Нет, — огрызаюсь. — Просто… делюсь информацией. Если в следующий раз найдете бесхозного ребенка, не надо его никуда везти, он, может, вообще адрес неправильно запомнил. Или от родителей прилетит. Не все же такие милые, как я.

На последней фразе Алексей откровенно прыскает от смеха и поспешно прикрывает рот ладонью. Но я успеваю заметить, что улыбка его простит, и не уверена, что в хорошем смысле.

— Действительно. Вы очень милая, — отвечает на полном серьезе. И, подумав, добавляет: — Вероника.

Уголки моих губ дергаются, едва сдерживая улыбку. Кажется, он меня дразнит, и впервые мое полное имя не бесит так, как обычно.

— Спасибо. — Я делаю паузу и произношу с издевкой: — Александр.

Тренер прищуривается, сканируя выражение моего лица, а потом усмехается.

Говорит:

— Как хотите. Но вашего брата я не похищал, просто хотел помочь.

Он поднимает ладони вверх и вертит ими в воздухе, будто демонстрируя чистоту. А я замечаю, что руки у него тоже забиты татуировками. В бассейне это не заметно, потому что манжета на его рабочей кофте цепляется за большой палец и полностью скрывает кисти. Интересно.

Пожав плечами, Алексей добавляет:

— Ваше занятие все равно было последним. Но в следующий раз я обязательно сообщу в полицию.

— Не надо, — поспешно выдаем с братом в один голос.

— Пока, Никит. Приходи еще заниматься. — Тренер подмигивает мелкому и переводит взгляд на меня. — Спасибо, что поделились… информацией.

Пока он вызывает лифт, я разглядываю татуированную шею, темные влажные волосы, уложенные назад в модную стрижку, чуть впалые щеки.

И уже когда старая медлительная дверь начинает закрываться, Алексей указывает пальцем на мою футболку и говорит:

— Я, кстати, не утонул бы. Хорошо плаваю. Пока, Ника.

— Там… другой смысл, — бормочу едва слышно, когда грузовой лифт уже везет симпатичного тренера на первый этаж.

— Ника! — восклицает худощавая брюнетка, как только видит меня на пороге. — Быстро переодевайся, Наташа скоро будет!

Полина, не церемонясь, хватает меня за руку и тащит в сторону подсобки.

Бормочет недовольно:

— Когда за тебя ручалась, говорила, что ты пунктуальная!

Я послушно бегу следом, на ходу снимая с себя толстовку. Этот день и так изрядно меня вымотал, и я совсем не готова к рабочей смене в кальянной, но жизнь расставляет свои приоритеты.

Пока переодеваюсь, бормочу:

— Прости. Собачий случай, а не день.

Накидываю на себя рубашку с принтом под зебру и вспоминаю Ольгу Павловну. Надеюсь, мне этот рисунок идет больше, чем ей.

Поля, стоя рядом, нетерпеливо трясет ногой, но говорит уже значительно мягче:

— Нормально, просто сегодня Наташа, сама понимаешь. Ты как?

— В порядке, — выдаю коротко.

Она закатывает глаза и подходит, чтобы поправить на мне воротничок. Говорит:

— И почему я не верю… Давай, бука, что случилось?

— А обычно я прям милашка, — замечаю иронично.

Подставляю ладони под подбородок и карикатурно улыбаюсь, хлопая ресницами. Полина, кажется, окончательно перестает на меня злиться. Смеется над моим этюдом, подает невидимки, чтобы я заколола свои непослушные пряди. Раз сегодня приезжает учредительница, прическа должна быть идеально гладкой.

Перед зеркалом собираю волосы в высокий пучок и бубню:

— Да не парься. Просто нужно найти для брата тренера по плаванию. Были сегодня у одного, но… не понравилось.

О том, что чертов Алексей привел моего Никитоса в полный восторг, я умалчиваю. О том, что мы с братом разругались в пух и прах перед выходом — тоже. О таком не рассказывают новым подругам.

— У меня племянник шарит в этой теме, — отвечает Полина, нависая над моим плечом, чтобы тоже посмотреть на свое отражение. — Хочешь, спрошу контакты?

Стираю с лица следы туши, которая успела отпечататься на веках, и рассеянно уточняю:

— Племянник? Да, давай. Мало ли.

Вспоминаю, как орала на Ника, что мы сто тысяч раз обсуждали вопросы безопасности, и что нельзя садиться в машину к едва знакомым людям. И тем более позволять кому-то оказаться в опасной близости от нашей квартиры. Как будто нам вездесущей старшей по подъезду мало. Брат разозлился, кричал, что ему осточертело, что я вечно строю из себя мать. Правда, он, конечно, сказал не «осточертело», а употребил другое слово. Такое, которое восьмилеткам лучше бы не использовать.

— Все, найдем мы тебе тренера, — говорит Поля, пока я застегиваю на запястье рабочие часы. — Работу же нашли.

— Моргунова, ты лучше всех, знаешь?

— Знаю, — заверяет меня Полина, когда мы уже обе останавливаемся у кассы на входе.

Обе темненькие, в отглаженных рубашках, с тщательно заколотыми волосами. Глядя друг на друга, синхронно цепляем на лица радушные улыбки. Некоторые из стаффа сразу стали называть нас сестричками, хотя мы с ней познакомились всего несколько месяцев назад в универе. Но внешне, наверное, и правда чем-то похожи, особенно когда одеты по форме.

Дверь заведения открывается, впуская внутрь двух девчонок. Одна спотыкается на пороге, и они дружно хохочут.

Я в это время вопросительно смотрю на Моргунову. Дождавшись, когда она кивнет, беру со стойки меню и иду к девушкам.

Говорю:

— Добрый вечер! Вы будете вдвоем?

— Надеюсь, нет! — фыркает весело одна.

А вторая тут же тычет ее кулаком под ребра и отвечает мне:

— Да, вдвоем. Можно у окошка?

Я веду их мимо Полины, и она быстро мне подмигивает, от чего становится по-особенному тепло. Я все еще чувствую себя неуверенно на новом месте, и очень ценю ее поддержку, даже в мелочах.

— По напиткам закажете сразу или попозже? — уточняю с улыбкой, когда девушки садятся.

— Мы пока посмотрим, спасибо.

Киваю и возвращаюсь на свое место.

Полина предупреждает:

— Я сейчас Федю за баром сменю.

— Моргунова, ну ты и мамка, — хмыкаю. — Я справлюсь. Даже когда приедет Наташа.

И ровно в этот момент снова открывается входная дверь, и появляется она. Наталья Стервовна. Так, конечно зову ее только я и исключительно в своей голове.

Наш учредитель, рыжая рослая женщина, с постоянной печатью высокомерия на красивом лице. Помню, она принимала меня на работу, хотя обычно этим занимается управляющий. Я отчаянно робела, но старалась этого не показать, Наташа смотрела на меня насмешливо, а потом вдруг спросила:

— Как бы ты описала желтый цвет слепому человеку?

Оторопев, я замолчала всего на секунду. В тот момент даже не пыталась понять, чем продиктован этот странный вопрос, просто на интуитивном уровне поняла, что она хочет смутить меня еще сильнее и проверить на что-то. Или просто развлекается.

И включилась очень быстро:

— Это похоже на мед. Тягучий и теплый. На солнечные лучи, которые ложатся на кожу где-то между маем и июнем. На ощущение от дружеских объятий. Мне продолжать?

Наталья Стервовна усмехнулась, задержав на мне цепкий взгляд. Покачала головой:

— Достаточно, Вероника. Думаю, вы приняты.

Я знала, что сотрудник им нужен был срочно, а Полина за меня поручилась, но тогда все равно почуяла, что Наташа одобрила меня лично. Только из-за этого глупого вопроса.

Глядя на то, как женщина стряхивает с пальто дождевые капли, стараюсь улыбаться еще более радостно, хотя вряд ли это возможно.

И вижу за ее спиной Павла. Невольно с облегчением перевожу дыхание. Наташа сегодня пришла с мужем, а это значит, что она будет гораздо более приятным человеком.

— Добрый вечер, — произношу максимально вежливо.

Наталья Стервовна улыбается снисходительно, говорит:

— Здравствуй, Вероника.

Внимательным взглядом проходится по моей прическе, следом по всему внешнему виду до самых кроссовок.

Удовлетворенно кивает, но все-таки роняет:

— Надо было настоять на красной помаде для девочек.

Я молчу, а Паша за ее спиной красноречиво закатывает глаза. Стараясь не рассмеяться, утыкаюсь взглядом в свои стиснутые ладони.

Дальше ночь разгоняется до скорости икс два. Сегодня даже не выходной, но у нас полная посадка, так что работы много абсолютно у всех. Наташа поначалу курсирует по заведению, как обычно, добавляя нервозности, но очень быстро муж уговаривает ее присесть на баре и отдохнуть, а потом и вовсе уводит. Тем не менее до двух ночи вся смена пашет все равно до изнеможения.

Я стараюсь наравне со всеми, но лажаю все равно нещадно. К счастью, большинство косяков приходится на то время, когда Наталья Стервовна уже покидает заведение. Как новенькой, мне прощается многое, и на чувстве благодарности ко всем ребятам я работаю еще усерднее, чем, кажется, только начинаю их раздражать.

В конце концов Ренат, наш кальянщик, на мой безобидный вопрос рявкает:

— Да сядь ты уже! Достала…

Наверное, сказывается усталость, потому что я не огрызаюсь, как привыкла это делать, а вот слезы к глазам подступают мгновенно, но я закусываю губы и глубоко дышу.

Послушно разворачиваюсь и усаживаюсь за столик, который мы можем занимать, если зал не полностью забит.

— Ник, — зовет меня Полина и широко зевает. — Ты молодец. Посиди немного, а Ренат скоро притащится с извинениями.

Молча киваю и следом отрицательно качаю головой, когда мне предлагают кальян. Курить мне никогда не нравилось.

Меня все еще тянет позорно разрыдаться, поэтому я стараюсь отвлечься и делаю первое, что приходит в голову: ищу тренера Алексея в интернете. То ли я слишком расстроена и потому рассеяна, то ли он слишком хорошо шифруется, но я нахожу на сайте акваклуба только фамилию: Погодин. Потом какие-то результаты соревнований по плаванию, в которых ничего не понимаю, а без фоток не могу сообразить, однофамилец это или все-таки тот самый симпатичный тренер. Зачем все это делаю — ума не приложу.

— Ника, — раздается надо мной.

Вздрогнув, блокирую экран и поднимаю голову, чтобы увидеть чистейшее раскаяние на лице Рената.

Он говорит:

— Извини, че-то я сорвался.

— Ничего страшного.

— Иди домой, мы без тебя закроемся.

Замолкаю, глядя в его темные глаза. Никак не могу понять, милость это или откровенное пренебрежение. Но у меня дома маленький брат и неадекватная мама, поэтому долго думать я не собираюсь.

Повыше подняв подбородок, произношу:

— Спасибо.

Кажется, голос звучит сдавленно и плаксиво, поэтому я подрываюсь в сторону подсобки, игнорируя то, что Полина зовет меня.

Форму вешаю в шкаф, туда, где над вешалкой на малярном скотче написано мое имя: Добронравова Вероника.

— Сами вы Вероники, — ворчу недовольно, закидывая на плечо рюкзак.

Мимо ребят в обратную сторону тоже проношусь вихрем, только выставляю ладонь в знак прощания. Я, конечно, у них еще не прижилась, и, может быть, никогда и не смогу, расстраиваться из-за этого глупо.

А когда уже направляюсь домой пешком, на телефон мне падает сообщение.

Когда утром звенит будильник, я первые несколько секунд даже не могу поднять веки. Вслепую протягиваю руку и стучу по деревянной лестнице нашей двухъярусной кровати.

Хриплю:

— Никитос, пора вставать.

Брат молчит, и я тоже малодушно опускаю голову на подушку. Вырубаюсь моментально, но в реальность меня возвращает следующий будильник. Я слишком хорошо себя знаю, поэтому с вечера ставлю их с десяток через каждые три минуты.

На этот раз глаза открываются уже легче, и я поднимаю ноги, чтобы пятками постучать в деревянные рейки надо мной. Никита отзывается недовольным мычанием. Раньше я спала на верхней постели, но пару лет назад брат захотел поменяться. Я уступила, конечно.

В двухъярусной кровати есть своя романтика, но не тогда, когда тебе восемнадцать. Каждую ночь, блин, как в плацкарте.

Я встаю, потягиваюсь в разные стороны, чтобы вернуть себе ощущение собственного тела. Ухватившись за лестницу, подтягиваюсь и тормошу своего мелкого.

Говорю:

— Доброе утро, Ник! Проснись и пой!

— Отстань, — бормочет он, зарываясь в одеяло.

Но я пролезаю в его кокон и принимаюсь щекотать выступающие ребра. Брат хихикает, потом и вовсе заливается хохотом. Наконец поворачивается ко мне.

— Проснулся! Я проснулся!

Протягиваю ему согнутый мизинец и спрашиваю серьезно:

— Мир?

— Мир, — подтверждает, цепляясь своим пальцем за мой. — Не ругайся больше.

— Ты тоже. Кашу?

— А можно хлопья? — спрашивает с надеждой.

— Ну, кашу, так кашу.

— Ника-а-а-а! — вопит страдальчески, но я уже выхожу из комнаты.

Помедлив в коридоре, иду проверить маму. В ее спальне темно, но работает телевизор, и свет от экрана освещает ее лицо, торчащее из одеяла. Подойдя ближе, вижу, что она вся сжалась в комочек и трясется крупной дрожью. Около дивана стоит таз.

Спрашиваю:

— Как ты?

— Плохо, — отвечает честно.

— Что-нибудь принести?

— Нет, — говорит едва слышно, и я понимаю, что голос дрожит так же, как и она сама. — Я даже воду пить пока не могу.

— Ты вчера сожгла кастрюлю, дымило на весь этаж. Ольга Павловна хотела пожарных вызывать.

— Стерва старая…

— Да не такая уж она и старая, — замечаю скептически.

— Где отец?

Я вздыхаю. Каждый раз одно и то же, когда же это кончится…

Произношу ровно:

— На работе.

Прохожу к двери балкона, чтобы ее закрыть, но мама протестует:

— Оставь. Пусть будет воздух.

— У тебя из-под двери тянет. Открою, когда Ник в школу уйдет.

— Сегодня не суббота? — удивляется искренне.

Хмыкаю:

— Нет, мам. Сегодня не суббота.

Я быстро собираю брата, в окно слежу за тем, как во дворе он встречается со своим одноклассником и его старшим братом. Это единственный мальчик, с которым у Никиты сложились неплохие отношения, но в школе, кажется, тот не всегда его поддерживает. В любом случае, я рада, что Никитос дойдет в безопасности, а я смогу поспать перед учебой.

Через несколько часов я соскребаю себя с постели, споласкиваю мамин таз, на что у нее, очевидно, нет сил.

Говорю:

— Только не заходи на второй круг, пожалуйста. Учительница Никиты хочет видеть тебя в школе. Это важно.

Слышу в своем голосе умоляющие нотки и почти себя за это ненавижу. Но мама их не считывает, ей слишком плохо. Только мельком смотрит на меня и кивает, возвращаясь взглядом к телевизору.

А вечером, сделав нехитрый ужин и подготовившись к семинару, я оставляю брата за своим ноутбуком и доезжаю до Полины.

Она снимает квартиру в соседнем районе в стареньком типовом панельном доме, но на площадке ее дверь выглядит самой новой и симпатичной. Вроде бы хозяева купили недвижку специально под сдачу и сделали нормальный ремонт.

Нажимаю на кнопку звонка и терпеливо жду, но никто не открывает, так что я звоню второй раз, как раз когда щелкает замок, и дверь распахивается.

А на пороге… нет, не может быть. Наверное, я просто мало спала и слишком устала. Делаю шаг назад и растерянно оглядываюсь, словно проверяя, по нужному ли адресу пришла. Я же не совсем идиотка, да и домофон внизу мне открыли. Правда, голоса Полины я не слышала…

Смачный хруст возвращает меня в реальность.

Я фокусируюсь на парне, который стоит в дверном проеме и жует яблоко.

— Ну привет, — говорит мне тренер Алексей Погодин.

— П-п-привет, — выдаю, заикаясь.

Он еще раз откусывает, сосредоточенно работает челюстями, не забывая при этом внимательно ощупывать меня взглядом. Потом ухмыляется и интересуется:

— Значит, это тебе не подошел тренер по плаванию?

Я краснею стремительно и беспощадно. По ощущениям — вся горю. От макушки до кончиков пальцев в старых кедах на платформе.

— Это кто? Ника? — кричит Моргунова из глубины квартиры.

Появляясь за спиной Алексея, выдает радостно:

— Прикинь, Леша, оказывается, сам детей тренирует! Удача просто охренеть! Джек-пот!

— Джек-пот, — подтверждаю сипло, пока Поля затаскивает меня в квартиру, схватив за рукав куртки.

— Я думала, он пловец, не знала, что прошел курсы и устроился на работу. Все, Добруша, тренер найден, даже сутки не прошли.

Присаживаюсь на корточки, чтобы дрожащими пальцами расшнуровать кеды. С облегчением прячу взгляд.

Говорю:

— Ты же говорила «племянник»?

Полина смеется, снова уходит куда-то в комнату, кричит оттуда:

— Леха старше, но так бывает! — Выглядывает в коридор и добавляет озадаченно: — Что-то я забыла пояснить, меня приезд Наташи вчера выбил.

Перевожу взгляд на парня и замираю под его насмешливым взглядом. Так не бывает. Так просто не бывает.

Он тем временем замечает тихо:

— Мне казалось, что Никите понравилось занятие.

— Никите понравилось. А мне — нет, — отвечаю вызывающе.

— Потому что я его похитил?

Прищурившись, пытаюсь прочитать его непроницаемое лицо. Кроме того, что Погодин откровенно забавляется надо мной, пока ничего не вижу.

Отвечаю тем не менее уверенно:

— Небезопасно садиться в машину к чужим людям.

— Значит, ты до универа пешком пойдешь?

Не успеваю возмутиться, как рядом снова оказывается Полина. Вытряхивает меня из куртки, говорит:

— Пойдем, познакомлю тебя с Котовым. Собака закрыта, не бойся.

— Я не боюсь, — отвечаю рассеянно, залипая на Алексее.

Высокий, плечи широкие, таз, наоборот, узкий. Фигура пловца, действительно. Волосы сегодня сухие, потому выглядят чуть светлее, чем вчера. Я думала, он совсем темненький, а оказалось — шатен.

Парень подмигивает мне и интересуется безмятежно:

— Так что, твоему брату нужен тренер по плаванию? Вероника.

— Ой, — смеется Моргунова, — ты ее лучше так не зови. Вы же познакомились? Блин, вообще не соображаю, главное мне паспорт не забыть. Леша, это Ника. Ника, это Леша.

— Очень приятно, — произносим в один голос.

Воцаряется неловкая пауза, пока мы пялимся друг на друга. Погодин смотрит прямо и с едва заметными смешинками в глазах. Я стараюсь не сдать всю гамму эмоций. Неловкость за якобы пожар, стыд за то, что оставила брата одного, смущение от того, что парень мне нравится.

Мне хватает нескольких секунд, чтобы признать свое поражение. Никита был в восторге от тренировки, я должна в первую очередь думать о нем. Ну, и еще немного о том, что было бы здорово тоже понравиться Алексею… По крайней мере это было бы приятно.

Откашлявшись, говорю, стараясь сохранить достоинство:

— Ладно. Если вы… ты не против, я бы привела к тебе брата.

— Сочту за честь, — произносит он иронично.

Следом зажимает в зубах остатки яблока и, обтерев ладони об джинсы, подхватывает с пола какие-то сумки и выходит из квартиры.

— Леха хороший, — говорит Полина, — иногда выглядит как высокомерный засранец, но вообще-то он добрый. Вот, смотри, здесь корм: сухой, влажный. Это вкусняшки, но ты часто его не балуй.

— Лешу? — хмыкаю своей же шутке.

Моргунова смеется:

— Да, этому лакомства лучше тоже не давать.

— Реально твой племянник? — уточняю, пока подруга демонстрирует мне упаковку наполнителя и корзину с кошачьими игрушками.

— Да, Лешина мама — моя сестра, у нас большая разница в возрасте.

— Говоришь таким тоном, будто объясняла это уже тысячу раз.

— Ой, да… приходилось, — отмахивается со смешком. — У нас, правда, у всех немного странные семейные отношения. Короче, не бери в голову. А, вот и Котов.

Прослеживаю за ее рукой и вижу большого кота, который крайне медленно и степенно заходит на кухню. Усаживается, дважды лениво касается языком лапы, а потом поднимает на меня взгляд, который, клянусь, полон скептицизма.

У меня вырывается:

— Эй, полегче! Я еще ничего не сделала.

Присаживаюсь рядом и осторожно протягиваю руку, останавливаясь в нескольких сантиметрах от кошачьего носа.

Целую вечность это животное пялится мне в глаза, не двигаясь, а потом наконец аккуратно приближает свою морду, принюхиваясь.

— Не собака же, — ворчу я, замерев в неудобной позе.

Моргунова пожимает плечами:

— Лейтенант Котов, что с него взять. Все-таки в органах работает.

— Серьезно? Младший офицерский состав? Уверена, что он не генерал?

Дожидаюсь момента, когда кот позволяет мне погладить его пальцем по лбу, и чувствую, как губы растягивает дурацкая улыбка. Почему-то испытываешь особенное удовольствие, когда добиваешься хотя бы минимального расположения от угрюмого недотроги. Уже можно считать, что я в созависимых отношениях с чужим котом?

Поля присаживается рядом и аккуратно гладит Котова по голове вместе со мной.

Говорит:

— Он только с виду такой угрюмый. В душе он сладкая булочка. Знаешь, как тяжело переносит одиночество?

Я почему-то думаю, что этот словесный портрет подходит и Алексею.

Спрашиваю:

— Почему твой племянник не может его кормить? Это не претензия, если что, просто интересно. Мне не сложно.

— Он забирает Толика, — отвечает, имея в виду свою собаку. — А у Лехи дома кот, они с моим не ладят, мы уже пробовали, когда я уезжала в прошлый раз.

Я хмыкаю:

— Когда ты говоришь «уезжала», то вся светишься.

Полина трясет головой и прячет взгляд. Смущенно бормочет:

— Перестань. Это тупо, я знаю.

Поднимаюсь на ноги и деловито оглядываюсь вокруг, пытаясь запомнить, где что лежит. И чтобы не смущать Моргунову, конечно. Она познакомилась с парнем в дейтинг приложении и сегодня вечером едет к нему в другой город уже во второй раз. Мы еще не так близко дружим, чтобы я могла не то что советовать, а даже демонстрировать свое отношение к ситуации.

— М-м-м, — выдаю задумчиво, как будто собираюсь спросить что-то важное и исключительно по делу.

А потом вдруг, глянув через плечо, чтобы убедиться, что мы все еще одни, интересуюсь:

— А у него есть девушка?

Поля тормозит немного, я слишком резко сменила тему, но, нахмурившись, все же уточняет:

— У Лехи?

— Да.

Снова открываю шкаф, щупаю упаковки с кормом только чтобы отвлечься. Но на самом деле ужасно стесняюсь. Зачем только спросила?! Ну что за дура?

— Нет. Девушки нет, слава богу. — Она издает несколько нервный смешок. — А что? Понравился?

Голос Моргуновой звучит достаточно напряженно, и я сама деревенею почему-то. Что еще за «слава богу»?

— Нет! Нет, конечно. Просто… Господи, не знаю, зачем спросила, — тараторю сбивчиво.

— Ник, я… черт, я сказала, конечно, что он хороший, и это правда так. Но ему пока не нужны отношения. Ты извини, пожалуйста. Тренер — да, но…

Мне становится неприятно. Не знаю, куда спрятать взгляд, чтобы не выдать эту отвратительно искреннюю эмоцию.

Спасает, как ни странно, Алексей. Он возвращается в квартиру и говорит с порога:

— Поль, вещи в машине, я парканулся ближе к подъезду. Беру Толика?

Моргунова, насколько я могу заметить периферийным зрением, мельком смотрит на меня и устремляется к Погодину в коридор.

Говорит звонко и жизнерадостно:

— Да, можно ехать, а то на пары опоздаем.

Я, воспользовавшись небольшой передышкой, опираюсь ладонями о столешницу и склоняю голову. Будет мило, если Полина запретит мне водить брата в этот проклятый акваклуб. По каким-то, блин, неведомым семейным причинам. Как будто мне своих проблем дома мало! Ну зачем я спросила про девушку?

Леша мне понравился, это правда. Но не настолько, чтобы сейчас испытывать эту чудовищную неловкость.

Лейтенант Котов с поразительной для его габаритов грациозностью запрыгивает на стол рядом со мной, и я вздыхаю, снова протягивая ему руку. Он разок проходится шершавым языком по костяшке моего указательного пальца. Смотрит на меня неодобрительно, но это точно не связано с идиотским тренером Алексеем, а значит воспринимается мной как благость.

— Ничего, — бормочу тихо. — Ты меня еще полюбишь.

— Он никого не любит, — раздается рядом.

Вздрогнув, поднимаю взгляд. Погодин стоит, привалившись плечом к косяку и сложив руки на груди.

Спрашивает:

— Едешь?

— Да. — Выпрямляюсь и сую ладони в карманы джинсов. — Просто… пытаюсь наладить отношения.

— На тебя не похоже.

— Я же милая, помнишь? — Поднимаю на Лешу глаза и вдруг начинаю улыбаться.

Черт. Кажется, я флиртую.

Погодин выгибает одну бровь и тихо сообщает:

— Сложно забыть.

Между нами есть какое-то притяжение, по крайней мере в этот момент — точно. Мои щеки розовеют, рука неосознанно ложится на бедро, когда я принимаю кокетливую позу. Он скользит взглядом по моей фигуре — крайне демонстративно.

— Ребят, поехали?! — орет из коридора Полина, и будь я проклята, если ее голос снова не звучит нервно.

Мы с Лешей встречаемся глазами.

Он, наверное, меня хочет. Именно так я чувствую в этот момент теми рецепторами, которые всегда на окружающих настроены. Погодин мне нравится иначе. В том романтическом смысле, в котором девочки могут влюбиться в мужчину где-то в вагоне метро или на первом свидании.

И тогда решаю, что мне тоже не нужны отношения. Тем более с ним. Тренер — да, но… Как и сказала Полина.

Уже на улице подруга садится на переднее сидение, пристраивая между ног на полу собаку.

Говорит:

— Садись, Леха докинет.

— Нет, спасибо. — Качаю головой, делая шаг назад.

Поднимаю в воздух маленькую связку ключей, которую она мне вручила. Встряхиваю так, чтобы они немного звенели, сообщаю:

— Все самое важное я забрала. У меня есть дела перед универом, извините.

И, развернувшись, поспешно ухожу со двора, совершенно не понимая, в каком направлении я двигаюсь. Надеюсь только, что в нужном.

Дел, конечно, никаких у меня нет. Вместо этого я ныряю между плотно припаркованных машин, двигаюсь вдоль стены дома и останавливаюсь за каким-то подъездом. Передо мной небольшая подъездная дорога и несколько больших мусорных контейнеров, так что, даже если ребята поедут мимо, то меня не заметят. Скрещиваю пальцы в карманах куртки.

Не хочу даже думать о том, насколько унизительно будет спалиться. Честно говоря, мне и на пары ехать уже не хочется. У меня сейчас не так много внутреннего ресурса на то, чтобы сидеть рядом с Полиной и изображать, что меня нисколько не задело то, что она запретила мне встречаться со своим, прости господи, племянником. Да я и не хотела! Просто спросила, есть ли у него девушка, это что, запрещено?!

Раздраженно выдернув руки из карманов, закрываю ими лицо.

— И что у нас случилось? — раздается совсем рядом, и я вздрагиваю.

Убираю ладони и резко оборачиваюсь. Рядом со мной окно квартиры на первом этаже, откуда торчит седая голова. Надо признать, несмотря на то, что абсолютно все волоски белые как снег, их все же очень много. Ни одной залысины.

Навалившись на подоконник, на меня смотрит дедушка. В одной руке сигареты, взгляд с прищуром, верхнюю губу скрывают такие же пышные, как и его шевелюра, усы.

— Ничего, — отзываюсь обескураженно.

— Поэтому прячешься?

Я сощуриваюсь так же, как и он. Скрещиваю руки на груди и отвечаю уверенно:

— Ничего я не прячусь.

Уже в процессе того, как слова вылетают из моего рта, понимаю, насколько глупо они звучат. Это понимает и незнакомый дед в окне. Разразившись хриплым хохотом, он закашливается, и под финал с усмешкой качает головой.

Говорит:

— Конечно. И не плачешь.

— Я не плакала! — возмущаюсь на этот раз совершенно искренне.

— Но собиралась.

— Я не… — завожу снова, но вовремя себя одергиваю.

Замолкнув, изучаю его испещренное морщинами лицо. Большинство из них свидетельствуют о смехе и улыбках, которые он раздавал, видимо, очень щедро. Продольный залом между бровями говорит о том, что бывал часто озадачен. Уверена почему-то, что не злился.

Уже гораздо более спокойно произношу:

— Ничего страшного не произошло.

— Ага, — выдает как-то по-мальчишески задорно. — А не страшного?

— Да вам-то что?

— Любопытно. — Улыбается, обнажая чуть пожелтевшие, но удивительно здоровые зубы. — Я из этого окошка кино смотрю, не лишай уж просмотра.

Зеркалю его мимику:

— Тогда включите лучше телевизор, я вас вряд ли развлеку. Просто попала в дурацкую ситуацию.

— Ладно, понял, не дурак. А сигареты мне не купишь?

В очередной раз ошалев, смотрю на деда молча. Он снова приводит в движение рисунок морщинок на своем лице, смеясь надо мной.

Уточняет:

— Восемнадцать же есть?

— Есть. А вам?

— Ага. Вчера исполнилось. Сбегай вот в магазин, — он указывает пальцем направление. — А я тебе взамен — ценный жизненный совет.

— А сами чего не сходите?

— Так я и не хожу. Только ползаю, — хмыкает. — По всему дому поручни.

Мне становится неловко. Я оглядываюсь на магазин с надписью «табак» наискосок от меня через дорогу. Насколько плохо будет купить ему сигареты? Это же вредно, вдруг сделаю только хуже?

Заметив мои душевные метания, дед саркастично тянет:

— Посмотри-и-ите какая моралистка! У меня не рак легких, у меня ноги не работают.

Зажав сигарету губами, тянется рукой куда-то назад, а потом возвращает обратно на улицу, демонстрируя купюру.

— Давай, — подбадривает. — Хороший совет дам.

И я наконец сдаюсь под его обескураживающим напором:

— Ладно! Какие вам?

— А ты скажи: для дедушки Васи. Там знают. Вася — это, кстати, я.

Хмыкаю:

— Да я уж догадалась.

Помедлив, забираю у него деньги и воровато оглядываюсь. Меня же не снимают в каком-нибудь шоу?

Всего через пять минут возвращаюсь обратно и протягиваю деду две пачки сигарет и сдачу.

Спрашиваю:

— И часто вы тут курьеров на живца ловите?

— Случается. Ну, спасибо тебе! — выдает радостно и собирается закрыть окно.

Мне становится смешно, но возмущаюсь я вполне правдоподобно:

— Эй, погодите-ка!

— Что?

— А совет? Вы обещали.

— А-а-а… — Дедушка Вася поднимает глаза к небу и надолго задумывается. — Пока у тебя ноги ходят, не расстраивайся попусту.

Он снова хватается за ручку на раме, и я смеюсь.

Замечаю:

— Так себе совет, если честно.

— Ну ладно. Из-за парня расстроилась?

— С чего вы взяли?

— А из-за чего вам в восемнадцать еще переживать. Смотри, в чем цимес. Я тоже расстраивал свою жену, но любил ее… безумно. И на каждую слезинку приносил две улыбки. Поняла?

— Примерно, — киваю со смешком. — Ладно, Василий. До свидания. Спасибо за жизненную мудрость.

— Заглядывай.

По-доброму усмехнувшись, закатываю глаза. Вряд ли я окажусь у этого окна еще раз, но я все же машу странному дедушке рукой и иду на автобусную остановку в уже совершенно другом настроении.

Пока еду в университет, думаю, что в конечном счете важен, конечно, не сам совет. А то, что у тебя есть человек, который готов его дать из любви и заботы. А уж о чем он будет: о ногах или улыбках, черт с ним.

Может, не стоило все же покупать сигареты? Когда приеду кормить кота Полины, может, захватить для дедушки Васи какое-нибудь печенье с чаем? Или яблоки. Не знаю, что-то такое, что не портит здоровье.

Задумавшись, я поворачиваю за угол здания и слышу вопль:

— Стой, собака страшная!

Машинально останавливаюсь, хоть и понимаю, что это адресовано не мне. В первую очередь потому, что вижу, как мне навстречу с развевающимися по воздуху ушами несется Анатолий.

Тут надо сказать, что пес Моргуновой — это, конечно, зрелище не для слабонервных. Черный с коричневыми подпалинами, худощавый, но мощный, он достает мне до бедра. Когда на тебя летит такая махина, как-то забываешь о том, что он в душе нежный пирожочек и хочет расцеловать всех в радиусе километра.

Но я собак совсем не боюсь, поэтому реагирую на автомате. Метнувшись к нему, раскидываю руки в стороны, рассчитывая либо поймать, либо остановить, либо заставить развернуться.

Толик же подскакивает, толкает меня передними лапами в грудь и беспощадно заваливает на асфальт. Вскрикнув, падаю и едва успеваю прикрыть затылок руками. Но Анатолию все равно, он взгромождается сверху и принимается вылизывать мне лицо.

— Толя! Толя, фу! — раздается где-то над нами, пока я пытаюсь спасти остатки своего макияжа, жмурясь и отворачиваясь.

— Да что ж ты такое… — пыхтит Леша, наконец оттаскивая от меня пса. — Ника? Ты ушиблась?

Приоткрыв один глаз, понимаю, что мы лежим на дороге все втроем. Я, атакованная Анатолием. Погодин, потерявший равновесие от этой туши. И даже Толик, который, вывалив язык из пасти, надсадно дышит с самым счастливым выражением морды.

Оценив картину, я вдруг фыркаю, а потом начинаю смеяться. Ржу в голос, так искренне и так сильно, что мне не хватает дыхания. Тогда, перевернувшись на бок, прижимаю руки к животу и сотрясаюсь в приступе беззвучного хохота. И теперь слышу, что Леша смеется вместе со мной. Делает это так же громко, как и я до того, и, кажется, тоже от души.

У него классный смех, какой-то очень правильный, я даже слышу отдельные «ха-ха-ха» в этом бесконечном потоке чистого звука.

— Да тихо ты, — выдавливает Леша наконец. — Боже, аж мышцы свело. Ты в порядке?

— Я? В полном! — произношу, когда истерическое веселье меня наконец отпускает.

— Ударилась?

Я сажусь, провожу пальцами по векам, избавляясь от остатков собачьей слюны, и наблюдаю за тем, как Погодин пристегивает поводок к ошейнику Толи.

— Нет, приземление вышло крайне удачным. Зачем ты отпустил его?

— Я не отпускал! — все еще сидя на земле, разводит руками. — Я вообще не понял, как он соскочил!

Сощурившись, разглядываю амуницию пса и заключаю:

— Вам нужен другой карабин. С автоблокировкой.

— Что еще за инновации?

— Да ничего сложного, просто там такой типа замочек, его надо повернуть прежде, чем открыть. У Полины вообще какая-то ерунда, а не поводок.

— Не знал.

Погодин встает и протягивает мне ладонь. Раздумывая, залипаю на причудливый узор линий на ней. Линия жизни, линия судьбы, линия сердца… есть там линия, которая отвечает за то, чтобы понять, сколько улыбок он может мне принести взамен на слезинки?

Наконец вкладываю свою руку в его. На ощупь приятно, по крайней мере тепло.

— Ничего, — бормочу. — У тебя же нет собаки.

Смешинка, которая минуту назад колошматила нас обоих, испарилась без следа, и теперь мне неловко. Это все еще Алексей, тренер моего брата, которому «не нужны отношения». И который знает, что я оставила Никиту ради несуществующего пожара.

— С чего ты взяла?

— А?

— Почему решила, что у меня нет собаки?

Смотрю на него и вижу пытливый прищур. И только спустя пару секунд отыскиваю в голове безопасный ответ:

— Полина сказала, что у тебя кот. Который не ладит с ее Лейтенантом. Остальное я додумала.

Говорю медленно, подбирая слова, хотя чаще мне свойственно нестись в диалоге на волне эмоций. Есть странное ощущение, что Леша, кажется, это понимает.

Вдруг осознаю, что он все еще держит меня за руку. Когда Анатолий поднимает морду и тычется мокрым носом в наши пальцы, торопливо забираю ладонь.

— Толик сделал мне полный демакияж? — интересуюсь, откашлявшись. — Или что-то еще осталось?

Леша пытается спрятать улыбку, прикусив изнутри губы, но уже через секунду позволяет ей вылезти на лицо. Я снова думаю, что она его простит, но… неосознанно улыбаюсь в ответ.

— Он… ну, задизайнил, — отвечает.

Выудив из кармана телефон, включает фронталку и показывает мне экран.

— Черт, — вырывается у меня.

Мягкий карандаш, которым я подвела глаза, сполз стрелой на щеку, а тушь размазалась. Я выгляжу как кукла, которую макнули нарисованным лицом в воду, когда краска еще не высохла.

Пытаюсь стереть эти следы, но становится еще хуже. Снова давлюсь смехом, а Погодин прыскает.

Говорит:

— В машине есть влажные салфетки, это поможет?

— Скорее всего. Где она?

— Подожди, — он хмурится и крайне серьезно уточняет, — то есть ты все-таки можешь сесть в мою тачку и не самовоспламениться?

— Чего?

— Ну, ты так сбежала, — ухмыляется, — я подумал, что она для тебя смертельно опасна. Типа как чеснок для вампира.

— Ничего. Передашь мне пачку салфеток на расстоянии двух метров. Куда?

Погодин указывает рукой куда-то в сторону.

Отвлекаясь на собаку, которая собирается поднять что-то с земли, рявкает:

— Толя, фу!

— Мне кажется, он даже не знает такой команды.

— Надеюсь, что Толик хотя бы прочекает интонацию. Машина там. Идем.

Сунув руки в карманы, иду следом за Алексеем. Или за Лешей. Наверное, полное имя теперь точно стоит оставить для акваклуба.

На подходе к тачке я демонстративно останавливаюсь на расстоянии. Зажмурившись, отворачиваюсь и вслепую протягиваю руку в сторону Погодина.

Он фыркает, но никак не комментирует. Спустя какое-то время и с десяток проклятий в адрес Анатолия, Леша наконец вкладывает мне в ладонь упаковку. Глядя в камеру на своем телефоне, стираю то, что размазалось, пытаясь сохранить хотя бы остатки макияжа.

— Ты все равно красивая, — говорит Погодин.

Поднимаю на него удивленный взгляд поверх смартфона.

Встречаюсь с темными глазами, которые, как всегда, смотрят прямо. Никаких компромиссов. Он снова транслирует то, что я ему интересна. Но, кажется, все еще в определенном смысле, без романтики.

— Спасибо…

— Хочешь кофе?

— М? — замираю с салфеткой под глазом.

— Кофе. Будешь? Кажется, я тебе должен после того, как бешеная псина сбила тебя с ног.

— У меня пары.

Леша выгибает бровь:

— И ты уже опоздала.

Растерянно сверяюсь с часами, когда Толик, улучив момент, выпрыгивает из машины, куда его только что затолкал Погодин, и начинает вертеться у моих ног и лизать руки.

Присев, глажу его по голове, уворачиваюсь от слюнявых поцелуев.

Бормочу:

— Ты мой хороший мальчик, ты любишь ласку, да? Любишь, когда гладят?

— Я люблю когда гладят. Не знаю, правда, насколько я хороший мальчик.

Поднимаю голову и мы с Лешей снова срезаемся взглядами. Мне становится жарко. Тепло окутывает не только щеки, но и все мое тело.

Погодин не только симпатичный, он еще по природе невероятно сексуальный. И наверняка об этом знает. Последнее несколько отрезвляет, потому что нет ничего хуже мужчины, который уверен в собственной привлекательности.

Говорю:

— Мне… надо учиться.

— Да? — уточняет вкрадчиво.

— Эм-м-м… — Пытаюсь сосредоточиться, наглаживая собаку. — Да…

А сама думаю: в конце концов пока слезинок не было ни одной, но смеяться он точно меня заставил. Или это заслуга Анатолия?

— Ника… — произносит тихо. — Всего одна пара. Мы с Толей хотим извиниться. Поехали, ну?

Отрицательно качаю головой, поднимаюсь на ноги и отшагиваю назад. А потом смотрю на Лешу и засекаю выражение разочарования на нем. Настоящего, неподдельного.

И произношу:

— Пойдем.

— Что?

— Не поедем, а пойдем. Тут рядом. Бери Толика, они дог френдли.

Моргунова Полина: Ты сегодня не приедешь?

Добронравова Ника: Я пока не освободилась. Надеюсь, что успею на следующую пару

Весь вечер я киплю.

Рядом с Полиной старательно сдерживаюсь, но она, конечно, ощущает напряжение между нами.

— Чего опоздала? — шепчет она на общей психологии, которую ведет катастрофически нудный дядька.

— Ничего важного.

Кивнув, Моргунова устремляет мутный взгляд на седого препода, который на одной ноте бубнит про становление научной психологии. Следую ее примеру, мыслями отлетая куда-то далеко, но уже через минуту чувствую, как подруга несмело касается ладонью моего колена.

— А? — наклоняюсь к ней.

— Мы поругались?

— Кто? Мы с тобой?

Моргунова кивает, изучая мое лицо. Я улыбаюсь и отрицательно качаю головой. Во-первых, это правда, ссоры ведь у нас не случилось. Во-вторых, я не умею быть откровенной, и сейчас точно не тот момент, чтобы этому учиться.

Шепчу:

— Все в порядке, Поль.

— Не обиделась?

— Заткнись уже, я и так его воспринимать не могу, — пытаюсь отшутиться, закатывая глаза.

Полина прыскает в ладонь и прячет взгляд, когда преподаватель крайне медлительно поворачивается в нашу сторону. Просто поразительно, как можно испортить интересный предмет плохой подачей.

Тем не менее мы послушно замолкаем.

Дальше Моргунова клюет носом, я же записываю все, что могу уловить. Иначе, боюсь, усну и стукнусь лбом об парту. Работа чисто механическая, информацию воспринимать не получается, но надеюсь, что смогу вчитаться потом.

Следующая пара, слава Богу, бодрит всю группу тем, что семинар по клинической психологии проводит женщина, которую мы все успели возненавидеть и одновременно полюбить всей душой. В очках с толстыми стеклами, рослая, с суровым взглядом, она очень интересно рассказывает, но потом дерет три шкуры с каждого.

— Боже, — стонет Моргунова, когда выходим наконец из кабинета. — Думала, сдохну.

— Рано помирать, у тебя билеты на поезд.

Она порывисто меня обнимает одной рукой, потому что второй держится за ручку чемодана.

Бормочет:

— Ник, я не хотела обидеть, просто… Леше правда…

Перебиваю:

— Не надо. Все нормально.

Погодина я сейчас обсуждать точно не готова, так что с большим удовольствием переключаюсь на другую тему.

Прищелкивая пальцами, напеваю:

— И-и-и тянутся города, я в каждом из них бывал, на-а-ас ссорили поезда, но-о-о… мирил нас пустой вокзал!

Последнее выдаю особенно громко, и Моргунова хохочет.

— Добруша, вокал на уровне! Но пик популярности этой песни уже прошел, сорян.

— Ты нормальная? Это уже классика. Все, давай, а то поезд без тебя уедет в страну любви.

Она снова слегка розовеет и трясет головой, но выглядит при этом крайне счастливой.

— Тогда побегу. Спустишься со мной?

— Ой не, слышала, что долгие проводы — это лишние слезы? — Отмахиваюсь. — Хочу взять кофе тут, а ты иди.

— Здесь в автомате? — Полина кривится, как будто услышала что-то по-настоящему мерзкое.

Снова улыбаюсь. Мне нравится, как искренне она реагирует, не задаваясь целью меня задеть. В школе ко мне было другое отношение, и я правда ценю эту честность без злости.

Отвечаю:

— Срочно нужна доза кофеина, иначе не доеду до кальянки.

— Ладно. Привет Ренату!

Я театрально закатываю глаза, Поля смеется, машет мне на прощание и уходит, увлекая за собой маленький чемодан.

Мы с Моргуновой работаем в одной смене, и, хоть весь стафф периодически меняется между собой, сегодня я первый раз выйду на работу без нее.

Справлюсь, конечно. Просто будет немного пусто без Поли. И нервно: обычно она всегда меня прикрывает.

А по поводу Леши она была права, и обижаться на нее нет смысла. Вряд ли человек, который настроен на отношения, будет предлагать провести вместе вечер и… ночь.

Нажимая на кнопку рядом со строчкой «американо», задумываюсь: я же правильно его поняла? Не могла ошибиться?

Порции в этом автомате птичьи, а качество оставляет желать лучшего, зато вот цены студенческие. Так что я все равно вливаю в себя содержимое стаканчика и еду на работу.

Наташи сегодня нет, так что я позволяю себе не идеально прилизанный пучок, с которым можно выступать на чемпионате бальных танцев, а просто высокий хвост.

Несколько часов бесконечно спрашиваю: вы одни будете? Вас ожидают? Помочь определиться с напитками? Картой или наличными?

Старательно слежу за тем, чтобы соблюдать правильную последовательность действий при расчете. Спросить пречеки, принести гостю, уточнить способ оплаты, закрыть кассу именно на него, отнести фискальные чеки, рассчитать.

То ли сегодня удачный день, то ли наконец-то (слава всем богам!) в голове начал вырабатываться необходимый автоматизм, но у меня выходит нигде не ошибиться.

— Вероник, — зовет меня Ренат после того, как я провожаю большую компанию. — Иди отдохни.

Я с облегчением падаю на диван и вытягиваю ноги.

— Устала? — спрашивает парень.

— Как собака. Ты — нет?

— На новом месте всегда стресс. Я уже на релаксе, знаю где можно продолбаться, — пожимая плечами, говорит искренне. — Скоро привыкнешь. Ты сегодня умница.

Ловлю его развязный и одновременно оценивающий взгляд и саркастически выгибаю бровь. Еще один герой-любовник.

Сложив губы в ухмылке, замечаю:

— Ты тоже. Сегодня просто умница.

Ренат смеется и, подавшись в мою сторону, легко толкает в плечо.

Уточняет:

— Стервочка, да?

Качая головой, оставляю вопрос без ответа. Отдыхаю с ребятами, только изредка включаясь в разговор. Спать хочется смертельно.

Потом рассчитываю последних гостей, закрываю кассу, убираю столы. Промакиваю мокрые руки салфетками, когда Ренат великодушно сообщает:

— Ника, можешь идти.

— Точно больше не нужна?

— Нужна, — подмигивает с улыбкой. — Но беги, Поля говорила, у тебя маленький брат.

Кивнув, линяю в раздевалку, не уточняя, насколько мой Никита в действительности маленький. Я говорила с ним по телефону, и мелкий заверил, что идет спать. Он вполне самостоятельный, и пока меня нет, скорее всего просто играет в комп.

Вешаю рубашку в шкаф, думаю о том, что в следующий раз надо будет принести сменную, а эту забрать постирать. Скинув рабочие кроссы, смотрю на носки, которые окрасились в черный. Нужно было внимательнее читать отзывы, конечно, теперь после каждой смены я как шахтер. Стыд такой…

Переобуваюсь в свои кеды и, подхватив рюкзак, бегу на выход. Я хочу быть наравне со всеми остальными из команды и особого отношения не прошу, но домой сейчас я хочу больше.

А когда выхожу за дверь, вижу, как какая-то тачка мигает мне фарами. На мгновение сощурившись в темноту, я тут же отворачиваюсь и достаю наушники.

Музыку включить не успеваю, поэтому слышу, как машина мягко трогается с места и одновременно с этим сигналит.

Мне тут же становится тревожно. Кто это? Какой-то из гостей? Тот, который весь вечер пытался добыть мой номер? Неприятный тип, к тому же достаточно неповоротливый, если я побегу через кусты, вряд ли он меня догонит.

И слышу вдруг за спиной знакомый голос:

— Ника! Подожди.

Обернувшись, с удивлением обнаруживаю за рулем Лешу. Да, это его машина, теперь, конечно, я ее узнаю.

Перегнувшись через соседнее кресло, он высовывается на этот раз из другого окна и говорит:

— Садись, подвезу.

— Леш, ты нормальный? — вырывается у меня. — Я же сказала, ничего не будет.

Он хмыкает:

— Понял, не тупой. Давай домой отвезу.

— К незнакомым в тачку не сажусь, — сообщаю решительно, но сама остаюсь стоять на месте.

— Так мы, вроде, знакомы уже, — замечает Погодин озадаченно.

Фыркаю:

— Да, просто лучшие друзья!

— Ник, хорош, я просто провожу. До твоего дома.

Я начинаю раздражаться. Зачем он лезет, вообще неясно.

Отрезаю:

— Нет. Сама дойду.

Начинаю идти в сторону дома, но машина упрямо ползет за мной. Как бы не пришлось нестись через кусты и от этого…

Погодин говорит:

— Я не хотел тебя обидеть. Давай поговорим. Иначе мне придется ехать за тобой до самого дома.

— Это преследование.

— Черт… Не знаю формулировки законов, но почти уверен, что ты не права.

— Проверь, — бросаю через плечо.

— Ник, я знаю, где ты живешь, — выдает он и тут же сбивается, издавая смешок. — Блин, как плохо прозвучало. Я же подвозил твоего брата. И, кстати, за тобой не следил, просто знаю, где Полина работает.

— Не замечала, чтобы ты ее встречал.

— Потому что она ездит на такси.

— Так может я тоже!

Вместо ответа, продолжая медленно тащиться по дороге наравне со мной, он красноречиво выгибает бровь. Этого еще не хватало! В школе нахавалась.

Сменив траекторию, я подхожу и наклоняюсь к открытому окну, чтобы тихо, но жестко произнести:

— Не знаю, что ты там себе придумал, но мне благотворительность не нужна.

— Просто предлагаю помощь.

Усмехнувшись, возражаю:

— Ты не предлагаешь, ты навязываешь.

— Мне показалось, я тебя обидел. Было неприятное ощущение, хотел извиниться и прояснить. — Пожимает плечами.

Говорит так легко и честно, что это почему-то вызывает удивление. Не привыкла, чтобы люди… ну, прямо словами передавали свои мысли. А как же недосказанность, обидки, эмоциональные качели? Где все эти развлечения?

— Садись, пожалуйста, — просит мягко. — Так будет быстрее и значительно теплее. Если хочешь, можешь скинуть родителям мои номера.

Долгие мгновения изучаю его лицо. Темные густые брови, впалые щеки, три родинки на левой скуле. Две глубокие складки на лбу свидетельствуют о… раскаянии?

Я выхожу на дорогу перед машиной и демонстративно фотографирую табличку с госномером. Никому, конечно, не высылаю. Мне некому.

Но на пассажирское сажусь все же более спокойная. Пока пристегиваюсь, отмечаю, как успели замерзнуть пальцы, на улице и правда неприятно.

Погодин что-то настраивает на приборной панели, и я ощущаю поток теплого воздуха. Позволяю себе на секунду прикрыть глаза, сползая в кресле пониже. Кайф…

— Так что ты хотел прояснить? — спрашиваю.

Глядя на дорогу, Леша сообщает снова обезоруживающе прямо:

— Ты мне понравилась. Я не хотел тебя обидеть, просто предлагал провести вместе время.

— Ночь, — поправляю автоматически.

— Я обозначил, что есть такая опция, ничего больше.

— Капец, — выдыхаю потрясенно. Интересно, если начать с ним спорить по какому угодно поводу, всегда оказываешься проигравшим? — Ты хоть знаешь, сколько мне лет?

— Восемнадцать. Твой брат сказал.

Повернувшись к нему, смотрю на совершенно уверенное, беспристрастное выражение лица. Мелкого убью, сдает же все без зазрения совести.

Говорю с вызовом:

— Так вот, Алексей, чтоб ты знал, девушка в восемнадцать хочет приглашения на свидание, а не чтобы ей обозначили «наличие опции провести вместе ночь».

Изобразив пальцами в воздухе кавычки, заканчиваю совсем уж на ядовитой ноте. Но Погодин как будто этого не замечает. Вместо этого слегка изгибает губы в улыбке и уточняет:

— А ты хочешь? На свидание?

— Боже… — Трясу головой, приложив пальцы к вискам. — Просто тренируй моего брата, ладно? Мы друг друга вряд ли поймем.

— Если будешь огрызаться, то да, вряд ли.

— Я не огрызаюсь!

Тихо рассмеявшись, Погодин говорит:

— Ты милашка, точно. Дашь свой номер?

— Нет, — выдаю как будто больше из вредности, чем от настоящих эмоций.

— Я могу посмотреть в базе акваклуба.

— Почти уверена, что это незаконно, — ворчу на автомате, глядя в окно на знакомые дома. Через минуту мы будем уже около дома.

— Ты вроде учишься на психолога, а не на юриста, — хмыкает, бросая на меня короткий взгляд.

Когда Леша останавливается у моего подъезда, я молчу. С одной стороны хочется, гордо задрав нос, свалить из машины. С другой — сами понимаете…

Он протягивает мне свой телефон и говорит:

— Пожалуйста, оставь номер. Тогда это не будет похоже на сталкерство. Просто пообщаемся. — И добавляет снова так же откровенно: — Ты мне правда понравилась.

Леша

Пока еду до дома, дурацкая улыбка то и дело выползает на мое лицо. Продолжаю улыбаться и в лифте, и когда поворачиваю ключ в замке. Красивая девочка Ника мне нравится, но дело не только в этом.

Мне интересно.

Это может звучать по-скотски, но впервые за долгое время мне по-настоящему интересно. Любопытно, смогла бы Вероника меня в этом понять или разоралась бы со старта? На проявление эмоций она резка и щедра. По крайней мере в те моменты, когда еще не успевает закрыться.

Но мое хорошее настроение испаряется стремительно, когда я включаю в коридоре свет и вижу ошметки, отдаленно напоминающие мои кроссовки.

— Твою ма-а-ать, — произношу на выдохе. — Анатолий!!!

Собака на мой отчаянный призыв не выходит, в квартире тишина. Я медленно свирепею.

Разуваюсь и иду по цепочке кусочков ткани и резины, как Гензель по хлебным крошкам. Ударив ладонью по выключателю в спальне, вижу пса на кровати. И мало того, что он развалился прямо по центру, так это чудовище еще и реагирует вальяжно: щурясь от яркого света, медленно поднимает голову от недоеденной кроссовки.

— Пендос… — выдаю мрачно. — Как надавал бы по жопе!

Толик смотрит на меня незамутненно. Типа — а че разбудил-то? Я выдергиваю из-под его морды ботинок и легонько шлепаю им собаку по бедру. Толя отвечает мне бесконечной обидой во взгляде.

Я говорю строго:

— Так делать нельзя. Фу! Знаешь хоть такие команды? Черт…

Анатолий собирает вместе бровки и несмело бьет хвостом по покрывалу. Я вздыхаю и провожаю ладонью по волосам в тупом бессилии. Присев рядом, треплю его по голове, щупаю мягкое, почти бархатное ухо.

Задаю вопрос в воздух:

— Вот и нахрен я на это подписался?

Потом поднимаюсь с постели и, сфоткав Толю, возвращаюсь в коридор, чтобы и там запечатлеть следы его преступления.

Потом иду на кухню и, не зажигая свет, достаю из холодильника минералку. Крышку на эмоциях швыряю в стену, но на этом моя истерика заканчивается. Пострадавшие кроссы были любимыми, конечно, но старыми, так что черт с ними.

С подоконника слышу недовольное «мяу» и наталкиваюсь на укоризненный кошачий взгляд.

— Ладно, — развожу руками, — я его сюда привел. Но ты тоже хорош! Не мог как-то остановить Толика?

Кот смотрит на меня с таким выражением, что я четко понимаю: в эту секунду он посылает меня на хрен.

Я бормочу:

— Собрал компанию… Высокомерный абьюзер и дурак с СДВГ. Ладно, Фелпс, он здесь всего на пару дней. Потерпим?

Присаживаюсь за стол и, открыв мессенджер, собираюсь отправить фото Полине, чтобы знала, чего мне стоит ее пес. Но, резко передумав, скидываю совсем другому человеку. Той, чей номер пришлось практически добывать. Я по факту еще не сделал ничего значимого, но все равно есть приятное ощущение, что я этот телефон заслужил.

Ответа нет долгих семь минут, хотя сообщение Ника читает сразу же. И я снова ловлю ощущение, что мне интересно. Практически азартно. А потом я наконец вижу, что она печатает.

— Как там Анатолий? — спрашивает мама, пока я ем.

Качаю головой и тяжело вздыхаю, пока рот занят внушительным куском мяса. Она смеется и замечает:

— Ну ладно тебе. Разве все так плохо?

— Чудовищно.

— Леша, это собака из приюта, вангую, что он добрый и дурной.

— Он сожрал мои кроссы!

Мама почему-то не выказывает сочувствие, а давится заразительным тонким хихиканием. Прикрывает глаза ладонью в попытке успокоиться, но это не помогает, и она срывается на хохот.

Сдавленно сообщает:

— Боже, какая ошибка. Где ты его закопал?

— Нигде, — ворчу, отправляя в рот очередную ложку борща. — Помилован.

— Предъявишь Полинке счет? Вряд ли у нее остались накопления, учитывая эти ее путешествия.

В последнем предложении отчетливо слышу неодобрение и думаю о том, что, если бы моя мама узнала о том, куда в действительности уезжает Моргунова, закопали бы уже ее, а не Толика.

Я отмахиваюсь:

— Не, просто заставлю ее быть моим должником до конца жизни.

— Справедливо. Будешь еще суп?

— Наелся, мам. Спасибо.

Вытираю губы тыльной стороной ладони и двигаю пустую тарелку от себя. Телефон на столе рядом с рукой коротко вибрирует, и я сразу хватаю его, тут же расплываясь в ухмылке. Последние два дня маленькая засранка Ника выдает ответы через значительные паузы. Вчера это было вынужденно из-за работы, сегодня — видимо, просто из вредности. Но мне очень заходит. Чувствую себя изголодавшимся.

Несмотря на то, что я сегодня работаю не с открытия бассейна, под конец дня все равно ломит грудную клетку, потому что было много малышей, а кожу неприятно стянуло. Стараясь не думать о раздражающем зуде по всему телу, я концентрируюсь на программе тренировок и на детских улыбках. Это помогает.

А когда я краем глаза замечаю, как открывается дверь в раздевалку, и поднимаю голову, пересекаясь взглядом с Никой, меня и вовсе отпускает.

Пряча улыбку, я отворачиваюсь вместе с трехлетней девчушкой на руках. Плавно направляю ее за последней игрушкой на дне и внимательно слежу за тем, как она выныривает уже с трофеем, чтобы набрать воздуха.

Дорабатываю последние минуты и передаю девочку отцу. Только тогда позволяю себе переключиться на то, чего ждал несколько дней.

Сначала улыбаюсь Никите и коротко киваю ему. А потом кладу локти на бортик и смотрю на его сестру. За секунду успеваю изучить все. Темные густые волосы собраны в высокий хвост, хитрые зеленые глаза смотрят на меня с привычным вызовом. В крыле носа, который очаровательно вздернут наверх, блестит тонкое колечко. Но больше всего мне нравятся ее губы. Уголки анатомически опущены вниз, как будто бы эта девочка всегда грустит, но верхняя… посередине, прямо под аркой купидона, заметно выдается вперед. Зачем еще, если не для поцелуя? Как будто бы извечное приглашение.

А когда мой взгляд опускается к надписи на футболке Добронравовой, я приглушенно хмыкаю.

И говорю:

— Ну привет.

— Здравствуйте, — произносит подчеркнуто вежливо и опускает ресницы.

Но озорную улыбку Нике скрыть не удается. Вкупе с тем, что прямо у нее на груди на черной ткани написано «бесишь.» — выглядит как провокация. Она вся — чистой воды провокация.

Ладно… Давай поиграем.

Мне по работе часто приходится заставлять детей переключаться, так что я и сам делаю это с легкостью. Подаю руку Никите, который в воду спускается с легкой опаской. Всего второе занятие, тяжело парню.

Говорю:

— Пойдем разомнемся.

— Давай! — отзывается бодро, но за мою шею цепляется так сильно, что забившиеся мышцы отзываются болью.

Следующие сорок пять минут я думаю только о плане тренировки. Пока в приоритете только адаптация, игровая форма всех упражнений и мотивация. Ни о какой правильной технике, конечно, речи не идет. Но это пока.

Не знаю, как именно живет эта парочка, но стальной характер обоих для меня очевиден. Так что Никита сможет научиться абсолютно всему, если только посчитает, что это ему нужно.

Последние минуты отдаю под конкретное хулиганство. Мы брызгаемся, прикалываемся друг над другом, мальчишка искренне хохочет, когда я надеваю детские очки для плавания розового цвета.

Я карикатурно надуваю губы, уточняю:

— Что? Я сделал что-то смешное?

Он ржет, аж заливается, лежа на поверхности воды на небольшом плотике. Я хватаюсь за край и страшным голосом выдаю:

— Землетрясение! Всем пристегнуть ремни, мы плывем на соседний остров!

Катаю пацана, а, бросив взгляд на часы, замечаю, что время кончилось, а Ника подглядывает за нами, стоя в дверном проеме. Я вижу только часть ее лица, но на нем странное выражение. Не умиление, как можно было бы подумать. Вернее, не только. Оно в значительной степени замешано с болью. Такой яркой, что я даже сбиваюсь.

Улыбка слетает с моего лица, и я говорю:

— Никит, заканчиваем.

— Уже? — спрашивает удивленно.

— В следующий раз продолжим. — Потом наклоняюсь к пацану и шепчу: — Если будешь переодеваться помедленнее, я вас домой подвезу. Хочешь?

Он кивает с серьезной мордашкой и шепчет в ответ:

— Хочу. Понял.

Страхую ребенка, пока он карабкается по лестнице, потом адресую Добронравовой прямой взгляд. Она свой — отводит в сторону. Кутает брата в полотенце, спрашивает с искусственным весельем в голосе:

— Как все прошло, Ник?

А я, хоть и заручился некоторой поддержкой младшего Добронравова, все же предпочитаю проговаривать все прямо. Поэтому спрашиваю:

— Ника, все в силе? Встретимся у выхода?

— Вам не запрещено? — интересуется она, наконец глядя мне в глаза.

— Подвозить симпатичных девушек? Вроде бы нет.

— Флиртовать с родителями.

— О-о-о, — тяну со значением, — это запрещено под страхом смерти! Особенно с отцами.

Прыснув от неожиданности, Ника смеется. Уходит в раздевалку вслед за братом, но через плечо все же бросает:

— Да. Все в силе.

Ухмыляюсь. Еще шажочек, уже неплохо. Хвалю себя мысленно: молодец, Леша, такими темпами и поцеловать ее получится… может быть, даже в этом календарном году.

Сосредоточенно и быстро закрываю смену. Привожу в порядок зону бассейна и выключаю там свет. В тренерской с наслаждением смываю с кожи хлор. В первую неделю этот запах триггерил жестко. Я бы даже сказал — жестоко. Напоминал о спортивном прошлом.

Сейчас, когда фокусируюсь на том, что у выхода меня будет ждать необычная девочка Ника, вообще на воспоминания ровно.

Младший Добронравов мое наставление выполняет, очевидно, даже слишком тщательно. Потому что я успеваю полностью собраться, перекинуться парой фраз на прощание с Катей, нашим админом, и выйти на улицу, где никого нет.

Решил бы, что Ника передумала и сбежала, но я, как человек конкретный и не особо застенчивый, уже спросил у администратора, где мой последний клиент.

— Просто ужас, — доносится до меня, когда кидаю спортивную сумку в багажник. — Еще медленнее нельзя было?

— Ты сама сказала: нельзя с мокрой головой на улицу!

— Боже… Ты за это время еще три головы мог высушить!

— Эй, — окликаю со смешком, и они синхронно поворачиваются ко мне. — Объявите перемирие?

Никита радостно несется к машине и на ходу вопит:

— Конечно! А можно мне вперед?!

— Нет, — отвечаем с его сестрой в один голос.

— Блин. Ну ладно.

Пока я захлопываю за пацаном дверь, Ника, чуть помедлив, все же занимает переднее пассажирское. И до самого дома едет молча, как будто сама не рада тому, что согласилась. Болтает за нас всех ее брат. Про тренировку, про знаки на дороге, про соседние машины и курьера на велосипеде, про то, что у него «съежились» пальцы и что все пацаны в школе выкусят, когда увидят, как он ныряет.

Действует, честно говоря, успокаивающе. Я внимательно слушаю, посмеиваюсь над детской непосредственностью и над тем, как сосредоточенно он цокает языком, когда подбирает нужное слово.

А потом паркуюсь у подъезда и спрашиваю:

— Никит, ты сам домой поднимешься? Я бы с твоей сестрой поболтал… недолго.

— А то! Я вообще сам могу везде ходить.

Сует маленькую ладошку между кресел, которую я с самым серьезным видом пожимаю, а потом смотрю, как бежит к дому, и рюкзак с вещами бьет его по спине каждый раз, когда мальчишка подпрыгивает.

— Не против? — интересуюсь, поворачиваясь к Добронравовой.

Когда Ника смотрит на меня исподлобья, кожа начинает чесаться уже не от хлорки. Я этого момента несколько дней ждал. И вот она, сидит рядом, пахнет вкусно, глядит, правда, осуждающе, но это фигня, справимся.

— Ты перепутал порядок. Сначала спрашиваешь меня, не против ли я. И только потом — выпроваживаешь моего брата.

— Точно. Я запомню. Так что?

— Что?

— Ты не против? — Приподнимаю брови.

— Черт, Погодин, я уже потеряла нить, — бормочет Ника.

Разворачиваясь всем корпусом, принимаюсь разглядывать девушку. Своего интереса не скрываю, и она, кажется, этим немного смущена.

— Классная футболка, — замечаю иронично, хоть сейчас надписи и не видно под курткой.

Добронравова дергает уголком губ и пожимает плечами.

Произносит будто бы безразлично:

— Я не выбирала. Взяла первое, что попалось под руку.

— Ты мне нравишься, — повторяю в очередной раз. — Пойдем на свидание?

От резкой смены темы она замолкает. Мне предвкушение кровь греет, влечение к ней такое осязаемое, что я уверен, Ника тоже его чувствует. Но как бы мне ни хотелось коснуться хотя бы кончиков темных волос, мои руки остаются неподвижными.

Смотри, девочка, со мной безопасно.

Но она, кажется, не верит.

Ника

— Лейтенант Котов! — кричу с порога. — Приехала та, кто тебя раздражает, но все же кормит и гладит!

Пока разуваюсь, вижу, как в коридор выходит пушистый полосатый кот, который одаривает меня уничижительным взглядом.

Бормочу:

— Никогда такого не было, и вот опять…

Присаживаюсь около животного и по обыкновению протягиваю ему руку, чтобы дать возможность обнюхать, и только потом аккуратно глажу мягкий лоб. И хоть он всегда смотрит на меня неодобрительно, на ласку реагирует мурчанием.

— Вот так, да? Даже угрюмые недотроги любят, когда их чешут за ушком?

Котов мне не сильно доверяет, но он, видимо, и правда тяжело переносит одиночество. Так что на кухню идет за мной след в след, изредка припадая пушистым боком к моим ногам. Наполняю миски, меняю воду, выдаю вкусняшки из специального пакетика. Потом мы садимся рядом, прямо на пол, и я старательно и ответственно глажу кота, а он бесконечно мурчит.

Я говорю:

— Полина завтра уже вернется, не сердись. Мамка будет дома, и жизнь вернется в привычное русло. Честно говоря, даже завидую тебе, злюка. Я бы тоже хотела…

И вдруг слышу, как в замке проворачивается ключ. Я резко подрываюсь на ноги, хватаю кота и прижимаю его к груди. Кто это? Моргунова вернулась раньше времени?

Не успев подумать, хватаю со стелишницы вилку, которой доставала остатки корма из пачки.

Такой меня и видит Алексей Погодин. В одной руке полосатый Лейтенант Котов, в другой — холодное оружие.

Замерев на пороге, Леша таращится на меня пару мгновений, а потом начинает ржать. Делает это так же искренне, как тогда, около универа. Должна признать, звук безумно заразительный, и я тоже выдаю несколько смешков, хотя и стараюсь их сдерживать.

— Даже не знаю, — тянет он, отсмеявшись, — что из этого опаснее.

— Они работают в тандеме, — поясняю, торопливо откладывая столовый прибор.

— Сначала кидаешь кота, чтобы отвлечь внимание, а потом протыкаешь вилкой сердце?

Интересуюсь саркастично:

— У тебя оно есть?

Погодин усмехается, а потом разводит полы пуховика в стороны, чтобы продемонстрировать натянувшуюся на грудных мышцах ткань футболки.

Говорит тихо, чуть с хрипотцой:

— Прямо тут.

Сглатывая, я неосознанно облизываю губы, и это движение не укрывается от пристального взгляда Леши. Я снова ощущаю притяжение между нами так ярко, как будто бы его можно физически потрогать. Хотя я бы, конечно, с большим удовольствием потрогала самого Погодина. Боже, о чем я только думаю…

Ситуацию спасает кот. Лейтенант начинает выворачиваться из моих рук, и я опускаю его на пол, чтобы следом отмахнуться от тренера:

— Блин, Леш, не докапывайся. Я среагировала на автомате.

— Забавные у тебя заводские настройки. Мне бы не пришло в голову угрожать человеку вилкой.

Фыркнув, качаю головой и скрещиваю на груди руки. Спрашиваю с вызовом:

— И как ты здесь оказался?

— У меня есть ключи, — поднимает ладонь в воздух, чтобы продемонстрировать связку.

— Перефразирую: зачем ты приехал сейчас?

— Поля сказала, что у Толи где-то здесь есть любимый мяч, который она забыла положить. — Демонстративно оглядывается вокруг себя. — Я просто пришел за собачьей игрушкой.

— Да? — интересуюсь с энтузиазмом. — Серьезно? В последний день?

Леша смеется. Руки сует в карманы и пожимает плечами. Произносит иронично:

— Да, Анатолий так страдает без своего любимого мячика. Не спит, не ест. Во всяком случае ничего, кроме моих кроссовок.

— Какой же ты врун, — улыбаюсь, кажется, почти ласково.

— Просто пытаюсь всеми доступными методами заполучить свое законное свидание.

— Законное?

— Почти уверен, что я честно его заработал.

Опираясь ладонью на столешницу, я молчу. Мы все еще стоим достаточно далеко друг от друга: я в кухне, он в коридоре. Леша не торопит меня с ответом и не приближается физически, за что я безмерно ему благодарна. Потому что, несмотря на его настойчивость, у меня все равно нет ощущения давления.

И я пользуюсь этой тишиной, чтобы попытаться разложить в голове все по полочкам. Он мне нравится, нет смысла даже обсуждать это с самой собой. Меня немного волнует его бэкграунд, и чуть больше тревожит мнение Полины, с которой я хочу остаться в хороших отношениях.

Но основная причина, по которой я до сих пор не согласилась на свидание: мне просто страшно. Возможно ли быть с человеком в отношениях и держать его на расстоянии от собственной семьи? Может быть, мне как раз следовало согласиться на что-то более легкое? Или вообще держаться подальше?

— Ника, — зовет Погодин тихо и разводит руки в стороны, как будто демонстрирует то, что безоружен. — Просто сходим поужинать.

— Просто? — зачем-то уточняю, тем не менее не скрывая улыбки.

— Ну-у-у… — Одна его рука поддерживает другую, пока указательный и большой палец гладят подбородок в задумчивом жесте. — Мы будем флиртовать. По крайней мере я — точно. Скорее всего, много смеяться, потому что нам вместе весело, даже не пытайся спорить. Можем одеться красиво и заявиться в рестик, а можем быть в удобном и прийти в какой-нибудь ирландский паб, где всегда очень плохое освещение.

Заслушавшись, я не сразу понимаю, что Леша начинает двигаться. Очень аккуратно и плавно он идет в мою сторону, продолжая рассказывать:

— Честно говоря, ничего не имею против полумрака в баре. Тогда, может быть, ты забудешься и позволишь взять тебя за руку.

Оказавшись рядом, Погодин касается кончиками пальцев моей кисти, но тут же их убирает.

Говорит:

— Потом я тебя провожу и, конечно, попытаюсь поцеловать, потому что буду думать об этом весь вечер.

Как загипнотизированная, я пялюсь в его карие глаза. Позволяю ему поднять руку и коснуться подушечкой большого пальца моих губ. Впрочем, он снова тут же отстраняется.

Добавляет:

— Разумеется, я не буду настаивать, если ты не захочешь. И напишу тебе сразу, как ты закроешь за собой дверь квартиры, потому что ты меня зацепила, Ника. Так что это просто свидание, но в то же время… не просто.

Пока я обескураженно молчу, Леша добивает:

— Я не могу тебя заставить, но очень бы хотел, чтобы ты согласилась. Так что решай.

У меня в груди все полыхает. Предвкушение, возбуждение, почти нездоровое желание. Но мне не в первый раз в жизни приходится держать лицо, уж в этом я профессионал.

Так что, откашлявшись, произношу:

— Посмотрим. Сначала сделаем одно дело, сходишь со мной?

Погодин поначалу молчит. Возможно, удивлен тем, что я не горю желанием отдаться ему прямо тут сию же секунду. Наверное, на большинство девушек он именно так влияет, учитывая все эти мимолетные, но точные касания.

Хотя, признаться честно, что-то подобное я действительно испытываю, но ни за что не позволю ему это понять. Этот парень и так слишком уверен в себе.

Леша склоняет голову на бок и спрашивает:

— Какое?

— Доброе. Умеешь такое?

Хмыкает:

— Удивишься, когда узнаешь, сколько всего я умею.

Уголки моих губ ползут вверх. До чего же притягательный самоуверенный засранец! Но сопротивляться его обаянию очень сложно, это я признаю.

На всякий случай отшагиваю назад, мы и так слишком близко друг к другу стоим, это заволакивает туманом мой мозг.

Произношу мягко:

— Буду рада удивиться, Алексей.

Фыркнув, он тоже улыбается, смотрит на меня из-под ресниц. Мне вдруг приходит в голову, что мы играем. И Погодин видит в этом гораздо больший кайф, чем может показаться.

Тогда я подмигиваю ему и обхожу тренера, на ходу коснувшись его руки костяшками пальцев. Слышу, как усмехается за моей спиной.

Может быть, это немного опрометчиво: ну… вот так откровенно забавляться. Когда мы вдвоем в квартире, а я очевидно слабее физически. Но мне хочется верить, что Полина была права в том, что ее племянник — хороший парень. Я и сама так чувствую. Он настойчив, но не опасен.

И только потом я пойму, что здесь ошиблась. Мужчина может быть опасен не только когда речь идет о грубой силе. И что нам обоим стоило лучше оценивать риски.

Молча мы обуваемся и выходим из квартиры. Погодин посмеивается над тем, насколько сосредоточенно я закрываю дверь и после дважды дергаю ручку, чтобы удостовериться.

Я поправляю на плече лямку рюкзака и замечаю, как внимательно следит за этим Леша.

Когда мы выходим из подъезда, спрашивает:

— Тяжелый? Помочь?

— Не сахарная, — сообщаю с достоинством.

— Это не ответ на вопрос.

— Снова предлагаешь помощь?

— Не понимаю, что тебя каждый раз удивляет. Так сложно ее принимать?

Поджав губы, оставляю вопрос без ответа. Не признаваться же, что Погодин, сам того не зная, попал в какую-то болевую точку. Я не принимаю помощь по двум причинам. Первая: это может быть небезопасно. Вторая: я не знаю, как это делается.

— Нам сюда, — говорю, кивая за угол дома.

И Леша послушно идет за мной, хотя я-то сама не уверена в том, что делаю. Мое смущение возрастает, когда я вижу закрытое окно там, где в прошлый раз торчала седая голова. Я надеялась, что Василий будет на посту, это бы значительно облегчило задачу, в успехе которой я вообще не уверена.

Пока пялюсь на задернутые занавески за стеклом, Погодин уточняет:

— Мы пришли грабить квартиру?

— Да, — бормочу отстраненно, — я разбиваю окно, а ты лезешь внутрь.

Наклонившись, внимательно изучаю землю и подбираю несколько маленьких камушков. Поколебавшись, кидаю один так, чтобы он легонько стукнул, но ни в коем случае не навредил.

— Этим ты вряд ли разобьешь, — замечает Леша.

Не понимает, что я делаю, но наблюдает тем не менее с откровенным любопытством. Я стараюсь не подавать вида, что мне страшно неловко. Кидаю еще три камушка прежде, чем занавески начинают колыхаться. Внутренне ликую, когда дед Вася распахивает окно и восклицает:

— Вот так сюрприз!

Навалившись грудью на подоконник, выглядывает на улицу и внимательно изучает нас.

Спрашивает:

— Сигареты принесла?

— Нет, принесла кое-что получше.

Снимаю с плеча рюкзак, достаю оттуда пакет с фруктами и слойки, которые пекут недалеко от моего дома, они божественные на вкус.

Василий прищуривается, пристально изучая мое лицо. Кажется, что вот-вот пойдет за очками, чтобы прочитать меня еще внимательнее. Чувствую себя дурочкой, застыв с подарком в протянутой руке.

На помощь приходит Погодин, подхватывая пакет.

За счет роста может поднять его выше, и вдруг произносит:

— Отец, ну че, берем, нет?

Его голос звучит достаточно жестко, но дед почему-то наоборот начинает улыбаться. Протягивает руку и тянет ношу на себя. Затаскивая на подоконник, говорит:

— Ну ничего себе. Во даете! Хотя так-то продукты у меня есть.

— Просто скажи «спасибо», — хмыкнув, выдает Погодин.

Бросив на него взгляд, замечаю какое-то жесткое выражение. Все черты лица как будто становятся острее, а взгляд — темнее. От Леши несет агрессией, и это сбивает меня с толку. Не понимаю, что могло его разозлить.

Но деда Васю смутить не так просто. Он улыбается и говорит одобрительно:

— Воин. Из-за него, что ль, плакала?

От возмущения почти задыхаюсь. Глаза округляются, а голос становится непривычно тонким, когда выкрикиваю:

— Я не плакала!

— Ладно-ладно, — тормозит меня Василий примирительным тоном. — Спасибо. Как, кстати, тебя зовут?

— Они еще и не знакомы, — бормочет себе под нос Погодин.

Бросив на него осуждающий взгляд, отвечаю:

— Ника.

— Богиня победы. Ни дать, ни взять. А за себя поди сражаться не умеешь.

— Чего это? — переспрашиваю. — Умею.

— Это за других. А себя не жалеешь. Сигареты купишь?

От резкой смены темы я вдруг начинаю смеяться. Качаю головой и говорю:

— Не, придется поискать другого курьера. Ну, мы пойдем. До свидания.

Закидываю на плечо рюкзак, иду в сторону двора и слышу, как мне в спину летит:

— Принципиальная! Ты улыбки посчитала?

Мне снова становится смешно, и я улыбаюсь во весь рот. Накрывает теплым непривычным ощущением, что я только что пообщалась с несносным родственником, которого я люблю несмотря на то, что он меня донимает. Было бы здорово иметь большую семью, где все друг о друге заботится, но в конечном счете глупо переживать о том, чего не случилось. Впрочем, иногда не стоит переживать и о том, что уже произошло.

— Ник, — Леша берет меня за локоть, и я выныриваю из омута собственных мыслей.

— А?

— Кто это?

— Дедушка Вася.

— Он видел, как ты плачешь? Не очень понял.

— Нет, — с улыбкой качаю головой, — ему показалось. Просто забавный персонаж. Я купила ему сигареты, и мне стало стыдно. Решила загладить.

Тренер тянет меня в сторону и говорит:

— Ты ведь на учебу? Я отвезу.

— Погодин, — возмущаюсь наигранно, — ты можешь хотя бы спрашивать? Предложи, не ставь меня перед фактом.

Леша, кажется, чуть расслабившись, издает смешок и сообщает:

— Не в моем характере.

— Ну-у-у… — бормочу, — тогда придется поменяться.

— Ради тебя?

— А ты бы не смог?

Задав вопрос, внимательно слежу за его лицом, которое, как и всегда, остается бесстрастным. Он так редко демонстрирует искренние эмоции, что меня неосознанно тянет к тому, чтобы достать из него какие-то яркие реакции.

Погодин вынимает из кармана брелок, нажимает на кнопку, и его машина приветливо мигает фарами.

На каком-то чистом автоматизме я подхожу к переднему пассажирскому и успеваю сесть прежде, чем понимаю, что именно сделала.

— Вот видишь, — самодовольно замечает Леша, усаживаясь за руль. — Работает же. Зачем меняться?

Офигев от наглости, я тяну на себя ручку двери, но за долю секунды до этого срабатывает блокировка.

Погодин улыбается широко, и на этот раз мне уже не кажется, что это его простит. Скорее, делает чуть моложе. И добавляет какое-то бесхитростное выражение.

Он говорит:

— Не бойся, пожалуйста. Когда ставлю тебя перед фактом, ты возмущаешься. А если прдлагаю, отказываешься. Ну и какие у меня варианты? Могу выпустить, но я бы хотел тебя подвезти. Тебе удобно, а мне приятно, согласна?

— Прям приятно? — уточняю иронично.

— О, поверь мне! — восклицает, дернув бровью. — Безу-у-умно приятно.

В замкнутом пространстве наше притяжение снова становится очевидным и неудобным. Мне восемнадцать, у меня мало опыта в отношениях, я дока только в том, чтобы скрывать свои реальные эмоции.

Снова слышу характерный щелчок, но не двигаюсь с места.

Леша произносит тихо:

— Я не держу. Но все еще надеюсь на свидание.

Замерев на пару секунд, я все же принимаю решение. Хватаюсь за ремень и пристегиваюсь.

Говорю:

— Подвези, а там посмотрим.

— Нравится проверять на прочность? — усмехается. — Вопросов нет.

Мягко трогается с места и едет в сторону универа. Я же стараюсь тихо и незаметно выдохнуть. Мы же друг другу нравимся, разве не логично сходить с ним куда-нибудь? Это ни к чему не обязывает. Просто не буду рассказывать ему о своей семье, вот и все.

Погодин включает музыку, которая идет фоном, пока я пытаюсь причесать собственные мысли. А потом замечаю, как он прибавляет громкость на максимум. В колонках долбит: «бэй, я не могу спать, до потери пульса не дают покоя чувства, но я не хочу stop».

Леша

— Анатолий! — зову, повысив голос. — Если ты занимаешься какой-то непотребной фигней, то лучше тебе прекратить! Я дома.

Вешаю ключи на крючок и разуваюсь. Кроссы сразу же убираю в шкаф. На эти несколько дней мне пришлось спрятать все, что не приколочено, чтобы бешеная псина больше ничего не сожрала.

В коридор, естественно, никто не выходит. Ни мой высокомерный кот, ни припсихованный Толик.

Заглянув в спальню, вижу последнего на своей кровати. Спит, даже ухом не ведет. Я врубаю свет, на который пес тоже не реагирует, и делаю фото.

Тут же скидываю Нике.

Именно поэтому я игнорирую обеих. Просто выключаю телефон, достаю рецептурные таблетки, которые остались у меня с тех пор, как я проходил терапию и даже несколько раз наведался к психиатру. Принимаю сразу две: мне нужно уснуть, причем как можно скорее. Завтра все будет проще, я точно это знаю, а сейчас мне необходимо просто не наделать глупостей.

Через какое-то время, уже сквозь дрему, я чувствую, как на кровать забирается Толик. Вытягивается рядом, привалившись спиной к моему боку и сладко вздыхает. Мне становится смешно, но рассмеяться я не успеваю, проваливаюсь в яму.

Проблема этих препаратов в том, что в сон они забирают быстро, но часто приводят с собой кошмары.

Я вижу нашу с Яной квартиру. Там все так же, как я и запомнил в последний раз. Матрас на полу, застеленный веселеньким пушистым пледом. Большой разлапистый цветок в напольном горшке, который был тут до нас. И повсюду маленькие огоньки, задорные гирлянды, наивная попытка создать уют в комнате, где краска отходит от стен хлопьями.

Я здесь быть не хочу, потому что это место сожрало меня подчистую. Я здесь прошел такой хреновый путь от счастья к полному уничтожению собственной личности, что мне противно просто видеть все это снова.

Хочу сбежать, но ноги неподъемные, я едва могу их переставлять. Пространство расширяется, вытягивается, а дверь становится все дальше. Я помню, как уходил чуть больше года назад, тогда шаги давались мне гораздо проще физически. А вот ужас я испытывал похожий.

Точно знаю — нужно сделать это, пока она не вернулась. Пока не начала уговаривать, плакать, клясться. Пока не прижалась крепко стройным телом, не скользнула рукой в штаны. Пока не выманила наружу всех моих чертей. Пока не случилось дикого секса на этом проклятом матрасе.

А завтра все по-новой. Все та же круговерть стагнации, морального разложения, эмоциональных качелей до блевоты и ненависти.

Спасает меня Анатолий. Почему-то проснувшись, он принимается вылизывать мое лицо так тщательно, что мне приходится обтереть его слюни одеялом.

— Толик… — еле ворочаю непослушным языком. — Скотина такая… иди сюда, поцелую.

Подтянув пса к себе, тычусь носом в его морду и снова вырубаюсь, но на этот раз — без сновидений.

Глаза удается открыть только к обеду. За окном — беспросветная серость, в голове — штиль, у меня на груди — собачья морда.

— Что бы ни случилось ночью, — бормочу, отпихивая Анатолия, — я сделаю вид, что ничего не было.

Он ворчит, смотрит на меня осуждающе. Впрочем, имеет полное право.

Я же даю себе пару минут на то, чтобы осознать то, что случилось. Вроде бы соблазна сорваться не было, но то, что я сэмоционировал — очевидно. Непозволительная слабость для той версии меня, которой, как я думал, сейчас являюсь.

Последний раз Яна пыталась найти меня полгода назад, я не ожидал… что она снова объявится.

Закрыв лицо ладонями, я мычу в собственные руки, под конец срываясь на крик. Это нехитрое действие приносит мне колоссальное облегчение, и я наконец поднимаюсь с кровати. Первым делом включаю телефон и пишу своему психотерапевту.

Ника

Убедившись, что ауди Погодина скрылась из поля зрения, я дворами бегу туда, где в прошлый раз оставила машину. Поплотнее запахиваю куртку и накидываю на голову капюшон, потому что погода сегодня просто отвратительная. Холодный уже как будто по-зимнему ветер и мелкий дождь, от которого никуда не скрыться, он не просто льется с неба, он везде. Уже через десять минут я добираюсь до соседнего микрорайона и сажусь за руль наших жигулей. Кинув рюкзак на пассажирское, я замираю на несколько мгновений, прикрыв глаза. Из-за отсутствия ветра тут значительно теплее, а еще пахнет так привычно: старой обивкой и сигаретами. Открываю глаза и кладу руки на руль, сжимая оплетку. Интересное ощущение. Почему-то значимое.

Шмыгая носом и то и дело передергивая плечами от холода, я приступаю к тому, что не очень люблю. Проговаривая про себя последовательность действий, старательно выполняю каждое из них, надеясь на то, что сегодня этот жигуль сможет завестись. Думаю: если бы эта старушка знала Погодина, завелась бы с полоборота. Хмыкнув над собственной шуткой, поворачиваю ключ и, затаив дыхание, слушаю, как под капотом что-то крутит натужно, но не заводится.

— Давай, милая… — бормочу.

Потом наконец слышу звук, который ласкает уши. Наша пташка еще на ходу!

Аккуратно вытягиваю подсос, ухватившись пальцами за округлую ручку. Даю машине прогреться, сама внимательно наблюдая за улицей.

В половину третьего и тем более в такую погоду тут нет никого. Так что я аккуратно выезжаю со двора и направляюсь ближе к дому. Нервничаю, конечно, как и каждый раз за рулем. Вдруг машина заглохнет, вдруг я буду недостаточно аккуратна и зацеплю чужую тачку, вдруг откуда-нибудь вынырнет машина росгвардии? Водить я умею, но прав у меня нет, это все может обернуться большими проблемами.

Я так далеко поставила ее в прошлый раз, что сегодня есть большой соблазн запарковаться где-то максимально близко от нашего дома. Сегодня можно.

Тем более, если выпадет снег, смогу добежать, чтобы ее почистить.

Так я и делаю. Доезжаю до соседнего двора, но, не найдя там ни одного свободного места, принимаю решение встать с другой стороны нашего дома около нежилого технического здания. Там есть два места, одно из которых сегодня очень удачно пустует. Простите, ребята, я займу его на ближайшие пару недель.

Паркуюсь как по учебнику: идеально ровно. Наверное, даже отцу бы понравилось. И, тщательно изучив улицу на предмет случайных прохожих, выбираюсь из машины, чтобы запереть ее и припустить в сторону своего подъезда.

Меня, конечно, гнетет легкая тревога за то, что вездесущая Ольга Павловна заметит наши жигули и начнет задавать вопросы, но я себя одергиваю. Они и раньше там стояли, и все было в порядке. А даже если старшая по подъезду явится с допросом, скажу, что мама пользуется тачкой, это будет мне только на руку.

Господи, вот бы продать их когда-нибудь! Даже если много не выручу, это все равно поможет финансово и к тому же избавит от еще одной галочки в списке задач. Но я пока не придумала, как именно это можно сделать, поэтому и шкерюсь по разным дворам, чтобы машину не утилизировали, как бесхозную.

Домой захожу очень тихо, рассчитывая на то, что все спят. Но меня встречает зажженный свет во всех помещениях и какой-то шум из комнаты мамы.

Убедившись, что Никита, тихонько посапывая, дрыхнет на верхнем ярусе нашей кровати, я притворяю дверь нашей спальни и иду на звук.

Застаю ее на полу в окружении фотоальбомов и старых фотографий, рассыпанных в беспорядке.

— Мам?

— Да? — отвечает, не оборачиваясь.

Тут же берет прозрачный пакет за дно и вываливает старые черно-белые снимки на линолеум.

Я тяну носом воздух. Пахнет пыльной бумагой. Пахнет дождем, потому что открыт балкон. И пахнет, конечно, перегаром. Таким, знаете, свеженьким, по которому можно понять, что выпил человек совсем недавно.

Спрашиваю:

— Что ты делаешь?

Мама наконец останавливается и, отдуваясь, упирается кулаками в бока. Нахмурившись, обозревает беспорядок, который устроила, и произносит недовольно:

— Никак не могу найти альбом с моря! Не помнишь, где он?

Она не успевает договорить, а на меня уже наваливается страшная усталость. Почему-то очень хорошо ощущаю собственное тело. Тяжелые веки, неподъемную грудную клетку, пудовые кисти рук. Каждая клетка моего организма, подчиняясь земному притяжению, отчаянно тянется вниз, как будто уговаривая меня сию же секунду опуститься на пол, чтобы прилечь. И просто отдохнуть.

— Нет, не помню, — произношу, едва разлепив губы.

— Там была такая хорошая… где вот… папа вас держит на руках двоих. На бицепсах, поняла? Как атлет. Смешная карточка, я подумала, что надо в рамку вставить.

Присаживаюсь рядом с ней и начинаю сгребать фотографии в кучу. Говорю:

— Да, классная. Сейчас просто поздно очень, давай я завтра помогу найти?

— А сколько сейчас? — хмурится беспомощно, повернувшись ко мне.

— Три часа ночи, мам. Спать пора.

— А ты чего подскочила?

Залипаю на ее чертах лица, которые тоже неумолимо клонятся к земле. В этом есть что-то сакральное, как мне кажется. Оттуда пришли, оттуда кормимся, туда и уйдем. И в минуты слабости нас беспощадно тянет все туда же, вниз.

Говорю:

— Я попить встала.

— А, ну хорошо, — кивает, снова окидывая мутным взглядом разбросанные снимки. — Завтра найдем?

— Найдем, мам.

Я помогаю ей подняться и подвожу к дивану, куда она с готовностью укладывается. Мне сердце щемит от того, насколько беспомощной выглядит сейчас моя мама. Как ребеночек. Протянув руку, я глажу ее по волосам, пока не слышу наконец равномерное дыхание человека в глубоком сне.

И, оставив балкон открытым, я накрываю ее одеялом до самого подбородка. А потом наскоро заталкиваю фотографии в выдвижной ящик стенного шкафа и иду на кухню.

Там на удивление чисто. Так бывает, когда мама еще не совсем пьяна, но тщательно скрывает следы преступления. Хмыкаю в голос. Хорошая новость на сегодня, разве это так уж мало?

И у меня появляется возможность вспомнить про наличие телефона в этой жизни. Я резво бегу в коридор, чтобы выдернуть смартфон из кармана куртки и увидеть рекордное количество сообщений от тренера Алексея. Несмотря на сложный вечер, мои губы растягиваются в улыбке от одного лишь предвкушения его букв. Понимаете? Его личных букв. Которые он перемешал, сложил в нужном порядке и отправил персонально мне.

Леша

До дома Полины мы едем молча. Кинув на нее взгляд в зеркало заднего вида, вижу, что насупилась. Тетушка, блин, моя. Они меня сегодня все на прочность проверяют, видимо.

Но я стараюсь на манипуляции не подкидываться. У меня все хорошо. Есть работа, скоро будет учеба. Психотерапевт, каждый разговор с которым закладывает очередной кирпич в фундамент моего нового самосознания. Девушка, которая искренне нравится. Семья, в конце концов, которая с ума меня сводит своим контролем и подозрениями, но хочется думать, что все это продиктовано искренней любовью.

Поэтому я прибавляю звук и принимаюсь беспечно подпевать:

— Хочется взять и поймать сразу всех золотых рыбок, хочется не совершать в жизни ни зла, ни ошибок…

Полина сзади выразительно фыркает, и я принимаюсь голосить еще громче:

— Поутру в поле роса, я люблю с тобой слушать песни, знаю, черная полоса — белой полосы предвестник!

Ника

— Шапку! — кричу, когда Никита уже выскакивает за порог.

— Ника-а-а, — тянет страдальчески.

— На улице холодно, не обсуждается.

— Я сам.

Уворачиваясь от моих рук, забирает шапку и водружает ее на голову. Мне хочется поправить ее, но я сдерживаюсь. Мой малыш уже очень взрослый, и он постоянно стремится это отстаивать, мне нужно позволить ему.

— Люблю тебя, — говорю ласково.

Брат закатывает глаза и несется к лифту. Улыбаюсь, когда он скрывается за поворотом, и я все-таки слышу тихое и ворчливое «и я тебя».

Возвращаюсь в нашу спальню и падаю на кровать. Кажется, мой ритм жизни и ночные переписки с Лешей — это большая нагрузка для организма. Хотя из ночных они уже превратились в круглосуточные. Мы как начали общаться сообщениями с того вечера, когда вместе принимали ванну, так до сих пор не остановились. Я ставлю на телефоне будильник, и он вибрирует в моих руках. Ничего не могу с собой поделать, уголки моих губ взлетают наверх, а сердце начинает биться часто и радостно. В груди теплеет от азарта и предвкушения.

Леша, как и обещал, привозит меня в ирландский паб. Тут приглушенное освещение и все столики отделены друг от друга перегородками из цветного стекла. Атмосфера уютная и в некотором роде интимная. Хостес подводит нас к столу и, одарив вежливой улыбкой, испаряется максимально быстро. Наталья Стервовна меня бы за такое убила, она любит, чтобы гостю демонстрировали максимальное внимание и заботу уже с порога.

Я устраиваюсь на удобном диванчике, а Леша садится напротив.

Говорит:

— Это был сложный челлендж, но вот мы тут.

— И что скажешь? Ты из тех, кто теряет интерес, достигнув цели?

— Я из тех, кто ставит новые, — хмыкает, пристально глядя мне в глаза. — Думаешь, для меня одна встреча с тобой — это конечная точка?

— Не знаю. Ты мне скажи.

Дернув бровями, заявляет:

— Я знаю еще очень много вещей, которые мы могли бы сделать вместе.

— Например?

— М-м-м, — тянет задумчиво, наконец отрывая от меня взгляд, чтобы изучить меню. — Например, концерт. Пойдешь со мной на концерт?

— Какой?

— Позорище, — бросает коротко.

Я теряюсь, а Погодин снова смотрит на меня, и я отчетливо вижу смешинки в его карей радужке. Сам он, кажется, старается не рассмеяться.

Поясняет спокойно:

— Группа «Позорище». Классные молодые ребята, я знаю солиста. На следующей неделе они выступают в Москве первый раз. Должно получиться лампово и движово. Пойдешь?

— Не слышала о них.

— Я тебе скину. Почему-то мне кажется, что тебе зайдет.

Я ковыряю меню в том месте, где ламинация отошла от листа, и мучительно раздумываю. Он действительно настроен на отношения? Серьезно?

Повыше подняв подбородок, наконец сообщаю с вызовом:

— Посмотрим, как пройдет этот вечер.

— Еще один челлендж? — усмехается. — Ладно. Мне нравится. Что ты будешь?

Пока мы обсуждаем еду и напитки, делаем заказ и принимаемся разговаривать на дежурные и безопасные темы, меня наконец отпускает напряжение. Мы подкалываем друг друга, много смеемся и, кажется, находим общий язык.

И позже, когда мы оба уже сыты и расслаблены, решаюсь спросить:

— Расскажи о своей семье.

— Что тебя интересует?

— Не знаю. Все? — улыбаюсь.

Откидываясь на спинку дивана, Леша зеркалит мою мимику.

Говорит:

— Мы, вроде бы, обычные, но все же немного крейзи. Я один ребенок в семье, с отцом не общаюсь, хотя помню его хорошо. Он ушел, когда мне было восемь. Не знаю, может, спился окончательно, контактов нет никаких. Меня отчим воспитал, так что папой я его зову. У Полины и мамы моей большая разница в возрасте, сама знаешь. Бабушка у меня просветленная, она на Бали сейчас. Ретриты, серфинг, все дела.

— Серфинг? — переспрашиваю оторопело.

— Ей пятьдесят восемь, знаешь, какая активная?

Я хихикаю и качаю головой. Это так сильно отличается от того, к чему я привыкла, что я воспринимаю его слова скорее как байку, чем как реальную историю.

— Смейся-смейся, Добронравова, — говорит, подпирая подбородок ладонью. — Ты бы видела ее последнего бойфренда!

Округлив глаза, давлюсь смешком.

Уточняю:

— Бойфренда?

— Да, она тоже в разводе.

Леша отпивает свое пиво из бокала на ножке и спрашивает, прищурившись:

— А ты? Что насчет твоей семьи?

Я держу лицо. Конечно, я этого вопроса ждала, я к нему готовилась. Если уж быть совсем честной, я спросила Погодина о семье, чтобы получить от него встречный вопрос. Но в тот момент, когда сама буду готова.

Приподнимаю плечи в неопределенном жесте, изображаю скуку:

— Мы и вполовину не такие интересные, как вы. Живем втроем с мамой, больше у нас никого нет.

— А отец?

— Тоже ушел, — отвечаю уклончиво.

В конце концов он и правда однажды просто ушел. Все остальное я пока решаю оставить при себе. Если так случится, что мы с Лешей сблизимся… тогда, наверное, я расскажу, как все было. Но почему-то мне кажется, что это неподходящая история для первого свидания.

Леша

— И че прям, с мелкими работаешь? Прям с такими?

Артем расставляет ручищи в стороны, чтобы обозначить размер. Хмыкнув, я перегибаюсь через столик и сдвигаю его ладони ближе друг к другу.

Говорю:

— Вот с такими.

— Реально? Дети такого размера?

Рассмеявшись, падаю на свой стул и качаю головой. Резюмирую:

— Придурок.

— А че там это, — начинает Власов, карикатурно нахмурившись, будто усиленно припоминая, — твоя девушка?

— У меня нет девушки.

Подношу к губам кружку с кофе и делаю большой глоток, а поверх гляжу на друга. Темыч со своим лицом не справляется и демонстрируется выражение крайнего удивления. Я снова смеюсь.

— Спокуха, медведь, — произношу примирительно. — Просто мы еще не в отношениях.

Власов приподнимает брови и пялится на меня, явно ожидая пояснений.

Потом торопит, не выдерживая:

— Давай, Лех, рассказывай. Или на колени встать? Имей в виду, я еще с операции не восстановился.

— Ну, — пожимаю плечами, — тогда подождем.

— Собака какая… — бормочет друг, а потом вдруг добавляет безо всяких шуток, очень искренне: — мне правда интересно.

Мои губы растягивает шальная и совершенно счастливая улыбка. Вспоминаю наши с Никой поцелуи и переписку после. С горячей девочкой меня свела судьба, даже удивительно.

Говорю:

— Одно свидание было, Тем. Что тебе сказать?

— Что втюхался, например. Писец у тебя глаза пьяные!

— Здесь только кофе, — отшучиваюсь, приподнимая стакан.

Власов хмыкает, пальцем подбирает с тарелки крошки и отправляет их в рот.

Потом сообщает:

— Погодин, я буду рад как тварь, если это свидание приведет к каким-то классным отношениям или даже просто к парочке кайфовых недель. Но я нервничаю. Дай мне хоть что-нибудь, что меня успокоит.

Я вздыхаю и растираю лицо ладонями.

Произношу тихо:

— Я страшно задолбался, что все вокруг за меня переживают.

— Лех…

— Я знаю, что обосрался. Но Яны давно в моей жизни нет. И я очень стараюсь. Правда стараюсь, чтобы вернуть себя на правильные рельсы.

— Ты не прав, — выдает Власов хмуро. — Я тебя не проверяю, не контролирую, я в тебя верю, Леш. Просто, твою ж мать, расскажи мне про девушку, как другу. Как раньше.

У меня снова вырывается тяжелый глубокий вздох. Мы с Темой и правда делились многим. Но очевидно, что он лукавит, потому что спрашивает не «как раньше». Туда нам уже никогда не вернуться.

Закусив губу, какое-то время раздумываю, а потом открываю аватарку Добронравовой в мессенджере и демонстрирую другу.

Говорю:

— Это Ника. Пока выпрашивал у нее свидание, буквально из штанов выпрыгивал. Интересно мне с ней. Черт знает, может, потому что не дается так сразу.

— А когда даст?

— Я сказал «не дается».

— Да, я услышал, и вопрос остается прежним.

— Темча, — укоряю, блокируя экран, — не козли.

Прищурившись, друг ухмыляется. Спрашивает:

— А че такое?

— Да не про секс это. Хочу ее, конечно, адски, но… не знаю, она классная.

Власов улыбается и поднимает вверх руки, демонстрируя мне ладони.

Говорит:

— Понял. Ну, тогда я правда рад. В первую очередь за то, что ты не сдохнешь от зппп.

Я наклоняюсь и толкаю его в лоб. Артем хохочет и добавляет:

— Прости! Но я прав! Ты бы анализы хоть сдал перед тем, как к восемнадцатилетней девочке яйца катить.

— Я сдавал. И вообще-то предохранялся, — отзываюсь вяло.

— Она девственница?

— Тем!

— Что «Тем»? Она еще не в курсе твоего либидо, а я-то хорошо тебя знаю. Жаль, что никто не может ее предупредить.

— Да пошел ты…

Власов широко улыбается и взъерошивает ладонью темные волосы. Потом подается ко мне через стол и неловко касается моего плеча.

Говорит:

— Ладно, извини. Так она правда тебе нравится?

— Правда нравится.

— Ты разозлишься, но я должен спросить: она зависимая?

Я смотрю на фотографию, которую только что показывал другу. Красивая девочка Ника, иногда аж мышцы сводит от того, как хочется ее. Может, я вытянул счастливый билет? Ведь здесь не только физика, она и правда мне очень нравится. Шутит смешно и над моими шутками искренне смеется, рассказывает всегда интересно, заводит меня одним только взглядом. А переписки с ней — это отдельный вид удовольствия. Я в жизни ни с одной девушкой столько не трындел в сообщениях.

— Лех?

— А?

— Я вопрос задал.

— Ни пьянства, ни лудомании, — отвечаю грубовато. — На слово поверишь или анализы какие-то требуются?

Но друга мой тон не задевает. Он улыбается беспечно и говорит:

— Нет, анализы не нужны. Познакомишь нас?

— Темча, ты слышал? Одно свидание. Мы еще не в отношениях.

— Но ты хочешь?

— Я хочу.

Власов усмехается:

— Рад слышать. На мой день рождения ее приведешь?

Черт. Не сдержавшись, я морщусь, потому что забыл, что у Власова и правда скоро праздник. Кажется, знакомства действительно не избежать.

Отвечаю нехотя:

— Приведу.

— Супер.

— Хоть слово ей про Яну скажешь в своей манере, я тебя убью. И про мое либидо тоже. Понял?

— Понял. Я и не собирался.

Мой телефон вибрирует, и я сразу же хватаю его со стола, расплываясь в улыбке только от имени отправителя.

После позднего завтрака с Артемом в кафешке в центре, я еду на работу и следующие шесть часов не думаю ни о чем, кроме плана занятий. Я сегодня работаю неполную смену, но запись плотная, нет ни одного свободного окна, а дети все как на подбор непростые. Где-то ближе к концу прошу админа принести кофе и протеиновый батончик, чтобы дотянуть до вечера. Последние полтора часа — просто пытка. Ссать хочется нестерпимо, но выйти нет никакой возможности, и меня под ноль выматывает гиперактивный четырехлетка, а потом круглощекий младенец с коликами. Поэтому когда вижу через стекло свою любимицу Мию, выдыхаю с облегчением. Ей около трех с небольшим, но она такая сознательная, спокойная и старательная, что я просто обожаю эту девчонку. Тем более, что приводит ее всегда папа и никогда в наши занятия не вмешивается.

— Ты грустный, — сообщает Мия тихо, взяв меня ладошками за лицо.

— Думаешь?

— Думаю, да.

Провожаю взглядом спину ее отца и отвечаю:

— Я просто очень серьезный. Пойдем разминаться.

Кивнув, она погружается под воду и плывет к поручню. Поначалу руки и ноги действуют в полном рассинхроне, малышка болела и пропустила пару недель тренировок, но потом потихоньку вспоминает, как нужно двигаться.

И, схватившись маленькими пальчиками за металлическую рейку, Мия смотрит на меня через розовые плавательные очки и сообщает:

— Ты всегда серьезный. А сегодня грустный. Я расскажу, что нужно делать, когда тебе грустно.

— И что же? — интересуюсь, стараясь не рассмеяться.

— Сделать что-то приятное.

— Например?

— Например, съесть шоколадку, — взмахивает ладошкой, перечисляя, — посмотреть мультики, погладить кошку, обнять папу, нарядиться.

Я улыбаюсь, глядя на девочку в розовом купальнике и желтой шапочке. Кажется, в этом ряду отлично бы смотрелись такие варианты как: закончить смену, принять горячий душ и поехать на встречу с девушкой, которая очень нравится. Гораздо лучше мультиков. Но вслух я об этом, конечно, не говорю. Благодарю за совет и переключаю Мию на упражнения.

А через несколько часов уже сижу в своей ауди около кальянной, где работают Ника и моя тетя. Мероприятие сомнительное, и я знаю, что Добронравова переживает из-за того, как Полина может отреагировать на это, правда, не уверен, из-за чего конкретно. Моргунова уже успела как-то откомментировать наш взаимный интерес?

Время значительно переваливает за два часа ночи, и я напрягаюсь, потому что мне казалось, что обычно девчонки выходят раньше.

Когда дверь открывается, я вижу четверых человек. Медлю, изучая странную компанию и то, как какой-то парень обнимает Нику за плечи.

Однажды Толик нарявкал на какую-то овчарку на улице, и я помню, как поднялась шерсть у него на загривке, прямо как у мультяшной гиены. В этот момент ощущаю себя — мультяшной гиеной. Потому что хочется так же ощетиниться и рыкнуть. Мне не нравится.

Добронравова рассеянно оглядывается по сторонам и замечает мою машину. Замерев на секунду, тут же в каком-то легком маневре выворачивается из объятий незнакомого мне парня и делает это по-своему грациозно, даже игриво. Не скидывает его руки грубо, скорее кокетничает и не дается. Точно так же, как мне. И это мне тоже не нравится.

Медленно тронувшись с места, я подъезжаю к проклятой кальянке и опускаю стекло.

Говорю, чуть повысив голос:

— Ника, едешь?

На меня смотрят все четверо, и я делаю вид, что не замечаю неодобрение в глазах большинства из них.

— Полин, подкинуть? — докидываю с беспечной улыбкой.

— Не, Лех, вон мое такси.

Я киваю и наблюдаю за тем, как девчонки целуют друг друга в щеки и, обменявшись неоднозначными взглядами, расходятся. Моргунова идет к желтому седану, а Добронравова садится ко мне.

— Друзей твоих не надо подвезти? — спрашиваю насмешливо, поднимая стекло с ее стороны.

— Мы не друзья, мы вместе работаем. И нет, не надо.

— Это Ренат? — уточняю, сосредоточенно глядя на дорогу.

Внутри бурлят противоречивые эмоции, но Ника на них не подкидывается.

Поясняет ровным тоном:

— Да, он кальянщик.

Я киваю, поджимая губы. Не знаю, насколько справедливо испытывать то, что я сейчас чувствую, учитывая то, что у меня самого с личной жизнью не так все просто, но…

— Ты ревнуешь? — спрашивает Ника.

— Да. Это плохо?

— Это глупо. Он мне даже не нравится.

И я почему-то смеюсь. Притормозив на светофоре, поворачиваюсь к Добронравовой и касаюсь ладонью ее щеки. Большим пальцем веду от едва заметной ямочки на подбородке по линии челюсти и, сделав крюк, очерчиваю ее губы.

— Зеленый, — замечает Ника едва слышно.

Я возвращаю руку на руль и произношу мягко:

— Окей. Значит, я веду себя глупо. Но тебя обнимал другой мужчина, и мне было неприятно. Ты, вероятно, ему как раз нравишься.

— Есть такое, — выдает нехотя.

— Не хотелось бы видеть что-то подобное снова.

— Учту.

Дальше едем молча, и я очень стараюсь заземлиться и успокоиться. Мы еще даже не обсуждали формат наших отношений, моя реакция, видимо, и правда слишком яркая.

Около ее дома сознательно проезжаю дальше, чтобы паркануться в темном дворе рядом со старым жигулем.

Разворачиваюсь к Нике всем корпусом и замечаю, что она напряжена еще больше, чем до этого. Смотрит в окно, а взгляд, остановившийся на чужой машине, кажется мне каким-то стеклянным и застывшим.

Коснувшись ее колена, зову:

— Ник.

— А? — резко вдохнув, смотрит на меня.

— Не хотел начинать с претензий. Просто правда приревновал. Я по уши в тебя, а тут какой-то чувак обнимается, ну как еще мне реагировать?

Губы Добронравовой трогает легкая улыбка, а глаза наконец меняют выражение, становясь теплее.

— По уши? — уточняет.

Подтверждаю:

— По уши.

Подаюсь ближе, фокусируясь на ее губах. Мягкие, нежно-розовые, манящие. Я о них так много думал после нашего свидания.

— Леш, — приподнимает уголки вверх, — ты такой милый, когда не пошлишь, я даже не ожидала.

— Тебе нравится, когда я пошлю, — снова сокращаю расстояние.

— Потерял вопросительную интонацию.

— Ее там нет.

Фразу договариваю уже Нике в губы и тут же к ним прижимаюсь. Вставляет жестко с первой секунды, аж голову кружит. Целуемся нежно, хотя у меня за грудиной явно что-то детонирует, заставляя кровь вскипеть. Держусь максимально долго, но когда Добронравова сама толкает язык мне в рот, отпускаю себя. Одной рукой обхватываю затылок Ники, а вторую кладу ей на колено, медленно продвигаясь выше. Она в джинсах, но я все равно с ума схожу моментально и срываю с ее губ тихий стон, когда упираюсь ребром ладони в жесткий шов между ее ног.

— Леш… — шепчет Добронравова мне в рот сбивчиво.

— М?

— Боже…

Прикусив ее подбородок, тут же целую это место. Ника вцепляется в мое предплечье, но руку не отталкивает, скорее наоборот, и я решаюсь расстегнуть пуговицу на ее джинсах.

— Нет, — выдыхает, распахнув глаза. — Погодин, нет.

А как бы стояк не подпирал мою собственную ширинку, я, конечно, не сволочь, и слова понимаю, поэтому возвращаю ладонь на острую коленку.

— Извини, — произношу едва слышно.

Ника застегивает штаны, потом целует меня в губы коротко и произносит:

— Все в порядке. Я просто не готова… к такому.

И я, вдруг вспомнив Власова, решаю задать вопрос. Поглаживаю ее щеку большим пальцем и спрашиваю:

— Ник, можешь не отвечать, но...ты девственница?

Она молчит. Подавшись вперед, касается моего виска губами, потом скользит по щеке, запуская по всему телу полчище мурашек. Останавливается на шее, прижавшись там крепко, но мягко.

Потом отодвигается, чтобы ответить беспечно:

— Нет.

— Нет? — переспрашиваю, как полный придурок.

Ника улыбается. Пожимает плечами и говорит:

— У меня нет большого опыта, но секс был. Тебе это важно?

Я внезапно испытываю досаду. Отстранившись, смотрю на Добронравову внимательно, а она смеется заливисто.

Восклицает:

— Поверить не могу!

— Что? — с моих губ тоже слетает неловкий смешок.

— Тебе это не понравилось! — продолжает веселиться. — Любишь быть первым, Погодин? Я думала, парни от такого не в восторге!

Уязвленный ее реакцией и собственными эмоциями, откидываюсь на спинку своего сидения.

Хмыкнув, тру лоб пальцами и говорю:

— Интересная ты девочка, Ника. Знакомишь с новыми эмоциями.

— Я могу соврать, — дразнит она и переходит на томный шепот с придыханием, — скажу, что всю жизнь ждала только тебя, чтобы ты познакомил меня с миром удовольствий.

Кладет ладонь мне на бедро и показательно эротично прикусывает свою нижнюю губу. Несмотря на то, что ее рука в опасной близости от моей ширинки, которая до сих пор доставляет мне дискомфорт, я нахожу в себе силы искренне рассмеяться.

Подцепляю ее подбородок указательным пальцем и говорю:

— Доиграешься, и тогда знакомство с «миром удовольствий» мы начнем прямо сейчас.

— Не могу дождаться. Буквально вся горю!

Ее тон звучит очень театрально, и меня это страшно веселит. Я накрываю ладонь Ники своей и сжимаю ее пальцы.

Произношу медленно, пытаясь подобрать верные слова:

— Извини, если я где-то перешел границы. Для меня это естественно, когда к девушке есть чувства и физическое влечение. Так что если для чего-то слишком рано, ты говори, я приторможу.

— Я сказала, и ты притормозил. Все в порядке, Леш. Я уже поняла, что ты не из скромников.

Хмыкаю и смотрю на Добронравову, чтобы встретить ее хитрый взгляд и теплую улыбку.

— Вообще-то я могу быть романтичным, — сообщаю с притворной обидой в голосе.

— Я нахожу романтичным то, что ты встретил меня с работы.

— Пойдем, провожу тебя до квартиры.

— Просто хочешь поцеловать меня в лифте?

— О да. И еще раз, когда выйдем на девятом этаже. Это мой любимый этаж.

Ника выходит из машины и застегивает куртку под горло, пока ждет меня. Уточняет:

— Это твоя романтичная ипостась или та, что пыталась залезть ко мне в трусы? Кажется, я плохо их различаю.

Коротко хохотнув, я огибаю капот и обхватываю несносную девчонку руками, прижимая к себе. Целую скулу, щеку и, добравшись до уха, предупреждаю:

— Устрою тебе такой романтик, что ты охренеешь.

— Это угроза?

— Именно.

Беру Нику за руку и веду за собой, широко улыбаясь. Черт, кажется, я действительно начинаю влюбляться.

Ника

Пока меряю широкими шагами школьный коридор, наблюдаю за тем, как Никита заглядывает к однокласснику в планшет. Поворачиваясь к ним спиной, прикидываю, сколько может такой стоить. Ну ладно, не прям такой, я же вижу бренд, это слишком дорого. Но хотя бы похожий.

Развернувшись на пятках, снова смотрю, как светловолосый мальчик играет, а мой брат просто лупит ему в экран, навалившись на плечо. Это неприятно царапает. Из гаджетов у Никиты только мой ноутбук и умные часы, вроде бы первокласснику этого должно быть достаточно, но мне все равно хотелось бы дать ему все, что только можно.

Именно поэтому, в очередной раз меняя направление движения, я достаю телефон и все-таки выкладываю объявление о продаже последнего папиного спиннинга. Я умудрилась растянуть сбыт его удочек и всей рыболовной амуниции на несколько лет, и эту, самую дорогую, оставила напоследок.

На планшет, конечно, не хватит, зато я смогу положить эти деньги на кредитку, которая уже начинает меня беспокоить.

Наконец дверь кабинета распахивается, и я оборачиваюсь к ней резко, машинально пряча телефон. Судя по тому, как часто мамин взгляд блуждает по балкону в том месте, где обычно стояли спиннинги, у меня не выйдет подать это как хорошую идею.

Мария Филипповна, сдержанно и профессионально улыбаясь, прощается с нашей матерью на пороге. И картинка кажется мне вполне органичной. Просто родитель пришел на разговор в школу.

И только я знаю, как много времени потратила на ее внешний вид и бесконечное повторение того, что следует говорить.

Замерев, я внимательно вслушиваюсь.

— Тогда будем на связи.

— Конечно. Но мне удобнее сообщения, не звонки, они могут приходиться на мои рабочие смены. И именно смс.

Я медленно и неслышно выдыхаю. Это мы тоже повторили несколько десятков раз перед встречей.

Раньше, когда я училась, мама могла ответить моей классной или завучу пьяной, так что этот процесс я взяла под свой контроль. Купила новую симку и вставила в допотопный кнопочный телефон. Зато теперь вся коммуникация идет через меня.

Смотрю, как женщины прощаются, и, дважды цокнув языком, показываю Никите, чтобы подошел.

По мордашке, конечно, вижу, что бесится, но молча поднимается с пола и забирает свои вещи.

Уже рядом со мной шипит недовольно:

— Опять как с собакой!

— Тихо ты, — одергиваю и улыбаюсь его учительнице.

Она останавливает на мне тяжелый взгляд, но потом, все же рассеянно улыбнувшись, отворачивается и скрывается в кабинете.

Я беру маму под руку, и мы втроем, как самая настоящая семья, идем на первый этаж. Всего на пару секунд, но я позволяю себе вспомнить, как это бывало раньше. Когда все мы были по эту сторону сознания, несмотря на то, что они с папой всегда несколько злоупотребляли алкоголем.

— Как прошло? — спрашиваю, подавая Никитосу шапку.

— Замечательно! Мария Филипповна такая милая! Кажется, мы нашли общий язык.

Закусив губу, я роюсь в рюкзаке в поиске телефона. Нашли общий язык. Это как раз очень плохо, потому что нам друзья среди преподавателей в школе не нужны. Черт, да где он?! Я наконец выуживаю со дна смартфон и отвлекаюсь на сообщение, что какой-то Кирилл готов купить папин спиннинг, причем даже не сбивая цену. Может, я продешевила?

Никита дергает меня за рукав, и я сначала шикаю на него, но потом все же поворачиваю голову в нужную сторону.

И вижу, как мама беспечно щебечет с Натали Алексеевной. У меня внутри все холодеет. То есть буквально ощущаю, как изморозь покрывает белым налетом все мои органы.

Почти не глядя я беру рюкзак и шапку, чтобы подойти к ним и услышать:

— Да, учительница потрясающая, нам очень нравится!

— Что ж, я очень рада. Всех ваших выучим с большим удовольствием. Если, конечно, Никита будет стараться.

— Натали Алексеевна, ну о чем вы, сын у меня очень старательный.

— Да… еще раз извините за то происшествие, мы активно работаем над тем, чтобы все исправить и провести работу над ошибками.

Я красноречиво закатываю глаза и снова беру маму под локоть, увлекая в сторону выхода. И мы уже почти успеваем выйти из школы, когда я слышу:

— Всегда рады вас видеть, особенно в полном составе.

А мама поворачивается и выдает радостно:

— Спасибо! Я передам мужу!

Схлестнувшись испуганными взглядами с Никитой, я тяну маму за собой. Она ойкает, спотыкаясь об порог, оглядывается через плечо, чтобы наскоро попрощаться. А меня бросает в пот.

Это ведь не катастрофа? У мамы может быть новый муж, о котором никто не знает! Школа вообще не должна быть в курсе ее личной жизни, да ведь? Сто процентов не должна.

И уже у самой калитки я решаюсь кинуть взгляд на школу, где в дверях, разумеется, стоит Натали Алексеевна и смотрит на меня. Ядовитая стерва. Но она не дождется моей слабости ровно так же, как и любой другой человек в этой жизни. Поэтому я широко улыбаюсь и перебираю пальцами в воздухе, прощаясь.

— Я сегодня плавал кролем, прикинь! — захлебывается восторгом Никита, сидя на заднем сидении. — У меня круто получалось!

— Прям круто? — уточняю с добрым смешком.

— Да! У тренера спроси! Леш, скажи ей!

— Ник, — я оборачиваюсь назад, пока Погодин за рулем смеется, — ты вообще уже? Как насчет «Алексей» и на вы?

— Он мне сам разрешил вообще-то. С первого занятия!

Качая головой, усаживаюсь ровнее. Ворчу:

— Не следовало. У него и так никаких авторитетов нет.

— Мне казалось, ты для него авторитет, — замечает Леша спокойно, выгибая бровь.

— Это ты не слышал, как мы дома собачимся из-за домашки.

Брат сзади ожидаемо заводится:

— Это не домашка, это рекомендации!

— Господи… Но их все равно нужно делать!

— А оценки не ставят!

— Я это слышала уже примерно миллион раз!

— Никит, — говорит Погодин ровно, но на контрасте с нашими эмоциональными выкриками звучит наоборот внушительно, — рекомендации и правда нужно выполнять. И разговаривай, пожалуйста, с сестрой поспокойнее. Ты же мужчина. Ты должен о ней заботиться.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида и смотрю, как, притихнув, брат хмурится, а потом отвечает тихо:

— Ладно. Извини.

Я тяжело сглатываю и ощущаю неприятный ком в горле. Никита помнит отца, но достаточно обрывочно, и мне жаль, что он растет без внятной ролевой модели. Как бы мне хотелось, чтобы кто-то научил его именно этому: быть мужчиной. Потому что я не уверена, что восемнадцатилетняя девчонка способна на подобное.

У дома по уже сложившейся традиции брат прощается с тренером за руку и несется к подъезду вприпрыжку, а я остаюсь в машине.

— А сколько еще тренировок нужно Нику? Ну, чтобы уверенно держаться на воде.

Стараюсь, чтобы голос звучал беспечно, но Погодин, кажется, чувствует фальшь.

Внимательно глядя на меня, отвечает:

— Смотря какая у тебя цель. Он все еще немного теряется иногда и проваливается в панику, но думаю, месяца нам хватит, чтобы это решить. Для вас это неудобно? Оплачивать тренировки.

— Нет, все в порядке, — улыбаюсь бодро. — Просто уточняю.

— Акваклубом владеет друг моего отца, так что в теории я мог бы договориться на то, чтобы заниматься с Никитой после окончания смены.

Ощущая колоссальную неловкость, я мотаю головой:

— Нет, ты что. Мы… у нас все хорошо, правда.

— Окей. Но знай, что такая опция есть.

Я улыбаюсь и поддразниваю:

— Потрясающая прямолинейность. Прям как тогда, когда ты сказал, что есть опция провести вместе ночь.

Леша хмыкает и игриво приподнимает брови:

— И это все еще так. Не передумала?

— Точно не сегодня.

— А когда? Завтра?

— Леш! — пытаюсь добавить укора в голос, но мне слишком смешно. — Ты можешь чуть меньше говорить о сексе?

— Ты первая начала! — восклицает тоже со смехом. — И нет, не могу. Я тебя хочу, не вижу смысла это скрывать. Но вообще-то я как раз хотел это обсудить.

Насторожившись, я хмурюсь и уточняю осторожно:

— Что?

— Наши отношения. Как ты их видишь. Я уже говорил, что рассчитываю на эксклюзив.

— Это значит… — пытаюсь подобрать слова, но почти на физическом уровне чувствую, как тяжело это мне дается, — что мы будем спать только друг с другом?

— Нет, Ника. — Леша улыбается и касается моей щеки, большим пальцем по своему обыкновению обводя мои губы по контуру. — Это значит, что я, конечно, уже практически мечтаю о сексе с тобой, но ты интересна мне вся. Отношения. Знаешь такую штучку? Когда люди становятся парой.

— Ты… — мой голос хрипнет, и мне приходится прочистить горло. — Ты хочешь, чтобы я была твоей девушкой?

— Да. Тогда ведь ты мне дашь?

Замираю на мгновение, но, к счастью, тут же понимаю, что Погодин шутит, и хихикаю нервно.

Отвечаю:

— Шансы определенно повышаются, да.

— Отличные новости. Едем ко мне прямо сейчас? — Заметив выражение моего лица, смеется и поспешно сообщает: — Шучу! Я не скот, Ника, я тебя слышу. Буду ждать.

— И стирать руки в кровь?

— Определенно! Видишь мозоли? Все из-за тебя.

Леша демонстрирует мне ладони, и мы смеемся вместе. Он подается вперед и целует меня в губы коротко.

Произносит, отстраняясь всего на пару сантиметров:

— Завтра у нас концерт, а в пятницу мой друг отмечает день рождения. Пойдешь со мной?

— Друг?

— Да, Артем. Еще более прямолинейный, чем я, но он хороший парень. Хочет с тобой познакомиться.

— Ты ему обо мне рассказал? — продолжаю недоумевать.

Леша очень близко, я чувствую запах хлорки, но даже через него улавливаю то, как пахнет его кожа. Приятно и очень притягательно.

— Рассказал. Ему нравятся мои влюбленные глаза, когда я читаю твои сообщения.

— Влюбленные? — повторяю эхом, пялясь на его губы.

Погодин кивает коротко и наконец снова целует меня. На этот раз долго, нежно, очень чувственно. Мне так нравится его вкус, что я позволяю себе полностью раствориться в ощущениях и забыть обо всех проблемах. Весь мир сужается до этого поцелуя. До наглого языка, до настойчивых ладоней. Когда Леша ныряет под мою футболку и пробегается пальцами по ребрам, забываю как дышать. А когда сжимает мою грудь, выдаю протяжный и очень искренний стон. Боже, не знала, что она у меня такая чувствительная.

— Еще раз обратишься ко мне «Алексей» и на вы, выпорю, — бормочет сбивчиво, оставляя влажный поцелуй на шее.

— Алексей, — выдыхаю тут же. — Вам это нравится?

— Провокаторша какая…

Я смеюсь и тут же вскрикиваю, когда он прикусывает нежную кожу. Пытаюсь сфокусироваться на Лешином лице, но вокруг такой густой и горячий морок, что у меня едва получается.

Шепчу:

— Я согласна. На эксклюзивные отношения. И на концерт. И на день рождения.

— Мне нравится, когда ты соглашаешься.

Улыбаюсь, и Погодин снова меня целует. Даже если у нас ничего не получится, я сберегу в памяти эти горячие поцелуи и то, как теряла голову в его руках. Наверное, иногда этого достаточно.

Леша

— Ну что, мамку забоялся? — спрашивает папа и разражается громогласным хохотом, едва только садится ко мне в машину.

Я улыбаюсь, пожимаю протянутую ладонь и обнимаю его.

Уточняю спокойно:

— Твой мерин где?

— В сервисе.

— Тебе на работу нужно? Я приехал помочь.

— Помогатор, блин, — хмыкает отчим. — Думаешь, не понимаю, что ты при маме разговаривать не захотел?

— Да я вообще не особо понимаю, к чему этот разговор, — выделяю последнее слово интонацией, пока выезжаю со двора. — Но да, при маме не хочу, она слишком эмоционально реагирует.

— Она переживает.

— Пап, меня тошнит от того, что все за меня переживают. Я устал.

Я не хотел, но фраза выдает какое-то глубинное отчаяние и звучит надрывно. Отчим тоже это слышит, поэтому боковым зрением я вижу, как он поворачивается и останавливает на мне внимательный взгляд.

Помолчав, выдает тихим басом:

— Я с ней поговорю.

— Спасибо.

— Но буду рад, если расскажешь, как у тебя дела. Честно расскажешь.

Чувствую, как меня немного отпускает, и выдыхаю. Скосив глаза, замечаю, что и папа, развалившийся в кресле, выглядит расслабленным. У нас было несколько не самых приятных бесед, но в целом из всей семьи он трепал меня меньше остальных. Пока мама сходила с ума от того, что я просрал свою спортивную карьеру, он продолжал верить в меня и говорил, что я должен оттолкнуться от дна и выплыть самостоятельно. Так и вышло.

Я говорю:

— Все хорошо, правда. Работаю. Дядя Вадим, наверное, тебе рассказывал. — Папа молчит, и я интересуюсь с небольшой долей иронии: — Рассказывал же?

— Он за тобой не следит, если ты об этом. Но да, мы общались, Вадик сказал, что к тебе самая плотная запись, и ты его лучший тренер.

— Лестно.

— Как с универом?

— Восстанавливаюсь, выдали список задолженностей. — Помедлив, добавляю нехотя: — Есть инсайдерская инфа, что ректор хочет от меня… ну, если не медалей, то каких-то результатов.

— В плавании?

— Ну не в беге же, пап.

— Бегаешь ты тоже неплохо, — усмехается он.

Мне не до конца понятно, он реально имеет в виду мои спортивные навыки или то, что я сбежал в другой город, поэтому молчу.

Отчим тем временем кряхтит и вертит головой вокруг себя.

Ворчит:

— Что за машина, сидишь как в спичечном коробке.

— Привык к своему танку, тебе теперь везде мало места.

— Еще хрен сядешь, жопа как будто по асфальту скребет!

Я хмыкаю:

— Это ты мне ее подарил, не жалуйся.

— Кстати, кого ты тут возил, что кресло к бардачку притерлось? Кого-то очень миниатюрного?

Мне становится смешно от того, что, видимо, ради этого вопроса все и задумывалось. И задан он, честно говоря, практически ювелирно. Особенно учитывая неповоротливость отчима не только в пространстве, но и в задушевных беседах.

Но я всегда был прямолинейным, честность давалась мне очень легко, даже в непростом подростковом возрасте. С этой дорожки я свернул лишь однажды, когда был с Яной.

Так что я легко и охотно отвечаю:

— Вожу девушку. Свою. Ее зовут Ника, и она классная.

— Познакомишь?

— Не думаю, что это сейчас необходимо. Мы только начали встречаться, а после знакомства с мамой можем и расстаться.

— Ты ее демонизируешь.

— Это я еще очень деликатен, — хмыкаю и бросаю на папу быстрый взгляд, отрываясь от дороги. — Когда она узнала, что я с кем-то общаюсь, выдала, что я не готов, и вообще теперь никто.

— Она…

— Переживает, я знаю. Я взрослый мальчик, пап, мне уже давит этот ошейник.

Останавливаюсь на светофоре и смотрю за тем, как папа, как-то забавно крякнув, качает головой. Поправляет на себе рубашку в тех местах, где она страдальчески натягивается между пуговиц и демонстрирует миру его волосатый объемный живот.

Он говорит:

— Когда ты водил девок с тиндера, было как-то спокойнее.

— Вам не угодишь.

— Ладно, сын… — он делает паузу, и мы оба внутренне смакуем это слово. — С мамой поговорю, это не дело, конечно. А девушка-то хорошая?

— В пятницу знакомлю ее с Темычем, можешь с ним созвониться.

Отчим сжимает мое плечо и сообщает:

— Тебе я доверяю больше, чем Артему. Хотя этот парень мне нравится. Значит… идете вместе на его днюху?

— Ну да. А сегодня на концерт. Могу рассчитывать, что не увижу там маму в накладных усах и черных очках?

Отчим снова раскатисто смеется, под конец закашливаясь.

— Можешь, — говорит, по ходу скидывая какой-то звонок. — Я рад, что кто-то смог тебя… снова увлечь. Но это и тревожно.

Заметив, какой взгляд я на него обращаю, папа выставляет ладонь, отсекая мое недовольство.

Продолжает спокойно:

— И в то же время абсолютно нормально. Я способен держать это под контролем. Надеюсь, скоро мы все окажемся в той точке, где сын может познакомить нас со своей девушкой и не опасаться, что кто-то закатит истерику. Не обидишься, если я правда наберу Артему?

— Набирай. На меня это никак не повлияет.

— Понял, — роняет, снова скидывая входящий. — Но лучше ты мне скажи… что тебе в ней нравится?

Я сверяюсь с навигатором, хотя много раз ездил именно по этому маршруту, но сейчас хочу ориентироваться на цифры. Нам осталось три минуты.

Отвечаю вдумчиво:

— Она смешная, острая на язык, но нежная. Неглупая. Мне кажется, что глубокая.

Мне хочется добавить, что Ника ранимая, но это оставляю при себе. Совершенно очевидно, что она не только ранимая, она ранена. И все мое существо тянется туда, чтобы ей помочь, но я уверен, что папу это насторожит. Однажды уже помог.

Опускаю стекло и протягиваю руку, чтобы забрать парковочный талон. Ползу в общем потоке среди огромных высоток бизнес-центров.

Папа говорит:

— Спасибо, что был честен.

— Ты меня так воспитал, — пожимаю плечами с деланным равнодушием.

И он, конечно, отворачивается. Я точно знаю — это для того, чтобы скрыть слезы. Следом хлопает меня по колену несколько раз своей тяжелой ладонью и выдавливает:

— Пока.

Потом с кряхтением выбирается из машины и бросает мне, наклонившись в салон:

— Просто пытка! Никогда больше меня не подвози!

— Ага, не благодари, — произношу со смешком.

— Кстати, если ректору нужны медали, это отличная возможность вернуться в бассейн.

У меня вырывается тяжелый вздох, но папа грозит мне пальцем.

Говорит:

— Не надо вздыхать. Будь мужчиной. Если надо плыть — значит, плыви. Позови свою Нику, пусть посмотрит на тебя в бассейне, может, она вдохнет в тебя жизнь.

Не найдясь с ответом, я просто киваю, и отчим захлопывает дверь. Смотрю, как он поправляет на своем объемном теле пальто, и не спеша направляется ко входу в бизнес-центр.

Неосознанно воскрешаю в памяти моменты, когда я мелким убирал за родным отцом блевоту и стеснялся звать друзей в гости, потому что он постоянно был невменяем. Может быть, именно поэтому судьба наградила меня вот таким человеком после. Который принял, как своего, стоически перетерпел мои детско-подростковые выкрутасы, и до сих пор называет сыном. Подарил машину и свое безграничное доверие. Если бы я смонтировал про нас рилс, он бы залетел на миллионы. Люди очень любят такие истории, но в действительности не знают, что скрывается за трогательным видеорядом. Темное прошлое, сложное настоящее и долгие годы притирок.

Когда Ника выбегает из подъезда, я невольно расплываюсь в улыбке. На ней объемная теплая куртка, но ножки обтянуты тонким черным капроном, а волосы как-то причудливо собраны. Тут и два пучка, и распущенные пряди, и тонкие косички. Она такая яркая, что аж дух захватывает.

Развожу руки в стороны, заманивая в свои объятия, и Добронравова, чуть помедлив, стартует именно туда. Прижимаюсь крепко к ее губам и произношу тихо:

— Скучал, Ника.

— Я тоже.

Я улыбаюсь и не отказываю себе в удовольствии снова ее поцеловать. Потом открываю дверь такси, помогая ей сесть, и уже в салоне интересуюсь, когда занимаю место рядом:

— Как Никита?

— Обижен, что я ушла, — помедлив, выдает честно.

— Ты не сказала, что мы вместе?

— Про отношения? Нет. Но сказала, что сегодня я с тобой, поэтому он и расстроился.

Смотрю за тем, как Ника закусывает полную нижнюю губу и отворачивается. Я касаюсь ее руки и зову:

— Ник…

— А?

— Хочешь, сходим куда-нибудь вместе? Ему точно понравится в батутном центре или на скалодроме. Просто скажи, когда вы можете, я организую.

Она хмурится, бросая на меня короткий взгляд, тут же отводит его в сторону. Бормочет неуверенно:

— Это не обязательно.

— О, слава богу! — Выдаю с облегчением. — Ненавижу делать то, что обязательно. Но хорошо, что я этого хочу. Твой брат мне нравится, я совсем не против проводить время вместе.

Добронравова награждает меня очередным неоднозначным взглядом, а потом сообщает:

— Ладно… Может быть, как-нибудь потом.

Я пожимаю плечами и напускаю на себя безразличный вид. Открываю в телефоне онлайн-запись в батутный центр и бубню:

— Так… когда у меня выходной? Хотя вот в воскресенье они работают допоздна, я могу взять Никитоса туда сразу после тренировки.

— Леш, блин! — смеется Ника, накрывая экран смартфона ладонью. — Сходим, уговорил! Просто дай мне время все ему объяснить и подобрать день.

— Окей. Но у тебя не очень много времени.

— Ты скорострел? — спрашивает, хлопая ресницами.

Я туплю, изучая ее ангельское выражение лица, и вдруг слышу, как водитель такси хмыкает, а потом поспешно и ненатурально закашливается.

Наклоняюсь к Нике, чтобы коснуться губами ее уха, и шепчу вкрадчиво:

— Теперь придется доказать тебе, что я могу долго.

Она дергается и принимает независимый вид. Отвечает:

— Ни одной девушке это не нужно, знаешь?

— Тогда проверим, Ника. И после обсудим. И, кстати, можешь поменьше говорить о сексе? — передразниваю ее интонацию. — Начинаю думать, что ты смотришь на меня просто как на кусок мяса.

Ника от неожиданности громко фыркает и практически захлебывается искренним хохотом. Стучит меня кулаком в плечо, пока я самодовольно ухмыляюсь.

Но, отсмеявшись, она игриво приподнимает брови и сообщает:

— Да, береги свой цветочек, Погодин.

И приходит мой черед веселиться. Не удержавшись, вместе с нами хихикает и таксист, снова стараясь замаскировать это кашлем.

Ника

Пока парни одобрительно гудят, мы заходим к ним во внутренний двор, и я наконец могу разглядеть всю компанию. Это, конечно, просто… охренеть.

Во-первых, они все огромные. Плечи, мышцы, рост. Просто как с обложек книг или из трендовых коротких видосов, которые можно смотреть бесконечно.

— Ох-ре-неть… — именно это и выдыхаю неосознанно.

Леша, вскинув брови, поворачивается ко мне и уточняет:

— Что, прости?

— Я… эм-м-м…

Пока бормочу что-то невнятное, думаю, что, во-вторых, этих парней сразу много в одном месте. Наверное, встреть я кого-то из них в метро, заметила, удивилась бы габаритам. Но вот когда видишь их вместе!..

Ох-ре-неть.

— А че ты, Лех? — интересуется один из парней, зачесывая назад светлые волосы. — Ревнуешь? Пусть девочка посмотрит.

Я сразу же понимаю, почему Погодин так напрягся, и сама делаю то же самое. Он в это время наклоняется ко мне, чтобы губами коснуться виска. Потом, несмотря на то, что кто-то из ребят уже одернул своего товарища, сообщает жестко:

— Президент… слышал что-нибудь про импичмент?

— Старая шутка.

— Рот тогда закрой, пока новых не услышал.

Толпа парней тут же приходит в движение. Как-то мягко, но стремительно, как будто подводное течение океана, разводят Лешу и этого блондина в разные стороны. Одного увлекают куда-то в здание, второго начинают приветствовать, обхлопывать и обнимать. Со мной тоже знакомятся охотно, шутят.

Тут тяжелая металлическая дверь открывается, и на улицу выходит еще один богатырь.

Этот, в отличие от остальных, просто лучится внутренним светом, который делает его похожим на мультяшного добродушного мишку. Разводя мощные руки в стороны, вопрошает:

— Лех, ну какого?! Ты даже зайти не успел!

— Тем, это не он. Миха уже слишком веселый у нас. Расслабьтесь, короче, пацаны.

Машинально делаю шаг назад, чтобы дать им больше пространства, но Погодин тут же беспокойно оглядывается, чтобы поймать меня в поле зрения. Улыбаюсь нерешительно, и он подходит, обнимая.

Говорит:

— Извини.

— За что? Все в норме.

Его друг приближается и опускает ладонь на плечо Леши.

Произносит со смешком:

— Простите, ребят, у нас Преза так давно не пил, что, видимо, очистился до талого. Его алкоголь на прогиб кинул, как школьника. А Погодин вообще, видимо, только из клетки вышел.

— Эй!

— Че? Ты зачем людям с порога хамишь?

Мой заносчивый татуированный тренер прямо в моих руках теряет всю свою спесь. Становится похож на мальчишку, когда друг его укоряет, и это кажется мне до ужаса трогательным.

И я решаюсь встрять:

— Привет. Я Ника.

Оба замолкают, и, приободренная, я продолжаю:

— Вообще классно у вас тут, только приехали, уже экшен! Это типа велком зона? Внутри так же весело?

Тема смотрит на меня недоуменно, видимо, пытаясь разгадать, издеваюсь я или нет. Я же прищуриваюсь и склоняю голову на бок, передразнивая его пытливый интерес ко мне.

Тороплю со скучающим видом:

— Если мордобоя не будет, то я сразу пас.

Проходит, наверное, около пары секунд, когда Тема хмыкает с каким-то облегчением, потом позволяет себе улыбнуться и следом разразиться густым громогласным хохотом.

— Все, — смеясь, говорит Леша, — стоп подкаст. Ника, это Темча. Тем, это, как ты понял, Ника.

— О-о-о, я понял!

Парень широко улыбается и демонстрирует мне ладони, видимо, как свидетельство благих намерений. Потом нацеливает на меня указательный палец и сообщает:

— Ты мне уже нравишься, Ника.

— Я уже занята, Артем, — отвечаю иронично.

И он снова смеется.

Приобнимая нас с Погодиным, подталкивает в сторону железной двери и сообщает:

— Ладно, проходите. Презу внушение сделали, Миха теперь спокоен просто как летний полдень.

Мы спускаемся по узкой лестнице и попадаем в освещенный неоновым светом коридор. Тема помогает мне снять куртку и говорит Погодину тихо:

— Тебе бы тоже погоду на лето настроить.

Когда заходим в сам лофт, я вижу того самого парня, на которого так агрессивно среагировал Леша. Скользнув по мне взглядом, он тут же отворачивается к другу за барной стойкой.

— А девушек больше нет? — уточняю неуверенно.

Хохотнув, Темча указывает головой куда-то в сторону:

— Только Вита. Но она, считай, наш братан, не Вита, а Витек, так что практически мужицкая вечеринка.

Перевожу взгляд в указанном направлении и вижу хрупкую девчонку, которая сидит на барном стуле, широко расставив ноги, и заливается хохотом. Потеряв равновесие, едва не валится на пол, и тут же принимается смеяться еще громче.

— Поняла, — отвечаю сдержанно, улыбаясь.

Ага, как же. Братан. Готова поспорить, минимум у одного из этой толпы богатырей к ней совершенно не братские чувства. Даже на деньги бы зарубилась.

— Они все хоккеисты, да? — спрашиваю у Леши, когда его друг отлучается за напитками.

Он фыркает саркастически:

— Как догадалась? Ты медиум?

— Да, слышу голос своей прабабки. — Я закрываю глаза, выставляю вперед ладонь и заунывно тяну: — Это помещение пахнет хоккеем.

— Скорее тестостероном, — замечает со смешком Погодин.

Я выгибаю бровь:

— Это от тебя.

Леша смеется и берет две небольшие запотевшие бутылочки из рук подошедшего Артема.

Тот спрашивает:

— Сидр устроит? Холодный пока только он.

— Вполне, — пожимаю плечами и обхватываю пальцами холодное стекло.

— Не привереда? — спрашивает Тема с улыбкой.

— Да я просто не особо разбираюсь в алкоголе. С Лешей пробовала фруктовое пиво, было прикольно. Это, наверное, тоже вкусно. Он яблочный?

Друг Погодина почему-то замолкает и замирает на моем лице внимательным взглядом. Спустя пару мгновений он, откашлявшись, произносит отстраненно:

— Да, яблочный.

Немного растерявшись от его реакции, ощущаю скованность. Что-то не то сказала? Или просто слишком бесхитростно болтаю?

Но на лицо добродушного хоккеиста тут же возвращается привычная улыбка.

Он говорит:

— Скоро остальное охладится, можно будет выбрать. В общем, у меня тут сегодня очень все по-домашнему. Вита какой-то квиз подготовила, понятия не имею, что там за вопросы, но она намекнула, что мы сегодня вспомним все мои самые позорные истории. Так что в случае чего не пугайся, Яна.

— Ника, — поправляю машинально, и только потом вижу, какой эффект эта оговорка произвела на Погодина и на самого Артема.

На обоих просто лица нет.

Леша бледен, слегка растерян и определенно сильно зол. Его друг, несмотря на габариты, похож на обоссавшегося котенка, который ожидает удара тапком по жопе. И я как-то сразу все понимаю. Про «неверно расставленные приоритеты» и про то, что «девушки слава богу у Леши сейчас нет».

И, разумеется, про то, что мы с Погодиным должны друг друга «полечить». Любопытно, что Полина сказала именно так. Полечить, но не вылечить. Считает это невыполнимой задачей?

— Извини, — бормочет Артем. — Че-то я…

Я улыбаюсь и перебиваю:

— Просто оговорка. А где здесь туалет?

Темча указывает направление, и я тороплюсь выйти в коридор, залитый неоновым светом и закрыться в уборной, чтобы перестать мучительно контролировать собственную мимику.

Яна.

То, что у Погодина есть какие-то бывшие девушки, причем в множественном числе, это было понятно. Но здесь, очевидно, не просто прошлые отношения, это какой-то босс уровня в игре. И мне пока не ясно, прошел его Леша или застрял там.

Открываю кран и впиваюсь в собственное отражение пристальным взглядом. У меня есть тайны, у Погодина, видимо, тоже имеются некоторые секретики.

Яна.

Интересно, он часто о ней думает? Может, сравнивает нас? Могла бы я найти ее в социальных сетях, чтобы посмотреть, насколько мы схожи по типажу?

Яна.

Сполоснув руки, поправляю волосы, приглаживая прядки, которые выбились из прически. Верчу колечко, которым украсила тонкую косичку. Ладно.

Сейчас Леша со мной, не так ли? Не с Яной. А то, насколько эта девушка была важна в его жизни я могу узнать только одним способом: спросить у него.

Я выключаю воду и забираю свою бутылку сидра с бортика раковины, а, распахнув дверь, врезаюсь в чью-то каменную грудь.

Поднимая взгляд, идентифицирую голову, венчающую это исполинское тело. Президент. Тот самый заносчивый блондин, который теперь насмешливо смотрит на меня сверху вниз и интересуется:

— Заблудилась?

Я отстраняюсь и недоуменно отвечаю:

— Нет. Маршрут понятен: из туалета наружу. Мог бы подвинуться.

— О, прошу прощения, — хмыкает и, посторонившись, делает витиеватое движение ладонью в воздухе.

Как будто он рыцарь, и позволяет даме пройти. Нахмурившись, я просто ухожу. Честное слово, придурок какой-то.

Вернувшись в общее помещение, я навешиваю на лицо улыбку, которую прекрасно понимаю, как имитировать, хоть мне совсем не весело. Леша все еще стоит рядом с Темой и о чем-то напряженно с ним переговаривается. Подхожу к Погодину и приобнимаю его за талию. Он дергается и смотрит на меня настороженно.

Говорю:

— Надеюсь, я не пропустила позорный квиз? Хочу знать все зашкварные истории!

Артем неловко трет переносицу и отводит глаза.

Улыбается криво и говорит:

— Поверь мне, тебе это не надо!

— Тема, — прищурившись, делаю паузу и продолжаю весело: — мне это точно надо! Как же я пойму Лешу, если не буду знать его лучшего друга?

— Тогда пойду узнаю у Витька, когда там конкурсы, — дернув уголком губ, сообщает Артем.

Развернувшись, он уходит, кажется, с огромным облегчением, которое мне, конечно, не показывает, но я точно о нем знаю. Перевожу взгляд на Погодина и засекаю такое мрачное выражение лица, что мне становится не по себе. Он сейчас не со мной, и это мне не нравится.

— Леш?

— Да? — произносит, словно очнувшись. — Что?

— Ничего, — роняю с той же улыбкой, которую удерживать на своем лице становится все тяжелее.

Обвожу помещение взглядом, пересчитываю всех огромных хоккеистов, потом задерживаюсь на Вите. Красивая. Очень худенькая, как будто даже слишком, потому что на груди над вырезом простой белой майки я вижу все ее ребра. Она и правда ведет себя как-то по-пацански, особенно когда хлопает ладонью по барной стойке, рассмеявшись, и прикладывает к губам горлышко бутылки.

— Расскажешь про Виту? Почему она братан? — решаю перевести разговор в безопасное русло.

— Да… У них, считай, хоккейная династия: прадед, дедушка, папа, все так или иначе с ним связаны. Она на льду с пеленок.

— Ясно.

— Что? — переспрашивает немного нервозно. — Что «ясно»?

— Эм-м-м. Только то, что ты сказал. Леш, что не так?

Погодин замолкает и утыкается взглядом безо всякого выражения в стену напротив. Потом наконец фокусируется на мне и предлагает:

— Уйдем?

— Что?

— Давай уедем?

Нахмурившись, я кладу ладонь ему на грудь и проговариваю успокаивающе:

— Зачем? Все в порядке же. Это день рождения твоего друга, мы даже полчаса не побыли.

— Темыч дебил, — цедит с досадой.

— Почему? Потому что назвал меня именем твоей бывшей?

Леша удивленно вскидывает брови, а я пожимаю плечами.

Стучу себя указательным пальцем по виску и произношу с наигранным самодовольством:

— В этой хорошенькой голове не совсем уж пусто.

Погодин тяжело вздыхает и принимается бездумно вертеть в пальцах мою тонкую косичку. Шлепнув его по ладони, говорю строго:

— Не балуйся. Сядем?

Он кивает и первым направляется к диванчику у стены. Я присаживаюсь рядом и аккуратно касаюсь обеими ладонями его бедра. Дождавшись взгляда в глаза, произношу мягко:

— Леш, мы можем сделать вид, что ничего не было. А можем обсудить, хотя бы в общих чертах. Выбирай.

Помолчав несколько секунд, Леша растирает лоб пальцами, как будто у него нестерпимо болит голова, и наконец говорит:

— Да, это бывшая. Я понятия не имею, почему Тема оговорился, мы расстались два года назад.

— Как-то плохо расстались?

— А можно это сделать хорошо?

— Конечно.

Погодин выдает еще один тяжелый вздох и вдруг резко подается ко мне, целуя в губы. Отстраняется и сидит какое-то время с закрытыми глазами. Поднимает веки и смотрит на меня так прямо и откровенно, как только он умеет.

Говорит:

— Мы не только расстались плохо, мы встречались плохо. Из-за этих отношений я разрушил карьеру, отчислился из универа и потерял себя. Мне стремно даже произносить все это вслух, тем более перед тобой. Мы… можем не обсуждать это?

Я киваю все с той же искусственной улыбкой и отвожу взгляд, делая вид, что страшно заинтересована изображением кота на постере. Все понятно. Даже если босс побежден, то уровень, кажется, все еще не пройден.

Мы остаемся на дне рождения еще несколько часов. Я поначалу так сильно стараюсь не думать о неведомой Яне, что тщательно изображаю веселье, а потом сама же ему и поддаюсь. Мне нравятся и парни из команды Темы, и непринужденная атмосфера, и квиз от Виты, над которым я смеюсь до слез. Кажется, она и правда собрала в нем все самое тупое, стыдное и смешное, что совершал Артем Власов за свою жизнь. На последнем раунде он, изрядно выпив, картинно вцепляется пальцами в волосы и кричит:

— За что-о-о?! За что ты меня так ненавидишь?!

Виталина смеется над этим пеформансом искренне и обнимает Тему.

Заверяет радостно:

— Я тебя люблю, братишка! Видишь, дружим даже после того, как ты наблевал в собственную шапку и скинул нюдсы тренеру.

Власов трясет головой и закрывает девушке рот ладонью. Все вокруг ржут, и я тоже трясусь от хохота, вспоминая историю об откровенных фотографиях Темы, которые улетели не по тому адресу. Прислоняюсь лбом к груди Леши, а когда, отсмеявшись, поднимаю на него взгляд, то вижу, что он рассматривает меня с какой-то необычной улыбкой.

— Что? — спрашиваю.

Он наклоняется, чтобы произнести на ухо:

— Ты потрясающе смеешься.

— Это ты еще не видел, как я рыдаю, — отшучиваюсь, смутившись.

А он серьезно качает головой:

— Надеюсь, не увижу. Не из-за меня по крайней мере.

— Это зависит от тебя, — пожимаю плечами.

— Хочешь поехать ко мне?

Фыркнув, я снова смеюсь от того, как неожиданно прозвучал этот вопрос. Восклицаю с укором:

— Погодин!

— Секса не будет. Ляжешь на моей постели, а я на полу.

Одной рукой он сжимает мою талию, второй откидывает мои волосы за спину и ведет большим пальцем по шее. Простые прикосновения, которые воспринимаются невероятно ярко. Мне становится жарко.

С улыбкой я отрицательно качаю головой:

— Тогда это странно. Зачем тебе девушка в твоей квартире, с которой нельзя спать, и которая отправляет тебя на пол. Даже Толик спал на кровати.

Хоккеисты за моей спиной взрываются хохотом, но я уже выпала из контекста общей тусовки. Леша забирает все мое внимание.

Он касается губами моего лба и снова отстраняется, чтобы наградить очередным серьезным взглядом.

Отвечает:

— Я хочу с тобой поговорить. Наедине. Сможешь оставить Никиту на ночь? Я обещаю, что отвезу тебя утром домой.

Нахмурившись, изучаю выражение лица Погодина. Оно, как всегда, непроницаемое, хоть взглядом он и транслирует свои эмоции. Пока вижу в его глазах какую-то решимость и некоторую болезненность.

— О чем? — уточняю тихо.

Леша обводит пальцем мою линию челюсти, и даже это выходит у него эротично. Как с таким парнем можно спать в одной комнате и не допустить никакого физического сближения?

— Я не хочу тащить в наши отношения свое прошлое говно. Но я хочу быть честным.

— А ты не был?

— Был, — он усмехается и снова склоняется, чтобы поцеловать меня на этот раз в уголок губ. — Но, наверное, не до конца. Поедешь? Я клянусь, что тебя не трону. Если ты не захочешь.

Ощущаю, как мои губы подрагивают, сражаясь с улыбкой, но потом все же ей уступают. Я кладу ладонь на щеку Леше и прижимаю подушечку большого пальца к губам, передразнивая его же жест.

Произношу ласково:

— Вероятно, ты не был бы собой, если бы не добавил последнее.

— Ты же знаешь, я всегда обозначаю все доступные опции.

— Ладно, — выдаю вдруг неожиданно легко.

— Серьезно?

Погодин выглядит удивленным, словно действительно не рассчитывал на успех, а я и сама поражаюсь тому, что только что выскочило из моего рта.

«Ладно»?

Оставить брата одного на ночь? Я уже делала так несколько раз до этого, но у нас нет этого в привычках, а он и так постоянно на меня обижен. Меня давит вина и неподъемная отвественность, но оттого еще сильнее хочется сбежать хотя бы на несколько часов. Притвориться, что я обычная восемнадцатилетняя девчонка, которая может ездить по вечеринкам и оставаться у своего парня на ночь.

И не буду врать: информация, которую Леха хранит за семью печатями, кажется, просто мне необходима. Я хочу знать, кто такая Яна, и я определенно хочу знать, что она не представляет для меня никакой опасности.

— Никакого секса? — уточняю с напускной строгостью.

— Ну-у-у, — тянет Погодин задумчиво. — А петтинг тоже нельзя?

Я бью его в плечо и прячу лицо на рельефной груди. Когда мы так близко, и я чувствую его сильное тело в достаточных подробностях, эти шутки перестают быть просто шутками.

Но Леша обхватывает мои щеки ладонями и заставляет посмотреть ему в глаза.

Говорит серьезно:

— Ника, я шучу. Поехали поговорим. Просто посмотришь, как я живу, познакомишься с моим котом. Я положу тебя спать отдельно, а утром отвезу домой. Обещаю быть джентльменом. — И через паузу все же добавляет, выразительно изогнув бровь: — Разумеется, если ты того захочешь.

Мы оба синхронно хмыкаем.

И я говорю:

— Тогда поехали, джентльмен.

Погодин берет меня за руку и ведет к Теме, чтобы попрощаться. Тот смеется над чем-то вместе с Витой, по ходу подтягивая вырез ее майки повыше, чтобы спрятать белое кружево бюстгальтера. Она, отмахнувшись от этого жеста, принимается изображать, кажется, что-то связанное с хоккеем. Сначала держит воображаемую клюшку, а потом толкает Власова плечом в грудь, видимо, напоминая о какой-то драке на льду.

Невольно залюбовавшись, я улыбаюсь. Мне нравится, как эти двое чисто по-дружески взаимодействуют, но в то же время не совсем верю в такие отношения. Они оба молодые и красивые, да и в целом как Вита может оставаться «братанами» со всей этой командой? Нет, я бы точно зарубилась на деньги на то, что она замутит с кем-то из парней.

— Уже уходите? — спрашивает Темча с искренним разочарованием, когда Леша его обнимает.

— Да, поедем.

Артем переводит на меня взгляд, потом ухмыляется и снова смотрит на друга, чтобы поинтересоваться:

— К тебе? Чай пить будете?

— Власов! — вопит Виталина. — Это не твое дело, ты же знаешь, идиотина?!

Отвешивает ему подзатыльник и тут же крепко меня обнимает. Кажется, она и сама не совсем трезва, и поэтому с большим воодушевлением сообщает:

— Ника, не слушай придурка, медведь напился. Вы милашки! Езжайте куда хотите!

— Вит, — пытается поймать ее взгляд Погодин, — отправишь его домой? Или он снова будет блевать в шапку?

Она смеется и стучит ладошкой Власова по плечу:

— Эй, большой мишка! Шапка с собой? Ладно-ладно, Лех, не смотри так! Доедем как-нибудь, нам еще лофт сдавать.

Попрощавшись со всеми, мы выходим на улицу и, пока ждем такси, я спрашиваю:

— Доверяешь друга хрупкой девушке?

— Она только выглядит хрупкой, — хмыкает, притягивая меня к себе. — Как и ты.

— В смысле?

Распахнув свою куртку, Погодин пытается скрыть меня ее полами от пронизывающего холодного ветра. Касается губами моей ушной раковины, когда произносит:

— Очень сильная девочка Ника. Но мне смертельно хочется научить тебя быть слабой.

Леша

Как только заходим в квартиру, Ника, извинившись, закрывается на кухне и звонит брату. Я направляюсь в спальню и максимально быстро убираю бардак, который оставил. Я достаточно чистоплотен, но могу кинуть худи на кровать или забыть убрать кружку с тумбочки. Не рассчитывал, что Добронравова окажется здесь так скоро. Я предложил спонтанно, не рассчитывая на успех, а теперь вот, слышу ее нежный приглушенный голос с кухни. Не подслушиваю, но одно возмущенное «Никит!» все же улавливаю. Мне стыдно за то, что сегодня этот мальчишка останется без сестры, но не совсем же они одни? Есть еще мама, верно? Какая бы она ни была.

Когда слышу, что открывается дверь, успеваю переместить свою футболку со стула в стиральную машину и иду Нике навстречу.

Спрашиваю:

— Все нормально?

— Да, — улыбается мне, остановившись в нерешительности.

Обхватив ладонями ее лицо, нежно целую губы. Собираюсь коснуться только раз, но остановиться очень сложно, я прихватываю нижнюю и оттягиваю, тут же снова накрывая обе. Моя девочка отвечает. Чувствую, как ее язык юркает мне в рот, и всем своим существом на это движение подрываюсь. Развернув нас обоих, наступаю на Нику и заставляю прижаться к стене. Сжимаю талию, ползу ладонями выше, касаюсь ребер. Ч-ч-черт, какая же она идеальная!

И только я успеваю в своих мыслях добраться до того, что у меня остается только одно желание: раздеть ее… как Добронравова упирается мне ладонью в грудь.

Напоследок провожу языком по ее сумасшедшим губам. Клянусь, я в своих фантазиях по большей части только их и вижу. И в таких горячих ракурсах, что могу завестись в рандомный момент посреди дня, когда Добронравова мне просто безобидное сообщение присылает. А она, блин, еще на аватарку сняла себя так близко, слегка приоткрыв рот…

Тяжело дыша, говорит мне сбивчиво:

— Сначала разговор.

— А потом? — уточняю, глядя на нее в расфокусе.

— А потом спать.

Усмехнувшись, прислоняюсь своим лбом к ее.

Говорю:

— Секунду. Сейчас отпущу.

Мы все еще стоим очень близко, я всем телом прижимаю Нику к стене, так что она очевидно чувствует мой стояк. Смеется ласково, обнимает меня за шею, говорит на ухо:

— Малыш… прости. Не хочу тебя мучать, но пока приходится.

Слышу, что это «малыш», слетевшее с ее губ, продиктовано чем-то глубинно женским. Ей приятно, что я ее хочу, сама откликается горячо на это, но жалеет меня тем не менее искренне.

Неохотно убирая руки от тела Добронравовой, делаю шаг назад.

Говорю со смешком:

— Мне нужно умыться. Там в холодильнике есть минералка и сок, или можешь чайник поставить.

Она целует меня в уголок губ, смеется игриво. Заверяет:

— Я разберусь. Иди.

Кивнув, закрываюсь в ванной и включаю холодную воду. Плещу себе в лицо, обтираю шею и руки, но под кожей все равно кровь кипит нестерпимо. Сказывается мое воздержание и, конечно, вожделение конкретно к этой девушке. Интересно, если у нас когда-то случится секс, я смогу продержаться дольше трех секунд? В первый раз — вряд ли.

Зажмурившись, нависаю над раковиной. Нет, так не пойдет. Нужно сместить фокус внимания. Черт, вообще не стоило целовать Нику, это начисто опустошило мою черепную коробку, а нам и так предстоит непростой разговор.

Дав себе еще пару минут, я наконец иду на кухню и застаю Добронравову, которая сидит на полу, чешет моего кота за ухом и воркует:

— Бедняга, я понимаю, пришла какая-то неизвестная тетя, нарушила твой покой. Только избавился от Анатолия, а тут я, да?

Фелпс, зажмурившись от наслаждения, утробно урчит и подставляет ей самые удобные места для ласки.

Зависнув на этой картине, просто смотрю и улыбаюсь.

Когда Ника поворачивается ко мне, говорю:

— Он скоро привыкнет.

Она замирает. Чуть сощурив глаза, глядит мне в глаза и замечает резонно:

— Знаешь, за сколько вырабатывается привычка?

— Говорят, что за двадцать один день, но это миф. Тем более для котов.

— Да?

— Да. Я уверен, это случится раньше.

На столе уже стоят две кружки чая и два стакана с минералкой. Невольно задумываюсь: сколько конкретно времени я пытался угомонить свою эрекцию?

Кивнув в эту сторону, сажусь сам и дожидаюсь, когда Ника сядет напротив. Делаю несколько глотков прохладной воды и говорю:

— Его зовут Фелпс.

— И почему я не удивлена?

Хмыкнув, складываю руки на груди. Знаю, что должен начать говорить, но для начала мне нужно перебороть внутреннее сопротивление. Как будто какой-то заслон в горле не дает словам протиснуться наружу.

Ника меня не торопит. Гладит кота, который трется о ее ноги, дует на чай, делает осторожные глотки. Ждет.

И я наконец произношу честно:

— Ник, мне сложно сейчас будет, но я постараюсь объяснить ситуацию, не погружаясь в подробности. Мне поначалу казалось, что тебе это знать не нужно, но…

— Но видимо нужно?

— До сих пор в этом не уверен, — хмыкаю. — Прошлое же. Я хотел строить новое. С тобой.

Добронравова пожимает плечами, и улыбается тому, что Фелпс заскакивает ей на колени. Опускает руку на его спину, принимается гладить по шерсти, а я вдруг хочу оказаться на его месте. Хочу, чтобы меня нежили эти руки.

Ника вскидывает на меня взгляд. Вижу, что нервничает, боится, но ждет объяснений и доверяет. У меня за грудиной разливается тягучая черная досада. Я боюсь ее разочаровать.

Прошел двенадцать, мать их, шагов, столько часов провел в терапии, а мне все еще страшно показаться слабым для этой девочки.

Откашлявшись, говорю:

— У меня были отношения до тебя, девушку звали Яна, Власов сегодня действительно очень тупо оговорился. Мы были вместе около года, и за это время я просрал все. Бросил спорт, универ и переехал с ней в Питер.

— Почему? — вдруг спрашивает Ника тихо. — Зачем надо было уезжать?

— Она… была из непростой семьи. Не очень благополучной, и говорила, что к ней… приставал ее дед. С детства.

Вцепившись взглядом в лицо Ники, наблюдаю на нем шок и отвращение. Боюсь, дальше будет еще хуже, но мы теперь обязаны дойти до финала.

— Какой кошмар, — бормочет искренне.

— Это все только с ее слов, но у меня не было причин усомниться. В общем… мы уехали, чтобы быть подальше от ее семьи, сняли комнату. Очень плохую. Но наши отношения оказались еще хуже. Постоянные скандалы, оры, битье посуды.

Сбившись, опускаю взгляд на стол, потому что не хочу говорить Нике о том, что потом мы мирились посредством секса. Мы трахались как безумные, и эти воспоминания я тоже почти ненавижу.

— Поэтому расстались? — уточняет Добронравова. — Потому что ругались?

Я отрицательно качаю головой и отпиваю чай. Вкус мяты действует успокаивающе и я говорю:

— Не совсем. Я не сразу это понял, но потом осознал, что она зависимая. Сначала был только алкоголь, а потом добавились ставки. Говорила, что хочет заработать для нас двоих.

— Лудомания? У девушек это бывает?

Пожимаю плечами:

— Да. Почему нет.

— Просто не сталкивалась раньше… — Ника поднимает на меня взгляд и пытается пошутить: — В универе мы пока до этого не дошли.

Улыбнувшись, киваю:

— Практически такая же хрень, как и остальные зависимости, они даже в рехабах лежат вместе с алкоголиками и всеми остальными. — Здесь сбиваюсь и выдаю горестный смешок, продолжая: — А я созик. Старался спасти ее от темного прошлого, от того, чем губила себя тогда. Себя вообще не помню в тот период. А расстались…

Добронравова, обхватив пальцами кружку, смотрит на меня во все глаза. Как будто просто страшилку у костра слушает.

В очередной раз бестолково прочистив горло, продолжаю:

— Я тогда работал официантом, она, вроде, говорила, что тоже. Хотя с работой не ладилось, приходилось часто менять заведения. А потом стала пропадать по вечерам, типа смены дополнительные. Ну и в какой-то момент пришла… сука, не могу это говорить тебе, Ника…

Она накрывает своей ладонью мою руку и просит едва слышно:

— Закончи.

Поднимаю на нее болезненный взгляд и подвисаю на этом участливом выражении. Я так его не хотел!

Тяжело вздыхаю, делая это максимально обстоятельно. Долго набираю в легкие воздух, задерживаю его там, потом протяжно выдыхаю.

Говорю:

— Она пришла домой, а у нее вкус другой. Я не буду в подробностях говорить, но я точно знал тогда, что она была с другим мужчиной. Это ощущается на языке. Яна тогда плакать принялась, заверяла в очередной раз, что все бросит. Говорила, что был какой-то богатый клиент в рестике, и эти деньги покроют наши долги. Наши — это которые она проиграла. И самый прикол в том, что она их даже до дома не донесла, всадила сразу же. В общем, на следующий день она ушла на работу… или хрен ее знает, куда. А я позвонил Темче. Как сопляк просто…. И попросил увезти меня домой. Я даже сам не мог билет купить на поезд.

Решительно поднимаясь с места, Ника идет ко мне. Забирается на колени и утыкается лицом мне в шею. Моргает, и я кожей чувствую это движение ресниц.

Договариваю мрачно:

— Потом ходил к психиатру, к психотерапевту, восстанавливал отношения с семьей, с собой. В универе пока вот только начал восстанавливаться. В бассейне не был ни разу после того, как вернулся. Я на связи с психотерапевтом постоянно, и все самое страшное и самое сложное мы уже прошли. Уже просто на поддерживающей терапии. Но некоторые вещи все еще тяжело даются: например, говорить тебе все это, расписываясь в собственной слабости. Чувствую себя конченным чмом.

Добронравова накрывает мой рот ладонью и смотрит строго.

Говорит:

— Не смей так о себе говорить.

— Почему? — бубню ей в пальцы, но выходит невнятно, и мы оба хмыкаем.

— Ты же знаешь, что хорошие люди иногда совершают плохие поступки? Жизнь очень многогранная, Леш. Я думаю, что сильные люди иногда тоже проявляют слабость. Это не страшно. Это не определяет человека.

Я киваю, и Ника, убрав ладонь, целует меня, крепко прижимаясь к губам. Почти отчаянно.

Отстранившись, уточняет:

— Ты же сейчас со мной? Не с ней?

— Ника, — смакую ее имя, ощущая, как губы растягиваются в улыбке. — Конечно, я с тобой. Мои дерьмовые отношения закончились два года назад. Все это время я был занят тем, чтобы выстроить себя заново. И… — начинаю, тут же осекаясь.

Добронравова ведет большими пальцами по моим щекам, уточняет с ласковой иронией:

— И еще беспорядочными связями?

— У тебя какое-то досье на меня есть?

— Немного домыслила. Тебе правда нужна сейчас девушка? Постоянная.

Повернув голову, я ловлю фалангу ее пальца, прикусывая ее зубами. Потом фокусируюсь на глазах Ники. У них потрясающий зеленый цвет, такой глубокий. Ее губы так близко, но я заставляю себя оставаться верным обещанию: быть джентльменом.

Говорю:

— Мне нужна ты.

Обхватив ее бедра, поднимаю нас двоих со стула. Пользуясь случаем, ощупываю Добронравову тщательно. И ягодицы. И талию под футболкой. И вереницу позвонков на спине. На этом моменте добираюсь до своей кровати и сваливаю Нику на нее. Разгибаюсь и сообщаю хрипо:

— Я хочу быть с тобой. Я сам не ожидал, но так случилось. И если тебя не напугало мое хреновое прошлое, то буду рад называть тебя своей девушкой.

Повисает пауза, за которую мое сердце успевает сначала замереть, а потом набрать катастрофически быстрый ритм.

И Ника говорит:

— Ладно.

— Ладно? — уточняю неверяще.

— Если это действительно прошлое, и если ты правда хочешь быть со мной… Не понимаю, что может нам помешать.

Опираясь на локти позади себя, она смотрит на меня из-под ресниц.

Пока я молчу, обрабатывая информацию, уточняет со смешком:

— Ты меня в кровать по привычке принес? У Алексея Погодина маршрут отработан?

Я накрываю глаза ладонью и смеюсь. Какой придурок, надо же! Это реально как-то на автомате произошло.

Говорю:

— У Алексея Погодина с тобой, Ника, навигатор вообще не работает. Слезай, я застелю тебе свежее белье.

Добронравова смотрит на меня с прищуром, какое-то время не двигаясь. Потом перекатывается на бок и следом усаживается на краю кровати. Ведет ладонями по одеялу, и оно шуршит от ее движений.

Спрашивает, как мне кажется, с сожалением:

— Перестелишь?

— Ну да. А что такое?

— Даже жалко. Здесь пахнет тобой.

Кожу начинает покалывать, потому что кровь снова нагревается, вскипает за пару секунд и идет пузырями.

Самая потрясающая девушка в мире сейчас находится в моей постели. А я собираюсь лечь на полу, хотя у меня даже матраса нет. Конченный джентльмен.

Делаю шаг назад и отвожу глаза. Наткнувшись взглядом на шкаф, торопливо подхожу и начинаю рыться на верхней полке. Бормочу:

— Сейчас дам тебе полотенце. Хочешь в душ? Черт… я сегодня точно сдохну.

Добронравова подходит и забирает у меня из рук полотенце.

Спрашивает:

— От чего?

— От кровоизлияния в пах, — бормочу, пряча ладони в задние карманы джинсов.

Она улыбается, глядя на меня снизу вверх. Несмотря на разницу в росте и даже на разницу в возрасте, сегодня Нике удается смотреть на меня с легкой ноткой снисходительности. Наверное, впервые так ярко чувствует свою власть надо мной.

Я влюблен и очарован, мы оба это знаем. А еще оба знаем, что я дико ее хочу. От этих непривычных внутренних противоречий я превращаюсь в школьника, который не знает, как вести себя с девушкой. Когда я еще не встрял, а просто нашару предложил Нике провести вместе ночь — было как-то проще. Но она меня отшила, и это обернулось таким крючком, который потянул за собой то, чего никто из нас не ожидал.

Касаюсь кончиками пальцев ее грудной клетки под высоким вырезом футболки. Мягко отталкиваю от себя и говорю:

— Иди. Я пока здесь все приготовлю.

— Могу брать все, что захочу? — уточняет Ника. — Шампунь, например?

— Конечно. Все для моей девочки! — восклицаю высокопарно, и она фыркает.

Когда уходит, я застилаю постель свежим бельем, а себе пытаюсь соорудить какое-то ложе на полу, кинув туда все одеяла, которые у меня только есть. А их, прямо скажем, не много, так что завтра будет болеть спина, но мероприятие определенно того стоит.

Я давно уже живу один, так что обычно сплю в трусах, но сегодня приходится достать серые трикотажные шорты. Честное слово, за весь этот вечер я должен заработать путевку в рай, не иначе.

Вода в ванной шумит, я слышу, как Ника берет какие-то флаконы, и не могу перестать визуализировать. Вижу ее детально. Вашу ж мать, просто пытка!

Я быстро переодеваюсь в шорты и залезаю в свой кокон на полу, накрываясь пододеяльником. Вдеть в него было уже нечего.

Прикрываю веки и стараюсь дышать размеренно, чтобы показаться спящим. Мне лучше вообще не двигаться, чтобы не натворить лишнего, потому что тормоза уже сорваны.

Сначала выключается вода, потом еще какое-то время двигаются баночки, следом отворяется дверь, и я улавливаю, как босые ноги ступают по плитке.

Ника неслышно заходит, судя по шуршанию, кладет вещи на стул, а потом забирается в постель под одеяло.

Я подыхаю.

Просто физически заканчиваюсь от того, что не могу ее коснуться. Но морально, конечно, еще вывожу. Только сейчас соображаю, что нужно было достать таблетки, которые были куплены по старым рецептам. Может, уснул бы.

А потом Ника говорит:

— Иди сюда, Леш.

Я не двигаюсь. Молчу. Тишина в комнате стоит такая, что я слышу, как Фелпс на кухне пьет из миски.

Наконец выдавливаю:

— Спи, Ника.

Она возится и, судя по всему, приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня.

Говорит:

— Я хочу с тобой.

— Ника…

— Погодин, не будь ребенком. Я же вижу, что тебе там неудобно. Ложись со мной, я ни за что не поверю, что ты не можешь себя контролировать.

Я оборачиваюсь через плечо и говорю:

— Прошу задокументировать, что это была твоя идея. Я до последнего оставался джентльменом.

— Давай уже, джентльмен, — смеется Добронравова.

Беру свою подушку и подхожу к кровати. Картина — долбанешься. Ника в моей футболке лежит в моей постели. Волосы распущены, слегка влажные, она опирается на локоть и смотрит на меня снизу вверх. Глаза уже привыкли к темноте, так что я достаточно хорошо вижу ее нежное лицо без косметики.

Откинув одеяло, я ложусь рядом и, устроившись на боку, подкладываю руку под голову. Смотрю на Добронравову, а сам расплываюсь в идиотской улыбке.

Говорю:

— Попалась, куколка.

— Я и не сбегала.

Залипая на том, как двигаются ее губы, скольжу рукой на ее талию и слегка сжимаю пальцы.

— Спокойной ночи, Леш.

— Угу, — шепчу, — спокойной ночи.

Сам, не торопясь, опускаюсь ниже, оглаживаю ее гладкое бедро, пальцами забираюсь под футболку.

— Это… — вздыхает неровно, — не выглядит как то, что ты собрался спать.

— Моя футболка, могу делать с ней, что захочу.

— Сейчас она моя.

Нащупав ее талию уже под хлопковой тканью, обеими руками двигаю ближе к себе.

Бормочу, практически касаясь ее губ своими:

— Я могу предоставить доказательства обратного. Фото… видеоматериалы… показания свидетелей.

— Встретимся в суде, Погодин.

Ника первая подается ко мне, чтобы поцеловать. Делает это очень нежно и неторопливо. Ладонями обнимает за шею, прижимается теснее, дышит глубоко.

Когда инстинктивно толкаюсь к ней бедрами, слегка откидывает голову, прерывая поцелуй, ловит воздух раскрытым ртом.

Я глажу ее тело, изучаю изгибы, запоминаю то, как ощущается кожа. Скользнув ладонью между ног, чувствую, как Добронравова немного разводит их в стороны, давая мне доступ. Ползу выше и в конце концов прижимаюсь ребром ладони к ее белью. Горячо. Она тоже меня хочет, и Ника тут же подтверждает это тихим стоном.

— Леша…

— Какие на тебе трусики?

Распахнув глаза, ловит мой взгляд своим, я уверен, расфокусированным. Хоть в темноте и не могу в точности этого видеть.

Выдает едва слышно:

— Белые.

Я надавливаю сильнее, и она снова стонет. У меня самого голова плывет, а дикое животное желание захватывает каждую клетку организма. Я очень давно не испытывал такого к девушке, и вдруг понимаю, что отчаянно наслаждаюсь каждой секундой этой горячки.

— Я тебя хочу, — озвучиваю то, что и так ясно.

Целую ее глубоко, переплетая наши языки, костяшкой указательного пальца нахожу самое чувствительное место и получаю еще один сексуальный стон, который Добронравова выдает прямо мне в рот.

Отстраняется и, снова прикрыв веки, шепчет:

— Я тоже. Тоже безумно тебя хочу. Но мы можем… Боже… — Сбивается, выгнувшись навстречу моим движениям. — Можем сегодня обойтись без секса?

— Это уже секс, Ника.

Второй рукой беру ее за шею и снова целую. Наша слюна смешивается, ее так много, что кажется, еще немного, и она начнет капать на подушку.

Она убирает ладонь с моей шеи, чтобы опустить вниз и прижать к бугру на моих шортах.

С шипением втягивая воздух через сжатые зубы, бормочу:

— Предлагаешь остановиться?

Добронравова сжимает пальцы, через ткань обхватывая меня нежно, но настойчиво. Проводит по всей длине и шепчет:

— Ты спрашивал про петтинг…

Перекатившись на спину, я нетерпеливо говорю:

— Иди сюда.

Она путается в одеяле, издает тихий смешок, потом седлает меня, упираясь коленями в матрас. Убирает от лица волосы, смотрит внимательно, замерев, а потом делает движение бедрами, от которого мы оба мычим несдержанно.

Дергаю за край футболки и прошу:

— Сними. Хочу смотреть.

Ника хватается за подол и одним резким и невероятно эротичным движением избавляется от этой детали одежды. Я замираю. Пялюсь на ее грудь, кажется, целую вечность прежде, чем накрыть ее обеими ладонями. Добронравова всхлипывает, раскачивается на мне медленно. Голова откинута, волосы рассыпаны по плечам, кожа горячая и влажная. С некоторой долей сожаления я опускаю руки, чтобы обхватить Нику за бедра и задать чуть более быстрый темп. Не могу больше терпеть. Если уж сегодня мне суждено кончить в штаны, хочу сделать это прямо сейчас.

Моя девочка опережает меня всего на несколько секунд, что я понимаю по искренним и уже совершенно не тихим стонам и по ее телу, которое напрягается в моих руках. Когда она склоняется надо мной обмякшая и прижимается раскрытым ртом к шее, я тоже достигаю пика. Обхватываю обеими руками, притискивая Добронравову максимально близко к себе. Толкаюсь бедрами еще пару раз, ловлю отголоски острого, почти болезненного удовольствия.

Оба дышим надсадно, сжимаем друг друга в объятиях.

Наконец говорю хрипло:

— Давно у меня такого не было.

— Какого «такого»? — смеется мне на ухо.

Глажу ее голую спину, зарываюсь пальцами в волосы. Потом признаюсь:

— Такого искреннего. И распутно невинного. Ты как?

— Хорошо… — касается губами мочки уха.

— После такого ты обязана на мне жениться.

— Правильно говорить «выйти за меня замуж», Погодин, — снова рассмеявшись, она скатывается с меня и прячет лицо в подушку. Вслепую нашарив край одеяла, подтаскивает ближе, прикрываясь.

Я убираю мягкие волосы в сторону, чтобы поцеловать Нику в висок.

Говорю:

— Формулировки потом обсудим, куколка.

Потом накрываю веки ладонью и восстанавливаю дыхание. Это попадос. Не помню, когда последний раз оргазм был не просто физиологическим логическим финишем, а звездами в глазах.

— Тебе понравилось? — уточняю, не сдержавшись.

— Леш… — бормочет в подушку. — Мне было очень хорошо. Дай пару минут… Или лучше поговорим утром.

Ее голос глохнет, и я понимаю, что моя девочка засыпает. Усмехаюсь в темноту, ощущая счастье, которое затапливает меня полностью. Вот это подарочек оказался в моих руках. Не потерять бы.

Утром я просыпаюсь в пустой постели. Растирая лицо, вспоминаю, как сгонял вечером в душ и уснул, крепко обняв свою Добронравову. Спал как младенец безо всяких лекарств.

То, что Ника не ушла, а просто шуршит на кухне, это я понимаю, конечно, сразу.

И даю себе еще какое-то время на то, чтобы прислушаться к ощущениям.

Потрясающе.

Нет, честное слово, потрясающе!

Девушка, от которой я без ума, всю ночь спала под боком, а теперь что-то готовит на завтрак. Я улыбаюсь как придурок, и никак не могу это остановить.

Поднимаюсь с постели и, надев легкие домашние треники, иду умываться, бросив заинтересованный взгляд на плотно закрытую дверь кухни. Тяну носом воздух. Сырники, что ли? Или блинчики?

Чищу зубы, потом, намочив ладони, укладываю волосы, и их схватывает вчерашняя мастика. Глядя на себя в зеркало, засекаю неприлично счастливое выражение лица. Честно говоря, даже не помню, когда последний раз таким себя видел.

Отворяя дверь, останавливаюсь на пороге, разглядывая Нику. Стоит у плиты с лопаткой в руке, полностью увлечена процессом, а в ушах вижу наушники, так что мое появление еще какое-то время остается незамеченным.

Все еще в моей футболке, которую удалось снять с нее ночью, волосы собраны в высокий хвост. Гладкие голые ножки рассматриваю с особенным удовольствием. Нужно было дать ей что-то покороче, тогда увидел бы больше.

Рядом с ней трется Фелпс, начисто игнорируя хозяина, продажный меховой негодяй.

В этот момент Добронравова чуть поворачивается, чтобы что-то взять, и наконец видит меня. Вздрагивая, практически подлетает над полом и судорожно вдыхает. Потом прикладывает ладонь к груди и восклицает:

— Леша!

Я смеюсь. Пока она дергаными движениями вытаскивает наушники и кидает их на столешницу, подхожу и обнимаю ее, привлекая к себе.

— Зачем пугаешь? — бубнит. — Пусти, надо перевернуть.

Послушно разжимаю руки и пожимаю плечами:

— Я любовался.

Ника ловко переворачивает сырники и, откладывая лопатку, наконец обращает на меня взгляд, который всего за пару мгновений становится теплым и кокетливым.

Спрашивает:

— И как тебе?

— Я снова тебя хочу, — произношу честно и максимально серьезно.

— Погодин! Этот процесс когда-нибудь останавливается?

Добронравова смеется, но сама кладет ладошку мне на грудь и скользит по моему торсу, заставляя мышцы напрягаться.

— Доиграешься — разложу тебя прямо на столе.

— Фу какая пошлость, — притворно надувает губы, — секс на столе… ничего банальнее придумать не мог?

Вместо ответа целую ее в губы. Обхватываю ладонью нежную шею, затем спускаюсь на спину, чтобы крепко прижать к себе.

Когда отпускаю, она приподнимает брови:

— И правда хочешь… я думала, ты пошутил.

— На эту тему я никогда не шучу, — хмыкаю. Затем перевожу взгляд на сковородку и, чтобы сбить градус сексуального напряжения, интересуюсь: — Сырники? Пахнет очень вкусно.

— Да… — выдает она тихо и как-то неуверенно. — Наверное, все девушки тебе их готовят? Я нашла в холодильнике творог, а в шкафчике муку.

Прищурившись, изучаю выражение ее лица. Хочет казаться беспечной, но, видимо, и правда ревнует меня к прошлому. Наверное, при свете дня по-новому переосмыслила все, о чем мы вчера говорили.

Я снова крепко ее обнимаю. На этот раз безо всякого эротического подтекста. Прижимаю к себе, перебарывая сопротивление и не обращая внимания на «сейчас подгорит!».

Глажу ее плечи, спину, целую в макушку.

Говорю:

— Мне очень давно никто не готовил завтрак. Всех девушек с приложения для знакомств я старался выпроводить до того, как усну. Кто оставался на ночь — уезжал потом с первыми петухами. И я не хочу, чтобы ты с кем-то себя сравнивала.

Затихнув, жмется ко мне доверчиво, и я опускаю нос в ее волосы. Пахнет моим шампунем и собой: потрясающее сочетание.

— Извини, — бубнит куда-то мне в грудь. — Ревную.

— Ничего. Я тебя тоже ревную. Надеюсь, что со временем придет уверенность и спокойствие в этом плане.

Отстранившись, поднимает ко мне мордашку. Зеленые глаза, несмотря на отсутствие косметики, а может, как раз благодаря этому, выглядят огромными на ее лице. В них так много всего замешано, что я даже теряюсь.

Спохватившись, она вдруг кидается к плите.

Восклицает с досадой:

— Ну вот! Я же говорила, что горит!

— Обожаю все подгоревшее, — произношу успокаивающе.

— Сядь лучше, мотиватор, — отмахивается Ника с улыбкой.

Я послушно отхожу и достаю из холодильника мамино варенье, ставлю на стол.

Спрашиваю:

— Что будешь? Чай или кофе?

— Чай.

Какое-то время оба еще сервируем стол, а потом садимся друг напротив друга. Добронравова выбирает для меня те сырники, которые поджарились равномерно, а я спрашиваю:

— Как Никита? Уже звонила ему?

— Обижен, кажется, — произносит раздосадовано. — Не пойму, в чем дело. Много ругаемся последнее время.

— Может быть, — начинаю неуверенно, но все же договариваю, — он тоже ревнует? Возможно, фокус твоего внимания слегка сместился, и он это чувствует?

Ника кидает на меня болезненный взгляд и, помедлив, кивает.

Произносит тихо:

— Наверное.

Я накрываю ее ладонь на столе своей и улыбаюсь. Сообщаю бодро:

— Нам нужно в батутный центр. Одна встреча с Ником в неформальной обстановке, и я все решу.

— Да?

— Да.

— А ты звонил Теме? Как он вчера добрался?

— Засранец пока не отвечает. Наверное, спит. Вита тоже молчит, хотя была в сети утром.

Отламывая ребром вилки внушительный кусок сырника, отправляю его в рот и прикрываю веки от удовольствия.

Сообщаю сразу же с набитым ртом:

— Вкусно!

— Леш! — смеется она искренне.

— Что? Правда вкусно! Ты умеешь готовить? Или только сырники?

Ем, наблюдая за тем, как Добронравова смущается и неловко пожимает плечами.

Говорит:

— Умею. Без изысков, конечно, не знаю, к чему ты привык.

— Ну, я уже привык к тебе на своей кухне. Можно будет повторить?

Чувствую, как под столом Ника упирается пальчиками ноги мне в голень и слегка надавливает. Тут же ловлю ее игривый взгляд и не могу сдержать улыбки, когда она произносит мягко:

— Ты удивительно легко впускаешь женщину в свою квартиру. Тут есть подвох?

Опустив руку, перехватываю ее тонкую лодыжку и тяну на себя.

Говорю:

— Конечно. У всего есть цена, Ника. — Пока она хватается за сидушку стула, чтобы не потерять равновесие, я продолжаю: — Оргазмы и завтраки. Устраивает?

— Погодин! — старается звучать возмущенно, но срывается на смешок. — Ужас! Никакой деликатности!

Продолжая держать ее за ногу, нацеливаю вилку на покрасневшие щечки, чтобы самодовольно докинуть:

— А что такое? Ночью ты была посмелее.

Округлив глаза, Ника вдруг лягает меня и наконец освобождается из моего захвата. Отодвигает стул и строго произносит:

— Будешь вести себя как идиот, из заявленного списка очень быстро пропадут оргазмы. Впрочем, как и завтраки.

Рассмеявшись, я поднимаюсь со стула, чтобы подойти и опуститься около Добронравовой на корточки.

Говорю искренне, глядя ей в глаза:

— Мне все очень нравится. Все, что происходит между нами. Даже если бы я спал на полу, все равно проснулся бы счастливым идиотом. — Обнимаю ее ноги и договариваю: — Но то, что произошло, очень важно для меня. Этот завтрак в том числе.

Ника молчит и смотрит на меня с пытливым прищуром. Потом кладет ладонь мне на щеку и с невыносимой нежностью ведет большим пальцем по коже.

Говорит:

— Для меня тоже все это важно. — Наклонившись, мягко целует в губы. — Просто не всегда понимаю, как себя вести.

Она отстраняется, но я наоборот подаюсь вперед, чтобы сорвать еще один поцелуй. Долгий, чувственный, очень откровенный. И в плане физиологии, и в отношении эмоций.

После заверяю максимально уверенно, хоть башка и плывет:

— Все хорошо, Ника. А будет еще лучше.

— Я придумала! — восклицает она.

— Звучит угрожающе.

Добронравова сообщает с видом победителя:

— Мы сходим в батутный центр! Но взамен я отведу тебя в бассейн.

Я молча поднимаюсь, возвращаюсь на свой стул и заталкиваю в рот остаток сырника. Теоретически, это неизбежно, мне все равно нужно будет плыть за универ: рано или поздно. Но вот так скоро?

— Что? — развеселившись, спрашивает Ника. — Не видишь выгоды для себя ни в одном из вариантов?

Я выдавливаю:

— Нет, почему же.

— Ну, — она машет вилкой в воздухе, будто раздумывая, — могу обменять на два оргазма.

— Твои или мои? — уточняю тут же, изогнув бровь.

Добронравова ухмыляется и с достоинством одергивает на себе мою футболку. Отпивает чай и произносит степенно:

— Твои. Но буду надеяться и на свои.

Не выдержав, я смеюсь. С этой девочкой мне безумно тепло и остро, я успел так полюбить это ощущение! Ни за что ее не отпущу.

Беру свой телефон и создаю заметку, где пишу «1:1», а потом открываю доступ к ней для Ники. Дождавшись ее звонкого смеха, когда она это увидит, я продолжаю завтрак и самодовольно улыбаюсь, бесконечно бросая взгляды на свою потрясающую девушку.

Все скелеты в шкафу продемонстрированы, а она все еще со мной. Кажется, джек-пот? Или… я чего-то не учел?

Ника

— Аккуратно! — выкрикиваю, не сдержавшись.

Леша смеется и, выставив ладонь, кричит в ответ:

— Порядок! Я контролирую.

Вздохнув, присаживаюсь на свое место, обратно в уголочек к стене. Погодин был прав, батутный центр — потрясающий, и мой брат от него в восторге. Вот только я вымоталась напрочь. Мы и просто скакали, и прыгали в бассейн с какими-то поролоновыми кубиками, и проходили полосу препятствий, и закидывали мяч с батута в баскетбольное кольцо. А теперь, когда я сдалась и признала себя слабачкой, Леха учит Никиту делать сальто.

У меня то и дело останавливается сердце от их акробатики, но эти двое от мероприятия просто в экстазе. Улыбаюсь, глядя на то, как мой парень, склонившись над Ником, снова объясняет ему технику. Не знаю, чем он дальше захочет заниматься по жизни, но у него отлично получается ладить с детьми, а страхует он брата так профессионально, как будто гимнастику преподает, а не плавание.

Что до самого Никиты, то он поначалу огрызался совершенно отвратительным образом. Мы поскандалили несколько раз дома, пару раз в машине у Погодина и один раз уже на входе в батутный центр.

А потом Леша просто забрал его с собой в мужскую раздевалку, и вышел оттуда уже совершенно другой ребенок. Не знаю, о чем они говорили, и не уверена, что вообще хотела бы это знать.

Самое главное, что теперь мой мелкий постоянно хохочет и смотрит на Погодина с таким восхищением, что я в очередной раз чувствую укол ревности.

Это хорошо. Авторитетные взрослые — это прекрасно. Особенно когда мальчик видит рядом с собой такого мужчину, которому можно доверять. Пусть тот и молод.

В этот момент я в очередной раз задумываюсь, не зря ли согласилась на это. Если у нас с Лешей ничего не выйдет, как это перенесет брат? У нас с ним почти нет близких, терять одного из них будет больно. Ладно я… с этим я уж точно как-нибудь справлюсь, но вот его чувства мне стоило сберечь. Возможно, все-таки нужно было оставить их отношения только в бассейне.

Чувствую, как губы растягивает улыбка, пока смотрю за тем, как Леша разбегается, пружинит, высоко подпрыгивая, а потом падает в бассейн с поролоном «бомбочкой».

Никита хохочет, как киношный злодей, и делает то же самое.

— Ник! Убьешь! — ржет Погодин, уворачиваясь от живого снаряда.

— Я ракета! — орет мелкий, захлебываясь весельем.

В этот момент Лешин телефон, который он оставил мне, чтобы не мешал, начинает вибрировать. Кинув взгляд на экран, вижу надпись «Темча».

Немного помедлив, я все же его окликаю:

— Леш! Тебе Власов звонит!

— Что?

Поднимаюсь на ноги и показываю ему экран смартфона, повторяя:

— Власов!

Погодин разводит руками и произносит со смешком:

— Я застрял в болоте. Ответь, скажи, я перезвоню.

Будто издеваясь, вибрация в ту же секунду прекращается. Я подхожу ближе, чтобы сказать:

— Он скинул.

— Ника, ты мешаешь, — ворчливо перебивает Никита.

Слегка нахмурившись, Леша просит:

— Перезвони, спроси, все ли в порядке. Он несколько дней от меня гасится. Скажи, наберу через пару часов.

— Здесь пароль…

Я, конечно, много раз видела, какие именно цифры вбивает он для разблокировки, но беспардонно лазить по чужим гаджетам — не в моих правилах.

Погодин диктует код и возвращается к игре, а я звоню Артему.

— Лех! — начинает он с ходу.

— Тем, — перебиваю, — Тема, это я. То есть Ника.

— Да?.. А где Леха?

— Мы тут на батутах с моим братом, — тараторю смущенно. — Если подождешь, я дам ему трубку! Но вообще он сказал, что перезвонит тебе через пару часов.

Власов сопит в динамик пару секунд, потом произносит хмуро:

— Ничего срочного.

Он как-то невесело хмыкает, и я спрашиваю:

— У тебя все хорошо?

В ожидании ответа зажимаю ухо пальцами свободной руки и отворачиваюсь к стене.

— Да… Да, не парься. Просто скажи, что я звонил.

— Конечно.

Последняя моя фраза улетает уже в тишину. Смотрю на экран, чтобы удостовериться, что Артем действительно скинул, и в этот момент на смартфон падает сообщение.

Помните, я говорила, шариться по чужим телефонам — это не мое? Ну, вот буквально минуту назад? Забудьте.

Потому что я лично забываю об этом напрочь, когда я читаю на экране «скучаю по твоим рукам». Контакт неизвестный, но я вижу, что там есть еще вложение, поэтому палец сам тянется открыть диалог.

Когда вижу фотку, меня изнутри словно кипятком ошпаривает. Ощущения, как мне кажется, похожи. Сначала короткая вспышка, в течение которой ты не понимаешь, что конкретно испытываешь. А потом тебя накрывает болью и осознанием.

Руку Леши на изображении я узнаю сразу, и дело на только в анатомии, кисть покрыта татуировками, к которым я уже успела привыкнуть. А вот к тому, что он на фото эту самую руку пристроил между женских ног — привыкнуть было невозможно. Прямо-таки сюрприз.

Сощурившись, с маниакальным вниманием изучаю, как по-хозяйски Леша сжимает чужую промежность, и испытываю чудовищную ревность. Такую черную, такую злую и такую некрасивую, что она меня удивляет.

Широко разведенные бедра девушки, задранная юбка, выглядывающие сбоку кружевные трусики. Я разглядываю все.

Смахнув изображение, пытаюсь отлистать диалог наверх, но он пуст. Просто удален?

Боже. Мне нужно успокоиться.

Я блокирую телефон и прижимаю его к груди. Зажмурившись, глубоко дышу, но успокоиться не получается, картинка отпечаталась с обратной стороны моих век, мне никогда от нее не избавиться.

Мысли мечутся в голове, как напуганные зверушки. Никакого конструктива, только паника.

И тут Погодин обнимает меня со спины и спрашивает, запыхавшись:

— Как ты, куколка?

Я вскрикиваю от неожиданности и оборачиваюсь, наткнувшись на его удивленный взгляд.

— Что не так? — интересуется тут же, сдвинув брови. — Напугал?

Никита виснет на нем, и Леша ловко подхватывает мелкого, не отводя от меня глаз.

Торопит:

— Что-то случилось? Что Тема сказал?

Мне кажется, что он потрясающе красивый. Гораздо более привлекательный, чем показался мне в первую встречу, потому что тогда я еще не влюбилась. Все эти острые выразительные черты лица, рельефные мышцы, обилие татуировок. Мне нравится и то, что внутри: рациональность, чуткость, иногда излишняя напористость. Честность. Он всегда казался мне честным. Поэтому в этот момент я просто насильно заставляю себя выровнять дыхание и затормозить внутреннюю истерику.

— Ничего, — выдаю, с трудом разлепив губы. — Ждет, что ты перезвонишь. Там… тебе пришло сообщение, я его посмотрела. Извини.

В глазах Погодина мелькает какая-то догадка и одновременно с ней испуг. Я все еще держу его телефон, а он все еще держит моего брата.

— Какое?

— На, — сделав очередное усилие над собой, я протягиваю ему смартфон. — При ребенке не открывай.

Поднеся экран к глазам поближе, Леша одной рукой тапает по нему, второй — прижимает к себе лицо Никитоса, который в этот момент обвивает его ноги, как обезьянка.

Смотрю за тем, как расширяются его глаза, а по губам читаю сразу несколько матов. Первое слово — будто бы литературное, два остальных — точно нет.

— Никит, — произносит он хрипло, все еще глядя на меня. Ему приходится откашляться, чтобы повторить более внятно: — Никит, давай-ка последний прыжок, и пойдем переодеваться.

— Уже?! — восклицает Ник разочарованно.

Погодин улыбается, треплет моего брата волосам, отвечает:

— Уже. Но мы еще вернемся. Давай.

Мелкий наконец слезает со своего тренера и с воплями несется к бассейну с поролоном. Погодин же делает несколько шагов, чтобы оказаться вплотную ко мне, и кладет руку на талию. Я непроизвольно дергаюсь.

Проговаривает твердо:

— Встретимся в холле. Потом отвезем Никиту домой и поговорим. Сможешь не надумать лишнего и не сбежать? Учти, у меня в заложниках твой брат.

Последнее, наверное, должно меня рассмешить, но я уточняю бесцветно:

— В заложниках?

— Да. Встречаемся в холле, — повторяет еще раз и идет вылавливать моего брата из сухого бассейна, чтобы следом направиться в сторону раздевалок.

В машине я молчу, как будто онемела, но ситуацию, как всегда, спасает Никитос. Болтает без умолку о сегодняшнем дне и своих впечатлениях. У меня выходит выключить собственные мысли, полностью сконцентрировавшись на том, что говорит брат. Ему понравилось, а это самое главное. Должно быть самым главным. Мне не нравится, что я стала об этом забывать.

Остановившись около подъезда, Леша не ограничивается обычным рукопожатием в салоне, а выходит из машины. Через стекло наблюдаю, как присаживается перед Никитой, то ли специально, то ли интуитивно стремясь оказаться с ним на одном уровне. Говорит о чем-то недолго, а мой брат сосредоточенно кивает.

У меня в горле образуется ком, который не дает сглотнуть, а глаза стремительно наполняются слезами. Мне приходится отвернуться и проморгаться, чтобы не расплакаться.

Правда в том, что я ужасно устала. Молчать о том, что мама не в себе, заботиться о брате, бесконечно переставлять машину, продавать папины вещи, тревожиться обо всем в целом и о деньгах в частности.

В этот момент особенно сильно хочу человека рядом, который… ну пусть не полностью забрал бы мою ответственность, это глупо… но хотя бы смог подхватить в сложные моменты. Но это плохая база для отношений.

Погодин садится обратно и говорит:

— Ник обещал дома сразу сесть за уроки.

— Хорошо.

— Здесь негде встать, немного покрутимся, ладно?

— Ладно, — соглашаюсь едва слышно.

Почему-то знаю, где найдется свободное место: рядом с нашим старым жигулем. Он пока стоит там, где я его оставила в прошлый раз и как будто нарочно раз за разом приманивает к себе Лешину ауди.

Так и случается.

Пока я гипнотизирую взглядом папину тачку, Погодин касается моей руки, и я понимаю, что мертвой хваткой вцепилась в ремень безопасности. Разжав пальцы, смотрю на красные полосы на ладони.

— Это сообщение от Яны, — произносит Леша тихо. — Фотография старая, я о ней даже не знал. Мы действительно не виделись два года.

— Почему она тебе пишет?

— Манипулирует, хочет вернуть контроль. Думаю, большинство из этого она присылает в моменты, когда… не трезва.

— Не похоже на обычное сообщение бывшему, — хмыкаю и направляю на него болезненный взгляд.

— Она много писала, когда я вернулся из Питера. Потом появлялась пару раз эпизодически. Я каждый раз блокирую номер, но она, видимо, покупает новые симки. Темча говорит, что это преследование, а я… наверное, недооценил масштаб сумасшествия.

Молчу, пытливо изучая Лешино лицо. Он обкусывает нижнюю губу с внутренней стороны: наверное, нервничает.

Потом говорит:

— Смотри.

Протягивает мне руку и показывает татуировку рядом с большим пальцем, на которой одной тонкой линией изображена небольшая птица с расправленными крыльями.

Потом открывает злосчастное фото и приближает свою кисть так, чтобы не показать чужие женские ноги и трусы.

Говорит:

— Я ее сделал, когда вернулся домой и первый раз пошел к психиатру. Тут птицы нет, видишь?

Киваю:

— Вижу. Леш, я… не просила доказательств.

— Но я рад, что мы оба точно знаем: фото старое.

— Мне все равно неприятно, — произношу честно.

— Понимаю. — Он тяжело вздыхает и растирает ладонями лицо, потом в сердцах бьет ими по рулю. — Черт, я бы сдох от ревности, если бы увидел подобное у тебя в телефоне.

— Разве ты стал бы открывать мои сообщения? — интересуюсь с кривой усмешкой.

Молчу о том, что это мне в себе тоже не понравилось. Не думала, что когда-то стану читать чужие переписки.

— Ника, перестань. В этой ситуации я продолбался, а не ты. Когда рассказывал про свое прошлое, мне стоило упомянуть, что оно иногда о себе напоминает.

— И что ты собираешься с этим делать? — спрашиваю и тут же сбиваюсь. — То есть… ты собираешься с этим что-то делать? Я не уверена, что могу спокойно реагировать на подобное.

— Конечно. Я не должен был вообще этого допускать. Мне нужно привыкнуть к тому, что я теперь не один.

— Ты не обязан заботиться о моих чувствах, — произношу, безразлично пожимая плечами.

Фраза звучит так фальшиво, что я тут же жалею о том, что вообще ее произнесла. Я так не считаю.

И, усмехнувшись, Погодин качает головой.

Говорит убежденно:

— Нет, Ника, я обязан заботиться о твоих чувствах. Более того: я очень этого хочу. Обещаю тебе, что решу этот вопрос.

Он поднимает руку и касается моей щеки, нежно ведет по ней большим пальцем.

Спрашивает:

— Ты мне веришь?

Тяжело сглотнув, я киваю. И, помедлив, решаюсь уточнить:

— Ты уверен, что тебе сейчас нужны отношения? Я не хочу быть кем-то, кто просто помогает тебе забыть бывшую девушку. Я уже влюбилась, Леш, но лучше мне знать об этом сейчас, потому что потом будет гораздо больнее.

— Господи, — он убирает ладонь от моего лица и откидывается на спинку сиденья. — Это не бывшая девушка, это просто ночной кошмар. Мне не нужно помогать ее забыть, этого человека давно нет ни в моей жизни, ни в моей голове.

Я выгибаю бровь и не удерживаюсь от колкости:

— Зато есть в твоем телефоне.

— Я это решу. Не знаю, какие подобрать слова, чтобы ты поверила, — проговаривает он с отчаянием, — я просто надеюсь, что смогу это доказать. И мне не нужны просто какие-то отношения, мне нужны отношения с тобой. Я хочу тебя в своей жизни, на своей кухне с сырниками, в своей постели. Как угодно и где угодно. Хочу быть с тобой.

В салоне машины повисает тишина. Леша молчит, потому что, наверное, сказал уже все, что мог. Я молчу, потому что у меня в горле снова стоит болючий ком. Мне так хочется ему довериться, но мне так страшно.

Отвернувшись, снова смотрю на наш жигуль. Что скажет Леша, если узнает? Он говорил, у этой Яны была неблагополучная семья, а насколько наша отличается? Справедливо ли идти в отношения с человеком, который только начал новую жизнь, и волочь за собой чемодан со своими собственными темными секретами? Ему нужны отношения с девочкой Никой, возможно, ему даже нужен ее брат. А что насчет долга по кредитке? Матери, которая пьет и едва ли присутствует в этой реальности? Отца, который формально все еще не считается погибшим, и я не знаю, что с нами со всеми будет, когда это случится?

Ответов на эти вопросы у меня нет. Либо есть, но ни один из них мне не нравится.

Мое молчание Погодин, конечно, трактует по-своему. Касается моего подбородка кончиками пальцев, заставляя повернуть голову и встретить его прямой, как и всегда, взгляд.

— А чего хочешь ты? — спрашивает тихо.

Вопрос хороший. Если бы я отвечала честно, то, наверное, стоило бы сказать, что хочу, чтобы он меня полюбил. По-настоящему, искренне и со всем моим багажом.

— Мне понравилось готовить тебе завтрак, — улыбаюсь слабо. — Думаю, я бы хотела повторить.

— Можем поехать ко мне прямо сейчас.

Фыркнув, я улыбаюсь уже смелее.

Говорю:

— Не сомневалась в тебе, Погодин.

— Я не просто развлекаюсь. Я отношусь к тебе серьезно, Ника. К нам. Мне мало завтраков, честно тебе скажу. Мне нужно все, что ты только захочешь мне дать.

— Ключевое слово «дать»?

Он усмехается и склоняет голову, пряча от меня улыбку. Уже через мгновение возвращает ко мне серьезный взгляд.

Говорит:

— Нет. Хотя ты знаешь мое отношение к сексу. Если скажешь, что готова, я уже через пять секунд буду у твоего подъезда, чтобы увезти к себе и…

Рассмеявшись, я ласково провожу рукой по его волосам.

Подсказываю:

— И затрахать до смерти?

— Я бы сказал «до полусмерти», — говорит так задумчиво, будто действительно размышляет над формулировкой. — Я все-таки не сторонник извращений.

— Ты идиот.

— Справедливое замечание. Так что? Мы все еще вместе?

— Да.

— Поедем ко мне?

Отрицательно качаю головой и мягко улыбаюсь. Конечно, мне бы хотелось. Правда безумно хотелось бы поехать в квартиру, где по-пацански просто, но стильно. Где ходит кот Фелпс, а я чувствую себя легкой и счастливой.

Говорю:

— Не сегодня. Никите утром в школу, а я потом весь день работаю.

— Понял. Я тоже работаю, но хочу встретить тебя после смены, хорошо?

— Хорошо.

— Никита не учится по субботам? Смогу украсть тебя?

Закусив губу, смотрю в его карие глаза. Уличный фонарь прямо над нами, но Лешино лицо в тени, и радужка кажется совсем темной. Такой же темной, как мои собственные тайны, которые я малодушно сейчас заталкиваю в самый дальний уголок своей головы. Туда, где им самое место.

— Возможно, — отвечаю легкомысленно. — Но такие сообщения…

— Их больше не будет.

Голос его звучит твердо, и я решаю ему довериться. В конце концов, что еще остается влюбленной девчонке?

— Ладно. Проводишь меня?

— Конечно. Не смогу уснуть без поцелуя в лифте.

— И потом на девятом?

— Разумеется. На девятом — мои любимые.

Я улыбаюсь и выхожу из машины. Скользнув взглядом по жигулям, отвожу глаза. Переставлю их как-нибудь потом. Хочу выторговать у жизни еще несколько беспечных часов. Или дней. Столько, сколько она сможет мне позволить взять.

— Ника, поставь для Имбирно-лимонного, — просит Ренат, протягивая мне резную табличку «резерв».

Перехватываю ее над барной стойкой и иду к столику около окна. Тут у многих постоянников есть прозвища, о которых они, разумеется, не знают, и я поначалу путалась в их обилии. Теперь сразу понимаю, что это Андрей, который всегда пьет имбирно-лимонный чай. Причем без шуток: действительно каждый раз, без исключений. Ставлю табличку и перекидываю с одного дивана на другой все подушки, потому что этот наш гость всегда сидит, обложившись ими со всех сторон. Потягивает чай, курит кальян и работает. Он один из самых щедрых и притом вежливых, поэтому запомнить его предпочтения было совсем не сложно.

Возвращаюсь ко входу, а Полина наоборот уже ведет каких-то новых клиентов к свободному месту, на ходу подмигивая мне. За последнюю неделю, как мне кажется, наши отношения вернулись в прежнее русло. Почти. Мы говорим обо всем вокруг: об учебе, работе, о ее отношениях. Но никогда — о Погодине. Я начала как-то раз, поймала крайне напряженный взгляд подруги и быстро осеклась. Может быть и правда еще не время.

Хотя теперь, конечно, я гораздо лучше понимаю, откуда это все взялось.

Дверь кальянной распахивается, и на пороге я вижу Наталью Стервовну собственной персоной. Мысленно выругавшись, растягиваю губы в вежливой улыбке. Она не предупреждала, что приедет!

Машинально поправляю на себе рубашку с фирменным принтом зебры и радуюсь тому, что сегодня принесла новую и выглаженную.

— Здравствуй, Вероника, — улыбается эта адская женщина.

Честное слово, ну просто оторопь от нее берет!

— Добрый вечер.

Остановившись рядом, демонстративно оглядывает меня с головы до пят. По своему обыкновению тянет:

— Красная помада была бы к месту.

Если бы Наталья Стервовна была нашим постоянным клиентом, я бы дала ей прозвище «Красная помада». Но моим видом, впрочем, она остается довольна.

Сообщает снисходительно:

— Не бойся, я ненадолго, за актами приехала.

— Всегда рада вас видеть, Наташа, — произношу, чуть склонив голову в легком подобии поклона.

Если она и видит, что я немного иронизирую, ее это не злит, скорее забавляет.

Колокольчик у двери тренькает, и в заведение заходит наш Имбирно-лимонный.

На мое счастье прямо с порога радостно восклицает:

— Вероника! Рад, что вы сегодня работаете!

— Прощу прощения, — бросаю Наташе и под ее одобрительным взглядом хватаю меню и заверяю: — Тоже рада вас видеть. Кальян скоро будет, чай готовится.

Андрей отряхивает пальто от мокрого снега и усмехается:

— Невероятно. У вас, конечно, лучше, чем дома.

— Так переезжайте к нам!

— Кажется, уже прописался.

Я провожаю мужчину к его столику, и, вернувшись, шепчу Полине:

— Наташа здесь.

— Да я видела, — отвечает она, кажется, даже не разжимая губ.

В этот момент я краем глаза замечаю, как парни за столом в углу поднимаются со своих мест и направляются к выходу.

— Ты их рассчитала? — спрашиваю недоуменно.

— Нет. А ты?

Качнув головой, я тут же двигаюсь им наперез и пытаюсь загородить собой дверь. Я проигрываю в габаритах, и численное преимущество не у меня, но я почему-то об этом не думаю.

На случай, если все-таки ошиблась, улыбаюсь, но руки сами собой складываются в замок на груди, а брови сдвигаются.

— Молодые люди, — начинаю мягко, — кажется, у нас ошибка в оплате.

— Ты че? — отзывается один из них с агрессивной усмешкой. — Какая еще ошибка?

Чувствую, как в груди закипает злость. Когда очень долго сдерживаешься в силу каких-то жизненных обстоятельств, рвануть может на любой ерунде. Наверное, именно поэтому я рявкаю:

— Такая, что ее не было! Вернись и оплати счет!

— Охренела? Ты знаешь, сколько эта куртка стоит? Типа думаешь, я оплатить сраный кальян не могу?

— Паш, она попутала. Нищебродами нас считаешь?

Выставив указательный палец, парень собирается коснуться им моей груди, но я с размаха бью его по ладони. Этой же рукой уже через мгновение он толкает меня, и я с грохотом влетаю спиной в стеклянную входную дверь.

Мне казалось, что в заведении должен начаться хаос, но люди вокруг почему-то действуют слаженно. Наши постоянники, разбросанные по залу, синхронно встают со своих мест, как будто они агенты под прикрытием, Ренат вылетает из-за стойки, но быстрее всех оказывается Имбирно-лимонный Андрей. Он хватает агрессора за шкирку и волочет к кассе.

Басит:

— Ты, щенок, сначала заплатишь, а потом я тебе объясню, как с женщинами разговаривать. Уяснил?!

Ко мне подбегает еще одна наша постоянная гостья, которую мы зовем «Сливочная», потому что именно такой кальян она любит, и хватает меня за плечи.

Спрашивает обеспокоенно:

— Ника, ты как? — Потом повышает голос, спрашивая у всего стаффа сразу: — Может, полицию вызвать?

Обескураженная, только отрицательно мотаю головой.

Бормочу:

— В порядке.

— Добруша, пойдем, — Полина забирает меня в свои объятия и ведет в подсобку.

Наткнувшись на взгляд Натальи Стервовны, я бледнею. Она точно стояла здесь и все видела. Кажется, мне конец.

Когда Моргунова заталкивает меня в маленькое рабочее помещение, я начинаю частить быстро и невнятно:

— Я грубила, да? Меня уволят, наверное. У вас так не принято? Не нужно было бить его по руке. Наташа меня сейчас рассчитает!

— Тихо. На, попей.

Послушно глотая воду из ее огромной спортивной кружки, замолкаю. В момент, когда отнимаю ее от губ и вытираюсь тыльной стороной ладони, к нам заходит Наталья Стервовна.

Я замираю. Ладно. Уволит и уволит. Постараюсь найти что-то новое, вроде бы на пункте выдаче заказов рядом с домом нужен был человек, я видела объявление. График с учебой несовместим, но на первое время точно пойдет.

— Испугалась? — спрашивает наша учредительница.

— Нет.

Женщина делает несколько шагов ко мне, и в подсобке вообще не остается места. Мало того, что она не рассчитана на такое количество человек, так еще и Наталья Стервовна заполняет собой все пространство.

Прищурившись, она склоняется надо мной, изучая мое лицо.

Констатирует:

— Испугалась. Но ты, конечно, отчаянная, Вероника. Запомни: все конфликтные ситуации решают мальчики со смены. Понятно?

— Понятно…

— Давай, десять минут на брейк и возвращайся в зал, там будет уже спокойно. Считай, крещение прошла. Испытательный срок окончен, добро пожаловать в команду.

Забрав файл с документами со стола, Наташа идет к двери и на пороге все-таки бросает:

— Подумайте про красную помаду, девочки. Все, я уехала.

Дождавшись, когда захлопнется дверь, и учредительница по всем моим прикидкам точно успеет уйти достаточно далеко, я обескураженно интересуюсь:

— Это что?

— Она не умеет поддерживать, — пожимает плечами Полина. — Остальное ты слышала.

— У вас такое часто бывает?

— Всякое случается. Это сфера обслуживания, детка.

— А ты…

— Не, — тут же отвечает подруга беспечно, — я никогда в конфликты не лезу, решают и правда пацаны. Ты посиди, я вернусь в зал, проверю обстановку.

— Поль, — зову, поддавшись внутреннему порыву.

— А?

Мне хочется спросить: ты знаешь Яну? Ты ее видела? Ты ее ненавидишь? Боишься, что можешь так же возненавидеть и меня? Считаешь, что я не подхожу Леше? Мне стоит ревновать его к прошлому или это глупо? Ваша семья никогда меня не примет?

Но вместо этого с улыбкой качаю головой. Она подруга, не информатор. Пока и не полноценная поддержка, но… я никогда не требовала слишком много от людей.

Говорю:

— Ничего. Скажи всем, я окей, сейчас выйду.

Опускаясь на неудобный пластиковый стул, единственный в помещении, я протяжно выдыхаю. Сфера обслуживания, детка.

Вся твоя жизнь — сфера обслуживания. Детка.

Затормозив у выхода, я оборачиваюсь к Ренату, пока остальные выходят на улицу. Порывисто его обнимаю и, тут же отстранившись, говорю:

— Спасибо. Я видела, что ты хотел заступиться. И за то, что дал выдохнуть.

Он улыбается и кладет руку мне на плечо.

Говорит:

— Это ерунда. Ты мне нравишься, Вероника…

Мягко снимая с себя его ладонь, перебиваю:

— Меня там… парень ждет. Просто хотела сказать, что я действительно тебе благодарна.

— Понял, — усмехается, отводя взгляд. — Беги тогда. Одной драки на сегодня достаточно.

Помедлив, я неловко переминаюсь с ноги на ногу, потому что мне кажется, что я обидела этого парня. Зачастую вспыльчивый и заносчивый, он на самом деле оказался не таким уж плохим.

— Без обид? — уточняю, пытаясь заглянуть ему в глаза.

— Без обид. Вон твой уже вышел из тачки, иди.

Кивнув, я толкаю дверь и выхожу. Около машины действительно вижу Лешу, который смотрит на меня, сдвинув брови. Дверь стеклянная, наверное, он видел этот короткий разговор.

И мне тут же кажется безумно глупым этот порыв: ну почему не подождала до следующей смены? Могла поблагодарить в любой другой момент!

Потому что вот оно мое, настоящее. При виде Погодина мое сердце, разрастаясь до невероятных размеров, тяжело бьется в ребра, распирая грудную клетку.

То, что я бегу к нему, понимаю, когда уже перемахиваю через бордюр. Он торопливо движется мне навстречу и ловит на полпути.

Прижимаюсь крепко, изо всех сил, и стараюсь не разреветься, по крайней мере не в этот момент, когда ребята еще не ушли.

— Здравствуй, моя девочка, — бормочет Леша ласково, тут же касаясь моих волос губами. — Ты чего? Что-то случилось?

Поднимаю к нему голову и прошу:

— Поедем?

— Конечно. Садись. — И, глядя поверх моей головы, спрашивает: — Поль, подвезти?

Обернувшись, вижу, как она отрицательно машет головой и телефоном указывает на подъезжающее такси:

— Вот моя карета. Пока, голубки!

Забираюсь в ауди и вдыхаю запах хлорки, который действительно заполняет салон. Я не соврала, он и правда мне нравится, потому что ассоциируется с Погодиным.

Сам он уже через пару мгновений занимает водительское кресло и сразу поворачивается ко мне.

Проговаривает серьезно:

— Сначала я тебя поцелую, а потом ты расскажешь, что тебя расстроило.

Едва успеваю кивнуть, как он прижимается к моим губам. Закрыв глаза, наслаждаюсь этим ощущением. Каждый поцелуй с Лешей — это неизведанная территория. Они всегда разные. Сейчас — катастрофически нежный. Погодин пробует меня, как будто в первый раз, ведет за собой мягко, но настойчиво. Его язык у меня во рту ощущается уже настолько органично и вкусно, что я действительно тяну то самое тихое «м-м-м».

Отстранившись, Леха улыбается.

Говорит:

— Я этого весь день ждал.

— Я тоже.

— В таком случае это глупо, что мы остановились. Но! — Щелкает меня пальцем по носу и смеется от моего удивленного взгляда. — Но теперь к делу. Что случилось?

Он трогается с места, и мы проезжаем мимо Рената и Глеба, которые идут домой, накинув капюшоны.

Говорю:

— Ничего особенного. Просто сегодня клиенты попытались уйти, не оплатив.

Замолкаю, решив, что рассказала всю необходимую информацию, но Погодин спрашивает:

— Что значит «попытались»? Кто-то их остановил? Ты испугалась?

— Эм-м… По правде говоря, это я попыталась их остановить. И один из них меня толкнул.

Леша поворачивается на меня, и я впервые вижу его таким злым. Глаза темнеют, черты лица заостряются, щеки становятся еще более впалыми.

Я восклицаю:

— Смотри на дорогу!

С очевидным усилием он следует моему совету и цедит:

— Толкнул? Как толкнул?

— На дверь. Но это ничего страшного! — пытаюсь отвлечь его своим беспечным тоном. — За меня вступился Ренат, и постоянные гости, и еще Андрей…

— Какой еще Андрей?

— Леш, это не повод для ревности, — произношу тихо. — Андрей часто к нам ходит и среагировал быстрее остальных.

— Блин, Ника! — Он ударяет ладонями по рулю, пока мы стоим на светофоре.

Я замолкаю, разглядывая его профиль. Забавно, что черты лица человека могут так меняться в зависимости от настроения.

Тем временем Погодин резко выдыхает и выдает:

— Я вообще не понимаю, какого хрена ты там делаешь!

— Работаю.

— Да, до двух часов ночи. Это не долбануться какой удобный график!

Складывая руки на груди, ощущаю, что тоже начинаю закипать. Стараясь удержать эмоции, поясняю:

— Мне подходит для учебы.

— Какая-нибудь милая кофейня тебе не подходила для учебы?

— Нет, — отвечаю так утрированно спокойно, что это, кажется, разбешивает его еще сильнее. — А что?

— Тебе восемнадцать лет, ты возвращаешься домой в ночи, это полный пендос, как по мне.

— Полина тоже так работает.

— У Полины это блажь! Не думала, почему она на такси домой ездит и о деньгах не парится? Ей квартиру снимают, каждый месяц бабки перечисляют, причем втроем: моя мама, ее мама и ее отец. Ей по приколу каждый раз давить на то, что она зарабатывает и сама может решать, че ей делать!

Этого я, конечно, не знала, да и в любом случае чужие финансы никогда не были моей заботой. Но я чувствую себя слегка уязвленной и буркаю:

— И что?

— То, что это не твой случай!

— А какой мой? Леш, в чем претензия? Мне нужны деньги — я работаю! Что тебе не нравится?

— То, что ты молчишь! — рявкает он, на этот раз не отрывая глаз от дороги.

Понимаю, что всеми силами контролирует себя в этот момент, и сама вдруг осекаюсь. Злость и негодование стекают с меня так быстро, будто их поток воды смывает. Что он обо мне думает? Неужели Никита сдал ему что-то неосторожно в потоке своей детской болтовни?

Пару минут мы молчим, и я вижу, что уже подъезжаем к Лешиному дому. Затаившись, просто жду, когда Погодин припаркуется. Неосознанно откатываюсь к своим базовым настройкам: молчать, наблюдать, быть готовой к побегу.

Он же огибает машину, помогает мне выйти и берет меня за руку, направляясь к подъезду. Притормозив через пару метров, оборачивается и, привлекая к себе, крепко целует в губы. Тут же отстраняется и снова ведет за собой.

Странно, но этот короткий поцелуй заставляет все мои заслоны рухнуть. Чувствую как по щекам скатываются крупные горячие слезы. Вырвавшись наружу, они никак не хотят останавливаться, хоть я отчаянно и сражаюсь с ними. Пытаюсь успокоиться, пока Леша не заметил, что я реву как идиотка, но у меня не выходит. И уже в подъезде, когда он вызывает лифт и поворачивается ко мне, то выдыхает потрясенно:

— Ника!

Прижимает к себе нежно, целует меня в макушку, гладит по волосам.

Шепчет:

— Прости. Ты моя ласковая кошечка, моя хорошая девочка. Я не хотел кричать.

— Это не ты… — всхлипываю ему в грудь. — Это я дура. Прости меня. Просто плохой день.

— Тш-ш-ш…

Замираю в этих спасительных объятиях и крепко зажмуриваюсь. За последние много лет я впервые чувствую безопасность. Доверие. Надежность.

Отстранившись, вытираю нос рукавом и смеюсь:

— Не так ты себе представлял этот вечер, да?

— Я стараюсь вообще не представлять наши вечера, иначе сдохну от стояка, — отшучивается он, пока мы едем в лифте.

В квартире Погодин присаживается и развязывает шнурки на моих кедах, а я вдруг вспоминаю, что на моих носках следы от рабочих кроссовок. Сгорая от стыда, все-таки вытаскиваю ноги из обуви и останавливаюсь на коврике. Так и есть: позорные черные отметины на белой ткани. Хотела сменить, даже кинула в рюкзак новые носки, но забыла.

Погодин делает вид, что ничего не заметил. Поднимает на меня взгляд и спрашивает:

— Закажем поесть? Извини, я такой себе повар, больше по сосискам и макаронам. А в доставке я прям король.

Я вытираю мокрые щеки, ощущая крупинки туши под своими пальцами. Отлично. Вид у меня, наверное, впечатляющий.

Шмыгнув носом, говорю:

— Давай ты закажешь что-то сам? Я очень люблю пиццу и томатный соус. Но, честно говоря, всеядна. Мне бы паузу, я схожу в душ, ладно?

— Конечно, — кивает Леша. — Твое полотенце висит рядом с моим. Белое.

Потерев нос, я пытаюсь скрыть порыв снова расплакаться от того, что у меня тут есть свое полотенце, хоть я и оставалась на ночь всего один раз.

Отшучиваюсь:

— Кстати, сосиски и макароны мое второе любимое блюдо.

— Идеальная девушка, — резюмирует Погодин, когда я уже скрываюсь в ванной.

Сразу же включаю воду, настраивая температуру погорячее. Раздеваясь, даже не переживаю о том, что Леша мог бы войти. Замок самый простой, из тех, что поворачиваются с обратной стороны просто ножом или пальцами. Но я здесь точно в полной безопасности. Как бы много и откровенно Погодин ни говорил о сексе, он никогда мне не навредит. И из-за этого я снова реву, обхватив свои колени руками. Горячие струи бьют меня по затылку, а я никак не могу успокоиться. Я так устала. Больше не могу сама, просто не вывожу, честное слово. Почему-то именно сейчас, когда у меня есть поддержка, я слишком остро ощущаю, что мои собственные силы напрочь закончились.

Задержавшись в ванной на целую вечность, чтобы остановить слезы и привести себя в порядок, я наконец выхожу. Остановившись на пороге кухни, ловлю на себе Лешин шальной взгляд.

— Охренеть, — выдает глухо.

Мои волосы влажные, я немного подсушила их и собрала в высокий пучок. Мне не захотелось натягивать на распаренную кожу свою одежду, поэтому придерживаю на груди полотенце, в которое замоталась.

— Пиццу привезли? — спрашиваю, кивнув на стол.

Мы с Никитой иногда заказываем домой или покупаем готовую, но она ни разу не была похожа на эту. Эта — выглядит так, будто ее пекли в Италии.

— С томатным соусом, — поясняет Леша едва слышно, курсируя по моему телу внимательным и одновременно восторженным взглядом.

Поднимаясь со стула, он берет со спинки стула свою чистую футболку. Продевая мою голову в горловину, целомудренно целует в лоб.

Говорит:

— Надень хотя бы это, чтобы я не самовоспламенился.

— А есть какие-то шорты? — спрашиваю, быстро надевая футболку и вытаскивая из-под нее полотенце.

— Нет, — с притворным сожалением цокает языком. — Представляешь, ни одних! Штанов, кстати, тоже. Я их сжег.

И я наконец смеюсь, легко и искренне. Так свободно — за этот вечер точно впервые. Принимаю нарочито модельную позу, одну руку расположив на талию, а ногу отставив в сторону.

Спрашиваю:

— Ну как?

— Я уже умер. Жива только моя выдержка, — сообщает иронично и отодвигает стул. — Садись, поешь.

Делаю, как он говорит, а потом надолго залипаю взглядом в стену. Сытость действует как транквилизатор, мне сразу хочется под одеялко и спать.

Леша тоже это видит, поэтому поднимается со стула и ведет меня за руку в спальню. Укладывает в постель, накрывает и шепчет:

— Спокойной ночи, куколка.

— А ты? — спрашиваю, хотя язык едва слушается меня.

— Лягу с тобой чуть позже.

— Леш, — перехватываю его ладонь, когда он начинает подниматься.

— Да?

Мне правда ужасно хочется спать, но еще больше мне хочется дать ему хотя бы что-то. Немного правды, которую он заслужил, и которая на данный момент кажется мне безопасной.

— Наш отец не ушел. Скорее всего погиб, но пока просто без вести пропавший. Он… рыбалку любил. Наверное, провалился под лед, но тело не нашли.

Едва договорив, я закрываю глаза и выдыхаю. Не сложно. Это оказалось не сложно.

После своей спонтанной откровенности я засыпаю практически моментально. Успеваю только понять, что Погодин целует меня в лоб, а дальше меня просто вырубает.

Сплю очень крепко, но через какое-то время начинаю ощущать... нечто странное. Мне жарко, хочется пить, затекла рука, которую я неудобно закинула за голову, но самое главное: я чувствую возбуждение.

Распахнув глаза, какое-то время еще таращусь в темноту. Осознаю, что мы с Лешей спим очень близко друг к другу, хоть у него и большая постель. Он обнимает меня, просунув руку под футболку и задрав ее, а его большой палец едва касается моей груди. Я понимаю, что Погодин, скорее всего, поступил так во сне неосознанно, и это кажется мне забавным. Рассмеялась бы, но я охвачена совсем другими эмоциями. За ребрами разгорается пламя, которое всполохами проходится по всем самым чувствительным точкам. Низ живота тоже горит, заставляя меня неосознанно стиснуть бедра.

Не знаю, чем это можно объяснить, но я испытываю дикое, просто животное желание.

Разве мне что-то снилось? Не помню никаких эротических снов, которые могли бы спровоцировать подобное. Неужели это просто… Леша?..

Тяжело сглатывая, даю себе какое-то время на то, чтобы успокоиться. Можно аккуратно выбраться из постели и сходить на кухню за водой. Умыться, прийти в себя. Может, даже открыть окно и подышать холодным воздухом позднего ноября. Но правда в том, что я совсем этого не хочу. Чего я на самом деле хочу, так это выкинуть из головы все лишнее и перестать так мучительно все продумывать.

Поэтому, придвинувшись еще ближе, прижимаюсь к Леше сильнее и испытываю вспышку глухого удовольствия.

Боже, как ярко!..

Теряя терпение, целую его губы, и он наконец просыпается.

— Ника? Что такое? — бормочет.

И я снова приникаю к его губам. Не успев толком очнуться, Погодин отвечает, и уже через пару секунд забирает инциативу, просто потому что это в его природе. Целует меня глубоко, выбивая тихий стон.

Отстранившись, спрашивает:

— Что творишь? Я спал.

— Я хочу тебя, — произношу искренне.

И понимаю, что это действительно то, к чему стремится все мое естество. Я его хочу. Мне нужна физиологическая искренность, меня задолбали разговоры, секреты прошлого, границы и запреты. Сейчас я так чувствую.

— Ника…

— Правда хочу, — перебиваю, прижимаясь еще теснее. — Я готова, Леш. Ты обещал.

— Что?

— Уже через пять секунд быть у моего подъезда, забрать к себе и… помнишь?

Погодин медлит, спросонья не сразу припоминая тот наш разговор, но в итоге усмехается, уткнувшись мне в шею.

Уточняет:

— Затрахать до смерти?

— До полусмерти, Леш.

Знаю, что тоже хочет, и знаю, что провоцирую на грани. Касаюсь пальцами его шеи, веду ниже, ощупывая мышцы. Ловлю то, как задерживает дыхание и напрягается весь.

Цедит:

— Куколка… У тебя есть три секунды сбежать, пока я окончательно не проснулся.

— Три, — шепчу, оттягивая пальцами пояс Лешиных шорт и ныряя туда ладонью. — Два… Один. Старт?

Ровно в эту секунду Погодин одним ловким движением переворачивает меня на спину и нависает сверху.

— Ты правда этого хочешь?

— Да.

Я улыбаюсь, разглядывая его в темноте. Волосы без укладки придают ему растрепанный и какой-то даже дикий вид. Крылья носа раздуваются, губы приоткрыты, а веки прищурены. Теперь мой мальчик точно проснулся.

Одной рукой упираясь в матрас, вторую Леша опускает, чтобы коснуться моего бедра и крайне медленно заскользить выше. Я стараюсь дышать, но процесс сбоит: то хватаю воздух большими порциями, то вовсе забываю, как это делается. Добравшись до трусиков, Леша подцепляет пальцем тонкое кружево, которое я надела специально для него.

Спрашивает:

— Снимем?

Не в состоянии говорить, я только киваю, и он тут же стягивает белье по ногам, откидывая куда-то в сторону.

— Черт, — выдает глухо, прижимаясь своим лбом к моему, — сумасшествие какое-то. Если кончу через пять секунд, как подросток, обещай не смеяться.

Я фыркаю приглушенно, говорю:

— Возьми себя в руки, Погодин.

— Непременно. Как только ты… — он сбивается на прерывистое дыхание и короткий сдержанный стон, — как только ты перестанешь держать меня в своих.

Издав тихий смешок, который идет глубоко изнутри, я послушно забираю ладонь из его шортов. Меня разбирает какое-то аномальное любопытство — хочется узнать, какой он там? Пока ласкала его через ткань белья, успела только понять, что горячий, рельефный и, кажется, далеко не маленький. По крайней мере точно больше, чем был у моего первого парня. Но это я отмечаю скорее фоново, потому что думать о других мне сейчас совсем не хочется. В голове только Леша.

Не в силах совладать с инстинктами, подаюсь бедрами ближе и трусь об него, как кошка.

Склоняясь надо мной, целует в губы очень нежно. На контрасте с тем, как исступленно ощущается наше обоюдное желание, эта ласка кажется еще более мягкой. И в некотором смысле интригующей.

Оторвавшись от меня, Леша в рекордные сроки избавляется от своей одежды, помогает мне снять футболку, и мы снова спаиваемся в одно целое. Теперь оба абсолютно голые, и наживую это охренеть как горячо.

Мне кажется, я сойду с ума. Прямо сейчас, от его следующего плавного движения, пока еще безобидного. Между нами все так мокро, смешиваются и пот, и то, что мой организм вырабатывает в избыточном количестве, чтобы Леша точно понял, что я его хочу.

— Черт… секунду, — бормочет он вдруг и тянется к тумбочке.

Я себя не узнаю. Пока он достает презерватив и вскрывает упаковку, я скольжу ладонями по его мышцам, нащупываю свои любимые косые. Смещая руки, глажу влажную спину. Как же я его люблю!

Погодин, достаточно ловко справившись с латексом, склоняется надо мной, целует откровенно, облизывая губы и язык.

Потом выпрямляется, сидя между моих разведенных бедер, и по его властному взгляду сверху вниз мне становится понятно, что смотреть ему нравится не меньше, чем трогать. Сквозь морок желания впервые просачивается нервозность. О чем он думает? Нравится ли ему то, что видит?

А потом Леша входит, и я мычу неразборчиво, сразу выкидывая все мысли из головы. Не только ненужные, а все. Остановившись, Погодин начинает путешествовать по моему телу руками. Ласкает сразу везде с невыносимой нежностью. А, скользнув ладонью на шею, давит большим пальцем мне на губы, заставляя их распахнуть. Собирает мою слюну и опускает руку между нашими телами.

Находит самую чувствительную точку и давит настойчиво, но бережно. Я срываюсь на громкий стон и выгибаюсь, стараясь сбежать от его рук, но Леша возвращает меня на место.

Толкается в меня с таким напором, что я всхлипываю. Боже, умру сейчас…

— Леша, — выдаю сквозь зубы.

Едва приподняв веки, смотрю за тем, как Погодин выпускает слюну изо рта и позволяет ей тягучей нитью опуститься туда, где мы соединяемся. Тут же накрывает это место пальцами, и я скулю.

Бормочу что-то неразборчивое и снова мычу от очередного толчка.

Леша скользит ладонью вверх по моему телу, кожа покрылась испариной, и я чувствую себя скорее подтаявшим куском масла, чем человеком.

Достигая шеи, он легко сжимает мое горло, и следует еще один толчок.

— Леша-а-а, — слетает с моих губ протяжное, и он ловит окончание своего имени ртом, когда снова наклоняется ко мне.

Целует глубоко, с таким напором, которого я вообще не помню. Позволяю все. Я принимаю Погодина всем своим женским существом и отзываюсь на каждое движение. Он сейчас главный, и я даже не пытаюсь спорить. Вся окутана мороком и мучительным ожиданием разрядки. Двигаюсь ему навстречу, но Леша тормозит, снова разгибаясь и сжимая пальцы на горле.

Шепчет:

— Придется подождать, Ника.

Сорвавшись на протяжный стон, прочесываю затылком простынь. Все постельное белье вокруг нас сбилось, воздух густой и горячий, в комнате пахнет нашим желанием.

Расслабившись, встречаю каждый новый толчок покорным поскуливанием, и балансирую где-то на грани сознания.

Звуки кажутся пошлыми и не имеющими ничего общего с нежной романтичной любовью, но от того гораздо более искренними. Разве не это заложено в нас природой?

Распахнув глаза, ловлю взгляд Погодина. Горячий и требовательный. А потом он снова касается меня в том месте, где наши тела соединяются, и я умираю.

Без шуток, вспышка удовольствия настолько яркая и сильная, что на пару секунд я теряю контроль над телом.

Бум.

Добро пожаловать в пространство для переродившихся душ.

Леша

— Ты переживаешь? — спрашивает Ника, когда мы паркуемся около бассейна.

— Только за то, что по оргазмам мы пока отработали только батутный центр.

Она шлепает меня по плечу шапкой, которую вертела в руках.

Укоряет тем не менее ласково:

— Погодин, бьешь рекорды по пошлостям.

— Я? Это ты меня разбудила, — многозначительно выгибаю бровь.

— Да, и ни о чем не жалею.

Усмехнувшись, подаюсь к Добронравовой и нежно касаюсь губ коротким поцелуем.

Отстранившись, отвечаю честно:

— Нервничаю, конечно. Я в бассейне не был вечность.

— Детский не в счет?

— Думаю, нет.

Ника гладит меня по щеке, и от этой нехитрой ласки я сразу успокаиваюсь. Напитываюсь ее теплом и участием.

Говорю:

— Рад, что ты со мной. Спасибо, что поехала.

— Побоялась, что один ты сюда никогда не доедешь, — шутит.

Смещая ладонь, ведет по шее и следом ныряет в горловину футболки, пальчиками касаясь спины. Сердце снова ускоряет свой ритм, но на этот раз не от беспокойства. Сглатывая, облизываю губы, сам при этом пялюсь на то, как Добронравова делает то же самое.

Кивнув на заднее сидение, произношу с легкой хрипотцой в голосе:

— Там не то чтобы много места, но нам хватит.

Только наполовину в шутку.

Ника мягко улыбается и, не спуская с меня хитрого взгляда, говорит:

— Почему-то уверена, что у меня еще будет возможность в этом убедиться. Но ты, вроде бы, договорился на определенное время?

— Ты такая пунктуальная, просто ужас, — ворчу.

Рассмеявшись, она слегка толкает меня в грудь, и я послушно отодвигаюсь на безопасное расстояние. Хотя не уверен, что теперь о нем вообще может идти речь. Я постоянно кручу в голове яркие картинки прошлой ночи, когда Ника была подо мной такой горячей.

— Леш.

— А? — переспрашиваю, моргнув. — Извини, отвлекся. Вспомнил кое-что.

— Что?

— То, как ты стонешь мое имя.

— Погодин! — восклицает, в очередной раз за день вспыхнув от смущения.

Пока я смеюсь над ее искренней очаровательной реакцией, она выскакивает из машины. Выбираясь на улицу вслед за ней, напоминаю:

— Это ты меня разбудила.

— Заткнись, пожалуйста, — складывает руки на груди.

Обходит мою ауди и прислоняется бедром к капоту, смотрит на меня с вызовом. Я широко улыбаюсь, Добронравова старается удержать возмущенное выражение лица, но губы ее подрагивают, а уголки неотвратимо ползут наверх.

Наставив на меня указательный палец, сообщает со смешком:

— Будешь плохо себя вести, в следующий раз ни за что этого не сделаю.

— О. Я собираюсь о-о-очень хорошо себя вести, — выдаю, поигрывая бровями.

Забираю из багажника спортивную сумку с вещами и закидываю ее на плечо. Поежившись от холода, Ника надевает на голову шапку и поправляет локоны, которые успела накрутить у себя дома, пока я ждал в машине.

Беру ее за руку и веду ко входу в бассейн.

Она ворчит с притворным недовольством:

— Просто поразительно, как любая фраза из твоего рта может звучать так… непристойно.

— Тебе нравится, Ника, — заявляю по обыкновению с легкой ноткой самоуверенности. А потом останавливаюсь и притягиваю ее к себе.

Обнимаю крепко, замирая так минимум на минуту.

Потом опускаю голову, вдыхаю запах волос Добронравовой и, найдя ее ухо, шепчу:

— Девочка моя, я правда влюблен. Для меня это не просто близость, это что-то естественное и тем не менее прекрасное. И мне все так нравится…

— Мне тоже, — отвечает негромко.

— Даже пошлые шутки? Когда будет перебор, скажи, ладно?

Помедлив, она слегка отстраняется, чтобы поймать мой взгляд.

Говорит:

— Ладно. Но это часть твоего характера. Ты патологически прямолинеен, да? Если думаешь о сексе, значит, и говоришь о нем. Иногда это смущает, но привлекло меня и это качество тоже. Среди прочих.

Касаюсь губами ее лба, прикрываю глаза. Во мне так много щемящей нежности к ней, хочу, чтобы Ника замечала и это тоже. Надеюсь, она чувствует.

— К тому же, — бормочет она, — это и правда именно я тебя разбудила.

Мы смеемся и за руку идем к широким ступеням крыльца. Нервозность уступает место легкости и некоторой сытости. Наверное, нельзя было придумать момент лучше, чтобы вернуться в бассейн.

— Почему ты так не любишь свое полное имя? — спрашиваю у Добронравовой.

Мы сидим в машине, между нами коробка с пиццей, и я подцепляю пальцами сыр, который тянется за моим куском.

Ника сосредоточенно жует, уставившись в лобовое. На секунду мне кажется, что она соврет или просто съедет с темы, но она вдруг поворачивается ко мне и произносит:

— Папа настоял, чтобы меня назвали Вероникой. Мама всегда ворчала: как можно было на это согласиться, наверное, после двенадцати часов родов просто отупела.

— Ей так не нравилось имя?

— Наверное, просто жалела о том, что не отстояла мнение. Папа всегда продавливал свое, а она всегда поддавалась, но имя дочери оказалось для нее… важным, что ли, не знаю. В общем, он звал меня Вероникой, а мама — Никой. Всегда, без исключений.

— Ты разозлилась, когда он пропал?

— Он умер, Леш, — поправляет меня с улыбкой и хрустит поджаристой корочкой. Добавляет с набитым ртом: — Конечно. Страшно разозлилась. Мы не белозубая семья из рекламы, но когда он умер, было тяжело. Мне не хотелось, чтобы кто-то звал меня так же, как отец. Триггерило.

— Понимаю. Но у тебя красивое имя, — говорю искренне.

Ее губы блестят от масла и выглядят страшно соблазнительно. Я порывисто подаюсь ближе и целую Добронравову.

Между нами неудобная картонная коробка, но я обхватываю Нику за шею и заставляю ее раскрыть рот, чтобы толкнуться туда языком.

Она смеется и отстраняется.

Восклицает:

— Погодин, я же ем!

— А что не так? Пицца — хорошо. Поцелуи — еще лучше. Если эти две вещи пересекаются, я в любом случае в плюсе.

— Есть хоть что-то, что может тебя остановить? Имей в виду, у меня скоро менструация!

Цокнув языком, ухмыляюсь:

— Даже не надейся.

— Лех, какой кошмар! — восклицает с хохотом.

Пока она веселится, я снова откусываю пиццу, невозмутимо жую. Потом все же добавляю серьезно:

— Твой отказ. Это остановит. Я за обоюдное желание: и в поцелуях, и в сексе. На любых этапах отношений.

— То есть, — прищуривается, — если мы будем женаты десять лет, и я скажу, что у меня болит голова, ты не будешь настаивать на супружеском долге?

Фыркнув, я смеюсь.

Возражаю:

— «Супружеский долг» — звучит ужасно. Надо упразднить эту формулировку. Я люблю секс и не вижу смысла это скрывать. Но я никогда не стану настаивать, если ты не захочешь. Хотя… не исключаю, что сначала приложу усилия к тому, чтобы ты захотела.

Ника открывает в телефоне нашу общую заметку и демонстрирует мне наш текущий счет «2:2».

Говорит:

— Пока меня все устраивает.

Самодовольно усмехнувшись, я набиваю рот пиццей, чтобы не сказать какую-нибудь пошлость. Хочется мне ее, конечно двадцать четыре на семь, но при этом с Добронравовой так комфортно, весело и интересно, как будто мы лучшие друзья. Не помню, чтобы с какой-то девушкой ел пиццу в машине и перекидывался горячими шутками, в действительности ни на что не рассчитывая в этот момент, а просто искренне наслаждаясь этим взаимодействием.

— Расскажи мне про свои отношения, — прошу.

Ника протягивает руку и большим пальцем вытирает мне рот, видимо, собирая крошки.

Кажется, пробует вильнуть в сторону, когда спрашивает:

— Мы успели закрыть твое углеводное окно?

— В идеале, конечно, проталкивать в эту форточку не пиццу. Но да, все хорошо. Тебе вкусно?

— Невероятно, — подтверждает с улыбкой, и сама тянется ко мне, чтобы легко коснуться моих губ.

Как только Добронравова отрывается от моего рта, напоминаю:

— Так что?

Вздохнув, откидывается на спинку своего сидения. Облизывает пальцы и говорит неохотно:

— Просто парень, мы учились в параллельных классах. Встречались месяца три.

— Он был твоим первым?

— Да.

— Почему? — спрашиваю, глядя на нее прямо.

— Леш.

— Без подтекста, мне правда интересно.

Ника отряхивает ладони, обращает взгляд на свой подъезд через окно. Ресницы отбрасывают тени на ее щеки, и это кажется такой загадочной деталью в ее образе. Тонкое колечко в носу блестит. Оно так органично смотрится, что я практически перестаю его замечать.

Моя нежная девочка вздыхает и начинает говорить, видимо, тщательно подбирая слова:

— Если бы сейчас можно было что-то изменить, я бы, наверное, не стала соглашаться… Оттолкнула, попросила подождать. Но это не было плохо. Скорее, никак. Безэмоционально, неловко, больно. Глупо. Мне хотелось тепла. Хотелось чувствовать себя нужной.

— Думаешь, именно это делает человека нужным? — не выдерживаю.

— Погодин…

— Прости.

— Да нет, ты прав, конечно. Но мы, как ты сам знаешь, не всегда поступаем правильно. К тому же мне в тот момент, кроме прочего, хотелось протеста и удовлетворить собственное любопытство. Не то, что должно сопровождать первый сексуальный опыт. Но я не жалею. Это не травма. Но мне все же жаль, что… это был не ты.

Мое сердце тяжело и крайне медленно ударяется в ребра, а грудную клетку схватывает болезненный спазм. Я беру коробку с пиццей и кидаю ее на заднее сидение. Потом сгребаю Добронравову в крепкие объятия и целую ее волосы. Она пахнет так нежно и вместе с тем притягательно. Идеальная моя куколка.

Шепчу:

— Я бы его убил.

Она не отвечает, только прижимается ко мне тесно. Я ее жалею. Глажу по спине, сжимаю плечи, касаюсь губами лба.

— Не стоит. Просто создай новые воспоминания, и они покроют старые. Пока получается отлично.

Последнее договаривает, подняв на меня хитрый взгляд. Улыбнувшись, разглядываю ее лицо. Судя по всему, это и правда не травма, но мне все равно тяжело думать о том, что какой-то ублюдок оказался в ней первым просто потому, что смог продавить в момент слабости. Скотство.

Ника тянется ко мне, и мы целуемся нежно, теряя счет времени. Я тщательно себя контролирую и стараюсь не давить. Только не сейчас. А когда отрываемся друг от друга и восстанавливаем дыхание, я вдруг прошу:

— Расскажи еще про себя.

— Что?

— Могу спросить про отца?

— Конечно, — улыбается, как мне кажется, с облегчением.

— Человек правда так долго считается пропавшим? Извини, никогда не сталкивался.

— Да, все так, — кивает. — Папа ушел рыбачить и не вернулся. На берегу нашли его вещи, а вот тело — нет. Хотя, конечно, было следствие, и подключали поисковиков и водолазов. Скорее всего, лед проломился, и его утянуло течением, так нам сказали. Но… как там? Закон суров, но это закон. Я знаю, что он умер, следователь знает, что он умер, даже наша старшая по подъезду знает, что он умер, но… пока не пройдет пять лет…

Глядя на то, как тяжело Ника сглатывает, договариваю за нее:

— До тех пор он без вести пропавший.

— Да. Но в декабре как раз выходит срок. — Разводит руками и улыбается так, будто ей совсем не больно. — Так что все будет официально.

Подвисаю на Добронравовой внимательным взглядом. У нее очень мягкие черты лица: круглый носик, плавные очертания губ, да и эта ямочка на подбородке… Как будто она от природы задумана совершенно другой, и только жизнь ей досталась такая, которая заточила характер до резких граней.

— А ты никогда не думала, что?..

Она перебивает:

— Нет. Он бы никогда не ушел, кинув все свои драгоценные удочки. У нас на балконе лодка осталась надувная, она охренеть какая дорогая! — Кинув на меня быстрый взгляд, добавляет скованно: — Я ее продала. Поэтому точно знаю цену. Легко представить, что мужчина бросил детей, но такой дорогой инвентарь он бы точно не оставил.

— Никита, наверное, до сих пор его ждет? — спрашиваю тихо.

— Ждал поначалу. Но я не могла позволить ему жить в иллюзиях, поэтому… пришлось объяснить. — Она издает сухой циничный смешок. — Наверное, из-за этого Ник считает меня сукой, но потом было бы больнее.

И вот опять. Ника напрочь выключает из истории мать, но снова говорит о своем влиянии и ответственности. У меня есть предположения, но не знаю, насколько корректным будет уточнять этот вопрос. Если не рассказывает сама, значит, не готова.

Откашлявшись, возражаю тихо:

— Он любит тебя.

— Одно другому не мешает. Ничего, потом сходит к психологу. Проработает.

Вижу, что Добронравова в очередной раз демонстрирует совсем не добрый нрав. Отвечая на неудобные вопросы, вскрывая эмоции, выплескивает накопившуюся злость. И отчаянно пытается скрыть свою уязвимость.

Беру ее за руку, переплетая наши пальцы. Второй ладонью нежно скольжу по ее щеке.

И даю опрометчивое обещание:

— Все будет хорошо.

Как только слова вылетают из моего рта, я почти о них жалею. Я не вправе обещать подобное. Поэтому добавляю:

— Я сделаю все, чтобы так и было.

— Ладно, — отзывается Ника тихо спустя время.

Улыбаемся друг другу, тянемся синхронно за поцелуем, а потом она спрашивает:

— Что чувствуешь после тренировки?

Я тяжело вздыхаю и перегибаюсь на заднее сидение, чтобы вернуть на прежнее место коробку с пиццей. Набив рот тестом, я пользуюсь паузой, чтобы в очередной раз прислушаться к себе. В моей жизни не было смертей, но это не делает мои проблемы хуже или слабее. Как и у всех. Мы все двигаемся исключительно в собственной системе координат.

Наконец говорю:

— Не знаю. Как-то странно. Тело все помнит, но от такой нагрузки отвыкло. То, что раньше давалось легко, сегодня подбиралось к пятой зоне пульса.

— Пятая зона пульса? — переспрашивает Ника с интересом.

— Да… Это интервал максимальной интенсивности, те верха, которые только может выдать твой организм.

Наклонившись, целую ее в уголок губ и добавляю:

— Экстремальная нагрузка.

Подавшись вбок, прижимаюсь своими губами уже с другой стороны.

Шепчу:

— Тело работает на пределе возможностей.

Целую свою девочку нежно и бормочу ей в рот:

— Со мной это случается каждый раз, когда ты оказываешься в моей постели.

Ника ахает, изображая карикатурный шок, и я смеюсь. Она тем временем восклицает с притворным ужасом:

— Разве это не опасно?!

— Я готов к любым опасностям ради тебя, Добронравова.

— Точнее: готов на любые жертвы, только бы затащить меня в постель?

— Знаешь, это довольно забавное выражение. В целом, я с ним согласен, но я ведь никогда не тащил тебя туда. А разбудила…

— Да! — Она хохочет. — Разбудила тебя я! Всю жизнь будешь припоминать?

— Ничего не могу с собой поделать, ты сама вручила мне этот козырь.

Прижимаю подушечку большого пальца к ее мягким губам, и ловлю поплывший взгляд Ники. Она перестает смеяться и замирает, глядя мне в глаза. Потом крайне медленно открывает рот и обхватывает мою фалангу губами. Чувствую ее горячий влажный язык, обилие слюны, и воспламеняюсь за секунду. У меня не то что пилоэрекция, в моем организме по стойке смирно подрывается абсолютно все, что только может стоять. Сердце так колошматит, что скоро встанет и оно.

В салоне машины, кроме нашего сорванного дыхания, нет никаких звуков, поэтому, когда вибрирует телефон, мы оба вздрагиваем.

Я убираю руку, а Добронравова кидается искать свой смартфон. Когда наконец щурится, читая сообщение, то вижу, как с сожалением поджимает губы. Мельком показывает мне экран и говорит:

— Ник еще не спит, спрашивает, где я.

Меня шпарит разочарованием и даже, кажется, некоторым подобием ревности. Этот мальчишка мне нравится, и я прекрасно понимаю, насколько он важен для Ники, значит ровно так же должен быть значим и для меня. Но сейчас я испытываю досаду от того, что мне придется отпустить Добронравову к человеку, который всегда будет весомее.

Это немного царапает.

Откашлявшись, я ободряюще улыбаюсь и говорю:

— Тогда идем, провожу.

Забираю с заднего сидения коробку с пиццей, которую мы взяли специально для Никиты, и гадаю, что же на самом деле происходит в их семье.

Что-то мне подсказывает… что-то очень глубоко внутри… что мне станет стыдно за эту ревность, когда я узнаю, как они живут.

Но пока я хочу себе Нику много, часто, просто безраздельно, и корить себя за эмоции не собираюсь.

Уже около подъезда, обхватив за талию, резко дергаю ее на себя и с ходу целую глубоко. Забираю себе все, что могу. Каждый неровный вздох, каждое жаркое движение языка и каждый ее изгиб, который чувствую своим телом.

Другой рукой удерживая пиццу на весу, я отстраняюсь и бормочу:

— Даже когда просто целую… все равно ты в пятой зоне пульса. Как бы не сдохнуть.

— Живи, Погодин, — шепчет Ника и, улыбнувшись, снова тянется к моим губам.

И пока этого достаточно.

Как только сажусь в машину, собираюсь сразу набрать Теме, но на деле тупо замираю. Здесь пахнет пиццей, а еще Добронравовой. Аромат ее кожи, ее волос, ее ненавязчивого парфюма. А запах ее желания я скорее домысливаю, слишком хорошо его помню.

Туплю, глядя в пустоту, испытывая непривычное ощущение пустоты. Я когда так сильно влип?

Помню, как испытал тревогу в первый раз, когда она сбежала, а я приехал караулить ее около кальянной. Тогда, точно так же сидя в ауди, я снес все дейтинг приложения. Мне не хотелось быстрого секса, мне хотелось ее.

Очнувшись от вибрации телефона, несколько раз часто моргаю, возвращаясь в реальность, и проверяю сообщения

Кивнув, я уступаю. Сначала разберемся с моей проблемой, а потом выясним, почему девушка, которую он считал «братаном», оказалась в его постели.

Присев на кухне, рассеянно слежу, как Темыч достает из холодильника минералку, ставит передо мной стакан и наполняет его.

Спрашивает:

— Хочешь есть?

— Мама приезжала?

— Да, наготовила человек на триста. Даже в меня столько не поместится.

— Спасибо, — улыбаюсь, качнув головой, — я с Никой был, сыт.

— Надеюсь, ты о еде, — ворчит, усаживаясь напротив.

Я усмехаюсь.

Заверяю:

— О еде. В некотором смысле все еще голоден.

— Ничего не было? — удивляется искренне.

— Было. Но…

— Понял, — хмыкает Тема. — Все твои похотливые черти все еще сидят в намордниках.

Хмыкнув, выставляю указательный палец и поправляю:

— Не все.

— Я рад, что у тебя все хорошо, — произносит тихо, но очень искренне. — Хорошо же?

— Да. Очень.

Оба делаем паузу, притворившись, что страшно хотим пить. Я глотаю воду из стакана, Власов прикладывает к губам горлышко бутылки. За окном, напротив которого я сижу, идет снег. Крупные хлопья не падают, кружатся скорее, плывут, плотно заполняя пространство. Как медузы в сезон размножения. Черт… так же романтично все было в моей голове, и снова мысль делает крюк через трусы прежде, чем вернуться в голову. И как только Добронравова согласилась со мной встречаться?

Я тру веки пальцами, а Власов приглушенно смеется. Откинувшись на спинку стула, дожидается моего взгляда. С широкой улыбкой сообщает:

— Какое удовольствие читать все грязные мысли на твоем лице, ты даже не представляешь!

Окунув пальцы в воду в стакане я брызгаю на Темчу и укоряю:

— А еще друг!

— Круто видеть тебя влюбленным. — Власов позволяет улыбке исчезнуть с лица и добавляет: — Не больным любовью. Это хорошо. Правда хорошо. А теперь звони.

Я тяжело вздыхаю и беру в руки телефон.

Говорю:

— Чтоб ты знал, мой психотерапевт против.

— Почему?

— Говорит, с абьюзерами и манипуляторами главное правило: никаких контактов. Так ты лишаешь их контроля. Не питаешь эмоционально.

— И как, по его мнению, нужно поступать? — спрашивает Власов якобы ровно, но я слышу, как в его голос просачивается неодобрение.

— То же самое, что и до этого. Игнорировать, блокировать. Удалять, не читая. А если уж читаю, то сохранять скрины. Но, то ли к счастью, то ли к сожалению, она не говорит ничего, что могло бы потянуть хоть на мелкое хулиганство или какие-то смежные статьи.

— Не говорил ему, что ты… кое-что знаешь о ней?

Помолчав, отрицательно мотаю головой. Я никому не говорил, кроме Власова. Стыдно. Подобные вещи нельзя утаивать. Если ты хороший человек, разумеется.

Какое-то время мы оба храним молчание, погружаясь в собственные размышления. Я обкусываю тонкую кожу на губах, Тема ковыряет большой палец указательным. Два молодых мужика, которые не знают, как обращаться с собственными слабостями.

Откинув голову, я разминаю шею, которая затекла, видимо, от того, что я слишком зажался от нервов. А потом решительно открываю черный список, вытаскиваю оттуда последний номер и набираю его, врубая громкую связь. Темча включает запись видео на своем смартфоне.

Спустя всего два гудка из динамика раздается звонкий голос:

— Алло?

В интонациях слышу шок и недоверие, видимо, мой телефон у нее определился. Она звучит… знакомо. И на удивление неприятно. Я снова ощущаю досаду на себя за то, что позволил всему это случиться, хоть и стараюсь думать о том, что это выковало из меня нового человека. Да, эту страницу я определенно перелистнул, однако возвращаться к драматичному прошлому некомфортно, и в этом меня нельзя упрекнуть.

Поэтому мне приходится прочистить горло прежде, чем произнесу:

— Привет, Яна.

Слышу, как она шумно и судорожно втягивает в себя воздух. На заднем фоне шумят люди, раздается звон стекла и отдельные смешки. Яна точно на какой-то тусовке. К тому же я слышу особые мягкие интонации в ее голосе. Она не глотает звуки, но делает их более гладкими, я этот звук точно знаю, успел в свое время выучить.

Поэтому понимаю, что она пьет, но мне остается только надеяться на то, что запомнит каждое мое слово.

— Леша! — восклицает радостно. — Как ты?

— Да вот как-то хреново.

— Почему? Что случилось? — спрашивает тут же с преувеличенным участием. — Приезжай ко мне, а? Мы все решим! Лешенька, ну! Купить тебе билет на поезд? Я так рада, что ты позвонил!

— Тихо, — осекаю твердо. — Замолчи.

— Зай… — тянет жалостливо, заставляя меня поморщиться от старого прозвища.

— Дела у меня хреново только потому, что я до сих пор получаю от тебя сообщения. Я хочу, чтобы ты поняла: это последний раз, когда мы с тобой разговариваем. Но ты должна понять, что если от тебя придет еще хоть одно всратое сообщение, хоть одна фотка с моим участием… Жди беды.

На том конце провода воцаряется тишина. Но только в плане ответа Яны, потому что я прекрасно слышу пьяные выкрики и музыку. А вот между нами с ней — тишина.

Я думаю, как хорошо, что меня там сейчас нет. Не иначе как Бог отвел.

— Что? — переспрашивает с легкомысленным смешком и, судя по звукам, уходит в другую комнату. — Беды? Я не понимаю. Так много о тебе думаю последнее время, безумно соскучилась. Помнишь, как мы отмечали наш первый вечер в новом городе?

Мне становится противно. Даже странно, что раньше что-то подобное могло вызвать у меня другие эмоции, зато теперь мне очевидно, что я освободился.

— Ян, — прерываю резко, — условия следующие: ты больше никогда мне не пишешь. Не звонишь, не вспоминаешь. Мне на тебя срать. Честно слово, абсолютно искренне: насрать. Но если ты в очередной раз появишься в моих сообщениях с тупорылым вбросом, мне есть, чем тебя прижать.

— О чем ты?

— Дроп — хреновая профессия, — подсказываю.

Она молчит, и я тоже. Жду реакции, и наконец Яна выдавливает:

— Какая же ты падла. Это мерзко.

— Мерзко — ездить курьером по пенсионерам, чтобы забрать у них последние деньги.

— Это было два раза! Я пыталась заработать для нас денег! На НАШУ с тобой квартиру!

Ее тон приобретает истеричный оттенок, и меня откидывает в прошлое. Я там быть не хочу, поэтому вцепляюсь в ладонь Темы, которую он мне протягивает.

Сорвавшись на нервный смешок, сообщаю:

— Ты их проиграла, Ян. Аренду оплачивал я. Тем не менее повторяю: мне насрать. Отнесу в полицию все скрины, которые у меня есть. Даже если не правовая система, так внуки обманутых бабушек тебя вздернут. Так будет даже лучше. Не очнешься — пойду к твоему деду и сдам все твои номера и адреса.

Последнее мне дается очень сложно. Я не знаю, как в действительности обстояли дела у них дома, но то, что своего дедушку Яна всегда боялась — это факт. И мне приходится играть на этом поле, хотя это она меня туда вывела.

В динамике снова тишина. Потом я слышу, как моя бывшая девушка медленно вбирает в себя воздух, протягивая его сквозь сжатые зубы.

А потом цедит:

— Да пошел ты!

— В чем-то не прав?

— Какая же ты скотина!!! — кричит, срываясь на визг.

Я спокойно подытоживаю:

— Одно сообщение, и я тебя по всем фронтам уничтожу.

— У тебя кто-то есть? — догадывается наконец. — Есть, да?! Все ради нее? Тогда все твои фотки в сеть улетят, понял?! Покажи гениталии всему миру, раз ты такой свободный! Новой телке понравится наше хоум видео? А, Леш? Понравится?

— Делай, что хочешь, — проговариваю спокойно. — О последствиях я тебя предупредил.

Я сбрасываю звонок, и вдруг понимаю, что меня потряхивает. Холодный озноб, ползущий по спине, захватывает власть над телом и спазмирует мышцы.

Тема поднимается со своего места и подходит, чтобы заключить в неловкие медвежьи объятия. Хлопает меня по спине и уточняет тихо:

— Как думаешь, выложит?

— Нет. Думаю, нет. Но ощущения хреновые.

— Ника бы поняла…

— Такое очень сложно понять, — хмыкаю куда-то другу в бицепс.

Когда он отстраняется, я часто моргаю и отвожу глаза. Слез нет, а вот потекший нос приходится вытереть. Чувствую себя младшеклассником, который натворил дел, а теперь не знает, куда бежать и перед кем извиняться.

— Лех, запись есть. Скрины есть. Все по фактам. Ее реально может ждать охренеть какое возмездие.

— Да… — соглашаюсь тихо. — Только если эта мразь сейчас психанет… Наш секс станет достоянием общественности. А какой бы понимающей Ника ни была…

— Оставайся у меня.

— Чего? — фыркаю от неожиданности.

Друг смущается и сует руки в карманы спортивных брюк. Пожимает плечами и говорит:

— Постелю тебе на диване. Если Яна выложит киношку, так посмотрим вместе с попкорном, и придумаем, что делать. Если нет, тогда мы радостно напьемся, и я расскажу, как проснулся в постели с голой Витой.

— Ты еще не тренируешься?

— Полноценно пока нет. На завтра планов нет.

— Тогда звучит как идеальный план. Есть что выпить?

Темча складывает руки на груди и усмехается:

— У меня? Нет, конечно. Ножки в сапожки и хреначим по дорожке. — Смахнув невидимые крошки со столешницы, он уточняет крайне серьезно: — За джином?

Откинувшись на спинку стула, я покачиваюсь на двух ножках. Делаю вид, что мучительно раздумываю.

— Я просто забыл, что именно лечит от осознания собственных идиотских поступков. Джин? Не ром?

Темча смеется, но как-то невесело. Качнув головой, словно не верит всему происходящему, он уходит по коридору в сторону спальни и кричит на ходу:

— Джин! У меня есть рецепт от врача!

— От вашего спортивного? — шучу, выходя в коридор.

Обуваюсь и накидываю пуховик. Глядя на себя в большое зеркало при входе, замечаю, что глаза значительно погасли. Ника зажигает, Яна гасит. Всегда гасила. Разве тяжело было это понять вовремя?

Вытащив телефон из кармана, быстро проверяю все соц сети. Везде тишина. Мне теперь до старости трястись, что я могу стать порноактером поневоле?

— Я думаю, она не выложит, — говорит Власов, и я дергаюсь.

Спрашиваю:

— Почему? У таких людей снижен самоконтроль и повышена возбудимость.

Он, стоя уже в коридоре, натягивает на себя худи и скидывает капюшон с головы, тут же поправляя волосы, приглаживая их пятерней.

Замирает на мгновение, а потом проговаривает медленно:

— Я помню ваши отношения на тот момент, когда ты со мной еще делился. Она очень продуманная, Лех. У нее всегда была стратегия удержания власти и подавления твоей воли. Может, это не из головы идет, а просто от натуры, но… Яна умная. Она сообразит, что в тупике. Я почти уверен.

— Почти, — отзываюсь тихо.

— На этот случай мы и идем за джином.

Мне почему-то становится смешно. Искренне и легко. Вскинув в воздух кулак, я возвещаю:

— Тогда вперед! Навстречу приключениям!

Я обуваюсь и интересуюсь в шутку:

— Телефоны сдадим друг другу? Даже боюсь того, каких пошлостей могу накидать Нике под градусом.

— Положим в сейф. Я… тоже побаиваюсь собственных сообщений.

Кинув на Темчу быстрый взгляд, вижу, как остро прорисовываются черты лица от того, как сжимаются его челюсти.

Бормочу тихо:

— Может, это наоборот было бы к лучшему.

Джин мы открываем прямо на улице, поэтому домой идем долго, но крайне весело. Власов, видимо, очень старается меня отвлечь и без конца шутит и идиотничает. Смотреть за тем, как кривляется этот широкоплечий медведь без смеха невозможно. В очередной раз разразившись хохотом от неловкой пантомимы Артема, я упираюсь ладонями в колени и не могу даже вдохнуть.

Наконец разогнувшись, я с удивлением понимаю, что ресницы мокрые. Вытирая глаза, сообщаю:

— У меня было ощущение, что все-таки буду плакать этим вечером.

— Рад, что от смеха, — хмыкает друг и, сделав глоток из бутылки, передает ее мне. Запивает тоником и интересуется: — А у тебя вот не было ощущения, что мы мало запивки взяли? Это бы больше пригодилось.

— А круглосуточную доставку для кого придумали, клоун?

— Справедливо. О, смотри, горка!

И, указав тоником на какую-то навороченную детскую площадку, устремляется туда. Я смеюсь и кричу ему вслед:

— Ты там сломаешь все, дебил!

— Нам надо на горку! — орет он, перешагивая через декоративный заборчик и тут же запинается об бордюр.

Качая головой, иду за ним и на ходу прикладываюсь к джину. Он жжется, проходясь по слизистым, но ощущения уже притуплены выпитым.

— Для хоккеиста ты иногда охренеть какой неловкий.

— Так и мы не на льду. А ты, друг мой, для пловца иногда слишком занудный, — произносит Тема назидательно, оглядывая детский комплекс. — Или тут нет связи? Чего ты ржешь? Я неправильно понял твою игру? Для пловца ты… Ты… Блин, это космический корабль, понял?!

Я снова смеюсь. Вокруг темно, на улице ни души, на этой площадке только мы, два захмелевших великовозрастных пацана.

— Понял. А горка — это ракета. Завтра дети утром придут и не смогут покататься, потому что ты, детина, им все сломал.

— Я не сломаю, — заверяет с обидой в голосе и, нырнув под деревянные перекрытия, протискивается куда-то внутрь. Тут же слышу глухой звук удара.

— Это была твоя башка?

— Это была моя башка. Но я жив!

— Тебе шлем надо носить, — ржу, прислоняясь плечом к перилам.

— Отвали, — раздается беззлобно уже дальше и выше.

Судя по звукам, Власов поднимается по лестнице на верхний уровень, матерится, когда снова во что-то врезается. Потом его голова высовывается из иллюминатора ракеты.

— Я качусь! Ты смотришь?

— Смотрю, Темча, — заверяю с широкой улыбкой. — Я смотрю.

Внутри тепло. Наверное, отчасти от алкоголя, но преимущественно из-за поддержки друга. Мой психотерапевт говорил, что в абьюзивных созависимых отношениях агрессор сознательно отсекает весь круг общения своего партнера. И теперь я точно понимаю, почему. Когда рядом есть тот, кто всегда поддержит, кто откроет тебе глаза или терпеливо дождется, когда они откроются сами, гораздо сложнее натворить глупостей. А если уж натворил, то есть ощущение, что сможешь все исправить. Одиночество делает слабее.

Власов садится на горку и, гаркнув «Поехали!», спускает свое мощное тело вниз. Металл отзывается гулким щелчком, и я снова ржу.

— Леха! Иди скатись! — сообщает, возвращаясь ко мне.

— Гонишь?

— Иди! Тебе надо, отвечаю! Давай, еще глоточек за папу.

Он сам прикладывает горлышко к моим губам и помогает выпить. А потом толкает в спину, задавая нужное направление.

Наставляет:

— Береги голову.

— Без тебя разберусь, — кидаю через плечо и в эту же секунду влетаю лбом в деревянную балку.

Тема громогласно хохочет, и мне тоже смешно. Сощурившись, нахожу взглядом лестницу и поднимаюсь.

Власов кричит:

— Аккуратно, кажется, там нассано.

— Надеюсь, не тобой, — ворчу.

— Обижаешь. Я до дома терплю. Но бак уже переполнен, если че!

— Тем! — высовываю голову в круглый иллюминатор, передразнивая друга. — Я погнал. Ты смотришь?

— Погоди, я сфотаю.

Я высовываю язык и замираю, хоть и уверен, что снимок не получится, вспышка телефона добивает только до декоративных звезд и комет, которые находятся ближе к Власову. Но я уверен, что именно эту идиотскую фотку мне захочется сохранить как момент, в который я окончательно освободился.

А потом усаживаюсь на горку и, придав себе ускорение руками, ныряю вниз. Вылетев наружу, я приземляюсь прямо в лужу подтаявшего снега.

— Блин, Темча! Че не предупредил, что тут мокро?!

— Хотел, чтобы у тебя тоже была мокрая жопа, теперь я не один такой дебил, — сообщает самодовольно.

Я прикладываю ладонь к джинсам на ягодицах. Точно. Насквозь мокрые.

— Пендос, — хмыкаю.

— На, согрейся. Давай, глоточек за лучшего друга.

Послушно делаю, как он говорит, и, фыркнув, закрываю нос сгибом локтя. Скривившись, меняю джин на тоник и запиваю.

Темча улыбается:

— Но скажи, было классно?

Говорю:

— Было супер. Идем домой, команде мокрых жоп пора переодеться.

— Эта команда в НХЛ играет?

— В КХЛ, — усмехаюсь, задирая голову в небо.

Снова начинается снег, и крупные хлопья тут же таят на моих пылающих щеках. Это хороший вечер.

Мы с Власовым возвращаемся домой и допиваем джин уже на диване под незамысловатую комедию. Проверяем сообщения и все социальные сети: Яна никак не отсвечивает. Уверенности нет, но мне все же хочется думать, что теперь она замолчала навсегда.

Потом делимся личным. Я своим пьяным болтливым языком рассказываю, как влюбился и как сильно мне нравится все в Добронравовой. Как сильно она заводит и заряжает, как поддерживает и придает уверенности. Тема, делая очевидное усилие над собой, все же подкидывается на эту волну откровенности. Сдает мне все: как переспали с Витой, как проснулись наутро, и как теперь не могут выбраться из этой ловушки неловкости.

Когда я начинаю залипать, Тема подсовывает мне под голову подушку и накрывает пледом. Напоследок касается широкой ладонью моего плеча, и я спрашиваю неразборчиво:

— Не хочешь быть с ней вместе? Сам сказал, тебе понравилось.

— Не, Лех… там мимо. Просто… ошиблись.

— Дай телефон, — прошу, открывая глаза.

— Зачем?

— Хочу написать Нике, что люблю ее.

Власов смеется и говорит:

— Братан, давай, может, не сегодня?

— Дай телефон, — упрямлюсь, тем не менее устраивая голову удобнее на подушке. — У меня есть минута до блэкаута, я хочу написать лучшей девушке в мире.

Он сует мне в руку смартфон и выходит из комнаты, протягивая напоследок:

— Если что, я предупрежда-а-ал.

Ника

Телефон Погодина в пазах крепления на приборной панели начинает звонить. Я первой успеваю прочитать слово «мама» на экране и заметить, как он быстро отрывает взгляд от дороги, чтобы сделать то же самое. Вмиг напрягаемся оба. Я помню, как поначалу реагировала Полина на наши отношения, вряд ли у его матери другой взгляд на ситуацию. Если она вообще обо мне знает.

Смартфон вибрирует, Леша медлит, мне становится неуютно.

Хотя вечер до этого момента был потрясающим. Мы ужинали в красивом, но не слишком претенциозном ресторане, много смеялись и еще больше разговаривали. Мне стало неловко всего раз, когда Погодин спросил, хочу ли я десерт, а я вспомнила о том, что Никита хотел сладкого. Стыд схватил за горло, пережимая голосовые связки, и я смогла только отрицательно покачать головой. Вряд ли эта деталь сможет спасти меня от угрызений совести, но я понимала, что в любом случае кусок торта не сможет пролезть мне в горло. Даже если очень постарается.

В салоне машины пахнет цветами. Леша снова подарил мне потрясающий букет, в котором я по-прежнему не знаю большинства составляющих по названиям. Я нервно стискиваю ладони между коленей, и мне кажется, что он это замечает.

Принимает звонок и говорит:

— Привет, мам. Ты на громкой.

— О, — раздается растерянный женский голос из динамиков, — ты не один?

— С Никой, — отвечает Погодин так легко, как будто его мама действительно должна быть в курсе, кто я такая.

Но, кажется, она действительно знает, именно поэтому надолго замолкает.

Я же вспыхиваю от смущения и от набросившихся противоречивых мыслей. Она в курсе, что я по громкой связи слышу этот разговор. Наверное, невежливо молчать?

Прочистив горло, пытаюсь вернуть контроль над собственным голосом.

Произношу коротко:

— Здравствуйте.

Его мама снова молчит, а я сгораю от стыда за то, что даже не знаю, как ее зовут. Она меня возненавидит, точно вам говорю, здесь без шансов.

— Ты что-то хотела? — торопит ее Леша.

— Да… эм-м-м… — тянет мучительно. А потом продолжает абсолютно искусственным и крайне доброжелательным тоном: — Просто ты давно у нас не был, может, заедешь?

От моего взгляда не укрывается то, как Леша коротко сжимает зубы, и это движение рисует на его лице скулы и желваки четкими линиями.

Отвечает ровным тоном:

— Посмотрим.

— Если… — помолчав, продолжает женский голос, — если Ника не против, приезжайте вдвоем. Познакомимся. Папа был бы рад. И я, конечно, тоже.

Последнее Лешина мама добавляет торопливо и еще более напряженно, из чего я делаю вывод, что она, конечно, мне совсем не рада. Однако старается для сына, и это вызывает уважение. А может, просто хочет проверить меня и потом объяснить Погодину, насколько он не прав в своем выборе. Честно говоря, не могу ее винить. Если бы, скажем, Никита встречался с такой, как я, то мой голос не звучал бы так позитивно.

— Мы обсудим, — произносит Леша так же невозмутимо. — Спасибо, мам. Завтра перезвоню, я за рулем.

— Да… да, конечно. Тогда пока, дети.

Последнее слово юркает мне в уши и намертво въедается мне в мозг. Дети. Так много смыслов я вижу в этом, и мне сложно разложить их в своей голове. Но то, что мама Погодина вынужденно признает меня, кажется очевидным. По крайней мере в этот короткий миг.

Звонок прерывается, и мы просто едем дальше, как будто ничего не случилось. Леха следит за дорогой, ничем не выдавая собственных эмоций, я стараюсь расслабиться, потому что от шеи в лопатку стреляет острая боль, по которой я понимаю, что снова слишком зажалась физически.

Когда заезжаем на парковку жилого комплекса Погодина, он говорит:

— Будет сложно подобрать день, когда все свободны, но можем попробовать. Хочешь познакомиться с моими родителями?

— Твоя мама меня не любит, да? — спрашиваю сразу в лоб.

— Она тебя не знает. Но да, она настороженно относится к тому, что я в отношениях.

— Вряд ли я ей понравлюсь.

— Это важно? — уточняет, отстегивая свой ремень безопасности. — Ты нравишься мне. Вроде бы, это самое главное.

С улыбкой наблюдаю за тем, как он тянется назад и забирает цветы и свою куртку. Следом устремляет на меня вопросительный взгляд, будто действительно не понимает причину моего смятения.

Потом вздыхает и говорит:

— Если не хочешь, совсем не обязательно к ним ехать. Но если решишься, разумеется, я не позволю тебя обидеть. Думал, по мне это понятно.

— Понятно, — соглашаюсь торопливо. — Я до этого не знакомилась с родителями, и мне очень жаль, что твоя мама так настроена. Немного подумаю о том, как лучше сделать, хорошо?

— Конечно. Не проблема.

Погодин пожимает плечами и выходит из машины. Выглядит так, как будто ему действительно плевать на все, кроме своих собственных чувств ко мне. Это… подкупает.

Пока я вожусь со своим ремнем, он огибает капот и открывает для меня дверь. Чуть смутившись, вкладываю свою руку в его протянутую ладонь.

Когда выбираюсь на улицу, Леша одним резким движением привлекает меня к себе и целует в губы. Сразу глубоко и даже в чем-то безрассудно. Бумага, в которую упакованы цветы, хрустит, наше дыхание сбивается, мое тело сдается сразу же. Даже немного стыдно от того, насколько быстро и очевидно это происходит.

Погодин отстраняется и шепчет:

— Хочу тебя адски. Но скажи, если нужно быть джентльменом, и я им буду.

Я улыбаюсь и прикрываю глаза. На улице холодно, но мы вырабатываем такое количество тепла, что почти наверняка парим густыми клубами.

— Не нужно, — отвечаю тихо. — Сегодня мне это не нужно.

И я не вру. Мне хочется забыться в этой откровенной честности, в этой голой физиологии, где природа диктует свое, не оставляя места сложным переживаниям.

Дальше он действует так быстро, как будто именно эту последовательность действий тренировал. Перехватывает мою руку и ведет за собой. Букет и свой пуховик зажимает под мышкой и как-то умудряется закинуть эту руку за плечо, чтобы поставить тачку на сигнализацию. Целует меня у подъезда, пока ищет ключи, целует в лифте, целует у дверей квартиры.

Запинаясь о порог, спиной захожу внутрь и роняю на пол свою сумку. Следом туда же, судя по всему, отправляется все, что нес Погодин. Стягивая с меня куртку, он захлопывает входную дверь, я дергаю на себя ремень на его джинсах. Пряжка звякает, и звук неожиданно заводит еще больше.

Леша отрывается от моих губ и присаживается передо мной на колени, чтобы рывком стянуть с меня штаны. Я наступаю на задники кроссовок, он помогает мне от них избавиться. Отшагивая назад, берусь за низ кружевного свободного топа. Я видела, каким горячим взглядом Погодин весь вечер скользил по его воланам и по моей голой коже над вырезом. Медлю.

— Ника, — выдыхает он. — Сними.

— Ты тоже, — выдвигаю встречное требование с улыбкой.

Синхронно раздеваемся. Я стягиваю топ, он — футболку. На пару долгих секунд Леша замирает взглядом на моей обнаженной груди, а потом кидается ко мне, прижимая к себе крепко. Целует, облизывая губы и язык, спускается по шее ниже, прикусывает ключицу, и я взвизгиваю.

Торопливо бормочет:

— Прости, прости… Такая сладкая…

— Леш, давай в спальню? — спрашиваю со смешком.

— Точно.

Толкает меня всем телом и тут же обхватывает руками за талию, удерживая от падения. Я пячусь, он наступает. Я ориентиры в пространстве давно потеряла, но Погодин еще как-то понимает, куда нам нужно идти.

Когда кровать упирается мне под колени, теряю равновесие и падаю на спину, следом принимая на себя вес Леши. Он сразу же толкается в меня бедрами.

Бормочет:

— Ты хочешь? Уверена?

— Боже, — выдыхаю, откидывая голову. — Хочу… Хочу.

Погодин стягивает трусы с себя и следом с меня. Следуя за животным желанием, я подаюсь ближе и трусь об него, как кошка. Между нами снова так влажно, что я скольжу беспрепятственно по всей его длине. Стонем оба, когда наши самые чувствительные точки встречаются.

Леша не церемонится, опустив руку, проверяет, насколько я готова, а потом входит одним плавным движением.

Вцепляюсь в его шею и задыхаюсь от нахлынувших эмоций. Мне так хорошо, что я умираю от этих ощущений. Низ живота горит, и с каждым толчком это пламя занимает все мое тело. Кожа становится чувствительной настолько, что это почти больно. Погодин каким-то образом находит тот угол, который идеален для меня. Вижу, что беззастенчиво стремится за своим удовольствием, но при этом все равно как будто в первую очередь обо мне думает.

Вытянув руки над головой, я полностью сдаюсь его власти. Сосредотачиваюсь на том, как жестко обхватывет мои бедра, как жадно время от времени ведет ладонями по моему телу, надолго задерживаясь на груди. Ласкает именно так, как мне нужно. Как меняет темп, уловив в моих стонах приближение разрядки.

— Потрогай себя, — вдруг просит Леша сбивчиво.

Я переспрашиваю обескураженно:

— Что?

Он все еще во мне, и смысл фразы мне предельно понятен, но это первая реакция, которую выдает мой подтаявший мозг. Погодин поднимается надо мной на вытянутых руках и мягко обхватывает мое правое запястье. Мучительно медленно заставляет мою ладонь скользить по моему собственному телу, пока не опускается в самый низ.

— Давай. Хочу смотреть.

Сам разгибается и, упираясь коленями в матрас, усаживается между моих разведенных бедер. В полной темноте я едва различаю его глаза, но я воскрешаю в памяти тот горячий взгляд, которым Леша сегодня в ресторане изучал открытые участки моего тела. Он уже тогда мысленно делал со мной все, что хотел, разве нужно сопротивляться сейчас?

Погодин иногда смущает меня своими пошлыми шутками или катастрофической прямолинейностью, но за те несколько раз, что мы были близки физически, я успела понять, что именно в постели между нами смущению нет места. Только голая искренность во всем.

Разморенная и несколько даже возмущенная тем, что он остановился, я опускаю ладонь еще ниже и кончиками пальцев касаюсь тонкой нежной кожи.

— Смелее, — просит Леша. — Покажи, как ты делаешь это обычно.

Прикусив нижнюю губу до ощущения легкой боли, чтобы хотя бы слегка отрезвить себя, я нахожу нужное место и надавливаю.

Действую интуитивно, в привычном темпе, старательно игнорируя то, что нас здесь двое, а я привыкла к полной приватности в этом плане.

Погодин действительно смотрит. Остолбенело. Завороженно. Даже восхищенно. А потом давит мне на колени, заставляя развести ноги еще шире.

Шепчет:

— Охренеть. Ника… охренеть. Люблю тебя…

Я продолжаю, осмелев. Из-под полуопущенных век наблюдаю его реакцию, которая поджигает все фитили. До взрыва, который подорвет нас в небо, остаются считанные секунды. Хочу попросить его двигаться, но уже через секунду Леша сам срывается в совершенно другой темп. Наклоняясь и сгребая мои волосы на затылке в кулак, целует жестко, и я улетаю.

Почти скулю, закатывая глаза, проживаю это удовольствие от первой и до последней секунды, наслаждаюсь искренне. Обмякнув, обнимаю Погодина за шею, когда он толкается в меня последний раз. Ловлю его хрипловатый стон и оглаживаю ладонями спину, которая больше не бугрится мышцами, она успокоилась.

Лежим какое-то время вот так, тяжело дыша. Леша тяжелый, но я не двигаюсь, мне нравится чувствовать вес его тела. Глажу его виски, где волосы взмокли, то приглаживая их, то снова взъерошивая.

А потом шепчу ему в ухо:

— Я тоже. Тоже люблю тебя.

Погодин перекатывается на бок, от чего мое влажное тело обдает прохладой, и бормочет:

— Черт, я так рад… блин, Ника, ну ты выбрала момент для признания, когда у меня мозг отключен!

Издав искренний смешок, он садится, снимает презерватив и, видимо, завязывая его узлом, кидает на пол у кровати.

Мне же вдруг становится неуютно. Сколько раз он это делал? Все те же самые манипуляции. Довезти девушку на тачке, взять за руку, довести до квартиры, заняться сексом, завязать презик, бросить рядом.

Совершенно иррационально надувшись, я пытаюсь натянуть на себя одеяло.

— Эй, — тормозит меня Леша. — Эй, ты чего? Обидел чем-то?

Я решаю молчать. Глупо предъявлять ему за прошлое, я определенно выше таких истерик. И в эту же секунду выдаю:

— И сколько тут их было?

Погодин на мою провокацию не подкидывается. Ложась на спину, устремляет взгляд в потолок и задумчиво спрашивает:

— Кого «их»?

— Понятно, — выдаю с обидой и начинаю выбираться из постели.

Он, конечно, меня ловит. Укладывает обратно и устраивает у себя под боком. Смеется сыто, расслабленно.

Говорит:

— Ну что тебе понятно? Я тебя люблю, это понятно? Я рад как щенок, что ты наконец ответила мне тем же, это тоже понятно? Сейчас у меня был потрясающий секс, и надеюсь, кстати, что у тебя тоже. Это ясно?

Я на каждый вопрос киваю как болванчик. Улыбаюсь, когда Леша нежно гладит меня по щеке.

Отвечаю:

— Хорошо. Я тебя люблю, и ты меня тоже. Секс потрясающий. Но я все же немного ревную тебя к прошлому. Насколько я понимаю, у тебя очень богатый и разнообразный опыт.

— Я его, может, для тебя копил, — произносит на полном серьезе.

А я восклицаю с возмущенным смешком:

— Леш!

— Ну что? Какая разница, сколько здесь было девушек, если сейчас я хочу, чтобы была только ты?

Я рассеянно веду пальцем по его руке, повторяя контур одной из татуировок. В голову приходит мысль, которую толком даже не знаю, как сформулировать, поэтому остается только надеяться, что Погодин сам поймет, о чем я.

Предлагаю несмело:

— Давай будем первыми. Друг у друга.

Леша приподнимается и подпирает голову ладонью. Потом говорит:

— Ты и так моя первая, Ника.

— Ты тоже, Леш, — произношу шепотом.

— Только, может, нам лучше стать последними? — спрашивает он.

И я чувствую, как из одного глаза выскальзывает слеза.

— Ты такой угрюмый, я думала, что не смогу тебе понравиться, — говорю с улыбкой.

Глажу Лешиного кота по гладкой густой шерсти на лбу, и он щурится. Кажется, от удовольствия, хотя мурчания я не слышу.

— Против меня дружите? — спрашивает Погодин с порога кухни. И восклицает возмущенно, когда я отодвигаюсь в сторону: — Фелпс! А ну слезай со стола! Охреневшее животное.

Кот открывает глаза, крайне медленно и недовольно оборачивается на хозяина, а потом так же степенно покидает свое место, тяжело спрыгивая на пол.

Я отвечаю со смешком:

— Да, против тебя. Строим планы, как отвезем тебя в лес, а сами будем жить тут и лежать на столе, сколько захочется.

Леша пару мгновений смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Но я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы заметить в глазах, где-то на дне карей радужки все порочные картинки, которые сейчас мелькают в его голове.

Он подходит, кладет руки мне на бедра, большими пальцами пролезая под свободный край топа. Гладит мою кожу.

Сообщает серьезно:

— Ты можешь лежать на этом столе сколько пожелаешь. Можно даже прямо сейчас.

Несмотря на то, что я вся враз покрываюсь мурашками, и мне хочется прижаться к нему тесно и позволить все, что Леша успел себе нафантазировать, я все же отрицательно качаю головой.

Сглатываю скопившуюся во рту слюну, быстро облизываю губы, смотрю за тем, как внимательно Погодин ловит эти движения, а потом говорю с хрипотцой в голосе:

— Пора ехать.

— Но ты бы хотела?

— Ты знаешь, что да.

— Когда-нибудь мы будем делать только то, что хочется, — цокает языком недовольно, когда я упираюсь пальцами ему в грудь и пытаюсь отодвинуть от себя.

— Так не бывает, Леш.

— Я сделаю так, чтобы было.

Наклонившись, целует меня в губы коротко и потом поднимает ладони в воздух. Я улыбаюсь. Он говорит так много важных, весомых слов. Мне хочется верить. То ли потому, что мне восемнадцать, то ли потому, что Погодин не оставляет места для сомнений.

Он первым выходит в коридор и начинает обуваться. Следом распихивает по карманам пуховика ключи от машины, телефон.

Говорит тем временем:

— Хочешь сходить в парк развлечений с Никитосом?

— Холодно же, разве аттракционы работают?

— Он крытый.

— А… — выдаю растерянно, когда Леша подает мне мою куртку. — Этот огромный?

— Да. Ты была когда-нибудь?

— Нет. И Ник тоже. Ты имеешь в виду… втроем?

Он хмыкает, запирая дверь квартиры.

Произносит мягко:

— Да, Ника, втроем. Думаешь, я просто перебираю варианты для вашего семейного досуга отдельно от меня?

— Ты не обязан все время нас куда-то водить.

— Знаю. Но я хочу, именно поэтому и предлагаю. Давай ты перестанешь испытывать неловкость за то, что у тебя есть брат? Он важен для тебя, значит важен и для меня.

Я отворачиваюсь, делая вид, что страшно заинтересована кнопкой лифта на стене, а сама пытаюсь сморгнуть наворачивающиеся слезы.

Погодин обнимает меня крепко и целует в макушку, потом отпускает, утыкаясь в телефон, пишет кому-то сообщение, пока мы едем на первый этаж. А я думаю: он говорит и ведет себя так уверенно. Может, и правда пора перестать сопротивляться? Принять его в своей жизни полностью? Рассказать о маме, о том, как мы живем. Боже, все внутренности просто в узел закручиваются, как только представляю этот разговор.

Нервно обкусывая губы, застывшим взглядом пялюсь в окно машины и пытаюсь подобрать формулировки, которые описали бы нашу ситуацию, но не напугали его. Леша как-то говорил мельком, что его биологический отец пил, наверное, он смог бы меня понять?

Телефон в моей сумке начинает вибрировать, и я вздрагиваю. А когда смотрю на экран, не удерживаюсь от того, чтобы картинно закатить глаза.

Ольга, мать ее, Павловна.

— Ну что надо-то опять? — выдаю вполголоса раздраженно.

— Кто там? — спрашивает Леша.

— Старшая по подъезду.

Пару секунд я борюсь с тем, чтобы просто скинуть, а потом все же глубоко вздыхаю и принимаю вызов.

Начинаю сразу:

— Ну подпишу я все, что вы скажете! Но сегодня на собрании никто…

— Вероника, — перебивает она меня.

Голос звучит необычно. Кроме привычного хамского напора, я слышу еще и беспокойство. Не притворное, каким Ольга Павловна обычно пользуется, чтобы выведать у меня какую-то информацию, а искреннее. Я замираю, прижимая к уху смартфон так сильно, что становится больно. Если она опять учуяла какой-то дым, которого там толком и нет, я ее убью.

Она тем временем продолжает:

— Я сейчас смотрю в окно и вижу, как твоя мама садится в машину.

— В какую?

— В вашу. Жигули у нас со стороны двора, они же ваши?

Все внутри схватывает ледяным спазмом, начиная с голосовых связок, и я хриплю:

— За руль?

— Конечно, за руль, — отзывается ворчливо. — А на пассажирское сел твой брат. Разве можно в таком возрасте садиться вперед? Пойми меня правильно, я…

— Они выехали?

— Нет, еще стоят. Ты дома? Ты об этом знала? Я просто подумала, что…

Не обращая внимания на то, что старшая по подъезду продолжает что-то говорить уже в своей более привычной манере, я убираю телефон от лица и говорю Леше:

— Нам очень нужно как можно скорее оказаться дома.

Тут же прибавляя скорость и перестраиваясь в левый ряд, Погодин бросает на меня обеспокоенный взгляд.

Уточняет:

— Все в порядке?

— Нет, — отвечаю непослушными губами. И спрашиваю уже в динамик телефона: — Они еще стоят?

Машина старая, чтобы ее завести, нужна ювелирная точность, я прекрасно это знаю. Последние недели я была так занята собственной жизнью, что ленилась переставлять ее в другое место, только пару раз сбегала ночью смахнуть с нее выпавший снег. Хотя в этом не было необходимости, сугробов у нас в городе пока ни разу не намело. Господи, ну что за идиотка, лучше бы потратила время на то, чтобы отогнать тачку в другое место! Но, может, это сыграет мне на руку? Чем дольше она простаивает, тем непослушнее становится.

— Да. Вероника, если только ваша мама… Постой, кажется… да, выезжают.

Я сбрасываю и дрожащими пальцами нахожу контакт мамы.

— Ника, что случилось? — спрашивает Погодин отрывисто.

Я слушаю длинные гудки в своем телефоне.

Говорю отстраненно, совсем не заботясь о том, чтобы подбирать какие-то осторожные формулировки:

— Мама с Никитой сели в машину и куда-то едут.

— В такси?

— Нет, у нас есть папины жигули. Их пока невозможно продать.

— Это плохо? У мамы есть права?

Я сбрасываю и набираю снова, но слышу только те же беспристрастные гудки. Где-то глубоко внутри зарождается истерика, но тело из последних сил ей сопротивляется, и мой голос звучит даже слишком спокойно.

Говорю:

— Есть, но скорее всего просрочены. Дело не в этом. Она пьет сильно, наверное, сейчас тоже нетрезва. Или с сильного похмелья. И мама не в себе.

— Что значит «не в себе»?

Опять скинув, я звоню Никите.

Произношу ровным тоном:

— Не помнит, что папа умер. Даже то, что пропал, забывает. Думает, что он на работе или на рыбалке. Путается в днях недели, иногда думает, что я еще учусь в школе. Выдумывает события, которых не было. Леша, — и здесь мой голос наконец срывается, — нам очень нужно их найти.

Когда в динамике раздается голос брата, я испытываю такое колоссальное облегчение, от которого хочется разрыдаться в голос.

— Алло? — говорит он испуганно.

— Никита, где вы?!

— Это Ника? — раздается на заднем плане. — Дорогая, мы едем к папе.

Выматерившись, я опускаю веки и давлю на них пальцами.

Понимаю, что Ник говорит со мной по своим часам на громкой связи, а значит, мама все слышит.

Я проговариваю с напором:

— Мама, останови машину немедленно. Куда вы едете?

— Не переживай, мы просто хотим повидать папу.

— Она стала говорить, что он на рыбалке, я разозлился, — включается брат. — Я так сильно разозлился, Ника…

Голос тонкий, интонация плаксивая, я сразу понимаю, что ему страшно. У меня внутри, кажется, какой-то страшный монстр пожирает все мои органы. Это больно и мучительно, я на физическом уровне чувствую, как хлещет кровь за моими ребрами и даже чувствую ее привкус во рту. Или это я так сильно прикусила губу?

— Потому что ты говоришь ерунду! — восклицает мама возмущенно. — Мы едем, чтобы ты перестал выдумывать страшные вещи!

Похолодев, я повторяю:

— Никита, где вы?

— Я не знаю!

— Он не знает, — проговариваю едва слышно, уже Леше.

Не отрываясь от дороги, он командует:

— Поставь на громкую. Никит! Никита, слышишь меня?

— Да! — выкрикивает брат и начинает плакать уже в голос. — Я не понимаю, где мы!

— Все хорошо, — заверяет Погодин, — просто говори все, что видишь.

— Мы… где-то в районе, проехали школу, детскую площадку. Мама… не слушает. Не останавливает…

Меня начинает колотить крупной дрожью, одной рукой я вцепляюсь в ремень безопасности, второй сжимаю смартфон до боли в суставах.

Леша говорит уверенно:

— Все в порядке. Давай, дружочек, что еще, кроме школы?

— Это… вроде, в другую сторону от бассейна. Она… хочет показать, что папа рыбачит.

— Где? — тут же включается Погодин. — Где он пропал? Ника, ты знаешь?

Я трясу головой, пытаюсь собраться, но мысли разлетаются, я совсем ничего не понимаю.

— Это не здесь, — бормочу. — Это далеко очень, несколько часов.

— Мы высотку проехали! — выпаливает брат. — Новая, мы туда стричься ходили, когда бесплатно было, по акции. Ника, помнишь?..

Он продолжает тараторить, а я вскидываю воспаленный взгляд на Лешу.

Проговариваю быстро:

— Новый дом на два подъезда, у них еще своя спортивная площадка… Господи, сейчас…

— Я понял, — бросает он коротко и еще прибавляет газу, хотя мы и так летим по дорогам с нарушением всех допустимых скоростных режимов. — Твою мать, Ника! Ты не могла рассказать?! Возьми мой телефон, звони в сто двеннадцать.

— Зачем?

— Назови адрес, номера тачки, скажи, что за рулем нетрезвый водитель, в салоне ребенок. Давай, девочка, соображай.

Я тянусь за его смартфоном, выхватываю из пазов крепления одеревеневшими пальцами. А потом бросаю взгляд в лобовое и кричу:

— Это они! Вон, впереди!

Мы как раз выезжаем на дорогу, которая ведет к реке, и вдалеке я вижу очертания наших жигулей.

Погодин, по ощущениям, выжимает из машины максимум. Папина старушка на такое не способна, поэтому расстояние между нами стремительно сокращается, но я вижу, что и мама гонит на очень большой скорости.

— Она повернет? — спрашиваю обеспокоенно. — Это очень быстро! Она сможет повернуть?!

Сощурившись, Леша смотрит на приближающуюся набережную. Т-образный перекресток впереди заканчивается невысоким забором, за которым река, по которой ходят теплоходы.

Погодин подается вперед, ближе к рулю, и говорит с нажимом, повысив голос:

— Никита, ты слышишь? Открой окно. Открой свое окно.

Я перевожу взгляд от его напряженного лица и вижу, как машина, в которой сидит мой брат и моя неадекватная мать, проламывает ограждение. Взлетая выше, как на трамплине, она как будто зависает в воздухе на долгие мгновения. А потом исчезает из виду, рухнув в воду.

Я умираю. Клянусь, в этот момент мое сердце останавливается, а мозг погибает. Даже если по какому-то случайному стечению обстоятельств это тело продолжит функционировать, я уже никогда не буду прежней.

Ауди Леши тормозит с заносом, вылетая на тротуар, почти притираясь к металлическому забору. Слышу щелчок, а следом меня обдает холодным декабрьским воздухом. Я с каким-то отупением смотрю, как мелькает пуховик Погодина, который он скидывает на землю, как сам он заскакивает на парапет, складывает руки вместе, вытянув их над головой, и прыгает в реку. Стрелочка. В детском акваклубе я много раз слышала, как Леша говорит моему брату, что нужно делать «стрелочку», чтобы нырнуть. Это воспоминание как будто толкает меня в грудь изнутри, наконец отрезвляя.

Я набираю службу спасения и выскакиваю из машины. Заметавшись вдоль ограждения, смотрю на пузыри воздуха в том месте, где тонет папин жигуль. Я понятия не имею, насколько тут глубоко. Мы ведь около берега, значит, тут мельче? Но разве это поможет не захлебнуться в запертой машине?

Оператор в динамике отвечает вежливо и профессионально, но я почти ее не слышу. Пытаюсь назвать адрес, но толком его не знаю. То и дело повторяю, что тонет мой брат, но не могу вспомнить, сколько ему лет.

Мной овладевает такой дикий ужас, что я теряю всякий человеческий облик.

И вдруг слышу, как за моей спиной тормозит машина. Обернувшись, вижу скорую помощь. Водитель высовывается из окна и кричит:

— Что у вас?

— Помогите! — кидаюсь к нему. — Там машина тонет, внутри мой брат!

Веки печет, мне хотелось бы плакать, но, кажется, они пересохли насмерть. И я думаю: а если и Леша не выплывет?

В этот момент я умираю второй раз. Опустив руки вдоль тела, просто смотрю, как из скорой выбегают два фельдшера.

Говорю очень тихо:

— Три человека. Там три человека. Три.

И вдруг улавливаю какой-то звук. То ли плеск, то ли плач, то ли все вместе. Крутанувшись вокруг себя, несусь к ограждению, чтобы навалиться на него животом и увидеть на поверхности воды две головы. Одна — Лешина, вторая — моего брата. Никита заходится кашлем, цепляется за Погодина так отчаянно, что, кажется, начинает его топить.

— Кто там еще? — спрашивает один из фельдшеров.

— Моя мама.

До поверхности реки метра четыре. Может быть, пять. Отвесный вход в воду устлан большими каменными блоками, и я понятия не имею, как можно вытащить моих любимых. Наверное, только самой.

Но стоит мне рвануться вперед, как парень из скорой, сбросив с себя форменный бушлат, забирается на парапет.

— Олежа, твою мать! — кричит его напарник. — А ну стой!

Но тот уже летит в воду. Перекинув ногу через заграждение, собираюсь последовать за ним, но кто-то хватает меня за шкирку, дергая на себя.

— Еще одна! На жопу сядь!

Обернувшись назад, наталкиваюсь на суровый взгляд ярко синих глаз. В обрамлении глубоких морщин, они смотрят на меня непримиримо.

Растерявшись, я действительно падаю на заснеженный асфальт, приземляясь на задницу. Слышу всплески, крики людей, которые стекаются к нам с поразительной скоростью, пытаюсь уловить голос брата или Леши, но у меня не получается.

В какой-то момент, пока я отупело таращусь перед собой, мне подают руку. Хватаюсь, не глядя, и поднимаюсь.

Снова бросившись к перилам, я вижу, как молодые парни, мальчишки даже, которые сбежались на крики за последние пару минут, уцепившись друг за друга, живой цепью опускаются с берега до самой воды и помогают вытянуть моего брата.

Никита без куртки, в мокром лонгсливе с изображением человека-паука, кашляет, вертит головой по сторонам растерянно. Плачет, кажется.

Я кричу:

— Ник! Никита!

— Ника! — задрав ко мне мордашку, начинает рыдать.

Снова заходится кашлем, из носа течет вода, его всего трясет.

Я перевожу взгляд на реку и… не вижу ничего. Только беспорядочные круги и пузыри воздуха. Где Леша?

— Где Леша? — проговариваю вслух.

Кто-то берет меня под локоть, и я, вцепившись в жесткую ткань чужой куртки, повторяю истерично:

— Где Леша?!

— Там кто-то еще? — спрашивает женщина рядом недоуменно.

— Вроде еще двое.

— Там еще со скорой чувак.

— Нырнул, что ли?

— Ну там тачка, видать, вытаскивают кого-то.

Пока вокруг все разговаривают и делятся мнениями, я парализована.

Он умрет. Наверное, он сейчас умрет. Впервые в моей жизни появился человек, которого я полюбила, и который готов для меня пойти на такой риск, а я его убила.

Парень, который является верхним звеном в цепи, подтягивает наверх Никиту и передает его мне. Брат трясется, плачет навзрыд, отхаркивает воду, а я только крепко прижимаю его к себе. Целую мокрую голову, сжимаю хрупкое тело, реву. Наконец-то реву сама. Слезы, застилая глаза, бегут по лицу.

Кто-то отрывает мои руки от Никиты, и я узнаю этот суровый взгляд.

Тот самый возрастной фельдшер говорит строго:

— Отпусти. Дай осмотреть.

Неохотно ослабив объятия, ревностно слежу за тем, как Ника забирают у меня. Наверное, вместе с частью моей души.

Но он в безопасности, а это самое главное.

И я снова кидаюсь в толпу, спрашиваю:

— Выплыли? Что там?

— Кто-то всплывал. А сейчас опять никого, — отвечает мужчина, которого я первый раз вижу. Но он почему-то оказывается рядом в самый сложный момент в моей жизни.

Протиснувшись через людей с большим трудом, я добираюсь до заграждения. В воде действительно никого. Сколько прошло времени? Я понятия не имею! Не знаю, выныривал ли Леша, чтобы глотнуть воздуха, или это был не он, не одупляю, сколько провела под водой моя мама. Даже не могу вспомнить, когда в реку прыгнул молодой фельдшер.

Я просто вцепляюсь пальцами в холодный металл и жду. Бесконечно жду. С каждой секундой умираю заново.

Думаю: разве я смогу жить, если Леши не будет?

И в этот момент они всплывают все втроем. Толпа одобрительно гудит, а я едва удерживаюсь на дрогнувших ногах. Плачу. Вижу, что голова мамы мотается из стороны в сторону. Она либо мертва, либо без сознания.

Пацаны, которые тянутся вниз живым мостом, сразу подхватывают ее безвольное тело. С мамой им приходится сложнее, чем с Никитой. Мальчишки стараются, тянут ее наверх, везут иногда головой об бетон, но передают друг другу.

Я кричу:

— Леша!

Погодин поворачивает голову в мою сторону, но понимаю, что меня не видит. Щурясь, одной рукой удерживая на поверхности парня, быстро поднимает вверх свободную ладонь, чтобы дать понять, что в порядке.

А я срываюсь на громкие рыдания. Живой. Он живой.

Леша

Маму Ники увозят на скорой первой, как самую тяжелую. Это происходит еще до того, как я сам успеваю выбраться на берег. Вытаскивают меня парни, которым лет шестнадцать максимум. Мне даже кажется, что некоторым из них еще меньше, может быть, четырнадцать.

Я видел, что им тяжело, но сам был слишком обессилен, чтобы забраться наверх самостоятельно. Поэтому с благодарностью принимал помощь этих пацанов и старался запомнить их лица, почему-то в тот момент это показалось особенно важным.

Когда я перевалился через металлическое заграждение, люди вокруг, кажется, аплодировали. Это показалось мне неуместным, не на сцене же. Даже не в бассейне на соревах, где я показал лучшее время.

Кто-то успел похлопать меня по плечу, когда в меня влетела рыдающая Ника. Вцепилась так крепко, что показалось: отдирать придется с мясом.

Потянулась наверх, прижалась к моим губам своими дрожащими. А потом начала расталкивать людей, чтобы привести меня к врачам. Толпа гудела. Кто-то плакал, кто-то снимал происходящее на телефон. Остальные переговаривались, и именно где-то там, в этом гуле, я выцепил информацию, что в сознание мама Добронравовых так и не пришла.

Я ее не знаю, мы знакомились на дне реки, когда я пытался выдрать из пазов ремень безопасности или ослабить его, но он не поддавался. Но мне все же ее немного жаль.

Я своими глазами видел, как она устроила аварию, как чуть не убила своего сына, однако мне не хочется, чтобы она сама умирала.

А теперь мы сидим в карете скорой помощи все вместе. Тот самый фельдшер, который прыгнул в воду, тоже с нами, сидит, притихнув, пока напарник периодически кроет его матом сквозь зубы. Беззлобно уже, как-то по-отцовски.

Это просто какое-то божественное стечение обстоятельств, что машина просто проезжала мимо и затормозила, увидев ДТП. Вторая, которая забрала маму Добронравовых, наверное, прибыла уже по вызову Ники. Это сейчас, конечно, совершенно не важно, однако в моей голове крутятся разные мысли. Видимо, с тем прицелом, чтобы не позволить вспоминать то, что случилось там, под водой.

Был момент в моей жизни, когда я потерялся, и думал, что уже не знаю, что я за человек.

Сегодня я либо в очередной раз обнулился, либо наконец встретился с собой лицом к лицу. Вот он каков, Алексей Погодин.

Он, как оказалось, может броситься в реку за тонущим автомобилем. Он выяснит, что речная вода настолько мутная, что ориентироваться в ней безумно тяжело. Он может вытащить оттуда ребенка через приоткрытое окно. Может изображать уверенность, прислонившись к детскому лобику, и одними только жестами и касаниями уговорить первоклассника довериться и всплывать, бросив маму.

Он даже вспомнит потом, что в салоне, полностью заполненным водой, легче провернуть ручку, чтобы опустить стекло до конца.

А еще Алексей Погодин может сдаться, когда не получается отстегнуть ремень безопасности. Он может подумать, что сделал все возможное, и эта женщина — просто сопутствующие потери.

Единственная причина, по которой она еще жива, это фельдшер, который оттолкнул меня и стал срезать ремень чем-то, что, очевидно, было у него с собой. Правда, вытаскивать на поверхность мне пришлось обоих. Он был хорош в принятии решений, я оказался хорош в плавании.

Содрогнувшись от воспоминаний, я кутаюсь в шуршащее одеяло.

Ника, которая одной рукой держит брата, а второй — меня, это чувствует. Поворачивает голову и почти вслепую тычется губами в мою щеку. Промахнувшись, мажет по подбородку, но сама этого не замечает. Сжимает запястье Никиты, который лежит на кушетке, еще сильнее.

Бормочет без остановки:

— Прости. Прости. Прости.

Мальчишка ее почти не слышит, занятый собственным дыханием через кислородную маску. Она слегка запотела, а детские глаза над ней кажутся огромными. Укутанный в точно такое же термопокрывало, как и я, он то и дело вздрагивает. Кажется, это называется одеяло-спасатель, и мне жаль, что оно в действительности не может никого спасти. Только согреть.

— Прости, — снова шепчет Ника, на этот раз именно мне.

Несмотря на общее отупение, у меня сердце разрывается. Я вспоминаю, как темно и мутно там, под водой. Но все же никак не могу понять, почему она постоянно извиняется. Мне хочется заткнуть Добронравову, потому что в реку я прыгнул сам. Это было мое решение. И, подавшись вперед, я пытаюсь поймать ее губы. Стыкуемся тяжело, не с первого раза, Нику трясет от нервов, меня тоже колошматит, водичка была не совсем уж комфортной температуры.

Но когда соединяемся, под кожей разливается тепло. Не целуемся, скорее сцепляемся губами, ищем друг в друге что-то.

Когда она отстраняется, я снова вижу перед глазами мутную картинку, на которой лицо Никиты искажено ужасом. Он очень боялся умереть. Снова содрогнувшись, я делаю вид, что это от холода.

— Прости, — выдает моя девочка в очередной раз.

— Заткнись, будь добра, — произношу с натужным смешком. — Уж я придумаю, как тебе извиниться.

Последнее дается мне с большим трудом. Сидя в скорой, не успев толком осознать произошедшее, сложно сыпать пошлостями, хотя мне бы очень хотелось откатиться к своей базовой комплектации. Но я чувствую необходимость разрядить обстановку и не могу придумать ничего лучше, чем скабрезная шутка.

Добронравова тянет один уголок губ наверх, и кажется, что это все, на что хватает ее сил.

Касается моего лица ласковым, но рассеянным взглядом.

Потом спрашивает у брата:

— Никита? Как ты?

Тот моргает в знак того, что в порядке.

— С ним все нормально? — уточняет она нервозно у фельдшера.

— Пока да.

Добронравова тут же вскидывается:

— Что значит «пока»?! Ему станет хуже? Что не так?!

— Характер просто охренеть, — бормочет мужчина себе под нос. — То и значит, что пока все в порядке. Сатурация, ЭКГ: все в пределах нормы. Через две минуты будем в больнице, там сделают все необходимые исследования.

— То есть вы хотите сказать… — заводится Ника в ту же секунду, но осекается, когда я вытаскиваю руку из шуршащего одеяла и прижимаю ее к своему боку.

Замолкнув, прячет лицо у меня в основании шеи. Я тоже затихаю, прикрыв веки. Пытаюсь расслабиться, но уже через пару секунд начинаю прикидывать, сколько мне потребовалось времени, чтобы вытащить Никиту. Смог ли он задерживать дыхание от начала и до конца или наглотался воды? Вода в легких, отек? Вторичное утопление? Что с ним может быть?

И что с их матерью, которая оставалась в реке гораздо дольше?

Когда машина тормозит, я снова вздрагиваю и открываю глаза. У меня была небольшая пауза, а теперь опять придется действовать.

Пока Никиту везут в приемное отделение, я беру у Добронравовой свой телефон, по которому она вызывала службу спасения, а потом просто сунула в карман. Звоню Теме и прошу привезти мне сухие вещи, а еще каршеринг. Рассеянно цепляюсь взглядом за цифру ”два” на иконке вызовов, но этот номер мне не знаком.

Я сам от медицинской помощи отказался еще там, на набережной, потому что мне нужно было попасть в одну машину с Никой и Никитой. Но здесь, в детской больнице, где мне никто ничего не должен, после того, как мелкому делают рентген, врач распахивает дверь и манит меня пальцем. Недоуменно вытаращившись на нее, я поднимаюсь со скамейки и подхожу ближе.

Говорю:

— Я не родственник.

— Знаю. Зайди, тебя тоже глянем.

Потом приезжает Власов, и я выхожу к нему на улицу. Он хлопает дверью машины и кричит:

— Какой-то дебил на КПП! Еле договорился, чтобы пустили! Но пролез!

— Еще бы. Ты — и не договорился? — хмыкаю.

— Заткнись. Ты видел, что ваши видосы уже по пабликам разлетелись? Герой хренов.

— Какие?

Темча сгребает меня в объятия, а потом неожиданно бьет раскрытой ладонью в лоб.

Восклицает:

— Такие! Чем ты думал?!

Я ощетиниваюсь моментально, выдергивая у него из рук пакет с одеждой.

Огрызаюсь:

— Жопой. Ты бы ребенка из воды не вытащил?

— Не знаю, — отмахивается Тема. — Я за тебя переживаю. Декабрь, а ты до сих пор в мокром. Хорошо еще хоть не сдох на дне реки.

— Действительно, хорошо…

— Остаться с тобой?

— Нет, — мотаю головой. — Не надо.

Телефон у меня в руке начинает вибрировать, и я успеваю заметить те же незнакомые цифры перед тем, как он садится и вырубается.

Темча снова крепко меня обнимает. Я бы хотел сопротивляться, но решаю не тратить на это силы, и друг бормочет:

— Я тебя люблю, идиот. Видосы посмотришь, может, поймешь, что я чувствовал. Давай, беги к своей любви.

— Тем, — окликаю, когда он начинает уходить.

— Что?

— Думаешь, она моя любовь? Не одержимость?

Друг усмехается, сунув руки в карманы джинсов. Расправляет и без того широкие плечи, говорит твердо:

— Нахрен спрашиваешь? Если сам все знаешь. Кстати, здесь нельзя завершить аренду, — он кивает на каршеринг. — Будешь должен все, что накапает, чудила.

— Позвони Вите! Жизнь очень короткая.

— Да пошел ты! — оборачивается. — Скажи спасибо, что я матери твоей не позвонил. — И, помедлив, просит серьезно: — Потом расскажи, как… здоровье. У всех. Уверен, что не нужно мне остаться?

— Уверен. Лучше узнай, где моя тачка, пожалуйста. И позвони моему папе, пусть пока не рассказывает маме, но узнает, можно ли что-то сделать для Ники и ее брата. И предупреди, что у меня труба села.

— Очень много поручений, — отзывается Темча со смешком, но я уверен на все проценты этого мира, что он сейчас сделает для меня все и даже больше.

Прижимая к животу пакет с вещами, смотрю за тем, как друг уходит. Думаю: мы ведь даже не знаем, жива ли мама Ники, и возможно первым эту информацию получит мой отчим. Но, кажется, Добронравову это интересует в последнюю очередь.

А когда переодеваюсь в Темины шмотки в больничном крохотном туалете, на пороге меня уже ждет Ника.

Говорит:

— Мне сказали, его оставят в отделении. Можно привезти вещи, и все.

В конце фразы голос срывается, а глаза Добронравовой наполняются слезами. Качнувшись, она подается ко мне, и я крепко прижимаю ее к груди. Понимаю, что она и сама мокрая, потому что успела несколько раз обнять меня до этого.

И, отстранив куколку от себя, произношу твердо:

— Значит, сейчас привезем. А заодно тебя переоденем. Я уверен, все будет в порядке, им просто нужно понаблюдать.

У нее дрожит нижняя губа и напрягается подбородок. По щекам стартуют мокрые дорожки, но Ника, сосредоточенно нахмурившись, тяжело переводит дыхание.

Кивает и говорит:

— Хорошо.

А потом как будто закрывается. И что бы я ни делал в следующие несколько часов, пробиться внутрь мне так и не удается.

Впрочем, успеха у меня не получается достичь и после. Добронравова перестает отвечать на звонки и сообщения. В отличие от полиции, которая, оказывается, просто жаждет со мной пообщаться.

— С моих слов, мною лично записано верно и верно мне разъяснены мои права и обязанности, — читаю вслух едва слышно. — Ну и формулировки у вас.

— Все по закону, Алексей Александрович. Что-то не устраивает?

Молодой сотрудник полиции поднимает кружку с чаем со стола и с досадой разглядывает круглое мокрое пятно, которое она оставила на каком-то листе бумаге. Ему, кажется, лет тридцать, но под глазами уже залегли тени, и я уже не говорю о мрачном выражении, которое притаилось где-то на дне его радужки.

Отвечаю:

— Нет-нет. Все прекрасно.

Улыбаюсь ему, но в ответ получаю только тяжелый взгляд. Ладно. Дружить я тоже желанием не горю.

Подписываю протокол в нужных местах и поднимаюсь.

Уточняю:

— Это все?

— Да. Позвоним. Если, разумеется, вы будете брать трубку.

— Не до того немного было, — проговариваю извиняющимся тоном.

Следователь смотрит на меня, не моргая, и я уже решаю, что это у него такой способ попрощаться, но он в итоге произносит нехотя:

— Это было смело.

— Спасибо. Я там был не один.

— Идите, Алексей Александрович.

Я понимаю, что это максимум эмпатии, который он только способен продемонстрировать, и, кивнув, ухожу.

Сажусь в свою ауди, которую в день происшествия почти успели отогнать на штраф-стоянку, но папа вовремя подъехал с документами.

Набираю ему и отчитываюсь:

— Все в порядке, протокол составили и отпустили.

— Проблем не было?

— Да нет, какие проблемы? Следак с каменным сердцем и таким же выражением лица даже сказал, что это было смело.

Синхронно хмыкаем и замолкаем ненадолго.

Откашлявшись, он говорит:

— Там это… Марина заряжена, так что звони ей, как будете готовы подъехать на консультацию.

— А мальчик?

— Вроде, нормально все.

— Вроде? — уточняю, покидая парковку и направляясь к дому Добронравовых.

— Леш, — ворчит отчим. — Вроде нормально. У меня близких друзей там нет, ты знаешь, я не люблю так решать вопросы. Поэтому не точно. Но мне обещали.

— Понял.

— Все, звони. И матери ответь.

— Отвечу, когда она перестанет начинать разговор с криков.

— Она волнуется, — повторяет он в сотый раз за последнее время. — Все, не будем ругаться. Пока, сын.

В очередной раз ощутив внутреннее тепло от этого простого слова, я сбрасываю. С биологическим папочкой не повезло, с мамой мне не всегда бывает просто, но именно с отчимом отношения всегда складывались идеально. Наверное, мы были очень нужны друг другу, и судьба сподобилась на такой подарок.

Запарковавшись там, где раньше стояли проклятые жигули, я отлавливаю у подъезда какую-то женщину. Она с пристрастием интересуется, к кому я приехал, а я решаю, что это отличная возможность для меня.

Судя по тому, что женщина представляется старшей по подъезду, наделяя это определение важностью вселенского масштаба, я понимаю, что это именно она звонила тогда Нике. Значит, Добронравова ее терпеть не может, но дверь ей скорее всего откроет.

Поэтому я и говорю:

— А пойдемте со мной.

— Зачем? — интересуется с подозрением.

— Идемте-идемте. Вместе узнаем, как у Вероники дела.

Глаза ее загораются таким любопытством, что меня даже немного слепит. В глубине души посмеиваясь, я сохраняю полную серьезность.

Старшая по подъезду заливается соловьем:

— Надо же какое горе! Кто мог представить! Нет, — здесь она понижает голос, — если бы кто-то спросил меня, то я-то знала, в каком состоянии мать у этих бедняжек… Но всем же все равно! А я всегда повторяю, что соседское неравнодушие — это самое важное.

— Да что вы говорите?

— А как еще? Мне вот, представляете, даже сын нашел все видео с аварии! В интернете все теперь есть. Так там один парень их всех и вытащил!

Остановив на мне пристальный взгляд, женщина крайне медленно подгружается, но, кажется, начинает узнавать. Хотя все видосы с места происшествия классным качеством не отличаются.

— Ага, ага, — киваю воодушевленно. — Очень интересно! Вы извините, я на секунду, мне звонят.

Демонстрирую свой молчащий телефон и, нажав на кнопку звонка в квартиру Ники, я скрываюсь за поворотом.

— Звонят? — переспрашивает старшая по подъезду растерянно.

Притаившись за стеной, выкрашенной в отвратительный зеленый цвет, который, наверное, призван внушать спокойствие, я слушаю, как яростно проворачивается замок в двери.

— Ольга Павловна! — рычит Добронравова. — Хватит ходить! Хватит звонить! Сына вашего еще раз…

Я делаю шаг вперед, и она тут же концентрируется взглядом на мне. Замолкает резко, хватает ртом воздух.

А я отстраняю в сторону женщину и для верности фиксирую дверь ногой.

Говорю:

— Привет.

— Привет, — выдавливает Ника с трудом.

— Ольга Павловна, благодарю, — оборачиваюсь через плечо с улыбкой. — Смотрите, жива-здорова, но, кажется, не в настроении. Вы тогда в другой раз поболтаете, да?

И, втолкнув Добронравову в квартиру, шагаю следом и закрываю за собой.

— Леш, я…

— Отвечать на звонки разучилась? Там одна кнопка.

— Я же написала, что сейчас… не лучшее время.

Ника стоит передо мной в домашних шортах и майке, в руках мокрая тряпка. Кинув взгляд за ее спину, вижу несколько мусорных мешков и ведро с водой.

— Почему? Занята уборкой?

— Да! Погодин, я не знаю, как тебе объяснить, что мне сейчас не до отношений! Я вообще… очень плохой кандидат на роль девушки.

— Даже звучит тупо, — сообщаю, выгнув бровь.

— Ты чуть не умер!

У меня из груди, как на зло, в эту же секунду начинает рваться лающий грудной кашель. Добронравова испуганно замирает, глядя на меня круглыми глазами.

Потом, словно отмирая, начинает суетиться.

Спрашивает:

— Воды? Подожди, я сейчас.

Направляется на кухню, а я беззастенчиво этим пользуюсь и скидываю кроссы, чтобы пройти за ней. Судя по тому, что на столешницах стопками стоит чистая посуда, здесь тоже ведется какая-то бурная деятельность.

Развернувшись, натыкается на меня и обливает мою толстовку из стакана.

— Черт… Прости. Я же говорила.

Глаза Ники стремительно наполняются слезами, и она шмыгает носом.

Я забираю у нее из рук воду, делаю несколько глотков. Затем снимаю с себя худи и вешаю на спинку стула. А потом, ломая хрупкое сопротивление, аккуратно обнимаю Добронравову и бережно прижимаю к себе.

Говорю:

— Мне других «кандидатов» для отношений не нужно, Ника.

Она отстраняется и вытирает глаза тыльной стороной ладони.

Поднимает руку в воздух и принимается загибать пальцы:

— Моя мать в коме. Мой брат завтра отправится в ресурсный центр, а оттуда, возможно, в детский дом. Мне нужно привести в порядок квартиру, собрать хренову гору документов, чтобы попытаться оформить опеку. Не говоря уже о том, чтобы работать, учиться и придумать, как жить дальше.

Я обхватываю ее запястье, разгибаю все пальцы обратно и глажу ее влажную ладонь.

Говорю:

— Твой брат никуда не поедет. Ты бы это знала, если бы отвечала на мои звонки. Моему отцу обещали, что Никиту вернут домой, пока ты собираешь документы. Нас ждет юрист, которая расскажет, что нужно сделать, чтобы все прошло гладко.

Она трясет головой, снова вытирает слезы, сбегающие по щекам.

Произносит с нажимом:

— Я только прошла испытательный срок, у меня доход мизерный! Долг по кредитке! В школе, наверняка, такую характеристику на нашу семью выкатят… мне его не отдадут!

— Мы все решим.

— Леш… — выдыхает, глядя мне в глаза. — Я не хочу, чтобы ты меня спасал. У тебя своя жизнь, которая только начала налаживаться.

— Я тебя не спасаю. Я помогаю. Научись, блин, принимать помощь!

Последнее выдаю чересчур эмоционально, и Ника наконец выдергивает свою руку из моего захвата. Прижав ее к груди, смотрит на меня молча.

Я тяжело вздыхаю и тру ладонью шею.

Потом произношу, тщательно подбирая слова:

— Ника… У меня действительно есть своя жизнь. А у тебя — своя. Но мы все еще можем быть вместе и помогать друг другу проходить сложные моменты. Вместе. Скажи… ты винишь меня?

— Что?

— Винишь за то, что не вытащил вашу маму раньше?

Качнувшись вперед, неожиданно бьет меня кулачком в грудь. Снова закашлявшись, я потираю это место и прикладываюсь к стакану с водой.

— Господи, нет!

Приложив пальцы к вискам, начинает кружить по кухне. У меня появляется ощущение, что, не стой я на пороге, она убежала бы из квартиры к чертям.

Останавливаясь, нацеливает на меня горящий взгляд.

Восклицает:

— Как тебе только в голову это пришло?!

— Ты не отвечала.

— Леша… Боже… Я не хочу для тебя проблем, понятно?! Мне и так сказали, что у тебя будут брать показания!

— Сегодня взяли. Это, кстати, не больно.

Вытирая мокрый нос, Ника убирает от лица выбившиеся из хвоста пряди. Глубоко и тяжело вздыхает, накрывает губы пальцами, будто боится сказать лишнего.

— Я люблю тебя. И хочу помочь. Ты не можешь отказаться, Ника, для тебя это слишком важно. И не можешь бросить меня, это несправедливо.

Она молчит, а я позволяю себе надавить, специально делаю это так же, как тогда в машине.

Говорю:

— Давай, девочка, соображай.

Добронравова вскидывает на меня покрасневший и болезненный взгляд. Помнит. Как бы ей ни хотелось обратного, это нас навсегда связало.

И я повторяю:

— Я люблю тебя. И ты меня тоже.

Ника убирает руку ото рта, медлит. Потом кивает и подтверждает шепотом:

— И я тебя тоже.

Ника

Этот шаг, который мне остается до Леши — одна из самых сложных и непреодолимых дистанций в моей жизни. Понимаю, что если сделаю его, то это будет значить больше, чем если бы мы сходили в ЗАГС и расписались прямо сейчас. Как будто бы признаю его, соглашусь принять не только помощь, но и все, что он сможет и захочет мне дать, включая его авторитет и силу. Взамен мне нужно будет отдать не меньше. Это сделка с дьяволом. И Погодин только подтверждает эту шальную мысль, когда смотрит на меня потемневшими глазами. Ничего больше не делает, стоит, не шелохнувшись. Только коротко сжимает челюсти, запуская движение желваков.

Я спрашиваю:

— Ты будешь… осторожен с моей душой?

Вопрос откровенно странный, но Погодин, вскинув подбородок чуть выше, сразу понимает, о чем я. Наверное, именно это и убеждает меня в том, что нам нужно быть вместе.

— Буду. Подписывай, — отвечает безапелляционно.

И я делаю этот шаг. Обхватив за талию, прижимаюсь к его твердой груди. Леша обнимает меня, кладет подбородок мне на макушку, баюкает как будто в своих руках. Я испытываю такое колоссальное облегчение, за которое мне даже на мгновение становится стыдно. Брат в больнице и одной ногой в детском доме, мать в коме, а я обнимаюсь с парнем и чувствую себя… как минимум хорошо.

— Мы со всем справимся, — произносит Леша твердо, будто знает, о чем я думаю.

Киваю несколько раз, веду щекой по его футболке, сама жадно вдыхаю его запах. Немного хлорки, немного горьковатого парфюма и очень, очень много Погодина. У меня на глазах снова выступают слезы, и я прижимаюсь к нему еще сильнее.

Какая я дура. Как можно было допустить мысль, что Леша позволит мне так позорно сбежать? Дело не в том, что он держит, или что мы теперь навсегда вместе. Просто если мы когда-то расстанемся, на то будут действительно серьезные причины. А не то, что мне стыдно и страшно.

Он спрашивает, видимо, в попытке разрядить обстановку:

— Ты убираешься?

Я отпускаю его с большим трудом. В очередной раз вытираю мокрые глаза и откашливаюсь.

Говорю:

— Да. Опека будет проверять квартиру.

— Они не будут заглядывать в каждый шкаф.

— Откуда ты знаешь? Мне нужно, чтобы все было идеально.

— Ника, — Погодин берет меня за плечи. — Ты не одна, и тебе нужно немного выдохнуть. Им нужна не только чистая квартира с отдельным спальным местом для ребенка, но и его сестра без нервного срыва.

Я пытаюсь отшутиться. Показываю крохотное расстояние между большим и указательным пальцем, говорю:

— Я вот настолечко близка.

— Не удивлен. Помочь тебе?

— Ты будешь мыть полы? — фыркаю.

Сама отодвигаюсь ближе к столу, облокачиваюсь о него бедром. Представляю, насколько бедственный у меня внешний вид, просто кошмар. Старые шорты с футболкой, волосы растрепаны, потому что я с самого утра не могла найти себе места после того, как навестила Никиту. Как вернулась, сразу начала метаться по квартире и выкидывать из шкафов всякое старье, остервенело намывая каждый угол. Но в итоге, кажется, толком не продвинулась. Мало того, что вокруг бардак, так и я выгляжу отвратительно.

— Нет, — отвечает Погодин так, будто я предположила ужасную глупость. — Мы просто разберем все, а на завтра вызовем клининг.

— Леш…

— Ника, мы договорились.

— А мы договорились?

Он подходит и касается пальцами моего подбородка, заставляя посмотреть ему в глаза. Кожу покалывает там, где он меня трогает.

Подтверждает:

— Конечно. Я помогаю, ты принимаешь. Не думаешь о том, сколько это стоит или насколько это неудобно. Если это не в моих силах, то предлагать я не буду.

— А я? Что буду делать я?

Кладу ладонь ему на грудь и неосознанно ощупываю рельеф мышц.

Погодин говорит серьезно:

— Все то же, что и раньше. Просто с моей поддержкой. Это не делает тебя слабой, наоборот.

— Ладно…

— Ты скучала? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза:

— Конечно. Безумно. А ты?

— Думаешь, я просто так к тебе в квартиру вломился?

— Не знаю… кажется, у тебя есть склонность к преследованию… — замечаю со смехом.

А Леша вдруг наклоняется и прижимается к моим губам. Мы не целовались примерно вечность, и волнение меня охватывает такое же, как и в первый раз. Движение его губ знакомо, но ощущается все равно как что-то новое. Рассыпает мурашки по моей коже, приводит в тонус мышцы, делает кожу чувствительной. Погодин действует с привычным напором, по которому я так скучала. Запускает язык мне в рот, обхватывает мою талию одной рукой, второй зарывается в хвост и слегка оттягивает волосы.

Когда он отстраняется, я потерянно хватаю воздух. Пытаюсь навести фокус, но картинка остается смазанной.

Погодин говорит слегка сипло:

— Ты права. Но в догонялки мы поиграли достаточно.

Сунув руки в карманы, деловито прохаживается по кухне, осматриваясь. Рассуждает рассеянно:

— Предлагаю оставить побеги только для каких-нибудь ролевых игр. Скажем, ты — опасная преступница, а я — охотник за головами. Или лучше агент разведки? Тебе нравятся мужчины в форме?

Дурацкая улыбка растягивает мои губы. Снижать градус нервозности у Погодина всегда получалось мастерски.

— Звучит неплохо. А ты можешь быть в своей купальной шапочке? Она страшно сексуальная. А эти очки, которые потом оставляют след на лице… М-м-м, — тяну с притворным придыханием, и Леша смеется.

Говорит:

— Больше не возьму тебя на тренировку.

— А ты был? Еще раз.

— Был. Знаешь… я вспоминал своего тренера. Он когда-то в юности служил в армии, и любил повторять, что пловец — он как десантник. Сначала бежит сколько может, а затем — сколько нужно.

Меня почему-то пробирает. Чувствую, как вдоль позвоночника летит холодная дрожь, и произношу тихо:

— Я, наверное, всегда жила как десантник.

— И это колоссальный стресс. Это посуда, которую ты хочешь выкинуть?

— Что? А, да. На этом столе то, что не нужно. Расскажешь, что там за юрист? И это правда, что Никиту могут вернуть домой?

— Да, это не запрещено, просто как правило зависит от работы опеки именно в вашем районе. У папы нет там близких друзей, поэтому он сомневается, но через несколько рукопожатий человек пообещал, что так и будет. Пока будешь собирать документы, брат будет жить дома. Приоритет в любом случае за кровными родственниками. У вас же больше никого нет?

— Никого.

— Хорошо. — Он берет большой мусорный мешок и начинает складывать туда старые пластиковые контейнеры для еды, которые я отложила. — То есть в целом, конечно, приятного мало, но в контексте ситуации неплохо. Ты уже думала, хочешь усыновлять Ника или брать под опеку?

— Я… — пытаюсь сосредоточиться. — Я пока не знаю. А что лучше?

— Насколько я понял, второе. Есть нюансы, можем договориться на завтра, юрист все тебе расскажет. И поможет с доками.

— Я тебя люблю, Леш, — вырывается у меня внезапно.

Он поднимает на меня взгляд и улыбается. Странно думать, что когда-то эта улыбка казалась мне слишком простой для его красивого лица. Сейчас не могу придумать ничего лучше этого движения губ.

Погодин подмигивает и сообщает самодовольно:

— Я знаю, куколка. Давай разберемся здесь, а вечером мне еще надо будет отъехать за проклятым Толиком.

— Толиком?

— Да. Анатолий, помнишь такого? Невоспитанная псина.

— Не называй его так! — возмущаюсь автоматически.

Леша усмехается:

— Забыл, что вы друзья. Ты поразительно быстро находишь общий язык с хамоватыми животными.

— Угу, поэтому у меня получилось приручить тебя, — поддразниваю ласково.

Мы смеемся вместе, и я думаю, что очень давно этого не делала. По ощущениям: лет двести. И почти поверила в то, что уже ничто в этой жизни не сможет меня развеселить. Иногда очень приятно ошибаться.

— Ника… — окликает он меня тихо и серьезно.

Я понимаю, конечно, о чем хочет спросить, поэтому сразу отрицательно качаю головой:

— Не надо. Про нее мы не будем говорить, пока в этом не возникнет необходимости. Сейчас главное: это Никита.

Погодин молча кивает, продолжая складывать в мешок старье, которое я долго не решалась выкинуть. Оплавившаяся кулинарная лопатка, подтекающая кастрюля, допотопная сковородка. Хороший момент, чтобы избавиться от балласта и навести порядок не только в квартире, но и в собственной жизни.

Помедлив, я откашливаюсь и произношу, трусливо отводя взгляд в сторону:

— Прости меня. Я должна была рассказать.

— Я понимаю, почему ты этого не сделала.

— И все же…

— Ты не виновата.

— В чем-то все равно виновата.

Леша оставляет мусорный мешок и подходит ко мне, чтобы обнять.

Говорит тихо:

— Мы все в чем-то виноваты, Ника. По-настоящему важно то, как мы исправляем собственные косяки. Мы уже пробежали сколько могли, теперь будем бежать столько, сколько нужно. А потом все обязательно наладится, и мы сможем отдохнуть.

Когда Леша собирается ехать за собакой, я прошусь вместе с ним. Мы много часов разбирали вещи в квартире, и мне хочется выдохнуть. Наверх, правда, я подниматься не собираюсь, сил на общение с Полиной у меня пока нет.

Я говорю:

— Подышу пока, ладно?

— Деда пойдешь проверять? — догадывается сразу Погодин.

— Может быть. Почему он так тебя разозлил в прошлый раз? Из-за Яны?

Мне не нравится упоминать ее имя, но, кажется, мы с Лешей стали так честны друг перед другом, что нет смысла стесняться или что-то замалчивать.

— Да, — пожимает плечами, так же с лету подкидываясь на эту откровенность, — видимо, сработал рефлекс. Я был несправедлив.

— У меня минут десять? — уточняю.

— Вроде того. Ты ведь… не сбежишь?

Улыбнувшись, я ощущаю, как слезы вот-вот покроют стеклом мои глаза, и просто мотаю головой.

Потом выдавливаю:

— Нет. У меня неподходящий лук для ролевых игр, — раскрываю руки, демонстрируя свой спортивный костюм под пуховиком.

Погодин ловит меня за талию, чтобы подтянуть вплотную к себе и тихо сообщить:

— Честно говоря, любой твой лук подходит для ролевых игр. — Крепко целует в губы и отпускает. — Встретимся у машины. Ориентируйся на крики, скорее всего я буду материть Анатолия.

Леша заходит в подъезд, а я, проводив взглядом его спину, направляюсь в обратную сторону. Прежде чем завернуть за угол, медлю. Сейчас поздний вечер, и есть вероятность, что дед Вася уже спит. Однако ветер доносит до меня отголоски сигаретного дыма, и я расцениваю это как знак. Огибаю дом и подхожу к нужному окну.

Несмотря на холод, на улицу торчит и седая голова, и плечи, и обе руки, одна из которых держит сигарету.

— О! — выдает он с радостным удивлением. — Богиня победы!

— Здравствуйте.

— Давно тебя не было.

Скользнув взглядом по запястьям, на которых уличный фонарь подсвечивает крупные суставы и пигментные пятна, я смотрю дедушке в глаза.

Отвечаю:

— Я здесь не живу. Бываю иногда у подруги.

— Понятно. Как твой воин?

— Хорошо, — улыбаюсь этому определению для Погодина, припоминая, что именно так Василий его называл в прошлый раз. — Заставляет плакать только от счастья. Купить вам сигареты?

— И даже не будешь журить за курение?

Я отзываюсь со смехом:

— Не буду. Я тут подумала: это не самое плохое, чем можно заниматься в этой жизни.

Дед смотрит на меня с прищуром, потом исчезает из виду, скрываясь за занавеской, и затем снова появляется, протягивая мне деньги.

Я бегу через дорогу в ближайший магазин «табак», где молоденький кассир выразительно хмыкает, когда я прошу сделать как обычно для деда Васи.

— Много к вам ходит таких курьеров? — спрашиваю, пока он меня рассчитывает.

— По-разному. Иногда сами к нему забегаем, если долго никто не появляется.

— Так переживаете, что ему плохо без сигарет?

Парень улыбается:

— Переживаем, что он умер. Сигареты — это просто предлог. Для него, кстати, тоже. Он благодаря этому, — демонстрирует мне пачки, — весь район знает, хотя дальше лавки у подъезда уйти не может.

Я забираю сигареты и сдачу, барабаню пальцами по стеклянной витрине и тут же вытираю ее рукавом куртки.

Уточняю:

— Думаете, курение не убивает?

— Я думаю, что убивает равнодушие. И одиночество, — отвечает, кинув на меня взгляд исподлобья.

Кивнув, несусь обратно к раскрытому окну, из которого по-прежнему торчит седая голова. Запыхавшись, протягиваю ему все, что принесла. Он забирает и спрашивает:

— Ну как ты, богиня победы?

— Нормально, — выдаю с автоматической улыбкой. — Живу.

Потом вижу его фирменный прищур, да и сама понимаю, что за каким-то хреном сюда пришла. У меня возникло однажды дурацкое иррациональное ощущение, что разговор с этим незнакомым Василием — это почти беседа с моим каким-то старшим родственником, которых у меня толком никогда не было. Глупо, конечно, но…

И я спрашиваю:

— У вас есть дети?

— Есть. И дети, и внуки.

— А они к вам приезжают?

— Реже, чем хотелось бы, но чаще, чем должны. Мне кажется, это уже неплохо.

Я отвожу взгляд и застегиваю куртку до самого горла, поднимая воротник. Пока я была занята событиями в своей жизни, наступила зима. Впервые я это осознала, тяжело осев на заснеженный асфальт, когда мне это приказал суровый фельдшер.

Вообще в моей голове сидит мысль, что мне хотелось бы найти ту самую бригаду и как-то их отблагодарить, но пока не чувствую в себе сил заняться этим вопросом. Может быть, стоит попросить Лешу?

Снова фокусируясь на своем случайном знакомом, я уточняю:

— Значит, вы всегда были в хороших отношениях? Никогда не делали чего-то, о чем бы потом жалели? Ну, именно по отношению к детям.

Василий тяжело вздыхает. Прикуривает новую сигарету и долго тянет в себя никотин. А потом говорит:

— Я много работал. И тогда считал, что этого достаточно. А потом оказалось, что детям не нужны деньги, им нужно внимание. То есть, пойми правильно… без денег ты их все равно не вырастишь. Но они никогда не прощают тех моментов, когда ты не пришел на утренник или пропадал неделями в командировках. — Он снова затягивается и сухими губами выдувает дым в сторону. — Все люди живут эту жизнь в первый раз. И всегда как-то неправильно.

— А если бы… если бы ваша мама…. Ну, или отец. Но, допустим, мама. По какой-то случайности, в силу особенностей своей психики, вдруг почти убила вашего брата? И потом сама находилась в коме… Вы бы ее простили? Пожалели?

Он, конечно, молчит. Черт знает, о чем именно думает, глядя на меня, а вот я размышляю о том, почему так в лоб все это вывалила. Наверное, мне правда не хватает совета какого-то старшего товарища. Еще немного, и я сойду с ума и пойду к Ольге Павловне в ее леопардовой футболке, чтобы спросить, как мне жить дальше.

Так и не ответив, дед снова скрывается за своей ажурной занавеской. Наверное, когда-то давно их выбирала его жена. Иногда снимала, стирала, выглаживала и вешала на место. Вряд ли он сейчас может сделать то же самое.

А потом в поле моего зрения появляется рука с рюмкой.

Спрашиваю:

— Что это?

— Смородиновая настойка. Ягода своя, и сахара там не много. Легкая.

Я сощуриваюсь, копируя его же мимику, и склоняю голову на бок.

Василий усмехается:

— Не отравлена. Ты ж снаружи, какой смысл тебя травить на улице? Причем под своим же окном.

Беру из его рук хрустальную пузатую рюмку. В свете фонаря разглядываю блики на узорах и говорю:

— Красиво. Это сервиз?

— А то! На шесть человек, почти весь цел.

Я опрокидываю в себя содержимое и зажмуриваюсь, ожидая резкого эффекта. Но напиток и правда по вкусу похож на черную смородину, а крепость почти не чувствуется.

— Послушай, Ника…

— М? — протягиваю обратно хрусталь.

— Я сказал, что люди живут эту жизнь впервые, но это не значит, что этот первый раз можно… как там, запортачить? В общем, мы все должны стараться. И я старался, даже когда поступал неверно. И ты… Вижу, что ты тоже прикладываешь все усилия. Это уже очень много. Уже достаточно. А насчет матери… Ты была у нее?

Смакуя тепло, которое в мой организм принесла шальная смородина, я молчу. Потом отрицательно качаю головой, прислонившись спиной к стене дома.

Потом произношу тихо:

— Нет.

— Прощать или нет — только твое дело. Но ты сходи ее повидать. Если не сходишь, пожалеешь потом, поверь старику, это я точно знаю.

Я киваю несколько раз подряд, касаясь затылком холодной облицовки дома. Отвлекаюсь на это ощущение и, задумавшись, повторяю еще с десяток раз.

А потом слышу где-то вдалеке:

— Стой!.. Толя, твою мать!

Улыбаюсь широко, глядя на дорогу перед собой, по которой как раз проезжает машина. Боковым зрением ловлю клубы дыма, которые выдыхает дедушка Вася.

Говорю:

— Я пойду, ладно?

— Твой там орет? Воин? — уточняет со смешком дед, снова прислоняя к губам сигарету, зажатую в узловатых пальцах.

— Мой.

— Ну, беги. — А потом в последний момент окликает: — Ника!

— А?

— Забегай, как будешь тут.

— Я приеду, — обещаю опрометчиво, но тем не менее уверенно.

— И не делай того, о чем пожалеешь!

— А как это узнать? Что пожалею? — интересуюсь весело, почти уже свернув за угол.

— Ты всегда знаешь. Просто спроси себя.

Леша

— Толик, блин! — рявкаю в очередной раз, когда пес заскакивает на пассажирское сидение и царапает когтями стекло.

Среагировав на мой тон, Анатолий смотрит обиженно. И без того висячие уши совсем сникают, а во взгляде читается вселенская скорбь.

Я тяжело вздыхаю, и собака мне вторит.

— Извини, — говорю примирительно. — Я просто нервничаю.

Анатолий склоняет голову на бок и, видимо, пытается прочитать мой настрой. Потом подается вперед и тычется мокрым носом мне в руку, лежащую на колене.

Хмыкнув, треплю его по гладкой голове.

Говорю:

— Все ты понимаешь, псина. К кинологу тебе надо, может, получился бы нормальный человек.

Толик чихает, и я смеюсь, продолжая его гладить. Ладно, надо признать, со своей функцией он справляется. Эдакий антистресс. Я и взял его с собой именно за этим.

Я стою на парковке напротив больницы уже минут двадцать и не понимаю, почему Ника не выходит так долго. Она запретила мне идти с ней, я попытался было спорить, но взгляд в мою сторону был брошен такой, что пришлось заткнуться.

До сих пор нет уверенности, что Добронравовы выйдут оттуда сейчас вдвоем, и у меня прям подгорает, если честно. Не знаю, как это делается в других ситуациях, но сегодня Ника и сотрудник опеки должны встретиться тут на выписке Никитоса, и хоть этот человек должен быть заряжен наставлениями от каких-то далеких знакомых моего отца, я все равно боюсь, что не выгорит. Конечно, никто его не «покупал», это и правда законно, чтобы ребенок жил дома, пока собираются необходимые документы, но по тупому стечению обстоятельств социальные службы по району Добронравовых работают чуть иначе.

Поэтому я нервничаю и всю дорогу тщательно это скрываю, конечно, поэтому именно сейчас, когда я один, меня нахлобучивает тревогой по полной.

Продолжаю наглаживать Толика и стараюсь выдохнуть. Думаю, если Никиту все-таки заберут в ресурсный центр, мы сможем решить этот вопрос, но вот когда? Насколько мне известно, дети находятся там на карантине две недели, а потом отправляются либо домой, либо в детский дом. Я почти уверен, что Добронравова вознеслась бы на тяге собственного гнева, если бы не смогла забрать брата еще две недели.

А уж если ей не дадут опеку… почти вижу, как она использует кухонные ножи не по назначению. Моя девочка боевая, но я правда боюсь, что будет, если ей сейчас не отдадут Ника. В другом плане. Не сломается ли?

Толик тявкает, и я недоуменно поворачиваюсь к нему:

— Это еще что?

Пес повторяет несуразный звук, и я перевожу взгляд к крыльцу детской больницы через дорогу. Там стоят трое. Какая-то женщина в сером пальто, моя Ника и ее брат. Я задерживаю дыхание. Сердце бьется медленно, тяжело и гулко.

А потом Добронравова берет Никиту за руку и спускается с ним по ступеням. Бетонная плита, которая давила мою грудную клетку, наконец исчезает, и я делаю полноценный вдох. Получилось. Охренеть, получилось!

— Толя, жди, — наставляю на полном серьезе и выхожу из машины.

Перебегаю дорогу и подхватываю обоих как раз на выходе из ворот. Обнимаю Нику и прижимаю к себе маленького Никиту. Держу так крепко, как будто это самое дорогое, что есть в моей жизни. А может, оно так и есть.

Когда отпускаю их и делаю шаг назад, вижу, что пацан ревет. Нижняя губа жалостливо поджимается, ресницы слиплись, а под носом мокро. Я присаживаюсь перед ним на корточки и снова заключаю в объятия.

Бормочу:

— Привет, дружище, я скучал.

— Леша-а-а, — воет он мне в плечо.

— Все хорошо. Теперь все хорошо, малой. Я рядом.

Меня в голову бьет флешбэками, и я уверен, что его тоже. Мы оба вспоминаем, как страшно в мутной ледяной воде, как тяжело там ориентироваться и как разрываются легкие от недостатка кислорода.

В этот момент я вдруг понимаю Нику. Потому что если бы кто-то попытался сейчас отнять у меня этого мальчика, я бы вцепился обидчику в горло.

Подняв глаза, которые позорно подернуты слезами, я натыкаюсь взглядом на ту самую женщину в сером пальто. Замираю, не понимая толком, что она думает о том, что видит.

Проходит несколько секунд, прежде чем она наконец улыбается. Не радушно, не тепло, достаточно сухо, однако все же искренне.

Говорит ровно:

— Рада видеть искренние эмоции. Увидимся, видимо, со всеми вами. До свидания.

Проводив ее взглядом, я беру Никиту на руки, а он обхватывает меня руками и ногами.

Спрашиваю у Добронравовой:

— Я что-то сделал не так?

— Нет. Она просто… такая. По крайней мере мне так показалось. Не знаю…

Она трясет головой, смотрит вслед серому пальто, как будто женщина из опеки может развернуться и все же забрать ее брата.

— Идем, — бросаю хмуро, заражаясь этой тревогой.

Мне хотелось бы взять Нику за руку, но ее брат льнет ко мне, как котенок, и я делаю выбор в пользу ребенка. Как и тогда в реке.

У машины уже Добронравова возмущается, повысив голос:

— Ты оставил Толю одного?!

— Не лето же, — бормочу, — не сдох бы.

— С ума сошел?! Собак и детей нельзя оставлять в машине! Ты хотя бы слышал о том, сколько смертельных исходов, когда люди просто забывают о том, что…

Перебиваю:

— Понял. — Пока пытаюсь усадить Никиту на заднее сидение, отрывая его руки от себя, бубню отстраненно: — Больше ни один пес, ни один кот, и ни один наш ребенок не окажется в машине без присмотра.

Разгибаясь, ловлю взгляд Ники над крышей моей тачки. Она стоит у переднего пассажирского и смотрит на меня так, словно впервые видит.

Произносит медленно:

— Наш ребенок? Занятная оговорка.

— Это не оговорка, Ника, — хмыкаю. — Кинь Толика на заднее, пусть развлекают с Ником друг друга.

А когда занимаю свое место за рулем, продолжаю инструктировать:

— Следи, пожалуйста, чтоб этот тепленький Анатолий ко мне не лез, а то он носом мне под локоть тыркает. Никит, ты как?

— Нормально, — отвечает пацан с улыбкой, пока пес лижет его в щеку, смывая недавние слезы.

Я поворачиваюсь к Добронравовой и засекаю, как из одного ее глаза тоже срывается соленая капля, прочерчивая по щеке мокрую дорожку. Ника отворачивается, поспешно накрывает это место рукой, но уже поздно.

Обхватываю ее подбородок пальцами и разворачиваю нежное лицо к себе. Смотрю в глаза, стараюсь передать все, что чувствую, потому что слов подобрать при всем желании не смогу. Затем коротко и крепко целую в губы, вкладывая и в это простое движение всю силу своих эмоций.

Когда отстраняюсь, Добронравова бросает взгляд на брата. Он выходит каким-то виноватым и почти вороватым.

Мне это не нравится.

Тогда я оборачиваюсь назад и зову:

— Ник.

— А?

— Мы с твоей сестрой встречаемся.

— Леш! — восклицает она, тут же прикрывая рот ладонью.

Мальчишка тем временем отзывается серьезно:

— Я знаю.

Игнорируя Нику, я подаюсь к нему ближе, перегибаясь через спинку кресла. Сообщаю доверительно:

— Я ее очень люблю. Ты не против?

Сначала он отрицательно качает головой, потом отвлекается на собаку, гладит его по лбу, задумчиво трогает мягкое бархатное ухо.

Я жду.

И он наконец спрашивает тихо:

— А меня?

Мордашка сосредоточенная, брови чуть сдвинуты на переносице, а после всех событий, госпитализации и переживаний он выглядит осунувшимся и бледным. Знаете, говорят иногда, что сердце на части рвется? Это не аллегория. Это физическое ощущение, которое я испытываю, когда смотрю на этого пацана.

Откашлявшись, произношу максимально уверенно:

— Я очень тебя люблю, Никит. Горжусь тобой. И никогда не позволю никому тебя обидеть. Даже Нике. Если что — жалуйся! Я с ней поговорю.

Фыркнув, Ник смеется, а я тянусь и подцепляю костяшкой пальца его маленький вздернутый нос.

Уточняю:

— Значит, ты не против, чтобы я был с вами?

— Не против. — С преувеличенным вниманием снова наглаживает собаку, а потом, когда я уже сажусь за руль нормально, добавляет тихо: — Я тоже тебя люблю.

От увиденного рот моментально наполняется слюной. Я даже неосознанно поднимаю руку к губам, чтобы проверить, сухие ли они. Или я похож на Толика, который сидел у обеденного стола, а из пасти у него капало прямо на пол. Как будто его в этой жизни вообще никогда не кормили. Вот и я смотрю на Нику так, как будто обнаженную девушку вижу в первый раз. Она идеальна.

Стоит под душем голая, мокрая и охренительно сексуальная. Шарю взглядом по изящной спине со впадиной позвоночника, округлым бедрам, стройным ножкам. У нее, оказывается, есть родинка прямо под коленкой. Даже три. Одна чуть больше, две другие поменьше, а вместе они образуют треугольник. Наверное, бермудский, потому что я залипаю на этом месте и теряюсь на долгие мгновения.

— Леш, — зовет она с улыбкой, обернувшись через плечо.

— А? — отзываюсь рассеянно.

— Будешь только смотреть? Или присоединишься?

Очнувшись, я начинаю раздеваться. Когда-то Добронравова пошутила, что я делаю это быстро, как в армии, пока спичка горит, а я ответил, что она бы ее зажечь не успела. Кажется, это не преувеличение, шмотки летят на пол с космической скоростью. Перешагиваю через бортик ванной, наступаю на Нику, обхватывая ее за талию.

Она улыбается. Опустив взгляд вниз, уточняет ласково:

— В полной боевой готовности, Алексей?

— Ты себя видела? У меня перманентный стояк с тех пор, как мы познакомились.

Едва договорив, прижимаюсь к ее губам. Целую сразу глубоко, и она отзывается так же дико, почти остервенело, облизывает мой язык, кусается, льнет всем телом.

Отстранившись, бормочу сбивчиво:

— Он не проснется? Вдруг испугается?

— А ты тревожный папаша? — смеется, глядя на меня расфокусированно.

Обожаю этот мутный взгляд, он никогда не врет.

— Ника…

— Если проснется, постучит сюда. Ты же закрыл?

Обернувшись на дверь, пытаюсь запустить мыслительную деятельность, чтобы вспомнить, но подгружаюсь крайне медленно, потому что Добронравова совсем не помогает. Наоборот отключает мой мозг, опуская руку и обхватывая меня нежно, но настойчиво.

С шипением втягиваю воздух через сжатые зубы, а потом кидаюсь снова целовать ее. Глажу везде, где достаю, стремлюсь ощупать сразу все тело. Сжимаю ягодицу, кажется, слишком сильно, но я полностью продолбал возможность контролировать себя, а звериное желание и жадность застилают глаза и заволакивают туманом голову.

— Леша, — шепчет Ника как в бреду, — Лешенька, давай…

Скользнув ладонью в развилку ее ног, убеждаюсь в том, что она готова и даже охреневаю от того, как сильно хочет меня. Нахожу самое чувствительное место, и Добронравова громко стонет. Я закрываю ей рот поцелуем, второй рукой покрепче обхватывая талию. Она то выгибается мне навстречу нетерпеливо, то пытается сбежать от моих пальцев.

— Леша, — почти хнычет. — Пожалуйста…

— Обожаю, когда ты просишь, — сообщаю хрипло.

Разворачиваю ее лицом к стене, давлю на поясницу, заставляя прогнуться. Запоминаю эту картинку, как стоит передо мной, опираясь о мокрый кафель. Ничего горячее в жизни не видел.

Когда вхожу, стонем оба, и остается только надеяться, что шум воды заглушает эти звуки. Первые несколько толчков стараюсь быть нежным, но потом срываюсь на быстрый темп. Потерпеть бы хоть немного, но Ника не дает, двигается мне навстречу так же стремительно. Потянувшись, обхватывает мое запястье и кладет руку себе на грудь. Сжимаю несдержанно и ловлю еще один стон. Черт, как же красиво она это делает!

Трахаемся жестко, почти по-животному, так, как нам обоим сейчас надо, с каждым движением выбивая друг из друга лишние мысли, оставляя только голую душу.

Я снова нахожу пальцами то самое чувствительное место и уже через пару секунд детонирую ее оргазм. Убираю руку от груди, чтобы закрыть Добронравовой рот, заглушая хриплые стоны. Но ее спазмы сжимают меня так крепко, что я и сам догоняюсь всего за пару движений.

Выскальзываю из нее в последний момент и утыкаюсь лицом в ее мокрые волосы. Дышу тяжело, чувствую, что и Ника задыхается. В этот момент осознаю, что вода на нас льется прохладная, почти холодная. Но мне так жарко, что от меня, должно быть, пар идет.

— Прости, — бормочу, — у меня не было презерватива с собой. Я не подумал.

Она смеется.

Шепчет сбивчиво:

— Вряд ли это бы нас остановило.

— Все равно… Так нельзя.

Повернувшись, обвивает мою шею руками, обнимает крепко.

Заверяет:

— Больше не будем.

Стоим так, выравнивая дыхание, делимся друг с другом эмоциями на каком-то физиологическом уровне. Мне даже кажется, что я не могу почувствовать, где заканчивается мое тело, и начинается ее.

— Я тебя люблю, — произносит Ника едва слышно. — Я так тебя люблю, Леш.

— А я люблю тебя, — проговариваю ей на ухо. — Не пережестил?

— Шутишь?

— Нет. Уточняю.

Она смотрит на меня с улыбкой. Качает головой, потом все же отвечает:

— Нет. Мне так было нужно. Ты… всегда чувствуешь.

Кивнув, касаюсь ее губ легко.

Говорю:

— Я бы хотел остаться, но, наверное, это не очень хорошая идея?

— Наверное, да, — отзывается Добронравова. — Мы потом придумаем, как…

— Я знаю. Обязательно придумаем.

Она тянется к крану и делает воду теплее. Смеется:

— Не заметила, когда температура изменилась.

— Я бы не заметил, если бы сюда медведь на моноколесе заехал.

Ника фыркает, веселится еще сильнее. Так, как будто у нас в жизни нет вообще никаких проблем, и это отзывается трепетным теплом внутри. Пусть количество таких беспечных минут и сократилось, но они все еще есть, и принадлежат только нам двоим.

Потом их будет больше, я в это отчаянно верю.

Ника

Леша

— Как все прошло? — спрашивает Добронравова, заново накрасив губы.

— Восстановлен на третий курс.

Ника взвизгивает, вскинув кулаки в воздух.

Восклицает:

— Ты такой молодец! Расцеловала бы, если бы ты не вел машину!

— Расцелуешь, когда приедем. Считай, что пока счетчик тикает.

Боковым зрением вижу, что она поворачивается ко мне и замолкает ненадолго. Потом аккуратно касается моей щеки и произносит серьезно:

— Правда, Леш. Я так тобой горжусь…

Склонив голову, я трусь о ее ладонь.

Говорю:

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Уловив, как Никита сзади начинает возиться, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Повысив голос, зову:

— Эй, Ник.

— Что?

— Тебя мы тоже очень любим.

— Угу, — мычит смущенно, отворачиваясь к окну.

Я усмехаюсь. Пусть стесняется и ворчит, но мне кажется, что он должен это слышать как можно чаще. Даже когда будет изображать из себя крутого подростка, которому не нужны все эти нежности, все равно будет знать, что его любят.

Ника тянется и все-таки целует меня в плечо. Видимо, это компромисс между желанием проявить нежность и тем, чтобы меня не отвлекать.

Мы доезжаем до моих родителей и останавливаемся перед дверью. Добронравову я беру за руку, а пацана обхватываю за плечи и прижимаю к себе. Кажется, только в этот момент начинаю немного нервничать. Мы с мамой поругались примерно двадцать раз за все это время, помирились, наверное, вдвое меньше. Она любит делать вид, что ничего не произошло, извинения — это не ее. Однако мама заверила, что все будет хорошо, и что она действительно искренне хочет познакомиться.

Уверенности в этом у меня нет, но я очень рассчитываю на поддержку отца. Нет смысла скрывать Нику, потому что она теперь — огромная часть моей жизни. Кроме того, сам справиться с ее проблемами я не смог, и моя семья уже очень сильно ее поддержала. Справедливо будет показать, кому они помогали.

Когда мама открывает, мне так и хочется закатить глаза от того, какая неестественно радушная улыбка растягивает ее губы.

— Привет! Это у нас, значит, Ника и Никита?

— Здравствуйте, — отзываются Добронравовы в один голос.

— Вот это да! — кричит отчим, появляясь в коридоре. — Это что за атлет?!

Я улыбаюсь, подталкивая пацана и заставляя его переступить порог. Уточняю:

— Это же не про меня?

— Нет, конечно. Ты дохлик! — хохочет папа. — Гляди, какой тут у нас богатырь!

Он подходит, расстегивает на младшем Добронравове куртку, тут же щупает его худую ручку.

Снова громогласно и достаточно естественно поражается:

— Ого! Вот это мускулы! Ты занимаешься спортом?

— Я хожу на плавание, — отвечает Ник с гордостью, начисто забывая о том, что на тренировках он не был несколько недель.

— А я-то и вижу, фигура пловца, — не унимается папа.

Ника смотрит на этот перформанс с неувереной улыбкой. Замерев, прижимает к животу свою куртку. Знаю, что она переживает из-за того, что не понравится моей маме. Но еще я знаю, что она насторожена. И если в сторону ее брата будет брошен хоть один неосторожный взгляд, то Добронравова обернется беспощадной медведицей. Мне бы этого не хотелось. Однако в глубине души это вызывает у меня уважение.

Наклонившись, целую ее в уголок губ и подмигиваю в ответ на гневный взгляд. Ткнувшись губами в ухо Добронравовой, шепчу:

— Ты моя девушка. Буду целовать, когда захочу.

Она прячет улыбку и толкает меня локтем в бок, шикает будто бы строго. Но во взгляде, который Добронравова вскидывает на меня, я читаю благодарность. Ей нравится, что и при родителях я остаюсь собой.

Нас занимает суматоха, пока все раздеваются, неловко толкаются в коридоре, моют руки и рассаживаются за столом. Мама наготовила столько, словно ждала в гости человек двадцать, и сразу начинает наполнять всем тарелки. Никита, то ли от смущения, то ли из-за того, что не знает, как отказать, ведет себя как голодный беспризорник: набивает рот до отказа и молчит, потому что физически не может произнести ни одного слова.

— Вероника, а вы, значит, учитесь? — начинает мама.

— Мам, я же говорил, что лучше звать ее Ника.

Добронравова кладет ладонь на мое колено и мягко мне улыбается.

Произносит бодро:

— Сокращенная форма имени для меня комфортнее, но и так тоже нормально. Последнее время я… привыкаю к Веронике. Так что не беспокойтесь насчет этого. Да, я учусь на заочном.

Моя мать ненадолго замолкает, потом возвращает на лицо светскую улыбку и продолжает:

— Вместе с Полиной, да? Я так удивилась, когда узнала.

— Почему?

— Не думала, что сестра познакомит Лешу с кем-то из своих подруг, — отзывается мама со смехом, — это на нее не похоже.

Я глубоко вдыхаю, стараясь подавить раздражение, а Ника наоборот улыбается.

Говорит:

— Нас не Полина познакомила, это и правда не в ее стиле. Я привела брата к Леше в акваклуб.

— Как интересно…

Я хмыкаю. Почти уверен, что говорил, как именно мы познакомились, но маме почему-то важно сейчас разыгрывать этот небольшой спектакль. Может, ей просто так проще?

Папа, неловко крякнув, хватается за шампанское. Разливает по бокалам, шутит:

— Спортсменам нельзя! Поэтому Никите пока только сок! Или, — тут он заговорщицки понижает тон, — колу?

Ник торопливо жует, глотает и говорит:

— Колу!

— Кто бы сомневался, — ворчит Ника.

— А ему можно? — спохватывается отчим. — Что-то я не спросил, извини меня. Забыл, какие дети бывают маленькими, и у каждого свои правила. Мой-то сын вон уже…

Он кивает на меня и своими ручищами обрисовывает мою фигуру, явно преувеличивая размеры. Я смеюсь, но в этот момент, как и всегда, испытываю глубинное душевное тепло.

А когда поднимаю взгляд на маму, вижу, что она смотрит на Никиту пристально, но в глазах стоят слезы. Только сейчас до меня доходит, что она, скорее всего, видит что-то свое, какую-то схожесть в наших ситуациях.

Нахмурившись, я рассеянно поднимаю бокал, пока папа толкает какой-то тост о знакомстве, семье и любви. Мы чокаемся и выпиваем, хотя я сам только прикладываю бортик бокала к губам, потому что собираюсь потом отвезти Добронравовых домой.

Допрос моей матери значительно снижает обороты, но на протяжении всего ужина она продолжает ненавязчиво выяснять детали. Как учится Никита, нравится ли ему одноклассники, учителя и плавание, что любит готовить Ника, делает ли заготовки на неделю и кем хочет работать после университета. Я немного раздражаюсь, а вот куколка держит марку: отвечает спокойно и в достаточной мере откровенно, но не сдает лишних деталей. Говорит даже об умершем отце и о матери, которая до сих пор в коме.

Часа через полтора, когда отчим ведет уставшего Никитоса на диван перед телеком и ставит ему какое-то супергеройское кино, я заглядываю в комнату и говорю:

— Пап, дети сейчас такое не смотрят.

— Серьезно? Не нравятся Веном, Человек Паук и Халк? Я их только выучил! — он хохочет. — А что они смотрят?

— Ник, расскажи ему. Не стесняйся, погрузи папу в мир блогеров.

Пацан оживляется и забирает себе пульт.

Я же иду на балкон, где застаю маму с сигаретой.

Она высовывает руку на улицу и торопит:

— Закрой дверь, а то потянет дымом внутрь.

Делаю, как она говорит и машу рукой в воздухе, разгоняя белесые клубы. Мама цокает языком:

— Ну что? Ты же знаешь, что иногда курю. Это ты у нас спортсмен.

Я подхожу ближе и выглядываю на улицу. Улица занесена снегом, а меня обдает морозным воздухом, и я беру со стеллажа плед, чтобы накинуть маме на плечи.

Упираясь локтями о подоконник, смотрю, как она стряхивает пепел, щурится от дыма и поворачивается ко мне.

Спрашивает:

— Ты готов?

— К чему?

— К тому, что у тебя теперь будет семья.

— У меня всегда была семья.

Мама вздыхает и снова указательным пальцем щелкает по сигарете. Качает головой:

— Перестань изображать дурачка. Ты знаешь, о чем я. Пару месяцев назад мой сын пачками водил к себе девушек, которых даже не знал. Ну и, — она затягивается, — не собирался узнать. А сегодня ты берешь на себя ответственность за девушку с ребенком. Ты точно готов?

— Это ее брат. Думал, ты поняла.

— Ха-ха, — выдает отдельными слогами иронично. — Я поняла. А еще я поняла, что твоя Ника выполняет роль матери для него.

— Меня ждет лекция по психологии?

— Нет… Нет, конечно. Просто…

Нахмурившись, мама снова затягивается, а другой рукой вытирает глаза под ресницами, чтобы не размазать макияж. Жует губы изнутри, пялится в пространство невидящим взглядом.

— Мам?

— Просто я хочу, чтобы ты подошел к этому решению осознанно. — Она откашливается и вздыхает. — Саша — это лучшее, что случилось в моей жизни. Но… я бы не пережила, если бы он вдруг решил уйти. То есть пережила бы конечно, но…

Я протягиваю руку на улицу и ловлю крупные снежинки, которые на моей ладони тут же таят. Оторвавшись от созерцания снега, я поворачиваю голову и смотрю на маму выжидающе.

И она продолжает:

— Мне было сложно познакомить его с тобой. Все думала: вдруг уйдет? А ты привыкнешь и потом снова будешь страдать. Искать папу. Уже второго.

Качнув головой, произношу твердо:

— Я не уйду.

— Сынок, ты… — она гладит меня по спине, — поверь мне, лучше не зарекаться. Я когда-то уже выходила замуж, и была уверена, что это навсегда. Да и твой отец…

— Я не такой, как мой отец.

— Я знаю… — произносит она тихо. — И иногда думаю, что ты очень похож на Сашу.

— Он же меня воспитал.

— Да, но это… иногда бывает очень тяжело. Я не хочу для тебя такой судьбы. И, как ни странно, не хочу страданий для Ники. Она этого не заслужила.

— Серьезно? — уточняю с усмешкой.

Мама смеется, вдыхает никотин последний раз и тщательно потушив окурок, оставляет его в пепельнице.

Потом говорит:

— Да. Она хорошая девочка. И пусть мне бы хотелось, чтобы у тебя была девушка из обеспеченной семьи, покладистая, воспитанная и красивая. Без тяжелой судьбы и без опеки над ребенком. Но… раз ты выбрал другое… я буду поддерживать. Однако ты должен хорошо подумать. Уйти потом будет сложно.

— Я не собираюсь.

— Да… — она смотрит на меня задумчиво. — Да, конечно. Не собираешься.

Ника

— Ника, — шепчет брат, пока я глажу его по голове. Сидя на полу в темноте, я задумываюсь о том, что он очень быстро взрослеет, но вот его волосы все еще ощущаются достаточно мягкими. Не такими шелковыми, как пару лет назад, но все еще… все еще детскими.

Мы с Ником вдвоем решили, что сейчас ему лучше спать на первом ярусе нашей кровати, а сама я все чаще ночую в другой комнате. Карине, нашему соц работнику, эта идея понравилась. Хорошо, когда у ребенка есть не только отдельное спальное место, но и своя комната.

Очнувшись от размышлений, отзываюсь рассеянно:

— А?

— Мне точно нельзя к маме?

Прикусывая нижнюю губу, я глубоко вздыхаю.

Проговариваю ласково:

— Точно, Никит. Мне очень жаль, но маленьким деткам нельзя в реанимацию.

— Я не маленькая детка, — бубнит обиженно.

— Да, конечно. Просто есть правила, Ник.

— А ты поедешь к ней еще?

Я запускаю руку уже в свои волосы и нервно чешу голову. Сложно. Это все чертовски сложно. Но я стараюсь быть честной с братом, поэтому говорю:

— Поеду. Но в некоторые дни мне лучше просто созваниваться с врачом, потому что приоритеты сейчас другие. Оформить документы, чтобы ты остался дома. Работать, чтобы нам было, на что жить. И постараться учиться, чтобы были адекватные перспективы на будущее. И закрыть другие юридические вопросы.

— Ладно, — отзывается он, помолчав.

Ворочается, укладываясь то на один бок, то на другой. Потом снова поворачивается ко мне лицом, и спрашивает:

— Помнишь, мы смотрели видео про мультивселенную?

— Помню, конечно. Но это только гипотеза.

— Да, но… Как думаешь, где-то есть семья, как наша? Только с живыми родителями?

— И непьющими?

— Угу, — подтверждает глухо.

Я снова веду ладонью по его мягким волосам.

Говорю тихо:

— Почему нет? Думаю, это возможно.

— А в той вселенной Леша с нами?

Я улыбаюсь, угадывая во тьме то, насколько сосредоточенной сейчас выглядит мордашка брата.

Отвечаю искренне:

— Думаю, Леша с нами в большинстве из вселенных.

— Хорошо.

— Он тебе нравится?

— Я его люблю, — признает Никита, кажется, проваливаясь в сон. — Он не уйдет?

— Я не хочу обещать, Ник, но… я надеюсь, что не уйдет.

Брат бормочет совсем уже неразборчиво:

— А он не умрет?

— Нет, — произношу шепотом. — Иначе я сама его убью.

В ответ раздается только мерное сопение. Мы с ним оба перенервничали на ужине у Погодиных, а Никита теперь реагирует на стресс только одним способом: засыпает. Врач сказал, что это нормально, так что я просто убеждаюсь, что он достаточно глубоко погрузился в сон, касаюсь губами его лба и выхожу.

Иду в бывшую спальню родителей и останавливаюсь в дверях. Я перенесла сюда некоторые свои вещи, чтобы комната перестала пугать меня воспоминаниями, и теперь смотрю за тем, как Леша лежит на диване под моим пледом с котиками и пялится в экран телефона.

Подняв на меня глаза, он спрашивает:

— Спит?

— Да.

— Как он?

— Устал. — Пожимаю плечами. — Спрашивал, можно ли к маме.

Погодин откладывает телефон и обращает на меня внимательный взгляд. Уточняет:

— Типа — «я хочу к маме»? Или что просто хочет навестить?

— Ой, нет, — я трясу головой. — Не так, что ему здесь с нами плохо. Я думаю, Ник давно привык, что мы с ним только вдвоем. Просто хочет навестить.

— Ему ведь нельзя? Хочешь, попробуем договориться?

Нахмурившись, я опускаю взгляд в пол. Не хочу. Человеческое тело, в котором почти нет жизни, выглядит страшно. Неестественно. Нелицеприятно.

Говорю наконец:

— Нет, не хочу. Ник не помнит половину из того, что было на набережной, пусть так и будет. И я не буду прибавлять ему травмирующих воспоминаний. По правилам реанимации ему туда нельзя, на этом все.

— Как скажешь. — Кивает серьезно и протягивает ко мне руку: — Иди пожалею.

И мне вдруг хочется разрыдаться. Вот мой дом. Вот этот парень, который сыпет пошлостями, занимается сексом каждый раз как в последний, говорит абсолютно все, что думает, но при этом играюче решает все мои проблемы, всегда остается рядом и даже, кажется, искренне любит моего брата. Это мой дом.

Резко сорвавшись с места, я очень быстро преодолеваю расстояние между нами и с размаха приземляюсь сверху, крепко его обнимая.

— Черт, — выдыхает Леша сдавленно. — Кажется, пару ребер сломала.

— Серьезно? — бормочу.

— Нет. Я цел и полон сил. Но рухнула на меня ты красиво.

Пока я фыркаю от смеха, Погодин обхватывает меня руками, укладывает рядом с собой, гладит по голове, целует щеки. От него все еще едва уловимо пахнет хлоркой, но я затягиваюсь его запахом под завязку.

Спрашиваю неуверенно:

— Я не понравилась твоей маме?

— Как ни странно, она назвала тебя хорошей девочкой.

— Правда? — уточняю, нахмурившись. — Там потом было «но»?

Леша смотрит на меня так, как делал это раньше, когда я не могла прочитать его эмоции. Совершенно бесстрастно.

Потом отвечает:

— Нет, не было. Родители от вас в восторге, а папа уже забил себе в календарь поездку в парк аттракционов.

— Неловко, что…

— Ника, — перебивает он, — забудь это слово. Все очень даже ловко. Когда посмотришь на моего отчима, который скупает для Ника все игрушки и бегает с ним по каруселям, поймешь, что это развлечение больше для него, чем для твоего брата.

Я замолкаю ненадолго, глажу Погодина по щеке кончиками пальцев, изучаю черты его лица, наверное, совершенно влюбленным взглядом.

Потом решаюсь спросить:

— Они больше не хотели детей?

— Хотели. Ходили по врачам, даже делали ЭКО несколько раз, но не вышло. Папа всегда говорил, что чужих детей не бывает. Так что наверняка уже запланировал развлечений для Никиты на год вперед. Он хороший человек, плохому не научит, так что не переживай.

— Ник очень легко привязывается к людям, — делюсь в ответ тем, что меня волнует. — Он только что спрашивал меня, не умрешь ли ты.

— Что? Так и спросил?

Я пристраиваю подбородок у Леши на груди, говорю:

— Да. Сначала говорил о мультивселенных и о том, в каких конкретно ты мог бы присутствовать в нашей жизни. Потом уточнил, можешь ли ты умереть.

— Черт, — Погодин прикрывает глаза и хватается пальцами за переносицу. — Это трогательно. И как-то щемяще грустно.

Я чуть склоняю голову, чтобы поцеловать его в грудь через футболку. Потом возвращаюсь в прежнее положение и продолжаю:

— Поэтому я боюсь, что ему может быть больно. Одно дело попрощаться просто с моим парнем, и совсем другое — со всей его семьей.

Леша обнимает меня покрепче и произносит тихо мне в ухо:

— Все будет хорошо. Я тебя люблю. Мы все сможем. Понятно?

— Понятно, — соглашаюсь охотно, прикрыв глаза, впитывая его тепло и уверенность. Потом заверяю горячо: — А я буду рядом. Буду поддерживать и восхищаться, потому что ты потрясающий, и это совсем не сложно. Но если ты захочешь расстаться, то знай, что это абсолютно нормально.

И я вдруг получаю хлесткий удар по ягодице.

— Ай! — возмущаюсь, вскинув голову.

— Еще раз услышу, я тебя так выпорю!

— С ума сошел?

— Ника, я серьезно. Больше ни слова про расставание, или надаю по жопе.

Леша нежно гладит то место, по которому шлепнул, а я чувствую, как улыбка растягивает мои губы.

Спрашиваю:

— Понравилось?

— Есть такое, — он хмыкает. — А тебе?

Передразниваю:

— Есть такое…

— Но для того, чтобы я тебя отшлепал, не обязательно говорить ерунду, — говорит, изогнув бровь. Потом добавляет: — Ты поняла мою мысль?

— Я понятливая.

— Тогда мне невероятно повезло, — тянет Погодин. — Умная, красивая, сексуальная. Понятливая! В достаточной мере распутная… Смешная. Дерзкая.

Он продолжает гладить меня по ягодице, медленно и крайне чувственно.

Продолжает практически шепотом:

— Заботливая. Нежная, ласковая. Делает минет так, что мне башню срывает.

— Леша! — моментально вспыхнув, я бью его кулаком в плечо.

Силу не рассчитываю, и удар выходит, кажется, достаточно ощутимым. Но Погодин смеется и потирает это место.

Говорит со смешком:

— Что? Тебе делать минет можно, а мне говорить о нем нельзя?

Закрываю лицо ладонями и хохочу в них, ощущая, как щеки горят. Выдаю глухо:

— Какой придурок.

Сама вспоминаю то, что мы делали в ауди Погодина пару дней назад. Для меня это был первый опыт, но, кажется, ему понравилось. А мне нравится то, что мы не погрязли в депрессивном болоте стресса и рутины. Мы все еще пара молодых людей, которые только начали встречаться и стараются найти моменты, чтобы этим насладиться. Мы вырываем драгоценные минуты у этой жизни и используем их по полной.

— Ты лучшая, — шепчет Леша, отрывая руки от моего лица. — Перестань стесняться. Мне нравится абсолютно все, что происходит между нами.

Тут же целует меня в губы нежно. Почти без языка, очень целомудренно, но вместе с тем порочно. У меня дыхание сбивается, а тело само собой выгибается навстречу Погодину.

Из последних сил я пытаюсь перевести тему:

— Ты уволишься?

— Что? — спустившись на мою шею, он ненадолго прерывается.

— Из бассейна. Говорил с начальством?

— Говорил. — Целует ключицу. — Не уволюсь.

Я смеюсь, отпихивая его. Удерживая от себя на расстоянии, спрашиваю:

— Почему? Расскажи нормально.

— Я оставлю себе постоянных клиентов и буду выходить неполные смены. Загруженность клуба позволяет. По крайней мере пока, а там дальше посмотрим.

Леша нависает надо мной на вытянутых руках, курсирует темным взглядом по лицу. Потом вдруг улыбается. Как-то мягко, ласково. И укладывается на бок рядом со мной.

Говорит:

— Хочешь, посмотрим что-нибудь? И потом я домой поеду.

— То есть прям вот посмотрим? — уточняю с некоторой долей сарказма.

— Если хочешь. Я умею просто обниматься, Ника. Лежать вместе, держать тебя в своих руках. Молчать, обсуждать фильм или планы на будущее. Я все могу с тобой.

Я утыкаюсь носом ему в грудь. Дышу. Живу.

Говорю:

— Я тоже могу все с тобой.

Леша опускает руку и просовывает два пальца за пояс моих джинсов, оттягивая его.

Произносит, приподняв брови:

— Но можем сначала похулиганить.

— Да?

— Да. Я закрою дверь, а ты разденься. В нашей заметке неравный счет, я исправлю.

Погодин, высунув язык, облизывает мои губы, а затем прихватывает их настойчиво.

Шепчет:

— Я тебя люблю.

Мне снова хочется заплакать, но на этот раз от того, что даже в такие темные времена я смогла найти свой свет. Или это он меня нашел. В любом случае с таким маяком мне больше ничего не страшно.

Леша