— БЕГИ, МЕЙЯ! — крик застывает в ушах, будто сам воздух вокруг запоминает каждое слово.

В трёх метрах от меня, пачкая снег кровью, катаются братья: мой ненавистный муж — Лаэрд, желающий меня убить, и его родной брат Кирен. Их удары глухо отзываются в морозной ночи, будто бьют они не друг друга, а ледяное сердце зимы.

Накидка, сорванная с моих плеч, валяется тут же, рядом с перевёрнутым ведром, в котором ещё минуту назад была вода. Теперь она впиталась в моё платье ледяным ножом, режущим кожу, а я дрожу от невыносимого холода и страха.

У меня два варианта: остаться на месте и погибнуть — или бежать, сколько хватит сил неизвестно куда, и замёрзнуть в лесу.

И я выбираю второе.

Хватаю накидку, взметнувшуюся алым пламенем над снегом, набрасываю на плечи, завязывая тесьму. Мокрые волосы прячу под капюшон и успеваю сделать несколько шагов, слушая, как лёд хрустит под сапогами. Воздух режет горло, но вдруг рывок, и я падаю на снег, больно ударяясь локтями, которые успеваю выставить.

— Куда собралась? — Лаэрд, с окровавленной губой, тянет меня за щиколотку, как охотник подстреленную птицу. — Тебя всё равно приговорят к смерти, гафа!

Он ошибается, я не желала никому зла! Я лишь пыталась исправить то, что натворили они с его любовницей!

— Ты убила моего сына! — шипит Торвелл, впиваясь скрюченными пальцами в мою щиколотку, и коготь пробивает кожу, добираясь до моей ноги.

Он снова оборачивается, но не по-настоящему. Таких называют полудраконами — реварнами. Тех, кто не в силах призвать вторую ипостась, а лишь проявляет её частично в когтях или чешуе на коже. Не лучшие представители рода, которых не привыкли показывать всем и каждому. Но Лаэрн добился успеха, став помощником своего отца — эрда Торвелла, Верховного Судьи Акриона.

Подтягиваю к себе свободную ногу и вкладываю в неё последние силы. Каблук впечатывается в лицо Лаэрду несколько раз, он кричит, но не ослабляет хватку, и тогда добавляю ослепительную магическую вспышку, и она действует. Муж ослабевает хватку, и я могу отползти, смотря, как на помощь торопиться Кирен.

— Отпусти её, брат, — просит он.

— Она изуродовала моего сына!

— Нет, он родился таким, она намеревалась ему помочь.

Но Лаэрд слышал лишь то, что нашёптывала ему любовница — эрдана Фриэлла. Женщина, к ногам которой он готов сложить головы всех жён и подданных. Вдова, что переехала в наш замок, как только потеряла мужа. Любовница, что вот уже год поселилась в его постели.

Мейя, хватит стоять! — вырывает меня из задумчивости Ашкай, мой фамильяр-змейка. Именно он помогал мне осваивать науку эфов, когда мать учила лечить других. Он стал моим внутренним голосом, который всегда указывает верный путь.

Поднимаюсь на ноги, когда позади появляется женская фигура и два её леопарда, которых она держит на коротких поводках. Кажется, она решила покормить своих кошек. Фриэла вышла посмотреть на казнь, и явно не рада её отмене.

Бросаю взгляд на Кирена, оседлавшего брата. Он единственный из эрдов, кто был ко мне добр за эти два года. Кто стал мне куда ближе, чем просто знакомый. В его глазах грусть и невыносимая тревога, он смотрит так, что внутри всё переворачивается.

— Я найду тебя, — последнее, что слышу от него, и бросаюсь бежать.

Снег хлещет по лицу, будто пытается остановить. Каждый шаг отдаётся болью, но страх смерти сильнее. Лес чернеет впереди, невидимый в тяжёлой ночи, и всё же зовёт, обещая хотя бы шанс, хотя бы несколько часов жизни, а после — мучительную смерть.

Мороз режущими иглами впивается в лицо. Ветер воет в кронах, будто предостерегает: дальше нет дороги. Легкие будто слипаются от холода. Бегу не глядя, подобрав юбки, стараясь не споткнуться и не потерять равновесие. И я знаю наверняка: Фриэла выпустила своих кошек.

Соперничать с леопардами в беге — невыносимая глупость, потому останавливаюсь, поворачиваясь к противнику лицом. На меня смотрят два хищника, не бросаются сразу, словно играют или сторожат, пока не придёт хозяйка. Порою мне казалось, что она куда более жестока, чем мой муж.

Внутри загорается сила эфов: та самая, что мать называла «жгучим даром». Моё призвание — лечить других, но, если надо, я могу и за себя постоять. Только всё моё естество противиться разрушительной магии.

Раскрываю ладони, дыхание замирает. Сила устремляется в кончики пальцев, готовая в любой момент вырвать из моего тела.

Леопарды рычат, предвкушая охоту, и расходятся в разные стороны, окружая. Ждать нет смысла: повернусь к одному — другой нападёт сзади.

«Ашкай, дай всю силу», — призываю фамильяра и, сосредоточив дар, направляю магию прямо на их глаза. Ветер ледяной энергии ударяет в них, один успевает отпрыгнуть, но новый потом настигает его. Животные дёргаются и тут же, шатаясь, опускаются на землю, пока вовсе не перестают двигаться.

Я не причинила им вреда, это временное усыпление, которому меня научила мама. Эффект зависит от степени сосредоточения магии, от пары минут до нескольких дней, а то и недель. Мне надо, чтобы в ближайшее время эти кошки не шли за мной по следу. Чтобы Фриэла оставила меня в покое, нам больше нечего делить.

У неё всё: замок, муж, власть, ребёнок, пусть с уродством.

У меня остались только пару часов жизни.

На бумаге я была женой Лаэрда Торвелла. Но что значат буквы, когда жизнь диктует другие условия. Он никогда не скрывал своего пренебрежения ко мне, потому что был безответно влюблён в замужнюю женщину. Его отец выменял меня на какие-то украшения, узнав, что я из древнего рода эф, и притащил в Акрион из Кельнара, моей родной империи, в надежде что я помогу его сыну обрести ипостась. Но он решил убить двух зайцев, связав нас брачными узами, потому что боялся скандала на счёт эрданы Фриэлы.

Но надеждам Великого Судьи не суждено было сбыться. Сын так и не смог победить свою природу, я не дала ему наследника, хотя тяжело понести, когда муж не посещает твою спальную. А Лаэрд, как только любовница стала вдовой при очень странных обстоятельствах, не нашёл ничего умнее, как притащить её к нам в замок.

Узнав об этом, Юмас Торвел сразу же объявился на нашем пороге. Они долго кричали друг на друга, а потом Судья исчез. До сих пор никто не знает, что именно с ним произошло, и Кирен пытался разыскать отца, как и стражи порядка, только Судья, как сквозь землю провалился. С тех пор его должность перешла Лаэрду, а моя — жены — его любовнице. Я же при них была сиротой, испуганной девчонкой, которой позволяли лечить родственников и прислугу. А Фриэла — полновластной хозяйкой, установившей свои законы и порядки.

Я пыталась уйти, но меня догоняли и сажали под замок, пока на пороге не объявлялся Кирен. Он не был похож на старшего брата, а в его глазах можно было увидеть всю вселенную. Пожалуй, он единственный за эти два года, кто действительно был ко мне добр.

Не могу сказать, сколько иду, но больше сил не осталось.

Пальцы давно перестали слушаться, ноги будто из дерева, и я еле переставляю их.

Ашкай кричит в голове.

Не останавливайся! Ещё немного, Мейя!

Но я долго сражалась, больше не могу. Падаю в сугроб: мягкий, будто перина, и тёмный, будто могила. А где-то далеко поднимается солнце.

Последний рассвет моей жизни.

Прихожу в себя, когда кто-то протирает лоб мокрой тряпкой. Веки дрожат и поднимаются с усилием.

— Она пришла в себя, — раздаётся детский испуганно-радостный голос.

Вспоминаю последние события, пытаюсь пошевелить пальцами на руках и ногах. Чувствую каждый.

Свет тусклый, стены деревянные, пахнет дымом, сушёными травами и какой-то кашей. Лежу на топчане, прикрытая старым одеялом, а надо мной склоняются мужчины. Двое мне неизвестны. Но третий…

Его лицо вспыхивает знакомой тенью воспоминания.

Кровь, вой, запах обгоревшей плоти, и мои ладони, исцеляющие рану на его боку.

— Мы встречались, — выдыхаю, почти не веря.

Я тоже его помню, — возникает голос Ашкая.

Мужчина склоняет голову.

— Ты спасла мне жизнь год назад. У меня не было монет, чтобы отплатить, но я всегда помнил тебя добром.

Ссыльный, проходивший вместе с конвоем в Северные земли. Во время стоянки случился пожар, и меня забрали, чтобы помочь людям. Выходит, я теперь тоже здесь? Но это же в сотни лигов от нашего замка.

Девочка возвращается с дымящейся чашкой, протягивая её мне. Чувствую озноб. Лихорадка не прошла бесследно, и неудивительно, многие вообще бы не выжили.

Она подаёт мне чашку, но мои пальцы сильно дрожат, и тогда она садится рядом, протягивая мне ложку с похлёбкой.

— Это Винола, дочь кузнеца, — представляет её мужчина. — Что ты делала ночью в лесу? — теперь уже вопрос ко мне.

— Погоди, — останавливает его другой, — дай прийти в себя, три дня спала, надо силы восстановить.

Три дня лежала здесь, а мой организм лечил сам себя. Три дня!

Конечно, повлиял и Ашкай, и пока ещё я слаба, но главное — я жива.

Горячая жидкость обжигает губы, но приятное тепло расползается по телу, возвращая мне ощущение реальности. С трудом глотаю, чувствуя, как с каждым глотком дрожь унимается.

— Мы нашли тебя под каменной аркой, почти занесённую снегом, — снова говорит один из мужчин. — Только Праматери известно, сколько ты там лежала.

Я могла умереть десятки раз. И никто бы даже не узнал. От этой мысли бросает сперва в холод, а потом в жар.

— Вы видели поблизости леопардов? — интересуюсь, и мужчины подкидывают брови.

— Волки бродят по округе, медведь один, но следов кошек нет.

Это радует, надеюсь, меня не ищут. Вспоминаю о Кирене. Что сделал с братом Лаэрд? Теперь, когда нет отца, а он — Верховный Судья, страшно представить, насколько велика его власть.

— Как твоё имя? — спрашиваю у мужчины.

— Валар. Когда-то у меня был титул, дом, семья. Но всё это осталось на юге. Моя семья теперь — эти люди, — кивает он на мужчин. — И дочка, — треплет по голове девочку. — Пусть не родная, но каждому из нас она дорога. Это Рох, — указывает на рыжебородого мужчину, — а это Ирвик, — ему, наверное, уже за пятьдесят. Крепко сложен, но выдают седые волосы. — Здесь, на Севере, живут те, кому некуда больше идти. Те, кто потерял всё, даже себя самого. Но мы держимся вместе. И если захочешь остаться — место найдётся.

Остаться? В землях, куда высылают преступников? В краю снега, ветра и холода?

Только есть ли у меня выбор?

За окном лютует непогода, в очаге уютно потрескивают дрова. Мой живот успокоился от вкусной похлёбки, а впереди разговоры, потому что и у меня, и у мужчин много вопросов.

Рассказываю, как оказалась в лесу одна ночью, снова благодарю, что не оставили замерзать в сугробе, а на вопрос, «что буду делать дальше», лишь пожимаю плечами.

— Назад нельзя. Теперь, когда муж открыто пожелал моей смерти, лучше где-нибудь, но не в Морнхольде, хоть я там и прожила последние два года.

Я могла быть счастлива в своей империи, но судьба распорядилась иначе. Мать и отец любили друг друга и растили нас сестрой в этой любви. Жили мы на окраине столицы. Отец — шил одежду, мать врачевала. Когда мне было пятнадцать — погиб брат. Мы все горько переживали эти утрату. А в мои семнадцать мама снова забеременела, и это было счастьем. Только во время родов, где присутствовала я и две повитухи, было много крови. Я пыталась спасти мать, но время нещадно уходило. Она молила меня дать больше сил младенцу, что сам еле дышал, а я разрывалась между ними. И тогда мать отдала своё последнее дыхание ребёнку.

Повитуха утаскивала меня, говорила, что так бывает, а я кричала и стремилась к матери. Потом, когда время было упущено, меня всё же пустили. Но что бы я не делала, ничего было уже не изменить.

А потом стало ещё хуже.

Кто-то разнёс новость, что я воскресила мать. Якобы видели, как я занималась тёмной магией на кладбище, и она выбралась из могилы. Прибыли солдаты, раскопали место. Тела не было. Но я точно знала, что причина не в моей семье, и ей не просто захотелось выбраться и уйти. Она бы никогда не оставила нас. Кто-то нарочно потревожил её покой.

Сердце отца не вынесло этого, и её могила стала его последним пристанищем. Меня схватили и увезли к императору. Вернее, к послу по международным отношениям, у которого на меня были особые виды. Именно там и была заключена сделка с Юмасом Торвеллом, который забрал меня на чужбину, чтобы попытаться излечить старшего никчёмного сына.

Я не знаю, что делала моя пятнадцатилетняя сестра, оставшись с младенцем на руках. Надеюсь, соседи позаботились о ней, потому что наша семья всегда была добра к ним.

Я никогда не забывала Омалию, но помочь ей была не в силах. Мне приходилось чуть ли не каждый день бороться за свою жизнь. И когда я думала, что всё успокоилось, что муж и его любовница, наконец, оставят меня в покое, явив миру наследника, всё стало ещё хуже.

Мальчик родился с аномалией на лице. В месте, где должен был быть носик — зияла дыра. Фриэлла обвинила во всём меня, ссылаясь на то, что я ненавидела её и младенца, что именно я наслала чары во время беременности, желая им обоим смерти, хотя у меня даже в мыслях не было подобного. В моём мире дети не несут ответственности за родителей, они — невинные души, способные вырасти или на добре, или на зле, смотря в какую почву их посадить.

В тот день меня притащили в покои Фриэллы за волосы. Лаэрд был зол и пьян, его глаза бешено вращались. Она умела убедить его в чём угодно, и теперь удалось.

Он требовал, чтобы я исправила всё, чтобы я излечила их мальчика. Но магия не всесильна. Она может заживлять раны, облегчать боль, сращивать кости и делать ожоги более гладкими. Она может помочь тяжелобольному, уменьшить душевную муку, но не вырастить конечность или часть тела. Я смотрела на ребёнка, моё сердце сжималось от жалости, и я призывала Ашкая придумать хоть что-то для малыша. Не потому, что от меня этого требовали, а потому что было его невыносимо жаль.

Только не всегда есть выход.

После этого я оказалась на морозе, а мой муж пытался выместить на мне всю злобу, что накопилась в его душе. Фриэлла придумала мне казнь, а он был не Судьей, а исполнителем. А потом я оказалась здесь.

Огонь в очаге потрескивал, слабо освещая помещение. Снаружи завывал ветер, бросая в ставни пригоршни снега. Север дышал тяжело, как зверь после погони, что не решил ещё, стоит ли нас отпустить.

Только сейчас осознаю, что на мне нет платья, а я в мужской рубахе чуть выше колена. Тут же румянец заливает щёки. Кто меня раздевал?

Да чего они там не видели, Мейя? — подбадривает Ашкай. — Главное — живая.

У меня есть два варианта: страдать или забыть, что такое вообще случилось. В любом случае, смотрят они на меня по-доброму.

Заворачиваюсь в грубое шерстяное одеяло. Лихорадка почти ушла, но слабость ещё цепляется за каждую кость.

— Это промежуточный пост, — объясняет Ирвик, подбрасывая полено в огонь. — Здесь мы ночуем, когда возвращаемся с промыслов. Бьём пушного зверя и добываем мясо, а потом отвозим на санях в основной лагерь, что в трёхстах лигах отсюда, за Ледяными Гарями. Там и бараки, и новый замок.

— Замок? — переспрашиваю. Слово отзывается внутри странным эхом. Замок, как напоминание о том, что я потеряла и от чего бежала.

— Да, — кивает Рох. — Ледяной Креп построили около двадцати лет назад, когда старый замок начал разрушаться. Раньше все жили в Серебряном Утёсе — сердце Севера, родовом гнезде Хейваров. Но когда умер последний из рода, защитные печати замка ослабли. Люди тогда думали, что это просто время. На Севере всё трескается, рассыпается, ломается.

Он вздыхает, проводя рукой по щеке, а глаза задумчиво смотрят на огонь.

— Кажется, даже зима стала злее. Но дело было в другом. Утёс потерял Хозяина. И магия ушла вместе с ним.

Слушаю внимательно, боясь пропустить хоть одно слово.

— Стены покрывались инеем даже летом, хоть оно тут и слишком короткое, печи тухли сами собой. Люди уходили: кто по приказу, кто от страха. Говорили, что по залам бродит его тень. Что замок плачет за тем, к кому был привязан.

Ежусь. Ветер, словно подслушав, ударяет в стены сильнее.

— После Великой трещины, — продолжает Валар, — когда обрушились часть башни и крыша, жить там стало невозможно. Тогда и решили построить новый замок — здесь, ближе к Ледяным гарям. Ближе к добыче. Серебряный Утёс размещён на скале, отличное место, с которого видна вся округа, но Креп более выгоден для работы.

— Что вы добываете?

— Ледяные сфары, — отвечает он. — Сгустки замёрзшей магии. Очень редкое и ценное сырьё. Его используют маги для создания бытовых и защитных артефактов, размещая в самой сердцевине вещи. А потом отправляем в столицу, где их уже используют.

Но добывать их смертельно опасно. Гари меняются каждый сезон. Лёд живой. Иногда кричит. Иногда рушится под ногами, будто хочет забрать тебя. Работа тяжёлая, вокруг холод и опасности. Есть умельцы, кто знает, как говорить со льдом, он их не трогает, наоборот, показывает места. Альта Тиэррис Хольц ценит таких, у них отдельные комнаты и преимущества. Их всего пятеро на триста человек.

— А сейчас и того меньше, нас не было две недели в Крепе, уверен, кто-то не вернулся, — добавляет Рох.

— Кто такая Эрдана Тиэррис? — задаю вопрос. Если она главная — мне надо понимать, как строить с ней взаимоотношения, потому что мой путь только вперёд.

— Вдова альта Хольца, который последние тридцать лет был главным надсмотрщиком Северных земель. Именно он разыскал первый кристалл, а затем предстал перед императором с предложением отправлять в земли ссыльных каторжников, которые могут послужить на благо своей империи. Конечно, помимо Севера есть ещё Каменные кары и Дымные кузни, куда отвозят преступивших закон.

— Ты забыл о Готтарде, мой друг, — подсказывает Ирвик.

— В Акрионе слишком много мест для провинившихся, и слишком мало возможностей в них выжить, — горько вздыхает Валар. — Или тебя поглотит лёд, или хищное дерево захочет выпить соки, или ты сгинешь на рудниках, добывая металл. Не жизнь, а сказка.

И в его глазах было столько тоски, что моё сердце стянулось жалостью.

И теперь мне предстояло подружиться с Севером.

Я узнала, что альта Тиэррис — сильная, как буря, и холодная, как лёд под ногами. Она держит этот лагерь так, что стража короля боится сюда соваться. Её магия заключена не в стихиях или лекарском деле, она ломает людей в прямом смысле: невидимой рукой заставляет их подчиниться. Может, именно поэтому и прибыла сюда с супругом, у которого магические данные были незаурядные. Редкость для искры, который по обыкновению шьёт, прядёт или чинит. Он же сумел завоевать расположение другими качествами и упрочить своё положение женитьбой на сильной драконице.

— У неё была возможность уехать после смерти мужа, — говорит Ирвик, — но она предпочла тьму двора северным ветрам. Может слухи. А факт один: она держит власть над замком в долине Хейваров. Только она решает, кто будет жить, а кто — работать до смерти.

Холод пробегает по коже. Значит, теперь и моя судьба будет зависеть от женщины, которой я ещё не знаю? Потому что я на её территории.

— Она жестока? — спрашиваю осторожно.

Валар долго молчит, смотря в огонь.

— Она справедлива, и у неё есть свои любимцы. Но человек не выживет десятилетие в этих землях, если будет мягким, — будто оправдывают её мужчины.

Я медленно выдыхаю.

Ты решила отправиться с ними? — спрашивает Ашкай, который всё это время молчал.

«Разве у меня есть выбор?»

Он есть всегда, Мейя.

«Тогда расскажи, о каких перспективах идёт речь, потому что я не вижу ни одного радужного пути. Или ты желаешь, чтобы я вернулась к Лаэрду и поговорила с ним по душам?

Нет.

«Тогда что же?»

Идти через земли твоего мужа очень опасно. Но и есть и другой путь — в столицу, минуя Морнхольд.

«И чем же мне предлагаешь знаться в Варругне? Меня там никто не ждёт, а как только Торвелл узнает, где я, приедет и заберёт силой».

Ты можешь просить милости у императора, стать личным лекарем её величества. У тебя редчайший да, Мейя, его нельзя прятать от людей. Впереди признание и свободная жизнь в сытости и тепле, а не льды и холод Севера. Одумайся, ты слишком молода и неопытна, послушай Ашкая. Как только ты покажешь императрице на что способна, она возьмёт тебя под крыло и никогда не отдаст тем, кто желает тебя убить. Она поможет разорвать связь между тобой и Лаэрдом, а через несколько лет подарит свой дом, если будешь преданна ей. Ты можешь удачно выйти замуж, и на сей раз за того, кого пожелаешь!

Ашкай расписывал красивую жизнь, и на мгновение мне показалось это хорошей идеей. Но что если он обманывается?

— Мейя, — трясёт меня за плечо Валар, и я поворачиваю к нему голову, сосредотачиваясь на мужчине.

— Ты не реагировала, когда мы тебя звали. Что с тобой?

Иногда я настолько поглощена разговорами с Ашкаем, что реальный мир перестаёт существовать.

— Задумалась, простите, — не намерена объяснять им, что и как.

— Завтра нам нужно отправляться обратно, — говорит Ирвик. — Путь неблизкий и тяжёлый, тебе же придётся решить, что делать дальше.

— Идти с нами или возвращаться назад, — согласно кивает Валар. — Даже оставь мы тебе часть провианта, его надолго не хватит. Ледяной креп нуждается в провизии, а мы отправляемся на рассвете. Теперь же следует отдохнуть.

— Подумай до утра, — предлагает Рох. — Отсюда тебя никто не станет гнать, но вернёмся мы лишь через пару месяцев. Тебе не выжить, не зная охотничьего дела.

— Здесь живут те, кому некуда вернуться, — заканчивает разговор Валар. — Кто потерял дом, честь, имя или свободу. Но ты не ссыльная, значит, Север сам выбрал тебя.

— Или она выбрала Север, — дополняет Рох.

Они оба не правы, потому что я не выбирала направление, я выбирала жизнь.

До моих ушей доносится скрип снега, и я замираю, испуганная ночным гостем. Животное или человек? Пара мгновений, и дверь начинает открываться.

После того, как дверь дёрнулась, — первая мысль: Лаэрд нашёл меня. И от этого бросает в жар.

Смотрю широко распахнутыми глазами на выход, желая, чтобы мои новые знакомые меня защитили.

Валар тут же хватает топор, Рох кочергу, а Ирвик метлу. Кажется, и они не ждали гостей. Приготовились защищаться, а девочка даже не слышит, что происходит. Спит себе, свернувшись калачом на одном из топчанов, покрытая покрывалом.

Порыв ледяного воздуха, ветер швыряет в избу горсть снега, а вместе с тем мужчину, одежда которого заиндевела.

Не сразу осознаю, что это не мой муж, а когда Валар опускает топор, приходит понимание, что они знакомы.

Незнакомец опускает на пол матерчатый тюк и издаёт рык.

На вид пришедшему лет пятьдесят пять, может, больше. Высокий, жилистый, сутулый, словно годы и холод навсегда пригнули его к земле. Лицо угрюмое, изборождённое морщинами, будто высеченными ножом. Кустистые, почти сросшиеся брови нависают над глазами, делая взгляд тяжёлым и неприятно пристальным. Борода чёрная, неровная, в ней запутались льдинки. От него тянет холодом, кровью и дымом — запахом охоты.

Валар резко выпрямляется.

— Ты? — в его голосе слышится неподдельное удивление.

Рох тоже подаётся вперёд, нахмурившись.

— Эрвейн, — произносит он имя с осторожностью. — Ты один? — в голосе недоумение. — Где остальные?

Это дракон, Мейя, опасный и сильный. Будь с ним осторожна, — просит меня Ашкай, но я и без него чувствую угрозу от гостя. По всей видимости, он — воин. Ссыльный или прибыл сам по себе, но на фоне остальных резко выделяется статью и выправкой. Только что казался сутулым, а теперь распрямился, насколько позволил невысокий потолок, и стал выше других почти на голову.

— Их больше нет, — доносится до меня грубый мужской голос, и реплика больше похожа на бурчание, будто его обладатель намеренно желает казаться нелюдимым. Он закрывает плотно дверь, набрасывая крючок, который, отчего-то бы не накинут, отряхивает снег с плеч. Его движения неторопливы, уверены: так ведут себя те, кто привык, что им уступают дорогу.

Он просто смотрит, а Ирвик приносит ему табурет, и как только Эрвейн садится, то принимается снимать высокие меховые сапоги.

Вспоминаю свою обувь, она не годится для такой погоды. Красива, но лишь для того, чтобы ходить рядом с замком и иметь возможность в любой момент согреться у камина. Здесь же мороз сильный, и мне придётся где-то раздобыть вещи.

— Что значит их нет? — спрашивает Валар, всё ещё держа топор в руках.

— Погибли. Все до одного.

Повисает молчание, а мужчина только сейчас замечает меня и смотрит, не отводя взгляда.

— Кто это? — спрашивает грозно, кивая в мою сторону.

— Девушка, — тут же отзывается Валар.

Эрвейн медленно поворачивает голову к нему, и его длинные волосы подрагивают в ответ.

— Я вижу, что это не мужчина, умник. Откуда она?

— Сперва вопросы станем задавать мы, — подаёт голос Рох. — Как погиб твой отряд, если каждый из них давно ходил на охоту в восточные земли?

— Хочешь сказать, что я убил их? — фыркает он в ответ.

Несмотря на то, что Эрвейн сидит, а остальные стоят, кажется, словно он куда главнее моих знакомых.

— Восточные пастбища в семидесяти лигах отсюда, и мы договорились бить зверя на своих территориях. Ледяному Крепу нужно мясо, и ты это знаешь.

— И мы делали свою работу, — черноволосый снова бросает на меня грозный взгляд, словно пытается так понять, кто я есть. — Но череда трагических случайностей не оставили им шансов. Я не обязан отчитываться перед вами, лишь перед Хозяйкой Севера.

— Если ты пришёл сюда, значит, должен! — настаивает Валар, и я вижу, как сжимается большая ладонь мужчины, будто он пытается подавить в себе гнев.

Эрвейн медленно поднимает взгляд на Валара.

— Хочешь знать, как они погибли? — спрашивает он глухо. — Тогда сперва ответь мне про девчонку у огня.

Он снова смотрит в мою сторону. В его глазах нет ни раскаяния, ни страха, лишь усталость и что-то тёмное, осевшее на дне зрачков.

Я спасла Валару жизнь, он отплатил мне тем же. Теперь уже он вгоняет меня в долг, потому что не торопится рассказывать от начала до конца, что со мной произошло.

— Это лекарка, — представляет меня не как жену одного из высокопоставленных драконов Акриона, а как врача.

— И что же она делает в Северных землях? — не уводит взгляда Эрвейн. — Пришла с тобой повидаться?

— Прибыла лечить ссыльных, — вступаю в разговор. Теперь, когда на меня так пристально смотрят, нужно говорить уверенно, чтобы у него не закралось подозрений. Кто знает, что захочет сделать нелюдимый дракон, узнай, что собственного Верховного Судьи сбежала. Не удивлюсь, если тут же вернёт обратно.

Жены Акриона страдают от недостатка прав, которые у них однажды забрали. Порой они просто вещь своего мужа, такая же, как часы или трость: любимая или нет. Конечно, есть такие, как Тиэррис, что держат в кулаке подданных, но зачастую жёны кроткие и ранимые, женственные и любящие, готовые на самопожертвование.

Когда я впервые увидела своего мужа, пришла в ужас. Он казался мне безумным, потому что смотрел со смесью ненависти и сумасшествия. Уже потом, когда я всячески пыталась разбудить его дракона, он стал немного мне доверять, потому что почти каждый сеанс заканчивался тем, что он засыпал.

Лаэрд, мучившийся бессонницей и головными болями, излечился, и причина была проста — жена эфа.

Он даже подарил мне несколько платьев в знак благодарности и пару украшений. Но не желал воспринимать как женщину, всё время мечтая о другой. А я надеялась, что однажды ему надоест первая жена и он отпустит меня по-хорошему, потому что я сделала для его семьи достаточно.

Так мы прожили год, а потом Фриэлла овдовела и поселилась в нашем доме. Вот тогда я познала гнев своего супруга, который обращался на меня всякий раз, когда его любовнице что-то не нравилось.

Она упивалась властью. Строила прислугу, наговаривала на меня. Она плакалась Лаэрду за закрытой дверью, чтобы потом наблюдать, как он наказывает невинных, а на губах альты Мёртинс играла зловещая улыбка.

Я находила общий язык со всеми: и людьми, и животными.

Фриэлла и её кошки были для меня за гранью понимания. Леопарды будто транслировали её чувства, то и дело недовольно порыкивая и облизываясь, когда смотрели на беззащитных слуг.

Был момент, когда они напали на бедную горничную. Девушке изуродовали лицо и руку, прежде чем хищников удалось отогнать. Фриэлла говорила, что служанка сама спровоцировала животных, потому получила по заслугам, а я несколько месяцев лечила шрамы бедной девочки, стараясь вернуть былую красоту. Конечно, мне удалось сделать лучше, но до прежнего лица было далеко. С тех пор она постоянно оглядывалась и впадала в ступор, дрожа, как осиновый лист, если слышала рык зверей.

Когда однажды за столом улыбающийся Лаэрд объявил мне и своему брату, что его любовница в положении, я, грешным делом, подумала, что она, наконец, успокоится и остепенится. Перестанет доставать меня и остальных, но такое чувство, что Фриэлла стала ещё хуже.

Ей казалось, что каждый в доме пытается навредить беременности. Что в кубках отравленная вода, а суп смердит.

Они выписали из Варругена лекаря, который поселился в замке, а Лаэрд разрывался между службой и домом, постоянно курсируя туда-обратно. Бывало, что оставался в столице на несколько недель, когда было много дел, в остальное время не отходил от своей пассии, а я старалась быть как можно незаметнее при них.

Несколько раз Кирен пытался убедить брата отпустить меня. Уговаривал, что это будет разумно, что как только Лаэрд даст мне развод, он сможет взять в жёны Фриэллу. Но я была слишком важна для них, как эфа. Не личность, а вещь, от которой не торопятся избавляться.

А когда родился мальчик, лекаря высекли. Помню, как Лаэрд вытащил старика в одном исподнем на улицу и бил кнутом, пытаясь выместить на нём свою злобу. И снова я заживляла раны, пока старик стенал в своей маленькой комнатке, желая убраться отсюда, как можно быстрее.

А потом они потребовали, чтобы я всё исправила.

Только никто бы не помог этого младенцу из лекарей. Жаль, что ни мой муж, ни его любовница этого не осознавали.

— А теперь твоя очередь говорить! — несмотря на то, что Валар командир их небольшого отряда, понимаю, что угрюмый, как успела я окрестить его, имеет куда больше значимости в Крепе.

Эрвейн наклоняется вперёд, упирая локти в колени, и начинает рассказывать.

— Мы выследили стадо мараков, решили, что удача на нашей стороне. Эфорт пошёл первым. Лёд казался крепким, толстым. Я шёл последним и видел, как он ступил: уверенно, без сомнений. А потом лёд под ним пропел. Надеюсь, тебе не надо рассказывать, что это значит? — повышает он голос, и в нём пренебрежение, от которого не скрыться. Девочка приподнимает голову, медленно моргая. Пытается понять: сон это или явь, потом снова ложится на кровать и засыпает.

Угрюмый делает короткий жест рукой, словно что-то разламывает.

— Треск — и вода. Чёрная, живая. Он даже крикнуть не успел. Просто ушёл под лёд. Мы легли, ползли к нему, пытались достать ремнём, копьём, — Эрвейн на мгновение замолкает. — Холод съел его за считанные вдохи.

В помещении становится тише, будто даже огонь в очаге притих.

— Хоран сорвался позже, — продолжает он. — Разлом был прикрыт снегом. Узкий, как пасть зверя. Он шёл следом за мной. Один шаг — и земля исчезла. Я слышал, как он ударился о камни внизу. Потом — ничего.

Рох медленно сжимает челюсть.

— А третий? — спрашивает Валар.

Эрвейн выпрямляется.

— Сигрод выжил бы, — говорит он резко. — Если бы не мороз. Он сломал ногу, когда мы пытались спуститься за Хораном. Я хотел вправить кость, разжечь огонь, укрыть его. Но ветер усилился, а до сторожки добраться не было возможности. Сани тоже слетели в разлом, а остальные остались в месте ночлега. Сигрод начал бредить, звал мать, смеялся. Заснул. А когда я понял, что дыхания больше нет, было уже поздно.

Вернулся к избе — все туши исчезли, сани сломаны. Следы крахтов повсюду. Надо снова устраивать на них охоту, Валар, — смотрит тому в глаза. — Идти пешком до Крепа — самоубийство, хотя бы потому что провизии совсем нет. И вот я прибыл сюда.

Он замолкает. Рассказ окончен.

— Что в мешке? — спрашивает Ирвик.

— Сапоги и шуба Сигрода. Ему было уже ни к чему. Я присыпал его снегом, земля слишком мёрзлая, чтобы можно было предать ей. И поставил ветку. В следующий рейд мы похороним его.

Резкая тишина режет слух. И каждый понимает, что в условиях сурового Севера Эрвейн поступил правильно. Это не жестокость. Это законы выживания.

— Сколько дней ты сюда шёл? — тихо спрашивает Валар, а Рох наливает похлёбку в миску.

— Три, — коротко отвечает Эрвейн. — Почти без сна.

Для человека, который не шёл без отдыха — он выглядит слишком сильным. Для дракона такое куда проще. Он снова бросает взгляд на меня: тяжёлый, цепкий.

Мне хочется сжаться, стать меньше, исчезнуть.

«Почему он не обернулся во вторую ипостась?» — обращаюсь к Ашкаю.

Чувствую его мощь, но точно не знаю, — отзывается он. — Магия есть, но будто заперта. Как дверь без ключа.

Я слышала от Лаэрда, что некоторым осуждённым драконам накладывают запрет на обращение, потому что боятся, что они поднимут бунт в месте, куда их отправят. Конечно, как рабочая сила они были бы куда лучше, но таких, как Эрвейн, действительно стоит бояться.

Ему помогают раздеться, и на глаза сразу же попадается окровавленный рукав рубашки.

— Ты ранен? — спрашивает Валар.

— Пустяк, — дракон заголяет рукав, и перед нами довольно глубокая рана, почерневшая по краям, которую нужно обработать и стянуть края. Кровь давно запеклась, но кожа вокруг воспалена.

Он ловит мой взгляд.

— Чего уставилась? — хмыкает. — Боишься?

— Вот ещё, — фыркаю, поднимаясь с топчана. Поправляю рубашку, натягивая её, как можно ниже, скрывая колени. Его взгляд скользит по моему телу медленно, оценивающе.

— Точно лекарка? — усмехается он. — Или девка для моей постели? — растягивает улыбку.

Слова падают, как пощёчина. Замираю, раздумывая, что дальше.

Он намеренно тебя провоцирует, — подсказывает Ашкай. — Хочешь оценить твой характер.

«Тресну его по роже — этого добивается?»

Перетерпи, Мейя, — советует змейка, — тебе придётся привыкнуть, если намереваешься жить среди ссыльных. Они и не такое скажут, прежде чем ты завоюешь их доверие.

В груди поднимается волна стыда, злости, боли. Пальцы сжимаются в кулаки.

— Точно воин? — складываю руки на груди. — Или шут?

Его глаза сужаются, а Ирвик тут же подаёт ему похлёбку, сбивая настрой ненависти. Будь воля Эрвейна, он бы испепелил меня взглядом.

— Он просто не привык говорить с девушками, — подаёт голос Валар. — Помоги ему, Мейя.

— Только потому что ты просишь, — делаю одолжение, подходя ближе.

Конечно, вид у меня непристойный, но не я себя одевала, а облачаться в платье при них, когда в избе нет ни одного укромного места — удовольствие не из приятных.

Эрвейн поднимается с места и растёт. Вот уже на уровне моих глаз, а потом ещё выше, пока не качается на две головы надо мной.

— Сядь, — говорю спокойно и холодно. — И расслабься.

— Я привык расслабляться в постели, девка.

Сжимаю зубы, сдерживаясь, но он должен знать, что я не из тех, кто станет терпеть от него унижения.

— Если тебе важна твоя рука, то предлагаю заткнуться и дать её мне. Если хочешь оставить себе только правую — твой выбор. Совсем скоро без лечения левая станет настолько сильно гнить, что боль не даст тебе уснуть, а затем два пути: или её придётся отнять, или тебя не станет, потому что она заразит весь твой организм. Но ты можешь быть большим и страшным, рычать на меня с высоты, лишь бы казаться для всех непобедимым. Поверь, пока в битве за свою руку ты нещадно проигрываешь.

Он приподнимает бровь, но садится, нехотя вытягивая руку. В другой так и зажата миска с ложкой.

Ну что ж, пришла пора показать своё дело.

Первым делом убираю тарелку, передавая её обратно Ирвику.

От Эрвейна пахнет потом и морозом: запах человека, который живёт на грани выживания. Борода спутана и неопрятна, волосы доходят до плеч, и я ненароком вспоминаю Лаэрда, который очень щепетильно относился к себе. Волосок к волоску, личный парикмахер раз в две недели. Они с этим угрюмым и нелюдимым стариком по разные стороны жизни.

При ближайшем рассмотрении отчего-то не замечаю морщин вокруг глаз, характерных возрасту. Может, лёд и холод его так хорошо сохранили, но сейчас не об этом.

Рука напряжена, пальцы сжаты, будто Эрвейн ждёт удара, а не помощи.

— Не дёргайся, — предупреждаю тихо, касаясь кожи. Горячая. Слишком горячая для такого холода — верный признак начинающегося гниения. Под пальцами чувствуется плотная, болезненная пульсация.

Эрвейн шумно втягивает воздух и сжимает зубы, но молчит.

Вот и правильно, — отзывается Ашкай. — Он слушает.

Глубже вдыхаю, прогоняя дрожь из пальцев. Этот человек заставляет меня нервничать. Наверное, потому что я должна не просто выполнять свою работу, а что-то ему доказывать. Потому что от него в том числе зависит моя дальнейшая судьба. Сейчас нельзя колебаться.

Сначала — самое простое. Прошу Валара закипятить воду, а Роха принести еловых веток. Пока Ирвик греет чайник, Валар подаёт мне соль и тряпку. Отрываю узкую полоску ткани от старой простыни, макаю её в подогретую воду с отваром хвои и соли, когда всё готово. Запах резкий, смолянистый, перебивает гниль.

— Будет больно, — предупреждаю заранее. — Но, если не потерпишь сейчас, потом будет хуже.

— Слышали? — усмехается он. — Она пытается меня запугать солью.

Хочется взять щепотку и щедро насыпать ему прямиком в рану, но я не стану этого делать. Хочется верить, что после того, как закончу, меня ждёт обычная благодарность.

Очищаю рану медленно, без резких движений, снимая засохшую кровь и грязь. Под тканью проступает живая плоть: воспалённая, багровая, местами потемневшая. Края неровные, словно их рвали зубами.

Эрвейн дёргается, когда я задеваю особенно чувствительное место, но тут же замирает, сжимая кулак так, что белеют костяшки.

— Дыши на семь, — говорю спокойно. — Не смотри.

— Что такое на семь?

— Считай на вдохе до семи, втягивая воздух, а потом на выдохе так же.

— Для чего?

— Это помогает гасить боль.

— Чушь! — фыркает он, и я всё же добавляю ещё больше соли, потому что невероятно раздражает эта его уверенность. Через время осознаю, что его дыхание стало не таким частым. Кажется, кто-то всё же прислушался ко мне.

Когда рана очищена, я прикладываю ладонь поверх, не касаясь кожи напрямую, оставляя между нами около полутора сантиметров, и закрываю глаза.

Сила поднимается медленно, как тёплый источник подо льдом. Ашкай помогает удерживать поток, не давая ему вырваться и сжечь ткани.

Осторожно, — шепчет он. — Здесь много боли. Не рви.

Я слушаюсь.

Дар стелется по руке Эрвейна тонкой пеленой, проникая вглубь. Я чувствую, как тело сопротивляется: не мне, а самой возможности исцеления. Словно он слишком привык терпеть, чтобы верить в помощь.

— Прекрати мне мешать, — тихо прошу. — Хотя бы на пару минут.

Он недоверчиво смотрит на меня, насупив брови, но взгляд уже не такой колкий.

— Я делаю это ради тебя, — напоминаю, и спустя пару мгновений ощущаю, как заслон ушёл, и моя сила стягивает его плоть.

Защиту умеют ставить единицы. Она создана, чтобы охранять человека от любого воздействия, будь оно плохим или хорошим. Мама рассказывала о таких драконах, но никогда прежде я не встречалась с ними. И вот передо мной Эрвейн, который точно владеет подобной силой.

Чёрные края раны начинают светлеть. Сначала едва заметно, затем всё быстрее, будто кто-то стирает следы гнили. Жар уходит, сменяясь ровным, живым теплом. Теперь главное не прекращать, иначе всё придётся начинать заново. И что-то мне подсказывает, что с Эрвейном просто не будет.

Я веду силу вдоль сухожилий осторожно, слой за слоем, возвращая им гибкость. Там, где плоть уже начала отмирать, дар жжёт сильнее, и Эрвейн резко выдыхает, но не отдёргивает руку.

— Терпи, — шепчу, а Валар подносит ему небольшую фляжку, в которой, по всей видимости, не чай, а драконий янтарь.

— Держи, — вручает, и Эрвейн тут же отпивает несколько глотков, возвращая посуду обратно.

— Кажется, это тебе приносит удовольствие, — не удерживается от колкости.

— Тебе кажется, — пытаюсь быть спокойной, а он, наоборот, ищет точку моего кипения.

— Когда ты закончишь, гафа? — интересуется грубиян, и я нарочно поворачиваю заживление вспять.

— Чтоб тебя, — он одёргивает руку, по которой течёт кровь. — Что ты делаешь?

— Ты же назвал меня гафой, так чего хочешь? Я умею только наносить вред, — не выдерживаю, поднимаясь с места. — Прости, Валар, я всячески старалась, но не каждый достоин спасения. Пусть вы и выйдете все вместе в Ледяной Креп, но этот увалень, который не умеет говорить на человеческом языке, не доберётся до замка, потому что срок я ему даю в три дня. А теперь, если никто не возражает, мне бы хотелось отдохнуть, потому что проклятье, которое я навела на Эрвейна, отняло много сил.

Конечно, я лгу. Но уверена, теперь он хотя бы станет менять бояться.

Мать учила меня различать травы, готовить настойки и отвары, мази и крема, заживлять раны, искать очаги поражения. Но не причинению вреда кому бы то ни было.

— А если это наши враги, мама? — задавала я ей вопрос.

— И врагов мы должны лечить, Мейиораль, ибо цель любой эфы — спасение жизней. И нет в наших законах того, чья она должна быть.

Забираюсь на топчан, натягивая на себя одеяло. Замешательство Валара проходит, он не станет второй раз просить за Эрвейна, потому что уже просил. Каждый из присутствующих здесь осознаёт, что грубиян неправ. Все это понимают, кроме него.

— Что? — рычит он, поднимаясь с места. Кажется, тот факт, что я тронула рану, повлиял на болезненность. И по лицу Эрвейна видно, как он мучится.

— Тебе просто надо попросить прощения у лекаря, — говорит Рох.

— Ещё чего!

— Сладких снов всем, — говорю, отворачиваясь к Эрвейну спиной.

— Я бы на твоём месте…, - решает поучить его один из мужчин.

— Ты не на моём месте, Рох, так что заткнись!

— Я требую уважения к каждому из нас, Эрвейн. И пусть ты солнцерождённый, а мы всего лишь альты без магии, — слышится голос Валара, — это не даёт тебе права так себя вести. Здесь мы равны, и ты прекрасно это понимаешь. Выступаем завтра, пора спать.

Мужчины забираются на топчаны, кто-то расстилает тюфяк, а я всё жду просьбы о помощи. Но этот упрямец молчит, пока, наконец, когда уже погашен свет, говорит.

— Тарн с тобой, лечи давай.

Молчу, делая вид, что сплю.

— Лекарка!

— Нет.

— Что значит нет?

— Ты не умеешь просить.

Он рычит, но я ощущаю, что нужна ему.

— Пожалуйста, — еле выдавливает из себя, и я хитро улыбаюсь сама себе, а рядом слышны смешки остальных.

Ну что ж, хоть какие-то рычаги давления есть на этого нелюдима.

Снова зажигается световой шар, и я около Эрвейна. Закрываю глаза, собирая силу. Не всю, осторожно. Если влить слишком много, тело не выдержит. Эфов учили не торопиться: рана — не враг, а просьба о помощи.

Дар просыпается медленно тёплым, жгучим током. Он стекает по рукам, концентрируется в ладонях, и я веду его вдоль раны, как швея ведёт нить. Не рву, не заставляю, убеждаю плоть вспомнить себя цельной.

Эрвейн резко выдыхает.

— Чувствуешь холод? — задаю вопрос.

— Да.

— Это хорошо, — отвечаю, не открывая глаз. — Значит, болезнь уходит.

Остаётся лишь тонкий, розоватый след — будто память о боли, а не сама боль. Отнимаю руку только тогда, когда чувствую: дальше нельзя. Магия не любит жадности.

Отступаю на шаг, чувствуя слабость в коленях. Порой лечение отнимает много сил, если брать на себя часть болезни, что я сделала и теперь, потому что иначе ничего бы не вышло. Я перетащила столько, чтобы завтра уже быть в состоянии идти дальше, а теперь нужно отдыхать.

Эрвейн медленно разжимает пальцы, затем снова сжимает кулак. Без гримасы, без рывка, проверяет, насколько хорошо слушается его кисть. Поднимает на меня взгляд — внимательный, тяжёлый, но уже иной.

— Ты странная, — произносит он наконец, пока я устало размещаюсь на топчане.

— Это комплимент? — выдыхаю, пытаясь усмехнуться.

— Для Севера — да.

И я понимаю: с этого мгновения я для них уже не просто беглянка.

Эрвейн не говорит больше ни слова. Поднимается, как будто усталость навалилась разом, и молча направляется к очагу. Падает на соломенный тюфяк прямо у огня, не снимая с себя ничего. Свет гаснет. Проходит всего несколько мгновений, и по избе разносится низкий, уверенный храп. Такой, будто сам Север дышит через его грудь.

Зря ты его спасала, — недовольно шипит Ашкай. — Теперь он не даст тебе уснуть.

Остальные, кажется, давно привыкли не замечать подобных мелочей. А я морщусь. Сон у меня всегда был чутким, ещё с тех времён, когда любое шуршание могло означать беду. А здесь каждый выдох Эрвейна будто бьёт прямо по вискам.

Сначала пытаюсь терпеть. Закрываю глаза, считаю вдохи, укрываюсь одеялом с головой, закрываю уши руками. Бесполезно. Храп то затихает, то вновь накатывает волной: гулкий, тяжёлый, невыносимый, раздражающий до последней клетки.

Проходит, кажется, вечность. На самом деле — всего около полчаса. Я сдаюсь.

Ты ведь умеешь, — напоминает Ашкай. — Мать учила.

Да, есть способ. Без боли, без вреда. Лёгкое воздействие на дыхательный центр: временно, аккуратно, ровно настолько, чтобы сон стал тише.

Аккуратно сползаю с топчана, стараясь не шуметь. До ушей доносится сап других. Подхожу к огню и склоняюсь над Эрвейном. Его лицо сейчас другое: расслабленное, почти спокойное. Грубые черты смягчены сном. На мгновение мне даже кажется, что он выглядит моложе.

Поднимаю руку, удерживая её в нескольких сантиметрах над его лицом. Конечно, проще и быстрее через касание и внутреннее зрение проследить причину и выдернуть чёрный камень, что застревает у храпящих, а не делать это на расстоянии. Но не хочу его будить.

Сосредотачиваюсь. Дар откликается мягко, послушно, я начинаю видеть, но в этот момент рука Эрвейна резко подаётся вверх. Пальцы смыкаются на моём запястье крепко, без боли, но не вырваться. Я успеваю лишь коротко ахнуть, прежде чем он тянет меня на себя.

Мир переворачивается, и я падаю рядом с ним, на солому, чувствуя, как меня тут же прижимают к полу. Левая половина тела оказывается обращена к огню, жар нещадно жжёт сквозь ткань. Правая сторона прижата к его груди.

Он нависает надо мной тяжёлый, горячий, живой. Его дыхание сбивается, а волосы сползают, падая мне на лицо. Кажется, только сейчас он осознаёт, кто именно рядом с ним, потому на лице выражение: знал, что тебе нельзя доверять.

— Попалась, — глухо произносит он, выдыхая мне слова в лицо.

Я замираю, боясь даже вдохнуть.

— Ты что делала, лекарка? — спрашивает он тихо, почти лениво. — Решила добить меня во сне?

Жар огня, жар его тела, пульс, отдающийся под моей ладонью — всё сливается в одно.

— Ты храпел, — выдыхаю я как можно тише, чтобы не разбудить остальных. — На всю избу. Я лишь хотела убрать это.

Он фыркает коротко, почти весело, а потом отпускает мою руку, но не затем, чтобы я могла встать. Его ладонь сжимает мою грудь, а в глазах загорается пламя.

Лежу на полу, чувствуя, как закипает ненависть. Какая наглость вести себя с женщиной подобным образом! И я уверена, что не выгляжу, как та, что мечтает, чтобы её мял первый встречный.

— Может, ты пришла ко мне за чем-то другим? — чувствую на своей шее колючую бороду и поцелуй, а потому хватаю за запястье Эрвейна, вжимая в него большой палец.

— Ещё одно движение и я сломаю тебе эту руку так, что никакая магия не поможет, — шепчу, не повышая голоса. — А ещё удалю желание хотеть любую женщину.

Ну это я уже сочиняю, но ддя многих мужчин именно такая угроза — весомый аргумент.

Он замирает. Не сразу, на вдохе, на секунду позже, будто решает, стоит ли проверять, блефую ли. Потом вдруг смеётся. Тихо, глухо, грудью, и этот смех вибрацией проходит по мне.

— А ты не из робких. Угрожать можешь убедительно.

Его ладонь исчезает с моей груди, давление ослабевает. Он отстраняется, позволяя мне вывернуться и вскочить на ноги. Я отползаю на шаг, на два, сердце колотится так, что кажется — его услышит вся изба.

— В следующий раз, — говорит он уже ровно, — предупреждай.

— В следующий раз, — отвечаю я так же ровно, — не стану тебя лечить.

Он снова фыркает, но больше не тянется ко мне. Переворачивается на бок, словно всё произошедшее — лишь дурной сон.

— Что у вас происходит? — раздаётся хриплый голос Валара.

Он приподнимается я на локте, вижу его фигуру слева, но не различаю в такой темноте ни выражение лица, ни глаз, просто контур.

— Ничего, — отвечаю быстрее, чем успеваю подумать. — Я хотела уснуть, но ваш друг слишком сильно храпел.

Эрвейн молчит. И это редкая, почти пугающая милость.

Валар ещё несколько секунд смотрит, будто взвешивает, стоит ли копать глубже, но потом укладывается обратно.

— Спите. Выход на рассвете.

Бегом возвращаюсь к своему топчану. Ложусь, утыкаясь лицом в ткань, чувствуя, как горит кожа там, где он меня касался. Старый, мерзкий самодовольный тип.

Не такой уж и старый, — подаёт голос Ашкай. — Но самодовольный, да.

Сон приходит обрывками тревожный, неглубокий. Утро обрушивается безжалостно, словно я вовсе не спала.

Мороз вползает в избу раньше света. Я просыпаюсь от холода, от звона металла, от шагов. Мужчины собираются молча, привычно, будто это обычный выход, а не возвращение по ледяной пустыне в ссыльную зону.

— Вот, — оставляет рядом со мной одежду Рох. — Тебе пригодится. Твоя не поможет там, куда мы идём. Не спасёт от холода. Здесь важна не красота — а то, что поможет выжить.

Осознаю, что это одежда погибшего, которую с него снял Эрвейн. Главное — не думать об этом, потому что по коже бегут мурашки от одной мысли.

Штаны велики, потому приходится подвязать их верёвкой, шуба висит мешком. Сапоги и вовсе беда. Я наматываю на ноги всё, что нахожу: тряпки, обрывки ткани, старый платок. Ступни всё равно болтаются, но иначе нельзя. Тяжело переступать, но зато тепло, а это здесь самое главное. Чем дальше на север, тем выше градус, и оказавшись здесь, я чуть не обморозила конечности. Мои сапоги пришли в негодность и порвались, потому остаются в углу рядом с камином. Платье всё же заталкиваю в мешок, который мне выдают. Оно не такое тяжёлое, к тому же может пригодиться. А тащить испорченную обувь с собой — великая глупость.

Валар командует о готовности, оглядываем избу и выходим, подпирая её поленом. Впереди несколько дней перегона.

Север встречает нас молчанием: белым, хрустящим, бескрайним. Впервые вижу упряжь из скарнов, которые живут только здесь. С первого взгляда их можно принять за оленей-переростков, но стоит присмотреться — и сходство рассыпается. Скарны ниже, массивнее, с короткими, мощными шеями и широкой грудной клеткой. Их ноги — толстые, жилистые, с раздвоенными копытами, покрытыми плотной, почти каменной роговицей, не скользят даже на голом льду. Кажется, они чувствуют трещины под снегом раньше, чем человек.

Шерсть у скарнов растёт слоями: нижний — густой, тёплый, почти войлочный, верхний — длинные жёсткие пряди, отливающие серым, бурым или синевато-чёрным. Снег на них не тает, а скатывается, будто по промасленной поверхности. Вдоль хребта тянется более тёмная полоса, а на боках у многих виднеются старые шрамы: память о волках, морозе и тяжёлых переходах.

Их рога странные: не ветвистые, как у оленей, а изломанные, многослойные, будто выросшие друг из друга. Некоторые напоминают короны, другие — крюки. На них часто вешали обереги, костяные кольца или полоски кожи, чтобы скарны не пугались злых духов севера.

Глаза — тёмные, умные, почти человеческие. В них нет паники, лишь терпение и упрямство. Эти звери не знают бега, только размеренный, неостановимый шаг. Единственное исключение — страх, когда они ускоряются, завидев волка или крахтов.

Дышат они глубоко и редко, выпуская густые облака пара. Иногда из их пастей доносится низкий, вибрирующий звук: не рёв и не мычание, а что-то вроде горлового гула. Говорят, так скарны «согревают» себе грудь.

Они — часть Севера, его плоть и воля. И, возможно, именно поэтому Север ещё держится.

Скарны тянут сани, гружённые тушами, аккуратно уложенными, замёрзшими до каменной твёрдости. Мороз здесь — лучший хранитель.

Места на санях хватает только девочке. Её усаживают на шкуры, укрывают, и она сразу сворачивается клубком, пытаясь сохранить тепло. Остальные идут на лыжах. Эрвейн и об этом позаботился, и к одежде на мне добавился ещё один атрибут.

Там, где я выросла, снег был роскошью. Я видела его лишь несколько раз в годы, когда зима становилась на порядок холоднее. Он накрывал землю тонким слоем и быстро таял, а потому детские забавы, как катание на санках, коньках или игра в снежки — были нам неведомы.

Лыжи я видела в третий раз, а пользовалась и вовсе в первый, а потому постоянно отставала, сбивалась с темпа, наезжала ими друг на друга, падала и ругалась на кельнарском. Пыталась догонять пешком, но сапоги были слишком велики, к тому же шаг и езда — несравнимы. И несмотря на то, что скарны передвигались не так быстро, разрыв между нами увеличивался с каждой минутой.

Может, мой план был лучше? — интересуется Ашкай. — Ещё есть время вернуться и отправиться в Варруген. Несколько дней голода, воды вокруг полно — целое море снега. А там найдём кого-то.

— Нет, — рычу, в который раз ставя ноги ровно, и отталкиваюсь палками, как можно сильнее. — Или они меня, или я их.

Валар возвращается, чтобы мне помочь, и теперь едет рядом, а я решаю задать вопрос.

— Почему Эрвейн, при его возможности обращения, не войдёт во вторую ипостась и не перенесёт всех быстренько в Ледяной Креп?

— Ты и это чувствуешь? — он удивлён. — Ты — сильная лекарка.

— И всё же, мне любопытно.

Тот смотрит вперёд, долго молчит.

— Потому что ему запрещено, — наконец говорит он. — Старый магический запрет.

— За что?

Валар выдыхает.

— Он сжёг город.

Я спотыкаюсь, но не от известия, а из-за кривых ног. Валар успевает ухватить за воротник, удерживая на месте.

— Спалил город? — переспрашиваю, когда равновесие восстановлено.

— Не весь, — добавляет он сухо. — Но достаточно. Сперва по приказу, а потом — без него.

— Но почему?

— Не смог обуздать собственную злобу. С ним была беременная жена. Она погибла от руки врага, и он рассвирепел. Досталось всем, казалось, он не видит ничего за этой злобой, пелена закрыла ему глаза. А когда его остановили, многие дома выгорели вместе с жителями. Там были не только воины, но и женщины с детьми.

Чувствую, как внутри что-то сжимается.

— Его связали собственные солдаты и доставили на Великий Совет. Он отказался отрицать вину, — продолжает Валар. — Сказал: «Я сделал выбор. И сделал бы его снова». Лишь просил присутствовать на похоронах супруги и нерождённого малыша. Совет не казнил его, принял во внимание случившееся, но на службе империи не должно быть тех, кто не контролирует свои эмоции. Его лишили второй сути и сослали в Северные земли. Дракон внутри него заперт навсегда, Совет не церемонился, прижигая магию. Я не слышал, чтобы у этого был обратный эффект. По крайней мере тем, кого потом возвращали в столицу, ничем не могли помочь. И солнцерождённые навсегда лишались второй ипостаси.

— Значит, теперь он не дракон?

— В прошлом. От летающей змеи у него остался только гонор и выносливость.

И умение ставить защиту, на которую я наткнулась вчера.

— Ровнее, ровнее, Мейя, — командует Валар, и я напрягаю ноги, чтобы лыжи шли параллельно. — У тебя неплохо получается, — усмехается он, но тут до ушей доносится.

— Крахты!

Крик рвёт морозный воздух, как нож ткань. Не сразу понимаю, откуда опасность, звук будто идёт сразу со всех сторон. Не вой, не рык. Хриплый, переливчатый клёкот, похожий на треск льда весной, когда он ломается под натиском воды.

Мужчины реагируют мгновенно.

— К саням! — рявкает Валар, первым устремляясь на помощь. Как бы я не хотела поспевать, это невозможно, и он ругается, возвращаясь ко мне, и буквально тащит за собой, потому что на одиночек они нападают только так.

Крахты сходятся полукольцом, закрывая гружёные тушами повозки, будто это не мясо, а живые дети. Только воинов слишком мало против стаи хищников. Рох выставляет копьё, Ирвик — арбалет, вспыхивающий тусклым синим светом. Явно внутри артефакт, но старый, потому что с новым аура была бы куда ярче. Но хотя бы такой, ведь Север не прощает ошибок. Эрвейн вытаскивает двуручный меч, вставая в стойку, и я снова жалею, что его магия заблокирована.

Успеваю заметить движение слева.

Крахты вырываются из снежной дымки, словно сами сотканы из метели.

Они выше волков, но легче на вид. Тела длинные, гибкие, покрытые короткой, жёсткой шерстью цвета пепла и инея. Морды узкие, вытянутые, пасти раскрываются слишком широко, показывая несколько рядов тонких, загнутых внутрь зубов. Глаза — мутно-голубые, без зрачков, будто замёрзшие лужи. А главное — лапы. Длинные, с перепонками между пальцами и крючковатыми когтями, которые легко цепляются за лёд.

Они не бросаются сломя голову, а работают командой.

Рассредотачиваются, окружая сани, что на каждого из мужчин их по четыре. Скарны пугливо дышат и фыркают, хрипят горлом, но девочка умело удерживает четыре повозки. Теперь я понимаю, для чего она с воинами.

— Они за мясом! — кричит Рох. — Не за нами!

Поздно.

Один из крахтов прыгает, вцепляясь зубами в край туши марака. Другой помогает, рвёт ремни. Сани дёргаются, скрипят, но звери сильнее, чем кажутся.

Вспыхивает артефакт — ослепительная дуга синего света. Один из крахтов визжит, падая, судорожно дёргая лапами. Второго пронзают копьём, и он уходит в снег, заливая его тёмной, почти чёрной кровью.

Но ещё двое уже тащат добычу.

— Пусть уходят! — кричит Валар. — Главное — люди!

Эрвейн будто не слышит его, бросается следом, и рубит мечом белоснежные тела. Рох отвлекается, и тут же один из крахтов прыжком достаёт до его бока, вцепляясь острозубой пастью, и приземлившись, валит того на землю.

Ирвик прицеливается, выпуская стрелу. Та попадает в цель, но его сбивает с ног ещё один крахт из стаи. Валар бросается на выручку.

— Стереги сани, — приказывает на ходу. И в этот момент слышу крик: тонкий, детский.

Винола!

Один из крахтов, самый мелкий и быстрый, обогнул строй и вцепился зубами в её накидку. Девочку дёргает назад, она падает на спину, мелкому помогает второй, и ребёнка волокут по снегу с невероятной скоростью, стараясь утащить, как можно дальше.

«Ашкай, приготовься!»

К ногам привязаны лыжи, отматывать их долго, и я сбрасываю сапоги и бегу по снегу в импровизированных носках. Прыгаю, успевая схватить Винолу за ногу, упираюсь всеми силами, чтобы затормозить, и тяну на себя. Движение замедляется. Оказываюсь рядом с её лицом и бью ладонью по морде крахта: не силой, а всплеском магии, резким, ослепляющим. Зверь взвизгивает, отпускает ткань и отскакивает, мотая головой. Второй останавливается и смотрит, не сводя с меня светлых глаз.

Упираюсь ладонью в снег, ожидая следующего нападения, но Валар уже рядом. Его топор опускается коротко и точно на мелкого. Тело крахта дёргается и замирает. Второй отбегает на безопасное расстояние, продолжая следить за мной.

Всё заканчивается так же внезапно, как началось.

Два крахта утащили туши — серые тени растворяются в начинающейся метели. Остальные лежат неподвижно, их кровь дымится на морозе.

Тишина возвращается тяжёлая, звенящая.

— Все живы? — спрашивает Валар, пока я успокаиваю дрожащего ребёнка.

— Рох ранен! — отзывается Ирвик, и я понимаю, что рядом с ним слишком много крови.

Девочка держится за меня, потому что у неё шок.

— Как только я помогу Роху, вернусь к тебе, хорошо? — спрашиваю, но она, отправляется следом. Тряпки на моих ногах промокли, и мне приходится часть снять, чтобы вернуться обратно в сапоги, которые теперь трут.

Рох сидит на снегу, прижимая руку к боку. Кровь уже схватывается тёмной коркой, но рана глубокая: коготь прошёл вскользь, разорвав плоть.

— Не вставай, — говорю резко, опускаясь рядом. — Ирвик, держи его.

Тот подставляет плечо, а я раздвигаю одежду. Кожа вокруг раны багровая, горячая.

— Терпи, — прошу, но в голосе нет стали, больше мольба.

Дар идёт тяжело: холод мешает, тянет силы быстрее обычного. Я закрываю глаза, веду тепло внутрь, собирая края раны, как ещё вчера это делала с Эрвейном. Рох шипит сквозь зубы, но не кричит, а Валар подаёт ему драконьего янтаря.

— Готово почти, — перевязываю пострадавшего.

— Что-то крахты последнее время лютуют, — качает головой Валар. — Повезло, что тебя встретили.

— Или, наоборот, — подаёт голос Эрвейн, — он навлекла беду.

Он идёт проверить скарнов, а я проглатываю обиду.

У Ирвика задето плечо: неглубоко, но кровь проступила. Его я лечу быстро, на ходу, оставляя лишь слабый шрам.

— Он не дойдёт, — говорю Валару, указывая на Роха. — Нужно разместить на санях.

— Крахты постарались, теперь там есть место.

Роха укладывают поверх оставшихся туш. Он бледен, но дышит ровно. Смываю снегом кровь со своих рук, смотрю на серое небо, на следы и погибших хищников, которых уже заметает снег.

Север не спрашивает, готов ли ты. Он просто проверяет — выживешь или нет.

Чувствую взгляд раньше, чем поднимаю голову.

Эрвейн стоит поодаль, чуть в стороне от остальных, опершись на меч. Снег липнет к его сапогам, ветер треплет тёмные пряди, а взгляд — внимательный, тяжёлый, цепкий — не отрывается от меня. Не благодарный. Оценивающий. Будто он пытается решить, к какому разряду опасностей меня отнести.

— Хорошо сработала, — негромко говорит Валар, подходя ближе. — Без тебя Рох бы не дотянул.

Ирвик кивает, потирая перевязанное плечо.

— Если бы не ты, Винолу бы утащили, — добавляет он. — Спасибо, Мейя.

Рох, лёжа на санях, слабо приподнимает руку.

— Должен тебе жизнь, — хрипло усмехается.

Я киваю в ответ, чувствуя, как внутри разливается не гордость, а пустота. Сил почти не осталось. Дар тянул слишком много, а холод теперь будто добрался до костей. Но места на санях нет. Там раненый и ребёнок, а потому делаю вид, что всё в порядке, и принимаюсь методично отталкиваться палками.

Сейчас девочка свернулась рядом с Рохом. Я почистила её голову, убрала часть страха. Да, эфы и такое умеют, главное, не убирать весь, иначе у человека не останется даже инстинкта самосохранения. Дабы человек жил, он должен бояться.

Когда солнце, сопровождавшее нас весь день, начинает клониться к горизонту, мы ускоряемся, а потом она исчезает резко, словно кто-то щёлкнул пальцами. Холод наваливается сразу и беспощадно. Тот, что пробирается под одежду, забирается под кожу, сжимает сердце.

Я иду ещё по инерции, а потом, стоит нам остановиться, начинаю дрожать так, что зубы стучат сами собой.

— Привал, — говорит Валар. — Дальше ночью не пойдём.

Я озираюсь, не понимая. Куда? Здесь же ничего нет. Ни деревьев, ни скал, ни дома, только снежные волны до самого горизонта. И начинаю уже жалеть, что не послушала Ашкая.

Ирвик исчезает первым, будто просто растворяется в сугробе. За ним Валар. Винола радостно вскрикивает и бежит следом.

— Я сейчас! — кричит мне, исчезая.

Моргаю, растерянная, потом оборачиваюсь к Роху, проверяю повязку, поправляю шкуру. Когда снова поднимаю взгляд, рядом остаётся только Эрвейн.

Волосы покрылись снегом, борода вся в ледышках. Он принимается распрягать скарнов молча, а я жду, когда появятся остальные.

— Насколько ты сильна? — внезапно задаёт мне вопрос.

— Не понимаю.

— Я видел, как ты умело затягиваешь серьёзные раны. Но можешь ли, к примеру, возродить человека?

Он сейчас интересуется с какой целью?

— Нет, я лекарь, а не некромант.

— Но в тебе сила, я чувствую её, — наши взгляды встречаются.

— Такая же, как у многих, — решаю не распространяться, а он усмехается, убирая подпругу.

— Ты можешь говорить такое Валару и остальным, но я-то чувствую тебя. Ты непростая. Только осталось понять: для чего идешь в Ледяной Креп? — внезапно оказывается настолько близко, что у меня перехватывает дыхание, а его рука хватает меня за шубу. — Что ты задумала, лекарка?

Дракон заперт внутри, это видно. Ощущаю, как он мечется, как бьёт крыльями по рёбрам, но не в силах расправить их настолько, чтобы вырваться.

Он испытывает тебя, Мейя, — голос Ашкая.

Но я и без него осознаю это.

— Если ты что-то задумала, — звучит, как угроза.

— Интересуешься, не пришла ли по твою душу? — криво усмехаюсь. — Тогда для чего тащиться в эту глушь, если я могла убить тебя ещё вчера, грубиян, — отталкиваю его, делая шаг назад, и слышу за спиной скрип снега.

Валар и Ирвик вернулись, с ними Винора, которая утягивает меня за собой под снег, утрамбованный настолько, что в нём спокойно вырыли дом. Нконец, понимаю, почему мы остановились здесь, как и то, что Эрвейн теперь мне спуску не даст.

Под снегом оказывается не просто яма, а настоящий дом, вырезанный в плотном насте так умело, что сразу становится ясно: здесь останавливались не раз. Вход узкий, изогнутый, будто горло зверя, чтобы ветер не задувал. Ниже расширение и округлая камера с гладкими слежавшимися светлыми стенами, словно выточенными из молочного камня. Потолок низкий, но не давит. Снег здесь не холодный, он держит тепло, как хорошая шкура.

Стоит мне спуститься, как сразу становится тише. Вой ветра остаётся где-то наверху. Снаружи буря может выть сколько угодно — сюда она не доберётся.

— Садись, — Валар указывает на место у стены, сам отправляется наружу вслед за Ирвиком.

На полу уже разложены шкуры: грубые, пахнущие зверем и дымом, но сухие.

— Мне тут нравится, — признаётся Винора, прижимаясь ко мне, и я обнимаю ребёнка, которому, по всей видимости, не хватает материнской ласки. Интересоваться у неё о родителях не стану, лучше потом расспрошу Валара.

Когда приносят Роха, укладывают осторожно. Под голову подсовывают свёрнутую одежду. Ирвик бледный, ему срочно следует отдохнуть. Почти все здесь, не хватает только нелюдима, как я прозвала мысленно Эрвейна.

Мужчины снова уходят, а я расстёгиваю верхнюю одежду раненого и снова отдаю ему часть своей жизненной силы, пока Ашкай не требует прекратить. Глаза Роха открываются и Винора бросается его обнимать.

— Тише, тише, — кряхтит он под её натиском, улыбаясь, а я приваливаюсь к стене чувствуя усталость ещё больше той, что была прежде. Срочно нужен сон.

Когда воины возвращаются с сумками, где лежит еда, Валар зажигает тёплый камень: мутно-янтарный артефакт, что не даёт пламени, но наполняет пространство мягким светом и слабым теплом. Достаточно, чтобы не мёрзли пальцы и не сводило челюсти. Но при таком количестве людей вскоре становится и вовсе жарко, что мы расстёгиваем шубы и снимаем сапоги.

Мне следует высушить обувь и намокшие тряпки, а потому размещаю их ближе к камню, надеясь, что за ночь всё получится. С грустью рассматриваю сбитые ноги и заживляю мозоли. Так намного лучше.

Едим молча, а я всё жду, когда появится Эрвейн. Не потому что он мне очень нравится, но после стольких часов на лютом холоде, после сражения с крахтами, неужели ему не хочется поесть и завалиться спать? Уже намереваюсь спросить, где он, когда нелюдим появляется сам, садится напротив и молчит.

Валар достаёт из мешка вяленое мясо: тёмное, жёсткое, с солёным привкусом. Ирвик делит лепёшки, ломая их руками. Есть ещё жир — белёсый, застывший, его кладут на язык, и он медленно тает, оставляя немного сладковатый сливочный вкус. Именно этот жир скарнов и даёт силу всем северянам.

Кто-то передаёт фляжку с горячим отваром: горьким, пахнущим корнем и дымом. Я делаю несколько глотков, и тепло растекается по груди, чуть ослабляя дрожь. Не всё так плохо.

Наверху ветер воет сильнее. Надеюсь, у скарнов тоже есть какое-то укрытие. Не думаю, что их оставили под открытым небом на растерзание хищникам. Иногда кажется, будто кто-то скребётся по куполу, будто сам Север проверяет, хорошо ли мы спрятались.

Когда еда заканчивается, разговоров не возникает. Все слишком устали. В домике теплее от нашего дыхания, но есть и воздухоотвод, чтобы было чем дышать.

Я всё же должна проверить, как поживает рука Эрвейна.

— Покажи, — прошу его, не трогаясь с места. И он, задумавшись на пару мгновений, заголяет рукав, демонстрируя мне рану. Она выглядит куда лучше, чем вчера. Уверена, его драконья сущность тоже лечит.

— Хорошо, — озвучиваю вслух.

Мы укладываемся близко плечом к плечу — иначе нельзя. Рох между Валаром, что разместился у стены, и Ирвиком. Далее Винола, я и нелюдим. Можно было бы подумать, что именно он так пожелал, но Эрвейн самый искусный воин и должен хранить вход.

Он не закрывает глаза сразу. Чувствую его горячее настороженное присутствие кожей. Как зверь, который может спать, но не отпускает контроль.

Чужое дыхание рядом, тепло тел, слабый свет камня — всё это странно успокаивает. Здесь, под снегом, мы равны без титулов, без прошлого. Надеюсь, добравшись до Крепа, смогу заручиться поддержкой альты Хольц, иначе все мои страдания будут напрасны.

Ветер наверху воет, как проклятый. А мы засыпаем, прижавшись друг к другу, потому что иначе на Севере не выживают.

Холод приходит внезапно, будто кто-то вытащил из-под меня тёплую шкуру и оставил голый камень. Просыпаюсь резко с судорожным вдохом, и первое, что чувствую, — пустоту рядом. Там, где ещё недавно было горячее, тяжёлое присутствие Эрвейна, теперь лишь стылый воздух.

Сон слетает мгновенно.

Не сразу понимаю, что именно не так: тёплый камень всё ещё тлеет, дыхание остальных ровное, Винола тихо сопит, уткнувшись мне в бок. Но левая сторона мёрзнет, будто к ней приложили лёд.

Он ушёл?

Медленно, стараясь не шуметь, приподнимаюсь на локте. В домике темно, но не кромешно. Янтарный камень отбрасывает слабые тени, и глаза привыкают к сумраку. Тогда я и различаю силуэт у входа.

Эрвейн стоит, согнувшись, почти вплотную к снежной стене. Широкие плечи напряжены, спина будто вырезана из камня. Он не смотрит наружу, только на меня, и его глаза горят золотом.

Не хочу тебя пугать, Мейя, — говорит Ашкай, — но я ощущаю опасность.

И в тот миг, когда Эрвейн слегка поворачивает руку, вижу, как лезвие ножа сверкает в его руке.

Сердце ухает вниз, ударяясь о рёбра.

Ему ничего не стоит лишить меня жизни при желании, ведь он убивал и раньше, и не всегда по приказу. Только вместо того, чтобы идти в мою сторону, Эрвейн внезапно исчезает, и я осознаю: он выбрался наружу.

Задерживаю дыхание, прислушиваясь. Кажется, ветер усилился. Он швыряет снег о купол, будто пробует тот на прочность. Домик отвечает глухими, редкими стонами, как живой.

Зачем нелюдиму нож?

Поднимаюсь окончательно, накидываю шубу, стараясь не разбудить остальных. Винола шевелится, бормочет что-то во сне, и я замираю, пережидая, пока дыхание ребёнка снова выравнивается. Потом осторожно подползаю ко входу, натянув сапоги.

Холод тут же вцепляется в лицо, напоминая, что мы на Севере. Несмотря на ночь, звёзды и снег создают хорошую видимость. Эрвейн стоит снаружи по колено в снегу. Ветер треплет его волосы, бросает в него ледяную пыль, но он не обращает на это внимания. Нож в его руке движется коротко и точно — не для угрозы и не для боя.

Он не рубит снег — режет его, точно зная, где можно, а где нельзя.

— Что ты делаешь? Задаю вопрос, и он даже не удивляется, что я выбралась на поверхность.

— Чищу вентиляционный канал, конечно же, — бурчит себе под нос. — Ты же хочешь проснуться на рассвете, лекарка?

Канал был старый, выверенный: узкий вертикальный ход, уходящий вверх под углом, чтобы тёплый воздух выходил, а ветер не задувал внутрь. Но за ночь дыхание людей, тепло камня и мороз наверху сделали своё дело — стенки канала покрылись ледяной коркой, стянулись, как сосуд, который начал зарастать.

Эрвейн осторожно вонзает нож в край канала и ведёт лезвие вниз, снимая первый слой льда тонкой стружкой. Она падает бесшумно, крошась у его сапог.

Эрвейн замирает, прислушивается.

Ещё раз — выше. Теперь под углом, чтобы не обрушить свод. Он не торопится: резкое движение — и снег просядет, закупорит ход окончательно.

Из канала доносится слабый, еле уловимый треск — лёд сдаётся. Эрвейн счищает наледь ладонью, стряхивает крошку в сторону. У него получилось.

Понимаю: если бы он не проснулся, мы бы не заметили ничего. Просто стало бы тяжело дышать, потом — сонно, потом — тихо, пока бы не задохнулись.

— На Севере не всегда убивает мороз, лекарка, — добавляет он. — Иногда убивает слишком хороший приют.

Эрвейн убирает нож, проводит ладонью по снежной стене, проверяя плотность, и только после этого поворачивается ко мне.

— Спи, — говорит глухо. — Канал снова живой.

— Мейя, так меня зовут.

На это он ничего не замечает, а лишь дожидается, когда я вернусь обратно, а потом ложится рядом на своё место.

Опасность была, но исходила она не от Эрвейна, а от дома.

Утро приходит без солнца серым ровным светом, будто небо просто стало чуть прозрачнее. Дом больше не стонет: тёплый воздух уходит свободно, и внутри дышится легко.

Рох выглядит лучше. Цвет возвращается к лицу, губы больше не синие. Он садится сам, опираясь на локоть, и, когда я протягиваю ему хлеб и мясо, ест жадно и с удовольствием. Даже улыбается криво, как умеют только те, кто вчера был на краю.

— Значит, живём, — хрипло говорит он.

Мы выдвигаемся рано. Ветер стих, но холод стал злее — сухим, цепким. Снег под ногами плотный, наст держит, и идти легче, чем вчера. Эрвейн впереди, как всегда, будто чувствует путь телом, а не глазами. Я позади, за вчера научилась немного ездить на лыжах.

Через пару часов рельеф меняется. Белизна становится обманчивой: под ровной поверхностью появляются тени, линии, извилины. Я знаю, что здесь бывают разломы, но усталость притупляет внимание. Думаю о том, сколько осталось пути, о том, что хочется отдохнуть, и делаю шаг не туда.

Снег под ногой исчезает.

Всё происходит мгновенно и бесконечно долго одновременно. Наст ломается с сухим хрустом, тело проваливается вниз, в ледяную пустоту. Хрип вырывается из груди, пальцы судорожно хватают воздух. Я даже не успеваю закричать.

Рывок. Резкая боль в плече, будто сустав выдрали из тела, и удар — не вниз, а вбок. Меня разворачивает, прижимает к чужой груди. Его рука впивается в ворот шубы, в ткань, в меня саму.

— Не двигайся, — коротко, сквозь зубы.

Эрвейн.

Я вижу разлом теперь: узкую тёмную ращелину, как раскрытую голодную пасть монстра. Внизу только синеватый мрак. Ещё шаг — и меня бы не стало.

Эрвейн стоит на краю, упершись ногами в снег, тело напряжено до предела. Он держит меня одной рукой, а потом отталкивает подальше.

— Смотри под ноги, лекарка, — бросает сухо.

— Спасибо, — бурчу, пытаясь скрыть страх.

Колени подгибаются, и я сажусь прямо в снег, не в силах удержаться. Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет. Эрвейн смотрит сверху вниз, хмуро, будто сердится не на меня даже, а на саму ситуацию.

Он снова уходит вперёд, будто ничего не произошло. А я остаюсь сидеть ещё секунду, глядя на разлом, пока меня подбадривает Валар, и понимаю: второй раз за двое суток Эрвейн спас мне жизнь. И оба раза молча, без просьб и обещаний.

На Севере, кажется, так и выживают.

Ледяной Креп мы видим издалека сначала как тень на горизонте, затем как силуэт, вырастающий из камня и льда. Он не возвышается вызывающе, не тянется к небу, как столичные замки, а сидит в земле, будто врос в неё тяжёлыми, приземистыми ногами. Стены, некогда тёмные, поставленные из черноголовника, теперь почти повсеместно покрыты наледью и снегом, иней серебрит башни, короткие и толстые, словно кулаки, выставленные навстречу ветру. Их тут около десяти на вскидку, сейчас рассмотреть не удастся наверняка. Но те, что на южной части, — подсвечены огненными шарами, как маяки, дабы Креп был виден издалека.

Несколько окон уже горят тёплым светом. Жёлтые пятна на серо-синем фоне вечера кажутся почти невозможными, как доказательство того, что здесь вообще можно жить. Доносится гул голосов, бряцание металла, ржание скарнов. Креп не спит, хотя время уже позднее, а я ощущаю себя невероятно замёрзшей. Лицо настолько онемело, что жалею, что у меня нет такой же бороды, как у мужчин.

— Дошли, — говорит Валар, и в его голосе впервые за всё время слышится облегчение.

Подъёмный путь узкий, извилистый. Нас замечают ещё на подходе, сверху окликают. Световые шары, притороченные к палкам на манер факелов, шевелятся, силуэты на стенах приходят в движение.

— Кто идёт? — раздаётся хриплый голос.

Валар называет себя, отряд, цель. Следует короткая пауза. А затем добавляет.

— Север помнит.

— И берёт своё, — добавляет Ирвик довольно громко, а я кутаюсь в чужую шубу, вспоминая, что уже при мне Север забрал несколько человек. А если бродить постоянно туда-сюда, то велика вероятность, что до старости не доживёт никто, кто сейчас был со мной в отряде.

Ворота открываются не сразу, нижняя часть успела соединиться со льдом, и мы терпеливо ждём, когда выбегут женщины с горячими чайниками, чтобы растопить несколько сантиметров слоя и впустить нас внутрь. Наконец, массивная дверь поддаётся, и мы оказываемся на территории замка. Тут же мужчины принимаются за дело, хватая туши с саней, чтобы отнести в специальное место, распрягают скарнов, перекрикиваются. Роха аккуратно снимают, унося в замок, Винора радуется встрече с подружками, а в мою сторону никто даже не смотрит.

Под слоями меха и грязи я для них — никто, точнее, меня принимают за одного из группы Эрвейна.

Делаю ещё шаг, когда в меня врезается женщина. Резко, всем телом, будто не видит преграды. Тонкие пальцы вцепляются в мою шубу, лицо утыкается в плечо.

— Зежар, — выдыхает она с таким облегчением, что сердце сжимается, даже не замечая, что, если и одежда его, то я точно проигрываю мужчине в размерах. — Ты вернулся, Зежар, а я так боялась, что не успею сказать: у нас будет ребёнок.

Незнакомая женщина доверила мне тайну, в которую должны быть посвящены двое, и мне неловко стоять здесь в чужой одежде, со звоном чужого секрета в ушах. А женщина тем временем дрожит, как и я, но не от холода.

Не успеваю ничего сказать. Не успеваю даже вдохнуть, как рядом раздаётся голос Эрвейна: глухой, тяжёлый, но неожиданно мягкий.

— Это не он, Агара. Мне очень жаль, твой муж был храбрым до конца. Он погиб, но оставил возможность выжить другому человеку.

Он укладывает руку на её плечо, и женщина замирает. Медленно отстраняется, поднимает голову, чтобы разглядеть самозванца. Смотрит на меня и видит чужое лицо, чужие глаза, чужую жизнь.

— Кто это? — испуганно отшатывается, и глаза у неё такие огромные, что мне самой становится не по себе.

Она не кричит, не плачет, у неё шок. Боль разливается по её душе, я вижу это через глаза, и она силится понять, что произошло на самом деле.

— Это лекарка, — отвечает за меня Эрвейн. — Она была с нами в пути. Спасла двоих из отряда.

— Спасла? — пытается ухватиться за возможность.

— Не Зежара, — качает головой Эрвейн, и он совершенно не похож на того угрюмого нелюдима, которым я видела его все эти дни. Он не груб, не напорист, а терпеливо стоит и объясняет этой женщине, лишившейся отца своего ребёнка, что она теперь вдова.

Колени у неё подгибаются, и, если бы Эрвейн не удержал её, она бы осела прямо на камни двора.

— Я отведу тебя в замок, — говорит заботливо. Они делают шаг, потом ещё один, и до моих ушей доносится. — Он прекрасно знал на что идёт, у каждого своя судьба, будь сильной.

Это не утешение. Это правда, сказанная так, как её умеют говорить только на Севере: без сахара, без обмана.

Остаюсь стоять, ожидая, когда меня позовут. Валар замечает, что я одна, и приказывает двигаться за ним.

— Сейчас нас покормят, а затем отправишься в комнату Тиэррис Хольц, если она ещё не отошла ко сну. Вряд ли, узнав, что на территории новый человек, она сможет проигнорировать этот факт.

— Мне стоит бояться? — спрашиваю негромко.

— Думаю, ты прибыла вовремя. Только что меня оповестили, что пять дней назад умер старый лекарь. Отправляться сюда, чтобы радеть за «проклятых», как часто нас называют в Варругне, желающих нет. Зачастую здесь именно ссыльные, а если таковых не находили, придумывали им провинность, — успевает рассказать мне Валар, пока входим, наконец, в тёплое место.

Холод, державший меня в пути, отпускает резко, как плохо наложенная повязка. Зубы начинают стучать сами собой, губы немеют, лицо будто чужое, не чувствую ни щёк, ни носа. Пальцы плохо слушаются, когда пытаюсь ослабить завязки шубы.

— Ты в порядке? — спрашивает Валар.

— Нет, — отвечаю честно. — Но, кажется, здесь это не считается чем-то необычным.

Он коротко усмехается без веселья.

— Добро пожаловать в Ледяной Креп, Мейя.

А я чувствую на себе чей-то цепкий взгляд. Оборачиваюсь, натыкаясь взглядом на женщину. И пусть нас ещё не представили, я уверена: передо мной хозяйка крепости.

Тиэррис Хольц не подходит, она ждёт, пока подведут к ней. Стоит у стены в тени ламп, будто сама часть камня: высокая, прямая, в тёмном платье и накидке с меховым чёрным воротом. Лицо резкое, выточенное, как у хищной птицы, волосы убраны в тугую косу, лежащую на плече, ни одной лишней пряди или украшений. И глаза: холодные, внимательные, слишком живые. Такими смотрят не на человека, а на возможность.

Она не спешит. Даёт мне время почувствовать себя мелкой, неуместной, ещё более замёрзшей.

— Идём, — бросает Валар, словно разрубая напряжение, и выводит меня вперёд. А я разочарованно вздыхаю, потому что была намерена поесть и отдохнуть, а не знакомиться с той, кого все боятся. Мне предстоит ещё одно сражение.

Мы останавливаемся напротив. Ощущаю, как на нас смотрят со всех сторон: солдаты, женщины, несколько детей. Кажется, будто весь Креп собрался, чтобы разглядеть меня.

— Мы привели с собой лекарку, — говорит Валар ровно. — Она пришла с миром и желанием помочь.

Тиэррис приподнимает уголок губ. Не улыбка, намёк на неё.

— Это мы ещё посмотрим, — отвечает она. — Как тебя зовут?

— Мейя, — говорю, и голос звучит тише, чем хотелось бы.

Её взгляд становится острее.

— Полное имя.

Назовись детским именем и именем отца, — подсказывает Ашкай. — Так говорят те, кому нечего скрывать, и те, кому есть что защищать.

— Мейрина Заури, — отвечаю, глядя прямо.

— Никогда не слышала подобную фамилию, — подвергает она сомнению, сказанное мной.

— Я издалека.

Она не верит мне, вернее, присматривается, но больше не спрашивает на этот счёт, хотя бы сейчас.э

— Идём за мной, — решает она резко. Разворачивается, не дожидаясь согласия.

— Альта Тиэррис, мы с дороги, — пытается возразить Валар. — Она устала, ей нужно поесть, согреться и…

— Я сказала — идём, — голос Хольц не повышается, но становится таким, что спорить с ним невозможно. Это голос человека, привыкшего, что его слушаются не потому, что боятся, а потому что знают цену неповиновению.

Делаю шаг следом, и только сейчас замечаю то, что всё это время было под её накидкой: существо размером с крупную кошку, но с телом, похожим на вытянутого горностая, покрытого короткой серебристо-чёрной шерстью. У него шесть лап: передние тонкие, с длинными пальцами, задние мощнее. Хвост раздваивается на конце, словно язык змеи. А глаза прозрачные, почти бесцветные, как лёд над глубокой водой.

Он поднимает голову и смотрит на меня, не моргая.

«Ашкай, кто это?»

Фамильяр, конечно же.

«Но почему он такой странный?»

Потому что кармический. Считается, если в прошлых жизнях маг совершил злодеяние, повлекшее за собой смерти, в будущем ему даётся кармический фамильяр.

Странный зверь медленно поднимается, подходит ближе, обходит меня кругом. Его нос почти касается подола моей одежды, потом он вдруг замирает и тихо, почти неслышно щёлкает челюстями.

— Чует, — бросает Тиэррис через плечо. — Значит, не пустая.

Существо возвращается к ней, легко взбирается по меху, устраивается на плече, обвивая шею раздвоенным хвостом. Сидит, как украшение, но я знаю: это не украшение. Это сторож, судья, палач, если понадобится.

— Если ты лжёшь, — добавляет Хольц, не оборачиваясь, — он скажет мне первой.

Она идёт дальше по коридору, и мне ничего не остаётся, кроме как последовать за ней. Сердце колотится, лицо всё ещё немеет от холода, но теперь это уже не важно.

Я пришла в Ледяной Креп, и меня приняли не как гостью, а как загадку, которую собираются разобрать по частям.

Коридоры Ледяного Крепа узкие, вытянутые, как трещины во льду. Камень здесь тёмный, отполированный тысячами рук и лет, стены местами блестят, будто их не раз лизало пламя. Мы идём быстро, слишком быстро для человека, который несколько суток провёл на ветру и шатается от усталости.

Люди расступаются молча. Не кланяются, не отворачиваются, просто уходят с пути, прижимаясь к стенам, чтобы пропустить альту и меня. Интересно, что по регалиям Акриона, я более титулована по сравнению с Тиэррис Хольц, но говорить о том, чья жена, не намерена.

Взгляды каторжников цепкие, оценивающие. Кто-то смотрит с безразличием, кто-то с надеждой, другие — с подозрением, а некоторые — с особым интересом.

Когда начинаем спускаться, помещает мысль, будто меня ведут в казематы. Да уж, стоило сражаться с непогодой, монстрами и нелюбовью нелюдима, чтобы добраться до собственного заточения.

Тело тяжёлое, будто налитое свинцом. Ноги гудят, пальцы, наконец, согрелись, как и всё остальное, но продолжают ломить болью. Хочется сесть, а лучше лечь, просто закрыть глаза хоть на минуту. Но я иду, потому что здесь я скорее враг, чем друг, пока не докажу обратное.

Мы проходим мимо приоткрытой двери, откуда тянет знакомым, почти родным запахом: сушёные травы, горечь корней, дымок смолы. Полагаю, это лекарская. Но вряд ли Хольц притащила меня сюда, чтобы кто-то меня осмотрел. Да и, исходя из новостей, теперь на сотню приговорённых сейчас ни одного врачевателя. Выходит, меня намерены экзаменовать. Притормаживаю, рассчитывая, что мы добрались до цели.

— Не сюда, — бросает Хольц, не замедляя шага, и я снова плетусь за ней.

Дальше коридор сужается. Свет ламп становится таким тусклым, что приходится сильно напрягаться, чтобы хоть что-то рассмотреть.

Я говорил, что следовало отправляться в Варруген, — возникает голос Ашкая в голове. — А ты меня не послушала. Сейчас бы сняли угол и готовили снадобья.

«Без тебя тошно».

Камень становится сырее, мы спускаемся ещё ниже, где градус понижается. Останавливаюсь и требую ответа.

— Могу узнать, куда именно мы идём?

— Почти пришли, — отвечает она расплывчато.

— Я помогла вашим людям добраться сюда, потому что они были ранены, и рассчитывала на доброту со сторону Крепа. Но, как только пересекла порог замка…

— Как только ты сделаешь кое-что, я дам тебе отдохнуть, — машет рукой в сторону, где низкая дверь, почти незаметная, будто её специально сделали такой, чтобы взгляд соскальзывал.

Тиэррис останавливается и впервые поворачивается ко мне полностью.

— Если ты лекарь, — говорит она ровно, — то поймёшь, что с этим делать.

Дверь открывается, и меня подталкивают внутрь.

Комната очень маленькая. Воздух тяжёлый, застоявшийся, горячий и влажный, будто здесь давно не открывали дверь. Пахнет потом, гноем, прелой тканью и чем-то сладковато-гнилым, от чего сразу першит в горле. Освещения почти нет, и я прошу альту сделать комнату ярче. Она тут же добывает из складок своего платья магический шар, который загорается, словно солнце, и крепит его в специальной нише на стене.

В центре — узкая кровать, на которой лежит женщина. Первое, что бросается в глаза, — кожа. Она покрыта тёмными, неровными струпьями, будто её обожгли, а потом дали ранам гнить. Местами они треснули, из-под них сочится сукровица. В других местах кожа истончилась до прозрачности, синеватая, как у утопленника. На шее и ключицах красные прожилки, расходящиеся паутиной. Грудь поднимается с трудом. Каждый вдох — усилие. Губы потрескались, в уголках засохшая кровь. Глаза полуприкрыты, но она жива, и, судя по всему, очень мучится.

— Можете сказать о ней хоть несколько слов? Кто она, когда всё началось?

Тиэррис не отвечает сразу. Кармический фамильяр спрыгивает с её плеча и замирает у порога, вытянув тело, словно перекладину. Он не смотрит на больную, всё его внимание на мне.

— Её зовут Иллен, — наконец говорит альта. Голос ровный, без жалости. — Одна из ссыльных, что не отличается никаким талантом: не маг, не воин, не добытчик. Обычная женщина.

Она делает шаг вперёд, останавливаясь так, чтобы свет шара не падал ей в лицо.

— Началось шесть недель назад с трещин на пальцах. Мы списали на мороз. Потом появились тёмные, как ушибы, пятна. Лекарь был ещё жив, он сказал: обморожение, осложнение крови. Она действительно уходила с остальными в лес, чтобы добыть хворост, но заблудилась и вернулась лишь спустя пару дней. Через две недели кожа начала, — Тиэррис делает короткую паузу, подбирая слово, — отмирать. Тогда мы закрыли её здесь. Сказать честно, впервые столкнулись с подобным.

— Почему изолировали? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Потому что трое, кто ухаживал за ней, начали чувствовать слабость. Один потерял дар на сутки, второй — на три дня. Третий умер от истощения, не имея ни одной видимой раны.

Внутри что-то неприятно сжимается.

Она — якорь, — тихо говорит Ашкай.

«Для чего?»

Для заклятия. Или для кого-то. Болезнь держится не на теле, а на цели.

Несколько раз проговариваю его слова, чтобы понять, а потом подхожу ближе к кровати, внимательно всматриваюсь в струпья. Они не хаотичны, есть ритм, есть повторяемость.

— Её кто-нибудь трогал магией? — интересуюсь, пока не собираясь производить никаких манипуляций.

— Пытались лечить, — отвечает Тиэррис без оправданий. — Сначала мягко, потом сильнее, когда стало ясно, что она умирает. Но в Крепе не так много магов, надеюсь, не надо объяснять почему? — выгибает она бровь.

— Потому что ссыльных не только изгоняют из столицы, но и блокируют дар.

Чем больше в неё вливали тепло и силу, — снова Ашкай, — тем глубже болезнь пускала корни.

Повторяю за Ашкаем, и Тиэррис прищуривается.

— Выходит, ты знаешь, что это?

— Никогда не сталкивалась напрямую, но понимаю: это не просто болезнь. Это северная язва с якорем. Её принесли намеренно. Иллен — не цель, она — сосуд.

В комнате становится ещё тише. Даже больная будто перестаёт дышать на мгновение.

— И кто это с ней сделал?

— Этого я точно не знаю.

Наши взгляды встречаются, и мне на мгновение кажется, будто именно меня теперь будут подозревать в недуге больной.

— Думаете, я появилась здесь не случайно? — озвучиваю мысли альты Хольц.

— Согласись, очень странно, что сперва кто-то заболевает, а потом возникаешь ты со знанием дела, когда старый, повидавший жизнь, лекарь только руками разводил.

Я предупреждал, что следовало быть осторожной, — шипит Ашкай.

— Если я её заразила, то как тогда оказалась на границе Северных земель?

— За шесть недель можно выбраться за территорию Акриона, — не соглашается она.

— Если преследую какую-то цель, для чего называть, что является причиной недуга? Не лучше ли смотреть, как остальные будут заражаться?

— Или же излечить, чтобы тебя называли благодетельницей.

Взгляд альты такой, что прожигает насквозь. Фамильяр снова щёлкает зубами.

— И что же вы от меня хотите? Я должна доказать свою невинность? — спрашиваю устало.

— Правды, конечно же.

— Я назвала своё имя, и камня за пазухой не держу.

— Ты можешь её вылечить? — спрашивает Тиэррис.

Смотрю на Иллен. На её истончившуюся кожу и трещины, в которых поселилась гниль.

Будут последствия, Мейя, — шепчет Ашкай. — Если сорвать якорь — болезнь отпустит тело, но ударит по цели. Иллен излечится, но может погибнуть кто-то иной.

«Можно узнать, на кого наложен этот якорь?»

Я никогда не сталкивался с таким, лишь слышал, пусть и коротаю на свете не первый век. Но знаю, что как только якорь срывается, он поражает свою цель: человека, дракона, животное или же место.

— Кх-кх, — откашливается Хольц, потому что я слишком долго молчу.

— Возможно, смогу ей помочь, но утверждать не берусь, — отвечаю на её вопрос. — И вы должны знать, что болезнь может коснуться любого из замка.

Она поднимает брови, ожидая продолжения.

— Это как лук на прицеле, если мы тронем, тетива дёрнется и стрела войдёт точно в цель.

— Что это значит? — не понимает она.

— Не Иллен цель того, кто наслал болезнь, а кто-то или что-то другое.

Она смотрит на меня, не понимая, и я снова объясняю.

— И ты, конечно же, не знаешь, кому хотели причинить зло? — спрашивает, прищуриваясь. Её фамильяр обнюхивает меня, словно пытается учуять ложь, и снова щёлкает зубами.

— Нет, — отвечаю, спокойно глядя в глаза напротив.

— Я верю тебе, — кивает слегка. — А если она умрёт? — спрашивает так, словно говорим не о человеке, а о старых сапогах.

— Тетива перестанет натягиваться, — повторяю за Ашкаем, осознавая, что только что мы подписали смертный приговор бедной женщине.

— Она заразна? — далее вопрос.

— Не для всех, — звучу словами Ашкая. — Но для тех, у кого есть дар. Болезнь тянется к силе, как к огню.

Тиэррис отшатывается, словно боится, что с ней что-то случится.

Женщина хрипит, и мне становится невыносимо жаль её, а потому склоняюсь над больной, решая снять болевой синдром.

— Что ты делаешь? — меня дёргает назад. Хольц боится, что против её воли стану лечить умирающую. Конечно, она может быть под ударом, и тот, кто не в силах добраться до неё напрямую, мог наложить этот якорь.

— Не беспокойтесь, я не стану её лечить, но не могу смотреть, как она мучится.

— Могу дать тебе нож, — предлагает Тиэррис, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, насколько она серьёзна в своих словах. Ни тени улыбки, и по спине шагают огромные мурашки. Она не шутит, она действительно предлагает мне убить больную.

Наша битва взглядов может длиться долго, а потому прерываю её первой.

— Я не человек без сердца, моё призвание — помощь, а не убийство.

Опускаюсь рядом с кроватью, не отвечая больше ни слова. Сейчас любые объяснения будут лишними. Иллен тяжело дышит, каждый вдох даётся ей с усилием, словно воздух режет изнутри. Кладу ладонь ей на грудь, где боль пульсирует сильнее всего.

— Тише, — шепчу скорее себе, чем ей. — Я рядом.

Дар откликается сразу, но иначе, чем прежде. Не тёплой волной, не живительным светом: он будто вязнет, темнеет, становится густым, как вода перед замерзанием. Я не лечу, я унимаю, сглаживаю острые края боли, притупляю сигналы, чтобы тело перестало кричать.

Даже пожелай ей помочь, ничего бы не смогла сделать. Я прибыла сюда слишком поздно. Внутри неё уже не борьба, а тишина, похожая на глубокий колодец. Якорь сделал своё дело. Болезнь не ест, а лишь удерживает остаток жизни, как приманку, как узел. Я чувствую, как тьма медленно, почти бережно, закрывает всё, что ещё теплилось.

Тебе надо разорвать контакт, Мейя, — тихо говорит Ашкай, но я продолжаю. — Мейя, для тебя могут быть последствия.

Осторожно веду силу не к телу, а к разуму, даря человеку глубокий мягкий сон без боли. Иллен вздыхает ровнее, напряжение в плечах отпускает, пальцы перестают судорожно сжимать простыню, лицо разглаживается, будто она впервые за долгие недели перестала страдать.

Поднимаюсь медленно. Колени дрожат, организм работает на пределе возможностей. Фамильяр больше не щёлкает зубами, он неподвижен, как статуэтка у порога.

— А теперь я бы хотела поесть и отдохнуть, — говорю свои требования.

Мы выходим, и дверь за спиной закрывается глухо, словно ставя финальную точку. Коридоры Ледяного Крепа встречают нас холодным камнем и эхом шагов. Людей уже меньше, неудивительно, учитывая, который сейчас час.

Тиэррис ведёт меня молча. Ни вопросов, ни приказов, только длинные извилистые коридоры и её ровная не по годам спина.

Через время мы входим в столовую: просторное помещение с длинными столами, низкими сводами и огнём в очагах вдоль стен. Здесь почти никого, занят лишь один стол, за которым вижу Валара, Ирвика, Винору и Эрвейна. Он сидит вполоборота, локти на столе, перед ним миска с густой похлёбкой. Поднимает взгляд сразу, будто чувствует меня кожей. Наши глаза встречаются на мгновение, и в его взгляде нет вопросов, лишь холодное безразличие.

— Садись, — приглашает Тиэррис, щёлкает пальцами, и тут же кухарка приносит мне наваристой похлёбки с мясом, кореньями и чем-то острым, что щекочет нос. Рядом — ломоть тёмного хлеба и кружка с горячим отваром.

Едят здесь просто, но сытно: мясо, долго томлённое до мягкости, жир, который кладут прямо в похлёбку, солёные лепёшки, вяленая рыба. Еда для выживания, не для вкуса, и именно сейчас она кажется спасением.

Руки дрожат, когда беру ложку.

— Всё в порядке? — интересуется негромко Валар, когда Хольц оставляет нас одних.

— Если я сейчас же не лягу в кровать — умру, — отвечаю.

— Тогда ты будешь жить, — смеётся он в бороду. — А ради этого я могу отнести тебя на руках в комнату.

Ирвик смеётся, Винора улыбается шутке, лишь нелюдимый Эрвейн отодвигает с шумом миску, прерывая общее веселье, громко пьёт содержимое большой кружки и с грохотом ставит её на стол. Потом поднимается и уходит, не сказав на прощание ни слова.

Добро пожаловать в Креп, Мейя. Кажется, будет весело.

Комнату лекаря мне так и не отводят.

— Доверие в Крепе не выдают авансом, — бросает Тиэррис на прощание, не оборачиваясь. — Его зарабатывают.

— Ничего, — подбадривает меня Валар, — все мы знаем, на что ты способна, и будут у тебя личные покои. А пока переночуешь с остальными.

Рядом со мной останавливается женщина и кивает, приглашая отправиться за собой.

Иду, пошатываясь от усталости, теперь в другую сторону, противоположную от той, где были с Хольц. Коридоры пахнут потом, дымом, влажной тканью и человеческой теснотой. Женщина молчит, не задаёт вопросов, не ведёт экскурсию.

Когда добираемся до цели, толкает плечом тяжёлую створку, и ждёт, пока зайду внутрь.

Комната душная. Низкий потолок, узкие щели окон под самым сводом, полумрак, в котором нашли приют восемь коек. Когда входим, начинается шевеление, Потревоженные женщины поднимают головы, чтобы посмотреть, что случилось. Их лиц разглядеть не могу, слишком темно.

Провожатая испаряется так же, как появилась, оставляя меня среди незнакомок, от которых веет недовольством и агрессией.

— Новенькая, — одна из них садится на кровати. — Смотрите-ка. Давно к нам никого не присылали, всё в Копи да в Готтард.

— Доброй ночи, — стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, без раздражения, ведь они ни в чём не виноваты. — Где я могу лечь?

— Да выбирай любое место на полу, — снова тот же голос и несколько смешков от товарок, и я понимаю: просто не будет. Это не институт благородных девиц, это место для изгоев, от которых отказалось общество. Особый контингент, который становится ещё хуже в подобной среде.

Всматриваюсь в сумрак. Одна из кроватей слишком плоская, словно там никого нет. Отправляюсь туда, убеждаясь в предположении, и устало сажусь, снимая ненавистные сапоги, стёршие ноги до крови. Тело гудит, голова тяжёлая, перед глазами плывёт комната. Хочется лечь, просто лечь. Без разговоров, без объяснений, без ещё одной проверки.

Укладываюсь, натягивая на себя одеяло не первой свежести, сохранившее запахи той, кто был тут до меня. Возможно, той самой Иллен, что теперь умирает этажами ниже. Никому не ведомо, когда настанет наш час.

— Ты какого фарта ослушалась? — недовольный голос, и слышу, как босые ноги касаются ледяного камня, а потом шелест одежды.

— Оставь её, Майна. Давай спать, завтра тяжёлый день.

— Закрой рот, Льяха, это моя территория.

— Забыла, когда Хольц раздавала документы на владения, — фыркает та. То ли не боится, то ли делает вид, но после ничего не произносит.

— Ты кто такая будешь? — рядом со мной шипит женский голос, и не успеваю ответить, как следом. — Глухая или важная? Тогда какого фарта тут оказалась?

— Я обязательно пообщаюсь с вами на эту тему, но завтра. Пожалуйста, дайте мне отдохнуть.

— Из высокородных, — делает вывод Майна. — Вишь, как чешет, — обращается к кому-то, а потом ко мне. — Здесь так не принято. Встань, когда с тобой говорят!

— Я хочу спать, пожалуйста, — говорю с нажимом.

Боюсь, Мейя, они глухи к подобным просьбам. Я говорил, что следовало…

«Ашкай, давай без нравоучений! Мы можем их усыпить?»

Ресурсов не осталось, тем более на семерых.

«Хотя бы на самую агрессивную».

Нельзя забираться в резерв, Мейя. Это может плохо закончится.

«Если я позволю себя избивать, а всё, кажется, к этому идёт, это как раз плохо и закончится».

Придумай что-то другое.

— Подъём, — меня больно в ягодицу толкает чужая нога. Зачастую так себя ведут те, кто за счёт других мечтает стать выше, не представляя из себя ничего. — Здесь ты никто, — цедит. — Будешь делать, что скажут. Поняла?

Кто-то смеётся. Кто-то одобрительно цокает языком. Уверена, каждая из них прошла через этот ад, очерствела душой и приняла правила, которые следует, наоборот, сломать. Вместо отдыха — развлечение-издевательство над новоприбывшими, прощупывание порогов и приобретение «служанок». И женщины радуются, что я могу занять чьё-то место. Только я не намерена следовать этим правилам.

Внутри закипает злоба. Ненавижу всех в этой крепости, хотя тут погорячилась. Валар, Рох, Ирвик и Винола не при чём. Уверена, есть и другие со светлыми душами, но вряд ли кто-то из тех, что здесь, потому что следующее движение Майны дёргает меня на пол: ухватив за волосы, она стаскивает меня с койки, уверенная в своей правоте.

Теперь ты знаешь, куда шла, Мейя. Это не просто крепость. Это место, где тебе придётся выцарапывать свою жизнь каждый день.

Чувствую, как злость придаёт сил. Когда кажется, что уже нет ресурсов, можно найти что-то в себе.

— Ещё раз тронешь, — тихо говорю, поднимаясь на ноги, — уснёшь на несколько дней.

Размышляю над угрозой. Уверена, что работа здесь тяжёлая, и каждые руки на счету. Выходит, я сделаю для этой ужасной женщины подарок: возможность выспаться, потратив свою магию. Тогда как потом получу выговор от той же Хольц, что лишила Креп рабочей силы. Нет, у меня для неё кое-что поинтереснее припрятано.

«Ашкай, мне нужна моя сила».

Её не осталось, Мейя.

«На то, что я задумала, нужно совсем мало».

— Что ты сказала? — снова шаг ко мне, но уверена: ей не по себе. Я чувствую, как дрожит воздух между нами от её страха, но она не сдаётся. Так до последнего рычат друг на друга самцы: один отстаивая территорию, второй — намереваясь её захватить. Мне не нужны никакие владения, лишь немного пространства, которое будет по праву моё.

В комнате становится тише.

— Что тебе лучше меня не трогать, Майна, а подождать до завтра со своими расспросами. Сейчас я очень устала.

— Кажется, ты не знаешь, как следует себя вести в Крепе. Что ж, я научу тебя, что надо говорить старшим.

Вижу её лицо совсем близко. Судя по всему, она раза в два старше меня, или же это отпечаток суровых условий проживания.

— Я не люблю причинять людям вред, — признаюсь честно, — но ты не оставляешь мне выбора.

Нет, моя рука не сжимается в кулак и не летит прямиком ей в лицо, вместо этого ладонь впечатывается в низ живота женщины, и магия проходит от меня к ней.

Лицо Майны меняется мгновенно.

Сначала недоумение. Она явно ждала удара, боли, сопротивления. Потом расширившиеся зрачки, резкий вдох, будто что-то внутри неё внезапно оборвалось. Чувствую, как под ладонью дрогнули мышцы, как тело не послушалось хозяйку, но у неё не было шансов, а у меня времени придумать что-то другое.

Спокойно убираю руку. Ни угроз, ни торжества. Просто разворачиваюсь и снова забираюсь на койку, подтягивая к себе одеяло, будто ничего не произошло.

Тишина держится порядка десяти секунд.

— Чем смердит? — доносится из темноты чей-то хриплый вопрос.

Пауза, и моя обидчица спешит к себе.

— Майна, что это? — звучит голо Льяхи. — Решила метить территорию?

Сначала кто-то фыркает. Потом ещё одна. Смех накрывает комнату волной: злой, хриплый, но настоящий. Женщины смеются не надо мной, над ней.

— Она — ведьма, — рычит в мою сторону Майна.

— Лекарь, — отзываюсь, зевая, — это называется лекарь, — говорю устало.

— А девка-то непростая, — раздаётся шёпот.

— Я убью тебя, — рычит Майна, и в этом рыке больше бессилия, чем ярости.

— Иди порты стирай, — лениво отзывается Льяха.

Смех снова прокатывается по комнате, но уже затухает.

— И дайте уже поспать, — добавляет она.

Кто-то зевает, кто-то переворачивается на другой бок, в комнате, наконец, становится тише.

Я не двигаюсь. Сердце всё ещё стучит в ушах, но злость отступает, оставляя после себя пустоту и усталость. Ашкай молчит, и в этом молчании я слышу одобрение.

Утро в Крепе приходит не светом, а звуком. Не успеваю отдохнуть, как народ начинает шевелиться, бурчать, громко зевать, прогоняя сон. Слышатся крики в коридоре, металлический звон, будто кто-то роняет ведро.

Женщины поднимаются тяжело, нехотя. Никто никого не будит: здесь каждый отвечает за себя. Давно привыкла вставать рано, вместе со служанками, потому что в доме собственного мужа я не эрдана, а девчонка на побегушках. Только сегодня я разбита. Но как бы тяжело не было в Крепе, я рада, что не вижу ненавистного лица Фриэллы.

Но не вижу и доброго Кирена, с которым у нас были очень тёплые отношения. Сама себе боялась признаться, что он для меня не просто брат мужа, а нечто большее. Но чувства под замок, язык не мой враг, я отдана другому, и лишь улыбалась ему, смотрела искренне, когда он подносил какие-то подарки. Любовница мужа фыркала, а Лаэрд ревновал, хотя не имел никакого права, и требовал от меня перестать кокетничать с Кереном.

Однажды он чуть не поцеловал меня, но помешал конюх, и я сбежала, сгорая от стыда и уверяя себя, что это неправильно. Потом успокоилась, мечтая, что он снова попытается, но произошла история с младенцем, и тогда Кирен спас меня. Он пошёл против брата, и я бы многое отдала за то, чтобы узнать, что с ним теперь.

Если я когда-нибудь увижу его снова, обязательно скажу, что чувствую. Но у судьбы другие планы, а потому сажусь на койке, чувствуя, как ноют мышцы, как тело всё ещё помнит вчерашний день, и протираю глаза.

Только двое женщин ещё возятся, остальных уже сдуло. Обуваюсь, отправляясь за ними, не знаю, что именно мне следует делать, но лучше не выделяться из толпы.

Идём умываться в общий отсек: длинное каменное помещение с желобами вместо раковин. Вода в кадках ледяная, пахнет железом, часть снега даже не успела растаять, но хотя бы в этом недостатка нет, снег и лёд здесь повсюду. Кто-то плещет себе в лицо, кто-то просто смачивает ладони и проводит по шее. Мыло — редкость, привилегия. Вижу, как некоторые добывают из тряпок обмылки, у кого-то с собой тёмные гранулы неизвестного мне порошка. Несколько женщин трут зубы корневой щёткой — приспособлением, сделанным из корня какого-то растения, другие собирают волосы в хвосты, чтобы не мешались. Здесь чистота — понятие условное.

Как только один из ковшей освобождается, набираю воду и умываюсь, чувствуя ледяную маску. Зеркал здесь нет, в основном разбиваются по парам, чтобы подправить что-то другому, если кому-то надо. Я пока изгой, новенькая, которая должна выбивать себе место под солнцем. Только вижу, как за спиной шепчутся, тыча в меня пальцами. Надеюсь, это не заговор, и к закату я буду ещё жива.

Заплетаю волосы в косу. Пожалуй, единственное, что у меня осталось от матери — волосы. Огненные, словно солнце, довольно объемные и распадающиеся волнами. Мама любила расчёсывать меня и петь, и её голос до сих пор звучит в моих ушах.

Я знаю, как задобрить эту ведьму, — подаёт голос Ашкай.

«Какую из всех» — уточняю.

Хольц. Ты видела на её шее чёрную бородавку?

«Шутишь? Я слишком устала, чтобы замечать подобные мелочи».

Она её прячет под воротником, но вчера он немного оттопырился. Если ты избавишь её от неё — заработаешь расположение.

«Неплохая идея, но сначала я бы не отказалась подкрепиться».

— Здорово ты с ней вчера, — звучит голос над ухом, и, обернувшись, встречаюсь взглядом с женщиной лет тридцати пяти. Чёрные короткие волосы, шрам над губой и внимательные глаза. — Я — Льяха, — представляется, и что-то мне подсказывает, что одного союзника среди женщин я нашла.

— Мейя, — дарю ей улыбку.

— Красивые волосы, — кивает она на мою косу, покоящуюся на левом плече. — Ты искра?

— Нет, я…

Да, ты искра, глупая девчонка. Неужели, ты намерена кричать о своём происхождении направо и налево?

— То есть, да, искра — от родителей мне передался лекарский дар, но он не очень сильный, — нарочно говорю, потому что Ашкай прав — я не должна много рассказывать о себе.

— Поторапливайтесь, лентяйки, — прикрикивает на нас какая-то женщина.

— Идём, — приглашает за собой Льяха, и потоком отправляемся в столовую.

Здесь куда более шумно, нежели вчера. До ушел доносится ругань и звон упавшей поварёшки. Встаём в очередь, которая уже насчитывает человек тридцать, не меньше, и стараюсь сильно не оглядываться, а просто смотреть в спину впередистоящего.

— За что сослали? — интересуется Льяха, разместившаяся сзади.

— Сама пришла.

Она заглядывает мне в лицо и смотрит на меня, как на идиотку. Если бы я сперва побывала здесь, то, наверное, согласилась бы с Ашкаем, который предлагал другое направление. Понимаю и её удивление.

— Наверное, ты сумасшедшая, — выносит она вердикт.

— Наверное, — хмыкаю, продвигаясь дальше, когда взгляд цепляется за стол неподалёку, где сидят трое мужчин. Рядом с ними девушка с подносом, которая расставляет тарелки. Только для них такое послабление.

— Это пятёрка, — тут же объясняет Льяха, — хотела бы я быть среди них, но, увы, не вышла даром, — и будто услышав, что говорят о них, один из мужчин поворачивается, и наши взгляды встречаются.

— Давай, чего встала, — в спину прилетает тычок, и зрительный контакт разрывается.

— Да это ж та самая, что с Майной сделала, — слышу шёпот, и толкнувшая как-то сдувается. Нет, не торопится извиниться, просто молчит, как воды в рот набрала.

Очередь двигается довольно быстро, и вскоре в руки мне выдаётся жестяная миска с серой жижей и небольшая кружка, внутри которой, по всей видимости, вода с землёй, потому что она неприятного земляного оттенка. Поверх укладывается половинка хлеба, и, к моему удивлению, он тёплый и вкусно пахнет. На фоне ужасной каши и чая — луч света в тёмном царстве.

Мы садимся за один стол. Так принято, никто не спрашивает, хочешь ли ты быть рядом с этими людьми. Просто вереницей, подобно муравьям, добираемся до засаленной столешницы, впитавшей однотипную еду, и принимаемся есть. Точнее, остальные механически двигают ложками между миской и ртом, а я лишь присматриваюсь к тому, что сгустком лежит на дне. По всей видимости это каша, на вид совершенно несъедобная, но то, как спокойно уплетают её другие, говорит об обратном. А, может, у них просто нет выбора?

Не вороти нос, Мейя, помню времена, когда твоя пра-пра-пра-прабабушка ела пипсов.

«Кого?»

Пипсы — маленькие зверьки, похожие на крыс.

Ложка отправляется обратно в жижу, аппетит вовсе испорчен.

Не теряй силы духа, ты же эфа! Видишь, как косится на тебя вчерашняя обидчица?

«Не буду реагировать».

И правильно.

«Много тут драконов, ты их чувствуешь?»

Да, есть парочка. Как раз тот, кто пожирает тебя глазами.

«Можно подробности?»

Он за столом пятёрки, которая, кстати, теперь в сборе.

Хочу обернуться, но живот отзывается горьким стоном, требуя еды. Целителю нужны силы, потому что часть из них приходит из физической оболочки, а вторая — копится в магических ресурсах, отсюда эфам так важно хорошо питаться.

Решаю сперва дотянуться до хлеба, а потом посмотреть, о ком говорил Ашкай, когда на стол падает тень.

— Ну здравствуй, — раздаётся знакомый голос.

Поднимаю взгляд и невольно улыбаюсь. Валар стоит, опершись ладонью о край стола, будто мы не в Крепе, а где-нибудь в дороге, на привале. Смотрит внимательно, но без тревоги: скорее с тем самым спокойствием человека, который уверен, что, если ты ещё жива, — значит, справилась.

— Как устроилась? — спрашивает он так, словно интересуется, не дует ли в комнате.

Я усмехаюсь и пожимаю плечами.

— Завожу друзей, — отвечаю с самым невинным видом.

За столом кто-то хмыкает, кто-то фыркает, а Майна сжимает ложку так, что костяшки белеют. Валар переводит на неё взгляд, потом снова на меня, и в уголках его глаз появляются смешинки. Вижу, как напряглась Льяха, сидя рядом со мной, буквально ощущаю, как воздух вокруг неё стал плотнее, будто она создала себе невидимый кокон. Обычно такое бывает у Искр, и никогда у пустогласов. Чуть поворачиваю голову, она старается не смотреть в мою сторону, хотя только что спокойно сидела рядом. Это на неё так Валарсо мной действует?

— Ну вот и хорошо, — кивает он. — В Крепе без этого никак.

Он оглядывает стол и уже громче добавляет.

— Не обижают?

— Пока нет, — отвечаю честно. Ну это если рассматривать вопрос про данный момент, а не вчера.

— Это правильно, — заключает он и хлопает меня по плечу, как доброго друга так, что чуть не расплёскивается каша. — Можешь навестить Роха? Надо осмотреть его рану.

— Конечно, я и сама хотела спросить, как он.

— Вот у него и поинтересуешься.

— Валар, — зовёт его какой-то мужчина, и он больше не задерживается.

— После завтрака найди меня, — бросает на прощание, отправляясь на выход.

Он уходит так же легко, как пришёл, оставляя после себя странное чувство: будто мир на мгновение стал устойчивее. А я, признаться, совершенно не знаю, где его искать.

— Ты знаешь Валара? — тут же отмирает Льяха.

— Ну не то, чтобы знаю, — хочу не согласиться. — Так, виделись однажды.

— Но он говорил с тобой, как с хорошей знакомой, — не соглашается она.

— Однажды я помогла ему, теперь он — мне. Вот и всё. Что-то не так?

— Она влюблена в него по уши, — вставляет реплику Майна, надеясь перевести интерес с себя на кого-то другого. Льяха бросает в её сторону ненавистный взгляд, а я отмечаю, что для влюблённости возраст великоват. Всё же такое присуще больше молодняку, к которому никак не могу отнести Льяху.

— Закрой рот, сквозит, — тут же защищается женщина, тушуясь. — Не слушай её, — обращается ко мне. — Ей лишь бы что сказать.

— Да все видели, как он обронил оберег, а ты его подобрала, а потом…

Договорить Майна не успевает, потому что тут же Льяха подскакивает с места, хватает её за чёлку и дёргает вниз так, что лицо впечатывается в столешницу. Посуда с жалобным скрежетом подпрыгивает, кружка переворачивается, когда Майна, разводит руки в стороны, пытаясь встать, но Льяха упорно давит вниз, помогая себе второй ладонью.

— Махада', - рычит Майна.

Не запоминай этого слова, Меяй, оно слишком неприличное, — просит меня Ашкай, и я успеваю схватить свой хлеб, прежде чем и мою утварь сметают с пути молотящие воздух руки Майны.

Удивительно, но вместо того, чтобы разнимать дерущихся, остальные начинают подбадривать их криками, стучать кулаками и черенками ложек по столам, создавая атмосферу поддержки, при которой начинают болеть каждый за своего игрока.

«Будем вмешиваться?» — интересуюсь у Ашкая, отправляя в рот довольно большой кусок хлеба.

Я бы не стал принимать ничью сторону, — совет довольно неплох, — соблюдай нейтралитет.

Пожалуй, так и сделаю.

Тарелки летят на пол, раздаётся свисток. По всей видимости тех, кто следит за порядком, в столовой сейчас нет. Но уверена: в таком месте просто обязаны быть люди, что станут карать провинившихся, иначе бунта не избежать.

Уворачиваюсь от удара, предназначенного не мне, но пролетающего мимо, и продолжаю жевать, когда Льяху обхватывают чьи-то руки, заключая в кольцо, из которого она не в силах вырваться. Женщина всё ещё продолжает сжимать в руке волосы противницы. Майна визжит, а я снова слышу голос Валара. Именно он и пытается остановить драку, тогда как остальные даже не двигаются с места. Бросаю взгляд в сторону пятёрки, все они с интересом следят за потасовкой за нашим столом. Хлеба и зрелищ: они получили и то, и другое.

— Довольно, — грубо встряхивает Валар Льяху, которая, возможно, настолько вошла в раж, что и не понимает, в чьих объятьях сейчас находится, иначе бы вела себя по-другому. — Успокойся.

Майна держится за голову, часть из которой выглядит явно поредевшей, а в руке Льяхи замечаю довольно приличный клок волос. Теперь я точно не стану ссориться с этой женщиной, вон она как лихо расправляется с обидчиками. Лучше занесу её в разряд друзей.

Льяха снова становится собой и обмякает, когда видит рядом Валара. Тот смотрит на неё грозно, а потом появляются трое, которым женщина в тёмном платье указывает в нашу сторону. Они подходят, подхватывают обеих каторжниц под руки и утаскивают за собой под молчаливыми взглядами присутствующих.

— А ну живо отправляйтесь по своим делам, — прикрикивает незнакомый человек, и тут раздаётся странный звон. Смотрю, как все вокруг прижимают ладони к ушам, словно пытаются сделать его тише, и на лицах страдальческое выражение.

Это крепостной резонатор — артефакт подавления и подчинения, выданный надсмотрщикам для подавления бунта, — объясняет Ашкай. — Звук не только снаружи, он внутри головы, будто колокол бьёт прямо по мыслям. И предлагаю делать вид, что на тебя он тоже действует, потому что в твою сторону смотрят косо.

Повторяю движение за остальными, чтобы не выделяться из толпы. Мне повезло с Ашкаем. Не будь его, в жизни бы пришлось туго. Он для меня верный наставник, память о доме, бессменный помощник, усилитель магии и друг, с которым можно просто поговорить по душам.

Артефакт мне интересен, и я внимательно смотрю, как искажается воздух вокруг надсмотрщика, пока он не закрывает что-то на своей руке. Только теперь вижу на его запястье широкий грубый металлический браслет, испещрённый резьбой. В углублениях вмёрзшие в металл крошечные ледяные сфары, мутные, с трещинками, будто их использовали уже не раз. Об этом мне тоже говорит Ашкай, потому что прежде я никогда не встречала сфары.

От браслета в разные стороны тянутся тонкие голубоватые нити, колеблющее пространство. Получается, он не бьёт по телу, а давит на внутренний ритм человека: дыхание, пульс, мысли. Настраивается на нервную систему и заставляет её сбиваться, если владелец приказывает. Артефакт действует почти на всех, но есть и те, кто глух к крепостному резонатору. Например, я. Например, те пятеро, что внимательно осматривают зал хищными взглядами победителей.

Всё прекращается так же быстро, как и началось.

— По делам. Немедленно, — повторяет мужчина уже спокойно, убираясь прочь, а меня какая-то женщина толкает вбок, кивая головой за мою спину.

Оборачиваюсь, смотря, как один из пятёрки манит меня пальцем, с надетым на него металлическим когтем, и я вспоминаю Лаэрда в его недоипостаси. Многое бы отдала, чтобы узнать, чем они теперь заняты. Как поживает Кирен, и успокоилась ли мерзавка Фриэлла?

Мужчина, вальяжно сидя на стуле, пока одна рука покоится на колене, продолжает манить меня пальцем. Жест уверенный, наглый, хозяйский.

Любимцы Тиэррис. Те, кто ходит глубже остальных, рискует чаще и возвращается с полными носилками камня. Лучшие добытчики Крепа. Те, кому прощают лишний ковш похлёбки, лишний день отдыха и даже иногда грубость.

Чуть позже я узнаю, что этот широкоплечий, с тёмной от солнца кожей, будто навсегда прогретой солнцем, — Харек Талм, или Коготь, как его называют здесь. Там, где другие мёрзнут, он работает часами, не теряя чувствительности в пальцах. Сослан за убийство надсмотрщика на южных разработках. Но, благодаря дару, сидит на почётном месте.

— Иди, — подталкивает меня женщина рядом, будто и ей непременно достанется за мою нерасторопность. Металлический коготь перемещается на столешницу и до ушей добирается мерное постукивание.

Я бы на твоём месте сходил, — советует Ашкай. — Друзей надо заводить и среди недругов.

Люди в столовой начинают расходиться, а я отправляюсь к небольшому столу, за которым сидят пятеро. О них мне расскажет Валар, и я прокручу в памяти все моменты, связанные с любимчиками, а пока смотрю на единственную девушку — Кайру Вельх.

Она красива, но не той мягкой красотой, что нравится мужчинам из столицы. Резкая, северная. Смуглая кожа, словно камень, отполированный ветром. Волосы коротко острижены, чуть длиннее у висков, чтобы не мешали в шахтах. На лице старый шрам, пересекающий бровь и уходящий к виску, но он не уродует, а подчёркивает характер.

Глаза тёплого редкого янтарного цвета. В них нет ни страха, ни сомнения. Такими смотрят люди, которые знают: если завтра будет обвал, они из-под него выйдут.

Одежда простая, рабочая, но сидит так, будто сшита специально под неё, облегая довольно красивую грудь и талию. Худышкой её можно называть разве что с натяжкой, она крепкая. Руки сильные, с мозолями, но движения точные, экономные. Она из тех, кого называют «крутыми» без лишних слов. Опора Крепа, кость и хребет. Уличена в краже, за это оказалась здесь. Она — искра, и я ощущаю слабую магию, искажённую холодом. Она компас — указывает направление, где, скорее всего, найдутся артефакты.

За провинности людей ссылают. Драконов лишают магии, искр не трогают, потому что их дар слишком слабый, чтобы кому-то навредить. Наоборот, здесь они ценятся за то, что в них вообще есть хоть капля магии.

Рядом с девушкой сидит Реан Корст — худой, жилистый, с вечной полуулыбкой человека, который видел смерть и договорился с ней о перемирии. Он тоже искра. Его магия ещё тише: Реан умеет слышать эхо энергии: тонкое звенящее ощущение в костях, когда поблизости есть сфара. За незаконную работу с артефактным сырьём его отправили в Креп без суда. Неудивительно, что здесь его часто зовут Эхо.

Ещё один — Борн Аскадрен, молчаливый черноволосый с тяжёлым взглядом и руками, как каменные молоты, за что получил прозвище Камнелом. Он способен выдерживать перегрузки, от которых ломаются рёбра. Однажды не рассчитал силы и убил какого-то альта, за то и сослан. Здесь единственный, кто выжил при обвале, похоронившем десяток людей. И то, как он находит сфары, ни с кем не делится.

И последний — Севир Лоран — самый молодой и самый привлекательный из них. Светловолосый, с красивым лицом, если не брать в расчёт холод в глазах. Солнцерождённый с быстрой регенерацией. Незаконнорожденный сын тиания, от которого захотела избавиться вдова мужа, как только тот отправился к богам. Порой достаточно просто родиться, чтобы стать неугодным.

Подхожу ближе, и пять пар глаз смотрят на меня спокойно, оценивающе, как на вещь, которую ещё не решили: брать или выбросить.

— Ну? — тянет Харек Талм, постукивая металлическим когтем по столешнице. — Кто такая будешь?

— Здравствуйте, — приветствую, потому что так принято среди воспитанных людей. — Наверное, было бы лучше, представь меня всем хозяйка крепости. А для этого следует немного подождать.

Я не стану лебезить и прогибаться под них, но и сказано было без заносчивости, только без прямого ответа.

— С гонором, — фыркает Кайра, которой явно не нравится, что мною заинтересовались её друзья. Куда лучше было бы, отошли они меня прочь, но, пот всей видимости, я их заинтересовала.

Кайра ревнует, это видно, особенно после того, как Севир, которого в крепости называют Бастардом, начинает проявлять ко мне мужской интерес.

— Надеюсь, ты такая же огненная в постели, как и твои волосы, — бросает он лениво, явно ожидая реакции, и стреляет глазами. Кажется, блондин привык, что женщины реагируют на его красоту, у меня же его реплика вызывает удивление. Да, он красив, но его самоуверенность отталкивает. — Каталась ли ты когда-нибудь на драконах, лисичка?

— Так как тебя зовут? — спрашивает Эхо более учтиво, понимая, что отвечать на идиотский вопрос я не намерена.

— Мейя, — отвечаю.

— И как же ты попала в Креп, Мейя?

— Пришла, — пожимаю плечами.

— Пришла, — фыркает Кайра. — А какие ещё варианты?

— Я лекарь, — перевожу взгляд на Харека, который продолжает стучать по столу когтем примерно раз в полминуты.

Голоса у них разные, но интонация одна: уверенность людей, которым здесь позволено больше, чем остальным.

— Лекарь, — протягивает Камнелом, будто пробует слово на вкус. — Не слишком ли молода?

— Сочту за комплимент.

Севир усмехается, откидываясь на спинку стула, и его взгляд скользит по мне без стеснения. Интересно, он так встречает всех женщин, пересекших порог Крепа? Ноги слишком широко расставлены, слишком неприлично.

Я не отвожу взгляда.

— Надеюсь, ты такой же быстрый в шахте, как в разговорах, — отвечаю спокойно, и блондин сужает глаза.

Мейя, так друзей не заводят, — напоминает Ашкай.

Согласна с ним, но на друзей и не смотрят, как на мешок с мусором, а в глазах пятёрки я видела их собственное превосходство и мою никчёмность. Только они ошибаются, я не одна из миллиона, но не стану задирать нос, крича на каждом углу на что способна. Я желаю, чтобы со мной говорили на равных.

— О-о-о-о, — тянет Эхо. — Она мне уже нравится.

— На тебя резонатор не подействовал, верно? — вдруг спрашивает Коготь, наклоняясь вперёд. А он очень наблюдателен.

— Если вы о том жутком вое, то мои уши чуть не лопнули, — лгу. — Впервые столкнулась с подобным. Как говорите он называется?

— Резонатор.

— И часто его используют здесь?

— Периодически. Значит, ты, как остальные.

— А есть те, на кого он не действует?

— На нас, — явно гордится этим Камнелом, но что-то мне подсказывает, что причина не в их избранности, а они имеют какой-то артефакт против артефакта, выданный Хольц любимчикам.

Коготь смотрит внимательнее, дольше, чем нужно. Не верит, но и не спорит на этот счёт.

— На Ночь Выбора она моя, — выкрикивает Севир громко, что те, кто ещё не ушёл из столовой, слышат. Он хищно скалится и посылает мне воздушный поцелуй. — Надеюсь, ты будешь такой же горячей, чтобы греть мою постель всю ночь.

Впервые слышу о какой-то Ночи Выбора, но мне это совершенно не нравится, потому что вместе с тем упомянута кровать. Впрочем, не нравится это и Кайре, которая теперь смотрит на меня, как на врага. Кажется, я перешла ей дорогу, стоя на месте.

— Что за Ночь Выбора? — решаю поинтересоваться, раз уж мы тут собрались.

— О-о-о-о, тебе понравится, — теперь улыбка блондина искренняя. — Никто не уходил то меня недовольной.

По поведению Кайры видно, что она считает Бастарда своим, жаль, он не в курсе.

— Это такой праздник, — не сводит с меня взгляда Харек. — Старый обычай, которого многие ждут целый год. В эту ночь любой мужчина может выбрать любую женщину без обещаний и последствий.

— Только мужчина? — выгибаю бровь.

— Если одну выбирают двое — она вправе решать, с кем провести ночь. Или же разделит её с двумя.

— А если ей никто не нужен?

— Такого не бывает, — усмехается Камнелом. — Да ты не бойся, тебя хорошо приласкают.

Мне становится холодно, несмотря на жар столовой. Я вдруг ясно понимаю: это не шутка, не бравада и не попытка меня напугать. Это правило. Ещё одно правило чёртовой крепости.

— Я не чья-то, — говорю спокойно, глядя прямо на Севира. — Ни сегодня, ни в любую другую ночь.

Он улыбается, но в глазах появляется что-то хищное.

— Посмотрим, лекарка.

Разворачиваюсь первой, намереваясь уйти. За спиной слышу, как Кайра тихо, почти неслышно, говорит:

— Осторожнее, Лоран. Она может оказаться тебе не по зубам.

— Следи за собой, Вельх, я как-нибудь без тебя разберусь, что и с кем мне делать.

Наконец, меня провожают к Тиэррис, которая интересуется, как я обустроилась. Она принимает меня не в зале и не с посторонними, а наедине и в своей комнате, куда допускают немногих. Дверь за моей спиной закрывается тяжело, с глухим щелчком, словно отсекая всё остальное пространство Крепа.

Комната просторная, тёплая, слишком тёплая для этих мест. На полу плотные ковры с вытертым узором, на стенах — шкуры и металлические пластины со световыми шарами, дающими ровный мягкий свет. Большая кровать из тёмного дерева с балдахином, такой же шкаф, выпячивающий грудь из угла. Воздух пахнет маслами, дымом и чем-то пряным. Массивный стол, заваленный свитками и инструментами, высокий стул с резной спинкой, зеркало в тяжёлой раме с потемневшим покрытием. Здесь чувствуется власть: не показная, а устоявшаяся, как камень. Несколько статуэток, чтобы создать уют, сухоцветы в вазе, которые неизвестно как тут оказались, и портрет самой хозяйки, который должен наводить страх в то время, когда её здесь нет.

Теперь же одна стояла под другой, усиливая эффект, и повторяя позу на портрете.

— Я не держу бесполезных людей, — начинает она без приветствия. — И не кормлю зазря. Если остаёшься в Крепе — будешь отрабатывать.

— Мне всегда приходилось рассчитывать только на свои силы, — киваю ей. — И я здесь для того, чтобы выполнять работу, которой обучена. Если можно, хотелось бы навестить Роха, чтобы осмотреть его рану. Полагаю, теперь во всём замке только я обладаю хотя бы какими-то знаниями в лекарском деле.

Хотя бы какими-то, — фыркает Ашкай. — Да они об эфе могли только мечтать!

— Это ещё предстоит доказать, — не желает верить мне на слово Тиэррис.

— Тогда не будем ждать, а займёмся этим сейчас, — да я заметила бородавку, о которой говорил Ашкай, потому делаю шаг в сторону альты. — Я намерена помочь вам.

Её фамильяр грозно выступает вперёд, предупреждая, чтобы я не приближалась, его раздвоенный хвост поднимается в стойке и виляет, подобно готовой броситься в любой момент змее.

— Мне? — в голосе Хольц неподдельное удивление, и я указываю на тёмную, грубую бородавку у линии челюсти, замаскированную слоем пудры и поднятым воротником.

— Полагаю, вы не раз пытались избавиться от неё, но что-то не получалось. Могу попробовать, уверена, там застой и искажённый ток энергии.

Тиэррис смотрит долго, недоверчиво. Наверное, ей проще, если не она будет первой в Крепе, кого я излечу. Всё же боится незнакомки, вдруг я прибыла сюда затем, чтобы убить её.

— Я не настаиваю, — тут же отступаю к выходу. — Как я могу найти Роха?

— Сама провожу, — тут же решает и указывает на дверь, а я понимаю: она намерена смотреть на моё мастерство в деле.

Мы выбираемся из её комнаты и идём по коридору. Кэрис следит за мной с плеча хозяйки. Интересно, он чувствует Ашкая? Обычно фамильяры — это животные или вещи, редко люди, но всегда видимые. Мой же спрятан глубоко внутри и не доступен простому взору.

Рох лежит спокойно, жар спал, края раны чистые, без нагноения. Я проверяю спайку, дыхание, реакцию. Всё идёт так, как должно.

— Уже лучше, — говорю ему. — Через пару дней будешь в норме, но без геройства.

Он слабо усмехается и благодарит меня.

Наверное, моё отношение к одному из Крепа убеждает Тиэррис в чём-то, или же она прислушивается к своему фамильяру и просит меня снова посетить её комнату.

Альта Хольц запирает дверь и садится в кресло оттопыривая ворот, но губы поджаты, будто она чем-то недовольна.

Работа не быстрая и не эффектная. Никаких вспышек, никаких жестов «по взмаху руки». Я разминаю пальцами хлеб, принесённый по моей просьбе одной из служанок Тиэррис, и леплю его на нужное место, отвечая попутно на вопросы. Странный метод, но действенный, если мы желаем перевести сгусток в другое место. Это как новая упаковка, в которую его следует поместить, и я осторожно пальцами выравниваю поток слой за слоем, раскручиваю нитку, пытаясь нащупать край, и как только ощущаю его, тяну в хлебный мякиш, который на глазах превращается из ржаного в серый, а затем в чёрный. Тиэррис сжимает зубы, и по её желвакам осознаю: она ощущает моё лечение, но не прерывает его, веря в благополучный исход. Нить обрывается, и я снова её ищу, приучая кожу к новому состоянию, а не ломая её. Несколько минут, и меня прерывают.

— Довольно, — не справляется с болью альта, или же решает посмотреть, что вышло из моей работы.

— Я не закончила, — предупреждаю.

— В другой раз.

— Как скажете.

Убираю мякиш, замечая, что бородавка заметно светлее, словно выгорела изнутри, стала меньше и мягче.

Тиэррис молча смотрит в зеркало, придирчиво рассматривая свою метку.

— Уживёмся, — наконец произносит она, поправляя ворот и смотря на меня с насмешкой. — А морщины убирать умеешь?

— Нет, — улыбаюсь я. — Такой магией не обладаю, но могу попробовать сделать крем, если найду нужные ингредиенты.

— Принесёшь. Кстати, как тебе общие спальни?

— Весело, но буду благодарна, если переведёте туда, где не так шумно.

— С этого дня займёшь комнату лекаря, она ему уже не пригодится. Личные вещи всё ещё там. Выделю двух служанок, они помогут разобрать и выбросить всё ненужное. Будешь подчиняться только мне, это понятно?

Киваю, и внутри неимоверно радуюсь. Теперь-то посмотрим, как после этого на меня будет глазеть пятёрка.

— Вы представите меня замку?

— Сегодня за ужином.

— Мне очень повезло, что хозяйка Ледяного Крепа мудрая и справедливая женщина, — повторяю слова, сказанные Ашкаем, и лёгкая улыбка трогает губы альты.

— Тебе следует сменить одежду и обувь, — кривится, видя мужские сапоги. — На этот счёт я тоже распоряжусь. Как только разберёшься с комнатой — отправляйся в лекарскую, тебе следует оценить наполняемость травами и снадобьями и написать мне то, что тебе понадобится, чтобы поддерживать здоровье в моей вотчине. Раз в четыре месяца сюда присылают отряд драконов, которые забирают сфары, а также приносят медикаменты, одежду, оружие и инструменты. Они прибудут через полторы недели, так что до этого срока необходимо составить список. А теперь иди.

Она ждёт, что я тут же покину её комнату, но я не тороплюсь.

— Могу ли я спросить на счёт Ночи Выбора? — хочу заручиться поддержкой Тиэррис.

— Уже? — усмехается она. — Не успела прибыть, как положила на кого-то глаз?

— Скорее наоборот, — отвечаю. — Не могу ли я пропустить ваш праздник в этом году, потому что совершенно никого не знаю.

— Тогда тебе не стоит переживать, тебя никто не выберет.

— Или уже выбрал.

Она замолкает, окидывая меня взглядом.

— Ты красива, неудивительно, если мужчина пожелал тебя. И я не имею ничего против, если ты примешь правила Севера. Поверь, здесь не так много радостей, и, когда мой муж ввёл такой праздник, люди пришли в восторг.

— Уверена, это очень весело, но я не могу принимать участие в подобном, извините, я, — быстро раздумываю, что же ответить, — дала обет своему жениху, который ждёт меня в Варругне.

Она прищуривается, словно не верит в эту чушь. Согласна, звучит бредово. Кто в своём уме оставит жениха и отправится к каторжникам? Такое себе объяснение.

— Валар красивый мужчина, — решает, что именно он желает сделать свой выбор в мою пользу, и хочу её поправить, как альта продолжает, — но, если он не в твоём вкусе, я пойду навстречу. Тем более знаю, что его давно мечтает выбрать другая. Ты можешь рассчитывать на моё покровительство.

— Спасибо, — камень падает с моих плеч.

— Но присутствовать там ты должна!

— Как пожелаете, альта.

Поклон благодарности, и выбираюсь из комнаты. Ну что ж, теперь у меня личные покои и благосклонность хозяйки крепости. Неплохо-неплохо, осталось это всё теперь удержать.

Комната лекаря встречает нас затхлым запахом старых трав, пыли и давно не мытых полов. Две служанки Тиэррис принимаются за дело молча и споро: видно, что к подобным поручениям им не привыкать. Сначала мы просто открываем окна, впуская холодный, колючий воздух Севера, и он, словно ножом, срезает застоявшуюся тяжесть.

Личные вещи бывшего лекаря оказываются разными. Потрёпанный плащ с прожжёнными краями летит в корзину. Сломанная оправка для мазей, треснувшие склянки, пустые флаконы с засохшим осадком туда же. Находим стопку исписанных листов: рецепты вперемешку с бессвязными заметками, половина ошибочна или опасна. Я без сожаления отправляю их в огонь. Наброски обнажённых женщин, по всей видимости, мой прежний коллега имел слабость к рисованию, тоже сгорают в камине. Из полезного остаются только инструменты: ножи для вскрытий, иглы, пара ещё годных ступок, весы, которые чудом не расстроились. Всё остальное — хлам человека, давно махнувшего рукой и на себя, и на тех, кого лечил.

Одежду и личные принадлежности служанки забирают, чтобы отнести экономке, она распределит их среди нуждающихся.

Когда комната наконец начинает напоминать место, где можно жить, кровать застелена свежими простынями, а я довольна работой, отправляюсь в лекарскую.

Вот где настоящий разгром.

Полки забиты без всякой логики: сушёные корни рядом с ядами, мази для ожогов вперемешку с настойками от кашля, редкие травы свалены в открытые ящики, пропитавшись влагой. Некоторые пучки почернели от плесени, другие пересохли до трухи. На столе слои пыли, старые пятна, следы от ножей и засохшие капли чего-то, что лучше не нюхать.

Я оглядываюсь и мысленно вздыхаю: да, тут работы минимум на неделю.

Начинаю с самого простого — сортировки. Отделяю живое от мёртвого, годное от опасного. Раскладываю травы по свойствам:

— согревающие: ильмар, красный корень, высушенные ягоды шейры;

— противовоспалительные: ледяная мята, серый шалфей, кора талла;

— для заживления: паучий лист, смола камнедрева, толчёный лишайник;

— успокаивающие: синий мак, семена ветровницы;

— ядовитые отдельно, под замок: чёрный паслён Севера, кость-папоротник, сок белой тени.

Всё заново подписываю, наклеивая поверх выцветших бумажек другие, чтобы ненароком не взять по ошибке ненужное, и как раз в этот момент на пороге появляется невысокая, плотная женщина в выцветшем переднике. Волосы убраны под платок, тыльные стороны ладони в шрамах от порезов и ожогов, одним словом — рабочие руки. Она замирает, удивлённо глядя на меня и на то, как преображается лекарская.

— Вы… — она запинается, не понимая, отчего я тут хозяйничаю.

— Новый лекарь по назначению альты Хольц. Сегодня она представит меня крепости, а пока, чтобы не терять время, навожу порядок. Могу узнать, с кем имею честь говорить?

Она несколько секунд переваривает услышанное, потом эту мою манеру общения, которую следует менять, конечно же, на более понятную и простую. Осознаёт моё положение, затем выпрямляется.

— Я Лейна. Помощница бывшего лекаря. Значит теперь ваша?

— Значит, моя, — киваю. — Если, конечно же, хотите остаться и работать.

В её взгляде мелькает облегчение.

— Хочу. Но у меня одно просьба.

— Какая?

— В Крепе все к друг другу обращаются проще, так что будет лучше если…

— Поняла, — благодарно киваю.

Мы принимаемся за дело уже вдвоём. Лейна знает, где что лежало, я — где и как это должно лежать. Мы переставляем полки, подписываем ящики, сушим то, что ещё можно спасти, выбрасываем безнадёжное. К вечеру лекарская перестаёт быть складом отчаяния и начинает походить на место, где действительно лечат.

Моя спина ноет, но внутри всё поёт, окрылённое успехом. Теперь это мой мир, в котором стану помогать людям. И, оглядывая результат, второй раз за день чувствую удовлетворение.

Да. Здесь я задержусь. И Крепу придётся с этим считаться.

В столовую мы входим вместе с Тиэррис, и разговоры затихают не сразу: сначала ломаются, спотыкаются, а потом обрываются, будто кто-то перерезал нить. Она идёт уверенно, не торопясь, я — на полшага позади, как и положено. Каменный пол холодит ступни даже сквозь подошву, которая теперь совершенно не похожа на старые мужские сапоги, и этот холод странно отрезвляет.

На мне новое платье: тёмно-синее, почти чёрное при плохом свете, плотное, с высоким воротом и узкими рукавами, не мешающими работе. Ткань грубовата, северная, но сидит идеально по фигуре, без лишних складок. Никакой показной роскоши, но и не тряпьё каторжницы. Белый передник я оставила в лекарской, он как атрибут, а пока могу быть без него. На груди — вышитый символ Хольц.

Знак простой и страшный в своей ясности: разомкнутый круг, внутри которого острый треугольник, вершиной вниз, словно клык или ледяное копьё, вонзённое в землю. Символ власти, порядка и дозволенного насилия. Такие же я уже видела у пятёрки, у надсмотрщиков, у тех немногих, кто здесь не просто выживает, а решает. Теперь он и на мне.

Меня приняли в элиту Крепа.

Тиэррис останавливается у очага, поворачивается к залу и не повышает голос, ей это не нужно.

— Внимание.

Тишина становится полной, даже ложки замирают, а я, сложив руки перед собой, смотрю спокойно на тех, кто взирает на меня, и различаю несколько знакомых женщин и мужчин.

— С этого дня в Ледяном Крепе есть лекарь, — говорит альта, и её взгляд скользит по лицам. — Мейя Заури. Вы можете обращаться к ней за помощью, если вам действительно плохо.

Далее следует короткая, опасная пауза.

— Но, если я узнаю, что кто-то притворяется больным, чтобы уклониться от работы, или докучает лекарю без причины, — будут жёсткие меры.

Никто не сомневается, какие именно, все просто внимают сказанному хозяйкой крепости. Удивительно, но в мире, где жила я, решали мужчины, а потому испытываю невероятное уважение к женщине, которая смогла добиться подобного послушания.

— С этого дня Мейя занимает покои лекаря и его лекарскую, — делает жест, и я шагаю вперёд и склоняю голову ровно настолько, чтобы это выглядело уважением, а не покорностью.

Мой взгляд встречается с Валаровским, и он, приложив руку к сердцу, слегка кивает в знак одобрения, рядом с ним улыбается Ирвик. Майна стоит с недовольным лицом, сложа руки на груди. Наверное, не представляет, как после всего, что между нами произошло, сможет подойти и просить о помощи. Льяхи нет, и это настораживает.

Первым хлопает Севир: нарочито громко, будто на представлении.

— Ну что ж, — тянет он, поднимаясь со скамьи и пожирая меня глазами. — Давайте поприветствуем нашего нового лекаря!

Несколько человек хлопают, неуверенно переглядываясь. Потом ещё и ещё, весь зал наполняется шумом ладоней, и аплодисменты становятся плотными, тяжёлыми, как дождь по камню, а для меня неуместными, но я выдерживаю такое приветствие.

Кто-то улыбается, кто-то смотрит с любопытством, кто-то с явным безразличием, для них это не радость, а признание факта.

Ещё утро я была никем, а теперь официальный лекарь Ледяного Крепа, и теперь надо осторожно выбирать себе друзей и врагов.

Никогда прежде на меня не смотрело столько людей одновременно, и ловлю себя на мысли, что совершенно не нравится подобное внимание. Не хочу играть в гляделки с пятёркой, а потому скольжу взглядом по залу дальше и нахожу Эрвейна.

Он сидит и медленно ест, словно это его совершенно не касается. Не хлопает, не смотрит в мою сторону, показывая, что ему неинтересно происходящее. Только короткий, оценивающий взгляд, и снова миска, ложка, ровные движения. Наверное, от остальных я бы предпочла того же.

Одним движением руки Тиэррис гасит хлопки, и все понимают: церемония окончена. Гул возвращается, но уже другой, потому что люди принимаются за свои дела. Кто-то продолжает смотреть в мою сторону, но большинство, устав за день, торопятся закончить ужин и отправиться в комнаты.

— Теперь твоё место там, — тычет она на стол в самом конце, который стоит рядом с пятёркой. За ним несколько людей с нашивками, среди которых тот самый с резонатором. Признаться, утром мне хотелось сбежать от Майны и других, но теперь я бы с радостью села с ними, чем с теми, кто куда опаснее, имея в руках власть и желание обладать ею ещё больше. Подозреваю, что теперь меня ждут подковёрные интриги и куча сплетен.

Губы альты оказываются у моего уха.

— Надеюсь, ты понимаешь, что тебя ждёт, пожелай ты устроить заговор против меня, — предупреждает, хотя я даже не задумывалась об этом. По крайней мере сейчас. — Я умею награждать, но и карать тоже, — отодвигается от меня, натягивая улыбку. — Приятного аппетита.

После этих слов она отбывает из столовой, а я отправляюсь к очереди, занимая место.

— Тебе не нужно больше стоять со всеми, — говорит какая-то девушка, пытаясь спрятать выпирающие зубы под ладонью. Видно, как она не уверена в себе, оттого не смотрит в мою сторону, а куда-то под ноги. — Достаточно сесть за стол и служанки всё принесут, — кивает она туда же, куда только что указала Хольц.

Куда комфортнее было бы остаться здесь, но нужно соответствовать статусу, и я с ровной спиной отправляюсь к нужному столу, путь к которому ведёт через пятёрку.

— Поздравляю, — попадаю в объятья Валара, который, не стесняясь, прижимает меня к груди. — Я же говорил, что всё получится.

— Спасибо, всё благодаря тебе.

— Благодаря себе, — не соглашается он, и я отмечаю, что он не имеет нашивки. — Навещала Роха?

— Да, ему уже лучше.

— Ладно, не отвлекаю, тебе следует поесть, а у меня ещё остались дела, — хлопает по плечу, освобождая дорогу, и я вижу, как за его спиной стоит блондин, раскинув руки.

— Поздравляю, — передразнивает Валара, хватая меня, что не успеваю опомниться, и вот уже в его руках, а он шумно вдыхает запах моих волос. — Я думал о тебе, рыжая, — шепчет мне на ухо. — А ты вспоминала Севира?

Ненавижу, когда люди говорят о себе в третьем лице. Есть в этом что-о невероятно заносчивое.

— Пусти, — прошу спокойно, вспоминая случай на женской половине. — Ты же не хочешь, чтобы о тебе говорили так же, как о Майне?

Уверена, он слышал эту историю, а потому отскакивает от меня сразу.

— Родная, не горячись, я же от чистого сердца, — тянет улыбку и несколько раз касается указательным пальцем своего лба, обозначая слово «помни», — Ночь Выбора.

Не хочу сразу открывать карты и говорить, что его ждёт разочарование, а потому просто прохожу мимо и сажусь на свободное место.

За неделю всё приходит в распорядок. Не сразу, не по щелчку, а как налаживается жизнь в Крепе вообще: с хрустом, через боль и привычку.

Лекарская постепенно перестаёт быть свалкой. Я разбираю полки, подписываю ящики, сушу травы на верёвках под потолком, вымываю столы до каменной серости. Запах гнили и старых настоек уходит, уступая терпкому полынному, хвойному, горько-медовому. Здесь снова можно дышать.

Люди идут. Сначала настороженно, потом всё смелее.

Обморожения пальцы, уши, щёки, носы. Трещины кожи, что не заживают месяцами. Лёгкие, забитые каменной пылью, хрипы, надсадный кашель. Сорванные спины, вывихи, переломы, которые «и так срастутся», если не мешать, только нужен покой и постельный режим, который не может обеспечить Север. Гнойные раны, нарывы, воспаления от грязных инструментов. Кашель, чихание, сопли, слезотечение и лихорадка.

Я режу, чищу, промываю, накладываю повязки, смазываю, зашиваю, заставляю терпеть и ругаться, потому что боль — это цена за то, чтобы жить дальше.

Кто-то благодарит, кто-то принимает помощь молча, некоторые смотрят с недоверием, но лишь до первого облегчённого вдоха. Потом начинается паломничество с хлебом и печеньем, которые люди оставляют из своего и без того скудного пайка мне в знак благодарности. Я отказываюсь, завариваю чай и требую, чтобы они съели это при мне, потому что в этом заключено часть лечения.

Креп не в силах обеспечить людей витаминами, которые просто необходимы в условиях зимы, не хватало ещё чтобы они отказывались от той малости, что у них есть.

Винола прибегает почти каждый день. Худенькая, глазастая, с вечно растрёпанными волосами и неимоверной жаждой всё узнать. С тех пор, как я появилась в Крепе, она только и делает, что пропадает в лекарской, хотя до этого и заходить сюда боялась. Девочка усаживается на табурет и смотрит так, будто я — окно в другой мир.

— А это что? А почему ты делаешь так? А если у человека нет магии, он всё равно может лечить?

Это не из праздного любопытства, она мечтает стать лекарем.

Я учу её, как когда-то меня учила мать: мыть руки, слушать дыхание, не бояться крови, отличать жар от воспаления, боль от симуляции. Винола не искра, в ней нет ни капли магии. Зато есть упорство, память и настоящее желание помогать. Иногда этого достаточно.

Показываю травы, даю толочь корни и разрешаю подавать инструменты для очередного пациента. Учу считать капли, потому что она совершенно не знает счёта, а еще грамоте по вечерам, осваивая букву за буквой, когда выделяется свободная минута. Лейна каждый раз норовит придумать себе какое-то дело, ненароком подслушивая наши уроки, я лишь теперь понимаю: она тоже неграмотна.

— Но как ты различаешь всё, что здесь находится? — удивляюсь.

— Просто у меня хорошая память, — улыбается она.

Крепость гудит о Ночи Выбора. Перешёптывания гуляют по в коридорам, женщины начинают прихорашиваться, мужчины смеются в столовой, шипят в спальнях: кто с кем, кто за кем давно смотрит, кто собирается «брать», а кто — прятаться. Я стараюсь не вслушиваться и надеюсь, что Тиэррис помнит о своём слове, потому что для меня ничего не поменялось: блондин всё так же неимоверно раздражает, каждый раз встречаясь на пути.

Бородавку на шее альты мне удалось свести. Кожа ровная, чистая, будто ничего и не было. Хольц ловит своё отражение при каждом удобном случае и довольно улыбается. Для крема я записала недостающие ингредиенты в список, который отправится в Варруген. Там указаны редкие масла, северные цветы, пара корней, которые растут только под ледником. Теперь остаётся ждать, когда прибудут драконы.

Льяха объявляется на пороге лекарской накануне злополучной ночи, будто случайно.

— Слушай, — тянет она, облокачиваясь о косяк, — Валар ничего не говорил? Ну… про Ночь.

Я поднимаю взгляд от ступки.

— Нет.

Это правда. Мы продолжаем общаться и с ней, и с ним. Ровно, спокойно, без намёков. Мне искренне всё равно, кто у кого проведёт ночь. Я вообще не понимаю, как это выглядит, если у них общие комнаты. Шторы? Очередь? Договорённости шёпотом? Вакханалия?

Мысли цепляются за это, и я резко трясу головой, отбрасывая их прочь. Бррр. Даже представлять не желаю этот ужас. Я в таких вечерах не участвовала, и участвовать не намерена.

Сегодня позволила Виноле остаться в лекарской, боюсь, что она может увидеть лишнего, всё же ребёнок, и мне хочется уберечь её от взрослой жизни.

И пусть Креп живёт своим гулом, у меня здесь своё дело.

К вечеру за мной приходят Льяха и Майна.

И если первая выглядит как всегда насмешливой и собранной с прищуром вечной наблюдательницы, то Майну я сначала не узнаю. Волосы больше не редкие, не рваные: на месте бывшей проплешины пробился плотный тёмный пушок, аккуратно приглаженный, будто она боится дотронуться до него лишний раз. Скоро догонит остальные, я это знаю, и она тоже.

Майна не косится, не шипит, даже не пытается задеть. Мы обе помним, как всё было, и обе сделали вид, что это осталось в прошлом. Я сама предложила ей помощь, и этим, кажется, окончательно выбила почву у неё из-под ног, но теперь, даже когда я не вижу, она заступается за меня, если вдруг слышит, что кто-то говорит обо мне плохо. Хотя с каждым днём таких голосов всё меньше и меньше.

— Идём, — говорит Льяха, хлопая меня по плечу. — Ты не говорила с ним?

Понимаю, что она про Валара, но это слишком щекотливая тема, чтобы я малознакомому мужчине сватала кого-то. Он сам должен сделать выбор, иначе получится, что будет чувствовать себя виноватым, если выбор будет не таким, как я просила.

— Весь день была занята, не было времени.

Льяха грустно вздыхает и кивает понимающе.

— А ты кого присмотрела себе? — интересуется.

— Я никого не выбирала, — сухо отвечаю, застёгивая ворот.

— А тебя — да, — фыркает она. — Или ты правда думала, что обойдётся?

— Вы издеваетесь? — смотрю на них по очереди. — Я похожа на ту, кому не хватает мужчины?

— Обычно таким и достаётся больше всего внимания, — не соглашается со мной Льяха, и я бы ни за что не поддалась на их уговоры, но Тиэррис требовала моего присутствия.

Зал церемоний — сердце Крепа, и сегодня его не узнать.

Кто-то постарался на славу, украсив стены тканью и световыми шарами.

Все в лучших нарядах, какие только можно достать на Севере. Тёплые ткани, вышивка, пояса, украшения из кости и металла. Женщины с распущенными или заплетёнными волосами, мужчины — выпрямленные, громкие, словно перед боем. Пахнет дымом, потом, пряностями, словно кто-то использовал их вместо духов, и ожиданием.

Занимаю место в стороне, у колонны, сложив руки, и желаю лишь одного: чтобы это быстрее закончилось. И всё же признаюсь себе: любопытство гложет. Просто посмотрю, как проходят первые «выборы» и уйду к себе, конечно, как только позволит Хольц.

Она сидит на возвышении на большом резном стуле, больше похожем на трон, а на её шее красивое колье, и я понимаю: она надела его впервые по случаю, не боясь, что остальные увидят бородавку, которой теперь нет.

Альта поднимается и говорит об обычаях, вспоминает своего мужа, а потом объявляет открытие праздника.

Первую пару выбирают почти сразу без шума, без пафоса. Мужчина выходит на специальное место и называет имя женщины, та сразу поднимается к нему, руки соединены, они проходят по коридору из людей, выстроившихся по обе стороны, и становятся в самом конце.

Вторая женщина смеётся. Она сама тянет за рукав того, кого хочет, и в зале раздаётся одобрительный гул. Здесь это тоже допустимо.

Третья колеблется. Двое мужчин, напряжение, взгляды. Она выбирает одного, второй отступает, его хлопают по плечу в знак поддержки. Никто не спорит, все в приподнятом настроении, у него есть ещё шанс.

Я уже почти расслабляюсь, когда слышен топот, и в зал церемоний врывается человек в рабочей куртке с обледеневшими плечами.

Мужчина пробирается сквозь толпу и подбегает к Хольц, быстро нашёптывая ей что-то на ухо. Это дозорный, которые обычно меняются каждые три часа. И вряд ли он здесь, потому что желает выбрать себе женщину.

Альта хмурится. Лицо, ещё недавно довольное и спокойное, каменеет, а глаза пытаются разыскать кого-то в толпе. Она останавливается на мне, но ничего не говорит и не делает, а выпрямляется на стуле, медлит секунду, затем встаёт.

— Продолжайте, — говорит Хольц глухо, уже не глядя на зал. — Обряд не прерывать, довести до конца. Мелих за главного, — назначает вместо себя долговязого некрасивого мужчину, имеющего должность главного артефактора Крепа.

Тиэррис уходит быстрым шагом, бросая на меня ещё один колкий взгляд. Дверь за ней закрывается, и в этот миг я ясно осознаю: теперь здесь нет никого, кто мог бы сказать «нет» вместо меня. Может, мне тоже стоит уйти?

— Продолжаем, — гнусаво повторяет Мелих, и зал снова приходит в движение.

— Помоги мне, Праматерь, — шепчет рядом Льяха, вижу, как она, сложив руки в замок, смотрит вперёд. Очередь дошла до Валара.

Он выходит уверенно, как человек, привыкший к вниманию. Льяха рядом со мной замирает, смотрит во все глаза, не моргая, будто боится пропустить момент, который решит её судьбу.

— Лиэрна, — произносит Валар.

Не Льяха.

Она вздрагивает, словно её ударили, но тут же выпрямляется. Лицо каменеет, губы растягиваются в подобие улыбки. Я чувствую, как у неё внутри что-то обрывается, мне хочется взять женщину за руку, и я делаю это, а она сжимает мою ладонь так крепко, что вот-вот раздавит.

— Пожалуйста, полегче, — шиплю ей, пытаясь вырваться, ведь лекарю просто необходимы руки. Валар тем временем уводит выбранную под одобрительный гул зала.

К моему удивлению и её удивлению кто-то выбирает Майну, и она, изумлённо распахнув глаза, выходит вперёд, принимая своего избранника.

Я почти решаю, что меня действительно обойдут стороной, что обещание Хольц сработает даже в её отсутствие, и тогда выходит он — Севир Лоран. Светловолосый, спокойный, красивый той холодной, хищной красотой, от которой хочется сделать шаг назад. Он улыбается не широко, нет, — уголком губ, будто заранее знает исход.

— Мейя Заури, — произносит громко.

Взгляды мгновенно оборачиваются в мою сторону: любопытные, оценивающие, откровенно жадные. Я ощущаю себя зверем, на которого указали пальцем.

— Иди, — подталкивает Льяха. — Ты же знаешь правила.

Да, но я была намерена их нарушить, а потому смотрю на выход. Двери так же плотно сомкнуты. Следовало попросить заранее объявить альте о моей неприкосновенности.

Колени будто налиты свинцом, но я всё же делаю шаг, потом второй, уверяя себя, что сейчас всё разрешится. Я не дам себя в обиду.

Поднимаюсь на помост, чувствуя, как сотни глаз прожигают спину. Я уже знаю, что скажу, как объясню, почему откажусь, и вышла чтобы не выкрикивать из толпы.

— Я…

Но мои слова тонут в резком гуле распахнутой двери, и все оборачиваются, смотря, как по проходу шагает Тиэррис с напряжённым и серым лицом. Шаги быстрые и твёрдые. За ней идёт высокий мужчина, на плечах которого серебрится иней, что ещё не успел растаять. Очевидно, он с дороги и только прибыл в Креп.

— Я сделал выбор, — Севир хватает моё запястье, намереваясь утащить отсюда, потому что осознаёт: сейчас праздник будет прерван тем, кто пришёл.

Человек выходит на свет и снимает капюшон, а мне не хватает воздуха.

Я узнаю это лицо. Шрам у виска, линия рта, взгляд, который когда-то был моим домом и моей клеткой.

С ужасом чувствую, как холод поднимается от живота к горлу.

Моя спокойная жизнь закончена.

Передо мной стоит не кто иной, как мой муж.

Огромный зал становится тесным и душным. Лаэрд буравит меня глазами, останавливаясь взглядом на моей груди, где пришит отличительный знак. Уверена, видел такой же на Хольц, понимает, что я не простая служанка. И раз мой муж здесь, выходит, хорошо знает, как добраться до Ледяного Крепа.

Молчание затягивается, никто не произносит ни слова, выжидая, когда заговорит хозяйка. Тиэррис же словно чего-то выжидает, и тут звучит ненавистный голос.

— Ну здравствуй, Мейя, думала, от меня можно спрятаться?

Блондин подкидывает брови, пытаясь по лицу своей покровительницы определить, с кем имеет дело, и тут же на его лице появляется оскал.

Он делает шаг, заслоняя меня собой, и не сразу понимаю, что они знакомы.

— Помощник папочки, — фыркает Севир в сторону моего мужа. — Полудракон на побегушках, — высмеивает его, набирая себе баллы в моём расположении. Только я не передумаю на счёт его постели.

— Кто тут у нас? — хмурит брови Лаэр, склоняя голову вбок. — Кажется, изгнанный бастард, — попадает в точку. — Правильно, что от тебя избавилась семья отца, ты совершенно не обучен манерам.

— Надеюсь, ты здесь, потому что император перестал был слепцом, — слишком громкое заявление от Лорана, и по залу проходит испуганный гул.

— Довольно, — пресекает перепалку альта Тиэррис, поднимаясь по ступенькам к своему «трону», и зыркает в сторону блондина.

— Да будет тебе известно, подкидыш, что ты говоришь с высшим арбитром Акриона! — с вызовом заявляет Торвелл, поднимая подбородок, и его когти удлиняются. Ну, конечно, другого я и не ожидала — Лаэрд злится. — А потому, если не хочешь последствий…

Блондин хохочет заливисто и звонко, будто его это веселит.

— Интересно, чем же заменят мне Северные земли? — смотрит с издёвкой на врага. — И кто станет добывать ледяные сфары? — этот вопрос он произносит громче, раскидывая руки, чем призывает зал себя поддержать. Ссыльные одобрительно хлопают и гомонят. — Напомню, что камни нужны империи, и только здесь их месторождение, так что засунь свой язык себе в свой эрданский зад и заткнись. Дальше Крепа никто никогда не падал.

Глаза Лаэрда меняются, теперь его зрачок вертикальный, а радужка золотая. Не подозреваю, насколько Креп подчиняется верховной власти, но, кажется, здесь верховного арбитра уже не боятся.

— Смерть всегда хуже, — рычит он.

— Господин арбитр, — подаёт голос Хольц. — Вы здесь не затем, чтобы угрожать моим людям, к тому же, напомню, Север подчиняется только мне, — она выдерживает его взгляд, и вижу, как Лаэрд согласно кивает. — А потому я не желаю слушать вашу перепалку. Сегодня Ночь выбора, и многие ждали этого праздника целый год. Развлечений здесь немного, так что можете присоединиться и поучаствовать.

Сдерживаю улыбку.

Представляю, как обрадуется его Фриэлла, узнав, как любовник обжимался с каторжницами.

— Я не стану вас задерживать, а просто заберу то, что принадлежит мне, — оповещает он зал. — Мейя, идём.

Я не двигаюсь с места. Оглядываюсь, ища поддержки у Хольц, но та не смотрит в мою сторону.

— Мейя! — снова голос, но в нём звучит сталь.

— Север не отдаёт своих, — блондин вступает в полемику снова.

— Это моя жена, умник, — и снова ропот проносится по залу. Все взгляды устремляются в мою сторону, ожидая, что скажу я. — Сбежавшая жена, которая должна понести наказание за проступок, так что или она сейчас окажется здесь, — тычет на пол рядом с собой Лаэрд, или я стану говорить иначе…

За его спиной появляются трое наёмников, закованные в тёмную кожу и металл, с оружием на поясе и пустыми глазами людей, которые привыкли исполнять приказы, а не задавать вопросы.

Это Торвелл так боялся не справиться со слабой женщиной, что прибыл не просто на одном драконе, а взял группу поддержки?

— Мейя, — грозный рык от Лаэрда, и блондин спрыгивает со ступеней, вытаскивая из ножен меч, но я подаю голос.

— Пожалуйста, не нужно.

И снова глаза зала устремлены ко мне.

Я не имею права просить этих людей рисковать своими жизнями ради меня, а потому планирую уйти с Лаэрдом, обезопасив Креп.

Всё же следовало выбирать столицу, — напоминает о себе Ашкай.

— Спасибо за то, что приняли меня, — говорю спокойно. — И доверились. Желаю провести хорошо вечер, — после этих слов делаю три шага в сторону ухмыляющегося мужа.

На лице Лаэрда улыбка победителя, но она тут же стирается, потому что Хольц останавливает моё шествие.

— Никто, — голос Тиэррис разрезает зал, как лезвие, — сегодня не покинет Креп.

Она говорит негромко, почти лениво, но в этом спокойствии столько власти, что дыхание сбивается. Торвелл медленно склоняет голову. Жест короткий, вынужденный, больше похожий на признание временного поражения, чем на уважение. И всё же он щёлкает пальцами.

Один из наёмников тут же срывается с места, направляясь ко мне, чтобы забрать силой. Успеваю сделать вдох, как он застывает статуей. Его нога зависает в полушаге, плащ колышется и замирает вместе с ним, пальцы судорожно сжимаются, но тело больше не слушается. Лицо искажается недоумением, потом испугом. Металл на доспехах тихо звенит, будто по нему ударили мечом.

Хольц спокойно смотрит в сторону наёмника, затем медленно поднимает руку и делает двумя пальцами едва заметное движение, словно поправляет невидимую нить в воздухе. Доспехи начинают трещать, сдавливая человека, и тот издаёт рык боли, напрягая мышцы, чтобы ослабить давление.

Я впервые вижу подобную способность, это невероятно. Не удивительно, почему альта — хозяйка Северных земель. Её дар уникален.

— Я сказала, — повторяет она, — никто не покинет Креп раньше завтрашнего утра.

Рука опускается. Наёмник остаётся стоять, словно часть декорации, живой столб посреди зала. На лице Лаэрда ходят желваки, но он молчит.

— Да будет праздник, — продолжает Хольц уже другим тоном, почти будничным. — Завтра мы поговорим. Всё.

Её взгляд скользит по моему мужу, задерживается на его наёмниках, затем возвращается в зал.

— А сегодня — Ночь Выбора.

Она поворачивается к Мелиху, потом переводит взгляд на Севира.

— На чём мы остановились?

Блондин, всё ещё с мечом в руке, ухмыляется и убирает клинок в ножны с нарочитой медлительностью.

— Я сделал выбор, — повторяет он громко. — Я выбрал Мейю Заури.

В зале снова поднимается гул, но Хольц вдруг коротко, искренне смеётся, будто её и правда позабавили.

— Как занятно, — тянет она. — Выбор сделан, — её тяжёлый, оценивающий, но без осуждения взгляд цепляется за меня на секунду. Она помнит о своём обещании, но решает, что это моё спасение, а не погибель. Куда лучше отправить меня с Лораном, чем оставить рядом с Лаэрдом. А вот меня не устраивает не один из вариантов. — Пара образовалась.

Она хлопает в ладони раз, второй.

— Переходим к следующей.

На лице блондина ухмылка, зал гудит одобрением.

— Дорогая, — протягиваем мне руку Лоран.

— Постойте, — голос Лаэрда вклинивается в шум, как клин между рёбер.

Он делает выверенный, демонстративный шаг вперёд. Улыбка снова возвращается на его лицо, та самая, от которой у меня когда-то холодели ладони. Улыбка человека, уверенного: партия ещё не проиграна.

— Я знаю законы этой ночи, — произносит он негромко, но так, что слышат все. — И потому тоже делаю выбор.

В зале становится слишком тихо.

— Я выбираю Мейю Торвелл! — отчётливо говорит он, намеренно добавляя фамилию. Напоминание. Клеймо. Цепь, брошенная мне на шею при всех.

Ропот поднимается мгновенно: шёпот, возмущённые возгласы, чьё-то злое фырканье. Я чувствую, как взгляды снова впиваются в меня, теперь уже иначе: с жалостью, с любопытством, с ожиданием крови.

Я поднимаю глаза на Хольц, надеясь, что она вмешается. Только Тиэррис молчит долго. Слишком долго.

В этот миг она не альта Севера — она арбитр, взвешивающий чаши. Я вижу, как в ней борется отвращение и долг. Как она перебирает мысленно законы один за другим, и не находит лазейки, которая не станет трещиной во всём, что она выстроила.

Наконец Хольц медленно кивает.

— Да, — говорит она сухо. — Вы вправе участвовать в Ночи Выбора.

Только что Хольц сделала то, чего не желала, но у неё не было выбора.

Лаэрд удовлетворённо прищуривается.

— Но, — продолжает альта, и в этом «но» столько льда, что зал замирает, — выбор остаётся за женщиной.

Она поворачивается ко мне.

— Кому ты отдаёшь предпочтение, Мейя?

Из двух зол следует выбрать наименьшее. Два взгляда впиваются в меня с разных сторон: холодный, уверенный в своей безнаказанности — и яростный, сдерживаемый, готовый взорваться.

Но озвучить имя Севира не успеваю.

— Нет-нет, — смеётся Торвелл, качая головой, словно разговаривает с капризным ребёнком. — Так не пойдёт.

Он расправляет плечи.

— Я эрд, — произносит с апломбом, — солнцерождённый. А этот… — короткий взгляд в сторону Севира, — бастард-тианий. Полукровка. Изгнанник.

Его хищная улыбка блестит, как лезвие.

— Так что выбора тут нет, дорогая Тиэррис.

Я вижу, как у Лорана дрожит челюсть, как побелели костяшки пальцев. Он едва держится, чтобы не сорваться, но Лаэрд прав — даже здесь признаются регалии.

Хольц вытягивает губы в тонкую, злую линию. Она не хочет признавать правоту Лаэрда, но и отрицать её не может.

— Или вы хотите нарушить законы? — насмешливо тянет Торвелл, переводя взгляд на альту. — Свои же. Северные, — отделяет каждое слово.

В зале можно услышать, как кто-то сглатывает.

Хольц и Лаэрд смотрят друг на друга, не моргая. Это уже не перепалка — это шахматная партия. Холодная, выверенная, где каждый ход отнимает у противника пространство. И я — фигура между ними. Не королева даже. Скорее, ставка.

— Довольно, Тиэррис, — лениво тянет Лаэрд, словно утомился от детской игры. — Вы прекрасно знаете законы. Я прав.

Он делает полшага вперёд, и я кожей чувствую, как он уже примеряет победу.

— Мейя, идём, — зовёт снова, и в этом имени столько собственничества, что тошнит. — Какую из комнат прикажете нам занять? — это вопрос уже хозяйке крепости. Он кривит усмешку, уверенный, что вопрос риторический. А я себе обещаю, что прикончу его, как только мы окажемся наедине, и пусть меня судят.

В зале кто-то нервно хмыкает. Кто-то отводит взгляд. Кто-то, наоборот, жадно тянется вперёд, будто сейчас случится что-то особенно грязное.

— Не так быстро, — останавливает его Хольц, и мне кажется, она снова придумала что-то.

Её голос спокоен, но это спокойствие как лёд под ногами: шагни не туда — и треснет.

— Да, — продолжает она, — составить вам конкуренцию может только эрд.

Лаэрд прищуривается, будто уже понял, к чему она ведёт, но не спешит — уверен, что его ставку не перебить.

Хольц встаёт, направляясь ко мне. Каждый шаг отзывается в зале тишиной. Она становится рядом, так близко, что я чувствую тепло её плеча.

Щит, который намерен меня оберегать. И мне кажется, что она это делает не только потому, что я для неё важна, а дабы показать остальным, что Тиэррис не проигрывает никому.

— Кто из присутствующих здесь эрдов, — произносит она громко и отчётливо, — желает объявить права на нашего лекаря?

На мгновение кажется, что время замирает. Я ощущаю себя вещью, выставленной на торг. Куском земли. Трофеем. Горло сжимается, готова провалиться сквозь землю.

Дожили, — фыркает Ашкай. — Продают, как девку на невольничьем рынке. А я говорил! Я же говорил, что сюда не стоит соваться!

«Даже не могла представить, что он здесь меня разыщет».

Посмотри на наёмников, это не просто драконы, один из них — ищейка. Любая твоя вещь — и он идёт по магическому следу, который представляет собой нить определённого цвета. Разыскать тебя там, где не так много людей — дело простое.

«Выходит, всех и всегда можно найти?»

Против такого лишь артефакты, но тебе негде было их достать. А вот если бы ты отправилась в столицу…

Он снова принимается бурчать, но я не желаю слушать, сейчас решается моя судьба.

В зале снова поднимается гул: нервный, неоднородный. Кто-то поддерживает, кто-то шипит, кто-то напряжённо всматривается в лица эрдов, будто ожидая, кто рискнёт.

Лаэрд медленно оборачивается, скользит взглядом по присутствующим, по знакомым и незнакомым лицам.

— Ну? — бросает он с вызовом. — Есть ещё желающие?

Я не знаю, сколько здесь всего высокородных, не задавалась подобным вопросом. Но тишина затягивается, а это значит, что никто не намерен тратить на меня единственный шанс в году. Этого следовало ожидать.

— Решено, — на этот рад Торвелл не приказывает никому, а решает сам забрать меня. Он делает это не галантно, не мягко, а оставляя на моей ладони порезы от своих мерзкий когтей. Но тут я слышу.

— Я, — мужской голос, — я заявляю свои права на лекарку.

Вскидываю голову, пытаясь понять, кто это сказал, и взгляд цепляется за движение слева. Из тени между колоннами выходит Эрвейн. Косматый, неопрятный, с вечной угрюмой складкой между бровями. Волосы тёмные, спутанные, будто он никогда не утруждает себя расчёской, куртка застёгнута кое-как, плечи широкие, осанка тяжёлая. Он некрасив ни капли, и даже Ночь Выбора на него не повлияла. Когда остальные старались показаться во всей красе, он продолжал оставаться собой и ничего не делал. Скорее суров и неудобен для взгляда, как скала, о которую больно удариться, и слишком стар. Вспоминаю, как он касался меня в домике, и пробегает озноб.

Неужели, нет в Крепе кого-то, кто мне не был хотя бы противен?

Но я требую от себя благодарности, потому что вызвался нелюдим только после слов Хольц, а это значит, что не имел на меня видов.

Лаэрд хохочет громко, откровенно, с наслаждением, будто только что получил лучший подарок за вечер.

— Это что ещё за… — он даже не договаривает, окидывая Эрвейна взглядом с ног до головы. — Вы серьёзно? Даже блондин на его фоне смотрится, как эрд.

Смех подхватывают несколько голосов, но он быстро глохнет, потому что Хольц поднимает руку.

— Я требую уважения, — произносит она отчётливо. Голос не повышается, в этом нет необходимости, все прекрасно знают, как она может усмирить. — Да, здесь ссыльные, — продолжает Тиэррис, медленно переводя взгляд с одного лица на другое, пока не останавливается на Торвелле. — И у нас нет слуг, которые напомадят и потрут спину, — камень в огород снобов. — Но от этого драконы не перестали быть солнцерождёнными. И если бы не они, если бы не их работа, — она делает паузу, — Варруген уже давно загнулся бы под собственным величием.

Лаэрд перестаёт смеяться. Его улыбка застывает, становится натянутой.

— Эрвейн Блаквуд, — произносит Хольц гордо, и имя звучит, как удар колокола, — из старинного рода драконов.

Зал застыл в ожидании, вечер становится всё интереснее, а когда я переступала порог Крепа, даже не могла предположить, что стану чьей-то ставкой.

— Ровня, — добавляет альта и чуть наклоняет голову, глядя прямо на Торвелла. — ДОРОГОЙ эрд Торвелл.

Слово выделено намеренно, как шпилька, воткнутая под рёбра.

Встречаюсь глазами с Эрвейном. Он не улыбается, не торжествует, не играет на публику, а стоит прямо и спокойно. Наше знакомство не было очень приятным, но тем не менее он выступил против Торвелла.

Лаэрд медленно переводит взгляд на меня, потом обратно на Эрвейна. В его глазах ярость, недоверие и что-то ещё опасное. Он явно не ожидал такого хода.

— Ты понимаешь, во что лезешь? — цедит он. — Это МОЯ жена.

— Понимаю, — отвечает Эрвейн глухо. — Лучше, чем ты думаешь.

Хольц делает шаг вперёд, становясь между нами.

— Итак, — подводит она итог, — у нас есть два эрда. Закон соблюдён.

Она поворачивается ко мне.

— Теперь выбор действительно за тобой, Мейя.

И на этот раз по-настоящему.

Торвелл буравит меня взглядом, будто пытается прожечь насквозь. В нём ярость хищника, у которого уводят добычу из-под носа, и холодная уверенность человека, привыкшего, что мир гнётся под него. Он ждёт, давит, напоминает собой о долгах, клятвах, фамилии, браке, который для него — право собственности.

Я делаю вдох и шаг вперёд. Спускаюсь с помоста медленно, чувствуя, как подрагивают колени, как сотни взглядов следят за каждым движением. Иду туда, где стоит Эрвейн. Он не протягивает руку, не делает ни шага навстречу — просто ждёт, пока я остановлюсь рядом с ним.

Зал разражается аплодисментами, словно мы одна команда и только что одержали победу. Она принадлежит не Хольц или мне, она принадлежит всем, кто имеет причастность к Крепу.

— Не расстраивайтесь, эрд Торвелл, — вставляет Хольц, и в её голосе звучит откровенное удовольствие. — Здесь много женщин.

По залу прокатываются негромкие, но отчётливые смешки.

Конечно, он не опустится до того, чтобы взять в свою постель ссыльную. Не сегодня, не при всех, никогда. Лаэрд проиграл, и ему остаётся лишь ждать утра, а я рассчитываю, что за это время альта что-то придумает.

Ночь Выбора продолжается. Севир больше не смотрит в мою сторону. Он делает вид, что всё это его не касается, и выбирает какую-то незнакомую мне девушку: темноволосую и неимоверно счастливую рядом с ним. Надежда Кайры, что второй после меня будет она, рассыпается в дым. И она с ненавистью смотрит на какого-то мужчину, выбравшего её, потому что не имеет права ему отказать.

Пары уходят одна за другой. Зал редеет, шум стихает, воздух становится свободнее. Ночь, ещё недавно гудевшая ожиданием, начинает расходиться по коридорам.

Хольц поднимается в последний раз.

— Ритуалы завершены, — объявляет она. — Отправляйтесь по комнатам. Пусть вечер будет приятным. А завтра, — добавляет она, — у всех выходной.

Эрвейн просто разворачивается и уходит, не говоря ни слова, даже не сразу замечаю это. Лишь, обернувшись, понимаю, что он уже у дверей, а потому торопливо спешу за ним.

— Для вас эрд мы тоже выделим комнату, — последнее, что я слышу от Хольц, — я сама провожу вас.

Люди расходятся волнами. Сначала шумно переговариваясь, смеясь, желая друг за другу хорошего вечера, потом всё тише. Шаги расползаются по коридорам, двери хлопают, свет от магических шаров пульсирует, расползается по стенам в причудливых очертаниях. Креп вдыхает Ночь Выбора, переваривает её, разгоняет страсть по комнатам.

Я иду следом за широкой спиной Эрвейна, который даже не оборачивается и не замедляет шага, будто я просто тень, случайно пристёгнутая к его выбору.

Чем дальше от зала, тем отчётливее накатывает ощущение неловкости. Он сделал своё: выступил, прикрыл, вытащил у Торвелла. А дальше? Ничего не обещал, ничего не просил. Выходит, я ему и не нужна.

Не лучший из партнёров, конечно, — подливает масла в огонь Ашкай, — но по сравнению с твоим бывшим почти находка. Хотя бы не попытается тебя убить, что немаловажно. Но вообще, надо было не кочевряжится и сразу выбирать блондина. С ним тебе было бы куда комфортнее и…

«Заткнись».

Довольно грубо для эфы.

«И бестактно для фамильяра».

На очередном повороте останавливаюсь. Коридор здесь уже почти пустой, свет тусклее, отличный шанс пройти незамеченной к себе и там закрыться до утра.

Смотрю на спину впереди ещё пару секунд и разворачиваюсь, чтобы сбежать, но как только делаю шаг, доносится:

— Далеко собралась?

Голос звучит низко и неожиданно близко. Вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Эрвейн стоит вполоборота, глядя на меня через плечо. Взгляд тяжёлый, прямой, без насмешки.

— О, — вырывается у меня. — Ты меня заметил?

Бровь у него едва заметно дёргается.

— Ты довольно шумно передумала, — отвечает он.

— Я решила, что тебе всё равно, — честно говорю. — Ты даже ни разу не обернулся.

— Потому что слышал каждый твой шаг. И если уж ты выбрала меня, так будь добра соблюсти обычаи до конца, потому что Креп любит сплетни, и завтра тебя же первую вызовут к Хольц за несоблюдение традиций.

Он разворачивается полностью и идёт дальше, не оглядываясь, будто вопрос решён. Мне ничего не остаётся, кроме как догнать его.

Комната оказывается в боковом крыле. Дверь массивная из тёмного дерева, закрытая на ключ. Эрвейн открывает её и заходит первым, отступая в сторону, чтобы я прошла следом.

Внутри просторно, но аскетично. Каменные стены, без гобеленов и украшений. Широкая кровать у дальней стены, застеленная грубым тёмным покрывалом. Стол массивный, весь в царапинах, будто на нём что-то постоянно резали. Один стул, шкаф, камин, давно не топленный, с аккуратно сложенными поленьями рядом на потом или для красоты.

Пахнет деревом, железом и самим Эрвейном.

— Уютно, — говорю я, больше чтобы нарушить тишину.

— Здесь не для уюта, — отвечает он и закрывает дверь. — Здесь всё, чтобы выжить.

Полагаю, сейчас самое время поблагодарить и донести свою позицию.

— Спасибо тебе за сегодня, очень меня выручил.

Слова звучат неловко, почти официально, но я не умею иначе.

— Полагаю, это доброе дело за то, что я не так давно спасла тебе руку, — улыбаюсь по-идиотски, чтобы скрыть волнение. Следует дать ему понять, что я здесь не из-за этой самой Ночи. Точнее, да, только из-за неё, но не для того, чтобы соединяться в экстазе.

Он молчит, а я продолжаю.

— Как долго мне следует здесь пробыть, чтобы соблюсти традиции? — заискивающе заглядываю ему в глаза. — Двадцать минут достаточно? — начинаю торговаться, а он лишь фыркает. — Ну или полчаса, да? — раздается цоканье языка. — Конечно, я не хочу, чтобы над тобой смеялись, поняла. Тогда посижу тут часа три, ладно? Вот тут, — тычу на стул, оказываясь рядом с мебелью и сажусь подальше от кровати, дабы нелюдим понимал, что у меня нет никакого интереса к этому делу.

Эрвейн молча стягивает куртку и вешает её на крюк у двери. Движения неторопливые, будничные, будто он делает это каждый вечер, и я здесь всего лишь часть обстановки. Затем расстёгивает рубаху. Пуговицы поддаются не сразу, пальцы у него крупные, шрамы тянут кожу.

Я настораживаюсь.

— Что ты делаешь? — спрашиваю слишком резко, и голос предательски срывается.

Готовится приласкать тебя, конечно же. Может, побреем его немного, а то вдруг там вши?

Эрвейн поднимает на меня спокойный, прямой взгляд.

— А на что это похоже?

Сердце ухает куда-то вниз.

Я почему-то до последнего не верила, что всё дойдёт до этого. Решила, что «выбор» — просто формальность, защита, игра против Торвелла. Что мне не придётся делить с ним постель.

— Я… — сглатываю, пытаясь подобрать нужные слова. — Я не думала, что мне придётся… вот так. С тобой.

Он снимает рубаху окончательно, аккуратно складывает и кладёт на спинку стула. Под тканью тело, изрезанное жизнью: старые шрамы, ожоги, крепкие мышцы, ни капли показной красоты, никакого хвастовства — просто факт.

— Ночь Выбора, — говорит он ровно. — И ты, и я его сделали. Комната одна. Креп не любит, когда делают вид, будто ничего не было.

Он отправляется к кровати и стягивает с себя сперва сапоги, потом штаны, и я делаю шторку из руки, закрывая глаз, чтобы не увидеть ничего лишнего.

— Предпочитаешь темноту? — интерпретирует он по-своему, и я выглядываю из-за ладони. Вижу, что он обнажён, но сидит так, что не сильно меня смущает.

Пускаю смешок, потому что его длинные волосы и всклокоченная борода сильно контрастируют с телом без одежды, словно он забыл снять меховую шапку с головы.

— Я для тебя смешон? — спрашивает ровным голосом, но в его глазах столько грусти, что мне становится неловко.

— Нет, прости, — тут же извиняюсь. — Ты красивый мужчина для своего возраста и желанный для многих, но я…

— И сколько же мне по-твоему?

— Шестьдесят!

Теперь приходит его черёд давиться смехом. Голова откидывается назад, и он хохочет так, будто я рассказала ему какую-то шутку.

— Пятьдесят? — решаю, что загнула с возрастом, только Эрвейн не останавливается.

— Сорок? — снижаю планку, но сама не верю в то, что говорю. Да не может ему быть столько.

Эрвейн, наконец, останавливается, утирает глаза от выступивших слёз и делает выдох.

— Зато честно, — пожимает плечами и поднимается с места.

Не успеваю отвернуться, как Эрвейн предстаёт передо мной во всей красе. Щёки вспыхивают, дёргаюсь слишком резко, чтобы отвернуться, и падаю со стула назад. Юбка задирается, обнажая колени и часть бедра.

— Если ты хотела меня соблазнить своими ногами, — раздаётся хрипловатый смешок, — можно было выбрать метод попроще.

Я судорожно пытаюсь подняться, но вместо этого цепляюсь ногой и локтем за какое-то подобие плетёной сети. Оказывается, на полу валяется старая перевязь для оружия, и теперь я в ней почти запуталась.

— Это… не планировалось! — бурчу, краснея так, что, кажется, уши горят.

Эрвейн оказывается рядом очень быстро. Присаживается аккуратно, без спешки, и принимается распутывать мою стопу, освобождая её из петель. Его пальцы большие, тёплые, двигаются удивительно бережно.

— Я заметил, — хмыкает он. — План у тебя сегодня хромает.

— Сказал человек, который бегает голышом по комнате, — огрызаюсь я, упрямо глядя ему в лицо. Строго в лицо, ни сантиметром ниже.

— В собственной комнате, — уточняет он спокойно. — Но если я тебя очень смущаю…

Он выпрямляется, отходит на шаг и натягивает другие штаны, лежащие на спинке кровати. Рубашку, впрочем, не надевает. Видимо, компромисс.

— Так лучше? — спрашивает без издёвки, откидывая волосы назад. Добывает откуда-то тонкий кожаный шнур и перехватывает волосы, собирая их в хвост. Признаться, так куда лучше, ещё бы с бородой что-то сделать.

— Намного, — честно отвечаю, наконец, поднимаясь. В комнате холоднее, чем в остальном замке, и начинаю мёрзнуть. — Почему здесь так холодно?

Эрвейн молча подходит к камину и толкает в него несколько поленьев, затем артефактом разводит огонь, и дерево начинает приятно потрескивать.

Так же без слов он добирается до меня, обхватывает талию, притягивает мою грудь к своей, а вторую руку укладывает на мой затылок и накидывается губами на мои губы.

Если не будешь сопротивляться, всё пройдёт куда проще, — пытается быть полезным Ашкай, а я упираюсь руками в грудь мужчины и с силой толкаю его от себя. Только мои потуги против его мускул бессмысленны.

Рука Эрвейна принимается поднимать юбку, пока не добирается до бедра, сжимая его.

Странная смесь адреналина, желания и омерзения кипит во мне, и кусаю мерзавца за губу, чувствуя вкус его крови, и он тут же рычит и отпускает меня. На его лице играет безумная улыбка.

— Всё ещё не хочешь меня, лекарка? — иронично смеётся, промокая пальцами кровь и отодвигает руку, чтобы посмотреть. — Горячая, — качает головой.

— Это было отвратительно, — вытираю губы рукавом. — Слишком мокро и колюче.

— Покушаешься на мою бороду, эсса? — трогает жёсткие волосы на лице, смотря на меня хитро и задумчиво.

— Эсса? — переспрашиваю.

Яркий красивый цветок, который ещё называют императорским, — подсказывает Ашкай.

— Твои волосы, — объясняет причину Эрвейн. — Ну ладно, — громко хлопает в ладоши. Если ты думаешь, что я собираюсь тащить тебя силой в кровать, ты ошибаешься.

— Но зачем этот поцелуй?

— Для следов на твоём миленьком личике, конечно же. Завтра нас будут разбирать по косточкам, — отвечает он. — Кто с кем вошёл, кто где остался, кто соблюдал традиции, а кто нет. И если Тиэррис поймёт, что между нами ничего не было… — делает многозначительную паузу. — Я не желаю быть посмешищем для Крепа, или завтра в замке будет много трупов.

Его желваки играют на лице.

— Моя постель к твоим услугам, если пожелаешь. Но никто тебя туда не потащит силой.

— Что будет со мной завтра? — вспоминаю о Лаэрде.

— На всё воля Хольц.

— Она отдаст меня Торвеллу?

— Вряд ли у неё есть другой выбор, — подтверждает мои мысли. — Ты — беглая жена, у Лаэрда на тебя права, а потому он вправе требовать твоего возвращения домой.

— А если я не желаю?

Он усмехается, качая головой.

— Ничего ты не желаешь, эсса. Ни ложится со мной в постель, ни возвращаться домой к мужу.

Он закидывает руки за голову и потягивается, а я ненароком смотрю, как перекатываются мышцы на его груди.

— Уйдёшь утром, и чем позже, тем лучше для тебя, — произносит, отправляясь к камину. — И постарайся придумать, как всё прошло, потому что у тебя обязательно станут расспрашивать.

— Что? — не могу поверить. — Вы говорите потом друг с другом о том, что происходит за закрытыми дверьми?

— Здесь больше ничего не происходит, лекарка, о чём ещё говорить людям?

Он замолкает и принимается ворошить угли, а я не могу отвести взгляда от его широкой, исполосованной шрамами спины. Один из них особенно заметен: старый, неровный, тянущийся от лопатки вниз, будто память о когтях или клинке. Я могу попытаться его немного сгладить, и тогда он не будет так сильно выделяться.

Зачем? — спрашивает Ашкай.

«Потому что это мне по силам».

Касаюсь рубца пальцами, и Эрвейн замирает.

— Тебе следует прийти завтра ко мне…

— Моя постель не угодила, так в свою зовёшь? — усмехается он.

— За мазью, — заканчиваю мысль, — она сделает кожу мягче.

— Это тело ничем не спасти, я уже привык. Так что не трать на меня снадобья, они пригодятся другим.

Кладу ладонь полностью, вытягивая из себя поток и отправляя его руку.

Он не просил, Мейя!

«Такие будут умирать и ни о чём не попросят».

Магия откликается тёплой волной, но Эрвейн тут же отшатывается.

— Что ты делаешь? — резко оборачивается, и мне страшно, потому что он смотрит с ненавистью.

— Я только хотела разгладить шрам, — защищаюсь.

— Никогда не трогай то, что тебя не касается, — он отбрасывает со злостью кочергу, которая звякает о пол, и направляется в кровать. — И, если я тебе настолько противен, можешь переночевать у огня.

В мою сторону летит медвежья шкура, и тут же свет гаснет.

Стою в темноте ещё несколько мгновений, ожидая продолжения. Огонь в камине потрескивает, отбрасывая слабые отблески по каменным стенам, но их едва хватает, чтобы различить очертания мебели. Эрвейн улёгся на кровать и тут же замер.

Поднимаю шкуру, которую он в меня швырнул. Ну вот и вся Ночь Выбора.

А нечего было нос воротить.

«И тебе доброй ночи, Ашкай».

Медленно подхожу к камину, стелю шкуру на безопасном расстоянии и опускаюсь на пол, обхватывая колени руками. Пламя дышит рядом, пахнет смолой и дымом, и на какое-то время становится даже спокойно. Но проходит минута, другая, и холод начинает подбираться со всех сторон, просачивается сквозь ткань и кости. Укрыться нечем. Шкура только подо мной, сверху — пустота. Зябко передёргиваю плечами, пытаюсь свернуться плотнее, но становится только хуже.

До слуха доносится ровное, глубокое сопение. Эрвейн спит. Вот так просто, будто ничего не произошло. Будто не было ни ссоры, ни поцелуя, ни моих попыток лечить его без спроса. Его совершенно не заботит строптивая лекарка в комнате, мне бы такое спокойствие, потому что в голову начинают лезть мысли о Торвелле. Неужели, всё напрасно, и завтра мне придётся отправиться вместе с ним?

Если ты заболеешь, можешь рассчитывать на отсрочку, — подсказывает Ашкай.

«Это не поможет. Лаэрду неважно моё состояние, он вообще желал видеть меня мёртвой. Так что лучше мне быть здоровой».

Пусть он и Высший Арбитр Акриона, но слишком глуп, потому что позволяет этой сумасбродной женщине вертеть собой.

«Наверное, это любовь».

Ты его оправдываешь? — задыхается от гнева Ашкай.

«Просто пытаюсь понять».

Он был со мной всегда, сколько я себя помню. Не Лаэрд, конечно, а мой фамильяр.

У подавляющего большинства он отдельный, например, как у Хольц. Мой же представляет собой голос, который не слышит никто, кроме меня. Ашкай знает много информации, распределяет мою силу и помогает советом, хотя к некоторым из них не стоит прислушиваться.

Сижу ещё немного, упрямо убеждая себя, что прекрасно проведу ночь у камина, что мне никто не нужен, что так даже лучше. Через пять минут сдаюсь, поднимаюсь, ступая осторожно, чтобы не шуметь, и бреду к кровати. Останавливаюсь рядом, прислушиваюсь. Эрвейн продолжает спать, отвернувшись в противоположную от меня сторону.

— Это не потому что ты мне нравишься, — шепчу едва слышно, сама не зная, кому именно это объясняю, скорее всего себе, и осторожно поднимаю довольно тяжёлое одеяло, поверх которого он лежит. И как только не мёрзнет?

Забираюсь с самого края, стараясь занять как можно меньше места, натягиваю грубую ткань, насколько это позволяет тело рядом со мной, и замираю, чувствуя, как начинает становиться теплее. Сперва не спится, потому что в голове бурлящим потоком кружатся разные мысли, но потом всё же отключаюсь.

Просыпаюсь оттого что кто-то щекочет моё лицо. Сперва несколько раз отмахиваюсь, потом открываю глаза. Рука Эрвейна лежит поверх меня, нога тоже, придавив своим весом, а при дыхании он выдувает воздух на моё лицо, отчего волосы шевелятся и задевают кожу. Пытаюсь выбраться, когда он распахивает глаза, и какое-то время смотрим друг на друга, не мигая. Его рука, как и другая часть тела, приходит в движение. Ладонь нащупывает мою грудь, но между нами столько слоёв ткани, что я почти не чувствую этого. Тогда Эрвейн отгибает одеяло, сокращая слои, внимательно смотрит в глаза и снова касается моего тела на этот раз уже более ощутимо. Следит за моей реакцией, и я не вскакиваю с криками, не отвешиваю ему пощечину, а спокойно произношу.

— Сейчас утро.

И чем позже ты выйдешь отсюда, тем лучше. Лучше быть живой женщиной нелюдима, чем мёртвой женой арбитра.

«Только ссыльный не сможет защитить меня», — не соглашаюсь.

Тогда что ты теряешь? Насладись последней возможностью познать мужчину, что к тебе добр, прежде чем твой муж утащит тебя неизвестно куда.

Эрвейн делает новую попытку с поцелуем, на сей раз на шее, царапая мою кожу своей бородой, пока его рука мнёт мою грудь через платье. Не могу сказать, что это отвратительно, скорее странно, и даю себе возможность прислушаться к ощущениям внутри.

Он перекладывается так, что нависает надо мной, а рука забирается под платье, отчего невольно вздрагиваю, но не гоню его.

Мы не говорим, а лишь пытаемся познать друг друга через ласку, и к моему удивлению, его грубость исчезает, оставляя сочетание страсти и нежности.

Закрываю глаза не от стыда, скорее от того, что так легче не думать.

Тепло постепенно вытесняет утренний холод, который ещё недавно пробирался под кожу у камина. Его дыхание рядом тяжёлое, неровное, будто он сам не до конца понимает, зачем всё это делает. В движениях больше нет той упрямой резкости, к которой я успела привыкнуть. Он словно проверяет: можно ли, позволено ли, не оттолкну ли я его в следующую секунду.

Не отталкиваю.

Пальцы Эрвейна замирают на мгновение, будто он заметил тень улыбки, и в этом коротком колебании вдруг появляется что-то человеческое, не связанное ни с Ночью Выбора, ни с правилами, ни с чужими ожиданиями. Просто два человека, которые оказались слишком близко друг к другу в слишком запутанный момент жизни.

За окном светлеет ещё сильнее. Серый рассвет медленно вползает в комнату, возвращая очертания стен, мебели, нашей нелепой реальности, а я отвечаю на его поцелуй, чувствуя, как под его пальцами поёт моё тело, призывая открыться партнёру.

Он избавляется от одежды, смотрит на меня так, будто пытается запомнить. Гладит тыльной стороной ладони моё лицо, переходя на волосы, разметавшиеся по подушке рыжими кольцами. И когда его ладонь касается моего бедра, и мы готовы зайти дальше, в дверь принимаются громко барабанить.

Эрвейн не реагирует сразу, словно это его не касается, продолжает ласкать меня, и я в ответ отдаюсь на волю плотского желания. Но тот, кто за дверью, не намерен нас оставлять нас в покое. Стук повторяется, уже не просто настойчивый, а требовательный, тяжёлый. Дерево двери вздрагивает под ударами.

Ладонь Эрвейна всё ещё лежит на моём бедре, дыхание касается кожи, будто он упрямо отказывается замечать реальность за пределами этой комнаты. Только пальцы становятся жёстче: не ласкают, а словно удерживают, понимая, если отпустят — я перестану быть его. Только здесь, сегодня, в этой комнате он имеет на меня законное право.

Стук усиливается.

— Убирайся, — рычит он, выкрикивая слово в сторону выхода.

В ответ раздаётся знакомый, холодный тембр:

— Я пришёл за своей женой и не уйду без неё.

Меня будто окатывает ледяной водой.

Лаэрд.

Эрвейн замирает на одно короткое мгновение, потом медленно поднимает голову, и я вижу, как меняется его лицо. Только что в нём было тепло, сомнение, какая-то непривычная мягкость. Всё это исчезает, будто кто-то стёр это с его лица: взгляд темнеет, черты заостряются, на скулах принимаются ходить желваки. Это уже не тот человек, который осторожно касался меня, боясь спугнуть. Это воин, которого разозлили.

Стук превращается в удары.

— Открой, Эрвейн, — звучит за дверью. — Или я войду сам.

— Попробуй, — усмехается тот, и я чувствую его азарт, словно он мальчишка, который нарывается на то, чтобы заехать кому-то в морду.

Эрвейн резко встаёт с кровати. Движение такое быстрое, что я едва успеваю натянуть на себя одеяло. Он даже не пытается одеться, будто сам факт этого его сейчас не волнует. Подбирает с пола только пояс с ножом, но не застёгивает, а просто сжимает в руке.

Несколько шагов, и он уже у двери. Распахивает её так резко, что та с грохотом ударяется о стену.

В коридоре стоит Лаэрд, за спиной которого всё те же трое. Он явно боится передвигаться по замку в одиночестве. На нём одежда арбитра, будто явился не за женщиной, а на суд, и я понимаю, что он молчаливо напоминает о том, кто он, и кто все остальные. На его груди — знак Акриона, на наших — символ Хольц. Его взгляд скользит по лицу Эрвейна, затем вниз, пока он не осознаёт, что тот вовсе не прикрыт. Брови поднимаются вверх, словно он до конца не верил в то, что его тихая жена к себе кого-то подпустит. Взгляд перемещается на меня, и не могу сдержать улыбки, настолько у моего мужа растерянно лицо.

Молчание прерывает мимо проходящая женщина.

— Эрвейн, я приду к тебе сегодня же! Ты умеешь уговаривать.

Вторая хихикает, откровенно пялясь на обнажённого мужчину, но тот не реагирует, лишь его рука сильнее сжимает нож.

— Какого шаргха тебе надо? — обращается к Торвеллу.

— Я пришёл за своей женой!

— Она выйдет отсюда, когда я позволю!

Он лжёт, никто меня не удерживал, я здесь по собственному желанию.

— Это ты решил забыть, кому она принадлежит? — делает шаг вперёд Лаэрд, снова выпуская когти и поднимая руку, играя пальцами в воздухе.

Уголок рта Эрвейна дёргается.

— В детстве у меня была кошка, у неё когти были побольше твоих.

— Находишь это смешным? — кривится Торвелл.

— Конечно! Твой отец добился многого, он был в меру справедлив. Ты же — его подобие, и никто тебя не уважает ни здесь, ни в Варругне. А твоя жена на территории Крепа тебе не принадлежит.

— Ошибаешься, — выходит из себя Лаэрд.

Он всегда был вспыльчивым и импульсивным, и будь у меня возможность, никогда бы не сделала выбор в его пользу. Не знаю, что нашла в нём Фриэлла, кроме раболепия в её сторону.

— Тогда забери её силой, — почти спокойно предлагает Эрвейн. — Посмотрим, как у тебя это получится.

Я не вижу их глаз, но чувствую, как воздух между ними искрит. И понимаю вдруг совершенно ясно: они спорят не только обо мне. Они давно хотели столкнуться, а я всего лишь стала причиной, которая наконец оказалась достаточно весомой.

Лаэрд оценивает ситуацию, а потом делает шаг назад, в то время как двое наёмников, стоявших за его спиной, тут же выходят вперёд, заслоняя хозяина. Движутся слаженно, без лишних слов — привычка людей, которым платят за чужие конфликты.

Эрвейн усмехается.

Нож появляется в его руке так естественно, будто всегда там был. Он чуть разворачивается боком, перенося вес на заднюю ногу, и вот уже в стойке воина, который точно знает, что делать.

У меня внутри всё холодеет. Ещё мгновение — и кто-то действительно ударит.

— Довольно!

Голос раздаётся негромко, но перекрывает всё. Даже шаги в коридоре стихают. Выдыхаю облегчённо, это Хольц. Не вижу её, но одно слово женщины — и мужчины тут же замирают.

— Вы прибыли за женой, арбитр, прекрасно, значит, у вас найдётся время позавтракать со мной и обсудить условия вашего пребывания в Крепе. Мы не вламываемся в чужие спальни, а терпеливо ждём, когда люди сами покинут их.

— Я устал играть в игры и заберу жену сейчас.

— Нет, — отвечает Хольц спокойно. — Сейчас вы пройдёте со мной. Вы — гость, а у нас не принято устраивать драки до завтрака.

Торвелл пытается подавить внутренний гнев, слегка склоняет голову.

— Конечно, Тиэррис.

— А ты убери нож и оденься немедленно, — звучит уже приказ в сторону Эрвейна. — Жду вас с лекаркой в столовой. Арбитр, — приглашает она его за собой.

Лаэрд бросает высокомерный взгляд в сторону противника и уходит, а Эрвейн какое-то время стоит, а потом громко хлопает дверью, вкладывая в этот удар всю свою злобу. Затем поворачивается ко мне, бросая короткий взгляд, словно ему неимоверно стыдно за то, что он всё же не смог меня защитить.

Он тяжело опускается на кровать, и я вновь вижу его спину со шрамами. Это не просто искажение кожи — это его жизнь, и за каждым стоит личная история.

— Нам придётся выйти, — говорит негромко, поднимая с пола свои штаны и, наконец, одеваясь.

Неторопливо встаю с постели, обуваюсь, молча поправляем одежду, волосы. Он хмурится ещё сильнее, чем раньше, и у выхода я его окликаю, касаясь ладони.

Он бросает взгляд на соединённые руки, а потом на моё лицо.

— Я хотела поблагодарить тебя за всё, — говорю искренне. — Несмотря на твою угрюмость и грубость в сторону многих, ты скрываешь очень доброе сердце за множеством шрамов.

Приподнимаюсь на цыпочки, целуя его в щёку, а затем выхожу первой.

Успеваю отойти на пару метров по коридору, когда за спиной раздаётся хлопок двери и быстрые тяжёлые шаги. Впереди какая-то женщина машет мне рукой, я машу в ответ, но тут же передо мной вырастает большая фигура Эрвейна, который молча перехватывает меня за локоть и тянет назад так, что я теперь не перед ним, а за, словно он желает быть для меня живым щитом.

То тут то там появляются парочки. Кто-то ругается, кто-то чересчур доволен.

— Эй, Эрвейн, — раздаётся мужской голос, — как повеселился в эту ночь? Не прогадал с женщиной? Лекарка кажется горячей.

В эту минуту жалею, что у меня нет способности Хольц, так бы отшлёпала того по лицу, чтобы в следующий раз не вёл подобные темы при всех. Некоторым представителям Крепа следует поучиться манерам.

— Если хочешь дожить до следующего утра, то закрой рот, — отзывается нелюдим, и я прячу улыбку, потому что, несмотря на грубость, я с ним полностью согласна.

Он идёт чуть впереди, плечи напряжены, спина прямая, будто ожидает удара в любой момент. И действительно выглядит так, словно это всё ещё его бой, просто переместившийся из комнаты в коридор.

Замок уже проснулся, и вот-вот грянет буря.

Я замечаю, как напрягается его рука всякий раз, когда кто-то оказывается слишком близко. Он действительно держит меня за спиной: не символически, а всерьёз контролируя расстояние между мной и окружающими. Словно я вымпел, который ему во что бы то ни стало нужно сохранить.

Мы сворачиваем в широкий проход, ведущий к столовой. Оттуда уже доносится гул голосов, запах горячего хлеба, разваристой каши и пряностей. Обычная жизнь Крепа: громкая, живая, равнодушная к чужим драмам.

Когда мы входим, многие тут же поворачивают к нам головы, и зал замирает, гул голосов смолкает, лишь доносятся скребки ложки по тарелке.

Хольц хлопает в ладоши, и к ней бежит девчонка, в руках которой горячий чайник, а ссыльные продолжают трапезу, то и дело бросая на нас любопытные взгляды.

Льяха косится то на меня, то на стол гостей, где гордо восседает Лаэрд, поскрёбывая столешницу когтями. Пятёрка не вся в сборе, там только трое, и что-то мне подсказывает, что Кайра будет на стороне Торвелла, пожелай он забрать меня отсюда силой.

— Мейя, — зовёт меня Тиэррис, только первым снова идёт Эрвейн, а я за ним, как конвоированная. Он даже не пытается изобразить вежливость, всем своим видом показывая, что лебезить ни перед кем не намерен.

Отодвигает два стула, сам садится ближе к Торвеллу, для меня оставляет место между ним и Хольц.

Лаэрд морщится, словно его заставили вдохнуть что-то неприятное, но молчит, только пальцы продолжают постукивать по столешнице медленно и раздражённо. Взгляд его скользит по мне, и я выдерживаю его, не отводя глаз, потом упирается в Эрвейна. В этом взгляде слишком много всего: злость, недоверие и, кажется, уязвлённая гордость.

Хольц же, напротив, выглядит так, будто ничего необычного не происходит.

— Прекрасно, все в сборе, — говорит она спокойно. — Можно завтракать. Разговоры лучше вести на сытый желудок.

Перед нами начинают расставлять блюда.

На столе появляется большой глиняный поднос с ломтями тёплого хрустящего хлеба, миска густого ароматного сливочного масла с зеленью и крупной солью, нарезанные кусочки сыра и вяленого мяса, каша из дроблёного зерна с мёдом и орехами — простая, но сытная пища Крепа. Отдельно ставят тарелку с жареными яйцами, щедро посыпанными перцем. Кувшины с горячим настоем: терпким, почти дымным, и второй, послаще, с ягодным запахом.

Никакой изысканности. Всё грубое, плотное, рассчитанное на тех, кто привык работать и воевать, а не вести светские беседы.

Эрвейн молча тянется за хлебом, ломает его руками и кладёт кусок на мою тарелку, будто это само собой разумеется. Сейчас за этим столом он негласно заявляет на меня свои права.

Лаэрд замечает этот жест, и губы его дёргаются в усмешке.

— В Крепе, вижу, быстро осваивают чужих жёны, — говорит он холодно.

— Они греют постели настоящим мужчинам, потому их мужья этого недостойны, — отвечает Эрвейн, и я давлюсь морсом, который только что выпила.

— Следи за языком, бахар! — грубит Эрвейну Лаэрд, и градус враждебности за столом растёт.

— Нет, — останавливает Блаквуда Хольц. — Мы не будем убивать достопочтенного арбитра. Но и вы, Торвелл не станете оскорблять моих детей.

— Детей? — переспрашивает он.

— Все, кто живёт здесь, мои дети. И, оскорбляя их, вы оскорбляете меня.

Кажется, хозяйка моему мужу встала поперёк горла, и он в который раз проглатывает горькую пилюлю согласия.

— Конечно, — скрежещет зубами. — Оставайтесь со своими детьми, а нам с Мейей пора, — поднимается с места, швыряя на стол тканевую салфетку.

— Вы не притронулись к завтраку, арбитр, — спокойно отзывается Хольц, разрезая яйцо ножом, и жёлтое солнце вытекает на её тарелку.

Хольц даже не поднимает на него взгляд, а продолжает медленно и спокойно есть, будто за столом никто не собирается устраивать сцен.

— Я устал играть с вами в игры! А ты, — смотрит на меня с ненавистью, — распутная девка, поднимайся, мы уходим.

Лаэрд делает шаг в мою сторону, но тут же перед ним вырастает Эрвейн, преграждая путь.

— Я не боюсь тебя, каторжник, — выплёвывает ему слова в лицо Торвелл. — А о вас, альта Хольц, я был лучшего мнения! Оказывается, вы не так справедливы, как говорит об этом весь Акрион.

— Сядьте, — произносит Тиэррис всё тем же ровным тоном. — Пожалуйста, — добавляет более ласково, и Лаэрд вновь опускается на стул, всем своим видом показывая, что ему надоело тут находиться.

— Вы знаете, что давным-давно мой муж заключил соглашение с императором: сюда отправляются лишь неугодные империи, изгнанники, которым подписали смерть. Мы поставляем ледяные сфары в Варруген, редкий ресурс, без которого ваши мастера не удержали бы половину своих артефактов, власть не касается наших владений, а мы не посягаем на другие территории. Ни один из моих детей не выйдет за пределы Северный земель.

Лаэрд молчит.

— Это соглашение даёт вам право торговать с нами, — продолжает она. — Но не даёт права управлять здесь. Законы Варругена в Крепе не действуют.

— К чему вы ведёте? — спрашивает он сухо.

Хольц слегка наклоняет голову.

— Будем говорить начистоту. У меня нет лекаря, Торвелл. И ваша жена появилась как нельзя вовремя, — не сводит она с него глаз.

— Вы верно отметили: МОЯ ЖЕНА, — повторяет он с нажимом. — И она принадлежит МОЕМУ дому. Она не из тех, кого вам поставляет столица, она моя по праву, и удерживать её здесь вы не в силах.

— Присутствие здесь её личная инициатива. Я же хочу, чтобы она лечила моих людей.

— А я, чтобы она излечила моего сына! — наконец, называет истинную причину нахождения здесь. — И не обязан объясняться с вами!

— Тогда продайте мне её, — ищет лазейку Хольц.

— Что? — сдвигает брови на переносице Торвелл. — Продать?

— Да, — спокойно отзывается Хольц. — Я заплачу столько, сколько вы потребуете.

Его лицо наливается злостью.

— Разве я похож на человека, что нуждается в деньгах?

Кажется, альта задела его раздутое самолюбие.

— Вы похожи на человека, с кем можно вести дела, — отвечает уклончиво, но уверена, она уже пожалела, что заговорила об этом.

Уговоры, торги, просьбы — ничто не может остановить моего мужа, и в который раз он намерен встать из-за стола, когда в столовую вбегает перепуганная женщина.

— Альта Хольц, где альта Хольц? — выкрикивает она её имя.

Тиэррис поднимается с места, и женщина тут же бежит в её сторону. Кажется, её зовут Гартис, и у неё болело в груди.

— Ещё двое, — оповещает она весь зал, но больше подробностей не даёт.

Тиэррис бросает на меня встревоженный взгляд.

— Мейя, быстро поднимайся, — приказ от Лаэрда. — Я обязательно передам императору, как встречала меня хозяйка Ледяного Крепа, — принимается ей угрожать. — Кажется, следует пересмотреть этот устаревший договор.

— Тогда, эрд Торвелл, я напомню, что по законам Акриона никто не имеет права оставлять ни один гарнизон, ни одну крепость без лекаря, если стоит вопрос жизни и смерти людей.

— Каторжников, — уточняет он.

— Людей, эрд. И я сделаю всё, чтобы эта информация добралась до нашего императора.

Он сжимает желваки и раздумывает.

— Хорошо, пусть Мейя осмотрит их, а затем…

— Боюсь, случай тяжёлый, и на это уйдёт не один день.

— Я понял, — усмехается он. — Я вас прекрасно понял.

Он подзывает одного из наёмников и что-то шепчет ему на ухо, а потом поднимается с места.

— Кажется, здесь не обойтись без Стражей Особого Совета. Что ж, Мейя, ты отлично втёрлась в доверие к этой старухе, — не выбирает он выражений, и Эрвейн снова поднимается скалой.

— Нет, пусть говорит, — останавливает его Хольц. — У тебя же больше манер, чем у этого зарвавшегося мальчишки.

— Да-да, Тиэррис, вы стары, и не понимаете, с кем связались, — не унимается Лаэрд. — Я вернусь сюда через несколько дней, и если моя жена не уйдёт со мной, я сожгу эту землю дотла!

Он поднимается, и под робкий шёпот спешит убраться. Вслед за ним идут лишь двое наёмников, третий же занимает место, где только что сидел его хозяин. Он садится так, будто чувствует себя хозяином положения.

— Эрд Торвелл, вы забыли своего пса, — звучит ему вслед голос Хольц.

— Я ничего не забываю, альта, — говорит он вполоборота. — Круц проследит, что за время моего отсутствия вы не подмените Мейю или не отправите её куда-то дальше. А если захотите от него избавиться, то отправитесь со мной на Площадь казней посмотреть на Варруген в последний раз.

— Как вы хотите, чтобы я убил его? — интересуется Эрвейн, а блондин, только что появившийся в столовой, преграждает Лаэрду путь.

— Я слышал слово «убить»? — усмехается, глядя на арбитра, а за его спиной выглядывает вчерашняя девушка.

— Верёвок на виселицах для всех хватит, — бросает ему Торвелл, задевает плечом и выходит.

Хольц провожает взглядом захлопнувшуюся за Торвеллом дверь, мысленно досчитывает до десяти, чтобы не сказать вслух того, о чём пожалеет. Затем резко выдыхает и хлопает ладонью по столу.

— Доедайте, — говорит она уже совсем другим, деловым тоном. — Неизвестно, когда теперь удастся пообедать.

Первым принимается за завтрак наёмник. Он двигает к себе нетронутую снедь на тарелке Лаэрда и начинает с аппетитом есть, изредка поглядывая на нас.

Предлагаю усыпить его на ближайшие несколько дней, — подсказывает Ашкай, и я пока не стану отказываться от этой идеи. Торвелл знает о моей силе, но не все умения ему известны.

Ем быстро, чтобы не заставлять ждать альту, которая довольно споро заканчивает со своей порцией. Рядом уставился в тарелку Эрвейн, он явно о чём-то думает, но вслух ничего не говорит.

За спиной раздаётся смех, Креп снова становится собой, позабыв о арбитре, его наёмнике и двух заражённых, с которыми предстоит разобраться мне. Чуть повернувшись, вижу, как Севир, усадив на колени вчерашнюю девушку, целует её, а Кайра с ненавистью смотрит на это. Кажется, сегодня кому-то потребуется моя помощь, потому что блондин слишком провоцирует одну из пятёрки.

— Идём, — первой встаёт с места Тиэррис, и все за столом поднимаются следом.

Женщина, прибежавшая за нами, ждёт у входа, теребя передник так, что ткань вот-вот порвётся, спешит проводить за собой, скользя по коридорам тенью.

— Здесь, сюда, — оглядывается каждый раз, когда делаем поворот, а потом толкает дверь в общую комнату, где сидят двое мужчин, понурив головы. Завидев нас, поднимаются, пряча руки за спиной, словно это имеет какой-то смысл. — Я увидела их сегодня и приказала оставаться здесь, пока не придёт лекарь.

— Ты не можешь нам приказывать, — огрызается один из них.

— Попросила, — тут же поправляет себя негромко женщина.

— Следует перейти в лазарет, там есть необходимое оборудование и освещение куда лучше, — выношу вердикт, и Хольц кивает.

Мы перебираемся в лекарскую, но здесь слишком тесно для такого количества людей. Альта, Круц, как приклеенный теперь намерен ходить за мной по замку, Эрвейн, что считает своим долгом приглядывать за наёмником, женщина, что оповестила нас о случившемся, моя помощница Лейна, не до конца понимающая, что за процессия ворвалась сюда, и трое зевак, решивших узнать подробности.

— Я хочу остаться наедине с мужчинами, — говорю, не осознавая, что звучит это двояко.

— Кажется, кто-то вошёл во вкус, — хмыкает Круц, глядя на меня. — Ты замужем, эрдана, и я намерен проследить, чтобы больше ты не навещала никого в комнатах.

Эрвейн хватает его за грудки, наёмник дергается, задевая полку, и на пол летят несколько пузырьков, разлетаясь вдребезги.

— На выход, — требует Хольц, а Лейна спешит убрать из-под ног осколки, чтобы никто ненароком не поранился. Надеюсь, там было не очень ценное.

— Я не оставлю свой объект, — рычит Круц, и сила альты выталкивает его из комнаты в конец коридора, швыряя об стену.

— Больше я просить не стану, с этого момента только приказы, — говорит она, пока наёмник поднимается на ноги.

— Я присмотрю за ним, — Эрвейн с ухмылкой выходит из лекарской, любопытных тут же сдувает, и, наконец, остаётся лишь моя помощница, заболевшие, я и Хольц.

Лейна закрывает дверь, отгораживая нас от остальных, и продолжает заметать стекло, а я принимаюсь за осмотр.

На лице заболевших только начинают проступать пятна, и, если не присматриваться, их можно не различить. Но руки — не просто сухость: глубокие, расходящиеся линии, будто кожа не выдерживает чего-то изнутри. По краям тёмный налёт, словно пыль въелась в саму плоть. Там, где трещины глубже, выступила кровь, но она странно густая, почти чёрная.

Один из мужчин пытается сжать пальцы и морщится от боли.

— Когда началось? — спрашиваю.

— С утра, — хрипло отвечает он. — Сначала жгло. Потом это.

— А если не лгать? — смотрю прямо в глаза.

— Несколько дней назад.

— Десять, — поправляет его второй. — Около десяти дней.

— И вы молчали?! — гневно спрашивает альта, но в её сторону они боятся смотреть.

— Что вы делали? Может, где-то были, что-то ели то, чего раньше не пробовали?

— Нет, — пожимает плечами один из них, и фамильяр Хольц принимается шипеть.

— Ненавижу лжецов, — хмурится она. — Если сейчас не скажете, в чём дело, я прикажу выставить вас из Крепа и больше не пускать сюда. Мороз и дикие звери сделают своё дело.

— Я не хотел брать, это всё он! — тычет один мужчина в другого.

— Ты всегда бы подлецом, Маз, — качает головой один из них. — Это было золото, альта, — наконец, признаётся он. — Мы нашли его случайно. Несколько десятков монет под снегом.

Тиэррис поджимает губы.

— Где они?

Мужчины переглядываются.

— Где они?! — повышает она голос. — Вы хоть понимаете, что теперь может произойти? Вы притащили сюда магическую заразу, и кто знает, как она поведёт себя!

— Они остались за стенами, — спешит отозваться мужчина, но фамильяр снова шипит.

— Мы спрятали из в подвале, — горько вздыхает второй.

— Осматривай этого, — кивает она на больного, — а с тобой мы прогуляемся до вашего клада.

Она выходит, но мужчина за ней не спешит.

— Пожалуйста, лекарка, защити нас, мне очень страшно, — шепчет, надеясь, что его не слышно.

— Да ты ещё и трус, — фыркает альта. — Живо!

Он умоляюще смотрит в мою сторону, но поднимается и выходит, а мы остаёмся втроём.

— Лейна, подготовь койку, пожалуйста, для… — смотрю на мужчину.

— Емий, — называет он своё имя. — Можешь ответить мне честно, ты знаешь, что это?

— Да.

— Это лечится?

И я лишь пожимаю плечами.

— Прости, я не могу тебе ничего обещать.

Пока Лейна готовит постели в дальнем углу, отгораживая ширмой места, я расспрашиваю про находку.

— Золото было в нижних штольнях, — рассказывает Емий., стараясь не двигать скрюченными пальцами. — Старый ход, который считался пустым. Мы туда редко спускались: сыро, холодно, крепи трухлявые. Но в тот день обвалило боковую стенку, и открылся узкий лаз.

Он сглатывает.

— Маз полез первым. Сказал, что тянет сквозняком, значит, есть пустота. А там под слоем снега и каменной крошки — мешочек. Кожа истлела, но монеты целы. Несколько десятков, тяжёлые, старой чеканки. Мы сперва даже не поверили. Думали чья-то заначка времён первых поселенцев.

— И, конечно, решили никому не говорить, — тихо замечаю я.

Емий отводит взгляд.

— Мы очень обрадовались. Нам ничего не платят, а тут настоящее золото, которое можно обменять здесь на товары или отослать домой.

— Домой?

— Я был намерен порадовать жену и дочек. Не знаю, помнят ли они меня, но, когда прибывает провизия и одежда из столицы, порой некоторые отправляют весточку родным, конечно, предварительно заплатив.

Золото мы спрятали в подвале. Хотели выждать, а потом передать с прибывшими. Кое-что выменять на одежду или провизию. Выходит, теперь я не смогу послать семье помощь?

Качаю головой, видя его сожаление, и боюсь представить, что будет, попади зараза в Варруген.

— Когда стало жечь? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Через пару дней. Сначала ладони будто крапивой обожгло. Я думал — натёр мозоли или подхватил грибок в сырости. Потом кожа покраснела, появились тёмные прожилки, пальцы начали плохо сгибаться. А вчера ночью я проснулся от боли, словно что-то изнутри крутит кости.

— Почему не пришли сразу?

Он горько усмехается.

— Потому что надеялись, что пройдёт. Потому что, если бы признались, пришлось бы рассказать про золото. А за самовольный вынос из штолен нас бы выгнали, или хуже. Мы решили, что это что-то неважное, что отлежимся — и всё.

Лейна отодвигает ширму.

— Готово.

— Идём, — киваю Емию.

За ширмой прохладнее. Ставлю лампу ближе, чтобы видеть кожу.

— Раздевайся полностью, я должна осмотреть каждый сантиметр кожи, вдруг что-то подскажет мне, как следует лечить.

— Всё? — уточняет он, стесняясь.

— Сейчас я — не женщина, я — лекарь.

Он послушно снимает куртку, рубаху. На груди и плечах уже заметны те же тёмные нити, что расползлись по рукам, словно тонкая сетка под кожей. На кончиках пальцев — синеватые пятна, а вокруг суставов — припухлость.

Осторожно касаюсь его ладони. Кожа горячая, но жар странный — не равномерный, а очагами, будто под ней тлеют угли.

— Больно?

— Когда нажимаешь — да.

Осматриваю шею, спину, ягодицы. Вдоль позвоночника проступают едва заметные тёмные точки, как следы уколов. Магический отпечаток. Сомнений почти не остаётся.

Когда заканчиваю с осмотром, велю одеваться и ложится на спину.

Он устраивается на койке, не выдавая страха, но я ощущаю его вибрации в воздухе.

— Поверь, постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы тебе помочь, — обещаю.

Потом закрываю глаза и кладу ладони ему на грудь. Отрешаюсь от запахов, от шороха ткани, от далёких шагов за стенами, от того, что в мире существует что-то, кроме моей магии.

Вижу через опущенные веки, так учил Ашкай. Зрение иное, я различаю, как кровь бежит по венам, как бешено бьётся сердце Емия, то сжимаясь, то разжимаясь, как по внутренностям разбредаются струпья.

Это чужеродная сила. Не его собственный источник, не природный дар. Что-то впитанное извне и холодное по сути, но обжигающее плоть.

Это снова северная язва, Мейя, и мы оба об этом знаем.

Дверь резко распахивается, и Лейна бежит посмотреть, кто там.

— Это кто же её так? — испуганно ахает, и я тороплюсь на выручку.

Передо мной девушка блондина с разбитым лицом: из носа течёт кровь, глаз подбит, губа лопнула. Можно не говорить, что с ней случилось.

— Дай посмотреть, — прошу, осторожно беря её за подбородок, когда входит Севир и, сузив глаза, смотрит на нас.

Не обращаю внимания, трогаю хрящи носа, чтобы понимать, не сломан ли. Девушка вздрагивает, но терпит. Кровь тёплая, густая, уже начинает сворачиваться.

— Больно здесь? — аккуратно нажимаю на переносицу.

Она морщится.

— Терпимо.

Осторожно провожу пальцами вдоль спинки носа, проверяю симметрию, лёгкими нажатиями ощупываю крылья.

— Перелома нет, — выдыхаю. — Сильный ушиб и трещина, возможно, в хряще. Это хорошо, могло быть хуже. Надеюсь, урок получен.

— Какой урок? — поднимает на меня глаза.

— Не бравируйте счастьем, это может кому-то не понравиться.

Лейна уже подаёт чистую ткань и таз с водой.

— Прижми вот так, — показываю девушке, наклоняя её голову чуть вперёд. — Не запрокидывай. Кровь должна выходить. Голова кружится? Тошнит?

— Нет, только шумит немного.

— Это от удара и крови.

Делаю короткий вдох и позволяю тонкой нити силы осторожно скользнуть в её ткани. Снимаю отёк, замедляю кровотечение, успокаиваю воспалённые сосуды. Магия послушно отзывается — простая работа, понятная, не то что северная язва.

— Лейна, холодный компресс на глаз и отвар с тысячелистником пусть выпьет.

Мимолётный взгляд на блондина, и вижу кивок головы. Убеждается, что я заметила, и выходит из лекарской. Что ему от меня надо?

Не желаю идти за ним, но вдруг что-то важное? В любом случае, я на своей территории и бояться его не стану.

Лоран ждёт за дверью, прохаживаясь туда-обратно с заложенными за спину руками на манер конвоированных.

— Слушаю, — держусь за дверь, не собираясь её закрывать.

— На пару слов, — просит, отходя в угол, и я нехотя соглашаюсь.

Похожу к нему, оставляя между нами несколько шагов.

— Боишься? — усмехается он.

— Твоих наглых щупалец или кулака Кайры? — уточняю. — Что тебе нужно, Севир?

— Чем больше ты мне грубишь, тем больше я тебя желаю, лекарка. И теперь, когда видел тебя в деле, моё желание только усилилось.

— Не трать моё время, Лоран, — разворачиваюсь, чтобы уйти, когда вслед звучит:

— Так понял, что к мужу ты возвращаться не намерена. Так вот, я знаю, что надо делать.

Севир замолкает, выжидая паузу, и щурит глаза, но так ничего и не успевает произнести.

— Мейя!

Голос Хольц звучит резко, как удар ладонью по столу. Мы оба оборачиваемся. Она идёт в нашу сторону уверенной походкой, пока впереди перебежками передвигается её фамильяр, а за спиной следует Маз.

Я так и не узнаю, что хотел сказать блондин.

— Альта, — коротко кивает Лоран, но в его глазах вспыхивает досада.

— Разговоры позже, — отрезает она. — У нас нет времени на это. Собери в большом зале Креп, люди должны знать, как следует вести себя за его стенами, — говорит Севиру. — Негодяев, что принесли сюда хворь, мы поместим в подвалах, — теперь уже обращается ко мне.

— Но…

— Или ты хочешь выделить им особое место в лекарской? — приподнимает бровь.

— Кто знает, как нас настигнет болезнь, — отвечаю на это. — Они лишь хотели помочь своим семьям деньгами и выменять немного для себя.

— Ты защищаешь их? — не понимает она.

— Лишь говорю, что каждый из на способен оступиться, и хотелось бы иметь шанс быть прощённым.

Она поджимает губы и смотрит на меня в упор.

— Я согласен с лекаркой, — встаёт на мою сторону блондин.

— Ты ещё здесь? — не поворачивает головы в его сторону Хольц.

— Да-да, уже ушёл, — тут же срывается с места он. — Всех пригнать в общий зал, всё понятно, — его голос становится всё тише, а глаза напротив продолжают меня буравить. — Ладно, — нехотя соглашается Тиэррис. — В конце концов, Креп мой, а лекарская твоя, так что управляйся, как считаешь нужным. Но учти, за каждого нового заражённого спрос будет с тебя!

Она уходит, оставляя мне Маза, и он принимается тараторить о благодарности.

— Не надо, — останавливаю его. — Просто выполняйте то, что я стану просить. Если же будут проблемы — последую советам хозяйки крепости.

Из-за поворота снова показываются две фигуры. Да за что мне это? Теперь наёмник не оставит меня в покое. Он тащит сюда своё тело, чтобы злить меня. Эрвейн идёт за ним, как приклеенный, и на лицах обоих ссадины и гематомы. Когда подходят ближе, вижу, как заплыл глаз у Курца.

— Барышня хотела обратиться за помощью, — издевается над ним Эрвейн.

— Заткнись уже, сейчас снова врежу.

— И упадёшь на мой кулак вторым глазом.

— Оба в лекарскую, — сухо бросаю я. — И без драки хотя бы пять минут.

— Я не начинал, — бурчит Круц.

— Конечно, — лениво тянет Эрвейн. — Ты просто ответил.

— Заткнись.

Открываю дверь, входя первой, за мной троица.

— Лейна, займёшься этим? — больше утверждаю, чем спрашиваю, кивая на наёмника, и она смотрит на него, нахмурив брови.

— Новенький? — не может взять в толк.

— Подарок от одного эрда, — отзываюсь, указывая Мазу на конец лекарской, где за ширмой сидит его друг, а Эрвейну на кушетку.

— Сам разберусь, — ворчит наёмник.

— Садись уже.

Он нехотя подчиняется. Лейна подходит к нему с холодным компрессом, а я поворачиваюсь к Эрвейну.

— Я цел, — пожимает плечами.

Но это ложь. Свет из окна падает на его лицо, и я отчётливо вижу рассечённую бровь, над которой кровь уже запеклась тёмной коркой. Скулу наливает фиолетовым, на нижней губе трещина. Он держится ровно, но правая рука двигается осторожнее, значит, задели плечо.

— И ты садись, — говорю уже спокойнее, готовясь его лечить. Надо же, на ровном месте создали мне проблему, когда нужно бросить все силы на страшную болезнь.

Как только Эрвейн размещается на кушетке, подношу ладонь к его брови, и в этот момент он поднимает на меня взгляд. Не насмешливый, не вызывающий, а внимательный и спокойный.

Внутри что-то неприятно сжимается, и я отдаю всё внимание его брови.

Под пальцами чувствую лёгкую пульсацию: сосуды не повреждены, но удар был сильный. Провожу тонкой нитью магии, стягиваю края рассечения, останавливаю внутреннее кровоизлияние в скуле. На этот раз не ощущаю сопротивления, словно он сразу же позволяет сделать с собой то, что мне заблагорассудится.

Далее перебираюсь к плечу и нахожу глубокий ушиб. И снова его молчаливый взгляд пронзает насквозь, а я чувствую себя не в своей тарелке. Но не спрашиваю, что ему нужно, а просто игнорирую. Снимаю отёк, проверяю, нет ли трещины в ключице. Обошлось.

— Всё, — резко убираю ладони. — Жить будешь.

— Жаль, — усмехается он, но в голосе нет прежней лёгкости.

— Ты всегда можешь обратиться ко мне, — отзывается Круц.

— Кажется, вы нашли друг друга, фыркаю, качая головой. — Лейна, закончишь тут, а я к себе, — оповещаю её, отправляясь к корытцу, чтобы помыть руки. — Если случится что-то непредвиденное — позови. В остальных случаях, пожалуйста, справься своими силами. Мне необходимо хорошенько подумать.

— Поняла.

— И никого без моего разрешения не выпускать.

Я закрываю за собой дверь личной комнаты и приваливаюсь к стене спиной. В коридоре гул: Севир уже собирает людей, которые начинают стекаться в зал, где вчера собирались по торжественному случаю. Теперь причина другая.

«Я уверена, что это не последний случай якоря», — обращаюсь к Ашкаю, направляясь к кровати. Хочется просто лечь и закрыть глаза.

Никто не знает, сколько испытаний уготовлено.

«Давай не будем цитировать великих фамильяров, а лучше подумаем, что нам делать в этой ситуации».

Не хочу тебя расстраивать, но рядом с теми двумя твоя магия становится слабее. Они вытягивают её из тебя, и чем дольше ты станешь находиться с ними, тем более высока вероятность, что ты потеряешь дар.

«Разве можно утратить дар эфы?»

Даже у сильных драконов, таких как Эвериан, сумели заблокировать магию. Конечно, ты сильный лекарь, но не бывает ничего, что нельзя сломать или убить.

«Совершенно меня не радуешь».

Зато честно. Да и не вижу смысла в этом. Через пару дней сюда прибудет твой муж и заберёт тебя по подписанному приказу императора, находясь в сопровождении специального отряда Совета.

«Предлагаешь ничего не делать и оставить этих людей умирать?!»

Я лишь говорю, что ты даже себе помочь не в силах, а на заболевших следует потратить много времени, чтобы работать осторожно. У тебя его попросту нет. Так что, мой тебе совет: отправляйся в постель к увальню и предайся любовным утехам, чтобы было что вспомнить перед тем, как они запрут тебя в замке.

«Очень щедрое предложение, спасибо».

Я желаю тебе добра, Мейя, но он выследит тебя, даже если ты сбежишь отсюда. Тем более, что теперь под боком наёмник, что не спустит глаз. Тебе просто некуда идти! Варруген для тебя закрыт, ведь он первый нажаловался императору на свою жену. Ты заведомо плохая. Добраться назад через ледяную бурю — ты не сумеешь. Зря м ы сюда пришли, это тупик. Надеюсь, мерзавцы всё же остыли, и им нужна твоя сила, а не голова. Так что отдохни, как следует, наешься вдоволь и развлекись. С Эрвейном.

«Ты говоришь мне, чтобы я сдалась?»

Смотрела на вещи здраво.

Продолжаю стоять в комнате Тиэррис, чувствуя, как леденеет тело. В моих руках кристалл правды — редкий артефакт, которым будут меня испытывать. Скорее всего у Хольц он один из последних, которые она так берегла, потому что иначе могла бы воспользоваться им раньше.

— Ты прибыла сюда, чтобы убить меня? — задаёт вопрос Хольц, смотря прямо в глаза.

— Нет, — отвечаю, пока зубы выстукивают чечётку.

— Имеешь ли ты отношение к якорю?

— Нет.

— Знаешь ли того, кто имеет отношение к якорю?

— Нет.

— Для чего ты здесь? Только не лги, мы сразу же поймём это.

— Любовница мужа родила ребёнка с уродством и решила, что я виновата, а потому приказала Лаэрду убить меня. Я здесь, потому что сбежала, спасая свою жизнь.

Брови Хольц подпрыгивают вверх, и она внимательно смотрит на камень, который так и продолжает лежать в ладонях неизменно.

— Ты виновата в уродстве младенца?

— Нет.

— Работаешь ли ты на кого-то, кто желает мне зла?

— Нет.

— Желаешь ли сама мне зла?

— Нет.

— Хочешь ли ты быть верна мне?

— Я не могу быть верной вам, Хольц, потому что мой муж скоро заберёт меня отсюда.

— Это мы еще посмотрим, — усмехается. — Хочешь ли ты вернуться с ним?

— НЕТ!

— Были ли у тебя мысли забрать Креп себе?

— Нет.

Кажется, ещё чуть-чуть и я точно заболею, потому что здесь невыносимо холодно.

— И последний вопрос: была ли связь между тобой и Эрвейном сегодня ночью?

— Да, — говорю без запинки, и в этот же момент фамильяр Хольц принимается шипеть, а камень в моих руках становится горячее и темнее, пока не превращается в чёрный и настолько горячий, что мне приходится его бросить на пол. Что ж, теперь мы хотя бы понимаем, что он настоящий.

Поднимаю глаза на Хольц, которая усмехается краешком губ.

— Я так и думала, — смеётся. — А теперь одевайся, будем говорить дальше.

Возвращаюсь за ширму, натягиваю платье быстро, но пальцы слушаются плохо, не в силах совладать с пуговицами.

Удаётся застегнуть лишь пару, и выхожу, подвязывая пояс и набрасывая накидку на плечи.

Потемневший остывающий камень лежит на полу, будто насытившийся чужой правдой. Хольц не спешит его поднимать, он теперь лишь отработанное сырьё. Альта смотрит на меня иначе: уже не как на подозреваемую, а как на фигуру на доске, которую решила оставить в игре.

— Тучи сгущаются над Крепом, — произносит она, подходя к окну. — До некоторых пор мы жили спокойно, но теперь кто-то желает забрать себе это место, только не может сделать это грубой силой. Мерзавец пошёл на хитрость и принёс сюда невиданную болезнь. И я более чем уверенна, что мишень именно я.

Сквозняк тянет по полу, и мне кажется, что холод теперь идёт не от камня, а изнутри.

— Я стара, Мейя, — продолжает она без привычной резкости. — Старше, чем выгляжу, и достаточно умна, чтобы понимать: время выбирает не нас, а мы должны выбрать его заранее. Последнее, чего я желаю, — чтобы Креп отошёл кому-то из правящей верхушки. Они сделают из нашего дома тюрьму и заставят ссыльных умирать ежедневно, потому что поместят их в невыносимые условия. Да, не спорю, и теперь бывает, что люди погибают, но я стараюсь минимизировать их смерти, потому что они все мои дети, дети, которых мне так и не дали боги.

Я не знаю, к чему она ведёт, и потому молчу.

— Мне нужен преемник, — говорит она наконец. — Тот, кто удержит Креп, когда меня не станет.

В груди что-то неприятно ёкает.

— И пусть Лоран продолжает думать, что является моим любимцем, и это истинная правда. Я всегда думала, если бы у меня был сын, он был бы похож на этого мальчишку. Но после того, как станет управлять Севир, Креп погрузится в разврат и развлечения. Совет увидит, как шатка власть, и я говорила, что будет. А потому я желаю оставить вместо себя Эрвейна.

Имя звучит твёрдо, без колебаний.

— Он не любит внимания, — добавляет она. — Предпочёл бы стоять в тени. Но лучше него никто не справится. У него есть то, чего не хватает другим: холодная голова и чувство меры.

— Вы говорите о том, кто спалил город?

— Вижу, что ты наслышана о Блаквуде. Но это в прошлом, и я могу его понять. Боль была огромна. И ты, и я сделали бы тоже самое, имей такую силу.

Она замолкает и смотрит на меня, а я не согласна с ней, но не спорю.

— Могу узнать, для чего вы мне это рассказали?

— Потому что я устала всего опасаться, мне нужно довериться тому, кто сумеет помочь! Во-первых, ты лекарь, которая должна попытаться решить головоломку с болезнью. И чувствую от тебя искренность. Я редко ошибалась в своей жизни, надеюсь, не ошиблась и теперь. Во-вторых, мне нужно, чтобы ты разблокировала магию Эрвейна, пока я ещё жива. У Крепа должен быть сильный правитель, тот, кто даст отпор стервятникам, кружащим над Северными землями.

— Я не умею этого делать, — пожимаю плечами.

— Значит, следует научиться. Знаю случай, когда лечили любовью.

— На что вы намекаете?

Мейя, она говорит прямо. Сильные эмоции в постели способны разорвать запор из рун, которыми заблокирована магия.

— Мы взрослые люди, Мейя, ты меня понимаешь. От себя обещаю: пока я жива, ты останешься здесь. Если, конечно, пожелаешь этого.

— И как вы это устроите? — спрашиваю, обескураженная её предыдущим высказыванием.

— Очень просто, моя дорогая. Мы просто сделаем свадьбу.

— Свадьбу? Чью свадьбу? — округляю глаза.

— Твою, конечно же. Неважно, с какими бумагами приедет Лаэрд Торвелл, но он пожелает забрать свою жену. Только её уже здесь не будет. Вместо Мейи Торвелл здесь окажется Мейя Блаквуд.

— Блаквуд? — переспрашиваю удивлённо. — Вы шутите?

— Я никогда не шучу, когда речь идёт о Крепе.

— Но я замужем. Закон Акриона признаёт только один союз. Лаэрд предъявит бумаги, печати, свидетелей. Меня просто увезут.

— В Акрионе — да, — спокойно отвечает она. — Но ты больше не в Акрионе.

Я хмурюсь.

— Северные земли подчиняются императору.

— Формально, — кивает Хольц. — Но законы Акриона здесь не действуют.

— Как это возможно?

Она подходит к столу, проводит пальцами по его краю, словно вспоминая что-то давнее.

— Мой муж и император заключили соглашение на пятьдесят лет при котором Север остаётся частью империи, платит дань в виде ледяных сфаров, принимает ссыльных и обеспечивает их нахождение здесь, но внутренние законы наши. Суд, брак, дети — всё решается по северному праву.

— И император согласился?

— У него не было выбора. Никто не желал осваивать эти земли, а муж мечтал об автономии. Не знаю, как он убедил правителя, но закон на твоей стороне, и бумаги тебя спасут.

— Если даже это возможно, вы не можете решать за Эрвейна.

— Хватит и того, как он смотрит на тебя весь день, — усмехается она. — У него нет выбора, Мейя.

— Я не хочу быть навязанной невестой.

— Тебе не всё ли равно, как сохранить свободу и независимость от Лаэрда?

— Не ценой свободы другого человека. Что если он потом захочет взять в жёны ту, кого любит?

— Тогда я в тебе ошиблась, — слишком резко говорит Хольц. — Можешь идти и собираться к отлёту. Мне казалось, что ты другая: идущая наперекор судьбе.

Она пытается тебе помочь, разве ты не понимаешь? На кону твоя жизнь, и жизнь всего Крепа. Это не чувства, а сделка. Тебе нужна защита, Эрвейну — разблокировка магии, Хольц — сильный преемник.

«И ты знаешь, как ему помочь?»

Я знаю, что мы просто не пробовали.

— У тебя есть скрытый фамильяр? — поднимает брови Тиэррис, смотря на своего, что крутится вокруг меня.

— Да, — не желаю ей лгать.

Молчание повисает, и она внимательно осматривает меня.

— Значит, ты точно справишься с возложенной на тебя надеждой. Надеюсь, он подскажет тебе верный путь.

Прекрати быть правильной и соглашайся на её предложение!

Вздыхаю, кивая головой.

— Да, я согласна.

— Прекрасно, тогда не стоит затягивать, следует совершить обряд сегодня же.

— Так скоро? — удивляюсь.

— Мы не можем знать наверняка, когда появиться Торвелл.

— А если попытается применить силу?

Её губы трогает холодная улыбка.

— Тогда это будет объявлено вторжением, императору придётся выбирать: поддержать одного обиженного аристократа или сохранить хрупкий мир на Севере.

— И вы готовы пойти на такие риски?

— Давно в Крепе не происходило чего-то необычного, — улыбается она. — Хотя с твоим появлением всё стало необычным. А теперь иди, я сама поговорю с Блаквудом.

Выбираюсь из кабинета со странным чувством. Вторая свадьба в моей жизни, и я решения не принимаю. Дверь за спиной закрывается глухо, будто ставя точку.

Прохожу мимо Эрвейна и Курца, сидящих неподалёку. Они не знают, о чём шла речь между мной и альтой, и наёмник бы обязательно воспротивился такому решению. Только он всё равно узнает, но я хочу всё же попытаться избежать скандала.

— Идём, — зову его с собой. — Поможешь мне кое с чем, — придумываю на ходу. На самом деле планирую усыпить его бдительность и заставить проспать сутки при помощи чая. — А тебя хотела видеть Тиэррис, — говорю нелюдиму, когда он намерен пойти за нами. Эрвейн вскидывает брови, сомневаясь. — Я не лгу, — продолжаю и, развернувшись, отправляюсь к себе.

Возвращаюсь в лекарскую, проверяю больных. Здесь не только пострадавшие с якорем, но и пара человек с лихорадкой, один с ревматизмом, один с болями в животе. Даю указания Лейне, но мысли то и дело ускользают. Неужели, моя участь только и состоит в том, чтобы становиться женой тех, кого выбирала не я.

Вспоминаю Кирена, его глаза, трепет, который был между нами. За суетой будней не всегда удаётся вспомнить человека, что дорог сердцу. Но с каждым днём понимаю: наши дороги разошлись слишком далеко, чтобы мечтать о возможности быть с ним. Следует смотреть на вещи трезво. Я здесь, он где-то там, и моя задача спастись любой ценой. И если для этого потребуется стать женой мужчины, что мне в отцы годится, так тому и быть.

— К тебе пришли, — оповещает меня Лейна, и вижу на пороге женщину лет сорока: невысокую, с крепкими руками и внимательным взглядом. В её волосах уже пробивается седина, но движения точны и быстры.

— Альта Хольц велела вам идти со мной, — говорит она без лишних предисловий.

— Зачем?

Женщина бросает взгляд за мою спину, и я понимаю, что лучше на этот счёт лишний раз не трепаться.

— Лейма, угости нашего гостя чаем.

— Нет, спасибо, — усмехается он, — я знаю о последствиях.

— Это просто чай.

— Жажда не мучит.

Он отправляется вслед за мной, и около двери, за которой склад одежды, женщина интересуется.

— Этот будет смотреть? Хольц приказала подобрать платье.

Курц складывает руки на груди и лыбится.

— Конечно, нет, — отвечаю, скрываясь за дверью, которую тут же закрываю. — Как он меня достал!

В помещении пахнет лавандой, тканями и пылью старых сундуков. Везде, где только можно, валяется одежда. Платья, накидки, меховые воротники, расшитые жилеты, ленты — всё свалено на лавках, развешано на крюках, сложено в раскрытых сундуках. На столе лежат катушки ниток, ножницы, иглы.

— Я — Тира, и шью для Крепа уже двадцать лет. Сегодня мой самый быстрый заказ. Не знаю, что получится, так что не суди строго.

Она подходит к сундуку и достаёт когда-то белое платье, которое теперь должно стать моим свадебным.

Смотрю на слегка пожелтевшую от времени, но всё ещё плотную и тяжёлую ткань с тонкой вышивкой по подолу, здесь северные узоры переплетаются с линиями, похожими на ледяные трещины.

— Чьё оно?

— Альты Хольц, — коротко отвечает Тира. — Она хранила его, как память, теперь сказала взять. Раздевайся, следует подогнать его по фигуре.

Второй раз за день снимаю одежду, но теперь уже по другому случаю. Воздух в комнате прохладный, но не такой ледяной, как в кабинете Хольц, потому что стены глухие без окон. А на улице ледяная буря. Я видела её в окно, да и теперь пытается забраться в любую трещину, чтобы проникнуть в замок.

Тира ловко натягивает на меня белое платье. Ткань холодная и тяжёлая, лиф рассчитан на более пышную грудь, как и объём в талии. А вот рост почти такой же, как у меня, лишь на пару сантиметров меньше.

— Ничего, — бормочет Тира, уже хватая булавки. — Подгоним.

Она крутит меня то вправо, то влево, закалывает ткань по бокам, подтягивает швы, подшивает распоровшийся подол и внимательно рассматривает шлейф, рассчитывая на его сохранность. Булавки колют кожу, но я почти не чувствую боли.

— Не сутулься, — одёргивает она. — Ты же не на казнь пойдёшь.

— Откуда вы знаете? — тихо спрашиваю, а она фыркает.

— На казнь не надевают белое.

Придирчиво осматривает меня и кивает сама себе, а я замечаю высокое зеркало с потемневшей раной, где отражается моя фигура, облачённая в чужое подвенечное платье. Тира снимает завязку с моих волос, рассыпая их по плечам, и рыжий резко контрастирует со светлой тканью.

— Неплохо, — выносит вердикт. — Альта будет довольна.

Переодеваюсь в своё, и договариваемся, что как можно быстрее Тира закончит с платьем и принесёт его в мою комнату, и я оставляю её одну.

Курц всё ещё стоит у стены, потому что никуда и не уходил. Ая уже начала привыкать, что у меня над душой никто не стоит.

— Сейчас куда? — задаёт вопрос, когда идём по длинному коридору.

— Хотелось бы туда, где ты оставишь меня в покое, но, боюсь, в Крепе нет такого места.

Уже обед, именно поэтому отправляюсь в столовую.

Снова гомон голосов, расслабленные позы. Уже завтра Креп примется за работу, а сегодня работники неспеша ходят между столов, подшучивают друг над другом и играют в гляделки. А я пытаюсь высмотреть лишь одну фигуру. Интересно, как отреагировал Эрвейн на задание Хольц?

Когда сажусь за стол, и Курц намерен разместиться рядом, кто-то тянет его стул, и он с грохотом падает на пол, тут же свирепея.

— Кто это сделал? — рычит, поднявшись, и глаза его наливаются злобой. Нижняя челюсть выезжает, а верхняя губа поднимается в оскале.

— Допустим, я, — смеётся блондин, но он слишком далеко, чтобы это было правдой.

— А может я, — пожимает плечами, сидящий рядом с ним Харек.

— Нарываетесь? — Курц на ногах и направляется в сторону пятёрки, чтобы показать, что с ним шутки плохи.

— У меня есть план, — слышу шёпот на ухо, и, чуть обернувшись, встречаюсь взглядом с Валаром. — Сегодня вечером мы отвлечём наёмника. Он не самый умный, но достаточно подозрительный, чтобы не выпускать тебя из виду. К счастью, я знаю, как занять его на пару часов.

— И что дальше?

— Мы уйдём через восточный проход. Я проведу тебя к Северному утёсу. Там есть старые сторожевые помещения, о которых почти никто не знает. Ты сможешь переждать там какое-то время, пока всё не утихнет.

Я смотрю на него несколько секунд.

— Переждать что именно?

— Пока твоему мужу не надоест за тобой гоняться.

Я медленно качаю головой.

— Валар…

— Послушай, — перебивает он тихо, — это безопаснее, чем оставаться здесь на виду. Если всё станет хуже…

— Это лишнее.

Он замирает.

— Лишнее?

— Да. Ты же слышал, что обещал сделать с Крепом Лаэрд Торвелл? К тому же у альты есть план.

— Какой?

— Узнаешь совсем скоро.

К вечеру Креп оживает странным, настороженным шумом.

Людей собирают в большом зале в который раз, и они спрашивают друг у друга, что происходит? Для сопровождения Хольц выделила мне молодую красивую девушку, на которой светлая простая юбка и такая же кофта, а Тира помогает расправить моё новое платье, которое теперь сидит, как влитое. Критически осматривает его, остаётся довольна и покидает нас.

— Как тебя зовут? — интересуюсь у сопровождающей, но она показывает на своей рот, а потом складывает крест из рук. Так узнаю, что она немая.

Девушка поправляет мне локоны, заплетает волосы так, что часть из них уходит в косу, а часть остаётся на плечах, а потом накрывает меня накидкой, чтобы до поры до времени никто не увидел.

Иду за ней, чувствуя себя невероятно странно.

Если тебе нужно моё мнение, то ты делаешь всё правильно, — звучит в голове голос Ашкая, и я благодарна ему, что он поддерживает.

У самой двери замираем и ждём, когда они откроются. Так велела Хольц, которая должна всё подготовить.

Эрвейна я не видела с утра, так и не удалось узнать, что он думает на этот счёт. Пальцы сами сжимаются на холодной ткани юбки, пытаясь занять себя хоть чем-то. Было бы куда лучше, соверши мы обряд в узком кругу, только альта желает сделать из этого событие, заручившись поддержкой целого Крепа. Так у Лаэрда просто не будет шансов, каждый здесь подтвердит, что ритуал состоялся.

Шаги в коридоре заставляют меня повернуть голову направо.

Незнакомый мужчина появляется из полумрака дальнего прохода и направляется прямо к двери зала. Его походка спокойная, уверенная, будто он прекрасно знает, что здесь происходит. Я невольно задерживаю на нём взгляд.

На вид ему около тридцати пяти. Высокий, широкоплечий. Длинные чёрные волосы свободно ниспадают по плечам, слегка переливаясь в свете магических шаров, лицо гладко выбрито, черты резкие, почти аристократические. Я впервые вижу его, иначе обязательно бы запомнила.

Одежда плотно облегает широкую грудь, мощные плечи, но что-то мне кажется знакомым — его взгляд.

Память перебирает лица: придворные, маги, люди из Акриона, стража Крепа. Нет. Но взгляд, этот взгляд я знаю.

Мужчина всё так же молчит. Лишь уголок его губ чуть-чуть дёргается, будто он сдерживает улыбку.

— Эсса, — произносит он одно слово, и я резко втягиваю воздух. Этого просто не может быть.

Не знаю, чему удивляюсь больше: тому, что Эрвейн стоит передо мной без привычной гримасы недовольства, что его лицо гладко выбрито, и я впервые вижу чёткую линию его челюсти, или тому, что мужчине, который сейчас смотрит на меня, явно не пятьдесят. Максимум тридцать пять.

Моргаю, пытаясь сопоставить в голове две несовместимые картины: ворчливого, мрачного Блаквуда с усталым лицом и красивого мужчину передо мной.

Не знаю, как ты, а я уже начал влюбляться, — издевается надо мной Ашкай, и я невольно усмехаюсь, пряча улыбку за ладонью, только мужчина напротив воспринимает это за издёвку, тут же срывая с шеи тёмный платок, будто он его душит.

— Так и знал, что не следует идти на поводу, — бурчит себе под нос.

— Ты выглядишь совсем иначе, — решаю его поддержать, потому что вижу: он чувствует себя неловко.

— Благодарю за наблюдательность. Обрядили, как петуха.

— Тебе очень идёт этот костюм, и куда лучше без той страшной бороды, — отвешиваю комплимент, только Эрвейн не из тех, кто выдаст банальное «спасибо», скорее нагрубит.

— Красота в Крепе не спасёт от стужи, и это не моя прихоть. Приказ Хольц, — кажется, это камень в мой огород. Какая потеря, отвратительная растительность на лице!

Испытываю разочарование от его слов. Всё же надеялась, что он сделал это ради меня. А вот Эрвейн желает всячески показать, что это лишь приказ, и он им недоволен.

— Прости, что из-за меня теперь пришлось стать человеком! — не сдерживаюсь, чтобы не нагрубить в ответ, хотя должна быть благодарна за то, что он вообще для меня делает. — Теперь хотя бы видно, что ты не старик.

Мейя, остановись! Он нам нужен.

— Зачем же тогда собралась замуж, если неугоден? Раз не ко двору, могла выбрать себе кого посимпатичнее. Приятного мало — брать в жёны своенравную лекарку, которая не желает выполнять условия сделки.

— Приказ Хольц! Но знаешь, — теперь уже я чувствую себя по-идиотски, словно мы две марионетки, которые должны выполнять чужие прихоти. — Ты не обязан делать то, чего не желаешь. Да, правда! Иди отращивай бороду и брюзжи по коридорам дальше.

— А ты отправляйся на закланье к своему муженьку. Там-то тебя ждёт жизнь куда лучше, чем здесь.

Мейя, стоп! Он должен спасти тебя, а ты его. Таков план!

— К шаргху план, без него справлюсь! Видишь, он грубый и неотёсанный мужлан, который даже не догадался сказать невесте, что она хорошо выглядит, и не верит в то, что теперь он стал куда привлекательнее. Это ещё неизвестно, кто кому больше нужен!

Эрвейн поднимает брови и смотрит за мою спину, а я только сейчас понимаю, что всё было сказано не Ашкаю, а вслух.

— Да, Блаквуд, — сдуваю с лица невидимую прядь, пытаясь скрыть неловкость. — Благодарю за отсрочку, на этом всё, ты свободен.

Подбираю подол белого платья, чтобы уйти, а девушка рядом спрашивает руками, что случилось.

В этот момент тяжёлые двери зала начинают открываться, а я не могу сделать следующий шаг, потому что меня будто что-то держит. Оборачиваюсь, смотря на длинный шлейф, на котором стоит сапог Блаквуда. Поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом.

— Ой, — говорит без эмоций, сходя с ткани, но я уверена, что он сделал это специально, а на нас уже пялится весь зал.

Девчонка оказывается за моей спиной и подбирает шлейф, ожидая, когда я двинусь, и внезапно ощущаю силу, заставляющую меня идти вперёд. Понимаю, что это магия Хольц, и она не намерена менять свои планы. Не знаю, действует ли она на Эрвейна, или же он идёт сам, но мы преодолеваем расстояние довольно быстро под гул голосов в зале.

— Эрвейн? — доносится до моих ушей удивлённый ропот.

— Давно такого веселья не видел Креп, с каждым часом что-то новенькое.

— Не делайте то, о чём можете пожалеть, — громкий голос заставляет повернуться всех в его сторону. — Завтра вернётся Лаэрд, он не будет в восторге от случившегося.

— Напомни, когда мне было не плевать на его мнение? — смотрит на наёмника Хольц с издёвкой.

— Вы развяжете войну.

— Я лишь позволяю свои детям стать немного счастливее. Разве есть что-то плохое в создании семьи?

— Осчастливьте его другой!

— Дело в том, что ему нужна только наша лекарка, после её появления он хоть немного ожил, — пожимает она плечами, делая знак какому-то мужчине в белой мантии выйти вперёд. Он занимает место на постаменте, ожидая нас.

— Тогда у меня нет выбора.

Круц выхватывает небольшой нож из сапога, в два прыжка намереваясь оказаться рядом с альтой, но тут же перед ним вырастает Валар. Короткий удар, и тот хватается за грудь, Эрвейн тут же реагирует, бросаясь в сторону наёмника, и вместе с двумя мужчинами крутят того, пока Валар оседает на пол рядом с хозяйкой крепости, защитив её собственным телом. Испуганный вскрик прокатывается по залу.

— Валар, — детский голос. Это Винола, но её удерживают, а я подхватываю юбку и бегу, если можно это назвать бегом, потому что спотыкаюсь почти на каждом шаге. Но мне надо оказаться быстрее рядом с тем, кому следует оказать помощь. На ступенях падаю, больно ударяясь коленями, но сейчас не до этого. Я должна его спасти.

Валар лежит на каменном полу у помоста. Глаза приоткрыты, будто он просто смотрит в потолок, но выражение лица слишком неподвижное и пустое.

Вокруг нас быстро образуется кольцо из людей. Кто-то шепчет, кто-то ругается, кто-то пытается заглянуть через моё плечо.

Кладу ладонь на грудь Валара. Рубашка уже тёплая и влажная, уже напитавшаяся. Удар был коротким и точным, как умеют наёмники: под рёбра, в самое сердце, которое уже не отбивает нужный ритм.

— Нет… — выдыхаю, прижимая руку сильнее и пытаясь остановить кровь, хотя прекрасно понимаю — это бессмысленно, ему уже не помочь. Я — лекарь, а не некромант, но просто так не сдамся.

— Свет! Дайте свет! И воздуха. Отойдите! — надеюсь до последнего, и свет падает на его слишком бледное лицо. Сосредотачиваюсь на ране, затягивая её края, а потом намереваюсь завести сердце. Так учила мать, я видела однажды, как она при мне смогла возродить человека. Внутренним зрением проникла в его тело, невидимой рукой сжимала и разжимала сердечную мышцу, напоминая той, как надо биться. И вышло. У неё получилось, но выйдет ли у меня? Наблюдать всегда проще, чем повторить.

Пульса нет уже долго, это плохо, очень плохо.

— Мёртв! — оглашает кто-то на весь зал, и до ушей доносится истошный вопль Винолы, а потом стоны Круца, на котором Эрвейн отрабатывает удары. Пожалуйста, хотя бы он пусть остановится.

На платье алые пятна, а я закрываю глаза, чтобы увидеть всё другим зрением. Только здесь слишком много людей, они мешают, гудят и отвлекают своими вибрациями.

Шаргх его дери! Я теряю время, драгоценные секунды.

— Да уйдите же! — рычу, чувствуя на щеках влагу. Снова пытаюсь сосредоточиться. Ну давай же, давай.

«Ашкай!»

Мейя, поздно, не мучь себя.

«Нет! Я должна попробовать!»

Он уже одной ногой в Великом круге, тебе его не достать.

«Замолчи, Ашкай, богами молю».

И снова настраиваюсь. Вижу вены, которые уже не такие яркие, кости, сухожилия, прохожу по линиям, пытаясь дотянуться до сердца, когда кто-то толкает в спину, сбивая настрой.

— Простите, не хотела, — извиняется женский голос. Одна из праздных зевак, которая даже не представляет, что эта ошибка могла стоить человеку жизни.

Мейя, отпусти его. Он слишком далеко, — взывает к разуму Ашкай, а я качаю головой и реву, пачкая свадебное платье Хольц чужой кровью.

«Он спас меня, а я его убила».

Не твоя вина.

«Если бы не было этого ритуала».

Наёмник пытался убить Хольц, не тебя.

«Но он здесь потому, что я пришла сюда».

А ещё здесь много людей, которые бы умерли не помоги ты им недавно. Лаза, которая задыхалась от распухшего горла или Дрек с лихорадкой, а ещё Фор с обмороженными пальцами.

Ашкай перечисляет дальше, и я понимаю, что он отчасти прав, только от этого не легче, совсем не легче. Валар стал для меня добрым другом, верным плечом. Ещё утром он предлагал спасти меня, пойти против Лаэрда, а теперь лежит на полу, смотря немигающим взглядом в потолок, и я не могу сдержать слёз.

Тиэррис сжимает подлокотники до побелевших костяшек, а потом поднимается, вырастая надо мной. В её глазах плещется злость и тьма, а фамильяр шипит в сторону наёмника. Она встречается со мной взглядом, а потом переводит его на Курца.

— Ты убил одного из моих детей и теперь должен заплатить сполна. Шутки кончились!

Она вытягивает карающую руку вперёд, будто сжимает чужое горло, и наёмник принимается хрипеть. Больше его не следует держать, потому что он во власти магии альты. Хрип становится сильнее, лицо синеет, глаза расширяются.

— Здесь дети, — напоминаю Хольц, и на мгновение её лицо меняется, а Круц начинает дышать нормально.

— Ты права, Мейя, — звучит её голос более спокойно, словно она только что обуздала собственную ненависть. — Приведите его в карцер, — командует она, с грустью смотря на лежащего рядом со мной Валара. — Он был чудесным воином, добрым отцом и замечательным человеком, — говорит то ли себе, то ли всем. — Перенесите его, куда следует, мы похороним его с достоинством, — приказывает, уверенно чеканя шаг к выходу. — Никто не расходится, — командует у самой двери. — Свадебный обрял состоится сегодня же!

Мне кажется, что само небо противится нашему соединению с Эрвейном, но я не спорю. Не теперь, когда вокруг хаос.

Эрвейн вместе с остальными конвоирует Круца, а я смотрю на Валара ещё несколько секунд, будто он может открыть глаза и сказать, что всё это глупая ошибка. Но он не двигается. И тогда единственно правильное, что я могу сделать, — закрыть ему глаза.

Прости меня, мой друг, покойся с миром.

Винола появляется внезапно. Замечаю вспышку светлой юбки и тонкие пальцы, прежде чем девчонка срывается с места и падает на колени рядом с телом Валара.

— Папа! — её голос рвётся, ломается, а моя душа скручивается в тугую нить, рвётся и выворачивается наружу.

Он ей не родной отец, но воспитывал, как любимую дочь, после того как девочка осиротела. И вот теперь ей придётся пережить этот ужас заново.

Мейя, ты не виновата, — пытается успокоить меня Ашкай, чувствуя, как я принимаюсь истязать себя мысленно. — У каждого свой путь., просто прими этот факт!

— Ты обещал! — кричит Винола. — Ты обещал, что не бросишь меня никогда! Ты клялся!

Она рвёт сердце себе и мне.

— Винола, — тихо зову, протягивая руку. — Иди сюда, маленькая.

Но она будто не слышит. Её тонкие пальцы цепляются за ткань, за ремень, за всё, что может удержать её здесь. Она испачкалась, но не замечает этого.

— Винола, пожалуйста, — говорю сквозь слёзы, но она резко качает головой и прижимается к мужчине ещё сильнее.

— Нет! Нет! Он просто спит!

Рядом тихо опускается на колени женщина. Не сразу узнаю её, а потом вспоминаю: та самая, с которой Валар провёл ночь. Её плечи дрожат. Она ничего не говорит, просто кладёт ладонь на его руку, будто боится, что, если заговорит, — голос не выдержит.

Поднимаю взгляд и замечаю Льяху. Её лицо залито слезами. Она прижимает ладони ко рту, словно пытается удержать крик, и тут вперёд выступает Севир. Блондин впервые за всё время не улыбается. Ни тени привычной насмешки, ни лёгкости. Даже ему тяжело быть здесь, но кто-то должен всё закончить.

— Помогите, — зовёт троих из пятёрки, чтобы выполнить приказ Хольц. — Разойдитесь! Альта скоро вернётся, нужно подготовить зал! Отойдите дальше, дайте пронести его.

Винола бросает на меня взгляд, полный боли и отчаянья, проводит рукавом по носу и отстраняется. Двое мужчин осторожно поднимают Валара, а девочка прижимается к женщине, что была с её отцом. И даже отсюда я чувствую, как она меня ненавидит.

— Не расходимся, приказ Хольц! — за моей спиной раздаётся уверенный голос Севира, а я спешу убраться отсюда быстрее. Снять ненавистное платье, закрыться в комнате и отказаться от свадьбы.

— Куда его? — задаёт вопрос Камнелом, когда закрываю двери за нами.

— Идёмте.

Не знаю, где обычно размещают тела, но не хочу, чтобы Валар лежал один в тёмном подвале, пока не проведём ритуал.

— Подождите, — прошу их остановиться, чтобы поправить упавшую руку, уложив её Валару на грудь. Но когда касаюсь ладони, будто что-то изменилось.

«Ашкай, ты чувствуешь?»

Сердце начинает биться сильнее.

Да… Но не могу с уверенностью сказать, что это.

— Скорее за мной, — командую, вырываясь вперёд, подхватываю юбку и почти бегу по коридорам в сторону лекарской. Если я права, Валару ещё можно помочь.

Врываюсь в помещение, пугая Лейну своим видом. Приказываю положить Валара на одну из кроватей и уйти.

— Можешь сказать, что случилось? — спрашивает Реан.

— Нет, пока сама не пойму наверняка.

Теперь в отдельной комнате, и я запираю дверь. Мы должны быть здесь лишь втроём: я, Валар и Ашкай.

— Эрдана Мейя, — стучит Лейма.

— Не сейчас! Оставьте меня!

И тут же всё смолкает.

Снова кладу ладони на мужскую грудь, ощущая еле заметные медленные толчки. Они не похожи на удары здорового сердца, но и говорят о том, что человек не умер. Это пульс.

Мы пытаемся с Ашкаем сделать хоть что-то, наконец он говорит.

Его душа не в Великом круге, она здесь, но закрыта внутри, не имея возможности разыскать выход.

«Не понимаю».

Не знаю, что именно произошло, но он вернулся. Правда, не до конца. Его душа дышит, но тело спит.

«И как долго?»

Этого я сказать не могу. Может, пару часов, может, несколько дне, или годы. Это ледяной сон, и лишь сам Валар способен найти из него выход.

«Что же мне делать?»

Только ждать, Мейя. Порой это единственное, что нам остаётся.

За мной приходят спусти полчаса. Сама Хольц. На неё нет лица, но альта непоколебима: ритуал должен состояться сейчас же.

Рассказываю новости о Валаре, которые она слушает с интересом. Её фамильяр запрыгивает мужчине на грудь, и я испуганно ахаю, намереваясь его оттуда согнать.

— Стой! — поднимает Хольц руку, наблюдая за Кэрисом, который к чему-то принюхивается, а потом подёргивает обоими хвостами. — Долговая магия, — объясняет она мне. — Я плохо разбираюсь в подобном, но Кэрис видит нить.

— Нить? — хмурю брови.

— Отец Винолы перед смертью взял клятву с Валара, что тот будет защищать его дочь. Долг призвал его обратно, иного объяснения не вижу.

Она окидывает взглядом своё испорченное свадебное платье.

— Не лучший наряд для невесты, но другого в Крепе нет, — недовольно вздыхает.

— Может, Боги говорят, что не нужно этого делать? Это неугодный союз?

— Девочка моя, — качает она головой, — если бы каждый раз я пасовала перед трудностями и следовала знакам, я бы давно уже была мертва. А теперь натягивай улыбку и отправляйся за мной. Я желаю дать этому месту сильных союзников.

— Перед свидетелями и стенами Крепа я соединяю их судьбы, — говорит человек, назначенный храмовником.

Кровь Валара замыли, но несколько капель так и остались, напоминая о том, что здесь произошло. Чтобы люди хоть немного успокоились, Хольц объявила о состоянии пострадавшего, и Винола с Лиэрной пожелали остаться рядом с ним. Остальные, кроме Круца, о судьбе которого Хольц ничего не сказала, здесь.

Наши запястья перевязывают белой лентой, что для Эрвейна, что для меня обряд второй раз в жизни, только в отличие от его жены, мой муж очень даже жив. Платье пришлось переодеть. Выбор между белым в алых пятнах и простым был очевиден, последнее хотя бы не вгоняло в уныние.

— Отныне, — продолжает храмовник, — вы связаны.

Несколько секунд в зале стоит полная тишина, будто люди боятся даже вдохнуть. Наши пальцы с Блаквудом переплетены, и позади раздаётся крик.

— Целуй уже!

Зал взрывается смехом.

На лице Эрвейна играют желваки, он явно не намерен плясать под чужую дудку. Мгновение, и лента развязана, а он собирается повернуться и найти хохмача, чтобы как следует объяснить ему, что так шутить не надо. Только Хольц останавливает.

— Уважь Креп, Эрвейн. Не каждый день свадьбу празднуем, тем более что это традиция.

По залу прокатывается одобрительный гул, лишь Севир недоволен происходящим, стоит в стороне, скрестив руки на груди, но не идёт против воли хозяйки.

Почти слышу, как скрипят зубы Блаквуда, который ненавидит играть на публику. Несколько секунд он просто стоит, потом поворачивает голову и смотрит на меня. В его взгляде нет ни романтики, ни нежности, только усталое раздражение и что-то ещё, чего я не могу разобрать.

Не успеваю даже вдохнуть, как его ладонь ложится мне на затылок, удерживая мягко, но уверенно, и в следующее мгновение он наклоняется, его волосы касаются моего лица, а губы — губ, и до носа добирается запах каких-то трав.

Поцелуй короткий, почти строгий. Ни намёка на нежность, скорее формальность, которую нужно закончить как можно быстрее.

Он отстраняется так же быстро, как начал.

— Довольны? — бросает он в сторону зала.

Толпа отвечает смехом и одобрительным гулом, а кто-то кричит «нет, повтори, я не успел рассмотреть».

— К шаргху вас, — посылает он шутников. — Представление окончено!

Ну вот. Первый шаг к великой любви сделан, — добавляет Ашкай.

«Замолчи».

Я всего лишь фиксирую исторические моменты. Сегодня же предлагаю закрепить всё в постели.

«Ашкай, хватит».

Ты теперь официально имеешь право на его наготу!

В голове вспышкой сцена, когда я впервые увидела Эрвейна.

Только ему не пятьдесят, ты понимаешь. И он очень горячий! Мне кажется…

«АШКАЙ!»

А муженёк-то наш покраснел.

Бросаю взгляд в сторону Блаквуда. Его уши действительно пылают, а он протирает рот после поцелуя, будто это было отвратительно.

Каков мерзавец!

— Альта Тиэррис, можно и нас? — добирается до ушей чей-то голос. — Мы бы хотели.

— Да, и мы, — ещё кто-то.

К концу дня у нас образовалось семь пар, чего Креп раньше и не видел. Наконец, можно расходиться. Разворачиваюсь, чтобы отправиться к себе.

— Кх-кх, — слышу голос за спиной. — Тебе в другую сторону, — напоминает Хольц.

— Лекарская там, — указываю направо. — Или кто-то другой станет присматривать за больными?

— Об этом я не подумала. Значит, Блаквуд переедет к тебе.

— Чего? — хмурится он.

— Да, дорогой, вы теперь супруги. Не желаешь же ты жить вдали от жены?

— Мы заключили союз ради…

— Ради чего бы вы его ни заключили, — перебивает она спокойно, — для всех здесь вы муж и жена.

Её взгляд становится строже.

— И, если мы хотим, чтобы союз имел силу, вы должны жить как супруги.

Бросаю быстрый взгляд на Эрвейна. Он стоит рядом, сложив руки на груди, и выражение его лица говорит о том, что происходящее нравится ему всё меньше и меньше.

— Альта, — сухо говорит он, — думаю, мы могли бы…

— Нет, Блаквуд, — резко отвечает она. — Не могли бы. Сегодня Креп видел вашу свадьбу. Завтра об этом будет говорить весь Север. А послезавтра об этом узнает Лаэрд Торвелл.

Её глаза холодно блестят.

— Поэтому никаких сомнений, никаких слухов.

Она слегка кивает в сторону коридора.

— Идите в вашу спальню. И сегодня ночью исправьте то, чего не сделали до этого. Хорошего отдыха, — говорит, удаляясь, а новоиспечённый муж набрасывается на меня с обвинениями.

— Зачем ты ей сказала, что ничего не было?

— Она спросила!

— Не умеешь лгать?!

— Научи, как это сделать, когда в твоих руках камень правды, — фыркаю в его сторону, разворачиваясь на каблуках, и отправляюсь к себе. Как хочет, я приказ выполняю верно, отправляясь в свою комнату, а он пусть сам разбирается с альтой.

Успеваю пройти почти весь коридор, когда за спиной раздаётся тяжёлый шаг. Обернувшись вижу, что Эрвейн идёт в противоположную сторону, даже не взглянув на меня. Плечи напряжены, шаг широкий, будто он намерен как можно быстрее убраться подальше от всего этого цирка.

— Вот и славно, — бормочу себе под нос.

Проверяю пациентов в лекарской. Валар без изменений. Грудь поднимается медленно, почти незаметно. Жив, и я облегчённо выдыхаю.

— Отправляйтесь в свои комнаты, — прошу Винолу и Лиэрну. — Завтра придёте, так будет лучше.

Не успеваю вернуться к себе, надеясь отдохнуть, как дверь открывается. Набираю воздуха в лёгкие, чтобы отчитать того, кто не умеет стучать, когда вижу Эрвейна.

В руках у него большая потёртая сумка. Несколько секунд он просто смотрит на меня, потом заходит внутрь и без всяких церемоний бросает сумку на ближайший стул. Глухой удар эхом разносится по комнате.

— Постираешь там что надо, — говорит он.

— Прости? — хмурю брови, потому что кажется, будто ослышалась.

— Прощаю, — идёт к кровати, тут же падая на неё, отчего пружины стонут. И всё, больше он ничего не говорит.

— Кх-кх. Я не это имела ввиду.

— А зря. Полезный навык для супруги.

— Ты пришёл меня злить?

— Жить, дорогая жёнушка. А как известно, — стук сапога о пол привлекает моё внимание. Блаквуд начинает раздеваться, ещё немного, и его одежда окажется рядом с телом, а не на нём.

А он молодец, без прелюдий, — слышится голос Ашкая. — Хотя мог бы и цветочек принести, конечно.

«Зима на дворе, откуда цветы?»

Как мило, ты его уже защищаешь.

«Да я просто…»

— А как известно, жена обстирывает мужа, — продолжает Эрвейн тем временем, пока в моей голове перепалка.

— О-о-о. Поняла. Может, ещё что-то? — становится смешно. — Ужин в постель, массаж пяток, раздевание по музыку?

На последнем в его глазах загораются огоньки.

— Было бы неплохо, — говорит хрипло.

— А знаешь, хорошо, — внезапно соглашаюсь.

— Да? — не верит он.

— Да. Хочешь, избавлю тебя от грязной одежды?

— Конечно, — ёрзает на постели, решив, что я намекаю на вещи, надетые на него.

Хитро улыбаюсь, подходя к его сумке.

— Позволишь?

— Конечно, — немного разочаровано, но не показывает вида.

Он лежит на моей кровати, закинув руки за спину, и смотрит на меня с интересом.

Открываю сумку. Кажется, нарочно меня проверяет, затолкав сюда какое-то тряпьё.

— Что тут у нас? — добываю какую-то тряпку. — Кажется, рубашка? — хмурю брови. Почему-то мокрая. — А это? — тут уже не берусь гадать, что именно. — Ну я разом всё постираю, — толкаю обратно, поднимаю сумку и иду к окну.

Мейя, остановись! Это плохая идея.

Мгновение, створка открыта, и ледяной ветер врезается в моё лицо. Эрвейн подрывается с места, но я уже вытряхиваю в всё в темноту. Здесь три этажа, внизу пустырь. Пусть идёт и собирает, если ему вздумается.

Эрвейн подлетает к окну так быстро, что едва не сбивает меня плечом. Хватается за подоконник и высовывается наружу. Несколько секунд просто смотрит вниз, куда исчезла сумка, потом медленно оборачивается ко мне.

— Ты с ума сошла?!

Я спокойно отряхиваю руки, будто только что закончила какую-то пыльную работу.

— Вот так я буду стирать одежду тому, кто не уважает мои границы.

Он смотрит на меня так, словно пытается решить: смеяться или задушить.

— Это МОИ вещи!

— Я заметила.

— Там ВСЕ мои вещи!

— Значит, теперь они очень хорошо проветриваются.

Ветер воет между каменных стен, где-то далеко хлопает створка ворот.

— Это третий этаж.

— Я в курсе. Там снег, а это уже почти стирка.

— Ты невозможная женщина!

— Спасибо.

— Это был сарказм. Теперь я понимаю, почему тебя готов был убить первый муж.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

— Зря я тебя спас! — добавляет, проходя мимо.

Это было жестоко, Мейя.

— Если уж ты хотел, чтобы я что-то сделала, — пытаюсь защищаться, — можно было попросить нормально.

— Я попросил.

— Ты приказал.

— Это была шутка.

— А это была моя.

Он сокрушённо качает головой, добирается до сапог и натягивает их.

— Куда ты?

— Спасать остатки своего гардероба, — бросает через плечо, хлопая громко дверью.

Зря ты там с ним. Он неплохой малый, — замечает Ашкай. — Думаешь, здесь много ателье, где можно купить новую одежду?

Да чтоб тебя!

С тяжёлым вздохом хватаю магический шар со стола. Свет внутри вспыхивает мягче, когда я сжимаю его в ладони. Натягиваю тёплый плащ, шарф и выхожу в коридор.

Креп ночью почти пуст. Каменные стены хранят холод, шаги отдаются гулким эхом. Шары под потолком бросают дрожащий свет на пол.

Выбираюсь из замка во двор без свидетелей. Холод бьёт в лицо сразу, будто меня ударили ледяной ладонью. Воздух острый, чистый, пахнет снегом, а ледяная крошка летит в лицо.

Обхожу стену крепости, шар освещает дорогу мягким золотистым кругом. Останавливаюсь и задираю голову вверх, пытаясь прикинуть, где именно находится моя спальня. Несколько окон горит, остальные темны.

Три этажа. Если смотреть отсюда, где-то там. Снег скрипит под сапогами, когда начинаю подниматься по небольшому холму у стены, и почти сразу слышу знакомый голос.

— Шаргховы тряпки!

Невольно улыбаюсь, делая ещё несколько шагов, наступая на какую-то вещь. Поднимаю — нижние штаны, и вдруг замечаю боковым зрением короткую яркую вспышку. Она прорезает темноту всего на мгновение, как если бы кто-то резко ударил кремнем по стали. Свет холодный, голубоватый, вспыхивает где-то в ста лигах отсюда.

«Ашкай, ты это видел?»

Да, но не знаю, что это.

Поворачиваюсь так, чтобы быть лицом к тому месту, и вспышка повторяется на этот раз чуть дольше. Голубой свет на секунду освещает снежный склон, обнажая тёмные камни и изломанную линию стены. Серебряный Утёс, вспышка оттуда. Но, если там никто не живёт более двадцати лет, что стало её причиной?

Внезапный удар в лицо, и я падаю назад, раскинув руки, а в небе надо мной мелькает чья-то тень.

Снег сыплется за ворот, холод обжигает щёки, а где-то совсем рядом раздаётся заливистый, совершенно неуместный хохот.

— Вот это меткость, — сквозь смех произносит Эрвейн.

С трудом поднимаю голову, убираю с лица остатки снежка и сжимаю губы, потому что это задевает моё самолюбие.

— Ты, — отряхиваюсь, поднимаясь на локтях. — Ты совсем?

— Живая? — перебивает он, подходя ближе.

В его голосе слышится насмешка, но не злая. Он оказывается рядом и протягивает руку.

Смотрю на неё пару секунд, потом фыркаю и, игнорируя помощь, поднимаюсь сама, переваливаясь на бок.

— Обойдусь.

— Конечно, — спокойно кивает он, убирая руку. — Ты же у нас самостоятельная. С третьего этажа вещи выбрасываешь, по снегу ночью бродишь…

— Это ты меня довёл.

— Я? — искренне удивляется он. — Просто ты слишком заносчива.

— Вот потому ты и получил прогулку на свежем воздухе, — язвительно отвечаю, смотря туда, где только что были вспышки. Теперь там ничего нет. Только чёрная линия утёса вдали.

— Ты это видел? — решаю спросить.

— Как ты распласталась в снегу?

— Голубые вспышки вон там, — указываю в сторону, и Блаквуд поворачивает голову.

— Кажется, я знатно тебя приложил, — бурчит себе под нос. — Прости, не рассчитал силы. Сейчас тоже в глазах рябит?

— Да ну тебя, — разворачиваюсь, направляясь ко входу в замок.

— Эй, а вещи?

— Квиты.

Возвращаюсь в комнату быстрее, чем собиралась. Холод всё ещё держится под кожей, будто я не снаружи была, а внутри ледяной реки. Скидываю плащ, ставлю шар на стол. Свет в нём мерцает спокойнее, будто и он устал за этот день. Пора на отдых.

Снимаю платье, намереваясь лечь в ночной сорочке, но тут же решаю натянуть на себя халат. Пусть Эрвейн не думает, что для него стараюсь.

Сажусь на край кровати, потом всё же ложусь, уставившись в потолок. Сегодня бесконечно длинный день, уместивший в себя невероятную череду событий: покушение на Хольц, болезнь Валара, свадьбу и что-то странное в небе. Я же видела тень, только сейчас вспоминаю об этом. Сажусь на кровати, раздумывая, не отправиться ли к альте, чтобы обговорить с ней всё, но тут же отметаю эту мысль. Ночь на дворе, этот вопрос терпит. Укладываюсь, натягивая одеяло по самый подбородок и сладко зеваю.

Дверь открывается без стука, и даже не поворачиваю головы.

Тяжёлые шаги, скрип досок, глухой удар — это сумка летит в угол, на этот раз без всяких комментариев. Смотрю в зеркало на тумбе рядом со мной, Эрвейн закрывает дверь на засов, стягивает сапоги, верхнюю одежду, рубаху и штаны, оставаясь в исподнем. Матрас справа от меня резко проседает. Когда Блаквуд ложится рядом, меня чуть подбрасывает на месте.

— Аккуратнее, — бурчу, не глядя на него.

— Поздно, — коротко отвечает.

Поворачиваю голову. Он уже устроился на своей стороне, закинув одну руку за голову. Волосы растрёпаны после ветра, на скуле тонкая царапина, которую я, кажется, не заметила раньше, глаза закрыты. И через несколько секунд слышу ровное дыхание. Серьёзно? Он что, уснул? Без споров. Без колкостей. Без продолжения нашего странного вечера.

Брачной ночи не будет? — удивлённо спрашивает Ашкай.

«Совершенно не хотелось, даже рада».

Он сейчас куда красивее, чем тогда. Помнишь? И всё это ради тебя. Он позволил себя облентовать и готов пойти против Лаэрда.

«Прекрати!»

Мужчина, что желает измениться ради женщины, не потерян. Будь к нему добрее, он этого заслуживает.

«Хочешь сказать, что я злая?»

Немного отталкивающая. Нет в тебе шарма что ли. Красота, да, но не женственность.

«И это говорит мне фамильяр?!»

Разумный голос, Мейя. Вспомни, как ты желала его недавно, как твоя кожа горела от его ласк. Зачем сопротивляться, если вы оба желаете одного и того же.

«Ашкай, прекрати. Я никого не желаю!»

Ты можешь лгать другим, но не самой себе, дорогая эфа.

«Я спать».

Отворачиваюсь, но голос во мне продолжает нудеть.

«Чего ты хочешь?»

Чтобы камень больше не чернел, чтобы Торвелл не имел никакого шанса, чтобы ты выполнила свой долг перед Хольц — пробудила дракона внутри Блаквуда. Он дремлет где-то внутри, его силу запечатали, но не смогли убрать. И первое, что пробуждает дракона — любовная связь.

«Пытаешься принести меня в жертву науке?»

Я думал, ты куда умнее. Ошибался. Ваш союз родился, как фиктивный, но должен стать совершенно иным, чтобы ни один Лаэрд не был в силах тебя отсюда забрать!

«Ты же не отстанешь?»

Нет.

«Что я должна делать?» — спрашиваю, а у самой глухо ухает сердце и пересыхает в горле.

Ты знаешь, Мейя. Ты должна стать его женщиной до конца.

Резко поворачиваюсь, чтобы не передумать и испуганно замираю, оказываясь лицом к лицу с Эрвейном. Слишком темно, чтобы говорить наверняка, но я уверена: он смотрит на меня.

Замираю на мгновение, будто стою на краю: шаг вперёд — и назад уже не вернуться. Сердце бьётся слишком громко, или мне только кажется.

Медленно поднимаю руку и осторожно касаюсь его груди. Тёплая кожа под пальцами, живая, настоящая, покрытая маленькими вьющимися волосами.

Он не отдёргивается и не говорит ничего, лишь в его глазах загорается огонёк и тут же гаснет, и от этого становится не по себе. Ладонь укладывается на моё плечо, а затем скользит ниже, пока не добирается талии и не спускается на ягодицу. Он подтягивает ближе мягко и уверенно, беря инициативу в свои руки, откидывает халат и забирается под сорочку, проверяя моё согласие. Не отстраняюсь, лишь подаюсь вперёд, и он накрывает мои губы своими.

Поцелуй становится глубже, теплее, уже без той холодной сдержанности, что была в зале. В нём нет спешки, нет грубости, только странная неожиданная осторожность, будто он тоже не до конца понимает, как мы оказались здесь.

Обиду оставляем за спиной, отдаваясь на волю страсти, что заполняет собой комнату. Его лицо гладкое, совсем другое, нежели тогда в его постели, и это куда приятнее растительности, с которой приходилось мириться.

Он останавливается и стягивает с меня халат и ночную сорочку, затем избавляется от единственной одежды на себе, а я чувствую его желание физически.

В моей жизни был лишь один мужчина — мой муж, и я пыталась любить Торвелла. Надеялась заставить себя радоваться тому, что он посещает мою комнату, чтобы это не казалось любовью против воли. Мы мучали друг друга, а потом Фриэлла сменила меня, и я была отчасти рада.

Здесь же всё было иначе, и как бы я не пыталась убедить себя в том, что происходящее сейчас — это необходимость, но тело говорило об обратном.

В эту ночь он сделал меня своей от кончиков пальцев до последнего волоса. И я, к своему удивлению, уснула счастливой.

Просыпаюсь одна. Оглядываю комнату — Эрвейна нет. Что ж, утренний поцелуй и завтрак в постель — это не про него, но вспоминаю то, что было этой ночью, и невольно улыбаюсь. Любовник из него что надо.

Сладко потягиваюсь и облачаюсь в платье, отправляясь умываться, а затем сразу в лекарскую.

За ночь у Валара изменений не было, у Емия и Маза дела стали хуже, и я решаю, что сегодня же посвящу им день, а пока принимаю мужчину, который где-то умудрился вывихнуть руку. Унимаю боль и вправляю, а потом перетягиваю тряпкой.

Креп сегодня гудит. Праздники кончились, и впереди много работы. После завтрака часть людей уходит на добычу сфаров, другая — охотиться на мараков и скарнов, кто-то отправляется в прачечную, другие чинят прохудившиеся одеяла, третьи помогают отремонтировать обрушившуюся ночью крепостную стену, как раз с той стороны, где расположен Серебряный утёс. А я вспоминаю о вспышке и тороплюсь к Хольц.

— Мне даже не нужен камень правды, чтобы узнать, как вы провели сегодняшнюю ночь с Блаквудом, — первое, что говорит она, когда я закрываю за собой дверь её комнаты.

Бросаю взгляд на себя в зеркало. Нет, на лице ничего не написано, и даже на шее ни одного кровоподтёка. Вокруг губ нет раздражения от бороды, и я ума не приложу, о чём она.

— По крайней мере левое крыло Крепа тоже в курсе, что вам было хорошо, — поясняет альта.

Мои щёки вспыхивают румянцем, и я увожу взгляд в сторону. Неужели, всё было настолько громко?

— Удовольствия нельзя стыдиться, Мейя, это естественно, как то, что женщины рожают детей, а едим мы не только дабы поддержать силы, — после этих слов она добывает из кармана маленький завёрнутый в бумагу кусок чего-то прозрачного и протягивает мне. — Попробуй, это вкусно. Старый друг мужа изобрёл рецепт и назвал это лукумом.

Я принимаю у Хольц угощение машинально, и она ждёт, что попробую при ней. Сама тотчас отправляет в рот такой же кусок и прикрывает глаза от удовольствия. Сладость тает на языке тягучая и непривычная, но мне не очень нравится.

— Вкусно, — говорю больше из вежливости и тут же добавляю: — Вчера ночью я кое-что видела. Голубую вспышку на горе, где стоит Серебряный Утёс. Не знаю, может это не важно, — пожимаю плечами.

— Серебряный Утёс? Как ты могла видеть его из окна своей спальни?

— Мы выбирались на улицу с Эрвейном.

— О-о-о, — она усмехается, — а он романтик.

Раздумываю, не назвать ли истинную причину нашей вылазки, но решаю умолчать.

— Она была короткой, свет холодный, не огонь. Точнее, несколько вспышек, и больше ничего.

— Блаквуд видел?

Качаю головой.

— Он решил, что мне показалось.

— На что они были похожи?

Задумываюсь, вызывая в памяти вчерашний образ.

— Молнии, — пожимаю плечами, — или разряды магии. Не знаю, правда, не знаю.

Альта барабанит пальцами по подлокотнику кресла, в котором сидит, о чём-то раздумывая.

— Не говори об этом никому пока, я пошлю людей проверить, вдруг что найдут. Это может быть как-то связано с болезнью.

Киваю и отправляюсь заниматься своими прямыми обязанностями. Теперь следует разобраться с якорем, и я выбираю свободную комнату, чтобы нам с Емием никто не мешал, и прошу его снять рубашку.

— Если бы я не знал, что ты лекарь, подумал бы что-то другое.

Смотрю на него тяжёлым взглядом.

— Прости, целительница, но ты очень красива, а я — мужчина. Мысль нет-нет и проскочит.

— Смотри как бы кулак тебе в рожу мой не проскочил, — внезапно раздаётся голос за моей спиной, а я пытаюсь подавить улыбку. Эрвейн, а я думала, куда он запропастился. Поворачиваюсь, и его взгляд теплеет, когда он переводит его на меня.

— Я здесь, чтобы нам с больным никто не мешал, — говорю ему, — можешь выйти?

Его брови ползут вверх, а желваки играют на лице.

— Мне нужна тишина, Эрвейн. Пожалуйста.

Он делает какой-то знак рукой: сперва ловит воздух ладонью, а потом выкидывает вверх большой палец, и выходит.

— Он сказал, если я к тебе хоть пальцем притронусь — он меня убьёт, — усмехается Емай, укладываясь на покрытый тюфяком дощатый настил.

— Да, он может, — улыбаюсь в ответ, приступая к работе.

У меня ничего не выходит. Паутина якоря слишком мелкая и многочисленная, я вижу её внутренним зрением и осторожно отрезаю одну, вторую, когда добираюсь до тридцатой, первая прирастает обратно, и это бесконечная гонка, из которой нет выхода. В конце концов сдаюсь и обессиленно откидываюсь в кресле, чувствуя, что голова начинает раскалываться, а слабость заполняет руки и ноги.

Мы договорились с Ашкаем, что он перестанет напоминать мне о том, как болезнь пагубно действует на магию. Но он в который раз говорит.

Прекрати это, ты теряешь силу, которую можно потратить на что-то другое.

«Но они же люди».

И мне их жаль, Мейя, но следует ограничивать время пребывания рядом, а уж тем более время работы с сетью.

Он прав, это не просто слова, я ощущаю это физически.

— На сегодня всё, — поднимаюсь, чувствуя, как кружится голова. Провожаю Емая до лекарской, Лейна готовит отвары, разнося их остальным больным, а якорным особенные настои, которые помогут унять боль, что начала терзать их мышцы.

— Я к себе, если понадоблюсь, — оповещаю помощницу и выбираюсь из лекарской, понимая, что срочно нужно лечь. Делаю около десяти шагов и на повороте оседаю по стене.

Я предупреждал, Мейя, это не шутки.

Слышу торопливые шаги, и кто-то подхватывает меня на руки.

Глава 61

Голова немного кружится, но осознаю: кто я, где я, и что рядом со мной Севир.

— Я сама, — пытаюсь оттолкнуться.

— Мне не трудно, дорогая, — усмехается он, быстро добираясь до моей комнаты. Здесь заперто, и ему всё же приходится поставить меня на ноги. Когда открывается дверь, он против воли провожает меня внутрь и помогает сесть на кровать.

Благодарю, надеясь, что он уйдёт, только Лоран не спешит, осматриваясь.

— Ты выбрала не того, Мейя, — внезапно говорит. — Преемник Хольц — я, а не Блаквуд, и ты могла бы вместе со мной быть хозяйкой Крепа, когда нашей дорогой альты не станет, — от его слов веет холодом. — Конечно, я не тороплю события, но это случится однажды, пусть боги дадут ей много лет здравствовать, но каждый из нас уходит, — он горько усмехается, о чём-то задумываясь, — хотя, и я могу уйти раньше Тиэррис, кто знает, сколько каждому уготовано. Но не будем о грустном. Вчера я не смог сказать тебе, как ты была прекрасна, — опускается на колено перед кроватью, касаясь моего бедра ладонью. И пусть между нами ткань платья, я ощущаю руку так явственно, сложно кожа к коже.

— Уходи, Севир, пожалуйста, — прошу его. — Та девушка очень красива, она…

— Пуста, — кажется, именно это его заботит. — На весь Креп лишь двое, кто обладает магией: ты и альта, и для меня выбор очевиден, потому что Тиэррис мне в бабушки годится.

— Не понимаю, чего ты хочешь.

— Он же стар для тебя, — пытается набить себе цену, — и слишком своенравен. Он не умеет общаться с женщинами.

— Отбор мужей прошёл, Лоран, — пытаюсь шутить.

— Я буду править Крепом, Мейя, и мне потребуется наследник. Я вижу лишь одну равную здесь, а потому просто подумай над моим предложением. Законы вполне себе можно переписать.

Внезапно он впивается в мои губы своими, проталкивая язык вглубь, давит на меня, и мы падаем на кровать, соприкасаясь телами. Пытаюсь оттолкнуть его, но он держит крепко. Отстраняется сам, смотря на меня горящими глазами, и проводит тыльной стороной ладони по моей шее.

— Я не привык к отказам, — говорит, — может, именно поэтому ты меня волнуешь. Но я хочу, чтобы ты пришла в мою спальню сама. Однажды именно так и будет, помни это.

Снова поцелуй, и он поднимается с места. Идёт на выход, но делает пару шагов вбок, пиная сумку Блаквуда, и лишь затем покидает комнату.

К вечеру Хольц находит меня сама в лекарской, и меня пугает её вид. Лицо стало серым, а нос заострился, и в этом вижу недобрый знак.

— Они ничего не нашли, — говорит, как только прячемся в маленькую комнату, где мы с Лейной обычно делаем снадобья. — Ни следов, ни магических искажений. Камень как камень и разрушенные стены.

— Как вы себя чувствуете? — решаю уточнить.

— Паршиво, учитывая, что надо мной сгущаются тучи. Круц мёртв, и я не жалею о том, что сделала, но это станет проблемой, когда Лаэрд снова явится сюда.

— Позвольте, я осмотрю вас.

— Я стара, Мейя, — говорит она устало, усаживаясь на стул. — Это лишнее. А ещё мне снился муж. Он протянул руку, и я с радостью пошла за ним. Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что это значит?

— Это просто сон, Тиэррис, — пытаюсь её успокоить, — вы скучаете, вот и всего.

— Спасибо, что успокаиваешь меня, — на лице горькая улыбка. — Я знаю, что говорю, а ты помни, о чём обещала мне. Завтра утром я поговорю с Севиром, он должен знать, что я изменила решение. О назначении Блаквуда знаешь лишь ты, я и Кадис, тот самый, что совершал ритуал. Она старый друг, а потому на нашей стороне.

— Вы не говорили с Эрвейном о том, что он станет управлять Крепом?

— Конечно, нет. Он бы обязательно отказался и попросил пересмотреть решение, но кто может отказать старухе в последней воле? Будь с ним рядом, девочка, и разбуди его дракона. И ты, и я чувствуем его. А теперь идём.

— Куда?

— Если вспышка повторится, я тоже хочу видеть её.

На улице нас заметно прибавляется. Мы с Хольц, Эрвейн, Севир, Коготь и Камнелом. Поднимаемся на небольшой пригорок, где я была вчера, и принимаемся таращиться во тьму.

Спустя полчаса блондин интересуется, что мы всё-таки тут делаем, а я вижу вспышку. Перевожу взгляд на других, Лоран потягивается, возможно, пропустил момент, но остальные продолжают смотреть.

— Вы же видели? — негромко спрашиваю.

— Видели что? — доносится низкий голос Когтя.

— Вот, ещё раз, — указываю в сторону Утёса, и на меня смотрят недоверчивые глаза Эрвейна.

— Ты нас разыгрываешь? — хмурит брови блондин.

— Да нет же, — такое чувство, что я пытаюсь доказать остальным, что не сумасшедшая.

«Ашкай, ты видел?»

Да, Мейя, тоже, что и вчера.

Хольц смотрит на меня внимательно, пытаясь различить ложь.

— Собирайтесь, — велит всем. — Вы сейчас же отправитесь к Утёсу, чтобы всё проверить.

— Сейчас? — блондин округляет глаза. — Тиэррис, не знаю, что там видела лекарка, но ночь не лучшее время, чтобы выбираться из Крепа.

— А малыш наш в штаны напрудил, — усмехается Эрвейн, которому в радость задеть блондина.

— Что ты сказал? — намеревается отстоять свою честь Лоран. Ей-богу, как дети.

— Мейя, ты отправишься с ними, — Хольц делает вид, что не замечает перепалки. — Если там что-то есть, это видишь лишь ты.

Мы отправляемся, чтобы одеться теплее и взять с собой оружие. Перенестись на спине дракона было бы куда проще, чем, натянув лыжи и взяв с собой скарнов, скользить за ними вслед, управляя поводьями, пока животные резво бегут. Сани слишком тяжелы, а вот по скарну на каждого, и путь сокращается прилично. За время поездки вижу вспышку ещё раз, а потом лишь тьма. Нам приходится пуститься в объезд, чтобы забраться на самую вершину, и отбиться от двух голодных крахтов, которые бросились за нами вслед, как только учуяли добычу. И вот, наконец, перед нами старая крепость Северной земли.

Ворота встречают нас глухим скрипом, когда Эрвейн толкает одну из створок плечом. Та поддаётся слишком легко: перекошенная, висящая на одной петле, она словно устала сопротивляться времени.

— Когда-то их закрывали, — тихо замечает Камнелом, проводя пальцами по треснувшему металлу, — и, судя по всему, не один десяток лет.

— Когда-то здесь вообще жили, — хмыкает Коготь. — Всего лишь тридцать лет назад.

Мы заводим скарнов на территорию крепости, приваливаем к двери большие камни, что откололись от стены, на случай если крахты поблизости. Конечно, здесь не один вход, и они могут пробраться с другой стороны, но следует хоть бы попробовать обезопасить животных и себя. Привязываем их к уцелевшему кольцу в каменной стене, они нервничают: фыркают, перебирают лапами, уши дёргаются, будто слышат то, чего не слышим мы.

— Скарны ведут себя беспокойно, — задумчиво говорит Эрвейн, — следует быть осторожными.

— Вот если бы не сказал, мы бы вели себя, как идиоты, — не сдерживается от укола блондин. Делает с десяток быстрых шагов вбок, и тут же исчезает, будто его никогда и не было. Первым с места срывается Камнелом, так резко, что снег под его ногами взлетает в стороны.

— Лоран! — рычит он.

Мы бросаемся следом, и только подбежав ближе, понимаем, что произошло: под ногами зияет провал.

Снег обвалился, обнажив старую яму: узкую, но глубокую, будто когда-то здесь был ход или колодец, а теперь всё сгнило и провалилось внутрь. Края неровные, осыпаются, камни скатываются вниз с глухим стуком.

— Я здесь! — доносится снизу приглушённый голос блондина. — И, к вашему прискорбию, жив!

— Не стой слишком близко, — аккуратно отталкивает меня назад Эрвейн, — это опасно. Ты одна лекарка на всю округу, — тут же добавляет, чтобы объяснить свою заботу.

— Вообще я тоже один такой на всю округу, — доносится голос Лорана из подземелья.

Камнелом уже лежит на животе, свесившись вниз со световым шаром в руке, пытаясь разглядеть друга. За ноги его держит Коготь, чтобы подстраховать, если провал снова осыплется.

— Глубоко? — спрашивает Борн.

— Достаточно, без верёвки не обойтись, — доносится голос снизу.

— Тогда тебе придётся подождать, пока мы вернёмся из Крепа с верёвкой, — выносит вердикт Коготь.

— Пойду что-нибудь поищу, — озвучивает действие Эрвейн, направляясь в сторону старой крепости, которую подсвечивает белый снег и яркая луна в небе. Стены местами обрушены, камень выщерблен, в щелях застрял лёд, будто сама зима решила обжить это место. Деревянные балки почернели, кое-где провалились, образуя провалы, в которые уходит темнота. Башни, если их ещё можно так назвать, стоят криво, словно вот-вот рухнут.

Тишина здесь другая. Не просто отсутствие звуков, а будто место затаилось и выжидает время, чтобы напасть.

Как только Эрвейн скрывается в замке, Коготь подаёт голос.

— Может, теперь расскажешь, что ты видела?

Поворачиваю голову в сторону мужчин. Камнелом поднялся с земли и ходит вокруг, придумывая, как вытащить друга, а Харек смотрит на меня слишком пристально.

— Голубые вспышки, — отвечаю честно.

— На что похожи?

— Не знаю даже, какие-то импульсы, может, молнии.

— Здесь не бывает молний, Мейя, это Север. Если предположить, что это человек, то кто-нибудь из Крепа должен был его заметить. Он обязательно отапливает помещение, а это дым, охотится, а это следы на снегу, оставляет какой-то мусор или продукты жизнедеятельности. И что-то мне подсказывает, что внутри замка мы тоже ничего подобного не обнаружим.

Камнелом подходит ближе, и вот они вдвоём смотрят на меня.

— Вы мне не верите, — понимающе киваю. — Наверное, я бы тоже не поверила другому, уверяй они меня в подобном.

Внезапно за их спинами что-то мелькает, и я перевожу взгляд. В десятке метров отсюда на углу замка стоит рыжее животное, словно вырезанное из огня на фоне белизны. Узкая морда, чёрные глаза, пушистый хвост, который едва заметно покачивается, и она смотрит в нашу сторону.

Лиса.

— Ну вы там скоро? — кричит блондин, и я перевожу взгляд на яму, а когда снова смотрю на угол, там никого нет. Коготь оборачивается, чтобы понять, куда я пялюсь.

— Опять вспышка?

— Нет, — качаю головой, но не хочу говорить, хватит с меня и того, что они всё воспринимают за ложь.

— Оставайся тут, — просит Коготь Камнелома, я тоже пойду поищу что-то подходящее. Лекарка? — приглашает прогуляться с собой.

— Разделимся. Разыщу подсобные помещения, уверена, в них что-то сохранилось.

Он слегка кивает и отправляется вслед за Эрвейном обследовать замок, а я иду в сторону места, где только что стояла лиса. Добираюсь до угла, касаясь ледяной стены, и заглядываю за него, но здесь слишком темно, чтобы можно было разглядеть хоть что-то.

«Ашкай, ты это чувствуешь?» — обращаюсь к фамильяру, потому что кажется, словно стена вибрирует под ладонью.

Да, какой-то странный гул.

Убираю руку, всё прекращается. Снова кладу, и камень начинает подрагивать. Признаться, с таким сталкиваюсь впервые. Это какая-то аномальная зона?

За спиной переговаривается Лоран и Камнелом, а я раздумываю, не вернуться ли мне обратно, там всё же куда безопаснее, чем во тьме, что хранит секреты. Внезапно передо мной появляются два светящихся круга, и я испуганно вздрагиваю, потому что это ни что иное, как серебристые глаза хищника.

Он выходит из тени медленно, будто знает, что мне некуда бежать.

Крафт. Ледяной волк. Крупнее обычного зверя, с густой, почти прозрачной шерстью, в которой будто застыли иглы инея. Каждое движение отдаёт хрустом, словно его тело состоит не из плоти, а из спрессованного снега и льда. Из пасти вырывается пар, зубы длинные, острые, как осколки стекла, только вот питается он обычным мясом.

Крахт скалится, а я замираю, стараясь дышать медленно, хотя сердце колотится так, что, кажется, его слышно на всю крепость.

«Ашкай…»

Вижу. Не дергайся.

Пальцы медленно сжимаются, взгляд опускается чуть вниз, скользит по снегу в поисках хоть чего-то: камня, обломка, палки.

Если прыгнет — нужно уйти в сторону, только успею ли?

Волк делает шаг вперёд, я один назад. Кричать бессмысленно, он сразу же бросится. Вижу, как готовится, чувствую это кожей. Он чуть приседает и отталкивается от земли, устремляясь в мою сторону.

Наверное, это один из немногих моментов, когда я сетовала, что у меня магия лекаря, а не защиты. Крахт метит в горло, а это быстрая смерть.

Прыгай, — командует Ашкай, и я, вскрикнув, потому что уже нет смысла молчать, волк не передумает, уклоняюсь влево, надеясь, что меня спасёт чудо. И оно не заставляет себя ждать.

Рыжая вспышка разрезает воздух между мной и зверем, бросается в его сторону, а я падаю в рыхлый снег, утопая с головой, потому что сугробы здесь, что надо.

Раздаётся резкий, рвущий тишину визг. Волк отшатывается, мотает головой, пытаясь сбросить лису, но рыжая тень уже соскальзывает вниз, снова исчезает и появляется сбоку. Она не сражается, а будто играет и сбивает его с толку, не давая подойти ко мне. Каждое её движение просчитано.

Крафт рычит, теперь уже по-настоящему: глухо, злобно.

Снег хрустит совсем рядом, и я едва успеваю поднять голову, когда рядом со мной возникает тень. В руке Камнелома обнажённый меч: тяжёлый, с тёмным лезвием, на котором тускло отражается рыжий свет. Борн не задаёт вопросов, не тратит ни секунды на оценку, а просто действует.

Крахт в этот момент разворачивается, окончательно потеряв терпение. Лиса снова мелькает сбоку, уводя его внимание, и именно этого мгновения хватает, чтобы Борн сделал резкий шаг вперёд.

Удар. Меч входит в бок зверя почти беззвучно, словно разрезает не плоть, а плотный лёд, только кровь самая настоящая. Крахт взвывает коротко, яростно, и тут же разворачивается на нового противника.

Камнелом выдёргивает клинок и уходит в сторону, не давая зверю зацепиться. Волк бросается, пасть раскрыта, клыки блестят в темноте, и в этот момент лиса снова появляется. Рыжая тень мелькает у самой морды, отвлекая, сбивая.

Второй его удар приходится в шею, на этот раз глубже.

Крахт дёргается, лапы подкашиваются, он ещё пытается вцепиться, но сила уже уходит из тела. Глухое рычание обрывается на середине звука, и зверь валится в снег тяжело, как камень.

Несколько секунд Камнелом стоит над ним, не двигаясь, с поднятым мечом, готовый добить, если потребуется.

Тишина возвращается так резко, что у меня звенит в ушах. Тяжело дышу, выбираясь из сугроба, стряхиваю снег с лица и волос, но он забрался за шиворот и, растаяв, неприятно стекает по спине.

— Жива? — Борн толкает ногой тело зверя, и, не дожидаясь ответа, рычит. — Какого шаргха ты тут забыла?

— Искала верёвку, — лгу.

— Нашла место, — фыркает он, поворачиваясь ко мне. Окидывает взглядом, видя, что даже одежда не порвана. — Тебе повезло, такое чувство, что он был слепым. Почему не тронул, когда ты лежала в паре лигов от него? И со мной метался так, словно не видел.

Он серьёзно? Даже не скажет о лисе?

— Борн! — разрывает ночную прохладу голос Севира. — Что у вас там?!

— Всё в порядке. Крахт пытался слопать лекарку.

— Она жива?

— А как бы ты хотел? — тянет улыбку, вытирая меч о какую-то тряпку, добытую из кармана.

До ушей добирается хруст снега, воздух вырывается из лёгких паром. Кто-то бежит, скользит, ругается вполголоса.

Первым появляется Эрвейн. Он вылетает из-за стены, взгляд сразу цепляется за меня, потом за тушу крахта. За ним следом Коготь.

— Кто кричал? — резко спрашивает Эрвейн, останавливаясь в паре шагов.

— Я, — отзывается Камнелом. — Вот так. А-а-а-а-а, — пытается сделать голос, как можно тоньше, но, конечно же, басит. — Похоже? — принимается хохотать, а я смотрю, не отрываясь, на лису, что стоит в паре шагов от нас, глядя прямиком на меня, и её глаза слишком осмысленные и спокойные. Они светятся мягким янтарным светом, в глубине которого будто движется что-то живое. Не просто разум — память. Будто она смотрит не на меня, а сквозь, и совсем не боится.

— Мейя, — зовёт Эрвейн, следя за моим взглядом. — Снова вспышка?

— Нет, просто задумалась, — вру, понимая, что лиса им невидима, осталось лишь понять почему.

— Эй, наверху, вы намерены меня вытаскивать? — снова крик Севира, и Борн отправляется к другу, как и Коготь, который внимательно осматривал место сражения. Он задерживает на мне взгляд, словно раздумывая о чём-то, а потом уходит.

— Тебе жить надоело? — рычит на меня Эрвейн.

— Я хотела раздобыть верёвку.

— Она внутри, я как раз намеревался её отвязать, когда услышал крик и бросился наружу. Иди за мной, — чуть толкает в плечо, но выходит грубо, и я почти падаю.

— Не приказывай мне, — злюсь, оборачиваясь к нему, и он нависает надо мной, а его глаза сверкают гневом.

— Я. Твой. Муж, — говорит, разделяя слова. — И ты должна подчиняться мне.

Молнии мечутся между нашими взглядами, а внутри меня ураган.

Хорошая жена послушна мужу, — вторит Блаквуду Ашкай.

«Добрый муж не заставит, а попросит так, что грех будет отказать», — не соглашаюсь с ним.

Бери его лаской. Такой за тебя любого в пропасть отправит. Успокой его гнев. Видишь, он злится потому, что боится тебя потерять.

Морщины на моём лбу разглаживаются, я лишь сейчас осознаю, что Ашкай прав. Вижу это в глазах Эрвейна, который желает быть суровым для всех, забывая, что рядом со своей женщиной ему достаточно быть собой.

Медленно поднимаю руку и мягко кладу её на его щеку, успевшую покрыться щетиной. Глаза напротив на мгновение расширяются, явно не ожидал такого жеста. Я улыбаюсь, тихо произношу его имя, словно шепчу ласковое слово, и встаю на цыпочки, прижимаясь губами к его губам. Пожалуй, впервые за наше знакомство я целую его первая.

Плечи Эрвейна расслабляются, дыхание становится ровнее, а взгляд, который раньше был полон гнева и тревоги, смягчается. Он не отстраняется, вместо этого слегка наклоняется навстречу, обхватывая меня за талию и принимая ту нежность, которую я предлагаю.

С лёгкой улыбкой опускаюсь обратно на землю, прижавшись плечом к его, ощущая, как всё напряжение последнего часа постепенно уходит, растворяясь в этом коротком, но значимом моменте. Даже самые простые вещи способны творить чудо.

Верёвку находим там, где и сказал Эрвейн: внутри, у одной из полуразрушенных галерей. Она висит на крюке, припорошенная пылью и инеем, будто ждала именно нас.

Блаквуд стаскивает её и пробует на прочность, оставаясь довольным.

— Сперва вытащим этого недоумка, а потом осмотримся.

— У меня к тебе просьба, — говорю ласково. — Не мог бы ты перестать оценивать людей негативно?

Он удивлённо смотрит на меня, будто я предложила ему невесть что.

— Но если он действительно недоумок?

— Эрвейн, пожалуйста. Это звучит грубо для моих ушей.

Кажется, он хочет сказать что-то ещё, но потом еле заметно кивает и меняет тему.

— Ты заметила что-то необычное на Утёсе?

— Нет, — пожимаю плечами. Пока рано говорить о том, что видела. Что если у меня просто разыгралось воображение? Хотя мы с Ашкаем уверены: лиса была.

Выходим на улицу. На пояс Камнелома привязываем верёвку, Эрвейн его страхует, а Коготь подаёт её вниз, переговариваясь с Севиром.

— Наконец-то, — выбирается Лоран из ямы. — Я уж думал, вы решили оставить меня тут до весны.

— Можем и до лета, — спокойно отзывается Эрвейн.

— Очень смешно.

— Что там внизу? — интересуется Харек.

— Темно, как… — он косится в мою сторону, — очень темно, ничего не видно. Но, по всей видимости, это какая-то камера. Там две металлические кровати и цепи, вбитые в стену.

— Как же ты смог это рассмотреть? — интересуется Камнелом.

— Ручками, Борн, ручками, — потрясает перед его глазами блондин. — Конечно, им привычнее мять женское тело, — усмехается, глядя в мою сторону, и Эрвейн толкает его в плечо, отчего Лоран тут же разражается хохотом.

— Разделимся, — говорит Блаквуд, утаскивая меня за собой.

Севир уходит с Камнеломом, а Коготь один. Нам выделяют первый этаж, Харек поднимается выше, а блондин с Борном идут осмотреть подземелье.

Старые залы встречают нас холодом и тишиной. Камень местами расколот, балки почернели от времени, потолки просели, в одном и вовсе обвален. Где-то ветер гуляет сквозняком, завывая в пустых коридорах, будто сам замок дышит.

Шаги гулко отдаются под сводами. Свет магических шаров выхватывает куски прошлого: обломки мебели, обрывки гобеленов, потемневшие от времени стены с едва различимыми узорами. Где-то они разошлись в стороны, и кажется, что ещё чуть-чуть и замок рухнет.

Мы проходим через длинный коридор, затем через арку, и оказываемся в большом зале. Он похож на тот, где собирает всех Хольц. Где недавно чуть не оборвалась жизнь Валара.

Высокий потолок, даже сейчас теряющийся во тьме. Колонны по бокам, часть из них треснула, но всё ещё держится. В центре — широкое пространство, когда-то, должно быть, наполненное людьми. А впереди — возвышение, на котором забытое и ненужное массивное кресло. Деревянное, с резными подлокотниками, потемневшее от времени, но всё ещё притягивающее внимание.

— Есть вспышки? — доносится голос Эрвейна.

Качаю головой, проходя дальше, осматриваюсь, замечая какие-то чёрные пятна на стенах. Подхожу ближе — это картины. Их около десяти: охота, сцена битвы, портреты каких-то мужчин. Не успеваю рассмотреть последние, как различаю боковым зрением какой-то свет.

Свет справа, там, где возвышение для хозяина.

Поворачиваюсь.

Снова лиса. На этот раз сидит около трона, спокойно на меня смотря. Отправляюсь к ней, когда меня окликает Блаквуд.

— Уходим, здесь ничего интересного.

— Да-да, ты пока иди, я догоню. Хочется рассмотреть кресло поближе.

Поднимаюсь по ступеням, лиса не исчезает. Сидит спокойно, обернув хвост вокруг лап, будто хозяйка этого места. Её шерсть мягко светится в полумраке, а глаза — те же: янтарные, внимательные.

— Отчего тебя так интересует трон? — раздаётся голос рядом, и я испуганно оборачиваюсь.

— Здесь какие-то символы, любопытно.

Мне хочется, чтобы Эрвейн оставил меня одну, чтобы я смогла приблизиться к разгадке, но он, наоборот, начинает рассказывать про это место всё, что знает.

— Здесь когда-то сидел последний из Хейваров, — голос Блаквуда звучит глухо, но уверенно. — Арден Хейвар, очень упрямый, на тебя похож, — пытается шутить мой муж.

— Ты был с ним знаком?

— Конечно, для тебя я старик, — поддевает нарочно, — но не настолько. Когда меня привезли сюда, Креп уже стоял на своём месте не одно десятилетие.

Он останавливается у ступеней, не поднимаясь ко мне, и скрещивает руки на груди.

— Но я слышал, что раньше здесь не было столько снега и вьюг. Будто семья заключила сделку с богами, чтобы земля вокруг Утёса прогревалась достаточно, чтобы здесь росло что-то пригодное для еды.

— Серьёзно? — оборачиваюсь к нему. — Здесь выращивали овощи?

— Да, и деревья плодоносили. Конечно, не так, как в южных частях Акриона, но вполне себе. А, может, это легенды, и земля всегда была скованна льдами.

Лиса тем временем легко, почти невесомо обходит трон, её хвост скользит по краю, и в следующее мгновение она запрыгивает на сиденье и укладывается там, где когда-то сидел Арден Хейвар. Сворачивается клубком, но глаза остаются открытыми, смотрят на меня, словно ждут чего-то.

— Говорят, — продолжает Эрвейн, — что в ту ночь он приказал закрыть ворота изнутри и никого больше не впускать.

— Даже своих?

— Особенно своих.

Я хмурюсь, не сразу понимая.

— Почему?

— Потому что среди них уже были те, кто пришёл не за защитой, — спокойно отвечает он. — А за его головой.

Отчего-то вспоминается Хольц и болезнь. Что если мы ищем за стенами, а тот, кто отравляет других, живёт внутри Крепа?

От этой мысли бежит мороз по коже, и я ёжусь.

Провожу ладонью по каким-то символам, вырезанным умельцем, но моя цель — коснуться лисы. Отчего-то мне просто необходимо это сделать. Наверное, проверить: настоящая ли она, или же развеется, как дым.

Узоры переплетаются, будто образуя что-то большее, чем рисунок. Под кожей пробегает лёгкое покалывание, сердце начинает биться быстрее.

«Ашкай…»

Я чувствую.

Лиса не двигается, только наблюдает за мной.

Медленно, почти не дыша, провожу ладонью дальше, скользя по холодному дереву и, наконец, касаюсь её.

Она живая, не иллюзия. Шерсть мягкая, сама тёплая, и потому странно, что никто её не видит, словно все играют со мной в какую-то игру.

В ту же секунду внутри что-то вздрагивает, будто откликнувшись на прикосновение.

— Мейя!

Голос Эрвейна звучит резко, почти настороженно. Я вздрагиваю и отдёргиваю руку, будто обожглась.

— Что? — оборачиваюсь к нему.

— Твои волосы…

Эрвейн смотрит внимательно, будто пытается понять.

— Что? — повторяю вопрос, машинально касаясь ладонью головы. На ощупь всё так же. Волосы на месте, температура и структура обычная.

Он смотрит на меня странно. Слишком внимательно.

— Ничего, — отмахивается, но я понимаю: он что-то видел.

— Эрвейн, пожалуйста, скажи.

— Наверное, это усталость или свет, — он готов списать на всё, что угодно, лишь бы не признаваться в том, что видел.

Они светились, догадываюсь, переводя взгляд на лису.

Мейя, это не простой зверь, а хранитель рода.

«Рода Хейваров?»

Получается, так.

«Тогда почему её вижу я и не видит никто другой?»

Это нам предстоит выяснить, возможно, дело в твоём даре.

Перекладываю волосы на плечо, чтобы видеть то, что было доступно Блаквуду.

— Мейя, идём отсюда!

— Одну минуту.

Снова касаюсь лисы, и действительно мои волосы начинают светиться, подобно её шерсти. Не ярко, не ослепительно: мягким, тёплым сиянием, таким же, как у хранителя. Янтарным, глубоким, словно внутри запутался огонь, который не жжёт, а дышит, а по телу бежит покалывание.

— Как ты это делаешь? — Эрвейн подходит ближе.

— Не знаю, я просто коснулась трона.

И не стыдно лгать мужу?

«А что я должна ему сказать. Смотри, Эрвейн, вот лежит лиса. И он такой, ну да, хватит надо мной издеваться».

Блаквуд обходит кресло, будто намерен разыскать что-то рядом с ним. Кладёт ладонь на спинку трона. Ничего. Ни света, ни отклика.

— Попробуй вот здесь, — указываю ему на место с лисой.

Он водит по воздуху там, где я сказала, но ничего не происходит.

— Глупости, — понимает, насколько странно это выглядит, а потом быстро садится, что не успею возразить, только ахаю.

— Думаешь, сейчас ворвётся стража и накажет меня? — усмехается, а я пытаюсь высмотреть под его пятой точкой расплющенную хранительницу. Даже хвоста не вижу. Поднимаю глаза, Эравейн изменился.

Нет, лицо остаётся тем же. Та же щетина, те же тёмные, упрямые глаза. Но в нём появляется что-то другое: вес, сила.

Он сидит, опираясь на подлокотники, чуть расслабленно, но в этой расслабленности уверенность человека, который привык, что его слушают. Который не просит — приказывает. Тень падает так, что черты лица становятся резче, глубже. Взгляд тяжелее. И вдруг становится совершенно ясно: этот трон ему подходит.

— Ладно, нет времени, скоро рассвет, нужно возвращаться. Идём, осмотрим другие залы.

Но сколько бы мы не бродили, вспышек нет, как и чего-то подозрительного.

Грохот разносится по коридорам, и до ушей добирается крик.

Мы спешим наверх, туда, где бродит один Коготь. Часть крыши обрушилась, когда он вошёл в какую-то комнату, и его придавило камнями.

Эрвейн разбирает завал, а я сразу же подключаю магию, чтобы осмотреть пострадавшего. Вижу, что сломаны два ребра и принимаюсь ставить их на место. Лишь спустя два часа мы спускаемся вниз, чтобы покинуть Серебряный утёс. Харек двигается медленно, придерживаясь за бок. Почти у входа снова вижу лису, она цепляется за мою юбку и куда-то тянет.

Мужчины идут впереди, и я отстаю, решая позволить ей увести себя в нужное место. По всей видимости, хранитель желает мне что-то показать. Она затаскивает меня в тёмную комнату, и я осторожно шагаю внутрь, включая световой шар.

Комната крошечная, скорее всего кладовка. Пахнет пылью и плесенью. Спотыкаюсь о какую-то палку, чуть не падая. Сначала кажется, что здесь нет ничего, кроме мусора: обломки досок, прогнившие ящики, какие-то ржавые крюки, сваленные в углу. На полу слой пыли, такой плотный, что каждый шаг поднимает серое облачко.

Свет шара дрожит, скользя по стенам. Ничего.

Уже собираюсь выйти, когда боковым зрением замечаю слабое голубое сияние слева на стене. Приближаюсь, забираясь по мусору выше, чтобы добраться до места.

Обычные камни, подогнанные друг к другу, как и везде. Но голубой свет, он будто просачивается сквозь них.

«Ашкай, ты это видишь?»

Вижу.

Мне всё же удаётся найти подвижный камень и вытащить его с тихим скрежетом. Внутри углубление, там — небольшой свёрток. Сквозь потемневшую от времени ткань пробивается голубой свет.

Достаю свёрток осторожно и разворачиваю, смотря на красивый перстень.

Тонкий обод из тёмного металла, почти чёрного, но, если смотреть под углом — в нём переливается глубокий синий оттенок, как ночное небо перед бурей. По всей поверхности идут тончайшие узоры, будто выгравированные не руками, а самой магией.

В центре — камень. Глубокий, насыщенный, как замёрзшее пламя. Он светится изнутри тем самым холодным голубым светом, который я видела из Крепа. И этот свет словно пульсирует, завораживая.

«Что это, Ашкай?»

Думаю, перстень рода.

— Мейя, — доносится голос Эрвейна. Видимо, они заметили, что меня нет и вернулись, а не найдя, отправились искать.

Нога соскальзывает, и я не удерживаюсь, роняя находку куда-то вниз.

— Мейя!

Дверь резко закрывается, будто невидимая сила потянула её на себя, и я оказываюсь в западне.

Перстень мерцает голубым светом между досок, а я спешу к выходу, дёргая ручку и пытаясь открыть.

— Эрвейн, — стучу кулаком в дверь, чтобы он меня услышал, когда лиса снова дёргает за подол.

«Она хочет меня убить?» — спрашиваю Ашкая.

Я не ощущаю от неё угрозы, она словно что-то должна сказать тебе.

— Открой дверь, — приказываю ей, но лиса возвращается туда, где лежит камень. — Приказываю тебе открыть дверь!

Только вместо помощи она принимается копать, словно пытается добраться до украшения.

— Мейя! — голос рядом.

— Я здесь!

Дверь сотрясается от удара раз, второй, третий. Наконец, она отлетает к стене, и в проёме показывается всклокоченный Блаквуд, шагая вперёд.

— Что ты здесь делаешь? — рычит он.

— Мне показалось, тут кто-то есть.

— И потому ты пошла сюда одна? Абра харма, что за женщина мне досталась в жёны?

— Что тут у вас? — блондин вслед за Блаквудом проникает внутрь, и в комнате становится нечем дышать, потому что нас слишком много.

— Выйдем на улицу, — прошу их, когда Севир присвистывает, смотря на стену, и я перевожу взгляд следом.

— Ну и кто мне может объяснить, как это возможно? — спрашивает он нас.

На стене за грудой досок и тряпья висит большой потемневший от времени портрет, покрытый паутиной. Шар в моей руке дрожит, свет скользит по полотну, и я вижу женщину.

Она стоит вполоборота, будто только что обернулась на того, кто её окликнул. Каштановые волосы струятся по плечам, кожа светлая, взгляд внимательный и глубокий. Портрет сделан так, будто она смотрит на каждого, кто смотрит на неё.

Сердце пропускает удар, потому что это…

Я. Или почти я. Те же черты, та же линия губ, те же глаза, только в них больше холода и силы. Как будто она знает куда больше, чем я когда-либо узнаю.

— Как ты это сделала? — блондин касается полотна рукой, оставляя на нём след от пальца.

— Это не она, — резко говорит Эрвейн, но звучит это так, будто он убеждает сам себя, а я не могу отвести взгляд. На раме вырезаны те же узоры, что и на троне. Те же линии, те же символы. И под ними почти стёртая надпись.

Провожу пальцами, смахивая пыль.

«Эйлария Хейвар». Имя отзывается внутри странным эхом.

— Ты её знаешь? — тихо спрашивает Эрвейн, оказываясь рядом.

— Нет, — отвечаю, но сама не верю своим словам, будто что-то забытое говорит обратное. А в груди поднимается ощущение, будто я уже видела этот взгляд, может, он снился мне?

— Я видел похожих людей, но они не были друг другу родственниками, — говорит Севир. — Похожих, а тут словно одно лицо.

— Нам пора возвращаться, — напоминает Блаквуд. — Хареку следует отдохнуть, да и нам всем тоже не помешает.

Только сейчас замечаю на пальце женщины перстень, тот самый, что лежит где-то под грудой мусора, только не станем же сейчас разбирать завалы. Эрвейн прав: нам пора.

Обратный путь проходит медленнее, потому что Коготь то и дело останавливается, чтобы перехватить поводья, а снег усиливается, мешая нормально видеть.

Когда мы возвращаемся к Крепу, небо уже светлеет, но спокойствия это не приносит, потому что через час заявляется Лаэрд Торвелл с бумагой от императора, в которой требует, чтобы я вернулась с ним, являясь женой по праву.

— Ты пойдёшь со мной, — продолжает он, голос спокойный, но в нём нет ни капли просьбы. — Сейчас.

— Она никуда не пойдёт, — звучит голос Хольц. Альта выходит вперёд медленно, но в каждом её движении власть. Её взгляд холоден, как лёд.

— Ты забываешься, Тиэррис, — сдержанно отвечает Торвелл.

— Напротив, — мягко улыбается она. — Я всё прекрасно помню.

— Сам император подписал указ.

Она останавливается рядом со мной и кладёт ладонь мне на плечо.

— Отныне Мейя не принадлежит тебе. Она жена Эрвейна Блаквуда, и весь Креп готов подтвердить это.

Эрвейн нарочно делает шаг вперёд, чтобы встать между мной и Лаэрдом. Торвелл переводит на него долгий оценивающий взгляд.

— Законы Северных земель.

— Вот как? — произносит он, раздумывая, что дальше. — Почему меня не встретил мой человек?

— Потому что он мёртв! — продолжает Хольц, и я вижу, как по коже Торвелла бежит чешуя, ногти превращаются в когти, и он раздумывает, что делать дальше, когда слышит.

— Он покушался на меня, за что и поплатился. А еще чуть не убил моего человека.

— Ссыльного, — напоминает Лаэрд, — их жизни стоят куда меньше, чем жизнь моего наёмника.

— Для тебя, но не для меня. А теперь, раз вопрос решён, предлагаю тебе покинуть крепость, забрав своего человека.

— Я останусь гостем до вечера, если позволишь. Мои драконы устали, мы бы предпочли отдохнуть.

Уверена, что отдай она меня, сразу же бы унёс ноги, но не теперь. Он что-то замышляет, только Хольц позволяет ему остаться.

Отправляемся в свою комнату, потому что следует хоть немного поспать, а Торвелл глядит мне и Блаквуду вслед. Эрвейн хотел присмотреть за ним, но Хольц настояла, чтобы он шёл со мной. Только разве уснёшь, зная, что за стеной бродит твой враг?

Валяемся несколько часов и встаём, лучше отоспаться вечером, тем более что доклада касательно Утёса не было. Подхожу к окну, застывая от удивления, потому что вижу две фигуры — Севира и Лаэрда. Они стоят в укромном месте и о чём-то говорят, но отсюда слов не разобрать.

У меня неприятно сжимается желудок. Это не просто общение, а договор, и я боюсь, что заговор против Тиэррис

Не раздумывая, разворачиваюсь и бегу к Хольц.

— Альта, — зову её, почти врываясь в личные покои, и стараюсь говорить ровно. — Я должна вам кое-что сказать. Только что я видела, как Лоран и Торвелл о чём-то договаривались.

Она молчит, о чём-то раздумывая.

— Спасибо, что сказала. Я разберусь.

— Может стоит сказать Эрвейну….

— Я разберусь, Мейя, благодарю. Что по Утёсу?

Рассказываю, как было дело, умалчиваю пока про лису. Говорю о портрете.

— Интересно, завтра же съездим туда вместе, я тоже хочу это увидеть.

Отправляюсь в лекарскую, чтобы проведать Емия и Маза. С последним ухожу в отдельную комнату, в который раз пытаясь осторожно освободить его от болезни. Когда возвращаемся, из лекарской выбирается Севир.

— Что ты здесь делал? — спрашиваю довольно грубо. В моих глазах он — предатель, но вступать в открытый спор не стану.

— Повредил руку, — показывает перебинтованную ладонь.

И где он успел её повредить, спрашивается?

К моему удивлению, струпья на Емие куда-то подевались. Он чувствует себя отлично, но я не могу радоваться, потому что это может значить только одно: якорь сорван!

Снова спешу к Хольц, только она не открывает, а дверь заперта изнутри.

— Что случилось? — блондин тут, как тут, словно ждал этого момента.

— Нужно открыть дверь.

— Этот комната нашей хозяйки, она тебе голову снесёт.

— Открой дверь, Севир! Вдруг ей плохо?!

Спустя пару минут врываемся в покои Хольц, но уже слишком поздно. Мне приходится только констатировать её смерть.

Весть о смерти Хольц разлетается по Крепу быстрее, чем зимний ветер. Шёпот в коридорах, тревожные взгляды, приглушённые голоса. Никто не кричит, будто сам замок велит молчать. Второй раз за последнее время весть о кончине, но теперь уже сомнений нет.

Совет собирают почти сразу, потому что территория не может без вожака.

— А ты куда собралась? — голос раздаётся сбоку, и, прежде чем успеваю среагировать, чья-то рука сжимает моё запястье.

Резко оборачиваюсь — Торвелл.

Его пальцы впиваются в кожу слишком сильно, почти болезненно, и в глазах нет ни капли прежней сдержанности — только холодный расчёт.

— Ты пойдёшь со мной, — произносит он тихо, но так, что спорить не приходится. — Королева отправилась к праотцам, власть сменилась.

— Отпусти, — дёргаю руку, но хватка лишь усиливается.

— Забери её, — толкает меня в сторону наёмника — высокого, широкоплечего, с пустым стеклянным взглядом. Тот перехватывает, грубо заламывая руки за спину.

— Только не дай ей дотронуться до тебя, — добавляет Торвелл, скользнув по мне взглядом. — Она умеет творить разные штуки.

Вспоминаю, как мы впервые познакомились с Майной, для неё эту встречу приятной не назовёшь.

Рот закрывает рука, так что я не могу крикнуть.

— Отпусти её, — доносится спокойный голос.

Наёмник не сразу реагирует, но хватка на секунду ослабевает. Ровно настолько, чтобы я повернула голову.

Это Эрвейн. Кажется, никто в Крепе не пойдёт против эрда, когда Хольц больше нет.

Блаквуд стоит в нескольких шагах, и в его позе нет ни напряжения, ни спешки. Только эта опасная, ледяная собранность, которую я уже видела однажды.

— Отпусти. Мою. Жену!

— Хольц нет, ваш брак — ложь.

Движение Эрвейна почти невозможно уловить, оно резкое и точное.

Удар. Наёмник отшатывается, хватка размыкается, и я буквально вываливаюсь из его рук, едва удерживаясь на ногах. Эрвейн уже рядом, перехватывает меня за плечи, отводя за спину, и тут же разворачивается обратно.

Второй удар приходится второму наёмнику в живот. Тот сгибается пополам, задыхаясь, а потом они бегут на него оба.

— Совет собирает всех в зале, — громкий голос Льяхи, и драка остановлена рукой Лаэрда.

— Хорошо, уверен, новый хозяин Крепа рассудит, как будет правильно, — отчего-то слишком быстро соглашается бывший муж, уходя первым, а за ним его телохранители.

— Ты в порядке? — спрашивает Эрвейн, повернувшись.

— Да, спасибо.

— Больше одна не ходи.

И это звучит не как приказ, а как просьба.

Большой зал холоден и неприветлив. Те же колонны, тот же высокий потолок, но теперь пространство кажется пустым, осиротевшим. На возвышении — кресло Хольц, и оно пустует.

Перед ним стоят трое.

Храмовник — тот самый, что соединял нас, — держит в руках свиток. Его лицо спокойно, но в глазах напряжение. Рядом с ним — женщина. Это помощница Хольц, сжатая, как струна. Третий — старший из Совета, сухой, седой мужчина с острым взглядом.

Лаэрд Торвелл стоит отдельно. И он сияет, словно знает, чем всё закончится. Его взгляд, его осанка — всё выдаёт удовлетворение. И остаётся надеяться, что Хольц сделала всё, как надо, иначе эти двое разрушат Северные земли.

Лаэрд поглядывает в мою сторону, растягивая улыбку.

Севир тоже воодушевлён, он то и дело бросает взгляды на трон и старается держаться прямо, даже принимает поздравления, вижу, как его хлопает по спине Камнелом. Кажется, они уверены, что преемником Тиэррис станет Севир. По тому, как блондин бросает короткие взгляды на возвышение.

Храмовник разворачивает свиток.

— Согласно последней воле альты Хольц Тиэррис…

В зале становится тихо. Настолько, что слышно, как где-то в стенах воет ветер.

— …в случае её смерти право управления Крепом переходит…

Вижу, как Севир готовится выйти. Его пальцы сжимаются, дыхание замирает. Он уже там. Уже сидит в этом кресле в своих мыслях.

— …к назначенному ею преемнику.

Пауза слишком долгая, слишком тяжёлая, и когда губы храмовника снова приходят в движение, Лоран делает шаг на чужом имени.

— Эрвейн Блаквуд.

Слова падают, как камни, блондин врезается в невидимую стену, отчего его рот кривится, а брови ползут вверх.

Сначала — оглушающая тишина, будто никто не понял. Затем шелест одежды и поворот голов в сторону, где стоит Эрвейн.

— Это место по праву твоё, — указывает на трон Кадис.

— Подождите, — выдыхает Лоран. — Это какая-то ошибка, Тиэррис…

— Завещание заверено, — спокойно отвечает храмовник. — При трёх свидетелях, или ты не доверяешь Совету?

Севир переводит взгляд на Эрвейна, и в этом взгляде злость, неверие, зависть. Блаквуд не двигается, лишь поворачивает голову в мою сторону, словно пытаясь понять, знала ли я.

Хольц была права, Эрвейн не в восторге от того, что стал её преемником, он не был намерен брать на себя такую ответственность, но теперь обязан подчиниться воле альты.

Несколько долгих секунд он не двигается. Слишком долго для человека, которого только что назвали новым хозяином Крепа. Слишком спокойно для того, в ком сейчас, я уверена, всё переворачивается. Но лицо, как всегда, сдержанное, почти холодное, а взгляд ровный, внимательный, как у дракона, оценивающего ситуацию.

Он не хотел этого, не просил, но и не откажется, потому что теперь это не выбор, а долг.

Эрвейн крепко сжимает мою ладонь и тянет за собой, показывая, что отныне мы едины, а наш союз связан богами. Мы поднимаемся по ступеням вместе. Каждый шаг отдаётся в тишине зала глухим эхом.

Я чувствую сотню прожигающих взглядов на спине. Здесь есть друзья и враги, и кто знает, чем всё закончится для нас.

Блаквуд отпускает меня только у самого трона, чтобы развернуться и сесть. Он делает это так, будто всегда здесь сидел, будто это место под него и создавалось.

Он не разваливается, не демонстрирует силу нарочито — нет. Просто садится прямо и уверенно, укладывая массивные ладони на подлокотники, и этого достаточно, чтобы стало ясно: он — хозяин.

Я остаюсь стоять позади, машинально трогая спинку кресла. Дерево под пальцами холодное, но от него будто идёт память этого места.

В зале до сих тишина, а затем первым слышен голос Ирвика.

— Мы принимаем тебя, эрд Блаквуд.

— Принимаем, — подхватывают один за одним житель замка. Севир же молчит до последнего, а я вижу в нём предателя, из-за которого погибла Хольц. Именно он оторвал якорь, что был направлен на Тиэррис, и я намерена заставить его поплатиться за это.

Гул голосов ещё не успевает стихнуть, как Лаэрд делает медленный уверенный шаг вперёд.

— Раз всё решено, мне нужно поговорить с тобой наедине, — произносит он, смотря прямо на Эрвейна. В зале тут же становится тише, люди переглядываются, кто-то замирает, не решаясь даже пошевелиться.

Эрвейн не спешит отвечать. Он чуть склоняет голову, будто обдумывает, но я уже знаю этот холодный решительный взгляд.

— Говори здесь, — наконец произносит он. — От людей Крепа у меня нет тайн.

По залу прокатывается тихий шёпот, и Торвеллу это не нравится. Улыбка на его губах остаётся, но становится слишком опасной, будто он замыслил что-то плохое. Он раздумывает, а потом всё же говорит.

— Ты же понимаешь, что она по праву моя!

Хищный взгляд скользит по мне, будто Торвелл помечает каждую клетку моего тела. В груди что-то холодеет.

Он не отдаст тебя, Мейя. Эрвейн перегрызёт глотку любому, но не отдаст тебя. Дракон признал в тебе свою женщину и станет защищать до последней капли крови.

Обнадёживает, но это при прямом конфликте, а что будет, если Лаэрд заберёт меня хитростьтю? Перевожу взгляд на Севира, он слишком задумчив, и я понимаю, что выбор Хольц некоторым не по душе.

— Тебе придётся свыкнуться с тем, что ты её потерял, — спокойно отвечает мой северный муж. Без повышения голоса, без угроз. — Альта тебе уже всё сказала, не думаю, что стоит вести разговор дальше, ничего другого я тебе не скажу. И, если у тебя всё, то юг в той стороне, — указывает Лаэрду на выход новый хозяин Крепа.

На секунду тишина трескается, где-то позади кто-то тихо усмехается, и смех прокатывается по рядам, задевая самолюбие Лаэрда. Его глаза на мгновение темнеют, а мне кажется, что уже не я так важна, как сам факт доказать, что он должен добиться желаемого.

— Собирается буря, — говорит он уже другим тоном. — Я бы не хотел лететь через неё. Позволь остаться. В конце концов, — он делает паузу, — у вас должны быть принципы гостеприимства.

— Офтил, что с погодой? — обращается Блаквуд к кому-то в толпе.

— Буря будет, — отвечает длинноволосый мужчина. — Но к ночи, не раньше.

Эрвейн пожимает плечами, смотря на Лаэрда.

— Погодник ни разу не подводил, я ему верю. Так что вы успеете добраться, если поторопитесь. Предлагаю расходиться, сегодня был долгий день. Рох и Ирвик останьтесь, поможете Мейе с организацией похорон.

— Что ж, — доносится голос Торвелла. — Ты такой же упёртый, как и старуха. Видят боги я желал мира этой земле.

Он разворачивается и отправляется на выход. Проходя мимо Севира кивает тому головой, и я почему-то уверена, что блондин отвечает на этот странный жест.

Торвелл с наёмниками скрываются в дверях, а люди, наконец, начинают расходиться.

— Мне нужно поговорить с тобой, — успеваю шепнуть на ухо Блаквуду, когда к нам подходят Рох и Ирвик. — Это очень важно.

Отправляю их со старейшинами подготавливать всё к процессии, а мы с Эрвейном идём в нашу комнату, и как только оказываемся там, рассказываю, что считаю виновным в смерти Хольц Севира.

— Ты понимаешь, кто-то снял якорь, и Тиэррис умерла. Я не успела как следует осмотреть её тело, но уверена, что причина в болезни. Тебе не кажется подозрительным, что всё произошло именно когда Лоран пришёл туда? А до этого я видела его с Лаэрдом. Они о чём-то говорили.

— Почему ты рассказываешь об этом только сейчас?

— Потому что всё происходит слишком быстро, Эрвейн. С одной стороны люди с болезнями, с другой — ночные вспышки. Я только что стала женой другому, а Емий внезапно вылечился. Думаешь, я тоже виновата в смерти альты? Мне страшно, Эрвейн, мне действительно страшно.

— Иди сюда, — он прижимает меня к своей груди. — Я не дам тебя в обиду, слышишь? Твой муж унесёт отсюда свои мерзкие ноги, и всё наладится.

Он берёт мой подбородок, приподнимая его, а потом касается моих губ своими.

— С этой минуты рассказывай мне всё, даже если тебе кажется, что это неважно.

— Тебе следует закрыть Севира, пока он не натворил глупостей.

— Да, ты права. Этим сейчас и займусь. А завтра отдадим дань Тиэррис, — произносит он с грустью, выходя из комнаты, я же направляюсь в лекарскую, чтобы проведать Валара, осмотреть тело Хольц и заняться Мазом. Теперь нет смысла ждать, когда болезнь распространится. Якорь сделал своё дело, и я намерена вырвать язву с корнем, на это у меня силы имеются.

В лекарской тихо. Слишком тихо после того, что случилось в Крепе.

Запах трав, настоев и чуть сладковатый привкус болезни в воздухе — всё, как всегда, и от этого становится только тяжелее. Будто мир снаружи треснул, а здесь пытается притвориться, что ничего не произошло.

Первым иду к Валару. Он лежит так же, как и раньше. Лицо бледное, дыхание ровное, но слишком глубокое: не сон, не бодрствование, а между.

Провожу ладонью над его грудью, позволяя магии мягко скользнуть по телу. Ничего, без изменений. Какое-то время работаю с ним, но понимаю — бесполезно, он слишком далеко.

Далее ещё раз проверяю Емия. Всё чисто, ни следа. Болезнь исчезла, словно её никогда не существовало.

— К тебе подходил Севир?

— Мы обмолвились парой слов, не больше.

— Может, он что-то тебе приносил?

— Отвар, он сказал, что это Лейна просила передать.

— Лейна, — зову её. — Это правда?

— Конечно нет, — испуганно смотрит на меня, — я даю лишь то, что велишь мне давать ты!

— Что там было? — задаю вопрос Емию.

— Не знаю, горький, как обычно.

Вот мы и выяснили всё. Только мог ли отвар сработать один? Что-то у меня сомнения на этот счёт.

Теперь черёд Маза.

— Потерпи, — тихо говорю, укладывая ладони на его грудь и закрываю глаза. Может быть больно.

Магия отзывается неохотно, словно натыкается на плотную, вязкую преграду. Болезнь цепляется, сопротивляется, но я давлю. Сильнее, ещё. Маз начинает кряхтеть и ёрзать на кровати.

— Тише! Сейчас-сейчас.

Где-то внутри что-то трескается, он вскрикивает и теряет сознание, а я продолжаю тянуть, будто наматываю невидимый глазу клубок. Но знаю, что у нас вышло, и теперь он пойдёт на поправку. Я же отправляю сгусток в огонь, смотря, как над пламенем поднимается сизый дым.

— Что это? — внезапно спрашивает Лемма, вытаскивая из-под кровати Емия какой-то браслет. Беру его в руки, ощущая сгусток тёмной магии. Это артефакт, который и сорвал якорь.

Кажется, пришло время серьёзно поговорить с Севиром.

Севир встречает нас с привычной насмешкой, будто происходящее — всего лишь затянувшаяся шутка.

Он сидит на лавке, откинувшись к стене, руки скрещены на груди, хотя запястья стянуты, и выглядит не как заключённый, а слишком гордо. Взгляд дерзкий, упрямый, и в нём ни капли раскаяния.

— Ну что, уже решили, кого казнить первым? — усмехается он, переводя взгляд с меня на Эрвейна. — Почувствовали власть?

— Ты был в лекарской, — говорю прямо. — После тебя Емий выздоровел. А под его кроватью нашли это.

Бросаю браслет рядом с ним, и он глухо звякает о деревянную лавку.

Севир смотрит на него, приподнимает брови и пожимает плечами.

— Что это?

— Не притворяйся, ты знаешь и сам.

— Подозреваю, что артефакт, — лениво тянет он. — Не догадываюсь какой именно. Хочешь сказать, я его туда подбросил?

— Хочу сказать, что ты сорвал якорь, — говорю уверенно, потому что ни разу в этом не сомневаюсь. — И убил Хольц! Её смерть на твоей совести, Лоран. А она считала тебя за сына!

Он резко выпрямляется и кривит губы.

— Я её не трогал!

— Тогда кто?

— А вот это уже интересный вопрос, — с пренебрежением смотрит на меня, а потом на Блаквуда. — Дайте-ка подумать, — делает вид, что размышляет. — Кому это было выгодно… Может, вам?

Тишина.

— Ах, да, точно! Вам обоим, — продолжает он, глядя прямо на Эрвейна. — Удобно получилось, не находишь? Сперва появляется лекарка, втирается в доверие, каким-то образом заставляет написать завещание, а потом… Альта умирает — и вот ты уже сидишь на её троне, а кто-то стоит позади. Быстро же вы всё провернули.

Я делаю шаг вперёд, но Эрвейн останавливает меня, чуть коснувшись плеча.

— Осторожнее со словами, — спокойно произносит он.

— А то что? — Севир хмыкает. — Казнишь? Так давай. Только правда от этого не изменится. Все знали, что Хольц намерена назначить наместником меня. А тут начали происходить странности, сперва она появилась в Крепе, затем кто-то убил Хольц… Ну, конечно! Лекарке проще всего это сделать, а крайним решили выставить меня?!

— Ты виделся с Торвеллом, — не отступаю я. — Я видела вас.

— Видела? — он прищуривается. — Значит, шпионила?

— Это произошло случайно. Не уходи от ответа.

— Да, говорил, — вдруг бросает он. — И что? Думаешь, я настолько опустился, чтобы договариваться с этим ублюдком?

— Тогда о чём шла речь?

— Кто ты такая, чтобы я перед тобой отчитывался?

— Если не желаешь рассказывать, выходит, есть что скрывать, — вступает в разговор Эрвейн.

— Как это по-детски, Блаквуд, но я вырос. Правда, так и быть, сделаю вид, что купился. Я говорил с эрдом о том, как он мне противен, — фыркает Севир. — Я его ненавижу сильнее, чем вас всех вместе взятых.

Я видела их первое общение, тогда между ними летали молнии, а потом уже не было подобной неприязни. Но я не готова утверждать, что Лоран лжёт.

Пока мы не выясним говорит он правду или обманывает, Севир должен оставаться под присмотром.

— Идём, — обращается ко мне Эрвейн, — парню следует побыть одному.

— Конечно, — Севир откидывается обратно. — Заприте меня, повесьте. Что угодно. Только не забудьте, что иногда враг не тот, на кого вы думаете.

Мы уходим, оставляя его в камере. И почему-то его последние слова цепляются, как заноза.

Ночь опускается на Креп тяжело. Я почти засыпаю, когда слышу резкий, нервный стук в дверь.

Эрвейн поднимается первым, мгновенно проснувшись, и идёт открывать.

На пороге — служанка. Лицо бледное, глаза расширены от страха. Она что-то быстро шепчет ему почти неразборчиво.

— Что случилось? — испуганно спрашиваю, когда за ней закрывается дверь.

— Какие-то люди у стен крепости, я должен проверить.

— Почему не дозорные?

— Они жду моих указаний.

Он быстро собирается и уходит, а я остаюсь, понимая, что уснуть не смогу.

Выбираюсь из постели, кутаюсь в халат, когда снова стучат в дверь. Подхожу, прислушиваясь.

— Кто?

— Там одному из пациентов плохо, лекарка. У него кровь изо рта.

— Иду, — отзываюсь, набрасывая накидку, и отпираю дверь.

Тут же меня толкают внутрь так, что падаю. Мужская рука накрывает мне рот, чтобы не удалось закричать.

— Тихо, пташка, — шепчет чужой голос прямо в ухо. — Попалась.

Сердце проваливается куда-то вниз. Это наёмник Торвелла.

Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко, железной хваткой.

— Сейчас полетим домой, — усмехается он, утаскивая меня к окну.

Полетим? Он намерен выбросить меня с третьего этажа?

Сопротивляюсь, пытаясь вырваться, но силы неравные. Он распахивает створки, и в комнату врывается ледяной ветер.

Теперь я уже не уверена, что существовали какие-то люди за стенами крепости. Думаю, всё это сделано, чтобы выманить Эрвейна из комнаты.

Мычу своё «нет», которое тонет в чужой ладони.

— Не дёргайся, — шепчет наёмник. — А то упадёшь раньше времени.

Это уже прямая угроза, и я замираю в его руках. Всё же хочется оставаться живой, как можно дольше.

Он ставит меня на подоконник, затем забирается сам. Приходится согнуться, чтобы протиснуться в окно.

Я видела, как обращаются драконы, но никогда, чтобы они спрыгивали с окон и призывали вторую ипостась в падении. Или он просто намерен броситься в снег?

«Ашкай, да сделай что-нибудь».

Буду молиться, чтобы мы не разбились.

— Держись крепче, — снова мужской голос, и он отталкивается от твёрдой земли, прыгая в пугающую пустоту.

Падение длится вечность — и всего мгновение.

Ветер рвёт волосы, забивает их в рот, в глаза, не даёт вдохнуть. Сердце подскакивает к горлу, и в эту секунду кажется — всё, конец. Но вместо того, чтобы упасть о землю, тело подо мной вдруг вздрагивает, резко дёргается наверх, и я чувствую, как что-то огромное, живое, расправляет крылья.

Рывок.

Руки превращаются в лапы, когти впиваются в ткань накидки, протыкают её, добираясь до кожи, и причиняют боль.

Нескольких гребков крыльями хватает, чтобы оказаться на середине двора, и я понимаю: он намерен преодолеть стену и отнести меня своему хозяину.

Холод становится ещё острее, колючее, но теперь к нему примешивается настоящий, животный страх. Лаэрд ни перед чем не остановится.

— НЕТ! — рвётся из меня, но голос тонет в ветре, и в этот момент я вижу его.

Эрвейн стоит, задрав голову, почти у самой стены, среди вспыхнувших огней, среди людей, что выбежали на шум. Он уже понял, что случилось. Мгновение, и он дёргает из рук ближайшего воина копьё. Отводит руку назад — бросок.

Копьё летит точно, рассекая воздух, и с глухим, тяжёлым звуком вонзается в бок дракона.

Наёмник ревёт так, что закладывает уши. Тело надо мной дёргается, крылья сбиваются с ритма, лапы ослабляют хватку. Мы успеваем перелететь через стену, но он кренится, а я отстёгиваю накидку, выскальзывая из лап ненавистной ящерицы.

Падать страшно, потому что можно сломать шею. Я знаю это, как и то, что в Крепе завёлся предатель. Возможно, Севиру кто-то помогает.

Боги неба и земли, этого и всех миров ныне существующих, — слышу голос Ашкая, и снег встречает резко, выбивая воздух из лёгких. Мир на секунду темнеет, но я жива.

Жива.

С трудом переворачиваюсь, вскакиваю, ноги вязнут в сугробах, но я бегу в сторону Крепа, смотря, как ворота медленно открываются и появляется фигура, которая спешит мне навстречу.

— МЕЙЯ! — доносится крик Эрвейна.

Я почти там. Почти, но резкий порыв ветра, снег взмывает вверх, ослепляя, и в следующую секунду меня снова хватает дракон. На этот раз сильнее и жёстче.

Когти впиваются в плечи, и он поднимает нас в воздух. Я вскрикиваю, но ему до этого нет никакого дела. У него приказ.

— Отпусти! — бьюсь, но бесполезно.

Внизу мелькают огни Крепа, фигура Эрвейна, а мне хочется рыдать, потому что всё, что делала Хольц, напрасно.

Боковым зрением вижу голубое мерцание. Выгибаюсь так, чтобы разглядеть максимум.

Снова всполохи, те самые, что видела не так давно. И они явно возникают в районе Утёса. Молнии мерцают, разрывая тьму, как живое пламя, и, чем сильнее дракон машет крыльями, тем ближе они становятся, словно крепость притягивает нас к себе. Потому что всё же он летит в противоположном направлении, но какая-то сила возвращает его назад.

Кажется, план Торвелла снова провалился, а я уверена, что лиса как-то причастна к тому, что здесь происходит.

Наконец дракон устаёт бороться и идёт на снижение как раз у подножья Утёса. Каменные стены вырастают из темноты, развалины встречают нас мёртвой тишиной.

Рывок. Меня бросают в снег, не заботясь о том, как я приземлюсь. Перекатываюсь по инерции, а в боку вспыхивает боль, когда рядом грузно опускается дракон.

Новая попытка бежать, и на сей раз я намерена укрыться за стенами.

— Стоять, — рычит наёмник, обратившись в человека, но надо быть глупой, чтобы послушаться.

Спешу наверх, помогая себе и руками, чтобы карабкаться на гору. Ворота прикрыты, и я цепляюсь за обледеневшие камни, проскальзывая в пролом, внутрь крепости. Здесь моё спасение.

Сердце колотится сильно, отзывается бегом в висках. Хорошо, что я была здесь вчера, помню, что слева провал, в который угодил Севир, а мне следует спрятаться где-то внутри замка.

— А ну вернись, — призывает наёмник, но я уже скрываюсь за толстыми стенами, оказываясь почти в кромешной тьме.

Охота продолжается.

Темнота глотает меня почти сразу. Воздух здесь другой: сырой, тяжёлый, пахнет камнем и старой пылью. Пробираюсь вперёд, спотыкаясь, цепляясь за стены, стараясь не шуметь, хотя сердце колотится так, что, кажется, его слышно на весь замок. Позади доносится глухой звук шагов. Наёмник внутри.

Замираю на мгновение, прислушиваясь, и в этот самый момент впереди вспыхивает тёплый оранжевый свет.

Лиса. Она стоит в нескольких шагах от меня, словно ждала. Её шерсть светится мягким огнём, и этот свет разрезает темноту, выхватывая куски стен, трещины, обломки. Глаза те же янтарные, внимательные.

Она разворачивается и куда-то идёт, а я отправляюсь следом.

— Выходи, Мейиораль! — требует мужчина, но я уверена, что он, в отличие от меня, ничего не видит.

Не обольщайся, Мейя. У него зрение дракона, и он различает очертания предметов в темноте куда лучше людей. Не настолько хорошо, как при свете, но достаточно, чтобы увидеть твою фигуру в пяти метрах от себя.

Лиса приводит меня в ту самую комнату с портретом, и я вновь захожу туда, случайно задевая какой-то предмет, и по замку раздаётся глухой звук.

— Я тебя слышу, маленькая негодница, — будто играет со мной в прятки наёмник. — Учти, когда поймаю, будет хуже. Лучше выходи по-хорошему.

Лиса показывает мне, где нужно искать кольцо. Я уверена, что речь о нём, потому что вновь различаю зелёное свечение у стены, и оно становится куда ярче, когда рыжая покидает меня, сбегая куда-то из комнаты.

Хочу уйти следом, но дверь закрывается, словно отрезая меня от остального мира. Но в том числе и от дракона, который во что бы то ни стало собрался меня разыскать. Прислушиваюсь, а когда до ушей добирается какой-то грохот со второго этажа, понимаю, что лиса пытается спутать след наёмнику. А значит — она мой друг.

Принимаюсь убирать завалы, устаю, потому что невероятно тяжело добраться до кольца, убирая доски, вещи, какие-то инструменты. Наконец, пальцы касаются украшения, и перстень выбирается на свет, оказываясь в моей ладони.

Металл кольца оказывается неожиданно холодным, почти ледяным, и я на мгновение замираю, прежде чем решиться. Натягиваю его на палец, ожидая чего угодно: удара тока, вспышки ослепительного света или того, что стены замка придут в движение.

Но ничего не происходит.

Тяжёлое молчание древней крепости по-прежнему давит на плечи. Я смотрю на свою руку в полумраке — перстень просто сидит на пальце светящийся и безмолвный. А чего я, собственно, хотела? Чтобы мир мгновенно преобразился? Чтобы зазвучали голоса предков этого места? Всё до странного обычно. Даже страх, который терзал меня секунду назад, кажется теперь глупым. Я ведь всерьёз опасалась, что кольцо проклято или несёт в себе заразу, которой кто-то планомерно изводил Хольц. Это ещё предстоит узнать, потому что якорь проявляет себя спустя сутки, а то и несколько дней. А пока я дышу, сердце всё так же мерно стучит, и никакой мгновенной кары не следует.

Осторожно подхожу к двери. На этот раз она поддаётся без усилий, бесшумно отворяясь, словно говоря, что я выполнила задание и теперь вольна идти, куда хочу. Но в коридоре меня уже ждёт лиса. Её огненное тело мерцает в темноте, а взгляд янтарных глаз так же настойчив, как и прежде.

Голос наёмника доносится откуда-то сверху, с галерей второго этажа. Он рычит проклятия, круша что-то на своём пути. Лиса действительно увела его по ложному следу. Она дёргает хвостом, призывая меня следовать за ней, и направляется вглубь коридора: туда, где за высокими двустворчатыми дверями скрывается тронный зал, где совсем недавно мы были с Эрвейном.

Интересно, Блаквуд придёт сюда за мной? Уверена, каждый, кто был в тот момент на улице, видел, что дракон неуклонно смещался в сторону Утёса.

Проникаю в залу. Здесь пахнет вечностью. В центре, на возвышении, всё так же стоит трон из тёмного дерева. Лиса быстро перемещается в его сторону, словно призывая подойти ближе, и я подчиняюсь. Она запрыгивает на кресло, как и в прошлый раз, и вслед за ней опускаюсь на холодное сиденье, кладу ладони на широкие каменные подлокотники, держа спину прямо.

В то же мгновение кольцо на пальце вдруг наливается нестерпимым изумрудным сиянием. Оно пульсирует в такт моему участившемуся пульсу. Я негромко ахаю от неожиданности, но не могу отнять рук: они словно приросли к дереву. Знаки, высеченные на спинке и ножках трона, один за другим начинают вспыхивать ярким зелёным пламенем.

Я смотрю на это, заворожённая и напуганная одновременно. Световые символы не задерживаются на троне: они буквально «стекают» с него на пол. Как капли раскалённого металла, искры разлетаются в разные стороны, и под ногами начинает оживать сложная сеть линий. Камень за камнем, плита за плитой — по всей зале просыпаются древние руны, подсвечивая темноту колдовским зелёным светом. Тронный зал озаряется настолько, что больше не кажется мёртвым. Я вижу стены, колонны, дальний угол, потому что всё охвачено этим светом.

«Что это, Ашкай?»

Замок отзывается на кольцо, Мейя, и, возможно, на новую хозяйку.

«Хозяйку?» — округляю глаза.

— Найти тебя было непросто, — громовой голос наёмника заставляет меня вздрогнуть. Он стоит в дверях зала, тяжело дыша. Его силуэт в дверном проёме кажется огромным, а глаза светятся опасным янтарным пламенем. Но когда он делает шаг вперёд и видит меня, сидящую на сияющем троне в ореоле изумрудных рун, он замирает. В его взгляде ярость внезапно смешивается с чем-то похожим на суеверный трепет.

Лиса, до этого момента тихо сидевшая у моих ног, вдруг выступает вперёд. В янтарных глазах больше нет спокойствия — в них горит первобытная ярость. Её огненная шерсть встаёт дыбом, она встаёт в стойку, готовая в любой момент броситься на врага. Только он тоже её не замечает, как и остальные, потому что даже не смотрит вниз, а лишь на меня.

Наёмник, оправившись от минутного замешательства, делает шаг вглубь зала. Глухой звук его шагов тонет в гуле, который начинает исходить от оживших камней. На его лице проступает хищная усмешка. Он явно намерен стащить меня с трона.

— Идём со мной по-хорошему, Мейя. Хватит бегать, ты должна подчиниться мужу и вернуться домой!

— Тогда пусть придёт сюда сам, раз я ему так нужна, — отвечаю на это чувствуя, что Утёс меня поддерживает. Он будто начинает пульсировать и подрагивать, по крайней мере я ощущаю какие-то вибрации под собой.

В тот момент, когда нога дракона ступает на первую светящуюся плиту пола, замок словно просыпается. Гудение становится невыносимо громким. Я чувствую, как вибрация проходит сквозь трон, пронизывает всё моё тело.

Наёмник делает ещё один шаг, и ещё.

— Как ты смогла осветить зал? — допытывается у меня, и я ощущаю его страх. Да, ему не по себе от одной женщины, сидящей на троне в заброшенном замке.

Но я не отвечаю, лишь смотрю, как руны на полу вспыхивают сильнее, когда он подбирается ближе.

— Тебе лучше уйти отсюда, — говорю ему, не зная, что произойдёт в следующий момент.

Наёмник делает ещё один шаг и тут же вскрикивает, но уже поздно. Мощный разряд зелёной энергии срывается с каменных плит, обвиваясь вокруг его тела, словно змеи. Он бьётся в агонии, его вопль, полный ужаса и боли, сотрясает своды зала.

Я в страхе закрываю глаза, не в силах смотреть на то, как крепость, которую я считала безжизненной руиной, безжалостно расправляется с обидчиком, посмевшим посягнуть на мою свободу.

Всё заканчивается так же внезапно, как и началось. В зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием, и я осторожно открываю глаза.

Там, где только что стоял наёмник, теперь лишь горстка пепла, медленно оседающая на пол. Ничего больше. Ни костей, ни одежды — ничего. Лишь этот пепел и тишина.

Что это было? Какая сила таится в этом месте, способная так мгновенно и беспощадно уничтожить живое существо?

— Мейя! — доносится до меня голос Эрвейна. Он пришёл за мной, он бросился сразу же, понимая, как мне нужна его помощь и поддержка.

— Я здесь! — кричу, дабы быть услышанной, и поднимаюсь с трона, чувствуя, как дрожат колени.

Свет, исходящий от кольца и рун, начинает гаснуть. Как только я отрываю руки от подлокотников, изумрудное сияние окончательно исчезает, погружая зал в привычный полумрак. Лиса, успокоившись, подбегает ко мне и встаёт рядом.

— Мейя! — голос Эрвейна звучит уже совсем рядом, и я вижу его силуэт в дверном проёме.

Медленно прохожу мимо горсти пепла, бросая взгляд на то, что осталось от врага, и иду к Блаквуду.

Эрвейн бросается ко мне навстречу, в два широких шага преодолевая разделяющее нас расстояние. Его сильные, горячие руки ложатся мне на плечи, скользят по рукам, талии, шее, словно он отчаянно пытается убедиться, что со мной всё в порядке.

— Мейя! Хвала небесам, — выдыхает он с такой мукой в голосе, что у меня щемит сердце. Заглядывает мне в глаза, его собственные потемнели от пережитого страха. Дыхание Блаквуда сбито, волосы растрёпаны ветром, а на скуле темнеет свежая ссадина.

— Ты как? Не ранена? Нигде не болит? Не ушиблась? — вопросы сыплются один за другим, пока его пальцы бережно и торопливо ощупывают мое лицо, отводя пряди волос со лба. — Скажи мне, Мейя, прошу...

В этом суетливом, почти паническом осмотре столько искренней, отчаянной заботы, что напряжение, сковавшее меня ледяным панцирем с момента появления наёмника, вдруг отступает. Я не могу сдержать слабой, но абсолютно счастливой улыбки. Какое же это чудо — знать, что в этом безумном мире, полном древней магии и преследователей, есть человек, который так за меня боится.

— Я в порядке, Эрвейн. Правда, — шепчу и тянусь к нему. Обхватываю его лицо ладонями и прижимаюсь к губам в порывистом, жадном поцелуе. Он отвечает мгновенно, с каким-то глухим рычанием притягивая меня к себе так крепко, что я едва могу дышать. В этом поцелуе нет неспешной романтики: в нём вкус пепла, витающего в воздухе, горечь пережитого страха и обжигающая нежность. Губы Эрвейна сминают мои настойчиво и горячо, он целует так, словно пытается спрятать в себе от всего мира. Я закрываю глаза, растворяясь в его объятьях, в запахе кожи и ощущении холодного ветра, исходящем от его одежды.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, чтобы перевести дух, он всё ещё удерживает меня в кольце рук. И вдруг его взгляд опускается ниже. Эрвейн замирает.

Его большой палец осторожно проводит по металлу на моей руке. Кольцо больше не светится изумрудным пламенем, но в полумраке зала кажется, будто внутри камня всё ещё тлеет скрытая искра.

— Что это? — Блаквуд хмурится, переводя взгляд с кольца на моё лицо.

— Перстень. Я нашла его в замке.

— Почему он на твоём пальце?

— Потому что так надо, Эрвейн. Помнишь портрет в маленькой комнате и женщину, похожую на меня? Это её кольцо.

— Кому надо?

Вздыхаю. Он не раз доказывал свою преданность и любовь, пришла пора открыться, и я рассказываю ему о лисе.

Глаза мужа распахиваются всё шире и шире.

— Это шутка? — пытается улыбнуться, а потом осматривается. — И она сейчас здесь?

Кошу глаза вбок, видя животное.

— Да. Она с этой стороны.

Эрвейн смотрит, но не видит.

— Прости, но это звучит очень странно.

— Именно поэтому я и не хотела тебе ничего рассказывать, пока сама не пойму, что к чему.

— Эрвейн! — доносятся голоса.

— Я нашёл её, — отзывается Блаквуд. — Всё в порядке. Разыщите наёмника.

Он смотрит в мои глаза и читает ответ.

— Ты знаешь, где он?

— Да, — прикусываю губу. — Его убил замок.

— Как это? — снова удивляется мой муж. И я снова рассказываю о случившемся.

— Он хотел подойти ко мне. Забрать силой, — мой голос звучит глухо, отражаясь от стен. — Но, когда он шагнул на руны, замок защитил меня. Свет, исходящий от пола, просто сжёг его. В одно мгновение. Дотла.

Эрвейн внимательно рассматривает пепел, а потом поворачивает голову обратно ко мне.

— О каком свете ты говоришь?

Направляюсь к трону, желая показать мужу, что сейчас произойдёт.

На этот раз свечение совсем лёгкое, тусклое, словно ему не хватает какой-то силы. Но и этого достаточно, чтобы мне поверил самый близкий человек на этой земле.

— Ты знаешь, почему наёмник полетел сюда? Я ведь был уверен, что он возьмёт курс в сторону Морнхольда! Я едва успел за вами.

Делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Звучит безумно, но после всего, что произошло, отрицать очевидное глупо.

— Потому что Серебряный Утёс так пожелал, — тихо, но твёрдо отвечаю я.

Эрвейн непонимающе моргает, его брови сходятся на переносице.

— Что значит пожелал? Замки не умеют желать, Мейя. Это просто камни.

— Нам предстоит с этим разобраться, Эрвейн, — я качаю головой, оглядываясь на возвышение, где во мраке прячется трон из тёмного дерева. Лиса бесшумно трётся о мою ногу, словно подтверждая мои слова. — Но, кажется, я как-то связана с этим замком. Он живой. Он откликнулся на кольцо и на меня.

— В любом случае, сейчас нам следует вернуться в Креп и найти предателя, — делится планами Эрвейн. — У Севира есть подельник, я уверен. Разыщу служанку, что приходила ночью, и устрою ей допрос.

Выбираемся из замка и, когда оборачиваюсь, вижу, как смотрит на меня лиса. Мысленно благодарю её и Креп за спасение, немного склоняя голову, и такое чувство, что она кланяется в ответ.

Возвращение в Креп проходит в напряжённом молчании. Каждый из нас погружён в свои мысли, но стоит нам пересечь ворота крепости, как наваливается усталость, и мы отправляемся спать, а с утра начинаются суровые будни.

Первым делом Эрвейн идёт в подземелье к Севиру, я же занимаюсь своими прямыми обязанностями, не желая лезть туда, куда не следует. Я всё же жена и лекарь, а не воин или надзиратель, который станет выбивать из блондина нужные сведения. Хорошо бы раздобыть камень правды, но Хольц говорила, что они на вес золота. Рыться в вещах покойной желания не было, тем более что мы ещё не успели её оплакать и похоронить, а потому я запретила кому бы то ни было входить в её комнату, и повесила на дверь замок.

Когда Блаквуд возвращается, по его мрачному лицу понимаю: новостей нет.

— Допрос ничего не дал, — глухо сообщает он, устало потирая переносицу. — Севир твердит одно и то же: да, Лаэрд предлагал ему помощь с захватом власти, но он якобы отказался, потому что не доверял ему. Упирается, что действовал один.

— А та служанка, которая приходила к тебе ночью?

— В том-то и дело, Мейя, — Эрвейн хмурится ещё сильнее, в его голосе сквозит раздражение на самого себя. — Я не могу вспомнить её лица вообще. Помню только тёмный силуэт, голос. Она стояла в тени, а у меня не было задачи её рассматривать. Либо это была какая-то магия отвода глаз, либо я окончательно потерял бдительность.

Но долго сокрушаться о неудачах в расследовании нам не дают. Креп, оставшийся без твёрдой руки командира после кончины Хольц, начинает трещать по швам.

Кухарка, заламывая руки, причитает, что припасы на исходе — муки осталось на неделю, а солонины и того меньше. Десятник жалуется, что часть людей отказывается работать: кто-то притворяется больным, кто-то напрямую заявляет, что сейчас с Варругном натянутые отношения, а потому добывать сфары бессмысленно.

Апогеем этого хаоса становится драка перед замком: несколько крепких мужчин, почувствовав слабину во власти и отсутствие дисциплины, сцепились на снегу, не поделив какую-то женщину.

С тревогой смотрю на мужа, но Эрвейн лишь расправляет плечи. В его глазах вспыхивает стальной, командирский блеск.

В несколько широких шагов он оказывается около дерущихся. Одного хватает за шкирку и отшвыривает в сторону, второго сбивает с ног коротким, но невероятно мощным ударом под дых. Двор мгновенно затихает.

— Власть здесь не менялась! — рычит Блаквуд так, что вздрагивают даже скарны. — И если кто-то забыл, как держать дисциплину, я быстро освежу вашу память. Кто не работает — тот не ест. Зачинщики драки отправляются в карцер до вечера, потом — чистить выгребные ямы. По припасам: урезаем пайки, охотников немедленно отправить в лес, скоро привезут припасы из столицы.

— Они уже должны были прибыть, — кричит кто-то.

— Это она поссорила нас с императором, — добавляет второй голос, намекая на меня. И толпа принимается гудеть.

— ТИХО! — прикрикивает снова Эрвейн. — Мейя — моя жена, — укладывает тяжёлую руку мне на плечо. — Она спасала жизни, помогала больным. И вот как вы ей за это платите? — он делает паузу, но никто не торопится её перебивать. — А если кому не нравится — будет иметь дело со мной. Да, может сейчас есть какие-то трудности, но мы вместе справимся со всем. Подождём ещё какое-то время. Императору нет смысла бить по руке, которая даёт ему сырьё для артефактов, а потому, уверен, он пришлёт сюда всё, что отправлял до этого. Я всё сказал! Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не находится. Эрвейн наводит порядок железной рукой, быстро, чётко и без лишних сантиментов. Бунт подавлен в зародыше, а люди, получив чёткие приказы, разбегаются по своим рабочим местам.

У меня на душе кошки скребут, потому что я оказываюсь причиной всех бед. Что если столица действительно лишит Креп довольствия?

Ашкай успокаивает, а у меня сердце всё равно не на месте. Я что-то должна придумать, чтобы все эти люди не остались голодными.

— Я не позволю им тебя обидеть, — шепчет мне на ухо муж, когда отсаёмся одни. Потом я отправляюсь в лекарскую, а он помогает снаряжаться отряду охотников, среди которых Ирвик и Рох.

Мои пациенты нуждаются во мне. Я обхожу раненых, проверяю швы, меняю повязки, готовлю новые мази и завариваю травы. Привычная работа успокаивает, руки делают всё на автомате, но мысли мои витают далеко отсюда. Я постоянно возвращаюсь к изумрудному сиянию рун, к янтарным глазам лисы и пустому трону, который ждёт... меня?

Эта навязчивая идея не отпускает. Я должна понять, что происходит. Должна разгадать тайну Серебряного Утёса. Но сперва следует попрощаться с хозяйкой крепости, проводив её в последний путь.

За крепостными воротами властвует безжалостный Север. Свинцовое, низкое небо давит на плечи, а стылый ветер гонит по земле колючую позёмку. Снег сегодня будто наказывается каждого, кто пожелал сунуться на улицу: он сечёт лица ледяной крошкой, забираясь под воротники, и студит души.

Выкопать могилу в промёрзлой, как камень, земле оказалось настоящим испытанием. Мужчинам пришлось рубить её кирками, сменяя друг друга, пока их дыхание вырывалось изо ртов густыми клубами белого пара. Каждое попадание железа по мёрзлому грунту отдавалось гулким, почти стеклянным звоном, который разносился по заснеженной пустоши.

Стоим плотным полукругом у края ямы. Я кутаюсь в тяжёлый меховой плащ, но всё равно дрожу — не столько от мороза, сколько от гнетущего чувства утраты. Как целительница, я привыкла бороться за чужие жизни до последнего вздоха, и теперь мне кажется, что я могла спасти Хольц, просто не сразу поняла, кто враг, кто друг. Если бы я только догадалась обо всём, Тиэррис была бы жива.

Тело Хольц в чёрном платье, укрытое плащом, покоится в простом гробу. Только сейчас вспоминаю, что уже давно не видела её фамильяра, и Ашкай подсказывает, что он погиб вслед за хозяйкой.

Никаких пышных речей или вычурных украшений — Север не терпит излишеств.

Эрвейн стоит рядом со мной мрачный и неподвижный, как скала. Снежная крупа оседает на его тёмных волосах и меховом воротнике, но он не замечал холода. Его челюсть плотно сжата, а во взгляде читается суровая, мужская скорбь человека, потерявшего доброго друга.

Обряд быстрый и лаконичный. Чтобы до тела не добрались дикие звери, поверх засыпанной могилы наваливают тяжёлые валуны, собранные неподалёку.

Когда всё кончено, возвращаемся за спасительные стены Крепа молча, подгоняемые ледяным ветром, оставляя Хольц спать вечным сном в холодных объятиях Севера.

В столовой — специальная трапеза. Эрвейн говорит несколько слов, и все едят молча. Может, кто-то горюет о прежней хозяйке искренне, другие не испытывают ровно никаких чувств, уверена, есть и те, что рады её уходу. В любом случае, дань уважения соблюдена, и нам пора жить дальше.

На следующий день принимаюсь собираться в путь.

— Мне нужно переживать? — интересуется Блаквуд, видя мои сборы.

— Я должна снова отправится на Серебряный Утёс, чтобы попытаться понять: отчего замок зовёт меня. С тех пор как на мне это кольцо, — касаюсь перстня, задумчиво рассматривая его, — я постоянно думаю о том, кто та женщина на портрете.

— Замок в плохом состоянии, не сегодня-завтра обрушится, я не желаю, чтобы моя жена ходила туда, тем более в одиночку.

— Он оживал, и ты сам видел. Мне казалось, будто сами камни пришли в движение, намереваясь собраться воедино. Что если…

— Мейя, пожалуйста, — качает он головой. — Останься в Крепе, здесь безопасно. Люди не зря ушли из Утёса.

— Эрд Эрвейн, — испуганный мальчишка врывается в наш разговор, — вернулись охотники.

— Вернулись? — подкидывает он брови. — Но разве можно добыть достаточно мяса за день?

— В том-то и дело, что беда. На них напала стая крахтов. Несколько человек пропали, двое ранены.

— Вели собираться мужчинам в большом зале, — командует Блаквуд, и мальчишка тут же исчезает. Кажется, у нас появилась ещё одна проблема.

— Пообещай мне, Мейя, что во время моего отсутствия ты не будешь делать глупости, а останешься здесь, чтобы следить за порядком, как верная жена, — просит меня Эрвейн.

— Может, поручишь это дело кому-то более понимающему? Я — лекарь, Эрвейн, и не умею держать в узде народ. Тем более некоторые считают меня повинной во всех грехах.

Кажется, я зародила сомнение в Эрвейне.

— Да, ты права. Я попрошу заняться этим храмовника. Но ты не должна выбираться за стены, пока я не вернусь, ясно?

— Да, — смотрю на мужа, когда внутри всё протестует и кричит обратное.

Ты же не послушаешь его? — интересуется Ашкай.

«Мы докопаемся с тобой до истины».

Других слов я и не ждал, но твой муж прав, там опасно, тем более крахты неподалёку.

«Утёс зовёт меня, и ты не можешь этого не чувствовать».

После нового сбора, провожаем мужчин во внутреннем дворе. Ветер рвёт тяжёлые плащи, скарны нервно храпят, предчувствуя опасную дорогу. Эрвейн суровый, собранный, настоящий командир Севера. Перед тем как отдать приказ к выступлению, он бросает на меня последний, долгий взгляд, в котором читается не только тревога, но и немое напоминание о моём обещании. Я лишь коротко киваю, кутаясь в меха, и отступаю на шаг. Тяжёлые створки ворот со скрипом распахиваются, выпуская отряд в серую снежную мглу, и вскоре лишь завывание вьюги напоминает о том, что они уехали.

Теперь остаётся только ждать.

Тягучие часы до наступления темноты провожу в лазарете, показательно перебирая сушёные травы и растирая мази, чтобы ни у кого не возникло даже мысли о моих истинных намерениях. Храмовник, взявший на себя управление крепостью, заглядывает ко мне лишь раз, убеждается, что эрдана послушно сидит под замком, и уходит решать свои дела.

Как только зимние сумерки сгущаются, окончательно, стирая границы между низким небом и заснеженной землёй, я начинаю действовать. Мой план прост: обернуться до утра, чтобы избежать лишних вопросов. Никто не должен узнать о моей вылазке.

Переодеваюсь в самый тёплый походный костюм, натягиваю толстые перчатки и беру широкие охотничьи лыжи. В дальней части конюшни, стараясь не привлекать внимание конюха, вывожу из стойла скарна. Зверь тихо фыркает, обдавая моё лицо горячим паром, но послушно идёт следом. Его густая жёсткая шерсть отлично защищает от северных морозов, а мощные, широкие лапы не проваливаются в снег, что делает его идеальным спутником в таких тайных вылазках.

Миновать стражу у малых задних ворот оказывается несложно: в такой лютый мороз караульные жмутся к жаровням и не особо вглядываются в пляшущие тени. Замок открывается тихо, и я выскальзываю наружу. Стоит мне оказаться за спасительными стенами Крепа, как ветер с новой силой набрасывается на меня, норовя забраться под одежду.

Осторожнее, Мейя. Ночью крахты особенно голодны, — предупреждает Ашкай, пока я закрепляю поводья на боках скарна и проверяю, как сидят на ногах лыжи.

«Я знаю. Но Утёс не может ждать».

Скарн берёт уверенный темп, мощными рывками преодолевая сугробы и прорезая снежную целину. Темнота смыкается вокруг нас, но я не чувствую страха. Серебряный Утёс зовёт меня сквозь расстояние, и изумрудный камень на пальце под перчаткой пульсирует в такт ударам моего сердца, словно невидимый компас, безошибочно ведущий к цели.

Снежное поле встречает меня враждебной тишиной, которая то и дело разрывается заунывным воем ветра. Скарн уверенно пробирается сквозь сугробы, его широкие лапы не вязнут в снегу, но внезапно он нервно прядает ушами, замедляет ход и глухо раскатисто рычит.

Мейя, берегись! — взрывается в сознании крик Ашкая, но слишком поздно.

Из снежной пелены, словно сотканная из самого мрака и льда, бесшумно выныривает громадная фигура крахта. Тварь набрасывается сбоку с такой ужасающей скоростью и силой, что сносит моего крупного ездового зверя с ног, как пушинку. Раздаётся оглушительный рёв, тошнотворный хруст, и из моих рук выдёргивает поводья, а меня откидывает вбок. Лыжи, отцепившись, отлетают куда-то в непроглядную темноту.

Удар о ствол дерева выбивает из лёгких весь воздух. Перед глазами пляшут искры, но дикий, полный боли визг скарна, сцепившегося с хищником, заставляет меня вскочить. Огромная пасть крахта с бритвенно-острыми клыками клацает совсем близко от шеи моего зверя, снег вокруг них уже темнеет от крови, а скарн отчаянно бьётся, давая мне единственный шанс.

Беги, Мейя! Беги! — призывает Ашкай, и я бегу.

Проваливаясь в сугробы по колено, задыхаясь от морозного воздуха, сдирающего горло, я мчусь к Серебряному утёсу, над которым снова видны молнии. Позади раздаётся жуткое, леденящее кровь рычание, от которого вибрируют внутренности, а следом тяжелый хруст ломающихся костей. О боги, как же зря я не послушала Эрвейна! Он ведь предупреждал, просил остаться в безопасности за стенами Крепа. А я из-за своего упрямства погубила зверя, и сама вот-вот стану кормом для северного чудовища.

Решаю бежать вдоль леса, так больше шансов спрятаться между деревьев, если хищник захочет догнать.

Ветки больно хлещут по лицу, но я не сбавляю шаг, подгоняемая первобытным ужасом. Впереди, на возвышении, чёрной громадой вырисовываются спасительные очертания Серебряного Утёса, и яркое оранжевой пятно, которое мерцает огненной точкой в ночи.

Из последних сил карабкаюсь по обледенелой тропе. Рычание позади постепенно сменяется воем ветра, крахт не пошёл за мной: то ли увлёкся добычей, то ли инстинктивно испугался приближаться к руинам, которые меня защищают.

У самых ворот, тяжело оседая на камни и пытаясь отдышаться, поднимаю взгляд. Во мраке вспыхивают два янтаря. Огненная лиса сидит на припорошенном снегом уступе и внимательно, почти выжидающе, смотрит на меня.

Стоит мне переступить границу внутреннего двора, как изумруд на моём пальце вспыхивает нестерпимо ярко, просвечиваясь даже через ткань варежки, и в то же мгновение замок оживает. По древним руинам прокатывается глубокий, низкий гул, похожий на приветственный вздох огромного живого существа. Сквозь снег и лёд на обрушенных стенах проступают тусклые зелёные линии рун. Крепость словно говорит со мной на языке невидимых вибраций: я чувствую, как сквозь подошвы сапог вверх по ногам струится странное, успокаивающее тепло. Утёс обволакивает меня своей древней магией, прогоняя страх, словно старый пес, признавший вернувшуюся хозяйку.

Лиса негромко фыркает, спрыгивает с камня и трусит вглубь руин, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что я иду следом. Я подчиняюсь, доверяясь ей и свету своего кольца. Мы минуем знакомые залы, спускаемся по уцелевшей каменной лестнице на нижний уровень, где магия замка ощущается особенно плотно, и упираемся в глухую стену из грубого камня. Тупик.

Но лиса встаёт на задние лапы и тихонько скребёт когтями ничем не примечательный камень на уровне моей груди.

Подхожу вплотную. Кольцо начинает пульсировать так сильно, что металл почти обжигает кожу. Прикладываю ладонь к тому месту, на которое указала проводница, и слегка надавливаю. Камень легко, без сопротивления уходит вглубь со щелчком. Тотчас же раздаётся скрежет скрытых механизмов, и часть, казавшаяся монолитной стеной, медленно, сбрасывая многовековую пыль, отъезжает в сторону.

Из открывшегося прохода тянет запахом старой бумаги, сухих трав и пыли. В тайной комнате абсолютно темно, потому добываю магический шар из сумки, притороченной к поясу.

На небольшом столике у самого входа замечаю бронзовый подсвечник с толстой восковой свечой и старое огниво. Дрожащими после бега пальцами высекаю искру. Желтоватое, робкое пламя разгорается, отбрасывая на стены пляшущие тени, и свеча зажигается.

В центре небольшой комнаты обнаруживается массивный стол из тёмного дерева. Подхожу ближе, поднимаю свечу повыше, чтобы разогнать мрак, и вижу, что вся его поверхность завалена свитками, картами и разрозненными листами. Придвигаю к себе первый попавшийся лист, полностью исписанный убористым, стремительным почерком, и начинаю жадно вчитываться в строки, надеясь найти ответы на всё, что со мной происходит.

Передо мной дневники. Чьи-то глубоко личные записи, скрытые от посторонних глаз мысли, горькие признания. Почерк то ровный и каллиграфический, то срывающийся и полный отчаяния.

«Сегодня снова снилась Рифия», — гласит одна из записей на надорванном пергаменте. — «Она стояла у самого края обрыва и смотрела вниз. Я звал её, но ветер уносил мой голос. Проклятые горы забирают лучших из нас, оставляя лишь пустоту».

Отодвигаю этот лист, беру следующий.

«Камни замка сегодня беспокойны, я чувствую их мелкую дрожь. Утёс словно знает, что наша семья рушится изнутри. Магия угасает вместе с надеждой отца».

Лихорадочно просматриваю даты, скользя взглядом по строкам, пока не натыкаюсь на записи, сделанные совершенно другим, резким и гневным нажимом пера.

«Отец непреклонен. Он впал в слепую, разрушительную ярость, когда узнал правду. Этот юнец не был её достоин — ни капли магии, ни титула за душой, обычный бродяга. Но она любила его до безумия. Когда отец наотрез отказал ему, пригрозив бросить в темницу за дерзость, она приняла решение».

Жадно вчитываюсь в следующую страницу, чувствуя, как внутри начинает туго скручиваться пружина предчувствия.

«Она сбежала, покинула дом ночью, когда бушевала самая страшная метель. Бросила всё, отвернулась от семьи, чтобы быть с любимым. Но больше всего отца взбесило даже не предательство крови, а то, что она забрала с собой не только родовое кольцо и великий дар, но и унесла под сердцем дитя. Своего нерождённого первенца. Эйлария, как ты могла так с нами поступить?»

Эйлария, имя отзывается в памяти чем-то знакомым. Вспоминаю маленькую комнату на первом этаже, найденный там старый портрет и женщину на нём. Женщину, чьё лицо было словно срисовано с моего. Ту, чьё кольцо сейчас греет мой палец. И внизу, на потемневшей раме, значилось именно это имя — Эйлария. Выходит, это она? Та самая сбежавшая сестра, из-за которой её отец, лорд Утёса, проклинал небеса?

Быстро перелистываю ворох пустых терзаний и отчётов о бесплодных поисках. Наконец, на самом дне стопки нахожу отдельно сложенный, запечатанный когда-то сургучом лист. Чернила здесь кажутся немного свежее.

«Мне всё же удалось это сделать. Спустя столько лет я узнал, где теперь живёт моя сестра. Верные люди шли по её следу долгие месяцы. Она сбежала слишком далеко, чтобы спастись от гнева отца и уберечь своего ребёнка. Она пересекла границы нашей страны и нашла убежище в другой империи. В империи Кельнар».

Я задыхаюсь, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Моя родина, место, откуда меня забрал отец Лаэрда, чтобы насильно выдать замуж за своего сына.

Дрожащими руками подношу свечу ближе к последним строкам письма, написанным уже другим, торопливым и сбивчивым почерком, видимо, сразу после возвращения гонцов.

«Я приказал людям выследить её и забрать то, что принадлежит Утёсу по праву. Они нашли Эйларию в Кельнаре. Вернуть сестру не удалось: она оказала отчаянное сопротивление, защищая свою семью, и погибла».

На этом месте замираю.

Конечно, я понимала, что, скорее всего девушки нет в живых, кто знает, сколько лет прошло, но читать, как она до последнего боролась за право быть счастливой и проиграла — горько. И чем больше я узнаю, тем быстрее бьётся моё сердце, потому что начинаю догадываться, что к чему.

Продолжаю читать дальше, не зря меня сюда привела лиса.

Она сидит неподалёку и наблюдает, чуть прикрыв глаза, а я продолжаю читать.

«Главное они сделали: силой сняли с её руки Кольцо Сердца и доставили обратно сюда. Это было необходимо. Я не мог поступить иначе. Лишившись своего артефакта-хранителя, Серебряный Утёс начал умирать, а вместе с ним стали гибнуть и наши земли. Почва промёрзла, источники иссякли, магия уходила из камней, словно кровь из открытой раны. Кольцо нельзя было уносить из замка. Оно — ключ к силе Горных лордов, основа, удерживающая жизнь в этих суровых краях.

Когда перстень вернулся, Утёс на время успокоился, но без истинной крови, способной пробудить его, мы всё равно обречены. Я не смог вернуть Эйларию или её дочь, которую она куда-то спрятала. Воины не смогли разыскать ребёнка, которому должна была передаться сила эфы. Но я хотя бы вернул замку его сердце, которое, как только закроет глаза последний из Хейваров, остановится».

Распахиваю глаза, резко отшатываясь от стола. Свеча в моей руке вздрагивает, роняя горячие капли воска на древнюю древесину. Сердце колотится где-то в горле. Мой разум отказывается верить, но разрозненные кусочки головоломки безжалостно складываются в единую, ошеломляющую картину.

Машинально касаюсь холодного металла на своём пальце. То самое кольцо, отобранное силой, сохранённое здесь, в ожидании кого? Меня. Моё поразительное, пугающее сходство с портретом внизу, древний артефакт, который признал во мне хозяйку, живой Серебряный Утёс, пробудившийся, стоило мне лишь сесть на трон, лиса, которую никто не видит, и дар эфы.

«Ашкай, почему ты не рассказал мне об этом раньше?»

Потому что я этого просто не помню.

«Разве такое возможно?»

Если она намеренно стёрла мою память, то да.

«Но зачем?»

Она не желала, чтобы ты возвращалась сюда, Мейя. Разве не ясно? Она хотела, чтобы ты была свободна от этой семьи, от властного деда, от Утёса.

Но я всё равно здесь, он словно магнит притянул меня к себе через столько лет.

Ты вернулась туда, где всё началось.

Начало формы

Конец формы

Холодеющими пальцами касаюсь висков. Ну конечно! Как я могла быть такой слепой? Фамильяр такой силы не берётся из ниоткуда.

Моя мать была эфой. Её дар велик, но у неё никогда не было фамильяра. Ашкай передался мне от бабушки, но сколько я просила рассказать о ней, он ничего толком не помнил, списывая на то, что долгие годы был серебряной брошью, приколотой к кофте моей матери.

В свои пять я узнала, что мать воспитала добрая женщина, у которой не было своих детей. Женщина, которую я всегда называла бабушкой, на самом деле родной мне никогда не была. Выходит, Эйлария, отдала ребёнка чужой женщине, лишь бы только сохранить её жизнь. А ещё, понимая, что может не вернуться, запечатала Ашкая в брошь и приколола к платью малышки, взяв обещание, что моя мать отдаст это своей первой дочери.

Ашкай достался мне от неё — от женщины с портрета, от моей бабушки, Эйларии.

Перевожу дыхание, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. Значит, Ашкай — это не просто мой защитник и друг. Он — живое наследие моей семьи. Мост между мной и бабушкой, которая пожертвовала всем ради любви и свободы.

Теперь понятно, почему меня так непреодолимо тянуло сюда. Замок не просто признал во мне хозяйку из-за кольца или внешнего сходства. Во мне живёт магия Эйларии, а во мне — её верный фамильяр. И мы вернулись домой.

Мы дома, Ашкай, мы дома.

Аккуратно оставляю письма на столе и выхожу из потайной комнаты. Страх и сомнения, терзавшие меня все это время, исчезли, уступив место пьянящему, глубокому чувству обретённого дома. Теперь я не просто беглянка, я — последняя из рода Хейваров, и этот замок тому доказательство.

Медленно бреду по тёмным коридорам Серебряного Утёса, веду обнажённой ладонью по обледенелой каменной кладке. Там, где мои пальцы касаются камня, вспыхивает яркий синий свет. Он стремительно бежит по старым камням, на которых проступают древние руны, расползается по стенам и полу, словно горячая кровь по ожившим венам.

Лиса бесшумно идёт рядом, её янтарные глаза светятся в полумраке. В одной из комнат, где нет части стены, останавливаюсь, опускаясь на колени прямо на заснеженный пол, и протягиваю к ней руку. Зверь не отстраняется, подается вперед. Мои пальцы зарываются в призрачную, сотканную из света, но парадоксально тёплую шерсть.

— Ты дух рода, — с благоговением шепчу я, чувствуя невероятное умиротворение. — Хранительница нашей крови.

Лиса тихо фыркает, принимая ласку, и в этот момент замок вокруг нас содрогается.

Это не предсмертный хруст разрушающихся руин. Это могучее, глубокое движение просыпающегося исполина. С потолка сыплется вековая пыль, с оглушительным скрежетом сдвигаются плиты под ногами, но я не чувствую ни малейшей угрозы. Стою посреди пульсирующего голубым светом зала, вслушиваюсь в гул древних камней и твердо знаю: отныне это моя земля. Мой Утёс.

Возвращаюсь в Креп, когда горизонт уже начинает наливаться бледным, стылым светом восходящего солнца. Проскальзываю в свою комнату почти незамеченной, единственный страж кивает мне, пропуская, но он никому не скажет, где я была, потому что однажды я спасла ему жизнь.

Следующие две ночи сливаются для меня в единый мистический ритуал. Как только сгущаются сумерки, надеваю лыжи и тайком выскальзываю за ворота, спеша к своему замку. Лес полон опасностей. Во тьме между деревьями вижу горящие голодом глаза крахтов, слышу их леденящее душу рычание совсем близко, но больше они не смеют приблизиться ко мне. Стоит им сделать шаг, как невидимая сила, тяжёлая и давящая, заставляет хищников скулить, прижимать уши и отступать обратно во мрак. Север признал свою истинную хозяйку, и теперь сами эти земли оберегают меня.

В Утёсе я не просто брожу по залам — я творю. Я целительница, привыкшая заживлять раны на живых телах, но теперь лечу сам замок. Встаю посреди внутреннего двора, закрываю глаза и выпускаю магию крови наружу. Голубое молнии, которые я видела из Крепа, бегают по замку, вплетаясь бурным потоком в руны. Шаг за шагом я обхожу каждую комнату, касаюсь камней, стен, пола и, повинуясь моей воле, тяжелые обвалившиеся глыбы с рокотом поднимаются в воздух и встают на свои места. Трещины в каменной кладке зарастают, сцепляясь намертво, словно сросшиеся кости. Обрушенные своды вновь обретают целостность, а ветер больше не гуляет в пробитых стенах.

За эти несколько ночей мне удается невозможное. Мёртвые руины исчезают, уступая место величественной, неприступной твердыне. Серебряный Утёс возрождается, чтобы стать мне домом.

Удивительно, но никто в Крепе не замечает того, что происходит на возвышенности по соседству. Стражникам, кутающимся в меха на дозорных башнях, нет дела до чернеющего вдали холма, они борются с холодом и вглядываются в подступающий лес, ожидая нападения диких тварей. Сквозь густые снегопады и вечные метели разглядеть возродившиеся очертания замка с такого расстояния практически невозможно. Серебряный Утёс надёжно скрыт до поры до времени.

На четвёртый день возвращается Эрвейн. Его отряд въезжает в ворота уставший, обледеневший, но с добычей. Позади скарнов тянутся волокуши, гружёные тушами огромных мараков и кабанов — мяса хватит Крепу надолго. Эрвейн отдаёт своего скарна стражу, его лицо обветрено и посерело от усталости.

— Мы истребили стаю крахтов, — глухо бросает он, когда я иду ему навстречу, чувствуя, что невероятно соскучилась. — Спасли тех двоих охотников, что пропали первыми. Но…

Он переводит тяжёлый взгляд на три повозки в конце колонны, укрытые плотной рогожей.

— Троих нам предстоит похоронить, Северные земли собрали свою дань.

Снова похороны. Снова стылая земля, глухой стук комьев, завывание ледяного ветра. Эрвейн мрачнее тучи; гибель его людей ложится на плечи Блаквуда неподъёмным грузом ответственности. Лишь к вечеру следующего дня, когда погибшие преданы земле, а в Крепе восстанавливается привычный ритм, мне удаётся поймать мужа в наших покоях. Он сидит у камина, устало растирая виски, глядя на пляшущий огонь.

— Эрвейн, — мягко зову, подходя ближе. — Отправься со мной завтра на Серебряный Утёс, пожалуйста.

Он резко поднимает голову, брови сходятся на переносице.

— Мейя, брось эти глупости. Я же просил тебя забыть о тех руинах. Нам следует сосредоточиться на Крепе. У нас потери, люди измотаны, до весны ещё дожить надо, а ты снова за своё!

— Пожалуйста, мой дорогой муж, — присаживаюсь на подлокотник его кресла, кладу руку на его широкое плечо и смотрю прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою решимость и толику загадочности. — Я прошу тебя. Всего на пару часов.

— Зачем? Что тебе там делать?

— Я хочу побыть с тобой вдвоём, — произношу чистую правду, и он переводит взгляд на нашу кровать. — Нет, — качаю головой, — не так. Совсем вдвоём, чтобы на сотни лигов ни одной живой души. Вдали ото всех: от чужих глаз, от докладов и проблем. Там спокойно, поверь мне. Тебе это нужно не меньше, чем мне.

Он долго смотрит на меня. В его тёмных глазах читается борьба между долгом командира и желанием поддаться моей просьбе. Наконец, он тяжело вздыхает и сдаётся:

— Хорошо. Пять часов, Мейя, и ни часом больше.

На рассвете мы собираемся в путь. Я беру с собой вяленое мясо, свежий хлеб, флягу водой и тёплые пледы. Эрвейн хмуро наблюдает за моими сборами, явно не понимая, зачем нам столько провизии для поездки к обледенелым руинам, но благоразумно молчит.

Мы покидаем Креп под прикрытием утреннего тумана. Скарны идут неспешно, пробивая дорогу в свежевыпавшем снегу. Я чувствую спиной напряженный взгляд мужа, но предвкушение того, что он скоро увидит, заставляет мое сердце радостно и тревожно замирать.

Туман редеет, расступаясь перед нами, когда мы выезжаем на возвышенность. И тут Эрвейн резко натягивает поводья. Его скарн, почувствовав напряжение позади, тревожно переступает копытами и всхрапывает, но мой муж этого даже не замечает. Он замирает, удерживая поводья, словно поражённый молнией.

Перед нами больше нет обвалившихся руин. Серебряный Утёс возвышается над заснеженными скалами во всём своём первозданном, грозном величии. Высокие башни гордо пронзают серое небо, мощные каменные стены монолитом смыкаются вокруг внутреннего двора, не зияя больше ни единой дырой.

— Как это возможно? — хрипло выдыхает Эрвейн, не веря собственным глазам. Он переводит ошарашенный взгляд с возрождённой крепости на меня.

— Кто это сделал?

Я лишь загадочно улыбаюсь и молчу, наслаждаясь его растерянностью.

— Нет, это просто невероятно, — бормочет он, качая головой.

— Да, мой дорогой муж, — мягко произношу, грациозно перед ним кланяясь. — Это моих рук дело.

Он следует за мной, находясь всё ещё в оцепенении. И как только пересекаем границу ворот, невидимый купол магии отсекает ледяной ветер. Внутри тихо, тепло и безопасно. Замок словно радостно выдыхает, приветствуя нас.

Я уверенно веду Эрвейна по анфиладам залов. Наши шаги гулко отдаются под высокими, целыми сводами. Свет льётся сквозь восстановленные стёкла, отбрасывая на чистый пол цветные блики.

— Здесь теперь нужно только прибраться как следует, вымести вековую пыль да растопить камины, — говорю будничным тоном, обводя просторную главную залу рукой. — И можно жить. Перевезём сюда людей, места хватит всем.

Эрвейн останавливается посреди зала. Он смотрит на меня долго, пронзительно, и в его потемневших глазах читается осознание того, какой невероятной силой я обладаю.

— Но как, Мейя?

И я рассказываю ему то, что знаю сама.

— Выходит, теперь ты — хозяйка Северных земель? — медленно, с лёгкой хрипотцой в голосе спрашивает он.

Я подхожу к нему вплотную, кладу ладони на грубую шерсть его плаща, чувствуя под ней быстрое, сильное биение его сердца, поднимаю голову, встречаясь с его взглядом.

— Разве важно кто, мой муж? — шепчу, поглаживая его по лицу. — Я всегда буду стоять за тобой. Моя сила, этот замок — всё это лишь наша опора, Эрвейн. Твоя и моя.

В его глазах вспыхивает жар, вытесняя и удивление, и вопросы. Он судорожно выдыхает, обхватывает моё лицо горячими ладонями и впивается в мои губы поцелуем: жадным, властным и одновременно полным отчаянной нежности. Отвечаю ему со всей страстью, приоткрывая губы, позволяя ему углубить поцелуй, от которого мгновенно кружится голова.

Мы забываем о замке, о Северных землях, обо всём мире. Эрвейн сбрасывает с себя тяжёлый меховой плащ. Прямо на каменный пол летят принесённые нами пледы, образуя мягкое, тёплое ложе. Его сильные руки нетерпеливо расправляются с застёжками моей походной одежды, стягивая её слой за слоем, пока холодный воздух не касается моей разгорячённой кожи.

Он опускает меня на меха, нависая сверху и отстраняется лишь на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза. В его тёмном, почти чёрном сейчас взгляде плещется столько обожания и любви, что на глаза наворачиваются слёзы.

— Моя Мейя, — хрипло шепчет он, и это звучит как молитва. — Моя невероятная, невозможная Мейя.

Каждое случайное прикосновение его пальцев к моей коже отзывается внутри сладкой дрожью. Воздух в замке тёплый, согретый пульсирующей магией стен, но меня бросает в жар совсем от другого.

Прижимаюсь ладонями к его широкой обнажённой груди. Под моими пальцами бугрятся литые мышцы, испещрённые старыми шрамами — летописью его сражений, его боли, его тяжёлой жизни до меня. Медленно веду кончиками пальцев по самому длинному рубцу под рёбрами, затем наклоняюсь и мягко целую эту бледную линию.

Эрвейн издаёт глухой, рваный стон. Его руки обвивают мою талию, притягивая вплотную к себе, и мы снова сливаемся в поцелуе.

Смотрю снизу вверх на его сосредоточенное, прекрасное лицо. Он нависает надо мной, опираясь на локти, чтобы не раздавить своим весом, и его взгляд скользит по моему обнажённому телу, заставляя кожу гореть. В его глазах нет ни капли той дикой, неконтролируемой похоти, которая пугает — только безграничное восхищение и глубокая, всепоглощающая любовь.

Он наклоняется, и его губы начинают свой медленный, сводящий с ума путь. Он целует каждую родинку на моей шее, задерживается у яремной впадины, где бешено бьётся мой пульс. Лёгкая колкость его небритого подбородка царапает чувствительную кожу, доводя до дрожи, от которой выгибается спина. Зарываюсь пальцами в его густые, чуть влажные от пота тёмные волосы, тихо призывая его имя, моля не останавливаться и одновременно прося о большем.

Его поцелуи спускаются ниже, к ключицам, к груди. Каждое прикосновение его губ, каждое движение языка — как разряд чистой магии, куда более древней и мощной, чем та, что восстановила этот замок. Я растворяюсь в нём, чувствуя себя бесконечно любимой, желанной, защищённой. Он изучает моё тело так, словно это самая важная карта в его жизни, словно боится пропустить хоть один клетку. Его руки, сильные и надёжные, гладят мои бёдра, талию, скользят по изгибу спины, заставляя меня извиваться на мехах в сладкой агонии предвкушения.

Когда мы наконец становимся единым целым, я не могу сдержать громкого, протяжного выдоха, царапая его напряжённую спину. Эрвейн замирает на секунду, давая мне привыкнуть, вбирая в себя мои ощущения. Наши глаза встречаются. В этом долгом, пронзительном взгляде мы говорим друг другу всё то, для чего не придумали слов. Я вижу его обнажённую душу, вижу, как он любит меня: преданно, отчаянно, навсегда. И он видит то же самое во мне. Я готова отдать ему всё: свою магию, этот замок, свою жизнь.

Он начинает двигаться. Сначала медленно, тягуче, заставляя меня сходить с ума от каждого глубокого толчка. В просторном зале Серебряного Утёса слышно лишь наше прерывистое дыхание и шорох мехов. Ритм постепенно нарастает, становится всё более яростным, первобытным. Нас захлёстывает волна чистой, незамутнённой страсти.

Обхватываю его ногами, прижимаясь так тесно, что уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Задыхаюсь от нахлынувшего удовольствия, чувствуя, как внутри натягивается звенящая струна. Эрвейн шепчет моё имя, как заклинание. Его движения становятся резче, заставляя забыть всё, кроме одного: как же сильно я его люблю.

Мир взрывается ослепительной вспышкой. Струна лопается, окатывая меня горячими, пульсирующими волнами наслаждения. Я вскрикиваю, выгибаясь дугой, намертво вцепляясь в его плечи. Эрвейн глухо, по-звериному рычит, совершая последние, самые сильные движения, и содрогается в моих объятиях, отдавая всего себя без остатка.

Он опускается на меня, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его грудь тяжело вздымается, сердце колотится так гулко, что отдаётся в моих собственных рёбрах. Я обессиленно обнимаю его, поглаживая по влажной от пота спине, перебирая пальцами пряди волос. Мы лежим так долго, не желая разрывать объятий, укутанные теплом нашей любви и магией ожившего замка.

Эрвейн чуть приподнимается, скатывается вбок, но тут же притягивает меня к своей груди, укрывая нас обоих тяжёлым меховым плащом. Он целует меня в макушку, его дыхание выравнивается, но объятия остаются такими же крепкими и собственническими.

— Я никому тебя не отдам, — тихо, но с абсолютной, стальной уверенностью произносит он в полумраке зала. — Ни Северу, ни Лаэрду, ни этой древней магии. Ты моя.

— Только твоя, — шепчу в ответ, прижимаясь губами к его ключице, чувствуя себя самой счастливой женщиной во всех мирах. — А ты — мой. Навсегда.

Мы возвращаемся в Креп, и суровая реальность Севера вновь обрушивается на наши плечи. Дни идут, а обещанные обозы с провизией с юга так и не появляются, и это не может не угнетать. Добытое охотниками мясо спасает людей от голодной смерти прямо сейчас, но запасы тают, а глухое недовольство и тревога снова повисают в коридорах крепости. Нас явно бросили на произвол судьбы, и ссыльные не понимают, зачем им рисковать жизнями ради сфаров.

Севир всё так же под замком, говорит, что ему не в чем признаваться, и пятёрка уже предпринимала несколько попыток убедить Эрвейна выпустить блондина на волю. Но и я, и муж понимаем, что наказывать его бездоказательно не за что, и отпускать тоже опасно.

После пробуждения Серебряного Утёса по моим венам течет чистая, древняя магия, густая и мощная. Я чувствую её каждую секунду, и она требует выхода.

Отправляюсь в лазарет и подхожу к койке Валара. Он так долго балансировал на грани жизни и смерти, что каждый из нас ждёт неизбежного. Только теперь я куда сильнее, чем прежде, а потому решаю попробовать снова. Кладу ладонь на его бледный лоб и прикрываю глаза. Изумрудное пламя срывается с моих пальцев, мягко, но настойчиво проникая под его кожу, сращивая разорванные ткани, вливая в угасающее тело саму жизнь.

Теперь я чувствую, что могу достать его, и шаг за шагом продвигаюсь, напоминая душе, где именно находится тело. Я призываю его, ощущая, как расстояние сокращается, пока, наконец, Валар с хриплым вздохом не распахивает глаза и осмысленно смотрит на меня.

Улыбаюсь ему, устало откидываясь на стуле. Эта маленькая победа над смертью становится для Крепа лучом надежды в беспросветной зиме.

Но меняется не только моя сила, меняется Эрвейн.

Я замечаю это в его движениях, во взгляде, в самом воздухе вокруг него. От него всё чаще исходит обжигающий жар, не свойственный обычному человеку. Порой, когда он злится или задумывается, в глубине его тёмных глаз на мгновение вспыхивает вертикальный золотистый зрачок. Я кожей ощущаю его нарастающую, почти первобытную мощь. Кажется, его внутренний зверь, его дракон, которого однажды запечатали, теперь пробуждается, реагируя на мою магию и нависающую над нами угрозу. Мы словно резонируем друг с другом: хозяйка Утёса и истинный повелитель Севера.

Хмурым морозным утром Эрвейн решает снаряжать отряд, чтобы ехать в Варруген. Дальше тянуть нельзя.

— Раз они не шлют провизию, мы должны решить этот вопрос, людям нужно что-то есть, — чеканит он, стоя во внутреннем дворе, пока несколько самых сильных мужчин снаряжаются вместе с ним в дорогу. А мне кажется, что это поездка в один конец.

— Пожалуйста, не уходи, мы что-нибудь придумаем, — молю его.

Но планам не суждено сбыться.

Со стороны южных хребтов раздаётся пронзительный, рокочущий рёв, от которого содрогаются камни Крепа. Скарны в панике встают на дыбы, стражники на стенах хватаются за арбалеты. На свинцовом горизонте появляются огромные крылатые силуэты. Их шестеро.

Сердце ухает куда-то в живот. Моя интуиция, обострённая магией, вопит: они здесь не для того, чтобы привезти нам еду. Они здесь по другому вопросу.

Драконы с грохотом приземляются за воротами, поднимая вихри колючего снега. Один из них, самый крупный, с чешуёй цвета запёкшейся крови, тяжело опускается прямо на расчищенную площадку перед входом. С его спины грациозно спрыгивает всадник.

Лаэрд.

Его надменное, породистое лицо кривится в усмешке, когда он стряхивает снег с дорогого плаща.

— Блаквуд! — усиленный магией голос разносится над двором. — Как всегда, встречаешь гостей с оружием?

Мы стоим наверху у башен, наблюдая за прибывшими. Эрвейн выходит вперёд, задвигая меня себе за спину. От его фигуры исходит такой жар, что мне становится горячо.

— Зависит от того, с чем пожаловали гости, Лаэрд, — рычит мой муж.

Торвелл небрежным жестом достаёт из плаща свиток с императорской печатью и разворачивает его.

— Я прибыл исполнить волю Акриона. Именем императора, ты обязан немедленно выдать мне кельнарскую девку, Мейю. Она представляет угрозу государственной безопасности и должна быть доставлена в столицу.

В повисшей тишине слышно лишь завывание ветра. Ничего себе, я уже, оказывается, представляю опасность.

— Отказ, — ровно, но так, что мурашки бегут по коже, произносит Эрвейн. — Она моя жена и останется в Крепе.

Лицо Лаэрда темнеет.

— Тогда пеняй на себя, северный дикарь. Даже император на моей стороне.

Он переводит взгляд в конец свитка и зачитывает, чеканя каждое слово:

— В случае сопротивления или отказа подчиниться прямому приказу, ссыльные объявляются изменниками. Крепость сжечь дотла, а бунтовщиков уничтожить.

Шесть драконов за стенами синхронно издают утробный рык, из их пастей вырываются клубы дыма. Толпа вокруг меня испуганно распахивает глаза, понимая, что против такой силы мы не выстоим. Но Лаэрд вдруг мерзко, торжествующе усмехается и сворачивает пергамент.

— Но прежде, чем мои ящеры превратят этот камень в пепел, люди императора уйдут со мной. Он давал слово, что обеспечит кровом и золотом тем, кто помогал ему здесь, в этой ледяной дыре. Вы слышите меня? — повышает голос. — Уходите, крепость сейчас будет пылать, как большой факел.

Ссыльные смотрят друг на друга, пытаясь понять, к кому он обращается. И когда кажется, что никто не выйдет, вижу движение, и женщина бежит к воротам, а за ней ещё одна.

Я готова была увидеть любую, только не Лейну. Получается, это она виновата в смерти Хольц! Это она подбросила артефакт и сорвала якорь, а не Лаэрд, который оказался там случайно. Но ей было выгодно убедить нас всех в том, что он — причина всех бед.

— Лейна, — окликаю её, и она оборачивается.

— Так было нужно, — пытается говорить уверенно, но вижу, как дрожат её губы, а потом она выскальзывает за ворота вместе с ещё двумя женщинами.

— Больше никто не желает перейти на сторону императора? — интересуется Лаэрд, и стрела, выпущенная из арбалета Кайры вонзается прямо у его ноги. — Что ж, вы сделали свой выбор. Начало формы

— Уничтожить их, — бросает Лаэрд коротко, отворачиваясь.

Он не собирается марать руки. В сопровождении Лейны и ещё двух служанок, которые, как оказалось, тоже служили короне, он спешно отходит к своему дракону, предпочитая наблюдать за бойней издалека, прячась за чужими спинами.

Первый залп драконьего пламени обрушивается на восточную башню. Оглушительный грохот разрывает барабанные перепонки. Камень, десятилетиями выдерживавший северные бури, трескается и осыпается раскалёнными брызгами. Внутренний двор мгновенно погружается в хаос. Воздух наполняется едким дымом, криками раненых и визгом скарнов. Люди мечутся, кто-то бросается к бочкам с водой, пытаясь тушить разгорающийся пожар, другие, вскидывая арбалеты, безуспешно пытаются пробить толстую чешую кружащих над нами ящеров.

Второй залп сносит часть галереи. Земля под ногами ходит ходуном.

— Я выйду! — кричу сквозь рев, бросаясь к воротам. — Я сдамся им, Эрвейн, только пусть они прекратят!

Его рука, твёрдая как сталь, перехватывает меня поперёк талии, впечатывая в свою грудь.

— Не смей! — рычит он так, что его голос перекрывает грохот разрушающейся башни. Глаза Эрвейна горят потусторонним, вертикальным золотом. — Он этого и добивается, Мейя! Они не оставят Креп в покое, даже если ты уйдёшь.

— Но я не желаю, чтобы из-за меня погибли люди! — отчаянно вырываюсь, глядя, как очередной поток огня пожирает деревянные перекрытия построек.

И тут происходит то, чего мы не могли предвидеть даже в самом страшном кошмаре.

— Взять его! — раздаётся хриплый приказ за нашими спинами.

В тот же миг на Эрвейна набрасываются свои же люди. Пятеро креповцев, чьи лица искажены страхом перед драконьим огнём и жаждой спасти собственные шкуры, наваливаются на моего мужа со спины, скручивая ему руки толстой верёвкой.

— Предатели! — ревёт Эрвейн, раскидывая двоих могучим рывком, но на их место бросаются новые. В его голосе звучит нечеловеческая, рокочущая ярость дракона, скованного в человеческом теле.

Чьи-то грубые руки хватают меня за плечи, больно заламывая локти назад. Меня тащат к распахнутым воротам. Драконы, повинуясь безмолвному приказу Лаэрда, прекращают поливать Креп огнём и лишь кружат в дымном небе, выжидая.

— Отпустите её! — сквозь толпу пробивается Ирвик, размахивая мечом, рядом с ним Рох с обожжённым лицом расталкивает предателей. Огромный Камнелом с рёвом бросается на помощь Эрвейну, но его оглушают ударом булавы по затылку, и великан тяжело оседает на закопчённый снег. Креп раскололся на двое: те, кто остался верен Блаквуду, насмерть бьются с теми, кто решил купить себе жизнь ценой моей свободы.

Меня волокут по скользкому от крови и талого снега двору. Я брыкаюсь, пытаюсь призвать свою магию, но страх за Эрвейна мешает сосредоточиться.

И вдруг конвоиры останавливаются. Передо мной, заступая дорогу, вырастает очень знакомая фигура.

Севир. Видимо, кто-то воспользовался суматохой и выпустил его из темницы.

— Отойдите, — бросает он моим конвоирам ледяным тоном. — Я сам отведу её к Лаэрду, да, дорогая? — усмехается он, окидывая меня презрительным взглядом.

Ещё один предатель, и мне хочется плюнуть в его лицо, показывая, как я ненавижу блондина, но он грубо перехватывает меня за воротник плаща.

— Мерзавец! — доносится из центра двора отчаянный, сорванный рёв Эрвейна, который всё ещё бьётся в верёвках удерживаемый десятком человек. — Убью, Севир! Разорву на куски!

Лоран не оборачивается. Он лишь крепче сжимает ткань моего плаща, приставляя лезвие кинжала к моему боку, и толкает меня вперёд, прямо в открытую пасть ворот, навстречу Лаэрду и ожидающим драконам.

Лаэрд стоит у красного дракона, вальяжно опираясь на эфес дорогого меча. Увидев нас, он довольно улыбается — так, как улыбается хищник, загнавший жертву в угол, потому что уверен, что выиграл эту партию. Признаться, глядя на подавляющую мощь огнедышащих ящеров и чувствуя острие кинжала у своих рёбер, мне тоже начинает казаться, что всё кончено.

— Если бы ты выбрала меня тогда, Мейя, — негромко, почти с сожалением произносит Севир мне на ухо, пока мы приближаемся. — Я бы смог договориться с Лаэрдом, и он не тронул тебя. Я бы выторговал нам жизнь, но ты выбрала другого.

Мы останавливаемся в десяти шагах от имперского посланника.

— Отличная работа, Севир, — снисходительно бросает Лаэрд. — Рад, что, наконец, ты поступил правильно. Империя умеет быть благодарной тем, кто...

Он не успевает договорить.

Всё происходит в долю секунды. Хватка на моём воротнике исчезает. Севир с силой отшвыривает меня в сторону, так что я кубарем отлетаю в глубокий снег, больно ударяясь плечом о спрятанный под покровом камень. И в тот же миг блондин делает резкий, смертоносный выпад прямо в грудь Лаэрду.

Он не был намерен отдать меня Торвеллу, он желал, чтобы никто не усомнился в его предательстве, даже я. Но сам лелеял надежду убить главного врага.

Лаэрд, мерзавец, выживший в столичных интригах, словно ожидает подвоха. Он отклоняется в сторону, и клинок Севира лишь вспарывает дорогую ткань на его плече, пуская первую кровь.

Завязывается яростная, отчаянная схватка. Звон стали перекрывает завывание ветра. Севир бьётся с остервенением обречённого, его удары стремительны и точны, он теснит Лаэрда к чешуйчатому боку дракона, пока служанки бросились врассыпную.

Торвелл, тяжело дыша, делает обманный маневр, отбивает очередной удар и резко вскидывает свободную руку. И в этот момент дракон опаляет блондина струёй концентрированного белого огня.

Она бьёт прямо в Севира, и я с ужасом смотрю, как человек, который пытался спасти меня и весь Креп, сгорает в пламени, не проронив ни крика. Я считала его предателем, а на самом деле он оказался героем.

Одну из женщин тут же выворачивает, а я думаю о том, что это даже не смерть — это мгновенное стирание из реальности. От блондина, только что отчаянно сражавшегося за шанс всё исправить, остаётся лишь облачко серого пепла и оплавленный металл кинжала, с шипением прожигающий снег.

— Взять девку! — рявкает Лаэрд, стряхивая пепел со своего плаща.

Оцепенение спадает. Я вскакиваю на ноги и бросаюсь бежать, но не к воротам Крепа, откуда меня только что выволокли, а прочь, в спасительную кромку леса.

Позади раздаются крики, шум погони. Торвелл сам пускается за мной вслед, цепляясь за подол моего плаща. Ткань натягивается, заставляя меня споткнуться, но я лихорадочно расстёгиваю фибулу на шее. Плащ остаётся в руках преследователя, а я спешу по белой долине, но не в сторону ворот Крепа, откуда меня только что выволокли. Единственное моё спасение, если я сумею до него добраться, — это Серебряный Утёс.

Мейя, быстрее! — голос Ашкая в голове звенит от напряжения.

Я бегу, проваливаясь в сугробы, задыхаясь от ледяного воздуха. И вдруг слышу над головой тяжёлый хлопок кожистых крыльев. Один из драконов, повинуясь приказу, отделился от стаи и низко летит, становясь всё ближе. Его тень накрывает меня, я чувствую запах серы и понимаю: сейчас он спикирует.

Но в этот момент лес, который так долго был нашим врагом, оживает. Из снежной мглы прямо наперерез пикирующему дракону с жутким воем выпрыгивают три огромные, сотканные из мрака и льда тени. Крахты. Они не нападают на меня, а бросаются на чужака, вторгшегося на их территорию. Север защищает меня, он всячески показывает, как я для него важна.

Крахты делают резкие прыжки, я и не думала, что они в силах допрыгнуть до летающей змеи. Дракон ревёт от неожиданности, пытаясь окатить их огнём, но твари Северных лесов слишком быстры. Один крахт с размаху вцепляется мёртвой хваткой в перепончатое крыло, разрывая его, второй прыгает на шею ящера. Думаю, тот пожалел, что летел так низко.

Начинается жуткая, кровавая свалка, которая даёт драгоценные секунды, чтобы скрыться в непроглядной лесной чаще, направляясь туда, где меня ждёт моя истинная защита — к Серебряному Утёсу.

Лес содрогается от яростной схватки за моей спиной. Крахты рвут плоть крылатого чудовища, дракон изрыгает огонь, поджигая верхушки деревьев, но твари Севера не отступают.

Пользуясь хаосом, продираюсь сквозь сугробы, ориентируясь на пульсирующий глубоко внутри меня зов Серебряного Утёса. Моё дыхание вырывается облачками пара, лёгкие горят, но я не смею остановиться.

Вдруг небосвод над лесом озаряется новой вспышкой. Сквозь дым и пепел прорывается ещё один дракон.

Вжимаюсь в ствол огромной ели, готовясь к неминуемой смерти, но происходит невероятное. Этот ящер больше имперских, с чешуёй цвета воронёной стали, он не изрыгает пламя, а с оглушительным рёвом пикирует на преследователей, что осмелились сунуться за мной в лес. Мощный удар бронированного хвоста отбрасывает одного из солдат Лаэрда, словно тряпичную куклу. Дракон разворачивается в воздухе, зависая надо мной, и яростно ревёт, отгоняя всех, кто пытается приблизиться к моей тропе.

Это не имперский зверь. Чей же он? Это…

— Мейя, сюда! — раздаётся хриплый крик из-за деревьев.

Резко оборачиваюсь. По кромке леса вслед за скарнами едут на лыжах четверо. Камнелом, чья голова замотана окровавленной тряпкой; Коготь, сжимающий в руке окровавленный топор; бледная, но решительная Кайра и Рох. Они смогли вырваться из Крепа!

Камнелом на ходу протягивает мне огромную ручищу:

— Хватайся, лекарка!

Из последних сил добираюсь до них, делаю рывок, вцепляюсь в его предплечье, и одним мощным движением великан закидывает меня на спину рычащего скарна.

— Гони! — ревёт Рох, и наши звери гигантскими прыжками срываются с места, унося нас в сторону Утёса. Даже они понимают, что Креп — не спасение.

Позади слышится яростный рёв. Красный дракон Лаэрда, поняв, что добыча ускользает, оставляет полуразрушенную крепость и устремляется за нами. Но стальной дракон-защитник, перекрывая ему путь, сцепляется с ним в воздухе, давая нам фору.

— Куда мы? — кричит сквозь ветер Кайра, её скарн идёт вровень с нашим.

— К Утёсу! — отвечаю, крепко держась за шерсть животного. — Только там мы сможем спастись!

Позади небо содрогается от ударов, а перед нами открывается возвышенность.

Серебряный Утёс больше не скрыт туманом, он чувствует приближающуюся угрозу и реагирует на моё возвращение. По стенам проходятся голубые молнии, расходясь искрами в разные стороны. Руны на камнях горят так ярко, что режут глаза, сплетаясь в мощный магический купол, накрывающий всю территорию твердыни. Земля дрожит под копытами наших скарнов, Утёс готов защищать свою хозяйку.

Мы влетаем во внутренний двор за секунду до того, как один из имперских драконов, сумевший обойти нашего стального защитника, с рёвом пикирует на нас. Его пасть открывается, изрыгая поток белого пламени, но огонь разбивается о невидимый голубой щит, разлетаясь тысячами безвредных искр. Замок выстоял.

Дракон, взбешённый неудачей, делает ещё один круг, изрыгает последнее проклятие в виде огненного шара, который снова гаснет о барьер, и, тяжело взмахивая крыльями, разворачивается обратно, убираясь в сторону Крепа.

— Что это? — оглядывается Кайра. — Древняя магия крепости? — она смотрит на стены. — Но она была разрушена.

— До недавнего времени, — согласно киваю. — Теперь всё иначе.

Смотрю с возвышенности, как внизу лежат два растерзанных дракона, еще трое продолжают борьбу со стальным.

— Что это за дракон? — спрашивает Коготь.

— Эрвейн, — произношу имя своего мужа. Его сила снова пробудилась.

Воздух рядом со мной сгущается, наполняясь мягким золотистым свечением. Снежинки, не долетая до камней, тают в этом тепле, и вот уже плавно выступает изящный силуэт.

Лиса.

Такое чувство, что она стала какой-то ещё более настоящей. Её огненная, сотканная из чистой магии шерсть, переливается, янтарные глаза горят разумом и древней силой. Она грациозно потягивается, вставая рядом со мной, и тихо фыркает.

Кайра ахает, отступая на шаг, Коготь инстинктивно перехватывает топор поудобнее, а Рох потрясённо выдыхает:

— Великие боги, это ещё что за чудо?

Они видят её. Все до единого.

Дух рода напитался твоей силой, Мейя, — глубоким эхом отзывается в моей голове голос Ашкая, в котором звучит торжество. — Твоя кровь и магия Утёса слились воедино. Теперь Хранительница плотна в этом мире и зрима для каждого. Она — прямое доказательство того, что ты истинная хозяйка Севера.

Лиса гордо вздёргивает морду и обращает взгляд к небу, и я смотрю туда же.

Битва в облаках кипит с первобытной яростью. Эрвейн бьётся насмерть. Его чешуя блестит, как сталь, а когти с лёгкостью вспарывают плоть имперских ящеров, но их больше.

Внезапно один из трёх драконов, с чешуёй цвета запёкшейся крови, выходит из боя. Он делает резкий вираж и устремляется прямо к Серебряному Утёсу. На его шипастой спине я отчётливо вижу фигуру всадника.

Лаэрд понял, где скрывается его главная добыча. Его лицо искажено злобой, полы развивающегося плаща хлопают на ветру. Уверена, он не рассчитывал на подобное сопротивление, и наша битва закончится лишь когда одного из нас не станет.

— Сжечь барьер! — доносится его усиленный магией вопль. — Уничтожить их всех!

Красный дракон с рёвом обрушивается на наш купол. Из его пасти вырывается не просто пламя, а гудящий, ослепительно-белый поток концентрированного огня. Голубой щит Утёса идёт рябью, искрит, сдерживая невероятный напор. Земля под ногами мелко дрожит.

Поднимаю глаза выше. Два имперских дракона зажимают Эрвейна в клещи. Мой муж яростно рычит, отбрасывая одного мощным ударом хвоста, но второй вцепляется клыками ему в плечо. Чёрная драконья кровь, дымясь, капает на белый снег.

Сердце сжимается от боли и страха за него. Я больше не буду просто стоять и смотреть. Я не жертва, прячущаяся за стенами.

Падаю на колени, прямо на очищенные от снега древние плиты, и с силой прижимаю к ним обе ладони. Голубая магия бурлящим потоком устремляется по моим венам прямо в сердце Серебряного Утёса, уходя глубоко-глубоко в промёрзшую почву. Я чувствую каждый камень, каждый корень, каждый нерв этой суровой земли.

— Услышь меня! — кричу я, и мой голос разносится над долиной, заглушая рёв пламени и грохот битвы. — Это моя земля! Защити нас!

Север слышит и Север отвечает.

Голубые руны на стенах Утёса вспыхивают с ослепительной яркостью, но самое невероятное начинается за пределами барьера. Земля под моими руками издаёт низкий, вибрирующий гул, который пробирает до самых костей.

Воздух резко уплотняется. Я меняю само притяжение, превращая землю вокруг замка в колоссальный магнит, настроенный на подавляющую магическую мощь крылатых ящеров.

Драконы в небесах внезапно издают панические, сдавленные крики. Невидимая, неодолимая сила цепляется за их массивные тела, безжалостно дёргая вниз, словно они вдруг стали сделаны сплошь из свинца. Красный ящер Лаэрда отчаянно бьёт перепончатыми крыльями, пытаясь сопротивляться. Он изрыгает пламя, силится набрать высоту, но ничего не выходит. Сила притяжения неумолима. С грохотом он рушится на заснеженное плато перед замком, а Лаэрд с воплем слетает с его спины и теряется в сугробах.

Остальные имперские драконы тоже падают один за другим. Гравитация вдавливает их в промёрзшую почву, прибивая к ней с такой силой, что они не могут даже приподнять головы или расправить крылья для удара. Их рёв теперь полон не ярости, а животного ужаса.

И в этот момент из леса, откликаясь на зов ослабевшей добычи, вырываются десятки сотканных из мрака и льда теней. Крахты несутся к поверженным врагам со всех сторон.

Но моё сердце внезапно замирает от ужаса. Магия земли слепа, она не отличает своих от чужих. Моего мужа тоже тянет вниз!

Эрвейн яростно ревёт в небесах, борясь с невидимым прессом, мощные мышцы перекатываются под его стальной чешуёй, но тяжесть Севера побеждает. С глухим стуком, взметая тучи снежной массы, он тяжело обрушивается на камни поодаль от имперцев.

— Эрвейн! — кричу я, вскакивая на ноги и разрывая связь с землёй. Не раздумывая ни секунды, выбегаю за пределы безопасной зоны Серебряного Утёса. Я должна его защитить!

— Лекарка! — ревёт позади Камнелом.

Но ни он, ни остальные не остаются в укрытии, они тут же бросаются вслед за мной, торопясь успеть.

Перед Утёсом разворачивается кровавая битва. Прибитые магнетизмом к земле имперские драконы абсолютно беспомощны. Северные монстры — крахты — наваливаются на них стаей, безжалостно рвут их плоть ледяными клыками и когтями. А люди, мои друзья, бьются с ними плечом к плечу. Это невероятно: дикие твари Севера и ссыльные объединились, чтобы уничтожить общую угрозу. Коготь с размаху опускает топор на шею одного из красных ящеров, пока крахты терзают его крылья. Рох и Камнелом добивают второго, что, пытается отползти от обезумевших монстров.

Я же бегу к мужу, не обращая внимания на творящуюся вокруг бойню. Несколько крахтов, одурманенных запахом свежей крови, уже подбираются к тяжело дышащему Эрвейну, крыло которого кровит. В этих ледяных тварях нет разума, только первобытный инстинкт убивать.

— Назад! — мой голос звенит металлом, разрезая морозный воздух. Я встаю прямо перед огромной мордой мужа, заслоняя его собой. Изумрудное пламя грозно вспыхивает на моих ладонях. — Пошли вон от него! Он мой! Это ваш эрд!

Ледяные звери замирают в нескольких шагах от нас. Они скалят полупрозрачные пасти, глухо рычат, но чувствуют мою силу, чувствуют абсолютную волю истинной хозяйки Севера. Жалобно заскулив и поджав хвосты, они отступают от Эрвейна, разворачиваясь, чтобы присоединиться к резне имперцев, а я падаю на колени перед мужем, прижимаясь к его жёсткой, горячей чешуе.

Эрвейн, почувствовав мою помощь, издаёт торжествующий, вибрирующий рёв, слегка отталкивает меня и, воспользовавшись заминкой врагов, добирается до одного из драконов. Его челюсти смыкаются на горле ящера, перекусывая его пополам. Последний имперский дракон, делает попытку убраться отсюда прочь, но Эрвейн добивает его в воздухе мощным выбросом ревущего, стального пламени.

Небо над Серебряным Утёсом очищается. Хранительница-лиса садится рядом, обернув пушистый хвост вокруг лап, и довольно жмурится.

Эрвейн снова становится мужчиной, он тяжело дышит, его обнажённый торс вздымается, а по коже струится пот пополам с талым снегом. Левое плево в крови, но он не обращает на него внимания и не даёт осмотреть мне.

Его нагота слишком бросается в глаза, и Коготь спешит отдать дублет, а Камнелом делится плащом, пока Рох и Кайра следят, чтобы Лаэрд никуда не ушёл.

Теперь придётся искать зачарованную одежду, потому что мой муж снова обрёл свою вторую ипостась.

Крахты пируют на останках имперских драконов, а у нас осталась одна небольшая проблема размером с Торвелла.

Его роскошный столичный плащ превратился в грязные лохмотья, лицо измазано сажей и кровью. Увидев Эрвейна, он замирает, а затем его колени подкашиваются, и он падает в кровавый снег.

— Пощади, — жалко блеет, ползя на четвереньках в нашу сторону. Его голос срывается на истеричный всхлип. — Мейиораль, — вспоминает он моё полное имя, — Эрвейн, прошу вас! Я просто хотел излечить своего больного ребёнка, вот и всё. Вы же не оставите его без отца?

— Харек, дай мне меч, — просит Блаквуд, и Коготь подчиняется, а Лаэрд испуганно распахивает глаза. — Рох, — обращается Блаквуд к мужчине, и тот вытаскивает свой меч. — Отдай его этому мерзавцу, — кивает в сторону Лаэрда мой муж, и Рох бросает меч в снег так, что тот втыкается в землю остриём.

В глазах Эрвейна нет ни жалости, ни торжества — только холодная, ледяная пустота и вертикальный драконий зрачок.

— Борись, — глухо и угрожающе рычит он. — Я не стану убивать тебя, стоящего на коленях. Я воин. Достоин ли ты умереть, как мужчина?

Лаэрд в ужасе смотрит на рукоять, протянутую ему, затем переводит безумный взгляд на моего мужа и лихорадочно машет головой.

— Нет-нет, я не воин, Эрвейн, ты же знаешь! Это убийство! Я сдаюсь, ты обязан…

— Оглянись, Лаэрд! — голос Эрвейна грохочет, отражаясь от стен Серебряного Утёса. — Твои ящеры мертвы, они стали кормом для Севера. Ты не пленник, ты — труп, которому я даю последнюю милость. Бери меч. Это твой единственный шанс.

Лаэрд сжимается в комок, всё ещё не решаясь прикоснуться к оружию.

— Поднимай! — ревёт Эрвейн так, что я сама вздрагиваю. — Победишь меня — и ты свободен. Север даст тебе уйти живым. Даю слово лорда Блаквуда.

Торвелл бросает взгляд на неудобную одежду противника, на его окровавленное плечо. Левая рука Эрвейна безжизненно висит вдоль тела.

— Эрвейн, пожалуйста, не надо, ты ранен, — прошу его.

— Не вмешивайся, Мейя, это моя битва.

Слова о свободе срабатывают, как удар плетью. Лаэрд затравленно озирается, понимая, что бежать некуда. Инстинкт загнанной в угол крысы берёт верх над трусостью. С искажённым от отчаяния лицом он выдёргивает клинок из снега и с неожиданной прытью бросается вперёд, нанося подлый, рубящий удар снизу вверх.

Эрвейн отбивает атаку с небрежной силой. Сталь со звоном сталкивается со сталью, высекая искры.

Лаэрд бьётся с остервенением обречённого. Ему не хватает силы Севера, но он обучался у лучших мастеров столицы, хоть и врал, что не держал оружия. Он изворотлив, быстр и использует любую хитрость, бросаясь из стороны в сторону, пытаясь достать Эрвейна. Мой муж же, истощённый обращением в дракона и борьбой с моей же магией гравитации, тяжело ступает по снегу. Его удары сокрушительны, но в движениях сквозит пугающая усталость.

А я с замиранием сердца смотрю на суд Севера. Суд чести.

Лаэрд проводит серию быстрых выпадов, Эрвейн парирует их, тесня посланника к скалам, но вдруг оступается на скользком, пропитанном кровью насте.

Этого мгновения Лаэрду хватает. Глаза имперца вспыхивают торжеством. Он делает ложный замах в голову, Эрвейн поднимает блок, но Лаэрд молниеносно меняет траекторию и с размаху вонзает клинок Эрвейну в правый бок, прямо под рёбра.

Сталь с хрустом входит в плоть, и я кричу, бросаясь вперёд, но Коготь перехватывает меня поперёк живота, удерживая на месте.

— Это его выбор, — рычит сквозь зубы, а я не верю своим глазам.

Эрвейн издаёт глухой рык. Его лицо смертельно бледнеет, но он не падает. Лаэрд в панике пытается выдернуть меч, чтобы нанести второй удар, но Эрвейн свободной рукой намертво перехватывает лезвие вражеского клинка, не обращая внимания на то, как оно режет его ладонь до кости.

В глазах моего мужа вспыхивает ревущее золотое пламя. Превозмогая чудовищную боль, он делает шаг навстречу своему убийце, насаживаясь на лезвие ещё глубже, и с коротким, яростным выдохом вонзает свой меч прямо в грудь Лаэрда. Клинок пробивает сердце имперца и выходит со спины, обагрённый кровью.

Лаэрд захлёбывается воздухом, его глаза стекленеют, и он замертво оседает на снег.

Эрвейн тяжело дышит, глядя на поверженного врага. А затем его рука разжимается, выпуская рукоять своего меча. Он покачивается, смотрит на торчащую из своего бока сталь, переводит помутневший взгляд на меня и, как подкошенный, рушится на залитый кровью снег.

— Да пусти, — отталкиваю Харека и бегу к Эрвейну. Не обращая внимания на кровь, пачкающую руки, с силой выдёргиваю вражеский клинок из его раны и тут же прижимаю ладони к рваной плоти. Вся моя магия, всё изумрудное пламя, пульсирующее в венах, устремляется в его тело. Я отдаю ему тепло Серебряного Утёса, заставляя разорванные ткани срастаться прямо на глазах, отдаю ему дар эфы, который стал только сильнее после связи с родом.

Эрвейн судорожно вдыхает, его веки дрожат, и он открывает глаза. Вертикальный зрачок медленно расширяется, уступая место привычному тёмному омуту. И я понимаю — он жив, мы живы.

— Я так люблю тебя, — на моих щеках слёзы, а Эрвейн прижимает меня к своей голой груди.

— Вечно и навсегда, — шепчет на ухо, обжигая жаром слов.

В последующие дни Север преображается. Выжившие защитники, собрав скудные пожитки, навсегда покидают полуразрушенный Креп и переселяются за сияющий барьер Серебряного Утёса. Древний замок, спавший столько веков, теперь гудит, как растревоженный улей. Люди с благоговением вычищают вековую пыль из огромных залов, разжигают гигантские камины, от которых по камням разливается уютное тепло, обустраивают казармы, склады, спальни и столовую.

Каждый раз, когда иду по светлым коридорам, а рядом со мной бесшумно ступает сотканная из золотистой магии лиса — дух моего рода, — суровые ссыльные останавливаются и низко склоняют головы. В их глазах больше нет ни сомнения, ни снисхождения. Они признают во мне свою истинную хозяйку, Эрдану Севера, ту, что укротила саму землю.

Ровно через неделю, благодаря моей магии и драконьей регенерации, Эрвейн полностью поправляется. Настало время поставить точку в этой войне, пока Империя не прислала новый карательный отряд.

Весна приходит в земли раньше положенного срока. Ветра перестают быть такими холодными, снег прекращается, а на земле появляются первые проталины. Говорить о чём-то рано, но, если почва оттает, можно попробовать вырастить и собрать один урожай за сезон.

Эрвейн снова призывает вторую ипостась, и мы с Валаром, который теперь заменяет мужу главного советника, забираемся на его широкую, шипастую спину. Мощный взмах стальных крыльев поднимает нас в воздух. Мы оставляем позади ледяные пустоши, направляясь в самое сердце Империи Акрион — в роскошную столицу Варруген.

Спускаемся у границы города, преодолевая расстояние до императорского замка пешком. Я никогда не была здесь, и оттого всё необычно. Город поражает размерами, вычурными зданиями, количеством людей и красивыми нарядами. На нас смотрят снисходительно, по всей видимости, принимая за каких-то бродяг.

У одного из домов Блаквуд замедляет шаг и косится в его сторону, а я догадываюсь.

— Ты когда-то здесь жил?

— Это было в другой жизни, — бурчит он под нос, продолжая ход.

Добравшись до площади, где раскинулся дворец императора, просим уведомить его о нашем прибытии и устроить аудиенцию. Страж сразу отправляется передавать поручение, и через полчаса тронный зал дворца слепит нас обилием золота и света.

На возвышении восседает император — дракон с цепким, холодным взглядом, привыкший играть чужими жизнями. Он не выказывает страха, лишь внимательно изучает нас с Валаром и возвышающуюся фигуру Эрвейна.

— Рад видеть тебя, Блаквуд, — произносит ровным голосом, в котором нет ни капли тепла, и я понимаю, что они знают друг друга. Конечно же, император и генерал, пусть и бывший, не могли не встречаться.

— Оставим ненужные слова, Райхор, лучше сразу к делам.

— А где Лаэрд? — подпирает тот подбородок рукой, украшенной перстнями. — Я ждал его с отчётом.

— К вашему прискорбию, мёртв, — спокойно, без тени эмоций отвечает Эрвейн, глядя правителю прямо в глаза. — Как и Хольц, которую вы приказали убить, потому что с ней тяжело было договориться.

Император удивлённо приподнимает бровь, на его губах медленно расплывается снисходительная усмешка.

— Я? — он качает головой, и в этом жесте сквозит всё коварство столичного двора. — Это навет. Ты забыл, как следует вести себя с императором, Блаквуд. Что ж, Лаэрд был слишком амбициозен и самодеятелен. Не думаешь ведь ты, что это я послал его в Северные земли? — он смотрит так, что слова не требуют возражений. Опасный и вероломный император Акриона. — Полагаю, вы проделали этот путь не для того, чтобы обсуждать судьбу пешек?

— Мы прилетели обсуждать сфары, — жёстко чеканит Эрвейн, делая шаг вперёд. — Те самые артефакты, без которых ваши Кузни встанут, а магия столицы иссякнет. Север продолжит добывать их для вас, но теперь на наших условиях.

Мы переходим к переговорам, которые длятся несколько часов. Император понимает: силой Утёс не взять, а без сфаров империя ослабнет. В итоге на полированный стол ложится плотный пергамент.

В обмен на бесперебойные поставки ценных артефактов, Север получает полную автономию, регулярные обозы с провизией, одеждой, серебром и материалами для восстановления жизни, а главное — гарантию невмешательства. Мы с Эрвейном ставим свои подписи под договором, заключённым ровно на семьдесят лет. Семьдесят лет гарантированного мира.

Покинув душные, пропитанные фальшью залы Варругена, мы выходим на свежий воздух. Эрвейн вновь обращается в дракона.

— Если хочешь, можем остаться здесь на пару дней, — предлагает он мне. — Купим тебе новое платье.

— Ни минуты не желаю находиться здесь. Пусть город и красив, но здесь лживые люди, а я хочу на наш Утёс.

Мы с Валаром занимаем свои места на его спине дракона, и мощный зверь с рокотом отрывается от земли, унося нас прочь из столицы. Домой, на Север.

Четыре года спустя

Сижу на резной деревянной скамье и с лёгкой, безмятежной улыбкой наблюдаю за тем, как ветер играет зелёной листвой. Внутренний двор Серебряного Утёса изменился до неузнаваемости. Моя магия земли, слившись с силой древнего замка, сотворила настоящее чудо: теперь здесь раскинулся прекрасный, цветущий сад. Яблони гнутся под тяжестью наливающихся плодов, а в воздухе стоит сладкий, дурманящий аромат диких роз и северного вереска.

Север больше не тот безжалостный, ледяной край, каким встретил меня когда-то. Зима перестала быть злой, голодной мачехой, убивающей слабых. Теперь она приходит в свой срок, укрывая землю пушистым белым одеялом, чтобы затем уступить место звонкой весне с её полноводными ручьями. У нас появилось настоящее, тёплое лето, согревающее камни Утёса, и золотая, богатая на урожай осень.

Изменилась не только природа, изменились и люди. В нашем гарнизоне больше нет жестоких законов и унизительной Ночи Выбора. Женщины Севера больше не трофеи, а жёны — любимые и свободные в своих решениях. За эти три мирных года наш суровый край превратился в одну большую, дружную семью. Жизнь бьёт ключом: в стенах Утёса родилось уже тринадцать малышей, и их весёлый гомон теперь постоянно раздаётся в светлых коридорах замка.

— Папа, ещё! Покатай меня!

Заливистый, звонкий смех вырывает меня из раздумий. Я поворачиваю голову и чувствую, как сердце сжимается от безграничной нежности.

По изумрудному газону бежит наш сын — плод той первой ночи в стенах пробудившегося Утёса. У него мои яркие, как огонь, волосы, но глаз горят отцовским золотистым огнём. Рядом с ним, радостно тявкая, скачет наша Хранительница — золотая лиса, ставшая его лучшим другом и нянькой.

Эрвейн, грозный лорд Блаквуд, повелитель Севера и Чёрный Дракон, со смехом подхватывает сына на руки, подбрасывает высоко в воздух, заставляя мальчика визжать от восторга, а затем усаживает его к себе на широкие плечи.

— Крепче держись, мой маленький эрд! — рокочет Эрвейн, расставляя руки в стороны, словно крылья, и начинает бегать с ним по саду, изображая полёт дракона. — Мы летим за облака!

— По-настоящему хочу! — настаивает Мальт.

— Если только мама разрешит, — сразу призывает меня к игре муж.

— Найдите Льяху или Валара, одни не летайте.

— А ты?

Рефлекторно опускаю ладонь на свой живот. Он уже заметно округлился, и под лёгким летним платьем эти изменения скоро станет невозможно скрывать от остальных, да я и не хочу скрывать. Моя магия нежно обволакивает зародившуюся жизнь, и я точно знаю, кто там. В этот раз у нас будет девочка.

— Я понял, дорогая, — посылает мне воздушный поцелуй Эрвейн. — Значит, Валар. Вала-а-а-ар, — принимается звать его, а Мальт убегает к другим детям, которые отчаянно зовут его рассмотреть что-то в траве.

Эрвейн направляется ко мне. Его шаги мягкие, а взгляд, устремлённый на меня, полон такой всепоглощающей любви, что у меня перехватывает дыхание. Он садится рядом, обнимает меня за плечи и осторожно, почти благоговейно, кладёт свою большую, горячую ладонь поверх моей, на живот.

— Ты сегодня светишься ярче, чем руны нашего замка, моя Мейя, — бархатным шёпотом произносит он, целуя меня в висок. Не хочешь мне ничего сказать?

Я счастливо смеюсь, прижимаясь щекой к его груди, чувствуя её мерный, спокойный стук.

— У нас будет девочка, — тихо говорю, глядя в его тёмные, бесконечно родные глаза. — Маленькая леди Севера.

Его взгляд теплеет ещё сильнее. Он бережно гладит мой живот, словно прикасается к величайшему сокровищу в мире.

— Значит, мне придётся стать ещё сильнее, чтобы защитить двух моих самых прекрасных женщин, — с улыбкой отвечает он. — А поможет мне в этом маленький дракон. Я уже видел, как по его коже пробегала чешуя, так что скоро планирую с ним поговорить на эту тему.

— Не рано?

— Я впервые полетел, когда мне было три, Мальт уже засиделся.

— Ему чуть больше трёх.

— Но больше ведь, — он берёт мою ладонь в свою и целует тыльную сторону, а потом говорит. — Я ведь думал, что моё сердце давно истлело, превратилось в такой же ледяной камень, как эти скалы. После всего, что было в прошлом, после предательства и бесконечной войны, после потери моей жены, я искренне верил, что больше никогда не смогу полюбить. Что во мне остался только жестокий зверь, жажда мести и чёрная душа.

Он прижимается лбом к моему лбу, и я чувствую его горячее дыхание.

— А потом появилась ты. Маленькая, невероятно упрямая целительница, которая не испугалась ни моих взглядов, ни моей тьмы. Ты не просто вернула к жизни этот замок и согрела эти мёртвые земли, Мейя. Ты воскресила меня. Ты подарила мне тепло и семью, о которой я даже не смел мечтать. Я люблю тебя. Сильнее, чем саму жизнь.

Прикрываю глаза, подставляя лицо тёплым лучам северного солнца. Когда-то я пришла сюда как бесправная лекарка, спасающаяся от погони. А теперь держу в руках весь этот мир. Мир, в котором ледяные пустоши расцвели садами, где монстры стали защитниками, а проклятие обернулось величайшим благословением.

Говорят, Север не умеет любить. Но они ошибаются. Север любит так же, как и наказывает — навсегда, без остатка и до последнего вздоха. И эта любовь стала моим домом. Моим спасением. Моей вечностью.