Вопрос повис в коридоре.

Константин поднял голову и посмотрел на Алексея Павловича. Гурам повернулся ко мне. Оба ждали ответа.

Я посмотрел в конец коридора, где Керим-бей отдавал последние распоряжения офицерам. Один из офицеров кивнул и ушёл. Второй достал из планшета лист бумаги и принялся писать. Керим-бей стоял к нам спиной, и его тёмный мундир сливался с полумраком дальнего конца коридора.

Через час здесь будут люди из стамбульского дворца. Через два часа Мустафу-бея допросят профессионалы, владеющие методами, о которых мне лучше не знать. К утру дело будет засекречено. К вечеру следы зачистят. Через неделю никто в этом госпитале не вспомнит, что мы оперировали племянника Султана при свете фонариков, а личный хирург Османской короны пытался убить своего пациента шприцем с хлоридом калия.

Потому что так работают империи. Все империи, включая мою собственную.

— Мы этого не узнаем, Алексей Павлович, — сказал я. — Дворцовая медицина на Востоке всегда была продолжением дворцовой политики. Кто-то хотел, чтобы племянник Султана умер. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы восемь месяцев держать Мустафу-бея на поводке. Кто именно и почему, нам знать не положено, и Керим-бей позаботится о том, чтобы мы не узнали.

Я помолчал.

— Наша работа здесь закончена. Пациент стабилен, панцирь удалён, гемодинамика восстановлена. Дальше пусть разбирается Керим-бей со своими людьми. Нам пора возвращаться в отель.

Гурам посмотрел на медсестёр, сидевших на корточках у стены под присмотром солдата.

— Им я не завидую, — тихо произнёс он.

Константин поднялся с банкетки, и колени у него хрустнули.

— И Мустафе-бею не завидую, — добавил он. — При всём при том, Илья Григорьевич, он был хорошим хирургом. Швы накладывал красиво. Ровные, с одинаковым натяжением. Рука мастера.

— Рука мастера, — повторил я. — Которая минуту назад держала шприц с ядом над центральным катетером пациента. Руки бывают разные, Костя.

Константин не ответил. Он прав, и я прав, и обе правды могли существовать одновременно.

Алексей Павлович оттолкнулся от стены.

— Идёмте, — сказал он. — Марина, наверное, с ума сходит в отеле. Я обещал ей, что мы вернёмся к ужину.

Керим-бей перехватил нас у лестницы.

— Мастер Разумовский, — произнёс он, и в его голосе усталость мешалась с тяжёлой, медленной благодарностью, выразить словами её было трудно человеку его положения. — Завтра утром я пришлю за вами машину. Вам нужно будет осмотреть пациента и написать заключение для Стамбула. После этого вы свободны.

— Хорошо, — сказал я.

Керим-бей протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухой, и рукопожатие длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы передать то, чего он не сказал вслух.

Мы спустились по лестнице, прошли через вестибюль госпиталя, вышли на улицу. Южная ночь упала на Измир мгновенно, и над головой висело чёрное небо с крупными звёздами. Воздух пах морской солью и жасмином из госпитального сада. После двадцати часов в замкнутом пространстве операционных, мониторных и коридоров этот воздух ударил по лёгким, как первый вдох после апноэ.

Я остановился на ступеньках и вдохнул. Глубоко, всей грудью. Закрыл глаза на секунду.

Ника ждала в отеле. Наш ребёнок рос в ней, ещё крошечный, размером с виноградину, со своим собственным маленьким сердцем, которое билось и которое я обязан был защитить от всего, что ждало нас в Эфесе.

Я открыл глаза.

— Идёмте, — сказал я. — Домой.

Вход в раздевалку для лекарей был с улицы. Находилась она в подвальном этаже госпиталя и казалась тесной. Такое расположение для меня вновь показалось диковинным, но возмозможно того требовала безопасность. Мне было без разницы. Главное из крана над раковиной текла тёплая вода. Под ногами лежала керамическая плитка, местами треснувшая.

Я стянул хирургический халат, скомкал и бросил в корзину для белья. Халат был мокрым от пота, и по спине, между лопатками, проходила тёмная полоса, при высыхании обещавшая превратиться в белый солевой контур. Чтолько часов в замкнутом пространстве под лампами, при тридцатиградусной жаре, с перерывом на стакан воды и полчашки остывшего турецкого кофе.

Гурам стоял у соседнего шкафчика и переодевался медленно, с тяжёлыми движениями. Он снял халат, достал из шкафчика свой тёмный пиджак, надел его, застегнул одну пуговицу и остановился, глядя на вторую, словно ему требовалось усилие воли, чтобы продеть её в петлю.

Константин сидел на деревянной скамейке, привалившись спиной к шкафчику, и закрыл глаза. Ноги у него были вытянуты. Он дышал ровно, и я на секунду подумал, что он уснул, но потом он открыл глаза и посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях.

— У меня пальцы дрожат, — сказал он негромко. — Только сейчас начали.

— Адреналин уходит, — ответил я. — Через полчаса пройдёт.

— Нет, Илья Григорьевич. Это от другого. Я думал, мы приехали на экзамен, а оказались на войне. Я думал, нас позвали лечить, а мы ловили убийцу. Я к этому не готовился.

Он замолчал и потёр ладони друг о друга, растирая пальцы.

Гурам справился со второй пуговицей. Повернулся к нам и провёл ладонью по лицу, снимая с него усталость, которая держала последние часы.

— Для меня было честью стоять с вами за одним столом, Илья Григорьевич, — произнёс Гурам, и голос его прозвучал просто, без торжественности. — Я тридцать два года оперирую. Видел разных хирургов. Работать с вами, это то, ради чего стоило ехать сюда через три перевала в жару.

Я протянул ему руку. Гурам пожал её крепко, обеими руками, и задержал мою ладонь в своих на пару секунд дольше, чем требовало обычное рукопожатие.

— Взаимно, Гурам Автандилович, — сказал я. — Если бы вы не объяснили рентгенологу ситуацию, мы бы потеряли томограф. А без томографа не было бы диагноза.

Гурам усмехнулся.

— Я ему ничего особенного не сказал. Я просто описал, что именно Султан делает с теми, кто мешает лечить его семью. Рентгенолог знал об этом лучше меня, ему просто требовалось напоминание.

Константин поднялся со скамейки. Встал передо мной, выпрямился. Он был выше меня на полголовы, и от этого ему пришлось наклонить подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Спасибо, — сказал он. — Я у вас многому научился за эти дни. За завтраком с салфеткой, в операционной, в мониторной. Я теперь в Ростов вернусь другим лекарем.

Я пожал ему руку.

— Вы и до приезда были хорошим лекарем, Костя. Вы на С-дуге работали так, что я забыл, что рядом со мной подмастерье. Рентгенологи с двадцатилетним стажем ведут катетер хуже.

Константин порозовел, и розовость эта, проступившая на его утомлённом лице, была настоящей, живой, без тени жеманства. Он кивнул, отвернулся и начал собирать свой саквояж.

Из-за крайнего шкафчика вышел Алексей Павлович.

Он успел переодеться первым и стоял уже в своей обычной льняной рубашке, с расстёгнутым воротом, и на левом предплечье я снова увидел тонкий шрам от операционного стола. Лицо у него было спокойным, но под глазами залегли тени, и кожа на скулах обтянулась.

Он посмотрел на меня.

— Вы были правы, — произнёс он тихо. — С самого начала. Перикардит, мембрана, саботаж. Я сомневался, когда вы выдвинули версию за завтраком. Мне казалось, что это слишком изящно и красиво, что настоящие диагнозы так не ставятся, по одной салфетке и трём листам выписки. Я ошибался.

— Не ошибались, а сомневались, — сказал я. — Это разные вещи. Сомнение — инструмент лекаря. Без него мы становимся опасны.

Алексей Павлович протянул мне руку. Рукопожатие его было коротким, и по нему я понял, что Алексей Павлович относится к той породе людей, у которых всё главное проговорено до рукопожатия, а само рукопожатие, это точка в конце фразы.

Мы вышли из раздевалки и поднялись по лестнице в вестибюль.

У главного входа стоял армейский автомобиль, присланный Керим-беем. Водитель в гражданском костюме курил у капота и, увидев нас, бросил сигарету и открыл заднюю дверцу.

Гурам и Константин уезжали в другую сторону. Керим-бей выделил им отдельный транспорт до их гостиницы в восточной части города.

Мы стояли у ступеней, и южная ночь лежала вокруг нас плотной тёплой массой. Цикады стрекотали в госпитальном саду с такой интенсивностью, что приходилось повышать голос.

— Гурам Автандилович, — сказал я. — Если будете в Муроме, заходите в Диагностический центр. Покажу вам, как мы работаем.

Гурам улыбнулся.

— Заеду, — пообещал он. — Когда Костя вырастет в мастера, заеду вместе с ним. Покажем, чему научились у вас.

Константин хотел что-то сказать, открыл рот, передумал и просто кивнул. Глаза у него блестели, и он торопливо отвернулся, делая вид, что поправляет ремень саквояжа.

Они сели в свой автомобиль. Двери захлопнулись. Машина развернулась на госпитальной площадке и уехала, и красные огни задних фонарей растворились в потоке измирского трафика.

Я смотрел им вслед и понимал, что мы, скорее всего, больше не увидимся. Гурам вернётся в свой Тифлис, к горным перевалам и приграничным пациентам. Константин поедет в Ростов и будет ещё долго рассказывать коллегам про ночную операцию в турецком госпитале, и с каждым пересказом история будет обрастать подробностями, которых не было. Через год от этих суток останется байка, через пять, анекдот, а через десять, ощущение, что когда-то давно, в молодости, случилось что-то важное.

У лекарей так бывает. Мы встречаемся за операционным столом, делим смену, спасаем или теряем пациента, а потом расходимся, и общая кровь на перчатках не делает нас родственниками. Делает коллегами, которые однажды поработали вместе, и этого достаточно.

Алексей Павлович стоял рядом.

— Подвезти вас? — спросил он. — Мы с Мариной в том же отеле на побережье.

— Я на армейской машине, — ответил я. — Керим-бей настоял.

— Понимаю. Тогда увидимся утром. Спокойной ночи, Илья Григорьевич.

— Спокойной ночи, Алексей Павлович.

Он пошёл к стоянке, где его ждал водитель. Я видел, как он на ходу расправил рукава рубашки, закрывая шрам на левом предплечье, и этот привычный жест означал, что коммерсант из Москвы снова надел свою гражданскую маску и перестал быть хирургом.

Я сел в армейский автомобиль. Водитель тронулся. За окном побежал ночной Измир: набережная в фонарях, силуэты минаретов на фоне звёздного неба, вереницы извозчиков и редкие электрические фонари на главном проспекте.

Я откинулся на кожаную спинку заднего сиденья и закрыл глаза.

Веки опустились мгновенно, и тело стало тяжёлым. Двадцать часов без сна, из которых восемь в операционной. Мышцы гудели, и в висках стучала тупая пульсирующая боль.

Дорога до отеля заняла пятнадцать минут. Я задремал, и водителю пришлось тронуть меня за плечо, когда машина остановилась у заднего входа.

Дверь номера я открыл своим ключом, стараясь не шуметь.

В комнате горел ночник на тумбочке у кровати, и в его тусклом свете я увидел Нику. Она сидела на краю кровати, одетая в мою рубашку, босая, с заплетённой на ночь косой, и держала в руках стакан воды. Стакан был полным. Она пила воду мелкими глотками, так она пьёт, когда её тошнит от нервов и она заставляет себя удержать жидкость в желудке.

Она подняла голову, увидела меня и встала.

Стакан она поставила на тумбочку, промахнувшись мимо подставки, и он стукнул о край, расплескав воду на салфетку.

— Шесть часов, — сказала она, и голос у неё был хриплым. — Ты обещал вернуться к ужину. Шесть часов, Илья. Связи нет, менталисты Серебряного ничего не знают, портье говорит только по-турецки, и я сижу здесь одна и жду, жив ты или мёртв. Первый триместр, Илья! У меня давление поднялось, меня полчаса мутило, и я дважды бегала в ванную, потому что от нервов меня выворачивало наизнанку. Ты обещал!

Она стояла передо мной, и плечи у неё ходили от частого дыхания, и по щекам блестели дорожки, которые она вытерла раньше, но следы остались. Глаза у неё были красными, и нижняя губа мелко подрагивала, и я знал, что она либо ударит меня по плечу, либо обнимет. Ника всегда выбирала между двумя этими реакциями и никогда не знала заранее, какую выберет.

Я шагнул к ней и обнял.

Руки мои легли ей на спину, и я прижал её к себе, и она упёрлась лбом мне в грудь и несколько секунд стояла так, напряжённая, жёсткая, с вздёрнутыми плечами. Я чувствовал, как колотится её сердце, тахикардия на фоне стресса и обезвоживания.

— Ника, — сказал я тихо. — Я здесь. Я цел. Пациент будет жить.

Она молчала. Кулаки у неё упирались мне в рёбра, и я чувствовал их давление через мокрую рубашку.

— Тебе нельзя нервничать, — продолжил я, и правая моя ладонь легла ей на затылок, на тёплые, чуть влажные волосы у основания косы. — У тебя первый триместр. Ты это знаешь лучше меня, и ты сейчас прекратишь, потому что наш ребёнок не виноват в том, что его отец задержался в операционной.

Ника выдохнула всей грудью, и я почувствовал, как плечи у неё опустились. Кулаки разжались, и ладони легли мне на бока, обхватили, и хватка была крепкой и тёплой.

— Сволочь ты, Разумовский, — прошептала она мне в грудь. — Я тебя убью когда-нибудь. Своими руками. Клянусь.

— Знаю, — сказал я. — Ты это уже давно обещаешь.

Она засмеялась, уткнувшись носом в мою ключицу, и от этого смеха у меня отпустило внутри то, что было стянуто последние двадцать часов. Отпустило что-то глубже, то, что отпускает только рядом с единственным человеком, при котором можно перестать быть мастером-целителем и стать просто мужем, который вернулся домой.

— Давай поедим, — сказал я. — Я расскажу тебе всё. Но сначала поедим, потому что я за двадцать часов выпил только кофе и стакан воды, и если не поем в ближайшие полчаса, мне станет хуже, чем моему пациенту.

Ника отстранилась, посмотрела на меня, оценила моё лицо профессиональным взглядом и кивнула.

— Ресторан внизу ещё работает, — сказала она. — Я проверяла час назад. Идём на веранду. Тебе нужен воздух.

Ресторанная веранда нависала над пляжем. Электрические фонари на столбах горели вполнакала, и в их рыжем свете стеклянные бокалы на столах блестели.

Народу было мало. За дальним столиком ужинала пожилая немецкая пара, и мужчина в белом пиджаке. За соседним столом сидел в одиночестве молодой турок с газетой.

Мы сели у самого края, у деревянных перил. Внизу, в пяти метрах, шуршал прибой, и волны ложились на гальку с тихим шипением. Ритм прибоя был похож на дыхание спящего человека, и от него тянуло в сон.

Официант принёс меню на турецком, и Ника заказала за двоих, потому что она успела выучить названия десятка блюд. Жареная дорадо с лимоном и розмарином, рис с шафраном, салат из печёных баклажанов и кувшин айрана. Мне было всё равно, что есть. Голод и усталость работали лучше любой приправы.

Рыбу принесли через десять минут, на глиняном блюде, и от неё поднимался пар. Я взял вилку и начал есть, и горячая мякоть дорады, разваливавшаяся на волокна от первого касания, показалась мне едой, вкуснее которой я давно не пробовал.

Ника ела медленно, маленькими кусочками, и по тому, как осторожно она подносила вилку ко рту, я понял, что тошнота ещё не прошла до конца. Она ела через силу, потому что знала, что пустой желудок хуже полного, и этот рациональный подход к собственной беременности был настолько в её характере, что я улыбнулся.

— Что? — спросила она, поймав мою улыбку.

— Ты ешь, как пациент, которому прописали лечебное питание. С выражением долга на лице.

— Потому что меня подташнивает, Илюша, и если я сейчас не поем, то через час меня вывернет на пустой желудок, а это больнее. Рассказывай. Отвлеки меня от рыбы.

Я рассказал.

Про КТ-снимок с известковым панцирем вокруг сердца, и как Константин перестал дышать, когда увидел его на мониторе. Про катетеризацию просроченным педиатрическим катетером, потому что другого в госпитале не нашлось. Про кривую давления в форме квадратного корня, которая подтвердила диагноз. Про операцию при свете фонариков, потому что электричество в блоке вырубили.

Ника слушала и ела, и по мере рассказа аппетит у неё, кажется, улучшался. Фельдшер в ней реагировал на каждый поворот: она перестала жевать, когда я описывал момент вскрытия перикарда, и начала кивать, когда я объяснял, почему Гурам пережимал межрёберные артерии пальцами, а не зажимами.

— Панцирь, — произнесла она, когда я закончил описание операции. — Известковый. По всему периметру. Четыре миллиметра толщиной. И двенадцать лекарей до тебя его не нашли.

— Они не искали в сердце, а лечили печень.

— Потому что Мустафа-бей направлял их в печень.

— Да.

Ника отложила вилку и посмотрела на меня.

— Ты сказал, что расскажешь про шприц с ядом.

Я помолчал. Прибой внизу шипел по гальке, и фонари покачивались от ветра, бросая на наш стол мягкие рыжие тени.

— Мустафа-бей попытался убить пациента после операции, — сказал я. — Когда мы вышли из операционной и оставили его ушивать рану. Шприц с суксаметонием и хлоридом калия. Мы увидели это на мониторе из соседней комнаты. Керим-бей вызвал солдат, и они перехватили его в последнюю секунду.

Ника долго молчала. Ветер с моря шевелил салфетку на краю стола, и край салфетки приподнимался и опускался, как маленький белый флаг.

— Его арестовали? — спросила она тихо.

— Увели. Это Османская империя, Ника. Арест тут выглядит иначе. И заканчивается тоже иначе.

Она кивнула. Больше вопросов о Мустафе-бее не задавала. Ника понимала, что есть вещи, о которых лучше знать в общих чертах, и что подробности дворцовой юстиции Османской империи не входят в число тем, полезных для первого триместра беременности.

Я допил айран, откинулся на спинку стула и посмотрел на море. Чёрная вода блестела под звёздами, и далеко на горизонте, в нескольких милях от берега, мерцал огонёк рыбацкого баркаса. Воздух был тёплым и густым, и от этого воздуха, от сытости, от тихого шума прибоя, от близости Ники напряжение последних суток наконец уходило.

Я смотрел на жену и думал, что завтра мы проснёмся поздно, спустимся к морю, пройдёмся по набережной. Ника купит себе шёлковый платок на рынке, как советовала Марина. Мы выпьем кофе в одной из тех кофеен с медными джезвами, мимо которых проезжали по дороге от вокзала, и кофе будет горьким, с кардамоном, и Ника скажет, что ей нельзя кофеин, и закажет мятный чай, и будет отпивать из моей чашки каждые три минуты. Обычный день молодожёнов в медовый месяц, и этот день мы заслужили.

— Пойдём наверх, — сказала Ника. — Ты засыпаешь.

Я не стал спорить. Она была права. Веки у меня наливались тяжестью, и лицо официанта, забиравшего со стола тарелки, двоилось.

В номере было прохладно. Ника распахнула ставни перед уходом в ресторан, и морской ветер выдул из комнаты дневную жару. Белые шторы колыхались, и лунный свет ложился на пол косой полосой, освещая край кровати и брошенное на стуле полотенце.

Ника переоделась ко сну, стянув платье через голову и надев пижаму. Она всегда спала в пижамах, с первой совместной ночи, и за полгода ни разу не объяснила почему, и я ни разу не спросил.

Я сел на край кровати. Расстегнул рубашку. Ботинки скинул, не развязывая шнурков, и босые ступни коснулись прохладного кафельного пола, и от этого прикосновения по ногам прошла волна облегчения.

Ника легла первой. Она повернулась на правый бок, подтянула колени к животу и подложила ладонь под щёку. Она засыпает так только тогда, когда чувствует себя в безопасности.

Я лёг рядом. Притянул её к себе, и она прижалась спиной к моей груди, мои руки легли ей на живот, на тёплую ткань рубашки, под которой рос наш ребёнок. Ника накрыла мои ладони своими и переплела пальцы.

— Илюш, — прошептала она, и голос у неё был сонным. — Завтра никуда не ходим. Завтра мы спим до десяти, завтракаем на веранде и идём на рынок. Обещай.

— Обещаю, — сказал я.

Она выдохнула, и через минуту дыхание её стало глубоким. Уснула. Мгновенно. А я следом за ней.

Провалился в сон и спал. Не знаю сколько по времени. Но сон был беспокойный, я то и дело просыпался, однако Ника спала со мной, и я, удостоверившись, что все в порядке, тут же засыпал.

Ближе к утру сон сошел на нет. Ника еще сопела рядом.

Я лежал в темноте, слушая её дыхание и шум прибоя за окном. Тело моё было тяжёлым и веки сомкнулись, я почувствовал, как сознание начинает снова соскальзывать в сон.

Как в дверь постучали.

Тихо. Три коротких удара костяшками пальцев, с равными промежутками.

Я открыл глаза.

Ника рядом со мной замерла. Дыхание её оборвалось на полувдохе, и я почувствовал, как напряглись мышцы её спины под моими руками. Она проснулась мгновенно.

— Лежи, — сказал я тихо.

Я встал с кровати, натянул брюки и босиком прошёл к двери. Через глазок ничего видно не было, свет в коридоре был слишком тусклым. Я повернул ручку и открыл.

На пороге стоял человек в тёмно-синем мундире с золотым шитьём на воротнике и обшлагах. За его спиной, у противоположной стены коридора, стояли двое военных с карабинами, и в тусклом свете коридорной лампы поблёскивали латунные пряжки ремней. Посыльный был невысок, с аккуратно подстриженной бородкой и тёмными внимательными глазами, и в руках он держал кожаную папку с тиснёным полумесяцем на обложке.

Он слегка поклонился.

— Мастер-целитель Разумовский? — произнёс он по-русски, и акцент у него был едва заметным, с лёгким удлинением гласных. — Прошу прощения за поздний визит. Его Величество Султан Абдул-Хамид Четвёртый прибыл в Измир час назад. Он желает видеть вас. Немедленно.

Я стоял в дверях босиком, с мятым лицом человека, которого выдернули из сна через двадцать минут после того, как он уснул. За моей спиной Ника сидела на кровати, и я слышал, как она тихо выдохнула.

Посыльный ждал ответа с терпением, за которым стояла абсолютная уверенность в том, что ответ может быть только один.

— Дайте мне десять минут, — сказал я.

Посыльный коротко кивнул и отступил на шаг, давая мне закрыть дверь.

Я закрыл. Повернулся к Нике.

Она уже стояла у шкафа и доставала мой костюм. Лицо у неё было спокойным и руки двигались быстро, раскладывая рубашку на кровати и расправляя воротник.

— Обещание про рынок переносится, — сказала она ровно.

— Ника, я…

— Молчи. Одевайся. У тебя девять минут.

Я застегнул рубашку, натянул брюки и полез в шкаф за пиджаком, когда в дверь снова постучали.

Офицер стоял на том же месте, в той же позе, с кожаной папкой под мышкой. За прошедшую минуту он не сдвинулся ни на шаг, и солдаты у противоположной стены тоже стояли неподвижно.

— Мастер-целитель, — произнёс офицер, и взгляд его скользнул мимо моего плеча в глубину номера. — Госпожу Веронику Сергеевну тоже ждут во дворце.

Ника выпрямилась.

— Я никуда не поеду в таком виде, — сказала она, и голос у неё был спокойным, но я слышал в нём ноту, которая появлялась, когда Ника чувствовала, что ситуация выходит за пределы допустимого. — У меня мятые рубашки и одно дорожное платье. Мы в медовом месяце, а не на дипломатическом приёме.

Офицер выслушал её с вежливым вниманием и щёлкнул пальцами. Звук разнёсся по коридору коротким хлопком, и из-за поворота появились двое слуг в ливреях отеля. Каждый нёс перед собой плоский кожаный кофр с монограммой, вытисненной золотом на крышке, и полумесяц на ней был точно таким же, как на папке офицера.

Слуги вошли в номер, не дожидаясь приглашения, и поставили кофры на банкетку у окна. Открыли застёжки, откинули крышки и отступили к двери.

Ника подошла к первому кофру. В нём лежало платье. Тёмно-синий шёлк, матовый, с высоким воротником и длинными рукавами, закрытое по местным обычаям, но скроенное так, что ткань ложилась по фигуре безупречно. Рядом с платьем на бархатной подкладке лежали туфли, и размер был Никиным. Под крышкой второго кофра я нашёл костюм-тройку из тонкой шерсти цвета мокрого асфальта, белую сорочку, запонки и пару оксфордов. Рубашка была моего размера. Длина рукава, обхват шеи, ширина плеч совпадали с точностью хорошего портного, которому дали снять мерки с живого человека.

Только мерки никто не снимал. Мы приехали в Измир четыре дня назад. За эти четыре дня кто-то установил наши размеры, предпочтения в тканях и фасонах и заказал одежду, которую пошили, упаковали и доставили в отель за час, прошедший с момента прибытия Султана в город. Либо одежду приготовили заранее, ещё до того, как мы сели в поезд в Муроме, и тогда вся эта операция, от приглашения на консилиум до ночного визита, была спланирована задолго до того, как Керим-бей встретил меня у бассейна.

Османская разведка знала о нас всё. Размеры одежды, группу крови, дату свадьбы. Вероятно, знала и о беременности Ники, потому что информация такого рода для хорошей спецслужбы не составляла секрета, достаточно было перехватить результаты анализов из муромской лаборатории или купить медсестру в женской консультации. Кофры с одеждой были спокойной и расчетливой демонстрацией. Мы знаем о вас всё. Ведите себя соответственно.

Ника вытащила платье из кофра, приложила к себе и посмотрела в зеркало. Потом перевела взгляд на меня, и в её глазах я прочёл то же понимание, к которому сам пришёл тридцать секунд назад.

— Размер подходит, — сказала она ровно.

— Знаю, — ответил я.

Она ушла в ванную переодеваться. Офицер и слуги ждали в коридоре. Я закрыл дверь номера, снял рубашку, которую только что надел, и начал одеваться в то, что принесли.

Костюм сидел идеально. Ткань была лёгкой, дышащей, рассчитанной на южную ночь, и подкладка жилета скользила по рубашке, когда я застёгивал пуговицы. Запонки оказались серебряными, с маленьким гранатом в центре каждой. Красивые, дорогие и достаточно скромные, чтобы не выглядеть подарком, обязывающим к благодарности. Тонкая работа.

Ника вышла из ванной. Платье сидело на ней так, словно его шили по ней, и от того, как тёмный шёлк подчёркивал линию плеч и скрывал всё остальное, перехватывало дыхание. Она собрала волосы в узел, и из причёски выбивалась прядь, которую она привычно заправила за ухо. На ногах были новые туфли, и Ника сделала два пробных шага по кафельному полу, проверяя каблук.

Она остановилась у кровати и на секунду прижала ладонь к животу, быстрым, почти незаметным движением. Проверяла, хватает ли места в талии, или просто вспомнила о ребёнке, которого мы тащили на ночную аудиенцию к одному из самых непредсказуемых правителей мира. Страх, копившийся в груди с момента стука в дверь, вдруг сменился чем-то другим, знакомым и ледяным. Я вытащу жену из любой передряги, из любого дворца и из любой игры, в которую нас втянули.

— Готова? — спросил я.

— Готова, — ответила Ника, и по тому, как она расправила плечи и подняла подбородок, я понял, что передо мной стоит боевой фельдшер Орлова ныне Разумовская, а не испуганная беременная женщина в чужом платье.

Мы вышли из номера. Офицер окинул нас оценивающим взглядом, кивнул с едва заметным одобрением и пошёл вперёд по коридору. Солдаты двинулись за нами.

В лобби горели настенные светильники, и портье за стойкой проводил нас неподвижным взглядом человека, которого предупредили, что этой ночью он ничего не видел и ничего не слышал. Стеклянные двери на выход были открыты.

На улице перед отелем стоял автомобиль. Длинный чёрный лимузин с затемнёнными стёклами и флажком на крыле, закреплённым на коротком хромированном штоке. Перед лимузином и позади него стояли по два тяжёлых внедорожника с включёнными фарами, и в их свете я разглядел силуэты людей на задних сиденьях, по четверо в каждой машине.

Водитель лимузина в гражданском костюме открыл заднюю дверцу, и мы с Никой сели на кожаное сиденье. Дверца закрылась с мягким стуком бронированного металла. Офицер обошёл машину, сел рядом с водителем, и кортеж тронулся.

Измирские улицы были пусты. Фонари на набережной горели ровным светом, и под ними я видел фигуры полицейских на перекрёстках, стоявших к кортежу спиной, лицом к боковым улицам. Движение было перекрыто на всём маршруте. Кортеж шёл на скорости, покачиваясь на поворотах, и встречных машин я не заметил ни одной.

Так возят глав государств. Это означало, что Керим-бей отправил подробный отчёт Султану и Султан остался доволен тем, что прочитал. Нас везли на награждение, а не на допрос. Бронированный лимузин с конвоем был демонстрацией уважения по-османски, от которой нельзя отказаться.

Ника сидела рядом со мной выпрямив спину, положив руки на колени, и смотрела прямо перед собой. Потом она дёрнула меня за рукав пиджака и наклонилась к моему уху.

— Илюш, — прошептала она, и в шёпоте её был не страх, а нечто гораздо более приземлённое. — Я такая голодная, что сейчас в обморок упаду.

Я едва удержался от улыбки. Адреналиновый спад после ночного пробуждения, первый триместр беременности, ужин, прерванный на полупорции дорады, потому что мы оба начали засыпать. Организм Ники требовал еды с настойчивостью, которой было плевать на кортежи, монархов и дипломатический протокол. И в этом абсурде, в том, что мы мчались через ночной Измир к одному из самых могущественных людей мира, а моя жена думала о куске хлеба, была какая-то спасительная биологическая правда, возвращавшая всё на свои места.

— Потерпи, родная, — прошептал я ей в ухо. — У султанов обычно неплохо кормят.

Ника фыркнула, прикрыв рот ладонью, и кончики её ушей порозовели. Водитель покосился в зеркало заднего вида, но ничего не сказал.

Кортеж свернул с набережной на широкий проспект, уходивший в сторону холмов, и через пять минут огни городского центра остались позади. Дорога пошла вверх, между каменными оградами и тёмными кронами платанов, и фары головного внедорожника высвечивали из темноты белые столбики ограждения. Потом за поворотом открылась кованая решётка ворот, а за ней подъездная аллея, обсаженная пальмами, освещённая фонарями на низких столбах.

Резиденция стояла на вершине холма. Белый камень, два этажа, широкая лестница с балюстрадой, и по обе стороны от парадного входа неподвижно стояли караульные. Перед лестницей бил фонтан, и вода в его чаше блестела в свете фонарей. За фонтаном, на стриженом газоне, стояли ещё два автомобиля с выключенными фарами, и около них курили люди в штатском.

Водитель остановил лимузин у подножия лестницы. Офицер вышел первым, обошёл машину и открыл дверцу с нашей стороны. Тёплый ночной воздух хлынул в салон.

Мы поднялись по лестнице. У парадных дверей стояли двое слуг в белых перчатках, и двери распахнулись перед нами бесшумно.

Анфилада залов тянулась вглубь дворца, и каждый следующий зал был меньше предыдущего, ведя нас от парадной роскоши к чему-то более камерному. Мраморные полы сменились паркетом, потолки опустились, и вместо хрустальных люстр на стенах появились бронзовые канделябры с электрическими лампами, стилизованными под свечи. На стенах висели старые ковры, с выцветшими красками, те самые, ручной работы, за которые в антикварных лавках просят больше, чем за автомобиль. Наши шаги глохли в ворсе ковровых дорожек, и я слышал только дыхание Ники рядом и тихий скрип офицерских ботинок впереди.

Роскошь давила намеренно. Залы, ковры, канделябры, всё вокруг говорило одно и то же: ты маленький, ты здесь гость по нашей воле. Меня золотом не испугаешь. Я привык работать под давлением, от которого у людей останавливается сердце, и дворцовый паркет не самая страшная поверхность, на которой мне приходилось стоять.

Офицер остановился перед двустворчатой дверью из тёмного дерева с резными вставками и обернулся к нам. Поправил воротник мундира, одёрнул обшлага и кивнул. За дверью был последний зал.

Дверь открылась.

В зале был накрыт стол. Длинный, на двадцать персон, но приборы стояли только на ближнем конце, четыре комплекта, тарелки из тонкого фарфора, серебряные столовые приборы, бокалы для воды и вина. Над столом горели три низкие люстры, и в их тёплом свете белая скатерть казалась золотистой. По центру стола стояли блюда с едой, жареное мясо на больших подносах, рис с шафраном, овощи на гриле, корзинки с лепёшками и соусники с чем-то густым и тёмным. Кофейник на серебряном подносе дымился, и запах кофе мешался с ароматом пряностей и жареного мяса.

Во главе стола сидел мужчина. Лет пятидесяти, крепкого сложения, с коротко стриженными волосами и жёстким волевым лицом. На нём был тёмный мундир без орденов, застёгнутый на все пуговицы, и единственным украшением служил перстень с крупным рубином на безымянном пальце левой руки. Глаза у Султана были тёмными, с тяжёлыми веками, и он смотрел на нас с особым выражением, привыкших, что их ждут, а не они.

Чуть позади, справа от Султана стоял Керим-бей. Он был в том же мундире, в котором я видел его в госпитале, но на лице у него появилось что-то новое, лёгкая расслабленность в линии челюсти, которая бывает у людей, когда худшее уже позади. Он встретился со мной взглядом и опустил подбородок, это приветствие стоило больше любого рукопожатия.

Я остановился в трёх шагах от стола и сделал то, что посчитал правильным. Короткий, уважительный кивок, ровно такой, каким подданный одной империи приветствует правителя другой. Достаточно вежливо, чтобы не оскорбить, и достаточно сдержанно, чтобы не потерять лицо. Ника рядом со мной склонила голову чуть глубже, чем я, и этот жест был выверен с точностью человека, выросшего в семье военного, где дипломатический этикет впитывают с детства.

Я хотел спросить о состоянии пациента. Вопрос уже сложился в голове, и рот открылся, чтобы его произнести, но Султан поднял правую руку, спокойным движением, и слова застряли у меня в горле.

Керим-бей шагнул вперёд.

— Повелитель говорит: дела подождут, — произнёс он по-русски, и акцент его стал мягче, чем в госпитале, словно присутствие Султана сглаживало все острые углы в его голосе. — Разделите с нами хлеб. Ваша супруга выглядит утомлённой.

Ника дёрнула меня за рукав. Я покосился на неё, и взгляд, которым она на меня посмотрела, был красноречивее любой реплики. «Сядь. Дай мне поесть. Немедленно».

Я понимал правила игры. На Востоке отказ от трапезы означает оскорбление хозяину. Спешка выдаёт слабость или страх. Султан предлагал еду, и в этом предложении был тест: примет ли русский лекарь угощение с достоинством гостя или начнёт суетиться, торопясь перейти к делу, выдавая тем самым свою нервозность.

— Благодарю, — сказал я и отодвинул стул для Ники.

Она села, и я увидел, как взгляд её упал на блюдо с мясом, и зрачки чуть расширились. Я сел рядом с ней, положил салфетку на колени и взял вилку.

Ел я медленно, механически, чувствуя вкус мяса, но не получая от него удовольствия, потому что всё моё внимание было сосредоточено на человеке, сидевшем во главе стола. Я оценивал Султана. Автоматически, фрагментами, собирая картину из деталей, которые большинство людей не замечают. Склеры белые, чистые, без желтизны. Печень в порядке. Дыхание ровное. Пальцы правой руки лежали на краю стола, и ногтевые пластины были розовыми. Кровообращение в норме. Кожа лица обветренная, с мелкими морщинами вокруг глаз от солнца и ветра, а не от возраста.

Человек, проводящий время на открытом воздухе, охотник или наездник. Тело крепкое, мускулатура плечевого пояса развита равномерно. Фехтовальщик или стрелок, а скорее и то, и другое.

Султан Абдул-Хамид Четвёртый был здоров, как бык. Ни единой жалобы на тело. Но микромоторика выдавала напряжение. Большой палец левой руки ритмично постукивал по столешнице, и ритм этот был слишком ровным и контролируемым. Человек, привыкший подавлять тревогу и умеющий это делать, но тревога никуда не уходит, она просачивается наружу через мелочи, через постукивание пальцем, через взгляд, который задерживается на собеседнике на полсекунды дольше, чем нужно для вежливого внимания.

Он боялся за племянника. Он примчался в Измир посреди ночи, сорвав с места свиту, охрану и кортеж, потому что мальчик, которого я вчера оперировал, был ему дорог по-настоящему. Кемаль-паша для Султана был больше, чем пункт в линии наследования.

Ника ела с аппетитом, Султан, наблюдая за ней, кажется, испытывал нечто вроде удовлетворения. В его мире женщина, которая ест с удовольствием за твоим столом, считается хорошим знаком. Она положила себе мяса, риса с шафраном, взяла лепёшку, разломила её и обмакнула в густой тёмный соус. Я отметил, что тошнота отступила. Адреналин иногда глушит токсикоз первого триместра лучше любого церукала.

Керим-бей стоял за правым плечом Султана и ждал.

Трапеза длилась двадцать минут. Султан ел мало, пил кофе из маленькой чашки и наблюдал за нами с терпеливым вниманием. Когда я подлил Нике воды из кувшина, Султан чуть наклонил голову, отмечая этот жест, и по его лицу прошло мимолётное выражение, которое я прочитал как одобрение.

Слуги убрали тарелки. На столе остался кофе в серебряном кофейнике, чашки с толстыми стенками, розетка с рахат-лукумом и блюдце с засахаренным миндалём. Ника подлила себе кофе и обхватила чашку ладонями, грея пальцы, хотя в зале было тепло.

Султан заговорил. Голос у него оказался с хрипотцой, и он говорил короткими фразами, делая паузы после каждого предложения, чтобы Керим-бей успевал переводить.

— Повелитель говорит, что жизнь Кемаль-паши была в руках Аллаха и в ваших руках, — переводил Керим-бей, и каждое слово он произносил с весомостью, за которой стояло понимание, что от точности перевода зависит многое. — Повелитель знает, что вы обнаружили болезнь, которую двенадцать лекарей до вас не сумели увидеть. Он знает, что вы оперировали при свете фонарей, когда электричество отключили, что вы разоблачили Мустафу-бея. За это он желает вас наградить.

Керим-бей замолчал. Султан смотрел на меня и ждал.

— Назовите сумму, — перевёл Керим-бей после короткой фразы Султана. — Любую.

Я поставил чашку на блюдце.

— Деньги мне не нужны, Ваше Величество, — сказал я, и Керим-бей перевёл.

Султан чуть приподнял бровь. Он ждал отказа, или хотя бы допускал его возможность, потому что умные люди редко берут деньги у монархов. Деньги делают тебя наёмником. Наёмнику платят, наёмника используют и выбрасывают, когда он перестаёт быть полезен. Мне нужен был другой статус.

Монарх произнёс несколько слов, и по его лицу скользнула тень усмешки.

— Молодой, талантливый и уже настолько богатый, что отказывается от золота, — перевёл Керим-бей. — Тогда любое сокровище из казны Измира. Рубины, сапфиры, изумруды. Выбирайте.

— Благодарю, но нет, — сказал я.

Тупая боль вспыхнула в моей левой голени. Ника ударила меня ногой под столом, сильно, носком туфли по косточке. Я не дрогнул, но боль была ощутимой, и я покосился на жену. Ника смотрела на меня с выражением, которое не требовало перевода. Глаза у неё были широко раскрыты, и в них читалась ярость пополам с неверием. Ты в своём уме? Нам дом обставлять, детскую собирать, мебель покупать, а ты отказываешься от казны Османской империи?

Султан заметил. Он проследил за моим взглядом, увидел лицо Ники, и впервые за весь вечер рассмеялся. Смех у него был негромким, и он прозвучал в тишине зала неожиданно тепло.

— Ваша хатунь, кажется, не разделяет вашего аскетизма, — перевёл Керим-бей, и в его голосе появился намёк на улыбку.

Я повернулся к Султану.

— Мою жену интересует красота, — сказал я, — а меня интересуют знания. Если Ваше Величество хочет меня наградить, дайте мне доступ к закрытым имперским артефактам. К тем, что не продаются за золото.

Керим-бей переводил, и по мере перевода я наблюдал за лицом Султана. Усмешка ушла. Глаза сузились, и в них появилось что-то новое, оценивающее. Он смотрел на меня секунд пять, не мигая, и большой палец левой руки, постукивавший по столешнице, замер.

Потом Султан кивнул. Керим-бей перевёл.

— Повелитель согласен. Вам будет предоставлен доступ к фонду Высшей палаты целителей. Один артефакт на ваш выбор. Вашей супруге, — Керим-бей на секунду повернулся к Нике, — любые украшения из дворцовой коллекции.

Ника прикусила нижнюю губу, сдерживая слова, которые рвались наружу, и кивнула с достоинством.

Я понимал, чего стоил этот торг. Артефакт из спецхрана Османской империи мог стать ключом к пониманию тех вещей, о которых Серебряный рассказывал скупо и неохотно, потому что менталисты Канцелярии не делятся своими инструментами с лекарями. Магия отца, магия Лукумонов, защита от ментального воздействия. Артефакт стоил больше любого рубина. И Султан это знал, потому что согласился, а не торговался.

Слуга подлил мне кофе. Я отпил глоток и посмотрел на Султана.

— Благодарю за щедрость, — сказал я. — Но у меня есть вопрос. Если племянник вам так дорог, как вы допустили, что правительственный госпиталь оснащён хуже, чем моя районная больница в Муроме, а ваш главный лекарь оказался убийцей?

Керим-бей замер с открытым ртом. На долю секунды его лицо потеряло всю дипломатическую выучку, и на нём проступил голый страх человека, которого попросили перевести монарху слова, за которые в иных обстоятельствах отрубают голову. Он посмотрел на меня, потом на Султана. Сглотнул. И перевёл.

Султан слушал, и пока Керим-бей говорил, я видел, как менялось его лицо. Не гневом. Чем-то худшим. Рот его сжался, морщины на лбу углубились, и плечи, державшиеся прямо весь вечер, чуть опустились. Он выглядел старше, чем минуту назад. Он выглядел человеком, которому задали вопрос, на который он сам не мог найти ответа, и от этого бессилия, помноженного на власть, которая не в состоянии защитить собственную кровь, ему становилось хуже, чем от любого оскорбления.

Он заговорил. Говорил долго, несколькими фразами, и между фразами делал паузы, во время которых смотрел на перстень с рубином на своей левой руке, поворачивая его большим пальцем.

— Мустафа-бей лечил ещё отца Повелителя, — переводил Керим-бей, и голос его звучал ровно, но тише, чем раньше. — Тридцать лет он был лучшим лекарем двора. Лучшим во всей Османской империи. Когда он входил в палату, другие лекари замолкали. Когда он ставил диагноз, никто не смел возразить. Его слово было окончательным. Если Мустафа-бей говорил, что у пациента болезнь печени, значит, это так. Если говорил, что лечение идёт по плану, значит, по плану. За тридцать лет ни один человек при дворе ни разу не усомнился в нём, потому что сомнение в Мустафе-бее равнялось сомнению в самом Аллахе.

Я слушал и узнавал. Узнавал не Мустафу-бея, а паттерн, который видел десятки раз в муромских и московских больницах. Эффект ореола. Когда статус лекаря, количество его регалий, длина списка публикаций, заменяют собой клиническое мышление. Когда молодой ординатор видит на снимке то, чего не видит профессор, но молчит, потому что профессор не может ошибаться. Когда целое отделение ведёт пациента по неверному пути, потому что путь назначил авторитет, а авторитеты не ошибаются. Мустафа-бей был не уникален. Мустафа-бей был продуктом системы, которая ценит статус выше результата, и эта система работает одинаково везде.

— Повелитель говорит, — продолжал Керим-бей, — что Мустафу-бея сейчас допрашивают. Допрашивают люди, владеющие методами, о которых вам лучше не знать. Уже установлено, что Мустафа действовал не один. Ему платили. Кто платил и зачем нужна была смерть Кемаль-паши, пока неизвестно. Но нити ведут за пределы Империи.

Султан произнёс ещё одну фразу, короткую, и замолчал. Перстень он больше не крутил. Руки лежали на столе неподвижно.

— Повелитель говорит, — перевёл Керим-бей, — что нити ведут в Российскую Империю.

Я не шевельнулся. Лицо моё осталось неподвижным. Но внутри что-то щёлкнуло. Нити ведут в Россию. Радулов. Отец. Сеть по выкачиванию Искры из духов, о которой говорил Альдо. Международная паутина, в центре которой сидел человек, приговорённый Канцелярией к смерти, человек, чью фамилию я носил в прошлой жизни Ильи Разумовского.

Совет Старейшин отправил меня в Османскую империю как приманку. Серебряный обеспечил легенду свадебного путешествия. А теперь Султан говорил мне, что покушение на его племянника, которое я предотвратил, было частью той же партии, в которой я сам был фигурой, поставленной на доску чужой рукой.

Ника рядом со мной мелкими глотками пила кофе и по её лицу было невозможно понять, уловила ли она связь между словами Султана и тем, что рассказывал ей Серебряный перед отъездом. Она была фельдшером, а не разведчиком, но муж у неё был лекарем, в которого стреляли, которого пытались отравить и которого духи-хранители отправили через полконтинента выполнять задание, о сути которого ему самому рассказали в общих чертах.

Я допил кофе. Поставил чашку. Посмотрел на Султана и кивнул. Спокойно. Без лишних вопросов. Результат есть результат, и дальше с ним нужно работать.

Султан сказал что-то Керим-бею, и тот кивнул и отступил на шаг, давая понять, что официальная часть аудиенции завершена. Слуга наполнил кофейные чашки в третий раз.

Керим-бей переводил последнюю фразу Султана о завтрашнем осмотре Кемаль-паши, когда я увидел движение.

Боковым зрением. Справа, по краю стола, на уровне серебряных кубков. Что-то маленькое, серое, с пушистым хвостом, двигавшееся вдоль скатерти с осторожностью существа, привыкшего ходить по краям.

Я не повернул головы. Глаза мои продолжали смотреть на Керим-бея, и лицо моё оставалось неподвижным, но периферическое зрение уже выхватило контур, и мозг обработал его за долю секунды.

Белка-летяга. Маленькая, размером с ладонь, с большими тёмными глазами и складками кожи между передними и задними лапами, сложенными вдоль тела, как сложенные крылья. Мех у неё был серебристо-серым, и в свете люстр он отливал голубоватым оттенком, которого не бывает у живых белок.

Потому что она не была живой. Она была духом.

Белка-летяга шла по краю стола, обнюхивая серебряные кубки и розетку с рахат-лукумом. Она остановилась у блюдца с миндалём, потянулась к ближайшему орешку мордочкой и замерла, принюхиваясь, как настоящий зверёк перед едой.

Я сохранял неподвижность. Сердце стучало ровно, дыхание оставалось размеренным, и единственным признаком того, что внутри меня сейчас происходило, была лёгкая сухость во рту, которую я списал бы на кофе, если бы не знал, что оно здесь ни при чём. Духи не ходят просто так. Фырк объяснял мне это в первый месяц нашего знакомства, и с тех пор я видел достаточно духов, чтобы знать правила. Духи-хранители привязаны к мощному магическому источнику. Или к конкретному человеку. К Лукумону.

Медленно, стараясь не привлекать внимания Керим-бея, я перевёл взгляд с белки на Султана.

И увидел, что Султан тоже смотрит на белку.

Именно на неё, на маленького серебристого духа, обнюхивавшего рахат-лукум. Зрачки Султана были направлены туда же, куда мои. Он видел её. Видел так же, как я.

Наши взгляды встретились над белкой-летягой, сидевшей между нами на белой скатерти. На долю секунды в зале повисла тишина, и я слышал, как Ника рядом со мной ставит чашку на блюдце.

Я мог отвести глаза. Мог сделать вид, что смотрел на рахат-лукум, на блюдце. Мог притвориться, что ничего не видел, и Султан принял бы эту ложь, потому что она была удобной для нас обоих.

Притворяться я не стал.

Взгляд мой опустился на белку, задержался на ней на секунду и вернулся к Султану. Спокойно. Так, чтобы не оставалось сомнений. Да, я её вижу. Да, я знаю, что вы её видите. Да, мы оба знаем, что это означает.

Султан вздрогнул. Всем телом, так, что кофейная чашка на столе перед ним звякнула о блюдце. Маска, которую он носил весь вечер, маска жёсткого волевого монарха, привыкшего командовать и подавлять, дала трещину. Под ней было лицо человека, которого застали врасплох, и этот человек не знал, что делать, потому что за всю его жизнь никто, кроме него самого, не видел того, что он видел.

Он хрипло произнёс короткую фразу по-турецки. Два слова, может быть три, обращённые к Керим-бею, и голос его был сиплым.

Керим-бей повернулся ко мне. Лицо его было бледным, и впервые за всё время, что я знал этого человека, в его глазах я увидел растерянность. Губы у него дрогнули, и когда он заговорил, голос потерял всю дипломатическую гладкость, все обтекаемые формулировки, весь протокол.

— В-вы… — произнёс он, и запнулся, и начал снова. — Вы её видите?

Ника рядом со мной напряглась. Она не видела белку, она не понимала, что происходит, но она была фельдшером, и у фельдшеров есть чутьё на моменты, когда ситуация переворачивается с ног на голову. Её рука под столом легла мне на колено и сжала.

Я посмотрел на Керим-бея. Потом на Султана и на белку-летягу, которая сидела на краю стола, подобрав лапки, и смотрела на меня своими большими тёмными глазами с выражением спокойного, древнего любопытства.

— Да, — сказал я. — Вижу.

Внезапно, белка прыгнула.

Оттолкнулась задними лапами от скатерти, перелетела через блюдце с миндалём и приземлилась на середину стола, между моей кофейной чашкой и серебряным кофейником Султана. Складки кожи между её лапами на мгновение раскрылись и от этого прыжка по скатерти разбежалась рябь мелких складок, совершенно реальных складок на ткани.

Ника вздрогнула. Она увидела, как скатерть шевельнулась сама по себе, и пальцы её впились мне в колено.

Белка-летяга села на задние лапки, выпрямилась, посмотрела на меня.

И заговорила.

Голос пришёл изнутри, из точки за переносицей. Тонкий, с чистым вибрирующим обертоном, он не был похож на голос Фырка. Фырк говорил со мной грубовато, и его телепатический голос всегда напоминал ворчание. Этот голос был другим. Чистым, с лёгким эхом на каждом слове.

— Здравствуй, Лукумон. Меня зовут Айла.

Султан дёрнулся. Я увидел, как его пальцы, лежавшие на столешнице, разжались и снова сомкнулись, и перстень с рубином блеснул красным. Он слышал этот голос точно так же, как я, и по его лицу, по тому, как сжались скулы и побледнел лоб, я понял, что для Султана Абдул-Хамида Четвёртого ментальная речь духа была привычной.

Керим-бей переводил взгляд с меня на Султана и обратно. Он видел двух мужчин, уставившихся на пустое место между кофейными чашками, и по его лицу было видно, что дипломатическая выучка трещит по швам.

— Повелитель? — осторожно произнёс он.

Султан поднял левую руку, коротким жестом, означавшим «молчи», и Керим-бей замолчал на полуслове. Ника рядом со мной сидела неподвижно, и я чувствовал напряжение её тела через ткань платья, прижатого к моему локтю. Она не понимала, что происходит, но держалась, и я накрыл её ладонь своей под столом и сжал. Наш код, выработанный за полгода совместной жизни и тысячу экстренных ситуаций в приёмном покое: «я контролирую, жди».

— Совет Старейшин начал суд над твоим бурундуком, — продолжила Айла, и от её голоса у меня заломило в висках. — Он обвиняется в нарушении Устава. Исход суда зависит от того, что ты сделаешь здесь, в Измире.

Я знал, что Фырка забрали на суд. Совет Старейшин объявил об этом на свадебном банкете, и Фырк ушёл с ними, спрятав страх за привычным сарказмом. Я помнил его последние слова, брошенные мне через плечо: «Не вздумай умереть без меня, двуногий, мне будет некому портить настроение». С тех пор прошло больше двух недель, и каждый день без Фырка я ощущал пустоту, незаполнимую ничем. Привык к нему, что тут сказать…

— Что именно я должен сделать? — спросил я мысленно.

Айла склонила голову набок. Движение было резким, и большие тёмные глаза сфокусировались на мне.

Султан заговорил вслух. По-турецки, обращаясь к белке. Керим-бей побелел. Он слышал, как Повелитель обращается к пустому месту на столе, и по тому, как дрогнули его плечи, я понял, что секретарь переживал момент, не предусмотренный ни одним дипломатическим курсом.

Айла ответила Султану.

Очень интересно. Султан разговаривал с духом свободно, и в его вопросе не было удивления, только настороженность хозяина дома, обнаружившего, что гость пришёл по чужому приглашению. Он знал Айлу. Он знал, что она за ним наблюдает, и принимал это как часть своей жизни.

Древний Пакт. Он означал сделку между правителем и духами земли. Правитель получает дар, духи получают услугу, и обе стороны связаны до смерти одной из них. Как у лорда Кромвеля в Британии. Были, наверное, и другие.

Султан Абдул-Хамид Четвёртый заключил Древний Пакт. Он видел духов и слышал их голоса, и платил за это чем-то, о чём я пока не знал.

— Объясни ему, — сказала Айла, обращаясь ко мне. — Он не знает, что ты такое. Он думает, что ты ещё один одарённый лекарь. И поэтому ошибается.

Я посмотрел на Султана. Монарх смотрел на меня в ответ, и в его тёмных глазах с тяжёлыми веками, было выражение надежды и страха. Надежды, что этот человек окажется тем, кто нужен. Страха, что придётся рассказать правду, спрятанную от всех.

Султан заговорил. Длинная фраза по-турецки, обращённая к Керим-бею, и по мере того как он говорил, секретарь всё больше бледнел, а пальцы, державшие кожаную папку, побелели.

Керим-бей повернулся ко мне. Сглотнул.

— Повелитель говорит, — произнёс он, и голос его утратил привычную дипломатическую гладкость, — что Айла назвала вас Лукумоном. Повелитель спрашивает, знаете ли вы, что это означает.

— Я узнал об этом недавно, — ответил я, и Керим-бей перевёл. — Для меня это такая же новость, как и для Его Величества.

Султан выслушал перевод. Уголок его рта дёрнулся, и он произнёс короткую фразу.

— Повелитель говорит: Лукумон, не знающий, что он Лукумон, — перевёл Керим-бей. — Это или шутка, или кошмар.

— Зависит от того, чем закончится, — сказал я.

Ника сидела рядом и слушала. Она впитывала и молчала, потому что понимала, что сейчас не её выход.

Султан заговорил снова, обращаясь к Керим-бею, и на этот раз речь его была длинной. Керим-бей слушал, и лицо его менялось от бледности к серости. Когда Султан замолчал, секретарь помедлил, собираясь с духом, и повернулся ко мне.

— Повелитель желает рассказать вам то, что вам положено знать как спасителю Кемаль-паши и как человеку, которому доверяет Айла.

На столе белка-летяга вытянулась вдоль блюдца с рахат-лукумом, положила мордочку на передние лапки и прикрыла глаза. Поза была расслабленной, но кончики ушей стояли торчком и поворачивались на каждый звук, выдавая напряжённое внимание.

Султан произнёс имя Мустафы-бея, и я не нуждался в переводе, чтобы увидеть, как при этом имени окаменело его лицо. Все мимические мышцы одновременно пришли в тонус, превращая лицо в маску. Керим-бей переводил ровно, предложение за предложением, и параллельно Айла накладывала на его перевод свой ментальный комментарий, уточняя детали, дополняя то, чего Султан не говорил вслух.

— Мустафа-бей не был одиночкой, — переводил Керим-бей. — Он был инструментом. Несколько месяцев назад на Повелителя вышли люди. Через посредника в Стамбуле. Посредник передал конверт.

Султан замолчал. Правая рука его легла на стол, и я заметил, что безымянный палец мелко подрагивает, передавая вибрацию перстню с рубином.

Он заговорил снова, Керим-бей переводил, и я слышал, как голос секретаря тяжелеет с каждым предложением.

— В конверте было требование. Ключи от нижнего яруса Имперского Хранилища. Того, где хранятся артефакты, доступные только правящему монарху. Эти люди знали о Хранилище то, чего не знают даже генералы Повелителя. Название каждого яруса, расположение каждого коридора. Они предложили сделку. Ключи в обмен на безопасность семьи Повелителя.

Султан посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал то, что Керим-бей ещё не успел перевести.

— Повелитель отказался, — сказал Керим-бей. — Вскоре заболел Кемаль-паша. Мустафа-бей поставил диагноз и начал лечение… — Керим-бей запнулся, подбирая слова, — … лечение, убивавшее пациента. Повелитель наблюдал, как племянник угасает, и не мог вмешаться, потому что Мустафа-бей был единственным авторитетом, не ошибавшимся за тридцать лет.

Я слушал и складывал картину. Шантаж, хладнокровный и многоступенчатый. Отказ монарха, после чего организация запускает механизм давления, медленно, через надёжного агента внутри системы. Мустафу-бея купили или запугали, заставив его лечить Кемаль-пашу от несуществующей болезни, попутно усугубляя состояние процедурами, ускорявшими декомпенсацию при констриктивном перикардите. Грамотная работа. Профессиональная.

Айла подняла голову с лапок и послала мне образ карты. Тонкие линии, расходившиеся от центральной точки к десяткам городов на трёх континентах. Паутина, и в узловых точках горели тусклые огоньки, обозначавшие агентов, резидентов, ячейки. А в центре, в самой середине карты, там, где сходились все нити, горел один огонёк, ярче остальных.

— Григорий Радулов, — прозвучал в моей голове голос Айлы. — Твой отец. Он возглавляет сеть. Он приходил к границам Измира две недели назад. Он знал, что ты приедешь.

Конечно, она знала про моего отца, если общалась с Советом.

Новые данные появились. Отец приходил к границам Измира. И знал, что я приеду. Операция с Кемаль-пашой, которую я считал побочным эффектом своей поездки, могла быть частью его игры. Приманка для сына, завёрнутая в медицинский кейс, который я не мог не взять, потому что пациент умирал, а я не умею проходить мимо умирающих пациентов.

Возможно, мой отец это знал. Он строил расчёт на моей профессиональной деформации.

Злость поднялась из живота, с привкусом желчи на задней стенке глотки. Я удержал её. Проглотил, загнал обратно, туда, где она не мешала думать. Лицо моё оставалось спокойным, но Ника рядом со мной, возможно, заметила, как окаменела моя челюсть, но больше не заметил никто.

— Эту организацию возглавляет мой отец, — сказал я Султану, и голос мой звучал ровно.

Султан не вздрогнул. Он уже знал. Айла рассказала ему раньше, или он узнал от своих людей, от тех, кто сейчас допрашивал Мустафу-бея. Он произнёс несколько слов, и Керим-бей перевёл, и в голосе его была усталость, понимающего, что каждая следующая фраза тяжелее предыдущей.

— Повелитель говорит: он знает. Ваш отец приходил к границам Измира. Люди Повелителя засекли его и потеряли. Он умеет исчезать, мастер-целитель.

— Я его не знаю, — ответил я. — Никогда не видел.

Ника сжала мою руку. Она поняла. Услышала слово «отец», увидела моё лицо и соединила точки. Она знала ровно столько, сколько нужно, чтобы понять. Ее муж сидит напротив Султана Османской империи, и они обсуждают человека, пытавшегося убить племянника Султана, по совместительству приходящегося мужу родным отцом.

Айла на столе шевельнулась, подняла мордочку и посмотрела на меня.

— Он не просто приходил к границам, — сказала она. — Он ищет то, что спрятано в Хранилище. То же, за чем он посылал посланника к Султану. Артефакт, способный разрывать связь между духом и его источником. Если он его получит, Совет Старейшин не сможет его остановить. Никто не сможет.

Я посмотрел на белку-летягу, на маленького серебристого духа, лежавшего на скатерти с рахат-лукумом, и подумал о Фырке. Уж он-то точно был знал куда определить этот артефакт, чтобы никто не нашел. Самые неожиданные места в шутку были бы точно им проговорены.

— Что вам нужно от меня, Ваше Величество? — спросил я, и Керим-бей перевёл.

Султан посмотрел на Айлу. Айла посмотрела на меня. И я понял, что торг только начинается.

Султан заговорил. Его речь была размеренной, без пауз, с интонацией человека, принявшего решение задолго до разговора. Керим-бей переводил глуше обычного, словно секретарь осознавал, что каждое переведённое слово связывает его Повелителя обязательствами, которые не отменишь утренним указом.

— Повелитель говорит: вы спасли его кровь. Он сдержит слово. Артефакт из Хранилища на ваш выбор, украшения для вашей супруги. Повелитель приглашает вас спуститься. Хранилище ждёт.

Султан поднялся из-за стола. Двигался он тяжело, опираясь кончиками пальцев о столешницу, я отметил эту деталь автоматически. Усталость, помноженная на стресс ночного разговора. За пятьдесят ему уже перевалило, и ночи без сна давали о себе знать, но осанка оставалась прямой, и подбородок держался параллельно полу.

Керим-бей шагнул следом, но Султан остановил его короткой фразой. Секретарь замер. Лицо его на мгновение стало совершенно пустым. Потом он кивнул и отступил к стене.

— Керим-бей остаётся, — перевёл он свою последнюю фразу сам, обращаясь ко мне, и по тому, как он это произнёс, стало ясно, что секретарь напуган. В Хранилище ему хода не было.

Мы пошли за Султаном. Ника встала первой, оправила платье на бёдрах. Я подал ей руку, она взяла её, и мы двинулись следом за Султаном.

Айла бежала впереди, по ковровой дорожке, и серебристый хвост мелькал между ножками кресел и консольных столиков. Султан шёл за ней, и мне показалось, что он ориентируется по белке так же, как я привык ориентироваться по Фырку, по тому едва уловимому ощущению присутствия, к которому привыкаешь и без которого чувствуешь себя незрячим.

В конце анфилады Султан остановился у стены, отделанной тёмным деревом. Панель ничем не отличалась от соседних, но Султан положил ладонь на один из резных элементов орнамента и повернул его. Дерево щёлкнуло. Часть панели отошла внутрь, открывая нишу с тяжёлой металлической дверцей, а за ней, кабину лифта.

Лифт был старым. Латунные стенки, отполированные до зеркального блеска, решётчатая дверца, складывающаяся гармошкой, и рычаг управления с фарфоровой ручкой. Механический, без проводов и моторов, работающий на системе противовесов и пружин. Султан вошёл первым, мы следом.

Кабина дрогнула и поехала вниз.

Ника наклонилась к моему уху.

— Илюш, — прошептала она, — объясни мне, что сейчас произошло за столом. Вы оба смотрели на пустое место и молчали. Керим-бей чуть в обморок не упал. Я что-то должна знать? Это был кто-то из рода Фырка?

— Да. Дух, — ответил я тихо. — На столе сидел дух. Белка-летяга. Она говорила с нами телепатически. Султан её тоже видит. Давний пакт с духами этой земли.

Ника помолчала секунду. Лифт продолжал спускаться.

— Могла бы догадаться, — сказала она. — Опять твои невидимые звери.

— Мои невидимые звери однажды спасли мне жизнь, — напомнил я.

— Твои звери однажды довели меня до гипертонического криза, — парировала она. — Но ладно. Белка так белка. Главное, она на нашей стороне?

— На своей собственной. Но пока наши интересы совпадают.

Лифт остановился. Рычаг вернулся в нейтральное положение, и Султан сдвинул решётчатую дверцу.

Воздух был другим. Я почувствовал его сразу, всей поверхностью кожи, и волоски на предплечьях встали дыбом. Стены коридора, уходившего от лифта вглубь, были покрыты рунами. Вырезанные прямо в камне, они шли ровными рядами от пола до потолка, и каждая руна тускло светилась изнутри, оранжевым, еле различимым свечением, живым и пульсирующим.

Ника рядом со мной поёжилась. Она не видела рун, не чувствовала магии, но давление ощущала, как перепад атмосферного.

— Здесь странно, — сказала она тихо. — Уши чуть закладывает.

— Защитные руны, — ответил я. — Магическое поле. Ты его чувствуешь, потому что оно плотное. Пройдёт, когда привыкнешь.

Султан шёл впереди. Он достал из внутреннего кармана мундира длинныйм плоский ключ, с замысловатой бородкой, и вставил его в замочную скважину бронированной двери в конце коридора. Замок провернулся с тяжёлым лязгом, и дверь, медленно открылась.

За дверью был огромный зал, с высокими сводчатыми потолками, подпёртыми каменными колоннами. Электрического света здесь не было. Вместо него по периметру горели масляные лампы, и их тёплое пламя бросало на стены длинные тени.

Зал был разделён на две части широким проходом по центру. Правая половина блестела по-настоящему. От этого блеска у Ники рядом со мной перехватило дыхание. Открытые сундуки с золотыми монетами, уложенными в ровные столбики. Картины в тяжёлых рамах, прислонённые к стене, одна за другой. Шкатулки из чёрного дерева с откинутыми крышками, внутри которых на бархатных подушках лежали ожерелья, браслеты, и камни в них ловили свет масляных ламп и возвращали его обратно разноцветными искрами. Материальная казна Османской империи, или её часть, спрятанная от войн, переворотов и инфляции, в подвале дворцовой резиденции Измира.

Левая половина зала выглядела иначе. Здесь стояли стеклянные витрины, запертые на латунные замки, и в каждой витрине лежал предмет. Один в каждой. Клинки, амулеты, свитки в кожаных футлярах, кольца, камни неправильной формы. Под каждой витриной была прикреплена медная табличка с надписью на османском, и буквы арабской вязи выглядели старыми, потускневшими от времени.

Артефакты. Магическое наследие империи, собиравшееся столетиями.

Султан обернулся. Произнёс короткую фразу, обращаясь ко мне, и жестом указал на правую половину зала. Айла перевела мне в голову:

— Украшения для твоей женщины. Любые. Сколько захочет.

Ника посмотрела на сундуки и шкатулки. Лицо у неё было непроницаемым, и нижняя губа чуть поджалась. Она расправила плечи, коротко кивнула и пошла к правой стороне зала.

Я едва удержал улыбку. Ника подошла к первой шкатулке, наклонилась над ней и начала перебирать содержимое с выражением, каким она обычно проверяла укладку реанимационного чемодана. Брала колье, подносила к свету лампы, поворачивала, оценивала огранку, клала обратно. Брала следующее. Браслет с крупными рубинами она подержала в руке, взвесила и отложила в сторону. Золотую тиару с бриллиантами даже не тронула. Мелкие серёжки с жемчугом обошла стороной.

Султан наблюдал за ней со сдержанным любопытством. Ника со своим холодным, почти хирургическим подходом к драгоценностям, судя по всему, вызвала у него уважение.

Пусть выбирает. Заслужила. За шесть часов ожидания без связи, за токсикоз первого триместра и две недели чужих стран, дворцов и чужих проблем. За всё это Ника заслужила любое колье из любой шкатулки.

Я повернулся к левой половине зала где находились артефакты.

Султан пошёл рядом со мной, и Айла перепрыгнула с пола на ближайшую витрину, цепляясь лапками за стекло. Серебристая белка-летяга сидела на витрине с длинным кривым кинжалом и смотрела на меня, склонив голову набок.

Я шёл вдоль ряда. Медленно, задерживаясь у каждой витрины.

Кинжал с рукоятью из слоновой кости. Мимо. Амулет в форме полумесяца, покрытый зелёной патиной. Мимо. Свиток в кожаном тубусе, запечатанный воском. Мимо. Кольцо с крупным опалом, переливающимся в свете ламп. Мимо. Пара латунных наручей, покрытых гравировкой. Мимо.

Айла прыгала с витрины на витрину, обнюхивая стекло, и каждый раз, когда я останавливался и смотрел на неё, она отрицательно мотала головой и бежала дальше. Султан шёл рядом молча, заложив руки за спину, и наблюдал.

В дальнем углу зала, у самой стены, стояла витрина, отличавшаяся от остальных. Меньше размером, без латунного замка, просто стеклянный колпак на деревянной подставке. Под колпаком лежал браслет.

Айла замерла.

Я подошёл ближе. Браслет был тонким, из тёмного металла, покрытого неровной патиной, и выглядел так, будто его выковали не ювелиры, а кузнецы, грубой работой, без полировки. Поверхность испещряли мелкие насечки, складывавшиеся в узор, смысл которого я не мог разобрать при тусклом свете масляных ламп. На медной табличке под витриной была надпись на османском, и рядом с ней, мелким почерком, приписка на французском гласила: «Происхождение неизвестно. Спящий».

Айла сидела на краю витрины, прижав уши к голове, и смотрела на браслет. Она не мотала головой и не двигалась.

— Вот он, — прозвучал её голос в моей голове, и тон изменился, стал серьёзнее, без привычной сухой отстранённости. — Возьми его. Он ждал тебя давно.

— Надеюсь это не тот, за которым охотиться мой отец, — усмехнулся я мысленно.

— Нет, — качнула головой Айла. — Но он поможет в твоем деле.

Султан остановился рядом. Я показал на витрину.

Султан произнёс длинную фразу, и Айла перевела:

— Он говорит, что это странный выбор. Браслет молчит уже несколько сотен лет. Его пытались активировать лучшие артефакторы двора. И ничего. Никто не знает, для чего он предназначен.

Я посмотрел на Султана. Он не понимал, зачем русский лекарь выбрал из сотни могущественных артефактов единственный, от которого нет толку. Но слово было дано, и Султан Абдул-Хамид Четвёртый держал свои слова.

Он поднял стеклянный колпак. Я протянул руку и взял браслет.

Металл оказался тёплым. С температурой живого тела, и от этого прикосновения по предплечью и дальше вверх, прошёл тонкий холодок, забравшийся под кожу. Ощущение длилось секунду и… внезапно усилилось.

Зелёный свет залил Хранилище.

Он шёл от насечек на браслете, каждая из которых горела отдельно, и вместе они складывались в узор, смысл которого я по-прежнему не понимал, но теперь узор двигался, перетекал по тёмному металлу волнами.

В этом свете я увидел лицо Султана. Зелёные блики ложились на его скулы и на лоб, тяжёлые веки приподнялись и рубин на перстне загорелся кровавым отсветом, смешавшимся с зеленью браслета. Султан Абдул-Хамид Четвёртый, человек, управлявший одной из крупнейших империй мира, стоял передо мной и на его лице было благоговение и ужас, спаянные воедино.

Лучшие артефакторы пытались разбудить этот металл. Лучшие мастера двора прикладывали к нему ладони, вливали Искру. Браслет молчал столетиями, и молчание его стало приговором.

А русский лекарь взял его в руку, и металл ожил.

Холод пополз по венам предплечья, обогнул локтевой сгиб и двинулся выше, к плечу. Я чувствовал его продвижение с точностью. Холод добрался до грудной клетки и замер, прямо над солнечным сплетением, там, где когда-то пульсировала моя Искра, мой Сонар.

И в этот момент я поверил.

Мысль была яркой, обжигающей, и я не смог её остановить. Сонар. Браслет вернёт мне Сонар. Древний артефакт, спавший века, пробудился от моего прикосновения, и холод его ползёт по тем самым каналам, по которым раньше текла Искра, и сейчас он доберётся до источника, и щёлкнет знакомый переключатель в голове, и я снова увижу мир так, как видел его до отравления, изнутри, каждую клетку.

Я закрыл глаза. Осторожно потянулся внутрь, к тому месту за грудиной, где раньше жил Сонар.

За грудиной лежала та же пустота, что и месяц назад, когда я очнулся в палате интенсивной терапии. Пустота, без единой вибрации на частоте Сонара. Браслет не вернул мне магию. Он проигнорировал Искру, потому что Искры больше не существовало, и искать было нечего.

Браслет реагировал на другое.

Я открыл глаза. Зелёное свечение ещё держалось, но уже слабело, и насечки гасли одна за другой. Через несколько секунд осталось только тусклое мерцание в глубине узора, едва различимое при свете ламп.

Кровь. Браслет откликнулся на генотип. На ту самую кровь Лукумонов, о которой говорила Айла и упоминал Демидов на банкете, о которой я сам не знал ничего до тех пор, пока тысячелетние духи не явились на мою свадьбу и не перевернули мою жизнь вверх дном.

Я надел браслет на правое запястье. Тёмный, податливый металл скользнул по коже, лёг поверх лучевой и локтевой костей, и я почувствовал, как он медленно и аккуратно сжимается, с точностью подгоняясь под обхват руки. Браслет сидел плотно, без люфта и давления.

А потом что-то изменилось в голове.

Ощущение было тонким, почти неуловимым. Будто кто-то отключил фоновое гудение, на которое я никогда не обращал внимания, оно было частью меня и которое я принимал за норму.

В голове опустилось невидимое забрало. Мысли стали яснее, контуры предметов в Хранилище обострились, и ровный, спокойный холод обтёк виски и затылок изнутри, как прозрачная ментальная броня.

Ментальная защита. Браслет закрыл мой разум от внешнего воздействия.

Демидов выжигал синапсы агентов Канцелярии одним усилием мысли. Серебряный входил в чужой разум легко. А ментальные способности отца, если верить Совету Старейшин, превосходили всё, с чем сталкивалась Канцелярия за последние полвека.

Браслет не вернул мне Сонар. Но если он делал то, что я сейчас чувствовал, то стоил сотни Сонаров.

Султан смотрел на меня, и в его глазах читался вопрос, который он не задавал вслух. Я церемонно поклонился ему и дождавшись ответного кивка, развернулся и пошёл к выходу из зала.

Ника стояла у открытого сундука и держала в руках ожерелье с крупными сапфирами в обрамлении мелких бриллиантов. Рядом, на бархатной подушке, лежал браслет с рубинами, тот самый, который она отложила раньше, и пара серёг с изумрудами.

Ника подняла голову, увидела меня, увидела тёмный браслет на моём запястье и чуть сощурилась. Она хотела что-то спросить, но передумала и вернулась к шкатулке.

Я сделал шаг к ней, когда на моё правое плечо приземлилось что-то лёгкое, с маленькими острыми коготками, впившимися в ткань пиджака. Вес был крошечным, но я его почувствовал отчётливо, и пиджак чуть натянулся на плечевом шве.

Айла.

Белка-летяга сидела у меня на плече. Голова её была повёрнута в сторону Султана, и большие глаза смотрели на монарха спокойно.

— Я иду с тобой, Лукумон, — прозвучал её голос в моей голове.

Султан это увидел. Он шёл следом за мной, и в тот момент, когда Айла оттолкнулась от витрины и перелетела мне на плечо, он резко остановился.

Фраза, которую он произнёс, была короткой. Два слова на турецком, жёстких, и от них у Айлы прижались уши к голове, но она не пошевелилась. Султан стоял в зелёном полумраке Хранилища, и его лицо потемнело от прилившей крови, скулы выступили резче, и рука медленно сжалась в кулак.

Для него это было предательство. Айла наблюдала за ним и его семьёй много лет, была его связью с миром духов, его тайным советником, единственным существом, которое знало его настоящего. И это существо только что ушло к чужаку, который провёл в Измире четыре дня.

Айла ответила ему. Я слышал эхо её мыслей, обращённых к Султану, и улавливал в них отдельные образы. Совет Старейшин. Воля, стоящая выше воли монархов и выше воли самих духов. Радулов, и паутина, расползающаяся по континентам, и артефакт в этом самом Хранилище, ради которого отец Ильи Разумовского был готов убить племянника Султана. Война, которая уже началась, которую нельзя было выиграть без Лукумона, и которую Айла обязана была вести рядом с ним, потому что так решил Совет, и потому что Фырк, сейчас сидел перед судом Старейшин, и ему нужна была замена.

Султан слушал. Рука его оставалась сжатой, и я видел, как жила на виске вздулась. Гордость требовала одного, разум говорил другое.

Айла замолчала. Султан стоял неподвижно, глядя на белку, сидевшую на моём плече. Я стоял и мне хватало ума не произносить ни слова, потому что в этом разговоре для моих слов не было места.

Прошло несколько секунд. Масляные лампы по периметру зала потрескивали, и тени от колонн покачивались на каменных стенах.

Султан тяжело выдохнул, его плечи опустились, кулак разжался и рука повисла вдоль тела. Он наклонил голову коротким кивком, и в этом кивке была жертва, осознанная и принятая. Потому что есть вещи, которые больше одного человека, даже если этот человек правит империей.

Он произнёс ещё одну фразу, обращённую к Айле, тихую, и в голосе его я услышал принятие, приправленное горечью, и горечь он проглотил, не поморщившись.

Айла на моём плече чуть повернула голову в сторону Султана и прикрыла глаза. Она прощалась.

Ника стояла с ожерельем в руках. Она видела, как я осторожно повёл плечом. Видела, как изменилось лицо Султана, от гнева к смирению, и как он опустил голову, чего, судя по всему, не делал при посторонних никогда. Она не видела Айлу, не слышала телепатического разговора и не понимала, почему воздух в Хранилище стал таким плотным, что давил на уши.

Она медленно, с обреченным сарказмом закатила глаза, который появлялся у неё каждый раз, когда моя жизнь делала очередной поворот в сторону, не предусмотренную здравым смыслом.

— Только не говори мне, что ты опять подобрал какую-то невидимую живность, — прошептала она, наклонившись к моему уху.

Я ответил ей короткой улыбкой.

— Господи, — сказала она одними губами. — Опять.

На моём плече Айла шевельнула хвостом, устраиваясь поудобнее, и серебристый мех мазнул мне по уху. Я поправил воротник пиджака, скрывая жест, и повернулся к Султану.

Пора было уходить.

Лифт поднимался медленно, покачиваясь на пружинах. Ника стояла рядом со мной, левой рукой она придерживала связку украшений, завёрнутых в бархатную салфетку. Правой она держала меня за локоть.

Султан стоял впереди и молчал. Спина его была прямой, подбородок параллелен полу, и ничто в его осанке не выдавало того, что десять минут назад он склонил голову перед серебристой белкой, уходившей от него к чужаку. Монархи умеют прятать потери.

На моём плече Айла сидела неподвижно, и я ощущал её присутствие как лёгкое, постоянное давление на ткань пиджака и едва заметное тепло. Ника косилась на моё правое плечо, пытаясь увидеть то, что видел я, и каждый раз отводила взгляд с раздражением.

Лифт остановился. Султан сдвинул решётку и вышел первым, и мы двинулись за ним в обратном направлении. Ковровые дорожки глушили шаги, канделябры на стенах горели ровно. Ночной дворец выглядел точно так же, как два часа назад, когда мы входили сюда, будто время в этих стенах подчинялось другим законам.

У парадных дверей Султан остановился. Повернулся ко мне, произнёс несколько слов по-турецки и протянул руку. Рукопожатие было крепким, и я почувствовал перстень с рубином, вдавившийся мне в ладонь. Потом он повернулся к Нике, склонил голову и произнёс фразу, в которой я различил слово «хатунь».

Ника ответила таким же спокойным наклоном головы, Султан развернулся и ушёл вглубь дворца. Двое слуг в белых перчатках распахнули перед нами парадные двери, и тёплый ночной воздух хлынул навстречу.

На верхней ступеньке лестницы нас ждал Керим-бей.

Он стоял в том же тёмном мундире, но за последние часы что-то произошло с его лицом. У него проступили морщины, которых я раньше не замечал. Он выглядел старше, чем утром в госпитале, и причиной тому был не недосып, а нечто глубже. Мустафа-бей лечил ещё отца Султана. Мустафа-бей был частью системы, которую Керим-бей считал нерушимой. И эта система предала его Повелителя, пока секретарь стоял рядом и ничего не видел.

Керим-бей глубоко, с наклоном корпуса поклонился, и в этом поклоне звучала искренняя благодарность. Из тех, что не выражаются словами и не оплачиваются деньгами.

— Мастер Разумовский, — произнёс он, выпрямившись. — Я не знаю, какова истинная цель вашего визита в Измир. Но если вам понадобится помощь, ресурсы моих людей в вашем распоряжении.

Он знал. Или догадывался. Умный секретарь, переживший предательство ближайшего сотрудника, не мог не заметить несовпадений. Русский мастер-целитель, приехавший на консилиум, к которому его никто не приглашал. Молодожёны в медовом месяце, которых среди ночи увозят во дворец в бронированном лимузине. Слишком много случайностей для человека, обученного не верить в них.

— Благодарю, Керим-бей, — ответил я. — Но мы путешествуем под охраной.

Керим-бей кивнул. Он понял намёк на людей Канцелярии.

Его правая рука скользнула во внутренний карман мундира и вернулась с визитной карточкой. Плотный картон цвета слоновой кости, с тиснёным золотом полумесяцем в левом верхнем углу и номером мелким шрифтом. Личная линия, напрямую, минуя секретарей и коммутаторы.

— И всё же, — сказал он, протягивая визитку, — возьмите. На Востоке говорят: два щита лучше, чем один. Мы будем присматривать за вами. Ради покоя Повелителя.

Я взял карточку и убрал её в нагрудный карман пиджака. Туда, где она будет лежать рядом с сердцем, и этот жест Керим-бей считал безошибочно, потому что на Востоке место, куда кладут подарок, значит больше слов благодарности.

— Спокойной ночи, Керим-бей, — сказал я.

— Доброго утра, мастер-целитель, — ответил он с едва заметной усмешкой, и я понял, что он прав, потому что на востоке, за холмами, проступала тонкая бледная полоса, отделявшая ночное небо от горизонта. Рассвет был близко.

Мы спустились по парадной лестнице. Лимузин ждал у подножия, и водитель стоял у открытой задней дверцы.

Ника села первой, прижимая к себе бархатный свёрток с украшениями. Я сел рядом. Дверца закрылась с мягким стуком бронированного металла, и кортеж тронулся.

Измирские улицы были пусты. Фонари на набережной ещё горели, но свет их казался тусклым на фоне сереющего неба. Море лежало неподвижное, и на горизонте баркасы рыбаков выходили из порта, силуэты их мачт чернели на фоне светлеющего востока.

Ника молчала всю дорогу. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. По тому, как расслабились мышцы её лица, я понял, что она задремала. Токсикоз, казна Османской империи, дворцовые интриги и невидимые белки на плече мужа исчерпали её ресурс, она задремала.

На моём плече Айла тоже не шевелилась. Я не знал, спят ли духи, но белка-летяга сидела неподвижно, прижав уши к голове и втянув лапки под тело, она напоминала маленький серебристый комок меха, приклеенный к ткани пиджака.

Кортеж остановился у заднего входа отеля. Я разбудил Нику, и она открыла глаза.

— Приехали, — сказал я.

Она кивнула, подобрала свёрток и вышла из машины. Мы поднялись по задней лестнице отеля, прошли по коридору и вошли в номер. Часы на тумбочке показывали десять минут шестого. За распахнутыми ставнями небо над Эгейским морем стало серым, и воздух в комнате был прохладным, напитанным утренней влагой.

Ника скинула туфли. Она потянулась к молнии на спине платья, расстегнула, и тёмно-синий шёлк соскользнул с плеч на пол, образовав вокруг её босых ступней лужу дорогой ткани. Она натянула пижаму, и свёрток с украшениями положила на тумбочку.

Я снял пиджак. Айла перепрыгнула с моего плеча на спинку кресла у окна и села там, сложив перепонки.

Браслет на правом запястье сидел плотно, я провёл по нему пальцами левой руки. Металл был тёплым, и в глубине насечек теплился зеленоватый отблеск, едва различимый при утреннем свете. Ощущение ментального забрала в голове не ослабевало. Ровная защита, обтекавшая сознание изнутри, и в этой защите было что-то от хорошего обезболивающего. Только когда боль уходит, ты осознаёшь, как сильно она давила, только после того, как давление прекратилось.

Я сел на край кровати. Ника уже легла, и ее дыхание замедлялось с каждым выдохом.

— Айла, — позвал я мысленно.

Белка на спинке кресла приоткрыла один глаз, отразивший серый прямоугольник окна.

— Мне нужна конкретика, — продолжил я. — Где мой отец? Что он готовит? Сколько у него людей в Измире?

Айла открыла второй глаз. Выпрямилась на спинке кресла, и кончики ушей повернулись ко мне с тем выражением внимательности, которое я привык видеть у Фырка, когда задавал ему вопрос, на который он не собирался отвечать.

— Я наблюдатель, Лукумон, — прозвучал её голос в голове. — Твой путь знаешь только ты, и только ты можешь по нему пройти. Кровь приведёт тебя к крови.

Знакомый формат. Фырк хотя бы ворчал и ругался, но в конце концов выдавал полезную информацию. Айла говорила так, будто читала инструкцию к древнему ритуалу, написанную задолго до того, как люди изобрели прямые ответы на вопросы.

Раздражение поднялось привычной волной, и я задавил его усилием. Бесполезно злиться на духов за то, что они говорят загадками. Это их природа. Просить у духа конкретного разведывательного доклада с координатами и численностью противника всё равно что просить анестезиолога провести хирургическую операцию: инструментарий не тот, квалификация не та, и претензии неуместны.

А мне нужен был анамнез, симптомы и план лечения.

Духи давали философию и астральные ребусы. Придётся работать с тем, что есть.

— Кровь приведёт к крови, — повторил я мысленно. — Это значит, что он сам выйдет на контакт?

Айла прикрыла глаза. Ответа не последовало, и по тому, как она свернулась в клубок, подобрав хвост под мордочку, я понял, что аудиенция окончена.

Ладно. Вытянуть из неё план Радулова сейчас не выйдет. Значит, продолжаем работать по единственной схеме, которая у нас есть. Свадебное путешествие. Беспечные молодожёны на побережье Эгейского моря, экскурсии, рынки, шёлковые платки. Наживка на крючке, ждущая, пока хищник решит, что безопасно подплыть.

Если селевой поток расчистят, завтра мы поедем в Эфес. Потому что именно туда нас направил Серебряный, и именно там, по его данным, находилась последняя известная точка, откуда выходил на связь Григорий Радулов.

Я лёг рядом с Никой. Она, не просыпаясь, развернулась и прижалась спиной к моей груди, мои руки легли ей на живот, на тёплую ткань пижамы, под которой рос наш ребёнок. Пальцы Ники нашли мои и переплелись.

— Спи, — сказал я тихо, коснувшись губами её макушки. — Если за ночь селевой поток расчистят, завтра поедем в Эфес.

— Угу, — выдохнула она.

Серебристый комок меха в кресле мерно поднимался и опускался. За окном светлело Эгейское море, и первый луч солнца пробил облака на горизонте, ударил в стекло и лёг на пол комнаты тонкой полосой.

Я закрыл глаза. Завтра начинается дорога в Эфес, и с ним начинается настоящая охота. Охота, в которой я был одновременно охотником и дичью, и от того, кем окажусь в финале, зависело больше, чем моя жизнь.

Сон пришёл и накрыл меня целиком.

Семён Величко разложил на столе снимки, выстроив их в ряд, и уставился на рентгенограмму. Ему было не по себе. В отсутствии Разумовского Шаповалов учил их брать отвественность на себя. Каждый день кто-то новый оставался за старшего.

Сегодня была очередь Семена. Это значило что он ведет пациента и принимает по нему финальное решение. Было странно, но тактика Игоря Степановича работала.

— Желчнокаменная, — сказал Тарасов. Он стоял у окна ординаторской и крутил в пальцах колпачок от шариковой ручки. — Конкременты в холедохе, обтурация, механическая желтуха. Классика. Готовим к холецистэктомии, и хватит тратить время.

— Билирубин растёт третьи сутки, — возразила Зиновьева, не поднимая головы от листа с анализами. На столе перед ней выстроилась батарея пустых чашек из-под кофе, и кончики её пальцев были испачканы чернилами от маркера, которым она подчёркивала цифры в биохимии. — Если это просто камень, ГГТ должен был выйти на плато. А он лезет вверх параболой. Тут что-то ещё.

— Александра, бабушке семьдесят два года и индекс массы тела тридцать четыре. — Тарасов щёлкнул колпачком, поймал его и снова щёлкнул. — Камни, застойный желчный пузырь и хронический холецистит. Это не загадка, это учебник. Параграф «показания к плановой холецистэктомии».

— А если камень прикрывает опухоль фатерова сосочка? — Зиновьева подняла глаза. — Тогда ваша плановая холецистэктомия обернётся панкреонекрозом через неделю.

Тарасов перестал щёлкать колпачком.

— ЭГДС, — произнёс Семён. Он сидел во главе стола, на том месте, где обычно сидел Илья, и чувствовал себя примерно так же, как стажёр за штурвалом. Капитан улетел в Турцию, второй пилот лежал с гриппом, и кто-то должен был вести машину. — Эндоскопия с осмотром сосочка. Если чисто, оперируем. Если нет, берём биопсию и ждём гистологию.

— Разумно, — кивнула Зиновьева и тут же добавила: — Но я бы ещё МР-холангиографию.

— У нас очередь на МРТ до четверга, — напомнил Тарасов.

— Тогда ЭГДС сегодня, МРТ в четверг, — сказал Семён, и по тому, как неуверенно прозвучал его голос, он сам понял, что ему не хватает интонации Разумовского. Илья сказал бы то же самое, но короче, жёстче и с паузой после каждого слова, от которой Тарасов бы вытянулся по стойке смирно, а Зиновьева перестала бы спорить. Семён так не умел. Он умел считать, запоминать и тихо сомневаться в правильности каждого решения.

Ордынская молчала. Она сидела в углу дивана, подобрав ноги, и листала карту пациентки. Лицо у неё было бледным и Семён знал, что она плохо спит с тех пор, как Разумовский улетел в Измир. Лена Ордынская работала лучше всех, когда рядом стоял человек, ради которого стоило работать. Без этого человека она функционировала, но огонёк в глазах гас, и биокинез, которым она могла держать кровоточащий сосуд на расстоянии трёх метров, тускнел до уровня обычного подмастерья.

Коровин сидел у противоположной стены и разбирал укладку реанимационного чемодана. Руки его двигались на автомате, перекладывая ампулы и шприцы, и Семён понимал, что старший фельдшер слушает каждое слово, но вмешиваться не станет, потому что Коровин никогда не вмешивался в споры лекарей. Он ждал решения, после которого начинал действовать с точностью.

— Хорошо, — сказал Семён. — ЭГДС в четырнадцать ноль-ноль. Глеб, забронируй эндоскопическую. Александра, подготовь пациентку. Ей необходим голодный режим с двенадцати. Лена, проведёшь биокинетический скрининг желчных протоков до процедуры, мне нужна карта тонуса сфинктера Одди.

Ордынская кивнула, не поднимая глаз от карты.

Семён посмотрел на доску у стены, где Илья обычно рисовал схемы дифференциальной диагностики, и на часы. Девять тридцать утра. Обычный рабочий день в Муромском диагностическом центре, обычный пациент с обычными камнями, и ничего в этом дне не предвещало того, что случилось.

Дверь ординаторской открылась.

Вошёл Денис Грач, держа в руках толстую папку из жёлтого картона, перетянутую резинкой, из которой торчали края бланков и распечаток. Он был в белом халате, и теперь уже не смотрел на собеседника так, будто тот задолжал ему крупную сумму.

Грач остановился у порога.

Семён автоматически отметил перемены. Лицо Грача по-прежнему было худым, с резкими скулами, но желтушный оттенок, державшийся годами, ушёл. Глаза были ясными. Ироничная, хищная складка в углу рта разгладилась, и на её месте осталась тонкая линия, которая могла означать и задумчивость, и растерянность.

Тарасов повернулся от окна. Зиновьева подняла голову. Ордынская перестала листать карту.

— Коллеги, — сказал Грач.

Голос у него тоже изменился. Прежний Грач чеканил слова, и каждая фраза падала на собеседника отчётливым звоном. Этот Грач говорил тише, и в паузе перед вторым словом Семён уловил заминку, которой у прежнего Грача не существовало в природе.

— У меня пациент в четвёртой палате. Девочка четырнадцати лет. Анемия неясного генеза, падение тромбоцитов, петехиальная сыпь на голенях и предплечьях, — Грач положил папку на стол и резинка лопнула от натяжения. Листы веером разъехались по столешнице. — Я перебрал двенадцать дифференциальных диагнозов. ИТП, ТТП, ГУС, апластическая анемия, лейкоз, ДВС на фоне сепсиса, СКВ, лекарственная тромбоцитопения, дефицит B12, миелодиспластический синдром, гемофагоцитарный лимфогистиоцитоз и болезнь фон Виллебранда второго типа. Ни один не объясняет всю картину целиком.

Грач помолчал. Пальцы его руки лежали на краю папки, и Семён заметил, что кончики пальцев побелели от давления.

— Я не знаю, что это, — сказал Грач.

В ординаторской стало тихо. Тарасов уронил колпачок от ручки, и пластик стукнулся о линолеум.

Семён посмотрел на Грача. Посмотрел на папку, из которой торчали бланки с колонками цифр. Посмотрел на Ордынскую, у которой впервые за неделю в глазах мелькнул интерес.

Денис Грач, человек с фотографической памятью и IQ за сто пятьдесят, человек, который на турнире вскрыл механику тестовой задачи за двадцать минут и разложил её на компоненты с точностью инженерного чертежа, пришёл к ним и признал, что не справился.

Четырнадцатилетняя девочка оказалась сложнее двенадцати учебников.

— Покажите анализы, — сказал Семён и потянулся к папке.

Стук в дверь номера был жёстким, три удара с равными промежутками, и по этому ритму я определил военного ещё до того, как открыл глаза.

Ника рядом со мной перевернулась на спину, и я услышал, как она тихо выдохнула сквозь зубы. Утренняя тошнота ждала её каждый день, и резкое пробуждение гарантировало, что тошнота придёт раньше обычного.

Я сел на кровати. Часы показывали шесть пятнадцать. За распахнутыми ставнями небо над Эгейским морем ещё не набрало цвет, и от воды тянуло прохладой, проникавшей в комнату вместе с утренним ветром.

На спинке кресла Айла подняла голову. Серебристый мех на загривке встал дыбом, уши развернулись к двери, и большие глаза смотрели на меня с предупреждающим выражением, которое я научился читать за последние двое суток.

— Готовься, Лукумон, — прозвучал её голос в моей голове, и тон был ровным, без обычной сухой отстранённости. — То, что ты увидишь в Эфесе, нарушает законы равновесия. Будь осторожен.

Я встал, натянул брюки и прошёл босиком к двери.

За дверью стояли двое. Оба в штатском, с короткими стрижками, и оба смотрели на меня с профессиональной вежливостью. Это были менталисты Серебряного. Старший, крепкий мужчина лет сорока с тяжёлой нижней челюстью и светлыми, почти бесцветными глазами, коротко кивнул.

— Собирайтесь, мастер-целитель, — произнёс он. Голос был негромким, но за каждым слогом стояла привычка отдавать команды, которые выполняются без обсуждения. — Селевой поток расчистили. Выдвигаемся в Эфес через сорок минут.

— Капитан Балков? — спросил я.

— Так точно.

Я кивнул и закрыл дверь.

Ника уже сидела в кровати, обхватив колени руками. Лицо у неё было зеленоватым, и я видел, как она сглатывала, борясь с подкатывающей тошнотой.

— Эфес? — спросила она.

— Да. Расчистили дорогу. Сорок минут на сборы.

Ника выдохнула, откинула одеяло и встала. Она покачнулась на первом шаге, упёрлась ладонью в стену, простояла так несколько секунд и пошла в ванную. Из ванной послышался звук воды, и Ника вернулась с мокрым лицом и стянутыми в хвост волосами.

Собиралась она быстро, без лишних движений. Одежду в чемодан складывала ровными стопками. Туалетные принадлежности убрала в косметичку. Бархатный свёрток с украшениями из Хранилища Султана положила на дно чемодана, обернув пижамной рубашкой.

Я застегнул рубашку. Надел пиджак. Браслет на правом запястье лежал плотно, тёмный металл сливался с тенью от рукава. Привычное и незаметное ментальное забрало, держалось в голове и я подумал, что за двое суток успел к нему привыкнуть.

Айла перепрыгнула со спинки кресла мне на плечо. Коготки впились в ткань пиджака и серебристый хвост мазнул по воротнику.

— Идём, — сказал я Нике.

Завтракать после приема у Султана не хотелось. А Нике точно было не до этого.

У заднего входа отеля стоял неприметный серый микроавтобус с тонированными стёклами и номерами измирской префектуры. За рулём сидел один из менталистов, молодой парень, с коротким ёжиком русых волос. Капитан Балков открыл нам заднюю дверцу, дождался, пока мы сядем, захлопнул и сел на переднее сиденье.

Микроавтобус тронулся. Впереди, в пятидесяти метрах, шла тёмно-зелёная легковушка с двумя агентами. Я видел затылки обоих через заднее стекло машины сопровождения.

Ника села у окна и привалилась виском к подголовнику. Глаза у неё были полузакрыты, и по ровному дыханию я понял, что она пытается задремать, пока тошнота отступила. Первый триместр забирал у неё силы и каждый час сна, урванный в машине, на диване, был маленькой победой.

На первом повороте я посмотрел в зеркало заднего вида.

В зеркале, в трёх машинах позади микроавтобуса, шёл чёрный внедорожник. Массивный, с хромированной решёткой радиатора, державшийся в потоке ровно и уверенно. Профессиональная дистанция. Люди Керим-бея. Два щита лучше, чем один. Секретарь сдержал слово.

Перекрёстная охрана двух империй. Менталисты Серебряного впереди и рядом, бронированная машина Османской дворцовой охраны сзади. Для беспечных молодожёнов в свадебном путешествии охрана была избыточной, и любой, кто следил за нами достаточно внимательно, понимал, что медовый месяц был ширмой. Но Серебряный и делал ставку на это. Радулов должен был увидеть защиту, оценить её и всё равно рискнуть, потому что приманка стоила риска.

Измир остался позади. Дорога пошла на юг, вдоль побережья, и за окном потянулись оливковые рощи, чередовавшиеся с пустырями и редкими посёлками. Солнце поднималось, прогревая воздух, и асфальт впереди подрагивал маревом.

— Что нас ждёт в Эфесе? — спросил я, обращаясь к затылку Балкова.

Капитан повернул голову вполоборота. Светлые глаза мелькнули в зеркале.

— Конспиративная квартира на побережье, — сказал он. — Вас встретит наш местный связной. Дальнейшие инструкции на месте.

— Связной Канцелярии или местный контакт Серебряного?

— На месте, мастер-целитель, — повторил Балков тем же тоном, и я понял, что больше из него не вытянуть.

Ника открыла один глаз, посмотрела на меня, закрыла обратно. Левая рука лежала у неё на животе, поверх ремня безопасности, и пальцы чуть шевелились, поглаживая ткань блузки. Она делала так, когда думала о ребёнке.

Дорога шла ровно. Менталист за рулём вёл молча, не включая радио, и в салоне стояла тишина, нарушаемая гулом мотора и шуршанием шин по асфальту. Оливковые рощи за окном сменились пологими холмами, покрытыми выгоревшей травой, и далеко на горизонте, между холмами и морем, проступали развалины древнего города. Каменные колонны торчали из земли на фоне утреннего неба, и от них тянулись длинные тени.

Эфес.

На моём плече Айла вытянула шею, уши развернулись вперёд, и я почувствовал, как её маленькое тело напряглось. Она смотрела на развалины.

Мне оставалось ждать. Ждать, пока дорога доведёт нас до конспиративной квартиры, пока связной объяснит план, пока Радулов сделает ход.

Ника заснула. Голова её мягко съехала на мое плечо. На другом плече сидела серебристая белка-летяга, невидимая для всех в этой машине, и смотрела на приближающийся Эфес глазами, которые видели больше, чем мои.

Микроавтобус ехал на юг.

Эфес начался с перекрёстка.

Дорога вошла в город, и микроавтобус замедлился, вклинившись в редкий поток повозок и автомобилей. Слева тянулись лавки, крытые полосатыми тентами, справа за низкой каменной оградой стояли жилые дома с плоскими крышами и выгоревшими ставнями. Обычный провинциальный город Османской империи, каких десятки на побережье Эгейского моря, и ничего в нём на первый взгляд не отличалось от Измира или любого другого города, через который мы проезжали.

На второй взгляд отличалось всё.

Я заметил это не сразу. Сначала зацепился за мужчину на тротуаре, и только потом понял, что именно увидел. Мужчина в светлой рубашке и тёмных брюках шёл по тротуару к перекрёстку размеренным шагом. Дошёл до угла. Остановился. Постоял, глядя перед собой, и глаза у него были неподвижными, зафиксированными на точке в пространстве, где ничего не было. Потом он развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл обратно в том же темпе, по тому же тротуару. Лицо у него оставалось пустым.

Взгляд мой проводил его до конца тротуара.

Дальше по улице, у лотка с фруктами, женщина в длинном платке держала в руке апельсин. Апельсин выскользнул из пальцев, упал на мостовую и покатился к бордюру. Женщина смотрела на продавца. Продавец смотрел на нее. Апельсин докатился до водосточной решётки и провалился в щель. Женщина продолжала стоять, и рука её висела вдоль тела, пальцы были разжаты, и ни один мускул на лице не дрогнул. Продавец тоже не пошевелился.

Микроавтобус проехал мимо кофейни с открытой верандой. За столиками сидели люди, четверо или пятеро, и перед каждым стояла чашка. Ни один из них не пил. Они сидели с одинаковой позой, руки на столе, спины прямые, и у двоих я увидел мелкую фасцикуляцию лицевых мышц, ту самую ритмичную подёргивающуюся рябь вокруг глаз и в уголках губ, которую вызывает блокада дофаминовых рецепторов.

Я знал эту картину. Видел её в реанимации, когда пациенту давали слишком высокую дозу нейролептика. Видел в психиатрическом отделении муромской больницы, когда стажировался на втором курсе. Заторможенность, акинезия, утрата спонтанных движений, маскообразное лицо. Экстрапирамидный синдром. Побочный эффект антипсихотических препаратов, подавляющих волю и инициативу.

Только этим людям никто не давал галоперидол.

Айла прижала уши к голове. Серебристый мех встал дыбом вдоль хребта, и я почувствовал, как её когти вцепились в ткань пиджака с силой, которой не ожидал от животного размером с ладонь.

— Здесь порвана ткань астрала, — прозвучал её голос в моей голове, и тон был жёстким, без загадок и ребусов. — Они как будто высасывают волю у всего города.

Ника рядом со мной открыла глаза.

Она проснулась сама, без толчка и без слов, и я понял, что она не спала последние несколько минут, а лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к замедлившемуся ритму города за окном. Она чувствовала сбой раньше, чем могла его назвать.

Ника выпрямилась. Посмотрела в окно. Проводила взглядом старика, который стоял у стены дома, упершись ладонью в штукатурку, и покачивался с пятки на носок с амплитудой маятника. Лицо старика было восковым.

— Илья, — сказала она тихо, и голос её звучал так, когда масштаб становится ясен с первого взгляда. — Они все под нейролептиком. Лёгкая доза, два-три миллиграмма галоперидола или эквивалент. Моторная заторможенность, лицевые фасцикуляции, утрата волевого контроля. Что здесь происходит?

— Побочный эффект моего отца, — ответил я. — Он уже начал работу.

Ника посмотрела на меня, и я прочитал в её глазах то, что она не произнесла вслух: город, в котором живут тысячи людей, был отравлен. Медленно, методом, который не оставлял следов в крови и моче, потому что яд шёл не через кровь, а через разум. Радулов занимался здесь чем-то ментальным. Это было точно.

Капитан Балков на переднем сиденье повернул голову. По тому, как дёрнулся мускул у него на скуле, я понял, что менталист видел ту же картину и давно, задолго до нашего приезда, получил от Серебряного описание того, что ждёт их в Эфесе.

— Здесь так третью неделю, — сказал он. — С тех пор как мы зафиксировали активность. Местные списывают на жару и плохую воду.

Микроавтобус проехал мимо мечети с двумя минаретами. У входа стоял мулла и смотрел на площадь перед ним с выражением человека, который забыл, зачем вышел. Пальцы его перебирали чётки, но движения были замедленными, и между каждой бусиной проходило втрое дольше нормального ритма.

Айла на моём плече повернула голову влево, вправо, и уши её двигались как два маленьких радара, ловящих сигнал. Я чувствовал её напряжение, мелкую вибрацию тела, похожую на тремор, но не от страха, а от чего-то другого.

— Сколько духов пропало в этом районе? — спросил я мысленно.

— Все, — ответила Айла. — В радиусе двадцати километров от города не осталось ни одного духа-хранителя.

Ника положила руку мне на колено и сжала.

— Мы можем им помочь? — спросила она.

— Сначала нужно найти источник, — ответил я. — Убрать причину. Потом лечить последствия.

Микроавтобус свернул с главной улицы на узкую дорогу, уходившую к побережью. Дома здесь стояли реже, и между ними виднелось синее и спокойное море, с белыми точками парусов на горизонте. Дорога закончилась у двухэтажного дома с белёными стенами и деревянной верандой, увитой виноградной лозой. Дом стоял на краю обрыва, и внизу, волны лизали каменистый берег.

Капитан Балков вышел первым. Осмотрел улицу, кивнул водителю и открыл нам дверцу.

У калитки ждал молодой человек.

Он стоял прямо, сложив руки перед собой, и при виде нас коротко поклонился. Он был среднего роста, худощавый, в тёмном европейском костюме, сидевшем на нём аккуратно, и в красной феске, сдвинутой чуть набок. Лицо у него было смуглым, с тонкими чертами, и тёмные глаза бегали от моего лица к лицу Ники, от Ники к Балкову и обратно ко мне.

— Господин Разумовский, госпожа, — произнёс он по-русски, и акцент был сильнее, чем у Керим-бея, с характерным удлинением гласных. — Меня зовут Юсуф. Я человек магистра Серебряного в этом регионе. Квартира на третьем этаже, она безопасна. Я буду вашим проводником.

Юсуф поклонился ещё раз. Пальцы его правой руки, сложенные на левом запястье, подрагивали мелким тремором. Это был тремор человека, который боится. Интересно.

Я протянул ему руку. Юсуф пожал её. Ладонь у него была влажной и холодной, при тридцатиградусной жаре, и пульс на лучевой артерии, который я ощутил привычным прижатием указательного пальца, был учащённым, больше ста ударов в минуту. Тахикардия в покое. Мокрые ладони, бегающий взгляд и тремор пальцев.

Классическая триада тревожного расстройства. Или классическая триада человека, знающего, что за ним следят, и точно знающего, кто именно.

— Рады познакомиться, Юсуф, — сказал я ровно. — Ведите.

Мы поднялись по узкой каменной лестнице. Юсуф шёл первым, перешагивая через ступеньки с торопливостью, которому не терпится оказаться за закрытой дверью. Ника шла за мной, и я слышал, как она тихо дышала через рот, борясь с тошнотой, усилившейся от подъёма.

Квартира оказалась просторной, с высокими потолками и окнами, выходившими на море. Белые стены, деревянные балки под потолком, плиточный пол, простая мебель. На столе в гостиной стояли графин с водой и тарелка с фруктами. Из открытого окна тянуло морским ветром.

Юсуф показал нам комнаты, ванную, кухню, запасной выход через чёрную лестницу, ведущую на крышу. Говорил он быстро, глотая окончания слов, и каждый раз поглядывал в окно, на улицу внизу, быстрым боковым движением глаз. Профессиональная привычка или нервный тик, я пока не мог определить.

Ника села на стул у стола и налила себе воды. Выпила половину стакана, прижала стакан ко лбу и закрыла глаза.

Я подошёл к окну. Внизу, на побережье, виднелась полоска пляжа и рыбацкие лодки, вытянутые на гальку. Дальше, за крышами домов, торчали колонны древнего Эфеса, и в утреннем свете мрамор отливал золотом.

Город выглядел красивым. И совершенно больным.

На моём плече Айла сидела неподвижно, и только уши медленно поворачивались, считывая что-то, чему у меня не было названия.

— Юсуф, — сказал я. — Расскажите нам, что произошло в этом городе.

Серебристый песок Луны был холодным.

Фырк сидел на дне камеры, поджав лапки под себя, и мелкие песчинки забивались ему в мех. Камера была плотной клеткой из переплетённых нитей, и каждая нить светилась бледным голубым светом, от которого у Фырка ломило в затылке. Прутья располагались так часто, что между ними не пролезла бы и мышь, а Фырк, при всей своей компактности, был всё-таки крупнее мыши.

Он попробовал ещё раз. Осторожно протянул правую лапку к ближайшей нити, кончиком когтя, нить ударила его разрядом, от которого лапку отбросило назад, и Фырк перекувыркнулся через голову, оказавшись мордой в песке.

— Чтоб тебя, — прошипел он, отплёвываясь.

Над головой висела Земля. Огромная, голубая, занимавшая половину неба, и Фырк мог различить на ней очертания континентов, белые завитки облаков над океанами и тёмное пятно ночной стороны, усеянное крошечными огоньками городов. Он видел это зрелище третий день, если дни здесь вообще можно было считать, и красота планеты на фоне чёрного космоса его больше не впечатляла. Красота плохо работает, когда сидишь в клетке.

Да, он был на Луне. Именно здесь расположился Совет. И Земля над головой была для них привычной.

Вокруг кратера, в котором располагались камеры, поднимались стены из серебристого песка, спрессованного до твёрдости гранита. За стенами, Фырк знал, находился зал Совета, и в зале заседали Старейшины, и каждый из них был древнее любого человеческого государства, и настроение у них, по словам стражей, было скверным.

— Первый раз на суде, мелочь?

Голос донёсся из соседней камеры. Фырк повернул голову.

За стеной из светящихся нитей, в трёх метрах от него, сидел дух-кенгуру. Огромный, полупрозрачный, ростом с двухэтажный дом, если бы он встал на задние лапы, и с сумкой на животе, из которой торчали предметы, природу которых Фырк предпочитал не выяснять. Там были свитки, какие-то перья, клубок шерсти, мерцающий камень и нечто похожее на модель парусного корабля с обломанной мачтой.

Кенгуру смотрел на Фырка, глаза у него были крупными, с вертикальными зрачками, и в каждом зрачке отражалась голубая Земля.

— Заткнись, переросток, — сказал Фырк.

— О-о-о, — протянул кенгуру с интонацией, в которой смешались сочувствие и злорадство. — Дерзкий. Они тут любят дерзких. Помню, привели одного барсука из Тасмании, тоже дерзил, так ему хвост в узел завязали и отправили на орбиту Юпитера, сто лет остывать. Вернулся тихий, вежливый, хвост до сих пор набок.

Фырк промолчал. Лапка, обожжённая нитью, ныла.

— Зря ты сюда попал, — продолжил кенгуру, и хвост его шевельнулся, подняв облачко серебристой пыли. — Они тут с привязанными не церемонятся. Ты же привязанный, да? К двуногому?

— Не твоё дело.

— Ясно, привязанный, — кенгуру покачал головой. Из сумки вывалился свиток и покатился по песку. Кенгуру наступил на него задней лапой и втянул обратно. — Знал я одного варана из Австралии. Здоровый такой, с шипами. Привязался к шаману в пустыне. Души лечили вместе, обряды проводили, красота. Двести лет. А потом Совет вызвал его на слушание. Нарушение Устава, параграф семнадцать, подпункт «д»: несанкционированная длительная привязка к смертному с передачей астральных знаний. Варан вошёл в зал Совета, а вышло облачко пыли. Говорят, астральные останки до сих пор кольцами вокруг Сатурна летают. Красивые такие кольца, переливаются.

Фырк почувствовал, как мех у него на загривке встаёт дыбом. Он фыркнул, но фырканье вышло сдавленным и неубедительным.

— Враньё, — сказал он. — Кольца Сатурна состоят из льда и камня. Я читал.

— Ты читал человеческие книжки, — кенгуру наклонил голову, и еготдлинное и подвижное ухо повернулось в сторону Фырка. — Они многого не знают. А я сижу тут четвёртый раз и знаю, как это работает. Совет не злой. Совет справедливый. Это хуже.

Фырк подтянул хвост к животу и обернул его вокруг лапок. Триста лет он провёл рядом с людьми, с ехидными комментариями и хирургическими подсказками, и за триста лет ни разу не попадал на суд Старейшин. Потому что он играл по правилам. Наблюдал, подсказывал, помогал, и каждый раз отпускал привязку до того, как Совет начинал задавать вопросы.

Земля над головой медленно поворачивалась. Фырк смотрел на голубой шар и пытался найти Российскую Империю, пытался угадать, где сейчас Муром, где стоит кирпичное здание Диагностического центра, где в ординаторской на столе лежит его любимая подушечка, на которую Семён Величко каждое утро клал орешек кешью.

Фырк не нашёл Муром. Земля была слишком далеко, и облака закрывали континент.

Вибрирующий гул прокатился по кратеру, и от этого гула песчинки под лапками Фырка подпрыгнули и осели. Светящиеся нити камеры мигнули, и передняя стенка растворилась, сложившись внутрь, как створки двери.

В проёме стояли двое.

Ростом они были с кенгуру, может, выше. Тела были сложены из камня и чего-то другого, чему у Фырка не было слова. Зернистый, темный камень шёл от ступней до пояса, с прожилками кварца, а выше камень переходил в свет, с искрами, которые вспыхивали и гасли в глубине грудных клеток. Лиц у них не было. На месте лиц висели гладкие овалы из матового серебра и от этих овалов Фырку стало холоднее, чем от всего вакуума над головой.

Правый страж поднял руку. Пальцы у него были каменными, с отполированными суставами, и указательный палец был направлен на Фырка.

— Подсудимый, — произнёс страж, и голос загудел по кратеру, отражаясь от стен и возвращаясь эхом, которое накладывалось на само себя. — Совет Старейшин ждёт. За мной.

Фырк встал на все четыре лапки. Хвост дрожал. Усы тоже.

Он выпрямился и посмотрел на стражей.

— Ведите, — сказал он.

Стражи шли впереди, и Фырк семенил между ними по серебристому песку.

С каждым шагом лапки проваливались. Песчинки были мелкими, они забивались в подушечки, и Фырк пытался ставить лапы на их следы, в утрамбованные выемки от каменных ступней, но следы были слишком большими. Каждый отпечаток мог вместить четырёх таких Фырков, и это сравнение ему совершенно не нравилось.

Над головой висела Земля. Голубая, с белыми завитками облаков, с тёмной ночной кромкой, уползавшей куда-то за Атлантику. Она занимала полнеба, и свет от неё падал на серебристый лунный пейзаж, окрашивая всё вокруг в синеватый холодный оттенок, от которого мех на загривке Фырка вставал дыбом.

Правый страж повернул безликую голову. Матовый серебряный овал мигнул тусклой искрой, и Фырк инстинктивно вжал уши в затылок.

— Быстрее, — произнёс страж.

Голос загудел в лунном вакууме так, будто сам камень научился говорить, и Фырк подумал, что каменные существа, не имевшие лица, не должны были уметь выражать нетерпение, но этот умел. Нетерпение сочилось из каждого отполированного сустава, из каждой кварцевой прожилки, и от этого хотелось забиться под ближайший валун и переждать ближайшие лет сто.

Он расправил усы, подобрал хвост повыше и прибавил шагу.

«Ничего, — проговорил он про себя. Мысленный голос звучал бодрее, чем позволяло самочувствие. — Выживем. Мы и не такие операции вытаскивали. Двуногий лежал в коме четыре балла по Глазго, сердце останавливалось дважды, и ничего, вытащили. Что они мне сделают? Я просто помогал лекарю. Подсказывал диагнозы. Наводил на сосуды. Один раз, ладно, может, два раза, ввязался в драку с ментальным конструктом, но это была самооборона. Демидов первый начал».

Левый страж, шагавший в трёх метрах от правого, нёс алебарду. Древко у неё было из того же зернистого камня, что и тела стражей, а лезвие отливало бледным голубым светом, тем самым, от которого у Фырка три дня ломило в затылке. Алебарда покачивалась в такт шагам, и тень от неё перед Фырком ложилась на песок тонкой синей полосой.

Они вышли из кратера, в котором располагались камеры, и поднялись по пологому склону. За гребнем открылась равнина, и Фырк остановился.

Врата стояли посреди пустоты.

Два столба по краям, каждый высотой с колокольню. Столбы были сотканы из астрального пламени, и пламя это горело тихо, без треска, прозрачными языками, внутри которых пульсировали символы. Они менялись, перетекали друг в друга, и Фырк, знавший четыре мёртвых языка и два живых, не узнал ни одного.

Между столбами висело свечение. Плотное, мерцающее, похожее на стену из расплавленного стекла. За ним угадывались контуры чего-то огромного, и Фырк почувствовал, как от этих контуров по его шерсти прошла волна давления.

Левый страж остановился у врат и повернулся к Фырку. Алебарда качнулась и замерла, и кончик лезвия оказался в двадцати сантиметрах от его морды. Фырк отпрянул, и задние лапы скользнули по песку.

— Подсудимый, — произнёс левый страж, и слово загудело и ушло вверх, в чёрное небо. — Войдёшь один. Стражи остаются у входа.

— Один? — переспросил Фырк, и голос его дал дрожь на втором слоге.

Страж не ответил. Древком алебарды он подтолкнул Фырка в спину, между лопаток, Фырку захотелось укусить алебарду за древко. Вместо этого он посмотрел на светящуюся стену перед собой, на символы, менявшиеся в толще пламени, и вспомнил, как двуногий стоял перед дверями кабинета Кобрук после того, как ему предъявили обвинение в несанкционированной операции. Главврач муромской больницы, женщина с холодными глазами, которая могла уволить Илью одним росчерком пера, ждала его за закрытой дверью, Илья стоял в коридоре, Фырк сидел у него на плече, и плечо было каменным от напряжения.

Илья тогда выпрямил спину, расправил плечи и вошёл.

Фырк выпрямился. Задрал хвост трубой, расправил усы, так что они торчали в стороны двумя пушистыми антеннами, и шагнул в свечение.

Свет обтёк его со всех сторон, и на долю секунды Фырк ничего не видел, ничего не слышал и не чувствовал под лапами опоры. Потом пол вернулся, и Фырк вышел на другую сторону.

Амфитеатр.

У Фырка перехватило дыхание, и в течение нескольких секунд он стоял, приоткрыв пасть, крутил головой, потому что масштаб не укладывался в сознание.

Зал был круглым. Полкилометра в поперечнике, может, больше. Стены поднимались ярусами, ряд за рядом, от арены до невидимого потолка, теряющегося в темноте высоко над головой. Каждый ярус представлял собой каменную скамью из лунного базальта, в которой были выточены отдельные ложи, и в каждой ложе сидел дух.

Сотни духов.

На ближайшем ярусе, в четырёх метрах от арены, расположился медведь. Огромный, с густым мехом, прошитым руническими символами, и каждый символ на его шкуре мерцал собственным цветом. Медведь смотрел на Фырка глазами, в которых горел тёмный, тяжёлый огонь, и от этого взгляда захотелось стать ещё меньше, чем был.

Рядом с медведем свернулась змея. Толщиной с бочку для дождевой воды, длиной в несколько десятков метров, она уложила кольца на каменной ложе, и голова лежала поверх колец, раздвоенный язык время от времени выскальзывал из пасти, ощупывая воздух. Чешуя переливалась зелёным и золотым.

Ярусом выше сидели птицы. Огромный ястреб с размахом крыльев в десять метров, сова с большими глазами, журавль, стоявший на одной ноге и державший вторую поджатой, серая цапля с хохолком из серебряных перьев. За ними, ещё выше, лежал тигр, выплавленный из лунного пламени, полосы на его шкуре были прорезями, через которые просвечивал огонь.

Ещё выше сидели существа, которых Фырк не мог опознать. Что-то с щупальцами. Что-то с множеством глаз. Что-то совсем без формы, просто сгусток мерцающей энергии, занимавший ложу целиком.

Фырк стоял в центре арены, она была вырезана из цельного куска лунного камня, отполированного до зеркального блеска. В этом зеркале отражались ярусы, духи, и маленький бурундук посередине, с задранным хвостом и торчащими усами.

Голова крутилась сама. Он считал ярусы, считал духов и не мог остановиться, потому что подсчёт занимал голову и не давал страху забраться внутрь.

«Бюрократия, — сказал он себе. — Это же чистая бюрократия. Тот же консилиум, только вместо главврача и заведующих, древние духи, а вместо обвинения в несанкционированной операции, обвинение в несанкционированной привязке. Структура та же. Значит, и правила те же: отвечать по существу и смотреть в глаза. Всё, чему двуногий научил его за годы работы в муромской больнице».

Взгляд его скользнул по нижнему ярусу, по самому близкому к арене ряду, и Фырк замер.

Ложи нижнего яруса были шире остальных, с резными подлокотниками и спинками из полированного обсидиана. На них сидели духи, и Фырк узнал их.

Первым он увидел Ррыка.

Лев занимал три ложи. Огромный, с гривой, в которой тлели искры, он лежал, положив переднюю лапу на каменный бортик, и смотрел на Фырка немигающим взглядом. Хранитель Москвы, протектор Ильи, старый знакомый. Ррык чуть наклонил голову, и от этого наклона у Фырка кольнуло в груди, потому что последний раз он видел льва в тот день, когда Совет Старейшин явился на свадебный банкет и забрал Фырка с плеча двуногого.

Справа от Ррыка, на каменном выступе, сидел Ворон. Он повернул голову, и единственный глаз, с вертикальным зрачком, посмотрел на Фырка.

Слева от Ррыка, свернувшись клубком на бархатной подушке, лежала кошка.

Шипа.

Среди тысячелетних змей, медведей и пламенных тигров Шипа смотрелась домашней кошкой, случайно забредшей в тронный зал, и Фырк поймал себя на мысли, что именно это сходство, эта негромкая обыденность среди колоссальной мощи, успокоила его лучше, чем все мысленные лекции о бюрократии.

Шипа приоткрыла один глаз, и кончик её хвоста дёрнулся. «Вижу тебя» или «держись», Фырк выбрал второе.

Он посмотрел на Ррыка. Посмотрел на Ворона. Посмотрел на Шипу.

Вздохнул.

«Ну, если эти трое здесь, — подумал он, — может, и не распылят».

Фырк прищурился и различил в полумраке очертания трона, вырезанного из цельного куска лунного базальта, и существо, сидевшее на нём, начало подниматься.

Суд начинался.

Юсуф сел на край стула, на самый краешек, и левой рукой снял феску с головы. Положил её на колено, снова надел и снял. Пальцы мяли красный фетр, и по привычности этого движения я понял, что феска служила ему тем предметом, в котором руки прячут нервное напряжение, когда лицо обязано оставаться спокойным.

— Три недели назад, — начал Юсуф, и акцент его стал гуще, гласные поплыли, удлиняясь на ударных слогах. — Сначала ничего серьёзного. Люди жаловались на головную боль, мигрень и тошнота. Лавочники закрывались раньше. Рыбаки перестали выходить в море до рассвета, спали дольше обычного. Полиция говорила, что это жара, плохая вода из акведука, старые трубы. Обычное дело для лета в Эфесе.

Он замолчал и посмотрел на свои руки, на феску, зажатую между пальцами. Ника рядом со мной отняла стакан от лба и слушала.

— Через неделю стало хуже. Люди забывали дорогу домой. Мой сосед, торговец шёлком, стоял на углу своей улицы и не мог вспомнить, в каком доме живёт. Двадцать лет он торговал на этом углу, он ходил по одному маршруту, и вдруг остановился и стоял, пока жена не вышла и не забрала его.

— Все возрасты? — спросил я.

— Все. Старики, молодые, дети. Дети позже, дней через десять примерно. Они держались дольше. Мой сосед говорил, что его младшая дочь, ей восемь лет, просыпалась по ночам и плакала, потому что не могла вспомнить имя своей куклы. Кукла стояла на полке, девочка смотрела на неё и плакала.

Юсуф надел феску обратно, поправил, и руки его опустились на колени. На тыльной стороне правой ладони я заметил мелкую сыпь. Стрессовая крапивница. Хронический стресс выдаёт себя через кожу раньше, чем через слова.

— Врачи приезжали? — спросил я.

— Из Измира приезжала бригада санитарной инспекции. Проверили воду, взяли пробы, ничего не нашли. Списали на массовую истерию. А потом тут же уехали.

— А вы?

Связной посмотрел на меня. Тёмные глаза перестали бегать и зафиксировались, и я увидел в них злость. Тихую злость человека, наблюдавшего, как его город умирает, и не имевшего инструментов, чтобы этому помешать.

— Я стал следить, — сказал он. — Я заметил закономерность. Люди с южной части города были хуже. Ближе к руинам. Те, кто жил на побережье, у порта, держались дольше. Но и они слабели.

— Эпицентр, — сказал я.

Феска качнулась от короткого кивка.

— Руины. Старый нижний ярус, подвалы под библиотекой Цельса. Раньше туда лазили мальчишки, искали монеты и черепки. Три недели назад мальчишки перестали лазить. А кто заходил в ту часть руин…

Он замолчал.

— Они выходили пустыми, — договорил Юсуф. Голос у него сел до хриплого полушёпота. — Будто кто-то стёр их и оставил только оболочку. Они не помнили, кто они. Не помнили своих имён, своих жён, детей. Молодой парень, охранник музея, зашёл в подвалы проверить, не обрушилась ли стена после дождя. Через полчаса его нашли у входа. Он сидел на камне и смотрел перед собой. Глаза открыты, пульс есть. Но он больше не узнавал никого. Даже себя. Его мать стояла перед ним и плакала, а он смотрел сквозь неё, и мышцы на лице подёргивались, вот здесь и здесь.

Юсуф показал на свои скулы и уголки губ, и я узнал жест. Он описывал фасцикуляции, те самые лицевые подёргивания, которые я видел у людей в городе из окна микроавтобуса. Экстрапирамидный синдром. Поражение базальных ганглиев, подкорковых структур, дофаминовых путей.

Только у этих людей не было таблеток в анамнезе. Никто не давал им галоперидол.

Им давали что-то другое. Что-то, воздействовавшее не через кровь.

— Юсуф, — сказал я, — наши люди, агенты магистра Серебряного, заходили в подвалы?

Юсуф покачал головой.

— Было двое. Капитан Балков запретил, но они не послушали. Первый вернулся через сутки. Он мог говорить, но путал слова, называл предметы чужими именами. Второй не вернулся.

В комнате стало тихо.

На моём плече шевельнулась Айла. Уши развернулись в мою сторону, и голос прозвучал в голове:

— Он выкачивает из них Искру. Из людей, Лукумон. Не из духов. Из людей.

Я сдержался. Её догадка была верна. Юсуф сидел передо мной и ждал реакции, Ника смотрела на меня, и ни один из них не слышал того, что сказала белка.

Из людей. Радулов перешагнул черту, о существовании которой я даже не подозревал. Демидов извлекал Искру из духов, и Совет Старейшин счёл это достаточным основанием для войны. Радулов, судя по всему, решил, что духов недостаточно, и переключился на людей, и целый город стал для него полигоном.

Пазл складывался. Мигрени и апатия на ранних стадиях, это продромальный период, пока установка набирает мощность. Потеря памяти на средних стадиях, это уже деструкция гиппокампа и лобных долей. Полное стирание личности на конечной стадии, это тотальный нейрокогнитивный коллапс. Фасцикуляции и акинезия на всех стадиях, потому что подкорковые структуры страдают первыми, они ближе к источнику Искры, чем кора.

Для меня это выглядело как крупномасштабная ментальная установка, работавшая по принципу нейротоксина замедленного действия, только вместо химического агента воздействие шло через астральный канал. И эпицентр находился в подвалах под руинами библиотеки Цельса.

Там сидел Радулов. Или то, что он построил.

— Спасибо, Юсуф, — сказал я. — Отдыхайте.

Юсуф встал, поклонился, надел феску и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась, шаги простучали по лестнице вниз.

Я подождал, пока стихнет. Повернулся к Нике.

— Подвалы, — сказал я. — Нижний ярус руин. Он там.

Ника посмотрела на меня. Она не спрашивала «кто» и не спрашивала «откуда ты знаешь». Она знала достаточно.

Я встал и вышел на лестничную площадку. Соседняя дверь, в двух шагах от нашей, была приоткрыта, и из щели тянуло табачным дымом. Менталисты заняли квартиру напротив.

Балков стоял у окна, сложив руки за спиной. Второй менталист, молодой парень, сидел на подоконнике и чистил ногти перочинным ножом. Оба повернулись.

— Капитан, — сказал я, — мне нужна ваша группа. Готовьте людей. Мы идём в подвалы под библиотекой Цельса.

Капитан не пошевелился. Светлые глаза смотрели на меня ровно, без выражения, и бесцветность этих глаз была профессиональной, за ней не угадывалось ничего, кроме выполняемого приказа.

— Никак нет, мастер-целитель, — произнёс он.

— Юсуф назвал эпицентр. Подвалы под руинами. Оттуда идёт воздействие. Там установка, и, возможно, там Радулов.

— Я слышал ваш разговор с Юсуфом. Здесь стены тонкие. Мой ответ прежний.

— Капитан. В этом городе живут тысячи людей. Я видел их из окна. Они теряют когнитивные функции с каждым днём. Через неделю-две начнутся летальные исходы, потому что нейродегенерация на таких скоростях заканчивается отказом вегетативной нервной системы. Они перестанут дышать, капитан. Во сне. Тихо и незаметно. Вы этого хотите?

Балков выслушал. Ни один мускул на его лице не сдвинулся. Молодой менталист на подоконнике перестал чистить ногти и убрал нож.

— Магистр Серебряный дал мне ясный приказ, — сказал Балков, и голос его остался на той же ноте, ровной, командной. — Обеспечить вашу безопасность. Контакт с объектом не инициировать. Мы ждём, пока объект сам выйдет на вас. Это ловушка, мастер-целитель. А вы приманка. Ваша задача, быть видимым и доступным. Моя задача, не дать вам погибнуть, пока объект решится подойти. Никаких штурмов, подвалов, никаких экспедиций в руины.

— Люди умирают.

— Люди умирают каждый день, — ответил Балков, и в этих словах не было цинизма, была констатация, и от этой констатации мне стало хуже, чем от любого цинизма. — Мой приказ не касается населения Эфеса. Мой приказ касается вас.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Молодой менталист на подоконнике переводил взгляд от него ко мне и обратно, и по его напряжённости я понял, что он ждёт приказа и выполнит любой, но подчиняется Балкову, а Балков подчиняется Серебряному.

Серебряный был в Москве. Или где-то ещё. Связь с ним осуществлялась через ментальный канал, и этот канал контролировал Балков, между мной и Серебряным стоял капитан и сдвинуть его было невозможно.

Я повернулся и вышел. Пересёк площадку, толкнул свою дверь.

Ника ждала в гостиной. Она стояла у стола, прислонившись бедром к столешнице, и держала в руках стакан воды, но не пила. По тому, как она посмотрела на моё лицо, по тому, как сощурились её глаза и побелели ноздри, я понял, что ей не нужны были слова. Она и так видела результат.

— Илья, — сказала она.

— Мне плевать на его приказы, — произнёс я, и голос мой был тише обычного, потому что он у меня означал злость. — Город вымирает. Я не могу сидеть в квартире и ждать, пока мой отец соизволит выйти на контакт, пока люди за окном теряют способность узнавать собственных детей.

Стакан стукнул о столешницу. Она подошла ко мне и положила обе ладони мне на грудь. Пульс у меня был учащён, и она это ощутила.

— Послушай меня, — сказала она тихо, и я видел, как ее зрачки расширились. — Пожалуйста. Послушай их. Мы не в операционной. Мы на войне. Ты не знаешь, что в этих подвалах. Ты без Сонара, без Фырка, с браслетом, про который ты сам не понимаешь, как он работает. Если ты пойдёшь туда один, ты убьёшь нас обоих. Меня и ребёнка.

Она не повышала голос. Она понижала его, и от этого каждое слово падало тяжелее, и у меня не оставалось пространства для возражений, потому что возражать означало спорить с женщиной, вынашивавшей моего ребёнка и она была права, я это понимал, и от этого понимания злость поднималась ещё выше.

— Ника, — начал я.

— Нет, — сказала она. — Ты обещал. В ЗАГСе. При всех. Ты обещал беречь себя.

Я закрыл глаза. Открыл.

— Хорошо, — сказал я.

Ника выдохнула. Руки её соскользнули с моей груди, обхватили меня за талию, и она уткнулась лбом мне в ключицу. Я чувствовал, как колотится её сердце и понимал, что этот разговор стоил ей больше, чем она показала.

Я обнял её. Одной рукой за спину, второй провёл по волосам, по тёплому затылку.

— Нам нужно поесть, — сказала она, не отрываясь от моей ключицы. — Ты с утра ничего не ел. Я тоже. Юсуф говорил, внизу кафе. Может спустимся?

— Спустимся, — сказал я.

Ника отстранилась, провела ладонями по моему лицу.

— Пойдём, — сказала она. — Только умойся. У тебя лицо бледное.

Айла приоткрыла один глаз, провожая нас взглядом, и кончик серебристого хвоста шевельнулся.

Я умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало. Лицо действительно было белым, и браслет на правом запястье отсвечивал тусклой зеленью в свете, падавшем из узкого окна ванной.

За стеной, в соседней квартире, Балков негромко отдавал распоряжения по ментальному каналу. Стены здесь действительно были тонкими. Слов я не разбирал, но интонация была деловой, спокойной, интонацией человека, привыкшего ждать, и терпение его было профессиональным.

Подвалы под библиотекой Цельса были в двух километрах отсюда. Через руины, через мраморные колонны и выжженную траву, до места, где мой отец построил установку, выкачивавшую из людей то, что делало их людьми.

Два километра. Двадцать минут ходьбы. И капитан Канцелярии между мной и этими двадцатью минутами.

Я вытер лицо полотенцем и вышел из ванной.

Ника ждала у двери, с сумочкой через плечо и собранными волосами. Лицо у неё было по-прежнему зеленоватым от токсикоза, но глаза смотрели прямо.

— Идём, — сказала она и протянула мне руку.

Я взял её руку, и мы вышли из квартиры. По узкой каменной лестнице спустились на первый этаж. За спиной, на три ступеньки выше, бесшумно шёл молодой менталист. Охрана. Присмотр. Поводок.

Мне оставалось ждать. Ждать, пока Радулов сделает ход, пока ловушка сработает и приманка привлечёт хищника. Ждать, и есть жареную рыбу с лимоном, пить турецкий кофе, держать за руку жену, и делать вид, что мы молодожёны в медовом месяце, пока город за окном тихо вымирал.

Ждать я не умел. Но Ника попросила, и в её голосе была та правда, против которой у меня не было аргументов.

Мы спустились на первый этаж и вошли в кафе.

Анализы заняли весь стол.

Семён разложил листы в три ряда, по хронологии: поступление, второй день, третий день. Общий анализ крови, биохимия, коагулограмма, мазок периферической крови, иммунология. Зиновьева придвинула стул и села рядом.

Картина складывалась скверная. Гемоглобин при поступлении девяносто два, на третий день восемьдесят четыре. Тромбоциты при поступлении сорок восемь тысяч, на третий день тридцать одна тысяча. Лейкоциты в норме. Ретикулоциты повышены, значит костный мозг работает, пытается компенсировать, но не успевает. Что-то разрушает клетки быстрее, чем организм их производит.

Грач стоял у доски, скрестив руки на груди, и смотрел на листы через плечо Семёна. Тарасов бросил колпачок от ручки на стол и перешёл к папке, перебирая бланки.

— Мазок периферической крови, — произнёс Семён и вытащил из стопки лист с заключением лаборатории. — Шистоциты? Фрагментированные эритроциты?

— Единичные, — ответил Грач. — Недостаточно для ТТП. Я считал дважды. Меньше одного процента.

— А прямая проба Кумбса?

— Отрицательная. Аутоиммунный гемолиз исключён.

Семён откинулся на спинке стула и посмотрел на доску, где Илья рисовал свои схемы. Доска была чистой. Белая поверхность без единой линии, и эта белизна давила сильнее, чем любой диагноз.

Зиновьева подчеркнула маркером цифру в коагулограмме и повернулась к Грачу.

— А если волчанка? СКВ с гематологическим дебютом? Тромбоцитопения и анемия без классических кожных проявлений. Бывает у подростков.

— Антинуклеарные антитела в норме, — сказал Грач. — Антитела к двуспиральной ДНК отрицательные. Комплемент С3 и С4 не снижены. Это не аутоиммунное.

Маркер стукнул о стол. Диагност поджала губы и вернулась к бланкам.

Семён перебирал в голове варианты. Падение тромбоцитов, анемия с ретикулоцитозом, петехиальная сыпь. Костный мозг работает, значит проблема периферическая, что-то разрушает клетки в кровотоке или в тканях. Печень? Селезёнка? Он посмотрел на УЗИ брюшной полости и не нашёл спленомегалии. Селезёнка в норме.

— А если риккетсиоз? — спросил Семён. — Марсельская лихорадка или другой вариант. Падение тромбоцитов, сыпь на голенях, васкулит мелких сосудов. Классический риккетсиозный эндотелиит дал бы и анемию потребления, и петехии. Картина вписывается.

Грач повернул голову.

— Серология на риккетсии группы пятнистых лихорадок отрицательная, — сказал Грач. — Реакция Вейля-Феликса тоже. Девочка не выезжала за пределы Владимирской губернии. Укусов клещей в анамнезе нет, мать подтвердила. Семья живёт в городской квартире, домашних животных не держат. Я проверял.

— А если серология ложноотрицательная? — не отступил Семён. — На ранних стадиях чувствительность реакции Вейля-Феликса ниже пятидесяти процентов. Можем получить отрицательный результат при активной инфекции.

Ответ пришёл не сразу. Он покачал головой.

— Нет эпидемиологического анамнеза, — сказал он. — Нет лихорадки. Температура за трое суток не поднималась выше тридцати семи и двух. Риккетсиоз без лихорадки у ребёнка, это казуистика. Я не могу строить диагноз на казуистике.

Семён хотел возразить, но промолчал, потому что Грач был прав, формально прав, по каждому пункту. Серология отрицательная. Эпиданамнез пустой. Лихорадки нет. Три аргумента, каждый убедительный, и все три тянули диагноз в мусорную корзину.

Разумовский на его месте не остановился бы. Разумовский сказал бы что-нибудь вроде «лаборатория ошибается чаще, чем клиника» и назначил бы повторную серологию в другой лаборатории, или послал бы Коровина за образцами крови для ПЦР. Семён это знал, чувствовал, что правильный ответ где-то рядом, но формулировка ускользала, и уверенности, которая нужна для того, чтобы пойти против аргументов Грача, у него не хватало.

— Ладно, — сказал он. — Что остаётся?

Тарасов поднял голову от папки.

— Тромботическая микроангиопатия, — предложил он. — Атипичный ГУС. Может объяснить и тромбоцитопению, и анемию, и поражение эндотелия. Сыпь ложится на васкулит.

— Креатинин в норме, — парировал Грач. — Мочевина в норме. Диурез сохранён. При ГУС почки страдают первыми. У неё почки идеальные.

Реаниматолог выдохнул и засунул руки в карманы халата.

Ордынская подала голос впервые за полчаса. Она сидела на диване, по-прежнему подобрав ноги, и карта пациентки лежала у неё на коленях, раскрытая на странице с результатами биокинетического скрининга.

— Я провела сканирование утром, — сказала она тихо, и Семён привычно напряг слух, потому что Ордынская всегда говорила тихо. — Сосуды воспалены. Мелкие капилляры в коже голеней, предплечий и лёгких. Эндотелий набухший, рыхлый, местами разрушенный. Я видела участки, где стенка капилляра была настолько тонкой, что плазма просачивалась наружу.

В ординаторской стало тихо. Грач развернулся к Ордынской и посмотрел на неё, и взгляд его изменился.

— Лёгкие? — переспросил Грач. — Ты сказала «лёгкие»?

— Да. Капилляры в нижних долях обоих лёгких. Пока компенсировано, утечка минимальная, но процесс идёт.

Грач перевёл взгляд на Семёна. Семён перевёл взгляд на Грача. Они оба поняли одно и то же, и Семён увидел, как у Грача побелели скулы.

Если эндотелий сосудов разрушается системно, в коже, в лёгких, в капиллярах по всему телу, то это вопрос времени. Сейчас утечка плазмы компенсирована. Через несколько часов, через сутки, лёгкие начнут заполняться жидкостью, и девочка утонет в собственной плазме, лёжа на больничной койке.

Телефон на стене ординаторской резко зазвонил.

Семён вздрогнул. Тарасов дёрнулся к телефону, но Семён оказался ближе и снял трубку.

— Величко, — сказал он.

— Лекарь Величко! — голос дежурной медсестры из терапевтического корпуса был высоким. — Ваша пациентка из четвёртой палаты! Ей резко хуже! Она задыхается, мы не можем её уложить, она хрипит, изо рта идёт пена!

Семён положил трубку. Именно положил, аккуратно, на стол, рядом с анализами девочки, у которой утечка из капилляров лёгких, три минуты назад описанная Ордынской как «компенсированная» и «минимальная», только что перестала быть и тем, и другим.

Он посмотрел на Грача. Лицо диагноста было серым. Грач стоял у доски и не двигался, и руки, скрещённые на груди, побелели в суставах от давления, Семён увидел, как кадык дёрнулся, раз, другой. Грач глотал. Семён знал это движение по себе. Так глотают, когда стена желудка начинает сокращаться от стресса, и единственный способ не дать этому вырваться наружу, глотать и дышать через нос.

— Четвёртая палата, — сказал Семён, и голос его оказался ровнее, чем он ожидал. — Терапевтический корпус. Бегом.

Тарасов выхватил из рук Коровина реанимационный чемодан и рванул к двери. Коровин вскочил следом, на ходу доставая из кармана халата перчатки. Зиновьева оттолкнулась от стола, опрокинув одну из кофейных чашек, и побежала за ними.

Ордынская соскочила с дивана и метнулась к выходу, обогнав Зиновьеву на повороте. Раскрытая карта пациентки осталась лежать на диване.

Семён обернулся. Грач стоял у доски.

— Денис, — сказал Семён.

Грач моргнул. Руки разжались, упали вдоль тела, и он двинулся к двери, медленно, на негнущихся ногах. Семён подхватил его за локоть и потащил за собой.

Стеклянный переход между корпусом Диагностического центра и старым терапевтическим зданием тянулся. Семён бежал по нему вторым, за Тарасовым, и подошвы скользили по кафельному полу. Коридор закончился и они влетели в двери терапевтического корпуса.

Четвёртая палата была в конце коридора.

Дверь стояла нараспашку. У входа жалась дежурная медсестра, прижимавшая к груди лоток с ампулами.

Тарасов ворвался первым. Семён за ним. Коровин, Зиновьева, Ордынская.

Девочка лежала на кровати. Спинка была поднята, подушки сбиты в ком, и мокрая простыня со слезами розовой жидкости скомкалась. Девочку звали Катя, ей было четырнадцать лет. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, но осмысленное, с испуганной полуулыбкой.

Сейчас лицо было синим. Губы, ногтевые ложа, кончик носа, мочки ушей, всё, что врач проверяет первым, имело цвет, от которого Семён почувствовал, как у него самого перехватило в грудной клетке. Центральный цианоз. Кислород не доходил до тканей.

Из приоткрытого рта выходила розовая пена. Пена шла с каждым выдохом, пузырилась на губах, стекала по подбородку, и грудная клетка ходила ходуном, с частотой, намного превышавшей норму. На вдохах из груди доносился булькающий звук, и этот звук Семён знал. Крепитация. Лёгкие были залиты жидкостью. Альвеолы, миллионы крошечных пузырьков, в которых происходил газообмен, заполнялись плазмой, просочившейся через разрушенный эндотелий капилляров, и с каждым вдохом девочка втягивала всё меньше воздуха и всё больше собственной крови.

Она тонула. В собственных лёгких, на больничной койке терапевтического корпуса.

Тарасов бросил реанимационный чемодан на соседнюю кровать, щёлкнул замками и выхватил ларингоскоп.

— Интубация! — рявкнул он, разворачиваясь к кровати. — Коровин, трубу, семёрку! Зиновьева, кислород, высокий поток! Ордынская, ко мне, держишь сосуды!

Семён повернулся к двери. В дверном проёме стоял Грач. Лицо его было неподвижным, и глаза смотрели на девочку. Семён увидел в этих глазах то, чего никогда раньше у Грача не видел.

Ему было страшно.

Четвёртая палата встретила их запахом раньше, чем картиной. Семён уловил его с порога: сладковатый, тёплый, металлический, с той самой нотой, что висит над раскрытой грудной клеткой на операционном столе. Кровь. Источником на этот раз были лёгкие.

Катя лежала на кровати с поднятой спинкой, и подушки сбились ей под лопатки. Грудная клетка ходила часто, рёбра проступали под взмокшей сорочкой, и каждый вдох выходил с булькающим клокотанием из глубины груди. Синева легла на губы, на ногтевые ложа, на кончик носа и мочки ушей. Из приоткрытого рта с каждым выдохом поднималась розовая пена, пузырилась и стекала по подбородку на простыню.

Семён знал этот цвет. Плазма стояла в альвеолах, в тех миллионах крошечных пузырьков, через которые в кровь заходит кислород, и они заполнялись жидкостью, и каждый вдох давал девочке меньше воздуха, чем предыдущий. Она тонула. Лёжа на больничной койке терапевтического корпуса, под лампой дневного света, в трёх минутах ходьбы от ординаторской, где они полчаса спорили о дифференциальном ряде.

Тарасов бросил чемодан укладки на соседнюю кровать, щёлкнул замками и откинул крышку. Ларингоскоп он выхватил не глядя, рукой, знавшей укладку наизусть.

— Интубация! — голос реаниматолога ударил по палате. — Коровин, трубу, семёрку! Зиновьева, кислород, высокий поток! Ордынская, ко мне, держишь сосуды!

Палата пришла в движение. Коровин рвал упаковку с эндотрахеальной трубкой и зубами сдёргивал колпачок со шприца для манжеты. Зиновьева крутила вентиль кислородного баллона у стены, и шипение газа влилось в клокотание Катиного дыхания. Дежурная медсестра прижалась к стене с лотком ампул, и Семён махнул ей рукой, освобождая подход к изголовью.

Ордынская подошла к кровати с другой стороны.

Инструментов она не доставала. Биокинетику инструменты ни к чему. Лена занесла обе ладони над грудью девочки, в десяти сантиметрах от сорочки, не касаясь, и закрыла глаза. Семён видел, как у неё напряглись плечи, как сошлись брови, как пальцы чуть согнулись, словно она удерживала между ними что-то тяжёлое и скользкое.

Биокинез не лечил разрушенный эндотелий. Залатать капилляры, прохудившиеся по всему телу, Лена не могла. Она делала единственное, что было ей по силам: обжимала сосуды снаружи, усилием воли сводила стенки протекающих капилляров в лёгких, как пальцами зажимают надорванный шланг. Плазма продолжала сочиться, но медленнее. Это давало время. Буквально минуты.

Тарасов запрокинул девочке голову, ввёл клинок ларингоскопа в правый угол рта и отжал язык влево. Семён стоял рядом и видел, как реаниматолог приподнял рукоятку, открывая надгортанник, как блеснул в свете лампы влажный вход в гортань.

— Трубу, — бросил Тарасов, не отрывая взгляда.

Коровин вложил трубку ему в правую руку прямой, выверенной подачей. Тарасов провёл её вдоль клинка, мимо голосовых связок, вниз, в трахею, движением, в котором не нашлось места ни лишнему миллиметру, ни секунде промедления. Вынул клинок. Коровин раздул манжету, подсоединил мешок Амбу и сжал его.

Грудная клетка девочки приподнялась. Ровно, симметрично, под давлением чистого кислорода, шедшего теперь прямо в лёгкие, минуя залитую пеной глотку.

— Дыхание есть, — сказал Тарасов, прижав фонендоскоп к боку девочки. — С обеих сторон. Стоим в трахее.

Розовая пена на губах перестала прибывать. Коровин ритмично сжимал мешок, и с каждым сжатием в синюю кожу Кати возвращался намёк на живой цвет, бледный, медленный, но возвращался.

Семён выдохнул. Только теперь он понял, что не дышал последние полминуты.

Ордынская покачнулась.

Семён повернулся к ней. Лена стояла с закрытыми глазами, ладони по-прежнему висели над грудью девочки, но из правой ноздри у неё текла кровь, тонкой струйкой по губе, по подбородку, и капала на воротник халата. Лицо стало серым.

— Лена, — сказал Семён.

— Держу, — ответила она, не открывая глаз. Голос был ровным, и Семён слышал, чего ей стоила эта ровность. — Не отвлекай. Отпущу — снова потечёт.

Он обернулся к двери.

В дверном проёме стоял Грач.

Денис Грач вжался спиной в дверной косяк. Руки висели вдоль тела, и кисти у него подрагивали мелко, как у человека на морозе. Лицо побелело до цвета извёстки, и Семён видел, как ходит у него кадык, раз, другой. Глаза смотрели на кровать, на трубку во рту девочки, на кровь под носом Ордынской, и в этих глазах стояло то, чего Семён за всё время знакомства у Грача не видел ни разу. Страх. Это было странно для него.

Он шагнул к двери и перехватил Грача за локоть. Локоть был твёрдым, сведённым, и под пальцами Семён ощутил, как дрожит у диагноста рука. Он потянул его в палату, к кровати, силой, не давая упереться.

— Смотри на неё, Денис, — сказал Семён.

Голос вышел жёстче, чем Семён от себя ожидал, ниже и ровнее, с той командной паузой между словами, которую он сотни раз слышал от Разумовского и которую никогда не умел повторить. Сейчас она пришла сама.

Грач моргнул. Взгляд дёрнулся от двери к кровати, к трубке, к мешку Амбу в руках Коровина, к Ордынской с окровавленным лицом. Семён увидел, как Грач сглотнул, как грудь его поднялась на глубоком вдохе.

— Тромбоцитопения, — проговорил Грач хрипло. — Анемия. Эндотелий. Утечка системная.

— Сейчас неважно, как это называется, — сказал Семён. — До твоего диагноза она не доживёт, если мы её не удержим. Включайся.

Грач кивнул. Один раз, коротко.

Аппарат ИВЛ принял девочку на себя через десять минут. Тарасов подключил контур, выставил параметры, и грудная клетка Кати стала подниматься и опускаться в заданном ритме, ровно, без клокотания. Монитор над кроватью показывал, как сатурация ползёт вверх: восемьдесят два, восемьдесят семь, девяносто один. Цифры горели зелёным.

Тарасов стянул перчатки, тыльной стороной запястья утёр пот со лба и привалился плечом к стене. Лицо у него блестело, и на халате под мышками проступили тёмные круги.

— Удержали, — сказал он. — Пока удержали. Но если мы не поймём, что её жрёт, через сутки повторится. И в следующий раз я её не вытащу.

Семён это понимал. Интубация и кислород вернули девочке дыхание, ИВЛ выиграл им время, биокинез Ордынской держал капилляры. Работало это против следствия. Причина оставалась там же, где была час назад, и пока у неё имелось только одно имя, список из двенадцати отвергнутых диагнозов на доске в ординаторской.

— Зиновьева, — сказал Семён. — Тотальный осмотр. Снимаем всё. Сорочку, бельё, носки. Каждый сантиметр кожи под лампой.

— Уверен? — тихо спросила Александра.

— Да, — твердо ответил Семен. С каждым днем он все больше был уверен. В себе. И в диагнозах которые ставил.

Существо на троне поднялось во весь рост, и Фырк задрал голову.

Орёл. Огромный, размером с колокольню, сотканный из звёздного света. Тело его состояло из множества крошечных огней, мерцавших и перетекавших друг в друга, и сквозь эти огни Фырк различал тёмную базальтовую спинку трона.

Орёл держал крылья сложенными, и каждое перо складывалось из созвездий, тлеющих собственным холодным светом. Вместо глаз у него горели две белые звезды без зрачков, и когда орёл посмотрел вниз, на арену, Фырк ощутил этот взгляд кожей, сквозь мех, как ощущают жар от приоткрытой печи.

Он наклонил голову. Из воздуха перед ним соткался свиток, длинный, полупрозрачный, испещрённый строками света. Орёл подцепил его когтем, развернул и откашлялся.

Звук получился такой, словно где-то глубоко под лунной корой сдвинулись и потёрлись одна о другую две тектонические плиты. Фырк прижал уши к затылку.

— Дело номер восемьдесят четыре, литера «А», с пометкой «бис», — произнёс орёл, и голос его оказался скучным, ровным, тягучим, голосом существа, зачитавшего за вечность тысячи таких дел. — Обвиняемый: дух-хранитель четвёртого ранга. Вид…

Орёл прищурил одну звезду, разбирая строку на свитке.

— … бурундук, — закончил он. — Обвиняется в систематическом нарушении Параграфа четырнадцать, пункт «Б», Устава Равновесия. Формулировка: несанкционированное вмешательство в физиологию смертных.

Орёл опустил свиток и упёр в Фырка обе звезды.

— Что скажете в своё оправдание, подсудимый?

Фырк ждал другого.

Он слышал от старших духов рассказы о Совете. О том, как древние испепеляют отступников прямо на арене, как разрывают привязки и развеивают провинившихся по орбитам газовых гигантов. И шёл сюда, готовясь к грому, молниям и немедленной расправе, к пафосу и приговору, занесённому над головой ещё до первого слова. Вместо этого ему зачитали номер дела с литерой «бис» и пунктом «Б».

Фырк почувствовал, как у него отпускает где-то в районе третьего позвонка. Бюрократия. Скучная, протокольная бюрократия с номерами, литерами и пунктами. Он провёл рядом с двуногим долго, и насмотрелся на консилиумы, лекарские комиссии, разборы и аттестации. Кобрук с её холодными глазами и папками. Заседания, на которых Илью песочили за несанкционированные операции. Протоколы, регламенты, выговоры. Знакомая стихия.

«Так-так, — сказал он себе. — Это я переживу. Костром тут и не пахнет, обычное совещание, а на совещаниях, пушистый, побеждает тот, кто говорит уверенно и непонятно».

Фырк расправил усы. Подобрал хвост, выпрямился на задних лапках и завёл передние за спину, заложив одну поверх другой, точь-в-точь как двуногий, когда тот расхаживал по палате на утреннем обходе и собирался вынести вердикт ординаторам. Поза придавала уверенности. Фырк перенял её давно и пускал в ход в особых случаях.

— Уважаемый Совет, — начал он, и собственный голос показался ему солидным. — Позвольте заметить.

Он выдержал паузу, как делал двуногий.

— Коррекция синусовой брадикардии и купирование анафилактического шока путём точечного астрального воздействия на блуждающий нерв не являются прямым вмешательством в судьбу смертного. Это компенсаторная терапия острой гипоксии. Мой Лукумон проводил дифференциальную диагностику, я же ограничивался сбором анамнеза на клеточном уровне. Параграф четырнадцать, пункт «Б», к подобным манипуляциям неприменим.

В амфитеатре повисла тишина.

Фырк скосил глаза влево, вправо, не поворачивая головы, и оценил эффект. Эффект превзошёл ожидания.

Медведь на ближайшем ярусе, тот который с рунами по шкуре, медленно повернул тяжёлую голову к соседке-змее. Змея приподняла голову с колец и выпустила раздвоенный язык, словно надеялась попробовать смысл сказанного на вкус. Ястреб ярусом выше переступил с лапы на лапу. Сова моргнула, сначала одним глазом, потом другим.

Они не понимали. Тысячелетние духи, видевшие рождение и гибель человеческих царств, знавшие толк в проклятиях, аурах, астральных нитях и переселении душ, сидели и хлопали глазами, потому что маленький бурундук в центре арены произнёс слова, которых не было ни в одном из их древних языков. «Синусовая брадикардия», «блуждающий нерв», «дифференциальная диагностика». Звучало солидно.

Свиток в когтях орла повис. Орёл смотрел на Фырка двумя белыми звёздами, и в глубине этих звёзд Фырк уловил то, чего не ждал увидеть на суде Совета Старейшин. Растерянность.

На нижнем ярусе, слева от Ррыка, Шипа подняла лапу и прикрыла ею мордочку. Плечи у кошки мелко вздрагивали. Ее душил смех.

Справа Ррык, лев с тлеющими в гриве искрами, прикрыл глаза и довольно заурчал. Низкий рокот прокатился по арене, отражаясь от базальтовых стен, и Фырк понял, что старый знакомый им доволен.

Орёл шевельнулся. Свернул свиток одним движением когтя, и тот растворился в воздухе, рассыпавшись искрами. Потом орёл расправил крылья.

Звёздные крылья развернулись на половину арены, и от взмаха по залу прошла волна света и давления, придавившая Фырка к полированному базальту. Он присел, вжав уши. Шёпот и шевеление на ярусах смолкли разом.

— Довольно, — произнёс орёл, и от прежней скуки в его голосе не осталось следа. Голос стал твёрдым, тяжёлым, и каждое слово падало на арену, как сорвавшаяся со свода каменная глыба. — Прекрати жонглировать человеческими словами, бурундук. Ты прячешься за чужой учёностью и надеешься, что Совет не разглядит сути. Совет видит суть всегда.

Орёл подался вперёд, и две белые звезды впились в Фырка.

— Параграф четырнадцать охраняет Равновесие. Спасение или гибель отдельных смертных Совет не занимают. Тебя судят за еще и за иное. Ты привязался к Лукумону слишком крепко. День за днём ты вёл его, подсказывал, направлял, лечил его руками то, чего он не видел сам, и сделал его непобедимым в его мире. Ты дал смертному глаза, которых ему иметь не положено. Он стал слишком силён, и чаша качнулась. Равновесие нарушено по твоей вине.

Орёл выпрямился на троне, и звёзды его взгляда стали ярче.

— Приговор Совета таков. Связь между тобой и Лукумоном разрывается немедленно. Ты отправляешься в Изоляцию.

Страх вернулся.

Он накрыл Фырка холодной волной, от кончика носа до кончика хвоста. Изоляция означала пустоту, бессрочное одиночество в глухом астральном кармане, отрезанном от всего живого, и любой дух боялся её до дрожи. Фырк боялся тоже. И всё же сильнее Изоляции его ужаснуло первое слово приговора. Разрыв.

Потерять связь означало потерять двуногого. Потерять утренние обходы, операционные, ворчливые переклички над историями болезни, плечо, на котором он провёл столько времени. Триста лет Фырк прожил наблюдателем, скользил по краю чужих судеб и отпускал привязку прежде, чем кто-нибудь успевал к нему прикипеть. С двуногим он впервые остался, и впервые его существование обрело смысл, выходивший за пределы сухих строк Устава. Теперь Совет собирался это отрезать одним росчерком звёздного когтя.

Фырк стоял в центре арены, маленький, серый, под взглядом сотен древних, и звёзды орла ждали ответа. Слева довольно урчал Ррык. На бархатной подушке прятала смешок Шипа. Приговор уже прозвучал, и Фырку оставалось одно. Открыть пасть и заговорить. Так, как научил его двуногий. По существу и глядя в глаза.

Фырк набрал в грудь воздуха, готовясь ответить, но заговорить не успел.

С нижнего яруса поднялся Ррык. Совет повернул на него взгляды и замер.

Кафе занимало угол первого этажа, четыре столика внутри и три на узкой веранде под навесом из виноградной лозы. Мы сели внутри, у окна, выходившего на улицу, что спускалась к порту. Юсуф устроился напротив, спиной к стене, и я отметил, что место он выбрал так, чтобы держать в поле зрения и дверь, и окно. Привычка человека, которому есть чего опасаться.

Хозяин принёс кофе в медной джезве, тарелку жареной барабульки, хлеб и миску оливок. Ника придвинула к себе рыбу, отделила белое мясо от хребта и принялась есть. Тошнота, мучившая её всё утро, к полудню отступила, и щёки у неё порозовели. Я смотрел на жену и радовался этой малости, тому, что она ест.

Юсуф говорил без умолку. Он рассказывал о храме Артемиды, о библиотеке Цельса, о подземных цистернах, по которым в византийские времена в город подавали воду, о торговцах, веками возивших шёлк через эфесский порт. Он улыбался, жестикулировал, и красная феска съезжала у него на затылок.

Утром этот человек дрожал: мокрые ладони, тахикардия, тремор пальцев, мявших фетр фески. Сейчас от утреннего тремора не осталось следа. Ладони сухие, голос ровный, движения плавные. Перемена была слишком резкой. Человек, который ещё на лестнице потел от страха, за два часа не успокаивается до беспечного экскурсовода сам собой, без причины. Страх у Юсуфа никуда не делся, он сменился чем-то другим. Облегчением, например. Облегчением того, у кого всё пошло по плану.

Я ел механически, чувствуя вкус рыбы и не получая от него удовольствия. Краем глаза я держал улицу. Браслет на правом запястье лежал ровным холодком, и забрало в голове стояло спокойно, без намёка на давление. В мой разум никто не лез. С этой стороны было тихо, и эта тишина мне не нравилась.

Айлу я оставил наверху, в квартире, дремать на спинке кресла. Сонар молчал, а Фырка по-прежнему не было. Сейчас вся моя защита сводилась к собственным глазам да тёмному браслету, смысла которого я до конца не разгадал.

За соседним столиком сидели Балков и молодой менталист. Капитан развернулся вполоборота к окну, кофе перед ним стыл нетронутым, и светлые глаза без выражения скользили по улице, по прохожим, по фасадам домов напротив. Молодой держал руки на столе и тоже смотрел наружу.

Первым я услышал звук бьющегося стекла.

Звон, резкий, и следом глухой удар тела о раму. Я обернулся к веранде. В стеклянную перегородку, отделявшую веранду от тротуара, врезался человек. Мужчина в светлой рубашке, тот самый, с размеренным шагом, которого я видел утром из микроавтобуса. Лицо пустое, глаза остекленевшие, без фокуса. Он ударился о стекло грудью, отступил на шаг и ударился снова, не меняя выражения лица и не издавая ни звука.

Из переулка вышел второй. За ним женщина в платке, та, что утром выронила апельсин и не нагнулась за ним. Потом ещё люди, с разных сторон улицы, со стороны порта и со стороны руин.

Они стягивались к кафе молча. Старик, прижимавшийся утром ладонью к стене дома, торговцы, рыбаки, женщина с ребёнком на руках, двое туристов в светлых шляпах. Десятки людей сходились к окнам и двери, и двигались они с пугающей согласованностью, словно каждое тело было пальцем одной огромной руки.

И судя по тому, что они не спускали с меня взгляд, то шли они за мной.

Балков вскочил из-за столика. Стул опрокинулся и стукнул о пол. В руке капитана появился пистолет.

— Уводи их! — крикнул он, не оборачиваясь. — Юсуф, чёрный ход! Живо!

Молодой менталист вскинул раскрытые ладони к окнам, и в воздухе перед ними задрожало плотное марево, отжимая первые тела от стекла. Лицо у парня свело судорогой усилия.

Юсуф вскочил. Он схватил меня за рукав, поймал Нику за запястье и потянул нас от окна вглубь зала, к низкой двери в кухню.

В кухне ударило жаром от плиты и запахом перекалённого масла. Юсуф отшвырнул ногой плетёный коврик у дальней стены. Под ковриком в каменном полу лежал железный люк с откидным кольцом. Юсуф рванул кольцо, крышка поднялась с тяжёлым скрипом, и из чёрного проёма потянуло холодом, сыростью и затхлой водой.

— Вниз, — сказал он. — Быстро. Я знаю дорогу.

Из кармана Юсуф достал фонарь. Не нашарил впотьмах, не схватил с полки. Достал из кармана, готовый, заряженный, будто положил его туда заранее.

Мы спустились по узким каменным ступеням. Тоннель внизу был старым, с низким сводом из подогнанных друг к другу тёсаных блоков, византийской кладки, какую я видел на гравюрах в книгах. Юсуф пошёл первым с фонарём, Ника за ним, я замыкал. Под подошвами хлюпала вода, со свода капало, и луч фонаря выхватывал из темноты мокрые стены и низкие арки переходов.

Дальше начался бег. Ника дышала тяжело, я поддерживал её под локоть, помогая держать темп, и на поворотах придерживал, чтобы она не задела плечом о камень. Юсуф сворачивал уверенно, без заминки, налево, потом направо, потом снова налево, в лабиринте переходов, разбегавшихся от главного тоннеля.

И тут я начал считать.

Хирург считает всегда. Время операции, объём кровопотери, расстояние от края резекции до здоровой ткани, всё это я привык мерить с точностью до миллиметра, и привычка работала сама, без моего участия. Мы бежали уже минут десять. При нашей скорости, с поправкой на повороты и больную от бега Нику, мы прошли больше километра. И всё это время тоннель шёл под уклон. Любой путь к спасению поднимал бы нас к свету и воздуху, к поверхности. Мы же спускались, всё глубже, и пол ни разу не качнулся вверх.

Я слушал дыхание Юсуфа профессиональной привычкой, как слушают пациента. Он бежал впереди с фонариком, в трёх шагах, и за десять минут под землёй, после километра бега, грудная клетка его должна была ходить ходуном. Юсуф не задыхался. Дышал он ровно, ритмично, и я не уловил ни одного тяжёлого вдоха.

Теперь тот утренний страх читался иначе. Мокрые ладони, частый пульс, тремор пальцев я списал тогда на страх человека, за которым следят. На деле Юсуф боялся одного: что я раскушу его прежде, чем захлопнется ловушка.

Я сжал руку Ники крепче. Она скосила на меня глаза, на бегу, и по моему лицу прочитала достаточно, чтобы не задавать вопросов. Впереди прыгал луч фонаря, выхватывая из темноты всё новые арки, и тоннель уводил нас вниз, в глубину, под мёртвые руины Эфеса. В конце этого спуска нас дожидался хозяин ловушки, человек, выстроивший весь этот опустевший город, мой отец.

Я остановился.

Резко, посреди узкого коридора, и Ника по инерции ткнулась мне в спину. Я развернулся вполоборота и заслонил её, встав так, чтобы между ней и Юсуфом оказалось моё плечо.

— Дальше мы не пойдём, — сказал я.

Юсуф обернулся. Луч фонаря качнулся, и тени поползли по мокрым сводам.

— Господин Разумовский, — проговорил он, и в голосе ещё держалась суетливая тревога проводника. — Там люди! Они идут за нами! Нам нужно уходить, скорее!

— Ты не запыхался, — сказал я. — Километр бегом под землёй, а дыхание ровное, как у меня на обходе. И всё это время мы спускались, прямо под библиотеку Цельса, в ту самую точку, от которой бежать полагается в обратную сторону. Я дальше не сделаю ни шага.

За спиной у меня лязгнуло. Глухо, тяжело, с визгом металла по камню. Я обернулся. Поперёк коридора, в нескольких шагах позади, из паза в своде опустилась железная решётка. Прутья в палец толщиной вошли в гнёзда в полу и встали намертво, отрезав путь назад.

Юсуф вздохнул всей грудью, и плечи у него опустились. Потом он выругался, длинно и грязно, по-русски, тем матом, какой я слышал в приёмном покое от поступавших по пьяни трактористов.

— Всегда ты был упрямым, — сказал он по-русски, без турецкого акцента, ровным усталым голосом взрослого человека. — Ну, здравствуй, сын.

Он поднял руку и провёл ладонью перед лицом, коротким смазанным движением, словно стирал что-то с воздуха.

Лицо Юсуфа поплыло.

Смуглая кожа посветлела. Тонкие черты огрубели, скулы раздались вширь, нос стал тяжелее. Молодость стекла с лица, как воск с оплывающей свечи, и под ней проступила сетка морщин у глаз и жёсткая складка у рта. Плечи под пиджаком расправились, и щуплый турецкий связной на моих глазах обернулся крепким широкоплечим мужчиной лет пятидесяти.

Зиновьева подняла на него глаза, секунду помолчала и кивнула. Она поняла раньше, чем он договорил.

— Илья Григорьевич всегда говорил, — продолжил Семён, и собственный голос показался ему чужим, слишком ровным для того, что творилось внутри. — Если лаборатория противоречит клинике, значит, лаборатория врёт или мы ищем не там. Анализы у нас есть. Клиники мы не видели. Будем смотреть глазами и руками.

От кровати подал голос Грач. Слабо, хрипло.

— Серология чистая, — сказал он. — На риккетсии группы пятнистых лихорадок отрицательная. Реакция Вейля-Феликса тоже. Я проверял дважды.

— Потому что антитела ещё не выработались, — перебил Семён. — Организм не успел ответить на инфекцию. Серология ловит иммунный ответ, а его пока нет, в крови сидит только сам возбудитель. Будем искать ворота входа. Место, где зараза вошла в тело.

Они сняли с Кати сорочку, оставив прикрытой только трубку контура. Зиновьева встала справа, Семён слева, и они пошли по телу методично, квадрат за квадратом, как учил Разумовский на утренних разборах. Подмышечные впадины. Локтевые сгибы. Межпальцевые промежутки на руках. Пах, паховые складки, подколенные ямки. Стопы, межпальцевые промежутки на ногах.

Петехии на голенях они знали с поступления. Новых ворот тело не открывало. Кожа оставалась чистой, если не считать сыпи, описанной три дня назад.

— Голову, — сказала Зиновьева. — Захар Петрович, приподними ей голову. Осторожно, трубку не сдвинь.

Коровин подвёл ладонь под затылок девочки и приподнял её голову над подушкой на ладонь. Зиновьева запустила пальцы в волосы Кати, тёмные, густые, слипшиеся от пота, и принялась прощупывать кожу головы, разбирая пряди по проборам.

Пальцы её остановились за левым ухом, по самой линии роста волос. Зиновьева помедлила, нажала ещё раз подушечкой указательного.

— Тут уплотнение, — сказала она.

Двумя руками она развела волосы в стороны, обнажая кожу за ухом. Семён наклонился ближе. У границы роста волос, в свете лампы, на чистой коже виднелась чёрная точка. Крошечная, в два-три миллиметра, с плотной чёрной коркой в центре и багровым ободком воспаления по краю.

Зиновьева подняла глаза на Семёна.

— Первичный аффект, — сказала она. — Tache noire. Чёрное пятно.

Семён смотрел на струп, и по спине у него прошёл холодок узнавания. Картина сложилась за одну секунду, целиком, последний фрагмент встал на пустое место. Он повернулся к Грачу.

— Вот твой риккетсиоз, Денис, — сказал он. — Марсельская лихорадка. Вот укус клеща, тот самый, которого ты не нашёл в анализах, потому что он прятался в волосах. Клещ присосался за ухом, под линией роста. Девочка его не заметила, мать не нашла, корка отвалилась сама. А реакция тела пошла отсюда.

Грач подошёл к кровати медленно, на негнущихся ногах. Он наклонился над чёрной точкой за ухом девочки, и Семён увидел, как у него дрогнули губы.

— Но как… — проговорил Грач, и голос у него сорвался на втором слове. — Она же не выезжала из города. Эпиданамнез пустой. Я спрашивал у матери, я спрашивал трижды…

Коровин защёлкнул крышку реанимационного чемодана и выпрямился.

— А собака у них есть? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Грач. — Мать сказала, животных не держат.

— Тогда парк, — сказал Коровин и наконец повернулся к ним. — Сейчас весна. Клещ в городском сквере злее таёжного, и ему всё равно, выезжала девчонка из города или сидела дома. Один раз погуляла по траве, посидела под кустом. Этого хватает с лихвой.

Семён выпрямился. Внутри у него отпустило тугой узел, стянутый с того момента, как зазвонил телефон в ординаторской.

— Доксициклин, — сказал он. — Внутривенно, немедленно. Это специфическая терапия, риккетсия его не переносит. Глюкокортикоиды, чтобы сбить воспаление эндотелия, пока антибиотик набирает силу. Глеб, посчитай дозу по весу.

Тарасов уже тянулся к укладке.

— Лена, — Семён повернулся к Ордынской.

Она сидела на стуле у стены, куда опустилась минуту назад, и прижимала к носу скомканную салфетку. Глаза она открыла на звук своего имени.

— Отпускай сосуды, — сказал Семён. — Постепенно, не разом. Препараты сейчас начнут работать, и держать капилляры руками больше не понадобится. Ты своё сделала.

Ордынская кивнула. Семён видел, как она прикрыла веки и медленно, по чуть-чуть, сняла невидимую хватку с грудной клетки девочки. Монитор над кроватью не дрогнул. Сатурация держалась на девяноста четырёх.

Коровин ввёл доксициклин в центральный катетер. Прозрачная жидкость ушла по линии вниз, к вене, и в этот момент в палате стало тихо, той тишиной, что наступает, когда работа сделана и остаётся ждать.

Грач отступил от кровати на шаг, потом ещё на шаг, и опустился на свободный стул у противоположной стены. Он смотрел на Семёна.

Прежде Грач смотрел на него сверху вниз. Семён знал это и не держал зла. Подмастерье с цепкой памятью, медлительный, осторожный, пересчитывающий каждое решение по три раза, таким он был в глазах диагноста с фотографической памятью и интеллектом, разложившим на турнире чужую задачу за двадцать минут. Сейчас в глазах Грача стояло другое.

— Я разложил двенадцать диагнозов, — сказал Грач тихо. — Двенадцать. По всем правилам, с процентами чувствительности, с дифференциацией. И ни один не стоил той минуты, за которую Зиновьева нашла струп голыми пальцами.

— Стоил, — ответил Семён. — Двенадцать диагнозов отсекли всё лишнее. Без них мы бы сейчас вслепую перебирали весь список вместо того, чтобы смотреть прицельно за ухом. Память подсказывает, что искать. Руки находят, где оно прячется. Одно без другого не работает.

Грач опустил голову и провёл ладонью по лицу.

Семён посмотрел на монитор, на ровные зелёные цифры, на грудную клетку девочки, поднимавшуюся в такт аппарату. За окном терапевтического корпуса стоял обычный муромский полдень. В трёх тысячах километров отсюда, в чужой стране, Илья Григорьевич Разумовский занимался своими делами и не знал, что сейчас произошло в четвёртой палате. Его здесь не было. А школа его работала.

Лев развернул плечи, и три ложи, которые он занимал, разом сделались ему тесны. Грива с тлеющими искрами всколыхнулась, передняя лапа опустилась на каменный бортик, и от движения этой громады по арене прошла тень.

— Совет, — прогудел лев, и низкий рокот пополз по ярусам, отражаясь от базальта. — Смертный, которого вы зовёте угрозой, вернул дыхание той, кого хранил я сам, в Москве, когда нить её жизни истончилась до волоса. Там, где другие рвут Равновесие, этот человек его латает. Он остановил Архивариуса, пожиравшего духов, в тот самый час, когда мы, Совет, глядели в сторону и не желали видеть.

Шипа спрыгнула с бархатной подушки и встала рядом со львом. Возле его громады кошка казалась совсем крошечной, но хвост она держала трубой, а уши развернула вперёд.

— И моего подопечного он вытащил, — сказала Шипа, и голос её прозвучал тонко, но твёрдо. — Я была рядом и видела его руки. Другие одарённые держат духов на страхе и на крови. Этот держит на преданности. Я пришла на ваш суд сама, по своей воле, и никто меня сюда не звал. Разве страх приводит на чужой суд добровольцем?

Орёл вскинул голову. Звёздные перья на его загривке встопорщились, и по залу прошла волна холодного света, придавившая шёпот на верхних ярусах. Он смотрел на льва и кошку сверху вниз, и Фырк понял, что орёл готовится смести их заступничество одним словом, как сметают крошку со скатерти.

Тогда Фырк шагнул вперёд.

Усы он на этот раз не расправлял и важной позы двуногого не принимал. Для шуток и казуистики она годилась, для жонглирования словами, которых не знал ни один из сидевших в зале. Время шуток вышло.

— Вы сидите здесь, на Луне, над целым миром, — начал он, и собственный голос перестал дрожать на втором слоге. — Вы боитесь, что один смертный стал слишком силён. Силён, верно. Только вы не видели, на что он тратит свою силу. Королевств он не берёт. Алтарей под себя не строит. Он по двое суток не отходит от стола, чтобы вытащить с того света чужого ребёнка, и не просит за это ни поклонения, ни даже простого спасибо. Вы зовёте нас, духов, Хранителями. Так вот, мой двуногий хранит крепче, чем половина этого зала.

Фырк поднял мордочку к трону, к двум белым звёздам, горевшим без зрачков.

— Разорвёте связь, и вы отнимете у этого мира единственный шанс остановить того, кто и вправду пожирает духов, выкачивает их Искру и набивает ею свои батареи, — Фырк обвёл взглядом ярусы, медведя с рунами, змею на кольцах, ястреба, сову, безымянные сгустки света под сводом. — Решайте сами, кто для вас опаснее: смертный, что лечит чужих детей, или маг, что мастерит батарейки из наших с вами душ.

В амфитеатре повисла тишина, плотная, мёртвая, какой Фырк не слышал даже в космическом вакууме над кратером. Сотни древних молчали. Орёл медленно опустил коготь со свитком, и звёздные перья на его загривке улеглись.

Глаза тысячелетних духов скрестились на крошечном буром комке посреди арены. Медведь, змея, ястреб, сова и безымянные сгустки света под сводом смотрели на Фырка все разом. Фырк стоял, задрав хвост и расправив усы, и выдерживал эти взгляды, потому что отводить глаза его двуногий не учил.

— Совет удаляется, — произнёс орёл, и голос его утратил угрозу, сделавшись ровным и тяжёлым. — Защита услышана. Подсудимый ждёт решения.

Свет звёздных столбов у входа в зал дрогнул. По арене прокатилась едва уловимая рябь, словно что-то далёкое и тревожное коснулось астрального полотна, и Фырк, единственный во всём зале, навострил уши. За пределами Совета, за орбитой Луны, на синем шаре над головой что-то происходило. Что именно, Фырк пока не знал, но шерсть на загривке у него встала дыбом сама собой, и он узнал это ощущение. Так тянуло его всякий раз, когда двуногому грозила беда.

Ярусы пришли в движение. Древние поднимались с каменных лож, тяжело, неспешно, и совещание начиналось.

Передо мной стоял русский. Взрослый, сильный, с холодными умными глазами, и эти глаза я знал. Я видел их каждое утро в зеркале когда брился. Тот же разрез, тот же светло-серый цвет, та же манера смотреть в упор не мигая. Лицо было незнакомым, и всё же я узнавал в нём собственные черты, постаревшие на тридцать лет, доставшиеся мне вместе с телом Ильи Разумовского.

Браслет на запястье шевельнул холодком. Впервые за весь день забрало в моей голове встретило давление, мягкое, прощупывающее, шедшее от человека напротив. Отец пробовал мой разум на прочность. Забрало держало. Глаза мои оно не уберегло, кто-то лгал им с самого утра, у калитки, в квартире, в кафе. В мысли мои отец войти не мог, и по тому, как сузились его глаза, я понял, что он это почувствовал.

— Значит, это ты, — сказал я. Голос вышел ледяным.

— Я, — ответил Радулов. — И времени у нас мало. Идём со мной, Илья. Серебряный скоро сообразит, что его ищеек обвели вокруг пальца, и тогда здесь станет тесно.

— Я сказал, нет.

Радулов не стал спорить. Голоса он не повысил и в уговоры пускаться не стал. Лицо его осталось спокойным, деловым, лицом человека, решающего рабочую задачу. Он завёл руку под пиджак и вынул пистолет.

Пистолет был тяжёлым, армейским, с воронёным стволом. Радулов поднял его и навёл Нике в живот.

Ника замерла. Я услышал, как оборвалось у неё дыхание.

— Прости, сын, — сказал Радулов, и в голосе не было ни злорадства, ни торжества, одна усталость. — На долгие семейные разговоры у меня времени нет. И на уговоры нет. Вперёд.

Холодная ярость поднялась во мне. Та, что приходит, когда на столе всё идёт наперекосяк и думать надо точнее обычного. Я мог броситься на него. Три шага, и я знал, куда ударить, как свалить человека его комплекции, как переломить кисть, державшую оружие. Мои руки помнили анатомию лучше, чем устав вежливости, и я отчётливо, до хруста, представил, как вырываю отцу гортань голыми пальцами.

Только ствол смотрел в живот Ники. Туда, где рос наш ребёнок размером с виноградину, со своим крошечным сердцем. Один спазм пальца на спусковом крючке, и я терял обоих.

Я медленно разжал кулаки, взял Нику за руку, завёл её себе за спину и закрыл собой от ствола. Посмотрел отцу в глаза и коротко кивнул: веди.

Мы шли по тоннелю в молчании. Ника один раз попробовала заговорить, шёпотом, и Радулов оборвал её, не оборачиваясь, одним словом, в котором было столько холода, что она замолчала и больше не пробовала.

Тоннель пошёл вверх. Уклон сменился подъёмом, под ногами захрустел сухой щебень. Менялись и стены. Древняя византийская кладка сменилась серым бетоном, ровным, современным, со следами опалубки и потёками. Под потолком потянулся кабель в гофрированной оплётке.

Мы поднялись по металлической лестнице, гулко отзывавшейся под подошвами. Наверху Радулов набрал код на панели у тяжёлой гермодвери. Замок зашипел, отошёл, и дверь открылась внутрь.

Свет ударил по глазам. После тоннельной темноты он резанул по зрачкам, и я невольно сощурился. Ника рядом прикрыла глаза ладонью.

Пахнуло антисептиком и стерильным холодком озона, что стоит в операционной у работающих ламп, и поверх всего лёгкой нотой нагретого медицинского пластика. Где-то ритмично попискивал кардиомонитор. Этот звук я знал до мозга костей.

За время спуска я успел вообразить темницу или пыточный подвал. За дверью открылась палата. Высокотехнологичный реанимационный бокс, спрятанный на десятки метров под мёртвыми руинами Эфеса. Светлые панели на стенах, наливной пол, бестеневая лампа под потолком, стойки с аппаратурой вдоль стен.

Посреди бокса стояла кровать.

Функциональная, с подъёмной спинкой и боковыми решётками, опутанная проводами и трубками. От стоек по обе стороны к ней тянулись капельницы, и рядом с привычной медицинской техникой, с монитором и инфузоматами, стояло что-то ещё. Приборы, каких я не встречал ни в одной клинике. Гранёные кристаллы в латунной оправе, оплетённые той же системой трубок, и в глубине кристаллов пульсировал тусклый свет. От них к телу на кровати тянулись тонкие нити, мерцавшие на самой грани видимости.

Артефакты, те самые, что качают Искру. Я видел работу Демидова, я слышал об этих установках от Совета, и теперь смотрел на одну из них вживую.

На кровати лежал человек.

Радулов опустил пистолет и убрал его под пиджак. Плечи у него осели, и впервые за весь разговор расчётливость на его лице уступила место усталости, глубокой, копившейся месяцами.

— Знакомься, Илья, — сказал он тихо, и голос его сел. — Твой пациент.

Я шагнул к кровати, потом ещё ближе. Свет бестеневой лампы падал на лицо лежавшего, и я увидел его.

И застыл.

Воздух вышел из меня весь, разом, и не вернулся. Сердце стукнуло, пропустило удар, стукнуло снова. Пол качнулся под ногами. Я смотрел на лицо человека на кровати, и не было сил ни вдохнуть, ни отвести взгляд.

Под бестеневой лампой лежало лицо женщины, истонченное болезнью до предела. Кожа обтягивает кости, виски западают, а щёки уходят в две глубокие ложбины. Лет сорок пять, может, больше, по такому исхудавшему лицу возраст определяется плохо. Я перебрал всю свою память, и такого лица в ней не нашёл. Передо мной лежала незнакомка.

А тело Ильи Разумовского, в котором я прожил больше года, её узнало. Под грудиной разлилась тупая тянущая боль, горячая волна толкнулась вверх, к горлу, и глаза налились слезами сами. Я стоял над кроватью чужой мне женщины и плакал, а причины этим слезам у меня не было.

Нейроны, выросшие в черепе настоящего Ильи, хранили её с младенчества и сейчас разрядились все разом, выбросив в кровь горе сына по матери, которую сначала отняла болезнь, а после неё чужак, занявший это тело и стёрший её из памяти начисто. Тело помнило то, чего не помнил я. На койке умирала мать Ильи Разумовского.

Браслет резким и ледяным холодом обжег кожу на правом запястье, знакомым мне с той ночи в подземном Хранилище Султана. Следом внутри черепа лязгнуло. Глухой металлический звук, которому неоткуда взяться в живой голове, прокатился от виска к виску, и я узнал его: так же щёлкнуло, когда древний металл впервые опустил в моём сознании ментальное забрало. Теперь забрало рухнуло снова, до упора, и за ним навалилось давление.

Давление шло снаружи. Оно мягко и настойчиво ощупывало мою защиту, искало в ней щель, и я понял, что происходит.

Радулов стоял в трёх шагах, у изножья кровати. Пистолет он убрал, руки держал свободно, лицо оставалось спокойным и деловым. Так же он выглядел недавно, в тоннеле, когда наводил ствол на живот Ники. Сейчас он работал без оружия. Магистр-менталист, чьи способности, если верить Совету Старейшин, превосходили всё, с чем Канцелярия сталкивалась за полвека, он выбрал момент. Он показал мне мать на смертной койке, дождался, пока шок распахнёт меня изнутри, и в эту секунду ударил. Развороченный горем разум не держит защиту. Я знал это правило и с другой стороны стола: человека проще всего сломать, когда у него только что отняли близкого.

Браслет держал. Ледяная броня обтекала сознание изнутри, давление отца ползло по ней снаружи и не находило входа. Я ухватился за это ощущение. Горе никуда не делось, оно по-прежнему давило под грудиной, но я отделил его от себя и загнал туда, где оно не мешало стоять и думать. Слёзы вытер, выпрямился, сделал медленный вдох и долгий выдох. Этим ритмом я гасил себе тахикардию перед сложными операциями, и он сработал и сейчас.

Давление снаружи дрогнуло. Я повернул голову и посмотрел Радулову в глаза, в упор, не отводя взгляда. Радулов это заметил. Нажим, давивший на меня изнутри, оборвался, и в его глазах проступило удивление. Брови его едва заметно сдвинулись. Он бил в полную силу, ударом магистра, под который ложились агенты Канцелярии и, скорее всего, сам Серебряный. А сын, лишённый Сонара, без капли Искры, с непонятным браслетом на запястье, удар отразил и поднял на него глаза.

Радулов посмотрел на тёмный металл с гаснущими зелёными насечками у меня на запястье и пересчитывал. В его арифметике что-то не сошлось. Но он точно все понял.

За моей спиной шевельнулась Ника. Я держал её за спиной с той минуты, как закрыл собой от ствола, и сейчас она вышла вперёд, мягко высвободив локоть из моих пальцев. Ее взгляд был прикован к лицу женщины на кровати. Эту женщину Ника не видела. Но сейчас по моему лицу всё поняла. Узнала в истончённой болезнью незнакомке на койке мою мать. Мы и внешне были отдаленно похожи. Страх, державший её всю дорогу под землёй, сошёл с лица. Ника шагнула мимо меня, к изножью кровати, и остановилась напротив Радулова.

— Ты навёл ствол на беременную женщину, — сказала она, голос её не дрожал, — чтобы заставить сына лечить твою жену. Ты больной ублюдок.

Радулов повернул к ней голову. Я ждал вспышки, угрозы. Ничего этого не было. Он смотрел на Нику и в глазах вместо злости проступило скупое уважение. Потом он отвернулся от неё и снова посмотрел на меня. Он ей не ответил. Её слова для него были шумом, который можно переждать.

Я заговорил, не дожидаясь, пока он начнёт.

— Люди на улицах Эфеса, — сказал я ровно. — Они бродят пустыми скорлупками. Лицевые подёргивания, заторможенность, провалы в памяти. Экстрапирамидный синдром у целого города. Это твоя установка?

Радулов молчал. Я смотрел ему в лицо и задал второй вопрос.

— Ты убиваешь целый город ради чего?

Радулов тяжело вздохнул. Плечи его опустились, и на лице выступила усталость, которую он годами прятал под маской магистра.

— Да, — сказал он. — Установка моя. И да, я выкачиваю из них Искру, по крупице, и волю вместе с ней. Но они не умрут, Илья. Они спят наяву. Когда я закончу и уйду, город очнётся и спишет эти недели на дурной сон.

Он кивнул на гранёные кристаллы в латунной оправе, от которых к телу женщины тянулись тонкие мерцающие нити.

— Их энергия питает стазис-кокон, — продолжил он. — Без него её тело отказало бы месяц назад. Отключу машины сейчас и она умрёт в агонии, за полчаса, у тебя на глазах.

Он перевёл взгляд с меня на женщину и обратно.

— Я стал чудовищем ради твоей матери, — сказал он. — Ненавидь меня сколько угодно. Но спасти её можешь только ты.

Я слушал и собирал его слова. История звучала стройно, слишком стройно для правды. Человек, выстроивший подземный реанимационный бокс под мёртвым городом, высосавший Искру из десятков тысяч людей и из всех духов на двадцать вёрст вокруг, не делал бы всего этого ради того, чтобы продлить дыхание одной умирающей. Где-то в его рассказе пряталась ложь, и я её пока не видел. Но я умел ждать, пока симптом проявит себя сам. Я не верил ему ни на грамм.

Радулов не стал дожидаться ответа. Он отвернулся от меня, шагнул к кровати и опустился на край койки рядом с женщиной. Вся выправка магистра, весь холод человека, наводившего на нас ствол, разом сошли с него. К умирающей наклонился муж, и террориста в нём в не осталось.

Радулов взял её руку в обе ладони. Рука была тонкой, кожа да кости, с синими венами под сухой кожей, и ногти на пальцах отросли и пожелтели, их давно никто не подстригал. Он поднёс её пальцы к губам и подержал их там, прикрыв глаза.

Я смотрел на его руки. Те же руки недавно держали пистолет, без единой дрожи, и наводили ствол Нике в живот. Сейчас они осторожно придерживали высохшую ладонь женщины, боясь раскрошить кости.

— Анна, моя любовь, — сказал он, не поднимая головы. — Много лет назад она заболела.

Он говорил тихо, не отрывая глаз от её лица.

— Астральная хворь. Она медленно, изнутри ест нервную систему, год за годом. Сначала отнялись пальцы на левой руке. Потом речь. Потом она перестала меня узнавать, — большим пальцем он провёл по тыльной стороне её ладони. — Наши лекари развели руками. Я повёз её в Москву, в столичную клинику Канцелярии, к лучшим магистрам-целителям Империи.

Радулов поднял голову и посмотрел на меня. В светлых глазах, тех самых, что я каждое утро видел в зеркале, стояла старая, выношенная ненависть.

— Они отказали, — сказал он. — Заключение на трёх страницах: лечение нецелесообразно, прогноз неблагоприятный, рекомендован паллиативный уход. От нас отвернулись все, Канцелярия, Император, сам магистр Серебряный, тот самый, что прислал тебя сюда. Её списали в утиль, Илья. Живого человека в полном сознании списали, как изношенный инструмент.

Он опустил взгляд обратно на её руку.

— Тогда я начал искать сам. И нашёл. Жизненную силу можно перелить из одного источника в другой, как кровь от донора к больному. Искра духов, Искра людей, любая чужая воля, всё это собирается и направляется туда, где жизнь гаснет. Я научился её на этом держать. Столько лет держу, что уже сбился со счета. Точно больше десяти.

В голосе у него прорезалась горечь.

— Только законы Империи это запрещают. Выкачивать Искру нельзя ни из духа, ни из человека. За это меня объявили еретиком и террористом, грозили подземельем Канцелярии до конца дней. Я бежал. Забрал её и построил всё, что ты видишь вокруг.

Он обвёл взглядом бокс, кристаллы, мерцающие нити, аппаратуру вдоль стен.

— Я прошел по трупам, — сказал он просто, без вызова. — Знаю, сколько людей лишил памяти, сколько духов выпил досуха. Знаю, что меня сотрут с лица земли, если поймают. Пусть. Я делал это, чтобы она дышала. И сделал бы снова.

Радулов замолчал. Его большой палец остановился на её запястье, на той точке, где прощупывается пульс, и я понял, что он считает её удары так же, как считал бы я.

— Но магия больше не справляется, — сказал Радулов, и впервые за весь разговор в его голосе дрогнул страх. — Полгода назад начались сбои. Тело перестало отвечать на трансфер. Падает давление, отказывают почки, в легких копится жидкость. Энергии я даю всё больше, а ей всё хуже. Искра держит её душу в теле, но само тело гниет заживо, и тут Искра бессильна.

Радулов опустил её руку на одеяло, поднялся с койки и повернулся ко мне. Лицо его изменилось. Расчёт и холод сошли, и осталось лицо человека, которому нечего терять.

— Мне нужен лекарь, Илья, — сказал он. — Тот, кто чинит тело руками и головой. Магистры с их Искрой её уже похоронили, а ты лечишь без Искры, я знаю. Мне нужен лучший. Лучший сейчас стоит передо мной. Мой сын.

Он шагнул ближе.

— Вылечи ее тело. Подними её, верни ей дни без боли, и я отключу установку над Эфесом своими руками. Город очнется. А я отпущу всех, кого держу, и сдамся Канцелярии сам, добровольно. Даю слово.

Я молчал. В боксе ровно пищал кардиомонитор, с интервалом чуть длиннее нормы, и я машинально считал удары вместе с ним. Слабое наполнение, судя по форме кривой на экране.

Передо мной стоял человек, наводивший ствол на живот моей беременной жены, выпивший досуха целый город и десятки тысяч душ. Я ему не верил. Где-то в его исповеди по-прежнему пряталась ложь, и за неё ещё предстояло взяться.

А на койке умирала женщина. Кем бы она ни была для Радулова и для Канцелярии, для меня она стала пациенткой, сразу, как свет лампы лёг на её лицо. А мимо умирающего пациента я проходить не умею, и Радулов это знал. На этой черте он и построил всю ловушку, до последнего хода.

Я шагнул к кровати, мимо Радулова, и наклонился над женщиной. Пальцы легли на её запястье, нащупывая пульс. Кожа была сухой и холодной. Тело под браслетом отозвалось на это прикосновение глухим толчком чужого горя, и я придавил его. У постели больного я был лекарем и никем больше.

Едва уловимый пульс частил под подушечками пальцев. Я считал его и слышал, как за спиной Радулов затаил дыхание. Дарить ему надежду я не собирался.

— Я её посмотрю, — сказал я, не поворачивая головы. — Но условий твоих я не принимаю. Я смотрю её потому, что она больна, и только поэтому. Ника, иди сюда, пожалуйста, ты мне нужна.

Давления в голове больше не было. Радулову теперь нужны были мои руки и моя голова, а не сломленная воля, и забрало под браслетом стояло в тишине.

Эмоции я отрезал, как перед всякой тяжёлой операцией. Что бы я ни чувствовал к человеку за спиной, оно подождёт за дверью, пока я работаю над больной.

На приборной стойке у изголовья лежала коробка нитриловых перчаток. Я натянул пару и повернулся к Радулову.

— Карту, — сказал я. — Всё, что есть. Анамнез, обследования, лист назначений. И что ты в неё вводил, в каких дозах.

Радулов протянул мне планшет. Я пролистал. Распечатки шли на немецком и английском, с логотипами лабораторий Цюриха и Базеля, полный набор анализов и протоколы магического сканирования. Последняя выгрузка трёхдневной давности.

Бумагам чужих лабораторий я верю в последнюю очередь, после собственных глаз и рук. Планшет я отложил и начал с осмотра.

Анна лежала на спине, подключенная к аппарату искусственной вентиляции. Гофрированный шланг тянулся от интубационной трубки к корпусу ИВЛ, и грудная клетка поднималась и опадала в навязанном машиной ритме, ровно, без единого собственного вдоха.

С приборной стойки я взял диагностический фонарик-ручку, большим пальцем приподнял ей веко и посветил в зрачок. Веко под пальцами было тёплым и тонким, и тело снова толкнулось узнаванием. Я придавил толчок и сосредоточился на зрачке.

Зрачок был сужен до точки и на свет ответил вяло, с запаздыванием. Я перевёл луч на второй. Та же картина, тот же точечный зрачок, та же ленивая реакция. Анизокории не было, оба отвечали одинаково плохо, и это уводило причину от полушарий вниз, к стволу.

В покое глаза стояли неровно. Правое яблоко было сведено к переносице и не уходило кнаружи. Парез отводящего нерва, шестой пары, ядро которой сидит в варолиевом мосту.

Я откинул одеяло с её стоп и провёл колпачком фонарика по наружному краю подошвы, от пятки к мизинцу и дугой к большому пальцу. Большой палец медленно пополз вверх, остальные разошлись веером. То же повторилось на второй стопе. Рефлекс Бабинского, с обеих сторон. У взрослого это знак поражения пирамидного пути ниже коры.

Я посмотрел на экран ИВЛ. Машина дышала за неё полностью, в принудительном режиме, и ни одной попытки собственного вдоха прибор не отмечал. Дыхательного драйва у Анны не осталось. Центр, который гонит дыхание, сидит в продолговатом мозге, и сейчас он молчал.

Ника тем временем обошла стойки с инфузоматами, читала этикетки, сверяла скорость подачи с расчётом. Закончив, она подняла на меня глаза.

— Илюш, тут серьёзная фарма, — сказала она тихо. — Вазопрессоры почти на потолке, норадреналин на максимуме. И всё равно давление девяносто на пятьдесят. Её держат на честном слове.

Я сложил увиденное. Зрачки отвечали вяло и одинаково, без перекоса в сторону. Отводящий нерв справа выпал. Пирамидные знаки выходили с обеих стоп. Дышала она только машиной, давление сползало даже на максимуме вазопрессоров. Всё сходилось в одну точку, и лежала эта точка глубоко в основании мозга, где спрессованы центры, держащие в человеке жизнь.

Я повернулся к Радулову.

— У неё не астральная хворь, — сказал я. — И не системный яд. У неё очаговая неврология. Парез отводящего нерва, угнетён дыхательный центр, пирамидная недостаточность с двух сторон. Это локальная компрессия изнутри, из ствола мозга. У твоей жены там объёмное образование. Опухоль.

— Бред, — отрезал Радулов. — Я нанимал лучших нейрорадиологов Цюриха. Ей трижды за год делали МРТ. Мозг чистый, Илья. Ни опухоли, ни кровоизлияния.

Радулов взял пульт и навёл на дальнюю стену. Панель осветилась, и на неё вышли снимки. Магнитно-резонансная томограмма головного мозга, серия аксиальных срезов, чёрно-белых, с немецкими подписями в углу кадра.

Я подошёл к стене вплотную и повёл взглядом по срезам, от темени к основанию черепа. На первый взгляд мозг и правда выглядел чистым. Крупных теней я не находил, структуры стояли на местах, отёка не было.

Как же мне не хватало сейчас Фырка. Сидел бы на плече, а потом нырнул бы в пациента, проворчал бы что-нибудь про двуногого, который третью минуту пялится в очевидное, но указал бы. И Сонара не хватало до зубовного скрежета. Со старым Сонаром я прошёл бы сквозь этот мозг насквозь, клетка за клеткой, и увидел бы заразу там, где её прячет железо томографа. Остались только я, экран и то, что держала моя память.

— Это стандартные режимы, — сказал я, не оборачиваясь от экрана. — Т-один, Т-два. Они дают грубую анатомию. Крупную опухоль или гематому поймают. А свежую микроинфильтрацию, мелкую глиому ствола в такой нарезке проглядят. Нужен другой режим. FLAIR, с подавлением сигнала от ликвора, и срезы тоньше, в миллиметр.

— Швейцарцы делали и FLAIR, — сказал Радулов за спиной.

— Значит, делали плохо. Или резали слишком толстыми срезами и проскочили, — я обернулся к нему. — Слушай меня. У твоей жены отказывает ствол мозга. Дышит за неё машина, давление тянут вазопрессоры на максимуме. Растянуть это на недели не выйдет, речь о часах. Скоро у неё остановится сердце, и Искра его не запустит, потому что командует сердцем тот самый ствол, который сейчас умирает. Если ты всемогущий, найди мне настоящий томограф. Сейчас.

Радулов молчал. Желваки ходили у него под скулами. Потом он отступил к стене, к панели управления, и вдавил клавишу.

Дальняя стена бокса дрогнула и бесшумно поползла вбок, уходя в паз. За ней открылась вторая комната, ярко освещённая, и посреди неё стоял магнитно-резонансный томограф. Широкое кольцо гентри, гладкий белый кожух без единого шильдика производителя. Я работал в разных клиниках, видел лучшую технику Империи, и такого аппарата не встречал нигде.

Деньги, вложенные в эту комнату, перекрывали годовой бюджет моего центра в Муроме. Сколько выпитых досуха душ за неё заплачено, я думать не стал.

Дальше мы работали с Никой вдвоём, как когда на скорой. Недолго, но всё же.

Немагнитная каталка стояла у стены диагностической. Мы переложили на неё Анну: я держал голову и шею на одной оси, Ника подхватила таз и ноги, и мы перенесли больную плавно, не сбив ни трубки, ни венозной линии. Всё ферромагнитное осталось снаружи. В поле такого магнита стальной зажим вылетает из руки и бьёт, как пуля.

Ника вскрыла упаковку с контрастом, набрала шприц и потянулась к центральному катетеру. На полпути её рука остановилась.

— Илюш. У неё почки. Он сам сказал, они садятся. Гадолиний на таких почках дает фиброз.

— Если мы её сейчас не отсканируем, фиброз ей уже не понадобится, — ответил я. — Вводи.

Ника кивнула, ввела контраст в катетер и протолкнула его физраствором. Мы закатили каталку в кольцо томографа. Я прошёл в аппаратную, сел в кресло перед пультом. Радулов встал за моей спиной, и я слышал, как он тяжело дышит с задержками на вдохе.

Я запустил программу. Аппарат загудел тихо, почти беззвучно, без того грохота, с каким работают томографы в наших больницах. На монитор поползли срезы. Аксиальные проекции сверху вниз, от темени к основанию черепа, следом сагиттальные, сбоку.

Я вёл взглядом по срезам и не находил ничего. Кора лежала чистой, желудочки стояли на местах, мозжечок был ровным. Радулов за спиной не выдержал.

— Я же говорил, — сказал он. — Там чисто. Это магия, Илья. Опухоли там нет и не было. Железо её не найдёт, там искать нечего.

Я дошёл до ствола и остановил прокрутку. Сменил программу: контраст пожёстче, толщину среза на минимум, в один миллиметр, и пустил прицельный скан по стволу, от среднего мозга вниз через мост к продолговатому. Тонкие срезы пошли медленно, один за другим. Я крутил колесо мыши и продвигал стопку вглубь по миллиметру, кадр за кадром через мост.

На очередном срезе я остановил прокрутку.

— Стоп, — сказал я вслух. — Назад. На два миллиметра.

Я отмотал стопку на два среза назад и увеличил масштаб. В толще варолиева моста, чуть левее средней линии, проступило пятно. Крошечное, в несколько миллиметров, размытое по краям, чуть светлее окружающей ткани на FLAIR.

Радулов наклонился к экрану через моё плечо.

— Артефакт, — сказал он. — Помеха. Швейцарцы показывали мне такое же пятно. Изображение, и не более того.

— Не артефакт, — сказал я.

Я взял со стойки карандаш и постучал грифелем по экрану рядом с пятном.

— Наводка от металла растянулась бы полосой через весь срез. Здесь плотный очаг в одной точке. И вокруг него смещена анатомия, чего помеха не делает никогда. Смотри выше.

Я перевёл карандаш к полости четвёртого желудочка.

— Четвёртый желудочек. В норме симметричный, два ровных крыла. Видишь? Левое крыло поджато, сдавлено снаружи, вот этим пятном, на миллиметр, но поджато. Изображение на ликвор не давит. Давит объем, живая ткань, которой здесь быть не должно.

Я отложил карандаш.

— Микроглиома ствола. Диффузная глиома моста, ранняя, размером с горошину. Магнит её едва берёт. Она не раздвигает ткань в стороны, как обычная опухоль, она расползается прямо сквозь неё, клетка за клеткой. Но она растёт. И сидит ровно на том пятачке, откуда выходят центры дыхания и ядро блуждающего нерва. Вот что отнимает у твоей жены дыхание и роняет ей давление. Опухоль, которую не разглядели твои светила. Я её нашёл.

Радулов не ответил. Он смотрел на серое пятнышко в толще моста, и с его лица сходило всё разом. Всесильный маг, державший в кулаке целый город, десять лет лил в жену чужую Искру, гнал по трупам пол-Европы и жёг живые души, чтобы остановить то, что назвали астральной хворью. Хвори не было. В стволе её мозга росла опухоль, и против опухоли Искра бессильна. Вырезать опухоль умеет хирург. А он за десять лет ни разу не позвал того, кто режет.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на отца.

— Диагноз есть, — сказал я. — Только сидит он в стволе мозга, в паре миллиметров от дыхательного и сосудистого центров. Резать там, это билет в один конец, для нее и для всякого, кто возьмется за скальпель.

— Готовь операционную.

Радулов услышал команду и двинулся исполнять. Я остановил его.

— В этом боксе я её резать не буду, — сказал я. — На кушетке под кристаллами, среди мерцающих нитей, со стволом мозга не работают. Глиома моста, это самая дорогая хирургия из всех, что есть у человека. Мне нужна настоящая нейрооперационная. Микроскоп, навигация, нормальная вентиляция, коагулятор. Без этого я её угроблю, и ты будешь смотреть, как она умирает у меня под руками.

Радулов выслушал до конца. Уголок его рта пополз вверх в снисходительной усмешке.

— Ты меня недооцениваешь, сын, — сказал он. — Я не в пещере сижу.

Он набрал код на панели у боковой двери, незаметной в стене за стойками с аппаратурой. Замок зашипел, отошёл, и створка ушла внутрь.

За дверью находилась операционная.

Я переступил порог и встал. Под потолком висела бестеневая лампа на шарнирной консоли, новенькая, без единой царапины на хромированном кожухе. У изголовья операционного стола стоял нейрохирургический микроскоп, тяжёлая балансирная стойка, два окуляра для хирурга и ассистента, объектив под защитным чехлом. Carl Zeiss, последняя серия. Такой я видел один раз в жизни, на выставке в столичной клинике, и стоил он как крыло больницы. Рядом светилась стойка нейронавигации, и на её экране крутилась трёхмерная реконструкция черепа. Вдоль стен тянулись консоли, мониторы, наркозный аппарат с рядами ротаметров. Сверху шёл ровный холодный поток ламинарного воздуха, без застоя, и я почувствовал его кожей лба.

На экране навигации крутилась голова Анны, та самая серия FLAIR, что я снял в соседней комнате. Кто-то успел загрузить мои снимки в станцию, пока я ставил условия. Я отметил расторопность.

Хирург во мне замер от уважения. В Муроме я выбивал у Кобрук подержанный коагулятор полгода, писал служебные записки, ругался на планёрках за каждую копейку. Здесь, под мёртвым городом, на выпитых досуха душах, стояло оборудование, какого не было у меня в Диагностическом центре и не появится ещё лет десять. Лицо я держал ровным. Радулову незачем было видеть, что его операционная произвела на меня впечатление.

— Железо хорошее, — сказал я. — Лучше, чем у меня дома. Только стволовую глиому в две руки не оперируют. Ника блестящий фельдшер, я с ней много работал на скорой, но она не анестезиолог и не второй хирург. Мне нужны лекари. Без бригады я в ствол не полезу.

Радулов кивнул, достал из кармана пиджака телефон, набрал номер и сказал в трубку несколько слов по-турецки. Убрал телефон обратно.

— Будет тебе бригада, — сказал он.

Они вошли через десять минут. Трое мужчин в стерильных костюмах, в шапочках, с опущенными на шею масками. Двигались они ровно и уверенно, встали у входа плечом к плечу, и по этой посадке плеч я понял, что в операционной эти люди стоят не первый день.

Потом я посмотрел им в глаза.

В глазах у всех была пустота, с тусклой плёнкой поверх зрачка, и смотрели мимо меня, сквозь стену, в точку, которой в операционной не было. Такие глаза я видел утром, на улицах Эфеса, у людей, бредущих вдоль стен. Здесь к пустоте добавилась сохранная моторика. Тело работало, руки помнили ремесло, а человека внутри не осталось.

Радулов поймал мой взгляд.

— Лучшие хирурги вилайета, — сказал он спокойно. — Один оперировал в Стамбуле, в военном госпитале. Второй заведовал нейрохирургией в Измире. Они умеют всё, что умели прежде. Только теперь не устают и делают, что велено.

Внутри поднялась профессиональная тошнота. Человек напротив выпил троих коллег досуха и поставил их к моему столу. И эти руки были мне нужны, и он это знал.

Предоперационная находилась за стеклянной перегородкой, тесная, с двумя глубокими раковинами из нержавейки и локтевыми кранами. Над раковинами висело длинное зеркало. На полке лежали стерильные щётки в индивидуальной упаковке и стояли дозаторы с антисептиком.

Я открыл воду локтем по привычке, надорвал упаковку щётки зубами и начал мыться. Тёплая вода пошла по предплечьям. Намылил кисти, прошёлся щёткой по ногтям, по каждому пальцу, поднялся до локтя и держал руки так, чтобы вода стекала от пальцев вниз.

Ника встала к соседней раковине. Турки мылись у дальней стены, и я косился на них через зеркало. Мылись они синхронно, движение в движение, щётка вверх, щётка вниз, одновременно, как один человек, отражённый в трёх телах. Смотреть на это было тяжело.

Ника намыливала руки до локтей и смотрела на меня в зеркало. Вода шумела, и она заговорила, тихо, так, чтобы слышал только я.

— Илюш, — сказала она. — Я заметила. С той минуты, как мы вошли в бокс, ты ни разу не назвал её матерью. Радулову ты говоришь «твоя жена», «твоя женщина», «пациентка». Почему?

Я не остановил щётку. Провёл ею по ногтям большого пальца, перешёл к указательному, смотрел на воду, уходящую в слив.

— Потому что я её не знаю, Ника, — сказал я. — И не помню. Для меня там, на столе, лежит тяжёлый пациент, и так лучше. Начну думать о ней как о матери, рука дрогнет, когда я войду ей в ствол. А в стволе дрогнувшая рука стоит больной жизни. И, скорее всего, моей заодно.

Я сказал ей половину правды. Эту женщину я не знал потому, что был чужим в теле её сына. Настоящий Илья Разумовский знал её с пелёнок, и его тело разрывало на части: под грудиной ныло, к горлу подкатывало, глаза щипало без всякой команды от меня. Я давил эти фантомы силой воли. Нике знать об этом было незачем. Она услышала в моих словах защиту, и кивнула. Эта правда её устроила, и хорошо.

Мы с поднятыми руками зашли в операционную, вода ещё стекала с пальцев. На столике у входа лежали развёрнутые стерильные халаты. Я просунул руки в рукава, ничего не задев, и сзади чьи-то руки затянули завязки на спине и подали перчатки. Натянул их, расправил на пальцах, поднял кисти перед собой.

Теперь я был стерилен от кистей до груди, и можно было распоряжаться.

— Ты, — я повернулся к высокому турку, бывшему завотделением из Измира. — На наркоз и мониторинг. Глубина анестезии, давление, газы, темп инфузии. Глаз с цифр не сводишь.

И только потом понял, что я говорил на русском, и вряд ли турок меня понял. Тем не менее он похоже понял мои слова и молча кивнув, отошёл к наркозному аппарату.

— Они понимают теперь русский язык, на более глубоком уровне, — прокомментировал Радулов.

Я кивнул и посмотрел на жену.

— Ника, ты операционная сестра. Инструменты и отсос на тебе. Встанешь справа от меня…

И вновь вмешался Радулов, на этот раз перебив меня.

— Нет, — сказал он — Первым ассистентом на ране встанет он. — Радулов указал на второго турка, плотного, с короткими сильными пальцами. — Двадцать лет резал головы в Стамбуле. Опытный нейрохирург. Твоя жена будет подавать инструменты. На ране я хочу профессионалов.

Я выдержал паузу. Возразить было что. Я понятия не имел, как поведёт себя рука этого человека на сосуде, когда исход решает десятая доля миллиметра. Но в хирургии ствола вторая опытная пара рук дороже золота, пусть даже растут эти руки из пустой оболочки. Я кивнул.

Каталку с Анной вкатили в операционную и подвели к столу. Её переложили, и я придержал голову, проводя её на одной оси с шеей, пока чужие руки подхватывали таз и ноги. Трубку переключили с переносного аппарата на наркозный, не разорвав контур ни на один вдох.

Турок у изголовья склонился над панелью, открыл вентили, ввёл в линию препараты вводного наркоза и миорелаксант. Кривая на мониторе сменила ритм, и глубина анестезии поползла к нужной отметке.

Голову Анны зафиксировали в скобе, тремя стальными штифтами в кость черепа, и развернули операционное поле затылком вверх. Доступ к стволу шёл сзади, через заднюю черепную ямку, в щель между полушариями мозжечка. Я сам обрил и обработал затылочную область, затянул её стерильным бельём, оставив открытым окно кожи от затылочного бугра до первого шейного позвонка.

Микроскоп я подкатил к изголовью, прильнул к окулярам, поймал фокус. Настроил межзрачковое расстояние, баланс штатива, увеличение. Поле в окулярах легло чёткое и объёмное, какой не давала ни одна лупа. С такой оптикой работать было одно удовольствие.

Турок-ассистент встал напротив и прильнул ко второй паре окуляров. Ника заняла место у инструментального столика, разложила инструменты в понятном ей порядке. Теперь тошнота, что мучила её с утра ушла и в ней включился фельдшер и оттеснил всё остальное.

Я выпрямился, обвёл взглядом бригаду, мониторы. Анна дышала с помощью аппарата ровно. Давление держалось на вазопрессорах. Глиома сидела в трёх сантиметрах под затылочной костью, в самой сердцевине того, что делает человека живым.

Я протянул руку.

— Скальпель.

Лезвие легло на кожу у затылочного бугра и пошло вниз, к первому шейному позвонку, строго по средней линии, где затылочные мышцы расходятся от выйной связки и нет крупных сосудов. Кровь выступила тонкой полосой по краям разреза. Турок-ассистент подал отсос, я приладил коагулятор и прошёлся по мелким сосудам, прижигая их по ходу.

Я отделил мышцы от кости поднадкостнично, распатором, развёл в стороны и завёл под них самодержащийся ранорасширитель. Затылочная кость открылась белым полем под лампой. Снизу я нащупал край большого затылочного отверстия, ориентир, от которого я выстраивал всю заднюю ямку.

Бор лёг в ладонь. Первое фрезевое отверстие я наложил сбоку от средней линии, второе симметрично, с другой стороны. Микробор визжал, выбрасывал костную крошку, и турок поливал фрезу физраствором из шприца, охлаждая кость, чтобы трение её не сожгло. Между отверстиями я провёл пропил, обошёл краниотомом по дуге и снял костный лоскут задней черепной ямки. Под ним лежала твёрдая, синеватая мозговая оболочка и сквозь неё угадывалась пульсация.

Оболочку я вскрыл Y-образно, подшил лоскуты к краям держалками и развёл. Открылась большая затылочная цистерна, налитая ликвором. Микроножницами я надсёк её арахноидальную плёнку, и прозрачная жидкость медленно пошла наружу. С её убылью мозжечок осел и отодвинулся, дав слабину. Каждый выпущенный кубик ликвора прибавлял мне лишний миллиметр пространства там, где миллиметр решал всё.

Микроскоп я подкатил вплотную, опустился на табурет, прильнул к окулярам и ушёл в поле.

Мир сузился до круга в двадцать миллиметров, залитого холодным белым светом. Всё, что было снаружи, отступило на край сознания. В круге лежал мозжечок, две его миндалины, серые, в извилинах, и между ними узкая щель, уводившая в глубину, к стволу.

Миндалины я развёл узкими шпателями, по миллиметру, подкладывая под лопасти нейрохирургические ватники, чтобы не давить на ткань голым металлом. Между ними открылось отверстие Мажанди, выход четвёртого желудочка, и в глубине показалось его дно, ромбовидная ямка. Передо мной лежало дно ствола, самая густонаселённая площадь во всём человеческом теле.

На этом пятачке, размером с ноготь, спрессованы ядра, что держат дыхание, глотание и работу сердца. Лицевой бугорок по обе стороны от средней борозды, под ним петля лицевого нерва. Ниже, к острому углу ямки, треугольники блуждающего и подъязычного нервов. Ещё глубже, в продолговатом мозге, дыхательный центр, тот самый, что у Анны давно молчал.

Раньше я прошёл бы это место с закрытыми глазами. Сонар развернул бы в объёме всю анатомию, подсветил бы каждое ядро и каждую веточку артерии, провёл бы за руку. В моём распоряжении остались микроскоп и собственные руки. Я шёл по минному полю с завязанными глазами, и картой мне служила одна память.

Фырк, как бы ты сейчас пригодился. Сидел бы на штативе микроскопа, ворчал бы про двуногого, который лезет в ствол на ощупь, а потом нырнул бы в неё с головой и показал бы всё, что прячется под серой поверхностью. Артерии, волокна, тот единственный сосуд, в который нельзя.

По спине между лопатками пополз пот. Капля собралась на правой брови, у самого края, и готова была сорваться в глаз. Руки у меня были в ране, отвести их я не мог. Ника увидела. Она шагнула ко мне со сложенной марлевой салфеткой, промокнула мне лоб, бровь и висок одним быстрым касанием и убрала руку, не задев стерильное поле.

Микроскоп я повёл глубже, в острый верхний угол ромбовидной ямки, туда, где дно желудочка переходит в мост. Поверхность ствола здесь была гладкой, перламутрово-серой, с тонкой сеткой сосудов поверху. Взгляд я вёл по ней медленно, сверяясь с картинкой навигации на боковом экране.

— Ника, давление, — сказал я, не отрываясь от окуляров.

Спросить можно было турка у наркозного аппарата, только его пустое лицо и ровный нечеловеческий голос доверия не вызывали. Мне нужен был живой человек. Ника стояла справа, монитор висел у неё за плечом, и она глянула на него.

— Девяносто на шестьдесят, — сказала она. — Держится на норадреналине. Темп тот же, что выставили.

Я кивнул и вернулся в поле. Девяносто на шестьдесят, на потолке вазопрессоров. Запаса у неё не оставалось, и каждая лишняя минута наркоза откусывала от того, что ещё было.

И тут я её увидел.

Кончик стального микропинцета я медленно подвёл к самой опухоли.

Я ждал мягкого, податливого сопротивления. Глиома расходится под инструментом, как влажный творог, рыхлая, бескостная, и сталь входит в неё без усилия. Это ощущение я знал по десяткам операций и ждал его сейчас.

Сталь упёрлась в твёрдое.

Пинцет не вошёл в ткань. Он скользнул по поверхности и сорвался. Отчётливый скрежет прорезал ровный писк мониторов. Звук был такой, словно сталь царапнула гранит. В живом мозге ему взяться неоткуда.

Я замер.

В человеческом мозге нет структур такой плотности. Кости здесь нет, ствол лежит в самой глубине черепа, в мякоти, и твёрже сосудистой стенки в нём не встречается ничего. Кальцинаты, отложения солей, дают под инструментом крошку и песок, они поддаются и рассыпаются. Это не рассыпалось. Сталь упиралась в плотное, неподатливое, и кончик пинцета соскальзывал раз за разом.

Я чуть усилил нажим.

И опухоль вспыхнула.

Из глубины изменённой ткани, под перламутрово-серой поверхностью, проступил свет. Тусклый, ядовито-синий, с фиолетовым подбоем по краю, он разгорелся внутри сгустка и пошёл пульсировать, медленно, в такт чему-то, что пульсом не было. Под микроскопом, при двадцатикратном увеличении, я разглядел грани. Ткань ствола уходила в этот свет тонкими нитями, а в сердцевине, вросший в мост намертво, сидел кристалл.

Браслет на правом запястье отозвался резким холодом, и зелёные насечки на тёмном металле моргнули навстречу синему свечению из раны. Мой артефакт узнавал то, что я ещё отказывался назвать.

Писк монитора сорвался в частую истеричную трель, и поверх неё с наркозного аппарата завыл второй сигнал. Я скосил глаз на экран за плечом ассистента. Пульс Анны сорвался, кривая ЭКГ скакнула к ста восьмидесяти, потеряла ровный ход и пошла рвано, широкими комплексами. Давление на манжете скачком прыгнуло вверх, потом провалилось.

— Илья! — Ника развернулась к монитору. — Что ты сделал⁈ Она срывает ритм!

Руки я не отнял. Инструменты стояли в стволе, в миллиметре от центров, что держат дыхание и сердце, и резкое движение здесь добило бы её вернее любой аритмии.

За спиной грохнул отброшенный стул. Радулов шагнул к столу, к стерильной зоне, и в его голосе я услышал чистый страх.

— Я же говорил тебе! — голос его сорвался. — Это магия! Что ты режешь⁈ Отойди от неё!

Я смотрел в окуляры, на синий кристаллический сгусток, сросшийся со стволом мозга моей матери, и собирал картину заново.

Раковых клеток здесь не было. Глиомы не светятся и не звенят под сталью. В стволе у Анны сидел кристалл концентрированной Искры, спрессованной до твёрдости камня, тот самый астральный яд, что десять лет ел её нервы изнутри. Железо томографа Искру не видит. Зато кристалл дал на снимке плотную тень, и легла эта тень в точности там, где я ждал глиому. Я искал опухоль, нашёл то, что выглядело опухолью, и поверил собственным глазам.

Радулов кричал правду, ту самую, которую твердил с самого начала. В соседней комнате, у экрана, он повторял, что опухоли нет, что искать там нечего, а я задавил его уверенностью. Он знал, с чем живёт его жена. Магистр-менталист чувствует чужую Искру, и эту он носил перед глазами десять лет.

Я начал медленно выводить инструменты из раны. Биполяр, за ним микропинцет, тем же путём, каким вошёл, не задевая по дороге ничего. Пот добрался до глаз, защипал, и я сморгнул, потому что отнять руки я по-прежнему не мог. Частый собственный пульс бил мне в уши, и я считал его машинально, не в силах унять.

Это не опухоль. Мысль легла холодно, и от этого холода стало только страшнее. Скальпелем такое не вырезать. Я вскрыл матери череп, прошёл сквозь мозжечок, дошёл до самого дна, до центра, где держится её жизнь, и упёрся в то, чего не объясняет ни один атлас в моей голове. Кристалл сросся со стволом, светился чужим синим светом. Тронуть его я не мог, и оставить как есть тоже.

Я ошибся.

Кенгуру забрали ночью, если ночь на Луне вообще существовала.

Фырк проснулся от скрежета, открыл один глаз и увидел, как двое каменных стражей уводят переростка по серебристому песку, придерживая за локти. Кенгуру шёл покорно, из сумки на ходу вываливались свитки и перья. Он оглянулся на Фырка с выражением, в котором не осталось ни злорадства, ни сочувствия, только тупая усталость существа, побывавшего на четырёх судах и знавшего, чем они кончаются.

— Удачи, мелочь, — бросил он через плечо.

Фырк не ответил. Кенгуру увели за гребень кратера, и его длинный хвост, волочившийся по песку, оставил борозду, быстро заполнявшуюся серебристой пылью.

В камере стало тихо. Светящиеся нити гудели ровно, а лапка, обожжённая об решетку, ныла. Фырк сидел на песке, обхватив хвостом все четыре лапы, и смотрел вверх.

Огромная, голубая земля висела над кратером. Облачные завитки ползли по её поверхности, а Фырк пытался угадать, где под ними спрятана Турция. Где-то на побережье Эгейского моря двуногий занимался чем-то, о чём Фырк мог только гадать, и от этого гадания мех на загривке вставал дыбом, потому что воображение подсовывало картины одну хуже другой.

Двуногий оставался без Сонара и Фырка, с беременной женой и с отцом, способным вывернуть чужой разум наизнанку одним усилием воли. А Фырк сидел на мёртвом спутнике в клетке, в четырёхстах тысячах километров от Муромской больницы, и не мог ничего сделать, кроме как пялиться на голубой шар и злиться.

Злость помогала. Она поверхностно закрывала собой страх. Фырк злился на Совет, на стражей, на серебристый песок, забивавшийся в мех, на Землю, висевшую так близко и так недоступно. На себя, потому что единственный раз, когда двуногому мог понадобиться диагност с возможностью проникать в тела пациентов и тремя столетиями опыта, этот диагност сидел в клетке и вычёсывал из хвоста лунную пыль.

'Если он полез к Радулову один, — сказал себе Фырк, — я его убью. Лично. Своими лапами. Спущусь с этой Луны, найду его, залезу на плечо и буду грызть ему ухо до тех пор, пока он не поклянётся больше так никогда не делать.

Мысль была слабым утешением.

Вибрирующий, подбрасывавший песчинки гул прокатился по кратеру. Фырк вздрогнул, потому что в прошлый раз этот звук означал одно. Передняя стенка камеры сложилась внутрь, светящиеся нити растворились, и в проёме встали двое каменных стражей с алебардами.

Правый страж поднял руку. Полированные каменные пальцы указали на Фырка.

— Подсудимый. Совет вернулся. За мной.

Фырк встал на все лапки. Тряхнул головой, расправил усы и задрал хвост, потому что входить в зал с поджатым хвостом двуногий бы не одобрил.

— Ведите, — сказал он.

Амфитеатр изменился.

Фырк почувствовал это, едва переступив порог. Ярусы были полны, духи сидели на каменных ложах, как и в прошлый раз, но тишина стояла другая. В первый раз тишина была любопытной, сотни древних разглядывали мелкого бурундука с лунной пылью в мехе, и в их молчании было недоумение. Сейчас она была тяжёлой, враждебной, и от неё у Фырка заломило в ушах.

На троне сидел Люмьер. Орёл из звёздного света был прежним, с двумя белыми звёздами вместо глаз, со свитком в когтях, но осанка его изменилась. Перья лежали плотнее, крылья были прижаты к телу, и во всей его позе Фырк прочитал напряжение, контролирующего зал, в котором вот-вот произойдёт что-то, чего он предпочел бы избежать.

Рядом с троном, на почётной ложе, свил кольца змей.

Фырк остановился в полушаге, и передняя лапа повисла в воздухе.

Змей был огромным. Кольца его занимали три ложи, каждое толщиной с бочку, и изумрудная чешуя отливала густой масляной зеленью, бросавшей отсветы на базальтовые стены. Плоская, треугольная голова поднималась над кольцами на высоту трёхэтажного дома, с вертикальными зрачками, горевшими холодным желтым огнём. Раздвоенный язык выскальзывал из пасти и ощупывал воздух.

Этого духа Фырк видел в первый раз. Он пришёл на заседание позже, вызванный специально, и по тому, как духи на ближайших ярусах отодвинулись от его ложи, оставив пустое пространство с каждой стороны, Фырк понял, что перед ним был кто-то, кого боялся весь зал.

Ррык лежал в своей ложе, на нижнем ярусе. Грива потухла, искры едва тлели, и лев смотрел на змея настороженно. Шипа на бархатной подушке сидела неподвижно, уши прижаты к голове, хвост обёрнут вокруг лап.

Люмьер, коротким жестом расправил одно крыло, означавшим начало слушания.

— Совет возобновляет рассмотрение дела, — произнёс он. — Слово предоставляется Великому Обвинителю.

Змей поднял голову выше, и от движения этой громады по залу прошла волна воздуха, качнувшая Фырка. Раздвоенный, длинный язык скользнул из пасти и голос, когда он зазвучал, был странным в привычном смысле. Он шёл отовсюду, из стен, из пола и от каждого слова в ушах Фырка звенело.

— Бурундук, — произнёс змей. От его тона ничего хорошего ждать не приходилось. — Ты привязался к Лукумону и нарушил Устав. Обвинитель знает это. Совет тоже. Ты сам знаешь это. Но тебя привели сюда для другого.

Змей свёл кольца плотнее. Голова опустилась к арене, и жёлтые глаза оказались в десяти метрах от Фырка.

— Тысячелетия назад, — заговорил змей, и голос его стал глуше и тяжелее, — мы ходили рядом с людьми. Мы учили их. Мы отдавали им Искру, делили с ними знания, вели их через эпохи, и каждый дух считал свою привязку к человеку высшей честью. Мы были им партнёрами. Они нас предали.

Язык скользнул из пасти, ощупывая воздух перед мордой Фырка, и от дыхания змея мех на груди бурундука прилип к коже.

— Они начали строить артефакты, — продолжил змей. — Ловушки. Батареи. Устройства, высасывающие Искру из наших тел и запирающие нашу суть в камне и металле. Они научились у нас всему и обратили наши знания против нас. Одних убивали, других запирали в камне, и выжившие бежали. Совет принял решение. Мы покинули Землю и разорвали все Пакты с ними. Отступили сюда, на мёртвый спутник, куда ни один смертный не дотянется.

Змей выпрямился. Голова его вернулась на прежнюю высоту, под свод амфитеатра.

— Твоя привязка к Лукумону, это повторение ошибки, за которую мы заплатили тысячами развоплощенных духов. Если мы позволим тебе жить, другие последуют твоему примеру. Молодые духи вернутся на Землю, привяжутся к смертным, и через поколение всё повторится и наша суть снова окажется заперта в чужом камне. Ты должен быть распылен, чтобы другим было неповадно.

Радулов услышал это в моём молчании. Он шагнул ближе, и подошвы его туфель хрустнули по стерильной чистоте. Его тяжёлая рука, с длинными пальцами, легла мне на плечо и сжала.

— Убери руки от неё, — произнёс он, и голос его был низким, хриплым, сорванным, голосом человека, державшего себя за горло последний час и наконец отпустившего. — Ты слышишь меня? Убери инструменты и отойди от стола. Ты полез туда, куда я просил тебя не лезть, и теперь она срывает ритм. Если она умрёт на твоём столе, Илья, я тебя убью. Голыми руками.

Я не повернулся. Его пальцы давили мне на трапецию, и от этого давления рука, державшая микропинцет в ране, чуть дрогнула, и кончик инструмента качнулся в окулярах. Миллиметр. В стволе мозга миллиметр — это чья-то жизнь.

— Убери руку с моего плеча, — сказал я. — Сейчас.

— Ты…

— Убери руку. Или в следующую секунду мой инструмент качнётся ещё на миллиметр влево, и мы оба будем стоять над трупом.

Пальцы на моём плече разжались. Радулов отступил на шаг, и я услышал его дыхание за спиной, частое, рваное.

— Ты был прав, — сказал я. Слова выходили ровно, хирургическим голосом, потому что руки мои всё ещё стояли в ране и этот голос был единственным, каким я умел говорить над открытым черепом. — Это не глиома, а кристалл. Спрессованная Искра, вросшая в ствол. Ты десять лет говорил, что это астральный яд, и ты был прав, а я ошибся, и если ты хочешь услышать это — я ошибся. Но я здесь, и руки у меня в её голове, и ты выбираешь прямо сейчас: либо ты мне доверяешь и даёшь работать, либо берёшь скальпель и делаешь сам.

Радулов молчал. Четыре удара сердца, и за эти четыре удара я чувствовал, как Радулов решает, и решение это стоило ему дороже всех его десятилетних операций по выкачиванию Искры, потому что на столе лежала его жена, и единственный человек, способный ей помочь, только что признал, что ошибся.

— Что ты собираешься делать? — голос его осел.

Я смотрел в окуляры. Кристалл пульсировал, и пульсация эта говорила мне больше, чем вся магия Радулова, потому что я читал её на языке физиологии. Кристалл расходовал энергию, значит, нуждался в источнике. В него вросли капилляры, артериола на верхнем полюсе и венула на нижнем, замкнутый контур, и по этому контуру шла кровь. Кристалл питался кровью, а кровь приходила к нему по ветвям базилярной артерии, через позвоночные артерии и общий кровоток ствола мозга.

Вырезать его я не мог. Грани кристалла сидели в белом веществе, среди аксонов, несущих команды из ствола к сердцу, лёгким и сосудам, и любое тракционное усилие пинцетом порвало бы эти волокна. Один рывок, и у Анны остановились бы дыхание и сердце одновременно.

Скальпелем здесь делать было нечего. Пинцетом тоже. Лазер в этом боксе отсутствовал, и он бы, скорее всего, тоже не справился.

Но кристалл питался кровью. А всё, что питается кровью, можно убить через кровь.

— Перфузия, — сказал я вслух. — Локальная, изолированная. Я перекрою артерии, питающие этот участок ствола, загоню в кристалл хелатирующий раствор через его собственный сосуд и растворю кристаллическую решётку изнутри. Химией.

— Химией? — Радулов произнёс это так, будто я предложил лечить чуму уксусом. — Это Искра, Илья. Концентрированная, спрессованная Искра. Её нельзя растворить земной дрянью из ампулы.

— Искра сидит в кристаллической решётке, — ответил я. — Решётка держится на ионных связях. Ионные связи рвутся хелатирующим агентом. Мне без разницы, магия это или минерал, если структура кристаллическая и если она пронизана капиллярами. Доставка есть, мишень есть, механизм действия понятен.

Радулов молчал. Я чувствовал его присутствие за спиной, крупное, тяжёлое, напряжённое, и ждал ответа, и ответ мне был нужен, потому что без второй пары рук, державшей крючки, я не мог развести ткани для доступа к артериям.

— У тебя есть другой план? — спросил я.

Молчание.

— Тогда встань напротив, возьми крючки и держи их так, как я скажу. Тянуть ровно, без рывков.

Я услышал, как Радулов шагнул к столу. Руки его, когда они появились в поле моего зрения с крючками, подрагивали, но держали.

Я поднял голову от микроскопа. Ника стояла напротив, за операционным столом, и держала шпатель, отводивший мозжечок. Левая рука у неё затекла, и я видел, как мелко подрагивают пальцы от статического напряжения, но шпатель она держала ровно.

— Ника, мне нужны микроклипсы. Временные, сосудистые. В укладке должны быть, проверь вторую полку справа. И приготовь раствор: ЭДТА, динатриевая соль, десять миллиграммов на миллилитр, развести физраствором до двух кубиков. К раствору добавь гепарин, пятьсот единиц, чтобы не свернулся в катетере.

Ника кивнула, осторожно передала шпатель Радулову, вставшему рядом по моему знаку, и отошла к стойке с укладками. Я слышал, как она вскрывает контейнеры, перебирает инструменты. Она вернулась с лотком, четыре микроклипсы в стерильной упаковке.

— ЭДТА нет, — сказала она. — Есть тетацин-кальций в ампулах. Пересчитать дозу?

— Тетацин подойдёт. Пересчитай на вес пациентки и разведи до двух кубиков. Концентрацию дай максимальную, нам нужен локальный удар, в общий кровоток раствор не попадёт.

Ника набрала ампулу в шприц, добавила гепарин и физраствор. Движения её рук были точными, без лишнего жеста.

Я вернулся к микроскопу. Мне предстояло наложить клипсы на обе ветви базилярной артерии, питающие этот участок моста, отключив кристалл от притока крови. Потом ввести спинальную иглу, тоньше человеческого волоса, в артериолу на верхнем полюсе кристалла и через неё закачать хелатирующий раствор, который свяжет ионы в структуре кристалла и разрушит её изнутри.

Времени на перфузию будет мало. Ствол мозга без кровотока живёт четыре минуты, после чего начинается необратимая гибель нейронов. За четыре минуты раствор должен был разрушить кристалл, или Анна потеряла бы последнее, что ее ещё удерживало на этом свете.

Я взял первую микроклипсу и завёл в рану. Правая рука держала клипсодержатель, левая придерживала ткань микропинцетом. Под двадцатикратным увеличением я нашёл правую заднюю нижнемозжечковую артерию, подвёл браншу клипсы под сосуд и защёлкнул. Артерия сжалась, пульсация в ней прекратилась. Первый замок встал.

Вторую клипсу я наложил на левую заднюю нижнемозжечковую. Третью и четвёртую, на парамедианные ветви базилярной, уходившие к зоне кристалла. Четыре клипсы, четыре перекрытых сосуда, и участок ствола вокруг кристалла остался без притока.

Свечение кристалла дрогнуло. Пульсация замедлилась, импульсы стали реже и слабее, и я увидел, как по поверхности кристалла прошла мелкая рябь, похожая на судорогу. Кристалл чувствовал, что его отрезали от еды.

— Время пошло, — сказал я. — Четыре минуты. Ника, шприц.

Я вернулся к микроскопу. Мне предстояло наложить клипсы на обе ветви базилярной артерии, питающие этот участок моста, отключив кристалл от притока крови. Потом ввести спинальную иглу, тоньше человеческого волоса, в артериолу на верхнем полюсе кристалла и через неё закачать хелатирующий раствор, который свяжет ионы в структуре кристалла и разрушит её изнутри.

Времени на перфузию будет мало. Ствол мозга без кровотока живёт четыре минуты, после чего начинается необратимая гибель нейронов. За четыре минуты раствор должен был разрушить кристалл, или Анна потеряла бы последнее, что ее ещё удерживало на этом свете.

Я взял первую микроклипсу и завёл в рану. Правая рука держала клипсодержатель, левая придерживала ткань микропинцетом. Под двадцатикратным увеличением я нашёл правую заднюю нижнемозжечковую артерию, подвёл браншу клипсы под сосуд и защёлкнул. Артерия сжалась, пульсация в ней прекратилась. Первый замок встал.

Вторую клипсу я наложил на левую заднюю нижнемозжечковую. Третью и четвёртую, на парамедианные ветви базилярной, уходившие к зоне кристалла. Четыре клипсы, четыре перекрытых сосуда, и участок ствола вокруг кристалла остался без притока.

Свечение кристалла дрогнуло. Пульсация замедлилась, импульсы стали реже и слабее, и я увидел, как по поверхности кристалла прошла мелкая рябь, похожая на судорогу. Кристалл чувствовал, что его отрезали от еды.

— Время пошло, — сказал я. — Четыре минуты. Ника, шприц.

Ника подала мне шприц с раствором, уже присоединённый к спинальной игле. Игла была тонкой, с кончиком, заточенным под углом, позволявшим войти в сосуд диаметром в доли миллиметра. Я видел такие иглы в нейрохирургических каталогах и работал ими дважды в жизни, но на сосудах покрупнее.

Я подвёл иглу к верхнему полюсу кристалла, к той самой артериоле, через которую он получал кровь. Под двадцатикратным увеличением артериола выглядела жёлто-розовой нитью, прилипшей к синей грани, и попасть в неё означало ввести кончик иглы в просвет шириной в треть миллиметра.

Правая рука пошла.

Мелкая дрожь появилась внезапно, на грани ощутимого, и под микроскопом она превратилась в размашистое качание. Кончик иглы прыгал вправо-влево, и каждый такой прыжок мог проткнуть ствол мозга. Я остановил руку, упёр локоть в стойку микроскопа и попробовал снова. Дрожь вернулась. Мышцы предплечья были перегружены, адреналин гулял по крови третий час, и запас точности, которым я оперировал всю жизнь, кончился.

Ника увидела. Она стояла напротив и смотрела не в микроскоп, а на мои руки, и по её лицу я понял, что она видит дрожь.

Она обошла стол, встала сзади, вплотную, и я почувствовал тепло её тела через ткань хирургического халата. Ладони Ники легли на мои предплечья, обхватив их снизу, и пальцы сомкнулись над лучевыми костями.

Мягкое и ровное тепло пришло изнутри. Оно пошло от её ладоней в мои мышцы и я узнал его. Искра. Крошечная, едва ощутимая, та самая крупица магической энергии, которая была у Ники и которой она почти никогда не пользовалась, потому что для лечения её не хватало. Сейчас она пустила эту Искру в мои предплечья, и тепло расползлось по волокнам разгибателей и сгибателей кисти, снимая спазм с каждого мышечного пучка по отдельности, и дрожь ушла. Мгновенно.

Рука стала каменной. Кончик иглы в окулярах замер в одной точке и перестал двигаться.

— Я держу, — прошептала Ника мне в лопатку. — Работай, Илюш.

Я выдохнул и повёл иглу вперёд.

Кончик с первого раза мягко вошёл в артериолу и в окулярах я увидел, как стенки сосуда обхватили стальной кончик, прижавшись к нему изнутри. Игла стояла. Просвет был открыт. Канал от шприца до кристалла был готов.

— Вводи, — сказал я. — Медленно. Полкубика в минуту, не быстрее.

Ника перехватила шприц правой рукой, оставив левую на моём предплечье, и большим пальцем надавила на поршень. Я увидел, как прозрачная жидкость двинулась по катетеру к игле, тронулась с места и пошла вперёд, и через секунду первые капли хелатирующего раствора влились в артериолу кристалла.

Реакция наступила через четыре удара сердца.

Синее свечение внутри кристалла дёрнулось, пошло рябью, и цвет начал меняться. Густой тёмно-синий посветлел до голубого, потом до мутно-серого, и по поверхности кристалла побежали мелкие пузырьки, тысячи крошечных газовых включений, рвавшихся наружу через грани. Кристалл шипел. Я слышал этот тонкий звук через микроскоп, на грани слышимости, как шипит растворяющаяся в воде таблетка.

ЭДТА работал. Хелатирующий агент связывал ионы в кристаллической решётке, выдёргивал из неё кальций и магний, и решётка рассыпалась, теряя структуру. Кристалл перестал быть кристаллом. На моих глазах он превращался из твёрдого тела в мутную кашицу, сползавшую с острых граней, и грани оплывали, теряли форму и растворялись в собственном содержимом.

Синее свечение гасло. Импульсы частили и слабели, и каждый следующий был тусклее предыдущего. Последний вышел еле заметной вспышкой и погас, оставив в окулярах тёмное пятно на месте, где сидел живой кристалл.

— Стоп, — сказал я. — Хватит. Убирай шприц.

Ника сняла палец с поршня и отсоединила шприц. Я вытянул иглу из артериолы и отложил её на лоток. На кончике иглы осталась капля мутной голубоватой жидкости.

Теперь нужно было убрать то, что осталось. Кристалл размяк, превратился в податливую для инструмента массу и вёл себя теперь как обычный абсцесс, как скопление мёртвой ткани в полости, доступной инструменту. Я потянулся к стойке и взял микроотсос в левую руку, биполярный пинцет в правую.

Ника вернулась на своё место напротив и снова взяла шпатель, отводивший мозжечок. Ее ладони были мокрыми от пота, и перчатки потемнели на пальцах, но шпатель она держала без дрожи.

Я работал быстро. Отсос забирал размягчённую массу, втягивая её по кусочкам из ложа, и с каждым таким кусочком ствол мозга освобождался от давления. Биполярным пинцетом я прихватывал и коагулировал мелкие сосуды, питавшие кристалл, и каждый сосуд при коагуляции шипел и сворачивался в белый шнурок, и дымок от прижигания тянулся в отсос. Размягчённая масса шла легко, отделялась от белого вещества без усилия, и по тому, как чисто она отходила, я понимал, что кристалл рос не прорастая ткань, а раздвигая её, и нейроны вокруг были сдавлены, но целы.

Это было главное. Сдавленные нейроны восстанавливаются, если убрать давление вовремя.

Последний фрагмент я достал из глубины ложа, с самого дна, откуда он вцепился корнями в область ядра блуждающего нерва. Корни отделились, когда я обвёл их кончиком отсоса. Желеобразный комок выскользнул из ткани и ушёл в трубку с тихим чавкающим звуком.

Ложе осталось чистым. Розовая нервная ткань варолиева моста лежала передо мной в окулярах, освобождённая от десятилетнего давления, с мелкими вдавлениями на месте граней кристалла, и в этих вдавлениях пульсировали живые капилляры с нормальным кровотоком.

— Снимаю клипсы, — сказал я.

Я снял четвёртую клипсу, и с каждой снятой клипсой кровоток возвращался в пережатые артерии, и ткань ствола розовела на глазах и наливаясь кровью. Я посмотрел на часы. Три минуты сорок секунд. Двадцать секунд до порога. Ствол мозга выдержал.

Ника подняла голову от раны и посмотрела на монитор.

— Илья, — сказала она, и голос её изменился.

Утро в ординаторской начиналось с кофе и тишины.

Семён налил две кружки из кофейника, стоявшего на подоконнике рядом с кактусом Зиновьевой, и поставил одну перед Грачом. Грач не пошевелился. Он сидел за столом, на том месте, где вчера раскладывал свои двенадцать дифференциальных диагнозов, и смотрел на выключенный монитор. Экран был чёрным, и в чёрном стекле отражалось его лицо, размытое, с тёмными провалами глазниц.

Катя была стабильна. Доксициклин работал, температура упала до тридцати семи и одной за ночь, тромбоциты на утреннем контроле поднялись с тридцати одной до тридцати восьми тысяч, и Тарасов, дежуривший ночью в палате, передал утреннюю сводку ровным голосом реаниматолога, убедившегося, что пациент пережил критические часы. Аппарат ИВЛ перевели в режим поддержки, и девочка дышала сама, с небольшой помощью машины на вдохе. К вечеру, если динамика сохранится, Тарасов планировал экстубацию.

Кофе в кружке Грача остывал. Семён отпил из своей и сел напротив.

— Денис, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он рассчитывал, потому что в ординаторской было пусто, Тарасов спал после ночного дежурства, Зиновьева ушла в лабораторию за повторными анализами, Коровин проверял укладки внизу, и разговор, назревавший с вечера, мог наконец состояться. — Без твоих двенадцати диагнозов мы бы вчера потеряли два часа на перебор вслепую. Ты отсёк всё лишнее, и когда Зиновьева нашла струп за ухом, нам осталось только вписать диагноз в готовую рамку. Команда сработала.

Грач медленно повернул голову. Глаза у него были красными от бессонницы, Семён знал, что Грач не дежурил ночью, а значит, не спал по другой причине.

— Команда сработала, — повторил Грач, и слова вышли пустыми. — Я стоял в дверях палаты, Семён. У кровати умирающей девочки. Стоял и не мог заставить себя войти.

Он посмотрел на свои руки, лежавшие на столе.

— Дело не в девочке. И не в отёке лёгких. Меня напугало другое.

Семён ждал.

— Я перебрал двенадцать диагнозов, — продолжил Грач, и голос его стал глуше, слова шли тяжелее. — Двенадцать. По всем правилам, с процентами чувствительности, со ссылками на литературу. Раньше этого хватало. Раньше мне было достаточно посмотреть на бланк, и мозг выстраивал картину за секунды, и я знал ответ, и он был верным. Вчера я смотрел на те же бланки и видел цифры. Они лежали передо мной мёртвыми строчками, и картина из них не складывалась, как ни крути. Это был первый пациент, Семён, которого я не смог прочитать по цифрам.

Грач замолчал. Пальцы его правой руки постучали по столешнице, мелкая дробь, четыре удара, и остановились.

— А Зиновьева нашла ответ пальцами, — сказал он. — Руками, Семён. Она просто провела пальцами по коже за ухом девочки и нащупала струп, на ощупь. Мой мозг с фотографической памятью и стопятидесятью баллами IQ проиграл паре рук с маникюром.

Семён хотел возразить. Хотел сказать то, что сказал вчера в палате, про память и руки, про одно без другого, но Грач поднял ладонь, останавливая его, и по этому резкому жесту, Семён узнал прежнего Грача, того, что обрывал собеседника на полуслове.

— Дослушай, — сказал Грач. — Я тебе скажу то, чего вчера не сказал.

Он выдохнул. Длинно, через сжатые губы, и Семён видел, как на выдохе у Грача опустились плечи.

— Илья вылечил мне недостаточность орнитин-транскарбамилазы. Ты знаешь. Генетический дефект, из-за которого мой организм не справлялся с аммиаком. Токсичный аммиак десятилетиями отравлял мне мозг, и от этой хронической интоксикации я был агрессивным, раздражительным и невыносимым для окружающих. Это ты тоже знаешь.

Семён кивнул.

— Чего ты не знаешь, — продолжил Грач, севшим голосом, — что мой мозг, отравленный аммиаком, работал в режиме, которого здоровый мозг не выдаёт. Хроническая интоксикация разогнала нейроны до частоты, превышавшей норму. Это был побочный эффект отравления, случайный бонус, за который я заплатил печенью, почками и характером. Фотографическая память, мгновенная обработка данных, способность видеть закономерности в хаосе цифр, всё это было следствием яда в моей крови. А теперь яда нет.

Грач посмотрел на Семёна, и в его ясных и чистых глазах, без желтушного оттенка, стояла тоска, какой Семён у него прежде не видел.

— Мне кажется, что я отупел, Семён. Каждый день я просыпаюсь и проверяю себя. Читаю бланки, считаю, сопоставляю. И каждый день замечаю, что считаю медленнее. Что мне нужно больше времени на анализ, что ответы приходят с задержкой, которой раньше не было. Я боюсь стать обычным. Стать медленнее тебя и Зиновьевой. Лекарем, про которого коллеги будут говорить «он был гением, а потом его вылечили».

Семён молчал. Кофе в обеих кружках остывал.

Семён хотел ответить, что Илья тоже ошибается, что все ошибаются, и что гений, потерявший десять процентов скорости, остаётся гением. Вчера двенадцать отвергнутых диагнозов Грача расчистили поле для одного верного, и это было работой ума, а не работой яда. Хотел, но не успел, потому что дверь ординаторской открылась.

Ордынская вошла быстро, и это само по себе было необычным, потому что Лена всегда заходила так, будто кралась. Семён поднял голову.

Лена сегодня была дежурным старшим лекарем. Шаповалов поставил её в график на этот день, и халат на ней сидел чуть иначе, строже, застёгнутый на все пуговицы, с бейджем, выправленным поверх нагрудного кармана. Семён отметил это автоматически, как отмечал всё, что касалось Ордынской, с навязчивой наблюдательностью, списываемой им на профессиональную привычку.

Роль лидера давалась ей тяжело. Семён видел это по утрам, когда Лена принимала рапорт от ночной смены и голос её звучал тише, чем требовалось для командира. Медсёстры переспрашивали, и ей приходилось повторять, и от этого у нее розовели щеки. Она была сильнее всех в этой ординаторской, биокинетик, способный удерживать кровоточащий сосуд на расстоянии, и слабее всех в том, что касалось голоса, приказа и давления взглядом.

Сейчас лицо у неё было растерянным, брови сошлись на переносице. Семён поймал себя на привычной мысли, давленной, но всё равно прорывавшейся: красивая. Она была красивой, когда сосредоточивалась, и эта красота не имела отношения к чертам лица, она шла от напряжения, от собранности и усилия, с каким Лена втискивала себя в роль, скроенную под людей громче и жёстче неё.

— Ребята, — сказала она, и по тому, как она назвала их «ребята», а не по именам и не по фамилиям, Семён понял, что случилось что-то, выходящее за рамки утренней рутины. — Спуститесь в пятую смотровую. Там пациент, мужчина, тридцать лет, поступил час назад с жалобами на боли в животе и слабость. Я пыталась его просканировать.

Она замолчала. Пальцы её правой руки потёрли левое запястье.

— Моя магия соскальзывает, — сказала она. — Я направляю биокинез на его тело, а он не входит. Как вода по стеклу. У меня такого не было ни разу.

Семён посмотрел на Грача. Грач посмотрел на него. Тоска в глазах диагноста сменилась на профессиональный интерес.

— Пятая смотровая? — переспросил Грач, и впервые за утро голос его прозвучал без надлома.

— Да — подтвердила Ордынская.

Грач встал из-за стола. Кофе в его кружке так и остался нетронутым.

Пятая смотровая располагалась в конце коридора приёмного покоя, за стеклянной перегородкой, отделявшей диагностическую зону от общего потока. Семён шёл за Ордынской и Грачом, и на ходу по внутреннему набрал Зиновьеву.

— Александра, спустись в пятую, — сказал он в трубку. — И возьми портативный анализатор.

Зиновьева не стала переспрашивать. Голос Семёна, видимо, дал ей достаточно информации, потому что она ответила коротким «иду» и повесила трубку.

У двери смотровой стоял Коровин. Старший фельдшер уже успел заглянуть внутрь, и по тому, как он привалился плечом к косяку и сложил руки на груди, Семён понял, что Коровин провёл первичную оценку и не нашёл ничего, требующего экстренных мер. Поза была спокойной, рабочей.

— Давление сто двадцать на восемьдесят, — сказал Коровин, когда Семён поравнялся с ним. — Пульс семьдесят два, ритмичный. Температура тридцать шесть и шесть. Сатурация девяносто восемь.

Это были идеальные цифры. Семён кивнул и вошёл.

На кушетке сидел мужчина лет сорока. Тёмные волосы с лёгкой проседью на висках и ухоженная бородка, с ровной линией по скулам. Костюм-тройка из тонкого серого сукна, белая рубашка с перламутровыми запонками, и на левом запястье дорогие часы. Мужчина сидел прямо и при виде входящих вежливо, слегка наклонил голову.

— Аркадий Дмитриевич Лощинин, — представился он. — Приехал из Москвы вчера вечерним поездом.

Голос у него был уверенным, цвет лица был здоровым, с лёгким загаром. Семён автоматически отметил: конъюнктивы розовые, склеры белые, лимфоузлы на шее при беглом осмотре не увеличены. По внешнему виду перед ним сидел здоровый, хорошо питающийся мужчина, приехавший на плановое обследование.

— Что привело вас к нам? — спросил Семён.

Аркадий Дмитриевич улыбнулся и его улыбка была обаятельной, располагающей.

— Мой личный лекарь, потомственный маг, мастер-целитель, неделю назад огорошил меня заявлением, — сказал он, и в его голосе была ирония человека, рассказывающего забавный анекдот. — Он обследовал меня с помощью Искры, как делает каждые полгода, и заявил, что мой внутренний резерв исчерпан. Что я умру до конца месяца. Медицина здесь бессильна, и мне следует привести дела в порядок.

С виду здоровый и подтянутый, он развёл руками.

— Посмотрите на меня. Я чувствую себя превосходно. Бегаю по утрам, ем с аппетитом, сплю как младенец. Какой конец месяца? Я сбежал от него. Слышал, что у вас в Муроме открыли Диагностический центр, где лечат доказательной медициной, без шарлатанства. Докажите мне, пожалуйста, что мой лекарь сошёл с ума.

Ордынская стояла у стены, скрестив руки, и молчала. Семён видел, как она посмотрела на пациента, потом отвела взгляд и потёрла левое запястье.

Зиновьева вошла с портативным анализатором в руках и стопкой бланков под мышкой. Она поставила анализатор на столик, набрала кровь из вены в три пробирки и загрузила первую в аппарат. Пока анализатор жужжал, обрабатывая образец, она наклеила электроды ЭКГ на грудную клетку пациента и запустила запись.

Лента поползла из аппарата. Зиновьева оторвала её, расправила на столе и провела пальцем по зубцам.

— Синусовый ритм, — сказала она. — Частота семьдесят, интервалы в норме. Электрическая ось без отклонений. Чистая плёнка.

Анализатор пискнул. Зиновьева вытянула из щели распечатку и пробежала по ней глазами.

— Биохимия, — произнесла она, и по её голосу Семён понял, что диагност не нашла зацепки. — Билирубин общий тринадцать. АЛТ двадцать два, АСТ девятнадцать. Щелочная фосфатаза шестьдесят восемь. Креатинин восемьдесят девять, мочевина пять и два. Глюкоза четыре и семь. Гемоглобин сто сорок шесть. Всё в абсолютной норме.

Аркадий Дмитриевич повернулся к Семёну с торжествующей улыбкой.

— Ну вот, — сказал он. — Что я говорил? Здоров как бык. Шарлатан мой лекарь, самый настоящий.

Семён не ответил. Он смотрел на Грача.

Распыление.

Фырк знал это слово. Слышал его от кенгуру, и тогда оно казалось байкой, страшилкой для первоходов. Сейчас оно прозвучало из пасти существа, старше любого духа в зале, и по тому, как вздрогнули ярусы, как качнулись головы медведя, ястреба, совы и безымянных сгустков света под сводом, Фырк понял, что слово было приговором, и Великий Обвинитель ждал от Совета подтверждения.

Фырк стоял на арене, его мех целиком стоял дыбом, а хвост, задранный трубой минуту назад, медленно опустился. Усы, расправленные на входе, обвисли. Лапы, державшие его на полированном базальте, подрагивали. Он чувствовал, как дрожь поднимается от подушечек вверх, по голеням, по хребту, добираясь до затылка.

Распыление. Конец. Полный, окончательный, без астральных останков на орбите Сатурна, без шанса на возвращение. Кенгуру врал про кольца, но про распыление он говорил правду.

С нижнего яруса раздался звук.

Мягкий стук лап о камень. Лёгкий, четвероногий, и Фырк повернул голову на этот стук, потому что он его узнал.

Шипа спрыгнула на арену.

Кошка приземлилась на все четыре лапы, мягко, с грацией, и выпрямилась. Хвост поднялся трубой, уши развернулись вперёд. Она прошла через арену к Фырку и встала рядом, плечом к плечу, маленькая серая кошка рядом с маленьким бурундуком.

Змей опустил голову. Жёлтые глаза скользнули по кошке, и язык, коснувшись воздуха над ее ушами, выстрелил из пасти.

— Тогда казните и меня, Великий Обвинитель, — сказала Шипа. Ее тонкий, звенящий голос на арене прозвучал отчётливо, потому что в зале стояла мёртвая тишина. — Потому что я тоже привязалась к смертному. К юноше по имени Семён Величко, подмастерью из Мурома. Привязалась осознанно, по собственной воле, и нарушила тот же Устав, что нарушил бурундук.

Амфитеатр взорвался. Тяжёлый гул поднялся с ярусов, от десятков голосов, и каменные ложи завибрировали. Медведь с рунами по шкуре привстал на задних лапах. Ястреб расправил крылья. Сова закрутила головой.

Люмьер ударил крыльями, и от этого удара по залу прошла волна, придавившая гул к полу.

— Зачем⁈ — голос орла рассёк тишину. — Тебе был дан прямой приказ, наблюдатель! Зачем ты нарушила Устав⁈

Шипа подняла голову к трону. Кошка, размером с обычную домашнюю мурлыку, стояла на арене лунного амфитеатра и смотрела на звёздного орла, в глазах у неё горел упрямый огонёк.

— Вы заперлись здесь, на безопасной Луне, — сказала она, и голос её стал твёрже, потерял дрожь и набрал уверенность, от которой у Фырка зашевелился мех на загривке. — Старшие духи ушли с Земли и оставили нас, молодых, внизу, одних, с расплывчатым приказом «наблюдать, но не привязываться». А потом приходит человек, который выкачивает Искры из духов. И вы удивляетесь, что мы привязываемся? Мы живём среди людей столетиями. Мы видим, как они рождаются, болеют, лечат друг друга, умирают. Мы видим, как лекарь стоит над ребёнком двадцать часов подряд, и выталкивает его обратно к жизни голыми руками, и падает после смены на стул, засыпает, не дойдя до дивана. И вы хотите, чтобы мы оставались наблюдателями?

Шипа обвела взглядом ярусы. Медведь, змея, ястреб, сова, тигр из лунного пламени, безымянные сгустки под сводом, сотни древних смотрели на кошку, и она смотрела на них.

— Я привязалась к человеческому юноше, — продолжила она. — Чтобы мои силы выросли. Я нашла путь на Луну только потому, что привязка дала мне энергию, какой у меня не было никогда. Я здесь, перед вами, живое доказательство того, что привязка усиливает духа, а вы мне говорите, что привязка — это преступление.

Шипа повернулась к змею. Кошка посмотрела в жёлтые глаза, каждый из которых был размером с неё целиком, и хвост её даже не дрогнул.

— Вы прячетесь от людей долгие годы, — сказала она. — Может быть, хватит?

Ррык поднялся.

Лев поднимался медленно, переваливая тяжесть с задних лап на передние, и каменная ложа под ним треснула по диагонали. Искры в гриве, тлевшие последний час, разом полыхнули, и от жара по ближайшему ярусу прошла волна, заставившая медведя с руническим мехом отодвинуться вглубь своей ложи.

Ррык развернул плечи и посмотрел на змея. Хранитель Москвы занимал три ложи, и в этом зале, среди тысячелетних созданий, чья память уходила к первым ледникам, он выглядел молодым. Но молодость льва была относительной и его голос, когда он заговорил, прокатился по ярусам тяжёлым рокотом.

— Она говорит правду, — произнёс Ррык. — Я наблюдал Лукумона в Москве. Его дух-хранитель помогал, а руки смертного лечили тех, до кого дух в одиночку не дотянулся бы. Они работали в паре, и в этой паре каждый усиливал другого. Лукумон отдавал знания, бурундук отдавал зрение, и вместе они делали то, что порознь было невозможно. Это симбиоз, Великий Обвинитель. Партнёрство равных.

Змей выпустил раздвоенный язык и ощупал воздух перед мордой льва. Жёлтые глаза сузились.

— Симбиоз, — повторил он, и слово прозвучало так, будто змей пробовал его на вкус и он ему не понравился. — Мы слышали это слово от людей прежде. Так говорили первые маги, создавая Пакты. Так говорили их ученики, подключая первые ловушки. Симбиоз оборачивается клеткой, лев. Всегда. Рано или поздно смертный тянется к выключателю.

— Этот смертный ни разу не тянулся к выключателю, — ответил Ррык. — Он даже не знал, что выключатель существует.

Фырк слушал и мех у него на загривке ходил волнами.

Я повернулся к экрану. Кривая артериального давления, ползущая по нижней трети шкалы весь последний час, держась только на максимальной дозе норадреналина, двинулась вверх. Медленно, толчками, набирая по два-три миллиметра ртутного столба с каждым сердечным сокращением.

Шестьдесят пять. Семьдесят. Семьдесят четыре.

Монитор пискнул, перерисовывая шкалу, и зелёная линия уверенно полезла дальше, с амплитудой, за которой стояло собственное усилие сосудистого центра, проснувшегося после десятилетней спячки.

Ствол мозга оживал. Дыхательный центр, придавленный кристаллом, получил свободу, и ядра блуждающего нерва начали восстанавливать контроль над сердцем и сосудами. Организм Анны впервые за годы попробовал справиться сам, без костылей из норадреналина и Искры.

Ника быстро обошла стол, достала из кармана халата фонарик и приподняла веко пациентки. Луч скользнул по зрачку, и зрачок сжался. Быстро и уверенно.

— Фотореакция живая, — сказала Ника. — Оба зрачка, одинаковые, среднего размера.

И тут аппарат ИВЛ подал сигнал. Короткий двойной писк, и на дисплее вентилятора загорелся жёлтый индикатор, означавший одно: пациент пытается вдохнуть самостоятельно, конфликтуя с заданным машинному ритму.

Анна дышала. Ее грудная клетка двинулась вразнобой с аппаратом, и датчик давления зафиксировал отрицательное усилие на вдохе, слабое, но настоящее.

Я стянул перчатки и бросил их в лоток. Пальцы у меня были белыми от часов в перчатках, с глубокими складками на подушечках, и мелкая дрожь, та самая, убранная Никиной Искрой, вернулась.

— Ника, — сказал я. — Переведи вентилятор в режим поддержки. Норадреналин снижай медленно, по пять микрограммов в час. Если давление будет держаться выше восьмидесяти систолического без вазопрессора, убирай его совсем. Рану я закрою сам.

Ника кивнула и повернулась к аппарату ИВЛ, переключая режимы. Я взял иглодержатель, нить и начал ушивать твёрдую мозговую оболочку, стежок за стежком, и движения были медленнее, чем в начале операции, точность упала, но оболочка легла ровно.

Я уложил костный лоскут на место и зафиксировал его титановыми пластинками из укладки. Мышцы ушил послойно. Кожу стянул узловыми швами. Под апоневроз завёл тонкий силиконовый дренаж.

Повязку наложила Ника. Она обернула голову Анны стерильным бинтом, закрепила пластырем.

Я выпрямился и отступил от стола.

Спина разогнулась с трудом, позвонки хрустнули в поясничном отделе, и от этого хруста по ногам прошла волна тупой ломящей боли. Я простоял над столом четыре часа, согнувшись под микроскопом, тело напомнило об этом разом, всеми мышцами, от затылка до стоп. Халат на спине был мокрым, и прохладный воздух бокса забрался под ткань.

Радулов стоял у стены. Он не двигался с того места, где стоял последний час, после того как я забрал у него крючки и отпустил от стола. Лицо, освещённое зеленоватым светом мониторов, было лицом человека с рухнувшим фундаментом.

Он смотрел на экран кардиомонитора, на ровные пики кривой, на цифры давления, ползущие вверх, и на жёлтый индикатор аппарата ИВЛ, мигавший с каждой попыткой Анны вдохнуть самостоятельно.

— Ты растворил его, — произнёс он. Голос был глухим. — Химией. Ты взял и растворил его, как накипь.

Я повернулся к нему. Усталость навалилась вся разом, в висках стучала пульсирующая боль, но я держал взгляд на его лице и не отводил.

— Десять лет ты выкачивал Искру из людей и духов и вливал её в свою жену, — сказал я, и голос мой звучал ровно, потому что злость перегорела где-то на третьем часу операции и оставила после себя сухой и холодный осадок. — Десять лет ты кормил кристалл, убивавший её. Искра уплотняла его, наращивала кристаллическую решётку, и с каждой порцией он рос и давил сильнее. Ты сам ускорял её смерть и думал, что спасаешь.

Радулов побелел. Я видел, как отхлынула кровь от его скул, и по тому, как дернулся кадык, понял, что до него дошло. Десять лет. Сеть по выкачиванию Искры, сожжёные души, высосанные досуха духи, мёртвый город за стенами этого бункера, тысячи людей, бродящих по улицам Эфеса пустыми оболочками, и всё это ради лечения, от которого пациентке становилось хуже с каждой процедурой.

— А вылечила её земная химия, — продолжил я. — Хелатирующий агент, связывающий ионы кальция. Копеечное лекарство из любой аптеки. И скальпель.

Радулов открыл рот и закрыл. Он хотел что-то сказать и не мог, и я видел, как по его лицу проходят судороги мышц, не складывающиеся ни в одно выражение, потому что для того, что он сейчас чувствовал, выражения не существовало.

— И твоя точная рука, — вдруг решился сказать он.

— Она будет жить, — сказал я. — Ствол мозга восстанавливается. Дыхательный центр заработал, сосудодвигательный тоже. Через сутки мы снимем её с аппарата. Через неделю она начнёт приходить в сознание, если деструкция коры не зашла слишком далеко. Я не могу этого гарантировать, потому что десять лет компрессии ствола оставляют следы. Но шанс есть, и он настоящий.

Я сделал шаг к нему. Между нами осталось меньше метра, и я смотрел в глаза, одинаковые с моими, светло-серые, с тем же разрезом, с той же манерой смотреть в упор.

— Я свою часть сделал, — сказал я. — Теперь твоя очередь. Отключай установку. Сейчас же. Каждый час, пока она работает, у людей в Эфесе гибнут нейроны, и через неделю процесс станет необратимым. Ты хотел лекаря, ты его получил. Теперь выполняй условие.

Радулов молчал. Он смотрел на меня, и в глазах его стояло что-то, чему я не мог подобрать названия, тяжёлая мешанина из ненависти к себе и вынужденного уважения к сыну, сломавшему его конструкцию.

За его спиной, на экране монитора, сердце Анны билось ровно. Семьдесят шесть ударов в минуту. Давление, девяносто два на шестьдесят. Индикатор самостоятельного дыхания мигал и мигал, мерно, живой.

Радулов выдохнул. Медленно, всей грудью, и с этим выдохом из него вышло то, что я принял за растерянность. Плечи расправились, спина выпрямилась, и лицо, секунду назад раздавленное пониманием собственной ошибки, затвердело, стянулось обратно в ту самую маску холодного расчёта, с какой он наводил на Нику ствол. Губы его раздвинулись, и он захлопал. Медленно, тяжёлыми ладонями, три раза, и каждый хлопок отозвался в бетонных стенах бокса гулким шлепком.

— Браво, — произнёс он. — Ты действительно гений, Илья. Руки хирурга, голова диагноста и нервы мертвеца. Я тебя недооценивал. Больше не буду.

Он опустил руки и посмотрел на меня. Глаза его были сухими и спокойными.

— Установку я не отключу, — сказал он. — И ты это понимаешь. Мне нужна Искра для Анны ещё как минимум недели две, пока ствол не восстановится до уровня, при котором можно отключить стазис-кокон. Без Искры кокон рухнет, а без кокона откажут почки, и через трое суток она умрёт от уремии. Химия твоя убрала кристалл. Красиво. Но химия не заменит Искру, а Искра идёт из города.

Он говорил ровно, без надрыва.

— Канцелярия подождёт, — продолжил он. — Люди Серебряного наверху, за решёткой. Они никуда не денутся. А ты, Илья, будешь лечить мою жену до полного выздоровления. Здесь, в этом боксе. Ты и твоя Ника.

Его правая рука скользнула под полу пиджака и вернулась с пистолетом. Тем самым, тяжёлым, армейским, с воронёным стволом, и в тусклом свете бокса вороньё покрытие блеснуло маслянисто. Ствол развернулся в сторону Ники.

Ника стояла у аппарата ИВЛ, ее левая рука лежала на панели управления вентилятором. Она увидела пистолет, и пальцы на панели замерли, но лицо осталось неподвижным. Она уже видела этот ствол, и второй раз он подействовал слабее.

— Вы оба пройдёте в соседнее помещение, — сказал Радулов, и голос его стал деловым. — Там есть кровати, вода и еда. Дверь закрывается снаружи. Вы останетесь здесь, пока Анна не встанет на ноги. После этого я вас отпущу. Живыми.

Я смотрел на ствол, направленный в Нику, и второй раз за этот день холодная ярость поднялась из живота и упёрлась в горло. В первый раз, я её проглотил, потому что выбора не было. Сейчас выбор был.

Я сделал два шага влево, к изголовью операционного стола, и встал рядом с аппаратом ИВЛ. Правая рука легла на силовой кабель, уходивший от аппарата к розетке в стене. Левая опустилась на замок центрального венозного катетера, торчавшего из подключичной вены Анны.

Пальцы обхватили разъём, и я почувствовал под подушечкой указательного пальца пластиковый фиксатор, державший катетер на месте.

Радулов проследил за моими руками. Ствол пистолета качнулся в мою сторону, потом вернулся к Нике, и в этом коротком колебании я прочитал то, чего он ещё не понял.

— Один рывок, Григорий, — сказал я. — Я вырву катетер и обесточу контур. Прямо сейчас. У неё тяжёлый постоперационный отёк ствола мозга. Самостоятельное дыхание держится на нитке, дыхательный центр только проснулся и ещё не окреп. Без аппарата она задохнётся. А ты стоишь в четырёх метрах от стола и не успеешь добежать, переподключить аппарат и заново канюлировать вену за это время. Никто не успеет.

Радулов побледнел. Ствол пистолета дрогнул и замер, и я видел, как сузились его зрачки, это был рефлекс на выброс адреналина.

— Ты не посмеешь, — произнёс он, и впервые за всё время голос его дал тонкую трещину, едва различимую, но я её услышал. — Это твоя мать. Ты лекарь, Илья. Ты только что четыре часа стоял над ней, по локоть в её черепе, и спасал ей жизнь. Ты не убьёшь собственную пациентку.

— Меня волнует моя жена, — сказал я. — И мой ребёнок, живущий у неё под сердцем. Они мои. А вас двоих я вижу второй раз в жизни. Для меня ты террорист, наводящий ствол на беременную женщину. А она, — я кивнул на Анну, — пациент, чьё имя я узнал несколько часов назад.

Грач стоял рядом с кушеткой и не двигался. Он взял у Зиновьевой распечатку с анализами, прочитал и положил на стол. Потом он снял с шеи фонендоскоп и шагнул к пациенту.

— Снимите пиджак и рубашку, пожалуйста, — сказал он. — Дышите глубоко, ртом.

Аркадий Дмитриевич послушно снял пиджак, расстегнул рубашку, и Грач приложил мембрану к его спине, между лопатками. Пациент вдохнул, выдохнул. Грач переставил мембрану ниже. Ещё вдох, ещё выдох. Перешёл на левую сторону, спустился к базальным отделам лёгких, потом вернулся наверх.

Лицо Грача изменилось. Семён это видел отчётливо, потому что стоял напротив и наблюдал за диагностом. Глаза Грача сузились, губы сжались, и между бровями проступила складка.

Грач переставил мембрану на переднюю поверхность грудной клетки, на область сердца. Прижал, замер. Перенёс мембрану на другую точку, ближе к грудине. Снова замер. Ещё одна точка, над верхушкой сердца.

Он опустил фонендоскоп.

— Семён, — сказал он тихо. — Пропальпируй ему живот.

По тону Грача, по тому, как он произнёс эту просьбу, Семён понял, что диагност нашёл что-то, и найденное не совпадало с распечаткой анализатора. Семён подошёл к кушетке, попросил пациента лечь, и Аркадий Дмитриевич откинулся на спину.

Семён положил правую ладонь на живот пациента, на эпигастральную область, и начал пальпацию. Поверхностная пальпация прошла без особенностей, передняя брюшная стенка была мягкой, безболезненной. Семён перешёл к глубокой, погружая пальцы под рёберную дугу справа, в область печени.

Пальцы упёрлись в камень.

Семён остановился. Надавил снова, глубже, и ощущение подтвердилось. Под правой рёберной дугой, на месте печени, лежало нечто плотное и край был бугристым, с выступами и впадинами. Нормальная печень мягкая, податливая, с гладким и ровным краем. Под пальцами Семёна лежала печень, превратившаяся в булыжник.

— Аркадий Дмитриевич, — спросил Семён, не убирая руки, — вам больно?

— Нет, — ответил пациент, и в голосе его мелькнуло недоумение. — Вы сильно давите, я чувствую давление, но боли нет. А что?

Семён убрал руку и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него, и по лицу Семён прочитал то, что Грач услышал в фонендоскопе.

— Печень каменная, — сказал Семён, — с бугристым краем. Выступает на четыре пальца из-под рёберной дуги. На ощупь напоминает терминальный цирроз или массивное метастатическое поражение.

— А в сердце шум трения перикарда, — сказал Грач. — Грубый, скребущий, слышен во всех точках. И глухие, задавленные тоны, будто сердце бьётся через подушку. Перикардиальный выпот. Много жидкости вокруг сердца.

Зиновьева подняла голову от бланков. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке, улыбка с его лица сползла, и на её месте появилось выражение человека, услышавшего слова, смысл которых он не понимал, но тон которых не оставлял места для оптимизма.

— Подождите, — сказала Зиновьева. — Билирубин тринадцать. АЛТ двадцать два. Это норма. Если печень разрушена до состояния камня, билирубин должен быть за двести. Трансаминазы за тысячу. Эти ферменты выходят в кровь при распаде гепатоцитов, и если печень гибнет, они зашкаливают. А они в норме. Так не бывает.

Ордынская отошла от стены. Она стояла рядом с кушеткой и смотрела на пациента. Она приподняла обе ладони, поднесла их к его грудной клетке и тут же, поморщившись отдёрнула.

— Поэтому моя Искра соскальзывает, — произнесла она тихо. — Органы разрушены. Я чувствую распад, гибель тканей на глубоком уровне. Но на поверхности, в крови, всё зафиксировано. Кто-то удерживает его анализы в норме. Или что-то. Показатели крови заморожены, пока тело гниёт.

В смотровой стало тихо. Аркадий Дмитриевич лежал на кушетке и переводил взгляд с одного лекаря на другого, его загар казался теперь гримом, нанесённым поверх того, что происходило внутри.

Грач медленно опустил фонендоскоп на стол. Потом он повернулся к пациенту, перевёл взгляд на Семёна, Ордынскую, и в его глазах ушел страх. Ушла тоска. На их месте стоял холодный, въедливый азарт диагноста, получившего задачу.

— Его лекарь был прав, — сказал Грач. — Аркадий Дмитриевич действительно умрёт до конца месяца. Мы должны найти причину, и мы понятия не имеем, с чего начинать, потому что его кровь нам лжёт.

Грач посмотрел на Семёна. В этом взгляде не было прежнего превосходства и утренней тоски. Был вопрос, обращенный к равному.

— Созывай консилиум, — сказал он.

Симбиоз. Слово было непонятно, но смысл он ухватил мгновенно, потому что смысл описывал то, что Фырк переживал каждый день рядом с двуногим и для чего у него до сих пор не было слова.

Он считал, что помогает Илье. Подсказывает, наводит на сосуды, указывает на патологию, невидимую глазу, ворчит, ругается и снова подсказывает. Помощь шла в одну сторону, от духа к смертному, за триста лет Фырк привык к этой модели.

Оказывается, помощь шла в обе стороны. Двуногий отдавал ему что-то, чему в учебниках Фырка названия не было. Он усиливал Фырка присутствием, и эта сила росла с каждым месяцем привязки.

Материализация во время схватки с ментальным конструктом Демидова, Фырк до сих пор не понимал, как у него это получилось. Но он была не только случайностью, но и результатом силы Фырка.

Трёхсотлетний дух, мелкий бурундук, вдруг обрёл физическое тело и ударил тварь, созданную магистром-менталистом, с такой силой, что конструкт рассыпался. Откуда взялась эта сила? Фырк списывал её на адреналин и везение. Ррык только что объяснил, откуда она взялась на самом деле.

Из симбиоза с двуногим, с конкретным, с Ильёй Разумовским, именно за этот симбиоз его собирались распылить.

На каменном уступе верхнего яруса шевельнулся Ворон. Единственный глаз с вертикальным зрачком, холодный, повернулся к арене, и Фырк увидел, как Ворон приподнял обрубок левого крыла, потерянного в схватке, о подробностях которой было неизвестно.

— Я тоже, — произнёс Ворон, и голос его был скрипучим, лишённым всякой торжественности. — Я объединил силы с человеком. С менталистом из Канцелярии Императора. Игнатий Серебряный. Мы работали вместе, и после этого я стал сильнее, чем был до падения. Крыло я потерял в одиночку. Силу вернул в паре.

На ярусах загудело. Гул поднимался волнами, перекатываясь от нижних рядов к верхним, и Фырк чувствовал, как дрожит базальт арены под лапами. Духи переговаривались, поворачивали головы, и по амфитеатру пробегали тревожные, частые вспышки света.

Змей резко свёл кольца. Голова его метнулась к Ворону, язык выстрелил из пасти и повис в воздухе в метре от единственного глаза птицы. Ворон не шевельнулся.

— Такого не было со времён первых Пактов, — прошипел змей, и от шипения по стенам амфитеатра побежала изморозь. — Четыре тысячи лет мы жили по Уставу, четыре тысячи лет равновесие держалось, и вот птенец и котёнок заявляют мне, что Устав ошибался?

Люмьер расправил крылья. Звёздные перья развернулись над троном, и амфитеатр стих.

— Достаточно, — произнёс орёл, и в голосе его Фырк услышал сомнение. Главный Судья сомневался, и от этого свиток в его когтях дрогнул, и по полупрозрачному пергаменту прошла рябь. — Совету предъявлены факты, меняющие суть обвинения. Три духа, привязанные к смертным, заявляют об усилении Искры. Совету необходимо время для изучения.

Люмьер повернулся к змею.

— Великий Обвинитель, распыление откладывается до завершения совещания.

Змей зашипел. Протяжно, и от этого шипения у Фырка заныли скулы. Его язык метнулся в воздухе, ощупывая пространство перед мордой орла, жёлтые глаза сузились до двух вертикальных щелей. Потом змей медленно, плотнее свернул кольца и опустил голову на верхний виток. Он согласился. Вынужденно, скрипя зубами, но согласился.

Фырк стоял на арене и чувствовал, как по хребту проходит судорога облегчения. Распыление отложено. Пока отложено, на час, на день, на сколько хватит терпения у изумрудного змея и каждая выигранная минута была минутой жизни.

Стражи двинулись к нему. Каменные ноги загрохотали по арене, алебарды качнулись, и правый страж протянул руку к Фырку.

Серебристая искра вспыхнула в центре арены.

Она появилась без звука и предупреждения, яркая точка, повисшая в воздухе на уровне груди каменного стража. Страж отдёрнул руку, потому что искра обожгла каменные пальцы.

Точка расширилась, закрутилась воронкой, и воронка прорвала пространство, и из прорехи, из серебристого мерцания, на арену вывалилось маленькое серое тело с растопыренными перепонками между лапами.

Белка-летяга приземлилась на полированный базальт, проехала на животе полметра и вскочила на все четыре лапы. Серебристый мех стоял дыбом, уши прижаты к голове, большие глаза бегали по амфитеатру.

Фырк уставился на неё. Она запыхалась, мех на боках ходил ходуном от частого дыхания, и в ее глазах горела настоящая, звериная паника.

Белка проигнорировала Люмьера и змея. Стражей, ярусы с сотнями древних духов, глядевших на неё. Она развернулась к залу и крикнула. Ее тонкий, с вибрирующим обертоном голос ударил по амфитеатру, отразился от базальтовых стен и вернулся эхом.

— Меня зовут Айла! Я дух-хранитель султана в Измире. Радулов! Он открыл ловушку! Лукумон в западне, под землёй, с женой! Радулов вооружён и угрожает его убить! Ему нужна помощь, сейчас, немедленно!

Амфитеатр вздрогнул. По ярусам прошла волна движения, сотни голов повернулись к арене, и Фырк услышал, как Ррык утробно зарычал и от этого рычания ближайшие ложи задрожали.

Фырк перестал думать. Суд, распыление, Устав, змей с изумрудной чешуёй, всё это вылетело из головы мгновенно, и на месте, занятом секунду назад страхом за собственную жизнь, осталось одно слово.

Двуногий.

Он рванулся к Айле, к серебристому мерцанию портала, ещё державшемуся за её спиной, и лапы ударили по базальту с частотой, на какую был способен бурундук, бегущий со скоростью, превышавшей его собственные представления о возможном. Два метра до портала, полтора, метр.

Каменные древки скрестились перед его мордой.

Стражи перехватили его алебардами, образовав крест из двух каменных древков, и Фырк врезался в них грудью. От удара его отбросило назад, и он перекувырнулся на спину.

Фырк вскочил и бросился снова. Ударился о древки, отлетел, вскочил, ударился. Каменные стражи стояли неподвижно, и алебарды держали крест. Фырк бился о них ритмично и бесполезно.

Как Айла прошла сюда? А ему не выбраться никак!

— Пустите меня! — крикнул он, и голос его сорвался на визг, и от этого визга по арене прошла дрожь. — Ему нужен его Сонар! Без меня он слепой! Пустите!

Люмьер смотрел на бурундука, бившегося о каменные алебарды. Змей поднял голову с колец и тоже смотрел. Ррык привстал на передних лапах, и грива его пылала. Шипа стояла на арене рядом с Айлой, и ее хвост ходил из стороны в сторону, как маятник.

Совет молчал. Сотни древних духов смотрели на маленького бурундука, колотившего каменные алебарды лапами, и молчали, и в этом молчании, в тишине лунного амфитеатра, под голубым диском Земли, висевшим над сводом, звучал один хриплый, срывающийся голос.

— Пустите меня к нему.

Ника стояла и молчала. Она смотрела на меня, и я поймал краем зрения её взгляд. Она не знала, блефую я или нет. Фельдшер в ней оценивал ситуацию клинически: послеоперационный отёк ствола, зависимость от аппарата, центральный катетер. Всё, что я сказал о девяноста секундах, было правдой, и она это знала лучше меня. Но Ника смотрела на меня сейчас глазами жены, и эти глаза искали на моём лице подсказку, и я не дал ей ни одной, потому что подсказка сломала бы блеф.

Радулов смотрел мне в глаза. Он пытался прочитать то, что стояло за моими словами, и я чувствовал это по давлению браслета на запястье. Тёмный металл похолодел, забрало в голове уплотнилось, и ментальный зонд магистра скользил по поверхности моей защиты, ища щель. Щели не было. Браслет Лукумонов держал, и всё, что Радулов видел снаружи, было неподвижное лицо лекаря, с пальцами на силовом кабеле и катетере.

Он не мог меня прочитать. Без ментального доступа оставались глаза, интонация и поведенческие маркеры, и по ним я не давал ничего. Радулов умел читать людей. Но только людей без браслетов.

— Ты блефуешь, — сказал он, и в голосе его сквозила надежда на то, что он прав.

— Проверь, — ответил я.

Мои пальцы на кабеле и катетере оставались неподвижными. Я надеялся, что он не проверит, потому что вырвать катетер из вены умирающей женщины, пусть даже незнакомой, пусть даже ради Ники, я не мог. Тело Ильи Разумовского узнало её, когда я ещё не знал её имени, и слёзы, хлынувшие у операционного стола, были настоящими, они оставили после себя след, который не стирался усилием воли. Я знал, что не смогу. Радулов не знал. И браслет гарантировал, что не узнает.

Монитор над кроватью Анны пикал ровно. Семьдесят четыре удара в минуту. Аппарат ИВЛ шипел, вдувая воздух в лёгкие женщины, спасённой моими руками десять минут назад. Мои пальцы лежали на кабеле, питавшем этот аппарат, и от тонкости зазора между жизнью и смертью, умещавшегося в одном рывке правой руки, у меня пересохло во рту.

Радулов молчал. Он стоял с пистолетом, направленным в Нику, и смотрел на мою правую руку, на пальцы, обхватившие кабель, и я видел, как ходят желваки у него на скулах, перекатываясь под кожей.

Я повернулся к разлому и остановился.

Серебристый свет пульсировал перед глазами, и через него я различал лунный амфитеатр, каменные ярусы и черноту космоса с голубым полудиском Земли, висевшим над верхним краем кратера. Альдо и Хорста уже прошли сквозь портал, их силуэты скользнули в серебро и растворились. Люмьер шагнул следом, и от его крыльев по разлому пробежала рябь, на секунду исказившая контуры амфитеатра.

Ррык стоял у входа в портал. Лев ждал, и по тому, как он переступил передними лапами, я понял, что он готов идти последним. Я не пошёл к порталу. Вместо этого я повернулся к Ррыку.

— Мой отец сбежал, — сказал я. — Альдо сказал, что он ушёл. Сбежал, это значит жив, на свободе и способен вернуться. У меня за спиной беременная жена и женщина на аппарате ИВЛ с послеоперационным отёком ствола мозга. Если Радулов вернется, пока я на вашем суде, Ника не сможет его остановить.

Ррык наклонил массивную голову. Искры в гриве притухли, и темные глаза льва, с тлеющим золотом по краю зрачка, смотрели на меня.

— Мне нужен тот, кто останется здесь, — сказал я.

Лев молчал. Потом он медленно кивнул своей огромной головой, и от этого движения по гриве прошла волна тусклого огня. Он отвернулся от портала и прошёл мимо меня к дверям операционной, от шагов бетонный пол отозвался вибрацией.

У дверей Ррык опустился на живот, подобрав под себя передние лапы, и лёг поперёк прохода. Полупрозрачное тело перекрыло дверной проём целиком, от косяка до косяка, и хвост, длинный, с кисточкой из тлеющих искр, вытянулся вдоль стены.

Хранитель Москвы лёг у порога, и было ясно, что двигаться он не собирался.

Ника стояла у аппарата ИВЛ. Она смотрела на это, и лицо ее дёрнулось. Губы сжались, разжались, снова сжались, и она издала звук, который начался как нервный смешок и оборвался на полувздохе.

— Ну да, — сказала она, и голос у неё был хриплым, с той ломкой интонацией, которая появлялась у Ники на грани между смехом и истерикой. — Отличный медовый месяц, Илюш. Оставил меня соо свежепрооперированной свекровью, которую я первый раз в жизни вижу, и бестелесным львом. Мы с ним поболтаем.

Она посмотрела на Ррыка, и лев, не поднимая головы, медленно повёл ухом в её сторону. Кончик хвоста качнулся.

— Точно поболтаем, — повторила Ника, и уголок её рта дёрнулся в подобии улыбки. За этой улыбкой стояла упрямая решимость, та самая, из-за которой я влюбился в неё.

Я подошёл к ней. Взял её лицо в ладони, почувствовал под пальцами тепло её скул, и поцеловал, вложив в это прикосновение всё, что не умещалось в слова, потому что на слова времени не осталось.

— Давление Анны каждые пятнадцать минут проверяй, пожалуйста, — сказал я, отпуская её лицо. — Если систолическое упадёт ниже семидесяти, увеличь норадреналин на десять микрограммов. Дренаж проверяй каждый час, если отделяемое станет мутным или объём превысит тридцать миллилитров, значит, есть проблема.

Ника кивнула. Она запоминала, и я видел, как за её глазами работала фельдшерская память, которая никогда не подводила.

— Иди, — сказала она. — Верни бурундука.

Я сжал её руку и отпустил. Повернулся к серебристому разлому. Ровный свет портала, и по ту сторону, за мерцающей границей, ждал лунный кратер, суд древних духов и маленький бурундук, которому грозило уничтожение за то, что он выбрал меня.

И шагнул в портал.

Переход был мнгновенным, но ощущение успело растянуться.

Плотный серебристый свет обтёк меня со всех сторон и давление, похожее на погружение в воду, сжало грудную клетку. Голосовая щель рефлекторно сомкнулась, давление исчезло, свет раздвинулся, и я вышел на каменную площадку.

Я стоял в центре амфитеатра. Кратер вокруг меня поднимался каменными ярусами, сотни рядов, врезанных в лунную породу, и каждый ярус был заполнен. Духи, десятки, сотни, их силуэты сидели на каменных скамьях, светящиеся, с глазами, обращёнными вниз, на арену, где стоял я.

Медведь с руническим мехом занимал три ложи в первом ряду. Рядом с ним Ястреб складывал крылья. Сова вращала головой, и её круглые и бездонные глаза, смотрели сквозь меня. За ними шли другие, тигр из лунного пламени, лось с ветвистыми рогами, пара волков, сидевших бок о бок, и дальше, на верхних ярусах, где отдельные фигуры сливались в сплошное свечение, я различал существ, формы которых не соответствовали ни одному земному животному.

Над головой висела Земля. Огромный голубой шар, с белыми завитками облаков и тёмными контурами континентов, он занимал четверть неба, и его свет ложился на каменные ярусы амфитеатра мягким голубоватым оттенком. Остальное небо было чёрным, с крупными, неподвижными и яркими звёздами, без мерцания.

Я дышал. Дышал нормально, ровно, и лёгкие наполнялись чем-то, что не было воздухом, но обеспечивало газообмен на уровне, чтобы не терять сознание. Давление на барабанные перепонки было ниже нормы, и в ушах стоял тонкий, едва различимый звон. Температуру тела я оценил по ощущениям в ступнях и кистях: периферическое кровообращение в норме, значит, среда поддерживала термостат на приемлемом уровне.

Лекарь во мне завершил экспресс-осмотр, и вывод был простым: витальные показатели в пределах допустимого — я мог функционировать.

А потом я увидел Фырка.

Бурундук стоял посреди арены, в двадцати шагах от меня, на полированном базальте, который отражал голубоватый свет Земли. Он стоял на задних лапах, передние были скрещены на груди, и мордочка была задрана вверх, к ярусам, с оскорбленным выражением. Рядом с ним, по бокам, стояли два каменных стража, массивные фигуры из лунного гранита, и Фырк рядом с ними выглядел как монета.

Он пытался выглядеть внушительно. Хвост был задран трубой, усы топорщились, и грудь была выпячена на максимум. Фырк держал позу с упорством существа, готового скорее исчезнуть, чем показать страх перед залом, полным тысячелетних созданий.

Потом он повернул голову и увидел меня, и поза рассыпалась мгновенно. Скрещённые лапки разжались, хвост-труба вильнул и опал, и Фырк рванул ко мне через арену с такой скоростью, что его лапы застучали по базальту дробной очередью. Он добежал, оттолкнулся задними лапами, взлетел мне на грудь, вцепился коготками в ткань рубашки и полез вверх, по груди, по плечу, пока не устроился на привычном месте, на правом плече.

Меховой бок прижался к моей шее, и я чувствовал как стучит его маленькое сердце.

— Двуногий! — громкий голос Фырка ворвался в мою голову, с той самой наглой хрипотцой, которой мне не хватало с тех пор, как мы расстались. — Ты живой! А я тут этим каменным статуям лекцию по кардиологии читал! По фибрилляции желудочков и методам купирования, на полтора часа! Они чуть не уснули, двуногий, представляешь? Полный зал бессмертных созданий, и ни одно не в состоянии оценить блестящую презентацию по электрофизиологии проводящей системы сердца!

Я положил ладонь на его спину. Через духовную связь прошла статика. И по меху под пальцами прошла мелкая дрожь, пробегавшая по его телу, которая передалась мне через подушечки пальцев.

Фырк сидел на этой арене один, под взглядами сотен древних духов, он ждал приговора, и сильно боялся. Он врал мне, и я позволил ему врать, потому что это было его единственной бронёй.

— Хорошая лекция, — сказал я вслух, и мой голос прозвучал в звенящей тишине амфитеатра. — Жаль, что я пропустил.

Фырк вцепился в воротник рубашки покрепче и прижался ко мне всем телом.

Змей двинулся первым.

Он медленно сполз с верхнего яруса, и каждое кольцо, ложившееся на каменную ступень, оставляло после себя матовый след, словно лунная порода остывала от прикосновения его чешуи. Голова приблизилась ко мне, и я увидел желтые глаза, с вертикальными зрачками, каждый размером с мою ладонь. Раздвоенный язык выстрелил из пасти и в полуметре от моего лица ощупал воздух, по коже прошла волна холода, поднявшая волоски на предплечьях.

— Смертный, — произнёс Змей, и его голос вошёл в мою голову тяжёлым, вибрирующим гулом, от которого заныли зубы. — Ты пришёл сюда защищать существо, нарушившее закон, который старше первого прямоходящего человека. Твой фамильяр привязался к тебе по собственной воле. Он отдал тебе зрение, силу и верность, а ты принял их и стал опасен. Ты привлекаешь к себе духов, Лукумон. Бурундук, кошка, лев, летяга. Сколько ещё? Десять? Двадцать? Ты копишь их, как твой отец копил чужую Искру, и разница между вами тоньше, чем тебе хотелось бы думать.

Фырк на моём плече мелко задрожал. Коготки глубже впились в ткань рубашки, я придерживая, положил ладонь ему на спину.

— Смертные предавали нас тысячелетиями, — продолжал Змей. — Первые маги клялись в партнёрстве, а потом строили ловушки. Их ученики клялись в равенстве, а потом включали генераторы. Слова всегда были красивыми, а конец всегда одинаковым. Бурундук будет распылён. А тебе будет закрыт доступ к астралу навсегда. Таков закон.

Амфитеатр молчал.

Я чувствовал на себе сотни взглядов, со всех ярусов, и давление этих взглядов ощущалось физически. Люмьер сидел на своём месте, сложив крылья, и звёздные глаза орла смотрели на меня без выражения, с ожиданием, привыкшего судить и готового выслушать, а уже после, ударить. Хорста лежала на нижнем ярусе, её старые глаза были полуприкрыты, но я видел, что она слушала. Альдо-куница сидел чуть выше, обвив хвостом перекладину, его янтарные глаза перебегали от меня к Змею и обратно.

Змей ждал. Он ждал от меня оправданий, клятв верности, обещаний хорошего поведения, всего того, чем смертные кормили духов тысячелетиями, а потом включали рубильник.

Я не собирался оправдываться. Я никогда не оправдывался на консилиумах, перед магистрами Гильдии и перед Императором. Оправдывается тот, кто считает себя виноватым.

Я стоял перед Советом Старейшин и молчал.

— Вы закончили? — спросил я.

Змей моргнул. Тяжёлые веки, покрытые мелкой чешуёй, сомкнулись и разошлись, и язык, вылетевший из пасти, дрогнул на полпути, словно обонятельный рецептор уловил в воздухе нечто незнакомое.

— Хорошо, — сказал я и повернулся лицом к ярусам, ко всему амфитеатру, к сотням созданий, самое молодое из которых было старше любого государства на Земле. — Тогда моя очередь. Я лекарь. И я… лечу болезни. И прямо сейчас перед собой я вижу тяжелейший клинический случай.

По ярусам прошёл шорох. Медведь на первом ряду переступил лапами. Ястреб повернул голову.

— У вас, многоуважаемый Совет, — продолжил я, и голос мой звучал ровно, — тяжелейшая форма социальной изоляции, осложнённая групповой паранойей. Прогрессирующее. И если я правильно считаю по вашим же словам, длительность заболевания измеряется столетиями.

Фырк на моём плече застыл. Коготки, впившиеся в рубашку, разжались и впились снова, и я почувствовал, как его маленькое тело окаменело в позе существа, готового к прыжку или бегству, но не знающего, в какую сторону.

— Двуногий, — осипший изумленный шепот раздался в моей голове. — Ты ставишь диагноз Совету Старейшин?

— Анамнез такой, — я проигнорировал Фырка и обращался теперь к Змею, к Люмьеру, к каждому существу на ярусах. — Первые маги вас предали. Вы получили тяжелую психологическую травму. Реакция была естественной. Вы изолировались. Ушли на Луну, заперлись в кратере, написали Устав, запрещающий привязку, и решили, что если спрятаться достаточно далеко, то угроза исчезнет. В медицине мы называем это избегающим копингом. Он работает в краткосрочной перспективе и убивает в долгосрочной.

Я сделал паузу. На ярусах было тихо, и в этой тишине я слышал только тонкий звон в ушах, оставшийся от перепада давления при переходе через портал.

— Пока вы сидели здесь и писали законы о равновесии, — продолжил я, — на Земле произошло следующее. Павел Демидов, человек, магистр-менталист, построил сеть по выкачиванию Искры из духов. Он ловил ваших молодых духов, тех самых, которых вы оставили внизу с приказом «наблюдать, но не привязываться», и выжимал из них жизнь для своих экспериментов. Потом мой отец, Григорий Радулов, перехватил эстафету у Демидова и пошёл дальше. Он построил в Эфесе установку, высосавшую досуха целый город. Десятки тысяч человеческих душ. Или кто знает в каком порядке они работали, или вместе. Сути это не меняет. Пока они это делали, Совет Старейшин заседал на Луне и судил бурундука за то, что тот помог мне спасти жизнь ребёнку. Причем не одному.

Змей раскрыл пасть. Длинные, загнутые клыки блеснули в голубоватом свете Земли, каждый толщиной с моё запястье, и я увидел, как по его телу прошла судорога ярости, волна мышечных сокращений от головы к хвосту, заставившая чешую встать дыбом.

Я не отступил. Просто привык к разъярённым родственникам пациентов, магистрам, швыряющим папки, баронам, хватающим за грудки, и одному Императору, проверявшему мою компетентность. Змей был больше и старше, но принцип оставался тем же, если ты прав, стой на месте.

— Вы говорите о равновесии? — спросил я. — О каком равновесии идёт речь? Ваших детей вырезают, а вы прячетесь. Ваши наблюдатели гибнут, а вы пишете уставы. Один маньяк десять лет строил из ваших сородичей батарейки, а вы тратите время на суд над бурундуком, единственное преступление которого состоит в том, что он выбрал человека и вместе с этим человеком сделал больше для защиты духов, чем весь ваш Совет за последнее столетие.

Я остановился. Перевёл дыхание. На моём плече Фырк сидел неподвижно, и только по частому стуку его сердца, я понимал, что он в сознании.

— Если вы хотите выжить, — сказал я, и голос мой упал до низкого, спокойного тона, — вам придется снова работать с людьми. С такими, как я. С теми, кто готов стоять рядом с вашими молодыми, лечить их и защищать. Привязка это симбиоз. Я подтверждаю как лекарь. Фырк усиливал мои способности, а я давал ему цель, знания и защиту. Мы работали в паре, и в этой паре никто не тянулся к выключателю. Если вы этого не видите, значит, болезнь зашла дальше, чем я думал.

Я замолчал. Эхо моих слов ушло в каменные стены кратера и пропало.

В амфитеатре стояла тишина.

Тяжёлая, каменная, и в ней я слышал ровный собственный пульс. Адреналин пошёл на спад, и вместе с ним уходила та острая ясность, которая держала мой голос ровным последние минуты.

Змей медленно отвёл голову назад, кольца его тела подобрались, словно он сжимался для удара или для отступления, и по тому, как ходили у него желваки за чешуёй, я не мог определить, что именно.

Первой заговорила Хорста.

Черепаха подняла голову, и движение это было таким медленным, что я успел сосчитать четыре собственных вдоха, пока её темные и глубокие глаза не остановились на мне. Голос её вошёл в мою голову мягко, без вибрации и давления.

— Мальчик говорит больно, — произнесла Хорста. — Но говорит верно. Мы потеряли четырнадцать молодых духов за последние пару лет. Я считала. Никто из Совета не считал, кроме меня.

Альдо на перекладине качнул хвостом. Куница повернула острую мордочку к Люмьеру.

Орёл сидел неподвижно. Звёздные крылья лежали вдоль тела и глаза, два белых провала без зрачков, были направлены на меня. Я не мог по ним прочитать эмоций, потому что у звёздного орла мимики не существовало в человеческом понимании, но по тому, как он медленно повернул голову к Змею и обратно ко мне, я уловил колебание. Люмьер взвешивал.

Змей зашипел. Шипение было тихим и ядовитым, и от него по нижним ярусам амфитеатра прошла волна беспокойства, от которой медведь на первом ряду шевельнулся, а волки прижали уши.

— Красивые слова, — прошипел Змей. — Каждый предатель начинал с красивых слов. Этот смертный простоит рядом с бурундуком десять, двадцать лет, а на двадцать первом включит генератор. Что ему помешает его включить?

— Этот смертный три часа назад оперировал собственную мать в стволе мозга, — ответил голос Альдо, и куница выпрямилась на перекладине, янтарные глаза сузились. — Он вскрыл ей череп, убрал кристалл из ствола и зашил, а потом развернулся к своему отцу и сказал, что вырвет катетер и обесточит аппарат, если тот не уберёт оружие от его беременной жены. Он был готов убить пациентку, чтобы защитить свою семью. Это не поведение человека, собирающего батарейки, Великий Обвинитель. Это поведение лекаря, у которого есть предел, и предел этот обозначен ясно.

Змей повернул голову к Альдо. Язык выстрелил из пасти и замер между ними в воздухе.

Люмьер расправил крылья.

Движение было коротким, но от этого движения по амфитеатру прокатилась волна давления, придавившая разговоры и шорохи к каменному полу. Ярусы затихли мгновенно.

— Довольно, — сказал Люмьер. Голос орла ударил меня в солнечное сплетение, и Фырк на плече вздрогнул. — Совет выслушал обвинение. Совет выслушал защиту. Совет видел то, что произошло в Эфесе, своими глазами.

Орёл сложил крылья обратно и повернул голову ко мне. Белые звёзды вместо глаз были направлены мне в лицо, и я выдержал этот взгляд, потому что за последние сутки привык смотреть в глаза существам, способным подкосить нормального человека одним видом.

— Смертный прав, — произнёс Люмьер, и от этих двух слов по ярусам прошёл вздох, шелест сотен голосов, медвежий рык и шорох лунного пламени. — Изоляция сделала нас слепыми. Мы спрятались от предательства и позволили угрозе расти у нас под носом, пока она не сожрала целый город.

Люмьер помолчал. Была абсолютная тишина.

— Приговор бурундуку отменяется, — сказал он.

Фырк дёрнулся. Коготки, державшие воротник рубашки, разжались и тут же сомкнулись снова, и я почувствовал, как по его телу, от загривка к хвосту прошла короткая судорога, та самая, которую я сотни раз ощущал после того, как тяжёлый пациент начинал дышать самостоятельно. Фырк выдохнул, и его маленькое тело обмякло, и хвост, задранный трубой, опустился и повис.

— Двуногий, — тихий сиплый голос Фырка раздался в моей голове. — Ты… ты правда только что поставил диагноз Совету Старейшин?

Я не ответил. Люмьер ещё не закончил.

— Но, — продолжил орёл, и интонация его изменилась, стала жёстче, с металлическим призвуком, — слова, сказанные здесь, требуют подтверждения делом. Ты говоришь, что привязка, это симбиоз. Ты говоришь, что люди и духи способны работать вместе. Докажи.

Люмьер наклонил голову, и звёздные глаза оказались ближе, в двух метрах от моего лица, и холод, шедший от его перьев, лёг на кожу лба.

— Установка твоего отца в Эфесе остановлена, но сеть цела. Радулов выстраивал инфраструктуру по всей Европе, и у этой сети есть центральный узел, хаб, куда стекалась выкачанная Искра. Найди этот хаб. Уничтожь его. Верни украденное. Тогда Совет поверит, что Лукумон стоит того Пакта, о котором говорил лев.

Я обвёл взглядом амфитеатр. Люмьер с холодными звёздными глазами. Змей, чьи кольца по-прежнему были подобраны для броска. Хорста, медленно кивавшая тяжёлой головой, и Альдо, чей хвост обвивал перекладину с удовлетворением существа, получившего именно тот результат, на который рассчитывал.

Условие было жёстким. Найти и уничтожить сеть международного террориста, магистра-менталиста, десять лет ускользавшего от Канцелярии Императора. Сделать это мне, лекарю из районной больницы, у которого единственное оружие, это скальпель и фамильяр весом в двести граммов.

Но если я откажусь, суд возобновится. Приговор вернётся. Фырка распылят, и всё, что я сказал здесь о симбиозе и партнёрстве, окажется тем, чем Змей считал это с самого начала: красивыми словами.

— Согласен, — сказал я.

Фырк на моём плече поднял голову.

— Двуногий, — прошептал он. — Ты хоть понимаешь, на что подписался?

— Понимаю, — ответил я мысленно.

— Нет, не понимаешь, — сказал Фырк, и в его голосе, впервые за весь этот день, мелькнула знакомая ворчливая интонация, от которой у меня потеплело за грудиной. — Но это ладно. Ты никогда не понимаешь, пока не влезешь по самую макушку. Поехали домой, двуногий. Мне тут не нравится. Публика невоспитанная и бесплатный кофе не предусмотрен.

Консилиум уместился в ординаторской. Грач стоял у доски, на которой Семён полчаса назад вывел маркером два слова: «Каменная печень», и под ними, столбец идеальных цифр биохимии, каждая из которых насмехалась над тем, что лежало под рёберной дугой пациента.

Аркадия Дмитриевича отправили в палату. Он ушёл на своих ногах, в безупречном костюме, с улыбкой, которая осталась висеть на его лице даже после того, как Грач произнёс слово «перикардиальный выпот». Улыбка держалась, потому что пациент не понимал, что означают термины, но понимал главное, что лекари не знали, что с ним, и это, вопреки логике, его обрадовало. Если они не знают, значит, лекарь в Москве мог ошибиться. Значит, он, возможно, не умрёт.

Семён отпустил эту мысль. Она не поможет ни диагнозу, ни пациенту.

Грач ходил по ординаторской. К окну, разворот, к дивану, разворот. Маршрут повторялся, и по тому, как Грач подносил руку к подбородку на каждом развороте, касался его кончиками пальцев и опускал, Семён понимал, что диагност перебирал варианты, и ни один не ложился.

За столом, обложившись распечатками сидела Зиновьева, она перечитывала анализы в третий раз. Маркер в её пальцах постукивал по столешнице, и ритм постукивания ускорялся с каждым прочитанным бланком. Она искала зацепку в цифрах, и цифры отвечали ей ровной, непробиваемой нормой.

Ордынская сидела на подоконнике, обхватив колени. Биокинез, соскользнувший с пациента в смотровой, оставил у неё на лице выражение человека, уткнувшегося ладонями в стеклянную стену. Её Искра чувствовала разрушение внутри Аркадия Дмитриевича, но добраться до него через кровь не могла, словно кровь в его венах работала экраном, непроницаемым для магического контакта.

— Так не бывает, — сказал Грач, останавливаясь у доски. Он смотрел на столбец цифр, и пальцы, только что касавшиеся подбородка, сжались в кулак и медленно разжались. — Печень разрушена. Перикард полон жидкости. Внутри у него катастрофа. А кровь показывает здорового мужчину, бегающего по утрам. Ферменты печёночного распада должны зашкаливать, белковые фракции должны быть перекошены, билирубин должен лезть за двести. Ничего этого нет. Если только…

Грач замолчал на полуслове. Семён видел, как остекленел его взгляд, зрачки расфокусировались, уходя в ту точку, где мысль, прятавшаяся на периферии сознания, выходит на свет.

Грач повернулся к доске и стёр цифры биохимии. По белой поверхности остался грязный след маркера, и Грач, игнорируя его, написал одно слово крупными буквами: «СУРРОГАТ».

— Если только эта кровь не его, — сказал Грач. — Точнее, если кровь в его венах не реагирует на распад его органов. Потому что она не предназначена для этого.

Зиновьева подняла голову от бланков. Тарасов, молчавший с начала консилиума, оторвался от стены и шагнул ближе к доске.

— В смысле? — спросил Семён.

— Кровезаменитель, — сказал Грач, и голос его набрал ту чёткую, сухую интонацию, которая появлялась при попадании в цель. — Полный кровезаменитель на алхимической основе. Перфторуглеродная эмульсия или аналог, модифицированный Искрой. Жидкость, которая переносит кислород, поддерживает осмотическое давление и гемостаз, но не впитывает маркеры тканевого распада. Ферменты и продукты распада попадают в кровь из повреждённых клеток и растворяются в плазме. А если плазмы нет, если вместо неё залит синтетический раствор с другой химической структурой, молекулы распада просто не цепляются к носителю. Они выпадают в ткани, оседают в интерстиции, и анализатор читает чистую жидкость, в которой нет ни одного маркера болезни.

Грач постучал маркером по доске рядом со словом «СУРРОГАТ».

— Вот почему биохимия в идеальной норме. Гемоглобин сто сорок шесть, суррогат несёт кислород на перфторуглеродах, и спектрофотометр анализатора принимает их пик поглощения за оксигемоглобин. А Искра Лены соскальзывает, потому что она пытается контактировать с живой кровью, а натыкается на синтетику. Биокинез не работает с тем, что не живое.

Ордынская выпрямилась. Руки, обхватывавшие колени, опустились.

— Ему полностью заместили кровь, — сказала она тихо. — Всю. Целиком. Кто-то слил из него пять литров крови и закачал обратно пять литров… этого.

— И сделал это настолько качественно, — добавил Грач, — что пациент этого не заметил. Аркадий Дмитриевич бегает по утрам, ест с аппетитом и выглядит здоровым, потому что суррогат держит газообмен и гемодинамику. А тело гниёт изнутри, и ни один лабораторный анализ этого не покажет, потому что анализатор читает суррогат, а он молчит.

Зиновьева медленно отложила маркер на стол.

— Если Денис прав, — сказала она, и по тону Семён понял, что диагност уже приняла теорию и перешла к следующему шагу, — то нам нужно добраться до биологического материала, на который суррогат ещё не повлиял. До ткани, где организм производит собственные клетки. Место, куда синтетическая кровь проникает в последнюю очередь.

— Костный мозг, — сказал Семён.

Зиновьева кивнула.

— Стернальная пункция, — подтвердил Грач. — Костный мозг окружён кортикальной костью. Суррогат заменяет периферическую кровь, но в медуллярном пространстве среда другая, изолированная, и если мы получим оттуда аспират, он покажет истинную картину. То, что на самом деле происходит с Аркадием Дмитриевичем.

Семён посмотрел на доску, на слово «СУРРОГАТ», написанное размашистым почерком Грача, и подумал о Разумовском. Илья на его месте уже вытащил бы пункционную иглу из шкафа и отправил Коровина за пациентом. Илья не тратил время на паузы между решением и действием.

— Захар Петрович, — сказал Семён. — Приведи Аркадия Дмитриевича из палаты. Лена, подготовь процедурную. Денис, мне нужна стернальная игла Кассирского из укладки.

Аркадий Дмитриевич лежал в процедурной на кушетке, рубашка расстёгнута, грудная клетка обнажена. Загар на его коже выглядел здоровым, мускулатура грудной стенки была развита хорошо, с чёткими контурами большой грудной мышцы. Тело спортивного мужчины, бегающего по утрам, внутри которого гнила печень и сердце билось в мешке с жидкостью.

Семён обработал кожу над грудиной йодом. Жёлтое пятно расползлось по коже, и Семён мысленно разметил точку вкола, середина рукоятки грудины, по средней линии, между вторым и третьим ребром. Стернальная пункция была процедурой, которую он отрабатывал на манекене двадцать раз, а на живом пациенте проводил дважды, оба раза под присмотром Шаповалова. Сейчас Шаповалова не было, и Семён стоял над пациентом один, в руке с пункционной иглой Кассирского, и контролировал дыхание, чтобы руки оставались ровными.

— Будет неприятно, — сказал он пациенту. — Давление и боль в глубине грудины, секунд на пять-десять. Старайтесь не двигаться.

— Я выдержу, — ответил Аркадий Дмитриевич, и в голосе его Семён услышал бодрость, за которой прятался страх.

Семён ввёл иглу. Кожа поддалась легко, подкожная клетчатка пропустила стержень без сопротивления, и кончик иглы упёрся в наружную пластинку грудины. Семён усилил давление, вращая иглу по часовой стрелке, и почувствовал, как кортикальная кость поддаётся, с характерным ощущением проваливания. Ограничитель на игле остановил погружение на нужной глубине.

Аркадий Дмитриевич втянул воздух сквозь зубы. Лицо его напряглось, скулы обозначились резче, но он не шевельнулся.

Семён извлёк мандрен, присоединил шприц к павильону иглы и потянул поршень. Аспирация костного мозга, момент, от которого пациенты вздрагивают, потому что ощущение, когда шприц тянет из кости густой аспират, отдаётся тупой ноющей болью, непохожей ни на одну другую.

Аркадий Дмитриевич дёрнулся. Из горла вырвался короткий глухой стон, подавленный усилием воли.

В шприце появилась жидкость. Семён тянул поршень ровно, и по мере заполнения цилиндра он смотрел на цвет аспирата и не узнавал его. Костномозговой пунктат в норме, густая тёмно-красная жидкость, похожая на венозную кровь с мелкими белёсыми крупинками жировой ткани. В шприце была жидкость другого цвета. Тёмная, с плотным серебристым оттенком, и в ней плавали плотные фрагменты, видимые невооружённым глазом, словно металлическая стружка.

Семён извлёк иглу, прижал к месту прокола стерильную салфетку и посмотрел на Грача. Грач стоял у изголовья и смотрел на шприц, и по его лицу Семён понял, что диагност видел то же самое и не мог этого объяснить.

Зиновьева ждала за микроскопом в лаборатории.

Семён прошёл по коридору, держа шприц с аспиратом на вытянутой руке. Грач шёл следом. Коровин остался с пациентом.

Зиновьева сидела за рабочим столом, перед ней стоял бинокулярный микроскоп, и на предметном стекле, подготовленном заранее, блестело свежее масло для иммерсионного объектива.

Семён передал ей шприц. Зиновьева капнула аспират на стекло, размазала каплю вторым стеклом, подсушила, окрасила по Романовскому-Гимзе. Стандартная процедура, и, а это время, в лаборатории не прозвучало ни одного слова. Грач стоял у стены, и от этой его неподвижности Семёну было тревожнее, чем от ходьбы.

Зиновьева поместила окрашенный мазок под объектив и наклонилась к окулярам. Её пальцы настроили фокус, она медленно сдвинула препарат, перемещая поле зрения по мазку, от края к центру.

Она остановилась. Пальцы на рукоятке микрометрического винта перестали двигаться. Плечи, ровные и собранные, поднялись и замерли в этом положении. Лицо, повёрнутое к окулярам, побелело, пальцы на тубусе микроскопа сжались.

— Денис, — сказала она. — Семён. Подойдите сюда.

Грач подошёл первым. Зиновьева отодвинулась от окуляров, и Грач наклонился к микроскопу. Семён стоял за его плечом и ждал.

Грач долго смотрел. Потом он выпрямился, и лицо его было таким, каким Семён его никогда не видел. Губы были сжаты в тонкую белую линию, скулы обтянулись кожей, и в глазах стояло непонимание, выбившее диагноста из равновесия.

— Посмотри, — сказал Грач, и Семён занял его место.

В окулярах, в круге света, лежал мир, перевёрнутый с ног на голову. Семён знал, как выглядит нормальный костномозговой мазок, это россыпь клеток на розовом фоне, бластные формы с крупными ядрами, созревающие гранулоциты, эритробласты с тёмными ядрышками, мегакариоциты, жировые капли. Живая, разнородная ткань, производящая кровь.

Под объективом лежало другое. Клетки костного мозга потеряли привычную форму. Ядра, сохранявшие у нормальных клеток округлые контуры, вытянулись в угловатые неправильные формы и срослись между собой тонкими перемычками, образуя геометрическую решётку.

Цитоплазма, обычно бледно-голубая, приобрела тусклый металлический блеск, словно клетки пропитались чем-то, чему не было названия. Отдельные скопления выглядели ещё страшнее, десятки клеток слились в единую структуру, утратившую все клеточные границы, и эта структура переливалась в проходящем свете, как расплавленный металл.

Семён выпрямился и посмотрел на Грача. Грач смотрел на него.

— Его лекарь не шарлатан, — сказал Грач. — Этот человек не болен. То, что я вижу под микроскопом, это не опухоль и не инфекция. Клетки костного мозга перестраиваются на клеточном уровне, сливаются в структуры. Они мутируют, Семён. Организм Аркадия Дмитриевича меняет собственную архитектуру, и процесс запущен изнутри.

Грач помолчал. Потом произнёс, и его голос упал до полушёпота:

— Он превращается во что-то другое. И я понятия не имею, во что.

Портал выплюнул меня в подземный бокс, серебристый свет за спиной схлопнулся с мягким хлопком, от которого задрожали стеклянные ампулы на стойке с препаратами. Ноги ощутили наливной пол вместо лунного базальта, и разница температур ударила по коже. Я автоматически отметил: тахикардия компенсаторная, пульс в сонных артериях ровный, зрение в норме. Переход через портал обошёлся без последствий.

Я ожидал тишины или звуков медицинской тревоги, потому что Анна лежала на аппарате ИВЛ с послеоперационным отёком ствола мозга, и мой мозг, привыкший к худшему, уже прокручивал сценарии, в каждом из которых что-нибудь пошло не так.

Вместо этого я услышал смех.

Ника смеялась. Она сидела на полу рядом с аппаратом ИВЛ, привалившись спиной к стойке капельницы, и смеялась, запрокинув голову. Одна рука лежала у неё на животе, на том месте, где он начинал округляться, а вторая была вытянута в сторону Ррыка и пальцы почёсывали льва за ухом.

Она чесала за ухом Хранителя Москвы, древнего духа, так будто он был материальный. Хотя, кто знает может он и мог делать что-то подобное. Но я этого не знал.

Ррык лежал на боку, положив голову на лапы, его полупрозрачная грива, едва заметно тлела и воздух рядом подрагивал. Хвост с кисточкой из искр медленно ходил по полу, от стены к стене, и по тому, как лев прикрыл глаза и чуть наклонил массивную голову навстречу Никиным пальцам, я понял, что ему нравилось.

Тысячелетнему духу, нравилось, когда ему чешут за ухом.

Ин-те-рес-но.

Фырк на моём плече издал звук, похожий на сдавленное хрюканье.

— Двуногий, — прошептал он мне в голову. — Скажи, что я это не вижу. Скажи мне, что Хранитель столицы не мурлычет.

Ника повернула голову на звук схлопнувшегося портала и увидела меня. Смех оборвался, и на её лице мелькнула последовательность выражений, сначала облегчение, потом быстрый контроль витальных функций — «целый, стоит ровно, зрачки одинаковые, кровотечения нет», и после этой мгновенной проверки что-то новое, с прищуром и поджатыми губами.

Я видел такой прищур. Обычно за ним следовал разговор, которого лучше избежать.

— Ну и муж мне достался, — сказала Ника. Голос её был ровным, с мягко-ядовитой интонацией, которую она приберегала для моментов, когда я совершал что-то невозможное и при этом забывал ей рассказать. — Спасает дочку самого Императора, и молчит! Полгода вместе, а я узнаю об этом от призрачного льва. Нет, я, конечно, понимаю, что у нас доверительные отношения, но у доверия, оказывается, есть потолок, и потолок этот — государственная хирургия.

Я открыл рот, закрыл и открыл снова, не найдя слов. Посмотрел на Ррыка. Лев лежал с закрытыми глазами и выражением полного невинного спокойствия, и от этого спокойствия мне захотелось стянуть с его гривы пару искр и забросить ему в ухо.

— Вообще-то, — сказал я, и голос мой звучал так, как звучит голос человека, пойманного с поличным на месте, — это государственная тайна. Я подписку о неразглашении давал.

— Подписку, — повторила Ника, и прищур стал уже.

— С печатью Канцелярии, — добавил я, понимая, что каждое новое слово закапывает меня глубже, но не в силах остановиться.

Ррык открыл один глаз. Он смотрел на меня с ленивой иронией существа, прожившего достаточно долго, чтобы находить человеческие семейные сцены развлечением.

— Я никому подписок не давал, Лукумон, — произнёс Ррык, и его голос вошёл в мою голову тяжёлым, глубоким гулом, от которого вибрация прошла по затылку и ушла вниз по позвоночнику. — А твоей самке было скучно. Она сидела рядом с аппаратом и слушала, как он пищит. Я решил, что разговор лучше писка.

— Долго сидела, — сказала Ника, и в голосе её, за напускной строгостью, я расслышал то, что она пыталась спрятать. Страх, сидевший в ней всё время, пока я был на Луне. — Очень долго, Илья. Ты мог бы предупредить, что это надолго. Я тут уже решила, что ты не вернёшься, и начала планировать, как буду рожать в подземном бункере в компании льва.

— Она хорошая, — добавил Ррык, обращаясь ко мне, и в его мысленном голосе, впервые за всё время знакомства, я расслышал одобрение. — Храбрая. Толковая. Руки не дрожали ни разу. Давление твоей матери упало через сорок минут после твоего ухода, она увеличила норадреналин на десять микрограмм и стабилизировала. Я наблюдал. Ты выбрал правильную самку, Лукумон.

Ника покраснела. Это было заметно даже в тусклом свете бокса, розовый оттенок поднялся от шеи к скулам.

— Скажи ему, что я не «самка», — сказала Ника тихо.

— Он же тебя слышит, — усмехнулся я.

Ррык снова закрыл глаза и опустил голову на лапы.

Фырк выдержал секунд двадцать. Он сидел на моём плече и наблюдал за Ррыком. У того были полуприкрытые глаза, тлеющая грива, хвост, лениво ходивший по полу, и невыносимо самодовольный покой на львиной морде.

Бурундук не выдержал.

Я почувствовал, как коготки на правом плече впились глубже, и по моей руке прошла знакомая, резкая волна тепла, от которой мышцы предплечья дрогнули и расслабились.

Фырк уплотнялся. Тело его, обычно ощутимое только как лёгкий вес и тёплый мех, набирало плотность, а когти, до того цеплявшиеся за ткань рубашки, царапнули кожу плеча. Настоящие, физические, твёрдые когти маленького животного, обретшего тело.

Фырк материализовался. Рыжий мех встопорщился, хвост распушился, и маленькие чёрные глаза, обычно видимые только мне, заблестели в тусклом свете бокса.

Ника улыбнулась. Фырк спрыгнул. Он оттолкнулся от моего плеча задними лапами, пролетел полтора метра по воздуху, приземлился на наливной пол, проскользил на задних лапах ещё полметра и с разбегу кинулся на Ррыка.

Бурундук весом в двести граммов атаковал льва.

— Ах ты скотина блохастая! — прозвучал оглушительный голос Фырка, полный праведного гнева. — Ты что тут устроил? Развалился, мурлычешь, уши подставляешь, а моему двуногому теперь перед женой объясняться до конца жизни! Не подставляй его, ему с ней ещё жить!

Фырк вцепился Ррыку в кисточку хвоста. Зубы маленького рыжего зверя сомкнулись на пряди искристого меха, и Фырк рыча мотнул головой. Кисточка хвоста мерцала и искрила, и Фырк при каждом рывке выплёвывал искры, которые гасли на полу мерцающими точками.

Ррык приоткрыл один глаз. Посмотрел на бурундука, вцепившегося в его хвост, и по львиной морде прошло выражение, которое я описал бы как задумчивое удивление, если бы духи умели удивляться.

— Ой, боюсь, — произнёс Ррык, и в его голосе лениво перекатывалась ирония. — Смотрю, Луна не охладила твой пыл, пушистый.

— Я тебе покажу пушистого! — Фырк отпустил кисточку, обежал Ррыка по дуге и атаковал с другого фланга, вцепившись в призрачное ухо. — Ты мне ещё ответишь за подставу! Двуногий теперь неделю будет ходить с виноватым лицом, а когда Разумовский ходит с виноватым лицом, он начинает оперировать всех подряд от чувства вины, и знаешь, кто потом не спит? Я! Потому что мне подсвечивать ему сосуды!

Ррык медленно поднял переднюю лапу и мягко, целиком накрыл Фырка. Бурундук оказался под лапой льва, и из-под полупрозрачных пальцев раздавалось приглушённое ворчание и шебуршание.

Ррук точно умел себя уплотнять. Возможно, для духов это было нормальной практикой.

Из-под лапы Ррыка высунулась рыжая голова с растрёпанными усами. Фырк выбрался, встряхнулся, обошёл Ррыка кругом и вдруг остановился. Встал на задние лапы, посмотрел на льва, а поза его изменилась. Бравада ушла, и осталось что-то другое, тихое, отчего его хвост опустился и лёг на пол, а уши прижались к голове.

Я понял, что без Ррыка его бы распылили. Лев, выступивший на Совете, отсрочил приговор.

Фырк подошёл к Ррыку, поднялся на задние лапы и уткнулся мордочкой в огромную переднюю лапу. По лапе пробежали искры, и маленький рыжий зверь с тлеющей гривой льва выглядели как одно целое, кусочек пламени, прижавшийся к очагу.

Ррык не двинулся. Только хвост его качнулся, и искры, слетевшие с кисточки, легли вокруг бурундука мягким полукругом.

Ника посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. Она не произнесла ни слова.

Спустя пару минут он сказал:

— Думаю вам двоим нужно поговорить, — лев обвел нас головой.

Я прищурился.

Ррык поднялся. Медленно, с грацией существа, привыкшего к собственному весу, он переступил через стойку капельницы и отошёл к дальней стене бокса. Там он снова лёг, положив голову на скрещённые лапы, и прикрыл глаза.

Грива тлела ровно, и по тому, как лев развернулся мордой к гермодвери, спиной ко мне и Фырку, я понял, что он дал нам пространство. Тысячелетнее существо, для которого людские привязанности были мимолётными вспышками на фоне его собственного бесконечного времени, знало, когда нужно отвернуться.

Ника тоже поняла его жест без слов. Она поднялась с пола, проверила показания на мониторе Анны и тихо отошла к аппарату ИВЛ, делая вид, что перенастраивает параметры вентиляции.

Фырк забрался на операционный стол и сел рядом с моей правой рукой. Маленький зверь с полосками на спине и хвостом, свёрнутым вокруг задних лап, впервые в этом боксе осязаемый и настоящий.

Маленькие и влажные чёрные глаза, без обычного ехидного блеска, смотрели на меня, и я видел в них то, чего Фырк не позволял себе показывать при посторонних.

— Ты пришёл, — сказал Фырк, и голос звучал тихо. — На Луну. Против Совета. Один, без Искры и без оружия. Ты стоял перед Змеем и ставил ему диагноз. Двуногий, ты хоть понимал, что они могли стереть тебя в порошок одной мыслью? Что Змей мог раздавить тебя, как муравья?

— Брось, Фырк, мы же… — начал я.

— Да, — перебил он, и правая передняя лапка легла на мой указательный палец. Ее вес был почти неощутимым, но от этого прикосновения у меня перехватило горло. — Мы. Я знаю, двуногий. Я знаю.

Фырк сжал мой палец, и острые, но осторожные коготки, царапнули кожу над вторым пястно-фаланговым суставом.

— Я триста лет жил практически один, — сказал он. — Триста лет. Те годы с Снегиревым не считаются, это было совсем не то. Но потом нашёл тебя. Ты был мрачным, уставшим, раздражительным ординатором, который разговаривал сам с собой в карете скорой помощи.

Я усмехнулся. Я помнил ту встречу. Мальчик Сенька чуть не умер тогда.

— Ты вытащил меня из небытия, — сказал Фырк. — Не с Луны, двуногий. Из небытия. Я был никем. Бродячий дух без пары и без цели. Ты дал мне всё это. Теперь моя очередь вытащить тебя из той задницы, в которую ты влез с этим Радуловым.

Лапка на моём пальце сжалась крепче.

— Мы найдём его хаб, — сказал Фырк. — Мы его раскурочим. Я вернулся на твоё правое плечо и буду ворчать на тебя до конца твоей жизни, потому что кто-то же должен напоминать тебе, что ты забыл поесть.

Я накрыл его ладонью. Целиком, от ушей до хвоста. Мех под моими пальцами был тёплым, маленькое сердце билось так часто, что отдельные удары сливались в сплошную мелкую вибрацию.

Фырк не вырвался и не возмутился. Он прижался к моей ладони, усы щекотнули мне мизинец.

Мы сидели так секунд десять, может, пятнадцать. Для двух существ, одно из которых прожило триста лет, а второе, две жизни в одном теле, это было много.

Воздух в боксе изменился.

Я почувствовал это кожей, температура упала на полградуса, и по предплечьям прошла знакомая, легкая волна мурашек, скорее похожая на сквозняк из приоткрытой двери. Браслет на правом запястье отозвался мягким теплом, и зелёные насечки мигнули, обозначая присутствие.

Фырк поднял голову из-под моей ладони. Уши встали торчком, нос задёргался, и маленькие глаза повернулись к дальнему углу бокса.

— У нас гости, — сказал Фырк, и голос его вернулся к обычному тону, с привычной хрипотцой. — Двое. Кошка и птица.

Из тени выступила Шипа. Кошка двигалась бесшумно, лапы не касались пола, а скользили над ним. Глаза у Шипы были зелёными, яркими, с вертикальными зрачками, и в каждом зрачке горела точка холодного белого света. Она прошла мимо Ррыка, скользнув хвостом по его гриве, и лев приоткрыл глаз, но не шевельнулся.

За Шипой, из той же тени, вышел Ворон.

Он был меньше, чем я ожидал. Размером с крупного ворона, и от этого соответствие имени и формы выглядело обманчиво обыденным. Обыденность заканчивалась на крыльях. Левого крыла не было. Обрубок, покрытый обломанными перьями из тёмного серебра, торчал из плечевого сустава, и по его краю тлела узкая полоса рубцовой ткани, мерцавшая тусклым рыжим светом. Правое крыло, целое, было сложено вдоль тела, и перья на нём переливались оттенками антрацита и стали. Единственный глаз с вертикальным зрачком смотрел на меня с тем выражением, которое я уже видел у существ, привыкших оценивать людей по делам.

Ника повернулась от аппарата ИВЛ. Она смотрела на меня, на Фырка, и по тому, как её брови сошлись к переносице, я понял, что она видела, как мы оба повернулись к пустому углу. Для неё в углу ничего не было. Шипа и Ворон пришли тихо, в обычной астральной форме, и Ника их не видела.

— Что там? — спросила она.

— Кошка и ворон, — ответил я. — Из Совета.

— Кошка, — повторила Ника медленно. — И ворон. В углу.

— Я понимаю, как это звучит.

Ника посмотрела на меня долгим взглядом. Потом она кивнула и повернулась обратно к монитору.

— Ладно, — сказала она. — Кошка и ворон. Мне налить им что-нибудь?

Я усмехнулся. Фырк хрюкнул.

Шипа подошла к операционному столу и бесшумно на него запрыгнула, устроившись в полуметре от Фырка. Бурундук покосился на неё, и между ними прошёл короткий обмен, который я уловил краем сознания. Шипа была связана с Семёном, она была частью его Искры, и по тому, как Фырк кивнул ей, я понял, что они общались раньше, в тех сферах, куда мне доступ был закрыт.

Ворон сел на стойку капельницы. Его когти обхватили металлическую трубку, стойка качнулась, но выдержала. Единственный глаз смотрел на меня с высоты, и от его взгляда по коже шеи прошёл сухой холод.

— Лукумон, — произнёс Ворон, и голос его вошёл в мою голову сухим, скрипучим тоном, лишённым любой торжественности. — Совет обсуждал четыре часа твоё выступление после твоего ухода. Змей требовал пересмотра. Хорста его заблокировала. Люмьер колебался, Альдо поддержал тебя. Итог: Совет признал, что изоляция провалилась.

— Ты их впечатлил, Лукумон, — добавила Шипа, и мысленный голос кошки был мягким, с ленивой певучестью, от которой по моим вискам прошла лёгкая вибрация. — Впечатлил настолько, что Совет принял решение, которого не принимал четыре тысячи лет.

Ворон переступил когтями по стойке.

— Совет направил нас к тебе, — сказал он. — Меня и кошку. Дополнение к твоей команде. Ррык остаётся с тобой по собственному выбору. Летяга Айла тоже хочет присоединиться. Бурундук твой по праву. Итого пять духов, Лукумон. Пять духов с одниму смертным. Такого не было со времён первых Пактов.

Пять. Я посмотрел на них. Ррык у дальней стены, огромный, спокойный, с тлеющей гривой. Фырк на столе, маленький, с лапкой, минуту назад лежавшей на моём пальце. Шипа, серая кошка из тумана, с зелёными глазами, связанная с Семёном, но сейчас сидевшая здесь, рядом с Фырком. Ворон, однокрылый, с рубцом и единственным холодным глазом, партнёр Серебряного из Канцелярии. Но Айлы не было.

Пять духов. Астральный спецназ, сформированный решением Совета Старейшин.

— Миссия простая, — сказал Ворон. — Найти центральный хаб сети Радулова и уничтожить. Времени мало. Радулов сбежал отсюда, но сеть функционирует в автономном режиме, и пока она работает, молодые духи по всей Европе остаются в опасности. Каждый день промедления стоит кому-то из наших жизни.

— Я работал с Серебряным недолго, но успел кое-что выяснить, — добавил Ворон, и его скрипучий голос стал чуть тише, словно воспоминание потребовало другой интонации. — Канцелярия Императора искала сеть Радулова. Нашли узлы в Праге, Вене и Стамбуле. Центральный хаб не нашли. Серебряный считал, что он в Восточной Европе, но точных координат не получил. Мои знания в твоём распоряжении, Лукумон.

Шипа качнула хвостом.

— Я чувствую астральные потоки, — сказала она. — Украденная Искра оставляет след. Тонкий, рассеянный, но я могу его отследить, если мы подберёмся достаточно близко к одному из узлов.

Фырк встал на задние лапы и выпятил грудь.

— А я скинирую людей, — заявил он. — И читаю лекции по кардиологии. Если кому-то из вас станет плохо, я единственный тут с медицинским образованием. Хе-хе!

Ворон повернул к нему единственный глаз. Шипа мигнула зелёными зрачками. Ррык у стены приоткрыл глаз и снова закрыл.

Я посмотрел на команду, расположившуюся вокруг меня в подземном боксе. С этим составом мне предстояло найти и уничтожить инфраструктуру мастера-менталиста, десять лет строившего свою сеть по всей Европе.

План был безумным. Я к этому привык.

— Хорошо, — сказал я. — Начинаем с Праги. Ворон, мне нужно всё, что знает Канцелярия. Шипа, готовься к следовой работе. Фырк, ты…

Договорить я не успел. Гермодверь ударила в стену.

Звук был резким, металлическим, от него завибрировала стойка с инфузоматами и зазвенели ампулы на полке. В проёме стоял человек в тактическом жилете Канцелярии Императора, и за его спиной я различал ещё четверых, с короткоствольным оружием на ремнях и характерным мерцанием ментальных щитов по контуру силуэтов.

Капитан Балков, широкоплечий, с прищуренными глазами профессионального параноика, шагнул внутрь, дуло его оружия обвело бокс полукругом.

Из-за плеча Балкова скользнула Айла. Маленькая летяга мелькнула серебристой тенью, перелетела через головы менталистов и вцепилась в мой пиджак, висевший на спинке стула.

Она привела их.

— Мастер-целитель! — Балков двинулся ко мне, оружие в его руках было направлено мне в грудь, потому что для капитана Канцелярии, не видевшего того, что произошло в этом боксе за последние часы, я мог быть и заложником, и сообщником. — Немедленно отойдите от пациента! Охрана, взять периметр!

Двое из группы рассредоточились вдоль стен. Третий направился к Нике, и Ника, побледневшая, но не сдвинувшаяся с места, подняла руки ладонями вперёд, показывая, что в них ничего нет.

Ррык поднял голову. Грива вспыхнула ярче, и по боксу прошла волна жара, от которой Балков запнулся на полушаге. Капитан не видел льва, но чувствовал присутствие, по тому, как волоски на его предплечьях поднялись и зрачки метнулись к пустому, с его точки зрения, углу.

— Отставить, капитан, — сказал я.

Балков остановился. Я говорил ровным твердым голосом, без крика и повышенного тона.

— Ваша операция провалена, — сказал я. — Радулов был здесь лично. Он держал мою жену под прицелом, пока я оперировал эту женщину. Потом он ушёл. Сбежал прямо у вас из-под наблюдения, через бункер, который вы должны были контролировать. Вы упустили след, капитан. Так что опустите оружие, уберите людей от моей жены и начните искать, каким путём он покинул этот бункер, потому что каждая минута, которую вы тратите на то, чтобы целиться в меня, даёт ему фору.

Балков стоял передо мной, я видел, что он обрабатывал информацию. Капитан Канцелярии Императора, профессиональный менталист, оперативник со стажем, и его разбор полётов я только что провёл при подчинённых, в тоне, который не допускал возражений.

— Женщина на столе, — я указал на Анну, — моя мать. Биологическая. Я ее оперировал, вскрыл череп и удалил новообразование из ствола мозга. Послеоперационное состояние нестабильное. Она на аппаратном дыхании с вазопрессорной поддержкой. Мы забираем её в Муром.

— В Муром? — повторил Балков.

— В Муромскую областную больницу, в реанимационное отделение, где есть нейрохирургический мониторинг, штат и оборудование. Операция раскрыта, прятаться в Эфесе больше нет смысла. Мне нужен безопасный воздушный транспорт, медицинская бригада сопровождения и реанимационный комплект для перевозки тяжёлой нейрохирургической пациентки. Аппарат ИВЛ, монитор, инфузоматы, запас вазопрессоров на восемь часов.

Балков посмотрел на Анну, на экран монитора, на зелёную кривую ЭКГ, бившуюся ровно, и я видел, как его мозг перестраивался с режима штурма на режим логистики. Капитан Канцелярии не был дураком.

Он понимал, что ситуация вышла за рамки его сценария, и в новом сценарии мастер-целитель, оперировавший свою мать в подземном бункере международного террориста, имел приоритет над протоколом.

— И свяжите меня с Серебряным, — добавил я. — Немедленно.

Балков поднял голову.

— С магистром Серебряным? — переспросил он. В голосе мелькнуло сомнение человека, получившего приказ, выходивший за рамки его полномочий.

— С магистром Серебряным, — подтвердил я. — У меня к нему очень серьёзные вопросы по поводу того, кого именно он использовал как наживку для этой операции. Кого поставил сюда, в подвал, рядом с Радуловым, и забыл упомянуть, что этот человек, моя мать.

Балков молчал. Потом он опустил оружие, повернулся к своим людям и кивнул.

— Свободное движение, — скомандовал он. — Контроль периметра. Розовский, вызывай транспорт. Ефимов, свяжись со штабом, мне нужна линия на магистра Серебряного.

В три часа ночи ординаторская диагностического центра выглядела как поле боя.

На столе стояли четыре пустых кофейных чашки, составленных кольцом вокруг раскрытого справочника по токсикологии, закладки торчали из каждой третьей страницы.

Рядом лежал том Гофмана по гематологии, открытый на главе «Патология гемопоэза», и поверх него, скомканные распечатки ЭКГ, исписанные пометками на полях.

Маркерная доска была заполнена целиком, формулами метаболических путей, схемами кроветворения и гипотезами, каждая из которых была перечёркнута жирной красной линией.

Зиновьева сидела за столом и тёрла покрасневшие глаза. Её очки лежали на столе, потому что глаза устали от фокусировки после восьми часов работы с микроскопом и распечатками. Без них лицо её выглядело младше и уязвимее.

Семён стоял у окна и смотрел на тёмный двор больницы. Фонарь над входом в приёмный покой горел тускло, и в его свете было видно, как мелкий дождь сечёт лужи на асфальте. Последний час он ходил по комнате от окна к двери и обратно, и ноги гудели от усталости, но сидеть он не мог, потому что сидя думалось хуже.

Грач стоял у доски. Маркер в его руке был третьим за вечер, два предыдущих закончились. Грач смотрел на схемы и перечёркнутые гипотезы, он работал на пределе.

В палате четвёртого этажа спал Аркадий Дмитриевич. Или пытался спать. Монитор у его кровати показывал пульс сто десять ударов в минуту, в покое, лёжа, с закрытыми глазами.

Шесть часов назад, когда его привезли из процедурной после стернальной пункции, пульс был восемьдесят четыре. С тех пор он рос, медленно, по два-три удара в час, и кривая на мониторе ползла вверх с неумолимостью графика, направление которого не вызывало сомнений.

— Тахикардия, — сказала Зиновьева, надевая очки и придвигая к себе свежую распечатку с монитора. — Пульс сто десять и растёт. Если его кровь, алхимический суррогат на перфторуглеродах, то вопрос один: почему сердце разгоняется?

Она положила распечатку на стол и постучала пальцем по цифрам.

— Кислородная ёмкость. Перфторуглеродные эмульсии переносят кислород за счёт физического растворения в жидкости, у них нет гемоглобина с его кооперативным связыванием. Ёмкость ниже, и при любом увеличении метаболической нагрузки, при воспалении, при распаде тканей, нагрузка растёт, система не справляется. Суррогат теряет кислородную ёмкость, и сердце компенсирует, гоняя его быстрее. Он задыхается на клеточном уровне, Семён. К утру мы получим инфаркт на фоне тканевой гипоксии.

— И что ты предлагаешь? — спросил Семён.

— Переливание эритроцитарной массы, — ответила Зиновьева. — Живые эритроциты с нормальным гемоглобином. Они встроятся в кровоток и возьмут на себя кислородный транспорт, пока мы разбираемся с остальным.

Семён посмотрел на неё. Зиновьева была въедливым и точным диагностом, её протоколы ни разу не подводили. Но сейчас она мыслила по учебнику, а учебник не предусматривал пациента с каменной печенью и синтетической кровью.

— Саша, — сказал он, — ты мыслишь стандартными протоколами. У него печень окаменела до состояния булыжника. Сосудистый эндотелий наверняка повреждён, мы не знаем, как изменился состав стенок. Если мы вольём ему живые донорские эритроциты, они вступят в контакт с суррогатом. Перфторуглеродная эмульсия имеет другую осмолярность, другой pH, другие поверхностные свойства. Живые клетки начнут лизироваться. Мембраны разрушатся, из эритроцитов выйдет свободный гемоглобин, он забьёт почечные канальцы. Тотальный гемолиз и ДВС-синдром. Мы его убьём своими руками.

Зиновьева открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Она знала, что Семён прав. Стандартные протоколы здесь не работали.

В ординаторской стало тихо. За окном стучал дождь.

Грач медленно повернулся от доски, его глаза лихорадочно блестели.

— Вы оба не видите главного, — сказал Грач. — Вы спорите о переливании и гипоксии, потому что пытаетесь лечить живого человека. А он больше не человек.

Зиновьева подняла голову. Семён остановился у окна.

— Объясни, — сказал Семён.

Грач повернулся к доске, стёр всё одним движением и посередине нарисовал один большой замкнутый круг.

— Этот суррогат — шедевр биомагической инженерии, — сказал он, обводя круг маркером. — Он не разрушается от токсинов мёртвой печени, потому что он их игнорирует, он не предназначен для взаимодействия с биологическими отходами организма. Он заменяет собой биологию пациента. Газообмен и гемостаз, суррогат всё это тянет на себе, и при этом выдаёт идеальную биохимию, которая заставила нас полдня ломать головы. Аркадий Дмитриевич не болеет, Семён. Он превращается. Его организм перестраивается в искусственный конструкт. Голем на алхимическом ходу.

Грач постучал маркером по кругу на доске.

— Костномозговые клетки, которые мы видели под микроскопом, с металлическим блеском и геометрической решёткой, это не мутация в привычном смысле. Это трансформация. Суррогат перепрограммирует ткани пациента, встраивая в них алхимическую матрицу. Печень окаменела первой, потому что через неё проходит весь объём крови, и суррогат начал перестройку с органа, имеющего максимальный контакт с ним.

— Но пульс растёт, — сказал Семён. — Если суррогат такой идеальный, почему тахикардия?

Грач нарисовал внутри круга стрелку, направленную к центру.

— Потому что суррогату нужна энергия, — ответил он. — Алхимические системы работают на Искре, — ответил он. — Суррогат жрёт внутренний резерв Искры самого Аркадия Дмитриевича. Использует его жизненную энергию как топливо для поддержания трансформации. Сердце разгоняется, потому что организм чувствует, что его ресурс утекает, и пытается компенсировать, как пытается любое тело, когда что-то высасывает из него силы. Это агония, Семён. Медленная, растянутая на дни.

— Сколько? — спросила Зиновьева.

— Его лекарь сказал, что до конца месяца, — ответил Грач. — Неделя, может, десять дней. Когда резерв Искры закончится, суррогату не на чем будет работать. Он сращу деградирует. И тело, которое он подменял собой, тело с мёртвой печенью, выпотным перикардом и перестроенным костным мозгом, обнажится. Аркадий Дмитриевич умрёт, и умрёт быстро.

Все в ординаторской молчали. Семён смотрел на круг со стрелкой на доске и думал о том, что где-то в мире существовал человек, создавший этот суррогат, и этот человек был талантлив с той разновидностью таланта, от которой хочется вымыть руки.

— Стандартные лекарства бесполезны, — сказал Грач. — Суррогат их проигнорирует так же, как игнорирует токсины печени. Нам нужно понять его структуру изнутри. Как он метаболизируется, где у него центр управления, откуда алхимическая матрица координирует перестройку тканей. Если мы найдём эту точку, мы сможем разработать антидот или хотя бы способ безопасно слить суррогат и заменить его донорской кровью без гемолиза.

Грач положил маркер на полку доски.

— Мне нужен маркер, — сказал он. — Контрастный агент с тяжёлыми металлами. Технеций-99 м в минимальном разведении. Мы вводим микродозу внутривенно и отслеживаем, как суррогат распределяет её по организму. Нормальная кровь разносит изотоп равномерно. Алхимический суррогат, нет. Он направит маркер туда, где идёт активная работа, к центру управления. Мы увидим эту точку на гамма-камере.

Зиновьева встала из-за стола.

— Денис, — сказала она, и голос её поднялся на полтона, — ты предлагаешь вводить радиоизотоп в нестабильную алхимическую среду? Мы понятия не имеем, как суррогат отреагирует на технеций. Тяжёлые металлы могут выступить катализатором. Если алхимическая матрица воспримет изотоп как угрозу, она может запустить защитную реакцию. Цепную и спонтанную. Мы получим экзотермический выброс в замкнутой системе, и пациент сгорит изнутри.

— Или взорвётся, — добавила она тише.

Грач посмотрел на неё. Потом на Семёна. Он не спорил с Зиновьевой, потому что Зиновьева была права, риск существовал, и был огромным. Но Грач молчал и смотрел на Семёна, и в этом взгляде Семён прочитал вопрос, обращённый к старшему.

Семён стоял у окна. Дождь за стеклом не прекращался. Пульс Аркадия Дмитриевича отстукивал сто десять ударов в минуту, и к утру будет сто двадцать, а к обеду сто тридцать, и где-то на этой кривой лежала точка невозврата, после которой сердце сдастся.

Семён вспомнил Илью. Не конкретный момент, а принцип, вбитый в него за месяцы работы рядом с Разумовским: лекарь не имеет права бояться рисковать, когда все безопасные варианты ведут к смерти пациента. Страх, это роскошь для тех, у кого есть запасной план. У Семёна запасного плана не было.

— Риск, девяносто процентов, — сказал Семён вслух, и собственный голос звучал для него чужим, спокойнее, чем он чувствовал себя внутри. — Шанс на спасение без этого, ноль. Илья рискнул бы.

Он отвернулся от окна. Посмотрел на Зиновьеву, на Грача, и ощутил, как что-то сдвигается внутри, в том месте, где у хирургов располагается способность принимать решения, от которых зависит чужая жизнь.

— Александра, — сказал Семён, — готовь изотоп. Технеций-99 м, минимальное разведение, десять милликюри. Денис, идём в процедурную.

Первым упал нейрохирург.

На его бейдже было написано латинскими буквами: «Доктор Кемаль Озтюрк». Он упалл у стены бокса, где стоял последние часы, и его тело, с руками по швам и мутными открытыми глазами, вдруг дрогнуло.

Я увидел, как зрачки, расширенные до краёв радужки, резко сузились. Мышцы лица ожили, губы шевельнулись, и из горла вырвался хрип, мокрый, булькающий, звук человека, которого вытащили из воды.

Он осел на пол. Колени подогнулись, спина поехала по стене, и он сполз на пол с выражением, проснувшегося посреди кошмара и не понимающего, где находится.

За ним начали оседать двое других, ассистенты, чьих имён я не знал, молодые хирурги, которых Радулов взял под ментальный контроль и использовал как живые инструменты для операции Анны.

Балков развернулся к ним, его двое людей рванули к турецким врачам, перехватывая падающие тела. Менталисты Канцелярии действовали на автомате, профессионально, один поддержал Озтюрка за плечи, второй проверил пульс на шее у ассистента. Я отметил это, но думал о другом.

Радулов ушёл. Его ментальный контроль обрывался постепенно. Хирурги, которые до этого зависли, приходили в себя. Обрыв контроля означал, что связь с хозяином была насильственной и внешней, в момент бегства Радулов просто отключил канал, бросив инструменты.

На стойке капельницы сидел Ворон. Единственный глаз смотрел на турецких хирургов, и по тому, как дух склонил голову набок, я понял, что он видел то же, что видел я.

— Лукумон, — сказал он. — Между моментом отключения и моментом полного пробуждения проходит окно, несколько минут, когда астральный след ещё свеж, когда остаточные образы ещё лежат на поверхности сознания.

— И? — нахмурился я.

— Я работал с Серебряным. Я знаю, как считывать остаточный ментальный след, — ответил Ворон, и скрипучий голос был сухим. — Серебряный делал это через тактильный контакт с объектом. Ему нужна была точка соприкосновения, через которую Искра входила в чужое сознание.

— Хочешь сказать, я могу увидеть Радулова, — догадался я.

— У тебя есть пять минут, — поправил Ворон. — След тает. Если хочешь что-то увидеть, действуй сейчас.

Я подошёл к Озтюрку. Нейрохирург сидел на полу и его мутные, блуждающие глаза медленно фокусировались на моём лице. Он узнавал меня. Губы шевельнулись, и я прочитал по ним слово, турецкое, которого не знал.

— Простите, — сказал я.

Я положил правую руку ему на плечо.

Ворон слетел со стойки и сел мне на левое плечо. Когти впились в ткань рубашки, и от его легкого тела, но пронизанного Искрой, шёл направленный холод, как луч фонаря в темноте. Ворон выстраивал линзу.

Меня затянуло.

Чужое сознание было тёмным и рваным. Я стоял посреди развороченной памяти турецкого хирурга, и обрывки его воспоминаний лежали вокруг меня, как разбросанные бумаги. Мимо мелькали личные образы, лицо женщины, детский смех, коридор университетской клиники. Я их отбрасывал.

Мне нужен был Радулов. Его след. Его план.

И я нашёл.

На дне сознания Озтюрка, там, где ментальный контроль Радулова оставил самый глубокий отпечаток, лежали визуальные фрагменты, обрывки образов, которые Радулов передавал через канал управления, когда давал хирургу инструкции. Радулов думал образами и они просочились в память инструмента.

Я увидел карту. Европа, от Атлантики до Урала, и на ней были точки, соединённые линиями. Прага, Вена, Стамбул, Эфес, знакомые узлы, о которых говорил Ворон. Но рядом с ними были другие, десятки точек, разбросанные по всему континенту, и от каждой шла линия к одному месту, к центру паутины, расположенному где-то в Восточной Европе. Изображение было размытым, я не мог прочитать название, но контуры границ, рек и горных хребтов отпечатались в моей памяти.

Карта мелькнула и исчезла. На её месте вспыхнул чертёж. Установка. Вот оно!

Масштабная линейка на полях чертежа показывала размеры, и когда мой мозг обработал цифры, в животе похолодело.

Промышленный комплекс, рассчитанный на выкачивание Искры в масштабах, которые делали Эфес демонстрационным стендом, игрушкой, пробным запуском перед чем-то настоящим.

Рядом с чертежом плавал ещё один образ, тусклый, почти угасший. Расчёты. Таблицы с цифрами, в которых я узнал единицы измерения Искры, архаичные, довоенные, но понятные. Числа в правой колонке были такими большими, что мой мозг отказывался их осмыслять. Радулов считал мощность. Он рассчитывал, сколько Искры можно выкачать из одного города, из области и страны.

Видение рвалось, как гнилая ткань. Образы тускнели. Ворон на моём плече сжал когти, и я почувствовал, как его Искра дрожит от напряжения, удерживая линзу, которая расплывалась.

Последним мелькнул силуэт. Тёмный, без деталей, больше человеческого роста. Радулов смотрел на что-то, и его взгляд, пропитавший этот образ, был наполнен тем, что я, лекарь, привыкший диагностировать эмоции по физиологическим маркерам, определил бы как предвкушение.

Браслет обжёг мне запястье. Он защитил меня. Я отдёрнул руку от плеча Озтюрка, видение рассыпалось и подземный бокс хлынул обратно.

— Что ты видел? — спросил Ворон.

Фырк на правом плече молчал. Он чувствовал мои эмоции через привязку, и по тому, как его тело напряглось, я знал, что он уловил главное.

— Эфес — это прототип, — сказал я. — Испытательный стенд. Радулов отрабатывал здесь технологию, тестировал её в малом масштабе. Где-то в Восточной Европе, в центре его сети, строится установка, рассчитанная на промышленное выкачивание Искры. Мощность в сотни раз больше. Он собирается высосать целый регион.

В боксе стало тихо. Ррык поднял голову, его грива вспыхнула ярче, с резким оранжевым оттенком. Шипа прижала уши.

— Карту запомнил? — спросил Ворон.

— Запомнил, — ответил я. — Размыто. Восточная Европа, горные хребты, реки. Точное место закрыто, но если наложить контуры на реальную карту, мы сузим поиск.

— Сузим, — повторил Ворон. — И найдём.

На моём плече шевельнулся Фырк. Коготки вцепились в воротник.

— Двуногий, — сказал он, и голос его был серьезным, без привычного ворчания, — этот твой папаша совсем с катушек слетел. Города ему мало. Регион подавай. Может, нам стоит поторопиться?

Я посмотрел на Озтюрка. Нейрохирург сидел на полу, обхватив колени руками, его глаза, освобожденные от ментального контроля, были глазами человека, пережившего что-то, для чего в турецком языке, скорее всего, тоже нет подходящего слова.

— Может, — сказал я. — Стоит.

Семён стоял над Аркадием Дмитриевичем в процедурной и проверял венозный доступ.

Стандартный катетер в локтевой вене был установлен Коровиным полчаса назад и по тому, как легко входил физиологический раствор, Семён знал, что проходимость была хорошей.

Странно было другое, в месте прокола, где игла вошла в вену, из-под кожи шла лёгкая, еле заметная вибрация, ощутимая только кончиками пальцев, прижатых к предплечью пациента. Суррогат пульсировал внутри сосудов.

Аркадий Дмитриевич смотрел в потолок. Пульс на мониторе показывал сто четырнадцать. За последний час он вырос ещё на четыре удара. Кривая на экране ползла вверх с настойчивостью, от которой Семёну хотелось отвернуться.

Грач стоял у стены с планшетом, на экране которого была открыта программа для обработки гамма-снимков. Зиновьева держала в руках шприц с технецием-99 м, десять милликюри в разведении, прозрачная жидкость, в которой невидимые глазу атомы испускали гамма-кванты с энергией сто сорок килоэлектронвольт. На её руках были двойные перчатки, а поверх халата, тяжелый свинцовый фартук.

Ордынская стояла в дальнем углу процедурной. Руки опущены вдоль тела, пальцы чуть разведены, по кончикам её пальцев пробегало тусклое мерцание Искры. Она была готова. Если суррогат пойдёт вразнос, Ордынская была единственной в комнате, кто мог попытаться сбить реакцию биокинезом.

— Аркадий Дмитриевич, — сказал Семён, — мы вводим контрастный препарат. Вы можете почувствовать тепло или покалывание. Если боль станет сильной, скажите.

— Делайте, — ответил пациент. Голос его звучал спокойно, с усталой покорностью.

Семён кивнул Зиновьевой. Она подошла, присоединила шприц к катетеру и начала медленно, по миллилитру вводить. Семён следил за монитором, за пульсом, сатурацией и давлением, готовый остановить процедуру при первом признаке реакции.

Первые два миллилитра прошли без изменений. Пульс держался на ста четырнадцати. Давление стабильно. Сатурация девяносто семь. Зиновьева ввела третий миллилитр.

На четвертом миллилитре Аркадий Дмитриевич дернулся.

Это было внезапно. Тело пациента выгнулось на кушетке, спина оторвалась от поверхности, и из горла вырвался высокий, сдавленный звук, похожий на свист. Бронхоспазм. Дыхательные пути закрывались.

Монитор взвыл. Пульс прыгнул со ста четырнадцати на сто сорок и продолжал расти. Сто сорок пять. Сто пятьдесят два. Давление упало с восьмидесяти на шестьдесят пять, и сатурация покатилась вниз, девяносто два, восемьдесят девять, восемьдесят шесть.

— Цепная реакция! — крикнула Зиновьева, отдергивая шприц от катетера. — Суррогат реагирует!

Семён это видел. Под кожей предплечья пациента, вдоль вен, проступило тусклое свечение, оно ползло от места инъекции к плечу, к подключичной вене, и по мере продвижения становилось ярче. Вены вздувались, их контуры рельефно обозначились под кожей, серебристый свет пульсировал внутри, в ритме, не совпадающем с ударами сердца.

Пульс взлетел до ста пятидесяти восьми. Сто шестьдесят два. Аркадий Дмитриевич хрипел, и каждый вдох давался ему с усилием, от которого ходила грудная клетка и белели пальцы, вцепившиеся в край кушетки.

— Адреналин! — скомандовал Семён. — Подкожно, ноль-три миллиграмма. Лена, гаси его!

Зиновьева уже набирала адреналин в инсулиновый шприц. Ордынская шагнула из угла. Её руки легли на грудную клетку Аркадия Дмитриевича, и от ладоней по коже пациента расплылось зеленоватое, обволакивающее мерцание Искры.

Биокинез вошёл в тело, Ордынская от усилия сцепила зубы. Суррогат сопротивлялся. Её Искра снова соскальзывала, но Ордынская давила, продавливала контакт через синтетическую среду, и под ее ладонями температура тела медленно, по десятой доле градуса начала снижаться.

Зиновьева ввела адреналин. Семён ждал. Пять секунд, десять, пятнадцать, и на двадцатой бронхоспазм начал отпускать. Хрип в горле стал мягче, грудная клетка расправилась и следующий вдох вошёл глубже.

Пульс застыл на ста шестидесяти четырёх. Потом качнулся вниз. Сто шестьдесят. Сто пятьдесят шесть.

— Гамма-камера! — сказал Грач. Он стоял у двери и держал её открытой. — Сейчас, пока свечение на пике! Везите его!

Семён и Коровин перекатили кушетку по коридору в радиологический кабинет. Гамма-камера, громоздкий аппарат с двумя детекторными головками, висела над столом, они переложили под нее Аркадия Дмитриевича.

Пациент тяжело дышал, но сатурация поднялась до девяноста одного и серебристое, пульсирующее свечение под кожей, было ярким, достаточно ярким, чтобы гамма-камера поймала распределение изотопа.

Грач запустил сканирование. Детекторные головки качнулись, аппарат загудел и на экране планшета начала проявляться картинка, точка за точкой, строка за строкой.

Семён смотрел на экран. Зиновьева стояла рядом, она видела то же, что видел он.

Грач выхватил планшет. На экране светился силуэт тела Аркадия Дмитриевича, и технеций-99 m, захваченный суррогатом, обозначил распределение алхимической среды по организму.

Грач ожидал увидеть яркую точку, фокус, центр управления, артефакт или сгусток энергии в сердце, в мозге, в печени, точку, куда стекались нити алхимической матрицы и откуда шло управление трансформацией.

На снимке точки не было. Свечение было равномерным. По всему телу, от макушки до пяток, одинаковая интенсивность, без пиков и провалов. Суррогат заполнял его целиком, у него не было центра. Он сам был центром. Каждая молекула синтетической крови несла в себе часть алхимической программы, и вместе они работали как распределённая сеть без узлов и иерархии, без единого слабого места.

Грач опустил планшет. Его лицо было серым.

— Нет центра, — сказал он. — Суррогат распределён. Децентрализован. Нет точки, которую можно выключить.

Зиновьева медленно убрала ладонь от губ.

— Эксперимент провалился, — сказала она тихо.

В радиологическом кабинете было тихо, если не считать гудения гамма-камеры и хриплого дыхания Аркадия Дмитриевича. Пульс на мониторе показывал сто сорок восемь и медленно снижался. Серебристое свечение угасало под его кожей.

Семён стоял у кушетки и смотрел на снимок, на равномерное свечение, заливавшее контуры человеческого тела, и думал о том, что Илья на его месте уже придумал бы следующий шаг. У Семёна следующего шага не было.

Грач положил планшет на стол гамма-камеры, повернулся к Семёну и сказал:

— Мне нужно подумать.

Семён кивнул. Думать Грач умел. Вопрос был в том, хватит ли им времени.

Дирижабль набирал высоту, а я считал вдохи аппарата ИВЛ.

Двенадцать в минуту, дыхательный объём четыреста миллилитров, давление на вдохе восемнадцать сантиметров. Мобильный вентилятор, закреплённый ремнями к переборке грузового отсека, работал ровно, его механический выдох сливался с гулом двигателей, вибрировавшим в полу под ногами.

Анна лежала на реанимационных носилках, зафиксированная ремнями, трубка эндотрахеального тубуса уходила в горло, заклеенная пластырем на подбородке.

Я сидел рядом с ней на откидном сиденье и держал руку на её запястье, считая пульс вручную. Монитор висел на кронштейне над носилками и показывал то же самое, что я чувствовал пальцами.

Восемьдесят два удара, ритм синусовый, наполнение слабое, но стабильное. Систолическое давление девяносто шесть. Инфузомат слева гнал физраствор со скоростью сто двадцать миллилитров в час, инфузомат справа капал норадреналин на ноль-восемь микрограмм в минуту.

Дренаж из операционной раны отводился в градуированный мешок, закреплённый на раме носилок, и за последние два часа отделяемого набралось восемнадцать миллилитров, прозрачного, без примеси крови.

Восемнадцать миллилитров. Норма. Пока норма.

Ника сидела по другую сторону носилок, её руки, в перчатках, лежали на бедре Анны, удерживая пациентку от соскальзывания при крене. Лицо Ники было серым от усталости, под глазами залегли тёмные тени, с синеватым оттенком, которые появляются после суток без сна. Она не жаловалась. Ника никогда не жаловалась.

Фырк сидел на моём плече и молчал. Молчание Фырка было событием, и оно означало, что бурундук чувствовал то же, что чувствовал я. Каждая минута полёта была минутой риска, потому что пациентка была достаточно нестабильна.

Дирижабль прошёл три тысячи метров. Капитан Балков сообщил по внутренней связи, что они пересекают береговую линию Турции и выходят над Чёрным морем. Я проверил давление, девяносто четыре на шестьдесят два.

Чуть ниже. Высота влияла, разреженный воздух при наборе уменьшал парциальное давление кислорода, и лёгкие, работавшие на аппарате, получали чуть меньше с каждой сотней метров набора.

— Сатурация? — спросил я Нику.

— Девяносто пять, — ответила она. — Была девяносто семь при взлёте.

Два процента. Терпимо, но тенденция нехорошая.

Дирижабль тряхнуло. Качнулся пол, скрипнули крепления носилок, и монитор на кронштейне дёрнулся. Ника перехватила раму носилок обеими руками. Давление на мониторе качнулось, восемьдесят восемь на пятьдесят шесть.

Я посмотрел на браслет. Зелёные насечки мерцали неровно, рваным ритмом. По коже от браслета расходилось покалывание, которого не было. Мы входили в зону, где астральные потоки менялись.

Граница Турции и нейтральных вод, пересечение государственных магических контуров, и каждый контур создавал возмущение в астральном поле, от которого реагировала Искра внутри пациентки.

Второй удар тряски был сильнее. Дирижабль провалился на воздушной яме, и мой желудок ушёл вверх. В ту же секунду монитор над головой Анны взвыл тревожным сигналом.

Давление рухнуло. Систолическое шестьдесят два. Шестьдесят. Пятьдесят восемь. Пульс прыгнул на сто двадцать, и кривая ЭКГ задёргалась, с уширенными комплексами. Я увидел экстрасистолу, одиночную, потом вторую, парную, и сердце Анны затрепетало на грани срыва ритма.

— Вазопрессоры не держат! — я уже был на ногах, руки работали без промежутка между мыслью и действием. — Ника, болюс адреналина, ноль-один миллиграмма, внутривенно, сейчас! Переводи вентилятор на жесткий режим, давление на вдохе двадцать пять, частоту на шестнадцать!

Ника рванула к инфузомату. Она набрала адреналин в шприц, ввела в порт катетера и тут же потянулась к панели вентилятора, переключая режим.

Я пережал шланг инфузомата с физраствором и увеличил скорость норадреналина вдвое, одновременно проверяя дренаж, нет ли свежей крови, нет ли отёка. Дренаж был чистым. Мозговая рана держалась, и это означало, что падение давления шло извне, от астрального возмущения, а не от внутреннего кровотечения.

Адреналин начал работать. Пульс прыгнул выше, сто тридцать, но экстрасистолы прекратились, ритм на мониторе выровнялся. Давление, шестьдесят два. Шестьдесят четыре. Поползло вверх, по миллиметру, и каждый миллиметр стоил мне выстрела адреналина, который бил по сосудам Анны.

— Давление на вдохе двадцать пять, частота шестнадцать, — доложила Ника.

— Сатурация?

— Восемьдесят девять. Девяносто. Девяносто один.

Я стоял над носилками и смотрел на монитор. Давление ползло вверх, семьдесят, семьдесят шесть, восемьдесят два. Сатурация девяносто два. Пульс стал снижаться, сто двадцать четыре, сто восемнадцать. Сердце Анны выкарабкивалось.

Мы боролись двадцать минут, пока дирижабль проходил зону турбулентности и астрального возмущения на границе, за эти минуты мы трижды корректировали вазопрессоры, дважды давали болюс адреналина и один раз я вручную калибровал скорость инфузомата, потому что электроника сбоила от магических помех и аппарат начал гнать физраствор вдвое быстрее нормы.

Давление стабилизировалось на восьмидесяти восьми. Не идеально, но достаточно, чтобы мозг получал кровоснабжение и операционная рана не отекала. Сатурация девяносто три. Пульс сто двенадцать. Дирижабль вышел из зоны турбулентности, и пол под ногами перестал вибрировать.

Я сел обратно на откидное сиденье. Рубашка, мокрая от пота, прилипла к спине, руки дрожали. Я сжал кулаки и подождал, пока тремор пройдёт.

Ника стояла у носилок. Она смотрела на меня и в её глазах, покрасневших от бессонницы, я увидел гордость и усталость. Мы справились. Она это знала, я это знал, и слова были не нужны.

На моем плече материализовался Фырк. Пока никто не видит.

— Двуногий, — прошептал он. — Ты бы поел. Серьёзно.

— Потом, — ответил я.

— Ты всегда говоришь потом, — сказал Фырк. — А потом оперируешь ещё кого-нибудь.

Ника усмехнулась. Ей определенно нравился Фырк все больше.

Пациентка стабильна. Я мог уйти.

Ника осталась с Анной. Дренаж чистый, давление держится, сатурация на вентиляторе девяносто три. Следующая критическая точка, это посадка в Муроме, через четыре часа, и до неё моё присутствие у носилок было желательным, но необязательным. Ника справится.

Хвостовой отсек дирижабля был отделён от грузового тяжелой шторой. За ней стоял складной стол, два кресла, привинченных к полу, и артефакт связи, собранный Балковым за последний час. Артефакт выглядел как плоское серебристое зеркало на подставке, размером с книгу, и по его краю мерцали руны. По ободку шло бирюзовое свечение.

Балков встал при моём появлении.

— Канал открыт, — сказал он. — Магистр Серебряный на связи. Линия защищена, прослушка исключена.

— Спасибо, капитан, — ответил я. — Оставьте нас.

Балков кивнул и вышел за штору. Снова призрачный Фырк на моём плече подобрался, и хвост его, обычно расслабленный, обвился вокруг моей шеи, как обвивается при ожидании неприятностей.

Я сел перед зеркалом.

Рябь сгустилась на поверхности и из серебристой мути проступило лицо Серебряного. Игнатий Серебряный, магистр-менталист, правая рука Канцелярии Императора, выглядел так же, как всегда, узкое лицо, светлые глаза и тонкие губы, сжатые в линию. Ни одной лишней эмоции. Как будто мне удалили способность к сочувствию и заменили её государственной необходимостью.

— Илья Григорьевич, — произнёс Серебряный, и голос из артефакта звучал с легким металлическим призвуком, который давала магическая связь. — Рад, что вы живы.

— Радость взаимная, — ответил я. — Теперь объясните мне, Игнатий, как получилось, что в подвале эфесского бункера, рядом с Радуловым, на аппарате ИВЛ лежала женщина, которую зовут Анна Разумовская. Объясните мне, как получилось, что вы отправили меня на эту операцию, зная, кто лежит на том столе, и не сказали мне ни слова.

Серебряный молчал.

— Я не отрицаю, — сказал Серебряный.

— Хорошо, — ответил я. — Продолжайте.

— Анна Разумовская находилась в поле зрения Канцелярии уже достаточно давно. С трудом, мы установили, что Радулов использовал её как подопытную для своих экспериментов со стволовыми клетками и Искрой. Её состояние ухудшалось, мы получили разведданные о том, что Радулов перевёл её в эфесский бункер для финальной процедуры. Нам нужен был хирург, способный провести операцию на стволе мозга в полевых условиях, без команды и подготовки, в подземной операционной, под наблюдением менталиста, готового убить его в любую секунду. Вы были единственным хирургом в Империи с достаточной квалификацией и достаточной мотивацией.

— Мотивацией, — повторил я.

— Да, — сказал Серебряный, и его голос не дрогнул. — Если бы я сказал вам правду, вы бы совершили ошибку. Хирург, знающий, что на столе лежит его мать, работает иначе. Руки дрожат, решения замедляются, эмоции перекрывают протокол. Вы были лучшим скальпелем для этой задачи, Илья Григорьевич. Лучшим именно потому, что не знали.

Я смотрел на его лицо в зеркале. Серебряный говорил правду, и самое паршивое заключалось в том, что правда была логичной. Хирург, оперирующий собственную мать, оперирует хуже. Серебряный не солгал мне, он использовал против меня мою же профессиональную этику и скальпель, которым он резал, был моим собственным.

— Вы использовали меня втемную, — сказал я. — И поставили меня в ситуацию, где я мог потерять мать, жену и собственную жизнь. А единственной причиной, по которой этого не произошло, стало то, что я оказался лучше, чем вы рассчитывали. Радулов ушёл. Ваша операция провалилась. Мать жива только потому, что я её прооперировал, а жена жива только потому, что за ней присматривал тысячелетний лев, которого вы в свои расчеты не включали.

Серебряный молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но по тому, как чуть сузились его зрачки, я понял, что слова про льва он услышал.

— Я принял решение на основании имеющихся данных, — сказал Серебряный. — Результат неудовлетворителен по ряду параметров. Радулов ушёл. Это моя ответственность, и я её не перекладываю.

— Ваша ответственность, — повторил я. — Хорошо. Тогда услышьте, что я скажу дальше, примите это как данность, потому что обсуждать я не намерен.

Серебряный чуть наклонил голову. Жест, означал внимание.

— Больше вы мной не играете, — сказал я. — Я больше не скальпель Канцелярии. У меня свой Пакт. Совет Старейшин отменил приговор моему фамильяру и выделил мне команду из пяти духов для поиска центрального хаба Радулова. Я работаю с ними. На Совет. На условиях, которые определяю я, а не вы.

Пауза.

Серебряный обрабатывал информацию, и по тому, как его левое веко дрогнуло, я понял, что магистр-менталист впервые за весь разговор удивился.

— Совет Старейшин, — произнес он. — Вы заключили Пакт с духами.

— Заключил, — подтвердил я. — И мы будем искать хаб Радулова. Если вы хотите остановить Радулова, вы будете работать с нами. На моих условиях. С полной информационной прозрачностью. Без игр в тёмную, Игнатий.

Серебряный молчал. Потом его губы тронула тень, которую у нормального человека можно было бы назвать улыбкой, но у Серебряного она означала только одно, пересчёт приоритетов.

— Принято, — сказал он. — Условно. До момента, когда интересы Совета войдут в противоречие с интересами Империи.

— Если этот момент наступит, — ответил я, — мы это обсудим. Как равные.

— Как равные, — повторил Серебряный. Тень на его губах стала чуть глубже. — Вы изменились, Илья Григорьевич. Эфес вас изменил.

Я не ответил.

— Вся операция, — продолжал Серебряный, — весь ваш приезд в Измир, вызов к племяннику Султана, аудиенция, маршрут через Эфес, всё это было организовано с одной целью. Единственной. Нам не нужна была сеть Радулова, — сказал Серебряный. — И не нужен был сам Радулов. Нам нужна была Анна.

Пауза. Гул двигателей. Вибрация пола. Мерцание зеркала.

— И теперь она у нас, — закончил Серебряный.

Я стоял перед зеркалом и не двигался. Пальцы, сжимавшие край стола, побелели в суставах, и я чувствовал, как ногти впиваются в металлическую кромку, но боль была несущественной, потому что мозг обрабатывал услышанное и не справлялся.

— Зачем? — спросил я. — Зачем вам Анна?

Серебряный молчал.

— Зачем вам женщина, — я настойчиво повторил свой вопрос, — чью нервную систему десять лет жрал астральный паразит? Зачем вам пациентка с послеоперационным отёком ствола мозга, на аппаратном дыхании, без сознания? Что вы собираетесь с ней делать?

Серебряный смотрел на меня. Он молчал. Магистр решал, сколько информации сказать.

— Вы ошиблись в генетике, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Когда Кромвель рассказал вам о крови Лукумонов, вы предположили, что унаследовали её от отца. Это логично. Радулов, мастер-менталист, он работал с Искрой на уровне, недоступном обычным одарённым, вывод о том, что именно он был носителем, напрашивался. Вывод неверен.

Серебряный сделал паузу. Его пальцы, лежавшие на столе сомкнулись, и по тому, как натянулась кожа на костяшках, я понял, что магистр-менталист, привыкший контролировать каждое движение своего тела, контролировал его с усилием.

— Кровь Лукумонов в вашей семье идёт от Анны, — сказал он. — Григорий тоже носитель, но вторичный, разбавленный, его линия отстоит от первичной ветви на пять поколений. Анна — чистая линия. Первичная. Неразрывная цепочка от этрусских жрецов-целителей, через византийский Константинополь, через средневековую Грузию, до современной России. Её кровь несёт в себе способность, которой в мире нет больше ни у одного живого человека.

— Какую способность? — спросил я.

— Конвертировать Искру, — ответил Серебряный. — Принимать чужую Искру и преобразовывать ее в форму, пригодную для хранения и передачи. Кристалл, который вы извлекли из ее ствола мозга, был побочным продуктом этого процесса. Радулов десять лет использовал Анну как живой реактор, он закачивал в неё выкачанную из духов Искру, и Анна, сама того не зная, перерабатывала её в концентрат. Кристалл рос, потому что рос объём переработанной энергии.

Я молчал. Мозг обрабатывал информацию, каждый новый факт ложился на предыдущий, стежок к стежку, и картина, складывавшаяся из этих стежков, была чудовищной.

Моя мать была конвертером. Живым конвертером Искры. Радулов это знал. Он женился на ней не потому, что любил, а потому, что она была ресурсом. Десять лет он использовал её как батарейку, и кристалл в стволе мозга, который я принял за новообразование, был не болезнью. Он был продукцией.

— Вы вытащили кристалл, — продолжал Серебряный. — Спасли ей жизнь. Но способность никуда не делась. Она в крови, в генах, в самой структуре её нервной системы. Анна Разумовская, это единственный живой человек на планете, способный конвертировать Искру. И вы, Илья Григорьевич, унаследовали от неё Зов, способность привлекать духов и формировать с ними привязку. Зов, побочный эффект крови конвертера. Духи тянутся к вам, потому что ваша кровь для них, это маяк.

— Два носителя крови Лукумонов, — сказал я, и голос мой звучал с интонацией хирурга, понимающего, что случай безнадёжен. — У Анны чистая линия. У Радулова, вторичная. Они встретились в одном городе и поженились. И вы хотите мне сказать, что это совпадение?

— Нет, — подтвердил Серебряный. — Несовпадение.

— Кто?

— Эта информация не для открытого канала, — сказал Серебряный, и тон его изменился, стал официальнее, словно магистр захлопнул дверь, в которую только что позволил мне заглянуть. — Доставьте Анну в Москву. В Центральную Клинику Канцелярии. Там мы обсудим остальное. Лично, под защитой ментального купола, без артефактов.

— Нет, — сказал я.

— Илья Григорьевич…

— Нет, — повторил я. — Я везу Анну в Муром. Она моя пациентка. У неё послеоперационный отек ствола мозга, нестабильная гемодинамика и риск повторного отека при любом стрессе. Ей нужна нейрореанимация, палата интенсивной терапии и круглосуточный мониторинг, а не ваши допросные комнаты.

— Это не просьба, — сказал Серебряный. Голос его стал ровнее, по моей спине прошёл холод, потому что ровный голос Серебряного означал приказ. — На борту капитан Балков и оперативная группа менталистов. Вы выполните приказ, мастер-целитель. Пациентка будет доставлена в Москву.

Я посмотрел на Серебряного через зеркало. Его светлые глаза были спокойными, расчетливыми, вернувшимися к привычному режиму, и в них читалась уверенность, привыкшего отдавать приказы и получать подчинение.

— Игнатий, — сказал я. — У меня на борту Хранитель Москвы. Тысячелетний дух, вышвырнувший Радулова из бункера одним ударом. У меня на плече бурундук. На стойке капельницы сидит ворон, ваш бывший партнёр, Игнатий, который перешёл на мою сторону. И где-то в тени бродит кошка. Духи… из тех что справились с Архивариусом когда вы не смогли.

Я помолчал. Фырк на моём плече выпрямился, его хвост, обвитый вокруг моей шеи, медленно развернулся и встал трубой.

— Пять духов, Игнатий, — сказал я. — Пять. Против горстки ваших менталистов. Вы правда думаете, что Балков сможет заставить меня изменить курс?

Серебряный молчал. Его лицо было неподвижным, но я видел, как дёрнулась жилка на его виске, единственное место, где контроль дал трещину. Магистр Канцелярии Императора пересчитывал расклад, и расклад, впервые за всё время нашего знакомства, был не в его пользу.

Пауза.

— Вы совершаете ошибку, — произнёс Серебряный. Голос его был тихим, и от этой тишины, мне стало холоднее, чем от любого крика. — Вы не понимаете масштаба. Анна Разумовская, ключ к тому, что Канцелярия строила очень долго. Программа «Ответ на Пакт». Вы вмешиваетесь в механизм, который запустили люди, стоящие над нами обоими. Я пытаюсь вас предупредить, Илья Григорьевич, потому что когда они придут за ней, они не будут разговаривать.

— Когда придут, — ответил я, — я буду готов. А пока что Анна летит в Муром. Точка.

Зеркало вспыхнуло. Рябь на поверхности пошла крупными волнами, лицо Серебряного исказилось, дрогнуло, свет по ободку мигнул и погас. Канал резко оборвался, словно кто-то выдернул провод из розетки, и от этого обрыва по зеркалу побежала тонкая трещина, через всю поверхность.

Серебряный разорвал связь. По силе обрыва, по трещине на артефакте я понял, сколько эмоций магистр-менталист вложил в это движение.

Серебряный злился. Он, не привыкший к отказу, его получил, подкреплённый пятью духами и мастером-целителем, который больше не боялся Канцелярии.

Фырк длинно и шумно выдохнул.

— Двуногий, — сказал он. — Программа «Ответ на Пакт». Ты слышал?

— Слышал, — ответил я.

— Нам нужны ответы, — сказал Фырк.

Я кивнул. Встал из кресла. Ноги держали, руки не дрожали, и пульс, который я проверил привычным движением, прижав пальцы к сонной артерии, показывал восемьдесят шесть. Выше нормы, но терпимо.

За шторой ждали Ника, Анна на носилках и Ррык, лежавший у дверей. Впереди, за часами полёта над Чёрным морем, ждал Муром. И ответы, которые не хотел давать Серебряный.

Я вышел из хвостового отсека и пошёл к носилкам. В голове, на том месте, где хирург держит список послеоперационных рисков, теперь лежал новый список: кровь Лукумонов, конвертер Искры, программа «Ответ на Пакт», долгие годы подготовки, люди, стоящие над Серебряным, и вопрос, на который у меня не было ответа.

Кто свёл моих родителей? Кто спланировал моё рождение? И зачем?

Дирижабль летел на север. Под нами лежало тёмное море, а впереди, за облаками, горел маленький упрямый огонёк.

Муром.

Через десять минут подошел Балков.

Я сидел у носилок Анны, пальцы на её запястье, взгляд на мониторе. Давление стабильное, восемьдесят восемь. Дренаж чистый. Вентилятор работал ровно, каждый механический выдох уносил с собой углекислоту из лёгких.

Капитан остановился в двух шагах от носилок. Руки сцеплены за спиной, и по тому, как он держал плечи, я читал военную выправку, вбитую глубже, чем любые приказы Серебряного.

— Я слышал разговор, мастер-целитель, — сказал Балков. Голос его был спокойным, без вызова, голос офицера, излагающего позицию. — Я уважаю вас за то, что вы сделали в Эфесе. Но я офицер Канцелярии. Я принял присягу. Просто не могу пойти против прямого приказа магистра Серебряного.

Я не повернулся к нему. Продолжал смотреть на монитор, на зелёную кривую ЭКГ, с аккуратными зубцами QRS.

— Капитан, — сказал я, — на какой высоте мы сейчас летим?

— Три тысячи шестьсот метров, — ответил Балков.

— Центральная Клиника Канцелярии в Москве, — продолжил я. — Это ещё четыре часа полёта от Мурома. Плюс набор высоты до эшелона, плюс снижение и посадка. В сумме, около восьми часов с момента взлёта из Измира. Пациентка перенесла нейрохирургическую операцию на стволе мозга. Послеоперационный отёк нарастает в первые сорок восемь часов. Каждый перепад высоты, каждое изменение атмосферного давления, каждое пересечение астральных границ бьёт по отёчному стволу. Мы уже потеряли давление при пересечении турецкой границы и двадцать минут боролись за её жизнь.

Я наконец повернулся к Балкову.

— Если мы полетим в Москву, она умрёт на борту. Может быть, над Курском. Может быть, при снижении на московский аэродром. Точный момент я назвать не могу, но вероятность летального исхода при восьмичасовом полёте оцениваю выше семидесяти процентов. И тогда магистр Серебряный спросит с вас за потерю стратегического ресурса, капитан. С вас, с вашей бригады и с вашей карьеры.

Балков молчал. Его взгляд скользнул к монитору, к цифрам давления и сатурации, я понял, что капитан был достаточно умен, чтобы считать риски. Офицер Канцелярии, привыкший выполнять приказы, впервые за этот полёт столкнулся с ситуацией, где два приказа противоречили друг другу. Приказ Серебряного лететь в Москву и приказ здравого смысла не убивать пациентку.

— Муром, — сказал Балков. Не вопрос, констатация.

— Муром, — подтвердил я. — Два часа полёта. Минимальные перепады высоты, одна астральная граница, а в Муроме есть нейрореанимация.

Балков кивнул и прошёл к штурманскому столу у переборки. Я встал и подошёл следом. Ника, молча слушавшая разговор, поднялась и встала рядом. На штурманском столе лежала бумажная карта Центральной России, с карандашными пометками маршрута.

— В Муромской больнице, — сказала Ника. — Рядом с Диагностическим центром. Можно сесть прямо во дворе, между корпусами. Ну или на крышу. Там есть площадка для вертолётов.

Балков покачал головой. Он провёл пальцем по карте, обводя контур города.

— Это тяжёлый имперский дирижабль, — сказал он. — Семьдесят метров длиной, двадцать в поперечнике. Мы снесём вам крышу приёмного покоя и запутаемся в троллейбусных проводах. Для посадки нужна открытая площадка минимум двести на сто пятьдесят метров, без застройки и линий электропередач.

Палец Балкова сдвинулся к востоку от города. Он остановился на прямоугольнике, обозначенном штриховкой заброшенного объекта.

— Аэродром, — сказал он. — Военный, расформированный. Десять километров от города. Полоса, тысяча двести метров, перроны сохранились, ограждение есть. Ветровая обстановка стандартная, препятствий нет. Посадим тут.

— Десять километров, — сказала Ника. — Реанимобиль от больницы до аэродрома идёт пятнадцать минут.

— Если будет ждать на месте, — уточнил я.

Я достал телефон. Связь на борту дирижабля работала через ретранслятор Канцелярии, сигнал был чистым, без помех. Я набрал номер, который знал наизусть и ждал гудков.

Три гудка. Четыре. На пятом трубку сняли, в ухо ударил голос Анны Витальевны Кобрук, хриплый от усталости и резкий от привычки командовать.

— Кобрук.

— Анна Витальевна, — сказал я. — Это Разумовский.

Пауза. Потом:

— Илья Григорьевич. Вы живы. Хорошо. Я уже получила три запроса из Канцелярии по вашему поводу и решила, что если четвёртый будет некрологом, я лично поеду в Москву бить Серебряного.

— Я возвращаюсь, — сказал я. — Мне нужна реанимационная карета скорой помощи на заброшенный военный аэродром к востоку от города. Десять километров по объездной. Бригада с полным реанимационным комплектом. Транспортный монитор, аппарат ИВЛ, инфузоматы, запас вазопрессоров. Через два часа, Анна Витальевна. Минута в минуту.

— Что за пациент? — спросила Кобрук.

— Тяжёлая нейрохирургия. Операция на стволе мозга. Послеоперационный отёк, аппаратное дыхание, вазопрессорная поддержка. Готовьте лучший бокс в реанимации. С нейромониторингом, если найдёте.

— Найду, — сказала Кобрук. — Что ещё?

Я помедлил. Потом сказал:

— Пациентка, моя мать.

Кобрук молчала. Для главврача, пережившего реформу Гильдии, визит Императорской комиссии и шесть месяцев моей работы в её больнице, это молчание было эквивалентом истерики. Потом её ровный голос вернулся.

— Бокс будет готов. Бригада выезжает через сорок минут. Жду вас, Илья Григорьевич. Живого.

Связь оборвалась. Я убрал телефон и посмотрел на Нику. Она стояла у штурманского стола, рука на животе, на лице у неё была та улыбка, которая появлялась, когда она знала, что мы делаем правильную вещь, и знала, что за эту правильную вещь нам прилетит.

— Кобрук, — сказала Ника. — Единственный человек, при котором ты ведёшь себя как ординатор.

— Как хороший ординатор, — поправил я.

Фырк хмыкнул. Балков за штурманским столом уже передавал пилотам новый курс. Дирижабль начал разворот, пол под ногами качнулся.

Муром через два часа. Карета на аэродроме. Бокс в реанимации. Кобрук на месте. Я вернулся к носилкам и положил пальцы на запястье Анны. Пульс бился ровно, я считал удары, потому что пока я считал, мир оставался на месте.

Аркадий Дмитриевич открыл глаза.

Семён стоял рядом с кушеткой и проверял показания портативного монитора, когда пациент шевельнулся. Мелко, почти незаметно, дрогнули пальцы правой руки, потом левой, Семён повернулся к нему, готовый успокоить, объяснить, что кризис миновал и что он в безопасности.

Слова застряли в горле.

Глаза Аркадия Дмитриевича были серебряными. Радужка минуту назад была кария м обычным рисунком пигментных колец, сейчас её месте было серебро, металлическое, без зрачка, без белка, два диска расплавленного металла, вставленные в глазницы человеческого лица. Они смотрели на Семёна, и в них не было ни страха, ни понимания.

— Денис, — сказал Семён, и собственный голос показался ему чужим и севшим. — Сюда. Быстро.

Грач подошёл. Увидел глаза. Планшет в его руке дрогнул.

Монитор взвыл. Не тревогой бронхоспазма, не предупреждением о тахикардии. Длинным, ровным, непрерывным сигналом, от которого у Семёна похолодело в животе, потому что этот звук он узнал бы из тысячи: прямая линия на ЭКГ. Асистолия.

— Остановка сердца! — Семён рванулся к кушетке. — Асистолия! Начинаем СЛР!

Он поставил руки на грудину Аркадия Дмитриевича, в стандартную позицию для компрессий, основание правой ладони на нижней трети грудины, левая поверх, пальцы сцеплены. Надавил.

Грудная клетка не поддалась.

Семён надавил сильнее. Тридцать килограммов веса на выпрямленных руках, грудина под его ладонями была твёрдой. Не упругой, как бывает у живого человека, когда рёбра и хрящи пружинят под компрессиями. Твёрдой. Каменной.

— Семён, — голос Грача прозвучал рядом, и в нём стояло нечто, чего Семён не слышал у Грача за всё время совместной работы. — Семён, стой.

Семён продолжал давить. Мышцы рук горели, он вкладывал в каждое нажатие всё, что было, и грудная клетка не двигалась. Ни на миллиметр.

— Стой! — Грач схватил его за плечо и отдёрнул назад. — Сердце не бьётся, потому что оно превратилось в камень. Он каменеет изнутри. Послушай!

Семён остановился. Тяжело дыша, руки на весу, он замер и услышал. Тишину. Абсолютную тишину в грудной клетке пациента, без шумов, без тонов, без плеска жидкости в перикарде. Тишину камня.

Грач положил ладонь на грудину Аркадия Дмитриевича и надавил. Его пальцы побелели от усилия, грудная клетка ответила глухим, плотным звуком.

— Процесс ускорился, — сказал Грач, и голос его был тихим. — Изотоп запустил защитную реакцию суррогата. Алхимическая программа решила, что тело скомпрометировано, и начала экстренную консервацию. Печень была первой. Теперь сердце. Миокард окаменел, Семён. Компрессии бесполезны. Ты давишь на камень.

Изо рта Аркадия Дмитриевича потекла жидкость. Серебристая, густая, с металлическим блеском, она вытекла из уголка губ и потянулась по щеке к кушетке, оставляя на коже влажную дорожку. Суррогат выходил наружу, вытесняемый из сосудов каменеющими тканями.

Серебряные глаза пациента смотрели в потолок. Они не мигали.

Монитор выл. Ровная линия на экране тянулась слева направо, прямая, без единого всплеска.

Касание полосы я почувствовал ладонью, лежавшей на поручне каталки. Пол грузового отсека просел, по стойке с инфузоматами прошла дрожь, ампулы в держателе звякнули, и семьдесят метров дирижабля над нашими головами заскрипели, принимая на себя собственный вес. В носу взвыли реверсивные винты, корпус качнуло вперёд и отпустило. Сели.

— Давление восемьдесят шесть на пятьдесят четыре, — сказала Ника. За восемь часов полёта мы приучились разговаривать цифрами с монитора. — Сатурация девяносто шесть. Дренаж сухой.

— Принял. Подключай транспортный аппарат, переходим на него по моей команде.

Между нами лежала Анна, интубационная трубка уходила от её губ к контуру ИВЛ ровной дугой, без единого перегиба. Я проверил трубку пальцами по всей длине, в сотый раз за перелёт, рефлекс, который ничего не давал, кроме занятых рук. Грудная клетка поднималась в такт аппарату и поверх механического ритма я ловил её слабые, собственные дыхательные попытки, на пределе чувствительности триггера. Ствол мозга работал. После ишемии он не имел на это никакого права, и всё-таки работал.

Гермоворота грузового отсека поползли в сторону, в щель ударило серое муромское утро, с моросью, которую ветер заносил внутрь и размазывал по лицу. После эгейского зноя этот воздух пился, как вода из родника. Фырк на моём правом плече шумно втянул носом.

— Наконец-то, — объявил он. — Нормальная русская сырость. Ещё бы кешью, и я готов признать, что мы дома.

— Кешью в ординаторской, — сказал я. — Потерпишь.

Аппарель легла на бетон, и я увидел полосу. Тысяча двести метров растрескавшегося покрытия, сквозь швы которого пробивалась трава, ржавый остов топливозаправщика у дальнего ангара, и метрах в сорока от нас, реанимобиль с включёнными маяками.

Синие отблески метались по мокрому бетону. Рядом стояли два чёрных джипа Канцелярии, и возле них уже разворачивались люди Балкова, тактические жилеты, короткие стволы, ленивая на вид манера двигаться, за которой читалась выученная годами хореография периметра.

Кобрук сдержала слово. Минута в минуту.

Ррык спрыгнул с аппарели первым, не дожидаясь трапа. Лев приземлился на бетон без звука, повёл гривой, стряхивая морось, и потрусил в сторону города. Ему не нужны были ни кареты, ни кортежи.

Шипа и Ворон ушли ещё проще. Кошка перетекла через край аппарели и растворилась в сером воздухе, ворон снялся с швартовочной балки и пропал между каплями.

Бригаду из реанимобиля я узнал по походке старшего. Лемигов, старший фельдшер, шёл к аппарели, сутулясь под моросью, с укладкой через плечо, и за тридцать лет на муромской скорой эта сутулость вросла в него вместе с привычкой не бегать там, где можно идти быстро.

— Илья Григорьевич, — сказал он вместо приветствия и кивнул на каталку. — Принимаем?

— Принимаем. Перекладывание на счёт, переход на ваш аппарат после фиксации. Дама перенесла операцию на стволе мозга, любой рывок трубки нам обойдётся дорого.

— Понял вас.

Дальше мы работали молча. Транспортный монитор встал в ноги каталки, Ника перебросила инфузионные линии, я двумя ладонями придержал голову Анны, и на «три-четыре» пары рук перенесли её на носилки реанимобиля плавно, как переносят чашу, налитую до краёв.

Аппарат бригады подхватил дыхание со второго вдоха. Цифры на транспортном мониторе мигнули и устоялись, восемьдесят семь на пятьдесят пять, пульс семьдесят восемь, сатурация девяносто шесть. Морось оседала на простыне, а Лемигов накрыл носилки термоодеялом по самый подбородок пациентки, оставив свободным только лицо с трубкой.

Балков подошёл, когда носилки уже вкатывали в карету.

— Кортеж построен, мастер-целитель. Головная машина моя, замыкающая, лейтенанта Сухова. До больницы пятнадцать минут, перекрёстки нам обеспечат.

— Кто обеспечит?

— Городская полиция предупреждена ещё с борта, — он помолчал и добавил без выражения, глядя на носилки: — Приказ магистра Серебряного о доставке пациентки в Москву я не отменял. Я его отложил до стабилизации. Формулировку рекомендую запомнить, она нам обоим еще пригодится.

Капитан развернулся и пошёл к головному джипу, не дожидаясь ответа. Я посмотрел ему в спину, на ровные плечи человека, который только что в одной фразе разложил для меня всю свою позицию, присягу, приказ и лазейку между ними, найденную им самим. С таким офицером можно было иметь дело. До первого прямого приказа.

В салоне реанимобиля я сел у изголовья, Ника устроилась напротив, на откидном сиденье у борта. Лемигов захлопнул задние двери. Карета тронулась мягко, набрала ход, и за окнами поплыла объездная — мокрый асфальт, берёзовый подлесок в клочьях тумана, синие отблески маяков на встречных столбах. Сирену Лемигов не включал, берёг утренний город. От этого вой ветра за бортом слышался отчётливее.

Анна лежала с закрытыми глазами. Морось высохла на её лице, кожа была восковой, с серым подтоном долгой болезни, и под этой кожей, в глубине варолиева моста, четыре титановые клипсы держали то, что я отделил от её мозга. Я смотрел на это лицо и проводил инвентаризацию собственных ощущений с той же дотошностью, с какой проверял интубационную трубку.

Разум докладывал спокойно. Передо мной лежала пациентка сорока шести лет, после нейрохирургического вмешательства, со стабильной гемодинамикой на снижающихся дозах вазопрессоров и неясным неврологическим прогнозом.

Эту женщину я не знал. Я видел её все время без сознания, и всё, что нас связывало, умещалось в протокол операции и чужую генетику, доставшуюся мне вместе с телом.

Тело имело другое мнение. К горлу подкатил плотный ком, размером с грецкий орех, и сглотнуть его не получалось. Пальцы сами тянулись к её запястью проверить пульс, который прекрасно показывал монитор.

Под рёбрами сосало. Меня тянуло поправить термоодеяло, подоткнуть край, наклониться и послушать дыхание ухом, хотя аппарат отсчитывал вдохи с точностью метронома. Сын этого тела давным давно засыпал под голос этой женщины, и его рефлексы пережили его самого.

Меня злил это, скажу честно. С пациентом я знал, что делать. С комом в горле — нет.

— Илья.

Ника смотрела на меня с откидного сиденья. На её лице держалась усталость восьмичасового полёта, под глазами лежали тени. Она протянула руку через узкий проход между носилками и бортом — тёплую, живую, с обручальным кольцом, повёрнутым камнем внутрь по фельдшерской привычке. Ладонь легла на мою и сжалась.

Ком в горле растворился. Без перехода, как растворяется судорога под грамотным нажатием — был и закончился. Осталась тёплая ладонь, покачивание кареты и ровный шелест аппарата.

— Мы справимся со всем этим, — сказала Ника тихо. — Слышишь? Что бы там ни было в Москве, в Эфесе, где угодно. Мы всё решим.

В её голосе не звучало ни капли утешения. Она говорила тоном, которым диктуют дозировки, и смотрела мне в глаза, и я видел, что она верит в каждое слово, верой боевого фельдшера. Привыкла переть в горящий подъезд, потому что там пациент.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я знаю, — уголок её рта дрогнул. — Сволочь ты, Разумовский. Нашёл место для признаний. Между ИВЛ и кортежем Канцелярии.

— Зато искренне.

Карета качнулась на железнодорожном переезде, монитор пискнул на ухабе и успокоился. Впереди, за лобовым стеклом, уже вставали окраины Мурома. Пятиэтажки в мокрой зелени, водонапорная башня, труба котельной. Фырк на плече завозился, устраиваясь.

— Двуногий, — сказал он, — у меня деловое предложение. Сначала кешью, потом все ваши человеческие драмы. Без меня всё равно не начнут.

Знал бы он, насколько ошибается.

Семён стоял над кушеткой, и его руки висели в воздухе на той высоте, где секунду назад была грудина пациента. Мышцы предплечий горели, между лопатками стекал пот, и монитор продолжал выть длинной ровной нотой, которая заполняла процедурную от пола до потолка и не оставляла места ни одной мысли.

Он заставил себя думать сквозь этот вой.

Асистолия. Прямая линия. По протоколу компрессии и адреналин, дефибриллятор при асистолии бесполезен, разряду нечего синхронизировать, и Семён знал это так же твёрдо, как таблицу разведений, и всё равно его взгляд метнулся к жёлтому корпусу дефибриллятора на стойке, потому что рукам требовалось хоть какое-нибудь действие. Он отвёл глаза. Компрессии исключены, грудина не продавливается. Оставался один путь, старый, из учебников полувековой давности.

Семён шагнул к укладке и выдернул из гнезда длинную иглу.

— Адреналин внутрисердечно, — сказал он вслух. — Через четвёртое межреберье, в обход сосудистого русла. Если желудочек ещё не окаменел, миллиграмм прямо в полость может его запустить.

— Семён, — сказал Грач.

— Набери мне адреналин. Один миллиграмм, без разведения.

— Семён, хватит.

Грач взял его за запястье. Пальцы у него были холодными и держали без силы, но Семён остановился, потому что увидел его лицо. Серое, с заострившимся носом и тенями, легшими под скулами за одну ночь, оно было лицом человека, который уже всё посчитал и получил ответ, не оставлявший вариантов.

— Ты собираешься колоть в четвертое межреберье, — тихо сказал Грач. — Иглой. В грудную стенку, которая не продавилась под тридцатью килограммами твоего веса. Игла согнется или сломается, и обломок останется в тканях. А если каким-то чудом пройдёт, то упрется в миокард, который звучит как камень, потому что он и есть камень. Ты ломаешь ему рёбра об камень, Семён. Уже три минуты.

— Мы не можем его просто оставить!

— Можем, — Грач отпустил его запястье и посмотрел на настенные часы над дверью. — Время смерти — шесть четырнадцать. Реанимационные мероприятия прекращены ввиду их технической невозможности. Так и запишем в протоколе, дословно, потому что другой формулировки для этого ни в одном протоколе нет. Теперь в нём разберётся только вскрытие. Накрывайте.

Семён положил иглу обратно в укладку. Положил аккуратно, в то же гнездо, защёлкнул крышку. Эта аккуратность была последним, что у него оставалось от порядка этой операции.

Монитор он выключил сам. Вой оборвался, и в процедурной стало тихо. Только морось стучала в тёмное окно и гудела лампа над кушеткой. В этой тишине Аркадий Дмитриевич Лощинин лежал с открытыми глазами, и два серебряных диска смотрели в потолок из глазниц загорелого, ухоженного лица.

Семён протянул руку и провёл ладонью по его лицу сверху вниз, закрывая веки, как закрывал их умершим с первого курса, привычным жестом последней услуги.

Веки не поддались. Они застыли полуоткрытыми, отвердевшими, как всё остальное, и серебро продолжало смотреть сквозь щель между ними.

Семён отдернул руку, достал из шкафа простыню и накрыл тело с головой.

В ординаторской Диагностического центра пахло кофе. Кофейник на подоконнике опустел ещё к пяти утра, никто не заварил свежего, и шестеро молчали там, где их застало шесть четырнадцать.

Семён занимал стул у торца стола. Напротив, спиной к доске с перечёркнутыми гипотезами, застыл Грач. Он стоял, привалившись лопатками к исписанному пластику, и смотрел в пол.

Зиновьева держала в ладонях кружку с кофе, к которому не притронулась, и поверхность жидкости успела затянуться мутной плёнкой. Тарасов стоял у окна, скрестив руки, и щёлкал колпачком ручки в кармане халата — единственный звук в комнате, ритмичный, как метроном. Коровин расположился у двери, на стуле, который под ним казался детским. Ордынская сидела в углу и медленно растирала пальцы правой руки левой. Всю ночь её Искра соскальзывала с суррогата, и кисти до сих пор сводило.

В дверь негромко постучали, двумя костяшками, В ординаторскую вошёл барон фон Штальберг.

Семён поднялся, за ним встали остальные. Барон махнул рукой, мол, сидите, и остановился у стола. Плащ на его плечах потемнел от мороси, седые виски были влажными. Приехал он, судя по всему, сразу, как только ему позвонили.

— Господа, — сказал барон. — Я не отниму у вас много времени. Мне доложили о случившемся. Я ознакомился с хронологией. — Он обвёл взглядом комнату, задержавшись на Граче и на Величко. Голос его был без единой начальственной ноты. — Вы работали над этим случаем почти двое суток, без сна и без перерыва. Вы испробовали всё, что предлагает современная диагностика, и часть того, чего она пока не предлагает. Медицина не всесильна, господа. Я говорю это как человек, которому она однажды спасла жизнь руками людей из этой самой комнаты. Отдыхайте. Все формальности с семьей пациента и Гильдией я беру на себя.

Он коротко поклонился и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Семён смотрел ему вслед и думал, что барон повёл себя безупречно. Он не заговорил о репутации Центра и вложенных деньгах, не пригрозил разбирательством, которое любой другой спонсор уже выложил бы на стол. Думал и чувствовал, что легче от этого не становится ни на грамм. Скорее наоборот. Чужое благородство давило сильнее крика.

Колпачок в кармане Тарасова щёлкнул в последний раз, и ручка треснула.

— Испробовали всё⁈ — Тарасов развернулся от окна и грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка Зиновьевой. — Мы сделали всё возможное, да⁈ Кто-нибудь в этой комнате может мне сказать, от чего он умер? Хоть кто-нибудь⁈ Мужик пришёл к нам на своих ногах. Сам разделся, лёг на кушетку, ещё шутил про своего лекаря. А через сутки мы стоим над ним и не можем продавить ему грудину, потому что он статуя! Я реаниматолог, я уже давно вытаскиваю людей с того света, а сейчас почувствовал полную беспомощность! Какого хрена мы тут сидим со всеми нашими дипломами, если мы ни хрена не можем⁈

— Прекрати истерику, Глеб.

Зиновьева не повысила голоса. Она поставила кружку, сняла очки и посмотрела на Тарасова поверх стола, и взгляд этот по температуре подходил для хранения вакцин.

— Так бывает. Со всеми бывает. Пациенты умирают, в том числе непонятно от чего, и для этого придумали патологоанатомов. Мы лекари, Глеб. Мы не боги. Никогда ими не были.

— Остыньте оба, — пробасил Коровин от двери. Он не пошевелился на своём стуле, и от этой неподвижности его бас прозвучал весомее любого окрика. — Покойнику ваша грызня без надобности, а живым работать сегодня.

Стало тихо. Тарасов отвернулся к окну, упёрся ладонями в подоконник, а плечи его ходили в такт дыханию. Зиновьева вернула очки на переносицу. Ордынская в углу перестала растирать пальцы.

И в этой тишине заговорил Грач.

— Это я виноват, — сказал он.

Бокс в реанимации Кобрук подготовила такой, что не стыдно было бы показать столичной комиссии — нейромониторинг, свежий аппарат ИВЛ, отдельный пост. Сама.

Анна Витальевна встретила нас в приёмном, в халате поверх делового костюма. За время, пока носилки катились по коридору, успела задать мне одиннадцать вопросов, на десять из которых получила ответ. Одиннадцатый — «Как вы сами, Илья Григорьевич?» — я честно пропустил мимо.

В боксе нас ждал Шаповалов.

Игорь Степанович стоял у изголовья приготовленной кровати, сцепив руки за спиной, и по тому, как он осмотрел носилки, аппаратуру и меня, я понял, что принимать пациентку он будет лично.

Мы переложили Анну, подключили её к стационарному монитору, и я рассказал всё — диагноз, объём операции, время ишемии, динамика за это время, дозы вазопрессоров по часам. Шаповалов слушал, не перебивая, и кивнул один раз, в самом конце.

— Принял, — сказал он. — Дальше моя смена. Параметры пишем каждые пятнадцать минут, неврологический статус — каждый час. Сюда я никого, кроме своих, не пущу, и под «своими» я понимаю список из четырёх фамилий, который согласую с тобой.

— Спасибо, Игорь Степанович.

— Благодарить будешь, когда она откроет глаза. — Он посмотрел на лицо Анны, на трубку, уходящую к аппарату, и его голос потерял привычную язвительную сухость. — Похожа на тебя. Линия скул, лоб. Я почему-то думал, что ты пошёл в отца.

Знал бы он, до какой степени попал в точку, но эту тему я обсуждать не собирался ни с ним, ни с кем-либо ещё. Ника опустилась на стул у стены, положила руку на живот, и я увидел, что она держится на одном характере. Токсикоз плюс восемь часов полёта плюс трое суток без нормального сна складывались в сумму, которую беременной женщине носить запрещено.

— Так, — сказал я. — Ника едет домой и спит. Лемигов, вы ведь возвращаетесь на подстанцию мимо реки?

— Нет, — мотнула головой Ника. — Я останусь с тобой.

— Но… — начал было я.

Ника посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу понял — возражения не принимаются.

Шаповалов повернулся от монитора.

— В Центр сходи обязательно, — сказал он, и от его тона я насторожился. — Этой ночью они потеряли пациента. Первого за всё время. Мне доложили в семь утра, подробностей не знаю, кроме одной — случай дикий, на вскрытие уже заявлена Гильдия. Иди, Илья. Ребят сейчас нельзя оставлять вариться в собственном соку. Здесь постою я.

Фырк на моём плече присвистнул. Я посмотрел на Анну. Монитор держал ровные семьдесят шесть, — потом на Шаповалова и пошёл к выходу, на ходу стягивая одолженный в приёмном халат.

— Гривастый, кстати, уже на посту, — сообщил Фырк мне в ухо. — Заполз в астрал и улёгся поперёк бокса твоей матери. У него после бункера традиция такая — лежать поперёк. Говорит, так его сначала придётся подвинуть.

До Центра было четыре минуты быстрым шагом через коридор, но я решил пройти через двор. Время то же, но хоть свежим воздухом можно подышать.

Дождь почти перестал, от мокрого асфальта поднимался запах летней пыли, прибитой водой, и где-то за корпусами дребезжал первый троллейбус. Город жил обычным вторником и не подозревал, что я вернулся, что в реанимации лежит единственный живой конвертер Искры, а на хвосте у нашей семьи висит программа с названием «Ответ на Пакт».

Двор я пересёк, прокручивая в голове список дел на сутки, и список этот рассыпался на пункте втором, когда я вошёл в холл Центра и услышал через приоткрытую дверь ординаторской голос Грача.

— … снова поверил в неизбежность, — говорил Грач глухо, на одной ноте. — В то, что бывают случаи, которые нельзя решить. Разумовский бы не отступил. Он бы вцепился и копал, пока не нашёл причину, потому что причина есть всегда. А я согласился со смертью практически сразу. Выходит, я так ничему и не научился. И все мои знания бесполезны, если первая же невозможная вещь запирает их на ключ.

Я толкнул дверь и встал в проёме.

— Что здесь происходит?

Шесть голов повернулись ко мне одновременно. Некоторое время в ординаторской стояла полная тишина. И я успел рассмотреть всех — серого Грача у доски, Зиновьеву, Тарасова с побелевшими ноздрями у окна, Коровина на стуле у двери, Ордынскую в углу, замершую с переплетёнными пальцами.

Выглядела моя команда так, как выглядит хирургическая бригада после потерянного на столе пациента, и для людей, не спавших вторые сутки, держались они достойно.

Первым опомнился Семён.

— Илья… — он поднялся, качнув стол. — Ты… Ты же должен быть в Османской империи.

— Был. Вернулся час назад, прямым дирижаблем, — Я вошёл и закрыл за собой дверь. — Шаповалов сказал, ночью вы потеряли пациента. Докладывайте.

Доложил Семён. Говорил он по делу, без оправданий, с хронологией по минутам, и за эти четыре минуты я зауважал его ещё на градус больше. Так докладывают лекари, успевшие понять, что разбор существует для дела.

Пациент Лощинин, сорок один год, обратился позавчера утром, с виду здоровый и подтянутый, а вместо жалобы привёз вердикт своего личного лекаря — потомственный маг при плановом осмотре Искрой заявил ему, что внутренний резерв исчерпан и жить пациенту до конца месяца.

Идеальные анализы при каменной печени и перикардиальном выпоте. Стернальная пункция, аспират, под микроскопом структуры, которых не бывает в живой ткани. Гипотеза Грача о суррогате на перфторуглеродах, несущем алхимическую программу. Сцинтиграфия с технецием — суррогат распределён по всему телу, без центра, без узла, который можно выключить. Через шесть часов после изотопа появились серебряные глаза, асистолия, окаменение миокарда. Смерть констатирована в шесть часов четырнадцать минут.

— Кто решился на изотоп? — спросил я.

— Я, — сказал Семён. — Риск оценивал в девяносто процентов. Шанс без этого ноль. Я подумал, что ты бы рискнул.

— Да, я бы рискнул, — сказал я. Семён моргнул, и я добавил: — И получил бы, судя по всему, тот же результат, потому что программа суррогата отреагировала на компрометацию. Мы упёрлись в механизм, заложенный тем, кто эту дрянь построил. С виной разберёмся, когда поймём, в чём она состоит, а для этого мне нужно увидеть пациента. Где он?

— В процедурной, — сказала Зиновьева. — Санитары из морга приедут к десяти, Гильдия запретила перемещать тело до приезда их эксперта, а эксперт едет из Владимира.

— Прекрасно. Значит, у нас есть час форы перед бюрократией. Карту, плёнки и сцинтиграммы — мне на стол. Идёмте.

В процедурной горела одна лампа, над кушеткой. Тело под простынёй лежало слишком ровно без малой осадки, с которой обмякает обычный покойник.

Я стянул простыню до пояса.

На Аркадия Дмитриевича Лощинина я смотрел впервые, и даже сейчас было видно, что при жизни он производил впечатление. Ухоженная бородка, дорогая стрижка, развитая мускулатура человека, бегающего по утрам. Веки застыли полуоткрытыми, и в щели между ними тускло отсвечивало серебро. От уголка губ по щеке тянулась засохшая дорожка с металлическим блеском, похожая на след припоя.

Его кожу я тронул тыльной стороной пальцев. Холодная и твёрдая. Такую пальцы хирурга встречают только на кальцинатах. Я положил ладонь на грудину и надавил, сначала умеренно, потом всем весом. С тем же успехом можно было давить на операционный стол.

— Печень? — спросил я.

— Каменная, бугристая, на четыре пальца из-под дуги, — отозвалась Зиновьева. — Пальпировали за двенадцать часов до смерти. Билирубин и трансаминазы при этом — норма. Идеальная норма, Илья Григорьевич, до самого конца. Суррогат рисовал нам анализы здорового человека, пока пациент превращался в статую.

Я взял правую кисть покойника. Пальцы согнулись туго, с сопротивлением, но согнулись. Локоть тоже дал несколько градусов. Периферия оставалась тканью, фронт окаменения шёл изнутри, от сердца и печени к поверхности, и до кистей дойти не успел. Я уложил руку на место и поймал себя на том, что размышляю о покойнике в настоящем времени. «Идёт», «не успел». Как о пациенте, которого ещё можно вести.

— Время от серебряных глаз до асистолии?

— Две минуты, — сказал Семён. — От асистолии до прекращения мероприятий — три. Компрессии были невозможны физически.

— Видел. Грудина как бетон, — я выпрямился. — Так. Карту и плёнки разложите мне в ординаторской, сцинтиграммы отдельно. И поделите между собой два часа сна, по очереди, это распоряжение. Мне нужно десять минут с ним наедине.

Зиновьева вдохнула, как перед вопросом, передумала и вышла первой. Семён задержался у двери на полсекунды дольше необходимого и тоже вышел. Дверь закрылась, шаги стихли, и мы остались втроём — я, мёртвый Лощинин и Фырк, перебравшийся с моего плеча на спинку кушетки.

— Двуногий, — сказал Фырк, и ехидство в его голосе притухло до рабочего минимума. — Можно я?

— Нужно.

Он спрыгнул на простыню. Контур его поплыл, шерсть налилась серым полупрозрачным светом, и в астральной форме Фырк нырнул в грудную клетку покойника, как в прорубь — ушёл целиком, и поверхность кожи не дрогнула.

Я ждал, глядя на серебряную щель между век. Секунд через десять в моей голове развернулась картинка. Наша связь с ним крепла и Фырк передавал её напрямую, без слов, и от этой трансляции заломило в висках.

Изнутри грудная клетка Лощинина выглядела пещерой. Своды из окаменевших рёбер смыкались над колоннами сросшихся сосудов, а в центре висело сердце, огромное в этом масштабе, серое, с поверхностью, в которой клетки спаялись в правильную решётку с гранёным блеском. Между камер не двигалось ничего. На любом уровне, до которого дотягивалось зрение духа.

— Слушай, ну тут полный финиш, — голос Фырка пришёл вместе с картинкой, — Триста лет живу, такого не видел. Клетки срослись в кристаллическую решётку, миокард сплошной, без полостей. Грач твой прав — сердце буквально каменное. Кровотока нет вообще, движения тоже. Труп трупом, двуногий, и труп образцовый.

Картинка погасла. И тут рефлекс сработал раньше любых рассуждений. Я потянулся к телу на кушетке тем внутренним усилием, которым включал Сонар. Знакомое движение, отработанное на тысяче пациентов.

В ответ пришла пустота.

Я стоял над пациентом, которого нужно было увидеть изнутри, и у меня не было глаз. Ощущение было физическим, как нащупать языком лунку вырванного зуба, и на вкус оно было таким же.

Я выдохнул и опустил руки. Голова и пальцы остались при мне, и для случая, лежавшего передо мной, других инструментов всё равно ещё не изобрели.

— Он не совсем мёртв, Лукумон.

Голос прозвучал сверху. Под потолком процедурной, в тени над лампой, развернулись серебристые перепонки, и Айла спланировала вниз, описала круг над кушеткой и повисла в воздухе над грудью покойника.

Из грудной клетки по пояс вынырнул Фырк. Усы его встопорщились.

— Ты⁈ — он выбрался на грудину целиком и встал столбиком. — Ты где пряталась, летучая мышь-переросток⁈ Восемь часов полёта я один отдувался за весь астрал и нёс вахту, а она, оказывается, ехала зайцем! Могла бы и показаться!

Айла прижала уши. Она посмотрела на Фырка, тут же перестала на него смотреть и сделала вид, что её чрезвычайно интересует стойка с инструментами.

— Я наблюдала, — сказала она тихо. — Так велел Совет. И так было… спокойнее.

— Спокойнее ей было! В багажном отсеке!

— Хватит тебе, — сказал я. — Айла. Почему ты считаешь, что он не мёртв? Я сам его щупал. Там камень, кровотока нет, мозг без перфузии достаточно давно. По всем человеческим меркам это покойник.

Айла повернулась ко мне. Глаза у неё были огромными, тёмными, без белка, и в них двумя точками отражалась лампа над кушеткой

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.