Он не мог этого сказать! Или же мог? Несмотря на то, что свою выдержку я тренировала и взращивала вместе с магией – годами, меня захлестнула волна гнева. Истинного, горячего, как кровь. Того, что с трудом поддается контролю. Я вцепилась в подлокотники кресла, и это помогло мне пережить следующий удар. Когда Михаил ответил:

– Хорошо. Забирай.

Я никогда не тешила себя мыслью, что нужна ему. В определенном смысле, конечно, была нужна: как трофей, как знак превосходства над тем же Богданом. Как игрушка, как секретное оружие, как развлечение, но не более. Поэтому сейчас внутри меня все перевернулось – я знала, о чем это. Знала, к чему. Только это и помогло промолчать. Это, а еще нежелание показывать свои чувства перед Богданом, который совершенно этого не достоин.

– Правда, с одним условием. В Северной Лазовии люди свободны, и Алина – если я тебе ее подарю сейчас, вряд ли захочет остаться рядом с тобой. Я прав? – На меня посмотрели в упор, и я пожала плечами.

– Если бы у меня был выбор, я бы не согласилась даже сидеть рядом с ним, – произнесла холодно.

Отметила, как у Богдана дернулся кадык.

– Твоя игрушка слишком многое себе позволяет.

– Да, она такая, – Михаил усмехнулся. – За это и нравится.

Они говорили обо мне так, будто я была вещью, и если со стороны Верховного для меня это было привычно, то со стороны Богдана… Я подавила желание наступить ему на ногу, когда буду вставать. Глупый жест: все равно его сапог переживет нападение моего каблука, а я себя выдам. Выдам, что мне не все равно. Что его слова по-прежнему способны причинить мне боль.

– Поэтому, – Верховный подвел итог, – я отпущу ее с тобой, но принадлежать она по-прежнему будет мне. До тех пор, пока мы не подпишем наше с тобой соглашение, не объединим наши армии и не определим дальнейшие условия нашего… сотрудничества. После я отдам ее тебе со всеми бумагами, и поступай как знаешь. Если не передумаешь, разумеется.

Богдан усмехнулся.

– Ничего не делаешь без условий?

– Считаю это справедливым началом нашего с тобой перемирия.

Какое-то время в кабинете царила тишина, и, поскольку окна были плотно закрыты, нарушало ее лишь мерное тиканье напольных часов. Да биение моего сердца: мне казалось, оно колотится со звуком самого большого колокола.

– Согласен, – подтвердил Богдан.

Это теперь его любимое слово, что ли? Я плотно сжала губы, чтобы не выдать своих чувств неосторожно брошенной фразой. Рядом с ним я словно на вулкане находилась: постоянно надо было думать о том, что говоришь, как двигаешься, как смотришь. Обычно у меня с этим трудностей не возникало, но сейчас…

– Вот и замечательно, – Михаил поднялся. – Я распорядился приготовить тебе покои. Лучшие во всем дворце, и твоему сопровождению тоже. Пусть прошлое останется в прошлом, племянник.

Богдан поднялся следом за ним.

– Я не рассчитывал задерживаться на ночь.

– Понимаю, но мы с Катериной уже приготовили ужин в твою честь. Надеюсь, ты нас уважишь.

Богдан коротко кивнул и вышел, и только после я смогла перевести дух. Чем дальше он становился, тем привычнее становилось быть собой. Той, которая выжила и смогла защитить дочь, той, которая привыкла просчитывать каждое свое действие на несколько ходов вперед.

– Не по нраву тебе такие события? – Михаил обошел стол, сел на него и, скрестив руки на груди, посмотрел на меня.

– Мне все равно.

– Не верю.

– Мне все равно, потому что я знаю, чего ты хочешь. Чтобы я докладывала о каждом его шаге в Северной Лазовии.

– Никогда в тебе не сомневался, – усмехнулся Верховный, потом подался вперед и сжал пальцами мой подбородок. – Кто бы мог подумать, что из дворовой девки получится… такое.

Даже не знаю, комплимент это был или оскорбление, но здесь мне действительно было все равно. Я улыбнулась: привычно, настолько изученной и много раз отыгранной ролью, что сама начала верить в искренность этих улыбок.

Если поначалу я изображала мстительную недалекую особу, чтобы Михаил расслабился, то спустя уже пару месяцев начала переключать и его внимание, и свой образ. Я училась, получала самые разносторонние знания, в том числе в экономике и в политике. Понимая, что наивная мстительная, якобы на все согласная девчонка ему быстро надоест, я превратилась в интересную собеседницу и достойного оппонента в дискуссиях.

Я научилась обходить острые углы, не замечать когда-то важных вещей и защищаться. Может быть, той Алины, которая когда-то верила в любовь, сейчас и не стало, но осталась та, что никогда не забывала, ради кого это все.

Поэтому сейчас я положила кончики пальцев поверх его, и, когда он убрал руку, произнесла:

– Я сделаю все, как обычно. Но у меня тоже есть одно условие.

Михаил приподнял брови, а я продолжила:

– Снежана поедет со мной.

Верховный посмотрел на меня в упор. К его пристальным взглядам я привыкла, поэтому сейчас не отвела глаз.

– Ты хочешь, чтобы я отпустил свою дочь к нему? – уточнил он, и голос его стал еще более холодным и жестким.

Михаил поверил в то, что Снежана его дочь, почти сразу. Мне всего лишь пришлось сказать, что Богдан отказался от меня так легко по этой причине. У Верховного не возникло сомнений на этот счет: по всей видимости, он тоже слишком хорошо знал племянника. Того племянника. Ну а то, что Снежана родилась раньше срока, стало подтверждением моих слов.

Можно сказать, нам всем повезло. Как бы цинично это ни звучало.

– Ты так и не назвал ее своей официально, а в мое отсутствие ее будет некому защитить. Зарина хорошая девушка, но у нее не хватит сил противостоять Катерине или тем, кого она подошлет. Не говоря уже о твоих старших дочерях.

Княжны чуть ли не шипели когда видели меня, а Снежану – особенно. Возможно потому, что при всем его безразличии, жестокости и черствости, Михаил проводил с ней гораздо больше времени, чем с ними. Что неудивительно: я была его любимой игрушкой, а Снежану от себя отпускала в исключительных ситуациях. Особенно когда она была маленькой и до того, как все окончательно убедились в том, что со мной лучше не связываться.

Произошло этот в тот день, когда старшие дочери Михаила решили, что могут безнаказанно поиздеваться над моей. В том, что из Марии и Василисы не получится ничего хорошего, было понятно сразу, но того, что они решат приблизиться к моему ребенку и напугать ее до полусмерти, я даже представить себе не могла.

Поэтому когда вошла в свои покои и обнаружила ревущую тогда еще совсем маленькую Снежану, любимая кукла которой в искромсанном платье и с обрезанными волосами валялась на полу, а еще перепуганную няню, на чьей щеке алел след от недавней пощечины, я, пораженная, замерла. Тогда еще меня что-то могло поразить. Заставить застыть.

– О, явилась, – насмешливо произнесла Мария. Та самая, которую я вытащила из воды. Именно она держала в руках ножницы, Василиса просто стояла, скрестив руки на груди. – Лучше забирай свое отродье и убирайся отсюда по-хорошему. Как тебе предлагала мама!

Катерина предлагала мне побег. Как-то спустя год после рождения моей дочери явилась и сказала, что может его организовать. Что Михаил меня никогда не найдет, и я смогу жить припеваючи вдали от него.

Как бы ни было велико искушение, увы. Я растеряла всю свою наивность по дороге в этот период жизни, поэтому прекрасно знала, что Катерина либо сразу сдаст меня мужу, либо меня действительно никто не найдет. Но уже по другой причине.

Поэтому ей я вежливо отказала. Настолько вежливо, насколько могли общаться жена и любовница в высшем сословии, но сейчас вежливости во мне не осталось ни капельки. Только защитные руны спасли меня от раскрытия магии, когда я увидела плачущую дочь и этих великовозрастных девиц, издевающихся над ней.

– Пошли вон, – холодно произнесла я, шагнув к княжнам вплотную.

Василиса попятилась. Она никогда смелостью не отличалась, да и в целом – обладая гораздо более приятной внешностью, пасовала перед напором сестры, из-за чего выглядела ее непривлекательной тенью. Что же касается Марии, она вскинула голову и насмешливо поинтересовалась:

– А то что? Или забыла, что бывает, когда мы жалуемся папеньке?

Должно быть, это стало последней каплей, потому что во мне в тот момент не осталось даже чувства самосохранения. Я толкнула княжну к стене так резко, что она приложилась головой, а потом, под визг Василисы, выхватила из рук ее сестры ножницы и срезала ей несколько прядей. После чего прижала острие к ее лицу и сказала, с совершенно безумной улыбкой:

– Тебе несказанно повезло, что ты не порезала кукле лицо, Мария.

Я отшвырнула ножницы и с силой толкнула девицу к двери.

– Ты даже не представляешь, что с тобой сделают! – завопила она и первой выбежала из покоев, Василиса побежала следом.

Я же подхватила плачущую Снежану на руки, прижала к себе. В этот момент мне было совершенно все равно, что со мной сделают, я просто чувствовала отчаяние дочери, ее беззащитность. Зарина чуть ли не в ноги мне бросилась:

– Простите, пожалуйста! Они пришли… я не могла… Так, как вы… Я попыталась отнять куклу, но…

– Все хорошо, милая – я гладила плачущую дочку по голове, прижимая ее к себе, – все хорошо. Они больше тебя не тронут. Никто никогда тебя больше не тронет.

Только после этого я посмотрела на Зарину и покачала головой:

– Ты ничего не могла сделать.

Но, судя по всему, пыталась. Пощечина на ее щеке до сих пор пылала красным, и даже за эту смелость, за эту попытку защитить моего ребенка я почувствовала к этой девушке глубочайшую нежность.

– Но я благодарю за то, что попыталась.

За мной действительно пришли, спустя буквально полчаса. В кабинете у Михаила стояла зареванная Мария, белая как мел Василиса и красная от гнева Катерина.

– Она должна за это ответить! – жена Верховного сорвалась на крик. – За то, что…

– За то, что защитила двухлетнюю дочь от взрослых девиц, которым нечем заняться? – перебила я ее. – Настолько, что они приходят к малышке, чтобы искромсать любимую игрушку у нее на глазах, напугать до полусмерти, ударить няню, которая пытается ее уберечь?

Катерина явно такого не ожидала, поэтому осеклась, я же шагнула к ней и, глядя в глаза, произнесла:

– Если ваше воспитание настолько хромает, что ваши дочери не гнушаются ничем, то Снежану я буду защищать даже ценой своей жизни.

Михаил мне тогда ни слова не сказал, кроме как:

– Ты свободна.

А вот после моего ухода крики в кабинете стояли такие, что их, должно быть, слышал весь дворец. Я не слушала. Я вернулась к Снежане с Зариной и весь вечер провела с ними. Судя по тому, какими ненавидящими взглядами меня награждала Катерина при встречах после того случая, досталось им знатно.

Мне было все равно. Снежану я готова была защищать ценой своей жизни всегда, и сейчас ничего не изменилось. Должно быть, Михаил тоже это вспомнил, потому как сейчас нахмурился:

– Считаешь, я не в состоянии защитить свою дочь?

– Считаю, что со мной ей будет лучше. Да и Богдан гораздо быстрее расслабится, когда поймет, какое у него преимущество.

Я играла на всех его слабостях, на которых могла. Зная, что разлуки со Снежаной просто не переживу, а даже если и переживу, мне будет не до чего. Верховный, кажется, тоже это понял, потому кивнул:

– Пожалуй, ты права. Пусть будет так.

В этот момент я мысленно облегченно вздохнула. И, хотя расслабляться было рано – я не представляла, что меня ждет в Северной Лазовии, я знала, что справлюсь со всем. Так было всегда, и так будет впредь.

– Вы били мою дочь? – холодно спросила я, глядя на готовящую инструмент для игры Татьяну.

Она была худой и тощей, как палка, с блеклыми волосами, затянутыми в пучок. Ее платье только подчеркивало ее рост, обтекая ее фигуру свинцово-серебристым саваном. В музыкальный салон лился щедрый солнечный свет, раскрашивая светлые стены, оживляя пейзажи на них, заставляя сверкать позолоту подлокотников и теплые нити в обивке. Но Татьяна как была серым холодным пятном, так им и осталась.

– Что вы под этим подразумеваете? – сухо поинтересовалась она, выпрямляясь и вонзая в меня жесткий суровый взгляд. Как будто я тоже была ее ученицей.

– Только то, что сказала. Вы бьете мою дочь по пальцам указкой? Если это так, то вряд ли вы таким образом сможете ей привить любовь к музыке.

– До вас никто не жаловался, – скупо ответила женщина. – Это мои методы, и с княжнами Марией и Василисой они работали. А их мать, которая, между прочим, законная супруга Верховного, – сделала на этом акцент, – тоже училась у меня и мои методы одобряет. Ваше мнение мне совершенно не интересно. Надеюсь, мы друг друга поняли?

По сути, мне не имело никакого смысла с ней спорить. Завтра мы со Снежаной отсюда уедем, но сегодня ей предстоит еще один, последний урок. Я вспомнила лицо своей дочери. Вспомнила ее маленькие хрупкие пальчики и шагнула вперед.

– Этим вы ее били? – Я взяла с рояля указку.

Татьяна даже слова не успела сказать, как дерево треснуло в моих руках. Я сломала указку легко даже без магии, а после вернула на рояль.

– Попробуете еще раз – и я обе части засуну вам в зад, – сообщила я. – Надеюсь, мы друг друга поняли?

Да, законная жена Михаила явно не разговаривала с ней так, потому что слов в ответ у Татьяны не нашлось. Спустя же буквально мгновение в дверь постучали, и вошли Зарина со Снежаной.

Каким удивлением вспыхнули глаза дочери! Удивлением, радостью, а еще благодарностью, когда она поняла, что я сделала. Потому что первым делом ее взгляд метнулся к поломанной указке – и только потом замер на мне.

– Сегодня я побуду на вашем занятии, – сообщила я, устраиваясь в большом уютном кресле. Его обычно занимала Катерина, когда дамы высшего света собирались в музыкальном салоне. – Зарина, ты можешь идти, я приведу Снежану обратно сама.

Няня улыбнулась, склонила голову и вышла, а дочь весело направилась к роялю. Теперь уже с совершенно иным настроением, я видела, какая хмурая она вошла и какая стала сейчас.

Татьяна всем своим видом изображала недовольство, но перечить мне не осмелилась. Должно быть, посчитала, что с меня станется запихивать указку ей в зад на глазах у дочери. Или выдать что-то еще в том же духе, что окончательно разрушит ее авторитет в собственных глазах.

Снежана устроилась на банкетке и оглянулась на меня, на что я ей сказала строго:

– Занимаешься, как обычно. Как будто меня здесь нет.

Глядя на то, как тонкие пальчики порхают над клавишами, а в салон льется легкая простая мелодия, я улыбалась. В этой девочке сосредоточилась вся любовь этого мира, все самое хорошее и самое светлое, и я намерена была его сохранить. Не позволить никаким Татьянам, никому это разрушить. Моя дочь всегда будет знать, что за нее есть кому постоять, и когда она это поймет, никому больше не позволит причинить себе боль. Или, тем более, ударить.

– Мама, мамочка, как тебе? – Снежана подбежала ко мне, когда занятие было закончено, и я поднялась из кресла, опускаясь и принимая ее в объятия.

Раньше я подхватывала ее на руки, но с каждым годом делать это становилось все сложнее. Вот и сейчас я сначала открыла дверь, а только после этого подхватила ее и прижала к себе.

– Ты волшебно играешь, снежинка!

– Правда?

– Правда!

Дочь просияла, я же перехватила ее поудобнее, стараясь не пыхтеть. Все-таки я никогда не отличалась физической силой и большим ростом, а Снежана росла не по дням, а по часам. Такими темпами она очень быстро меня перерастет.

– Такие занятия мне нравятся, – призналась она.

– Вот и чудесно. А завтра мы с тобой отправимся в небольшое путешествие.

– На море? – Дочь широко распахнула глаза.

Она обожала море, в отличие от меня. Каждый раз, оказываясь там, я словно проворачивала в незаживающей ране нож, но Михаил неизменно везде возил нас с собой. Хотя его шикарное поместье ничем не напоминало уютный дом Семена и Марии, а прилегающий к нему пляж – побережье, на котором было так сладко, море оставалось все тем же. Соленый ветер так же играл моими волосами, вода ласково облизывала ноги, напоминая о том, что безвозвратно утрачено.

Но Снежане об этом было знать необязательно, она с такой радостью резвилась в воде, что мне пора было бы уже заменить те воспоминания новыми. О ней.

Увы. К сожалению, они не заменялись.

– Нет, снежинка, в Северную Лазовию.

– В Северную Лазовию? А зачем? По делам с папой?

– Ко мне в гости.

Этот голос прозвучал так резко и так неожиданно, что из груди выбило все дыхание. Богдан шагнул к нам с таким ледяным и жестким выражением лица, что Снежана вжалась в меня. А я остановилась, чтобы перевести дыхание. И с лихвой вернула ему его взгляд.

Три с половиной часа – и мы в Талминбурге. Разумеется, будь мы обычными путешественниками, на границе бы простояли чуть дольше, но мы обычными путешественниками не были. Да и артефакты на скоростных каретах Богдана и Михаила стояли самые мощные, позволяющие преодолевать большие расстояния гораздо быстрее.

Талминбург встретил нас мелким дождем, который закончился почти сразу, как мы въехали в город, сыростью и привычной суетой большого города, из-за которой наше движение по его временами чересчур узеньким улочкам существенно замедлилось. Снежана уже устала, начала капризничать, и я ее понимала. Когда мы ехали быстро, путешествие казалось увлекательным, сейчас же, когда карета двигалась еле-еле, из-за обилия других карет и толкотни, терпение начинала терять даже я. Что уж говорить о ребенке.

– Потерпи, дорогая, скоро приедем, – сказала я дочери, когда она в очередной раз дернула шторку, чтобы посмотреть, сколько мы проехали.

Правильный ответ: почти нисколько. Мы как стояли рядом с трехэтажным темно-серым особняком, прячущимся от городской суеты за массивными воротами, так и стояли. Правда, правое крыло осталось чуть в стороне, теперь мы двигались вдоль левого. С улицы доносились крики возниц, цокот копыт лошадей: скоростные кареты позволить себе могли даже не все бестиары или свободные люди.

А свободными на землях Богдана были все, и сама мысль об этом казалась сейчас такой правильной, что даже давящая атмосфера северной столицы казалась не такой уж тяжелой. Повинуясь какому-то порыву, я тоже отодвинула шторку и выглянула на улицу, правда, смотрела не на дома, а наверх.

Низкое свинцовое небо словно стремилось упасть на нас всей своей тяжестью и навсегда запечатать в рукаве улицы. В тот момент, когда я об этом подумала, рядом с дверцей оказался Богдан. Он шагнул к нам настолько стремительно, что я не успела отпрянуть, поэтому наши взгляды снова столкнулись.

От этого прямого удара глаза в глаза сердце забилось так быстро, что даже в свежести салона, обеспеченной артефактами, дышать стало сложно. Я мысленно напомнила себе о том, что произошло несколько часов назад, о том, что этот мужчина – совсем не тот, кого я когда-то знала, и это помогло.

Сердце выровняло ритм и даже не дрогнуло, когда дверца открылась.

– Выходи, – скомандовал Богдан. – Поедешь со мной верхом.

Для того, кто освободил половину Лазовии, он слишком привык приказывать людям, что делать. С другой стороны, свободными здесь были все, кроме меня.

– Не поеду, – спокойно отозвалась я. – У меня дочь, и я ее не оставлю, а Снежана слишком мала, чтобы путешествовать верхом.

– Зато слишком взрослая, чтобы просидеть здесь еще несколько часов, пока мы, наконец, доберемся до дворца? Она поедет с Евгением. Выходи.

Как бы мне ни хотелось ему возразить (чисто из духа противоречия!), я поняла, что он прав. Если постоять здесь еще хотя бы час-полтора, легче Снежане не будет. Да, ради нее останавливали карету на кромке леса, когда она запросилась в туалет. Среди аристократии это было недопустимо, но я не стала играть в приличную мать, пока мой ребенок мучается. Сейчас она опять начинала ерзать, и я кивнула.

Евгений Снежане понравился, и я ему доверяла. По крайней мере, тому бестиару, которого знала в прошлом. В отличие от Богдана.

– Снежинка, ты хотела покататься на лошади, – я повернулась к дочери.

– Что?! Правда?! – Глаза ее загорелись, она мигом забыла обо всех неудобствах и о нескольких часах в дороге. Подскочила, бросилась к дверям, и Евгений, появившийся рядом с Богданом, подал руку сначала мне, а после снял мою маленькую егозу.

Покататься верхом было мечтой дочери, но, разумеется, до этого дня она верхом не ездила. Михаил ни разу не посадил ее к себе даже чтобы проехать до ворот конюшни, тем более это запрещалось остальным. Зная, чем чревато нарушение его запретов, никто не хотел рисковать, поэтому Снежане оставалось только смотреть на лошадей и вздыхать. Иногда мы ходили их кормить, и она с такой радостью протягивала им кусочки сахара или яблоки, что, глядя на это, я не могла не улыбаться.

Вот только сейчас, когда мы подошли к лошадям, случилась заминка. Лошадь Евгения, серая в яблоках кобылка Снежане понравилась, но на жеребца Богдана, хьердаррского амазина, она смотрела, не мигая. Возможно, дело было в том, что конь Михаила был той же породы. А может быть, в том, что он и впрямь был невероятно красив и статен. Янтарные глаза, черная, как смоль, шелковистая грива. Только в отличие от скакуна Михаила, в его масть вплетался дымчатый, как туман поутру, цвет.

Я не успела Снежану остановить, когда она произнесла:

– А можно я на этом поеду?

Увидела только, как полыхнули глаза Богдана, и приготовилась к худшему, но вместо этого он лишь коротко кивнул. Я не успела удивиться, как он уже оседлал коня, а после подхватил мою дочь и усадил перед собой.

– Держись крепче, – скомандовал он, пока Евгений помогал забраться на лошадь мне. Что было весьма кстати: я отлично ездила верхом, могла справиться со всем сама, но не в таком платье. И не тогда, когда постоянно косилась на то, как Богдан прижимает к себе нашу дочь. Как его сильная ладонь ее держит, как тонкие пальчики Снежаны цепляются за край седла, как легко он управляется с поводьями одной рукой.

На нас глазели: разумеется, из-за Богдана, но это я поняла уже когда мы сорвались с места. Снежана завизжала, и я дернулась, но потом поняла, что она кричит от восторга. Такой счастливой я свою дочь, кажется, никогда не видела.

Я никогда раньше не видела ее вместе с отцом.

Верхом мы преодолели расстояние до дворца достаточно быстро, и спустя полчаса нам уже распахивали ворота, слуги кланялись, а у широких, ведущих наверх ступеней стоял конюх, который принял из рук Богдана и Евгения поводья.

– Ваши вещи доставят так скоро, как смогут, – пообещал мне Евгений, – но ваши комнаты уже готовы, так что пока сможете прийти в себя после дороги и отдохнуть. Обед вам принесут прямо в покои.

Я не успела его поблагодарить, ко мне бросилась счастливая Снежана, которая с горящими от восторга глазами принялась рассказывать, как это было невероятно. Правда, под тяжелым взглядом Богдана она слегка стушевалась и замолчала, но я все же успела произнести:

– Спасибо тебе.

В этот миг я была искренне ему благодарна за то, что не оттолкнул дочь, за то, что подарил ей эти мгновения. В этот миг я подумала, что, возможно, внутри него все еще живет мужчина, которого я знала, и пусть эта короткая надежда была опасна, я ощутила, как внутри расцветает что-то давно забытое, яркое. Живое.

– Не думай себе лишнего, Алина, – сухо произнес Богдан. – Я посадил ее к себе исключительно потому, чтобы не ехать рядом с тобой.

Он сказал это таким тоном, что Снежана вздрогнула. Цветок внутри тоже, он не успел закрыться, сразу осыпался пеплом. Вместе с моей благодарностью, которая покрылась коркой льда, как его черствое сердце!

– Больше никогда не подумаю, – ответила я, и с того времени на него не смотрела.

Мы поднимались по ступеням в коридоре слуг, и, будто мало было всего этого, стоило нам шагнуть в просторный, залитый холодным дневным светом холл, как к нам бросились двое мальчишек. Темноволосых, темноглазых, похожих на Богдана, а между собой – как две капли воды.

– Папа!

– Папа!

– Мирон. Матвей, – холодно произнес Богдан, но посмотрел поверх их голов на запыхавшегося мужчину, очевидно, гувернера.

– Простите, кавальер, не уследил. Они как узнали, что вы приехали…

Оправдаться тот не успел, потому что в холле раздалось:

– Мальчики! Мы же договорились, что вы дождетесь отца на занятиях.

И дети бросились к ней, не сговариваясь.

С того самого дня, как я видела Анну в первый и последний раз, она стала еще красивее. Огненные волосы, уложенные в высокую прическу, ярко-синее платье в цвет глаз, изящные запястья, украшенные такими же тонкими браслетами. Она была сама утонченность, никаких кричащих украшений, все изысканное, как эталон женской красоты и изящества.

Стоило гувернеру увести мальчиков, как она повернулась к нам. Посмотрела на Богдана в упор и сказала:

– Ты привез ее?! Потрясающе!

Все это она проделала с таким выражением лица, будто задавала тон светской беседе, не глядя на нас со Снежаной, словно нас не существовало.

К счастью, Евгений передал нас в руки служанки, которая должна была проводить меня и дочь в наши покои, и дальнейший разговор я не услышала.

Мы шли по незнакомому дворцу, и я чувствовала себя удивительно спокойно. Настолько спокойно, что даже страшно, потому что в этом спокойствии не было ничего от того, что принято называть спокойствием. Так, должно быть, чувствует себя человек, которого накрыло лавиной или который застыл в глыбе льда.

Мне казалось, что умение обуздать свои эмоции – моя сильная сторона, но сейчас я не была в этом так уж уверена. Слова Богдана, его дети, Анна, все это обрушилось на меня одновременно, и я спасалась как умела. Погружаясь в то самое состояние, в котором даже биение сердца кажется противоестественным.

Ладошка дочери в моей руке – вот то единственное, благодаря чему я чувствовала себя живой. Она не давала мне окончательно соскользнуть туда, откуда не возвращаются, туда, где становятся такими как Михаил. Поэтому когда мы остались одни, я сосредоточилась на привычных вещах: отвела дочь умыться, покормила обедом, который нам принесли. Когда я укладывала ее спать, чтобы отдохнула с дороги, появилась Зарина – они наконец-то добрались до дворца. Наши вещи принесли и развесили, разложили, только после этого я позволила себе пойти в смежную спальню, к себе.

У нас были две купальные комнаты, и я с наслаждением погрузилась в горячую ванну, которую приготовила для себя сама. От пены исходил легкий ненавязчивый аромат, по-настоящему успокаивающий, согревающий. Я думала о том, что справлюсь со всем, уже справлялась, и новое испытание – не исключение, а еще улыбалась. Этому меня научила жизнь: я обнаружила, что когда тебе невыносимо, можно начать улыбаться. Тело подстроится под эмоцию, которую ты выражаешь, а за ним и все остальное.

Всегда помогало, помогло и сейчас. Я почти расслабилась, слушая шипение пены, когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. От неожиданности вынырнула из окутавшего меня облака, не успев даже прикрыться, широко распахнула глаза и увидела Богдана.

Он смотрел на меня: хищно, жестко, холодно, но от этого взгляда, скользящего по моим губам, по плечам, по обнаженной груди, на коже вспыхивали костры, как от поднесенной свечи или от капель воска. Каждая клеточка моего тела словно плавилась от этого взгляда-прикосновения, да что там. От этого взгляда-прикосновения плавилась я вся.

Алина

– Мамочка, мне здесь не нравится, – сказала Снежана, – когда мы поедем домой?

Когда Михаилу в голову взбредет, подумалось мне. Вслух я, разумеется, такого сказать не могла: для Снежаны он был отцом. И не худшим отцом, что удивительно. Мне казалось, к своим дочерям он относился гораздо холоднее и жестче, чем к ней. Что не отменяло факта его готовности использовать Снежану и всех остальных для укрепления своей власти.

Сейчас я могла только догадываться, что он задумал. Оставаясь рядом с ним изначально, я хотела не только защитить свою дочь. Я хотела выяснить, что произошло в доме Семена и Марии, каким образом он устроил тот пожар, через кого. но мне это так и не удалось. Михаил делился со мной исключительно тем, в чем я могла быть ему полезна. Может быть, я и знала гораздо больше остальных, но недостаточно. Со временем и главные цели поблекли, словно потеряли значение и силу.

Я сама потерялась.

– После того, как приедет папа.

Раньше меня так не корежило, когда я называла Михаила ее отцом, сейчас же словно кость поперек горла встала. От этой лжи, ставшей на удивление привычной, сейчас захотелось помыться.

– А когда он приедет?

– Не знаю, милая. Ешь.

Снежана завтракала неохотно, даже несмотря на то, что я отпустила Зарину и занималась ей сама. Няне тоже было не по себе, я это видела, вчера после ужина с прислугой она вернулась сама не своя, расстроенная, и мне так и не удалось выведать, что же там приключилось. В конце концов я решила, что когда придет время, расскажет сама.

За окном уже с утра светило яркое солнце, небывалая щедрость погоды для Талминбурга. На небе не было ни тучки, что обещало нам возможность пойти погулять.

– Злой дядя будет постоянно к нам приходить?

Я вспомнила вчерашний визит Богдана и поперхнулась. Закашлялась, а дочь тут же подскочила и принялась хлопать меня по спине своими крохотными ладошками.

– Ты вчера… что ты слышала?

– Слышала, как он пришел, потом больше ничего.

Я глубоко вздохнула и порадовалась, что разучилась краснеть. Или почти разучилась, по крайней мере, полыхать костром от стыда перед дочерью мне точно не хотелось.

– Нет, думаю больше он не придет.

Хотелось бы верить. Очень хотелось бы, и тот Богдан, которого я знала раньше, действительно не пришел бы. Но этот… другой, чужой, опасный и еще более притягательный, на которого мое тело отзывалось так, словно не могло насытиться его близостью после долгой разлуки… его я совершенно не знала. Не знала, что от него ожидать, точно так же как и не знала, чего ожидать от себя рядом с ним.

– А зачем вчера приходил?

Да, про свой талант не краснеть я задумалась рано.

– Хотел обсудить условия нашего пребывания здесь.

– Условия?

– Да, это… как мы здесь будем жить, что нам можно, а что нельзя.

– Нам что-то нельзя?

– Нельзя плевать людям за шиворот, например. Даже самым злым.

Снежана засмеялась, а я лишь мысленно поблагодарила всех, кого можно, что переключилась с опасной темы.

– Гулять нам можно? Я хочу гулять!

Снежану за уши было не вытащить с улицы, поэтому во время обучения она часто считала ворон, глядя в окно и представляя, что будет, когда закончатся занятия. Здесь она, судя по всему, от занятий освобождена, и… что же, пожалуй, это пойдет ей на пользу. Немного отдохнет, поживет без постоянных надзоров гувернантки, музыки, чтения и счета.

– Да, я думаю можно, милая. Сейчас Зарина вернется, я отправлю ее узнать, как и где мы можем подышать воздухом.

– Ура! Ура! Ура!

Снежана подскочила со стула и принялась хлопать в ладоши.

За радостью дочери я забыла даже спросить вернувшуюся няню, как прошел ее завтрак, вспомнила только, когда она вышла за дверь. Но, судя по тому, как Зарина выглядела сегодня, уже гораздо лучше, чем вчерашний ужин.

Пока я собиралась, раздумывая, что надеть на прогулку, а что взять с собой, Снежана читала свою любимую книгу «Потерянная бестиари» с невероятно красивыми картинками на страницах. Сказка была о девочке из аристократической семьи, которую воспитала бедная женщина. Она попала к ней после нападения злого жаждущего власти бестиара на ее родителей, который их и убил. Впоследствии она повстречала прекрасного бестиара, все, разумеется, выяснилось, зло было наказано, а девушка стала счастливо жить со своим возлюбленным.

Дочь могла перечитывать ее и рассматривать картинки часами, поэтому я не особо прислушивалась к тому, что происходит в ее комнате. Погруженная в свои мысли, перебирала вещи, а очнулась от того, что услышала мальчишечьи голоса.

От неожиданности сначала замерла, потом бросилась в ее спальню, готовая снова защищать свою Снежинку теперь уже от сыновей Богдана. Почти ворвалась к ним, когда услышала не по-детски серьезное:

– Меня зовут Мирон, а это Матвей. Не перепутай.

В голосе мальчика не было враждебности, и я остановилась. Решила послушать.

– Как вас можно перепутать? – серьезно спросила дочь. – Вы же совсем разные!

Я стояла у стены и в приоткрытую дверь могла видеть мальчишек. В самом деле похожих как две капли воды.

– Нас даже мама путает! И папа! – возмутился тот, что стоял поближе ко мне.

– А я не буду!

– Будешь!

– Не буду!

– Хорошо, отвернись, а потом скажешь, кто из нас кто.

Никогда не понимала, зачем близнецов одевать одинаково. В белых рубашках с жабо, темно-синих брюках и темно-синих камзольчиках они выглядели как зеркальные отражения друг друга. Я вот при всем желании их бы не различила, особенно учитывая, что они все равно для меня одно лицо: Богдан. Таким Богдан наверное был в детстве. При мысли про маленького Богдана все внутри сжалось, и я запретила себе думать об этом. О том, чьи это дети – тоже. Может быть, это малодушие, но я пока не могу. Не готова, это слишком больно.

– Поворачивайся! – скомандовал не то Мирон, не то Матвей.

Снежана повернулась и подошла к ним, теперь я могла видеть и ее.

– Ты Мирон, – она беззастенчиво ткнула пальцем в грудь одному, а второму просто кивнула. – Ты Матвей.

Близнецы переглянулись.

– Да. Как ты угадала? – спросили чуть ли не хором.

– Я же говорю: вы разные.

– Хм. – Произнес Матвей (я запомнила!) – А ты интересная.

– Ты тоже ничего, – снисходительно отозвалась моя дочь. – И ты.

Продолжение разговора я не услышала, потому что вернулась Зарина, и близнецы, услышав хлопнувшую дверь, мигом обернулись. Я же поспешно повернулась к няне, которая открыла было рот, чтобы что-то сказать. Но тут тоже увидела близнецов, всплеснула руками и ахнула.

– Вот же сорванцы! Весь дворец на уши поставили, вас там все ищут.

– Не надо нас искать, мы уже взрослые! – насупился то ли Мирон, то ли Матвей (у меня они опять перепутались).

– Мы знакомиться пришли, – возмущенно произнес второй. – И вообще, мы кавальеры!

– Зарина, отведи мальчиков в их покои, – попросила я.

– Но мы не хотим уходить!

– Да! Мы еще только познакомились!

– Мам, а можно они останутся?

Дети атаковали меня сразу все, поэтому пришлось отвечать по порядку:

– Сначала нужно спросить разрешения у вашей матери или у гувернера. Поэтому – на выход, молодые люди, – я посторонилась, чтобы их пропустить, и два надутых кавальера гуськом потопали мимо меня. – Снежана…

– Мам, но мы же сможем играть вместе? – спросила дочь. – Ты же разрешаешь? Если их мама разрешит?

Снежинка смотрела на меня с такой надеждой, что я просто не смогла отказать. Тем более что за меня это наверняка сделает Анна, а мне совсем не хотелось быть той, кто разрушит радость дочери.

– Да, – ответила я. – Да, я разрешаю.

Кавальеры заулыбались и зашагали вслед за Зариной уже более бодро, а я подошла к Снежане и опустилась рядом с ней на корточки.

– Тебе они действительно понравились, Снежинка? – спросила, глядя ей прямо в глаза.

– Да, они хорошие! И совсем не злые, как тот дядя. Я очень хочу с ними играть!

В ней было столько надежды, что у нее правда получится, что у нее наконец-то буду друзья, что я поддалась минутной слабости и, обняв ее, мысленно поклялась, что не сделаю ничего, чтобы воспрепятствовать этой дружбе. Более того, в этот момент я готова даже была говорить с Анной, если она не захочет, но говорить мне пришлось не с Анной.

Потому что сыновьям приближаться к Снежане запретил не кто иной, как Богдан. Он же запретил нам гулять.

Алина

В его голосе прозвучал такой холод и столько презрения, что не оставалось ни малейших сомнений, на что он намекает: Богдан, которого я знала, никогда так себя не вел. По отношению ко мне, по отношению к кому бы то ни было, и это в очередной раз здорово отрезвило. Помогло понять, что я живу прошлым, влюбленная в тот самый образ, в того мужчину, которого больше не существует. Да и существовал ли? Или просто хорошо притворялся.

Вместо ответа я просто развернулась и зашагала по коридору обратно, оставляя за спиной и этот образ, и все прошлое. Мужчину, которого я совсем не знала, свои чувства… которых не должно было быть. Просто не должно! Не должны они сейчас бушевать во мне, не должно быть по-прежнему больно! Потому что нельзя не видеться годы, и продолжать что-то испытывать по отношению к тому, кто…

Должно быть, я слишком ушла в свои мысли, потому что не заметила его приближения. А когда заметила, было уже слишком поздно. Ладонь Богдана легла на мою талию, резко разворачивая к себе, и еще, прежде чем я успела вдохнуть, меня уже толкнули к стене, запирая между ней и своими телом, как в тиски или капкан.

От его тела шел жар, который впитывался в меня, как если бы мы были единым целым. От его взгляда – черного, полного Бездны, кружилась голова. Я забыла, каково это, чувствовать его так остро. Тот короткий эпизод в ванной – не в счет. Сейчас я словно пьяная стала, от одной только его близости. От этого взгляда глаза в глаза, от дыхания, скользящего по коже, от прикосновения пальцев, минуту назад сжимавших хтианы, к моим запястьям.

От того, как сквозь ненависть и силу в мою кожу втекала знакомая нежность. Ему не составило бы труда наставить мне синяков, но даже сейчас, когда Богдан перехватил мои руки и удерживал их над головой, у него это получалось… как тогда, в прошлом. На грани боли и удовольствия, на грани жестокости и чувственной пытки.

Он всего лишь держал мои руки!

Всего лишь смотрел мне в глаза.

А в мыслях его ладони уже скользили по моему телу, обжигая, сводя с ума, стирая остатки разума, отделявшие меня от того, чтобы податься к нему. Поддаться ему, почувствовать жар его тела своим, каждой его клеточкой.

Разрушить все, что я создавала все эти годы.

Разрушить себя.

Потому что стоит мне позволить себе это однажды, и я уже не смогу от него отказаться. Второй раз не смогу, это просто меня уничтожит, и я стану согласной на все. На Анну, на его детей, на статус любовницы, на то, чтобы он меня называл шлюхой – ведь если поддамся, это будет заслуженно.

Я дернулась в его захвате, разрывая порочный круг близости.

Опасность, готовую накрыть меня с головой и уничтожить. Ведь если сейчас передо мной стоял Богдан, которого я не знала, то и мне предстояло бы стать совершенно иной Алиной. Незнакомой, той, кем я никогда не хотела быть.

Ведь если я могла быть шлюхой при Михаиле, исключительно в глазах окружающих, то стать шлюхой при нем – это смерть. Для меня, для всех моих принципов, для всего…

– Пусти, – произнесла я. Слово было одно, а голос прозвучал низко и хрипло, будто я его соблазняла. Будто принимала правила этой игры, которая била по обнаженным нервам и чувствам, как хлыст или сильнейшая магия. Поэтому мне пришлось повторить еще раз, и в этот раз мой голос уже дрогнул забытой паникой: – Отпусти, Богдан!

На миг показалось, что не отпустит. Его губы были так близко, что он мог накрыть ими мои, едва шевельнувшись. Или коснуться шеи, оставляя на ней клеймо, которое будет жечь сильнее самого беспощадного пламени.

От одной мысли об этом бросило в дрожь, и в тот же момент его пальцы разжались. Словно спали оковы или кандалы, и в тех местах, где холодный воздух коснулся кожи, она загорелась. Даже без его прикосновений, и осознание этого хлестнуло, как плетью. Я поймала себя на том, что почти бегу по коридору (хотя ни от кого не бегала уже давно), а его взгляд лежит на мне тем самым клеймом.

Беспощадным. Яростным. И жжет, жжет, жжет.

Как следует попереживать о случившемся мне не удалось. Жизнь оказалась щедра на «сюрпризы» и подбросила мне еще один. А именно – Игната Савельева. После исчезновения Дмитрия он появился в окружении Михаила, точнее, официально он был камердинером нового сопровождающего Верховного. Неофициально же делал для Михаила всю грязную работу.

Когда надо было заставить кого-то замолчать, а кого-то умолкнуть навсегда, когда нужно было сделать что-то так, чтобы об этом не узнал никто, в игру вступал Савельев. Честно говоря, он был единственным, кто на меня наводил жути похлеще любого монстра Бездны. Михаил для меня был предсказуем, Савельев – увы. Правую половину его лица пересекал глубокий шрам, об истоках которого оставалось только догадываться. Кожа словно была вывернута наизнанку: такое не оставляют хтианы, кинжалы или ножи. Шрам начинался от подбородка и заканчивался у середины глаза, еще чуть-чуть – и ему пришлось бы носить повязку.

Волосы до плеч Игнат тщательно укладывал с помощью жирных средств: они всегда были зализаны, зачесаны назад, и поколебать их, как мне кажется, не мог даже сильнейший ураган. Он не считался сильным бестиаром, да и не чувствовала я в нем какой-то особой силы, но в его глазах застыло нечто гораздо более страшное, чем Бездна.

Пустота.

Никак иначе я это охарактеризовать не могла. Мне казалось, что он убивает гораздо легче, чем разговаривает, потому что в разговорах Савельев цедил слова, словно ему их было отмерено ограниченное количество на всю жизнь. Вот и сейчас он протянул мне раскрытую ладонь, на которой покоилась на первый взгляд обычная монета.

Мне полагалось видеть в этом всего лишь металлический кругляш, но я чувствовала, насколько сильно от него фонит. Магией.

– Что это? – уточнила я. Брать что-либо из рук Савельева мне казалось плохой идеей в принципе. Даже несмотря на то, что я знала: он работает на Михаила, а Михаилу я пока нужна.

– Артефакт. Для связи. – Он это выплюнул с такой ненавистью, словно я отняла у него не бесценные слова, а деньги, после чего схватил меня за руку и вложил кругляш мне в ладонь. – Коснешься его. В центре. Сразу, как я уйду.

– Зачем ты здесь?

Игнат окатил меня холодным презрительным взглядом: с тем же успехом он мог смотреть на внезапно заговорившую крысу. Ничего больше не сказал, развернулся и в несколько шагов преодолел расстояние до двери. После того, как она за ним закрылась, мгновенно стало легче дышать, хотя артефакт и жег руку.

Я не стала ждать, заперла дверь на замок. После чего села за стол, коснулась сердцевины похожего на монету артефакта и мгновенно почувствовала волну прокатившейся по комнате магии. Поначалу ничего не происходило, но я не спешила обманываться. Воздух над монетой на столе задвигался, стал сгущаться, раскаляясь, как от фитиля горящей свечи.

Миг – и передо мной появился Михаил. Я могла видеть его так же хорошо, как если бы сидела по другую сторону стола в знакомом до мельчайших деталей кабинете.

– Ну здравствуй, Алина, – насмешливо произнес он. – Наслаждаешься?

– Чем я должна наслаждаться? – не поддалась на провокацию я, спокойно глядя на Верховного.

– Жизнью. Ты же наверняка скучала по моему дорогому племяннику? – Его взгляд стал жестким и пронизывающим.

– Повторю тебе еще раз: если бы это зависело от меня, меня бы здесь не было.

Не солгала ни единым словом!

– Как хорошо, что это от тебя не зависит, – Верховный расслабился, явно почувствовал, что я говорю искренне, – может, еще скажешь, что у вас с ним ничего не было?

– Скажу то, что ты хочешь услышать, – насмешливо произнесла я.

Взгляд Михаила снова изменился, Бездна в нем взбунтовалась, но здесь она не могла до меня дотянуться. Всей магии, сосредоточенной в артефакте, на такое не хватило бы, хотя он был очень мощный. Наверняка нас никто не мог подслушать, даже если бы кто-то сейчас стоял за дверью и елозил по ней ухом. Я провела рядом с Верховным слишком много времени, чтобы знать о защите такого рода артефактов.

– Дерзишь? – холодно произнес он. – Не забывай, что ты все еще моя собственность, Алина. И так будет всегда.

«Не всегда, а пока ты жив», – отрывисто подумала я и ужаснулась собственным мыслям.

– Не забуду, – коротко отозвалась я. – Зачем здесь Игнат?

– Защищать мою дочь, разумеется.

Разумеется. Именно поэтому ты отправил его с нами сразу.

Вслух же я сказала совсем другое:

– Теперь он будет ходить с нами везде?

– Снова угадала, Алина.

Значит, будет за мной следить. Вопрос только в том, почему.

– Хорошо.

Я никогда не работала с Савельевым своими методами, но если придется – буду. Поэтому новость меня не потрясла и не ошеломила, могло быть гораздо, гораздо хуже. Например, Игнат мог здесь оказаться для того, чтобы навредить Богдану. Почему меня это вообще волнует?!

– Это не единственная причина, по которой я хотел с тобой поговорить. Мне нужно, чтобы ты узнала все планы моего племянника: начиная от нашего с ним сотрудничества, к чему мне готовиться, и заканчивая тем, что он собирается делать со странами, поставившими нас в такое положение.

Что я только что думала про «могло быть хуже»? Вот это оно.

– Передавать все будешь через Игната. И да, моя дорогая Алина, в ближайшее время ты должна снова соблазнить моего племянника и стать к нему ближе. Учитывая, сколько прошло времени, и ты, как настоящая умница, вертела хвостом, не подпуская его к себе, подозрений это не вызовет.

Это не просто хуже. Это намного, намного хуже.

– А если я откажусь? – холодно уточнила я, забыв обо всех играх. Во мне просто полыхнуло от осознания того, что мне предстоит сделать.

Я могла делать это с кем угодно. Но только не с Богданом.

Нет!

– Откажешься – и больше никогда не увидишь свою дочь. – Верховный посмотрел на меня в упор. – Но ты же этого не сделаешь, Алина. Потому что, как я уже сказал, ты у меня настоящая умница.

Сила артефакта иссякла, или Михаил разорвал связь. Воздух перестал искрить, магии вокруг меня не стало, я же продолжала сидеть с неестественно прямой спиной, вцепившись пальцами в край стола.

Савельев следовал за нами неотступно. Куда мы – туда и он. Предлог был отличный: защищать Снежану, чтобы за нами следить. Как всегда, одним «подарочком» судьба не ограничилась. Анна вечером не вернулась от подруги, из чего я сделала вывод, что у них с Богданом произошла размолвка. Не сбегают женщины просто так к подругам из счастливого брака: уж что-что, а это я понимала.

Поэтому когда дочь спросила, когда у нее получится пообщаться с братьями, я ответила, что не знаю. Потому что, с наибольшей вероятностью, бестиари задержится в гостях, пока Богдан ее не вернет. Или не попросит прощения – за что, я понятия не имела, но мне было не до их сложностей. Со своими бы разобраться. А для начала понять – как.

Сказать, что я сама ни разу не думала о побеге – ото всего этого, от Михаила, от его приказов, от этой жизни, которой никогда себе не просила – значит, солгать. Многие во дворце Верховного считали, что я хорошо устроилась: купаюсь в шелках, сплю на пуховых перинах. Дорвалась девка до того, что другим за всю жизнь не светит.

Я бы все эти перины и шелка с большим удовольствием оставила в прошлом, работала бы, как отец и родные у Семена. Просыпалась с рассветом от пения птиц, зимой – от морозного скрипа снега за окном. Одевала бы Снежану, а потом мы бы вместе с ней шли к реке или быстро-быстро умывались, чтобы не замерзнуть. Занималась бы делами по дому, глядя, как моя дочь играет, и с большим удовольствием не знала бы ничего обо всей этой политике, интригах и о том, каково это – просыпаться на пуховой перине, как в кандалах.

Конечно, перина здесь была ни при чем, я верила в то, что счастливым можно в равной степени быть и в шелках и в простом льняном сарафане. Вот только мне такого не выдали ни в первом, ни во втором случае. Даже с родными связь была полностью потеряна.

Отец, когда узнал, что случилось, что я «теперь с Михаилом» написал мне гневное письмо, а еще что ему за меня стыдно. Сестра с братом так ничего и не ответили, когда я вместе с ответом отцу написала им. А после раскола Лазовии нас отрезало друг от друга окончательно. Семен продал южные земли и перебрался на Север, сейчас он жил с Марией где-то недалеко от Талминбурга. И это было все, что я о них знала. Могла только догадываться, что свободных людей (в том числе и моих родных) они забрали с собой. Возможно, они сейчас где-то совсем рядом. Возможно, даже в Талминбурге.

А я ничего о них не знаю. Столько знаю обо всех прихвостнях Михаила, обо всех, кто ему нужен, а о них ничего.

– Мамочка, а можно как-то узнать, когда Мирон и Матвей вернутся? – Снежана что-то совсем скисла.

Она настолько привыкла играть с братьями, что сейчас не знала, куда себя деть. К хорошему быстро привыкаешь, это правда, я вот в прошлом тоже по глупости поверила, что мы с ее отцом всю жизнь будем вместе.

– Боюсь, что нет, милая.

– А почему они уехали?

– Я же тебе говорила, родная. Их маме нужно было развеяться и отдохнуть, и она забрала их в гости.

– Но я же по ним скучаю. Они что, не знают, что я по ним скучаю? Или они не хотят со мной играть?

Я покачала головой.

– Нет, нет, дело не в этом. Просто все намного сложнее.

– Сложнее – это как?

– Понимаешь, они уехали с мамой, и даже если они очень хотят вернуться к тебе, они не могут.

– Почему?

– Потому что они мужчины. Защитники. Они должны ее защищать и беречь.

– А почему тогда нас никто не бережет?

Резкий кашель заставил меня вскинуть голову, и по коже прошел мороз. Я знала, что Савельев умеет появляться бесшумно, но что настолько – даже не представляла.

– Вас берегу я, – усмехнувшись, он посмотрел на мою дочь, и я подавила желание закрыть ее собой. Несмотря на то, что сейчас он избавил меня от необходимости отвечать на неловкий вопрос, я бы все равно предпочла никогда его больше не видеть. – А сейчас я останусь с тобой, пока твоя мама побеседует с Богданом Велимирским.

– Что? Нет! – мгновенно вскинулась я. Проглотила слова «Я не оставлю ее с тобой», играть с ним в эти игры было опасно. – Зарина…

– Зарина занята пока, – снова усмехнулся своей жуткой улыбкой Игнат. – Очень занята. А за дочь Верховного ты можешь быть спокойна, я скорее позволю оторвать себе голову, чем ей кто-то причинит вред.

Снежана моргнула, а я поспешно поднялась.

– Пожалуйста, не выражайтесь рядом с ней таким образом, – холодно произнесла я. – Она еще слишком маленькая, чтобы слышать про оторванные головы.

– Так я же про свою голову говорю.

Я могла заставить его уйти. Уползти. Выбежать. Но – на глазах у Снежаны, к чему я совершенно точно была не готова. Не считая того, что причинить ей вред Савельев точно никому не позволит. В этом я могла быть уверена, как в самой себе. Пока Михаил считает, что Снежана его дочь, она в безопасности.

Тем более что рано или поздно мне все равно придется пойти к Богдану. Михаил отдал мне приказ, и либо я с ним справляюсь, либо могу больше никогда не увидеть дочь.

Да, я думала о том, что могла бы исчезнуть не раз и не два. Вот только в отличие от Анны, бежать мне было некуда. Ни в Южной Лазовии, где Михаил достал бы меня из-под земли, ни тем более в Северной.

По коридорам я шла словно в каком-то трансе. Если Савельев отправил меня к Богдану, значит, он точно знает о том, что тот на месте. Не говоря уже о моей роли во всей этой истории – о том, что Михаил потребовал от меня через артефакт связи.

Ненавижу их. Ненавижу их всех!

На этот раз стража у кабинета меня не останавливала, а вот секретарь – молодой мужчина, чуть выше меня, с уже начинающей расплываться озерцом по макушке лысиной, поднялся и поинтересовался:

– Вам назначено?

– Нет, но вы можете уточнить, сможет ли…

– Сможет.

Он меня почувствовал, что ли? Как иначе объяснить то, что Богдан распахнул двери в свой кабинет раньше, чем я успела договорить, а секретарь – хотя бы что-то ответить.

Я уже привыкла видеть его злым, хмурым, сосредоточенным, но настолько усталым, с темными, как дополнительные отпечатки Бездны, кругами под глазами – нет. Он всю ночь не спал? Или что-то произошло?

Зачем мне эти вопросы? Зачем, зачем, зачем!

– Зачем ты пришла, Алина? – эхом спросили меня.

Сухо, но без какой-то злости, ненависти или отвержения, как было в каждую нашу встречу. Я же должна была его соблазнить или использовать магию, но вместо этого продолжала просто стоять напротив и смотреть ему в глаза. Падая в них, как в Бездну.

Поэтому я быстро их отвела, даже зная, что это выглядит как бегство. В прошлый раз рассмотреть его кабинет я не успела, зато сейчас отметила что, в отличии от Михаила, который старался везде и во всем окружить себя роскошью, чтобы показать свой статус и свою власть – то, что у него неограниченные ресурсы, то, что он самый-самый, у Богдана в кабинете была достаточно простая обстановка.

Никаких вычурных подлокотников, бесконечно дорогих картин, статуй и ваз тысячелетних династий. Здесь было только то, что необходимо, а еще кабинет казался очень холодным. Возможно, потому что пасмурный день за окном как нельзя остро подчеркивал свинцово-серебристые портьеры, такую же, практически тон в тон обивку, темное дерево. Этот же серый день отражался в стеклянных дверцах шкафов и даже не пытался раскрасить напитанные ночной синевой стены.

– Пришла, чтобы поговорить, – все-таки ответила я.

Короткая пауза помогла мне собраться с силами, вспомнить, кто я есть и где я. И что мне предстоит сделать.

Вместо ответа Богдан указал мне на стоящее рядом с его столом кресло. Я же не могла не заметить хтианы на стене, пожалуй, единственное украшение этого кабинета.

– Это не может так продолжаться, – сказала я, когда он, пододвинув мне кресло, обошел стол и опустился в свое.

– Согласен, не может.

– Рада, что ты согласен. Потому что пока я здесь – по своей воле или нет, нам придется научиться сосуществовать под одной крышей.

Богдан усмехнулся:

– А если я не хочу этому учиться?

– Отправь меня назад. К Михаилу.

Это совершенно не способствовало достижению моей цели, но за все эти годы я так устала лгать, изворачиваться, притворяться, что сейчас могла позволить себе эту кратковременную передышку. Тем более что я не сказала ничего особенного.

Странно, но в отличие ото всех мужчин, которых я знала, усталость не сделала его старше. Напротив, она будто обнажила в нем черты, те самые черты, которые делали его молодым. Как будто он снял маску, показывая мне того Богдана, которого я знала. Просто самую чуточку повзрослевшего.

И от этого было невыносимо больно.

Настолько, что мне в самом деле захотелось услышать от него :«Убирайся!» Или чтобы он действительно отправил меня в Авенну. Вместо этого он произнес:

– Нет.

Так, словно обрубил саму возможность моего предложения, а еще возможность моего побега. Хотя бы такого.

– В таком случае я требую, чтобы ты…

– Ты требуешь, Алина?

Он поднялся так стремительно, что я не успела продолжить. Несколько шагов – и вот он уже нависает надо мной. Снова хмурый и злой.

– Да, я требую, – не спеша подниматься, произнесла я, – человеческого отношения. Я не прошусь к тебя в подруги или возлюбленные. Но я считаю, что общаться как цивилизованные люди и бестиары, мы можем.

На этот раз на меня в упор смотрел он. Долго, молча, так невыносимо тяжело, что я чувствовала собственное сердце как кусок свинца. Который кто-то запихнул ко мне в грудь и каким-то чудом или же рунной магией заставил биться.

– Я не стану общаться с тобой, – жестко произнес он, – как ты того требуешь. Ты не вправе ничего требовать. Особенно от меня, Алина.

– И чем же ты такой особенный? – снова полыхнув внутри, я вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не наделать глупостей.

– Сомневаюсь, что ты забыла, Алина.

– Было бы что помнить.

Это была даже не Бездна. Что-то более стремительное, неуловимое и опасное. Я не успела опомниться, когда меня рывком вздернули на ноги и так же рывком притянули к себе.

– Зато я помню все, – низко и хрипло произнес он мне в губы. – Каждое мгновение. Каждый твой вздох. Каждый твой крик.

Если бы эти слова не резали так по живому, я бы, наверное, не смогла справиться с рвущимся из груди рваным дыханием. Сейчас же наоборот замерла. Невидимая рука сдавила горло и грудь, не позволяя ни двигаться, ни говорить.

– Поэтому я никогда не смогу общаться с тобой, как ты того требуешь. Потому что ты отравляешь мою кровь с того самого дня, как я тебя впервые увидел.

Последние его слова пришлись на хриплый рычащий выдох, и на нем же он запечатал мои губы своими. Перед глазами все поплыло, не держи он меня – за талию, поверх каскада волос за шею, я бы упала. Но я не упала, потому что меня снова держал он. Держал и целовал так, как умеет только он.

Хотя… откуда мне знать, как умеют другие, я ведь хранила в памяти только его. Его и эти поцелуи, от которых плыла земля под ногами. Я отвечала на них так жадно, глотая воздух, наконец-то ворвавшийся в мою грудь в полной мере. Словно пытаясь им насытиться: им, прикосновениями, этой близостью за все время, что мы были вдали друг от друга.

Мою ладонь что-то кольнуло, и я поймала себя на том, что глажу его лицо. С двух сторон, впитывая каждую черточку, скользя пальцами по легкой небритости резкого подбородка, сходя с ума от нежности и такой долгожданной возможности этих почти невинных ласк.

Губы Богдана скользнули на мою шею и ниже, и от этого кожа вспыхнула тысячами огней, словно все руны на мне ожили разом.

– Хватит… – прошептала я сдавленно не то ему, не то себе. – Хватит, Богдан, пожалуйста! Хватит! Ты женат, я так не могу!

Я не знаю, откуда во мне хватило сил, потому что магию я точно не использовала, а уж желания сопротивляться этому влечению не было и подавно. Но все же я его оттолкнула и опрометью бросилась из кабинета, не глядя на секретаря, на стражников. Я бежала по дворцу, глотая слезы, но они все же прорвались, и я просто вытирала их руками. Пытаясь унять бешено колотящееся сердце и совершенно не думая о том, как это выглядит со стороны.

Он не мог перестать о ней думать. Не мог, как бы ни пытался. Такое ощущение, что все эти годы Алина оставалась в нем, в его крови, в его сердце, в душе, в самой его сути, а сейчас это стало настолько ярко, настолько невыносимо, что справиться с чувствами к ней ему было не под силу.

Чувства… после случившегося Богдан думал, что никогда больше не станет произносить это слово даже в мыслях, но стоило ей появиться – и все внутри развернулось, раскрылось, как цветение по всей Лазовии по весне. Вот только он как никто другой знал, что стоит ей вернуться к Михаилу – и все снова почернеет, засохнет, превратится даже не в Бездну, а в полное и безоговорочное ничто. Разъедающее своей болезненной пустотой изнутри.

Он уже прошел через это однажды: не сойти с ума помогли сначала обещание отцу Анны, после долг перед ней, потом Матвей и Мирон. Но все это, собранное вместе, не имело даже сотой доли силы тех чувств, что пробуждались в нем рядом с той женщиной, которую нужно было забыть.

Алина…

Он повторял это имя мысленно сотни раз подряд, и отнюдь не с теми интонациями, которые себе позволял озвучить. Евгений был прав, никогда, ни с одной женщиной он не вел себя так. Вот только Евгений не знал, что он, Богдан, никогда, ни с одной женщиной не сходил с ума настолько.

– Богдан.

Легок на помине.

Евгений постучал и вошел буквально в ту же секунду, когда он о нем подумал. Богдан стоял у окна и повернулся к другу-сопровождающему, поприветствовав его легким кивком. Тот не спешил переходить к делу и даже слегка замялся, когда встретил его взгляд. К чему бы это?

– Что-то срочное?

– Не срочное. Хотя… возможно, да. Я знаю, что здесь не вправе тебе советовать и об этом говорить, но Богдан, Анны нет уже несколько дней. Она живет у Татьяны, и если так продолжится, пойдут слухи.

– Слухи всегда были, есть и будут.

Евгений кивнул:

– Да, но не такие.

Богдан приподнял бровь.

– Неужели ты не понимаешь? – Друг шагнул к нему, непривычно горячный. – Она уехала из-за Алины. Из-за этой женщины…

Под его взглядом Евгений осекся, продолжил уже совсем иначе:

– Для общества всегда виновата женщина. Она не сумела сберечь семейный очаг, она допустила такое отношение мужа. Сейчас Анна об этом не думает, на эмоциях, но когда задумается, будет поздно. Она и так многое пережила, ты правда хочешь, чтобы ей пришлось пережить еще и это?

– Ты прав, – произнес Богдан сухо. – Это не твое дело. Но ты прав и в том, что ты только что сказал.

– Я прикажу остальным собраться…

– Нет. Я поеду один.

– Позволь хотя бы мне тебя сопроводить. Ты же знаешь, это не по этикету. Ты – Верховный бестиар.

Богдан кивнул, и Евгений поспешно вышел.

Спустя двадцать минут они уже мчались на лошадях через Талминбург. Поместье Татьяны Осоковой, вдовы некогда очень влиятельного бестиара, располагалось за чертой города, но не настолько далеко, чтобы брать карету на ускоряющих артефактах. К тому же, с дневным движением в городе это заняло бы значительно больше времени, а Богдан не хотел затягивать.

Ему нужно поговорить с Анной, решить этот вопрос как можно скорее. Этот вопрос был не менее важен, чем тот, что крутился у него в голове.

«Хватит, Богдан, пожалуйста! Хватит! Ты женат, я так не могу!»

У него просто в голове не укладывалось, как эта женщина могла спать с Михаилом, спать с другими мужчинами по его приказу (большинство из них были женаты), а ему высказывать такое! Как ей только наглости хватило?! Приличия в ней проснулись совершенно не вовремя и некстати! Потому что приличной она не была никогда. И уж тем более не имела права ставить ему такое в упрек – после всего, что делала.

Какое! Она! Имела! Право!

Мысли крутились в его голове бесконечно, поэтому дорога пронеслась для него быстро, незаметно, и вряд ли он вообще замечал происходящее вокруг. Конь чувствовал его отлично, с Кортом у него с самого начала был особый контакт, поэтому управлять им Богдан мог с закрытыми глазами.

Поэтому ничуть и не удивился, что в себя пришел уже ближе к поместью, на уводящей к нему дороге, взрезающей поле острой серой лентой, будто случайно брошенной посреди песчаного шелка. В солнечный день поля становились золотыми, но сегодня была привычная талминбургская погода. Серые тучи стягивались и расходились, но не давали солнечным лучам ни малейшей возможности прорваться к земле и раскрасить ее яркими красками.

Поэтому и поместье Татьяны, дом, что достался ей от мужа, выглядело слегка поблекшим. Не спасал его даже небесно-голубой цвет, а суета, поднявшаяся с его появлением, так вообще раздражала. Они с Евгением едва успели ступить в холл, довольно просторный для такого дома, как навстречу им уже спускалась подруга Анны.

Она была старше Анны лет на десять, после смерти мужа так и не вышла повторно замуж. Детей у них не было, в обществе поговаривали, что причина в ней, но Владлен всячески их пресекал. У него не было любовниц, свою Татьяну он боготворил. До последнего вздоха в бою с Бездной.

– Добро пожаловать, Верховный кавальер. – Она присела в реверансе, хотя по ее лицу было видно, что от добра в его адрес достаточно мало, а от пожаловать – и того меньше.

Поэтому Богдан и подержал ее в реверансе чуть подольше. При всей своей яркости: темные волосы, ярко-синие глаза, излучающие покровительственную снисходительность, Татьяне стоило бы поучиться смирению.

– Добрый день, бестиари Осокова, – все-таки отозвался он, жестом позволяя ей подняться.

– Чем обязана столь внезапному визиту?

Она явно издевалась, и Богдан снова ощутил раздражение. Да что эти женщины вообще о себе возомнили?

– Вы наверняка догадываетесь. Моя супруга гостит у вас уже несколько дней, я прибыл, чтобы забрать ее домой.

– Вот как, – изумленно произнесла Татьяна. – Почему же Анна мне ничего об этом не сказала?

Богдан почувствовал, что начинает закипать. Честное слово, некоторым женщинам нужны не только воспитательные реверансы, а хорошая порка. Повезло Осоковой, что ее супруг придерживался иных взглядов.

– Вероятно, запамятовала, – спокойно произнес он.

После общения с Алиной все воспринималось ярче, сильнее, острее. Иначе с чего ему вообще так реагировать?!

– Вероятно, – Татьяна кивнула. – В таком случае я попрошу проводить вас и вашего сопровождающего в гостиную, а ей доложу о вашем визите.

Богдан задохнулся от такой наглости, сдержаться помогло разве что присутствие рядом Евгения и выстроившиеся справа и слева слуги Осоковой. Да что с ним такое вообще творится?!

По коридорам он шел, сцепив руки за спиной, а, когда они остались с Евгением один на один, развернулся к нему. Чтобы увидеть, что друг улыбается!

– По-твоему, здесь происходит что-то смешное? – поинтересовался он.

– Нет. – Евгений покачал головой. – У меня просто хорошее настроение.

После чего как ни в чем не бывало сделал вид, что рассматривает пейзаж, коих здесь было в достатке. Один – над камином, один над диваном, прочие просто на стенах. Историю этих картин Богдан знал отменно, каждое из мест имело значение для Татьяны и Владлена, в каждом из них они побывали вдвоем. Пейзажи писали на заказ, по их описаниям, и были здесь и окрестности, и Центральный Талминбургский канал, и заграничные красоты. От длинных лодочек «Южного Талминбурга», как называли один из городов в Лазовии, до вывески знаменитого кабаре в столице Фьерции. Осоковы побывали там еще до охлаждения между их странами.

Уже принесли поднос с угощениями и чаем, а Анны все не было. Богдан вышагивал по знакомой гостиной, скрестив руки на груди, Евгений лакомился печеньем.

– Не хочешь присоединиться? – уточнил у него друг, когда Богдан вперил в него резкий взгляд.

– Благодарю. Не голоден.

Евгений пожал плечами и вернулся к угощению, а Богдан – к закипанию. Он снова и снова ловил себя на мысли, что уже давно ни на кого не злился, по крайней мере, настолько. Снова и снова пытался вернуть себя в то состояние, в котором ему было все равно, но… не получалось. В нем словно разожгли какую-то искру, справиться с которой было совершенно не под силу. Что самое отвратительное, он прекрасно понимал, что искра эта не от Татьяны, не от Евгения и даже не от Анны.

Имя этой искры – Алина, и избавиться от нее он не в силах.

Анна вошла внезапно, слуги Осоковой распахнули перед ней двери, и она появилась – прекрасная, в темно-изумрудном платье, которое невероятно оттеняло цвет ее глаз. Волосы были красиво уложены, часть локонов собрали на затылке в естественную легкую дневную прическу. При виде ее Евгений мгновенно поднялся, чудом не уронив поднос. Что странно, раньше за своим сопровождающим Богдан неловкости не замечал.

Она же, похоже, и того не заметила. Потому что смотрела только на него. Ему прямо в глаза.

– Добрый день, Анна, – произнес он, зная, что Евгению ничего говорить не придется.

Тот и впрямь поспешно вышел, оставив их наедине, лишь тогда она отозвалась.

– Добрый день, Богдан.

Слуг в гостиной тоже не осталось, поэтому он проводил ее к диванчику и налил чай в тонкую фарфоровую чашку. К которой Анна даже не прикоснулась.

– Я хочу, чтобы ты вернулась домой, – без предисловий произнес он.

– А я не хочу!

Это было настолько не похоже на его супругу, что Богдан приподнял бровь.

– Почему, позволь спросить?

– Ты сам все прекрасно знаешь. – Она сложила руки на коленях, потом сцепила пальцы. Закусила губу и сердито посмотрела на него.

Нервничает. Волнуется.

– Возможно. Но все же я бы хотел, чтобы ты рассказала мне, в чем причина…

– В Алине! В Алине твоей причина! – выкрикнула она, и на лице ее вспыхнули красные пятна.

Анна прижала ладони к губам, словно испугавшись – того, что она сказала, того, как она это сказала.

– Мы же обсудили с тобой…

– Не лги мне, Богдан! Ты можешь лгать себе сколько угодно, но мне не надо. – Она по-прежнему говорила поспешно, взволнованно, но уже не так громко. – Я не могу находиться с ней в одном доме. Я терпела твои измены все это время. Я знала, что мы… мы просто супруги. Ты исполнял свой долг перед отцом, ты был со мной честен, мы никогда не обещали друг другу великой любви, но мы были друзьями. Всю жизнь мы были друзьями, а рядом с ней я чувствую, что рушится наша дружба! Даже она! Эта женщина разрушает все. Никого из них ты не приводил в наш дом, никем из них, ничьим присутствием не оскорблял меня и наших сыновей. Ее дочь играет с ними! Она спокойно смотрит мне в глаза, и ей все равно…

Анна судорожно вздохнула, пытаясь справиться с чувствами, покачала головой:

– Я не хочу чувствовать себя так. Я не хочу становиться одной из тех жен, которые мило улыбаются, а в душе ненавидят. Себя, тебя, соперницу. Я не хочу срываться на слугах и детях, и я не хочу видеть ее в нашем доме. Богдан, пока она во дворце, я туда не вернусь.

В каком-то смысле мне «повезло». Возвращение от Богдана – когда я влетела в комнату заплаканная, с припухшими губами, явно «успокоило» Савельева по поводу выполнения мной своих непосредственных обязанностей, ради которых, с точки зрения Михаила, я здесь находилась. Но бесконечно так продолжаться не могло: в тот день я едва успела юркнуть в ванную комнату, чтобы умыться и не пугать Снежану. После до вечера была сама не своя, пытаясь унять бушующие во мне чувства.

Долго ли я так выдержу? И что будет, когда не выдержу? Все только усугубится. Если до этого случая я не рассматривала побег как спасение, то в тот день впервые серьезно о нем задумалась. Я же не больная, у меня есть руки и ноги. Смогу убираться и мыть посуду, при лучшем раскладе вообще получится стать гувернанткой, как мама. Единственная проблема в том, что нас будут искать все, а у нас очень запоминающаяся внешность.

Я не знала способов серьезное изменить ее с помощью магии, и если с собой я могу сотворить все, что угодно, то со Снежаной… что с ней делать? Постричь под мальчика? И как ей объяснить, почему я бегу не к ее «отцу», а как можно дальше от него? Туда, где он нас никогда не найдет.

Туда, где нас не найдет ее настоящий отец.

При мысли об этом сердце сжималось от боли. Я представляла себе, что смогу справиться со всем, но я не знала, что одна лишь встреча с Богданом перевернет все, не думала, что его близость снова войдет в мои вены, как то чувство, которое когда-то питала моя наивность.

Снежана тосковала по мальчишкам: я видела, что она грустит, потому что Анна не возвращалась. От ее привычной веселости не осталось и следа. С малых лет привыкшая к тому, что у нее есть только няня и я, она не знала, что может быть так весело. Со сверстниками. И так грустно без них. По иронии судьбы этими сверстниками оказались ее братья, и мысль об этом снова и снова проворачивалась в груди ржавой занозой.

Особенно когда я узнала, что Богдан с Евгением уехали к Анне.

Хотя все было правильно, все было так, как и должно: Богдан ехал к своей законной жене, но осознание этого жалило, как рой защищающих свой улей пчел. Чтобы отвлечься, я попросила Савельева выяснить, где сейчас живут Семен и Мария.

Возможно, мне удастся навестить родных. Возможно, отец сменит гнев на милость и все-таки расскажет мне, что делать дальше. Ведь к кому мне еще идти со своей смертельно опасной правдой, как не к нему?

– Зачем это вам? – поинтересовался наемник Михаила.

Еще и улыбнулся. Когда он улыбался, его лицо становилось особенно жутким, но не из-за шрама, края которого расходились в стороны, а из-за того, что в этой улыбке не было жизни. Как и в его глазах.

– Хочу побеседовать с родными. Снежана еще ни разу не видела дедушку.

– Снежане не пристало встречаться с такой родней.

– Это не вам решать. – Вернула ему его надменность с лихвой. – Я могу написать Михаилу, но, думаю, он вас не похвалит за перекладывание столь незначительных вопросов на его плечи. К тому же, вы все равно будете меня сопровождать в этой поездке и ничего лишнего не допустите. Я уверена.

Умению ставить на место и в то же время подчеркивать прямые обязанности я тоже училась не один день. Срабатывало всегда, сработало и на этот раз. К тому же, Савельев обладал отличным чутьем: ложь и манипуляции он разгадывал, считывал, как руны законников. Поэтому сейчас только хмыкнул и, кивнув, пообещал выяснить этот момент. Мне же оставалось лишь догадываться, остались ли мои родные с Марией и Семеном, или же пошли собственными дорогами. Ни разу не вспоминая обо мне.

Долго побыть в этих раздумьях мне даже не удалось. Потому что Зарина, вернувшаяся со Снежаной с вечерней прогулки, сообщила, что вернулся Богдан, а следом за мной пришли, чтобы сопроводить к нему для срочного разговора.

Я страшилась этого и хотела одновременно, потому что время, проведенное рядом с Богданом, казалось мне вырванным у самой судьбы. Минуты, в которые мы ругались, оскорбляли друг друга или делали друг другу больно, вдруг стали самыми бесценными в моей жизни за последнее время.

Случилось то, чего я так боялась, с каждым таким визитом мне становилось все более безразлично, что он женат, что у него есть дети. То, от чего я бежала под власть Михаила, происходило со мной сейчас. Каждая наша встреча приближала меня к тому, чтобы продлить нашу близость. Повторить то, от чего сердце заходилось в прошлом, от чего кровь кипела. И окончательно уничтожить меня и все мои принципы.

Поэтому в кабинет к нему я заходила в столь смешанных чувствах, каких раньше даже представить себе не могла. Поэтому перед глазами все поплыло на миг, когда он обернулся и закатное солнце, мелькнувшее меж разошедшихся туч, скользнуло по его волосам и плечам.

– Проходи, Алина. Присаживайся. – Его тон был совершенно иным, нежели чем раньше. В нем не было ни холода, ни ненависти, и мне стало страшно.

Страшно – потому что такого Богдана я любила столь же сильно, как свою дочь. Хотя и иначе, но это чувство до сих пор жило во мне, только сейчас я это осознала столь ярко. Столь отчетливо-остро и горячо.

– Я не устала, – ответила я. – Мне сказали, что ты хотел меня видеть, и что это срочно.

– Да, – он словно собирался приблизиться, но остановился, так и не сделав ни единого шага. Я это почувствовала на каком-то незримом уровне. – Разговор важный, но недолгий. Я пригласил тебя к себе, потому что наше… общение в самом деле было ужасным. Я никогда так себя не вел по отношению к женщине, и за это хочу попросить прощения. Равно как и за отношение к твоей дочери. Надеюсь, я ее ничем не обидел.

– Снежана ни на кого не держит обид, – почему-то при мысли о ней я невольно улыбнулась. – Поэтому ей живется значительно легче, чем мне. Она вообще на удивление светлая девочка, и…

Я осеклась, потому что поняла, что сказала лишнего. Богдана не интересовала дочь Михаила, его брови сошлись на переносице, снова повеяло холодом.

– Неважно. Я тоже не держу на тебя зла, Богдан.

– Что ж, это замечательно. Потому что я с самого начала повел себя непростительно. Когда попросил у Михаила тебя. Я не должен был этого делать, равно как и всего, что за этим последовало. – От слов снова веяло холодом. Солнце спряталось за тучи, и красивый закат превратился в тягучие свинцовые сумерки. – Завтра вы со Снежаной вернетесь в Авенну, к ее отцу.

Это прозвучало как «пошла вон». По крайней мере, в таких интонациях, тем голосом, которым это было сказано. Сколько раз мне еще благодарить его за эти отрезвляющие пощечины и сколько раз чувствовать, что в сердце словно проворачивают ножи?

– Замечательно, – спокойно ответила я, хотя все внутри переворачивалось. – Это все, о чем ты хотел поговорить?

– Все.

– Тогда прощай.

Я развернулась и вышла прежде, чем он успел сказать хотя бы слово. Зато теперь ситуация стала яснее ясного: Анна уехала, чтобы Богдан отправил меня из дворца. Она поставила ему такое условие, и была в своем праве. Вот только мне на ее права сейчас было плевать, внутри творилось такое, что я всерьез испугалась, не прожгут ли нанесенные руны платье.

Я даже рукава одернула на всякий случай, словно незримая вязь могла потечь, как свежая акварель под водой.

В комнатах меня уже дожидался Савельев. Ему, по всей видимости, о нашем отъезде доложить еще не успели. Горничных, которые помогут Зарине с нашим багажом, тоже не было видно, и надсмотрщик Верховного первым делом выдал:

– Узнал я про ваших родных, они так и остались с Грицкими. Где Грицкие обитают, тоже узнал. Завтра к ним отвезу.

Я открыла рот, но тут же его закрыла. Магия во мне и так была на грани, поэтому сейчас мне не составило труда поймать взгляд Савельева и обрушить на него всю живущую во мне силу.

– Отвезешь сегодня, – сказала привычно, не обращая внимания на то, как стекленеет его взгляд. – Сейчас поможешь нам взять все самое необходимое и выйти из дворца. Пока я тебя не отпущу – ты исполняешь мои приказы, подчиняешься лично мне и не задаешь вопросов.

Савельев, замерший, как между лезвиями хтианов, кивнул.

– Пока стоишь здесь и ничего не делаешь.

Я шагнула в детскую, где Зарина читала моей дочери книжку. Вряд ли они прислушивались к тому, что происходило в гостиной, и у меня отлегло от сердца. Подобных проколов я не допускала раньше никогда, но с появлением Богдана в моей жизни все снова пошло наперекосяк. Видимо, к этому надо просто привыкнуть.

– Кто хочет на прогулку? – спросила я, искренне надеясь, что не выгляжу совсем уж безумной. Потому что по моим ощущениям – когда я бросила мимолетный взгляд в зеркало, это читалось даже в моей посветлевшей радужке.

– Но мы только вернулись… – изумленно произнесла Зарина. – Да и не ужинали еще…

– Я хочу! – перебила ее Снежана, напрочь забыв о воспитании. – Хочу, хочу, хочу! С мамой хочу!

– Зарина, собери ее, пожалуйста.

Если няня и подумала что-то, то вслух ничего не сказала, только кивнула. Я же метнулась в свою комнату, на ходу раздумывая, что взять с собой. У меня были свои небольшие сбережения (из подарков Михаила на женские безделушки). Хотя он любил выбирать все сам, иногда ему было некогда, так у меня появились деньги. Которые я, разумеется, не тратила. Зашитые в подкладку одного из платьев, в которое я спешно переоделась, сейчас они пришлись как нельзя кстати.

Даже если отец не захочет со мной разговаривать, а Семен с Марией не потерпят на пороге своего дома, я не вернусь к Богдану. Я не вернусь к Михаилу. Я больше не хочу видеть никого из них. Никогда!

Меня так трясло, что, когда мы шли с Савельевым по коридорам, перед глазами темнело. Я только сильнее сжимала ладошку Снежаны, чувствуя, как сердце колотится о ребра. То, что оно не разбилось – так это лишь потому, что уже состояло исключительно из острых торчащих в разные стороны осколков.

Меня колотило и когда мы сели в поданный экипаж, и даже когда в густеющих сумерках Талминбургский дворец стал лишь неясной громадой под контуром очертаний, а единственными ориентирами к нему стал свет в окнах. Который, впрочем, вскоре тоже растаял в окружившем нас лабиринте городских улиц.

Я потребовала, чтобы нас вез Савельев, поэтому о том, куда мы уехали, не узнает больше никто. Что касается него… с ним я разберусь.

– Мамочка, а куда мы едем гулять? – спросила Снежана, и я оторвалась от созерцания талминбургских улиц, из пейзажей которых вряд ли могла бы что-то вспомнить даже при всем желании.

В крови бурлила магия. В сердце – отчаяние. В сознании – решимость.

Больше ни один мужчина на свете не станет решать мою судьбу и судьбу моей дочери. Ни один мужчина не посмеет мне говорить, что ему делать. Может быть, я и сошла с ума, но я сотру все следы своего существования из разума всех, кого встречу.

Никто меня не остановит! Никто!

Я буду свободна. И моя дочь тоже!

– Я должен понимать, зачем и кому я помогаю. – От известного мне мужчины, который в прошлом с теплом отнесся ко мне, сейчас тоже мало что осталось. Точнее, Семен остался прежним… наверное. Изменилось его отношение ко мне.

Пытаясь сохранить себя, я растеряла всех друзей и родных. Тех немногих, с которыми чувствовала настоящую близость, потому что никому не могла рассказать правду.

Сейчас же эта правда была уже никому не нужна, да и, говоря откровенно, по-прежнему опасна.

Сейчас в его глазах был исключительно холод, а уголки губ были опущены, и смотрел он на меня сурово, а вовсе не так, как тогда, в своем доме на побережье, и был в своем праве.

В кабинете, в котором мы с Семеном беседовали, сейчас тиканье напольных часов казалось оглушающим. Настолько громким, что мне на миг захотелось зажать уши и зажмуриться, но все же я осталась сидеть спокойно, с прямой спиной.

– Мне всего лишь нужно знать, где живут мои родные. Больше я ни о чем не прошу и никогда не побеспокою.

– Ты отказалась от своих родных, Алина.

– При всем уважении, это не твое дело.

Его брови взмыли ввысь, а после сошлись на переносице. Да, вряд ли он такого от меня ожидал, но я и сама, признаться, не ожидала тоже. День выдался долгим, напряженным и бесконечно изматывающим. Последний разговор с Богданом меня добил, и я держалась на какой-то стальной нити, из последних сил. Та же самая нить не позволяла мне соскользнуть в пропасть все эти годы, но, кажется, и у нее закончился ресурс прочности.

Я еще не представляла, чем обернется моя выходка с Савельевым, как всегда после использования силы наступил откат, и меня шатало. Если до дома Семена и Марии я держалась на каких-то неведомых мне ресурсах – магических, не иначе, то сейчас и они иссякли.

– Ты приходишь в мой дом, – холодно произнес Семен, – а если быть точным, заявляешься под вечер, ближе к ночи, просишь о помощи, а после заявляешь, что это не мое дело? Я ничего не упустил?

– Я не просила советов. – После того, как наш разговор начался, глупо было бы просить прощения. Тем более что перед ним я совершенно точно не была виновата ни в чем. – Я пришла сюда в надежде узнать, где мои близкие, и как мне их найти. Да, я прошу о помощи, но я не просила твоего мнения о себе и моих поступках. Я никогда не отказалась бы от них по своей воле, не откажусь и сейчас. Если они не хотят меня видеть, это другое дело, но я должна с ними поговорить.

– Поздно спохватилась, Алина, – Семен тяжело оперся о стол, поднимаясь, и за это время, за время, пока он вырастал из-за стола, я успела промерзнуть до последней косточки, представив, что с ними что-то случилось, и что я правда больше никогда их не увижу. – Они не хотят с тобой разговаривать. Они же просили, что если подобная ситуация рано или поздно случится, если ты захочешь о них узнать, чтобы я никогда, не под каким предлогом не сообщал тебе, где их искать. Мир большой, ты как-то жила без них все эти годы. Проживешь и дальше.

– Я вас ненавижу! Как же я вас всех ненавижу! Считающих, что можете повелевать, распоряжаться судьбами и жизнями, казнить и миловать, приближать и отталкивать, обнимать или смотреть свысока! Бездновы бестиары! – Слова сорвались с моих губ раньше, чем я успела их остановить. Семен не успел и слова сказать, а я уже вскочила на ноги и оказалась с ним лицом к лицу, цепляя его взгляд своим: – Где они?! Говори! А лучше пиши!

Боль от переданных им слов моих родных, отчаяние, разговор с Богданом и напряжение – все это смешалось во мне в безумно опасный коктейль, заставив поступить так, как я поступила. Я никогда не использовала силу дважды подряд, потому что знала, что ждет меня даже за один раз.

Сейчас моя кожа под рунами просто горела огнем, но я этого почти не замечала, сквозь странный шум в ушах пробился скрежет ножек его тяжелого стула, когда Семен медленно на него опустился, достал бумагу, подвинул к себе перо и чернильницу.

Я смотрела, как под острием пера рождаются буквы, одна за другой, они то и дело расплывались у меня перед глазами. Так же, как и руки Семена, и его лицо. Лишь когда он дописал адрес и подвинул его ко мне, я схватила листок и поднесла его к глазам.

Строчки плавали туда-сюда, но я все же разобрала, что это один из ближайших городков к Талминбургу. К утру доберемся. Должны добраться.

– Прикажи подать быстрый экипаж, – скомандовала я. Семен даже успел позвонить в колокольчик, а вот я закончить наш магический разговор не успела. Голова взорвалась болью, все тело объяло жаром: странно, что я не вспыхнула костром, потому что ощущения были именно такие. Этот жар сначала обрушился на меня немыслимо ярким светом, а следом за ним пришла тяжелая, холодная, бесконечная темнота.

– У девушки магическое отравление, – сообщил доктор, невысокий сухонький мужчина. Которому, кажется, было вовсе не до его присутствия, или же он просто его не узнал. – Все, что я могу – оставить восстанавливающее зелье, ну и начертить руны, которые ее поддержат…

– Я сам это сделаю, – свой голос Богдан не узнал. Но, после того, как он это сказал, все снова уставились на него. – Зелье оставьте, и уходите.

– Богдан! – воскликнула Мария, а, впрочем, ее восклицание не возымело никакого эффекта. Доктор же лишь пожал плечами, вытащил из саквояжа пузатую склянку, обернутую листочком бумаги, крепившемся к ней с помощью простой бечевки. Поставил ее на прикроватную тумбочку и взглянул на Семена:

– Счет за выезд вам чуть позже пришлю с помощником, ему же все и оплатите. Будет двойной, потому что ночью.

– Идите уже! – рявкнул Богдан так, что Мария покраснела, а Семен нахмурился и раздул ноздри, но ничего не сказал. Просто взял жену под локоть и увел за собой из комнаты. Мгновения, пока они шли к дверям вместе с доктором, показались Богдану самыми долгими. А еще разом отбросили его в то время, когда он, вернувшись из города, обнаружил умирающую Алину, всю в крови после издевательств Михаила.

Сейчас крови не было, но чувство создавалось такое, что в ней самой тоже крови не осталось ни капельки. Склонившись к Алине, он быстро начертил руны.

Магическое отравление? Как такое возможно?!

Он вспомнил их разговор на побережье, пока пульсация рун набирала силу. Тогда они не могли точно понять, какого уровня ее магия, откуда она взялась, а он… Он просто бросил ее с этим. Одну.

Знал ли об этом Михаил? Наверняка! Не мог не знать все эти годы, особенно если сейчас дошло до магического отравления! А оно и впрямь было, и сильное, Богдан увидел это по неровному сиянию рун. Они искрили в воздухе, показывая, что магия внутри нее продолжает ее отравлять, совсем как Бездна – любого из бестиаров в бою!

Да быть такого не может! Как же так? Откуда в ней магия, если сейчас он даже ее не чувствует… или…

Богдан рванул ворот ее платья, пуговицы поддались, запрыгали по полу с легким стуком. Первую руну, горящую на ее теле огнем, он увидел между тонкими ключицами, вторую – на уровне сердца. Они полыхали так, что, казалось, прожигали насквозь и нежную кожу, и нижнее платье. Чтобы проверить остальное, нужно было стащить с нее платье целиком, но он и так уже все понял.

Алина каким-то образом узнала, как запечатать свою магию. Ей в этом помогли? Или же она сделала это сама?

Ответов на эти вопросы не было, но они сейчас были и не нужны, он положил пальцы на первую руну, между ключицами. Пуская сквозь подушечки пальцев силу, чтобы ее погасить. Руна вздрогнула, затрепетала крыльями бабочки и погасла. С губ Алины сорвался судорожный вздох, и Богдан почувствовал, как по спине и по лбу сбегают струйки пота.

Эта вязь, вязь, которая была на ней – смертельно опасна. Да, она скрывает магию, прячет ее от остальных, но еще она не дает ей раскрыться на полную вовне. А это значит, что внутри, в хрупком теле, зреет мощнейший источник, способный изнутри же его и разрушить.

Вторая руна на уровне сердца была особенно опасна, поэтому Богдан оставил ее на потом. Пошел ниже, к животу, к бедрам, стараясь не думать о том, что это могут быть его последние прикосновения к ней. К этой безумно прекрасной, безумно желанной и столь же яростно, отчаянно отвергаемой им женщине, которой он так и не успел сказать все, что хотел.

Руны таяли под его ладонями, и Алина выгибалась всем телом, не приходя в сознание. Все, что он сейчас мог – это надеяться. Надеяться, что еще не слишком поздно.

Доктор со своим восстанавливающим зельем был совершенно бесполезен, Алина даже до утра бы не дожила. Возможно, тот это и понимал, просто не захотел говорить сразу, а, может статься, посчитал нужным включить в счет еще и зелье.

Эти мысли были спасительными, поскольку только они могли отвлечь от тех, других. Про неизбежное.

Осталась последняя руна, и к этому мгновению Алина уже дышала рвано и хрипло. Грудь ее высоко вздымалась, и Богдан на мгновение замер.

– Не уходи, – прошептал хрипло, чувствуя, как внутри все сжимается при одной только мысли об этом. – Не уходи, я без тебя не смогу. Будь с Михаилом, будь с кем захочешь, только живи, Алина.

Показалось, что в ладонь впилось раскаленное клеймо – такой горячей была кожа под руной на ее груди. Богдану приходилось терять многих, самых родных и близких, но сейчас все тело застыло в напряжении, словно заточенное в раскаленный камень.

– Только живи, – повторил он, словно молитву, разрывая последнее звено рунной вязи.

Алина всхлипнула, не открывая глаз, а затем закричала: дико, нечеловечески. Этот крик ударил в него первым, следом – ее выгнувшееся дугой тело. После же в него словно ворвалась вся Бездна и весь Свет мира в едином порыве. Поток ударившей из нее магии был таким мощным, что Богдан едва смог вздохнуть.

Алина еще раз выгнулась и обмякла на постели, он же рывком наклонился к ней. И, когда щеки коснулось легкое, едва уловимое дыхание, содрогнулся всем телом. Сам.

Он слушал ее ровное дыхание, чувствовал, как восстанавливается течение магии в теле – мощной, незнакомой, ни на что не похожей. Только когда понял, что кризис миновал, что теперь с ней все будет хорошо, тяжело оттолкнулся от кровати.

Лицо ее по-прежнему было белым, но уже не таким страшным, как в миг, когда он пришел. Оно больше не напоминало мелованную маску, и Богдан несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

Все, что теперь ей потребуется – крепкий сон, утром будет как новенькая. Он перепроверил течение магии и ее состояние несколько раз, прежде чем раздеть Алину и уложить в постель под одеяло.

Испытание оказалось не из легких, касаться ее… и не иметь возможности коснуться так, как безумно хотел. Безумно давно. С того самого дня, как оставил. Было в этом нечто глубоко извращенное, но даже сейчас, когда она спала, он не мог ее не хотеть. Не мог не вспоминать, как брал ее по утрам сонную, едва успевшую разомкнуть глаза. Как накрывал губами бутоны сосков, чтобы сжать или прикусить и услышать протяжный, чувственный, такой долгожданный стон.

Наваждение.

Иначе просто и не скажешь, она – его наваждение. Можно было уехать хоть на край света, хоть еще дальше, но сбежать от нее все равно не удастся. Ни от нее. Ни от себя. Ни от своих чувств.

Пошатываясь, словно пьяный, Богдан вышел из комнаты и спустился на первый этаж. Слуги уже не суетились, свет был приглушен, но он с закрытыми глазами мог найти кабинет Семена. Хоть и виделись они теперь не так часто, как раньше.

– … но отравление магией?! – донесся до него голос Марии из-за приоткрытой двери.

– Я же тебе говорю: она пыталась на меня воздействовать! И доказательство этому – на моем столе!

Богдан не стал слушать дальше, вошел и обнаружил Семена с листом бумаги в руке.

– Чувствуй себя как дома, – произнес тот. – Хотя что это я. Ты же и так себя чувствуешь как дома.

– Семен! – ахнула сидящая в кресле Мария.

– Он прав. Мне не стоило так врываться, но я ни о чем не сожалею. Что это? – Богдан приблизился, остановился рядом со столом. Кивнул на лист бумаги, который держал Семен.

– Адрес. Который твоя Алина заставила меня написать.

«Она не моя. Давно уже не моя».

Самые горькие мысли на свете, которые Богдан тут же отогнал. Не время им. И не место.

– Что значит – заставила?!

– Да то и значит! – взорвался Семен. – Это адрес ее родных, я не хотел его ей давать! А потом она посмотрела мне в глаза, сказала пару слов, и вот я уже его пишу, как миленький! И собираюсь экипаж ей собирать, но тут она падает в обморок, и в голове словно фейерверки! Я будто под чужой волей был, Богдан! А она потеряла сознание – и морок спал! Ведьма твоя Алина!

– Выбирай слова! – прорычал Богдан, в два шага сокращая расстояние между ними, но тут уже вскочила Мария:

– Господа бестиары! По-моему, всем нам пора успокоиться! Семен, не смей так говорить об Алине. Она нам жизнь спасла, помнишь?! Нам, всем троим!

Напоминание о ребенке друзей заставило Богдана напрячься:

– А девочка? С ней была девочка, дочь Михаила? Или Савельев ее забрал?

– Кто такой Савельев? – буркнул Семен. – Была, конечно, мы ее накормили, сейчас с ней няня Дмитрия, укладывает ее спать. Ребенок уставший был с дороги, а после сытного ужина хорошо спится…

– Чья дочь?

Вопрос Марии застал врасплох. Богдан повернулся к ней.

– Михаила. Снежана дочь Михаила. Ты разве не знала?

– Нет, Богдан, – молодая женщина сложила руки на груди. – Она не может быть его дочерью, потому что Алина была беременна уже тогда, когда вы приехали к нам.

Я давно не спала так хорошо. Так спокойно. Уютно. Словно провалилась в какое-то другое время, другой мир, другую жизнь, где все у меня хорошо, и во сне только такое и было чувство: все хорошо. Еще было очень тепло и настолько легко, что я улыбалась. Даже во сне чувствовала, что я улыбаюсь.

Оно и неудивительно. Мне казалось, что я слышала голос Богдана сквозь сон, но было это давным-давно. Тогда мне еще было плохо, а сейчас хорошо. Я чувствовала дуновение ветерка на своей коже, проваливалась в объятия мягкой перины и подушек. В этом сне все было таким – уютным, заботливым, нежным.

Мне снилось детство и речка, как я с разбегу влетаю в воду, холодные капли обжигают кожу на контрасте с жаром полудня. Снилась мама, ее нежные объятия, ее улыбка. Снился Богдан. Мы снова были на море, вот только сейчас все было по-другому. Он был только моим, и не было ни Михаила, ни Анны, нам никуда не нужно было возвращаться: мы жили там. Снежана называла его папой, а он подхватывал ее на руки и кружил, высоко-высоко, и она визжала от восторга.

Наши же с ним совместные ночи были не менее жаркими, чем южные дни, и, казалось, не будет этому конца и края. Я снова тонула в его объятиях, а море ласково качало на волнах нас всех. Снежана научилась плавать, ее научил Богдан, и осознавать это было сладко-сладко.

Жить с ним. Быть с ним. Любить его, как никогда раньше. Наслаждаться каждым прожитым днем…

До той поры, пока не пришлось возвращаться. Я еще блуждала на границе снов и реальности, но последняя уже коснулась меня своей неотвратимостью. Поэтому, когда я открыла глаза, моя улыбка погасла, а скатившиеся из уголков глаз слезы утонули в подушке. Зачем мне приснился такой сон? Почему после него так больно…

– Доброе утро.

Я чуть не слетела с кровати, услышав голос поблизости. Голос Богдана. И повторно – когда повернулась и обнаружила, что он лежит рядом со мной. Приподнявшись на локте, в темно-синем халате с лахтанским золотым узором, он выглядел как тот мужчина из моего сна. Смотрел в точности так же – глубоко, внимательно, нежно, поэтому я на миг лишилась дара речи.

Чем он, разумеется, воспользовался, чтобы сообщить:

– Тебя вчера переодела служанка. Решила, что так будет пристойнее.

То есть до этого было непристойнее? Что вообще произошло?! Я помню, что приехала к Семену с Марией, помню, что просила адрес моих родных, а потом… провал. Темнота.

– Ты здесь откуда?! – это единственное, на что меня хватило.

– Из Талминбурга.

Лучше бы он сказал, из Бездны! Так будет точнее!

Я села и потянула на себя одеяло, но тщетно: на нем возлежал Богдан. Пришлось прикрыться руками, потому что тонкое ночное платье мало что скрывало. Несмотря на «пристойность».

– Богдан!

– Алина?

Он издевается, или что сейчас происходит?

– Не хочешь мне ничего объяснить?

– Встречный вопрос. – Он мигом перестал быть мужчиной-из-сна, превратившись в Богдана-из-настоящего. – Снежана моя дочь. Верно?

Я похолодела. Настолько, насколько это возможно, когда тебя бросает в жар.

– Ч-что?

– Можешь не изображать изумление, Мария мне все рассказала. Ты была беременна во время пожара. По срокам, если брать день рождения Снежаны, все сходится. Она не может быть дочерью Михаила. Никак.

Я повторно лишилась дара речи. Чтобы, когда он ко мне вернулся, спросить:

– Ты знаешь день, когда она родилась?

Богдан нахмурился и, оттолкнувшись от кровати, стремительно поднялся. Я всегда поражалась тому, как у него это происходит, одним движением, молниеносно. Поражалась и восхищалась, сейчас же лишь подхватила одеяло и подтянула его к груди.

– Как ты могла, Алина? – почти прорычал он.

И я опомнилась. С таким Богданом мне было гораздо проще общаться, чем с тем, который смотрит на меня с нежностью!

– Как я могла?! – рыкнула я в ответ, даже поразилась, что во мне столько сил и голоса. – Ты женился на Анне! С чего мне было с тобой откровенничать? Ты отказался от меня в тот день, когда сказал, что она станет твоей супругой. Ты знал, что я не смогу быть третьей, не смогу и не буду! Никогда!

– Я имел право знать, что у меня есть дочь! – Его глаза потемнели Бездной.

Вот пусть в эту самую Бездну и проваливает!

– Нет, – холодно сказала я. – От нее ты тоже отказался.

– А Михаил? Ты была его любовницей или нет?!

К щекам прилила краска. Жгучая, как крапива, полная обиды и полынной горечи.

– Это. Не твое. Дело, – отчеканила я.

– Ошибаешься, Алина. Мое. Я знаю еще одну твою тайну. – Я не успела похолодеть повторно, Богдан добавил: – Я знаю, что ты пыталась сделать с Семеном. Я снимал с тебя руны, Алина, я чувствую, какой силы в тебе магия.

Снимал руны?!

Я ахнула, чудом удержавшись от того, чтобы не задрать сорочку и не проверить. Но задирать ее и проверять не было никакого смысла: рун на мне не было. Я их не чувствовала. Тогда как мне стоило немыслимых усилий их нанести, я потом отлеживалась неделю. И что мне делать теперь?

«Я знаю, что ты пыталась сделать с Семеном».

Случившееся вчера вернулось, воскресло в моей памяти, картинки вспыхивали одна за другой. Мне не хватило сил после Савельева, я не справилась. Видимо, потеряла сознание, не закончила, и Семен понял, что я пыталась сделать. Поэтому вызвал… Верховного.

Богдан все знает.

Семен все знает.

Мне конец.

– Снежана! – вскрикнула я, подскакивая. – Где она?!

Я метнулась к двери, как обезумевшая, ударившись о стоявшее у кровати кресло. Палец на ноге обожгло болью до искр перед глазами, но я не остановилась. Богдан перехватил меня у двери и к этой же самой двери и прижал, а я забилась в его объятиях, задыхаясь от страха и отчаяния.

– Пусти! – закричала отчаянно. – Пусти! Пусти! Где она?! Пусти!

От неожиданности он даже замер, а потом его ладонь впечаталась в дверь рядом с моей головой. С такой силой, что раздался треск, дерево чудом выдержало.

– Ты что сейчас возомнила, Алина?! – резко спросил, приблизившись ко мне так, что почти касался губами моих губ. – Снежана отдыхает, с ней няня Грицких. Ты решила, что я могу причинить вред своей дочери?!

Облегчение от сознания того, что с ней все в порядке, сменилось яростью.

– Она моя дочь! – прошипела я, с силой толкая его в грудь.

Богдан не ожидал, поэтому отступил на несколько шагов.

– Ты не имеешь на нее никаких прав!

– Имею, – он рывком сократил расстояние между нами. – Она – моя! И ты тоже, Алина!

Последнее так и вовсе выбило меня из равновесия. Я зарычала, как самый настоящий лев, бросаясь на него, чтобы дать пощечину, а Богдан не стал отступать. Перехватил мои запястья, рывком впечатывая в себя, врываясь в мои губы жестким, яростным поцелуем. Я зашипела, а потом укусила его за губу. Наш поцелуй окрасился вкусом крови, но это только добавило в него дикого, первозданного безумия.

Особенно когда он сгреб мои волосы в горсть, с силой потянул назад, заставляя запрокинуть голову. Мое тело отозвалось на знакомое грубое прикосновение так, словно не было всех этих лет. Вспыхнуло, как на костре, а если быть точной – так, словно я была этим самым пламенем или рождалась внутри него.

Волна дикого возбуждения прокатилась от обнаженной шеи по ключицам, заострившимся соскам, животу и ниже, замкнулось на кончиках пальцев ног. Которые судорожно поджались, когда Богдан рывком развернул меня к двери и, задрав сорочку, одним резким движением оказался во мне.

Как же это было больно… и сладко!

Я задохнулась от забытых смешанных чувств. От этой резкости и глубины, от растянутости, от жара между ног. Там, где соединялись наши тела, все словно горело огнем, ведь все эти годы меня никто не касался. Внутри же словно рождалось нечто новое, нечто неведомое, от движений в самом низу живота стягивался тугой томительный узел. Пульсирующий, тяжелый, заставляющий выгибаться, подстраиваться под ритм берущего меня мужчины. Не сдерживать стонов, стонов наслаждения и желания получить больше. Еще больше.

Еще ярче! Сильнее!

– Алина, – хрипло выдохнул он, подаваясь назад и снова врываясь в меня на всю длину. – Моя Алина!

Я даже не поняла, что стало последней каплей, резкий, на грани боли, рывок, или это его «Моя Алина». Тугой узел внутри полыхнул, рассыпался по низу живота сладкими спазмами, и я закричала, содрогаясь и сжимаясь на нем. Сильнее, сильнее, еще сильнее.

Рычание Богдана и острая сильная пульсация его каменного желания внутри прокатились по моему позвоночнику огнем. Казалось бы, долгожданная разрядка должна была принести облегчение, но она лишь раззадорила, собираясь тяжестью в напряженных сосках. В самой чувствительной точке. В каждой клеточке моего тела.

Хриплое горячее дыхание обожгло мою кожу, внезапная свобода, когда Богдан резко вышел из меня, заставила содрогнуться от разочарования. Правда, уже в следующее мгновение я оказалась на кровати, и все повторилось.

С той лишь разницей, что на этот раз я чувствовала все еще гораздо острее. И ткань сорочки, натирающую соски, хотя еще минуту назад я ее не замечала. И каждое движение, каждое проникновение от и до, когда Богдан меня брал, пока я, опираясь на локти, подавалась назад.

Прогибаясь в пояснице, чувствуя, как низ живота снова стягивается в предвкушении наслаждения. Которое не заставило себя ждать и обрушилось с той же яростной вспышкой, стоило ему коснуться ладонью самого чувствительного местечка между ног.

Он не заставил меня долго ждать, и от знакомой пульсации мощного напряженного мужского достоинства внутри все снова сжалось.

Богдан освободил меня, но лишь для того, чтобы я могла упасть на спину. Его взгляд прошелся по моей вздымающейся груди – жадный, голодный. Подозреваю, что и мой, устремленный между полами распахнутого халата, был не лучше. Я словно не могла наглядеться на это совершенное тело, мощную грудь, сильный живот, на снова наливающееся силой мужское естество.

Он же подался ко мне и скользнул пальцами по моей груди. После рождения Снежаны она стала больше, но осталась упругой, а ощущение сдавленного между пальцами соска родило сорвавшийся с губ стон и сладкий спазм внутри.

– Ох-х-х, – выдохнула я, когда Богдан резко его отпустил.

Но только для того, чтобы накрыть губами, а следом прикусить чувствительную вершинку. Короткая вспышка боли пронзила, словно игла, и я выгнулась всем телом. Непроизвольно вжимаясь в него, почувствовала, как в мои бедра вжимается горячий напряженный ствол.

Он продолжал играть с моей грудью, а после медленно ее отпустил. Но лишь для того, чтобы начать чертить руны в воздухе. Его пальцы двигались так быстро, что я едва успевала за ними следить.

– Что ты делаешь? – хрипло спросила я. Словно загипнотизированная, смотрела на то, как вокруг нас вспыхивают рунные знаки.

– Узнаешь.

Он завершил узор, и рунная вязь полыхнула, замкнувшись в единую цепь. В тот же миг меня подкинуло в воздух. Я не успела даже вздохнуть, как его губы снова накрыли мою грудь, и это ощущение – ощущение парения и жара от играющего с моим соском языка, заставили меня на мгновение прикрыть глаза.

Ощущение нереальности происходящего только добавило возбуждения, и уже спустя пару минут таких чувственных пыток я стонала и выгибалась, и долго ждать Богдан меня не заставил. Оторвался от моей груди, чтобы скомандовать:

– Смотри на меня, Алина!

Одним движением снова делая меня своей. Правда, на этот раз он двигался упоительно-медленно, но менее острыми эти ощущения не становились. От взгляда глаза в глаза все внутри плыло, от прикосновения врывающегося из приоткрытого окна ветерка к обнаженной чувствительной груди и соскам кожа горела.

Томительное напряжение медленно нарастало в груди и так же медленно отступало, когда Богдан замирал. Находясь в воздухе, я ощущала себя как на невероятно мягкой перине, в которую можно проваливаться бесконечно, но так и не достигнуть дна. И я проваливалась. Проваливалась в нее и в эти ощущения, позволяя наслаждению словно качать меня на волнах.

Сильнее, ярче – медленнее, невыносимо томительно.

Так продолжалось до тех пор, пока Богдан не скользнул пальцами между моих ног, сжимая чувствительный бугорок. Я судорожно вздохнула, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

Не только сердце, Богдан тоже ускорился. Как и движения его пальцев: он то поглаживал мягко, дразняще, то сжимал сильнее, теребя и сдавливая почти до боли. Я терялась в этих ощущениях, кусала губы, всхлипывала, когда он почти подводил меня к грани, и разочарованно выдыхала, когда эта грань снова отодвигалась.

Внутри уже все пульсировало от нереализованного желания, и я прошептала:

– Богдан, пожалуйста…

Чтобы почувствовать, как пальцы с силой сдавили самое чувствительное местечко на резком и остром движении внутри. От наслаждения, кажется, во мне содрогнулась каждая клеточка тела. Я выгнулась дугой, а он сдавил мои ягодицы, догоняя меня в несколько сильных движений.

Рунный круг так же мягко опустил нас обратно, Богдан притянул меня к себе. И я впервые за долгое время позволила себе просто закрыть глаза, падая в эти объятия.

Не думая о том, что было.

Не думая о том, что будет.

В эти мгновения я чувствовала себя живой и счастливой, как никогда.

Кажется, я задремала, иначе как объяснить, что когда я снова открыла глаза, солнце заливало всю комнату своим светом, а Богдан по-прежнему прижимал меня к себе, как самую большую драгоценность. Он спал, потому что когда я шевельнулась в его руках, глаза его остались по-прежнему закрыты. Наверное, именно от этого я в свое время и пыталась сбежать: от осознания принадлежности ему, от этой глубокой близости, которой никогда не стать полной. Потому что у него есть жена, а теперь еще и дети…

Тот факт, что я только что отдавалась ему, как никогда в жизни, заставил внутренне сжаться. Да, для меня не имело ни малейшего значения, что обо мне подумают в том, что касается Михаила. Потому что все это было фальшивкой от и до, даже то, что я была в глазах окружающих его любовницей, для меня было всего лишь средством защитить себя и Снежану. Что же касается Богдана, для меня он никогда не был средством. Можно было сказать, что я за ним прячусь от Михаила – тогда, в прошлом, но это никогда не было так.

Все, что между нами было, я чувствовала всем сердцем. Каждой клеточкой тела. Каждое наше мгновение было живо в моей памяти, в моем сердце, внутри меня. Каждое мгновение, которое я задвинула в памяти на самую дальнюю полку, чтобы не было больно, но сейчас они все вернулись, рассыпались, как бусины со случайно задетой и порванной нити.

Как мне от него отказаться?

А как мне быть с ним?

Особенно теперь, когда он знает про Снежану. Про то, что она сестра его сыновьям.

Не в силах больше выносить эти мысли я высвободилась из объятий, поднялась, но далеко уйти не успела. Богдан мгновенно проснулся, тут же перехватил меня за талию, потянул на себя:

– Куда собралась, Алина?

– В ванную комнату. Можно?

Мне было невыносимо смотреть ему в глаза, но еще невыносимее оказалось смотреть в зеркало. Я давно не была невинной, давно перестала делить мир на черное и белое, но то, что произошло между нами, заставляло мое сердце рваться на части. Потому что я снова должна буду от него уйти. Только теперь зная, что он по-прежнему мой… и невыносимо чужой.

Раньше, чтобы опомниться, мне всегда хватало короткого времени наедине с собой, но сегодня не помогало. Не помогали все ванные процедуры, не помогло поплескать ледяной водой себе в лицо. Ничего, ровным счетом ничего не помогало. Должно быть, я задержалась надолго, потому что очнулась от стука в дверь, а после в ванную заглянул Богдан.

– Долго ты собираешься от меня прятаться?

– Столько, сколько потребуется, – буркнула я, понимая, что ничего не могу с собой поделать. Спрятаться по-прежнему хотелось невыносимо.

– Ты же понимаешь, что это ничего не решит?

– А что решит, Богдан? – устало спросила я. – У тебя семья, а я так не смогу. Я отказалась от тебя, чтобы не оказаться в такой ситуации, когда ты решил жениться на Анне. Но по какой-то жестокой иронии я все равно в ней оказалась, и теперь не знаю, что с этим делать.

Давно в моей жизни не было такой откровенности, с другой стороны, Богдана в моей жизни тоже не было очень давно. Да и что мне было терять? Я уже все потеряла. Хотя и обрела тоже.

Снежану.

И это дорогого стоит.

– Я никогда тебя ни о чем не просила, – сказала я, – и больше не попрошу. Только сегодня. Один-единственный раз. Пожалуйста, помоги нам исчезнуть. Отправь нас туда, где Михаил не сможет меня достать. Тебе не обязательно быть к этому причастным, я сбежала, вложив в голову его помощника мысль, что я обманула всех. Ускользнула от него на прогулке. Никто ни о чем не узнает, а мы просто исчезнем. Начнем новую жизнь. Только… только мне надо окончательно попрощаться с родными.

При мысли о том, что я увижу папу, брата и сестру, при мысли о том, что они мне скажут, а даже если ничего не скажут, это будет наша последняя встреча, силы во мне кончились. Я почувствовала, как по щекам бегут обжигающе горячие слезы, настолько пламенные, что кожа по сравнению с ними казалась просто ледяной.

Мгновение – и Богдан оказался рядом со мной, притянул к себе. Я не стала противиться, какая уж теперь разница. Теперь, когда все окончательно рухнуло, и мой мир так ослепительно ярко воскрес несколько часов назад, чтобы снова разлететься осколками. В его объятиях было так уютно, так невыносимо спокойно, что я заплакала еще горше. Наверное, в этой горечи и слезах собрались они все за годы разлуки. За месяцы, пока я носила Снежану одна. За все это время, когда в моей жизни не было ничего, кроме цели уберечь дочь, дать ей все самое лучшее… Я правда верила в то, что это возможно рядом с Михаилом? Когда в собственной душе пепелище?

Как после того пожара в доме Семена и Марии?

Все это разом обрушилось на меня, и теперь я вздрагивала в его руках, а он прижимал меня к себе и гладил по спине. По волосам. От этой нежности я начала задыхаться, но освободиться по-прежнему не пыталась. Лишь дождалась того, когда слезы, наконец, иссякнут, чтобы снова начать нормально дышать. Чтобы довести этот разговор до конца.

Но, стоило мне глубоко вздохнуть и поднять голову, как Богдан произнес:

– Прости меня, Алина.

Чем лишил дара речи.

– Прости за то, что я поверил тебе тогда. Прости за то, что уехал и оставил тебя одну. За то, что послушал не себя, а свое чувство долга. За то, что мы все оказались сейчас в этой ситуации. Прости за все, что я говорил и делал, когда мы встретились вновь. Прости за то, что моя дочь знает Михаила как своего отца. Я был слепым, глухим, и я бесконечно виноват перед вами. Перед ней тоже, но в первую очередь перед тобой. Скажи, ты сможешь меня простить?

Дар речи ко мне так и не вернулся, поэтому я стояла в его руках и хлопала глазами. Просто моргала, а слезы на моих щеках сохли. Наверное, нужно было что-то сказать, но я не могла. Во мне не осталось сил.

Богдан терпеливо ждал. Ждал, но не выпускал меня из своих объятий. До тех пор, пока я не произнесла:

– Богдан, как? Как ты себе это представляешь?

– Твое прощение? – Он улыбнулся. – Например, ты говоришь: да, разумеется, ты повел себя отвратительно, но я не держу на тебя зла. Или, – улыбка сбежала с его лица, – я не смогу тебя простить, потому что для меня это слишком.

Я покачала головой. Из груди рвалось слишком много чувств, я с ними не справлялась, поэтому пришлось глубоко вздохнуть и глубоко выдохнуть – прежде чем продолжить.

– Богдан, я смогу тебя простить. Могу. Уже простила… наверное. Иначе бы между нами не случилось того, что случилось… в глубине души я считаю, что я виновата не меньше. Ты имел право знать хотя бы о своей дочери, даже если бы я не согласилась поехать с тобой и Анной, но… сейчас уже ничего не изменить. Мое прощение ничего не меняет. То, что было между нами, ничего не меняет, я не смогу быть твоей любовницей. Прости, но… как бы это ни было больно… опять… я не смогу.

Говорить было тяжело, поэтому приходилось подбирать слова. Они получались рваными, колючими, зато искренними. Я впервые за долгое время говорила о том, о чем молчала столько лет.

– Я не смогу стоять между тобой и Анной. Между вашими детьми. И точно так же я не смогу поставить на эту острую грань Снежану…

– Я это прекрасно понимаю, – произнес он. – Поэтому я расстанусь с Анной.

Сначала я не поверила своим ушам.

– Что? – переспросила, вывернувшись из его рук.

– Я расстанусь с Анной, – повторил Богдан, глядя мне в глаза. – У нее будет собственный дворец и своя жизнь. Она ни в чем не будет нуждаться.

У меня даже голова закружилась. От самой возможности такой перспективы и… от ужаса.

– Что? – снова переспросила я. В горле пересохло. – А дети?

– Дети будут жить с нами.

Я обхватила себя руками, отступила на несколько шагов. До сих пор случившееся не укладывалось у меня в голове, но сейчас не укладывалось еще больше.

– Богдан, так нельзя, – прошептала я. – У меня сердце кровью обливается при одной только мысли о том, что я могу разлучиться со Снежаной. А Анна… мальчики…

У меня не хватало слов, чтобы все это описать.

– Мирон и Матвей мои наследники, Алина. Я их не отошлю даже ради тебя.

– Что?! – в который раз ахнула я. – Так ты обо мне думаешь? Считаешь, что я хочу избавиться от твоих детей!

Во мне снова полыхнул такой гнев, что я рывком вылетела из ванной, стягивая полы халата с такой силой, что он чудом не затрещал. Богдан вылетел следом, перехватил меня за локоть, снова развернул лицом к себе.

– Прости. Я не это хотел сказать…

– Так не говорил бы! Чтобы не приходилось потом постоянно извиняться!

– Алина, эта тема для меня не менее острая, чем для тебя. – Он коснулся пальцами моей щеки. – Я не хочу тебя задеть, но могу. Случайно. Мирон и Матвей – мои наследники, я не смогу их отпустить к Анне.

– А каково будет ей, ты подумал? Жить в разлуке со своими детьми? Ты думаешь, дворец и «ни в чем не будет нуждаться» – предел мечтаний каждой женщины?! – Я наступала на него так грозно, что наша ссора могла вот-вот вспыхнуть вновь.

Не вспыхнула. Вопреки всему Богдан улыбнулся:

– Нет. Не думаю. Но дворец и «ни в чем не будет нуждаться» определенно хороши для любой женщины.

– Ты понял, что я хотела сказать!

– Понял. Но я не собираюсь запрещать им видеться, она сможет приезжать в любой момент.

– Это все равно не то же самое. – Я закрыла глаза, потом снова открыла. – Если бы Михаил отнял у меня Снежану, я бы умерла.

– Отнял. Да. – Его взгляд снова стал суровым. – Но я не собираюсь их отнимать. Да, это непросто, Алина, но это определенно лучше того, чтобы всю жизнь жить во лжи и быть несчастным. Мне, ей. Нашим детям, которые, как ты правильно сказала, тоже окажутся на этой грани. Просто подумай об этом, хорошо?

Я не нашлась, что ответить. Пока. Поэтому просто кивнула, и Богдан, разумеется, тут же этим воспользовался.

– Вот и замечательно. Сейчас я попрошу принести нам завтрак, потом поговорим со Снежаной…

– Как здорово ты все распланировал! – воскликнула я. – Предлагаешь мне вот так заявить ей, что ты ее отец, а я все эти годы ей лгала?

– Было бы неплохо, но я понимаю, что так не получится, – Богдан поцеловал меня в висок. – Так что давай начнем с того, что я просто перестану ее пугать. В этом отношении я тоже наверняка постарался.

– Постарался – не то слово, – фыркнула я. Не удержалась.

Богдан же только приподнял брови, накинул свой лахтанский халат и вышел за дверь. При мысли о том, что Семен и Мария обо всем догадались, я покраснела. Потом вспомнила, что меня в принципе считали легкодоступной женщиной, и махнула на все рукой. В конце концов, самое сложное у меня впереди.

Что делать, если Богдан в самом деле решит отправить Анну в другой дворец.

Его сыновья.

Как рассказать Снежане правду.

Разговор с родными.

Не говоря уже о Михаиле. Об этом мне даже не хотелось думать, оставалось надеяться лишь на то, что в нем взыграет его раздутая до бесконечности гордость, и, узнав о том, что Снежана – дочь его племянника, он вышвырнет нас из своей жизни раньше, чем я успею вздохнуть.

Как бы там ни было, пока все это казалось сейчас далеким, и мне отчаянно, невыносимо хотелось насладиться минутами покоя и недолгого затишья перед бурей.

Когда Анна просила Марику о помощи, чтобы та докладывала ей обо всем, что происходит во дворце в ее отсутствие, чтобы та сообщила, когда Алина покинет ее, между прочим, законный дом, она не задумывалась о том, как мерзко от этого будет. Богдан не стал для нее примерным мужем, у них не получилось любви, но она никогда раньше не использовала такие низкие методы. Чтобы… шпионить за ним? За отцом собственных детей? Сейчас это казалось просто отвратительным.

Не менее отвратительным казалось и то, что Алина все-таки уехала. Если верить Марике, просто сбежала. А следом за ней исчез Богдан и так не появился. По крайней мере, на тот момент, когда она это письмо получила – перед обедом?

– Тяжкие думы? – Татьяна вошла сразу же после стука, не мешкая. Но в том, что касается правил, она никогда их особо не соблюдала. Что не мешало Анне любить подругу всем сердцем. За ее крутой нрав и силу духа.

Татьяна уж точно не стала бы такое терпеть. Но Татьяна и не оказалась бы в такой ситуации, мужчины вокруг нее по струнке ходили.

– Можно и так сказать, – Анна указала на записку от Марики, которую так долго сжимала в руках, что она стала напоминать неглаженый после стирки платок.

Татьяна едва взглянула на записку. Хмыкнула.

– Вы же обо всем договорились. Вчера.

– Договорились. Но как можно договориться, если он на ней помешался. Сейчас я вот думаю: уедет она, а дальше что? Так и будет мыслями с ней постоянно.

Татьяна расправила платье, опустилась рядом с ней на кровать.

– Мысли мужиков чаще всего ниже пояса, дорогая. Кто держит это «ниже пояса» в руках, о том они в этот момент и думают.

– Цинично, – Анна покачала головой.

– Зато правда. Думаешь, ты первая, ты последняя? Когда мужик видный, будь хоть простолюдин, хоть бестиар, вокруг него всегда будет толпа охочих баб виться. Правда лишь в том, нужен ли он тебе на самом деле. Если нужен – борись. Не сбегай ко мне. – Татьяна постучала кончиками пальцев по записке. – Гордость – хорошая штука, но совершенно бесполезная, когда речь заходит о делах любовных. Ну а если не нужен, тебе же проще. Пусть развлекается, пусть любится с кем ему надобно, а ты сама присмотрись к тем, кто тебя окружает. На нем свет клином не сошелся. Вон тот же Евгений, например, так на тебя смотрит…

– Таня! – ужаснулась Анна. – Ты что такое говоришь?

– А что? Видный парень, да и бестиар сильный, в нем чувствуется. Опять же, состояние есть…

– Я замужем!

– Так-то твой Богдан тоже женат. – Татьяна хмыкнула, потом коснулась ее руки. – Ну прости. Я не обидеть тебя хотела, а лишь сказать, что жизнь – она одна, и тратить ее на тех, кто не мил, и на тех, кому твои чувства безразличны, не стоит.

– Я не смогу, – Анна отняла руку. – Твоей смелости могу только позавидовать, Таня… но ты ведь тоже никогда…

– Так у нас любовь была, с самого первого взгляда. Хотя и злили мы друг друга знатно. Поначалу. Ссорились…

– Ссорились? Ты никогда не рассказывала, – Анна ухватилась за последнее откровение подруги, как за надежду. Ведь даже если они ссорились, значит, у них с Богданом тоже все еще может наладиться. Может ведь?

– Не рассказывала, потому что все это забылось уже. Не имело значения. А сейчас понимаю, что тебе это нужно. – Татьяна посмотрела ей в глаза, а показалось, что в самую душу. – Думаешь, у моего Владлена желающих его отбить у меня не было? И до свадьбы, и после. Вот только он не смотрел ни на кого.

Как Богдан не смотрит ни на кого, кроме этой самой Алины.

– Потому что я всегда знала, как его встряхнуть! – Татьяна хлопнула ее по руке. – Потому что он знал, что если отвернется, на другую посмотрит – меня потеряет.

– В моем случае так уже не получится, – Анна потерла виски, – мы с Богданом не то супруги… не то друзья.

– Тогда что ж тебя так эта Алина цепляет?

И правда, что? Сколько бы ни пыталась Анна разобраться в своих чувствах, сколько бы ни пыталась заглушить ревность, а ничего не выходило. При том, что и уговор был, и женой она была законной. Алине этой до нее никак не дотянуться, она вообще несвободная, собственность Михаила.

От подобных мыслей должно было стать совестно, но не становилось. Потому что ни одна из девиц, отиравшихся возле Богдана, не разрушала ее семью! Не вторгалась в нее так противоестественно, так резко, как эта! Одним своим появлением!

– Не знаю. Бесит. Бесит – и все! – честно призналась Анна.

Как гору с плеч скинула.

– А я тебе скажу, почему. Потому что однажды ты согласилась на его условия, чтобы все было хорошо. По-людски. Как у бестиаров высшего сословия, вот только все это «хорошо» счастья тебе не принесло никакого. Алина та же живет как захочет. Ни на кого не оглядывается, а ты все смотришь по сторонам – как бы кого не обидеть, чтобы все правильно было.

– Но я не только жена, но и мать. Мне надо думать о Матвее с Мироном, о репутации…

– О себе тебе надо думать! – повысила голос Татьяна. – Сыновья твои вырастут, девиц себе найдут да женятся. А ты где со своей моралью останешься? Когда перестанешь быть матерью малышни, когда поймешь, что репутация твоя – это не то, что другие о тебе говорят, это то, что ты сама о себе думаешь.

– И что ты мне предлагаешь делать? – спросила Анна. – Что мне делать прямо сейчас?

– Это уж ты сама думай, – Татьяна широко улыбнулась. – Изо всего, о чем мы поговорили, найди самое важное для тебя и решай. И вот еще что…

Она снова коснулась записки, но на этот раз брезгливо, как чего-то грязного.

– Марика эта твоя – дерьмо.

– Таня! – снова ахнула Анна.

– Как есть говорю. В глаза улыбается, а за глаза змея змеей. Мерзкая она баба. Уж не знаю, чем она тебе приглянулась…

– Ты ошибаешься. Марика очень мне предана, я помогла ей начать новую жизнь.

Татьяна вздохнула, махнула рукой.

– Как скажешь. Мое дело предупредить. Что дальше собираешься делать?

– Поеду домой, – Анна вздохнула и поднялась. – Уж точно бегать больше не стану. Ни от Богдана. Ни от Алины. Ни от себя.

– Вот и умница, – подруга поднялась следом, зашелестев юбками. Порывисто ее обняла, окатив силой, уверенностью и ярким ароматом лахтанских духов, напоминающем о сладости восточных ночей. – Как бы там ни было, я всегда на твоей стороне. Помни об этом.

– Я знаю, – Анна обняла ее в ответ, чувствуя, как внутри рождается что-то новое, неизведанное. Щекочущее в груди.

Это было сравнимо разве что с тем, что она чувствовала в детстве, когда просыпалась, открывала глаза, а впереди был новый, бесконечный прекрасный день, полный открытий и чудес. Полный надежды на лучшее и свободы.

Эйфория нашей с Богданом близости и сиюминутное «все потом» сменились мыслями о настоящем, стоило мне вновь оказаться в комнатах, из которых я вчера так поспешно бежала. Не помогали и вопросы Снежаны:

«Мама, а почему мы вчера ночевали у незнакомых тети и дяди?»

«Мама, а почему ты сегодня держала за руку злого дядю?»

И все в том же ключе.

Богдан оставался для моей дочери «злым дядей», и вряд ли это изменят один, два и даже три разговора. Вряд ли будет легко сказать ей о том, что Михаил ей вовсе не отец, а отец тот, на кого она смотрит настороженно и с опаской. Заодно и объяснить, что это я солгала всем. Потому что не хотела становиться любовницей при жене.

Но все-таки ею стала.

Только сейчас у Богдана была не только жена, но и дети, и он собирался отказаться от своей семьи из-за меня.

От этих мыслей здорово заболела голова, и я попросила Зарину побыть с дочерью, сама же закрылась у себя. Как будто это могло помочь избежать того, что творилось внутри. Как будто это могло помочь изменить прошлое.

Сейчас я сомневалась в своем поступке, корила себя за него. Что было бы, если бы я сразу сказала Богдану правду? Мог бы он сразу отказаться жениться на Анне? И мы бы не оказались в таком положении. А если бы я откровенно поговорила с ним, сказала, что не смогу с ним быть, сказала бы искренне, и тогда его выбор тоже мог быть другим?

Увы, все эти «если» совершенно не помогали, только усугубляли. Тем более что прошлое и впрямь нельзя изменить, никакая магия не поможет. Не поможет справиться с тем, что творится внутри. Не поможет отменить неверных решений, несказанных или сказанных слов. Это только кажется, что магия делает жизнь проще. Да, она дает дополнительные возможности, но на этом все.

Снежана попросилась погулять, и я отпустила их вместе с Зариной. Теперь можно было ни от кого не закрываться, поэтому я села в общей гостиной, попыталась почитать, но тщетно. Еще и магия – теперь, когда она больше не пряталась под рунами, я чувствовала ее иначе. На кончиках пальцев, готовых вот-вот повторить изученные рунные вязи. В сердце. Во всем теле.

Мир перевернулся в одно мгновение, а я осталась прежней. Или наоборот, слишком изменилась? Да, несколько лет назад я, возможно, совершила самую большую ошибку в своей жизни, потому что была слишком молода, слишком порывиста, слишком горда. Слишком глупа, чтобы оценить все последствия принятого мной решения. Тогда мне казалось, что если Богдан женится на Анне, ему нет до меня никакого дела… и мне не было никакого дела до того, что я разрушаю все своими руками. Пусть даже на то была серьезная, веская причина.

– Добилась все-таки того, чего хотела?

Я вскинула голову и увидела Марику. Та стояла передо мной, сверкая глазами, и в ее взгляде было столько ненависти, что я не удержалась. Спросила:

– За что ты меня так ненавидишь? Мы же были подругами.

– Подругами? Ха! Легко быть подругой, когда все достается тебе, – она сложила руки на груди, раздувая ноздри. – Кто у нас всегда был миленьким белокурым ангелочком? Алиночка! Кто была «самая чудесная светлая девочка»?! Алиночка! На кого западали деревенские парни? Даже из соседних сел! На Алиночку! И в академии, разумеется, ничего не изменилось! Алина то, Алина се, Алина так хорошо учится! Даже после того, как я Юралу отдалась, он продолжал думать о тебе! Хотя ты всегда была недотрогой!

Я вскинула брови. Хотя о бывшем женихе, с которым некогда собиралась связать жизнь, я до этого момента не вспоминала, сейчас только хмыкнула:

– Ну прости, что тебе не удалось его впечатлить своими умениями.

Марика сначала покраснела, потом побелела.

– Змеюка!

– Это мы уже выяснили. Ты пришла оскорблениями бросаться, или у тебя все-таки есть что-то еще?

Иногда враги (и бывшие «друзья», как выяснилось, подругой мне Марика никогда не была, даже в детстве) появляются вовремя. Я настолько привыкла защищаться и беречь Снежану, что все тяжелые мысли разом вылетели из головы. Осталась только холодная решимость.

– Есть! – выплюнула она. – Совести у тебя нет и никогда не было, но я надеюсь, что спокойно спать ты еще долго не будешь! Потому что из-за тебя дети лишатся матери!

Она говорила про Анну, и, сама того не зная, ударила в самое больное. Если мы все трое, взрослые люди, оказались в такой ситуации и сможем с ней справиться, то мальчики… Я отогнала навалившееся разом бремя, чтобы не показывать своих чувств при Марике.

– Богдан не собирается препятствовать их встречам. Если я правильно поняла…

– Богдан не собирается! – передразнила она меня. – Да не все ли равно, что там собирается Богдан! Анна сама их не хочет видеть! Она приняла решение уйти в монастырь!

Ей все-таки удалось меня зацепить, и я не сумела этого скрыть. Лишь на мгновение замерла, потрясенная.

– Да, для вас с Богданом это просто идеально! Они повенчаны, но если жена или муж отказываются от мирского, второй супруг становится свободен. Довольна, Алина? Да, теперь ты наверняка до безумия собой довольна!

Марика брызгала слюной и злобой, а я пыталась осмыслить то, что услышала. Назвать себя глубоко верующей я не могла, но о религии знала многое. В частности, то, что ныне Высший Дух, иконы которого размещались по центру иконостаса во всех наших храмах, дал бестиарам силу на борьбу с Бездной, пришествие которой было предсказано в его время. Согласно этим легендам, он явил истинную силу духа, отказавшись от мирской жизни, и отдал всю свою магию для предстоящей великой схватки с тварями. Именно благодаря ему бестиары смогли закрыть Великий Разрыв. Сейчас, сопоставив все, что мне известно, я могла предположить, что он просто был сильнейшим Изначальным и, возможно, повлиял на исход битвы больше остальных.

Духовенство и магия были двумя оплотами нашей веры, но если магия была про жизнь, которую я знала с детства, то ушедший в духовенство, отказывался от всего мирского. От всего, что знакомо, от всех друзей, даже от близких. Причем если мужчины могли проводить службы, беседы с нуждающимися и высокопоставленными людьми, встречаться с родными (но уже не как брат, сын или отец, а как Духовник), то женщины полностью вычеркивали себя из жизни. Если Анна всерьез приняла решение уйти в монастырь, она не сможет видеться ни с кем. Сыновья даже не смогут приехать к ней в гости, если она примет постриг.

– Не верю! – вырвалось у меня. В голове не укладывалось, что мать может так поступить. Супруг – да, но отказаться от детей навсегда. – Она не могла. У нее двое сыновей…

– Которые стали ей не нужны. Благодаря тебе! Ее боль столь велика, что она не нашла в себе сил даже жить в мире с собой ради них! Это все, на что ты способна, Алина! Все, к чему ты прикасаешься, разрушается! Милен ведь тоже был в тебя влюблен, а ты ни сном ни духом!

– При чем тут Милен? – переспросила я.

Погибший друг не раз являлся мне во снах, но сейчас я оказалась настолько растеряна и не готова к этому вопросу, что дала Марике второе преимущество.

– При том, что он оттолкнул тебя от запечатанного разрыва, когда тебе стало плохо! Из-за тебя он стал нулевиком! Из-за тебя он мертв!

Марика не стала рисковать полученным преимуществом и вылетела за дверь раньше, чем я успела ответить. У меня же в голове сейчас крутились ее последние слова: я никогда не думала о том, что могла как-то повлиять на то, что произошло с Миленом. Но что, если она права? Что, если во мне и впрямь Изначальная магия, о которой говорил Богдан, что, если тот запечатанный разрыв отреагировал на нее, что, если Милен пострадал из-за меня?

Во время той учебной поездки у меня закружилась голова, когда я подошла к бывшей линии Бездны. Милен меня оттащил, потому что я, в отличие от остальных, приблизилась к ней, хотя нас предупреждали, что этого делать не стоит. Что чем ближе подходишь, тем сильнее ее остаточное влияние.

Что, если и правда причина в этом?

Точнее, во мне.

Но страшнее всего было даже не это. Страшнее всего было то, что пришло мне в голову мгновением позже.

Что, если Разрыв, разделивший Лазовию на два государства, тоже случился из-за меня?

Ведь я…

Додумать мне попросту не дали: дверь распахнулась, и в комнату влетела перепуганная Зарина, которая несла на руках Снежану. Моя дочь была вся в грязи, в волосах запутались комья грязи, платье было такое, будто она валялась на проселочной дороге после дождя. Но страшнее всего было то, что у нее в грязи было даже лицо и руки.

Снежана рыдала взахлеб, так горько и так отчаянно, как умеют только дети.

– Что произошло?! – в ужасе спросила я, метнувшись к няне, которая уже запыхалась и с трудом переставляла ноги. Зарину нельзя было назвать крупной, а учитывая, что Снежана тоже основательно подросла, я просто не представляю, как она ее дотащила.

– Я не успела… – всхлипнула няня. – Мы как обычно гуляли на дальнем дворе, ну том, что как небольшой парк. Я отвернулась ненадолго…

– И?!

Я перехватила Снежану на руки, усадила в кресло, вглядываясь в лицо – нет ли где крови или царапин.

– И тут мальчишки эти… вылетели, как бездновы твари… ой, простите…

Крови и царапин не было, но я все равно метнула на няню яростный взгляд, а потом снова повернулась к дочери.

– Снежинка, болит что-нибудь?

– Не-е-е-т, – сквозь слезы выдохнула Снежана.

– Точно?

– То-о-о-ч-но… Ма-ам-а-а-а…

Она продолжала рыдать, поэтому я опустилась в кресло, рядышком с ней, обняла. Дочь немедленно влезла ко мне на колени, вцепилась пальчиками в плечи и зарыдала еще горше.

– Какие мальчишки?! – раздраженно спросила я.

– Так хозяйские… Кавальера Велимирского сыновья, – Зарина приложила руки к груди. – Налетели и говорят…

– Тебе и тво-оей ма-аме-е-е место в грязи-и-и-и… – Снежана заревела еще громче.

– Они ее комьями грязи закидали, – виновато пробормотала няня. – Не знаю даже, где нашли… в мешке принесли… Я едва вздохнуть успела…

Я сдвинула брови и кивнула Зарине:

– Иди переоденься.

Сама же продолжала сидеть и укачивать свою малышку, которая продолжала плакать и всхлипывать. Дождалась, пока слезы иссякнут, только после этого погладила по волосам.

– Пойдем купаться? Ты ведь любишь купаться?

– Почему они так сказали, ма-а…ма? – дочь икнула. – Почему они так поступили? Мы же дружили, и все было хорошо!

В ее голосе было столько боли, что мне захотелось открутить близнецам головы. Или, как минимум, макнуть головами в самые вонючие и самые глубокие лужи Талминбурга.

– Будешь купаться, а я все тебе расскажу, хорошо?

– Хо… рошо, – снова икнула Снежана.

Я же впервые в своей жизни поняла, что не представляю, что ей говорить.

Алина

Уйти казалось таким простым решением, а оказалось сложным. Невероятно сложным, хотя бы потому, что там, в миру, остались Мирон и Матвей. Анна не говорила с ними: просто потому, что не смогла. Не была уверена, что, глядя сыновьям в глаза, не начнет плакать. С другой стороны, мальчики всегда были ближе к Богдану, чем к ней. На него смотрели, как на Высшего Духа. Она же была для них всего лишь неотъемлемой частью их жизни. Такой же, скажем, как слуги или окружавшая их роскошь, или все, что у них было.

Сколько времени они проводили вместе? Если она не шла с ними и с гуверенером на прогулку, или не приходила пожелать доброй ночи, когда их укладывала няня, они могли увидеться несколько раз за неделю. В обществе так было принято, тем более что воспитывать сыновей всегда должен был отец. Вот родись у них с Богданом девочка… Сейчас Анна даже думать не хотела, что бы ее ждало.

Женщина в Лазовии от рождения бесправна, будь она хоть трижды бестиари! Потому что мужчинам прощается все, и любовницы, и внебрачные дети, и проведенные с другими ночи, которым нет числа. Стоит же женщине бросить один неосторожный взгляд, ее заклеймят словами, которые в обществе произносить не принято, и никто с ней никогда больше не заговорит, не посмотрит на нее как на равную, а при встрече будут переходить на другую сторону улицы.

Удачи этой Алине.

Удачи Богдану с ней!

Поймав себя на злорадстве, Анна приложила руки к груди и зашептала молитву, беззвучно, одними губами. Нельзя было поддаваться таким чувствам, особенно после совершенного выбора. Нельзя было уходить в обитель Высшего с такими мыслями, полными злобы и ненависти.

Молитва не помогала.

Казалось, сейчас ничто помочь не могло, и Анна, судорожно вздохнув, широко распахнула глаза. Чтобы наткнуться на взгляд Евгения: тяжелый, мрачный, тревожный.

Изначально Богдан не хотел ее отпускать тем же днем, и дело шло к ссоре, какой Талминбургский дворец не видывал.

– Одумаешься, но будет поздно, – раздувая ноздри, сообщил супруг. – Только сыновьям встряску устроишь и дашь сплетницам возможность почесать языки.

– Я? Я дам сплетникам возможность?! – Никогда не повышавшая голос Анна, сейчас почти на него кричала. – Ты не смеешь мне указывать! После всего, что было! После того, как ты проводил ночи с этой девицей, после твоей лжи!

– Я никогда не лгал тебе, Анна!

– Даже когда привез ее во дворец и назвал шпионкой?! – Голос сорвался, из глаз брызнули слезы. – Ну да, разумеется, ты просто представлял правду в выгодном для тебя свете, как это на тебя похоже, ты же политик! Тогда как эта…

– Подумай, перед тем как ее оскорбить. – Богдан сдвинул брови, а Анна задохнулась от боли, пронзившей ее грудь, слово хтианами.

Потому что муж защищал ее! Ее, эту женщину, утратившую честь и достоинство, делающую все, чтобы выслужиться перед Михаилом, и Богдан прекрасно это знал! Каким же надо было быть слепым, чтобы сейчас ей верить! Правду говорила Марика, у этой Алины темная сила, которой она мужчин привораживает. Темная сила и ангельская внешность, способная свести с ума любого, самое опасное сочетание!

Опасные слова уже были готовы сорваться с губ, когда в кабинет постучал Евгений. Богдан так сверкнул на него глазами, словно хотел ударить, но тот не остановился.

– Позволите украсть вашего мужа на пару минут, бестиари Велимирская? – спросил он, поклонившись ей.

«Да хоть навсегда забирай!» – чуть было не выдохнула Анна, но сдержалась. Опрометью выбежала из кабинета, оставив его позади: его, Богдана, все, что мешало жить, двигаться и дышать. Если бы еще можно было вытащить разрастающийся в груди камень, который грозил окончательно раздавить сердце!

Анна влетела к себе в покои, запретила ее беспокоить, бросилась на постель и разрыдалась. А спустя полчаса к ней вошел Богдан, чтобы сообщить, что отпускает ее. Неизвестно, что ему наговорил Евгений, но супруг и правда ее отпустил. Разрешил собрать все самое необходимое, а остальное в монастыре и не нужно.

Это в мирской жизни имеют значения шелка и украшения, а за высокими каменными стенами, где утро начинается с молитвы, покаяния и работы, все равны.

И все же… все же, Евгения, пожалуй, стоило бы поблагодарить. Зная горячий нрав Богдана, вряд ли это совпадение, что она стала свободна именно после его визита.

– Спасибо, – произнесла она.

– За что, бестиари Велимирская? – Его голос звучал глухо.

Странным образом он показался Анне ее товарищем по несчастью. Хотя с чего бы Евгению переживать, что ее во дворце не станет, что ее не станет в большом мире навсегда? Казалось бы, не с чего, но она чувствовала, что ему не все равно. Чувствовала на том самом невидимом уровне, который принято называть тонким, поэтому сейчас и ответила:

– За сочувствие. За неравнодушие. За то, что я сейчас на полпути к Благоверскому монастырю.

– Была бы моя воля, вы бы к этому монастырю не приблизились, – резко ответил Евгений, и Анна, уже собиравшаяся продолжать, осеклась.

Она привыкла воспринимать сопровождающих мужа, как ту самую неотъемлемую часть жизни, как нечто обыденное, вошедшее в ее жизнь вместе с Богданом. Сейчас же перед ней сидел разгневанный привлекательный мужчина, она вдруг с ужасом осознала, что впервые подумала о нем так. Не как о лучшем друге и сопровождающем супруга. В серых глазах мелькали всполохи Бездны, делая их какими-то пугающе… притягательными.

Но куда больше Анна испугалась не их, а себя. Своих мыслей, своих чувств, когда ее взгляд оторвался от его и дернулся с волевого подбородка вниз, на кадык и широкие плечи.

– Что же, – сухо произнесла она, – в таком случае простите, что сочла вас обязанной своей свободе.

И резко отвернулась.

Так же резко магическая карета, рассекающая вечернюю тьму, дернулась и остановилась. Евгений сдавил артефакт управления в руке с такой силой, что они рисковали остаться здесь без возможности двинуться что вперед, что назад.

– Какая же это свобода? – хрипло поинтересовался он.

Одним движением поднимаясь и нависая над ней.

От этой близости закружилась голова, а перед глазами все поплыло. Никогда, ни с одним мужчиной, кроме Богдана, Анна не позволяла себе никаких вольностей. Хотя в случае Богдана «вольности» звучало смешно. У них даже в спальне все было строго и по регламенту, удовольствие было коротким, отрывистым, резким.

Нельзя о таком думать, глядя Евгению в глаза!

Она замерла в ужасе, губы отказывались шевелиться, а дыхание почему-то сбилось.

– Свобода оказаться за каменными стенами? Спрятаться ото всех и ото всего, поддавшись своей боли? Убежать от того, что все равно будет вас преследовать, за сколько бы монастырских решеток вы себя не посадили? Каким образом вы хотите прийти к Высшему Духу, если в вас своего не останется?!

Говоря это, он приблизился к ней настолько, что немаленькое пространство кареты сузилось до тончайшей полоски между их телами. За спиной неожиданно оказалась слишком плотная, хоть и обитая бархатом спинка, по правую и по левую стороны были руки Евгения. Сильные, мощные, это угадывалось даже под формой бестиара.

В таком маленьком пространстве неожиданно стало до безумия жарко, а еще – совершенно нечем дышать.

– Вы… вы что себе позволяете?! – воскликнула Анна, чувствуя, как бешено колотится сердце. Под плавящим взглядом Евгения полыхнули не только щеки, но, кажется, она вся целиком.

– То, что хотел позволить себе уже давно, – выдохнул он, и, прежде чем Анна успела хоть что-то сказать, его дыхание уже скользнуло лаской по обнаженной шее. Не спасла даже накидка, а в следующий миг его губы уже накрыли ее, и мир перестал быть реальным.

Свой первый поцелуй с Богданом она всегда помнила хорошо, но этот… этот был ничем на него не похож, возможно, именно поэтому, как солнечный свет выжигает краски с незащищенных картин, вытравил из нее все воспоминания о прошлом. От поцелуя Евгения по телу прошла дрожь, дыхание прервалось, а низ живота налился томительной тяжестью.

Невыносимой, чувственной, жаждущей прикосновений… таких же порочных и глубоких, как этот наглый поцелуй. Анна громко застонала и выгнулась, и тут же испугалась собственного голоса – животного, идущего из самого ее существа, оттуда, где сейчас рождалась сладкая, ноющая, почти болезненная пульсация.

Евгений расстегнул накидку, и в следующее мгновение она уже почувствовала его губы на своей груди, в ложбинке. Запечатанные под слоями одежды соски заныли, и не было ничего, способного унять эту жажду, кроме прикосновений Евгения. От одной только мысли о том, как его ладони накрывают грудь, как сдавливают ее, у Анны все поплыло перед глазами.

Обивка кареты, занавешенные окна задергались вправо-влево, как и лицо Евгения. В глазах которого сейчас пылала не Бездна, а самая настоящая жажда. Жажда прикосновений – к ней, жажда обладания, жажда по ней.

Так вот, значит, каково это – когда тебя хотят?

Хотят по-настоящему, а не просто, как очередную женщину в своей жизни? Как ту, с кем хочется забыться… от другой?

– Мы… мы не должны… – хрипло пробормотала она, упираясь ладонями ему в плечи.

Хотя тело откликалось вопреки всему, всем доводам разума. Словно каждый сантиметр ее тела был создан для таких вот прикосновений. Для его прикосновений.

Евгений хрипло застонал и сжал зубы. Чуть отстранился, и там, где сейчас были его губы, прохладный ветер оставил жалящее клеймо.

– Только скажите, и я остановлюсь, – произнес он.

Хотя глаза его говорили о другом. Его тело говорило о другом – Анна видела отчетливую выпуклость на его форменных брюках.

«Ну а если не нужен, тебе же проще. Пусть развлекается, пусть любится с кем ему надобно, а ты сама присмотрись к тем, кто тебя окружает. На нем свет клином не сошелся. Вон тот же Евгений, например, так на тебя смотрит. Видный парень, да и бестиар сильный, в нем чувствуется».

Опасные слова Татьяны промелькнули в мыслях, как шальная молния, ударившая в самое сердце. А ведь права она оказалась… И как можно было быть такой слепой? Столько лет рядом с ним – и ничего не заметить, а теперь… какая уже теперь разница. Сегодня ее последний мирской вечер, а после будет бесчисленное множество дней, чтобы отмолить все грехи. И, может быть, это ее последний шанс почувствовать что-то настоящее…

– Не останавливайся, – тихо произнесла Анна. – Не останавливайся, прошу тебя.

Своими словами, простым обращением она как будто подвела черту под их разделением, сократив оставшееся расстояние до точки, да и та в одно мгновение исчезла. Когда Евгений снова накрыл ее губы своими, когда его пальцы путались в крючках платья.

Когда он скользил руками по ее спине, стягивая тяжелые шелка, а после высвобождал грудь, чтобы накрыть ее всей поверхностью ладоней. Когда она цеплялась пальцами за его плечи, как за скалу, закрывающую от всех невзгод, от неизвестного будущего, от пустоты, отчаяния, от боли. Когда стонала от ласк, превращавших тело в ночной костер.

От проникновения Анна вскрикнула: это было почти больно, но как же сладко! И после, на каждом движении, когда она терялась в бушующей Бездне в его глазах. Бездне, принадлежавшей лишь ей одной, только ей, безраздельно.

Не было ничего слаще, чем падать в нее снова и снова, снова и снова, снова и снова. До тех глубин, пока низ живота не полыхнул яркой, сводящей с ума пульсацией, растекающейся по всему телу, и Анна не закричала. А спустя еще пару толчков почувствовала пульсацию его напряженного достоинства внутри, и хриплый рык Евгения обжег слух, а его дыхание – влажную от пота кожу.

После он завернул ее в накидку, усадил к себе на колени, лишь тогда Анна позволила себе закрыть глаза. Ведь в этих мгновениях не осталось ни пространства, ни времени, ни устоев общества, ни будущего, ни прошлого. В этих мгновениях не было никого, кроме них двоих.

Воспитать детей такими, как Михаил?! Это точно не про Богдана. Но что-то в его взгляде подсказало мне, что он далеко не так уверен в себе, как в отце. Если говорить точнее, вовсе не уверен. В том, что из него получится отличный отец.

– Ты никогда не превратишь своих сыновей в подобие Михаила, – прямо сказала я. – Просто потому, что ты для них пример. Поэтому я и хотела, чтобы ты с ними поговорил. Телесные наказания ничего не решают, Богдан. Они только ломают и причиняют боль. Сначала физическую, потом душевную. Когда о таком вспоминаешь.

Богдан на мгновение прикрыл глаза, а потом вздохнул.

– Алина-Алина, что бы я без тебя делал.

Несколько лет ты вполне успешно справлялся.

Я не стала озвучивать эту мысль, равно как и цепляться за то, что если я сейчас об этом подумала, значит, во мне все еще живы обида и боль. Боль причиняют не только телесные наказания, но и многое другое.

– Я рада, что смогла помочь, – ответила я. – Теперь мне пора возвращаться к себе.

Я вышла быстрее, чем Богдан успел меня остановить, а он хотел. Я это видела. Несмотря на случившееся в доме Семена и Марии, между нами клубилась напряженная неопределенность, которая, чем дальше отступала эйфория, становилась все сильнее и сильнее.

Близнецы угрюмо на меня посмотрели, но ни слова больше не сказали. Просто просочились к отцу в кабинет, а я направилась обратно в свои покои.

Нет, я, разумеется, не думала, что будет просто, но я и не рассчитывала, что будет настолько сложно. Казалось бы, что сложного? Ты либо хочешь быть с мужчиной, либо не хочешь. Либо любишь, либо не любишь. Возможно, все так и было. Со всеми, но не с Богданом.

Снова поднялся старый вопрос: если я и буду рядом с ним, то в какой роли? С Михаилом было все равно, все равно, что обо мне говорят, что думают, как называют за глаза, а иногда и в лицо. С Богданом все было сложнее, и, чем дольше я об этом думала, тем меньше понимала, как быть.

Я по-прежнему не высокородная бестиари, я вообще не бестиари, если уж так говорить. Я девушка из народа, и большее, что мне рядом с ним светит – роль любовницы. Да, у нас есть дочь, и Богдану, возможно, нет такой уж большой разницы, в каком статусе я рядом с ним буду. Но мне есть.

И как это скажется на политике? На отношении народа к нему, как к Верховному? Особенно если Анна в самом деле уйдет в монастырь.

От таких мыслей не то чтобы плохо спалось, вообще не засыпалось. Я ворочалась с боку на бок, то открывала окно, потому что мне становилось душно, то закрывала, потому что начинала мерзнуть.

Общение с теми, кого я, по мнению Михаила и остальных, соблазняла ради нужных ему действий, многому меня научило. В частности, тому, что политика – это баланс на очень тонком лезвии, где чашу весов в сторону может склонить гораздо меньшее, чем предпочтение давней любовницы законной жене.

Я не хотела проблем Богдану, я не хотела проблем Снежане. Ее уже ненавидели в Авенне, по указке Катерины и ее дочерей, а здесь… что будет, если ее возненавидит весь народ Северной Лазовии? Лишь потому, что она дочь разлучницы.

Я задремала лишь ближе к утру, когда небо уже начинало светлеть, а проснулась от того, что на меня с разбегу запрыгнула дочь и с заливистым смехом:

– Мама, вставай, мамочка, вставай! – потянула меня за собой.

Я с трудом разлепила веки: они мне сейчас казались свинцовыми, но все-таки посмотрела на счастливую Снежинку. Вот уж кто воистину не умеет долго переживать, так это она. Снежана была вспыльчивой, как отец, но зла совершенно держать не умела, что не могло не радовать. Забывала все, от души наплакавшись и отлично выспавшись. Так что близнецы были в безопасности.

По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

– Пойдем, пойдем, – хотя я только что открыла глаза, Снежана продолжала тянуть меня за руку. – Я хочу тебе кое-что показать! Точнее, кое-кого!

Вот тут уже я окончательно проснулась, потому что «кое-что» пережить еще можно было, а вот «кое-кого»… Снежана обожала животных и постоянно таскала с конюшни щенят и котят. Которых немедленно возвращали обратно, поскольку во дворце Михаил животных терпеть не хотел.

Поэтому сейчас я быстро поднялась, накинула поверх ночного платья халат и вышла в гостиную, чтобы обнаружить там Зарину, на руках которой сидел котенок. Белый, с рыжей грудкой и рыжим хвостиком. То, что это не произвол Снежаны я поняла по розовому бантику у него на шее.

– Мне его Богдан подарил! – сообщила дочь, светящаяся, как солнышко. – Спросил, что я хочу, и подарил. И он был совсем не злой сегодня. А еще Мирон и Матвей передо мной извинились, хотели извиниться перед тобой, но ты спала. Богдан сказал тебя не будить, и они ушли. А потом принесли его! Правда, он чудесный? Давай назовем его Бантик!

Потоки детской радости вперемешку со вновь открывшейся информацией нахлынули на меня так быстро, что я едва успевала за словами дочери. Учитывая, что полночи не спала, это было неудивительно. Кстати…

– Который час? – поинтересовалась я у Зарины, чешущей урчащего Бантика за ухом.

– Так почти полдень уже.

– Я завтракала! – с гордостью сообщила Снежана. – Сегодня было столько вкусностей…

– Столько всего вкусного, – поправила я ее.

– Столько всего вкусного, – охотно согласилась дочь. – Вот зря ты так долго спала!

Даже не сомневаюсь.

– Забери Бантика у Зарины и поиграй с ним, – кивнула я. – Раз просила котенка, теперь будешь ухаживать за ним сама.

Снежана кивнула и охотно протянула руки к малышу, и тот радостно забрался в ее ладони. Я же направилась в ванную, но Зарина протянула мне конверт.

– Вам просили передать. От Верховного.

Мне это показалось невероятно милым и романтичным. На миг даже отступили все тревоги и страхи, растворились в простом и таком уютном жесте, как письмо. Мы с Богданом никогда не писали друг другу, не было необходимости, а ведь это была неотъемлемая часть ухаживаний.

Поэтому я быстро, как неопытная девчонка, убежала за дверь, где, опустившись на край ванной, быстро распечатала шелковистый перламутровый конверт, сломав сургучную печать с оттиском перстня Богдана.

На сложенном вдвое листе оказалось лишь несколько слов.

«Хочу провести этот день с тобой».

Это было выведено его красивым, каллиграфическим почерком, и я, не удержавшись, погладила листок кончиками пальцев.

Вот зачем я все усложняю? Неужели нельзя просто радоваться? Сейчас, после стольких лет.

Я быстро привела себя в порядок, не дожидаясь горничных, попросила Зарину помочь мне одеться, после чего написала ответ: «Я тоже очень этого хочу».

Завтрак едва полез мне в горло, даже учитывая тот факт, что он в самом деле оказался, как на приеме для особо важных персон. Особенно меня поразили экзотические фрукты, которые я пробовала лишь однажды, после того, как Михаил устраивал бал для посла Маргентии, а тот привез их в подарок вместе с прочими «жестами доброй воли».

Потом я играла с Бантиком вместе с дочерью, но мыслями все равно проваливалась в приглашение Богдана, в то, как это будет сейчас. Куда он меня повезет? В какое-то невероятно красивое живописное место?

Я знала, что Талминбург окружают не только болота, но и прекрасные озера, считающиеся излюбленными местами отдыха и пикников у аристократии. Почему-то мне представлялось одно из таких мест, поэтому я невероятно занервничала, когда набежали тучи. Сложно наслаждаться природой, когда тебя поливает дождем.

Тучи разошлись, и, когда к нам постучали, я подскочила. Задела локтем башню из кубиков, она рассыпалась и напугала успевшего задремать в кресле Бантика. Котенок подскочил с огромными глазами: подозреваю, что такие же глаза были и у меня, когда открылась дверь.

Но за ней оказались всего лишь слуги с подносами, которые уже принесли обед для Снежаны. Дочь уселась есть, что касается меня, я снова подошла к зеркалу: проверить, не выбились ли из прически непокорные пряди, но пряди не выбились. Все было хорошо, за исключением того, что вестей от Богдана не было.

Да, я сама проспала, но ведь уже почти полдня прошло!

Не знаю, до чего бы я додумалась дальше, если бы к нам снова не постучали. На этот раз за дверями оказался Вениамин, один из сопровождающих Богдана. Невысокий, рыжеволосый, он чем-то напомнил мне Юрала, разве что был более широк в плечах и статен. Он склонил голову, а после произнес:

– Добрый день. Я должен вас сопроводить к Верховному.

– В кабинет? – уточнила я.

Вениамин покачал головой.

– Мне взять зонтик, или…

– Ничего не нужно, для вас все уже приготовили.

Я попрощалась с дочерью и Зариной, сказала, что буду вечером, и, недоумевая, последовала за ним. Бестиар провел меня ставшими уже знакомыми коридорами, у подъездного крыльца меня дожидалась скоростная карета. Вениамин подал мне руку, чтобы помочь подняться на подножку, и, когда я села, шагнул внутрь следом за мной.

По его лицу было вообще непонятно, что он думает: взглядом он со мной почти не встречался, а, стоило мне на него посмотреть, поправлял усы и с легкой улыбкой кивал. Все это совершенно не способствовало доверительному разговору, и мне оставалось лишь смотреть в окно.

Мы выехали из Талминбурга, сначала дорога шла между полями, затем искривилась и увела к лесу. Распогодилось, тучи разбежались, превратившись в высокие пухлые летние облака, и я наслаждалась красивыми видами, пытаясь справиться с охватившей меня нервозностью.

Я ожидала, что мы поедем с Богданом вместе, что будем, как в прошлом, сидеть рядом, разговаривать, едва касаясь друг друга, или не едва…

Карета остановилась у самой кромки леса, оборвав мои мысли. Вениамин вышел первым, подал мне руку.

– Идите по этой тропинке, – произнес он, указав мне между деревьями. – Никуда не сворачивайте, через пять минут будете на месте.

– На месте – это где?

– Вы не пройдете мимо. Там очень красивое лесное озеро. Верховный вас уже ждет.

Ну что же, с озером я угадала. Тропинка и впрямь вывела меня к нему, на берегу уже был расстелен пушистый плед, рядом с которыми стояли две тяжелые корзины с едой и вином. Богдан подошел ко мне, взял мои руки в свои:

– Ты даже не представляешь, как я этого ждал, Алина, – произнес он. Но ничто во мне сейчас не откликнулось на эти слова. Ни на них, ни на всю окружающую меня красоту.

– Так вот значит, как это будет? – тихо спросила я и сама же себе ответила. – Украдкой. Исподтишка.

Богдан замер, словно не ожидал такого вопроса, и я замерла тоже. Не собиралась я его упрекать, но чувства вырвались раньше, чем я успела с ними совладать. От такой участи я пыталась скрыться, когда солгала ему в прошлом. Вот только, видно, от того, что тебе уготовано, не скрыться и не сбежать.

– Можешь не отвечать, – произнесла я, отняла руки и отошла к озеру. Нужно было сказать, что я не права, что на меня просто много всего свалилось, но я не могла.

Слова застряли в горле вместе с бесконечной горечью. Вот только правда, на что я рассчитывала? Не на то ли, что сильнейший бестиар, Верховный, женится на мне? На бывшей «любовнице» своего злейшего врага (пусть даже на самом деле это не так), на простой девке? История не знала подобных случаев, равно как и общество этого не допустит, уж кому как не мне это знать. Получив доступ к библиотеке Михаила, я так много и так жадно читала, что сегодняшние слова можно было бы воспринять как глупость. Как самую страшную глупость на свете, и все бы ничего, но… в груди все равно жгло.

Наверное, я слишком многого хочу. Всегда хотела. С самого первого дня, когда позволила себе в него влюбиться, поддаться этому чувству. Особенно когда во мне проснулась магия, подарившая мне не только странную силу, но и глупую надежду, которой не суждено сбыться.

Что я когда-то стану равной ему.

Что мы когда-то сможем быть вместе по-настоящему.

– Алина, в чем дело? – Он подошел сзади, положил руки мне на плечи. – Ты не можешь не понимать, что…

– Понимать я все как раз понимаю, Богдан. – Я развернулась и снова оказалась лицом к лицу с ним. – Слишком хорошо. Вот только чувствовать по-другому не могу.

– А что ты чувствуешь? – Он заглянул мне в глаза. – Говори. Я хочу знать.

Говорить все эти глупости? Я мысленно усмехнулась. Сейчас же попыталась улыбнуться, но у меня вышло плохо.

– Я думаю о том, как все могло бы быть, если бы я родилась в семье бестиара, – призналась я. – Но я ни за что на свете не отказалась бы от своих родных. От своего происхождения. От того, кто я есть. Мне важно было быть единственной в твоей жизни… настолько важно, что когда ты решил жениться на Анне, я не сказала тебе ни о том, что беременна, ни о том, что…

Я осеклась. Слово «люблю» показалось мне сейчас слишком громким. Поэтому я закусила губу, но все-таки продолжила:

– Меня с тобой рядом словно на части разрывает, Богдан. Я не могу от тебя отказаться снова… и не хочу быть просто любовницей. Твоей тайной, которую ты будешь скрывать ото всех, как что-то постыдное. И снова: я все понимаю, но… это как раз мои чувства. Поэтому мне сейчас так сложно. Хотя, казалось, ничего сложного нет…

– Ты всегда была единственной для меня, Алина. Всегда была и всегда будешь, – хрипло произнес он. – Чем дольше я был с тобой в разлуке, тем яснее мне это становилось. Я пытался забыться в семье, в политике, в объятиях других женщин, но это никогда не менялось. Ты всегда была той, на ком сходились все мысли. Все желания. Вся моя память.

Он коснулся ладонями моего лица.

– В каком статусе ты будешь рядом со мной… разве это важно? Если ты всегда останешься единственной женщиной в моей жизни. Единственной, кто заставляет мою кровь кипеть? Единственной, ради которой я готов на все. Ты хочешь большего? Что больше этого я смогу тебе дать?

Я слабо, но все-таки улыбнулась.

– Наверное ничего. Наверное… я просто запуталась.

Наверное, я и впрямь основательно запуталась, если вообще начала этот разговор. Просто… разве может быть что-то выше этого? Стоять рядом с ним, чувствуя биение его сердца под ладонями? Наслаждаясь этой близостью, как самым большим блаженством.

– Я тоже основательно запутался, знаешь ли, – произнес он с легким смешком, – но если уж говорить откровенно, у меня есть план. Во-первых, я выкуплю тебя у Михаила, и ты станешь свободна. Во-вторых, я подарю тебе титул. Снежану я назову своей дочерью передо всеми. И в-третьих, совершенно точно ничто не помешает мне сделать тебя своей, Алина. Я не стесняюсь тебя и никогда не стеснялся. Мне важно, чтобы ты была счастлива, и я сделаю для этого все от меня зависящее. Поверь, это не просто слова.

Я сглотнула. Титул мне был совершенно не нужен. Гораздо важнее было то, что он сказал про Снежану. Наверное, важнее всего. Для меня как для матери. Как для его женщины.

На меня снова нахлынуло столько чувств, что справиться с ними казалось невозможным, поэтому я просто приподнялась на носочки, чтобы его поцеловать.

Не успела.

Богдан поцеловал меня раньше, просто обхватил мое лицо ладонями, на этот раз скользя пальцами по скулам. Накрыл мои губы своими, хотел осторожно, но получилось жарко и горячо. Голодно.

От его голода снова закружилась голова, тем более что этот же самый голод жил и во мне. Именно он сводил с ума всякий раз, стоило Богдану оказаться рядом. Именно он заставлял терять рассудок от первого же прикосновения, стремиться к нему, желать продолжения, сходить по нему с ума.

Я с трудом удержала стон, рвущийся из груди – а ведь это был всего лишь поцелуй… Пусть даже и отнюдь не невинный. Глубокий, грубый, властный.

Богдан ласкал мой рот языком, мои губы пылали, от силы и напора его губ, а я задыхалась от жара, текущего по телу. Виной которому было вовсе не полуденное солнце, хоть оно и палило не по-талминбургски нещадно.

– Х… хватит, Богдан, хватит, – попросила я, разрывая слияние наших губ. Мне хотелось хоть чуточку, хоть самую капельку себя контролировать. – Пожалуйста, хватит. Пусти.

Поймала изумление и непонимание в его взгляде, но тут же повернулась к нему спиной.

– Помоги раздеться. Пожалуйста.

Его ладонь прошлась по моим волосам, а следом я почувствовала, как ослабла шнуровка платья. Потом корсет, потом наряд скользнул по коже к моим ногам, а следом – и нижнее платье, я вышла из горы тряпок, по-прежнему не оборачиваясь. И с разбегу бросилась в воду.

Губы пылали, щеки пылали, даже кожа на спине и плечах пылала от его прикосновений. Прохлада лесного озера едва ли помогла остыть, поскольку почти сразу следом за мной в воде оказался Богдан. Рассекая ее широкими гребками, он мгновенно меня догнал и оказался прямо передо мной.

– Все так же любишь игры, Алина? – хрипло спросил он.

Я же не смогла отвести взгляда от его лица. Хотя, признаюсь, смотреть на широкие смуглые плечи, покрытые капельками воды, стало бы гораздо серьезным испытанием.

– Каюсь, люблю, – честно призналась я.

– Моя прекрасная девочка.

Непонятно, чего в этих глубоких, сказанных его низким опасным голосом словах, было больше. Нежности или страсти, желания или любви – не той, о которой говорят, пишут книги или стихи. А, скорее той, которой страшатся, потому что если она исчезнет, после нее не останется ничего.

Но сейчас, когда Богдан был рядом со мной, я больше этого не боялась. Я больше ничего не боялась. Поэтому, когда он прижал меня к себе, на контрасте с водой обжигая горячим телом, я лишь подалась вперед. Желая слиться с ним воедино, и он не заставил долго ждать.

Один резкий рывок – и я снова стала его.

Он брал меня жадно, резко и остро, сначала в воде. Потом на берегу, терзая соски губами, сжимая их до боли, а после лаская языком.

Сначала на спине.

После – когда я стояла на коленях, и это меньше всего было похоже на нежность. Спасибо мягкому пледу, который меня спасал, потому что он входил в меня сильными, резкими движениями, то проникая на всю длину, то полностью выходя. Богдану нравилось снова врываться в меня, а мне нравилось принимать его в себя, чувствовать себя такой бесконечно наполненной, растянутой, только его…

Бесконечно его.

Навсегда.

К тому моменту, как мое тело снова содрогнулось в сладких спазмах, меня уже не держали ноги. Даже на коленях, поэтому Богдану пришлось меня подхватить и уложить на себя.

– Кажется, я сейчас умру, – призналась я, скрываясь в его объятиях от всего мира.

– Я не позволю, – ответил он.

Потом мы ели то, что нам собрали для пикника, и мне казалось, что вкуснее еды я не пробовала. Кусочки хрустящего хлеба, намазанного паштетом, которые Богдан отламывал и подносил к моему рту, никогда не пахли так восхитительно вкусно. И ягоды… и капли вина, которые терпкой сладостью полыхали на губах, и подтаявший шоколад, которым он рисовал на моем теле узоры, а после слизывал их.

И я тоже. Я касалась его везде с такой жадностью, словно боялась, что он растворится. Ловила его хриплые стоны, сжимая пальцами бедра, а губами – напряженный ствол, как самое сладкое лакомство. До яростной пульсации и обжигающего губы мощного окончания.

Сказать, что я в нем растворилась – значит, ничего не сказать. Возможно, именно поэтому я чувствовала себя такой легкой и невесомой, когда одевалась. В одном нижнем платье, сливающемся по цвету с травой и листвой деревьев, я напоминала себе лесную фею, которая бесконечно и безгранично счастлива.

Домой я возвращалась в карете, но как на крыльях. Возможно, еще и потому, что Богдан на этот раз был рядом со мной: он сам не захотел отпускать меня одну. Правда, по дороге к городу над нами начали стягиваться тяжелые грозовые тучи.

Едва мы въехали в Талминбург, засверкало, загремело и полило так, что я с трудом могла различить, что происходит за окнами. К счастью, у кареты нас встречали с зонтиками, к Богдану тут же подбежал Евгений. Едва взглянув на меня – резко, остро, он что-то ему сказал, и Богдан изменился в лице.

– Увидимся позже, Алина, – произнес он, меняясь и в голосе, мгновенно ставшем более жестким. И в жестах: сейчас передо мной был Верховный, с которым я впервые познакомилась у Михаила в кабинете.

Этот мужчина и мой Богдан отличались столь разительно, что временами становилось непонятно, как они могут быть единым целым.

Встревоженная такой переменой, я быстро поднялась к себе в сопровождении Вениамина, который оставил меня лишь у двери в мои покои. Шагнув за двери, я окинула взглядом гостиную, но там никого не было. Поэтому я сразу прошла в комнату Снежаны и обнаружила лишь читающую в кресле Зарину.

– Где Снежана?! – воскликнула я, странным образом почувствовав холод под сердцем.

Который растекся по всему телу после слов няни:

– Так с отцом же. Верховный бестиар Южной Лазовии буквально час назад приехали.

[1] Сопровождающих бестиара называют пик от названия построения во время боя (звезда бестиара). Каждый сопровождающий – пик, вершина этой звезды. Главный пик стоит сразу за спиной бестиара в бою.

Алина

Как будто мало было мне Михаила. Михаила, его прихвостня, всех проблем, которые он привез с собой. В пылу ссоры я забыла рассказать Богдану о своих подозрениях по поводу Марики, но все это стало сейчас неважно. Потому что моя дочь, моя маленькая сладкая девочка, которую я поклялась защищать и беречь от всего, сейчас лежала и горько, навзрыд плакала.

Я приблизилась, опустилась на кровать, но Снежана тут же отодвинулась, схватив подушку и отгородившись ею от меня, как щитом.

– Снежинка…

– Я хочу к папе! – она выкрикнула мне это в лицо. Так яростно, так отчаянно, что меня полоснуло ее чувствами.

– К… папе? – уточнила я.

– К моему настоящему папе! К тому, который сегодня приехал.

Она слышала, что я выкрикнула Богдану в последний момент. Совершенно точно слышала, поэтому я осторожно произнесла:

– Маленькая, твой папа…

– Мой папа сегодня приехал! – выкрикнула она. – Другого у меня нет! И не будет! Я хочу к нему! Отведи меня к нему! А-а-а-а-а-а-а!

Снежана закричала в голос, когда я попыталась ее обнять, а после начала неистово отбиваться. Опешив, я отпрянула, а дочь скатилась с кровати, чудом не упала, но зацепилась за простыни.

– Не трогай меня! Не трогай! Не трогай!

Я хотела все ей рассказать осторожно. Разумеется, не посреди ночи, когда мой ребенок сначала просыпается от моих криков, потом пугается, а после слышит такое. Но получилось так, как получилось, и теперь уже ничего не исправить.

– Хорошо, – сказала я, поднявшись следом за ней. – Хорошо, я не стану тебя трогать. Но выслушать меня ты можешь?

– Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Она покраснела, из глаз продолжали течь слезы, и я впервые в жизни так сильно за нее испугалась. Потому что Снежану трясло, она смотрела на меня как на врага, не подпуская к себе, не позволяя даже обнять, прижать к себе, успокоить.

– Снежинка, я очень сильно тебя люблю, – попыталась шагнуть к ней, но Снежана закричала в голос:

– Не подходи-и-и-и-и! Отведи меня к папе! Хочу к папе! Хочу к папе! К папе!

Ее заколотило как в лихорадке, личико покраснело еще сильнее, и, когда я в ужасе шагнула к ней, она швырнула в меня валяющейся на кровати игрушкой. Закричала так, что в сердце что-то надорвалось, а после судорожно, рвано задышала.

И тогда я сделала то, чего раньше никогда бы себе не позволила.

– Снежана, – я шагнула к ней, позволяя магии течь сквозь меня. – Снежана, все хорошо. Ты просто устала и хочешь спать.

Дочь застыла, глядя на меня. Потом зевнула, а после просто начала оседать, я метнулась к ней молнией, подхватила на руки и прижала к себе. Теперь уже трясло меня всю, от кончиков пальцев ног до макушки.

– Прости меня, прости, прости, – прошептала, укачивая ее на руках, – прости, Снежинка, пожалуйста… я так за тебя испугалась… прости, что я тебе солгала… Прости меня.

Я сидела на кровати, прижимая ее к себе и укачивая, хотя Снежана уже давно крепко спала. Приоткрыв ротик, расслабившись, она не проснулась даже когда у меня заболела спина, и я осторожно переложила ее на постель. Поправила разъехавшиеся подушки, укутала в одеяло, а после наспех разделась, кое-как, оставшись в нижнем платье. Переодеваться в ночное не стала, легла рядом с ней так, натянув на себя верхнее покрывало.

– Спокойной ночи, родная, – прошептала сдавленно. – Поговорим утром.

Как будто она могла слышать мои слова. Я, не отрываясь, смотрела на нее: в спальне Снежаны никогда полностью не приглушали свет, потому что дочка боялась темноты. Узорчатый ночник отбрасывал причудливые тени на ее личико, заставляя сердце сжиматься от нежности, от любви и от страха… за нее.

Что теперь будет? Что ж я за мать такая, если допустила, чтобы моя дочь все это услышала так? О чем я только думала, когда начала высказывать все Богдану в двух шагах от нее?

Да будь оно все проклято!

Будь он проклят!

Я злилась на него, но больше всего я злилась на себя. Никак не могла себя простить за то, чего уже не могла изменить. От этого не получалось заснуть, а ворочаться лишний раз я боялась: вдруг разбужу свою малышку снова, и она опять начнет плакать?

Поэтому тихо и неподвижно лежала на одному боку, хотя все уже затекло. Из-под кровати вылез перепуганный Бантик и принялся урчать снизу, потом и вовсе запрыгнул на постель. Похоже, мы здорово его напугали сначала своей ссорой, а после Снежана добавила котенку страха слезами и криками.

Поэтому я не стала его прогонять, только сняла, когда он попытался залезть на подушку к дочери, и пересадила на одеяло в ноги. Покрутившись на месте, котенок свернулся клубочком и засопел.

Я же продолжала лежать, глядя, как крутятся тени от ночника, как они медленно ползут по стенам, ласково гладят лицо моей дочери. В этой бесконечной ночной карусели я сама не заметила, как провалилась в сон.

Проснулась от того, что Зарина осторожно тронула меня за плечо.

– Простите. Простите, уже несколько раз приходили от Верховного Южной Лазовии… Говорят, он хочет вас видеть.

Услышав о Михаиле, я мгновенно открыла глаза.

– Сколько раз, говоришь, приходили? И сколько времени?

– Да раз пять. Сейчас уже два пополудни.

Я села на постели, мигом стряхнув с себя остатки сна. Разом обрушились воспоминания о прошлой ночи.

– А Снежана…

Я проследила взгляд Зарины и увидела, что дочь по-прежнему спит рядом со мной. В одеяле в ее ногах осталась небольшая вмятинка на месте, где спал котенок, но в остальном все было так, как когда я ее укутывала. Она спала в той же самой позе, с тем самым выражением лица.

И это моя дочь, которая умудрялась либо завернуться в одеяло, как в кокон, либо полностью выползти из под него и сбить в кучу. Моя дочь, которая просыпалась раньше всех!

Меня окатило холодом. Жутким холодом.

– Снежана, – я тряхнула ее за плечо. – Снежана, маленькая! Проснись!

Я крикнула так, что Зарина испуганно вытаращила глаза.

Но все было тщетно. Снежана не реагировала на мои прикосновения. И не просыпалась.

Разговор с Алиной оставил горькое послевкусие. Думал ли он, что все будет просто? Наверное, нет. Только не с Алиной. С ней никогда просто не было, она всегда умудрялась перетряхнуть его так, что все чувства выворачивались наизнанку. Хорошие, плохие, она раскрывала в нем все и усиливала настолько, насколько это вообще возможно.

«А если бы сказала, ты бы передумал жениться?»

Проблема заключалась в том, что да. Он бы передумал. Он бы наплевал на все устои общества, не стал бы связывать свою жизнь с Анной, вызвал бы Михаила на дуэль, да что угодно! Лишь бы забрать Алину, увезти ее с собой. Тот Богдан точно выбрал бы Алину, а тот, кем он стал…

Ночь показалась ему бесконечной.

На бессонницу Богдан никогда не жаловался, но сегодня ему не удавалось заснуть. Стоя у окна, он смотрел на погруженный в сонное молчание Талминбург, укутанный ночной шалью, и думал, думал, думал.

О том, как могла бы сложиться их с Алиной жизнь.

О том, где бы он сейчас был.

Семен в свое время выбрал отказаться ото всего, чтобы быть с женщиной, которую он любит, и ни разу об этом не пожалел. Сейчас Богдан завидовал ему: хотел бы по-хорошему, но по-хорошему не получалось. Каждый раз, когда он видел друга с женой, внутри все переворачивалось. От их простого семейного счастья. От того, что в конечном итоге, оказавшись в Северной Лазовии, Семен все же снова обрел возможность быть бестиаром, получил (от него, между прочим) земли и поместье. У него было все.

У Богдана – золотая клетка.

Пресловутый долг. И обязанности. Море обязанностей, в том числе перед народом Северной Лазовии, перед всеми бестиарами, которые ему доверились, перед сыновьями, перед Анной… Где в этой бесконечной череде долга было место Алине?

Только сейчас он задумался о том, как он себя чувствует.

Только сейчас снова и снова прокручивал в голове то, что она ему рассказала. Оказавшись наедине со своей магией, природу которой объяснить-то сложно, не говоря уже о том, чтобы контролировать, она сумела это сделать. Справилась. Самостоятельно научилась, нанесла руны.

Все это время защищала свою дочь и себя, хотя другая на ее месте либо умерла бы, либо действительно прыгнула в постель к Михаилу, выполняя все его прихоти. Любая другая сломалась бы, потеряла себя, превратилась в тень.

Но только не Алина. Алина сумела построить свою жизнь так, как хотела. Развернуть ее в нужно русло даже при том, что не сумела получить свободу. Уберегла себя и Снежану.

Одна.

Где в череде этих событий было место ему, Богдану?

А главное – нужен ли он ей? После всего.

Бесконечно, снова и снова он возвращался к тому злосчастному дню, разделившему жизнь на до и после. Поворотный момент, когда он поверил ей… и так было проще. Проще посчитать ее расчетливой, выбравшей сильнейшего, уехать с Анной, забыть обо всем.

Потому что Алина была права, у них бы не получилось счастья втроем. Она не из тех, кто готов становиться любовницей при жене.

Занялся рассвет. Поначалу Богдан думал, что пойдет к ней с первыми лучами солнца, но, стоило ему взойти, он понял, что нет. Что ему нечего ей сказать, хотя столько всего горит в груди. Что у него нет для себя оправданий, да и не нужны ей сейчас оправдания.

Это выбивало из-под ног почву, заставляло чувствовать себя бессильным, злило. От приступа ярости, накрывшего его после завтрака (Богдан вряд ли понял, что вообще проглотил, хотя слуги меняли тарелки, как под рунами замедления), в глазах и на пальцах заклубилась Бездна. Он сам не понял, как его так накрыло, просто обнаружил черные змейки магии, струящиеся вдоль ладоней, и мгновенно сжал кулаки.

Этого ему еще только не хватало. В довершение ко всему – чтобы сейчас сказали, что он не контролирует себя, свою силу!

Утром у него была очередная встреча с Михаилом, и ему показалось, что у дяди похожая история. Со вчерашнего дня, когда на встрече с ним он держался подчеркнуто-превосходяще, как частенько бывало и раньше, в Верховном Южной Лазовии произошли значительные изменения.

Он снова смотрел на него, прищурившись, пряча холодную ненависть, которая то и дело просачивалась сквозь показное равнодушие. Напряжение звенело в воздухе, и, хотя они договорились о мире, никаким миром здесь и не пахло. Только войной, напоминающей о дне подписания соглашения о расколе.

О разделении Лазовии на две части, что для Михаила было как нож в сердце. Но тогда у него не было выбора, и сейчас тоже. Поэтому он сидел напротив него, едва сдерживаясь. Поэтому Богдан чувствовал себя так же, если не сказать хуже.

Он сам не мог объяснить, откуда взялась эта злость. Дикая, неконтролируемая, опасная, как Бездна. Его жгло изнутри, пальцы словно превратились в мраморные, холодные и неподвижные от сдерживаемой силы.

– Думаю, в сложившихся обстоятельствах достаточно будет объявить о нашем союзе. – Слово «союз» горчило на губах фальшью. – Шпионы донесут все вести куда положено.

– Не уверен, – Михаил постучал пальцами по подлокотникам. Пальцами, затянутыми в перчатки, и Богдан почему-то снова вспомнил о запертой внутри Бездне. – Просто представь: мы подпишем соглашение и разойдемся. Показной союз не так крепок, как настоящий. Я считаю, что необходим бал, на который нужно пригласить правителей Фьерции, Хьердарра и Тердании. Пусть воочию убедятся в том, что у нас все хорошо, и мы готовы дать отпор любому, кто посягнет на Лазовию.

Богдан скривился.

– Наш с тобой «настоящий» союз пропах фальшивыми нотами, которые на балу учуять гораздо проще, чем из-за границы.

Михаил усмехнулся.

– Это ты так считаешь. Поверь, ложь ослепляет гораздо лучше, чем правда. Тем более что союз наших государств ложью не будет. Ты же хочешь лучшего для своих людей и бестиаров, Богдан? Уверен, тебе не с руки, если они будут проливать кровь, защищаясь от коалиции.

Богдан посмотрел в окно. Обычный талминбургский день. Солнце то пряталось за тучи, то вновь выходило, чтобы позолотить купола церквей и отделку дворца. Он же знал, что все будет именно так. С Михаилом. Знал, уже когда ехал в Южную Лазовию.

Тогда почему сейчас все так раздражает?

– Если ты отдашь мне Алину, – сказал он, – я согласен на бал.

У Михаила дернулась щека. Ноздри раскрылись, делая его лицо еще более хищным.

– Мне кажется, или мы договорились вернуться к этому разговору после подписания?

– Договорились, но я не хочу ждать. Хочу, чтобы Алина была свободна. Она это заслужила.

– Не стану уточнять, как она это заслуживала.

В мыслях Богдан снова прошелся по дядиному лицу кулаком, сейчас же только сказал:

– Свои мерзости оставь при себе. В следующий раз за такое я вызову тебя на дуэль.

– Да-да-да, – Михаил поднял руки, усмехнулся. – Я почти позабыл, что рядом с этой девкой ты становишься невменяемым. Хорошо. Предположим, я соглашусь, но мне тоже нужны гарантии. Подпишу ей вольную в день открытия бала, а точнее, на балу.

– Я не торгуюсь, – холодно произнес Богдан. – Ты или отпускаешь Алину сегодня, сейчас, или можешь забыть про бал. И про наш союз в принципе.

– Так отдать тебе или отпустить? – На лице Михаила заиграли желваки, он тоже сжал пальцы в кулак. – Это разные вещи. Не находишь, племянник?

– Отпустить, – повторил Богдан. – Она сама должна выбирать, что ей делать со своей жизнью.

Дядя приподнял брови. Такого, он, похоже, не ожидал, а если и ожидал, то не так скоро. Но откладывать это Богдан больше не собирался. Если он что и может сделать для Алины сейчас, то только это. Подарить ей свободу. Возможность выбора.

– Хорошо, – вдруг неожиданно легко согласился Михаил. – Договорились.

Вместо ответа Богдан подвинул ему бумагу, перо и чернильницу на подставке и, сцепив руки, наблюдал поверх них, как Михаил пишет. Тот закончил быстро, подвинул к нему лист бумаги, на котором ложились одна на другую строчки размашистого дядиного почерка.

Снежана не просыпалась, а в моих знаниях не было ничего о том, как ее разбудить. Больше того, со мной такого никогда не случалось, я никогда никому не вредила. Во всех прочитанных мной книгах ничего не было о моем даре, я была самоучкой, основываясь на известных фактах о плюсовой и минусовой магии мира, о рунах, но сейчас…

Сейчас, когда не получилось добудиться дочери, я забыла вообще обо всем. Когда рунные знаки, выстроенные мной над Снежаной, не показали никаких отклонений, а дочь продолжала спать, я забыла даже простейшие рунные начертания. Меня затрясло, я с ужасом подумала о том, что она может никогда не проснуться, и метнулась к Богдану.

За время, что я летела по коридорам, я так себя накрутила, что выпалила страшные слова раньше, чем успела осознать, что он не один. Хотя секретарь мне говорил что-то, я не вслушивалась, просто его оттолкнула. А еще – Богдан был не просто не один, он был с Михаилом, и поднялись они оба так стремительно, что я даже опомниться не успела.

– Что значит – убила, Алина? – рычание Михаила слилось с Богдановым:

– Что со Снежаной?!

Мы втроем вышли из кабинета, а точнее, выбежали. Я шла так быстро, что впервые за все время мне не приходилось подстраиваться под мужской шаг. Скорее уж, мы все бежали.

– Я хотела ее успокоить… – пробормотала сбивчиво, прямо на ходу. – Хотела, чтобы она крепко спала… Использовала магию, и теперь она не просыпается.

– Что за вздор, – раздраженно бросил Михаил, после моего рассказа даже замедливший шаг. – Твоей магии едва ли хватит на то, чтобы причинить кому-нибудь вред.

Моей магии – той самой, которая у меня была когда-то, слабенькой минусовой искры, вряд ли хватило бы. Я сейчас не уверена, что смогла бы вообще погрузить Снежану в сон, будь у меня по-прежнему такой уровень, максимум – слегка успокоить. Почему я вчера не подумала об этом?! Почему я сразу попыталась воздействовать на нее силой, которая кроила даже сознание взрослых и сильнейших бестиаров?!

Мне хотелось кричать и плакать, а еще – надавать себе пощечин, и магия во мне волновалась вместе со мной, я чувствовала ее сильные волны, накатывающие изнутри. Михаил подозрительно взглянул на меня, и в этот момент ко мне резко шагнул Богдан. От хлынувшей сквозь него Бездны, перекрывшей мою магию, замутило, закружилась голова.

– Успокойся, Алина, – он взял меня за локоть, вглядываясь в мое лицо. – Успокойся, если она просто спит, ничего страшного.

Я бы и рада была ответить, но горло сдавил спазм. Богдан сейчас перекрыл мою магию своей, не позволил Михаилу ни в чем разобраться, а еще… я вдруг поверила, что все будет хорошо. Почему-то я поверила в то, что он говорит.

В комнате дочери сидела перепуганная Зарина, которая хотя и не видела, как я работала с рунами, видела меня. Видела, как я выбежала в коридор, на ходу приказав ни на мгновение не отходить от Снежаны, видела мое лицо. Няня вряд ли понимала, что произошло, и к счастью. Иначе решила бы, что я монстр: применять такую силу к ребенку.

Да что там… я сама сейчас считала себя монстром.

– Выйди, – приказал Михаил, и Зарина поспешно скрылась в гостиной, плотно прикрыла за собой дверь.

Богдан тоже накинул сетку рун, как и я, и тоже ничего не увидел.

Никто из нас ничего не увидел.

– Не понимаю, – произнес Михаил, – похоже, девчонка просто спит.

Он шагнул к постели раньше, чем я успела его остановить, встряхнул Снежану так, что голова дочки мотнулась назад. Я вскрикнула и бросилась к нему:

– Я же говорю, она не просыпается! – выдохнула ему в лицо.

– Да, от такого мертвый бы уже поднялся, – хмыкнул Михаил, в то время как Богдан продолжал вглядываться в рунный узор. – Зовите целителя, пусть разбирается с этим, а ты, Алина…

– Подожди, – Богдан стянул рунную вязь к ладони, а после движением пальцев стряхнул прямо на тело дочери. Руны легли мягко, подсветив черточки безмятежного казалось бы лица. Но только сейчас, когда он так сделал, я увидела то, что не показывали даже заглядывающие в спальню лучики солнца.

В уголках глаз моей дочери кристалликами, как застывшая на морозе вода, искрились слезы. Меня поразило сначала это, а потом почерневшая на уровне сердца руна.

Михаил с Богданом переглянулись, после чего Михаил произнес:

– Не представляю, что ты сделала, Алина, но она не хочет просыпаться.

Что я сделала.

Что. Я. Сделала.

Что я наделала?!

Ужас, отступивший от близости и слов Богдана в коридоре, вернулся с удвоенной силой. Я прижала Снежану к себе, чувствуя, как бешено колотится мое сердце.

– Что значит – не хочет? – переспросила я. – Как она может не хотеть…

– Это называется «исцеляющий сон», – пояснил Богдан, шагая ко мне. – Его применяли изначальные, во время болезней, которые не получалось исцелить с помощью рун и зелий, целительская магия тогда была иного уровня. Предполагалось, что всякая болезнь рождается из нашего желания заболеть, и изначальный добровольно или с помощью других погружался в сон, в котором находил причину. Исцелял ее, и вместе с ней исцелялась болезнь, такой сон мог длиться неделями, месяцами, годами, а некоторые и вовсе не возвращались.

Я почувствовала, как сердце сдавила ледяная рука, вся внутренне сжалась.

– Тогда изначальные стали приглашать проводников. Проводником являлся другой изначальный, либо супруг или супруга. Любой, кому доверяешь безоговорочно, чтобы в случае, если изначальный не справится сам, у него была поддержка и помощь.

– Все это, конечно, прекрасно, – раздраженно произнес Михиал, – но в этой комнате нет ни одного изначального. Ты, Богдан, похоже, переусердствовал с работой по ночам. Девчонку, рожденную от слабенькой деревенской девки, изначальной магией разорвало бы. Уничтожило, тело не смогло бы выдержать…

Он что-то еще говорил, но я больше не слушала. Смотрела только на Богдана.

– Как стать проводником? – спросила я, перебив разглагольствования Михаила.

Верховный Южной Лазовии от такой дерзости осекся и забыл, про что говорил, но мне было все равно.

– Тебе придется погрузить себя в сон, Алина. А я вас свяжу. Через руны.

Я не стала терять ни секунды. Просто мысленно произнесла: «Спи», – и направила на себя силу, которую раньше использовала только для других. Чувствовать магию в себе и чувствовать воздействие магии – разные вещи. Если раньше меня обжигало, будоражило, наполняло, то сейчас окутало, как мягким, теплым коконом.

Это напоминало объятия матери или ласковое погружение в теплое море. Мгновения, в которые я еще об этом думала, закончились так же быстро, как начались.

И я соскользнула в магический сон.

Я шла по берегу моря, босые ступни щекотали накатывающие и отступающие пенные волны. В тишине был слышен лишь его гул и крики чаек, я знала, что если обернусь назад, увижу дом Семена и Марии, но оборачиваться не хотелось. Хотелось просто идти, наслаждаться этой идиллией, и ни о чем не думать, но неожиданно прямо передо мной засверкали руны.

Они вспыхивали в воздухе, ложились на песок одна за другой, складывались в ведущую куда-то дорожку. Я не помнила, зачем, но знала точно, что мне нужно по ней пойти. И я пошла, мягко ступая по рунам, как по ступенькам, а когда шагнула на последнюю, оказалась в дворцовом парке под Авенной.

Здесь не было ни души: ни слуг, стригущих газоны, ни садовников придающих кустарникам причудливые формы, разве что откуда-то доносился тихий детский плач. Услышав его, я все вспомнила. Вспомнила, что пришла сюда за Снежаной, и побежала на звук, стараясь не запутаться в платье, которое внезапно стало чересчур пышным, как бальное.

Снежану я увидела на траве, она сидела, сжимая в ладонях увядший цветок. Ту самую водяную лилию, которую показывала мне до нашего отъезда в Талминбург.

– Она умерла, – сказала дочь, опуская цветок на траву. – Умерла…

И она снова зарыдала, вытирая ладошками слезы. Они катились по щекам, падали на землю, но все равно оставались в уголках ее глаз ледяными кристалликами. Сейчас Снежана казалась особенно маленькой, ей было пять, но сейчас по ощущениям от силы годика три.

Я опустилась рядом с ней на траву и подняла засохший цветок.

– Вовсе нет, – сказала тихо. – Ее просто нужно вернуть туда, где ты ее нашла.

– В озеро?

– Да, Снежинка, в озеро, – я протянула дочери руку, и она ее приняла. – Пойдем, спасем ее вместе.

Мы вместе дошли до сверкающей на солнце воды, и я вернула цветок Снежане.

– Опускай.

Она опустила ладошку в воду, и мы увидели, как лепестки набирают силу и цвет. Как они снова раскрываются, и как лилия обретает вторую жизнь.

– Как красиво! – выдохнула Снежана.

– Очень, – сказала я, глядя на плывущий по водной глади цветок. – А теперь пойдем. Нам надо возвращаться…

Дочь отпрыгнула от меня так резво, что я не успела опомниться.

– Не хочу! – выпалила она. – Не хочу! Я хочу остаться здесь и ждать, когда придет папа…

– Папа не придет, родная. Нам надо вернуться к нему.

– Нет! Нет, я хочу, чтобы он пришел. Мой настоящий папа!

– Твой настоящий папа Богдан Велимирский, – сказала я. – И он тебя очень любит и ждет, именно он помог нам встретиться здесь.

– Здесь – это где?

– Во сне.

Снежана завертела головой, я же опустилась на траву и притянула ее к себе. Почти невесомую, легкую, как перышко: в своем любимом белом летнем платьице, с аккуратно уложенными волосами, она смотрелась как истинная бестиари.

– Во сне?!

– Да. Ты не хотела просыпаться, и я пришла сюда за тобой, а твой папа помог нам встретиться.

– Почему?!

– Потому что он тебя очень любит, и я тебя очень люблю.

– Но если он меня очень любит, почему я жила здесь? Почему ты сказала, что у меня другой папа?

Сны снами, а разговоры реальные.

– Потому что мы с ним наделали ошибок. Наговорили друг другу жестоких слов, решили, что лучше нам не быть вместе.

– Ошибок? Как я, когда сорвала лилию?

Я приподняла брови:

– При чем тут лилия, Снежинка?

– Я сорвала ее, выбросила, а ты сказала, что это плохой поступок. Плохую девочку ты не будешь любить, правда?

Я широко распахнула глаза:

– Что? О чем ты?

– О том, что я стану тебе не нужна. И если ты останешься с Богданом, а не вернешься к папе, у тебя будут Мирон и Матвей, потому что их мама уехала, а я буду лишняя.

Хорошо, что во сне нельзя упасть. Да и в принципе я хорошо сидела.

– Снежана, я люблю тебя всем сердцем! – воскликнула я, разворачивая дочь личиком к себе. – Я буду тебя любить, даже если ты сорвешь все лилии мира и выбросишь их – хотя так делать не надо, конечно, но ты моя дочь. Никакой твой поступок не заставит меня любить тебя меньше. Никакие Мирон и Матвей. Ни даже твой папа, Богдан. Но они и не будут пытаться, поверь. Ты всегда будешь моей любимой девочкой, моей малышкой. Снежинкой. И этого ничто не изменит. Ничто и никто!

– Правда? – всхлипнула дочь.

– Клянусь, – я приложила ее ладошку к своей груди. – Слышишь? Это ответ моего сердца. А это…

Я коснулась кончиками пальцев ее.

– Ответ твоего. Мы с тобой сердечно связаны, родная. Навсегда.

В глазах Снежаны снова заблестели слезы, и я сама с трудом удержалась, чтобы не заплакать. Нечего сейчас пугать ребенка, с нее и так хватит.

Я прижала ее к себе, поцеловала в щечки: сначала в одну, потом во вторую. И, подняв голову, обнаружила, что снова вижу рунные ступеньки-подсказки.

– Давай наперегонки? – предложила я дочери и, увидев, как загорелись ее глаза, вскочила.

– Я первая, я первая, я буду первая! – воскликнула Снежана и бросилась прыгать по ним, придерживая платье. Я, разумеется, «отставала», но на последней руне мы оказались почти одновременно. И шагнули в…

Спальню. Распахнув глаза, я увидела склонившегося над нами Богдана. Снежана зевала, прикрывая ладошками рот.

Чуть поодаль стоял Михаил. Дочь его не беспокоила вовсе, он смотрел исключительно на меня, и во взгляде его читалось: «Что ты такое, Алина?»

– Как так получилось, Алина? – Голос Михаила вспорол воцарившуюся ненадолго напряженную тишину.

– Дай им отдохнуть, – Богдан повернулся к дяде, заслоняя нас собой.

– Им? Мне бы очень хотелось понять, как так получилось, что у девицы-селянки изначальная магия, о которой никто не слышал веками. Тысячелетиями.

– Ты сможешь с этим разобраться позже, – холодно произнес Богдан. – Но для начала советую проявлять больше уважения к Алине. Она теперь свободная женщина.

Что?!

Я не успела как следует осознать эту мысль, потому что Михаил шагнул к нам.

– Я подписывал бумаги, когда не знал о ее способностях.

– Но ты их уже подписал.

Мне пришлось чуть сдвинуться, прижимая к себе ничего не понимающую дочь. Сейчас я уже пожалела, что сделала это: лицо Михаила исказилось от ненависти, он сжал зубы с такой силой, что по ощущениям, они должны были раскрошиться.

– Вот, значит, как ты чтишь наше соглашение, племянничек. Ты знал обо всем заранее. Ты меня обманул.

– Я не знал. Не был уверен точно, – все так же холодно произнес Богдан. – Но дела это не меняет. С магией или без, Алина свободная женщина, и она на моей территории. Уходи.

Михаил потемнел. Раньше я представляла Бездну как черную, непроглядную ночь, из которой лезут смертоносные твари, способные уничтожить наш мир своими когтями, дыханием, яростью. Но сейчас увидела ее в одном-единственном бестиаре, средоточием этого всего. Злой разрушительной мощью. Чернее самого черного омута.

– Она, может быть, и свободная женщина, но у нее есть кое-что мое. Эта девочка моя дочь, Богдан.

– По закону ребенок до семи лет обретает свободу вместе с матерью.

– По закону да, – Михаил улыбнулся. Очень недобро. – Если только этот ребенок не принадлежит Верховному. Я заберу свою дочь, Богдан, и ты мне не помешаешь.

– Она не твоя.

– А вот это тебе еще придется доказать, – почти прорычал Михаил, рывком шагая к нам.

Снежана пискнула и прижалась ко мне, но Богдан шагнул ему наперерез. Если бы Михаил не остановился, они бы врезались друг в друга.

– Тебе я ничего не собираюсь доказывать. Снежана – моя дочь, и поверить в то, что она твоя, ты мог исключительно благодаря собственному честолюбию.

– И умению твоей девки лгать, – процедил Михаил. – Не так ли?

Его взгляд метнулся ко мне, и он был таким, что Снежана в меня испуганно вжалась. Побелела чуть ли не до состояния только что выпавшего снега и задрожала.

– Что ж. Ты пожалеешь о том, что вздумала играть со мной в игры, Алина. И ты тоже очень пожалеешь, племянник. Я предлагал тебе мир и возможность защитить своих людей.

– Ты предлагал мне в ровной степени то же, что я предлагал тебе. Лазовия должна быть едина.

– Ты об этом не думал, когда принимал власть и давал присягу в Талминбурге, не так ли?

Меня саму затрясло то ли от мощи, заклубившейся в комнате. То ли от того, что я никогда не использовала свою магию так, не раскрывала ее настолько, не заходила на такую глубину.

– Я думал о том, что Лазовии нужен сильнейший. И если бы я не желал спокойствия и благополучия всем ее людям и бестиарам, она бы утонула в крови и гражданской войне еще в тот день, когда ты не смог ее защитить.

В одно мгновение мне показалось, что Михаил бросится на него, но он лишь вонзил в него ненавидящий взгляд.

– Как я уже сказал, – процедил он, – ты пожалеешь. Об этом дне, о том, что встал на моем пути. И о том, что твоя девка вздумала играть со мной в игры.

Он вышел столь же стремительно, сколь некоторое время назад на нас напирал. Только сейчас Снежана разжала пальчики, глядя на Богдана. Я же поняла, что только лишь сейчас выдохнула. Надолго ли?

Мне хотелось остаться с дочерью, но еще я понимала, что нам с Богданом надо поговорить. Жизненно необходимо.

После всего, что он сделал (как ему вообще удалось договориться с Михаилом о свободе для меня?), после того, что мы наговорили друг другу. После того, что я узнала о своей магии.

Я не знала, что будет дальше, просто не представляла, знала только одно: случись мне снова принять такое решение, я бы шагнула за своей дочерью в сон, не задумываясь. В самые глубины магии, о которой не имела ни малейшего понятия… Хотя теперь уже имела.

Как так получилось, что я родилась с изначальной магией?

Откуда у меня такая сила?

Гадать можно было до бесконечности, но я не собиралась гадать. Возможно, Богдан поможет мне в этом разобраться, а если даже и нет, я сама выясню. Для начала поеду к отцу, поговорю с ним, а после… после будет видно.

– А ты правда мой папа?

Вопрос дочери мало того что выдернул меня из мыслей про магию, так еще и вернул в реальность. Хорошо так вернул, если не сказать, приложил.

– Правда, – Богдан опустился на край кровати рядом с нами.

– А как так получилось? Мама сказала, что вы с ней наделали ошибок. Но до этого вы не делали ошибок, да? Потому что получилась я?

Богдан плотно сжал губы, чтобы не рассмеяться.

– Твоя мама права, – произнес он. – Но не совсем. Потому что ошибки преимущественно совершал я. Например, когда решил уехать и оставить ее одну.

– Она сказала, что вы наговорили друг другу жестоких слов.

– Жестокие слова – не оправдание. Ничто не является оправданием, если ты оставляешь того, кого любишь.

Мое сердце пропустило удар. Мне вдруг стало сначала очень горячо, потом очень холодно, а потом снова бросило в жар. Захотелось закричать: «Почему ты не сказал мне этого раньше?! Почему не сказал тогда?!» – но при дочери я не могла, да и что бы это изменило сейчас.

Прошлое.

Как часто мне хотелось туда вернуться, сказать Богдану все как есть, посмотреть на его реакцию… просто узнать – а сможет ли он так же легко уйти, как ушел. Недавно он подтвердил, что сможет, но мы никогда не знаем, как могли бы поступить, как поступили бы, если бы что-то знали.

– Тогда почему ты ее оставил?

– Потому что тогда я еще не знал, что люблю. Я привык к тому, что с детства у меня было все, и твоя мама… она стала для меня очередным подарком судьбы, который я, увы, не смог разглядеть сразу. Теперь мне остается только надеяться на то, что и ты, и она, сможете меня простить.

– Богдан, замолчи, – вырвалось у меня.

Он перевел на меня пристальный взгляд.

– Не при Снежане. Пожалуйста. Не делай этого. Не делай это так.

– Я всего лишь сказал Снежане правду, – Богдан не отвел взгляд. – Наш с тобой разговор еще впереди, но я хочу, чтобы наша дочь знала о моих чувствах. Если тебе есть, что сказать о своих, я не против, чтобы ты сказала это при ней.

Я не стала ничего говорить. Тем более что Снежана попросила есть, и я послала Зарину за завтраком для нее. Да, в неурочное время, но начинать с обеда, даже если ты проснулась во второй половине дня – не лучшее для здоровья ребенка.

Мы с Богданом договорились встретиться после того, как Снежана поест, и он ушел. Я же просто не представляла, как оставлю дочь даже если за дверью будут стоять его сопровождающие. Сегодня, когда я думала, что потеряю ее, меня накрыло таким удушающим страхом, вспоминать который даже сейчас было жутко. Не говоря уже об обещании Михаила.

Уж кто-кто, а я знала, что он слов на ветер не бросает.

Пока он не отомстит, не успокоится. А как проще всего отомстить Богдану и мне?

Через Снежану.

Умом я понимала, что он не рискнет это делать под носом у Богдана, но перестать беспокоиться не могла. Разве что чуть-чуть, слегка выдохнула, когда узнала, что Михаил и вся его свита, включая Савельева, покинули дворец. Но я же прекрасно знала, как хорошо он умеет ждать и выбирать момент. Поэтому сейчас я шла поговорить в первую очередь о нем, и только потом обо всем остальном.

С этого я и начала.

– Ты должен отослать Марику, – сказала я, едва переступив порог его кабинета.

– Марику? – нахмурился Богдан, поднимаясь мне навстречу. – Фрейлину Анны? Почему?

– Она в сговоре с Михаилом.

– Откуда ты это знаешь, Алина?

– Услышала. Случайно.

– Хорошо. Я тебя понял. Я думал, что мы поговорим о нас, – Богдан поднялся, шагнул ко мне.

– Ты не принимаешь всерьез его слова, не так ли?

– Михаил любит разбрасываться угрозами.

– Вот как раз угрозами он не разбрасывается, можешь мне поверить. Я изучила его за эти годы достаточно хорошо для того, чтобы это знать. Особенно после того, как ты унизил его в нашем присутствии. Что произошло тогда на Разломе?

Разлом, который привел к расколу Лазовии, случился под Авенной. Он полыхнул как никогда остро, в одно мгновение вспоров ткань нашего мира и выпустив полчища тварей, устремившихся в разные стороны. На его закрытие стянули все силы бестиаров со всей Лазовии, но все равно по селам и деревням были пострадавшие. Очень много пострадавших.

Если верить той версии, что знала я, Богдан очень сыграл ключевую роль во время той битвы, что и привело к вопросу: а кто же на самом деле достоин править Лазовией? Его поддержали множество бестиаров, но часть осталась на стороне Михаила.

Судя по тому, что сегодня услышала я, все было совсем не так.

– Михаил сказал отступать.

– Что?

– Он сказал отступать. Сказал, что мы запечатаем зону вокруг разлома, обойдемся малой кровью. Многие не оценили этого, поскольку в зоне разлома остались бы обреченные деревни и села.

Я закрыла рот рукой.

– Он аргументировал это тем, что под печатью сила Бездны рано или поздно иссякнет, что она выжжет все, до чего сумеет добраться, и успокоится. Зато бестиары останутся живы. Много бестиаров, которые могут навсегда остаться на этой земле в случае, если мы продолжим. Я воспротивился, но у него были и сторонники. Часть ушли за ним. Мы закрывали разлом. Те, кто пошел за мной, впоследствии отказались признавать его власть. Я понял, что речь идет о гражданской войне, и предложил вариант, который устроил всех.

Богдан замолчал, но я не спешила говорить, и тогда он продолжил:

– Мы пришли портальными рунами. Иначе было никак. Все измотанные, на пределе сил.

Портальные руны использовали только в самых крайних случаях: таких, как этот. Их использование отнимало очень много сил, в таком состоянии была очень велика вероятность поддаться влиянию Бездны.

– Поэтому когда он сказал отступать, когда мы увидели, что там творилось, многие приняли его сторону, и я не мог их за это винить. Правда не мог, Алина. Они не заслужили новой битвы и кровопролития только за то, что хотели живыми вернуться к семьям.

Я промолчала: ком в горле мешал говорить.

– Ты зря беспокоишься о Михаиле, – хмуро произнес он. – Я сумею вас защитить. Тебя и Снежану. Клянусь.

– Тебе не придется, – покачала головой я. – Единственное, о чем я тебя еще попрошу: помоги выяснить, откуда у меня изначальная магия. Как так получилось.

– То есть как – не придется? – Богдан нахмурился еще сильнее. – Что значит – выяснить про магию? Что это значит, Алина?

– Это значит, что я хочу уехать, – сказала я. – Далеко отсюда. Как можно дальше. В другую страну. Туда, где я смогу начать все сначала.

Дни в монастыре были похожи один на другой. Не так уж много их прошло, этих дней, но Анне начало казаться, что она здесь целую вечность. С того самого дня как умер отец. Что не было ничего: ни Мирона с Матвеем, ни свадьбы, ни надежды на счастье.

Хотя какое уж тут счастье. Когда Богдан сделал ей предложение, а отец начал торопить свадьбу, Анна начала задавать вопросы. Тогда и узнала обо всем, и свадьба прошла как в хмельном дурмане. Не было ни надежд на счастье, только горечь от близящейся утраты, ни радости.

Наверное, надо было тогда еще отказаться, тогда еще уйти в монастырь, и не горчило бы сейчас послевкусие лжи, недосказанности, ненужности. Не болело бы в груди при мыслях о сыновьях. Не было бы грешных мыслей о том, как хорошо бы уехать с Евгением туда, где никто не знает.

Отец умолял тогда:

– Анечка, Богдану я доверяю, как себе. Не стал бы он делать предложение, если бы ты была ему безразлична. Он тебя защитит, убережет от всех бед, с ним ты как за каменной стеной будешь.

Защитил.

Уберег.

И дело было не в Богдане, ни в его Алине, самое сильное разочарование Анна испытывала по отношению к себе. Ведь сердце всегда чувствует, как его ни обманывай. Как ни прикрывайся чувством долга, спокойствием близких.

Но как тогда было отказать отцу? Зная, что он уйдет, беспокоясь за нее, за ее жизнь. За то, что придется ей работать гувернанткой, чтобы себя прокормить, за то, что станет объектом злословия и нападок, что никогда не сможет найти достойную партию.

Для него это было важно. Да и для нее, пожалуй, тогда тоже.

Вот только сейчас Анна понимала, что нет ничего важнее, чем свобода. Возможность выбирать и решать самой. Быть нужной. Истинно любимой.

С истинно любимой никогда не поступят так, как Богдан поступил с ней. Или поступят? Ведь Алину тогда он оставил… Зачем же оставил, если любил?

Все эти мысли не давали покоя, крутились, снова и снова, в сотый раз по одному и тому же кругу. Анна не находила себе места, в том числе и когда думала о сыновьях. Что с того, что она просто была в их жизни? Они-то для нее никогда не были «просто».

В ее мечтах они с Мироном, Матвеем и Богданом когда-то были настоящей семьей. В ее мечтах они выезжали на пикники, ездили к морю… и они выезжали, ездили, но без Богдана. От всех этих воспоминаний рвалось сердце, равно как и от тех, когда она отдавалась мужчине, который сходил по ней с ума.

В такие моменты келья, где ей приходилось ждать пострига, становилась тесной, удушающей. И Анна выходила в сад: небольшой монастырский садик, за которым ухаживали монахини, тоже казался ей слишком крохотным. Но над ним хотя бы было бескрайнее синее небо, свободное, как никто другой, и она могла часами в молчании сидеть на скамейке. Глотая непролитые слезы и надеясь, что после пострига боль и тоска отпустят.

Только на это сейчас и оставалось надеяться.

– Доброго дня, Анна, – спокойный, глубокий голос прозвучал совсем рядом.

Мать настоятельница: невысокая женщина, опустилась рядом с ней на скамью. При всей ее внутренней хрупкости от нее веяло уверенностью, силой, спокойствием. Всем тем, чего сейчас так не хватало Анне.

– Доброго дня, матушка, – произнесла она. – Я что-то сделала не так?

По приезду у них состоялся всего один разговор, а следующий должен был случиться уже на постриге, через неделю.

– Пока нет, – ответила та. – Но собираешься.

Анна удивленно взглянула на нее, но та продолжала смотреть прямо перед собой, на вишневые деревья.

– Постриг – дело простое, – продолжила она. – Все самое сложное начинается следом за ним. Каждая из нас здесь, чтобы нести свет, покой и любовь в сердца и души, что не способны его обрести самостоятельно. Но даже когда поблизости никому не нужна помощь, внутри нас царят покой и умиротворение. Ими мы наполняем себя. Ими мы наполняем все, что нас окружает, так создаются святые места. Монастырь – это не просто название.

– Да, – мгновенно отозвалась Анна. – Да-да, разумеется, я понимаю. Я здесь как раз за этим.

– Ты здесь затем, чтобы получить спасение, а не дарить его. – Женщина повернулась к ней, и в глубине ее мудрых, серых глаз, светилось что-то, от чего у Анны защемило сердце и защипало глаза. Слезы, до этого сидевшие глубоко, подступили к горлу, ком в груди задрожал, готовый вот-вот надорваться. – Это разные вещи, но дело не только в этом. Многие из сестер приходят сюда так же, как ты, но обретают покой. Становятся одними из нас, ты же продолжаешь метаться. Я наблюдаю за тобой все это время, и это значит только одно: ты не принимаешь святое место. Не помогает тебе, а значит, ты пока не готова. А не готова, потому что там, в миру, у тебя остались незавершенные дела, от которых ты пытаешься убежать и скрыться. Вот только от себя ты нигде не скроешься. Даже здесь.

Несмотря на то, что сегодня день выдался жарким, Анна обхватила себя руками. Она еще не носила монашеских одеяний, до пострига не полагалось, была в мирском платье. Одном из самых простых и скромных, серебристо-сером, кружева с которого отпороли монахини. Волосы, полыхающие огнем, были собраны в тугой пучок, но все это, разумеется, не шло ни в какое сравнение перед скромным и в то же время величественным черным одеянием матушки-настоятельницы.

– Я буду готова, – сжимая руки, произнесла она. – Я правда буду готова. Меня никто не ждет там, пожалуйста, не прогоняйте меня. Я там не смогу.

– Да кто же тебя прогоняет, Анна. – Женщина тепло улыбнулась. – Живи здесь, сколько захочешь. Только боль твою унять мы не сможем, это можешь сделать лишь ты сама. Разобравшись со всем, что тебя тревожит.

– Вы отказываете мне в постриге? – У Анны задрожали губы.

– В настоящий момент – да, отказываю. Но не прогоняю. Как я уже сказала, здесь ты можешь оставаться столько, сколько пожелаешь.

– А если вы поймете, что я готова? Если увидите, что во мне нет больше смятения?

– Тогда и вернемся к этому разговору.

– Я сделаю все, чтобы вы в меня поверили. Вот увидите. Я смогу стать одной из вас! – горячо выдохнула Анна.

Мать-настоятельница снова улыбнулась, но больше ничего не сказала. Лишь наклонилась, чтобы поцеловать Анну в лоб, после чего поднялась и ушла.

Богдан

Поначалу, узнав о том, что Алина снова исчезла, Богдан пришел в ярость. Первой мыслью была мысль о том, что она сбежала. Увезла его дочь, так и не закончив разговор между ними, так и не пожелав его слушать. К счастью, все достаточно быстро выяснилось: ему передали записку от Евгения, в которой тот достаточно лаконично все объяснил.

В том числе, почему он взял на себя ответственность отвезти Мирона к Анне для разговора. Как это ни странно, инициатором подобного стала Алина. Хотя, наверное, вовсе не странно. Богдан привык к тому, что с этой женщиной никогда не знаешь, что к чему, а еще к ее обостренному чувству справедливости.

И к тому, что если она что-то решила, отговорить ее невозможно.

Алина же тем временем решила, что она ему не нужна, что ей будет лучше одной (со Снежаной!) в другой стране. Сама мысль об этом заставляла сжимать зубы и кулаки, но если Богдан что-то и понял о ней, так это то, что силой здесь ничего не добьешься. Ни силой, ни приказами, только все усугубишь.

Но как ее отпустить? Как отпустить свою дочь?

Сначала он хотел поехать за ними следом, но потом осознал, что это вовсе ни к чему. Алина собиралась поговорить с Анной, вернется завтра – и можно будет все обсудить. Тем более что он решил зайти с другой стороны. Поэтому и встречался сегодня утром с митрополитом Северной Лазовии, который в расторжении брака с Анной ему категорически отказал.

– Разрывать святые союзы – грех, – произнес он. – С моего благословения никогда такого не будет.

– Даже если любви нет? – холодно поинтересовался Богдан, но тот остался непоколебим:

– Любовь в самой нашей сути, не в телах и не в голове. Союз ваш был благословлен Высшим, так в веках и останется.

– Даже если она выбрала служение Высшему?

– Даже если так.

Еще и посмотрел, как на несмышленого мальчишку, хотя Верховным здесь был он! После такого разговора Алине и Евгению повезло, что они уехали далеко. Очень повезло. Хотя Богдан сомневался, что до завтра остынет.

В последнее время его ярость тлела внутри опасной искрой, клубилась Бездной под сердцем. Хотя мальчишкой Богдан давно не был! Не был юнцом, которым приходится сдерживать свою силу намеренно, постоянно обращать на это внимание, чтобы не обрушилась она на других и не причинила им вреда.

Предполагая, что Алина с Евгением и детьми вернутся ближе к обеду, а то и после, первую половину дня он занял государственными делами и встречами с чиновниками. С большим трудом сумел сосредоточиться, но когда они не приехали и к полудню, и к двум, снова почувствовал надвигающуюся ярость.

Да что они себе позволяют! Ладно Алина! Она всегда была дерзкой, непокорной. Но Евгений! Он же военный. Друг. Тот, кому он доверял, как самому себе. Он просто обязан был поставить его в известность!

К трем к нему постучал секретарь, доложил, что приходил гувернер сыновей. С его слов, Матвей отказывался есть и вообще вел себя невыносимо, и Богдан пообещал, что разберется сам. Попросил сделать себе крепкий кофе, наскоро выпил, почти не почувствовав вкуса.

И направился в детскую.

Там и впрямь царил беспорядок: повсюду валялись игрушки, тетрадки, писчие принадлежности. На столе остывал или уже остыл суп, булочки и горячее. Матвей же сидел на шкафу – забрался туда, очевидно, с комода, поставив на него стул, а потом столкнув его на пол, показывая язык перепуганным няне и гувернеру. Заметив Богдана, те испугались еще больше.

– Он только есть отказывался и хулиганил, – попытался объясниться гувернер. – Кавальер, мы на минуту отвернулись…

– Вон. Оба!

Богдан никогда не позволял себе таких разговоров с теми, кто на него работал, но сейчас, видимо, это стало последней каплей.

– Спускайся, – произнес он сыну, сжимая и разжимая пальцы. Бездна клубилась внутри, покалывая ладони, предплечья, обжигая грудь.

– Нет! – выкрикнул тот.

Его отказ поглотил звук захлопнувшейся двери, сейчас почему-то прозвучавший как выстрел. Этот звук вонзился в виски, заставив их взорваться болью, Богдан же одним рывком поставил перевернутый стул на ножки, а после резко, одним движением сдернул Матвея вниз.

– Когда я говорю – ты подчиняешься, – прорычал он. – Это понятно?!

Горечь кофе першила в горле, почему-то сегодня особенно остро. Это послевкусие оказалось таким мерзким, что Богдан поставил себе мысленную зарубку уволить того, кто его приготовил.

– Пусти! Пусти! Папа, пусти! – Ребенок забился в его руках. – Папа! Твои глаза!

Богдан лишь мельком бросил взгляд на свое отражение, и себя не узнал. Заострившиеся черты, черные, отражение самой Бездны, глаза.

Их учили, что делать в таких ситуациях. Их предупреждали, что такое может случиться. Безумие бестиара, прорыв самой Бездны через твое тело.

Смерть для всех, кто окажется на пути вырвавшейся силы.

– Матвей, беги, – прорычал он, – беги! Как можно дальше!

Перепуганный мальчик бросился к двери, но остановился на полпути.

– Нет, нет, папа! А как же ты?!

Последнее, что запомнил Богдан, это как сын бежит к нему. Пульс ускорился до такого, что сердце лишь чудом не взорвалось, зато взорвалась Бездна. Внутри. Мощь неслыханной силы, грозившей стереть с лица Лазовии весь дворец. Мощь, которую он больше не контролировал.

– Может быть, вы забыли, что находитесь на суде. – Гневный голос Верховного судьи ввинчивается в мое сознание. – Точнее, находились. До момента, как позволили себе крайнее неуважение. Выведите ее!

В голове у меня творится что-то совершенно невероятное, все мысли в кучу, сплошной кавардак. Когда ко мне направляются городничие, я шарахаюсь в сторону. Мне нельзя отсюда уходить! Мне нельзя!

Вот только вряд ли это кого-то остановит.

– Пожалуйста, пойдемте с нами, – ко мне пробираются прямо по ряду, вынуждая подниматься всех, кто сидит справа.

– Проверьте Марику! Марику Золотову! – кричу я. – Она была фрейлиной Анны! Она могла что-то сделать!

Я еще раз напоследок цепляюсь взглядом за Богдана, потом меня все-таки выводят. Куда-то ведут коридорами, запирают в небольшой комнатушке, больше напоминающей келью в монастыре, в котором собиралась жить Анна. Я меряю ее шагами, пытаясь успокоиться, но у меня это отвратительно получается.

А ведь Марика реально могла что-то сделать. Вопрос только в том, что? Какой-то рунный артефакт, что-то, провоцирующее выброс Бездны? Что мог подсунуть ей Михаил? Я знаю, что у него тысяча и один способ избавиться ото всех, кто ему мешает, и каждый раз – новый. Он никому не доверяет, даже Савельеву. Даже мне в «лучшие» времена. Все его исполнители исчезают: либо уезжают (в чем я сильно сомневаюсь), либо просто пропадают. Исключение – как раз я и пресловутый Савельев. Почему тот продержался так долго? Возможно, именно потому что за такую грязную работу, как поручал ему Михаил, в принципе мало кто возьмется. Почему я? Здесь остается только догадываться.

Михаилу нравилась я, как игрушка, но все игрушки имеют обыкновение надоедать. А впрочем… сейчас мне на это плевать. Я лишь надеюсь, что Евгений настоит на том, чтобы нашли и привели Марику. Богдан отослал ее не так давно, а Михаил не догадывался, что я про нее узнала. Вряд ли она бы поехала в южную Лазовию, она сейчас наверняка в Талминбурге…

Но уверенности в этом нет. Я хожу по крохотной комнатке с зарешеченными окнами, столом и двумя вплотную задвинутыми под него стульями (потому что иначе и вовсе было бы не развернуться), комкаю платье, сжимаю пальцы. Время тянется медленно, невыносимо медленно, иногда мне кажется, что оно и не идет вовсе.

Поэтому когда распахивается дверь и заходит Евгений, я сразу бросаюсь к нему:

– Они отправили за Марикой?

Евгений качает головой.

– Нет.

– Нет?!

– Она пришла сама.

Что?!

– Да, пришла и попросила ее выслушать, как свидетеля. О том, что Золотова явилась, доложили стоящие за дверями наблюдатели, и Верховный судья позволил ей говорить. Она рассказала, что после твоего появления в Талминбурге у Богдана случались частые вспышки гнева, что ты его провоцировала и, возможно, могла стать причиной того, что произошло.

У меня не хватает слов, чтобы это как-то прокомментировать, а Евгений продолжает:

– Замеры силы Богдана показали, что его сила возросла. Критически возросла. По сравнению с теми замерами, которые он сдавал в прошлый раз, это не просто много… это преступно много. Если такое происходит, здесь два варианта: либо Бездна внутри бестиара нестабильна, либо он скрывал рост своей силы, чтобы избежать последствий.

– Ты тоже в это веришь?! – чуть ли не кричу я. – Ты его друг, его пик, ты был с ним рядом все эти годы!

– Я склоняюсь к первому варианту. Бездну, ее поведение, не всегда можно предугадать, Алина. Не всегда можно объяснить.

– Марика…

– Марика ничего не способна сделать. Не существует такого способа, такой провокации силы, как то, что произошло.

У меня опускаются руки. Я не знаю, не представляю, что еще сказать или сделать. Разве что…

– Мне нужно поговорить с Михаилом, – произношу я. – Срочно.

– Михаил уже уехал.

– Уже?!

– Да, он настаивал на смертной казни, потому что Богдан опасен для окружающих, но Верховный решил иначе. Его ждет ссылка, во время которой за ним постоянно будут наблюдать. Делать замеры. Если будет хотя бы малейший намек на повторение…

Сердце пропускает удар. Евгений не договаривает, но ему и не нужно. На меня же словно обрушивается вся тяжесть мира, небес и земли, в один миг. Если Михаил задумал избавиться от Богдана, он не остановится. Ссылка – всего лишь отсрочка, он доберется до него и там. Не остановится ни перед чем, это всего лишь вопрос времени.

Хотя… если он добьется воссоединения Лазовии, ему даже обходные пути будут не нужны. Он просто решит его участь единолично, как поступал всегда.

– Он встречался с Верховным судьей по поводу воссоединения Северной и Южной Лазовии? – спрашиваю я.

– Нет, он уехал, едва закончилось заседание.

Да, он не настолько опрометчив. Будет все делать постепенно. Мягко. Плавно. Войдет в доверие Верховного судьи, остальных, как горячий нож в масло, и его речь по поводу опрометчивого поведения Богдана на том Разрыве – всего лишь начало игры.

– Тогда я хочу поговорить с Верховным, – произнесла я.

– Он не станет с тобой говорить, Алина. После того, что ты устроила, тебе повезло, что тебя не задержали на месяц за неуважение к суду. Его мнение по поводу тебя категорично: тебя приказано отправить из Северной Лазовии в течение двух дней.

Я обреченно вздыхаю: неужели нет совсем никакого выхода?

Хотя…

– Я поеду с ним, – сказала я. – Мы со Снежаной поедем. Ты сможешь это устроить?

Похоже, такого Евгений не ожидал, потому что сейчас глаза бестиара расширились. Потом его брови сошлись на переносице.

– Не принимай опрометчивых решений, Алина. Север, поселок для ссыльных – не лучшее место для женщины, особенно для женщины с ребенком. Ты привыкла жить…

– Я уже все решила. Думаю, что Верховный судья не будет возражать против такого: поселок хоть и принадлежит сейчас Северной Лазовии, это не то место, где я смогу ему как-то помешать.

Евгений покачал головой.

– Я не стану этому способствовать.

– Я вытащила твою Анну из монастыря, – зло сказала я. – Неужели я не заслужила хотя бы такой поддержки?

От такого заявления он опешил еще больше.

– Анна – не моя… – начал было он, но я его перебила:

– Мне все равно. Мне все равно, что между вами происходит, происходило или будет происходить. Богдан был твоим другом, и, я уверена, ты не переломишься от того, что сделаешь то, о чем я тебя прошу. Наверняка он тоже многое для тебя делал.

Я не стала говорить о том, как быстро они все от него отвернулись. Как быстро все сдались, как быстро поверили в то, что Бездна просто взяла над ним власть. Но если бы даже весь мир был против, я бы все равно никогда не допустила мысли, что Богдан способен подвергнуть опасности кого бы то ни было. Не говоря уже о своих близких.

Михаил давил на то, что на Разрыве погибло множество бестиаров, но выжило множество людей. Которых Бездна, ее твари просто вытравили бы, выжгли, как пожары, пожирающие лес. Бестиары дают клятву защищать наш мир до последнего вздоха, и оставшиеся в тот день с Богданом просто сделали свой выбор, остались верными этой клятве. Но об этом все почему-то благополучно забыли.

Говорить я не стала, но, должно быть, разочарование все же проступило на моем лице, потому что Евгений неожиданно опустил глаза.

– Ты не представляешь, что такое Север, Алина. Первые холода там наступят уже в конце лета, чуть меньше чем через месяц. В первый месяц осени пойдет снег…

– С этим я как-нибудь справлюсь, – холодно ответила я и отвернулась.

По скрипнувшей двери я догадалась, что Евгений вышел, но не двинулась с места. Стояла, обхватив себя руками, глядя на втекающую сквозь окошечко жару и яркое солнце. Конечно, я представляла, что такое Север, географию мы изучали еще в академии. Я знала и о поздних восходах, и ранних закатах, и о холоде, и о ночи, которая длится более месяца без перерыва.

Но все это ничего не меняло. Я не просто была уверена, что должна поехать, я знала это. Знала, что только так у меня получится помочь Богдану, уберечь его. Однажды, во время пожара, уже удалось. В тот раз это произошло по наитию, но… теперь я гораздо более опытна, и смогу справиться со всем, что бы ни приготовил для него Михаил.

Евгений вернулся где-то через час: видимо, встречи с Верховным пришлось ждать, а потом между ними состоялся непростой разговор. Судя по тому, что бестиар выглядел уставшим, а складка между его бровей залегла и разглаживаться не спешила, ничего приятного в этом разговоре не было.

– Судья согласился на такой вариант, – хмуро произнес он. – Но если ты снова станешь причиной подобного, ты его убьешь.

– Не стану, – отрезала я, – спасибо. Отвези меня к Снежане, нам надо успеть собрать вещи.

– Не торопись. У меня состоялся разговор еще и с Богданом, и он, разумеется, против. Поэтому, прежде чем ты попытаешься совершить самую большую в своей жизни ошибку, поговори с ним.

Чтобы услышать, что я ни в коем случае не должна ехать?

Вот только сама мысль о том, чтобы увидеть его лицом к лицу, коснуться его, заставила меня кивнуть.

– Хорошо.

Богдана держали в такой же небольшой комнатке, как и меня: видимо, они предназначались для ожидающих решения суда или таких вот, вроде меня, суд не уважающих. За дверью дежурили двое бестиаров и двое городничих, но, стоило мне войти, я обо всем забыла.

Бросилась к нему, чтобы обнять, и миг, когда его ладони в наручниках легли мне на спину, стал кратким мигом облегчения. До той минуты, пока он вдруг произнес:

– Что ты еще надумала себе, Алина? Я не позволю тебе ехать на Север. Не позволю ломать себе и Снежане жизнь.

В этот момент я сердито вынырнула из его рук.

– Знаешь, если по поводу Снежаны я еще могу согласиться, то моя жизнь – жизнь взрослой свободной женщины, принадлежит исключительно мне. Запретить мне ты больше не можешь.

– Не могу, но надеюсь воззвать к твоему благоразумию…

– Бесполезно. Его у меня никогда не было.

Богдан нахмурился, становясь еще более уставшим и мрачным. Теперь я видела каждую морщинку, проступившую на его лице от недосыпа, тревоги, напряжения. Темные круги под глазами. Пустоту, которая терзала его не хуже бездны.

– Это не шутки, – произнес он.

– А я не шучу. Я все равно поеду с тобой, Богдан, хочешь ты того или нет. Даже если будешь гнать от себя. Даже если скажешь, что видеть не хочешь. Снежана – наша с тобой дочь, и ей будет хорошо там, где мы. Не суть важно, Север это или что-то еще. Я тебя не оставлю. Даже не пытайся.

– Я опасен, Алина. – Он невольно повысил голос. – Как ты не можешь этого понять?!

– Я могу понять, что благодаря тебе, благодаря твоей выдержке и силе город не разрушен, люди не пострадали…

– Не пострадали?! Несколько человек мертвы!

– Это несчастный случай, Богдан. Это могла быть резкая смена погоды, удар магией от артефакта, лошади, которые посреди улицы понесли…

– Но это был я. – В его словах прозвучала такая горечь, что больно стало мне. Почти физически.

– Хочешь считать себя виноватым, я тебе помешать не могу, – произнесла я, глядя ему в глаза. – Я думаю о тех, кто остался жив. О дворце, о городе, который цел и невредим. О том, что у Снежаны, Матвея и Мирона все еще есть отец. О том, что ты есть. Понимаешь?

– Ты хотела уехать, Алина, – все так же хмуро произнес Богдан, – что изменилось сейчас? Я был бы счастлив, если бы вы уехали, начали новую жизнь…

– А мы нет, – перебила его я. – Ты спросил, что изменилось? Это. Я поняла, что не смогу быть счастлива без тебя. Сколько бы лет ни прошло. Сколько бы событий нас не разделяли, сколько бы обстоятельств. Для меня это уже никогда не изменится, даже если это изменится для тебя. Я люблю тебя, Богдан Велимирский, и так будет всегда.

Богдан на мгновение замер, словно не мог поверить в то, что услышал. И в это мгновение я получила возможность увидеть, как расцветает его лицо, лицо, до этого напоминавшее грозовое небо. Как из его глаз уходит та боль, что я чувствовала совсем недавно. Как мне самой от этого становится легче дышать.

– О чем ты говоришь, Алина? – хрипло, надтреснуто произнес он. – Я никогда не смогу тебя разлюбить. Ты в моем сердце. Как и наша дочь.

Я не стала продолжать этот разговор, просто порывисто его обняла. В этот момент мне казалось, что, что бы ни произошло дальше, я смогу справиться абсолютно со всем.

Алина

Меня все еще продолжало трясти, даже когда я вылечила ранку Снежаны. Даже когда дочь уже сама успокоилась, и к нам прибежал лекарь, чтобы ее осмотреть: на этом настояла я. Изначальная изначальной, но мне нужно было убедиться, что все хорошо. Все было хорошо. А могло бы не быть, если бы не Мирон…

Савельев знал этот дворец, все ходы и выходы, как свои пять пальцев, и он был профессиональным убийцей Михаила. Чтобы добраться до Снежаны, он убил шестерых: няню и пятерых гардианов. Он действительно отчаялся, если пошел на такое. А ведь у него почти все получилось!

– Мамочка, пойдем к Мирону с Матвеем? – попросила Снежана. – Нам нужно их поблагодарить.

Я не знала, как их благодарить. Первым увидел мертвую няню Снежаны Матвей и побежал за Богданом, а Мирон к нам. Близнецы в своем возрасте не только не растерялись и не впали в истерику, они нас спасли. Я до сих пор помнила этого ребенка сжимающего хтиан, сдернутый со стены в комнате отца.

Богдан появился мгновениями позже, но эти мгновения могли стоить Снежане жизни.

– Да. Да, конечно пойдем, милая.

В комнате близнецов был не только Богдан (я сама попросила его пойти к ним, когда выяснилось, что со Снежаной все хорошо), но и Анна: шокированная, перепуганная. Увидев нас, она ахнула:

– Алина! Я поверить не могу… как вы?

– С нами все хорошо. Отделались легким испугом.

Я подхватила дочь на руки и обняла. Близнецы были зареванные: видимо, они просто не осознали, что произошло, а когда осознали…

– Мам, мам, пусти, – забарахталась Снежана, сползла с моих рук и бросилась к ним.

Принялась обниматься так яростно, что близнецы даже опомниться не успели, как оказались залюбленными дальше некуда. Я приблизилась к ним следом за дочерью и опустилась рядом с ними на корточки, чтобы быть на одном уровне с этими храбрыми мальчишками.

– Спасибо, – произнесла я, касаясь маленьких ладошек. – Спасибо большое.

– Как ты вообще умудрился стянуть хтиан? – хмыкнул Богдан, глядя на сына.

– А как иначе? Снежана моя сестра, – всхлипнул тот.

– И Алину тоже надо защищать, – серьезно сказал Матвей, – она же женщина.

Анна только головой покачала, уселась рядом с сыновьями.

– Все в отца.

Я улыбнулась. Посмотрела на Богдана.

– Просите чего хотите, – произнес он, – вы заслужили любую награду.

– Мы не ради награды это делали! – возмутился Мирон.

– Я лошадку хочу, – сказал Матвей.

– А можно мне тоже лошадку? – спросила Снежана.

Я с трудом сдержала смешок.

– Ты с Бантиком еле справляешься, Снежинка. Какая тебе лошадка?

– Ничего себе Бантик, – фыркнула дочь. – Там целый Бантище.

Кот и правда вымахал своенравный. При том, что ему еще оставалось расти и расти, он уже ходил гордый донельзя, пушил огромный хвостище и рычал на всех, кто ему не нравился. Снежану он принял в свой прайд, поэтому защищал. Но слушаться совершенно не слушался.

– А можно вы просто будете нас любить? – осторожно спросил Мирон.

Мы все замерли.

– Мы вас и так любим! – ахнула Анна.

– Это пока. Потом у вас появятся другие дети, и мы вам станем не нужны.

Анна моргнула. Я посмотрела на Богдана. Потом снова на детей:

– Кто вам такое сказал? – спросила я, чувствуя, как меня снова ужалило их отчаянием и болью.

– Папа женится на тебе. А мама выйдет замуж за Евгения. У вас будут другие дети. Мы будем лишние, – пряча глаза, сказал Матвей. Подозреваю, что снова собрался плакать.

– Вы никогда не будете лишними! – это мы с Богданом сказали одновременно.

– Никто никогда не заменит мне вас, – горячо подтвердила Анна. – Конечно, у вас будут еще братики или сестрички, но это не значит, что вы станете менее дороги для меня. Или для вашего отца.

– Любви всегда хватает на всех, – добавила я. – Иначе это не любовь. Я не представляю себе дворец без вас.

– И без ваших проделок, – хмыкнул Богдан.

– Правда?! – на этот раз хором воскликнули близнецы.

– Правда.

Я почувствовала, как с плеч словно бетонная плита рухнула. Потому что ушло последнее сковывающее обстоятельство: напряжение и грусть близнецов сменились чистой искренней детской радостью, затопившей меня всю. Богдан протянул мне руку, чтобы помочь подняться, крепко обнял, и мы вместе смотрели на возящихся на диване смеющихся детей, которые, кажется, забыли о случившемся в один миг. Как только дети и умеют.

И на счастливую, улыбающуюся Анну.