– Алина! Алина! – Марика дернула меня за руку раньше, чем вся толпа студиозусов хлынула к окнам, выходящим на главную площадь академии. Только благодаря расторопности подруги я и успела одной из первых. – Смотри! Это же племянник Верховного бестиара!

Мужчина, который шел через площадь, притягивал к себе взгляды, словно на магическом аркане первого уровня. Несмотря на то, что он был достаточно молод, назвать его парнем просто не поворачивался язык.

– Красавчик! – выдохнула какая-то из студиозок справа.

Надо отдать ему должное, он в самом деле обладал выдающейся внешностью, а еще характерными чертами бестиаров – темные, иссиня-черные волосы и такие же темные глаза. Это я поняла, когда, пересекая двор, мужчина неожиданно вскинул голову и встретился со мной взглядом. Меня словно ошпарило: взгляд бестиара – благословение и проклятие. Проклятие – потому что его взгляд впитал прорыв самой Бездны, и, глядя в эти глаза, кажется, что смотришь именно в Бездну. Благословение, потому что бестиары защищают наш мир от чудовищ, что рвутся сквозь раны пространства по всей земле.

Отойти от окна уже не представлялось возможным: сзади напирали студиозусы. Кажется, в коридор, чтобы поглазеть на племянника Верховного бестиара сбежалась вся академия. Первой же отвести взгляд – значило нанести ему серьезное оскорбление. Бездна в его глазах бесновалась, словно все поверженные им чудовища разом проснулись в его крови. Да, это даже не образное выражение: убивая монстра, бестиар впитывает часть его сути и в какой-то мере становится им. Я же едва дышала, пока в иссиня-черной радужке плавилась сильнейшая магия нашего мира, умноженная на силу тех, чья кровь обагрила лезвия его хтианов.

Хтианами называли длинные тонкие мечи, больше напоминающие растянутые кинжалы, и сейчас они застыли молчаливыми убийцами за его спиной. С оружием бестиары не расставались никогда, и если на территории академии носить оружие дозволялось только гардианам, то для него сделали исключение. Или это он сам – исключение? Ведь бестиары не снисходили до посещения людских обучающих заведений. Да и что ему здесь делать? Среди нас, слабеньких студиозусов с минусовой магией?

Все эти мысли проносятся в моей голове в один миг, а потом бестиар отворачивается, поднимается по ступенькам и скрывается в арке вместе с толпой встречающих его во главе с ректором.

Спектакль окончен, а у меня сердце бьется в желудке и дышать до сих пор сложно, будто я впитала всех уничтоженных им чудовищ, как он сам. Из состояния шока меня выдергивает Марика, подруга пихает меня в бок и говорит:

– Как думаешь, на кого он смотрел?

– Он на кого-то смотрел? – я делаю вид, что ничего не понимаю. Не хватало еще, чтобы об этом кто-то узнал!

К счастью, Марика недовольно вздыхает:

– Он смотрел в нашу сторону! Точно на кого-то, кто стоял в двух ближайших арках, – и она начинает оглядываться, будто это поможет ей побыстрее вычислить счастливицу. Толпа уже растекается по рукавам коридоров, студиозусы группами вливаются каждый в свое русло: кому-то сегодня еще на отработку, кому-то на пропущенную практику в виду близости экзаменов. Взволнованный шепот, возбужденные голоса, шум становятся все тише, тише и тише.

– А вот куда смотрела ты, непонятно, – обиженно сообщает подруга. – Да что там! Тебя только твой Юрал и интересует!

– Что совершенно неудивительно, поскольку я собираюсь за него замуж, – с улыбкой сообщаю я.

Сумка на длинных ручках: холщовая, оттягивает мне плечо, и я снимаю ее, чтобы не перекособочиться окончательно. В ней сегодня четыре учебника и пять баночек с ингредиентами для зелий, пять тетрадок и один общий блокнот успеваемости, что вкупе создает такой приличный вес.

– Собирается она, – недовольно ворчит подруга.

У нее волосы как растопленный шоколад, длинные и густые настолько, что ее мать заплетает их в тугую косу и закручивает вокруг головы, чтобы было удобно. Со мной все проще: у меня две пшеничные косы до талии, и когда я их расплетаю, им не грозит расстелиться по земле.

– Собираюсь, – подтверждаю я уже веселее. – Просто не сейчас. А он готов ждать.

– Готов ждать-готов ждать. Эх, наивная ты, Алинка. Мужики – они же всегда присвоить хотят, – машет рукой подруга. – Ну, пойдем что ли. Урожай, он, знаешь ли, к осени сам не появится. Сажать сейчас надо.

Марика попала в академию, потому что в сельской школе обратили внимание на интенсивность и цвет ее минусовой искры. Минусовой магией обладают люди, она достаточно слабая и пригодна в основе своей для земледелия, всяких бытовых работ, простейшего исцеления и выравнивания эмоционального фона. Так вот, зеленая искра четвертого уровня Марики – это как раз об удачной посадке и неизменном созревании урожая в срок. Ее талант дает ей право обучаться в академии и обязанность после учебы работать в поле.

Мой дар – сиреневая искра пятого уровня, это про эмоциональное исцеление. То есть управлять настроением человека: подавлять или наоборот возносить до небывалых высот, как это делают бестиары, я не могу. Зато могу чуть-чуть выровнять эмоции и поддержать энергетически тех, кто, например, очень устал. Чтобы они могли дольше работать. Поэтому в полях я тоже незаменимый человек, и, хотя моя смена начинается на два часа позже, я все равно иду по просторному светлому коридору вместе с подругой. Мы спускаемся по лестнице, ведущей к дальнему входу, когда снизу доносится громкий шепот:

– Алина!

Чтобы увидеть неожиданного визитера, мне приходится перегнуться через лестницу. Кто бы сомневался!

Это Юрал.

Он уже третий раз пробирается ко мне в академию, и если в первый я была изумлена и восхищена, во второй мне было очень приятно, то сейчас в груди горящей занозой вспыхивает тревога. Я слетаю под лестницу так быстро, что Марика остается позади.

– Зачем ты пришел? – спрашиваю едва различимым шепотом.

– Как – зачем? – широко улыбается он. – Тебя увидеть.

Он снова переодет в форму садовника, которую выкупает у него на час-другой. Рыжие вихры горят огнем, веснушки на лице – как россыпь песчинок. Глаза голубые-голубые, как высокое летнее небо. Его внешность, невероятно солнечная, теплая – предмет бесконечных шуток Марики. Вот и сейчас, остановившись за нашими спинами, она не стесняется сообщить:

– Вашими детьми дорожки ночью освещать можно будет.

Юрал улыбается еще шире, а я киваю в сторону распахнутых дверей:

– Тебе нельзя здесь находиться, ты же знаешь?

На территорию академии действительно пускают только студиозусов, преподавателей, гардианов – по особым поручениям, и работников: коменданта, экономку, повара и его помощников, лекаря, садовника, горничных, ответственных за работу в полях.

– Ты не очень-то рада меня видеть? – мигом хмурится парень.

– Я всегда тебе рада.

– Но не сегодня?

– Сегодня в академии бестиар. Здесь гардианы. Что, если тебя кто-нибудь узнает?

– О, так ты за меня волнуешься, – мигом снова расплывается в улыбке парень, а у меня теплеет на сердце.

Вот правда, и чего я так завелась?

Вот только заноза никуда не исчезает, ворочается в сердце, жжется.

– Давайте все-таки выйдем, – беру его за руку, но, опомнившись, тут же отпускаю. – Встретимся у леса. Там нейтральные земли.

Юрал выглядит не очень довольным, но согласно кивает и первым идет к дверям. Мы с Марикой следуем за ним на приличном расстоянии, и подруга пихает меня локтем в бок.

– Ну, что я говорила? Этот парень готов ради тебя на подвиги.

– Ты говорила, что мужчины – собственники. Что им важно присвоить. Или что-то подобное.

– Так это сегодня, – смеется Марика. – А до этого я говорила, что он наделает тебе солнышек, как только поженитесь.

Мы выходим на залитое солнцем крыльцо, и мои щеки вспыхивают то ли от коснувшегося кожи тепла, то ли от слов подруги. Я все-таки считаю, что от второго, и по ощущениям, они сейчас полыхают как маяки. Да, за словом она в карман не полезет, а еще совершенно не думает о том, что может поставить кого-то в неловкое положение. Возможно, потому что для Марики неловких положений просто не существует. Она может сказать что угодно, когда угодно и кому угодно. При этом не только не смущаясь, но еще и наслаждаясь произведенным эффектом.

Буквально в ста шагах от здания академии дорога расходится. Одна ведет к полям, другая вдоль леса в город. До столицы здесь пара часов езды на обычной повозке, и чуть меньше часа – на магической. Вот только на магической я никогда не каталась, да и никто из знакомых мне не катался. Они исключительно для бестиаров и их окружения.

Мыслями снова возвращаюсь к тому взгляду, и даже весенняя жара отступает, словно я погружаюсь в студеное озеро с головой.

Да что же за наваждение-то такое, а?!

– Ладно, до встречи, подруга, – Марика машет мне рукой и направляется в сторону работающих, а я – к лесу.

Волочить сумку по земле гораздо проще, чем на себе, поэтому я ее просто тащу за собой, поднимая разогретую солнцем пыль и наслаждаюсь жужжанием пчел и шмелей, перелетающих от цветка к цветку. В этом году весна ранняя, очень теплая, цветение уже повсюду: в траве покачиваются пушистые шапки одуванчиков и яркие колокольчики, от яблонь и вишни доносятся умопомрачительные ароматы. Ветер уже по-летнему шумит листвой, срывает лепестки, и даже знакомая примета: сирень зацветет – к холодам, этой весной не работает. Я ненадолго останавливаюсь, чтобы коснуться кончиками пальцев ярких соцветий, перебираю их, и неожиданно замираю.

Пять лепестков!

Говорят, это к счастью. А если загадать желание и съесть необычную сирень – обязательно исполнится. Вот только я настолько счастливая, что даже не представляю, о чем мечтать? Любимый мужчина у меня есть, есть возможность даже учиться в академии и кормить брата с сестрой и отца. Вот если бы можно было вернуть маму… Отгоняю коснувшуюся сердца грусть, быстро, пока никто не видит, срываю цветочек и съедаю его, крепко зажмурившись.

«Пусть моя любовь длится вечно».

Может, это звучит глупо, но я не хочу однажды потерять Юрала, или чтобы он потерял меня. Хочу, чтобы наши дети были счастливы, чтобы мы были счастливы.

С этой мыслью я ускоряю шаг, и он уже машет мне из-за дерева неподалеку. Укоризненно качает головой, перехватывает сумку и легко вешает на плечо.

– Что ж сразу-то не отдала, Алинка?

– Сумку? Садовнику?

– Да не переживай. Сейчас все только бестиаром и заняты, – Юрал махнул рукой. Мы все дальше углублялись в лес, и мне иногда приходилось приподнимать подол серого форменного платья, чтобы перешагнуть через корягу. – Бестиаром, и тем, зачем он прибыл.

От неожиданности я даже остановилась:

– Так ты знал?!

– Не я. Садовник. Он даже отказывался мне форму давать, но я заплатил втрое больше. Батя озвереет, конечно, если узнает… но он не узнает.

Я только головой покачала.

– А что тогда сразу не сказал?

– При Марике-то? Не хочу, чтобы в поле вся работа встала. Сама знаешь, какая твоя подруга языкатая.

Я легонько ударила его в плечо.

– Моя подруга! – напомнила.

– Только не говори, что ты со мной не согласна. У нее же на языке вообще ничего не держится, а тем более такое.

– Такое – это что?

– В вашей академии зафиксировали нулевика.

Теперь я не просто замерла, а, кажется, вросла в землю.

Вся магия в мире делится на три вида: минусовая (это наша, человеческая), плюсовая – это мощь магии бестиаров во всех ее проявлениях, и нулевая. Нулевая считается преступной, то есть сам факт владения ею – верная смерть. Потому что эта магическая искра помимо воли того, кто ей наделен, способна раскрывать пространство, позволяя Бездне и ее тварям проникать в наш мир. Человек, чья сила перешла в нулевую, превращается в одержимого, сходит с ума, зачастую в считаные дни. Его единственной целью становится служение Бездне, сквозь его тело проходит сила, рвущая ткань нашего мира.

Нулевая магия возникает как аномалия из минусовой, как это происходит – никто не знает. Известно только то, что когда такое случается, появляется бестиар, и…

По коже потянуло холодом, когда я поняла, зачем он пришел.

Я представила себе одного из студиозусов или, возможно, преподавателя… а может быть, кого-то из работающих в поле. Представила, как над ними мелькают смертоносные лезвия хтианов. Одно движение – и все. Нулевиков казнят на месте, как угрозу высшего уровня. Любое промедление несет в себе опасность для места, где он находится, и для всех, кто живет в ближайших окрестностях.

– Ну вот. И тебе не надо было рассказывать! Побелела вся! – воскликнул Юрал.

Подхватил меня за локоть:

– Пойдем к речке! Там посвежее будет. Посидим, отдохнем.

До реки здесь было недалеко, а у нее и впрямь стало гораздо прохладнее. Хотя, возможно, дело было еще и в кронах деревьев, куполами смыкающихся над нашими головами, сплетающихся мощными ветвями и создающими спасительную тень.

Юрал быстро стянул камзол, со словами:

– Садись, я вот нам еще покушать принес, – протянул мне вытащенный из кармана сверток и расстелил камзол на земле.

Я едва успела почувствовать ароматный запах выпечки, пробивающийся через пропитавшуюся жиром и сладостью бумагу, когда услышала треск. Шелест. Стук копыт.

Мы с Юралом обернулись одновременно, и увидели шестерых всадников.

Возглавлял которых наш новый Верховный бестиар.

Богдан ненавидел встречи с нулевиками. Возможно потому, что с детства обученный убивать, он так к этому и не привык. Отец считал это слабостью – да и как не считать, когда мир может рухнуть под угрозой вторжения Бездны, но он считал по-другому. Считал чужую жизнь ценностью, пусть даже это жизнь того, кто способен порвать пространство, из раны которого на земли Лазовии обрушатся полчища тварей.

Отец считал, что допустил ошибку, когда позволил жене воспитывать его до пяти лет. В семьях бестиаров мальчишек от матери отлучали сразу же, при рождении. Но отец слишком ее любил, поэтому «потакал ее слабостям» и «позволил зародить в сыне сомнения». Он очень изменился после ее смерти. Хотя сам Богдан смутно помнил отца до маминой гибели, служанки шептались. Рассказывали, как была добра и при этом смела госпожа, каким светлым был господин рядом с ней.

Светлым, несмотря на побежденные полчища Бездны.

Отец был сильнейшим, но именно из-за матери отказался от звания Верховного. Не захотел ехать в столицу, потому что не хотел терять ни одной лишней секунды, которые мог провести в ее обществе. Несмотря на то, что Богдан действительно мало что помнил, он помнил любовь. Он ее чувствовал, впитал на уровне инстинктов. Он помнил свет матери и сильные руки отца. Он помнил, как они были семьей.

Потом… потом мать отравили.

Влюбленная в отца дура-служанка, которую тот приказал забить камнями. Вместе с матерью в нем умерла не только любовь. Вместе с матерью умерла и его человечность.

– Кавальер Велимирский! Сюда, пожалуйста!

Ректор кланялся так низко, что, казалось, вот-вот пробьет лбом пол. Про всех остальных и говорить нечего: они не поднимали глаз. К бегающим взглядам Богдан привык, как и к заискиванию, как и к преувеличенному почтению, за которым прячется страх. А вот к прямому, бьющему навылет столкновению с девчонкой, прилипшей к окну, оказался не готов.

Женщин в его жизни было много, если не сказать больше, к двадцати пяти годам он попробовал почти все из того, что принято именовать плотскими утехами. Женское внимание стало обыденностью, ухищрения, изощренные ласки, все, на что они шли, чтобы задержаться в постели бестиара на подольше – тоже. Но эта… эта девочка смотрела иначе.

Не таясь, без наносного кокетства. Открыто и искренне, и удивительно, невыносимо светло. Глаза у нее были зеленые, колдовские, затягивающие. Он сам почти утонул в них, но это не было наваждением. Скорее, забытой легкостью из детства, когда в жаркий полуденный зной окунаешься в прозрачную на мелководье реку или в лесное озеро.

Короткое, ослепительно яркое ощущение пришло – и ушло.

Но сейчас, шагая среди суетящихся сопровождающих, Богдан не мог забыть ее взгляд. Эти глаза.

Он не мог забыть ее.

Впрочем, образ девушки стерся, стоило ему шагнуть из бесконечного, как казалось, изрезанного окнами коридора, на лестницу. Дверь перед ним открыли с поклоном: угрюмый старик, увешанный ключами, как деревенская лекарка пучками трав. Ступени уводили вниз, под землю. Богдан замечал, как ежатся шагающие за ним, как переглядываются, пугливо – и отнюдь не только из-за него. Никто не хотел приближаться к нулевику. Никто не хотел смотреть на казнь.

Но обстоятельства требовали и сопровождения – по этикету, и присутствия в качестве свидетелей. Поэтому люди упрямо шагали вниз, в зыбкое марево чадящих факелов, которые, впрочем, не спасали от сырости и холода, пропитавших стены. Внизу расстилался небольшой каменный ковер площадки, от которого расходились два рукава.

– Здесь у нас погреба, кавальер, – пробормотал ректор, указывая направо, – в них держим провизию. В другую сторону… Здесь камеры-с. Для… как раз для таких случаев. Но у нас их не то чтобы много, а скорее…

– Я знаю, что в вашей академии такое в первый раз, – коротко перебил Богдан и протянул руку ладонью вверх.

Потому что позаимствовавшая у старика ключ дама, с головы до пят затянутая в черное платье с таким тесным воротником, что ее лицо было красным, замялась. Заметив его жест, она побелела, но ключ отдала беспрекословно. Замок на тяжелой металлической двери был с артефактной защитой. Он почувствовал ее до того, как вставил ключ. Еще до того, как увидел пронизывающие камень и металл линии. Любого, кто попытается сюда войти без разрешения и без зачарованного ключа, обожжет по локоть. Сделает калекой.

Ему не составило бы труда взломать эту защиту, но плюсовая магия бестиаров в разы сильнее человеческой.

– Имя. Возраст. Как это произошло. Какая стадия, – коротко произнес Богдан, поворачивая ключ.

– Милен Норовской, – тут же откликнулся ректор. Перебивая его, дверь оглушающе заскрипела, когда Богдан ее толкнул. – Восемнадцать лет. Учился, учился хорошо, а тут вдруг вечером в лазарет спустился, с головной болью. Сказал, мол, нехорошо себя чувствую.

Впереди текла черная река коридора: свет ближайших факелов выхватывал лишь первый десяток шагов, и Богдан вскинул руку. Вспыхнувший над ладонью шар света оказался слишком ярким, и люди зажмурились.

– Что дальше? – Он первым шагнул в коридор.

– Дальше… ну смотреть его стал наш лекарь. Вроде нормально все было, а с утра боль усилилась, вот и решил взять артефакт замера: обычно от переизбытка магии такое бывает. Глянь, а у него в ноль все ушло, ну он скорее нам сообщать. А мы сразу же вас пригласили. Знаете ведь, счет идет на секунды в такие мгновенья…

– Стадия, – перебил его Богдан, останавливаясь перед очередной металлической дверью.

– Ключ тот же, – подсказала дама в черном платье.

– Стадия… ну-с, думаю, третья.

– Думаете?

– Так мы ж… э-э-э… его не замеряли больше. Был на второй, а как сюда час назад спустили, так и на этом все. Без вас решили не трогать, чтобы опасности не подвергать.

В лазарет спустился вечером, сюда попал час назад, и всего вторая стадия. Медленное развитие, потенциальная опасность – низкая. Богдан отмечал эти мысли равнодушно, отпирая дверь. Беловый световик сорвался с его руки и завис, освещая каменный мешок, в котором они оказались. Исчерченный рунами: эти руны наносил бестиар, только бестиар способен создать защиту, которая до восьмого-девятого уровня сдерживает нулевую магию.

Парень лежал у стены, свернувшись калачиком. На шаги и голоса даже не повернулся, и все застыли в дверях, словно не зная, чего ждать.

Все, кроме него.

Богдан шагнул в камеру, быстро приближаясь к нулевику. Еще до того, как опуститься рядом с ним и перевернуть за холодное плечо на спину, он знал, что увидит. Зрение бестиара показывало остаточное угасание нулевой магии. Рвано дергались последние черные нити ауры, которые при дальнейшем развитии могли бы открыть врата Бездны.

Сейчас же они искрили, как неисправный артефакт. Бились, рвались и таяли.

Нулевик смотрел на него широко распахнутыми глазами, на губах застыла пена, в скрюченных пальцах – крохотный пузырек с настоем беладонны.

Парень был мертв.

Юрал замер, как был – рядом со мной. Да и было отчего: сила Верховного бестиара накрыла берег, как грозовая туча под порывами ветра небо. Быстро, неотвратимо. Неумолимо.

Михаил Велимирский вступил в должность меньше недели назад, еще до того, как столица сняла траур по предыдущему Верховному. Этот мужчина словно весь состоял из квадратов и резких углов: массивный и при этом подтянутый, широкоплечий, с острыми лезвиями скул и жесткой линией подбородка. Темные, коротко подстриженные волосы даже не мог подхватить ветер, а впрочем, и сам ветер утихомирился при его появлении вмиг.

Жеребец, чьи поводья он натянул, всхрапнул и остановился, как вкопанный. Черный, как ночь – если бы не шпоры, он бы слился с хозяином. Ни единого пятнышка, только глаза сверкают янтарем, и эту породу ни с какой другой не спутаешь. Хьердаррских амазинов отличали как раз глаза и тонкие на первый взгляд полосы чешуи под гривой – справа и слева, и на боках. Эти лошади единственные были приспособлены ко встрече с тварями Бездны.

Михаила сопровождали пятеро всадников – звезда бестиара. Так называют боевое  построение, которое создается при любом прорыве. Среди бестиаров есть ведущие, а есть ведомые. Бессменные спутники, которые со своим ведущим всегда, в боях и в поездках. Если посмотреть сверху, их расстановка выглядит как звезда, даже в движении. Отсюда и название. Вот и сейчас Михаил в центре, в самом ее сердце, но, вскинув руку, он разрешает построению распасться и выезжает вперед.

– Почему не в полях? – спрашивает Юрала, а смотрит на меня. Я сегодня уже «поймала» взгляд бестиара, но этот иной. Он смотрит на меня так, как бестиары обычно рассматривают людей: как вещь, словно прикидывая, есть ли от нас какая-то польза.

Юрал открывает рот, но тут же его закрывает, он словно язык проглотил.

– Ты немой? – резко интересуется один из спутников Михаила, статный блондин. – Отвечай, когда с тобой разговаривает Верховный!

Вместо ответа Юрал бледнеет еще сильнее, и мне не остается ничего иного, кроме как произнести:

– Моя смена начнется позже, мы просто хотели вместе пообедать…

– Закрой рот, девка! – осаживает меня все тот же блондин, но Михаил вновь вскидывает руку.

Чуть трогает бока жеребца, подъезжает к нам ближе, вплотную. От него и до этого на берегу словно тень легла, сейчас же я буквально оказываюсь в тени. Возвышаясь надо мной, бестиар смотрит на меня сверху вниз, и теперь в его глазах я вижу, а точнее, чувствую иное. Чувствую, потому что опускаю взгляд, но мне и без того достаточно. По моей коже течет его интерес – какой может быть интерес у Верховного к найденной в лесу девчонке. Платье словно становится прозрачным, оно будто растворяется, рассыпается на куски, как от старости. Ничего такого, конечно, не происходит, но я с трудом справляюсь с желанием подтянуть руки к груди и прикрыться.

В довершение всего мне на подбородок ложатся пальцы: жесткие, сильные, не подчиниться которым просто физически невозможно. Он поднимает мою голову медленно, сантиметр за сантиметром, словно ему доставляет удовольствие растягивать это процесс. Все выше и выше, и выше, я словно скольжу, как по тонкому весеннему льду, только сейчас по иссиня черному мундиру, по перевязи к плотному воротнику, по мощной шее с резким бугром кадыка. Выше. Еще выше. До того самого мгновения, как я отражаюсь в глазах с клубящимся в них наследием Бездны, и у меня начинает кружиться голова.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Алина. – Собственное имя сейчас почему-то кажется чужим.

Его взгляд задерживается на моих губах. Такой откровенный, словно он уже раскрывает их своими. Кожа покрывается мурашками, мне невыносимо хочется зажмуриться и сбежать.

– Тебе не говорили, что ходить по лесу с парнями – позор для незамужней девицы, Алина?

Юрал продолжает молчать, и я поднимаю руку, на которой мерцает браслет. Губы бестиара изгибаются, словно он видит нечто непристойное.

– Ты жениться на ней собрался? – интересуется он, отпуская мой подбородок и положив руку с поводьями на колено.

– Д-да, – это первое, что мой жених выдает за все время.

– Как скоро?

– А… Алина сказала, ч-что торопиться н-не обязательно…

– Вот как. Ну раз Алина сказала, – взгляд бестиара становится хищным. – Сними.

– Что? – сначала не понимает Юрал.

– Сними свой браслет. Ваша помолвка расторгнута.

Я испуганно оборачиваюсь к нему, но Юрал, вместо того, чтобы все объяснить,  вместо того, чтобы за меня заступиться, беспрекословно подходит и снимает символ нашей помолвки. Я даже вздохнуть не успеваю, как он касается моей руки, прячет виноватый взгляд и пятится.

– Свободен, – коротко сообщает Михаил. – Еще раз увижу в лесу во время работы – мало тебе не покажется.

«Юрал», – беззвучно шепчу, во мне просто не осталось других слов. Все еще на что-то надеюсь, но и надежда смертна. Потому что когда мой жених разворачивается и дает деру, а я все еще стою и сжимаю в руке сверток с едой, который он мне протянул, Верховный бестиар произносит:

– Поедешь со мной, Алина. – Мое имя он произносит тоже как нечто непристойное, а в следующий миг кивает одному из сопровождающих: – Павел.

В мгновение ока оказавшийся рядом со мной блондин отрывает меня от земли и легко сажает перед Михаилом на лошадь. Повинуясь его жесту, сопровождающие снова выстраивают звезду. Меня вжимает в широкую грудь, и я шепчу:

– Пожалуйста… мне надо вернуться в академию.

– Учеба для девки – пустая трата времени, – комментирует Верховный. – Особенно для такой, как ты.

Хлесткое пренебрежение бьет как пощечина, но я только вцепляюсь в сбрую, и вовремя: Михаил пришпоривает лошадь, и та переходит в галоп.

В загородную резиденцию, или, правильнее будет сказать, в летний дворец бестиара меня привезли через парадный вход. То, что бестиары живут по своим правилам, никогда и ни перед кем не оправдываются, то, что любой их поступок воспринимается как закон, я знала, но сейчас убедилась в этом воочию. Едва Михаил спешился, к нему бросился слуга, чтобы принять поводья. Меня сдернули, как пушинку – все тот же Павел, он же нес мою сумку.

Куда подевался обед, который для нас приготовил Юрал, я понятия не имела, помнила только, что его забрали из моих рук, когда подсаживали. Юрал… даже вспоминать о нем было больно. Нет, я не ждала, что он бросится меня защищать или воспротивится воле бестиара, это было бы чистейшей воды самоубийство, но хоть что-то сказать… одними губами… тайком. Хоть как-то намекнуть, что он со мной, что все будет хорошо…

– Приведите ее в порядок к вечеру, – коротко произнес Михаил, и это был последнее, что он сказал до того, как взлететь по ступенькам и исчезнуть в проеме широко распахнутых дверей. Даже не взглянув на меня.

– Что стоишь? – насмешливо поинтересовался Павел. – Пошли. Сдам тебя служанкам.

Мы поднимались по широченной лестнице – такие я раньше только на картинах да в книжках видела, везде были мрамор, позолота, а сам дворец – небесно-голубой, как отражение света, который бестиары оберегают от Бездны. Пока я шагала рядом с Павлом, в окружении остальных, на меня не смотрели. Все опускали глаза, кланялись.

Не мне, разумеется, хотя то, что я об этом подумала, само собой было смешно. А вот от чего мне стало не смешно – так это от ужалившего меня откуда-то сверху колючего взгляда. Я вскинула голову, но никого не увидела, лишь шевельнулся легкий тюль занавески в огромном окне на втором этаже.

Дальше меня и впрямь сдали служанкам. Девицы, молчаливые и хмурые, вообще ни слова мне не говорили, хотя я пыталась узнать хоть что-то. То ли был такой приказ, то ли я им не понравилась, а может быть, просто посчитали лишним – да и что они могли знать? Просто делали свою работу. Привели в купальню, явно не господскую, потому что она была маленькой, с крохотной ванной, куда меня и усадили. Воду даже не нагрели толком, поэтому за то недолгое время, что меня терли мочалкой и больно дергали за волосы, я успела вся покрыться мурашками. На слова, что я могу помыться сама, меня разве что не обшипели, как рассерженные кошки, и дальше я уже просто не открывала рта.

Известно же, что любая прислуга в доме бестиара, а особенно Верховного бестиара, стоит выше любого крестьянина или дворового, так что не мне было говорить им, что делать. После купания меня завернули в огромные мягкие полотенца (как сказала бы Марика, отродясь таких не щупала) и быстро-быстро отвели в комнату. Наверняка небольшую для этого дворца, но мне она показалась хоромами! В ней не было нагромождения кроватей и тумбочек, между которыми с трудом протискивались даже самые худенькие, как в нашей общей комнате в академии, или занавесок, отделявших спальные места в родительском доме. Кажется, она вообще была на одного.

– Одевайся. Сейчас обед принесу, – сурово произнесла пухленькая служанка. – Поешь, потом ложись спать. Да время не теряй, отдохни как следует, потом снова придем. Собирать тебя будем.

– Куда?

Ответом мне был раздраженный взгляд и захлопнувшаяся достаточно громко дверь. Наверное, если бы не обстоятельства, я бы с интересом рассматривала все вокруг, сейчас же просто подошла к добротной, достаточно большой кровати, на которой лежала длинная до пят сорочка. Длинные рукава, ворот под горло – все как положено. Для сна. Ничего кроме этого нижнего платья из одежды здесь не было, поэтому я надела ее. Села на кровать, дрожа то ли от холода и мокрых волос, то ли от пережитого. Сунула руки между коленями.

Юрал сейчас наверняка пойдет к Марике и все расскажет. А та добежит до родных, до моих родных, не оставит их в неведении. Но и я сегодня вечером все расскажу бестиару, попрошу отпустить. Как можно скорее! Они ведь без меня не смогут…

Отпустит ли?

Снова и снова я мысленно возвращалась к тому моменту, когда он появился в лесу. Как смотрел на меня – жадным, мужским взглядом. При одной только мысли об этом меня начинало колотить, а после, когда вспоминала Юрала и его «отступление», без малейшего знака, и вовсе хотелось съежиться. Что я и сделала: подтянула колени к груди, обхватив себя руками, в таком состоянии меня и застала служанка.

Поставив поднос на стол, посмотрела еще более хмуро, а потом всплеснула руками:

– Замерзла, что ли? Вот же дурья твоя башка, деревенская! Что ж сушило не попросила?! – Сунув руку в карман, она извлекла оттуда артефакт, о которых в академии мы только слышали. Потому что он был очень дорогой, но помогал сушить волосы и одежду. Служанка сунула мне в руку красную пластинку, пояснила: – К голове подносишь и водишь. Сам включается, когда чувствует сырость, сам выключается, когда уже достаточно. Все поняла?

Я кивнула.

Правда, сушилом так и не воспользовалась. Как и обедом: когда она вышла, легла, завернулась в приятно пахнущее, хрустящее одеяло с головой. Стараясь не думать о том, что меня ждет.

Хотя и так понятно, что. Зачем ему простая сельская девчонка, которой повезло учиться в академии?

Зачем я только послушала Юрала и пошла к этой реке!

Но что толку теперь себя корить, оставалось лишь вот так лежать в коконе из одеял и смотреть на сумку. Ее принесли в комнату еще до того, как сюда привели меня, и в этой сумке была практически вся моя жизнь. Книги, немного денег, расческа. Тетради для записей, перья, конверт: мне передали письмо из столицы от тетушки. Надо было бы его распечатать, но не хотелось. Вообще ничего не хотелось.

Могла ли я попытаться сбежать? Могла. Только это все усугубило бы: и для меня, и для моих родных. Поэтому я лежала и надеялась, что удастся заснуть. Что успокоится и тупая боль в сердце, возникающая каждый раз при мыслях о Юрале, и что бестиар про меня забудет. Нет, ну а может же такое случиться? Что у него тут, девиц не хватает? Причем я уверена, даже самых благородных. Может, к вечеру уже и не вспомнит о том, что нашел днем? Точнее, кого, но для него я не больше чем что, я это прекрасно знала. И не обольщалась. Потому что уйти мне позволят только если он обо мне забудет. Только тогда.

Заснуть так и не удалось. А к вечеру, когда гомон дневных птиц уже начинал затихать и затрещали сверчки, снова явились девушки. Меня усадили перед зеркалом, и началось. Мне крутили волосы, оттеняли скулы магической пудрой, вертели туда-сюда, а после принесли платье. Красивое, как для дорогой куклы. Светло-зеленое, в цвет моих глаз. Пышное, как у дворянок.

Когда наряжали, я уже посмотреть на себя не могла, а получилось лишь когда служанки закончили и втащили в комнату огромное зеркало, во весь мой рост.

– Понравится? – спросила одна у другой.

– Понравится! Чудо как хороша. – И вторая развернула меня к зеркалу.

В котором действительно отразилась красивая кукла. Потому что это была не я! У меня никогда не было таких причесок – высоких, лишь тонкие нарочно выпущенные локоны щекотали шею. У меня не было таких платьев, таких туфелек, изящных и при этом словно обнимающих стопы, и уж тем более у меня не было драгоценностей. Не говоря уже о том, что косметикой я никогда не пользовалась, даже самой незаметной.

В дверь постучали, и девушки тут же засуетились.

– Все, пошли, пошли, он ждет.

Меня вытолкали из комнаты, не успела даже вздохнуть. Потащили по коридорам, я почти бежала за ними, разве что не спотыкаясь. Потом мы поднялись на второй этаж, и вот уже коридоры расширились, стали более светлыми. Мы даже миновали одну галерею и анфиладу, остановившись перед тяжелыми светлыми дверями, обрамления и ручки которых сверкали позолотой. По обе стороны от них стояли гардианы, которые даже не скосили на нас глаза, словно их намертво вкопали в пол. Служанки постучали, и, дождавшись резкого:

– Войдите, – сами распахнули двери, пропуская меня вперед и скользя следом.

Мы оказались в просторном кабинете. Таком огромном, что по сравнению с ним терялась, наверное, даже наша практическая аудитория. Здесь было множество стеллажей с книгами, документы, крепления для хтианов Верховного на стене. Закатный свет проникал из широких эркерных окон, путаясь в его волосах и придавая темным прядям огненный, а серебряным нитям в них – медный оттенок.

Михаил восседал в огромном кресле за массивным столом из красного дерева и, подняв на меня взгляд, разве что не сплюнул.

– Никчемные девицы! Вы все испортили.

Служанки одновременно побелели, а Верховный скомандовал уже мне:

– Подойди.

У меня нет никакого выбора, кроме как подчиниться. За ослушание Верховного бестиара – смерть, за любое неповиновение, неподчинение – тоже, причем зависит от того, как решит судья: только твоя или всей твоей семьи.

Сглотнув, приближаюсь, а Михаил разворачивает меня лицом к служанкам:

– Это я просил из нее сделать? – спрашивает резко, а потом таким же резким движением проводит рукой возле моего лица. Кожу начинает ощутимо пощипывать, и я понимаю, что магия поглощает частички пудры и всего того, чем меня «украшали». На достигнутом бестиар не останавливается, и шпильки из моих волос летят на пол, одна за другой. Я чувствую, как длинные пряди падают на обнаженную спину (оказывается, у этого платья достаточно глубокий вырез не только спереди, но и сзади), и, когда шпильки заканчиваются, за ними следуют украшения. Одно за другим.

Как ни странно, без них мне становится легче, словно ненужное, не мое отвалилось, но ненадолго:

– Соберите, – командует бестиар побелевшим девушкам, и те беспрекословно бросаются выполнять приказ.

Пока все это происходит, его ладонь ложится на мою шею, сзади, поверх расстелившихся волнами волос. Я чувствую жесткость и силу этого прикосновения и не могу даже пошевелиться, потому что этот немой приказ замереть не позволяет прийти служанкам на помощь. Когда они заканчивают, Михаил спрашивает:

– Кто до этого додумался? Превратить девчонку в разряженную куклу, да еще и нацепить на нее Ольгины побрякушки?

Похоже, с куклой ассоциация не только у меня, но в следующий момент все мысли во главе с этой вылетают из головы, потому что Михаил перебивает воцарившееся молчание холодным:

– Неважно, впрочем. Выпороть обеих.

– Пожалуйста, не надо! – Слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их остановить, и меня тут же бьет жестким наотмашь:

– Молчать. Открывать рот будешь, только когда я разрешу.

А девушки одновременно падают на колени и начинают умолять:

– Пощадите, прошу…

– Мы не знали, мы подумали, что вам будет приятно…

Кабинет словно накрывает коконом силы, и служанки хватаются за горло. На меня тоже давит эта мощь, мощь силы Верховного бестиара, что заставляет сейчас мою кожу покрыться мурашками, и Михаил произносит:

– Ваша задача – не думать, а исполнять. Исполнять как скажу я, если что-то непонятно – уточнять.

Они явно задыхаются, но останавливаться он не собирается. До тех пор, пока девушки не теряют сознание, а после один его жест – и магия распахивает двери.

– Этих двоих на порку, – произносит он заглянувшему гардиану. – Ко мне никого не пускать.

Мужчина кивает. Служанок выносят, двери закрываются. После чего Михаил снова поворачивается ко мне. Солнце из кабинета уже ушло, и теперь его пряди чернее черного, а то самое серебро в волосах – так о него можно порезаться, как о леску. Он смотрит на меня сверху вниз, но ладонь на шее становится менее жесткой. Он даже скользит кончиками пальцев по позвонкам, словно собирается их пересчитать.

– Понравился такой образ? – интересуется хищно, кивает  на гору выпавших из рук девушек шпилек и драгоценности. – Отвечай.

– Нет, – говорю честно. Поднимаю взгляд и ударяюсь о волну мутящей силы, но выдерживаю.

– Хорошо, – произносит Михаил. – Тогда раздевайся. Снимай это бездново платье.

Под «бездновым» платьем только нижнее. Белья на меня не нашли, и сама мысль о том, чтобы обнажиться перед мужчиной, вводит меня в ступор. Это платье – оно же прозрачное, почти, там все просвечивает.

– Не заставляй меня повторять, Алина.

– Зачем вам девка, которой даже в академии учиться – только зря время терять?

Дерзость? Несомненно, но понимаю я это только после того, как уже все сказала.

Как ни странно, Михаил усмехается.

– Обиделась? Зря. Девке в самом деле ни к чему учеба, – он пропускает пряди моих волос между пальцев, – особенно такой как ты. Ты красивая, Алина, очень красивая. Учиться тебе может и нужно, но совсем другому.

Он отпускает мою шею и скользит пальцами теперь уже по моим губам. Нажимает жестко, раскрывая их. Этим жестом все сказано: Михаил привык брать все, что хочет, и я не исключение.

– Ну а то, что при всех сказал, так это потому, что ты меня разозлила. Не люблю, когда другие лапают мою собственность. – Это уже прозвучало холодно, а еще опасно. Очень опасно. – Но довольно разговоров. Я сказал: раздевайся.

Я не могу.

Эта мысль бьется в моей голове, как огненная бабочка, а еще, вместе с ней – мысли об отце, о сестре, о брате. Что будет с ними, вздумай я сейчас проявить характер? Да и стоит ли мой характер жизни, безопасности моих близких.

Под тяжелым, обжигающим взглядом Михаила, руки тоже кажутся тяжелыми.

– Кто такая Ольга?

– Что ты сказала? – Верховный сощуривается, но даже сквозь этот прищур в его глазах бьется его магия и раздражение. Ноздри расходятся, словно принюхивается хищный зверь. А я думаю: может, он меня просто убьет? На месте, за дерзость. Марика и Юрал позаботятся о семье, они их не бросят. А там и брат с сестрой подрастут.

Малодушно? Может быть так. Но лучше уж так, чем бесчестие.

– Я спросила, кто такая Ольга.

Какое-то время бестиар смотрит на меня, и я не могу понять, о чем он сейчас думает? Как лучше меня прихлопнуть? Отправить на порку, потом прихлопнуть? Или что?

– Смелая, – наконец, произносит бестиар. – Дерзкая. А так, по виду и не скажешь. Но мне нравится. Ольга была моей любовницей. Несколько лет. Жила со мной, ни в чем себе не отказывала. У нее было все.

Жила с ним? Я знаю, что бестиары могут взять любую женщину, какую только пожелают, но у Михаила Велимирского жена и две дочери. Две княжны-бестиари. А его любовница жила с ними в одном доме?

– Хочешь так же, Алина? – Он насмешливо смотрит на меня. – Хочешь забыть о том, что такое нужда? Одеваться в шелка. Носить драгоценности. Не эти – такие тебе не пойдут.

Он снова кивает на то, что с меня сорвал.

– Тонкие, нежные. Бесценные. Ты таких даже не видела.

Это проверка? А впрочем, мне все равно.

Я смотрю прямо ему в глаза. Меня уже не так сильно шатает, как в самый первый раз, а может быть, просто напряжение сказывается, потому что я должна трястись как осина от этой давящей магии, но я стою прямо.

– Нет.

– Нет. – В его голосе снова слышится раздражение. – Тогда чего же ты хочешь?

– Учиться. – Домой, к семье. Но этого я не говорю вслух. Не хочу даже ненароком привлечь внимание Михаила к родным. – Хочу, чтобы вы меня отпустили.

– Вот как, – он сцепляет пальцы и смотрит на меня. По его голосу снова невозможно что-то понять. – Отказываешься, значит?

– Отказываюсь.

Ну вот и все. Точка невозврата пройдена. В детстве мы с Марикой убегали к обрыву, стояли, смотрели на реку. Когда гроза накатывала, поднимался ветер, чувство было такое, что вот-вот рухнешь вниз, и сердце заходилось в груди – от тревоги и ребяческого восторга. Сейчас, по ощущениям, я в эту пропасть шагнула, но ничего не почувствовала. Время будто остановилось, замерло. Сердце тоже.

Секунды растянулись, как зимний мед на ложке, а в следующий момент Михаил дернул меня к столу. Опрокинул, прямо поперек, на бумаги, документы, вернув к жизни мое дыхание. Платье разошлось с треском, сорвавшаяся шнуровка больно хлестнула по спине. Ладонь верховного потянула наверх сорочку, горячая, жесткая, сильная, скользнула мне между ног.

Словно в насмешку, откуда-то донеслись звуки фортепиано, известная соната вливалась в кабинет, и под эту музыку я забилась, вскрикнула:

– Отпустите! – И задергалась еще сильнее, пытаясь вырваться. – Нет! Не надо! Нет!

– Чумовая девка, – прошипел Верховный, вдавливая меня в стол своим весом. – На вид – скромница-скромницей.

Пальцы грубо прошлись между моих бедер, а потом рывком проникли в меня, и я закричала. От боли, от ужаса. От осознания того, что вот-вот произойдет. От грубости, от напугавшего еще сильнее рычания:

– Орешь, да? Под ним так же орала? Только для него ноги раздвигать готова?

Пальцы двинулись дальше, и стало еще больнее. В тот миг, когда резко хлопнула дверь, я уже почти потеряла сознание от ужаса, и свет полыхнул перед глазами, когда режущее ощущение снизу исчезло. Михаил отпрянул, прорычал, как зверь:

– Я занят!

– Это важно. – Спокойный, неестественно-спокойный мужской голос прозвучал, как выстрел ружья.

Я дернула сорочку вниз раньше, чем успела опомниться. Но что толку? Даже с ней я была словно обнажена, и под взглядом другого бестиара закрыла себя руками. На краю сознания мелькнула мысль, что это на него все глазели в академии, а теперь он смотрел на меня. Равнодушно, насквозь. Как на любую вещь в этом кабинете, но мы и есть – вещь. Любой человек на подвластных бестиару землях – его собственность. Его и его родных.

Племянник Верховного бестиара, пришло вспышкой-воспоминанием.

А в следующее мгновение прозвучал приказ Михаила:

– Пошла вон!

Я рванулась к дверям, запуталась в остатках разорванного платья и упала бы, если бы меня не подхватил шагнувший вперед его племянник. Прикосновение ладони к ладони опалило, как огнем, странным образом плеснуло в руку, как живительной силой. Мгновение – и хтианы легли на стол, а на плечи мне набросили мундир.

Это стало последней каплей. Стянув грубые края ткани так, что грозила себя задушить, я выбежала за дверь, напоследок услышав холодное:

– И давно ты берешь девиц силой?

Во дворец Богдан вернулся ближе к ночи. Нужно было снять магические следы, побеседовать с теми, кто знал парня. Уж слишком все складно выглядело. Милен стащил настойку в лекарской, когда понял, к чему все идет. Уже внизу, в каземате отравился, хотя мог сделать это сразу. Но, чтобы сопоставить факты и понять что к чему, пришлось потратить немало времени.

Учился Милен хорошо, подавал надежды как помощник целителя. Помогал другим, легко заводил друзей, правила и предписания академии не нарушал. Получал высокие баллы и совершенно этим не хвастался, не зазнавался. Возможно, поэтому у него было много друзей, и все как один твердили, что он очень любил жизнь.

Ближе к вечеру лица уже сливались у Богдана перед глазами: преподаватели, ключник, экономка, лаборанты, студиозусы. Любую другую задачу такого рода можно было скинуть на гардианов, но, поскольку в деле была замешана нулевая магия, Богдан со всеми общался лично. К этому привлекли секретаря из службы тайного сыска, тот составлял протокол. Когда все закончили, уже стемнело.

Предварительно было принято решение не афишировать ситуацию, пока нет уверенности в том, что выпить белладонну парня не заставили или просто не преподнесли ее как выход из положения. Богдан же отправился домой. Не удалось ему побеседовать только с одной девушкой, которую назвали хорошей подругой погибшего. Алина Лоэва. По описанию она была подозрительно похожа на девчонку, о которой он думал до случившегося, и, внезапно, исчезла.

Ни в академии, ни в полях с подругой Марикой ее не обнаружили. Только когда на девушку надавили, та, заикаясь и бледнея, сообщила, что Алина со своим женихом пошла в лес. На вечернюю смену, до ужина, Лоэва тоже не явилась. Богдан сам не понял, что произошло в тот момент, когда он услышал слово «жених». Словно Бездна открылась внутри, царапнула и закрылась.

Оставив после себя саднящее раздражение и нежелание признавать, что девушка с зелеными, как трава по весне, глазами принадлежит другом. Увы, ни Алину, ни ее жениха так и не нашли, пришлось отправить гардианов с особым поручением к ней домой и домой к Юралу Усольцеву.

А во дворце уже ждали очередные новости: Катерина не в духе, потому что дядя приволок себе замену Ольги. Про замену говорили злые языки – после смерти официальной любовницы, которая шокировала весь высший свет тем, что жила с ним на правах второй жены, Михаил находил себе новые игрушки на ночь-две, которые менял с завидной регулярностью. Но девицу было приказано одеть, привести в порядок, ей даже предварительно выделили комнату в крыле прислуги, поэтому и судачили все, кому не лень. Когда речь заходит о чьей-то личной жизни, аристократы становятся на одну ступень с прислугой.

– Девчонку обрядили в Ольгино платье и нацепили ее бриллианты!

– Неужели? А впрочем, какая разница, ты и без нарядов прекрасна, – разливался в соседней комнате соловьем его камердинер. Выглянув, Богдан обнаружил рядом с ним хорошенькую горничную, кокетливо поправляющую выбившуюся из под чепца прядь волос.

Заметив его, парень и девушка изменились в лицах.

– Чтобы я больше такого не слышал, – холодно произнес Богдан.

– Простите, я… – камердинер поклонился. – Такое больше не повторится, кавальер.

Он зашел к себе, чтобы перевести дух, а после подняться к дяде. Произошедшее явно нужно было обсудить, но по дороге Богдан столкнулся с Павлом.

– До утра он явно тебя не ждет, – хохотнул первый сопровождающий, когда тот поинтересовался, чем занят Михаил. – Нашел себе новое развлечение. Так что можешь расслабиться.

Из таких вот штрихов – шушуканья горничных, бурных обсуждений в музыкальном салоне, затихших, когда он проходил мимо, рыдающей камеристки, которой Катерина устроила выволочку за какую-то малейшую провинность, надутых, как замерзшие снегири, княжен Марии и Василисы, Богдан и составил картину происходящего. Сначала хотел плюнуть и не ходить, как советовал Павел, до утра все равно ничего не изменится. Но что-то словно толкало его наверх. На второй этаж. К дядиному кабинету.

Сначала это было что-то неясное, едва уловимое, необъяснимое. Но, когда гардианы сказали, что Верховный бестиар не принимает никого, а из-за двери донесся отчаянный девичий крик, Богдан просто толкнул двери и вошел. Чтобы увидеть зажатую у стола девушку, продолжавшую отчаянно отбиваться.

Сопротивляться его дяде – для этого нужно было либо быть безумной, либо иметь недюжинную смелость. И, когда девчонка резко одернула задранную сорочку и обернулась, его словно молнией прошило насквозь.

Потому что это была она. Девушка, о которой он думал весь день.

В этот миг внутри в самом деле разверзлась Бездна.

Магия полыхнула внутри, отозвавшись напряженной дрожью на кончиках пальцев. Именно в этот момент в голову пришла шальная мысль, что марать о Михаила хтианы – марать честь бестиара. Потому что дядя явно понятиями чести не заморачивался. А под пульсирующими, словно в кипятке, руками уже крошились его позвонки.

Все это пронеслось в мыслях в одно мгновение, оборвавшись резким окриком Михаила:

– Пошла вон!

Девушка бросилась к дверям. Запуталась в разорванном платье, и он едва успел ее подхватить. Прикосновение взглядов пронеслось со скоростью падающих звезд, прикосновение хрупких пальцев обожгло так, словно он и впрямь вздумал удержать в ладони звезду. Богдан одним движением выхватил оружие, отстегнул крепления и набросил мундир на ее плечи. Закутавшись в него, Алина все-таки вылетела за дверь, а он, глядя на Михаила в упор, выплюнул:

– И давно ты берешь девиц силой?

Магия по-прежнему жгла изнутри, но ее Богдан успел вовремя взять под контроль. Но не слова. Дядя изумленно приподнял бровь:

– Не понял. Ты мне указываешь, что и как делать?

Он явно был раздражен. Безразличный, холодный, как гробовая доска, сейчас Михаил разве что не бил хвостом, как кот, которому забыли налить сметаны. Почему-то именно эта ассоциация помогла взять себя в руки. Хотя внутри все еще билась запертая в границы тела магия, Богдан ответил уже спокойно, но не менее холодно:

– Хочу понимать, что здесь происходит.

– Это тебя не касается. – Михаил раздул ноздри. – Что там у тебя за важность, которая не могла подождать?

«Алина», – подумал Богдан, а вслух произнес:

– Убийство нулевика.

– Ты сейчас не про казнь, как я понимаю? – Деловой разговор переключил Михаила, он уже не выглядел как разъяренный зверь.

– Он отравился. Точнее, все выглядит как то, что он отравился. Но слишком ладно. – Непривычно было цеплять крепления и возвращать хтианы на место без мундира, но оставлять их на столе у дяди тоже был не вариант. – Я предположил, что его отравили. Расследование передано в Службу тайного сыска, но я бы предпочел курировать его лично.

– Занятно. С чего бы?

– Парень необычайно быстро перескакивал из стадии в стадию. Хочу понимать, с чем мы имеем дело.

Михаил помолчал, обошел стол и опустился в кресло. Винного цвета, как и вся обивка в его кабинете, и тяжелый бархат портьер, и стены.

– Хорошо. Я отпишу Неверскому. Будешь курировать. – Постучал пальцами по столу и добавил: – Если это все, ты свободен. Гардианы пусть зайдут ко мне.

– Они не имели права меня останавливать, – произнес Богдан, зная, к чему все идет.  – Я старше их по званию и, к тому же, бестиар. Твой племянник.

– Как я уже сказал, это тебя не касается, – процедил Михаил. – Свободен.

Понимая, что обсуждать участь гардианов бесполезно, особенно сейчас, Богдан развернулся и вышел. На ходу бросив застывшей охране, что их ожидают. Сожалеть о случившемся было поздно, да и бессмысленно, случись ему повторить все сначала, он поступил бы в точности так же.

Вот только сегодняшний эпизод – далеко не последний. Если дядя задался целью сделать Алину своей, он это сделает.

При одной только мысли об этом кровь превратилась в кипящую лаву, пришлось несколько раз сжать и разжать кулаки. Глубоко вздохнуть. Но помогло не это, а тихий всхлип. Обернувшись, Богдан увидел ее: в конце коридора, прижавшуюся лбом к стеклу. Она не плакала, просто пыталась вздохнуть, словно что-то сжимало ей грудь, не давая дышать. Невыносимо хрупкая, но при этом собранная, как натянутая струна, Алина стояла, обхватив одной рукой ворот его мундира, другой удерживая норовящее вот-вот снова сползти разодранное платье.

– Алина.

В ответ на свое имя она вскинула голову и посмотрела ему в глаза. Не с вызовом, нет, но так, как могла бы смотреть княжна, пережившая все то, что довелось пережить ей. Откуда в девчонке такая сила? Другая на ее месте убежала бы с подвываниями или просто билась бы в истерике. Она же стояла напряженная, но не дрожала, даже не опустила глаз, когда он подошел к ней.

– Почему ты не вернулась в комнату?

– Я не знаю, куда мне идти. – Алина глубоко вздохнула, а после добавила: – Меня привели служанки, но их отправили… их наказали. Я не помню дороги.

Прямой ответ. Но какой спокойный. Сильная, удивительная девушка.

Михаил ее сломает.

Эта мысль почему-то пришла в голову, полоснула по сердцу, словно хтианами. Решение пришло быстро, и, прежде чем Алина успела сказать что-то еще, он подхватил ее на руки.

– Что вы делаете? – выдохнула она.

Сейчас ее лицо было так близко, что он при всем желании не смог бы не смотреть в эти невероятные колдовские глаза. Богдан догадывался, что ответ ей не понравится, но все же сказал:

– Я забираю тебя. Себе.

Не представляю, как я удержалась на грани. Той самой, когда просто сползаешь на пол и начинаешь беззвучно плакать. Слез не было, а когда меня подхватили на руки, в груди закончился воздух. Я даже шевелиться лишний раз не хотела, но все-таки вытолкнула из себя вопрос.

Чтобы услышать ответ:

– Я забираю тебя. Себе.

Вот так просто, как куклу или любую другую игрушку. Наверное, именно в этот момент я поняла, что моя жизнь изменилась окончательно и бесповоротно. Михаил не остановится, пока не сделает то, что задумал, а его племянник?

У меня было время подумать об этом, пока мы шли по коридорам, казалось, бесконечного дворца, а слуги и гардианы расступались перед нами. На лицах первых читалось плохо скрываемое любопытство, смешанное с изумлением, на лицах вторых – бесстрастных, просто принятие того факта, что я переходящий приз.

Мне надо было подумать об этом, надо было подумать о том, что и как говорить и что делать, но я настолько устала, что все мысли просто выветрились из головы. Я позволила себе молча утонуть в этих объятиях, кусая губы и глядя на сменяющие друг друга декорации и лица. Поздним вечером их было не так много, как могло бы, но все равно достаточно.

Достаточно для того, чтобы понять, кто я.

Игрушка. Собственность.

Вопрос только в том, чья.

Бестиар, что нес меня на руках, распахнул дверь ударом ноги. Получилось не аристократично, и я с трудом сдержала смешок. Смех – первый признак подступающей истерики, а я не хотела, чтобы меня накрыло слезами и паникой. В таком состоянии я не смогу говорить и мыслить здраво.

Мы прошли через небольшой кабинет, совершенно не напоминающий кабинет Михаила, и оказались в спальне. В такой огромной, что впору было здесь в догонялки или прятки играть.

Глупая мысль. И я глупая, если подумала, что меня могут отпустить.

Племянник Верховного усадил меня на постель поверх покрывала, сдернул с кресла аккуратно сложенный плед, которым, судя по аромату луговых трав и свежести, никто до меня не пользовался, и закутал в него поверх своего мундира.

– Вы защитите мою семью? – с губ сорвалась очередная глупость. Но я ничего не могла с собой поделать. Почему-то рядом с Михаилом говорить о семье боялась, а рядом с его племянником – нет. Его имени я не знала. Я вообще ничего о нем не знала, что, если он сейчас рассмеется мне в лицо?

– Твою семью? – холодно переспросил он.

Не смеется. Уже хорошо.

– Да. Отца. Брата. Сестру. Михаил… – я прикусила язык. – Верховный может отыграться на них за отказ.

Почему-то меня уже даже не знобило, когда я смотрела ему в глаза. Может быть, дело было в мундире и пледе, а может быть, в том, что сегодня я столько раз соприкасалась с силой бестиаров, что она воспринималась как само собой разумеющееся? Такое вообще может быть? Неважно. Я ждала его ответа, понимая, что он изменит все. Для меня так точно.

– Да, – наконец, отозвался он. – С ними ничего не случится. Если будешь делать все, как скажу я.

Конечно. Кто бы сомневался.

– Ты будешь моей любовницей, Алина. Михаил не станет претендовать на тебя, если поймет, что я был первым. Это ниже его достоинства. Не говоря уже о его репутации. Скорее, он вывернет все так, что подарил тебя мне. Для всех это будет объяснением, которое не уронит его значимости ни в глазах окружающих, ни в его собственных.

С удивлением обнаружила, что не чувствую никакого внутреннего протеста. Должно быть, сказались усталость и напряжение, а может быть, осознание того, что он говорит правду. Он обещал защитить моих родных. Гордость в сравнении с жизнями и благополучием тех, кто тебе дорог – ненужная роскошь.

– Ты согласна? – вот теперь от взгляда бестиара снова закружилась голова.

Я уже забыла, каким он может быть затягивающим, давящим, властным. Сейчас, сидя в комнате этого мужчины, я бы ни за что не сказала, что его сила чем-то уступает силе Верховного, скорее, наоборот. Если в Михаиле она билась, как звериная ярость, в его племяннике стелилась ровно, как сгущающийся поутру туман, набирающий плотность. Сама не знаю, почему я об этом подумала, но сейчас только склонила голову:

– Благодарю за оказанную честь. И за вашу помощь, – вытолкнуть это из себя оказалось не так уж сложно. Странным образом любое сопротивление ему просто рассыпалось об этот «туман». Который ворочался в его сердце, струился в его крови как огонь из нутра вулкана. Верховный вызывал отчаянное желание сражаться до последнего, его племянник – склонить голову и признать его власть.

Но как такое возможно? Ведь Верховным может стать только тот, чья сила превышает любую другую…

– Хорошо. Там можешь умыться и привести себя в порядок, – бестиар указал в сторону еще одной двери. – Потом жду тебя здесь.

Я отпустила края пледа. Поднялась.

Предательское разорванное Ольгино платье поползло вниз, я едва успела его подхватить, а вот мундир – нет. Он упал к моим ногам, и взгляд мужчины текуче, обжигающе протянулся по моим обнаженным плечам. Как тот самый вулканический огонь, способный испепелить дотла. Это длилось какое-то мгновение, но оказалось достаточным, чтобы во рту пересохло, а огонь прямо под платьем и нижним платьем перекинулся на грудь, на живот, даже каким-то образом забился внутри. В самом низу.

Бестиар отвернулся, и я, испытывая жгучий стыд за то, что только что произошло, спросила:

– Как мне вас называть?

– Что? – отстегивая крепления хтианов, он хищно посмотрел на меня.

– Как мне к вам обращаться? – повторила я.

– На людях обращаться к тебе буду только я. Ты будешь отвечать, первой со мной заговаривать не смей. Когда мы наедине, достаточно будет моего имени. Богдан.

Вот вроде бы ничего обидного не сказал. Не сделал, но разом провел между нами черту. Хотя так и должно быть. Склонила голову:

– Я поняла, Богдан.

Его кадык как-то странно дернулся, но я уже не смотрела на мужчину. Поспешила скрыться за дверью, на которую он указал, чтобы остаться одной. Наконец-то остаться одной, сбросить с себя весь этот кошмар, все эти липкие прикосновения. При одной только мысли о том, что внутри меня снова окажутся пальцы, я задрожала. Мы с Марикой не имели такого опыта, но девицы в полях обсуждали свой и говорили, что это «прелесть как приятно». Я же помнила только боль на грани и мерзкое ощущение, желание вырваться, избавиться от этих прикосновений, от этого проникновения.

И что? Что дальше?

Глубоко вздохнув, отпустила наряд, позволив ему упасть. В другой раз, наверное, все бы рассматривала, но сейчас только быстро сделала все, что положено природой, поплескала водой на лицо и обтерлась, а после вновь надела нижнее платье. Наверное, это не имело смысла, поскольку сейчас его с меня все равно снимут, и при мысли об этом все сжалось. Подавив желание остаться здесь навсегда, спрятаться за красивой ванной на резных ножках, я толкнула дверь и вышла.

Бестиар стоял у окна, спиной ко мне. Он уже снял хтианы, должно быть, они сейчас покоились на стене в его кабинете.

А в следующий миг все мысли уже выветрились из моей головы, потому Богдан повернулся, и прозвучал приказ:

– Подойди, Алина. Раздень меня.

Не знаю, где остались моя скромность и мое смущение, а может быть, они просто отвалились за ненадобностью. Или я настолько устала, что мне уже все равно? Хотя Богдан ни к чему меня не принуждал, он все равно поставил меня перед фактом. Стать его любовницей. Никогда раньше не могла подумать, что соглашусь на такое. Никогда раньше от меня не зависели жизнь и благополучие моих близких. Буквально.

Приблизившись, неловко касаюсь его рубашки и чуть не отдергиваю руку. В конце концов, это Богдан с Михаилом считают меня искушенной во всех этих вопросах, Юрал же всего лишь один раз меня поцеловал. Коротко чмокнул в губы, деликатно и быстро, это случилось, когда он надевал мне помолвочный браслет. Он, может быть, и хотел большего, но я была не готова.

Усилием воли вытаскиваю себя из этих мыслей и расстегиваю первую пуговицу. Пальцы дрожат. Мне страшно даже касаться его, потому что я помню, каким было прикосновение его ладони. Какими были прикосновения Михаила.

Нет, хватит! Думать об этом больше нельзя.

Я смотрю только на свои пальцы, которые, пуговица за пуговицей, расстегивают рубашку бестиара. Обнажая красивую загорелую грудь, на которую с плеч стекают руны. Часть из них защитные, часть боевые, так бестиарам проще контролировать свою магию, управлять ей, призывать, а еще проще контролировать Бездну, которая с каждым побежденным прорывом накладывает на них свой отпечаток. Я плохо в этом разбираюсь, но замечаю, что на смуглой коже, в темноте руны, кажется, начинают сиять.

Богдан неожиданно перехватывает мои руки, разворачивает ладонями вверх.

– Какая у тебя магия?

– Сиреневая искра, пятый уровень. Минус, – отвечаю без запинки. – Эмоциональное исцеление.

Уровень магии и ее применение – то, что следует назвать по первому требованию гардиана или бестиара, это правило, которое нам втолковывают с самого первого дня раскрытия силы. Если сила не раскроется, это называют Нейтраль. Есть такие люди, и долгое время я считала, что у меня будет нейтраль. Но когда мама умерла, и нашу семью накрыло горе, я стала той, кто невольно вытянул отца с края. Именно тогда во мне проснулась магия, пусть слабенькая, но она спасла его. И брата с сестрой, которые тогда были совсем маленькими.

Богдан рассматривает мои ладони так, будто пытается по ним судьбу прочитать, как баба Галина, к которой ходили все девицы нашего поселка гадать на суженого. Мне она напророчила ходить с разбитым сердцем от жениха, и я тогда посмеялась. Теперь вот совсем не смешно. Помню, Марика тогда разозлилась (она пришла вместе со мной) и выдала:

– Ну да, жених ей сердце-то разобьет, а что дальше?

– А дальше неведомо мне. Много дорог открыто, но что Алина выберет, только ей решать. Станет ясно, когда она решение примет, – и хитро так на меня посмотрела.

– Понятно все! Правильно про вас говорят, вы шарлатанка! Пойдем, Алинка, нечего здесь делать! Пойдем!

Подруга не на шутку завелась, а меня в самом деле разобрал смех.

– Простите, – пробормотала я и вслед за Марикой выскользнула из крохотной кособокой избы Галины.

– Мне продолжать? – тихо спросила я.

Браслеты пальцев на запястьях посылали импульсы в каждую клеточку тела. Я не должна была так реагировать, но странным образом чувствовала жар в груди. Тот самый, что растекался по телу. Невольно облизнула пересохшие губы и почувствовала прикипевший к ним взгляд.

Обжигающий, плавящий, острый.

– Продолжай, – хрипло произнес Богдан.

Я потянула рубашку из его брюк. Закусила губу, чувствуя, что краснею. От волнения в висках застучал пульс: быстрее, быстрее, быстрее. Зашумело в ушах. Я судорожно вздохнула и вспыхнула еще сильнее, потому что на этот раз мужской взгляд огладил мою высоко вздымающуюся грудь. А проклятое нижнее платье почти ничего не скрывало! Ни ставших острыми сосков, ни того, что прикосновение грубой ткани заставляет их стягиваться все сильнее.

Чувствуя, что я держусь из последних сил, потянулась к пряжке ремня.

– Дальше я сам, – остановил меня Богдан. – Ложись в постель. Я скоро приду.

Короткое облегчение от того, что не придется раздевать его снизу сменилось паническим страхом.

«Я сейчас приду».

Что, это все? Значит, вот так…

Сглотнув, нырнула под одеяло, когда бестиар скрылся в ванной. Пытаясь унять бешено бьющееся сердце, обхватила себя руками. Не знаю, до чего я бы дошла, если бы Богдан решил задержаться на подольше, но вышел он достаточно быстро. Полностью обнаженный. Поскольку я не ждала его так скоро, то и зажмуриться не успела, и лунный свет окатил его широкие плечи, подтянутый красивый живот, и… все что ниже. Я вспыхнула, кажется, до корней волос. Как будто меня в костер кинули!

Да, он вне всяких сомнений был безумно красив и отлично сложен, сразу видно, что бестиар – каждый день проводит в тренировках не только магических, но… но я даже не представляла, что увижу обнаженного мужчину до свадьбы. Что это будет не Юрал. И уж тем более что мне предстоит…

Кровать прогнулась под его весом без малейшего скрипа, а в следующий миг меня притянули к себе, к широкой, будто выточенной из камня груди. Мои ягодицы соприкоснулись с мужскими бедрами, и я чуть было не забилась в его объятиях, но Богдан положил руку мне на плечо.

– Тихо, Алина, тихо. Спи.

Что?

– Спать? – переспросила я. – Как – спать?

– Не думал, что тебе нужно объяснять, как это делается. – Горячее дыхание обожгло шею. – Но если хочешь…

– Нет, не надо, – выдохнула с облегчением. – Я просто думала, что мы… мы будем…

– Сегодня мы будем спать, – в доказательство своих слов он даже убрал руку, позволяя мне самой решить, что делать дальше.

Но я так и не решила, не решилась обидеть его, перекатившись на другой конец кровати, и не решилась пошевелиться, и вскоре, измученная событиями одного невыносимо долгого дня, просто провалилась в сон.

Приснится же такое… Я сладко потянулась, ощущая на лице теплую солнечную ласку. А еще сегодня выходной, от учебы и от работы, значит, можно будет навестить семью, погулять с Марикой, встретиться с Юралом. Юрал… При воспоминании о женихе улыбаться расхотелось, пусть даже это всего лишь сон. Я повернулась на другой бок, попыталась натянуть одеяло на макушку: сегодня можно поспать подольше – и уткнулась носом в мужское плечо. Крепкое, сильное. Словно каменное.

Мгновение – и меня прошило осознанием.

Не сон!

Широко распахнув глаза, я столкнулась взглядом с бестиаром. Богдан лежал, закинув руки за голову, чуть повернувшись ко мне, и разом все произошедшее вчера вновь стало реальностью. От разочарования на глаза чуть было не навернулись слезы: в те минуты, когда я думала о своем самом обычном, привычном дне, я была бесконечно счастлива.

Должно быть, это разочарование отразилось на моем лице, потому что бестиар нахмурился, губы сомкнулись в тонкую полоску.

– Проснулась, Алина, – холодно произнес он. – Что ж, хорошо.

Потянулся и сел, а я потянула на себя одеяло. Хотя после того, что было, стоило уже забыть о скромности, но я не могла. Почему-то и не смогла отвести глаз от крепких, подтянутых ягодиц – Богдан поднялся стремительно, и я замерла на вдохе. Зажмурилась. Хотя понимала, умом, что его телом можно любоваться, как произведением искусства. Литыми мышцами, шириной плеч, текущей по ним вязью рун. Сильной спиной и ногами.

– Открой глаза, Алина, – последовал приказ. Жесткие пальцы легли на мой подбородок, и я подчинилась.

Богдан сидел на своей стороне кровати. В солнечном свете его внешность не стала ничуть теплее: хотя солнце и согревает все, до чего дотрагивается, но, видимо, не бестиаров. Волосы, в которых ночью путалось лунное серебро, потемнели до привычной иссиня-черной сути. Рассыпались резными прядями по плечам. Взгляд – темный, как оставшаяся в прошлом ночь, проникал в меня. В самую суть, словно он хотел вытащить на поверхность все мои чувства, все мои мысли. Вот только мыслей как таковых сейчас не было, я застыла. Только сердце билось о ребра, суматошно, как ненормальное.

– Так не пойдет, Алина, – холодно произнес Богдан, разомкнув пальцы. – Мне не нужна в моей постели кукла, которая боится даже вздохнуть.

– Я не боюсь, – голос, на удивление, звучал совершенно спокойно.

– Не боишься? Проверим. Садись сюда, – он указал взглядом себе на колени.

Щеки снова заполыхали. Но правда в том, что я в самом деле его не боялась. Знала, что он может сделать со мной что угодно, все, что захочет – и при этом чувствовала, что… что я вообще сейчас чувствовала?

Приподнявшись, попыталась встать с кровати, чтобы обойти ее и выполнить приказ. Не успела. Подхватив меня за талию, Богдан дернул меня на себя, и я оказалась на его бедрах, непозволительно, непростительно близко. Лицом к лицу с ним.

Даже вчера, когда я его раздевала, не было такой близости, а руны, в темноте сиявшие лунным светом, сейчас наполнились солнечным. Но руны я видела плохо, потому что между нашими телами расстояния было на палец, а то и того меньше. Напряженная горячая мужская твердость уперлась мне в живот, и ладонь бестиара легла на мой затылок, не позволяя отстраниться.

Я замерла. Да, я догадывалась, что Богдану от меня не поцелуи и прогулки под луной нужны, но сейчас просто превратилась в камень. Бестиар нахмурился, вглядываясь в мое лицо.

– Что-то не так, Алина?

Что ему ответить? Разве что правду.

– Мне стыдно, – тихо призналась я.

– Чего ты стыдишься? – Его ноздри шевельнулись, как у хищника. Чуть надавив на мою голову, он невольно заставил меня поднять взгляд, и я судорожно, рвано вздохнула.

– Вас… всего… этого. Я никогда раньше не видела мужчину обнаженным. – Признание далось с трудом, потому что говорить о таком тоже было стыдно. Особенно с мужчиной. – Я никогда не… была так близко.

Его зрачки расширились, а потом сузились, словно он не поверил ни единому моему слову. Должно быть, так же как Михаил считал, что я гуляю по лесам с Юралом вовсе не для того, чтобы перекусить. При мыслях о Юрале на глаза невольно навернулись слезы, я зажмурилась и отвернулась, насколько позволяла его рука.

– Алина, – жестко повторил Богдан. – Я уже говорил, что мне не нужна напуганная кукла в постели? Так вот, страдающая кукла мне тоже не нужна. Я тебя чем-то обидел?

Обидел?

От удивления я широко распахнула глаза и уставилась на него, как будто он со мной на хьердаррском заговорил. Хотя он мог бы, бестиары знают все языки мира, все двенадцать, их этому учат с рождения.

– Нет, но…

– Тогда переставай смотреть на меня так, будто сейчас вот-вот упадешь в обморок. Я охотно верю в то, что у тебя нет никакого опыта с мужчинами, но просто так из ниоткуда он не возьмется. Будешь учиться.

– Чему? – брякнула я, и тут же прикусила язык. И так понятно, чему.

Сквозь сверкающие остатки слез лицо Богдана слегка расплывалось, а он положил пальцы на мои щеки и осторожно стер пытавшиеся убежать ниже дорожки.

– Отодвинься, – скомандовал он.

Я осторожно отодвинулась. Теперь уже не чувствовала упирающееся в меня горячее мужское достоинство, но легче не стало. Потому что теперь я могла его видеть. Точнее, смогла бы, если бы он попросил меня опустить голову. Но он попросил о другом.

– Прикоснись, Алина.

Интересно, сколько я еще буду краснеть? И как долго внутри меня все будет сжиматься от таких приказов? Мне гораздо легче было смотреть на то, как легкий теплый ветер подхватывает занавески и пытается их отодвинуть, но сдается под натиском портьер, оставляя для солнца лишь то пространство, которое ему отмерено бестиаром или его прислугой. Портьеры в его комнате были темно-синие, и весь интерьер в таких же тонах. Я даже подумала, что смогу сосчитать виньетки на обоях, когда Богдан кашлянул.

Я вздохнула. Прикрыла глаза. Осторожно опустила руку между нашими телами, накрывая ладонью твердый горячий ствол. Думала, будет противно, но противно не было, а когда мои пальцы слегка сомкнулись на нем, Богдан хрипло выдохнул. Так резко и остро, что я вздрогнула, распахнула глаза и чуть не отдернула руку, но он перехватил меня за запястье.

– Продолжай. Глаза не закрывай, смотри на меня.

Спасибо хоть не вниз заставил смотреть, и то ладно.

– Опусти руку вниз. Потом наверх.

Я подчинилась, скользя ладонью по горячей бархатистой гладкости, усиленной выступившими венами. Когда повела ладонь на самый верх, его зрачки раскрылись чуть ли не во всю радужку и полыхнули глубиной Бездны, врезавшейся в меня. От силы удара я даже не дернулась, а просто поняла, что соскальзываю в нее. Падаю, вместе с ним, а очнулась, когда он уже склонялся надо мной.

Почему-то полностью одетый.

Что произошло?

– Ты в порядке, Алина? Как себя чувствуешь?

Я прислушалась: поняла, что со мной в общем-то все в порядке. Голова не болит, не кружится, сердце колотится ровно. Правда, забилось оно гораздо сильнее, когда ладонь вспомнила ощущение горячей тяжести. Во рту мгновенно пересохло, я невольно облизнула губы и сглотнула.

– Хорошо, – выдохнула я.

– Хорошо, – эхом отозвался Богдан. – Мне не стоило так на тебя смотреть без подготовки, но сейчас ты в порядке. Я прошелся по твоим контурам, никакой слабости, никаких дрожащих точек. И уж тем более никаких повреждений.

– Что это значит?

– Это значит, что со временем ты сможешь принимать мою силу, всю ее мощь. – Он резко замолчал, словно не собирался мне этого говорить, а после продолжил: – Скоро тебе принесут завтрак, а после мой камердинер пришлет портниху. Она снимет все мерки, но до того, как у тебя появятся собственные наряды, горничная привезет из магазина готового платья несколько временных. Еще я хочу, чтобы ты составила список всего необходимого, что может тебе понадобиться в ближайшее время. Меня не будет до вечера. Тебе принесут обед, а к ужину вернусь я. Из покоев выходить запрещаю. Это понятно?

Да куда уж понятнее.

– Мы могли бы послать за моими вещами к родным… – начала было я, но Богдан прищурился:

– Ты – моя любовница, Алина, и должна соответствовать. Во всем.

Закусила губу. И так понятно, наряды сельской девчонки не для дворца.

– Мне ничего не надо, – сказала тихо. – Но моим родным… их кормила я. Нужно, чтобы кто-то сообщил, что со мной все в порядке. А еще я могла бы съездить в Академию…

– Ты перегибаешь, – холодно оборвал Богдан. – Насчет родных можешь не беспокоиться, их предупредят и доставят все, что необходимо. Но когда я говорю, что ты должна составить список для себя, ты идешь составлять список. Это понятно?

– Понятно, – я опустила глаза.

– Академия – это лишнее.

Ну да. Разумеется. Девке же наука ни к чему.

«Особенно для такой как ты», – прозвучали в сознании ядовитые слова Михаила.

Я бы хотела обидеться, но сил на обиды уже не осталось.

– До завтрака полежишь, – прозвучал очередной приказ.

После чего бестиар развернулся и вышел, оставив меня наедине со своими мыслями, а я чисто из духа противоречия просто сразу же села на постели! Может быть, я и собственность, но я – человек! У меня есть чувства и право решать, что мне делать… по крайней мере, наедине с собой. Не позволив горьким мыслям снова завладеть мною – вот совершенно ни к чему это, я направилась в ванную комнату, чтобы смыть с себя все, что мешало дышать. Моя свобода внутри, и никто не сможет отнять ее у меня.

Ни один бестиар!

Девочкам должны нравиться платья. Наряды. Украшения. Но у меня никогда не было такого опыта. Точнее, ко мне никогда не приходили портнихи. Все, что у меня было, мама перешивала сама, из своих старых платьев. Потом, когда я подрастала, мои наряды доставались младшей сестре. Мы привыкли к тому, что видим платье сначала на маме, затем на мне, пусть и чуть измененное по фасону, а затем на Лидии. Когда ткань рвалась совсем, платье выбрасывали, но такое происходило крайне редко. Потому что покупать новую мы могли разве что раз в один-два года.

У мамы когда-то была совсем другая жизнь. Она родилась в семье гувернантки и садовника, и могла бы пойти по стопам моей бабушки. Учить детей бестиара, потому что сама получила хорошее образование, но мама влюбилась в отца. В молодого крестьянина, который работал на земле, и для нее это значило навсегда забыть о жизни без хлопот и лишений. Ни разу за всю свою жизнь она не сказала ни слова сожаления о своем выборе. Ни разу я не слышала, чтобы они с отцом спорили или ссорились, скорее, наоборот, мама всегда поддерживала его, а папа – ее. Они жили душа в душу, отец нас кормил, мама занималась нашим образованием.

Иногда он смеялся, зачем нам на земле грамотность, но мама даже на это не обижалась. Отвечала кротко:

– В хозяйстве пригодится.

И мне пригодилось. Я смогла поступить в академию не только из-за магии, но и потому что умела читать и писать. Теперь это все было разрушено и никому не нужно.

– Повернитесь вот так, – из мыслей о случившемся меня выдернула портниха. – Спинку вытяните.

Она сняла последние мерки и принялась собираться. Пухлая седая женщина, с удивительно добрыми глазами на округлом лице, она улыбнулась мне и сказала:

– Все образцы тканей я оставила Василию. Ваши размеры теперь у меня, и как только ваш господин пришлет свои рекомендации, я приступлю к пошиву.

Пока мне подобрали несколько скромных платьев из выходного гардероба горничных, и только благодаря этому я не разгуливала по комнате в нижней сорочке. Хотя я предпочла бы свои домашние платья, Богдан ясно дал понять, что им не место в этом дворце. И уже за одно только это мне хотелось наступить ему на ногу. Больно!

Портнихе об этом знать было незачем, поэтому я только кивнула:

– Да, благодарю вас.

В ответ она улыбнулась и вышла, а я подошла к окну. Спальня Богдана располагалась на втором этаже, и за утро и первую половину дня я успела изучить, кажется, каждый кустик раскинувшегося передо мной парка. Собственно, самим парком это еще не было: просторный выстриженный газон взрезали дорожки, лучами собирающиеся в одну главную и широкую. Она и вела к небольшому мостику по галерее высоченных, красиво оформленных кустарников. А вот дальше, в самом ее конце, за этим мостиком как раз и раскинулся парк. Огромный.

Отсюда не просматривались беседки и озера, но я точно знала, что они там есть. Нам рассказывали про этот парк, его построил двести лет назад правящий тогда Верховный для своей любимой жены.

Дерево подоконника приятно нагрелось от солнца, и я потянула на себя тяжелые створки рамы. Стоило окну распахнуться, как в комнату стремительно, возбужденно ворвалась летняя жизнь. Зажужжали шмели, кружащие над розовыми кустами, тянущимися вдоль дорожек. Запели птицы, еще не успевшие налетаться до наступления полуденного зноя. Я подтянулась и забралась на подоконник, подогнула под себя ноги и прислонилась к стеклу.

Мне было непривычно. Очень непривычно. Сельская жизнь имеет свои трудности, но и плюсов в ней тоже море, например, убежать в такую жару к речке в свободный день. Или просто поваляться в поле в тени, в стогу сена, отмахиваясь травинками от слишком надоедливых жучков.

Моя жизнь совместила в себе два мира, мамин – академический и папину близость к земле, мне одинаково нравилось и учиться, и познавать природу и землю, при этом оставаясь свободной. Конечно, после смерти мамы все стало иначе, а учеба в академии накладывала определенные ограничения, но даже там я не была вынуждена сидеть в одной комнате и ждать… чего?

Того, что придет…

– Господин, – передразнила я портниху. Само даже слово почему-то заставило скривиться. Хотя Богдан в самом деле был моим господином, сейчас это неимоверно, невероятно раздражало. Я даже с подоконника спрыгнула и склонилась в низком поклоне перед олицетворяющим Богдана стулом.

– Да, господин. Разумеется, господин. Нет, зачем мне учиться! Лучше буду тапочки вам подавать, господин! – последнее я чуть ли не выкрикнула в сердцах, и тут же закрыла руками рот.

Потому что за соседней дверью находился кабинет, где почти неотлучно присутствовал камердинер бестиара, Василий. Если, разумеется, не вышел куда-нибудь, но не должен был. Я слышала, как Богдан отдал ему приказ находиться здесь до его возвращения. Стоило мне подумать про камердинера, как раздался его голос:

– … это приказ кавальера Велимирского!

– У меня тоже приказ Велимирского, молодой человек! Того Велимирского, кто выше вашего по званию. Уйдите с дороги.

Дверь в кабинет распахнулась, и на порог шагнул немолодой лысоватый мужчина. Взгляд маленьких серых глаз прошелся по мне, ноздри втянулись и прилипли к стенкам носа, словно он унюхал что-то невероятно мерзкое.

– Девица Лоэва, – сообщил мне мужчина, после чего тонкие губы сжались в полоску. После снова раскрылись, чтобы он мог продолжить: – Я старший целитель правящего рода Велимирских, и мне приказано вас осмотреть на предмет возможных заболеваний. Вы идете со мной.

Возможных… что? Заболеваний? Краска бросилась на лицо, как голодный пес на кость, у меня вспыхнуло все, даже кончики ушей. Когда я поняла, какие именно заболевания он имеет в виду. Но даже сквозь эти первые эмоции пришло осознание, что я должна выйти из комнаты и пойти с ним.

На территорию Михаила. Туда, где он – бог и верховный. Хотя он везде бог и верховный, но здесь, в комнатах Богдана я хотя бы в безопасности.

Чего он хочет? Проверить, что я не девственница? Ведь вчера явно понял, что ошибся в своих умозаключениях. Проверить, было ли что-то между мной и его племянником. В самом деле ли я теперь принадлежу другому.

«Из покоев выходить запрещаю», – вспомнила слова Богдана и вскинула голову. Вернула мужчине его снисходительный взгляд.

– У меня приказ Богдана Велимирского. Не выходить отсюда до его возвращения.

Целитель прищуривает блеклые глаза, словно не верит в то, что я только что сказала.

– Как я уже сказал, у меня приказ того, кто старше по званию…

– А у меня такого приказа нет, – нахожусь мгновенно. – Вот когда он у меня будет, тогда и поговорим.

Мужчина хватает ртом воздух, словно его вдруг стало мало, потом резко разворачивается на каблуках и вылетает с такой скоростью, словно за ним гонится тот самый голодный пес, у которого он украл кость. Я же резко выдыхаю и шагаю в кабинет. Точнее, на порог кабинета, к Василию. Взгляд у камердинера абсолютно ошарашенный, он смотрит то на меня, то на захлопнувшуюся за целителем дверь.

– Что стоишь? – спрашиваю я. – Возможность связаться с Богданом есть?

– Е-е-сть. Но не артефактная. В город за ним могу послать…

Артефактная связь – самая быстрая. Вряд ли Василий сможет ею воспользоваться, чтобы попросить за меня, она используется на уровне государственных решений и передачи срочных приказов во время разрывов.

Глубоко вздыхаю:

– Тогда пошли. Пошли как можно скорее.

С этой минуты для меня начинается обратный отсчет. Василий закрывает дверь в спальню, спустя какое-то время мне приносят обед, но кусок в горло не лезет. Противный целитель вернется за мной с минуты на минуту: сколько ему там потребуется вдохов и выдохов, чтобы, рискуя навлечь на себя гнев Михаила, явиться к нему за приказом для меня? С каждым таким вдохом эти покои перестают быть убежищем, а я… Я больше не собираюсь быть затравленным олененком!

Решение приходит в голову так внезапно, что сердце в груди ударяется о ребра и делает какой-то сумасшедший кульбит. Я подбегаю к окну, залезаю на подоконник. Осторожно перекидываю ноги вниз. Нет, я не сошла с ума, чтобы прыгать со второго этажа, но по стене густым ковром ползет плющ. Налитые сочные листья, вобравшие в себя цвет изумруда на черном бархате, крепкая лоза. Он меня точно выдержит.

Вцепившись в него я рискую поставить одну ногу в заросли, слышу треск, хруст, но не позволяю страху собой овладеть. Что-то рвется под пальцами, и я быстро, ободрав ладони и кожу руку под задравшимися рукавами, сорвав несколько длинных лент плюща, съезжаю вниз.

Сердце продолжает колотиться, когда я оглядываюсь на дворец.

Повезло, что с этой стороны парковый ансамбль, и плющ оставили как декорацию. Он обрамляет несколько окон, придавая окружающей нас ухоженной роскоши природы абсолютной завершенности. Но любоваться ею мне сейчас некогда, подхватив легкие юбки, я со всех ног бегу по дорожке. Под мостиком шумит небольшой ручей, дышащий прохладой, и, стоит мне пересечь выгнувшуюся спинку моста, я оказываюсь в парке. Здесь столько аллей, что глаза разбегаются, и все, что мне нужно – затеряться в его глубине до возвращения Богдана.

У меня есть его приказ не выходить из покоев, а сейчас, должно быть, уже есть приказ Михаила о том, что я могу выйти. Так что я ничего не нарушаю, ну а то, что мне вздумалось погулять перед осмотром – так этого мне тоже никто не запрещал, верно?

Мне везет: в полуденный зной здесь никого нет, я перебегаю между густыми ухоженными кустарниками, вызывая недовольство пчел и шмелей. К счастью, они слишком увлечены сбором нектара, чтобы меня покусать, а единственной, кто на меня садится за все это время, становится красивая бабочка с ярко-бирюзовыми крыльями и красным узором на них.

Дельфинарка. Их называют так за удивительный, напоминающий о море окрас.

Она улетает, когда поблизости раздается плеск и отчаянный дикий крик. Приподнявшись, выглядываю из своего убежища, и вижу, что в глубоком озере барахтается девочка, а стоящая рядом с ней кричит так отчаянно, что заходится сердце. Если я сейчас выбегу, обнаружу себя, но и медлить тоже нельзя, ребенок так отчаянно колотит по воде руками, что сразу становится понятно: тонет.

Из кустов шиповника, напрямую, я вырываюсь уже основательно поцарапанная и бегу к озеру. Стоящая на берегу девочка замечает меня и кричит:

– Помогите! Маша не умеет плавать!

Но я и так уже с разбегу бросаюсь в воду и, путаясь в становящемся тяжелым платье, плыву к девочке. Быстро вздергиваю наверх, фиксируя плечо и подбородок, чтобы не начала брыкаться, и возвращаюсь назад. Вытаскиваю ее на берег, на траву, и опираюсь ладонями о землю, чтобы отдышаться. Вторая девочка бросается к ней, они обнимаются и рыдают, а я вижу бегущих к нам людей.

Кажется, мой план по собственному спасению только что отправился в Бездну.

Несмотря на жаркий день я успела замерзнуть, пока мы шли обратно ко дворцу. Если на княжну, упавшую в озеро, сразу набросили шаль, а следом и плед, за которым успели сбегать, то про меня вообще никто не вспомнил. Не то чтобы я жаловалась, я бы предпочла, чтобы меня не заметили совсем, но меня заметили. В любом случае, бегать в мокром платье, липнущем к телу, по дворцовому парку – удовольствие сомнительное, поэтому я старалась не ежиться, пока мы возвращались. Во дворце не ежиться стало сложнее, и, несмотря на то, что я отжала подол, с меня все равно капало. С волос.

– Да принесите ей плед кто-нибудь! – раздраженно крикнул один из слуг, и плед у меня на плечах наконец появился. Я закуталась в него по самую макушку, потому что среди камня и мрамора уже зуб на зуб не попадал от холода.

Или от осознания того, что я сейчас – отличная мишень. Хотя по другому я бы не поступила, даже если бы можно было вернуть время назад и хорошенько подумать.

Голоса вокруг были возбужденными, суетливыми, напуганными. Особенно белой была гувернантка. Та вообще с лица стала даже не бледной, а какой-то зеленой, и шагала, мелко-мелко семеня и кусая губы.

– … бестиари Катерине уже доложили…

– Девочку согреть бы…

– Верховный бестиар Велимирский потребовал их сначала к себе…

В знакомой уже галерее нас увели направо, и в кабинете Верховного бестиара мы оказались через секретаря. Толстый лысый человек, такой важный, словно он сам был Верховным, кинул на всех снисходительный взгляд и приказал:

– Ждите.

Княжен же увел за собой.

С этого момента, кажется, дышать перестали все. Когда секретарь вернулся, даже не взглянув в нашу сторону, все присутствующие вытянулись по стойке смирно. Словно нерадивые студиозусы перед строгим преподавателем. Кроме меня. Напряжение, видимо, дало о себе знать, потому что я подошла к диванчику строгой темно-коричневой обивки с песочными узором и опустилась на него. Секретарь неодобрительно на меня взглянул, но ничего не сказал, а в следующий миг все подпрыгнули.

Потому что из кабинета донесся хлопок, будто кто-то со всей силы ударил ладонью по столу, а следом всхлип. Достаточно громкий, чтобы у присутствующих зашевелились на голове волосы. Не успели все прийти в себя, как к нам влетела высокая темноволосая женщина. Она была затянута в роскошное темно-синее платье с тугим высоким воротником, темные глаза метали молнии.

– Бестиари Екатерина… – начал было секретарь, поднимаясь, но она бросила в его сторону всего лишь один взгляд, и он застыл полусогнутый.

Супруга Михаила пролетела мимо нас, распахнула дверь…

– Я, кажется, тебя не приглашал, Катерина, – раздался раздраженный голос Верховного.

– Это и мои дочери тоже!

– В первую очередь это мои дочери. Которые сейчас учатся от тебя полному пренебрежению всеми правилами этикета.

Катерина вспыхнула. Она не успела закрыть дверь, и с моего места это было отлично видно: кажется, жар побежал даже по аккуратно уложенным в прическу волосам, впитываясь в корни и распространяясь по всей длине. Бестиари открыла было рот, но тут же его закрыла. Ноздри хищно раздулись, она резко развернулась. На какое-то мгновение мне показалось, что она сейчас хлопнет дверью изо всех сил, но она вышла с расправленными плечами, аккуратно закрыв ее за собой и так же, не удостоив никого взглядом, прошествовала в коридор.

Больше ничего не происходило. Точнее, какое-то время больше ничего не происходило – к добру. Потому что гувернантка готова была вот-вот упасть в обморок, ее обмахивали и успокаивали едва слышным шепотом, перекрываемым скрежетом пера: секретарь что-то писал. Все остальные собравшиеся – слуги, что нашли нас в парке, горничная, которая бегала за пледами, сейчас просто молча переглядывались между собой, явно гадая, ждать ли грозы или пронесет.

Мне полагалось волноваться больше других, но внутри было какое-то странное спокойствие. В пледе я немного согрелась, а в остальном… в остальном понимала, что все сделала правильно.

До той минуты, как дверь в кабинет распахнулась снова, и Михаил пристально на меня посмотрел. Секретарь тут же вскочил, проследив его взгляд, подлетел ко мне.

– Да что ж ты за девка такая деревенская-то. Встань и поклонись немедленно!

Я поднялась. Поклонилась.

А секретарь уже тащил меня за собой в кабинет.

Услышав, как за моей спиной щелкнула собачка замка, я вздрогнула. Подавила желание прижаться к двери спиной и расправила плечи, насколько позволял тяжестью лежавший на них начавший промокать плед. Девочки навытяжку стояли перед столом отца, сцепив руки за спиной. Младшая, Маша, явно мерзла, потому что нос у нее был красный, и она им постоянно хлюпала.

Да что же он за отец-то такой?!

– Повтори, что произошло в парке, – потребовал Верховный, наградив старшую дочь колючим взглядом.

Та опустила глаза.

– Мы играли. Маша решила залезть на перила моста над озером. А она, – девочка посмотрела на меня и мгновенно отвела глаза, – слишком быстро бежала и толкнула ее. Маша упала в воду и чуть не утонула.

Что?

– Мария? – жесткий голос Михаила перебил хлюпанье второй дочери.

– Да, – подтвердила она, кутаясь в плед. – Она бежала и толкнула меня. И я чуть не умерла.

Мне кажется, что мир только что вращался с бешеной скоростью, а сейчас остановился. Так резко, что становится нечем дышать, и, хотя эти девочки мне никто, в голове рождается какая-то совсем детская мысль. Почему они так со мной? За что?

– Все было не так, – говорю я, но это бессмысленно. Хотя бы потому, что взгляд Михаила хлещет словно наотмашь.

– Ты называешь моих дочерей лгуньями? – Кажется, таким голосом запросто можно убить, не прибегая к использованию магии бестиара или рун.

– Это только ваше дело, как вы их назовете. Я не толкала Машу… княжну Марию. Я просто вытащила ее из воды, потому что она тонула.

Верховный смотрит на меня, прищурившись, и в его глазах клубится нечто очень опасное. Хищное. Смертельное.

– Неслыханная дерзость, – произносит он и добавляет: – Или неслыханная глупость. Я пока не могу понять, чего в тебе больше.

Ни того, ни другого, хочется сказать мне. Я просто оказалась не в то время не в том месте, и теперь моя жизнь – ваша собственность.

– Отец, можно идти? – тоненьким голосом интересуется старшая. – Маша может простыть…

– Идите, – коротко командует он, и девочки чуть ли не бегом вылетают из кабинета.

Я снова остаюсь наедине с ним, а Верховный закладывает руки за спину и смотрит на меня в упор. Он вообще любит давить взглядом – не знаю, это мне так повезло, или в принципе всем, но свое запасное оружие, взгляд бестиара, использует постоянно. Я чувствую опасную силу Бездны, смешанную с его, наполненную его яростью.

– Доигралась, Алина? Добегалась? – резко интересуется Михаил, приближается ко мне. – В какой момент, скажи, девочка, ты решила, что сможешь меня обыграть?

– Что?! – выдыхаю я и вдруг понимаю. Девочки оболгали меня, потому что он им приказал. Потому что они его боятся. Потому что – я не знаю, что им тут наобещал, чем запугивал, как он относится к своим родным дочерям – им велено было представить такое вот объяснение. На миг во мне смешиваются чувства, совершенно мне не свойственные – гнев, злость, желание дать этому мужчине пощечину. Я никогда никого не била, мне даже не приходило в голову, что я так могу. Могу просто об этом подумать, но сейчас, видимо, в моих глазах что-то такое отражается слишком ясно, потому что Михаил усмехается:

– Так-так-так, значит, поняла все. Значит, все-таки дерзкая. Но и глупая в том числе. Решила, что можешь прикрыться Богданом, что спрячешься за ним, да? Вот только ты забыла, Алина. Ты по-прежнему принадлежишь мне. Я уже говорил, ты – моя собственность. – Бездны в его глазах становилось все больше и больше, но я по какой-то причине не падала в обморок, как сегодня утром. – А свою собственность я могу взять, когда захочу. Или уничтожить. Раздавить по щелчку пальцев. Как букашку.

На миг перед глазами проносится совершенно невероятная картина, в которой я все-таки бросаюсь на него. Наверное, это было бы последнее, что я сделала в своей жизни, не говоря уже о том, что потом стало бы с моими родными. Именно мысль о них и остановила. Я только посмотрела ему в глаза и произнесла:

– Так раздавите.

Верховный опешил. Или мне показалось? Потому что на миг в его глазах под давящей глубиной Бездны и магии промелькнуло что-то другое. Что, я понять не успела, он шагнул ко мне и прошипел:

– За дочерей шкуру с тебя спущу, Алина. С тебя и со всей твоей семьи. С них начнем. Будешь смотреть, как они умирают. Или, – Бездна в его глазах превратилась в тысячи лезвий, которые резали в кровь, – сама ответишь за все. За свою непокорность. За дерзость. За то, что провела ночь с Богданом. Выбирай.

Какой тут может быть выбор?

– Отвечу сама, – произнесла тихо.

Ноздри Михаила хищно шевельнулись. С каждым мгновением он все больше напоминал мне зверя. Я никогда не видела тварей Бездны, но сейчас мне показалось, что передо мной – одна из них. Только в человеческом обличии, которое вот-вот упадет к его ногам, как раскроенная острыми ножницами ткань.

– Снимай свои тряпки, – процедил он. – Все. И иди к столу.

Если бы я раздевалась у себя в комнате, наверное, избавление от мокрой тяжелой ткани мне бы принесло облегчение. Но сейчас кожа покрылась мурашками, стоило мне только выпутаться из рукавов и из лифа. Не говоря уже о том, что, когда оба платья – и нижнее, и верхнее, упали к моим ногам, по телу прошла дрожь.

Я приблизилась к столу, не оборачиваясь. Мне хватало хлестких плетей взгляда, скользящих по обнаженной коже, пока я шла.

– Локти на стол, – последовал очередной приказ.

Я и без того чувствовала себя уязвимой, но, подчинившись, оказалась в совершенно открытой, беззащитной, унизительной позе, от которой все внутри сжалось. Я вздрогнула, когда ладонь Верховного легла на мою шею, прошлась вдоль позвоночника, надавив на поясницу и заставляя прогнуться еще сильнее. Потом раздался какой-то хруст и следующий приказ:

– Считай удары и после каждого говори: Я – ваша собственность. Пропустишь хоть один, отправлю за твоей семьей. Ты меня поняла?

Ответить я не успела, потому что уже в следующий миг воздух вспорол режущий свист, а поясницу и ягодицы опалила жесткая кожа форменного ремня.

Это было так больно, что я едва удержалась, чтобы не закричать. Больно, а еще обидно: во-первых, папа и мама никогда не поднимали на нас руку, даже когда мы баловались, а во-вторых – потому что я вытащила его дочь из воды. Спасла ей жизнь. И от этого хотелось глупо, по-детски разреветься. Вот только слезами тут не поможешь, поэтому я подавила рвущийся из груди крик и выдохнула:

– Один. Я ваша собственность.

От такого признания просто перекорежило бы, но следующий удар снова опалил кожу болью, выключая все мысли.

– Два. Я ваша собственность.

От третьего показалось, что меня бьют чем-то раскаленным.

– Три. Я ваша собственность. – Голос сорвался, я судорожно втянула воздух и вцепилась зубами в руку на четвертом. Михаил явно не жадничал и бил в полную силу.

– Че… тыре. Я ваша собственность.

От следующего я дернулась всем телом, снова впиваясь в кожу зубами. Не хочу кричать! Не буду! Не доставлю ему такого удовольствия.

– Пять, – выдохнула через сжатые зубы. – Я ваша собственность.

Новый хлесткий удар пришелся по пылающим ягодицам, и я прокусила руку до крови.

– Шесть, – произнесла, чуть не подавившись словом. – Я ваша собственность.

Дальше удары сыпались один за другим, я только успевала считать, и в голове крутилась всего одна мысль: только бы не пропустить, потому что подставить под такое свою семью я не имела права. На этом и держалась, иначе, наверное, уже давно просто кричала бы и билась на этом столе, пытаясь вырваться. А так только рвано считала удары и на тридцатом, когда пряжка ремня звякнула об пол, меня уже просто трясло. Как в ознобе, когда-то в детстве я сильно заболела, у меня был жар, и вот так же меня колотило от него. Сейчас тоже зуб на зуб не попадал, кажется, я прокусила не только руку, но и губы. Несколько раз. Спина, ягодицы, бедра словно горели непроходящим огнем, а когда Михаил рывком дернул меня за волосы, а после швырнул на стол, на спину, я все-таки закричала.

Из глаз брызнули слезы, показалось, что я упала в котел к Низшему.

Ладонь Михаила легла на мою шею раньше, чем я попыталась бы приподняться. В глазах все плыло, но даже сквозь слезы и это полузабытье я видела хищное выражение его лица. Раздражение. Словно его бесил сам факт моего существования, словно он меня ненавидел просто потому, что я посмела ему отказать. Но ведь у него таких как я было море, наверняка, и каждая была готова на все…

– Молчишь? – процедил он, вглядываясь в мое лицо в поисках вообще непонятно чего. – Ничего, Алина. Сейчас будешь кричать. Для меня.

Одна ладонь так и осталась на моей шее, другая скользнула по телу, накрыла грудь, выкручивая сосок до боли. Я дернулась, выгнулась и вскрикнула, сильнее впечатавшись ягодицами в поверхность стола. В глазах Михаила мелькнуло что-то совсем дикое, звериное, первобытное. Ладонь скользнула ниже, между разведенных бедер, пальцы накрыли нежные складки. От этого прикосновения я дернулась с такой же силой, как от предыдущего, судорожно вздохнула.

– Не нравится? – усмехнулся Верховный. – Ничего, понравится, а не понравится – отправлю за твоей семьей. Ты меня слышишь?

Нет, нет, только не это. Пожалуйста, нет…

– Пожалуйста, – выдохнула я, насколько хватило сил и воздуха. – Не надо…

– Пожалуйста? – жестко произнес он. – Пожалуйста надо было говорить вчера вечером, Алина. Стоя передо мной на коленях. Или сегодня, когда я за тобой послал. Сейчас уже поздно. Или ты думала, что можешь безнаказанно отказать мне и раздвинуть ноги перед моим племянником?

Ладонь, затянутая в перчатку, грубо двигалась между моих бедер. От боли, слез и нехватки воздуха перед глазами то и дело темнело, я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание, и что тогда?

– Весь день над тобой точно стоять не буду, девка, – процедил Верховный. – Или ты сейчас сделаешь то, что я тебе приказал, или увидишь, как все твои получат по сто плетей.

Сделать, что он сказал… как сделать, что он сказал, если от самой мысли о его прикосновениях воротит, а тело словно само все превратилось в огонь? Перчатка задвигалась быстрее, и я зажмурилась.

– Глаза не закрывай. Смотри на меня! – последовало очередное.

Я разомкнула веки, мигом слипшиеся от слез ресницы дрожали, превращая лицо Михаила в какой-то смазанный фон. Это неважно, Алина, это все неважно, главное дать ему то, что он хочет, пусть хоть даже убьет, но отец, брат и сестра – их он не тронет, они ему попросту не нужны. Никогда не были нужны. Сейчас ему нужно твое унижение, нужно…

Я вдруг представила Богдана. Сквозь расплывающиеся слезы сделать это получилось легко. Пусть даже это было гадко, бесстыдно, невыносимо, но это было единственное, что я могла сделать. И тело внезапно откликнулось на грубую ласку самым чувственным образом. Он мог бы ласкать меня так, и мог бы делать это так же грубо. Жестко. Жестоко. Он ведь тоже бестиар…

На этой мысли с губ сорвался рваный вздох. Перчатка внезапно скользнула, едва не сорвавшись, между раскрытых, болезненно натертых лепестков.

– Шлюшка, – Процедил Михаил. – Ты такая же шлюшка, как все остальные. Просто вздумала поиграть в невинность.

Потолок и красивый светильник, сквозь плафоны которого просматривались оплывшие свечи – видимо, их еще не успели заменить, задергался туда-сюда. Голова кружилась, сердце колотилось, как сумасшедшее.

Не сдавайся, Алина. Не сдавайся. Еще чуть-чуть – и все закончится.

Пальцы в перчатке скользнули внутрь, и я дернулась, чуть было не сорвалась, но снова вернула себя в созданную собой же иллюзию.

Богдан мог бы двигать внутри меня пальцами так же резко. Жестко. Растягивая до боли. И он мог бы… раздался щелчок, а в следующий момент меня пронзило такой болью, от которой я закричала, насколько хватало вдоха. Внутри меня по ощущениям двигалось нечто гигантское и раскаленное, двигалось резко, остро, болезненно. Неожиданно ладонь Михаила сжалась на моей шее с такой силой, что показалось – он ее сейчас сломает. На миг потемнело перед глазами, а после он не то зарычал, не то захрипел, и к раздирающей боли внутри добавилась чужая пульсация.

Через пару мгновений Верховный отстранился, оставив меня лежать на столе. Я словно проваливалась в этот потолок и выныривала обратно. Услышала щелчок, потом новый приказ:

– Что разлеглась? Одевайся.

Меня дернули за плечо, и я бы упала к его ногам, если бы не успела вцепиться в стол. Сквозь плывущую вокруг комнату увидела окровавленный ремень, перчатки, которые Михаил сбросил в мусорную корзину поверх белого платка, на котором тоже была кровь. На каких-то нечеловеческих усилиях, я натянула платье. Морщась: боль уже отодвинулась за какую-то новую грань, я одевалась, а чувство было такое, словно с меня сдирают кожу. Когда платье было уже почти на мне, осталось только застегнуть, Верховный рывком распахнул дверь кабинета.

– Лечить запрещаю, – процедил кому-то. – Пить не давать до завтра. Узнаю, что приказ нарушен – получите в пять раз больше. И тот, кто принесет воды или будет лечить, и тот, кто это позволит.

Потом меня волокли по коридору и бросили в какую-то комнату, я даже не поняла, куда и кто. Почувствовала только, что кто-то еще остался, видимо, чтобы следить что мне не дадут воды и не станут исцелять. Но мне было уже все равно. Я упала на койку, как в Бездну. Не теряя сознания. Но и не чувствуя себя больше живой.

Богдан не мог перестать думать о ней, даже когда выехал из дворца. Такого с ним еще не случалось, чтобы женщина неотрывно занимала все его мысли: начиная с того, как же одуряюще хотелось касаться ее кожи, пахнущей цветами, отнюдь не целомудренно, и заканчивая реакцией на Алину нательных рун.

Руны не должны были так на нее реагировать: магия отзывалась либо на порождений Бездны, в том числе на нулевиков, либо на избранную бестиари. Ни тем ни другой эта девушка не была, хотя, если уж говорить откровенно, Алина определенно была загадкой. Чуткая, чувственная, нежная, хрупкая. Сама женственность, но с таким внутренним стержнем, которые не у всех кавальеров бывали.

Неудивительно, что у него снесло сегодня контроль. Когда она касалась его, Богдан на мгновение забыл обо всем, лишь на мгновение – но и этого ей хватило, чтобы соприкоснуться с Бездной и потерять сознание. На удивление, Алина почти сразу же пришла в себя, явив ему очередную загадку. Человек не способен выносить присутствие Бездны. Взгляд бестиара, Бездна, запертая в клетке – это уже само по себе непереносимая тяжесть.

Она же сегодня столкнулась с его истинной сутью, и… ничего.

Поэтому после визита к Валерию Неверскому, главе Тайного сыска Лазовии, Богдан собирался наведаться в центральную столичную библиотеку. Хотел посмотреть материалы по сторонним реакциям рун и по случаям взаимодействия обычных людей с Бездной. Почему не стал обращаться к Михаилу – так это потому, что не хотел привлекать лишнее внимание к Алине. Даст Высший, он о ней забудет, когда найдет новую, готовую для него на все игрушку. Побесится конечно, куда же без этого, но оставит в покое. Уж в чем-в чем, а в женщинах дядя никогда не испытывал нехватки.

Как и Богдан, впрочем. Его статус, его положение еще до переезда в столицу делали свое дело, в его постели побывало много красоток всех возрастов. Опытных и не очень, изображающих опыт и пытающихся играть в невинность, но ни одна из них не сводила с ума, ни одна настолько не закольцевала на себе мысли, как Алина. Если бы только мысли.

При одном воспоминании о том, как она касалась его, становилось ну очень неудобно в седле и хотелось немедленно спешиться. Вчера, когда она раздевала его по его же собственному приказу, Богдан едва удержался, чтобы не взять ее сразу же. Поначалу он думал только о том, что Алине нужно прикоснуться к другому мужчине, чтобы этот страх – после того, как Михаил чуть не взял ее силой, ушел. Вот только свои силы он не рассчитал: стоило ей начать расстегивать на нем рубашку,  неловко и осторожно, как все мысли вылетели из головы. Поэтому Богдан остановил девушку, когда она взялась за штаны, поэтому быстро ушел в ванную. Где как подросток кончил от десятка быстрых движений руки, представляя, как вбивается в хрупкое, податливое тело.

Трогать Алину вчера был совершенно точно не вариант, но он не был уверен, что сдержится сегодня. Поэтому временами вылетал и из реальности проносящихся мимо пейзажей – дорога от дворца до столицы была более чем живописная, и из мыслей, которые, по-хорошему, должны были занимать его гораздо больше, чем смазливая деревенская девчонка.

Появление и слишком подозрительная смерть нулевика.

Неверский на письмо дяди отреагировал спокойно. Он вообще казался непробиваемым, это мужчина пятидесяти пяти лет. В разговоре с ним становилось непонятно, о чем он думает, с самого первого слова. Валерий отлично читал собеседников, но никому не позволял читать себя, а еще он стал первым столь молодым главой Тайного сыска, заняв свою должность около двух десятков лет назад. И столь эффективным, если уж говорить откровенно: назначенный предыдущим Верховным, он просто вмиг взял Лазовию (и не только) под свой контроль. Разбросав щупальца агентов везде и предотвращая все, что могло бы нарушить спокойствие государства, в зародыше.

– Если хочешь курировать это расследование, – сообщил он Богдану в ответ на письмо, – придется подчиняться мне. Выполнять мои приказы. Ты готов?

Шатен, с карими глазами, невысокий, он даже сидя за столом умудрялся возвышаться над окружающими, как скала. Формально они с Богданом были одного звания, выше только Михаил, но если учесть его статус – племянник Верховного, подчиняться приказам Валерия ему было не с руки. И все-таки он ответил:

– Я согласен.

– Что ж, тогда ты знаешь, где взять все материалы по делу. И если поторопишься, то успеешь, там как раз допрашивают Юрала Усольцева.

– Усольцева? – слегка удивился Богдан. – Он же нужен был только по поводу девицы Лоэвой.

Почему-то упоминание Алины, как просто безымянной девчонки, сейчас неприятно царапнуло. Валерий же просто достал портсигар и артефакт-прикуриватель:

– Будешь?

– Нет, спасибо. Не практикую.

Неверский закурил, затянулся и только после этого произнес:

– Не мне тебе говорить, где сейчас девица Лоэва. Она для допроса пока не доступна.

Начальник службы Тайного сыска просто посмотрел на него, а Богдан вдруг подумал: он знает только о Михаиле? О том, что ее забрал дядя? Или и о нем тоже?

– Зато Усольцев, как оказалось, общался с Норовским. Поскольку Лоэва очень хорошо с ним дружила, а Усольцев собирался на ней жениться.

Снова это жгучее чувство в груди. Которое Богдан подавил мгновенно, он здесь не за тем, чтобы лезть в подробности личной жизни Алины.

В кабинете Неверского все было слишком просто. Обычная тяжелая, хоть и добротная мебель. Обычные портьеры. Никаких личных вещей, ничего такого, что могло бы хотя бы намекнуть на пристрастия владельца кабинета. Даже портьеры были темно-коричневыми, в тон обивке и классическому дереву. Чуть раздвинутые, они создавали здесь полумрак, в котором белесый горьковатый дым от сигареты Валерия змеился, как разъедающая Богдана изнутри…ревность?

Которая растаяла, стоило ему побывать на допросе. Обычная практика: те же самые вопросы по несколько кругов, просто в разных формулировках, но из ответов Богдан не почерпнул ничего, кроме факта, что Усольцев от Алины отказался. Вчера, когда отдал ее Михаилу. Понимая, что выбора у него по сути не оставалось, Богдан все равно испытывал к этому парню лишь омерзение.

А что бы ты сделал на его месте?

Мысль перебил новый вопрос скучающего сотрудника Неверского:

– Ничего необычного, значит? Никаких встреч с незнакомцами, ни о чем таком бывшая невеста вам не рассказывала?

– С незнакомцами… нет, – проблеял Усольцев. Он явно боялся, потому что постоянно озирался по сторонам, а еще на лбу выступили крупицы холодного пота. – Алина вообще жила очень замкнуто, со мной общалась, с Марикой, да с однокурсниками и преподавателями по учебе. У нее же семья, она все ими занималась. Отец рассудком тронулся после смерти матери, теперь он на ней, а еще брат и сестра…

– Никаких необычных проявлений магии? Всплесков? Такого у Норовского не было?

– Не… не говорили ничего. Ну то есть если и было, то я не знал… Постойте! Забыл совсем. – Усольцев даже на стуле подскочил, запустив пятерню в огненно-рыжие волосы. – Норовскому после поездки на запечатанное месторождение Бездны плохо стало. Алина тогда еще чуть с ума не сошла…

Он все продолжал говорить, а Богдан невольно подался вперед.

Запечатанные месторождения были полностью безопасны, иногда туда возили студиозусов из разных академий, чтобы показать, какой след Бездна оставляет после себя. Пустоту. Сама местность напоминала даже не выжженную пустыню, а пепелище, на котором уже ничего никогда не вырастет. Пустота она и есть пустота, но почему Норовскому стало плохо именно там?

Богдан отдал приказ проверить месторождение, на которое указал Усольцев, а сам направился в библиотеку. До того, как придут результаты работы посмертников, оставалось еще несколько часов, поэтому он особо не торопился. Изучал все, что могло указать ему на столь странную реакцию рун на Алину. Увы, тщетно, а когда вернулся в контору к Неверскому, ему передали письмо. Коротенькую записку, написанную рукой Василия, но все внутри перевернулось.

Он вылетел из управления в поисках магповозки, которая могла доставить его в Летний дворец значительно быстрее, чем Корт. Жеребец, которого Богдану подарил отец, был с ним уже три года, и он впервые оставлял его на чужих конюшнях.

Повозка не помогла. Когда он вихрем влетел в свои комнаты, обнаружил там мелового цвета Василия. Камердинер рассказал ему о том, что Алина якобы столкнула маленькую княжну в воду, когда бегала по парку, и о том, что Михаил лично ее наказал.

Разумеется, Алины в его покоях не было, ее отправили туда же, куда и все наказанных. В холодные полупустые помещения в самом дальнем углу дворца, за кухней. Он смутно помнил, как шел туда, а вот как перед ним расступались и шарахались – очень хорошо. Двери в общие комнаты для наказанной прислуги были распахнуты, и Алину он увидел сразу. На грязном тюфяке, она лежала лицом вниз, неподвижно. Рядом с ней сидела какая-то дородная баба и вязала, а, заметив его, вскочила, выронив спицы и пряжу.

– Кавальер, – склонилась низко, но Богдан даже не взглянул в ее сторону.

Платье Алины настолько пропиталось кровью, что ее запах ощущался даже в воздухе, а у него потемнело перед глазами. Бездна, рвущаяся из самого сердца, обрадованно распахнула клыкастую пасть, а баба, явно заметив это, отпрянула. Он на мгновение почти утратил контроль. Почти почувствовал, как сила побежденных тварей заполняет его целиком, выжигая все человеческое, а после опустился, присел рядом с ней.

И наткнулся на ее взгляд. Алина была в сознании и смотрела на него. Как-то так спокойно, что его прошило этим светлым взглядом навылет, вывернуло и раскрутило изнутри, словно намотало внутренности на раскаленную спицу.

– Воды принеси! – рявкнул Богдан на застывшую бабу, и та в ужасе закатила глаза.

– Не надо, – тихо сказала Алина. Как она вообще говорить умудрялась? – Он запретил.

Вопросом «кто» Богдан чуть не подавился, равно как и клокочущей внутри снова всколыхнувшей яростную силу бездной. Видит Высший, в эти мгновения он был близок к Безумию бестиара. Так называли состояние, когда Бездна брала верх, и если бестиара успевали вовремя запечатать, он проводил остаток своих дней на севере, в трудах на благо Лазовии. Если же нет, если под властью Бездны бестиар успевал совершить что-либо, его казнили. Это было то немногое, за что бестиара могли казнить. За это, а еще за заговор против Верховного и за покушение на высшую власть.

– Нет, нет! – взвыла служанка, когда увидела, что он проводит ладонью над спиной Алины. – Нет! Верховный запретил лечить! Умоляю! У меня дети!

Она бухнулась ему в ноги и поползла, чтобы поцеловать сапоги.

– Не губите, кавальер, умоляю! Нельзя мне умирать, они без меня пропадут…

– А ее, значит, можно губить? – резко спросил Богдан, испытывая желание пнуть ползающую в ногах бабу. Темное, злое ворочалось внутри, но вмиг растаяло, когда Алина дотянулась до его пальцев и коснулась своими. Горячими, как только что из огня.

– Не надо… пожалуйста, – попросила она. – Я не хочу, чтобы она… пострадала из-за меня.

– Закрой дверь, – зарычал он на женщину. – Хочешь жить – закрой двери и помалкивай.

Та, чуть ли не скуля от ужаса, бросилась выполнять, а Богдан наклонился к Алине. Развернул платье, да и не было оно толком застегнуто, чтобы снова почувствовать всех лично убитых тварей внутри себя разом. Они словно воскресли и рвались наружу, чтобы уничтожить все и вся, а в первую очередь – разодрать Михаила в клочья. На части. Драть его когтями заживо до того, пока его тело не превратится в лоскуты и полоски.

– Сейчас будет больно, – предупредил зачем-то. – Лежи спокойно, Алина.

Как будто она могла двигаться. Быстрый осмотр показал, что ее контуры жизни похожи на дрожащие рваные нити. Он на миг снова прикрыл глаза, чтобы отрешиться от увиденного. Не думать о том, во что превратилась ее нежная кожа, а после быстро начал чертить воздушные руны. Они вспыхивали одна за другой: очищающие – изумрудно-зеленого цвета, прошедшиеся по всем краям ран и по самой их глубине. Алина даже не морщилась, просто слезы текли по щекам, а его прошивало снова и снова, за каждую ее слезинку такой болью, что впору было кричать самому.

Синие были исцеляющие, пожалуй, самый долгий процесс. Он помнил расположение, начертание наизусть, но сегодня впервые за всю свою жизнь чувствовал себя как студиозус перед строгим преподавателем на экзамене. Вот только экзаменом его сейчас была жизнь. Жизнь Алины.

Богдан видел все – и то, что снаружи, и то, что внутри. Старался не думать о том, что произошло, но не мог. От этого даже пришлось перечерчивать руну над поясницей, штрих ушел вправо. Пришлось отбросить все эмоции и сосредоточиться. Без эмоций проще, так учат всех бестиаров. Только без эмоции можно идти на Бездну, но сейчас перед ним было кое-что пострашнее.

Когда он закончил, рубашка намокла от пота, Алина парила в воздухе, а ее окружал рунный кокон. Завершающий, убирающий шрамы и то, что творилось между ее бедер. В самом низу живота. Внутри.

К сожалению, кровопотерю рунами не восполнишь, но нити жизни перестали дрожать и пульсировать рваными всполохами. Глубоко вздохнув, Богдан снова посмотрел на сжавшуюся в комок в углу женщину.

– На двери поставлю личную печать, войти никто не сможет. Выйти тоже. Будешь сидеть тихо – все будет хорошо. Сделаешь какую-нибудь глупость…

Баба закивала, обливаясь слезами, но на ее слезы ему было плевать. На ее.

Богдан коснулся лица Алины, стирая почти уже засохшие дорожки. Она все-таки потеряла сознание, потому что у него просто не было времени бежать за погружающим в сон зельем. Рун на такие случаи не существовало. Лишь на миг коснувшись ее лица, он снова ощутил себя двойственно: Бездна внутри все еще ждала крови, но ее внутренний свет даже сейчас, когда глаза были закрыты, словно втекал в него сквозь кончики пальцев.

Богдан подхватил окровавленное платье, вышел из комнат. Как и обещал, запечатал двери личной печатью – взломать ее мог только Верховный или по приказу Верховного, но именно к нему он сейчас и направлялся. Гардианы попытались остановить, но рухнули кулями под одним взмахом руки от давящей силы. Секретарь вскочил было, и попятился – не захотел повторять их участь.

– Явился не запылился, – насмешливо произнес Михаил, а потом резко стал серьезным, поднимаясь и готовясь активировать силу.

Здесь тоже остался характерный, металлический запах. Хотя уже все прибрали и даже открыли окна, чтобы проветрить. А вот платок из мусорной корзины не выкинули. Его взгляд притянуло к нему, как на аркане.

Богдан не стал прибегать ни к Бездне, ни к магии: сначала швырнул платье Михаилу в лицо, а после изо всех сил ударил сквозь пропитавшуюся кровью ткань в нос.

Такого Михаил точно не ожидал, поэтому едва не опрокинулся назад, отлетев на пару шагов. К стене. Сорвал превратившееся в тряпку платье с лица и прошипел:

– Совсем ополоумел, племянничек? Да будь на твоем месте кто угодно другой, он бы уже в кандалах ехал на галеры или на север, и это еще в лучшем случае.

– Ты оставил ее умирать, – неестественно-спокойно произнес Богдан. Рука горела огнем. Полыхала просто, до боли сводило пальцы от желания повторить.

– Девку безродную? Которая в постель к тебе прыгнула, чтобы окрутить? Что она тебе наговорила? Что ты со мной, с родным дядей, полез в позорную мужицкую драку?! – Лицо Михаила перекосило так, что ненадолго показалось, оно навсегда таким и останется.

Твари из Бездны, когда лезли в разрыв и шли в атаку, и то были более привлекательными.

– Ты прекрасно знаешь, что между нами ничего не было. – Богдан сжимал и разжимал пульсирующие пальцы, только усилием воли заставляя себя оставаться на месте. – Ты это проверил. Лично.

– Проверил. Лично, – Михаил внезапно расслабился. Снова стал знакомым, вальяжным, снисходительным. – Или ты думал, что можешь просто так прийти и взять МОЕ? Она – моя собственность, племянничек, и я буду делать с ней все, что захочу. Захотел – трахнул, захотел – оставил умирать.

Богдан на мгновение замер, потому что по ощущениям внутри разверзлась дыра. Первозданная Бездна. Не та, что разрывами входит в мир, а та, что может его поглотить.

– Отменишь приказ об отсутствии лечения, – холодно произнес он. – Сейчас же.

– Вот как? – Брови Михаила поползли вверх. – ТЫ будешь МНЕ приказывать?

Верховный сейчас выглядел уже почти как всегда. Смотрел сверху вниз, изогнув одну бровь во властной насмешке, но что-то уже сломалось. Богдан точно знал, что уже никогда не сможет воспринимать эту тварь как раньше. Как родственника. Не из-за разбитого носа и перекошенной физиономии, которая стояла у него перед глазами, как нелепая маска чудовища. Из-за того, что он сделал с Алиной.

– Ты отменишь приказ об отсутствии лечения, – холодно произнес Богдан. И, раньше чем Михаил успел открыть рот, продолжил: – И оставишь ее в покое.

– Ты же знаешь, что за такую дерзость я могу тебя просто-напросто арестовать? – жестко поинтересовался тот. – Да твой отец в гробу бы перевернулся…

– Он уже перевернулся, – отчеканил Богдан. – Когда увидел, на что ты способен. А впрочем, ему повезло. Он этого не увидит и не узнает. В отличие от меня. Отменяй приказ, или мужицкая драка покажется тебе сказкой.

– Ты мне угрожаешь? – Лицо Михаила снова стало звериным.

– Я жду отмены приказа.

Их взгляды схлестнулись с такой силой, что по комнате поплыл вязкий удушающий туман давящей Бездны. От дрожи силы что-то лопнуло в запертом на ключ шкафу, и это что-то оказалось дорогим коньяком. Янтарные брызги потекли по внутренней стороне стекла, снова напомнив о том, в каком состоянии он увидел Алину.

Богдан просто сбросил взгляд, резко, отвернувшись. Направился к двери.

– Куда собрался? – кинжалом в спину метнул Михаил.

– За твоим секретарем. Дам тебе в морду в его присутствии и вызову на дуэль.

– Да подавись своей девкой!

Богдан остановился точно в тот же момент, когда услышал эти слова. Остановился и обернулся.

– Забирай, лечи, развлекайся, – процедил Верховный. – И каждый раз вспоминай, как из-за нее ты набросился на меня с кулаками, позабыв про честь рода.

– Про честь? – Богдан прищурился. – Не уверен, что тебе знакомо значение этого слова. Зови своего секретаря. Отменяй приказ. Официально. Не хочу, чтобы ты на нее повесил еще и вину за чью-то жизнь.

Михаила снова перекосило. Тем не менее он широким шагом пересек кабинет, рывком распахнул дверь, гаркнул:

– Демьян!

Бледнеющий, покрывшийся потом мужчина вкатился в кабинет, прикрываясь пухлой папкой с документами, как щитом.

– Девицу Лоэву лечить разрешаю. Поить и кормить тоже. И Павла ко мне. Найди его. Срочно.

Тот быстро-быстро закивал и выбежал, едва сдерживая облегчение. Богдан шагнул было следом за ним, когда услышал:

– Зря ты это затеял, Богдаша. Добра от нее не жди.

От детского имени, которым дядя называл его в детстве, перекосило уже его. От имени, от скрытой угрозы, прозвучавшей в голосе Михаила. От того, что он смел говорить о ней так, словно это Алина пришла в их дом и разрушила привычный уклад жизни. Но это он разрушил ее. Богдан даже представить не мог, какой эта светлая девушка проснется завтра. Не мог – и от этого все внутри просто переворачивалось.

Тем не менее он не обернулся и не ответил, просто вышел, закрыв за собой дверь. У дверей уже толпились: смена гардианов, целитель, осматривающий тех, кто принял на себя удар его магии – оба сидели, привалившись к стене. На него посмотрели чуть ли не с ужасом, а в следующий миг из кабинета Михаила донесся рев и что-то с грохотом посыпалось на пол.

Все замерли, но Богдан по-прежнему не остановился. Единственная, кто его волновала сейчас – Алина.

Павел явился спустя десять минут. Явился и остановился в дверях, окинув взглядом разруху: все документы, набор для письма, папки, все, что только недавно обрело на столе порядок, сейчас валялось на полу. Потеки коньяка на дверцах шкафа и запутавшееся за ножки кресла бездново платье, которое племянничек – подумать только! – додумался швырнуть ему в лицо, завершали картину.

– Ну что встал? – криво усмехнулся Михаил. – Проходи.

Павел коротко склонил голову и приблизился. Только успел подойти, как Михаил изо всех сил ударил его по лицу. Отрывисто, не по-мужски, этот удар больше напоминал пощечину. Тот дернулся, но остался на месте.

– Знаешь, за что получил, да? – зло поинтересовался Верховный.

– Не отследили, когда ваш племянник вернулся?

– Да если бы, – выплюнул он. – Что с его силой? Я же сказал: держать на одном уровне!

Павел вскинул голову, в его глазах сверкнуло изумление и страх.

– Но я держу, – глотая слова, еле слышно забормотал он. – Лично проверяю, чтобы зелье ему добавляли три раза в день…

– Проверяет он! – перебил его Михаил. – Может, стоит проверить тех, кто его добавляет? Его сила возросла. Возросла!

Он говорил едва слышным шепотом, но Павел от каждого слова бледнел, как от удара набата над ухом.

– Если так будет продолжаться, любой измеритель покажет, что мой племянник сильнее меня. И знаешь, что это будет означать для тебя? Да? Ты ведь знаешь.

Павел побледнел еще больше, вызвав у Михаила желание ударить его еще разок. Посильнее. Сбить с ног. Бить до тех пор, пока на губах не появится кровавая пена. Никому ничего нельзя доверить! Ни-ко-му!

А в результате что? Его племянничек диктует ему условия.

ЕМУ! Верховному!

И его даже под арест не отправишь, потому что во время любого ареста проводится проверка силы. Да даже если сильных отклонений и не будет, посидит Богдан под арестом, без зелья, проявится вся его истинная магия – и что тогда? А тогда…

Верховный изо всех сил саданул ладонью ребра по столу. Поморщился.

– Значит, так, – произнес еле слышно, раздувая ноздри и глядя Павлу в глаза, – дозу увеличишь вдвое.

Глаза у того расширились.

– Вдвое?! Но мы не знаем, как…

– Твое дело не знать! – взрычал Михаил. – Твое дело выполнять мой приказ! Ясно?!  – И снова понизил голос: – Отравится – найдем виноватого. Не страшно. Страшнее, если он поймет, что мы делали все это время.

Безднов племянничек. Безднов, с такой же неукротимой силой, как и у его отца. Но если от брата избавиться оказалось легко, во время спровоцированного им же самим разрыва, то гибель Богдана в той же битве выглядела бы ну очень подозрительно. Вот и приходилось выкручиваться. Как получалось. Как только стало известно о неизлечимой болезни Романа Савельева, предыдущего Верховного, он знал, что эта должность будет его. Его. Его и только его. И отказываться от нее ради какого-то мальчишки, который даже толком жизни не нюхал… Вон из-за девки дворовой в драку полез.

Будь она княжной хотя бы, еще понятно, да и то. Баба она и есть баба.

– Ступай, – скомандовал Павлу. – Еще раз такое почувствую, не обрадуешься.

Бестиар склонил голову и вышел, а Михаил досадливо поморщился. Второй раз кабинет в Бездну превратился. Ну да ничего. Кабинет убрать можно, и совсем остальным разобраться – тоже.

Он аккуратно тронул нос, но руна исцеления давно уже сработала. Никаких следов не осталось. К тому же, победа все равно за ним. Надо было видеть лицо этого мальчишки, когда он вошел. Выглядел так, будто его выпороли и трахнули. Нечего было зариться на то, что принадлежит ему!

Михаил снова раздраженно поморщился, но тут же расслабился.

С Богданом проблему он тоже решит. А девка эта… девка эта все равно будет его. Даже хорошо, что не умерла. Очень уж она сладкая.

Мне нравилось просыпаться под пение птиц. Летом птицы всегда поют громко, и неважно, где ты находишься – в городе, в селе или в академии. Их трели неизменно доносятся из окна, потому что птицы просыпаются с солнцем, а вместе с ними просыпается их любовь. Я тоже просыпалась с любовью в сердце, но сегодня любви во мне не было. Я почувствовала ее вязкое удушающее отсутствие, стоило мне только себя осознать. Я вспомнила все, что было вчера, и грудь сдавило, как от нехватки воздуха.

Вопросы «за что» и «почему» уже не были для меня столь важны, скорее, во мне просыпалось нечто холодное, мне незнакомое, злое. Я не хотела так, но ничего не могла с этим поделать. Оно накрывало меня, накатывало с головой, как колючие волны северного моря. Вот только волны имеют обыкновение отступать, а это чувство не отступало. Я лежала, не открывая глаз, не чувствуя ничего, кроме этого леденящего гнева.

Я никогда никому не делала зла.

Я никогда никому его даже не желала, но сегодня впервые за все время, мне захотелось, чтобы Верховный упал с лошади и свернул себе шею. А еще – чтобы его дети, те самые дети, которые меня оболгали, остались наедине с его телом, и смотрели, и понимали, что это чудовище – их отец, мертв, и что их больше некому защитить.

– Алина.

Голос Богдана заставил невольно открыть глаза.

Я обнаружила себя в его покоях, снова. Только на этот раз он не лежал рядом со мной, а сидел в кресле, поодаль. Конечно, кому нужна использованная девка. От осознания того, какой он видел меня, внутри все сначала сжалось, а потом я поднялась. Вскочила так резко, что у меня закружилась голова и пришлось ухватиться за столбик кровати. Богдан поднялся одновременно со мной, но увидев, что я устояла, остановился.

Разумеется, ему теперь ко мне даже прикасаться противно!

– Я хочу уйти, – негромко произнесла я. Собственный голос стал чужим, сухим, хриплым и незнакомым. – Отпустите меня. Мне нужно к родным.

– Твоих родных больше нет поблизости. Мой давний друг попросил об одолжении, и я отправил их к нему и его жене. Твой отец вполне может помогать присматривать за садом, а брат и сестра будут ухаживать за животными. Они ведь любят животных, Алина?

Я снова пошатнулась. Вот только на этот раз от боли и облегчения, они нахлынули одновременно. Первая – потому что я не успела с ними попрощаться. Второе – потому что Михаил до них уже не доберется. Не доберется ведь?

– Где… – я не сразу смогла справиться с чувствами. – Где живет ваш друг?

– На юге. У моря. Не волнуйся, их отвезут и проследят, чтобы они добрались благополучно.

Я прижалась к столбику кровати и меня затрясло. Я обнимала его, как лучшего друга, а слезы просто градом катились по щекам, оставляя на них мокрые дорожки. Хотя какие дорожки, они были залиты ими сплошь, как городская мостовая после проливного дождя. Мне так хотелось обнять папу, Дашу и Тима, но я понимала, что чем дальше они от меня, тем им лучше. Осознание этого спровоцировало новый поток слез, а еще у меня по-настоящему перехватило дыхание. Я охнула и согнулась, упираясь в колени ладонями и пытаясь справиться с этим, а Богдан в одно мгновение оказался рядом со мной. Перехватил, мягко побуждая выпрямиться, вглядываясь в мое лицо:

– Что случилось, Алина? Где болит?

Я подняла на него глаза и натолкнулась на темный взгляд. Бездны в нем сейчас не было, но было нечто иное. Что – я так и не смогла понять, да и не к месту сейчас разбираться во взглядах.

– Благодарю, – прошептала, чувствуя себя крайне неловко в его руках. – Благодарю. Нигде не болит. Просто… просто…

Ладонь на спине будто клеймила, я чувствовала, как она жжет. Так же бесконечно пылало в груди. От этого невыносимо хотелось избавиться, и я рванулась. Быстрее, чем смогла это осознать.

Богдан изменился в лице, а я прошептала:

– Простите.

К счастью, на мне была сорочка. Сорочка из плотной ткани, которая скрывала мое тело с головы до пят. То самое тело, которое… у меня задрожали пальцы. Я смутно помнила события после кабинета Михаила, но я помнила, как Богдан меня лечил. То, что я жива сейчас – так это только благодаря ему. То, что моя семья в безопасности – только благодаря ему. Как он это сделал за одну ночь? Тут уже явно не обошлось без артефактной связи. То, что он не брезгует меня касаться – грязной, использованной, это уже совершенно иное. И то, что я противна сама себе, но не противна ему – это стало последней каплей.

Я опустилась на колени и, склонив голову, прошептала:

– Я сделаю для вас все, господин. – И потянулась к пряжке его ремня.

– Алина! – резкий голос Богдана заставляет вздрогнуть. А следом – ругательство. Я разное слышала у нас в селении, но сейчас, вопреки всему, у меня краснеют уши. Бестиар же вздергивает меня на ноги, подхватив под локти. – Посмотри на меня.

Приходится поднять взгляд, потому что это приказ.

– В другой ситуации я счел бы подобное предложение оскорблением. Ты что, считаешь, что после случившегося я на тебя наброшусь?

Ну разумеется, он считает меня грязной. А я невыносимо глупая. От ужаса этой ситуации, от унижения снова перехватывает дыхание, щеки пылают.

– Простите, я не…

– Я не закончил. И не разрешал опускать глаза.

Мне снова приходится поднять взгляд. Выдерживать его внимание сейчас невыносимо, особенно после того, что он сказал. Но я все-таки смотрю ему в глаза.

– Я разве просил называть меня «господин»?

– Нет.

– Нет. Как я просил ко мне обращаться, когда мы наедине?

– Богдан, – почему-то это звучит очень тихо.

Он снова хмурится. Потом сам закрывает глаза, а когда открывает – на миг они кажутся совсем человеческими, словно вся Бездна из них ушла.

– Я хочу, чтобы ты называла меня по имени. Это понятно?

– Зачем? – так же тихо спрашиваю я.

– Что значит – зачем?

– Я вам противна. Я сама себе противна. – Почему-то ненавидеть Михаила просто, а его – нет. Как будто на нем вся моя злость кончается. – Зачем вам я, зачем вы все это делаете? Для меня, для использованной, грязной…

Дыхание обрывается вместе со словами, но по-моему, я и так уже сказала лишнего. На миг в его глазах отражается изумление, а следом он качает головой:

– Ты решила, что я тебя оттолкнул, потому что считаю тебя грязной? – холодно интересуется он. – То есть то, что я забочусь о твоих чувствах, тебе в голову не пришло?

Вот теперь я чувствую себя еще более глупой. Зато, кажется, к растерянности примешивается раздражение и злость. Наконец-то! Осмелев, я вырываюсь из его рук, отступаю на несколько шагов.

– А что я должна была подумать? – Теперь уже меня саму ничто не заставит отвести взгляд. Ничто и никто. – Я ненавижу то, что со мной случилось! Я не просила о такой «милости», – слово «милость» моими устами сейчас звучит как оскорбление, – и я не могу думать ни о чем, кроме этого. Меня словно душит что-то, что-то раздирает на части! Во мне никогда не было такой злобы и такого отчаяния, и я не знаю, не представляю, как с этим жить!

Выпалив все это, я прикладываю руку к груди, словно через ладонь и впрямь смогу вытянуть из себя все то, о чем только что говорила. Но нет, не вытягивает. Оно там внутри, свернулось клубком, как змея, и шипит, раскаленным шаром полыхая в груди на том месте, где еще вчера было сердце.

Богдан пару мгновений смотрит на меня, а потом кивает:

– Собирайся. Одежду тебе сейчас принесут.

Да, вот так значительно лучше! Я не представляю, что я буду делать, куда пойду – особенно теперь, когда моих родных увезли, но все же лучше, чем в этом дворце. Хотя бы он был со мной честен. Понял, что отказаться от меня будет гораздо проще.

В уборной я с трудом справляюсь с желанием залезть в кипяток и тереть кожу, пока не сотру ее всю, эту боль, эти прикосновения Михаила, весь свой страх и свою злобу, но все-таки справляюсь. Быстро привожу себя в порядок и выхожу, но, к своему удивлению, обнаруживаю не платье и не свою старую одежду, в которой приехала во дворец. Там мужского кроя рубашка, брюки для верховой езды, сапоги.

Мне это все велико, но не сильно. По крайней мере, штаны не спадут, и на том спасибо. Чье это, кому принадлежало раньше – Ольге или еще кому, мне уже все равно. Я быстро одеваюсь, заплетаю косу и понимаю, что ее нечем завязать. Ленту не принесли. Но в комнату уже заглядывает Богдан, а значит, пора ехать. Так какая разница!

На этот раз мы идем совершенно в другую сторону, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ускорить шаг и не обогнать его. Этот дворец хочется покинуть как можно скорее, покинуть и никогда больше не видеть.

– Михаил запретил меня лечить, – неожиданно вспоминаю я. Получается дерзко, но как уж получается, говорить о Верховном почтительно – да я скорее себе сейчас язык откушу. – Он обещал, что тот, кто…

– Уже разрешил. – Богдан почему-то улыбается, но потом вновь становится серьезным. – Не переживай, Алина, никто из-за тебя не пострадал.

Звучит так, будто он видит меня насквозь. Это обескураживает.

– Я не переживаю, – получается сердито.

– Ну разумеется.

Мы сворачиваем куда-то, спускаемся, идем через незнакомый, присыпанный песком двор, на конюшни. Значит, поедем на лошади? Хорошо.

– Не боишься? – спрашивает Богдан, когда конюх выводит к нам молодую белоснежную кобылку. Она смешно прядет ушами и фыркает, а я тяну к ней руку. Лошадь доверчиво тыкается носом в раскрытую ладонь в поисках яблока или печенья. Обиженно фыркает, когда ничего не находит. Жаль, что мне нечем ее порадовать.

– Я люблю лошадей.

– Рад это слышать.

Он легко, одним движением взлетает в седло, а после помогает взобраться мне. На мгновенье захватывает дух: я правда люблю лошадей, но никогда раньше на них не ездила. В академии они предназначались только для преподавателей и мужчин-студиозусов, в селении единственный конь был у нашего старосты, но он никому не разрешал к нему приближаться. Потому что считал, что его могут отравить.

Ворота перед нами распахнули двое дюжих мужчин, Богдан пришпорил лошадку, и в лицо мне ударил ветер. На мгновение показалось, что я лечу, пьянящий запах лета, едва разогретый утренний воздух, аромат свободы был настолько ярким, что мне захотелось кричать. От раздирающих меня чувств, готовых освободиться под натиском новых, незнакомых мне ощущений.

Вместо этого я вцепилась в седло, чувствуя, как тесно прижимается ко мне сзади Богдан. От этой близости снова стало не по себе, и пейзажи, раскинувшиеся справа и слева от нас, едва безднов дворец остался за нашими спинами, вмиг утратили краски. Словно колосья в поле мгновенно выцвели, а пение птиц стало глухим и тусклым.

Богдан словно что-то почувствовал, потому что чуть подался назад. Ладонь, правда, с моей талии не убрал. Он управлял лошадью, легко удерживая поводья одной рукой, вот только я, погруженная в свои мысли, не сразу заметила, что мы свернули точно не к моему селу и даже не к академии.

Поле осталось позади, а мы углубились в лес. Где нас мгновенно окутало прохладой, и лошадь пошла чуть тише. Правда, чувство было такое, что Богдан знал здесь все очень хорошо: очень быстро мы выехали на полянку, где и остановились. Он спешился первым, а после помог мне, подхватив за талию. Я огляделась: кусты лесной ягоды, цветы, трава – высоченная. Красиво, но что мы тут делаем?

– Я не понимаю, – произнесла с удивлением. – Зачем мы здесь?

Богдан как раз привязал кобылку к дереву, и только сейчас я заметила, что к седлу сзади прикреплен лук, колчан со стрелами и еще походная сумка. Ничего не понимая, я вопросительно взглянула на него, а он отстегнул всю поклажу и подмигнул мне.

– Для начала, Алина, будешь учиться стрелять.

Стрелять?

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Тебе понравится, – неопределенно ответил он.

Мне? Понравится? Я бы возразила, но кто я такая, чтобы ему возражать. Богдан тем временем снял хтианы, перекинул колчан через плечо, выхватил стрелу и поманил меня к себе. Пришлось подчиниться.

– Смотри, как я держу. Видишь? – он указал глазами на руку. – Запястье нужно будет чуть расслабить. Не цепляйся за древко, и уж тем более не напрягай пальцы изо всех сил.

Да я вообще не хочу к нему прикасаться.

Этот ответ я тоже оставила при себе.

– Стрела не летит прямо. Чтобы поразить мишень, нужно просчитывать траекторию. Это приходит с опытом. Выстрел за выстрелом ты учишься корректировать направление и учитывать ветер.

Я почему-то задержала взгляд на его руках. Сильных, красивых, длинных пальцах. Невероятно, но мне захотелось почувствовать, какими будут его прикосновения. Прикосновения мужчины, который не желает меня уничтожить, присвоить любой ценой. Я вздрогнула от осознания этого, а затем – от того, что упустила момент, когда он спустил тетиву. Стрела сорвалась и влетела точнехонько посередине в ствол сухого дерева.

– Теперь ты. Пробуй, – он протянул мне лук, а следом стрелу. Достал из сумки тонкие перчатки.

Я перехватила их неловко, словно не зная, куда деть. Странное дело: раньше мне никогда не хотелось взять в руки оружие, каким бы оно ни было. Сейчас же я почувствовала себя на удивление спокойно.

– Стрелу держим вот так, – подсказал Богдан, быстро касаясь моих пальцев. – Теперь натягивай.

– Я не попаду в то дерево.

Оно было достаточно далеко. А еще у меня почему-то дрожала ладонь.

– У нас здесь не соревнования, мы просто учимся. Поэтому расслабься, Алина.

Я глубоко вздохнула.

– Расслабься и представь на месте мишени то, что ты ненавидишь.

Меня обожгло, стрела сорвалась на волю и улетела куда-то в лес.

Понятия не имею, куда она там воткнулась, но я развернулась к Богдану. Злая, как сто одна безднова тварь.

– Зачем это все?! – повторила в который раз.

– Ты хочешь жить с этой ненавистью? Или хочешь похоронить ее здесь? – Он не улыбался, не хмурился. По его лицу вообще сложно было понять, что он думает или чувствует, и это выдавало в нем бестиара лучше, чем даже тяжесть Бездны в глазах.

Я разозлилась еще сильнее.

Вместо ответа схватила стрелу, которую он мне протягивал, и вторая улетела куда-то следом за первой.

– Изучай траекторию, – подсказал он. – Смотри, куда стрела отклоняется. Чтобы поразить мишень, нужно видеть и чувствовать. Иногда чутье подсказывает лучше, чем все расчеты.

Еще две стрелы улетели следом за первыми.

– Ты слишком напряжена. Нужно расслабиться.

– А если я не хочу расслабляться?

– Тогда твоя ненависть возьмет верх.

– Может, оно и к лучшему.

– Тебе виднее, но ненависть превращает в чудовище гораздо быстрее Бездны.

– Вы когда-нибудь кого-нибудь ненавидели?

На миг показалось, что Богдан прикажет мне замолчать: таким на мгновение стало его лицо, а после он все же ответил:

– Мою мать отравила женщина, влюбленная в моего отца. Думала, что все сойдет ей с рук. Не сошло. Но даже после ее казни я ее ненавидел. Мне казалось, что если бы я мог вернуться в прошлое и все изменить, я сомкнул бы ладони на ее шее и душил до тех пор, пока ее глаза не вылезли бы из орбит. Мне это снилось. Я не мог сосредоточиться на обучении. Я начинал ненавидеть всех. Даже отца, который пытался жить без нее. Мне казалось это несправедливым. Казалось, что все должны упиваться горем и болью моей потери, ее потери – ведь мама была ни в чем не виновата. Она была прекрасна. Она была очень добра ко всем, и даже к той девице, которую я хотел придушить. Я не понимал, за что, как такое могло случиться. Почему эта тварь это сделала. А потом в один прекрасный момент отец вызвал меня к себе. Он сказал мне ту самую фразу: «Ненависть превращает в чудовище гораздо быстрее Бездны. Мы сражаемся с теми, кого считаем угрозой нашему миру, и зачастую становимся им подобными. Но ненавидя, мы становимся подобными им гораздо быстрее. И тогда сама жизнь, все то, что мы делаем, просто теряет смысл». – Он замолчал на мгновение, потом закончил: – Так что ответ на твой вопрос – да, Алина. Я знаю, как это чувство уничтожает изнутри. Знаю, во что оно превращает и, поверь мне, это далеко не метафора. У меня есть с чем сравнивать.

Я не знала, что на такое ответить, поэтому просто перехватила следующую стрелу. Натянула тетиву, вспомнила, как стреляла в начале, и чуть сдвинула лук вправо, и еще совсем чуть-чуть – вниз. Вспоминая, как я раздевалась в кабинете Михаила. Как он угрожал моей семье. Стрела просвистела рядом со стволом дерева.

Я схватила еще одну.

«Считай удары и после каждого говори: Я – ваша собственность».

Еще одну.

«Молчишь? Ничего, Алина. Сейчас будешь кричать. Для меня».

Третья, четвертая, пятая.

Нам пришлось собрать стрелы и начинать заново, но на этот раз я даже не останавливалась между выстрелами. Даже чтобы перевести дух.

«Глаза не закрывай. Смотри на меня!»

Я смутно видела лицо Михаила вчера, сквозь застилавшие глаза слезы, но сейчас увидела его особенно четко. Так, как если бы он стоял передо мной.

Тетива натянулась, и стрела метнулась вперед. Чтобы вонзиться точнехонько в ствол погибающего дерева. Аккурат посередине.

Алина спала. Смотреть на нее и не касаться становилось самой настоящей пыткой: должно быть, сражаясь с чудовищами, он сам давно стал им подобен. Потому что вожделеть женщину, которая недавно пережила подобное, казалось ему чудовищным. И тем не менее он не мог перестать думать о ней. Думать о том, как невыносимо хочется пальцами коснуться мягких и нежных губ, заставляя их приоткрыться, а после терзать глубоким и долгим поцелуем до тех пор, пока с них не сорвется сдавленный стон. Стон, полный желания.

В его жизни действительно было много женщин, но ни одна не вызывала такого сумасшедшего, безумного влечения. Такой странной невыносимой нежности, граничащей со звериной страстью. Все это смешалось в нем в столь горячий коктейль, что от одного только взгляда на то, как высоко вздымается ее грудь – под достаточно плотной рубашкой все равно отчетливо выделялись горошины сосков – в штанах становилось тесно.

Чтобы не смотреть на нее, Богдан лег рядом с ней на траву, а второй половиной пледа укрыл. Под головой Алины лежала сумка, а сама она так безмятежно спала, что желать ее было просто каким-то кощунством. Но даже сейчас, когда он на нее не смотрел, эта девушка продолжала стоять перед глазами. Кожу начало жечь, и Богдан даже не сразу понял, что произошло. А когда понял, резко сел на траве и расстегнул рубашку. Руны не просто светились, они налились силой, словно перед активацией всей магической мощи. Коснувшись одной, он отдернул пальцы: раскаленные, словно металл.

Да что это вообще значит, Бездна его задери?

– Богдан? – Голос за спиной заставил резко стянуть края рубашки, а после наглухо ее застегнуть и накинуть лежащий рядом китель.

– Да? – обернувшись, он посмотрел на проснувшуюся Алину и мысленно чуть было не застонал. Взъерошенная и сонная, уютная, она вызывала еще большее желание. Опрокинуть ее на спину, целовать до умопомрачения, а потом одним резким движением войти в податливое нежное тело. Сделать своей. Присвоить.

Просто наваждение какое-то!

– Долго я спала? Ее голос после сна стал глубоким и низким, и он с трудом сдержался, чтобы не зарычать.

– Пару часов.

– Так долго?! – Она широко распахнула глаза. – Тебе не было скучно?

Лучше бы ему было скучно! Невыносимо скучно.

– Нет, – прозвучало хрипло и глухо. Богдан откашлялся и только после этого продолжил: – Нет. Я еще пару раз покормил Березку яблоками, потому что она собиралась тебя разбудить. Ржала, как конь.

Алина снова рассмеялась. Так, как умеет только она – заразительно и светло. Богдан, если честно, не надеялся увидеть эту светлую улыбку так скоро, но делал для этого все возможное и невозможное. Чтобы его старания возымели успех. Потому что не представлял, что будет делать, если никогда больше не увидит улыбку на ее лице.

– Она и есть конь.

– Она лошадь.

– Не стану спорить, – Алина подперла руками подбородок, глядя на реку.

Кажется, она ожила, стоило забрать ее из дворца. Но не вернуться туда он не мог: сам вызвался курировать это проклятое расследование. Говорить ей о гибели друга сейчас было бы слишком жестоко, и Богдан оставил этот нелегкий разговор на потом. Пусть немного придет в себя, почувствует, что она в безопасности.

Кстати, о безопасности.

– Когда я говорил о том, что Михаил больше не притронется к тебе, я не шутил, – произнес он, глядя ей в глаза. – Существуют руны, нанесение которых на твое тело не позволят ни одному мужчине, кроме того, кто их нанес, притронуться к тебе с любыми постыдными целями. Ударить тебя тоже никто не сможет. Это одновременно защита и гарантия того, что ты принадлежишь только мне.

Такими рунами пользовались крайне редко. Во-первых, их нанесение требовало огромного вложения магии, во-вторых, это были руны собственности. Ревнивые мужья наносили их на своих жен, чтобы быть в полной уверенности, что им не наставят рога. Некоторые наносили на любовниц, считая, что женщины в принципе не способны удержаться в одной постели. Защиты в них не было, ее Богдан собирался нанести дополнительно. Защитная вязь требовала еще большей магии, но Алине об этом знать вовсе необязательно. Она и так смотрит на него, как на спасителя.

А ему хотелось, чтобы смотрела, как на мужчину. Чтобы в ее желании не было ни капли примеси благодарности, только бесконечная, глубокая, чувственная страсть. Чтобы Алина хотела его так же, как он ее. Не думая о том, что чем-то ему обязана.

– Хорошо, – немного помедлив, произнесла она. – Это… больно?

– Нанесение рун всегда больно. Но я взял зелье, – он кивнул на сумку. – Оно смягчит воздействие, ты почти ничего не почувствуешь.

– А как оно работает? Они. Руны.

– Любой, кто попытается до тебя дотронуться, кроме меня, получит сильнейший удар магией. – Богдан не стал уточнять, куда. Судя по тому, что у Алины заалели щеки, она сама догадалась. – Тот, кто попытается поднять на тебя руку, получит удар равносильный тому, который попытается тебе нанести. Это зеркальная защитная магия. Очень сильная. Отменить ее не сможет никто, кроме меня.

Она судорожно вздохнула. Как будто хотела что-то сказать, но не нашла слов. Вместо этого зачем-то расстегнула манжеты на рубашке и протянула ему руки.

– Хорошо. Я готова. – В ее голосе звучало доверие.

Абсолютное. Безграничное.

Многое бы он отдал, чтобы в нем зазвучала страсть. Плохо скрываемое желание. Даже смущение от нахлынувших на нее чувств!

– Эти руны наносятся на определенные участки кожи, Алина, – негромко произнес он. – Поскольку магия очень специфическая, руки не подойдут. Спина тоже.

Алина покраснела еще сильнее. Доверия в ее взгляде сразу же поубавилось.

– Я не сделаю ничего такого, о чем ты сама не попросишь, – произнес Богдан. – Надеюсь, мне не придется это повторять.

Вот теперь она, кажется, смутилась.

– Простите… прости, – произнесла негромко. – Тогда что… что мне делать?

– Раздеться. Рубашку можешь оставить. Пока, – собственный голос снова мгновенно сел.

Она думает, что это очередное испытание для нее, но даже не представляет, какое это испытание для него. При одной только мысли о том, что придется касаться ее, но весьма целомудренно, хотя Алина будет обнажена, пах просто свело болезненным напряжением. И ведь не сделаешь ничего. При ней.

Девушка глубоко вздохнула и потянулась к клепкам штанов, а у Богдана потемнело перед глазами.

Кто бы мог подумать, что мне будет так сложно раздеться перед ним. Богдан видел меня и обнаженной, и после того, что со мной сотворил Михаил. Да что там, этим утром я сама стояла перед ним на коленях, в точности не зная, что собираюсь делать, но предлагая ему себя самым бесстыдным и откровенным образом. Девчонки, особенно попробовавшие и распробовавшие близость с мужчиной, шептались, что их кавалеры безумно любят такие ласки. Ну, ртом. Я же сейчас, вспоминая об этом, покраснела и запуталась в пуговицах брюк, которые мне надо было с себя снять.

Запуталась и разозлилась. На себя. Да что я, в конце концов! Не мне сейчас думать о скромности. Деревянными пальцами все-таки справилась с клепками, потянула штаны вниз. Стараясь не смотреть на него, а вот он на меня смотрел. Я это чувствовала. Взгляд становился ощутимей с каждой минутой, он словно раскалялся, как металл погруженный в пламя, а еще становился тяжелым. Откровенным. Ласкающим. С тем же успехом он мог касаться меня всей поверхностью ладоней. Скользить по обнаженной коже бедер и ног, которые я сейчас подтянула к себе.

– Давайте… давай сделаем это быстро, – прошептала, закусив губу.

Богдан почему-то хрипло выдохнул, а после потянулся за сумкой. Достал пузырек с зельем.

– Можешь нанести сама, – протянул его мне. – На внутреннюю сторону бедер.

Я даже замерла от такого предложения. Касаться себя там? При нем?

А то, что он будет меня там касаться? При одной мысли об этом перед глазами все поплыло, и я порадовалась, что сижу. Правда, вся сжалась, в один тугой узел, ноги подтянула так близко, что стало больно.

– Алина, – холодно произнес он. – Ты мне не доверяешь?

– Доверяю, просто…

Просто теперь до конца дней буду шарахаться от мужчин. Сама мысль об этом заставила меня поднять голову, встретить его взгляд. Затягивающий, глубокий, темный, как сама Бездна. И такой же влекущий. Говорили, что случайные люди, оказавшиеся неподалеку от разрыва, сами к нему приближались. Шли на этот последний зов, забыв даже об инстинктах, сами шагали в раскрытую темную пасть, в лапы чудовищ. На верную смерть.

Потому что в Бездне, несмотря на всю ее тьму, было нечто бесконечно манящее. Странное, непонятное, притягательное. На уровне тех самых инстинктов, которые должны были кричать об опасности, но они не кричали. Напротив. Они раскрывали объятия, в которых так невыносимо хотелось утонуть. Об этом нам рассказывали на экскурсии к запечатанному месторождению. Вот и я себя сейчас чувствовала так, как те люди. Мне невыносимо хотелось шагнуть в эту Бездну – в Бездну его глаз, даже несмотря на все, что произошло.

Хотя я прекрасно понимала, что там меня ждет чудовище Разочарования. Все, что Богдан делает, он делает из благородства. Еще потому, что он меня хочет, как женщину. Но между нами никогда ничего не будет серьезного, потому что я – простая селянка, а он – бестиар. Рано или поздно он женится на бестиари. Что тогда будет со мной? Я не знала. Знала только, что даже если он того пожелает, я не смогу оставаться при нем и его жене.

– Просто?

– Ничего. Вы правы. – Я взяла зелье из его рук, капнула на ладонь несколько капель и принялась ожесточенно растирать, точнее, втирать в нежную кожу.

Стыдно мне больше не было, тем более что Богдан не смотрел. Он поднялся и отвернулся, а вот я, закончив с зельем, поймала себя на том, что смотрю на широкую спину и плечи, скрытые темным сукном мундира. На крепкие ягодицы, которые я, в общем-то, уже видела и без брюк. Несмотря на все, о чем я только что думала, я не могла не смотреть. Меня тянуло в него, словно в Бездну. Вопреки всему.

Дикое странное чувство, которому нет объяснения. Нет, потому что я правда только что зажималась, страшилась его прикосновений – и вот… Как все это объяснить? Я не знала. Поэтому просто произнесла:

– Я готова.

Увы, я соврала. Готова я, конечно же, не была. Ни к тому, что он скажет:

– Ложись на спину, Алина, и разведи бедра.

Ни к тому, как потемнеет его взгляд, когда он сядет рядом со мной. Ни к первому прикосновению, от которого я дернулась, судорожно сглотнув.

– Доверие, Алина, – напомнил он мне.

Я же совсем больше ничего не понимала. Одна часть меня отчаянно стремилась к нему, другая замерла при одной только мысли о том, что он снова меня коснется.

– Когда я буду наносить руны, дергаться будет нельзя, – произнес Богдан. – Во-первых, узор сорвется, и мне придется начинать заново. Во-вторых, вязь может рикошетом зацепить кожу, на которой нет зелья. Это не очень приятно.

Я снова закусила губу и кивнула. Сердце колотилось так быстро, что во рту пересохло. Грудь вздымалась высоко-высоко: мне кажется, я никогда раньше так не дышала. Богдан лишь на миг скользнул по ней взглядом – но каким, а после хрипло выдохнул:

– Лежи спокойно, Алина, и я все сделаю быстро. Защита будет чуть выше, на пояснице, поэтому расслабься.

Легко ему сказать. Благодаря зелью я действительно не чувствовала боли. Только легкие надавливания пальцев. Я никогда раньше не видела, как наносятся руны, и любопытство взяло верх над страхом, смущением и прочими перетряхивающими меня чувствами. Осторожно-осторожно, медленно я приподнялась на локтях. Богдан никак на мое робкое движение не отреагировал, а вот я увидела бирюзовую, как море, магию, окутывающую его пальцы. Она искрила и переливалась, впитывалась в мою кожу, создавая рунную вязь. Я даже на миг обо всем забыла, вглядываясь в это волшебство, а потом он поднял голову.

Меня снова окатило волной томительного, необъяснимого жара, а его пальцы прямо так, с нитью рунной вязи, скользнули по моей коже в откровенной чувственной ласке. От неожиданности я дернулась, рывком подалась назад, и меня обожгло. По бедру словно хлестнули плетью, Богдан изменился в лице. Я же смотрела на пылающую полосу, расцветающую на коже, пытаясь справиться с тем, что это острое ощущение вкупе с лаской отозвалось невероятно ярким, паляще-сладким спазмом в самом низу живота.

Нарядов у меня теперь было как у самой настоящей княжны. Двенадцать прекрасных платьев, помимо них нижние, туфельки, украшения… я даже помыслить не могла, что у меня все это будет когда-то. Да и не хотела, мне милее были моя свобода и возможность выбирать, где жить и как жить. Учиться, например.

В новом дворце ничто не напоминало о Михаиле, о том, что произошло. Я бы сказала, столичный дворец вообще воспринимался мной как нечто совершенно нереальное и прекрасное, если бы я в нем не была заперта. Ну как заперта: без Богдана мне разрешалось гулять только по его покоям. Выходить на балкон, который был обращен в огромный внутренний двор. Такой большой, что находящаяся рядом Великая площадь казалась не такой уж и великой. Вот только на площадь был доступ всем, а во внутренний двор – лишь придворным и семье Верховного бестиара, да прислуге.

Еще семье бывшего Верховного, я видела их как-то, они садились в карету, чтобы отправиться на прогулку. Хрупкая светловолосая женщина, мальчик лет одиннадцати и трое девочек, одна постарше брата, две другие помладше. Они вынуждены были отступить, когда их чуть не снесла Катерина, тоже направляющаяся с дочерьми на прогулку. Нынешняя же княжна едва взглянула на них, как обычно смотрела на всех. Сверху вниз.

Сам внутренний двор был украшен высаженными у стен дворца деревьями, красиво оформлен кустами в форме лошадей или узоров, раскрашен зеленью газонов. Но, разумеется, он не шел ни в какое сравнение с парком летней резиденции. Несмотря на то, что с этим парком у меня были связаны не самые приятные воспоминания,  я сожалела о том, что так и не смогла там погулять. Просто погулять, ни от кого не убегая, не прячась, никого не спасая.

Вот и сейчас я сидела на балконе с книгой – мне принесли несколько женских романов, которые мне якобы только и дозволялись.

– У нас для барышень ничего-с другого нет-с, – сообщил лакей, который выполнял мою просьбу. – Да и не положено вам.

Василий лишь плечами пожал, а я, вспомнив резкость Богдана по поводу академии, поняла, что мне жизненно необходимо читать, иначе я просто сойду с ума. Истории были легкие, незамысловатые, но приятные. Я наслаждалась ими, как можно наслаждаться, окунаясь в разгар лета в прохладную речку. Хотя сейчас и в начале лета не помешало бы окунуться. Такое чувство, что природа решила отыграться за недостаточно теплую весну, и выдавала нам солнца и жара так щедро, что еще задолго до обеда на балконе становилось нечем дышать.

Тогда я уходила читать в комнату, под защиту камня и мрамора, плотных дворцовых стен, берегущих прохладу. Забиралась с ногами в большое уютное мягкое кресло и страница за страницей погружалась в истории чужого счастья. Такого желанного, такого светлого, такого сладкого.

С Богданом после случившегося на реке мы почти не виделись. Он поставил мне руны, мы вернулись, первые два дня после переезда бестиар ко мне не заглядывал вообще. Правда, здесь, в отличие от летней резиденции, у меня была своя комната. Соединял которую с его покоями кабинет камердинера.

Вообще-то эта комната предназначалась ближайшему сопровождающему Богдана, что вот-вот должен был прибыть во дворец. В отличие от дяди, своему сопровождению Богдан дал больше времени на сборы при переезде. Павел и остальные, кто сопровождал Михаила, уехали с ним сразу же, без семей. Им едва выделили несколько часов собраться самим. Обо всем этом я узнала, случайно подслушав разговор Василия с одной из горничных, который, впрочем, был очень коротким.

Я в это время обычно была на балконе, а в тот день мне по-женски нездоровилось, поэтому я решила полежать. И услышала, что весь дворец обсуждает, как это сельской девчонке досталась комната одного из сопровождающих бестиаров. Правда, потом я еще услышала продолжение – громкие ахи и стоны, и все-таки сбежала от них на балкон, прихватив подушечку для ноющей в такие дни поясницы.

При мысли о том, чем они там занимаются, меня бросало то в жар, то в холод.

Я снова и снова вспоминала прикосновения Богдана, там, на берегу. Свое напряжение и опасное, непонятное наслаждение от сочетания ласки и боли. Признаваться даже себе в таком было стыдно. Что уж говорить про него! Я бы никогда ему такое не сказала. Да и в целом, старалась обходить эту тему стороной даже в мыслях.

К сожалению или к счастью, он ни о чем не спрашивал. Сказал только, что в ближайшие пару недель будет очень занят, поэтому мы иногда вместе ужинали, иногда вместе завтракали. Но эти встречи были наполнены неловким молчанием и напряжением, будто между нами натянули с десяток струн. Натянули так, что они вибрировали, грозя вот-вот сорваться от одного неосторожного слова, и ударить наотмашь. Хлестко.

Частенько я вспоминала Марику и свою семью, иногда – Юрала. Думала о том, как все могло бы быть у нас, не пойди мы тогда к реке. Думала и понимала, что вот оно, сейчас, все так, как должно быть. Все случилось так, как должно. Я не могла его обвинять в том, что он не воспротивился воле Михаила, даже была этому рада. Потому что тогда Юрал, скорее всего, был бы мертв. Но в то же время понимала, что я бы так на его месте не поступила. Не оставила бы того, кто мне дорог. Всеми силами попыталась бы его отстоять.

Возможно, моя глупость стоила бы мне жизни… Да она почти и стоила однажды. Но чем дольше я об этом размышляла, тем отчетливее понимала, что с Юралом нам было не по пути. Просто он такой, а я – другая. Рано или поздно мы бы столкнулись на этом. Пусть не так остро, как произошло при встрече с Михаилом, но тем не менее. Мысленно я уже его отпустила, отпустила обиду и пожелала ему встретить девушку, с которой он обретет настоящее счастье.

А еще я попросила принести мне бумагу и чернила с пером, и на память воспроизводила магические расчеты. Учебников у меня, разумеется, не было, но я старалась повторять хотя бы то, что знала. То, что собиралась сдавать на экзаменах, если бы осталась в академии. К тому же, это помогало не думать о Богдане. Думать о нем было опасно. Очень опасно. Я слишком хорошо помнила притяжение, падение в его Бездну, чтобы вот так позволять себе мечтать о недосягаемом.

Старалась не думать – и все-таки думала. Старалась не ждать – и все же ждала.

Чего? Наверное, я и сама не знала. Ведь после реки он ко мне вообще не притрагивался. Почему? Я как раз размышляла об этом, когда дверь в мою комнату распахнулась. Без стука, что было очень необычно для Василия.

– Вас желает видеть княгиня Екатерина, – сообщил он.

– Мне нельзя выходить, – дежурно отозвалась я.

– Поэтому я пришла сама, – прозвучала резкое и неприязненное.

Катерина шагнула ко мне в комнату, заставив Василия отступить. А после метнула в него всего один взгляд, и тот захлопнул дверь.

Княгиня предпочитала синий и все его оттенки. Он подчеркивал цвет ее глаз – глубокий, насыщенный, яркий, как осеннее небо. В целом она была очень красивой женщиной: густые темные, как горький шоколад, волосы, тонкие черты, разлет густых бровей. Портили ее разве что недовольно поджатые губы, которые соединялись в тонкую линию, да снисходительно-презрительное выражение лица. Катерина посмотрела на меня как на нечто несоизмеримо мерзкое, а потом изрекла:

– Богдану бы твоими манерами заняться. И этикетом. Раз уж вздумал поселить тебя здесь.

Только сейчас я поняла, что не присела в реверансе, как положено, но теперь, после ее слов и взгляда, ноги словно превратились в две негнущиеся палки. А еще я неожиданно разозлилась. Не столько даже на ее ко мне отношение, сколько потому что снова вспомнила, что произошло в летней резиденции. За спасение княжны меня так никто и не поблагодарил, хотя я делала это не ради благодарности. Но и такого отношения совершенно точно не заслужила.

– Вы правы, – произнесла я, не отводя взгляда. – Я неотесанная деревенщина, но Богдана все устраивает.

Катерина гневно сдвинула брови:

– Ты мне дерзишь?

– Подтверждаю ваши слова, – кротко сообщила я, спокойно выдерживая искрящий ненавистью взгляд.

От нее-то я чем такое заслужила? Тем, что спасла ее дочь? Да, меня однажды нарядили в Ольгино платье, а Михаил притащил меня в летний дворец, чтобы сделать то, что сделал. Но все это закончилось: в отличие от бывшей любовницы, к счастью, я не стала его постоянной игрушкой. Больше того, все это произошло не по моей воле. Неужели она этого не понимает?!

Думать об этом совершенно точно не хотелось, но и продолжать с ней беседу тоже. Тем не менее я стояла и смотрела, как Катерина оглядывает меня с головы до ног. Словно ищет, к чему придраться, как ужалить побольнее, чтобы я сорвалась и ответила. Нагрубила по-настоящему.

– Позор, – изрекла она, наконец. – Просто позор! Как Богдан мог до такого докатиться – не представляю!

Она подхватила юбки своего бесконечно прекрасного платья, развернулась и вышла, оставив после себя терпкий флер дорогих духов и смазанное синее пятно, скрывшееся за дверью. Смазанное – потому что ужалить ей все-таки удалось и на глаза навернулись совершенно глупые слезы. А еще когда я разжала кулаки, обнаружила на ладонях кроваво-красные полумесяцы от ногтей.

Потому что она озвучила то, о чем я сама думала. Богдан не приходит ко мне, потому что стесняется. Насколько я поняла, Ольга была из богатой семьи, для Михаила любовница стала просто дорогой игрушкой, но она была на хорошем счету и вроде как держать ее при себе было не стыдно. А я – просто селянка из академии, где манерам особо-то и не учат. Учат азам магии для людей. И то, потому что мне якобы просто повезло. Да, я думала об этом и не раз, что он просто меня пожалел, а теперь не знает, как от меня избавиться, и мысль эта жалила снова и снова, как тысячи пчел. В самое сердце.

Иначе почему все так? Почему он даже на меня не смотрит? Почему наши встречи стали напоминать званые приемы, где никому нет друг до друга никакого дела? Хотя на реке все было по-другому…

Чтобы не думать о том, что было на реке, я подошла к столу. Села, придвинула к себе бумаги, чернильницу и занялась чистописанием, а после расчетами. Прервалась только на обед, чтобы продолжить, сегодня даже за книги браться не хотелось. И так во все это углубилась, что не заметила, как заснула, а проснулась от того, что что-то коснулось щеки.

Испуганно вскинула голову, моргая, и обнаружила стоящего надо мной Богдана. Видимо, когда он приблизился, порыв воздуха подхватил мою прядь волос и пощекотал ею кожу. Я лишь на миг взглянула на него – а сердце уже забилось быстрее. Мешая вдохнуть как следует или просто поздороваться. Мигом всплыли в памяти и слова Катерины, о том, что я этикета не знаю, и его прикосновения, и все это обрушилось так быстро, что я даже ничего не успела сказать или сделать. Он заговорил первым:

– Что это? – жестко и холодно поинтересовался Богдан, сдвигая листы, которых за эти недели уже было исписано великое множество.

Ах, да. Он же запретил мне учиться.

– То, что я помню из академии, – тихо ответила я.

Ждала, что он что-то скажет, что я не должна этим заниматься или что-то еще похожее, но Богдан только сдвинул брови еще сильнее. Произнес:

– Сегодня ужинать будешь без меня, – и вышел.

Как мне ни хотелось расплакаться, я себе не позволила. Собрала все свои записи, аккуратно сложила их в стол. Вышла на балкон, где закатное солнце уже раскалило крыши дворца, заставляя их сверкать, как церковные купола. Так, что было больно глазам. Но я не зажмурилась, а после и свет померк. Так я и просидела до самого ужина, к которому не притронулась. Сидела и после, глядя, как стягиваются над столицей летние сумерки, я их всегда так любила! Всегда, но не сейчас. После этой короткой встречи, небрежных слов, сегодня я как никогда почувствовала себя запертой в клетке. С этой мыслью и отправилась спать.

Наутро Богдан не пришел тоже. Василий молчал, а значит, все было в порядке. Просто Богдан не хотел меня видеть. Ничего я себе не придумала, кроме того, что видела интерес в его глазах там, на реке. Катерина была права. Он стыдится своей слабости и участия, что вылились в сидящую в комнате его лучшего сопровождающего девицу, которую и выгнать жалко, и оставлять тошно. Особенно после того, как меня использовал Михаил.

Не знаю, как я продержалась до вечера и не выскочила в кабинет, где обитал в его отсутствие Василий, едва заслышав знакомые шаги. Продержалась, к счастью – это позволило мне сохранить остатки гордости. Дождалась, пока придет сам, собиралась просить меня отпустить, но не успела. Богдан прямо с порога протянул мне папку с какими-то документами.

– Это тебе. Вчера еще забыл сказать, что получил весточку от друга. Твой отец ожил, занимаясь садом. Брат и сестра тоже счастливы. У моря им очень хорошо, у сестры даже прошел кашель.

Я глубоко вздохнула. В детстве Даша очень сильно застудила легкие, ее удалось спасти, но кашель остался. Зелья не помогали, а море, выходит, вот помогло. Теплом в груди растеклась радость. Радость и благодарность – пусть даже Богдан на меня не смотрит, он сделал для меня больше, чем может себе представить.

– Что это? – голос чуть дрогнул, когда я кивнула на папку.

– Открой.

Я открыла и не поверила своим глазам. Там лежало приглашение на экзамены. На экзамены!

– Я объяснил, что ты пропустила занятия не по своей вине, – произнес Богдан. – Тебя допустили к экзаменам. Сдать их сможешь вместе со всеми, а пока будешь готовиться. Все книги тебе привезут завтра утром.

Во мне как-то разом кончились слова. Слова и, кажется, чувства. Хотя нет. Просто последних было так много, и они нахлынули на меня все разом, что я просто не смогла с ними справиться.

– Богдан, – сдавленно прошептала я, забыв обо всем. Шагнула к нему: – Богдан, я так тебе благодарна…

И наткнулась на стену холодного взгляда и на жесткое:

– Мне не нужна твоя благодарность, Алина.

Он вышел столь же резко, как и появился. Оставив меня прижимать к груди папку, которую я осторожно положила на край стола. А потом, присев на краешек стула, я все-таки разревелась.

Настроение было ни к Бездне. Обижать Алину он не планировал и уж тем более не хотел, но слова сами сорвались с губ, стоило ему услышать искреннее «Я так тебе благодарна…» – и все, у него будто завеса упала. Благодарность. Эта ее благодарность, за которой не стояло ничего, кроме. Он хорошо помнил, как она дернулась, а после замкнулась от его прикосновения на берегу. Словно боялась, что он продолжит, что снова повторит эту ласку.

Тогда с рунами пришлось начинать сначала, а еще сначала пришлось начинать с собственной выдержкой. Словно в насмешку над ним, Богдана влекло к ней с каждым днем все сильнее. Каждая встреча становилась пыткой и испытанием, из которого он раз за разом выходил победителем… и проигравшим. Потому что как победить самого себя? Как вообще можно отказаться от искушения, когда это самое искушение сидит рядом с тобой за завтраком, кусает губы в задумчивости или смотрит в окно. Забывшись, накручивает локон на палец и улыбается. Она иногда улыбалась, о чем-то или о ком-то думая, а Богдан в такие минуты просто с ума сходил от ревности.

Казалось, что готов забыть обо всем и просто разложить Алину на этом столе. Но чем бы он тогда отличался от Михаила?

Поразительно: ему никогда не составляло труда соблазнить женщину. Провести с ней одну или несколько приятных ночей, оставить щедрый подарок и забыть обо всем. Случалось и так, что женщины его соблазняли, но никогда из-за них он не терял разума. Всегда отдавал себе отчет в том, что происходит, с Алиной же… с Алиной каждое мгновение было как перед прорывом. Как на вулкане. Ощущение, что все вот-вот полетит в Бездну.

Он бы давно сделал ее своей, присвоил, если бы не Михаил. Одна только мысль о том, что он может повторить его опыт, заставляла шарахаться от нее. Их завтраки все больше напоминали светские приемы или утренние встречи в семье, где все обязаны быть. С каждым днем он все больше увязал в своем желании, в желании, от которого дурел, стоило ей оказаться рядом, и поэтому рядом Богдан оказывался крайне редко. На берегу она ясно дала понять, что не хочет его прикосновений, поэтому быть рядом с ней он не мог. Боялся сорваться, наплевать на случившееся и просто сделать ее своей.

Алина, быть может, даже согласится. Из благодарности.

Но как потом себя чувствовать после такого?

Быть рядом с ней он не мог, но и отпустить тоже. Во-первых, из-за Михаила. Судя по взглядам, которые дядя бросал на него во время коротких встреч, Верховный еще не наигрался. Он даже как-то отпустил прилюдную шуточку в компании своего сопровождения, что мол племянник настолько собственник, что не показывает свою драгоценную игрушку никому. Учитывая, что Михаилу в принципе было плевать на женщин, он их использовал и выбрасывал, как ненужные вещи, это был опасный сигнал. Очень опасный. Последний раз такое пристальное внимание было адресовано Ольге, и ничем хорошим это не кончилось. Сейчас, пока Алину защищали руны, Богдан был относительно спокоен, но расслабляться на этот счет точно не стоило.

Да, Михаил был первой причиной, по которой он не хотел ее отпускать, а второй… второй был он сам. Представлять, что Алина больше не его – пусть даже в таком странном и извращенном смысле – это и была самая настоящая пытка. Представлять, что он не сможет зайти к ней в комнату.  Просто любоваться ей спящей…

Сколько таких мгновений было – не счесть. Она ни о чем не подозревала, как не подозревала о том, что потом он уходит к себе, сжимая зубы от напряжения. От нереализованного желания, утолить которое не способна ни одна другая женщина. Да что там, он на них просто-напросто не смотрел.

Потому что те, другие, не были ей.

Вдобавок что-то странное происходило с месторождением, куда ездил погибший парень со внезапно проявившейся нулевой магией. Обычно запечатанные прорывы вели себя тихо, но здесь наблюдалось странное, едва уловимое колебание магического фона. Словно что-то с той стороны напоминало о себе, говоря: «Я все еще здесь». Сейчас лучшие специалисты Неверского изучали это место. Каждый день, по приказу Богдана, хотя казалось бы – что там изучать, выжженная Бездной пустошь, где уже ничего не родится. Тем не менее замеры фона и изучения колебаний там проводились каждый день, и странности определенно были. То есть замирать месторождение не собиралось.

Возможно, дело было в силе прорыва: самого мощного за последнюю сотню лет. Именно во время него погиб предыдущий Верховный, защитив столицу и окрестные земли ценой своей жизни. Вот только чутье подсказывало, что все не так однозначно. И вздумалось же руководству академии потащить туда студиозусов! А главное – в промежутке до вступления Михаила в должность какой-то идиот это согласовал. Якобы, это поможет проникнуться духом опасности Бездны и наглядно увидеть, с чем приходится иметь дело бестиарам.

Впрочем, Богдан и сам не считал, что запечатанное месторождение может быть опасно. До настоящего момента. То, что там происходило, было самой настоящей аномалией, которая, вполне возможно, могла спровоцировать нулевую магию Милена.

О самой нулевой магии было известно не так уж много. Общие факты, что она рождается только из минусовой, случаев становления нулевиками бестиаров никогда не было. Нулевая магия росла или скачкообразно, или линейно. Медленно, постепенно, незаметно или мгновенно, как в случае с Миленом. И ведь даже не скажешь, что опаснее, постепенное едва уловимое зарождение силы, кроящей прорыв, или мгновенная вспышка.

Иногда мысли о делах помогали отвлечься. Иногда, но не сегодня.

Поэтому спать Богдан ложился с тяжелым сердцем, чтобы ночью снова окунуться в дикую, бесконечную страсть к Алине. Эти сны, полные желания, иногда изматывали, а иногда поутру приходилось самостоятельно стягивать простыни. Потому что того, что с ним творилось сейчас, не происходило с подросткового возраста. Сегодняшний сон был из первых, из тех, что не приносили долгожданного освобождения. Он длился, длился и длился, и во сне Богдан не мог даже коснуться Алины, потому что снова и снова наталкивался на ее горящий неприятием взгляд.

Неизвестно, сколько бы еще это продолжалось, если бы кто-то не постучал в дверь. Повторившийся стук развеял дымку сна окончательно, и Богдан сел на постели. Произнес хрипло:

– Войдите.

Будить его могли, если только было что-то срочное, и сознание мгновенно выкинуло из сна в реальность и сосредоточенность. Вот только вместо Василия на пороге оказалась Алина. Полностью одетая. Причесанная. Очень серьезная.

– Я знаю, что сейчас рано, – начала она прямо с порога. Дверь за собой все-таки закрыла, прошла в комнату и в нерешительности остановилась. – Но я больше так не могу. Пожалуйста, отпустите меня. Сейчас все спят. Я уйду тихо. Никто не заметит.

Сама не знаю, как я решилась. Должно быть, сказалась бессонная ночь, во время которой я не сомкнула глаз, а может быть, папка с допуском к экзаменам, который по какой-то причине меня совершенно не радовал. Полночи я ревела, полночи ругала себя за то, что такая слабая. Естественно, ни о каком сне и речи быть не могло, зато к утру, чтобы больше не упрекать себя в слабости, я приняла решение. Между сном и явью, как бывает после таких ночей, в каком-то полубреду, было гораздо сложнее собраться, но гораздо проще постучать в дверь Богдана и войти к нему.

И вот сейчас, когда все самые опасные слова были сказаны, я стояла и смотрела, как темнеет его взгляд. Как сходятся на переносице брови. Красивые брови, между прочим. Богдан – самый красивый мужчина изо всех, кого я знаю. Самый красивый и самый… самый-самый он, вот. Я не нашла другого определения, но даже сейчас, когда он явно злился, мне не хотелось отступить. Напротив.

Я не боялась его с самого первого дня, не боялась и после того, что сделал со мной Михаил. Каким-то тайным чувством понимая, что этот мужчина никогда не причинит мне вреда. Даже если резко сдергивает простыню с постели, поднимаясь. Даже если крылья носа хищно раскрываются, когда он шагает ко мне.

– Уйти хочешь? – спросил он, вперив в меня жесткий темный взгляд. Взгляд, полный Бездны – такой притягательный.

Не хочу. Но и хочу тоже. Потому что больше нет сил выносить все это. Нет сил день за днем видеть его равнодушие.

– Да, – ответила смело.

В простыне был он, а стянуть края одежды почему-то захотелось мне. Потому что он как будто меня раздевал одним взглядом.

– Все, благодарность закончилась? – усмехнулся Богдан. – Ты получила, что хотела, Алина? Добилась возможности вернуться в свою академию?

Последнее он почти что выплюнул, а у меня к щекам прилила краска. Так вот, значит, какого он обо мне мнения! Чем я только думала, когда называла его самым…

– Можете оставить эту возможность себе, – произнесла я. – Я уйду, не взяв ничего из того, что получила здесь. Одно только платье, и то верну, когда…

Я хотела сказать «когда доберусь до дома», но не успела. Богдан с рычанием притянул меня к себе, впиваясь в губы жестким, яростным поцелуем. Ни толики нежности, скорее – грубая, присваивающая ласка, раскрывающая мои губы. Пальцы его стянули мои волосы, вторая рука легла на талию, не позволяя отстраниться. Но мне и не хотелось отстраняться, я приняла этот поцелуй в себя сначала несмело, просто позволяя ему себя целовать, а после ответила, мягко разомкнула губы. Позволяя нашим языкам коснуться друг друга, переплетаясь, и от контраста нежного прикосновения губ и такой животной бесстыдной ласки перед глазами все поплыло. Я выдохнула тихий стон прямо ему в рот.

Зрачки Богдана расширились, словно сливаясь с тьмой, заблудившейся в его глазах. Он надавил на мою голову, углубляя наш поцелуй еще сильнее, хотя казалось, куда уж сильнее. На несколько мгновений мы словно стали единым целым, вдыхая друг друга, выпивая друг друга, я чувствовала его ладони так, словно Богдан был моим продолжением, и эти прикосновения были моими тоже. Словно возможность того, что он уберет руки, была для меня страшнее самой смерти, потому что я тресну, как надколотая ваза, и разлечусь осколками.

И он не убрал. Простыня поползла вниз, Богдан же подхватил меня на руки и положил на постель. Вплетаясь пальцами в волосы, пропустил пряди сквозь них, глядя на меня совершенно диким, плывущим взглядом. Подозреваю, что у меня сейчас был такой же, потому что я снова потянулась за его поцелуем, пока он расстегивал платье, чтобы стянуть верх. Следом – нижнее, обнажая грудь. Пальцы жестко сдавили ставшие чувствительными вершинки, и я вскрикнула скорее от неожиданности. Выгнулась всем телом, а Богдан неожиданно остановился, нависая надо мной на руках. Его зрачки то расширялись, то стягивались в точки, то снова расширялись, заполняя собой и без того темную радужку.

Он облизал пересохшие губы, и мои вспыхнули, желая снова ощутить этот яростный напор.

– Прости, Алина, – хрипло произнес он. – Прости. Я буду нежен, обещаю.

Богдан потянул платье еще ниже, мягко касаясь губами моего плеча. На этот раз ладони накрыли мою грудь нежно и очень бережно, скользя по ней дразнящими легкими прикосновениями, но что-то было не так. Я поняла это в тот же момент, когда его пальцы прошлись от ключиц по груди, погладили сосок.

Он мягко избавлял меня от одежды, покрывая мое тело поцелуями, лаская бережно, как пресловутую вазу, которую все боятся разбить. Я же просто лежала, пытаясь откликнуться на его прикосновения, пытаясь почувствовать хотя бы толику того, что было совсем недавно, отыскать в себе эту искру, и не могла.

Богдан словно тоже что-то почувствовал, потому что остановился. Вгляделся в мое лицо.

– Алина, что случилось?

Я покачала головой. Мне было дико, неимоверно стыдно, что это опять происходит. Что я только что позволяла ему все, и горела, и сгорала в этом безумии, разделенном на двоих. Сейчас же…

– Давай договоримся: не врать, – строго произнес он, не сводя глаз с моего лица. – Начиная с этого момента, ты никогда больше не будешь молчать о своих чувствах. Да?

Я помедлила, но все же сжала губы и кивнула.

– Хорошо. Тогда я спрошу снова: что не так, Алина?

Я глубоко вздохнула, а потом выпалила. На одном дыхании:

– Я ничего не чувствую! – И прижала ладони к горящим щекам.

Только что сгорала и плавилась в его руках, а теперь ничего не чувствует? Она не лгала ни тогда, ни сейчас. Тогда – потому что тело лгать не может, он чувствовал ее отклик, чувствовал дрожь под пальцами. Вдыхал ее тихие откровенные грудные стоны, наполнявшие его, казалось, какой-то новой, незнакомой, невиданной доселе жизненной силой.

Сейчас – потому что этого отклика он больше не чувствовал. Алина застыла, замерла, словно превратилась в ледяную статую, хотя меньше всего лед сочетался в его представлении с этой немыслимой летней девушкой.

– Почему? – хрипло спросил он.

Возбуждение, набравшее силу, отступать явно не собиралось, и сейчас пах сводило болезненно-чувственным напряжением. Но продолжать помимо ее воли, когда она лежит под ним такая… безучастная – увольте.

– Не знаю, – тихо произнесла она. Плотно сжала губы и даже зажмурилась, словно хотела спрятаться.

– Ты боишься меня? – А вот в собственном голосе звучал лед. Жесткий, колючий, опасный.

Но Алина не испугалась. Наоборот – открыла или даже, вернее будет сказать, широко распахнула глаза:

– Нет! – воскликнула горячо. – Нет, только не вас!

Она опять не лгала, и Богдан сдавленно выдохнул сквозь зубы:

– Тогда почему?

Алина молчала. Кусала губы и молчала, лицо пылало, как закатное небо. Вот и что с ней с такой делать? Да она с ума его сведет просто! Уже свела! Оттолкнувшись от постели, Богдан резко сел. Собирался подняться, когда хрупкие пальцы коснулись запястья.

– Не уходите, – попросила она. – Пожалуйста.

Вот теперь уже впору было рычать. Многоголосьем всех тварей Бездны, чья сила ему перешла, вместе взятых. Она что, совершенно не понимает, что делает? Что одно это прикосновение пробуждает в нем звериную суть, справиться с которой с каждым мгновением становится все сложнее и сложнее?

Богдан и сам не понимал, как так. Как рядом с этой девушкой он проходит все крайности, от желания обладать ей, несмотря ни на что, ворваться в хрупкое податливое тело, невзирая на это ее «я ничего не чувствую», брать ее снова и снова, до сорванного голоса, до стонов, до криков. И в то же время желание, невыносимое, исступленное, сделать все нежно и бережно. Так, чтобы она никогда в жизни больше не вспоминала тот кошмар с Михаилом, чтобы поняла, каково это – когда оба получают немыслимое, невероятное наслаждение.

Он на мгновение прикрыл глаза, пытаясь унять разгулявшуюся внутри бурю, хотя от ее прикосновения вело чуть ли не сильнее, чем от всех предыдущих ласк. От того, как он касался ее тела, хрупкого, нежного, желанного, и как она откликалась…

– Мне… мне понравилось, когда все было по-другому, – сдавленно пробормотала она, садясь рядом. – Мне так стыдно… Я не сказала еще тогда, на берегу. Но мне понравилось, когда… – Алина глубоко вдохнула, набирая в грудь побольше воздуха, словно собиралась нырнуть на глубину. Чтобы потом выпалить: – Когда было больно. Я никогда вас не боялась, я боялась себя. Боялась того, что чувствую рядом с вами, того, что я чувствую. Поэтому… поэтому я так долго молчала. И еще я считала, что тебя… вас подвела в прошлый раз. Когда вылезла из комнаты в сад. Поэтому сидела здесь безвылазно. Но я так больше не могу и не хочу.  Я знаю, что я ужасна, и что такая никогда вам не понравлюсь. Поэтому просто отпустите меня. Отпустите, потому что вашего отвращения я не выдержу.

– Еще одно слово об отвращении – и я тебя выпорю, – почти прорычал он. Глаза у Алины расширились, но Богдан не позволил ей и слова вставить. – Если отвращение проявляется так, как то, что чувствую я, то я готов его испытывать снова и снова. Каждый день.

Он взял ее за подбородок, не позволяя отвернуться и заставляя смотреть ему в глаза. Это было почти физически больно, потому что она считала, что подвела его, но подвел ее именно он. Не сумел защитить, не успел. Вот только если остановиться на этой мысли, лучше и правда сразу ее отпустить, а Богдан понимал, что не может. Уже не может. Она нужна ему, как воздух, которым он не мог надышаться. Этот прямой бесхитростный взгляд, глаза в глаза, окончательно перевернул все внутри. Сорвал последние замки контроля, и поцелуй, которым он впился в уже припухшие губы, отнюдь не был нежным. Он был каким угодно, только не нежным, зверь внутри дорвался до той, кого так отчаянно жаждал. До ее мягких, нежных, манящих губ. Впиваясь в них поцелуем-укусом, Богдан вдохнул ее всхлип, всей поверхностью ладоней впитывая дрожь изящного тела.

Алина в его руках была такой отчаянно хрупкой, такой желанной, что, опрокидывая ее на спину, он сам вряд ли понимал, что творил. Остановиться сейчас уже не мог, да и не хотел, тем более что девушка под ним откликалась так, как никто и никогда раньше. Так чувственно, так откровенно и так… невинно.

Дурея от ее легкого цветочного запаха, Богдан провел языком от ключицы к груди. К самой ее вершинке, и чуть не кончил от того, как она выгнулась, когда зубами сдавил ее сосок. Тут же повторяя розовый контур языком, втягивая, сжимая губами. Снова почти до боли.

Алина всхлипнула, вплетая тонкие пальцы в его волосы, вторая рука сжалась на его плече. В ее исполнении это была самая настоящая ласка, ласка, от которой пах свело чуть ли не сильнее чем от самых опытных прикосновений. Разомкнув губы, Богдан чуть подул на припухший сосок, а следом снова сдавил его пальцами. Накрывая второй губами, другой рукой скользнул по плоскому девичьему животу вниз, между сомкнутых пока бедер. Надавил, заставляя раскрыться, а после, едва ли не одним движением протолкнул внутрь сразу два пальца.

Она вскрикнула, обхватывая их так плотно, что у него потемнело перед глазами. При одной только мысли о том, каково это – входить в эту тесную влажную глубину, готовую его принять. Настолько готовую, что движения пальцев внутри ее тела хоть и были резкими, вряд ли могли причинить настоящую боль. Скорее, добавляли острых ощущений.

И ей, и ему, потому что этот безумный отклик сводил с ума. Заставляя раскрывать ее все сильнее, растягивать, срывая с ее губ бессвязные стоны. Богдан поднял голову – и Алина их облизала. Неосознанно. Припухшие, пылающие, а после закусила нижнюю, глядя на него плывущим, туманящимся взглядом, в котором, громче чем любые слова, звучало желание.

Ответное желание, которого он так долго ждал.

Которое ударило в грудь, разлилось по телу солнцем: бесконечным, палящим и знойным, жаждой, утолить которую могло только одно. И он не стал больше ждать, не выдержал, рывком освобождая ее от пальцев, выпивая глухой стон, одним движением толкнулся внутрь. Врываясь в нее на всю длину, языком в ее рот, глотая сдавленный крик наслаждения.

На миг замирая.

– Алина, – позвал хрипло, глядя на бешено колотящуюся жилку на тонкой белой шее. Она разомкнула веки, в ореоле волос, разметавшихся по подушке, напитанных утренним солнцем, Алина действительно казалась светом. Самой его сутью. Всем самым чистым и ярким, что только может быть в этом мире.

– Алина, – повторил ее имя, смакуя его на вкус. – Никогда больше не обращайся ко мне на «вы», когда мы одни.

Ее грудь тяжело вздымалась. Упругая, с припухшими после жестких ласк, потемневшими сосками. Она снова закусила губу, а после выдохнула:

– Как скажешь… Богдан.

Она произнесла его имя, глядя ему в глаза – откровенно, чуть дерзко, словно бросая вызов. И в следующий миг его просто не стало. Его, потому что они окончательно стали единым целым: перехватив ее руки над головой, вдавив тонкие запястья в подушки и покрывала, Богдан брал ее яростно, сильно и глубоко. Сходил с ума от тесного сжатия ее мышц на члене, от сдавленных криков, когда в такт движениям внутри чуть сильнее сдавливал пальцы на вершинке соска.

Он даже подумать не мог, что эта девочка умеет быть такой громкой, такой громкой и такой откровенной. Такой чувственной… такой отдающей.

Богдан потерялся в этом бешеном ритме, в ее стонах, в обладании ей, в этом отклике настолько, что обрушившийся оргазм буквально накрыл как морская волна. С головой, минутной слабостью, темнотой перед глазами и сумасшедшей, острой пульсацией в этой тесной, судорожно сжимающейся и дарящей еще и еще большее наслаждение глубине.

Когда он пришел в себя, то осторожно подался назад, освобождая ее, и Алина вздрогнула. На миг снова выгнулась от наслаждения, а после потянулась к нему. Так доверчиво, прильнула, касаясь его тела, кажется, всем своим телом, обтекая его, гибкая, как лиана. Богдан опустился на спину, увлекая ее за собой. Заворачивая в свободный кусочек простыни, гладя ее по тонкому плечу.

Она подняла на него глаза – огромные, с бесконечным, плещущимся в них зеленым морем, и он снова не удержался. Поцелуй, губы в губы, чтобы выпить ее новый вдох, чтобы чувствовать ее всей кожей. Всем телом.

Сейчас, сжимая ее в объятиях, Богдан совершенно не понимал, как жил до нее.

И как будет жить дальше, когда придет время ее отпустить.

До экзаменов оставалось всего-ничего. И мне бы думать о том, как их сдавать… а я постоянно думала про Богдана. Про наши ночи, наполненные страстью, от которой голова кружилась даже по утрам. Про его ласки, от которых внутри все сладко сжималось. Ласки на грани, где боль переходит в наслаждение. Где его власть – власть надо мной, привносит в это удовольствие особые пикантные нотки, ни с чем не сравнимые. Яркие. Жаркие.

Мне нравилось быть его. Я бы солгала себе, если бы сказала иначе. Даже мысли о том, что рано или поздно это закончится, сейчас отодвинулись на второй план. Я наслаждалась каждым мгновением рядом с ним. Наслаждалась, как никогда. И вечерами, когда уже совершенно ничего не стесняясь, можно было забраться к нему на колени во время ужина. Нашими разговорами. Прогулками. Прикосновениями… даже вполне невинными, от которых все равно бросало в дрожь.

По двору поползли слухи. Дескать Богдан Велимирский нашел себе постоянную игрушку, чтобы шокировать общество. На меня смотрели, как на нечто забавное и очень интригующее, с явным интересом – мужчины, с презрением и неприятием женщины. Для первых я была непонятна (что он в ней такого нашел, да еще и не только он, но и сам Верховный до этого). Многие были бы не прочь меня попробовать и, поскольку моя наивность умерла в тот самый день, когда дочери Михаила меня подставили, я прекрасно понимала, в каком смысле.

Для женщин я представляла угрозу. Угрозу их обществу, потому что любовница бестиара из народа – позор, что может быть хуже. Если девицу из богатой семьи с манерами еще можно было стерпеть, то меня – нет. Увы, выход своей ярости они дать не могли, равно как и мужчины – своему интересу. Богдан явно дал всем понять, что за любую нападку в мою сторону разговаривать будут с ним, а на людях, тем более при дворе, я никогда не появлялась одна.

Обычно меня сопровождал он, на улицу или в парк, навязывать свое общество и без того шокированному высшему свету я бы не согласилась, да и сам Богдан не горел желанием лишний раз провоцировать эти встречи, которые вряд ли принесли бы кому-то радость. Тем не менее по дворцу мне приходилось ходить, и Богдан сразу сказал, что скрывать и прятать меня не собирается. Поэтому ходили мы коридорами не для слуг, а через центральные галереи и по главным лестницам.

Будучи новостью номер один во всех сплетнях двора.

Скажи мне кто-то раньше, что я на такое соглашусь, добровольно, ни за что бы не поверила. Сейчас же мне было просто все равно. Я и сама не смогла бы отказаться от наших прогулок по городу, по самому центру столицы. Когда мы шли по вымощенной крупными отполированными камнями площади или по закованной в гранит набережной. Где, тщетно пытаясь освободиться из гранитных оков, пенилась и билась о них река, так не похожая на вольную, лесную. Когда мы спускались по ступенькам к самой воде, жадно пожирающей летний закат, а Богдан смотрел на меня, улыбался, и в лучики собиравшихся у его глаз морщин втекало теплое закатное солнце. Оно же путалось в его волосах, и я разрешала себе вольность – запустить в них пальцы, затянутые в кружевную перчатку. Он перехватывал мою руку и целовал запястье, невероятно нежно, но в то же время многообещающе. Все это создавало иллюзию бесконечного счастья. Счастья, нарушить которое не сможет никто и ничто.

Когда Богдан не мог сопровождать меня на прогулку, это делал один из его приближенных. Главный из его пятерки бестиара, Дмитрий. Этот молодой мужчина (как, впрочем, и все сопровождающие Богдана) был одним из немногих, кто смотрел на меня уважительно и спокойно. Без желания поддеть хотя бы взглядом, без фривольных подмигиваний.

Поэтому сейчас я крайне редко оставалась одна. Романов читала уже значительно меньше, меня полностью захватил мой собственный. Готовилась к экзаменам и собиралась на встречу с Марикой. Богдан разрешил ее по моей просьбе, за несколько дней до курсовых испытаний в академии.

В день встречи с Марикой сопровождать меня должен был Евгений, Дмитрий рано утром уехал с Богданом. Я помнила только, что он поцеловал меня в губы, сонную, и сообщил об этом.

– Что-то серьезное? – Тут же встревожилась я, открывая глаза.

Я знала, что он занимается каким-то непонятным уснувшим месторождением – Богдан рассказывал мне о нем, как и о том, что там происходят странные волнения силы. Сейчас же только покачал головой и улыбнулся:

– Ничего серьезного, просто важное дело. Спи, моя радость. – Пальцами он скользнул по моей щеке в легком успокаивающем жесте, и я поверила. Поэтому почти сразу снова провалилась в сон, напоследок услышав: – Увидимся вечером.

После завтрака мне помогла собраться моя постоянная (подумать только!) камеристка, Василий куда-то убежал по делам, а я, дожидаясь Евгения, прогуливалась по кабинету Богдана. Здесь все было строго, темно-синий цвет, цвет ночного неба, подчеркивала платина, затесавшаяся в обивке мебели, подлокотниках, ручках дверных шкафов. Выбивались разве что крепления для хтианов, деревянные, и я подошла к ним. Коснулась кончиками пальцев, повторяя форму опасного оружия. Провела по лакированной дорожке к самому центру, когда открылась дверь.

– Доброе утро! Я готова… – повернулась с улыбкой, и она застыла у меня на губах. Потому что на пороге кабинета Богдана стоял Михаил.

От неожиданности я сделала шаг назад. От неожиданности и от животного, панического, нахлынувшего на меня удушающей волной страха. Это длилось мгновение, но это было сильнее меня, а Михаилу дало очередное преимущество. Шагнув в кабинет, он запер за собой дверь – так, словно был здесь полноправным хозяином, а после начертил руны в воздухе. Руны тишины. Я их запомнила и, хотя рунная магия подвластна только бестиарам, могла бы воспроизвести узоры на память. Богдан частенько чертил их, когда не хотел, чтобы нас слышали ночью.

– Ну здравствуй, Алина, – насмешливо произнес Верховный, приближаясь ко мне. Насмешливо, но в глазах его сверкало раздражение и злость, словно я одним своим существованием ему очень сильно мешала.

– Это не ваш кабинет, – не ответила на приветствие я.

Брови бестиара приподнялись:

– Вижу, моя племянник совершенно не озаботился твоим воспитанием. Как была дерзкая деревенщина, так и осталась.

– Дерзкая деревенщина, – спокойно произнесла я, хотя, несмотря на всю начертанную на мне защиту, внутри все сжималось от близости этого мужчины, – находится там, где имеет полное право быть. А вы имеете право заходить в чужой кабинет и запирать двери изнутри? Что на такое говорит этикет?

Михаил перестал улыбаться. Глаза стали злыми, а может быть, они никогда другими и не были. Просто обычно он прятал свою внутреннюю бездну, своих чудовищ, не имеющих никакого отношения к природе бестиара и Бездне, известной всем, чтобы казаться лучше. Чтобы им восхищались. Чтобы на него молились, чтобы ему поклонялись. Чтобы падали ниц.

– Здесь все принадлежит мне, – шагнув ко мне вплотную, отчеканил он. Мне стоило немалых усилий остаться на месте, но я выдержала. Чем, кажется, разозлила его еще больше. – Этот кабинет. Этот дворец. Ты. Ты все еще моя собственность, хотя ваши любовные игры с Богданом могли ввести тебя в заблуждение. Но так происходит только до тех пор, пока я позволяю. Надеюсь, ты это понимаешь.

Его пальцы легли на мой подбородок и сжали. Несильно. Он наверняка знал, а то и чувствовал защитную магию рун, поэтому получилось почти ласково. Меня же всю передернуло от этого прикосновения и от его слов. И в то же время я вдруг отчетливо поняла, что Михаила что-то удерживает. Он не привык к отказам, он не привык к неповиновению. Его ко мне интерес уже давно выходил за рамки «овладеть понравившейся девкой и выкинуть ее за ненадобностью». Тем не менее почему-то он медлил. Почему-то позволил Богдану меня забрать и пока оставил все так. Эта демонстрация силы, которая должна была меня напугать, внезапно возымела совсем другой эффект и подарила надежду. Непонятную, необъяснимую… знать бы еще, на что. Но это я узнаю и пойму, если узнаю и пойму, что его сдерживает в отношении Богдана. Потому что такие, как Михаил, обычно не останавливаются ни перед чем и идут по головам. Я бы еще поверила в родственные связи, но я видела, как он общался со своими дочерьми. Знала, что именно он заставил их солгать.

– Я понимаю, что вы отказались от своих прав на меня, – твердо произнесла я, убирая его руку от своего лица. – Чему я несказанно рада. Вы мне как минимум неприятны, а если уж говорить откровенно – противны.

Может быть, я зря его дразнила, надеясь вывести из себя. Я рассчитывала, что он разозлится и хоть чем-то, хоть словом выдаст истинное положение дел. Но Михаил только лишь усмехнулся:

– А ты не так уж наивна, не так ли? Вертишь моим племянником, как тебе вздумается, и полагаешь, что так будет всегда? К счастью, Богдан сколь быстро увлекается, столь же быстро и остывает. Попробует тебя во всех отношениях и вышвырнет из своей жизни.

Если бы он добавил что-то о том, что после займется моим воспитанием, или хоть что-то сказал о правах на свою собственность, я бы убедилась в своей правоте. Михаил же снова улыбнулся: хищно, убрал выбившуюся из моей прически прядь мне за ухо.

– Еще увидимся, Алина, – пообещал он, а после погасил руны и вышел, оставив меня в полном смятении чувств, с осознанием надвигающейся опасности.

Избавиться от этого ощущения я не могла, как ни старалась, поэтому когда пришел Евгений, меня слегка знобило. Мне очень хотелось поговорить с Богданом, но я понимала, что лишний раз напоминать ему о Михаиле ни к чему. Он и так резко реагировал на любое его упоминание. Я слышала пару раз, когда они с Василием говорили о Верховном, лицо Богдана буквально преображалось. Ставилось жестким, словно высеченным из камня.

Нет, это не вариант. Возможно, даже хорошо, что Богдан уехал, на эмоциях я не сдержалась бы, все рассказала. А так будет время остыть.

Каково же было мое удивление, когда я вышла и увидела магическую карету. Вблизи я видела ее впервые, и у меня расширились глаза. По сути, она мало чем отличалась от кареты обычной: для нее не требовались лошади и колеса. Потому что передвигалась она на рунных артефактах-усилителях, по воздуху.

– Не бойтесь, – улыбнулся Евгений. Симпатичный темноволосый мужчина лет тридцати, ростом чуть ниже Богдана. Он подал мне руку, помогая взойти на подножку. – До вашей подруги достаточно долго добираться, обычным экипажем мы прибыли бы к полудню. А так час – и будем на месте. И это если не использовать силу артефактов на полную.

Я закусила губу, оказавшись внутри. Отделка была роскошная: темно-зеленый бархат сидений, мягких, как домашние диваны, лакированное ореховое дерево, легкие, подхватываемые ветерком занавески. Внизу были выдвижные скамеечки для ног, а еще в этой карете оказалось гораздо просторнее. Например, севший напротив меня Евгений, свободно вытянул ноги, не касаясь моих.

– Расширение пространства, – пояснил бестиар, сложив хтианы рядом с собой на сиденье. – А еще можно сделать вот так.

Он закрыл окна, успокоив гуляющий знойный ветерок, и в салоне мигом стало прохладнее.

– Охлаждающие артефакты, – заметив мое изумление, произнес мужчина. Слуга убрал подножку, и бестиар коснулся мерцающего рядом с дверью путевого магического камня. – Координаты вашего селения уже заложены, нам остается только наслаждаться поездкой.

Правда: стоило камню вспыхнуть, как карета двинулась. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, словно невидимый кучер разогнал десятку донельзя могучих лошадей. Все, что мне оставалось – это наблюдать за проносящимися улочками Авенны, которые мелькали быстро-быстро. Стоило же нам выехать за город, как карета ускорилась и окружающие пейзажи проносились мимо столь быстро, что я едва могла выхватить что-то конкретное в этом смазанном фоне.

Евгений расслабленно смотрел в окно, стараясь лишний раз меня не смущать. Разве что спросил, не хочу ли я воды или перекусить: оказывается, здесь в магической нише были еще графин с водой и фрукты. Но к ним я не притронулась, наслаждаясь своей первой поездкой в таком удивительном экипаже. От скорости захватывало дух, я даже не представляла, что такое бывает. При этом Евгений сказал, что можно еще быстрее! Как же можно еще быстрее?!

Я не переставала диву даваться, как быстро сменялись пейзажи, а когда увидела первые домики родной деревни, сердце просто замерло. Карета начала замедляться, а я вдруг почувствовала, что вся дрожу. Такие родные улочки, кособокие ставни на домиках на окраине… Все это было такое родное и такое далекое. Словно привиделось мне во сне.

Магическая повозка замедлилась, остановилась. Поскольку подножку здесь ставить было некому, Евгений вышел первым. Меня же легко, как пушинку, подхватил под талию и спустил на землю. Вокруг нас тут же загомонили: сначала, завидев повозку, прибежала ребятня, потом высыпали хозяйки. Мужчины большей частью все были в полях, а вот женщины на хозяйстве, сейчас посмотреть на меня, кажется, сбежались все. Сбежались и остановились, словно за невидимой чертой. Словно я была для них недосягаемой. Из другого мира, а не Алинкой, к которой приходили за молоком или за яйцами, когда собственные куры отказывались нестись.

Марику я увидела вдалеке, она стояла в толпе, чуть ли не в самом конце крохотной улицы. Раньше эта улица мне крохотной не казалась, наверное это после широченных аллей и проспектов Авенны.

– Марика! – крикнула я. – Марика, я так рада тебя видеть!

И, позабыв обо всем, бросилась к подруге. Толпа хлынула в разные стороны, давая мне путь. Я же налетела на подругу и порывисто ее обняла.

Марика в моих объятиях напряглась. Не просто напряглась, словно каменной стала. Неловко высвободилась, пробормотала:

– Пойдем в дом, – и под взглядами собравшихся быстро-быстро потянула меня за собой.

Идти здесь было недалеко, три избы – и вот уже ее домик, точнее, ее семьи. Во дворе, стоило нам шагнуть за калитку, подскочил и залаял Полкан. Правда, узнав меня, тут же заколотил хвостом, бросаясь ко мне и обтираясь об платье. Я присела, чтобы его погладить, и тут же получила щедрый собачий поцелуй в лицо.

– Все, хватит, пойдем, – несколько нервно произнесла подруга и дернула меня за плечо. – Вставай, Алин. Ну пойдем уже!

Она утащила меня в дом, захлопнув дверь перед носом пса.

– Марика! Марика, ты там с кем? – донесся голос ее бабушки, и подруга тут же суетливо забормотала:

– Да ни с кем. Ни с кем, бабуль, одна выходила, Полкашу покормить. Вот он и разбрехался от счастья.

Бабушка Марики давно уже не вставала, и сейчас подруга приложила палец к губам, проводя меня в дальнюю комнату чуть ли не по стеночке, чтобы та не услышала и не увидела. Я была настолько поражена, что даже не нашлась, что сказать. Молчала до тех пор, пока она не привела меня в погреб, где тут же принялась изображать видимость деятельности. Переставлять банки с припасами и протирать полки.

– Ты садись, я сейчас что-нибудь постелю, – опомнившись, произнесла она. – Вот, например…

Она взяла какую-то старую, сложенную вчетверо тряпку, кинула ее на один кособокий стул, который тут был вместо лестницы. Я об этом знала, потому что мы вместе с ней забирались на него, чтобы достать варенье. За что нам не раз и не два влетало в детстве.

– Марика, что происходит? – на стул я, разумеется, так и не села.

Подруга замерла, потом откинула за спину тяжелую косу.

– А что происходит?

– Вот это вот все. Ты мне даже с бабушкой не дала поздороваться. Не говоря уже о том…

– Алин! Ну ты тоже меня пойми. Мне ж вообще-то, в отличие от тебя, еще здесь жить, – Марика уперла руки в бока. – И вот так открыто с тобой общаться…

Я вообще ничего не понимала.

– Почему нельзя открыто со мной общаться?

– Да потому что ты любовница! Верховного бестиара и его племянника! – выпалила Марика, сверкая на меня глазами. – Нет, ты не подумай, я тебя не осуждаю. Но я – это не все. Не могу я просто по деревне с тобой расхаживать, как будто ничего не случилось. Да и тебе, в общем-то, здесь особо нечего делать. Ты на себя посмотри, как ты выглядишь! И как я.

Вот что, значит, обо мне думают. Не то чтобы это стало полной неожиданностью, но вмиг сделалось горько. Так горько, что хоть воды проси, чтобы это запить. Вот только чувство запить не получится.

– Значит, вот как, – произнесла я, закусив губу.

Подруга перестала сверкать глазами, вздохнула:

– Алин, да ты не подумай, я ж не в обиду тебе. Ты просто устроилась хорошо, кто б от такого отказался? Но и общаться как прежде у нас с тобой не получится. Меня же заклюют просто. А мне замуж еще выходить… ну и вообще…

– Я! – перебила подругу я. Та осеклась, хотя явно собиралась продолжить. Я же сжала кулаки: – Я бы отказалась, Марика! Если бы у меня был выбор.

Справедливости ради, выбор у меня все-таки был. Умереть. Но я для этого оказалась слишком слабовольной, а еще у меня были родные, но при мысли о том, как я стала «любовницей» Михаила, внутри все словно снова перевернулось. Меня просто затрясло, хотя казалось, все давно должно было остаться в прошлом. Оно и осталось, наверное! Просто сама мысль о том, что меня обвиняют в этом, от меня шарахаются, чуть ли не прокаженной считают, ударила больнее плети.

Не позволив подруге и слова вставить, я шагнула к ней вплотную. Сжимая кулаки, прошептала:

– Богдан… он меня спас. Ты даже представить себе не можешь, что произошло. Он просто… он совсем другой. Не такой, как его дядя. И он…

– Ну так уж и другой, – хмыкнула Марика. – Бестиар он всегда бестиаром останется. Я, конечно, рада, что ты нашла в нем свое утешение…

В ее голосе невольно мелькнула зависть.

– Но вот обнадеживать не стану. Милен-то давно мертв, подруга. Помнишь еще такого?

– Что? – я моргнула. Мне показалось, что я ослышалась. Милен не может быть мертв. Милен – самый добрый парень в нашей академии. Самый добрый и самый светлый. И при чем тут вообще Богдан?!

– То! – уперев руки в бока, Марика мотнула головой. – Нулевую магию тогда у него обнаружили. И все. Уж не знаю, чем тебе там голову задурили… Хотя знаю, конечно.

Она снова окинула мой наряд раздраженным взглядом.

– Но случись тебе в такой ситуации оказаться, твой Богдан и тебе голову снесет, не раздумывая. Да и без нулевой магии… использует и выбросит, когда надоешь!

Практически то же самое, слово в слово, мне сказал Михаил. Вот только слышать это от него было и в десятую часть не так больно слышать. Марика, с которой мы дружили с детства, с которой мы были не разлей вода, ударила меня так легко, что, кажется, даже и не заметила. Или же этого и хотела? В любом случае, это уже не было важно. Я больше не могла и не хотела здесь оставаться.

– Прости, что побеспокоила, – сказала я и бросилась к лестнице погреба.

Ожидаемо меня никто не остановил, а на крик ее бабушки:

– Марика! Марика, ты куда опять побежала? – я никак не отозвалась.

Вылетела во двор, не представляя, куда мне деваться. Да только куда ж тут денешься. Толпа еще не разошлась, правда, часть глазела на диковинную карету, а не на меня. Особенно ребятишки, которым Евгений весело объяснял, что и как здесь работает. Дети были в восторге, чего не скажешь об их матерях. Некоторые одергивали излишне рьяно интересующихся, некоторые и вовсе уводили. Другие же смотрели на меня, хмуро, недружелюбно.

– Что смотрите? – поинтересовалась я резко, и перешептывания стихли. – Во мне ничего не изменилось. Хотите видеть во мне врага – пожалуйста. Вот только я врагом для вас не была и никогда не стану.

Развернувшись, я быстро зашагала к своему дому. Если верить Богдану, он просто был закрыт: до возвращения моих родных. Кур и корову отдали соседям, собак и кошек у нас не было, поэтому скрипнувшая калитка встретила меня непривычной, резанувшей по ушам тишиной. Как же здесь было тихо! Словно даже пение птиц и привычные знакомые звуки деревенской жизни сюда не добирались, как сквозь рунную вязь тишины.

Я достала ключ, отомкнула замок и вошла. Чтобы оказаться в тени родного дома, в котором провела столько лет, и который сейчас выглядел уснувшим, пустым, одиноким. На глаза навернулись слезы, но я не позволила им пролиться. Прошла в комнату, где все осталось почти таким же, как в тот день, когда я уходила в последний раз. Только окна были закрыты, а занавески – кружевные, которые шила мама, задернуты.

Сама не знаю почему, но меня это подкосило. Я села на стул, уперлась локтями в стол, где мы обедали всей семьей, и разревелась. Слезы просто текли по щекам, и у меня никак не получалось их остановить. Только когда в дом заглянул Евгений, тактично поинтересовавшись, не надо ли мне чего, я вытерла их по-детски, кулаками. Сказала, что у меня все хорошо, и что я просто побуду какое-то время здесь.

Бестиар не стал ничего больше говорить, тут же исчез. Я же, всхлипнув, поднялась, подхватила ведро, что стояло в углу, и пошла к колодцу. Сколько себя помню, уборка всегда помогала мне прочистить мысли и освободиться от дурных, ну а то, что в последнее время мне просто не давали ей заниматься, вообще не беда. Евгений хотел было пойти со мной, но я попросила его остаться. Вот это уже бестиару не понравилось:

– У меня приказ Богдана, – коротко произнес он.

– Я просто пройдусь до колодца. Вон же он, даже с глаз ваших не скроюсь.

– И ведро сами понесете? – скептически поинтересовался мужчина. В сочетании с темными волосами светлые, цвета неба глаза, смотрелись как-то удивительно. По особенному волшебно, особенно для бестиара. Но в его глазах не было Бездны, особенно сейчас, а может быть, я просто привыкла.

– Носила же все эти годы. Ничего, справлюсь.

– Носили. Но тогда у вас не было меня. Пойдемте уже.

Я вздохнула и поняла, что проще с ним согласиться, чем стоять тут на виду у всех, под злыми взглядами, и препираться. Еще припишут мне третьего любовника, чего доброго. Хотя… не все ли равно!

Евгений помог набрать и донести воду, но больше надоедать не стал, а я завязала платье с двух сторон узлом. Сбросила туфли и занялась делом.

Через несколько часов дом преобразился. Исчезла зарождающаяся паутина, полы и окна засверкали, сквозь распахнутые настежь створки врывались воздух, тепло и свет. Я даже почти забыла обо всем, хотя менять воду ходил Евгений, но легче и правда стало. Бестиар смотрел на меня удивленно – взбрело же ей убираться – но ничего не говорил. Всегда неизменно оставался за дверью. Пару раз я выглядывала и видела, что он сидит на скамеечке, в тени, и жует травинку. Эту скамеечку сколотил отец, они с мамой часто сидели там вдвоем. Потому что днем здесь была тень, а ночью над ними рассыпались звезды. Красивые…

Я выставила ведро в сени, намереваясь сказать Евгению, что скоро можем уже возвращаться. Занавески не постирала, конечно, ну да ничего. Сделаю в следующий раз. Уют и тепло родного дома оказались для меня исцеляющими. Настолько, что в сердце словно разгорелось огромное солнце, и вдруг стало уже не до обид на Марику и остальных.

Я вдруг поняла, зачем я на самом деле сюда приехала. Увидеть все это, все это сделать. Понять, что что бы ни произошло в моей жизни, этот дом всегда будет меня ждать. Любовь, которая в нем жила, никуда не делась. Никуда не делись и мамины с отцом чувства. Они продолжают жить во мне, в Тимке и в Даше. А все остальное – ну так, пустое. Пустое и приходящее.

Я как раз развязывала платье, когда из-за спины донесся какой-то стук. Обернувшись, увидела, что свалилась оставленная мной рядом с дальним окном метелка. А свалилась она потому, что в дом через него влез Юрал.

От неожиданности я даже замерла, как стояла, а Юрал, заметив это, приложил палец к губам: мол, молчи! Как будто у меня был выбор! Да и что мне говорить, а главное, кому?

– Алина, – зашептал он, прикрывая окно. – Алина, иди сюда!

Бывший жених замахал рукой, приглашая подойти поближе и скрыться за печкой, откуда нас не будет видно, даже если кто-то заглянет в дом. Я настолько устала ото всего происходящего, ото всей этой секретности – что со мной даже говорить нельзя на людях, что сейчас только разозлилась. Это он сбежал, сверкая пятками, из того леса, а стыдиться нужно меня?!

– Хочешь поговорить – садись за стол, – ответила я в полный голос. – Не хочешь, уходи. Через дверь или как пришел!

– Алина, ты что? – изумился Юрал. Так изумился, что даже шептать перестал, пригладил рыжие вихры. – Обиделась, что ли, на что?

– Не на что мне обижаться больше. Тебе чего? – Может, и грубо получилось, но я не стремилась говорить с ним ласково. Сложила руки на груди, глядя на него вопросительно.

– Алин… ну Алиночка! – произнес бывший. – Давай поговорим потихонечку. Это очень важно.

– О чем?

– Да о нас! О нас же, глупая.

Я хотела отказаться, но по взгляду бывшего поняла: не отстанет. Чтоб у него такая настойчивость была, когда мы в лесу Михаила встретили. Вот обещала себе не злиться, но сейчас не могла просто. Еще и живот скрутило – видимо, натаскалась тяжестей по дому. Ну да и ладно.

Приблизилась к нему, посмотрела в глаза:

– Что?

– Ты такая красивая, – неожиданно восхищенно пробормотал он, касаясь моих волос.

Я не отпрянула только потому, что не ожидала такой наглости. Когда же опомнилась, с силой оттолкнула его руку.

– Все. Уходи.

– Нет, – он перехватил меня за локоть. – Постой. Я ж так и не успел тебе сказать… Я люблю тебя, Алина. Жить без тебя не могу! Думал, когда этот… бестиар тебя забрал, что все. Не увидимся больше, что придется смириться. Но не могу. Ты мне снишься каждую ночь. Думаю о тебе все время. Думаю и ругаю себя за то, что не вступился тогда… может, и умереть надо было за тебя. Я ж правда… узнал вот от Марики, что ты сегодня здесь будешь, и сразу понял, что должен прийти. Алин, давай сбежим, а?

Я только вздохнула. Вдохнула и выдохнула несказанные слова, что, наверное, все-таки берегла для него все это время. Что мог бы и знак подать, хоть какой-то. Что замуж за него я собиралась, что уже думала, как занавески для нашего дома шить буду. Вот в этот выдох и уместилось все, какое-то пустое и далекое, что даже говорить об этом не хотелось. Да и зачем? Столько между нами было всего светлого, солнечного, пусть оно в прошлом таким и останется. Портить его оправданиями, претензиями – ну зачем?

– Куда сбежим? – только и спросила я и тут же быстро добавила: – А впрочем, неважно. Неважно уже, Юрал. Я никуда с тобой не побегу, между нами больше ничего нет.

Его глаза расширились, словно он не мог поверить в то, что услышал, а после сузились. Превратились в две щелочки.

– Значит, правду говорят, да? Что купили тебя эти господа бестиары? Променяла ты нас на сытную красивую жизнь?

Я пожала плечами. От Юрала это было уже даже не больно. А может быть, я просто устала всем доказывать, рассказывать, объяснять. То ли поняла, что это бессмысленно. Если кто-то тебя в уме уже назначил виновной и вынес тебе приговор, то говорить с таким человеком бесполезно. Только язык собьешь да изведешься вся.

– Верь, во что считаешь нужным, – отозвалась я. – В то, что тебе сердце подсказывает. А сейчас извини, мне пора собираться в дорогу, и лучше тебе уйти до того, как я позову Евгения.

– Что, боишься, что обо мне узнают? Что к тебе приходил?

– Нет. Просто не хочу, чтобы к тебе возникли вопросы, почему ты пришел через окно, а не через дверь.

Юрал слегка побледнел:

– А я… я больше не боюсь этих твоих бестиаров! Вот ни капельки!

Ну что за дурной, а?

– Юрал, просто уйди, пожалуйста. – Я кивнула на окно. – Уйди и выброси все мысли о том, чтобы куда-то со мной сбежать.

Я не хотела, чтобы Михаил об этом узнал. Не о том, что произошло сегодня, понятное дело: Евгений будет молчать. Но если Юрал свои попытки продолжит, так и до беды недалеко. Не хочу давать этому монстру повод навредить кому-то просто потому, что он может. Чтобы в очередной раз меня наказать. Чтобы снова сделать мне больно.

– А вот не выброшу! – выкрикнул Юрал. Причем так громко, что я даже вздрогнула. Успела только перевести дух, как он уже шагнул ко мне, притянул к себе и впился поцелуем мне в губы. Глубоким, как никогда раньше меня не целовал.

– Алина, – в то же мгновение раздался за спиной жесткий голос.

Я дернулась и рванулась, Юрал от неожиданности разжал руки. Я же застыла под стремительно темнеющим, напитывающимся Бездной взглядом Богдана.

– Выйди, Алина, – последовал приказ. Именно приказ, Богдан никогда со мной так не говорил. Кажется, даже когда мы только познакомились, в первую нашу ночь. Его глаза темнели так быстро, так опасно, что вместе с ними потемнело даже в доме. Залитом солнечным светом, чистеньком после уборки.

– Нет, – ответила я.

Не оставлять же их тут вдвоем. Идиот, какой же Юрал идиот! Я ведь говорила ему, просила.

– Это просто недоразумение. – Кажется, последнее я сказала зря, потому что Богдан посмотрел мне прямо в глаза, и в меня ударило Бездной. Всей той мощью силы, которую я давно уже не чувствовала, а сейчас у меня только голова закружилась. Слегка.

– Евгений, – коротко позвал Богдан, и в доме тут же появился его сопровождающий. – Забери ее.

– Нет! – Я дернулась, но тут особо дергаться было некуда, сзади Юрал, спереди Богдан, а у нас не настолько большой дом. Да и сбегать из него я не хотела, поэтому Евгений легко взял меня за руку.

– Пожалуйста, Алина, пойдемте со мной.

– Я не пойду! – вскинулась я, и тогда бестиар просто подхватил меня на руки. Рывком, одним едва уловимым движением. Осознав, что меня сейчас просто действительно унесут из этого дома, как куклу, я забилась в его руках. Попыталась вырваться. Тщетно. Хватка у бестиара была отличная, а к груди он меня прижал совершенно неромантично, но так, что не вырвешься.

За его спиной Богдан шагнул к Юралу, а этот дурачок еще и приготовился драться. Встал в боевую стойку. Я в ужасе забилась еще сильнее, заколотила Евгения по плечам:

– Пусти! Да пусти же! Богдан! Не смей его трогать! Достаточно уже того, что ты убил Милена! Хватит!

В глубине души я, наверное, не верила, что он остановится, но так отчаянно на это надеялась! Так яростно и так отчаянно, что Богдан все-таки остановился. Обернулся. Посмотрел на меня снова, в упор.

А после просто шагнул к Евгению, перехватил меня из его рук и понес из дома. Народ на улице уже разошелся, но я видела, как ребятишки липнут к окнам, а за ними с деланным равнодушием и якобы только чтобы стащить их с подоконника появляются матери. Марика и вовсе стояла на крыльце, скрестив руки на груди, глядя на меня так, будто я была не ее лучшей подругой когда-то, а заклятым врагом. У меня запекло глаза, и, хотя я обещала себе больше не плакать из-за всего этого, сейчас еле сдержалась. Богдан протащил меня на руках на глазах у всех, швырнул в карету, в которой мы приехали. Я не успела даже вздохнуть, как дверь захлопнулась, а после он ее запечатал рунной магией.

– Открой! – Я заколотила кулаками по стеклу, попыталась открыть окно, но оно не поддалось, словно я не легкий замок тянула, а огромный валун. – Открой, Богдан, пожалуйста! Не надо!

Слышал он меня или нет, я не знаю, но здесь, внутри, от собственных криков у меня просто резало уши. В итоге я поняла, что все это бессмысленно и, обессилев, сползла прямо на пол, закрывая лицо руками. Перед глазами стояли залитые Бездной глаза Богдана, а еще его спина, когда он уходил, не обращая на меня никакого внимания.

Я сжалась в комок, зная, что не могу ничего исправить.

Идиот! Какой же Юрал все-таки идиот… но теперь, если он из-за меня пострадает, я никогда себе этого не прощу. И Богдана тоже никогда не прощу. Я вдруг поняла это так отчетливо, осознание острым холодом прошило меня насквозь, впитываясь в кожу, в меня всю, в каждую клеточку моего тела. Я снова подскочила, вглядываясь в окно кареты, снова заколотила кулаками по стеклу, подергала защелку.

Бесполезно. Бессмысленно. Тщетно.

– Откройте, – позвала я непонятно кого. – Откройте!

Да чтоб эти руны разрушились ко всем тварям Бездны!

Меня ослепила какая-то вспышка, а следом раздался щелчок. Не веря своим глазам, я смотрела, как дверца кареты слегка приоткрылась.

Богдан вернулся?!

Я вылетела на улицу, подхватив платье, но увидела только двух мальчишек, которые сидели на заборчике своего дома. Заметив меня, тот, что постарше, скорчил рожу, а потом закричал:

– Алинка-любовница перед всеми платье задирает!

Он спрыгнул на землю, и в меня полетел комок сухой земли вместе с травой. Я едва успела увернуться, а братья уже с хохотом умчались в дом. Развернувшись, я готова была уже бежать по улице, когда увидела вышедших на дорожку Евгения и Богдана. Юрала рядом с ними не было.

Наши с Богданом взгляды столкнулись. Я бы сказала, врезались друг в друга, а в следующий миг он направился ко мне, стремительно и хищно. Евгению невольно пришлось ускорить шаг, чтобы держаться наравне с ним, Богдан же бросил ему на ходу:

– Возьмешь Корта, – и резко, рывком подхватил меня, чтобы поставить в повозку. Следом шагнул сам, захлопнул дверцу.

– Что ты сделал с Юралом? – слова сами сорвались с губ. Несвоевременные и опасные, но и Богдан сейчас был опасным. Таким я его не знала, ни разу он не смотрел на меня так, жестко и тяжело, будто одним взглядом вдавливая в пол. Бездна тут даже была ни при чем, это был он.

– Сядь, – скомандовал бестиар и, когда я не подчинилась, добавил жестче: – Я сказал: сядь, Алина.

Повозка сорвалась с места, стоило мне выполнить приказ, а он опустился напротив меня. Крылья его носа стали острыми и хищными, когда Богдан произнес:

– Сбежал твой Усольцев. Сбежал и спрятался.

Облегчение, которое я почувствовала в этот момент, смешалось с горьковатым чувством. Я лишь недавно подумала о том, что бесполезно что-то доказывать тем, кто уже в уме тебя обвинил и зачитал приговор, Богдан же выглядел именно так. Смотрел на меня в точности так же.

– Это было недоразумение, – повторила я. Еле слышно. – Между мной и Юралом ничего нет.

– С чего ты взяла, что меня это волнует?

Я вздрогнула, будто он меня ударил. Диванчик, такой мягкий и комфортный, показался жестким, как грубо сколоченная лавка. Да и все вдруг потускнело, даже солнечный день за окном.

– Я сказала это, потому что сочла нужным, – произнесла, спокойно выдерживая злой взгляд. – Потому что это правда. Прости, если для тебя эта правда излишняя.

Богдан продолжал холодно и жестко смотреть на меня, и я все-таки отвела взгляд. Отдернула занавеску, чтобы посмотреть на проносящиеся мимо пейзажи. Гораздо более стремительно проносящиеся: кажется, назад мы летели еще быстрее.

– Как ты открыла дверь? – снова резко спросил он. – Не смей отворачиваться, Алина, когда я с тобой говорю. Смотри на меня!

– Не приказывай мне! – я сама не поняла, как повысила голос. Просто сорвалась, наверное. Добавила тут же уже спокойнее: – Я ни в чем перед тобой не виновата. Не надо со мной так говорить, Богдан.

– Как ты открыла дверь?

Он словно меня не слышал.

– Не знаю. Твои руны не сработали, наверное.

– Мои руны не могли не сработать.

Если до этой минуты он смотрел на меня просто как не оправдавшую его доверие, то сейчас в глазах его сверкнуло нечто иное. На миг вспомнились слова Марики про Милена, и стало невыносимо холодно. Случись мне правда оказаться на его месте, на месте моего лучшего друга, случись этой нулевой магии открыться во мне, что бы сделал Богдан? Утром я точно знала ответ на этот вопрос. Точнее, знала, что он не причинит мне вреда. Но сейчас…

– Она просто открылась. Я ничего не делала.

– Протяни руку.

На этот раз я не стала даже спорить, просто выполнила приказ. Руны, которые он начертил, легли на мою кожу, впитались в нее, и… ничего не произошло. Они просто померцали и погасли.

– Обычная минусовая, – задумчиво произнес он.

«А ты чего ждал?» – захотелось закричать мне. Но я, разумеется, подавила эту совершенно бесполезную вспышку. Тем более что и чувства внутри словно окунули в ледяную прорубь в разгар зимы. Я никогда не строила иллюзий, как, наверное, считали все в моей родной деревне о том, что Богдан будет со мной вечно. Я не ждала от него подарков, какого-то особенного отношения, не собиралась оставаться рядом, когда он захочет создать семью, как Ольга была рядом с Михаилом. Но все же сейчас было невыносимо горько и больно осознавать, что я для него всего лишь… игрушка. Да, интересная, но все же игрушка. Пока что любимая. Просто Михаил игрушки брал силой и ломал, а Богдан о них заботился. Наверное, не будь этой проруби в груди, я бы все же заплакала, от невыносимой боли. Но прорубь была, и она охлаждала. Не позволяла погрузиться в это с головой. Не позволяла сойти с ума от мысли, что Милена больше нет, и что его убил Богдан.

Да, мы рождались, кажется, с мыслью, что нулевики – зло. Что их уничтожают, чтобы они не уничтожили нас и наш мир, вот только одно дело просто об этом знать. Другое дело, когда твой любимый мужчина убивает твоего лучшего друга… Я споткнулась на мысли, когда поняла, прочувствовала слово «любимый» у себя в голове. Я была готова почти ко всему, но не к такому точно. И уж тем более оно оказалось лишним, когда Богдан произнес, указывая на свои брюки:

– Иди сюда, Алина. Доставишь мне удовольствие.

Видимо, сегодня во мне закончилось терпение. Или оно у меня в принципе закончилось, потому что я холодно, в точности так же, как он на меня, посмотрела ему в глаза и ответила:

– Не могу. Боюсь, что меня стошнит.

Отвернувшись, я взглянула в окно. За ним все так же летели пейзажи, некогда знакомые. Хотя мы уже достаточно далеко отъехали от деревни, все равно эти места я знала. Например, скоро закончится лес, куда мы маленькими бегали с Юралом и Марикой. Да и не только мы. Собирались всей гурьбой, когда родители отпускали на речку, и ходили. Наесться диких ягод было одно сплошное удовольствие, правда, родители об этом не знали. Мы убегали, чтобы почувствовать, ощутить эту дикую свободу, бесконечность этого мира. А возвращались уже затемно, чтобы получить нагоняй и лишиться сладкого на неделю.

Потом все изменилось. Родители Юрала переехали, его отец был мастеровым, отличным мастеровым, и один бестиар пригласил его в столицу, поближе к себе. Как я плакала, когда они уезжали! Мне казалось тогда, моя жизнь кончится, потому что мы перестанем видеться.

Два года мы и правда не виделись, но моя жизнь не закончилась, а потом мы встретились снова. И Юрал уже увидел во мне не просто нескладную девчонку-подружку, в которую можно кидаться ягодами или брызгать прохладной водой в реке. Потом… потом опять все перевернулось, но жизнь продолжается и сейчас. Продолжится она и после того, как мужчина, которого я успела полюбить, счел меня недостойной обманщицей.

Точно продолжится. Я знала. Я это чувствовала, но тяжесть сказанных Богданом слов давила на плечи. Сильнее силы бестиара, сильнее тьмы Бездны.

Я не знала, о чем с ним говорить. С этим мужчиной – не знала. Но чем сильнее жгла обида, тем отчетливее я понимала, что я поступаю так же. Одна ошибка, одно злое слово – и я уже готова от него отвернуться. Какая же это любовь тогда? Если только себялюбие. Да и то, в самом неприятном смысле этого слова. Поэтому я задернула шторку и вновь на него посмотрела. Нельзя было оставлять этот разговор так.

Богдан сидел, сцепив руки, глядя в противоположное окно. Не хмурый, но жесткий и отстраненный. Мне стоило невероятных усилий подняться. Пересесть к нему. Я буквально вытолкнула себя из этого панциря обид, чудом не поранившись об острые края. Но все же, когда я оказалась рядом с ним, заговорить было уже несравнимо, в разы легче.

– Ты правда настолько не доверяешь мне? – тихо спросила я. – Правда считаешь, что я могла поступить так, после всего, что между нами было?

Богдан повернулся, обрушив на меня тяжелый взгляд. В котором смешалось много всего: и жесткость, и холод, и… боль. По крайней мере, я почувствовала ее острее всего. Но он молчал, и я не знала, что думать. Что делать. Пока он не произнес:

– Я не знаю, что думать, Алина. Он появляется в твоем доме, когда ты одна. В тот день, когда ты должна быть у Марики.

– С Марикой у нас не задалось. В деревне меня считают… не самой лучшей женщиной, а она не захотела ради меня подставляться. Поэтому я просто пошла туда, где могла все это пережить. Туда, где мне легче всего. Юрал узнал о том, что я буду в деревне, от Марики. Вероятно, выбрал наилучший момент, который таковым посчитал. Он думал, что боюсь, что я остаюсь с тобой, потому что у меня нет выбора. Но это не так. Я остаюсь с тобой, потому что я этого хочу. Это мой выбор, Богдан, я выбрала тебя. Я…

Я замолчала, чтобы справиться с чувствами и не сказать ничего лишнего. Например, о том, что лишь недавно открылось мне самой.

– Я не хочу оправдываться за то, чего не совершала, поэтому и спросила. Веришь ли ты мне. Потому что если не веришь, если считаешь, что я тебе лгу, ни одна сила в мире не удержит меня при тебе.

Я это сказала – и поняла, что это действительно правда. Не пустые слова. Не глупость, не блажь, поэтому в этот миг мне стало до ужаса страшно. Что он сейчас подтвердит: «Нет, не верю», – и на этом все. Ведь несмотря на все, о чем я думала ранее, несмотря на мои мысли о том, что жизнь так или иначе продолжится, я отчаянно, до дрожи внутри, там, на уровне сердца не хотела его терять.

Наверное, этот миг показался мне почти вечностью, которую остановил его ответ:

– Я верю тебе, Алина. Просто, наверное, я не верю себе.

Бездна внутри сходила с ума. Она бесновалась с того самого момента, как он увидел целующего Алину Усольцева. Сам не понимая, что с ним такое случилось, ведь раньше сила всегда поддавалась его контролю. С самого детства, сначала когда его учили направлять, распределять, грамотно сдерживать свою магию. Затем – первые ростки Бездны, после первого выезда с отцом и другими бестиарами к Разрыву. Он знал все признаки раскрытия магии, своей и поглощенной, но сегодня едва сумел ее обуздать. Вовремя остановить: целующий Алину мальчишка был в двух шагах от своей смерти.

В отличие от человеческой магии, Бездна не терпела ограничений. Она уничтожала то, что считала врагом, уничтожала то, что считала угрозой. Не разбираясь, направляя своих тварей, как единый пчелиный рой на того, кто посмел встать у нее на пути. Сегодня она так восприняла Усольцева. Пока Богдан относил Алину в экипаж, Евгений вышел во двор вслед за ними, и мальчишка успел сбежать. За что Евгений уже выслушал много всего приятного, но, может, и к счастью этот несчастный Усольцев успел улизнуть.

Вот только Бездна, не получив крови, выжигала изнутри, и, направляя все силы на внутреннее сражение, в котором он не имел права проиграть, Богдан сам не заметил, как причинил боль девушке, которую поклялся защищать и оберегать. Ото всех. Может быть даже от самого себя. В первую очередь от самого себя.

Сегодняшний день это показал ясно. Сорвавшись на нее, сначала сказал про руны. Ясно же, что в ней неоткуда взяться иной магии, кроме той, которую он видел сразу, и о которой Алина говорила сама. Видимо, сам что-то не замкнул, сосредоточившись на контроле над Бездной. Не поставил какой-то штрих.

То, что он сказал потом… Богдан и хотел бы все изменить, обернуть время вспять, но не мог. То, что клубилось внутри, разъедая посильнее не получившей выхода Бездны, вытолкнуло эти слова. Злое, темное, жестокое. Он и сам не представлял, что делал бы, если бы она согласилась.

Сейчас же не представлял, что делать вообще. Алина – такая хрупкая, нежная, светлая, от нее все плохое отскакивало как от выстроенного щита. Даже странно, что Михаила не разорвало за то, что он с ней сотворил. Но и он сам оказался немногим лучше. Поэтому когда Алина спросила, верит ли он ей, спросила так искренне, так открыто, внутри снова все зажгло и сдавило. На сей раз от стыда: думать о ней так, как подумал он – что она сама согласилась на это свидание, что сама хотела этого поцелуя, было низко. Жестоко.

Поэтому он и ответил так, как ответил. А после снова замкнулся, не представляя, о чем дальше вести разговор. Она же чуть подалась к нему, коснулась его руки и тихо произнесла:

– Я счастлива.

Ни слова о том, что он на нее чуть ли не накричал, ни слова о том, как он ее оскорбил. Хотя… оскорбить можно того, кто такое по отношению к себе позволяет. Алина не позволяла. Никогда. Ни ему, ни Михаилу. В каком-то смысле эта хрупкая нежная девочка оказалась сильнее их двоих, вместе взятых.

Она даже смотрела на него сейчас так, словно этой грязной сцены не было и в помине, и Богдан не удержался, заключил ее лицо в ладони.

– Прости меня, – произнес, глядя ей прямо в глаза. – Прости за недоверие. За то, что сказал. За то, как я себя вел.

Алина улыбнулась. Так удивительно светло, сказала:

– Прощаю, – и Богдана окончательно повело. Втянув ее к себе на колени, он впился жестким поцелуем в нежные губы, вплетая пальцы в ее прическу, стягивая волосы, заставляя ее запрокинуть голову. Она всхлипнула, и сама эта беззащитность заставляла его дуреть так, как ничто и никогда. Касаясь губами открытой шеи, бешено бьющейся жилки пульса, он прихватил ее губами. Чуть ниже – впился зубами в кожу, оставляя на ней свои отметины, словно клеймил.

Алина выгнулась в его руках, текучая и гибкая, как лоза, хрупкие пальцы скользнули по грубой ткани мундира. Он же почувствовал так, словно по обнаженной коже.

– Не останавливайся, – попросила она, когда Богдан оторвался от ее шеи, обожженной поцелуем-укусом, горящим на ее коже красным пятном.

Не останавливаться? Да если бы даже он мог, не стал бы. Она была нужна ему как воздух, как свет. Как сама жизнь, и хрупкие застежки ее наряда под его руками срывались с ткани. Сначала Богдан потянул вниз платье, потом – ослабил шнуровку корсета, освобождая упругую девичью грудь. Алина вскрикнула, когда он сдавил нежные вершинки пальцами, закусила губу и потянулась к ремню на его брюках.

Сама не ожидала, что так осмелею. С другой стороны, сегодня во мне словно что-то окончательно изменилось. И это окончательно толкало меня на безумства: например, упоительно-медленно расстегивать брюки Богдана, ерзая на его бедрах. Он, впрочем, в долгу не оставался, стянув платье до тех пределов, до которых оно вообще с меня стягивалось, сдавил мои ягодицы, заставляя чувствовать каждый отпечаток его пальцев на моей коже.

В тишине, которая звенела в летящей на огромной скорости карете, было слышно только наше дыхание, и мое уже звучало так, что это было неприлично. Но… Богдану нравилось. Я точно знала, что ему нравится, потому что даже сейчас, слыша срывающиеся с моих губ выдохи-стоны, он под моими ладонями становился все тверже и горячее.

И вот это уже будоражило меня. Заставляло выгибаться в его руках, желая большего. Совершенно ненормальное чувство, когда вместе с лаской тебе хочется боли, но я уже привыкла. Привыкла, что это нормально для меня, что это нормально для него, старалась не думать о том, что то, что сделал со мной Михаил, изменило меня навсегда.

Поэтому лишь громко вскрикнула, когда Богдан одним движением перевернул меня на колени, шлепнув по ягодице поверх панталон. По телу растекалась сладкая нега, с любым другим мужчиной от такого я бы чувствовала себя грязной. С любым другим, но не с ним, а с другим я уже не буду. Никогда.

Сама эта мысль оказалась такой же оглушающе-звонкой, как следующий шлепок.

– Ай! – я даже не заметила, когда он успел стянуть панталоны ниже. Теперь я при всем желании не могла освободиться, запутанная в них и в платье, как в паутине. Странно, но даже эта несвобода рядом с ним не пугала. Не заставляла желать побыстрее освободиться. Наоборот.

Особенно когда он проводил пальцами по вспыхивающим от ударов ягодицам. Кожа становилась такой чувствительной, невыносимо-горячей, а его прикосновения то обжигали еще больше, то покалывали прохладой. Подозреваю, что без рун тут не обошлось. В противовес этой ласке на грани чувствительные вершинки сосков терлись о нежнейший бархат обивки, заставляя меня стонать и кричать еще громче. Выгибаться в желании насадиться на его пальцы, которые иногда касались влажных пылающих складок.

Вот только Богдан не позволял, когда начинало казаться, что вот-вот, он убирал руку, и на ягодицу обрушивался следующий удар. Мне даже подумалось, что ему все равно, но, единожды обернувшись, я натолкнулась на такой темный плывущий взгляд, что у меня пересохло в горле. Особенно когда я увидела, что он уже готов. Насколько он уже готов.

– Иди сюда, – скомандовал он, помогая мне развернуться, приподнимая.

А потом одним рывком опуская на себя.

– А-а-а-х!  – Я приняла его так остро, сжимаясь, что он зашипел сквозь зубы, удерживая меня за талию, на мгновение продляя это ощущение первого проникновения. Я же чуть все не испортила: от такой растянутости, болезненно-сладкой, от прикосновения горящих ягодиц к грубой ткани его брюк, внизу живота все сладко сжалось, готовое вспышкой наслаждения растечься по телу.

Пришлось закусить губу, чтобы удержать себя на этой грани, а Богдан снова запустил пальцы мне в волосы. Прошептал, так рычаще-низко, что его голос вибрацией зазвенел в каждой клеточке моего существа:

– Али-и-на. Сладкая моя девочка.

Мое имя никто так не называл. Никто. Никогда.

Чтобы вот так, до странного наваждения, до невыносимой нежности, откровенно и порочно одновременно.

– Богдан, – прошептала я, глядя ему в глаза.

Темные омуты, в которые мне хотелось окунаться снова и снова. До умопомрачения.

Хотя куда уж сильнее…

Я положила руки ему на плечи, медленно приподнимаясь. И опускаясь. Поднимаясь и опускаясь снова. И снова. И снова.

Наслаждение вновь набирало силу: от прикосновения ягодиц к его брюкам. От движений внутри, когда я скользила наверх или вниз, принимая его в себя на всю длину и чувствуя себя наполненной, одной с ним единым целым.

Я и сама запустила пальцы в его волосы, пропуская между ними шелк иссиня-черных прядей, задыхаясь от накатывающего наслаждения и от кружащейся в его глазах Бездны, ворвавшейся в меня. А следом ворвалась та самая сладкая вспышка: просто на очередном движении Богдан сдавил мои ягодицы, а я сжалась так сильно, что уже не выдержала. Он опрокинул меня на спину, и еще спустя несколько резких сильных движений я ощутила внутри знакомую пульсацию, вцепилась ногтями в его плечи, снова и снова содрогаясь от текущей сквозь жар сладости в том месте, где соединялись наши тела.

Мне так хорошо в его руках, так спокойно, что я даже не сразу вспоминаю, где мы находимся. Потом, правда, понимаю, что мы полулежим на диванчике в карете, которая несется к столице, или уже в столице… и краснею. Кажется, так, как никогда не краснела. К счастью для меня, занавески задернуты с двух сторон, и мне остается только уткнуться носом в плечо Богдана. Он же гладит меня по волосам, так нежно и так ласково, а потом говорит:

– Я не убивал Милена. Он погиб до меня.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Само то, что он мне это сказал, так важно для меня. Действительно важно. Хотя ничего изменить уже нельзя, мой друг мертв, но… Богдан его не убивал. Тогда кто?

– Как? – спрашиваю я.

– Ты правда хочешь это знать? – Богдан всматривается в мое лицо, вздыхает, а потом продолжает: – Отравился. Точнее, все выглядит так, будто он отравился.

– Выглядит?

– Из того, что я и люди Неверского узнали об этом парне, я в это не верю. Скажи, Милен из тех, кто мог свести счеты с жизнью? Под страхом казни? Испугавшись нулевой магии?

Кто такой Неверский, я не знаю, но это сейчас и не важно. Я качаю головой. Мне так не кажется. Милен был обычным парнем, но убить себя… нет, это совершенно на него не похоже. С другой стороны, кто знает, как себя поведешь, когда в тебе просыпается такое. Как нулевая магия влияет на человека. Говорят, она сводит с ума. Превращает в слепое орудие Бездны. Но Бездне незачем убивать свое же орудие. Того, кто способен помочь ей совершить прорыв.

– Так и знал, что это тебя расстроит, – хмуро произносит Богдан. – Поэтому и не хотел говорить.

– Жизнь состоит не из одних только радостей. Скорбь – это тоже часть жизни. Говорящая о том, что мы умеем чувствовать. Умеем любить, – я плотнее прижимаюсь к нему и озвучиваю свои мысли: – Нет. Нет. Я так не думаю.

– Я тоже так не думаю. Но возможно, ты замечала что-то необычное в его поведении? Какие-то странности?

Я пожимаю плечами.

– Нет. Разве что после поездки на запечатанный прорыв ему плохо стало. Об этом тебе наверняка рассказали, но с тех пор столько времени прошло. Тем более что… – я осекаюсь и замолкаю. Потому что Милен – не единственный, кому стало плохо. Я с ним бегала весь вечер, сидела в лазарете, а когда вернулась, свалилась с лихорадкой. Думала, полежу чуть и пойду к лекарям, а проснулась уже утром. Свеженькая, бодрая и без малейших признаков недомогания. Но это ведь не может быть связано, правда? Потому что Милена только через два дня отпустили, ему все еще плохо было. А я, наверное, просто переутомилась.

– Тем более – что, Алина? – переспросил Богдан.

– Тем более что он очень любил жизнь, – закончила я. – Значит, ты считаешь, что его отравили?

– Вопрос в том, почему. Зачем. Кому это было нужно. Этот парень… он бы все равно долго не прожил.

– Испугались, что откроет Бездну прямо в Академии? – предположила я. Но тут же замерла: такое предположение означало, что это сделал кто-то из своих.

– Я обязательно разберусь, Алина, – пообещал Богдан.

Я еще крепче прижалась к нему и прошептала:

– Спасибо. Для меня это важно. Очень.

Какое-то время мы просто молчали, а потом Богдан осторожно выпрямился, увлекая меня за собой.

– Кажется, мы подъезжаем.

Карета и впрямь сбавила ход, Богдан же развернул меня к себе спиной, и я почувствовала прикосновения его пальцев к коже. Он помогал мне одеться, и в этом было нечто такое глубокое и такое близкое, что у меня перехватило дыхание. Не то от его коротких прикосновений, скольжений ладоней по моим плечам, когда он возвращал платье на место, то ли от самого факта. Я едва забывала как дышать, а потом, обернувшись, наткнулась на его взгляд. Такой… глубокий.

– Ты такая, Алина… – произнес он.

– Какая?

– Невероятная, – убирая прядь с моего лица, Богдан снова коснулся меня. Словно ему безумно, каждое мгновение хотелось меня касаться.

Моя сумочка лежала на противоположном сиденье, и я не удержалась. Потянулась за ней, достала зеркальце, чтобы посмотреть, что же во мне такого невероятного. И охнула. Прическа не пережила того, что мы творили, куча прядей вырвались на свободу. Какие-то обрамляли лицо, какие-то просто на него падали, какие-то стелились локонами по шее. На которой алело клеймо его поцелуя, а еще у меня были совершенно шальные глаза и припухшие губы.

– Да… невероятная, – вырвалась у меня со смущенным смешком.

– Моя. Ты настолько моя, Алина, насколько даже представить себе не можешь.

Вот здесь не поспоришь, правда. Любому, наверное, сразу станет понятно, чем мы тут внутри занимались. Я принялась судорожно запихивать пряди в прическу, помогая себе шпильками, но тут же остановилась. Чем я тогда прикрою его метку у себя на шее?

Вместо того, чтобы продолжать, я начала вытаскивать шпильки, освобождая волосы, чем рассмешила Богдана.

– Смущаешься? – почему-то невыносимо довольно произнес он, улыбаясь.

Вот смешно ему!

– Нет, – буркнула я. – Просто не хочу выглядеть так, будто упала с сеновала, а тормозила головой!

Богдан рассмеялся, а я развязала ленту, которая была аксессуаром на моем запястье. Перехватила распущенные локоны, выпустив длинную прядь со стороны самого заметного нашего проявления страсти. Глянула в зеркальце и удовлетворенно кивнула.

Правда, мне это не особо помогло. Потому что когда карета затормозила во внутреннем дворе, а слуга распахнул дверцы и поставил лесенку, в точности в такую же магическую карету садилась семья Верховного: Катерина, девочки и сам Михаил. Верховный стоял у своей лесенки, когда Богдан помог мне спуститься, и побагровел от злости. Особенно когда Богдан взял меня за руку и переплел наши пальцы.

Дядю он поприветствовал холодным кивком, но тот не ответил. Мы уже прошли мимо, а я все еще чувствовала черный давящий взгляд. Наполненный Бездной, он врезался мне в спину кинжалом. Даже когда я услышала шум отъезжающей кареты, все равно продолжала чувствовать его на себе.

Незаметно, не сказать чтобы легко, но экзамены остались в прошлом. Это не могло не радовать, а еще безмерно радовало то, что в академии с нового учебного года меня по-прежнему ждут. Да и встретили меня там гораздо лучше, чем в родной деревне: взгляды и шепотки, конечно, были, но такой откровенной неприязни я не встретила. Больше того, девчонки меня обступили с расспросами – мол как там, во дворце Верховного? А что подают на завтрак? А на балах ты уже бывала?

Пришлось их немного разочаровать: рассказать я могла разве что про завтраки, да и то про те, которые у нас были с Богданом, на завтраках Верховного (слава Пресветлому) я не бывала, на балах тоже. Да их и не устраивали еще ни разу, сезон начинается осенью.

– Зато должен же быть бал, посвященный вступлению нового Верховного в должность! – воскликнула Асия, ее волосы, цветом как кора дерева, сверкали на солнце медью. – Мы читали, да и говорят об этом везде. Ты пойдешь?

Кажется, их совершенно не смущали разговоры со мной и расспросы такого рода. Только Марика зло смотрела на нас от дальнего окна, не решаясь подойти.

– Разумеется, нет, – рассмеялась я. – Меня никто не приглашал, и делать мне там нечего.

– О-о-о, – разочарованно протянули девушки.

Но тут уже я ничем помочь не могла. Моя дворцовая жизнь была далека от той, которую они себе напредставляли, и отличалась от их фантазий столь же разительно, как день от ночи. У меня был доступ к библиотеке – роскошной, я такой никогда не видела раньше. Многоярусный зал, бесконечные полки, уставленные томами книг со всего мира. Высокие лестницы, что управляются магией, чтобы можно было достать любую книгу. Каталоги, где с помощью артефакта можно быстро найти то, что тебе нужно.

Моя комната и комната Богдана. Длинные дворцовые галереи и анфилады, через которые мы проходили, портретные галереи, вот и все. Нигде больше я особо не бывала. Зато про столицу могла рассказать многое, и девушки слушали, открыв рты. Про парки и набережную, про роскошные гулянья в День основания Лазовии, про ярмарки, магазины и лавочки, которых было бесчисленное множество.

Я рассказывала про фейерверки и про фонтаны, про магические кареты, про все, о чем раньше только в книгах могла читать, а для девушек это было как сказка. Да я их и сама прекрасно понимала, когда говоришь или думаешь о чем-то таком, что кажется далекой несбыточной мечтой, всегда создается ощущение какого-то волшебства. Вот и у них так было, а мне нравилось видеть, как сверкают их глаза, когда я всем этим с ними делилась.

Когда мы прощались после сдачи экзаменов, девушки наперебой обещали ждать встречи на втором курсе, объятия были такими теплыми, а смех таким искренним, что мне очень не хотелось с ними расставаться. Я даже хотела попросить Богдана о том, чтобы разрешил мне видеться с ними летом, но потом передумала. Он и так безмерно много для меня всего делал и сделал. В частности, продолжить учиться я смогла только благодаря ему. Да и не только.

Благодаря ему я летала, наслаждаясь каждой нашей встречей. Уютной прогулкой или жаркой страстной ночью. Объятиями или легкими прикосновениями руки к руке. Мне было так хорошо, как никогда хорошо не было. От родных снова передали весточку, в которой брат написал: «Алинка, ты представляешь?! Отец смеется. Смеется! Никогда его раньше таким не видел».

Когда я это прочла, у меня просто слезы на глаза навернулись. Слезы счастья.

Такой меня и застал Богдан. Плачущей над конвертом, и тут же ко мне подлетел:

– Что случилось, Алина? Что-то серьезное?!

Вместо ответа я показала ему письмо, и, едва он пробежал его глазами, морщинка между его бровей разгладилась, а из сосредоточенного лицо стало чуть ли не изумленным. Он посмотрел на меня:

– Ты поэтому плачешь?

Я снова всхлипнула:

– Да. Да, я так счастлива…

В его взгляде отразилось явное облегчение, а потом он вздернул меня на ноги и чуть ли не сердито сказал:

– Не вздумай так меня больше пугать! Счастлива она!

У меня даже слезы высохли от такого.

– Ты запрещаешь мне плакать? Или быть счастливой?

– Я запрещаю тебе меня пугать! Своими слезами.

– Вот уж не думала, что тебя так легко напугать… – я улыбнулась уголками губ.

Богдан тоже улыбнулся:

– Ты даже не представляешь, насколько. Когда дело касается тебя… – Он не договорил, притянул меня к себе, впиваясь поцелуем в губы. Так исступленно, словно мы вообще впервые целовались, словно не было сегодняшнего утра, когда мы нежились в постели, не желая прекращать бесконечные, нежные, глубокие поцелуи. Впрочем, я его понимала, как никто. Каждое прикосновение губ было особенным. Невероятным. Неповторимым. Я будто заново узнавала его снова и снова, каждый вздох. Каждый отклик на ласку. Снова и снова вспыхивала, когда он прикусывал кожу… но сегодня, видимо, продолжение перед ужином не входило в его планы. Потому что Богдан отстранился и произнес, глядя мне в глаза:

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной на бал, Алина.

На бал? Это последнее, что я ожидала услышать. Да, я знала об отношении Богдана ко мне, знала и то, что за последние несколько дней мы стали ближе, чем за все время нашего знакомства, но такого точно не ожидала. Хотя бы потому, что мое присутствие на балу – это не просто пойти наперекор этикету, это бросить вызов всему высшему обществу Лазовии.

– Ты что? – искренне изумилась я. – Это невозможно. Как…

– Для меня нет слова «невозможно», Алина, – нахмурился Богдан. – Или ты не хочешь?

Не хочу? Смешно! Я, конечно, никогда не думала, что окажусь на балу, но какая девушка себя на балу не представляет? В роскошном платье, в роскошном зале, где льется музыка, трогающая сердце, но самое главное – с любимым мужчиной, каждый танец с которым – счастье?

– Не хочу? – я слабо улыбнулась. – Конечно же я хочу. Но мы… ты и я…

– Мы?

– Это сочтут оскорблением, если ты приведешь меня на бал. Ко взглядам в свой адрес я привыкла, а ты? Уверен, что хочешь так рисковать?

Он вскинул брови:

– Ты что, переживаешь за мою репутацию?

Вот как ему объяснить? Я не переживаю за него, я просто хочу, чтобы у него все было хорошо. Мои сиюминутные желания и слабости не стоят того, чтобы ломать ему жизнь.

– Я не уверена, что это будет воспринято… должным образом, – хотя как раз «должным», скорее всего, и будет воспринято. – Я не хочу давать Михаилу… твоему дяде оружие против тебя, пусть даже это будет всего лишь один выход со мной туда, где нет места таким, как я.

– Михаил мне не указ, – резче, чем я ожидала, произнес он. Нахмурился, в глазах засверкала Бездна. – Единственный для меня повод не пригласить тебя – это твое нежелание туда идти. Мне совершенно безразлично, что обо мне подумают или скажут. Я рожден бестиаром, и я имею права приглашать с собой кого угодно и куда угодно. Если кого-то это смущает – это их проблемы.

Кажется, мы зашли в тупик. Я тоже. С одной стороны я не хотела его подставлять, с другой – очень хотела пойти с ним. С одной стороны хотела защитить, с другой – понимала, что подобными речами выказываю ему недоверие. В конце концов, может быть, и правда ничего страшного? За время своего пребывания во дворце я уже не первый раз узнавала об Ольге, и та так вообще принимала участие в женских собраниях при самой Катерине. Служанки шептались, что она поделила высший свет Даранбурга, города, где до вступления в должность жил Михаил, на две половины. Одна была при Катерине, другая при Ольге.

Я ничего такого не хотела, но я и не переходила никому дорогу. У Богдана не было невесты, но сейчас, даже при одной только мысли о том, что рано или поздно она появится, сердце сжалось от боли. Я прогнала ее, напомнив себе, что надо ценить то, что имеешь. Если сейчас небеса подарили мне эти мгновения, эти дни, месяцы рядом с ним, надо наслаждаться ими от всего сердца. Дышать им, как в последний раз, чувствовать, как в последний раз, впитывать счастье, которого сейчас безмерно много.

– Хорошо, – ответила я. – Хорошо, Богдан, я пойду с тобой на бал. Конечно же я очень этого хочу…

Вместо ответа он подхватил меня за талию и закружил. Стоит ли говорить, что дальше мы остались без ужина, наслаждаясь друг другом. Впрочем, не совсем, он кормил меня ягодой, целое блюдо которой нам принесли ближе к ночи, а после снова упоительно целовал, и его поцелуи со вкусом игристого вина пьянили ничуть не хуже самого вина, от которого я отказалась.

На следующий день ко мне опять приехала швея, та самая приятная женщина, которая создавала для меня гардероб. Она привезла образцы тканей, и мы вместе выбрали нежнейший шелк цвета пыльной розы. В игре света он раскрывался такими невероятными оттенками, что я просто на саму ткань любовалась. Не могла даже представить, каким из него получится платье. Дополнить его швея предложила некрупными камнями и вышивкой, и вместе они должны были смотреться как роса на цветке.

До бала оставалось всего-ничего, и меня вдруг охватило странное волнение. Пожалуй, я и сама не могла объяснить, с чем это связано. То есть могла, конечно, само событие, которое для меня представлялось более чем выдающимся, осознание того, что я буду танцевать с Богданом. С Богданом! Как могла бы танцевать его невеста, девушка его круга. Вот только помимо этого я испытывала что-то еще, странное чувство, не позволяющее полностью отдаться этому приятному предвкушению, и я никак не могла понять, откуда оно взялось. Поэтому волновалась еще больше, чуть не попросила Богдана все отменить, точнее, почти попросила, утром перед балом… но до того, как он пришел на завтрак, мне доставили платье.

Одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что я безоговорочно, окончательно пропала. Потому что платье было не просто роскошным, оно было великолепным. Словно сотканное из лепестков роз, оно должно было принадлежать бестиари, не меньше. Но даже не это разрушило мою решимость по поводу отказа. Одна только мысль о том, какой в нем буду я, как на меня будет смотреть Богдан, уничтожили все мысли о том, чтобы не пойти на бал, на корню.

Я ничего не сказала ему ни за завтраком, ни за обедом. Сегодня мы полдня провели вместе, потом он, несмотря на выходной в честь бала по поводу вступления Михаила в должность, собирался к Неверскому. А мне предстояло готовиться. Уж насколько я волновалась, за сборами время пролетело незаметно. Настолько незаметно, что, казалось, ко мне едва успели прийти девушки-помощницы – и вот уже я стою перед зеркалом, не веря своим глазам. Не веря, что в нем отражаюсь я.

Но даже эти мысли разом вылетели из головы, когда дверь в мою комнату распахнулась без предупреждения, и вошел Богдан.

Алина была прекрасна. Настолько, что на миг он утратил дар речи. Платье подчеркивало ее нежную красоту. Светлые длинные волосы, уложенные легкими волнами и подхваченные шпильками с крохотными камнями, напоминающими капли росы в ее прическе. Зеленые, как летняя листва, глаза. Они у нее частенько меняли цвет, то темнели, как природа в ночи, то, напротив, становились светлее. Ярче. Богдан изучил, какими они бывают в зависимости от настроения девушки, вот и сейчас они стали зеленее. Так всегда  случалось, когда Алина возбуждена и волнуется. Он же смотрел на нее и не мог оторваться.

Расшитый лиф подчеркивал ее грудь и плотно облегал талию, от которой волны шелка струились книзу, создавая ощущение, что перед ним диковинный, бесценный живой цветок. Цветок, который хочется держать в ладонях, осторожно, защищая ото всех ветров и непогоды. Всегда. Она чуть покраснела под его взглядом, но единственное, о чем Богдан сейчас мог думать – так это о том, как коснется ее нежной кожи ладонями, как они закружатся в танце. А потом, в самом конце вечера, это платье совершенно точно будет лишним…

– Ты прекрасна, – произнес он.

Опомнившись, шагнул к ней, и служанки тотчас отступили.

– Вы свободны, – произнес Богдан.

Девушки склонились в поклонах и гуськом вышли, только после этого он шагнул к Алине еще ближе. Вплотную.

– Как же ты прекрасна, – повторил, скользнув пальцами по ее щеке.

Она улыбнулась. Так светло, как умела только она.

– Ты уже говорил.

– И готов повторить это сотни, тысячи раз.

Алина покраснела еще сильнее.

– Богдан, мы не закончили с образом. Еще перчатки и украшения, которые ты прислал…

– Мы справимся. – Он снова коснулся ее невероятно нежной, тончайшей кожи. После чего приблизился к столику и открыл футляр с белоснежными перламутровыми перчатками. Скомандовал: – Протяни руку.

Алина подчинилась. Прежде чем надевать перчатку, Богдан скользнул пальцами по ее запястью, и она вздрогнула.

– Мы опоздаем… – начала было, но под его темнеющим взглядом осеклась.

Он раскатывал шелк по ее коже медленно, впитывая каждое прикосновение, глядя, как ее глаза снова меняют цвет, становясь насыщенно-изумрудными. Ее грудь высоко вздымалась, она закусила губу, и Богдан едва удержался от того, чтобы не послать весь этот бал в Бездну. Повторил все то же со второй перчаткой, чувствуя, как собственное сердце ускоряет бег, а потом раскрыл футляр с драгоценностями.

Алина вздрогнула, когда ее кожи коснулось прохладное колье и его пальцы. А следом – замерла, когда прежде чем надеть серьги, Богдан поцеловал ее шею. Накрыл губами бешено бьющуюся жилку, слегка прикусил. По ее телу прошла дрожь, и дальше он уже действовал быстрее. Понимал, что сам не отпустит ее, если продлит эту чувственную пытку. В  его мыслях Алина уже стонала, пока он ласкал ее, задрав это безумно красивое платье, но…

– Готово, – Богдан защелкнул на ее запястье браслет.

Она вздохнула, глубоко-глубоко, словно пропуская воздух через все свое тело.

– Благодарю, – произнесла, ее голос стал таким низким, что он снова задумался про то, чтобы никуда не идти.

Но, во-первых, он обещал Алине бал, а во-вторых, об этом уже ходили слухи по всему дворцу. Если Богдан сейчас откажется от этой идеи, это будет выглядеть так, будто он ее стыдится. Вот только он испытывал лишь восхищение рядом с этой великолепной женщиной. Невероятной. Прекрасной.

Она достойна была всех балов, всех украшений и платьев мира, всего, что этот мир только способен дать. Всего, что он способен дать ей в этом мире.

– Пойдем, – собственный голос прозвучал хрипло.

Алина положила руку поверх его, и они вместе вышли из комнат. Пятеро сопровождающих дожидались их в коридоре, так было положено по этикету, и Богдан заметил, как расширились ее глаза. Кажется, о таком она даже не догадывалась. Сколько же еще всего ей предстоит узнать о мире бестиаров и о жизни во дворце! И как он будет рад открыть весь этот мир ей.

На входе в бальную залу объявили его. Алину не объявили, но он так посмотрел на церемониймейстера, что тот просто остолбенел. Ладно, с ними Богдан разберется потом, а пока, весь этот вечер сегодня будет принадлежать Алине. Его Алине. На них косились, по залу летели шепотки, но она держалась просто восхитительно. Так могла бы выглядеть бестиари, о которой пустили дурные слухи, и Богдан невольно ею восхитился. Снова.

Они едва успели отойти от лестницы, где сопровождающие уже могли свободно, не следуя за ними, распоряжаться своим временем, когда Богдан услышал:

– Кавальер Олег Петрович Дворжецкий и его дочь, бестиари Анна Олеговна Дворжецкая.

Не в силах поверить услышанному, он обернулся. Пожалуй, чересчур резко.

Поймал взгляд Анны и замер.

Богдан переменился в одно мгновение. Только что рядом со мной был заботливый, любящий мужчина, для которого не существовало никого, кроме меня – я это не столько понимала, сколько чувствовала. И вот сейчас я почувствовала, как рука под моими пальцами стала каменной, а сам он словно не мог оторвать взгляда от вновь прибывших.

Девушка, которая пришла на бал вместе с отцом, была красива. Очень. Огненные волосы, как живое пламя, убраны наверх. Легкое платье цвета сирени оттеняет светлую кожу, драгоценности подчеркивают ее статус. Глаза большие, и ее взгляд держится за Богдана, будто она не с отцом сюда пришла, а с ним.

Бестиари с отцом спускаются по лестнице, она отводит взгляд, и на их пути возникают Михаил с Катериной. Их я выцепила из толпы первыми, потому что не ощущать на себе этот хищный тяжелый взгляд было просто невозможно. Но сейчас мне становится не до Михаила, потому что Богдан, по-прежнему стоя рядом со мной, произносит:

– Нам надо подойти. Поздороваться.

Я не отвечаю, потому что в горле неожиданно пересохло, а огромный зал, по-летнему светлый, не утяжеленный даже дворцовой роскошью, неожиданно словно сжимается. Стены начинают давить, вокруг разом будто становится темнее. Чем ближе к ним мы подходим, тем сильнее колотится сердце, словно я прохожу какой-то путь невозврата.

Мне хочется остановиться, хочется попросить его не ходить к ним, но я понимаю, что не имею права. Во-первых, на нас и так все смотрят, мы скандальное событие. Во-вторых… во-вторых, они явно знакомы, и знакомы очень хорошо. Настолько хорошо, что не поприветствовать их Богдан счел дурным тоном, а стало быть, я не имею права ему мешать.

Объявляют еще гостей, но с этими Михаил с Катериной общаются так, будто они их родственники или особые гости. Может быть, так и есть? Родственники? Кем может быть эта девушка? Им? Плевать на них. Кто она для Богдана? Я украдкой смотрю на него, пока расстояние не сжимается до крошечного, но его взгляд темный, непроницаемый, а лицо каменное.

– … не передать, как я рада, что вы приняли наше приглашение, – доносится голос Катерины, она, кажется, абсолютно искренна. Даже плоский рот, вечно сжатые губы сейчас меняются, уголки чуть поднимаются кверху. Впрочем, тут же опускаются, стоит подойти нам. Такой ее видеть привычнее, но от тревоги это все равно не спасает.

Потому что Михаил разворачивается к нам, и меня накрывает его взглядом. Там не просто Бездна, там Бездна Бездн, в которой обретешь не вечное забвение, а вечные муки. Ощущение перебивает пожилой бестиар, отец Анны. От него, в отличие от Михаила, не исходит такой яростной злости, да от него вообще злости не исходит. Он, напротив, кажется удивительно светлым, как бы мне ни хотелось этого признавать. Насколько может быть светлым бестиар.

– Богдан, – усмехается он в усы. Полностью седые. – Рад тебя видеть, парень.

– Олег Петрович. Бестиари Анна. – К моим собственным ощущениям добавляется ощущение неловкости, явно исходящие от Богдана, а в сердце отдает раскаленным жалом. Потому что он касается хрупкой, затянутой в перчатку, руки девушки губами, и целует ее.

– Кавальер Велимирский, – она приседает в реверансе.

Все по этикету, он мог бы так обратиться к любой женщине в этом зале, но на любую женщину он не смотрел так. А она не смотрела так на него, они явно знакомы очень хорошо. Не просто на уровне семьи, это… что-то другое. Что-то более близкое. Жало впивается в сердце глубже, и, хотя я ничего не знаю точно, я это чувствую. Понимаю. Осознаю. Каждой клеточкой своего существа.

Эту мою слабость явно замечает Михаил, и глаза его темнеют еще сильнее.

Богдан же накрывает мою руку ладонью и произносит:

– Прошу нас простить. Мы не закончили разговор до вашего появления.

У Анны расширяются глаза. Ярко-синие, как осеннее небо. Ее отец хмурится, Катерина вздергивает подбородок, а Михаил… у меня такое чувство, что он бы меня растерзал на месте, если бы мог. За что и почему я, неужели ему мало, выражаясь его словами, «девок», я едва думаю. Большую часть моих мыслей занимает оставшаяся за спиной пара, Анна и ее отец. Я кусаю губы, чтобы не задавать неловких вопросов, но, стоит нам отойти в сторону, как Богдан произносит:

– Мы с Анной росли вместе. Их поместье было в нескольких часах езды от нашего. – Он смотрит куда-то в зал, вообще непонятно куда, и перед нами все расступаются. Ахают, охают, но, спасибо появлению Анны, мне нет до этого никакого дела. Богдан тем временем продолжает: – Ее мать умерла в тот же год, когда погибла моя, и это сблизило нас еще больше. Мы очень много времени проводили вместе, отец временами даже шутил, что у него появилась дочка, а Олег – что у него теперь есть сын. Анна отлично вписалась в нашу мужскую компанию, меня и моих сопровождающих. Она отлично каталась верхом, любила отрабатывать защитные приемы и не чуралась сбежать в лес, если мы хотели устроить там тренировки.

Я молчала. У меня не было слов. Да и не знала я, что сказать вообще.

– Когда мы повзрослели, все изменилось. Нас видели женихом и невестой. – Богдан неожиданно остановился и посмотрел на меня. – Многие. Олег. Мой отец. Семьи моего сопровождения, и они сами. Но мы остались друзьями, Алина. Поняли, что так будет лучше.

Друзьями? Может быть, он и остался. Анна же смотрела на него точно не как на друга, это любая женщина увидит. Даже столь неискушенная в вопросах любви, как я.

– Я не знал, что они приедут, – произнес он. – Иначе бы рассказал тебе заранее. В списках гостей их не было.

– Возможно, они сами не до конца были уверены, смогут ли, – предположила я, вспомнив слова Катерины, – или вовсе отказались. Но передумали.

Мне нужно было говорить. Просто говорить, чтобы унять крутящееся в груди жало. Ревность. Вот что это такое. Я никогда никого не ревновала, а теперь ясно, отчетливо поняла, как это чувство выжигает то, чем оно рождено. Любовь. Заставляет думать ужасные вещи. Заставляет подозревать, рушит доверие, рушит все. Рушит меня изнутри. Именно поэтому я глубоко вздохнула, вспоминая все то, что было между мной и Богданом.

Ему незачем мне лгать. Он…

– Ты правда не собираешься на ней жениться? – вырвалось у меня. Я бы прикусила язык, но поздно. Звучало это отвратительно, низко, недостойно. Но я не успела остановить слова, а теперь…

– Алина, – Богдан посмотрел мне в глаза. – Я даже не знал, что они здесь будут.

– Прости, – произнесла я. – Прости пожалуйста, просто когда я ее увидела… увидела, как ты на нее смотрел…

Вопреки всем моим страхам, Богдан не разозлился. Глаза у него не потемнели, напротив. Он даже улыбнулся, а я окончательно перестала что-либо понимать. До того момента, как он произнес, прищурившись:

– Алина, ты меня ревнуешь?

– Вовсе нет, – ответила я, чувствуя, что краснею. Богдана это почему-то еще больше развеселило.

– Ну разумеется, – он улыбнулся шире. – Хорошо. То есть ты совсем не расстроишься, если я приглашу Анну на танец?

Я задохнулась от возмущения.

– А ты расстроишься, если я буду весь бал спотыкаться и наступать тебе на ноги? А лучше… лучше вообще уйду, вот!

Я даже развернулась к лестнице, но он успел меня перехватить.

– Я же пошутил.

– Я тоже, – с милой улыбкой сообщила я.

Дальше мы поговорить не успели: по всей видимости, гости уже собрались, потому что церемониймейстер объявил речь Михаила. Который сейчас восседал на троне, установленном под флагом Лазовии. Слева от него изваянием застыла Катерина – несмотря на то, что она была его супругой, бестиари не полагался трон. На всех церемониях она должна была стоять рядом с мужем, таким образом выражая свое почтение тому, кто защищает и оберегает Мир и наши земли.

Как по мне, так дурацкая, совершенно жуткая традиция, не считающаяся ни с самочувствием женщины (нам, например, в принципе долго стоять не сложно, не говоря уже о том, чтобы делать это в корсетах), ни с женщинами в принципе (почему вообще она должна стоять, когда он сидит?!). Но меня и моего мнения никто не спрашивал, поэтому оставалось только наблюдать, как Михаил наслаждается прикованными к нему взглядами и собственным величием.

Девочек, их дочерей, вообще не пригласили. И дело было не в их юном возрасте, они могли бы поприсутствовать на церемонии, после чего гувернантки увели бы обеих, а именно в том, что они девочки. Будь у Михаила сыновья, рядом с его троном стояли бы еще два церемониальных кресла, поменьше, и они бы там сидели.

– Подданные Лазовии, – наконец, соизволил заговорить Верховный. – Я счастлив приветствовать всех вас здесь. К сожалению, трагический уход моего предшественника не допускал возможности отдать вам дань уважения ранее, но сегодня я благодарю вас всех.

Он говорил совершенно неискренне, но в то же время вкладывая в свои слова силу бестиара. За это время я научилась ее чувствовать, видеть, осязать и не падать в обмороки от ее воздействия. Нам никогда о таком не рассказывали, но, похоже, что близость с Богданом подарила мне удивительный, необъяснимый иммунитет. Поэтому сейчас, если другие замерли, чуть ли не раскрыв рты, подчиняясь этой пугающей давящей силе магии, Бездны, силе Верховного, то я лишь поежилась. Чувствуя ее липкое прикосновение, будто в густую паутину гигантского паука влезла.

– Благодарю за то, что вы пришли, за то, что вы отдаете дань уважения мне и всем, кто плечом к плечу со мной защищает и оберегает нашу родную землю. Нашу Лазовию.

Его сопровождение стояло не у трона, чуть поодаль, но сейчас все взоры обратились на них. Я тоже невольно посмотрела в ту сторону и наткнулась на взгляд Павла. Липкий, колючий и неприятный, он похабно прошелся по мне, и я тут же отвернулась. В зале было еще множество бестиаров, которые защищали Лазовию, и на них было куда приятнее смотреть. Не говоря уже о том, кого я держала под руку.

– Сегодня я приглашаю вас отдыхать и веселиться. В честь моего вступления в должность я объявляю этот бал открытым, и пусть каждая его минута подарит вам наслаждение и веру в то, что однажды, рано или поздно, Бездна отступит. Однажды мы будем жить без страха прорывов и мыслей о том, как окончательно залатать раны нашей земли. Слава Лазовии!

– Слава Лазовии! – пронеслось по залу.

Не отозвались, кажется, только мы с Богданом.

Когда овации и гул голосов стих, грянула музыка. Музыканты, сидевшие у окон справа, начали с традиционного вальса, и первым на танец Михаил приглашал Катерину. За ним потянулись остальные, Богдан же улыбнулся мне. Спросил совершенно не по этикету, безо всех этих «Вы окажете мне честь»:

– Ты потанцуешь со мной, Алина?

Я улыбнулась:

– Если ты не боишься, что я отдавлю тебе ноги.

– Не думал, что ты такая мстительная.

Я улыбнулась еще шире, а в следующий момент мы уже закружились в танце. Слава всем кому только можно, в академии преподавали танцы. Это был обязательный курс, и, хотя нам не светило когда-либо оказаться на таких балах, на академических мы танцевали. Поэтому сейчас мне не грозило ударить в грязь лицом, хотя… хотя с Богданом такое было в принципе невозможно. Он так уверенно вел, а еще его прикосновения – ладонь на талии, рука в руке, это все было настолько невероятно, настолько волшебно, что временами я начинала задумываться, а не во сне ли я.

Раньше мне казалось, что такое возможно только во снах, но сейчас…

Сейчас, когда он смотрел на меня так, глаза в глаза, а мы кружились под отражающуюся от стен зала, взлетающую под его своды музыку, мне казалось, что не существует вокруг никого, кроме нас. На мгновение даже подумалось, что мы и вправду остались одни в этом зале, но, стоило чуть скосить глаза, выяснилось, что нет.

Как же такое возможно? Это безумное чувство. Ощущение единства. Настолько невыносимая, пронзительная близость… Я задыхалась от нее, от охвативших меня чувств, от его жарких, многообещающих взглядов. Даже от того, как он меня касался, в этих казалось бы невинных прикосновениях было обещание продолжения – после того, как мы выйдем из этого зала, после того, как в самом деле останемся наедине. И от этого сладко, невыносимо сладко кружилась голова.

Общие танцы мы пропускали, выходили на балкон, наслаждаясь видами столицы, поскольку на нас продолжали глазеть в любую свободную минутку. Несколько раз Богдан брал для меня у снующих по залу лакеев закуски и напитки. Потом мы снова отдыхали, а после опять танцевали и смотрели уже на огни вечернего города. Несмотря на присутствие Михаила, на все его взгляды – я то и дело чувствовала их на себе: злые, яростные, прожигающие, на Анну (она, кстати, танцевала только с отцом), я не позволяла себе на них отвлекаться. Наслаждалась своим счастьем, счастьем рядом с любимым мужчиной.

И пусть я не могла ему об этом сказать, это было бы лишнее, слова так и бились у меня на губах и в сердце.

– Думаю, нам пора, – произнес Богдан после очередного танца, очевидно, почувствовав мою усталость.

Я и вправду устала, но тут уже скорее с непривычки, да и усталость эта была приятная. Еще приятнее было от того, что Богдан это заметил. Я уже собиралась ответить, когда неожиданно раздался звон. Это Павел стучал по бокалу с игристым вином, и, когда все на него обернулись, в воцарившейся между танцами паузе-тишине, бестиар громко, на весь зал произнес:

– Тост! Я хочу предложить тост… – Его взгляд остановился на мне, а после Павел продолжил: – За единственную шлюху в этом зале! Спутницу Богдана Велимирского!

В зале повисает звонкая тишина. Такая, что я слышу дыхание, и, кажется, не только свое, а потом в меня ударяет Бездной. Я это понимаю запоздало, как и запоздало понимаю, откуда, от кого она исходит, такая мощь… А говорила, иммунитет. Меня сейчас пошатывает, перед глазами темнеет, поэтому я и не сразу понимаю, что Богдан меня больше не держит, а прихожу в себя от штормящей бальной толпы. Их, кажется, тоже накрыло, и накрыло знатно, я едва успеваю опомниться, чтобы увидеть, как кулак Богдана врезается в лицо Павла. Точно в переносицу. Брызгает кровь, и бестиар начинает заваливаться, но его подхватывают подоспевшие сопровождающие. Шум на миг затихает, а после всплеском взрывается вновь. Сотнями голосов аристократической толпы.

Павел хватается за нос, еле стоит на ногах, но при этом умудряется процедить:

– Богдан Велимирский, я вызываю вас на дуэль!

У меня дергается сердце, но Богдан смотрит на него сверху вниз и отвечает:

– Я не дерусь с пьяными свиньями. Особенно с теми, кто давно растратил последние остатки самоуважения. Называя женщину такими словами, ты оскорбляешь не ее, а себя. – Он неожиданно переводит взгляд на Михаила и произносит: – Советую присмотреться к тем, кого вы держите в ближайшем окружении, дядя.

Это звучит так, словно Верховный он. Клянусь, в глазах всех собравшихся я вижу ту же самую мысль, и она настолько яркая, насколько ярким было проявление его собственной силы. Богдан же, кажется, ничего этого не замечает, он разворачивается и идет ко мне. Перед ним расступаются все, разве что не кланяются, но достаточно уже и этого живого коридора. Михаил багровеет, чуть ли не равняется лицом по цвету с кровью, которая все еще хлещет между пальцев его главного сопровождающего.

А Богдан, как ни в чем не бывало, подает мне руку:

– Пойдем, Алина.

Последнее, что я слышу и вижу, так это цедящего сквозь зубы Михаила:

– Уберите его отсюда! – это относится к Павлу, которого вытаскивают из зала через дальние двери. Голос Верховного все еще дрожит от ярости, но тем не менее он берет себя в руки. Я уже не вижу его, мы почти поднялись по лестнице, но из-за спины доносится: – Приношу свои извинения за этот прискорбный инцидент. Надеюсь, он не омрачит ваш вечер…

Остатки его речи поглощают захлопнувшиеся двери, и, только когда мы остаемся одни в почти пустынной (не считая гардианов и лакеев), я выдыхаю. Богдан все еще напряжен, но Бездна в его глазах уже гаснет, я же в этот момент понимаю, как сильно я его на самом деле люблю. Насколько сильно… Меня вдруг охватывают такая гордость и такая нежность, такие чувства, справиться с которыми очень сложно. Поэтому на глаза наворачиваются слезы, и Богдан мгновенно останавливается.

– Алина, ты плачешь? – Его взгляд снова темнеет, а голос становится резким. – Бездна, надо реально размазать его на дуэли…

Он разворачивается в сторону двери, но я успеваю его перехватить.

– Богдан, нет. Не надо! Я не поэтому…

Мы стоим в центре зала, со стен которого на нас смотрят с портретов Верховные разных эпох, а еще гардианы и слуги, но мне все равно. Я подаюсь к нему и шепчу то, что должна была сказать уже очень давно, очень-очень давно.

– Ты все сделал правильно. Драться с такими как он – значит, принять эти слова всерьез. Но их даже я не приняла, Богдан. Оскорбить можно только того, кто желает оскорбиться, а я… эти слезы, они просто от любви. Я люблю тебя.

Почему-то мне казалось, что эти слова между нами что-то нарушат. Или разрушат, но сейчас я понимаю, как я ошибалась. Любовь разрушать не может, потому что сквозь Бездну в глазах Богдана сейчас вспыхивает нечто не менее сильное. Этот свет, в котором тают темные крупицы, их остатки, на миг отражается в моем собственном сердце, а дальше, не говоря ни слова, он подхватывает меня на руки.

Богдан несет меня, как пушинку, через все эти бесчисленные переходы, анфилады, галереи, и, едва мы оказываемся совсем одни в его спальне, ставит на пол и впивается поцелуем в мои губы. Этот поцелуй жесткий и сильный, подчиняющий, и я замираю в объятиях бестиара. Едва дышу, отвечая, позволяя ему раскрывать мой рот, стягивать волосы в кулак, заставляя меня запрокинуть голову. Одновременно с этим Богдан разрывает поцелуй, и взгляд у него совершенно дикий. Не полный Бездны, полный чего-то еще, я и сама смутно понимаю, чего. Да это сейчас и не важно.

– Ты прекрасна, Алина, – хрипло произносит он. – В этом платье. Но весь вечер я мог думать только о том, насколько прекрасна ты без него.

Эти слова должны заставить покраснеть любую приличную девушку, но сейчас они проходятся по моему телу возбуждающей жаркой волной. Это чувствуется, он это точно чувствует, потому что глаза его просто вспыхивают желанием. Таким же яростным, как его неукротимая сила.

Богдан резко разворачивает меня спиной к себе и толкает к кровати. Я едва успеваю уцепиться за столбик под складками балдахина, слышу щелчки крючков и судорожно вздыхаю, когда его губы проходятся вдоль позвоночника.

– На кровать. На колени, – командует он, когда платье облаком оседает к моим ногам.

Я едва успеваю выполнить приказ, как чувствую горячие ладони на своих бедрах, и уже в следующий момент он входит в меня одним резким глубоким рывком. Наполняя собой до предела, срывая с губ протяжный стон от силы проникновения на всю длину. На миг замирает, кладет ладонь на мои руки, заставляя меня вытянуть их, нагнуться, прогнуться еще больше, еще больше раскрываясь, чтобы принять его еще глубже. А после выскальзывает почти полностью и снова в силой врывается в меня.

Снова и снова.

Снова и снова.

И еще раз. Еще. И еще.

С моих губ срываются бессвязные крики и стоны. В этот раз все так быстро, так жестко и остро, что я теряюсь в этих ощущениях, едва успевая дышать. От сильных, резких толчков внутри накатывает будоражащее, сумасшедшее наслаждение, но оно не раскрывается до тех пор, пока вторая его ладонь не касается меня между ног. Сжимая, поглаживая, теребя, и внутри меня полыхает костер, вспышка, сравнимая по своей силе разве что с магией Бездны. Я кричу так, что по телу проходит вторая волна дрожи, вслед за этим умопомрачительным, ярким, сводящим с ума пламенем, пульсирующем внизу живота, между ног, текущим, кажется, сквозь все мое существо по моим венам.

Он догоняет меня, когда я уже выгибаюсь в его руках от наполненности, растянутости, от его резкой мощи, и от сильной пульсации внутри меня накрывает снова. Я чуть ли не падаю на постель, к счастью, Богдан меня подхватывает. Прижимает к себе, и от перемены положения его разрядка отзывается в моем теле особенно остро.

Несколько минут спустя мы лежим на постели, и у меня перед глазами плавает потолок. Сияние рун, которые проявились у него на груди под рубашкой, придает этой картине еще большую нереальность.

– Иногда мне кажется, что все это сон, – тихо говорю я, поднимая голову, чтобы посмотреть на него.

– Что – это?

– Ты. Мы… – Я повторяю пальцами контур его рун прямо поверх рубашки.

– Если это сон, то я согласен спать всю оставшуюся жизнь. – От его слов я замираю, да и сам Богдан, кажется, тоже. По крайней мере, я отчетливо ощущаю, какой каменной стала его грудь. Впрочем, он тут же произносит: – Завтра мы уезжаем, Алина. Отдохнем от столицы.

Я изумленно распахиваю глаза.

– Уезжаем? Куда?

В голову приходит только летний дворец, но мне бы не хотелось туда ехать. О нем у меня не самые лучшие воспоминания, пусть все это и осталось в далеком прошлом. Но Богдан снова меня удивляет:

– На море. К моему другу. К твоим родным.

Сначала я не верю тому, что услышала. Потом понимаю, что это правда, и тихо всхлипываю. Обнимаю его еще сильнее, если сильнее возможно. Наверное, возможно, потому что эта сила идет от моих чувств, а любви во мне сейчас столько, что хватит на сотни тысяч таких объятий.

– Я люблю тебя, – повторяю тихо. Просто если не скажу, эти чувства меня заполнят до самого края. Как Бездна, только наоборот. Можно ли сойти с ума от любви? Сейчас мне кажется, что можно.

И, когда пальцы Богдана вплетаются в мои волосы, я сладко вздыхаю и закрываю глаза.

Если бы раньше мне кто-то сказал, что я поеду на поезде, да еще и в таком вагоне, я бы не поверила. Но я бы во многое раньше не поверила, сейчас же мне оставалось только наслаждаться. Наслаждаться путешествием, близостью Богдана, а еще, к моему счастью, с каждой минутой столица и Верховный становились все дальше. Если бы я могла уехать навсегда, я бы уехала. Жила бы где-нибудь, тихо и неприметно, занималась домом, садом, детьми, встречала мужа, накрывала на стол…

При мысли о детях сердце сдавила тоска. Я уже знала, что ни одного мужчину не подпущу к себе, кроме Богдана. Может быть, это и было глупо, наивно, но я понимала, что рано или поздно он женится. У него будут дети, а у меня нет.

– Алина, что случилось? Ты загрустила. – Богдан потянулся ко мне и накрыл руку своей. Он меня чувствовал так же, как я его, и сейчас я лишь улыбнулась. Ни к чему портить ранней тоской такой волшебный день.

– Ничего. Просто задумалась, – я посмотрела в окно. Мы ехали уже второй день, и вот-вот должно было показаться море. Пейзажи давно сменились, стали более яркими, более южными.

Если уж так говорить, я не только о поезде не думала, но и о том, что побываю на море. Чтобы туда добраться, нужно быть человеком свободным, а я никогда не была свободной… до этого дня. Или до встречи с ним? Богдан подарил мне крылья, ощущение того, что возможно все. Пусть даже это все временно, ненадолго, но как же приятно знать, что ты можешь побывать далеко-далеко не только от родной деревни. Но и от академии. От столицы!

Совсем как бестиари.

– Волнуешься из-за семьи? – спросил он.

Я покачала головой. Логично было бы волноваться – после того, как меня встретила Марика и знакомые из родной деревни, но нет. Почему-то я совсем не переживала о том, как меня примут брат, сестра и отец. Для них я все равно останусь Алиной, любимой Алиной, и никто меня осуждать не будет. Это было такое глубокое чувство, на уровне знания. Когда ты не просто размышляешь или предполагаешь, а именно знаешь. С другой стороны, я немного волновалась о том, как меня примет семья друга Богдана.

Это он для них друг. А я? Так же, как и для высшего света столицы, я просто девица, которую он привез с собой.

– Нет. Немного переживаю, не буду ли я в тягость твоему другу.

– Семену? – Он неожиданно рассмеялся. – Ты даже не представляешь.

Я удивленно посмотрела на него.

– Ладно, не буду рассказывать, но по этому поводу можешь не волноваться. Хочешь еще лимонада?

– Мне кажется, я сейчас начну булькать.

Богдан рассмеялся снова.

– Обожаю тебя, Алина.

Я на мгновение замерла. Он не сказал «люблю», но моему сердцу было достаточно даже этих вскользь брошенных слов.

Мы расположились на диванчиках друг напротив друга, в нашем купе. Оно состояло из двух частей, разделенных раздвижными дверями. Сейчас мы сидели в достаточно просторной гостиной, где у окна как раз стояли мягкие небольшие диваны насыщенного винного цвета, разделенные столиком из орехового дерева. У противоположной стены, рядом с выходом, стояла оттоманка, а за дверями располагалась спальня. С большущей кроватью, над которой висела картина, летний пейзаж, а еще с отдельно отгороженным ширмой местом, где можно было умыться и привести себя в порядок.

Меня поразило, что Богдан не взял с собой в поездку даже Василия, а еще то, что он сам помогал мне одеться. Для меня это было из ряда вон, но с такими новыми платьями, как мне сшили, нужно было обладать выкручивающимися руками и глазами на затылке, чтобы их правильно затянуть. Хотя Богдан и предложил мне ходить по купе без корсета, и я согласилась, все равно все платья застегивались сзади. На такие крючочки и пуговицы, что без помощи тут было не обойтись.

– Иди сюда, – он протянул мне руку, приглашая присоединиться на диванчике к нему, и я поднялась. Едва успела приблизиться, как Богдан усадил меня на колени и произнес: – Смотри.

О-о-ох… Смотреть там было на что. Впереди расстилалось море. Бесконечное, бескрайнее, тянущееся гладью воды к небу на горизонте. Легкие кружева волн едва беспокоили его невероятную бирюзовую стихию, и у меня на глаза навернулись слезы. От тех чувств, что снова нахлынули разом. Окутывая, заключая в свои объятия, как сейчас в эти объятия заключал Богдан.

И он вдруг изменился тоже. Сквозь черную рубашку вязь его рун полыхнула так, что я могла бы повторить их контуры вышивкой. Раньше такое случалось только во время нашей близости, а сейчас… Он, кажется, тоже удивился, потому что замер, словно не верил в то, что происходило.

Мгновение – и слезы высохли, а руны погасли. Я лишь успела вздохнуть.

– Богдан, а что это значит? – впервые за все время нашего знакомства я успела задать этот вопрос. Просто раньше даже в голову не приходило такое: мои знания о рунах – высшей магии бестиаров, были весьма поверхностны. Разумеется, в общей информации, которую вскользь преподавали в академии, ничего такого не было. Но ведь спросить я могу? Пусть даже мне сейчас казалось, что это слишком интимно. Что-то очень личное.

– Ты про руны? – уточнил он.

– Да.

– Ничего. Просто моя сила так реагирует на тебя.

То, как он это сказал, а еще как при этом напрягся, лишь подчеркнуло мою догадку о личном. Настаивать я не стала, с чем бы это ни было связано. Захочет сказать – расскажет, тем более что я была уверена, касайся это меня, Богдан бы уже все рассказал. А в следующее мгновение я уже и думать забыла про руны, потому что поезд повернул, и теперь море было повсюду. Не смотреть и не восхищаться было просто невозможно, я могла лишь догадываться, что почувствую, когда впервые его коснусь.

Богдан пересадил меня поближе к окну, по ходу движения, а сам, кажется, больше наблюдал за моими восторгами, нежели чем за морем. Наверное, я ему казалась сейчас ребенком, ну да и пусть. Мне все здесь было в диковинку, и я не уставала выражать свое восхищение. За всеми этими впечатлениями я упустила момент, когда мы приехали: поезд начал сбавлять ход, к нам постучал проводник.

– Скоро станция, кавальер Велимирский, – поклонившись, произнес он, и тут же снова оставил нас одних.

И вот, меньше чем через пятнадцать минут мы уже спускались на залитый жарким южным солнцем перрон, а навстречу нам шагнул высокий, светловолосый мужчина.

Его сопровождал крепкий и коренастый парень. Он тут же занялся нашим багажом, который вынесли на перрон вслед за нами. Тем временем Богдан и светловолосый обменялись рукопожатиями и крепко, по-братски обнялись.

– Семен, это Алина. Алина, это Семен, – совершенно не по этикету представил нас друг другу Богдан, но удивиться я не успела.

– Рад знакомству, Алина, – произнес Семен, а после коснулся кончиков моих пальцев и поцеловал мне руку.

От такого я и вовсе лишилась дара речи, а он уже кивнул:

– Пойдемте, экипаж уже ждет.

Мы втроем направились по перрону, сразу за невысокой оградой станции росли пальмы, и благоухали цветы на ветвях роскошных высоких кустарников. Такие огромные, такие яркие, что я на миг отвлеклась. Опомнилась только когда Богдан легко сжал мою руку, мы как раз проходили мимо небольшого уютного здания, выкрашенного в желтый цвет.

– Это местный вокзал, – усмехнулся Семен, заметив мой взгляд. – Не такой как в Авенне, конечно. И даже не такой, как в Веазе.

Веаз – крупный морской город-порт, он располагался чуть дальше. Но я, если честно, даже рада была, что мы поживем вдали от городской суеты, от многолюдья. Этого с лихвой хватало в столице.

– Мне все нравится, – тут же отозвалась я. – Очень уютно.

Семен коротко взглянул на Богдана, а тот только плечами пожал:

– Я же говорил: вы друг другу понравитесь.

От здания на небольшую площадь вела лестница, по которой мы и спустились. На станции было много людей (все-таки поезд шел из Авенны), но, разумеется, гораздо меньше, чем на столичном вокзале. Там просто людские реки текли, здесь же все было как-то неспешно. Даже чемоданы и сумки носильщики тащили или везли на тележках, напевая себе под нос и словно никуда не торопясь.

Площадь была вымощена камнем, в центре ее расположился небольшой фонтан с дельфинами, вода искрилась в лучах солнца, взлетала ввысь. На парапете сидели ребятишки, опуская ладони прямо в воду и брызгаясь друг на друга. Особенно доставалось рыжей веснушчатой девочке, которая, впрочем, в долгу не оставалась. Все это было так непохоже на то, что знала и видела я, что я просто не переставала удивляться.

– Они… – я даже не смогла слов подобрать, когда мы шли к экипажу. Но Богдан меня понял:

– На землях Семена все немного иначе. Дети не работают в полях вместе с родителями, а родители вольны заниматься любым ремеслом, которое им нравится. За работу они получают деньги. В том числе за работу на земле. Люди могут поехать, куда захотят.

Это же… это же то, о чем думала я!

– Они свободны? – вырвалось у меня.

– Не совсем, – отозвался Семен немного мрачно. – Верховный закон Лазовии не позволяет людям быть свободными. Но я подписываю бумаги, и да, с таким разрешением они могут путешествовать или заниматься, чем душа пожелает.

– Это невероятно! – вырвалось у меня.

– Хотел бы я сделать больше, – отозвался светловолосый бестиар. В его взгляде даже Бездны было меньше, если не сказать – не было совсем, я таких раньше не встречала. Но спрашивать напрямую постеснялась, решила, что потом задам вопрос Богдану. При случае.

Тем временем пока мы шли через площадь, люди не застывали при виде нас. Не кланялись в пол и даже просто не опускали глаза, как аристократы. Они были счастливы, на их лицах играли улыбки, кто-то в открытую смотрел на Семена, а он мог спокойно улыбнуться им в ответ. На равных, не глядя сверху вниз.

Все это наполняло меня еще большим счастьем, сверх того, что уже было. Счастьем провести время с Богданом, счастьем побывать на море, а теперь вот еще и счастьем знания, что где-то в Лазовии есть такое место, где люди могут быть почти свободными. И счастливыми!

Богдан помог мне устроиться в экипаже, Семен садился последним. Мужчина, который занимался нашим багажом, оказывается, уже успел все погрузить, и сейчас вскочил на козлы. Мы тронулись, и я прилипла к окну. Мужчины разговаривали, а я даже не вслушивалась в то, что они обсуждают, хотя иногда ловила обрывки разговоров про столицу, реформы, которые предлагают на собраниях бестиаров, и так далее.

Все мое внимание было отдано проносящимся мимо пейзажам, точнее даже не проносящимся. Проплывающим – после путешествия на поезде это слово было более точным. Как же я была рада, что мы не поехали, скажем, на магической повозке. Вот там я бы точно ничего не рассмотрела, сейчас же вглядывалась в каждый кустик, в каждый цветок. Дорога петляла, а после снова вышла к морю, и здесь уже не было железнодорожных путей.

Только бесконечная гладь воды, сливающаяся с горизонтом, накатывающие легкой пеной волны. Горы, возвышающиеся вдали. Потом мы снова свернули в объятия южной зелени, и спустя несколько минут уже подъезжали к дому. Роскошному, белокаменному, укрытому в тени деревьев. Экипаж остановился, кучер распахнул двери и поставил подножку. На которую я даже ступить не успела, с криками:

– Алина! Алина!

Откуда-то выбежали Тим и Даша и бросились ко мне.

Я проснулась с первыми солнечными лучами. Здесь, на море, это было чуть позже, чем в Авенне, но все равно раннее утро. Богдан еще спал и я, чтобы его не будить, тихонько поднялась, накинула халат. Сбегала в туалетную комнату и вернулась, чтобы забраться на подоконник.

Нам выделили спальню на втором этаже, из огромных окон которой просматривалось море. Море! Сейчас оно было небесно-голубым, без волн. Его шелковая гладь сверкала, маня к себе, мне и правда не терпелось к нему сбегать. Вчера не получилось: сначала я общалась с родными, они забросали меня вопросами, даже отец, который последние годы пребывал в своей реальности. Мне показалось, что здесь он оживился, даже помолодел как-то. Хотя временами все равно «терялся» прямо посреди разговора, но я все равно была рада.

Ему нравилось следить за южным садом, изначально его взяли в помощники садовнику Семена, но сейчас у него уже были свои сектора, где отец делал свою работу, а у другого парня – свои, где тот делал свою.

Даша помогала на кухне, но работой ее особо не загружали.

– А еще мне платят! Представляешь, платят? – взахлеб восторгалась сестра.  – Пока, конечно, это просто записывают мне в бумаги, но вот когда я стану постарше…

Даша у нас была самая младшенькая, Тим же уже получал свои деньги за работу на конюшне и псарне и откладывал их. Потому что все, кто жил и работал при доме, питались за счет Семена.

– Может, дом потом здесь построю, – серьезно говорил он. – Ремеслом каким-нибудь займусь.

Раньше бы я не поверила, что такое возможно, сейчас же увидела это своими глазами.

Разумеется, эмоций у меня было через край, плюс дорога, поэтому после ужина, во время которого я познакомилась с Марией, женой Семена, я просто едва дошла до спальни, искупалась, заплела косу и рухнула на кровать. Даже Богдана не дождалась – он остался поговорить с другом.

Сейчас же, сидя на широком подоконнике в этом чудесном доме, глядя на море, с которым мне еще только предстояло познакомиться, я понемногу погружалась в осознание того, что все это – не сон. Не выдумка. Это – реальность. Моя реальность. Моя новая реальность.

– Давно проснулась? – поинтересовался Богдан, и я подскочила.

– Ой…

– Напугал тебя? Ну прости? – Он подошел, нисколечко не стесняясь своей наготы, обнял меня. – Любуешься морем?

– Да, очень хочу на него посмотреть. Но до завтрака, наверное, не получится…

– Ну почему же? Еще пару часов тут точно все будут спать. Не считая слуг, но слугам до нас нет никакого дела. Поэтому одевайся.

– Одеваться?

– Ты, конечно, можешь пойти прямо так…

Я легонько стукнула Богдана по руке, а он рассмеялся.

– Тогда одевайся. А я сейчас вернусь.

Богдан скрылся в ванной комнате, а я спрыгнула с подоконника и бросилась к шкафу. Вчера слуги разобрали наш багаж, поэтому сейчас я судорожно выбирала платье полегче. В Авенне даже самое жаркое лето не предполагает совсем легких нарядов, обнажать руки, например, считается у аристократии моветоном. Поэтому и шили на меня все соответствующее,  пусть даже из более тонких тканей, чем берутся на осень, весну и зиму. Сейчас я остановила свой выбор на легком розовом платье с вплетением золотых нитей. У него были достаточно свободные рукава, а еще довольно легкий крой. Я едва успела в него влезть (разумеется, без корсета), когда из ванной вышел Богдан. Единственной его одеждой было обернутое вокруг бедер полотенце, на смуглой груди и на волосах сверкали капельки воды.

Мой взгляд скользнул по плоскому рельефному животу, и я почему-то зажмурилась. Возможно, потому что поняла, что им могу любоваться вечно. А еще – что если я продолжу так смотреть, то на море до завтрака мы точно не попадем.

– Помочь с платьем? – внезапно очень низким, хриплым голосом спросил он.

– Н-нет, не надо, – отозвалась я. И быстренько, рискуя перепутать расположение петель и пуговиц, принялась застегивать платье сзади. – Ты лучше сам одевайся.

Богдан, разумеется, оделся быстрее меня и все-таки помог справиться с пуговицами. После чего развернул лицом к себе и заговорщицки кивнул на дверь. В черной форменной рубашке и брюках ему, наверняка, будет очень жарко, но бестиар его уровня не мог появляться на людях ни в чем ином. Хотя мундир с собой он сегодня решил не брать, и, едва мы, тихо-тихо прокравшись по коридорам, спустились по лестнице и вышли на крыльцо, он тут же расстегнул две верхние пуговицы на рубашке.

– Я здесь сварюсь, – сообщил он.

Я не удержалась и хихикнула. А Богдан совершенно по-мальчишески схватил меня за руку и бегом увлек за собой. Дорожка от главного входа вела между пальм и цветущих кустарников сразу на море. Мы вылетели на широкую песчаную полосу, и я, глубоко вдохнув пахнущий свежестью и солью воздух, замерла от раскинувшейся передо мной красоты.

– Какое оно! – вырвалось у меня совершенно непроизвольно.

Бесконечная, словно сошедшая с картин великих художников морская гладь простиралась, кажется, из бесконечности в бесконечность. Изгиб береговой линии уводил в сторону Веаза, прикрытого горами от наших взглядов. Вдалеке еще виднелась какая-то рыбацкая деревушка, а сам берег, покрытый ковром песка, так и манил скинуть туфли. Побежать к воде, раскинув руки, забыв обо всем, в том числе и о том, что я уже взрослая, и это несколько неприлично. Хотя… мне ли говорить о приличиях.

Я все-таки стянула туфли, а с ними и чулки, и, прежде чем Богдан успел поинтересоваться, что я делаю, бросилась к морю. Что я там говорила о свободе? Наверное, все случившееся ранее было ее предвестниками, потому что сейчас, когда я летела навстречу легким утренним волнам, когда в лицо мне дул ветер – ласкающий, теплый, а за спиной остался любимый мужчина и дом, хозяева которого встретили меня как самую дорогую гостью, и где-то там спали мои родные, у меня не осталось ни единой причины чувствовать себя несвободной.

Я была свободна в своей любви.

В своем выборе.

В своем бесконечном счастье.

Только врезавшись в воду, я остановилась и замерла. Раскинув руки, запрокинув голову, впитывая каждую секунду контраста: легкую прохладу воды, совсем не такую, как бодрящая речная, и жар солнца, согревающего лицо. По моим щекам снова текли слезы, но это были слезы счастья, и я им дышала. Глубоко. Ярко. Так, что каждое из этих ощущений становилось моей сутью, а я становилась ими.

Морем, воздухом, ветром.

Солнцем.

– Алина, – Богдан обхватил меня за талию так резко, что я почувствовала себя подхваченной ветром.

Я посмотрела на него, а потом заключила его лицо в ладони и поцеловала в губы. Так, как наверное, никогда не целовала. Потому что раньше я была просто Алина, а сейчас во мне словно заключался весь мир, и весь этот мир я хотела показать и подарить ему. Через этот простой, казалось бы, поцелуй.

Он на мгновение замер, явно такого не ожидая, а после крепче прижал к себе, раскрывая мой рот так яростно, словно не мог мной надышаться. Мы целовались, стоя по щиколотку в воде, платье намокло и облепило мои ноги, и вдруг его руны полыхнули так, что на мгновение затмили яркий солнечный свет. Сквозь плотную ткань рубашки они вспыхнули магией, и эта сила словно прорвалась через ткань, втекая в меня. Словно хотела оставить на мне свое клеймо, свой отпечаток, или… он этого хотел?

Это не было больно, это было незабываемо, когда потоки магии скользили по мне, складываясь на моей коже в невидимые узоры. Или мне так казалось? Я не успела понять. Богдан внезапно очень резко отстранился, взглянул, будто не узнавал. Он то ли смотрел сквозь меня, то ли вглубь, брови его сошлись на переносице.

Мгновение – и сосредоточенное, мрачное выражение уступило место привычному. Богдан как-то облегченно улыбнулся:

– Хочешь искупаться?

Искупаться? Да, я бы хотела. Очень, но…

– У меня нет купального костюма, – ответила я. – Ты же знаешь.

В Авенне такое было ни к чему. Точнее, как, мы, деревенские девчонки, купались в рубашках до пят, либо голышом. Аристократки берегли свою кожу от солнца, как от огня: смуглая кожа, не от природы, а от загара, считалась моветоном и признаком простолюдинки. Не говоря уже о том, что купаться в реке считалось неприличным. Вот в купальнях – да, но туда бестиари ходили только со служанками, либо с фрейлинами. Там можно было и обнажиться полностью.

Под летние наряды нижних платьев не носили, поэтому искупаться я могла только в чем мать родила. Наверное, рискнула бы, будь мы здесь с Богданом одни. Но мы были не одни, что, если кто-то из слуг нас увидит? А если мои родные или Семен с Марией? Да я же умру со стыда!

– Приехать на море – и не купаться, это преступление, – сообщил Богдан. – Ты можешь попросить что-нибудь у Марии.

– Попросить? – я покраснела.

– Ну да. Не думаю, что она откажет. Я вчера заметил, что вы нашли общий язык.

С Марией невозможно было его не найти. Они с Семеном ждали малыша, который через месяц должен был появиться на свет, и она просто светилась счастьем. Если кто и был здесь солнцем, так это она. Удивительная молодая женщина с медового цвета волосами и глазами как ночное небо. Невероятная. Она встретила меня в точности так же, как ее муж, будто я была им ровней.

– Я в жизни не встречала такую бестиари, – призналась Богдану. – Но попросить у нее что-то из вещей…

– Во-первых, Мария не бестиари, – ответил он, – а во-вторых, здесь, я имею в виду в их семье, к такому относятся значительно проще. Если у нее ничего не найдется, я думаю, она посоветует лавки, где такое можно взять. Возможно, вы вместе съездите в город и купите все, что необходимо. Прости, Алина, я как-то не задумался о том, что надо обеспечить тебя тем, в чем ты будешь купаться. У нас, у мужчин, все проще.

– Подожди, подожди, – остановила я его. – Ты сказал, Мария не бестиари? А кто тогда?

– Она горожанка, дочь купца. – Богдан пожал плечами. – С Семеном познакомились, когда он зашел к ним в лавку – там она помогала матери с тканями. Вот так все и получилось.

Невероятно!

– И…

– И общество не приняло их брак. Родители Семена от него отреклись, назвали своим наследником его младшего брата, но его это не остановило. Эти земли ему полагались за службу в рядах бестиаров, на тот момент он уже служил десять лет и участвовал в запечатывании трех разрывов. Бывший Верховный оценил его заслуги по достоинству, но сказал, что дальше он сам по себе. Поэтому Семен больше не служит, у него нет сопровождающих. Его нигде не принимают, но зато у него есть Мария и процветающий городок, в котором живут счастливые люди. Я им восхищаюсь в какой-то степени.

– В какой-то?

– Да, потому что Семен разрушил свою карьеру. Такие, как он, нужны Лазовии гораздо больше, чем такие, как Павел, – это имя Богдан выплюнул. – Но это его выбор, я его принимаю и уважаю. Пойдем?

Он подал мне руку, и мы вышли из моря. Сразу стало жарко, нестерпимо, даже несмотря на мокрую юбку и ветерок.

– Еще надо будет купить тебе зонтик, – заметил Богдан. – Здесь сама не заметишь, как сгоришь на солнце.

В Авенне мы выходили преимущественно вечерами (днем Богдан был занят), поэтому зонтика у меня не было. Честно говоря, раньше я вообще как-то не задумывалась о том, что он мне нужен, хотя видела аристократок и зажиточных горожанок с белыми кружевными зонтами. Женщины прогуливались с ними в парках или по улицам, хотя чаще всего они уже закрывали их, когда мы выходили.

На мокрые ноги тут же налип песок, поэтому речи о том, чтобы залезть в чулки и тем более в туфли не было. Я уже собиралась было их поднять, когда Богдан снова притянул меня к себе.

– Ты сама как море, Алина, – хрипло произнес он. – У тебя сейчас такие глаза…

– Какие? – тихо спросила я.

– Бирюзовые. Невероятно красивые. Ты сегодня какая-то другая. Особенная.

Он сказал в точности то, что я чувствовала, когда влетела в море, но сейчас я только загадочно улыбнулась. Ответила:

– Я особенная всегда. – И, подхватив туфли с чулками, бросилась по дорожке к дому, бросив на бегу: – Догоняй!

На море Алина изменилась. Она всегда была светлой и солнечной, ну или почти всегда. Не считая того эпизода с Михаилом, о котором он предпочитал не вспоминать. Тем не менее даже безднов дядя не смог погасить ее свет, здесь же она стала еще светлее. Такое ощущение, что эта девушка впитывала солнце и щедро раздавала его всем, кто с ней соприкасается. А может быть, это солнце было у нее внутри.

Хотя сегодня, когда они стояли в море, на краткий миг он в этом усомнился. В одно мгновение его руны взбунтовались, и на этот раз отозвались как на сильнейшую магию. Магию, источник которой был сосредоточен в… Алине? Лишь на мгновение ему показалось, что к нему потянулась сама Бездна, через нее. Этот миг был, пожалуй, самым диким в его жизни. Представить, что у Алины проснется нулевая магия, он не мог даже в страшном сне.

Но когда Богдан коснулся ее зрением бестиара, понял, что ничего такого не было. Просто очередная странная реакция рун. На этот раз сильнее всего, что ему доводилось испытывать раньше. Они так не полыхали даже на прорывах, что уж говорить о близости с женщинами. Алина же оказалась особенной. Он так и не нашел никаких упоминаний о подобных случаях. Руны отзывались на жен, бестиари, но не на человеческих любовниц, даже на тех, к кому привязываешься так сильно.

Так сильно, что не получается думать ни о чем, кроме нее. Не получается представлять себя рядом с другой женщиной. А ведь рано или поздно ему придется жениться. Как на это отреагирует Алина? Зная ее, не самым лучшим образом.

– Тебе невероятно повезло, друг, – напомнил о своем присутствии Семен, и Богдан моргнул, возвращаясь в реальность.

После обеда и дневного отдыха специально для них на пляже установили шезлонги, чуть поодаль такие же стояли для Марии и для Алины. Рядом располагался большой шатер, в котором женщины могли переодеться, и, что его абсолютно не удивило, ни Мария, ни Алина не потребовали слуг. Они ушли туда вдвоем, сами помогали друг другу, а вышли…

Странно было ее видеть в плотной кофточке с короткими рукавами, панталонах, прикрытых еще и короткой юбочкой до колен. Странно, необычно и возбуждающе. А впрочем, в Алине его возбуждало все. Даже то, как сейчас она резвится в воде. Счастливая, прекрасная и явно уже замерзшая. Потому что не вылезает оттуда больше часа. Мария, например, уже три раза возвращалась погреться.

Он поймал себя на мысли, что готов подняться, чтобы вытащить ее из моря, но потом остановил себя. Как это будет смотреться?

– Да. Повезло, – отозвался он.

К счастью, то, что собирался сделать он, сделала Мария. Она что-то сказала Алине, и они вместе вышли из сверкающих волн. Жена Семена смеялась, когда Алина ей что-то рассказывала, и на какой-то миг Богдан испытал острое чувство ревности. Конечно, хорошо, что у нее появится подруга, которой она сможет писать, но… до этого все ее чувства принадлежали ему одному. Никогда бы не подумал, что он такой собственник!

– Что собираешься делать? – так и не дождавшись ответа, поинтересовался Семен.

– Что? Ты о чем?

– Ты же с нее глаз не сводишь, – усмехнулся друг. – Постоянно о ней думаешь. Могу ошибаться, конечно, но как по мне, ты весь в ней, по самую макушку, Богдан. Уж можешь мне поверить, я на себе испытал, что значит быть влюбленным в одну-единственную.

– Что плохого в том, чтобы быть влюбленным?

Женщины устроились на шезлонгах, и Алина ему помахала.

– Плохого? – Семен рассмеялся. – Да я никогда тебя таким живым не видел. Не говоря уже о твоей силе. Ты сам ее чувствуешь? Давно ты ее замерял?

Богдан приподнял брови. Насчет силы он вообще не задумывался, ее колебания достаточно спокойные, не бывает резких всплесков и падений. Да, после встречи с Алиной в нем прибавилось сил, но здесь речь шла не о магии, скорее, а о жизненной силе в принципе. Ему словно летать хотелось временами. Не говоря уже о том, как спорились все дела, как легко и быстро все получалось. В разы быстрее, чем раньше. Но и это тоже было объяснимо: их очень хотелось поскорее завершить и вернуться во дворец, ведь там его ждала Алина.

Единственное, что пока оставалось нерешенным – это смерть Милена и его нулевое проявление, но об этом пока совсем не хотелось думать.

– С моей силой все как обычно, – произнес Богдан. – Возможно, что-то меняется, но незначительно.

– Значительно, можешь мне поверить. – Друг неожиданно стал серьезным. – Не представляю, почему ты это не чувствуешь. Возможно, именно потому, что она раскрывается внутри тебя постепенно. Но со стороны это заметнее, можешь поверить. И еще: если рядом девушка, которая способна принять такую силу, простая девушка, это неспроста.

– Ты сейчас о чем? – уточнил Богдан.

– Только о том, о чем ты и сам наверняка думал.

– У меня сила значительно меньше, чем у отца. Алина поначалу упала в обморок, когда я не сумел справиться с Бездной.

– Может быть. Была. – Семен кивнул. – Но сейчас она точно выше. Насколько я понимаю, сейчас Алина в обмороки не падает. Все, что я могу тебе порекомендовать, это проверить свой уровень, когда вернешься в Авенну. Возможно, Лазовия обретет другого Верховного.

– Это Дара, – сообщил Тим, показывая мне крупную, рыже-белую собаку. – А это Лима. Она недавно ощенилась. Хочешь посмотреть щенков?

Еще бы я не хотела! Брат точно знал, куда меня пригласить. Я обожала животных, а при виде смешных серо-белых комочков у меня в сердце разлилось столько тепла! Хотя казалось, куда уж больше.

– Как тебе удалось уговорить его нас отпустить с земли? – насупившись, поинтересовался брат. Мы с ним были очень похожи, и внешне, и цветом волос – пошли в маму. Поэтому даже когда он хмурился, оставался невероятно красивым парнем.

– Отпустить? – уточнила я.

– Ну да. Ты что, все уже позабывала в своем дворце? Чтобы нам оказаться здесь, нас должны были или отписать, или подарить.

А и правда, как? Я не спрашивала Богдана, помню только, что после случившегося, когда узнала, что родные уехали, выдохнула с облегчением. Но как ему это удалось? На землях Михаила все принадлежат ему. Даже я. Что произошло? Как Михаил согласился?

– Я не знаю, – честно призналась я. – Просто однажды он сказал, что вы уехали к морю.

Тим приподнял брови. Вот только, кажется, уже по другой причине: на псарне было много собак, и все они сейчас подобрались к нам. Но не рычали, напротив, виляли хвостами, укладывались рядом. Лима же была совсем не против, что я глажу ее щенят, хотя обычно собаки довольно остро на такое реагируют. Особенно если к их щенкам подходит кто-то незнакомый.

– Кажется, ты им нравишься, – озвучил свои, да и мои тоже мысли брат. – Как это на тебя похоже, Линка.

От знакомого с детства имени на сердце потеплело еще сильнее. Я едва успела улыбнуться, как налетевшая сзади сестра обхватила меня за плечи.

– А я закончила с посудой! – пропела она. Дашка, в отличие от нас с братом, пошла в отца: темными волосами и крупными чертами лица. Это придавало ей такой броской и яркой чувственности, которой мне явно не хватало. Вот вырастет, от женихов отбоя не будет! На землях у Семена она точно найдет достойного парня, да еще и по любви. – А знаешь, что? Можем пойти все вместе посмотреть как работает отец!

Я еще не насмотрелась на лошадей и собак, не поиграла с пищащими и тянущимися ко мне щенками, но побыть с отцом хотелось гораздо больше. Когда я видела его в последний раз, этот светящийся от счастья мужчина, пусть и пребывающий по-прежнему в своем, далеком от реальности мире, гораздо больше напоминал мне того, кем он был, когда мама была жива. Мне нравилось видеть его таким, мне нравилось, что он чувствует себя нужным, когда занимается садом. Поэтому я сразу же поднялась, и мы втроем направились туда.

Сад у Семена с Марией был роскошный, и, в отличие от того, что был в летнем дворце Верховного, отнюдь не декоративный. Здесь выращивали разные фрукты, часть из которых потом шла на стол, а часть отвозили в город на продажу. Отец как раз собирал персики, стоял на высокой лесенке, на самой широкой части которой устроилась корзина, куда он складывал успевшие созреть фрукты. Я едва успела полюбоваться им, пока мы шли по дорожке, как сестра вдруг решила закричать:

– Па-ап! – и припустила к нему.

Отец обернулся слишком резко. Лесенка пошатнулась. Я тоже рванулась вперед, но опоздала. У него в последние годы была заторможенная реакция, поэтому папа упал, не успев ухватиться хотя бы за что-то. Даша завизжала, особенно когда лестница рухнула следом, вместе с персиками и корзиной, накрывая отца.

Мне показалось, что сердце остановилось, я бросилась вперед, едва успевая за собственным дыханием. Папа упал на дорожку, и, когда я подбежала, у меня еще и перед глазами потемнело. Потому что из-под его головы на камни текла кровь.

– Тим, помоги, – скомандовала я брату, мы вдвоем быстро подняли лестницу, и, поскольку Даша застыла изваянием, с расширенными глазами, его же и попросила: – Беги в дом, быстро. Нужен врач, пусть скорее пошлют за ним в город.

Брат умчался, я же склонилась над отцом. Так страшно мне уже давно не было. Наверное, в последний раз, когда умерла мама. Потому что лицо отца белело на глазах, он был без сознания. а еще эта кровь… ее никогда не было так много. Что, если врач не успеет? Что, если…

Я остановила подступающую панику глубоким вдохом и выдохом. А потом осторожно положила руки ему на плечи. Как же мне сейчас не хватало магии… нормальной магии, а не вот этой вот слабенькой, которая только и способна что эмоции выравнивать.

– Папочка, – прошептала я. – Папочка, любимый, не умирай, пожалуйста…

И замерла, когда с моих пальцев хлынул жемчужно-белый свет. Я никогда такого не видела, рунную магию – да, но то, что сейчас струилось сквозь меня… оно было сначала теплым, потом стало обжигающе горячим, и, впитываясь в тело отца, наполняло его таким же жемчужно-белым сиянием.

– Линка, что это? – замерев, спросила Даша.

Она уже не выглядела испуганной, наоборот, восхищенной, как будто забыла о том, что только что произошло. Это странно, но я и сама испытывала похожее умиротворение. Ощущение того, что все правильно, все так и должно быть. Лицо отца снова обрело краски, а мои руки, казалось, стали обжигающе-невесомыми. Я то ли горела, то ли могла взлететь, и вдруг в один миг все закончилось.

Непонятная магия иссякла, вместе с ней ушел жар, поглотивший даже южный зной, и странное оцепенение-восхищение. Я растерянно моргнула, Даша наконец-то приблизилась к нам, и в этот момент отец открыл глаза.

– Алина, что произошло? – строго спросил он. Почему-то у меня.

Но я сразу же поняла, что на самом деле не так. Уже давно отец не разговаривал и не смотрел так осознанно.

Мне казалось, я знаю о магии все. В том смысле все, чему нас учили в академии. Что все достаточно просто: есть плюсовая магия, магия бестиаров, сильнейшая. Способная исцелять, уничтожать, разрушать, защищать. Есть нулевая, опасная, способная впустить Бездну в наш мир. И, наконец, есть минусовая, магия людей, которая достаточно слабая. То есть она тоже подразделяется по уровням, но в целом минусовая магия не предназначена для чего-то серьезного. Она не работает с рунами, это только для бестиаров. Она не способна никак повлиять на Бездну, слава Небесам. Но и исцелять она не способна. Тем не менее это только что произошло на моих глазах. На моих и на Дашкиных: я попросила сестру пока никому об этом не говорить – что-то мне подсказывало, что для начала в этом лучше разобраться самой.

Городской врач даже не посмотрел в мою сторону, он посчитал, что на состоянии отца сказался удар головой, смена обстановки и потрясение – все вместе, одним словом. Никто не подумал на меня. Никто не знал мою тайну. Даже Богдан. И вот сейчас я, вместо того, чтобы ему рассказать, почему-то медлила. Медлила, не зная, с чего начать, как вообще завести этот разговор. Да и в целом, что теперь с этим делать. Со своим знанием.

Я бы с удовольствием поверила в то, что сказал врач, но я знала, что потрясение тут ни при чем. Смена обстановки тоже, и даже удар головой. Для всех моему отцу повезло – он отделался легким испугом и синяками, поскольку рана на его голове затянулась, и только мы с сестрой знали правду. Сестра согласилась меня прикрыть, потому что сама растерялась. Она же помогала мне присыпать и оттереть кровь с камней, когда все ушли.

Вот только почему я об этом молчала? Ответ находился один-единственный.

Я не хотела, чтобы об этом даже случайно узнал Михаил. Почему-то, на каком-то глубинном инстинктивном уровне я понимала, что он сумеет использовать это против меня. Против нас. Но разве моего молчания заслужил Богдан?

На этой мысли он и вернул меня в реальность, положив руки мне на плечи. Я сидела в большом плетеном кресле на веранде, Богдан же незаметно приблизился, мягко коснулся меня:

– Переживаешь из-за случившегося? Все будет хорошо, Алина. Сейчас твой отец отдыхает, но врач сказал, что его сознание восстановилось. Это же отличная новость.

– Да. Отличная, – признала я.

– Но? – Богдан обошел столик и сел во второе кресло.

Сказать, что я переволновалась? Солгать?

– Мне жаль, что меня не было рядом, когда это произошло, – произнес он, глядя мне в глаза. – Тогда бы я лично подтвердил, что с твоим отцом все в порядке.

Богдан с Семеном были в городе, когда это случилось, но вернулись сразу же, как только им сообщили, что в поместье вызывали врача. Он все время был рядом, когда я нуждалась в помощи. Никогда мне в ней не отказывал. Так почему я сейчас отказываю ему в доверии?

– Богдан…

– Что? – Он внимательно посмотрел на меня.

– Это сделала я.

– Что ты сделала?

– Вернула отцу сознание. – Я закусила губу, обхватив себя руками. Хотя замерзнуть здесь просто не представлялось возможным, я снова ощутила озноб. – Исцелила его. Там было столько крови, но я… я очень испугалась, и тогда с моих рук сорвалась светлая дымка, она окутала его, и…

– Алина, стой, – он меня перебил. – Какая светлая дымка? Ты уверена?

Богдан смотрел на меня так, будто не верил и верил одновременно, я же решительно ничего не понимала. Визуальные проявления имеет только плюсовая магия. Ну и еще нулевая, когда создается прорыв, минусовую можно только чувствовать. Ощущать ее воздействие, как, например, смягчение эмоций и все такое.

– Да, я уверена, – ответила я. – Но я же не могу обладать плюсовой магией, она только для бестиаров. Я бы и сама не поверила, если бы не видела своими глазами, но я так испугалась. Подумала, что об этом никому лучше не знать… Там было столько крови, Богдан, я была уверена, что мой отец умирает. Он неудачно упал на дорожку, там острые камни, он точно разбил голову, но, когда приехал врач, он был цел… Больше того, он снова обрел связность мысли, он перестал вести себя как большой ребенок.

Я говорила торопливо, словно стараясь успеть до того, как он меня остановит, но Богдан не спешил этого делать. Он слушал внимательно и сосредоточенно, снова хмурился, словно пытался разгадать, что вообще происходит. Да я бы и сама этого хотела: узнать, понять, что это такое, но, когда я замолчала, он по-прежнему размышлял над чем-то. Не говорил ни слова, тишина между нами затягивалась, затягивалась и затягивалась.

– Ты мне не веришь? – спросила я, наконец, не в силах больше выносить это тягостное молчание.

– Верю, но… – Богдан взглянул в сторону моря, которое отсюда между деревьев просматривалось кусочками. Оно уже сменило цвет на закатный, солнце на юге спускалось вниз гораздо быстрее, чем в Авенне. – Это просто невероятно.

– Невероятно? – Я приподняла брови. – Невероятно что?

– Та магия, о которой ты говоришь. Ее не существует в мире уже более трех тысячелетий, немногие упоминания о ней, которые сохранились в древних архивах бестиаров, весьма обрывочны. К тому же, она считается не просто утраченной, но и опасной.

– Почему?! – вырвалось у меня. – Если она исцеляет…

– Потому что это магия Изначальная, – Богдан остановил поток моих вопросов, – и она сочетает в себе все три.

Такого я точно не ожидала. Да и кто мог такое ожидать, спрашивается? Поэтому долгое время не могла найти в себе ни сил, ни слов, чтобы задать следующий вопрос. Богдан тоже молчал, и я не представляла, как толковать это молчание? Как его объяснить? Что он думает сейчас?

– Не молчи, пожалуйста, – вырвалось у меня. – Что это для меня значит? Что я опасна? Что я могу открыть разрыв? Что вообще происходит, Богдан?

Он посмотрел на меня в упор.

– Считается, что Изначальная магия существовала еще до известного нам летоисчисления. Она была как основа нашего мира, она же считается первопричиной разрывов и прихода Бездны в наш мир. Слишком большая сила, сосредоточенная в ней, «позвала» Бездну и ее тварей. Ты же знаешь, что Бездна питается силами нашего мира? Выпивает его?

Я кивнула.

– Вот за такой мощью она и пришла. Втягивая через своих тварей всю суть жизни. Тогда в нашем мире сформировался Разрыв Изначальный, его так и называют. – Я закусила губу, а Богдан продолжал: – Закрыть его удалось ценой невероятных усилий. Он опоясывал весь мир, и уничтожил бы его, если бы тогда наши предки не справились. Разрыв был закрыт, но закрывшие его лишились сил, были выпиты досуха Ценой своей магии, став пустыми, они остались на полях сражений. А новое поколение уже родилось другим, с того времени магия разделилась на три направления. Последние упоминания о магии Изначальной у тех единиц, кто не участвовал в закрытии Разрыва Изначального. Их потомки уже иные, точнее, они как все те, кого ты, я и остальные знаем. Люди. Бестиары. Перерожденные люди нулевики.

– Нам не рассказывали про Разрыв Изначальный, – покачала головой я. – Никогда. На уроках истории его называют просто Великий Разрыв…

– На уроках истории для людей, – заметил Богдан. – В вашей версии его закрыли  сильнейшие бестиары. Отчасти, это правда. Потому что закрывшие его Изначальные – они и бестиары, и нулевики, и люди.

Я покачала головой. Вся эта информация отказывалась укладываться у меня в голове.

– Но получается, что я тоже… на треть бестиари? – уточнила я. – И что…

– Пока что мы не знаем, что это вообще такое, Алина. Как такое возможно. – Богдан снова меня перебил. – Я не чувствую в тебе нулевой магии. Я не чувствую в тебе магии бестиари. Но то, что ты рассказала…

– Может быть, это не Изначальная магия? Что-то другое? – с надеждой спросила я.

– Может быть. Чтобы во всем разобраться, мне нужно время. Если это магия Изначальная… – Он нахмурился. – Об этом точно никто не должен знать. Потому что в этом случае твоя сила не изучена, для всех она опасна, поскольку содержит в себе частицу нулевой и может стать причиной разрыва. Если это станет известно хотя бы кому-то… если об этом донесут Михаилу…

– Я тоже об этом думала, – призналась я. – И я не собиралась никому об этом говорить. Сестра точно не проболтается, я ее знаю. Единственный, кому я доверяю настолько, чтобы рассказать все это – ты. Я не хочу быть опасностью, Богдан, и я не хочу, чтобы по моей милости открывались разрывы… я…

Горизонтальная складка между его бровей разгладилась, он притянул меня к себе.

– Я этого не допущу, Алина, – произнес он. – С тобой ничего не случится. Мы вернемся в столицу, я соберу кое-какие книги, а потом мы уедем.

– Уедем? – Опешила я. – Куда?!

– В Талминбург, в поместье моих родителей. Туда, где никому уже не будет до нас никакого дела. Я изучу трактаты ученых по нулевой магии. Знаю, что до ее первой вспышки, если бы можно было заранее предположить ее в человеке, ее можно запечатать. Потом ты сможешь изучать свою силу, а я буду заниматься с тобой лично.

Я не нашлась что ответить. Просто смотрела на него. Он предлагает уехать? С ним… Да, это не предложение руки и сердца, но я даже на такое вряд ли могла рассчитывать. Просто потому что для высшего общества девушка из народа – она как грязь на одежде. На меня так и смотрели на балу, а не шипели исключительно потому что я была с Богданом. Да, есть и другие – как Семен и Мария, но они и сами необычная пара, и я… возможно ли, что я тоже когда-нибудь смогу стать женой Богдана? Возможно, моя магия раскроется как-то, возможно…

Я никогда раньше не допускала таких мыслей, поэтому сейчас все остальное вылетело из головы, а сердце заколотилось, как сумасшедшее. Я уже давно поняла, что люблю этого мужчину, но о таком даже мечтать не могла. Не говоря уже о том, что моя магия, может статься, позволит нам узаконить этот брак даже в глазах высшего общества. Да, не раздражая его своим присутствием в столице. Но в то же время и Богдану не придется жертвовать всем, как это сделал ради Марии Семен.

У меня даже в горле пересохло, а глаза защипало.

– Скажи что-нибудь, Алина, – произнес Богдан.

– Я… – воздух наконец-то проник в легкие, и я судорожно вздохнула. – Конечно, я поеду с тобой.

– Но Талминбург – не столица. Да, это второй по величине город Лазовии, но это совсем другая атмосфера, и…

Я посмотрела на него как на сумасшедшего. Так, что он даже осекся.

– Что? – переспросил, глядя на меня.

– Ты правда считаешь, что я гонюсь за атмосферой Авенны и дворцовыми преимуществами?! – спросила почти сердито.

– Нет, – он почему-то рассмеялся. – Нет, я так не считаю, но город действительно совсем другой. Там более суровый климат, более холодные зимы. В Авенне они мягче, а ты настолько хрупкая…

– С тобой мне будет тепло везде, – на этот раз перебила я. Просто потому, что не могла больше молчать. Во мне, казалось, скопилось столько чувств, что если я сейчас не проговорю их вслух, они меня просто разорвут, как та Изначальная магия, что впервые позвала и впустила в наш мир Бездну. – Я люблю тебя, Богдан.

Он замер, а потом одним рывком поднялся из кресла. Чтобы так же резко вырвать из моей уютной качалки с подушечками меня. Притянув к себе так, что у меня перехватило дыхание, Богдан впился в мои губы присваивающим, властным поцелуем, и перед глазами все поплыло, а в самом низу живота полыхнуло знакомым жаром.

Пока мы говорили, уже стемнело, но я все равно положила руки ему на плечи, задыхаясь от нахлынувших на меня чувств, от этой близости, от того, как сладко кружится от нее голова.

– Богдан, – прошептала, понимая, что еще немного – и мне станет все равно даже на это. – Богдан, нас же могут увидеть…

Окна в доме горели не самые ближние, но целоваться на крыльце, на террасе – мне кажется, это даже для Семена и Марии будет чересчур.

Вместо ответа он посмотрел на меня так, что я осеклась, а потом подхватил на руки и пошел к лестнице.

– Куда? – только и успела спросить я. Когда поняла, что мы идем по знакомой уже дорожке к морю. Мимо пальм, мимо живых изгородей южных растений, мимо цветов, по белеющим в темноте лепесткам, днем поражавшим калейдоскопом самых разных цветов.

В руках Богдана было так спокойно, так… горячо. Поразительно, как эти два чувства могли сочетаться, но сейчас сочетались именно они. От прикосновения его рук, хотя он просто меня нес, на коже расцветали огненные вспышки, голова кружилась и хотелось неизмеримо большего. Но вместе с тем приходило невероятное, глубокое понимание, что этот мужчина никогда не заставит меня делать что-то, чего я не захочу. И от понимания этого возбуждение становилось еще более острым.

Я не удержалась, коснулась губами его уха и прошептала:

– Богда-а-ан, – не без удовольствия отмечая, как по его телу прошла дрожь.

Он поставил меня на песок, у самой кромки моря, притягивая к себе.

– Иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю, Алина, – произнес хрипло.

– Не знаешь?

– Ты казалась такой хрупкой, когда я с тобой познакомился. Такой наивной. Но сейчас ты кажешься мне сильнее всех, кого я когда-либо знал. Сильнее. Мудрее. Соблазнительнее…

Последнее укололо в сердце иголочкой ревности, но я не позволила ей вонзиться на полную. В конце концов, я и так знала, что у Богдана до меня были женщины, а сейчас он говорит о том, насколько я для него ценна.

– Это все только для тебя, – прошептала ему в губы, чтобы потом вывернуться из его рук и броситься к морю. Сама не знаю, с чего на меня нашло подобное хулиганство, но врезавшись в волны в платье, я почувствовала, насколько оно теплое. Здесь, вблизи, оно словно искрилось изнутри, становясь уже не черным, а темно-синим. Черным над нами было ночное небо, когда я, раскинув руки, упала на спину в воду, а Богдан тут же склонился надо мной.

– Алина! Ты что творишь?

– Наслаждаюсь жизнью.

Он тоже не успел раздеться, когда влетел в море вслед за мной, и сейчас рубашка подчеркивал рельеф его плеч и груди. Такой сильный… такой красивый… Такой мой.

Это была первая мысль, а вторая – что и мое платье наверняка ничего не скрывает. Я носила белье, но не носила корсет, и сейчас почувствовала, как мокрая ткань облепляет ставшие выпуклыми соски. Не спасало даже нижнее платье. Богдан снова подхватил меня на руки, чтобы вынести из воды, а после опустил на песок.

– Мы будем все в песке, – сообщила я.

– И кто в этом виноват?

Он снова поцеловал меня в губы. На этот раз резче, сминая чувствительную грудь вместе с тканью. Это вышло почти больно, потому что в последнее время она почему-то стала больше. Тяжелее. Когда он потянул платье вниз, справившись с крючками, прямо по моему телу, я застонала. В его глазах отражались ночь и Бездна, и еще я. Сильнее всего в них отражалась я.

– Богдан, – я перехватила его руку, когда он провел пальцами по внутренней стороне бедра. Он замер, и я продолжила: – Позволь мне сделать кое-что для тебя.

Богдан хрипло выдохнул, когда я приподнялась и потянулась пальцами к ремню на его брюках.

– Ты уверена, Алина?

– Уверена.

Еще никогда я не была в этом уверена так, как сейчас, так, как сегодня. Это больше не было несмелым предложением девушки, благодарной за спасение, и уж тем более это не было тем, чем могло бы стать тогда в карете. Я в самом деле хотела это сделать для него, хотела это сделать так, и, когда в его глазах отразились звезды и искры Бездны, поняла, насколько это его заводит.

Поэтому ни минуты не колебалась, когда он оперся ладонями о песок, чуть подавшись назад. Расстегнула пряжку ремня, наклонилась и накрыла его губами. Осторожно и неумело втянула в себя и чуть не закашлялась, когда он заполнил мой рот. От новых неожиданных ощущений потемнело перед глазами и все внутри сжалось – пульсацией наслаждения и предвкушения. Пальцы Богдана вплелись в мои волосы, собирая их в горсть. Стягивая почти до боли, и я плотнее сжала губы, выпуская его из себя. И пытаясь принять снова. На этот раз глубже.

От порочности того, что я делаю, от того, как сжимаются его пальцы на моих волосах, когда он тянет меня на себя, темнело перед глазами. Низ живота пульсировал, не говоря уже о том, что творилось у меня между ног. Мне безумно хотелось коснуться себя, вместо этого я коснулась его, помогая себе руками, скользя пальцами по напряженному горячему стволу. Проводя по нему языком.

Богдан хрипло застонал, когда я позволила ему скользнуть глубже, а у меня из глаз брызнули слезы. Настолько остро это было, когда он потянул меня за волосы, насаживая на себя, настолько горячо и яростно… на миг даже показалось, что я не смогу сделать вздох, но меня тут же потянули назад, и вместе с моими пальцами по его коже скользнула ночная прохлада.

Никогда бы не подумала, что это может быть настолько хорошо. Тяжелая грудь чувствительно ныла, и когда она касалась его ног, внутри меня все сладко сжималось. Так сладко, так болезненно, что я едва успевала дышать, лаская его. Но в этом была своя особая прелесть, и, когда я подняла глаза, увидев его плывущий, пылающий взгляд, устремленный на меня, вздымающуюся грудь, напряженные плечи, меня окончательно повело.

Кажется, я забыла и о том, что у меня такое впервые, и о том, насколько это порочно. Его удовольствие словно проникло в меня, словно мы стали единым целым, хотя Богдан всего лишь держал меня за волосы. И от движений моего рта, языка, губ, я вдруг ощутила его мощную пульсацию. Он выругался, потянул меня наверх, но недостаточно быстро.

Я почувствовала его вкус и то, как содрогается его тело. Казалось, это дрожь передалась и мне, потому что я на миг просто утратила над собой контроль, глотая и чувствуя, как пылают мои губы, моя кожа, и как его наслаждение течет по моему лицу, смешиваясь с дорожками слез.

Когда Богдан вздернул меня наверх, усаживая к себе на бедра, взгляд у него был абсолютно дикий. Он провел пальцами по моим губам, по уголкам, стирая и слезы, и часть себя, а после накрыл мой рот каким-то убийственно-глубоким поцелуем-укусом. Вплавляя меня в себя, телом в тело и распаляя еще больше.

Казалось, дальше уже некуда, но я сейчас словно вспыхнула вся. Как пламя, по телу бежал жар, поднимаясь от места соприкосновения наших тел, собираясь в точках наших касаний и превращая меня в подобие костра. Я даже как дышать забывала, пока его руки скользили по моему телу, путались в моих волосах.

– Алина, – произнес он таким глубоким и низким голосом, что у меня внутри все сжалось от предвкушения. – Алина-Алина, какая же ты сладкая…

Я не успела ответить, потому что меня опрокинули на спину, а спустя мгновение его губы уже касались меня между бедер. Не только губы, но и язык, скользящий между моих складок, ударяющий в самое чувствительное местечко. Я вцепилась пальцами в песок, как будто он мог мне помочь справиться с совершенно умопомрачительным наслаждением. Раскинувшееся над нами звездное небо казалось далеким, бесконечным и смазанным, а искры звезд… сейчас я уже не была уверена, что это не искры, рассыпающиеся перед глазами от чувственного удовольствия.

Что я раньше вообще о нем знала? Совсем ничего! Поэтому все, что мне оставалось сейчас – это всхлипывать, кусать губы, облизывать их, чувствуя отголоски его вкуса, пряного и горячего, и теряться в тех ощущениях, которые дарил мне Богдан.

Скольжение языка становилось то более мягким, то сильным, он то увеличивал надавливание, то делал это едва ощутимым, словно между моих ног водили мягким смоченным в воде перышком. От таких контрастов кружилась голова, я выгибалась, с трудом сдерживаясь, чтобы не кричать. Кричать сейчас, на пустынном берегу… это кто угодно может услышать, и при одной мысли о том, что нас могут увидеть, становилось еще жарче. Сейчас мне не было стыдно. Мне было сладко.

Так сладко, как никогда. Поэтому когда Богдан скользнул языком внутрь, перед глазами словно полыхнули все звезды неба вместе взятые, а после я все-таки закричала. Содрогаясь от нахлынувшего, как морская волна, наслаждения. Стирающего все остальное, оставляющего только это жаркое, безмерно горячее чувство принадлежности – бесконечное, глубокое, острое, как пульсация внутри. Которая почти начала затихать, но вспыхнула снова, когда его губы надавили на самую чувствительную точку.

На мгновение выключив и звезды. И пляж. И весь окружающий мир, сосредотачивая меня в одной лишь безграничной чувственности.

Когда я пришла в себя, во мне, кажется, каждая клеточка тела продолжала дрожать от переполняющего меня наслаждения. Я скорее почувствовала, чем поняла, что Богдан продолжает меня раздевать, но, прежде чем я вытолкнула из себя хотя бы слово, он уже подхватил меня на руки и понес в море. Вода, не так давно казавшаяся теплой, сейчас скользнула по коже лаской уютной прохлады. Так мог бы скользить шелк простыней, и все-таки я вздрогнула.

– Считаешь, что нам пора охладиться? – спросила я, глядя в его совершенные глаза.

– Как раз наоборот.

Я вскрикнула, когда Богдан подхватил меня под бедра, и мы снова стали единым целым. На этот раз в море. Покачивающем нас на легких волнах в ритме наших движений. Сначала упоительно-медленных, потом набирающих силу. Снова и снова.

Снова и снова.

Снова и снова.

До очередной ослепительной вспышки.

Мне казалось, что я не смогу идти, когда Богдан вынес меня на берег. Но мне, судя по всему, и не придется – потому что он направился к дому. Вот так, обнаженным, как был. Я тоже была полностью обнаженной, и краска прилила к лицу, как кипяток.

– Богдан, ты что?! – пискнула я, получилось приглушенно и очень тихо. – Нас могут увидеть…

Он сурово посмотрел на меня, и я затихла. Сложно сказать, что я чувствовала, пока мы шли к дому. Точнее, пока шел он. Мысленно получалось только молиться, чтобы все уже спали – и такое вполне могло быть, учитывая что нас не дождались к ужину. Я не представляла, сколько мы там пробыли… а может быть, ужин еще идет, и сейчас мы…

Я даже зажмурилась, когда мы шагнули в холл, но там было совсем темно и тихо. Сердце колотилось как сумасшедшее, пока мы поднимались по лестнице. Он поднимался, прижимая меня к себе. Но еще, помимо этого волнения, я испытывала странное дикое чувство восторга и возбуждения. Мне вдруг представилось на миг, что мы одни, в его доме… и это заставило податься к нему, вжимаясь обнаженной грудью в его.

– Вижу, тебе это нравится, – усмехнулся Богдан, пока нес меня по коридору к спальне. – Тебя заводят такие интересные вещи, Алина.

Я покраснела.

– Ты сам…

– Потому что знал, что тебе понравится.

Я даже не нашлась, что на такое ответить, тем более что сейчас мне даже собственное сердце казалось набатом. Когда мы оказались за закрытыми дверьми, я облегченно вздохнула и, когда Богдан поставил меня на пол, возмутилась:

– Мне такое не нравится!

– Неужели? – усмехнулся он. – Может, скажешь, что это тебе тоже не нравится?

Я только успела перевести дух, как оказалась перекинутой через спинку дивана, а звонкий шлепок разнесся по комнате, расцветая на ягодице пламенным цветком жара. Перед глазами потемнело, а в тело снова плеснуло возбуждением, как будто между нами на берегу моря ничего не было, и вообще бесконечно долго ничего не было. Я сглотнула, когда пальцы Богдана прошлись по месту удара, мягко надавливая и холодя.

– Ты… – Меня перебил очередной шлепок, и я вздрогнула, чувствуя, как по телу вслед за звонким эхом тянется шлейф дикой горячей неги.

– Я не разрешал тебе разговаривать, – наклонившись ко мне, произнес он. Обжигая дыханием спину и кожу между лопаток. Вжимаясь бедрами в мои бедра. Мне приходилось упираться руками в сиденье дивана, и, если бы оно было еще чуть помягче, я бы просто туда провалилась. Богдан же накрутил мою влажную и завившуюся еще сильнее от воды прядь на палец, выпустил локон, а после отступил и скомандовал: – Раздвинь ноги шире, Алина.

По телу прошла дрожь. Я почувствовала, что меня начинает потряхивать от предвкушения, соски уперлись в обивку дивана, заставляя дрожать еще сильнее. Богдан положил руку мне на спину, заставляя прогнуться и вжаться еще сильнее. Но, прежде чем я успела впитать эти ощущения, на ягодицы обрушился новый удар. На этот раз он пришелся еще и на нежную кожу бедер, и я охнула. И снова не успела опомниться – еще один вспыхнул уже на промежности.

Я взвизгнула от горячей, острой жалящей боли, мгновением позже сменившейся жаром, но передохнуть мне не дали. Пальцы Богдана тут же сдавили чувствительное местечко, которое совсем недавно он ласкал языком, на этот раз отнюдь не так нежно, а после уже влажные складки ожег новый удар. Я лишь хватала ртом воздух, не успевая переключаться между острыми ощущениями – пощипывания, поглаживания, сдавливания сменялись короткими ласками и ударами. Когда Богдан на мгновение остановился, между ног горело. Буквально.

Поэтому проникновение – резкое, сильное, на всю глубину, я почувствовала особенно остро. Уже не таясь, вскрикнула, выдыхая, когда он так же резко подался назад. И снова вперед, входя сразу на всю длину. Несколько таких рывков, соединения наших тел, от которых пульсирующие, горячие складки вспыхнули еще сильнее, и я готова была рухнуть в это сумасшедшее наслаждение, но… Богдан замер. Замер, а еще потянул меня назад на себя, сильнее, чтобы я не могла тереться бедрами о диван.

Сейчас мне так не хватало его прикосновений там, что я готова была умолять, но он поднес пальцы к моим губам. Пальцы, пахнущие мной, моей влагой, скомандовал:

– Оближи.

Я накрыла их губами, цепляясь дрожащими руками за диван, и Богдан протолкнул их глубже. А после снова в меня вошел, двигая пальцами вдоль моего языка, как будто снова брал меня в рот. И жестко двигаясь внутри, заставляя сходить с ума от бесконечной смены ощущений, накладывающихся друг на друга.

Мне казалось, что я просто не выдержу, каждая клеточка моего тела сейчас дрожала, поэтому чуть не заплакала, почувствовав пульсацию внутри себя. Мне так хотелось к нему присоединиться, снова почувствовать эти накатывающие внизу живота волны.

– Богдан… – всхлипнула я. – Богдан…

– Тсс, – он приложил пальцы к моим губам. Пальцы, которыми только что проникал в мой рот, а в следующий момент одна его рука скользнула на мою шею, перекрывая доступ воздуха, а вторая – между моих ног. Стоило ему сдавить пальцами чувствительный бугорок, как внутри полыхнуло.

Я застонала, прогибаясь, снова и снова. До одури, пока пульсация наслаждения не начала слабеть, и почти рухнула в его руки. По щекам текли слезы, я вообще не понимала, где нахожусь, и что со мной происходит, пока мы вместе не оказались в ванной. Богдан прижимал меня к себе, поверхность воды украшало кружево пены, а он мягко гладил меня по волосам. Так нежно и так бережно, что я с трудом нашла в себе силы произнести:

– Спасибо.

Сама не знаю, что я этим хотела сказать, но главное, что он понял. Судорожный, рваный вздох, вырвавшийся из груди, был вздохом глубочайшего наслаждения и облегчения. Я едва ли чувствовала свое тело, пока Богдан смывал с меня пену, а потом почти не почувствовала, как голова коснулась подушки, и как меня накрыло уютной легкостью летнего одеяла. Зато услышала я очень хорошо, очень отчетливо:

– Спи, моя сладкая Алина, – и в этом голосе было столько нежности, что я провалилась в нее, как в облако. И как в сон.

В день перед отъездом мне стало нехорошо. Настолько нехорошо, что на завтрак я даже не пошла: при одной мысли о том, что придется что-то есть или пить, меня начинало тошнить еще сильнее, чем тошнило. Богдан собирался позвать городского целителя (его руны не показали ничего), но я отказалась. Мне не хотелось проводить время в постели, особенно в последний день. Тем более что я относительно нормально почувствовала себя уже через час. Главное было не говорить о еде.

– Наверное, перегрелась на солнце, – предположила я. Вчера я и правда купалась, загорала и снова купалась. Мне хотелось насытиться морем и югом чуть ли на всю оставшуюся жизнь. Богдан даже смеялся и говорил, что мы обязательно сюда вернемся, и что мне не обязательно изображать дельфина, но я все равно продолжала. Вот и докупалась.

– Сегодня никакого моря, – произнес он, и я ахнула.

– Но мы же…

– Алина, я не хочу, чтобы тебе стало еще хуже. Особенно в дорогу.

– До дороги еще больше суток! – возразила я.

Мы уезжали завтра, в первой половине дня. У меня еще есть время, чтобы…

– Хочешь поспорить? – спросил он, опираясь ладонями о кровать по обе стороны от меня.

– Нет, – я закусила губу. – Но я хочу купаться.

– Если станет лучше после обеда – пойдешь купаться после обеда, – припечатал он. – А пока лежи и отдыхай.

– Но мне уже лучше…

– Вот пусть тебе дальше будет еще лучше.

Богдан ненадолго ушел, зато ко мне пришли отец, брат и сестра.

– Не смей подниматься, Алина! – тут же запретил отец, стоило мне попытаться слезть с кровати.

Небо, как же я рада была видеть его таким! Настолько, что даже перечить не стала. Даша и Тим тоже не могли нарадоваться, я читала это по их счастливым лицам. Вообще такие уютные семейные посиделки я помнила только по временам, когда была жива мама. Сейчас же мы словно начинали заново жить. Все мы. И я, наверное, никогда раньше не была так счастлива.

Мы болтали обо всем – о море, о юге, отец не задавал вопросов обо мне и Богдане, но я видела, что он был бы не прочь. Просто не касался этой темы при брате с сестрой, а раньше со мной всегда был Богдан. Тем не менее в его глазах не было ни осуждения, ни неприятия. Мне хотелось бы верить, что так оно и будет дальше. Особенно когда он узнает, что я намерена уехать с Богданом к нему. В его дом.

Заглядывала Мария, которая пожелала мне быстрее прийти в себя. Вместе с ней пришла служанка, которая принесла прохладной воды с лимоном.

– Мне всегда помогает прийти в себя, когда я перегреваюсь, – сказала жена Семена. – Будем очень рады тебе за обедом, Алина.

Мы еще немного поболтали все вместе, потом отец все-таки выставил Тима и Дашку, и мы остались вдвоем.

– Хочешь узнать, почему я выбрала такой путь, пап? – я спросила первой. Оставлять такую недоговоренность и уезжать с ней не хотелось.

– Да я все уже знаю, – нахмурился отец. Удивиться я не успела: – Богдан мне все рассказал. Я переговорил с ним вчера. Хороший он парень, Алина. Хоть и бестиар.

Мне оставалось только хлопать ресницами: когда папа успел «поймать» Богдана и поговорить с ним, а главное, как и почему Богдан мне ничего не сказал? Не счел нужным или важным?

– Намерения у него… ну самые серьезные, какие только могут быть у бестиара. Я верю, что он о тебе позаботится. Вижу, как он заботится о тебе. Но ты уверена, что хочешь именно этого? Что хочешь всю жизнь проходить в любовницах?

Папино замечание сработало как лимонад. Только не внутрь, а на голову. Возможно, я в самом деле была глупа, когда думала о том, что возможно нечто большее… тем более теперь, когда во мне такая странная, но сильная магия.

– Я не хочу об этом говорить, – ответила я. Настроение резко упало.

– Не хочешь говорить – так хоть подумай. Тебе же рано или поздно захочется семью, детишек…

– Дети бывают не только от законных жен, – возразила я.

Возразила – и меня всю скрутило при мысли о том, что у Богдана будет жена. Будет жена – мне придется уйти. Это то, что я знала точно, но зачем-то же это сказала. Наверное, чтобы позлить отца, потому что он, сам того не понимая, сделал мне больно. Очень больно.

– Так-то оно так, – не унимался отец. – Но ты в любом случае будешь на вторых ролях. Я же о тебе забочусь, Алина. Если ты захочешь жить здесь, с нами…

– Сам знаешь – я не могу, – это прозвучало резче, чем я рассчитывала.

Тем не менее это была правда. Богдан рассказал, как ему удалось отправить моих близких к Семену: он их просто-напросто выкупил. Делами такого рода Михаил не занимался лично, и он воспользовался моментом, сразу после того, что случилось. Просто договорился с управляющим, заплатил, получил на них все бумаги. Со мной такое не получилось бы, поскольку Михаил приблизил меня к себе. Моих родных Богдан успел вытащить до того, как Верховный опомнился. Слава Небесам.

– Он же собирается тебя выкупить, – напомнил отец.

Об этом мы как-то не говорили. Да, это предполагалось, чтобы забрать меня и увезти Богдану пришлось бы меня купить. Поскольку несмотря на все, я до сих пор оставалась собственностью Верховного, и он в любой момент мог потребовать меня себе. Как вещь.

При мысли об этом меня передернуло. Странное дело, раньше я никогда не задумывалась об этом в таком ключе. Лишь прикоснувшись к миру бестиаров, поняла, насколько это противоестественно: мы все жили на землях бестиаров и все принадлежали им, как те же самые земли, как скот. С детства это вбивалось нам в голову, что так и должно быть, что это норма. Вот только какая же это норма? Когда бестиар может сделать с тобой все, что пожелает, и никто ему и слова не скажет.

– Давай не будем об этом, пап, – повторила я. – Мне не очень хорошо, и этой темы я сейчас не хочу касаться.

– Да-да, конечно, – отец сразу же пересел ко мне. – Может быть, все-таки позовем доктора?

– Не нужно.

Не хотела я оставлять недоговоренность, а получилось еще хуже. Разговор с отцом больше не клеился, от уютных семейных тем не осталось и следа. Он ушел еще до того, как пришел Богдан (я притворилась, что хочу спать), а сама смотрела в окно и кусала губы. Я верила Богдану, верила в то, что он готов ради меня на все, но как далеко простирается это его «все»? Возможно, он и впрямь захочет жениться на бестиари? Вроде той же самой Анны. Магия – не магия, а я всего лишь девчонка из крестьян. Несвободная. Если он купит меня… я просто стану его собственностью. А не Михаила.

Я ничего не сказала ему, а он, занятый какими-то общими с Семеном делами и предстоящим отъездом, ничего не заметил. К счастью. Я не хотела ссориться, не хотела ранить его недоверием и своими глупыми мыслями. Тем более что после обеда мы все-таки опять пошли вчетвером на море, и все сомнения на время отступили.

Я накупалась и наплавалась вволю, правда, на солнце непременно надевала шляпку, а потом убегала под тент, который слуги натянули над шезлонгами. Все было хорошо до тех пор, пока я не спустилась на ужин. При виде еды, щедро расставленной по столу в красивых блюдах, в горле возник ком.

– Алина, тебе снова нехорошо? – уточнил Богдан, когда заметил, что я ничего не ем и не пью, кроме воды.

Я лишь кивнула. Мне стоило немалых усилий смотреть на все это: казалось, что стоит пошевелиться – и вода попросится наружу.

– Тебя тошнит? – негромко спросила Мария.

– С утра. Как только думаю о еде. – Хотя в обед я кое-что все-таки поела, и все было хорошо.

Мария как-то странно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я же еле досидела до ужина и была искренне рада, что можно выйти из-за стола. Нашими вещами и сборами занимались слуги, поэтому Богдан предложил немного пройтись и подышать воздухом. Что мы и сделали, и вопреки моим опасениям, рядом с морем мне снова стало лучше.

Мы побродили вдоль кромки пены, накатывающей на берег, а, когда вернулись, Богдан на удивление быстро заснул. Обычно в его объятиях засыпала я, но сегодня сон вообще не шел. Меня бросало то в жар, то в холод. То мутило, то темнело перед глазами.

Не знаю, сколько я так ворочалась, пока вдруг не почувствовала странный запах. Поначалу я даже не сразу поняла, что это, а когда поняла, мгновенно вскочила. Бросилась к дверям спальни, рывком распахнула их и увидела, что по коридору тянется густой плотный дым. Его было столько, что я закашлялась. Закрыла рот рукой, захлопнула дверь и подлетела к кровати.

– Богдан! – крикнула я, вцепляясь в его плечи. – Богдан, в доме пожар! Просыпайся!

Он не пошевелился, и мне стало страшно. Так страшно, как еще никогда не было. Потому что сколько бы я его ни трясла, как бы ни кричала, Богдан не открывал глаз.

– Богдан! – закричала я уже в отчаянии. – Богдан! Я не смогу тебя вытащить!

Осознание это накрыло удушающей паникой с головой. Я сжалась в комок, а после снова бросилась к двери, рванула ее на себя и закричала изо всех сил:

– Помогите! Пожалуйста! Помогите!

Едкий дым обжег горло, но я не услышала ни единого звука. Не может же быть такого, чтобы горел дом, и никто ничего не почувствовал?! Кроме меня? Не могут же все спать! Кто-то да услышал бы, или слуги, или Мария с Семеном.

– Помогите! – закричала я еще громче, давясь дымом и кашляя. Он сгущался, теперь его уже было столько, что я почти не видела дверей в конце коридора. А снизу доносился характерный треск дерева. Больше не было никаких звуков: ни шагов, ни криков.

«Мы здесь умрем», – мелькнула ужасная мысль.

После которой я на мгновение впала в ступор, а после бросилась назад, в спальню. Рухнула на кровать, вытирая тыльной стороной ладони слезящиеся глаза. Я должна использовать свою магию, чтобы его разбудить! Ведь с отцом у меня сработало, а Богдан… почему он не просыпается?! Он вообще дышит?

Его грудь вздымалась, и я на мгновение почувствовала облегчение.

Но лишь на мгновение. Отец, Даша, Тим, Мария и Семен, остальные слуги… они ведь тоже в доме!

Все, нужно просто сосредоточиться. Тогда, с отцом я сделала это неосознанно, но сейчас… сейчас я просто положила руки ему на грудь. Прикрыла глаза, чтобы собраться, почувствовать магию внутри меня.

Ничего не происходило.

От ужаса все внутри похолодело, хотя в доме было так жарко, что, кажется, сейчас начнет плавиться кожа. Я представила, как изнутри, из самого сердца, льется магия. Как она поднимается в плечи, как стекает по ним в ладони, как втекает в Богдана. Сквозь удушающий жар вдруг почувствовала тепло, и яркий свет, тот самый, что спас отца, хлынул из кончиков пальцев в грудь моего бестиара. Я чуть приподняла руки, положила ему на голову, молясь всем кому только можно, чтобы он открыл глаза.

В какой-то момент показалось, что ничего не получится: Богдан уже начинал задыхаться, его грудь вздымалась тяжело, дыхание вырывалось хрипами. Я зажмурилась, собираясь с силами, пропуская через себя всю магию, которая только во мне была.

– Алина! – Его хриплый голос заставил меня дернуться и открыть глаза.

Богдан закашлялся, но тут же вскочил.

– Пожар, – еле слышно прошептала я. – В доме пожар. Я не знаю, что… никто не просыпается… ты тоже…

Прежде чем я успела договорить, Богдан начертил в воздухе мгновенно засиявшие руны. Они окутали меня, скрутившись в спирали, и вот уже я стояла в светящемся коконе. Богдан метнулся в ванную и вернулся с двумя мокрыми полотенцами.

– Вниз. Быстро, Алина! – скомандовал он, прикладывая одно из полотенец к моему рту.

На нем были только штаны – Богдан даже толком не разделся, когда ложился спать, но искать рубашку уже было некогда. Мы вдвоем выбежали в коридор и побежали через густой дым к лестнице. Я закрывала лицо полотенцем, но все равно не сдержала крика ужаса, когда мы выбежали на площадку второго этажа. Весь первый превратился в Бездну, огонь полыхал, пожирая стены, взбираясь по перилам и ступенькам.

– Вниз! – повторил он. – Руны не позволят причинить тебе вред, ты пройдешь сквозь пламя.

В это сложно было поверить, но я поверила. С первого слова.

– А ты?

– Я должен все это остановить.

Я не успела возразить, Богдан схватил меня за плечо и подтащил к уже пылающей лестнице.

– Некогда, Алина! Быстрее, пока она не обрушилась! Мы теряем время.

Спорить я не стала, бросилась вниз. Доверяя ему, как себе самой, и, хотя войти в бушующее пламя было страшно, я действительно шла сквозь него. Точнее, бежала, и лишь один раз обернулась, у самых дверей. Богдан стоял наверху, темный, как сама Бездна. С его рук срывались бесконечные руны, сияние которых было едва видно из-за огня. Черные волосы, черные глаза, вереница рун, растекающаяся над пожаром. С громким хлопком одна из рунных лент поглотила правое крыло пламени, и на миг стало темнее.

– На улицу! – зарычал Богдан.

Это был его голос, но и не его тоже. Словно через него говорила сама Бездна.

Я не стала дожидаться продолжения, вылетела на крыльцо. Чуть ли не скатившись по ступенькам, обернулась и замерла, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ощущение было такое, что полыхал весь дом, но вспышки рунной магии пожирали огонь одна за другой, с той же легкостью, с которой он пожирал поместье Семена.

Не представляю, сколько прошло времени, пока внутри окончательно потемнело, а дом перестал дышать жаром, как гигантский камин. Я бросилась к дверям, но за миг до того, как я бы их распахнула, внутри раздался треск и хруст. Стена дома хрустнула, надломилась и начала оседать, накрывая собой террасу.

Я едва успела отпрянуть, отбежать в сторону, как часть кровли вместе со стеной обрушилась на ступеньки, перекрыв вход острыми дымящимися обломками.

– Богдан! – закричала я, срывая голос. – Богдан!

Мне никто не ответил.

Задохнувшись от ужаса, я бросилась вдоль дома. Со стороны конюшен был вход для прислуги и еще подъезд для повозок с продуктами, которые привозили из города. Мои бегущие шаги, хриплое сбивающееся дыхание и биение моего сердца слились воедино. По лицу хлестнула какая-то ветка, но боли я не почувствовала. Подбежала к черному ходу, рванула двери на себя и влетела в пахнущий гарью и дымом дом. В лицо мне ударил знакомый уже жар, но огня нигде не было. В тишине раздались быстрые шаги, следом кашель, и я чуть не заплакала от облегчения, когда увидела Богдана.

Он нес на руках Марию, рядом с ним, надрывно кашляя, шел Семен.

– Огонь не добрался до жилой части, – пояснил мне Богдан, осторожно укладывая жену друга прямо на траву. – Ты вовремя меня подняла, потому что Мария и Семен тоже спали. Никто не просыпался, мне пришлось их будить с помощью рун.

– Значит, мои родные тоже в порядке?

Он не ответил, и я поняла, почему. Пожар начался с первого этажа. Они могли надышаться дымом гораздо серьезнее, но почему никто нас не разбудил?!

– Я пойду с тобой, – твердо сказала я, пока Семен усаживался на траву, устраивая жену  у себя на коленях. Они оба были в саже, но Мария тоже дышала, и, судя по всему, просто была без сознания.

Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не бежать впереди него по темным, дымящимся коридорам. Благодаря частичному обрушению и открытым дверям дышать становилось уже легче, но глаза все равно жгло.

– Не стоило тебе идти, Алина, – жестко сказал Богдан.

У него в глазах было столько тьмы, словно он впитал всю ночь, всю Бездну и все последствия пожара вместе взятые. Хотя возможно, так казалось в темноте.

– А ты бы не пошел? Если бы там были твои родные?

Он не ответил.

Первым делом я бросилась в комнату, которую отвели отцу, Дашке и Тиму. Обнаружила их хрипло, тяжело дышащими, но живыми, и у меня словно гора с плеч свалилась. Должно быть, их спасли распахнутые на полную окна, потому что у нас летом, в избе, они всегда были нараспашку. Сохранилась эта традиция и здесь.

– Спят. Крепко, – коротко произнес Богдан, выпустив ленту рун.

– Что это… почему?! Как могут спать все?!

– Да еще и одновременно, – произнес он. Правда, тут же вышел, а руны, опустившись на  отца и брата с сестрой, впитались в их кожу.

– Что? – Тим первым подскочил на кровати. – Это чем тут пахнет?

– Пожар?! – взвизгнула Дашка, открывая глаза.

Я обратила внимание, что сестра вообще не разделась, она просто спала поверх одеял в дворовом, в чем была днем.

– Уже нет, – успокоила я ее и отца, тяжело садящегося на постели. Они все дружно принялись кашлять, и мне пришлось подождать, прежде чем объяснить: – Но сейчас мы должны выйти на улицу. Там лучше дышится, да и часть дома обвалилась.

Уговаривать никого не пришлось, и вскоре мы присоединились к Семену, который укачивал на руках плачущую жену. Еще бы! Я бы тоже на ее месте плакала, если бы пришла в себя, понимая, что могла умереть не только я, но и мой малыш. Который даже еще не родился. От осознания этого меня прошило морозом, я поднялась, чтобы вернуться в дом: вдруг Богдану нужна помощь?

Но не успела и ступить за дверь, как оттуда шагнул слуга:

– Кавальер Велимирский попросил вас остаться на улице. Он справится сам.

Кажется, Богдан научился читать мои мысли. Я подумала об этом, помогая слуге усесться на крыльцо. Следом за ним потянулись остальные, кашляя, оттирая испачканные сажей лица. Все выходили сонные, растерянные, напуганные, и все как один сходились в одном: после ужина едва успели убраться, как начало клонить в сон, пошли к себе, а проснулись уже от рун Богдана.

– Пожар начался на кухне, – сказал Богдан.

Он вышел последним и выглядел по-прежнему темным. Дело было даже не в саже и не в лоскутах сгоревших волос. Что-то в нем изменилось, я пока не могла понять, что… возможно, дело было в потрясении, а может быть, он впустил в себя слишком много Бездны, когда тушил пожар.

– Двое заснули прямо там, – продолжил он, и Мария ахнула.

Как выяснилось, погибли не только оставшиеся на кухне слуги, но и те, чьи комнаты оказались ближе всего. Еще двое сгорели, четверо задохнулись в дыму. Когда Богдан говорил об этом, я не удивлялась, что в его глазах плещется Бездна. Больше всех повезло конюху, который заснул прямо в стойлах, под открытым небом. Но если бы я заснула вместе со всеми, это бы его не спасло: с дома огонь перекинулся бы на пальмы, парк и постройки, здесь все бы сгорело дотла. Все и все.

– Очень похоже на то, что что-то было в еде, – произнес Богдан. – Причем не только в нашей.

Псы тоже спали беспробудным сном. Как и лошади.

– Алина ничего не ела, – негромко произнесла Мария, и все замерли.

– Да, похоже ты прав, – сурово произнес Семен. Он явно собирался подняться, и я поспешила к ним, чтобы поддержать Марию. – Нам что-то подсыпали в еду. Нам всем.

Дальше мужчины отошли, и продолжения их разговора я уже не услышала. Дашка и Тим жались к отцу, поглядывая на меня. Все мы сейчас были как трубочисты, но, по крайней мере, мы были живы. Эта мысль разомкнула стальное кольцо, сдавившее мое сердце с той самой минуты, как я почувствовала запах гари. Я глубоко вдохнула и так же глубоко выдохнула. Пожаром все еще пахло, но еще пахло жаркой южной ночью. Морем. Жизнью.

Я вздрогнула, обхватила себя руками, а сидевшая рядом Мария произнесла:

– Алина, ты же спасла нас всех. Ты и ребенок.

– Что? – Я непонимающе посмотрела на нее, а она взяла мои руки в свои.

– Не бойся, я очень хорошо тебя понимаю. – Жена Семена почему-то понизила голос. – Это пока секрет?

Что? Какой секрет? Я даже не успела понять, о чем она говорит, когда Мария наклонилась и шепнула мне на ухо:

– Что ты беременна.

Возвращение в столицу вышло смазанным и отнюдь не таким, каким он хотел бы его видеть. После того, как Алину наспех осмотрел врач, быстро приехавший из города, и сказал, что все у нее хорошо, она не пострадала, остальные полночи они с Семеном беседовали с городничими. Участок здесь был небольшой, а двое молодых дежурных парней больше хлопали глазами и мешались, чем помогали. Но Богдан и без того знал, что улик не осталось. Все, что было, сгорело на кухне, а вместе с уликами и те, кто, скорее всего, был в этом замешан. Устроивший пожар явно хорошо подготовился, а следы зелья, которое усыпило всех в этом доме… всех, кроме Алины, были обнаружены врачом в крови каждого. Кроме нее. Ей повезло, что она ничего не ела. Точнее, повезло им всем.

– Можно установить, когда зелье было сварено? – спросил Богдан.

– Да ну что вы, молодой человек… нам надо радоваться, что мы вообще об этом узнали. Поскольку… – Врач не договорил, занялся другим слугой, а он больше ничего не стал спрашивать.

Сгореть должны были и другие улики, то есть они сами. Вместе со следами зелья в крови.

– Кому ты мог перейти дорогу? – спросил он Семена.

– Я? – усмехнулся тот.

Богдан на мгновение замер.

– Ты считаешь, что это связано со мной?

– Не считаю, Богдан, я уверен. Меня уже давно все со счетов списали. Живу я тут и живу, ну да, лишился карьеры, расположения, но я никому не мешаю. А вот ты…

Тогда слова друга впервые заставили его задуматься. Это устроил Михаил? Но зачем? Верховный сильнее его, Богдан при всем желании не может претендовать на престол. Или может? От дуэли тот отказался, сдал назад и даже Алину ему отдал с какой-то радости. Тогда Богдан думал, что это из-за репутации Велимирских, но сейчас, после случившегося всерьез задумался о другом. Когда-то он считал своего дядю жестким, бескомпромиссным и бесчувственным, но до ситуации с Алиной не верил, что Михаил способен переступить черту. Сейчас же понимал, что Бездна знает, на что он вообще способен.

Доказательств у него не было никаких, поэтому Богдан понимал, что здесь придется действовать иначе. Поэтому всю дорогу думал о том, как выстроить линию поведения и как вообще не выдать себя. Ярость до сих пор тлела внутри, как те угли, что находили городские пожарные, осматривавшие дом. Они же подтвердили, что пожар начался с кухни, а еще тот факт, что так быстро по всему этажу огонь распространиться не мог. Богдан предложил Семену помощь в восстановлении поместья, но тот отказался. Сказал, что они с Марией пока поживут в городе, а дом, скорее всего, будут строить уже в другом месте. Тем более что она вот-вот должна была родить, и сейчас совсем не до этого.

Но если Семен был прав, и если его предположение было верно, уезжать из Авенны сейчас нельзя. Сначала нужно вывести Михаила на чистую воду, а для начала – проверить силу. Он собирался снять дом, нанять охрану, никак не связанную с дворцовой и после этого быстро заняться делами, но прямо на перроне их встречали бестиары Михаила.

– У Верховного к вам срочное дело, кавальер Велимирский, – произнес один из них, кажется, его звали Дмитрий. Павла среди них не было, и Богдан подумал, что его в лучшем случае куда-то сослали.

– Какое именно?

– Мы не имеем права говорить, но это важно, – ответил Дмитрий. Он был ниже его ростом, и поэтому смотрел снизу вверх. – Мы обязаны сопроводить вас во дворец.

Будь Алина бестиари, они должны были сказать: «Вас и вашу спутницу», и сейчас Богдана это взбесило так, что он сам себе удивился. Ничего, во время этого важного разговора он найдет способ выкупить Алину, а после и дать ей свободу. На нее никто и никогда больше не будет смотреть как на пустое место.

Поэтому сейчас он подал ей руку и, когда они вышли из здания вокзала, оставшегося за спиной громадой мрамора и витражей, помог сесть в экипаж. Во дворце он первым делом поставил защиту: чтобы никто не мог войти к ней в комнату. Выйти Алина, разумеется, могла, но зачем ей это делать?

– Я быстро, – произнес он, поцеловав ее в губы. – А ты пока прими ванну и отдыхай.

Алина кивнула, и Богдан вышел. Запечатанная рунами дверь отозвалась сиянием, когда он закрыл последнюю часть заклинания. Кивнул Василию и направился по дворцовым коридорам знакомой уже дорогой в дядин кабинет. Знакомой, да не совсем. Сейчас изменилось все, и внутри него сомнения мешались с яростью: кому вообще можно верить? Здесь. Камердинеру? Своим сопровождающим? Можно ли? Этот пожар перевернул все, и теперь Богдан не был уверен ни в чем и ни в ком.

Кроме разве что одного. Кроме одной. Алины. Алине он доверял безоговорочно.

Он так и не решил окончательно, что скажет Михаилу, но, оказавшись у него в кабинете, на мгновение замер. Потому что помимо дяди там был отставной кавальер Дворжецкий, отец Анны.

– Олег Петрович? – изумился он.

– Совсем одичал, – вздохнул Михаил. – Пока с деревенской девчонкой бегал вдоль моря. Ни тебе приветствия, ни манер.

Слова Верховного заставили кровь закипеть, и Богдан встретился с его взглядом, холодно произнес:

– Вам должно быть известно, дядя, что семья моего друга чуть не погибла на пожаре. Как и я.

На лице Верховного не дрогнул ни один мускул:

– Теперь известно, – произнес он.

Богдан попросил Семена не сообщать о происшествии, хотел посмотреть Михаилу в глаза и сказать это, но присутствие Дворжецкого все изменило. Михаил вел себя так, будто в самом деле ничего не знал, а еще ему было плевать. Ему всегда и на всех было плевать, хотя на похоронах матери и отца он старательно изображал скорбь. Произносил речи, из-за которых почти все бестиари прикладывали платочки к глазам.

– Но отсутствия твоих манер это не оправдывает. Между прочим, Олег Петрович вынужденно задержался здесь, поскольку у тебя хватило совести просто уехать со своей… Алиной, не переговорив с ним. Между тем как ситуация очень серьезная. Да ты садись, не стой, в ногах правды нет.

Михаил кивнул на соседнее кресло. Будь он здесь один, Богдан остался бы стоять и продолжил этот разговор в совершенно ином ключе. Но Дворжецкий – лучший друг отца, и игнорировать его было бы не просто невежливо, это в первую очередь неуважение к памяти всего, что было важно для их семьи. Для их семей…

– Олег Петрович? – опускаясь в кресло, произнес он. – В чем дело?

Только сейчас он заметил, что выглядит отставной кавальер не очень. На балу он был при параде, в мундире, и, видимо, отменно держался, сейчас же, кажется, даже морщины стали глубже, ну и полностью седые волосы… а ведь он немногим старше его отца!

– Умираю я, Богдаша, – произнес тот. – Проклятие Бездны. Ты думаешь, я просто так в отставку ушел? Эта гадость в моей крови меня убивает.

С Бездной и правда справлялись не все. Кого-то накрывало Безумие бестиара, а кого-то – проклятие Бездны. Так называли вытягивающую силы и годы жизни болезнь, вызывающую ускоренное старение. Все это было связано с прорывами и с магией, с которой они неоднократно соприкасались в боях.

– Но я не жаловаться сюда приехал, а просить тебя. Никогда ни о чем никого не просил, но сейчас… у Анны никого не останется. Мы разорены.

– Как… почему?

– Управляющий нас подставил. Но это долгая история, – Дворжецкий отмахнулся. – Сам понимаешь, Анне никто не поможет. За деньги могли бы еще, а так… Богдан, я правда никогда никого ни о чем не просил. Но я спас жизнь твоему отцу однажды. А ты сейчас можешь спасти мою дочь. Я знаю, что у вас много общего, знаю, что вы общались. Единственное, что может помочь Анне сейчас – это если ты сделаешь ей предложение и станешь ее супругом.

Богдан еще не ответил, а Дворжецкий поднялся.

– Это вопрос жизни и смерти. Жизни и смерти моей дочери, – произнес он глухо. Потом добавил: – Если хочешь, на колени перед тобой встану.

И правда начал опускаться. Богдан едва успел встать и его подхватить.

– Олег Петрович, – произнес, глядя почти старику в глаза. – Я ничего не знал. На балу вы мне ничего не сказали. Почему?

– Я думал, после бала у нас время будет. – Мужчина ссутулился, а Богдан впервые за долгое время почувствовал себя неловко. Очень неловко, будто это он был вынужден унижаться, переживая за жизнь и судьбу дочери. На глазах у Верховного.

Михаил же, судя по всему, этим наслаждался. Наверняка ведь все знал с самого начала, но дыхание ярости Богдан подавил в себе в зародыше. Сначала надо решить вопрос с Дворжецким.

– Вы не хотите переговорить наедине? – спросил он.

– Да я уже все сказал, что хотел. Добавить мне нечего, – Олег Петрович посмотрел на него.

– Неужели нет претендентов на руку Анны? Она же прекрасная молодая бестиари…

– Были, да все разбежались. Кто захочет брать девушку без приданого? Да еще и… – Дворжецкий усмехнулся. – С отцом, который такого управляющего нанял и показал свою недальновидность. Это ты себе можешь позволить все, что угодно, ты Велимирский. Немногие могут таким похвастать.

Имя Велимирских и правда всегда было на слуху, еще до того, как Михаил стал Верховным. Об их богатстве ходили слухи, и слухи эти не были преувеличением. При желании Богдан мог ничего не делать до конца дней своих, но это точно был не его путь. Отец был совсем юнцом, когда Дворжецкий успел отразить атаку одной из тварей Бездны, готовящейся вонзить ядовитое жало в спину отца. Если бы не Олег Петрович, не было бы сейчас ни Богдана, ни славы Велимирских. Но Анна…

– Анна знает, зачем вы приехали? – уточнил он.

– Упаси небеса! Не вздумай ей сказать, о чем я тебя просил. Это ее окончательно разрушит, ее и ее гордость. Если решишь помочь, моя дочь не должна знать, что это я тебе подсказал. Но я же не просто так подсказал. Вы ведь не разлей вода были. Я даже думал, что вы влюблены.

Одно время он и сам так думал, но потом… потом погиб отец, и ему было не до чего. Анна пыталась поддерживать, помогать, но Богдан сам отгородился от нее стеной. Не хотел никого видеть, пропадал днями и ночами в казармах, все время рвался в бой. Еще чуть позже Михаил стал Верховным и сказал, что хочет видеть его при себе в столице. Богдан согласился, потому что в родных местах все по-прежнему причиняло боль. Боль от потери близких жгла изнутри посильнее Бездны.

– Ладно. Пойду я, пожалуй. Мы с Анной завтра уедем, – так и не дождавшись ответа, произнес седой кавальер. Последнее уже относилось к Михаилу, на Богдана Дворжецкий больше не смотрел. Глаза его казались потухшими, как вчерашние угли.

– Олег Петрович, – Богдан остановил его. – Я поговорю с Анной. И женюсь на ней, если она ответит согласием. Можете не сомневаться.

Дворжецкий снова повернулся к нему. Будто не веря в то, что только что услышал, а Богдан почувствовал себя еще более неловко. Потому что в глазах некогда сильного мужчины, сейчас же абсолютного старика, заблестели слезы. Он взял его за руку, но, несмотря на всю силу эмоций, рукопожатие не было крепким. Богдан даже заметил, как дрожит у Олега Петровича запястье.

– Богдан… – произнес он сдавленно. – Богдан… сынок…

А потом порывисто его обнял.

Спустя минуту Дворжецкий уже покинул кабинет Верховного, Богдан же повернулся к Михаилу.

– Мне пора уезжать, – расслабленно-вальяжно предупредил тот.

– Ты об этом знал? – резко спросил Богдан. Безо всех предисловий.

– Побольше почтительности, племянничек, или я решу, что общение с дворовой девкой тебе не на пользу.

Богдан прищурился:

– Алина – не девка, – отчеканил он. – И я заберу ее с собой после свадьбы.

– Да кто же тебе позволит? – усмехнулся Михаил.

Гнев, ворочающийся внутри, почернел до провала Бездны.

– Вопрос в другом, – холодно произнес Богдан. – Кто мне запретит? Ты?

– Я, – тон Михаила мгновенно изменился, стал ледяным и угрожающим. – Она с тобой катается по моей милости, не забывай. Алина твоя до сих пор принадлежит мне. Так что только мне решать, где она, как и с кем.

– Ты к ней больше не притронешься, – прошипел Богдан. – Запомни это.

Ноздри Михаила дрогнули, он резко поднялся:

– У меня новое увлечение, чтобы ты знал. Так что Алина твоя мне без надобности. Но и подумать о Дворжецкой не помешало бы. У нее отец при смерти, может, и до свадьбы вашей не доживет, а ты ей любовницу навязать с первых дней хочешь. Постыдился бы! Что бы твой отец сказал, если бы прознал о таком?

– Не смей. Упоминать. Моего. Отца, – процедил Богдан.

– Отчего же? Уж точно не похвалил бы за связь с дворовой девкой и неуважение к дочери старого друга. Сам-то себя послушай! Не противно?

Богдан глубоко вздохнул. Михаил его провоцирует сейчас. Откровенно и прямо провоцирует. Ради чего? Неважно уже.

– Алину я выкуплю, – произнес он. – Как мне отношения строить, буду решать только я. Сколько ты за нее хочешь?

Верховный оперся о стол ладонями, посмотрел насмешливо. И ответил:

– Алина не продается.

После ухода Богдана мне не оставалось ничего иного, кроме как ходить по комнате. Я уже отвыкла от своих дворцовых покоев, ставших для меня если не клеткой, то чем-то вроде. Чем больше времени я проводила здесь, тем больше понимала: я не хочу так. Уже не хочу. Не хочу находиться в одном дворце с Михаилом, постоянно думать о том, не сотворит ли он что-нибудь со мной и с ребенком.

Ребенок. Я до сих пор не могла смириться с этой мыслью. Если бы не произошедшее, моему счастью не было бы предела, но…

Да, я доверяла Богдану, как самой себе, знала, что он всегда меня защитит. Но при этом я случайно услышала их разговор с Семеном. Когда пошла вместе со служанкой принести врачу воды, чтобы было где помыть руки. С тех пор этот разговор не выходил у меня из головы. У Богдана, судя по всему, тоже, и когда он сказал, что хочет снять дом в городе на время, чтобы уладить все формальности до отъезда, я поняла, насколько.

В том, что Михаил на такое способен, я ни разу не сомневалась. Но зачем? Чем ему мешает Богдан? Неужели правда все из-за его силы? Михаил боится, что Богдан просто его подвинет и станет Верховным? Из-за всего этого я даже не заикнулась в поезде о беременности, а теперь об этом жалела. Может быть, если бы Богдан знал, ему было бы проще. Проще принять тот факт, что его дядя хотел его убить… если такое вообще можно принять.

Мне казалось, что ненависть навсегда оставила мое сердце, но сейчас она вспыхнула с новой силой. Я даже не представляла, что можно ненавидеть кого-то настолько отчаянно, как я ненавидела Михаила. Как жаль, что у меня нет возможности использовать проснувшуюся во мне изначальную магию, чтобы хоть раз увидеть в его глазах страх. Чтобы он наконец-то понял, что не всесилен!

И как же я надеялась, что, когда Богдан вернется, мы и впрямь просто уедем из дворца и никогда больше этого зверя не увидим. Хотя я и понимала, что Богдан уже просто так этого не оставит, и что просто уже не будет, все равно. Находиться под одной крышей с Верховным мне казалось невыносимой ношей. Не говоря уже о том, что я буду постоянно думать о том, какой еще подлости от него ждать. Если он способен убить беременную женщину – как только я думала про то, что Мария могла погибнуть, могла потерять ребенка, внутри снова рождался гнев.

Он не Верховный, он ублюдок!

Я совсем недавно узнала о своей беременности: Мария мне все рассказала, все-все признаки – но даже представлять не хотела, что с моим малышом может что-то случиться. Представляю, что пережила она.

А еще – я не могла об этом не думать, моя магия скорее всего от этого малыша. От сына или дочки Богдана, вот только мне почему-то показалось, что это мальчик. Очень-очень сильный мальчик, как его отец, отсюда и эти странности с моей магией. Потому что во мне силе взяться неоткуда.

Обо всем этом я очень хотела поговорить с Богданом, ругала себя за то, что молчала в поезде, переживала о том, зачем он потребовался Михаилу, и чуть с ума не сошла от счастья, когда он шагнул в комнату. Бросилась к нему, но Богдан хмуро посмотрел на меня, и я остановилась, словно врезалась в невидимую стену.

– Нам надо поговорить, Алина, – произнес он раньше, чем я успела вымолвить хотя бы слово. – Это серьезно, поэтому лучше присядь.

Сердце упало куда-то вниз. Сама не зная почему, я уже поняла, что произошло что-то, что изменит все. Богдан же не дал мне времени даже опомниться, мы едва оказались в соседних креслах, когда он произнес:

– Я женюсь, Алина. На Анне Дворжецкой. Я еще не делал ей предложения, но сделаю сегодня-завтра. Хотел, чтобы ты узнала об этом от меня.

Этого не может быть. Мысль оказалась донельзя глупая, но именно она посетила меня первой. Во второй момент мне показалось, что в сердце вонзили нож и там его провернули. Я чувствовала, как мне становится холодно, будто меня и впрямь убили, и кровь больше не двигалась по телу, биения в груди я не слышала. Зато очень хорошо слышала, как он говорит:

– Рано или поздно это все равно бы случилось. Сейчас не самое лучшее время, но именно его у Анны нет. Поэтому…

– А у меня есть? – крикнула я. Так, как сама от себя не ожидала.

Но я не ожидала того, что услышу. Не могла представить, что это так больно.

Богдан на мгновение замер, а я вскочила из кресла.

Я не могла его видеть. Не могла видеть это родное лицо, коротко стриженные после пожара волосы, все в нем видеть не могла! Все, что я так хорошо изучила и так хорошо помнила, а сейчас вдруг в один момент захотела забыть. Только чтобы не было так больно! Чтобы не смотреть ему в глаза и не чувствовать, как боль от предательства расползается по всему телу змеями.

А впрочем, какое предательство?! Бестиар и дворовая девка, какое у них могло быть будущее?!

Богдан поднялся, хотел коснуться меня, но я с силой оттолкнула его руку. Мне казалось, что я задыхаюсь, задыхаюсь, находясь рядом с ним. Поэтому я вылетела в кабинет, игнорируя его оклик. Пробежала мимо опешившего Василия, помчалась по коридору, сама не понимая куда. Да неважно куда! Куда угодно, только бы подальше от него, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать!

Я нырнула в ближайшую нишу, и Богдан пробежал мимо меня. Только когда он скрылся за поворотом, я выскользнула из-за занавесей и бросилась в другую сторону. Но долго не пробежала, влетела на полном ходу в кого-то.

– Ай! – раздался знакомый женский вскрик.

Я подняла голову и обомлела: передо мной стояла Марика. В ярко-красном шелковом платье, с прической и в драгоценностях.

Не в силах вымолвить хотя бы что-то, я просто смотрела на нее, чувствуя, как бешено колотится сердце. Бывшая же подруга вскинула голову и посмотрела на меня сверху вниз:

– Что? Не ожидала меня увидеть? – надменно произнесла она. – Ну так знай, теперь я с Михаилом, и он сделает для меня все!

Что? Что?! Мне казалось, мир сходит с ума, что все вокруг с ума посходили. Особенно Марика. Голова кружилась, и я даже не могла собраться с мыслями, а она уже продолжила:

– Что, не ожидала, Алинка? Думала, он по тебе всю жизнь страдать будет?

– Какая же ты дура! – вырвалось у меня. Не просто вырвалось, эхо подхватило мой крик и разнесло его по коридорам и анфиладам дворца.

Марика мгновенно перестала улыбаться, краска отхлынула от ее лица, которое в одно мгновение стало злым. Вся ее красота куда-то испарилась:

– Не смей меня оскорблять! – прошипела она. – Или хочешь, чтобы я пожаловалась Михаилу, и он приказал тебя выпороть?

«Марика, беги отсюда!» – так я сказала бы, если бы только могла. Но я не могла: Марика уже не могла сбежать, как когда-то не могла я, это просто значило верную смерть. А так, если она останется? Может, я и была наивной, когда верила в то, что нас с Богданом ждет что-то большее, чем постель, но… Сказать ей о том, что Михаил притащил ее сюда назло мне? Чтобы получить еще один рычаг управления? Потеряв мою семью, моих близких, которые сейчас счастливо живут на землях с Семеном, он лишился тех, с помощью кого мог заставить меня сделать практически все что угодно. Сейчас же я почувствовала себя так, будто на шее сомкнулся и защелкнулся давящий ошейник, и мне стало нечем дышать.

Марика видела во мне врага. Марика считала, что став его любовницей, она получит драгоценности, шелка и роскошную жизнь, но она получит только страдания, боль и отчаяние.

Святые, почему я просто не утопилась тогда, в той речке, когда Михаил указал на меня.

– Марика, – прошептала я. – Пожалуйста, будь осторожна. В том что делаешь, в том что чувствуешь и что говоришь.

Это единственное, что я могла сказать ей сейчас, не больше. Судя по ошарашенному взгляду, она ожидала совсем другого, но добавить мне было нечего. Я не смогу ее защитить, не смогу ее спасти, как не смогу спасти собственного ребенка, когда Богдан женится на Анне… и с ним тоже больше быть не смогу.

Я говорила с Марикой, но я говорила эти слова и себе тоже. Потому что как никто другой знала, что бывает, когда дворовые девки забывают о своем месте.

Обхватив себя руками, я прошла мимо нее. Мне некуда было идти, некуда больше было бежать. Чувство было такое, что мне и впрямь набросили удавку на шею. Никто, определенно никто виноват в этом не был. Только я.

В том, что пошла с Юралом на речку.

В том, что поверила в то, что чувства могут быть выше условностей.

В том, что создала для себя глупую сказку, в которой девушка из деревни становится принцессой. Мама рассказывала мне такую сказку, когда я была маленькая, и, видимо, я слишком не хотела взрослеть, потому что поверила в то, что она возможна в моей жизни. Глупая сладкая история, призванная лишь радовать детей.

Я прошла несколько коридоров, сама толком не понимая, куда иду и зачем. Замерла в портретной галерее, споткнувшись взглядом о портрет отца Богдана. Рядом с ним была его бестиари, мама мужчины, который разбил мне сердца. Видимо, портреты перевезли сюда, когда род Велимирских взошел на трон, и я не могла отвести взгляда от суровых черт властного бестиара, так напоминавших о его сыне. От светлой нежной женской улыбки и невероятной силе взгляда прекрасной женщины.

Они стали мужем и женой, любили друг друга. Но так и не обрели счастье. Возможно потому, что счастье – это просто те самые глупые сказки, чтобы не сходить с ума от безысходности и жестокости этого мира.

Закусив губу, я развернулась, чтобы направиться обратно к своим покоям.

Бегать от Богдана тоже было глупо, и пусть я не смогла совладать со своими чувствами сразу, мне все равно придется вернуться. Мне придется с ним поговорить, рассказать о ребенке. Я усмирю свою гордость ради малыша, которого ношу под сердцем. Даже если я стану всего лишь любовницей на всю оставшуюся жизнь, я не подставлю жизнь своего сына или дочери под удар. Не позволю Михаилу причинить ему вред.

Пусть все внутри разрывалось от боли, от неправильности происходящего, я развернулась и вздрогнула. Путь мне преградили бестиары Михаила, и один из них произнес:

– Тебя желает видеть Верховный.

На мгновение горло сдавил спазм, но только на мгновение. Кажется, все вернулось к тому, с чего начиналось. С той лишь разницей, что теперь Михаил не сможет ничего мне сделать физически… но это пока. Пока на мне руны Богдана. Физически не сможет, но ему и не надо. У него тут Марика по дворцу бегает. А еще у меня ребенок…

Никогда раньше я не чувствовала себя такой бессильной. И такой злой!

Злость охватила меня всю, как пламя, которое должно было нас уничтожить в том доме. В доме Семена, и в этой злости сгорал страх. Я бы сказала, он в один миг обратился в пепел.

– Хорошо, – посмотрев на бестиаров сверху вниз, произнесла я. – Проводите меня.

Шагнула прямо в стену совершенно не ожидавших такого мужчин, и они вынуждены были расступиться. Интересно, если за мной посылают уже не одного, а пятерых, что это значит? Наверняка Михаил считал, что им придется говорить с Богданом, но тут оказалась я. И это передо мной они расступились. Само осознание этого придало сил, разжигая продолжающий бушевать внутри яростный костер.

Опомнившиеся бестиары уже догнали меня, один из них произнес довольно грубо:

– Следуй за нами, – но своих позиций они уже не восстановили.

Как жаль, что этого никто не видел. Ах, как жаль.

А впрочем, сейчас мне предстояла битва с монстром пострашнее чудовищ Бездны. Я это прекрасно понимала и чувствовала, как бешено колотится сердце. Страх ушел, взамен ему пришло что-то другое, что-то совершенно новое. Названия ему я пока не придумала, но эта сила вела меня по дворцовым коридорам и анфиладам с высоко поднятой головой. Недолго вела.

Мы оказались перед дверьми его кабинета весьма скоро.

Дворцовая роскошь не шла ни в какое сравнение с тем кабинетом, что остался в летней резиденции. Оно и к лучшему. Там он меня чуть не убил, возможно, окажись я там, это вытравило бы из меня всю решительность и какое-то совершенно отчаянное безрассудство. С которым я шагнула из просторной приемной в огромный, без преувеличения, кабинет, отделанный красным деревом. Дворец в принципе был красив, но кабинет Верховного был квинтэссенцией богатства, власти и силы. Она здесь сквозила в каждой детали и, кажется, даже впитывалась в кожу прямо с отполированных полов, стен, из золота письменных принадлежностей.

Верховный сидел за столом и усмехнулся, увидев меня, я же, ни на минуту не останавливаясь, прошла прямо к нему и опустилась в гостевое кресло.

– Не помню, чтобы я разрешал тебе садиться, Алина.

– Сожалею, что к вашему возрасту вы так и не научились уважению к женщине, – ответила я, глядя ему в глаза.

Говорят, зверю в глаза смотреть нельзя… если только ты сама не зверь и не готова идти до конца. Именно зверем я сейчас и была, тем самым загнанным, который опаснее всех. Поэтому сейчас не отводила взгляд, замечая, как Верховный меняется в лице.

– Ты что себе позволяешь, девка? – прорычал он.

– Предпочитаю, чтобы меня называли Алина, – ответила я. – По имени, пожалуйста. Или наша встреча закончится, не начавшись.

Кажется, Михаил лишился дара речи, потому что побагровел, как его стол. Красное лицо совершенно не вязалось с властью, которую он получил над всей Лазовией. Над каждым из нас.

– Ты умрешь за такие разговоры со мной…

– Должна бы была умереть – уже умерла бы, – спокойно ответила я. – Вы же совершенно не стесняетесь в методах, вас вовсе не смущает тот факт, что пострадают невинные. Если вы хотите кого-то убить. Например, вашего племянника. Вопрос только в том, зачем. Чем он тебе мешает, Михаил?

«Самоубийца», – вякнул в голове тоненький голосок прежней Алины, но я от него отмахнулась.

Пока что мне удавалось вести в этом разговоре, и каждая победа подогревала уверенность в своих силах. В том, что я смогу выдержать этот разговор.

Верховный какое-то время молча смотрел на меня, а после откинулся на спинку кресла, раздувая ноздри. Сцепил пальцы рук и прищурился.

– Хороша, – произнес он, наконец. – Действительно хороша. Богдан многому тебя научил.

Не Богдан, захотелось ответить мне. Школа жизни. Вместо этого я кивнула и произнесла:

– Благодарю.

– Не боишься за свою подружку, Алина? Наверняка ведь слышала новость.

– Марика мне не подруга. Мы поссорились еще во время моего визита в деревню. Вам разве не доложили? – я холодно улыбнулась.

– Не доложили, – насмешливо произнес Михаил.

Как будто не верил в то, что услышал, но я знала, что он поверит. У таких, как он, нет друзей – он предаст и подставит любого, а потому ему легче принять тот факт, что я буду спасать себя, наплевав на остальных. Только на это и оставалось уповать, потому что я точно знала: здесь малейшая слабина обернется трагедией.

– Теперь вы знаете. Хотели поговорить о ней, или о чем-то еще?

– Я вот только одного не пойму. Тебе действительно жить надоело, или…

– Или. – Ответила я. – Мне терять нечего. Богдан женится, и я стану ему не нужна. А рядом с вами нельзя быть слабой. Сожрете и не подавитесь, или просто убьете – из мести или когда заскучаете. Так что? У вас было какое-то ко мне предложение?

Какое-то время Михаил молчал, а я считала виньетки на обоях. Просто потому, что выдерживать его взгляд, держать это напряжение становилось все сложнее с каждой минутой. Но я как никто знала, что эту вот слабину, даже внутреннюю, такие как Верховный очень хорошо чуют. Они бросаются на нее, как твари Бездны на беззащитных людей, чтобы разорвать на части. Поэтому я должна оставаться сильной.

Поэтому когда Михаил поднялся, я не пошевелилась. Даже не повела взглядом вслед за ним, напротив, расслабленно положила руки на подлокотники. Не подняла головы, когда он остановился за моей спиной, опираясь о спинку кресла.

– Будешь моей шлюхой, Алина, – донеслось из-за спины. – Моей готовой на все шлюхой.

Вот теперь я выпрямилась. Поднялась. Повернулась и оказалась с ним лицом к лицу:

– Шлюх у тебя и до меня полно было. А я буду с тобой, только если поможешь отомстить Богдану.

От Михаила я выходила на негнущихся ногах, пытаясь восстановить биение сердца, которое, кажется, решило стучать через раз. Но главное – он поверил. Этот напыщенный злобный индюк, считавший, что все и вся в его власти просчитался с самой обычной деревенской девчонкой. Почему? Да потому что считал меня тупой, не видящей дальше своего носа, ревнивой мстительной шлюхой. И это сыграло мне на руку. Его отношение ко мне сыграло мне на руку. Ну хоть что-то.

Чем дальше я оказывалась от его кабинета, тем сильнее меня отпускало. Да, я понимала, что радоваться рано, что это еще не победа, но это был первый шаг на пути к ней. Я не так много знала об этой жизни и об интригах, но если я что-то и поняла, так это то, что Михаил не остановится ни перед чем. Если он хочет избавиться от Богдана, он от него избавится. Так или иначе. Вопрос в том, почему.

На ум не приходило ничего кроме его силы. Единственное, за что Михаил цепляется, что ему по-настоящему дорого – это власть. Власть бестиара определяется по уровню его силы, сейчас сильнейшим считается Михаил. Но так ли это на самом деле?

Вопросов и догадок в мыслях крутились сотни, но ответы я могла получить только от него. От Верховного. А еще я могла получить от него информацию, если окажусь достаточно умна, чтобы не попасться и сумею сыграть роль глупенькой брошенной девицы, ненавидящей своего бывшего и его будущую жену.

Будущая жена. При мысли об этом все внутри по-прежнему сжималось от боли, поэтому я старалась о ней не думать. Анна роскошная женщина, уверена, Богдан с ней будет счастлив. Не знаю, что заставляло меня так думать, наверное, та самая часть во мне, которая наслаждалась болью даже в нашем недолгом счастье. Размышлять еще и на эту тему мне не хотелось, мне хотелось действовать.

Вывести Михаила на чистую воду будет не так-то просто, но я постараюсь. Сделаю все от меня зависящее, а потом… потом, когда все вскроется, включая поджог дома Семена, ни Богдану, ни мне с ребенком больше ничего не будет угрожать. Точнее, никто.

– Алина! Ты где была?! – Голос Богдана хлестнул меня, словно плеть, когда я подходила к нашим покоям. Когда-то нашим.

Сколько часов прошло с той минуты, когда мы сошли с поезда? Мне сейчас казалось, целая вечность или целая жизнь.

– Тебе не доложили? – Я поразилась тому, как спокойно звучит мой голос. – У Михаила.

Богдан замер: то ли не поверил, то ли был в шоке. Его взгляд тут же полыхнул такой тревогой, что я на мгновение засомневалась, смогу ли сделать все то, что планировала. Но сомнения тут же растаяли, когда он шагнул ко мне, касаясь моей руки. Именно его прикосновения подстегнули память тела, отдаваясь в сердце обжигающей болью. Пониманием того, что это никогда больше не повторится. До того, как за мной явились бестиары Михаила, я думала о том, что смогу попросить его о помощи. Просто забрать меня, увезти. Не как любовницу, как мать его малыша, но… Сейчас поняла, что не смогу даже этого.

Знать, что он делит постель с Анной, и сгорать в этом огне день за днем, час за часом? Видя их? Встречая их каждый день. А что будет, когда забеременеет она?

Нет, увольте.

– Не трогай меня, – попросила я. – Никогда больше меня не трогай.

– Алина…

– Не надо, – я посмотрела ему в глаза. – И по имени не называй. У тебя теперь будет жена, Богдан, вот с ней и милуйтесь.

Мне даже не приходилось играть. Я не лгала ни словом, ни жестом, ни взглядом, когда говорила все это. Именно поэтому он поверил. Потому что знал, что я никогда не лгу. Он очень хорошо меня знал.

Эту боль я к сердцу не подпустила, запечатав ее за семью замками. Отгородившись стеной от чувств, что грозили меня уничтожить на месте.

– Он…

– Он ничего мне не сделал, – пожала плечами я. – И больше не сделает, потому что я согласилась быть его любовницей. По своей воле.

Богдан дернулся, как от пощечины.

– Ты что несешь, Алина?! – Его глаза полыхнули так, что, казалось, сейчас сама Бездна вырвется наружу и разнесет этот дворец на части.

– Говорю правду, – я вскинула голову. – Хочешь продолжить этот разговор здесь?

Действительно, мы стояли на отполированном до блеска паркете, а в коридорах, полных льющегося сквозь высокие арочные окна света, услышать нас мог кто угодно. Богдан, по всей видимости, тоже это понял, потому что кивнул.

– Хорошо. Пойдем, – он кивнул на дверь, ведущую в наши покои.

– Нет, – я покачала головой. – Не здесь. Сюда я больше никогда не вернусь.

Он сжал губы так, что они слились в единую линию. Его лицо стало каменным, словно маска, живыми оставались только глаза. В них билась черная Бездна, но мне она не могла причинить вреда. Из-за нашего ребенка, теперь я это точно знала, это его сила охраняла и защищала меня.

– Хорошо. – Произнес он. – Тогда где?

– В розарии, – ответила я. – Там будет лучше всего. Кроме того, я там еще не бывала, а так наслышана.

Я знала об этом месте от служанок. Розарий был создан для Катерины. Говорят, она очень любила розы. Бывать там могли все: разумеется, не слуги, гости – бестиары и бестиари, придворные. Но я не смогла удержаться – эта женщина обвинила меня во всех грехах незаслуженно, так пусть теперь обвиняет за дело. Когда ей донесут, что в розарии была я, она будет в бешенстве, вот пусть и побесится.

Во мне словно что-то сломалось. Какая-то грань, удерживающая меня от подобных шагов, потому что сейчас я готова была биться за свое до конца. Теми же методами, которыми били меня. С теми, кто это заслужил и упивается своей властью и безнаказанностью.

Богдан кивнул, и мы вместе направились к лестнице. Розарий располагался на самом последнем этаже, и, едва мы вошли туда, нас окутал головокружительный аромат цветущих роз. Здесь их были сотни, если не тысячи, самых разных сортов и размеров, но мое внимание привлекли те, что вьюнами цеплялись за ажурные решетки, раскинув острые, размером с сам цветок, шипы.

Я лишь на миг задержала на них внимание, а после перевела взгляд на Богдана:

– Сними с меня свои руны, – сказала я. – Немедленно.

Это было условие Михаила, и я прекрасно понимала, к чему оно. Он считал, что без рун Богдана я стану перед ним беззащитна, но эта видимость беззащитности – пока во мне есть поддерживающая магия моего ребенка, мне только на руку.

– Ты не понимаешь, чем это закончится, Алина? – холодно спросил Богдан, опустившись на каменный подоконник. Из темного его взгляд стал злым и жестким. – Ты представляешь, что он может с тобой сделать? Сколько боли может тебе причинить?

Больнее, чем ты, не сделает. Я проглотила эти слова, равно как и желание на него накричать. Сказать, что его Анна будет под защитой, а мы с его ребенком – нет. Мне снова было отчаянно больно, и, наверное, так будет всегда. Почему рядом с ним я становлюсь такой слабой?

На миг из меня словно вытряхнули всю решимость, которой я была полна только что, и я опустила глаза. Мне не хотелось, чтобы он в них прочитал все то, что я испытываю сейчас. Потому что если он меня прочитает… я боюсь, что мне просто не хватит сил отказаться от роли любовницы во второй раз. Боюсь, что сделаю все, что он попросит, даже перееду к нему в их с Анной дом и буду терпеть их счастливую семью.

Поэтому я дождалась момента, когда все внутри в очередной раз перегорит, осядет пеплом, и только после этого вскинула голову.

– Я все это знаю, – ответила я. – И я готова.

– Я этого тебе не позволю…

– Ты ничего не можешь мне запретить. Я не твоя собственность, Богдан. Я – его собственность.

Он дернулся, как от пощечины, а потом резко шагнул ко мне:

– Делаешь это, чтобы мне отомстить? Не надо. Не стоит разрушать свою жизнь.

– Да я только и делаю, что ее разрушаю, – хмыкнула я. – Например, связавшись с тобой. Доверяя тебе. Чем ты лучше него, объясни?

Да, больно будет всегда. Это я поняла, когда увидела, как меняется его лицо.

– Поэтому я выбираю то, что позволит мне остаться в живых. Ты уж прости, Богдан, но рядом с твоим дядей я тоже могу жить долго и счастливо. Если буду делать все, что он скажет.

На какое-то время в розарии повисла тяжелая тишина. Такая, словно все камни дворца легли на мои плечи вместе с ней.

– Я тебе не верю, – прорычал он наконец, его глаза снова заполняла Бездна. – Моя Алина не может так говорить.

– Твоя – нет. Но я больше не твоя, – из последних сил произнесла я. – Можешь верить или не верить, мне все равно. Просто сними руны, Богдан, и мы больше никогда не увидимся.

– Даже если ты будешь знать, что поджог дома Семена – его рук дело? Что из-за него чуть не погибли мы все, твои родные? – последнее Богдан чуть ли не выплюнул.

– Ну, в конечном итоге если я буду с ним, вряд ли ему потребуется убивать моих родных, – пожала плечами я.

Взгляд Богдана потемнел настолько, что, казалось, Бездна разверзнется прямо здесь, среди этих цветов с шипами. Поглотит их, нас, даже каменные стены и весь мир. Вместо этого Богдан вскинул руку, и я почувствовала, как магия, защищавшая меня столько дней, сомкнувшаяся на мне, рассыпается прахом. Я видела, как меркнут руны, и с трудом удержалась от того, чтобы попытаться коснуться угасающих начертаний пальцами. Это единственное прикосновение, которое я могла себе позволить. Последнее прикосновение к Богдану.

Я смотрела, как он уходит, смотрела ему в спину и понимала, что если он сейчас обернется, у меня просто не хватит сил солгать ему еще раз. Выдержать хотя бы еще один вопрос. К сожалению или к счастью, он не обернулся. И я, закусив губу, прислонилась к стене. Меня не держали ноги, которые внезапно стали ватными. Все силы разом меня покинули, слезы хлынули градом.

Как можно было быть такой счастливой еще несколько дней назад?

Море, все наши встречи, все наши самые уютные моменты вдруг показались далеким и глупым сном, который произошел в моей жизни лишь по какой-то нелепой случайности. Я цеплялась за холодный, не прогревшийся даже от знойного летнего дня камень ослабевшими пальцами и всхлипывала до тех пор, пока не иссякли слезы.

Только когда они высохли окончательно, я позволила себе посмотреть в окно. Огромное, отсюда открывался вид на Авенну, с такой высоты казалось, что вся она расстилается перед тобой, как на ладони. Какое-то время я смотрела на кипящую за дворцовыми стенами жизнь, потом развернулась и вышла, оставив за спиной и розы с шипами, и наш разговор с Богданом.

Впереди меня ждала новая жизнь, если я все сделаю правильно. Сейчас я ни в чем не была уверена, кроме одного: права на ошибку у меня нет.

– Папа, папа, посмотри, какого мы с мамой слепили снеговика!

Я поднимаю голову и вижу, как к нам, по утоптанной между сугробами тропинке, идет Богдан. Сердце поет от радости, а наш маленький сын бросается к нему, и тот подхватывает его и кружит, а падающий снег оседает искрами на их темных волосах. Я приближаюсь, поднимаю свалившуюся с головы малыша шапку, возвращаю ее на место.

– Скучала? – спрашивает Богдан, улыбаясь.

– Ты даже не представляешь, как…

Он не дает мне договорить, притягивает к себе и целует в губы. От сладости этого поцелуя кружится голова, и мне кажется, что я сейчас просто взлечу от легкости во всем теле.

– Пойдем домой, вечереет, – произносит Богдан, и увлекает меня за собой.

Мы идем по тропинке к дому, который я никогда раньше не видела, из окон которого на снег льется теплый свет. Кажется, сейчас сугробы таять начнут от него и от тепла в моем сердце, но я вдруг понимаю, что что-то не так. Стоит мне это понять, как дом начинает таять на моих глазах. Впереди уже сугробы и темный лес, острые иглы сосен частоколом, а вьюга вдруг становится такой жуткой и сильной, что меня начинает трясти от холода.

Я поворачиваюсь к Богдану, но он исчезает, и вместе с ним исчезает наш сын. От ужаса крик застревает в горле, я оборачиваюсь на месте, но вижу, что уже нет ни тропинки, ни слепленного нами снеговика, ни дороги, по которой пришел Богдан. Я одна в лесу, а снег такой сильный, что ничего не видно в двух шагах от меня.

– Богдан! – кричу я отчаянно, изо всех сил. – Богдан! Мирон!

Имя сына приходит в голову вспышкой, а потом через такую же вспышку меня выбрасывает в реальность. Я открываю глаза и понимаю, что задремала перед открытым окном. Оттуда тянет холодом: несмотря на лето, в Авенну пришло резкое похолодание и дожди. Все тепло сейчас кажется таким же далеким, как наши с Богданом чувства, хотя расстались мы несколько дней назад. У меня теперь своя другая комната, свое другое все, даже наряды. Михаил сказал ждать, когда он меня позовет, и я жду. Почти не выхожу отсюда, не могу себя пересилить, особенно после того, как по дворцу понеслись новости: Богдан Велимирский сделал предложение Анне Дворжецкой, и она ответила согласием.

Все правильно, все так, как и должно быть, вот только внутри меня почему-то до сих пор разрастается заполненная болью Бездна, с которой я ничего не могу поделать. Чтобы заполнить эту Бездну чем-то, я читаю книги. Книги в том числе и по магии – одной из моих «просьб» к Михаилу было именно чтение трактатов о рунах и основах магического мастерства. Хотя условие – это сильно сказано:

– Трахать дворовую девку и женщину, с которой будет о чем поговорить – это разные вещи, – сказала я.

– Ты мне нужна не для того, чтобы говорить, – насмешливо ответил он. Но книги читать разрешил.

Мне кажется, ему просто интересно, что из меня получится. Если честно, сейчас мне и самой это интересно, а его пренебрежение и видение меня как дворовой выскочки выручает снова и снова, раз за разом. Михаил не знает, что во мне есть магия, которую я могу использовать, об этом знает только Богдан, но ему все равно. Ему настолько все равно, что он даже не спросил о ней, когда мы прощались. Может быть, просто забыл.

Я же изучаю руны и с каждой минутой обретаю все больше уверенности. В том, что у меня все получится. Книги глотаю с такой жадностью, что их не успевают менять. А потом, когда никто не подслушивает (меня часто подслушивают, я знаю) – практикую, практикую и практикую. Первое, что я выучила: рунную вязь невозможности обнаружения магии. Руны слушаются меня, как когда-то Богдана, и эту их последовательность я помню наизусть. Это гарантия того, что никто не узнает о моей силе.

Правда, сегодня я не успеваю снова вернуться к магии: едва собираюсь начать, как ко мне в комнату врывается Марика. Лицо ее залито слезами, прическа растрепана, а на щеке – я отчетливо понимаю, что это – виднеется след от пощечины.

– Он меня отсылает! Из-за тебя! – с порога кричит мне в лицо бывшая подруга.

– Видимо, ты недостаточно хорошо его ублажала, – отвечаю я. Что бы я сейчас ни сказала, она все обернет против меня, поэтому не хочу и пытаться. Да и, если честно, не вижу в этом ни малейшего смысла. Марика перестала быть моей подругой гораздо раньше, чем пришла к Михаилу.

Она же, видимо, именно оправданий и ожидала, поэтому сейчас только открывает и закрывает рот.

– Если это все, то, пожалуйста, выйди, – произношу я.

– Ты… ты… Ты змея, Алина, вот ты кто! Ты самая настоящая змея!

– Хорошо, что ты это поняла сразу, – отвечаю я. – Только в отличие от тебя я не буду шипеть. Сразу укушу.

Лицо Марики искажается, она хочет что-то сказать, но по ее глазам я понимаю, что уже не скажет. Слишком много всего в этом взгляде: страх, ненависть, отчаяние, злость. Если бы она не знала, чем это может для нее закончиться, вцепилась бы сейчас мне в волосы, но я вижу, что теперь она знает. Дело не только в пощечине от Михаила, у меня нет сомнений, что именно он ударил ее, когда она закатила ему истерику. Дело в том, что она видит, как я изменилась. Если той Алине, которой она бросала в лицо свой стыд по поводу ее недостойного поведения, можно было сказать что угодно, то этой, новой – нет.

Девочка, слепо влюбленная в Богдана, могла выбрать жизнь рядом с ним и его женой и до самого конца прятаться за его спиной от Верховного и от этого мира. Женщина, которая рождается во мне сейчас, выбирает другое, и она никогда больше не будет ничьей жертвой. Никому не позволит себя оскорблять. Это Марика тоже понимает на каком-то инстинктивном уровне, поэтому разворачивается и выбегает, а я остаюсь одна. Ненадолго: едва успеваю завершить скрывающую вязь, как заходят служанки.

– Верховный приказал приготовить тебя к сегодняшнему вечеру… – глядя на меня свысока, начинает одна с порога, но я перебиваю ее:

– Выйдите, постучите, а потом доложите как положено.

Девицы переглядываются, в их глазах явственно читается: «Да что она о себе возомнила?!», но я молчу. Молчу и жду, и они тоже начинают понимать, что я не подпущу их к себе, пока они не сделают все, как сказала я. Мне не нужны расшаркивания, но мне нужно, что по дворцу разнеслась еще одна весть: с Алиной Лоэвой лучше не связываться и уж тем более лучше не демонстрировать ей свое пренебрежение.

Девицы топчутся на месте, но потом все-таки выходят. Я слышу стук в дверь, потом они снова заходят. Но уже совсем с другим настроением.

– Верховный приказал подготовить вас ко встрече с ним, – произносит уже вторая. Совершенно иным тоном.

– Готовьте, – отвечаю я, и девушки устремляются к платяному шкафу. Я же поворачиваюсь к зеркалу и смотрю на свое отражение. Словно раз за разом я вижу там незнакомку, с которой даже мне только еще предстоит познакомиться. Если та Алина, которой я когда-то была, умирала бы сейчас от страха, эта смотрит на себя и в неизвестность спокойно. Она другая, но я знаю ее мысли, потому что она – это я, и она мне нравится. Так же, как мне нравится ее мысль.

Эта игра закончится только моей победой, или не закончится никогда.