За столом их двое. И хоть второй мужчина тоже вполне представителен — сомнений нет, что нужен мне именно первый. Тот и по возрасту куда больше подходит на роль отца жениха моей дочери, и в целом притягивает к себе взгляд. Немолодой. В волосах и густой ухоженной бороде — седина. Лицо загорелое, с чёткими скулами и напряжённой линией челюсти. Интересное лицо. Его хочется разглядывать. Что я и делаю, подмечая все больше деталей.

Черный костюм от Ямомото — старая коллекция, тот редкий случай, когда вещь говорит о вкусе, а не о желании продемонстрировать статус.

Он не делает ни одного лишнего движения, в нем нет ни намёка на суету. Даже чай он разливает так, что это запросто можно использовать как визуальный ряд к медитации. В его жестах — размеренность, внутренняя дисциплина и та особенная мужская грация, что приходит только с годами. И то далеко не ко всем.

Удивленная силой произведённого на меня впечатления, делаю глубокий вдох.

Господи, бывают же мужики! У меня волосы на загривке приподнимаются от одного только взгляда. Неудивительно, что Миланка втрескалась в этого своего Адиля. Как тут не вспомнить про яблочко от яблоньки? Это однозначно тот самый случай.

С натянутой улыбкой ставлю намокший зонт в подставку, сбрасываю плащ в руки услужливой хостес и вновь поворачиваюсь к столу. Было бы легче, если бы на этой встрече ко мне присоединился муж, но у него, как всегда, то лекции, то дела кафедры, то дипломники.

Решительно стиснув кулаки, направляюсь к столу. По ходу дела пробегаюсь взглядом по зеркальной витрине бара. Хочется тоже, знаете ли, не ударить лицом в грязь…

— Господин Байсаров?

— Да. — Его зрачки немного расширяются, выдавая легкое удивление — и это единственная реакция, которой я удостаиваюсь. Хотя нет, он еще встает. Его обходительность пошатывает мою уверенность. Ощущаю себя не в своей тарелке. Будто пришла скандалить, а не просто поговорить. Отвратительное чувство, ведь это совсем не так.

— Алла Дементьева. Вам мое имя, наверное, ни о чем не говорит? — улыбаюсь, усаживаясь за стол, хотя меня никто не приглашал присоединиться к их компании. — Мама Миланы, — добавляю, запоздало сообразив, что… — Ох… Сын вам, наверное, еще ничего не рассказывал! — поджав губы, постукиваю пальцами по столу. Обида за дочь, наконец, вытесняет из головы неуместные глупости, и я выпаливаю: — Наши дети встречаются. Ни вам, ни мне это не нужно, поэтому нам есть что обсудить.

В глазах сидящего напротив мужчины мелькает что-то колючее. А с губ того, кто составил ему компанию за обедом, слетает странный смешок. Резко поворачиваюсь ко второму мужчине. Даже интересно, что его так рассмешило?! Может, этот Адиль с родительского благословения окучивает наших девочек пачками? В любом случае моя дочь не станет очередной галочкой в его списке.

— Уточните, пожалуйста, о каком сыне речь, — замечает не Байсаров, а этот… второй. Он же издевается, да? Ладно. Не на ту напал.

— Об Адиле, — отвечаю настолько ровно, насколько это вообще возможно. Знаю, что ***цы невысокого мнения о наших женщинах, но они не на ту напали.

— У меня три сына. С этого надо было начинать.

Глаза мужчины помоложе смеются. Ах, вот как? Значит, я все же ошиблась? Оборачиваюсь к его спутнику, которого ошибочно приняла за Миланкиного потенциального свекра.

— Извините. Я вроде бы уточнила фамилию…

— Хасан Байсаров, — кивает тот, расслабленно откидываясь на спинку кресла. — Кем я прихожусь Адилю, Вахид? Двоюродным дедом, выходит?

Да плевать мне на их родственные связи, господи! Я за другим пришла.

— Вахид, значит. Я надеюсь, обойдемся без отчеств? — уточняю, нахмурившись.

— Без проблем.

— Отлично. К сожалению, разговор действительно начался не с того. Вы не могли бы уделить мне немного времени? — испытывая все большую неловкость, кошусь на полную тарелку Хасана. — Мы можем поговорить на улице. Честное слово, я вас надолго не задержу.

— Что вы, Алла. На улице льет как из ведра. Чем вам здесь плохо?

— Момент щепетильный. Разве не лучше обсудить его тет-а-тет?

— Хасан — старейшина нашего рода.

Очевидно, это должно мне о чем-то сказать?

— Извините, я не совсем понимаю, что это означает, — с сожалением качаю головой.

— Это означает, — Вахид смотрит спокойно, но в его глазах уже нет веселья, — что при нём можно говорить обо всём. Он не станет вмешивается. Но если вмешается — значит, делать нечего, нужно слушать.

Ясно. Средневековье какое-то. Может, их женщинам нравится такая жизнь, а вот моей дочери на кой черт это сомнительное счастье?! И ведь не слушает меня совершенно, сколько ни пытаюсь ей втолковать, что ничего хорошего из их отношений не выйдет! Что людям мало влюбиться, чтобы провести бок о бок всю жизнь. Что им нужно как минимум воспитываться в одной среде, культуре и иметь плюс-минус общие ценности. Все мимо.

— Вы закончили на том, что Адиль встречается с вашей дочкой. Напомните, как зовут девочку?

— Милана.

— Красивое имя.

— Спасибо.

— Учитывая, что Адиль всего неделю как в стране, не кажется ли вам, что слово «встречаются» является некоторым преувеличением? Может быть, вы торопите события?

— Если бы! Они с Миланкой познакомились еще в Нью-Йорке. Более того, в страну они тоже вернулись вместе.

— Вот как… — Вахид отводит взгляд, только подтверждая тот факт, что он не в восторге от отношений сына с ***ой. Да твою ж мать! — И почему же вы решили, что ни вам, ни мне это не нужно?

Я делаю глубокий вдох. Это оказалось сложнее, чем я думала. Сформулировать как-то тактично, никого не обидев, объяснить свою мысль, не задев ничьих чувств.

— Вахид, давайте начистоту. Мы живем в многонациональном обществе, это прекрасно, я с большим уважением отношусь ко всем народам, населяющим нашу страну. И если бы у моей дочери с вашим сыном могло быть хоть какое-то будущее, я бы никогда не стала вмешиваться в их отношения. Но мы же знаем, что ваши сыновья не женятся на наших дочерях… А Миланка слишком нежный цветочек для того, чтобы ее можно было поматросить и бросить. Понимаете? Она очень тонкая девочка, очень чувствительная и ранимая. Она до вашего Адиля и мальчишками-то не интересовалась… Одна учеба на уме была…

— В Нью-Йорк тоже по учебе летала? — не в тему совсем уточняет Вахид.

— А? — туплю. — Да-а-а. Милана изучает искусство. В частности, моду… — растираю переносицу. — Ваш мальчик тоже творческий, насколько я понимаю. Общие интересы, все такое… Ну, и вот.

— Этому мальчику двадцать шесть скоро стукнет, — ворчит Байсаров.

— Во-о-от, — протягиваю я, отчаянно кивая. — Даже в этом они совершенно не сходятся. Нашей-то девятнадцать всего. В общем, вы меня понимаете…

— Не совсем. Пока вы озвучили лишь набор рандомных стереотипов о кавказцах.

Вот как?!

— А разве эти, как вы говорите, стереотипы взялись из воздуха? — изумляюсь. — Да сколько таких историй!

Я все сильнее нервничаю. Руки на коленях дрожат, и голос тоже, но я не могу остановиться. Потому что за всем этим стоит страх за своего единственного ребенка. Может, я и правда помешанная на гиперконтроле всего и вся истеричка? Миллениалов любят в этом упрекать, а я весьма яркий представитель своего поколения. Хотя, вон, Дементьев, считай, мой одногодка. И ничего! Читает лекции, и плевать ему, что нашей девочке вот-вот разобьют сердце… Р-р-р. Разве не отцу полагается отстаивать честь дочери?! Почему за всех опять отдуваюсь я? Впрочем, представить Стаса за столом с этими, блин, аксакалами я не могу. Слишком он недотягивает, если по-честному.

— Алла, я не могу отвечать за других.

— То есть вы утверждаете, что если Адиль придет к вам и скажет, что женится на моей дочери, вы благословите их брак?

— Это будет зависеть от многих факторов. Пока же я даже не знаком с вашей дочерью.

Идиотская ситуация. Предполагалось, что в этом разговоре именно я буду отвечать за прогрессивность взглядов. Но пока выходит наоборот.

Растерявшись, поворачиваюсь к Хасану. Тот же немного наклоняется, сгребает со стола пачку сигарет и встает, обдавая меня крепким ароматом шикарного парфюма от Эрмес. Наши глаза встречаются. И меня… Как там пишут в романах? Пронзает молния? Нет… Это ощущается совершенно не так. Но как же оно ощущается! И его интерес, которому Хасан как будто и сам не рад. И мой… ответный.

В горле пересыхает. Хватаю чужой стакан и делаю несколько жадных глотков. Хасан кивает Вахиду, что-то негромко говоря на своем. Я, разумеется, не понимаю ни слова, но чувствую по интонации — там скорее «оставляю вас», чем какие-то нравоучения или скабрезности.

Выдыхаю, лишь когда он удаляется. Одергиваю себя, понимая, что пришла пора заканчивать наш разговор.

— Я правильно понимаю, что в целом вы не то чтобы противник брака с представителями другой народности?

— А вы правда думаете, что до брака дойдет? Сколько отношений заканчивается свадьбой?

— Вы юлите, Вахид. Мне же нужен четкий ответ — да или нет.

— Я за то, чтобы мой сын был счастлив. Это мне видится важнее обычаев.

Господи, какое же счастье! Надеюсь, он серьезно. Мои плечи обваливаются от облегчения. А верю я или нет, что Миланка выскочит замуж — дело третье.

— Спасибо…

— Вам совершенно не за что меня благодарить.

Я со смехом киваю:

— Да. Но все равно почему-то хочется.

Теперь, наверное, можно и уходить? Соскребаю себя со стула, хватаю сумочку и, скомканно простившись с Вахидом, устремляюсь к гардеробу. Забираю плащ, зонт. Походкой от бедра выхожу на улицу и замираю, скованная взглядом Хасана.

Я привыкла к вниманию мужчин, как любая красивая женщина. Знаю, что оно бывает разным. Иногда липким, как грязь, от которой хочется поскорее отмыться, иногда даже занятным… Подталкивающим тебя к какой-нибудь безобидной провокации. Потому что на провокацию посерьезнее я, как замужняя женщина, неспособна.

Внимание же Хасана совсем другое. Оно будто проникает под кожу. И, тем не менее, в нем нет абсолютно никакой пошлости. Он не пытается меня раздеть взглядом. Он зрит гораздо глубже. И это вызывает ну просто бешеный отклик. Останавливаюсь на секунду у выхода, якобы для того, чтобы накинуть капюшон. А на деле давая себе пару лишних секунд, чтобы перевести дыхание. Чтобы перестать чувствовать себя… пойманной. Но не выходит. Господи, да что со мной?!

Дав себе мысленного пинка, выхожу под дождь. Стук каблуков притупляет шум от дороги и звуковой сигнал загоревшегося зеленым светофора. Жму на автозапуск, в суете забыв прогреть машину заранее.

Надо было с ним попрощаться, а я как дура мимо прошла! Но что теперь? Возвращаться? Ради чего? Чтобы сказать «Ой, простите, забыла помахать вам ручкой»? Бред!

Нервно одергиваю воротник и ныряю в машину. Салон медленно заполняет тепло. А глаза помимо воли находят фигуру в темном костюме… Вот это меня пробрало! Сумасшествие. И взгляд его. И запах. И манера говорить — негромко, но так, что даже мысли перебить не возникнет. И его чёткая, взрослая, чуть отстранённая сдержанность. И даже то, как он просто молчит.

Руки всё ещё дрожат, когда я включаю фары. Так, Алка, соберись. У тебя муж дома. Понятно, что двадцать лет брака притушили пожар, но так реагировать на первого встречного — нет уж. Но как же встряхнуло, а? Нервы всколыхнуло, да… Уснувшую во мне было женщину…

Какого чёрта? Раздосадованно хлопаю по рулю ладонью. Несильно, просто чтобы избавиться от наваждения. Или от неудобной правды — как знать? Потому как, если быть честной, я за этот вечер испытала больше эмоций, чем за последний год. Куда это годится? Да ни в какие ворота! Как же хорошо, что мы больше никогда не увидимся…

Все пошло наперекосяк прямо в аэропорту, куда мы со Стасом примчались, чтобы встретить дочь. Три месяца разлуки дались мне тяжело. Как бы я ни хорохорилась, ни твердила себе, что Милана взрослая, самостоятельная, что ей уже почти двадцать — это всё прекрасно работало до той секунды, пока она не скрылась за стеклянной дверью терминала. Вот тогда меня основательно и припечатало. Я даже расплакалась.

Чтобы пережить разлуку, я каждое утро повторяла как мантру, что учеба в Америке открывает перед Миланкой море новых возможностей. Она столько пахала, чтобы выиграть свою стипендию, что было грех ей не воспользоваться. Все эти курсы, портфолио, работа по ночам… Кем бы я была, если бы в последний момент позволила своим страхам взять верх, и никуда ее не пустила? Нет-нет, я не могла так поступить с дочкой. Потому и впряглась, помогая ей с визой и поисками квартиры. Поставила на уши всех знакомых, кто хоть как-то мог помочь ей обустроиться на новом месте. И ведь как-то справилась, пережила разлуку, сохранив даже какую-никакую адекватность. Которая, впрочем, несколько дрогнула, когда Миланка показалась в толпе.

— Милана, мы тут! — завопила я, подскакивая на месте и размахивая руками. Миланка повертела головой, а завидев нас с отцом, схватила какого-то мужчину за руку и заспешила к нам. Я была так счастлива ее видеть, что поначалу даже не обратила внимания на ее спутника. Оттеснила того, на радостях визжа и до хруста в костях обнимая дочку.

— Мам, ну задушишь же! — хохотала Милана.

— Терпи. Я соскучилась просто жутко! Никуда тебя больше не отпущу!

— Милан, где твой багаж? — суетился Стас. — Давай сюда. И поторопитесь, я машину кое-как бросил…

— Да погодите вы! Не даете мне и слова вставить!

— Так вставляй скорее, и поедем! — засмеялся Стас, обнимая дочь.

— Мам… Пап, познакомьтесь. Это мой парень. Адиль. Адиль, эта шикарная женщина — моя мама Алла Вячеславовна, и папа — Станислав Константинович.

Нет, поначалу я даже обрадовалась. Когда я сказала Байсарову, что Миланка не интересовалась парнями, то ни на секунду не покривила душой. Мы со Стасом даже начали несколько напрягаться по этому поводу, так что… Да, радость была. Правда, оказалась она очень недолгой.

— Здравствуйте. Рад знакомству.

Вперёд шагнул симпатичный мужчина, назвать которого парнем у меня бы не повернулся язык. Намётанный взгляд владелицы сети люксовых магазинов сразу отметил дорогостоящие бренды, в которые он был одет, а в голове автоматически зазвенели ценники. Однако гораздо важнее оказалось другое: парень Миланки был явно не из наших, и это запоздалое открытие заставило меня серьёзно напрячься. Особенно когда он уверенно положил руку на плечо моей дочери и притянул Милану к себе, словно защищая. Защищая от нас — её родителей?! Даже интересно, что он о себе возомнил!

— Эй! Алл… Ау! Ты вообще меня слышишь? — голос мужа прорезает моё оцепенение, вытаскивая из трясины воспоминаний.

— Извини, задумалась. Что ты говоришь?

— У меня рубашек чистых нет. Завтра заседание кафедры.

— Не может быть. Посмотри внимательнее.

— Смотрел!

Сцепив зубы, захожу в гардероб и, не глядя, снимаю сразу несколько вешалок.

— А это что?

Стас — просто ходячий мем.

— Не заметил, — чешет репу.

— А разве заседание кафедры не сегодня было?

— Нет.

— Тогда почему ты не присоединился ко мне на встрече с Байсаровым? — приподнимаю брови.

— Потому что не хотел участвовать в твоей бредовой затее, — бубнит Стас, прикладывая рубашку к груди перед зеркалом.

— Бредовой? Серьезно?! — завожусь я. — Разве ты не видишь, что у Миланки действительно чувства?

— И что? Это повод подкарауливать бедного мужика? — закатывает глаза Стас.

Подкарауливать? Слово-то какое выбрал! Реально ощущаю себя вздорной бабой. Словно я только тем и занимаюсь, что подкарауливаю кого ни попадя.

— Это Байсаров-то бедный?! Ты его хоть погугли.

— А какой смысл, Алл?

— Хотя бы будешь знать, с кем встречается наша дочь.

— Я знаю. Он вроде неплохой парень. Очень вежливый, обходительный…

— Я ему про Фому — он мне про Ерему. Вообще-то я надеялась на твою поддержку!

— В чем?

— В том, что Адиль ей совсем не пара!

— Я тебя поддерживаю. А что толку? Ты Миланке высказала свое мнение? Вроде да. И что? Сильно она прониклась?

— Ты прекрасно знаешь, что ей плевать на мои доводы. У нее на уме одна любовь, ждать от нее сейчас какой-то адекватности не приходится.

Я хватаю покрывало, небрежно брошенное на банкетке, стоящей в ногах кровати, и со всей силы встряхиваю, вымещая свое недовольство на шикарном пледе от Louis Vuitton.

— Да при чём тут адекватность? — переспрашивает Стас, но уже без напора. — Ты себя в её возрасте вспомни. Там же на логике никто не едет. Там гормоны рулят.

— Господи, точно… — в ужасе прикрываю ладошкой рот. — Надо с ней поговорить насчет контрацепции.

— Думаешь, они трахаются?

— Нет, блин! За ручку ходят. Не смеши.

Стас хмурится, как будто ему до этого реально не приходило в голову, что его дочурку того самого… Вот же черт! Зачем я об этом вспомнила?!

Бросаю на кровать покрывало, выравниваю угол, прохожусь ладонью по дорогущему шелку. Чёртов Адиль. А Миланка? Ну, какого рожна нужно было именно в Штатах влюбляться?! Я и в страшном сне не могла представить, что моя дочь привяжется к парню с таким сложным культурным бэкграундом. Немного утешает, конечно, обещание Вахида не мешать их отношениям, но… Даже если так. Разве Миланку в них ждет что-то хорошее? Может, я чего-то не понимаю, может, действительно подвержена стереотипам, да, может, излишне подгоняю события… Но в моей голове моя дочь уже — тень себя прежней, закутанная с ног до головы в черное. Бр-р-р!

— Стас, я не имею ничего против него как человека. — В моем голосе дрожат злость и тревога. — Но ты же понимаешь, насколько это непросто? Это конфликты ценностей, религий, семейных укладов… — осекаюсь, наткнувшись на ироничный взгляд мужа. — Что? — вздыхаю, пряча лицо в ладонях. — Я слишком загоняюсь?

— О, да. Кажется, кое-кто слишком рано слез с антидепрессантов. Твоя тревожность до добра не доведет.

Проходя мимо, Стас целует меня в макушку.

— Наверное, ты прав, — вздыхаю.

— Прав на сто процентов. Она уже не ребёнок, Алл. Позволь ей совершать ошибки.

Со стоном запрокидываю голову к потолку. Давлю на глаза основанием ладоней в попытке остановить бесконечный поток фантазий о загубленной жизни дочери, что изводят меня бесконечной чередой кадров.

— Это не так легко. Она мой единственный ребенок.

— Вот-вот. Я уже жалею, что не сделал тебе еще парочку.

Отвожу руки от лица:

— Так, может, еще не поздно, а?

Стас хохочет.

— Поздно, Алл. Мне сорок четыре. Скоро внуки пойдут.

— Нет, — вскрикиваю я, заткнув ладонями уши. — Считай, я этого не слышала!

— Внуки! Вну-у-уки! — глумится муж, разводя мои руки в стороны.

— Отвали, — смеюсь я. — Нет, ну, правда, Ста-а-ас! Да блин, щекотно!

— Тс-с. Кажется, кто-то в дверь звонит.

— Кто?

— Миланка? Может, забыла ключи?

Несусь открывать. И действительно, за дверью — счастливая дочь наперевес с огромным букетом роз красивого нежно-кораллового оттенка. Жаль, что чайных. Они стоят плохо… Впрочем, главное ведь — эмоции, а Миланка, уверена, их получила сполна. Вон ведь как светится.

— Вот это да! По какому поводу букет? — тяну я, забирая у дочери это богатство, чтобы та могла хотя бы разуться. Пахнет — просто обалдеть. Цветы у нас в доме бывают часто — раз в неделю флорист составляет композиции, которые отлично вписываются в интерьер. Но я даже вспомнить не могу, когда мне дарили их просто так… «Зачем? — изумляется Стас, когда я ему прямо говорю, что мне не хватает его внимания. — У нас и так заняты все вазы».

— А что, обязательно нужен повод? — хитро сощуривается Милка. Я на это лишь пожимаю плечами. И еще раз веду носом по нежным бутонам. — Ладно, ты угадала. Повод есть. Мы с Адилем уже четыре месяца вместе.

— Ого.

— А еще мы сегодня познакомились с его родителями.

— Серьезно? — моментально напрягаюсь я. — И что?

— Что? — Милка сдувает упавшие на лицо волосы. — Пап, налей воду в вазу, ладно?

— Да тут если только ведро переть.

Милана косится на букет, на отца…

— Да, пожалуй, ты прав. В вазу мой букет не поместится.

— Любят эти ребята пустить пыль в глаза, — бурчит Стас, торопясь исполнить поручение дочери.

— Какие такие ребята? — хмурится Милана. — Вы, блин, как два расиста! — злится.

— Да не в этом же дело, Милан! Ты как скажешь…

— Надоели ваши приколы, ясно? И вообще, если я еще хоть раз услышу, что он мне не подходит, или короночку про «поматросит и бросит», мы очень сильно поругаемся, так и знайте!

Мы со Стасом беспомощно переглядываемся. Миланка у нас спокойная как танк, могу только представить, как мы ее допекли, раз она вспылила.

— Милан, мы же тебе только добра хотим… Счастья…

— Я счастлива! Очень. Правда.

Даже не пытаюсь скрыть глубокий вдох, который мне приходится сделать, чтобы заземлиться. Тревога топит, хорошо, что у меня на вооружении арсенал практик, позволяющий ей противостоять. Правда, в этот раз эффект от моих стараний сомнительный.

— Хорошо. Поставь ты уже эти цветы! — усмехаюсь.

— Мам, ну ведь на самом деле, все твои загоны беспочвенны, — вздыхает дочь, когда мы в четыре руки принимаемся расставлять розы в ведре, придавая букету форму. — Взять хотя бы твои слова, что его семья меня никогда не примет… Приняли же! Адиль даже главе их клана меня представил. А чтобы ты знала, он только домой вернулся, а до этого Хасан Шамильевич был послом где-то на Ближнем востоке.

Упоминание его имени мгновенно вызывает во мне странную цепную реакцию. Не перестаю поражаться тому, как остро отозвалась в теле эта, казалось бы, случайная встреча. Ну, ведь ничего особенного не произошло! А я так ярко запомнила его запах, жесты, взгляд… А меня током прошибло, когда наши взгляды встретились…

На секунду забывшись, роняю розу, которую держу в руках.

— Шипы? Поранилась? — обеспокоенный голос дочери доносится будто издалека. Трясу головой.

— Нет, просто руки-крюки.

Что-то в этом человеке напомнило мне о вещах, о которых я успела забыть за годы спокойного, размеренного брака. Поднимаюсь с пола, позволяя Миланке самой закончить. Гоню непрошеные воспоминания, но его образ настырно встает перед глазами снова и снова. Гордый профиль, идеальная осанка, манеры… Пронизывающий, глубокий взгляд, заставляющий ощутить себя женщиной, способной вызвать интерес и самой еще почувствовать нечто столь же глубокое.

До чего же нелепо! Я замужем, у нас счастливая семья, а Хасан — совершенно посторонний мужчина, который волей случая оказался рядом. Но почему же тогда меня охватывает это странное чувство потери, словно я нашла что-то бесконечно ценное… Нашла, и тут же потеряла.

Позже, укладываясь в кровать, я понимаю, что уснуть будет невозможно. Ворочаюсь с боку на бок, но перед глазами стоит Хасан. Мне хочется снова услышать его голос, узнать, как в его устах зазвучит мое имя. Чувствую себя подростком, впервые испытавшим влечение — такое неуместное, господи, однако такое яркое и живое.

«Хватит!» — приказываю себе, но тщетно.

Что это было? Простая химия? Резонанс на уровне феромонов? Или что-то большее? Глупости. Алла, очнись. Это просто игра разума, эмоции, которые ты забыла за столько лет тихой жизни со Стасом. Вот и всё. Но сердцу плевать на мои доводы, оно стучит как сумасшедшее!

Я встаю, плетусь на кухню выпить воды. Может, хоть ледяная «Боржоми» охладит мысли. Выпиваю залпом сразу половину бутылки. В висках реально немеет от холода, зубы сводит… Упираюсь ладонями в мраморную столешницу, смотрю в темное окно, гадая, могло ли быть какое-то иное продолжение у этой встречи… Ну мало ли, может быть, в другой жизни? Где не было бы ни Стаса, ни Миланы. Ни всех разделяющих нас «нельзя»…

Девчушка, которую застолбил внучок, на свою мать походит мало. Скромная, стеснительная, немножко сбитая с толку обилием новых лиц и пристальным вниманием к своей персоне. Хорошенькая. Умненькая. Влюбленная. Наблюдаю за тем, как она на Адиля смотрит — и сердце радуется за молодых.

— Ну, Хасан? Как думаешь, стоит девочка того, чтобы идти против традиций?

— А что, Адиль уже все решил? — бросаю я, косясь на часы.

— Иначе не привел бы ее в дом. А так, засранец мелкий, прощупывает почву… Думает, я не догадаюсь, к чему идет.

Вахид насмешливо хмыкает, качая головой. Но в глазах его нет недовольства. Скорее задумчивость.

— Хорошая девочка. Хоть и не наша.

— Это экспертная оценка? — уточняет племяш, ловя мой взгляд.

— А тебе непременно нужна моя экспертиза?

— Не хочу, чтобы сын ошибся, — как будто даже смущается Ваха, хотя где он, а где смущение, казалось бы. Да и что он в принципе знает о моих скиллах?

— Мать девочки была точна в своих описаниях. Она действительно ранимая. Открытая, незащищённая. Из таких девочек вырастают либо сильные женщины, либо надломленные. Всё зависит от того, как с ними обойдётся жизнь.

— То есть берем?

— Тебе не нужно мое одобрение.

— Брось, Хасан, ты старший.

— Я двадцать лет не интересовался делами семьи. Не думаю, что имею право голоса только потому, что вернулся.

— Мы рады, что ты, наконец, дома.

И снова наши взгляды с Вахидом скрещиваются. Благодарно похлопываю племянника по плечу.

— Спасибо, что приютил.

— Без проблем. Все равно квартира Адама пустует с тех пор, как они с семьей перебрались в дом.

Адам — старший сын Вахида. У них с красавицей-женой их действительно три. Плюс малышка-дочь. Это ли не счастье?

— В конторе обещали выделить мне квартиру, — хмыкаю.

— Ну, это ведь не так плохо, Хасан. Знаю, ты хотел в родные края вернуться. Но, по-моему, было наивно думать, что такого спеца, как ты, отпустят на пенсию.

Киваю, соглашаясь со словами племянника. Я изначально все понимал, да. Но как же хотелось, чтобы все-таки отпустили! Я на работу во благо страны положил четверть века. Я потерял семью… Жену, детей, чей смех все еще преследует меня во снах. Двадцать лет прошло с того кошмарного дня, когда террористы уничтожили всё, ради чего я жил. Двадцать лет одиночества. Двадцать лет, положенных на алтарь мести. Двадцать лет нелепых попыток сделать этот мир лучше. Разве мало? Кажется, я отдал все. Ничего за душой не осталось.

Отворачиваюсь к окну. Осень… Я ее не видел… Сколько? Так и не сосчитать. То, к чему я хотел вернуться, ощущается совершенно чужим. Тишина парков, запах мокрой листвы, пьянящее ощущение свежести в воздухе, когда дождь только прошёл, а солнце ещё не вышло.

И вот я здесь, а на зубах будто до сих пор скрипят раскалённые пески пустыни. Восток въелся в плоть и кровь. Он повсюду. В привычках, в походке, в мимике и движениях. Там невозможно было расслабиться, невозможно дышать свободно. Даже когда всё спокойно внешне — внутри ты всегда на страже.

Дети визжат, женщины о чем-то оживленно переговариваются. А мне так тихо… Ни воплей муэдзинов, ни стрекота стрельбы где-то вдалеке…

Смотрю, как в свете фонарей на землю медленно осыпаются листья. В их падении столько величественного достоинства. Природа смиренно принимает неизбежное… А я, так и не научившись этому, сражался до последнего. Даже с тем, что уже давно бы следовало отпустить.

— Хасан, ну не грузись ты. Может, год-два поработаешь, и отпустят, а?

— Может быть. А пока, наверное, надо подумать о покупке пальто.

— Отличный план, — смеется Вахид. — С понедельника обещают похолодание. Амин, душа моя, где Хасану лучше теплыми вещами разжиться?

— В нашем магазине, конечно же! — выпаливает невеста внучка и вдруг осекается, страшно краснея. — Извините, мне, наверное, не следовало вмешиваться, да?

Широко улыбаюсь. Ну, какая же все-таки забавная девочка! Тоже не лишенная стереотипов, ага…

— Еще как следовало, — хмыкает Адиль. — Матери Миланы принадлежит сетка люксовых бутиков. Я сам там кое-что на днях прикупил. Если хотите, съездим. У них есть все — от верхней одежды и обуви до предметов интерьера.

Хочу ли я? Нет. Наверное, нет… Мне не понравилась собственная реакция на эту женщину. Не понравилось то, как пристально я за ней следил, ловя каждую деталь — тонкий изгиб её шеи, напряжённую линию губ, дрожь ресниц. Не нравилось, что один мимолетный взгляд на нее натянул до предела тонкие душевные струны, которые столько лет оставались безмолвными ко всем попыткам на них сыграть… Не нравилось, что я заморочился и воспользовался своими профессиональными навыками, чтобы заглянуть глубже, чего никогда не делаю в обычной жизни. Не нравилось, что я там увидел…

А увидел я женщину, которой не хватало опоры, несмотря на её силу и кажущуюся уверенность. Увидел человека, несущего на плечах больше, чем ему под силу. Алла привыкла всё контролировать, но за этим стоит не жажда власти, а страх, глубокий, пронзительный страх утраты, который мне и самому был хорошо знаком, и чувство незащищенности. Я видел в ней отражение собственных болей, а потому, наверное, и залип… Хотя нет. Кого я обманываю? Сначала я залип, а потом начал анализировать. Неважно.

— Может, и заедем, — неожиданно для себя соглашаюсь я, и Адиль заметно оживляется. Завязывается разговор… Я от такого отвык. Поэтому, отсидев положенное приличиями время, возвращаюсь в предоставленную мне квартиру.

Долго не могу уснуть. Темнота комнаты становится невыносимой, и я, уступая старой привычке, достаю ноутбук. Пальцы стучат по клавиатуре, вытаскивая на поверхность всё, что только можно узнать об Алле Дементьевой.

Как я и думал, эта женщина начинала с самого низа, стилизуя съемки для дешевеньких фотостудий. Сопоставляю в уме даты и понимаю, что работала она и в декрете, и едва ли не сразу же после родов. Интересно становится, чем в это время был занят ее так называемый муж… Оказывается, наукой. На поприще которой, правда, не особенно преуспел. Что, впрочем, не помешало ему заслужить уважение как среди коллег, так и среди студентов.

Сомневаюсь я, что его зарплаты хватило бы на колечки от Картье и Граф, обнаруженные мной у Аллы на пальчиках. Выходит, она сама семью тянет. И не ропщет. На фото — так просто идеальное семейство. М-да… Что за мужики пошли?

Закончив поиск, я машинально стираю цифровой след, который мог бы привести ко мне. Сейчас в этом, конечно, нет никакой необходимости, но привычка берет свое. Закрываю ноутбук и возвращаюсь в кровать.

Если бы не резко испортившаяся погода, может, я бы повременил с шопингом. Но с утра температура резко падает, и я решаю сдаться на волю случая.

Флагманский магазин Аллы располагается в центре города, в историческом здании из светлого камня. Захожу внутрь и останавливаюсь у входа, давая себе возможность неспешно осмотреться. Пространство гармонично выверено. Интерьер дорогой, но без излишеств. В каждой детали чувствуется её почерк — строгий, стильный, изящный.

— Добрый день. Я могу вам чем-то помочь? — передо мной появляется вежливая консультантка.

— Наверняка. Мне нужна теплая одежда. Что-то подходящее для местной осени, — отвечаю негромко, оглядываясь.

— Конечно, у нас как раз новые поступления!

Девушка окидывает меня наметанным взглядом, то ли прикидывая мою платежеспособность, то ли оценивая предпочтения в одежде.

— Классика? Или что-то менее официальное?

На секунду теряюсь.

— Да, наверное, и то, и то…

Девушка обрадованно кивает, почуяв щедрые комиссионные, и указывает в направлении корнера с одеждой. Послушно следую за ней и, наконец, я замечаю её… Алла стоит в кабинете и, нахмурившись, сосредоточенно что-то читает. На ней строгий тёмный костюм, подчеркивающий точёную фигуру. Она дает указания менеджеру, тот кивает и исчезает из поля зрения. И тут, будто кожей почувствовав мое присутствие, Алла поворачивается к двери.

Наши глаза, как тогда, встречаются. Её лицо вытягивается от удивления, которое тут же сменяется едва заметной тревогой и… интересом? Она делает шаг в мою сторону, но тут же останавливается, будто одёргивая себя. Меня и смешит эта внутренняя борьба, и одновременно с тем радует. Хуже, наверное, было бы, если бы она на каждого мужика реагировала, как блудливая кошка. Но ведь нет. Тут сразу понятно — ситуация для нее нова, и она в полнейшей растерянности.

— Господин Байсаров, — её голос звучит ровно, спокойно, но взгляд выдаёт эмоции. — Вот так сюрприз.

— Почему? Холодает, а в моем гардеробе практически нет теплых вещей, — мягко отвечаю я, удерживая её взгляд. Она внимательно смотрит на меня, словно пытаясь разгадать мои истинные намерения. Эх, девочка… Я и сам не пойму, на кой здесь. А даже если бы и понял, то ты бы ни за что не смогла узнать правду, если бы я того не допустил.

— Конечно. Позвольте, я сама вам помогу, — говорит она чуть тише и поворачивается к консультантке: — Лен, я займусь господином Байсаровым лично.

И мы снова смотрим друг на друга. Я вижу её осторожность и одновременно притяжение, которое она то ли не хочет, то ли не может скрыть.

— Дайте мне пару минут. Я, кажется, знаю, что вам нужно.

Мне приносят несколько вариантов пальто. Я смотрю на них, но не одежда занимает мои мысли, а суетящаяся Алла. Она поправляет ворот, чуть прикусывает губу — жест, который сама женщина, должно быть, считает невидимым. Но я его замечаю и, конечно же, считываю. Алла волнуется.

Старается быть профессиональной, однако я чувствую её внутреннюю неустойчивость. Её дыхание слегка сбито, голос чуть глуше, чем должен быть. И всё это, без сомнений, вызвано моим присутствием.

Как мужчина, я отмечаю это с чувством глубокого удовлетворения. Как аналитик — с тревогой. Потому что понимаю: это не игра. Ни с её стороны, ни с моей. А такое положение дел, как ни крути, все усложняет.

Тянусь к одному из пальто, не глядя, что беру, и Алла тут же подходит ближе, чтобы продемонстрировать, как застёгивается скрытая пуговица. Её пальцы едва касаются моей руки. Ничего особенного, мимолётный контакт. Но мне хватает.

Она поднимает трепещущие ресницы. Мы снова смотрим друг на друга. Господи, да она же боится! Не меня. Себя. Я молчу. Потому что знаю: любое моё слово сейчас прорвет эту хрупкую ткань контроля, которую Алла из последних сил удерживает. Но взгляда все же не отвожу. Не могу. Физически не могу. Твою ж мать.

Она первая отворачивается. Делает шаг в сторону и чуть хрипловато интересуется:

— Ну как? На мой взгляд, село идеально. Вам удобно?

— Более чем, — отвечаю я.

— Другие примерять будем? — улыбается.

— Нет. Мне полностью подходит этот вариант.

— Я могу предложить к нему брюки… Или джемпер.

— Отлично, мне как раз нужно утеплиться.

— Милана говорила, что вы долгое время жили на востоке… — лепечет Алла.

— Это так, — веду плечами, чтобы убедиться, что мне действительно комфортно. Разговоры разговорами, но будет обидно выкинуть почти десять тысяч баксов на вещь, которая мне не пригодится. Впрочем, Алла действительно знает, что делает. И с размером она угадала, и с кроем. Хотя мне не так-то и легко угодить.

— Сейчас тогда принесу обещанное, а вы пока подумайте, что еще вам может понадобиться.

Она исчезает в глубине зала, оставляя за собой тонкий, чуть сладковатый шлейф парфюма. Я стою перед зеркалом, примеряя не столько пальто, сколько роль мужчины, который вдруг почувствовал нечто, давно считавшееся невозможным.

В отражении зеркала слежу за ее возвращением. В руках Аллы — свёрнутые аккуратной стопкой вещи. Она двигается быстро, чуть напряжённо, но грациозно. Удивительно. Вчера я ее даже не знал. А сегодня совершенно не могу выбросить ее из головы.

— Вот, — замечает, выкладывая вещи на мягкое кресло. — Здесь кашемировый джемпер, на который сейчас акция, и две пары брюк. Одни — чуть более расслабленные, другие вполне классические. Думаю, вы сразу поймёте, что вам ближе.

— Я уже понял, — тихо произношу я. И вижу, как она на долю секунды замирает. Снова этот взгляд. Осторожный, взвешивающий, полный непрошеного огня. Мы оба знаем, как неправильно то, что сейчас происходит.

Давай, девочка, пошли меня как-то покрасивее, что ли? Самое же время, а?

Он же не это имел в виду? Да? Или все-таки это?

Господи, что самое смешное — любые уточнения сейчас лишние. Мне кажется, я этого мужчину знаю со времен сотворения мира. Ему и говорить ничего не надо. Я словно читаю его душу, а он — мою. Абсолютное безумие. Так не может быть, потому что не может быть в принципе. Вероятно, я настолько истосковалась по живым, острым ощущениям, что мой мозг решил подбросить иллюзию, чтобы меня встряхнуть.

— Джемпер бы тоже лучше примерить, — выпаливаю, чтобы хоть как-то разбавить вязкое, непонятное напряжение. — Если что-то понадобится — зовите, я буду рядом.

Отступаю на шаг и резко задергиваю шторку примерочной, будто возводя барьер между собой и чем-то невыносимо опасным. Сердце отчаянно стучит, в ушах — гул. Эмоций столько, что я в них утопаю, совершенно теряя ощущение времени и пространства.

— Алла… — доносится из примерочной негромкий голос. Меня будто током бьёт от звука моего имени. Испытывая острую потребность ему услужить, я заглядываю в примерочную и застываю с открытым ртом, как полная идиотка. Потому что он разделся по пояс… И то, что я вижу… Господи, это так красиво. Передо мной совершенное мужское тело — подтянутое, мускулистое, с тонкими линиями шрамов, придающих ему какую-то особенную привлекательность. Непроизвольно задерживаю дыхание, забывая, зачем зашла.

— Здесь бирка. Я боюсь ее оторвать.

— А-а-а. Да, конечно. Я сейчас все поправлю.

Сделав глубокий вдох, шагаю к нему вплотную. Хасан неподвижен, словно статуя, но я кожей ощущаю, как учащается его дыхание. Кажется, он тоже сдерживается из последних сил. Протягиваю руку, чтобы осторожно поправить бирку, легонько касаясь кончиками пальцев его загорелой кожи. От этого едва уловимого прикосновения по моему телу пробегает заряд электричества. По его тоже…

Хасан резко втягивает воздух, а я цепенею на мгновение, замерев в полуметре. Его взгляд прикован к моему лицу. В его глазах — тёмных, глубоких, пронизывающих — я вижу всё то, что так отчаянно пыталась скрыть в себе. Желание, тревогу, страх и… что-то ещё, совершенно новое, незнакомое. Пугающее своей силой.

— Все… Так, кажется, лучше.

Я трусливо сбегаю, вполне отдавая себе отчет, что Хасан расценит мой побег как отказ. И мне от этого осознания хочется зареветь в голос! Потому что это конец. Потому что он ни в коем случае не станет давить и навязываться. Не тот он человек. Даже то, что Хасан подкатил ко мне, замужней женщине, странно и совсем не в его правилах.

Пока я мечусь, Хасан выходит из-за шторки. Бросает на себя короткий взгляд в зеркало. Просовывает руки в карманы и возвращается, чтобы переодеться в свое.

— Я возьму это. Это, и это. И еще вот эту парку. Есть мой размер?

— Конечно. Но лучше бы ее тоже примерить.

Снимаю с плечиков парку, на которую Хасан указал. Подаю ему. Он надевает ее прямо поверх своей одежды.

— И куртка хорошо села.

— У вас прекрасная фигура. Неудивительно.

Я беру пакет и, не глядя на Хасана, принимаюсь пробивать и складывать в него вещи. Он не просит скидку. А я не предлагаю. Мои мысли сейчас вообще не о том.

— Благодарю за помощь, — замечает Хасан. — Надеюсь, не слишком вас отвлёк?

— Нет, конечно, — максимально ровно замечаю я. — Было приятно работать с вами. Обязательно заходите еще.

Когда вручаю ему пакет, мои руки позорно дрожат.

— Спасибо.

— До встречи.

— Всего доброго.

Хасан не торопится уходить. Задерживается у выхода, оборачивается. Бросает на меня странный взгляд. Будто запоминая. Я замираю, не в силах сделать шаг или вдохнуть. В его глазах нет ни обиды, ни укора. Там абсолютное понимание и принятие. Но вместе с тем и легкая грусть.

— Какой экземпляр, а? — толкает меня в бок Леночка, когда наш покупатель, наконец, скрывается за дверью. — Был бы помоложе, так я бы…

— Достаточно. У нас тут элитный магазин, а не бордель, — рявкаю я. Леночка удивленно распахивает глаза.

— Да я же ничего такого, Алл…

— Угу. Я так и думала.

Прохожу мимо консультантки к себе. И без того задержалась в зале.

— Чего это ты на Ленку выступила? — доносится от дверей офиса голос Ольги — моей правой руки.

— Сама не знаю, — выдыхаю, опускаясь в кресло и расстёгивая пиджак. — Что-то сорвалась.

— Как раз это я поняла, — ехидничает Оля. — Гораздо интереснее, что на тебя нашло? И как это связано с тем хмурым красавчиком, которого ты не поленилась сама обслужить? — играет бровями.

— Это Байсаров.

— Да ладно?! Отец Миланкиного мужика?

— Нет… То ли дядя, то ли двоюродный дед — я так и не поняла толком, — опускаюсь лбом на сложенные на столе руки.

— А откуда ты вообще его знаешь?

— Привет! Я же говорила, что хочу пообщаться с родителями Адиля… — возмущаюсь я.

— И что, ты реально на это решилась? Мне каждое слово из тебя клещами вытаскивать?!

— Решилась. Ага. Теперь вот думаю: на хрена я это затеяла, Олька?

Откидываюсь на спинку, запрокинув голову к потолку. Отталкиваюсь ногой, раскручивая кресло, как если бы мне было мало царящего в моей голове хаоса, как будто мне захотелось еще…

— Разговор не задался? Ну-у-у, я не удивлена.

— Да нет. Наоборот, все прошло лучше, чем я ожидала.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

Резко останавливаю движение. Растираю гудящие виски.

— Скажи, у тебя бывало так, что смотришь на мужика и отчетливо понимаешь, что он словно под тебя делался?

— Конечно. Я про каждого своего бывшего именно так и думала.

Учитывая, что за мужики были у Ольги, тихонько фыркаю. Вечно она умудряется любую ситуацию довести до абсурда.

— Ты неисправима, Оль.

— Да при чем здесь я? Это природа. Ей нужно, чтобы мы выжили как вид, а не как логически мыслящие единицы, — заявляет подруга, поправляя очки. — Когда женщина чувствует тягу к мужчине, её гормоны читерят фильтр критичности.

— И тот сбоит? — криво усмехаюсь я.

— Именно. Нейромедиаторы такие: «Ой, у нас тут потенциальный партнёр, не мешай, мы ща гормончиками всё зальём». И вот уже ты не умная адекватно мыслящая женщина, а слепая туповатая самка.

Заливисто хохочу.

— Что ты лыбишься? Колись, к чему вообще такие вопросики, а, моя счастливо-замужняя-подруга?

— Без понятия. Наваждение какое-то. Даже не знаю, как объяснить.

— Тебя от Байсарова повело, что ли? — сощуривается Олька.

— Ну как повело? Что-то меня в нем зацепило. Ты бы поняла меня, если бы провела в его обществе пару-тройку минут, а так и не объяснишь.

— Попытайся! Интересно же — жуть… — возмущается подруга, тараща на меня глаза, полные любопытства.

— Да я уже вроде как все сказала. Реально — смотрю на Хасана, и не могу избавиться от ощущения, что знаю его сто лет. Что мы на одном языке говорим и об одном думаем. Что я могу начать фразу, а он закончит. А какое он, Олька, впечатление производит… Это вообще кошмар! Знаешь, когда не пыжишься, не пытаешься пустить пыль в глаза, а оно просто из тебя прет? Помимо воли… А как он смотрит!

— И как же?

— Будто до дна тебя видит.

— Жуть! Вот уж чего не надо — того не надо, — хихикает.

— Ну не скажи, — задумчиво тяну я. — В этом что-то есть.

— Что?

— Это странное ощущение. Будто ты эмоционально голая. И все твои зажимы, маски, схемы для него — пустое место. Он смотрит мимо них, видя тебя настоящую. Но как ни странно, от этого не хочется спрятаться.

— Разве это не ощущается как вторжение в твое личное пространство?

— Нет. Потому что он в него не вторгается. Он им становится, Оль. Не знаю, как объяснить. Самой бы понять, какого черта происходит! — смотрю на подругу с беспомощностью.

— Что тут понимать? Диагноз ясен, — потягивается Оля. — Налицо острая форма любовной горячки, осложненная нехваткой здравого смысла и хроническим недотрахом.

— Олька!

— Алл, — вмешивается в наш разговор Лена. — Можешь выйти в зал? Там к тебе пришли.

— Кто пришел?

— Твой красавчик-зять, — улыбается на все тридцать два.

Зять! Господи… Надо бы привыкнуть к этому слову, да что-то не получается. Бросаю на себя короткий взгляд в зеркало. Мне тридцать восемь всего. Но даже этому мало кто верит. Идеальная кожа, подтянутое лицо, ни намёка на морщины, стройная фигура, ухоженные руки, густые блестящие волосы. Ни один человек, не знакомый со мной лично, никогда бы не дал мне больше тридцати. Тем более никому бы и в голову не пришло, что я — мать взрослой дочери. Слишком рано родила, слишком быстро повзрослела, слишком резко вошла в бизнес. И почти не заметила, как моя дочь выросла, да так, что, возможно, совсем скоро у нее будет своя семья.

Тряхнув волосами, выхожу в торговый зал, где меня ждёт Адиль. Высокий, спокойный, стильный и неизменно вежливый — таким он кажется всегда, и сегодня не исключение. При моём появлении он тепло улыбается.

— Здравствуйте, Алла Вячеславовна.

— Добрый день, Адиль, — улыбаюсь в ответ. — Хочешь еще что-то докупить в гардероб?

Он слегка нервно ведет ладонью по шее. Хмыкает:

— Нет. Вообще-то я хотел бы взглянуть на ювелирку. Милана мне вчера все уши прожужжала о том, какие шикарные позиции у вас появились.

— Это женская коллекция, Адиль, — чуть сощуриваюсь я.

— Я понимаю. Собственно, я пришел за кольцом. Обручальным. Если вы поможете с выбором, буду вам очень признателен.

В груди что-то ёкает. Кольцо. Обручальное. Он реально собирается сделать предложение моей дочери! Как его отговорить?! Как этому помешать, боже, ей же всего девятнадцать! Она ни к браку не готова, ни к детям. А Адиль наверняка первым делом сделает ей ребенка.

— Воу-воу, Алла Вячеславовна. Ну-ка, делаем глубокий вдох!

Он берет меня за руки и, чуть насмешливо глядя в глаза, показывает, как надо. Становится действительно лучше, но ненамного.

— Извини, мне нужно присесть. Дай мне минутку. — Стараюсь держать лицо, сохраняя нейтральный тон.

Адиль подхватывает меня под локоток и провожает к диванчику. Их в зале сразу несколько, все для комфорта наших клиентов. На шум оборачивается Леночка, которая до этого консультировала смутно знакомую мне женщину.

— Воды? — артикулирует. Слабо встряхиваю рукой, мол, ничего не надо, занимайся своими делами.

— Все нормально? — беспокоится зятек. Считай, теперь официальный.

Нет! Не нормально, блин. Ты с ума сошел?! Это же моя девочка! Я же только вот ее родила. Таскала ее в слинге по съемкам, водила в детский сад, плела косички, ходила на совершенно идиотские утренники…

— Если скажу да — ты поверишь?

— Не очень, — смеется Адиль.

— Ну, тогда не буду врать. Я в полном шоке.

— Почему? Я люблю Милану. А она любит меня. К тому же она вполне может окончить учебу в Нью-Йорке.

— Почему там? — хмурюсь я.

— Потому что я там живу.

Только этого мне не хватало. Чтобы он увез мою девочку за тридевять земель.

— Мне это надо переварить!

Прикрываю глаза. Надо как-то найти опору… Она точно есть. В конце концов, Миланка просто ему откажет — и все. Моя девочка не захочет уезжать от семьи. Наверняка не захочет. А если она и согласится, то мы живем не в каменном веке! Есть куча способов поддерживать связь. По видео… Да и самолеты летают исправно.

— Я действительно очень люблю Милану. Обещаю, она никогда не пожалеет, если согласится.

Втянув поглубже воздух в легкие, открываю глаза. Невольное уважение вызывает, что он так свободно говорит с чужим человеком о своих чувствах. Не каждый мужчина так может. А уж от горца я такого вообще не ждала. Это подкупает. Но не так, чтобы я прямо сходу приняла эту ситуацию.

— Ей понравилось колечко из последней коллекции Мессика, — вздыхаю я и увлекаю Адиля к витринам. Доставая кольцо, ловлю себя на мысли, что жизнь стремительно меняется, не спрашивая, готова ли я к этому или нет.

— Ты с нами, или тебя твой красавчик встретит? — голос Полины врывается сквозь пелену мыслей, возвращая меня в реальность. Я нехотя отвожу взгляд от окна — капли дождя стекают по стеклу. Всё серое. Небо, улица, настроение.

— А? — свожу брови.

— Бэ! Ты чего в облаках летаешь? — подначивает до этого молчавшая Катя, наигранно закатывая глаза.

— Если бы ты замутила с таким мужиком, как Дементьева, ты бы тоже была не здесь, — с ехидцей парирует Поля.

Я улыбаюсь. Им ведь и правда кажется, что раз я отхватила такого парня, то только о нем и думаю. Ну, еще бы. Адиль — красивый, взрослый, внимательный, щедрый, заботливый. Мечта, а не мужик. Но они не видят того, что скрывается за этой картинкой. Впрочем, тут я, наверное, сама виновата. Откуда им знать о моих переживаниях, если я не привыкла ими делиться? Вряд ли даже моя мать на самом деле догадывается, что ее предостережения проникают в меня так глубоко. Что каждое ее «а вдруг» съедает меня по ночам. Что я просыпаюсь под утро и думаю: «А вдруг мама права? А вдруг я действительно слишком влюбилась, чтобы видеть реальность?». Все кругом твердят, что я молодая, неопытная, впечатлительная, и потихоньку я сама начинаю этому верить.

Слишком часто я прокручиваю в голове катастрофические сценарии. В них он уходит. В них он выбирает другую. В них я всегда остаюсь одна, а все, что было, оказывается миражом, который исчезает прямо на глазах. Я звоню, а он не берёт трубку. Я жду, а он не приходит. Я кричу, а он не слышит. Фантазии, живущие лишь у меня в голове, отравляют реальность. Я себя накручиваю до тошноты. А потом вижу его — и всё затихает. Я так сильно его люблю, что внутри щемит от одного его взгляда. Мы как две половинки одного целого. Да, я молода, но почему-то кажется, что именно его я искала всю свою жизнь. И сто жизней до этого… В каждом своем воплощении.

— Милан, — снова Полина. — Ты чего? Всё в порядке?

Я киваю.

— Да. Просто задумалась.

Катя скрещивает руки на груди.

— Ты бы лучше думала о том, что будешь делать с клеймом чернильницы, когда он тебя бросит.

Воздух застревает в лёгких. Кто-то испуганно хихикает. Кто-то делает вид, что не услышал. А у меня в ушах — давящая гулкая тишина, как будто этот кто-то резко выключил звук. Губы дрожат. Но черта с два я позволю этой суке увидеть, что ее слова достигли цели.

— Эй! Матросова, базар фильтруй, — взвивается Поля. — Что ты несешь?

— А что я такого сказала? — пожимает плечами Катя, даже не пытаясь как-то замаскировать злорадство. — Вы как будто сами не знаете, что…

— Заткнись, — говорю я тихо. Очень тихо. Но голос звенит, как лёд, перед тем как треснуть. — Просто… заткнись.

Матросова прищуривается.

— А ты чего мне рот затыкаешь?!

Я встаю. Не потому что хочу сцены. А потому что не могу больше делать вид, что все хорошо, когда в меня откровенно плюют.

— Ты понятия не имеешь, что у нас с Адилем. И если ты считаешь, что можешь судить кого-то по признаку этнической составляющей, то мне тебя очень жаль. Это мерзко.

Теперь повисшее в воздухе молчание вполне реально. Никто не смеётся. Никто не бросает тупых шуточек или острот. Даже Катя молчит. И это — уже победа.

Мама любит повторять, что я родилась не в то время. Мол, была бы я тургеневской барышней — с моей тонкой душой, мечтательностью и уязвимостью — всё было бы иначе. Однако она ошибается, я — порождение двадцать первого века с его гаджетами, подкастами, правами и феминизмом. Я умею быть резкой. Умею спорить. Умею обороняться и отстаивать личные границы.

Но каждый раз, когда я сталкиваюсь с настоящей, обнажённой ксенофобией — меня как будто выкидывает из своей эпохи. Сначала думаешь: «Нет, не может быть». Потому что, ну правда, мы же все выросли на мультикультурализме, на свободе, на идее о том, что любовь не имеет границ и национальностей. И когда от кого-то слышишь это мерзкое слово — «чернильница», то поначалу даже не веришь своим ушам.

Тебя судят за то, кого ты полюбила. Тебя обесценивают за то, что ты не вписываешься в их узкий шаблон. Им неважно, что он — добрый, умный, честный. Им важно, что у него другая фамилия. Другая вера. Другие черты лица. И в их голове это уже делает его человеком второго сорта. А тебя — глупой. Или доступной.

Подхватываю рюкзак, закидываю на плечо и выхожу прочь из кафешки. Полина бежит за мной.

— Милан, подожди!

— Все нормально, Поль. Хочешь — оставайся. Вы же в кино собирались.

— С кем? С этой дурой? Ты серьезно?! Да я теперь с ней на одном гектаре срать не сяду!

Оборачиваюсь к подруге с улыбочкой до ушей. Все же надо признать — я бы изменила к ней отношение, если бы в этой ситуации она выбрала не меня, а так…

— Как-как? На одном гектаре? Надо запомнить, — смеюсь.

— Она просто завидует.

— Тому, что я встречаюсь с Адилем?

— В том числе, — отмахивается Полина, подстраиваясь под мой шаг.

— А чему еще? — искренне удивляюсь я.

— Твоей учебе в Нью-Йорке, тому, что у тебя классные родители, что дом у вас — полная чаша, что у тебя сумочка от Miu Miu, а у нее — с рынка, что ты проводила летние каникулы в языковом лагере в Шотландии, а она — за прополкой картошки.

Хочется сказать, что это не делает меня лучше, а ее хуже, но боясь прозвучать наивной, молчу.

— Ясно. Никогда не замечала.

— Ты часто летаешь в облаках.

— Как всякий творческий человек! — парирую я, назидательно выставив перед собой указательный палец.

— Не всякий, ну да ладно, — вздыхает Полина.

Мы идём по узкой дорожке вдоль проезжей части. Асфальт тёмный, влажный от мороси, в нем как в зеркале отражаются огни витрин и несущихся мимо машин. Осень пахнет мокрой листвой, чуть подгнившими яблоками, дымом, кофе и сыростью.

Полина продолжает ворчать себе под нос, но я её уже почти не слушаю — что-то внутри начинает вибрировать, как будто воздух сгустился, стал тягучим, насыщенным электричеством. И вот — знакомое приглушенное рычание мотора. Машина медленно притормаживает у обочины. Я сразу узнаю черный Mercedes Адиля.

Затаив дыхание, наблюдаю за тем, как опускается стекло. И, наконец, встречаюсь с ним взглядом. Он действительно как из другого мира. Темноволосый, смуглый, белозубый. Смотрит на меня из-под тяжело опущенных век, и у меня всё внутри плавится.

— Привет, красивая. Подвезти?

Закусив губу, перевожу взгляд на Полину.

— Я на метро домчу, — тараторит она, обнимает меня напоследок и, ускорившись, шагает дальше. Я ныряю в салон. Тут тепло. Пахнет кожей, его парфюмом и капельками воды, что скатываются с моего тренча.

— Надеюсь, я не нарушил никаких твоих планов? — Адиль скользит по мне изучающим взглядом. Он на шесть лет меня старше, но рядом с ним я себя ощущаю глупой маленькой девочкой. Мне это ужасно нравится. Я не хочу быть как мать, которая тащит все в одиночку, не давая отцу раскрыться. Мне гораздо ближе концепт, когда мужчина остается мужчиной. Главой семьи.

Молча киваю. Сердце стучит где-то в горле.

— Нет, — отвечаю я чуть тише, чем хотелось бы. — Просто странно, что ты приехал без предупреждения.

Адиль улыбается краешком губ, и мне приходится отвернуться, чтобы хоть немного прийти в себя. Потому что от него, от его взгляда, от самого его присутствия — мне хочется и смеяться, и плакать, и броситься ему на шею, и спрятаться куда-нибудь под сиденье одновременно.

— Прикидываешь, уж не начал ли я потихоньку брать под контроль твою жизнь?

Закатываю глаза, но чувствую, что краска все равно обжигает щеки. Не нужно мне было ему рассказывать о страхах матери, которыми она пыталась заразить и меня. Для Адиля это стало таким простором для шуточек!

— Да брось, — бурчу я.

— Что там следующим этапом? Паранджа?

— Адиль! — смеюсь я. Он головой качает. — Поехали уже!

Адиль запускает двигатель. Машина трогается мягко, будто воспарив, отрезая нас от остального мира. За стеклом всё тот же дождь и промозглая сырость. Внутри же царят тепло и безопасность. А еще та самая глупая, иррациональная уверенность, что я рядом с тем, с кем должна быть, поселившаяся во мне буквально с первого взгляда на этого удивительного мужчину.

Я часто думаю, что было, если бы мы не пересеклись… Если бы в его картину не требовался художник по костюмам, если бы я не изучала этот предмет так дотошно, что посмела отозваться на его клич. Если бы мы не списались сначала исключительно по рабочим моментам. Если бы не назначали встречу… Потому что после нее нам уже и в голову не приходило расстаться хоть на сколь-нибудь длительный срок.

Так ярко помню и наш первый поцелуй, и нашу случившуюся гораздо позже близость. Эмоции тогда были настолько сильными, что я боялась их не выдержать. Не справиться, не вынести этого ощущения полного растворения в человеке, с которым всего несколько недель назад даже не была знакома. Но я не потерялась в нем, нет. Я просто стала другой. Словно какая-то неведомая сила развернул меня лицом к себе настоящей, дав напутствие: «Вот теперь живи».

Адиль в тот вечер не торопился и ничего не требовал. Он ждал, пока я сама решусь. И я решилась. Не потому что давно уже было пора, если верить моим подругам, а потому что именно в тот момент, именно с ним этот шаг был единственно правильным и естественным.

И сейчас, глядя, как его руки уверенно лежат на руле, как он время от времени смотрит на меня украдкой, будто проверяя, все ли со мной в порядке, я чувствую себя на своем месте.

— Ты опять задумалась, — говорит он тихо, не отрывая взгляда от дороги.

Я киваю, не скрывая улыбки.

— С тобой я вообще все время о чем-то думаю. Страшное дело.

— Главное, не передумай, — усмехается Адиль.

— Насчет чего?

— Ну-у-у, быть со мной.

Я бросаю быстрый взгляд на Адиля. Он вроде бы шутит, но что-то меня все-таки настораживает в его поведении.

— Не дождешься! — фыркаю я. Адиль молча берет мою ладонь, крепко сжимает, и нам больше не нужно слов. Все становится на свои места.

— Значит, ты будешь не против это зафиксировать?

— Что «это»?

Адиль включает поворотник и притормаживает, прижавшись к обочине. За окнами лениво моросит дождь, ветер играет опавшей потемневшей от влаги листвой. Я поворачиваюсь к нему в странном предчувствии удивительной значимости происходящего. Адиль снимает руку с руля, лезет в карман и достаёт коробочку характерного графитового цвета.

По щекам румянцем растекается жгучий стыд! Выходит, не зря я опасалась, что мои похвалы новой коллекции Мессика Адиль как намек воспримет. Напрасно я отмахнулась от этого… Думала, он поймет, что я никогда бы не стала раскручивать его на подарок. Думала, очевидно, что я не такая! Вот и поделилась восторгами…

— Я, конечно, мог бы начать с речи про вечную любовь, — говорит он негромко, открывая коробочку, но еще не показывая мне ее содержимое. — Но ты у меня умница, знаешь, что слова ничего не значат. Так что свои чувства я докажу делом.

Нет. Не может быть. Или… может? Нет, конечно же, нет. Мне девятнадцать. Я об этом не то что совсем не думала, безусловно, когда-то потом, лет через десять…

Адиль ободряюще мне улыбается. Вынимает содержимое коробочки и разжимает пальцы. На ладони сверкает кольцо. Броское, но очень красивое.

— Выйдешь за меня?

Я ничего не отвечаю. Просто сижу, уставившись на кольцо, будто боюсь взмахом ресниц смести ту реальность, в которой это стало возможно. Тонкий голос внутри меня кричит: «Да! Да, конечно, да!» — но горло сжимается. А слёзы предательски жгут глаза — вслух не произнести ни слова.

Медленно протягиваю дрожащую руку:

— Ты же не шутишь, да?

— Я слишком тебя люблю, чтобы шутить на такие темы.

Так и не дождавшись ответа, Адиль надевает кольцо мне на палец. Садится оно идеально.

— Подходит, — шепчу я

— Как и ты мне, — отвечает он. И снова берет мою ладонь, и снова сжимает — точно так же, как в самом начале. Меня окатывает волной счастья, такой мощной, что подкашиваются колени.

Кольцо на пальце сверкает. Сижу, ошарашенная, и не могу отвести от него глаз. Хочется засмеяться, заплакать, выбежать из машины и закричать всему миру: «Он выбрал меня! Меня!». И в то же время хочется спрятаться в его руках, уткнуться лбом в плечо и остаться так навсегда. Потому что ни одно слово, ни одно «да» не сможет передать той жгучей, невыносимой, неуклюжей, почти детской радости, распирающей мою грудь. Ресницы дрожат. Щеки пылают. В висках стучит. Я смотрю на Адиля, и в его глазах отражается весь мой восторг.

На парковке перед универом не протолкнуться, но я каким-то чудом нахожу место. Замираю на мгновение и, сделав глубокий вдох, бросаю машину в едва заметном кармане у обочины.

Выйдя, первым делом прикладываю к уху телефон.

— Ну чего ты трезвонишь?! Я же на лекции! — возмущается Стас. Все так, но извиняться за беспокойство мне даже в голову не приходит. Дементьев знает, что я не стану ему наяривать без особой на то причины, я же не его мама…

— Освободился? — сиплю я вместо этого. — Спустись вниз.

— Ты здесь, что ли? — удивляется муж.

— Здесь-здесь.

— А что случилось? — напрягается.

— Спустишься — поговорим.

Давление в груди нарастает, а ноги будто увязают в асфальте. Останавливаюсь на пару секунд, с жадностью втягивая в легкие дым, который чуть в стороне от крыльца стоит коромыслом. Кто только придумал, что курить нынче немодно? Вон сколько народу в курилке. Давлю возникшее было желание и себе стрельнуть сигаретку. Дементьев явно не придет в восторг, застав меня курящей в компании его же студентов. Субординация, вред для здоровья и все такое… Но как же хочется!

Тряхнув отсыревшими и потерявшими объем волосами, иду дальше. Вслед мне летят заинтересованные взгляды парней. Но если еще пару часов назад их интерес доставил бы мне удовольствие, то сейчас я просто отмечаю его краем сознания и абсолютно бесстрастно продолжаю свой путь.

С Дементьевым встречаюсь в просторном холле. Не заметить его тощую долговязую фигуру сложно. Убедившись, что и он меня увидел, чуть перевожу дух. Теперь точно все будет хорошо. Вместе мы что-нибудь придумаем.

В порыве чувств встаю на носочки и касаюсь его губ своими.

— Алл, ну ты чего? Смотрят же! — уворачивается Стас, виновато оглядываясь. Закатываю глаза. Я же не взасос его засосала на глазах у детишек! Какого черта?! Неужели так трудно дать мне хоть видимость чувств?

— Что случилось-то? — спокойно спрашивает он, утаскивая меня за руку подальше от чужих глаз.

— Ко мне в магазин приезжал Адиль.

— И что?

— Он выбирал обручальное кольцо.

— Ясно.

— Что тебе ясно, Дементьев?! Обручальное кольцо он собирается подарить нашей дочери! — воплю я. Стас морщится:

— А орать чего, Алл?

Я машинально облизываю губы, готовясь высказать мужу все, что думаю насчет его непробиваемой реакции, но так и не произношу ни слова, захлебнувшись собственным возмущением.

— Ты серьезно вообще?!

— Он ее замуж зовет, а не предлагает какое-то непотребство. Ты сама себе противоречишь, Алла.

— Это в чем же?! — сощуриваюсь я.

— Еще недавно ты боялась, что он ее поматросит и бросит. Какие страхи тебя одолевают теперь? — говорит он, нервно перекатывая между тонких изящных пальцев ручку. Я не могу оторвать взгляда от его рук. В них — привычная уверенность, размеренность, почти аристократическая выдержка. И это бесит.

— Господи, Стас! Ей всего девятнадцать…

— В твои девятнадцать у нас уже родилась дочь.

— Это другое! — ахаю я.

— Почему?

— Потому что! — рявкаю, задетая тем, что он выставляет меня какой-то истеричкой, ей богу, тогда как он — само спокойствие. Казалось бы — какого черта?! Я уже привыкла, что в нашей семье роль злого полицейского отведена мне, но конкретно в этой ситуации мне совершенно не хочется быть той Бабой-ягой, которая всегда против. Надоело!

— Наверное, это очень удобно, да?

— Что именно?

— Быть всегда хорошеньким в глазах дочери. Это же я у вас мегера… Мне все не так.

— Ну что ты начинаешь, Алл? Разве в этом дело?

— Нет? А в чем? Тебе что, реально плевать?!

— Какая чушь! Миланка — моя единственная дочь. Я желаю ей исключительно счастья.

Стас разводит руками. И снова я открываю рот. И снова не произношу ни звука. Из меня будто воздух выкачали. Уже и самой начинает казаться, что я развела панику на пустом месте. Но ведь это неправда! Ничего себе — на пустом!

— Он ее увезет, Стас, — устало вздыхаю я.

— Куда?

— В Нью-Йорк! Адиль там живет, если ты помнишь.

В мой голос просачивается издевка. Стас хмурится, давая понять, что это от него не укрылось.

— Ты просто не можешь отпустить дочь от своей юбки. А куда — дело третье.

— А ты, значит, можешь?

— Рано или поздно это придется сделать, — Стас философски пожимает плечами и бросает взгляд на часы. — У меня еще одна пара, а потом я весь твой. Поговорим дома, ладно?

— Обязательно, если я вернусь до того, как ты уснешь, — язвлю я.

— Вернись пораньше. Сколько можно работать?

Смотрю на мужа, сцепив зубы, потому что если что-то скажу сейчас, потом обязательно пожалею. Но внутри все бурлит от возмущения. Пораньше, блин, говорит. Как будто мне самой нравится работать нон-стопом, как будто я от этого совершенно не устаю.

— Ясно…

— Алл…

— Что? — цежу сквозь стиснутые зубы.

— Ну, правда, малыш, отдохни, а? Ты совсем уж себя загнала.

— Я бы с радостью. Но если помнишь, у нас стройка за городом. Хочешь знать, в какую цену мне обошелся один только мрамор в ванную?

— Алл, мрамор хотела ты. Не я. — Скулы Стаса розовеют, выдавая досаду. — Еще какие-то претензии? Или я все-таки могу вернуться к работе?

Я смотрю на него и понимаю, что сейчас нет смысла спорить. Он прав, я сама рву жилы, никто меня это делать не заставляет. Зато все с радостью пожинают плоды моих трудов. Наверное, легко рассуждать о том, что нам надо, а что нет, когда у тебя все есть — красивая квартира, машина, когда у тебя костюм за пару тысяч баксов и отпуск три раза в год… А забери это все, что он запоет? Да ничего, господи! Будет довольствоваться тем, что есть. В этом-то вся и проблема. Может, я, и правда, слишком много на себя взяла? С другой стороны, как иначе? Кому-то ведь надо было…

Так и не найдя слов, разворачиваюсь на пятках и плетусь к выходу. Еду на автомате, размышляя о том, есть ли хоть доля правды в словах Дементьева. Что если мной действительно руководит не страх за дочь, а банальный эгоизм? Нет, безусловно, Милка — центр нашей со Стасом вселенной. Все для нее. Мы и поженились, потому что я залетела. Да и потом со многим как раз ради нее мирились. Мы всегда ставили её интересы выше собственных, откладывали мечты и желания, ради неё учились терпению и пониманию. Казалось, это имеет смысл. Может, так и было. Но что с нами будет, когда она упорхнет в свою взрослую жизнь? Останется нам со Стасом хоть что-нибудь? И не в этом ли вопросе заключается мой главный страх?

Минут через пять дороги понимаю, что еду не в офис, как планировала, а домой. Наверное, это знак — вселенная словно подталкивает меня остановиться и взглянуть на свою жизнь по-новому. Звоню помощнице, чтобы предупредить о смене планов, и с чистой совестью поднимаюсь в квартиру. Кто бы мне лет двадцать назад сказал, что у меня будет просторная трешка в центре? Ну и что, что я десять лет пахала, чтобы ее купить? Пахала так, что эти годы прошли как один день, не оставив толком даже воспоминаний!

Скидываю туфли. Вешаю в гардероб плащ. Застываю около зеркала. А может, я действительно зря так парюсь? Может, радоваться надо — подумаешь, поживем для себя. У нас со Стасом есть главное — доверие, уважение, куча совместно пережитых трогательных моментов, про которые всегда можно сказать «а помнишь?»… Нет страсти, но это такая мелочь, учитывая тот факт, что она в любом случае исчезает со временем.

Главное, я не останусь одна.

Или все-таки я одна уже очень долго?

Наливаю бокал вина и выхожу на балкончик, с которого открывается потрясающий вид на город. Сколько так сижу, плавая в своих мыслях, не знаю. В себя прихожу, когда за спиной открывается дверь.

— Так и знал, что застану тебя здесь, — говорит Стас, наклоняясь и целуя меня в голое плечико. — Ты бы оделась, родная. Чего в одном белье сидишь?

— А может, я тебя соблазняю?

— Да? — округляет глаза муж.

— Да! — я встаю, демонстрируя ему красивейший кружевной комплект от La Perla. Ну и что, что никакого соблазнения я не планировала. Это отличный повод попытаться как-то реанимировать давно погасшую страсть.

Подхожу к мужу вплотную, зарываюсь пальцами в отросшие волосы у него на затылке. Прихватываю зубами мочку уха и прямо в него шепчу:

— Можешь даже разорвать его на мне, м-м-м?

Стас улыбается, отшучиваясь:

— Ну уж нет, Дементьева. Уверен, эти твои ниточки стоят целое состояние. Зачем мне брать кредит, чтобы за них расплатиться? Снимать самозапрет, то-сё…

Смеюсь так искренне, что чувственность момента вмиг улетучивается, уступая место теплоте. Обвиваю шею мужа руками и смотрю в его родные глаза — глаза, которые знают меня лучше, чем кто-либо.

Он всегда мог рассмешить меня. Всегда. Независимо от того, какие бури бушевали вокруг. Да, он зарабатывает гораздо меньше меня, но разве это важно? Много ли вы знаете мужиков, которые способны так легко смеяться над собой, не боясь поставить под сомнение свою мужественность? Для меня это — настоящий подвиг. Гораздо большее проявление силы, чем бесконечные споры о том, кто в семье главный, под удары кулака по столу.

Я нежно прижимаюсь к нему в попытках настроиться на нужный лад, но нас прерывает шум, доносящийся из коридора.

— Ма-а-ам, пап! Я не одна.

Выпучив глаза, бегу к шкафу. Хватаю первые попавшиеся джинсы, футболку и натягиваю на себя под смеющимся взглядом мужа.

— Привет! — пыхчу, вываливаясь из спальни. — Голодные?

— Нет, — смеется Миланка. — Но у нас есть кое-какие новости.

Боже мой. Не-е-е-ет. Уже?! Я же совсем не готова!

Чувствуя мой настрой, Стас притягивает меня к себе. Прижимается грудью к моей спине, распластав ладонь по сведенному судорогой ужаса животу.

— Кажется, ты что-то хотел сказать, — смеется Миланка, тыча несколько смущенного Адиля в живот.

— Станислав Константинович, Алла Владиславовна… Сегодня я сделал Милане предложение, и она сказала мне…

— Да! — вопит Миланка, подпрыгивая до потолка.

Хватка Стаса у меня на животе становится крепче. Господи, как хорошо он успел меня изучить. Если бы не это — я бы наверняка сотворила какую-то глупость. А теперь не могу, как бы плохо и страшно мне не было. Смотрю в их счастливые лица — и не могу, да, испортить такой момент.

— Мам… Ты не рада, что ли?

— Я просто… — беспомощно разведя руками, поворачиваюсь к мужу. Стас ободряюще мне кивает. В его больших глазах стоят слезы. Как я могла подумать, что он совсем не переживает? Еще как! Только делает он это по-своему. Тихо. Так что хрен догадаешься, что там у него на уме. Он всегда мастерски прятал свои чувства. Я же, погрузившись в свои, совсем о том позабыла…

— Она просто немного в шоке. Не каждый день ты нам такие новости сообщаешь, доча.

— Это точно, — сиплю я. Миланка ведет взглядом от Стаса ко мне и обратно. Адиль неловко переступает с ноги на ногу.

— Мам, пап… Все нормально? Вы же не собираетесь меня отговаривать, нет?

Я закусываю губу, скосив взгляд на подобравшегося зятя. На то, как крепко сжимаются его пальцы на плече у моей дочери, выдавая преследующий его страх, что мы встанем на пути у их чувств. И, наверное, это становится решающим фактором…

— Мам, я люблю Адиля… — лепечет Миланка, широко распахнув глаза.

— Я вижу, золотко. Не обращай на меня внимания. Папа прав — я просто не знаю, как реагировать. Что там говорят?

— «Вы хорошо подумали?» — хмурит бровки дочь, хитро глядя на жениха. Он закусывает щеку, а я смеюсь. Чувство юмора у Миланы определенно отцовское.

— Да нет же! Совет вам да любовь… Так надо, а, Стас? Не помнишь?

— Вроде так, ага. Все правильно.

— Короче, родители не против, — Милана со смешком переводит наше невнятное блеяние на понятный Адилю язык. Тот с усмешкой кивает. И тогда Милка поворачивается ко мне, показывая колечко. — Ну?!

— Красиво, — киваю я, шмыгнув вмиг потекшим носом.

— Ну что, Александр Филиппович, есть уверенность, что они приживутся?

Окидываю взглядом высаженные в зиму деревья. Если все пойдет по плану, на следующий год мы с семьей уже сможем провести лето на собственной даче! С семьей… От которой к тому моменту, правда, ничего не останется.

— Алла, не волнуйтесь. Эти сорта прекрасно подходят для зимних посадок. Все они выдержат морозы, а весной пойдут в рост. Главное — правильно укрыть корни и обеспечить регулярный полив весной, когда земля проснется. Уверяю, с этим у нас проблем не возникнет.

— Хорошо бы. Эти деревья обошлись мне в целое состояние. А что насчет можжевельника? — интересуюсь, указывая на красивые кустики.

— Можжевельник — стойкий парень, — улыбается представитель питомника. — Хорошо переносит холода и не боится ветров. В первые годы ему нужно будет уделять чуть больше внимания, но как только растение укоренится, с ним не будет хлопот.

Отчитавшись, Александр Филиппович бросает полный тоски взгляд на свой фургончик. Ему явно не терпится уехать, наверняка у него и без меня полно дел, а тут я со своей дотошностью.

— Ясно. Ну, тогда до встречи, да?

Мужичок радостно подбирается, дескать, ну наконец-то! Кивает, улыбаясь во весь рот.

— До скорого!

Проводив его взглядом, я возвращаю внимание саду. Над головой светит яркое солнце, в спину даже припекает. В воздухе витает аромат отсыревшей земли и влажной листвы — чистый, свежий, с яркой нотой горечи. Наверное, даже символично, что такие значимые перемены в моей жизни происходят осенью. Именно этому времени года созвучна моя тоска по тому, что никогда уже не вернуть… По семье, которая, кажется, разваливается на части. По времени, которое утекает, словно вода сквозь пальцы.

Интересно, сколько лет пройдет, прежде чем мы соберёмся здесь все вместе, как я мечтала? И будет ли это «вместе» таким, как думалось? Стоит ли вообще продолжать эту стройку, вкидывать в нее деньги, если и так понятно, что моим мечтам не суждено сбыться? Зачем нам со Стасом такой большой дом? Чтобы лучше слышать эхо нашего одиночества, перекатывающееся в пустых комнатах?

Стряхиваю набежавшие на глаза слезы, ругая себя за то, что настолько расклеилась. Осень каждый раз проходится по мне катком, а тут еще Миланкина свадьба. Стас прав, не надо было мне отменять антидепрессанты. Под ними меня бы точно так не накрыло!

В себя меня возвращает хлопок. Оборачиваюсь. Вижу машину Стаса, из которой сначала выходит он сам, а потом и Адиль с Миланой. Сорвавшись с места, бегу им навстречу.

— Привет! — стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно радостнее. — А вы как тут очутились?! Еще и все вместе!

— Да вот решили, что грех будет упустить такой погожий денек, — усмехается Стас.

— Правда? — у меня натурально отваливается челюсть. Стас не из тех людей, кто способен запросто поменять свои планы. И совершенно точно его не назовешь легким на подъем. Даже не знаю, что могло его заставить вот так сорваться…

— Правда-правда. Устроим пикник. Адиль прихватил с собой мясо. У его знакомых свой ресторан. Все замариновано. Только на огонь кинуть, — щебечет Милана, обнимая жениха за предплечье сразу двумя руками.

— Оу… Ну, мангал у нас есть. — Оглядываюсь. — А вот есть ли дрова — даже не знаю.

— Мы захватили уголь, — улыбается Адиль.

— И стол со стульчиками, — вставляет свои пять копеек Стас.

— И посуду, и скатерть, — подпрыгивает Миланка. Ее хорошее настроение заразительно.

— Тогда тащите скорее сюда. Надо все успеть, пока дождь не начался.

— А что, обещали?

— Не знаю! — смеюсь. — Но все равно лучше поторопиться.

Небо над головой абсолютно прозрачное, но мне не сидится на месте. Мы раскладываем стол и стульчики, мужчины разжигают мангал. Постепенно воздух наполняется ароматом готовящегося мяса, смехом и теплом общения. Я смотрю на улыбающихся близких и забываю о своих страхах. Потому что этот день — моя сбывшаяся мечта. В которой, впрочем, не было места Адилю. С другой стороны, если посмотреть на него непредвзято… Если дать ему хотя бы крошечный шанс… Если хоть на секунду увидеть в нем человека, а не захватчика, отобравшего у нас дочь… Можно увидеть прекрасно воспитанного, красивого молодого мужчину, влюбленного в нашу девочку по уши. Разве это не повод порадоваться за нее?

— Мам, тебе еще нужна доска?

— Нет.

— Я порежу помидоры. Или так оставить?

— Оставь, иначе стекут, — командую я. — Слушай, Милан, все забываю спросить, а родители Адиля вообще в курсе ваших планов?

— Ум-м-м, — дочь отнимает от губ стакан с такой скоростью, что его содержимое проливается на ее бомбер. Благо это обычная вода, и вещь из последней коллекции Miu Miu вряд ли будет испорчена. — Конечно. Забыла тебе сказать! Мама Адиля хотела бы с тобой на днях встретиться.

— Зачем это? — напрягаюсь я.

— Ну как же? Чтобы обсудить организационные подробности свадьбы, конечно. Ты же не против с ней познакомиться?

— Нет, что ты. Отличная идея. Но для начала мне бы не мешало понять, как вы себе это представляете.

— Адиль! — зовет жениха Миланка. — Мама спрашивает, как мы представляем свадьбу.

— Разве ты сама не знаешь, чего хочешь? — напрягаюсь я.

— Еще как знаю! — смеется в лицо моим страхам дочка. — Просто Адиль — мусульманин, я — православная, традиционный брак в нашей ситуации вряд ли возможен. Мы просто распишемся, правильно? — переводит выжидающий взгляд на подоспевшего парня.

— Все верно, — кивает он. — Иначе тебе пришлось бы сменить веру.

— Или тебе, — сощуриваюсь я, вызывающе вздернув подбородок. Адиль резко вскидывает ресницы. Смотрит на меня какое-то время и, наконец, равнодушно пожимает плечами:

— Или мне. Но это исключено и в том, и в другом случае, поэтому выездная роспись в нашей ситуации — отличный вариант. Не находите?

Нахожу. И то, что это очень здравый вариант, чтоб ему пусто было, тоже осознаю. Даже придраться не к чему!

— Если твои родители не против, мы тоже только за.

— Они не против, — заверяет меня Адиль. — У вас будет возможность в том убедиться. Мама хочет поскорее с вами встретиться.

— Обязательно.

— Амина Аслановна классная. Вы с ней подружитесь, — заверяет меня Милана. — Она тоже очень увлекается модой.

Вот как? Интересно. С другой стороны, не очень-то я верю в дружбу между людьми с настолько разными ценностями. А что они у нас разные — и к бабке ходить не надо. Любовь к моде тут совершенно не показатель.

Пока на мангале жарится мясо, я вновь и вновь прокручиваю в голове события последних дней. Кажется, что внутри меня идёт борьба — между желанием отпустить, дать дочери свободу и стремлением удержать, сохранить, защитить от всего на свете. Даже от собственных чувств. Иногда эта борьба кажется бесконечной, и я не знаю, как найти в себе силы сложить оружие.

Мой взгляд скользит к Милане и Адилю — молодым, влюблённым, наполненным надеждами и планами. В груди холодеет, когда я думаю о том, что скоро они начнут свою жизнь отдельно от нас, что он сам и его мнение станут для моей девочки гораздо важнее нашего.

«Может, это и есть цена взросления», — думаю я, — «отпустить то, что так дорого».

— Господи, Алка, ты можешь просто расслабиться? — считывает мое напряжение Стас.

— Я пытаюсь! — тихо рявкаю я. Дементьев глаза закатывает.

— Мам, будешь глинтвейн? Адиль сам приготовил, — предлагает Миланка, ставя точку в нашем разговоре со Стасом.

— Эм… Давай, — забираю из рук дочери чашку и, обхватив пузатые бока ладонями, делаю пробный глоток. — М-м-м, он алкогольный!

— Ага, — смеется Миланка.

— Я же за рулем!

— Ну и что? Тебя папа до дома подкинет. А машину потом заберешь. Кайфуй!

Перевожу взгляд на будущего зятя. Тот салютует мне чашкой и делает глоток.

— Миланка, а мусульмане разве пьют?

— Ну-у-у, Адиль не слишком придерживается всяких правил. У них в семье с этим не очень строго. Его родители и братья иногда могут пропустить бокал вина. Только дядя Хасан, кажется, совсем не пьет.

В момент, когда мелькает имя Хасана, в груди что-то резко сжимается. Его образ вспыхивает внутри меня неожиданно ярко и больно. Надо же, а ведь я совсем о нем не думала в последние дни. Отвергая собственные непонятные совершенно эмоции, пряча их за чередой повседневных проблем, забот и тревог о дочери.

Осушаю свою чашку до дна. Пальцы непроизвольно сжимаются на фарфоровых боках, а в голове прокручиваются обрывки наших разговоров, воспоминания о том, как он стоял в моем магазине, как впервые появился в моей жизни, нарушая ее привычное и осточертевшее, чего уж, течение.

— Еще подлить? — улыбается Адиль.

— Подлей. Ей не помешает чуток захмелеть, — отвечает за меня Стас, пока я сама подвисаю, гипнотизируя чашку.

— Прекращай выставлять меня перед зятем алкашкой! — фыркаю я, выставив указательный палец.

— Почему сразу алкашкой, Алла Вячеславовна? Под такое мясо сам бог велел, — смеется Адиль.

И то так, все равно я, считай, без колес осталась. Неудобно — кто ж спорит. Но, как говорится, поздняк метаться. А раз так, то надо выжать из этой ситуации все, что можно.

— Глинтвейн тоже хорош. Сам готовил, или друзья, которым принадлежит ресторан, постарались?

— Сам. Вы что, котелок не заметили? Пока угли прогорали, я и справился.

— М-м-м. Там у вас случайно ничего не горит?

— Ох ты ж черт! — вскакивает на ноги Стас и бросается к полыхнувшему вдруг мангалу.

Мы с Миланкой смеемся — такой он нескладный, порывистый… Миланка станом в него — такая же худенькая и тонкокостная. Обнимаю дочь за плечи, зарываюсь носом в светлые волосы. Пахнет Милана очередным модным парфюмом, а я не могу понять, в какой момент он заменил аромат молока и детской присыпки…

— Мил, а этот Хасан… Он им кто?

— Я же говорила — старейшина. Ну, это типа самый старший и уважаемый мужчина в роду.

— М-м-м.

— Он вернулся, как раз когда мы были в Штатах. А до этого, я, кажется, упоминала, он был послом на востоке…

— Да. Было дело. Ужасно интересно, наверное.

— Что именно?

— Такая жизнь. Будь я моложе, непременно бы пожила год-другой где-то за пределами родины.

— Не смеши. Ты и так у меня молодая. Что тебе мешает это сделать сейчас?

— Твой отец? — усмехаюсь я, толкая Миланку в бок. — Он же ни за что в жизни не бросит работу.

— Ой, как будто ты бросишь! — закатывает глаза дочь. — Вы у меня оба трудоголики.

Качаю головой. Ничего она… совершенно ничего, блин, не понимает. Нет, мне, конечно, по душе мое дело. Я действительно люблю делать людей красивыми, люблю моду и отлично в ней разбираюсь. Другое дело, что если бы у меня за спиной был надежный тыл, я бы… Не уволилась, нет. Просто снизила бы обороты. Научилась бы делегировать, в конце-то концов, полномочия! Чтобы у меня появилось больше времени на действительно важные вещи. Да-да, я бы с радостью села мужу на шею. Отдала бы ему право решать, думать за всю семью и действовать. Только Стасу ничего толком нельзя доверить. Я много раз пробовала, и каждый раз выходило все через жопу. Иногда мне кажется, что он нарочно все делает кое-как, чтобы я лишний раз его не просила. Может, сам того не осознавая даже…

— Ага, трудоголики. Вот упорхнешь ты, и ради чего это все? — шмыгаю носом.

— Ну-у-у, знаешь ли, мотивация может быть разная. Вон, у дяди Хасана вообще никого нет, и что? Это никак ему не мешало строить дипломатическую карьеру.

— Хм. Очень странно.

— Что именно?

— Что его не заставили жениться. Я думала, дипломату жена полагается по определению.

Миланка закусывает губу, тайком бросает взгляд на Адиля и наклоняется ко мне:

— Он был женат, но его семья погибла.

— Господи! Ужас какой, — ахаю я, касаясь ладонью сердца. — Давно?

— Ага… Он с тех пор сам по себе. Бедный, правда?

Телефон звонит прямо в разгар небольшого производственного совещания. Номер незнакомый, но в моей работе отсеивать звонки по этому признаку — роскошь. Вдруг клиент, поставщик или срочный вопрос. Беру…

— Алло?

— Алла Вячеславовна? Добрый день. Амина Байсарова беспокоит.

Ручка выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на стол, лицо непроизвольно вытягивается. Взгляды всех присутствующих обращаются ко мне. Махнув рукой, будто всё под контролем, я поднимаюсь.

— Продолжим через десять минут, — бросаю и выхожу, захлопнув за собой дверь.

— Добрый день, Амина. Думаю, мы вполне можем на ты и без отчеств.

На том конце связи раздается негромкий приятный уху смешок.

— Я только за. Ничего, что я вот так тебе звоню? Решила не втягивать детей во взрослые разговоры.

Я немного напрягаюсь. Это какие еще разговоры? Может, Миланка все же ошиблась, и родители Адиля не в восторге от планов сына?

— Адиль не производит впечатления ребенка, — осторожно отвечаю я.

— О! Это да, — опять смеется Амина. — Но для меня он всегда малыш. У вас по-другому?

— Да где там! — мямлю я, беспокоясь еще и о том, что Миланке достался маменькин сынок. — Тоже иногда думаю, куда торопятся… Только вроде вчера ещё пешком под стол ходили.

— И не говори! А ведь дело решенное. Мужчины уже планируют сватовство. Кажется, это слово подходит в нашей ситуации.

— В нашей? — переспрашиваю я.

— Будь Милана одной с нами веры, все было бы подчинено строгим обрядам. А так… — она чуть понижает голос, — …я ищу вариант, чтобы отдать дань традициям и в то же время сделать встречу комфортной для всех. Как насчет того, чтобы обсудить все детальнее при встрече? Не хочу вас напугать, явившись сразу всем нашим многочисленным кланом.

В её голосе нет давления, но есть твердость, благодаря которой обычно и добиваются согласия без лишних споров.

— Понимаю, — медленно отвечаю я. — Наверное, это разумно. Я только за.

Особенно потому, что понятие «клан» наверняка включает в себя и его старейшину, встречи с которым будят во мне странные, не поддающиеся объяснению эмоции и желания.

— Отлично! Когда вам будет удобно? И где?

Мы встречаемся в центре в маленьком ресторанчике с витражными окнами и мягким светом, который делает всех чуть красивее, чем они есть на самом деле. Я захожу на несколько минут раньше, но Амина уже меня ждет, сидя у окна. Невозможно красивая, стройная, в безупречном костюме цвета слоновой кости. На ногах туфли-лодочки из последней коллекции Prada. На запястье — изящные часы — истинное воплощение тихой роскоши. Я немного в шоке, потому как, признаться, ждала чего-то более… традиционного. Может, закрытое платье и платок, прячущий волосы. Вместо этого я вижу вполне современную молодую женщину с очень стильной короткой стрижкой.

— Алла, здравствуй, — Амина встаёт, и мы обнимаемся. От неё пахнет дорогим парфюмом с нотками кофе, дыма и ладана.

Мы садимся, заказываем чай и салат. Разговор закручивается легко, будто мы давно знакомы. И поначалу он вертится отнюдь не вокруг детей. Уже через десять минут я узнаю, что Амине принадлежит сеть популярных кофеен. Назвать это хобби богатой жены не поворачивается язык, потому что мне примерно понятно, какой там оборот. Амине принадлежит полноценный бизнес: с достаточно большим штатом, солидным списком поставщиков и конкурентов. Она говорит об этом без пафоса, но с гордостью, как о ребёнке, которого она взрастила.

— Когда сыновья были маленькими, я всё время отдавала им. А потом поймала себя на том, что дети выросли, а я совершенно потеряла себя. Поразмыслила, чего хочу — и вот, — она закладывает прядь густых чёрных волос за ухо.

Я улыбаюсь, постепенно расслабляясь. Значит, в этой семье женщина может работать, и Милана, если захочет, сможет построить карьеру. Никто не посадит ее под замок. Сейчас мои страхи на этот счет кажутся высосанными из пальца. Особенно потому, что Амина так со мной откровенна.

— Повезло тебе. Такая большая семья. А у нас, вот, одна Миланка.

— Ой, ну какие твои годы? Родите еще кого-нибудь.

— Ну уж нет, — морщусь я. — Все нужно делать в свое время. Я выбрала впахивать.

— Адиль рассказывал о твоих магазинах. Даже жаль, что я так поздно узнала, что мне не надо каждый раз затариваться в Европе. Сервис и ассортимент в твоих бутиках отметил даже дядя моего мужа.

При упоминании «дяди её мужа» у меня внутри что-то мгновенно сжимается в тугую пружину. Сердце делает лишний удар, в груди становится тесно. Я не уточняю имени — и так ясно, о ком речь.

Образ Хасана вспыхивает неожиданно ярко: его внимательный, будто просвечивающий насквозь взгляд, чуть насмешливый изгиб губ, низкий голос, в котором каждая фраза звучит как утверждение. Даже странно, что я смогла не думать о нем, пусть и всего несколько дней. Под грузом забот, нервов и страхов по поводу предстоящей свадьбы дочери…

Я прячу волнение за глотком чая, но ладони становятся чуть влажными. Даже вкус жасмина на языке будто обостряется, в то время как шум ресторана, напротив, уходит на второй план.

— Правда? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И что он отметил в первую очередь?

Амина чуть склоняет голову, и в её улыбке мелькает что-то… Как будто она замечает чуть больше, чем позволяет себе показать.

— Что у тебя есть вкус. И что ты держишь марку, несмотря на конкуренцию на рынке товаров роскоши в довольно сложные времена.

Я благодарно киваю, не в силах избавиться от ощущения, что у нашего разговора появился третий незримый собеседник.

— Кажется, похвала этого человека действительно дорого стоит.

— О да! Хасан вообще человек сдержанный, — кивает Амина, словно нарочно проверяя мою реакцию. — Одно его слово весит больше, чем длинная речь любого другого мужчины.

Моя рука дрожит, я поспешно ставлю чашку на блюдце. Горячий чай выплескивается, обжигая пальцы, и я чуть не ахаю вслух.

— Осторожно! — Амина мягко касается моей ладони, отодвигая чашку. — Не обожглась?

— Нет, все в порядке, — вру я.

Меня окатывает волной жара. Злюсь, абсолютно не понимая всех тех эмоций, что вызвало во мне одно только упоминание об этом мужчине. Здесь и недоумение, и раздражение, и тайный трепет — всё сразу. Но хуже всего то, что Амина как будто с легкостью считывает мои эмоции! Вот что никуда не годится. Еще не хватало, чтобы Миланкина будущая свекровь решила, что для меня в порядке вещей вот так западать на мужиков.

— Просто… Милана мне рассказала о том, что случилось с семьей Хасана… Вот некстати и вспомнилось, — тараторю я, выискав хоть какое-то внятное объяснение своему странному поведению.

— А-а-а, вот в чем дело. Ну, да. Ужасная трагедия…

Чтобы закрыть эту неудобную для всех тему, мы все-таки переводим разговор на детей. Обсуждаем, как видим их свадьбу. Амина рассказывает о том, как обычно проходит сватовство в их культуре. Для себя я отмечаю, что тут все вертится вокруг необходимости выказать максимальное уважение и гостеприимство. Ну и в красивых жестах, чего уж. Уверена, с этим я вполне справлюсь.

— Обряды нужны, чтобы помнить, кто мы, — заключает Амина, — но, конечно, мы понимаем, что конкретно в нашем случае нужно искать баланс. Главное — счастье наших детей. Всё остальное приложится.

— Ты не представляешь, как я счастлива это слышать.

— О, да. Вахид рассказывал мне о твоих страхах, — подначивает меня Амина. Я невольно краснею, а потом мы вместе смеемся.

— Извини, я переживала о дочери. Наверняка ты в курсе сложившегося стереотипа о том, что ваши женятся лишь на своих. Я не хотела, чтобы Милане сделали больно. Это был дурацкий поступок…

— Ну почему же? В твоих словах есть значительная доля правды. Но мы с мужем условились не мешать детям строить свою жизнь, как им хочется, — продолжает Амина. — Подсказывать, направлять — да. Но ломать их выбор? Ни за что. Они того не простят.

Меня не покидает ощущение, что кто-то открыл задвижку в моей груди и впустил воздух. Я делаю первый свободный вдох за много дней. Панический гул в ушах вытесняет блаженная тишина.

— Это очень мудрый подход, — отмечаю я.

— Да где там? Просто мы с Вахидом на собственной шкуре прочувствовали, каково это — когда все решают за вас…

Амина осекается, не желая, видно, развивать эту мысль дальше, а я, уважая ее границы, не спешу расспрашивать. Мы смеёмся над какими-то глупостями, делимся историями из жизни, и в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что мне приятна компания этой женщины. С ней легко. Мы запросто могли бы подружиться, несмотря на разницу в воспитании и культурных традициях.

— Так что, Алл, вам хватит недели, чтобы подготовиться к нашему визиту? — подмигивает Амина, так повернув часики, чтобы был виден циферблат.

— Это будет зависеть от того, сколько будет человек, — тушуюсь я.

— О… Ну, мы с мужем, Адиль, два его брата. Один с женой и детьми. Моя сестра. Наша дочь. Ну, и Хасан наверняка тоже захочет присоединиться к нашей компании. Он редко бывает на семейных торжествах, но такой повод даже он не упустит.

У меня мгновенно пересыхает во рту. В груди что-то болезненно сжимается, и я машинально прячу дрожащие пальцы под стол.

— Ну, не так уж вас и много, — поддерживаю шутливый тон беседы, тогда как все мое тело откликается на это известие каким-то совершенно неуправляемым трепетом. Сердце гулко колотится, словно я не взрослая женщина, обсуждающая сватовство собственной дочери, а девчонка, впервые столкнувшаяся с чем-то чересчур для себя сильным.

— Это потому, что мы предельно сократили состав, не желая вас сразу шокировать, — вторит мне смехом Амина. Я смеюсь вместе с ней, но внутри всё переворачивается. Я едва слышу последние её слова — перед глазами стоит Хасан. Сильный, спокойный, с тем его фирменным взглядом, который будто достаёт из самых потаенных глубин все то, что я привыкла ото всех прятать.

Доедаем десерт, пьем чай, обмениваемся комплиментами, но мысли мои уже не здесь. Я киваю, улыбаюсь, поддакиваю, а сама ощущаю странную дрожь — будто впереди экзамен, к которому я не готова.

Мы прощаемся у дверей ресторанчика, обнимаемся — и я ловлю себя на том, что наша встреча с Аминой оставила после себя самые приятные впечатления. Она свободна, умна, красива. Значит, и Миланке ничто не мешает быть такой, как она есть… Чувствую, как разжимаются костлявые пальцы страха, сжавшиеся на сердце. Ну и что, что все идет не так, как я планировала? Как сказала Амина, главное — счастье наших детей.

Выхожу на улицу. Морозный воздух бьёт в лицо, и это хоть немного отрезвляет. Но стоит мне вспомнить её слова: «Ну и Хасан наверняка тоже захочет присоединиться к нашей компании» — в теле вновь вспыхивает пожар.

Вечером рассказываю Стасу о нашей встрече с Аминой. Не выслушав меня до конца, тот начинает меня песочить, за то что я опять лезу туда, куда меня не просят. С психом объясняю, что об этой встрече меня попросила сама Амина. Дементьев тут же извиняется, идет на попятный, но что толку? Настроение порядком испорчено. Неужели я и впрямь произвожу впечатление такой самодурки? Он знает меня столько лет и… не знает?

Впрочем, эти мысли практически тут же вытесняют другие. Вместо того чтобы думать о меню, сервировке, подготовке к визиту, я перебираю в голове одно и то же: как не ударить лицом в грязь при Хасане? Он дипломат. Это подразумевает соответствующий уровень образования и манер. Наверняка для него не проблема вести диалог так, чтобы собеседник мог ощутить себя на высоте, даже если в его глазах он — пустое место. Я же чем больше думаю о Хасане, тем сильнее комплексую. Кто я для него? Дурочка, выскочившая замуж по залету и вынужденная тащить на себе не только дочь, но и семью в целом? Всё, чего я добилась — результат упорного труда, бессонных ночей и взятых на свой страх и риск кредитов. В его же семье, уверена, все по-другому. Их фамилия — уже капитал. А сеть родственных связей — страховка. В присутствии Байсаровых ты сразу понимаешь, что эти люди привыкли к другому масштабу. Им не нужно рвать жилы, чтобы чувствовать себя уверенно в любой компании. Им нет надобности торговаться, как базарная баба, с поставщиками и до хрипоты спорить с подрядчиками, чтобы их бизнес не вылетел в трубу. У них все схвачено. Чувство собственного превосходства они впитывают с молоком матери.

Если так разобраться, между нами зияет пропасть. Социальная, культурная, даже… духовная, что ли. Именно поэтому мне так неспокойно. Неуютно чувствовать себя вторым сортом в глазах мужчины, который так сильно тебя цепляет. Пусть в моменте, когда он на тебя смотрит, на это нет даже намека…

Я вхожу в дом Дементьевых последним — так положено старшему. Пусть вперед идут мужчины помоложе — шумные, улыбчивые, нетерпеливые. Мне же спешить некуда. За годы дипломатии я научился ждать и даже в ожидании находить удовольствие.

В прихожей пахнет выпечкой, жареным мясом и дорогими духами. Этот запах совершенно особенный, и однозначно он принадлежит ей. Я какого-то черта запомнил.

Алла выходит навстречу гостям вместе с дочерью. Едва успеваю скрыть удивление. Сегодня она в длинном закрытом платье глубокого изумрудного цвета, с высоким горлом и длинными рукавами. Волосы собраны, никаких вызывающих украшений, лишь серьги — маленькие, но с хорошими чистыми камнями. В её облике я сразу отмечаю то, что редко встречаю у европейских женщин: сознательное уважение к нашим обычаям. И это невольно подкупает.

Перевожу взгляд ей за спину. Так вот ты какой… Муж. Склоняю голову чуть ниже обычного. Здороваюсь, представляюсь, подаю руку. А соблюдя необходимые формальности, возвращаю взгляд к Алле, которая как раз, затаив дыхание, наблюдает за мной. Её щеки вспыхивают, когда я подлавливаю ее на внимании к моей персоне. Но марку она держит — отвечает мне сухим кивком, будто совершенно не чувствует происходящего между нами безумия, и тут же отворачивается, переключаясь на других гостей.

— Проходите, пожалуйста… Адиль, ребята… Извините, так сразу всех и не запомнишь, — смеется, в волнении касаясь руками щек.

В гостиной стол ломится. Здесь и домашние лепёшки, и несколько блюд с бараниной, и овощи, нарезанные так, как у нас подают на свадьбах. Даже хингал есть. Я улыбаюсь краем губ: Алла явно готовилась. Это не просто гостеприимство — это знак уважения. Переглядываемся с Вахидом, который это тоже отметил. На самом деле Вахид не слишком доволен выбором сына… Да он по определению и не мог быть им доволен, учитывая, что девочка не из наших. Так что теперь каждая такая мелочь — существенный взнос в ее копилку.

Хлопаю племянника по плечу. И снова мой взгляд утекает к Алле, которая держится с величественным достоинством, хотя в ней нет-нет да и проскальзывает суета, свойственная любой хозяйке. Муж её, Станислав, старается держаться бодро, но рядом с Аллой он словно тень. Я замечаю все: и то, что он ничего не делает, чтобы ей помочь, хотя для их мужчин это норма, как излишне старается, отыгрывая роль мужика. С какой теплотой обращается к дочке… Хороший человек, добрый, наверняка любящий. Но ведь совершенно не подходящий ей.

Сватовство идёт своим чередом: мужчины переговариваются, женщины поддерживают разговор о детях, внуках, планах. По вполне просторной до нашего появления гостиной носятся разговоры и смех, а я по привычке искать не то, что сказано, а что скрыто, вслушиваюсь в тишину между слов.

Алла садится чуть в стороне от мужа. Она наклоняется к дочери, поправляет прядь волос Миланы, смеётся. Недоумеваю, как так вышло, что двое ее самых близких людей не замечают, насколько вымученно звучит ее смех.

Я не вмешиваюсь. Но каждый раз, когда её глаза невольно встречаются с моими, я вижу огонь. Слишком похожий на тот, что поедом жрет меня самого.

В разгар вечера я поднимаюсь со своего места. Много людей, шум, дети… Все так, как и должно быть, но как же тишины хочется! Выхожу в коридор. Квартира хоть и большая, расположение комнат примерно понятно. Направо кухня, в тупике — ванная, по обе стороны от которой спальни. Туда идти не вариант. Остается кухня. Сворачиваю и замираю, услышав тихий голос хозяина.

— Алла, блин, ну ты можешь хотя бы сегодня не висеть на телефоне?

— Нет, Стас! Не могу. У меня на таможне застряла партия товара на сто миллионов, а моего курьера второй час таскают по кабинетам, угрожая уголовкой.

— Так, может, он виноват?

— В чем?

— Да откуда мне знать? Может, не все, что надо, задекларировал.

— Господи, Стас… Ну ты вот если не разбираешься, лучше молчи! — злится Алла и тут же переключается на разговор по телефону. — Да, Георгий Дмитриевич, ну что там? Как конфискуют?! У нас все задекларировано! Вы же знаете, что я против нелегального ввоза…

Я отхожу в тень, чтобы она меня не заметила. Чувствую, как внутри закипает знакомый гнев, хотя голова остается холодной.

Алла продолжает говорить в трубку, почти забыв о муже:

— Георгий Дмитриевич, кроме того, что это просто огромные деньги, которые я не могу вот так запросто вынуть из оборота, без этой партии мы напрочь проваливаем сезон! Там праздничная коллекция, там куча ювелирки… Нельзя же так просто задержать товар на такую сумму без законных на то оснований?!

Алла делает паузу, выслушивая, как я понимаю, своего адвоката. Устало вздыхает, растирает виски.

— Ладно, это всего лишь деньги. Вы хотя бы Викторию отбить сможете? А по поводу товара я попробую сама договориться. Есть у меня контакты каких-то решал из таможни.

Отбив звонок, Алла опускается на стул.

— Алл, у нас гости… Давай, бери себя в руки и возвращайся.

— Дай мне пять минут.

— Слушай, ты все же подумай, может, ну его к черту?

— Что именно?

— Бизнес этот. Сегодня твоего байера чуть не повязали, завтра тебя. Как видишь, тот факт, что ты пытаешься вести дела честно, не является страховкой от беспредела.

— Супер. Ну вот брошу я сейчас все. И что?

— Что?

— Да! Как ты видишь нашу дальнейшую жизнь?

— Ну, ты, конечно, нашла время обсудить эту тему, — хмурится Стас. Алла вскидывается. Отнимает от лица руки. Чуть приоткрывает рот, но, так ничего и не сказав, поджимает губы.

— Иди-ка ты к гостям, Стасик, — устало велит она.

— Вот и пойду. Кто-то должен уделить им внимание, — последнее, что я слышу, перед тем как отступить. Стас проходит, едва не коснувшись рукой полы моего пиджака, но так и не замечает чужого присутствия. В дикой природе он бы не прожил и пары минут. Он вообще не читает пространство. Мне хочется пойти за ним и хорошенько встряхнуть, внушая, что женщина по определению не должна сама справляться с проблемами. Но что-то не дает. Оборачиваюсь и понимаю, что, в отличие от мужа, кое-кто чувствует меня очень тонко…

Алла. Она сидит вполоборота, телефон лежит на столе, пальцы всё ещё дрожат от напряжения. И в тот момент, когда я оборачиваюсь, её взгляд впечатывается в мой, будто она знала, что я был здесь все это время. Будто чувствовала…

Щёлкает выключатель. В груди — ток. Господи, это вообще нормально? Так реагировать на чужую женщину? Нет, понятно, что я привык видеть людей насквозь: дипломатия научила считывать мимику, жесты, скрытые знаки. Но это не то. Это мощнее, глубже. Здесь нет места ни анализу, ни какой бы то ни было логике. Это чистый инстинкт. Опция, вшитая в мою ДНК.

Во все глаза на нее смотрю… И Алла тоже не отводит от меня взгляда. Её дыхание ощутимо меняется, будто она сама испугалась того, что произошло между нами за эти несколько секунд тишины. Я отворачиваюсь первым. Потому что если не сделаю этого сейчас — не смогу остановиться.

Возвращаюсь за стол, пока нас не застукали. На меня обрушиваются смех детей и разговоры мужчин о политике. Чуть в стороне от них Амина с Миланой обсуждают плюсы и минусы ресторанов, видно, выбирая место для свадебного банкета. И вроде бы все идёт так, как и должно идти, но… Но!

Делая вид, что и не уходил, вклиниваюсь в разговор. Но всё это — лишь фон. Потому что все во мне сконцентрировано вокруг другой темы.

Через пару минут к нам за столом присоединяется и хозяйка. Она улыбается, что-то говорит Аминe, кивает сыновьям Вахида. Её голос мягкий, уверенный. Но я уже знаю, скольких сил ей стоит эта кажущаяся лёгкость. Её пальцы иногда касаются бокала или вилки чуть дольше, чем нужно, будто она пытается нащупать опору.

Невольно я вспоминаю женщин в своей семье. Жен дядьёв и братьев, мать, бабушек — гордых, красивых, умеющих и работать, и смеяться, и детей поднимать. Знающих, что рядом всегда есть мужчина, на которого при случае можно опереться. Мужчина, который прикроет, подскажет и защитит… Как бы ни была занята наша женщина, она не живет с ощущением, что всё держится на ней одной. А Алла вынуждена. И именно это делает ее несчастной.

Говоря о женщинах, я не могу не вспомнить и свою жену. Дочь… Болезненные воспоминания царапают сердце. А еще пять, десять лет назад они когтями рвали его на части. Во мне поднимается чувство вины за то, что я снова позволил себе это чувствовать. И страх новой потери. Хотя какого черта?! Ничего я не позволял. Я вообще ничего, мать его так, не контролировал.

Я могу лишь констатировать, что эта женщина занимает все мои мысли. Этот её взгляд, эта тихая, почти неуловимая дрожь в плечах, то, как она старается держать лицо, хотя сердце её наверняка бьётся так же быстро, как и моё сейчас — все, о чем я могу думать.

Стас что-то рассказывает соседу, увлекаясь деталями, и не замечает ни усталости жены, ни того, как она поправляет скатерть, лишь бы занять руки, ни того, что её глаза слишком часто ищут мои… Он даже не замечает, что женщина, с которой он прожил двадцать лет, утекает, будто вода сквозь пальцы.

И да, я уверен, что утекает.

Прямо ко мне. Это лишь вопрос времени.

Сватовство подходит к концу. Гости встают из-за стола, благодарят хозяйку, женщины принимаются собирать посуду. Алла держится достойно, но я вижу, что силы её на исходе. Слишком много хлопот, слишком много напряжения для одного вечера. А Стас даже тут не спешит ей помогать. Стискиваю зубы, чтобы никак не прокомментировать увиденного, потому что пока она с ним — это вообще не моего ума дело. Держать себя в руках сложно. Присоединяюсь к родне в прихожей. Здесь царит невообразимый шум: кто-то ищет шарф, кто-то помогает детям надеть куртки. Я жду, пока толпа схлынет. И только тогда подхожу к Алле.

— Спасибо за этот вечер.

Она кивает. Но я вижу, что пальцы её чуть сильнее сжимаются на дверце шкафа.

— И, пожалуйста, не волнуйтесь по поводу неприятностей на работе, — добавляю так же тихо. — Все будет хорошо.

Она вскидывает на меня быстрый взгляд, но уточнить что-то так и не решается. Слегка склоняю голову, прощаюсь и выхожу вслед за остальными.

Для меня это естественно: женщина не должна тратить силы на борьбу с тем, от чего ее должен оградить мужчина. Для неё это, возможно, непривычно. Но однажды она поймёт, что именно так и должно быть. Однажды… так и будет.

Когда мы рассаживаемся по машинам, первым тишину нарушает Вахид:

— Ну, Хасан, что молчишь? Как тебе наши будущие родственники? — в его голосе привычная требовательность, но глаза масляно блестят — невооружённым взглядом видно, что племянник доволен.

Я немного медлю, подбирая слова.

— Да ты сам все видел, Ваха. Хорошие люди, выказали нам положенное уважение. Хозяйка даже наряд выбрала соответствующий, — кривлю губы — мне это и в самом деле понравилось, хотя если Алла в дальнейшем захочет одеваться так, как привыкла, я ей не стану мешать.

— Она вообще хорошая. Заметил, Ваха? К каждому нашла подход, даже с детьми шутила, — вставляет свои пять копеек Амина. — Теперь я понимаю, в кого Милана такая славная чистая девочка.

— А муж? — хмурится Вахид. — Как по мне — так ни то ни сё!

— Муж как муж. Добрый, спокойный, — Амина неожиданно встает на сторону Миланкиного отца. — Не всем же быть супермачо.

— Это ты на меня, жена, намекаешь? — оскаливается Вахид, забрасывая руку Амине на плечи.

Та усмехается мягко, по-женски:

— Главное, что у Миланы правильный пример семьи перед глазами. И любящий отец. Для девочки это важно.

Замолкаем на какое-то время. Каждый думает о своём. А потом я все же подытоживаю:

— Амина права. Такая не накличет позор на наш род.

Мы переглядываемся. Для нас это самое главное. Всё остальное решаемо.

— Ма-а-ам? А ты куда в такую рань?

Миланка просовывает лохматую голову в приоткрытую дверь и сонно хлопает глазами.

— На работу. Чего не спишь?

— Не знаю. Переволновалась, наверное, — зевает во весь рот. И в этот момент выглядит такой юной, боже, что мне хочется усадить ее на колени и покачать. Ну, какой ей замуж?! — рождается истеричная мысль, которую я тут же отгоняю. Что толку возвращаться к ней вновь и вновь, если все уже решено?

— Не волнуйся. Все будет хорошо.

— А у тебя?

— И у меня, конечно.

— Точно? Выглядишь обеспокоенной.

— Небольшие проблемы на таможне, — бурчу, надевая туфлю на ногу. — Все решаемо.

— Ну, смотри. А если возникнут трудности — мы подключим отца Адиля.

— Вахида? Зачем? — изумляюсь я и этому предложению помощи, и Миланкиной чуткости к моему настроению. Обычно она ничего дальше своего носа не видит. Эмпатия в таком возрасте вообще мало кому свойственна.

— Он — владелец порта, мам, — закатив глаза, напоминает доча. — Думаешь, у него нет связей в таможне?

— А-а-а, вот в чем дело. Ну, слава богу, они у твоей старушки-матери тоже имеются. Не парься.

Надев вторую туфлю, подхожу к Миланке, чтобы поцеловать на прощание, и торопливо шагаю к лифтам. На таможню еду, как на фронт. Прокручиваю в голове список аргументов и фамилий, к кому можно будет обратиться на крайний случай. Сто миллионов — это не просто вынутые из оборота деньги. Это сезон, это зарплаты, это репутация, которую я создавала годами. Хорошо, хоть Викторию, промурыжив, освободили. Не то пришлось бы срываться в ночь.

Склад временного хранения приветствует меня жужжанием погрузчиков и металлическим эхом. У ворот пахнет соляркой и холодом. Я оформляю пропуск, прохожу в здание, поднимаюсь на второй этаж по лестнице с обшарпанными бетонными ступенями. Серо, неуютно… На откатах могли бы и ремонт сделать, чтобы рядовым сотрудникам не приходилось сидеть весь день в такой не располагающей к труду обстановке.

— Подскажите, пожалуйста, где мне найти старшего смены? — спрашиваю у девушки за стеклом.

— Третья дверь направо, — отвечает она, не поднимая глаз.

Старший смены — молодой, вымуштрованный, очень корректный. Представляется по форме. Не хамит, не давит, объясняет степенно: «Поступило обращение, мы обязаны проверить. Ничего страшного».

Моему человеку угрожали уголовным делом, а привезенный им товар собирались конфисковать! Видно, у нас со старшим лейтенантом Журавлевым разные представления о страшном. Кажется, он просто пытается заговорить мне зубы. Ну, ничего. Не на ту напал. Готовая к бою, я дёргаю молнию прихваченной с собой папки, вытаскиваю сертификаты, декларации соответствия, сверяю коды, с пеной у рта доказывая свою правоту. И вдруг понимаю: а бомбить-то и не по кому! Люди вежливы, процедура движется, паллеты уже в боксе досмотра, инспектор скрупулёзно фиксирует то, что видит в отчете. И это очень и очень странно, учитывая то, как все начиналось. Интересно, что изменилось с тех пор? Почему таможенники сменили гнев на милость? У меня вроде нет таких рычагов давления. Или все-таки есть? Дыхание перехватывает от волнения, стоит вспомнить, что Хасан произнес на прощание. Что если это была не просто дежурная фраза, как я было решила? Что… если?

В необычайном волнении я захожу в стеклянный коридор и смотрю вниз, на бокс. Канцелярский нож сотрудника вспарывает полиэтилен, шуршит упаковка, из коробок достают пальто, сумки, ремни. Наблюдаю за этим, затаив дыхание. Потому что знаю, как легко повредить товар одним неосторожным движением. Как-то я сама нечаянно поцарапала коробку от сумки Эрмес. Казалось бы — мелочь. Но для покупательниц, готовых выкинуть тридцать тысяч евро за сумку, это оказалось проблемой.

— По первой паллете все чисто. По второй — тоже. Что же касается бижутерии, то мы вызвали эксперта, он уже в пути.

— Отлично, — выдыхаю я.

Эксперт приезжает быстро. Достаёт лупу, проверяет маркировку, сверяет артикулы с указанными в сертификатах. Кивает, дескать, всё в порядке. Заполняет соответствующий акт. Журавлёв звонит кому-то. Я слышу что-то вроде: «да, выпускаем». Интересно, перед кем это он отчитывается? Впрочем, все равно. Главное, что я слышу волшебное слово — «выпуск».

Прячу лицо в ладонях. Секунду просто сижу на пластиковом стуле у окна, в которое, наконец, пробиваются первые лучи солнца. Где-то пищит погрузчик… Обычный день.

Когда ситуация почти полностью улажена, приезжает наш юрист. Георгий Дмитриевич полночи потратил на то, чтобы выдернуть Вику из цепких лап таможенников, так что я ничуть не возмущена тем, что он почти на час опоздал.

— Закончите здесь? Мне хочется выйти на воздух…

— Конечно-конечно, Алла Вячеславовна. Вы вообще можете ехать домой.

Киваю, а про себя думаю — ну уж нет. Я уеду, только когда получу твердые гарантии, что от нас отстали, и подобное больше не повторится. В коридоре жуткий сквозняк — кто-то открыл незаметную дверь, ведущую прямиком наружу. Из щели тянет свежим воздухом и дымом дорогих сигарет. Вместе с холодом в помещение проникает странное ощущение чужого присутствия. Оглядываюсь, но ничего не вижу. Лишь мимолетное движение у стеклянной двери… Сердце колотится где-то в горле. Озираюсь по сторонам… Ну не могло же мне показаться?! Нет. Этого мужчину я чувствую даже на расстоянии. И это, конечно, полнейшее безумие.

Срываюсь с места и бегу. Каблуки отбивают ритм по металлическому полу мостика. Соскальзываю с пандуса, залетаю во двор. На секунду меня слепят габариты отъезжающей фуры. Стоянка большая, машинами заставлено всё. Я обегаю первый ряд, второй… и, наконец, вижу его. Чёрное пальто, седые виски, профиль, который невозможно перепутать с чужим — гордый, упрямый. Хасан быстрым, но неторопливым шагом идёт к дальнему выезду. Идёт так, как уходят люди, которые не хотят быть замеченными. И, уж конечно, не ждут благодарностей.

— Хасан! — голос звучит тише, чем я рассчитывала. — Хасан! Подождите!

Он останавливается не сразу. Сначала замедляет шаг, потом поворачивается. И смотрит так, будто мы с ним продолжили разговор, начатый когда-то давно.

— Почему вы вмешались? — спрашиваю, не придумав ничего лучше.

— Думаешь, это я?

— Слушай, ну перестань… Детский сад какой-то, — отвечаю, и себе отбросив формальности. Руки снова начинают дрожать, но уже от страха, что я действительно все не так поняла.

Хасан чуть склоняет голову. С жадностью ловлю каждое его движение, каждый жест. Приближаюсь еще на шаг. Меня окутывает смесью запахов: легкого морозца, выхлопных газов, все того же сигаретного дыма и его парфюма — древесного, с лёгкой горчинкой. Я уже сто раз мысленно репетировала, как буду говорить с ним, если когда-нибудь мы вновь останемся с ним наедине. Но все зря, потому что слова становятся абсолютно ненужными, у нас с ним некий общий ритм, к которому подстраиваются и пульс, и дыхание, и течение мыслей.

— Хочешь это обсудить?

Он делает шаг ко мне, приближаясь на ту дистанцию, на которой уже нельзя делать вид, что это разговор двух посторонних.

Я, затаив дыхание, киваю. Думая о том, что, наверное, именно так взрослые люди и совершают глупости — после таких вот испытаний, в самых неожиданных, блин, местах, когда вдруг отпускает страх, и на минуту становится неважно, как правильно.

Я на двенадцатисантиметровых каблуках. Благодаря этому наши глаза оказываются почти на одном уровне… И хоть я обеими ногами стою на бетоне, земля почему-то идет волнами и вздрагивает. Хасан же… Он всё ещё позволяет мне отступить. Это бесит и трогает одновременно. Я стою, намертво пришпилив себя каблуками к дорожке, и упрямо поджимаю губы. И тогда он легко касается моей щеки тыльной стороной пальцев.

— Уверена?

— Да!

— Тогда пойдем в машину. Ты уже заледенела.

Он бы так не сказал, если бы знал, какой огонь пылает у меня внутри!

Рука Хасана легонько касается моей поясницы, задавая направление. Прикосновение легкое, почти невесомое, но такое властное, что у меня подкашиваются колени. Я послушно иду в указанную сторону, и каждый его шаг будто задаёт ритм моему дыханию. Хочу ли я поговорить? Господи, он же не скажет мне ничего из того, чего бы я не знала. Тогда зачем это все?

А тебе правда неясно, Алл? Ты на кой под дурочку косишь?

Хасан открывает дверь машины и слегка склоняет голову, приглашая внутрь. Мы сошлись на том, что у славян много стереотипов насчет кавказцев, но увидев, на чем он ездит, я едва сдерживаю смешок — потому как его огромный навороченный внедорожник — венец всех стереотипов, ей богу.

Открыв для меня дверь, Хасан поджимает губы, будто тоже силится не улыбнуться, считав каким-то непостижимым образом, о чем я думаю. Меня откровенно пугает эта странная телепатия, возникшая между нами буквально с первых минут знакомства. Ведь в норме так не бывает. Торопливо заступаю на подножку и плюхаюсь в кресло. Тут же хлопает дверь. Я перевожу дух, впитывая едва ощутимый аромат нового салона и его особенный аромат. Меня не отпускает дрожь, хотя внутри вроде бы не холодно. Хасан садится рядом, поворачивается ко мне, и на секунду между нами повисает напряжённая тишина.

— Уверена? — повторяет он с насмешливым участием в голосе.

Я киваю. И тут случается что-то, что невозможно описать словами. Его ладонь обнимает моё лицо так осторожно, будто я хрупкая, как стеклянный елочный шар. И в то же время так властно, словно я принадлежала ему всегда. Его пальцы скользят по щеке к виску, и я закрываю глаза, позволяя этой мягкой силе вести меня.

Когда его губы касаются моих, это не похоже ни на один поцелуй в моей жизни. Нет привычной торопливости, нет жадности — только медленное и необратимое поглощение. И во мне что-то ломается. Вероятно, мои принципы. Я проваливаюсь в этот поцелуй, как в тёплую воду, переставая чувствовать холод, стыд, время… Хасан целует так, будто умеет считывать мои тайные желания ещё до того, как я сама их осознаю.

Его губы мягкие, но неумолимые. Он не предлагает. Он берет свое. И от этого я тянусь к нему еще настойчивее. Моя рука сама собой ложится к нему на грудь, «слушая» срывающийся ритм его сердца, так созвучный моему собственному…

Мир рушится и собирается заново. Каждое его касание запускает в моем теле новые и новые волны желания. Его ладонь скользит ниже, к моему затылку, и в этом жесте столько мужской решимости, что у меня подкашиваются колени, даже сидя. Я теряюсь в его поцелуе, забывая, кто я, где я, как сюда пришла. Знаю только одно — это не распущенность и не случайность. Это неизбежность. Данность. Жизненная потребность, если хотите.

Я едва нахожу в себе силы отстраниться, чтобы вдохнуть. Его взгляд в упор — тяжёлый, внимательный, опасный. Но опасный не для меня. Опасный для всего, что было до этого момента.

— Что мы делаем? — растерянно шепчу я.

— Живем, — спокойно отвечает Хасан. Его голос низкий, глубокий, и от этого уточнения у меня выступают мурашки. Он стряхивает их пальцами и снова меня целует. Я отвечаю с тем отчаянным голодом, которого не чувствовала уже сто лет. Внутри все раскалено, будто в жерле вулкана: горло пересыхает, тело забывает, что значит держать дистанцию.

Не знаю, сколько длится этот шквал. Минуту? Десять? Время теряет смысл. Есть только дыхание, касания, тепло его ладони, сильные пальцы, становящиеся все более нетерпеливыми, и мой громыхающий в ушах пульс.

Он дает мне передышку только потому, что нам обоим нужен воздух. Я прижимаюсь лбом к его щеке, ловлю дыхание.

Мы снова замолкаем. Двигатель приглушённо урчит, на стекле тает тонкая кайма инея. Я пытаюсь собрать в кучу разбегающиеся мысли, но они всё время возвращаются к его рукам, к его голосу, к тому, как просто он снимает с меня груз, который я таскала годами. По привычке справляться со всем в одиночку, упрямо шепчу:

— Я не просила тебя вмешиваться.

— Значит, я вмешался без твоей просьбы. Так бывает.

— Да? — я смотрю прямо. — И что теперь?

Хасан не отводит взгляда. И нет в нем ни сомнения, наверняка сочащегося из моих глаз, ни ужаса, ни даже призрачной тени паники.

— Теперь ты поедешь к себе в офис, — спокойно отвечает. — Раздашь поручения и сделаешь вид, что сегодня обычный день.

— Я не про сегодня, — перебиваю его. — Я про нас. Что… это вообще было? И что теперь будет, а?

Мой голос звучит жалко…

Хасан медлит долю секунды, прикидывая, действительно ли я хочу услышать ответ. Потом подаётся ближе и говорит негромко, но довольно-таки безапелляционно:

— Думаю, первым делом ты уйдёшь от мужа.

— Уйду? — сиплю я, зачарованно глядя в его глаза.

— Конечно. И мы будем вместе.

Слова Хасана тяжело падают между нами. Я машинально сглатываю. И в ужасе веду головой из стороны в сторону.

И так, качая головой, словно болванчик, я нащупываю за спиной ручку и вываливаюсь из машины. Ледяной воздух стоянки касается щиколоток, проникает под широкие брючины и поднимается вверх по ногам. Это хорошо. Холод несколько отрезвляет. Иду к своей машине быстрым шагом, словно с каждым сантиметром увеличивающаяся между нами дистанция — гарантия того, что всё осталось позади. Сажусь в свою машину, стучу головой о руль. Если так пойдёт дальше, скоро у меня на лбу будет вмятина от шильдика BMW. Хмыкнув, завожу двигатель.

Господи, он совсем чокнулся! Иного объяснения не существует. Нет, я, конечно, тоже виновата — поддалась искушению и тем самым дала ему повод думать, что… Что?! Я не знаю даже этого!

Что я легкодоступная? Нет, вряд ли. Слишком он меня чувствует, чтобы так ошибиться. Тогда… Что я сумасшедшая? Наверняка!

Потому что только сумасшедшая может перечеркнуть двадцать лет вполне счастливого брака ради мимолетного увлечения. К счастью, я вполне здорова. Как выбросить из сердца все те годы, что мы рука об руку прошли вместе со Стасом?! Как забыть моменты счастья, которые я испытала благодаря ему, как вытравить из памяти воспоминания, которые так или иначе с ним связаны? А главное, как сказать: «Я от тебя ухожу!»? Нет, это невозможно. Я не могу разрушить все, что имею! А как это объяснить дочери? Да никак! Она не поймет… К тому же у нее сейчас такой волнительный период в жизни. Кем я буду, если омрачу его новостями о том, что я ухожу от ее отца? Еще и к кому? К двоюродному дедушке её будущего мужа! Какая пошлость… Долбаная Санта-Барбара.

В свой флагманский магазин захожу слишком взвинченная.

— Все живы? — спрашиваю вместо того, чтобы пожелать доброго утра. В нашем коллективе это примерно одно и то же.

— А то, — улыбается Леночка. — Вы сами-то как, Алла Владиславовна? Георгий Дмитриевич сказал, вы герой.

— Это когда он успел отчитаться? — сощуриваюсь я. Как пить дать — мои догадки верны, и Ленка спит с нашим юристом.

— Да так, я по работе кое-что уточнила, и вот, — отводит взгляд.

— Ясно. Ну, я к себе. Не затруднит приготовить мне кофе?

На дворе — рань. В магазине никого, так что не сказать, что я отрываю консультантов от их непосредственных обязанностей, однако, прося тех об услугах, не относящихся к их работе, я всегда беспокоюсь о том, чтобы это не выглядело так, будто я принимаю их за прислугу. Мне важно поддерживать здоровые отношения в коллективе.

— Без проблем! — улыбается Леночка, торопливо шагая за ширму.

Только устраиваюсь за столом, в кабинет заглядывает и Ольга.

— Пи***ц, — емко комментирует она события на таможне. — Какова вероятность того, что это случайность?

Пожимаю плечами. Наверное, не вмешайся Хасан, мы бы поняли это точнее, пронаблюдав за развитием событий в динамике, а так…

— Я не знаю, что думать.

— Ну, да. Странно это. Потрепали нервы, а в итоге позволили нам отбиться. То ли так дерьмово продумали провокацию, то ли…

— Нам помогли, — вздыхаю я.

— Ды-а-а? А кто? — вскидывает брови Ольга. Я отвлекаюсь на принесшую мне кофе Леночку, благодарно киваю и продолжаю, дождавшись, когда за ней закроется дверь.

— Мои будущие родственники.

— Байсаровы?! Ну, охренеть! Такие родственники нам нужны, — ржет, дурочка. — Кстати, как прошло сватовство?

Я задумчиво перекатываю ручку в ладонях. Удивительно, но мне некогда было это анализировать. Для меня вечер был безнадежно испорчен заварухой в таможне. Потом волнение от встречи с Хасаном. И как итог — я даже не знаю, что ответить.

— Да вроде неплохо. Правда, их целая кагала, и для нас это непривычно.

— Ну, так привыкай. Вы теперь тоже часть семьи, как я понимаю.

Да… И это проблема. Потому что мы будем регулярно встречаться с Хасаном, от одной мысли о котором мой пульс подскакивает до критических отметок. Машинально киваю.

— Ладно, посплетничаем на обеде. Я пока ломала голову, где мы могли просчитаться, придумала интересную схему по оптимизации налогов… Хочу еще покрутить ее в голове. Возможно, нам удастся сэкономить несколько миллионов.

— Только чтобы все в рамках закона, Оль, — на кой-то черт напоминаю я. Ольга на это только глаза закатывает. Ну, тут понятно, это же ей и предъявят, если вдруг что.

Оставшись одна, пригубливаю кофе и сосредоточенно пролистываю мудборды… Скоро Новый год, пора украшать витрины, а я все не приду к решению, какими они будут. К тому же нужно срочно организовать съемку, задействовав позиции из нового поступления… Эта творческая часть работы мне нравится больше всего, но сегодня я не в силах сосредоточиться.

Плюнув на все, захожу в туалет, чтобы подержать руки под холодной водой. Возможно, это поможет как-то притушить мешающие работе чувства. Включаю кран, ловлю свой взгляд в отражении зеркала. Машинально касаюсь пальцами чуть более ярких, чем обычно, губ и вздрагиваю под напором обрушившихся на меня воспоминаний. Приказываю себе забыть, но где там… Нервно стираю остатки блеска, наношу другой, суше. Холодный оттенок делает лицо более строгим. Так лучше.

Возвращаюсь в кабинет. Проверяю телефон: три неотвеченных от свекрови. Дело плохо. Перезваниваю, постукивая пальцами по столу.

— Я уж думала, вы опять морозитесь, — выпаливает Дарья Сергеевна вместо приветствия. Давлю в себе потребность уточнить, когда мы в принципе ее игнорировали, но прекрасно осознавая, что этим только дам повод вывалить на меня кучу г*вна, закусываю изнутри щеку.

— Добрый день. Нет, я была занята. Что-то случилось?

— Она еще спрашивает!

— Не понимаю, о чем вы, Дарья Сергеевна.

— О том! Нет, Алла, вот ты мне скажи, как есть… Вы меня и на свадьбу Миланы звать не планировали?

О, господи! Вот в чем дело!

— Конечно, планировали. Почему вы решили иначе?

— Может, потому, что на сватовство вы не соизволили меня пригласить?!

Обиженный голос свекрови режет по нервам. Отвожу динамик подальше.

— Нас самих застали врасплох.

Вру, конечно. У меня и мысли не было позвать свекровь или каких-то других родственников. Зачем?

— А что так? Миланка там часом не залетела?! — пугается Дарья Сергеевна.

— Нет, конечно. Что вы такое говорите?

— Ой, а то ты не знаешь, как это бывает.

Стискиваю зубы.

— Я знаю, — цежу. — Но кто сказал, что Милана решит повторить мой путь?

— В том-то и дело, что такой путь мало зависит от каких-либо осознанных решений, — нудит свекровь, как будто не понимая даже, что снова и снова меня обижает.

— Не понимаю, о чем мы спорим. Как я уже сказала, Милана не беременна. Адиль сделал ей предложение. Она согласилась. Все.

— Это что еще за имя такое — Адиль? Какой он национальности?

— Да какая разница, господи боже?! Он — отличный парень. Из хорошей семьи. Милана счастлива, а это главное.

— Ну, знаешь ли, я его не видела — так что подтвердить твои слова не могу.

— Моим словам не требуется подтверждение, — отрезаю я, научившись за эти годы отстаивать свои границы даже в общении со свекровью. Буквально вижу, как поджимаются ее тонкие губы в ответ на мои слова. — Приглашение на свадьбу Милана, думаю, занесет вам лично. Это все? Извините, но у меня полно работы…

Так наш разговор и заканчивается. Я кладу телефон на стол, закрываю глаза и считаю до пяти. Господи, ну почему даже такие счастливые вроде моменты свекровь превращает для меня в поле боя? Сколько лет я терплю эти разговоры в стиле «ты всё делаешь неправильно», и пусть они уже не задевают меня, как в самом начале, каждый раз это, один черт, будто проверка на прочность.

Тяжело вздохнув, тянусь к мудбордам. Новогодние витрины. Серебро или золото? Скандинавский минимализм или вычурное барокко? Что больше подойдет к нашей новой коллекции? Яркой, местами дерзкой и очень праздничной? Обычно эта часть работы наполняет меня азартом: как художник, я собираю мозаику из деталей, а получив результат, каждый раз захлебываюсь от восхищения. Но сегодня во мне слишком много раздражения, усталости и других эмоций, о которых даже себе страшно признаться.

Я заставляю себя взять карандаш. Рисую на листке композицию: высокая ель, длинные свисающие гирлянды, манекены в вечерних платьях на фоне ледяных панно. Но руки предательски дрожат, и ничего толкового не выходит. С облегчением отвлекаюсь на зазвонивший телефон.

— Привет. Ну, ты чего не звонишь? Решила что-нибудь? — частит Стас.

— Ты про таможню? — уточняю я.

— Ну, а про что еще? Я вообще-то волнуюсь.

Волнуется мой хороший… Прикрываю глаза. В трубке фоном слышны гул аудиторий и чей-то громкий смех.

— Чего же раньше не позвонил, раз волновался? — интересуюсь я, удивляясь тому, что Стас как будто правда не понимает, насколько же мне не хватает его участия.

— Не хотел лишний раз дергать, — отвечает он так, будто это само собой разумеется. — Так что?

— Все хорошо. Разрулили.

— Ну, слава богу.

В его голосе звучит такое облегчение, что мне становится невыносимо стыдно. Чувствую себя предательницей. Самой худшей женщиной на земле!

— Ты когда домой? — спрашиваю, чувствуя, как дрожат губы.

— Как обычно. А что?

— Хочу приехать пораньше. Приготовлю что-нибудь вкусненькое к твоему приходу.

— Да зачем, Алл? У нас после вчерашнего куча жратвы осталась.

Замечание дельное. Но мне хочется сделать что-то для Стаса в надежде, что это хоть чуть-чуть усмирит чувство вины перед ним.

— Собираюсь тебя побаловать, — упрямлюсь я.

Обед пропускаю. Вместо этого выпиваю еще одну чашку кофе. А ближе к трем ко мне приезжает Милана. Залетает вихрем, наполняя мой кабинет ароматом незнакомого прежде парфюма.

— Что это ты одна? — подкалываю дочку.

— У меня отменили последнюю пару, Адиль еще занят, — не замечает подначки Миланка. — Я тебе скинула на почту мудборды, видела?

— Еще одни мудборды? — вздыхаю я, покосившись на свои, рабочие.

— А?

— Это я сама с собой. Не обращай внимания. И нет, твое письмо я не видела.

— Так посмотри. Нам с Аминой Аслановной нужно твое мнение.

— Вам с Аминой Аслановной? — вздергиваю брови.

— Ой, все. Не ревнуй! Я же не виновата, что ты в облаках витала, когда мы это все обсуждали!

Вот как? Значит, от гостей не укрылось, что я была несколько… кхм… несобрана?

Хватаю мышку, обновляю почту, открываю присланное Миланкой письмо. Во вложении подряд сразу три референса. Уже с первых слайдов понимаю, что организатор, которому было поручено это дело, ориентировался вовсе не на вкусы невесты. Слишком много восточного блеска. Первый вариант я мысленно для себя называю «Восточная сказка». Фон в презентации сияет так, что глаза режет. Золотые скатерти, тяжелые драпировки, сервировка с хрустальными бокалами и золотыми столовыми приборами. С потолка свисают огромные люстры в восточном стиле. Даже торт — пятиярусный, весь в позолоте, украшенный сахарными вензелями. Кажется, его не есть надо, а сразу нести в ломбард.

— Мам, ну это же ужас, да? — спрашивает Милана, скривившись.

— Даже не сомневайся.

Второй вариант — «Барби-кор по-восточному». Тут вроде бы чуть скромнее, но всё равно слишком. Бело-розовая гамма, обилие живых цветов, кресла для молодых, больше похожие на троны. На подиуме — длинный стол. Подразумевается, что жениху и невесте полагается сидеть отдельно от гостей, будто на витрине.

— Ну, это хотя бы не золотая психоделика, — фыркает Милана, — но вот эти тронные кресла — это же просто жесть.

Киваю, проглотив смешок, готовый сорваться с губ.

Для третьего варианта даже я не в силах найти названия. И это уже вообще перебор. Ткани, расшитые бисером, шатры, кальяны в зоне отдыха, музыканты в национальных костюмах. И вишенка на торте — танцовщицы, которые должны встречать гостей.

— Слушай, Миланка… А Адиль это видел?

— Не-е-ет. Но он сказал, что я могу делать все, что мне хочется… А я просто хочу, чтобы это был наш с ним день. Зачем эта вся показуха?

— А с Аминой ты это обсуждала?

Миланка закусывает губу и отводит взгляд:

— Конкретно эти референсы еще не успела.

Так, ясно. Миланка пока боится не угодить свекрови…

— Может, ты ей позвонишь? — бросает на меня полный надежды взгляд.

Закатываю глаза:

— Давай завтра.

— А сегодня что?

— Сегодня у нас свидание с папой. Чтобы я тебя до одиннадцати как минимум дома не видела. Поняла?

— А, — лыбится Миланка, — это всегда пожалуйста. Свидание у них, — шевелит бровями и бросается мне на грудь: — Я вас так люблю, мамуль! У меня лучшие на свете родители.

Я еду домой раньше обычного и на светофоре набираю список: розмарин, лайм, хороший стейк, зелёная спаржа, сыр для тартов, бутылка любимого вина Стаса.

Дома сразу включаю музыку — старый плейлист с джазом — и начинаю колдовать на кухне. Сковорода шипит, духовка пышет жаром, в раковине скапливается гора посуды. Я расставляю тарелки по-новому, достаю льняные салфетки, поправляю свечи. Мне важно, чтобы Стас поймал нужный настрой. И ещё важнее — чтобы его поймала я. Может, наваждение пройдет после пары качественных оргазмов?

На комоде в спальне лежит коробка с новым бельём. Вынимаю — тонкий шёлк, аккуратные кружевные полоски. Не сказать, что оно чем-то отличается от того, что я ношу обычно. Так что надежда на то, что когда я его надену, муж меня увидит и потеряет голову — минимальна. Для Стаса и моя красота давно уже стала обыденностью. Но я все же рассчитываю, что сегодня между нами произойдет что-то особенное.

В ванной я провожу минут сорок. Сушу волосы и наношу любимые духи… Долго думаю, стоит ли делать макияж, все же потеть, когда на тебе слой штукатурки — то еще удовольствие. В конечном счете ограничиваюсь мультифункциональным тинтом и тушью. Это подчеркивает достоинства, но не чувствуется на лице.

Стас сообщает, что будет минут через сорок. Отлично. Этого времени как раз хватает, чтобы прогреть тарты, выложить салат и немного перевести дух. Я вытираю столешницу в третий раз, провожу рукой по скатерти, разглаживая невидимые складочки, переставляю местами свечи.

Муж заходит, разговаривая с кем-то по телефону, целует меня в висок и сразу идёт на кухню.

— Мам, перестань себя накручивать, я тебя умоляю! — косится на меня, закатив глаза. — Все правильно тебе Алла сказала…

— Заканчивай, — беззвучно артикулирую, потому что одно упоминание свекрови способно напрочь разрушить весь игривый настрой, а уж разговор с ней — убить либидо к черту.

Стас послушно кивает и снова меня обнимает.

— Ну, все, мам. Ты уже по второму кругу пошла. Давай, созвонимся еще… — отрубает звонок и спрашивает уже у меня: — Почему не сказала, что она клевала тебе мозги?

— А что бы это изменило? Ты бы отмотал назад наш разговор?

— Сказал бы ей, чтобы она перестала тебя задалбывать.

— Ага, и она бы послушалась, — закатываю глаза я, про себя отмечая еще один несомненный плюс мужа — он всегда на моей стороне. — Откроешь вино?

— Конечно.

Мы ужинаем. Вино делает свое дело — я расслабляюсь. А вот нужный настрой никак не могу поймать. Слишком приземленный завязывается разговор. О соседях, пес которых регулярно загаживает парадную, о моих проблемах с таможней, о Миланкиной свадьбе…

Потом Стас идет в душ, а я перебираюсь в спальню. В комнате пахнет свежевыстиранным бельем и моими духами. Тепло и тихо. Я заранее опустила плотные шторы и включила торшер, чтобы сделать атмосферу интимной. Снимаю одежду, оставаясь в одном белье. Стас возвращается, вытирая на ходу мокрые волосы. На нем одни трусы, которые я, как и все в его гардеробе, выбирала сама, потому как если дать Стасу волю — он бы щеголял в шортах с рынка с надписью «Abibas».

— Ого, — резюмирует муж, окинув меня беглым взглядом. — Иди к папочке!

Стас с рыком неандертальца заваливается на кровать. Ложится на бок, как римский патриций, подперев щеку кулаком. Я улыбаюсь, что есть силы сцепив зубы. И без того никакой настрой улетучивается к чертям. Вот умеет Стас убить все желание напрочь.

Я стараюсь не показать, как разочарована. Забираюсь в постель. Он целует меня, я отвечаю, и всё вроде бы правильно, но ничего не получается, как бы я не старалась. Честное слово, отвечаю, подставляюсь под ласки, доведенные за годы совместной жизни почти до автоматизма. Делаю всё, чтобы поверить: ещё чуть-чуть, ещё немного — и нас накроет. Но вместо этого меня обволакивает душная пустота. Та самая, которую я пыталась вытравить изнутри ужином, вином, красивым бельём и этими объятиями…

В самом разгаре Стас зачем-то спрашивает:

— Тебе хорошо?

— Конечно, — лгу я, а у самой предательски сжимается горло, а на глаза выступают слёзы. Я отворачиваюсь, чтобы он их не увидел. Но зря парюсь на этот счет — Стас входит в такой раж, что не заметил бы, даже если бы из моих глаз забили фонтаны.

В происходящем одно хорошо — это не длится долго. Стас крупно вздрагивает на мне и падает сверху, касаясь губами уха.

— Успела кайфануть? — спрашивает, немного придя в себя.

— Ага.

Он верит. А мне от этого тошно. Не могу отделаться от ощущения, что прямо сейчас я сама себя изнасиловала…

Спускаю ноги с кровати.

— Эй! Ты куда?

— Обмоюсь. Ты всю меня выпачкал.

Шум воды в душе глушит рыдания. Когда просачиваюсь в спальню, Стас уже спит.

Я ложусь рядом, до рези в глазах вглядываясь в темноту. С губ рвутся то ли всхлипы, то ли рваные вдохи. От мысли, что теперь всегда будет так, взрывается голова. Больше мне не влюбиться, не пережить заново трепетных мгновений узнавания, не испытать головокружительного падения, когда воздух в лёгких становится роскошью. Никогда. Словно я уже похоронена заживо, и прямо сейчас Стас вогнал последний гвоздь в крышку моего гроба.

А ведь он ни в чём не виноват. Он просто живёт, как жил. По инерции. Считает, что у нас всё хорошо. Я переворачиваюсь на бок, смотрю на его худющую спину. Когда-то мне хотелось навсегда за ней спрятаться. А теперь… Теперь я считаю позвонки, чтобы не думать о другом мужчине. Господи, какая же я мразь.

Подушка сыреет от моих слез. Я не питаю надежд, что смогу их остановить. В груди скребётся безысходность, в висках гремит: «Ну, всё. Прекращай. Ты не одна такая. Это нормально». Но все внутри противится этой мысли.

Ближе к двенадцати слышу, как возвращается Миланка. Шорох в прихожей, смешок, неожиданная тишина, вздох…

— Ну, все… Иди, — кажется, различаю я.

Не знаю, возможно, на контрасте с происходящим в собственной жизни, счастье дочери только усугубляет мою тоску. Нет, я, конечно, безумно за нее рада, но понимает ли она, что это — в последний раз?! Вот этот трепет, предвкушение и волнение — в последний. А ей всего двадцать! Не пожалеет ли она о своем выборе? «А ты, Аллунь, выходит, жалеешь?» Нет! Ни в коем случае… Я просто… Хочу пережить это снова.

Утро встречает меня красными глазами и головной болью. Я маскирую следы бессонной ночи тональным кремом, пью двойной эспрессо и отправляюсь в офис.

Ближе к обеду звонит Миланка.

— Ну, что?! — выпаливает нетерпеливо в трубку.

— Что?

— Ты звонила Амине Аслановне?

— Еще нет, — вздыхаю я.

— Ну, мам! — возмущается дочь. — Если мы хотим пожениться до Нового года, нужно ускориться.

— Все-все, уже ее набираю…

— Спасибо! Как прошло свидание с папой?

Я вздрагиваю:

— Отлично. Так, все, давай, я потом тебе отзвонюсь.

Отбиваю вызов дочери, чтобы перезвонить Амине.

— Алла, привет! — её низкий, уверенный голос звучит тепло, почти дружески. — Ты меня опередила. Я как раз собиралась тебе звонить.

— Супер, — отвечаю, стараясь звучать бодро. — Значит, я не отвлекаю тебя от дел? Удобно говорить?

— Конечно. Но, думаю, нам лучше встретиться. Сможете подъехать ко мне? Заодно проведем дегустацию тортов. Милана говорила, что я навязала ей услуги своей кондитерской? — смеется. Мне сложно не улыбнуться в ответ.

— Уверена, она об этом не пожалеет. И да. Конечно. Я подъеду. Часа через полтора, нормально? Как раз и Милана освободится.

— Договорились.

Полтора часа спустя я захожу в кофейню Амины. Хозяйка уже на месте. Стройная, собранная, в элегантном костюме, она без всякого на то умысла привлекает к себе все взгляды.

— Алла, сюда! — машет мне рукой. — Кофе? Или что-нибудь прохладительное? А может, ты голодна?

— Нет-нет, кофе будет достаточно, — заверяю Амину, снимая пальто.

Байсарова подзывает официанта и делает заказ. А когда тот отходит, берёт быка за рога:

— Скажи честно, Алл. Тебе понравились предложенные организатором варианты?

Я чуть не давлюсь водой. Не желая обидеть Миланкину будущую свекровь, мнусь.

— Кхм, знаешь, мне показалось… Кхм…

— Что организатор в детстве пересмотрел «Клон», — закатывает глаза Амина. Я несколько секунд смотрю на нее, хлопая ресницами. А потом как засмеюсь!

— Так тебе тоже не понравилось?

— Да это же ужас! Но я не знала, как сказать об этом Милане… Вдруг у вас другое видение.

— Милана боялась того же самого! Представляешь? — качаю головой я. — Она вообще чуть не плакала. Ей же хочется лёгкости, свежести, чего-то… не такого помпезного.

Я делаю глоток кофе, довольная, что мы солидарны там, где я думала, мне придется побороться, чтобы отстоять свое мнение.

— Знаешь что? — говорю. — Давайте сделаем по-другому. Сядем втроём с Миланой и создадим свой мудборд. Пусть организаторы отталкиваются от него. Так будет всем проще.

Амина наклоняется ко мне, в глазах у неё загорается азарт:

— Отличная мысль. У вас безупречный вкус, я буду отвечать за соответствие мероприятия традициям, а если подключить Милану…

— Получится бомба, — заканчиваю я. — Вот, кстати, и она.

Мы переглядываемся и смеёмся, словно две школьницы, задумавшие авантюру. Миланка подходит к столу, приподняв брови и радостно улыбаясь.

— Я что-то пропустила?

— Нет! Ты очень вовремя. Вот-вот начнется дегустация…

И впрямь через пару минут официанты выносят тарелки с небольшими кусочками тортов. Каждый подписан — вот бисквит с грушей и трюфелем, вот фисташковый с вишневым конфи, а вот муссовый с малиной и базиликом.

— М-м-м, — стонет Миланка. — Я ни за что не смогу выбрать. Ваши кондитеры — настоящие волшебники.

— А ведь придется, Милан, — смеется Амина. — Может, позвать на подмогу Адиля?

Я только собираюсь сказать, что это — классная идея, как сквозь гул зала до меня доносится низкий голос. Тело реагирует раньше головы: холодком по позвоночнику, дрожью в руках, да что там… во всем теле.

Хасан заходит в кофейню и сразу же замечает нас, говорит что-то официанту, и хоть я успеваю отвернуться, делаю это поздно. Сердце бьется о ребра и ухает вниз живота. Замечает нового гостя и Амина. Встает, приглашающе взмахнув рукой:

— Хасан, иди к нам!

Я едва не роняю вилку. Господи, только не это!

Он подходит к столу уверенным, но спокойным шагом. Его взгляд скользит по нам всем, но задерживается на мне — и я ощущаю это физически, словно кто-то ладонью провёл по моей коже.

— Как хорошо, что ты нашел время пообедать! Составь нам компанию, официант сейчас подойдет. — Амина указывает на стул, на спинку которого я небрежно бросила свое пальто. Подскакиваю, чтобы его убрать, наши руки случайно соприкасаются. Легкое касание отзывается ноющей болью внизу живота. Одно только касание… И весь остальной мир просто отходит на второй план.

— Может, вам принести вилку, дядя Хасан? Поможете нам определиться, — улыбается Миланка.

— Я бы с радостью, но не хотел бы испортить себе аппетит.

— А, это да… Ну, тогда нам самим выбирать придется.

Мы снова принимаемся за дегустацию. Я жую, киваю на замечания дочери и Амины, стараясь выглядеть естественно. Но не уверена, что у меня хорошо получается.

— Очень тонкий изысканный вкус…

— А этот? С малиной тоже вкусно.

— Да тут все вкусно, — мямлю я. — Действительно, нам предстоит очень сложный выбор.

— А какой торт был у вас на свадьбе?

— У нас? — сглатываю я.

— Ну да, — не замечая моего состояния, простодушно интересуется дочь. — У вас с папой.

— Так у нас же не было свадьбы, Милан. Мы просто расписались, и все.

Я растягиваю губы в жалкой улыбке. Взгляд Хасана жжет висок. Вилка с противным скрежетом проходится по тарелке.

— Ну и ладно. Зато из вас вон какая шикарная пара вышла. Мама с папой до сих пор устраивают себе свидания. Разве это не мило?

— Милан…

— А то не правда! Вчера вот… — улыбается.

— Дочь, мы несколько отвлеклись от темы, а нам еще предстоит определиться с дизайном… — лепечу я. Амина с интересом приподнимает брови, Хасан молчит, но его пальцы чуть сильнее сжимают ложку.

— Нам?

— Ага. Мы решили, будет лучше самим составить мудборд, — включается в обсуждение Амина.

— Оу, супер!

Я перевожу дух, радуясь тому, что дочь отвлеклась от обсуждений моих свиданий. Делаю глоток воды, но она не спасает — в горле все так же сухо.

Понимаю ли я, что она делает? Да. Я догадывался, что так будет. Потому и ходил весь день как туча.

Алла — женщина действия. Она не станет просто сидеть и мучиться. Нет, она будет бороться — с собой, со мной, со своими желаниями. Вчера она решила доказать себе, что её брак жив. Что двадцать лет не прошли зря. Это вполне ожидаемо.

Уверен, я даже плюс-минус представляю, как это было. Ужин дома, свечи, вино… Она — перфекционист. Умеет создать нужную атмосферу, ей важна навязанная обществом атрибутика.

Киваю принесшему мой заказ официанту и ловлю ее взгляд.

Получилось ли? Да нет. Черта с два. Иначе она бы не выглядела такой затравленной.

«Что же ты делаешь, дурочка?» — спрашиваю безмолвно. Алла сглатывает. Лижет сухие губы, сжимая в руке приборы. Гашу в себе желание разжать ее побелевшие пальцы. Мне безумно… безумно жаль, что ей пришлось столкнуться с таким непростым выбором.

Пытаясь вырваться из-под власти возникшего между нами чувства, желая доказать себе, что её место рядом с мужем, что я для неё — всего лишь случайность, она, к своему бесконечному ужасу, лишь убедилась в обратном. Теперь каждый ее шаг, направленный от меня, на самом деле лишь сокращает дистанцию между нами. Я не злорадствую. Нет. Я слишком хорошо знаю цену боли. И просто жду. Она сильная женщина. Слишком сильная, чтобы признаться самой себе, что проиграла. Она должна дойти до конца, расшибить лоб о свои безуспешные попытки все спасти и исправить. Потому что иначе она себя не простит. Потому что ей неоткуда было узнать, что некоторые войны выигрываются капитуляцией. А я… Я могу ждать. Я умею. Но ждать всегда тяжелее, чем действовать.

Атмосфера между нами становится слишком давящей, хорошо, что отвлекаюсь на телефон.

— Извините. Важный разговор.

Поднимаюсь из-за стола, выхожу в узкий коридор у туалетов. Гул голосов стихает, остаётся лишь запах кофе и только что вымытого пола.

— Байсаров, — отвечаю коротко.

— Все как мы и думали, Хасан, — хриплый голос в трубке. — Разворошил ты своим появлением улей. На правительственном совещании твое имя упоминалось несколько раз, многим твое возвращение встало поперек горла.

Что сказать? Новость не из неожиданных. Я примерно догадывался, что именно так и будет. Слишком много людей в своё время сделали ставку на то, что я вне игры. Но я из нее не выходил. Просто играл на другом поле.

— Спасибо, — говорю спокойно. — Держи руку на пульсе.

Возвращаю телефон в карман. Да, я умею ждать, умею играть вдолгую. Но это не отменяет того, что вокруг начинают сгущаться тучи. Одна мысль бьёт особенно жёстко: Алла не понимает, во что может оказаться втянута. А я? Выходит, я смогу себе позволить ее вовлечь? Не уверен. Стоит подумать о том, что ей может что-то угрожать, как на спине выступает холодный пот…

Возвращаюсь в зал. Сажусь так, чтобы хорошо ее видеть. Милана что-то оживлённо рассказывает Амине, жестикулирует, то и дело вспоминая в разговоре отца.

Может, и впрямь зря я лезу? Опускаю взгляд в чашку, пряча вспыхнувшую ревность. Перед глазами оживают картинки: Алла в своей красивой квартире накрывает на стол, улыбается мужу… Кивает. Целует его, и… не только.

Я выдыхаю весь воздух, что есть в груди, надеясь таким образом избавиться от чувств, которые сейчас совсем лишние. Ревность — это слабость. Особенно когда она направлена на человека, который тебе не принадлежит.

Поднимаю взгляд. Лицо Аллы выглядит слишком безжизненным как для женщины, которая провела ночь в объятиях якобы любимого мужа. Я знаю правду. И она знает, что я знаю. Будь иначе, я бы ни за что не полез в чужую семью. Не стал бы ломать Алле жизнь. Тем более не уверенный в том, что я готов взять на себя за нее ответственность.

Быстро разделываюсь со стейком и поднимаюсь, бросив взгляд на часы:

— Мне пора, — произношу сухо. — Все было очень вкусно. Как и всегда.

— На здоровье, Хасан. Заходи почаще, ты же знаешь, мы всегда тебе рады, — улыбается Амина.

— До свидания… Жаль, что вы не попробовали торт, — морщит нос Милана. Алла шепчет что-то невнятное.

— Попробую на свадьбе. Прибереги для меня самый большой кусочек, — улыбаюсь, заправляя Милане за ухо волосы. Хорошая все же Адилю досталась девчушка. На Аллу не смотрю. Это глупо, это вообще как будто не про меня, но меня задевает, что она с таким отчаянием сопротивляется чувствам.

Сажусь в машину и еду прямиком в порт. Вахид встречает меня у себя в офисе. На столе кипа бумаг, на стене — огромная карта логистических маршрутов.

— Что-то ты сегодня мрачный, Хасан, — начинает он без прелюдий. — Для того есть какой-то повод?

— Тебе показалось.

Вахид улыбается краешком губ: не верит, конечно. Слишком давно меня знает.

— Ладно, — он откладывает какой-то документ, который изучал до моего появления. — Тогда к делу. То, о чём ты предупреждал, началось. С утра был совместный рейд. По факту проверили только наши площадки. И ещё… Твой вчерашний прогноз по истории на таможне, похоже, подтверждается.

— А конкретнее?

— Сигнал пришёл от начальника отдела, но текст ему спустили с гражданской почты. А кто скинул — неясно: одноразовый ящик. Я попросил наших айтишников, они докопались до прокси. След ведет к людям Караева.

Я коротко киваю. Караев — старый хищник из клана, с которым у нашего терки, сколько я себя помню. Что его спровоцировало на этот раз — ясно.

— Он везде умудрился сунуть свой нос, — продолжает Вахид. — Угадай, кому принадлежит сеть магазинов, стоящая напротив Аллиного флагмана? Правильно. Караевым. Как тут не поверить в судьбу?

Отворачиваюсь, потирая пальцами спинку носа. Сука! Ну, вот куда я лезу? Адиль только объявил о своей помолвке. Формально мы с Дементьевыми еще даже не породнились, но они уже выгребают по полной от врагов нашей семьи. Очень в духе этих шакалов — попытаться достать нас через самых слабых ее представителей. И это еще они не в курсе, что там есть и мой личный интерес. Никто не в курсе…

— Что делаем? — спрашивает Вахид. В его голосе ни капли паники. Он привык воевать. Он уверен в своей победе.

— Да все как обычно. Главное — не поднимать шума, — отвечаю. — Сейчас как раз выясняют, кто еще интересовался моим возвращением.

Ваха кивает. Задумчиво стучит пальцами по столу, будто раздумывая, стоит ли озвучивать свои мысли.

— Говори уж, — хмыкаю я.

— Да нечего сказать, — психует Вахид. — Муть на душе от того, что невольно вовлекли, считай, незнакомую женщину в наши проблемы.

— Как вовлекли — так ее от проблем и избавили.

— Тебя послушать, так ситуация выеденного яйца не стоит. А ведь эта Алла тебя зацепила, а, Хасан? Или я что-то неправильно понимаю?

Не мигая смотрю на племянника. Он же не думает, правда, что я стану с ним обсуждать чувства? Вахид чертыхается. Отводит глаза…

— Она замужем. За отцом моей будущей невестки, Хасан… Как ты себе это видишь?!

— Как бы я это ни видел, это не твое дело, Вахид. При всем моем бесконечном к тебе уважении.

Ваха поигрывает желваками.

— Ну, блядь, у нас и семейка! То моя жена подает на развод, то мой старший черте на ком женится, то средний. Теперь еще это… Нет, ты только не подумай, Хасан, я рад, что спустя столько лет тебя, наконец, заинтересовала женщина, и твой траур закончился, но…. Ты уверен?

Молчу. Я еще в первый раз дал понять, что не считаю нужным обсуждать свои чувства. Тем более что я пока сам в них не разобрался. Точнее… Понятно, да, что мой интерес не праздный. Что все слишком остро, что она на сто процентов моя женщина, но… Уверен ли я? Да хрен его знает!

Если я не сумел уберечь семью, жену, ведущую скромную тихую жизнь домохозяйки, то каковы мои шансы не облажаться в случае такой яркой деятельной женщины, как Алла? У нее шило в одном месте. Вряд ли она согласится на жизнь в золотой клетке, а другую я ей предложить не смогу. Или…

Откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза. Слова Вахи бьют точно в цель, хотя он и сам, похоже, не понимает, насколько меткими оказываются его выстрелы.

— Уверен ли я? — повторяю я вслух почти насмешливо. — Ты не так ставишь вопрос. Спроси лучше, готов ли я к последствиям.

— А ты готов?

В кабинете повисает тишина. Лишь в приоткрытое окно доносятся разговоры сотрудников и громкий смех. Мы сидим друг напротив друга, и я чувствую, что племянник всё равно ждёт от меня хоть каких-то слов, способных прояснить ситуацию.

— Пойми меня правильно, вы существуете не в вакууме, — развивает мысль Вахид. — Я не могу не думать о том, как ваши отношения скажутся на браке моего сына. Милана совершенно без ума от отца…

Отрывисто киваю.

— Полагаешь, я об этом не думал? — тихонько взрываюсь я. Ваха выставляет перед собой ладони, показывая, что не собирается со мной воевать.

— Все-все, не лезу. Ты знаешь, что делаешь.

Киваю и резко встаю. Пора возвращаться на работу в министерство и сосредоточиться на делах. Но мысль о том, что Алле нужен мужчина, который возьмет на себя решение всех ее проблем, а не добавит новых, преследует меня нон-стопом.

Ближе к вечеру мне сообщают, что в бутиках Аллы пройдет проверка. Караев не унимается. Я выдыхаю и начинаю действовать на опережение. Всё это слишком похоже на прошлое. Однажды я уже думал, что держу ситуацию под контролем. Мне бы не хотелось повторить ту ошибку.

И все-таки, мать его так, в моей работе нет места чувствам. Они становятся слабостью.

Выхожу на улицу. Всей грудью вдыхаю аромат соли и выхлопных газов. Позволяю холоду проникнуть под полы пальто в надежде, что это поможет заморозить, остановить поток вырвавшихся из-под контроля воспоминаний… Но в ушах уже гремит взрыв. И меня будто ударной волной отбрасывает в прошлое.

Я не был верным. В моей работе тогда информация добывалась любыми способами. Если для этого надо было уложить в постель женщину — я был тут как тут. Ничего не екало, я не чувствовал себя предателем. Так надо было для дела. И все. Точка. Не знаю, любил ли жену… Но уважал я ее безмерно. Семья была очень важной частью моей жизни. А потом я ее потерял. Стёкла домов полетели, машины взвыли сигнализациями. Взрыв произошел совсем близко к посольству и был таким громким, что меня оглушило, и остальной шум — крики людей, стоны, вопли, я слышал будто сквозь плотный слой ваты.

В воспоминаниях я бегу. Не помню, как ноги несли меня, но помню, что кричал, а пепел оседал мне на плечи, как поседевший от горя снег. Первой я увидел жену. Она лежала на животе у входа в торговый центр, прикрывая своим телом дочь… Мне пришлось перевернуть Фаю, чтобы вытащить свою малышку. Я поднял ее с земли. Она была теплой и выглядела просто спящей. В насквозь пропитанном кровью платье. Я тогда орал. Орал, пока не онемела грудь, а горло не сжалось спазмом. Почему-то я думал, что если закричу очень сильно, смогу докричаться до бога. Но нет. Он оставался глухим к моим крикам. Равнодушным к моим слезам…

Был еще сын. Аслан. Его я нашёл среди обломков чуть дальше. Его глаза застыли в немом удивлении. Мой мальчик так и не понял, что произошло. Игрушечная машинка всё ещё была зажата в его маленькой ручке. Я упал перед ним на колени, продолжая прижимать к груди дочь. И завыл, как безумный.

Да, с тех пор прошло много лет. Мир стал казаться обманчиво безопасным. Особенно в наших краях. Но я знаю: если небо решит отобрать у тебя самое ценное, ты не сможешь этому помешать. Оно беспощадно. И никакая сила, никакие связи, никакая сосредоточенная в твоих руках власть не спасет. Тут либо рисковать, в надежде, что пронесет, либо не жить вовсе.

Караев — не то чтобы серьезная угроза. Он не пойдет на открытую войну с нами. Но будет мелко гадить. Вот так, через Дементьевых, которые стали частью нашей семьи. Или придумают какой-то другой способ. Караев всегда был хорош в подковерной возне. Не удивлюсь, если в завтрашних новостях мы прочитаем о «теневых схемах будущих родственников Байсаровых».

Ваха может просчитать сотни логистических маршрутов и слабые места в бизнесе, но жизнь просчитать невозможно. Он не мог знать, что Адиль встретит свою девочку, не мог знать, что Караев начнет бить по ее семье… И хоть Алла не моя женщина, на правах главы семьи, частью которой она стала, я имею полное право встать на ее защиту.

На дворе ноябрь, но приближение зимы уже отчетливо ощущается в воздухе. Он совсем стылый. Лужи по утрам покрываются тонкой корочкой льда. Пройти мимо невозможно. Оглядевшись по сторонам, ступаю на одну замерзшую лужицу, перепрыгиваю на другую, и так по ледяным пятачкам бегу аж до самой стоянки. Может, мама права, когда говорит, что я еще сущий ребенок?

Не рано ли я собралась замуж? Двадцать лет не стукнуло, а я уже выбираю между кремовым и молочным оттенками скатертей и спорю с подругами о том, нужны ли на свадьбе живые голуби (спойлер: нет, зачем мучить бедных птиц?).

И вроде я счастлива. Бесконечно… Адиль… Я не знаю, у меня полное ощущение, что он — моя вторая половинка. А мама говорит, что человек изначально цельный. Глядя на нее, в это действительно веришь. Моя мать абсолютно самодостаточна. Я безмерно ей восхищаюсь. Мама — мой идеал во всем. Сколько в ней жизненной силы, сколько мудрости, знаний в самых различных сферах. А какая она красивая… Порой я ловлю себя на мысли, что недотягиваю. Боюсь сделать что-то не так. Оступиться, став для нее разочарованием. И мой поспешный брак — как будто верный шаг к этому, ведь если у нас не получится… Нет, она вряд ли скажет что-то вроде «а я тебе говорила», но… Ох, не знаю!

Запрыгиваю в свою машинку и еду к свадебному салону. Субботнее утро начинается с примерки платья. Мы условились, что на ней будут присутствовать только мои подруги. И всё. Никаких мам, свекровей и прочих экспертов. Я видела, как маме хотелось возразить. У нее идеальный вкус, ее помощь наверняка пришлась бы кстати, если бы я преследовала цель выглядеть на все сто. Но я… Господи, по правде я боюсь, что она осторожно, как умеет, навяжет мне свой выбор, а я ничего не смогу ей противопоставить. Но ведь, черт его дери, это моя свадьба! И платье мое… Да, может, фасон, который я выберу, будет не таким выигрышным с точки зрения постороннего наблюдателя, да, может, кто-то сольет в сеть мои фото, и модные редакторы напишут, что мой свэг оставляет желать лучшего… Зато это будет мой выбор. К счастью, мама со мной не спорит.

Подруги уже ждут меня у входа в салон. Идут рядом с таким видом, будто их пригласили в жюри конкурса «Мисс Вселенная», а ведь их главный опыт в моде — это распродажи в Zara и способность за три минуты обнести все вешалки в «Страдивариусе».

Услужливая консультантка, оценив мой прикид, предлагает нам располагаться и приносит бутылку шампанского в ведерке со льдом. Я отказываюсь, а девчонки заметно оживляются. Жаль, я за рулем. Может, меня бы расслабил бокал игристого. А пока я в ужасе смотрю на окруженный зеркалами подиум.

Консультантка исчезает за рейлами с вешалками, а я остаюсь стоять посреди зала. В отражении зеркал — десятки моих двойников. Улыбающиеся, нервные…

— Ну что, готова? — Полинка подталкивает меня локтем. Она уже вообразила себя моим личным стилистом.

— Не знаю, — честно признаюсь.

— Вы осмотритесь. Выберите фасоны, которые вам нравятся, а дальше я уже сориентируюсь, что вам посоветовать, — приходит на помощь консультантка.

Через пару минут она возвращается с охапкой платьев. С кружевами и без, со шлейфом и без него, белоснежные, кремовые, с намёком на шампань… У меня дух захватывает.

Первое платье садится хорошо, но я не чувствую того самого «вау». Красиво? Да. Удобно? Вроде. Но это как съесть эклер без начинки — вроде вкусно, но что-то не то. Подруги хором охают, а я смотрю на себя в зеркало и думаю: «Мама бы сказала: слишком вычурно». А-а-а-а, боже мой! Так сложно не сверяться с ее мнением, даже если оно — плод моего больного воображения.

В этот момент звонит телефон. Адиль!

— Привет! — мой голос звучит немного истерично. Его — как всегда, уверенно и ровно.

— Привет. Не сильно тебя отвлекаю?

— Ну, как сказать? — смеюсь. — У меня примерка идет полным ходом. — Перевожу взгляд на подруг, беззастенчиво подслушивающих наш разговор. Они как будто тоже ждут подвоха. Закатываю глаза. — Я примерила пока одно платье, но уже тоскую по моим джинсам. Это нормально?

Адиль отвечает мне хриплым смехом.

— Я думал, все девочки мечтают о красивом платье.

— Я тоже так думала…

— Если хочешь, можем все отменить.

— Отменить? — удивляюсь я. — Свадьбу?

— Торжество. Распишемся, и все. Можно даже в джинсах.

Я делаю судорожный вдох. Господи, они меня доконают. И ведь не придраться, потому что каждый — и Адиль, и его мать, и моя — очень внимательно относятся ко всем моим пожеланиям, проявляя редкую чуткость и деликатность. Вот только от этого я себя, как ни странно, чувствую только хуже. Как ребенок, который сам не понимая, чего он хочет, капризничает и топает ногами.

Почему-то вспоминаются слова мамы о том, что у них с отцом не было свадьбы… Пожалуй, впервые на моей памяти ее голос звучал так растерянно.

— Ну уж нет! Я хочу, чтобы нам было что рассказать детям.

Щеки вспыхивают. Адиль тихонько смеется. У меня мурашки выступают на руках. Я так его люблю, боже… Люблю все в нем. Каждую черточку, каждый мимолетный жест — от того, как он хмурится, читая новости, до того, как на секунду задерживает взгляд на моих губах, прежде чем поцеловать.

— Дети, значит? — голос Адиля становится чуть мягче, теплее. — Мне нравится эта мысль.

Я замираю. Вот вроде бы этот вопрос мы и не обсуждали толком. Зачем, если оба молоды, нам бы для себя сначала пожить… Но сейчас, когда этот разговор все же состоялся, картинка будущего становится почти осязаемой. Дом. Смех детей. Их, уверена, будет много. Ну то есть… Не много, но точно больше одного. Потому что я знаю, каково это — расти единственным ребенком в семье.

— Ага… — пытаюсь скрыть смущение, но голос предательски срывается. Подруги прыскают, прикрывая ладонями рты, будто мы на уроке в школе, и речь зашла о многочленах. — Так ты чего звонишь?

— Услышать твой голос.

Улюлюканье подруг свидетельствует о том, что динамик в моем телефоне можно и прикрутить. Тычу им фак и отворачиваюсь, чтобы они не видели моей блаженной улыбки. Затея утопическая — она отражается в десятках зеркал. Я такая счастливая!

— Услышал?

— Да.

— Ну, значит, я могу сосредоточиться на примерке?

— Ага, давай.

— Постой, — вспоминаю я. — Может, пообедаем вместе?

— Боюсь, не получится, малыш. Я тебя ближе к вечеру наберу…

— Опять дела?

— Ага. Заебался.

— Бедненький мой. Буду ждать…

С улыбкой отбиваю вызов, но как-то мне неспокойно в душе. Я люблю — это однозначно. Но почему за этим чувством тенью тянется страх? Страх того, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Консультантка возвращается с ещё одной вешалкой. Я глубоко вдыхаю и принимаюсь примерять следующий наряд — пышное платье с длинными кружевными рукавами. Я выгляжу в нём как принцесса из сказки. Нет. Совершенно не то.

— Давайте следующее, — со вздохом прошу консультантку.

Она приносит скромное платье с вырезом лодочкой. Я надеваю его и вдруг понимаю: вот оно. Ткань ложится так, что проступают четкие геометрические линии, которые бы утяжелили девушку с более пышными формами, но не меня. Я делаю пару шагов по подиуму. Подруги визжат, поднимают бокалы.

— Идеально!

Примеряем фату. Консультантка предлагает посмотреть другие фасоны, но зачем, если я уверена в своем выборе?

Подбираем туфли, небольшую расшитую искусственным жемчугом сумочку и с пакетами вываливаемся из салона. Подруги ужасно шумные. Переговариваются, смеются, говорят, что мои покупки надо обмыть. Сдаюсь под напором такого энтузиазма. И без того хорошее настроение подскакивает еще на несколько делений. Загружаемся в машину и едем к нашему любимому японскому ресторану. Правда, минут через пять оказывается, что дорога к нему перекрыта.

— Что будем делать? Крюк? — хмурю брови, тыча пальцем в навигатор.

— Вот еще! Давайте сядем в первом попавшемся!

Так и делаем. Первым на нашем пути попадается симпатичный итальянский ресторанчик. Кажется, мы бывали здесь несколько раз с родителями. Раздеваемся в гардеробе, оживленно переговариваясь, проходим вслед за хостес за стол, и вдруг я замираю, не веря своим глазам.

— Это же Адиль? — шепчет Полина.

Киваю, не в силах отвести взгляд. Не в силах притвориться, что ничего не видела. С болезненной жадностью ловлю, как он улыбается какой-то другой женщине… Значит, занят он, да? Для обеда со мной. Он. Занят.

Как раз когда моя внутренняя истерика достигает пика, Адиль оборачивается. На секунду наши глаза скрещиваются. На его лице мелькает замешательство. Не вина, не испуг, нет… Господи, это же совершенно невыносимо. Почему я еще здесь?! Выставляю себя дура дурой! Перед женщиной этой, перед своими подругами…

— Что-то у меня пропал аппетит, — не своим голосом хриплю я. Разворачиваюсь на пятках и, не чувствуя под собой пола, устремляюсь к выходу. Кажется, он меня окликает. Зачем?! Повторяет снова и снова: «Милана, эй, Мил…». Как будто ему мало моего унижения. Мучительная боль отступает. На короткий миг ее вытесняет злость. Уже у самой двери я резко оборачиваюсь и, растолкав притихших подруг, возвращаюсь к предателю. Вот не зря меня преследовал страх… Это было предчувствие!

Глядя в его такие лживые… такие красивые глаза, размахиваюсь и, вложив в пощечину всю свою боль, бью! Бью кого-то впервые в жизни. У Адиля дергается голова и расширятся зрачки, поглощая собой всю радужку.

Он перехватывает мою руку, занесенную для еще одного удара. Его глаза… Господи, они такие же, как всегда. Даже теперь в них нет вины, да, скорее удивление и легкая злость. Как это возможно?! У него что, совсем нет совести?

— Успокоилась, — не вопрос, приказ! От возмущения округляются губы. А горящая от удара ладонь начинает покалывать от бездействия. — Можешь объяснить, какая муха тебя укусила?

— А ты не догадываешься?!

Адиль поворачивается к своей визави. Ко мне…

— Это деловая встреча. Ты что… Ты… — он начинает хохотать, для чего ему приходится меня отпустить. — Милана, — качает он головой. — Ну, что ты у меня за дурочка?

Я замираю. Подруги за спиной шепчутся. Женщина, привставшая во время нашего скандала, возвращается за стол, закрывает разложенную на нем папку и сует в сумку.

Деловая встреча, да? Выходит, он мне не врет?

Закусив губу, утыкаюсь взглядом в носы ботинок. Стыд обрушивается лавиной. Поглощает меня полностью. Я ударила человека! Нет, не так. Я ударила своего жениха. А ведь он — восточный мужчина, который может этого не простить.

— Милан…

— Черт, я такая дура.

— Иди сюда!

Я не иду! Стыдно… Адиль сам дергает меня за руку, и я утыкаюсь носом в его крепкую грудь. Вдыхаю родной аромат. Комкаю в руках рубашку.

— Прости… Я…

— Приревновала.

Это, конечно, мягко сказано. Я умерла тысячей самых мучительных изощренных смертей. Я испытала такую боль, что едва выжила. У меня от облегчения подкашиваются колени, а тело охватывает чудовищная слабость.

— Ага.

Кошмар. Выходит, вот что любовь с людьми делает.

— А какие у тебя с ней дела? — все еще ревниво бубню в плечо. — И почему ты мне ничего не рассказываешь? Что за тайны?

— Хотел сделать кое-кому сюрприз, — усмехается Адиль, водя ладонями по моим лопаткам.

— Я не люблю сюрпризы!

— Да я уже понял, — смеется он. И хоть мне кажется, что нереально покраснеть еще больше, чувствую, как по щекам растекается новая порция жара. — Это Нателла. Она кинопродюсер. Я подумал, что будет нечестно отрывать тебя от учебы… Тем более что мне без разницы, где работать. Тут, кажется, даже больше шансов найти финансирование.

Не веря своим ушам, откидываюсь в объятьях будущего мужа. Выходит, он для меня старается… Все делает для меня! Перестраивает свою жизнь, идет на жертвы, а я… Как мне в голову пришло, что он мне изменяет?! Как я могла так его опозорить?

— Я все испортила, да? — жалко блею я.

— Надеюсь, еще не все потеряно, — смеется Адиль. — Но чтобы это был первый и последний раз. Слышишь? — становится серьезным.

На дворе поздняя ночь, но город не спит. Подливаю в бокал вина. Распахиваю окно и с наслаждением прикуриваю сигарету. Господи, я не курила… Сколько? Да лет десять, не меньше. С тех пор, как впервые поймала себя на мысли, что молодость — штука конечная, красота и здоровье стоят того, чтобы побороть вредную привычку. И вот же — снова курю. Гадость редкая, дым дерет горло… Но почему-то я снова и снова втягиваю его в себя.

За окном осень доживает последние дни. Дождь лениво стекает по стеклу тонкими прозрачными нитями. Деревья стоят голые, чёрные, словно обугленные. Ветер треплет их тонкие ветви, и от этого они скрипят, будто жалуясь на судьбу. Лужи у обочин уже покрылись тонкой ледяной плёнкой, которая ломается под колёсами редких машин.

Когда-то осень для меня была периодом обновления — новые коллекции, обновленные витрины, какие-то планы. А теперь она кажется временем, когда рушится привычный уклад.

Тянусь к бокалу. Красное вино согревает горло, но холод из окна сильнее. Глядя в ночь, я вспоминаю утро. Оно тоже было таким — промозглым и неприветливым. Не лучшее время для оформления входной группы. Но тянуть с этим и дальше мы не могли. Я как раз выскочила на улицу, чтобы посмотреть промежуточные итоги, когда в магазин нагрянула очередная проверка. Сказать, что я удивилась — ничего не сказать. Мы только-только благополучно их прошли. А тут снова здравствуйте.

Стиснув зубы, приветливо улыбаюсь. Зову Ольгу, чтобы та проверила, все ли в порядке у ребят с документами, и есть ли хоть какие-то законные основания для их прихода. Потому что зачастую там можно найти кучу нарушений, которые можно выкрутить себе в плюс. В этот раз и служебное удостоверение, и приказ имеется. На них даже присутствуют все необходимые подписи и печати.

— Прошу, — указываю на вход. — Можете приступать.

Мы проходим в зал, затем в небольшой склад и подсобку, куда, кажется, кроме нашей уборщицы, никто и никогда не заглядывал. Проверяют всё: сроки перезарядки огнетушителей, журнал инструктажей, планы эвакуации, освещение аварийных выходов, ширину проходов между рейлами.

— На складе обнаружены картонные коробки в двух метрах от электрощитка, — констатирует младший из мужчин и делает пометку. — Это нарушение.

Я киваю. Коробки к щитку придвинул ночной охранник — чтобы «не мешались» во время уборки помещения. Прекрасно. Собираюсь с духом, чтобы передвинуть всё своими руками. Пальцы нервно дрожат. Глупость. Ненавижу, когда тело выдаёт чувства.

— По совокупности нарушений у нас есть основания приостановить эксплуатацию помещения, — заявляет главный.

Меня обдаёт холодом. Приостановить? Они спятили?

У меня куча сотрудников, впереди Новый год — время, когда наша выручка увеличивается раз в десять! Нельзя было выбрать момент получше? Сначала таможня, теперь это. А у меня на носу поставки, рекламная кампания, по которой я внесла предоплату, заказы. И что самое поганое, я просто не верю в такие вот совпадения. Значит, все неспроста. Значит, я перешла кому-то дорогу. Но кому? Ничего не понимаю.

Ловлю взгляд Ольги в надежде, что, может, у нее есть какие-то идеи… Если мы прямо сейчас не найдем лазейку — дела плохи. Но судя по всему, идей у подруги нет. На её лице написана такая тревога, что меня начинает подташнивать.

— Вы серьезно? Парализовать работу предприятия из-за одной гребаной коробки, которую поставили не в то месте? — сощуриваюсь я.

— Приостановка — крайняя мера, — наконец, произносит главный с нажимом на «крайняя» и отвлекается на зазвонивший вдруг телефон. Не знаю, кого благодарить за эту паузу, потому что еще немного, и я бы закатила скандал, который наверняка только бы осложнил наше положение. Ольга предостерегающе касается моего плеча. Я с силой стискиваю за спиной переплетенные в замок пальцы и до крови прикусываю щеку.

И тут Оля начинает толкать меня в бок, указывая глазами на проверяющего. Нахмурившись, я ловлю обрывки произнесенных им фраз: «Да *б твою мать! Это точно? Понял».

Возвращается мужик словно другим человеком.

— По удлинителю составим предписание, надо устранить в течение трёх дней. Коробку передвиньте. В остальном… замечаний нет.

Лена облегчённо выдыхает. Я даю ей мысленный подзатыльник: не радуемся, пока проверяющие не ушли. Но если честно, мне и самой хочется взвизгнуть от облегчения. И подпрыгнуть до потолка. Адреналин фигачит так, что мне сложно устоять на одном месте.

Ставлю подпись на акте. Выпроваживаю инспекторов и возвращаюсь к себе.

— Что это было? — тащится за мной Ольга. — Я думала, прям там помру, когда он начал задвигать о приостановке деятельности.

— Я тоже испугалась, да… — растираю виски.

— Думаешь о том же, о чем и я?

— М-м-м? — веду бровью.

— Что это ни хрена не случайность.

— Да какие уж тут случайности?

— И как будто опять кто-то в последний момент помог. — Ольга произносит это нарочито буднично, но её глаза смотрят испытующе.

Я молчу. Не потому что нечего ответить. Я просто сама не знаю, что думать. Логика подсказывает одно: скорее всего, это действительно Хасан. Кто ещё способен одним звонком изменить ход проверки? Но вторая часть меня упорно сопротивляется: ну с какой стати? Зачем ему это? Мы ведь… Мы друг другу никто. И даже если на миг могло показаться иначе, вчерашний день расставил все по местам.

— Не знаю, Оль… Мне надо это обдумать.

Подруга кивает и уходит к себе. Я остаюсь наедине со своими мыслями. Пальцы ещё дрожат, когда я придвигаю к себе стопку документов. Перед глазами встает красивое лицо Хасана, на котором отпечатались следы прожитых лет.

Меня разрывают противоречия. С одной стороны, я чувствую раздражение. Жила же я как-то до него, справлялась с проблемами. Почему он решил, что должен вмешаться? Откуда вообще узнал о происходящем?! Ну, не следит же он за мной, что за глупость?! Так почему от этой мысли в груди разливается предательское тепло? Я чувствую себя как та принцесса из сказки, ради которой принц одолел дракона. Хотя вполне возможно, что это только мои фантазии.

Взрослая самодостаточная женщина взяла бы и просто спросила, чтобы не гадать. Но, во-первых, у меня нет его номера. А во-вторых, я тупо боюсь, что услышав голос Хасана, я опять сотворю какую-то дичь. Например, назначу встречу. Или выкину что-то похуже.

К обеду голова начинает побаливать. Только я наливаю воды, чтобы запить таблетку, как раздается звонок от Миланы.

— Мам, — голос в трубке звучит чуточку виновато. Я мысленно напрягаюсь — ну что еще? — Мы с Адилем решили поужинать, а после, наверное, поедем к нему с ночевкой, — выпаливает на одном дыхании. — Ничего? Один разок, ладно?

Я задерживаю дыхание, чтобы сходу не упрекнуть дочь, что она нарушает наш договор «без ночёвок до свадьбы». Договор, который держал меня на плаву обманчивым ощущением того, что я еще хоть как-то руковожу стремительным взрослением дочери.

— Я помню о нашем уговоре. Просто сегодня кое-что произошло. Я чуть было не наломала дров и… В общем, я потом все-все тебе расскажу, и ты меня поймешь, честное слово.

— Хорошо, Милан, я не против, — выходит слишком быстро. — Только позвони, когда приедете.

— Конечно! — облегчение в её голосе почти осязаемо. — Ты же не обижаешься?

Я улыбаюсь в пустой комнате так, будто она меня видит. А потом сажусь и ещё долго смотрю на потянувшуюся по столешнице солнечную полоску. Я отпускаю дочь, и в этом нет катастрофы. Но оттого не менее больно.

— Нет, конечно. Адилю привет.

Вечер проходит гладко. Ужин, который я заказала в доставке, короткий разговор со Стасом о завтрашнем курсе лекций и соседском псе, из-за которого в домовом чате переругались все соседи. Стас ест с аппетитом, хвалит тыквенный крем-суп, который я лишь разлила по тарелкам. Смотрю на него, и такая меня благодарность затапливает… За его бесхитростность, которая гораздо чаще вызывает во мне раздражение, за поддержку, которая тоже была, а сейчас почему-то забылась, за свою тихую размеренную жизнь без надрыва и драм, это ведь тоже дорогого стоит, в конечном счете.

После душа он почти сразу засыпает, а я иду на кухню и прикуриваю сигарету, да…

Опора, благодаря которой я держалась весь день, ломается. На глаза выступают слезы. Вино в бокале уже не пахнет цветами, повсюду соль. Я чудовищно… чудовищно просто устала.

Ключ поворачивается в замке так осторожно, что я поначалу думаю: показалось. Дверь бесшумно открывается. И если бы не сквозняк, надувший парусом тюль на кухонном окне, я бы вообще не поняла, что кто-то проник в квартиру.

Спешно тушу сигарету, потому что это может быть лишь один человек. Но какой в этом смысл, если кухня насквозь пропитана сигаретным дымом? Стряхиваю слезу… В проёме появляется Милана. На ней красивый свитер из мериносовой шерсти и джинсы. Волосы чуть растрёпаны, на щеках — румянец.

— Мам? — удивленно тянет дочь, окидывая все подмечающим взглядом блюдце, которое я использовала вместо пепельницы, и бокал.

— А ты чего приехала? Говорила же, что будешь ночевать у Адиля.

— Ага, но потом передумала.

Вглядываюсь в юное лицо дочери. Ч-черт. Надо что-то делать с нашей неспособностью сепарироваться друг от друга — так не может продолжаться и дальше. Я же больше всего на свете хочу, чтобы она жила свою лучшую жизнь. А вряд ли это случится, если Милана будет постоянно оглядываться на нас с Дементьевым.

— Из-за нашей договоренности? Да ладно тебе. Перестань. Я же все понимаю — дело молодое.

— Ага, и потому ревешь в темноте. И… куришь! — голос дочери звучит возмущенно.

— То есть к тому, что я пью, у тебя вопросов нет? — пытаюсь перевести все в шутку. Миланка фыркает.

— И все-таки, мам… Что у тебя случилось?

Хмыкаю. Поворачиваюсь в полупрофиль к окну. Что тут скажешь?

— Не знаю, Милан. Просто все одно к одному навалилось.

— Дело в том, что я замуж собралась, да?

— Нет… Нет! Что ты? На работе проблемы — одна проверка за другой, много дел перед Новым годом, ты же в курсе, какой у нас дурдом в канун праздников. Ну и свадьба, да… Конечно, я тоже переживаю. Ты же у меня одна. Я… Наверное, я просто не готова, что ты переедешь за тысячи километров…

К несказанному ужасу, я начинаю горько некрасиво плакать. Миланкины глаза округляются, как у лемура. Я утыкаюсь носом в ее хрупкое плечико и захожусь в слезах. В моменте наши роли как будто меняются. Милана становится на моё место, а я из взрослой превращаюсь в того самого ребёнка, которому просто надо хорошенько поплакать. Жаль, я не могу поделиться с ней всем… Ни с кем не могу поделиться. Потому что никто не поймет. Потому что скажут, что от добра добра не ищут. И наверное, это так, да… Наверное, я бешусь с жиру.

— Из-звини. Что-то я совсем расклеилась.

— Ничего. Это нервы, — утешает меня дочь, растерянно поглаживая по плечам. — Я сегодня тоже ревела.

Конечно, ей некомфортно от происходящего.

— А ты чего?

— Ой, мам… Я такое устроила…

Милана рассказывает о том, как приревновала Адиля. И даже съездила ему по лицу. Во все глаза на нее пялюсь, не зная, плакать ли мне или смеяться. Более сдержанного человека, чем моя дочь, не найдешь, даже если очень постараешься. Даже не представляю, какие эмоции вскипели в ее душе, что она у всех на глазах бросилась в драку.

— Я думала, что умру… Это было так больно.

— Я знаю…

— Откуда тебе знать? Папа никогда тебе не изменял.

— Ну, тебе Адиль не изменял тоже, — выдавливаю смешок.

— Надеюсь, что и не изменит. Предательство — это худшее, что может быть, правда?

У меня во рту сохнет.

— Конечно, — шепчу я. — Впрочем, в жизни бывает всякое.

— Хочешь сказать, что измена — это нормально? — ощетинивается сходу Миланка.

Что я могу ответить этой максималистке?

— Нет, конечно, нет.

Утро, как назло, начинается со звука, который я в последние дни ненавижу даже больше будильника. Пишет Ольга. И если она это делает в семь сорок пять, ничего хорошего ждать не стоит. Сердце глухо бахает в груди. Ну, что еще, господи?!

— Давай, дурында. Не трусь, — подбадриваю себя, отрываясь от подушки.

На кухне за окном синеет рассвет. Вкусно пахнет приготовленный Стасом кофе. Мы давно смирились, что у нас разные циркадные ритмы: он жаворонок, я сова. А когда-то в начале нашей совместной жизни я упорно вставала вместе с ним и, проклиная всё на свете, жарила яичницу, чтобы никто (ну, как никто, свекровь, конечно же) не подумал, будто я плохая хозяйка. В итоге я потом весь день ходила как зомби, зато с гордостью: «Смотрите, какая я классная жена!». К счастью, со временем мы пришли к выводу, что подвиги подвигами, а сон дороже. Теперь Стас справляется сам — и, надо признать, делает это куда бодрее, чем я. Да, муж у меня очень и очень понимающий мужчина. Но что-то меня не туда занесло…

Выплеснув в чашку остатки едва теплого кофе, открываю Ольгино голосовое.

«Алл, ты, блин, не поверишь, но налоговая нам прислала уведомление о выездной проверке. Срок — завтра. Пакет документов, который они хотят, я тебе минут через пять заскриню…»

Жму на значок записи. Диктую в ответ короткое, но емкое «заебали», и отворачиваюсь к окну. Надо бы ответить что-то более содержательное, но я просто стою в прокрастинации, считая капли дождя на стекле. Какого черта? Мы только выдохнули после пожарных и таможни, а тут новый «сюрприз».

— Мам, — раздается удивленный голос Миланки за спиной. — А ты чего не спишь?

— На работу надо ехать.

— Так рано?

— Ага. Нас хотят проверить налоговики, — сжимаю губы, чтобы не выдать лишнего.

— Чего это за вас взялись? — удивляется Милана, зевая во весь рот.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Хочется верить, что это какое-то совпадение.

— И как, получается?

— М-м-м?

— Спрашиваю, получается верить?

— Да что-то не очень, — хмыкаю.

— Может, все-таки попробовать подключить отца Адиля?

— Ну, погоди, — возмущаюсь я. — Вдруг твоя старушка-мать и сама все с успехом разрулит?

Миланка смеется.

— Я в тебе не сомневаюсь.

В офис приезжаю следом за Ольгой. Включаю свет в кабинете, через пару минут подтягивается и она. Злюща-а-ая!

— Я уже распечатала перечень, — говорит вместо приветствия, ставя папку на стол. — Сверим остатки по кассам, зарплатные ведомости и договоры с поставщиками.

Нам удается проделать значительную часть работы, когда на корпоративную почту падает уведомление, что все переносится на неопределенный срок «в связи с внеплановым пересмотром графика выездных проверок».

Дважды перечитываю уведомление, прежде чем повернуть экран к Ольге. Ее перекошенное лицо — это что-то!

— Да они издеваются! — рявкает она. — В какие игры с нами играют, Дементьева? А главное, кто?

— Вообще ни одной идеи, — вынуждена признать я. С того момента, как зародился мой бизнес, бывало всякое. Были взлеты и падения, были проверки, кампании по дискредитации, устраиваемые конкурентами. Однажды у меня буквально из-под носа увели помещение, которое я присмотрела для нового магазина. И кто? Моя подруга. Теперь, естественно, бывшая. Но никогда нас не обкладывали буквально со всех сторон. Нет, это явно не совпадение.

В задумчивости стучу по столу пальцами. Внутри меня крепнет неприятное ощущение, что я являюсь участником чьей-то игры, правил которой не знаю.

А дальше меня закручивают дела. Реквизит для оформления витрин приезжает с опозданием. Декоратор на голубом глазу сообщает, что ледяные панели лучше собрать завтра, ибо клею нужно время, чтобы просохнуть, хотя ещё вчера уверял в обратном. В примерочной весь день звенят вешалки, консультантки ссорятся из-за клиента, восторженно ахают покупатели. И это такие привычные, родные сердцу звуки, что я почти успокаиваюсь.

В десять вечера магазин закрывается. Девочки-консультанты разъезжаются по домам. А я пишу Стасу, что задержусь. Вру, что у меня много работы. Правда же заключается в том, что меня совершенно не тянет домой.

Взобравшись на стремянку, я принимаюсь развешивать гирлянды. Справившись, накидываю пальто и выхожу на улицу, чтобы со стороны посмотреть на полученный результат. Гирлянда выглядит просто шикарно. Чего не скажешь о манекенах в вечерних платьях. Однозначно, чего-то им не хватает. Может, надеть парики?

В задумчивости упускаю из вида момент, когда на противоположной стороне улицы начинает происходить что-то странное. Оборачиваюсь, лишь когда слышу глухой удар и оглушительный звон бьющегося стекла. Мой желудок скручивается в тугой узел. Я оборачиваюсь и каменею. Их четверо… Все в похожих темных худи. В руках — биты, которыми хулиганы орудуют весьма слаженно, круша шикарные окна-витрины.

Наверное, какая-то героичная женщина на моем месте окликнула бы преступников. На худой конец пригрозила бы вызвать полицию. Меня же сковывает такой дикий страх, что я не могу выдавить ни звука. Более того, я в принципе не хочу, чтобы меня заметили. Ведь где гарантия, что в таком случае они не переключатся на меня? Им же наверняка без разницы, что крушить! Или…

Удар. И еще один. Очередная витрина сдаётся, разлетаясь на осколки. У меня стынут ладони. Как во сне, я делаю шаг назад. Нащупываю ручку двери и осторожно закрываю ту за собой. По позвоночнику стекает липкий страх. Руки нервно трясутся. Эти симптомы знакомы мне с детства… Оттуда же и паническая боязнь агрессии. Ничего особенного… Просто пьющий, разочаровавшийся в жизни отец, чьего возвращения с работы мы с матерью ждали с ужасом. Просто каждый раз лотерея — пронесет или же нет. Если нет — это всегда крики, грохот и звуки борьбы. Вначале я не умела ни защищаться, ни отвечать. Потом научилась.

Звуки бьющегося стекла воскрешают в памяти тот день, когда отец швырнул в меня пепельницу. К счастью, она разбилась о стену в нескольких сантиметрах от головы, и моих волос коснулись только пепел да мелкие осколки. Как отчаянно я дрожала, собирая их веником… Один в один, как сейчас. Я не могу выдавить ни звука. Боже, пусть только они меня не заметят. Пусть я растворюсь в темноте, исчезну, как тогда мечтала исчезнуть из квартиры, где крики не смолкали неделями.

Я бесшумно закрываю за собой дверь и запираюсь на замок. В магазине тихо. Зато, отражаясь в зеркалах, мигают огоньки гирлянды.

Только перевожу дыхание, как в дверь стучат. Я подскакиваю на месте, заткнув ладонью рот, чтобы не закричать. Впрочем, вряд ли мне удастся остаться незамеченной — мое сердце колотится так, что его слышно, кажется, на другом конце улице.

Когда мое сознание практически полностью поглощается паникой, я вдруг слышу за спиной:

— Алла! Открой…

Даже в таком состоянии голос я узнаю из тысячи.

Недоверчиво оборачиваюсь. Он действительно здесь. Тенью за стеклом…

— З-з-здравствуйте… — выстукиваю зубами. — А м-мы уж-же з-закрыты.

— Я знаю.

— Т-тог-гда п-почему в-вы з-здесь?

— Может, я все же войду?

Я колеблюсь всего секунду, но этого достаточно, чтобы понять: отказать ему я не в силах. Возможно, потому что за время нашего разговора на улице устанавливается относительная тишина. Может, потому что его голос прозвучал так спокойно, будто ничего страшного вообще не происходило. Будто то, что заставляет меня дрожать, его вообще ничуть не пугает.

Я проворачиваю замок, и дверь поддаётся. Хасан входит уверенно, словно делал это тысячу раз. С его пальто стекают редкие капли дождя, а вместе с ним в помещение будто входит другой воздух — тяжёлый, густой, пахнущий улицей и чем-то ещё… Силой, что ли? Безопасностью…

Я делаю шаг назад, пытаясь сохранить дистанцию, и наталкиваюсь спиной на прилавок. Слишком близко. Слишком…

— Испугалась?

— Вы видели?

— Видел-видел. Здесь есть черный ход?

— Да, а что вы хотите?

— Уйти, — усмехается Хасан. — Сейчас нагрянут менты, ты же не хочешь, чтобы нас привлекли в качестве свидетелей?

— Н-нет, но ведь на улице камеры!

— Они временно отключились.

— Да? — я хмурю брови и до боли вглядываюсь в его глаза. Откуда он знает? Почему так уверен, что преступление не попало на записи?

— Короткое замыкание. Бывает, — не отводя глаз, говорит он.

Я растерянно на него пялюсь, перевожу взгляд на дом на противоположной стороне улицы, зияющий провалами окон… Сглатываю. Мысли путаются в голове. Знаю ли я, кому принадлежит магазин напротив? Да. Может ли это как-то быть связано с тем, что происходит с моим бизнесом? Без понятия. Если только наши магазины перепутали. Или если…

Хасан не дает мне додумать — берет меня за руку и увлекает в темноту подсобных помещений. На улице к этому моменту уже вовсю ревут сирены полицейских машин.

— Постой, — мямлю я, — ты ничего не хочешь мне объяснить?!

— Ты, вы… — усмехается в полутьме мой спутник. Я резко останавливаюсь. Он тоже. Как он почувствовал, что в противном случае сшибет меня с ног? Понятия не имею. Возможно, у него есть дар видеть в темноте. Мое сердце начинает биться ещё быстрее. Дрожа как осиновый лист, откидываюсь в его руках… В груди разрастается странное, предательское облегчение.

— Я ничего не понимаю.

— Испугалась? — он обвивает меня со спины, укладывая ладонь на живот, и повторяет вопрос, на который я так и не ответила. Отчаянно трясу головой, мол, да. Почему-то ему не стыдно признаться.

— Не надо. Всё будет хорошо, — говорит негромко. — Тебе ничего не угрожает.

— Откуда ты знаешь?

— Скажем так… Твоим обидчикам напомнили, что нельзя обижать девочек.

Мои скулы сводит, глаза выедает солью, внутренности будто стягивает жгутом. Я открываю рот, чтобы сказать ему спасибо. Просто спасибо, за то что оказался рядом, за то что мне позволено побыть слабой… И не произношу ни звука.

Его ладони оказываются у меня на плечах — горячие, уверенные. Хасан вжимает меня в себя так, что я слышу размеренные удары его сердца. И всё, что накипало весь день — проверки, звонки, тревожное ощущение, что кто-то дергает ниточки моей жизни — всё это вдруг находит выход. Я поднимаю руки над головой, обхватываю его шею и, повернув голову в полупрофиль, касаюсь горячих губ.

— Дурочка. Пожалеешь потом.

— Ну и пусть.

Он хмыкает. И теперь уже его губы накрывают мои.

Да, это абсолютно неправильно. Ни одна приличная замужняя женщина не допустит такого, а я не могу себе отказать. Мои страхи рядом с ним успокаиваются, а тело, наконец, перестаёт быть моей тюрьмой.

Мы на ощупь уходим вглубь зала. Ему хватает одного взгляда, чтобы вспомнить, где находятся удобные диваны в примерочной. Я смеюсь… Немного нервно, но с облегчением. Тело ходит ходуном. Каждое касание остается на коже ожогом.

— Что?

— У тебя холодные руки, — шепчу ему в губы. Хасан согревает ладони дыханием и касается меня снова:

— Так лучше?

Да где там, господи. У меня кругом голова… Я таких эмоций отродясь не испытывала. Когда от мужика натурально трясет. И кажется, умрешь, если он передумает.

Я не знаю, когда именно переступаю черту, где заканчивается страх и начинается что-то иное. Наверное, в ту секунду, когда его руки оказываются на моих щеках, и я чувствую, что его тоже колбасит.

На долю секунды вспыхивает мысль: «Что ты делаешь, дура? У тебя муж. У тебя дочь, у тебя жизнь, которую ты строила годами…». Но она же и растворяется, как дым сигареты в прохладном воздухе примерочной.

Поцелуи Байсарова медленные и требовательные. Он явно голоден, но даже голод не заставит его отказаться от того, чтобы как следует мной насладиться. Так вот что отличает мужчину его лет от ребят помоложе… У самурая нет цели, у него есть только путь…

Я смеюсь сквозь слёзы — от нервов, от безумия происходящего, от того, что всё это неправильно и, тем не менее, чертовски сладко. Хасан прижимает меня к себе крепче, и от этого объятия дрожь уходит. Тело охватывает пожар, из которого нет шанса выйти неопаленным.

Постепенно мы приходим к неизбежному. Когда его ладони касаются моей поясницы, чтобы подстроить меня под себя, я с готовностью прогибаюсь. Секунда, и с губ срывается сладостный стон. Господи-господи-господи, да! Да-да-да… Ну, вот откуда он знает? Как… Я захлебываюсь. Меня трясет от эмоций. Напряжение такое сильное, что я разряжаюсь почти мгновенно. И это не просто физическая разрядка. Это абсолютный катарсис… Господи, я же могла прожить жизнь, и не узнать его…

— Вернулась?

Вздрагиваю. Тихий сонный голос мужа будто ударяет под дых. Отворачиваюсь к гардеробу. Смотреть ему в глаза нет сил.

Статистика утверждает, что измена в отношениях — отнюдь не редкость. Более того, она уже давно лишена гендерной эксклюзивности: женщины изменяют не меньше мужчин. Это смешно, но на светофоре я изучила статистику. Так что мне все понятно, да. Я не то чтобы совершила неслыханное. Но, хоть убейте, стоя в темноте нашей с мужем спальни, вдыхая знакомый до боли запах нашей квартиры, слыша за спиной дыхание человека, с которым прожила больше половины жизни — я не понимаю, как с этим жить.

Как вообще живут люди, которые изменили? Как смотрят в глаза тем, с кем делили жизнь, постель, заботу о детях? Пусть даже любовь ушла, растворившись в рутине, в годах, в привычках… Но ведь остались близость, родство душ, память о первом поцелуе, о маленькой ручке дочки, которую он держал, пока я, уставшая, отходила в палате после родов.

И я… Я предала это всё.

— Ты чего так поздно? — Стас шевелится в кровати, его голос всё ещё сонный, в нем нет никаких подозрений.

— Работы много…

Самая старая в мире ложь. Но я не готова сейчас к креативу. А он верит… Конечно, верит. Стас всегда верил мне. В этом его сила и его слабость одновременно. Я слышу, как он переворачивается на другой бок, вздыхает, укрывается одеялом. И больше ничего не спрашивает.

А я стою, держась за створку шкафа, и у меня дрожат пальцы. Если бы он начал выяснять, кричать, подозревать, возможно, мне было бы легче. В конце концов, на ор всегда можно ответить встречным ором, на ревность — смехом, на обвинение — оправданием. Но чем ответить на его бесконечное доверие?

Прячась за дверцей, стягиваю с себя одежду. Она вся насквозь пропитана Хасаном. Его прикосновения, его запах, его дыхание — всё еще на мне. Духи, которыми я поспешно побрызгалась, перед тем как войти в квартиру, ничуть не спасли ситуацию. Наоборот, кажется, они только подчеркнули чужую, горячую ноту, въевшуюся в кожу.

В голове всплывает долбаная статистика. Пятьдесят пять процентов браков рушатся после измены. И только пятнадцать процентов выживают. Остальные… Продолжают друг друга мучить. Один боится, а другой всё время оправдывается.

Может быть, я близка к тому, чтобы перешагнуть в эту серую зону? Хочется вернуться и обо всем ему рассказать… Правда душит. Но… Это будет совсем нечестно. Мои признания его уничтожат. Зачем причинять мужу боль, тем более что я даже не уверена, что он сможет уйти? Он же… не умеет без меня. Он любит.

Набираю в ванну воды погорячее. Лью пену, сыплю соль. Осталась неудачная — слишком крупная, она долго растворяется, я пару раз обдирала задницу, прежде чем убрала ее с глаз долой. В общем, самое то сейчас, когда хочется содрать с себя кожу полностью.

Я погружаюсь в воду, зажмуриваюсь и даю волю слезам, думая о том, что, может, я просто сошла с ума? Может, кризис сорока лет существует на самом деле, и вот он — мой. Мое переосмысление… Ведь что я видела в своей жизни? Дом, работа, семья, заботы. И все это без права на ошибку.

Вода остывает. Я выхожу, кутаюсь в полотенце. Из зеркала на меня смотрит незнакомка. Губы распухли от поцелуев, щеки пылают, глаза блестят… От слез… или от счастья? Открываю шкафчик, достаю крем для лица и начинаю медленно втирать в кожу в надежде, что привычная рутина может помочь мне вернуть себя.

Когда усталость берет свое, возвращаюсь в спальню. Сажусь на край кровати, матрас подо мной слегка пружинит. Стас шевелится, сонно тянется ко мне рукой, обнимает за талию. Я перестаю дышать. Его ладонь тёплая, объятья привычные. Муж знает моё тело лучше, чем я сама. Но сейчас я не могу отделаться от ощущения, что его руки — прутья клетки.

— Всё нормально? — бормочет он, не открывая глаз.

— Нормально, — шепчу в ответ.

Глаза предательски щиплет от слез. Потому что ненормально. Всё катится в пропасть. Мне хочется прокричать: «Я таких наломала дров, Стас, я такого наделала…».

Но вместо этого я просто укладываюсь рядом, стараясь дышать ровнее. В темноте слышу его спокойное дыхание. Когда-то оно убаюкивало меня. Теперь напоминает метроном, отсчитывающий последние минуты спокойной жизни.

В памяти всплывает лицо Хасана. Его руки. Его голос. Его взгляд, в котором мне хотелось раствориться. Я закрываю глаза и думаю: может быть, именно так и сходят с ума. Когда два мира рвут тебя в разные стороны, и ни один не отпускает.

Уснуть не получается. Мысли скачут в голове, в конечном счете я сдаюсь и позволяю себе посмаковать нашу встречу с Хасаном от начала и до конца. И почему-то только сейчас, лежа в супружеской постели под покровом ночи, я отдаю должное его словам о том, что моим обидчикам напомнили, что нельзя обижать девочек.

То есть… То есть он признался, что магазин Караевых разгромили по его команде? И я, дура, только сейчас это поняла?!

Меня накрывает дрожь. Да, я догадывалась, что Хасан опасен. Слишком уверенно он держится, слишком спокойно реагирует там, где остальные кричат или оправдываются. Но одно дело — ощущать это на уровне интуиции, и совсем другое — понять, что он действительно способен на подобные действия. Вот тебе и дипломат. А как же переговоры?

С губ срывается абсолютно неуместный идиотский смешок. Стас переворачивается на бок. Хорошо хоть не разбудила…

В какой-то момент я и сама проваливаюсь в сон. Тревожный, неспокойный, вязкий. Оттого, наверное, и все произошедшее накануне кажется сном. То, что мы с Хасаном были вместе, на самом деле я понимаю, лишь когда открываю гардероб, чтобы взять белье, а мне на голову падают спрятанные накануне вещи. Вот тут ко мне и приходит запоздалое осознание, да…

День, не начавшись, идет наперекосяк. Нанося макияж, я неизбежно думаю о том, что если Хасан способен на такие методы ради женщины, которую хочет, то на что он готов пойти, чтобы ее заполучить в единоличное пользование? Где та граница, за которой он остановится? И есть ли она вообще?

Я хожу по кухне кругами. Завариваю себе кофе, делаю глоток, обжигая язык… Вот правду говорят — бойся своих желаний. Когда-то я очень хотела, чтобы в моей жизни появился мужчина, способный меня защитить. И вот моя мечта как будто осуществилась, но возник уже другой вопрос: смогу ли я принять мир, где всё решается так? Где мой покой готовы оберегать любыми… вообще, блин, любыми способами.

На секунду я даже торжествующе взвываю — да, о да… Что-то темное, злое и недолюбленное встает во мне на дыбы. Но потом я, конечно, его осаживаю. Затыкаю глотку бездумным инстинктам и включаю мозг с его запретами и чувством правильного.

Прикрываю глаза, и передо мной снова его лицо. Чёткие линии скул, спокойный, будто высеченный из камня взгляд. Он не сомневался ни секунды, когда вёл меня за руку в темноту магазина. Он не спрашивал разрешения — он просто делал. А я? Я безропотно шла за ним. Сама. Без сопротивления. С радостью.

Мне становится дурно от осознания, что внутри меня, оказывается, живет какая-то первобытная сущность, которая откликается на грубую силу. Я всегда думала, что хочу спокойствия, надёжности, предсказуемости… Но почему же тогда от одного его прикосновения у меня уходит почва из-под ног, а сердце ухает в пропасть?

От невеселых мыслей меня отвлекает взгляд, брошенный на часы. Я подскакиваю и несусь в прихожую, потому что планировала выехать еще сорок минут назад.

Чтобы заглушить мысли, в машине погромче включаю радио. Диктор монотонно бубнит о сложной криминогенной обстановке. Почему-то кажется, что сейчас он непременно осветит тему разбитых витрин в магазине в самом сердце столицы, но нет. Ведущий переключается на сообщение о большом пожаре. Где-то на севере города горит один из складов, принадлежащих… Караевым!

Я едва не пропускаю светофор — так меня выбивает из равновесия эта новость. Сзади возмущенно сигналят машины. Я извиняюсь, подмигнув фарами, а сама думаю: нет, ну нет. Это просто совпадение, и не более. Не может же Хасан… Или может? Что я вообще о нем знаю? Реального, а не того, что сама придумала. Может, он отбитый на всю голову маньяк. В одном из научных выпусков на Ютьюбе как раз рассказывали, что эти ребята бывают страшно обаятельными.

Я еду дальше, пальцы сами сжимают руль так, что белеют костяшки. Радио продолжает вещать, но я его уже не слышу. Резко сворачиваю на парковку у магазина, ставлю машину криво. Выхожу на улицу, глотаю холодный воздух. Позднюю осень незаметно сменяет зима. Но в том, как стынет в груди, ее вины нет.

Захожу в магазин. Бодро приветствую девочек. Конечно, все их разговоры вертятся вокруг случившегося у соседей. Они не в курсе, что я тому стала живой свидетельницей. Они вообще ничего не знают. А у меня… у меня ощущение, что я балансирую над пропастью.

Телефон вибрирует в кармане. Почему-то я уверена, что это будет звонок с неизвестного номера.

— Да?

— Привет.

У меня перехватывает дыхание. Оглядываюсь, как будто сейчас увижу его в дверях, у витрины, за спиной консультантки… Но никого нет. Просто звонок. Который я, оказывается, так ждала!

Откашливаюсь:

— Привет. Откуда у тебя мой номер?

— Разве это важно?

— Нет?

— Совершенно. Главное, что у меня есть возможность в любой момент услышать твой голос.

Это опасно. Очень. Потому что тепло, сконцентрированное внизу живота, плавит мозги. И выжигает весь кислород в легких. Я зажмуриваюсь. В груди болит… Жжет.

— Не думаю, что это правильно, — шепчу я.

— Ну, тут ты меня не удивила, Алла. Я потому и звоню…

— Почему?

— Чтобы не дать тебе себя накрутить. Давай пообедаем? Нам нужно поговорить.

— Я… — в нерешительности кусаю губу. — Если честно, я пока к этому совсем не готова.

— Трусишь? Ты? — недоверчиво протягивает Хасан. Я смеюсь. Наверное, в его глазах я тоже выгляжу железной леди, но это совсем не так. И я трушу, да… Трушу отчаянно. И непонятно, чего боюсь больше. То ли того, что разрушу свою прежнюю жизнь, то ли того, что в ней, напротив, останется все по-прежнему.

— Алла, чем раньше все решится — тем лучше.

— Я ничего не хочу решать! — говорю я, шалея от совершенно мне не свойственных капризных ноток, просочившихся в голос.

— Но ведь придется. Вчера все изменилось. Ты прекрасно это понимаешь.

Конечно, он прав. Я не могу прятать голову в песок. Я и не собиралась, просто думала, он даст мне чуть больше времени, чтобы все осмыслить. Сейчас же у меня нет никакого внятного ответа на вопрос, как жить дальше.

— Хорошо. Ты прав. Где… и когда?

— Я кроме кофейни Амины толком нигде и не был. Выбирай место сама. А время… Через пару часов тебя устроит?

Бурчу что-то невнятное, отгоняя от себя мысль назначить встречу в какой-нибудь забегаловке на отшибе, где мы уж точно не встретим знакомых. В итоге встречаемся в большом ресторане в центре. В дороге я заготовила столько слов… Поправила макияж, нанесла новый слой помады на губы. А увидела его, и не понадобились никакие слова и уловки… И так было понятно, что этот мужчина мой… Понятно, и все тут. Хоть плачь.

Сели друг напротив друга, точно Штирлиц с его бедной женой. Правда, за один столик. Уставились друг на друга… А на деле куда-то вглубь.

— Разводись, Алл. Знаю, тяжело. Но… Разводись.

Качаю головой. Он же сразу дал понять, что не станет меня делить, да? А я изначально понимала, что не смогу… Уйти.

— Не сейчас, — лепечу я.

— А когда? — сощуривается Хасан.

— Не перед свадьбой. Это самое счастливое время для Миланки. Я не могу… — голос мой звучит жалко, — когда у нее столько надежд на супружескую жизнь…

— Показать один из вариантов ее развития?

Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг застываю, как кролик перед удавом, под пристальным взглядом свекрови.

Боже, Алка, какая ты дура! Не хватало тебе эмоций, да? Ну, вот… Жри. Не подавись.

— Что случилось? — Хасан хмуро вглядывается в моё лицо, словно пытается прочитать там больше, чем я готова показать.

— Я отойду… Там моя свекровь. Господи…

Ну, а что? Не делать же вид, что я ее не заметила! Так только хуже будет. Надо отыграть свою роль до конца. В конце концов, она не видела ничего сверхъестественного. Мы даже за руки не держались. Какие ко мне могут быть претензии? Не будь у меня рыльце в пушку, мне бы даже в голову не пришло оправдываться. Мало ли с кем я могу встречаться? У меня куча друзей и бизнес-партнеров.

И всё же сердце бьётся так, будто сейчас из груди выпрыгнет.

Смешно… И горько. Я могла догадаться, что случится что-то подобное, потому что у Дарьи Сергеевны есть прямо таки божественный дар — появляться не вовремя. Сколько раз наши попытки заняться со Стасом сексом разбивались о ее внезапное появление? Жизнь с ней обернулась для нашей молодой семьи адом. Это сейчас я понимаю, что дело было не во мне. А тогда я реально думала, что какая-то не такая. И так отчаянно старалась ей угодить… Вспоминаю ту себя — молодую, напуганную, затюканную — и сердце сжимается. Впрочем, если бы не это, возможно, я бы никогда не зашевелилась, не сбежала бы на работу, едва выписавшись из роддома, не хваталась бы за любую возможность, только бы наскрести на съем квартиры, чтобы поскорее съехать.

— Алла, — голос свекрови звучит безупречно вежливо, но в нём есть что-то отталкивающее. — Вот уж неожиданность.

Я натягиваю улыбку, слишком широкую, чтобы быть естественной.

— Точно. Вы какими судьбами здесь?

Она скользит взглядом по столу, по моему бокалу, по Хасану, который даже не пытается делать вид, что чем-то смущен. Спокойный, собранный, с тем самым выражением лица, от которого у меня внутри всё горит.

— Да вот… Пришли с Галиной на разведку. Она подумывает отметить здесь юбилей.

— О, это сколько ей? Шестьдесят пять? Никогда бы не сказала, — изображаю живое участие.

— Еще бы. В том году сын оплатил Галке пластическую операцию, — фыркает Дарья Сергеевна, опять с любопытством косясь на Хасана. — Что это за мужик с тобой, Алл?

Я сглатываю. Уж лучше бы мы обсуждали сына тети Гали. Вот уж где — идеал. Не то что Стас.

— Это дед Адиля.

Дед…. Я нарочно употребляю это слово, чтобы отвести от себя подозрения. Хотя какой он дед? Ну, старше меня, да… Это видно. Ясно, что жизнь Хасана не нежила, но это, как ни странно, делает его лицо еще более привлекательным. Даже мелкие морщинки у глаз ничуть его не старят, а лишь добавляют вдумчивой глубины его взгляду. В нем нет сладкой, прилизанной красоты, но есть то, от чего у меня перехватывало дыхание: мужественность, спокойствие и прочный внутренний стержень, сочетающийся с неожиданной мягкостью, когда Хасан смотрит только на меня.

Ловлю себя на мысли, что они со Стасом совершенно разные люди. У мужа другие черты — спокойные, чуть размытые, словно акварель. Стас — блондин, как оказалось, абсолютно не мой типаж. Взгляд возвращается к Хасану. Скользит по его острым скулам, бороде, по линии рта, которая кажется слишком жёсткой… пока он не улыбается.

Глаза Дарьи Сергеевны округляются. Собственно, как и рот.

— Этот чурка? — ахает она.

— Подбирайте выражения! — отвечаю резко. Свекровь поджимает губы, не зная, как быть… Шкура интеллигентки, в которую она пытается влезть всю свою жизнь, трещит по швам, и, хорошо понимая это, Дарья Сергеевна все-таки сдерживает свою истинную плебейскую сущность.

— Выходит, зятек наш тоже… из этих?

— Скажу больше — мои будущие внуки тоже. Вас что-то не устраивает?

Да, нагнетаю… Кто ж спорит? Как говорится, с волками жить — по-волчьи выть. Я давно уже не та Алла, которая годами терпела уколы свекрови, проглатывала язвительные реплики и боялась обидеть лишним словом. Давно не та. Неужели она так и не поняла этого? Судя по изменившемуся лицу — нет. Стоит, моргает, словно я отвесила ей пощёчину. Губы складываются в тонкую нитку. Вот она, моя любимая маска «интеллигентки»: ровная осанка, ледяная вежливость. Но я-то знаю, что за этой ней всегда пряталась сварливая тётка с лексиконом портового грузчика.

— Я просто беспокоюсь, — наконец, произносит она своим поставленным голосом. — Сама знаешь, каким препятствием может стать разница культур.

— Или не может. Все зависит от них самих.

— Да от Милки нашей, скорее всего, вообще уже ничего не зависит! — таки выходит из себя Дарья Сергеевна.

— Вы ошибаетесь, — твердо замечаю я. — Привет тете Гале.

Я разворачиваюсь и решительно возвращаюсь за стол. Хасан проходится по мне внимательным взглядом.

— Что? — выпаливаю нервно.

— Да вот думаю, как тебя занесло в эту семью…

— Ну, как это обычно у молодых бывает? Встретились, влюбились, залетели… — цинично хмыкаю я, а потом только понимаю, как несправедливы мои слова по отношению к мужу, ведь он — противоположность собственной матери. Я понятия не имею, как этой женщине удалось воспитать такого мужчину. Конечно, можно подумать, что я излишне ее демонизирую. Но скорее это объясняется тем, что почти до восьми лет Стас жил с дедом и бабкой.

— Я ни о чем не жалею.

— И хорошо. Жалеть о прошлом глупо.

Впиваюсь взглядом в лицо Хасана. Это очень смелые слова, как для человека, который однажды потерял все.

— Неужели, оглядываясь назад, ты никогда не хотел что-то изменить?

Хасан откидывается на спинку стула. В глазах мелькает странная эмоция…

— Хотеть можно многое, — произносит он медленно. — Но жизнь не черновик, ее не переписать. Потерянного не вернуть. Сгоревшего не восстановить. Умерших не воскресить. Всё, что остаётся — жить дальше.

— По поводу «сгоревшего»… — вцепляюсь в эту оговорку, — Это твоих рук дело?

— Ты про что?

Сердце болезненно сжимается. Голос Хасана звучит почти спокойно, но в воздухе такой накал, что я ерзаю в своем кресле.

— Про пожар на складах Караевых.

— А, вот оно что… — протягивает Хасан с усмешкой. Берет вилку, перекатывает в руке. — Думаешь, я не брезгую такими методами?

— Я не знаю, что думать! — выпаливаю, судорожно сглотнув.

— Ой ли… — сомневается Хасан.

— Не знаю! — повторяю как заведенная. — Вообще ничего о тебе не знаю. И от того все, что ты предлагаешь, кажется просто немыслимым!

— Да я вроде ничего конкретного не предлагал.

Осекаюсь. Сижу, открыв рот — дура дурой. А ведь и правда. Он не предлагал. Он только требовал. Чтобы я развелась с мужем.

— Не успел, — добавляет Хасан с усмешкой, — ты так быстро от меня убежала.

Он нарочно, да? Нарочно испытывает мое терпение. Проверяет реакции… Считывает их. И сыто жмурится. Будто они целиком и полностью его удовлетворяют. Или соответствуют тому, как он их себе представлял.

Порой… Точнее не так — очень часто я ощущаю примерно то же. Именно это сводит меня с ума. Ощущение, что мы досконально друг друга знаем.

— И правда… — смеюсь я. — Чего это я сбежала? Может, потому, что вчера я едва не разрушила свою жизни? — выпаливаю. — Когда ты рядом, все трещит по швам! А у меня муж, семья, работа…

Мой голос звучит как шипение, потому что я вынуждена сдерживать рвущиеся наружу эмоции, чтобы не сорваться на крик. Хасан слушает спокойно.

— Посмотри на это под другим углом.

— Да? — прикладываю салфетку к глазам. — Под каким же?

— Что если ты рушишь не жизнь, а стены, в которых добровольно себя заточила?

Я фыркаю. Конечно, красиво сказано. Но это звучит как цитата из мотивационного тренинга.

— Думаешь, меня нужно от чего-то освобождать? — поднимаю глаза.

Хасан отвечает не сразу. Секунды три просто смотрит на меня, и у меня внутри всё холодеет — потому что в этом взгляде слишком много понимания, тепла, уверенности…

— От самой себя, Алла, — произносит он, наконец. — От твоих вечных «должна» и «надо».

Я зажмуриваюсь. Господи, ну за что мне это? Он ведь говорит то, в чем я даже сама себе стесняюсь признаться.

— И что? — выдыхаю я. — Неужели ты думаешь, что я готова взять и перечеркнуть всю свою жизнь только потому, что тебе взбрело в голову сыграть роль моего спасителя?

— Я не играю, — он улыбается краешком губ. — Я испытываю к тебе чувства, которых еще не знал. И я уверен, что они стоят того, что перестать себя обманывать. Хотя, конечно, я прекрасно осознаю, что для тебя это может быть весьма нелегко.

Наши взгляды переплетаются. Проникают друг в друга. У меня теплеет в груди. У меня останавливается сердце… Это ужасно. То, что он предлагает. Но это так заманчиво…

— Потому что ты верно подметил! — психую. — Я всю жизнь строила вокруг себя стены и думала, что моему мирку за ними ничего уж не угрожает. Как тут вдруг появляешься ты и проходишь сквозь них, словно и нет преград!

Он чуть приподнимает бровь, и я уже ненавижу себя за то, что продолжаю говорить. Но остановиться не могу.

— Может, потому, что они возводились для кого угодно, но не для меня? — наконец, произносит он, и голос его низкий, ровный, но в нём слышится что-то, от чего у меня кровь начинает бежать быстрее. — Алла, ты сама это чувствуешь. Мы с тобой… словно знали друг друга всегда. Если бы я был буддистом, сказал бы, что наши разлученные когда-то души нашлись в веках…

Я закрываю лицо ладонями. Господи, ну почему он говорит именно те слова, которых я больше всего боюсь?

— Прекрати, — шепчу. — Прекрати, я не хочу это слышать.

— Врешь, — отвечает он тихо, и от этой тишины у меня идут мурашки по всему телу. — Если бы не хотела, ты бы не пришла.

Я опускаю руки. Наши глаза снова встречаются. Он — камень, я — вода, и всё во мне бурлит, пытается найти выход.

— Я… я боюсь, — признаюсь. — Боюсь тебя. Боюсь себя рядом с тобой.

Это правда, которая, впрочем, и для него не стала открытием.

Хасан склоняет голову чуть набок, разглядывая меня под другим углом. Его губ едва заметно касается улыбка.

— И всё равно ты здесь. Несмотря на страх.

Я закусываю губу до крови, потому что он прав. Чёрт возьми, он прав. Мозг ревет, предупреждая меня об опасности. Мозг ленив, ему гораздо проще существовать по давно отработанным сценариям. И хоть меня страшно тянет к Хасану, вся моя сущность противится этому…

— Может, я просто хочу необременительного продолжения? — выпаливаю, не подумав. Байсаров сощуривается. Такая я ему явно не по душе. Потому что он не просто влюбленный мужчина. Он восточный мужчина в первую очередь…

Хасан наклоняется чуть ближе, его глаза прищурены, но в этом прищуре нет больше ни грамма тепла.

— Необременительного? — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Значит, ты видишь меня тем, кто готов согласиться на твое предложение?

Я откидываюсь на спинку стула, сцепляю пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь.

— А что? Мужчины годами живут на два дома, — бросаю я, сама не веря, что говорю это. — Почему женщинам нельзя позволить себе того же?

Хасан усмехается, и от этой усмешки у меня в животе всё сжимается.

— Потому что это не про меня. — Он кладет несколько крупных купюр на стол. И встает, пока мой взгляд в панике мечется по его поджарой фигуре. — Ты знаешь, как меня найти, если вдруг устанешь от этих игр.

— Бред какой-то! На что ты обиделся?

Я знаю на что! И он смотрит так… Господи, почти с сожалением. Будто не ожидал от меня такой тупости. Будто даже в чем-то разочарован. Меня охватывает паника. Он уходит! И вроде же этого я и добивалась, да? Вроде бы… Так почему мне хочется вскочить с места и побежать за ним следом, вымаливая прощения? Ну, что я за дура такая, а? Как я вообще так вляпалась? И почему мне так хуёво от собственного поступка?

Встречаемся, как обычно, в милом ресторанчике в центре. Это место давно уже стало нашим женским штабом по свадебной подготовке. Милана обожает его за модный интерьер и панорамные окна, Амина — за десерты, которые вечно не укладываются в её калораж, но неизменно оказываются на столе, а я — за то, что здесь можно хотя бы на пару часов выдохнуть и отключиться от своих проблем.

Сегодня Милана сияет. Её глаза горят так, что даже официанты невольно улыбаются, нас обслуживая. На столе разложены распечатки мудбордов, планшет с новой схемой рассадки и Миланкин айпад с презентацией.

— Так, смотрите! — Милана чуть ли не подпрыгивает на месте. — Никаких голубей и позолоты. — Смеётся.

Амина закатывает глаза и делает глоток капучино:

— Даже не знаю, как им взбрело в голову предложить такое.

— Да уж, это был сущий кошмар, — соглашаюсь я.

— А теперь красота! Умеют же, когда захотят! — Милана листает презентацию. — Смотри, тут у нас арка из эвкалипта и белых цветов, скатерти цвета шампанского, а на столах — свечи в изящных хрустальных подсвечниках и те же цветы. Лаконично, но изящно. Я влюбилась! А вы что скажете?

Дочь протягивает мне планшет, и я смотрю. Действительно, выглядит стильно. Минимализм, но с тем самым налётом праздника, ради которого свадьбы и задумываются.

— Красиво, — улыбаюсь. — Очень гармонично.

— Можно еще сделать фотозону с живыми цветами! — Милана загорается новой идеей. — Это будет как сад внутри зала.

— Можно все. Но это будет очень дорого, — напоминаю дочери.

— Дорого, но красиво! — смеётся Амина. — Пусть себе позволят. Раз в жизни свадьба бывает.

Я киваю. Но внутри что-то тоскливо ёкает. Раз в жизни, да?

— Не просто красиво, а идеально! — настаивает дочь.

— Идеально, — сдаюсь, со смехом выставив перед собой руки.

— Ты правда так думаешь, или просто не хочешь меня разочаровывать? — подозрительно сощуривается дочь.

— Правда, — киваю. В глазах Миланки восторг, а я будто снова вижу ту кроху, что положили мне на грудь в роддоме. А теперь она взрослая. Она смотрит вперёд, а я… Я только и делаю, что оглядываюсь назад. Контраст режет сердце.

Амина осторожно вмешивается:

— Цвет шампанского — это красиво, но я не уверена, что сюда подойдут золотые столовые приборы…

— Ага! — Соглашается Милана, делая пометки. — Мне как будто тоже режет глаз. Хотя и серебро, не думаю, что будет смотреться выигрышнее. Мам, а ты что скажешь?

— Можно глянуть другие оттенки золота, — старательно растягиваю губы в улыбке. Милана счастлива. Её восторг делает мою собственную пустоту ещё ощутимее, но я не могу и не хочу портить дочери настроение своей хандрой.

Следующие два часа пролетают в обсуждениях. Хоть я и не ждала кровавых боев, то, как легко мы сходимся в выборе пригласительных, используемых шрифтов, рассадке гостей, довольно-таки неожиданно.

— Мам, а может, нам сделать отдельный стол для детей и для подростков? — с жаром говорит она. — Ну, чтобы они не скучали рядом с взрослыми?

— Среди приглашенных нет подростков, — замечаю я.

— Есть, — парирует Амина. — Кузены Адиля.

— Тогда действительно лучше предусмотреть, чтобы и им было интересно, — тяну я. — Игры, фотобудка… Это будет мило.

Милана тут же делает пометку в телефоне. Улыбается. В её улыбке столько веры в то, что всё будет прекрасно. Ей сейчас недоступна мысль о том, что мир может рухнуть в любой момент. Её не учили бояться. Её растили в любви.

Тогда как я училась выживать.

Смотрю на её сияющее лицо и думаю: неужели я когда-то тоже так горела?

— Мам, ну ты чего такая кислая? — Милана касается моей руки. — Тебе что-то не нравится?

Бросаю короткий взгляд на Амину.

— Ну что ты! У тебя отличный вкус, зайка. Я просто… Ох, как подумаю, что ты скоро уедешь за тридевять земель, — машу руками у глаз, чтобы высушить набежавшие слезы. Как хорошо, что мне всегда есть чем оправдать свою печаль…

— Ой, — ахает Милана. — Мы с Адилем ничего не хотели вам говорить, пока не убедимся, что все получится, но… В общем, мы никуда не едем!

— Как? — вскидываюсь я.

— Да-да, — смеется Милана. — Адиль нашел финансирование для своего фильма здесь.

— Здесь? — повторяю за дочерью попугаем. Мой шок не описать словами! А вот Амина ориентируется в ситуации гораздо быстрее. Вскакивает и с визгом бросается Миланке на шею. А там уже и я подключаюсь. Настоящий балаган устраиваем. Слезы льются.

«Господи, пусть у неё будет счастье! Пусть у неё будет то, чего не хватило мне», — повторяю я про себя. Мне будет не так одиноко… Хорошо, хорошо, что они остаются. Хоть какая-то радость. И шанс, что у меня еще будет возможность посмотреть на Хасана хотя бы со стороны. Оказывается, я так по нему скучаю… Немыслимо. Невозможно. Так, как, казалось бы, даже противоестественно тосковать по человеку, которого ты и видел-то всего несколько раз.

После наших посиделок еду в офис, нахожусь там едва ли не до самого закрытия и, ругая себя за то, что опять оттягиваю неизбежное, качу домой.

Дом встречает тёплым светом в прихожей и запахом жареного — Стас явно что-то готовит. Стягиваю ботинки и вдруг замечаю шикарный букет на тумбочке. Красивый, свежий, опьяняюще ароматный. Лилии и эвкалипт.

Закусив губу, касаюсь пальцами лепестков. Стас не дарил мне цветов сто лет, а тут… Что это? Неужели почувствовал, что я ускользаю? Что мысленно я ему не принадлежу? Почувствовал и зашевелился? Может быть. Вопрос, почему этого нельзя было сделать раньше? Не знаю… Но в таком случае я бы точно не оступилась.

— Нравится? — Стас появляется в дверях кухни, вытирая руки о полотенце. — У нас сегодня на ужин…

— Пожарная тревога? — я хмыкаю, поведя носом.

— Ох ты ж черт! — всплескивает руками Стас и убегает в кухню под мой тихий раскатистый смех. Иду за мужем. Стас тоже смеётся, кидает полотенце на спинку стула и принимается торопливо снимать со сковороды изрядно подгоревшие куски мяса. В его смехе нет ни обиды, ни укола, только привычное тепло. И от этого, черт возьми, становится ещё горче. Он старался. Правда, старался. И я вижу это: по криво нарезанным овощам на доске, по подгоревшему мясу и по суете, которая обычно Стасу совершенно не свойственна.

— Хоть попробуй, — он машет рукой, приглашая меня за стол. — Вдруг окажется, что я гений кулинарии, просто скрывал это всё время?

Подхожу ближе. Сковорода и правда выглядит так, будто её содержимое уже побывало в аду и вернулось с боем. Но рядом на столе стоит открытая бутылка вина, а значит, все не так плохо.

— Ты решил меня соблазнить едой? — я поднимаю бровь. — Серьёзный ход. Обычно это срабатывает.

— А сегодня? — он смотрит так, что у меня внутри сжимается.

Я улыбаюсь. Чтобы спрятать всё остальное. Чтобы не выдать того, что на самом деле думаю… Почему сейчас? Почему только сейчас, когда всё уже рухнуло?

Пожав плечами, сажусь за стол.

— Как там ваша встреча со свахой? — меняет тему Стас.

— Хорошо. Милана сегодня показала новую презентацию. На этот раз всё идеально. Даже фотозона с цветами присутствует. Представь, огромная арка, увитая розами и эвкалиптом.

— А что, пусть будет, — кивает он, будто речь идёт о покупке пачки макарон.

Я застываю с вилкой в руке. «Пусть будет»?! Конечно, пусть, ведь не он за это платит. Не он считает каждую копейку, не он думает, как вписать всё это в бюджет, чтобы подарить дочери праздник мечты, которого у меня самой не было.

— Ты хоть представляешь, сколько это стоит? — спрашиваю слишком резко и сразу прикусываю язык.

— Ну… — Стас пожимает плечами. — Раз ты согласилась, значит, можем себе позволить.

Можем… Можем, господи!

Сердце сжимается. Вот она — пропасть между нами. Я мечусь, выжимаю себя досуха ради семьи, а он просто плывет по течению, зная, что я заткну собой все дыры.

— К тому же свадьба бывает один раз в жизни, — он улыбается, как будто это всё объясняет. — Нельзя на таком экономить.

Слова «нельзя экономить» поднимают во мне волну раздражения. Он говорит спокойно, искренне. Мне же от этого простодушия хочется побиться головой о стол.

— Стас, — осторожно произношу, — я не против красоты. Но я отвечаю за бюджет.

— Ну сколько можно мне об этом напоминать? — начинает злиться. — Я про то, что Миланке, наверное, важно, чтобы всё было именно так, как она задумала. Что нам остается? Справимся.

«Справимся» в его устах звучит как «само рассосётся». Я поднимаюсь из-за стола, делаю вид, что иду за салфеткой, но на самом деле просто прячу эмоции, написанные на лице. Горло сдавлено, дыхание сбивается. Я даже не уверена, что смогу вернуться к нему без того, чтобы не выложить всё как есть: про мою дичайшую усталость, про отчаяние, про то, что у меня есть другой…

Но минутка слабости проходит, и я возвращаюсь. Потому что это — мой муж, моя жизнь. Потому что другой не будет.

Стас подходит ко мне сзади и обнимает за талию, когда я уже и сама решаюсь обернуться. Его губы касаются моей шеи. Понимая, куда дело движется, я вся сжимаюсь. Ну не могу я так… После Хасана — не могу, и все тут. Контраст слишком жестокий. Там — огонь, страсть, напор, перед которым я абсолютно бессильна. Здесь — тихая, предсказуемая нежность, служащая раньше утешением, а теперь — клеткой.

— Давай сегодня без ужина, — шепчет он. — Сразу в спальню, пока Миланка не явилась.

— Она съезжает… — я оборачиваюсь, прикрывая его руки своими. — У нас будет куча времени наедине.

Он ищет в моём взгляде хоть что-то: согласие, желание, намёк на игру. Но там пустота. И я вижу, как он отступает. Его плечи опускаются, он садится обратно за стол, делает глоток вина и молчит.

Мы сидим в этой тишине, и мне кажется, что она оглушает. Я стискиваю зубы, чтобы не сорваться. Чтобы не сказать: «Всё кончено, Стас. Я тебя не люблю…». Но не говорю. Потому что это неправда. Я люблю его очень-очень. Как брата, как друга… Как самого близкого человека на этой Земле. Но не как своего мужчину.

Стас поднимает бокал:

— Ну, тогда за Милку. Пусть наша малышка будет счастлива.

Я подношу бокал к его. Чокаемся. Тост за дочь сейчас кажется самым правильным. Потому что если бы он сказал банальное «за нас», я бы, наверное, подавилась, а хорошее вино встало бы поперек горла.

В этот момент, к счастью, в двери поворачивается ключ. Я вскакиваю и выбегаю навстречу Милане и Адилю, который каждый раз провожает ее до двери. М-да… Тут не возникнет вопроса, что она в нем нашла. Красивый, статный, образованный, идеально воспитанный…

— Зайдешь? Стас приготовил ужин…

— Нет, Алла Владиславовна. Мы с Миланой тоже сегодня готовили.

Миланка с обожанием прижимается к боку суженого. Я качаю головой… У них уже своя жизнь. Но я до последнего буду хвататься за возможность побыть с моей девочкой хоть какое-то время до свадьбы.

— Беги, тебе вставать рано. Я могла бы и сама доехать… — Милка тихонько подталкивает Адиля к выходу. Мы со Стасом тактично оставляем молодых наедине. Ясно же, прощание будет жарким.

В четыре руки прибираемся на кухне, когда дочь присоединяется к нам.

— Мам, прикинь, что я сегодня узнала…

— М-м-м?

— Оказывается, родители Адиля берут на себя все расходы на свадьбу.

— То есть как это? — изумляюсь я.

— У них так принято, — пожимает плечами Миланка. — А раз так, мы все-таки сделаем цветочную фотозону, да?

— Нет.

— Ну почему? Амина Аслановна вовсе не против, к тому же… Ну, они далеко не бедные, мама.

— Вот именно, — поддакивает Стас.

— И что? Давай теперь повесим на них все наши хотелки? — несколько резковато замечаю я. Муж растерянно разводит руками.

— Если Миланка утверждает, что для них это не в напряг, почему нет?

— Может, потому, что я не хочу быть никому должной? — рявкаю я.

— Эй! — изумляется Милана. — Вы чего, родители? Никто никому и ничего не будет должен. У них просто так принято…

Просыпаюсь от яркого света, который просачивается сквозь щель в наспех задернутых шторах. Телефон мигает на тумбочке. Подношу тот к глазам и вижу короткое сообщение: «Доброе утро».

Улыбаюсь. В груди будто зацветают сады. Я даже не отвечаю сразу, желая продлить это ощущение, изучить его, насладиться им по максимуму. А ведь раньше я и представить не мог, что два слова от любимого человека могут вызвать такой накал эмоций.

Довольно скалясь, заставляю себя подняться. Открываю окно. В моей квартире те выходят в тихий дворик, где царит уютная тишина. Ни за что не скажешь, что с другой стороны проходит одна из главных транспортных артерий огромного мегаполиса.

«Ты прочитал мое сообщение минуту назад и еще не ответил. Мне беспокоиться?»

Ухмыляясь, пишу:

«Доброе утро, моя любимая будущая жена. Нет, у тебя абсолютно точно нет никаких поводов для беспокойства».

«Так-то лучше!» — строчит Милка, добавляя к написанному дурацкий смайлик.

Качаю головой. Надо же, как всё изменилось. Вчерашний я — тот, кто жил легкими необременительными связями — больше не существует. Тогда казалось нормальным не запоминать ни имен, ни лиц. Теперь непонятно, как дождаться нашей следующей встречи. Я как будто сам себе не принадлежу, когда Милана не рядом. Не думал, что когда-то это скажу, тем более в таком возрасте, но скорее бы уже свадьба…

Выудив из холодильника минералку, вспоминаю, как всё началось. Вечеринка в Нью-Йорке. Слишком много людей, громкая музыка, разговоры вперемешку с тостами. Я заметил её издалека. Она поправляла волосы и нервно оглядывалась, как тут наши взгляды встретились. Она не отвела глаз. Улыбнулась — робко, как я уже и не думал, что еще кто-то умеет. И в тот же миг стало понятно, что я основательно встрял.

Милана была полной противоположностью тем необремененным моралью девицам, с которыми я предпочитал иметь дело до этого. В ней не было фальши. Не было надрыва, не было притворства. Она просто была собой — чистой, светлой, доверчивой. Эта доверчивость оказалась такой притягательной для меня, что я сразу захотел стать для неё тем, кому можно верить.

Звонок в дверь обрывает мысли. Резкий, настойчивый. Понятия не имею, кто бы ко мне мог прийти. Мать с отцом, которые живут несколькими этажами выше, наверняка уже на работе, мелкая сестренка в саду… Адам?

Но нет. На пороге мнется какая-то женщина.

— Вам кого?

— Привет. Мне тебя, — хмыкает. — Что? Даже не узнал?

— А должен?

— Мы встречались. В прошлый твой приезд.

Она говорит это так, будто я обязан вспомнить. Никого не хочу обидеть, я воспитанный мальчик, но, бл**ь, какое там? Даже если у нас что-то было — она была лишь одной из многих, а учитывая, что все бабы сейчас на одно лицо…

— Э-э… — чешу затылок. — Извини, но у меня память как у золотой рыбки. Три секунды — и здравствуй, новый круг.

Она кривит губы.

— Приятно знать, что я тебе так запомнилась. У меня для тебя важные новости, впустишь?

Оглядываюсь за спину. Ловлю себя на том, что тупо не хочу, чтобы в дом, где будет жить моя семья, вошла тень прошлого.

— Внизу есть кафешка. Не против, если мы там поговорим? Я как раз собирался позавтракать. Подожди пару минут.

Она прищуривается, будто видит меня насквозь.

— Боишься, что твоя будущая жена найдёт мои волосы на твоём диване?

Я напрягаюсь, демонстративно вздернув бровь:

— Ты, кажется, говорила, что у тебя важные новости?

— Ну да, — нервничает девица.

— Так вот, на случай, если ты еще не передумала мне их сообщить, оставь попытки втянуть в нашу беседу мою женщину. Или разговор закончится не начавшись.

В глазах барышни вспыхивает злость, но язык она все же прикусывает.

Кафе, куда я ее позвал, располагается в нашем же доме. Я натягиваю худи, но куртку не беру — в заведение можно попасть, не выходя на улицу. Девица — как ее, кстати? — послушно ждет за дверью.

— Меня Оля зовут, — напоминает она несчастным голосом, когда мы заходим в лифт.

— Супер. Так что у тебя за разговор?

Отхожу, чтобы пропустить вперед девушку. Она менжуется, явно не привыкшая к такому обходительному отношению. А Миланка, вот, подобные знаки внимания воспринимает как должное. По девушке сразу понятно, в какой семье она выросла. К чему ее приучили родители, и какие у них отношения с отцом.

— Лучше сначала сядем.

— Думаешь, твои новости собьют меня с ног?

— Да… Да, именно.

Хмыкаю. Отодвигаю стул в судорожной попытке припомнить, при каких обстоятельствах мы с ней познакомились. В прошлый мой визит мы с младшим братом хорошо покутили. Качественно.

Заказываю капучино и яичницу. Ольга ограничивается латте. Комкая салфетку, жду, когда же она начнёт. Но моя неожиданная визави просто тянет время, нервно кусая губы.

— У меня не слишком много времени. Может, ты все же скажешь, зачем пришла? — наконец, не выдерживаю.

Она поднимает глаза.

— У меня ребёнок.

— Поздравляю.

— Он от тебя.

Я давлюсь водой, которую налил в ожидании кофе. Кашляю так, что бариста за стойкой косо смотрит.

— Прости… Что?

— Ты всё правильно услышал. Этот ребенок твой.

Я откидываюсь на спинку стула, повторяя знакомый всем жест рука-лицо.

— Вот как? И сколько ему?

— Скоро год.

— И ты только сейчас решила мне сообщить о… Кстати, кто там у нас родился? — в голосе прорезаются совершенно несвойственные мне издевательские нотки.

— Я пыталась! Но с тобой не так-то просто связаться! — огрызается Ольга.

Я сжимаю пальцы вокруг чашки. Чувствую, как в животе холодеет. Нет, это, конечно, бред. Во-первых, я эту бабу даже не помню. Во-вторых, я всегда предохраняюсь, всегда… Уж что отец вбил нам с братьями в головы, так это важность использования резины. Однако даже моя уверенность, что этого просто не может быть, не в силах заглушить вспыхнувший страх, если это вдруг окажется правдой.

— Плохо пыталась.

— У тебя закрыты соцсети! Вот! Посмотри…

Оля открывает телефон и тычет мне под нос фото ребенка. Судя по тому, что на нем голубой костюмчик, это мальчик.

— Я назвала его Александр. Саша.

Вынимаю телефон из её руки с длинными ногтями-стилетами. Смотрю на фото и понимаю, что впервые в жизни не знаю, что именно хочу там разглядеть. С одной стороны — никакого сходства. Вот это было бы идеально: чужой ребёнок, чужая история, чужая жизнь. С другой — мне психологически гораздо комфортнее концентрироваться как раз таки на различиях.

— И это, говоришь, мой сын?

На экране — пухлый карапуз. Щёки, как у всех детей, круглые, нос пуговкой, глаза большие. Да все они такие! Хочешь — найди в нём маму, хочешь — папу, а хочешь — соседа дядю Васю с третьего этажа.

— Смотри, у него твои глаза, — упрямо заявляет Оля.

Я присматриваюсь. Ну да, конечно. У половины планеты карие глаза. Если это единственное доказательство, то поздравляю, я отец половины человечества. Не того брата назвали Адамом.

Упрямо молчу. Ольга злится, продолжая стоять на своем:

— А губы? Губы такие же… Ты взгляни, взгляни!

А я не хочу находить в этом малыше ничего, что могло бы нас с ним роднить! Потому что если вдруг найду — это конец. Конец нашей с Миланой истории.

Злюсь… Непонятно на кого. Губы у нас похожи. Губы… Неудивительно. Мы с мелким люди, а не крокодилы. У людей все плюс-минус одинаковое. Классное объяснение. Но в груди один черт неприятно ноет. Я вспоминаю доверчивый Милкин взгляд, её смех, то, как она меня обнимает, словно я единственный мужик во всем мире. Если она узнает… Если она узнает… Соображай, Адиль. Давай! Из этой жопы точно есть какой-нибудь выход.

— Слушай, — говорю уже без издёвки. — Если окажется, что это правда, я, конечно, не стану сливаться. Но сначала мы сделаем тест.

— Какой еще тест?

— Генетический, Оль, не тупи.

— Думаешь, я шалава?! — взвивается она, состроив обиженку. А я ведь не знаю. Шалава — нет. Знаю одно: я не утруждался ухаживаниями, снимая девушку. Значит, не так уж крепки ее принципы.

— Оль, я вообще о тебе не думаю. Но вываливая на меня такие новости, наверное, глупо было думать, что я не захочу получить какие-то доказательства.

Она молчит, недовольно поджимая губы. Я возвращаю ей телефон и встаю. Нетронутая яичница давно остыла. Аппетит пропал. А в кишках поселился лютый страх — что если?!

Достаю из кармана телефон.

— Продиктуй номер. Я с тобой свяжусь, когда выберу лабораторию.

— У нас возле дома есть одна…

— Место для проведения анализа я выберу сам. Прости, если мое недоверие как-то задевает твое чувство прекрасного.

Обмениваюсь с Ольгой номерами и ухожу. В моей жизни хватало проблем. Один выбор режиссерского направления в семье, где все заняты бизнесом, чего стоил. Потом развод родителей, болезнь матери, похищение брата… Короче, расслабляться не приходилось. Именно поэтому я решил, что Милана была мне послана в качестве награды за выпавшие в моей жизни испытания. А теперь что? Как?! Если эта история с сыном окажется правдой? Скрывать от Милки правду — не вариант. Я не хочу повторить судьбу отца, который долгое время изменял матери. Я знаю, что ни к чему хорошему обман не приводит. Но так же я знаю, какую боль порой причиняет правда.

Так х***во становится, господи! Прячу лицо в ладонях и в ожидании лифта откидываюсь на противоположную стену.

— Адиль?

Ч-черт.

— Привет, дед Хасан. Не поздно ты на работу?

— В самый раз. А ты чего такой взъерошенный? Что-то случилось?

Врать Хасану можно и не пытаться. Он читает людей только так. Видя мою растерянность, дед косится на роскошные котлы у себя на запястье и утягивает меня за собой:

— Пойдем, расскажешь, пока машина прогреется.

Выкладываю все как есть. Совет старшего не помешает, а идти к отцу — последнее дело. Я и без того его основательно разочаровал, выбрав свой собственный путь, никак не связанный с семейным делом. У нас хорошие, но сложные отношения. С дедом мне как-то проще.

— Ты говоришь, что боишься ранить Милану. — Хасан смотрит на меня внимательно, его голос ровный, спокойный, будто он рассуждает о делах бизнеса. — Но в попытках ее уберечь ты можешь упустить главное — возможность преподнести эту новость так, как считаешь нужным.

— То есть?

— Не боишься, что Милана узнает о случившемся от кого-то другого?

— Думаешь, эта… — проглатываю готовое сорваться ругательство, — может сунуться к Миланке? — Меня передёргивает.

— А что ей помешает? — пожимает плечами Хасан. — И даже если потом окажется, что ребенок не твой, прежнего доверия между вами уже никогда не будет.

Я закрываю лицо ладонями.

— Жесть. Это же все разрушит!

— Нет. — Хасан качает головой. — Отношения рушат ложь и недосказанность.

Он замолкает, давая мне возможность переварить информацию.

— Я даже представить не могу, что прихожу к ней сейчас и говорю: знаешь, милая, тут объявилась одна барышня, которая утверждает, будто родила мне сына…

— Если ты уверен, что ребенок не от тебя, добавь, что, скорее всего, это неправда.

— А если окажется, что правда? — цежу в ужасе от этой мысли.

— Тогда не так уж ты уверен, что этого не может быть, — посмеивается дед. Да твою ж мать!

— Она показала мне ребенка на фотографии.

— И что?

— Ничего. Ровным счетом. Я ничего к нему не почувствовал.

— Это нормально. Ты знать о нем не знал. К тому же, сейчас он для тебя прямая угроза чувствам.

Киваю. Понимая, что не могу и дальше задерживать Хасана, прощаюсь, обещая обдумать его слова. Но уже в лифте приходит осознание, что думать тут особенно не о чем. Я не могу это носить в себе, настолько привыкнув делиться с Миланой всем на свете. Хасан сказал правильно: ложь убивает быстрее всего. Если она узнает не от меня, я навсегда лишусь главного — ее доверия. Могу ли я это допустить? Нет.

В кармане вибрирует телефон.

«Ты сегодня какой-то молчун. Всё нормально?»

Сердце сжимается, пальцы дрожат. Слова Хасана звенят в голове, как кубики льда в стакане.

Я захожу в квартиру. Чувствуя себя взорванным, набираю Миланкин номер. Слышу долгие гудки. Потом её голос, такой родной, любимый, радостный:

— Алло?

Я закрываю глаза.

— Милан, малыш, слушай… Тут такое дело… Нам надо поговорить.

Утро выдалось какое-то тягучее, мутное, как остывший молочный кисель. С самого рассвета я испытываю какую-то непонятную мне тревогу. Не знаю, чем она вызвана. Просто ощущение надвигающейся беды висит в воздухе. Завариваю кофе, достаю из холодильника йогурт и ловлю себя на мысли, что в квартире как-то уж слишком тихо. Обычно в это время Милана собирается в университет: хлопает дверцами шкафов, выбирая, что надеть, жужжит феном, щебечет с подружками по телефону. А сегодня — тишина. Она вообще вернулась? Ну, так-то да. Я бы ни за что не уснула в противном случае.

Иду к её комнате. Стучусь — молчание. И дверь закрыта. Хмурюсь, потому как была уверена, что эта привычка осталась в её подростковом прошлом.

— Мил? Ты там не опаздываешь?

Изнутри доносится что-то вроде:

— Я сегодня не поеду в универ, мам.

Ну, это ничего. Иногда универ можно и прогулять. Меня настораживает Миланкин голос.

— В смысле — не поедешь? У вас отменили пары? Или ты себя плохо чувствуешь?

— Нет. Просто не хочу.

Вот так, да? Нет, тут что-то нечисто. Я открываю дверь без разрешения, провернув чуть выступающий под ручкой механизм замка. Милана сидит на кровати в пижаме. На коленях ноутбук, но экран тёмный. Бледная, с покрасневшими от слез глазами…

— Может, все-таки расскажешь, что случилось? — я стараюсь, чтобы голос звучал мягко, но внутри всё сжимается.

— Ничего. — Она упрямо глядит мимо меня.

— Слушай, — я сажусь рядом, — «ничего» — это когда ты смеёшься и бежишь на пары, как обычно. А сейчас что-то явно не так.

Милана упрямо поджимает губы, отмалчиваясь. Ее подбородок дрожит. Мое сердце грохочет, набирая темп.

— Вы поругались с Адилем?

— Нет! — резко вскидывается дочь.

— Ладно, тогда, может, объяснишь, что случилось, чтобы я не гадала?

Кладу ладонь Миланке на плечо, внимательно вглядываясь ее в глаза. Минуты тянутся. Дочь упрямо молчит, но потом, конечно, ломается.

— Мам… он… он…

Мое сердце ухает вниз.

— Что он, милая?

Милана делает судорожный вдох, словно перед погружением в бездну:

— Он сказал… У него может быть ребёнок.

Я даже не сразу понимаю смысл. Слова влетают в одно ухо и, не задерживаясь в голове, вылетают в другое.

— Ч-что?..

— Это было еще до меня. Он ничего не знал. А тут объявилась девушка. Говорит, что у неё сын. От моего Адиля.

Сижу, не моргая. Чего я только не придумала, пока ждала ответов, но до такого все-таки не дошла…

— И что Адиль?

— Он говорит, что, скорее всего, это неправда.

— Тогда зачем он тебя в это впутал? — вырывается у меня.

— Ну, ты чего, мам? — икает Милана. — Лучше было бы, если бы он мне врал?

Наверное, это справедливый упрек, но… Как же мне хочется ему наподдать за то, что он заставил мою дочь лить слезы!

Вглядываюсь в Миланкины глаза. А эта маленькая дурочка смотрит на меня свысока и замечает даже с гордостью:

— Разве он не молодец, что ничего не стал скрывать? Разве не главнее всего доверие?

Затрудняясь ответить, я глажу её по плечу, киваю. Внутренности окатывает раскаленной волной стыда. Милана права. Такой шаг требовал определенной смелости. Наверное, мне даже импонирует то, что Адиль не стал юлить… И если бы его откровение так сильно не ударило по Милане, я бы восхитилась тем, как достойно этот парень себя повел.

«А еще если бы ты сама так отчаянно не трусила, — нудит внутренний голос. — Да-да, если бы ты не трусила хотя бы себе признаться, что уже давно не любишь мужа. Что ваши отношения со Стасом — не более чем совместно прожитые годы, привычка и дочь. Что тебя с невероятной силой влечёт к другому мужчине, а ты упрямо отрицаешь факты!»

— Да, наверное, но если, как он говорит, это, скорее всего, неправда… Зачем тебе лишний раз волноваться?

Сбитая с толку Милана утыкается лбом в планшет и начинает тихонечко подвывать.

— А это тебе на кой? — осторожно вынимаю айпад.

— Я н-нашла эт-ту девушку в соцсетях.

— Господи, Милан, да зачем?

— Не знаю! — всхлипывает. — Что если у него действительно с ней ребенок?! Я же… Я же мечтала родить ему сына. А он уже есть!

— Да погоди ты, ну! Сама же говоришь, что Адиль в это не верит.

— А кто бы на его месте поверил? Это не слишком удобная правда, — злится дочь, поднимая на меня растерянные совершенно глаза. — Что мне делать, мам? Я не понимаю, что мне делать? Все отменять?

Господи! Разве я могу тут что-то советовать? На самом деле я сплю и вижу, чтобы эта свадьба расстроилась. Чтобы жизнь нашей семьи вернулась в свое прежнее знакомое и безопасное русло. Но! Кем я тогда буду?! Эгоисткой, которая, выбирая между собственным покоем и счастьем дочери, предпочла покой? Нет, я не могу так поступить с Милкой. Это сейчас она по своей наивности ни черта не понимает. А однажды поймет… и не простит.

— Постой, погоди… Не гони коней. Дай-ка…

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь выяснить, как долго придется ждать результатов анализа на отцовство, — бурчу, залезая в поисковик. — Ну а что, полезнее, чем бесконечно листать чужие фотографии.

Она всхлипывает, но уголки губ всё-таки дергаются вверх. Маленькая, да, но ведь победа!

— Ну? Что там пишут?

— Пишут, что ждать примерно пять-семь дней.

— Я умру за это время! — всхлипывает Милана.

— А Адиль говорил, они уже сдали анализы?

— Да нет! Когда? Только номерами обменялись, чтобы обо всем договориться.

— Ясно. Ну, ты скажи ему, чтобы не тянул. Если что-то решать со свадьбой, то лучше с этим не затягивать.

Миланка кивает. И начинает еще горше плакать. Мое материнское сердце плачет вместе с ней.

— Ну, все-все, может, зря ты вообще рвешь душу.

Или нет, а я даю ей несбыточную надежду? Как знать! Но я просто не могу смотреть на ее страдания и ничего не делать!

— Ага, может быть.

Глажу дочь по волосам.

— Мил, а Байсаровы-то в курсе? — интересуюсь, затаив дыхание.

— Дед Хасан точно. Адиль с ним советовался…

Меня словно током прошибает. Имя Хасана падает между нами, как камень в спокойную воду, расходясь горячими волнами в пространстве. Дыхание останавливается. Упоминание о нем, брошенное между делом и вскользь, действует на меня так, будто кто-то потянул невидимую струну глубоко внутри. Меня охватывает… не жар, нет. Наоборот, холод: густой, пронзительный, будто кто-то открыл настежь все окна в квартире. И от этого холода начинает гореть кожа. Моё сердце отзывается резким толчком. Я пытаюсь не выдать себя, держу лицо, но внутри… Внутри всё пульсирует.

— Мам? — Милана всхлипывает, не понимая, что со мной.

— Я здесь, — поспешно отзываюсь я. — Как думаешь, может, мне с ним стоит поговорить?

— О чем? — изумляется дочь.

— Ну, как? Что делать… Это же касается обеих семьей. Если ты не уверена, как поступишь, есть ли смысл и дальше тратиться на организацию свадьбы?

Господи, какой бред! Я восхищаюсь честностью Адиля, а сама лгу и изворачиваюсь. Мне не хватает смелости, о которой только что говорила дочь. Мне! Взрослой тетке.

А еще вот что терзает — это же Хасан посоветовал Адилю быть честным. Конечно, он. Кто ещё мог подтолкнуть явно растерявшегося от таких новостей парня к настолько решительному шагу? Я сразу вижу его лицо, сосредоточенное и суровое, представляю, как он смотрит на Адиля своим тяжелым взглядом и советует то, во что действительно верит… И от этого мне ещё хуже. Потому что сомнений нет — в глазах Хасана я опускаюсь все ниже и ниже. Я трусиха. Предательница. Женщина, которая просто не может признать, что ее брак давно уже мертв. Как чудовищно стыдно. Перед дочерью, перед мужем, перед самой собой. Но сильнее всего — перед ним. Потому что, как ни крути, для меня крайне важно то, как я выгляжу в его глазах. А выгляжу я жалко, но так хочу, так хочу, чтобы он мной восхищался!

— Я не знаю-ю-ю…

Зато знаю я! Я до того хочу увидеть Хасана, что готова для этого использовать даже такой предлог.

Где-то в глубине квартиры звонит телефон.

— Отойду на минутку. А ты пока подумай, ладно?

Звонит Адиль. Набрав поглубже воздуха в легкие, принимаю вызов.

— Доброе утро. Алла Вячеславовна, я не могу дозвониться до Миланы и очень волнуюсь. Как она? Ну то есть… Насколько все плохо?

— Ревет, — что тут еще скажешь?

— А вы? — огорошивает меня встречным вопросом зять. Вот и как им не проникнуться, правда? Вздыхаю…

— Сначала хотела тебе наподдать за то, что втянул ее в это. А теперь уже и не знаю.

— Я боялся, что Милана узнает об этом от кого-то другого. Не хотел, чтобы между нами возникло какое-то недоверие.

— Да, я понимаю.

И кто его надоумил тоже.

— Передайте ей, что я ее очень люблю.

Наверное, это тяжело — пытаться достучаться до своей девушки через ее мать. И то, что Адиль на это пошел, поднимает этого молодого мужчину в моих глазах на совершенно недосягаемую высоту. Но оттого только хуже.

— Обязательно. Извини, что спрашиваю, но когда вы будете делать тест?

— Да если бы я знал! Звоню… кхм… этой, а она не отвечает. Пишу, кстати, с тем же эффектом.

— Так, может, она просто знает, что тест покажет не то, чего бы хотелось?

— Да сто процентов! — хмыкает Адиль. — Но для собственного успокоения хотелось бы сделать.

— Понимаю. Ну-у-у… Ты держи нас в курсе.

— Скажите Милане — пусть возьмет трубку. Или я приеду!

— Думаю, ей сейчас лучше побыть одной.

— Еще чего! Чтобы она себя накрутила? А то я ее не знаю! Не будет она одна. Никогда. Мы решили дальше двигаться вместе, и чем бы ни закончилась эта история, скажите ей, что между нами она ничего не меняет! Или… Нет. Я сам скажу! Пусть только возьмет трубку…

— Я ей передам твою просьбу. Пока, Адиль.

— До встречи.

Грустно улыбаюсь, обрывая вызов. Мне даже его напор импонирует. Тот же Стас на его месте непременно бы отступил. А если по-честному, в такой ситуации женщине, наверное, все-таки важно, чтобы за ней побегали. Чтобы развеять все ее сомнения о том, что она самая главная и единственная.

— Милаш, это Адиль звонил.

Милка скидывает одеяло и подскакивает на кровати:

— И что сказал?

— Я не буду вашим испорченным телефоном. Даже не проси. Хочешь знать — возьми трубку, — качаю головой и выхожу прочь. Жестоко? Нет. Милане не помешает этот пинок.

Закутавшись в толстый плед, выхожу на небольшой участок крыши, куда есть ход из нашей квартиры. Открываю журнал входящих. Заношу палец над иконкой с именем Хасана, но жму на нее не сразу. Мне нужно немного времени, чтобы привыкнуть к мысли, что я вот-вот услышу его голос.

— Алло.

— Алло. Привет… Ты, наверное, знаешь, зачем я звоню, — взволнованно чащу я.

— Не имею ни малейшего представления.

— Зачем ты так? — сникаю.

На том конце лёгкая пауза, а потом его низкий, спокойный, чуть насмешливый голос:

— Алла, я никоим образом не хочу тебя задеть или обидеть. Просто в самом деле не знаю, чего от тебя ждать.

Закусываю губу. Его голос звучит так, будто держит меня на расстоянии, которое при желании можно перемахнуть одним шагом. Но черт его дери, готова ли я к этому?! Господи, как же я трушу!

— Ты в курсе, что случилось у Миланы с Адилем?

— М-м-м, да.

— Мы могли бы встретиться?

— Зачем?

Прикрываю глаза, осознав вдруг, что он не собирается мне помогать. Во всем другом — да… Но не в этом.

— Поговорить. Все слишком запуталось. А на носу свадьба, которая, теперь не ясно — состоится ли.

— Хорошо. Давай поговорим. Когда?

— Через пару часов тебе будет удобно? — взволнованно уточняю я.

— Нормально. Подстроюсь. Но если тебя не затруднит, встретимся поближе к МИДу.

— Без проблем. Там же все равно от нас недалеко…

Порядком окоченев за время нашего разговора, возвращаюсь в квартиру. Проходя мимо детской, слышу приглушенный голос дочери. Значит, она все же ответила Адилю. Становится немного спокойнее. Я закрываю за собой дверь спальни и захожу в гардеробную.

Разговор выходит абсолютно ни о чем. И это даже закономерно, когда два взрослых пытаются разрулить проблемы детей. Ну, как пытаются? У Хасана такого намерения нет. А я… Это же изначально предлог! Глупый, нелепый, но такой необходимый, чтобы увидеть его. И он наверняка это понимает.

Я сбиваюсь на полуслове, отбрасываю смехотворные попытки заговорить и просто замолкаю, глядя в его глаза. Глаза пожившего, много повидавшего на своем пути человека, оказывается, такие красивые! Мне вообще все в нем нравится. Боже мой, я влюбилась в него как девчонка! Я не могу без него. Не могу…

За окнами валит снег — крупные хлопья кружатся в воздухе, падают, садятся на стекло и тают. Мороз прижимает город к земле, а у нас за столиком какая-то своя атмосфера.

Это очень и очень сложно. А он не собирается мне помогать… Что угодно — прикрыть, подставить плечо, заслонить собой от всех бед — это всегда пожалуйста. А вот сделать выбор я должна сама, да? Если еще не поздно…

— Что, Алла?

— Ты невозможный, — с легкой улыбкой качаю из стороны в сторону головой. Хасан хмыкает.

— Почему? Только потому, что не готов прятаться и делить тебя?

Меня пробирает до костей. Его слова звучат спокойно, почти насмешливо, но в них столько от истинного мужчины…

— Ты говоришь так, будто я уже твоя, — пытаюсь отшутиться, но голос предательски дрожит.

— А разве нет? — его скользящий по мне взгляд спокойный и в то же время такой пристальный, что мне хочется спрятаться от него под стол.

Хватаю чашку, чтобы занять чем-то руки. Чай давно остыл, но горячо всё равно — от него, от этих слов, от самой себя. Наш разговор повторяет тот, что однажды уже случился. Хасан не говорит ничего нового. Но через призму последних событий все видится иначе. Я в ужасе от того, насколько близка к тому, чтобы броситься с головой в омут. Пытаясь убедить скорей себя, чем его, шепчу срывающимся голосом:

— Но это же неправильно.

— Неправильно тратить годы на то, чего давно уже нет, — отвечает он тихо.

Снежинки приникают к окну, будто подслушивая нашу беседу. И мгновенно тают… Ну, прям как я — ах, какой мужик! Мир вокруг замирает. Становится тихо-тихо. В этой тишине так отчетливо слышно, как плачет моя душа.

— Ты требуешь невозможного, — осуществляю еще одну попытку, но в моем голосе уже вообще нет уверенности.

— Я не требую, — Хасан слегка пожимает плечами. — Я просто озвучиваю правду. А что с ней делать — решать тебе.

Это страшнее всего. Он не приказывает, не уговаривает, не давит. Просто ставит передо мной зеркало, в отражении которого я вижу себя такой, какой быть не хочу. Лгуньей. Трусихой. Женщиной, которая пошла на поводу у собственного сердца, но оказалась совершенно не готова к последствиям этого шага.

Легкие печет. Я в отчаянии хватаю ртом воздух и выталкиваю обратно вместе с немыслимыми, но такими правильными словами:

— Хорошо. Я… разведусь. Но пожалуйста, не сейчас! Давай отложим это до свадьбы? У Миланы сейчас и без того сложный период.

Хасан смотрит все так же спокойно и внимательно. Он словно прикидывает шансы, что я не возьму эти слова обратно. А когда понимает всю серьезность моих намерений, его взгляд меняется кардинально. Он становится мягче, теплее. И эта направленная на меня теплота, эта неприкрытая больше любовь, эта нежность стоят всего на свете. Плевать, если такие мысли делают меня абсолютно беспечной дурой. На все плевать…

— Я умею ждать, — говорит он. — Если так тебе будет легче.

Может быть, потом я себя возненавижу. Даже наверняка… Но пожалею ли? Нет, никогда. Это ясно, как божий день. Оглядевшись по сторонам, просовываю руку под скатерть, умоляюще на него глядя. Хасан меняет положение и встречает мою ладошку, крепко переплетая под столом наши пальцы.

Жмурюсь, впитывая в себя его силу. Едва касаясь, глажу… Пальцы дрожат. Чтобы испытать абсолютное счастье, мне достаточно одного его прикосновения. Если бы не жадность, я могла им и ограничиться, серьезно. Но аппетиты растут.

— Тебе, наверное, надо идти… — шепчу, не зная, когда теперь мы увидимся, и не желая его отпускать. Хасан поворачивает запястье, чтобы взглянуть на часы.

— Да.

Он неохотно разжимает пальцы, чтобы достать бумажник. Надо что-то сказать. Как-то отвлечься, иначе я просто зарыдаю…

— Ты знаешь, что эта девица отморозилась?

— М-м-м?

— Девица, которая заявила, что у нее ребенок от нашего Адиля.

— И что? — Хасан чуть приподнимает брови.

— Подозреваю, она пытается увернуться от теста на отцовство.

— Значит, никакой он не отец, — чуть сощуривается Хасан, и в его глазах мелькает странная, как будто смешливая нотка, совсем не подходящая ситуации, в которой мы оказались.

— Я тоже так думаю, — киваю, сгребая сумочку с соседнего кресла, — но вряд ли Милана, да и сам Адиль, смогут отпустить эту ситуацию, не получив тому подтверждений.

— И что ты предлагаешь? — закусывает щеку Байсаров.

— Как думаешь, мы можем раздобыть биоматериал этого ребенка? — выпаливаю я.

— Ты сейчас шутишь! — хохочет.

— Почему нет? Достаточно волоса! — горячусь. — И всем будет спокойнее.

— Ты страшная женщина, Алла Вячеславовна.

— Только если моим близким что-то угрожает. К тому же… Ты, Хасан Магомедович, кажется, тоже далеко не святой.

— О-о-о, я да, — его глаза все еще смеются, но в них мелькает что-то хищное, от чего у меня встают дыбом прозрачные волоски на руках.

Мы выходим из ресторана. А я все еще не понимаю — он мне поможет или нет? Ветер бросается в лицо пригоршни снега, я прячу нос в шарф. Неготовые расстаться, мы шагаем бок о бок с Хасаном, и мне кажется, что весь снегопад, вся эта метель — только для того, чтобы укрыть нас от чужих глаз.

— Думаешь, моя идея никуда не годится?

— Ты про этого пацана, что ли?

— Да!

— Ну, почему? Я прикину, что можно сделать.

— А мне что делать? Просто ждать? — переспрашиваю тихо, почти с благоговением.

— Просто ждать, — подтверждает он. И вдруг, не глядя, касается моего локтевого сгиба и отодвигает меня в бок, чтобы открыть для меня дверь машины. Сажусь за руль, поднимаю глаза, а его уже и след простыл! Успеваю даже поймать волну паники, как тут открывается пассажирская дверь, и Хасан устраивается рядом. Делает это он так уверенно, будто не в первый раз… Дверь хлопает, и вместе с этим звуком отсекается всё лишнее. Остаёмся только мы и тишина, в которой слышно, как размеренно бьются наши сердца.

— Хасан… — начинаю я, но не успеваю договорить.

Он тянется ко мне, как будто всё это было решено задолго до того, как я набрала его номер. Горячая ладонь ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы, и он настойчиво притягивает меня к себе. В его порыве есть какая-то дикая необходимость. Я закрываю глаза, тая от мысли, что он тоже очень соскучился.

Поцелуй обрушивается на меня, как буря. Воздух перестает быть нужным, я дышу этим невозможным мужчиной. Губы Хасана прохладные с мороза, жёсткие и настойчивые, но мне это нравится. Господи, так мне нравится! Даже жаль, что они чуть смягчаются, убедившись, что я не собираюсь отказываться от его поцелуев.

Моя ладонь тянется к его щеке. Она тоже холодная с улицы, а мои руки на удивление горячие. Страх, восторг, вина и счастье сливаются в один поток.

Снежная крупа едва слышно скребет в окно, стёкла затянуты инеем, и такое ощущение, что весь мир исчез. Только мы вдвоём, и эта долгожданная близость, от которой голова кружится.

Я жадно впитываю каждое движение Хасана. Я растворяюсь в его прикосновениях. Я больше не думаю о том, что происходящее между нами неправильно. Или что мы слишком поздно встретились. Вся моя жизнь с её правилами, браком, обязанностями остаётся где-то там, далеко-далеко.

Хасан прижимает меня сильнее, пальцы скользят к шее, и я невольно издаю тихий стон. Он отрывается всего на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Все, Алл. Мосты сожжены.

Я согласна с ним, хотя это звучит довольно таки пугающе. Мне кажется, я кожей чувствую, как эти самые мосты горят… Слышу треск рушащихся опор и гул охваченных пламенем бревен. Но что теперь? Он ведь прав! Уже, наверное, нет смысла начинать спасательную операцию.

Киваю и в этот раз целую его сама. Мои руки обнимают Хасана за шею, притягивая его еще ближе, хотя, казалось бы, это невозможно. Снег снаружи усиливается, и в этом кружевном белом коконе мы как в своей собственной вселенной.

Когда он, наконец, отстраняется, я тяжело дышу. Щёки горят, губы пульсируют. Хасан скользит по ним большим пальцем, словно стирая след поцелуя, но, скорей, закрепляя полученный результат, и, попрощавшись, уходит в зиму…

На работу еду сама не своя. Наконец, всё как надо: манекены в витринах в сверкающих платьях, шикарные гирлянды, запах хвои от ёлочных композиций, лёгкий гул праздничной суеты. Перед Новым годом люди покупают обновки в рекомендованных гороскопом цветах. Есть в этом что-то детское и наивное. У меня же в последние месяцы столько забот, что я даже не подумала, ни что надену, ни где буду встречать праздник в принципе. И с кем… А это важно, да? Ведь с кем Новый год встретишь, с тем его и проведешь?

Самое время что-то решать, но прежде свадьба, да. Если она состоится.

Ухожу пораньше, переживая о том, как там Миланка. Дома ее нет, зато в неотвеченных висит сообщение. Милка голосяшкой сообщает, что они с Адилем отправились за новогодними подарками. Значит, моя девочка успокоилась. Значит, свадьбе быть, чем бы ни закончилась история с потенциальным отцовством Адиля.

Почти сразу за мной домой возвращается Стас. Разувается, моет руки и, обнаружив меня, бросает:

— Погреешь поесть? — а сам утыкается в свой планшет. Мне нетрудно накрыть для него ужин. Гораздо труднее понять, когда же мы так отдалились, что нам не о чем за ним поговорить. Молчание душит. Грею жаркое, выкладываю на отдельную тарелку овощи, ставлю корзинку с хлебом. Поглощённый планшетом, Стас даже не отвлекается от него, чтобы сказать спасибо. И нет, я ничуть не лучше. Тоже частенько сижу в телефоне. Может, даже побольше мужа… Что, наверное, служит лишним доказательством того, что мы уже давно друг другу неинтересны.

— Стас… Нам нужно поговорить.

Он так и не поднимает глаз.

— М-м-м. О чем?

А вот это бесит! Мог бы отвлечься.

— Я так больше не могу.

— Как?

Я подбираю слова, стараясь не спугнуть собственную решимость.

— Так. Чисто по-человечески я тебя очень люблю. Более того… Я безумно тебе за все благодарна, но я не могу отделаться от мысли, что наш брак изжил себя.

Стас хмурится, молча переваривая сказанное. Я так хорошо его знаю, что и без слов понятно, о чем он думает. А думает он о том, что я поговорю, поговорю, да тем и ограничусь. Мне даже представить страшно, что будет, когда Стас осознает, что на этот раз все серьезно.

— У нас уже давно нет общих интересов, — продолжаю я. — Мы живём под одной крышей, но это не брак. Это… просто привычка.

Стас откидывается на спинку стула, переплетает пальцы.

— Этому есть простое объяснение — мы двадцать лет вместе. Думаешь, у кого-то иначе?

— Меня не волнует кто-то, — я качаю головой. — Я говорю о нас с тобой!

— Да, но я пока не понимаю, что ты пытаешься до меня донести.

— То, что я несчастлива, Стас. То, что я сама по себе в этом браке.

— Интересное осознание. И что же тебя не устраивает?

Боже мой! Судя по тону, он до сих пор не понимает. А у меня нет сил, чтобы объяснить. Да мне бы вообще не пришлось этого делать, если бы он перестал прятать голову в песок! Просто ему удобно не замечать очевидного… Я очень хорошо его понимаю, ведь сама слишком долго жила по накатанной колее. И если бы не Хасан, может, и продолжала…

— Даже не знаю, с чего начать. Не устраивает, что нам не о чем говорить, кроме дочери, не устраивает тянуть в одиночку семью… Не устраивает быть мужиком, быть за все на свете ответственной…

— Начинается! — закатывает глаза Стас и встает.

— Сам спросил, а теперь бежишь? Это, кстати, тоже меня не устраивает! Я дьявольски от этого устала!

— Да от чего?! — уже почти кричит.

— От твоей трусости! От того, что ты боишься взглянуть в лицо фактам!

— Каким? Ну?! Каким фактам, Алла?

— Что ты меня не любишь.

— Чушь!

— И что я тебя не люблю.

Снег за окном валит, как в старых добрых фильмах: крупными хлопьями, мягко, и кажется, что этот снегопад никогда не закончится. Город утопает в праздничных огнях. Я надеваю сережки перед зеркалом. Кроме них на мне чёрное платье, тонкий браслет и обручальное кольцо, от одного вида которого портится настроение. Но пока я не могу его снять.

Нас пригласили в гости к Байсаровым на «предсвадебный ужин», как его назвала Милана. Амина обещала, что на этот раз народа будет немного. Так что будет ли там Хасан, я не знаю.

— Готова? — Стас появляется в дверях.

— Да, — отвечаю, подхватываю сумку и ключи. Он достает из гардероба пальто, помогает его надеть и, прикалываясь, заворачивает на моей шее шарф. Все — демонстративно-показательно, чтобы мне не к чему было придраться. Как будто я собиралась, господи!

Мы приезжаем чуть раньше — я всегда так делаю, чтобы успеть перевести дух и «надеть» правильное лицо. У Байсаровых тепло. Тепло буквально: прихожая окутывает нас уютными запахами — кориандра, свежей выпечки и запечённого мяса. И метафорически: нас встречают объятиями и улыбками. Наши сваты действительно очень гостеприимные люди.

Милана выглядывает из кухни, румяная, как ребёнок.

— О, мам, вы уже тут! — И добавляет тише: — Амина Аслановна учила меня готовить любимое блюдо Адиля, а я его чуть не сожгла!

Улыбаясь, целую дочь в макушку. Перевожу взгляд на Адиля, который о чем-то шепчется с младшим братом. Приветствую вышедшего нам навстречу хозяина дома и спотыкаюсь, когда вижу Хасана. На нем строгий костюм, но галстука нет, а ворот расстегнут, в руке стакан с чаем. Я так соскучилась! Как теперь оторваться, как не смотреть? Как не выдать того, что испытываю к этому мужчине?

— Чего застыла? — врывается в мои мысли веселый голос Стаса. И в тот же миг его тяжелая рука ложится мне на плечо. Муж притягивает меня к себе, а пока я соображаю, что на него нашло, легко касается виска губами. Объективно в этом жесте нет ничего непозволительного или шокирующего. Все происходит так быстро и буднично, что у присутствующих вряд ли возникает чувство неловкости или дискомфорта. А вот ревность… У одного конкретного человека… Вполне может быть.

Я делаю вид, что не замечаю, как воздух вокруг нас становится гуще. Как будто кто-то незримый выкрутил вентиль — и наши эмоции затопили к чертям все кругом.

Стас обращается со мной с подчеркнутой нежностью. Хасан будто и не смотрит вовсе, но именно этот «не взгляд» ощущается кожей.

— Как добрались? — спрашивает он голосом, которым обычно озвучивают какие-то дежурные реплики.

— С божьей помощью, — улыбается Стас, потирая руки. — Вся кольцевая встала, мы буквально в последний момент проскочили.

А ведь этот вопрос наверняка был задан мне, но что уж? Слабо улыбнувшись, делаю вид, что крайне заинтересовалась яствами. Амина ничуть не преувеличила, когда сказала, что не станет особенно заморачиваться. Стол простой, я бы даже сказала, домашний: горка ароматного риса, тонкие лепёшки, овощи, хорошее вино для тех, кто пьёт, чай — для всех остальных.

Милана прижимается плечом к Адилю, и я вижу, как он бережно накрывает её руку своей и что-то говорит, обаятельно улыбаясь.

Вахид подливает вина всем желающим. Их немного. Сам Ваха и Стас, рука которого опять ложится мне на плечо. Тяжёлая и давящая, как плита. Где-то сбоку поскрипывает стул — Хасан просто устраивается поудобнее, но моё сердце делает кульбит. Господи, Алла, возьми себя в руки!

— Так что ты, говоришь, научилась готовить? — в надежде переключиться, вовлекаю в разговор дочь.

— Лепешку! С тестом все вышло лучше, чем я думала. Но когда дело дошло до того, чтобы ее раскатать…

— Не получилось?

— Скажем так — получился не круг, а что-то непонятное, очертаниями весьма напоминающее Африку.

— Может, тебе испечь остальные материки и податься на конкурс альтернативных карт?

Над столом прокатывается волна смеха. Признаться, я волновалась, что отсутствие у Миланки талантов к кулинарии станет для Байсаровых еще одним жирным минусом к ее портрету, но и тут ошибалась. Даже Вахид добродушно улыбнулся. А мне он из всей этой компании кажется наиболее жестким и ортодоксальным.

Удивительно, со временем мне даже понравилась мысль о том, что Милана входит в такую непростую семью. Невольно я уже и себя ощущаю не просто гостьей, а ее частью. Украдкой перевожу взгляд на Хасана. Он молчит, но его глаза выдают то, чего он никогда не произнесет: спокойное одобрение. Его невысказанный вердикт звучит для меня громче всяких комплиментов. И плевать, что для меня опять стало важно кому-то угодить.

Жизненную идиллию портят разве что непонятки с возможным ребенком Адиля. От дочери я знаю, что он не стал рассказывать об этой истории родителям, пока ситуация не прояснится. И что благодаря связям Хасана Адиль даже нашел адрес этой девушки. Оказывается, зная номер телефона, сделать это несложно. Но все его усилия оказались напрасными — встреча не принесла результата. Девица заявила, что раз Адиль ей не верит, то может катиться лесом. Тут, конечно, всем более-менее нюхавшим жизнь стало понятно, что ей просто нечего предъявить. Но Миланка… Господи, моя простодушная девочка в самом деле поверила, что в этой ушлой мадам вдруг взыграла гордость! И вроде она соглашалась с нашими аргументами, но в душе… Я-то знаю, что в душе ее грызли сомнения.

Интересно, что там Хасан? Он же обещал разрулить ситуацию… Спросить? Я поворачиваюсь к нему в момент, когда он сам встает, глазами веля Адилю выйти. Вслед за женихом устремляется и Миланка. Я тоже зачем-то выхожу из-за стола, благо за ужином завязался живой диалог, и до нас вроде бы никому нет дела.

— Вот, возьми, — говорит Хасан, протягивая Адилю конверт.

— Что это?

— Мой свадебный подарок. Открой.

Адиль переглядывается с Миланой, на лице которой появляются неприкрытое любопытство и радость.

Мои брови взмывают вверх, а взгляд прилипает к лицу Хасана. В глазах вопрос — это же то, что я думаю? Он на секунду опускает веки — да… «То есть это точно не его ребенок?! — кричу безмолвно. — Мы были правы?» Хасан пожимает плечами. Как? Он что, не посмотрел результаты?!

— Очень круто, но ничего не понятно, — хмыкает Адиль.

— Это тест на отцовство, — поясняет Хасан. Губы Миланы округляются — такого она явно не ожидала. Краска приливает к ее щекам. Жилка на шее начинает с остервенением биться…

— Он отрицательный? — сипит Адиль.

— Ты вскрыл конверт. Я не знаю.

— Ладно… Наверное, надо погуглить, — неуверенно замечает Адиль. И тут уже не выдерживаю я:

— Дай мне! — вынимаю листы из его рук. — Вот же… Черным по белому написано — отцовство исключается!

— Бля-я-я, — тянет мой безупречно воспитанный зять, одной рукой притягивает к себе Миланку и прячет лицо в другой.

Хасан кивает на выход. Я спешно ретируюсь, с некоторым опозданием понимая, что молодым сейчас в самом деле лучше побыть одним. Устремившийся вслед за мной Хасан идет так близко, что его дыхание шевелит волосы у меня на затылке.

Мы в коридоре. Здесь темно. Позволяю себе немного откинуться на его грудь. Потереться щекой о его щеку.

— Спасибо.

— Тс-с. Тут у меня свой интерес.

— Какой?

— Не хочется упустить такую хорошую девочку.

— Ты сейчас о Милане? — закусываю щеку. С губ Хасана слетает тихий довольный смешок. Но в этом звуке я слышу не только иронию, но что-то ещё — то, что сводит меня с ума: намёк, обещание, контролируемый огонь.

Сердце у меня колотится так, что рискует разорвать платье. Эмоции порхают, как воробьи. Меня переполняют облегчение, радость, благодарность, растерянность. Всё сразу и в слишком большой дозе. Я хочу смеяться и плакать одновременно. Хочу закричать так, чтобы стены задрожали, и в то же время — прижаться к нему сильнее, спрятаться, потеряться в нем.

Я затрудняюсь представить, что сейчас чувствует моя дочь, если меня, человека, которого эти новости касаются весьма опосредованно, рвет на части.

Ну, ладно… Наверное, дело тут не только в новостях…

Мои пальцы мелко подрагивают — кровь быстрее побежала в венах. И каждая клеточка тела вибрирует и дрожит. От облегчения. От того, что он рядом. Грудь его твёрдая, рельефная, от него пахнет чем-то горьким, терпким, мужским. Я прикрываю глаза и позволяю себе настоящую роскошь — вдохнуть его аромат глубже, на секунду представив, что всё это — уже мое. Борода Хасана чуть царапает кожу, и это жжение приятнее любого прикосновения.

Безумие. Чужой, полный людей дом. В двух шагах все еще муж и дочь, которая пока не догадывается о том, что ее привычный мир вот-вот рухнет. А я позволяю себе вот так запрокинуть голову и хотя бы секунду побыть собой. Настоящей.

— И все же я не могу поверить, что ты не заглянул в конверт, перед тем как отдать тот Адилю… — говорю хоть что-то, чтобы еще чуть-чуть, еще немного рядом с ним задержаться.

— Почему?

— Ну-у-у, ты преподнёс это как подарок на свадьбу. А если бы отцовство Адиля подтвердилось?

— Этого не могло случиться.

— Почему ты так в этом уверен? — нехотя отхожу и поворачиваюсь к Хасану лицом.

— Он — Байсаров. Залететь — это не про нас.

С губ срывается испуганный смешок. Да, наверное, они действительно привыкли все контролировать, но как же самонадеянно звучат его слова! Мне нравится.

Прерывая наш разговор, в коридор с визгом выскакивают дети. Один из мальчишек случайно толкает дочь хозяев — малышку Ами. Все происходит настолько стремительно, что я не успеваю сориентироваться, а вот Хасану для этого достаточно доли секунды. Он подхватывает девчушку ровно в тот момент, когда она уже летит лбом в стену.

— Не ударилась? — хмурится, прижимая малышку к себе, будто она — самое ценное, что у него есть. Та смеётся, болтая ногами, и доверчиво к нему льнет. Хасан, улыбаясь в ответ, отвечает ей таким взглядом, что у меня замирает сердце.

Я уверена — он был замечательным отцом своим детям. Тем отцом, кто умеет быть и защитой, и поддержкой, и другом. Девочка моментально успокаивается рядом с ним, чувствуя себя в безопасности.

Это какая-то вселенская несправедливость, когда мужчины вроде Хасана не оставляют после себя потомства. Не знаю, смогла бы я так относиться к детям, если бы, не дай бог, лишилась своих… Вполне возможно, меня качнуло бы совершенно в другую сторону. А он — вон какой молодец… Я хочу сказать что-то утешающее, но понимаю: сейчас, что ни скажи, все прозвучит фальшью. Мне остаётся только молча наблюдать за тем, как он нянчится с детворой.

— Алла, вот ты где! А я тебя потеряла.

Оборачиваюсь к Амине. Почему-то кажется, что она видит больше, чем можно представить, глядя на нашу возню с малышней.

— Мы тут с Миланкой шептались. Они с Адилем в кухне, — вру я, — а что?

— Речь зашла про Новый год. Стас сказал, что у вас нет каких-то особенных планов, и мы подумали, что будет хорошо встретить его всем вместе. Ваших родителей мы, конечно, тоже приглашаем.

— О нет!

— Нет?

Я так поспешно отказываюсь, что приходится со смешком объяснить:

— Можно обойтись без родителей. Мои далеко, а Стаса… — я морщу нос, Амина понимающе усмехается.

По ходу разговора возвращаемся за стол. Стас захмелел и, кажется, забыл вовсе о состоявшемся не так давно разговоре. В машине по дороге домой он переплетает наши пальцы и принимается жарко целовать мои руки.

— Перестань, Стас!

— Да что не так?! Весь вечер от меня шарахаешься.

— Так, может, не надо было ко мне лезть на глазах у сватов?!

— Тебя не понять: то я слишком сдержанный, то, напротив!

— То есть такое понятие, как уместность, тебе ни о чем не говорит?! Почему ты решил быть несдержанным в обществе тех, кто этого не приемлет?!

— Ты придаешь слишком большое значение тому, на что другие не обратили внимания!

Может, и так… Скорее всего, дело в том, что он начал стараться, когда мне это перестало быть нужным.

— Пожалуйста, не делай так больше. Мы же все решили.

— Что мы решили, Алл?

— Развесить после Миланкиной свадьбы.

Ряды стульев стоят идеально ровно по обеим сторонам от прохода, украшенного белыми лентами и цветами. Гости сидят, сдержанно улыбаясь, кто-то поправляет ребёнку воротничок, кто-то прячет влажные глаза в букете, глядя на красавца-жениха, ожидающего невесту у изумительно красивой цветочной арки. Горят свечи, и негромко играет оркестр, к выбору которого дети подошли с особенной тщательностью.

Милана появляется под композицию «Turning page» группы Sleeping at Last. На секунду у меня перехватывает дыхание. Она идёт так, будто никуда не торопится. Натурально парит над полом, устланным лепестками роз. Головы гостей поворачиваются в её сторону, и в зале становится так тихо, что слышно, как шелестит ткань ее подвенечного платья.

Слезы наворачиваются на глаза. Моя девочка совершенно прекрасна в лаконичном, струящемся наряде с глубоким, но благородным вырезом-обманкой. Вместо привычной фаты — длинные, как крылья, накидки-рукава, спадающие с плеч и уходящие к полу. При каждом шаге они колышутся, и действительно кажется, что невеста не идёт, а скользит по земле, чуть приподнимаясь над ней. Тонкая телесного цвета ткань на спине имитирует глубокий треугольный вырез, одновременно и подчеркивая девичью невинность, и добавляя ее образу женственности. Милана будто сошла с иллюстрации к древней легенде. Чистая девочка, которая держится с поистине царским величием.

Волосы дочь собрала в низкий гладкий пучок, открывающий линию шеи. На лице — тонкая сеточка-вуаль, украшенная крошечными белыми цветами сбоку. Она слегка скрывала лицо, делая его таинственным, и при этом подчёркивала сияние глаз.

Я могла сколько угодно сомневаться — а не поторопились ли они с браком, но стоит увидеть, как Адиль реагирует на появление невесты, и мои сомнения превращаются в пыль. Столько там любви, столько гордости, столько нежности!

А как на Милку смотрит ведущий ее к жениху Стас! На предназначенном для него стуле лежит мой клатч, а в нём предусмотрительно захваченный из дома платочек. Самое время его достать. Никогда не была плаксивой, но тут невозможно сдержаться.

Стас передает с рук на руки нашу девочку, похлопывает зятя по плечу и занимает свое место рядом со мной. На нём отлично сидящий смокинг. Глаза блестят от слез, руки суетливо разглаживают брюки… Я накрываю его ладонь своей. «Все нормально», — говорю молча. Он кивает, вцепившись в мои пальцы.

Церемониймейстер делает шаг в центр, музыка становится еще на полтона тише. Слова, которыми тысячи раз соединяли судьбы самых разных людей, сегодня звучат совсем иначе, словно были написаны специально для этого случая.

Я не вижу, как камера ловит мой профиль — все мое внимание приковано к лицу дочери. Я подмечаю, как у неё дрожат ресницы, когда она с трудом справляется с комом в горле, как срывается голос. Рот у меня сухой, я делаю крошечный глоток воды, когда взгляд привлекает движение на другом краю зала. Хасан стоит чуть в тени, как и подобает человеку, который привык особенно не отсвечивать. Тёмный костюм подчёркивает прямую линию плеч… Он смотрит на Милану и Адиля — и в его глазах неожиданно много света. А когда дело доходит до брачных клятв, Хасан поворачивается ко мне. Удивительно, еще недавно я думала, что этот день, день, когда моя дочь уйдет в свою взрослую жизнь, станет моим концом. А сейчас понимаю — нет. Для меня это тоже начало. Милана обретает своего мужчину, а я к своему становлюсь на шаг ближе.

Слёзы жгут глаза. Слова церемониймейстера звучат торжественно и проникновенно, гости шмыгают носами, дети вертятся на коленях у родителей. Адиль бережно берёт руки Миланы в свои. Хасан, всё так же неподвижно стоя в тени, не спускает с меня глаз. Стас шумно сглатывает, утирает глаза рукавом. Благодарю судьбу за то, что он сейчас поглощен моментом, иначе ко мне бы было много вопросов.

Музыка становится громче, наполняя пространство. Милана и Адиль произносят брачные клятвы. Залом прокатываются аплодисменты и свист, смех, радостные крики… Слепят вспышки камер! Ну, вот и все, да? А вот и нет! Всё только начинается. Для них. Для меня. Для нас всех.

— Ужас. Этих людей, что, не учили себя вести в приличном обществе? — отравляет происходящее голос свекрови. А я и бровью не веду. Мне плевать. Я скоро освобожусь и от нее тоже. Подхватываю Стаса под локоть и тащу к дочери. Возле молодых выстроилась громадная очередь, чтобы их поздравить. Но родителей пропускают вперед.

— Дорогие гости, каждому будет непременно дано слово, — пытается угомонить собравшихся ведущий. Только минут через пять ему удается утихомирить взбудораженную толпу. В порыве чувств еще раз обнимаю Миланку…

Пока в главном зале официанты заканчивают накрывать столы, оркестр берёт первую ноту, и все затихает. Милана и Адиль выходят в центр, чтобы станцевать свой первый танец. Он ведёт её бережно, а моя девочка безоговорочно идет за мужем. Кажется, что эти двое не здесь, среди сотни глаз, а в каком-то своём пространстве, где есть только они и музыка. Потом мелодия меняется. Становится более динамичной, веселой, в ней появляются восточные нотки. И вот уже оживает весь зал: кто-то хлопает в ладоши, кто-то принимается напевать. Вахид выходит на танцпол с женой и кружит её с такой нежностью, что я понимаю, с кого Адиль брал пример. Это до глубины души трогает.

Следуя за мужем, я замечаю и Адама — старшего брата Адиля. Он выходит с Лейлой и их детьми. Младший цепляется за юбку матери, старшая держит за руку отца. Который, кажется, вообще не делит малышню, хотя я доподлинно знаю, что старшая — не от него.

— Ну, че, Алл, тряхнем стариной?

Подвыпивший, немного неловкий, но такой искренний в своём желании быть рядом, Стас не вызывает во мне раздражения. Я не капельки на него не злюсь. Понимаю, что он переволновался. Напротив, от этой его несуразности меня затапливает волной тепла и благодарности. За то, что он есть. За то, что мы за руки прошли с ним через годы.

Муж кружит меня, чуть сбиваясь с ритма, наступая на подол, я смеюсь. Мне стоило признать, что наш брак давно изжил себя, хотя бы для того, чтобы осознать копившееся годами недовольство и просто отпустить ситуацию.

Почти сразу же после нашего танца гостей приглашают за стол. Мы сидим со сватами, родителями и Хасаном. Если у меня явно напряженные отношения со свекровью, то у Амины — с матерью. Тайком переглядываемся, легко считывая мысли друг друга. Мы такие разные, и такие похожие. Кажется, у меня появилась еще одна подруга.

Когда веселье набирает обороты, а Стас куда-то уходит, на его стул рядом со мной плюхается Ольга.

— Ну, Алка, вечеринка — отпад, — улыбается она, салютуя бокалом. — Я опасалась, что у вас тут всё будет чинно, благородно, а тут смотри… Пол-Кавказа уже на паркете.

Я смеюсь, поправляя салфетку.

— А ты думала, мы будем под классику есть тарталетки и зевать?

— Не знаю! Но знаешь, чего я не предполагала? Что тут будут интересные экземпляры, — Олька шевелит бровями. — Прям глаза разбегаются, м-м-м?

— Но-но! Сначала выясни, кто тут холостой. А то, знаешь ли, не хочется портить такой праздник бабской дракой.

— Да ну, все же цивилизованные люди, — хохочет Ольга.

— Ага, скажи это моей свекрови.

Ольга склоняется ближе ко мне.

— Ну, чует мое сердце, тебе ее недолго терпеть осталось, — замечает заговорщицким шепотом. Отвечаю подруге чуть испуганным смешком. Я ни с кем не обсуждала того, что приняла решение о разводе, но Ольга всегда была наблюдательной.

— Слушай, не хочу сейчас об этом.

— Да и не будем, — Оля беспечно болтает вино в бокале. — Как же Миланка хороша, а? Прямо не верится, что это та самая девчонка, которая пару лет назад красилась у меня в подсобке, жалуясь, что «все парни какие-то мальчики». Сегодня она королева.

Слёзы снова подступают к глазам.

— Королева… — повторяю тихо. — И я счастлива, что она нашла своего мужчину.

— А ты? — Оля смотрит на меня в упор, глаза её щурятся. — Нашла?

Я усмехаюсь, прячу взгляд в бокале с шампанским.

— Может быть, — вздыхаю. Ольга ухмыляется.

— А то я не вижу, как ты на него смотришь. И главное, как он смотрит на тебя.

Я резко поднимаю взгляд на подругу:

— Это что, так заметно?

Ольга откидывается на спинку кресла, делая вид, что ее заинтересовало горячее, и даже официанта окликает:

— Молодой человек, а что здесь за соус?

Я качаю головой, но сердце предательски ускоряет ритм. Даю команду держать себя в руках и не привлекать никому не нужного сейчас внимания. Меняю положение, чтобы получше видеть танцпол. Миланка танцует с одним из братьев жениха, как тут к ней подходит Стас и, чуть пошатнувшись, со смехом осторожно уводит дочь у партнера. Я резко встаю. Чуть позже сценарием свадьбы предусмотрен танец Миланы с отцом. Но Стас решает все переиначить, и, выдохнув, я решаю — ну и черт с ним! Пусть так. Переглядываемся с Аминой и синхронно киваем распорядительнице — мол, все окей. Ведущий тут же подхватывает происходящее, комментируя танец отца и дочери, диджей меняет трек на заранее заготовленный для этого случая. И все опять хватаются за платочки…

Я успеваю перевести дыхание после танца Стаса с Миланой, когда слышу за спиной знакомый старческий, но всё ещё властный голос отца:

— Доча, а давай-ка и мы с тобой спляшем!

Растягиваю губы в притворной улыбке. Приехал, несмотря на годы и километры. Приглашая, если честно, думала, что мама будет одна… Взгляд у него мягче, чем когда-то, в молодости, но стоит ему протянуть ко мне руку — и меня передергивает. Я улыбаюсь механически, потому что кругом гости, камеры, вспышки… Послушно встаю, позволяю ему увлечь себя на середину танцпола. Он даже пахнет как раньше. Я не держу на отца зла, и давно его не боюсь, но отцовские руки — последнее место, в которое бы я пошла добровольно.

Слушаю его наставления вполуха, что-то отвечаю, как тут чья-то уверенная ладонь накрывает мою, мягко, но так властно, что отец отступает. Передо мной Хасан. И всё, что только секундой назад казалось невыносимым, забывается тут же. На миг в блаженстве прикрываю глаза.

— Как ты понял?

— А как ты все понимаешь?

Он ведёт меня бережно, но уверенно. Нет сомнений, именно так этот мужчина поведет меня и по жизни. Дай только пережить развод и его последствия… Дай только пережить!

Хасан незаметно поглаживает кончиками пальцев мою поясницу, разгоняя напряжение, сковавшее тело.

— Сложное детство?

— Как у всех. Не хочу это обсуждать сегодня.

Музыка в моем восприятии становится гораздо тише, так же, как и все остальные звуки. Я слышу только ровный ритм шагов Хасана и чувствую тепло его руки у себя на спине. Кажется, я действительно впервые танцую по-настоящему: позволяю партнеру вести. И от этого накрывает волной — щемящей, сладкой, такой, от которой хочется плакать и смеяться одновременно.

— Моя любимая сильная девочка…

— Я устала быть сильной, — срывается с моих губ.

Хасан поворачивает меня волчком, так что я почти касаюсь его щеки своей. И отвечает не сразу, будто взвешивает каждое слово:

— Тогда позволь мне быть сильным за тебя.

Я замираю. Мне кажется, что важнее слов я в жизни не слышала.

Танец заканчивается слишком быстро. Я совершенно к этому не готова. Хасан же вынужден меня отпустить… И только кончики пальцев задерживается у моего запястья. Я делаю вид, что ничего не заметила, хотя сердце бьётся так, будто вот-вот вывалится мне под ноги.

Из толпы ко мне пробивается Ольга, сияющая, с бокалом шампанского. Она что-то говорит — про торт, про гостей, про музыку — в ответ машинально киваю, благодарная, что она помогла разрядить атмосферу.

Свадьба к этому времени набирает обороты. Звон бокалов, трогательные тосты, смех, вспышки камер… Восточные мелодии сменяют европейские хиты. Лезгинку — медленные танцы.

Милана с Адилем принимают поздравления, едва успевая обнимать родственников и друзей. Их лица сияют, и я ловлю себя на мысли, что в них нет ни капли усталости — только радость, такая искренняя, что ею невозможно не заразиться.

И тут ведущий громко объявляет:

— А сейчас — самый волнительный момент! Девушки, выходите в центр зала. Пришла пора бросать букет!

Все смеются, подталкивают друг друга, кто-то визжит, кто-то краснеет. Милана отходит к центру, прижимая к себе кукольный зелено-белый букет.

— Раз… два… три! — крик ведущего заглушает музыку.

Милана делает вид, что замахивается, но не бросает. Девушки разочарованно стонут. Еще раз — то же самое. И только на третий дочь действительно отпускает букет. Он летит дугой, высоко, красиво. Девушки тянутся руками, но в последний момент кто-то спотыкается, кто-то отшатывается, и цветы, перелетев всех девчонок, падают прямиком мне в руки.

Зал взрывается смехом и аплодисментами. Я стою с букетом, прижимая его к груди, и чувствую, как щеки заливает румянец.

Поднимаю глаза — и встречаю смеющийся взгляд Хасана.

— Что ты делаешь?

— Звоню Милане!

Стрелой бросаюсь к Стасу, чтобы забрать у него телефон.

— Совсем спятил?! Не смей портить дочери медовый месяц!

— Кто-то должен привести тебя в чувство, — рычит Дементьев, вытягивая руку над головой. Стас высок, я прыгаю вокруг него как дрессированная обезьяна, но все безрезультатно.

— Я все равно с тобой разведусь! Зачем ты это делаешь? Зачем впутываешь Милку? Ну, будь ты мужиком, а!

— А до этого я кем был, по-твоему?! — выходит из себя Стас.

В последний момент осекаюсь, прикусываю язык. Когда все настолько накалено, велик риск сказать то, о чем будешь потом жалеть. Лучше остановиться. Откинув от лица волосы, перевожу растерянный взгляд на лежащие на полу чемоданы. Я решила, что будет честно оставить Стасу квартиру, несмотря на то, что к ее покупке он не имеет никакого, блин, отношения. Но Дементьев, похоже, не оценил жеста. А может, он так напуган моим уходом, что просто не способен мыслить трезво.

— Послушай, Стас… Ну зачем ты все усложняешь?

И правда. Мы же не враги. И он не чудовище. Просто мужик, который привык во всем на меня опираться. Понятно, что сейчас его мир качается. Смотрю в его больные, сумасшедшие совершенно глаза, и кулаки сжимаю в бессилии. Господи, ну почему так? Я же не хотела причинять ему боль! Мне же от его боли самой тошно… Потому что он — огромная часть меня!

Вот не надо было… Не надо было оттягивать этот момент, закрывать глаза, подстраиваться, годами уговаривать себя, что мы справимся, и всё можно починить, если потерпеть или приложить чуть больше усилий. Потому что годы складывались в десятилетия, а мы только сильнее привыкали друг к другу.

Я ведь не раз представляла себе, как это будет. Надеялась, что мы сядем за стол, спокойно поговорим, признаем очевидное — и разойдёмся по-человечески. Но жизнь, как всегда, решила иначе. Уходить никогда не бывает просто.

— Алла… — Стас смотрит так, будто я вот-вот исчезну прямо у него на глазах. — Ну, ты хотя бы скажи, что на тебя нашло, а? Чем я тебя разочаровал? Что, блядь, не так-то! Ты без меня не сможешь!

В груди что-то болезненно дёргается. Конечно, смогу. Я давно живу без него — рядом, но без него. Мы потеряли ту связь, которая когда-то держала нас вместе. Остались привычка и страх перед неизвестностью. Но сказать это вслух язык не поворачивается.

— Все так, Стас. Дело не в тебе, я же говорю, — отвечаю тихо. — Ну, то есть и в тебе, конечно, в разводе всегда виноваты оба. Но у меня к тебе нет претензий. Ты хороший муж и идеальный отец… — Нет, это категорически невыносимо. Картинка перед глазами расплывается от слез. Всхлипы сотрясают грудную клетку. Стас, глядя на такое дело, и себе задирает лицо к потолку. Надо объяснить. Но как? Он совершенно не готов ни услышать мои претензии, ни принять их. А ведь сколько ночей я лежала рядом с ним и чувствовала себя одинокой? Сколько раз ловила себя на мысли, что улыбаюсь друзьям, знакомым через силу, притворяясь, что все у нас хорошо? Я устала от вранья, от пустоты. Я устала быть сильной, в одиночку тянуть нас двоих, закрывать глаза на его незрелость. Как сказать, что я давно не чувствую себя женщиной? Приятельницей, сестрой, боевой подругой, нянькой… Кем угодно, но не женщиной, да. А это важно! Мне еще и тридцати девяти нет!

— Тогда за что ты так со мной? — шепчет он, и голос у него ломается.

Я сглатываю, остро чувствуя вкус соли на языке. Он не понимает, что я не с ним, а с собой так поступаю. Потому что, наконец, выбираю себя. И всё же от этого выбора тошнит. Потому что причинять боль человеку, с которым связана большая часть твоей жизни — это как без наркоза ампутировать ногу.

— Как? Честно? Я не хочу причинить тебе боли… Не хочу рушить всё, что у нас было. Но… Мы исчерпали себя, Стас.

Он закрывает лицо ладонями. И в этом жесте столько беспомощности! Мне хочется подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но я знаю: этим я только сильнее затяну петлю на своей шее.

— Мне сорок пять, и я по всем фронтам облажался. Класс.

— Это не так! Ты отличный отец, профессионал, друг…

— Да-да, это я уже слышал.

Я делаю шаг назад. Один. Другой. Между нами растёт расстояние. Но впервые за долгие годы я чувствую, что могу дышать. Может, он никогда не поймёт. Может, будет проклинать. Но я должна поставить точку. Иначе проживу ещё десять лет в этой агонии, за которою однажды его возненавижу.

Подхожу к чемоданам, опускаюсь на колени, чтобы задернуть молнию.

— Алла… Ну, куда ты пойдешь? Не делай этого.

Я сглатываю. Вытираю тыльной стороной ладони льющиеся по лицу слезы.

— Прости, Стас, — говорю я. — Я уже сделала.

К счастью, когда я подхватываю чемоданы, Дементьев не пытается меня остановить. Я бросаю прощальный взгляд на Миланкин свадебный букет и невольно все-таки улыбаюсь.

Зима встречает меня ледяным порывом ветра. Я натягиваю шарф до самых глаз, крепче перехватываю ручки своих чемоданов и шагаю вперёд. Снег хрустит под ногами, дыхание превращается в облака пара, пальцы сводит от холода, но внутри всё равно теплее, чем в той квартире, из которой я только что вышла.

Машина, нагруженная моими вещами, с трудом пробирается по заснеженной улице. Дорога вьётся мимо замерзших садов, чёрных от голых ветвей деревьев, и каждый метр пути отрезает меня от прошлого.

Наконец я сворачиваю к своему дому. Тому самому, где ещё недавно кипела стройка, где запах свежего дерева и бетона перебивал все другие. Теперь здесь тишина. Снег лёг на крышу и забор, придав всему немного сказочный вид. Но я не обманываюсь, жизнь — не сказка.

Выхожу из машины, вспыхивает подсветка в саду. Взгляд задерживается на недавно высаженных деревьях. Как понять: прижились ли они? Выдержат ли эту зиму? Почему-то кажется, что их судьба — зеркало моей собственной.

Поднимаюсь по тропинке, пробираюсь сквозь сугробы. Замок барахлит, дверь поддаётся с усилием. Щелкаю выключателем. Вдыхаю аромат свежего ремонта… Оглядываюсь. Здесь почти пусто. Только оборудованная кухня с блистающей новенькой техникой, и в спальне — аккуратно заправленная кровать. Остальная мебель придет чуть позже.

Снимаю перчатки, провожу рукой по гладкой столешнице. Это ещё не дом в полноценном смысле этого слова. Пока это лишь крыша над головой. Но это мой шанс начать жизнь с чистой страницы. Сажусь на край кровати, оставляю чемодан у стены. Смотрю на окно: за ним медленно падает снег, кружит хлопьями, накрывая всё вокруг белым покрывалом. Красиво.

Прикрываю глаза и вдруг отчетливо представляю: весна, в саду цветут яблони, в доме пахнет кофе, а откуда-то из сада доносятся детские голоса.

Фантазию обрывает сигнал телефона. Лениво подношу тот к лицу. Хасан… Я ему не говорила, что сегодня уйду от мужа. Вопрос «Ты как?» служит лишним подтверждением того, что мистическая связь между нами — вовсе не вымысел.

«Я это сделала».

Хасан в ту же секунду перезванивает. Но я не беру… Глупо, да, но сейчас я к этому не готова. Мне нужно отболеть. Одной. Даже с Хасаном я не готова обсуждать то, что случилось.

«Все хорошо. Просто хочу это переварить в одиночестве», — пишу, чтобы тот не беспокоился.

«Где хоть перевариваешь?»

«В доме. Ты не знал, что у меня есть дом?»

«Нет. Выходит, у меня невеста с богатым приданым?» — шутит.

«А ты не против со временем в нем обосноваться?» — строчу и, испугавшись отказа, отправляю вдогонку: «Стас здесь не жил. Собственно, я тоже впервые остаюсь тут с ночевкой. Стройка только закончилась».

«Решим».

Скупой ответ. Непонятный. Но мне почему-то кажется, что Хасан влюбится в это место. И что он будет принимать самое активное участие в обустройстве нашего дома, не то что Стас, который всегда отмахивался, дескать, у тебя есть вкус — вот и думай.

«Хорошо. Я позвоню, когда буду готова встретиться».

Смотрю на отправленное сообщение и понимаю, что что-то не то…

«Люблю тебя», — вот, теперь совершенно другое дело!

«Думал, уж и не дождусь».

С улыбкой откладываю телефон и навзничь падаю на постель. Невероятно. Я действительно это сделала — ушла от Стаса! И это, наверное, было самым сложным, хотя я прекрасно осознаю, что начнется, когда о нашем расставании станет известно родным и близким. Черт с ним, я готова… К сплетням, проклятьям, упрекам, шепоткам… Если это плата за то, чтобы быть счастливой — я заплачу ее.

Только эта мысль рождается в голове, как телефон снова оживает. Вибрация пронзает тишину, и сердце ухает в пятки: Стас? Нет… На экран высвечивается Милкина фотография.

Меня обдаёт холодным потом. Господи, неужели он все же не постеснялся вывалить на дочь наши проблемы?! Неужели позвонил ей, пожаловался, втянул в это всё? Если так — я из него душу вытрясу!

— Мам! — сквозь тысячи и тысячи километров доносится звонкий, чуть раскатистый голос Миланы на фоне шума океана. — Мамочка, привет! Слышишь меня?

Ну, судя по настрою Миланки, плохо я думала о бывшем. Замираю, прикрываю глаза. По телу расходится волна облегчения. Стас всё-таки не подвел. Не сделал от отчаяния того, чего я больше всего боялась. И о чем бы он сам наверняка пожалел впоследствии.

— И слышу, и вижу! — отвечаю бодро.

— Отлично! — смеётся она. — Я как раз хотела похвастаться тем, какой у нас белый песочек. И вода отличная… Адиль учит меня управлять лодкой. А завтра мы планируем сгонять на другой архипелаг понырять.

Я улыбаюсь сквозь слёзы. Слышу её смех, ощущаю её счастье — и сердце заливает таким теплом, что я не сразу понимаю: по щекам опять текут слезы. Ну, что за день?

Мы болтаем ещё минут десять. Она рассказывает о своих попытках научиться серфингу, о том, как они гоняли на мопеде по острову, о шрамах на коленках и о том, как счастлива.

— А ты чего не включишь камеру? — спохватывается вдруг Миланка. Я смеюсь, потому что мы беседуем уже минут двадцать, но дочь была до того увлечена своим рассказом, что только сейчас это поняла,

— Да у нас опять связь фиговая, Милан. Только что говорила с Ольгой — испсиховалась.

— А-а-а, а у нас на удивление хорошая. И это на островах!

И снова «бананы, кокосы, апельсиновый рай»… Переключить Милку, когда она в таком настроении, так просто! Жаль, сложного разговора не избежать. С другой стороны, я бы хотела быть с дочерью честной. Может быть, сейчас она и не поймет, но со временем… Нет. Пусть лучше никогда не понимает. Пусть ее брак будет совсем другим. Пусть огонь в нем горит долгие годы.

Когда мы прощаемся, я ещё долго держу телефон в руках. Как будто боюсь отпустить её голос. И думаю о Стасе. О том, что он мог, но не сделал. Что не пошёл самым лёгким путём: не стал удерживать меня с помощью дочери и давить на чувство вины. Как и для меня, для него Милкино счастье оказалось важнее. За это я благодарна ему так, как, возможно, он никогда не узнает.

Тепло разливается от центра груди по телу вместе с новой порцией слёз. Это светлая печаль. Я не злюсь, не сержусь, и больше ни в чём ни себя, ни его не виню. Я, наверное, нас прощаю… Мы со Стасом сделали всё что могли. Мы старались. Но теперь пришло время признать, что из этого ничего не вышло, и остановить попытки реанимировать труп.

Я ложусь на кровать, прижимаю подушку к лицу, позволяю себе как следует выплакаться. Это срабатывает. Выпустив эмоции, я чувствую себя гораздо лучше. Хотя, конечно, все еще переживаю о том, как справляется Стас.

Поворачиваюсь на бок и, обняв подушку, вслушиваюсь в тишину дома. Она наполнена обещанием, словно стены эти только и ждут, когда я наполню их голосами, смехом, жизнью. И с этой мыслью я засыпаю.

Я даю ей несколько дней тишины, потому что так действительно было правильно. Это не тот случай, когда сработает тактика «пришел, увидел, победил». Сейчас вернее подождать, пока Алла переболеет, да. Но как же я устал ждать… Устал так сильно, что если бы она сама сегодня не написала «Приезжай», плюнул бы на все и приперся бы к ней без приглашения.

Дорога за город чистая наполовину: трактор прошелся по одной полосе, местами счесав наледь до асфальта, и оставив вообще нетронутой встречную полосу. Вместо подарков на новоселье везу с собой странный набор — шуруповерт, удлинитель, какие-то болты, которые в последний момент нашел в Адамовом ящике с инструментами… Может, это тоже стереотип, которым мы все подвержены, но кажется, что в доме женщины всегда есть что починить.

Смеюсь. Как же это, сука, неромантично! Надеюсь, ситуацию спасет изрядно потрепанный букет, который я в последний момент схватил на заправке.

Нужный дом нахожу сразу: высокий забор ещё не пережил ни одной весны, а потому доска не успела состариться. Подсветка… Вроде все по уму, но сложно не заметить, что стройкой руководила женщина.

Только подъезжаю — ворота распахиваются. Заезжаю во двор. Паркуюсь рядом с Aуди Аллы. Сердце разгоняется. В груди становится тесно. Давая себе передышку, оглядываюсь. Моим глазам открывается сад. На некоторых совсем молоденьких деревьях надеты пластиковые «воротники» от грызунов. «Примутся ли?» — беспокоюсь. Узнаем. Но на всякий случай делаю в голове пометки: тут весной подвязать, здесь досыпать земли и мульчи. Сад — живое существо. Если к нему относиться с любовью, он ответит взаимностью.

Обхожу дом по кругу, прикидывая, что тут с безопасностью. Чувствую взгляд Аллы… Не оборачиваясь, вскидываю руку, безмолвно ее приветствуя, и исчезаю из поля зрения. За домом совсем другое дело — нетронутый дикий лесок, ведущий прямо к небольшому озерцу. Громадные деревья, какой-то навес… В общем, в плане безопасности есть над чем поработать, да… Но сам участок мне нравится. Мысленно помещаю себя то в одну, то в другую локацию. Окружающее пространство перестаёт быть чужим — я его, словно плащ, примеряю на себя. И, что удивительно, сидится оно по размеру.

Возвращаюсь по плохо прочищенной тропинке, снег поскрипывает под ботинками. Мне нравится этот звук. Он напоминает о детстве. Глубокий вдох и…

Дверь открывается прежде, чем я успеваю нажать на кнопку звонка. Алла стоит у порога в мягком свитере и шерстяных носках, волосы скручены в небрежный пучок на макушке, щёки розовые от тепла. Глаза внимательные и немного тревожные.

— Ты где ходил?!

— Привет. Осматривался. Впустишь?

Алла стремительно отступает, впуская меня в дом. Внутри пахнет деревом, свежей краской и чем-то её — тёплым, чуть сладким — то ли ванилью, то ли каким-то кремом. Пусто, да. Оборудована только кухня.

— А котельная где?

— Котельная? — глаза Аллы лезут на лоб. И вот как ей объяснить, что мне нужно на что-то отвлечься, чтобы чувства не смели нас к чертям?!

— Да.

— Вот.

Я все же нахожу, где применить захваченные с собой инструменты. Затягиваю шуруп на чуть провисшей дверце шкафчика. Алла зачарованно наблюдает за тем, что я делаю. И улыбается уголками губ.

— Что? — усмехаюсь я, вжикнув шуруповёртом.

— Кто бы мог предположить, что ты знаешь, как это делать…

— Думаешь, я безрукий?

— Нет, нет… Что ты. Просто не на то заточенный. Хотя теперь я понимаю, что первое впечатление довольно обманчиво. И ты в джинсах!

Улыбка становится шире.

— Хочешь чаю? — спрашивает.

— Хочу. Заваривай. Я буквально на минуту отойду. Кое-что забыл.

Справляюсь даже раньше. Протягиваю Алле злосчастный букет тюльпанов. Я недолго отсутствовал, но машина порядком остыла. И теперь цветы выглядят еще хуже, чем на заправке. Лицо Аллы надо видеть!

— Это все?

— А что еще? Кольцо, что ли? Так сразу? Я думал, ты захочешь выждать и…

— Твои вещи, балда! — бьет меня кулачком в плечо. — Ну, ты же догадался что-нибудь взять на смену?

— А, это… Да.

Пьем чай на табуретках. Она рассказывает про снег, который всю ночь шёл стеной, про соседку, принесшую банку варенья на новоселье. В общем, она говорит о чем угодно, но не о том, как прошел ее разговор с мужем. Ну и ладно. Это их. Я киваю, слушаю, заодно отмечаю мелочи: две пары домашних тапок возле двери, одна на пару размеров больше, плед, небрежно брошенный на спинку стула…

— Так что ты в саду высматривал?

Хмурюсь. На самом деле это следовало обсудить раньше, но я боялся, боже, я так боялся тем самым ее спугнуть.

— Прикинул, как тут с безопасностью, — отвечаю, медленно вращая в руках чашку. — Участок открытый, лес рядом, вода. С одной стороны, красиво. С другой — слишком легко подойти незамеченным.

Алла чуть откидывается на спинку стула, морщит лоб.

— Ты же сейчас не шутишь, да? Нам есть чего в реальности опасаться?

Нам. Нам… Ну, какая же! Алла напрягается, и я сразу кладу ладонь поверх её пальцев.

— Это как посмотреть. Вряд ли нас подстерегает опасность за каждым кустом. Но… Алла, ты должна понимать: рядом со мной никогда не будет абсолютно спокойно. Я не офисный клерк и не учитель математики. Я не скрываю, кто я и чем занимался. И как бы я ни хотел жить, как все, боюсь, это невозможно.

Алла опускает взгляд в кружку, а я продолжаю, стараясь говорить прямо, но особо не нагнетать:

— Я не параноик. Но я привык перестраховываться. А раз мы… — делаю паузу, — теперь вместе, мне важно знать, что ты в абсолютнейшей безопасности. Подсветка, камеры, хороший замок, сигнализация, забор повыше. Ничего необычного. Но для меня это важно.

Она хмурится.

— Думаешь, в этом есть хоть какой-то смысл?

— Думаю, да, — отвечаю честно.

— Хорошо. Если тебе так будет спокойнее, я не против. Просто скажи, что нужно… Предоставить тебе план дома?

Смеюсь. Мне нравится ее деловой подход. Мне вообще вся она нравится. Моя женщина. Ну, кто бы мог подумать, что она вот такая?

— Да, план тоже не помешает. Иди сюда.

— Не так сразу! — неожиданно для меня противится Алла. Я вздергиваю бровь. — Сначала я тебе хотела показать дом.

«Ну-у-у… Окей», — несколько разочарованно соглашаюсь я и послушно иду за ней на экскурсию. О том, что она будет недолгой — всего-то до спальни, понимаю, когда за нами захлопывается ведущая в нее дверь.

— Больше показывать нечего, — сбившимся шепотом частит Алла, дрожащими руками стаскивая с себя свитер. Как я мог подумать, что эта женщина станет тянуть резину? С рыком дергаю ее на себя. Впиваюсь в губы. Тонкие руки обхватывают мою шею, тишину комнаты разбавляет тихий несдержанный стон. Боже мой, она даже лучше, чем я запомнил. Слаще и нежнее.

— Алла, девочка… Черт. Б*я-я-я…

Я хватаю её за запястья и прижимаю к стене. Хочу видеть её глаза. В них — вихрь: страх, желание, решимость, почти девичья робость.

— Не спеши, — шепчу я, губами касаясь её виска. — Я ждал слишком долго, чтобы сейчас торопиться.

Она замирает, дыхание становится прерывистым. Пальцы сжимаются на моём плече, будто в поисках опоры. И это чувство — быть для неё тем, на кого можно опереться — возвеличивает, превращает почти в супермена.

Я медленно скольжу ладонями по её спине, чувствую каждую линию, каждое движение. Алла откликается мгновенно — её тело стремится ко мне, тянется, будто жаждет раствориться в моём. Её губы находят мои — горячо, жадно.

— Моя… Моя девочка, — вырывается из меня почти рычанием. Алла улыбается в мои губы, понимая, что «моя» здесь не про власть над ней, а про принадлежность наших душ друг другу.

Подхватываю её на руки, и она сама смеётся… Этот смех — самое прекрасное, что я слышал за долгие-долгие годы. В нём и свобода, и радость, и даже вызов. Одежда летит в стороны. Наши тела сплетаются. Она обволакивает меня, с силой сжимая мышцы. С меня сходит семь потов…

— Я тебя люблю.

— Люблю…

Мы слишком долго ждали этого момента, оттого все происходит быстро. Алла выгибается, сотрясаемая серией хаотичных спазмов, а я, не успев сориентироваться, следом выплескиваюсь в ее тесную пульсирующую глубину.

— А Байсаровы точно не залетают? — интересуется Алла со смехом, как только наше дыхание более-менее приходит в норму.

— Сто процентов, — заверяю я, а у самого холодок по спине проносится. Как же я так оплошал? Никогда ведь такого не было. Хотя в сексуальном плане я всегда был довольно активным.

— Ла-а-адно. Но для надежности, наверное, я сама займусь этим вопросом. Ты уж извини, — подкалывает.

Ну, окей. Принято. Имеет право. Я на ее месте тоже после такого косяка не доверился бы.

— А ты не на таблетках, выходит?

— Нет.

— Почему? Что-то по здоровью? — напрягаюсь, потому что если это действительно так, накосячил я даже больше, чем думал.

— Нет. Просто после двадцати лет брака в этом не было особого смысла.

Алла морщится, подхватывает простыню и убегает в душ, явно не желая обсуждать свою прежнюю жизнь. И правильно. Это вызывает еще большее уважение: то, что она не пытается опорочить мужа или рассказать кому-то то, что было лишь их. Даже если этот кто-то я сам.

— Ты сегодня переночуешь или уедешь?

— Я думал, мы теперь живем вместе.

— Ну… Подожди немного. Мы еще о разводе не сообщили…

— И что ты предлагаешь?

— Да ничего. Просто пока не выпячивать. Пусть все хоть к одной новости привыкнут.

— Разумно. Наверное… — хмурюсь я.

— Без «наверное». У нас впереди вся жизнь, куда торопиться?

Последняя мысль мне нравится до того, что я не нахожу, что возразить этой лисе. Я вообще против нее безоружный. Она нос морщит — и я уже тут как тут на стреме, она целует — и я таю, как снег на солнце.

В общем, мы не торопимся. Развод, когда у вас совершеннолетние дети — дело плевое. К февралю Алла становится официально свободной женщиной. Ситуацию омрачает лишь непонимание со стороны Миланы, перед которым меркнут даже нападки свекрови. Между Аллой и дочерью происходит серьезный разговор. Точнее, их много, потому что Миланка все никак не угомонится, веря, что все еще можно исправить. После каждой такой беседы Алле приходится собирать себя по кускам. Мне же остается только скрипеть зубами, потому что мы все еще держим наши отношения в тайне.

Так проходит март… И приходит кое-чей день рождения. Природа просыпается, а именинница хоть бы к девяти сподобилась. Откидываю одеяло, натягиваю треники и по теплому полу выхожу в кухню. Музыкой этому утру звенит капель. Серо-розовое небо подсвечивает голые ветви деревьев. Вчера я совершил обход и убедился, что все саженцы прижились. Это добрый знак.

Довольно мурлычу под нос «Хеппи бездей», нахожу турку, свежемолотые зерна. Ставлю вариться кофе и терпеливо жду, когда пенка поднимется ровно настолько, чтобы не убежать.

Улыбаюсь сам себе. У меня полно работы, но все же с недавних пор моя самая серьёзная миссия — не разбудить Аллу раньше времени.

Кофе шипит, я снимаю его с огня, когда вдруг сквозь уютные сонные звуки, сопровождающие почти каждое мое утро, слышу урчание мотора машины. Оно слишком близко, чтобы это был сосед. Приложение пищит, сообщая о попытке несанкционированного проникновения. Разблокирую замки…

Через минуту хлопает входная дверь. Я не двигаюсь с места, хотя при желании смог бы остаться незамеченным. Хватит.

Милана влетает в кухню, не потрудившись снять пуховик.

— Сюрприз! — кричит она, взмахнув красивым букетом, и вдруг замирает на пороге. Глаза девушки расширяются. Я спокойно выдерживаю ее взгляд. Она явно не ожидала увидеть в доме матери мужчину. Тем более меня.

— Доброе утро, — говорю спокойно, чуть кивнув. Голос звучит глухо, уверенно. — Ты одна? Или с Адилем?

Милана моргает. Оглядывает кухню, потом меня. Взгляд скользит по голому торсу, по кружке в моей руке, по турке на плите. Ситуация говорит сама за себя, и я это понимаю.

— Что здесь происходит? — в её голосе больше удивления, чем осуждения.

Я чуть усмехаюсь.

— А на что это похоже?

Я не собираюсь скрываться или юлить. Хочу, чтобы Милана узнала правду.

— Ну, ты даешь, дед, — показывается Адиль. Значит, Миланка все-таки не сама нагрянула. Уже проще. С одной бабой я как-то справлюсь. С двумя… Было бы сложнее.

— Вы что? Вы с мамой, что ли? Спите?! — заводится Милана.

— Мама спит, да… Поэтому будь добра, тише. И уважительнее. Она все-таки твоя мать.

— Она… она…

— Моя любимая женщина, Милана. А я ее мужчина.

Я просыпаюсь от звука голосов. Сначала не понимаю, сон это или реальность. В голове клубится сладкая истома после ночи с Хасаном, тело еще ноет от его прикосновений. Но вот слова становятся чётче, и я резко распахиваю глаза.

— Она… Она… — это Милана.

Господи. Сердце уходит в пятки.

Подскакиваю на кровати, вслушиваясь в родные голоса. Голос дочки дрожит, срывается. Хасан, как всегда, невозмутим. Ну, этого как раз следовало ожидать. Вывести этого мужика из равновесия вряд ли вообще что-то сможет.

Соскальзываю с кровати, наспех накидываю халат. Ноги подгибаются. Я мечтала поговорить с ней сама, когда-нибудь потом, когда Миланка смирится хотя бы с нашим расставанием с Дементьевым, но судьба распорядилась иначе. Или… Хасан. Вот где его хваленая безопасность?! В конце концов, почему дверь открылась?

Выбегаю в коридор и замираю у кухни. Перед глазами картина, которую я буду помнить всю жизнь: Милана стоит в пуховике, сжимая в руках букет, и смотрит на Хасана так, будто весь ее прежний мир рушится на глазах.

— Так вот из-за чего ты развелась с отцом! — вскидывается Милана, едва замечает меня.

У меня пересыхает горло. Глаза дочери сверкают. В них всё сразу: и боль, и ревность, и растерянность. Я делаю шаг вперёд:

— Милан…

— Из-за другого мужика, да?! — перебивает она. — Господи, мам, он же… Он же старше тебя! Да ещё и Адилев дед, ну это же… это… — Она не находит слова и в отчаянии машет руками.

Адиль осторожно кладёт ей ладонь на плечо:

— Милан, притормози, ага?

Она стряхивает его руку, даже не взглянув.

— А ты… Ты, выходит, знал? И ничего мне не сказал?! — переключается дочь на мужа. Еще не хватало, чтобы они поссорились из-за нас с Хасаном!

— Так, хорош! — жестко замечаю я. — Адиль ничего не знал. Я тебе напомню, что мы взрослые люди, и не обязаны ни перед кем отчитываться.

К такому тону, тем более в разговорах с дочерью, я прибегаю нечасто. Чувствуя вину, я вообще безропотно выслушивала ее упреки, а теперь понимаю — зря.

— Я тебе уже сто раз объясняла, почему мы с твоим отцом развелись. Хасан не имеет никакого отношения к тому, что мы отдалились. Это случилось задолго до того, как мы познакомились. Ясно?! — выпаливаю на одном дыхании и чуть прикрываю глаза, потому что голова начинает кружиться. Тишина звенит, будто я ударила в колокол. Милана закрывает лицо ладонями, потом резко опускает их и смотрит прямо на меня:

— А как же папа?

— Милан, он взрослый человек! Разберется.

— И давно это у вас?

Я моргаю, ком подступает к горлу.

— Не так давно, как тебе хочется думать. Но… Достаточно, чтобы я знала: это серьёзно.

Дочь делает резкий судорожный вдох.

— Мне ничего не хочется, мам! Я просто не знаю, что думать! Все же было хорошо, — всхлипывает моя девочка. На эмоциях шагаю к ней. То ли чтобы обнять, то ли чтобы забрать уже, наконец, букет. Шагаю и… начинаю оседать, потому что мир перед глазами темнеет. Понимая, что я даже не успею сгруппироваться, ожидаю удара о пол. Но его не происходит. Напротив, я будто взмываю в небо. И все-таки отключаюсь.

Сознание возвращается постепенно. Сначала — ощущением тепла под щекой. Потом — знакомым ароматом и шумом голосов, доносящихся будто сквозь вату. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться, и понимаю, что лежу на диване, а надо мной хлопочут сразу трое.

— Мам, слышишь меня? — Милана, в голосе которой впервые за долгое время не упрёк, а настоящая паника. — Мамочка, пожалуйста!

Её руки — горячие, цепкие — держат мои ладони. Я вдыхаю запах её духов — сладковатый, с легкой ноткой сирени. Так пахнет юность, так пахнет весна. И тут же накатывает лёгкая тошнота, знакомая, противная. Я зажмуриваюсь. Господи, это же то, о чем я думаю?

— Женщина. Тридцать девать лет, потеря сознания.

Он что, звонит в скорую?!

— Хасан, я тут. Не надо врачей. Все в порядке, я просто переволновалась.

— Ничего себе переволновалась! Ты рухнула как подкошенная!

Чувствую, как в моей руке дрожат пальцы дочери, и сердце сжимается. Какая бы она ни была упрямая, но сейчас — только забота, только любовь.

— Все в порядке, честное слово.

Я сажусь, утыкаюсь носом ей в плечо, стараясь не делать глубоких вдохов.

Хасан в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние. Оттесняя Миланку, берет мое запястье, считывая пульс.

— В груди не болит?

— Нет.

— Улыбнись.

Несколько удивленная, послушно растягиваю губы в улыбке.

— Асимметрии нет. Ну-ка подними вверх руки.

— Для чего?

— Чтобы я исключил инсульт.

Делаю, как велит, понимая, что он просто волнуется. И если это единственная возможность его успокоить — почему нет? Это лучше, чем ехать в больницу.

Убедившись, что я пришла в себя, Миланка отвлекается на Адиля. А я, воспользовавшись моментом, что на нас никто не смотрит, тянусь губами к уху Хасана:

— Не те хвори ты исключаешь.

Он сощуривается, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Что ты имеешь в виду? — его низкий напряженный голос хрипнет.

Я не отвечаю сразу. Потому что сама не уверена, но… Раз уж начала… Нащупываю его ладонь и, переплетя наши пальцы, укладываю на живот. Такой намек вряд ли спутаешь с каким-то другим. У Хасана в один миг меняется лицо. Сначала по нему разливается смертельная бледность. Потом его черты искажаются судорогой ужаса. Сменяющейся вспышкой радости — ослепительной, почти мальчишеской, и недоверием: «Да нет. Не может быть…».

Хасан оседает рядом. Его руки, обычно такие сильные и уверенные, дрожат.

— Хочешь сказать, что…

— Я не уверена. Но очень похоже на то.

Его пальцы судорожно сжимаются. Шумное дыхание обрывается. Несколько секунд он молчит, открывая и закрывая рот, а потом все же приходит в себя и начинает действовать.

— Что ты делаешь?

— Оформляю доставку. Ты ничего не забыла купить к столу?

По понятным причинам в этом году я решила отметить праздник в кругу домашних. И меню предусмотрела заранее. Но если Байсарову нужно как-то замаскировать покупку теста…

— М-м-м… Нет, но можешь заказать еще анчоусы и каперсы.

Хасан удивленно вскидывает брови — ну, да, обычно я такого не ем. Следом кивает и продолжает быстро закидывать продукты в корзину. Всегда сдержанный, в ожидании курьера он сам на себя не похож.

— Ну, раз все хорошо, я поставлю цветы в вазу? — спрашивает Миланка.

— Конечно. И давай накрывать на стол, так рано я гостей не ждала, но поскольку вы здесь… — с улыбкой пожимаю плечами.

— Да зачем? Отдохни лучше! — возмущается дочь.

— Я в порядке.

— Сядь, Алла. Мы и сами прекрасно справимся, — командует Хасан, которому, наверное, сейчас крайне важно занять себя делом. Послушно усаживаюсь на диван. Подпираю кулаком щеку. Вот как, оказывается, выглядит мужчина, которого действительно выбивает из колеи… Что ж, я его понимаю. У меня тоже на душе неспокойно. Я не собиралась рожать в тридцать девять. Думала, что эта история закончена двадцать лет назад, когда Милана появилась на свет. А тут, чем больше прислушиваюсь к себе, тем сильнее проникаюсь мыслью, что иначе и быть не может. Я, Хасан… И наше с ним продолжение… Разве это не счастье?

Да. Но всё равно страшно. Моя жизнь до того стремительно меняется, что голова кругом. Я с уже случившимися переменами не то чтобы справилась. А тут новые. Да какие! А ведь мне тридцать девять уже. Не поздно ли? Впрочем, что я? Хасан и того старше. А это, выходит, его последний шанс на отцовство. К которому, я уверена, Байсаров уже даже не стремился. Неудивительно, что он места себе не находит.

Звонок в дверь разрывает напряжение. Хасан бросается открыть курьеру. Миланка с Адилем удивленно глядят ему вслед. А, что бы они там понимали!

Осторожно выкладывает на стол продукты, позволяя мне достать сразу два теста, валяющиеся на дне пакета.

— Выбирай, — хрипло говорит он.

Я вздыхаю. Смеяться или плакать? Но беру сразу оба и под каким-то предлогом выхожу из кухни. В ванной руки дрожат так, что едва справляюсь с упаковкой. Минута ожидания кажется вечностью. Я сижу на краю ванны, смотрю, как медленно проступают линии, и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой ком. И вот они — две полоски. У меня перехватывает дыхание. И в то же время накрывает волна удивительного спокойствия. Как будто я всегда знала, что это случится. Что мы именно к этому шли. Открываю дверь и, конечно, тут же наталкиваюсь на Хасана. Что сказать? Как подобрать слова, когда все они кажутся такими банальными?

— Говоришь, Байсаровы не залетают, да? — хмыкаю и тут же закусываю предательски дрожащие губы. Зрачки Хасана расширяются. Несколько секунд он смотрит на меня в полном шоке. Потом обнимает, притягивая за шею, и с каким-то странным хриплым звуком впечатывает в себя.

— Точно. Мы все делаем по любви.

Я смеюсь. Меня немного колотит.

— Вот все охренеют, — со смешком замечаю я.

— Да пофиг, Алл.

— Точно.

Утыкаюсь носом в капюшон на его худи. В котором он выглядит едва ли не лучше, чем в костюме — привычной его униформе. Он тоже надушен, но этот запах, в отличие от Миланкиного, гораздо более нежного, не вызывает во мне тошноты.

— Когда в больницу поедем? Сегодня, завтра?

— Да как скажешь, так и поедем, — вздыхаю я, понимая, что Хасан вряд ли успокоится, пока врачи ему не скажут, что все в порядке. И со мной, и с ребенком.

Держась за руки, возвращаемся за стол. Миланка уже ничего мне не говорит, не обвиняет, но все же ей пока непривычно видеть со мной чужого мужика. Я ее понимаю… Впрочем, мой праздник это почти не портит. И когда Хасан обмазывает мне нос кремом от торта, дочь даже искренне смеется. Про беременность решаю ничего ей не говорить, пусть хоть к новостям о Хасане привыкнет. Впрочем, как показала жизнь, я могу планировать что угодно, но не факт, что оно так и будет. Значит, буду плыть по течению.

Праздник получается славным. Меня даже поздравляет Стас, из чего я делаю вывод, что постепенно он все же смиряется с моим решением. А может, наконец, признает, что в моих словах и аргументах была изрядная доля правды. Я рада. Я не хочу, чтобы он страдал. Я буду только счастлива, если у него все сложится…

В ту ночь Хасан любит меня особенно нежно. Долго водит по набухшей груди кончиками пальцев, очерчивает голубые вены, касается начавших темнеть вершинок. Целует с головы до ног. Нежит, гладит, касаясь так бережно… А когда все заканчивается, ложится ко мне на живот лицом и долго-долго лежит, не говоря ни слова.

Мне хочется подарить ему сына. Не знаю, почему именно так, ведь для девочки он тоже будет отличным папой. Но хочу сына, да. На УЗИ иду, страшно волнуясь, хотя понимаю, что на таком сроке пол нам ни за что не скажут.

— Ну, что, папочка, вы надежно сидите?

— Что-то не так? — подбирается Байсаров.

— Все так. Но у вас, ребят, однояйцевые близнецы… Вот, слышите? Два сердечка!

Мы переглядываемся с Хасаном. И синхронно киваем, не сводя глаз друг с друга. Сначала стук кажется хаотичными, но чем дольше я вслушиваюсь, тем отчётливее различаю. Одно… И другое…

— По любви, говоришь? — смеюсь, вытирая слезы. Хасан упрямо кивает. — Сразу два?

— А что такого? — наклоняется к моему уху, явно чтобы скрыть рвущие душу эмоции.

— Ничего, мой хороший. Просто, видно, сильно ты любишь… — сиплю в ответ.

— Даже не сомневайся.

История родителей Адиля «Раз и навсегда»

История — история брата Адама «Неподходящая»

История Алишера — «Если бы ты любил»