Mary Kubica

JUST THE NICEST COUPLE

© 2023 by Mary Kyrychenko

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Я замираю, пячусь. Вскидываю руку и зажимаю рот.

Голос в голове кричит: беги. Беги.

Не могу. Я парализована шоком и страхом. Они держат меня, как якорь держит корабль. Ноги словно приросли к земле. Не могу оторвать глаз, не могу поверить в то, что вижу. Я задыхаюсь, сердце колотится у горла, пульс бьется в жилке на шее, грохочет в ушах.

Беги, кричит голос в голове. Беги. Беги, черт возьми.

На земле, прямо передо мной, что-то шевелится. И звук, дикий и злобный. Сквозь страх и шок пробивается понимание, что если я не уйду сейчас, то, может быть, и не уйду отсюда живой.

Поворачиваюсь. Все случается мгновенно. Только что стояла как прикованная и вот уже мчусь, словно ветер, и мир проносится мимо смазанными формами и красками, пятнами и полосами – бурыми, синими, зелеными. Я не чувствую движения ног. Не чувствую земли под ногами. Я не оглядываюсь, хотя меня так и тянет оглянуться, бросить взгляд через плечо – убедиться, что я одна. Что за мной никого нет. И все же я не оглядываюсь. Слишком рискованно. Оглянусь – потеряю драгоценные секунды, а их у меня нет. Оглянусь – и эти секунды станут моими последними.

Звуки. Откуда? Не могу понять. Или это только мой пульс, моя кровь стучит в ушах?

Или там кто-то есть?

Что-то касается волос… спины. Я рвусь изо всех сил, лечу вперед и падаю, ударяясь коленями и локтями.

Мир застывает на месте.

В голове только две мысли: остаться живой и все должно было случиться не так.

Лили сидит в кожаном кресле в гостиной, спиной ко мне. Каштановые волосы рассыпались по подголовнику. Она смотрит на телевизор на противоположной стене, но он выключен. Сейчас телевизор – просто темный ящик, и я вижу в экране отражение Лили, вот только не могу сказать, открыты у нее глаза или нет.

– Эй, привет. – Я прохожу через гаражную дверь, тихонько закрываю ее за собой и снимаю обувь. Кладу на столик телефон и ключи. – Как прошел день?

Темнеет. Солнце вот-вот сядет.

Лили не включила свет, и в доме сумрачно и серо. Окна у нас смотрят на восток, так что красивых закатов мы не видим.

Лили не отвечает. Должно быть, уснула, прямо сидя в кресле. Такое с ней не впервые. В последнее время она очень устает. Беременность дает о себе знать, не говоря уже о том, что она преподает и едва ли не целый день на ногах. Ее это все выматывает. Раньше, приходя домой, я обычно заставал ее на кухне, где она готовила ужин, но в последние несколько недель после работы у нее не остается сил даже просто держаться на ногах. Что обед не готов, меня не волнует. Я не из тех, кому обязательно требуется вечером домашняя еда, но Лили воспитана именно так. У них в семье мать всегда готовила обед для отца, и Лили считает, что должна делать то же самое для меня. Она и сегодня уже извинялась, что не в силах заняться готовкой, и жаловалась, что ее тошнит, так что я позвонил из машины и заказал доставку еды – ее привезут с минуты на минуту.

Тихонько вхожу в гостиную, обхожу кресло и останавливаюсь перед Лили. Я ошибся, предположив, что она уснула. Глаза у нее открыты, но выражение лица отсутствующее. Кожа серая, без намека на румянец, и я списываю это на плохое освещение.

Лили поворачивает голову и смотрит на меня, как будто в замедленной съемке.

– Эй, ты в порядке? – негромко спрашиваю я и улыбаюсь. – Не разбудил?

Включаю настольную лампу, и Лили жмурится от яркого света; глазам нужно время, чтобы привыкнуть. Извиняюсь и, присмотревшись, понимаю, что причина ее бледности не в слабом освещении.

Волосы у Лили влажные; на ней бордовые джоггеры и худи. Значит, вернувшись домой, она приняла душ и переоделась; для нее это много. Больше, чем обычно. Зачастую она просто падает на диван и не встает, пока не придет время ложиться спать.

Я опускаюсь перед ней на колени. Протягиваю руку, глажу по волосам.

– У тебя усталый вид, милая. Хочешь в постельку? Я могу помочь тебе подняться. Скоро привезут заказ, и я принесу поесть в комнату.

Лили трижды моргает, как будто у нее туман в глазах, и наконец отвечает. Голос поначалу хриплый и сухой, как будто она весь день кричала на трибуне, подбадривая любимую футбольную команду. Впрочем, день преподавания математики в школе отнимает не меньше сил и уничтожает не меньше нервов.

– Нет. – Она качает головой. – Я в порядке. Просто устала. Такой долгий день.

– Точно не хочешь? Я бы и сам не против поесть в постели. – У меня тоже был долгий день, но сравнивать несправедливо, ведь она носит нашего ребенка.

– Представляю, как мы все испачкаем.

– Обещаю, что буду аккуратен.

Лили улыбается, и мое сердце тает. Люблю, когда она мне улыбается.

– Когда это ты был аккуратным?

– Никогда, – признаюсь я. Она уже подшучивает надо мной, и мне легче. Я много читал о том, как проходит беременность у женщин, и знаю, что в первом триместре они устают так, как не уставали никогда в жизни. Вынашивание ребенка отнимает много сил. Вырастить его тоже дело нелегкое, но до этого нам еще далеко.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашиваю я, и она качает головой.

Вот и заказ доставили.

Уговариваю Лили сесть со мной на диван, где помещаемся мы оба. Смотрим телевизор и заодно рассказываем друг другу, как прошел день. Сегодня она больше молчит и слушает. Я работаю аналитиком маркетинговых исследований, а Лили преподает алгебру в средней школе. Мы познакомились в колледже, где нас свела любовь к математике. Когда мы говорим об этом людям, они обычно смеются. Мы оба немного помешаны на математике.

Подходит время ложиться. Лили поднимается в спальню первой, и я слышу, как шумит вода, когда она умывается. Я прибираюсь после ужина, выбрасываю контейнеры из-под еды в мусорное ведро.

На крыльце меня ждет пакет. Я выхожу за ним на улицу. Ночь темна, хотя небо чистое. Наверное, это новолуние.

Возвращаюсь в дом. Лили стоит на верхней ступеньке лестницы, в темноте, но за спиной у нее свет из спальни. Она сняла те свои бордовые джоггеры, и теперь на ней моя фланелевая рубашка. Стоит одна нога на другой, волосы убраны назад, лицо еще мокрое после умывания.

– Не забудь запереть дверь, – говорит она через перила, промокая лицо полотенцем.

Я бы и без напоминания не забыл. Я никогда не забываю. Да Лили обычно и не напоминает. Поворачиваюсь, проверяю, закрыта ли штормовая дверь [1], потом закрываю и запираю на засов входную.

Наш дом стоит на большом участке. Снаружи он старый, но внутри полностью обновленный, современный, с верандой в стиле ранчо, балочными потолками и кирпичным камином. Лили влюбилась в него с первого взгляда, и я знал, что не смогу отказать, несмотря на цену. Более современных удобств в доме было предостаточно: холодильник, техника из нержавеющей стали, полы с подогревом и большая ванна с гидромассажем. В эстетическом плане дом как минимум приятен и имеет немало достоинств как объект недвижимости. Покупка обошлась недешево, но в тот момент я чувствовал, что оно того стоит, даже если нам и пришлось на какое-то время затянуть пояса.

На заднем дворе, у дальнего края участка, протекает река, вдоль которой проходит общественная пешеходная и велосипедная дорожка. Поначалу, когда мы только переехали, нас беспокоило некоторое отсутствие приватности. Дорожка приводит к нашему участку разных людей: незнакомцев и случайных прохожих. Большую часть года это не проблема, потому что кроны деревьев обеспечивают уединение. И только когда листья опадают, мы открываемся посторонним взглядам. Но, с другой стороны, вид на реку компенсирует это небольшое неудобство.

– Закрыл, – говорю я, имея в виду двери, и Лили спрашивает, включил ли я сигнализацию.

Мы прожили здесь несколько лет, и я уже не помню, когда включали сигнализацию, так что ее вопрос немного неожиданный.

– Все в порядке?

– Да, все хорошо. – Лили говорит, что раз уж у нас есть сигнализация и мы платим за нее, то почему бы нам ею не пользоваться. Вообще-то жена права, просто раньше она об этом не вспоминала.

Я включаю сигнализацию, обхожу весь первый этаж, выключаю свет. На все уходит минута, вряд ли больше. Закончив, поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Лили уже выключила свет в спальне и стоит у окна, спиной к двери. Раздвинула пальцами жалюзи и всматривается в ночь.

Я неслышно подхожу к ней сзади, кладу руку ей на поясницу.

– На что ты смотришь? – Наклоняюсь, опускаю подбородок на ее плечо и тоже смотрю в щель.

Она вдруг отступает от окна и отдергивает руку от жалюзи. Я ее напугал. Лили инстинктивно сжимает кулаки, словно уже готова ударить меня.

Я делаю шаг назад и в сторону, уклоняясь от удара.

– Спокойно, Рокки.

Лили замирает с поднятыми руками.

– Черт, извини, – говорит она, поняв, что едва не ударила меня. Похоже, мы оба немного ошарашены.

– Что это было? – спрашиваю я и мягко беру ее за руки. Обычно Лили спокойнее. Вот такой, как сейчас, я никогда ее не видел.

– Не знала, что это ты.

– А кто еще это мог быть? – в шутку спрашиваю я. Кроме нас, в доме никого нет.

– Я не слышала, как ты поднялся. Думала, ты еще внизу, – объясняет она, не отвечая прямо на мой вопрос.

Конечно, это не объяснение.

– Что ты там увидела? – спрашиваю я, глядя мимо нее на окно.

– Мне показалось, я что-то услышала.

– На что это было похоже?

Лили говорит, что и сама не знает. Просто что-то услышала. Мы стоим, молчим, прислушиваемся. Сначала ничего, потом откуда-то издалека доносятся голоса. Кто-то смеется. Опять подростки дурачатся на дорожке. Это уже не впервые. Ничего плохого они не делают, но несколько раз мы находили окурки и пустые бутылки. Я отношусь к этому спокойно – сам был таким и отчебучивал кое-что похуже.

Я иду к кровати, отворачиваю одеяла.

– Это всего лишь дети. Бояться нечего. Давай, ложись.

Она отворачивается от окна, ложится рядом, но я все еще ощущаю какое-то ее беспокойство. Как будто мое объяснение ее не убедило.

Должно быть, я уснула с включенным телевизором. Не знаю, что смотрела, но, когда очнулась, шли десятичасовые новости. Экран в темной комнате светится аляповатым пятном, звук гремит на весь дом. Лежу на диване, полузакрыв глаза. Сегодня в городе загорелся и обрушился многоэтажный жилой дом. На южной окраине произошла перестрелка. Это все плохие новости. Их показывают потому, что люди хотят видеть такое. Это болезнь. Дело не в том, что мир изначально плох или что плохое случается чаще, чем хорошее. Дело в том, что нас привлекает плохое. Смерть продается. Я выключаю новости. Терпеть их не могу.

Поднимаюсь, сажусь, потирая затекшую шею. Должно быть, отлежала. Вроде и спала, но отдохнувшей себя не чувствую. Наоборот, ощущение такое, что еще больше устала. Надо как-то добраться до кровати, но Джейка еще нет дома, и я не хочу ложиться спать раньше него. Хочу поговорить с ним. Мне нужно все с ним обсудить. Вчера вечером ситуация накалилась, и теперь я чувствую себя виноватой. Вспоминая, как все случилось, понимаю, что виновата в основном была я. Но вчера мне так не казалось. Я сказала такое, что не следовало говорить, и это гложет меня весь день. Несколько раз собиралась ему позвонить, но не хотела отвлекать, потому что работа у него важная и ответственная, ведь он спасает людям жизнь. И не любит, когда я звоню ему на работу.

На кофейном столике веером разложены работы моих учеников-отличников. Я только начала их проверять и отключилась. Мы закончили читать «1984», и я попросила ребят написать, чем наше современное общество похоже на оруэлловское. Люблю читать их отзывы. Вообще-то я не собиралась спать так долго. Сказала себе, что просто закрою глаза на некоторое время, а потом займусь проверкой, но, похоже, проспала несколько часов. И теперь чувствую себя виноватой, потому что пообещала детям проверить все к завтрашнему дню. Они так много работали и, конечно же, хотят знать, что у них получилось. Отличники очень строги к себе.

Но сейчас на улице темно, я устала, переживаю из-за того, что случилось с Джейком, и хочу, чтобы он вернулся домой и мы могли поговорить.

Встаю с дивана и иду на кухню за кофе. Давно я не засиживалась допоздна, но, похоже, доброго сна карты мне не нагадали. Заливаю воду в кофеварку, ставлю нагреваться и проверяю телефон, не пропустила ли звонок или сообщение от Джейка. Сейчас десять тридцать пять вечера. Уже должен быть дома.

Сегодня у Джейка приемный день. Обычно в такие дни он возвращается домой раньше, потому все идет по плану. Пациенты приходят на консультацию или на предоперационный прием. Время расписано и может лишь сдвинуться на несколько минут, если пациент опаздывает или Джейк не успевает. Но это все вопрос минут, а не часов. Потом он занимается бумажной работой. По его словам, такие дни, когда нет операций, обычно скучны. Джейк предпочитает заниматься хирургией, потому что это его призвание и в этом он хорош.

Тем не менее операционные дни получаются на удивление долгими. Джейк просыпается в половине пятого утра, когда на его часах срабатывает будильник. Рабочий день начинается сразу после рассвета с обхода, предварительных осмотров и обсуждения пациентов из подготовленного заранее списка с остальными членами хирургической команды. Нередко эти дни заканчиваются в девять или десять часов. Они не только самые длинные, но и самые непредсказуемые. Есть операции плановые – например, удаление опухоли, – но иногда, как на прошлой неделе, пациент поступает с огнестрельным ранением в голову, и Джейку приходится задерживаться, чтобы попытаться спасти человеку жизнь. Та женщина с огнестрельным ранением умерла. Она и поступила-то практически мертвая. Джейк так и сказал. В том, как он говорит о своих пациентах, есть некоторая отстраненность, но так и должно быть. Хирургу нельзя быть эмоциональным, иначе он не сможет как следует делать свою работу. Есть много исследований, касающихся психологического состояния хирургов на рабочем месте. Для Джейка это началось еще в медицинской школе, где он, имея дело с трупами, относился к ним как к неодушевленным предметам, а не к людям, чтобы их было легче резать. Для большинства людей встреча с трупом – редкий, незабываемый момент, а для Джейка – частое явление.

В случае с жертвой огнестрельного ранения, как сказал Джейк еще до того, как она попала на операционный стол и он начал ее резать, она уже отдала концы. Ее шансы выжить были ничтожно малы – около пяти процентов, – а шансы на нормальную, полноценную жизнь после такого ранения и того меньше.

– Тебе, наверное, было нелегко браться за операцию, зная, что она, скорее всего, умрет, что твои усилия напрасны, – сказала я сочувственно. В последние месяцы у нас с Джейком не все шло гладко. Он говорит, что это из-за меня, вот я и стараюсь, когда он рядом, слушать его со всем вниманием и не отвлекаться на другие дела.

Джейк – он пил «Виски сауэр» – опустил бокал и пристально на меня посмотрел. Думаю, его задело то, что я сказала. Я вовсе не имела в виду, что то, чем он зарабатывает на жизнь, бессмысленно или не стоит стараний, но он понял это именно так. Я ведь тоже часто чувствую, что занимаюсь тем, что никому не нужно: часами говорю с учениками, которые либо дремлют на уроке, либо не слушают.

– Почему ты был так уверен, что она не выживет?

– При огнестрельном ранении многое зависит от места попадания и траектории пули, – объясняет Джейк. – Та пуля вошла ей в голову в передней части височной доли и прошла через мозг по срединной линии, что не является идеальной траекторией. – Он говорит это так, словно есть какая-то идеальная траектория прохождения пули через мозг.

– Она умерла во время операции?

– После.

– Отчего?

– Смерть ствола мозга.

– Что это значит?

– Ствол мозга…

Вижу, он думает, как бы объяснить мне это простыми словами. Я не обижаюсь, наоборот. Иногда он бросает термины вроде «бледный шар» [2] и «акустическая невринома» [3], как будто я должна знать, что они означают.

Он так привык, он с легкостью пользуется ими, общаясь с коллегами, и забывает, что я не одна из них, что я не училась много лет в медицинской школе.

– Ствол мозга отвечает за все, что поддерживает в нас жизнь. Дыхание. Кровообращение. Переваривание пищи. Когда ствол мозга мертв, человек тоже мертв.

– То есть это похоже на вегетативное состояние? – уточняю я.

– Нет. – Он смакует коктейль, а я жду объяснения. – Это другое. У человека в вегетативном состоянии ствол мозга еще может функционировать.

– Сколько ей было?

– Двадцать девять.

– Кто ее застрелил?

– Муж.

Лучше бы не спрашивала. Я не хотела этого знать. В отличие от Джейка я не могу отгородиться от того, что происходит не со мной. Я думала об этом по крайней мере следующие двадцать четыре часа, пыталась представить, что же произошло между ними, что заставило мужа выстрелить ей в голову.

В те дни, на которые назначены операции, Джейк может задержаться допоздна. Если операция срочная, он остается до самого ее окончания. Но сегодня не операционный день, и он должен был вернуться еще несколько часов назад. Я пытаюсь дозвониться, но телефон выключен или разряжен, потому что я сразу попадаю на голосовую почту. Мне трудно представить, чтобы у Джейка разрядился телефон. Я оставляю голосовое сообщение и, стараясь говорить спокойно, прошу позвонить мне, когда будет возможность. Я не говорю, что беспокоюсь или мне хотелось бы знать, где он. Допускаю, что могла что-то перепутать и у него сегодня операционный день. В последнее время я немного рассеянная. У моей мамы проблемы со здоровьем. Во-первых, она слепнет, а теперь у нее еще обнаружили новообразование в левой груди. Нужно сделать биопсию и посмотреть, злокачественное оно или доброкачественное. Я пессимист, так что для себя уже заранее все решила и теперь думаю, что делать: сохранить грудь или избавиться от нее.

Моя мама не может принять решение, от которого зависит ее жизнь, так что это все на мне. Она не так уж и стара, но оба заболевания – макулярная дегенерация [4] и рак груди – заложены в ее генах, а значит, и в моих тоже. Ей постоянно назначают приемы и консультации: терапевт, маммолог, офтальмолог, а впереди еще хирург-онколог. Из-за мамы мне приходится брать отгулы на работе. Когда я не в школе, я на приемах, когда не с мамой, то думаю и беспокоюсь о ней. И вот в таком состоянии приходится что-то выбирать – например, лампэктомию или мастэктомию [5], – зная, что, если я сделаю неправильный выбор, мама может умереть. Вот только вчера вечером я все перевернула с ног на голову, выставила виноватым его. Мы накричали друг на друга, и Джейк взял свою подушку и устроился спать на диване, а утром ушел, почти не поговорив со мной и толком не попрощавшись. Теперь его нет дома, он не отвечает на звонки, и я боюсь, что знаю почему.

Просыпаюсь посреди ночи и понимаю, что Лили плачет.

– В чем дело, милая? Что не так? – Я поворачиваюсь к ней. Она уже не плачет, а только тихонько шмыгает носом, но я слышу. И сейчас я не только слышу, как она хнычет, но и чувствую, как она дрожит.

Лили лежит ко мне спиной и на мой вопрос не отвечает.

– Что-то приснилось?

Ее затылок прижат к моей груди, и я ощущаю, как она кивает.

– Вот что, я сейчас принесу тебе воды.

– Нет, не надо. – Она находит мою руку. – Пожалуйста, не уходи. Останься со мной.

Ладно. Я опускаю голову на подушку и обнимаю Лили.

Если бы я не знал ее так, как знаю, то подумал бы, что она напугана.

Утром Лили просыпается раньше меня. Как всегда. Принимает душ, одевается и спускается вниз. Когда я выкатываюсь наконец из постели и спускаюсь в кухню, она уже стоит у островка и ест тост.

– Скажешь мне, что это было? – Я подхожу к островку с другой стороны. – Что тебе приснилось?

Лили смотрит на меня.

– Дело не во сне, – неохотно признается она.

Я киваю.

– Ты о чем-то подумала, да? Что тебя так расстроило?

Лили долго молчит.

– Вчера после работы я пошла прогуляться в Лэнгли-Вудс.

Лэнгли-Вудс – большой лесной заповедник. Мы с Лили бывали там раньше – ходили туда на пробежки или выгуливали собаку, когда она у нас была. Это недалеко от нашего дома. Там есть дамба с небольшим водопадом и пешеходные тропы, целых шестнадцать километров.

– Доктор сказал, что мне это нужно. И безопасно, – напоминает она, как бы объясняя то, что еще не сказала, и подводя к выводу, что случившееся не ее вина.

Лили бегает на дальние дистанции, но с бегом пришлось завязать после того, как она узнала, что беременна. У нее уже случилось три выкидыша, причем каждая беременность прерывалась до конца первого триместра. Лили винит себя, как будто каждый раз это случалось из-за того, что она сделала что-то не так или, наоборот, не сделала то, что следовало сделать.

– Все в порядке, – киваю я. – Прогулка, свежий воздух. Это хорошо.

Я говорю спокойно, даю понять, что я на ее стороне, но сердце стучит побыстрее, и я уже настраиваюсь на то, что Лили сейчас скажет. А скажет она, что вчера снова потеряла ребенка.

Ладони липкие от пота. В последний раз это случилось на девятой неделе беременности, как сейчас. Мы уже побывали у врача. Лили сделали УЗИ и нам дали послушать, как бьется сердце ребенка. Врач сказал нам, что после обнаружения сердцебиения плода риск выкидыша снижается до нескольких процентов, четырех или пяти, я не помню.

И все же врач ошиблась. Вселила ложную надежду. Мы не думали, что на этом этапе может случиться что-то плохое. Увы. К тому времени у Лили уже были повторяющиеся выкидыши. Она не была похожа на других женщин, которых видела эта доктор, и, как оказалось, входила в те самые четыре или пять процентов.

Это случилось, когда Лили была на работе и участвовала в совещании по оценке эффективности образования. В какой-то момент она почувствовала что-то, но осталась сидеть до конца и поднялась, только когда остальные вышли. Она встала и увидела кровь на стуле. Нельзя сказать, что это было полной неожиданностью, но удар не становится слабее оттого, что ты его ожидаешь.

Лили тянется к бутылке с водой, и рука ее дрожит. Она откручивает крышку, подносит бутылку ко рту и делает большой глоток. Потом медленно ставит ее на столешницу и закручивает крышку.

Она ищет слова, чтобы сказать мне, что ребенок мертв, что она потеряла его вчера, когда была в Лэнгли-Вудс. Она вернулась домой, приняла душ, смыла кровь. Ребенка больше нет. Вот почему она была так расстроена вчера вечером. Теперь ей сделают операцию, чтобы вычистить то, что от него осталось. Известная процедура. Мы ее уже проходили, так что для нас ничего нового в этом нет.

– Там был Джейк Хейз, – дрожащим голосом говорит она.

Этого я не ждал, и теперь проходит несколько секунд, прежде чем мысли о выкидыше сменяются лицом Джейка.

– Да? – спрашиваю я с таким облегчением, словно с плеч свалилась гора. Значит, это никак не связано с ребенком. Я выдыхаю и чувствую, как уходит напряжение, как поникают плечи. Говорят, что эмоциональная боль гораздо сильнее любой физической, поэтому облегчение от нее более глубокое. С ребенком все в порядке. Я все же буду отцом. И это главное. – Ты с ним разговаривала? Как он? Давненько мы его не видели. Месяцев, наверное, шесть, да?

Нина Хейз работает в той же средней школе, что и Лили. Они с Джейком наши друзья. Лили видит Нину почти каждый день. С Джейком иначе, он ведь хирург и очень занят.

Я вдруг замечаю, что Лили дрожит уже всем телом. Началось с рук, потом перешло на голос и вот…

– Ты не замерзла? – Я обхожу островок, беру ее руки в свои и начинаю растирать.

В доме не холодно, и я даже в декабре приоткрываю окно. Но сейчас-то сентябрь. Включать отопление рано, днем температура поднимается выше двадцати пяти, хотя ночью падает до десяти и ниже.

– Ты в порядке? Как себя чувствуешь? – Тыльной стороной ладони касаюсь ее лба. Жара нет, но я все же предлагаю Лили не ходить на работу. – Скажи, что приболела, возьми отгул. Отдохни.

– Не могу. Даю завтра тест и обещала ребятам, что сегодня будем готовиться. – Лили слишком добросовестная, и это ее слабость. Если, конечно, это слабость.

– А заменить тебя никто не может?

Лили качает головой.

– Нет. Это нужно сделать мне. Только я знаю все ответы, и только я могу объяснить все правильно. Если я пропущу сегодня, тест придется отменять, и тогда мы отстанем.

– И что?

– Нет, не стоит. Со мной все в порядке, – твердо говорит она, отводя мою руку. – Я справлюсь. Отосплюсь потом, когда вернусь.

– Завтра уже среда. Еще два-три дня – и уик-энд, а там ты можешь все сорок восемь часов не вылезать из постели. И я буду исполнять все твои прихоти: тереть спинку, массировать стопы, подавать завтрак в постель. Все, что пожелаешь.

Три дня до уик-энда – так себе утешение, но я стараюсь. И она улыбается.

– Звучит заманчиво.

Лили оставляет тарелку с половиной тоста, берет свою бутылку с водой и направляется к двери гаража. В последнее время она чаще носит брюки, так как дни становятся прохладнее, и к тому же в них ей комфортнее. Сегодня на ней легинсы с эластичным поясом. В весе она прибавила, может быть, фунт-другой, что заметно ей и никому больше.

Лили никому не говорила, что мы ждем ребенка.

Легинсы смотрятся на ней потрясающе, но, впрочем, на ней все выглядит потрясающе.

У двери она поднимает и вешает на плечо сумку. Сумка, по-моему, тяжелая, и я спешу на помощь, но Лили говорит, что все в порядке.

– Точно?

– Да, точно. Хорошего дня. Люблю.

– Эй!

– Что?

– Ты сказала мне, что видела Джейка, – говорю я, только сейчас об этом подумав.

Она останавливается, ее рука на дверной ручке.

– У него все хорошо?

Лили медленно поворачивается и смотрит на меня, потом на часы над моей головой. Я оглядываюсь через плечо. Часы огромные, и маленькая стрелка показывает на римскую цифру шесть. У Лили занятия начинаются около семи, что, на мой взгляд, просто нелепо. Какой, скажите на милость, старшеклассник, встав к семи, уже проснулся и готов работать на все сто? Лили уходит на работу затемно, и единственный плюс в том, что она возвращается домой до трех часов, на несколько часов раньше меня. Я не завидую ей по утрам – только после ланча.

– Мне надо идти, – говорит она, – а то опоздаю. Расскажу вечером, ладно?

– Ладно. Люблю тебя.

Лили уезжает. Я иду к входной двери и оттуда провожаю ее машину взглядом, пока она не сворачивает на улицу.

Впереди у меня рабочий день. Следующие восемь часов я уже не думаю ни о Джейке Хейзе, ни о том, что Лили собиралась рассказать мне о встрече с ним.

Джейк так и не вернулся домой.

Думаю только об этом, ни о чем другом не могу.

Я не спала до двух часов ночи, проверяла работы или, во всяком случае, пыталась это делать, но проверить все так и не успела. Телефон держала рядом на случай, если он попытается позвонить или написать. Он не позвонил. Я отправила ему три эсэмэски и голосовое сообщение. Сказала себе, что он позвонит, когда будет готов к разговору. Усугублять ситуацию, раздражая его, мне не хотелось. Он не пришел домой по какой-то причине, и этой причиной была я. И вот теперь он не хочет меня видеть и не хочет со мной разговаривать. Я все испортила, а Джейк обиду держит долго. Что, если он меня не простит?

Сейчас идет третий урок, дети перевозбуждены, и в школе шумно.

Кто-то случайно устроил пожар в учебной кухне, и сработала сигнализация. Примчалась пожарная команда, и нам пришлось выйти на улицу. Все произошло быстро, мы пробыли на улице не более пятнадцати минут, но обычный ритм нарушился. Часть детей вернулась на свои места, другие слоняются по классу или тянутся неторопливо, останавливаясь поболтать с друзьями.

– Ребята, давайте сосредоточимся, – призываю я, хлопая в ладоши, хотя и сама далеко не образец деловитости. Если бы не студент-практикант, наблюдающий за мной с задней парты, я поставила бы фильм и на этом закончила. – У нас совсем мало времени.

На этом уроке у меня обычные дети. Они хорошие, но не такие увлеченные, не такие добросовестные и не такие дисциплинированные, как отличники. Мне пришлось три раза призывать их вернуться за парты и еще один – успокоиться. Напрасный труд. Не успели они стихнуть, как прозвенел звонок.

Ребят ждет следующий урок, а я возвращаюсь к своему столу, выдвигаю верхний ящик и достаю телефон – проверить, не звонил ли Джейк. И тут ко мне заглядывает учитель из соседнего класса, Райан Шредер.

– У нас сегодня что-то вроде цирка.

Я уже достала телефон, смотрю, и мое лицо, должно быть, выдает разочарование. Я слышу Райана, но не могу ни посмотреть на него, ни ответить, потому что ужасно расстроена – на экране только заставка, наша с Джейком фотография.

– У тебя все хорошо? – не дождавшись ответа, мягко спрашивает Райан.

Джейк не позвонил. Сердце сжимается, и я отправляю еще одно сообщение, убеждая себя, что это последнее, если он не выйдет на связь.

Пожалуйста, позвони, Джейк. Мне так жаль. Давай поговорим. Ты был прав. Я была неправа. Скучаю по тебе. Люблю.

Прошлую ночь Джейку наверняка пришлось провести в отеле. Он не из тех, кто навязывается и спит на диване у друга. Тем более не из тех, кто стирает на публике свое грязное белье. Нет, он предпочел бы переночевать в хорошем номере с обслуживанием.

Я думаю о том, как он пользовался всеми доступными за деньги услугами, в то время как я не спала, вычитывала ученические работы и беспокоилась о нем всю ночь напролет. И вот сегодня, едва живая, я пытаюсь как-то прожить этот день, но уже беспокоюсь о том, что будет, если он не вернется домой и сегодня вечером. И долго ли еще он намерен мучить меня и не отвечать на мои звонки и сообщения?

Интересно, как он решил вопрос с чистым бельем? Может быть, приехал домой после того, как я ушла, и переоделся? Сходил в магазин и купил что-нибудь новое? Или довольствовался тем, что нашел на работе? Дело ведь не только в белье и одежде. А зубная паста, дезодорант? Если я, вернувшись после работы, их не обнаружу, то буду знать, что он заходил домой, когда меня там не было.

Той ночью я наговорила лишнего, чего на самом деле не хотела, и самое страшное – если тебе здесь так не нравится, почему бы просто не уйти?

Как говорится, будь осторожен в своих желаниях.

Тебе бы этого хотелось, да? – спросил Джейк.

Мы были в спальне, стояли по обе стороны кровати, как два врага. Мне бы сказать, что нет, что я бы этого не хотела, но я молчала и только смотрела на него в упор. Он воспринял мое молчание как согласие. Это была не первая наша ссора, но впервые мы перешли на такой уровень. Ссоры из-за времени, которое я провожу с матерью, из-за того внимания, которое я ей уделяю, стали для нас обычным делом. Раньше он не хотел, чтобы я бывала с ней, он хотел, чтобы я полностью посвящала себя ему, и я бы солгала, если бы сказала, что мне это не нравилось. Но потом у матери начались проблемы со здоровьем, и я уже не могла – да и не хотела – пренебрегать своими обязанностями. Мать есть мать.

– Нина?

Я возвращаюсь в класс. Отбрасываю посторонние мысли. Сердитое лицо мужа исчезает, а на его месте появляется сочувствующее лицо Райана. Он уже вошел в класс и смотрит на меня с любопытством и интересом, слегка склонив голову набок.

– Все в порядке?

Студент-практикант все там же, за последним столом, строчит в блокноте и делает вид, что не слушает. Хотя ему, наверное, двадцать один или двадцать два года, то есть по закону он взрослый, на самом деле это еще мальчик в мужском теле, с коротко постриженными светлыми волосами, мечтательными зелеными глазами, пушком на лице и некоторым количеством прыщей. Он нравится детям, хотя с таким же успехом мог бы быть одним из них.

– Извини, Райан, задумалась. – Я качаю головой. – Ты что-то говорил?

– Да, насчет пожарных учений. Это похоже на цирк.

– Еще раз извини. Дети такие взвинченные. У меня просто не было сил воевать с ними, когда до звонка оставались минуты.

– Не извиняйся, – говорит Райан. – Я заглянул просто так. Хотел удостовериться, что они не связали тебя или не натворили чего-то еще. – Он смеется.

Я выдавливаю улыбку, но мне все еще неудобно из-за того, что я допустила такой шум в классе, что его было слышно даже за закрытой дверью. И что только подумал мой студент-практикант? Нет, мне следовало утихомирить детей и навести порядок. В конце концов поддержание дисциплины – моя обязанность. Бросаю взгляд на телефон – не пропустила ли сообщение. Это, конечно, не ускользает от внимания Райна.

– У тебя действительно все в порядке?

– Да, конечно. Просто мне нужно бежать… увидеть Лили. Ты не против?

– Вовсе нет.

Райан отступает, чтобы я могла пройти, и я протискиваюсь мимо него в дверь. У меня нет четвертого урока. Я говорю студенту, что скоро вернусь, и иду в математический класс к Лили.

Сейчас перемена, а на переменах дети всегда толпятся в коридоре, так что пройти трудно даже учителю. Старшеклассники еще и ростом со взрослого, и мои метр семьдесят большого преимущества не дают, так что, если не обращать внимания на то, как я одета, отличить меня от учеников непросто. В общем, толпа передо мной не расступается.

Добравшись до места, заглядываю в открытую дверь. В отличие от меня у Лили сейчас будет урок. До звонка еще пара минут, и класс заполнен не больше чем на треть. Дети гуляют по коридору, болтают с друзьями, и на урок никто не спешит.

Лили за своим столом разговаривает с Колином Майнером, мальчиком, который учится и у нее, и у меня. Она миниатюрная, и Колин рядом с ней выглядит совсем уж великаном. Еще она невероятно красивая. Сегодня на ней клетчатые легинсы, надеть которые может позволить себе только кто-то вроде нее. Еще на ней свитер с высоким воротом, свободный, но не мешковатый. С такой фигурой можно носить все. Свитер чуть прикрывает бедра, длинные темные волосы волнами стелются по спине. Косметикой Лили почти не пользуется – она ей просто не нужна. Я не раз слышала, как девочки восхищаются Лили, то есть миссис Скотт, называют ее красивой и милой. Подростки ее любят, и это большое достижение, ведь на подростков, как известно, трудно произвести впечатление, особенно если ты – учитель математики. Не секрет, что почти никто не любит математику. Впрочем, и английский тоже не пользуется большой симпатией – тинейджеры вообще любят только свои телефоны и друзей, но английский, по крайней мере, большинству дается легче, чем алгебра.

Увидев меня в дверях, Лили улыбается, кивает и машет рукой. В ее глазах я вижу беспокойство и вопрос. Ей интересно, что я здесь делаю. Наши классы находятся на одном этаже, но довольно далеко друг от друга, а поскольку перемены короткие, к Лили в течение дня я заглядываю нечасто.

– Нина, привет. – Она идет ко мне, а Колин Майнер возвращается на свое место.

– Привет. – Вблизи Лили выглядит далеко не так идеально, как издалека. Она выглядит уставшей, хотя мне ли об этом говорить. Под глазами мешки, и сережка только одна – серебряное колечко с жемчужинкой; эти сережки она носит каждый день.

– Можно тебя на секундочку? – спрашиваю я.

– Ну конечно, только дай мне минутку.

Звенит звонок, последние школьники бегут к своим местам. Лили дает им задание, и мы вместе выходим в коридор. Она прикрывает, но не закрывает дверь, чтобы присматривать за классом.

– Что случилось?

– У тебя одной сережки нет, – говорю я.

Она машинально вскидывает руку, касается пальцами мочки уха.

– Ох… – Выражение ее лица меняется. Похоже, потеря сережки очень ее расстроила. – Спасибо. – Она хмурится, снимает единственную сережку, зажимает в кулаке и складывает руки на груди. – Все в порядке?

– Нет. Не думаю. – Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Вообще-то я не плакса, но усталость, бессонная ночь и молчание Джейка – убойная комбинация.

– Нина. – Лили смотрит на меня сочувственно. Плач – вещь заразительная; она сама моргает, как будто едва сдерживает слезы, тянется к моей руке, пожимает. Я пожимаю ее в ответ. – В чем дело? Что случилось?

С Лили я всегда откровенна. Мы с ней знаем друг дружку уже несколько лет, и мы не просто коллеги, а настоящие подруги и делимся практически всем. Лили никогда никого не осуждает. Ее брак с Кристианом тоже не идеальный, потому что идеальных не бывает. Как и все, они иногда ссорятся. Каждая пара проходит через трудные времена.

– Мы с Джейком позавчера поругались по глупости. По глупости, но крепко. Я сказала кое-что, чего не следовало говорить. И он тоже сказал немало такого… обидного. Мы и раньше, случалось, ссорились, но в этот раз вышло намного хуже.

– Почему? – спрашивает она, хотя ее ждет целый класс.

– Потому что, – говорю я и на мгновение запинаюсь, потому что признаться в этом стыдно, а еще потому, что сказанное вслух становится реальностью. – …потому что он не ночевал дома.

Глаза у нее делаются большие, рот приоткрывается, она роняет мою руку, потому что обе ее безвольно повисают. Уже в следующий момент она замечает эту свою непроизвольную реакцию и пытается сыграть назад, потому что не хочет огорчать меня еще больше.

– Боже мой, Нина, мне так жаль. – Она моргает и, пряча удивление за сочувственной улыбкой, снова берет меня за руку.

– Плохо, да? – спрашиваю я. – То, что он не пришел домой. Кристиан когда-нибудь не приходил?

Лили качает головой – нет, хотя я надеялась на другое. Люди ссорятся. Ругаются. Обижают и обижаются. Не бывает так, чтобы уже на следующий день после ссоры оба притворялись, будто все в порядке. Всему нужно время. Если бы Джейк пришел домой, мы, наверное, снова бы поругались, потому что эмоции еще не остыли. И что бы в этом было хорошего?

– Нет, – говорит Лили. – Извини. Хотела бы я сказать да. Он всегда приходил домой. Но это ведь только Кристиан. Он всегда уступает первым, когда мы ссоримся. Я даже не уверена, что он искренен, когда извиняется и говорит, что ему жаль. Просто он терпеть не может конфликты и готов на все, чтобы их избежать.

Так мило. И так похоже на Кристиана. Он действительно хороший парень. Но из-за этого я чувствую себя еще хуже во всей этой ситуации с Джейком. Лучше бы Лили просто солгала, сказала да, чтобы мне было легче. В любом случае я бы не знала, так это на самом деле или не так.

– Ты пробовала ему звонить? – спрашивает Лили.

– Да, много раз. Попадаю на голосовую почту.

– А из-за чего вы поссорились?

Ответить я не успеваю – класс как будто взрывается. Должно быть, кто-то что-то отчудил, и теперь все покатываются со смеху. Некоторые выскочили из-за парт, и никто уже не делает то, что задала Лили.

– Послушай, – говорит она, – мне надо вернуться в класс. Поговорим позже, ладно?

Она еще раз пожимает мне руку, и я говорю да: конечно, извини, что задержала.

Но позже, после занятий, когда я захожу к ней в класс, ее там уже нет. Лили ушла.

Сообщение от Лили приходит в двадцать минут третьего. Когда я на совещании. Мы сидим за столом, обсуждаем заказанное клиентом исследование. Я смотрю на телефон.

Можешь уйти пораньше? Встретишь меня дома? Если нет, ничего страшного.

Лили в своем стиле, она никого не хочет дергать.

– Послушайте, – говорю я коллегам, все еще глядя на экран и снова думая о том же: Лили потеряла ребенка. Если не вчера, то сегодня. Я отодвигаю стул и встаю. К счастью, это еще не встреча с клиентом. Если я сейчас уйду, ничего страшного не случится. Собираю вещи и задвигаю стул. – Ничего не могу поделать, мне надо бежать.

Через пять минут я уже в машине и выезжаю с парковки. А еще через две минуты мчусь на восток по восемьдесят восьмому шоссе, и спидометр показывает сто тридцать километров в час.

Когда я вхожу, Лили снова в том же кожаном кресле. Кресло вращающееся, и сегодня оно повернуто к гаражной двери, так что она видит, как я въезжаю и отпираю запертую на замок дверь. Это впервые. Обычно мы оставляем ее открытой. Должно быть, Лили заперла ее по ошибке.

– В чем дело? – спрашиваю я и, бросив ключи на островок, подбегаю к ней.

Как и ожидалось, день выдался теплым. Едва выглянуло солнце, как температура поднялась градусов на десять. Теперь оно светит в окна с тыльной стороны дома, и лучи падают на колени Лили. Из-за жары она разделась до топа и легинсов и сидит, подобрав ноги под себя. На руке и плече у нее царапины, некоторые довольно глубокие. Я вижу их впервые.

– Что случилось? – Я опускаюсь на пол рядом с ней, провожу по царапинам пальцем, поднимаю голову и ищу ее глаза. – Ты упала?

Глаза мокрые – я понимаю, что она плакала. Говорить Лили не хочет. Я встаю, иду за антисептиком и антибактериальной мазью, а вернувшись, занимаюсь царапинами. Она сидит словно тряпичная кукла и даже не поворачивает руку, так что мне приходится делать все самому.

– Рассказывай, – говорю я. – Что с тобой случилось? – Думаю, что она споткнулась и упала на живот. Ребенок мертв. Так и должно было случиться.

Она молчит.

– Лили, зачем ты вызвала меня домой? Зачем я тебе понадобился?

– Извини. Мне нужно было подождать, пока ты закончишь. Не надо было тебе писать.

– Все в порядке. День сегодня спокойный. Но теперь я здесь, так что рассказывай.

Вообще-то день не такой уж и спокойный. Помимо встречи с коллегами во второй половине дня я все утро общался с клиентами, знакомился с потенциальными заказчиками и информировал уже имеющихся о ходе работы. Сейчас у меня несколько проектов, и я должен быть уверен, что по всем направлениям дела идут гладко. Обычно я работаю с девяти до пяти, но сегодня не успел сделать все запланированное, а значит, завтра придется наверстывать упущенное. Но это не важно. Главное – Лили.

Она закрывает глаза и глубоко вдыхает.

– Пожалуйста, Лили.

Ее руки лежат на коленях, пальцы сжаты в кулачки. Она раскрывает одну ладонь, и я вижу на ней сережку. Я подарил ей эти сережки много лет назад, на нашу пятую годовщину. Пятая годовщина по традиции считается деревянной, поэтому я спрятал серьги в деревянную шкатулку с выгравированным на крышке ее именем. Лили сказала, что они ей понравились, и с тех пор она носит их практически каждый день.

– Мне так жаль. Извини. Я потеряла одну.

Я смотрю на нее и не могу поверить, что она так расстроилась из-за сережки.

– Не переживай. – Я качаю головой. – Невелика потеря. Они же были дешевые, наверное, долларов двадцать пять стоили. – Это, конечно, не так. Серьги из белого золота с жемчугом обошлись мне в пару сотен долларов, но это не важно, главное, что Лили и ребенок целы. – Я куплю тебе другую пару. Так ты из-за этого так расстроилась?

Тут я вспоминаю царапины и ее пустые глаза и понимаю, что дело не только в потерянной сережке.

Лили качает головой.

– Я говорила тебе, что видела Джейка Хейза в Лэнгли-Вудс, – медленно говорит она, и я снова застигнут врасплох, потому что думал только о ребенке. При чем тут Джейк Хейз? По правде говоря, я уже забыл, что накануне она упоминала, что видела его на прогулке.

Я киваю.

– Да, говорила.

Она отводит глаза, смотрит через окно на реку. В солнечных лучах вода кажется голубой. Мягкий ветерок колышет листья и по поверхности воды идет мелкая рябь. Чайки проносятся над ней и пикируют, завидев рыбу.

– Я не все тебе рассказала, – не глядя на меня, говорит Лили.

– Ладно. – Я убираю мазь, мягко сжимаю ее лицо ладонями и поворачиваю к себе. – Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все. Что бы ты ни сказала, мои чувства к тебе не изменятся.

– Я просто гуляла, как сказала доктор. Она сказала, что небольшие нагрузки могут помочь справиться с тошнотой и слабостью.

– Да. Помню, она именно так и говорила.

– День был такой хороший, и мне было приятно пройтись. Я так радовалась, что у меня еще есть силы на прогулку, потому что перед этим я чувствовала себя такой усталой, помнишь?

Я киваю. Да, все так и было.

– Я оставила машину на парковке возле Райли-роуд и собиралась пройти пару километров, а потом повернуть назад. Не хотела утомлять себя. Там были и другие люди. Не очень много, но по крайней мере я не была одна. И на парковке стояло, наверное, с полдесятка машин. На тропе я встретила несколько человек, так что мне и в голову не приходило, что там может быть какая-то опасность.

Я сглатываю подступивший к горлу комок. Почему она говорит о какой-то опасности? Снова смотрю на ее руку.

– Что случилось, Лили?

Вижу, как она нервно облизывает губы.

– Я увидела Джейка и сначала обрадовалась ему. Удивилась, конечно, что он там, но обрадовалась. Мы так давно не виделись. Разговорились. Он сказал, что у него плохой день. Умер пациент. Причем уже не первый на этой неделе. А я и не знала, что у него пациенты умирают. Думала, он всех спасает. В общем, его это тяготило. Сказал, что такое бывает редко, но так сложилось, что на этой неделе пациенты были тяжелее, чем обычно. Наверное, Джейк поэтому туда и приехал – развеяться, выпустить пар. Какое-то время мы шли вместе, разговаривали. А потом, не знаю, он предложил пойти в лес по одной из необозначенных дорожек. Сказал, что видел оленей на той тропе и хочет проверить, там ли они еще. По его словам, это была мать с двумя пятнистыми оленятами. Мне, конечно, следовало отказаться. Но это же Джейк, понимаешь? Я знаю Джейка. Он ведь не какой-то чужак.

Лили умолкает, и эта пауза, это напряжение меня убивают. Я знаю, что она скажет, или, по крайней мере, думаю, что знаю. Но мне нужно, чтобы это сказала она.

– Что он сделал, Лили? Он приставал к тебе?

– Мне так жаль. – Ее голос дрожит. Она не плачет, но слезы уже готовы пролиться. Дыхание тяжелое, как будто через силу. – Прости.

Я беру ее лицо в свои ладони. Смотрю ей в глаза.

– Тебе не за что просить прощения. Ты ни в чем не виновата.

Лили говорит быстрее, ее слова льются как вода из крана.

– Он сказал, что у них с Ниной проблемы. Начал рассказывать мне об этих проблемах, о том, что в последнее время она отдалилась. У нее больная мать. Кроме всего прочего, нашли какое-то новообразование. Я, наверное, уже рассказывала тебе. Для всех это тяжелое эмоциональное бремя. Нина ухаживает за матерью, и эмоций для Джейка у нее уже не остается, а ему это нужно. Он понимает ее, сочувствует, но у него как у мужчины есть свои потребности. Он так мне и сказал. А я не знала, что ответить. Это ведь все такое личное. Мне было ужасно неловко. Он не должен был рассказывать это мне. Нина – моя подруга. Такие вещи женщины рассказывают своим подругам. Я ничего не говорила, просто слушала, а потом Джейк сказал, что вот я совсем другая, что я умею слушать, что он мне благодарен, что если бы Нина была похожа на меня… – Лили вздыхает. – Он пытался поцеловать меня, Кристиан…

Я встаю. Меня душит гнев. Не на Лили – на Джейка. Мы знакомы. Мы несколько раз обедали вместе. Я бывал в их доме, они – в нашем. Я рекомендовал его другу, чьей жене требовалась операция по удалению опухоли мозга. Я поручился за него, и вот он пристает к моей жене.

– Сукин сын. – Я подхожу к окну. Попадись он мне сейчас, я, наверное, убил бы его.

Вообще-то Джейк мне даже нравился. Дерзкий, немного самоуверенный, но хороший парень, так я думал.

– Дело вот в чем. – Лили поднимается, подходит ко мне, берет за руку. – Я ударила его и…

– Ты о чем? – Я отворачиваюсь от окна и смотрю на Лили.

– Нина сказала сегодня, что он не вернулся домой прошлой ночью. Она не знает, где он, и не видела его с тех пор, как он ушел на работу вчера утром. Она беспокоится…

– Как ты его ударила?

– Я оттолкнула его, когда он попытался меня поцеловать. Ему это не понравилось, и он набросился на меня. «Ты думаешь, что лучше меня? Что я недостаточно хорош для тебя?» А потом заявил, что это я посылаю неправильные сигналы и даю ему ложные надежды. Он назвал меня потаскухой. Он был зол, Кристиан. Так зол, и я… Мне было страшно. Мы шли по одной из тех тропинок, которые не обозначены. Там и людей-то обычно не бывает. Он схватил меня за руки, вот так… – Она хватает меня за предплечья, и я вижу на ее коже синяки, некоторые из них уже потемнели, следы пальцев Джейка.

Упавшим голосом Лили рассказывает, как он толкнул ее, как она упала и испугалась, что он ее изнасилует. Ей удалось подняться на четвереньки, но он схватил ее за лодыжки и потянул назад, так что она упала. Упала на живот.

Я слушаю ее не дыша. Наш ребенок…

– Там был камень, и я смогла до него дотянуться. Не знаю, как мне удалось вывернуть его из земли. Я не думала о том, что делаю. Мне просто нужно было убежать от него, понимаешь? – Лили плачет, и я понимаю, что она ударила его камнем.

– Все хорошо, все хорошо. – Я привлекаю ее к себе, глажу по волосам, успокаиваю. – Ты все правильно сделала, милая.

– Он вытаращился на меня вот так, – Лили показывает как, – потом пошатнулся и упал. И у него шла кровь.

– Много крови? – спрашиваю я.

– Довольно много.

– Он был в сознании?

– Да. Думаю, что да.

– Но он упал.

Она кивает.

– Да.

– Сколько раз ты его ударила? Только один?

– Наверное, несколько. Все так быстро произошло. Это рефлекс. Я чувствовала, что должна вырваться. Любой ценой. Ради нашего ребенка. – Лили говорит все быстрее и быстрее. – Я не думала о том, что с ним. Он упал, и я побежала. Бежала до самой машины. Я не оглядывалась и не знала, поднялся ли он, преследует ли он меня. Как ты думаешь, почему Джейк не вернулся домой? Ты не думаешь, что я… – Она судорожно вздыхает и подносит руку ко рту.

– Нет, – твердо говорю я. Конечно же, Лили его не убила. Я беру ее руки в свои и только теперь замечаю грязь под ногтями. – Нет, Лили, нет. Думаю, этот мерзавец просто побоялся идти домой. У него разбита голова. Синяк. Так? Как он объяснит это все? Наверное, он подумал, что ты расскажешь обо всем Нине. Ты ей сказала, что случилось?

Она качает головой так, что волосы падают на глаза. Говорит, что не сказала, не смогла, потому что не хотела огорчать Нину. Можно представить, как бы подействовала на нее такая новость.

Немного погодя Лили показывает мне и другие отметки. Синяки не только на руках, ободранные колени и голень, разбитая ладонь, на которую она упала, когда он толкнул ее. Но эмоционально Лили пострадала еще сильнее. Она напугана.

Случившееся не дает ей покоя. Она все думает, что он где-то неподалеку, злой, замышляющий месть. Я говорю, что этого не может быть, но я сам не знаю, где Джейк и почему он не пришел домой, к Нине.

– Ты бы видел его лицо, – говорит она, поеживаясь. – Такого злобного я ни у кого не видела. Багровое. Потное. Слюна на губах. Он просто… – Лили качает головой, и я вижу страх в ее глазах. Она переживает все заново.

– Лили, перестань, – мягко говорю я, но она не может остановиться.

– Я не знаю. Он как будто сорвался.

Джейк сорвался – можно и так сказать. С каждым из нас такое случалось. У всех бывают моменты, когда мы выходим из себя, ведем себя агрессивно, теряем контроль над собой. Это реакция гнева.

Однажды я обложил матом какого-то двадцатилетнего парнишку на обочине, который въехал сзади в мою машину. В другой раз разбил компьютер, потому что страница грузилась слишком медленно, а у меня не хватило терпения ждать. В старшей школе я пробил кулаком армированное стекло после того, как промахнулся в решающем броске, который мог принести нам победу в чемпионате. Мы проиграли. Мне зашивали руку. Шрам остался до сих пор.

Но Джейк Хейз зашел слишком далеко.

С наступлением ночи Лили отходит от панорамных окон, выходящих на реку, и говорит, что не чувствует себя в безопасности в нашем доме. Я приглушаю свет, но, если не выключать его полностью, нас все равно видно снаружи. В гостиной высокий потолок и окна в два этажа. Когда мы переехали, мы так и не придумали, как их закрыть, поэтому оставили как есть. Тогда нам нравился открытый вид: река, деревья…

Но теперь я задаюсь вопросом: а что, если Джейк где-то там, снаружи, следит за ней? За нами?

По сути, есть только два варианта: либо Джейк не вернулся домой прошлой ночью из-за Нины и потому что понимал, что, если Лили подаст заявление, ему грозит серьезное наказание, возможно тюрьма.

Либо же Лили ударила его так, что он не смог добраться до дома.

– Может, позвонить в полицию? – спрашивает Лили.

– Зачем? – спрашиваю я. Мне интересно, хочет ли она позвонить в полицию, чтобы выдвинуть обвинения, или хочет позвонить в полицию и признаться в чем-то, что она сделала. Вопрос далеко не простой. Я тоже задавался им, но так и не пришел к решению. Я хочу, чтобы Лили позвонила в полицию и выдвинула обвинения. Я хочу, чтобы Джейк заплатил за то, что сделал, или за то, что пытался сделать, за свои намерения.

Но если Лили серьезно ранила его и, что еще хуже, если она оставила его там истекать кровью, если ждала двадцать четыре часа, чтобы сообщить о случившемся, то виновата и она.

– Давай пока не будем, – говорю я.

– Мне надо написать Нине, – говорит Лили.

– Зачем?

– Узнать, вернулся ли он домой. Узнать, все ли у нее в порядке.

Я думаю. Наверное, Лили права, потому что именно так она и поступила бы, если бы Джейк пропал, а она не имела к этому никакого отношения. Она бы проверила, как там ее подруга.

Лили ложится спать, а я перебираю одежду в корзине. То, в чем она была накануне, лежит на дне, спрятанное под другими вещами. Черные брюки, белая рубашка. На рубашке грязь, мусор, клочки листьев. Одна пуговица оторвана, осталась только белая нитка. Меня снова охватывает злость. Но больше всего меня беспокоит то, что правая манжета намокла от крови.

После работы мне нужно отвезти маму к офтальмологу. У нее макулярная дегенерация. Она теряет центральное зрение, которое необходимо ей для чтения и вождения. Маме всего шестьдесят два. Она еще не старая, но уже с трудом различает лица людей. Так мы поняли, что проблема серьезная, хотя сначала я думала, что это что-то вроде болезни Альцгеймера, поэтому, когда поставили диагноз, я даже испытала некоторое облегчение. Без посторонней помощи она и в магазин сходить не может, потому что, даже если доберется туда, нужные продукты самостоятельно не найдет. Но при всем этом она полностью сохранила когнитивные способности. Ее рассудок совершенно не пострадал. Какая несправедливость. До недавнего времени она была абсолютно самостоятельна, а теперь полностью зависит от меня. Иногда кажется, что все изменилось в одночасье.

У нее влажная форма макулярной дегенерации, что, возможно, еще хуже. Кровь просачивается в сетчатку. Ей делают инъекции анти-VEGF в глаз, чтобы остановить или замедлить прогресс болезни; смотреть на это ужасно. Иногда я ловлю себя на мысли, что не хочу стареть, хочу умереть молодой. У мамы еще сохранилось периферийное зрение. То есть она не совсем слепая. Она не натыкается на мебель и в какой-то степени видит. Просто, судя по тому, как она это описывает, в центре ее поля зрения есть слепое пятно, как будто кто-то взял мелок и затушевал белым.

После приема я отвожу маму домой и помогаю войти.

– Почему бы тебе не остаться на обед? – спрашивает она.

– Не могу. Извини. Только не сегодня.

– Почему? Джейка же дома нет. – Мама имеет в виду, что Джейк на работе, а она знает, как он относится к тому, что я провожу с ней много времени.

И все-таки я отказываюсь, потому что мне не терпится вернуться домой и посмотреть, есть ли какие-нибудь признаки того, что там побывал Джейк.

Я не говорю об этом маме. Она не знает о нашей с ним ссоре, и я не буду ей об этом рассказывать, потому что в конечном счете мы поссорились из-за нее.

– Много работ надо проверить, – оправдываюсь я, и мама говорит: ладно, но вид у нее грустный, как бывает всегда, когда я ухожу. Для меня самой это как ножом по сердцу.

Возвращаюсь к себе домой только ближе к шести. Ничего такого, что указывало бы на Джейка, не видно. Все его вещи на месте, туалетные принадлежности нетронуты. Для меня это как удар под дых, стою в дверном проеме ванной, держась за косяк, и не знаю, что мне делать. На улице темнеет. Солнце садится. Я не могу смириться с мыслью о том, что еще одну ночь проведу в доме одна, и спрашиваю себя, как долго Джейк намерен меня изводить.

Вообще-то я привыкла к тому, что, приходя домой, не застаю мужа на месте. В этом нет ничего нового. Я привыкла быть одна, зная, что в конце концов Джейк всегда возвращается домой. Раньше я ничего не имела против одиночества, особенно после работы, потому что могла спокойно отдохнуть после занятий в школе.

Но сейчас, когда я одна в пустом доме и знаю, что Джейк может не вернуться домой на ночь, меня, как никогда, накрывает ощущение одиночества. Дом кажется неожиданно пустым. Он слишком большой для нас двоих. Мы с Джейком еще думаем о том, что когда-нибудь заведем детей, хотя я не молодею и время уходит. Все упирается в график работы Джейка. Он говорит, что не хочет быть отсутствующим папой, каким был его отец. Во время ординатуры о детях даже речь не заходила. Теперь, когда все закончилось, он, по крайней мере, не противится, когда я поднимаю эту тему. У нас в доме три дополнительные спальни. Не думаю, что их все нужно заполнять детьми, но хотя бы одну было бы неплохо. Мне хочется почувствовать себя матерью.

Чтобы смягчить ощущение одиночества, включаю телевизор. Звук голосов успокаивает. Отыскиваю ноутбук. В какой-то момент днем мне пришло в голову, что если проверить в онлайне выписку по кредитной карте, то можно выяснить, где Джейк провел ночь. Вот только что мне потом делать с этой информацией. Не ехать же в отель, чтобы поговорить с ним. Толку не будет, только хуже сделаю. Джейк никогда не делает того, чего не хочет делать, но узнать, где он находится, не помешает.

Сажусь за кухонный стол. Захожу на сайт банка, регистрируюсь, просматриваю последние покупки. Думала, что обнаружу какой-нибудь элитный отель, потому что Джейк скорее умрет, чем согласится переночевать в «Холидей Инн». Однако никакого отеля не вижу. Может быть, всего лишь задержка с оплатой? Хотя вряд ли. Насколько я помню, отели обычно вносят сумму в счет оплаты в момент заселения, а неиспользованные средства возвращают после выезда.

Еще больше меня беспокоит тот факт, что за последние тридцать шесть часов никаких списаний, кроме моих, не было вообще. Последняя покупка Джейка сделана в «Старбаксе» рядом с его офисом в понедельник утром. После этого он как будто пропал. Не умышленно ли?

Перехожу к расчетному счету – посмотреть, не снимал ли он наличные, чтобы я не смогла его отследить. Отель ведь можно оплатить наличными?

Чем дальше, тем больше крепнет уверенность, что Джейк пытается скрыться из виду. Он не хочет, чтобы я его нашла. Он не хочет помириться и все уладить. Не хочет спасать наш брак.

Так что, Джейк бросил меня навсегда?

От этой мысли мне становится не по себе.

В последнее время деньги с расчетного счета не снимались. Но как можно обходиться без наличных или кредитных карт? Как он платит за покупки?

С облегчением отмечаю, что наши счета в целости и сохранности, что Джейк не перевел наши деньги на какой-нибудь офшорный счет мне назло. То есть до этого дело не дошло.

У меня зарплата учителя. Джейк – нейрохирург. Понятно, кто в нашей семье добытчик. Я считаю, что мне повезло: могу заниматься любимым делом и не беспокоиться о деньгах. Я выросла с матерью-одиночкой, которая работала медсестрой в ночную смену. Денег всегда было мало, иногда не хватало даже на бензин. Я начала работать в пятнадцать лет, чтобы покупать продукты, оплачивать ипотеку и коммунальные услуги. Выйдя замуж за Джейка, я постепенно привыкла к тому, что могу покупать вещи, не задумываясь о том, сколько они стоят. Смогла бы я снова жить так, как в детстве? Не знаю. Впрочем, я об этом не думаю, потому что у меня есть Джейк. И даже если так случится, что он уйдет от меня, мы все разделим пополам.

Звонит мобильный. Я только что не слетаю со стула. За последние два дня это первый звонок. После всех моих просьб и заклинаний. Наконец-то. Джейк опомнился, простил меня и готов все обсудить.

Телефон лежит на столе экраном вниз. Переворачиваю и… Сердце замирает. Имя, высветившееся на экране, не Джейк, а Дэмиен. Это наш друг.

Я отвечаю, хотя в первый момент и не хотела принимать звонок – а вдруг позвонит Джейк. Но, возможно, Дэмиен знает что-то, чего не знаю я. Если Джейк и согласится спать на чьем-то диване, то только на диване Дэмиена.

– Привет, Дэмиен.

– Привет, Нина. Извини, что беспокою.

– Не извиняйся, какое может быть беспокойство. Как Анна?

Я перехожу от кухонного стола к кладовой, где стоит винный шкаф. Достаю охлажденную бутылку белого, наливаю едва ли не полный бокал, но бутылку не убираю. Нервы на пределе. Прижав телефон плечом к уху, ставлю открытую бутылку и бокал на стол.

– Она беременна! – взволнованно объявляет он.

Наконец-то хорошая новость. Я так рада за Дэмиена и Анну. Несколько лет у них ничего не получалось, и неудачные попытки следовали одна за другой. Они прошли курс лечения от бесплодия, потом попробовали искусственное оплодотворение. Дэмиен и Анна всегда были откровенны с нами, наверное, потому что Джейк – врач и мы их единственные друзья, у которых нет детей. Говорить с нами им легче, чем с другими. Мы с Джейком находимся на том этапе нашей жизни, когда почти у всех наших знакомых есть или скоро будут дети.

Их последняя попытка, экстракорпоральное оплодотворение, обошлась им, насколько я слышала, в кругленькую сумму. Они заранее договорились, что могут позволить себе только один раз.

– Прекрасно! Я так рада за вас обоих.

Я действительно рада за них, но мне приходится поднапрячься, чтобы сымитировать энтузиазм.

– Хочешь услышать новость еще лучше? – спрашивает Дэмиен.

– Разве может быть что-то лучше?

– У нас близнецы, Нина.

Какая же все-таки радость. И как, должно быть, счастлива Анна, женщина невероятной доброты и тепла.

– Анна будет самой лучшей мамой, – говорю я. – Какой у нее срок?

– Тринадцать недель. Мы решили никому ничего не говорить до конца первого триместра, но сейчас я готов делиться этой новостью с каждым встречным на улице.

Я улыбаюсь.

– Послушай, – говорит Дэмиен. – У Джейка все хорошо?

На мгновение я замираю.

– А что? Почему ты спрашиваешь?

– Я с утра понедельника пытаюсь связаться с ним, но он не отвечает. На него это не похоже. – Дэмиен ждет, что я что-то отвечу, но у меня нет слов. – Я к тому, что, если он дома, передай ему трубку, ладно? Это на минутку.

– Джейка нет, – говорю я. Странно, что он не отвечает Дэмиену.

– Нет?

– Нет. Он на работе. – Это единственное, что я могу сказать, не солгав. Сейчас семь часов. У Джейка операционный день. Может быть, стоит поехать к нему на работу? Нет, этим я только усугублю ситуацию. Он придет, когда будет готов.

– Можешь передать ему, что я звонил? И попроси перезвонить мне, ладно? – Дэмиен говорит, что хочет рассказать Джейку хорошие новости. Они очень близки. Вместе учились в колледже. Состояли в одном студенческом братстве. Дружат уже два десятка лет. Дэмиен был шафером на нашей свадьбе, а Джейк – на их с Анной. Мой муж произнес там такую речь, что гости умирали со смеху. Я до сих пор помню это, хотя иногда кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как видела совершенно другого Джейка, счастливого и беззаботного. И все же я не могу понять, почему Джейк не отвечает на звонки и сообщения Дэмиена, если злится на меня.

– Да, конечно, передам. – Сердце колотится так, что я задыхаюсь. – Просто он очень занят на работе. – Мне надо что-то сказать, как-то объяснить поведение Джейка. Тянусь за бокалом, пью и тут же наливаю еще.

Мы прощаемся. Я обещаю передать Джейку, чтобы позвонил Дэмиену.

Легко сказать.

Как передать что-то Джейку, если он не желает со мной разговаривать.

Посреди ночи бужу Лили.

– М-м-м? – мычит она спросонья.

– Что ты сделала с камнем?

Я не спал всю ночь, думал об этом камне – где он и есть ли на нем кровь, как на рукаве рубашки, и если да, то есть ли там и отпечатки пальцев Лили.

Она переворачивается на спину и открывает глаза.

Я вижу в темноте белки. Лили спит в моих старых рубашках, которые достала из пакета «Гудвилл» и объявила своей собственностью. Эта рубашка фланелевая, мягкая на ощупь. Рубашки длинные, потому что я намного выше Лили, рост которой чуть выше ста шестидесяти сантиметров. Рубашка достает ей до середины бедра. Я прижимаюсь ногой к ее ноге, теплой под тяжелым одеялом.

– Я его выронила… наверное, – бормочет она.

– Помнишь где?

– Не знаю.

Ладно, говорю я. Жду, пока дыхание Лили замедлится и выровняется, пока она снова заснет. Осторожно, стараясь не разбудить ее, сползаю с кровати. Роюсь в шкафу, ищу одежду, которую Лили носила вчера: прежде всего белую рубашку, а также брюки, трусики, пару носков. Отношу одежду вниз, складываю в полиэтиленовый пакет, крепко завязываю его на узел и оставляю у двери гаража.

Придется от них избавиться.

Рано утром уговариваю Лили взять отгул на работе. Я уже позвонил своему начальнику и сказал, что меня не будет. Тест по математике вполне может провести кто-то другой. И дети один день без нее проживут. Слышу, как она звонит, говорит, что, наверное, съела что-то несвежее и ее беспокоит желудок. Лили редко, если вообще когда-либо, пропускает работу, и тот, с кем она разговаривает, понимает и сочувствует. Использовать в качестве оправдания беременность нельзя, потому что мы никому еще об этом не сказали.

Лили говорит, что этой ночью спалось лучше. А вот я почти не спал. Тем не менее на ее лице странное, озадаченное выражение, как будто она думает о чем-то. Переживает тот момент, когда Джейк Хейз толкнул ее на землю?

Я наливаю себе чашку кофе. Сижу и наблюдаю из-за чашки, как Лили расправляется с тостом. Она уже говорила мне, что ключ к борьбе с утренней тошнотой – это поесть. Голод усугубляет ситуацию. Я наблюдаю за ней, и надо сказать, даже в таком состоянии она отрада для глаз.

У нее круглое лицо и пухлые щеки, черты мягкие, ничего чрезмерно угловатого или острого, хотя глаза большие. Кожа напоминает сатин, и я полагаю, что она останется такой, даже когда ей будет шестьдесят или семьдесят и мы вместе состаримся и поседеем.

– Что? – спрашивает она, заметив, что я смотрю на нее.

Я ставлю чашку на стол.

– Если ты и сделала ему что-то, это была самозащита, – говорю я, чтобы успокоить ее и заглушить голоса в ее голове.

Лучше бы промолчал, потому что сделал только хуже.

– Ты думаешь, я убила его? – спрашивает она.

Я думаю о крови на рукаве ее рубашки, той рубашки, что в пакете у двери, пытаюсь прикинуть, сколько же было крови. Возможно, Лили всего лишь сломала ему нос при ударе. Сломанные носы, как правило, сильно кровоточат, но это не смертельно.

– Я имею в виду, что ты не должна винить себя за то, что сделала или не сделала. Он сам поставил тебя в трудную ситуацию и не оставил тебе другого выбора, кроме как защищаться. Ты ведь это понимаешь?

– Я все думаю, что если бы я просто закричала, кто-нибудь, возможно, услышал бы меня. Или же он просто испугался бы. – Она качает головой, ее глаза наполняются слезами, тост в руке дрожит так, что она откладывает его в сторону, чтобы не уронить. – Мне кажется, я не кричала. Прокручиваю все в голове снова и снова, пытаясь вспомнить. Нет, думаю, молчала. Почему я просто не закричала?

– Потому что ты защищалась. Это лучше, чем кричать. Ты не позволила себе стать жертвой.

Она смотрит на меня, но ничего не говорит. Потом кивает, но, по-моему, я ее не убедил.

Перед отъездом кладу в багажник вещи: лопату, перчатки, мешки для мусора – на всякий случай. Лили этого не видит.

С восходом солнца мы выходим из дома и направляемся в лесной заповедник.

– Почему ты решил туда поехать? – спрашивает Лили.

– Хочу, чтобы ты показала мне, где это случилось.

– Зачем?

– Хочу увидеть все своими глазами.

Я не говорю Лили, что хочу найти тот окровавленный камень, который может послужить уликой против нее. Неплохо бы найти и пропавшую сережку. Думаю, она выпала, когда Лили пыталась вырваться. Мне нужно избавиться от любых доказательств того, что она там была.

– А если он здесь? – спрашивает она боязливо.

– Нет, – говорю я, но она не верит. Мы оба знаем, что я ничего не знаю. Но если он здесь, значит, он либо уже не живой, либо не в самом лучшем состоянии. В любом случае он не опасен. Я беру ее за руку.

– Послушай, конечно, я не знаю, будет он здесь или нет, но нам нужно это знать. Быть в неведении – самое трудное.

Лили долго смотрит мне в глаза, пытаясь понять, серьезно ли я говорю на этот раз.

Паркуюсь на стоянке рядом с Райли. Мы выходим из машины, как пленные, которым предстоит марш смерти. Мы почти не разговариваем, только перебрасываемся по необходимости такими словами, как «сюда» и «смотри под ноги».

В заповеднике мы не одни, но все-таки в семь часов утра народа еще не много. Ранним утром здесь в основном велосипедисты и бегуны. Это люди другой породы; отстраненные и отрешенные, они надевают наушники и отправляются в свое одиночное путешествие.

У нас с Лили свой темп. Мы позволяем себя обгонять, не торопимся. Мы здесь не потому, что нам хочется, а по необходимости. Мы держимся за руки, пинаем камешки и отступаем вправо, когда мимо проносится велосипедист. Парень давит на педали, и его икры тверды как сталь. Лили нервно вздрагивает и вскидывает руку к сердцу; она не слышала его, а он и не предупредил.

– Все в порядке, – говорю я. – Это всего лишь велосипедист.

Парень даже не замечает реакции Лили и, пролетев мимо, исчезает за деревянным мостиком и поворотом.

Я беру Лили за руку, и мы идем дальше.

– Помнишь, где ты была, когда встретила Джейка? – негромко спрашиваю я, глядя на ее лицо, залитое мягким солнечным светом.

Солнце еще не поднялось над верхушками деревьев, поэтому и свет его приглушенный и сдержанный. Деревья в это время года особенно красивы и только-только начинают менять цвет. Нас окружает атмосфера безмятежности и покоя.

Лили оглядывается по сторонам и молчит. Проблема в том, что все выглядит одинаково. Она хорошо знает Лэнгли-Вудс, и если не может точно определить место, то никто не сможет. Готовясь к прошлому марафону, она бегала здесь. Тем летом заповедник стал для нее вторым домом. Иногда я приходил и бегал с ней, хотя не мог за ней угнаться и не мог бежать так долго, как она. Так или иначе, я отставал, но зато узнал для себя, что заблудиться практически невозможно, если идти по выбранной тропе. В конце концов ты возвращаешься туда, откуда начал. Лили знает эту тропу как свои пять пальцев, и все же, за исключением очевидных ориентиров – пересечения улицы, выхода к ручью или железнодорожным путям, – ее невозможно отличить от других. Все деревья похожи одно на другое.

– Может быть, где-то здесь. Вроде бы то самое место, – говорит Лили и указывает на безымянную тропу в стороне от основной. Таких необозначенных троп в заповеднике великое множество. По ним мало кто ходит, если ходит вообще. Их нет на карте, и они не всегда соединяются с основными тропами. Я абсолютно уверен, что, если бы не Джейк, Лили никогда бы не ступила на одну из них. Она очень осмотрительна и рассудительна. Она бы осталась на главной тропе, где есть люди и где она не заблудится. Но Джейк – ее друг, и у нее не было причин не доверять ему. Он воспользовался ее доверием, привлек обещанием чего-то интересного и увел туда, где, как он знал, их не увидят.

– Думаешь, эта тропа? – спрашиваю я.

– Может быть. – Лили осматривается, пытаясь решить, и с огорчением качает головой.

– Не знаю. Все так похоже.

– Понимаю. Для меня тоже. Может быть, вспомнишь, если мы пройдем немного вперед? – предлагаю я. Уходя в лес, тропа резко сужается, так что вдвоем рядом по ней не пройти.

– Может быть, – нерешительно говорит Лили. Тропа ведет в лесной сумрак, от которого веет холодом случившегося. – Давай попробуем.

– Уверена? – спрашиваю я, и она кивает. Не хочу заставлять ее делать что-то, чего она не хочет. – Ладно. Я за тобой.

Я придерживаю ветви и пропускаю ее вперед. Идти придется гуськом. Не знаю, хочу ли я, чтобы Лили шла первой, потому что боюсь того, что мы можем найти. Не хочу, чтобы она увидела что-то шокирующее. Наверное, было бы лучше, если бы я увидел это первым и успел предупредить ее. Но я также не хочу потерять ее, если она будет идти позади.

В некоторых местах Лили приходится разводить руками кусты.

– Не помню, чтобы мы шли через такие заросли, – говорит она.

– Наверное, тропинка не та.

– Не знаю. Джейк шел первым, а я за ним. Может быть, поэтому и не помню. Я за ним тропинку не видела.

Лили доверчиво следовала за ним в чащу. Джейк – парень крупный, ростом за метр восемьдесят и весит, наверное, под сто килограммов. Неудивительно, что Лили ничего за ним не видела.

Справиться с ней не составляло для него ни малейшего труда.

– Хочешь пройти еще немного?

– Пожалуй. Еще чуть-чуть.

Мы проходим еще немного, и Лили останавливается.

– Нет, не думаю, что это она.

– Нет? Ничего знакомого?

– Я помню, что там была просека, а здесь я ее не вижу.

– Может быть, она чуть дальше?

– Не думаю, что мы зашли настолько далеко.

– Ладно, – говорю я.

– Извини.

– Тебе не за что извиняться, милая. Идем назад. Попробуем другую. Все в порядке, мы еще поищем.

Поищем, но что именно? Я не знаю. Тело, кровь, камень в крови или, может быть, всего лишь душевное спокойствие?

Я снова пропускаю Лили вперед, и мы возвращаемся к главной дорожке. Идем по ней примерно пятьсот метров до следующей необозначенной тропы.

– Как тебе эта? – спрашиваю я.

– Может быть. – Снова та же проблема. Эта тропа ничем не отличается от предыдущей.

И все же мы идем. Как и в тот раз – Лили первая, я за ней. Все-таки отличие есть. Эта тропа пошире, так что первые метров тридцать мы идем бок о бок. Так намного лучше.

Лили молчит, но ее походка меняется. Она идет быстрее, как будто видит цель.

– Ты что-то узнаешь, – говорю я.

– Да, узнаю.

– Думаешь, вы шли по ней?

Ответить Лили не успевает.

– Боже мой, – выдыхает она и останавливается.

В нескольких шагах перед ней на общем фоне буровато-зеленой травы красное пятно. Это явно кровь. И ее здесь так много, что мне хочется выругаться. От пятна кровавый след тянется дальше в лес, но оценить количество крови трудно. Может быть, мне просто кажется, что ее много.

Кровь мы с Лили видим практически одновременно, но жена все же на миллисекунду раньше. Мы останавливаемся в нескольких метрах от пятна и сначала ничего не говорим, только смотрим на кровь. Лили зажимает рот рукой, как будто ее может стошнить.

– Нельзя, чтобы тебя вырвало. – Я протягиваю ей бутылку с водой. Рвота содержит ДНК, а нам вовсе ни к чему оставлять еще какие-либо доказательства того, что она была здесь.

Держа бутылку в дрожащей руке, Лили делает глоток-другой. Я помогаю ей.

– Ты в порядке?

Она кивает.

– Это было здесь, – говорит она, как будто это не очевидно, и делает еще глоток. Похоже, ей удается взять себя в руки. На кровь она старается не смотреть. – Я помню эту просеку – вот она.

Просека заросла и едва заметна, но она все-таки есть. Солнечные лучи, пробиваясь между кронами, рисуют на земле пятнистые узоры. Вместо мягкой травы я вижу грязь, листья и щепки. Неудивительно, что Лили ободрала коленки, когда упала на землю.

– Олени, по его словам, стояли вон там. – Лили наклоняется и указывает в сторону пролеска. Я подхожу к ней и смотрю туда же.

– Ты их видела?

Лили качает головой. Конечно, не видела, потому что никаких оленей не было и мы оба это знаем.

– Он подошел ко мне… вот так… – Лили прижимается боком ко мне, – и обнял за талию…

Она обнимает меня, просовывает руку под рубашку и поглаживает холодными пальцами. Я невольно напрягаюсь, но не потому что ко мне прикоснулась жена, а потому что чужой мужчина вот так прикоснулся к моей жене.

Лили говорит, и говорит быстро, как бывает, когда ей страшно.

– Я так испугалась, Кристиан. Чувствовала, как бьется пульс на шее. Я хотела, чтобы он убрал руку, чтобы мы вернулись на главную тропу, но я не знала, что сказать, как это сделать. А он делал вид, что высматривает оленей, и я подумала, что, если подыграю, ему это надоест и мы вернемся.

Шум за деревьями. Лили вздрагивает, машинально делает шаг назад и хватается за мою руку, словно ищет защиты. Ее ногти впиваются в кожу, оставляя следы – маленькие полумесяцы.

Я прижимаю палец к губам – молчи, – высвобождаю руку и делаю шаг к лесу. Да, мы нашли кровь, но не нашли тело.

Деревья с белыми стволами и отшелушивающейся корой стоят в шеренгу, словно солдаты. Им нет конца, и, если смотреть на них достаточно долго, возникает что-то наподобие оптической иллюзии, и уже непонятно, движутся деревья или вросли в землю.

Звуки – шелест листьев, хруст сухих веточек под ногами – приближаются. Лили шмыгает носом и всхлипывает. Получается что-то похожее на тявканье испуганного щенка.

Кроны деревьев еще густые. Сами деревья достаточно толстые, чтобы за ними мог спрятаться человек. В глубине леса темно, и я понятия не имею, как далеко мы ушли от основной тропы. Может, на пятьсот метров. Я представляю, как Лили, подстегиваемая отчаянием и ужасом, бежала одна через этот лес, спасаясь от Джейка.

Я раздвигаю руками ветви деревьев. Вхожу в лес. Ветви тянутся ко мне, царапая руки. Шорох и хруст все ближе и ближе, а я никак не могу понять, что это такое.

– Кристиан, – стонет Лили.

И тут из-за деревьев вылетает и мчится между нами бурундук. Я отшатываюсь и едва не наступаю на него.

– Вот черт.

Лили закрывает ладонью рот, заглушая крик. Я перевожу дух и выхожу из леса.

– Чтоб его. Все хорошо, – говорю я Лили.

Она стоит белая как мел. Я подхожу к ней, обнимаю, привлекаю к себе и чувствую, как колотится ее сердечко.

– Пустяки. Всего лишь глупый бурундук.

А чего мы ждали?

– Кристиан? – спрашивает, придя в себя, Лили.

– Что?

– Как думаешь, где он?

Я поворачиваю ее лицом к себе.

– Честно? Думаю, он ушел. Думаю, он в порядке.

– Но кровь…

– Не так уж ее и много. Кажется больше, чем есть на самом деле. Ты же сама сдавала кровь, – напоминаю я ей. – Видела, сколько ее забирают. Целый мешочек. Можно потерять много крови и остаться в живых.

Пытаюсь прикинуть, сколько крови здесь – больше, чем в мешочке. Нет, это невозможно. Я просто несу какую-то чушь и сам не понимаю, что в этом правда, а что нет.

– Что будем делать с этим? – спрашивает Лили, глядя на кровь.

Я поливаю кровавое пятно водой из бутылки. Потом мы с Лили забрасываем его листьями. Когда заканчиваем, крови на земле уже почти не видно.

Мы возвращаемся к главной тропе, и я говорю:

– Давай поищем камень. На всякий случай.

Лили тут же ловит меня на слове. Останавливается на полушаге и поворачивается ко мне.

– На какой случай? Если он мертв? – спрашивает она напрямик. – Ты только что сказал, что с ним все в порядке. – Ее не проведешь, и к тому же она намного крепче, чем может показаться. – На случай, если я его убила?

Ответ – да. Она могла убить его. Или он мог уйти, и тогда с ним все в порядке, как я и сказал. Без тела гадать можно сколько угодно.

Скажу прямо: я не хочу, чтобы мы нашли его здесь.

Но не знать, где он, гораздо хуже.

Оказывается, искать камень или серьгу в лесном заповеднике примерно то же самое, что искать иголку в стоге сена. Мы так и не нашли ни того ни другого.

– И что дальше? – спрашивает Лили, когда мы с пустыми руками возвращаемся к машине.

– Думаю, он мог уехать отсюда домой на машине, так? Ты видела его машину на парковке, когда мы приехали? – спрашиваю я, потому что, если нет, значит, он был в состоянии сесть за руль.

– Вроде бы не видела, – говорит Лили, – но я и не смотрела толком.

Мы возвращаемся на парковку поискать машину Джейка. Я беру Лили за руку. Она притихла и, похоже, думает о чем-то. Не о том ли, о чем думаю и я: какая вязкая была там кровь и что ее было больше, чем мог оставить человек, который встал и ушел как ни в чем не бывало.

Джейк водит БМВ 7-й серии. Цена на них начинается почти со ста тысяч, хотя некоторые стоят больше ста пятидесяти. Я знаю, на какой машине он ездит, потому что, когда мы встретились за ужином несколько месяцев назад, машина была новая, и Джейк был в полном восторге от нее. Он только о ней и говорил: как быстро она разгоняется и как легка в управлении. После обеда мы оставили дам в ресторане, и Джейк прокатил меня на ней. Наверное, хотел похвастаться передо мной, чтобы я ему завидовал. Тогда я не придал этому значения.

Мы с Лили потом посмеялись, вспоминая, как он только о машине и распинался. Помню, я спросил ее в шутку, любила бы она меня больше, если бы я был такой же богатый. Я знаю, что Лили любит меня независимо от того, сколько денег у нас в банке. Мы никогда не были богаты, но у нас в семье все хорошо.

Наш дом был нам не по карману, но мы все равно приняли решение купить его, потому что, учитывая размеры участка и прекрасный вид на реку, не купить его было бы глупостью. Мы знали, для чего он нам нужен, и знали, что следующие несколько лет нам придется несладко. Так и получилось, но мы смирились с этим, потому что дом – это инвестиция и в конечном итоге наше решение о его покупке принесет свои плоды. Так что пока я езжу на «Хонде», и никакого БМВ в моем ближайшем будущем не предвидится.

Только сейчас, спустя все эти месяцы и в свете произошедшего, Джейк, тычущий мне в лицо своей машиной, задевает меня за живое.

На парковке, когда мы возвращаемся, стоит около десяти машин, но ни одного БМВ. Сразу становится легче. Значит, Джейк ушел сам, он в порядке и Лили его не убила.

А вот я еще могу.

– Его нет, – говорю я Лили. – Уехал.

Смотрю на нее – она почему-то не рада. Молчит. Похоже, что-то скрывает.

– В чем дело?

– Есть еще одна площадка, – говорит она. – Возле Фрини. – Лили знает это место лучше, чем я.

Мы садимся в машину и молча едем к Фрини-авеню. Останавливаемся на второй парковке, чуть в стороне от Ньюком-роуд.

Площадка круглая, и я медленно объезжаю ее по периметру. Машины Джейка не видно.

– Ее здесь нет, – говорит Лили уже с заметным облегчением. Похоже, теперь и она поверила, что с Джейком все в порядке.

Я смотрю на нее и, почти улыбаясь, качаю головой.

– Точно. Нет.

– Слава богу, – выдыхает Лили и откидывается на спинку сиденья. – Как думаешь, куда он мог поехать, если не вернулся домой?

– Не знаю. Может, завалился к кому-то из друзей и ждет, пока заживет голова и утихнет эго. – Я думаю, что был прав в ту первую ночь, когда предположил, что он не мог вернуться домой с разбитой головой. Как бы он объяснил это Нине?

И конечно, он мог предполагать, что Лили либо уже рассказала обо всем его жене, либо намерена это сделать.

Лили заметно воспрянула духом. Мысль о том, что она могла убить его, независимо от того, насколько это было оправданно, сильно тяготила ее. Лили никогда не стала бы прежней, если бы лишила человека жизни. Она никогда бы не простила себя.

Я выезжаю с парковки и уже собираюсь повернуть на Ньюком, когда взгляд цепляется за нее.

– Черт. – Я увидел ее раньше Лили. Машина стоит за пределами парковки, на том месте, которое отведено для тех, кто приехал в заповедник до ее открытия. Когда Лэнгли-Вудс закрыт, машины на парковку не пускают, но это никого не останавливает. Запрета парковаться на улице нет.

– Что? – спрашивает Лили.

– Она здесь, – говорю я.

Лили наклоняется вперед, смотрит в окно, но она не знает, что нужно искать.

– Где машина?

– Вон там. – Я указываю.

БМВ Джейка не единственная на улице. Там еще по меньшей мере восемь других машин.

Теперь до Лили доходит, и она в отчаянии откидывается на спинку сиденья и замирает.

– Это ничего не значит, – говорю я, понимая, что нет, значит. Джейк не мог по собственному желанию провести ночь – теперь уже две – в лесном заповеднике. Я кладу руку ей на колено.

Последние несколько ночей было холодно. Ночью температура опускается примерно до десяти-двенадцати градусов. Если Джейк потерял много крови, если его одежда промокла, если был сильный ветер, ему могло грозить переохлаждение.

Я сворачиваю на Ньюком и проезжаю мимо машины Джейка.

– Куда? – спрашивает Лили.

– Домой.

– Почему? Нет.

– Что, по-твоему, нам делать здесь?

– Мы должны поискать его. Нельзя оставлять Джейка здесь.

А вот я думаю, что можно.

Не то чтобы я не хотел помочь. Но если Джейк Хейз здесь, то помощь ему уже не нужна. Территория огромная, и он или его тело могут быть где угодно.

Мы уже знаем, что он не шел по основной тропе. Он сошел с нее вместе с Лили. Здесь много мест, где можно спрятаться, много мест, куда можно пойти, чтобы умереть. Если он здесь, мы никогда его не найдем.

И какой-то голос нашептывает мне, что Джейк сам во всем виноват. Он это все устроил. Ничего бы этого не случилось, если бы он не сделал то, что сделал.

– Пожалуйста, Кристиан, – умоляет Лили. – Пожалуйста, мы можем вернуться и поискать его?

Я делаю это ради Лили и, возможно, для того, чтобы самому избавиться от чувства вины. Я делаю разворот и возвращаюсь на парковку. Вместе с Лили мы проходим по тропинкам километров пятнадцать. Это занимает несколько часов. Мы возвращаемся к скамейке, и я заставляю ее сесть, перевести дух и отдохнуть. Ей нельзя так уставать, и я снова беспокоюсь о ребенке. Я беспокоюсь, что из-за всего этого у нее случится выкидыш. И если это произойдет, я сам убью Джейка Хейза, если он еще живой.

Мы ищем любые следы Джейка, чтобы потом, когда уйдем с пустыми руками, мы могли хотя бы сказать, что пытались что-то сделать.

В четверг утром просыпаюсь с больной головой. Принимаю душ, но и он освежающего эффекта не дает: я потею, меня знобит. А все потому, что накануне перебрала, а потом, хотя и выпила бутылку вина, долго не могла уснуть. В общем, как следует не отдохнула и чувствую себя дерьмово. Завтракать даже не пытаюсь – желудок ничего не принимает и нервы ни к черту. По дороге на работу покупаю кофе, потому что в таком состоянии без кофеина я до конца дня не дотяну.

Где Джейк?

Это все, о чем я могу думать. Где, черт возьми, Джейк?

Прошел еще один день и еще одна ночь, а его все нет дома. Я пыталась звонить. Писала сообщения. Звонки переводятся на голосовую почту. Около полуночи, пьяная, я оставила ему еще одно голосовое сообщение, наверное уже пятое или шестое. Причем, должно быть, совершенно бессвязное. Даже не знаю, что я там наговорила. Я не знаю, почему продолжаю звонить, но, что еще важнее, не знаю, почему он мне не перезванивает. Единственное сообщение, которое я получила за весь вечер, пришло от моей подруги Лили, которая спрашивала, все ли у меня в порядке и вернулся ли Джейк домой.

Нет и нет, набрала я в ответном сообщении и добавила печальное эмодзи. Она прислала еще одно.

Мне так жаль. Я думаю о тебе, Нина. Пожалуйста, дай знать, если тебе что-нибудь понадобится или если я смогу чем-то помочь. Чем угодно.

Еду в школу и паркуюсь одновременно с Райаном Шредером, учителем, чей класс находится по соседству с моим. Много лет назад мы с Райаном пришли сюда в один год. Потом вместе продвигались по карьерной лестнице. К стоянке я подъезжаю следом за ним и занимаю соседнее место. Как обычно.

Он выходит из машины и ждет, пока я соберу вещи и выйду. Я машу ему рукой, но он помахать в ответ не может, потому что у него в руках два кофе.

– Доброе утро, – говорит Райан.

– Доброе утро. – Я выбираюсь из машины, ставлю кофе на крышу и достаю сумку с заднего сиденья. Вешаю сумку на плечо и захлопываю дверцу. Беру свой кофе с крыши машины, и мы вместе идем к школе.

Прибывают и ученики. В это время здесь в основном те, кто приехал на автобусе и кого подвезли родители. Вереница машин, из которых высаживаются дети, огибает здание и выползает на улицу, создавая пробку в бутылочном горлышке. Остается только пожалеть водителей, по ошибке попавших в этот утренний затор. Хотя после занятий картина еще хуже.

– Бурная ночка? – спрашиваю я, указывая взглядом на два кофе.

– Мой только один. Второй для Пэм. – Пэм – школьная секретарша и дар Божий.

– Опять подлизываешься? – дразню я коллегу и тут же добавляю: – Нет, правда. Очень мило с твоей стороны.

– Она столько для меня делает, и это то немногое, что я могу сделать для нее. А вот ты выглядишь усталой. – Райан смотрит на меня сверху вниз. Он высокий и сложен, как баскетболист. Райан тренирует баскетбольную команду мальчиков и пользуется всеобщей любовью и уважением.

– Так и есть. Не спалось. – Мне ужасно хочется кофе, вот только не уверена, что одного стаканчика будет достаточно, и я с завистью поглядываю на два в руках Райана. – А еще, – виновато признаюсь я, – выпила вечером бутылку вина, так что голова раскалывается.

– Ух ты. Было весело?

– Случалось и лучше.

– Хотел спросить: как твоя мать? – Райан переключается на серьезный тон. – Давненько ты о ней не упоминала.

– Все по-прежнему. Ухудшения вроде бы нет, но и улучшения не видно. На днях ходили к офтальмологу, а теперь надо сделать биопсию новообразования. Она очень беспокоится из-за этого. – Я как бы даю понять, что упомянутая бутылка связана с маминым здоровьем.

– Оно и понятно. Тебе, наверное, тоже несладко.

– Да. Проблем хватает. Сейчас главное – определить, что это, чтобы наметить курс лечения.

– Ей повезло, что у нее есть ты. Но ты очень многое взяла на свои плечи. Родственники есть? Кто-то, с кем можно поделиться бременем?

– Нет, я одна. Мой отец оставил нас, когда мне была шесть, так что мама растила меня в одиночку. Вот почему мы так близки.

Мы уже у входа. Райан ставит один стаканчик на другой и берется за ручку.

– Позволь мне. – Я тянусь к двери, не сомневаясь, что кофе прольется.

– Нет уж, – говорит он и открывает дверь.

– Не сказала бы, что уход за матерью можно назвать бременем, – говорю я, проскальзывая мимо, пока Райан держит дверь. – Я рада, что могу позаботиться о ней. Но приходится нелегко – это и время, и эмоции. Я постоянно думаю о ней. Спасибо.

Едва успеваю пройти, как звонит телефон, и этот звонок снова выбивает меня из колеи. Сердце колотится, я опять думаю, что это может быть Джейк, что он наконец-то образумился и готов поговорить и простить меня. Я замедляю шаг, а Райан, не заметив, что я отстала, идет с кофе в офис Пэм. Достаю из сумки телефон, и в этот момент он оборачивается и, увидев, что меня нет рядом, останавливается.

– Не жди, иди без меня, – говорю я. – Сейчас подойду.

Смотрю на экран – это не Джейк. Номер незнакомый. Воздух вырывается из легких, и я сдуваюсь, как воздушный шарик.

Еще до того, как я отвечаю на звонок, меня охватывает нехорошее предчувствие, ощущение обреченности. Что-то плохое должно произойти, но я не знаю что. Сейчас еще нет семи. В такую рань с хорошими новостями не звонят. Даже спамеры еще не звонят. Я протискиваюсь наружу мимо потока детей, как рыба, плывущая против течения. Откашливаюсь и отвечаю.

Из динамика доносится женский голос.

– Здравствуйте. Я могу поговорить с миссис Хейз?

– Я вас слушаю.

– Миссис Хейз… – Женщина говорит, что она – старший хирург в больнице, где работает Джейк, и мое сердце снова бьется в тревоге. Почему мне звонит старший хирург больницы? – Доктор Хейз записал вас для экстренного контакта.

Меня сковывает страх. Я не чувствую ни рук, ни ног.

Экстренный контакт.

О боже, он мертв, только и успеваю подумать я. Джейк мертв.

Я прислоняюсь к кирпичной стене. К обочине подъезжает автобус, и мне приходится прижать палец к уху, чтобы услышать голос той женщины. Я вижу, как дети выходят из автобуса и спускаются по ступенькам. Полусонные, словно зомби, они проходят мимо меня и в здание.

– Вы меня слышите, миссис Хейз? – спрашивает женщина.

– Да, – чуть слышно говорю я.

– Миссис Хейз, мы беспокоимся о докторе Хейзе. Он не появлялся на операциях уже несколько дней, а сотрудники офиса сообщили, что он не пришел на дневной прием в понедельник. С ним пытались связаться, но безуспешно. Дома все в порядке? – спрашивает она, и я лишь теперь понимаю, что Джейк не только не приходит домой после работы, но и не выходит на работу. Он не отвечает на мои звонки, но также не отвечает и на звонки из больницы. Дело не в том, что Джейк ушел от меня.

С ним что-то случилось.

– Джейк и домой не приходил. Я думала… – Я обрываю себя на полуслове, потому что не хочу говорить то, что нужно сказать.

Эта женщина – коллега Джейка, но для меня она чужая. Я знаю, как ее зовут – доктор Моррис. Я знаю имена большинства коллег Джейка, потому что он рассказывает о них дома, но это не значит, что я знаю их лично. Моя ссора с Джейком ее не касается.

– Джейк пропал, – выдыхаю я, и вся ситуация приобретает другой смысл, отличный от «Джейк меня бросил» или «Джейк не вернулся домой».

Боже мой. Джейк пропал.

После разговора со старшим хирургом я сразу же направляюсь к своей машине на парковке. Я уже не возвращаюсь в здание. Из машины я звоню в школьный офис и говорю Пэм, что у меня возникли срочные дела и что я задержусь.

– Все в порядке, Нина? – спрашивает она, и я говорю только, что не знаю.

Даю задний ход, выезжаю с парковки и сворачиваю на улицу. Машин на дорогах все больше. Это утренний час пик, когда на перекрестках постоянно возникают пробки.

Что еще хуже, полицейский участок находится по другую сторону пригородных железных дорог, а поезда в это время идут один за другим. Я пережидаю даже не один, а два поезда и злюсь, когда стоящая впереди машина не сразу трогается с места после того, как поднимается шлагбаум. Женщина за рулем разговаривает по телефону. Сейчас пойдет следующий поезд, и нам придется ждать еще дольше. Я сигналю, и машина впереди трогается с места.

Полицейский участок – это приземистое кирпичное здание. Я проезжала мимо него тысячу раз, но ни разу не была внутри, потому что для этого не было причин. Здание ничем не примечательное и устаревшее, напоминает мне старую начальную школу.

Заезжаю на парковку, ставлю машину и выхожу. Пытаюсь закрыть дверцу, но мешает ремень безопасности, и приходится снова открывать дверцу.

– Мне нужно сообщить о пропаже человека, – дрожащим голосом говорю я женщине-дежурному.

Вестибюль практически пуст. Кроме меня и дежурного только какой-то мужчина на стуле у окна.

Я волнуюсь за Джейка, но еще мне стыдно из-за того, что я потеряла столько времени и ждала, хотя должна была обратиться в полицию. Мне и в голову не приходило, что с Джейком могло что-то случиться. Я думала только о том, что он сердится и избегает меня.

– Кто пропал? – спрашивает она.

– Мой муж, Джейк Хейз. Доктор Джейкоб Хейз.

– О’кей, мэм. – Она выводит что-то на экран компьютера. – Когда вы видели его в последний раз?

– В понедельник.

Я вспоминаю утро понедельника. Мы с Джейком встали и собирались на работу. Тогда я видела его в последний раз. В день, когда нет операций, Джейк едет на работу к восьми, так что мы собирались одновременно. Обычно по утрам мы разговаривали, наверстывали упущенное в другие дни. Я всегда ждала этих дней с нетерпением. Мы вместе завтракали и обсуждали планы на выходные. Так было раньше, но не в тот понедельник, потому что в тот понедельник мы ходили кругами, молча, избегая друг друга. Мы оба были злы и обижены и не разговаривали, пока Джейк не ушел, оставив мне два последних слова, которые задели меня за живое. Дело даже не столько в том, что он сказал, сколько в том, как он это сказал. Что, если эти слова – его последние?

Да, в тот понедельник тишину нарушали только скребущие пол ножки стульев и хлопающие двери. Напряжение висело в воздухе, как туман.

Воскресенье я провела с мамой. Ей нужны были продукты на неделю и новое осеннее пальто. Я отвезла ее в торговый центр и в продуктовый магазин, именно в таком порядке, но сначала мы пошли в церковь, потому что сделать это без меня мама не может, а в церковь ходить любит.

Позже, когда мы вернулись к ней домой, мама попросила меня остаться на обед. Она не сказала об этом, но я знаю, как ей тяжело оставаться одной. Как ей одиноко. «Ты так хорошо обо мне заботишься, давай я приготовлю тебе обед» – так она это сформулировала, но я знала, что на самом деле она хочет, чтобы я осталась, не уходила. Я согласилась и осталась. Написала Джейку, объяснила ситуацию. Он так и не ответил на мое сообщение. Мама приготовила мое любимое блюдо, как делала, когда я была еще девочкой, а у нее выдавался редкий свободный от работы вечер. Ей нравилось готовить, когда было для кого, а не только для себя. Из-за проблемы со зрением это было непросто, но она справлялась в основном сама, готовя по заученному рецепту. У ее матери, моей бабушки, тоже была макулярная дегенерация. Это наследственное заболевание. Если у кого-то в семье она есть, то вероятность того, что она появится и у вас, намного выше. Тяжело наблюдать за тем, как борется моя мать, и осознавать, что это, скорее всего, и моя судьба.

Проблема заключалась в том, что Джейк не работает по воскресеньям, если только он не на вызове.

Он хотел, чтобы я была с ним дома, хотя ничего на этот счет не сказал. Предполагалось, наверное, что я просто должна была знать. Может быть, посредством телепатии, хотя в последнее время, даже когда мы оба дома, он предпочитает быть один, а не со мной. У меня даже сложилось впечатление, что всякий раз, когда я захожу в комнату, где находится Джейк, он находит причину, чтобы выйти.

Когда я вернулась домой после семи, он встретил меня ледяным взглядом из другого конца комнаты. Не произнес ни слова, только пил «Виски сауэр». Сначала мне даже почудилась угроза в этом мрачном тяжелом взгляде. Почему-то вспомнилась та женщина, которую он оперировал и которая умерла после операции. Джейк сказал, что ее застрелил муж и что у нее умер ствол мозга. Не знаю, почему я вспомнила о ней именно тогда, но мне вдруг пришло в голову, что муж ведь мог застрелить ее за что-то совершенно невинное. Например, за то, что она провела день со своей матерью.

– Ваш муж относится к группе повышенного риска?

Я возвращаюсь в здесь и сейчас.

– В каком смысле?

– У вас есть основания подозревать криминальный характер исчезновения? – бесстрастно спрашивает дежурная, глядя на меня через пуленепробиваемое стекло.

– Какие, например?

– Например, следы борьбы, беспорядок в доме или машине. Кровь. Оружие.

Я качаю головой.

– Нет, ничего такого. Но где его машина, я не знаю.

– Марка и модель автомобиля?

Я называю.

Она кивает.

– O’кей, мэм. Ваш муж нуждается в медицинской помощи? Он принимает прописанные лекарства, которых может не иметь при себе?

Я снова качаю головой. Джейк не принимает никаких лекарств, только добавки, без которых вполне может обойтись.

Дежурная печатает что-то на компьютере, потом поднимает глаза и спрашивает, не является ли Джейк психически неполноценным.

– Нет. – Я понимаю, к чему она ведет. Люди из группы повышенного риска, несовершеннолетние и так далее требуют большего внимания, чем почти сорокалетний, физически полноценный Джейк.

– Возможно ли, что ваш муж, миссис Хейз, отсутствует по собственному желанию? – Она смотрит на меня.

– Что вы имеете в виду?

Я, конечно, знаю, что она имеет в виду. Зачем спрашиваю? Наверное, чтобы потянуть с ответом.

– Возможно ли, что он ушел из дома по собственному желанию?

– Да, – говорю я, решив быть в этом вопросе максимально честной, потому что, скорее всего, так оно и есть.

Пока та женщина не позвонила из больницы, я была уверена, что так оно и есть. Но для Джейка нехарактерно пропускать работу. За все годы врачебной практики он ни разу не пропустил ни одного дня, даже когда ординатором выходил в изнурительные восьмидесятичасовые недели и выматывался до предела. Независимо от обстоятельств, он выходил на смену каждый день, как по расписанию. Работа значит для него все. Это единственное, что для него важнее, чем я.

– Возможно, Джейк ушел по собственному желанию, но я так не думаю, потому что он уже несколько дней не появлялся на работе, а работу мой муж не пропускает. Он – врач. Нейрохирург. Спасает людям жизнь. И он очень добросовестный и ответственный. Кроме того, Джейк просто любит свою работу. Он бы не стал пренебрегать своей репутацией. Думаю, с ним что-то случилось.

– Вы и доктор Хейз ссорились?

Я надеялась, что она не задаст этот вопрос, но все же отвечаю положительно, потому что решила ничего не скрывать. Теперь мне немного не по себе, ведь если с Джейком действительно что-то случилось – не дай бог, конечно, – они могут подумать, что это сделала я. Но это не важно, важно найти Джейка.

– Вы пробовали ему звонить?

– Конечно. Он не отвечает.

Телефон Джейка, вероятно, разрядился. Отключать его он бы не стал.

Прежде чем я уйду, она просит фотографию Джейка. В телефоне нахожу свою самую любимую: характерное лицо с точеными скулами, сильным, с колючей щетиной подбородком и пронзительными голубыми глазами. Волосы у него светлые, короткие по бокам и подлиннее на макушке.

Я сфотографировала Джейка больше года назад, когда ему выпало несколько свободных дней – полноценный отпуск он получить не смог – и мы забронировали отель в городе, ходили в дорогие рестораны и катались по озеру на зафрахтованной яхте. На этой фотографии он как раз на яхте, расслабленный, на фоне голубого неба и озерной синевы.

Дежурная также просит предоставить разрешение на получение рентгеновских снимков зубов и скелета, а также образца ДНК, например с расчески Джейка, которую мне нужно будет принести позже.

Слова «рентгеновские снимки скелета» добивают меня окончательно, но я все же сдерживаюсь и, только добравшись до машины и сев за руль, даю волю слезам.

Уезжаю разочарованной. Поскольку Джейк не относится к группе риска, его поискам не уделят того же внимания, что и другим, например диабетику или ребенку. Об этом не говорилось прямо, но я же не настолько наивная, чтобы не понять. Да, департамент полиции взял его на заметку, но активных поисковых мероприятий ждать не стоит.

Большинство пропавших обычно возвращаются домой на третий день, сказала мне напоследок дежурная, намекая на то, что самое лучшее для меня – это идти домой и ждать.

Возвращаюсь в школу, а там уже идет третий урок. Вызывать заменяющего учителя было поздно, так что коллеги просто разделили мои уроки между собой. Поначалу я думала, что из полицейского участка поеду сразу домой, но потом представила себя одну в большом тихом доме и отказалась от этой мысли.

В классе студент-практикант сидит за моим столом, а мистер Шредер ведет урок. Студенту-практиканту вести урок не полагается, он не готов остаться один на один с детьми; будь иначе, мы бы справлялись с утренними занятиями без замены.

– Спасибо, что подменил, – говорю я Райану. – Дальше я сама.

Студент поднимается с моего места и идет к задней парте.

– Что у тебя случилось? – шепотом спрашивает Райан. – Я тебя ждал, а узнал, что ты уехала. Пробовал позвонить, узнать, все ли в порядке. Что-то с мамой?

Я снимаю пальто, вешаю его на спинку стула и убираю под стол сумку.

– Знаю. Извини. Нет, это не мама, у нее все хорошо. – Рассказывать ему, что случилось, я не хочу, тем более в присутствии студента. И вообще, я пока не решила, нужно ли, чтобы все знали, какая у меня беда. Слухи в школе разносят не только ученики, но и учителя. Не хватало только, чтобы в учительской обсуждали Джейка, меня и наш брак.

– Не будем об этом, – говорит Райан, видя, что я не готова откровенничать, и пожимает мне руку. – Ты только знай, что я рядом и моя дверь всегда открыта.

– Спасибо. И за поддержку, и за то, что подменил.

– Обращайся.

Мне как-то удается дотянуть до конца занятий. Это определенно не лучший мой день. Физически я здесь, но мыслями далеко отсюда. Хорошо еще, что дети этого не замечают. Я даю им задание и разрешаю работать небольшими группами по их выбору. Полкласса вообще ничего не делает, но сейчас у меня нет сил разбираться с ними. Все мысли только о Джейке. Во мне буря эмоций. Я уже почти не беспокоюсь из-за того, что меня бросил муж. Мне страшно оттого, что с ним случилось что-то плохое. И я злюсь, когда думаю, что он пропал по собственному желанию, чтобы насолить мне. Короче, я в замешательстве и сама не знаю, что делать и как ко всему этому относиться.

Спешу к Лили, пока она еще в школе. Вчера ее не было, а до этого она так быстро уехала, что я не успела с ней поговорить. Кроме обмена несколькими сообщениями, мы с ней не общались уже два дня.

Когда я вхожу, Лили уже стоит за своим столом и складывает вещи в сумку, собираясь уходить.

– Тебе сегодня легче?

Лили оборачивается. Выглядит она изнуренной, лицо бледное. То ли дело в освещении, то ли ей и впрямь нездоровится.

– Намного. Спасибо, – говорит Лили.

– Кишечный грипп?

– Просто съела что-то не то. Но сейчас уже лучше.

– Хорошо. – Я смотрю из окна на парковку. Школьные автобусы вот-вот разъедутся, а потом придет очередь юных автолюбителей, которые обычно вылетают с парковки, не глядя, куда едут.

Смотреть на это страшно. Уверена, рано или поздно дело закончится тем, что кого-нибудь собьют.

– Я как раз собиралась тебе написать, узнать, все ли в порядке. Слышала, что тебя вроде бы в школе нет.

– Меня не было с утра. Ездила в полицию.

Лили на секунду замирает, потом складывает бумаги и поворачивается ко мне.

– Почему? – обеспокоенно спрашивает она. – Что случилось?

– Из-за Джейка. Он до сих пор не вернулся.

– Но при чем здесь полиция? – спрашивает Лили, как будто обращение в полицию – это что-то невероятное. – Ты же сказала, что вы просто поссорились, да? Что он злится на тебя. Случилось что-то еще?

– Да. – В классе у Лили жарко, и я закатываю рукава рубашки. – Кое-что случилось. Сегодня утром позвонили из больницы. Сказали, что Джейка нет на работе несколько дней. А еще его ищет друг, но Джейк и ему не отвечает. Почему он не отвечает другу?

Система ОВК [6] в школе работает с перебоями, в одних классах жарко, в других холодно. Дети постоянно жалуются.

Лили, должно быть, жарко, она вдруг краснеет и меняется в лице. Понимает, что я права. Не обратиться в полицию после вот такого было бы безответственно.

– Боже мой. Мне так жаль, Нина. Что сказали в полиции? – Она подходит и обнимает меня. – Ты, должно быть, ужасно волнуешься.

Я пожимаю плечами.

– Почти ничего и не сказали.

– А ты как думаешь, где он? – Лили отстраняется и смотрит на меня пытливо. – Может, ему просто захотелось побыть свободным человеком?

– Знала бы, пошла бы к нему. – Поначалу я так думала. Поэтому не поехала искать его на работе. Но сейчас я хочу увидеть его собственными глазами, убедиться, что он жив и здоров.

– Что предпримет полиция?

– Даже не знаю. – Я в отчаянии и держусь из последних сил. Сажусь за парту. – Может быть, ничего. Дело в том, что у людей есть такое право: исчезнуть. Так что я не знаю, собираются они что-то делать или нет. Говорят, что да, но я им не верю.

– Уверена, все будет хорошо, – говорит Лили. – Джейк вернется домой.

– Как ты можешь быть в этом уверена? – спрашиваю я. Она просто пытается меня успокоить, но ее слова пусты и бессмысленны. Я не обижаюсь. Лили старается как-то помочь, но у нее не получается.

Ответить она не успевает – кто-то легонько стучит в окошечко классной двери. Мы поворачиваемся – за стеклом лицо Денизы Брэди, еще одной учительницы. Я киваю ей – входи – и бросаю предупредительный взгляд на Лили.

– Вас-то я и ищу, – говорит Дениза, и я выжимаю из себя улыбку.

Дениза старше каждой из нас. Она замужем, у нее есть дети, которые сейчас учатся в колледже, что делает ее авторитетом в вопросах поведения подростков. Теперь, когда дети уехали из дома, у нее появилось свободное время, а она из тех женщин, которые не переносят безделье и скуку.

Дениза возглавляет школьный книжный клуб и любит все планировать, например обед по случаю дня рождения или празднования окончания учебного года. Сегодня она здесь, потому что одному из преподавателей английского языка через пару недель исполняется пятьдесят лет. Дениза хочет собрать небольшую группу, чтобы отметить это событие за обедом. Звучит мило, но мне сейчас совершенно не до этого, и все мои мысли только о Джейке. Тем не менее я киваю, достаю телефон, просматриваю календарь, и мы останавливаемся предварительно на 10 октября при условии, что остальные будут свободны. Дениза всех поспрашивает и скажет нам. Я записываю дату в календарь – на всякий случай, – но думаю, что независимо от того, вернется Джейк домой к тому времени или нет, я на это мероприятие не пойду.

– Что ж, дату определили! – говорит Дениза и, попрощавшись, идет к двери, но в последний момент останавливается и поворачивается к Лили. – Да, кстати, совсем забыла. Мой муж, Джим, говорит, что видел тебя на днях.

Лили пожимает плечами.

– Не думаю.

– Нет, правда. Он тебя увидел, но не хотел надоедать и не стал даже здороваться.

– Ну и зря. Мог бы и сказать что-нибудь. Удивительно, что он меня знает.

Я вижу, что Лили задумалась, наверное вспоминая, где бывала на этой неделе и где ее мог видеть Джим. Я ее понимаю, у меня тоже плохая память на лица. Скорее всего, я бы не узнала Джима при встрече, потому что видела его только один раз.

– Он помнит тебя с той вечеринки, что была у нас дома несколько лет назад. И тебя помнит, и твоего мужа. Кристиан, да?

Лили кивает.

– Они в тот вечер долго разговаривали, и Джим до сих пор тот разговор помнит. Говорит, ему понравилось.

О Кристиане и Лили многие так отзываются и считают их самой лучшей парой.

– И где же он меня видел? – спрашивает Лили и, отвернувшись от Денизы, складывает в сумку остальные вещи.

– В лесном заповеднике, возле Лемона. Не помню, как он называется. Недалеко от Фини, если я правильно помню. – Дениза смотрит в потолок, будто название заповедника начертано где-то там. – Я там давным-давно не была. Вудс… и что-то.

– Лэнгли-Вудс? – подсказываю я, хотя и сама ни разу там не бывала.

– Да! – восклицает Дениза. – Точно! Лэнгли-Вудс. – И она начинает расписывать, какое это чудесное место, красивое и тихое, как приятно там погулять, проветрить голову или прокатиться на велосипеде.

Лили оглядывается на Денизу через плечо, но я вижу, что она не слушает, а думает о чем-то другом.

– Где-где? – спрашивает Лили, щурясь.

– В лесном заповеднике, Лэнгли-Вудс, – повторяет Дениза.

– О… – Мне кажется, Лили пытается вспомнить, была она там или нет. – Да, я и в самом деле там была. Погода была хорошая, вот и решила погулять. Но в какой день, не помню.

Зато Дениза знает.

– В понедельник.

Для меня дни уже сливаются воедино. Что у нас сегодня? Завтра пятница. Сегодня четверг, а значит, понедельник был три дня назад. И именно в понедельник Джейк впервые не пришел домой.

Я возвращаюсь в класс за своими вещами. Мне не по себе оттого, что я вернусь в пустой дом. От одной мысли об этом становится физически плохо. Я не знаю, чем себя занять, как провести время.

В школьных коридорах пусто. Дети ушли, учителя тоже. В это время школа выглядит иначе. В тишине единственный звук – стук моих каблуков по мозаичному полу.

Пустота и внутри меня.

Мне так одиноко, что хочется плакать. Прежде чем зайти в свой класс, останавливаюсь перед классом Райана. Подумав, решаю, что мне все-таки стоит поговорить с ним и в моем нынешнем состоянии одиночества и растерянности выслушать мужскую точку зрения.

Дверь закрыта, хотя в классе горит свет. Ручку я даже не трогаю. Двери в класс всегда заперты снаружи – такова мера предосторожности. Смысл есть, хотя это создает некоторые трудности, например, когда ученик вышел в туалет и его нужно впустить обратно. Я заглядываю в окошечко, но Райана не вижу. Должно быть, я с ним разминулась.

Разочарованная, поворачиваюсь и иду в свой класс. Дверь тоже закрыта, и мне приходится воспользоваться ключом, чтобы войти. Мой студент-практикант, уходя, закрыл дверь, и я благодарна ему за это, потому что моя сумочка все еще в классе под столом. Я взяла с собой только ключи.

Гадаю, успели ли в классе сделать уборку, но, войдя, вижу, что нет. Все почти так же, как я оставила, за исключением того, что на моем столе теперь стоит ваза с цветами. Они завернуты в целлофан с бантом, как будто из цветочного магазина. От удивления замираю на пороге.

Чем я заслужила такой подарок? До моего дня рождения еще далеко, и я задаюсь вопросом, откуда они взялись и кто мне их подарил. Джейк не из тех, кто дарит цветы. Не то чтобы он никогда этого не делал, но в последние годы нет. Когда мы только начали встречаться, он иногда оставлял розы в неожиданных местах, например рядом с моим утренним кофе или в книге, которую я читала. Теперь ничего этого нет. Джейк считает, что цветы – непрактичный подарок, потому что они быстро увядают. Он не склонен к романтике, он слишком прагматичен для этого, хотя я и раньше говорила ему, что все умирает, это просто вопрос времени. На его взгляд, цветы не вдохновляют, куда предпочтительнее что-то неожиданное и долговечное, например украшения или «Тесла», которая пришла на мой день рождения, тоже с бантом.

Иду к столу. А вдруг они от Джейка? На секунду на сердце становится легче. Я разрезаю целлофан ножницами, ищу открытку. Букет роскошный: композиция из роз, гвоздик и цветов эвкалипта в стеклянной вазе. Я наклоняюсь, вдыхаю аромат. Они божественны, и я невольно улыбаюсь. Читаю открытку, надеясь найти ответы, увидеть на ней имя Джейка и простое, но милое послание, что-нибудь вроде «Люблю тебя всегда», но меня ожидает сюрприз. Мне уже не до улыбки.

Я переворачиваю открытку – посмотреть, что написано на обратной стороне, если вообще что-то написано, а потом стою, задумчиво глядя на вазу.

Пэм, школьная секретарша, все еще на месте, в главном офисе. Она одна, что-то печатает.

– Думала, уже не застану тебя, – говорю я.

Пэм отрывается от компьютера, смотрит на меня и улыбается.

– Привет, Нина. – Ей приходится повысить голос из-за включившегося принтера, который один за другим выплевывает листы бумаги.

– Много работаешь, Пэм. Тебе бы пора домой.

– Кто бы говорил.

Я улыбаюсь.

– Цветы у меня в классе, ты не знаешь, откуда они?

– От какого-то флориста. – Пэм пожимает плечами. – Доставлены сегодня, на седьмом уроке. Я не хотела отвлекать тебя во время урока, поэтому принесла уже после занятий. – Она поднимается и подходит к принтеру. – Тебя не было, вот я и оставила на столе. Все в порядке?

– Да, конечно. Спасибо.

– Без проблем. – Пэм берет листки, проверяет, все ли правильно, и возвращается на место. – Так мило со стороны твоего мужа. – Она подмигивает мне из-за своего большого стола. – Ты счастливая. Скорее ад замерзнет, чем мой благоверный пришлет мне цветы на работу. Какой-то особенный день или ему есть за что повиниться?

Интересно, почему Пэм решила, что цветы от моего мужа?

– Откуда ты знаешь, что они от Джейка? – спрашиваю я.

Пэм не знает, а всего лишь предполагает, да еще и усмехается.

– А у тебя так много мужчин, которые присылают цветы на работу?

Она права, таких у меня нет. Но и Джейк их бы не прислал.

Наверное, на лице у меня что-то написано, и Пэм догадывается, что я и в самом деле не знаю, от кого цветы.

– А что на открытке? – спрашивает она и пристально смотрит на меня.

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Нет, не совсем, – говорю я. Дело в том, что загадочный текст ничем не помогает. Скорее наоборот. – Надеюсь, ты улыбнешься, потому что мне нравится видеть твою улыбку. Что-то вроде этого. Но без подписи.

– Без подписи? – Пэм расплывается в улыбке. – Либо цветочник забыл проставить имя дарителя, либо, моя дорогая, у тебя завелся тайный поклонник.

Ухожу. Цветы оставляю на столе. Я не уверена, что хочу видеть их у себя дома. Сказанное Пэм задело меня за живое. Тайный поклонник. Это почти то же самое, что и сталкер.

Иду через парковку. Я так задержалась после уроков, что учительская парковка почти пуста. На часах около половины пятого. Занятия закончились более двух часов назад.

Я прибавляю шаг. Оглядываюсь по сторонам. Я одна, и окружающая пустота парковки действует на меня не лучшим образом. Мне не терпится добраться до своей машины.

Я снова думаю о цветах. Можно было бы порадоваться, но радости нет, потому что я не знаю, от кого они. Кто-то знает что-то, чего не знаю я. Джейк это или нет, но мне это не нравится. А если это Джейк, то мне не нравится игра, в которую он со мной играет.

И надпись тоже странная. Мне нравится видеть твою улыбку… Это ведь означает, что кто-то наблюдает за мной.

Я возвращаюсь домой. Лили стоит в гостиной. Я пришел позже обычного, потому что по четвергам встречаюсь с парнями в спортзале. Мы играем в баскетбол, а потом идем выпить. Сегодня я подумывал том, что, может быть, стоит не идти с ними, а вернуться домой, но решил, что лучше всего в этой ситуации придерживаться заведенного порядка.

Сейчас Лили стоит у окна и смотрит во двор. Руки сложены на груди, каштановые волосы длинными волнистыми прядями спадают на спину. По ее позе я понимаю, что Лили чем-то озабочена, и чувствую себя виноватым за то, что задержался ради второй кружки пива.

Я подхожу сзади, кладу руки ей на плечи и массирую их, ощущая под пальцами накопившееся напряжение.

– Привет.

Лили поворачивается, и я сразу понимаю: что-то не так, но впервые за довольно долгое время моя первая мысль не о ребенке.

– Что случилось?

– Нина ходила в полицию, – говорит она.

– И?..

– Подала заявление.

– Так. И что они сказали?

– Отнеслись, как я понимаю, довольно прохладно. Думают, что он, возможно, сам ушел.

– O’кей. – Я киваю. – Это ведь хорошо, да? Для нас.

Я улыбаюсь. Беру ее за руки. Стараюсь сохранять оптимизм. Не могу сказать, что я как-то особенно волнуюсь по этому поводу. Я вижу, что Лили расстроена, но мне с самого начала было понятно, что в один прекрасный день Нина обратится в полицию. Иначе и быть не могло. Нельзя же, если твой муж пропал, совсем ничего не предпринять. Это было бы жестоко, если не сказать подозрительно. Лили кивает, но я вижу, что она не вполне со мной согласна.

– Все в порядке, малыш. Это чистая формальность.

– Есть еще кое-что, – говорит Лили.

– Что? – Я уже не улыбаюсь, потому что ее тон пугает меня.

– Меня там видели.

– Где?

– В Лэнгли-Вудс.

К горлу подкатывает комок. Я сглатываю. С трудом. Слышу, как колотится сердце. Это все меняет. Свидетель связывает Лили с местом, где был убит Джейк.

– Что именно они видели? – медленно спрашиваю я.

Лили качает головой.

– Ничего, – говорит она тихо, как будто это секрет, как будто кто-то может нас подслушивать. – Только меня в заповеднике. По крайней мере о том, что я была там с кем-то, упомянуто не было. Наверное, видели раньше…

Она не говорит больше ничего, но все и так понятно. Ее видели до того, как она встретила Джейка. До того, как он заманил ее на необозначенную тропу. До того, как напал на нее.

– Кто? – спрашиваю я.

– Муж одной моей коллеги. Джим Брэди. Он и тебя помнит с какой-то давней вечеринки.

Я пожимаю плечами. Если это и было, я уже не помню. Такие вечеринки случаются у них довольно часто. Кого-то я запоминаю, кого-то нет.

– Ты его не видела?

– Нет. Я даже не помню, как он выглядит. Увидела бы – не узнала.

– А как узнала, что он тебя видел? – спрашиваю я, и она рассказывает, как в ее класс, когда там была Нина, заглянула коллега, жена того самого Джима.

Итак, Нина теперь тоже знает, что Лили была в Лэнгли-Вудс. Это плохо.

Подумав, я решаю, что нам нужно найти способ убрать машину Джейка с улицы. Ее нынешнее местонахождение на Ньюком-роуд – единственное, что связывает его с Лэнгли-Вудс. Рано или поздно на нее обратят внимание, и тогда первым местом, где станут искать Джейка, будет именно заповедник. Само по себе это ничем не грозит, но меня беспокоит факт появления свидетеля, который укажет, что Лили была в Лэнгли-Вудс в тот же день, когда исчез Джейк.

Ключ от машины Джейка, скорее всего, при нем, где бы он ни был. У Лили есть запасной ключ от моей – на всякий случай. Логично предположить, что второй ключ от машины Джейка находится у Нины.

Ужинаем поздно. Скорее даже не ужинаем, а только делаем вид – ни у кого из нас нет аппетита. Я еще пытаюсь что-то проглотить, но Лили только тычет вилкой в свое блюдо, а потом сдвигает все на край тарелки, как я делал в детстве, когда не хотел есть то, что готовила мама.

– Как думаешь, ты сможешь поискать ключ от машины Джейка в сумочке Нины? – спрашиваю я.

Лили медленно поднимает голову и смотрит на меня через стол. В доме полутемно; мы включили только пару светильников.

– Зачем?

– Думаю, было бы неплохо передвинуть машину Джейка.

Она откладывает вилку.

– Ты о чем? Куда передвинуть?

– Пока еще не знаю. Думаю, если получится перевести ее на какой-нибудь паркинг или на другую улицу, подальше, то можно сбить полицию со следа, когда они начнут искать Джейка. Надо только опередить их.

Лили задумчиво молчит, и я почти вижу, как крутятся колесики у нее в голове.

– Что будет, если его найдут мертвым? Меня посадят?

У меня во рту становится горько. С усилием сглатываю желчь.

– Конечно же нет.

Конечно, это ложь. И Лили все понимает. Я не могу смотреть ей в глаза, когда лгу.

Думаю, вариант, при котором ее посадят в тюрьму, вполне реален. У меня есть знакомые адвокаты, но о таких вещах напрямую не спрашивают.

Если Лили с такой силой ударила Джейка камнем, что это привело к черепно-мозговой травме, от которой он впоследствии умер, то она сделала это в порядке самообороны. Но никаких фактических доказательств этого нет. Есть только ее слова о том, что она защищалась. И, спросят скептики, если все произошло так, как она говорит, почему она не позвала на помощь, когда вернулась к своей машине, почему не обратилась в полицию?

Я знаю почему. Она не думала, что удар камнем повлечет такие последствия. Она хотела лишь остановить его, а ничего не сказала, потому что напавший – муж ее подруги.

Лили начала беспокоиться только на следующий день, когда на работе Нина сказала, что Джейк не пришел домой. Но к тому времени прошло уже двенадцать или шестнадцать часов. Звать на помощь было слишком поздно.

Если представить все нужным образом, то Лили выглядит виноватой.

Думаю о том, что могло произойти, когда Лили ударила Джейка камнем. Разыгрываю различные варианты. Лили сказала, что ударила его не один раз, а несколько. Она сказала, что он упал. Возможно, он потерял сознание. Но даже если это не так, если он оставался в сознании, у него могли появиться такие симптомы, как помутнение зрения или звон в ушах. Симптомы травматического повреждения мозга могут проявиться в течение нескольких секунд, часов или дней. Без медицинского вмешательства они усугубляются. Джейк мог потерять ориентацию и координацию. Черепно-мозговая травма может вызвать глубокую спутанность сознания. Из-за повреждения кровеносных сосудов происходит кровоизлияние в мозг. Кровь скапливается в пространстве между черепом и мозгом. Я знаю это, потому что последние двадцать четыре часа изучал эту тему. Такое скопление крови называется гематомой. Она расширяется, давит на мозг и приводит к смерти. Но это не всегда происходит мгновенно.

Даже если человек в полном порядке, заблудиться в лесу ничего не стоит. Деревья ограничивают обзор. Ориентиров нет, с расстоянием легко ошибиться. Я сам, совершенно здоровый человек, попав в лес, не смог сориентироваться. Возможно, Джейк пошел не в том направлении и, вместо того чтобы выйти на тропинку, забрел в чащу. Кто знает, как далеко он зашел, прежде чем упасть. Трудно представить, что человек может просто испариться в наших местах. Это пригород Чикаго, а не пустоши Аляски, но все же лесной заповедник занимает двадцать пять сотен акров [7]. На этой территории можно поместить около восемнадцати сотен футбольных полей, и большая ее часть занята лесом, а значит, Джейка могут искать годами и не найти.

Проблема в том, что Джейк – добропорядочный гражданин. Врач-нейрохирург. Насколько нам известно, у него никогда не было проблем с законом. Никаких оснований считать его сексуальным хищником нет.

Следы насилия у Лили есть: сбитые колени, синяки и царапины на руках. Но даже в лучшем случае это только косвенные улики. Царапины и синяки заживают. Их полное исчезновение – вопрос времени.

Кровь Джейка и, возможно, фрагменты костей на камне с отпечатками пальцев Лили – вот улика. Ее пропитанная кровью одежда в пакете, все еще висящем на ручке двери гаража, – тоже улика.

То, что сделала Лили, не умышленное убийство. Возможно, это непредумышленное убийство. У нее не было намерения убить его. Но за непредумышленное убийство полагается тюремный срок, а я не позволю, чтобы моя жена, мать моего ребенка, попала в тюрьму.

Какой бы срок ей ни дали, я не смогу жить без нее.

Несколько лет назад кто-то украл личные данные Лили. Это был кошмар. Тот, кто это сделал, открыл кредитные карты на имя Лили и покупал на них дорогие, какие-то совершенно нелепые вещи. Преступник изменил адрес, так что счета по кредитным картам приходили не нам, а куда-то еще. И мы ни о чем не подозревали, пока не отправились оформлять кредит на машину и не узнали, что кредитный рейтинг Лили невероятно низок. На его восстановление ушли годы.

Урок пошел впрок. Я как следует защитил наш интернет и все аккаунты.

Установил ВПН и узнал, как стать незаметным в Сети, чтобы нас не смогли взломать. Теперь мою историю поиска невозможно отследить. Я могу найти в Гугле, например, как выглядит ключ от БМВ 7-й серии, и никто не свяжет этот запрос со мной. Я показываю Лили картинку.

Это не обычный ключ, а брелок. Я говорю ей, что на нем должен быть логотип БМВ, и напоминаю, как выглядит этот логотип. Весь план с перемещением машины строится на том, что Лили найдет этот брелок.

– Вот что тебе нужно искать, – говорю я. – Проверь связку ключей. Загляни в кармашки сумочки.

Лили кивает и говорит, что так и сделает, но я вижу, что она нервничает. Она не уверена, что у нее получится. Лили не привыкла идти против правил.

Она все делает, как предписано. Не превышает скорость. Всегда пристегивается. Не смотрит в телефон за рулем, даже если остановилась на красный свет. Когда нужно перестроиться в другой ряд, она делает это первой, чтобы не злить других водителей, и не слушает моих советов. Лили не любит злить людей. Если в меню ресторана указано, что замены нет, она никогда не уточнит, не спросит, независимо от того, насколько сильно хочет что-то заменить или вообще убрать.

Поздно вечером, уже в постели, мы обсуждаем, как Лили будет искать ключ Джейка в сумочке Нины.

– Где она обычно оставляет сумочку? – спрашиваю я.

Лили отворачивается от меня, и я, запустив руку под ночнушку, глажу ее по животу.

Идет дождь, и кажется, кто-то стучит ногтями по стеклу. Я представляю, как дождь смывает остатки крови с камней и травы.

Вот грянул бы ливень…

– Я видела ее в классе под столом, – говорит Лили, имея в виду сумочку. – Нина, когда выходит, закрывает дверь. Замок автоматический.

– Ты можешь попасть в класс, если дверь закрыта на замок?

– Да, могу. Ключ от моего класса подходит ко всем замкам.

– Так вы обеспечиваете безопасность? – удивляюсь я. У задачки оказалось легкое решение. Я даже не ожидал.

– Учителя жаловались.

– Я бы тоже жаловался. Итак. Ты входишь, когда Нины нет в классе. Она берет с собой сумочку, когда идет на ланч?

– Не знаю. Может быть, она приносит ланч с собой и никуда не уходит, как и я.

– Но когда-то же она все-таки выходит?

Да, говорит Лили. В туалет. В кабинет технических средств, например, чтобы что-то распечатать. На собрание.

Я спрашиваю, поступает ли так сама Лили, и она говорит, что да.

Вот только способна ли Лили справиться с задачей. Войти в чужой класс и что-то украсть – это не в ее натуре.

– Все, что от тебя требуется, – это спокойствие и уверенность. Как думаешь, сможешь?

– Я не знаю, Кристиан. – Она боится, что ее поймают. Боится, что кто-то что-то увидит. – Что, если я не смогу?

– Придумаем что-то еще, – говорю я, понимая, что главное сейчас – не напугать ее еще больше. – Просто постарайся. Если не сможешь, значит, не сможешь.

Лили поворачивается лицом ко мне.

– Кристиан?

– Что?

– Почему ты все это делаешь? Почему помогаешь мне, когда я натворила такое?

Когда-то я поклялся. В радости и в горе… Я никогда не думал, что горе будет выглядеть так, как сейчас, но жизнь порой непредсказуема, и нет ничего, на что я не пошел бы ради нее.

В темноте я едва различаю черты ее лица. Я провожу пальцами по волосам, по щеке, узнаю ее пальцами, на ощупь. Я наклоняюсь к ней. Она льнет ко мне. Я чувствую на себе ее дыхание. Ее руки обвивают меня, притягивают – и вот мы уже так близки, что становимся одним существом.

Ее лицо так близко. Мгновение она колеблется, а потом целует меня. Спокойно, медленно, глубоко. Я ощущаю этот поцелуй всем своим естеством. Я слишком боялся прикоснуться к Лили. А мне так хотелось. Боже, как я этого хотел. Но я ходил вокруг нее на цыпочках, не смея сделать что-то, что могло бы ей не понравиться. Что могло бы доставить ей дискомфорт после случая с Джейком.

Я мягко отстраняюсь.

– Потому что люблю тебя, – шепчу я, поглаживая ее под рубашкой, и она тихонько вздыхает. Ее тело откликается на ласку. Лили перекатывается на спину, раскрывается и тянется ко мне. Я медленно опускаюсь на нее. – Потому что я сделаю для тебя все. И потому что ты не совершила ничего ужасного. Ты сделала то, что было необходимо.

Да, это было необходимо.

Вот только все ли будут с этим согласны.

Я еду в офис Джейка – это последнее место, где его видели до того, как он пропал. Офис находится примерно в тридцати минутах езды от средней школы, где я преподаю, на третьем этаже четырехэтажного здания медицинского центра. Выезжаю сразу после работы и добираюсь только ближе к пяти часам.

Начинаю с того, что медленно объезжаю парковку, высматривая БМВ Джейка. Его машины здесь нет. Я не удивлена, но немного огорчена – вопреки всему все-таки надеялась найти ее здесь.

Паркуюсь на стоянке, вхожу в современное стеклянное здание и поднимаюсь по широкой открытой лестнице на третий этаж, где находится офис Джейка. Указатели ведут меня по коридору к неврологическому кабинету в конце. На двери табличка с именами трех врачей; один из них – Джейк.

Вхожу. Медсестра отрывается от компьютера, улыбается и спрашивает мое имя, как будто хочет найти меня в списке на прием.

– Я не на прием. Я – Нина Хейз, жена доктора Хейза. Надеялась поговорить с кем-нибудь о нем.

Выражение ее лица мгновенно меняется, она выпрямляется и кивает.

– Да, миссис Хейз, конечно. Пожалуйста, подождите минутку.

Она встает из-за стола, извиняется и исчезает за перегородкой. Через минуту из-за перегородки высовывается женщина в белом халате и туфлях на низком каблуке.

– Вы миссис Хейз? – спрашивает она, подходя ближе. В одной руке у нее планшет, с шеи свисает стетоскоп. – Ну конечно. Я узнаю вас по фотографии в офисе Джейка.

Каштановые, с золотисто-медным отливом волосы рассыпаются по плечам и спускаются на лацканы халата. Глупо, но для меня это сюрприз. Почему-то я представляла коллег мужа немного другими: мужчинами среднего возраста. О том, что среди них окажется столь привлекательная женщина, я не могла и подумать. Говоря о коллегах, Джейк называл их по фамилии – доктор Винтер и доктор Кэддл, – а мне и в голову не приходило расспросить о них поподробнее.

– Нина. – Я протягиваю руку. Она перекладывает планшет из правой в левую, и мы обмениваемся рукопожатием. – Я насчет Джейка.

– Андреа Кэддл, Энди, – говорит она, и я понимаю, что ошибалась. В моем понимании Энди, о котором иногда упоминал Джейк, был мужчиной. Оказывается, это сокращенная форма от Андреа. – Доктора Хейза здесь нет. По-моему, кто-то из больницы звонил вам по этому поводу, нет?

– Да, звонили, – говорю я. – Извините, мне следовало прояснить ситуацию. Я знаю, что Джейка здесь нет, поэтому и пришла. Мне хотелось бы поговорить с кем-то, кто был здесь в понедельник. Я пытаюсь разобраться, где он может быть. Начиная с понедельника его никто не видел и с ним никто не разговаривал.

Она кивает.

– Да, разумеется. Я сейчас позову медсестру.

– Мы ищем его уже несколько дней, – говорит она, возвращаясь с медсестрой, которая занимает свое место за столом. – Здесь все так беспокоятся.

– Да, знаю. Я тоже беспокоюсь.

– Вы, должно быть, места себе не находите.

– Так и есть.

– Вы уже разговаривали с полицией?

– Да, я была у них и подала заявление.

– Где бы он ни был, надеюсь, с ним все в порядке. Я сейчас попробую найти Тришу, медсестру доктора Хейза. Меня здесь в понедельник не было, но она расскажет вам, что случилось в тот день. Она была с пациентом, но, наверное, уже освободилась.

Секретарша ведет меня в кабинет Джейка, чтобы не оставлять в приемной с пациентами.

– Спасибо, – говорю я.

Она открывает дверь и впускает меня в кабинет мужа. Кабинет самый обычный, ничего примечательного. Из мебели здесь письменный стол и полка с книгами и какими-то растениями в горшках, заботится о которых, должно быть, кто-то другой. Насколько я знаю Джейка, это все не в его вкусе. Его домашний офис, оформленный профессиональным дизайнером, совершенно непохож на этот. Я в этом кабинете впервые, а в самом центре была лишь однажды. Мы тогда договорились вместе пообедать, но Джейк встретил меня в холле. Ничего странного в этом нет, но я вдруг осознаю, что у нас с Джейком кроме общей жизни есть две другие – у каждого своя.

Проходит минута, и доктор Кэддл находит Тришу.

– Здравствуйте, Триша, – говорю я, когда она входит в кабинет – в голубой форме, волосы собраны в хвост. – Я – Нина Хейз, жена доктора Хейза. Я надеялась, что вы уделите мне несколько минут.

– Конечно. Что вас интересует?

– Доктор Кэддл сказала, что вы работали с Джейком в понедельник.

Она кивает.

– Да, работала.

– Можете рассказать мне о том дне? Все было как обычно?

Триша ненадолго задумывается.

– По большей части да. Доктор Хейз работал утром по расписанию. Но потом, не знаю, может быть часа в два или в половине третьего, он сказал, что ему нужно выйти ненадолго и что он скоро вернется.

– Это необычно для него? Вот так уходить посреди рабочего дня?

Она пожимает плечами.

– И да и нет.

Доктор Кэддл стоит, прислонившись к стене, и слушает. Планшета нет, и руки у нее свободны. Она скрещивает их на груди и медленно кивает.

– Нечасто, но такое случалось. У него отменили прием, и образовалось свободное время до четырех часов. Утро выдалось напряженное, и ни он, ни я не успели сходить на ланч. Так что я не придала этому никакого значения. Подумала, что он хочет перекусить или у него какое-то дело.

– Что потом? – спрашиваю я.

– А потом к четырем часам пришел пациент доктора Хейза, но сам доктор Хейз не появился. Насколько я знаю, офис-менеджер пыталась ему позвонить, но он не отвечал. Кто-то сказал мне, что он не пришел.

– Это так непохоже на Джейка, – говорит доктор Кэддл.

– Да, – соглашаюсь я. Джейк всегда пунктуальный и добросовестный.

– В каком он был настроении, когда уходил? – обращаюсь я к Трише.

– В обычном. Утром был тяжелый прием, а потом он встречался с родственниками умершего пациента.

– Это всегда нелегко, – добавляет доктор Кэддл.

– Могу себе представить. Джейк расстроился? – спрашиваю я Тришу.

– Каждая операция предполагает риск, вот почему от пациентов требуется письменное согласие. Бывает так, что хирург делает все правильно и операция самая обычная, тем не менее пациент умирает. В тот раз доктор Хейз, как ни старался, не смог остановить кровотечение. Насколько мне известно, для семьи это был сильный удар, и они выразили свое недовольство Джейку. Когда такое случается, для хирурга, даже с самыми крепкими нервами, это не проходит бесследно.

– Значит, он был расстроен, – заключаю я, и Триша кивает, хотя Джейк умеет держать себя в руках и по нему никогда не скажешь, что он думает или чувствует.

Из медицинского центра я еду в больницу, где также работает Джейк и где он оперирует пациентов. В этой больнице, как и в большинстве других, есть многоуровневая парковка, и это меня беспокоит, поскольку они известны своей слабой системой безопасности. Как правило, камера есть на въезде и выезде, но в самом гараже слишком много слепых зон.

Я кружу по бесконечным пандусам, но машины Джейка нет, и мне в голову лезут самые ужасные мысли.

Воображение – мой злейший враг.

В пятницу после работы я решаю позвонить в цветочный магазин и узнать, кто прислал мне цветы. Они полдня простояли на моем столе, и, как я ни старалась, не думать о них было невозможно. Откуда они взялись? Я не хотела их выбрасывать – а вдруг они от Джейка, – но после ланча переставила их на полку с другой стороны высокого шкафа, чтобы не мешали видеть класс.

На открытке указано название цветочного магазина. Сотовая связь в большинстве помещений школы не очень хорошая – это связано с толстыми кирпичными стенами и изоляцией; мой класс – практически мертвая зона.

Я выхожу на улицу с телефоном и жду, пока опустеет студенческая парковка, чтобы шум машин и голоса детей не мешали разговору.

Набираю номер, и мне отвечает женский голос:

– Алло?

– Здравствуйте. Надеюсь, вы поможете мне. Вчера во второй половине дня мне доставили цветы, но на открытке не было имени отправителя. Не могли бы вы сказать, кто их купил. Я была бы очень вам благодарна.

Отвечает она не сразу.

– Так вы говорите, имени отправителя на открытке не было?

– Нет. На открытке было поздравление, но отправитель то ли по невнимательности не поставил свое имя, то ли отправил цветы анонимно. Вы можете сказать, кто их купил?

– Извините, мэм, но такую информацию я дать вам не могу.

– Как это? – Странно. Почему не может? У нее должен быть заполненный бланк заказа или чек об оплате кредитной картой.

– Если на открытке нет имени, – говорит она, – значит, отправитель пожелал остаться анонимным. Мы придерживаемся очень строгих правил в том, что касается конфиденциальности. Можем дать только ту информацию, которая есть на открытке.

– Но у вас ведь должно быть имя на бланке заказа или в квитанции об оплате.

– Даже в таком случае информация является конфиденциальной. Я не могу раскрыть имя клиента без его разрешения.

– Но должен же быть какой-то способ…

– Извините, мэм, но нет.

– Я хотела бы поговорить с вашим менеджером.

– Мэм, я и есть менеджер. Это мой магазин.

– Но это же нелепо. Я всего лишь хочу поблагодарить человека, который прислал мне цветы. Я не пытаюсь выведать чьи-то личные данные. Как мне узнать, кто прислал мне цветы?

– Вы можете поспрашивать, может быть, кто-то и признается. Но вообще-то есть только один способ получить информацию – если вы придете с ордером.

Смешно, но мне не до смеха.

– Вы серьезно? Хотите, чтобы я обратилась в полицию с просьбой узнать, кто прислал мне цветы?

– Совершенно серьезно, мэм. Информация, которую вы просите предоставить, разглашению не подлежит.

Даю отбой. Возвращаюсь в школу и, все еще кипя от возмущения, иду по коридору в свой класс. Сворачиваю за угол – Лили. Спиной ко мне, она торопливо отходит от моей запертой двери.

– Лили, – окликаю я.

Она поворачивается ко мне.

– Привет. Это ты. Я думала, ты ушла.

– Выходила позвонить. Ты что-то хотела?

– Да, хотела кое-что сказать.

– Что? – спрашиваю я.

Лили морщит лоб – похоже, она уже забыла.

Не повезло – Лили не нашла ключ. Прихожу домой и вижу, что она расстроена и ходит по дому босиком.

– Его там не было. – Лили останавливается и смотрит на меня. – Я проверила и на связке, и в кармашках сумки, как ты сказал, но… – Глаза покраснели, и мне кажется, она вот-вот расплачется. – Мне так жаль.

Думает, что подвела меня.

– Все в порядке, малыш, – говорю я. – Ты же не виновата, что она не носит ключ с собой. Придумаем что-нибудь еще. Она говорила о Джейке?

– Он не вернулся.

Конечно, не вернулся. Но вслух я этого не говорю. Думаю, в глубине души Лили все еще лелеет надежду, что Джейк вернется домой, что он жив, что она не убила его.

Она хочет в это верить.

– Я думала кое о чем, пока ехала домой, – говорит Лили.

– О чем же?

– Я знаю код от их гаража. Помнишь, прошлым летом они уезжали на несколько дней, а я оставалась присматривать за их котом? Если код не заменили, я могу пройти в дом и поискать. Может быть, ключ где-то там.

Блестящая идея. Я целую Лили.

– Ты – гений.

Вот только эта работа не для нее. У Лили будет другая роль – отвлечь подругу и позаботиться о том, чтобы Нина не пришла домой, пока я буду искать там ключ.

– Напиши ей, – говорю я Лили. – Спроси, не хочет ли она встретиться и вместе позавтракать. Скажи, что беспокоишься за нее, что вы могли бы сходить куда-нибудь, поговорить о Джейке.

Так мы решаем две задачи: выманиваем Нину из дома и представляем Лили как хорошую подругу, что полностью соответствует действительности.

Нина уже работала в школе, когда туда пришла Лили. Нина и Джейк старше нас с Лили на несколько лет. В тот первый год Нину назначили наставником Лили. В школе всегда назначают наставников для учителей-первогодок, чтобы они помогали и поддерживали новичков. Так Лили и Нина стали хорошими подругами. Это было много лет назад. Теперь у Лили уже большой стаж, а в прошлом году она получила награду «Педагог года» в своем районе.

В тот первый год они провели последние несколько дней лета вместе на семинаре по ориентации. Нина руководила семинаром, а Лили была слушательницей. Помню, как, возвращаясь вечером домой, Лили только и говорила, что о Нине. Какая она милая, веселая и как легко с ней общаться. Первый год дался Лили тяжело. Она шла в школу с самыми лучшими намерениями, но к концу первого дня обнаружила, что учиться на учителя и работать учителем – совершенно разные вещи. Все оказалось сложнее, чем она ожидала.

В тот первый год ей грозило настоящее выгорание. Лили плакала, приходя домой, и не раз говорила, что хочет уволиться. Подростки – придурки. Маленькие ушлепки. Но от того, что я говорил ей это каждый день, ничего не менялось. Мне ведь не приходилось сталкиваться с ними каждый день. Они ее не слушали. Особенно девочки. Она слышала, как они шепчутся о ней и высмеивают ее манеру одеваться. Но Лили все равно не сдавалась. Они с Ниной жаловались друг другу на трудности профессии и на детей-ушлепков. Это помогло. Нина помогла подруге выстоять, стать сильнее, упорнее. Лили заставила детей уважать ее и ко второму году стала профессионалом.

Когда это все закончится, дружбе Лили и Нины придет конец. Мне грустно и жаль Лили, которая так много потеряет.

Но отношения, построенные на тайнах и лжи, невозможны.

– Ты не знаешь, у них есть охранная сигнализация? – спрашиваю я, пока Лили не ушла.

Я встал рано, несколько часов назад. Надо наверстывать упущенное. Один день я пропустил целиком, еще один – частично, да и в остальные не мог сосредоточиться на работе как следует. И вот я сидел на кухне, готовился к встрече с фокус-группой в понедельник, а когда проснулась Лили, пошел принять душ.

Лили планирует встретиться с Ниной в десять. Я уйду после нее. Поеду к дому Хейзов, остановлюсь за пару кварталов и подожду сообщения от Лили, что они в ресторане. План надежный.

– Нет. По крайней мере ее не было в прошлом году, когда я присматривала за котом.

– А дверной видеозвонок?

Лили качает головой.

– Не знаю. Я всегда заходила через гаражную дверь и ни разу через переднюю.

– O’кей.

– Что ты собираешься делать?

– Обо мне не беспокойся. Со мной ничего не случится.

– Пожалуйста, Кристиан, только не попадись.

Перемещение машины Джейка для нас что-то вроде финишной ленточки в конце марафона. Если только мы сможем до нее добраться.

Уберем машину подальше от Лэнгли-Вудс, и никто не узнает, что Джейк там был. Никто не узнает, что в тот день они встретились.

– Не попадусь, – обещаю я.

Ставки высоки. Это не какая-то школьная шалость. Я бы соврал, если бы сказал, что не нервничаю, но говорить об этом Лили, конечно же, не стану. Лили тоже как на иголках. Беспокоится, что скажет за завтраком что-то лишнее, такое, что нельзя говорить. На этой неделе она старалась избегать Нину как только могла. Теперь ее ждет долгий разговор один на один.

Она боится, что Нина увидит ее насквозь и что, даже если она не проговорится, глаза, жесты, поведение – то, что называют языком тела, – каким-то образом выдадут ее.

Лили дольше, чем обычно, решала, что ей надеть. Сомневалась, колебалась, как будто даже обычные джинсы могли нести некое скрытое послание, невысказанную правду, признание.

– Дыши глубже, – говорю я, заставляя ее смотреть мне в глаза. Мы дышим вместе. Я приказываю ей задерживать дыхание, насыщать легкие кислородом. Мы проделываем это трижды, и я вижу, как она становится спокойнее у меня на глазах. – Не теряйся. Будь собой. Если вдруг начнешь паниковать, извинись, выйди в дамскую комнату и подыши.

Лили кивает. На этой неделе она почти не говорила о тошноте и об усталости. Наверное, трудно отличить тошноту при беременности от того, что чувствуешь, сознавая, что убил человека. Лили снятся кошмары. Она не говорит об этом. Но посреди ночи издает такие звуки, как будто бежит, задыхаясь, пытаясь вырваться. Иногда она плачет, и я думаю, что причина та же самая. Лили никогда и никому не сделала бы ничего плохого. У меня тоже случается что-то вроде изжоги. Такое ощущение, будто в животе и груди скапливается и проедает стенки живота кислота. Мы с Лили держимся на адреналине, но он на исходе.

Не могу дождаться, когда же это все закончится.

Прежде чем разделиться, мы долго держимся вместе. Перед уходом я беру пакет с испачканной кровью одеждой Лили, тот самый, который я забрал из прачечной в первую ночь после того, как она рассказала мне о случившемся. Последние несколько дней он висел на дверной ручке в гараже.

Лили заметила его только накануне вечером.

– Что это? – спросила она.

Я не ответил сразу, а сейчас думаю: надо было сказать, что это просто мусор, и дело с концом, потому что тогда она не полезла бы смотреть сама.

– Кристиан?

Я промолчал, потому что не смог сразу придумать убедительную ложь. Мое молчание только разожгло ее любопытство.

– Лили, не надо, – сказал я, когда она сняла пакет с дверной ручки, развязала и заглянула в него. В следующий момент она побледнела и поежилась.

– Что это? – Она вытащила несколько вещей и только тогда узнала свою одежду. – Да ведь это же…

Лили отвернулась, и ее вырвало. Наверное, дело было не столько в самой крови, сколько в напоминании о том, откуда она взялась.

Она отошла выпить воды, а я поспешил забрать пакет. Думаю, ей уже хотелось поскорее от него избавиться.

– Не надо было тебе смотреть, – сказал я. – Извини. Я не хотел, чтобы ты это видела.

Я сам заглянул в пакет – посмотреть, что такое она увидела. Кровь со временем темнеет, становится не столько красной, сколько бурой, но то, что увидела на своей одежде Лили, все равно было кровью.

Джейк и Нина Хейз живут в престижном районе, где все дома построены на заказ и каждый старается не уступать другому. Площадь около четырехсот или пятисот квадратных метров, кирпичные и каменные экстерьеры, башенки, соборные двери [8] и тому подобные штучки, глядя на которые почему-то думаешь о замках. А еще задаешься вопросом: как люди могут быть настолько богаты? Это зависть, но еще и невольно вспоминаешь о развивающихся странах, где люди умирают от голода. Контрасты шокируют и наводят на мысль, что, если бы Хейзы и их соседи отдавали больше, а не оставляли все себе, этот мир мог бы стать лучше. Единственное, что удивляет, – это относительно небольшая территория участков. Будь у меня такие деньги, как у Джейка и Нины, я бы предпочел уединение и простор.

Погода сегодня благоприятная. Ветреный, серый день. Дождя нет, но он вполне может пойти, а потому все сидят дома.

Паркуюсь через несколько домов от дома Джейка и Нины. Жду секунду-другую, потом выхожу из машины и иду назад, по тротуару. Сейчас конец сентября. Дни становятся все прохладнее, но деревья в основном еще зеленые, и лишь кое-где листья меняют цвет. В ближайшие несколько недель то же сделают и остальные.

Я надеваю бейсболку и пониже опускаю козырек. Иду уверенно, держа руки в карманах, как будто у меня есть такое же право находиться здесь, как и у всех, кто здесь живет.

По длинной подъездной дорожке Хейзов иду прямо к входной двери. Никаких колебаний. Я предполагал наличие видеозвонка и теперь должен знать, с чем имею дело. Подхожу к двери, делаю вид, что собираюсь нажать на звонок, но ничего не нажимаю. Секунду стою на крыльце, держа руку у кнопки. Все эти штуки выглядят одинаково и совмещают в себе звонок и камеру. Их цель – удержать людей от вандализма или попытки взлома, а не ловить на месте преступления. Камеры должны быть видимыми, а не скрытыми. Если у Хейзов есть видеозвонок, мне нужно это знать. На случай, если я попаду на камеру, у меня есть объяснение: неправильно понял и решил, что Лили здесь. Пришел искать жену, потому что она мне нужна. Семейные дела. Она не отвечала на звонки. Деталей я не заготовил, но мог при необходимости придумать их на ходу.

Но ничего этого не понадобится. Дверной замок у Хейзов традиционный. Никакой камеры нет. Просто кнопка.

Я возвращаюсь по дорожке к гаражу. Ввожу ПИН-код на панели. Подъемные ворота открываются, я ныряю под них и жду, пока они опустятся. Поворачиваю ручку двери и вхожу в дом.

Первая комната – задняя прихожая, где можно снять и оставить грязную и мокрую одежду и обувь. Стою затаив дыхание, жду, что вот-вот сработает сигнализация. Может быть, Лили ошиблась и не заметила ее или хозяева установили ее потом. У нас дома охранная сигнализация есть, но я всегда считал, что это роскошь и ненужная статья расходов. В нашем прошлом доме никакой сигнализации не было, но в нынешнем она шла в комплекте. До этой недели мы ни разу ею не пользовались. Однажды я случайно включил ее, и шум был такой, что едва не свел меня с ума. Пришлось поклясться нашим еще не родившимся ребенком, чтобы убедить охранную компанию поверить в то, что мы с Лили в безопасности, что никто не вломился в дом и не держит пистолет у моего виска.

Теперь каждую ночь в течение последних пяти дней Лили просит меня включить сигнализацию. И хотя мы оба знаем, что Джейк мертв, чтобы выразить это словами, нам недостает конкретики – тела.

Моя специальность – цифры. Я занимаюсь цифрами. Как аналитик маркетинговых исследований, я всю жизнь занимаюсь качественными и количественными исследованиями. Я работаю с данными. Я люблю доказательства. В отсутствие доказательств даешь волю своему воображению. То же самое у Лили. Она не всегда рассказывает мне о своих страхах, но я о них знаю. Прошлой ночью, когда мы занимались любовью, я мельком увидел ее лицо в лунном свете. Глаза Лили были открыты. Она смотрела куда-то через мое плечо. Была не со мной. Где-то в другом месте. Ее глаза были устремлены на открытую дверь спальни, как будто она ждала, что в комнату, выбрав момент, когда мы потеряем бдительность, войдет Джейк. У Лили есть признаки посттравматического стрессового расстройства. Иногда она мысленно возвращается к тому моменту с Джейком в лесном заповеднике. Иногда, по ее словам, закрыв глаза, она видит его лицо, видит ярость в его глазах. Слышит слова, которыми он плюет в нее вместе со слюной. До сих пор это пугает и травмирует ее.

Умом Лили понимает, что он мертв, но не может заставить себя поверить в это. Иногда она просыпается в слезах от кошмаров. Она не может убежать от него во сне. Он хватает ее за лодыжки, тянет назад, волочит лицом по земле, тащит дальше в лес, где темно как ночью, где деревья скрывают солнце. Он вдавливает ее лицо в землю, и она вдыхает грязь, а когда приходит в себя, хватает ртом воздух.

Убедившись, что в доме Хейзов нет сигнализации, я прохожу дальше, в кухню, большую, современную и белую.

Я уже бывал здесь. Стоял в этой самой кухне, возле островка, разговаривал с Лили, Ниной и Джейком, смеялся и пил вино. Я не чужой человек в их доме, но находиться здесь без приглашения… Чувствую себя так, словно у стен есть глаза, словно за мной наблюдают, словно я здесь не один. Я говорю себе, что здесь больше никого нет. Это невозможно. Нина завтракает с Лили, а Джейк мертв. Их машин нет ни в гараже, ни на подъездной дорожке. Я один. Но убедить себя не получается. Может быть, совесть не дает.

На кухне из ниоткуда появляется кот. Мяукает. Трется о мои ноги. Пытаюсь погладить – он шипит. Я отступаю и нечаянно задеваю локтем стакан с водой. Стакан соскальзывает с края столешницы и падает, но я успеваю его поймать. Сам не знаю как. Стакан цел, но вода проливается и стекает со столешницы на пол.

– Черт.

Кот убегает. Мне никогда не нравились коты. Они ненадежны. Только что были твоими друзьями и вот уже кусают и царапают.

Быстро сматываю бумажные полотенца с держателя у раковины и вытираю пролившуюся воду. Выбросить полотенца в мусорное ведро нельзя, так что засовываю их в карман, чтобы унести с собой.

Смотрю на телефон. Лили сказала, что напишет сообщение, когда они выйдут из ресторана. Они ушли не так давно и, наверное, только что сели. У меня полно времени. И все же я не хочу задерживаться здесь. Хочу найти то, что мне нужно, и уйти.

Утром мы с Лили составили план. Я сказал, чтобы она не писала ничего вроде «Уходи сейчас же» или «Нина уже в пути», ничего такого, что могло бы выставить нас в невыгодном свете, если потом кто-то, например полиция, просмотрит наши телефоны. Я постарался придумать что-нибудь умное. Пицца вечером? – будет означать, что Нина уже едет домой, а у меня есть пара минут в запасе. Закажем тайскую? – красный код. Другими словами, уходи немедленно.

Как будто у нас есть свой секретный язык.

Думаю. Если бы Лили не носила с собой мой запасной ключ, где бы мы его держали?

На ум приходит ящик для мелочей. Просматриваю ящики на кухне, нахожу такой, где всякая ерунда – батарейки, набор инструментов для ремонта очков, свечи на день рождения и спички, – но брелока нет. Искать в столовой и гостиной бессмысленно. Возвращаюсь в заднюю прихожую, проверяю карманы курток на вешалке – только перчатки. Там же, на вешалке, сумка. Шарю по карманчикам – почти ничего, кроме салфеток и монет.

Может быть, в спальне? Мой отец обычно клал бумажник и ключи на комод. Возможно, и Джейк тоже. Иду к лестнице и тут вспоминаю, что у Джейка есть кабинет в передней части дома. Когда мы были у Хейзов в первый раз, Джейк показал его мне. Они с Ниной тогда только переехали, и нам устроили грандиозную экскурсию по дому: огромная спальня, оборудованный подвал с баром, тренажерный зал.

Больше всего Джейк гордился своим кабинетом, настоящей «мужской пещерой», но с престижными дипломами и барной тележкой, полной первоклассного спиртного.

Нина и Лили, помнится, пропустили офисную часть экскурсии. Они вернулись на кухню за вином и закусками, которые вынесли потом в задний дворик с видом на поле для гольфа. Мы с Джейком остались на некоторое время в его кабинете: он сидел за огромным письменным столом, а я – в маленьком кожаном кресле напротив, чувствуя себя таким же маленьким. Мы сидели, потягивая какой-то джин, который, как он мне сказал, продавался почти по триста долларов за бутылку. «Неплохо, да?» – спросил он, самодовольно поглядывая на меня поверх бокала. На меня тот джин впечатления не произвел, потому что это не мое. Но, конечно, я этого ему не сказал, а сказал, что да, это лучший джин, который я когда-либо пробовал.

Из кухни иду через фойе в кабинет. Дверь из матового стекла закрыта, но не заперта. Вхожу и оставляю дверь открытой.

Не спеша прохожу по комнате. Трогаю вещи. Хочу узнать Джейка Хейза. Не того Джейка Хейза, высокомерного, но веселого и забавного, как студент из богатой семьи, а того, с которым Лили столкнулась на этой неделе. Того Джейка Хейза, которого никто из нас не знал.

Раскусить его было трудно. Мы с Лили обсудили это и согласились. Как врач, он не знал ни сострадания, ни эмпатии. Немного выпив, он говорил о происходящем на операционном столе небрежно, как о чем-то незначительном. Возможно, так он справлялся со стрессом, а возможно, был просто равнодушен, и его это не трогало. Я читал отзывы о нем в интернете – главным образом из любопытства. Пациенты жаловались, что приемы проходят скомканно, что их не слушают, но отмечали его компетентность и доверяли его решениям.

Я также читал, что люди с высоким ай-кью обладают более низким эмоциональным интеллектом, чем люди с невысоким ай-кью. Джейк – классический пример этого. Умный, но безэмоциональный. В свете произошедшего красные флажки еще более очевидны и не замечать их уже трудно. Судя по тому, что Нина рассказала Лили, «умный, но равнодушный» – вполне справедливая оценка. Даже в их браке он мог быть холодным.

Но сейчас, осматриваясь в его кабинете, я хочу узнать ту его сторону, о которой не знал никогда, ту, которая позволяла ему подкатывать к моей жене, использовать ее доверчивость, заставлять ее стоять на коленях в грязи и пытаться делать с ней то, что я не могу даже представить. Джейк не просто высокомерен и холоден. Теперь я знаю, что в нем есть жестокая, грубая сторона, из-за которой я не сплю по ночам и жалею, что это не я пробил ему голову камнем. Хотя, возможно, оно и к лучшему, что это сделала Лили, моя жена, весящая всего-то пятьдесят килограммов. Она убила его не так решительно и быстро, как это сделал бы я. Мне нравится думать, что он умирал медленно. Что это было больно. Что он страдал.

Я роюсь в ящиках стола, поднимаю бумаги, шарю под ними, вынимаю какие-то вещи. Мне почему-то кажется, что среди вещей Джейка я найду что-нибудь ужасное, но все, что попадается, – это безобидные папки. Я сажусь в его кресло, поворачиваюсь, прохожусь взглядом по комнате, останавливаясь на сейфе и каталожном шкафу. Можно ли хранить брелок в сейфе? Если вы не хотите его потерять, то почему бы и нет.

Поднимаюсь из-за стола и делаю шаг к каталожному шкафу.

А дальше одновременно…

…в кармане вибрирует телефон. Я достаю его, смотрю на экран – сообщение от Лили. Закажем тайскую?

…наверху, над моей головой, звуки, похожие на шаги. Несколько шагов и остановка. Я задерживаю дыхание. Секунд через десять – шум воды в трубах. Она уходит сверху вниз.

Кто-то там спустил воду в туалете.

Чутье меня не подвело.

В доме есть кто-то еще.

Ресторан, в котором мы встретились, – один из моих любимых. С одной стороны, в нем присутствует атмосфера старого фермерского дома, с другой – он вполне современный. Интерьер в основном черно-белый и деревянный: белые стены, широкие деревянные доски пола, крашеные черные трубы по потолку. Обивка стульев и кабинок – черно-белая с геометрическими узорами. Визуально общая картина приятная, а что касается кухни, то она здесь просто божественная. Свободных мест нет, на улице очередь, но Лили предусмотрительно забронировала столик. Ждущие провожают нас завистливыми взглядами, когда мы входим и занимаем свои места.

– Спасибо за приглашение, – говорю я, усаживаясь за небольшой столик напротив Лили. – У меня просто нет слов, чтобы выразить тебе всю мою благодарность.

– Мне приятно. Я так хотела поговорить с тобой, убедиться, что ты держишься, что у тебя все в порядке. На работе толком не поговоришь, там либо вечная спешка, либо кто-нибудь вмешается.

Я ставлю на пол сумку.

– Думаю, ты не очень удивишься, если я скажу, что Джейк так и не пришел домой.

Лили сочувственно вздыхает, тянется через стол и пожимает мне руку.

– Мне так жаль, Нина. От него есть хотя бы что-то?

– Ничего. Я разговаривала на днях с его коллегами и пыталась найти его машину на стоянке медицинского центра и в гараже больницы. Я не знаю, где он. Джейк как сквозь землю провалился.

– Жаль, ты не сказала, что едешь к Джейку на работу, – говорит Лили. – Я бы съездила с тобой за компанию, помогла бы искать.

– Спасибо, так мило с твоей стороны.

– Не могу даже представить, насколько тебе должно быть тяжело. – Лили участливо улыбается. Она умеет слушать. Так было всегда. Вот почему мне легко с ней разговаривать. Она слушает по-настоящему и не предлагает советы, как любят делать другие. Люди всегда хотят что-то поправить. Хотят сделать как лучше и руководствуются самыми добрыми намерениями. Но не все можно поправить. Иногда доброжелатели просто хотят найти выход своим чувствам.

– Да, тяжело. Я не могу спать, не могу думать о чем-то другом. Днем и ночью все мысли только о нем: где он, как он, жив ли, здоров ли, не избегает ли меня умышленно. Я даже не знаю, что лучше, потому что если он как-то пострадал, то тогда, может быть, он не ненавидит меня.

– Уверена, об этом и речи нет.

Подходит официантка. Спрашивает, что мы будем заказывать. Лили просит принести тост и яичницу, я беру омлет. Мы обе заказываем кофе, но Лили без кофеина.

– От полиции было что-нибудь? – спрашивает Лили, когда официантка уходит.

– Я была в полицейском участке прошлым вечером, подала заявление. Они сказали, что в большинстве случаев пропавшие возвращаются домой в течение трех дней.

– У них есть какие-нибудь зацепки?

– Пока ничего.

– А отследить телефон они не пробовали?

Вчера вечером я задала в полиции этот же вопрос. Телефоны можно отследить. Но, как мне сказали, бывает трудно найти телефон, если батарея не сохранила часть заряда. Даже если телефон Джейка каким-то образом не разрядился – а я уверена, что он разрядился, – оператор связи может пропинговать телефон, запросив его местоположение, но все равно результаты будут неточными. Область поиска будет достаточно большая.

Но это не важно, потому что Джейк не несовершеннолетний, не относится к группе риска и его нет в моем тарифном плане. Оператор сотовой связи не хочет проводить поиск без ордера, а ордер полиция выдала только сейчас. Раньше они не хотели этого делать, потому что исчезновение не является преступлением, но теперь, когда прошло уже столько дней, а Джейк ни разу не воспользовался нашими банковскими счетами, не появлялся на работе и ни с кем не контактировал, полиция изменила свой подход на более серьезный.

Теперь они зашевелились. Но каждый раз, когда я набираю номер Джейка, телефон отправляет меня на голосовую почту. Я понимаю это так, что Джейк мертв. Таким способом полиция его не найдет.

– Мне очень жаль.

Официантка приносит нам кофе, сливки и сахар. Я добавляю в свою чашку и то и другое.

– Знаю. Я все время спрашиваю себя, случилось ли с Джейком что-то или он просто не хочет, чтобы его нашли. Он так изменился в последнее время. У него проблемы на работе, он отдалился от меня. Перед тем как это все случилось, мы немного поругались.

– Ты говоришь, отдалился, почему?

– Из-за моей мамы. Из-за того, что я провожу так много времени с ней и недостаточно с ним. Ему это не нравится.

– Но ты нужна маме. Она не справится без тебя, – говорит Лили, и я рада, что хотя бы она понимает.

– Знаю. Я пыталась ему объяснить, что не все зависит от меня, что я не могу разорваться и всюду поспеть.

– Ты говорила о Джейке с кем-нибудь еще? С его родными или друзьями?

– Звонила его родителям, брату, некоторым друзьям. По правде говоря, я не знаю, что еще делать. Я чувствую себя беспомощной. Он должен где-то быть. Кто-то должен знать, где он.

– Что сказали родные?

– Что они не знают, где он, что давно с ним не разговаривали.

– Думаешь, они говорят правду?

– Честно? Не знаю. Его родители вполне могли солгать мне. Допускаю, что он может быть у них. Я уже не знаю, что думать и кому можно доверять.

– Ты можешь доверять мне, – с улыбкой говорит Лили.

Ее слова много для меня значат. И я знаю, что могу положиться на нее.

– Ты – хорошая подруга. Я так тебе признательна. Спасибо, что ты у меня есть.

Через несколько минут официантка приносит наш заказ.

– Что-нибудь еще?

– Нет, – говорю я.

Она уходит. Я беру вилку, но не знаю, смогу ли что-то съесть. В последнее время у меня совсем нет аппетита.

– Моя мама сейчас у меня, – сообщаю я, чтобы переменить тему – не хочу больше говорить о Джейке. Слишком долго он занимает все мои мысли, разговоры и сны. Я уже не могу дышать, не думая о нем.

Лили поднимает голову и смотрит на меня.

– О? – Она определенно удивлена. – Ты не говорила.

– Не насовсем. Просто не могу больше оставаться одна в доме. Мне нужна какая-то компания, да и маме тоже лучше не быть одной. Побудет со мной, пока Джейк не вернется. – Я все еще стараюсь сохранять оптимизм. Больше всего меня беспокоит, что он не появляется на работе. Это даже тревожнее, чем то, что он не отвечает на звонки и не берет деньги в банке. Джейк проделал долгий путь, чтобы стать хирургом, потратил на это двадцать лет жизни: колледж, медицинская школа, ординатура. Он осуществил свою мечту, пошел по стопам отца, который тоже нейрохирург и уже скоро уйдет на пенсию. Джейк не стал бы рисковать всем этим. Есть, должно быть, какое-то физическое препятствие, не позволяющее ему прийти на работу.

– Она давно у тебя? – спрашивает Лили.

Я только вчера пригласила маму погостить. До вчерашнего вечера я не рассказывала ей о том, что происходит. Я пыталась скрыть это от нее, потому что она не в восторге от него. Не помогло и то, что перед тем, как она заболела, Джейк поставил передо мной ультиматум: он или она. Если я не перестану проводить с матерью так много свободного времени, он уйдет.

Он ревновал, а кроме того, надо признаться, никогда не питал к ней теплых чувств. Моя мама иногда бывает откровенна и говорит, что думает, а Джейку не нравилось, что она вкладывает мне в голову какие-то свои идеи. Когда мы оба были дома, он хотел, чтобы я все это время проводила с ним, а это означало, что по выходным я не могла ее навестить. Ладно. Мы все уладили. Я рассказала ей о требовании Джейка, и мы договорились, что будем по возможности чаще видеться в течение недели, после моих уроков, когда он еще на работе. Вот только вечера всегда получались короткие, а после работы я иногда слишком уставала, чтобы навещать ее. Но потом у нее начались проблемы со зрением, и все договоренности пошли насмарку. Мама нуждалась во мне, и я должна была быть с ней.

Когда Джейк не пришел домой в понедельник, я ничего ей не сказала, чтобы не давать ей еще один повод для неприязни. Я думала, что через пару дней все уладится и ей лучше ничего не знать. Мой отец ушел от нас, когда мне было шесть лет. У них с матерью был, мягко говоря, бурный брак. Я помню, как засыпала, слушая, как они ссорятся. До рукоприкладства дело не доходило, но всего остального хватало с избытком. А однажды посреди ночи отец ушел, потому что безумно влюбился в другую женщину и хотел быть с ней. Я помню, как проснулась в ту ночь от стука двери и, подкравшись к окну, смотрела ему вслед. Какое-то время он присылал мне открытки на день рождения или Рождество, но со временем это прекратилось. Я не разговаривала с ним двадцать лет. У мамы после него ничего серьезного в романтическом плане уже не было, и замуж она больше не вышла. Она вообще не доверяет мужчинам, а значит, по умолчанию не доверяет и Джейку. Джейк в этом не виноват. Джейк ни в чем не виноват.

После того как я сходила в полицию и написала заявление, настало время признаться. Я не хотела, чтобы мама узнала о Джейке от кого-то еще, прежде чем узнает от меня.

И я не хотела проводить еще одну ночь в одиночестве.

– Со вчерашнего вечера, – отвечаю я. – Мама останется со мной, пока Джейк не вернется.

Лили тянется к стакану с водой.

– Надо было пригласить ее на завтрак.

– Все в порядке. Я хотела, чтобы мы были только вдвоем. В последнее время нам постоянно кто-то мешает.

– Так она сейчас у тебя дома?

– Да.

Лили делает еще глоток и ставит стакан на стол.

– Извини. – Она встает из-за стола, и я вижу, что ее лицо вдруг посерело.

– Да, конечно. Все в порядке?

– Я на минутку. – Она спрашивает у официантки, где дамская комната, и та указывает ей направление. – Сейчас вернусь. Извини.

Лили берет свою сумочку и, лавируя между столиками, идет к выходу из зала. Я беспокоюсь за нее и жду, когда она вернется. Есть без нее не хочу. Осматриваюсь. Народа в ресторане много, есть семьи с детьми, компании друзей. Все веселые, счастливые. Все, кроме меня.

Лили наконец возвращается. Ее не было так долго, что я уже заволновалась.

– О чем мы говорили? – спрашивает она, избегая смотреть на меня, и снова тянется за стаканом с водой.

– О моей маме. О том, что она сейчас у меня. – Я беру вилку и принимаюсь за омлет.

– Ах да. – Она как будто пытается вспомнить, что мы говорили о моей матери.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я. – У тебя точно все хорошо?

– Да, а что?

– У тебя нездоровый вид.

– Нет, я в порядке. Уверяю тебя.

– И ты не ешь.

– По правде говоря, не хочется. Извини. Кристиан приготовил завтрак. Забыл, что я встречаюсь с тобой.

– Тебя долго не было.

Верю ли я ей? Не знаю. Кажется, она что-то скрывает. Я смотрю на нее, вижу, как она пытается запихнуть в рот кусочек яичницы, чтобы доказать свою правоту. Получается не очень. Она долго жует этот кусочек, пока в конце концов не проглатывает. Это ей удается только с еще одним глотком воды. Пытается съесть еще, смотрит на яичницу и сдается.

Сидит ссутулившись, потом кладет вилку и признается:

– Нина, я беременна.

И только тогда все происходившее с ней на этой неделе обретает смысл. То, как быстро она на днях ушла из школы, возможно спеша на прием к врачу. Ее рассеянность и забывчивость. Нездоровый цвет лица. То, как долго она задержалась в дамской комнате – возможно, ей стало нехорошо. Отсутствие аппетита, хотя завтрак был ее идеей. Она положила левую руку на живот и пьет по глоточку, словно пытаясь подавить приступ тошноты.

– Поздравляю, – говорю я без ненужного энтузиазма, зная, как не везет им с Кристианом в том, что касается беременности. Не мое это дело, но я не понимаю их упорства в том, что заканчивается очередным разочарованием. – Почему ты мне не сказала?

– Ты же знаешь почему. – Да, я знаю. Потому что шансы потерять и этого ребенка очень высоки. – А еще и потому, что у тебя своих проблем хватает – не хотела добавлять свои.

Я тянусь через стол, беру ее руки в свои. Они у нее влажные и холодные. Какая же я невнимательная подруга. Да, у меня тяжелая неделя, но и у Лили нелегкая.

– Ты всегда можешь рассказать о чем угодно. Какой у тебя срок?

– Девять недель.

Я знаю, что Лили никогда не дотягивала до второго триместра. Сейчас у нее самое опасное время. Жизнь бесценна, но так хрупка.

– Что говорит доктор?

– Все вроде бы хорошо. Пока. Но так было всегда.

Вот и с Джейком то же самое. Все хорошо, а потом вдруг плохо. Мир может перевернуться с ног на голову, когда ты менее всего этого ожидаешь.

Я замираю. Задерживаю дыхание.

Наверху тихо. Вода уже не течет. Трубы замолчали. Я жду шагов или других каких-то звуков. Ничего. Полная тишина. Может, мне это только послышалось? Может, и не было смыва в туалете? Может, это было что-то другое, например, воздух попал в водопроводные трубы.

Я бы так и решил, что ошибся, если бы не сообщение Лили. Закажем тайскую?

Кто-то здесь есть.

Я осторожно, едва сдерживаясь, чтобы не захлопнуть его, задвигаю ящик. Ставлю под стол стул, на котором сидел.

Просмотреть картотечный шкаф и найти сейф я уже не успеваю.

Как выйти? Можно воспользоваться входной дверью. Она ближе, но на виду, и я не смогу запереть ее за собой. От кабинета до начала лестницы метра три, вряд ли больше. За открытыми дверями кабинета видны кованые балясины. В кабинете есть окно, но, чтобы выйти через него, придется снять сетку. Вернуть ее на место, находясь снаружи, я уже не смогу, а значит, выйти, не оставив следов своего пребывания здесь, будет невозможно.

Мне ничего не остается, как выйти через дверь гаража, тем же путем, что и пришел.

Иду через кабинет к двери. Пол деревянный, и пройти бесшумно в моей обуви не получается. Осторожно выхожу из кабинета в фойе. Помещение высотой в два этажа с кессонным перекрытием и огромной люстрой. В фойе ведет прямая лестница с изгибом; наверху небольшая площадка с перилами, с которой виден первый этаж.

Сразу за открытой дверью кабинета я вижу настенный держатель для почты и ключей у передней двери. Похоже, то, что мне нужно. Кажется, что это именно то, что я искал. Проблема в том, что он хорошо виден и с лестницы, и с площадки наверху. Прикидываю, стоит ли рискнуть. Риск и впрямь велик, но и держатель – идеальное место для ключа. Пожалуй, мы с Лили выбрали бы именно такое. Раз уж я зашел так далеко… Не возвращаться же домой с пустыми руками. Без ключа мы машину Джейка с улицы не уберем. А если не уберем, то рано или поздно выяснится, что Лили и Джейк в день его исчезновения были в одном месте. И Лили попадет под подозрение.

Пробегаю взглядом по лестнице – никого. В доме тихо. Если бы я ничего не слышал, то подумал бы, что наверху никого нет.

Иду через фойе, и чувство такое, будто я на прицеле у снайпера. Бездумных поступков в моей жизни хватало. Я был непослушным подростком. Меня наказывали, отстраняли от занятий и даже задерживали столько раз, что и не сосчитать. Мама всегда говорила, что мои проказы стоили ей нескольких лет жизни и когда-нибудь сведут в могилу.

Но теперь я взрослый человек, и это уже незаконное проникновение со взломом.

В почтовом держателе есть прорези и крючки для ключей. Я просовываю руку в одну из щелей и нащупываю… брелок. Зажимаю его кончиками пальцев и вытаскиваю. И тут же что-то еще проскальзывает между пальцами. На этот раз я реагирую недостаточно быстро, и предмет падает на пол. Звук получается достаточно громкий. Наверху со скрипом открывается дверь.

– Нина? Это ты?

Голос женский.

Я разворачиваюсь и, не рискнув взглянуть на лестницу, быстро иду в сторону гаража. Слышу шаги. В поле зрения возникает силуэт.

– Нина! – снова зовет женщина.

Шаги вниз по лестнице.

Прохожу через кухню, иду к двери гаража. Берусь за ручку, тяну дверь на себя. Вхожу в гараж, закрываю за собой дверь, придерживая, чтобы не захлопнулась.

Теперь мне нужно открыть верхнюю дверь – будет шумно, но иного выхода нет.

Я нажимаю на кнопку. Дверь поднимается. Грохочет, как снегоуборщик в воскресное утро. Похоже, я облажался и все испортил. Похоже, я в полной заднице. И возможно, полиция уже едет, и я не успею добраться до машины до их приезда.

Иду к машине. На ходу все же оглядываюсь и вижу ее – лицо, прижатое к стеклу в одном из передних окон.

Мчусь домой в таком шоковом состоянии, что совсем забываю о пакете с окровавленной одеждой Лили, лежащем на заднем сиденье.

– Это ее мать, – говорит мне Лили.

Мы оба дома, но я вернулся раньше. Когда она пришла, я нервно расхаживал по комнате в ожидании неизбежного: прибытия полиции с ордером на мой арест.

– У нее плохо со зрением, так что не нервничай. На каком расстоянии ты был от нее?

– Метра четыре, может быть больше. Но дело в том, что даже если она не разглядела меня, то наверняка слышала. Она знает, что в доме кто-то был. Она обращалась ко мне.

– Что сказала?

– Назвала меня Ниной.

– Ну вот видишь. Все в порядке. Она приняла тебя за Нину.

– Да, но только Нина бы ей ответила. Нина не стала бы убегать. Но есть кое-что похуже.

– Что?

– Она видела мое лицо, когда я уходил.

– Даже если видела, то не разглядела. Говорю же, у нее проблемы с глазами. Она не знает, что это был ты. Она не видела тебя раньше и не могла узнать. Я уверена, что все обойдется.

Но уверения Лили не действуют – наоборот, слушая ее, я все меньше им верю.

Время идет, полиция не появляется, и я понемногу успокаиваюсь. Если бы они знали обо мне, то наверняка бы уже приехали. Ведь так?

И вот, когда я почти убедил себя, что опасаться нечего, – звонок в дверь.

Едва войдя в дом, я понимаю: что-то не так.

Гаражная дверь открыта.

В кухне ощущаю едва уловимый запах – лесной, похоже одеколон.

Я ставлю сумку на кухонный островок и сбрасываю туфли. Окидываю взглядом комнату, зову маму. Она не отвечает, и я прохожу в фойе. Сразу же замечаю, что дверь кабинета Джейка открыта. Останавливаюсь затаив дыхание. Дверь не просто слегка приоткрыта, а открыта полностью, матовое стекло прижато к стене. Эту дверь не открывали уже несколько дней. Я нарочно держала ее закрытой, потому что на этой неделе постоянно заглядывала туда, надеясь увидеть его там. И каждый раз надежда оборачивалась разочарованием. Я больше так не могла.

Но теперь дверь открыта. Кто-то открыл ее, и моя первая мысль: Джейк дома, он наконец-то вернулся ко мне. Я иду в кабинет с тайной мыслью, что вот сейчас увижу его, что он как ни в чем не бывало сидит за столом, словно ничего не случилось.

Делаю вдох и вхожу в комнату – никого. Джейка здесь нет. Я прислоняюсь к дверному косяку, чтобы перевести дыхание, глядя на пустой стул.

Через минуту я отворачиваюсь от кабинета. На полу у передней двери что-то лежит. Подхожу ближе – это запасная ключ-карта от моей «Теслы». Должно быть, упала из держателя почты, где мы с Джейком храним запасные ключи. Я поднимаю ее и возвращаю на место, гадая, как она оказалась на полу. Может быть, мама искала что-то, пока меня не было.

Иду к лестнице, поднимаюсь по ступенькам в комнату для гостей, в которой поселилась мама. Гостевой комнатой мало кто пользуется, потому что семья Джейка и моя мама живут относительно недалеко. Когда они приезжают в гости, то обычно не остаются на ночь. И все же я постаралась украсить ее, выдавая желаемое за действительное, надеясь, что красивая комната привлечет гостей. Да, они бывают, в основном старые друзья по колледжу, но не так часто, как я представляла. Теперь я рада тому, что у меня есть место, где может остановиться моя мама.

Комната оформлена в современном стиле, но в то же время просто: темные стены, белое постельное белье и шторы.

Мама сидит в кресле в углу комнаты и смотрит в окно на улицу. На кровати свернулся наш кот.

Она сидит ко мне спиной в наушниках и слушает аудиокнигу, поэтому и не услышала, когда я ее позвала. Заслушалась. В последнее время она увлеклась аудиокнигами; зрение ухудшается, и это едва ли не единственное ее развлечение. Она не может читать книги, не может смотреть телевизор и не может водить машину. Из-за того, что происходит с ее глазами, она больше не может делать то, что хочет, когда хочет.

Ей приходится во всем полагаться на меня. Для нее, привыкшей к самостоятельности, это так тяжело.

– Мама. – Я подхожу и кладу руку ей на плечо. Она поворачивается, снимает наушники. Моей маме всего шестьдесят два года. Она относительно молода и в хорошей физической форме. Худощавая, подтянутая. В двадцать лет она увлеклась туризмом и путешествовала с рюкзаком. С моим отцом она познакомилась, путешествуя по Европе, задолго до того, как они поженились и на свет появилась я.

Иногда я забываю, что у нее была другая жизнь до моего рождения, что она была молодой, авантюрной и полностью самодостаточной. Она больше не самостоятельна, но даже сейчас может пройти несколько километров и легко поспевает за мной. Возраст только начинает проявляться на лице и шее, но кожа в основном еще гладкая, только пару морщинок вокруг рта и глаз. Я завидую и надеюсь, что в ее возрасте буду выглядеть хотя бы наполовину так же хорошо, как она.

– Привет. – Я улыбаюсь ей.

– Как завтрак? – спрашивает она.

– Хорошо. Ты справилась без меня?

– Да.

– Поспала?

– Немного.

– Что еще ты делала?

Она пожимает плечами.

– Приняла душ.

– И все? – Меня не было около двух часов. – Поела что-нибудь? Спускалась вниз?

– Да. Сварила овсяную кашу на завтрак.

– Хорошо. – Я рада, что она не стесняется готовить для себя. Но меня интересует другое. – Ты выходила на прогулку? Гаражная дверь открыта.

Мама молча качает головой. Неужели это я по ошибке оставила дверь открытой? Вряд ли, но все-таки…

– А в кабинет Джейка ты заходила? Дверь открыта, а я ее не открывала.

Она не отвечает. Знает что-то, но не уверена, стоит ли говорить.

– Послушай, мама, если ты заходила в кабинет, в этом нет ничего плохого. Для тебя здесь запретов нет, можешь заходить куда хочешь. Ты же это знаешь. Мне просто любопытно.

– Я не заходила в кабинет.

Странно. Похоже, она все же заходила туда, пока меня не было, но почему не хочет признаться?

– Ты уверена, мам?

Дверь определенно открыта, и я точно знаю, что она была полностью закрыта, когда я уходила. Чтобы открыть дверь, нужно повернуть ручку. Кот это точно сделать не мог.

– Конечно же уверена, – отвечает мама, но я чувствую, что она что-то скрывает.

– О чем ты мне не говоришь, мама?

Она поднимается из кресла. Мы с ней одного роста.

– Не хотела говорить. Не хотела тебя волновать. Но пока тебя не было, – она берет меня за руку, – сюда приходил Джейк.

Я замираю с открытым ртом. Смысл сказанного доходит не сразу. Джейк вернулся домой. Джейк здесь. Моя первая догадка была верна. Кто-то был в доме в мое отсутствие. И это был Джейк.

Моя рука выскальзывает из ее пальцев. Я отступаю спиной к двери.

– Где он? – Джейк в нашей спальне? Наша спальня наверху, на противоположной стороне коридора. Я мимо нее не проходила. Я не видела машину Джейка. Ее не было ни в гараже, ни на подъездной дорожке, но, если бы она стояла на улице, я могла бы ее не заметить. – Он в нашей комнате?

Я не знаю, как быть. Джейк вернулся домой, вот так запросто. Он отсутствовал несколько дней, а теперь возвращается, как будто ничего не случилось. Он никогда не простил бы меня, если бы я исчезла на пять дней, а потом вернулась домой. Я хочу увидеть его, поговорить с ним, выяснить отношения и двигаться дальше.

Я поворачиваюсь, чтобы пойти к нему.

– Нет, Нина, – говорит мама, и ее голос останавливает меня. – Его нет в спальне. Он ушел. Его здесь нет.

– Он ушел? – в изумлении повторяю я. – Когда? Почему? – Как же так? Не понимаю. Джейк был здесь и снова ушел? Почему? – Что он сказал? Где он был всю неделю? Он все еще злится на меня?

– Ничего не сказал. Я не знаю. Он со мной не разговаривал.

Невероятно. Что я слышу?

– Что ты хочешь этим сказать, мам? Ты не разговаривала с ним?

– Нет.

– Но почему?

– Я пыталась. Он не дал такой возможности, Нина. Наверное, думал, что он один. Не знал, что здесь есть кто-то еще. Как только услышал меня, сразу же убежал.

– Почему ты решила, что он был здесь?

– Я слышала его. Он был возле своего кабинета.

– И что же он делал?

– Не знаю. Судя по тому, что я слышала, искал что-то. Я подумала, что это ты уже вернулась. Что ваши планы на завтрак переменились. Подошла к лестнице, позвала тебя. И должно быть, спугнула его.

– Что он сказал, когда увидел тебя?

– Говорю же, он ничего не сказал. Услышал меня, повернулся и убежал.

– Убежал? – Джейк убежал из нашего с ним дома. Убежал, прячась от меня. Уж лучше бы и вовсе не приходил.

– Да, – вздыхает она. – Извини. Не хотела тебе говорить. Знала, что ты расстроишься.

– Надо было позвонить. – Я бы приехала домой. Впрочем, это уже не важно, потому что я все равно бы его не застала. К тому времени Джейка уже не было бы дома.

– Мне очень жаль, Нина.

– Ты не виновата. Что было потом? – спрашиваю я. – После того как ты увидела его в фойе и он убежал?

– Он вышел через гараж, а потом я увидела его на подъездной дорожке. – Она поворачивается и указывает на окно, выходящее на улицу.

Я встаю у окна рядом с ней и смотрю на улицу. День отвратительный, ветреный и серый. Но улица, на которой мы живем, хороша в любую погоду. Здесь живут состоятельные люди, и недвижимость здесь пользуется большим спросом. Мы с Джейком купили дом за полмиллиона долларов, но его пришлось снести, потому что мы хотели не дом, а землю. Земля во все большем дефиците, и это самая лучшая инвестиция.

Предыдущий дом устарел во многих отношениях, и мы не планировали его оставлять, несмотря на непомерно высокую цену. Мы снесли его, а затем наняли строителей, чтобы возвести дом нашей мечты. В нашем квартале есть все: парки с прогулочными дорожками, первоклассные школы – на случай, если у нас с Джейком когда-нибудь появятся дети, хотя я уже теряю надежду на это.

Большинство соседей – люди богатые. Богатство здесь не прячут, а выставляют напоказ, хотя и не так открыто, как это делают родители Джейка, которые живут в доме с именем – Харрисон-хаус, в честь некоего мистера Харрисона, жившего здесь сто лет назад, – спроектированном одним из самых известных архитекторов того времени.

Почему Джейк пришел? Что ему было нужно? Если не я, то что?

И что это за игра, в которую он со мной играет?

Позже я обыскиваю кабинет Джейка. Не знаю, что ищу, просто что-то, чего не хватает. И ничего не нахожу. Что бы он ни взял из офиса или что бы он ни делал там, для меня это загадка.

У нашего квартала есть страничка в соцсети. Люди постоянно жалуются на слишком быстро проезжающие машины, как будто никто из них ни разу в жизни не давил на педаль газа. Нарушителей скоростного режима фиксируют видеозвонки, а потом бдительные граждане выкладывают фотографии машин на страницу, чтобы их пристыдить. Однажды туда попала и я. У нас с Джейком нет видеодомофона. Я как-то спросила, не стоит ли нам его приобрести, но он сказал, что не хочет получать уведомления каждый раз, когда мимо нашей входной двери пробегает белка.

Еще он сказал, что видео тоже небезопасно, что оно загружается в облако и любой может его увидеть. Может, так оно и есть, а может, и нет; честно говоря, я не знаю, хотя в то время я подтрунивала над ним, спрашивала, не приходят ли к нему подружки, когда меня нет дома, а он не хочет, чтобы я об этом знала. Видеодомофоны следят не только за чужими. Они следят и за теми, кто живет в доме.

Насколько я знаю, видеозвонки хранят записи очень долго. Если попросить соседей, позволят ли мне посмотреть утреннюю запись? Наверняка кто-то заснял Джейка, когда он входил в дом. Я хочу увидеть его. Мне нужно его увидеть. Потому что тогда я буду знать, зачем он приходил.

Открываю дверь и на секунду замираю от неожиданности. Отвечая на звонок, я ожидал увидеть полицию. То, что я вижу, не хуже, но и не лучше.

За окном по-прежнему серо. Ветер усилился, и деревья кренятся под его напором. Он завывает и не спросясь рвется в дом.

Волосы хлещут ее по лицу, и она собирает все, что удается поймать, в пучок и держит возле шеи.

Нина Хейз. Я не видел ее, наверное, полгода, но она почти не изменилась. Почти такая же, какой я видел ее в последний раз.

Нина – брюнетка. Каштановые волосы чуть ниже плеч. Симпатичная женщина, но, конечно, не ровня Лили. Выражение лица усталое, если не сказать хмурое. Интересно, что она знает, и знает ли она что-то. Это так не похоже на нее – вот так просто появиться у нашей парадной двери.

Сердце у меня колотится; я чувствую себя диким зверем, загнанным в клетку и отчаянно пытающимся вырваться.

– Нина! – Я пытаюсь взять приветливый тон, но получается фальшиво и натянуто. Как и улыбка, которую я изображаю.

Ее лицо мрачнеет. Она стоит на ветру и всем своим видом показывает, что пришла не поболтать за чашечкой чаю. У нее есть цель.

– Мне можно войти? – спрашивает она. – Здесь ветрено.

– Да, конечно. Извини, виноват. – Я открываю шире дверь, и она проходит в дом, слегка задев меня рукой. Ветер толкает ее в спину.

– Лили рассказала мне о Джейке. – Я уже не бодрюсь, я почти серьезен. – Мне так жаль. Мы можем чем-то помочь тебе? Если что-то нужно, ты только скажи и…

– Спасибо, Кристиан. Если ты не против, мне можно поговорить с Лили? – обрывает она меня, и моя первая реакция – сказать ей, что Лили нет дома. Ее машина в гараже, а гараж закрыт, так что поймать меня на лжи Нина не может. Лили вполне могла после завтрака отправиться по каким-то своим делам.

Но тут сама Лили материализуется у меня за спиной.

– Нина? – почти шепчет она, удивленно глядя на подругу. В руке у нее кухонное полотенце. В последние дни мы немного запустили кухню, и там скопилась гора грязной посуды. Нина смотрит мне за спину. – Мне показалось, что я слышу твой голос. Все в порядке?

– У тебя найдется минутка? – немного резко спрашивает Нина. Обычно она доброжелательная и мягкая, но сейчас от нее веет холодком, и мне становится не по себе. – Извини, что врываюсь вот так, без предупреждения. – Это звучит уже не так резко. Может быть, паниковать не стоит.

Они виделись не более двух часов назад, за завтраком, и ее появление здесь само по себе тревожный факт. Если она пришла к нам поговорить с Лили лично, значит, случилось что-то важное.

Она знает, что я был в ее доме.

– Да, конечно, – говорит Лили. – Проходи.

Нина следует за Лили на кухню, а я поворачиваюсь к ним спиной, чтобы закрыть дверь, преодолевая сопротивление ветра. Я поворачиваю задвижку, и теперь мы втроем заперты в доме.

И в этот момент мне в голову приходит страшная мысль. Возможно, я буду вынужден сделать что-то с Ниной, прежде чем все закончится. Потому что если она знает, если она пришла, чтобы обвинить нас с Лили, то уйти ей я уже просто не могу позволить. Потому что в противном случае она пойдет в полицию. И тогда я попаду в тюрьму, или, что еще хуже, в тюрьму попадет Лили. Я готов на все, чтобы этого не случилось. Перед глазами встает жуткая картина: мои руки сжимают шею Нины. Картина настолько явственная, что я чувствую, как сдавливаю трахею, душу и опускаю безжизненное тело на пол. Нина сопротивляется, машет руками, брыкается…

Сколько нужно времени, чтобы задушить человека?

– Будешь что-нибудь? – спрашивает Лили, и ее голос вырывает меня из плена ужасной иллюзии. К горлу подступает тошнота. Нет, я не убийца. Я не смогу кого-то убить. Или смогу?

Вся эта жуть вышла из-под контроля, и вот уже я становлюсь кем-то другим. Не собой.

Нина идет следом за Лили.

– Воды, чаю? – предлагает Лили.

Я слышу: голос ее слегка дрожит. Но слышит ли эту дрожь Нина?

Нина и Джейк уже бывали у нас дома на ужине. И было это после того, как мы побывали у них и увидели, как они живут. Лили не хотела приглашать их в гости: она чувствовала себя неловко, как будто наш дом на берегу моря площадью почти двести восемьдесят квадратных метров – это что-то такое, чего нужно стыдиться. Она никак не могла успокоиться: убирала, мыла и покупала что-то новое. Помню, я тогда сказал ей, что, если они такие хорошие друзья, какими мы их считаем, они не будут смеяться над нашей посудой и мебелью весьма среднего качества, но Лили хотела, чтобы все было на высоте.

– Нет, спасибо, – говорит Нина, даже не делая попытки снять плащ. – Я звонила, но ты не ответила.

– Да? – Лили оглядывается через плечо. – А я и не заметила. Должно быть, выключила звук. Извини. Все в порядке?

– Нет, не в порядке. – Нина поворачивается и смотрит на меня. Понять что-либо по ее лицу невозможно. Я выжимаю улыбку, стараясь замаскировать ужас озабоченным выражением, хотя внутри у меня все сжимается от страха.

Мы входим в кухню.

– Ох, Нина, – сочувственно вздыхает Лили и идет к холодильнику за водой, хотя Нина ясно сказала, что ей ничего не надо. – Что случилось? Что-то с твоей мамой?

– Нет. Это Джейк.

– Садись, пожалуйста. Вот. – Лили ставит на стол бутылку воды. – Приготовить что-нибудь?

– Нет, не беспокойся. Кое-что случилось. – Нина снова смотрит на меня, и теперь я уже уверен, что причина ее визита во мне. – Кристиан, ты не оставишь нас с Лили на минутку? – Ее прямота застает меня врасплох. Нина все еще смотрит на меня. – Не хочу показаться грубой, но мне нужно поговорить с Лили наедине.

– Конечно, – говорю я. – Без проблем.

Мы с Лили обмениваемся взглядами. Она не хочет оставаться наедине с Ниной, и я тоже этого не хочу. Но выбора нет. Я выхожу из кухни к лестнице, поднимаюсь по ней и останавливаюсь наверху, ожидая, что вот сейчас Нина сообщит Лили, что я был в ее доме. Они – подруги, и Нина пришла предупредить Лили заранее, перед тем как обратиться в полицию.

Снаружи по-прежнему шумит ветер, а теперь еще и дождь хлещет по окнам. В доме темно. Мы не включили свет, и, хотя сейчас еще середина дня, погода такая, что кажется, будто уже наступили сумерки.

– Ты точно не хочешь сесть? – снова спрашивает Лили.

– Не хочу.

– Что происходит? Ты меня пугаешь.

– Пока мы были в ресторане, кто-то побывал в моем доме, – говорит Нина.

– Кто?

– Джейк.

Вот это поворот. Просто нокаут. Ладно бы меня не узнали, но принять меня за Джейка… Такого я не ожидал.

– Джейк? – повторяет Лили, и я понимаю, что она в шоке. Но ее шок вполне объясним с точки зрения Нины. Джейк отсутствовал несколько дней и объявился именно тогда, когда Лили и Нина были в ресторане.

– Да, Джейк.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Лили.

– Его видела моя мама.

– Что он сказал? Где был все это время? Он сейчас там? Дома?

– Нет. Он ничего не сказал моей матери. Пришел и снова ушел.

– Боже мой, Нина. Мне так жаль. Но что ему было нужно, как ты думаешь?

– Откуда мне знать, – раздраженно говорит Нина. – Мама говорит, что он заходил в свой кабинет, что-то искал. Он не ради меня приходил.

– Ох, Нина, – сочувственно вздыхает Лили. Тишина. Я представляю, как Лили обнимает подругу. Проходит секунд тридцать. – Давай посмотрим на это с позитивной стороны. Теперь ты знаешь, что он, по крайней мере, жив, так? Он не пропал, как ты думала, и, наверное, не пострадал. Может быть, ему просто нужно время, чтобы все обдумать и прийти в себя. В отношениях такое случается часто, время от времени каждому нужен перерыв. Как говорится, в разлуке чувство крепнет.

Некоторое время Нина молчит. Чего бы я только не отдал, чтобы быть сейчас на кухне с ними. Так хотелось бы увидеть лицо Нины.

– Может быть, ты и права, – говорит она наконец.

Мне нравится, как Лили повернула разговор, как нашла в этой ситуации светлую сторону. Пусть даже все это вопиющая ложь.

Мы едем в темноте. Подождали до десяти часов вечера, когда на улицах почти никого. Я везу Лили к тому месту, где стоит машина Джейка. Останавливаюсь у обочины, прямо за ней. Лили поворачивается ко мне, и я кладу руку ей на колено.

– О чем думаешь? – спрашивает она.

Дождь, ливший несколько часов, давно прекратился. Ветер к ночи стих. Вокруг тишина.

– Ни о чем.

Но Лили слишком хорошо меня знает.

– Нет, Кристиан, ты о чем-то думаешь. Я же знаю.

– Как ты можешь это знать?

– Ты молчишь. Ты молчаливее, чем обычно.

Она права, я действительно кое о чем думаю. О том, что случилось сегодня. О том, как я едва не попался.

– Я был уверен, что Нина знает. Когда она пришла, я подумал, что облажался и теперь мне крышка.

– Но она же не знает, так что все в порядке. – Лили берет меня за руку.

– Да, не знает. Но это я потом понял, а тогда здорово перепугался, – нехотя признаюсь я. Мне нравится быть сильным, чтобы Лили чувствовала себя как за каменной стеной, знала, что со мной ей ничего не грозит, что я обо всем позабочусь и найду выход из любого положения.

– Все в порядке. Я тоже испугалась. Но Нина ни о чем не подозревает.

– Когда Нина пришла сегодня, я поймал себя на мысли…

– На какой мысли? – Я не отвечаю, и Лили повторяет: – На какой мысли, Кристиан? – Она наклоняется ко мне.

– Если скажу, тебе это не понравится.

Лили качает головой.

– Что бы это ни было, я не смогу думать о тебе плохо.

Я собираюсь с духом.

– Я подумал, что если Нина знает обо мне, если она пришла сказать тебе об этом, то я уже не смогу позволить ей уйти. Что мне не останется ничего другого, кроме как заставить ее замолчать.

– Что ты имеешь в виду? Как бы ты заставил ее замолчать?

Я с усилием сглатываю, но ничего не говорю. Да это и не нужно. Я смотрю Лили в глаза, и она читает все на моем лице.

– Хочешь сказать, ты бы ее убил.

Я киваю.

– Подумал, что если убью, то она никому уже не скажет, что я сделал.

– Что мы сделали, – поправляет Лили. – В этой истории мы вместе. Как Бонни и Клайд.

Бонни и Клайд. Я усмехаюсь – наверное, она на это и рассчитывала. Поднять настроение. Отвлечь от дурных мыслей. Рассмешить. Есть только одна маленькая проблема: я-то помню, что их обоих расстреляла полиция. Каждый получил вроде как по пятьдесят пуль. Ужасная смерть.

Вообще-то мне понравилось замечание Лили, что мы вместе.

Я лишь не хочу, чтобы все закончилось, как у Бонни с Клайдом.

Вот только даже после того, как Нина ушла, мысль об убийстве засела у меня в голове. Я все время думаю, что Нина – единственный человек, который может помешать нам с Лили выйти сухими из воды. По-настоящему никто Джейка не ищет, кроме нее.

– Мысли – это только мысли, – говорит Лили. – Ты же не превращаешь их в действия. Думать о том, чтобы убить кого-то, и убить на самом деле – это разные вещи.

А если нет?

– Почему ты так уверена? – Сам я уверен не был. Граница между добром и злом становится все более размытой.

– Просто потому, что я знаю тебя, Кристиан. Ты – хороший человек.

Хороший ли я человек?

Наступает решающий момент. То, что мы намерены сделать, даже хуже, чем проникновение в дом Хейза и кража ключа, это точка невозврата.

Мы собираемся сфальсифицировать улику. За это можно получить лет двадцать тюрьмы. За взлом и проникновение – года два при условии, что вы никому не причинили вреда.

– Я поеду за тобой, – говорит Лили. – Только не гони слишком быстро, чтобы я тебя не потеряла. – Звучит довольно зловеще: чтобы я тебя не потеряла — как предзнаменование грядущего. Я тоже не хочу ее терять. В последние дни я много думал об этом и принял решение. Если мы попадемся, я возьму все на себя. Придумаю мотив. Скажу, что это я убил Джейка. Что вломился в их дом. Что переставил машину. Лили ничего этого не делала. Она ни о чем не знала. Я все сделал сам.

Но то, что Лили сказала сейчас, никакое не пророчество, а всего лишь просьба. Есть у меня такой грешок, люблю прокатиться с ветерком. Но сейчас надо ехать медленно. Чтобы не потерять ее и чтобы нас не остановила полиция.

На этом коротком отрезке улицы нет ни фонарей, ни проезжающих машин. Ньюком – двухполосная дорога с редким движением, ведущая к лесному заповеднику и парковке. Ни машин, ни людей сейчас нет. По обе стороны от нас только деревья. Мы здесь одни.

– Не потеряешь, – обещаю я. – Буду прямо перед тобой.

Я наклоняюсь к Лили. Она обнимает меня за шею, и я целую ее. Как будто в последний раз.

Отстраняюсь.

– Ты готова?

Она кивает.

– Поменяемся местами. – Она поедет на моей машине, я – на машине Джейка.

Лили садится за руль. Машина Джейка здесь единственная. Я надеваю перчатки, иду к ней, открываю и сажусь. Выезжаю на улицу. Лили следует за мной, ее фары светят мне в зеркало заднего вида. Я еду к бюджетному отелю в Бриджвью, недалеко от аэропорта. Еду медленно. Не превышаю скорость. Не проезжаю на желтый свет. Постоянно включаю поворотники. Но все равно мне чертовски страшно.

Всю дорогу я слежу за фарами Лили в зеркале заднего вида – мне нужно знать, что мы останемся вместе.

Я долго думал, где оставить машину. Понятно, что это должно быть место без камер, а значит, о парковках возле больших магазинов не может быть и речи.

В результате я остановился на бюджетном отеле в Бриджвью, потому что в недавних отзывах о нем говорилось о повреждениях машин и кражах вещей с парковки, а также об общем отсутствии охраны и мер безопасности. Для нас это самое подходящее место. Надеюсь, я не ошибся.

И вот я еду туда. Выбираю боковые улочки, чтобы не рисковать, проезжая через пункт оплаты, где тоже есть камеры. Я никогда не попадал в подобную ситуацию, но теперь, оказавшись в ней, замечаю, что камеры едва ли не на каждом шагу.

Мне доводилось читать статьи, в которых жители выражали обеспокоенность по поводу камер наблюдения в Чикаголенде. Я считал этих людей идиотами. Зачем беспокоиться из-за камер, если ты не делаешь ничего плохого? Но теперь я склонен согласиться с критиками: это все напоминает роман Оруэлла, в котором за тобой всегда наблюдает Большой Брат.

Впереди вырисовывается здание, и я с облегченьем выдыхаю. Паркуюсь за отелем, в тени, чтобы машину Джейка не было видно с улицы.

Возвращаюсь к Лили, в свою машину, и занимаю пассажирское место – пусть она везет меня домой. Теперь бы придумать, как вернуть брелок, пока Нина не заметила его пропажу. Пока никакого плана у меня нет, но, когда получится, мы с Лили сможем наконец оставить все позади и двигаться дальше.

Мы сможем забыть Джейка Хейза.

Во второй половине дня, вернувшись домой от Лили и Кристиана, я публикую кое-что на соседской странице в соцсети. Я не из тех, кто пишет часто, но мне нравится заглядывать туда и смотреть, на что жалуются и о чем спорят другие. В основном это мелочи, касающиеся нарушителей правил ТСЖ, и тому подобное. Но бывает и полезная информация, например, когда людям нужны рекомендации и советы общего плана или помощь в поиске пропавшей собаки.

Я долго думаю, что написать. В конце концов публикую такое сообщение:

FedEx извещает, что сегодня я получила посылку. Когда я пришла домой, ее не было на крыльце. Интересно, не доставили ли ее по ошибке кому-то другому? Если нет, может, у кого-нибудь есть видеозапись утренней доставки, чтобы посмотреть, действительно ли они принесли посылку. Надеюсь, ее не украли. Онлайн-отслеживание показывает время доставки – в начале одиннадцатого утра. Спасибо.

Я уверена, что кто-то клюнет на приманку, проверит и поделится записью со своего дверного видеозвонка. У многих моих соседей такие есть, и они с удовольствием проявляют бдительность, когда речь заходит о мелких нарушениях, таких как превышение скорости или потерянные пакеты.

Я надеюсь, что у кого-то есть видео с Джейком. Хочу увидеть его если не вживую, то на записи. Я скучаю по Джейку, может быть, не по тому Джейку, какой есть сейчас, а по тому, каким он был раньше. Меня вдруг охватывает ностальгия. Я перебираю наши старые фотографии, сделанные в первые дни после свадьбы и раньше, когда мы начали встречаться. На глаза наворачиваются слезы. Джейк был совсем другим человеком. Я любила его. Я любила те отношения, которые у нас были, пока все не начало чахнуть и увядать, как умирающие цветы в вазе. Я хочу вернуть того мужчину, за которого вышла замуж, того, который увез меня на Ибицу и с которым я провела несколько дней на вилле на берегу океана, где мы были одни, словно последние люди на планете. Я почти не помню этого человека. Джейк так сильно изменился за последние годы. Я виню в этом его работу, потому что он все время такой серьезный, такой собранный, и я думаю, это из-за того, чем он занимается, в каком напряжении работает, пытаясь вернуть мертвых к жизни. Такая ответственность – знать, что от тебя зависит, будут ли твои пациенты жить или умрут, – не может не сказаться. Это невероятный стресс – возвращать человека с порога смерти.

С каждым днем я все больше жалею о том, что спорила с ним. Я такого ему наговорила. Я вбила ему в голову мысль о том, что он должен уйти. А потом, когда он сказал что-то о том, что я была бы рада, если бы он ушел, я не возразила. Я молча смотрела, как он берет свою подушку и выходит из комнаты. Я чувствовала себя победительницей, хотя наш брак не был игрой, в которой можно выиграть или проиграть.

Я не видела его всего пять дней, а кажется, прошли годы.

Опубликовав сообщение в соцсети, я решаю прогуляться. Погода не самая лучшая для прогулки, но мне нужно выйти из дому, проветрить голову, подышать свежим воздухом. Нельзя просто сидеть и смотреть на сообщение, ожидая, что кто-то ответит.

Из-за непогоды на улице пустынно. Ветер не утихает. Дождь перестал, но прогноз грозит новыми осадками. Рваные серые облака сбиваются в тучи, бегущие по угрюмому, оловянному небу. Пожалуй, прогулку придется сократить, чтобы не промокнуть под собирающимся дождем.

Натягиваю на голову капюшон и сую руки в карманы плаща. Иду по длинной кирпичной дорожке к выезду. Налетающий порывами ветер норовит сорвать капюшон, и мне приходится то и дело его поправлять. В конце концов я просто завязываю шнурки. И все же, несмотря на отвратительную погоду, я чувствую себя лучше. Мне нужно делать что-то с накопившейся тревогой, которая, как язва, уже начинает гноиться внутри меня.

Дохожу до конца подъездной дорожки, сворачиваю направо, и тут на периферии сознания возникает ощущение, что за мной кто-то наблюдает. По спине как будто пробегают когтистые лапки, и я не раздумывая оборачиваюсь.

Дальше по улице вижу машину, медленно ползущую с выключенными фарами. Сначала мне даже кажется, что она стоит, но нет: она все-таки движется. Поворачиваюсь к ней спиной и иду дальше, но ощущение, что за мной наблюдают, не исчезает.

Страха нет, но я замечаю, что инстинктивно ускоряю шаг. Через какое-то время чувствую, что дышать становится труднее. Оглядываюсь и с облегчением вижу, что расстояние между мной и машиной увеличилось. Но тревожность нарастает. Улица пустынна, и я на ней одна. Если прямо сейчас со мной что-то случится, никто об этом не узнает. Никто не увидит. Пытаюсь отогнать беспокойные мысли и рассуждать здраво: я слишком стара, чтобы бояться.

Миную еще три дома и выхожу к дорожке, ведущей к парку. Дорожка небольшая и предназначена для велосипедов и пешеходов. Она узкая, и машина по ней не пройдет. В данный момент это дает мне преимущество. Проскальзываю за забор из проволочной сетки.

Дальше дорожка идет через участок леса. Обычно лес меня не пугает, но сегодня мне отчего-то неспокойно. То и дело оглядываюсь через плечо, проверяя, не идет ли кто за мной. Той машины отсюда не видно. Мысленно снова переключаюсь на Джейка. Зачем он приходил домой сегодня утром? Что ему было нужно в доме? Что он взял? Что с ним происходит?

Некоторое время до нашей ссоры Джейк был сам не свой. Мрачный, замкнутый. Мы ссорились. Раньше такого не случалось. Мы всегда ладили. Но Джейку нужно все контролировать. Он не привык, чтобы ему говорили нет. Отказ – это криптонит [9] Джейка. В нашем браке не было такой проблемы, потому что до недавнего времени, когда у нас с мамой все пошло наперекосяк, я почти никогда и ни в чем не отказывала Джейку.

Роман у нас был бурный. Мы встретились, влюбились и через три месяца поженились. Джейк сделал предложение, и я согласилась. Он не хотел большой, шумной, помпезной свадьбы. Я сказала, что тоже не хочу, хотя планировала этот день с шести лет, вырезая картинки из журналов и вклеивая их в альбом. Мы с Джейком просто сбежали, и моя мама тяжело это восприняла, потому что всегда представляла, как поведет меня к алтарю в день свадьбы вместо отца, которого у меня не было. Взамен этого мы просто поженились на Ибице, потому что это было одно из тех мест, которые он всегда хотел посетить. В то время я даже не знала, где находится Ибица, думала, что это где-то в Мексике, может быть рядом с Канкуном. Я всегда хотела побывать в Мексике. Не получилось. Но в Испании тоже было неплохо.

Сейчас, идя через лес, я снова думаю о том вечере, всего пару недель назад, и о Джейке с бокалом виски, рассказывающем о жертве огнестрельного ранения, умершей на операционном столе. Я спросила, кто ее застрелил. Ее муж, ответил Джейк. Помню, как меня поразила мысль о том, что муж может выстрелить жене в голову. Мне это показалось немыслимым. Я снова и снова задавалась вопросом, что же она сделала, чтобы вызвать такую реакцию.

Но задело меня другое, не эти слова Джейка, а то, что было потом. Все произошло так быстро, что прошло мимо сознания, но зато это уловило подсознание. В тот момент я не обратила на это внимания и вспомнила позже, ночью, когда Джейк уже спал. Я лежала рядом с ним в постели и вдруг поняла, отчего мне так неспокойно. Рассказывая о том случае, Джейк улыбался, как будто что-то в этой жуткой истории доставляло ему удовольствие.

Сама не знаю почему, я встала с постели. Наклонившись, убедилась, что Джейк крепко спит, и выскользнула из спальни. Я спустилась по лестнице и вошла в кабинет Джейка. Бесшумно сняла со стены картину и открыла сейф. Пистолет был на месте. И только удостоверившись в этом, я смогла уснуть.

Я выхожу из леса. За деревьями – поле с детской игровой площадкой. Вот только сейчас на ней никого нет, и она выглядит заброшенной, как будто детей с нее эвакуировали. Никто не бегает по веревочному мостику, никто не скатывается с горки. Нет угрюмых подростков, покуривающих сигареты в укромных уголках. Никого нет. Наверное, во всем виновата погода. За то недолгое время, что я гуляю, день еще больше померк. И не потому, что солнце садится – для этого еще слишком рано, – а потому, что надвигается буря. Ветер усилился. Я иду по тропинке, и он налетает сзади, толкает в спину и заставляет идти быстрее, так что мне приходится сдерживать шаг. Качели в парке раскачиваются, словно их пинают призраки. Медленно, поскрипывая, кружится карусель.

Дорожка идет вокруг парка кольцом. Я хочу поскорее вернуться домой, но поворачивать назад нет смысла – выход, он же вход, только один: через лес и проволочное ограждение. Каким путем пришла, таким и выйду.

Деревья обступают меня темной стеной, и дорога назад, как мне кажется, занимает больше времени, словно путь удлинился.

Наконец, выхожу из леса. И вижу ту же машину, которая катит по улице следом за мной, теперь уже в обратном направлении, будто искала меня.

Во рту пересохло. Трудно глотать. Трудно дышать.

Я спрашиваю себя, чего именно боюсь, кто может находиться в той машине. Ответа нет. У меня нет причин бояться, и все же я боюсь. Я так быстро иду по тротуару в направлении своего дома, что практически бегу.

И небо вдруг сыплет дождем, так что капли падают на глаза.

Мотор урчит за спиной. Я не оглядываюсь, в груди нарастает крик…

– Извините.

Голос застает меня врасплох, потому что он женский. Не знаю почему, но я ожидала другого. Я медленно оборачиваюсь: машина остановилась в нескольких шагах от меня. Стекло со стороны водителя опускается, и из окна высовывается под дождь голова. На лице добрая извиняющаяся улыбка.

– Извините, не хотела вас напугать. Я совершенно заблудилась. Не скажете, где здесь Серкл-драйв?

Я стою на тротуаре под дождем. Сердце колотится, дыхание сбилось. Она просто заблудилась. Чувствую себя последней дурехой – и чего, спрашивается, испугалась? За кого я ее приняла? Что со мной могло случиться?

– С другой стороны Хобсон-стрит, – выдыхаю я. Голос дрожит, и незнакомка из-за дождя не слышит. Она качает головой:

– Извините, что?

– Это с другой стороны Хобсон-стрит, – говорю я, повышая голос. – Вернитесь до остановочного знака и проезжайте на Хобсон. – Я указываю, куда именно ей нужно ехать.

Женщина кивает, как будто понимает, что я имею в виду, и говорит спасибо. Окно закрывается, и машина отъезжает. Дворники мечутся по лобовому стеклу, но фары по-прежнему не горят. Я стою и смотрю ей вслед, пытаясь перевести дыхание. Надо было сказать ей про фары. Пробегаю остаток пути до своего дома, радуясь, что не промокла насквозь. Открываю гараж, вхожу, и дверь опускается за мной. Я одна. Отдуваюсь и пытаюсь осмыслить случившееся.

Чего я испугалась?

Кто, как мне казалось, мог меня преследовать?

Жду, пока дыхание придет в норму, и вхожу в дом.

– Ты быстро, – говорит мама.

Я оправдываюсь, виня погоду.

– Ты запыхалась, Нина.

– Дождь пошел, пришлось бежать.

– Промокла. Возьми-ка полотенце.

Одежда под плащом осталась сухой, только на рубашку упало несколько капель, но волосы мокрые, и туфли поскрипывают. Я снимаю их и отношу в заднюю прихожую.

– Не надо, все в порядке. – Вытираю мокрые следы на полу. – Я пойду, переоденусь во что-нибудь сухое. Сейчас вернусь и начну готовить.

Я поднимаюсь по лестнице в спальню. Закрываю дверь и сажусь с ноутбуком на кровать. Сердце еще не успокоилось. С минуту просто сижу, пытаясь собраться с мыслями. Дождь перешел в ливень и стучится в окна. Оглядываюсь, проверяю, все ли закрыты.

Захожу на свою страницу в соцсети. Наши друзья Анна и Дэмиен уже объявили о ее беременности в социальных сетях, использовав для этого фелт-доску [10]. На доске слова: УЖЕ СКОРО. Анна держит ее около заметно округлившегося живота, а Дэмиен стоит рядом, обняв жену за плечи. Анна сияет от счастья, на ней потрясающее мини-платье с многослойным силуэтом, и я ощущаю укол зависти, потому что не знаю, будет ли когда-нибудь на такой же фотографии женщина, похожая на меня. Мне уже тридцать восемь. В наши дни это называют гериатрической беременностью. Другими словами, я слишком стара, чтобы заводить детей. Я чувствую себя так, будто мне девяносто лет. Да и ситуация у нас с Джейком не та, чтобы всерьез думать об этом. Мы не разговариваем, я не знаю, могу ли положиться на него, и даже не знаю, где он сам. Дэмиен с обожанием смотрит на Анну. Она так же смотрит на него. Они любят друг друга, это видно.

Джейк ни разу не смотрел на меня так.

Я захожу на соседскую страницу в соцсети и ищу ответы на свой вопрос. Мне нужно увидеть лицо Джейка. Мне нужно знать, почему он был здесь.

В комментариях к моему посту кто-то написал, что иногда посылку по ошибке отмечают как доставленную, хотя фактической доставки не было. Предлагает подождать еще день, а потом сообщить в службу об ошибке. Мне нужно не это.

К счастью, это не единственный ответ. Дом, расположенный по диагонали от нашего, поделился видеороликом с комментарием. Не уверен, что это поможет, пишет автор, но хронология подходит.

Я разворачиваю видео на весь экран ноутбука. Камера захватывает крыльцо и участок домовладельца, а также улицу и частично дом на другой стороне. Качество изображения лучше, чем я ожидала. Единственный минус – это то, что разглядеть наш дом с этого ракурса я не могу.

Тем не менее на видео есть кое-что, что, по мнению автора, может иметь отношение к моему делу, и я смотрю, не понимая, какое именно отношение он имеет в виду.

На крыльце растения в горшках. Это декоративная трава, гигантские плюмажи которой колышутся под ветром. Динамики улавливают звук ветра, усиливая его так, что звук становится невероятно громким, и ветер уже напоминает торнадо.

Я не отвожу глаз от экрана. Жду, зная, что что-то должно произойти, но не зная, что именно.

Сначала слышу звук автомобиля. Потом в кадр попадает черная машина, четырехдверный седан. Я не сильна в машинах. Джейк на моем месте разобрался бы лучше. Качество видео хорошее, но вот насчет ракурса я не уверена. Вид сзади не позволяет определить ни марку, ни модель автомобиля, а регистрационного знака просто не видно.

Машина останавливается на обочине прямо напротив камеры дверного звонка. Стоит. Водитель не выходит, и я уже не уверена, что он вообще выйдет.

Может ли это быть Джейк? Возможно ли, что с его машиной что-то случилось? Может быть, Джейк взял автомобиль напрокат или одолжил у кого-то?

Дверца открывается. Из машины выходит мужчина. И на меня накатывает волна разочарования. Не то. Все не то. Этот человек не Джейк. И машина не Джейка. Незнакомец выше Джейка и более подтянут. Джинсы, куртка, что-то на голове. Руки он держит в карманах, походка уверенная, и уже только по ней я могу сказать, что это не Джейк. У моего мужа походка тоже уверенная, но совсем другая.

Мужчина обходит машину сзади, пересекает газон и, по-прежнему держа руки в карманах, выходит на тротуар и из поля зрения камеры видеозвонка.

Его лица я не вижу, оно повернуто в другую сторону, но это не имеет значения, потому что по тысяче разных признаков я знаю: это не Джейк.

Видео заканчивается.

И мое сердце сжимается от отчаяния. Это уже не важно. Тот, кто поделился со мной этим видео, думал, что поймал вора, укравшего мою посылку. Но никакого похитителя посылок нет. Это просто кто-то, приехавший навестить друга. Никакого отношения ко мне он не имеет.

Я сворачиваю экран.

Благодарю за видео. Спасибо. У кого-нибудь есть доказательство того, что именно этот человек украл мою посылку? Другими словами, есть ли у кого-нибудь реальная запись с моим домом или дверью? Это то, что мне нужно. Я хочу увидеть Джейка. Я не хочу видеть какого-то незнакомца. Придется ждать и надеяться, что у кого-то есть более значимое видео.

Посреди ночи что-то вырывает меня из сна, и вот я уже сижу, толком еще не проснувшись, в постели. Что это было? Что я услышал? Я не смог бы ответить, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Но я знаю, что где-то там, на самом пороге, разделяющем сознательное и подсознательное, сигнальная система отреагировала на какой-то звук.

Рядом со мной крепко спит и тихонько посапывает Лили. Я не бужу ее.

Задерживаю дыхание, прислушиваюсь. Всматриваюсь в темноту.

Я так хорошо спал. Впервые за несколько ночей я заснул, как только голова коснулась подушки. И как будто провалился в беспамятство.

Часы в другом конце комнаты показывают 4:12.

Шарю взглядом по комнате. В спальне темно, как в угольной шахте. Темнота мутная и непрозрачная, разглядеть в ней что-нибудь невозможно.

Дверь закрыта и заперта. Пока что мы будем спать вот так. Раньше мы никогда не спали с закрытой дверью. Но теперь Лили чувствует себя в большей безопасности, хотя никаких причин чего-либо опасаться просто нет. Мы не говорили об этом, но прошлым вечером, перед тем как ложиться, Лили увидела, что я закрываю и запираю дверь, и едва заметно кивнула, как бы соглашаясь с тем, что это необходимо. Замок не самый надежный, и справиться с ним может любая отвертка. Но нам с Лили достаточно и того, что, когда мы спим, между нами и миром снаружи есть барьер. Если кто-то тронет ручку или попытается открыть замок, мы услышим и проснемся.

Звук возвращается. Теперь я слышу его ясно и каким-то необъяснимым образом понимаю, что этот самый звук не далее как две минуты назад разбудил меня. Звук похож на писк будильника. В нем есть ритм, устойчивая каденция. Он приглушенный, так что определить, где именно находится источник, трудно. Так бывает, когда посреди ночи срабатывает датчик дыма и вы не знаете, который из них.

Я отбрасываю одеяло. Встаю и иду на звук. Прохожу через спальню в ванную. С каждым шагом звук все громче. Лили спит. Она спит гораздо крепче, чем я. Так было всегда, и мы шутим, что, когда родится ребенок, кормить его по ночам придется мне, потому что она просто не услышит, как он плачет посреди ночи.

Под ногами холодная фарфоровая плитка. Войдя в ванную, я инстинктивно тянусь к выключателю, но успеваю остановиться. Не хочу будить Лили и не хочу, чтобы меня было видно снаружи. Звук, чем бы он ни был, здесь заметно громче. Значит, я приближаюсь к источнику.

За большой ванной с гидромассажем есть окно. На окне – легкие, под дерево, жалюзи. Сейчас они опущены до самого подоконника, и я вижу, как ветер шевелит нижние планки. Окно приоткрыто, и в комнату вползает холодный ночной воздух. Температура в ванной намного ниже, чем в остальных комнатах.

Протягиваю руку к шнуру, чтобы поднять жалюзи, но звук снаружи смолкает. Я замираю, прислушиваюсь.

Внезапная тишина беспокоит меня не меньше, чем шум.

Осторожно тяну за шнур. Мы почти никогда не поднимаем жалюзи, опасаясь, что какой-нибудь сосед увидит нас голыми в ванной. Глаза еще не адаптировались к темноте, и я осторожно ступаю в ванну и приседаю. Приникаю к открытой нижней части окна, щели сантиметров в пять-шесть шириной.

В ванной темно, но снаружи еще темнее. Необъятная черная пустота. Ни луны, ни звезд.

Окно нашей ванной выходит на соседский дом. У соседа есть фонари с функцией активации движения.

Снаружи я не вижу абсолютно никого и ничего.

Но соседские фонари с функцией активации движения включены.

Мы живем в окружении леса. Где деревья, там и дикие животные; лес их кормит и укрывает. Увидеть оленя на заднем дворе, лису или койота не только ночью, но и в любое время суток – обычное дело. Вот почему соседи стараются не выпускать своих собак, особенно маленьких, без присмотра.

Я пытаюсь убедить себя, что фонари вполне могли среагировать на какого-нибудь койота.

Вот только койоты не пищат.

Всматриваюсь в задний двор, прислушиваюсь, ловлю малейшие признаки движения. Понимаю, что не смогу уснуть, пока не удостоверюсь, что в нашем дворе никого нет.

Решаю выйти на улицу и осмотреться получше. Но сначала я заглядываю в спальню. Лили все еще крепко спит.

Я опускаюсь на четвереньки рядом с кроватью. Там у меня давно лежит старая бейсбольная бита. Лили про нее не знает. Если узнает, подумает, что я держу ее там не просто так, а значит, у меня есть причина бояться.

Я беру биту. Осторожно выхожу из спальни, закрываю дверь, иду по коридору и спускаюсь по лестнице. На стене – панель сигнализации. Система отключена. Готова к активации.

Могу поспорить на что угодно, что вечером я включил охранную систему, как делал это на протяжении всей недели. Вот только вчерашний вечер отличался от других. После перегона машины Джейка я вернулся домой усталый как собака. Чтобы успокоиться, выпил пива, а потом, когда Лили пошла умываться и ложиться спать, выпил еще. Свалился на кровать как подкошенный, похоже, даже зубы не почистил. Во рту до сих пор дрожжевой привкус и ощущение такое, будто зубы надели пушистые свитерки. Я не помню, как уснул. Кажется, только глаза закрыл, а открыл – уже четыре утра.

Вполне возможно, что я просто забыл включить сигнализацию.

С битой в руке обхожу первый этаж. В старших классах я играл в бейсбол, но потом лишь изредка, для развлечения. Тем не менее я уверен, что при необходимости смогу сбить кого-нибудь с ног одним ударом.

В нашем доме открытая планировка. Лили говорит, как это будет здорово, когда родится ребенок. Она сможет готовить обед на кухне и приглядывать за малышом, играющим в соседней комнате. Вот и сейчас я легко могу убедиться, что в доме нет никого, кроме нас.

На кухне роюсь в ящике в поисках фонарика и нахожу его на месте. Отпираю и раздвигаю заднюю дверь и выхожу на улицу. Снаружи холодно, наверное градусов семь-восемь. Я в пижамных штанах, но без рубашки. Оставил ее наверху и уже жалею об этом. Кирпичные плиты под босыми ногами обжигают как лед, но я стараюсь не обращать на это внимания.

Стоя на ступеньке, оглядываю задний двор. Я еще не решил, нужно ли уходить далеко от дома. Дело не в том, что я беспокоюсь о себе, а в том, что Лили одна и спит, а задняя дверь открыта. Она не услышит, если кто-то войдет.

Вдалеке, справа от меня, какой-то шум. Поворачиваю голову, но в темноте ничего не вижу. Впрочем, дело не в том, чего я не вижу, а в том, что я слышу и что пугает меня: звук шагов, шорох листьев.

– Кто там?

Ничего. Но звук шагов изменился: кто-то убегает.

Я освещаю двор фонариком, но луч тонет в темноте.

Наверное, эти чертовы подростки. Накурились, напились на тропе, а я их спугнул. Во всяком случае, так я объясняю это себе, вот только у нас не было детей-подростков, шатающихся по чужому двору в четыре утра.

Какое-то время я еще стою, настороженно вслушиваясь в темноту. Тишина. Никаких звуков. Если кто-то и был здесь, теперь он ушел. Я возвращаюсь в дом и запираю дверь. Проверяю, заперты ли все двери на первом этаже. Проверяю окна. По пути в спальню включаю сигнализацию. Проверяю, действительно ли я ее включил. Жду тридцать секунд до полной загрузки системы.

Снова уснуть уже не получается. Я лежу рядом с Лили и смотрю в окно на медленно светлеющее небо.

– Какова вероятность того, что ты и Джейк Хейз одновременно оказались в лесном заповеднике? – спрашиваю я у Лили на следующее утро. Наступило воскресенье.

Я проспал. Прежде всего потому, что с половины пятого до половины седьмого не мог уснуть. И только с восходом солнца свернулся калачиком рядом с Лили, закрыл глаза и провалился в сон. Мне снился Джейк. Мне снилось, что он мертв, а я был счастлив.

Когда я проснулся, Лили рядом уже не было, как не было и ее халата на спинке кровати.

Я нашел ее внизу, на кухне, с чашкой кофе без кофеина и тостом. За столом она сидела в халате, с босыми ногами и собранными в беспорядочный пучок волосами.

Вот только мир за окном выглядел как-то по-другому, словно опасность в нем таилась теперь за каждым углом.

– Не знаю. – Лили нахмурилась. – Это было просто совпадение. Такое случается. А что? – Ответить я не успел, потому что она продолжает: – Джим Брэди тоже меня видел. Помнишь? Там какая вероятность? Просто заповедник рядом и пользуется популярностью. Туда постоянно ходят многие из тех, кого я знаю.

Есть люди, считающие, что в мире нет никаких совпадений, что все случается по какой-то причине и является частью некоего большого, тщательно рассчитанного плана. Но кто автор этого плана?

– Я это вот к чему, Лили, – говорю я и, подтянув стул, сажусь рядом с ней. – Хорошо ли мы на самом деле знаем этого человека?

Я думал об этом все два часа, пока не спал. И спрашиваю потому, что посреди ночи вспомнил, что он сказал мне однажды о Лили. Тогда я не придал его реплике значения и только подумал: да, мне чертовски повезло. Не помню точных слов Джейка, но он выразился в том смысле, что с Лили я сорвал джекпот.

Что запомнилось лучше, так это его взгляд. Он был полон зависти. Он смотрел на Лили. Смотрел через всю комнату не отрываясь. Я проследил за его взглядом до Лили, которая разговаривала с кем-то, но не с Ниной, так что ошибки быть не могло. Лили, должно быть, почувствовала на себе наши взгляды, потому что обернулась и посмотрела на нас через плечо. На ней было длинное черное платье без бретелек, облегающее талию, но в остальном легкое и струящееся. Было лето, и ее кожа золотилась от загара.

Я и сейчас помню тот миг: ее взгляд навстречу моему, ее немного грустную улыбку, намекавшую на то, что она устала от того, с кем разговаривала, и просившую спасти ее, что я и сделал. С радостью.

В тот момент я был, как ни странно, счастлив, что у меня есть то, чему Джейк завидует. У него – шикарный дом и шикарная машина, большая зарплата и впечатляющая карьера. Но у меня – Лили.

– Ну, раз уж ты упомянул об этом, не так уж и хорошо, – говорит Лили. – Сколько мы с ними встречались, раз десять наверное?

– Меньше.

Мы несколько раз обедали у них и пару раз у нас. Дважды ходили в ресторан. Может быть, раза три на общих вечеринках. Мы дружили. Нам всегда было весело вместе. Но лучшим другом я бы Джейка никогда не назвал.

Лили кивает. Соглашается со мной. Встает и наливает мне кофе.

– Это из-за Нины. За все эти годы она столько рассказала о Джейке, что у меня сложилось впечатление, будто я хорошо его знаю.

Как выяснилось, мы совсем его не знаем.

А знали только то, что хотели нам показать он и Нина.

Позже я прохожу по участку в поисках чего-нибудь необычного, какого-то указания на то, что ночью здесь побывал чужак. Не нахожу ничего, кроме пустой банки из-под пива, и решаю, что все же это либо подростки, либо какой-то заблудившийся бездомный.

Дорога, у которой мы живем, тянется почти на восемьдесят километров с севера на юг и проходит через два округа и дюжину городов. Жители нашего пригорода – в основном средний и верхний средний класс, а вот в той дюжине городов довольно велик процент бедных. Это печально. Демографическая ситуация здесь значительно отличается от других мест, где уровень преступности выше.

Проезжая по этой дороге, я видел лагеря временного проживания – палаточные городки. Обычно в палатках ютятся одинокие мужчины. Полиция прогоняет их, но они все равно возвращаются и устраиваются под мостами и в лесу. Вот почему мне не нравится, когда Лили, отправляясь на пробежку, удаляется от дома. Когда есть возможность, я сопровождаю ее на велосипеде.

В обычных обстоятельствах при подозрении на проникновение на мою территорию посреди ночи я бы вызвал полицию. Но полиция задает вопросы. Например, такой: есть ли у меня основания полагать, что кто-то может вторгнуться на мой участок, и если есть, то каковы они. Не уверен, что хочу приглашать их к себе домой, когда я сам виновен в таких правонарушениях, как проникновение со взломом и фальсификация улик, и совершенно не умею лгать.

Никаких причин подозревать что-либо у меня не было до тех пор, пока несколько часов назад, посреди ночи, я не стал задаваться вопросом, а не может ли быть так, что Джейк вовсе и не умер.

В понедельник после школы я должна отвезти маму на биопсию новообразования, после которой мы узнаем, злокачественное оно или доброкачественное. Доктор уже сказал, чтобы мы не волновались, поскольку большинство образований доброкачественные. Я понимаю, что доктор исходит из лучших побуждений, но, учитывая, что в семье моей мамы был рак груди, мне трудно ему поверить. Я держу это в себе. Не хочу пока ее волновать. Если опухоль окажется злокачественной, мы с этим разберемся.

Прием у врача назначен на половину четвертого. Дорога занимает тридцать минут, и по пути мне нужно забрать маму.

Ухожу с работы в спешке. Сумку я собрала на последнем уроке, чтобы уйти сразу после звонка. Тороплюсь, практически бегу к машине, надеясь выехать с парковки до отправления школьных автобусов, чтобы не застрять в пробке.

Вижу только машину и не замечаю трещину в покрытии. Спотыкаюсь, и моя термокружка выскальзывает из пальцев, ударяется о тротуар и катится под машину. К счастью, она пустая, иначе кофе разлился бы лужицей.

Тем не менее приходится опуститься на колени, чтобы дотянуться до нее. Нечего сказать, достойное завершение плохого дня. Надеюсь, меня никто не увидит. Хватаю кружку и уже собираюсь встать, но тут мое внимание привлекает кое-что еще, я замираю с ощущением тяжести в животе и страхом в груди.

Я поднимаю кружку, отставляю ее в сторону и, достав телефон, включаю фонарик, чтобы получше рассмотреть загадочный предмет. Биопсия на время забыта.

– Позволь поинтересоваться, почему ты ползаешь на четвереньках по парковке? – раздается голос надо мной.

Я вскакиваю, едва не ударившись головой о машину. Передо мной, в лучах яркого солнца, стоит Райан. Смотрю на него из-под козырька ладони. Он смотрит на меня – с любопытством и легкой улыбкой, которая исчезает, когда он видит выражение шока на моем лице.

– Нина? – Он наклоняет голову чуть набок. – Что с тобой? Что случилось? Ты что-то потеряла?

Я с трудом разжимаю стиснутые зубы.

– Ты можешь… Можешь взглянуть на это? Это в самом деле то, что я думаю?

– Да, конечно, – мягко говорит он, кивает и, поставив портфель на землю, опускается рядом со мной на колени. – На что мне нужно посмотреть?

– Здесь, под машиной.

Он наклоняется, и мы едва не стукаемся головами. Расстояние между припаркованными машинами не больше метра, так что пространства едва достаточно для одного человека, но никак не для двоих.

Я свечу фонариком на днище машины и указываю на небольшую черную коробочку, прикрепленную под водительским сиденьем.

– На что я смотрю? – спрашивает Райан.

– Вот на это. – Я касаюсь коробочки.

Райан просовывает руку под машину и легко снимает коробочку, которая была приклеена всего лишь какой-то клейкой лентой. Потом поднимается и протягивает мне руку.

– Этой штуки здесь быть не должно. – Он помогает мне встать, осматривает коробочку и качает головой. – Следящее устройство, вот что это такое.

Колени становятся как ватные. Я прислоняюсь к машине в поисках опоры. Значит, моя догадка оказалась верна. Я сразу так и подумала, а теперь получила подтверждение. И от этого мне еще хуже. Как бы мне хотелось ошибиться.

– Я так понимаю, что ты о нем не знала? – спрашивает Райан.

Я качаю головой.

– Нет, не знала.

Он открывает рот, словно хочет что-то сказать, но ничего не произносит.

– Что? – спрашиваю я.

Он подходит ко мне, кладет руку на плечо.

– Ты в порядке?

Я машинально киваю, но смотрю не на него, а на устройство в его руке и думаю, кто бы мог его поставить. В порядке ли я? Не знаю.

– У тебя дома все хорошо, Нина? С мужем?

Я не говорила ему о Джейке, о том, что с ним случилось.

Но Райан спрашивает не об этом. Не о том, все ли в порядке с Джейком.

Он предполагает, что следящее устройство поставил на мою машину мой муж.

– Почему ты думаешь, что это сделал Джейк? – Почему-то я чувствую, что должна защитить мужа.

Джейк не из тех, кто контролирует и ревнует, но он из тех, кто любит задавать вопросы. Где ты была? Что ты делала? С кем ты была? Помню, однажды он обиделся на меня, когда я получила сообщение от коллеги-мужчины из моего отдела, поблагодарившего меня за встречу за чашкой кофе. Там не было ничего романтического, чисто профессиональное дело. На совещании в отделе произошло кое-что, что его расстроило, и он хотел поговорить об этом с кем-нибудь. Помню, как мне было неприятно, что Джейк залезает в мой телефон и читает мои личные сообщения, но вместо того, чтобы сказать ему об этом, я стала защищаться, объяснять, почему выпила кофе с коллегой-мужчиной, извиняться за это, как будто сделала что-то не так.

Теплый осенний день, но меня пробирает дрожь. Я обхватываю себя руками, чтобы согреться. Неужели Джейк мне не доверяет?

Райану неловко, он хочет оправдаться и, я вижу, ищет подходящие слова.

– Извини. Я и не думал… То есть я не имел в виду ничего плохого. Просто, на мой взгляд, это самое логичное объяснение.

– Почему? – Я не хочу быть резкой, не хочу вымещать свои чувства на нем, но получается именно так. – Потому что Джейк похож на сталкера? Или потому, что так делают все мужья?

Ну вот, обидела коллегу, своего хорошего товарища.

– Я видел твоего мужа всего пару раз, – говорит он. – И я совсем его не знаю.

– Тогда почему ты предполагаешь, что это он?

– Пожалуйста, не надо так, – вздыхает Райан, и я уже сожалею, что взяла такой тон. – Ты же знаешь, что я не имел в виду ничего такого. Просто пытаюсь помочь.

Я качаю головой. Единственная причина, почему я приняла в штыки его слова, в том, что они задели меня за живое, потому что я сама так думаю.

– Извини. Мне не следовало так себя вести. – Я пытаюсь думать. Пытаюсь найти во всем этом какой-то смысл.

– Я просто не понимаю, зачем Джейку это нужно.

– Но если не он, то кто?

– Не знаю. Понятия не имею.

Райан слегка наклоняется и смотрит мне в глаза.

– Ты ведь сказала бы мне, если бы дома было что-то не так?

– Да. Конечно. – Зачем я лгу?

– Точно?

Конечно, Райан понимает, что я лгу.

– Нет. – Я качаю головой.

– Нет что? – уточняет он. – Нет – дома не все хорошо или нет – не сказала бы?

– Дома не все хорошо, – отвечаю я едва слышно. За признанием – слезы. – Черт. – Я вытираю глаза. Ненавижу себя, когда плачу. Я не из тех, у кого глаза на мокром месте, и уж тем более не позволяю себе слез на людях, независимо от того, Райан это или кто-то другой.

Он оглядывается – проверяет, не видит ли нас кто-то. Потом бережно берет меня за плечи и привлекает к себе. В первую секунду я сопротивляюсь, но потом сдаюсь и ищу утешения в его объятиях.

– Ш-ш-ш… Не надо. – Он обнимает меня, и я льну к нему, тычусь лицом в его плечо. Я столько лет не была так близка к другому мужчине, кроме Джейка.

Он гладит меня по волосам, и это, как ни странно, успокаивает.

– Поговори со мной, Нина. Расскажи, что случилось.

Я отстраняюсь, но мы все равно остаемся рядом. Солнце бьет из-за спины Райана, и я заслоняюсь от него ладонью.

– Джейк ушел от меня, – говорю я и тону в накатившей волне стыда. Теперь, после того как мама видела его у нас дома, я точно знаю, что он не умер и не пропал. Он просто ушел. Он не любит меня больше. Этим утром я позвонила в полицию и все им рассказала. Какой смысл им искать Джейка, если есть другие, те, кто действительно пропал и кого нужно найти.

– Что ты имеешь в виду?

Дело не в том, что Райан чего-то не понял. Просто у него не укладывается в голове, что Джейк мог уйти от меня.

– Мы поругались несколько дней назад. Мне теперь кажется, что мы только и делаем, что ругаемся. У меня никак не получается ему угодить. В понедельник утром он ушел на работу и не вернулся домой. Я думала, с ним случилось что-то ужасное, но нет. Мама видела его в выходные, он жив и здоров.

Джейк не раз грозил уйти и вот наконец исполнил свою угрозу.

– Ну, тогда он просто глупец. – Райан берет меня за локоть и пристально смотрит в глаза.

Со стороны школы доносятся голоса. Я отступаю от Райана, поворачиваюсь и вижу группку девочек-подростков, веселых, смеющихся, счастливых. Я чувствую, как теплеют щеки, и надеюсь, что они не видели, как Райан меня обнимал. Представляю, какие слухи они распространили бы о миссис Хейз и мистере Шредере, милующихся на парковке. Райан тоже смотрит на девочек, потом переводит взгляд на меня.

– Мне очень жаль, Нина, что на тебя свалилось такое.

– Кстати, как это работает? – спрашиваю я, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Мне хочется поскорее сменить тему, потому что говорить о Джейке или своей семейной жизни у меня нет ни малейшего желания.

– Ты об этом? – Он указывает взглядом на следящее устройство.

– Да.

– Точно не знаю. – Райан вертит коробочку в руках. – Думаю, с помощью GPS-трекера можно отслеживать местонахождение машины по мобильному телефону.

Я представляю маленькую карту с каким-нибудь моим мультяшным изображением, на которой в режиме настоящего времени отображается информация о моих перемещениях – поездках на работу или в магазин. Кто-то наблюдает за мной дистанционно, видя на экране движущуюся точку. Школа. Магазины. Поездки с мамой к доктору. Холодный ветерок проносится через парковку, и я невольно ежусь – по рукам и затылку, шевеля волоски, пробегают мурашки. Я уже жалею, что не оделась потеплее.

– По-моему, ты замерзла, – говорит Райан, глядя на мои руки, покрывшиеся гусиной кожей.

– Да. Мне надо ехать, – говорю я, вспоминая о биопсии, и смотрю на часы. – Черт, я уже опаздываю.

Райан, похоже, не хочет меня отпускать.

– Мне проводить тебя до дома?

Я ценю его заботу и даже хотела бы сказать да, потому что из-за трекера мне немного неспокойно. И не только из-за трекера. Были ведь еще цветы от анонимного поклонника. Что, если это один и тот же человек?

– Нет, спасибо. Я справлюсь. Правда. Кто знает, может быть, эта штуковина висела там несколько лет. – Я пытаюсь перевести все в шутку, хотя прекрасно понимаю, что такой вариант невозможен – эту машину Джейк купил мне примерно полгода назад.

– Бери, это твое. – Райан вручает мне черную коробочку, поворачивается и идет к своей машине. Уже открыв дверцу, он смотрит на меня.

– Все будет хорошо, да, Нина?

Я киваю, но, хотя трекер снят, страх еще сидит во мне. Что, если кто-то каким-то образом продолжает следить за мной?

– Не беспокойся. И спасибо за помощь.

– Кстати, я бы на твоем месте избавился от него, – говорит Райан, имея в виду следящее устройство. Потом он садится и выезжает со стоянки, а я провожаю его взглядом.

Держу в руках устройство слежения. Обращаюсь с ним осторожно, как будто это бомба или граната, которая вот-вот взорвется. И при этом чувствую себя так, словно за мной кто-то наблюдает.

Прежде чем уехать, подхожу к мусорному баку, бросаю трекер, и он проваливается глубже, потому что тяжелее прочего мусора. Вот и все. Его больше нет. Выбросить легко, но я не могу о нем не думать.

Мы опаздываем на прием на десять минут, и обе нервничаем. Биопсию будут проводить методом тонкоигольной аспирации, что, как я читала, считается самой простой из всех. Есть методы гораздо хуже. Я спрашиваю маму, не хочет ли она, чтобы я зашла с ней в кабинет, но она говорит, что пойдет одна.

Процедура не занимает много времени. После биопсии мы идем обедать, хотя обе на взводе и обеим не до еды. Мама думает о результатах биопсии. Я тоже, но еще о Джейке и об устройстве, которое нашла на своей машине. Не думать об этом я просто не могу.

Мы идем в заведение с мексиканской кухней, которая так нравилась маме когда-то. Садимся за столик, и я вижу, как она устала. Едим или, по крайней мере, пытаемся есть, а потом едем домой.

– Не думай об этом, – говорю я и пожимаю ее руку. – Да, знаю, легко сказать, но какой смысл беспокоиться из-за результатов, если мы не знаем, есть ли причина для беспокойства.

Подъезжаем к дому. В окнах темно, и сам дом почти растворился в темноте. Свет везде выключен. Когда мы уезжали на прием, солнце еще даже не садилось, и мне в голову не пришло включить свет. Но нас не было несколько часов, и за это время оно село и наступила ночь.

Не выходя из машины, я открываю дверь гаража и въезжаю. Выключаю мотор, выхожу и иду в дом, не дожидаясь маму.

Подхожу к двери и останавливаюсь как вкопанная. Дверь приоткрыта и слегка покачивается от ветра, ворвавшегося в еще не закрытый гараж. Я бы никогда не ушла, оставив ее в таком состоянии. Я бы обязательно ее закрыла. И я сделала это.

– Все в порядке? – спрашивает, подойдя ближе, мама. Заметив, как я остановилась перед дверью, она тоже смотрит на нее растерянно и тихонько вздыхает.

– Ты забыла ее закрыть?

Я не хочу говорить ей о том, что думаю: она и без того вся на нервах, и добавлять к ее тревогам еще одну совершенно ни к чему.

– Наверное, – говорю я, подхожу к двери и, собравшись с духом, медленно ее открываю, гадая, кого или что обнаружу по ту сторону.

Провожу рукой по стене, нахожу выключатель. Свет заливает комнату, и я осматриваюсь. Ищу что-нибудь, чего не должно быть. И нахожу.

Сегодня в доме была уборщица. Ее зовут Марта, и она настоящий подарок. Марта пришла утром, когда я была на работе, а дома оставалась только мама. Марта моет полы, и всегда очень тщательно и добросовестно. Ее порекомендовала мне подруга, и она – лучшая. За все годы, что она работает у нас, мы не сделали ей ни одного замечания. Она не оставляет после себя ни пятнышка грязи или пыли.

Но сейчас я вижу в задней прихожей частичный отпечаток обуви. Грязный след на роскошной виниловой плитке. Моя мама его даже не замечает, но мне он сразу бросается в глаза. Похоже, кто-то вошел в дом в грязной обуви. Ни мама, ни я такой отпечаток оставить не могли, он длиннее и шире. Скорее это след мужской обуви. Марта никогда бы не упустила из виду что-то подобное.

После Джейка никакого другого мужчины в доме не было.

– Я, пожалуй, поднимусь и лягу. – Мама проходит мимо меня в темную пока еще кухню. По ее голосу я понимаю, как она устала. К тому же перед поездкой на биопсию я дала ей таблетку успокоительного, потому что она ужасно нервничала. Я не спрашивала доктора, можно или нет, просто сама так решила.

– Хорошо, – говорю я, с трудом отрывая взгляд от следа обуви.

Итак, пока нас не было, в доме кто-то побывал. Кто?

Джейк?

Если он, то и бояться нечего. Я была бы только счастлива, если бы он вернулся. Он мой муж.

Я люблю его, и он любит меня.

Но сейчас мне совсем не радостно; во рту пересохло, дыхание сбилось, пульс участился. Мне не нравится, что Джейк скрывается где-то и приходит только тогда, когда меня нет дома.

Думаю о том, что сказал Райан на парковке. У тебя дома все хорошо, Нина? С мужем?

Ответ: конечно же нет.

– Подожди, мам. – Я отвожу глаза от отпечатка и иду за ней. Догоняю, беру ее за руку, и она поворачивается ко мне.

– В чем дело? Что-то случилось? – спрашивает она.

Прежде чем я успеваю ответить, на втором этаже, прямо у нас над головой, что-то с грохотом падает на пол. Я вздрагиваю. Мы с мамой одновременно задираем головы и смотрим вверх. Я хватаю за руку ее, она – меня.

– Подожди здесь, – шепчу я. – Я сама посмотрю, в чем дело.

– Нина, – шепчет она, когда я высвобождаю руку.

Иду к лестнице и тянусь к выключателю, но в темноте промахиваюсь и натыкаюсь на край консольного столика в фойе. Столик со скрипом сдвигается, рамка с фотографией падает на пол, и стекло разбивается. Переступаю через осколки и подхожу к лестнице. Ноги подкашиваются. Меня бьет дрожь. Держась за перила, поднимаюсь по ступенькам.

Прямо над кухней находится спальня и ванная. Это мои любимые комнаты в доме. Наша главная ванная почти полностью белая, за исключением стен, которые оклеены черно-золотыми обоями с металлическим отливом. Ванна из каменной смолы. Душ с режимом тропического ливня. Это практически спа-салон.

Когда-то спальня была нашей с Джейком тихой гаванью, хотя, когда я думаю о ней сейчас, мне вспоминается только та, последняя, ужасная ссора. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь разделить в своем сознании эти вещи: нашу спальню и ту ссору. Думаю о ней и вспоминаю бешеное лицо Джейка, когда мы кричали друг на друга, стоя по разные стороны от кровати. Я никогда не видела его таким злым. Я никогда не видела, чтобы он так выходил из себя.

Если тебе здесь так не нравится, почему бы тебе просто не уехать?

Я спровоцировала его. Я бросила ему вызов. И проиграла.

Потому что к утру понедельника он впал в противоположную крайность – полный самоконтроль и холодность. Мы молча собирались на работу, ничего не говоря и обходя друг друга стороной. Лишь уходя, он сказал два слова. Я заговорила первой, когда он открыл дверь. Я сказала: «Хорошего дня» – и, честно говоря, не знаю, было ли это искренне.

Джейк застыл спиной ко мне в открытой двери. Потом медленно обернулся и посмотрел через плечо – без улыбки, недобро. Несколько секунд он молчал, только прошел по мне взглядом, словно хотел, чтобы я почувствовала себя неловко. Я уже сомневалась, что он вообще что-то скажет, но он сказал. «Не жди», – бросил Джейк, не дав мне возможности ответить, повернулся и вышел, с такой силой захлопнув дверь, что в кухонном шкафу звякнула посуда.

Когда строился дом, мы с Джейком тщательно продумали дизайн нашей спальни. Мы хотели, чтобы это было не просто место для сна. Мы хотели, чтобы там можно было приятно проводить время.

В спальне стоит кровать Savoir, которая стоит подороже некоторых автомобилей. Спать на кровати за тридцать тысяч долларов – кому-то это может показаться дурновкусием, кому-то – издевательством. Но Джейк зарабатывал свои деньги тяжелым трудом и считал, что если он хочет кровать Savoir, то у него должна быть эта кровать. Ему не нравилось, что я говорила о других, более практичных вещах, которые мы могли бы приобрести на такие деньги.

Я подхожу к спальне. Дверь приоткрыта. Не знаю, оставила я ее так или нет, да это и не важно, потому что последней сюда заходила Марта. Затаив дыхание я переступаю порог, и мне в нос ударяет запах парфюма. Выключатель находится прямо за дверью, справа от нее. Я провожу рукой по стене, нахожу выключатель, щелкаю… Но, вопреки ожиданию, комната не наполняется светом. Я остаюсь в темноте.

И тут я вспоминаю, что вчера вечером выключила свет на базе. Мастер-выключатель находится на столике рядом с кроватью, и, чтобы добраться до него, мне нужно пройти через всю темную комнату. Я стою в дверном проеме, набираясь смелости, чтобы шагнуть дальше, представляю кресло и пуфик в углу комнаты. И кресло, и пуфик обиты бархатом цвета ноготков. Когда Джейк в спальне, он любит сидеть в кресле, а не на кровати, положив ноги на пуфик. По утрам, когда он дома, или вечерами, переодеваясь в пижаму, я чувствую на себе его взгляд – он как будто наблюдает за мной из кресла.

– Джейк, – шепчу я в темноту, представляя его притаившимся в кресле, ждущим, пока я войду.

Парфюм – мой. У меня много разных духов, но эти – мои постоянные. «Шанель». Этот аромат я узнала бы где угодно. Их подарил мне Джейк.

– Ты здесь, Джейк?

В ответ – молчание. Но это ничего не значит. Это не значит, что его здесь нет.

Усилием воли заставляю себя войти. Иду к переключателю и наступаю на что-то мокрое и липкое. Первая мысль – кровь.

Еще шаг – под ногой что-то острое. Боль пронзает ногу, и я вскрикиваю и тут же зажимаю рот ладонью, заглушаю крик. Иду в полной темноте, выворачивая ступни, чтобы не было так больно, представляя, как вот сейчас чьи-то руки схватят меня за ноги.

Я подхожу к лампе. Нащупываю выключатель. Включаю свет. Есть! Поворачиваюсь, заглядывая во все темные уголки спальни и ванной.

В кресле Джейка никого. И в спальне никого, кроме меня. На полу рядом с комодом разбитый флакон. Духи растеклись по деревянному полу, вплоть до шерстяного коврика. Наклоняюсь, чтобы собрать осколки, и краем глаза улавливаю какое-то движение. Поворачиваю голову.

Едва сдерживая дрожь, опускаюсь на колени и заглядываю под кровать. Кот уже там, прячется под кроватью, выгнув спину и спрятав хвост между ног. Вид испуганный.

– Это ты натворил? – спрашиваю я, глядя на разбитый флакон и пролитые духи.

Кот не отвечает. Может, он. А может, и нет.

Поднимаюсь. Собираю самые крупные осколки и ковыляю вниз по лестнице.

– Что там, Нина? – спрашивает мама, убирая стекло от рамки с фотографией. – Что случилось?

– Ничего. Всего лишь кот.

Я с опаской осматриваю остальную часть дома. Мама молча наблюдает за мной. Я включаю весь свет. Но ничего и никого не нахожу.

Позже, когда я сижу на краю ванны, а мама помогает доставать осколки из ступней, думаю о том, что кот мог нарочно или нечаянно сбить духи с комода. Такое за ним замечается. Есть у него такая привычка – опрокидывать вещи, чтобы привлечь внимание, получить еду или поиздеваться надо мной.

Но он точно не мог оставить отпечаток грязной обуви у двери.

Лили любит подкармливать птиц возле нашего дома. У нее две кормушки на заднем дворе, которые она вешает на крючки около деревьев и в которые насыпает семена. Ей нравится стоять у заднего окна и наблюдать. Даже зимой, когда птицам полагается быть на юге, где тепло, я просыпаюсь от их пения. Они прилетают стайками, и, как ни старается Лили, покормить всех удается не всегда. В конце концов, оставив пустые кормушки, птицы исчезают, и тогда на заднем дворе становится тихо и спокойно. Иногда проходят дни, когда не видно ни одной птахи, и тогда мы начинаем думать, что они давно улетели.

Лили идет в магазин. Покупает еще семян. Выходит на улицу, иногда в мороз, и идет по снегу, чтобы наполнить кормушки. Не успевает она вернуться в дом, а пернатые уже тут как тут.

Мы их не видели и были уверены, что они улетели или нашли другие кормушки. Но нет. Все это время они были там, в лесу, затаившись вдали от посторонних глаз, следили за Лили и ждали следующего угощения.

Наблюдая за птицами, вспоминаю Джейка. Возможно ли, что все это время он скрывается где-то там, прячется, как птицы, в лесу?

Если да, то следующий вопрос – почему. Зачем ему это нужно? Зачем притворяться мертвым?

В понедельник ухожу с работы чуть раньше и первым делом возвращаюсь в дом Хейзов, чтобы вернуть ключ. Подъезжаю около четырех часов. Паркуюсь на том же месте, что и в прошлый раз. Вхожу в дом через гараж. Лили сказала, что Нина повезет мать на прием и вернется домой нескоро, а значит, в доме никого быть не должно.

Она права. Я вешаю ключ на место. Не задерживаясь, выхожу тем же путем и неожиданно для самого себя решаю еще раз побывать в Лэнгли-Вудс. Оставляю машину на той же стоянке, где парковались мы с Лили, и возвращаюсь к тому месту, где мы видели кровь. Найти его нелегко. Земля мягкая и влажная после прошедшего в выходные дождя, но, несмотря на слякоть, погода сегодня гораздо лучше. Наконец-то выглянуло солнце, и сразу потеплело. Похоже, все, кто просидел два дня дома, прикатили сюда – столько народа я никогда здесь не видел.

Даже побывав здесь раньше, найти нужное место оказалось непросто. С первой попытки не получилось, понадобилось три. Наконец попадаю на нужную поляну. С собой у меня маленькая отвертка из набора автомобильных инструментов. Оставляю черточки на деревьях, чтобы не заблудиться на обратном пути. Лили не знает, где я. Никто не знает. Иду по тропинке и вспоминаю, что Джейк – не единственный, кто пропал в этом лесу. Много лет назад женщина по имени Аманда Холмс тоже исчезла в Лэнгли-Вудс. Помнится, тогда ей было двадцать два года, она училась в колледже. Странный случай привлек внимание всей страны. Об этом говорили в новостях. Я тоже следил за этой историей. Машину Аманды после ее исчезновения нашли в полукилометре от Лэнгли-Вудс. На приборной панели лежала предсмертная записка. Казалось бы, все ясно и просто, но не тут-то было. Спасательные группы искали ее в течение нескольких дней, которые растянулись потом на недели. По следу пускали ищеек, потом собак, обученных находить трупы. Прочесывали лес и жилые кварталы вокруг него. Но и собаки не помогли. В поисках принимали участие десятки, если не сотни людей. Аманду – друзья называли ее Мэнди – искали даже с воздуха. Семья была раздавлена горем. По-моему, случилось это пять лет назад. Помню, как по телевизору показывали ее плачущих родителей. Шло время, а результата не было, и в конце концов все сдались. Люди перестали говорить об Аманде Холмс. Появились версии, что ее не было ни в Лэнгли-Вудс, ни даже близко к нему, что с ней случилось что-то другое, что-то гораздо более загадочное и страшное, но никто не знал что. Мелькали неподтвержденные сообщения о том, что Аманду видели в других местах Чикаголенда и даже в других штатах. Неужели кто-то встретил ее и увез куда-то далеко? Не была ли предсмертная записка частью хитроумного плана? Что, если она покончила с прежней жизнью, оставила семью и начала с чистого листа где-то еще? Но почему? Никто не знал.

Дело закрыли. Прошел год, девушку так и не нашли, а потом туристы наткнулись на ее тело в лесу. Судмедэксперт установил причину смерти: самоубийство. Аманда Холмс покончила с собой. Повесилась на дереве. Все то время, что ее искали, она была там, в лесу, и тем не менее тогда ее не нашли.

Я не знаю, что именно ищу. Джейка, его кровь, бумажник, телефон, туфлю. Побродив по лесу около часа, оставив множество пометок на деревьях, я ничего не нахожу. Почему? Не хватило усердия? Не там искал? Или просто ничего здесь нет? Потому что и Джейка здесь нет.

Близятся сумерки. Солнце опускается ниже, окрашивая все вокруг в золотистый цвет. Надо уходить, пока совсем не стемнело, пока еще можно найти дорогу назад. Пока Лили не начала задаваться вопросом, где я.

Поворачиваю назад. Иду по своим же следам и ничего вокруг не замечаю, потому что смотрю только на указатели. Через какое-то время вижу, что на некоторых деревьях есть черточки, сделанные то ли краской, то ли мелом. Они менее заметны, чем мои, их трудно разглядеть, потому что некоторые уже смыло дождем. Похоже, не так давно кто-то обозначил свой маршрут выхода из леса.

Выхожу на отсыпанную щебнем тропинку и уже по ней возвращаюсь к своей машине. Небо потемнело. Конец сентября. До октября осталась всего неделя. Солнце садится около половины седьмого, но перед этим наступает так называемый золотой час, когда небо словно лучится мягким золотом. Сегодня я вернусь домой позже обычного, и мне придется объяснить Лили причину. Стоит ли говорить ей, где я был? Наверное, лучше, чтобы она не знала.

Впереди какой-то мужчина выгуливает собаку. Наблюдая за ними, вспоминаю, что и у нас с Лили была собака, которая давно умерла. Мы часто говорили, что когда-нибудь заведем другую, но подходящее время так и не наступило. Планировалось, что сначала будут дети, а собака уже потом, но с детьми не сложилось.

Мужчину останавливает маленькая девочка, ей хочется погладить собаку. Он наклоняется, чтобы взяться покрепче за поводок, девочка гладит собаку, а за ними со стороны наблюдает мама ребенка. Наконец девочка машет собаке на прощание, и мужчина выпрямляется. Что-то падает у него из кармана, но он не замечает.

Они поворачиваются и идут дальше.

– Сэр, – окликаю я его и прибавляю шагу. – Вы что-то обронили.

На земле лежит бумажник. Я поднимаю его, и в этот момент мужчина оборачивается. Высокий, как я. На вид еще нет и сорока. Он смотрит на меня из-под козырька ладони.

– Вы что-то сказали?

– Бумажник. – Я протягиваю ему свою находку. – Выпал у вас из кармана.

– Спасибо. – Он берет у меня бумажник и смотрит на него так, словно не узнает. – И как же это я не заметил.

Я пожимаю плечами.

– Случается. – Смотрю на него внимательнее и узнаю. – Послушайте, я вас знаю?

Он смотрит на меня и как будто бы узнает, но потом качает головой.

– Извините, не думаю.

Собака тявкает и тянет поводок. Мы оба смотрим на нее.

– Нельзя, Серена, – говорит он.

Собака черная с белым, похоже бордер-колли. Несмотря на команду, рвется идти дальше и слушается только после повторного приказа.

– Спасибо, – говорит мужчина и прячет бумажник в карман. – Не знаю даже, что бы я делал, если бы потерял его.

Со мной такое случалось. Пришлось блокировать дебетовую и кредитную карточки и обращаться в департамент транспортных средств за новым водительским удостоверением – та еще морока. Этому парню еще повезло, что бумажник не попал в плохие руки.

– Не за что, – говорю я.

Только позже, уже по дороге домой, в голове у меня что-то щелкает. Этот человек работает с Лили. Я встречал его раз или два и теперь уже рад, что он меня не узнал, потому что тогда он мог бы сказать Лили, что видел меня в Лэнгли-Вудс, и мне пришлось бы объяснять, что я там делал.

Лицо его я, оказывается, запомнил, а вот имя из памяти выпало. Пытаюсь вспомнить – не получается, но, кажется, то ли Брайан, то ли Райан.

В среду, возвратившись домой во второй половине дня, нахожу в соцсети сообщение от соседки. Уведомление только что пришло, и я увидела его, едва войдя в кухню. Ставлю сумку на островок, нахожу в ней телефон и сбрасываю туфли.

Нина, привет. Давненько не заходила в соцсети и вот только что увидела на соседской странице твой пост. Извини, что так поздно. Подумала, что тебе будет интересно это увидеть.

Это еще одно видео с дверного видеозвонка.

Я сажусь на табурет и запускаю видео. Даже пальто не сняла. В правом нижнем углу записи есть отметка времени. Она сделана в субботу в 10:07. Мой дом в секторе прямой видимости ее камеры. То, что мне нужно. То, чего я ждала. Единственное, что мешает, – дерево, которое загораживает часть кадра.

Смотрю, жду Джейка и вижу ту же самую черную машину из видео Элли Миллер. Она проезжает мимо моего дома и исчезает из кадра. Проходит тридцать секунд, затем и минута, я все жду, что же будет дальше, и уже теряю надежду. Может быть, все, что видела моя соседка Эмили, – это тот самый черный автомобиль.

Время идет, и ничего не происходит. Я вижу, как шевелятся листья на деревьях. Листья – единственный способ понять, что видео не закончилось, потому что все остальное статично и неизменно. Мой дом. Встроенный в стену почтовый ящик. Уличный фонарь и красный пожарный гидрант.

Но тут в кадр попадает мужчина в бейсболке, джинсах и куртке.

Руки в карманах, он идет по моей подъездной дорожке, потом по кирпичной дорожке – к моей передней двери. А вот это уже интересно.

Этот человек в черной машине ехал не к какому-то другу. В конце концов, он пришел к моему дому.

Я наблюдаю, как он некоторое время стоит у двери, повернувшись спиной к камере. Качество видео не очень хорошее. Мужчина – это просто маленькие размытые пиксели. Но я узнаю его по видео Элли Миллер. Это тот же самый человек. Должно быть. Он стоит у двери секунд двадцать, ожидая, пока кто-нибудь впустит его. В это время дома была моя мама. Но она не говорила, что кто-то звонил в дверь. Наверное, не слышала или просто решила не отвечать. Я не виню ее. Я и сама не всегда открываю дверь, когда кто-то приходит.

Не дождавшись ответа, незнакомец поворачивается и оказывается лицом к улице и камере. Вот только голова опущена, а качество видео оставляет желать лучшего. Надвинутый козырек бейсболки скрывает лицо и глаза.

Я ставлю видео на паузу и стараюсь рассмотреть получше, но изображение слишком пикселизировано. Бейсболка, похоже, темно-синяя или, возможно, черная. И я не могу определить, какой на ней логотип.

Кто он? Что привело его к нашей двери и что ему нужно от нас? Скорее всего, пустяковое дело, просто кто-то из соседей пытался продать нам что-нибудь вроде новой крыши или годового запаса средства от сорняков. На двери у нас табличка «Не беспокоить», но всегда находятся те, кто ее игнорирует.

Видео продолжается. Незнакомец идет к подъездной дорожке, и я ожидаю, что вот сейчас он спустится на тротуар и пойдет к другому дому, чтобы попытаться продать им то, что продает. Но мои ожидания не оправдываются. Он уверенно поворачивает в другую сторону и направляется прямиком к гаражной двери, поднимает крышку на панели клавиатуры и… Я замираю. Что, черт возьми, он делает? Кто этот человек? Открыв рот, я наблюдаю за тем, как он набирает на клавиатуре код. Хорошая попытка, думаю я, усмехаясь про себя. Здесь-то он и ошибется. Потому что не знает комбинацию.

И снова ошибаюсь я. Он знает код, и я вижу, как дверь начинает предательски подниматься. Я сижу на табурете у кухонного островка и смотрю видео с открытым ртом и застыв от напряжения.

Я в полном шоке. У меня на глазах чужой человек с легкостью проникает через гараж в мой дом. Дверь гаража закрывается. Посмотришь со стороны – ничто не указывает на присутствие в доме постороннего. Все выглядит совершенно мирно. Единственное движение – трепет листьев на дереве.

Но по моему дому ходит и трогает мои личные вещи чужой человек. И там же, в доме, моя мать.

Через десять секунд видео заканчивается.

Реальность случившегося обрушивается на меня приливной волной. Я чувствую себя глубоко уязвленной и оскорбленной.

Это был не Джейк. Джейк не приходил домой.

Моя мать видела не Джейка.

Она видела кого-то другого.

Кто-то другой пришел в мой дом, когда меня здесь не было. Незваный гость. Вот почему он не заговорил с ней. Этот человек был в доме в то же время, когда здесь была моя мать. Он заходил в кабинет Джейка. Он сбросил с крючка ключ-карту, а это значит, что он также искал что-то в почтовом сортировщике.

Зачем? Что он искал? Деньги?

Какое счастье, что моя мать жива, что он не убил ее, когда она его спугнула.

– Мам! – в панике кричу я, слезаю со стула и иду к передней двери – проверить почтовый сортировщик и посмотреть, не пропало ли что. – Мам!

Я стою спиной к лестнице и слышу ее приближающиеся шаги.

– Нина? В чем дело?

Я оборачиваюсь и вижу ее на верхней площадке – в джинсах и рубашке навыпуск.

– Мне нужно съездить кое-куда, и я хочу, чтобы ты поехала со мной.

– Но ты только что пришла домой, – огорчается она. – Разве ты не хочешь отдохнуть? А я приготовлю ужин.

– Знаю, мам. Но я не могу. Не сейчас. – Смотрю на нее и представляю, что могло случиться с ней в то субботнее утро. Она сходит с лестницы, и я иду к ней и крепко обнимаю.

Она смеется. Обычно я сдержанна в проявлении чувств. Не хочу даже думать, что могла бы ее потерять. Тот человек мог убить ее. От одной этой мысли мне становится не по себе.

– Что на тебя нашло, Нина? – спрашивает она.

Я бы предпочла не рассказывать ей о том, что произошло, что она была в опасности, что, возможно, опасность еще грозит нам обеим. Я не хочу давать ей повод для беспокойства. У нее и своих хватает. Но на днях в нашем доме побывал чужой человек. Он пришел без приглашения. Он был здесь, на моей кухне. Он был в кабинете Джейка и в фойе. Он стоял там, где сейчас стою я. Он трогал наши вещи, и теперь у меня такое чувство, что наш дом осквернен, заражен. Мне хочется вызвать уборщицу, чтобы она все как следует вымыла с каким-нибудь дезинфицирующим средством.

Может быть, он еще вернется. Может быть, он уже вернулся. Вспоминаю грязный след в задней прихожей, и к горлу подступает тошнота. Не он ли оставил тот след? Я трясу головой, пытаясь прогнать мысль о том, что этот человек был в моем доме не только в понедельник вечером, но и в субботу утром.

Маму нельзя оставлять одну.

– Это ненадолго.

– Куда мы поедем? – спрашивает она, и я нехотя рассказываю ей о видео и о том, что мы поедем в полицию.

Сначала она ничего не говорит, только всплескивает руками и смотрит на меня большими глазами.

Мы идем к машине через гаражную дверь. Я уже сожалею, что вытерла тот отпечаток на полу в прихожей. Нужно было оставить его и предъявить полиции как улику. Впрочем, достаточно и видео.

– Извини, Нина. Я сбила тебя с толку, сказав, что это был Джейк.

– Не извиняйся. Ты просто ошиблась. Ты его не узнала.

Но теперь я уже беспокоюсь за Джейка. Его нет дома несколько дней. Он ушел и пропал больше недели назад. А теперь в нашем доме дважды побывал незнакомец, и кто-то прислал мне цветы на работу. Это определенно как-то связано.

Мы паркуемся у полицейского участка, и я предлагаю маме остаться в машине, но она и слышать об этом не хочет. Мы идем вместе. На месте дежурного на этот раз мужчина. Я говорю ему, что хочу подать заявление о проникновении со взломом.

– Когда это произошло? – спрашивает он.

– В субботу.

Он просит нас подождать и говорит, что скоро ко мне подойдут. Сегодня здесь оживленнее, чем в прошлый раз, и очередь формируется в зависимости от степени серьезности и срочности дела. Мой случай не экстренный, это ведь не ограбление. Никто не пострадал. Никому не угрожает непосредственная опасность, за исключением, может быть, Джейка. Я начинаю паниковать, потому что чем больше думаю об этом, тем больше проникаюсь мыслью, что он в опасности. Мне не терпится с кем-нибудь поговорить. Я сажусь рядом с мамой, но сидеть спокойно почти невозможно.

В конце концов приходит другой полицейский. Представляется – офицер Бун. Офицеру Буну на вид около тридцати лет, это крупный мужчина с серьезным лицом, но добрыми карими глазами за стеклами очков. Он проводит нас с мамой в небольшую комнату, предлагает сесть и сам садится на металлический стул, немногим лучше раскладного.

– В субботу утром, когда меня не было дома, в мой дом проник посторонний, – говорю я.

Рассказываю остальное. Потом достаю телефон с видео от моей соседки Эмили и протягиваю ему.

Офицер Бун берет телефон, снимает очки и подносит смартфон к глазам, чтобы лучше видеть. Смотрит внимательно, за что я ему благодарна.

Полиция располагает лучшими технологиями. Они смогут увеличить видео, повысить резкость изображения и увидеть то, чего не вижу я: лицо человека, который вломился в мой дом.

В среду вечером мы с Лили сидим на кухне. Лили за столом с ноутбуком проверяет задания по математике в режиме онлайн. Я у раковины и мою посуду. Телевизор работает едва ли не на всю громкость, так что перекрывает даже шум воды. Идет баскетбольный матч, и время от времени я оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть счет. Мне нужно закончить еще одну работу: провести проверку качества для коллеги. К этой работе я еще не приступал, потому что всю неделю играл в догонялки.

Лили в наушниках, слушает музыку.

Свет в доме почти везде выключен. У меня это вошло в привычку, как и запирание дверей. Теперь мы с Лили делаем это без разговоров и объяснения причин. Но с учетом того, что на задней стороне дома окна почти ничем не закрыты и что неподалеку проходит общественная дорога, мы как никогда чувствуем себя на виду. К счастью, в этом году опали пока только первые листья и деревья скрывают нас от посторонних глаз. Другое дело, что здесь нет забора, нет физической границы, а значит, кто угодно может свернуть с дороги, пройти через лесополосу и попасть на наш задний двор.

На кухне включена только плита, но телевизор и компьютер Лили излучают свет. Мы также зажгли несколько свечей и включили камин. При других обстоятельствах было бы атмосферно и романтично.

В шум воды в раковине и грохот телевизора врывается резкий стук во входную дверь. Я поворачиваю ручку крана, но полностью остановить воду не получается, и в раковину падают крупные капли.

Шлеп… шлеп… шлеп…

Я поворачиваюсь, вытираю руки о полотенце и смотрю на Лили. Она тоже услышала стук, хотя наушники и приглушили его, и теперь пытается понять, что это. Потом снимает наушники и смотрит на меня сквозь полумрак.

– Ш-ш-ш… – Я прикладываю палец к губам. Замираю, как будто если не буду двигаться, то никто меня не заметит. Мы в задней части дома, и через передние окна нас не видно, но это не значит, что мы полностью скрыты от внешнего мира.

Первая мысль: если набраться терпения и не отвечать, то тот, кто за дверью, развернется и уйдет. Но стук повторяется.

– Кто-то пришел, – шепчет Лили. Теперь она тоже услышала стук и поняла, что он означает. В ее глазах испуг. Те, кто ни в чем не виноват, обычно не беспокоятся о таких вещах, но к нам с Лили это не относится.

– Как ты думаешь, кто это? – шепчет она.

– Не знаю.

– Что будем делать?

Я беру пульт и приглушаю звук.

– Дадим им минутку. Они уйдут, – говорю я, но неизвестный стучит уже третий раз и вдобавок звонит в звонок. Незваный гость не оставляет мне шансов.

– А если не уйдут?

– Оставайся здесь, – говорю я. – Пойду посмотрю, кто там. Может быть, ничего особенного.

Я выхожу из кухни. Иду через фойе к входной двери, перебирая возможные варианты: сосед; парнишка, продающий конфеты, чтобы собрать деньги для своей бейсбольной команды; курьер, доставивший посылку, которую нужно отдать под роспись. Я включаю свет в фойе, чтобы не было так темно, когда открою дверь.

Открываю. На крыльце полицейский. Я делаю глубокий вдох, говоря себе, что даже те, кто ни в чем не виноват, нервничают, когда к ним приходит полицейский. Эти парни в форме хороших новостей не приносят. Визит полиции означает, что либо у вас неприятности, либо кто-то умер.

Гость высок, и от него исходит ощущение угрозы. Я тоже не маленький, но он еще и крепкий, так что его плотная фигура полностью заполняет дверной проем. Лицо вытянутое.

– Кристиан Скотт? – спрашивает он, щурясь от света из фойе.

Он грозный. Я тоже высокий, но этот мужчина крепкий, а я не такой. У него широкая грудь, которая заполняет его форму и дверную коробку моего дома. У него вытянутое лицо.

– Да. – Я провожу ладонью по волосам. – Да, я – Кристиан Скотт. Все в порядке? Что-то случилось?

Мысли мечутся в поисках объяснения. Кто-то видел, как мы с Лили перегнали машину Джейка. Кто-то знает, что это я проник в дом Джейка и Нины в субботу или в понедельник, когда вернул ключ. Во второй раз я сделал все быстро и вроде бы не оставил следов. Но я могу ошибаться. Возможно, меня кто-то видел. Возможно, кто-то знает, что я был там.

– Ваша жена дома, мистер Скотт? – спрашивает он, заглядывая мне за спину. Я оборачиваюсь: Лили рядом нет. Она на кухне, где все еще темно и откуда доносится едва слышный голос комментатора баскетбольного матча. – Я рассчитывал поговорить с вами обоими одновременно.

– Да, конечно, – говорю я. – Сейчас я ее позову.

Приглашаю полицейского в дом. Мне не нравится, что он останется один в фойе, пока меня не будет, но не пригласить его было бы подозрительно, как будто мне есть что скрывать.

Он заходит и закрывает за собой дверь.

– Не торопитесь.

Лили сидит за столом, бледная, с растрепанными, падающими на глаза волосами. Она все слышала и теперь хватает меня за руку и шепотом спрашивает:

– Что ему нужно?

– Не знаю, – шепчу я в ответ.

Секунду-другую мы смотрим друг на друга, и каждый видит страх в глазах другого.

– Что делать, Кристиан?

– Успокойся. Глубокий вдох. – Я притягиваю ее к себе и чувствую, как колотится ее сердце. – Придешь, когда будешь готова. Все хорошо. Я об этом позабочусь.

Я возвращаюсь в фойе. Полицейский все еще стоит у двери со скрещенными на груди руками. Я бросаю взгляд на наручники и кобуру у него на поясе.

– Она сейчас выйдет. Позвольте спросить: что-то случилось?

– Мне нужно задать вам и вашей жене несколько вопросов относительно Джейка Хейза.

В животе у меня как будто завязывается тугой узел.

– Джейк? – Я произношу это так, словно пытаюсь вспомнить, кто это такой. У меня это хорошо получается – мое лицо принимает такое выражение, словно я физически пытаюсь вытащить что-то из памяти.

– Да. Джейк Хейз. Его жена – Нина Хейз.

– А, да. Конечно. Джейк. – Я киваю, как будто мой мозг только что установил нужные связи. Вскидываю бровь.

– Надеюсь, все в порядке? С Джейком ничего не случилось?

За спиной у меня появляется Лили. Я не слышу ее, но вижу, как полицейский переводит на нее взгляд и его поза меняется. Оглядываюсь: Лили все еще бледна, но выглядит лучше, чем несколько минут назад. Идет легко и беззвучно, потому что босиком. На ней обтягивающие легинсы и моя футболка. Футболка соскользнула с плеча, явив бретельку черного бюстгальтера.

– Лили. – Отступаю на шаг в сторону, и она становится рядом со мной. Я кладу руку ей на талию. – Офицер хочет задать нам несколько вопросов о Джейке Хейзе.

На ее лице никаких эмоций. Лили подыгрывает мне.

– Муже Нины, – поясняю я, как будто мы знаем Джейка только потому, что он муж Нины, как будто это не он занимает наши мысли все последние дни.

– Да, точно, – говорит она. – Джейк.

Теперь на ее лице проступает легкая озабоченность.

– Я работаю с его женой, Ниной Хейз, – говорит она полицейскому, который, похоже, несколько расслабился с ее появлением.

У нее это получается.

– Нина сказала мне, что Джейк несколько дней не появлялся дома. – Лили смотрит на меня. – Не помню, говорила я тебе об этом или нет?

Я киваю.

– Говорила. Это ужасно. – Я перевожу взгляд на полицейского. – Что-то случилось?

– Я опрашиваю людей, знающих Хейзов, и пытаюсь выяснить, можем ли мы установить местонахождение доктора Хейза.

Напряжение немного отпускает. Полицейский выясняет обстоятельства исчезновения Джейка. Он знает лишь то, что Джейк пропал, не пришел домой, и что его жена подала заявление. О том, что мы имеем к этому какое-то отношение, он либо не знает, либо предпочитает умалчивать.

– Когда вы в последний раз видели доктора Хейза?

Я морщу лоб. Смотрю на Лили.

– Когда? Наверное, месяцев шесть назад? Мы вместе обедали. – Я поворачиваюсь к полицейскому. – Думаю, прошлой весной.

– Да, в апреле, – говорит Лили. – Мы отмечали день рождения Нины.

Я и забыл про это, но Лили права. Мы обедали в бразильском стейк-хаусе, куда Джейк прикатил на своем новом автомобиле, на котором потом прокатил меня. Идея собраться на день рождения принадлежала Лили. Нина выбрала ресторан, а Лили зарезервировала столик.

– Нина сказала, что они с Джейком ссорились, – продолжает Лили с таким видом, словно только сейчас вспомнила об этом и не хотела откровенничать, но проговорилась.

Ни на меня, ни на полицейского она не смотрит, а смотрит на свои ноги и отшелушившиеся чешуйки розового лака для ногтей.

– Извините. – Она качает головой, словно сожалея о своей несдержанности, но, конечно же, это была не ошибка, а блестящая уловка. – Мне не следовало об этом говорить. Нина не хотела, чтобы об этом знали другие. Она не любит распространяться о личном.

– Конечно, – говорит полицейский, как будто готов забыть сказанное Лили. – Она рассказала вам об этом недавно?

Лили кивает.

– И долго они ссорились?

– Несколько месяцев. Не могу сказать точнее. Я уже не помню когда. По словам Нины, это началось с пустяка, но напряжение там постоянно нарастало. Мне она рассказала только потому, что ее это все ужасно расстраивало. Но я не думала, что дойдет до такого.

– До чего именно?

– До того, что он уйдет. Разве не это случилось?

– Мы не знаем, что случилось с доктором Хейзом. А из-за чего они ссорились, миссис Хейз вам не сказала?

Лили пожимает плечами.

– Наверное, из-за того же, из-за чего ссорится любая пара.

– Миссис Хейз, как вам кажется, ее поведение изменилось в последнее время?

Лили обдумывает вопрос.

– В общем-то да. Изменилось. Она более беспокойная. Отстраненная. Из-за Джейка и из-за матери. У ее матери проблемы со здоровьем. Наверное, она еще и из-за этого расстраивается. Но между нами… – Лили смотрит на меня вопросительно, словно эта мысль только что пришла ей в голову и она не уверена, что ей следует об этом говорить.

– Да, миссис Скотт? – подбадривает ее полицейский.

Лили жалобно и даже робко смотрит на него.

– Только не говорите Нине, что это я сказала. Не хочу, чтобы она сердилась на меня.

– Так что она вам сказала, миссис Скотт?

Лили натужно сглатывает.

– Нина сказала однажды, что Джейк может уйти от нее. Что у него, возможно, роман. По правде говоря, тогда я не придала этому большого значения, потому что в каждом браке бывают тяжелые времена. Я сказала ей тогда, что она, возможно, накручивает себя на пустом месте. Что, может быть, им стоит обратиться к семейному консультанту.

– И они обращались к консультанту?

– Нет. Они оба слишком заняты. Джейк редко бывает дома. Он – нейрохирург. А у Нины, как я сказала, больная мать. Им просто некогда ходить по консультациям.

Лили открывает рот, как будто хочет что-то добавить, но молчит.

Это не остается без внимания.

– Что-то еще, миссис Скотт?

– Она сказала однажды, что не знает, как поступит и на что решится, если Джейк уйдет, но жить без него она точно не сможет. – Лили вздыхает. – Нина – хорошая подруга, а я наговорила лишнего, но…

Она останавливается и снова смотрит на меня, а я смотрю на нее, совершенно завороженный ее ложью.

– Но что? – снова подталкивает ее полицейский.

– Нина сказала однажды, что если она не будет с Джейком, то и никто не будет.

Секунду или две полицейский молчит.

– Как вы это поняли, миссис Скотт? – наконец спрашивает он.

Я смотрю новости. Читаю. Я знаю, что в Соединенных Штатах женщины убивают своих мужей чаще, чем в любой другой стране. На каждые сто мужчин, убивающих своих жен, приходится около семидесяти пяти женщин, убивающих своих мужей. Некоторые говорят, что соотношение скорее пятьдесят на пятьдесят. Когда муж убивает жену, часто все начинается с психологического насилия. Сталкинга. Манипулирования. Газлайтинга.

Но когда убивает женщина, то обычно это происходит потому, что она уже решила, что умрет, если этого не сделает.

Но это не всегда так. Женщины убивают по разным причинам, не только из страха или при самообороне. Иногда из ревности, из опасения, что ее бросит супруг, ради страховки или по какой-то комбинации этих трех причин. Вполне возможно, что это могла сделать Нина. Бросать подозрение на другого – дерьмовый поступок. Мне жаль, что приходится так делать, но в то же время я готов на все, чтобы нас с Лили не поймали.

Лили сокрушенно качает головой, и волосы падают ей на глаза.

– Не знаю. – Она снова смотрит на меня, а потом на полицейского. – Не следовало мне это говорить. Тогда я ни о чем таком не думала. Она просто злилась. Выплескивала свои чувства, понимаете? Выпускала пар. – Лили тянет паузу, потом говорит: – Я не восприняла это как угрозу, если вы об этом спрашиваете.

Признаюсь, Лили меня ошеломила. В хорошем смысле этого слова. Сыграно было гениально. Она перевернула все с ног на голову, наслав на Нину тучу подозрений.

Из полицейского участка я вышла совершенно расстроенная и измученная. На часах было начало шестого. С мамой на обратном пути я почти не разговаривала. Вообще не могла говорить. О чем говорить, если офицер, просмотрев видео, вернул мне телефон, надел очки и сказал:

– Камеры дверных звонков лучше всего снимают на расстоянии от полутора до девяти метров. На большей дистанции объекты могут стать нераспознаваемыми. Ширина вашей улицы – семь-восемь метров. Возможно, это стандарт. Расстояние между соседями, от двери до двери, намного больше из-за размеров участка. Вам повезло, что камера вашего соседа зафиксировала, как тот человек вошел в ваш дом, иначе вы могли бы вообще ничего не узнать. Но я не уверен, что видео поможет нам идентифицировать этого человека. Изображение искажено. Не хватает четкости. Мы не можем разглядеть лицо из-за козырька бейсболки. Мы не знаем, кто он. Если только вы его не узнаете? – закончил он на вопросительной ноте, и я покачала головой. Я не знала, кто он, поэтому и отнесла видео в полицию. Мне нужно было, чтобы они сказали мне, кто он такой. – Каких-либо характерных особенностей нет.

– Вы можете увеличить изображение?

– Можем, но это приведет к ухудшению четкости.

Я показала ему другую видеозапись, сделанную камерой Элли Миллер, запись с машиной незнакомца. К сожалению, и здесь проблема была та же. Угол съемки не позволял определить марку и модель автомобиля. Не удалось прочитать и номерной знак. Офицер пообещал передать запись экспертам, но он предупредил, чтобы я особенно не надеялась.

– У таких видео есть свои ограничения. Они полезны, но не дают стопроцентной гарантии точности.

Мы с мамой переглянулись, после чего я снова повернулась к нему.

– Так что мне сейчас делать? – спросила я, изо всех сил стараясь не сорваться на крик. – Посторонний человек проник в мой дом. Просто вошел. Он знал код.

– Понимаю. – Полицейский смотрит на меня сочувственно, за что я ему уже благодарна. – Я приму ваше заявление, мэм, и мы пришлем к вам сотрудника, чтобы он посмотрел все на месте. А пока предлагаю сменить пароль на гаражной двери и поменять замки в доме. Вы не думали о том, чтобы установить видеозвонок или охранную систему?

– А это нужно?

– Решать вам. Известно, что порой само наличие камеры отпугивает злоумышленника. У вас что-нибудь пропало?

– Насколько я могу судить, нет. Я даже не знала, что кто-то проник в дом, пока соседка не показала мне вот это.

– Кто знает ваш пароль от гаража?

– Мой муж, я и моя мама. – Я смотрю на нее. Она сидит на стуле рядом со мной, но до сих пор не сказала ни слова. – Уборщица. – Пытаюсь вспомнить, кто еще. Мы с Джейком всегда давали пароль, когда это было нужно, но соблюдали при этом разумную осторожность. Те, кому мы давали пароль, были людьми надежными. – Некоторое время назад у нас в доме работали маляры. Мы не могли оставаться с ними дома и дали им пароль. Собирались потом сменить, но так и не удосужились.

Вспоминая об этом, я думаю, как глупо мы поступили. Покрасить предстояло практически весь дом, и в бригаде было человек десять, если не больше. Интересно, пароль знал только бригадир или все маляры? Может быть, кто-то из них присмотрел что-то и вернулся за этим позже? Почему мы с Джейком не сменили код после них?

– Не корите себя, миссис Хейз, – успокаивает меня полицейский. – Такое случается.

– Ваш сотрудник будет снимать отпечатки пальцев? – спрашиваю я, предполагая положительный ответ.

Но он качает головой.

– Нет. Не тот случай. В таких ситуациях эта процедура обычно не проводится.

– Почему? – удивляюсь я. Как они найдут преступника, если у них нет его отпечатков?

– Отпечатки нужно с чем-то сравнивать, миссис Хейз. Все не так просто, как показывают по телевизору. Те отпечатки, которые мы нашли бы в вашем доме, скорее всего, принадлежали бы людям, бывавшим в вашем доме с вашего же разрешения. К примеру, тем самым малярам. Сами по себе обнаруженные отпечатки не скажут нам, кто побывал у вас в субботу и воскресенье. Кроме того, нам пришлось бы брать отпечатки у всех, кто имел доступ к вашему дому. Работа утомительная, требует много времени и далеко не всегда дает удовлетворительный результат. Вы меня понимаете?

Увы, да. Мы с Джейком столько людей приглашали к себе, что всех и не вспомнить, даже если очень постараться.

– Но что-то можно сделать, – в отчаянии говорю я.

Судя по выражению его лица, надежды на поимку злоумышленника очень мало.

– Наши эксперты поработают с видео и, возможно, что-то узнают. Есть еще одна проблема, миссис Хейз. После проникновения в ваш дом прошло несколько дней. Вы к чему-то прикасались, что-то переставляли и, возможно, сами о том не подозревая, уничтожили улики. Послушайте, если из дома что-то пропало, если что-то сломано или разбито, вы можете позвонить в страховую компанию, и они пришлют специалиста по урегулированию претензий.

Я киваю. Мне страшно, и голова идет кругом. Не могу поверить, что это происходит со мной.

– Хорошо.

– А пока самое лучшее, что вы можете сделать, – это позаботиться о безопасности вашего дома. Примите необходимые меры, которые защитят вас от возможных будущих взломов. Как я уже сказал, смените пароль на гаражной двери, установите видеозвонок и охранную систему.

– А как сменить код? – спрашиваю я. Такого рода вещами всегда занимался Джейк.

– Способы разные, миссис Хейз. У вас есть руководство?

Я качаю головой. Если руководство и есть, я понятия не имею, где Джейк хранит его.

– В таком случае вызовите мастера по установке гаражных дверей. Он вам поможет.

Мастера по установке гаражных дверей? Где его искать?

– Я тебе помогу, – говорит мама. Она понимает, как я себя чувствую. – Не беспокойся, Нина. Мы решим эту проблему.

Мама много лет прожила одна и меня вырастила в одиночку. Она никогда не полагалась на мужчину и со всем справлялась сама. Я завидую ей. Она находчивая.

– Ладно, – говорю я.

Мой голос звучит отстраненно, как будто я отрешилась от мира и наблюдаю за происходящим, находясь вне своего тела. Я растеряна и ошеломлена. Не могу поверить, что это реальность, а не сон. Будущие взломы. Значит ли это, что тот человек может вернуться? Да, именно так. Вспоминаю о грязном следе в задней прихожей и понимаю, что он, вероятно, уже возвращался.

Рассказываю полицейскому об этом случае, а потом и о другом.

– На днях, в четверг, мне на работу доставили цветы. Карточка не была подписана. Я звонила флористу, хотела узнать, от кого они, но мне не сказали. Заявили, что нужен полицейский ордер. Мне страшно, понимаете? Что, если цветы от того же человека, который проник в дом? Что, если это сталкер?

Чувствую на себе взгляд мамы: я ведь об этом ей так и не рассказала.

– Я могу позвонить флористу, – говорит Бун, – и попросить ее предоставить мне эту информацию.

– Спасибо. Буду вам очень признательна. И еще. Я беспокоюсь о муже. Его нет уже больше недели. Точнее, девять дней.

– Если не ошибаюсь, вы отозвали свое заявление. По-моему, вы видели мужа уже после подачи заявления.

Я переглядываюсь с мамой. Мне ужасно не хочется перекладывать вину на нее, но полиция должна знать правду.

– У моей мамы, – я кладу руку ей на колено, – проблемы со зрением. – Вижу: офицер Бун смотрит на мою мать. Но понять, что с человеком что-то не так, нельзя, просто посмотрев на него. – У нее макулодистрофия. Из-за этого она иногда ошибается. Мама думала, что видела в доме Джейка, но на самом деле это был тот самый злоумышленник. – Я указываю на телефон.

– Понятно. Значит, вашего мужа до сих пор нет.

Я киваю.

– Да. – Как печально, что из-за этой ошибки Джейка перестали искать.

– O’кей, – говорит офицер Бун и обещает заняться исчезновением Джейка и поговорить с людьми, знающими нас обоих. Возможно, кому-то известно то, о чем не хотят говорить мне.

В конце концов должен же кто-то знать, где Джейк.

Уже глубокая ночь. Мама готовится ко сну. Мне тоже пора, но я не знаю, хочу ли я вообще ложиться в постель. Я думала о том, чтобы принять мелатонин или выпить еще бокал вина, но дело не в том, что я не могу заснуть.

Я и не пыталась. Дело в том, что я не знаю, хочу ли я спать. Во сне я буду беззащитна. Я не могу перестать думать о том, с какой легкостью тот человек проник в мой дом. Несколько часов назад я смотрела видео с этим незнакомцем и до сих пор не оправилась от шока. И вряд ли когда-нибудь оправлюсь. Я снова и снова, словно муча себя, просматриваю это видео и не могу заставить себя не смотреть.

Я уже заплатила целое состояние за вызов слесаря. Он предложил круглосуточное аварийное обслуживание. Дорого, но в случае чего он прибудет в кратчайшее время. Слесарь заменил все замки в доме. Ключ есть только у меня.

Я также вызвала мастера по ремонту гаражных ворот. Теперь у меня есть новый код для гаража, который знаю только я. Моя мать даже не захотела его знать. Мастер отвернулся, когда я вводила код. Я наблюдала за ним и убедилась, что он не смотрит. Паранойя? Но кто бы стал меня винить?

Я позвонила в компанию, занимающуюся установкой охранных систем, и мы договорились, что они приедут на следующей неделе. Раньше они не могут, хотя я и предложила пятьсот долларов, если кто-то сможет приехать сегодня. Я практически умоляла, но они не смогли. Я буду чувствовать себя намного лучше, когда у нас будет домашняя система безопасности, когда я смогу поставить на охрану все двери и окна перед тем, как лечь спать. В среднем охрана реагирует на вторжение за сорок пять секунд. Так сказал мне по телефону представитель службы поддержки и добавил, что звук сработавшей сигнализации, скорее всего, отпугнет злоумышленника гораздо раньше, а если повезет, то его отпугнут и таблички во дворе. Когда охранная система будет установлена, никто не сможет проникнуть в дом. Мы с мамой будем в полной безопасности.

Но это произойдет не раньше следующей недели.

Я не могу отделаться от мысли, что кто-то – в частности, человек в бейсболке и джинсах – проберется в дом в мое отсутствие. Последние несколько часов я думаю почти только о нем. Представляю, как он в третий раз врывается в мой дом. Вспоминаю, как уверенно он держался, как легко ввел код и открыл дверь. Он знал код. Знал, что меня не будет дома.

Что еще он знает обо мне?

Поздно вечером я выхожу из спальни и спускаюсь по лестнице. Я хочу забрать из сейфа пистолет Джейка. Мне будет спокойнее с оружием под подушкой. От запертого в сейфе пистолета никакой пользы нет. Если кто-то вломится, я не успею спуститься вниз, а тем более открыть сейф и взять оружие.

В кабинете Джейка темно. Только чахлый свет луны проникает в незанавешенное окно. Иду через комнату, ощущая под босыми ногами твердый деревянный пол. Подхожу к огромному, угольного цвета столу представительского класса, принадлежащему Джейку. В ширину он больше моего роста. Обхожу стол, провожу пальцами по спинке вращающегося кресла с мягкой обивкой. За столом стоят два книжных шкафа, и между ними на стене висит оригинальная абстрактная картина, которую Джейк купил в галерее, потому что она ему понравилась, а также потому, что ему нужно было чем-то закрыть сейф. Краски на картине ярко-оранжевые и бирюзовые, и, если бы мне предложили угадать, что на ней изображено, я бы подумала, что это горы, поднимающиеся из океана, но вообще-то сказать трудно. Я снимаю картину со стены. Осторожно, словно имею дело с новорожденным, ставлю ее на пол и поворачиваюсь к сейфу. Ввожу код и вспоминаю, что не умела стрелять и даже держать оружие в руках, пока Джейк не взял меня в тир на тренировку. Это было много лет назад, когда мы были моложе и счастливее. Когда будущее обещало так много. В то время я была против оружия дома. Ничего хорошего от него не бывает, в этом я пыталась убедить Джейка. Но он всегда получает то, что хочет. Он думал, что я буду чувствовать себя по-другому, увереннее, если буду знать, как обращаться с пистолетом и стрелять из него. Он сказал, что я привыкну и перестану его бояться.

Я пошла с ним в тир и стреляла по бумажной мишени. У меня неплохо получалось. Помню, даже на Джейка мои успехи произвели впечатление. Он не думал, что я способна выстрелить во что бы то ни было, и, полагаю, считал, что у меня сдадут нервы, когда заряженный пистолет окажется в моих руках. Но я не растерялась.

И все-таки пробивать дырки в бумаге – это одно, а стрелять в человека – совсем другое.

Открываю сейф. Ищу на ощупь пистолет.

И не нахожу.

Пистолета в сейфе нет.

Где бы ни был Джейк, оружие у него с собой.

На следующий день мы с Лили встречаемся днем на приеме у акушера. На трусиках у нее была кровь – совсем немного, как она сказала, но достаточно, чтобы сердце остановилось, когда Лили позвонила мне на работу и сообщила об этом.

– Врач сказала, что, скорее всего, это ерунда, – успокаивала меня Лили по телефону, но по дрожи в голосе я понял, что сама она в это не верит и просто повторяет слова врача, чтобы утешить и себя, и меня. – Она сказала, что в первом триместре небольшие выделения – это нормально.

Я это знаю. Я прочитал практически все сайты о беременности. Но кровь на белье всегда оказывалась предвестником катастрофы.

– На сколько назначен прием?

– На час дня.

– Это самое раннее, что они смогли предложить?

Она позвонила в десять утра. Нет ничего хуже, чем ждать. Чем не знать. В этот момент я понял, что сегодня не смогу думать ни о чем, кроме ребенка.

– Да, – ответила Лили.

Сейчас у нее десятая неделя беременности. Раньше мы никогда не проходили дальше. Второй триместр уже близко. Это важный рубеж: после него шансы ребенка на выживание резко возрастают, потому что большинство выкидышей случается в первые тринадцать недель.

Но гарантий нет. Выкидыш может произойти в любой момент, а до конца критического срока еще три недели. Все может случиться. Все может пойти не так. Возможно, Лили уже потеряла этого ребенка.

В последние недели она подверглась сильному стрессу, и особенно тяжело ей дался неожиданный визит полицейского прошлым вечером. После его ухода я обнял ее, крепко поцеловал, а потом прошептал:

– Ты потрясающе держалась. Это было что-то.

Она действительно восхитила меня своей находчивостью, но, конечно, это не прошло бесследно, и Лили еще долго терзалась из-за того, что бросила тень подозрения на свою подругу.

Никаких доказательств того, что стресс провоцирует выкидыш, не существует, но ведь врачи знают не все.

Я опаздываю на прием – сначала затянулась встреча с клиентом, потом попал в пробку из-за аварии на трассе. Пробка растянулась на километры, и на часах уже восемь минут второго.

Паркуюсь на стоянке и бегу в консультацию.

Медсестра впускает меня в кабинет, и я вижу, что Лили уже лежит на кушетке. Она поворачивается и улыбается. На ней красная блузка, но ниже пояса она прикрыта легкой простыней. Моя жена из тех женщин, которые даже под холодным светом флуоресцентных ламп могут выглядеть потрясающе. Она улыбается мне.

– Привет.

От ее улыбки у меня перехватывает дыхание.

– Привет, извини, что опоздал.

Я закрываю за собой дверь.

– Что я пропустил?

– Ничего. Ты не опоздал. Врач еще не заходила.

Я подхожу к Лили, обнимаю ее, целую в висок. Прижимаю к себе.

– Больше крови не было?

Она качает головой.

– Нет.

– Это ведь хорошо, да? Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Немного тошнит. И усталость.

Я отпускаю ее и сажусь на стул напротив кушетки. По лицу Лили видно, что она измотана. Утром я слышал, как ее тошнило в ванной.

Я, конечно, не хотел, чтобы ей было плохо, но в тот момент меня это даже обрадовало. Как будто тошнота означала, что с ребенком все в порядке.

Но кто может знать что-то наверняка? Всего через несколько часов, когда мы оба были на работе, она увидела кровь. А в прошлый раз, даже после выкидыша, токсикоз продолжался из-за остававшихся в организме гормонов. Двойной удар. Как будто чего-то одного – выкидыша или токсикоза – было мало.

Вижу Лили, и мне становится легче. Она выглядит лучше, чем я представлял.

В дверь стучат. Заходит врач-женщина. Лили она очень нравится. Мне тоже. Она прошла с нами через многое и хочет, чтобы у нас родился ребенок, почти так же сильно, как хотим этого мы сами. В прошлый раз она плакала после выкидыша. А когда мы вернулись через несколько месяцев, на ее лице отразились те же двойственные чувства, которые испытывал и я сам. Что мы делаем? Когда мы наконец сдадимся и остановимся?

Врач здоровается со мной, но все ее внимание занимает Лили. Сегодня она сначала пробует прослушать сердцебиение плода с помощью фетального допплера [11]. В прошлый раз, пару недель назад, мы слышали его при проведении трансвагинального УЗИ; процедуру можно повторить при необходимости, но допплер вполне способен уловить звук и избавить Лили от дискомфорта.

– На десятой неделе допплер только-только начинает слышать сердцебиение, – объясняет врач. – Так что, пожалуйста, не паникуйте, если сначала мы его не услышим.

Она просит Лили лечь ровно. Я встаю со стула, подхожу к изголовью, беру жену за руку и ободряюще улыбаюсь ей. Врач снимает простыню и подтягивает вверх край блузки. Живот у Лили плоский, и трудно поверить, что там может быть другая жизнь. Жизнь, которую создали мы.

Врач наносит на низ живота холодный гель, добавляет громкости на приборе и проводит датчиком по коже. Я задерживаю дыхание. Все в комнате задерживают дыхание. Сердцебиение должно звучать в допплере как стук лошадиных копыт.

Но я его не слышу.

Секунды тянутся, и ощущение такое, что из кабинета выходит воздух. Дышать становится все тяжелее. Меня распирает нетерпение. Почему так долго? Но я молчу, потому что, если заговорю, мы не услышим сердцебиение, когда зонд будет проходить над ним. Лили все крепче сжимает мою руку, а я думаю о событиях этой чертовски трудной недели. Неудивительно, что мы оказались в такой ситуации. Я должен был это предвидеть.

Через минуту доктор говорит:

– Давайте попробуем вот так.

Она просит Лили передвинуться ближе к столу, откладывает допплер и сдвигает простыню. Потом натягивает на трансдьюсер [12] презерватив, наносит гель и вводит его внутрь. Лили, настороженно наблюдавшая за всеми этими манипуляциями, поднимает голову, и ее глаза ищут мои. Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие. Наклоняюсь, глажу ее по волосам. Но внутри у меня все бурлит. Нахожу руку Лили – уже не помню, как я ее отпустил, – и шепчу ей на ухо:

– Все хорошо.

Доктор только что сказала, что попытка с фетальным допплером была выстрелом наугад и мы не должны удивляться, что он не сработал. Тогда зачем было пробовать, про себя возмущаюсь я.

На этот раз поиск не занимает много времени. Это просто чудо.

Я с облегчением выдыхаю. Лили расслабляется. Доктор улыбается. Настроение в кабинете меняется полностью.

На мониторе появляется изображение. Ребенок еще не сформировался, но сердце уже работает.

– Вот оно, сердцебиение, – говорит врач. – И вот ваш ребенок.

– Похоже, у него твоя голова, – шутит Лили. Голова действительно огромная в сравнении с остальным телом. Я смеюсь. Лили всегда дразнит меня из-за размера лба.

– Наверное, будет очень умным.

– Все выглядит хорошо, – говорит врач, убирая трансдьюсер, и разрешает Лили сесть. – В первом триместре иногда случаются выделения. Это пугает, но, как правило, не является причиной для беспокойства. Главное, что с вашим ребенком все в порядке. – Она переводит взгляд с Лили на меня. – Я оставлю вас. Можете одеться.

Доктор выходит из комнаты. Лили садится, и я передаю ей одежду, которая лежала на стуле рядом со мной.

Пока она одевается, я беру распечатку ультразвукового сканирования. Смотрю и не могу оторваться. Не могу не думать. Что, если…

Мы молча выходим через приемную и идем к лифту.

– Я думала… – говорит Лили и умолкает, потому что не может заставить себя сказать остальное, соединить эти слова – ребенок и мертвый – в одно предложение.

– Знаю, – говорю я, когда двери закрываются. Я все еще испытываю смешанные чувства, ведь если ничего не случилось сегодня, это не значит, что ничего не случится завтра. – Я тоже так думал.

Протягиваю руку, нажимаю кнопку, и пол под нами уходит из-под ног.

Вечер – время расслабиться и отдохнуть. До того как заварилась вся эта каша, мы с Лили проводили вечера после работы перед телевизором или за чтением. Она любит читать, но за всю прошедшую неделю я ни разу не видел ее с книгой. Это из-за Джейка и всего остального. Как и я, она не может должным образом сосредоточиться.

Уговариваю Лили не проверять домашнее задание по математике, а просто посидеть со мной на диване. Мы устраиваемся рядышком, я накрываю нам ноги одеялом, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе.

– Хорошо, да?

Лили кивает.

Я включаю телевизор. Больше всего хочу, чтобы мы просто расслабились и не вспоминали о Джейке и обо всем прочем, через что мы прошли на этой неделе. Я изо всех сил стараюсь думать о другом, о чем угодно, только не о нем и не о том, что сделала с ним Лили.

Но не тут-то было.

Нам выпал час спокойствия. Но потом, во время рекламной паузы, начинаются десятичасовые новости, и я замираю на полувдохе. Лили кашляет, поперхнувшись водой, и едва успевает вскинуть руку.

На экране телевизора – верхушки деревьев, как будто это снято с вертолета или беспилотника.

Но не изображение, а слова ведущего едва не вызывают остановку сердца. У меня отпадает челюсть. Мы поворачиваем головы, словно в замедленной съемке, и смотрим друг на друга. Как будто в зеркало. Потом так же медленно снова поворачиваемся к телевизору.

В нижней части экрана бежит строка: В Лэнгли-Вудс обнаружено тело.

Несмотря на новые замки и новый код на гаражной двери, на следующее утро меня снова охватывает беспокойство.

Я не могу оставить маму одну в доме на весь день, а мне нужно идти на работу.

Как ни стараюсь, не могу выбросить из головы мысль о том, что кто-то снова вломится в мой дом. Я зацикливаюсь на этом. К тому же, как выяснилось, пропал пистолет Джейка, да и сам Джейк неизвестно где. Я думаю о том, как беззащитна будет мама, если останется одна. Что ей делать, если кто-то снова проникнет в дом? Как она сможет защититься? А что, если в следующий раз ей не повезет?

Думаю о том, что с ней может что-то случиться, и мне становится не по себе. Надо позвонить на работу и сказать, что заболела, но это будет лишь временное решение, отсрочка на один день – вечно так продолжаться не может.

Я заглядываю к ней в комнату вскоре после того, как проснулась. Дверь чуть приоткрыта. Я открываю ее полностью и тихо подхожу к кровати. Мама лежит на боку, укрывшись по горло одеялом. Наклоняюсь, касаюсь ее плеча и осторожно бужу.

– Мам, – шепчу я. – Мам.

Она шевелится, открывает глаза и смотрит на меня, хотя я не уверена, насколько хорошо она меня видит. Она описывает свою макулодистрофию как пятно в центре зрения, из-за которого ей трудно различать детали прямо перед собой. Но иногда она смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую тепло ее взгляда, сосредоточенность, ясность и узнавание. Она понимает, что это я. Она видит мои глаза. Это придает мне сил, вселяет надежду – ведь я еще не совсем потеряна для нее.

– Что случилось? – спрашивает она, приходя в себя и садясь.

На улице еще темно, солнце не взошло. За окном кромешная тьма. Единственный свет в прихожей. Я не хочу ее пугать, поэтому говорю:

– Все в порядке. – Сажусь на край кровати, беру ее руку. – Просто мне скоро на работу, мам. Что, если я отвезу тебя на день к тебе домой? Ты побудешь там, а после работы я заберу тебя, и мы вернемся сюда.

– Почему? – спрашивает она.

– Мне будет спокойнее, если ты не останешься здесь одна.

– Почему? – повторяет она. – Что со мной случится?

– Надеюсь, ничего. Но в дом уже проникал чужак. Я не хочу, чтобы ты была здесь одна.

Она хмурится.

– Нет, Нина, это слишком хлопотно для тебя.

Я знала, что она так ответит: мама не хочет меня обременять.

– Я прекрасно со всем управлюсь.

– Мама, мне это совсем не трудно. И мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что ты у себя. Иначе я буду переживать весь день. Для меня будет лучше, если ты просто позволишь отвезти тебя. Сделай мне одолжение.

И она соглашается. Сбрасывает одеяло, спускает ноги на пол.

– Ну, если тебе так спокойнее, пусть будет по-твоему.

По пути на работу отвожу ее к ней домой. Это недалеко. Она живет в небольшом доме в стиле ранчо на улице с такими же небольшими старыми домиками, почти неотличимыми друг от друга. Она живет здесь много лет. Знает соседей. Доверяет им. Здесь она будет в безопасности, пока я на работе.

Помогаю ей выйти.

– Как только зайдешь, закрой дверь на ключ, – говорю через открытое окно, пока она отходит от машины.

Наблюдаю, как она с трудом вставляет ключ в замок, но справляется. Заходит внутрь, закрывает за собой сетчатую дверь. Отъезжая, вижу ее лицо за сеткой.

Не успеваю проехать и квартал, как мне звонит офицер Бун. Просит заглянуть в участок.

– Знаю, вам на работу, но я не задержу надолго, – обещает он.

Еду в полицию. Он встречает меня у входа, и я, чувствуя нарастающую тревогу, спрашиваю:

– В чем дело? Вы что-то узнали о Джейке?

– К сожалению, пока нет.

Он ведет меня к своему столу в помещении, заставленном такими же столами. Указывает мне на стул рядом со своим, предлагает кофе, но я отказываюсь.

– Так зачем вы меня вызвали? Что хотели сказать?

– Вообще-то у меня есть вопросы к вам, миссис Хейз.

– Ко мне?

– Да.

– Какие вопросы?

– Я поговорил с несколькими вашими знакомыми…

– И?.. – До меня вдруг доходит, что офицер Бун вызвал меня не для того, чтобы сообщить что-то новое по делу, а чтобы задать вопросы. Я тут же переключаюсь в защитный режим. Кто эти «знакомые»? Что они ему наговорили? Бун наверняка общался с родителями Джейка. Я так и не поняла толком, как они ко мне относятся: это не самые открытые и эмоциональные люди. Они меня терпят, но вряд ли выбрали для своего сына, если бы решать пришлось им.

– Мне стало известно, что в последнее время между вами и доктором Хейзом были, скажем так, трения.

Он говорит это спокойно и бесстрастно, будто сообщает прогноз погоды или спрашивает, кладу ли я в кофе сливки.

У меня перехватывает дыхание.

– Трения?

– Да. Трения. Конфликты. Проблемы в браке.

– Я знаю, что означает слово «трения», офицер. Просто удивлена, что вы об этом спрашиваете. Джейк пропал полторы недели назад, за это время в мой дом дважды проник неизвестный, а вас интересует, ссорились ли мы? Не понимаю, какое это имеет значение.

– Вы с мужем ссорились перед его исчезновением, миссис Хейз? – спрашивает он уже напрямую.

– Вы женаты, офицер Бун? – спрашиваю я вместо ответа.

Он смотрит на меня – ни да ни нет.

– Если вы женаты, то понимаете сами. Пары ссорятся. Все. Это нормально и ничего не значит. Так вы считаете, что именно это и произошло? Джейк меня бросил?

– Вы можете ответить на вопрос, пожалуйста?

Складывается впечатление, что это я под подозрением, что это меня обвиняют в том, что случилось с Джейком.

– По-моему, я была предельно откровенна, офицер. Я с самого начала сказала, что, возможно, Джейк меня бросил. Но это было до того, как я узнала, что он не появляется на работе. Я не представляю, чтобы он отказался от работы, даже если отказался от меня. Работа значит для него все.

– А вы никогда не думали, что у него может быть роман? – спрашивает Бун.

– А у него был роман? – спрашиваю я, гадая, знает ли офицер Бун что-то, чего не знаю я.

– Именно об этом я вас и спрашиваю.

– Откуда мне знать, был ли у Джейка роман?

– Вы когда-либо допускали такую возможность?

Допускала ли я такую возможность? Да. Но у меня не было никаких доказательств неверности мужа. Возможно, Джейк просто разлюбил меня. Возможно, это не имело никакого отношения к другой женщине, но я чувствовала, как Джейк отдаляется от меня; в те ночи, когда я тянулась к нему, он отстранялся от меня в постели, поворачивался ко мне спиной.

– Я обязана отвечать на это?

– Нет, не обязаны, но нам помогла бы ваша откровенность. Есть ли причина, по которой вы не хотите отвечать на вопросы, миссис Хейз?

– То, о чем вы спрашиваете, носит личный характер и не имеет никакого отношения к исчезновению моего мужа. Я бы хотела, чтобы вы сосредоточили свои усилия на этом, на поиске Джейка, а не на выяснении того, ссорились ли мы с ним и думала ли я, что у него роман. Кто из моих знакомых сказал вам, что в моем браке были раздоры?

– Я предпочитаю не раскрывать свои источники информации.

– Так вы мне не скажете?

– Нет. Но скажу вот что. Это не отдельное мнение одного человека, но общая тема.

Интересно, что Джейк рассказывал обо мне своим родителям и брату.

Я пристально смотрю на офицера Буна. Он в ответ смотрит на меня. Молчание затягивается, и тогда я спрашиваю:

– Если у вас нет больше вопросов, могу ли я идти?

Офицер Бун медленно кивает.

– Да, миссис Хейз, вас здесь не держат. Вы можете уйти в любой момент, когда пожелаете.

Я обдумываю его слова. Поднимаюсь. Вешаю сумочку на плечо, но прежде, чем успеваю уйти, он говорит:

– Чисто гипотетически, будь у доктора Хейза роман, как бы вы к этому отнеслись?

– Извините?

– Вы бы удивились? Расстроились?

– Конечно, мне было бы неприятно, – говорю я. – Какая женщина не расстроится, узнав, что муж ей изменяет?

Полицейский смотрит на меня так, словно пытается решить, что бы я сделала с Джейком, если бы сильно расстроилась.

– В своем заявлении вы указали, что между вами и доктором Хейзом произошла ссора, – напоминает он. – Из-за чего вы ссорились?

Я не отвечаю на его вопросы, но задаю свои:

– Вы предполагаете, что я что-то сделала со своим мужем? – И тут же, не дав ему времени ответить, добавляю: – За все время, пока его не было, только я пыталась его искать. И вот теперь кто-то вломился в мой дом. Это уже не просто супружеская размолвка. Я хочу, чтобы вы выполнили свою работу и нашли моего мужа. – Смотрю на часы. – Мне нужно идти, иначе я опоздаю.

Я поворачиваюсь и ухожу. Из-за чего бы мы с Джейком ни поссорились, офицера Буна это никак не касается.

Опустив голову, я быстро иду к своей машине на парковке, уже понимая, что каким-то образом стала главной подозреваемой в исчезновении моего мужа.

Утром, пока Лили заканчивает завтрак, выхожу прогреть ее машину. Заводится плохо, не с первой попытки. Я списываю это на погоду – ночью стало холодно, холоднее, чем обычно бывает на Среднем Западе в это время года. Температура упала ниже пяти градусов, а в ближайшие ночи, говорят, возможны заморозки. Пробую еще раз, и на этот раз мотор оживает.

– Пусть прогреется пару минут, – говорю я, возвращаясь в дом.

Лили стоит у раковины, ополаскивает чашку из-под кофе. Сегодня она проспала, потому что проворочалась почти всю ночь. Как и я.

В новостях лишь мельком упомянули о найденном теле, но остальное дорисовало воображение, а тревожные мысли – лучший спутник бессонницы. Я заснул только после двух, а в пять утра будильник без особых церемоний вернул меня в реальный мир.

Подхожу к Лили сзади, глажу ее по спине.

– Постарайся не думать об этом, ладно? Где твое пальто? На улице холодно.

– На вешалке, – дрожащим голосом отвечает она и, поставив чашку в раковину, вытирает нос тыльной стороной ладони.

– Эй. – Я мягко поворачиваю ее к себе. Глаза Лили опухшие, красные, но, пока доедет до школы, краснота сойдет, и никто ничего не заметит. Стираю слезу с ее щеки большим пальцем. Не говорю ничего, потому что любые слова сейчас будут ложью. Притягиваю ее к себе, обнимаю. Она такая хрупкая, кажется, сожми посильнее – и рассыплется. Иду за ее пальто, помогаю надеть.

В конце учебного дня машина Лили снова не заводится. Она звонит мне на работу.

– Я пыталась завести, Кристиан, но ничего не получается.

– Ты где?

– В машине.

– Хорошо. – Бросаю взгляд на часы. К счастью, запланированное на сегодня совещание перенесли на утро, так что я могу уйти.

– Дай мне десять минут закончить дела, и я приеду за тобой. Заберешь мою машину, а я отгоню твою в автосервис. Наверное, сел аккумулятор. Иди пока в класс, подожди там. В здании теплее.

Лили говорит, что будет ждать в классе и заодно проверит тетради. Вариант не самый лучший, потому что после занятий она всегда уставшая и хочет только одного: поскорее попасть домой.

Выезжаю, как только могу. Машина Лили стоит на парковке, и я останавливаюсь напротив, чтобы удобнее было «прикурить». Ставлю на ручной тормоз и глушу двигатель. Отправляю Лили сообщение: Я здесь. Подхожу к ее машине и уже собираюсь поднять крышку капота, когда за спиной раздается голос:

– А ты быстро.

Оборачиваюсь – это не Лили.

Передо мной Нина Хейз.

– Привет, Кристиан. Так и подумала, что это ты. Что здесь делаешь?

– Привет, Нина. – Я не удивлен встречей с ней, но надеялся, что удастся избежать. Не представляю, как Лили каждый день смотрит ей в глаза и делает вид, что все в порядке.

Я стою у капота машины жены, маленького двухдверного купе, который мы планировали сменить после рождения ребенка. Тогда Лили понадобится семейный автомобиль.

– У Лили машина не заводится. Приехал помочь.

Нина улыбается.

– Ты ее рыцарь в сияющих доспехах. Она знает, что ты здесь? Могу позвать.

– Лили в курсе. Я ей написал.

– O’кей.

Я понимаю, что должен спросить о Джейке, поинтересоваться, есть ли новости, слышала ли она что-то, но не могу заставить себя. Интересно, знает ли Нина о теле, найденном в Лэнгли-Вудс? Может, да, а может, и нет. Для нас эта находка – переломный момент. Я не могу думать ни о чем другом. Но тела находят постоянно, людей убивают каждый день, и большинство случаев остаются незамеченными.

Открываю машину Лили, поднимаю крышку капота, подпираю и при этом стараюсь не поворачиваться к Нине в надежде, что она уйдет.

Но она не уходит.

– Слушай, Кристиан…

– Да?

– Хотела извиниться за то, что была груба с тобой в тот день, когда приходила к вам. Просто вся эта история с Джейком изрядно меня расстроила. Извини, выплеснула весь негатив на тебя. Я не нарочно.

Я смотрю на нее.

– Никаких проблем, Нина. Не бери в голову. Да ты и не была груба со мной.

– Была, – вздыхает она.

– Во всяком случае я не заметил. А если и заметил, прекрасно тебя понимаю. Мы же знаем, что ты переживаешь из-за Джейка. Жаль, что на тебя такое свалилось. Надеемся, Джейк скоро вернется домой. Но Лили сказала, что твоя мама видела его, так что ты хотя бы знаешь, что с ним все в порядке, что с ним ничего такого не случилось.

Я прохожу мимо Нины к своей машине – нужно взять инструменты. Открываю багажник и замечаю, что Нина стоит рядом и наблюдает.

– Это твоя машина? – спрашивает она.

– Да, моя. – Вожусь в багажнике и чувствую ее рядом. Достаю пусковые провода.

Нина тем временем проскальзывает между припаркованными машинами и, присев, заглядывает в салон. Долго всматривается, заслонившись ладонью от солнца, переводит взгляд на приборную панель, кожаные сиденья…

У меня пересыхает во рту. Потому что там, на полу около заднего сиденья, лежит пакет с окровавленной одеждой Лили. Пакет темный, и пол тоже темный, вот я и подумал, что никто его не увидит. Пакет и пакет. С мусором. Да с чем угодно.

Но когда в игру вступает нечистая совесть, человек может совершать абсолютно нелогичные поступки. И вот теперь мне кажется, что Нина смотрит прямо на пакет, что она каким-то образом может видеть его насквозь, что непрозрачный пластик ей не помеха.

– Что за машина? – спрашивает она.

Рядом со школой проходит довольно оживленная улица, и нам с Ниной приходится повышать голос, чтобы перекрыть шум дорожного трафика.

Я тру затылок.

– Ты покупаешь новую?

Хочу отвлечь ее от машины и разрядить ситуацию. Я езжу на «Хонде», у Нины – «Тесла». Даже если бы она искала новую машину, моя ее бы не заинтересовала.

Она хмыкает, выпрямляется и наконец отрывает взгляд от салона.

– Нет. – Она коротко качает головой, и я замечаю, что ее настроение внезапно изменилось. – Нет. Дело не в этом.

– Машина хорошая, – говорю я. – Она у меня уже шесть лет. Прошла более ста тысяч километров и все такая же надежная, как и в первый после покупки день. Никакого ремонта – хватает обычного техобслуживания. Говорят, это один из самых надежных автомобилей среднего класса на рынке.

Нина мнется.

– Мне не нужна новая машина.

– Конечно. Понимаю. Это же твоя «Тесла» вон там? – Киваю на модель Y, стоящую немного дальше. – Как она тебе?

– Мне нравится. Доставляет меня туда, куда нужно.

Нина замолкает. Я захлопываю багажник, подхожу к водительской стороне и поднимаю крышку капота. Нина молча наблюдает, как я подключаю один аккумулятор к другому. Где же Лили? Почему ее так долго нет?

– Дело в том, Кристиан, – говорит Нина, и я смотрю на нее: она вешает сумку на плечо и убирает волосы с глаз, – что Джейк не приходил домой в тот день, когда мы с Лили завтракали.

В этот миг все меняется. Я словно цепенею. Стою, глядя через плечо на школу, но парковка позади меня пуста, а тяжелые двери школы неподвижны, и мир снаружи отражается в стекле, так что, если бы Лили была где-то по ту сторону этих дверей, я бы ее не видел.

– Не понимаю… – Я оглядываюсь на Нину, которая снова смотрит на мою машину. – Что ты имеешь в виду? Как это не приходил?

– Это был не Джейк, – говорит она. – Это был кто-то другой.

– Что значит кто-то другой?

– Я имею в виду, что моя мама ошиблась. Кто-то проник в мой дом. Кто-то чужой.

Я откашливаюсь.

– Откуда ты знаешь?

Она объясняет, что у соседей есть дверной видеозвонок, который и зафиксировал этот факт.

– Он вошел через гаражную дверь. Знал код.

– Боже мой, Нина. Я рад, что вы с мамой не пострадали.

Я хватаю черный зажим для кабеля-перемычки и прикрепляю его к аккумулятору, зарываясь головой в капот, чтобы не видеть Нину. Чтобы не сталкиваться с ее взглядом.

Мое сердце бьется так быстро, что становится больно. Я в полной заднице. Нина знает, что это я вломился в ее дом.

Она продолжает:

– Качество видео, к сожалению, не очень хорошее. Я отнесла видео в полицию, но даже они не смогли получить достаточно четкое изображение злоумышленника, чтобы опознать его.

Смысл сказанного доходит не сразу, и мне требуется секунда, чтобы обрести голос.

Если то, что она говорит, правда, то Нина знает, что в ее дом проник злоумышленник, но не знает, что этим злоумышленником был я.

– Это ужасно. Он что-нибудь взял?

– Насколько я знаю, нет.

– Что сказали в полиции?

– Их технические специалисты просматривают видеозапись, чтобы выяснить, смогут ли они получить подходящее для опознания изображение, но мне сказали особенно ни на что не надеяться. Опознать человека вряд ли получится, а вот машина на видео… – Она ведет ладонью по дверце, и я наклоняюсь, чтобы закрепить последнюю клемму. Снова бросаю взгляд в сторону школы. Лили все нет. – Машина похожа на эту. Что это, Кристиан?

– «Хонда Аккорд». Ты разглядела номерной знак? – спрашиваю я.

– Нет. Видео не зафиксировало его. Но это был четырехдверный седан, похожий на этот. Тоже черный.

– Популярная машина.

В следующее мгновение ситуация меняется к худшему, потому что Нина достает из сумки телефон и открывает видео, чтобы сравнить мою машину с машиной на записи.

– Эй, Нина, – говорю я, замирая, – ты не видела Лили, когда уходила?

Мне нужно, чтобы Лили пришла. Мне нужно, чтобы мы убрались отсюда, потому что я не хочу оставаться здесь, не хочу, чтобы Нина заметила явное сходство между машинами.

– Нет, не видела.

– Интересно, почему она так долго?

– Я могу проверить, если хочешь, – говорит она, но как-то рассеянно, как бы давая понять, что сделает это потом, когда найдет в телефоне то, что ищет, и посмотрит видео.

– Хорошо бы. Буду тебе благодарен. Боюсь, как бы не опоздать в ремонтную мастерскую. Я хочу заменить сегодня аккумулятор.

– Конечно, – говорит Нина, и я беспомощно стою в стороне, наблюдая, как она копается в своем телефоне. Найдя видео, она протягивает мне телефон. – Видишь? Правда похоже?

Это не видео, а скриншот из видео, и на нем в увеличенном масштабе изображена моя машина, припаркованная на ее улице.

Нина была права: качество неважное.

Притворяюсь, что мне интересно.

– Да, ты права. – Я оглядываясь на свою машину. – Очень похоже.

– Я тоже так подумала. – Нина смотрит на меня, и мне интересно, что она видит, о чем думает. Она забирает у меня телефон и кладет его в сумочку. Почти угрюмо говорит: – Меня сегодня вызывали в участок. Похоже, в полиции думают, что я что-то сделала с Джейком.

Я снова сглатываю. Слюна густая. Что именно знает Нина? Известно ли ей, что сказала полицейскому Лили? На что она намекнула?

– Это же нелепо, – спокойно говорю я. – Что ты могла с ним сделать?

Нина пожимает плечами.

– Не знаю. – Она снова смотрит на меня, потом на мою машину, потом снова на меня. Мне уже тяжело дышать. – Пойду посмотрю, где Лили, – говорит она, проходя мимо меня.

– Спасибо.

Я смотрю, как Нина идет через парковку к школе. Но дойти до тяжелых стеклянных дверей она не успевает – они открываются, и из них выходит Лили. Нина и Лили говорят о чем-то и вместе идут к парковке.

Позже, выезжая с парковки на машине Лили и направляясь в автомастерскую, я с трудом удерживаю руль потными, дрожащими руками. Я снова и снова прокручиваю в голове весь разговор, воспроизвожу слова и выражение лица Нины.

Я не могу понять, говорила ли Нина, что считает мою машину похожей на ту, что на видео, или же она прозрачно намекала, что на видео именно моя машина.

Я уверена, что когда-то уже видела машину Кристиана, но сегодня днем как будто увидела ее впервые. Выезжая с парковки, я сфотографировала «Хонду», пока Кристиан и Лили возились с аккумуляторами. Они, похоже, не заметили, хотя я особенно не скрывалась. Теперь у меня в телефоне есть фото машины и скриншот с видео, и на перекрестке, пользуясь паузой, я сравниваю их. По-моему, они похожи. Возможно, это одна и та же машина. На видео автомобиль выглядит светлее, но это может быть из-за настройки камеры, да и солнце в тот день почти не выглядывало из-за туч. Я не обращаю внимания на цвет и сосредотачиваюсь на размерах и форме.

Мне сигналят сзади. Желтый уже сменился зеленым, и я задерживаю движение. Надо двигаться, но я бросаю еще один, последний, взгляд, откладываю телефон и плавно проезжаю перекресток.

Что могло понадобиться Кристиану у меня дома?

На следующем перекрестке снова тянусь к телефону. Знаю, что не стоит, что надо подождать, но не могу удержаться. Мне нужно знать. Я открываю скриншот с неизвестным, который проник в мой дом. Запись делалась с большого расстояния, и каждый раз, когда я увеличиваю изображение, лицо становится размытым. Никаких отличительных черт не обнаруживаю; улица слишком широкая, и камера не читает даже надпись на бейсболке. Максимум того, что я могу оценить, – это общие очертания фигуры: высокий, подтянутый. Как Кристиан. В суде такие доказательства не имели бы веса, но для меня они значимы.

Смотрю на нечеткое изображение. Думаю о Кристиане.

Одного не могу понять: зачем Кристиану Скотту забираться в мой дом?

Сзади уже не просто сигналят – водитель дает долгий гудок. В зеркале заднего вида я вижу злое лицо женщины, которая беззвучно ругает меня через лобовое стекло. Я медленно проезжаю перекресток, а она перестраивается и резко обгоняет меня.

Я думаю позвонить офицеру Буну. Хочу рассказать о своих догадках, но мои подозрения выглядят беспочвенными, будто я хватаюсь за соломинку.

Еще вчера я не знала, кто этот человек и чья это машина на видео, а сегодня – не прошло и суток после того, как офицер Бун обвинил меня в том, что я что-то сделала с Джейком, – я уже все знаю. Без доказательств и мотива мои предположения беспочвенны, и Бун решит, что я просто ищу, на кого бы перевести стрелки.

Я допускаю, что действительно хватаюсь за соломинку и готова обвинить Кристиана. Еду за мамой и думаю только об одном: что нужно Кристиану в моем доме? И тут я кое-что вспоминаю. А ведь код от гаражной двери до того, как я его поменяла, знала Лили. Одно время она присматривала за моим котом, когда мы с Джейком были в отъезде.

Мама ждет меня у себя дома. Она уже в куртке, стоит у двери, выглядывает в боковое окно и готова выйти. Когда я подхожу, она открывает дверь и впускает меня. Моя мама из тех женщин, которые всегда носят помаду, так что даже сейчас, когда нам нужно всего лишь проехать от ее дома до моего, она хотя и без макияжа, но с накрашенными, сжатыми в тонкую линию коралловыми губами.

– Ты готова? – спрашиваю я, выжимая улыбку.

– Что случилось, Нина? Что-то не так?

– Ничего.

– Ты чем-то расстроена, – говорит она, и я думаю, что меня выдает язык тела.

Я прохожу мимо нее дальше в комнату. Она закрывает дверь. Я опускаюсь на подлокотник ее дивана.

– Сегодня утром мне позвонил тот полицейский. Попросил заехать в участок по дороге на работу. Я думала, у него есть новости о Джейке, но вместо этого он устроил мне допрос, мам. Будто считает, что это я что-то сделала с Джейком.

– Ох, дорогая… – Она протягивает руку, гладит меня по голове. – Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Это, наверное, было ужасно.

– Да. А после работы я увидела мужа моей подруги Лили возле школы. У нее были проблемы с машиной, и он приехал помочь. Но дело в том, мам… Я увидела его машину, и… Может, это только мое воображение, но она похожа на ту, что на видео. И Кристиан, если хорошенько подумать, похож на того человека.

– Зачем ему это, если он твой друг?

Я качаю головой.

– Не знаю.

Моя мама никогда не видела Кристиана. Она не знакома и с Лили, хотя я рассказывала о ней. Мама – единственный человек, кто видел того мужчину в моем доме лучше, чем камера видеозвонка. Она была там, когда он проник внутрь. Видела его с расстояния метров трех.

– Как думаешь, ты узнала бы его, если бы я показала фото? – спрашиваю я.

– Можно попробовать, – отвечает она.

Я роюсь в сумке. Лили не любит соцсети, но среди моих фото есть снимок, где мы все вместе: я, Джейк, Лили и Кристиан. Нас сфотографировала официантка в ресторане, где мы собирались в последний раз. В тот вечер мы выпивали, и на наших лицах – особенно это касается Лили и меня – румянец и широкие искренние улыбки. Мы стоим, прижавшись друг к другу головами. Освещение ужасное, и фото далеко не лучшее. Нам нужно было вчетвером втиснуться в кадр, так что парни встали позади нас с Лили. Джейк улыбается, но даже не смотрит в камеру.

Я показываю маме фото Кристиана и увеличиваю его лицо.

Кристиан гладко выбрит, у него светло-русые волосы, узкий нос и близко посаженные голубые или зеленые глаза. Кристиан не страдает застенчивостью, он не интроверт, но и не многословен, как Джейк. Он типичный соседский мальчик: надежный, дружелюбный и добрый.

Наверное, неэтично показывать фотографию маме с ее-то зрением.

– Это он? – спрашиваю я.

Она щурится, долго и пристально смотрит на фотографию, словно пытается заглянуть за или увидеть сквозь слепое пятно в ее глазах.

Моя мама скажет мне все, что я захочу услышать.

– Да, Нина. Думаю, он, – говорит она, хотя еще недавно с такой же убежденностью говорила, что это был Джейк. – Что он хотел?

Я качаю головой. Я в полной растерянности. У меня нет объяснения, и я не могу придумать ни одной причины, которая заставила бы Кристиана забраться в наш дом.

– Не знаю.

Мне интересно, нашел ли он то, за чем пришел. На первый взгляд Кристиан кажется совершенно безобидным. Он не похож на человека, который мог бы совершить физическое насилие в отношении меня или моей мамы. Но кто знает.

Я вдруг перестала понимать, кому можно доверять. Могу ли я доверять Лили?

Мама читает мои мысли.

– Что, если мы просто останемся здесь на ночь? – спрашивает мама, понимая мое беспокойство из-за возвращения домой и предлагая возможность ослабить бдительность.

За ее спиной заходящее солнце тянется лучами в гостиную, и золотистые полоски стелются по ковру.

– Что, если мы не вернемся к тебе домой? Никто не знает, что ты здесь, Нина. Если кто-то ищет тебя, он не найдет тебя здесь. Если кто-то придет в твой дом, нас там не будет.

Я думаю о нашем с Джейком доме, слишком большом для нас с мамой, слишком пустом, с нежилыми комнатами. У меня нет пистолета, так что защититься нечем, а охранную систему поставят только через несколько дней. В мамином доме три спальни, две ванные и ничего особенного, а его площадь чуть больше девяноста двух квадратных метров. Он безлик, зауряден и ничем не примечателен. В нем есть все, что я ненавижу в домашнем интерьере: ковровые покрытия от стены до стены, маленькие окна и беспорядок. Кроме того, здесь закрытая планировка, где каждая комната имеет свое собственное пространство, отделенное стенами.

И все же, стоя здесь вместе с мамой, я чувствую себя дома. Этот дом напоминает мне о домашнем печенье и детских праздниках, и в нем я чувствую себя в безопасности.

– Да, – говорю я и киваю. – Хорошая мысль. Я бы осталась, если ты не против. Не уверена, что хочу возвращаться туда сейчас.

– Милая, конечно, я не против.

Солнце садится, мы с мамой вместе идем к ее гаражу. За передней дверью нас встречают сумерки. Мама открывает гараж, единственный источник света в котором – маломощная лампочка, разбрасывающая тени по стенам. С заходом солнца становится прохладно, ветер крепчает, и наступающая ночь грозит дождем.

В гараже мы перетаскиваем контейнеры для хранения вещей и переносим мусорные баки, освобождая место. Потом мама отходит в сторонку, а я выезжаю на ее машине и заезжаю снова, но ставлю ее не в центре, где она стояла с тех пор, как мама проехала на ней в последний раз, а сбоку. Потом выхожу и заезжаю на освободившееся место на своей машине.

Мама нащупывает кнопку, и мы стоим на подъездной дорожке, наблюдая, как закрывается дверь гаража, и моя машина скрывается из виду.

Здесь я в безопасности. Здесь никто не сможет меня найти.

– Что именно она сказала? – спрашивает Лили.

– Только то, что моя машина похожа на ту, которая на видео с дверного звонка, – отвечаю я.

– Думаешь, подозревает, что это была твоя машина?

– Не знаю.

– Даже если и подозревает, этого недостаточно, чтобы устроить тебе проблемы. Для этого нужны веские доказательства, а не догадки и предположения.

– Да, ты права, – говорю я, пытаясь убедить в этом себя.

В последующие дни мучительно медленно появляются подробности о найденном теле. Я ищу их в интернете. Постоянно и с нетерпением смотрю новости в ожидании хоть чего-то. Но сколь-либо значимой информации нет. Как будто это тело никого не интересует, кроме меня и Лили.

Пока нам известно только то, что тело обнаружили на днях рано утром и нашла его группа подростков, ночевавших с палатками в Лэнгли-Вудс. Что неудивительно, нашли в глухой, труднодоступной части заповедника. Группа искала какой-то секретный водопад, о котором почти никто не знает и до которого невероятно сложно добраться. Администрация заповедника не хочет, чтобы его находили, стремясь сохранить территорию вокруг него нетронутой. Водопад подростки не нашли, зато обнаружили кое-что куда более запоминающееся. Мертвое тело они забудут вряд ли.

Личность погибшего пока не установлена. В вечерних новостях его называют то телом, то останками, так что невозможно понять, что именно нашли. Но я уже решил для себя: это Джейк. Или то, что от него осталось.

Прошло больше недели, почти две, с тех пор как Лили столкнулась с ним в парке. Насколько далеко зашло за это время разложение? Я не знаю и не хочу знать, хотя понимаю: чем свежее труп, тем страшнее он выглядит. Наверняка тело раздулось и кишит личинками.

Но это не важно. Важно то, что, когда личность будет установлена и полиция назовет имя Джейка, все изменится. Он больше не будет считаться пропавшим. Он будет мертвым. И тогда люди начнут задавать вопросы: почему? Что с ним случилось? Судебно-медицинский эксперт проведет вскрытие и обнаружит перелом черепа в том месте, где Лили ударила его камнем. Травма, нанесенная тупым предметом. Я не знаю как, но они умеют отличать убийство от самоубийства или несчастного случая.

– Когда опознают тело, – говорит Лили, – Нина узнает, где он был в момент смерти. Она уже знает, что я тоже была в заповеднике, помнишь?

Конечно же помню. Как такое забыть? С тех пор как мы услышали о находке, я только и думаю о том, что люди видели ее там, а теперь они узнают, что там же был и Джейк.

– Может, это даже не он. – Я пытаюсь сохранять оптимизм. – В том лесу умирали и другие.

Лили просто смотрит на меня. Конечно же это он.

– Это еще не значит, что ты что-то ему сделала. В заповеднике всегда много людей. Помнишь, когда мы там были? Даже припарковаться не могли. Его мог убить кто угодно. Например, тот парень, Брэди.

– Джим, – говорит Лили, вспоминая мужа коллеги, который видел ее в тот день.

– Да, Джим Брэди. Может, это он напал на Джейка.

– С чего бы Джиму Брэди нападать на Джейка?

– Он и не нападал. Я просто думаю вслух. Порождаю разумные сомнения. – Это все, что нам нужно. Разумные сомнения. – Или, может, Джейк сам что-то с собой сделал. Поскользнулся, упал, ударился головой. – Я уже спрашивал об этом, но четкого ответа не получил. Пробую снова. – Как думаешь, сколько раз ты ударила его камнем? – Если один или два, то перелом черепа еще можно списать на несчастный случай. В заповеднике полно опасных мест, где можно удариться головой.

В школе я учился с одним парнем, который упал с велосипеда и ударился головой о бордюр. Он был без шлема – тогда никто их не носил. Я видел, как он упал. Перелетел через руль, шлепнулся на асфальт. Встал, отряхнулся, снова сел на велосипед. Мы смеялись над ним. Все. Он и сам смеялся, что потом смягчило мое чувство вины. Мы поехали в магазин за конфетами. Он думал, что все в порядке. А через шесть часов умер.

– Не знаю, несколько, – говорит Лили.

Вся эта история с телом в заповеднике выбила ее из колеи. Прошлой ночью она снова не спала. Я чувствовал, как она ворочается в постели, бормочет что-то вроде нет, хватит, хнычет, так что мне приходилось будить ее и успокаивать. Я и сам не выспался.

– Думаешь, два раза? Или, может, шесть?

– Думаю, больше двух. – Она вот-вот заплачет. Мне и самому не хочется поднимать эту тему, расстраивать Лили. – Я просто… Не знаю, Кристиан, я просто отбивалась. Ни о чем не думая, не зная как. Помню только, каким он был потом… как текла кровь.

Я думаю, как Лили защищалась, и представляю нечто хаотичное, суматошное и бесконтрольное.

– Ладно. – Это полезно знать. Хотя я рассчитывал на другой ответ. – Как думаешь, куда ты его ударила? Сюда? – Я показываю на лоб. – Или сюда? – Касаюсь затылка. Я спрашиваю, потому что знаю: перелом у основания черепа опаснее, поскольку там кость прочнее и ее сложнее повредить. Но если повредил – дело худо. Именно это и случилось с моим школьным другом. Упав на бордюр, он ударился затылком.

Лили пожимает плечами.

– Может, и там и там.

Она задумывается, пытается вспомнить, потом качает головой.

– Не знаю, Кристиан. Правда не знаю. Все произошло так быстро. Я ни о чем не думала, просто отбивалась.

– Но если он бросился на тебя, то ты ударила его в лицо, – рассуждаю я и указываю на лоб.

Лили задумывается. Я молчу. Не мешаю думать. По ее глазам вижу, что она переживает все заново. Выражение на ее лице меняется. Она вспоминает.

– Кажется, я ударила его в лоб. А потом… помню, что он повернулся. Он начал уходить от меня. Не знаю почему, но я не поверила, что он закончил со мной. Я ударила его еще раз… может быть, сюда. – Она касается затылка. – Он обернулся, посмотрел на меня дикими глазами и упал.

Этого я не ожидал. Выходит, Лили ударила его сзади, когда он уже уходил. Я не виню ее. Она испугалась. Одна, в лесу, без надежды на помощь, и никаких гарантий, что он не вернется и не набросится на нее снова.

– И это все? – спрашиваю я. – Потом ты бросила камень и убежала?

– Может быть, – уклончиво отвечает Лили.

– Что значит может быть?

– Я не знаю, Кристиан. Просто не знаю. Не могу точно вспомнить.

Снова эмоции. В глазах блестят слезы. Она расстроена из-за того, что не помнит. И обижена на меня за то, что я постоянно спрашиваю, за то, что заставляю ее вспоминать то, что она предпочла бы забыть.

– O’кей. – Я притягиваю ее к себе, обнимаю. – Все будет хорошо, малышка. Остальное не важно.

Если тот удар сзади, когда он уходил, не был последним, то получается, что Лили ударила его еще раз, когда он лежал на земле. Получается по меньшей мере три раза. Один по лбу, один по затылку и третий, когда он лежал на земле. При таком раскладе вариант со случайной смертью отпадает. Кто поверит, что человек, падая, разбил голову в трех разных местах?

– Кристиан… – Лили отстраняется, и я вижу ее глаза.

– Что? – Я смотрю на нее сверху вниз. Мы сидим в гостиной. Свет выключен. Включен только телевизор. Ведущий новостей уже перешел к другим событиям, происходящим в мире, но для нас они все меркнут в сравнении с историей Джейка. Даже не верится, что где-то происходит что-то еще. Джейк и Лили – это все, о чем я могу думать.

Свет от телевизора падает Лили на лицо, и оно выглядит болезненным и перекошенным.

– У тебя есть знакомый адвокат? – спрашивает она срывающимся голосом. В этот момент она напоминает маленькую испуганную девочку.

Отвечаю быстро и небрежно, потому что мне тоже страшно, хотя я никогда не признаюсь в этом Лили.

– Нам не нужен адвокат.

– Нам не нужен, – соглашается она. – Но мне может понадобиться, если меня арестуют.

– Тебя не арестуют.

– Откуда ты знаешь?

– За что тебя арестовывать?

– За то, что я убила его.

Она дает волю слезам, они текут по лицу, и ее плечи дрожат.

– Прекрати, – бросаю я. Я не хотел срываться на Лили. Я никогда на нее не срываюсь. Но если она хочет выйти сухой из воды, ей нужно быть осторожнее в словах. – То, что вы оба были в одном месте в одно время, ничего не значит. Никто не видел вас вместе. У тебя не было мотива убивать его. Посмотри на меня. – Я сжимаю заплаканное лицо Лили ладонями и заставляю ее посмотреть на себя. Макияж растекается. Под глазами темные пятна.

– Ты была там, да. Но ты не видела Джейка. Понимаешь?

Она послушно кивает.

– Тогда скажи это вслух. Скажи: «Я не видела Джейка Хейза в лесном заповеднике».

– Я не видела Джейка Хейза в лесном заповеднике, – механически повторяет она.

Плохо. Она лжет даже хуже меня.

За последние полторы недели я потратил много времени на исследования в интернете. Я знаю о системе правосудия, криминалистике и расследовании убийств гораздо больше, чем хотел бы. Вскрытие не заканчивается тем, что судмедэксперт скажет, кто такой Джейк и как он умер. Как только будет сделано заключение, что он был убит, начнутся поиски улик: отпечатков пальцев убийцы, его или ее ДНК. Мертвое тело – источник бесценной информации. Они могут найти на нем волосы Лили, волокна ее одежды, следы ее крови. Кровь у нее шла, я сам вытирал ей руки. Ее кровь могла остаться на Джейке, как и отпечатки пальцев. Лили – учительница, а значит, ее отпечатки есть в базе данных.

Полиции не составит труда найти ее.

Я просыпаюсь на своей детской кровати.

Кровать маленькая, односпальная, так что ноги свешиваются за резное изголовье.

На этой кровати никто не спал целую вечность. Вчера вечером, перед сном, мама постирала для меня фланелевое белье, и, когда я легла – в ее пижаме и вязаных носках, – простыни были еще теплыми и мягкими. Я сразу уснула, хотя сон получился беспокойный. Наверное, мне снился кошмар, потому что, проснувшись в какой-то момент, я увидела на краю кровати темный силуэт. Мама гладила меня по волосам теплой ладонью и негромко приговаривала: Ш-ш-ш… Все хорошо, милая. Спи, засыпай… Впрочем, возможно, это мне только приснилось.

Ночью шел дождь. Над кроватью в комнате есть световой люк, и почти всю ночь дождь стучал по стеклу, хотя во сне я слышала, как маленький мальчик колотит палочками по барабану.

Уик-энд пришел и ушел. Мы с мамой не выходим из дома – незачем. Два дня и три ночи мы сидим безвылазно, прячемся ото всех.

В понедельник утром, когда еще темно, в моем телефоне звонит будильник. Нужно вставать и собираться на работу. Одежду придется позаимствовать. Жаль, что приходится оставлять в одиночестве кота, но эти животные живучие и самостоятельные. К тому же у него есть автопоилка и кормушка. Когда мы с Джейком уезжаем, он прекрасно справляется без нас. Присмотреть за ним я прошу только в тех случаях, когда нас не бывает несколько дней. Я планирую заехать вечером домой и собрать вещи на неделю.

Я вылезаю из постели и иду в ванную. Мама оставила мне там кое-какие вещи. Душ, как и кровать, оказывается меньше, чем мне представлялось. Он в стиле 80-х, со стеклянными оконными блоками, которые днем пропускают мягкий свет. Эти толстые полупрозрачные стекла должны обеспечивать приватность, но при этом не затемнять душ. Чисто теоретически заглянуть внутрь невозможно, но – допускаю, что это говорит паранойя, – мне трудно поверить, что, если кто-то встанет во дворе под окном ванной, он не увидит силуэт голого человека в душе, пусть даже без деталей.

Я принимаю душ в темноте, не включая свет – на всякий случай.

На работу приезжаю пораньше, чтобы не столкнуться с Лили у входа. Не хочу ее видеть сейчас. Не знаю, что бы я ей сказала.

Окна моего кабинета выходят на учительскую парковку. Стою, смотрю, жду, когда Лили приедет. Вот и она. Грациозная и элегантная. Выходит из машины и идет к зданию школы. Одна. Сегодня – в черном комбинезоне и балетках, с сумкой почти такого же размера, как она сама, потому что Лили хрупкая и миниатюрная. Волосы заплетены в косу, лежащую на плече. Моя подруга выглядит такой невинной, такой наивной. В самом ли деле она такая, или за привычным образом Лили Скотт скрывается что-то, чего я не знаю.

Пятый урок – английский. Я стою перед классом, опершись о стол. Мы читаем вслух «Ромео и Джульетту». Я распределила роли. Некоторые дети почти спят – глаза сонные, уставшие. Большинству моих учеников не нравится Шекспир. Они считают его занудным и не понимают текст. Я их не виню. Ранненовоанглийский дается сложно даже старшеклассникам. Поэтому мы читаем вслух – так я могу объяснить, что происходит. Впрочем, сегодня толку от меня немного, потому что мои мысли где-то далеко отсюда.

Слушая, как ученики коверкают Шекспира, я чувствую себя совершенно ненужной. В лучшем случае помогаю с произношением. В худшем – просто молчу, пока они запинаются и путают слова. Класс затих, единственный голос – Мэдисон Киф, которая читает речь Джульетты со знаменитого балкона.

В середине сцены звонит мой телефон. Он лежит в ящике стола, где я обычно оставляю его на время уроков. Обычно он на беззвучном режиме, но сегодня я забыла переключить.

У нас в школе строгий запрет на телефоны, и я сама неукоснительно его соблюдаю. Настроение в классе мгновенно меняется – дети оживляются, некоторые даже покатываются со смеху, поняв, что это мой телефон.

– О-о-о, миссис Хейз… – дразнят они, грозя мне дисциплинарным взысканием.

Я смотрю на экран. Это полиция. Нужно ответить.

– Офицер Бун, – говорю я, прижимая телефон к уху и игнорируя насмешки.

Но в классе плохой прием, поэтому я выхожу в коридор. Отхожу подальше от двери, иду вдоль бесконечных синих шкафчиков к окну в конце коридора – там тише, и, возможно, связь будет лучше.

– У вас есть еще вопросы ко мне? Вы поговорили с другими нашими знакомыми? – спрашиваю я, не в силах сдержать сарказм.

– Нет, – отвечает он. – Сейчас вопросов нет. Я звоню, чтобы сообщить, что мы нашли пропавшую машину вашего мужа.

– А… – выдыхаю я.

Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого. Я опираюсь ладонью о стекло, потом прислоняюсь лбом – оно холодное, а мне внезапно становится жарко, и кружится голова.

Машина Джейка… Они нашли машину Джейка.

Новость от офицера Буна – хорошая новость, но легче от этой информации не становится. Скорее наоборот, потому что где еще Джейку быть, как не в своей машине?

– Где вы ее нашли? – спрашиваю я.

Оставленный без присмотра класс погружается в хаос. Оборачиваюсь и вижу, что на шум в коридор вышел из своего класса Райан. Он смотрит на меня, потом идет к моему кабинету и встает в открытом дверном проеме. Его появление производит нужный эффект, и шум стихает.

– Возле отеля, – говорит офицер Бун, – в Бриджвью.

– Что она там делает? Мой муж там? Вы его тоже нашли?

– Нет. Вашего мужа не было в машине.

Отель. Машина Джейка найдена возле отеля в Бриджвью. Бриджвью гораздо ближе к городу, чем район, где мы живем. Насколько я знаю, у Джейка знакомых там нет. И делать ему там нечего. Но как машина оказалась в Бриджвью и где он сам?

– Я могу приехать за ней?

– Да.

Я спрашиваю адрес отеля, но он отвечает, что машины на том месте уже нет, потому что ее отбуксировали.

– Куда отбуксировали?

Офицер Бун рассказывает мне, что машина простояла на парковке отеля более семи дней, после чего администрация попросила отбуксировать ее, так как она не принадлежала никому из зарегистрированных постояльцев.

– Но почему машина Джейка оказалась на их стоянке, если он сам в отеле не останавливался?

– Этого, миссис Хейз, мы не знаем и пытаемся выяснить. Возможно, он зарегистрировался под другим именем, но мы не уверены. Сейчас в отель направляется наш сотрудник. Мы выясняем это, миссис Хейз, и свяжемся с вами, как только узнаем что-то еще.

– Где машина сейчас? – спрашиваю я.

Он говорит мне, что машину Джейка отбуксировали на стоянку конфискованных автомобилей и я могу приехать и забрать ее.

– Хорошо, – говорю я и спрашиваю, где эта стоянка. Бун называет адрес. Записать не на чем, и я повторяю его, чтобы запомнить. – Буду там сегодня. Как только смогу.

Пока я разговариваю с полицейским, Райан наблюдает за мной от дверей кабинета. Расстроенная, я возвращаюсь, и он идет мне навстречу. Мы встречаемся примерно на середине бесконечного ряда синих шкафчиков.

– Ты как? – негромко спрашивает он.

Я смотрю на него и качаю головой, подыскивая правильные слова.

– Полиция нашла машину Джейка.

– Что значит, они нашли его машину?

Я о многом ему не рассказала. Он знает только то, что Джейк ушел от меня. После нашего разговора на школьной парковке случилось много чего еще, о чем ему неизвестно.

– Я не все тебе сказала, – говорю я, чувствуя себя виноватой, хотя и не знаю почему. Я не обязана рассказывать Райану о том, что происходит у нас с Джейком. Но я помню тот наш разговор в день, когда я обнаружила трекер на своей машине, помню его теплую руку на моем локте, когда он назвал Джейка идиотом. – Мой муж все-таки не бросил меня. Я ошибалась. С ним что-то случилось.

Райан хмурится, и его брови сдвигаются к переносице.

– Что значит с ним что-то случилось?

– Он пропал. Я подала заявление в полицию. Полиция ищет его.

– Боже мой, Нина. Это ужасно. И где нашли его машину? – Он участливо берет меня за локоть. В его глазах внимание и сочувствие. Он спокойно ждет, пока я заговорю, а я рисую себе самые мрачные варианты. Где бы ни был сейчас Джейк, у него нет ни денег, ни телефона, ни машины.

– Возле отеля в Бриджвью, – говорю я и сама слышу в своем голосе нотки отчаяния.

– Бриджвью? Что же он там делал?

– Не знаю. Полиция говорит, что в отеле он не зарегистрировался. Хотя он ведь мог записаться под другим именем. Но зачем так делать? – Едва ли не с мольбой обращаюсь я к Райану.

Ответить он не успевает – из моего класса снова доносится волна шума. Может, оно и к лучшему. Не уверена, что хочу услышать в ответ самую очевидную версию: Джейк встречался там с кем-то. Бросаю взгляд через плечо в сторону открытой двери. Мой студент-практикант пытается утихомирить детей, но у него ничего не получается.

– Мне нужно идти, – говорю я.

Райан кладет руку мне на плечо, останавливает.

– Тебя подвезти?

– На стоянку?

– Да.

– Не надо. – Я качаю головой. – У меня своя машина. Я справлюсь.

– Ты не сможешь вести две машины обратно, – мягко напоминает он. – Давай я отвезу тебя.

– Ох. – Я опускаю глаза. – Какая же я дура. Даже не подумала.

Доехала бы до стоянки и только там сообразила, что не смогу вернуться с двумя машинами.

– Ты не дура. Я отвезу тебя.

– Это очень мило с твоей стороны. Но нет, я не могу тебя об этом просить. Вызову такси.

– Не глупи. Я тебя отвезу, – повторяет он уже тверже. – В таких местах бывает небезопасно.

Собственная безопасность меня не беспокоит, я только хочу поскорее забрать машину Джейка, но понимаю, что спорить с Райаном бесполезно, и сдаюсь.

– Хорошо. Спасибо.

Кое-как переживаю оставшийся день, а потом мы с Райаном, каждый на своей машине, едем ко мне домой. Я заезжаю в гараж, а он ждет, пока я забегу за запасным ключом от машины Джейка – брелок лежит в почтовом держателе у двери. Я звоню маме и говорю, что задержусь, но не объясняю почему. Не хочу ее беспокоить.

В машине Райана ерзаю от нетерпения, хочется теребить все, что попадается под руку. Райан включает радио – тихая, спокойная музыка звучит фоном.

– У тебя все, что нужно для получения машины? – спрашивает он.

– Думаю, да. У меня его ключ, документы на авто и VIN-номер [13]. Может, я что-то забыла?

– Вроде нет. Водительские права с собой?

– Да.

– Все будет хорошо, Нина, – говорит он, видя, как я переживаю.

Я благодарна ему. Хотя Райан, конечно, просто меня успокаивает. А будет ли все хорошо, этого не знает никто.

– Надеюсь, ты прав, – отвечаю я.

Мы едем молча. Разговаривать не хочется. Я смотрю в окно на пролетающий за стеклом мир, а мысли снова и снова возвращаются к Джейку и отелю в Бриджвью. Зачем он туда поехал?

– Удивлен, что ты не рассказала мне раньше о ситуации с мужем, – говорит Райан, выезжая на скоростную трассу.

Стоянка конфискованных транспортных средств расположена на окраине города, и чем ближе мы подъезжаем, тем выше вырастают вдалеке небоскребы, и улица сужается, уходя в перспективу.

В голосе Райана слышится едва ли не обида, и мне снова становится стыдно за свое молчание.

– Извини, я не хотела ничего от тебя скрывать. Думала, Джейк и впрямь меня бросил. Все изменилось только в последние дни.

– Что изменилось? – спрашивает он.

– Моя мама думала, что видела Джейка у нас дома в прошлую субботу. Но она ошиблась – это был не он. Кто-то вломился в мой дом, и это ужасно, но это также значит, что Джейка никто не видел уже две недели. Он не пользуется телефоном, не тратит деньги с карт, не снимает наличные. Я не знаю, где он живет, что ест, жив ли вообще.

– Боже. Нина, мне так жаль. – Райан мельком бросает на меня взгляд. – Жаль, что ты не поговорила со мной. Не представляю, как ты переживала все в одиночку.

– Я не совсем одна. Со мной мама, – говорю я, – и полиция. Они ищут Джейка.

– Все равно. Я мог бы помочь. Попытаться найти его. – Он ненадолго замолкает, потом добавляет: – Я думал, ты знаешь, что можешь всегда на меня рассчитывать.

– Знаю! – торопливо отвечаю я. – Я хотела тебе рассказать. Просто не сложилось. Я пытаюсь держаться на плаву и не все успеваю. Пожалуйста, не сердись на меня.

Райан кладет руку мне на колено.

– Я не сержусь. Речь не обо мне, Нина. Я думаю о тебе. Хочу, чтобы ты знала: я всегда на твоей стороне. Можешь во всем на меня положиться.

Я благодарна ему за жест поддержки, за добрые слова и человеческое тепло. Глаза наполняются слезами, меня накрывает волна эмоций. Но потом я опускаю взгляд и вижу, что он так и не убрал руку и она все еще лежит на моем колене.

На мне мамино платье, и я вдруг замечаю, насколько оно короткое, ведь я выше нее. Когда я стояла перед зеркалом, подол был чуть выше колена. Мне казалось, это вполне прилично, ничего вызывающего. Я всегда помню об этом, потому что работаю с подростками. Вот только не подумала, что будет, когда я сяду, что юбка поднимется почти до бедра. Хотя, если честно, когда я сижу, мои ноги обычно под столом. Их никто не видит.

– Так где же он, по-твоему? – спрашивает Райан, едва уловимыми движениями поглаживая меня по ноге. Мне хочется скрестить ноги, но я сдерживаюсь, понимая, что сделаю только хуже.

– Не знаю. – В горле пересохло, и говорить трудно.

– У него были проблемы с кем-то или на работе?

– Не думаю.

– Ты можешь назвать какую-нибудь причину, объясняющую, зачем он поехал в Бриджвью?

В горле комок, и я с усилием сглатываю.

– Нет. – Понимая, что внимание Райана занимают дорога и мое колено, отваживаюсь взглянуть на него.

Он ловит мой взгляд и не мигая смотрит прямо на меня. Руку не убирает. Я чувствую, как бьется на шее пульс, и резко отворачиваюсь в сторону двери. Смотрю в окно. Рука Райана соскальзывает с моего колена и на мгновение повисает в воздухе, как будто он раздумывает, не повторить ли попытку.

Время замедляется. Я задерживаю дыхание в ожидании того, что будет дальше, потому что один раз – это случайность, а два раза – намерение.

Секунду-другую спустя он отстраняется, кладет обе руки на руль, и мне остается только гадать, было ли это прикосновение просто дружеским жестом, который я неправильно интерпретировала, или он имел в виду что-то большее.

Мы оба молчим, и целую, наверное, минуту никто не произносит ни слова. А потом трафик вдруг останавливается, и Райан едва не въезжает в машину перед нами, но в последний момент успевает резко нажать на тормоз. Вообще-то он не так уж и виноват, потому что ему пришлось реагировать на внезапную остановку впереди. Меня бросает к панели, и ремень безопасности врезается в грудь.

– Извини, – говорит Райан, не отрывая глаз от дороги.

– Ты не виноват.

Он смотрит сбоку, изучая мой профиль. Я чувствую его пристальный взгляд и в какой-то момент отвечаю. У него красивые глаза. Внимательные, глубокие, но я впервые задумываюсь, нет ли в них чего-то неискреннего и недоброго. Движение возобновляется, и Райан отворачивается. Я натягиваю пониже подол юбки, и мне сразу же становится легче.

Мы съезжаем со скоростного шоссе на двухполосную дорогу, где больше полуприцепов, чем легковушек. Едем молча, никто не разговаривает. Наконец подъезжаем к стоянке из гравийного щебня. На воротах табличка «Автоконфискат» с номером телефона.

Райан заезжает на стоянку.

– Выйду здесь, – говорю я, указывая на трейлер, в котором расположился офис.

– Я пойду с тобой, – говорит Райан.

– Нет. Пожалуйста, не надо. Я в порядке.

– Не смеши меня, Нина. – Он наклоняется вперед и смотрит на трейлер. – Ты только посмотри на это. Я не могу отпустить тебя одну.

Но я не хочу, чтобы он заходил со мной. Не знаю почему, но больше всего на свете я хочу сейчас остаться одна.

– Я не одна. – И действительно, на парковке есть охранник, хотя, судя по всему, этот тип уже побывал за решеткой. Райан примеряется, где бы остановиться, но я не жду и открываю дверцу. – Серьезно, со мной все будет в порядке. Ты оказал мне огромную услугу. А теперь поезжай домой. Я напишу тебе, когда вернусь домой.

Выхожу и захлопываю дверцу. Поворачиваюсь и иду к трейлеру, надеясь, что Райан не останется. Наконец слышу шорох колес по гравию и, подождав еще немного, оборачиваюсь. Машина Райана вылетает с парковки, разбрасывая щебень.

Я выдыхаю. Расслабляюсь. Но все еще чувствую его руку на своем колене.

Стоянка автоконфиската зажата между железнодорожными путями в промышленной части города. Воздух здесь наполняется гулом, когда мимо проезжают поезда, и, пока я жду машину Джейка, проезжает их немало.

Смотрю на разбитые и поврежденные машины вокруг, брошенные владельцами или конфискованные полицией. Их здесь сотни.

Проблем не возникает, и я легко забираю БМВ Джейка. Вот только вся операция по возвращению машины обходится мне почти в тысячу долларов.

Полиция обыскала машину Джейка. Ордер им не понадобился, потому что, как мне объяснили, это стандартная процедура для конфискованных автомобилей. Ничего подозрительного, ничего такого, что могло бы подсказать, где Джейк, они не нашли.

На стоянке машина выглядит грязной и как будто чужой. Я собираюсь с духом, открываю дверь и сажусь на то место, где должен быть Джейк. Еду домой через вечерние пробки, и почти всю дорогу меня не оставляет чувство, что за мной кто-то следит. Включаю поворотник и перестраиваюсь в другой ряд, надеясь оторваться, но та машина повторяет мои маневры. Убираю ногу с педали газа, сбрасываю скорость с почти ста километров в час до восьмидесяти и жду, что преследователю это надоест и он обгонит меня, но тот упрямо тащится за мной. Замедляется вместе со мной и ускоряется вместе со мной.

Машина держит такую дистанцию, что я не могу разглядеть ни водителя, ни номер, но и не отстает настолько, чтобы потерять меня. Приближается мой съезд. Я жду до последнего, включаю поворотник, перестраиваюсь и сворачиваю на съезд. Мой хвост делает то же самое. Теперь я больше смотрю в зеркало заднего вида, чем на дорогу, и в итоге съезжаю на предупредительные полосы [14]. Шум, грохот. Я резко выворачиваю в сторону и замечаю, что руки уже дрожат от страха.

Теперь я на четырехполосном шоссе. Снова включаю поворотник и перестраиваюсь в левый ряд. В зеркале вижу, как та машина повторяет мой маневр, прячась за пикапом.

Машины впереди замедляют ход и останавливаются. Не знаю, откуда у меня берется смелость. Наверное, от уверенности, что в потоке машин напасть на меня никто не решится.

Увидев впереди красный свет, перевожу рычаг коробки передач на паркинг. Открываю дверцу и выхожу из машины. Решение чисто импульсивное. Я не думаю. Просто делаю. И прежде чем успеваю остановиться, я уже на асфальте. Мимо с ревом проносятся машины, холодный воздух бьет в лицо, и ветер задирает подол юбки. Я придерживаю его рукой.

Дверца остается открытой. Под недоуменными взглядами водителей иду по обочине к той самой машине, которая тоже ждет зеленого света.

Еще не увидев водителя, я уже знаю, кто это. Подойдя ближе, узнаю автомобиль. Могла бы догадаться. Вижу его лицо в профиль. Он смотрит вниз, вероятно на телефон в руках или на коленях, и не замечает меня.

Подхожу ближе и стучу по стеклу костяшками пальцев. Он вздрагивает, вскидывает голову, и на него падает моя тень. Выражение лица меняется, он потрясен, но натянуто смеется.

Загорается зеленый. Машины в правом ряду трогаются, но левый ряд стоит из-за моей машины. Сначала сигналит один, потом гудки раздаются со всех сторон.

Райан смотрит на светофор, затем на движущийся поток. Опускает стекло.

– Что ты делаешь, Нина? – Звучит это так, будто я не права. Смотрит как на сумасшедшую.

– Что я делаю? Что делаешь ты? – парирую я.

– Ты блокируешь движение, Нина, – говорит он тоном рассудительного взрослого, пытающегося вразумить несмышленыша.

– Эй, леди! – кричит мне кто-то из окна машины.

– Ты следишь за мной, Райан?

Он отрицает. Пытается доказать, что просто ехал домой, что это совпадение и ничего больше.

– Ты врешь! – почти кричу я. – Я видела тебя в зеркале! Ты преследуешь меня! Почему ты лжешь?

Райан наконец сдается.

– Я волновался за тебя, Нина. Не хотел оставлять тебя там одну. Мне нужно было убедиться, что ты добралась домой.

Значит, он выехал с парковки, спрятался где-то и ждал, пока я уеду.

– Я сказала, что напишу, когда приеду.

Он пожимает плечами.

– Не злись, я же о тебе беспокоюсь. Хочу быть хорошим другом, Нина, вот и все.

– Тогда оставь меня в покое. Если хочешь быть хорошим другом, перестань меня преследовать.

Поворачиваюсь и иду к своей машине.

– Подожди, Нина, стой! – окликает Райан, но я не останавливаюсь.

Прибавляю шагу, бегу и прыгаю за руль. Машины в левом ряду перестраиваются вправо, объезжая меня. Некоторые просто проезжают, другие сигналят. Через некоторое время в зеркале остается только Райан и два автомобиля между нами. Жду. Долго смотрю в зеркало, пока он наконец не перестраивается и не проезжает мимо. Слежу за его огнями, пока они не растворяются в потоке машин. И только тогда трогаюсь сама.

Дома заезжаю в гараж. Меня еще бьет нервная дрожь. Уже начало седьмого, а мне еще нужно собрать вещи, покормить кота и вернуться к маме. Солнце только что скрылось за горизонтом, и небо на западе пламенеет. Закрываю гараж, жду, пока дверь опустится, и только тогда, убедившись, что я в безопасности и одна, выхожу. Затем сама обыскиваю машину и нахожу нечто шокирующее.

– Можем поговорить о вчерашнем? – спрашивает Райан на следующее утро. Как всегда, он стоит на тротуаре, будто это самый обычный день, хотя, конечно, это не так. – Я звонил тебе.

Я знаю, что он звонил. Видела на экране четыре его вызова между семью и десятью вечера. Он был настойчив, но я не отвечала, потому что не хотела говорить с ним вчера. К тому же мысли были заняты другим – находкой в машине Джейка. Позже я прослушала его сообщения, становившиеся все более раздражительными.

– Лучше не надо. Может, просто сделаем вид, что ничего не было? – предлагаю я и, обойдя его, иду дальше.

День тянется мучительно медленно. Мне нужно поговорить с Лили, но наедине, поэтому я жду до конца учебного дня, когда все разойдутся, и только тогда иду к ней в класс. Захожу и вижу Лили за столом. На секунду задерживаюсь у двери, смотрю на нее. Она склонилась над стопкой тетрадей, проверяет работы. У нее длинные волосы, и мне не видны ее глаза. Смотрю на нее, и внутри меня поднимается волна гнева, к которому примешиваются горечь и разочарование. Я стараюсь не дать воли чувствам.

Все эти годы я была для Лили хорошей подругой.

Я всегда считала, что хорошо разбираюсь в людях, но дружба с ней оказалась ошибкой. Теперь это очевидно. Она не та, за кого себя выдает.

Стучу костяшками пальцев в открытую дверь, и Лили отрывается от тетрадей.

– Привет, Нина, – улыбается она, но улыбка словно нарисованная и не касается глаз.

– Привет, Лили. Не помешаю? – Я вхожу в класс.

Лили говорит, что нет, не помешаю, что ей в любом случае нужен перерыв и она рада отвлечься.

– Как себя чувствуешь? – спрашиваю я. В последний раз мы говорили несколько дней назад, когда у нее сел аккумулятор и Кристиан приехал к школе помочь ей.

– Нормально. Не идеально, но грех жаловаться. Хотела заглянуть к тебе, спросить, есть ли новости о Джейке. Извини, оказалась не лучшей подругой. Токсикоз замучил. Но это не оправдание.

– Не кори себя, – отмахиваюсь я. – Токсикоз и впрямь кошмар, все так говорят.

– Да, настоящий ужас, – соглашается она и, похоже, смущается, потому что на свете есть вещи похуже – например, потерять мужа или не знать, где он. – Прости, Нина. Зря я так сказала.

– Да перестань уже извиняться.

Она откладывает ручку.

– Что-то случилось? Есть новости о Джейке?

– Кое-что есть. Но я по другому поводу. У меня кое-что для тебя.

– Для меня? Что?

Я опускаю руку в карман, нащупываю вещицу, достаю ее и раскрываю ладонь.

На ладони лежит маленькая серебряная сережка с жемчужиной.

– Моя сережка? – удивляется Лили.

– Да, – отвечаю я.

Лили так рада, что просто сияет. Счастлива, что сережка нашлась. Отодвигает стул, быстро встает, подходит ко мне и берет ее с моей ладони. Сжимает в кулачке, а потом хватает меня за плечи и порывисто обнимает.

– Спасибо большое, Нина!

– Я знаю, как они для тебя дороги. Ты так расстроилась, когда потеряла эту.

– Пару лет назад Кристиан подарил их мне на годовщину, – сообщает она. Я знаю, потому что уже слышала эту историю раньше. – Думала, уже не найду.

Лили улыбается мне, прижимает сережку к груди.

– Огромное спасибо. Если б ты знала, как я тебе благодарна.

Она поворачивается, возвращается к столу, садится. Что интересно, не спрашивает, где я нашла сережку. Естественно было бы полюбопытствовать. Что ж, возможно, она уже догадывается. Тянется за ручкой, показывает, что будет работать.

– Разве тебе не интересно, где я ее нашла? – не выдерживаю я.

Лили поднимает голову, смотрит на меня задумчиво.

– Может, в коридоре или в учительской? – В вопросе звучит сомнение, похоже, она уже понимает, что ошиблась. Медленно встает, будто собираясь с силами. Складывает руки на груди и отходит к доске, сохраняя дистанцию. – Нет?

Я качаю головой.

– Нет, Лили. Не там.

Она почти боится спросить, но не сделать этого нельзя – это было бы уж совсем странно.

– Так где же ты ее нашла?

Нетрудно представить мое удивление, когда вчера, вернувшись домой со стоянки автоконфиската, я обыскала машину Джейка. Обыскала, сама не зная, что ищу. Я просто надеялась, что наткнусь на какую-нибудь мелочь, которую пропустила полиция и которая укажет, где он был перед исчезновением. Например, чек из магазина.

Сережка лежала под задним сиденьем, и я не сразу ее узнала. Подумала, что, может быть, моя. В гараже было темно, и я не могла рассмотреть ее как следует. Но потом, выйдя на свет, посмотрела еще раз и вспомнила. Серебряные серьги сами по себе не особенно приметны, но в этой была жемчужина. Эта пара была на первый взгляд самая обычная, но стильная, а минималистичный дизайн привлекал внимание к жемчужине.

Я стояла в гараже и смотрела на сережку с открытым ртом, совершенно огорошенная. Мне вдруг стало трудно дышать, воздух словно сгустился. В голове роились вопросы.

Как она там оказалась?

Как потерянная сережка Лили попала в машину моего мужа?

Я смогла найти только одно разумное объяснение.

Лили была в машине Джейка.

Потому что как иначе ее сережка могла там оказаться?

Я пытаюсь убедить себя, что все не так, как кажется. Может быть, у Лили сломалась машина, и Джейк просто подвез ее.

Но сейчас, когда я задаю прямой вопрос, ее лицо словно застывает. Она запинается, путается в словах и не может сложить пару предложений. Она не способна придумать даже мало-мальски убедительную ложь.

Каждый день – как канун Нового года: смотришь на шар, ждешь, когда он упадет и начнется праздник. Вот только в нашем случае, даже когда шар упадет, никакого праздника не будет. Проведут идентификацию, все узнают, что Джейк мертв, а потом установят и того, кто это сделал.

На опознание требуется немало времени. Возможно, у судмедэксперта дел невпроворот или отпечатки пальцев сложно снять из-за высокой степени разложения трупа. Я вообще не хочу, чтобы его опознали. Но и ожидание невыносимо.

Лили звонит днем, когда я на работе, а она возвращается из школы. Обычно она не звонит мне в офис и предпочитает посылать сообщения, чтобы не отвлекать от дел. Спрашивает, могу ли я говорить, и ждет моего звонка.

Я сижу за столом, отвечаю на письмо клиента, когда раздается звонок. Отвечаю.

– Привет. Все в порядке?

– Она нашла мою сережку, – говорит Лили.

Не сразу, но до меня доходит.

– Ту, что я тебе подарил? – Хорошие новости.

Я часто вспоминаю тот день, когда мы сидели в гостиной, и Лили рассказывала, как Джейк напал на нее. Но сначала она призналась, что потеряла сережку. Прости… я ее потеряла… Бедняжка рыдала так, словно это и впрямь было очень важно.

Лили расстроилась из-за сережки. И я, признаться, тоже, но не так сильно. Это украшение много значило для нее. Для нас обоих. Пять лет брака. Двадцать процентов пар к этому времени уже разводятся. Для нас это было своего рода достижение, повод для гордости.

Я не суеверен. Не думал, что потеря – дурной знак. Но все же хорошо, что сережка нашлась. Я знаю, как она дорога жене.

– Да, – отвечает Лили, но с ее голосом что-то не так. Ответ короткий и отрывистый, словно она что-то недоговаривает.

– Отличные новости, – говорю я, и это выглядит так, будто пытаюсь ее убедить. – Кто ее нашел?

– Нина.

– Где?

Пауза, будто связь оборвалась.

– Лили? Где она ее нашла?

– В машине Джейка.

Чувствую, как кровь отливает от лица.

Я печатаю и разговариваю, зажав телефон между плечом и ухом, чтобы руки оставались свободными. Пальцы замирают над клавиатурой. Я беру трубку и встаю, чтобы закрыть дверь кабинета.

– Стоп. Сдай назад, – шепчу я, хотя дверь уже закрыта. – Что значит в машине Джейка? Когда это Нина нашла его машину?

Такое ощущение, будто стены сжимаются вокруг меня и комната становится меньше.

– Вчера. Ей позвонили из полиции. Сказали, что машину отбуксировали на специальную стоянку.

– И ты ничего мне не сказала.

– Я не знала. Она только сегодня пришла ко мне с сережкой.

– Что именно сказала тебе Нина?

– Что полиция позвонила насчет машины. Она пошла забирать, а потом, когда вернулась домой, обыскала салон и нашла сережку.

Ситуация меняется так быстро, что мозг не успевает обрабатывать новую информацию.

Я пытаюсь не паниковать, а анализировать. Рано или поздно машину должны были найти. Мы оба, я и Лили, это знали. Машина не могла вечно стоять у отеля. Мы не пытались ее спрятать, а хотели только увести от места, где видели Лили и где убили Джейка.

Я снова сажусь и задаю очевидный вопрос:

– Лили, как твоя сережка оказалась в машине Джейка?

– Не знаю, – дрожащим голосом отвечает она. – Может, она была у тебя, когда ты перегонял машину? Или… может, Джейк добрался до машины после того, как я его ударила, и сережка была у него, но потом…

– Но потом что? – перебиваю.

Невозможно, чтобы он дошел до машины, а потом вернулся в лес умирать. Это бессмыслица. И даже если бы он добрался до автомобиля, в салоне наверняка остались бы следы крови. Я помню, сколько крови было на одежде Лили.

– Не знаю. Ты прав. Это невозможно.

– Как Нина вообще поняла, что сережка твоя? – спрашиваю я. – Может, сказать, что у тебя такой не было?

– Нет, Кристиан. Она видит меня почти каждый день, а я ношу эти серьги постоянно. Она их знает. Мы обсуждали пропажу – она первая заметила. Если бы я соврала, было бы еще подозрительнее.

Я думаю и соглашаюсь с ней.

– Да, ты права. Врать не стоит. Она бы заподозрила неладное. Что ты ей ответила? Как объяснила, что твоя серьга оказалась в машине Джейка?

– Никак, – говорит Лили, и я представляю, как она была шокирована, когда Нина показала ей находку. Я и сам сейчас шокирован не меньше. – Я сказала, что это странно, и не стала развивать тему. Перевела разговор на другую тему, сказала, что она, должно быть, рада, что нашли машину и что, может быть, скоро найдут Джейка.

Это плохо. Очень плохо.

У нас нет логичного объяснения, как сережка Лили оказалась в машине Джейка. Может быть, она каким-то образом оказалась сначала у меня, а потом в БМВ Джейка?

Я был осторожен. Надел перчатки. Изучил расположение камер. Продумал все… кроме этого. Всего не предусмотришь. В данном случае – случайно оставленной улики.

– Как думаешь, она пойдет в полицию? – спрашивает Лили.

– И что она скажет? Что она нашла твою сережку в машине Джейка? А что это доказывает?

Нельзя сказать, что я обманываю Лили. Сережка действительно ничего не доказывает. Но, как улика, она открывает дверь для подозрений. Сережка – часть головоломки. Как и то, что Нина, возможно, узнала мою машину. Собрав побольше фрагментов, Нина сможет сложить картину.

– Где сейчас сережка?

– У меня.

– Она отдала ее тебе?

– Да.

– Хорошо. Это хорошо. – Я не знаю, почему это хорошо, но по крайней мере улика снова у нас.

Чего я никак не понимаю, это как серьга вообще оказалась в машине Джейка.

Кристиан и Лили живут на улице с односторонним движением. Их дом в самом конце. Я припарковалась в тупичке, где нет домов, только деревья. Других машин тоже нет. Глушу мотор, сижу, смотрю сквозь темную рощу на их дом. От фонаря над крыльцом растекается уютный и теплый желтоватый свет, но желания подойти к двери и постучать не возникает.

Я сижу в темноте и наблюдаю. Знаю, что они дома, потому что видела движение за жалюзи, хотя и не рассмотрела, кто именно это был.

За все время нашего брака я лишь однажды заподозрила Джейка в неверности. Это было в начале нашей семейной жизни. Мы ужинали в ресторане и случайно встретили его коллегу, операционную медсестру из больницы, женщину невероятной красоты. От одного взгляда на нее захватывало дух. То был единственный случай, когда Джейк смутился и потерял дар речи. Даже я никогда не производила на него такого впечатления. Помню, Джейк тогда сказал, что ему нравится с ней работать не только потому, что она профессионально справляется со своими обязанностями, но и потому, что она приятный, легкий в общении человек. Меня его признание просто прибило.

Джейк клялся, что не флиртовал с ней тогда в ресторане, что всего лишь был вежлив, и я не стала обострять ситуацию, хотя так и не решила, поверила ему или нет. Ирония в том, что, даже заподозрив Джейка в измене, я злилась не на него, а на нее. Меня возмущало, что женщина может добиваться женатого мужчины; я всегда вспоминала ту, что однажды лишила нашу семью отца и мужа, практически разрушив мамину и мою жизнь.

Однажды я приехала к больнице, где работал Джейк. Сидела в машине на парковке, ждала, когда та самая медсестра выйдет с работы, а потом проследила за ней до ее квартиры. Выслеживая ее, я придумывала планы мести. Планов было много, но все они так и остались в моем воображении. Тем не менее этого оказалось достаточно для достижения терапевтического эффекта.

Но сейчас мой гнев в разы сильнее, потому что Лили – моя подруга.

Джейк ушел от меня к Лили? Или Кристиан узнал что-то и посчитался с Джейком?

Я сижу в машине. На телефоне 21:28. Передняя дверь дома вдруг открывается, и я подаюсь вперед. В дверном проеме появляется Кристиан. Оглядывает улицу, и мне кажется, что он меня заметил. Выходит из дома. Один, Лили с ним нет.

Кристиан поворачивается, чтобы закрыть за собой дверь, и попадает под свет фонаря. Он в джинсах и худи, в руке пластиковый пакет. Спускается с крыльца и направляется к мусорным бакам в конце подъездной дорожки.

Я пригибаюсь. От мусорных баков до моей машины не больше десяти метров, но меня скрывает тьма. И в этой тьме я различаю только его силуэт.

Вопреки моим ожиданиям, Кристиан не бросает пакет в мусорный бак, а проходит мимо, сворачивает на дорогу и идет вдоль обочины, держа пакет в руке. Я сижу неподвижно, наблюдая за ним через лобовое стекло, пока он не исчезает вдали. Любопытство берет верх, и я решаю последовать за ним. Жду еще несколько секунд, затем выключаю свет в салоне, чтобы не загорелся, когда я открою дверцу. Нельзя, чтобы меня заметили.

Выскальзываю из машины, прикрываю дверцу и замираю, прислушиваясь.

Меня обступает тьма. В прохладе ночного воздуха чувствуется осень – запахи увядания и смерти. Я иду в том же направлении, что и Кристиан. Здесь у них много деревьев, и ветви нависают над дорогой, шевелясь, как руки. Дома преимущественно старые, тротуаров почти нет, фонарей – мало, и длинные участки улицы тонут в кромешной тьме. Дорога неровная, с выбоинами, так что приходится смотреть под ноги, чтобы не споткнуться.

Кристиана впереди уже не видно. Но я все равно иду, вслушиваясь в тишину, и слышу только шорох опавших листьев, которые метет по асфальту холодный ветер.

Внезапный скрип открывающейся сетчатой двери где-то позади. На мгновение замираю… оборачиваюсь – дверь со стуком захлопывается. Неужели Лили? Может, она заметила меня или вышла искать Кристиана. Я стою посреди пустынной улицы, пробегаю взглядом по домам за спиной.

Нет, не Лили. Кто-то вышел из другого дома, наверное покурить, предполагаю я, заметив вспышку зажигалки и затем тлеющий огонек, будто от сигареты.

Иду дальше и вдруг вижу вдалеке Кристиана, поднимающегося на небольшой холм. Местность здесь холмистая из-за близости к реке. Кристиан метрах в десяти-пятнадцати от меня. Вот он попадает в светлый круг от уличного фонаря и снова исчезает – спускается по дальнему склону.

Я перехожу улицу, крадусь по противоположной стороне и прибавляю шагу, чтобы не отстать. Слышу свое тяжелое, хриплое дыхание.

Кристиан проходит под еще одним уличным фонарем, останавливается в конце чьей-то подъездной дорожки и оглядывается. Похоже, он у цели.

Подходит к мусорному баку у края дороги, поднимает крышку, опускает пластиковый пакет и аккуратно, без звука опускает крышку. Потом еще раз оглядывается и уходит тем же путем, только теперь быстрее. Я застываю на месте и задерживаю дыхание. Он проходит мимо. Жду, пока он скроется, и перехожу улицу.

Подхожу к тому дому. Поднимаю крышку бака, свечу телефонным фонариком. Контейнер почти полон – пакет Кристиана лежит наверху. Достаю его и медленно закрываю бак.

Пакет завязан узлом. Пытаюсь развязать, но, когда не получается, несу его к машине. В салоне снова пытаюсь развязать, теряю терпение и рву пластик ногтями. Засовываю руку в дырку, вытаскиваю содержимое. В машине темно – не хочу включать свет и привлекать внимание. Судя по всему, это какая-то одежда. Нащупываю пуговицы, кружево. Подношу к экрану включившегося телефона.

Смотрю и не могу поверить тому, что вижу: похоже, красновато-коричневое пятно на ткани. Я всматриваюсь и…

Тихий стук костяшками пальцев по стеклу заставляет меня вскрикнуть от испуга.

Иду домой, и меня не оставляет чувство, что кто-то за мной следит. Откуда оно взялось, сам не знаю. В ночи – ни звука. Тишина. Но если прислушаться, можно расслышать чьи шаги вдоль реки, на другой стороне домов. Голоса, пронзительный смешок. Дети. Еще дальше – шум дорожного трафика, приглушенный, далекий. Прямо передо мной дорогу перебегает кролик… лает собака… и снова что-то непонятное, едва уловимое, цепляющее нервы.

Я не знаю, что это.

Не оглядываюсь. Иду дальше. Убеждаю себя, что это просто чувство вины, голос совести. Наш с Лили дом – в конце улицы. На крыльце горит свет, но дальше только тьма. Лили дома, готовится ко сну. Сегодня мы почти не разговаривали. Она притихла, потрясенная разговором с Ниной. Напряжение достигло нового предела.

Подхожу к дому, но входить не спешу. Ухожу в сторону от крыльца и притаиваюсь у стены.

Порыв холодного ветра шевелит волосы. Какая-то женщина проходит под уличным фонарем. Я бы подумал, что соседка вышла выгулять собачку, но свет падает на ее лицо, и я узнаю Нину Хейз. Сердце глухо колотится в ребра. В последний момент успеваю заметить в ее руке пакет. Тот самый, который я только что выбросил в мусорный бак на другой улице. С испачканной кровью одеждой Лили. Я не хотел оставлять ее в нашем баке – вдруг кто-то найдет.

Мысли несутся одна за одной. Нина следила за мной. Шла за мной. У нее пакет с окровавленной одеждой Лили. В оцепенении смотрю, как Нина проходит мимо нашей подъездной дорожки. Если бы не звук открывающейся и захлопывающейся дверцы, я бы и не понял, что она припарковалась в тупичке.

Я не могу позволить ей уехать с этими уликами.

Если она уедет, все, что мы с Лили сделали, пойдет прахом.

Я не думаю. Я действую, как будто по какой-то заложенной во мне программе. Только что стоял у стены – и вот уже иду к машине. Останавливаюсь в метре от нее. Я готов на все, чтобы отобрать у Нины пакет и не дать увидеть то, что она вот-вот увидит. Все мои чувства обострены до предела. Я собран и сосредоточен.

Нина пытается развязать узел, рвет пакет и вытаскивает из него что-то.

Я опоздал. Она уже увидела, что в нем.

Стучу в стекло, а внутри меня все стынет и превращается в лед. Здесь, в конце улицы, дорога сужается, деревья смыкаются, и свет в окнах, уютный и безопасный, кажется таким далеким. Впереди – стена, за стеной – лес, и, если пройти по тропинке, попадешь к реке. Она не очень глубокая, метра два. Медленная, извилистая. Я слышу ее отсюда.

Нина оборачивается на стук.

На мгновение воцаряется затишье перед бурей.

Вижу, как моя рука тянется к дверце. Я уже не контролирую себя. Распахиваю дверцу и вижу Нину – с разорванным пакетом на коленях и выражением ужаса на лице. Хватаю ее за одежду, сдергиваю с сиденья и вытаскиваю наружу. Она сопротивляется, отталкивает меня руками.

– Кристиан! Какого черта? Ты что себе позволяешь?

В этот момент я думаю только об одном: нужно сделать так, чтобы никто ничего не узнал. Нина заглянула в пакет. Она знает. Значит…

Она вскрикивает, отбивается, но я физически сильнее, и я знаю, что мне нужно. Вырываю ее из машины и бросаю на землю. Она падает на бедро и смотрит на меня с болью и обидой, будто ожидая, что я помогу ей подняться. Но выражение ее лица меняется, когда она видит мое.

– Пожалуйста…

Толкаю ее ногой, опрокидываю на спину и падаю на нее сверху. Она бьется подо мной, вертит бедрами, выгибает спину и пытается высвободиться. Но я уже сижу на ней. Зажимаю ей рот и нос, сдавливаю так, что у нее глаза лезут на лоб. Она уже хрипит, отчаянно и испуганно хватается за мои запястья, всем телом пытаясь оттолкнуться от земли. Нина еще корчится, а я мысленно считаю секунды. Сколько нужно времени, чтобы человек умер от кислородного голодания. Я считаю. Пять… Десять… Двадцать… Тридцать…

Нина не сдается и каким-то образом ей удается отбросить мои руки и судорожно вдохнуть. Я хватаю ее за голову обеими руками. Рот у нее свободен, и она пользуется этим и кричит громко, во весь голос. Мне нужно, чтобы она заткнулась. Мне нужно сделать это быстрее, пока кто-нибудь не услышал. Заткнуть ей рот. Я отрываю ее голову от земли и резко, с силой бью о бетон. Снова поднимаю…

Нина хватает меня за предплечья. Ее ногти впиваются в кожу, потому что на этот раз она знает, что будет дальше. Она знает, что происходит. Она пытается сопротивляться, но я сильнее.

Удар… Глухой, тошнотворный звук… Она дергается и напрягается, отчаянный крик срывается на жалкое подвыванье. Ее руки слабеют и падают на землю, тело расслабляется, она умирает…

Я мог бы оттащить ее к деревьям и оставить там умирать, но еще остается шанс, что она доползет до улицы и позовет на помощь.

Мне нужно закончить это. Нужно закончить.

Я снова тянусь к ее голове. На этот раз все идет легче, потому что она не сопротивляется. Ее тело еще совершает какие-то движения, она дергается, как червяк, но уже не отталкивает меня и не брыкается. Она стонет, пытается, но не может поднять голову и бессильно откидывается на спину. Глаза закатились, под головой расплывается темное пятно, и мои пальцы запутались в ее липких волосах.

Стоны стихают, и я слышу только замирающий вдох. Я снова поднимаю ее голову, убираю волосы с глаз. Она уже без сознания, но еще не мертва. В ожидании конца я осторожно, бережно опускаю ее голову на землю, как будто укладываю ребенка спать.

Склонившись над ней, я думаю, что вот это и стоит за словом сорваться.

Если утопить Нину в реке, то к утру ее, скорее всего, найдут в камышах на мелководье где-нибудь чуть дальше к югу.

Но если привязать к ней груз, это даст нам с Лили время, чтобы выехать из города.

Все это проносится у меня в голове в ту долю секунды, когда Нина поворачивается на мой стук в окно ее машины и я вижу ее изумленное лицо, превратившееся в свете моего фонарика в нечто нереально сияющее.

Я думаю о том, что могу ее убить. Я представляю себе это. Представляю, как убью ее и что сделаю с телом, если сверну ей шею через окно или вытащу из машины и разобью голову о бетон. Жестом показываю, чтобы опустила окно. Она с неохотой это делает.

– Кристиан. – Нина произносит это так, словно удивлена, увидев меня. Словно она не следила за мной у моего дома.

– Что ты здесь делаешь, Нина? – спрашиваю я.

Нина моргает. Смотрит на меня.

– Я уезжаю. – Она придавливает педаль, и мотор сердито фырчит.

– Не так быстро. – Я кладу руку на опущенное стекло. – Кажется, у тебя есть что-то мое.

– Что это, Кристиан? – спрашивает она. – Кровь?

Она закусила губу. Щурится. Дышит мелко и часто. Я знаю, что она думает о самом худшем – о том, что кровь принадлежит Джейку, и она права. Она собирает воедино все фрагменты пазла – сережку Лили, мою машину, кровь – и приходит к выводу, что с Джейком, похоже, не все в порядке.

Я могу рассказать ей, что случилось. Я могу сказать правду. Сказать, что Джейк напал на Лили и что Лили сопротивлялась, чтобы защитить себя, что если бы она не убила его, то он мог бы убить ее.

– Ребенок, – инстинктивно говорю я вместо этого, – не выжил.

Уже в следующую секунду я жалею о сказанном и ненавижу себя. Наверное, это искушение судьбы, но я не знаю, что еще сказать. Я не знаю, что делать. Я не думаю о том, что будет через тридцать недель, когда Лили родит нашего ребенка, или даже через три недели, когда это станет заметно. Я думаю только о том, что сейчас происходит, и о том, как нам с Ниной пройти через это живыми.

Я не убийца. Я не хочу убивать ее.

– Ты лжешь.

– Нет. Почему ты следила за мной, Нина?

– Я хочу поговорить с Лили. Я хочу увидеть Лили, – бесстрастно говорит она.

– Лили сегодня ни с кем не хочет встречаться. Она расстроена.

– Где Джейк? Что ты сделал с Джейком? – спрашивает она, и в ее голосе дрожат пронзительные нотки. – Я видела твою машину на видео, Кристиан. Я знаю, что это был ты. Я знаю, что ты был в моем доме. Что ты сделал с Джейком?

– Ничего, – говорю я. – Я ничего не сделал Джейку. Он твой муж, Нина. Почему бы тебе не сказать, где он сейчас?

– Если это то, что ты говоришь, почему ты не выбросил этот пакет в свой мусорный бак? Почему ты спрятал его в другом месте?

– Потому что я не хотел, чтобы Лили случайно наткнулась на него. Она убита горем. Ты и сама можешь себе это представить.

Первый ребенок, которого мы потеряли, был самым тяжелым для Лили. Она плакала неделями. Думаю, потому что мы шли к этому с надеждой и оптимизмом и не рассматривали все возможные варианты развития событий. Мы видели только один: через девять месяцев у нас будет здоровый ребенок. Каждый последующий выкидыш Лили принимала с меньшими слезами и отчаянием, но каждый раз внутри у нее что-то умирало.

– Я тебе не верю, – говорит она.

– Верь, во что хочешь. Я не лгу, Нина. Я не сделал Джейку ничего плохого.

Я протягиваю руку через открытое окно. Нина вздрагивает и отстраняется. На улице тихо. Должно быть, уже ближе к десяти. Лили дома одна. Я сказал, что скоро вернусь, но задержался и думаю, не посматривает ли она в окно, не ищет ли меня. Люди ложатся спать. В окнах гаснет свет. На улице темнеет.

Я понимаю, что делаю, когда протягиваю в окно обе руки. Нина откидывается назад.

– Прекрати, Кристиан, – говорит она, отводя мои руки. Ее шея сантиметрах в десяти от моих рук. Отступать ей некуда. Находясь снаружи, я полностью контролирую ситуацию. У меня преимущество в силе и росте. Я мог бы запросто ее задушить.

Но я не убийца.

Я хватаю пакет с одеждой Лили и легко вырываю его у Нины, которая в последнюю секунду еще пытается сопротивляться.

Позже я еще спрошу себя, не придется ли пожалеть, что я позволил ей уйти.

По дороге, прямо из машины, звоню офицеру Буну. Он не отвечает. Я и не думала, что он ответит – уже поздно, – но оставляю сообщение, и он перезванивает мне почти сразу. Рассказываю ему, что произошло. У меня практически истерика.

– Что вы делали в доме Скоттов, миссис Хейз? – спрашивает он.

– Ездила навестить Кристиана и Лили.

– Но вы сказали, что следили за мистером Скоттом. Почему?

– Подумала, что у него что-то на уме. Мне было интересно, что у него в пакете и что он с этим сделает. Думаю, он мог убить моего мужа. В пакете была чья-то окровавленная одежда.

– Где сейчас этот пакет с окровавленной одеждой? Вы не могли бы привезти его мне?

– У меня его нет. Кристиан отобрал. Спросите у него про этот пакет с одеждой, – говорю я, понимая, что Кристиан, очевидно, уже избавился от него и никаких улик офицер Бун не увидит.

Но крови было много.

– Поговорите с ним. Поговорите с Кристианом Скоттом. Спросите его, где он был в прошлую субботу утром, когда неизвестный проник в мой дом.

Пауза. Похоже, офицер Бун что-то обдумывает.

– Хотите сказать, миссис Хейз, что именно мистер Скотт проник в ваш дом через гаражную дверь?

– Его машина – «Хонда Аккорд» – очень похожа на ту, что на видео. Пожалуйста, проверьте. Я знаю, что качество не очень, но просто поговорите с ним. Спросите, где он был в прошлую субботу утром. И спросите его об этом пакете с окровавленной одеждой. Спросите, как под задним сиденьем в машине моего пропавшего мужа оказалась сережка его жены, которую я там нашла.

Домой возвращаюсь в расстроенных чувствах. Рассказываю маме обо всем. Она обнимает меня и прижимает к себе.

– Тебе не нужно было туда ездить, – говорит мама и гладит меня по голове. – Ты хоть понимаешь, что с тобой могло случиться?

– Мне очень жаль, – говорю я, когда она отпускает меня. – Это было глупо, знаю.

– Не представляю, что бы я делала, если бы с тобой что-нибудь случилось. Ты дрожишь, Нина.

– Да, я дрожу и ничего не могу с собой поделать.

– Тебе холодно, милая? Я могу включить отопление.

– Нет, не надо. – Я дрожу от страха, а не от холода.

– Почему бы тебе не переночевать сегодня в моей комнате? – предлагает мама и заботливо смотрит на меня. – Что скажешь?

Киваю, беру подушку со своей узкой кровати и иду в мамину комнату, где мы – притом что мне тридцать восемь и я уже вполне взрослая – ложимся на двуспальной кровати, как делали, когда я была маленькой и мне снились кошмары.

Мама спит, а я не сплю.

На следующее утро, когда я захожу на кухню, чтобы собраться на работу, мама уже накрывает на стол.

– Ты должна что-то съесть, Нина, – говорит она мне, когда я пытаюсь увильнуть от завтрака.

– Не могу, мама. Я не голодна, – говорю я, наливая себе кофе.

Руки дрожат, как и накануне, и от мамы это не укрывается.

– Посмотри на себя, Нина. Посмотри на свои руки. Ты нездорова. Почему бы тебе не остаться сегодня дома и не отдохнуть?

– Не могу. Мне нужно работать, – говорю я, хотя от одной мысли о школе, где я могу столкнуться с Лили, мне становится физически плохо. Перед глазами то и дело возникает одна и та же сцена: Кристиан в окне машины тянет руки к пакету с окровавленной одеждой.

Ухожу, а мама садится к большому панорамному окну. На улице еще темно, и она отчетливо видна в освещенном прямоугольнике. Как она справится без меня? А вдруг с ней что-то случится, пока меня не будет?

Слежу за мамой, мысленно прошу ее отойти от окна и в то же время думаю о том, что случилось прошлым вечером.

Выезжаю на улицу задним ходом и не замечаю другую машину. Слышу автомобильный гудок и машинально вдавливаю в пол педаль тормоза. Я не вижу эту машину, но вижу, как мама в ужасе вскидывает руку ко рту, когда проносящийся по улице автомобиль на скорости 50 или 60 километров в час (слишком быстро для жилого квартала) едва не врезается в меня.

И виновата была бы я. Я должна была уступить дорогу, несмотря на то что тот автомобиль превысил скорость. Сердце бешено колотится. Меня бьет дрожь. Жду, пока машина проедет, и машу маме, чтобы показать: со мной все в порядке.

Но это ложь.

Перевожу дух и снова нажимаю на газ. Еще нет семи утра, а мне уже кажется, что этот день не предвещает ничего хорошего.

В дверь класса стучат. Идет седьмой урок, я стою у доски, пытаюсь вести лекцию, но сегодня я не в своей тарелке. Не могу сосредоточиться. Снова и снова вижу кровь. Не могу стереть из памяти застывшее лицо Кристиана по ту сторону автомобильного стекла.

Ребенок не выжил. Так он сказал, холодно, без эмоций. Вырвал у меня пакет и ушел.

Я так и не разглядела толком, что было внутри.

И теперь не знаю, верить ему или нет.

Была ли это кровь ребенка, как он сказал?

Или кровь Джейка?

Я не выходила из класса весь день, боясь столкнуться в коридоре с Лили или Райаном.

Не ела.

Не решалась даже выйти в туалет.

– Миссис Хейз! – окликает меня кто-то.

В дальнем ряду поднимается рука.

– Миссис Хейз, к вам пришли. Это доктор Сандерс.

В классе воцаряется тишина.

Я слежу за взглядами учеников и вижу за стеклянной дверью лицо директора школы. Он отступает, опускает руку.

Он смотрит на меня и отводит взгляд.

Кто-то роняет учебник – я вздрагиваю.

Перевожу взгляд с доктора Сандерса на упавшую книгу.

– Простите, – бормочет ученица, поднимая ее.

Я киваю.

И в этот момент случается нечто зловещее, почти апокалиптическое.

За окном туча закрывает солнце, и в классе становится темнее, будто кто-то приглушил свет.

Ученики замолкают, увидев доктора Сандерса.

Он приходит, когда у кого-то серьезные проблемы – не просто курение в туалете, а что-то, что грозит отчислением.

Ребята переглядываются, гадая, за кем он пришел на этот раз.

Но в глубине души я знаю.

Он пришел за мной.

– Извините, – выдыхаю я.

Прохожу от доски к двери.

Доктор Сандерс поднимает голову и сочувственно улыбается.

Я открываю дверь.

– Нина, – говорит он. – Простите, что прерываю.

– Все в порядке, доктор Сандерс? – спрашиваю я, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь.

Он не всегда бывает мягким. Обычно – холодный и отстраненный, как и полагается директору.

Но сейчас он кладет руку мне на плечо, смотрит в глаза и говорит тихо, успокаивающе:

– В моем кабинете вас ждет человек, Нина. Идите. Я позабочусь о вашем классе.

– Но…

– Не беспокойтесь. Все будет в порядке. Просто идите.

Я киваю.

Иду по коридору, как осужденная на казнь, хотя конвоира рядом нет.

Некого умолять о помиловании.

Коридоры пусты.

За закрытыми дверьми тишина, будто время остановилось, будто я одна во всей вселенной.

В кабинете меня ожидают офицер Бун и еще один полицейский в форме. Он держит фуражку в руках.

– Миссис Хейз. Пожалуйста. Сядьте.

За моей спиной кто-то с другой стороны медленно закрывает дверь.

Поворачиваюсь, но уже слишком поздно. Я не вижу, как закрывается дверь, но слышу щелчок замка.

Для меня заранее выдвинули стул. Он стоит в центре кабинета и повернут к Буну.

– Нет, спасибо, – говорю я, как будто если не сяду, то смогу каким-то образом избежать дальнейшего. – Я постою.

Офицер Бун не ходит вокруг да около и не прибегает к эвфемизмам. Он говорит все как есть. Мои худшие опасения подтверждаются. Джейк, по его словам, мертв.

– Мы нашли тело несколько дней назад, и медицинская экспертиза только что подтвердила, что это ваш муж, Джейк. Мне очень жаль, миссис Хейз.

Я сама чувствую себя мертвой, окаменевшей. Пожалуй, лучше сесть. Медленно опускаюсь на стул, сжимаю пальцами подлокотники.

– С вами все в порядке, миссис Хейз? Могу я принести вам что-нибудь? Воды?

– Нет. Когда вы его нашли? – спрашиваю я, и он отвечает. – Почему вы не сказали мне раньше?

– В таких случаях мы должны быть абсолютно уверены в точном опознании, прежде чем сообщать семье. Как вы понимаете, мы не можем допустить ошибку.

– Как это произошло? – спрашиваю я. Он рассказывает, я хватаю ртом воздух. Это уж слишком. Мне невыносимо представлять себе это, думать о том, что случилось с Джейком в те последние мгновения перед смертью.

Выходя из офиса, прохожу мимо Пэм.

– Ох, Нина, – говорит она, и я чувствую прикосновение ее теплой, дрожащей руки к моей.

Кто-то принес из класса мои вещи, и вот я уже стою, как манекен, в пальто и с сумочкой. У входа, прямо перед главным офисом, собрались зрители. Помощник декана пытается вернуть учеников в класс, но всем интересно, почему в школе полиция. Люди видят Пэм с заплаканными глазами, видят меня и строят предположения. Шепчутся. Коридоры наполняются тихим шелестом голосов, но для меня это звучит фоном, потому что я чувствую себя мертвой внутри и все, что происходит, происходит с кем-то другим, а не со мной.

Я иду к выходу в сопровождении обоих полицейских. Бун протягивает руку к стеклянным дверям, чтобы открыть их передо мной, но чуть раньше я мельком вижу отраженный в стекле коридор. Вижу толпу и Лили. Она притаилась сзади, но высунула голову, чтобы посмотреть, как я ухожу.

Офицер Бун открывает дверь, и я ощущаю порыв ветра. Я останавливаюсь, медленно поворачиваюсь и смотрю на Лили. Мы встречаемся взглядами.

Я не вижу на ее лице ни печали, ни сочувствия.

Только испуг.

Подъезжаю к дому. Мама стоит у окна гостиной, ждет меня.

Заезжаю в гараж и, едва не шатаясь, иду к двери. Я приехала сюда не сразу после школы, а сначала отправилась в полицейский участок вместе с офицером Буном. Думала, что мне покажут тело Джейка, но они избавили меня от этого испытания и предъявили для опознания только его одежду и обувь, за что я им благодарна. Не знаю, хватило бы у меня сил увидеть лицо Джейка после того, что с ним случилось в лесу. Офицер Бун предложил отвезти меня домой, но я отказалась, сказав, что могу доехать сама. Он нехотя отпустил меня, но только в сопровождении другого офицера, который должен был убедиться, что я благополучно доберусь домой.

Я рассказала им все, что знаю о Кристиане и Лили. Посоветовала поговорить с Джимом Брэди, который подтвердит, что Лили была в Лэнгли-Вудс в тот же день, что и Джейк, и тогда это будет уже не просто мое слово против ее.

И вот мама открывает дверь и отступает в сторону, чтобы я могла пройти.

– Нина, дорогая, что случилось?

Она принимает меня в свои объятия. Мама тверда и крепка; я прижимаюсь к ней, и внезапно все эмоции, которые я так долго сдерживала, выплескиваются наружу. Джейка больше нет. Джейк мертв. Мои глаза наполняются слезами, и они катятся по щекам; я плачу так, что не могу говорить. Моя мама сначала тоже ничего не говорит. Только обнимает меня и гладит меня по волосам, как делала, когда я была девочкой и расстраивалась из-за чего-то – ссоры с подругой или расставания с парнем.

– Они нашли Джейка. Он мертв, мама, – говорю я, и слезы застилают глаза. – Его больше нет.

Ее руки теплые, надежные, ее спокойный голос действует как наркотик.

– Я знаю, милая. Я знаю.

В тот вечер, когда мама укладывает меня спать, я думаю о Джейке. В эти наши последние месяцы мы оба были недовольны друг другом. Мы не были несчастны, но и не были счастливы. Хотя так было не всегда. В нашей жизни было время, когда мы были безусловно счастливы.

Этой ночью мне снится Джейк. Я просыпаюсь и плачу о нем, зову его по имени. Но Джейк не приходит. Приходит только мама. Она единственная, кто остался у меня в этом мире, единственная, кто заботится обо мне теперь, когда Джейка больше нет.

Я выхожу из офиса. Здание, в котором я работаю, высотой с десятиэтажный дом, является благодаря оригинальному дизайну одним из самых узнаваемых в округе. Офигенное и уникальное, одним словом, постмодернистское. Голубое, с наклонным фасадом, непохожее на приземистые бежевые здания, которые его окружают. Оно выделяется.

Мой офис находится на восьмом этаже, и я спускаюсь на лифте.

Сейчас около пяти, и поэтому лифт заполнен практически до отказа – всем не терпится отправиться домой. Я стою в кабине далеко позади, потому что зашел первым, а значит, выйду последним. С тыльной стороны у нас шоссе. С восьмого этажа я всегда вижу, как с наступлением вечера поток машин начинает расти и ближе к пяти шоссе уже напоминает парковку.

Вместе со мной в кабине мужчина с ребенком. Они прямо передо мной, и мужчина держит малыша на руках. Отец стоит лицом к дверям лифта, и я вижу лицо его сына. Не могу оторвать от него глаз. Он такой милый, что я поневоле успокаиваюсь. День был не из лучших. Несмотря на то что я избавился от пакета с одеждой Лили, я не мог перестать думать об этом. И я все еще жалел, что отпустил Нину после того, как она узнала об окровавленной одежде.

Малышу не больше двух лет, и я думаю о том, что, возможно, однажды, в недалеком будущем, я тоже буду держать сына на руках. Я улыбаюсь ребенку, и он застенчиво улыбается в ответ, а потом прижимается к отцу и зарывается лицом в его шею. Мужчина смотрит на меня через плечо и, как бы извиняясь за сына, говорит:

– Он стесняется.

– Все в порядке, – говорю я.

Кабина останавливается. Двери открываются, и все выходят. Я прохожу через вестибюль к вращающимся дверям.

По дороге домой звоню Лили, но она не отвечает. Я не оставляю голосовое сообщение и не пишу, потому что не хочу будить, если она дремлет.

Когда я вхожу, Лили уже в гостиной. Она не дремлет, как я думал. Она стоит у окна и смотрит на задний двор, так что я вижу ее только со спины. Слышала ли она, как открывается дверь гаража, слышала ли, как я вхожу? Непонятно.

Ее туфли у двери, жакет на кухонном островке рядом с сумкой и ключами.

– Привет. – Я переступаю через туфли, ставлю на пол свою сумку. – Ты как? Я пытался тебе позвонить.

Лили не отвечает. Стоит, уставившись в окно, словно у нее на время отключились жизненные функции.

– Лили?

Я иду через кухню в гостиную. Подхожу к ней сзади, кладу руки ей на плечи и смотрю мимо нее на задний двор, чтобы увидеть то, что видит она. Там не так уж много интересного, хотя вид, как всегда, красивый и безмятежный. На улице тихо. На дорожке никого. Река спокойна, день серый, небо затянуто облаками.

– Все в порядке? – спрашиваю я, осторожно обнимая ее за плечи и заставляя посмотреть на меня.

Кожа у Лили бледная. Длинные каштановые волосы спадают ровными прядями, обрамляя лицо.

– Он мертв, – говорит она холодно и без малейших эмоций. – Его опознали.

Я слышу, что она говорит, но о чем речь, понимаю не сразу. Мозг не настроился на переработку новой информации.

– Кто? – спрашиваю машинально, хотя уже понял.

Для меня это настоящий удар, хотя мы этого и ждали с тех пор, как нашли тело. Я просто не знал, что это произойдет сегодня.

– Джейк.

– Когда?

– Сегодня.

– Тебе Нина сказала?

Лили качает головой и отвечает как-то неуверенно, короткими рублеными предложениями.

– Другие учителя. В школе. Все только об этом и говорят.

– А откуда другие учителя знают, что Джейк мертв, что тело опознали?

– Полиция. Они пришли в школу поговорить с ней. Нина плакала. Кто-то подслушал, что они ей сказали. А они сказали, что Джейк мертв.

Ее подбородок дрожит, и я обнимаю ее, притягиваю к себе, пытаюсь утешить. Сначала она позволяет, но потом резко отстраняется и говорит:

– Она смотрела на меня, Кристиан.

Голос ее изменился, окреп.

– Что значит смотрела на меня? – спрашиваю я.

– Я была там, как раз когда она уходила вместе с полицейскими. Нина стояла ко мне спиной. Я не думала, что она меня видит. Но потом она вдруг остановилась, обернулась и посмотрела прямо на меня. Ее глаза… – Лили ежится так, словно уже никогда не забудет этого взгляда Нины, уходившей, но обернувшейся, словно какая-то мистическая сила подсказала ей, что Лили там, у нее за спиной.

– Она сказала тебе что-нибудь?

– Нет, просто посмотрела.

Не знаю, что хуже. Если бы она что-то сказала или то, что ничего не сказала.

И, словно сообщая мне, что ужин в духовке, или спрашивая, как прошел мой день, добавляет:

– Полиция скоро будет здесь.

Я отступаю и смотрю в окно – может, они уже приехали.

Лили поворачивается ко мне спиной и снова смотрит в окно, словно смирившись со своей участью.

– Лили?

– Что?

– Во сколько полиция пришла в школу?

Я пытаюсь прикинуть, сколько времени у нас есть до приезда полиции. Теперь, когда они опознали тело, они знают, где умер Джейк. Свидетель покажет, что Лили была на месте преступления в тот же день, когда он умер. Просто совпадением это быть не может, но не может быть и доказательством чего-либо. Все, что есть у полиции, – это косвенные улики. Если бы Брэди видел своими глазами, как Лили ударила Джейка камнем, или если бы полицейские нашли камень с кровью Джейка и отпечатками пальцев Лили на нем, тогда у них были бы прямые улики, на основании которых можно выдвигать обвинение. Пока они могут только подозревать Лили. У них нет мотива. У них нет орудия убийства.

– Все хорошо, – говорю я, нежно обнимая ее за плечи, прислоняясь к ней, утыкаясь лицом в ее затылок, вдыхая ее запах. – Все будет хорошо.

Я и сам не знаю, для кого повторяю эту ложь.

Лили замерла в моих объятиях и молчит. Она знает, что я лгу.

Я кладу руки ей на живот. Обнимаю ее сзади, представляю, что касаюсь нашего ребенка.

– Мы со всем разберемся, – говорю я и крепко прижимаю ее к себе. Мы стоим так долго, глядя во двор, где сгущаются сумерки. Облака плывут по ветру, бледная луна поднимается над рекой, то исчезая, то вновь появляясь из-за туч.

Я вспоминаю, как впервые увидел Лили. Мы были в университете, на занятии по матанализу. Лили была тихой, скромной и при этом невероятно умной. Она решала задачи, с которыми не справлялись другие. Я влюбился с первого взгляда – в тот самый день, когда зашел в аудиторию и увидел ее склонившейся над партой. Тогда волосы у нее были еще длиннее, и они стелились по столу. Лили, должно быть, почувствовала мой взгляд, потому что подняла глаза, и, когда наши взгляды встретились, я понял, что нашел ту, которую искал.

Оставляю Лили у окна и иду искать информацию в интернете. Пока ничего нет. Придется ждать, а это та еще пытка. Терпеть не могу ждать. Мне нужно знать сейчас.

В конце концов удается уговорить Лили отойти от окна, хотя это требует немалых усилий. Вечер проходит в нервном ожидании. Я не могу усидеть на месте. Постоянно вскакиваю, начинаю ходить по дому. Каждый раз, когда слышу шум машины на улице, мне кажется, что это полиция – за мной или за Лили. Я подхожу к окну и стою в темноте прихожей, наблюдая за мелькающими между деревьями фарами. Я задерживаю дыхание, когда они приближаются, будто они сейчас остановятся у нашего дома. Но машины проезжают мимо, останавливаются у других домов, и я чувствую, как спадает напряжение. Я делаю вдох. Возвращаюсь к Лили, но при следующем звуке мотора снова бегу к окну.

Я делаю все, чтобы отвлечься. Готовлю ужин, который никому из нас не нужен, потом остервенело мою посуду, вымещая всю тревогу на сковородке.

Если мы и говорим что-то, то только для самоуспокоения.

– То, что Джим Брэди видел тебя в Лэнгли-Вудс, еще ничего не значит. Это ничего не доказывает. Ты защищалась. В таких случаях уголовной ответственности не бывает. Мы найдем хорошего адвоката. Лучшего.

В основном говорю я. Глаза у Лили стеклянные, пустые, кожа бледная. Я пытаюсь уговорить ее хоть что-нибудь съесть – хотя бы крекеры, – но она отказывается. Даю ей стакан воды. Она берет его, благодарит, но ставит на стол и не притрагивается.

В какой-то момент я говорю:

– Скажу, что это был я, Лили. То, что Джим Брэди не видел меня, не значит, что меня там не было. Мы вместе в этой истории, помнишь? Как Бонни и Клайд.

Я пытаюсь рассмешить ее, но безуспешно. Она молча кивает, и я не понимаю, соглашается ли она с тем, что мы вместе, или с тем, что я беру вину на себя.

Заставляю себя сесть рядом с Лили на диван. Мы пялимся в телевизор, ожидая новостей. И вот они начинаются. Первый сюжет – об опознании тела, найденного в Лэнгли-Вудс.

Мой взгляд падает на руки Лили. Она расковыривает пальцы, и один из них уже кровоточит. Я беру ее ладонь – холодная как лед. Сжимаю между своими, пытаюсь согреть.

Этот момент напоминает мне фильм об апокалипсисе. Астероид вот-вот столкнется с Землей, и мы знаем, что умрем. Это неизбежно. Вопрос времени.

На экране показывают фото Джейка – должно быть, его предоставила Нина. Я представляю, как она листает галерею в телефоне, выбирает снимок и передает полиции. Впервые я задумываюсь о Нине и о том, что она сейчас переживает. До этого я думал только о нас с Лили. Представляю, как Нине на работе сообщают, что Джейк мертв, и к горлу подступает ком.

На фото Джейк на лодке. Вокруг – голубое озеро. Он выглядит таким беззаботным, добродушным. Мне трудно сопоставить это лицо, эту широкую улыбку с тем безумным, злым человеком, который напал на Лили в лесу.

Как будто два разных человека.

Камера переключается на репортера на парковке Лэнгли-Вудс. Уже ночь. Вокруг темно, но в свете софитов за ее спиной виднеются деревья.

– Тело опознали как тридцатидевятилетнего Джейкоба Хейза, местного нейрохирурга, – говорит репортер. – Доктор Хейз был найден мертвым вчера утром с огнестрельным ранением в голову…

У меня перехватывает дыхание. Все вокруг, кроме лица репортера, расплывается. Я вижу только ее.

В ушах звенит.

– Что она сказала? – спрашиваю я почти про себя. Нащупываю пульт. Он лежит на диване между мной и Лили. Беру пульт, но руки так дрожат, что я роняю его на пол. Задняя панель слетает, и батарейки катятся под кофейный столик. Я тянусь за ними, собираю и вставляю на место. Защелкиваю панель и прокручиваю назад новости. Снова слушаю репортера.

Доктор Хейз был найден мертвым вчера утром с огнестрельным ранением в голову…

Огнестрельное ранение в голову.

– Что она имеет в виду, когда говорит об огнестрельном ранении? – осторожно спрашиваю я.

Лили качает головой и ничего не говорит. Из ее горла рвутся какие-то странные звуки. Она зажимает ладонью рот, сдерживает то ли крик, то ли стон.

– Нет. Нет. Нет… – повторяет Лили.

– Ответь мне, Лили. – Я добавляю твердости и настойчивости. – Что она имеет в виду, когда говорит об огнестрельном ранении?

– Я не знаю, – отвечает Лили и поворачивается ко мне. В ее глазах слезы. Она снова трясет головой.

– Я думал, ты убила его камнем. Ты… ты стреляла в него, Лили?

В моих словах звучит недоверие.

– Я… я убила его камнем, – твердит она. – Убила. Она, должно быть, ошибается, Кристиан. Должно быть, перепутала сюжеты. Или судмедэксперт ошибся. Кто-то, должно быть, ошибся. Ты должен мне поверить.

Я смотрю на нее. Волосы разделены посередине. У нее высокие скулы, маленький лоб и большие, круглые, как у персонажей из японских аниме, глаза. Мне нравятся ее глаза. Теплые, карие, глядя в которые я всегда нахожу искренность и доброту.

– Когда такое бывало, чтобы ведущий новостей или судмедэксперт так ошибались.

Лили открывает рот, но молчит.

Что-то вдруг сдавливает грудь. Ужас… шок… Дышать все труднее. Во рту ощущается привкус чего-то неприятного, похожего на металл.

Больше всего на свете мне хочется вернуться на пять минут назад, в состояние блаженного неведения, когда я верил, что все, что сказала мне жена, – правда.

Я выхожу из ванной – в коридоре стоит мама. Неожиданно. Я думала, что она еще спит, и вот теперь в спешке едва не натыкаюсь на нее. Меня останавливает ее голос.

– Куда ты собралась? – спрашивает она, и я вздрагиваю и прижимаю руку к сердцу.

– Мама. Ты меня напугала. Я думала, ты спишь.

– Так ты куда? – снова спрашивает она.

– На работу, – отвечаю я.

– Милая… – Голос у нее нежный, как колыбельная. – Тебе нельзя на работу. Джейк умер, милая. У тебя горе. Ты скорбишь. Никто и не ждет, что ты сегодня выйдешь на работу.

Я не забыла, что Джейк мертв. Я только думала, что если займусь чем-то, если пойду работать, то смогу оторваться от горя, и оно меня не догонит. События последних нескольких недель сошлись наконец к одной точке, и вся эта ситуация со смертью Джейка обрела завершенность. Пришло и утешение. Теперь я знаю, где Джейк. Мне больше не нужно его искать.

Телефон не умолкает – звонки, сообщения, письма. Лили – практически единственная, кто не позвонил и не написал, кто не выразил соболезнования, что стало для меня в некотором роде откровением. Истина иногда кроется не в том, что мы говорим, а в том, чего мы не говорим.

Во второй половине дня ко мне заглядывает мама.

– Нам нужно кое-что сделать, когда ты будешь готова. Сходить в похоронное бюро, обо всем договориться и выбрать гроб для Джейка. Оповестить больницу, что его больше не будет, и позвонить в компанию по страхованию жизни.

Мама говорит «мы», и для меня это многое значит. Я не одна. Мы с ней будем делать все это вместе, хотя похороны Джейка откладываются до завершения расследования.

– У тебя уставший вид. – Она тянется и гладит меня по волосам. – Сегодня нам не надо ничего делать. Почему бы тебе не прилечь? Поспи. Сделаем мы что-то сегодня или завтра, это не важно.

Она права: сделаем мы что-то или не сделаем, в любом случае Джейк мертв.

В ту ночь, после того как Лили засыпает, я обыскиваю дом. Ищу пистолет.

Я не включаю свет. Не хочу рисковать и будить ее. Начинаю со спальни, где Лили спит в паре метров от меня. Медленно, не сводя с нее глаз, приоткрываю ящик комода – нужно убедиться, что шум ее не разбудит.

Выдвигаю ровно настолько, чтобы просунуть руку внутрь. Провожу ладонью под одеждой, по краям ящика, ощупываю вещи. Потом так же медленно задвигаю первый ящик и перехожу ко второму.

У Лили высокий комод с пятью ящиками. Начинаю снизу, постепенно поднимаясь выше. Пока копаюсь в нижних ящиках, все нормально, но чем выше поднимаюсь, тем больше оказываюсь на виду.

Не хочу, чтобы Лили узнала, что я делаю.

Проверяю уже четвертый ящик, когда Лили вдруг резко дергается во сне, мечется и хрипит. Белая простыня сбивается к ее ногам. Она бормочет что-то невнятное.

Я аккуратно задвигаю ящик. Словно подброшенная пружиной, Лили садится в кровати и судорожно вдыхает. Глаза открыты, но взгляд мутный, рассеянный; она все еще во власти кошмара.

Я подхожу к ней, мягко надавливаю на плечи и заставляю лечь. Она тут же поворачивается на бок и подтягивает колени к груди. Я накрываю ее одеялом, ложусь рядом, на спину, и жду, пока ее дыхание не выровняется.

Потом снова встаю и продолжаю поиски.

Обыскиваю последние два ящика. Проверяю тумбочку, туалетный столик.

Спускаюсь вниз, брожу по дому. Заглядываю в шкафы, ящики. Приношу стул, проверяю места, куда мы обычно не забираемся, – например, верх кухонных шкафов. Поднимаю вентиляционные решетки в полу. Заглядываю в вазу с цветами.

Ничего.

Пистолета нет.

Но то, что я его не нашел, не значит, что его здесь нет.

Рабочая сумка Лили лежит у двери в гараж. Это большая бежевая кожаная сумка-тоут, достаточно вместительная для ноутбука и учебников. Подхожу к ней, приседаю и расстегиваю молнию. Внутри и снаружи есть карманы – Лили была в восторге, когда я подарил ей эту сумку на день рождения.

Шарю внутри, натыкаюсь на книгу, кошелек, ключи, ищу что-то твердое и холодное – металл.

И вдруг шорох за спиной.

– Кристиан, – говорит она.

Я медленно поднимаюсь, оглядываюсь через плечо, щурюсь.

Лили стоит в десяти шагах от меня, у окна, в бледном свете луны. На ней тонкая белая ночнушка до середины бедра. В полумраке она почти прозрачная, как призрак. Длинные волосы растрепаны и падают на лицо, но она не отбрасывает их назад. Видны только белки глаз.

Она слегка наклонила голову, а руки прячет за спиной.

Я понимаю, что любуюсь ею и одновременно ужасно ее боюсь.

– Что ты ищешь в моей сумке, Кристиан? – спрашивает она.

Голос мелодичный, мягкий, но из-за того, что я знаю (или думаю, что знаю), он звучит пугающе.

Лили делает шаг вперед. Я не свожу глаз с ее рук, которые она все еще держит за спиной.

Убить человека камнем в порядке самообороны – одно. Но принести пистолет в лес – это уже подготовка. И намерение убить. Это значит хладнокровно лишить кого-то жизни.

Если Лили пошла туда с такой целью, значит, она знала, что он будет там. Их встреча не была случайностью.

Может, это не Джейк завел Лили в глушь.

Может, это она завела его.

Если так, то едва ли не все мои представления о ней неверны.

– Мне нужно знать, – говорю я. – Это ты застрелила его, Лили?

Она молча смотрит на меня.

– Ты? – повторяю я.

– Мне больно это слышать, Кристиан. – Ее голос дрожит, она на грани слез. Лицо искажено страданием – между бровями залегли глубокие морщины, уголки губ опущены.

Она делает еще один шаг в мою сторону. Шаги такие легкие, что она как будто парит.

– Ты думаешь, что я способна убить человека? – спрашивает она, подходя так близко, что я могу дотронуться до нее, если захочу.

Но мои руки опущены, а ее по-прежнему за спиной.

Еще двенадцать часов назад я бы однозначно ответил нет. Нет, я не верю, что моя добрая, любящая жена могла выстрелить человеку в голову.

– Ответь мне, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие. Слышу, как кровь стучит в ушах. – Ты застрелила его?

– Нет, – говорит она и убирает руки из-за спины.

В руках – ничего.

Лили встает на цыпочки, приникает ко мне, обнимает за шею.

– Пожалуйста, – шепчет она мне на ухо, умоляюще, отчаянно. – Обними меня, Кристиан. Мне так страшно.

Она прижимается лицом к моему плечу. Я чувствую ее слезы на своей коже. Чувствую, как ее сердце бьется в унисон с моим.

Я обнимаю ее за талию. Тонкий хлопок ночнушки почти не ощущается под пальцами. Поднимаю ее на руки, несу в постель, ложусь рядом и жду, пока она заснет.

Остаток ночи я не сплю. Лежу и смотрю на нее.

Потом встаю, перехожу к креслу в углу комнаты, сажусь и наблюдаю за женой оттуда.

Наконец встает солнце. Свет пробивается сквозь жалюзи, заполняя комнату, скользит по деревянному полу и добирается до кровати, где, укутанная в простыни, лежит Лили.

Свет падает на ее лицо.

И только тогда я возвращаюсь в постель и ложусь на бок, к ней. В какой-то момент накатывает ностальгия. Станет ли это утро последним, когда я просыпаюсь рядом с ней в постели? Придет ли полиция сегодня? Никто из нас даже не думает о том, чтобы идти на работу.

Лили не знает, что меня с ней не было, но чувствует, как я возвращаюсь в постель, и просыпается. Она открывает глаза и видит, что я смотрю на нее.

– На что ты смотришь? – спрашивает она с улыбкой, но уже в следующее мгновение осознание реальности стирает улыбку с ее лица.

– На тебя.

Лили прижимается ко мне. Я протягиваю руку и глажу ее по бедру.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, Кристиан, – шепчет она, прижавшись губами к моей шее.

Я отстраняюсь и смотрю на нее.

– Что?

Лили садится и смотрит на меня сверху вниз. Она еще не решила окончательно и колеблется: смотрит в сторону окна, тянет время. Я поднимаю руку, трогаю ее за подбородок, поворачиваю лицом ко мне.

– В чем дело, Лили? Что ты хочешь мне сказать?

– Помнишь, ты говорил, что твои чувства ко мне останутся неизменными, что бы я ни сказала. Ты тогда серьезно это говорил?

Я киваю, хотя что-то во мне изменилось. Лили изменилась.

– Я лгала тебе. Все было не так, как я говорила.

– Хорошо. – Я медленно киваю, а сердце уже рвется из груди. – Тогда расскажи, как все было на самом деле.

– Ты все равно будешь любить меня, если я сделала что-то ужасное? – спрашивает Лили. Глаза у нее уже покраснели и блестят, она шмыгает носом.

Сердце замирает. Я встаю, сажусь рядом с ней.

– Что ты сделала, Лили? Что ты сделала?

То, что она рассказывает мне, ужасно. Но это совсем не то, что я себе представлял.

Чувство такое, будто кто-то вонзил мне в грудь кинжал, а потом выкрутил рукоятку.

Я спрашиваю себя: было бы мне не так больно, если бы она сказала, что это случилось один раз, один-единственный раз, когда она увлеклась моментом, поддалась соблазну или была не в себе, например выпила лишнего?

Но пять раз. Пять раз – вот что она сказала, когда я спросил ее. Это уже слишком. Пять раз – это добровольная и преднамеренная связь двух состоящих в браке людей.

Такое не случается спонтанно. Такое планируется заранее. Нужно многое учитывать, например, как это сделать, чтобы не попасться на глаза супругу или супруге.

– Скажи что-нибудь. Пожалуйста, – умоляет она, прикусывая нижнюю губу.

Я не могу на нее смотреть. Не могу не думать о них вместе. Мне это так противно, что хочется выблевать это все.

Встаю с кровати, и Лили тянется ко мне. Я поворачиваюсь к ней спиной и отхожу.

– Как это произошло?

– Это имеет значение?

– Да. Имеет. Для меня. – Она молчит. Я оборачиваюсь и пристально смотрю на нее.

– Ты не скажешь мне, Лили? Это самое меньшее, что ты можешь сделать, тебе не кажется?

Все случилось так, как почти всегда случается. Начало было вполне невинное. Они случайно встретились и выпили кофе. Вторая встреча была уже не случайной.

– Почему? – спрашиваю я. – Я думал, ты любишь меня.

– Люблю. Я люблю тебя больше всего на свете, Кристиан.

Почему-то мне трудно в это поверить.

– Где это произошло? – спрашиваю я. – Здесь? В нашей постели?

– Нет, – качает головой Лили, и это единственное, во что я могу поверить. – Не здесь.

– Тогда где?

Она мучительно сглатывает. Я вижу движение ее горла.

– В отеле? – бросаю я, теряя терпение. – В его машине, у них дома? Где, Лили?

По ее лицу я вижу, что попал в точку. Лили занималась сексом с Джейком в их с Ниной доме.

– Как? – спрашиваю я, едва преодолевая отвращение.

– Маме Нины всегда что-то нужно от нее: отвезти в магазин, в церковь или еще куда-нибудь. Ей очень одиноко. Она живет одна и практически зависит от Нины. Это сводит Джейка с ума. Ее мать всегда просит Нину пожить у нее, чтобы составить ей компанию, и Нина соглашается. Но когда Нина была с матерью, Джейк оставался дома один.

Я качаю головой. Это не то, что я имел в виду. Это не тот ответ, которого я жду.

– Как ты могла так поступить со своей подругой? Как ты могла так поступить со мной?

Лили плачет.

– Откуда ты знала, что Нина не вернется домой и не застанет тебя с Джейком? – спрашиваю я.

– Джейк находил ее по телефону. Он знал, где она и когда будет дома.

– Он следил за ней? – спрашиваю я и недоверчиво усмехаюсь. Нет, это не смешно. Я смотрю на нее. – Это же полный абзац, Лили. Дальше ехать некуда.

Я провожу руками по волосам, вспоминая те выходные дни, когда Лили объявляла, что у нее есть дела, но вместо магазина или йоги, как она говорила, убегала на встречу с Джейком, потому что Нина ушла на день ухаживать за матерью и Джейк оставался дома один.

– Что на самом деле произошло в тот день в Лэнгли-Вудс? Ты же не случайно столкнулась с ним?

– Нет, – признается она. – Я попросила его встретиться со мной там. Я больше не хотела быть с ним, Кристиан. Я хотела быть только с тобой.

Лили встает на колени на кровати. Она тянется ко мне, вцепляется в мою рубашку и притягивает меня к себе.

– Я совершила ошибку. Я была такой глупой, Кристиан. Я все испортила. Я жалела об этом несколько недель, но не знала, как сказать Джейку, что все кончено, что я больше не хочу быть с ним. Больше всего на свете мне хотелось вернуть все назад, чтобы этого никогда не случилось. Я попросила Джейка встретиться со мной там, в лесном заповеднике, в тот день. Он не знал, почему я хочу встретиться. Я только сказала, что хочу поговорить, а потом сказала, что все кончено. Я сказала ему, что хочу быть только с тобой. Он так расстроился, Кристиан. Он как будто обезумел. Повалил меня на землю, назвал потаскухой, сказал, что я его соблазняю и обманываю, и я испугалась.

Лили плачет, рассчитывая, что я ее пожалею, и мне впрямь немного ее жаль.

– Я запаниковала, – говорит она. – И потом все произошло почти в точности так, как я говорила, – клянется она, и я ничего не могу с собой поделать. Я смеюсь как безумец, хотя во всем этом нет ничего смешного, за исключением того, что все произошло совсем не так, как она сказала.

– Ты солгала мне, Лили.

– Кое в чем. Да. Но не во всем. Я думала, что он убьет меня, а потом краем глаза увидела тот камень. Я потянулась за ним. Вырвала его из земли и ударила Джейка. Я не могла остановиться. Била и била. Он пытался защищаться. Мы боролись, и в конце концов он упал, а я убежала. Но клянусь своей жизнью, Кристиан, и жизнью нашего ребенка, я не стреляла в него.

Она сжимает мои руки, и в этот момент внизу звонят в дверь, а потом еще и стучат. Глаза у нее расширяются от страха.

– Ты должен поверить мне, Кристиан, – умоляет Лили и стонет от боли, пронзившей живот. Она сгибается и обхватывает себя руками. – Я не стреляла в него. Это сделал кто-то другой.

Райан звонил уже три раза. Он оставил три голосовых сообщения и дважды написал СМС. Он хочет знать, все ли со мной в порядке. Он хочет знать, не нужно ли мне что-нибудь.

Я узнала от офицера Буна, который наконец поговорил с цветочницей и заставил ее назвать имя человека, приславшего мне цветы. Это был Райан. Это даже не стало сюрпризом.

«Пожалуйста, Нина, – умолял он в последнем голосовом сообщении, и его голос был пропитан сочувствием и чем-то еще, чему я не могла найти объяснения, но от чего мне все равно становилось не по себе, так что я вставала, подходила к окнам в доме матери и задергивала шторы. – Я беспокоюсь о тебе. Пожалуйста, дай мне знать, что я могу сделать, чтобы помочь тебе справиться с этим. Ты же знаешь, что я всегда рядом».

На этом я перестала слушать, а потом зашла в контакты и заблокировала его номер, чтобы, если он позвонит, телефон не зазвонил, а если оставит сообщение, я не получила уведомления, хотя до того, как я его заблокировала, одно из двух сообщений, которые он отправил, гласило: «Где ты, Нина?»

Адрес моей мамы есть в «Белых страницах» [15].

Он знает, что меня нет дома.

Рано или поздно он найдет меня здесь, это вопрос времени.

Проходит день, потом два. Когда умирает супруг – особенно если его убили, – дел невпроворот. Мы с мамой идем в похоронное бюро и договариваемся о похоронах Джейка, как только полиция отдаст тело. Я выбираю гроб. Выбираю место на кладбище. Звоню в больницу и в офис Джейка, сообщаю новость и слушаю, как совершенно незнакомые люди рыдают на другом конце провода, а мне приходится их утешать. По напоминанию мамы звоню в страховую компанию. Чтобы начать процесс выплаты, нужно заполнить документы, отправить копию свидетельства о смерти Джейка и подать заявление на получение пособия. Это слишком тяжело, и я благодарна маме за помощь. Без нее я бы не справилась.

Чувствую себя выпотрошенной, будто кто-то разорвал меня и выдрал внутренности. Полиция не оставляет в покое, хотя все представляется довольно очевидным. Это сделала Лили. Она отрицает, но это она. Она призналась в связи с Джейком и в ссоре с ним именно в том месте, где его потом нашли мертвым, но клянется, что не стреляла. Даже попросила полицию провести проверку на детекторе лжи, хотя эти тесты часто ошибаются и их результаты редко принимаются в суде. Даже если бы проверка показала, что она не стреляла, я бы не поверила.

Арестовали ее по обвинению в убийстве. Она просидела в тюрьме двое суток до слушания по залогу, и я надеялась, что ее не выпустят. Залог установили в миллион долларов. Полиция, как я слышала, получила ордер и провела обыск в их с Кристианом доме. Все перевернули вверх дном, но оружия не нашли. Тоже ничего удивительного, ведь у Лили было предостаточно времени после смерти Джейка, чтобы избавиться от пистолета. Пистолет где-то есть, и только Лили и Кристиан знают где.

Но даже без оружия улики против Лили веские и убедительные. Джим Брэди видел ее в заповеднике. Согласно отчету судмедэксперта, на теле Джейка были ее биологические следы – кровь, слюна, частички кожи, волосы.

Почти каждую ночь я представляю, как сломаю ей жизнь.

Я погрузилась в какую-то тьму, где ничто не приносит радости. Я постоянно устаю и хочу только одного: спать. Чаще всего мама не возражает, но иногда врывается в мою сумрачную комнату-пещеру, раздвигает шторы, а я щурюсь, отворачиваюсь и веду себя как вампир, который не переносит свет.

Никто не запрещает мне вернуться к себе домой. Полиция произвела там все следственные действия, и теперь он полностью мой. Вот только я не хочу быть там, зная, что Джейк больше никогда не переступит его порог, зная, чем Лили и Джейк занимались в моем доме.

– Ты могла бы продать дом, – предложила однажды мама. Она сидела рядом со мной на кровати и кормила меня супом с ложечки, потому что иначе я бы есть не стала. – Или мы могли бы продать оба дома, твой и мой, и переехать куда-нибудь вместе.

Идея пришлась мне по душе. Мы даже помечтали о местах, куда могли бы уехать. В конце концов теперь, когда Джейка нет, здесь нас ничего не держит. Мама – единственная, кто любит меня. И кроме нее, у меня никого нет.

– Каковы бы ни были обстоятельства, – сказала она как-то вечером, сидя рядом на кровати, – в этом есть своя прелесть. Как в старые времена.

Я с ней согласна. Действительно, с учетом обстоятельства – факта смерти мужа – все и впрямь как в старые времена.

В один из дней я сижу на маминой софе в гостиной и смотрю на мир сквозь тюлевые занавески. Она вытащила меня из спальни под предлогом, что хочет постирать постельное белье, но, думаю, это была просто уловка, чтобы заставить меня встать. Уловка сработала. За те несколько часов, что я провела вне спальни, мое самочувствие заметно улучшилось. Впервые за долгое время я приняла душ и надела чистую одежду.

Смотрю в окно и вижу почтовый грузовичок.

Кричу маме, что возьму почту, и выхожу, почувствовав вдруг, что соскучилась по движению и свежему воздуху. Прикрываю за собой дверь. Солнце слепит глаза. Оно такое яркое после многих дней моего добровольного заточения.

Иду к почтовому ящику, посматривая по сторонам. Район застраивался в семидесятые. Дома здесь небольшие, в основном одноэтажные, как у мамы. Площадь ее дома, из желтого кирпича с коричневым бордюром, чуть больше ста квадратных метров. Его внешний вид за сорок лет почти не изменился. Деревья здесь высокие, но их немного. По-видимому, перед застройкой участок расчистили.

Иду по дорожке. Улица непривычно тихая. Даже странно. Вокруг ни души. Дети в школе, где должна быть и я. Мой оплачиваемый отпуск официально закончился, и теперь я продлеваю его за свой счет. На все дела мне дали четыре дня. Как ни странно, закон не обязывает работодателей предоставлять отпуск по причине тяжелой утраты. Раньше я этого не знала, но теперь знаю. Четыре дня от нашего школьного округа – немалая щедрость. Целых четыре дня, чтобы организовать похороны, позвонить родным и друзьям, похоронить умершего (если успеешь), получить свидетельство о смерти, подать заявление в страховую и где-то между всем этим просто погоревать. По-моему, четырех дней недостаточно, хотя кто определит, сколько достаточно.

Я хочу вернуться на работу, но не представляю, как на меня будут смотреть. Мама сказала не торопиться. Я переживаю из-за денег, но она успокаивает:

– Джейк оставил нам немало, а скоро поступит страховка, и тогда мы будем обеспечены на годы.

Лили вышла из тюрьмы под залог, но судебным решением ей запрещено любое общение со мной. Пока она не пыталась связаться, но это не значит, что так будет всегда.

Я подхожу к почтовому ящику. Открываю маленькую черную дверцу, засовываю руку внутрь и вынимаю почту. Писем набралось больше, чем обычно за один день. Видимо, последнее время мама забывала проверять ящик, а для меня эти дни слились в сплошное унылое пятно.

Перебираю конверты. Один сразу бросается в глаза, и я останавливаюсь на полпути к дому. На конверте написано: «Извещение о нарушении правил дорожного движения».

Я не стала бы вскрывать мамину почту, но тут дело странное, ведь она даже не садится за руль. Автомобиль у нее есть, но только потому, что мы еще не успели его продать. Пока он пылится в гараже, дожидаясь своего часа. Здесь явно какая-то ошибка.

Возвращаюсь в дом, вскрываю конверт, вынимаю сложенный листок, разворачиваю и медленно пробегаю глазами.

Извещение о нарушении.

Система автоматической фиксации проезда на красный свет.

Такие извещения приходят по почте после зафиксированного камерой нарушения.

Я бы решила, что это ошибка, но на листке – два зернистых снимка маминой машины: один сделан прямо перед нарушением, другой – сразу после. На них видно, как автомобиль поворачивает налево на красный свет. Третье фото – крупный план задней части машины, где четко видны марка, модель и номерной знак.

Может быть, кто-то взял мамину машину покататься без спроса или даже украл ее из гаража? Но нет, в углу четвертое черно-белое фото, и на нем лицо мамы, снятое камерой светофора через лобовое стекло. Верхняя дуга руля пересекает ее подбородок.

Дата нарушения: 17 сентября.

Время: 14:18.

Указано и место. Поначалу я не обращаю на это внимания.

Не так уж важно, где именно мама проехала на красный. Гораздо хуже то, что она вообще села за руль, ведь зрение не позволяет ей водить. О чем она думала?

Она могла погибнуть сама. Или убить кого-то другого.

Из коридора доносятся мамины шаги.

– В почте что-нибудь интересное? – спрашивает она, появляясь в гостиной.

– Не знаю, – отвечаю я и поворачиваюсь к ней. – Я не смотрела.

Подхожу ближе. Встречаюсь с ней посреди комнаты. Уведомление оставляю у себя, а остальную почту протягиваю ей. Она берет письма, опускает глаза и начинает их разглядывать. Я наблюдаю, как ее зрачки пять, затем десять секунд движутся слева направо по конвертам – пока она вдруг не останавливается, будто вспомнив, что не должна видеть настолько хорошо, чтобы читать.

Мама медленно поднимает глаза. Мы смотрим друг на друга. Она фыркает и огорченно качает головой, показывая, что раздосадована неудачной попыткой.

– Нина, просто скажи, что там, ладно? Ты же знаешь, я почти не вижу. Для меня буквы – сплошное пятно.

– Конечно, мам. Прости, я не подумала. – Забираю у нее почту, пролистываю счета за электричество и кабельное телевидение.

– А это что? – Она указывает на конверт, который я так и не отдала.

– Тебе штраф, мама, – говорю я, и в комнате вдруг становится душно. – За проезд на красный.

Она не спорит. Не утверждает, что на фото – не она, потому что это очевидная ложь. Просто молчит, будто ждет, что скажу я.

– Ты все еще водишь?

Она пожимает плечами.

– Бывают хорошие дни, бывают плохие.

Но макулярная дегенерация, насколько я знаю, необратима. Ее можно замедлить, но не вылечить. А значит, каждый день должен быть таким же, как предыдущий, или даже хуже.

– Я думала, ты вообще не садишься за руль. Поэтому и просишь меня возить тебя по магазинам.

– Я редко езжу. Почти никогда. Но мне срочно нужно было кое-что из продуктов, Нина. Ты была на работе. Ждать не могла.

– Что может быть настолько срочным? – Мне это непонятно, ведь мы каждый уик-энд ездим за покупками.

Она меняет тактику.

– Ну, может быть, могла и подождать… Просто не хотела тебя беспокоить. Тебе и так хватает забот после работы, что же тебя дергать из-за пакета молока.

– Ты рисковала из-за пакета молока?

– Я что-то пекла и не хотела, чтобы тесто пропало.

– Но все это время ты твердила, что видишь плохо и водить не можешь!

– К чему ты ведешь, Нина? – Она щурится. Я молчу, только смотрю на нее, она продолжает: – Хочешь сказать, что я всех обманываю? Притворяюсь? Ты же ходила со мной к врачу. Он проводил тесты. Поставил диагноз.

Она права. Врач закапывал капли для расширения зрачков и вводил в вену на руке краситель, который прошел по сосудам к глазу и обнаружил просачивание жидкости под макулой. С другой стороны, проверка остроты зрения – тот самый тест Амслера – основывалась только на ее словах. И теперь я задаюсь вопросом: а действительно ли она видит так плохо, как хочет меня убедить?

До диагноза мама была самостоятельной. А после будто в одночасье стала беспомощной. Раньше мы могли неделями не видеться – отчасти из-за Джейка, которому не нравилось, что я провожу с ней свободное время. Но после визита к врачу я стала приходить к ней каждые два дня. И если не приходила слишком долго, у нее всегда находился повод вызвать меня.

– По правде говоря, – продолжает она, – мне вообще не следовало садиться за руль. Видишь? Я даже не поняла, что свет красный.

– Тебе нужно быть осторожней. Ты могла разбиться. Могла сбить кого-нибудь.

Идя к себе по полутемному коридору, куда не проникает солнце, я думаю о том, что дата нарушения – тот же день, когда был убит Джейк.

В своей комнате я открываю карту на телефоне. Нахожу перекресток, где моя мать нарушила правила дорожного движения. Увеличиваю карту. Продуктовый магазин, где мама покупает молоко, находится в лучшем случае в полутора километрах от ее дома. В хороший день она может дойти туда пешком.

А вот до перекрестка, где она проехала на красный свет, более двадцати километров.

Я смотрю на карту. Я вижу, где находится перекресток. И застываю. Я даже перестаю дышать. Перестаю чувствовать свое тело. Я в оцепенении, физическом и эмоциональном.

Светофор, на красный свет которого проехала моя мать, находится в двух кварталах от того места, где работает Джейк. Я снова смотрю на снимки в уведомлении, в первую очередь на тот, что сделан перед тем, как мама повернула налево на красный свет. На нем хорошо видна машина, стоящая перед ее машиной. Это БМВ Джейка.

Куда бы он ни поехал в тот день, она следовала за ним. Джейк никогда не нравился моей маме. И она никогда не скрывала своего отношения к нему.

Я бы сказала, что это невозможно. Моя мама не способна убить человека. Но ведь то же самое я думала о Лили.

Мама знает обо мне все, включая код к нашему сейфу.

Я сама назвала ей код, посчитав, что кто-то должен знать, как открыть сейф в чрезвычайной ситуации или если что-то случится со мной и с Джейком. В сейфе мы храним наличные, карточки социального страхования, финансовые документы, паспорта и завещания. Там же лежит наш пистолет.

Мама знала код гаражной двери. Знала мой рабочий график. Знала, когда меня не будет. Она могла войти в дом и взять пистолет.

Ночью, когда она уснула, я обыскиваю весь дом в поисках пистолета Джейка. Но не нахожу. На следующий день, когда она идет в душ, я обыскиваю ее спальню. Вода в душе еще льется, и я снимаю ключи от ее машины с крючка на стене и быстро иду в гараж.

Я открываю дверь гаража. Отпираю машину и опускаюсь на водительское сиденье. Сначала роюсь в бардачке и на центральной панели, потом просовываю руку под сиденья, шарю под ними. Делаю все быстро, потому что не знаю, сколько у меня времени до тех пор, пока мама не выйдет из душа и не придет за мной.

Не выходя из машины, я открываю багажник. Выхожу, иду к багажнику, проверяю. Ничего, если не считать нескольких мелочей вроде скребка для льда и кабелей с зажимом. Поднимаю панель пола багажника и обнаруживаю запасное колесо. Мгновеньем позже меня передергивает, я отшатываюсь и зажимаю рукой рот, но уже поздно. Завтрак рвется наружу, я наклоняюсь, и меня рвет на пол гаража. Там, в запаске, лежит пистолет.

Я заставляю себя выпрямиться. Возвращаюсь к машине. Достаю пистолет, переворачиваю и наставляю на себя. Я и раньше держала в руках оружие, но впервые посмотрела в дуло.

Не это ли видел Джейк перед смертью?

Я думаю о том, что в стволе пуля и что достаточно нажать на спусковой крючок, чтобы она вылетела.

Что почувствовал Джейк, когда пуля пробила его лицо?

Вдалеке скрипит дверь. Я вижу, как мама выходит во двор, отпускает штормовую дверь и та захлопывается. Она идет по бетонной дорожке и смотрит на меня, а я стою за ее открытым багажником в открытом гараже.

– Холодает, Нина, – говорит она, запахивая кардиган. – Давай вернемся домой, приготовим горячее какао и согреемся.

Я держу пистолет в дрожащей руке. Показываю его ей. Мама смотрит на него и, похоже, нисколько не удивлена этим.

– Что ты сделала, мама?

Мама оглядывается по сторонам – нет ли поблизости соседей, – а потом говорит:

– Заходи в дом, Нина, и мы поговорим об этом.

Я иду за ней по дорожке к дому. Во рту вкус рвоты. Багажник остался открытым. Пистолет у меня в руке.

На кухне мама наполняет чайник водой, ставит его на плиту и зажигает конфорку. Достает из шкафчика две чашки и, не поворачиваясь ко мне, говорит:

– Он изменял тебе, милая.

Она приносит из кладовки упаковку какао и пакетик маршмеллоу. Как будто чашка горячего какао все исправит.

Я стою на противоположной стороне кухни и наблюдаю за ней.

– Я знаю. – Мне нехорошо. Подхожу к раковине, включаю холодную воду, даю стечь и, набрав в ладонь, брызгаю на лицо. Полощу рот, сплевываю в раковину. Мама оборачивается и, увидев мое мокрое лицо, протягивает полотенце.

– Как ты узнала? – спрашиваю я.

– Мать всегда узнает о таком. Я сделала тебе одолжение, Нина. Тебе будет лучше без него.

– Как ты это сделала?

– Я пошла за ним в лес. Я и раньше за ним следила. Мне нужно было знать, что он затевает. Кто-то должен был его остановить. В тот день я наблюдала за тем, что произошло между ним и той женщиной. Когда она убежала, я велела ему встать. Направила на него пистолет и велела идти в глубь леса, где и застрелила. Помнишь, Нина, как твой отец изменил мне? Он ушел и забрал у нас все. Об этом ты тоже знаешь, да? Ты помнишь?

Я киваю. Горечь снова поднимается к горлу, и я наклоняюсь над раковиной.

– Когда он ушел, я уже не могла позволить себе хороший дом. Нам пришлось переехать сюда, в этот домишко, который я терпеть не могу. И даже после этого я жила в постоянном страхе, боясь, что не смогу выплачивать ипотеку и банк выставит нас на улицу. Я боялась, что мы останемся без крыши над головой. Твой отец должен был платить алименты, но не платил. Мне приходилось работать в ночную смену и по возможности брать дополнительные, чтобы свести концы с концами. Я не хотела, чтобы ты оказалась в таком же положении.

Я не хочу больше ее слушать. Вытираю рот тыльной стороной ладони. Мама тянется к моим рукам. Я отступаю и достаю телефон.

– Не трогай меня.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает она.

– Я должна позвонить в полицию. Должна рассказать им, что ты сделала.

Она смотрит на меня с печалью и обидой.

– Ты ведь не сделаешь этого, Нина? Я твоя мать.

– Не сделаю? Ты убила моего мужа, мама.

– Я сделала это ради тебя, Нина. Тебе будет лучше без Джейка. Подумай об этом. У тебя большой дом, и скоро ты получишь деньги от страховой компании. Ты ни в чем не будешь нуждаться, никогда. И кроме того, Нина, милая, у той женщины был роман с твоим мужем. Разве тебя это не задевает? Разве ты не злишься? Разве не думаешь, что она заслуживает наказания за то, что сделала? Если бы не она, ничего бы не случилось.

Я злюсь. Да, злюсь. Больше всего на свете я хочу, чтобы Лили было так же больно, как мне.

Я хочу, чтобы Лили страдала. Хочу, чтобы Лили сидела в тюрьме, чтобы ее разлучили с теми, кого она любит.

Но Лили не убивала Джейка.

– Ты солгала насчет зрения, мама? Чтобы мне пришлось заботиться о тебе? Чтобы мы могли проводить больше времени вместе?

– Я не лгала. – Она стоит на своем. – Ты слышала доктора, Нина. Ты была там.

– У тебя не так все плохо, как ты хочешь показать. Ты можешь самостоятельно водить машину и ходить в магазин за продуктами.

У моей бабушки была макулярная дегенерация. Моя мама водила ее на приемы к врачу. Она хорошо знала, что сказать, чтобы доктор поверил ей.

– Доктор сказал, что когда-нибудь я могу ослепнуть.

– Да, когда-нибудь. Но не сейчас.

– Мы всегда были вместе, Нина, ты и я. Нам было так хорошо вдвоем в последнее время. Я и не подозревала, как сильно по тебе скучала.

– Что ты имеешь в виду, мама? Я всегда была рядом.

– Нет, милая. Ты была с Джейком. Выйдя за него замуж, ты забыла обо мне.

– Я не забыла, – возражаю я. – Это неправда.

– Правда, милая, правда. Может быть, ты не хотела этого, но ты забыла обо мне. Ты даже не представляешь, как мне было одиноко. Сколько раз я просила тебя поужинать со мной или сходить со мной по магазинам, но ты не могла, потому что была слишком занята своим мужем.

– Почему ты просто не поговорила со мной? Почему не сказала мне об этом? Почему ты солгала?

– А ты бы меня выслушала? – спрашивает она, и я отвечаю да, хотя не уверена, что отнеслась бы к ее жалобам на одиночество с таким же вниманием, как к ее проблемам со зрением. Получилось же так, что у меня не было выбора, кроме как проводить с ней так много времени. – Что? Или позволила бы своему мужу увести тебя от меня? – Мама знает, что говорит, и я не отвечаю, потому что она права. Если бы не ее слепота, я бы не чувствовала себя обязанной уделять ей столько внимания.

– Положи телефон, Нина, – говорит она.

Телефон у меня в руке. Я уже провела пальцем по экрану, чтобы разблокировать его, и теперь смотрю в нерешительности на клавиатуру. Я могу позвонить офицеру Буну и сдать маму. Но я не уверена, что она выживет в тюрьме. Пришли результаты биопсии. Ее врач позвонил мне три дня назад. Я даже еще не сказала ей об этом, потому что не могу собраться с духом. Новообразование оказалось злокачественным. У нее рак груди. Есть вероятность, что метастазы уже пошли в лимфатические узлы, печень или кости. Нужны дополнительные исследования: остеосцинтиграфия [16] и компьютерная томография. Вскоре ей потребуется операция и облучения. Но и они не дают гарантии. Прогноз для четвертой стадии рака молочной железы – если у нее именно это – неутешительный. Пятилетняя вероятность выживания составляет около двадцати процентов, то есть вероятность того, что она будет жива через пять лет, – один шанс из пяти.

Я не хочу, чтобы она провела эти годы в тюрьме. Я читала о больных заключенных, которые не получают необходимого лечения, умирают в одиночных камерах и проводят свои последние годы, не видя солнца.

Все происходит слишком быстро. Я не успеваю. Не успеваю как следует подумать.

Я смотрю на нее. Она подается ко мне и берет мое лицо в свои ладони.

– Нет ничего, что я не сделала бы для тебя, Нина. Надеюсь, ты это знаешь. Я всегда желала тебе только добра.

Я отстраняюсь. Отступаю от нее подальше. Снова смотрю на телефон и вижу имя офицера Буна в журнале последних вызовов. Мой палец над его именем.

– То, что я сделала с Джейком, я сделала, чтобы защитить тебя. Он бы бросил тебя, Нина, – мягко говорит мама. – Если не ради этой женщины, то ради другой. Он бы забрал у тебя все и оставил ни с чем.

Я никогда этого не узнаю. Бросил бы Джейк меня? Оставил бы меня ни с чем?

Моя мать не чудовище. То, что она сделала, чудовищно, но сама она не чудовище. Я не мать и не могу говорить со знанием дела, но я слышала, что материнской любви нет предела.

– Я люблю тебя, Нина, – говорит она.

Я знаю, что любит. Я тоже ее люблю.

Если бы она не болела, все могло бы быть иначе. Но я не могу смириться с мыслью, что она умрет в тюрьме.

Я вздыхаю и кладу телефон на столешницу экраном вниз.

И ухожу подальше.

Восемь месяцев спустя

Я нежно провожу подушечкой большого пальца по ее щечке, чтобы разбудить. Она просыпается не сразу – сначала темно-карие глазки медленно открываются, останавливаются на моем лице, изучают. Затем она улыбается, и мое сердце будто вырывается из груди.

Наклоняюсь, аккуратно подсовываю руки ей под мышки и поднимаю свою малышку из кроватки. Белле два месяца.

– Сейчас мы оденемся и пойдем к маме, – говорю я, и она расплывается в широкой беззубой улыбке. Придерживая головку, несу к пеленальному столику, кладу на спинку и наблюдаю, как она радостно дрыгает крошечными ножками. Не могу удержаться – трогаю их, шевелю бледные пальчики, целую.

Никогда в жизни не думал, что можно так сильно любить детские ножки.

Меняю Белле подгузник, одеваю ее, и, как всегда перед визитом к Лили, меня накрывает тягостное чувство.

Видеть Лили сейчас тяжело. Тяжело смотреть на нее и осознавать, как много изменилось.

Спускаюсь с Беллой вниз, гляжу в окно на стаю гусей, опустившуюся на реку за домом. Подношу малышку к окну, чтобы показать, но в ее возрасте зрение еще нечеткое, и дальше пары метров она почти ничего не различает. Вряд ли Белла видит гусей, но вот ее взгляд снова ловит мой, она улыбается – и я понимаю: она видит меня. Сердце тает.

Подхожу к двери в гараж, наклоняюсь, осторожно укладываю Беллу в переноску у порога, готовлюсь к выходу. Складываю в сумку бутылочки, смесь, подгузники, салфетки, соску – все, что может понадобиться, пока мы в пути.

Никогда не думал, что буду делать все это в одиночку.

Беру переноску и мы выходим. Иду, не отрывая от нее глаз, думая о том, что она – миниатюрная копия Лили. В любом случае я бы вырастил ее. В любом случае полюбил бы как родную. Но сразу после ее появления на свет я сделал тест на отцовство – и теперь точно знаю, что выдающийся лоб достался ей от меня. Сомнений нет: эта девочка – моя.

Устраиваю Беллу в автокресле на заднем сиденье, сажусь за руль и еду.

Лили уже там. Она почти всегда приходит первой и ждет, сгорая от нетерпения, чтобы взять ребенка на руки. Время в разлуке с Беллой – самое тяжелое. И это чувство останется со мной все те недели, пока она с Лили. Вот и сейчас – она еще со мной, а мне уже ее не хватает.

Паркуюсь рядом с машиной Лили. Выхожу. Подхожу к скамейке, где она ждет нас. Парк, в котором мы встречаемся, приятный – большой, с озером, детской площадкой, беседками и дорожками. Здесь редко бывает людно, но мы с Лили и Беллой почти никогда не остаемся одни. Сегодня на площадке играют дети. По тропинке вдоль озера гуляют семьи.

Она встает, когда мы приближаемся. Я протягиваю руки, чтобы обнять ее, и она легко приникает ко мне, но ненадолго.

– Останешься на несколько минут? – спрашивает она.

Лили подстриглась. Волосы все еще длинные, но теперь чуть ниже плеч. Говорю, что мне нравится, едва сдерживаясь, чтобы не потрогать их: старые привычки легко не уходят.

Сажусь рядом с ней на скамейку, и мы разговариваем, пока Белла спит – как всегда после поездки.

– Я слышала, что мать Нины недавно выпустили из тюрьмы, – говорит Лили, укутывая Беллу одеялом, потому что день хотя солнечный и теплый, но с ветерком. Я киваю. Так и есть. Я тоже об этом слышал. Говорят, ее освободили из сострадания по причине резкого ухудшения здоровья.

Она отказалась от лечения рака, и болезнь быстро прогрессирует. Сейчас она живет в своем доме, где проведет остаток жизни, пока не умрет, а этого ждать осталось недолго.

– Какие-то весточки от Нины? – спрашиваю я.

Лили качает головой.

– Я с ней не связывалась. Подумала, что будет лучше просто отпустить ее.

Я киваю. Наверное, она права.

Мы разговариваем еще несколько минут. Ни о чем и обо всем. Лили все еще преподает, хотя сменила школу и сейчас у нее летние каникулы, так что следующие два месяца она свободна. Она не поддерживает связь с большинством бывших коллег, а от тех немногих, с кем еще общается, узнала, что Нина вернулась на работу в прошлом учебном году после зимних каникул. Одновременно с возвращением Нины уволился ее коллега-мужчина, что было нарушением контракта – учитель должен был уйти в середине учебного года – и стало для Лили неожиданностью. Судя по всему, они с Ниной были близки. Оба преподавали английский. Лили не знает всей истории, но полагает, что за этим что-то есть.

Она спрашивает, как у меня дела, и я отвечаю, что хорошо, все по-прежнему. В жизни есть и то, что никогда не меняется.

– Ладно, – говорю я через несколько минут и встаю. Привычный сигнал прощания.

Лили уходит первой. Я смотрю, как она поднимает с земли детское кресло и уносит Беллу от меня на всю следующую неделю. Я стою и смотрю им вслед, и чувство такое, что они вырвали из груди мое сердце и уносят его с собой.

Через несколько шагов Лили останавливается и поворачивается ко мне. Она в тени огромного дуба, и ветерок шевелит ее волосы.

– Я тут подумала, – говорит она, заправляя за ухо прядь, – что было бы неплохо, если бы однажды ты заглянул ко мне на ужин. – Она с усилием сглатывает, и я понимаю, сколько смелости ей понадобилось, чтобы сказать это. Каждый раз, когда я вижу ее, она задает почти один и тот же вопрос. И каждый раз я отвечаю примерно одно и то же:

– Мне можно подумать?

Она едва заметно улыбается и кивает.

Может быть, когда-нибудь я удивлю ее и скажу да.

Спасибо Эрике Имрани и Рэйчел Диллон Фрид за постоянную поддержку и многочисленные мозговые штурмы. Ваше терпение, понимание и уверенность сыграли первостепенную роль в написании этой книги, и я очень благодарна вам за это и за вас самих.

Спасибо Николь Луонго, Рэнди Чану, Хизер Фой, Эми Джонс, Рэйчел Халлер, Линдси Ридер, Реке Рубин и остальным членам невероятно трудолюбивой и преданной команды Park Row Books за отзывы и поддержку, копирайтинг, корректуру и потрясающие обложки. Спасибо моим замечательным издателям, Эмер Флаундерс и Кэтлин Картер, за то, что помогли моим книгам увидеть свет. Спасибо многочисленным книготорговцам, библиотекарям и блогерам, которые постоянно поддерживают мои книги; своим успехом мои книги обязаны вам и всему тому, что вы делаете!

Спасибо Шари Смайли и Скотту Э. Шваймеру за то, что всегда находили место для моих книг на телевидении или на большом экране, а также Мишель Брауэр за энтузиазм, с которым ты присоединилась к команде!

И последнее, но, конечно, не менее важное: спасибо моей семье и друзьям, особенно Питу, Эддисону и Эйдану, за терпение и готовность снова и снова (и снова) подробно обсуждать книгу – и за все фальстарты, что были до нее, – а также моей сестре Мишель за блестящую идею. Без вас я бы не справилась!

Штормовая дверь – дополнительная наружная дверь (часто легкая, со стеклом или сеткой), которую ставят перед основной, чтобы защитить вход от ветра, дождя, холода и сквозняков. – Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.

Бледный шар – это часть базальных ядер головного мозга, расположенная в глубине полушарий. Он играет ключевую роль в регуляции двигательной активности, участвует в обработке сигналов, связанных с движением, и оказывает влияние на тонус мышц.

Акустическая невринома – это доброкачественная опухоль, которая развивается из шванновских клеток слухового нерва. Она обычно поражает вестибулярный отдел нерва, отвечающий за равновесие, и может вызывать такие симптомы, как шум в ушах, потеря слуха или головокружение.

Макулярная дегенерация – возрастное заболевание сетчатки, поражающее центральное зрение, и ведущая причина его потери у людей старше 50 лет.

Лампэктомия – операция по удалению опухоли молочной железы с сохранением ее основного объема. Мастэктомия – хирургическое удаление всей молочной железы, часто при лечении рака.

Система ОВК (англ. HVAC) – система управления отоплением, вентиляцией и кондиционированием. – Примеч. пер.

Около 1000 гектаров.

Большая парадная входная дверь с массивными створками, иногда с резьбой, коваными элементами и т. п.

Криптонит – вымышленный минерал из комиксов DC о Супермене; его излучение опасно для криптонцев и лишает Супермена сил (перен.: слабое место).

Фелт-доска – это доска (панель), обтянутая фетром, к которой можно прикреплять карточки, вырезанные элементы, буквы или картинки (обычно на липучках/велкро, иногда на булавках), чтобы составлять надписи и композиции.

Фетальный допплер – это портативный ультразвуковой прибор, которым слушают и измеряют сердцебиение плода во время беременности (обычно через датчик на животе).

Трансдьюсер (transducer) – это устройство (обычно датчик), которое превращает один вид энергии/сигнала в другой. В медицине чаще всего так называют ультразвуковой датчик (то, чем водят по коже): он излучает ультразвук и принимает отраженные волны, преобразуя их в сигнал для аппарата.

VIN-номер – это идентификационный номер транспортного средства (Vehicle Identification Number): уникальный 17-значный буквенно-цифровой код, по которому машину (или другое ТС) можно точно идентифицировать. Обычно указан в документах и на кузове/табличке автомобиля.

Предупредительные полосы на дороге – это специальные полосы разметки или рифленые (шумовые) полосы, которые заранее предупреждают водителя об опасном участке или о необходимости снизить скорость.

«Белые страницы» – телефонный справочник жителей (имя/адрес/телефон), в отличие от «Желтых страниц» с организациями и услугами.

Остеосцинтиграфия – это обследование костей: человеку вводят небольшое количество «метки», после чего специальная камера показывает, где в костях есть подозрительные очаги (например, воспаление, перелом или опухолевые изменения).