Всё всегда вовремя, если за этим кроется что-то большое. И всё не вовремя, если за событиями ничего не стоит. Что ни делай, что ни думай – всё окажется про Время. Вечно получаем хорошее, вечно думая о плохом.

В доме суконщика Грибова к воскресному обеду готовились радостно и суматошно, словно забыв, что гости съедутся на поминки. В воскресенье ожидались «кукольники», «законники», «барабанщики» и «наследники».

Зеркал, как в похороны, в мамины дни не закрывали, но шторы в часы поминовения приспущены, в комнатах полумрак, лампады горят с утра, вечерами свечей у образов больше обычного. Накануне конным выездом Грибовы отправились на Преображенское кладбище, где привычно узким кругом, без священника, согласно своему беспоповскому толку, отслужили панихиду. Вернувшись домой, с облегчением избавились от чёрных одежд. Зеленщик, пекарь, мясник хорошо заработают нынче, посылая подводы на Лаврентьевскую, 12. Прислуга Малого двора не справлялась, в помощь прислали работников с Большого двора на Введенской площади.

Спервоначалу грибовских домашних делили на верхних, нижних и гостей. Но были двое, которых не относили ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим: сам хозяин дома – Максим Андреич Грибов, и его верный телохранитель – длинношерстный сенбернар Пенелопа, крупная, как меделянская сука.

Верхними прозываются трое: Агния-младшая, дочь Грибова, по-домашнему ласково Огонёк, её тётка по матери Макрина Фелицатовна и горничная Манечка семнадцати лет. Тётка занимает две комнаты с собственной ванной и выходом на площадку малой лестницы. Манечка имеет просторную светёлку на самой верхотуре, в антресолях под чердаком. Вход туда через крошечный, свисающий над лестничным прогалом в два этажа балкончик, искусно устроенный архитектором Львом Николаичем, другом дома. В распоряжении Агнии Максимовны, отцовой любимицы, весь второй этаж со спальней, гардеробной, кабинетом, с двумя гостевыми комнатами и гостиной-будуаром, откуда имеется выход на верхнюю террасу над палисадом.

Макрина Фелицатовна каждый вечер восходит на «слоновьих ногах» по парадной лестнице вверх, а утром, кряхтя, спускается, весь день проводит внизу, из приёмной приглядывая за хозяйством на правах экономки-домоправительницы. Приёмную оставляет, лишь когда к свояку, хозяину дома, заявляются просители; важных гостей препровождают обычно в хозяйский кабинет, попроще – в приёмную. Ног Макрины Фелицатовны за длинными подолами никто никогда не видал. А она в своих комнатах задерёт юбки до колен, ступни развернёт в стороны и с содроганием ошаривает бугры: насколько за день разбухли. Грибов предлагал свояченице выписать доктора по венам или хотя бы показаться домашнему врачу Георгию Фёдорычу: та ни в какую. Мучается, а порядки держит: всё, что должно делаться в доме, знает по часам.

В 5.30 утра истопник Влас Асинкин согревает котлы: разжигает подвальную печь, нагревающую десять котлов водяного отопления;

в 6.00 приходящий дворник забирает просунутую в калитку газету, заносит её на парадное крыльцо и принимается мести двор;

в 6.30 Глебка-лакей впускает через привратницкую подёнщицу и повариху: подёнщица заводит уборку, повариха ставит в кухне двухведёрный самовар, разогревает плиту;

к 7 утра у лакея готовы верхнее платье и обувка хозяина, вычищены клетки с канарейками;

ровно в 8.00 хозяин Максим Андреич оканчивает собственный туалет и выходит на прогулку с Пенелопой;

от 9.00 до 11.00 горничная Манечка дважды накрывает на стол: первыми завтракают Грибов и Макрина Фелицатовна, под конец их завтрака спускается и Огонёк;

до полудня на дворе и первом этаже Малого дома то и дело снуёт по делам своя и приходящая прислуга: доезжачий, садовник, кучер, прачка, столяр; забегает с поручениями старая прислуга с Большого двора;

в 10.00 после чтения газет и текущих бумаг хозяин идёт на псарню и в оранжерею либо едет на фабрику, в собственные лавки на Маросейке и в Лубянском пассаже, а после – в Общество суконных фабрикантов, в клуб охотников или в тир на Знаменке;

с 12.00 Манечка занимается одеждою молодой хозяйки, постирушками и глажкой; постельное бельё отдают раз в неделю прачке;

между 16.00 и 17.00 подают обед в столовый зал;

к 17.00 разносчик приносит вечернюю газету, лакей доставляет её к кабинету вернувшегося из города хозяина;

в 17.30 Огонёк кормит канареек; оставляя комнатные занятия, выбирается в сад и оранжереи или уезжает до вечера в город;

в 18.00 Грибов выходит на прогулку с Пенелопой;

к 20.00 хозяева собираются на вечерний чай на верхней или нижней террасе;

в 23.00 истопник Влас проверяет котлы, камины и печи; лакей Глеб – двери и форточки, Макрина Фелицатовна – свечи и лампады.

За час до полуночи по привычке заводится уличная колотушка ночного сторожа – старожила их Яузского околотка, запираются ворота и дом отходит ко сну, но так кажется только Макрине Фелицатовне. Вечернее время – самое подходящее для длинных разговоров, к примеру, о случившемся за день по соседству на Введенской, что там королева Большого двора учудила на этот раз.

Ежевечерне экономка Макрина Фелицатовна утверждает меню на следующий день: в доме соблюдаются посты и мясопустные дни между ними. Порядки кухарка знает, сама будучи из староверок.

Младшенькая, Агния Максимовна, Огонёк, – утешение вдовца Грибова. Три старшие дочери одна за другой выданы замуж, пристроены, отделены и одарены по справедливости. Сын женился позапрошлым годом и проживает рядом в прежнем грибовском доме на Большом дворе возле Введенской площади, отгороженном от нового дома и Малого двора роскошным садом с оранжереей, псарней и оградой с узким проходом. По праздникам грибовский дом оживает – у Максима Андреича собирается вся семья: Бушины-«кукольники», Хлебовы-«законники», Лещовы-«барабанщики» и «наследники» – сын с невесткой. От трёх старших пар Грибов имеет четверых внуков, всем четверым он восприемник. Каждого сам называл: первое имя – первое счастье. От сына прибавления пока не ждёт, там в невестке дело. Ну а от Огонька и подавно – рано ждать, семнадцатый год девице. Да и, кажется, быстро та поскакуха-огнёвка замуж не выскочит – больно разборчива.

Нижними в доме прозываются истопник Влас Асинкин – кряжистый парень, бывший работник грибовской мануфактуры, взятый в дом лет пять-семь назад после пожара на фабрике; лакей Глебка – сирота, симпатичность его мордашки чуть портят высоко посаженные уши – такая вот аномалия, да кучер Гермоген, на земле несклёпистый и потешный, в сёдлах экипажа – что твой эквит, гордо правящий лошадьми и катающий хозяина по городу в коляске с откидным верхом. Автомобили Максим Андреич не признаёт.

Гостями между собою принято кликать Бушиных, Лещовых и Хлебовых – семьи дочерей Грибова, наезжающих с мужьями и детьми в гости и попеременно заселяющихся в гостевые комнаты второго этажа. Младших Грибовых – сына Илью и супругу его Евлампию Рябинову, Лампу, из-за которой, честно говоря, Максим Андреич и оставил собственный дом на Введенской, – гостями не зовут и домашними тоже: ни те они, ни другие – ни соседи, ни визитёры, потому как – наследники, сын-то единственный.

Двоих в грибовском доме всегда легко отыскать: экономку и хозяина. Макрину Фелицатовну – по стенаниям печатной машинки и зычному голосу, каким отдаёт распоряжения горничной или кухарке. Вызовет кухарку в приёмную и, пролистав блокнот, диктует: «К вечернему чаю подашь шоколадный холодец. Управься с ним с утра. Шесть белков разотрёшь с полфунтом сахару, разбавишь флаконом сливок. Наколешь шоколаду, после распустишь шоколадную крошку в алюминиевой миске с подогретым молоком. Желтки со сливками добавишь к шоколаду. Массу доведёшь до кипения, перельёшь в формы. Те, помнишь, в виде индийских слонов? Порций не меньше десяти, на случай какого гостя. Остудить снеси в ледник. Да не забудь, пока остужается, наломать печенья всякого. Подавать с печеньем будем. Уразумела?» Кухарке нестерпимо хочется перебить экономку, бормочет: «Лихо моё тошно, лихо моё тошно…» Те рецепты знает назубок и без записков Фелицатны. Но золотое пенсне в прищуренном глазу домоправительницы Макрины и металлическая громадина на столе перед нею, своим перестуком выплёвывающая буквы на листы, вызывают в кухарке робость.

Максима Андреича легко сыскать по сенбернару: стареющая Пенелопа по пятам следует за хозяином, выдавая его местонахождение. За Грибовым даже на второй этаж поднимается. Если же зовёт её Огонёк, с места не сойдёт, хотя и ту любит, но хозяин у собаки один. Пенелопа – животина доброго нрава, мирного характера. Ни за птицей, ни за бельчонком, ни за котом не побежит. На других собак не бросается, голоса не подаёт, на брешущую псарню не тявкнет. Услышать её можно лишь в особой ситуации, когда её саму что-то беспокоит.

Вдовец Грибов, всюду пребывая на виду – дома, в оранжереях и псарне, на фабрике, в собрании, в совете суконных фабрикантов, в клубе охотников, – оставался погружён в одиночество и вёл двойную жизнь, отлучаясь, уходя от происходящего вокруг на долгие мгновения. Отлучавшийся, выбирая вторую, невидимую жизнь не в пользу первой, видимой, имел на то причины и дальнюю цель.

Сегодня медленное солнце. Поздний август. И вялость в мышцах. Утром отчётливо видел твоё отражение в зеркале. Ты шла по комнате в голубом кисейном платье как ни в чём не бывало, перебирая ленты в руках. Будто важнее тех лент ничего и нет. Я обернулся. Но в комнате никого. Лишь алая лента на ковре. Горькими духами пахнет. Горькое разочарование, горше запаха духов. Время летит быстрее взгляда, быстрее поворота головы. Прежде чем мы успеем обернуться, оно отсчитает мгновение. Время оттачивает свой ход на нашем бытии.

Время молодости вмещает столько грехов, сколько после за всю жизнь не сделаешь. В святых книгах все пороки не описываются подробно до мелочей, чтобы не показывать людям безбрежность возможной их греховности.

Был я молод, глуп, беспечен. И была у меня девочка-невеличка, Агния моя… И был я счастлив. Я пишу из потеснённой темнотой комнаты тебе в безграничное пространство. И больше не задаюсь вопросом, когда увидимся. Как получилось, что в нашей спальне я один? Отлучился. Отлучён. Как позволил себе отпустить тебя? Был целым, стал частью. Ты всюду. Теперь хожу, ношу в себе свои думы. Ни с кем не делюсь. А оказывается, всем домашним всё понятно про мои настроения. Они ловят мой взгляд, не дают впасть в уныние, и приходится бодриться.

Так ждать поминного дня и так его бояться, приближать и отдалять одновременно – ненормально. Каждый раз заново переживать твою смерть, Агница моя, смерть, которая в вину мне. Приближаться, догонять, сокращать расстояние и каждый раз снова отдаляться от тебя.

Всё всегда происходит вовремя. Видно, однажды отлучившись, вовек не догнать.

Что мне в том дне, будто в других днях тебя нет? Но чёрная дата, повторяясь из года в год, свидетельствует – опять не догнал. После панихиды на Преображенском наши возвращаются с чувством выполненного долга: навестили – и ободряются. За что мне их упрекать – токи молодости, перезвон тарелок и бокалов вытесняет шёпот молитв. Я же снова ухожу от тебя на новый виток, пытаюсь от августа до августа сойти с него и встать в несущемся космосе на ту орбиту, какая окончательно приблизит меня к тебе. Ты подарила мне горе.

У нас всё по-прежнему. В будни за стол садимся втроём: Огонёк, Макрина и я. Разве по-свойски зайдёт Спасов. Доктор Георгий Фёдорович ходит с затурканным саквояжем и всегда без жены, московской купчихи старше его на десяток лет; столько я о её невыносимо едком нраве слыхивал, но никогда не видал. Иногда заглянет отец Северин, настоятель Введенской церкви, – всё хочет меня обратить в свою веру, единственно правильную, по его поповскому мнению. Вот его попадью видел не раз, но в гости не зван и сам не напрашивался. Изредка по-приятельски заезжает архитектор Лев Николаевич, приглядывает за своим творением – Малым домом – да жалуется на здоровье. Не стар, а смертно устал. Строить по городу больше не хочет, одарил, говорит, Москву-прорву щедро, а она из меня жилы вытянула. Илюша если и появится, то всё наскоком, всё бегом и за стол не сядет. К Евлампии, к Лампочке своей торопится, она вручила ему агреман на право любить себя. Огонёк обижается на его вечные убегания; она с братом ближе, чем со старшими сёстрами.

И снова остаётся нас трое. И радости ни в чём больше нет.

К горю по тебе добавилось горе двух лет войны. К войне привыкли, к твоему отсутствию – нет. Наблюдаю привыкание и пресыщенность войной по знакомым в Русском охотничьем клубе. Уже не говорят об «атаке мертвецов» под Осовцом или наступлении Нивеля – всё больше спорят, достаточно ли нынче дупеля, разрешат ли на него охоту. В клубе на Воздвиженке видал сватов, братьев Рябиновых, и светлейшего князя. Посетил клубную библиотеку, набрал архивных номеров «Охотничьей газеты» и журнала «Природа и охота» – зарыться, забыться, зачитать до дыр. А за стеною пусть хоть вьюга летом, хоть пекло зимой.

Всё остальное меркнет перед тем, что происходит с человеком внутри. Катастрофа отдалённо висит над всеми нами. И понимание, что может не быть ничего вообще ни для кого, стирает досаду от угроз капиталу, стирает радости дома. Даже посреди привыкания и пресыщенности наше настроение – напряжение ожидания: чем кончится.

В нынешнее воскресенье на поминный обед за столом соберётся более двадцати человек. Будет марочное вино и наше грибовское блюдо: особой проморозки маринованные осетровые хрящи, к тому же лагман из стерляди с домашней лапшою, суп из фазана, паюсная икра с зелёным лучком поверху, белый амур в мочёной рябине, студень из севрюги, брюшки судака в сливках, сазаньи котлеты под устричным соусом, телятина с белыми грибами и запечённая баранина с острым перцем, демьянки под сыром, семь сортов пирогов с разной начинкой, бисквит с абрикосом и черешневым вареньем – всё как полагается при аппетитной подаче. Подчеркнуть требуется торжественный день, семейную титульную дату. Наконец-то комнаты огласятся детскими голосами. Люблю живую суету. Четверо птенцов могут разнести дом несмотря на то, что двое из них лишь ползают, а двое едва научились ходить и болтать. И пускай. Это грибовский род, корешки грибницы нашей. Как заведёшься с ними в кошки-мышки играть или в ладушки, так не остановить – больно весело.

Двадцать человек снова соберутся, но как прежде не будет. Без тебя ничего прежнего не будет, душа моя Агница. Ты теперь живёшь отсюда так далеко, что всюду. И я намедни захлёбывался от нежности, когда с полки шкафа вдруг выпорхнул твой газовый шарфик и медленно планировал к моим домашним туфлям. Ах, как быстро я его поднял и страстно прижал к губам… Готов был расплакаться, хотел слёз умиления, чтоб хоть чуть-чуть помягчел камень в груди, да за дверями послышался задушенный голосок Манечки. Когда я работаю в кабинете, дома ходят на цыпочках. Это дурно. Надо прекратить. Они нарочно не оставляют меня одного всегда, как приближается чёрная дата августа.

Какую же боль причиняют мне твои вещи: ажурные перчатки, черепаховый гребень, брошь из розовых топазов. Даже от взгляда на них больно. А расстаться с памятью вещей никак не решусь. Молчание, голод, одиночество и бессонница есть самые необходимые состояния сейчас для меня. Монашеское состояние. В скит бы. В аскезу. Но дочка пока при мне.

Post scriptum. Чуть разбавляют мою тишину вести с Большого двора. Сегодня все обсуждают мочку правого уха.

Огонёк в ванной комнате под струёй нестерпимо горячей воды отмыла руки от глины. Вернувшись к себе в кабинет, точнёхонько над кабинетом отца, опустила засученные рукава, принялась осматривать сегодняшнюю работу. Манечка прибралась возле гончарного станка на верхней террасе и помогла хозяйке снять заляпанную глиной белую тунику с тесёмками на спине. На низком подоконнике в тени подсыхали два кувшина. Канареечные трели и августовская неуёмная солнечность лишь прибавляли удовольствия дню.

– Молочник Тасе подарю, а крупник кому бы? – Агния оглядывала горловины изделий, довольно закусив нижнюю губу.

– Так Евлампии отдайте, – подсказала Манечка, держа в руках складной табурет, ветошь и грязную тунику.

– Вот совет! Ей ни за что! Засмеёт. Её нынче известная скульпторша лепит – что уж мои кувшины.

– А-а-а… Кикимору лепит…

Обе прыснули со смеху, вспомнив недавний слух, просочившийся на Малый двор со двора Большого. Посмеяться девушки горазды, но не зло и обидно, как Лампа, Илюшина обожаемая жена. Говорили, «голова» Евлампии выходит мёртвой и с черепом старухи. Будто бы скульпторша Голубкина мучает модель больше двух месяцев, терпит её капризы, приноравливаясь и всё никак не в силах окончить работу.

– А нынче ночью один чудак у их там… ну, из свиты Лампы Палны, с парапету сигал… в чём мать родила…

– Да полно судачить, Манечка. Не может быть, чтобы голым.

– Ихний лакей принёс… как есть нагишом. – Манечка, наблюдая за реакцией хозяйки, делала ненужные движения, аккуратно, уголок к уголку, складывая заляпанную глиной тряпку, растягивая удовольствие от изумления.

– Тс-с… Кто там? Будто Макрина или Пенелопа? – зашептала Огонёк, прислушиваясь к странному шагу – кто-то крался по парадной лестнице. Через открытые двери кабинета слышались глухие, осторожные стуки по ковру, притороченному к ступеням.

– Макрина Фелицатна до вечера не поднимутся, Пенелопа и ухом не поведёт, пока хозяин с фабрики не вернётси, – шептала в ответ Манечка, робко выглядывая в коридор.

В тот же момент за её спиною с треском захлопнулась дверь на террасу. Манечка взвизгнула, и снова обе расхохотались над своим неподдельным испугом. В конце коридора на лестничной площадке показалась Тася Голофтеева в сбившейся беретке. За прихрамывающую походку, причиною которой стал перенесённый в детстве полиомиелит, её звали Козочкой, и Тася не обижалась.

Огонёк пошла навстречу.

– Миленькая Тася, что же не сказалась? Позвонила бы в телефон, тётка в приёмной слышит все звонки из папкиного кабинета, у неё вместо ушей граммофонные трубы! – Огонёк радостно раскинула руки для объятия, здороваясь и не боясь так говорить о тётке, та всё равно весь день внизу.

Манечка, улыбнувшись на целования подруг, на ходу поставила складной табурет в гардеробную, комнату без окон, и по малой лестнице для прислуги, повторяющей парадную, но в два раза у́же той, побежала вниз скинуть грязные хозяйские вещи в прачечную. Вслед ей неслось звонкое: «Гренадину Тасечке, гренадину!»

– Гренадин не стану. Август сырой, будто в осень вступили. Чаю бы. Собралась и, не докладываясь, к вам, чтоб внимания отчима не привлекать. Меня Глеб у ворот встретил и проводил до привратницкой.

Огонёк усадила Тасю в будуаре за маленький столик на мягкие подушки оттоманки.

– Отчего же таинственно через привратницкую, не главным ходом?

– А миновать Макрины Фелицатовны. Попадись ей, стала бы расспрашивать… Она ведь с отчимом на короткой ноге. Шла мимо приёмной, слыхала стук клавиш.

– Машинка Шоулза и Глиддена… Тётя, кажется, пишет пьесу, но держит в секрете. Её всё невротизирует. Узнает, что ты не заглянула к ней, – осердится на полдня.

– Я нынче не настроена. Какой милый Глеб у вас: зонтик принял и мантилью, предлагал на ступенях опереться на его руку. Да я всюду привыкла сама.

– У Глебки и Манечки характеры схожи: оба – лёгкие вишенки, брат и сестра, хотя мастью разные, как говорит наш кучер. А ты, Тасечка, снова ищешь времени, когда твой Жёлудь из дому, тогда и ты на волю?

– Ах, не упрекай. Мне проще ничем не беспокоить его. Заденешь, сядет на любимого конька, что он после кончины матушки не отдал меня в Сызрань к Голофтеевым, а вырастил падчерицу-уродку в Москве, не женился во второй раз, не привёл мне мачеху. Забавно бы я жила с мачехой и отчимом… А сам к Иде ходит.

– К Иде?! – Огонёк в изумлении закрыла рот ладошкой.

Сквозь канареечные трели из коридора донеслось позвякивание посуды. Манечка внесла поднос с гранатовым сиропом и сельтерской для гренадина, там же красовался компактный керамический самовар в красных петухах и две чашки. Рядышком расписная жестяная коробка печенья.

– Вот она, разумница. Садись, Манечка, с нами за чай, шипучку мы не станем, зябко. – Огонёк откинула за спину выпавшую из короны волос рыжеватую косу и показала девушке на диванные подушки. – На террасе ветрено, продрогнем.

– Нет уж. И дел полно, и Макрина Фелицатна авось-либо узнают, опять цукать станут. И вам тут одним, поди, лучше. Чаю налить?

Агния остановила рукою. Маня послушно скрылась в темноте гардеробной и зашуршала там материями, как мышь в знакомой до щёлочки норе. Канарейки любопытствовали во всех шести клетках, напротив гардеробной пошёл переполох. Будуар наполнился запахом запаренного малинового листа, янтарная чайная струя лилась в фарфор белых с золотым ободом чашек.

– Ох, милый мой Огонёчек, как я темна сердцем нынче! А знаешь ли, отчего? Он ведь замуж меня отдаёт.

– Замуж? А я-то с глупостями… хотела новый молочник показать… Да за кого же?!

Огонёк откинулась на подушки, в сердцах неловко поставив чашку на блюдце. Фарфор обидчиво звякнул.

– Имени не назвал, но это кто-то из его напарников-кожевников. А не выйдешь, говорит, я тебя за эквита сосватаю. За кучера грибовского.

Огонёк прыснула со смеху, её чашка весело поддала блюдцу.

– За Гермогена? Этот Жёлудь провинциально острит… Да кто же такому даст статься?

– Что делать мне, подруга? С одной стороны, с самой смерти маменьки я хочу жить одна и самостоятельно. С другой стороны, вот так, втёмную, на кого мне укажут… А с третьей, кто меня, хромоногую, по любви возьмёт? Разве из-за состояния: голофтеевское наследство на мне.

Тася без удовольствия залпом выпила чаю, машинально потянулась к самовару, но хозяйка опередила и сама наполнила чашку гостьи до краёв. Тасины стрекозиные глаза, хрупкая, будто подсушенная роза, фигурка и погасший голосок не располагали сегодня к обсуждению гончарного увлечения, перемены погоды, ароматного чая и даже не вели к перебору новостей Большого дома, где каждый день происходило что-то из ряда вон, в отличие от тихой гавани дома Малого. На Большом дворе верховодила Евлампия Рябинова, в замужестве Грибова. Огонёк гордилась, что брат взял за себя первую на Москве красавицу, но удивлялась, что та громкую фамилию рода Рябиновых сменила на их обычную – Грибовы. «Главное, чтоб в грибницу вросла», – как-то обронил Максим Андреич.

– Не тушуйся, Тасенька, что-нибудь с папкой моим надумаем против Жёлудя. Меня от несправедливости аж переворачивает всякий раз.

– Нет, Огонёчек, ни слова. Ни Макрине Фелицатовне, ни Максим Андреичу. Укажут отчиму, тот взбесится, мне же хуже будет.

– Да разве он таков?!

– Это у вас тут он пыхтит еле-еле, сидит на краешке, а чуть за порог, навалится со своими наставлениями, словно с ногами на шею взгромоздился. У меня мигрени от него.

– Надо бы имя твоей партии разузнать. Может, хороший человек, так избавишься от Жёлудя.

– Мне бы самой выбирать…

– Да ты не влюблена ли? Ага, глаза отводишь… А как тебе румянец идёт! Вечно ты бледная.

Агнии даже неудобно стало за бодрую красоту собственного отражения в зеркале, за кожу, подсвеченную розовым на скулах, как анисовое яблочко, за весёлые веснушки.

– А ведь замужество даст самостоятельность. Венец избавит тебя от многого…

– Да, фата, подвенечное платье… колокола, экипаж в розочках. Ко всей приятности я получу взрослого незнакомого мужчину с холостяцкими привычками. Представь, ещё вчера он делил свою постель с дурными женщинами или, того хуже, развлекался сам с собою перед зеркалом… А сегодня… А сегодня он сгребёт меня в охапку и…

– Что это перед зеркалом? Ах, я не сразу и поняла! Но откуда…

– Ой, не спрашивай меня, Огонёчек, ни о чём. И мне бы помолчать. Выплёскиваю потому, что в одиночку с ума схожу. С виду нормальная, а ведь я с ума схожу! Не веришь? Это камора моего личного ада, и я там одна-одинёшенька. А помогать возьмётесь, мне же хуже.

Обе замолчали. В комнате стало стыло пуще прежнего.

– А всё-таки, Козочка, что-то тут не то. Жёлудю лишиться твоей части голофтеевского наследства? Тут или партия выигрышная, или…

– Что или?

– Или я не знаю что…

– Ладно, как бы не хватились меня, пойду. Люблю бывать у вас: тут вольно, весело, легко. У нас на Генеральной затхло, и экономка становится сварливее, и отчим несноснее. Давай-ка мне твой молочник.

– Да у тебя вся комната в моих горшках! – Огонёк рассмеялась от души. – А всё же отдам. Как обожгу и раскрашу, так и отдам.

Тася, поднявшись, захромала к двери.

– А где Влас ваш? Пяльцы бы починить…

– Почём я знаю, – Огонёк фыркнула, – мне ли за Власом следить… Сидит в своей истопницкой или у Гермогена в конюшенном сарае, любит он там обретаться. Но я скоро прекращу это.

– Что так? – Тася заинтересованно остановилась в дверях, ухватившись за косяк и сохраняя равновесие.

– Обижает он Гермогена. Измывается. И Глебку совсем себе подчинил. Ну, ты теперь когда придёшь? Мне нужно тебе рассказать, что у «наследников» в Большом доме творится, и о Вещем Портфеле, как рассорился со своей патроншей. Чуть соберёшься, непременно звони в сто тринадцать. Я сама тебя встречу, и у качели в саду накроем: там теплее, чем на террасе.

– Хорошо, хорошо, сто тринадцать. Прощай.

– Завтра могу после велосипедного клуба за тобой заехать.

Пока Тася спускалась, глухо постукивая по лестничному ковру ботинком с добавленной высотой каблука, Агния перешла через площадку в комнаты тётки. Отсюда, с высоты второго этажа, открывался вид на весь задний двор с сараем, ледником и конюшней, на часть сада с оранжереей, псарней и на узкую тропинку вверх-вверх через пролом в высоченной ограде к владению Большого дома на Введенской. Чуть перевесившись через подоконник, увидала внизу беретку Таси и крупную фигуру истопника. Влас Асинкин даже зимой отличался смуглостью, оттого ли, что разжигал печи десяти котлов водяного отопления, или по природе своей. Вот и нынче, в конце скупого на солнце лета, он казался чернокожим драбантом или паровозным кочегаром. В руке его гнулось и бликовало на свету полотно пилы, упиравшейся в сапог. Влас и Тася сосредоточенно рассматривали пяльцы, близко склонившись головами.

С улицы послышался скрип калитки, и Агния, повернув голову, увидала в воротах кожевенника и торговца мягкой рухлядью Протаса Иваныча Жёлудя, отчима Таси. Дворник отставил метлу, поклонился вошедшему. Подскочивший Глебка что-то принялся объяснять гостю, видимо, что хозяин в отлучке и вернётся с фабрики не раньше четырёх пополудни. Жёлудь, не ответив обоим, сдвинул плечом парнишку с пути и, переваливаясь чайкой-бургомистром, направился в дом. Огонёк потеряла его из виду, ей подумалось: все горделивые – глупые. Кинула взгляд вниз: предупредить бы Тасю, но под окнами никого.

Тогда она помчалась вниз по лестнице для прислуги, чтобы не попасть на глаза Макрине: малую лестницу и приёмную разделяет столовый зал с роялем, камином и двумя громадинами – ореховым и дубовым – буфетами в охотничьем стиле. И достигла бы своей цели, но, пробегая внизу сенями мимо привратницкой, заметила справа слабое движение. На скамье – фигура под балахоном, с голыми ступнями на ледяной метлахской плитке.

– Окоротись. Наждал тебя.

– Гермоген?.. Что ты тут? Где Глеб и Влас?

– Вот, барышня-мотылёк, уголь ноныче привозили. На подводе. Видала ты?

– Спала, должно быть. И что же?

– Ногу сбедил. Сижу таперича в ожидальне. Двакраты глаголил: не надобно нам такого. У нас и так заживёт. А она – ожидай, грит. Изути велела.

– Кто же, тётя?

– Так уж, так уж… Фелицатна. А Маня, грит, смажет.

– Покажи ногу.

– Нь, отнюдь.

Гермоген спрятал босые ноги под лавку.

– И не гребуешь, ты, мотылёк? А он вот гребует мною. Он стаёт всё чужее и чужее. Глумится и гнушатится. Баский, а жестоковыйный да воперечивый. Огонь, вода, котлы да трубы – стихия его.

– Кто же? Про кого ты?

– Про Власа-истопника. Колиждо нудил меня: ясть иди, Гермоген. А подсунет обманку или яблоко-гнилушу. И ржёт. За еже обидеть. Но мы превозмогнем, нам ничё. Пущай токмо лошадок не трогнет. До лошадок, барышня-мотылёк, лягу, а не допущу. Мене хозяин доверил об лошадях пещитися. А он, он… Кичение в ём высокое для простого-то имярека.

– Я папеньке скажу о дурном поведении Власа.

– Нь, нишкни, что ты, что ты… Контузить он нас втустепь. И не станет у вас возчика.

Гермоген вскочил, умоляюще прижимая руки к груди. Балахон упал на плитку, обнажив местами в рванине худосочное тело высокого человека с длинными руками из узких плеч и несоразмерно крупной головой на короткой шее.

– Вот говоришь ты по-русски, а я половину не понимаю, Гермоген. Пойду Тасю искать.

– Обожди! Скажи, слыхала ты про Беловодье? Правда ли, что там опонцы живуть и ни с кем не воюють? И Антихристу туда ходу нету? Слыхала?

Огонёк мотнула головой, спеша, не желая продолжать разговора.

– Да как же! Тама на белом берегу белобородые старцы в белых ризах…

Послышался приближающийся веский шаг и шуршание тяжёлого подола – залу пересекала тётка. В привратницкую с улицы явился расстроенный Глебка: вроде и не сделал упрямый гость ему ничего плохого, а ощущение, будто леща дал. Огонёк мимо Глеба выскочила на крыльцо, и снова никого: ни истопника, ни Таси. А за спиною слышны строгие тёткины указания прибежавшей на зов Манечке, как обработать рану кучера. Макрина Фелицатовна, вручив перевязочный материал, заспешила обратно в приёмную, где ожидал важный для неё посетитель из купцов-кожевенников.

За спиной Агнии переговаривались два юных высоких голоса и один старше. На ступени террасы и крыльца ветряным сквозняком заметало молодую пыль. Падал шуршащий лист с близкой берёзы, из года в год в сырые дни осушающей почву у фундамента. Заволновались собаки на псарне, из-за дома доносился поднятый ими визг. Пенелопа с нижней ступени лениво обернулась на хозяйку и снова обратилась к забору, ждала возвращения хозяина. Псарня её не волновала.

Неизвестно, откуда на человека тоска сходит, – с шуршащего листа ли, с пожухлой травы, с ветра северного. Но, сказать по правде, Агния-Огонёк знала причину августовской своей печали, да делиться ею ни с кем не желала, разве что с Тасей. Калитка снова скрипнула, и вскоре из-за угла показалась всюду заметная фигура Олега Львовича Ртищева, секретаря Евлампии. Вот уж кого не ждали: Вещий Портфель явился, задавака, старомодный тип. Агния поспешно скрылась за дверью привратницкой. Лишь вострые глазки Манечки заметили тот девичий демарш на крылечке.

Утром плавал – уж больно студёно. На Яузе никого, пляж пустой.

Зимой мы живём малыми заботами, летом – большими планами.

На наших мостках голоногая рябая девочка полощет, увидала меня, смутилась. Да я не стал прогонять, с мосток-то удобней.

Вечером приходил Протас Жёлудь с мыслями, как перекроить всё человечество. Вот бурбон, всё-то его не устраивает: царь, Дума, министры, законы, гуталин, зельц, булочник и зеленщик. Рвётся в гласные, а самого из присяжных попёрли. Задумал покупать фабрику кондитерской бумаги – ну мне-то что с того? Зовут его за глаза куркулём и кусочником: он владеет производством по выделке шкур да, кажется, и с работников своих три шкуры сдирает. Жаловался на сыроз печени, просился к доктору нашему домашнему попасть. С его появлением кабинет словно переполнился грошовым цветочным одеколоном и дурным табаком. В следующий раз усажу его в приёмной у Макрины и пусть там себе пахнет. И что за никчёмное предложение у него: выкупить всех моих подружейных собак. К чему ему? Он охотой не увлекается. Да и продавать я пока намерений не имею.

За разговором Протас Иваныч, с виду человек отменного здоровья, цыкал, будто в зубном дупле застряло мясо: «Хучь я и приложился с утра, с пальцем – девять, с огурцом – пятнадцать, а тверёзый и соображаю не как-нибудь, а как будто. Кривая берёза у вас тут ни к чему. Спилить её».

Зашла речь о бездумной застройке Москвы. Здания петровской архитектуры нещадно изничтожают, вырубают старинные усадебные сады, а ставят вместо них безликие доходные дома. И тыкают один к другому, будто земли вокруг мало. Да, дорогая стала в Москве земля, но в столице дороже. Однако там-то вода всюду и болота осушенные. Так Жёлудь утверждает, что «самый благородный труд – это рушить старые постройки, расчищать место для нового». Говорю ему, а коли тебя самого расчистят? Вопрос остаётся без ответа, а собеседник мой, не стесняясь, продолжает про жалобу, поданную им в околоток «из ревности к счастью соседа-торговца торфом и гумусом…» Мол, тот шибко хорошо зарабатывает, а сам худой товар поставляет: навоз не той твёрдости – больно жидкий. «Эдак ты и на меня подашь? Заглядываешь в гости, вхож в дом, а что на уме держишь, не разобрать…» – ставлю ему вопрос. «Нет, на тебя не подам. Я понимаю, когда-что-нибудь. Ты вот семью-то накопил, а несчастливый. Новатор, етить, а мануфактуру наследнику при жизни отдаёшь. Дом свой с курдонёром и полсада невестке уступил. Опять же вдовец ты, как и я. Чему тут завидеть».

И то правда… чему завидовать? Нечему.

Макрина строчит на «своих ремингтонах» какую-то пьесу об «униженных и оскорблённых», где «милость к падшим призывает», что не мешает ей дёрнуть за ухо мальчишку-разносчика или оставить прачку без платы за малейшее пятнышко на скатерти. Пьесу-то пишет, а в жизни умудряется обходиться двумя словами, которые вставляет не по делу. У поварихи грушевая пастила вышла духовитой и прозрачно-слоистой. Макрина: «Ужас!» Собрали нынче знатный урожай смородины. Слышится Макринино: «Кошмар!» Спрашивается, почему ужас и кошмар? Хорошие события, добрые чувства. Но у Макрины этими словами выражено её недовольство, раздражение, досада, а на самом деле – узость, заурядность и примитив.

Давеча говорит: «Столько у меня треволненных вопросов! Нужно мне с тобою посоветоваться… вот только не знаю, как и сказать-то…» Должно быть, о том самом деле, что подозреваю. Дошла до меня новость: Жёлудь будто бы собирается к ней свататься. Не знаю, откуда слух прошёл, но Макрина воспряла, что твоя цесарка… В присутствии Протаса Иваныча – сама любезность. То всё старухой рядилась, и на самом деле лет ей немало, а нынче принялась волосы завивать и румяниться. Родные сёстры вы, а не сравнить. Меня всегда пугали женщины, какие умеют ловить мух на лету.

А недавно заглянул неосторожно в приёмную за нужной книгой, но был остановлен и вынужден выслушивать пустую болтовню вечной девы-ключницы: «Боже, боже, я совершенно не согласна со своим прошлым мнением и, оказалось, кошмар как люблю сухую малину: она в жар кидает. А третьего дня ужас как полюбила Чарскую: от её сказок тоже бросает в жар. Нет, малины, пожалуй, и не люблю, зёрнышки в зубах застревают. А вот соседка-провизорша приносила новый сорт крыжовенной ягоды – вот что царственно великолепно. А Чарскую разлюбить готова, такие претензии у неё в тексте. Мила мне наша провизорша, статная, недурна в обращении, но раздражает, как носом захлюпает, точно всё время в инфлюэнце, словно и микстур от насморка им не добыть. А Глеб-то где? Послала за порошком от бессонницы, черти его полощут второй час».

Проявив бешеное смирение под «содержательный» монолог и чувствуя всеми нервами, что взрываюсь изнутри, так и не сыскав книги, сказавшись, что ждут меня, едва вырвался. А вдогонку несётся: «А позвольте крошечное апропо… прежде приданого давали не менее семи процентов…»

Старая дева всегда замуж хочет и никогда не глядит в зеркало. Отсюда нелепые разговоры о приданом. Однако после Макрины бывает потешно, а после Жёлудя – мрачно на душе, как будто пол вокруг не метён и заплёван. Избавиться от мрака получается, лишь увидев девочек. Как соберутся хохотать Огонёк с Манечкой над пустяком, небылицей, чепуховиной, а то и Тасю-Козочку призовут и лица такие светлые, солнечные, даже с Тасиного лица пергаментность сходит, – тут на минуту мне становится необидно и возможно жить.

Нынче Протас Иваныч заводил долгие разговоры про квасцы, какие с кожи мездру съедают, про золение и отбивку, про известь и натирку мылом. Цыкал зубом, корил за собаку в комнатах, мол, староверам не положено. Прав, не положено. Сам-то не старовер – «попрыгунчик»: из никониан в единоверие перекрестился, после снова к щепотникам возвернулся. Пенелопа не переносит Жёлудя, воротит морду, хотя и рыча, лениво мух ловит. А уйдёт чужой, Пенелопа ко мне притопает на бархатных лапах, голову на колени бухнет, в глаза заглянет. И собачьей нежностью заполняется полкомнаты.

Вот у людей не так. Своих смертных грехов не видим, а чужой проступок застит. Громкие слухи ходили о скоротечности кончины прежде здоровой супруги кожевенника Жёлудя в Спиридоновской богадельне на Петербургском шоссе, куда она поступила в критическом состоянии. Да то, должно быть, наветы. Мне он про сватовство к Макрине – ни слова. Однако столько мух даже для кожевенника многовато…

Огонёк наша юна и свежа, на семнадцатом году входит в силу, и уже не без стержня – за неё не боюсь. А вот Тасю-Козочку бесконечно жаль, есть в ней что-то неразрешимо несчастливое.

Post scriptum. Доносят – нос вылеплен, вместо глаз – провалы.

Новый дом на Лаврентьевской Максиму Андреевичу Грибову пришлось строить в спешном порядке. И в каменном особняке с колоннами на углу Введенской места хватало. Так и мыслил прежде: в Большом доме станет доживать свой срок с дочкой-последышем и семьёй сына – старшие-то дочери отделены и давно в своих малых гнёздах. Свадьбу сыну сыграли широкую – не на всю, но на пол-Москвы. Невестка Евлампия – из своих, из знаменитого старообрядческого рода Рябиновых, купцов состоятельных, почётных граждан города. Из своих, к тому же в разуме не откажешь и красоте, а поди ж ты – породнились, да не сошлись.

С первых дней перехода в мужнину семью Лампа стала заводить собственные порядки. И ладно бы новые приказы кухарке да блюда мясные в мясопуст. И ладно бы новые приказы управляющему да переклейка обоев и афиш домашних спектаклей в пост, когда утихомириться, умериться и молитвы усилить надо. И ладно бы свои комнаты обновляет ярким колером да вдруг оранжерею заказала из заморских деревьев вдоль парадной мраморной лестницы: дома словно в джунглях живёшь. И смех её заливистый – напоказ, и платья полупрозрачные – всё как-то уладить можно. И англоманство её перетерпеть. Но в доме замельтешили чужие люди: ежедневно кто-то с визитом налаживается, да с продолжительным.

То из Петербурга прибыл знаменитый «лунный» поэт и завывает с фонтана в саду пустобрёшки, называя их сонеты. То художник развешивает в гостевой зале мазню, про какую говорят «беспредметная живопись», «цветографика», «исчезающий фон» – а там на самом деле просто зелёным по белому полоса проведена, выходящая за рамки полотна, на что намеки – ум сломаешь. То объявились музыканты, квартет из трёх скрипок и фагота, пиликает весь световой день и ночью те же трели. Фойе ей расписывает приглашённый чухонец, какого весь «вертеп» Лампы кличет Бармалеем. Может, из-за внешности, хотя с них станется, и без причины человека обзовут. Один ходит с подведёнными глазами, другой трубку курит и пыхтит, как четырёхпалубник на Оке, третий, в монокле и котелке, напускает символического туману и предлагает служить литургию на птичнике. Хуже того, собираются в будуаре у Лампы на спиритические сеансы. Разговоры ведут о шамбале, индо-русском магните, о мистике. И вот такая чехарда из пиитов, суфражисток, теософов, медиумов и прочих спиритусов лишь нарастала. Чертовщина в чистом доме – это как вынести?!

Причём какофония беспрерывна: то перестройка и ремонт, то колоратура, то охота в английском стиле, то карнавал, то костюмированный бал. Всех приезжих Лампа заселяет во флигель, а кого-то даже в гостевое крыло. Чужие в доме – мука для старообрядца. Илюшу закружила: не вникает тот в дела фабрики. Старый хозяин молодому свободу дал – на, управляй, а молодой сперва бойко взялся, а после женитьбы манкировать начал, предпочитая фабричной рутине семейный отдых на Лазурном Берегу. Но отец сам желал скорее сына женить, потому как одно время задурил сыночек, повадился к Иде. Его у Иды застал доктор Спасов, лечивший одну из тамошних девушек. Вот и пришлось срочно искать хорошую партию наследнику. Сосватали быстро, молодые шапочно знакомы оказались. Ну а тут два достойных семейства сговорились, поручкались и отыграли свадебку с венчанием.

От катавасии, разрушившей грибовский устоявшийся распорядок, Максим Андреич и решил съехать, перебравшись вниз с пригорка. Не наверху остаться, не сыну землю отчуждить, а самому спуститься с холма. Мысль отселяться пришла в короткий день молодой зимы: вот так, крадучись в собственном доме, да проживёшь свой век? Уже на следующее утро в ресторане «Прага», за несколько лет до того отреставрированном этим модным московским архитектором, по-деловому обстоятельно обсуждали с Львом Кекушевым проект нового дома. Выбор пал на деревянное строение: иные варианты Грибов отверг – каменное здание быстро не возведёшь. А двухэтажный деревянный обещал архитектор выстроить меньше чем за год при условии, что все согласования на постройку утрясёт сам заказчик. И что там тех согласований, земля-то своя, прежде свёкру Грибова принадлежавшая и взятая за Агнией-старшей по приданому. Разгороди сад и на спуске к Хапиловке, втекающей в Яузу, возводи новостройку. Архитектурный проект в Городской управе утвердили в три недели – невиданные сроки. В одном месте участок просилось спрямить. Грибов давно хотел выкупить узкий длинный мыс чужого землевладения – пустыря вдоль ручья. И выкупил. Недёшево, но без промедлений, и берег у Хапиловки в месте, примыкающем к ограде грибовского сада, где узенькая река почти уж в ручей истончилась, стал собственностью суконщика. Вот за ту спешность договора на честном слове – честь выше прибыли, за оформление бумаг постфактум – и был Грибов обязан соседу Протасу Иванычу Жёлудю. Да не знал, что задолжал так надолго и так неотвязчиво. Бумаги выправили, расчёт произвели, а с лица соседа всё не сходило выражение: облагодетельствовал суконщиков.

Архитектор предложил сперва проект коттеджа в американском стиле. Побывав же на месте, сам отверг и загорелся новой идеей: строить на сохранившемся каменном остове на спуске к ручью, в глуши сада. Горение архитектора передалось и заказчику; план единогласно утвердили: быть полукруглому деревянному дому, внешне напоминающему храмовое здание. Не в том дело, что Грибов возгордился и в церкви жить удумал. А в том, что старинные карты, какие удалось раздобыть, и остов в саду прежде будоражили воображение догадками о древнем сооружении на том месте. Не церковь ли тут стояла в прошлом? А может, в пользу круглой постройки взял архитектор довод о вечности и непроницаемости круга. И птица гнездо круглым вьёт, и башни древние сторожевые круглыми ставили.

По внешнему устройству идея архитектора хороша: три крыльца в дом, одно на фасадной стороне – парадное с двумя сходами: в сад и к уличным воротам; второе и третье крылечки по боковым сторонам тыла: со входами в привратницкую и в людские со двора, от конюшни и оранжерей. Открытая терраса опоясывает дом, и по ней можно почти весь первый этаж обойти по кругу. Лев Николаевич представил план, по какому под домом заложат глубокие подвалы для кладовых, под кухню и угольное хранилище, а внутри, на первом этаже, с парадного крыльца можно будет попасть в переднюю с выходом сразу в три стороны: в приёмную, кабинет хозяина и гостиную залу. Хозяйская половина отделена от людских площадкой малой лестницы, ведущей на второй этаж в комнаты свояченицы и дальше – в девичью под чердаком. Свояченица хоть и фыркала недовольно на малость отведённой ей площади, да усугублять недовольство не стала: как-никак, две жилые комнаты, собственная ванная и гардеробная к тому.

Главное украшение дома – зал с камином, расцвеченным майоликой, с резными встроенными буфетами, и парадная двухмаршевая лестница с забежными ступенями, а после поворота с площадки каждая ступень под шаг – для удобного подъёма. На переходе лестницы под потолком – фриз расписанный, точь-в-точь берег яузский напротив, и над площадкой на мощной цепи – люстра с открытыми плафонами по кругу. Всё продумано и облюбовано. В убранстве дома много стекла, узорчатых витражей, резного ореха и морёного дуба светлых тонов. Дом вышел лёгок, воздушен, изящен – словно просторная дача в черте города. Архитекторский принцип в действии: преобразование изысканного в полезное. И притом в доме устроены новинки технического прогресса, добравшегося из западной столицы до кондовой, запаздывающей Москвы: фильтрация воздуха на водорослях в приточной и вытяжной вентиляции, продувочные окошки с латунными решётками в полах комнат, водопровод и паровое отопление, так ловко задуманное, что и три камина с изразцами – в зале, в кабинетах хозяина и хозяйки – оказались больше украшением, баловством, а не обязательным устройством обогрева. Крышу устроили из меди с дальним прицелом. Медь на солнце нагревается и снег на себе плавит, давая ему плаксиво стекать в капельник по изломанным, изогнутым бокам медного листа. Окна громадные, от потолка до полу, рамы двойные с расстоянием в полуаршин на запорах из латунных штырей. По старинке проложили между брёвен пух и обрезки ткацкого производства, остальное – в новинку. Даже трубы отопления внутри спрятаны – ни одной, по комнатам походи, не отыщешь. Здание вышло тёплым, без щелей, безукоризненным и современным настолько, что получило одобрение не следившей за стройкой, но поражённой увиденным невестки. Но не отдавать же ей и второй грибовский дом?!

Грибов с архитектором поспорили лишь однажды. Из-за обустройства отопления. Максим Андреич настаивал на печном. Аммосовки ставить не хотелось – больно гудят. Отвергли и утермарковские печи – греют слабо. Тогда и вышла идея у Льва Николаича с паровым отоплением на водяных котлах. Подвальная печь топится угольными брикетами, она же десять котлов заводит в работу. Нагретый пар поступает по трубам в помещения двух этажей и цоколя. За котлами приставлен смотреть Влас Асинкин – паровое отопление безопасное, да всё же осторожную руку и Бог поощрит. Три помещения истопника: печное, жилое и котельная отгорожены от иных камор дома громоздкой металлической дверью на заклёпках с ручкой-винтом, как на военном крейсере. Поддерживать температуру и следить за исправной работой десяти котлов – десяти чугунных машин-великанов – допущен знающий, надёжный мастеровой, к которому в доме особое отношение: и в силу серьёзности его работы, и в силу самоволия его. Упрямство Власа выдают и узкий лоб под скошенной чёлкою, и аккуратные усики, и медлительная походка вразвалочку, будто у не признающего земли матроса. Влас знает себе цену, всем удался: и ликом, и фигурой, и умениями. Котельная такому ферзю не под стать, но на фабрику вернуться – не резон. Не забылась давняя история, из какой выручил его сам Грибов.

Но как бы хорош дом на Лаврентьевской ни вышел, он сильно уступал в роскоши дому на Введенской. Большой дом стоял на горке и с высоты холма нависал над Малым. У Малого дома нет бильярдной, нет курительной комнаты для гостей, где стены расцвечены гобеленами со сценами охотничьих баталий. Большой дом роскошен от бронзовых ручек дверей в виде птичьих лап, держащих хрустальные шары, от венецианских зеркал, украшений из муранского стекла до бархатных перил лестниц и завидного по редкости сортов розария в курдонёре. И сама хозяйка Большого дома роскошна: изысканной красоты молодая женщина с неизменной свитой, какую зовёт «мой вертеп». Вечерами дом этот светится всеми окнами трёх этажей, словно в него съезжаются на бал. А днём на его крыше можно увидать белого ангела-трубача, балансирующего на шаре. Ангел-трубач, как флюгеру и положено, крутится в разные стороны и трубит свой ангельский призыв, раскрыв белые крылышки за спиною: «Мир свету, мир свету!»

На Введенской площади от храма вниз к реке пущено электродуговое освещение. На Лаврентьевской кое-где газовые фонари светят. А в тупике у Преображенского кладбища и вовсе керосиновое освещение осталось – обычное дело для старушки-Москвы, не поспевающей за столицей: всё несочетаемое в себе сочетать. Но у входа в новую усадьбу Грибов выправил-таки столб с электрическим дуговым светом, правда, покрывает он лишь въезд в ворота Малого дома, а до террасы с крылечками не достаёт. Но и тот столб – зависть соседей всего Яузского квартала Семёновской заставы. До 1914 года городское электричество неуклонно распространялось от центра до окраинных московских улочек, Мясницкая вон лет двадцать, как светится электричеством. Да с войной проведение тока по городу застопорилось, стройки поутихли, мостовые зияли выбоинами. Теперь бывают перебои тока, значит, и на те улицы, где стоят бесполезные в такие дни столбы электроосвещения, возвращаются вечера под свечами. Возвращаются уютные, но тревожные вечера.

Бестолковыми разговорами засыпано всё время дня. Газеты несут чепуху, сосед раздувает газетные слухи, у мясника в лавке сборище болтунов – вышел, как в вязкой паутине, наказав привезти телятину на дом, терпения не хватает слушать вздор. Нарушил привычку мясо выбирать самому.

Не выношу праздных разговоров. Изнываю от них и ощущаю удушье. Если подобный бытовой разговор застаёт в клубе, в собрании, молча ретируюсь. На фабрике в своём присутствии не дозволяю чинам бесполезно сотрясать воздух. И дома избегаю такой вероятности, точно зная, от кого её ждать. Однажды всё же попался, и мне надолго хватило. Лежал в кабинете по нездоровью: жар, в горле хрипы. Макрина взялась ухаживать за мною и двое суток подряд так деятельно окружала заботой, что я жутко на себя злился, кой чёрт меня понёс в дачных Вишнях на утиную охоту. Полазал-то с собаками по болотцу с полчаса, никого не подстрелил да ноги вымочил. И вот прикованный за то призрачное удовольствие к кабинетному дивану недугом должен теперь выслушивать несусветную чепуху. Макрина, видя, что я в дремоте, телефонировала своей приятельнице провизорше. Разговор о стрептоциде и припарках быстро перешёл к случаям ангины у них обеих, потом каким-то кульбитом к вязаным носкам, шпилькам, бретелькам, резинкам для чулок и прочим гнусностям. Сперва я пытался забыться, отвлечь себя думами о задержке поставок сырца из Голутвина, не помогло. Рюшечки и воланы проникали в мысли о поставках, вытесняя их с упорством пастушьей собаки, выпроваживающей овец на выгон. Пробовал погрузиться в неувязки свежей программы Партии прогрессистов, зазубривал на память спорные места, чтоб после обсудить их с кумом Рябиновым. Но, увы, голос твоей сестры, моя Агница, способный с десяти шагов распилить полено, долетал до слуха и сознания прежде моих собственных мыслей о сырье и политических партиях.

– Он чересчур болезненный. Да, закалённый, да, но болезненный. Предположу, что кутил на сквозняке. Да нет, в каком-нибудь модном ресторане. Да, да, и я так же – чуть сквозняк по ногам, предпочитаю надевать чесучовые кремовые чулки, нет, нет, те, любимые синие, плутовка горничная, кошмар, затеряла в стирке, так из дюжины прочих пришлось выбрать зеленые, натягивала с трудом сперва левый, и дело не в тучности, просто приняла неудобную позу, но сейчас, милочка, я дам вам совет, как запросто справиться с узким чулком и не порвать его, вы сперва скатываете весь чулок, а нацепив его на пальцы, оттягиваете вперёд и оставляете мысок свободным, потом раскручиваете на стопу, голень, икру, на бедро, ну, если у вас, милочка, хватает чулка до бёдра…

Я мысленно нарисовал зелёную дамскую ногу до бедра и ужаснулся тому, что весь рассказ в подробностях повторится на правой ноге.

– О ужас, кажется, мой больной не дышит, странно притих, словно умер, да, да, он такой болезненный… Так вот, милочка, затем берём правую ногу…

Тут удушье ко мне подошло так близко, что я захрипел, стал разъярённо срывать повязку с горла и, откинув плед, готов был выдворить трещотку из кабинета вместе с аппаратом. Но зашла проведать дочь, и под ласковым её взглядом гнев мой испарился. А Макрина спешно договаривала с провизоршей о стрептоциде и кислородной подушке, так и не поняв причины моего удушья.

На будущее предпринял некоторые меры безопасности и уж не попадался так беспомощно в заботливые руки твоей сестры, распускающей добросовестные слухи.

Представь, нынче декорации Лампе делает некто Судейкин. Ты не знаешь его. Зато точно помнишь громкое столичное дело об убийстве жандармского подполковника двойным агентом на конспиративной квартире. Убитый тогда подполковник Судейкин – отец нынешнего подрядчика-художника, а двойной агент-убийца прописан в рассказе у Конан Дойла. Твой любимый английский автор вставил его в рассказ, кажется, о золотом пенсне. Недурно. Но сыщицкие истории я, как помнишь, принимаю лишь вместо снотворного от бессонницы.

Что же наша барынька? Лампа затеяла костюмированный бал. Не на дому ставит, слава Господу – отвёл, а в театре у наших «кукольников»-Бушиных, в Народном доме на Введенской площади. Как всё переплетено: театр стоит на пригорке возле храма. Ещё бы цирк-шапито под колокольней разбили. На премьеру с декорациями столичного Судейкина обещались быть Хлебовы и Лещовы.

Конечно, мы философских факультетов в Гейдельберге не кончали. Оригинальностью не отличаемся, простоваты. Наша образованность доморощенная. Мы недоучки, чем не гордимся, а виноватимся. Но как назвать тех, что на старообрядца глядят, как на макаку? С недоумением спрашивают: «Вы и гимнастику признаёте? И Конан Дойла читаете? И вояжи на Лазурный Берег совершаете?» Отчего же мне гимнастикой не заниматься или про сыщиков не читать? Отчего же не бывать на море, коли плавать умею? Право слово, мы будто экспонаты музея древностей. Ещё бы спросили: «Вы и зубы чистите?»

Я в интеллигенцию или в аристократию не рвусь. Мне и моё место любо. Но и к экспонатам, к туземцам приписывать меня не надо за сорочки, подвязанные витым ремешком, за лестовку в руке, за кафтан с тремя «барашками» назади в посадках. Это не я туземец. Это они конкистадоры.

Сегодня обратно расспрашивала Огонёк, как маленькой её чуть не растоптала лошадь. Ведь наизусть знает, а прилипнет – не отодрать: характер навроде твоего. Сели в качелю под дубом, и стал в который раз рассказывать. Помнишь, предприняли поездку на вакацию, убегали от неверного московского лета. Ездили к морю, на твой пленэр, милая моя художница, в кавказские горы, где расположились на пикник. Горная река обтекала с двух сторон наш крохотный островок в ущелье. Дети ныряли в ледяные «ванны» между камнями, визжа от восторга. Дамы суетились на берегу, импровизируя стол. Я рубил сучья для костра. Няня следила за маленькой Агнией, накупавшейся, дрожавшей под одеялкой на циновке. И надо было ей, няньке, упустить туфлю! Быстрое течение подхватило и понесло. Это приключение всех нас развлекло – догнать, да куда там, впереди крутой порог и вода вниз метров на пять хлещет потоком. Горы невероятно размягчают душу, восхищают фантазийностью Всевышнего.

А тем временем с гор иноходью спускался всадник-абрек, зная здесь единственный брод. И когда мы повернулись от уплывшей туфли на дробный стук, то копыто оказалось занесено над головкой девоньки, нашего последыша, укрытой бязевой одеялкой. Помню своё холодное сердце в тот миг, оно стало студёнее горной воды у босых ног. Крики детей, вопли женщин, твой обморок… Медленные секунды ожидания смерти. Но лошадь оказалась умнее людей – дала в сторону и проскочила, не задев дитя на циновке ни передними, ни задними ногами. Всадник стукнул её коротким хлыстом по крупу и обернулся на нас. Человек тот, с берданкой за спиной, с обмотанной тканью головой, через прорезь для глаз окатил нас таким презрением, что я мигом почувствовал всю нашу городскую беспечность, глупость перед неуправляемой мощью природы. Водопад, разделяющийся на два бурных потока и оставляющий островки из камней между глубокими впадинами-ваннами, мог в любой миг смыть не одну туфлю, одеялко, циновку, но и детей из купален, и нас, взрослых, – без затруднений, как щепку или лист. Ты захолодела и не скоро пришла в себя. Няня зацеловывала Огонька. А сонная девочка наша тёрла глаза, жмурясь на солнце. Пикник испорчен, спешно снялись, забыв о пленэре. Зато ум встал на место. Море и горе.

Иной раз, Агнюшка, то копыто, занесённое над головкой дитяти, напоминает мне горемычную Россию нашу. Несётся на неё Конь Рыжий, заносит копыто, да свернёт ли? А люди беспечно пасутся по краю бурных вод.

На фронтах худо. Завязли. Как бы не провал… В столице министерская чехарда. Но гоню от себя дурные мысли, и без них уязвим.

Post scriptum. Намечены глазницы, ноздри меняют в четвёртый раз.

Олег Ртищев вызнал от грибовского дворника, что хозяина снова нету. Который день не получается застать Максима Андреича в присутственное время. Ртищев без приглашения в дом не входит, жмётся с портфелем синей кожи у садовой скамьи, поглядывая на верхнюю террасу в полкруга, – по ней, как и по нижней, весь дом кругом не обойдёшь. Низкое солнце нависает над медной крышей, ослепляет на миг человека у скамьи, и он не видит, как на террасе показывается рыженькая головка со сплетёнными в венок косами. Девушка тотчас исчезает, не желая быть замеченной. На миг приостанавливается стук пишмашинки за приоткрытым окном, слышится зычный голос домоправительницы. Макрина Фелицатовна кому-то наказывает: «Возьмёшь четыре фунта телятины, не три и не пять. Слышишь, четыре! Нашпигуешь шпиком и чесноком, посолишь “ливерпулькой”, поперчишь смесью перцев. Гвоздики не клади, мне от неё дурно делается. Обмажешь мясо гусиным жиром да густо мажь! Вольёшь в кастрюлю стакан воды и стакан сотерна. Возьми ту бутылку, что на прошлой неделе открыли, нового не бери. Пусть томится мясо под крышкой с полчаса. После добавишь томатов три десертных ложки. Гвоздики не клади, у меня от неё ужас какие мигрени. Снова добавь стакан вина и оставь на малом жаре часа на три. Подашь охлаждённым. Уразумела, нет?»

Ответа не слышно. Гость сглатывает голодную слюну и присаживается на скамью при твёрдом решении дождаться хозяина дома. Дано поручение от Евлампии Палны, поручение ему самому малоприятное. Секретарь прутиком чертит под ногами что-то навроде египетской пирамиды, внутри которой угадывается гордый профиль «фараонши».

Всякий раз при появлении на Малом дворе секретаря к нему приклеивается лакей Глебка. Они дружат, несмотря на разницу возрастов в добрый десяток лет и некоторую нелюдимость характера Ртищева, тот трудно сходится с людьми. Зато Глебка, росший вольно и бесстрашно наивным, отличается расположенностью к людям.

Сам Ртищев из бывших военных, но не по призванию, а по настоянию семьи. Несколько лет назад он окончил Алексеевское военное училище в лефортовских Красных казармах, шефом которого и посейчас остается цесаревич Алексей. Вышел оттуда подпоручиком, но далее по армейской стезе не пошёл, получив полную отставку без зачисления в запас. Увольнение обставили, соблюдя все правила и изыскав соответствующее обоснование, но лишь близкие знали истинную причину: Ртищев выходил из людей того типа, которым всюду не хватает свободы. И надо бы признать: направлять таких на путь служаки-«сапога» есть изначальная ошибка. Что может быть нелепее вояки поневоле? Перед поступлением в училище юный Ртищев ни к одной из наук особого интереса не проявлял – все предметы давались ему одинаково легко. Он обладал упорством характера и склонностью к последовательности в поступках. Преподаватели видели в нём задатки отличного офицера, если бы проявлял он побольше рвения. А рвение-то как раз и отсутствовало: он не находил в себе «счастья командовать» и не имел вкуса ко всему военному. До учёбы Ртищев не мог противостоять семье, после же семья потеряла на него влияние. Но в отсутствие службы в действующей армии и выслуги лет он потерял право носить военный мундир; хотя, кажется, ничуть тем не расстроился. И штатская одежда, и военная форма одинаково шли его статной фигуре, а иного смысла он мундиру не предавал.

Глебка и нелюдимец Олег Львович сошлись на тяге к изобретательству, мастерили малопонятные окружающим устройства, строили расчёты, бредили идеей покорения севера. Максим Андреич на доморощенную мастерскую у себя на хоздворе смотрел снисходительно; Влас – со злорадством и смешком на бесполезных людей; барышни, Огонёк и Тася Голофтеева, – с живым любопытством. Макрина Фелицатовна вовсе не интересовалась: она на хоздвор ни ногой, за распорядком можно следить и не спускаясь с высоких крылец. Гермоген относился к занятиям секретаря и лакея как к чудачеству и напрасности, не несущей пользы коням. Прожектёры же не понимали болезненной любви кучера к лошадям и ещё одного его качества. Кучер мог вместе с барышнями умиляться утятам в позаимствованном у прачки тазу. Пушистые жёлтые комочки, смешно перебирая лапками, гоняли по жестяному озеру таза, доверчиво давались в руки и снова весело плюхались в воду из ладоней. Но подросшим уткам кучер сворачивал шеи так же запросто, как прежде освобождал их красные гуттаперчевые лапки от травинок. Кухарка именно его звала срубить голову петуху или ощипать кур, тогда как лакей, садовник или истопник этим делом брезговали. В лошадях Гермоген душу видел, а за остальными животинами не признавал.

Все на Малом дворе ждали итогового представления механиков-прожектёров, а рутину равнодушно обходили. Иногда на показ механических качелей, лыжного паруса или планера с моторчиком сбегался посмотреть весь рабочий люд с обоих дворов. Запуск планера собрал в лугах возле Яузы, куда обычно гулял Грибов с Пенелопой, гурьбу человек в пятнадцать: и повариха выбралась из цокольного этажа, и прачка потащилась, и подёнщица заодно, и дворник, и доезжачий, и столяр, и кучер, и садовник.

На заливном лугу пропадало ощущение города: обернись на Генеральную, Лаврентьевскую, Бужанинова и Введенскую и обнаружишь лишь крыши, утопающие в зелени садов, – истинно дачная пастораль. Планер с моторчиком и крыльями воздушного змея покружил над лугом, над задранными головами, пожужжал, повеселил народ да и плюхнулся в реку к разочарованию одних, ехидству других и к общему смеху. Говорят, на следующий день звонко хохотала Лампа с компанией: слух о неудачниках-изобретателях, голыми полезших в реку, да не доставших пропажу, достиг и её «вертепа».

Планеры-змеи забросили, с механическими качелями не вышло – не хватало нужной детали, и громоздкое сооружение оттащили на время за конюшню. После того, как из тонкой фанеры у Глебки не получилась скрипка, Ртищев сравнил его с Нансеном, который в юности пробовал изготовить ружьё из обрезка водопроводной трубы, и дело у того едва не кончилось членовредительством. Вскоре Глеба охватила новая идея: домашний телефон. Все знали, что телефонный аппарат стоит в кабинете хозяина дома. Наверху Введенской горы, за театром и церковью Введения во храм Пресвятой Богородицы, устроено городское новшество – уличная телефонная будка. Такие будки расставлялись без стёкол и дверей, с мигающей лампочкой – положительно невозможно разговаривать: слышишь лишь улицу, а не собеседника на том конце провода. А от тусклого моргающего огонька и сам, замечаешь, заморгал, пока пытался дозвониться.

А Глебка задумал самодельный телефонный аппарат, с помощью которого можно будет протянуть связь к молодой хозяйке на второй этаж и даже к Манечке в подчердачную светёлку, чтобы не понадобился больше в доме медный колокольчик. Глебка брался через барышню договориться о проложении проводов по лестницам, он же обещал найти войлок и подсобрать угольный порошок, а жестяную мембрану и сам провод подрядился достать Ртищев. На Глебовы идеи Олег Львович с удовольствием отвлекался от заданий Евлампии Павловны. Он служил ей в рябиновском семействе и остался на секретарской позиции, когда Евлампия стала замужней дамой. С супругом её Ильёй Грибовым секретарь запросто сошёлся: у того при инженерном образовании, должности второго владельца мануфактуры и статусе наследника оказался лёгкий характер, да и возрастом они близки.

Секретарь вёл расписание Евлампии, выполнял отдельные поручения, разъезжая по городу, выкупая билеты на поезд её гостям или доставляя почётным гражданам пригласительные билеты на мероприятия, организованные молодыми Грибовыми вместе с «кукольниками», а иногда и с «барабанщиками». Одни «законники», пожалуй, не участвовали в причудах сродственницы – не по статусу: к чему солидному правоведу несолидные развлечения, репутацию попортишь. «Барабанщики», получившие семейное прозвище из-за службы зятя в военном оркестре, наоборот, не против были поиграть на площади или в городском саду, а иной раз и в постановках театра, где верховодил второй зять – артист-«кукольник». Барабанщик Лещов успел повоевать на Юго-Западном фронте в полковом оркестре, в Горлицком прорыве попал под бомбёжку, контужен, помещён в шереметевский госпиталь в Кусково и после прохождения лечения комиссован вчистую. У Грибовых не любили вспоминать, как зять чуть не попал в «польский мешок». Но периодически беспокоящий его лицевой тик не давал забыть о контузии.

Секретарская служба вовсе не была для Ртищева рутиной, дарила неожиданные знакомства, хорошо оплачивалась, а главное, давала свободу, чем особо дорожил Ртищев. Единственной издержкой оставался дурной характер нанимательницы. Евлампию Грибову-Рябинову побаивалась вся прислуга Большого двора: она и прикрикнуть могла, ногами затопать и, того хуже, прищуриться да таким взглядом окинуть, что допустивший провинность и сам не рад был, что на свет явился недотыкомкой. Иронично-уничижительный взгляд Евлампии в Большом доме всего два человека и выдерживали: Илья Максимыч да Олег Львович, муж да секретарь. Илюша сам принимался вышучивать супругу, помещицей прозывал, она и сбрасывала своё «барское» настроение и ластилась, виноватясь. А секретарь в ответ чёрным рябиновским глазам мог взглянуть серыми своими по-ртищевски: «Что такое, Евлампия Павловна, это вы мне?» С секретарём не выходило с разбегу брать верх – за ним признавали безупречную исполнительность и цельность характера. Ртищев всегда сдержан, всегда чуть отстранён и всегда при синем портфеле.

Как ты запечатывала письмо… Как грела руки у огня… Как ты писала в свой дневник… Как мыла окна пред Пасхой, не прося прислугу, сама стараясь хоть в мелочах угодить Господу… Как поливала наше Дерево Счастья… Как читала вслух Библию, изредка поднимая полные нежной требовательности глаза: слушаю ли, не уснул?.. Как споро сворачивала нить, а задумавшись, упускала клубок. Он катился по комнате, с нитью играл котёнок. Как ты держала гроздь винограда… Две кисти сливались в одно произведение искусства: виноградная лоза и женская рука. Ягоды наполнялись солнцем августа.

Всеми теми картинками до сих пор полон и мучаюсь. Вызываю видения о тебе, тогда чувствую, что живу. Как неоправданно глупо – понять цену близкому человеку лишь после его необратимого ухода.

Вчера видел в проёме окна твой промельк, зыбкий профиль. И возле забора – жасминовое похмелье, в каком ты скрылась. Сад – единственно что живёт вокруг. Сад меняет мою картину жизни. Сад меняет моё зрение. Сад ежедневно меняет чью-то жизнь. В саду каждый день и каждую ночь что-то происходит. Да я и дом, и сад отдам. Лишь тебя, Агница, не мог бы отдать. Но Бог не спрашивает.

Рядом с тобой я мальчик, старик, мужчина, юноша… не знаю, кто я… едва ты берёшь меня за руку, держишься детскими пальчиками за моё запястье, крутишь головой по сторонам, вечно опасаешься чужих экипажей, боишься переходить мостовую. Четырёх дочек и сына родила, а оставалась невеличкой. Господь видит, как я готов ко всем твоим слабостям, как рад прийти на помощь, спасти, услужить.

Но не одними видениями-воспоминаниями мы живём. Нынче – нелепое событие. Поздним вечером бросаю укорительный разговор с кучером Гермогеном, удивил он меня: у коня перхоть появилась, а у кобылы брюхо запаршивело. Задал трёпку, да он – снулый, погружён в себя, не заболел ли…

Отпустил конюха до утра. Обошёл сад. В который раз благодарил Господа, что дал мне счастье работать в саду. В своём саду. В Его саду.

Темнота легла. Всюду порядок, как и должно быть к вечеру тяжкого дня. За спиной недоумение и недовольство Пенелопы: мол, чего спать не идёшь, терпит мою бессонницу. Слышна перекличка наших и соседских садовых посадок. В густой темени пронзителен чистый звук голосов залётных птах. Соловья из соседской посадки слышно слабее: тот на верхотуре, над крышами, над пиками высоких груш, – а наш оглушительно близок, хоть тоже не достать. Долгие протяжные зовы в перекличке. Близкий поющий ангел так чисто, так побеждающе звучит, зазывая в надмирную высоту. Хочется выбраться на верхнюю террасу, оттуда слушать. Да что беспокоить «верхних», в окнах дочкиной комнаты мягкий свет. Не находя сил уйти с воздуха, опёрся о ствол дуба, боясь шелохнуться. И снова говорю себе, что утерял право на счастье. Не прощу себе твой последний день никогда.

Вдруг заметный шорох в верхотуре кроны, отвлекаюсь от своих грёз. Глаза привыкли к темноте, и вижу скрючившуюся фигуру на самой верхушке, напротив окон Огонька, нет, пожалуй, выше, левее, напротив Манечкиного оконца. Собирался засвистеть, привлечь внимание собаки, сторожа и самого ночного татя. И тут внимание моё захватило поразительное зрелище. Чуть правее кроны со скорчившимся в ней человеком, на перилах верхней террасы в полупрозрачной синеве неба я отчётливо разглядел белый силуэт. Простоволосая девушка в длинной сорочке шла по узким перилам, словно по Арбату. Вероятно, она находилась на одной высоте с вором, но не замечала его, держа голову неестественно высоко поднятой; зато тот, должно быть, отлично видел её, словно по воздуху направлявшуюся к нему в высоте. Должно, тать сей час испугался, и сук под ним звучно хрустнул. Фигура девушки закачалась, нависла над балясинами террасы, я и сглотнуть не успел, думая, убьётся. Но фигура тут же качнулась назад, потеряла свою плавность и, припадая к полу, хромая, исчезла во тьме дома. Стало быть, бедная хромоножка к тому же лунатичка. Ну, тут я свистнул почище соседских соловеек. Пенелопа с громким лаем бросилась ко мне, она знает тот мой свист – опасность. Вор шумно сорвался с сучьев, корябаясь, ударяясь туловищем, пока не упал мне ровно под ноги.

Post scriptum. Сегодняшняя новость о царственной линии подбородка и скулы отошла в забвение после ночного переполоха.

Огонёк, жадно сглатывая, пила из носика заварочного чайника. Кяхтинский «фамильный» чай фабрикантов Сиу оставил терпкое горьковатое послевкусие в гортани. Развернув пергаментную бумажку, вытащила печеньице, пустую бумажку там же бросила. Буфетная дверца протяжно проскрипела, выдав. За стеной на миг перестала стрекотать пишмашинка. Огонёк, взбивая подол юбки в лоскутную пену, бросилась вон из залы через привратницкую на крыльцо. Прежде чем тётка попытается застигнуть нарушительницу у буфета, та соскочит со ступеней в сад и поди догони. Знала, Огоньком прозвали её не только за веснушки и рыжеватый отлив в пшеничных волосах, как и у матери-покойницы, но и за стремительность движений, порывистость походки, скорую руку, меткий глаз, острый язык.

Макрина Фелицатовна в самом деле привстала с кресла, намереваясь уличить негодницу: небось чай тянет из носика. Но тут же и плюхнулась обратно – всё одно не догнать вертихвостку-племянницу. И продолжила отстукивать металлическими рычажками по чернильной ленте: «О Розалина, будьте моей женой…»

На хоздворе кухарка и Манечка режут яблоки в большой медный таз. Рядом Влас точит топор.

– Влас, подойди-ка. – Огонёк остановилась возле Манечки, схватила ломтик яблока из таза, после печенья показалось кислым. – Смажь в зале дверцу буфета. Скрипит.

– Которую?

– Правую.

– У какого буфета?

– У орехового.

– За тем и звали?

В настырные глаза Власа смотреть невыносимо. У взгляда его есть магнетическая притягательность – чёрные зрачки грешника-монаха, закрывшего себя в скит. А чётко очерченные губы словно нарочно выписаны искусным художником, красивые губы. И вообще весь его нагловатый вид смущает непосредственностью. И поведение, какого не ждёшь, непоследовательное. Уж сегодня-то точно не должен бы Влас задираться и так близко в глаза смотреть, до смущения. После ночного происшествия, взбудоражившего весь дом, ему бы носу не казать из истопницкой. А он, как герой дня, выставляет содранную кожу на руках и ссадину на скуле.

Огонёк, не ответив, направляется в оранжереи, на ходу делая глаза Манечке. Маня понимает молодую хозяйку, как никто. Молчаливый наказ разузнать, чего это Влас ночью по деревьям лазал. Но Огонёк уже скрылась за листвой, а Манечка и рта не открыла. Не станет она расспрашивать Власа при кухарке: ведь говорят, это в её, Манечкины, окна он заглядывал, не с руки ей. И барышню заночевавшую, чудаковатую хромоножку, напужал, не расстроив крепкого Манечкиного сна. Пусть сам оправдывается и терпит наказание, ему назначенное. Вьётся янтарь вкруг смуглой шейки Манечки, головка черноволосая сосредоточенно склонена вниз, руки споро работают. Едва кухарка уносит готовую работу, Влас бросает точило, на два шага приближается к девушке, но замечает худощавую фигуру с руками-ветрилами, направляющуюся к садовой лавке, уставленной тазами и мешками яблок.

– А не врёшь, твою втустепь? Сменяет? На мотор, втустепь? – Кучер, заметно подвыпивший, напирает на раздосадованного Власа.

Истопник откладывает топор на пень-колоду для рубки мяса и птицы. Ненароком не зацепить бы дурака-конюха. Да с него и кулака Власова довольно будет.

Манечка прислушивается: не нравится ей их разговор. Это блажной-то Гермоген, вечно обходящий истопника за пять саженей, вдруг хорохорится и напирает?! Это Влас-то, сроду никому доброго слова не говоривший, обнимает кучера?! Истопник поспешно увёл хмельного, поминутно оглядываясь на девушку: «Идём-идём, там в шкапчике у меня…» Манечка, не выдавая интереса, из-под локтя, убирая прядь со лба, зорко высмотрела, как те двое скрылись в угольном подвале.

Когда вскоре истопник выбрался из-под дома, у скамьи оказалось пусто: ни девушки, ни таза, ни мешка с яблоками. В колыхавшейся садовой листве крошится медленное сумеречное солнце, в кронах зависает слабый благовест с Введенской колокольни. Из окон высокого первого этажа глухо доносится стрёкот пишмашинки. От ворот – хруст дворницкой метлы о брусчатку. И снова топор Власа досадливо запел под точилом.

А через четверть часа мирная благость грибовского сада огласилась криками и смехом. Народ высыпал к крыльцу на хоздвор, где у каретного сарая конюх Гермоген выделывал затейливые антраша. Его подбадривали дворник, сторож, столяр, Влас свистел по-разбойничьи. Хохотали кухарка с прачкой, вытирая краями фартуков слёзы с одинаково распаренных лиц. На малое крылечко из дому выскочили Манечка с Огоньком, со второго этажа, из своих комнат, наблюдала за пляской Макрина Фелицатовна. Оборвавшему танец кучеру Влас услужливо подкатил колоду и помог на неё взгромоздиться. Гермоген с трудом балансировал, но удерживался, а найдя равновесие, затянул романс «Пара гнедых»:

Из-за каретного сарая к компании подошли Глеб и Вещий Портфель с длинными рейками в руках. Глебка сперва поддался общему веселию. Но прочтя на лицах Огонька и Манечки, так и не спустившихся с крылечка, тревогу, и сам перестал улыбаться. А товарищ его недоумённо смотрел на хохочущую публику вокруг человека на пне, орущего сквозь слезу:

Певец таки свалился со сцены, но его подхватил истопник, предлагая добавить из бутыли с мутноватой жидкостью. Но приложиться к горлышку конюху не удалось. Ртищев отодвинул плечом истопника, забрал у конюха и передал бутыль Глебке. Манечка с поварихой увели Гермогена в конюшню на топчан. А тётка со второго и племянница с крылечка, не видя друг друга, но одинаково сложив руки на груди и не вмешиваясь, молча наблюдали за стычкой между Ртищевым и Власом. Влас ниже ростом, но плотнее и в землю словно врос. Олег Львович тоньше, хрупче, но собраннее, будто подтянутый портупеей, и видно – уступать не собирается. Дело нехорошо бы кончилось, да конец происшествию положило внезапное появление Грибова с доктором Спасовым, опиравшимся на трость с орлом-наконечником. Те выбрались из ледника при сарае и заметили несвоевременную суету сбоку дома. При появлении Максима Андреича и доктора с ледяным взглядом собаки хаски хоздвор мгновенно опустел. У сарая остался один секретарь, сосредоточенно пристраивающий рейки к ровной кладке дровницы. На малом крылечке и в окне над ним – никого.

Хотел посоветоваться с тобой о Вещем Портфеле. Прилипло к Олегу Львовичу дурацкое прозвище, слетевшее с острого язычка нашей младшей. Жёлудя она Бурбоном прозвала, тётку – ключницей Малушей, кучера Гермогена – эквитом. Боюсь представить, какое прозвище бы досталось мне, не будь я её отцом.

Ртищева не понять до конца. И дело у него несерьёзное – секретарь. Сам по себе приятливый, бесспорно человек чести, однако будто бы неидеальной перворазрядности. Чересчур закрыт, не допускает до себя. Человек-дверь, но со сложным сувальдным замком. Человек будущего? Но не того, что вот-вот свалится на нас вслед за бесславной войною. А какого-то, возможно, уж совсем далёкого, невидимого отсюда. Может, он как раз тот новатор, тот разрушитель, каких приветствует Жёлудь? В лучистых глазах Олега Львовича есть определённость, есть как будто бы знание порядка мироустройства. Как в нём сочетаются прямота, увлечённость жизнью и едва скрываемая непереносимость людей?

Есть в тех глазах и трезвость ума, и ответственность. Но, кажется, ответственность не за весь мир, а за себя единственного, отстранённого и отстранившегося, – вот что настораживает. Говорил о нём со Спасовым. Доктор взглянет стального отсвета глазами, тряхнет русой шевелюрой и излишнюю прямоту, отсутствие рефлекса лгать и изворачиваться безапелляционно признает за ненормальность пациента. А не бесстыжесть ли есть аномалия? Эх, даже доктор, врачеватель тел и душ, привык, что жить ложно, блудно и расхристанно – норма, а жить по правилам – скучно и удушливо. Да верит ли наш врачеватель в Бога? Кажется, и в медицину свою не верит. Говорят, снял табличку «Доктор Спасов» со своих дверей, чтоб не беспокоили излишне. Однако «доктор поневоле» нелепее «офицера поневоле». Спасов скор на вердикты и диагнозы. И стране диагноз поставил. Россия, говорит, безнадёжно больна, и мы проведём ей глубокую терапию, а может, и хирургия понадобится.

А Ртищев не просто так к нашему семейству прибился – в том есть загвоздка: не Лампы ли происки, не ею ли приставлен? Глебка в него влюблён. Фантазёры. Утопики. Всё мечтают об идеальном мире. Впрочем, малец наш влюблён во всех сразу: и в истопника, и в Огонька, и в сестру свою, да и в меня тоже. Но Олег Львович его изобретательность направляет и ведёт с ним философские беседы. Намедни слышал их разговор под окном кабинета. Сетовал Ртищев, что мыслителя нынче не любят, мечтатель человечеству не нужен. Вот объявился когда-то миру Нансен – любитель путешествий, прогремело его имя, разведал он движение полярного льда, пересёк на лыжах ледяной щит Гренландии, стал норвежским посланником в Лондоне и постепенно завладел всеобщим вниманием. А о нашем, российском исследователе-географе Эдуарде Васильевиче Толле вовсе никто не знает. Человек Землю Санникова видел, в экспедиции ходил на Святой Нос, на Новую Сибирь. Одного чествуют в каждом порту – другого скептически называют североманом и забывают погребённым подо льдами. Но такие индивидуумы штучны. И теперь, мол, все щами да пирогами живут и первенство отдают не человеку на лыжах, а человеку с ружьём, стрелку, солдату-завоевателю. А восхищение миром утеряно.

И как тут не согласиться. Хотя сам Олег Львович – неплохой стрелок, Илюшку осенней охотой обошёл в поживе. Боксирует хорошо. А меня обогнал на турнике. На мои ежедневные обливания смотрит скептически – воды холодной не переносит. Хотя сам он из «соколов», участник общества «Русский сокол»[1], что, кажется, раздражает его патроншу, поскольку секретарь её регулярно отлучается на занятия фехтованием и боксом.

Так вот, явился ко мне Вещий Портфель с поручением. Удумала Евлампия Пална новое безобразие – арендовать ручей. Некто Кузмин из столицы ставит «Венецианских безумцев». Ранее меня уверили, что действо будет проходить в Народном театре на Введенской, ну а у них, мол, в Большом доме идут лишь репетиции. Так теперь наша эксцентричная особа через секретаря просит разрешения репетировать на спуске сада, подразумевая под ручьем Хапиловки венецианский Гранд-канал. Затевает строить декорации в виде моста, а кучера моего Гермогена нарядить гондольером. Любопытно, Илюша тоже драпируется?

Меня в подобный балаган втягивать понапрасну, я-то пока не безумец. Война идёт, а они лицедейничают. Впрочем, и вся Москва развлекается, и, говорят, столица так же – погоревали, свыклись и отстранились. Дамы света перестали собирать благотворительные базары, подштанники на армию закупать и писать открытки в окопы. А у подросшей за годы войны молодёжи всё-то с подвывертом: они от фронтов отстранились, не мы, мол, ту войну затевали. Лампе интереснее, к примеру, провести духовой оркестр по кварталу. Сыграть маршевые песни – дело хорошее. Так под конец оркестрик её переходит на коверканье, кривлянье и какофонию. И собирает вокруг себя столько зевак, что всю улицу запрудят, движение останавливая. Им даже неважно одобрение публики. Просто выхлопа ищут, шума, бардака, хаоса. И потом, хохоча, корчась, доморощенные сатиры, пищащие гуттаперчевые чёртики три дня обсуждают бледные лица городовых. Пощёчина миру и общественному вкусу – их кредо. Да как бы самим от мира в рожу не получить. Расплата за юродство, за сомнамбулическое призывание «перемен, перемен» неминуемо с теми переменами и придёт.

А по газетам если брать, то на фронте худо. Повадились в окопы некие «братальщики». Наезжают в войска штабные и сменяют боевых офицеров, что ниже их чином. Приказы отдают такие, что солдатам выполнять никак не можно и страшно становится от мыслей об измене в ставке. Неужто впустую все смерти за два года, с 1914-го? Господи, пусть придёт та смерть, какую Ты в нас заложил.

Post scriptum. Говорят, переносица не даётся. Но что самое трудное? Нет, не глаза. Самое сложное – лоб.

Грибовская мануфактура полста лет назад пошла с места потешного петровского войска в Семёновской слободе. Бабка Максима Андреича затеяла своё доморощенное производство между Хапиловским прудом и рекой Синичкой. Бабка Наталья – вдовая купчиха первой гильдии – собрала артель с сыновьями и земляками из Ейска. Испросила разрешения от Императора на производство драдедамовых платков из короткой ворсом грубоватой шерсти. Шерсть покупали грязную, сами вычёсывали, отмывали до светлого тут же на пруду. Платки и салопы выходили тонкосуконными, дешёвыми, лёгкими и тёплыми, с орнаментом и без. Сперва беднота оценила, после и мещане с купцами потянулись. Когда Натальины сыновья выросли и на ноги прочно встали, она решила выделить им наследство. Но со старшего и среднего расписки взяла, что после её смерти претендовать на капиталы с артели и тяжбы против младшего брата вести не будут. Один завёл красильное дело «Иван-старшой Грибов», другой – торговлю шерстяным товаром «Грибов-середний и К^о». Сама купчиха осталась единовластной хозяйкой, при ней – последыш; твёрдо держалась за принцип: семейные разделы не могут сокращать семейное дело. С последышем взялась вдова за расширение производства. С нанятых людей три шкуры драла, но и платила по-честному. Работали у неё и дети, и взрослые по двенадцать часов. Возле ручного станка детям бросали тюфяки, тут же они и спали. Свою жизнь и жизнь родни положила на создание фамильного предприятия.

Как ухватистая бабка Наталья почила, младший сын её уже имел своих сыновей и образовал «Промышленно-торговое товарищество мануфактур братьев Грибовых», где трудилось с полтысячи человек. Когда фабрика от отца прочно перешла в руки Максима Андреевича, то у товарищества в активе находились прикупленные площади в Лефортовской части 13-го квартала, заимелись торговые площадки в Лубянском пассаже и на Маросейке, а число работников перевалило за тысячу.

Каждого Максим Андреич знал в лицо, многих помнил, как нанимал, почти у всех состоял в знакомстве с роднёй, несколько раз был зван в крёстные к новорождённым. Предпочтение отдавал работникам старообрядческой веры беспоповского согласия, но и поповских охотно брал. Завёл порядок по воскресеньям и праздникам устраивать общинные обеды. В полдень, никак не ранее, аккурат после праздничной службы в церкви, меж фабричных зданий накрывались столы со свободным подходом. И рабочих своих потчевал, и родню их, пожаловавшую из деревни в город. Любил, чтоб в такие часы работники по-выходному наряжались. Самые ловкие да ушлые знали нрав хозяина, к столу заявлялись в последних рядах, чтоб обратил Максим Андреич на них внимание, мол, лоб расшибли, так молились, что к угощению опоздали. Но хозяин и сам не промах, истово верующих от ловкачей отличить умел. У нескольких пар из фабричных стал посажёным отцом и на свадьбу давал за девушек-работниц хорошее приданое. А умельцам, пожелавшим выделиться в отдельное производство, изучив их трудовой лист, выделял начальный капитал. Для желающих открыл курсы прядения и ткачества наподобие заграничных: станки немецкие, а приёмы, пряжа, учителя – наши, местные.

В будние дни за чистотой следил, мог любого в цеху остановить: «Ну-ка, братец, сапоги-то сыми. Э, да у тебя портянки мыши сгрызли, у рубахи-то ворот лоснится…» Ставил таким простой и велел привести себя в порядок, назавтра показаться. За здоровьем наёмного люда следил и доктор Спасов, наезжавший дважды в неделю в фабричную больничку, выстроенную приказом Максима Андреича. На грибовской мануфактуре в тысячу душ эпидемий не бывало: случаи калечные попадались, пожары случались, а эпидемий никак нет. Помимо платков да салопов перед войною ещё и одеяла суконные изготавливали, а с войной перешли на выпуск обмундирования и «кавказское» сукно для черкесок гнали.

На территории фабрики давно открыты квасные павильоны, несколько столовых, моечные, гигиенические комнаты. По утрам бесплатно доставлялась газета «Московская копейка» с приложениями по домоводству и здоровью. Торговая лавка спиртное не сбывала, лишь провизию. Курилок не заводили – старой верой то не приветствуется, да и огня боялись. Вата, пух, хлопок, лён, пакля, шерсть, войлок – всё легковоспламеняющийся материал. За каждым цехом закреплялся наблюдатель, и своя пожарная команда имелась. Когда случалось побежать огоньку по опилкам, по бобинам с пряжей, тогда быстро, дружно гасили: и песок в доступе, и вода из пруда подведена в мастерские. Но и мука в кулях, бывает, самовоспламеняется, не только пакля. И однажды серьёзный пожар случился ночью. На тот раз обошлось без жертв, да с большим убытком. Тушили четыре команды: своя и городские – семёновская, лефортовская, преображенская. Сторож оказался обожжён – сперва сам взялся гасить пламя.

По итогу вышел недельный простой двух цехов. Со временем наверстали, отремонтировав, наладив, народ успокоив и проведя расследование. Четыре полицмейстера занимались, поскольку пожар на фабрике – инцидент крупного масштаба, городскому голове в момент доложено. По его указанию малые производства, фабрички и мастерские за частые случаи пожаров закрывались без права открытия. У фабриканта Грибова пожар – случай из ряда вон, а тут доложили: поджог. Источник огня обнаружили в красильне и без рукотворной помощи огонь никак не мог в сушильни попасть. Подозрение тогда пало на братьев Асинкиных, поступивших на фабрику года за три до случая, работящих мастеровых, да уж с такими говёнными характерами – не приведи господи. Асинкины, старший и средний, вечно лаялись с управляющим и приказчиками, старшинами цехов, задирались в столовой, в моечной, скандалили в лавке фабричной, нередко дрались со своими же цеховыми и попадали в участок за неподобающее поведение в общественном месте. По совокупности состояли старшие братья под надзором полиции. Своих работников Грибов никогда в обиду не давал: многие случаи споров, обид, краж, мордобоя разбирал сам, не обращаясь к фараонам. Но дым, огонь, крики, убытки, видимые глазу, не скроешь. В тот раз пришлось прибегнуть к посторонней помощи и полицию допустить на фабрику.

С братьями Асинкиными у хозяина-мануфактурщика имелись давние счёты. Бывало, один запивал, другой подхватывал, и оба уходили в запой. Простой им прощали, не рассчитывали вчистую, но деньги из жалования пропорционально прогулянному вычитали. Братья возмущались, за глаза звали Грибова «паразитом» и «кровопивцем». Грибову доносили, тот морщился или ухмылялся, не более. За один из прогулов сняли с нарушителей больше прежнего, оставив едва-едва на пропитание до следующей получки, и то поди заработай. А в деревню их родную послали ярлык «Асинкины – пьяницы», как в старину делалось. Братья возмутились. А управляющий в ответ: за рецидив. Хозяин с решением управляющего согласился. Через две недели ночью загорелись красильня и сушильни. По допросам сторожей, поварихи рабочей столовой, цеховых работников и кладовщика выяснились подробности про керосин, масло, самогон. Троих братьев забрали в каталажку. Но Грибов младшего брата, шестнадцати лет, отстоял. С фабрики всех троих пришлось уволить. Максим Андреич думал о третьем брате: попадёт мальчишка в острог, только спортится. Забрал Власа Асинкина к себе в дом как сироту, оставшегося без присмотра старших. Многому учил смышлёного парня, но не мог не признать, что, вырастая, мужая, делается Влас характером всё больше в родню: упрямым, глумливым, вспыльчивым. Хотя в схеме труб водоотведения, в системе отопления, в котлах, печах и каминах, притяжной и вытяжной вентиляции обоих домов, разбирался тот лучше всех других из грибовской прислуги. Братья его в каземате долго не просидели; в дни чествования трёхсотлетнего юбилея дома Романовых много разбойников по амнистии высвободилось. Дальнейшей их судьбою Грибов не интересовался. Да и они не приближались больше ни к фабрике, ни к грибовскому дому.

Текущее управление делами мануфактуры Максим Андреич надумал передавать сыну. А сам занимался вопросами посложнее: собранием пайщиков, утверждением годового баланса и отчёта, выплатой дивидендов и расчётом размера основного капитала после подбивания кредита и дебита. За два военных года грибовский капитал вырос на полтора миллиона золотых рубликов.

Илья Максимыч с управляющим решали насущные фабричные дела: поставку материалов, издержки производства, вопросы складирования, сбыта, неувязки с персоналом – большим живым организмом сплочённых трудом и одним делом людей, имеющих притом собственные, отдельные беды и горести, болевших, дравшихся за пустяк, умиравших, остававшихся вдовами, бобылями, сиротами в два военных года. Управляющий в раздаточной конторе ежедневно докладывал Илье Максимовичу о конкурентах, ярмарках, ценах, спросе, покупательской способности, случаях промышленного шпионажа, распределении помощи малоимущим.

– Хлопку нехватка.

– Чего так?

– Прежде процентов сорок пять из Америки шло – нынче нету. Краски не достаёт. Одна чёрная в избытке, цветных никак нет. На лёгкий товар ничего нет. Дела тугие.

– Что предпринял?

– Дал телеграмму на Нижегородскую ярманку: по две копейки накинуть на аршин. Ярманка идёт у всех суконщиков хило – пятьдесят процентов торговали. Продажа, говорят, чижолая: за наличный расчёт.

– Сколько компаний полопается!

– Казалось, война спрос возродила, запустила потоки.

– Ан нет, разоряется купец, потому что народец нищает. Ну а по шёлку что?

– Сырец из Китая вконец гнать перестали.

– Может, и на руку нам.

Илюша исправно ежедневно ездил на фабрику, слушал доклад управляющего, но как его ухватистая прабабка Наталья не горел. Больше рвался к молодой жене, к её развесёлому «вертепу», хотя и тот ему изрядно поднадоел.

Жизнь – прогулка в бытие из небытия. Почему без тебя я не потерял вкус к существованию? Брак кончился, но союз не расторгнут. Вот часто в книжках пишут: «А верите ли вы в любовь, встречали ли её?» А я ведь только так и жил – в любви; иного не знаю.

Иногда встречаешь человека и угадываешь: любовь будет долгой и счастливой, прекрасный союз может с ним состояться. Потом люди сходятся, вступают в брак и чувство приятия исчезает, остаётся привычка пить чай в одно время. Но у нас, Агнюшка, совсем не так. И по сию пору не понимаю: почему мой двойник, моё повторение, моё зеркало – женщина. Не объяснить мне такого полного совпадения во вкусах, взглядах, в случаях говорить в одно слово – до смешного. И только тем полным слиянием, той силой накала я и оправдываю краткость нашего брака.

Людям присуще называть новое, им несвойственное, привычными, понятными словами. Впрямую никто не говорил, но, думаю, за глаза звали меня подкаблучником. Им невдомёк, что мужчина и женщина могут существовать рядом на равных, не возвышаясь друг над другом. Могут прожить много лет, не насытившись, не растеряв страсти. Ну и пусть их.

Нынче хрустальное небо. Звук в воздухе чище, длинней, пронзительней – так бывает с приближением осени. Лето всегда коротко. Заметно убавился в свете день. Это обстоятельство печалит. Фабричному люду скоро затемно вставать: и на службу в храм, и к станку. День кончился и сложен в кладовых у Господа. Не перепишешь.

Ходил к специалисту по грудным болезням. Огонёк настояла, будто нашего домашнего эскулапа мало. Спасов – хороший доктор, только вальяжен и будто устал лечить. Смотрит мимо человека ледяными глазами собаки хаски. Он обладает редкой особенностью менять взгляд от постного до стеклянного в зависимости от обстоятельств.

Дочь опасается грудной жабы из-за моей одышки. Да, сердце разошлось вовсю, и часто холодный пот. Вокруг сердца всё болит, а где сердце – там боли нет, потому что и сердца нет – ты его забрала. Специалист ничего не отыскал. Впрочем, просил умерить пешие прогулки с двух часов до получаса, пощадить себя с подтягиванием на турнике и обливанием водой. Результату – что не нашли ничего – я обрадовался, а Огонёк опечалилась. Однако и сам вернулся домой с осадком. Не по возрасту мне конфузиться, а сконфузился. Помощник доктора по грудным болезням, студент с липким пробором, после того, как велено мне одеваться, нарочито отворил сворки окна, проветрить, мол, дурно пахнет. Я – то ли запыхался в спешке, то ли переволновался возможному приговору – вспотел. Ну ведь всякий потеет. Зачем же так неприкрыто указывать человеку на его минутную слабость – это всё равно что на увечье пенять, поджимая губы. Виновен ли человек в увечье? Не от Бога ли врождённое? Отчего-то засмущался, словно меньше ростом стал, и виновато ретировался. И потом серчал на своё детское поведение. Отчего это мы перед докторами робеем?.. И вообще во всяком присутственном месте подбираешься весь, будто должен им чего, а ведь на самом деле должны они тебе – чиновники, бюрократы или большие помощники малых начальников: на копеечки с твоих фабричных налогов существуют.

Из Большого дома сегодня принесена весть: Илюша участвует в карнавальном шествии Лампы в костюме рынды и с бердышом в руках. Ну хоть не в папуасской юбке. Кланяюсь, кланяюсь тебе, сын. Прими мою отцовскую благодарность.

Илюшкина обожаемая Лампа сбивает и нашу Агнию с толку, и её переманивает «в искусство». Бушины, впрочем, поддержали, тут нечему удивляться – «кукольники». Краски, мольберты, гончарный круг, глина в сторону. Нынче модные тряпки, куклы, занавесы, сцена… Я не против и дочку не тороплю с выбором, но присматриваюсь, что выйдет. Как сверкнёт глазом со смешинкой да скажет тоненьким голоском: mon papa, на плечо голову положит и станет бороду мне оглаживать, так душу мою и умягчит. Она красива. Вот и Евлампия, сноха, – красавица из красавиц, да на другой манер. И тут не одно родительское чувство во мне гордынится. А просто красота разная бывает: от одной тепло и счастливо, о другую обжигаешься и быстро забываешь, а от третьей так морозно, что и подойти боишься.

На фронтах – хуже некуда. Зажмуриваемся. Ждём обвал, не иначе. Обвал рубля, империи, жизни. Дела в стране никудышные. Рано стемнело, и в первые же сумерки мраком замкнуло небо. А уже к шестому часу люди потеряли совесть, к седьмому – порядочность, к девятому – благородство. Страшно подумать, что ждёт нас в полночь.

Дела на фабрике идут куда как лучше. Даже совестно признаваться, наживаюсь на горе. Война подфартила, будь она неладна. Получил повторно государственный заказ на сукно, толстую ткань из шёлковых очёсов, на подкладки для шинелей, на канифас: и простой базин, и базин-рояль. Когда-нибудь шинели вовсе выйдут из носки, тогда жизнь будет ближе к миру. Но пока-то, пока… Тут и гордость, тут и неспокойная совесть: а не остановить ли всё? Остановить фабрику. Станки. Сбросить с себя, передать дела сыну – оказалось мало. Спасов называет мои переживания «ложной самостью» и ставит диагноз «зачатки панического расстройства». Скор наш доктор на диагнозы. Я только в бороду крякаю да живу по-своему. Но доктор отчего-то за мысль остановить фабрику, распустить персонал ухватился, настаивает, при каждом удобном случае напирает. Может, я ему как медицинский случай интересен?

Без тебя говорить мне не с кем, да и не хочется.

Каждый раз уворачиваясь от необходимости диалога, уединяясь, я всё-таки наталкиваюсь на чьё-то настойчивое требование ответить – по делам ли фабрики, по нуждам ли дома или просто на вопрос прилипчивого прохожего в самом уединённом уголке на берегу. «Ах, как хороша ваша собака, – говорит прохожий, – bellissimo!» Казалось, можно бы промолчать, но тот не унимается. Хвалит погоду, баркасы, ошейник, собачью поступь и воспитанность. На всё можно кивать, словно немой. Но прилипала вдруг спрашивает: «Это самоед? За сколько лет дрессировки достигается эффект?» И ты припёрт к невидимой стенке. Удовлетворившись, прохожий раскланивается и уходит, насвистывая. А ты начинаешь отсчёт своему молчанию заново, чертыхаясь и радуясь, что Пенелопа не задаёт вопросов и понимает команды без слов, по одному только натяжению поводка или взгляду.

В одиночестве я много раз пытался достичь абсолютного молчания. И ни разу не дошёл до степени невыносимости. Какова же мера отрешённости, что утешит моё сердце?

Таковы нынешние новости. Целую тебя без концов.

Post scriptum. Тем временем готова шея.

Канарейки сновали по клеткам и заливали весь второй этаж трелями радости новому дню. В подвесной люстре ангел со стрелою в руках мчался по кругу в резной колеснице. Огонёк нежилась в кровати, таращилась в медную люстру с парадными колесницами в честь победы в войне 1812 года. Тогда победили, нынче вряд ли. Пойти ли на улицу Бужанинова, записаться на курсы милосердных сестёр? И папеньке не сказаться. Или сказать? Папка поймёт и примет. Войне два года. Прежде по возрасту не взяли бы, теперь в самый раз – вот-вот восемнадцать.

До ночи расписывала тарелки. Улеглась за полночь. Снилась новая беличья шубка, беличья кацавейка и белый капор. Хорошо не фата и не подвенечное платье – это пошло. Такому браку, как сердце хочет, – не бывать. Вот про те мечтания и папке нельзя говорить, не примет. Папка снова чересчур грустен, молчалив. Слушать молчание человека в горе – тяжелее нету. Не найти слов утешения разъеденному сердцу.

Вспомнился визит к Тасе Голофтеевой после велосипедного клуба. Сперва сидели у Козочки в комнате, но подглядывания в щёлку старой экономки и приход домой Жёлудя, похожего, по мнению Агнии, на крота в брачном периоде, вынудили выйти на воздух. Таская за собою велосипед, гуляли на Гороховом поле, пока Тася не устала. Тогда присели на скамейку в парке, крутили венки из кленовых листьев и разговаривали. В кленовых коронах снялись в фотоателье Немецкой слободы. Фотограф густо окадил магнием. Не забыть послать Глеба за карточками на третий день. У Таси те же погасшие стрекозиные глаза, скрюченная фигурка… Даже прогулка парком и разговоры о Лампе не развлекли её.

– Лампочка носит велодог в дамской сумке. И выстрелить сможет.

– Я боюсь вашей Евлампии Палны.

– А что же бояться, Тасечка? Она нафанаберенная, но с душой. Иначе бы наш Илюша не взял её за себя.

– Так он в её жучью красоту влюбился. А кажется со стороны, что жук она ядовитый и питается ядом дурного характера.

– Просто она женщина особой породы, способная на поступок. Не станет жить, как аркадские пастушки. Лучшая наездница, отлично поёт, метко стреляет, первоклассно играет в теннис. Первой из моих знакомых записалась в Комитет по устройству благотворительных базаров и изготовлению подарков солдатам.

– Кажется, первой и вышла оттуда? Платья от самой Ламановой. И к тому же, – Тася смутилась, но продолжила, – она фру-фру носит.

– И откуда тебе известно о её белье?

– Так оно же нарочно шелестит. Мамзель вся с головою…

– Тасечка, не ревнуй к её красе. Лампа – природное совершенство, ну, как перламутровая ракушка или кристалл горного хрусталя. Она сводит с ума поэтов, музыкантов. А тот художник, что приезжал из Петербурга писать её портрет…

– Сомов?

– Да, едва не перебрался к нам в Москву из-за Лампы, чуть с семьёй не расстался. И я в поклонницах… очень даже того Сомова понимаю.

– Зато скульпторша её распознала. Отчим третьего дня злорадничал, какою дурнушкой выходит Евлампия Пална в гипсе. И до скандала, говорит, дойдёт.

– А Жёлудю только бы чужую язву отыскать, ему так свою изживать проще. Голубкина в нашей Лампочке радости не нашла. Пробовала и в гипсе, и в мраморе, а всё одно выходит – «безрадостная фараонша».

– Огонёчек мой, прости за обсуждения, но ведь у той скульпторши – чистая правда. Гипс и мрамор показали, какая Евлампия на самом деле и есть – холодная.

– Это она-то холодная?! Ты бы видела её на рауте в честь британской морской делегации. Или в новогоднюю ночь в «Праге». Рядом с их столиком Стахеевы, дальше родня её сидела – Рябиновы, а за ними Морозовы.

– И ты разве была?

– Нет, Илюша мне рассказывал. Сам Шаляпин присутствовал, но он в отдельном кабинете с девицами, не в общем зале.

– Шаляпин?! Ах, как бы хотелось…

– На таком параде драгоценных каменьев затеряться очень даже запросто. Так Евлампия наша, Илюша говорил, светилась, будто единственная звёздочка во всём ресторане. И танца не пропустила. Она нарасхват.

– Злая бибабо.

– Вот уж… Лампа, конечно, может три четверти часа проговорить о локоне, который нынче удачно лёг в волну. Но и она же способна на поступки, другим не свойственные.

– К примеру?

– К примеру, может кавалькаду из дюжины всадников остановить, и все терпеливо ждать станут, если ей жаль голоногого дитяти на обочине. Сойдёт к карапузу, конфету сунет и велит секретарю назавтра сюда явиться, узнать о состоянии семьи ребёнка. Потом вскочит в седло, хлыстиком стегнёт лошадь и таким взглядом одарит: вы чего это тут все столпились, скачите, семеро одного не ждут.

– Семеро одного? Да попробуй кто тронуться без её команды… отлучит.

– Ты, Тася, просто не в духе. Признайся, это всё угроза замужества, да? Ты узнала, кто жених? Ну, ну, что такое?.. Вот и вовсе замкнулась и голову повесила…

Вчера Агния защищала невестку от подруги. Но сегодня себе самой могла признаться: при равенстве красоты и ума Лампа – всё же подмороженная рябина. Нет в ней простоты и их грибовского огня, какой в отце и сыне тлеет до поры, а в матери и дочерях бушевал во всю силу, не обжигая, грел, поддерживал жар обаяния.

Ангел наверху всё мчался в медных колесницах по кругу. Берёзовая серёжка в складках занавески трепыхалась на сквозняке, как живая бабочка, попавшая в паутину. Сухие сучья за окном дружно и шершаво трещали на ветру, будто дождь сорвался в сад. Огонёк отдёрнула занавесь – солнечно, сухо, ветрено. От реки в приоткрытое окно несло студёным. С высоты второго этажа за улицей и лугом виднелись белые, гладкие, как бабьи платки в церкви, паруса карбасов на рябой Яузе. У Огонька на душе тревога неизвестного характера, недолгая, но осушающая сердце. Чёрные глаза во сне, смеющиеся и настырные. Беличья кацавейка… Хорошо не фата и не подвенечное платье.

В доме третий день обсуждают новый проект Вещего Портфеля: пневмопочту. Огонёк поддержала идею и уговорила отца ставить новинку между кабинетами, как в американских банках. Отец пошёл на уступки дочке, вечной закопёрщице. Пневмопочта позволит быстро обмениваться документами и записочками меж двух этажей: «Mon papa, а не желаете ли совершить прогулку в Верхние сады?»

Дочка и прежде частенько помогала отцу в делопроизводстве на фабрике. Грибов имел тут двойной расчёт: дать в руки дочери дело более серьёзное, чем её глиняное, гончарное, и подхлестнуть Илюшку, отлынивающего от рутинной работы в фабричной конторе. Потому «добро» на устройство пневмопочты получено ко всеобщему изумлению запросто. Грибов дозволил в своё отсутствие бывать в кабинете Олегу Львовичу, налаживавшему систему, к Агнии же наверх – подниматься в сопровождении Манечки.

Едва нагляделась в окно и оделась, за спиною топот порывчатых сапожек. В спальню через вишнёвого цвета портьеры проникла вострым носиком и шустрым взглядом заполошная Манечка. Улыбается, но глаза-вишенки тревожные.

– Серденько моё, встали? Кофию?.. А у нас тут…

Из сбивчивого рассказа горничной выяснилось: Влас сызнова ослушался и вышел на воду с сетью, да ещё утащив за собою Манечкиного брата. А запрет-то строгий, двойной: от губернатора и от хозяина дома.

Влас стоял на носу шлюпки, широко расставив ноги. Из воды тащил напитанную влагой раскидку. Глебка сидел на корме, бросив вёсла и следя за натянувшейся цепью якоря, крутившей судёнышко вокруг своей оси. Раскидка с уловом и тиной едва поддавалась, утаскивала человека за собой в толщу воды. Но умелыми, спорыми движениями Влас справлялся с отяжелевшей сетью, надувая жилы, артачась просить посторонней помощи. Босые ноги заливало водой. Голый торс с напрягшимися в упорстве момента сухожилиями и гордый профиль выдавали в нём человека воли. Ветер трепал и закидывал назад короткую чёлку, открывая лицо, делая его привлекательнее обычного. Влас с победным выражением выбирал раскидку и, как капитан на юнгу, прикрикивал на сотоварища: якорись, чё крутишьси, разэдак тебя. На ключицах его и плечах кожа внатяжку лоснилась загаром и переливалась от пота, мышцы под смуглой кожею перекатывались, обнаруживая недюжинную силу.

– Чего вы, барышня, истуканом? – Манечка зашла на полшага вперёд и заглянула в глаза Агнии.

Та очнулась, переменилась в лице. Оказалось, она не у моря глядит на капитана корабля за штурвалом, а всего лишь на берегу Яузы, где губернатором запрещена рыбная ловля сетями в черте города.

– Глеб! Немедленно вернитесь!

Голос Огонька дрогнул, осёкся, но на воде тотчас достиг ушей рыбаков, стоявших в шлюпке аккурат напротив грибовского дома, как бы в своих водах. Увидав, что их с Маней заметили, Огонёк круто развернулась и быстрым шагом направилась обратно по тропинке в некошеной луговой траве поймы. Шла и досадовала: чего, спрашивается, поддалась на призыв горничной, чего побежала? Степеннее вышло бы не бежать, а дождаться возврата обоих и потребовать отправиться с повинной к хозяину. А теперь Влас – весь в брызгах, продуваемый студёным августовским ветром, крепко упиравшийся ступнями в качающуюся на волне посудину – смеялся ей прямо в глаза. Он словно бы снова взял над ней верх и знает о том.

День пролетел в обычных хлопотах и бестолковых разговорах. Манечка крутилась рядом, собирая всю чепуху, приставая с ерундой и никак не отвязываясь.

– Эх, как вишни чистила, и передник засинила, и пальцы. Лошадям, говорят, курить нельзя. Чего это Максим Андреич давеча из ледника вылез? И канотье доктора в паутине. И откуда их из-под земли… Отбыли выездом вдвоём прежде…

– Что тебе с того? Глупости несёшь, – срывала на болтушке свою давешнюю досаду Огонёк.

Вечером сели играть в лото: Огонёк, Тася, Ртищев и мрачный Илюша, обиженный на Лампу, уехавшую в маскарад с декоратором Судейкиным, и сердитый после отцовской взбучки. Маскарады идут всю войну, да уже и война на маскарад походит. Если б не смерти, если б не смерти…

Накануне Лампа устроила скандал: обругала скульпторшу Анну Семённу. Скульпторша, не снеся обиды, закусив губу, собрала свои пожитки и материалы, погрузила на случайного извозчика, отказавшись от грибовского экипажа, и оставила Большой двор, не забрав бюст и не получив вознаграждения за работу. Инцидент мог окончиться плохо, и по Москве пошли бы сплетни, мол, Грибов-наследник непорядочен, обязательств не исполняет. Максим Андреич, до которого докатились волны скандала, вызвал сына к себе и резко выговорил. После чего Илья потихоньку от жены разыскал Голубкину, расплатился со скульпторшей, уладив полдела. Оставалась загвоздка, куда девать «голову». Приняли решение до времени спрятать её на Малом дворе подальше от глаз Большого. И, проведя полдня в неприятных хлопотах, Илюша вернулся домой, где выяснилось, что Лампа укатила без него в маскарад, да не одна, а с декоратором.

В лото играли в зале за овальным обеденным столом. Стол триединый – мог раскрываться до трёх разных размеров: будничного, гостевого и приёмного для большого числа приглашённых. Пенелопа грузно плюхнулась на пороге сбоку от камина, заняв позицию, удобную для слежки за хозяйским кабинетом, приёмной и залой. Через переднюю доносились голоса Грибова и Жёлудя. Потом двери кабинета прикрыли и разговор на повышенных стих. Да ещё Манечка гремела посудой в буфете и бурчала, то и дело обновляя кожевеннику чай:

– Шестой стакан лупит, истёк весь, как в парной.

За спинами играющих прохаживалась Макрина Фелицатовна, участвовать в игре отказавшаяся по причине слепоты. Она кружила через приёмную в переднюю, оттуда в залу мимо камина, мимо играющих и через вторую дверь у окна снова попадала в приёмную, поправляя на ходу салфетку с вензелями, стеклянный медальон-эгломизе, яблоко в вазе на буфетной столешнице – всячески показывая занятость. Несколько раз пришлось переступить через собаку, в планы которой не входило перемещаться. Но и Макрине Фелицатовне ничего не удалось услыхать за громким разговором игроков: «Двадцать два – гуси-лебеди! Шестьдесят девять – туда-сюда». Макрина Фелицатовна полагала причиной кабинетного тет-а-тет – сватовство. Но зачем же браниться, так и дело расстроить недолго.

Секретарь машинально потрепал за уши тряпичную зайчиху в красном платье и цветастом переднике. Агния почти вырвала из рук, покраснев:

– Маня! Откуда она тут?

Горничная тотчас отвлеклась от буфетного сервиза:

– Так расшилась… Зашить взяла.

– Отнеси на место!

– В вашу постелю? Ну вот, ходи туда-сюда…

И сунула зайчиху в карман накрахмаленного фартука. Огонёк всматривалась в лица напротив, сейчас за дитя примут. Но брат грустный, лицо секретаря бесстрастное, сосредоточенное. Вечно одет с иголочки, до занудности. Огонёк его немного даже презирает. И не за его неразговорчивость, а за должность. Служить секретарём – нет ли в том унижения? Может, он и калоши носит? Такие, глубокие, как у кондукторов. Она даже наклонилась посмотреть, приподняв скатерть. Улыбнулась своей ребячьей мысли. Страстно хотелось узнать подробности скандала Лампы со скульпторшей. Закрывала цифры на карточках кругленькими бочонками и думала, как подступиться – братец не в духе, Вещий Портфель замкнут. И тут брат сам вслух произнёс, что клокотало внутри:

– Рябиновая, орут, рубиновая! Не угодно ли?! На фонтанную тумбу вскакивают и орут: благосветная, благовестная! Как не поддаться ей такой-то патоке? Гнать их всех, гнать…

Посуда в буфете затихла, как и Маня с открытым ртом.

Секретарь перевёл тему, споро и громко выкликая номера и начав разговор о рыбной ловле в московских водоёмах – стало быть, ему известно о сегодняшней выходке Власа. Илюша не вникал, оставался невнимателен и трижды проиграл. Тася напряжена, вслушивается в голоса за стеной, но ей, как и другим, перестало быть что-то слышно. Между глазами Агнии и секретаря на миг установился диалог: «Видите тех скучных?» – «Вижу». – «А всё любовь. Счастье, что я не влюблена». – «И я. Не горю желанием».

Это его безразличие показалось непочтительным. Впрочем, мимолётная досада тотчас исчезла и осталась не замечена насмешливо лучистыми глазами напротив. А она замечталась вдруг о взгляде чёрных монашеских глаз, какого искала и смущалась одновременно. Тут же пропустила одну за другой цифры и сама, как те двое прежде, проиграла. Снова Вещий Портфель забрал банк. Все отказывались с ним играть. В последний раз раздавали карточки.

Но тут через парадный вход и переднюю, шурша репсовыми юбками, шумно внеслась в залу Лампа. Пенелопа словно по приказу освободила дорогу, чуяла псина: нынешний случай особый – наступят и не заметят. В своей внезапной стремительности, с газовым шарфом на голых плечах, с диадемой в высокой причёске, Лампа так хороша, что трое замерли в восхищении: Илюша, Огонёк и Тася. Двоих, секретаря и Макрину Фелицатовну, кажется, не привлекли ни совершенство статуарной фигуры, ни снизка жемчужных бус, несколько раз опутавших точёную шею и спускавшихся до талии, ни увитые в причёску смоляные локоны – словно колючий, крылатый, с торчащими лапками чёрный царь-жук на голове. Секретарь молча поклонился, слегка привстав, и снова вернулся к занимавшим его бочонкам лото.

– Немедленно верните! – Лампа, не взглянув на мужа, требовательно обратилась к Агнии. – Где она?!

Тася вся подобралась, то ли от вида яростной красоты, притом болезненно сознавая своё несовершенство, то ли от вечно живущего в ней испуга и виноватости не ясно в чём. Илюша поднялся из-за стола и, приобняв супругу, предложил присоединиться к играющим.

– Что ты, Лампочка, о чём? – Агния преодолела немое восхищение невесткой и ответила с улыбкой в предвкушении чего-то забавного.

– Она у вас. Где вы её прячете?

Лампа сердито отвела руку мужа и не собиралась садиться. «Жук» под диадемой на хорошенькой головке угрожающе зашевелился.

– Максим Андреич выкупил её у Голубкиной и держит у себя. Мне наверняка известно! Она не даст мне спокойно спать, пока я её не заполучу.

Послышалось: «…пока её не расколочу». Все поняли: речь о бюсте, так не понравившемся модели. Злая «голова фараонши» запрятана в сундучок с опилками среди разного рода чердачного скарба. И не далее как утром Манечка говорила те же слова: «Она не даст мне спать». Светёлка горничной как раз в антресолях близко от чердачной двери.

Негодование быстро сошло, вероятно, истинной причиной визита стал Илюша и надежда на примирение с ним, в чём Евлампия Пална ни за что прилюдно не призналась бы. Огонёк даже разочаровалась: ничего забавного не последовало. Илюша снова сдался без боя, «фараонша» милостиво позволила свите увести себя во дворец.

Едва они ушли, Огонёк вскочила в шёлковых стерлядках[2] на стул, вытянула вперёд руки и, изображая печального поэта, восклицала в потолок:

– Рубиновая, рябиновая! Благосветная, благовестная!

Тася прыснула со смеху, рассмеялись и секретарь, и Манечка – так уж забавен показался театральный жест Агнии. Однако Макрина Фелицатовна упрекнула:

– Вы не гимназистка, Агния Максимовна. Кошмар!

После ухода женатиков игра расстроилась. На повторное предложение присоединиться тётка отвернулась и промокнула глаза платочком. Вскоре, и вовсе нарушив устоявшийся порядок, она поднялась к себе наверх часа на два раньше против обычного. Огонёк недоумевала, не разглядев разгадку в стрекозиных глазах и тёткином демарше. Горничная нарочно громко гремела буфетным сервизом, вечерний чай давно пора подавать, менять бархатную скатерть на холщовую, а им всё играется. Секретарь с Тасей тянули не клеящийся разговор.

– В учителя мне нельзя. Мой грех в бесхарактерности, – печально сообщила Тася, подперев голову рукою. – А ваш?

– Вряд ли это всем интересно, – секретарь уклонился от прямого ответа.

– Не увиливайте, – вяло настаивала Тася, одной своей половиной вся как будто бы не здесь, а другой всё же любопытствуя.

– Мой – в нерасположенности к добру. Я к людям холоден, не люблю их, – ответил Ртищев.

Агния неожиданно для себя выпалила:

– Холодное сердце, а вы калош не носите?

Тася сделала страшные глаза: «Зачем ты?!» Огонёк, дурачась, вскочила, обняла Тасю за плечи и на ухо ей прошептала: «Есть ли в нём героическое, в каждом мужчине должно быть героическое…» И тут же на неловкое недоумение за столом громко сообщила:

– А я на курсы сестёр милосердия поступаю.

И, так и не растопив молчаливого недоумения в глазах напротив, добавила:

– Курсы Общества русских врачей…

Обсудить новость не успели. Через переднюю в зал долетел бас Грибова. Хлопанье дверей. Грозное рычание Пенелопы. Заливающийся в медном гневе колокольчик у вешалок. Громкое возмущение Жёлудя, где его зонт, почему никто не подаёт, да уберёт кто-нибудь пса или нет, где падчерица, немедля домой! Оправдывающийся Глебка. И схватившаяся за виски, разрыдавшаяся Тася.

Агния снова обняла подругу за плечи:

– Ну, слава богу! Прорвало. Я вас, Таисья Осиповна, от себя не отпущу. У нас заночуете. Ну, тише-тише, сама бурбону скажу, сама улажу.

Огонёк вышла в переднюю, надёжно закрыв за спиной двойные витражные двери в залу. Пенелопа лаяла и бросалась. Глеб пытался оттащить собаку за ошейник. Секретарь поил водой Тасю, поддерживая её трясущиеся холодные пальцы своей тёплой ладонью и перебарывая желание поцеловать этого нравного ребёнка в ровненький пробор на макушке.

На ночь читал в постелях «Виноград российский» Семёна Денисова. Книга эта всегда в изголовье на этажерке – твой подарок к моим именинам. Беспримерные подвиги чудотворцев и страдальцев за старую веру. Денисов – сам из князей Мышецких, старинного рода, да захудавшего из-за гонений. За что гонения претерпел? За преданность старой вере, отцовой и дедовой. Не с него ли Достоевский взял своего князя Мышкина, идиота?..

С утра не до чтения. Когда воздух утра молодцеватый, тогда и походка пружинная, и весь подбираешься, на ходу вдыхаешь горьковатые дымики погасших ночных костров на заливных лугах Яузы. Раньше тут на лугах сено стоговали. Но уже до войны бросили, и пышная травой луговая полоса отделяет мостовую от реки. Речная смородина в чёрных бусинах росы. Пенелопа с куста снимает, сластёна. Роздымь тумана. Река дышит. В двух шагах ничего не видать. Все стёжки-дорожки на берегу исхожены, идём на ощупь. Но сегодня и берега нет. Неотрывно смотрю под ноги, как бы в воду не угодить. Идиллические времена, надо ценить, надо цедить по капле, потому как за ними обыкновенно следуют времена обрушения.

Пенелопа неуверенно оглядывается. Подбадриваю. И вдруг, обернувшись, сам столбенею. Позади, между засильем речной осоки и линией улиц, среди роздыми вижу зубцы рыцарского средневекового замка. Довольно высокого, в несколько этажей. Готические башни, лестницы с переходами, ворота чугунные, вход аркой. На башенке флаг. Какой, чей? Крестоносцев? Не разглядеть. Глухой рык Пенелопы. Змею на тропинке отыскала, предупреждает. Оказался ужик и в испуге бежал от нас в камыш. Отвлёкшись, спешно снова оглядываюсь… Ничего нет. Никаких зубчатых стен. Одно каждение туманов. Влажно, неуютно. Пошли прочь от воды, напрямик к тому месту, где должны быть улицы. Вынырнули из сырой гущи на мостовую. Серое утро. Всё на месте: дом, фонарный столб. Справа у поворота разносчик с проволочной корзиной позвякивающих молочных бутылок как признак будничного, как доказательство течения жизни. Слева мальчики из реального училища, подобранные, в прилаженной форме, с ранцами на спинах, торопятся на урок. За ними вихляющейся походкой скачет Алёшка дурковатый, местный наш бродяжка. Вот любопытно, когда спит этот человек? Как ни выйдешь, на рассвете или в полночь, а Алёша всё бродит. Улицы слободки нашей подкармливают всегда радостного паренька, не обижают.

В сомнении снова оглянулся. Реки не видать, крахмальная полоса. Никакой готики: ни башен, ни зубцов, ни лестниц. Однако…

Когда-то и наша младшенькая была невеличкой, как те реалистики с ранцами. Помнишь, мы водили её на празднование Дня Белой ромашки, организованного шефом «Русского общества охранения народного здравия» принцем Ольденбургским. Ну, помнишь же последний мирный праздник? Нынче, в дни войны, День Белой ромашки отменён. А тогда, три года назад, Огонёк, резвая, угловатая цапелька, радовалась выходу в свет, на люди.

На фабрике загодя приготовлены были прилавки с корзинами шёлковых и живых цветков, я дал распоряжение скупить в питомнике лучшие. Мимо фабричных ворот промчалась конка, украшенная белыми ромашками. Барышни из приглашённых вставляли цветки в шляпы, у мужчин цветки красовались на лацканах. Помнишь, сколько наторговали в благотворительной лотерее – диву дались. Скольким работникам мы раздали ромашек и памятку в придачу об опасности бугорчатки. Лишь бы поняли всю опасность сухотной болезни, береглись, держались правил гигиены. От «белой чумы» чистые руки больше целлулоидного цветка помогут. Огонёк стояла с тобой за прилавком и старалась тебя обогнать, раздавая быстрее и листовки, и цветки. Её кружка наполнялась монетами скорее твоей. Я любовался на двух своих Агниц. Из-за ворот доносились клаксоны автопробега моторов. В каждой машине капот украшен белыми гирляндами. А самый больший дочкин восторг вызвал полёт аэроплана на низкой высоте. Даже для взрослых стало неожиданностью, когда пилот с аппарата стал разбрасывать над Москвою цветы. Белые ромашки летели с неба. Спустя одно лето падали с небес не цветки, а бомбы.

Post scriptum. «Голова» готова, но оскандалена.

По купечеству слухи пойдут, неприятностей не оберёшься. Вразумил сына. Но её не вразумить – не битая. Скульпторшу жаль. Вечером велю снести с чердака, показать, или сам наведаюсь «наверх» к «злой фараонше». А то и у себя в кабинете на камин поставлю. Пусть Илюша – редкий гость – изредка видит жену другой стороною, без обёртки.

Затеялся дождь. Ветки берёзы по-осеннему хлёстко били в стекло, хотя ещё весь август не вышел. Макрина Фелицатовна три дня не спускалась со второго этажа. Еду ей носили в комнаты. Сегодня спустилась впервые с того дня, как в разговоре Грибова с Жёлудем выяснилось, что Протас Иваныч о Макрине и не думал, про слух о сватовстве, неизвестно кем пущенный, и знать не знал, а жениться собрался на своей падчерице. «Невеста» же его – Таисья Голофтеева – по прихоти племянницы теперь ночует и столуется в доме Грибовых.

В комнате Макрины в те три дня оказались расколочены две статуэтки, фруктовая ваза на ножке в виде виноградной лозы и любимая чайная пара корниловского фарфора. Корниловским чашкам уступали чашки кузнецовские, у первых в пику вторым стенки тоньше, фарфор звучнее. Трижды за три дня Макрина Фелицатовна брала ванны, совсем загоняв Манечку. Извела запасы лавровишневых капель. Совладав со скандализирующей ситуацией, Макрина Фелицатовна отяжелела челюстью, какая больше не размыкалась в улыбке, но глаз ни перед кем опускать не стала.

Спасением вновь оказалось сочинительство. Сегодня она, наконец, окончила пьесу. Последняя точка поставлена. Вернее, заканчивается всё восклицательным знаком. «На кусочки!» Отомстила своему обидчику сполна, уготовив смерть от бродячих собак. Пьеса, где герои умирают от старости, – скучная пьеса.

Чувство гордости и довольства собой распирало. Хотелось бежать искать, кому похвастать. Но бегать она давно отучилась – немудрено с её ревматизмом и артрозом. Да и хвастать некому. Домашние, поди, освищут, припомнят недавние «невестные» её настроения. Надеялась показать пьесу «кукольникам» Бушиным, о чём договорилась загодя, на поминном обеде по младшей сестре.

Сестра отошла рано, в цвете лет, огненно-рыжая, не седая. Кипучая, стройная, с фигурой неразвитой в женщину девочки, несмотря на частые роды и кормление грудью. Всю жизнь младшая опережала старшую: и в замужестве, и в любви, и в смерти. Макрине рожать не приходилось, вот нянчить – да, тут она дока. Всех пятерых племянников помогала растить, за что, должно быть, и оставлена зятем в семье. Сестра болела сердцем, и кончины её можно было ожидать, но конец всегда оглушителен. Болезнь съела несчастную. И всё же тут имелось иное, неуловимое, неугаданное обстоятельство, что пролегло между супругами Грибовыми и чего распознать не удалось, лишь догадываться. И о той догадке в новой пьесе отмечено. Кипу печатных листов предстоит прошить суровой нитью и подпрятать. Хозяин дома не знал, что попал в персонажи пьесы и жизнь его пристально рассматривалась и описывалась.

Никто из домашних не знает, как она выставляет их в пьесе. Никто из них не подозревает в ней, грузной тумбе на «слоновьих ногах», ту же изящную пичужку, что пела внутри её сестры. В ней есть сестринское изящество и лёгкость, тяга к стильным безделушкам, понимание красоты. Но все ей отказывают в тех чувствах, словно внешность вдовы отставного полковника или знаки старой девы – вечные пучки, пенсне и черепаховые гребёнки – навсегда закрыли её суть от глаз окружающих. И первой насмешницей тут слывёт грибовская невестка – Евлампия. Ах, сколько Макрина Фелицатовна от неё претерпела!

От напряжения ли, от дождя ли разболелась голова. Дожди напада́ли напористо, по-летнему, не затяжно. Пишмашинка Шоулза и Глиддена остывала в молчании. В доме тихо, слышно лишь ровное гудение воды в котлах истопницкой, точно под приёмной – местом её многодневного обиталища; в своих верхних комнатах она лишь проводит бессонные ночи. Август такой, что раньше на месяц затеялись протапливать.

Нужно искать, чем убить время. Вязание, модные журналы не годятся. Разве что хозяйство зятя занимает её по-прежнему, кто за ним приглядит, как не свояченица. Макрина не одобряла многое в характере Грибова: его уступчивость, немногословность, задумчивость. Зачем отдал каменный дом пришлой невестке? Ужас. Зачем преждевременно передал фабрику сыну? Кошмар. Зачем дозволяет Агнии-младшей дурацкие затеи с домашним телефоном, опутавшим все лестницы, порожки и ступени – не перешагнуть, не задев, или другую безделицу – пневмопочту? Но при добродушии Максима Андреича знает свояченица за ним твёрдый стержень, принципиальность добродетели, коей он верен вне зависимости от переменчивой моды людского мнения или указам властной бюрократии. Чиновников и бюрократов зять, как человек из сословия дельцов-предпринимателей, особенно не чтит. Максим строг к себе и к окружающим. Но на него все смотрят обожающими глазами. Так и сестра, Агния, смотрела. А ей, Макрине, невозможно было жить рядом с их счастьем.

Недавно, ещё до ложного сватовства, вышел спор с зятем про «ищущих» и «тёплых». Он ни тем, ни другим не доверяет. Считает первых чуть лучше вторых, поскольку «ищущие» не утвердились в своём отношении к Богу, а «тёплые» и думать о том перестали. Всех ежедневно ужасает новостной бюллетень. И всякая корреспонденция с фронта, внеочередной сбор Думы, всякое воззвание, всякое выступление лидеров союзников и тому подобное в угнетённой атмосфере воюющей державы порождает в обществе ярые споры с новой, возрастающей от события к событию силой. На днях Макрине Фелицатовне телефонировала провизорша и передала точные слухи из надёжных источников про замаячившую вслед за чередой отступлений на Восточном фронте революцию. К затянувшейся, высасывающей кровь войне добавить революцию, бунт?! Так и есть, общество вовсю обсуждает приближение «постыдного мира», необходимость или невозможность переговоров, угрозы распада страны, катастрофу цивилизации, апокалипсис. К этому и вёл Максим, говоря Макрине о провизоршах – экспертах в политике, о том, что вой, поднятый газетами и их читателями, нездоровая возбудимость, аффектация, доводящая до попыток суицида, идут от внутреннего состояния «ищущих» и «тёплых». Нашедшим и поверившим, приблизившимся и признающим Божье Присутствие легче встречать вызовы каждого дня.

Дождь весь вышел, но головная боль не унялась. По-летнему быстро высохли садовые скамьи и качели – вот бы так и мигрени проходили. Возле берёзы влага ушла в песок, у дуба и груши трава сырая. Через конопатое окно видно, как в сад выбралась горничная в белом переднике чистить вишни – кошмар и ужас, хоть и помогает стряпухе. Вишни нынче пропасть. Мальчишка-лакей подсобил перетащить тазы с ягодами. На качели прошла племянница с книжкой. Туда вынесли чайный столик. Неподалёку у дровяного сарая возится истопник, мастерит что-то. Захотелось на воздух. Макрина Фелицатовна оставила пишмашинку остывать дальше и выбралась на крылечко привратницкой. Двенадцать ступеней дались нелегко, но в саду пошла легче, приподнимая подолы двух юбок с оборками выше мокрой травы. Лакею сделала замечание: чего хозяйские сапоги уселся гуталинить, где чистят вишню. Девушке попеняла на белый фартук, чего бы тёмный не надеть, пятна вишнёвого сока не выводятся. Ведь правильные вещи им говорит, чего все отмахиваются?

Подозвала истопника.

– Что делаешь?

– Мух пасу, – развязно отвечал Влас.

Приказала перестать визжать пилою – визг мигрень кормит. Истопник в распахнутой на груди рубахе выслушал, улыбнулся во всю ширь, как гармонь раскинул, да вновь принялся пилить. Ещё раз подозвала. Подошёл. Паясничал, глядя на горничную. Крутил в руках пилу, показно ведя большим пальцем по заточенным зубьям.

Став объектом всеобщего внимания и не по той причине, какую могла бы предполагать, а просто по ситуации неповиновения работника, Макрина Фелицатовна почувствовала прилив крови к лицу. Мигрень не отпускала. Нужно немедля справиться с дерзостью. Она принялась отчитывать Власа громким голосом, и тут с качелей её окликнула племянница. Отвернулась от дурака-истопника и, сделав всего несколько шагов к качелям, почувствовала острые уколы в голые икры. Ожог? Огонь? Электричество?

Макрина Фелицатовна подскочила, закружилась, завизжала по-девчоночьи, машинально высоко задирая юбки, обнажая бугры на «слоновьих ногах» и пытаясь разобрать, что же там, в икрах. Она кружилась на месте под дикое мяуканье кота и хохот истопника. Вид размахивающей руками женщины с запутавшимся в юбках орущим котом вызывал смех. Быстрее других опомнились Огонёк и Манечка. Они подхватили Макрину Фелицатовну под руки и повели её, задыхающуюся, к крыльцу. Через плечо Огонёк зло бросила держащемуся за живот Власу:

– Пошёл прочь!

Двенадцать ступенек вверх с трудом преодолели. Глебка кинулся ловить на лужайке кота, подпоенного Власом. Но кот лихо взобрался на берёзу и дико орал с верхушки.

Четверть часа спустя, уложив тётку в её спальне, накапав той валерианы и дав уснуть, Огонёк поспешила к отцу в кабинет пожаловаться на вконец распоясавшегося Власа и поделиться важной своей новостью. Но, не доходя кабинета, на пороге залы и передней услыхала негромкое пение. Замедлилась. Слаженно пели мужчины. Трое, нет, четверо. Голос отца и брата узнала сразу, потом определила доктора – у Спасова низкие тона, бас. А кто же четвёртый? Незнакомый. Пели на мотив «Чайки» романс «Вот вспыхнуло утро», в 1915-м исполненный Марией Эмской, а в нынешнем разрешённый цензурой.

Тот четвёртый голос вёл крепче, увереннее других:

Голоса выводили низко, с повтором: «И вечная память! И вечный покой!» Сердце ёкнуло, мужское густое пение, не на людях, так, между собою оказавшись трогательным и чувственным, взволновало неожиданно, по-новому. Затвердевшие соски вдруг кольнуло, будто электрическим током. В промежности горячий комок отяжелел и жёг, ноги тянет. Плюхнулась на гардеробную скамью – да что же это.

За витражом кабинетной двери мелькнули тени, одна, другая. Пение оборвалось. Мужчины продолжили разговор. Надо уйти прежде, чем её застанут тут подслушивающей. На глаза вдруг попался предмет под резиновым макинтошем напротив. Узнаваемый издалека, синей кожи, обтрёпанный по углам… Вот чей голос, чуть хрипловатый, твёрдый и настойчивый, выводивший остальных на верный мотив, не дававший соврать мелодию, заставил её волноваться. Догадка о четвёртом не порадовала: бывают и у скучливых людей приятные голоса? От узнавания волнение улетучилось: ни колик, ни комка, ни жжения – никакой тайны не осталось. Повернулась и неторопко пошла наверх, унося удивление о себе.

Придётся рассказ про выходку Власа и новость о курсах сестёр милосердия отложить до более удачного момента. «…вся правда открылась, она в лазарет поступила сестрой».

С Илюшей всё больше у нас расхождений. От семьи отьединился окончательно. Евлампии влияние. Расходятся два наших двора. У нас играют в «Бояре, а мы к вам пришли», луговые хороводы водят, весну гукают, лето цедят, летом каждый день короток. А у них всё больше увлекаются жё-де-пóм и макао, спиритизмом, столоверчением. Или вот фехтуют в колетах на голое тело. И даже дамы.

Когда в наш хоровод встают «барабанщики», «кукольники», «законники» да мы с дворней Малого дома, то не хватает нам места в саду. И бывает, вытекает наш хоровод из калитки на берег Яузы. А там и соседи с нами в ряд. Сила рук, тепло ладоней. Но никогда в наших хороводах нет Ильи и Евлампии.

«Голову» Огонёк тоже не одобряет, говорит, стара вышла «фараонша». Но не понимают девочки, что сейчас они «голову» догоняют, а потом перегонят её и «голова» моложе их станет. И времени тому – миг, как и лету.

Замечаю за собой, стал бегать от Жёлудя. Он как ни в чём не бывало ищет моего общества, и это после такого позора. Он гнусен и не сознаёт своей гнусности. На голубом глазу бахвалится: «Топерь не как раньше, топерь женятся на год. С выгодой. А через год разводятся. Да норовят к празднованию Нового года высвободиться». «Высвободиться»?! Мне тяжело делается слышать такое про венчаный брак. Прошу своих говорить для него: нету дома.

На днях пожаловали с визитом Илюша и Ртищев, за ними Спасов подъехал на казённой бричке. Илюша нынче – редкий гость в доме. Сперва новинку – пневмопочту – обсудили, доктор высмеял, называя баловством. Потом заспорили о французской трёхдюймовой гранате и нашей шрапнели, что даёт сбой в трёх случаях из пяти. После вспомнили, как француз выступил против немца: под Осовцом в 1915-м французская 152-миллиметровая пушка Канэ сбила «Большую Берту», «толстушку Берту» – 420-миллиметровую немецкую мортиру. И выиграли в том бою русские. А ныне не справляемся, нет, не справляемся. Указом Николая рекрутируют на прифронтовые работы инородцев, отлучённых прежде от воинской повинности в Империи. Худой знак. Неужто так плохо дело на фронтах? Откатываемся, оставляем земли. Погрустнели мы со Спасовым. Погрузились в мрачное, что никому не хотелось произносить. А Олег Львович возьми да затяни потихонечку:

Спасов душевно поддержал, умеет он. А там и мы с Илюшей вклинились.

С чего вдруг запели? И в кабинете ведь, не в ресторации за стопкой, не на природе. Да хоть и странно, а хорошо. Сладко сердцу от песен, и через песню чувствую, будто разброда нету с сыном. Доктор кого хочешь поднимет, хоть расслабленного. На Ртищева по-другому посмотрел. Но мне-то, мне-то куда уж петь?.. А всё виноваты разговоры о фронте. Горечь…

Я не военного сословия. Бросаться в атаку со штыком наперевес не моё. Но бездействие разъедает нутро. Хотя что я могу, кроме как дать народу работу, поддерживать дело на плаву. Силу людскую нужно направлять в русло благородной траты энергии. Идёт ли на добро наше сукно? Спасов моих сомнений не разделяет, но мысль отказа от фабрики приветствует – мол, моему здоровью на пользу. Идти в войска я не готов. Оставить фабрику всё более готов. Тысяча душ на моей ответственности. Отведём в сторону стариков и женщин, тогда из оставшегося числа работящих мужиков, способных справляться со станками, остаются несколько сотен. Но и моих фабричных мужичков уже под сотню мобилизовали. На производстве всё больше баб и подростков. И эти бабы-ткачихи и подростки-текстильщики – хребтина нынешнего фабричного просперити. И кто им отец? Я на переломе, на сомнении: благое ли дело делаю.

Каждой катастрофой, каждой незадавшейся бойней Вседержитель одёргивает человечество. Окститесь, зазнайки!

День обошёлся без дождя. Хлещет августовское солнце. Ртищев, хотя сбил правую ногу, гоняясь по городу с поручениями патронессы, таксомотор не брал, но видел, как мимо пронеслись два с открытым верхом. Под конец дня, прихрамывая и морщась, возвращался из галереи в Ермолаевском переулке, где устраивал дела Евлампии Палны по выставке коллекции живописи прерафаэлитов – английских художников девятнадцатого века, какими его патронша чрезвычайно увлечена.

На ходу Олег Львович размышлял о двух грибовских семьях. Бывают дома особенные, люди в них вроде бы обыкновенные, а семьи – так на редкость. Дома – с портретами предков, с библиотекой не в один шкаф, а в две комнаты, сезонной варкой джемов из свежих ягод, с игрою в «мельнички», с ватрушками под салфеткой, с отмечаниями именин и дней ангела у домашних и у прислуги. Глеб недавно спрашивал бертолетовой соли для пышного огня, но, подумалось, стоит ли мальчишке давать. Неаккуратно смесь сделает и может причинить вред людям или строениям. Пусть уж именины пройдут без огня. Кажется, распорядок такого дома – когда чай подавать, когда накрывать к обеду, когда за чтение садиться или гулять с сенбернаром – неколебим, нерушим, вечен и только он и спасёт от заоконного хаоса. И уходить оттуда совершенно не хочется. А хочется прилепиться к тамошнему семейству и верить, будто крыша их дома спасёт человека от обрушения неба.

В семействе Ртищевых не принято проявление чувств на людях. Да, пожалуй, и в сугубо домашнем кругу не принято. Материна любовь, а он знал, что его любили, всегда касалась явлений бытовых: не голоден ли он, не болен ли. Она спешила накормить, вылечить, но на том её забота и кончалась. Он же хотел разговора, понимания, интереса к его делам. Даже приезжая юнкером из училища по выходным, он всегда бывал досыта накормлен, но никогда не расспрошен. При жизни отца и по смерти его в семье стыдным считалось жаловаться. За то спасибо – жаловаться он разучился.

Дом Грибовых задевал сердце чистым теплом: бывает и так у людей? Его самого принимают за холодного сердцем человека, а он непроходимый романтик. Ум его заполнен идеями об открытии новых земель на русском севере, умными изобретениями в помощь человечеству, красивыми вещами и мирными делами. Прежде, живя дома, ещё до казённых харчей, не замечал выстроенного уюта – ну уют и уют. Не обращал внимания на гранёный графин, ложку со стразом, салфетки с кружевом прошвы и прочую женскую чепуху. А после службы, перипетий и передряг стал дорожить сентиментальностями, какие прежде не были ему свойственны. И взгляд вдруг завораживает янтарного цвета варенье в хрустальной вазочке на грибовском столе. Какого чёрта сдалось это глупое варенье?! А просто хотелось верить, что где-то в городе или на всей земле есть место, угол честного счастья. Варенье как-то вдруг открыло картину их, грибовской, семейной тесности, когда в урожайный год все – прислуга и домашние – садились в саду чистить яблоки. Резаные ломти стучали в медные бока тазика, шёл неспешный разговор о сортовых розах, о лесном пожаре возле дачных Вишен, о белых грибах, растущих в иной год тут рядом под берёзой, об игральном уголке, о соседе, продувшемся до исподнего в стуколку и в мушку, о подарке на день ангела садовнику. Иногда приходил Алёшка дурковатый, усаживался возле на траву. Ему выносили снятого молока с калачом. И так хорошо, так хорошо возле них, что даже сердишься на своих, ни в чём не виноватых, но не умеющих так открыто любить.

У Рябиновых тоже многочисленная семья, крепкая, а всё же не то тепло, как у Грибова-старшего. Сам Ртищев теперь проживал во флигеле Большого двора, причём в торцовой его части, где имел отдельный вход и был счастливо избавлен от внеслужебного общения с гостями Евлампии Палны. Окна его комнаты выходили на Малый двор. Но всё, что при том видно из-за каменной стены, разделяющей сад, – это крыша грибовской оранжереи, псарня с конурами охотничьих псов и окна комнат Макрины Фелицатовны во втором этаже, вылупившиеся навстречу, на Большой дом.

У Грибовых на Малом дворе и прислуга милая. Горничная-вьюн Маня, только видишь где-то в доме край её юбки, всю целиком увидишь редко – ходить вьюн не умеет, всё бегом. Брат её, Глебка, другого нрава: задумчив и медлителен, но разумом скор. Ему часто попадает от всех за мечтательность и ротозейство. А душа у парнишки отзывчивая к горнему. Глеб, кажется, годами старше, а верховодит у них Маня, чернявенькая, кудрявая и смуглая, как цыганочка, в отличие от бледнокожего, с белёсыми ресницами брата. И доезжачий степенный у Грибовых, и садовник в оранжереях – добрый дядька, и дворник положительный, и сторож весёлый старик. Сердобольная повариха норовит пирожком угостить, кажется ей секлетарь Ильи Максимыча ледащим. И конюх здесь забавный: всё чудесное Беловодье ищет – святую землю, куда Антихристу доступа нету. Чудной, потешный, но дело своё знает и за лошадьми хорошо ходит, отдаляя ту пору, когда Радость и Ветра свезут на дачи в Вишни к старым грибовским лошадкам, не отданным на бойню, в неге, спокойствии и достойном уходе доживающим свой век.

– На Исети опонцы живут, как мыслишь, князь Олег?

Конюх всякий раз пристаёт с расспросами, но сам, кажется, легендами, притчами и былинами о тайном древлеправославии переполнен – не добавить.

С одним лишь Власом не сходится Олег Львович, не вдаваясь, что отталкивает от того человека. Да и что ему чужой истопник. Но у Грибовых в доме вся прислуга словно бы и не в услужении, а по добру живёт, по уговору и сообща делает своё дело в правильности распорядка. Вовремя чистятся конюшни, конуры, птичьи клетки. Вовремя срезаются розы, флоксы, астры и ставятся в вазы цветного стекла. Вовремя заготавливается мёд и нарезается яблоко на просушку. Вовремя собирается липовый цвет. Вовремя грузятся брикеты в угольный подвал. Высушиваются подушки, трусятся половики, моются зеркала, чистятся ложки, перебирается гречка. Как ни зайдёшь, видишь в действии механизм, запущенный умной рукой хозяина. Всё вот это «вовремя» и «ладно» Олег Львович не раз наблюдал. Жизнь добротного русского дома. Доброго дома.

Но, бывает, всю благость семейных вечеров разбивают споры о политике. Макрина Фелицатовна сойдётся в пререканиях с племянницей; та побеждает, и остаются у тётки аргументы вроде «ужас» и «кошмар». Тут же яростно вгрызается в общий разговор некто Жёлудь, что клянёт всех подряд: Николая Второго, Распутина, министров, молошника, продавшего ему кислое молоко, и пророчит скорую политическую смерть Российской Империи: скиснет патриархальная, скиснет. Тот Жёлудь – мерзейший тип, с ним впервые встретился Ртищев в неприятных обстоятельствах, тогда и познакомился с Идой. А вот падчерица Жёлудя – хроменькая девушка, облетающая мимоза, неприкрытая ставенка, кажется, никакого мнения о политике не имеет. Трезвее всех голос Максима Андреевича – он вообще заслуживает уважения и спортивностью своею, подтянутостью, несвойственной купеческому сословию, да и рациональным умом возраста второй половины жизни и честным сердцем, болеющим за то, что происходит со страною.

В обществе «Русского сокольства» состоит немало известных купцов. Но мир старообрядческий – свой мир, особый; не всякий старообрядец в открытую в «соколы» запишется. Мануфактурщики Морозовы, люди передовые, даже в основателях общества состоят и продвигают спортивное движение. Грибов же сполна поддерживает состязательные игры, гимнастику и конькобежный спорт, и лыжи, и борьбу, но прилюдно на спортплощадках заниматься не станет. Олег Львович как-то свозил обоих Грибовых в дом госпожи Фидлер, где тогда в здании реального училища Фидлера спортсменам выделили залу с раздевалками и кабинетом для собраний. Посмотрели на фехтовальщиков и рапирное снаряжение, на шведские мачты, кольца, трапеции, брусья, шесты и канаты. Одновременно в зале занималось десятка с три человек. Грибов-старший одобрительно хмыкал, а после резюмировал: капиталом вошёл бы, а заниматься на турнике в своём саду лучше, на воздухе. Грибов-младший вовсе не впечатлился, дёргал носом и комкал в лапище платок, стесняясь приложить к лицу. Запах в тренировочной и раздевалке действительно стоял резкий, кисло-мускусный, как завсегда стоит на площадке штангистов и борцов. В коляске на обратном пути Максим Андреич выдал: «Одобряю твоё увлеченье, Олег Львович. И надо ведь, у чехов пятьдесят лет, как зачато, а к нам едва добралось. Но сам в мягких тапках, как там, «чешки»? – сам в чешках и трико сновать по манежу не готов: не циркач, не подобает». Мельком взглянул на сытое, розовое лицо сына и обронил: «Жаль».

Ртищев шёл береговой линией: так длиннее путь и дольше, зато можно снять тесные ботинки и пройтись босиком.

Новости между двумя дворами – Малым и Большим – курсируют с завидным постоянством; тут тех же добрых, степенных работников не удержать – поговорить служилый народец не прочь. Глебка многое о жизни дома доверяет Ртищеву, но тот дальше не пересказывает. И если Евлампия Пална знает что-то о жизни Максима Андреича, то не от своего секретаря. И наоборот, если дочь Грибова станет расспрашивать о Лампе и её «вертепе», то тотчас придётся отшутиться и тему сменить. Он знает за собою, что уживается в нём и чувствительный романтик, и холодный скептик. И трудно отделить этот сантимент – должно быть, родовое. Он не знатного рода и не высокого социального положения, но не просит сочувствовать ему, не рвётся в аристократы. Хотя Ртищевы – древний дворянский род, но их ветвь не знаменитого статского советника, а скромного стряпчего. И всё дворянство заключается лишь в рассказах прабабки о гербе, где в щитодержателях давным-давно покрестившиеся и присягнувшие русскому царю татаре, а щит их стоит на пучке серебряных нитей. Независимо от неудачной военной карьеры, от значимости или худости ртищевского рода мир Олега Львовича бескраен и вдохновляюще бесконечен. И самое ценное в его мире – выбор и независимость. Для сохранения души человеку важно иметь свободу хотя бы на одной сажени. Свободный человек сможет помогать жить другим. Потому что принимает Бога умом – с войнами и катастрофами, а не только с благостью пасхального яйца. Он принимает божественную неограниченность и добровольное ограничение всемогущества, допускающее силы тьмы и вольнодумство человеков. И тем, что ему самому чуть приоткрылось о мире, Ртищев счастлив и полон.

Его патронесса Евлампия Павловна Рябинова-Грибова многим не нравится. Вызывает раздражение привычкою пресекать разговоры, если в её присутствии говорят не о ней. Об искусстве она рассуждает с позиции, какую картину приобрести, чем дополнить коллекцию, какого художника пригласить писать её портрет. Живописцу Серову отклонила двадцать девять эскизов росписи парадной столовой Большого дома на тему мифа о Диане и Актеоне. А какого-то студента-поляка, якобы способного юношу, собирает во флорентийскую школу живописи за свой собственный счёт учиться писать фрески, как во дворце Козимо Старого Медичи, покровителя учёных и поэтов. Есть те, кто не могут побороть свою неприязнь к её успеху. Но есть и те, что превозносят её как музу, даму сердца, теряют голову и рушат собственную жизнь. И как тут не удивиться спокойствию Ильи Максимовича. Выдержка, должно быть, – грибовское фамильное качество, или приверженность старой вере тут причиной. Как бы норовиста и экспансивна ни была жена, нрав её усмиряет один человек – муж, флегматичный, но не бесхарактерный человек с неяркой внешностью.

Евлампия Пална невероятно красива, держит стиль и имеет вкус. Природа не поскупилась, создав её совершенством, отсюда интерес художников и скульпторов к ней как к редкой модели. Всякий входящий в парадные двери Большого дома видит огромный портрет хозяйки верхом на лошади, подавляющий посетителя с порога. Может, потому Максим Андреич стал редким гостем в бывшем собственном доме? Мраморные ступени ведут к портрету во всю высоту площадки парадной лестницы с бархатными перилами в цвет бордо. Знает, что красива, любит действовать на людей через свою красоту. Если надела чёрное платье, то непременно украсит причёску нитью цветного жемчуга с белой бусиной-жемчужиной, спускающейся на лоб. Если выйдет в белом атласном, то графически идеальные линии ключиц и голых плеч подчеркнёт взбившейся пеной чёрного газового шарфа. Голос её содержит ветер – вот уж кто свободен без преград.

Ртищев как ценитель красоты не может не замечать женского совершенства, но воздействию не поддаётся. Ценит картину, шедевр и тотчас забывает о единичном совершенстве под влиянием окружающего бескрайнего совершенства. Патронша его выписывает несколько европейских и российских журналов мод, английский «Атенеум» – субботний выпуск со свежими сочинениями по литературе, искусству, философии, основанный журналистом-путешественником Джеймсом Бакингемом, подписку на все издания передав в руки секретаря. Едва пролистав, делится теми журналами с сестрою мужа Агнией Грибовой, молоденькой гордячкой, девушкой, на взгляд Ртищева, не соревнующейся с Евлампией в красоте, но побеждающей её естественностью. Журналы мод иногда возвращаются из Малого двора на Большой, «Атенеум» не вернули ни разу.

В доме Большого двора всегда суетно, хлопотно, многолюдно. Здесь изобилие стекла, зеркал, бархата и позолоты. Здесь птичьи лапы бронзовых дверных ручек держат гранёные хрустальные сферы. Здесь сражаются на рапирах в шуточных дуэлях. Здесь играют в лонг-пом и курт-пом пробковыми мячами на открытой площадке, команда на команду. Здесь много пьют шипучего вина и гренадина. Здесь много говорят об искусстве, музах, о ненужности классической поэзии, о декадансе. Здесь катают шары по зелёному полю львиноногого стола. Здесь показывают пантомиму, играют в жмурки, шарады, буриме, проводят карнавальные шествия в едва прикрытой наготе. Здесь открывают студии по изысканию символических туманностей. Здесь проводят подлунные спиритические сеансы. Здесь на рассвете разъезжают вокруг особняка на немецком шестицилиндровом «Loreley» и будят округу звуками клаксона – пусть все знают: Илья Максимыч подарил супруге авто. Здесь поклоняются одной богине и ей же приносят клятвы. Здесь молодые мужчины устраивают торги и аукционы своих мужских аксессуаров. Здесь иногда поют арии, а иной раз безобразно вопят про «дикую розу». И все они – вопящие поэты, спириты, медиумы, юноши в балетных пачках, философы и художники – не имеют никакого отношения к его жизни, своими эскападами вызывая лишь скепсис, а если и приятие очередного чудачества и чудака, то лишь как отклонение, как изъян, как причину жалости редкой извилины природы – ведь не нищего жалеет, не калику перехожего, а гаера во фраке и с моноклем. Два дома, две жизни. Разные, каким не сойтись. Умом понимаешь: авангардное, передовое, колебательное, ниспровергающее, нигилистское прорывается – не остановить натиска. А сердцем – ты с прежним, исконным, семейственным. Не за уют цепляешься – за чистоту высокой пробы. А та чистота – вертикальная ось, на которой вращается земной шар человеческой жизни.

Ртищев шёл не спеша, в раздумьях, но подмечая, как разнится сажень за саженью береговая линия. Высокая трава кое-где расступалась, и тропинки раз за разом сворачивали к мосткам. Когда-нибудь берега здесь обнесут гранитом и чугунными перилами, выстроив набережную, – не за горами. Пока же у каждого из вросших вдоль Яузы домов по улицам Генеральной и Лаврентьевской имелись свои мостки в воде и малый пляжик с рыжим песком на вытоптанном пятачке. В одном месте плескались голопузые бесштанные мальцы: двое – совсем крохи, третий постарше. Никто не смотрит за ними из взрослых. И Ртищеву недосуг: чужие дети никогда не занимали его, но беспокойство всё же укололо. В другом месте дебелая девка полоскала с прогнувшейся под её весом доски бельё. Чтоб в Яузе полоскали, уже редко увидишь. Но деваха с закатанными выше локтя рукавами и подобранной под живот юбкой, обнажившей рыхлые белые икры, всё водила и водила тряпицей в воде, не вытаскивая. Кажется, плакала в воду. Чужие слёзы, как и чужие дети, редко занимали его. Все люди подряд не стоят сочувствия, только некоторые из них: когда симпатичные, а когда самые несчастные.

Кое-где у сходен в покое чалились лодки; в кусты вытащен расшитый карбасик, перевёрнутый вверх дном и ссохшийся без воды на солнце, как перезрелый гороховый стручок. Пора сворачивать к городу от реки. В раздумьях о двух домах, в промельках мыслей о Евлампии, Агнии, об Иде дошёл до грибовских мостков, подряд стоявших в паре, как связка Большого и Малого дворов, надел ботинки на босу ногу и выбрался из зарослей осоки, словно камышовый кот. Дорожка вела и дальше берегом, с окраины в центр, к мосту, к Москва-реке, к Кремлю краснокаменному. На углу Лаврентьевской и Введенской возле уличной колонки плещутся ребятишки, у всех уже одежонка насквозь мокрая, а всё верещат, как нахохлившиеся воробьи в весенней луже. А мысли теперь вились вокруг Иды – дамы с подмоченным провенансом.

Сегодня обливался ледяной водой на дворе. По-прежнему подтягиваюсь на турнике до двадцати пяти раз. Делаю гимнастику с гантелями. Разве что хожу меньше – без тебя и ходить нет желания. Стал быстро уставать, и всё-то хочется прыгнуть в коляску к Гермогену, а тот и рад. Как скажу ему: запрягай, так воспрянет мой эквит. Засвистит, как хунхуз, и давай Радость с Ветром выстраивать. Нарядит, упряжь праздничную выправит. Хоть бы и поменьше плюмажей, хоть бы и без них, поскромнее. Так нет же – вычурность любит. Лошадки заждались бега, с места рысью берут, потом намётом. Пенелопа же сердится, что дома оставляют, но в коляску впрягаться не пожелала бы.

Ветра со скита опочецкого пригнали. Радость – с журавинского конезавода из-под Зарайска. Тамошние тулубьевские лошадки знамениты. Хотя, говорят, и тулубьевская конеферма в упадок пришла. Нынче всё в упадке: и век, и человек. Огонёк любит ездить на Радости верхом в Немецкую слободу, к прудам Банному и к Сапожку. Иногда Лампа берёт её в свой «вертеп», скачут кавалькадой за город, английские сёдла, английская посадка, кажется, и шлемы, и платки шёлковые из Англии у неё. На даче в Вишнях устраивает охоту на англицкий манер. Собирает знатный кортеж из рахмановской усадьбы и из аигинского поместья.

Едва август начался, вокруг лету рады, а я мыслями перегоняю и вижу в тяжёлом, налитом листе дуба и берёзы усталость, знаки осени. Снова намечается гроза – вообще нынче идут дикие грозы. Август умучил дождями. А дождям всё равно, живы мы или мертвы: они льются неостановимо. Днём бывает жарко, но холода поспешают. Подходят тоскливые русская осень с русской зимою, и мысль на шесть месяцев перемещается с простора и воздуха в застенки. Замедляется кровь, выветривается летняя нега, исчезает в душе бесшабашность, гаснет летняя примирённость с несовершенством мира. В холода снова встают вопросы. «Почему люди воюют? Почему убивают? Почему не живут вечно, старятся и умирают?»

«Почему Бог не забрал меня тогда же вместе с тобою?» Я много раз задавался этим трудным вопросом. Отметал всякие приходившие на ум ответы и остановился на одном: ещё ищет во мне Спаситель источник молитв. Небо у Него прекрасное, мысли у меня дурные.

Почему Бог любит всех нас: и жестоких, и подлых, и баловней, и изгоев? Друг к друг мы поворачиваемся теми сторонами, что злы, кривы и черствы. Мы тыкаем друг друга в бок булавкой зла. Мы наносим друг другу удары или ощетиниваемся, защищаясь. А Ему между тем мы видны в обнажённости: слабыми, жалкими, сподличавшими, не устоявшими, отчаявшимися, плачущими под одеялом от несправедливости или нелюбви матери, от предательства друга или измены близкого. Он жалеет нас, голых. И любит.

После обливания торса и занятий гимнастикой произошёл хищный разговор с Жёлудем. Тот снова заявился без приглашения и говорил о купеческой привычке зажать, обойти, слукавить, обождать, пока заимодавец сам заикнётся о возврате долга. Не купеческое это вовсе, а личностное. Жёлудь валит на русский характер, мол, у русского в характере тяга к лукавству: схитил, объегорил – добытчик значит. Враньё. Навет. Но люди такие попадаются. И всё это глубинное, индивидуальное, подушное. «Ищи в себе, – хотелось сказать Жёлудю. – Неча на весь народ пенять». Он в дурном настроении: в ипподроме выиграл, в винт тем же вечером продул. Остался в накладе. До чего же неприятный тип. Его взашей, а он снова тут как тут. Как человеку разъяснить, что от дому ему отказано? А падчерица его, говорят, заболела через неблагополучие, чахнет девонька. Как бы не милиарный туберкулёз. Огонёк над нею хлопочет. Надо бы пригласить к больной Спасова.

Жёлудь на меня удручающе действует, особо досадую на то, что прежде имел неосторожность поделиться с ним мыслью об избавлении от фабрики. Он с тех пор тычет в меня лупоглазо, и в липком взгляде его я читаю сомнение: здоров ли фабрикант Грибов психически, не душевнобольной ли? Не рекомендовать ли купеческому сообществу подвергнуть его экспертизе? При Жёлуде приходится особо контролировать себя, чтобы уж впредь не проговориться о вопросах наследства, о муравьишке, удивившем давеча жизнелюбием, упорно перетаскивавшем сосновую иголку и срывавшемся в пропасть с камушка, который я отодвигал мыском башмака. А уж про наши с тобой беседы, моя Агница, и вовсе не заикаюсь, тут уж меня не один кожевенник, а и доктор Георгий Фёдорович в жёлтый дом упечёт.

Вечером Влас Асинкин попал в участок. Мне принесли записку от урядника. Непонятно с чего – ни праздника, ни горя – напился, устроил в кабаке потасовку с такими же поддатыми, а после на околоточного налетел с кулаками. Куда-то несёт Власа неостановимо. Пусть посидит, сколько надо, вызволять не стану. Давал ему время одуматься, не решал с ним резко. Хотя с удовольствием самым подробным образом отлупил бы – давно заслуживает. Да вот незадача: никогда никого не бивал. Будем, значит, расставаться. Лазанье по деревьям и подглядывание в окна горничной простить можно, дело молодое, кто безгрешен? Рыбную ловлю наперекор приказам в воду с раскидкой не выходить простить сложнее, там штраф светит. Но издевательство над человеком вовсе непрощаемо. Как бы чудновата Макрина не казалась, а дама, к тому же в годах. Подло так насмешничать. Расстаться пришло время, вырос он у меня, да не поумнел. Рассчитаю подчистую, подъёмные выплачу, и простимся навсегда.

Сегодня наша Огненная Ромашка объявила, что записалась на курсы милосердных сестёр. Это, безусловно, влияние Спасова. Моя давняя дружба с доктором развила в ней восхищение делом, каким тот занимается. Что ж, выбор достойный. Да как бы следующим её шагом не санитарный поезд на фронт. Когда-то с неба летели ромашки, теперь аэропланы сбрасывают с неба бомбы.

Тогда Ртищев провожал на Почтовую в меблированные комнаты «Бельгия» (сделанные как под копирку с «Бельгии» на Тверской, но в уменьшенном размере) скульпторшу из зарайских старообрядцев, что взялась лепить бюст – «голову» Евлампии Павловны. Скульпторша Анна Семёновна Голубкина только-только подрядилась на выгодный заказ, не зная, что ждёт её отчаянное противоборство с моделью. От проживания в особняке сразу отказалась, сторонясь и замыкаясь на первых же трёх фразах. Впрочем, скульптор и не обязан быть учён искусству поддерживать разговор. Выбрали место неподалёку от Введенской улицы, за скульпторшей по утрам, пока свет хорош, посылали Гермогена на Радости. Скульпторша ехала налегке, материалы загодя сгружены в мастерской Большого дома. Выйти из коляски ей помогал лакей, другой провожал по дому, третий приходил сообщить, что Евлампия Пална сегодня позировать передумала. И скульпторша продолжала начатую работу в одиночестве. Секретарь, прослышав о необязательности патронши, переговорил с нею. Сеансы позирования вошли в более-менее постоянный характер, хотя и прерывались кем-либо из жителей «вертепа», вламывавшихся в мастерскую и уводивших свою «фараоншу» с подиума.

Поселив гостью в номер, Ртищев возвращался долгим, с перепадами полов, коридором к лифту и невольно стал свидетелем некрасивой сцены. Низкорослый, по виду купец, с квадратной шеей под головою породистого бульдога, крепко ухватил женщину в легкомысленной одежде. Оба не заслуживают сочувствия: их выбор. Ртищеву несвойственна тяга к нравоучениям, пусть загнивают сами и сами же спасаются. Пройти мимо да и забыть. Но столько отвратительного в том, как «бульдог» заламывал даме руку, что отвернуться невозможно. Оба пыхтели, молча возились в дверях, не поднимая шума. И внимание рослого молодого человека положило конец той возне: «бульдожья» хватка ослабла, женщина высвободила руку и, поддерживая её другой рукою, кривилась от боли.

– Ах, сломал, чёрт… ах…

– Сщас коридорного… хым… чтоб в участок… В лупанарий тебя свести.

– Чистую-то женщину?!

Купец пихался, гнусавил заложенным носом, но с места в поисках коридорного не двигался.

– Что тут происходит? – обратился к женщине Ртищев.

– Зря вступаетесь… хым… – вместо той ответил купец. – У нас тут своё, почти сродственное…

– Свинья у тебя в родне, а честной даме с тобой не родниться…

Это «свинья» показалось тогда очень точным: носатый мужчина, горячась, подхрюкивал что-то нечленораздельное и походил на животное, роющее пятачком землю в поисках желудей. Женщина побледнела от боли и спорить не желала. Ртищев предложил проводить её до коляски или трамвая. Вслед им с поспешным щелчком облегчения захлопнулась дверь – отделался. Ямщик повёз их до Горохового поля в Немецкой слободе. Проезжали красные здания Алексеевского училища, где Олег Львович провёл четыре трудно-весёлых года своей начавшейся, но неудачной военной карьеры. От ностальгических воспоминаний отвлекла попутчица. «Ишь, плечо вырвал… Да на мне заживает быстро», – успокаивала она своего провожатого. Ртищев предложил всё же заглянуть в ближайшую лечебницу, детскую больницу Святого Владимира в Сокольниках. Но женщина отказалась, собираясь показаться своему доктору. По дороге рассказала, что имя её Ида, а вслед часто слышит «турка захваченная», должно быть, так зовут за карие глаза и крупные кольца вьющихся волос. Имеет лавочку дамского товара, проживает там же, за лавкой, в трёх комнатах с двумя девушками-сиротами. Звала в гости послушать гитару. Расставаясь, благодарила. А на вопрос Ртищева, чем ещё может помочь, смело отвечала: «Того человек не перенесёт, что Господь ему не поднесёт».

В другой раз встретил Иду на базаре, её красная юбка, манера насмехаться прямо в глаза, не стесняясь: мол, здесь чисто дело, чего коситесь, – обращала внимание. Ида ходила в сопровождении девушки, чья рука продета была в ручку плетёной корзины с зеленью и рыбными хвостами. Увидав Олега Львовича издали, Ида приветствовал его громко и непосредственно, словно трёх годов ребёнок, чем собрала вокруг толпу, понимающе глазевшую на молодого человека. Плечо у Иды зажило, она пока не носит тяжёлого, но уже играет на гитаре и повторяет своё приглашение. Ртищев обещался. И пришёл.

Случилось то в Белое воскресенье Пятидесятницы, его угощали и пирогами, и мадерой, и романсами. А когда девушки ушли в лавочку, Ида вдруг захотела облегчить душу – ей важным оказалось перед лучистыми сероватыми глазами оправдать себя. Рассказ, беглый и без подробностей, оказался страшным. Потому, вероятно, что эта миниатюрная, чуть полноватая немолодая женщина, пережив острую несправедливость, так запросто о ней говорила. Тяжесть вины саднит душу, тяжесть обиды во сто раз более. Ида из той породы, что ладно скроена и так останется на многие годы. Морщин на лице мало, славно молодит её открытая улыбка, и, может быть, только шея выдаёт возраст. Она ласкова и заботлива и, кажется, без заднего ума откровенно располагающа. У неё есть сын, который при ней не рос. У неё есть человек – беда её жизни, отец её единственного и позднего ребёнка. Оба они находятся в Москве, но ничего не знают друг о друге: один считает себя сиротою, другой уверен, что блудня тогда же избавилась от дитяти, когда он велел ей. Прежде люди вызнавали и помнили до девяти поколений, чтобы случайно не породниться с роднёй. Иде выпало родить сына от своего троюродного брата, с которым сошлась в городе Ейске. Она вовсе не дешёвая кокотка – тут другое. Говорит, женщина может принять безделушки, но подчиняется она не за них: иной раз ни золота не нужно, ни шёлка на юбки, сама пойдёт от горя или от собственного гибельного решения отдаться. Деланый смех, бархатные глаза, за которыми – промельк потерянности, выдают сложную судьбу. Она добра и открыта, умна – не отнять. Одновременно и крепка духом, и слабовольна. Бывает, что человек цельный, нетрусливый перед врагом своей радости пасует. Есть у такого типажа слабое место – привязанность к дурному партнёру, всю гнилость которого понимает, да отстать не в силах. Ртищев подумал: что же всё-таки в её натуре задевает даже малознакомого и заставляет задаваться вопросом, откуда берут силы жить люди несчастливые.

Больше с Идой встреч не случилось, но имя её нет-нет да доносилось до слуха Ртищева то в Большом доме, то на Малом дворе. Как-то Илья Грибов проговорился, а то Глеб полушепотом поминал «турку захваченную» и делал многозначительное лицо, мол, знаешь, чем тут пахнет – запаренной горчицей, папоротником и крапивой, известным выморочным отваром. И всегда вокруг её имени словно завеса табу, недоговорённость запретного.

Идя сегодня с Генеральной по Лаврентьевской, Ртищев решил срезать угол и пройти к себе во флигель не улицей, а через Малый двор, так ближе будет, чем обходить до угла Введенской и через курдонёр с английским газоном к флигелю же возвращаться садом. Едва перешёл тихую мостовую к дому двенадцать, как услышал вопли за оградою Малого двора.

– Ой, выносите святых! Ой, Зиждитель мой… Помре, помре…

У каретного сарая собралась толпа: несколько человек прислуги и девушки – Агния Грибова, Тася Голофтеева, горничная Маня. Все обступили лежащего на земле кучера. С высокого крыльца свешивалась туловищем Макрина Фелицатовна, пытавшаяся, заглянуть за угол дома.

– Ой, святители! Спина отымается… Нутро горит…

Наклонившиеся над беднягой переговаривались: «Да где он так? Да что случилось-то? Да звать ли доктора? Пока доктор прикатит, тут покойник случится… Ага, вот-вот преставится…»

На подошедшего Ртищева обернулись растерянными лицами Агния и Тася. Агния без обычной колкости, даже, кажется, обрадовалась.

– Олег Львович, как назло отец не дома… То ли посылать за Спасовым, то ли просить у Лампы везти его на моторе в ближайший лазарет. Хоть в Бахрушинский на Стромынку.

Агния смотрела испытующе, чьему совету ей следовать.

Ртищев отложил под дерево синий портфель.

– Прежде скажите, что с ним?

Наперебой несколько голосов бросились объяснять и показывать на толстенные, в обхват двух рук столбы, валявшиеся сбоку сарая. Кто, куда, зачем тащил – не поймёшь, но один вид брёвен внушал опасение.

– В лазарет его.

– Ага. Там окажут пособие.

Гермоген корчился в ногах собравшихся и умолял:

– Не бросайте имярека, втустепь… Образа несите…

Олег Львович скомандовал дворнику и Глебке поднимать кучера за ноги, сам схватил его под мышки и приподнял. Кучер заверещал пуще. Втроём подтащили его к скамье у качелей. Влас участия не принимал: прислонился к стволу груши и, держа руки в карманах, наблюдал за происходящим. Макрина Фелицатовна скрылась в доме, перебираясь к другому крыльцу, где стало бы лучше видно. Остальные перешли туда же, к качелям. Горемыка-кучер закатывал глаза и перестал вопить, лишь тяжело дышал разинутым ртом. Уложили на скамью. Ртищев вскочил на лавку в ногах Гермогена и стал поднимать его ногами вверх, головой опуская вниз на траву. Люди ахнули: чего удумал с несчастным! Издевается. Кучер непокрытой головой касался земли, Ртищев принялся тихонько его потряхивать, раз, другой, третий. Толпа онемела. Кучер затих, глаза его запали. Застыла на крыльце Макрина Фелицатовна, в гримасе её можно было прочесть утроенное «кошмар и ужас». Влас вытягивал шею, пытаясь за спинами стоявших разглядеть манипуляции с телом, но ближе не подходил. Вскоре Ртищев, красный от натуги, сам тяжело дыша, спрыгнул со скамьи и медленно опустил ноги кучера. Вялое тело распласталось на траве. Никто пока не понимал: это конец? выдохнуть? бежать за лекарем или за попом? Недоумённо переглядывались и всматривались в лицо бедняги. Но Гермоген открыл один глаз, заморгал другим, уставился на Ртищева, засучивающего рукава белой сорочки, будто собирается месить тесто или массажировать. И «больной» вдруг уселся на траве, заулыбался, снизу ошалело глядя на всех: «Жив, втустепь!» Глеб подал ему руку, кучер встал осторожно, прислушиваясь к себе, но боль ушла так же внезапно, как и накатила.

– Ты помирать собрался? – спросил Ртищев кучера.

– Егда это?

– Да вот только что!..

– Должно быть, так.

– Для чего же?

– Сиречь для полной неясности…

– Чудной ты человече, конюх!

– Так уж, так уж…

Гермоген виновато улыбался. Ртищев от души рассмеялся.

Через минутку кучер, бледный, пошатываясь, но самостоятельно отправился в конюшни – на койник залечь. Народ разошёлся. Макрина Фелицатовна подозвала к себе Манечку – за подробностями. У гигантской груши никого. С Ртищевым возле скамьи остались девушки. Присели втроём, Тася посередине.

– Как ловко вы справились, – похвалила Тася. – А что с ним случилось?

– Желудок сорвал.

– Как вы поняли?

– У нас в казармах похожий случай произошёл: один вольноопределяющийся надорвался. Во время подготовки к смотру каменные тумбы таскал.

– Я за доктором послала, Глебка приведёт Спасова. Вы медицине не учены, а так распоряжались, рискуя чужой жизнью, – упрекнула вдруг Агния.

Ртищев согласился:

– Осмотреть не помешает.

С Агнии Грибовой сошла прежняя растерянность.

– Вы про прозвище своё знаете? – спросила, ехидничая.

Тася смутилась вопросу подруги и закрылась платочком, покашливая. Ртищев ухмыльнулся:

– Портфель? Довольно примитивно…

Взглянул на синие бока обмякшего в траве портфеля, оскомину ощутил от своих секретарских обязанностей.

– Ну, Вещий Портфель не так уж примитивно, – парировала Агния.

Тася нарушила неудобную паузу.

– А интересно, вот птицы летают с радостью или по необходимости? Знаете что, мы собираемся идти на Введенскую гору запускать бумажных птиц. Идёмте-ка с нами.

И, не ожидая согласия, Тася потянула за рукав Агнию в дом. У крылечка Огонёк, не снижая голоса, выговаривала: «И зачем позвала? Ему только за конторкой сидеть в нарукавниках».

Ртищев в одиночестве поглядел в кружево листвы над головою. Вот нежданно-негаданно помог бедолаге страдальцу и отчего-то чувствовал себя счастливее, чем во всю свою прежнюю жизнь. Поднялся, намереваясь проведать кучера в конюшне. После слов про конторку не собирался никого дожидаться у скамьи.

Гермоген лежал на койнике под окном, как покойник. Но бледность с лица конюха сходила, уступая место обычной желтизне лица. За перегородкой в стойлах волновались чужим появлением лошадки, резко пахнуло терпким конским потом и свежим навозцем.

– Я их обеих с молоди знаю, – заговорил Гермоген слабым голосом. – Рыжая капризная, с норовом. Ветер, вороной, прощает ей, дуре. Она задастая, в бабку. А рыжестью – в хозяйку нашу, покойницу. Та рыжесть имела страсть какую. Дочка ейная – молодая хозяйка – энта не рыжая, так, с подпалинами, хотя и Огоньком прозывается. Я тебе счичас про их всё растолкую.

– Про хозяек?

– Ээ… про лошадок. Лучше Ветра и Радости тута в Яузском околотке не сыщешь. Вот глянь…

– Ты куда рвёшься, не вставай, лежи, лежи.

– Дык послухай, княжиче. Водил их единово обоеих на Яузу-то реку. Так-то по одному вожу, тот раз поленился дважды идтить. И учудили они со мною. Обои разом тянут шею к воде, ушами прядают, ноздри раздувают. Не пойму, каво сперва заводить, веду двоих в поводу. А у их будто состязанья. Ну, Радость – кобыла лихая, на полкрупа вперёд ушла в воде-то. А Ветер за ею, дурой, голову задёрнул вверх. Я-то, я-то с поводьями так в воду-то и сиганул. И ну бы отпустить упряжь. Так нет, обеи держу чаво-то. Руки развёл в растяжку, а они пуще в стороны. И уже землю-то, дно не чую. Захлёбаюсь, тут уж и отпустил. Молюся. Топну и молюся. Плаваю я не втустепь. Сиречь не как наш хозяин, Максим Андреич. Ну, тута Радость сообразила, дура, топится её Гермоген. Ветер на середину ушёл. А кобылка обратно повернула и спину мене подставила. Я за холку-то ухватился и вытащился. За гриву облепил её и задышал. Уж воды набралси. Ну, к берегу. Лежу на песке, Зиждителю молюся, уберёг, обаче. И слышу, как она ево с берега призывает. И ведь пришёл, бестия вороная. Вот такая исторья. Наука мене – не ленись другой раз. Тогда коняшка мене спасла, нынеча ты спас, князь Олег. Кишки сорвало?

– Желудок. Скажи лучше, кой чёрт понёс тебя таскать толстенные столбы?

– Не чёрт, а Влас глаголил: на псарню доски нужны, конюшню разбирать станут. Зачем же конюшню? Ну, я про старый забор упомнил и потащил по столбу. Да не рассчитал, видать.

– Экий доверчивый ты индивидуум. Такое бревно втроём едва поднимешь. А Власа сторонись – дурной человек, коли такие шутки с тобою производит.

– Кто боятся волков, а кто – волхвов. А я никого не убоюсь.

– Ладно, отлежись. За доктором послали.

– Нь, отнюдь, а как дохтур в больничку мени приберёть? Не лежать, а бежать. Хто за лошадками глядеть станет? Никак Влас?

– Лежи, торопыга.

– А ты не уходи, а, княже? Сказывай, попадёт мене от Максима-то?

Ртищев через подслеповатое оконце конюшни глядел, как девушки спускаются с крыльца: Огонёк бойко, Тася-Козочка дробно, по шагу. Агния уже стояла в шляпке у лавки, прижимая к белой широкой блузе, трепетавшей на ветру, двух чёрных «ласточек» с заломленными крыльями и мотки тонкой верёвки. Тася торопилась, румянясь и покашливая в платочек. Обе они обернулись – Ртищев на шаг отступил в полутьму – и девушки, не задерживаясь, пошли к воротам.

– Ты не уходи, Олежа-князь… Спасова того пужаюсь я, глаза у нево собачьи. А перед Максимом стыдно дюже, оконфузилси. Господи-Бог, возьми меня с грехами и потрохами!

Ртищев присел на койку. Нельзя упускать шанс быть счастливым, но, видно, не его счастья ласточки тут пролетают.

Едва слышно гудят трубы. По трубам катится вода. Живёт дом, дышит. Любой дом хорош, если он твой. Разбираю счета, погрузился, казалось, не оторвать – и вдруг наплывает пустяковое: узорчатые рукавицы, медоварня, блины… Как шла ты с девушками к соломенной Масленице на площади. Думал, остановишься, оглянешься – подойду. Не оглянулась. Потом вдруг увидал фату и венец венчальный. Поплыли перед глазами скатерть в калиновом соке, решето с ягодой. Твоя улыбка навстречу, лёгкость, с какой кинулась меня приветить. А ночью роды. Трудные роды. Три акушерки. Спасов орущий и сердито стучащий в пол тростью с серебристым орлом-наконечником. Отлетевшее колесо кареты скорой помощи. Потерянный кошель с золотыми червонцами. Словно расплатился за что. За что, за что? За счастье. Девочка, последняя, родилась преждевременно, хилою, но выжила. Рыжий комочек. Сперва казалось, твоей масти – красной меди, а подрастая, русела. К чему вдруг чередуются в памяти давно отошедшие подробности? Не к концу ли их мелькание?

Вот говорят, прошлое невозвратно. А у меня прошлого нет – всё в настоящем, в неисчезающем. Давно пропала дрожь сердца и колочение. Всё ушло, как будто телом умер, а мысли остались.

Нынче отлично стрелял. Ни одного промаха. Но наступает охлаждение к жизни. Оцепенение. И ничто почти уже не важно. Охладел. Потерял охоту к охоте. Уже бы и псов своих подружейных продал кому-то, кто в них заинтересован и станет гонять на выгулы. Мои легавые и гончие вполне рабочие, обученные, натасканные, хоть сейчас выпускай. Сам же хочу мира, замедления, созерцания. Ружья надо передарить Илюше, особенно штучные двухстволки, как «Gastinne-Renette». Всё, отвоевался. А ведь охоту с детства любил, к примеру, на «рябчиков». Пацанятами отливали водой норы, сусликов ловили. Крупных сусликов, рябых, в точечках и пятнышках, как лошадь в яблоках, звали в Ейске рябчиками.

Нарочно в междучасье ездил нынче в Рогожский посёлок. Оба собора закрыты днём, как и положено, нечего в храмы шастать, когда службы не идут. Повидался с нужными людьми. Разобщение между поповскими и беспоповскими чувствуется, никуда не ушло. Ни войной его не сместило, ни угрозой натиска на старую веру действующей патриархии.

Уладив дела, возвращался с Рогожки домой, но прежде велел кучеру свернуть на Девятую Роту, мимо фабрики проехать. Заглянуть для порядку. К удивлению, застал Илюшу с управляющим и приказчиками за подведением полугодового баланса и обсуждением дел текущих. «Баланс выигрышный. Но на ситчик по копеечке набавлять каждый месяц». – «А на сукне можно поднять процентов двадцать – двадцать пять сразу». – «“Китайка” сызнова в спрос входит, не угодно ли? Хоть и тонкая, а женскому разряду оченно даже по сердцу».

Отхожу от дел. Освобождаю руки. Не вмешиваюсь. Но объявился перед Илюшей и управляющим единственно по одному делу. Просил выделить от фабрики взнос для строительства храма Введения «на платочках» в Черкизове. И что же, что храм тот никонианский. Тамошним разночинцам и ремесленникам-ткачам – никак не конкурентам нам, а скорее соратникам – не достаёт капиталу на строительство новой церкви. Тянется их застройка с мирных времён, да никак не завершится: война со всех стрясёт. Открывать нынче церковь – дело безнадёжное, и сам вижу, однако денег дам. Путь разного толка вера наша, а всё же больше молитв к Отцу Вседержителю вознесётся противу зла да за мир, за правду, за добро.

Власу готовлю расчёт. Тут уж каким бы работник ни слыл, а если человек – дрянь, то не будешь за такого вставать. Мне кучер так же дорог, как домашняя прислуга, не меньше. Знаю, разговор предстоит тяжёлый, но действительность всегда превосходит ожидания. Я ведь не с ним расстаюсь, а с надеждами своими, со временем, какое он в дому моём провёл. Жалко мне себя стало, что снова кусок из сердца вырван, снова в доме меньше на одного. И перед управляющим фабричным неловко, тот ведь прежде говаривал мне: напрасно вы милость Асинкину оказываете, зараза у них в крови разлита. Прав оказался управляющий. Сердце сердцем, а ум соврать не даст: гнилое яблоко всю корзину спортит.

Но едва суета со стрельбами, фабрикой, истопником отходит, и вновь встаёт передо мной вина. Причинением страдаю. Причинил боль, ставшую последней.

В грибовском доме Тасе Голофтеевой выделили одну из гостевых комнат второго этажа, ту, что напротив спальни Агнии. Пересеки коридор, раздвинь вишнёвые портьеры, и вот чудесная спаленка твоей подруги с ароматом цветущих лилий, с книжками на этажерке и на полу, с вышивкой ришелье на покрывалах, с детской игрушкой в подушках – крохотной, с ладонь, тряпичной зайчихой в красном платье и цветастом переднике поверх. Милая зайчиха, обтрёпанная и полинялая, часто терялась в пространстве спальни к досаде хозяйки и к возмущению горничной, которой приходилось перерывать всю кровать с перинами, шёлковыми одеялами и дюжиной подушек и думочек, пока ушастая не отыскивалась.

– Наказание моё, – жаловалась на зайчиху горничная.

Комнатка Таси, в одно окно над крыльцом привратницкой, меньше спальни Агнии раза в два, но славная, с видом на высоченную кривую берёзу и дуб, с уютной обстановкой – всего хватает, живи да радуйся. Огонёк вдруг решила обновить обои в Тасиной комнате, хотя имевшиеся вполне устраивали новую жиличку. Особо радовала Тасю близость канареек. Ей не дозволялось иметь в доме птиц или животных, а тут такое роскошество в десяток клеток у самой её двери.

С рассвета, едва Манечка раздвинет голубые шёлковые занавески над золотыми прутиками, в коридоре между спальней, кабинетом, будуаром и гостевыми комнатами начинается птичье концертино. Сперва кенари робко поочерёдно распевались, а войдя в голос, вступали хором с напевами и россыпью, каждый повторяя своё соло. Трели, колена и рулады издавали кенари гарцской породы, канарские и русские овсянки. Каждой весной, когда птицы в голосе, Грибовы вызывают к ним «органщика» со свирелями, дудочками, двойчаткой, мягкими жестяными свистками, обучающего особо талантливых пению. Десять клеток живого желтопёрого счастья.

Огонёк всякую свободную минуту старалась проводить с Тасей, чтобы той одиноко не жилось в чужом доме. Тася слегла от нервного напряжения, когда выяснилось, что в женихи ей сам отчим и набивается. Жёлудь открылся ей, а после и Грибову. Тася думала, жизнь её кончена, Яуза неподалёку, высокие мосты – вот и исход. Но внезапное предложение Агнии остаться жить у них в доме отодвинуло неотвратимость решения жуткого вопроса. Тася спасалась, не выходя из выделенной ей комнаты. Но постепенно изжила свои страхи и стала выбираться вниз, потом во двор, не ожидая за каждым углом фигуры отчима.

Огонёк понимала, Тася жаждет, ищет внимания, но это не подобострастие из благодарности, что приютили. Она внутри потрясения, о котором окружающие едва догадываются. Ей бы вывести страхи наружу, но не всякому под силу признаться в гадостях и низостях ближних, в беспросветности того ада, что довелось пережить.

– Посумерничаем, Тасечка?

– Да нет. Не хочется.

– А у меня эйнемовский шоколад.

Устроились в будуаре. Огонёк забралась на тахту, скинув туфли-стерлядки, расшитые бисером, и скрестив ноги по-турецки под синей альпаковой юбкой, Тася – напротив, через низкий столик, в кресле полосатого шёлка, поджав ноги под себя. Пили чай с шоколадом и «Юбилейным» печеньем Адольфа Сиу. Агния любила это французское печенье. Торговый дом Сиу и сыновей продавал на Тверской карамель дюшес, кяхтинский чай, а на Кузнецком – душистое мыло, кремы, одеколон из Парижа. В 1913-м довоенном году к грандиозному празднованию трёхсотлетия дома Романовых Сиу выпустил новинку – печенье «Юбилейное», с тех пор полюбившееся на Москве.

Огонёк пододвинула к Тасе расписанную китайскими розами коробку-саквояж, где каждое печенье лежало в отдельном пергаментном конвертике.

– Как уставать стала, сперва думала, брошу. Но потихоньку всё образовалось, даже к виду крови привыкла быстрее, чем к запаху… Закончу обучение при Никольской общине, и после меня милосердной сестрою направят в госпиталь на Басманной.

– Как рада я за тебя!

– Скучаешь тут?

– Обо мне не думай даже. Иду на поправку, крылья распрямляю.

– Прежде и я скучала. Папка в делах, сёстры в семьях, Лампочке не до меня. Теперь у меня ты – новая сестра. Да играться, веселиться некогда – ведь курсы. Мы выросли, Тася. И мир нам о том бесконечно напоминает.

– Я давно выросла, не сейчас… Мне тут у вас хорошо. Я даже, напротив, ищу минуты уединения. Тут все, словно сговорились, жалеют меня и что-то предлагают, то повариха, то горничная. Гермоген давеча: ежели вам куда надоти, барышня, так и свезу вас. А Глеб – добрая душа – играл со мною в шахматы. Он недурно играет.

– О, меня так обыгрывает! Это секретарь Лампы его натаскал.

– Вещий Портфель? – Тася лукаво улыбнулась, глядя на подругу, и прихлебнула горячего чаю с жасминовым цветком.

– Больше не станем его так называть, Тасечка. Он ведь вызывает уважение, да? Ну, что ты сегодня делала, чем занималась без меня?

– Послушай, вот сидим мы, бывало, с экономкой, сумерничаем, как с тобой, а отчим рядом считает вслух: шесть фунтов табаку по пятнадцати рублей, пять коробок пустых по пятьдесят копеек… Бурчит: цены в военную кампанию взлетели, расходы ползут. Потом станет считать, сколько на меня потрачено, вплоть до пуговиц: килограмм дамских пуговиц по три рубля. И нарочно громко произносит, чтоб укорить. А я пуговиц не теряю, у меня все пуговицы смертельно пришиты.

– Цены, конечно, взлетели. Мы книг больше не покупаем. Но зачем же вспоминать его? Кончено с ним.

– Нет, не кончено ничего. Бродила сегодня по вашему саду и думала. Я сегодня много думала, Огонёчек. Отчего так мало места Господу в душе моей? Или вот, когда человек умирает, не докончив мысли, что делается с той половиной, какую недодумал? Вот говорят, смерть начинается с рождения. А рождение от какой точки идёт?

– Ты ставишь сложные вопросы, за что и люблю тебя.

Огонёк вытянулась, устроившись полулёжа, и притянула к себе на тахту два журнала со столика.

– Лампа передала свежие номера «Модного света» и «Красивой жизни». Тут не ставят сложных вопросов.

– О, только не перья! На мне они глупо смотрятся.

– Тут всё больше о помаде для волос, о смене пробки на флаконе мужских духов «В память столетия Отечественной войны 1812 года». В 1914 году – пробка в виде хрустального орла, нынче рекомендуют покупать с пробкой «грудь женщины».

– Пфф… грудь женщины? Ты шутишь… – Тася опустила взгляд на свою блузу из розовой ксандрейки. – Нет, уж лучше задаваться неразрешимыми вопросами, чем листать дамские журналы.

– Как стало рано темнеть… сели в сумерках, а вот черно за окном.

Агния вскочила, едва попав в стерлядки, прошлёпала до двери и повернула выключатель. Свет в открытых плафонах люстры победно вспыхнул. Задержалась у окна.

– Сегодня какая-то опереточная луна. Будто из картона вырезана для театральных декораций. Ах, как стала уставать… Трудно.

– Да, трудно. Нет ни одного дня, какому можно было бы довериться, – глухо из глубокого кресла откликнулась Тася.

– Трудные дни должны быть. Как без них? Но зато ощущаю в себе чувство нужности.

– Мне даже это не придёт: ни любви, ни ночи с мужчиной, ни родов, ни чувства нужности. Я поломанная.

– Кто же будет то в упрёк тебе ставить?

– В госпиталь меня не возьмут. Разве в крайнем случае разносчицей дурных новостей – долго не донесу плохое известье.

– Пусть всё будет не так. Не сковывай руки Богу.

– Огонёчек, Господь не посылает мне утешения. И никого навстречу. Люди думают, такую легко взять – ломаться не станет. Но у меня ведь не голова калечная. Я и Протаса Иваныча давно поняла. Он молодого женского тела хочет и обязательно чтобы с изъяном. Он ведь к Иде теперь не ходит. Не знаю, что у них там вышло, но не ходит.

Огонёк подошла к креслу и обняла Тасю за плечи. Надо как-то дать ей почувствовать безопасность.

– Какие страшные вещи ты говоришь. Но ты больше не бойся его. То кончилось. А наш дом не рухнет.

– Он страшнее, чем думаете. Вы потешаетесь над ним, он кажется вам карикатурным. Он вас не любит, бесится, злится. Но чем-то привязан к Максим Андреичу.

– Может, в долг просить готовится?..

– А теперь и подавно не отвяжется из-за меня. Думает, сюда меня приютили с целью добраться до голофтеевского наследства.

– Пф-ф… Это папке-то нужно чьё-то наследство?! Глупо как.

– Он отвратительный человек, ты не понимаешь. Он ведь собак бродячих ловит и шкуры их сдаёт за телячьи.

– Как?!

– Да, Огонёчек, бывают такие люди. И на исповедь ходят, и к причастью. Когда я только думаю о нём, у меня разыгрывается мигрень.

– Завтра пошлю Глеба в коровинскую аптеку на Петровку, там появились китайские мази: пахнут резко, но натираешь виски и о мигрени забываешь.

– В коровинскую? В том доме Чехов жил и там впервые читал «Вишнёвый сад».

В дверь будуара постучали. Оказалось, обойщик просит взглянуть на его работу. Огонёк оставила подругу одну и прошла мимо клеток с жёлтыми прыгающими пернатыми комочками в Тасину комнату у площадки парадной лестницы. С обоями в мелкий цветочный узор действительно стало светлее. Получив одобрение, обойщик принялся убирать следы своей работы и расставлять на место мебель. Возвращаясь в будуар, Огонёк услышала голоса у себя в кабинете, вспомнила, Глеб спрашивал разрешения прочистить решётки. Худенькая скрючившаяся в кресле фигура подруги напомнила ей ребёнка, уснувшего в родительском кресле. Как же живут люди, лишённые доверия к Богу? Могут ли они быть полноценно счастливы, полнокровно, полно и безоговорочно счастливы, как она сама?

В кабинете напротив будуара истопник в сопровождении лакея чистил вентиляционные решетки на стене и квадратные отверстия с латунной крышкой в полу.

– Научу тебя прогону воздуха тута, гляди в оба.

– Так гляжу.

– Так не в окно, а сюда. Эвона как, фабрикантша – девка непорченая, а у ей цельный кабинет и «бу-ду-ар», смешное слово…

– Наши хорошие. Бывают баре отвратные, как кожевенник. Он давеча в столовой слизывал студень с блюдца…

– Жёлудь то исть?..

– Ну да… Скажи, на жирного крота он похож, верно?

– Ага, крепко машет.

– Я ему подавал, и так хотелось завалить тот студень ему за ворот… Чуток балясину не выломил, вышедши. Во, синяк, как давил.

Глеб указал на кожу между большим и указательным пальцем. Влас хохотнул.

– А и завалил бы ему за шиворот… хряку толстошеему.

– Что ты…То гость хозяйской. И Таисию Осиповну жалко… отчим ейный.

– Хозяйской, хозяйской… Они ксплутаторы над нами. Тебе бы в один кружок сходить, правду там такую говорят, голова рухнет. Товарищ Егор сказывал, к простому люду относятся хозяева, как к пикантропу.

– Питекантропу.

– Ну вот поссал я давеча, то исть за дровяным сараем. А тут Максим из оранжереи. Выхолостил меня. Знаешь, как он умеет, глаз прищурит, бровь подымет, губы подожмёт и тихим голосом… так что аж…

– Что стыдно становится?

– Да что стыдно… Обида гудит, как вода в котлах. Мне в такой момент крушить хочется, схватить полено и крушить…

– Что крушить?

– А всё. Чувствую, что ничего против него не могу, тем и злюсь.

– А он?

– А что он… Спрашивает: «Влас, сын Никаноров, по нужде до сортира дойти не могёшь, в зверинце проживаешь?..» Как меня суровость его обижает… Скажет и пойдёт. И выслушивать не станет. И не нуждается. Ну и хер с ним, и мы в нём не нуждаемся.

– Так-то ты о хозяине? Мне бы вот тятенькой его звать…

– И я когда-то называл… тихо, про себя то исть… не знает он… Но не нужны ему наши чуйства. Он кто? «Верхний». А мы кто? «Нижние». Он собаку свою больше тебя любит, собаку больше человека?! Отравлю я её.

Глеб выронил щётки из рук. Влас из-под потолка с деревянной стремянки хмуро глянул вниз: чего там, растяпа?

– Пенелопу-то за что? Она старая… И к Максим Андреичу ты напрасно зол. Тебя из участка вызволили.

– Так он лишнего работника в дому имеет, поди плохо. Когда с фабрики в свой дом привёл, не усыновил же…

– Ну, загнул! Он кров тебе дал, харч, одежду.

– Вот счастье-то. Сваво дома нету у меня, как и не было.

– Ты ведь нарочно в подвал спустился и в истопницкой живёшь… Назло старику. А комната пустует. И у меня своя комната есть, и канарейки вот есть, кормят нас от пуза, не журят, чего ещё желать?

– Нету тута ничего твоего, чучел! И комната не твоя. Вот кабы твоим стало да моим. Но и моего ничего нету, окромя сажи.

– Запутался я что-то… По-твоему выходит, Максим Андреич и нас с сестрой в семью записать должен? Манечка и так в «верхних» ходит. Да и я хоть в лакеях, а как в семье живу.

Влас бросил работу, уселся на площадку раскладной лестницы и сверху вниз снисходительно смотрел на напарника.

– Ага, на бабьем положении. Бегать по дому с салфеткой… Подай-принеси. А сам-то чего хочешь?.. Поди другого?! К примеру, фабрику в кармане иметь аль хоть лавку свою, так ведь?

– Не, я путешествовать хочу, вот, к примеру, Нансен исследовал севера и стал знаменит. А мы с Олег Львовичем…

Жалость и презрение мелькнули во взгляде Власа.

– Нет, ну экий ты чучел, Глебка. Ничего дельного из тебя не выйдет. Манька пусть выше всех живёть, под чердаком в антресолях, да к «верхним» не относится. Про сеструху твою то исть не скажу более, хотя и распирает. Все жданки съел. А вот что падчерицу Жёлудеву жалеешь, то глупо. Ишь заботчик какой нашёлся. Она хоть и хромая, а при деньгах, за чё такую жалеть?

– Так не женится никто вовек. А глаза у ней…

Влас перебил, не дослушав:

– Вот захочу и женюсь. Чего вылупился? Капитал за ней, говорят, стоящий.

– Зачем шутить над калекой?.. Вон Макрина Фелицатна – в старых девах проходила. Как полжизни изжила, а не целую жизнь. Только вроде могла бы устроиться, а Жёлудь коленце выкинул.

– И правильно, не собирался он. Это я Манечке слушок подкинул, она по дому и разнесла. А оказалось, наоборот, другая в невестах. Вот Макрину и корчит, и корёжит, что хромая тута живёт.

– Да что с тобою, Власка? И слухи, и враки, и подпольный кружок. А тот товарищ Егор… он ведь политический? Узнают, что будет тебе?..

– Ляпнешь кому, задушу. И Нансен твой не поможет, и секретарь с портфелем. Ты, дурень, не понимаешь главного, не в товарище Егоре дело: за ним гляди, выше его, дальше. Там такие силы стоять… Нам надо их держаться ноныча. Когда дело своё провернут, всех, кто с ними шёл, наверха подымут, должностя дадуть. Зачтётся нам, что вовремя примкнули.

– А они точно наверху будут?

– Точно. С ручательством.

– Что за дела у тебя с ними?..

– О, дел они наворотят таких… Мы и придумать себе не могём. В новом мире жить станем, Глебка! В свободном, нашем, пролетарском. Хозяевами станем.

– Хозяевами?!

– Вольными людьми, неподвластными. Едешь куды хошь. Ни документ тебе никакой не нужон будеть, ни пачпорт то исть.

– И на Северный полюс?

– Куды хошь, чучел… Жалованье отменят, всё бесплатно получаешь. Люди сравняются. И крестьянин, и трубочист, и кочегар над богатеями. А буржуям каюк. Некоторым «верхним» даже подмогнём попасть в преисподнюю, пинка им под зад для прыти. Чужие мы с ими.

Влас спустился, сложил деревянную лестницу в столбик, продел её на плечо и пошёл вон из кабинета, прикусывая на ходу нижнюю губу, как бы пережёвывая одну тугую думку. Глебка бросился собирать с пола инструмент и паклю.

В полуподвале истопницкой Влас Асинкин загородился от всех не только литою металлическою дверью с выбитым на ней «Товарищество Добровых и Набгольц 1903 год», но и своими тяжёлыми думами. Массивная дверь, не всякому поддававшаяся и отгораживающая из соображений безопасности печь и котлы от жилых комнат, запиралась на круглую ручку, как переборки запираются на подводной лодке. Десять котлов с заклепками и вентилями, каждый по четыреста литров, шиберная заслонка с ползунком и отметками «Открыто» – «Закрыто», сдвигавшаяся против часовой стрелки и открывающая десять других заслонок, печь с алчным жерлом и груды угольные, жаждущие жа́ра – вот и всё владение истопника Власа. Когда печь горит, шибер прикрывает дымоход. А как в топке всё прогорело, нужно перекрыть трубу. Тогда оставлять открытыми заслонки котлов нельзя. Шибером можно регулировать тягу – тут искусство истопника требуется. Горячий воздух по трубам нагревает комнаты: сперва привратницкую, потом залу-столовую, приемную, переднюю, кабинет, спальню, ванную и людские. Идёт тепло и вниз – на кухню к поварихе, и вверх – в комнаты экономки, в гостевые, в будуар, во второй кабинет, во вторую спальню и под чердак к светёлке горничной. Влас представлял, как тепло труб запущенной им системы стремится в комнатушку под чердаком, нагревает её пространство, кровать, матрац и одеяла на ней, девичью сорочку, брошенную на деревянное изголовье, и девушку, нырнувшую нагишом в прохладу белых простыней постели. И только та точка подъёма в замкнутости системы труб мирила его с нахождением в ставшем ненавистным ему доме.

Вечером того дня, как отпустили его из участка, предстал Влас Асинкин перед хозяином. Разговор с Максимом Андреичем вышел коротким. Сперва у Власа слеза стояла в глазу, хотелось обнять спину старика, ковырявшего кочергой хрупкие угли в остывшем камине. Расчувствовался, не так часто они вдвоём оставались, с глазу на глаз. Но поняв, зачем его призвали, и вспомнив, что из участка не вызволен был, всё сполна отсидев, разозлился сызнова. Примерялся, как яшмовым пресс-папье швырнуть в Грибова. Остыл, глядя на собачьи лапы, торчащие из-под письменного стола. Выслушал вердикт и ушёл под пристальным взглядом Пенелопы. Лучше б отчитал его Максим, увещевал бы, нарекания сделал. А то всё расчёт да подъёмные. До утра старик дозволил остаться, сжалился. Ну, поглядим, кого жалеть придётся. Такое ещё у тебя в дому содеется, Максим! Следующей ночью Влас, накорябав записки, назначил свидание в саду хозяйке и хромой козе, – кто-нибудь да выйдет. Что дальше станется, он пока не придумал. Но кто из двух выйдет, через того и поведёт свой разговор «нижнего» с «верхними».

Задолго до войны возвращался с Рогожского посёлка, куда по два раза за год наведываюсь. Не одного согласия мы с поповцами, да одного начала. Велел Гермогену въехать на фабричный двор и ожидать внутри. Сам же, загодя спешившись, к воротам подошёл. Слева от проходной будки сидит старуха на ведре. Доподлинно говорю, на железном ведре. Юбками дырявыми ноги впереди прикрыты, а сбоку-то не расправила лохмотья, и ляжка костлявая торчит.

– Ты, старуха, чего ж сидишь на ведре?

– Да стыдная болезнь у меня, батюшка.

– Какая же?

– Да безбожно ссусь.

– А лет тебе сколько?

– А и считать перестала. Поди, за девяносто.

– Что же родные не глядят за тобой?

– Как последний сынок у меня преставился, младший, так невестка и выгнала, жёнка евонная.

– А городовой тебя не гонит?

– Дык, сведуть в околоток, косточки на ночёвке погрею. А утром вон выкинуть.

Старуха смеётся, ощерив беззубый рот.

– А в девках, поди, красива была?

– А и красива. Троим отказала прежде четвёртого.

– А знаешь, чья фабрика тут? Под чьими воротами сидишь?

– Как не знать. Грибовская. Тута я не работала, но слыхала, Грибов своих стариков-работников в Дом призрения пристраивает. Вот смётку имею, вдруг свезёт, увидит он меня тута и спросит, чего, мол, Калистратовна, на ведре-то? А я яму и брякну: ссусь, батюшка-барин, и дохтора ни на чё не способны ноныча. К дохтуру я фабричному обращалась, да он злой как собака.

– И что же, дождалась Грибова?

– Не-а, не сподобилася. Грешна.

И снова хихикает по-девчоночьи.

– А в чужой дом пойдёшь, коли люди там добрые?

– А богатые люди-то?

– Нет, Калистратовна, не угадала. Среднего достатка.

– К бедным пойду, мил человек, к богатым не пошла бы.

– Ну, тогда пришлю за тобой коляску.

– На извозчике поедемо?

– Лучше. С эквитом на козлах.

– Ишь ты… Далёко ль ехать?

– Поблизости. Жди тут. Да ведро не позабудь.

Привёз тогда старуху к Иде. Не скажу, что обе обрадовались. Иде в тягость, а старуха, видать, знала, что за дом. Но сошлись тут же при мне, обе характером, похоже, лёгкие. Обсудили втроём, какой угол Калистратовне в «покоях» за торговой лавкой выделить. Комнату решили не разгораживать, а переделать под жильё одну из кладовок, где хранится товар дамского конфекциона. Калистратовна радовалась: от её «кельи» до отхожего места близко. Девушки помогли обустроиться и стол накрыли в кухне. За чаем, а после и за сливовой наливкой повёл я с хозяйкой разговор о плате за старуху, назначил небольшую ежемесячную пенсию: для меня гроши, для Иды – серьёзное вспоможение. Девушки весёлой старухе вроде даже обрадовались: бабушкой нам будет. Остались мы вдвоём. Ида, выпив, погрустнела, слеза переливалась в раскосых глазах. Вспомнилось прозвище – «турка захваченная» – так её, говорит, ещё в Ейске звали и в Москву за ней притащилось. И как понял, печаль её в том самом «враге радости». Но печаль быстро сменилась на заводной огонёк, какой от выпивки случается и выдаёт пьяненькую женщину.

– А признайся, Ида, ты и меня ведь в черёд своих гостей записала?

Хохочет, голову назад закидывает, шею полненькую обнажая. Вижу: записала. И тут меня холодная дрожь по всем нервам пробрала, про дом вспомнил, про Агницу свою. И себе не хотел признаваться, что подступило, что возжелал чужого тела, на миг поддался той слезе в карем глазу, той шее белой, завитку на виске… Ида, видать, поняла, схватила гитару и под неё запела, близко мне в глаза глядя. Голос с вкрадчивой хрипотцой; но не расположен я к романсам. Да и к романам тоже.

Гитара расстроенная, врёт. Ида опять подливала, да я отказался. Дело решил, ехать надо. На обратном пути весел и спокоен – чужой старухе помог. И даже гордился – каков благодетель. Старухе-то, должно быть, кто-то указал, вон, мол, грибовский фаэтон катит, вон с горы-то шибко идёт, всё ближе-ближе, уже и манишка на вороном видна, гля-ка… Соврала, что не узнала, хитра старушонка – а и ладно. Ехал и пыжился, вот, погляди, Господи, каков раб Твой, щедр и милостив. Добр, весел, доволен собой. И так возгордился, так широк стал, что уж и фаэтон рабу Божьему узок. Ан, тут же пришлось умалиться. Дома, оказалось, ждёт горе. Ехал, ехал и не знал, что дома ждёт горе.

Врождённый порок сердца – велено докторами присматривать за тобой неотступно, при приступе дать кислороду, звать лекаря. Рожать тебе не дозволяли, а ты родила четверых дочек и мальчика. Истратилась. Няньки и девушки-работницы по кухне сплетничали про тебя: хозяйка, мол, даже лапши сама не раскатает – нету силы в ней. Твою болезнь мы скрыли от священника венчающего. Ты была нездорова, но настояла – скрыть и поспешить. Брачный обыск нам выдали через три недели и тогда назначили дату свадьбы. Жена моя, ни разу я не пожалел о своём выборе и решении, пусть даже отошёл от своих принципов на полшага.

Я любовался на твоё изящество, грацию, твою тонкую кость, лёгкий летящий шаг. Я видел счастье. Всегда рядом. Домашние старались ни на минуту не оставлять тебя одну. Но как стремительно движется человек навстречу своей смерти… Когда его охватил поток последнего пути, ничем не удержишь. И судьба словно отлучает того, кто может сломать её игру.

Самый страшный жест, когда человек закрывает глаза человеку.

Ты знай, с Идой у нас никогда ничего не было. Ты зря послушала. И ту напраслину на меня зря возвели. Догадываюсь, кого делишки. Ключница Малуша наврала в своём романе. Никогда никому не читать бы плохих романов! Глебка не мог быть моим сыном, он от того её «врага радости». В час для Иды тяжкий, крайний, когда на смерть отчаяние человека выводит, помог я, взяв её ребёнка в свою семью, а чтобы дурных разговоров не ходило, принял в дом сразу двоих детишек, подобрав ещё и девочку из погорельцев в Вишнях, да представил их всем и им самим как брата и сестру. За благое дело не раз уже поплатился. Да обратно не вернёшь. Взять детей – взяла, но поверить не поверила. В обоих приняла горячее участие, так вопило из них сиротство. Глебу выправляли косолапость у костоправа, а у Мани прикус неправильный сызмальства. И ты упорно возила её к знакомому дантисту в Воронью слободку. Девочка росла шустрая, едва позовёшь, откликается: «Тута я!» Ты помнишь, у нас её прозвали Тутайкой, Туточкой, Тутой. Но, подрастая, растеряла она невинные прозвища, так и осталась наша Тутая Манею.

Детей родили, а разбираться в чувствах и отношениях меж собой не научились. Годы шли, а мы их не считали. Столько общих неистребимых воспоминаний у нас с тобой!

Нынче вокруг твоей часовенки молодые ёлочки кружат хоровод, как барышни-крестьянки в пышных зелёных сарафанах.

На хозяйственном дворе напротив Малого крыльца Гермоген под присмотром Макрины Фелицатовны разделял цыплят по лукошкам. Намедни кухарка закупила целый выводок. Гермоген каждого цыплёнка переворачивал головой вниз и потом петушков отсаживал в лукошко справа, а курочек – в лукошко слева. Брал он хрупкие лапки осторожно, в то же время уверенно, умелой рукой, не церемонясь. Раз-другой перепутал корзинки. Макрина Фелицатовна возмущённо поправляла, не пачкая рук, но прекрасно видя, как курочки квохчут, полошатся крылышками, а петушки полумёртво зависают вниз крошечной головёнкой. Оказавшись же в лукошке, петухи тотчас устраивали цыплячьи бои, а курочки жались друг к дружке.

Наверху в гардеробной напевала Манечка, подглаживая и подшивая воротничок: «Да я к обеденке ходила, да три свечки становила, да за себе, да за тебе, за милого друга две…»

– Серденько моё, слышьте, эйто мы живо сгоношим, – прерывает песню и кричит Манечка, приладив воротник к платью милосердной сестры. – Будет ваше платьице легантно – шик-блеск. Нечего и прачке отдавать. Дерёт толстуха за одну простыню сорок копеек. А тех простыней…

Двери верхнего кабинета отворены. Манечкин голос и стрёкот швейной машинки легко достигают ушей Агнии.

– На кой теперь все уборы ваши, када одно энто форменно платице носится, а? Жалость какая!

Но Агния намеренно не вслушивается, отдаляется, ей нужно побыть одной, подумать. Курсы окончены. Завтра первый день настоящей работы в госпитале. Там много раненых на долечивании.

– Серденько, а идите голову-то мыть… ванна готова. Ведь час, не меньше, уйдёт на эдакую-то копну. Слышите, а? А я после стану гребешком расчёсывать…

Манечка вновь запевает: «Да я к обеденке ходила, да три свечки становила, да за себе, да за тебе, за милого друга две…» Машинка радостно стрекочет в тон настроению горничной. У Агнии нет желания отвечать. Тут пневмопочта с характерным шипением «пуф-ф» выплёвывает в стеклянный стаканчик посылку из нижнего кабинета, отцова. Машинально протянула руку и сообразила, папки-то нету дома, он нынче по делам на Рогожке у попов староверческих, что-то там по оптовым закупкам свечей и ладану.

Тогда кто же?.. А в записке, что наверх пришла, мамочка моя огнерыжая… Полетела к дверям: сказать Мане, нет… сказать Тасе, нет… остановилась… никому не сказать. И, едва дойдя до двери и слыша из гардеробной «Ой, не могу же я до вечера дожить, ко мне мой милый сяводни прибежить, а я ему усю правду расскажу, на улицу не ходила, не хожу…», сообразила: это ведь не может быть рука того, на кого сперва подумала. Зря обрадовалась. Это совсем другая рука. И, должно быть, рука человека, что лучше того, первого, но сердцем её выбор сделан без участия ума. Вернулась к столу и уставилась в раздумьях на трубу пневмопочты.

По шлюзовому клапану под воздействием воздуха поднялась с первого этажа на второй капсула-«матрёшка», почти совпадающая с диаметром трубы. Поднялась надежда сердцу её, принесла тайное послание. Снова вскрыла «матрёшку», перечитала записку: «Буду ждать за час до полуночи у Дерева Счастья. Р.». Подпись сперва от волнения не углядела. Разочарована. Так и не сказав ничего Манечке в гардеробной и Тасе, читающей в своей комнате «Капитанскую дочку», купленную на днях и подаренную в утешение, спустилась вниз – проверить отцов кабинет.

Погладила шелковистую муругую шерсть Пенелопы, лежавшей у ступенек парадной лестницы мордой к входной двери в ожидании хозяина. В кабинете, как и предполагалось, никого. Из приёмной доносился стук пишмашинки; заглянувшей племяннице тётка задала вопрос: «Мой свет, какой финал лучше: “Застрелился!” или “И принял яду”»? Оставить всех в живых тётка не согласилась. В привратницкой петушился Глеб, взлохмачивая волосы, голосил, что бездарно теряет фигуру за фигурой. Минутно повернув голову на шаги, спросил молодую хозяйку: не надо ли чего. Но спросил так безучастно, весь находясь на поле битвы, расчерченном квадратами, что Огонёк и отвечать не стала. Она только прошлась дважды туда-сюда мимо шахматистов. Пристально взглянула на Ртищева, тот в ответ посмотрел открыто, не пряча глаз, вопрошающе. «Он? Он! Нет, не он», – терялась в догадках. Кто же ещё станет ей писать, да и инициалы его. Вот и в глазах вопрос. Глеб задумчиво завис над партией. Между Агнией и Ртищевым возникла та неловкая тишина, когда слышно, как подсыхает герань на подоконнике.

В столовой попила заварки из носика чайника, дурная привычка. Так и осталась не смазана дверца зального буфета – скрипит. Теперь Влас и не смажет, утром, собрав вещи, ушёл из их дома, ни с кем не прощаясь, не принимая жалости. В спину ему выставились взгляды остальной прислуги: не так часто увидишь рассчитанного работника в грибовском дому. От Максима Андреича не уходят, годами служат.

В спину Власу смотрели и «верхние».

В глубокой задумчивости поднимаясь обратно к себе, категорически решила в сад вечером не ходить. Дверь из Тасиной комнаты отворена, слышно, как шелестят страницы. Канарейки притихли, не к грозе ли?

– Огонёчек, посиди со мной. Я уже не читаю.

Агния уселась на диван рядом с Тасей, положила на плечо ей голову.

– Какая ты нездешняя нынче… Неужто так боишься первого дня?

– Погадай мне, Тасечка, на «Капитанской дочке». Страница шестнадцать, строка шестнадцать.

Тася перелистнула.

– «Я ничего не мог отвечать. Люди нас окружали. Я не хотел при них предаваться чувствам, которые меня волновали. Наконец она уехала».

– Ну и что? Как это положить на моё? Как рассудить?

Тася улыбнулась, хитро сощурившись, приглашая к откровенному разговору.

– Кто тот, что не хотел предаваться чувствам при всех?

Долго не думая, Огонёк ответила:

– Гринёв.

В тот момент обе услыхали обеспокоенный, сбивчивый шаг. В комнату спешно вошёл Ртищев. Агния аж губу закусила – каково? Сперва дурацкая записка, теперь один без лакея наверх? Без приглашения? Выпрямилась, оторвавшись от спинки дивана и готовясь выговорить за неуместность. Из-за её спины выглядывало остренькое личико Таси Голофтеевой, тоже пребывающей в недоумении от явления секретаря.

– Барышни, немедленно спускайтесь вниз. Дымом тянет, не слышите?

Тут только обе почувствовали отчётливый оттенок гари.

– Пожар?

Агния зачем-то втолкнула в руки Тасе вязаную шаль. Тася тоже засуетилась, перебирая случайные предметы, и вдруг оцепенела. Ртищев прошёл дальше по коридору, навстречу ему спешила почуявшая дым горничная, пугливо уставившись глазами-бусинами.

– Горим? И где же горит?

Агния пронеслась мимо Манечки к клеткам с птицами у выхода на верхнюю террасу. Пробежалась ладонями по золотым прутикам и голубым шёлковым занавескам. Кенари и канарейки молчали.

– Оставьте птиц! – прикрикнул Ртищев. – Спускайтесь все. Быстрее!

Он подошёл к Тасе Голофтеевой, поднял её на руки и понёс вниз, не оглядываясь. Его голосу невозможно не повиноваться, за ним поторопились Манечка и Огонёк, подхватившая на первом этаже за ошейник заметавшуюся Пенелопу. Внизу стоял переполох, дворник раскрыл двери привратницкой и окна столовой залы. Макрина Фелицатовна лихорадочно пыталась вытащить лист из каретки пишмашинки. Ртищев с Тасей, обвивающей его шею, проходя мимо залы рыкнул на дворника. Тот принялся затворять окна обратно. Когда Агния, Маня и Тася оказались во дворе, там уже гудела толпа: кухарка, подёнщица, прачка, сторож, бесполезный Гермоген и кто-то из ближайших соседей. Все искали подтверждения пожара в отсутствие огня. Дым валил из щелей оконных рам, приоткрытых фрамуг полуподвала, но пламени не видать. В саду остро пахло гарью, как пахнет весною, когда жгут перепрелую листву в дымных кострах.

– Вишь, вишь, оттудова валит…

– Да где, где?!

– Вона.

– А у Лефорта третьего дня тож горело… Там сперва барышню обидели.

– Кража?

– Хужее.

– А дом, слыхать, ограбили.

– Кого энто ограбили?

– А барышню к кресле привязали…

– В Тупом переулке?

– В каком Тупом? Наш пожар на Боровой, а ваш?

– Видать, и тута дело нечисто… Чего бы середь дня загорелось…

Ртищев, оставив Тасю у качели, бегом, через две ступеньки вбежал обратно в дом, крича на ходу дворнику что-то про Макрину Фелицатовну. Со стороны Большого дома появился запыхавшийся Илюша, бросился к сестре, однако видя, что с той всё хорошо, тут же поспешил внутрь вслед за секретарём. Вскоре они вдвоём выволокли на свет божий тётку, грузное тело которой безвольно повисало на мужских руках не оттого, что Макрина надышалась дыму, а от испуга. Тётку усадили в саду на качели. Никто далеко от стен дома не отходил, не видя явной угрозы открытого пламени. Манечка умоляюще складывала руки и приставала к Ртищеву: «Глебка где? Где же Глебка?» Илюша успокаивал сестру и тётку. Ртищев ринулся в подвал. Все смотрели на высокого человека, собранного, раздававшего твёрдые команды и в момент подчинившего себе людей разного характера, возраста и ума. Пенелопа не находила места, мельтешила среди чужих и своих, тыкалась горячим сухим носом в руки и колена людей, мешая цыкавшим на неё, но, едва присев, вскакивала снова.

В подвале истопницкой, кашляя и закрывая нос и рот тряпкой от едкого дыма, возился возле печи Глеб. Протиснувшемуся к нему узким проходом Ртищеву он стал объяснять, плача от дыма и захлёбываясь кашлем, что нашёл причину. Глеб лазил в дымоход длинной кочергой. Рядом валялся ворох тряпок и моток проволоки вперемешку с жёсткой канителью. Ртищев выхватил у парнишки кочергу и сам стал дальше проталкивать её в чувальный под, цепляя что-то твёрдое в дымоходе. «Уходи, уходи!» – кричал кашляющему чумазому парнишке. И так же, как до него Глеб, вытащил шмат проволоки, облепленной глиной. Огонь в печи погасил, едва понял, что нет тяги и сизый дым вместо верха и хода к котлам валит вниз в истопницкую, заполняя тесный коридор до литой двери с выбитым на ней «Товарищество Добровых и Набгольц 1903 год» и выходит за неё, в цоколь и дальше распространяясь по дому. Теперь, перепачкавшись сажей, но вытащив все преграды из трубы, чумазыми выбрались вместе из угольного подвала наверх. Глеб сильно кашлял, надышавшись угарным газом. Ртищев, не передохнув, на ходу едва взглянув на Агнию, вспомнил: «Птицы же», – и снова вбежал в дом. Вслед ему понеслись негромкие слова: «Я приду к Дереву Счастья».

Люди оживлённо переговаривались, все приободрились: обошлось без страшного возгорания.

Зеваки в разочаровании стали расходиться:

– Дымоход-то, сказывают, забит.

– Нешто это пожар?..

– Вот прошлым годом на той стороне горело так горело.

– Твоя правда. Ни одного покойника не объявилося.

В суете и возбуждении от опасного случая заговорили друг с другом Тася и Макрина Фелицатовна; сидя на качели, обсуждали своё нелепое поведение, показывая друг другу, что спасли от пожара. Экономка вынесла рукопись пьесы и коллекционную фарфоровую фигурку «Юноша с флейтой», а Тася шаль и альбом «Весна-красна. Аллегорическое шествие, устроенное на народном гулянии 21 мая 1883 г. М. Лентовским по случаю священного коронования Их Императорских Величеств. По рисункам Ф. Шехтеля». Прохожие с улицы глядели, как на открытую террасу второго этажа двое молодых мужчин вытаскивали одну за одной золотые птичьи клетки с голубыми шторками.

Когда подъехала вызванная соседями команда Сокольнической пожарной части, дело было кончено. И кончено благополучно. Манечка отпаивала Глеба, глядевшего на всех красными, как у кролика, глазами: я всё правильно делал, всё правильно, там само оно, само. Гермоген неурочно задал овсу лошадям, не зная, как отпраздновать радость избавления от пожара, способного – втустепь – перекинуться и на конюшни. Удостоверившись, что открытого пламени нет, отворили наконец все окна в доме. Прислуга сокрушалась: вот как без опытного истопника-то, едва рассчитали того, и беда пришла.

После дневного происшествия дом Грибовых затих прежде обычного. Верхний свет не погашен, но хождения, смеха, привычных разговоров за вечерним чаем в столовой нет. Все по своим комнатам. Грибов в кабинете, ему доложено о происшествии, и не один раз. Макрина Фелицатовна наверху и рано в постели. Прислугу не видно, должно быть, каждый при своих делах. Огонёк с Тасей рано расстались, пожелав друг другу спокойной ночи. По дому струился лёгкий запах невыветренной гари. Спали птицы за голубыми занавесками. Но людям никак не спалось: чья же рука сотворила?

Агния сидела, не переодеваясь, на краю кровати и спорила со своим отражением в створке зеркального трюмо: идти – не идти. Бледное лицо, рыжинка в волосах в ночи потускнела. Отчего дурное настроение? Потому что чувствует, происходит что-то неправильное. Нехорошо таиться от подруги. Нехорошо прятать свои чувства от отца. Нехорошо любить низкого, подло поступающего человека, а заслуживающего уважения подначивать и дразнить. Нехорошо самой в себе не разбираться. Нехорошо замыкаться, будто ребёнок, на том, что внутри, когда утром у тебя первый день на службе в госпитале и начало взрослой жизни. Она весь вечер опасалась, что Тася позовёт к себе посидеть перед сном, но та не позвала. Часы на комоде шли, едва слышно чиркая стрелками по циферблату, и показывали без четверти одиннадцать.

Ртищев, отмывшись от сажи, у себя в комнате утюжил белую сорочку, будто в уличной ранней тьме можно разглядеть складки и помятость. Но если от людей тьма и скроет мятое, самому неопрятность нестерпима. Сверху надел френч, застегнув почти под стоячий воротник, оставив ворот лишь на две пуговицы свободным. Чем ближе подходил вечер, тем сильнее возрастало его волнение: вызван к Максиму Андреевичу. Волнение не удалось скрыть даже на докладе у патронши.

Евлампия Павловна, не удовлетворившись слухами и пересудами, вызвала секретаря в подробностях узнать о переполохе в Малом доме. Евлампия прохаживалась между сидящим в кресле супругом и стоящим секретарём, с рассказа о суматохе перейдя на недальновидность поступков и болезненную отрешённость Максима Андреича. Негодовала из-за отказа Грибова-старшего заявлять в полицию на бывшего истопника, имея на его счёт подозрения. Илья Максимович соглашался с супругой, Ртищев молчал, выдерживая нейтралитет и поглядывая на ковровые часы, которые то и дело загораживала головка с марсельской волной, подчёркивающей хрупкость женской шеи. Казалось, Илья восхищён тем, как соблазнительно Лампа нервит, и даже не собирается вступаться за отца. А Ртищеву не по рангу вмешиваться – тут семейные дела. Насладившись описанием несостоявшегося пожара, осудив за глаза свёкра и находя одобрение мужа, Евлампия принялась расспрашивать о собаке, кто тут причиною. И, не получив вразумительного ответа, отпустила секретаря, предварительно уточнив расписание на завтра. Секретарь на память назвал две поездки и два приёма дома.

Теперь же, одевшись, Ртищев вышел из комнаты, обогнул угол флигеля и вдоль него прошёлся садом, мимо молчащей оранжереи и пустующей псарни – охотничьих псов на днях вывезли, продав за город, в рахмановское имение по соседству с грибовскими Вишнями. Не луна, не месяц, что-то среднее вроде незрелой хурмы освещало влажную ночь. Без четверти одиннадцать прошёлся возле Дерева Счастья, длинные стручки катальпы раскачивались на ветерке, как коклюшки, только что не позвякивали. Карманные часы Габю идут точно, минута в минуту; Грибов назначил секретарю на одиннадцать, до того вызвав на доклады всех домашних. Зябко. От конюшни слышно уютное фырканье лошадей в стойле. За уличной оградой брезжит электрическим светом фонарь и освещает часть палисада перед домом. Двор и сад в мятной лунной полутьме. Повернув в сторону крыльца, Ртищев вдруг заметил человека, ловко перепрыгнувшего через ограду со стороны Хапиловки. Машинально остановился у дуба, не выдавая себя и наблюдая: за «пожаром» ещё кражи не хватало. Тать, распрямившись после прыжка, сперва замер на полусогнутых, затем уверенно пошёл под окошко привратницкой, опрокидывающее свет на ступени и в песок возле кривой берёзы. В оконном отсвете Ртищев отлично разглядел фигуру истопника Власа и, не раздумывая, шагнул вперёд. Влас не испугался, не спрятался.

– А… секлетарь…

Ртищев сократил расстояние, так что близко видел встречный острый взгляд. Хотелось боксировать наглую физиономию. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Ты людей чуть не погубил!

Влас кутался в накинутый на плечи пиджак, руки держа прикрытыми.

– Слыхал за пожар… Во как у них тута без Власа-то Асинкина. Ить ведь на меня все укажут?

Ртищев опустил руку на плечо Власа.

– Ты мог людей уморить. Понимаешь, бездушное ты существо?

Влас плечо резко высвободил. Пиджак скособочился и повис на другом. Ртищев наддал вперёд, видя нахалистое спокойствие истопника.

– Совестить станешь или драться? А докажи, что я! Может, какой никчёмный обормот натворил…

– На мальчишку свалить хочешь? Пожарные видели пробки. Ты сейчас зачем тут?

– Ты, что ли, в сторожах? Но те могу сказать. Сюда фабрикантша выйдет, хозяйская дочка.

Ртищева как сквозняком обдало: «Агния Максимовна к эдакому чёрту? Но как уверенно говорит, ухмыляющаяся рожа!»

Влас с жадным вниманием наблюдал за чужим замешательством.

– Ты тут помешаешь, секлетарь. Третий лишний… Мы к папаше ейному идём под благословение. Прямо щас.

По спокойствию истопника видно, пришёл не со злом. Не таится и уверен, что к нему выйдут. К отцу пойдут?.. Ртищев резко повернул обратно, в сторону пролома в ограде. Пройдя несколько шагов, опомнился: чего же поверил подлецу? Вернулся. Не доходя до крыльца, услыхал скрип отворяемой двери. В тёмном проёме фигура девушка. Влас вбежал и обнял её, укутав полами пиджака, как крылами. Девушка прильнула к нему. Ртищев снова развернулся и, больше не оборачиваясь, пошёл к флигелю Большого дома: Максим Андреичу сейчас будет не до него – за благословлением придут.

Тася молилась медному трёхчастному складню с ликом Богородицы «Умягчение злых сердец», который всегда держала при себе. В красном углу комнаты висел киот с отделанным жемчугом образом Троеручницы с Предвечным Младенцем в размер храмовой иконы. И Троеручнице она молилась. Но образок, оставшийся от мамы, всё же ближе, привычней. Тут в комнате всё для неё устроено, как для ещё одной дочери Максима Андреича, тут все её привечают и утешают. А сердцу неспокойно. Не из-за того, что Жёлудь грозится иск в суд подать об отчуждении имущества и наследства, не оттого, что и половины её вещей не отдал, когда за ними посылали из грибовского дома. А беспокойство сердца по свежей совести идёт от любви, какая не имеет права на существование. Любит она низкого, дурного человека, недруга своих благодетелей. Что за несчастливая судьба, во всём несчастливая! Даже первое настоящее чувство её – влюблённость в издевателя и глумотвора. Влюбилась в истопника давно, ещё проживая у себя на Генеральной и приходя в грибовский дом в гости. Едва не поверила в судьбу, когда через дурное событие пришла к хорошему: Малый дом стал её домом. Перебралась ближе к любимому. Навязчивая идея отчима взять её в жёны, срыв и нервозное состояние привели к лихорадке. Её выходили, приютив, а она теперь таким-то добром отвечает на их добро. Не сообщает Максим Андреичу, что виновник нынешнего пожара назначил ей, как тать, встречу в грибовском саду за час до полуночи. Тася боролась сама с собою, с воображаемым Власом, но Влас победил.

Зацепив на все крючки цветастую кофточку на ватине да накинув вязаную шаль, пригасила свет настольной лампы, стала медленно, покачиваясь, выбираться со второго этажа по крутой, в два пролёта парадной лестнице. Она скажет ему, что жить счастливо можно, делая добро, не обижая людей. Скажет и вернётся к себе. Шла, репетируя речь и одновременно молясь, хоть бы никого не встретить из домашних и прислуги. Сердце колотилось громче каблуков, где один с надбавленной высотою. Дом спал, собаки нету. Не спалось, похоже, лишь Огоньку: из-под двери её спальни виднелась полоса света. Лестница освещена люстрой на подвесе. Огонёк, поди, станет ещё спускаться за чаем. Неслышно дошла Тася до последней ступени, остался шаг в тёмный полукруг залы. Но тут донёсся шум сливаемой воды – кто-то есть в уборной привратницкой. Прижалась к ореховой панели спиною, мрак под лестницей укрыл её. Квадратик света от витражного стекла прокатился по полу, дверь захлопнулась, и свет погасили, повернув выключатель. Выждав минуту, закачалась дальше по коридору в привратницкую. Отвела чугунную щеколду, входная дверь на крыльцо протяжно заскрипела, напугав. Но больше Тася напугалась порыва Власа: тот вдруг бросился вверх по ступеням и крепко обнял. У Таси закружилась голова – да, Влас победил.

Огонёк наверху, переодеваясь ко сну, расчёсывая перед зеркальным трюмо путающиеся на концах кудри, рассудила и решила вовсе никуда не выходить этой ночью. Ругала себя за слабость: в суматохе пожара проявила благодарность. А теперь, когда всё улеглось, остыло, – одумалась. С секретарём Лампы при свете дня объяснится как-нибудь.

Откинула покрывало, хотела лечь – назавтра трудный день, новая жизнь. Но вдруг потянуло поделиться с Тасей тем, что, окончательно повзрослев на курсах, стала отходить от своей дурацкой детской влюблённости в истопника. Отходить стала из-за случая с котом под подолом тёткиной юбки и даже раньше. Издевательство над Гермогеном усилило охлаждение. А сегодняшнее задымление не затмило, а развеяло сомнения и окончательно отвернуло. Бывает, что дым, сгущаясь, развеет бо́льшую мглу.

Вот прямо сейчас рассказать про себя прежнюю, Власову, и себя нынешнюю, ничью. И пусть Тася ругает, так и надо, так и надо. Под дверью Тасиной комнаты слабая полоса света, должно быть, всё про Гринёва и Машу читает. «Тасечка, не спишь?» Нет ответа на стук и вопрос. Постель не разобрана. На столике прикроватном лежит маленький дорожный образок, а рядом «Капитанская дочка». Из книжки выпала записка: «За час до полуночи выйди-ка в сад. Ждать буду. Влас Никаноров Асинкин».

Агния вернула записку на столик, постояла, оглядывая комнату. Выходя, плотно закрыла дверь за собою. На своей и вовсе задвинула миниатюрный латунный шпингалет. Гудели ноги от бегания по улице в поисках Пенелопы. Собака, должно быть, куда-то забилась в саду, то ли испугавшись дыма, криков пожарного расчёта, то ли из вредности и обиды, когда людям оказалось не до неё. Трудный день, пожар, пропажа собаки. Нелепое свидание. Теперь вот Тасина тайна. Вспомнились слова отца о «состоянии разобранности на части». Легла в постель ничком, чувствуя, что окончательное взросление – вещь болезненная.

Вчера посетил Московскую купеческую управу и Торговый банк, где многие из знакомого мне староверского купечества держат свои капиталы. Сегодня съездил в Землеустроительную комиссию, в адвокатскую палату. Уладил дела с завещательными распоряжениями и наследством младшей дочери. Вышел от присяжного поверенного с пустыми руками, кое-что городу завещал, всё моё теперь у Илюши и Агнии. И дачу в Вишнях отписал, за собой ничего не оставил. Законником Хлебовым, зятем моим, факт зафиксирован в конторе, чин чином. Надеюсь, не выгонят дети отца, доживающего свой век. Пустые руки. И такое облегчение вдруг. Осталась у меня одна твоя могилка под Преображенской часовенкой.

За мысль – не за действие, а за высказанную вслух мысль о снятии с себя обязанностей по фабрике, о раздаче капитала, о передаче части имущества городу – купечество в клубе уже косо смотрит, оценивает как городского сумасшедшего. Ещё шаг – и вокруг в собрании будут одни пустые кресла. Ощущать себя центром внимания среди пялящих на тебя глаза малоприятственно. Стало быть, одна мысль, одна только мысль отделяет нормального от объявленного сумасшедшим.

Вернувшись от поверенного, застал в кабинете поломойку, какая отдраивала полы и убирала пыль под присмотром Макрины Фелицатовны. Макрина не первый день ищет мои дневники. Напрасно. Написанное всегда со мной, его не протрёшь от пыли. Телефонировал Кекушеву, что-то редко стал заглядывать Лев Николаич. Дома архитектора не застать. Супруга его, кажется, Анфиса Ионовна, недовольным тоном сообщила, что муж пропадает в «жёлтом доме» – так обозначила она недавнюю стройку больницы для делириков на Преображенском Камер-Коллежском валу. Всякий раз выбираясь к тебе, моя Агница, на могилку Преображенского погоста, проезжаю мимо здания той больницы, отстроенной под стенами монастыря на хлудовские и малышевские вложения, да и моя толика в той постройке есть. Наш брат-старовер немало капиталом послужил городу. А то, что староверы для всех рублёвские иконы в подлиннике сохранили, не дали им пропасть – это ли не заслуга? А что допечатные книги уберегли? Благое дело сделано старообрядческим купечеством. Да будут ли люди помнить?

В Москве старообрядским обществом много что по совести и на века выстроено: и морозовскую ребячью больницу на Якиманке возьми, и карзинкинский бесплатный лазарет для младенцев берём на ум, и больницу Козьмы Солдатёнкова с миллионным вложением, и ремесленное училище на Донской, Варваринскую богадельню на Большой Дмитровке, Клинику кожных и венерических болезней купца Солодовникова, его же дома дешёвых квартир в Мещанской слободе для холостых и семейных под названиями «Свободный гражданин» и «Красный ромб», его же торговый пассаж на Неглинке; не забыть госпиталь инвалидов Крымской войны, богадельные дома купцов Белова и Бугрова на Рогожском, больницу на Стромынке зарайских мануфактурщиков Бахрушиных, их же «вдовье обиталище» на Болотной площади, горбуновскую типографию по переизданию древних книг, родильный корпус и корпус для душевнобольных при Старо-Екатерининской больнице на Третьей Мещанской, отстроенные на деньги купчихи Марии Морозовой, бесплатную морозовскую читальню на сто мест в Юшковом переулке, первую на Москве раковую больницу тех же Морозовых, клинический городок на Девичьем поле, Алексеевскую амбулаторию. Упомнить ли всё? Библиотек, коллекций живописи, икон, переданных в дар городу предпринимателями-старообрядцами, не счесть. В клубе сказывали, одни Бахрушины Москве-матушке на благотворительность передали под пять миллионов рубликов – щедрое пожертвование. Всякий быстро разбогатевший сибирский, ейский, зарайский купец возводит на свой нажитый капитал церковь. Купцу-старообрядцу храм возводить не дают, вдруг высоко взовьётся его колокольня?! Может, оттого города пополняются другою наградой старообрядцев – лазаретами, богадельнями, открытыми читальнями, театрами, как Московский Художественный. Может, народ Немецкой и Семёновской слободы, Яузского квартала будет помнить, что Преображенскую свечу, спасшую город от стольких пожаров, зажгли им Кабановы с Хлудовыми? Или и то забудут? Забудут «виноград земли русской» – старообрядцев, имевших, помимо бытового и личного, высший священный смысл жизни: через малое полезное веру исконную утверждать.

По приезде от Хлебова домой узнал о забитом глиной дымоходе, об Илюшиной геройской помощи. Горжусь сыном, кабы не он, страшно и думать. Наши все целы и, слава богу, здоровы. Глеб, парнишка растяпистый, повредился, но быстро оклемается. Обошлось. Выяснилось пожарной командой, дымоход не забился, а нарочно забит. Дело дурное. Виновника знаем. В полицию решил не сообщать. Сторожу строго-настрого велено на двор бывшего истопника не пускать, остальным работникам с ним не поддерживать сношений. Вылил злобу, больше не навредит. Отпускаю ему. Жаль дурака, не выправится.

Во время задымления пропала со двора Пенелопа, подруга моя. Сенбернары в среднем живут около восьми лет, ну, до десяти бывает. А Пенелопа со мною двенадцать. И вот такой случай. Никто ничего не видел. Одни говорят, испужалась псина. Другие – умирать ушла. Третьи, что свёл её со двора вхожий человек, какого она знает. Вот намедни продал своих охотничьих собачек, теперь пустует моя псарня. А тут и Пенелопы лишился. До ночи ходили по всему кварталу: и вниз к реке, и вверх на Введенскую гору, и вдоль Хапиловки, кликали да не докликались. Допрошена вся челядь, толку не добился: руками разводят, не до того, мол, было, и чужих несметно набралось во дворе – цельная команда пожарная заехала, соседей с квартала набежало.

Разлюблю по утрам и вечерам ходить к реке. И вовсе выходить перестану, какие теперь прогулки… В полиции приняли случай пропажи собаки за инцидент, обещали начать розыск. В Яузском нашем околотке Семёновской слободы Пенелопа – персона известная. И никто ничего не видел. Агния удручена, Тася Голофтеева рыдала. Не замечал прежде её привязанности к Пенелопе, может, о чём своём горюет, нервенность в ней высокая. А в Ртищеве я прежде, кажется, ошибался, подозревая в нём всего лишь голого новатора-мечтателя да лазутчика Лампы. Хотелось бы удостовериться в обратном, услыхав о его действиях в пожаре. Вызвал на доклад к одиннадцати, да он не явился. Должно, Лампа задержала, либо заспал время – дело молодое, да и не мудрено, не каждый день на нашем дворе передряги. Но он кажется мне свободным человеком, а свобода даёт силы жить, и жить хорошо, правильно.

Под вечер Манечка и Макрина Фелицатовна суетились в столовой у овального стола, накрывая праздничный чай в зале по случаю первого дня службы Огонька в Басманном госпитале. Виновница торжества задерживалась. Лакей Глеб поминутно выходил на парадное крыльцо встретить и упредить всех о приходе хозяйки. На дворе снова лило во всю мочь позднего лета. Тася, заскучавшая наверху и не дождавшаяся приглашения, сошла вниз, цепко держась за перила лестницы, разрумянившись от напоминания: руки повторили вчерашние движения ночного скрытного спуска.

Глеб и Маня днём повздорили. С утра Манечка, как обычно, прибрала спальню хозяйки, разложила всё по-своему в гардеробной. Помогла Тасе померить несколько хозяйских платьев, раз той из своего скарба мало что удалось выручить. Но все подготовленные платья оказались Таисье Осиповне велики, и Манечка с удовлетворением убрала их обратно, будто это её вещи вернули. Днём Глеб пришёл кормить птиц вместо Огонька. Печален и задумчив, пуще обычного рассеян, просыпал ячменные зернышки. Маня тут же рассыпанное подмела, не упрекнув. Видела, с ним творится что-то непонятное.

– Мань, а это ведь твой Влас отравил Пенелопу. Валяется где-нибудь под кустом дохлая.

– Да что говоришь-то!

Манечка бросила метёлку, отбежала на два шага от клеток прикрыть плотнее дверь Тасиной комнаты.

– Тише, Голофтеева у себя, – зашептала она, вернувшись.

Канарейки подняли шум: «Слетайтесь все! Ячменные зёрнышки, ячменные зёрнышки!»

– И вовсе Влас не мой, да и с чего ты взял, что псине яду дали?

– Прежде Влас сам сказывал: отравлю её.

– Ой-ой… Жалко-то как! – Манечка закрыла рот белым складчатым передником, повязанным поверх льняного, цвета жжёной умбры, платья. И тут же улыбнулась: – Авось-либо жива и припеваючи за бабочками гоняет за городом.

– Дай бог, коли жива. И почему за городом? А я всё же скажусь сегодня Максим Андреичу. Ведь шёл такой разговор у Власки. И пожар ему сошёл, и собака сойдёт?

– Не, не… лучше не надо. Тебе же боком выйдет. И Власу тому…

– Вот, защищаешь его, говорю же… Я видел, как он на тебя смотрит…

– Как?!

– Как Жёлудь на падчерицу, будто слопать хочет.

– Ну так ведь то он смотрит, не я… Послушай, как хозяин уедет в клуб или в собрание, оденься почище и жди меня. Сегодня в одно место попасть надо.

– Так мне не поручали ничего… Что удумала? И я тебе зачем?

– Без тебя не выйдет. И не говори ничего старику.

– Скажу, жгут мне сердце те речи про яд. И о Пенелопе как подумаю, где она, без всех… ох… И в глаза старику взглянуть не могу, сколько там разного… Влас твой где сейчас проживает, знаешь? С братьями евонными, с Асинкиными? Обыск там надо делать, там Пенелопа, там.

– Дурачок ты! Хуже себе же сделашь. В зачинщики определят! – Маня даже щёку прикусила, прикрикнув на Глеба.

Отворилась дверь, Таисья Осиповна выглянула в коридор.

– Что тут, Манечка? Я подумала, Огонёк неурочно вернулась.

– Нет, барышня, птичков кормим.

И горничная стала брать ячмень из круглой берестяной коробки в руках лакея, напевая: «Эй, соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поет. Эй, раз! Эй, два! Горе не беда! Канареечка жалобно поёт». Едва дверь Тасиной комнаты затворилась, горничная озорно состроила ей козью морду и повернулась к брату:

– Оденься почище. Съездим по одному адресочку.

Максим Андреич собирался днём в Александровское училище на Знаменке пострелять в тамошнем тире. Гермоген вывел Радость с Ветром, запряг в коляску, уселся на козлах. А дворник ждал сигнала отворять ворота. Но хозяин всё не шёл. В кабинет к нему попросился лакей Глеб. Вышедши же от хозяина, лакей с понурой головой вернулся в привратницкую, а сам Грибов долго ещё не выходил. Выйдя, мрачно сошёл по левой лестнице парадного входа. Дворник сделал знак кучеру, стоявшему на углу, и сам стал сдвигать массивные крылья ворот в стороны. Экипаж от каретного сарая подкатил и притормозил ровно в ту секунду, как Грибов готовился в него забраться. Он грузно уселся на сиденье коляски, тронулись. Закрывая воротины, дворник углядел, что свернули лошадки не влево к мосту через реку и в сторону Знаменки, а вправо по Лаврентьевской и дальше на Генеральную, где кроме жилых домов стояли здания трёх учреждений: гимназии, амбулатории и полицейского участка.

Едва Грибов-старший выехал со двора, Манечка побежала отпрашиваться у Макрины Фелицатовны. Отпросила и брата на час под предлогом того, что в Москву приехала их дальняя родня. Пока ожидали трамвая у реального училища за мостом, Глеб разъяснял сестре работу павильонных электрочасов немцев Сименса и Гальске, получавших сигналы точного времени от главных электрочасов в Московской городской Думе, как рассказывал Глебу раньше Олег Львович. Но Манечка не вслушивалась, перебивала и втолковывала своё: что они направляются в один дом, адрес которого дал ей накануне Влас Асинкин. Тут будто серое, снегом набухшее облачко пролетело по её лицу – облачко-воспоминание о цене за тот самый адресок. Глеб не вслушивался, куда сестра тащит, скорее радовался после тяжкого разговора с Грибовым свободному воздуху. Они с Олегом Львовичем давно не учиняли вылазок по своим «идейным» и техническим делам – тот реже стал заходить. Вот кому мог бы Глеб открыться и посоветоваться по поводу Власа и пропажи собаки, чтоб не носить в себе тот груз.

– Маня, а кабы белых медведей человек приручил, то мог бы всю Арктику исследовать. Ездовые медведи, представляешь?

Маня медведя видела раз в жизни, да и то бурого, в шапито Бредихина, где побывала как-то в свой выходной. О белых медведях и не слыхала. Полупустой трамвай тащил пассажиров в сторону Соколиной Горы. Вышли они в районе Благуши. В лавке дамских товаров на Фортунатовской их встретили две любезные девушки, наряженные в одинаковые пёстрые платья, и старуха, в полудрёме сидевшая на деревянном, без обшивки, стуле. Узнав, что товар не требуется, одна из девушек дёрнула за шнур с бахромою, и по мелодичному звонку в лавку из комнат вошла улыбчивая хозяйка.

Обратно ехали набитым людьми, тряским трамваем в молчании. Манечка заглядывала в глаза Глебке, пыталась прочитать его думки, но всякий раз натыкалась на недоумевающий распахнутый взгляд: будто белый медведь с ним заговорил на чистом русском, будто изумили человека, не объяснив, и с тем изумлением жить оставили. По дороге от трамвая взяли извозчика – опаздывали, но тоже молчали. Проехав дом «наследников» и остановившись у калитки Малого двора, оба одновременно заговорили. Глеб собирался поделиться известием с хозяином, ведь он тоже ейский. А Манечка категорически запрещала, убеждая прежде разузнать побольше подробностей, и корила себя, что не взяла у владелицы салона дамских товаров адрес свидетеля тайных родов. Вот кто мог бы пролить свет на всю историю.

Глеб так и не уследил вечером приход молодой хозяйки. Едва он отвлёкся на отопление, которое в отсутствие истопника легло на его плечи, едва пробежался по приёмной, зале, проверяя в них тепло, как уже в дверях парадного входа незамеченной объявилась Агния Максимовна. Она разделась в гардеробе передней, оставив в углу мокрый зонт и положив забрызганный плащ на лавку. Тут только услышала из зала мурлыкающее «серденько моё», но в зал не прошла, а постучалась к отцу. Прибежавший Глеб раскрыл зонтик, повесил гнутой ручкой вниз на крючок. Стряхнул мокрый плащ и тоже развесил рядом. Макрина Фелицатовна уселась за стол на привычное место, выпила домашнего гренадину, какого всегда требовала – пополам смородины чёрной и красной, – в готовности взялась за приборы. Манечка встала рядом, ожидая приказаний и ошаривая блюда беглым взглядом. Тася устроилась в кресле у камина, но камин молчал до холодов. И Тася молчала.

Первой заговорила Макрина Фелицатовна, больше всего в жизни ненавидевшая молчание. Она неожиданно для самой себя произнесла читанную прежде в газете фразу:

– Вопрос о фотографировании мыслей вызвал на Парижском конгрессе экспериментальной психологии оживленные дебаты. Какой кошмар, я совершенно не согласна со своим прошлым мнением…

– Мысли фотографируют? – откликнулась Тася, больше изумившись не новости, а примирительному тону домоуправительницы.

– Защитники возможности фотографирования мысли не только уверяют, что доступно снимать на пластинку мысли и видения, которые бродят в голове человека, но даже дают доказательства таких фотографий.

– Быть не может! Мысль – это ведь бессознательное. Не всегда себе говоришь: «Вот я сейчас подумаю», – вовлеклась Тася.

– А вот и может! Одному испытуемому дали палку, на какую он смотрел десять минут, а потом сделали снимок.

– И что же?

– На фотографической пластине чётко отобразилась палка!

– Это газетная утка.

– Не утка, а палка. А профессор из Львова господин Охорович нарочно долго смотрел на луну. На другой день вместо самовара, которым он любовался с четверть часа, на фотографической пластинке проявилась…

– Луна в самоваре?

– Вот напрасно, напрасно иронизируете… Мысли одной девочки-медиума зафиксировали на фотопластине Иоанна Крестителя с картины Рубенса. Повторился поворот головы. Оказалось, девочка прежде видела картину в Лувре и долго ею любовалась.

Маня слушала разговор, понимала все слова – «палка», «луна», «самовар», «утка», «девочка», «картина», – но не могла взять в толк, о чём речь. И серчала на «серденько» – что так долго не идёт? И на этих болтушек – затянули вечерничать! – а её саму ноги не держат. Но присесть или убирать посуду не велено. Макрина Фелицатовна требует неукоснительного исполнения заведённого обычая.

Двое за столом тем вечером так и не дождались отца и дочь Грибовых. Когда через три четверти часа терпению Макрины Фелицатовны пришёл конец, она решительно постучалась в кабинет. Но вернувшись и бормоча всегдашние «кошмар, ужас!», предложила Тасе перебраться из кресла за стол и поужинать вдвоём. Они допивали чай с пирогами и брусничным вареньем, а горничная убирала перемену блюд, когда в зал вошла сестра милосердия с крестом на косынке и в белом форменном переднике поверх форменного же платья цвета жжёной умбры, мягко улыбнулась, поцеловала тётку в макушку: «Милые мои, я сегодня кушать не стану. А папке чай в кабинет». И поднялась наверх под недоумёнными взглядами.

Манечка собрала на поднос три вида розеток с мёдом: липовым, гречишным и разнотравным. Поставила в подстаканник стакан с плавающим в нём полумесяцем лимона. Вместила плетёную сухарницу с куском облепихового пирога и блюдце тонко нарезанной буженины. Глеб помог ей отворить кабинетную дверь. В зале за столом к тому моменту никого не осталось. Празднования не вышло.

Наверху Тася Голофтеева кружила по коридору, прислушиваясь, пытаясь угадать, где же сейчас её подруга: в будуаре, кабинете или спальне. Птахи за закрытыми занавесями умолкли, звуки доносились лишь снизу: то Манечкин быстрый говорок, то голос Макрины Фелицатовны, отдающий распоряжения ко сну. И Тася сперва робко поцарапала пальцами по дверному косяку спальни, потом сама себе сказала: что же корябаться как мышь, хоть и приживалка, а человек.

Приживалкой назвал Влас, который увлёк её с крыльца на качели в саду. Тот их разговор сперва шёл неловко, но терпко, даже перерос в поцелуи, а после истопник заторопился, отодвинулся, вроде как охладел. Сговорились встретиться в городе, где и когда – Влас пришлёт записку. До крыльца он её не проводил, то ли из-за приближения фонаря сторожа с улицы, то ли кого другого заприметил. Когда Тася взобралась по ступеням к привратницкой, увидала, как её ухажёр свернул за дом к каретному сараю или к малому крыльцу. Узнать бы, куда, но не с её скоростью перемещаться вдоль окон, да не побудить бы никого из «нижних» спящих. Всю ночь снились его руки, до боли пережимающие талию, грудь, щупающие ключицы, шею под волосами. Влас виделся поддержкой и единственною возможностью избежать отчимовых на неё претензий. А от воспоминаний о частом дыхании, о настойчивом запахе дыма от его ворота у неё кислила слюна во рту. Близость чужого мужчины – приятно, но пропастно для чистой девицы.

На Тасин мышиный скрёб, как ни странно, тут же отворилась дверь. Мгновение смотрели друг другу в глаза: Агния испытующе, Тася чуть испуганно. Но Огонёк предложила войти. Очень уютно в дождь укутаться шалью или покрывалом и вести неспешный разговор под мерный перестук капель по крыше. Сперва говорили о впечатлениях дня и о госпитале, Агния рассказала, как утром по дороге видела санитарный трамвай, полный раненых австрийцев. Те так печально глядели через мутные стёкла, словно их везли на эшафот. По прибытии на Басманную её представили персоналу, ободряли и привечали. Уведомили о дежурствах, о порядке выдачи материалов, об обязанностях. И милосердные сёстры – все такие приятные барышни, а старшая сестра сдержанна, но опытная, сразу видно. Под конец дня заехал доктор Спасов, состоявший в знакомстве с докторами Басманного госпиталя, он-то её и подвёз домой, оттого почти не вымокла, но не успела перевести дух. Спасов всю дорогу расспрашивал, учил, как устроить дома приёмы для женихов, подшучивал и называл её «кисельком» да «ромашкой». Это он над её детским восхищением Днём Белой ромашки потешается. Даже показалось, доктор сегодня в чересчур приподнятом настроении или слегка нетрезв. Хотя что за нелепая привычка всех весёлых людей определять сразу в хмельные?! А как бы славно снова отметить тот «ромашковый» праздник! Праздника хочется вместо войны.

Когда рассказ о госпитале иссяк, воцарилась неловкость.

– Про Пенелопу ничего нового? – подала голос Тася.

– Ничего.

– А у Лампы что?

– Откуда ж мне знать.

– А Вещий Портфель как?

– Я же просила…

– Да-да, запамятовала.

Трудное по-прежнему стояло между ними. Тася отчитывала себя за своё смущение: да в чём она виновата? Агния мысленно настаивала: «Ну признайся, откройся, разбей моё недоверие».

– Огонёчек, можешь ли ты за меня порадоваться?

Тасин голос с кушетки у окна прозвучал совсем слабо. Агния едва догадалась, о чём та спрашивает. И чуть громче нужного ответила с кровати:

– Ты сомневаешься?

Глеб проверил печь и котлы, задвинул чугунную дверь подвала и повернул круглую ручку. На первом этаже проверил двери парадного входа, привратницкой, малого крыльца – заперто всюду. Бросил взгляд насквозь через коридор мимо большой лестницы к спальне хозяина: окошко ванной светилось. Скоро улягутся и тут, и наверху, Макрина уже полезла на слоновьих ногах к себе. Манечка ускакала в светёлку под чердаком, выше всех живёт. Стало быть, и ему можно прилечь и обдумать день.

Все странности и случаи последнего времени, вплоть до пропажи собаки, о которой он тосковал с неизвестной ему прежде силой, отодвинулись в сторону. Всё заслонило совершенно невозможное событие, о котором не готов пока говорить ни с хозяином, ни с другом, ни с сестрой. А сестры-то и нету больше. Как так?! Вот же она в светёлке под чердаком. Но нету. Даже привстал в кровати. Действительно, сегодняшний разговор в комнатах за лавкой дамского товара на Фортунатовской касался его родителей, но не родителей Манечки. Что они не брат и сестра, он услышал ещё там, а понял лишь здесь. Когда они, запаздывая с возвращением, взяли от остановки трамвая извозчика и ехали в тряской бричке, молчали. У самых ворот Маню прорвало, она убеждала скрыть до времени новые знания, не выдавать ничего дома, поразмыслить и прикинуть, как с выгодой для них обоих использовать всплывшие сведения о родне.

А ведь речь сугубо о его родне. Его матери и отце. Маня как будто не огорчилась открывшимся, а может, даже искала чего-то такого. И её участливость злила Глебку. Выходит, Максим Андреич всё знал, много лет скрывал и обманывал. Вспомнились слова Власа: «И я его тятенькой называл… про себя… И не нужна ему наша любовь». Но что-то в душе Глеба противилось Власовой убеждённости в злобе и подтасовке, что-то протестовало. Глаза-то видят: старик добр и великодушен. За столько лет одна забота да тепло. Не стоит слушать Манечкиных советов, спросит завтра старика напрямую: утро вечера мудренее. И Глебка почти сразу уснул, с новым словом о себе «незаконнорождённый» и непривычно сахарным звуком на губах: «Ида».

Поздно ночью единственное окно светилось в грибовском доме: над малым крыльцом в девичей спальне шёл непростой разговор.

– Так, стало быть, ты на меня не сердишься и меня понимаешь?

– Отчего же мне сердиться, Тася?

– Меня многие не принимают во внимание, я та кривая берёза. Стоит под окнами и стоит. А я всё подмечаю. И я же видела твои глаза. Решившиеся. Ты любила его?

– Наверно.

– А теперь?

– Теперь нет.

– Как же так быстро?

– Ну, значит, не любила.

– Ты говорила с ним?

– Нет.

– Скажешь?

– Кому? Что? Ему мне нечего сказать.

– У него тоже глаза особые – решительные.

– Тася, мне завтра вставать рано. Дежурство.

– Так сразу? На второй день?

– Там раненые. Много.

– Я пойду сейчас. Но скажи, ты рада за меня?

– Ну как тебе объяснить?..

– Не юли. Прямо говори. Рада?

– Нет.

– А я знала, я знала!

– Ты не поняла. Я умею радоваться за тебя. Но это не тот человек, понимаешь?

– Понимаю, конечно. Этот человек предпочёл меня тебе. И сразу стал дурным.

– Сразу? А прежде не дурной был?

– Ничего не хочу знать… Не желаю…

Тася вскочила с кушетки, встала, закачавшись, не найдя сходу равновесие и сдавливая ладонями виски.

– Тебе, здоровой, предпочёл меня! И ты не смогла с этим справиться. Ты предаёшь меня…

– Тася, ну что за глупости…

– Ах, глупая? Ты как в насмешку. Завтра же съеду от вас. Завтра же.

– Куда ты поедешь? К Жёлудю тебе нельзя. А Влас не позовёт. Ведь не позвал он тебя, скажи? Где вы виделись? Как он с тобой обошёлся?

Огонёк откинула покрывало, села в постели, поджав ноги. А Тася кричала, уже себя не слыша:

– Всё равно куда! К отчиму, в казармы, в богадельню. Лишь бы отсюда: отец твой жалеет, ты предаёшь, прислуга тяготится. Я вам не приживалка! Не хочу, не хочу…

Тася закрутила головой, не отнимая рук от висков.

Огонёк подскочила к ней, простоволосая, босиком, в одной сорочке. Попыталась обнять. Но Тася отшатнулась, скривившись лицом, и закачалась прочь от неё.

Догонять, переубеждать Агния не стала. Бесполезно говорить о том человеке плохое: подруга и сама знает, что он дурён. Слышать от других дурное про того, кого впустило твоё сердце, невыносимо. Сердце должно само убедиться, что тот человек – дрянь, что он гадок не только ко всему миру, но и к тебе. Сначала – к тебе, потом – ко всему миру.

Снова повторились в её памяти слова: «Выждать нужно, выждать». Так папка сказал в ответ на её порыв ехать с санпоездом на фронт. Службу в госпитале он одобрил, а санпоезд – нет. С этим неодобрением она легла, прислушиваясь к тишине за окном – дождь прошёл, и прислушиваясь к себе – странно, прежде Тасино обвинение в предательстве задело бы сильнее, а тут вызвало лишь досаду. Первый день в госпитале, близость горячего горя, пустые глаза калек, уродливо ампутированные конечности, руки слепых, ловившие её пальцы и будто спрашивающие, но не: «Сестричка, смогу я ещё быть счастливым?» – а: «Сестричка, можешь ли ты быть счастлива за меня?» Веснушки её словно вылиняли. Ей, смешливой, больше смеяться не пристало. Руки в госпитале по неопытности обожгла бруском льда. А сердце ожглось сильнее.

Следующим днём, пока Агния была на дежурстве, Тася Голофтеева съехала от Грибовых. А ночью заоконную тишину грибовского дома нарушили странные для часов сна звуки, будто кто во дворе, не на улице, а именно во дворе, бил поленом по полену или в полночь дрова колол. Бил и затихал, словно прислушивался, и снова бил. Первым на крыльцо привратницкой выскочил Глеб в подштанниках и чёботах на босу ногу, за ним – полураздетый Максим Андреич с винтовкой «Mondragón». В саду парко и влажно, в тишине громко шлёпают капли с водостока, с веток деревьев. Глебка впереди с толстой свечой. «Ей, кто тут?» Грибов с винтовкой следом. Никого. Глухие звуки затихли. С улицы подобрался фонарь сторожа, но слишком далеко, за оградой. Дойдя же почти до пролома в стене между Большим и Малым двором, они увидели рухнувшую катальпу, словно сбросившую свои листья-сердца к их ногам. Из земли торчал рваный пенёк Дерева Счастья.

На памяти возникла статья из «Новостей дня», вышедшая лет десять тому назад. Там говорилось о немецком издании, предложившем своим читателям интересную анкету: назвать десять величайших современников. Анкета вызвала интерес свыше тысячи читателей. Мы с тобой тогда обсуждали любопытный подсчёт результатов. Как оказалось, величайшим человеком нашего времени немцами признан Лев Толстой, получивший пятьсот два голоса, затем в порядке убывания шли: изобретатель беспроволочного телеграфа Маркони, драматург Ибсен, создатель фонографа Эдисон, натуралист Нансен, профессор Рентген, другие профессоры, художник – запамятовал его – и, наконец, Император Вильгельм II. Представь, Вильгельм входил в десятку величайших современников – тем самым ему отдавали дань уважения и восхищения. Теперь же он возглавляет Тройственный союз, несущий смерть и разрушения.

Спрашиваю себя и не нахожу ответа: отчего всё меньше волнует война? В 1914-м ощущал беспокойство, воодушевление, смешанное с попранной гордостью, с тревогой за страну, под бедою чувствовал силу объединяющую и яркую любовь ко всему русскому. В 1915-м стало стихать воодушевление. Поползли гнусные слухи про Царское Село, стали доходить армейские байки про продажность интендантов на фронтах, про бездарность руководства армией. Болел душою. Сейчас отхожу ото всех интендантов, от Ставки, бездарности высшего командования, «немецкого следа». Война точно уходит в дальние сны, а жизнь продолжается в яви. Важнее захромавший Ветер, важнее обожжённые больничным льдом пальчики дочки, важнее разрастающееся непонимание с сыном. Война оказалась невместимым в сознание событием. Две причины не дают ей воздействовать на душу: глупость затеявших и мудрость Господа. Ни на то, ни на другое повлиять не могу. Так что же виниться? Однако вину свою несу, как горбун несёт горб на спине, не в силах отодрать, избавиться и не осознавая причины такой Божьей награды.

Яуза заметно пополнилась. Дожди заливают. От сырости суставы ломит. Господи, воля Твоя, но дай нам силы переждать все дожди.

Навестил полицмейстера, сообщил о вновь открывшемся обстоятельстве – угрозах истопника отравить собаку. К вечеру прислали записку из околотка. У братьев Асинкиных произведён обыск. Собака не найдена. Никаких сведений о ней у подозреваемых не имеется. Да и как собаку могли отыскать в ночлежках при Кирпичном заводе, где братья нынче обретаются? Зато, как прописано в записке, найдены подпольщицкие улики, прокламации, подписанные каким-то товарищем Егором. Меня благодарят за сведения. Но к пропаже Пенелопы история эта явно не имеет отношения. Глеб какой-то странный стал, то ли корит себя, что на Власовых братьев напрасно наговорил, то ли иная причина. Всё ходит за мной с понурой головою, в глаза заглядывает. А на вопрос: «Что стряслось?» – уклоняется от признаний.

Весь день проездив, вернулся к вечернему чаю. Дома-то как хорошо, в саду, на дворе. Деревья свои. Спеющая августом груша. Стою перед ней как вкопанный. Такая сила высоты, буйство зелени и жёлтое узорочье плодов. А весною цветущая груша, как снежное облако. Белая фата Царицы Небесной. Совершенство. И берёзу-кривулю люблю. Жёлудь вот всякий раз говорил: сруби да сруби калеку. Ну как срубить? А если деревья – это переродившиеся люди, восставшие из почвы? Парадоксы на каждом шагу, поражаюсь груше плодоносящей, светлякам, соцветиям сирени, паутине, бархатистому шмелю, берёзовой серёжке, двойной радуге. Правильно ли живу? В доверии ли бытию? Собираю и коплю опыт радования. Кажется, всё главное уже пережито. На себя сердился, на Небеса не серчал. Хотя с трудом принимаю оставшееся. И бесконечно винюсь в несовершенстве. Куда нам до совершенства дерева, даже кривого.

В дальнем углу сада, левее пролома стены, где соорудили калитку при разделе земли, царствовало наше Дерево Счастья – бигнониевая катальпа. Я мог оставить оранжереи и псарни на стороне Большого двора, но катальпу я никак не мог отмежевать с той землёю. Ты увидала дерево-инородца на бедемаровской Лесной опытной даче. На бирке питомника значилось: завезено из Китая. Саженец мы выхаживали три года, думали, не приживётся. На четвёртый год катальпа пошла в рост, не остановить. Листья её стали размером с лопух, но видом с большое сердце. Каждый год в начале лета катальпа источала нежный дурманящий дух, а под осень обрастала красными стручками-свечками. Никогда не понимал твоего предпочтения этого дерева-сердца – мне милее наши берёзы и дубы, груша-колокольня и яблони-кутафьи. Но после твоего ухода Дерево Счастья стало мне особенно дорогим. Словно я перенял твою заботу о нём.

Люблю уют вечерних огней. Не за его благодушие и удобство. А за прямое указание на Господа. Вот тут, совсем рядом, непостижимо рядом, отстоит от тебя Господь. Он во всём. Люблю уют вечереющий за его указание на хрупкость существования, на обрывистость жизни. Жизнь есть прогулка в бытие из небытия. Вот сейчас поднимусь по ступеням, войду в дом, и комнатный свет смешается, смутится, засуетятся полутени, и нарушится покой стен. Другая жизнь пойдёт. Жизнь другого мгновения. И не вхожу, медлю. Любуюсь уютом Божьим. Совершенством месяца. Совершенством фонаря. Совершенством светящегося окна в полутьме. Под своими окнами брожу, как потерявший ночлег. Дует с реки. Яузские туманы наползают. Со двора гляжу на домашних в окне. Слышу их беглый разговор, не разбираю, что говорят, но весело и добро. Боюсь порушить их заоконное счастье. Боюсь стать виной их бед. Боюсь горячо думать о них, разрушить существующее. Боюсь мыслью погубить. Шатко всё, больно всё шатко.

Ночью наше Дерево Счастья кто-то срубил. Люди тьмы всё чаще о себе напоминают. Каким бы сложным, надёжным узлом ты ни привязал небесный воздушный фонарик-сердце своего счастья, придёт похитчик и обрежет верёвку ножом.

Лампа уговорила Огонька помочь с устройством благотворительного вечера и лотереи-аллегри для сбора средств на содержание раненых. Цель сбора стала решающим аргументом – Огонёк согласилась. Прислуга «наследников» помогла переместить коллекцию расписанной глиняной посуды из Малого дома в Большой, где в просторной швейцарской и на ступенях мраморной лестницы в два марша разместили специальные столики с лотками для продажи всякой всячины: приятных мелочей, сувениров, выигрышных предметов. Кроме тарелок, кувшинов и ваз, Огонёк решилась выставить свои акварели. И они шли не хуже практичных гончарных изделий. Агнии достался лоток на одном из двух лучших мест – у подножия лестницы с бархатными перилами, возле первой ступени. Сюда подходили все желающие подняться на ожидаемый аукцион мебели и фуршет. Постепенно Огонёк вошла во вкус и бойко справлялась с поручением хозяйки, поднимая билеты веером над головой и выкрикивая:

– За один рубль, всего за один рубль вы сможете выиграть пятьдесят тысяч!

– О выигрыше узнаёте сразу, на месте!

– Сто билетов счастья!

– Проигрыш не станет для вас грустным событием! Подходите!

Её рвению улыбались и действительно подходили за билетиком аллегри. И делали вид, что не разочарованы, прочитав на обороте «Будьте веселы, не огорчайтесь». А фарфоровая копилка «лоточницы» пополнялась монетами. Агнии не хватало присутствия Таси Голофтеевой, и не столько для помощи, хотя её ловкие руки пригодились бы, чтобы всякую выигранную вещь заворачивать в заготовленную гофрированную бумагу, сколько для дружеской поддержки, для разделения радости от столь успешной торговли и немалой выручки.

Тротуар вдоль улицы и курдонёр Большого дома заполнены экипажами, дрожками и авто, ожидающими прибывших на благотворительный вечер гостей. Вокруг много незнакомых лиц, узнала лишь несколько примелькавшихся из «вертепа» Лампы – возможно, одарённые поэты и писатели, да никому не известные. Поприветствовали два знакомых молодых доктора из Бахрушинской больницы, издалека важно кивнула тётка Макрина, прогуливающаяся со своей приятельницей-провизоршей. Разглядывать людей на виду всегда любопытно, по их мимике, походке, жестам в бальной толпе зачастую можно разгадать характер, натуру. Многие кичатся личным приглашением, возносятся в собственных глазах оттого, что могут показать обойдённым вниманием соседям пригласительный билет и рассказать об устройстве дома хозяев, либо о курьёзном случае во время лотереи и аукциона, либо просто наврать с три короба, если никаких курьёзов не случилось. Есть и другие – люди долга, принимающие участие не чтоб лицом хлопотать, а единственно с объявленной целью – собрать средства на снабжение раненых в лазаретах. А есть третья категория – состоятельных, подчёркнуто скромно одетых, всегда недовольных, прижимистых, обладающих капиталом, но во всяком деле видящих ему угрозу. Эти, как правило, долго приценяются, азартно торгуются за любую мелочь, экономят полкопейки, спорят с продавщицей, как бы юна и миловидна та ни оказалась, и в итоге уходят с пустыми руками, возмущаясь – зачем их вообще потревожили такими пустяками, как лотерея.

Со второго этажа лились звуки скрипки, открывшей аукцион мебели, и доносилось мягкое туше рояльных клавиш. В толпе гостей мелькнуло озабоченное лицо секретаря Евлампии Палны. Огонёк неуверенно взмахнула рукой секретарю, не заметит, и ладно. Но тот заметил и начал пробиваться к её лотку, сдержанно раскланиваясь в стороны. Ртищев угадал в глазах, вечно бросающих вызов, минутную растерянность и предложил помощь. У него довольно ловко получались кулёчки для выигранных предметов. Слаженно действуя, они вдвоём быстро справились с тремя благообразными парами, предъявившими свои лотерейные билеты. И тогда смогли заговорить, сначала отрывисто перебросившись незначительными фразами, потом обсудив, кто из значительных людей города ожидается у молодых Грибовых. Неожиданно Огонёк потребовала:

– Вы не хотели бы ближе узнать мои акварели?

– Чтобы уж точно их не полюбить?

– Полагаете, если лучше разглядите, они разонравятся?

– Не признаю кустарщину.

Замолчали. Но Ртищев тут же исправился:

– Верьте мне, вы когда-нибудь завоюете Париж вслед за Бакстом.

– Да вы лукавец! Но знайте, я вам не Евлампия Пална, мне льстить ни к чему.

– Я бы выкупил вон те две работы, они украсят моё холостяцкое жильё.

Агния спросила вдруг, отведя взгляд:

– Надеюсь, вы не ставите мне в вину то невыполненное обещание?

– Какое же?

– Я про записку.

– Какую?

Ртищев, искренне недоумевая, не знал, как сгладить невольную неловкость. Словно он виноват, что не знает, о чём речь, что за записка и что в ней. К их лотку приближались, словно в танце, мундиры, вечерние платья, пиджаки-френч, твидовые костюмы. Ртищев выкупил две картинки, извинился и откланялся. Его секретарские обязанности предусматривали на вечере выполнение многих поручений: встречать и привечать представителей различных воинских союзов, занимать гостей светской беседою, а ещё танцевать с женой господина Чилини. Глядя вслед Ртищеву, Огонёк даже порадовалась, что рядом нет цепкого взгляда Таси Голофтеевой, та непременно бы что-то лишнее про них сочинила, про неё и секретаря и про всё это разнопёрое общество. «Ах, как всё-таки тогда дурно вышло с Тасей… А теперь глупо и непонятно с Ртищевым».

Совсем рядом пронеслась красно-чёрным всполохом Евлампия, мельком встретившись глазами с Агнией. Лампа как всегда невероятно хороша, но её резиновая, приклеенная на вечер, как бархатная мушка, улыбка говорила: «Да-да, милочка, я тоже устала от всех этих болванов, но мы должны вывернуть их карманы». Евлампия двигалась по залу в сопровождении статного господина в золотом пенсне на женственном лице и в безукоризненном фраке с живой розой на атласном лацкане. «Чилини, Чилини», – неслось ему вслед. Должно быть, знаменитый адвокат или тенор. Верного её пажа Илюши не видно, скорее всего, сослался на дела фабрики, лишь бы увильнуть со светского рандеву с супругой. «Тенор» вдруг повернул к лотку Агнии, и за ним с досадливою улыбкой хозяйка вечера и дома.

Возле лотка собралась толпа. «Тенор» вынул платок и накрыл им фарфоровое яйцо-фаберже, затем поднял платок и указал, ко всеобщему удивлению, на заводного цыплёнка, стучавшего клювиком в столешницу. «Тенору»-фокуснику аплодировали, он томно обводил подведёнными глазами толпу. Огонёк приметила, как тугой комок платка опускается в карман под полой фрака. «Тенор» целует руку Евлампии Палне, резиновая улыбка той раздвигается до невозможных пределов, но как же холодны остаются её глаза! Маленький кунштюк окончен, и пара с сопровождающими поворачивается к лестнице – аукцион вот-вот начнётся. Но Огонёк решительно останавливает весёлого господина в золотом пенсне и протягивает ему три билетика лотереи-аллегри. «Тенор» ухмыляется, оставляет за лотерею и исчезнувшее под полой фарфоровое яйцо кредитный билет в пятьсот рублей – «петеньку» – и спешит за своей нетерпеливой дамой, поднявшейся по лестнице и теперь стоящей в шляпке с красными, как у Жар-птицы, перьями под собственным парадным портретом «всадницы». Кажется, вот-вот пройдётся она хлыстом по ступеням.

Отвратно пахло сладким одеколоном. «Гаер, – неожиданно вслед “тенору” пришло на ум Огоньку, – слащавый факир». Мелькнула мысль: стоит проверить, не фальшивка ли купюра за подписью Шмидта. Последние семь билетов – и домой. Дом, милый дом. А назавтра снова госпиталь, вопрошающие лица, бинты, гимнастёрки – никаких фраков с розами, сладких духов, лишь тошнотворный запах тёплой крови, к которому невозможно привыкнуть.

Прежде регулярно ездил в Александровское училище пострелять в тамошнем тире. Нынче оставил и больше оружия в руки не беру. Слишком много стрельбы вокруг. Довольно Божий свет расстреливать. На то похоже, что мир включил подзаряд саморазрушения.

Нельзя смешивать предметы в хаос. Нельзя пренебрегать вещами и явлениями, природу каких не знаешь. Ломая порядок существования, ломая привычный быт, корёжишь и пространство вокруг. Видел стулья, выкинутые из доходного дома, поверженные на спину. Рядом в открытое окно углядел комод, поставленный на попа, перевёрнутый прямо с внутренностями. Из одного ящика свешивался край кружевной женской рубашки, а из другого торчала кукольная ручка, прижатая ящиком. Покорёженное беспорядком и хаосом пространство комнаты, квартиры, дома начинает мстить. Не удивлюсь, если жильцы съезжают от невозможности жить рядом, бок о бок, боясь ночью удушить подушкою друг друга.

А Спасов мне всё вычитывал: «Ты, Максим Андреич, тихим психом стал. Носишься с абсурдными идеями силу людскую направить в русло благородной траты энергии – статочное ли то дело? И если так дальше пойдёт, буду вынужден ходатайствовать о помещении тебя в лечебницу для душевнобольных. Вот хоть к доктору Вепринцеву в Преображенскую психиатрическую на Камер-Коллежском. Виданное ли дело, бормотать какие-то письма, заговариваться, во всём брать на себя вину. Жена, понимаешь, из-за него преставилась. Дом едва не загорелся из-за его неосторожности в отношениях с истопником. Собака по его вине пропала. Война, понимаешь, продолжается из-за его поставок сукна и обмундирования. Нет, господин суконщик, как ваш домашний эскулап я категорически запрещаю виниться и каяться. Исповедуешься попу… ах да, ты попов не признаёшь. Ну тогда обожди. С повинной к Богу пойдёшь, если Он есть, Бог-то. Но то не скоро, лет через двадцать пять, пока телесное здоровье твоё по возрасту сносно. Рано тебе духовное завещание составлять, фактик! Но коли мучает совесть, составь деловое завещание, брось фабрику, перестань людей использовать. Не ты сам виноват, а деньги твои виноваты. Капитал. Как пришло, так пусть и уходит. Чем один лучше другого? Отчего богатство тебе причитается, а другим нет?»

Слушаю я доктора и удивляюсь, что значит «пришло»? Родом заработано, не одним трудящимся поколением. И слышу доктора всё слабее. Куда-то будто удаляется доктор и становится глухонемым карликом. Размахивает тростью, серчает, а я не разбираю его посылов. Стало быть, он личной вины ни за что не чувствует? Лёгкий человек. Просто живёт. Поди и за больного не переживает, не то давно сгорел бы на службе. Поносит прогрессистов и Партию мирного обновления. В Бога не верует, над расколом глумится. Да верит ли в медицину?!

Сейчас пытаюсь понять, а с какого момента стал я ощущать свою вину за выпавшее мне Время? Должно быть, вровень с началом великой войны.

И знаешь, драгоценность моя, когда я теряюсь, когда у меня руки опускаются? Даже не из-за бойни – война пройдёт, как проходят все войны. Вот-вот кончат перемирием, договорятся, составят сделку о разделе стран и территорий и примутся друг друга винить в загубленных миллионах жизней, каждый восхваляя свою победу.

А теряюсь я от частных случаев, таких, как истопник под юбку пожилой даме кота пьяного пихает; или когда с виду почтенный гражданин, в гласные собиравшийся, собак бродячих ошкуривает, а получив прежде сполна по земельному договору, вдруг плюёт на тот договор и требует свою землю обратно; оттого ещё, что ночной тать под корень рубит чужое счастье, не умея своего составить и причиняя боль имеющему. От таких случаев руки у меня опускаются: когда старый приятель открыто хочет сдать тебя в «жёлтый дом» – вот тут и подступает острое ощущение тупика, обвала и надвигающейся катастрофы. Гнилость в людях нескончаема, как и глупость, как подлость. Мозжечок совести зарос намертво, едва появившись. Звук ночного топора в саду и голоса: «верни», «отдай мне чужое», – это голоса крушения мира.

Пропадаем.

Куда-то проваливаемся.

Куда?

А сверху не перестают нам удивляться мыслящие звёзды.

Праздники поздно выбирать или игнорировать – они состоятся, а чёрные дни и без того придут.

Подступила дата печального августовского дня. Август ликующий, несущий новую жизнь. Молодой век. И улицы по-новому суетливы. И Москва разукрасилась флагами. Красна Москва не только зреющей калиной, багряным боярышником, рябиновыми гроздьями, кленовым листом цвета фалунской меди, но и повсеместным кумачом на фасадах.

Зеркал в мамины дни, как в похороны, не закрывали, но шторы в грибовском доме каждый год в часы поминовения приспущены; в комнатах полумрак, лампады зажжены с утра, свечей у образов больше обычного.

В положенное время Грибовы съездили на кладбище Преображенского монастыря. Привычным ходом по правилам беспоповского толка, не нуждаясь в дьячке, отслужили панихиду. По дороге туда их подвёз Гермоген в экипаже, обратно возвращаться пришлось пешком. Кучер на Ветре торопился по наряду на стройку, не явишься вовремя – запишут простой. А простой – во вред коням, корма урежут. Хотя такой труд, ежедневный и выматывающий, тоже лошади не на пользу. На Преображенском Камер-Коллежском валу у женского монастырского двора поймали-таки колымагу на больших колёсах: не бричка, не рикша – что-то среднее – перевозка на одного человека. Взгромоздили туда Макрину Фелицатовну, которая по погосту до могилки в ёлочках едва дошла. А сами отправились за повозкою следом: Огонёк с Манечкой впереди, Максим Андреич с Ильёй за ними. Лампа сказалась больною. Бушины, Лещовы, Хлебовы посещали материну могилу врозь, кавалькаду собирать нынче не приветствуется.

Илюша вскоре догнал сестру, и Максим Андреевич привычно остался один, идя последним и помахивая оборачивавшимся к нему сыну и дочери: всё в порядке. В одиночку удобнее размышлять и обдумывать, к чему пришли за десять месяцев правления большевистской партии.

Столько раз Грибов наблюдал на примере Макрины, как последовательность обрушивающихся одно за другим тревожных событий вызывает в человеке необоримый страх. Катастрофическое и не наступит, а Макрина в силу собственной логики выстроит приближение ужаса. Головою прокладывает путь чувству страха, опережая катастрофу. И в будничном, каждодневном ищет признаки и приметы приближения конца. Но сейчас Грибов готов с нею согласиться: механизм новой жизни приведён в действие рукой невиданного прежде миру прожектёра. Необратимых обновлений повсюду с избытком: новые имена людей и улиц, городов и посёлков; новые правила здороваться и обращаться; новые законы; новые постановки; новые газеты; новые должности и учреждения; новые аттракционы – вместо гигантских шагов, например, гигантские очереди, чем не аттракцион? И неуклонная последовательность череды тревожащих событий действительно может дать ощущение катастрофы.

– Папка, нагоняй!

Максиму Андреевичу казалось, прожектор перемен высвечивает своим мощным лучом всё отжившее, покрытое патиной устаревания, сопротивляющееся новизне и прогрессу. Высвечивает, иссушая до некролога. И всё чаще в пятно прожектора перемен попадают люди «дефектные», «бракованные», «никудышные», «порченые» – не имеющие инстинкта самосохранения, отыскавшие в себе иммунитет к переменам, не желающие избавляться от атавистических примет: совести, душевности и чести.

Грибов примечал, прожектор жадно ищет жертвы, охотится за «невоспитуемыми». Совестливые под его потоком излучают тепло, выдавая присутствие жертвы, а бессовестные остаются невидимыми, холодными кусками мяса. «Что же, – задавался вопросом, – как будто слепые налетели на зрячих и насильно принуждают ослепнуть, так, Максим? Незрячие и сами могут прозреть через несколько лет, десятилетий, одуматься, разглядеть. Но коли кому-то видна та ошибочность уже сейчас, что же, добровольно выжигать глаза? Увидеть невидимое за видимым не всякому дано, особенно тому, кто не пытался. Идёт парфорсная охота, бешеная скачка, где зверь погонщиками будет загнан до полного изнеможения, затравлен до полного уничтожения».

К собственному удивлению, Максим Андреевич столкнулся с тем, что новые люди обижаются, когда не разделяешь их восторга обновления. А сами они в азарте наслаждения переменами отклоняются от нормы. И признают аномалию, списывая на издержки процесса. Издержки их перевоспитания, перековки и причинения счастья, по его мнению, – отъём, разбой, изгнание, не всегда равное перераспределение, уничтожение чужого имущества, обрыв родственных связей, истребление жизни. Новаторам не вернуться к оси веры, но они отклоняются всё дальше и дальше, как притянутые магнитом аномальности, как перетянутые канатом на сторону вседозволенности, где не существует норм. Отклоняются и тянут за собою сопротивляющихся. Те тоже наклоняют ось, ухватившись за неё двумя руками. Некоторые, не выдержав давления, разжимают пальцы. Некоторым недоосчастливленным удаётся вырваться из объятий осчастливливающих, и они возвращаются из наклонного в вертикальное положение. Вторых намного меньше первых. Но саму ось веры и нормы вырвать с корнями не удалось никому. Она растёт до сих пор. «Его же Царствию несть конца».

Невозможно человеку пожившему не замечать, как новаторы вошли в раж и вводят нелепые новшества, иной раз не подчиняющиеся логике и рацио. Зачем-то в городе сняли больше сотни электрочасов с остановочных павильонов. Давай узнавай время по солнышку, как направление ветра по слюнявому пальцу. Посбивали с крыш затейливые флюгера – мол, слишком вычурны, старорежимны и нечего им в разные стороны крутиться, когда ветер ныне в одну дует. Вырубили в Хамовниках и Лефортово финские ели, они растут медленно, и заместо них посадили бальзамические тополя. Яузу кое-где спрямили, нечего петлять.

– Отец, не отставай!

Грибов шёл и шёл за всеми, оставаясь наедине с самим собой. Ежедневно к ним в дом № 12 Яузского околотка поступали дикие новости обновлённой жизни, ранящие, как колючая проволока ранит. В январе восемнадцатого года, как снег на голову, декрет об отделении церкви от государства, началась волна изъятия капиталов, земель, зданий у монастырей.

Кажется, тем же месяцем упразднили общество Красного Креста, вместо него создали временную коллегию, а после и ту добили вчистую.

В те же январские дни выпустили декрет о создании РККА – Рабоче-крестьянской Красной армии и первыми сформированными частями предприняли наступление на Ростов-Дон и Новочеркасск.

В феврале до грибовского дома докатилась весть про декрет «О социализации земли», настораживающий крючкотворством и бессмысленностью.

В начале марта правительство советской республики во главе с Ульяновым-Лениным перебралось в Москву и назначило её столицей своего государства; в переезде смысл как раз просматривался: к Петрограду подходили войска противника. Троцкий назначен народным комиссаром по военным делам.

Тем же мартом газеты завопили, что после длившегося соглашения о перемирии на Восточном фронте заключён Брестский мир, по которому Советская Республика вышла из войны, сосредоточиваясь на осложнениях внутри молодого государства.

В самый разгар посевной социалисты вдруг спохватились, решили сочинить сельскохозяйственные коммуны, для чего распустили все артели и товарищества на бывших помещичьих и монастырских землях.

В апреле любители сокращать слова ввели Всевобуч – допризывную подготовку, обязательное обучение военному искусству для создания мобилизационного резерва Красной армии. Подростки мужского пола шестнадцати-семнадцати лет призываются на добровольных началах, с восемнадцатилетия – неукоснительно; и те, и другие поголовно после обучения дисциплинам – военнообязанные.

С грустью у Грибовых встретили новость, что следом распался «Союз русского сокольства», отмежевавшийся от Всевобуча и не желающий спортивную гимнастику подчинять военному делу. Власть тут же поддержала распад и упразднила общество, созданное в царское время и не отвечающее задачам нового.

В те же апрельские дни по всему городу расклеили листовки про декрет «Об акцизе на спирт, вино, дрожжи, папиросные гильзы, бумагу и спички».

Первого мая в пику Великой Среде Страстной седмицы в Москве прошла манифестация с духовыми оркестрами. Тогда же закрыли народу доступ в Успенский собор Кремля и запретили там богослужения по будням, опасаясь до времени заколотить церковь намертво.

Максим Андреич будто бы кого-то убеждал в споре, заставлял услышать: инерция раздражимости народа иногда становится неудержимой силой стихии. Власти словно услышали и выпустили декрет о выборочном, не повсеместном сносе исторических памятников, связанных с царизмом, о постепенном их свержении с пьедесталов.

В июне отобрали в пользу народа сеть предприятий Адольфа Сиу со всеми его духами, чулками, одеколонами и «Юбилейным» печеньем в честь трёхсотлетия дома теперь уже упразднённых Романовых. Рассказывали, при погроме магазинов народ-хозяин знатно поживился теми чулками и духами.

В июньскую же жару решением Совета Народных Комиссаров объявили о национализации и передаче в руки государства акционерных предприятий. Их владельцы – теперь совслужащие. «Выбор тут не велик, – говорил себе Максим Андреич, – либо служишь Советскому государству как наёмный рабочий, либо фабричные ворота закроются перед твоим рыхлым, пористым носом, фабрикант». Собратья-мануфактурщики выбирали оставаться в управляющих или помощниках бухгалтера у себя же на производстве. Переждать, главное – переждать большевистский морок. Скоро же, совсем скоро, вот, может, завтра, сгинут большевики, поймёт народ, что обкладывают его красными флажками, как на волчьей охоте.

Тогда же, в июне, во избежание утекания и бегства кадров военспецов Высший военный совет под председательством Троцкого постановил в течение короткого срока всем служившим в Генеральном штабе лицам, оставшимся без должностей, добровольно зарегистрироваться в Опероде – Оперативном отделе Всероссийского главного штаба РККА.

Июльский «Декрет о набатном звоне» под страхом предания революционному трибуналу запрещал созывать население набатом, тревожными гудками, рассылкой гонцов и прочими контрреволюционными способами. И храмы умолкли. Онемела Москва сорока сороков. Максим Андреевич ловил в себе тоску по колокольному благовесту, которого прежде будто не замечал – ну есть и есть.

В один июльский день оба рупора Советов, газеты «Известия» и «Правда», вышли с одинаковыми передовицами, где сообщалось о расстреле Николая Второго в связи с раскрытием заговора белых генералов по спасению бывшего императора и с ухудшением военной обстановки под Екатеринбургом в целом. Семья самодержца вывезена в надёжное место, сообщали передовицы.

И наконец пришёл август, кумачовый, спелый, горестный. В августе Компрод, Оскомфураж и Мострамот по Москве и Московской губернии проводили в действие мартовское постановление того же года, подписанное В. Ульяновым (Лениным) об изъятии лошадей для нужд обороны, о запрете владения лошадьми в единоличном пользовании. «Фуражной тройке» поручено давать наряды на частных лошадей. Отказавшимся подрядиться на работы – не выдавать снабжение.

Едва отошли от «лошадиных новостей», как докатилось до столицы известие, что в первые августовские дни во Владивостоке высадился британский, американский и японский десант. Атаманом Семёновым объявлено об устройстве правительства Белого Забайкалья. Чешский легион пробивается к Байкалу. Английская бригада занимает Баку. Казань вместе с вывезенным туда золотым запасом России взята командующим Народной армией Каппелем. Добровольческая армия наступает на Екатеринодар.

Российские газеты трубили о голоде и нищете в Германии, читали те газеты голодные и обнищавшие русские, измученные лишениями войны и двух революций, раздумывающие, а всё ли так плохо было в монархическом отечестве…

Максим Андреевич подмечал, как события и новости о событиях, слухи, сплетни, бред, вздор, замешенный на правде, несутся на человека с несусветной скоростью. С не меньшим натиском и стремительностью насаждаются нововведения, переворачивающие сознание смелостью и необычайностью, подчиняющие сомнения мощью новизны и рождающие надежды: чем чёрт не шутит, может, эти дерзнувшие реформаторы выведут великие законы прогресса? Фанатизм неофитов религии социализма заражал нацеленностью: а ну как у них получится приблизить страну к небывалому благоденствию? и может, допустимо закрыть глаза на издержки процесса: попрание гуманности, разруху и смерть на потоке?

Тут как раз буддийские монахи объявили об убывании времени: час становится короче на несколько минут и продолжает называться часом. А глобальное таяние ледников грозит затопить мир.

Их мир на прежде тихой Лаврентьевской затоплен десять месяцев как. Здесь бушует огромная стройка нового завода «Красный гвоздильщик»[3]. Кто говорит, калоши выпускать тот завод будет, кто – покрышки, а может, и противогазы; кто говорит: «Э, нет, какие галоши с покрышками? Ждите гвозди, вольфрамову нить и электрокабель». Краснокирпичные стены вывели высотой в четыре этажа, проткнув небо остриём наверший и загородив свет всей улице. Зубцы рыцарских средневековых башен распарывали низкое небо над Яузой. Въезд арочный, чугунные лестницы на торцах. Вся та архитектура крестоносцев никак не вяжется с пролетарским опрощением. И готический замок с окнами-розами посреди города, не закончившего войну, посреди горя нависает над ближайшими улицами как фантасмагорическая иллюзия, как пустынный мираж, как фантазия самого бесшабашного, жестокого прожектёра. А внизу под стенами помпезного завода-дворца беспризорные босоногие дети в драных штанах собирают щепки на ночной обогрев.

Распахали на Лаврентьевской мостовую: рельсы кладут – трамвай пустят. Дело хорошее. Но тишины и спокойствия дому Грибовых больше не видать. Хапиловку по краю грибовского сада вдоль каменного забора взяли в трубы, а сверху по насыпи проложили узкоколейку для подвоза «кукушкой» материалов на заводскую стройплощадку. И бесконечный грохот, шипение, паровозные и автомобильные гудки заглушили в округе всякую другую жизнь: садовых соловьев, плеск речной воды, шорох камышей, колотушку старожила-сторожа. Бесконечный шум окружил грибовский дом. Трубный ор, грудной окрик: «Эй, внизу! Берегись!» – и грохот сброшенного груза. Нижние в испуге уклоняются. А верхние посмеиваются: не они же внизу, не их прибить может.

Нету Максим Андреичу покоя. Какой покой, когда напротив фасадных грибовских окон встала кирпичная заводская стена, о которую ломается взгляд, привыкший видеть луговую высокую траву, частокол прибрежной осоки и блеск Яузы в белых платочках колыхавшихся парусов. Жил заливной луг у реки – жива была стихия воды. Теперь дикий берег очеловечили – тут вырастает завод-монстр. Грохот, бой, вопли: «Внизу-у-убереги-и-и, зу-бере-ги!»

Улицы Бужанинова, Хапиловская, Малая Семёновская, Генеральная, Введенская исчезли. Появились улицы Марксистская, Первого Мая, Проектируемый проезд, Малая Коммунистическая и Тупик Красной армии. В городе всюду солдаты, калеки, отрядники из горожан. Даже мирные одеты в солдатское и полувоенное, кричащее о беспощадности ратного времени. Штатское затёрто, выцвело, полиняло, покрылось заплатами. Мелькают полумёртвые лица новобранцев. В городе достаточно музыки, по преимуществу бравурной: маршевой, строевой. В одном гробу хоронят двоих – из экономии и в силу новой пролетарской культуры.

А у Грибовых поминки. Ни зеленщику, ни мяснику, ни булошнику на нынешних грибовских поминках не заработать. Да и где все они? Булошник прежде булки пёк. И вот его самого упекли в Чрезвычайку по доносу, будто в хлеб примешивает селитру и опилки. Мясника забрали на разделку другие мясники – разделыватели человеческих тел и душ. Молошник продал лавочку, там ноне сапожный клей варят на продажу. Зеленщик разорился, не до свежей зелени в новом государстве – что за роскошь?

Однако поминальный обед решено не отменять. К трём часам пополудни ждали «гостей» и «наследников». Кухарка и Манечка готовили в четыре руки, Глебка на подхвате. Прежнего изобилия в угощении нет. Самое роскошное на столе – шведский салат: селёдка под слоями варёных овощей, остальное – из запасов-заготовок, вдобавок то, что удалось урвать Лампе через знакомых в потребительской кооперации и на чёрном рынке. На столе не будет блюда по фамильному рецепту из маринованных осетровых хрящей – запасы подъели, не будет кулебяки со стерлядью, пирогов с вязигой белуги, не будет и паюсной икры под зелёным лучком. Но фарфор, хрусталь, серебро и салфетки с монограммой – по форме.

Распорядок смешался. В доме нет суматохи или хаоса, но и уклад прежний порушен. Прислуга ушла. Дворник, подёнщица, столяр, садовник рассчитались. Без истопника наловчились обходиться: Глеб помаленьку справляется.

Башмачник, обслуживавший семью по мелкому ремонту с добрый десяток лет, отказался брать буржуйскую обувь, а потом и вовсе оставил лавку и ушёл в агитаторы при фабричном учсовете. Обувщик же, шивший модельную обувь по заказу, говорят, исчез. Просто испарился, не доделав текущие заказы.

Август ликующий, несущий новую жизнь. Молодой век. И улицы по-новому суетливы. И Москва разукрасилась флагами. Красна Москва не одним кумачом, но и зреющей калиной, багряным боярышником, гроздьями рябиновой крови, кленовым листом цвета фалунской меди.

А в грибовском доме во второй год правления большевистского синедриона новой красоты не видят и удручены. Взгляды подёрнуты пеленой непонимания, и чёрные одежды никто снимать не спешит. Отец и дочка изо всех сил стараются принять всеобщий подъём, но обмануться не получается. Грибову страшна собственная ужасающая безошибочность, с какою изначально разгадал подлог красной идеи. И как не разгадать? То тут, то там случай вопиющей несправедливости, пропажа знакомого, изъятие ценностей, отъём имущества, огульные обвинения, которые не дают закрыть глаза и заткнуть уши, обрушивают слабую веру в новое счастье. Люди пропадают, как вещи. Одним красным цветом, бодрым лозунгом, оптимистичным транспарантом, залихватской речовкой не перекрыть ощущения лжи, подделки и преступления. Им, Грибовым, мало азарта, слепой веры в фантастический коммунизм, им недостаточно обещаний светлой жизни – им правду подавай. Им, чтобы поверить в большевиков, нужно что-то более весомое и убедительное, чем лозунг «Власть народу!» Потому нет между дочкой и отцом противоречий, не сговариваясь, оба стали разделять настоящее и прошлое, установив границу: «новое счастье» и «до несчастья». Но с похожей ужасающей безошибочностью угадывал Грибов и причины перевеса красной идеи: он видел их в бездарном управлении «старым миром» людьми возвысившимися – «верхними», в потере доверия к ним остальных – «нижних».

Грибница, слегка порушенная, вытканная из тысячи тонюсеньких ниточек, не видимых глазу, сплетённых в многоярусную надстройку, оставалась единым организмом. В грибовской большой семье зрели разные настроения. Твёрдого решения, как быть дальше, нет ни у «наследников», ни у «кукольников», ни у «законников», ни у «барабанщиков»: кто-то на чемоданах сидит, кто-то прогадать боится, кто-то срываться не хочет, а кому-то любопытно чуть ли не самому попробовать встать в строй энтузиастов. Ждут ясности. Ждут, куда вывезет. Ждут решающего слова Максима Андреевича.

А Грибов молчит.

Домашним и ближнему кругу для последнего решения – ехать, драпать сломя голову от здешнего безумия – не хватало случая окончательного ужаса, после которого оставаться было бы невозможно. И случай тот наступил.

Невероятные изменения нас постигли, Агния, драгоценность моя. Рухнули в иную жизнь. Ты бы нынешнего мира не узнала. Вся прежняя жизнь почила. «До несчастья» отмечали все титульные дни, нынче день прожит, и ладно. Сейчас вроде бы теплится светская жизнь (прежде непереносимая мною), но визиты отдавать перестали.

Введенскую хотят назвать Пролетарским Зверинцем, а Генеральную – Партизанской. И будут там проживать партизаны и партизанки. Один сплошной зверинец. Газеты поменялись – привычных не найти. Керосином теперь торгуют в аптеке. А лечебные порошки продают в афишной тумбе на улице. По правде говоря, лекарства кончились, аптеки хоть сейчас закрывай. При царе-кровопивце лекарства изобиловали, а при товарищах – нету. На Лучниковом кладбище тир открыли. Удобно, да? Пиф-паф и аллилуйя, аллилуйя.

Гермоген едва не плачет, нынче захватным порядком урезали фуражу: овса до восьми, комбикорму до пяти, сена до десяти пудов на одну лошадь. Хлеб лошадям давать запретили: в самом деле – хлеба людям не хватает. Обязали работать на общество. Наряды дают то в морг, то на лесопилку за город, то на стройплощадку поблизости. Луг испоганили стройкой. И полвека не пройдёт, бросят тот завод, как пить дать. У них всё так: воодушевление, сознательность, энтузиазм, остывание, запустение, переключение на другую идею с новым энтузиазмом.

Заходил Протас Жёлудь, хвалил отменённую Думу за самопрогнивание и роспуск, отрёкшегося царя – за отречение, советские магазины – ни за что, просто хвалил. Для него дёготь, и тот при Советах лучше – одно слово, «попрыгунчик». А любое непринципиальное мнение всегда блошит крупинками недомыслия, если не сказать – бестолковости. И ведь, по сути, Жёлудь – пустой резонёр, всё кого-то увещевает и обличает. Спрашивает: «Ну где, где катастрофа? Наблюдаю рост, подъём, смену. Город разукрасился красным, флаги, транспаранты, лозунги. Новое взобралось на плечи старому. Даже сыроз печени сошёл на нет». Жёлудь хвастает связями в Моссовете, дескать, его приятель – племянник Луначарского и брат жены самого Смидовича. Жёлудь пыжится, гордясь красным бантом на левом лацкане. Вот прямо сейчас кожевенник превращается в налётчика: он загорелся идеей вскрывать замурованные частные подвалы с вином, спрятанным от двух комиссарских декретов. Составляет списки укрывателей и зовёт себе в напарники. На моё обвинение – да это же грабёж! – искренне обижается. А я задаюсь вопросом, что у таких людей слева тукает в груди?

Не видят, как страна под воду ушла. Затопило дворянскую Россию. Это ли не катастрофа? Теперь над водою ихний РСФСР вылезает, взгромоздившись на плечи утопленницы, в большое плавание отправляется. Понятно, всякая власть хочет жить. И война волочится за нами.

Вот Огонёк говорит: «Темнота усталости в твоих глазах, папка». Она проглатывает слово «смертной», но я-то знаю. Что меня волнует нынче более всего? Более дел на фабрике, более судьбы моего капитала занимает общий отход от нормы, слом нравственности. Ведь, казалось бы, так просто вернуться к норме: лгать – стыдно, хитить – позорно, предавать – подло. Вешать кошку, бить бабу, колотить мальчишку-разносчика невозможно. Прежде взятку давать городовому или суду, подкупать присяжного – преступление. Ныне же суд покрывает разбойника, оправдывает преступление, а то и сам преступником является. Прежде скончавшийся под забором бродяжка-пьяница – гром на весь околоток. Нынче мёртвые по три дня в закоулках лежат, пока их не оттащат до ямы.

Подлость пролили на мир через острый край блюдца. Липкую, тягучую подлость. Отобрана свобода недеяния. Выбора нет. Все строем. Все маршем. Все в красном. Все хором. Если ты не как все – сегодня ты подозрителен, а завтра – враг. И многие ведь приняли такую формулу. Перекрестились в коммунизм. А что такого с ними произошло, чего не бывало с нами? У одних сработала защита – они сумели преодолеть соблазн, а тем – души не хватило. Воли, стойкости и души. И если сваливают на великие потрясения, то и тут врут. Они из тех, что разговляются, не постясь. Из тех, кто Масленицу поторапливал, а Великий пост не держал. Из тех, кто Крещения и Пасхи – восхождения звезды, Воскресения Господа – никогда дождаться не мог, тайком ночью куличик лопал, да ещё положив на него ломоть буженины – так вкуснее. Потому что не в Христа веровали, а в праздничный стол. Сожрали свою принципиальность, а про достоинство и не слыхивали. А ведь сила личности в самостоянии, в верности вере.

Настроение вокруг – огорчение от того, как февральское сияние свободы и ликование заметно спало с октября 1917-го. Да сдаётся мне, основная тлетвора впереди.

Пытаюсь принять, прочесть чужое. Язык жестов. Нет, не жесты немых – язык разговаривающих на расстоянии от тебя. Вот стоят два мужика напротив друг друга, размахивают руками, видно, спорят. Пока ещё можно стоять вдвоём-втроём. Ещё можно громко спорить. Ещё можно размахивать руками. До сроку. Так воспользуйтесь! Решите нерешённое. Вдруг вот те двое всё же согласятся не убивать, придут к миру. И Бог их послушает. Ради всего святого, скорее, скорее договоритесь. Иначе станем мы разделённым народом.

Говорят, скончался Кекушев. Как же?! Не знал. Пропал человек. Прискорбно. Отец Северин перестал меня вербовать в свою веру, сам находится в большом недоумении. Спасов вовсе запропал, в новое время болеть меньше не стали. Доктор обо мне не всё знает, впрочем, и я о нём не всё. Когда-то бродили у меня мысли, не назначить ли Спасова моим душеприказчиком. Но сомнение проскочило, а коли не уверен, так осади. Вот приписывал он мне синдром вины за твою, драгоценность моя, смерть, за продолжение войны от моих поставок обмундирования. Может, и вправду взваливал я на себя чужое. Но как же непростительно стыдно мне нынче за развал страны Думою, царскими министрами, провинциальным актёришкой Керенским, голоштанниками, подхватившими красное знамя ложных лозунгов и по недоумию пустившими кровь телу отечества, а по недомыслию – себе самим. Мне, купцу, мещанину крестьянского нестоличного рода, жаль дворянской России, что утопла.

Всё предыдущее унизилось. Жгуче стыдно за перевес варваров. Жизнь, кажется, проиграна вся.

Гороховым полем плелась Огонёк домой с полупустой корзиной. Свет дня уступал сумеркам. Перед Рубцовым мостом электрический столб высился, как засохший на корню подсолнух. Теперь таких «засушенных» столбов много, свету в них нету. Отстояла в ливерной за подсолнечным маслом. Ливером тут больше не торгуют, но торгуют маслом, горчичным порошком и содой. Три с четвертью часа прошли зря: масла не хватило, за три человека перед нею закончилось. Наслушалась криков: «Предупреждать загодя надо!» И сама раздосадована, но к крикам не присоединилась. В корзине лежали четыре куска земляничного мыла, кусок непилёного сахара, банка с чёрной ваксой и стельки сорок четвёртого размера. Кусок сахара взяла в сахарном хвосте бакалейной лавки, а мыло перехватила в сапожной мастерской, где висели яркие вывески «Боты – ремонт», «Калоши без шва». Там ей предложили ваксу и стельки: «Ох, пожалеете, барышня, коли счичас не возьмёте, скоро ничего не будет, вовсе ничего». Огонёк так и не смогла представить, как это – вовсе ничего. На всякий случай взяла жестяную баночку с усатым мужиком на крышке: усы выдающиеся, чёрные, видимо, цвет усов указывал на цвет содержимого – ваксы. Обрадовавшись мылу, и стельки взяла, хотя у сапожника имелись лишь сорок четвёртого размера, а у папки – сорок второй, у Илюши – сорок третий.

Три часа с четвертью в хвосте за маслом она не стояла, не сидела, она плавала по своим воспоминаниям о госпитале, о дачных Вишнях, о скачках. Пришёл на ум вчерашний разговор с Тасей о принуждении к любви. На историю Таси получалось смотреть лишь как на вопиющее и невозможное. Тогда как сама Тася утверждала, что любовь часто добывается принуждением. Откуда ей, такой молоденькой, знать. Но в твёрдом голосе слышалась большая уверенность, чем Огонёк ещё более ужасалась. Представляла себе, что отчим подруги так – через принуждение, насилие – заполучил и отношения с Тасиной матерью. К тому же многих женщин, униженных такой любовью, обстоятельства приводят к торговле собственным телом, безразличию к самой себе. И обе подумали об Иде, но тут же, перебивая друг друга, заспорили как будто с кем-то третьим о том, что нельзя, никак нельзя сравнивать Тасину мать в её добровольном подчинении Жёлудю и блудниц, нарочно выпячивающих прозвание «пропащая». И́ду ни одна из них никогда не видела, но нет-нет да слышали имя той женщины рядом с именами брата и отчима.

Тася снова живёт в грибовском доме, вернувшись через время после ссоры в августе шестнадцатого. И уходить ей некуда, не к кому. Продолжение жизни с отчимом под одной крышей совершенно невозможно. Другой вариант, о котором Тасечка так мечтала, не выгорел, и вспоминать о том обе не находили сил. Дурной человек, совсем дурной, хоть и молод, хоть и красив.

Проехал мимо пустой экипаж с фонариком, извозчик, косясь на прохожих, должно быть, искал пассажиров. Огонёк сделала вид, что не торопится и ей недалеко. Запрыгнуть в коляску хотелось – ноги одеревенели, но корзина не тяжела и деньги стоит экономить.

Тася в последнее время настроена пессимистично, подавлена пуще прежнего. Вероятно, тем, что нету счастливых перемен в её жизни. Да у кого они нынче есть? Разве что у Манечки, которая, напротив, в последнее время пребывает в жизнерадостном состоянии духа, часто шушукается с Глебом и как-то непозволительно манко на него глядит. На этой мысли Огонёк даже споткнулась и остановилась на тротуаре. Действительно, именно манко. И лишь сейчас это отчётливо сложилось в голове как констатация подмеченного, но за неимением времени или неважностью не растолкованного прежде. А дорога от госпиталя домой или из дома в госпиталь, как и стояние в хвосте, дают время подумать. И вот, пожалуйста, вам – неожиданно высветилась уродливая игривость сестры с братом. А ведь Глеб не отвечает Мане тем же. Или отвечает? Надо приглядеться. Какой, кстати, у Глебки размер ноги? Мужские стельки как что-то чужеродное беспокоили своим появлением в корзине.

Тасину тоску не развеять разговорами. К оптимистичным по природе натурам вроде Лампы она и вовсе ощущает отторжение. Попытки убедить, что даже хилым цветком камнеломкой дробятся камни, действия не возымели. Хилым цветком Тася себя признаёт, но в разрушение камня, каким легли на её жизнь преследования отчима, не верит, утверждает: белая чайка всю жизнь следует за своим белым медведем и передаёт его своим потомкам. Вот и ей так всю жизнь таскаться за Жёлудем, проживающим неподалёку и не выпускающим падчерицу из виду.

«Сколько живут белые чайки?» Этот неожиданный вчерашний Тасин вопрос в который раз всплывал в голове Огонька. Она не знала на него ответа, она боялась того тона, каким вопрос задан: как бы вдруг, невзначай, по ходу, но по смыслу о страшном – об истечении человеческого времени.

На Рубцовом мосту, едва оглядевшись по сторонам и не увидев лошадей или экипажа, ходко шагнула на мостовую, стремясь сократить путь, перейдя мост по диагонали. Тут же из-за поворота выскочил ревущий мотоциклет и визгливо затормозил за её спиной. Прохожие на мосту ахнули. А она, не оглядываясь, добежала до тротуара на другой стороне дороги и хотела было спуститься по ступеням к уличной мостовой, как её требовательно окликнул знакомый голос: «Агния Максимовна!»

Человек в брезентовой куртке, шлеме и очках пилота, спешившись, подвёл за руль заглохший мотоциклет ближе к девушке.

– Здравствуйте. Вы неверно переходите мост. Я мог сбить вас.

Ртищев, сняв шлем и очки, уже не походил на армейского лётчика, впрочем, и одет был во всё штатское. Тёмная тужурка под горло, тёмные брюки и почему-то краги.

– Здравствуйте, Олег Львович.

– Испугал вас?

– Нет, не успела испугаться.

– А вы домой? Могу подвезти.

– Домой. Я лучше пешком.

Огонёк недоверчиво взглянула на недавно жужжавший на всю округу агрегат. Ртищев придержал её за рукав, прикрывая собой. Мимо бешено промчался грузовик с высокими бортами, сидевших в кузове людей не видно, но торчат штыки винтовок.

Вдвоём стали спускаться с моста к Лаврентьевской, пока ещё не изменившей своё название. Остановились на углу, у ворот Большого дома. Переднее колесо мотоциклетки по наклону укатывалось вперёд, Олег Львович то и дело тормозил строптивую машину. Широкие очки на завязке сзади надеты на мягкий мотоциклетный шлем, а на загорелом лице вокруг глаз остались от них два белых эллипса. За полтора года, что они не видались, Ртищев заметно окреп мышцами, сохранив свой внушительный рост: Агния, и сама не малого роста, доставала ему только до плеча и выглядела похудевшей.

– Слышала, вы после Переворота ушли от наших. Лампе нынче не до выходов.

– Да, секретарь Евлампии Палне больше не нужен, и я наконец-то избавился от портфеля. – Ртищев легко рассмеялся. – Моя патронесса в любой момент, где бы мы ни находились, на Большом дворе или на выезде, могла задать вопрос по завершённому с год как делу, и требовались бумаги для точности. Так что теперь руки мои пусты, обязательств более не существует.

Оба взглянули на его руки с закатанными до локтя рукавами, загорелые, в напряжении удерживающие руль мотоциклета.

– Но комнату во флигеле за мной оставили.

– Так вы бываете тут?

– Иногда ночую.

– Когда же мы виделись в последний раз? Должно, ещё «до несчастья». Кем служите?

– Кем только не пробовал. Афишером и суфлёром при театре служил, но противно, что там ставят: вместо Лопе де Вега, к примеру, какого-то Кузякина «Происхождение пролетарской гордости».

– Кузякина? Не слышала.

– Потом ходил в объяснителях на выставке декоративно-прикладного искусства в галерее Лемерсье; да платят скудно – не выжить. Даже два дня чертёжником проработал – черчением недурно владею. Но не выдержал воздуха советской конторы.

– Очень даже понимаю, наслышана.

– Вот третий месяц грозоотметчиком на метеостанциях, езжу от Лосиного острова до бедемаровского опытно-лесного хозяйства. Даже мотоциклетку дали – расстояния-то немалые. А ваши как?

– Все кое-как. «Барабанщик» при похоронном бюро. «Законник» в Экспедиции заготовления государственных бумаг, но лишь курьером. «Кукольники» при Рабочем дворце, бывшем Народном театре, теперь участвуют в оформлении города к трудовым праздникам – вышивальщиками советских знамён. Организуют культсмычки, что это – не спрашивайте.

– Не буду. Тоже наслышан.

– Про брата наверняка знаете, он у себя проживает и фабрикой озадачен. Всё там бикфордовым шнуром опутано, поднеси спичку и…

– Декрет о национализации вышел прошлым месяцем.

– Отберут?

– У Рябиновых уже отобрали.

– Знаем.

– А Евлампия Пална?

– Лампа в Большом доме закрылась, по-прежнему примадонничает и делает фасончики, но теперь перед одним зрителем – Илюшей. Свиту свою растеряла. С новой властью сживаться за ради картошки не станет. Да вам про неё, должно быть, больше других известно.

– А вот и нет. Здоров ли Максим Андреич?

– Здоров, слава богу.

– Обливания не бросил?

– Нет, всё так же обливается ледяною водой – смотреть зябко. Но теперь папка жутко печален. Даже раздавлен, сказать по правде. Поражение в войне, глупый мир, грядущая национализация. После случая с Пенелопой он в себя ушёл.

– Я слышал, так и не сыскалась.

– Нет. Когда Переворот случился, вовсе замкнулся. В октябрьские дни ходил по городу один, лез в самые страшные места, приходил убитым, но без единой царапины. Не было Илюши, чтоб тот остановил. А зятьёв отец не слушал. И меня не слушал.

– Да, мы тогда с Ильёй Максимычем оказались в отъезде. На месяц в Рим подались, покупали моей патронессе прерафаэлитов. Долго не мог себе простить отсутствия в Москве в те дни.

– А что бы вы сделали?

– Теперь, отсюда, не знаю что. А тогда, читая итальянские газеты про русскую революцию, просто пылал. Но добрались мы поздно, когда всё оказалось кончено. Кремль сдан. Казармы разбомблены. Юнкера расстреляны и погребены. Некоторых людей критические события обходят, будто считают их бесполезными.

– И папа говорит о своей бесполезности – вы оба иногда на удивление одинаково мыслите.

– Разве? Не нахожу.

– Боюсь за него. Впрочем, дома у нас, если не выглядывать в окно, всё по-прежнему. Канарейки поют. Тётя на пишмашинке перепечатывает дневники.

– У вас разве не реквизировали?

– Не добрались. Тася Голофтеева съезжала, но снова у нас.

– Тут я как раз знаю. Таисья Осиповна ведь у моих сестёр жила, на Ноевой даче.

– Вот ведь мрачная душа! Ни слова о том, где пропадала. Мы увиделись на Маросейке. Папа там ликвидировал торговую лавку. И я снова Тасю к себе зазвала. А то под виною жила сколько месяцев.

– Тогда, в августе шестнадцатого, случайно натолкнулся на неё. Потерянно стоит на углу Введенской. Словно в Яузе топиться собралась. Спросил, не к отчиму ли возвращается… Она разрыдалась. И вот предложил – к сёстрам.

– Отчим Тасин дурён и гнусен. Бог знает, сколько злодейств на его душе. Почти уверены, и нашу Пенелопу он сгубил…

– Полагаете?

– Доказательств нету. Так и не дознались, кто её со двора свёл.

– Много запечатанного в жизни, что до конца не открыть. А вы откуда же под вечер? Из госпиталя?

– Нет, сегодня мой свободный день. Тётка и Тася за покупками не ходят. Я, когда не в госпитале, Маню заменяю: сегодня моя очередь в хвостах стоять.

Ртищев протянул руку за корзинкой.

– Нет. Она пустая, ничего не выручила почти. Мыла вот и сахару. И попадёт мне…

– Значит, всё хорошо?

– Хорошо ли, Олег Львович? Люди говорят, ещё никогда не было так страшно просыпаться. Не знаешь, какая жизнь утром тебе откроется… Как будто нас всех в одну братскую борозду скинули и засыпали наспех перегноем, а мы дышим и дышим прелостью.

– А я просыпаюсь радостно. Главное – на лету перехватить подступление мрачного в душе.

Огонёк подумала – вот и рецепт Тасе: перехватывать мрачное на подходе.

– Откуда радость в вас, Олег Львович?

– Давайте, Агния Максимовна, прогуляемся? Вот загоним эту машину в курдонёр и корзину пристроим. Тут не тронут, у Ильи Максимыча дворник надёжный, из прежних.

– А наш ушёл, но по соседству проживает и всякий раз при встрече раскланивается, важно так. Он пропадал три недели. А в день расчёта явился за жалованьем.

– А кто же у вас остался?

– Подёнщица рассчиталась, слесарь с садовником ушли. А кучер Гермоген с нами. Глеб, Манечка и повариха остались.

– А тот… истопник, приметный парень, он что?

– Ушёл больше года назад. Ещё «до несчастья». Там история вышла… нехорошая.

– С вами?

Голос Ртищева прозвучал чуть фальшиво. Так бывает, когда человек старается скрыть интерес и тем самым выдаёт себя.

– Ну зачем же со мной? С Тасей Голофтеевой.

В голосе Агнии послышались недовольные нотки: как посторонний человек может думать о ней дурно? Впрочем, знающий всегда стыдится больше того, чего незнающий в нём даже не подозревает.

Ртищев загнал мотоциклетку за ворота Большого двора, прислонил к каменной ограде и повесил на длинный рог руля корзину. Громко свистнул кому-то в сгущающуюся темноту двора.

Гуляли вдоль Яузы. Смотрели, как мосты плывут на рейде в редких фонарях набережной, потом в свете ранней луны. Прошли Госпитальный мост, Лефортовский, Салтыковский, Таможенный…

– Так мы и до Андроникова виадука дойдём, а там и до Москва-реки. А вы, должно быть, устали в хвостах. Повернём назад?

Перешли мостом на другую сторону реки и тронулись обратно к себе в Яузскую слободу высоким берегом. Агния полюбопытствовала, чтобы прервать неловкую паузу:

– А где вы проживаете? Я не про флигель Большого дома, а про семью вашу. Ведь есть же у вас семья?

– Дом матери и сестёр у Старо-Калужского тракта, знаете Андреевский монастырь в Пленницах? Нет? Красивые места. Река Кровянка, Воробьёвы кручи, Ноева дача, Мамонова дача, не знаете? Нет? Да как же, старинные сады, историческое место.

– Далеко.

– К нам туда трамвай четыре года как пустили, одну ветку.

– Не наездишься.

– А я и езжу редко. То на метеостанции заночую, то во флигеле.

– Странно как, мне о вас говорили только, что отставки попросили из секретарей. И даже не знала, в Москве ли…

– А я, напротив, про вас наслышан. Вы много в госпитале работаете, сперва уходить хотели, а потом свыклись и даже, кажется, нравится. И больше не занимаетесь акварелью. И гончарное дело забросили. А ведь у вас талант к тому.

– Если бы такой талант, как у Голубкиной, тогда бы продолжать. А у меня любительский интерес… кустарщина…

Ртищев резко остановился, сбившись с шага. Уставился вниз на воду.

– Это она!..

– Кто же?

– Вы напомнили.

– Но кого?!

– Сегодня с утра на Сухаревскую толкучку забежал, сменять требовалось бельё… И вот вижу на углу Даева переулка и Сретенки женщину, лицом знакомую. Знаете, бывает, увидишь человека, а не узнаёшь. Потом мучаешься, кто же, кто.

– Да, из головы не выходит, пока не вспомнишь.

– Она сперва стояла, прислонившись к стене у входа в кинотеатр «Одеон». А потом пошла быстро-быстро, будто на что-то решившись. А я уже не мог оторваться, шёл за ней. Думал, может, сама меня узнает, и перестану мучиться загадкой её внешности. Лицо такое угасшее, умученное и, кажется, прежде сроку осевшее. Но она меня не узнавала, даже не смотрела в мою сторону, как, впрочем, и вокруг.

Снова вернулись к Салтыковскому мосту. Ртищев задумчиво поднял камень, бросил в воду. Вода глухо булькнула и затихла во тьме. Двинулись дальше, и он продолжил:

– Женщина сквозь толпу обошла букинистов, они там повсюду, во всех переулках вокруг площади, потом прошла скобяной ряд, рыбный, мясной и на «обжорке» остановилась. Отдала что-то мелкое, кольцо или камею, лоточнику, и тот предложил ей горячих котлет. От них шёл пар.

– Так вы догадались, кто это?

– Я так и не узнал. А вы мне сейчас напомнили. Это Анна Семёновна Голубкина.

– Та самая? Что лепила «голову» нашей Лампы?..

– Да, тогда ещё скандал вышел.

– Папка утряс, выкупив, и пряталась «голова» на чердаке… А что же такого, покупает женщина котлеты домой…

– Видите ли, ей дали шесть котлет.

– И что же?

– Она съела их разом.

– Все шесть?!

– Все шесть. Разом.

Несколько шагов прошли молча, не хотелось говорить, и так всё понятно. Слушали шлепки щербатой луны о речную воду. Город притих, отходил ко сну. На воду, казалось, опустилось серебряное облако в лунной глазури. Здания на этой стороне подходили близко к дороге вдоль берега. На одном из них висел плакат, огромными буквами зазывавший: «Все на аттракцион “Солнце Москвы”, успейте купить билетик со скидкой. Кто не бывал на “Солнце”, тот Москвы не видал». На следующем доме: «В нашем кафешантан акробаты и пантомимы». На театральной тумбе: «Кукла-силомер в иллюзионе…» В каком именно, не видно, чтобы прочитать, надо обойти вокруг тумбы. Ниже силомера: «В шапито Бредихина выступает…» Кто-то выступает, кто-то ходит на всё это. Ходит сейчас, во взорванное, летящее вверх тормашками время. Ходит в шапито. И может смеяться.

Мимо них пропыхтел катерок без огней.

Агния первой нарушила молчание.

– Смотрите, деревья в воде превращаются в церковки над рекою. И церкви по течению уплывают из Москвы.

Ртищев не поддержал и лишь близко взглянул в глаза.

– Вы понимаете, Агния Максимовна, у меня пробежало по всем нервам, когда я увидел, как человек ест одну за другой шесть котлет, не останавливаясь… Жутко. Дальше не мог смотреть. Подошёл к тому же лоточнику. Купил на вырученные утром деньги котлет, калачей, саек и вернулся к бочке, где она ест. А женщина пропала. Так и не отыскал. Котлеты те на метеостанции с Николаем поделил и Лизой. С напарником и его невестой, теперь и женой. Но как неузнаваемо подурнело её лицо…

– Невесты?

– Нет, скульпторши. Вся фигура её настолько жалкая и сникшая, хребетистая, как у нищей натурщицы.

– А та пара?

– Коля и Лиза? Они молодожёны, едва венчаны, а жить в Москве негде. Николай ждёт назначения от Географического общества, уедет на Север. Я им комнату оставил и теперь во флигеле обретаюсь. Скитальчество закаляет.

– Знаете что, такая сейчас жизнь, Олег Львович, у очень многих.

– И очень многие искали той жизни.

– Верно. И помогали её приходу.

– Их загоняют в коммуны и советы. Они пищат, а скоро и завопят. Говорят, в советскую жизнь вход один – через смычку, через «выявление врагов». Опечалил я вас?

– Печально слышать про Голубкину.

– Бесспорно. Досадую, что не помог.

– А ведь в той ситуации с «головою» мы с Лампой впервые рассорились. Я действительно приняла сторону скульпторши. Одна Анна Семённа и устояла перед чарами царицы нашей. Не продала свободу видеть и правду взгляда. Лампа тогда покупала дружбу, понимаете? Она невероятно возносилась, делая свитой себе известных художников, музыкантов, поэтов. Что-то гаденькое в том, болезное, психическое. Не знаю, как объяснить…

– Но те-то сами каковы… Не насильно их в Большом доме держали.

– Вы видите тут выгоду?

– Вероятно. Хотя, возможно, они подпадали под обаяние её красоты.

– А Голубкина не подпала, как распознала характер, так и вылепила. И все вокруг вдруг увидели: а Евлампия Пална-то не так красива изнутри, как снаружи.

– Было дело, но теперь… Думаю, такие люди, как Анна Семённа, никак не хотели коммунной жизни и смычек.

– Да, пожалуй, она слишком индивидуальна, чтобы спешить слепиться в общественное. Хотя вот папка мой жалеет о порушенной соборности. Говорит, не спастись ни стране, ни человеку.

– Спастись, если мы о вере, можно лишь в одиночку. Табором не спасёшься. И артельно тоже. Вот вы находите, что мы с отцом вашим одинаково мыслим. Но у нас с Максим Андреичем расхождение в оценке степени и масштабов поражения. Он меня утопиком называл. Но сам, кажется, более, чем я, – утопист. И знаете…

– Что же вы замолчали?

– Могу ли поделиться?

Агния остановилась и, вполоборота повернувшись к Ртищеву, доверчиво взглянув ему в лицо и оказавшись очень близко глазами, опередила:

– Всюду про перемены. А я не ощущаю воодушевления в их хоре.

Ртищев отступил на полшага и произнёс:

– Мне менять нечего. Что на что поменяю? Любовь к городу этому? К Воробьёвым кручам, к семи холмам? Веру в существование Христа? Во спасение души? В вечное бессмертие? Верую, что человек и есть суть всех вещей и жизнь его суверенную нельзя менять на надел земли, на межу, на границу, на завоевание пространства с разным названием одного и того же. Всё неразменное во мне прежде было и ныне есть. Чуждая мне идея не может стать моей революцией.

Олег Львович как будто разозлился на собственную откровенность: голос стал глуше, на скулах заиграли желваки. Досадливо пнул кочку; на краги облаком осела пыль, как из переспелого табачного гриба. Прошли Лефортовский мост, Госпитальный, приблизились к Рубцову мосту. На бывшей Лаврентьевской им прощаться. Никаких нежных слов не сказано, ни к чему. Встали рядом, пропуская пешехода-старожила. В глазах обоих – мужчины и женщины – поочерёдно отсверк закачавшегося на палке фонаря сторожа.

– Опять фонарики на палках носят. Будто время назад пошло…

– Сколько себя помню, старичок этот у нас тут в колотушку стучит.

Во дворе Большого дома сняли корзинку с мотоциклета.

– Вот спрашивали вы, чем живу. Сказал бы, живу любовью… Но вы не то подумаете, Агния Максимовна.

– Я попробую.

– Живу восхищением. Восхищаюсь Яузой, излучинами, мостовыми опорами, водоизмещением судов. Малые реки крепче больших люблю. Дома разные люблю вот тут у нас, в Яузском квартале. Старые новостройкам предпочитаю. Восхищаюсь архитектурной мыслью. Людей мне любить труднее. Я и себя не всегда люблю.

– И я собой недовольна. Очень понимаю вас, Олег Львович.

– Звал как-то вашего славного Глеба в Новодевичий, там один чудак-художник в монастырской колокольне собственный махолёт строит. Управляемую летательную машину вроде механической птицы, которая будет нести человека по небу.

– Человеко-птица? Перелётная?

– Да. Чудаки – единственные, кто с миром людей примиряет.

– Но Глеб не рассказывал.

– А Глеб не откликнулся, ощетинился даже. Будто разным воздухом дышим.

– А что же махолёт?

– О, грандиозная штука! Вот, к примеру, захотите вы махнуть на другой конец Москвы, достаёте свои механические крылья и летите на Воробьёвы кручи, к Ноевой даче. А я вас там встречу. К родне провожу… Пока мои мечты не приобретают формы. Но это не просто мечты – это близкая реальность, абсолютно не зависящая от нового времени, от большевистских лозунгов. Тот художник свою железную птицу и без большевиков построил бы. Просто человеческий разум уже до такой высоты дошёл сам по себе.

– Крылья вместо мотоциклета?!

– Вот вы смеётесь. А ведь и с фотографией так, и с телефонией, и в микробиологии – всюду большой прогресс, осевое время. Моё восхищение миром не исчезает с приходом красных новаторов. Они своё вершат, а Бог – своё. Они нового человека кроят, а мир свою жизнь ведёт. Вечность струится. История не иссякнет. А на пути её каждый либо христианин, либо нет – единственное определение сути. И что можно выше совести поставить? К большевикам ненависти не имею. Масштабно… но…

– Пошло, да?

– И грубо.

– Кроваво.

– Виниться за их грехи не собираюсь. То не мой ужас. Я отодвинулся.

– Вы когда-то говорили, ответственность за одного себя – уже большое, трудное дело.

– Запомнили?

– Запомнила.

– Иногда даже прошлая жизнь, при царе, на какого мы все роптали, представляется мне не узнанным счастьем.

– Упущенным?

– Не открытым. Тут как-то дома целый вечер просидел, держа погоны в кулаке. Вспомнилась разудалая кадетская жизнь в Красных казармах училища.

– Ой, выпала луна с неба в реку. Вот и потонула, смотрите.

– Выплыла.

– А вы были там счастливы?

– Как вам сказать… Еда казённая, бельё солдатское, железная кровать с соломенным матрацем. Муштра. Редкие увольнительные домой. Но что-то такое там было… трогательное… объединяющее… нужное даже мне – человеку-одиночке. Я раньше одним скепсисом жил, нынче живу удивлением, восхищением. Вот Господь создал непознаваемый мир. А мы с Глебом механические качели устроить не сумели. Простите мне многословность. Давно не разговаривал.

– Как же это?

– Не с кем. Мне кажется, человек нынче боится слышать самого себя. Отравление словом. С напарником Николаем поговорил бы по душам, да мы в разные смены, едва успеваем перемолвиться. Много ездить приходится, много обходить ногами.

– Олег Львович, а у вас размер какой?

– Какой размер?

– Ноги вашей.

– А, обуви… Сорок четыре. И калош я не ношу, даже мелких.

Ртищев улыбнулся в темноте. Агния и не заметила, и не вспомнила.

– Послушайте, возьмите у меня пару стелек. Они ровно сорок четыре.

Над ними на углу сох одуванчик электрического фонаря, чьим ярким светом недавно так гордились жители углового дома. Над тёмным фонарём – луна, которая, кажется, больше никогда не будет опереточной, а станет мрачным глазом циклопа. За луной иллюминируют эпсилон Алиот и двойная Дубхе, входящие в созвездие из семи звёзд, вставших над семью холмами.

Своим долгим отсутствием и поздним приходом Огонёк вызвала дома переполох. Её выходили встречать Грибов с Глебом попеременно. Отец обрадовался благополучному возвращению дочери и скрылся за дверью кабинета. Тётка наградила недовольством и обычными «кошмар» да «ужас», Манечка причитала, хлопоча: «Серденько моё, куда пропали, да лучше я в те хвосты встану… Да что принесли-то? Масло иде же?! Вот посылай их…» Добычу дня Макрина Фелицатовна и Маня не оценили. А когда услышали цену мылу и сахару, то и вовсе запричитали: «Ещё недавно фунт мяса стоил девятнадцать копеек!» – «А теперь банка ваксы по три рубля!» Перегнувшись через перила, наверх кликала Тася, затрудняясь спуститься. Из залы вдогонку звали пить чай с самодельной грушевой пастилою и рябиновым мармеладом. Агнии хотелось долго-долго подниматься по лестнице: лестница – это всегда пауза между тем, что было и что будет, между низом и верхом. Как странно разошлись, не сговорившись о встрече. Ничего, люди говорят глазами. Даже если снова на годы расстались, чувствовалось, что-то настоящее с ними происходит, что-то важное. Кажется, они с Ртищевым одинаково ощущают несправедливость нового времени, которое вышло с победой на волне борьбы с видимой несправедливостью старого мира.

Если б согласилась доехать до дома на мотоциклетке, уселась бы сзади, обняла бы тугую спину и не расцепила бы уже рук. Так близко напряжение его плеч, стана, мужской силы, когда склонился и ставил свою железную машину в ограде, – та близость нарушила её внутреннее спокойствие. В госпитале приходилось видеть много тел молодых мужчин, раненых и калечных. И все они лишены исходной красоты, а полны повреждённой. Её первое знакомство с мужским телом проходило в операционной, где нет места стыду и смущению перед обнажённостью, перед наготою мышц груди, бёдер и паха, перед непривычным взгляду густым волосяным покровом, перед резким запахом пота, перед слабостью сильных существ, перед гримасами боли, бессилием слёз.

Дома не хотелось ни с кем объясняться: ни с тёткой, ни с Тасей. Да, люди говорят глазами. Удержать бы в памяти отблеск фонарика в его зрачках, нечётко очерченную линию пересечения воды и земли, кромку песка, размытую водой. Память – вещь хрупкая, как развеянная пыль кочки. Память – вымысел и быль, метка прошлого счастья в испытании новым временем. Осевым временем. Раскольным. Разводящим.

Дождя много. Но едва дождь сошёл, выкатывается солнце, и до вечера не спихнешь. Назавтра всё повторяется. Манечка рассказывает, Алёшка дурковатый про Пенелопу бубнил – шкуру, якобы, видел. Но его бубнёж не разобрать. Значения мы не придали, юродивому что только не померещится, да Манечка сама – известная похлёбка.

На суконной нашей фабрике саботаж. Очередной комитет замутил воду. Советики, комитетики… Отбельный цех и стригально-чесальный встали, крахмальня и красильня закрылись. Английский паровой турбогенератор повреждён, не ошибусь, если нарочно. Приказчиков и мастеров, учёных разбираться в челночных каретках, сновальнях, шлихтовальнях и станах размотки пряжи с початков, из управления выдавили. Учителя с наших курсов прядения и ткачества сами разбежались. И тут вышли делегаты с требованиями ультиматума. Никто не помнит, не хочет помнить, как всё начиналось, как создавалась кустарное производство вдовой нашей бабкой Натальей, которая всю семью свою поставила к станку. Всю родню в Москву призвала. Поначалу – ручной труд. Потом артель из земляков. После фабрика с наймом пришлых. Суконное товарищество «Грибов и сын» нами, Грибовыми, создавалось на основе общества, обществом решали, на чём прибыль делать не станем, если даже доходно, но противоречит вере. И вот уже мануфактура не наша, не грибовская, а ихняя, всехняя, ничья.

Хлебнув революционной браги, давние работники стали считать производство своим. И позабыли, что хозяин дал им место, сырьё, станки, орудия труда, обучил, наладил, реализовал продукт их деятельности, выплатил заработную плату, давал надбавку к празднику, наделял приданным, крестил детей. Скольких обучил по белой работать, по крашенине, искусству ткать миткаль, пёстрый тик и бязь… Нынче они на своём стоят – начинали вместе, а ты один в гору пошёл. Едва бузотёры почувствовали зависть к чужому доходу, так тут же встали на путь грабежа. От зависти – к возмущению, от возмущения – к восстанию и бунту. От отъёма – к делёжке, да поровну у них всё равно не выходит. Им и в голову не пришло, что хозяин мог из-под хуторского забора не их выдернуть, а дать другому пропащему место в городе на своём производстве, что не им мог выделить общежитие, не для них выстроить душевые, столовые, гимнастическую площадку, не им пригласить доктора и фельдшера, не им газеты выписать. Позабыли, как хозяин боролся за их трезвость, грамотность, гигиену и здоровье. Ведь даже сквернословить у нас зазорно считалось. Знамы мне фабрики других суконщиков, где рабочий день до двенадцати часов установлен, а у нас, на грибовской, мужикам по девять, бабам – по восемь часов с двумя перерывами по часу. Воскресный день свободный. И сам я в церкву шёл со своими цеховыми, одной толпою, не задаваясь, не кичась, не деля верхи и низы.

На чувстве маленького человека, что его обдирают богатеи, успешно сыграли юркие люди. И грошовое, пьяное возмущение, которое утром, проспавшись, могло уняться, подхвачено и приводит к саботажу со стачкой. Не убытки меня пугают. Не Илюшина растерянность. Не увиливание управляющего. Крах соборности – вот беда. Передельщики и в церкву фабричную заходить перестали, обряды наши оставили, о трезвости забыли. Прежде пьяного работника на двор сторож не пустит – штраф обоим, коли такое случится. Нынче пьют за станком. И грязно всюду, всюду заплёвано. В паковочном цеху пустая посуда по полу катается.

На фабрике – разброд и шатание. Вроде и трезвые, а ходят, будто хмельные, – захмелевшие от перспектив. Им же передельщики наобещали богатств задарма, домов, земель, да столько, что взгляд за горизонт уходит. «Земля – крестьянам!», «Власть народу!» А сдюжат? Чего раньше в свои руки не брали?

Мы вот, фабриканты, – нынче известные не только на Москве, а прежде-то из ейских крепостных крестьян вышли. Предки наши в Ейском отделе обосновались в услужении у дворянского рода Тоховых. Так выкупились же, в мещане выбились, гильдию получили, в купцы записались. Прежде на земле возились, а после трудолюбием, молитвой и упрямством в люди вышли. А фарфорозаводчика Кузнецова предок из удельных крестьян тоже выкупился, копеечку сколотив в капитал.

Кто им мешает? Выбивайтеся сами, не за чужой счёт. Обида во мне говорит. Ведь многое старался улучшить – теперь на моих глазах ухудшают. До нелепого доходит – моечные на фабрике закрыли; советскому работнику гигиена не нужна? Мы вентиляцию устанавливали, комнаты отдыха задумали. За техникой безопасности начальники цехов строго следили, управляющий цеховых наущал. У нас калечных или случаев ранения за все годы раз-два и обчёлся. Дело моё строилось на тех же семи правилах, что и у других староверских купцов: уважай власть, будь честен и правдив, оберегай право частной собственности, люби подневольного человека, будь верен своему делу, живи по средствам, будь целеустремлен.

Прежде со мной на фабрике каждый поздороваться спешил, на глаза попасться, о делах расспросить. На «ты» обращались, как в старообрядчестве принято. Ведь одному я – кум, другому – крёстный, у третьего – в посажёных отцах на свадьбе. Был я им заимодавцем, а не ростовщиком. Сколько выдал, столько и спросил, без процентов. А некоторые из старых работников, на фабрике у меня трудясь, сколачивали капитал да мне же и приносили на хранение до поры, чтоб с банком не связываться. А в нужное время – к женитьбе сына, к постройке дома – забирали свою наличность из общей кассы в целости и сохранности. Факт ведь? Факт, было. Нынче отворачиваются и доброго здравия желать перестали. Улицу переходят, чтоб глазами не встретиться. А некоторые смотрят так злобно, искоса, словно прицеливаются.

Большевики чем народ купили? Не лозунгами, не законами, а емелиной болезнью, выявив её бациллу у каждого к ним примкнувшего. Предложили получить благополучие дуриком, дармовщиной, пенкоснимательством, нахрапом. Не путём мучительного труда, длительного созидания, а путём перераспределения благ. Немедленного. Кто ж откажется причаститься благам буржуйской жизни, вроде бы ненавистной в целом, но такой желанной для себя самого? И каждый обманувшийся имеет мыслишку: кабы я ходил в тех буржуях, в хозяевах фабрички, мануфактурки, синдикатика, да пущай хоть артельки войлочно-валяльной, так не пошёл бы в революцию. Но даже не успевает на лету перехватить контрреволюционную мыслишку. Думать ему не дают. Думать нельзя. Думать запрещено. Думать ему недосуг – он революцию делает. Думать ему некогда, а иногда и нечем.

До их реформ, «до несчастья», до времён Великого Хамства страна в год более пяти миллионов пудов пряжи производила. И ввозила в половину того иностранной шерсти, выгодно торгуя, делая значительные обороты. Нынче с материалом и средствами хронические перебои. Торговля сбита, обрушена. До смешного: каустической соды не сыскать, пищевой тоже, перекиси натрия также. Перебои поставок с деревень суровья и всякой небелёной пряжи. Запасных частей для станков нету. Кислотные, отжимные и хлорные машины простаивают. Беление ткани ни жгутом, ни врасправку не соделать. Лампочек в цехах нехватка, ни слабых, в шестнадцать свечей, нет в продаже, ни мощных электродуговых фонарей, в сто тридцать свеч, не сыщешь.

Цеха погружаются во тьму.

Впрочем, как и вся фабрика, как и весь город, как вся страна.

Советики, комитетики…

Макрина Фелицатовна пребывала в расстроенных чувствах от возведения напротив дома завода, застившего глаза. Теперь в какое окно приёмной, кабинета, будуара, с верхней и нижней террас ни взгляни, больше не увидишь бликующее полотно Яузы с лодочками, парусниками, пляжиками, частоколом осоки. «Стройка» – слово, громкое, чужое. Подвозом кирпича, пиломатериала, цемента, бесконечными звуками тормозов, грохотом откидных бортов, свистков паровоза, окриками и матюгами наполнен день грибовского дома и округи. Окна на дорогу Грибовы отворяют лишь в ночи, днём же и занавесок не разводят. Но и ночью звуки не смолкают, строительство идёт по ночам, разве что сбавив дневную силу. И в вырастающем на глазах красно-коричневом зубастом здании теперь заключено всё непонимание, вся растерянность и раздражение от происходящего в целом в стране, городе, Яузском околотке.

А не понимать и растеряться есть от чего. Даже дома.

Прислуга заметно поменялась в отношении к хозяевам. Манечка ещё не хамит, не грубит, но насмешничает над Макриной Фелицатовной. И не заметить то не смог бы даже нечуткий человек. Манечка совсем развязалась, отлынивает от стояния в хвостах, хотя и знает, что всякая добыча провианта пополняет источившиеся запасы. Радостнее она бежит на летучку, сходку горничных купеческих домов Семёновской слободы. Оттуда возвращается с наглым взглядом и развязным тоном, говорит лозунгами и нарочно пугает Макрину Фелицатовну рассказами, как в Хлебном переулке одну экономку на воротах проходного двора повесили на её же поясе, а в Скатёртном другую домоправительницу отравили медным купоросом и ограбили, бросив голой у брандмауэра. У Макрины извечные её словечки «кошмар» и «ужас» не сошли с губ, но застыли в глазах. Экономка насмешки замечает, но виду перед прислугой не подаёт, зятю не жалуется, опасаясь, как бы хуже не вышло. Тем более что зять долгое время не в духе и не должном состоянии здоровья. Илюшу-то обобрали в трамвае. Кошелёк утянули – понятно, но как могли запонки снять, обе? И он не почувствовал. А не езди с золотыми запонками в трамвае. Да хорошо, жив остался, не пырнули в живот.

И лакей нацело отошёл от прежнего. Где Глебова радушная улыбка? Где лёгкий нрав? Где приветливость и учтивость? Он теперь всё больше удручён и сосредоточен на чём-то своём, будто мучает его неразрешимый вопрос. Лакей не так живо рад наступившим переменам и революционному празднику, как горничная. Но тоже ходит на общественные собрания при суконной фабрике.

Весь распорядок жизнеустройства дома пока не расстроился, но покосился. К столу собираются в разное время. Агния пропадает в госпитале. Грибов частенько не выходит к обеду, просит принести в кабинет или вовсе пропускает. Друзья дома не заезжают, не заглядывают. Вечерний чай зачастую проходит в молчании, и за столом всего двое: Макрина Фелицатовна и Тася Голофтеева. Последние дни даже не сходятся к столу, чаёвничают в своих комнатах. Экономка изо всех сил держит порядок и соблюдает расписание. Сегодня ей не нравится опоздание с накрыванием стола к обеду. Время – четверть шестого, стол девственно чист, рубиновая бархатная скатерть не сменена на обеденную крахмальную камчатного полотна. Позвонив дважды в колокольчик и умучив запястье, экономка решается спуститься в полуподвал, оставив колокольчик на холодной каминной полке. В кухню из коридора между привратницкой и комнатами мужской прислуги ведёт узкая лестница – не развернуться. Ещё не спустившись, Макрина Фелицатовна расслышала приближение звонкого голоска Манечки и глухое клокотание кухарки, будто та прикрывает рот и хохочет в фартук.

– И нешто весь голый?

– Голый как есть. И телом розовый, пышный. И сиськи, как у бабы висят. А причиндалы фиговым листом прикрыты…

– Фиговым, энто как же?..

– Как у Макрины фикусы стоят, видала?

– Фикус и у нас самих имеется, у тятеньки… Та чё же тама на картинках?..

– Дурёпа ты, не картинки, а плакаты.

– Дальше давай!..

На лестнице пахнет прелым луком. Экономка наконец добирается до распахнутых железных дверей, ограждающих кухонное помещение с тремя плитами и печью от лестничной площадки. Не справившись с одышкой, берёт паузу, соображает, начать ли с выговора бесстыдницам или сдержаться от упрёков. Но её уже замечают, кухарка вскакивает с табурета, Манечка как сидела, так и сидит, едва обернулась на железные двери. На плите пар из кастрюли и от чугунной сковороды.

Опасаясь ссоры, экономка как бы отстранённо интересуется:

– На каком масле жаришь?

– На каком же, какое добыли… Деревянное. Наше-то лучше бывало, да теперика как… нету яво…

– Скажите спасибо, не на моторном, – встревает Манечка.

– Да-да, оливковое не самое плохое, – поспешно соглашается экономка, наладив беседу, продолжает: – Ох, как сложно стало, раньше думала, чего приготовить, теперь из чего. Меню совсем замучило.

– Меню вашу отменили! – авторитетно заявляет Манечка. – Говорят, карманы и простыни тоже отменили.

– Спать на голой перине? – изумляется Макрина Фелицатовна.

– Вообще без перин.

– На тюфяке?

– Без тюфяка. Без ничего! Долой буржуйские слабости. Вот жизнь пошла, устала удивляться я. У прачек праздник: стирать не надо, и гладить не надо, и крахмалить…

– Да как же?!

Экономка и кухарка недоумевают над словами горничной: стирать вообще не надо? Наконец экономка находится:

– Без работы оставляются прачки. Не дурно ли то?

– Себе бы такую работу взяли, – дерзит в ответ горничная. – Нет, тут другая жисть. Другая! Я раньше и не задумывалася, что можно задуматься думать про другую жисть. А тут всюду на заборах газеты расклеены, на домах картины прибиты. Нынче искусство на вулицы вышло, и в галерею ходить не надо.

– Так ты и не ходила.

– Зато завтрева в революционный музей иду. Квартиры зажиточных в доходном доме Пороховщикова отворили. Двери не запирают, и всякий зевака может глядеть.

– Какой кошмар, ужас! На что смотреть?

– Как там баре жили.

– Да тебе-то зачем? Ты в хорошем доме живёшь, видишь, как всё тут устроено…

– Э-э-э нет. А как у людей?.. Говорят, там и часы диковинные с музыкой, выходят парой барин с барышней и танцуют, и танцуют. И патефон с трубой, и шарманка фильму крутит прям в спальнях, и барометр погоду показывает.

– Барометр должен быть во всяком приличном доме… Однако, что же в революционном музее показывают?

– Как что? Я же толкую, квартиры Пороховщикова открыли… Вы чего?

Манечка искренне недоумевает от непонятливости экономки.

– А и с Власом нашим повидалась. Большой начальник стал. В этом… в крематории. Говорил со мною про поднимающую радость…

– А куда поднимает?

– На баррикады, на стройки!

На слове «стройка» у Макрины Фелицатовны портится настроение, сосёт под ложечкой. Обедать бы, а тут глупые разговоры. Но продолжает:

– А крематорий это что же?

– Кажись, больница такая, куда приходящие больные приходят.

– Это амбулаторий.

– Влас при печах – он в них толк знает. Сказывал Влас, всем – и вам, и Евлампии, на биржу труда вставать придётся.

Горничная внимательно следит за реакцией на свои слова. Экономка поворачивается к той спиною, лицом к кухарке, пробующей бульон на соль.

– Голубушка, как же с обедом? Будет ли сегодня или до завтра ждать?

Кухарка обжигается, не успевая ответить. А Мане мало, она вперёд лезет:

– Слыхали про уплотнение?

Макрина Фелицатовна чувствует подвох и решает промолчать.

– Ага, уплотнять будут зажиточных. Вот к вам в комнаты чухну из Ухты подселят.

Достигнув результата – затрясшегося подбородка экономки, Маня хватается за поднос и улыбается миленьким ротиком с мелкими зубами.

– Ползите обратно в залу, через минуту-с будет-с обед, Макрина Фелицатна.

Экономка, поднимаясь наверх ступень за ступенью неразворотливой лестницы, твердила строки: «По мшистым, топким берегам чернели избы здесь и там, приют убогого чухонца; и лес, неведомый лучам в тумане спрятанного солнца, кругом шумел…» И вдруг остановилась, звякнув ключами: как же без карманов жить?

Тася Голофтеева скучает в своей комнатке, никому не отданной в её отсутствие и сохранившей убранство, как при ней. Вернувшись в дом Грибовых, она с лёгким чувством разложила свои вещи. Радовалась близости канареечного гомона. Радовалась ночным беседам под абажуром с ангелом в колеснице, днём Огонёк пропадает в госпитале. Радовалась ласковым взглядам Максима Андреевича и шуткам Ильи Максимовича. Вот бы ей такого отца и брата. Почему-то она не видела своей сестрою Агнию, хоть и любила её. Но зато видела себя на её месте, именно что дочерью и сестрою Грибовых-мужчин. Почти полтора года её мытарств, когда она проживала у Ртищевых, съезжала от них, сходилась и расходилась с Власом, ночуя в дешёвых меблированных комнатах Обозного переулка у Донского монастыря, возвращаясь снова к гостеприимным Ртищевым, доказали ей, что нигде ей не было так хорошо, как дома. Дома – это у Грибовых. Тут и люди свои, тут и своя округа, улицы её: Генеральная и Лаврентьевская, с присвоенными новыми, но никак не запоминающимися названиями. Ртищевы, давшие временный приют, – светлые люди, но всё же чужие, не свои. А тут свои. Тут не попрекнувшие её резким уходом, долгим отсутствием и взбалмошностью. Ту взбалмошность, болезненную, невротическую, она за собой знает. И мама не умела справляться, терпя и жалея, виноватясь, будто в ней, в самой матери, есть вина за предательский полиомиелит, перекроивший жизнь дитяти.

Огонёк не попрекает за прошлое, ругает лишь за нынешнюю удручённость, погружённость в себя, дразня её: «Тася – мрачная душа». В их ночных задушевных беседах Тася о себе говорит: «Хорошо, что мама не видит меня бездомной. Но хуже, коли она увидала бы меня потерявшей себя. А оставаясь в своём дому с отчимом, я бы себя так и ощутила, до того бы непременно дошло, причём без моего согласия». И умалчивает перед Огоньком, что без согласия вышло и с Власом, что было больно, обидно и горько. А Влас изумлялся: чего же хотела, притащившись с Ноевых дач в Мещанскую слободу, в комнаты при банях? Не того ли и хотела? Непонятно ему. Сложная девка. Горела вся, а теперь ревёт на полу, вцепившись в резной подзор покрывала. И он даже искренне пожалел: ехала же в такую даль, расплатиться с ней полагается, отблагодарить. Ну он и отблагодарил, как мог. После трёх встреч всё у них расстроилось, сошёл интерес на нет. В четвёртый раз она сама назначила ему свидание в том же Обозном переулке у Донского монастыря, где он, видимо, служил, потому как оговорился однажды о печах, дровах и котлах. Хотела встречи на людях, чтобы разговор не свёлся к удушливой борьбе в мятых простынях. Ей необходимо было прояснить: время ли, революционное, горячее, нервное отвлекает или так всего его занимает другая женщина. И как он к ней самой, Тасе Голофтеевой, относится по правде, есть ли чего у них впереди. Но все эти вопросы она и задать ему не успела. Влас явился не один, на задворках монастыря остались поджидать его два весёлых товарища в красных косынках. А Тасе он напрямую сказал, что прежде зарился на её состояние, потом мстил кому-то – она не разобрала кому, потом забавлялся и, наконец, пожалел. Но во времена Больших Перемен, когда и состояния, и до́ма, и наследства у неё не осталось, ему не до возни с хромоногой – он честно заявляет. Жить ему надо на полную, его жисть нонеча началася, его, Власа Асинкина. А хромая его не догонит. Вон и товарищи заждались, кличут. Прощаться пора.

Если бы рядом оказалась вода, она бы, наверное, утопилась. Но пока добралась двумя долгими трамваями до дома на берегу Яузы, пришла в себя. Болела нога, сильнее саднило сердце, но не впервые ей терпеть боль. И как-то день за днём, день за днём изжилось то горе пренебрежения ею как женщиной. И даже саморазрушительная досада приостановилась, так укутал её канареечный уют грибовских комнат.

Они с Огоньком мало говорили о мужчинах: обе не влюблены или обе не сознаются, что влюблены. Мало говорили о Лампе и Большом доме, да и что говорить – «вертеп» сам собою распался, карнавалы запрещены, как и столоверчение, и спиритические сеансы. Разбежались модные пииты, драматурги, суфражистки, теософы, медиумы и прочие обожатели-прихлебатели. Много говорили о новом мире, об изменившейся, перевёрнутой жизни, о тектоническом сдвиге человеческих судеб, о смене шаблона отношения к существованию, о непредсказуемости Божьего решения в отношении каждого отдельного. Каждого! И тут они расходились: Огонёк лелеяла счастье прошлой жизни, не доверяя возможностям наступившей. Тася прошлую жизнь винила в своих бедах и уверяла, что время перемен – живая вода, уравняет болезных и здоровых: её увечье не станет в пролетарском государстве преткновением. Одно из ночных откровений о прошлом привело к слезам, но дало Тасе облегчение.

Когда-то Голофтеевы ехали с Жёлудем на снятую летнюю дачу в Журавну под Зарайск. С поезда сошли ночью, наняли ямщика на десять вёрст до посёлка. Повозка-полуфургон оказалась тесной и неудобной, но лошадка резвая, игривая, с местной тулубьевской фермы, хорошо взяла. Тасечке тогда шёл четырнадцатый год, разбуженная в купе, стала она, полусонная, дремать в повозке. Взрослые смеялись, как клевала носом, устроили её на свои колени, лоб мама гладила, подложив под голову шаль. Ноги устроили на коленях у отчима, сняв запылившиеся туфли. Проклюнулся рассвет, уходила ночная свежесть. Тася провалилась в дрёму. А потом сквозь сон почувствовала, как монотонно, последовательно, раз за разом, что-то тупое толкает её в бедро. Дотронется и отойдёт, дотронется и отойдёт. Ещё и глаз не открыв, не шевелясь, изумилась, задумалась… А потом догадалась, и кровь ей в лицо ударила. Она, вскрикнув, скатилась с колен на пол повозки, напугала и мать, и возницу, тот притормозил: «Тпру! Чаво там у вас, барышни?» Тасечку усадили на сиденье, причём она наотрез отказалась втискиваться между взрослыми и уселась слева от матери, вся трясясь. На заботливые вопросы мамы и Жёлудя отвечала: «Сон». И молчала, прижимаясь к маминому плечу под шалью. Дышала горькими мамиными духами и стыдилась нового своего знания.

Летом на даче ничего пугающего не произошло. Жёлудь оставался сдержан. За весёлым жаром августа, купаниями в лесном озере, театральными спектаклями в дачном посёлке тот случай в дороге отошёл на задний план, подзабылся. И мама казалась счастливой, ну, почти. Потому что непостижимо, как можно быть счастливой рядом с человеком с отвратительно толстыми, волосатыми пальцами, походкой чайки-бургомистра, ноздрястым носом. Природа не поскупилась на отвратительные черты во внешности кожевенника, словно предупреждала портретными знаками о его нутре. С мамой тот держался почтительно и даже необъяснимо заискивал иногда. Тася никак, никогда, ни при каких обстоятельствах не смогла бы поделиться с матерью своим стыдом, вызревающей виной от произошедшего. И отчим про то знал. Лишь однажды тем летом он насторожил Тасю – взглядом в купальне на озере. Но вокруг отдыхало столько людей, что о тягуче-липком взгляде она вспомнила в тот день перед сном, когда осталась одна. Всплакнула в подушку, убедила себя, что всё выдумала.

Следующий громкий случай произошёл, когда мамы не стало, а Тасе уже исполнилось шестнадцать. И свидетелем ему оказалась экономка, желудёвская дальняя родственница. Тася имела привычку проверять запоры в комнатах, носить в кармане ключ от дверного замка. Она точно помнила, как заперлась в ванной на щеколду, но, когда уже намыливала распущенные косы, стоя по колено в тёплой воде, заметила возню за дверью. В приоткрывшейся двери отчим, в одном исподнем, пихал старуху-экономку, крича на неё: «Фефёла воронья»! Тася со страху и стыда плюхнулась в ванну, закрываясь прозрачной водою от чужого жадного взгляда. Дверь тут же затворили с громким хлопком. Тася выскочила из воды, прошлёпала босиком по полу, снова накинула щеколду, наступив на металлическую спицу и поранив до крови ступню под большим пальцем. Старуха потом обвинила Тасю в распутстве, и слышать не желая, что дверь та закрывала. Жёлудь в перепалку не вступал и вообще не возвращался к тому инциденту.

Никаких прямых посягательств на неё не обнаружишь, лишь косвенные знаки внимания. Отчим усаживал Тасю на мамино место за столом, отказывался без неё есть, если Тася не выходила к ужину. Дарил пудру, шоколадные конфеты в коробках белого и красного атласа. И пытался поцеловать руку, когда Тася проходила мимо. Из таких ситуаций было труднее всего выпутаться, она не могла порывисто выбежать и только качалась из стороны в сторону, вырвав руку, спеша достигнуть своей комнаты и запереться на ключ. Так продолжалось до той поры, пока отчим не объявил о предстоящем замужестве падчерицы. Тогда-то Тася и принялась гадать, за кого из его напарников-кожевенников её собираются выдать. Тогда-то Огонёк и забрала подругу в свой дом, заявив бурбону, чтобы он катился подальше. Тогда-то Тася и стала искать защиты в чёрных монашеских глазах Власа. У Таси не было брата и отца – мужской силы и энергии, противостоящей другой мужской силе и энергии. И в том таилась ещё одна, после обиды за болезнь, скрытая обида на Бога. Но для Бога ничего тайного нет.

Узнав такие подробности, Огонёк не находила себе места. Её доверие отцу, брату, а через них – мужчине, не вмещало происходившего с подругой. Огонёк мысленно грозила кожевеннику земными и неземными карами, настаивала всё рассказать Максиму Андреичу и Илье, настаивала на том, что Жёлудя нужно ославить. Тася просила ничего не предпринимать: ведь ославит её. Потом они сидели на кушетке обнявшись и плакали обе, тихонечко и горько. Агния дала обещание ничего не говорить папке и брату.

Наутро Тася жалела о своём откровении. Ей казалось, Огонёк стряхнёт тесное ночное сочувствие и при свете дня посмотрит с осуждением. Но когда она проснулась, подруга отбыла в госпиталь на сутки с ночным дежурством. А потом и вовсе стало не до того: каждый день революционного бытования приносил свои сногсшибательные известия. И Тася умиротворилась положением дел «как есть», вникала в новости грибовской семьи и радовалась, что никогда больше ей не придётся жить под одной крышей с отчимом.

Сегодня поздно подали обед, в половину шестого стол не накрыт. Тася стеснялась выходить раньше положенного, прислуга скажет: вот, приживалка-нахлебница тут как тут. И потихоньку, стараясь не скрипеть ступенями, она спускалась по ковру парадной лестницы до площадки и поворота, оттуда свешивалась вниз и в проём оливковых гардин наблюдала за движением в зале. Если Манечка споро переставляла с мраморной буфетной столешницы тарелки на стол, стало быть, вот-вот позовут. А запаздывать тоже не след, прислуга возмутится, кормят её тут задаром, а она, вишь барыня какая, и вовремя выйти не может.

Тася осторожным шагом поднималась обратно к себе и приглашения обедать дожидалась у канареек. Обедали молча, скучно, вдвоём с Макриной Фелицатовной. Огонёк снова в госпитале, Максим Андреич попросил супу в кабинет. Вечером Манечка принесла поднос в Тасину комнату и, поставив, удалилась. Тася крикнула вслед: «Я сама снесу, Манечка, не утруждайся». Полный поднос Тасе наверх не втащить, а с пустыми тарелками вниз она справится. Попив чаю, почитав на ночь, решила снести посуду. В доме тихо, полутемно, в доме грустно в дни ночных дежурств Огонька. Тася стала осторожно спускаться по ступеням, как всегда покачиваясь, цепко держась за поднос, как за обломок доски в кораблекрушении. С лестничной площадки она увидела, что за оливковой портьерой залы прячется Макрина Фелицатовна. Экономка как бы и не таится, скорее, стоит столбом и ошарашенно глядит прямо перед собой в полотно лестничного зеркала, обычно, при открытых дверях зала, видимого от парадного входа в дом, а сейчас слабо отражающего огонь одинокого зального бра. Тася качается и боится уронить посуду, ставит поднос на лестничную ковровую дорожку, присаживается на ступеньку передохнуть, не спуская глаз с Макрины Фелицатовны. И тут примечает то, что так поразило грибовскую экономку. В узком проходе между залой и лестницей, внизу, прямо под Тасей, у стены две фигуры. Манечка тискается с кем-то. Тася не сразу разбирает, кто же второй, – Глеб. Он прижат к стене, а Маня высоко задирает ему рубаху, виден голый торс. Высокие уши лакея пунцовеют. Оба громко шепчутся, Маня со смешком. Тасю нагоняет тот же кошмар и ужас, что виден в позе Макрины Фелицатовны: невмещаемо в понимание, сестра с братом?.. Брат с сестрою? Тут Тася задевает поднос, чашка звякает о тарелки. На неё немедленно поднимают взгляд трое. Тасе хочется закрыть лицо руками, как в детстве, и бежать так быстро, как она умела бегать до болезни. В тот момент слышится спуск воды в уборной под лестницей; возле ног Глеба и Манечки пробегает по полу витражный квадратик дверного стекла. Свет под лестницей гасят.

И Манечка, пихнув Глеба, утаскивает его за рукав. Они пробегают коридорчиком мимо экономки за гардинами. И уже из привратницкой слышится их топот по метлахской плитке и дружно прыснувший смех. Макрина Фелицатовна внизу лестницы приняла из рук Таси поднос. Обе промолчали, не обмолвившись ни словом. Говорить о таком стыдно. Перед сном Тася решила поделиться увиденным с Огоньком, может, та завтра разъяснит. Макрина Фелицатовна обдумывала свой завтрашний разговор с Грибовым – нужно положить конец безобразиям в доме.

Дом наш тих: выездов больше не делаю, и к нам гости не съезжаются. Дом наш стал хрупок. Так бывает, крепкое становится хрупким в застоявшиеся холода.

Мысли гудят, как водяные трубы в котлах подвала… Днями захворал, но обливание меня всегда спасает от хвори. И скажу, относительное здоровье – это большое, настоящее, не замечаемое человеком счастье по сравнению с нездоровьем.

В городе встретил Иду. Но можешь быть спокойна на сей счёт. Никогда моё сердце ничем на неё не откликалось, кроме жалости. По-прежнему разодета. Яркая, но красную юбку сняла. Нынче красным и так наелись.

– Сказывали, коренщицей нанялась ты в рабочую столовую? Будто при заводе «Красный гвоздильщик»… Врут поди?

– Мы в прежних остались. Какие коренщицы? Наша профессия и новыми властями запрошена.

– А как же лозунги про освобождённых женщин…

– Слова на тряпках? То слова, то тряпки… А ихний комиссар, мордастый, к Тоське-треухой ходит, да не один. Заходи и ты на чай, Максим Андреич. Калистратовну проведай.

– Как-нибудь зайду. Открыться не надумала?

– Обожду, пока само вскроется. Коли спрашиваешь, стало быть, тебе не рассказали.

Снова оба недоговариваем. Бегло раскланялись да разошлись.

А кланяться нынче на улицах перестали. Люди болтают, здороваться не приветствуется – старорежимная привычка. Прошлым годом в октябрьские дни по городу говорили, будто большевики съедут за две недели. Нынче уже почти год, как они власть перехватили у «временных». Сами же, похоже, в постоянные метят.

Ошеломляет, когда вместо крещенских морозов – капель. Ошеломляет, когда вместо мира – война. Ошеломляет, когда вместо бесконечности жизни – бесконечная смерть. Жить в нынешней Москве – сплошное ошеломление и испытание. Если человеческий ум замерить на гиревых весах, чашки могут качаться, колеблясь. А если совесть взвесить, тут никаких колебаний. Чаша спятивших и не сомневающихся встанет наверху, как пустая, чаша остальных зримо потянет вниз, хотя бы тяжёлыми своими сомнениями, и гири не понадобятся.

Отец Северин перестал заходить, но как-то через наших «кукольников», соседствующих своим театром с его храмом, передал мне записки одного затворника из Вышенской пустыни Скопинской епархии. Хоть и никонианец, а умён тот затворник. Ведь вот как увещевает о днях Великого Поста. «Кончились дни святой Четыредесятницы! Теперь всякий сядь и сведи итоги, что было в начале и что есть теперь? Была купля: что же, какова выручка, есть ли хоть малая прибыль? Выступили мы на ристалище: что же, гнались мы и, гнавшись, достигли ли ожидаемого? Борьба была объявлена: что же, вооружались ли мы, дрались ли и, дравшись, пали или победили? Внимательные и бодренные постники, с сердцем сокрушенным и смиренным потрудившиеся, конечно, озираясь назад, не могут не порадоваться. Нам же, нерадивым и плотоугодливым, только о сластях и утехах хлопотавшим, всегда одно стыдение лица. А то и этого нет. Иных бьют, и не больно им, потому что у них лоб медян и шея железна. Феофан»

Великий Пост прошёл, Пасху встретили. Николу Вешнего и Троицу отпраздновали. А подумать и мне есть над чем в тех словах скопинского схимника, что на реке Выше. «Теперь всякий сядь и сведи итоги». Была фабрика – каково наследство? Что осталось? Что с собой заберёшь? Война пришла – взяли мы другие территории? Защитить народы хотели – не разогнали ли их? Вооружившись, победили мы? Своей земли, зайдя на чужую, не потеряли ли?

Трудные вопросы, но разрешимые. Задаваться ими душеполезно. Бог, кажется, и Сам никак не поймёт человечество. И человечество не разумеет Бога, и само себя не понимает. Некоторые люди попритихли, меньше сделались. Другие, напротив, вытянулись, разрослись, загремели. Но всё больше людей вынуждены отмалчиваться. Их спокойные, трезвые голоса пригодились бы эпохе, но глохнут в подворотне. Потому что всё больше тех, кто в омерзительной прыти накидывается на не заговорившего громко, на промолчавшего: ага, не поддержал, стало быть, иначий!

Про Февральскую революцию думали – постановка, розыгрыш, нарочно пугают, показать хотят: вот оно как может быть и даже хуже, возьмитеся за ум, человеки, на царя не ропщите, на сытую жизнь не пеняйте. Не поверили, не образумились. Императора вышучивали, анекдотцы про него слагали. На Вербных базарах «морских жителей» продавать стали – фигурки в жидкости. «Надоело, господа, сидеть без толку, не купите ли у меня чёртушку Николку?»

А как в октябре семнадцатого переворот свершился, так вразумились, попятились, да поздно: несчастье счастью конец положило.

Нынешним годом, восемнадцатым, сказывают, уехал из Страны Советов авиатор Сикорский, бежал нефтяной магнат Нобель, отплыл хлеботорговец Рахманов, за ним – банкир Каменка, внук московского городского головы Третьяков, хлопкоторговец Коншин. Раз такие дельцы сломя голову сбегают, то остальным, пожиже, и сам Бог велел. Посыпались новости о наших, староверских купцах. Выехали из страны Шутовы, Хомутниковы, Свищёвы, Слемзины, Кабылины, Селезнёвы, Шелапутины, Подшиваловы, Буфетовы, Штукины, Сапожковы. Строитель железных дорог, шелкоторговец, «русский Медичи» Мамонтов нынешнею весною во цвете лет преставился. А мануфактурщика Второва и вовсе убили в собственном кабинете. Что осталось от него? Дома на Тверской, дачи в Сокольниках, раздёрганный капитал. Немирович-Данченко, говорят, распродаёт фамильную библиотеку и личную обстановку. В Ялте жену Достоевского схоронили. Ну, тут и говорить нечего, останутся мемуары – след на века. Особняком стоят слухи об умерщвлении большой императорской семьи сразу в нескольких городах. Ещё не осознанное мною событие, неизбывное горе – уход разом, семьёю.

«Теперь всякий сядь и сведи итоги».

Жить в городе, но среди мира природы, быть близким к её простым, на первый взгляд, и невероятным, на второй, проявлениям, свидетельствовать жизнь птиц, насекомых, ящерок, мелких зверушек, лучей в хвое, ручья из-под пня, как объездчик в лесничестве, быть максимально укрытым от мира кентавров – всадников в коже с красными звёздами на шлемах – неоценимое везение для человека штатского, каким считал себя Ртищев, не принимающего переломного времени с его подымающей радостью.

Тот, кто вёл спасательную полярную экспедицию, кто искал пропавшего российского исследователя севера Эдуарда Толля и совершил географический подвиг, лейтенант Императорского флота Колчак, нынче – контр-адмирал и, по слухам, возглавляет сопротивление Советам. Он вполне мог бы продолжать заниматься своими открытиями прослойки пресного льда под толщей морского, обнаруженной в 1903-м, поисками пропавших экспедиций, мог остаться в истории Колчаком-Полярным, мог быть тем самым объездчиком в лесничестве – но вместо всего того собирает поход на красную Москву и руководит массовым уничтожением одних людей другими. И тем притягательно любопытно время Больших Перемен, что невероятными экспериментами выводит человека на иные тропы существования, меняя его прежний статус, делая из географа-путешественника – командарма, а из пальтовщика-швейцара – агитатора-пропагандиста на бронепоезде.

Олегу Львовичу без труда и мучений даётся понимание своего места в обновлённой стране. Он твёрдо убеждён: ценность права свободы и значимость самого человека и есть суть всех вещей. Поэтому навязываемые новые учения ничего не добавляют к его жизненной азбуке. Библия для его жизни давно написана, и нечего в ней менять. Но в том и состоит сущностное расхождение его с новым временем. Новые отдельного человека не замечают под идеей больших перемен для человечества.

Смена занятий привела Ртищева на сейсмическую службу метеорологический обсерватории, укрывшейся, как и бедемаровская опытно-лесная дача, под крылом Петровской сельскохозяйственной академии. Тамошние метеорологи были призваны на фронт и не вернулись после заключения мира. Высшим руководящим органом объявили Сейсмическую рабочую комиссию, располагавшуюся на Кузнецком мосту в изъятом особняке и оттуда инструктировавшую служащих, не подчинявшихся местному бедемаровскому начальству. Такова пролетарская логика, вполне устраивавшая вновь принятого в штат. Сотрудникам выдавали транспорт для разъездов, ежемесячный паёк и жалованье, которого едва хватало до следующей выдачи, но всё же регулярное.

В Российской Империи «до несчастья» было учреждено более двадцати сейсмических станций, но московской не существовало. Рабочим государством поставлена задача: создать станцию в Москве, хотя тут больше ста лет не зафиксировано землетрясений. А по сравнению с форшоками, замеченными на Кавказе, в Сибири и на Урале станциями «Тифлис», «Иркутск», «Екатеринбург», созданными ещё в царской России, в Москве вообще – зона тишины, если не брать в расчёт форшоки политические. От московских тычков качается вся конструкция – весь земной шар.

На опытно-лесной даче уполномоченный, сам, кажется, недавно в этой роли, вручил список измерительных приборов, числившихся за сейсмологами-грозоотметчиками. Два новичка, почти одновременно подрядившихся на работу, Урванцев и Ртищев, пробежавшись по списку взглядом, сошлись на том, что ни они, ни уполномоченный, ни центр не обладают точным пониманием всего спектра обязанностей. В списке значились безродные и бесприютные, будто свезённые из разных мест, нивелир для геодезической съёмки, электромагнитный сейсмограф горизонтальных колебаний, бинокль Швабе для наблюдения за лесным массивом в городе, барограф, зонд для изучения влияния затмений на высшие слои атмосферы, барометр-анероид, какое-то устройство без названия, вырисовывающее диаграммы на барабане. Им вручили потрёпанный энциклопедический словарь братьев Гранат, велели изучать разделы: климатология, океанография, орография, геохимия. Мареограф с поплавком для установления на водной поверхности особенно впечатлил Ртищева. Море в Москве – давняя их с Глебкой мечта, но, если сюда подкатит море, город оно затопит, уничтожит, как Везувий Помпею. Нет, не впрямую, а фигурально: Москва Москвою не будет.

И как пригодились знания, почерпнутые в училище от преподавателей химии, математики, географии, военной топографии. Ртищев помнил опыты с вертикальным и горизонтальным сейсмографами Голицына, которые в моменте исследует все три сферы – земную, водную, воздушную, регистрируя изменения по высоте и на плоскости. Князь Борис Голицын изобрёл датчик-преобразователь, превращающий механические колебания в электрические и передающий сигналы на расстояние. И молодое пролетарское государство смело пользуется приборами, разработанными и собранными царской Академией наук. Все эти удивительные тонкие приборы снимают данные, передают чувствительность боли земли. А земля сейчас больна.

Ртищев и Урванцев попеременно ездили на точки Лосиного острова, снимая данные с установленных там термографов, гигрометров, барографов и передавая цифровые значения ежедневно по телетайпу из бедемаровской дачи в бывший доходный дом Хомякова. Но сперва ещё приходилось найти эти точки или сооружать новые, хорошо ориентируясь на местности. И тут тоже помогли прежние навыки. В летних лагерях обучали топографии, разделив полуроту на группы и давая инструмент для полуинструментальной съёмки: треноги для установления мензулы, дальномер Сушье, вехи с пучками соломы как указательный знак, доски-планшеты с привинчивающейся ножкой, компасы.

Мотоциклетки у напарников попеременно ломались, их упорно чинили, мастеря в кустарных условиях механические детали, – без транспорта не преодолеть лесного массива и города. Но иногда обе машины вставали из-за перебоев с топливом, когда бензин в вёдрах не подвезли и не забрали пустую тару, собранную напарниками в высокие жестяные башни. Странно, раньше бензин возили в бидонах, теперь бидоны исчезли напрочь.

Урванцев всё повторял, что работа сейсмологом и метеорологом для него временная, он ждал невесту из Нижнего и назначение от Геолкома ВСНХ, а потом в новой столице не задержится, уедет изучать русский Север. Это он придумал искать живицу, смола стала большим подспорьем в добывании пропитания и даже валютой, хотя бы и при поиске левого бензина для мотоциклеток. Если березовый сок с дерева можно собрать только ранней весною, то живицу – хоть весь год. Лес с начала великой войны не расчищен, заброшен, много сухостоя. Корабельных сосен не трогали, да и в Лосином их мало – тут всё больше смешанный набор: березняк, осинник, дубки, ели, много опушек, пустошей и гарей – бесхозность сказалась. Урванцев выбирал кондовую сосну, без сучков, делал подсечки коры ёлочкой, ставил берестяной приёмник. По желобкам начинала стекать живица, а в «усах» она накапливалась и, переполнив надрез, капала в берестяную воронку. Сперва смолистый сок течёт живо, после замедляется, и «ёлочка» темнеет, переставая сочиться через пару-тройку дней. Он и Ртищева научил подсечки делать. Живицу у них охотно принимали в аптечном пункте как ранозаживляющее средство. А с разными работягами происходил натуральный обмен живицы на что-то стоящее. Те расхваливали хвойную смолу как великое средство от паразитов. Стоит только бельё прокурить над горящими просмолёнными щепками, как всякая вошь с клопом повыведутся.

Передвигаясь от точки к точке с расставленными измерительными приборами, фиксируя данные, собирая живицу во флягу, Ртищев думал и думал о своих – матери и сёстрах – и о грибовской семье. Мать намерена от окружающего ужаса ехать к брату в Финляндию. Олег Львович не отговаривает, даже поддерживает. Жить без родины – это остаться без тверди, забраться в воздушный шар и зависнуть над землёю, не улететь и не приземлиться. Кувыркаться в воздухе не особо весело, надоест, захочется земного притяжения. Но даже учитывая такой вариант гравитации, материно решение ехать кажется ему верным. Так, может, спасутся его дворянки. А ему самому отшельничать. И какое ему дело до чужих, но вызревает желание убедить Грибовых, Максима Андреича и Илью Максимыча, ехать, ехать! Так, может, спасутся. Спасут. Спасёт.

Гермоген нынешним вечером решает трудную задачу. Утром выехал на коне с коляской, а вернулся пешком с хлыстом в руках. Ветра реквизировали на бедемаровской лесной станции. Туда получил он наряд третьего дня, выполнил три ездки со стройматериалами, четвёртую – с бензином в открытых вёдрах, откуда выплёскивалась вонючая жидкость. Он воспротивился, да сказали – вези, товарищ, будь сознательным. Отвёз, вернулся наряд закрыть. А пока закрывал в конторе, Ветра увели. Гермоген всполошился, благим матом заорал: «Цыгане, держи!» А ему говорят: «Товарищ, вернись в пролетарское сознание! Лошадь твою конфисковали в пользу молодой Советской Республики». «Да как же, – мечется Гермоген, в ноги кидается начальнику в полувоенном френче, – на учёте мы состоим, подрядились, исправно выполняем заданья: и при морге трудилися, и на стройке завода, и на лесопилке, и у вас тута… Ветер уж измождился весь – одни кости и кожа… фуражу-то с хрен, втустепь…» А ему «френч» отвечает мол: «Конь хозяина твоего будет накормлен досыта, поступает в распоряжение Геолкома и опытно-лесной дачи, выгул тут каков, не то что в городе, сам посуди». Никакие резоны Гермогена не приняты, выдали ему справку о реквизиции для предъявления «фуражной тройке» и домой отправили.

Добрался он на Лаврентьевскую по темноте – августовские вечера гуще июльских будут. А по дороге бил себя хлыстом, чтобы через боль в ляжке унять сердечную боль. По пути всё уговаривал себя, что Ветру там лучше будет: и выгул, и на довольствие поставят. Сердце не верило таким резонам. Решал Гермоген трудную задачу, смириться али нет.

В двух окнах кабинета слабый свет, должно, хозяин работает. Вот Влас возражал: кака ж така энто работа, сидит в креслах, пишет чё да считает. Наша работа – то работа, в котельной там или конюшне. Но у Гермогена своё мнение, хозяина ихнего уважать надо не токмо за нрав добрый, за сердешное отношение к простому, безграмотному человеку, но за большую фабрику в евонных руках, за ум и трудовую жилку.

Гермоген понуро постучался в дверь кабинета. Доложившись и сдав справку, четверть часу спустя вышел от хозяина с лёгким сердцем. И ведь как ласково утешил: «Мы, братец, луну другой стороной повернуть не можем. Благодарю Господа за всё, что со мной происходит. И ты благодари». Хоть ноги и тянуло, а Радость надо выгулять, заждалась. Вывел лошадку к мосту, а после – на Горохово поле, потому как теперика подход к Яузе перекрыт стройкой.

Когда возвращались с реки и поля, дом чернел окнами, должно, и двери заперты – все легли. Стройка зудела. Гермоген повёл лошадь в стойло, дал воды, закрыл конюшню на засов с висячим замком от ночных татей и, наконец, по соседству в своей комнатёнке улёгся на полати. Тут только вспомнил – не евши с утра. На подоконнике обнаружил краюху с подсохшим сыром, молоко в высокой глиняной кружке – подарке Огонька и два огурца с грядки. Видать, повариха озаботилась, небось, Фелицатна той велела. Ноги ныли, сердце ныло. Но рядом за тонкой перегородкой пофыркивала Радость, и сон немедленно пришёл.

Проспал он не меньше трёх часов, потому как тяжело просыпался, как просыпаются от самого крепкого сна в три-четыре часа утра. Разбудила его Радость, она беспокоилась, сперва отрывисто, после протяжнее заржав. Гермоген подал голос через перегородку – затихла. Но тут его потянуло до ветру, накинул пиджак на долгую сорочку и, нацепив калоши на босу ногу, пошёл мимо ледника. Вдруг увидал пятно света. Прыгающее, как со ступени на ступень, пятно приближалось из глубины подвала. Гермоген заметался, куда же, рядом ни дерева, ничего. Просто присел на кортки и сам себя же наругал: чаво энто испужалси? Глебка, должно, или сам хозяин. Но из ледника наверх выбрался… втустепь… ночной тать. Человек вкрадчивыми осторожными движениями прикрыл дверь, держа под мышкой увесистый свёрток. Он задул пеньковую свечу, но Гермоген уже узнал его, присвистнув и поднимаясь с корточек.

Дальше всё случилось так быстро, как быстро вершатся страшные дела, которые, может, и не задумывались заранее, но решаются в минуту от резкого озлобления. Гермогена впихнули в его комнатёнку, дверь застопорили ножкой его же табурета. И через минуту он уже слышал, как загудел огонь в конюшне, как схватилось огнём сено, как испуганно заржала Радость. Гермоген кричал, бился плечом в дверь, потом с разбегу в перегородку, но узость каморки не дозволяла разбежаться. Зато сверху под потолком повалил густой сизый дым, огонь охватил саму перегородку. Гермоген помочился на пламя, но бесполезно. Радость билась в стойле, ржала. Человек кричал.

Первыми огонь за домом обнаружили с паровозика-кукушки, плавно пыхтевшего сбоку грибовской усадьбы, вдоль забора поперёк Лаврентьевской улицы. Паровичок протяжно, крикливо заверещал, будя округу. К зареву побежали рабочие со стройки, перемахивая через ограду и ворота. Кто-то вызвал пожарную команду и карету скорой помощи, которые довольно быстро примчались, разрезая ночь попеременными гудками клаксонов. Рабочие и люди из Большого дома выстроились в цепочку с вёдрами, Глеб подавал воду из окна своей комнаты, Маня подключила садовый шланг и отдала подхватившему его машинисту в железнодорожной тужурке. Из пожарной бочки протянули кишку, двое качали насос, струя била слабо. К двоим присоединились ещё двое, качали вчетвером, кишка вытянулась, струя стала бить в стену, но огонь шёл мощнее воды.

Когда Тася оделась и, прихрамывая, сошла вниз, дело было кончено. Конюшня густо дымилась. На дворе пахло жутью: палёным, горелым и жареным. Люди оживлённо суетились, не в силах остановиться после слаженной кипучей работы. Они достигли главного – не дали огню перекинуться на деревянный жилой дом, на сарай и ледник. Пожарные сворачивали брезентовую кишку. Санитары уносили человека на носилках, человек, кажется, без сознания. Рядом крутился Алёшка дурковатый с пеньковой свечою в руках. «Тама, тама, – бубнил, – трпру-иж-ля, котлы, котлы, тама, тама, туды, уголья… тыр-р-р». Про него кто-то сказал: вон поджигатель со свечой бродит. Эти слова передали явившемуся на пожар милиционеру. Тася выбралась на Малое крыльцо, застыла на месте, не решаясь обойти «мёртвую» спину Максим Андреича. Грибов неподвижно наблюдал за происходящим на дворе, на шаги не обернулся, но лишь обмяк – ушла Радость, радость жизни ушла. Максим Андреич отвернулся и прошёл впритык мимо Таси, не задев, но и не заметив её. В окне второго этажа над Малым крылечком бледнело лицо грибовской свояченицы, закрывающей нос платком, но туда никто не глядел.

Обожжённого грибовского кучера привезли в Басманный госпиталь к окончанию дежурства Огонька. В приёмном отделении сразу велели послать за Агнией Максимовной. Прибежав, оценив положение, она велела везти больного в операционную, сама кинулась к аппарату вызванивать доктора Спасова.

Пока Спасов ехал, телефонировала домой по сто тринадцать, говорила с отцом, не зная, на что больше ушло сил: на горевание о погибшей Радости, отнятом Ветре или на выдох о здравии домашних: тётки, Таси, Манечки и Глебки. Дожидаясь Спасова, держала Гермогена за руку с обтянутыми синевато-прозрачной кожей, словно без мяса, пальцами, напоминающими кривые тростниковые трубочки или сломанную свирель. У Гермогена сильно обожжена вся левая сторона: лицо, шея, предплечье, грудь. Гнойное и жжёное особо пахнет; к запаху тёплой крови привыкнуть нельзя. Старшая ординаторская сестра готовила операционную и удивлялась сестре милосердия, близко наклонившейся над несклёпистым безжизненным телом, от которого шло зловоние. Барышня что-то шептала, не слыхать что.

Явился доктор, недовольный, как всякий не вовремя разбуженный человек. В окна таращился рассвет, но ламп над операционным столом не тушили. Доктор осмотрел больного, переговорил с ординатором, скептически наблюдая за действиями старшей сестры, подытожил:

– Полноценное кровоснабжение не восстановится. И сердце никуда, Агния Максимовна…

Огонёк несогласно мотала головой: нет-нет.

– Не жилец ваш эквит, говорю.

Снова головой: нет-нет.

– Георгий Фёдорович, даже когда человеку вовсе плохо, ему делают укол камфары, и сердце начинает работать.

– Зачем вы мне это говорите? Он безнадёжен.

Гермоген, застонав, пришёл в себя, всмотрелся в лица, наклонившиеся над ним, вдруг спросил сухими губами:

– Радость?

– Жива.

– Вывели?!

– Вывели.

– Дохтур… тутошний… своитин ваш, гляжу? Стало быть, не помру.

Попытался улыбнуться.

– Молчи, Гермоген. Нельзя говорить!

– А коли помру, так и ладново, так кучеру и полагается – помирать в оглоблях… в конюшне…

– Говорить нельзя! Сейчас ты уснёшь от эфира, а проснёшься, и всё хорошо.

– Чашку твою вдребезги… сделашь ищо?

– Непременно. Красную с петухами.

– Не люб мене красный… Ветра мы лишилися… Не вернут антихристы.

– Молчи, Гермоген!

– Ты уходи отсюдова. Я яму объяснял давеча… Да нишь уразумеет он? Не даст он вам тута жизни… аспид.

– Кто же?

– Поджигатель…

– Задержали его.

– Полонили, значит… Ох и славно… Вивчил урок его я. И вы вивчите, тёмнодушный он.

– Молчи же. Нельзя тебе!

– А вы всё же на Исеть ступайте. На Камень отца зови… Тама пустышь раскольничья… Чёрные источники….

– Молчи! Береги силы.

– Тама весь лес – скит. В черноисточинские леса идитя… Сбережётися. Сохранитеся… Туда Антихрист не проникнет, в Беловодье-то…

– Молчи, молчи, милый!

К ним подходит ворчливо бормочущий доктор:

– Агния Максимовна, сделайте-ка мензурку препарата на двести грамм физраствору. Да попросите помочь капельницу поставить. И идите уже, идите, ваше дежурство на этом кончится. Мы дальше сами, без Ромашек.

Агния послушно берётся за пузырьки. Она рада, что доктор всё же не бросает безнадёжного. Случайно касается руки Спасова и отдёргивает руку: мягкий, рыжий пушок у костяшек, волосы светлые, не видны, а на ощупь – сплошь шерстяная рысья рука. Перед тем держала бескровную руку Гермогена и ладони не отдёргивала. Глупости, не о чем тут и думать, лишь бы операция прошла успешно, Спаси, Христос, раба Твоего, грешного Гермогена!

Мы теперь погорельцы. Спаси Бог, дом уцелел. Конюшен нету, сарай повреждён, но выстоял, и ледник цел. Радость ушла. В окна на двор смотреть не могу – там остов, там холодные головешки. Ушла моя Радость. Как полжизни сожгли, полжизни оставили. Выхожу уличным крыльцом и быстрей-быстрей со двора, не оглядываясь на пепелище.

Услыхав про наше горе, заходил Олег Львович Ртищев, бывший секретарь Лампы. Подтянут, ничуть не растерян, не раздавлен громадой свалившихся на всех перемен – вот ведь собранное явление. А повсюду только и слышишь: уныние, конец света, апокалипсис, аффект, апатия. Ажитация и взвинченность в обществе нарастает. Но Ртищев отнюдь не жалуется. Советам не служит.

Как я в нём ошибался! Ведь думал, приставлен он Лампой к нам соглядатаем. Ведь думал, он реформатор-разрушитель с психологией ватажника, а он охранитель. Вот оказалось, есть люди, что идут по дороге последними и подбирают брошенное другими, отягчающее их ход, бег. Унывающие бросают смыслы, совестливость, стыдливость, принципиальность, верность, просвещённость – всякие, больше не нужные в этой стране вещи. В том и есть очевидная разница между реформатором-передельщиком и охранителем: первый не признаёт и рушит, второй – признаёт и созидает. Имя его лёгкое, светлое, прежде казавшееся простоватым. Олегами у нас не любят крестить дворян, мол, слишком старорусское. Прошлая его философия заслуживает уважения. И такому искателю нужно всем обществом помогать. Лишь один охранитель и озадачивается, как восхитить, ободрить человечество объединяющей идеей. Причём идеей, не пожирающей жизни. Согласен: крови лежат на всех нас, даже на отстоящих в стороне, на отлучившихся, много кровей.

Ртищев служит на метеостанции. Рассказывал о сейсмических приборах, недурно разбирается в математике и физике. Наблюдая его, не всё понимаю. И у нашей рыженькой ничего толком не поймёшь. Сейчас дочь всё больше бывает в полусонном состоянии, устаёт в госпитале. Редко когда с Тасей развеселится или над Макриной шутку учинит. Но, увы, и шутки наши невеселы, не в пример прошлым. А на мои восторги от перемен в Ртищеве дочка отвечает снисходительной улыбкой, считает их излишними. Я вовсе не восторжен, однако чистая радость возникает, когда не разочаровываешься в человеке. Или я достиг того возраста, когда сентиментальность берёт вверх над натурой.

Да, я влюбляюсь в людей, есть во мне такое, непозволительно стыдное для моего положения серьёзного делового лица. Неважно, лакей он, кучер, истопник, секретарь, турка ли захваченная, вижу в человеке создание, радующее Бога, восхищаюсь светлою стороною. И не могу полюбить того, кто восстаёт на Бога. Как никогда не смогу полюбить кожевенника, не за занятие его, а за отсутствие света души.

Нынче время такое: не до гостей, люди друг друга сторонятся. Но вот сидел Ртищев у нас за чаем в столовой, говорил бодро, ладно, убедительно. А присоединилась Агния, так сбился, умолк. Отвечал вежливо, но односложно и глаза отводил. Взглянет впрямую на миг и тут же опускает глаза в стакан с чаем. Чай уж и остыл. Огонёк пыталась склеить разговор и ошаривала глазами его крупную фигуру, когда он увлечён чаем, а едва поднимал глаза, так она отворачивалась, не встречаясь взглядом. Более спокойного человека я не видывал. Кажется, рухни сейчас кровля дома, как рухнула кровля страны, Ртищев и не дёрнется, разве что руки подставит и будет что есть сил удерживать балки. Мне ли – отцу – всего этого меж ними не заметить. Но спросить впрямую не решусь, дочка на смех поднимет, и сам в глупцах останешься. Должно быть, я и вправду несу романтическую чушь в отношении Олега Львовича. Но так необходимо кого-то из тех, кто рядом, наделять свойствами героя, чтобы уж совсем не разочароваться в человечестве.

Человечцы от Бога отошли. Хотя чуда от Него ждут. Как в толпу соберутся, так электризуются чрезмерно, без всяких лампочек и току. На Николу Вешнего сам стал свидетелем неестественной восторженности. Нынешняя Великая Среда, день Иудина предательства, совпал с их Первым мая; большевики-интернационалисты отмечали красный Первомай шествием, речовками и частушками. Священный Собор, опасаясь повторения оскорбления на день прошлой Светлой Пасхи[4], предостерёг паству от участия в подобных мероприятиях. Тут противостояние явственно проявилось. Власти Николину кремлёвскую башню затянули транспарантом с лозунгом, закрыв образ Святителя Николая. Толпа наблюдала с самого утра, как полотно транспаранта стало трещать да рваться. Наш бывший дворник передал мне тот слух, и я решил сам убедиться, как без участия людских рук рвётся. Что же там за материя? Пришедши к Николиной башне днём, обнаружил достаточную толпу и огромную прореху, в какую показался образ Николы. Слова их лозунга и не разобрать – «да здра…», «перв…» – ткань провисла. А ближе не подойдёшь: конники разгоняют. Толпа, не обращая внимания на конников, перемещалась сама собою и одобрительно погуживала: вот Святитель-то наш каков, не желает закрываться. Кто-то сияние от лика обнаружил. И тогда передние ряды стали задним передавать, что собирают делегацию идти к Патриарху, донести весть о чуде. А часть людей из толпы двинулась к Казанскому собору. Оттуда вынесли икону Николы и пошли вкруг собора крестным ходом, служа молебен. Я с ними не встал, негоже староверу с щепотниками в один крестный ход входить. Тем более что идут щепотники противусолонь, против часовой стрелки, как нехристи. Но сердцем порыв поддерживал и радовался. Паломников прибывало, конники не справлялись. В газетах после писали, что с площади телефонировали Бонч-Бруевичу об инциденте, просили помощи. Никольский образ снова затянули красной материей. И во второй раз полотнище порвалось! Говорят, люди подбирали обрывки, почитая их за святыню. А может, и просто тряпки таскали: нынче ни сукна, ни полотна, ни льна, ни ситца. Как суконщик не понимаю, куда делась пряжа?

В Пасхальное воскресенье на Красную площадь я не ходил, но читал в газетах. Ещё в Великий четверток и в Страстную пятницу по всем приходам Патриархия раздала воззвания на Николу Вешнего слиться во единый крестный ход к кремлёвской башне. ЧК в газете «Раннее утро» дала своё объявление: крестный ход дозволяется, но без митингов, а противники соввласти будут стёрты с лица земли. «Известия Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов» написали, что крестный ход проведёт самая злокачественная контрреволюция, которая ждёт, чтоб поднялось возмущение, если молебен запретить. В том же «Раннем утре» Московский совет рабочих и крестьянских депутатов призвал Пасху и день Николая Чудотворца не считать праздником и от станков не отходить. «Постановление Николин день считать рабочим днем возражений не встречает», – заявили они. Да кто же в то поверит? Огульное «возражений не встречает» – а кругом возмущение: как это Пасха и Николин день не праздник? Препирались в газетах объявлениями и воззваниями. А прорвавшаяся тряпка на башне, открывшая лик Чудотворца, сама по себе сделала дело без газет. И народу собралось – тьма.

На следующее утро «Заря России» писала, шествие на день Святителя Николая оказалось беспримерным по числу верующих, совсем как старинные церковные церемонии в древнем христианстве. Площадь запружена людьми с хоругвями. Все обращены в сторону Казанского собора, где сам Патриарх Тихон служит молебен. Возле входа в собор стоит огромный праздничный киот, икона из которого внесена внутрь храма. А напротив собора с Никольской башни свешивается полотно огромной белой хоругви, на какой выведены слова праздничного тропаря. Белое полотнище против красного. Впрочем, красное, порванное, пропало. «Свобода России» пишет: «В толпе читают надпись, как в 1812 году, во время неприятельского нашествия, “Твердыня сия почти вся была разрушена подрывом неприятеля, но чудесною силою Божией святой образ Святителя Николая, здесь начертанный на самом камени, и не токмо самый образ, но и самое стекло, прикрывавшее оный, и фонарь со свещою остались невредимы”». В полдень Патриарх в золотой парче с духовенством и певчими выдвигается через толпу к Никольской башне и ещё час служит на виду у всей площади и близлежащих улиц, куда продолжают стекаться москвичи. Вооружённые солдаты смотрели на людское море между зубцами на кремлёвской стене. Народные хоры пели повсюду. Отток пошёл по окончанию службы, после двух часов пополудни, а после трёх поредевшую толпу принялись с площади гнать патрули: «Сходка кончилась, товарищи! Товарищи, освободите площадь, не мешайте проходу других граждан». Грандиозное событие и явление чуда жило во мне с месяц, пока иные дела наплывающие не вытеснили его из ума, а из сердца оно и по сей день не ушло. Пускай красная Москва видит, сколько тут православных христиан имеется. «Известия» пишут, дескать, то «тёмный народец» за попами пошёл, а я вижу тут единство чистых сердец и русскую соборность. Один храм может вытянуть уездный городок, один уездный городок может вытянуть всё отечество со двумя столицами.

Висит над всеми нами вопрос: каких будешь? Из поповских или беспоповских, из поморцев, белокриницев, часовенных, кулугуров, беглопоповцев, федосеевских, из некрасовцев, семейских и страннических, белозерских, беловодских, белогорских, молокан, скрытников, лучинников, каменщиков, австрийцев или бегунов, окружников и неокружников, «по проезжающему священству» – неважно постановление твоё откуда и место выхода. Согласие между нами важно, понимание, совпадение хода мыслей по отношению к смертным грехам. А не лозунги, не шерсти, не пряжи, не станки, не капиталы и завещания. Согласие важно в одном: можно или нельзя.

И вот, поди-ка посмотри, призывали спятившие передельщики рабочий народ от станков не отходить на Паску да на Николу Вешнего, а народ – разночинный народ, не единый – праздник всё же отметил. Лавки и магазины с полудня закрылись. Фабрики и заводы стояли. Некоторые казённые учреждения отработали лишь полдня, служащие их массово отпрашивались на молебны святому, явившему чудо лика своего сквозь прореху красного транспаранта. А ведь всем им грозили карой военного времени. «Эсэсэрия, Большевизия – страна неограниченных неприятностей», – так, слыхал, говорят о нашей Родине.

Дом с утра бурлил безрадостными новостями. До завтрака нагрянули Бушины-«кукольники» и рассказали, что вечером задержан и препровождён в Красные казармы младший зять – Лещов, служивший до отставки в барабанщиках военного оркестра Московского гарнизона. По Москве властями отдан приказ бывшим офицерам явиться в Алексеевское училище в Лефортово для регистрации. Что означала та регистрация, никто не знал. А когда офицеры со всего города стали стекаться к месту учёта, их задержали, пленили, закрыв ворота на выход.

К полдню подъехали Хлебовы-«законники» и подошли «наследники», но не в полном составе – один Илья. Стихийно собрался семейный совет, на котором отсутствовали лишь арестованный и Лампа. Сестра Огонька, с ночи не смыкавшая глаз, наплакавшаяся и оставившая возле детей няньку, непонимающе на всех глядела, будто не хотела верить, что это происходит именно с ней – муж арестован. После разного рода предложений от «выкрасть» до «подкупить» остановились на двух: Максим Андреич отправляется к Жёлудю, тут неподалёку, на Генеральную – у того вроде бы связи с красными, и не стоит сейчас пренебрегать любой возможностью; а Огонёк с Манечкой в форме сестёр милосердия идут в казармы, пытаясь проникнуть за их стены. Там понятнее станет обстановка и пути вызволения зятя.

Когда план утвердили, Огонёк, возбуждённо передававшая Тасе на втором этаже ход семейного совета, никак не могла отыскать горничную ни в гардеробной, ни в светёлке на антресолях, ни в полуподвале кухни. После долгих поисков та нашлась в уборной для женской прислуги с бледным, сырым лицом. Выяснилось, что Манечка категорически не желает идти в казармы к военным. Уговоры Агнии Максимовны и увещевания Таисьи Осиповны действия не возымели. Манечка сказалась больной, живот прихватило, и отпросилась к себе в комнату под чердаком. Огонёк посылала за лекарством к провизорше, Глеб отнёс Манечке лекарства и от экономки отвар корня барбариса. Тася-Козочка страшно переживала, что не годится для такого дела, на которое спокойно и деловито собиралась в её присутствии Агния.

Вдвоём они уложили вниз корзины бутыль воды, бутыль молока, две буханки хлеба, завёрнутый в пергаментную бумагу шмат сала, пяток груш и десяток варёных яиц. Покрыли провиант сложенной в два ряда марлей. А сверху на марлю пристроили скрученные бинты, термометр, корпию, склянки с йодом и мазями. Накинули расшитую столовую салфетку с инициалами «М.Г.» – Максим Грибов; корзина вышла увесистой. Не дождавшись возвращения Грибова с Генеральной, велели Глебу поймать пролётку и отнести туда корзину. Ехать предстоит в бывшую Анненгофскую рощу Лефортова, место, запечатлевшееся в народной памяти как проклятое, уничтоженное когда-то невероятной силы ураганом.

По дороге Агния разоткровенничалась, виной нервозность. А возница попался серьёзный, проявил уважение к её сестринскому убору. Она остановила пролётку на Лефортовском Камер-Коллежском валу, не доезжая до угла здания, где за поворотом вход в казармы – казематного типа здание в форме каре. Возница, спрыгнув с козел, выгрузил корзину на тротуар. Благословив в смущении беглым полукрестом пассажирку, направил лошадей на разворот, чтобы встать с другой стороны вала и в отдалении дожидаться возврата её, дай Господь, не одной. На доброе дело идёт, Божье: из-под ареста вызволять. В кулаке зажал «керенки» по сорок рублей, вперёд врученные за ожидание. Временного правительства с полгода как нет, а валюта его ходит. Да ныноче каких только денег нету в обороте – аж до почтовых марок дошли. Нарезают листами и дают в счёт заработка, а ты режь на марочки и думай, где у тебя такие деньги примут, а где на смех поднимут да прогонят.

С тяжёлой, оттягивающей руку корзиной вошла Огонёк под свод арки глубиною метров в шесть, оканчивающейся коваными воротами с острыми навершиями. В стороне приметила небольшую кучку людей, что-то жарко обсуждающих.

Ворота на замке, едва собралась дёрнуть железную створку, как сбоку в стене отворилась дверь с окошком, оттуда по приступочке спустился солдат, а другой сквозь дверное окошко размером с голову остался наблюдать за товарищем.

– Чего вам тут, барышня? – спросил «нижний», цепко разглядывая молоденькую сестру милосердия.

– А барышень отменили, – перебил того «верхний».

– Мне бы пройти, братцы.

– Там вроде есть вашего рода-племени… Две сестрицы да два медбрата и дохтур приезжий с ими.

– Я из Красного Креста. В помощь.

– Ну, коли с Красного… пущай идёт, а? – «Нижний» задрал голову к «верхнему».

– Ты корзину ейную проверь, – указал «верхний» через окошко.

Проверив корзинку сестрички, солдатик обнаружил провиант под лекарскими материалами. Огонёк отдала две спелые груши – вложила в ладонь с загрубевшей кожей. Не открывая ворот, её ввели внутрь сводчатого помещения под аркой. Один солдат остался на посту, заперев внешнюю дверь с окошком, другой провёл спутницу через внутреннюю дверь. Агния попала на двор, и перед ней открылась картина: на расстоянии метров трёх от ворот, во всю площадь квадратного плаца, на брусчатке под открытым небом скоплено огромное множество мужчин. Свободное пространство у ворот охраняли вооружённые люди. Одному из них караульный велел пропустить милосердную сестру. Проникнув внутрь толпы, Агния стала продираться в указанную ей сторону, к лазарету. Неожиданное зрелище: вокруг, почти вплотную друг к другу, расположились, кто сидя, кто лёжа, кто стоя, сотни людей. Кто спит прямо на брусчатке с задранной рубашкой, кто на расстеленной шинели лежит, глядя в небо, кто с вещмешком под головою свернулся калачиком и вперился в десятки сапог вокруг своего лица. На ходу приметила под одним человеком чурбачок, под другим камень-валун, на который, кажется, садились по очереди. Но большинство почти неподвижно стоят.

Многие в гражданской одежде, в кепках-восьмиклинках, мятеньких пиджаках, резиновых макинтошах, бесформенных пыльниках, стёганых полукафтанах, один попался в ватном бешмете. Но, оглядевшись, она поняла: есть мужчины и в офицерской форме.

Во двор, помимо входа в караулку, выходило несколько крылец, возле которых стояло по часовому. Перед Агнией расступались, отпускали необидные шуточки, кто-то предлагал помочь с корзиной, многие грустно улыбались мельком, другие просто не замечали. Поравнявшись с ней, отмахнул честь алексеевец со значком красной эмали на груди и стал дальше пробираться. Лица в общей массе оставались одинаково встревоженными и ничего не выражающими, кроме ожидания. Наконец добралась до угла, где выгородили место для лазарета. Люди маялись здесь весь день. На её глазах произошёл инцидент. К старенькому доктору, с разведённой на клинья седой бородой, подошли два бойца с винтовками. Они кого-то искали, показывая на дырявую, по низу выгоревшую на солнце ткань, какою завешен был от посторонних временный лазарет. Послышался неожиданно высокий, нарочно нервический голос доктора: «Какая жопа вас прислала? У меня тут и тифозный, и самоповешенный, и с малярией, и с диареей. Вам которого? Забирайте всех и сами лечите!» И не дал зайти за занавесь. Бойцы ретировались.

Оставив в лазарете медицинский материал к большой радости доктора и старшей сестры, облегчив корзину, попыталась узнать у коллег, по какому принципу во дворе каземата размещены люди. Но ей ничего вразумительного не сообщили – системы нет, разве что некоторые офицеры-однокашники самостихийно объединяются по родам войск. Ей примерно указали путь к расположению военных музыкантов. Это оказалось место по диагонали от лазарета, и Агния со своей поклажей стала продираться туда. Помощь её в лазарете не требовалась, на самом деле там оказалось всего двое больных: один – ослабевший от непрекращающейся несколько часов диареи, другой – с жаром и лихорадкой. Толпа расходилась волнами, пропуская её из одного угла двора в другой. Многоголосый непрекращающийся говор, прочный запах табака, мужского нательного белья, человеческого пота, сосредоточение любопытных глаз на женском теле и притом нежно-вежливое «сестричка», старание освободить дорогу меж людьми, помочь проходу.

На Лещова наткнулась случайно, уже отчаявшись, потому что в том углу, куда с таким трудом пробралась, военных музыкантов не было. И, бессистемно кружа по каре двора, слушая обрывки разговоров, она не ожидала, что усилия увенчаются успехом. Но её остановил тоскливый мотив в середине небольшого кружка, что вполголоса тянул:

Тесный кружок слушавших возле поющего пропустил сестру милосердия. Они с Лещовым одновременно увидели друг друга через голову сидящего с гитарой. Протолкались навстречу, обнялись. Рядом хвалили: вот супруга у вас, ротмистр, героическая. Не объясняя истинного положения дел, Агния стала раздавать провиант из корзинки: сало, яйца, хлеб, груши. Жадно делили воду и молоко. Лещов собрал свои малые пожитки и под добрые пожелания «жить до старости» спешно двинулся за свояченицей. Агния вела его обратно к отгороженному углу лазарета. Корзина её пуста. В лазарете быстро договорились с понимающей старшей сестрой, та дала двух санитаров-носильщиков и ротмистра уложили на носилки. У входа в караулку их перехватил один из прежних знакомцев – «нижний» солдатик, что обыскивал. Заподозрив здорового человека в старательно изображавшем больного, солдат готов был поднять шум. Но Агния, отведя его в сторону, сняла с шеи золотую цепь с медальоном-иконкой «Ласкание Марии» и вложила в красную, грубой кожи ладонь.

– Эй, сама! А ты бедовая, забрала сваво жаниха-то… Молодца, сама!

– Что ты, братец, то больной, в лазарет везу. Не тиф ли…

Солдат не отвечал, но глаза его всё понимали. Провёл санитаров с носилками другим путём, остерегаясь в караульной напороться на старшего развода. Подошли к едва приметной двери в углу здания и, протиснувшись тёмным пустым проходом, сестра милосердия и военный поспешили на улицу; санитары повернули обратно ещё на входе. Когда выбрались наружу, день уже убывал; по своим надобностям шли рабочие люди, проезжали авто, где-то гремел граммофон. У ворот входной арки и задолго до неё скопилась очередь из пришедших на регистрацию. В толпе мужчин мелькнули платочки и две женские шляпки – провожатые. А справа наискосок фыркали застоявшиеся лошади и сидел готовый всякую минуту удирать от погони кучер. Никакой погони не ожидалось. Лещов в штатском пиджачке, высоких сапогах с заправленными в них галифе уселся рядом с девушкой, сказал в спину возчику: «Трогай, отец». Склонился поцеловать Агнии руку: «Спасительница», – и непроизвольно дёрнул лицом. Тик у Лещова усиливался в нервозной обстановке.

Пролётка привезла их на Лаврентьевскую к дому 12 – там все Грибовы, весь большой круг. В напряжении ожидания дочь Максима Андреевича, жена Лещова, уже представила себя вдовою; ей стало дурно, её отпаивали водой и давали нюхать нашатырю. Вернулся и сам Грибов, чертыхаясь и казнясь, что вообще пошёл к кожевеннику, да ещё стал его просить о зяте. Жёлудь ломал комедию, пыжился, надувал щеки, трижды предлагал угостить коньяком, так ни разу и не достав штофа, а под конец выяснилось, что и его дела плохи. Контору тот свою продал за бесценок, зная, что вот-вот частное отберут с потрохами – в его случае в действительности с потрохами, шкурами и кожами. Но хуже всего, что все рассказы о связях в Моссовете, о племяннике Наркомпроса Луначарского и брате жены Смидовича оказались полной требухой. Жёлудь сперва не сознавался, водил соседа за нос, но прижатый Грибовым к стенке – на кону судьба зятя – всё же сознался, перевирая: потерял связь с человечком, разругался с ним до грудков. Грибов поспешил домой, жалея о потере времени. По дороге сообразил: да никакого знакомца вообще не существовало, наврал, чёрт. Бурбон фанфаронистый!

Дома слёзы, запах лавровишнёвых капель, «обмороки», «кошмар» и «ужас» свояченицы, растерянность прислуги, всё более жуткие слухи с каждым приезжающим. Дома известие об младшей дочке, в одиночку отправившейся на выручку под видом сестры милосердия. Едва выслушали рассказ о пустых хлопотах Грибова, привели тётку в чувство, едва велели прислуге накрывать на стол, не сидеть же всем столько часов голодными, как в залу вваливается, качаясь и едва не упав, Тася-Козочка, кричит: «Агния! И не одна!» Тасе хочется быть полезной хоть в чём-то. Она продрогла на террасе, ожидая подругу и желая первой сообщить о возвращении. Все заголосили, бросились через переднюю на нижнюю террасу, обгоняя, поздравляя друг друга. А с правого входа от ворот уже поднимались на крыльцо Агния и Лещов. Объятия – как раз к поспевшему самовару! Да что самовар, сотерну подавайте!

Лещова усадили в торце стола, напротив Максима Андреича, повязали шерстяное кашне на шею, будто тот явился с Крайнего Севера; не знали, чем угодить. И снова за столом, как в праздники, вся семья, разве что без детей и нянь. Восторги и благодарности, всё угощение – без сожаления на стол, несмотря на то, как всем ныне трудно поддерживать уровень питания; прежний – так вообще невозможно. Расспросив Огонька, как же удалось: как проникла, как разыскала, как забрала, правдивы ли все слухи, что ходят со вчерашнего дня, – и получив честные ответы, все заметно погрустнели. Потому что рассказ празднику не способствовал, он разбил те надежды, какими хотелось обмануться. А Лещов, насытившись и выпив три стопки водки, одну за другой, обнимая жену и дёргая лицом больше обычного, добавил таких обескураживающих подробностей, что мимолётная уверенность, будто новую власть и новый порядок можно перебороть, пережить, в миг улетучилась. Критические неприятности впереди, не позади.

– А ведь нас на убой там собрали, – хмельно протянул Лещов, обведя притихшее застолье взглядом со слезою. – Жертвоприношение богам Интернационала и Коминтерна. Я воскрес, воскрес. А те? Как жить?

Сёстры стаей бросились к нему, каждой хотелось утешить, дать совет.

Их герой икнул и расплакался, уронив голову на скрещённые руки.

По домам разъезжались хорохорясь, поддерживая друг друга, напоминая о страшном грехе – грехе уныния, но всё же расставались скорее удручёнными, чем с чувством «от сердца отлегло». Вроде бы опять все в сборе, все целы, но впервые закралась мысль: тут дело нешуточное, затяжное, бесправное, кровавое, тут дело плохо.

Илюша вызывается провожать Лещовых как пострадавших, на ходу уговаривая от греха подальше сменить место проживания и переехать к нему в Большой дом. Грибову нездоровится, он, пожелав доброй ночи, направляется спать. Тётка с Глебом обходят дом, проверяя окна, двери, лампады. Маня уносит третий поднос в кухню, с утра с кухаркой пополам перемоют посуду. Прежде в ночь грязную посуду не оставляли – подёнщица мыла, да и примета плохая; при новом режиме – не до примет, тут приметы не имеют обыкновения сбываться, они сразу становятся событиями. Огонёк с Тасей, наконец оставшись одни, отдыхают у зального камина, делятся впечатлениями: что тут было, что там было. Агния рассказывает о поразившем её одинаковом выражении сотен мужских глаз, о застывшей в них тревоге неизвестности. Агния зевает в тугой кулачок, кутается в Тасину шаль, нервная взвинченность не сошла. Через задние комнаты в залу долетает звук колокола подъёмного крана.

– Распахали мостовую ради рельсов, а трамваи не ходят. Когда первый пустили по нашей Лаврентьевской, ехала и за окном представляла Париж. Но быстро сбилась. Очень уж не парижское всё… Всё наше – понятное, знакомое, сермяжное. У нас почему-то на крыше едут…

– И не жаль, что не ходят. Трескотни меньше и грохоту. Когда стройку кончат? Но красные лица иногда вполне даже милые.

– А ехала бы сейчас в парижском трамвае, всё за окном казалось бы чужим; любопытным, но чужим. И хотелось бы сюда, на Яузу. Как противоречивы желания человека!

– А меня нынче паровичок утешил и молоденький машинист. Ту-ту, ту-ту… Мне сигналил, мне одной. Вот бы уехать.

– Куда? В Париж?

– Да почём же я знаю, куда? Просто уехать. В поезде я сижу, как все барышни, точно такая же. В поезде всех качает, не одну меня.

– Август… Через два месяца годовщина гибели мира. А мы словно не видели лета. И в Вишнях теперь нет рая, и тут нету. Даже груши в саду не собраны, переспевают. На купания не ездим. Птиц не запускаем с Введенской горы. Служба в госпитале забирает все силы.

– Да, ты очень повзрослела лицом. Скоро старшей сестрой тебя поставят.

– Я и так старшая сестра. Вот тебе, например. Разве нет? Конечно, не в госпитале дело. Просто больше никто ни во что не играет, Тасенька. Мир стал взрослым. Серьёзным. Страшным. Злые дни.

– Но пусть, Огонёчек, мир иногда будет нестрашным! Вот как сегодня. Ведь день кончился хорошо?

– Да, хорошо кончился! И пусть мир будет не страшным.

– Ты совсем спишь, умаялась. Иди наверх, Огонёчек… Завтра снова рано вставать. А я посижу за вышиванием – у меня одно дело.

– Завтра – мой свободный день. Но и вправду устала.

– Ты боялась?

– Даже не приходило в голову. Но когда увидела кожаных людей с кобурами, тут перетрусила. Да ведь форма на мне – защита!

– Знаешь, пора бы мне привыкнуть, но мучительно переносить свою бесполезность, когда жизнь раз за разом тебе на неё упрямо указывает. Хотя смогла бы я так, даже здоровая? Не могу ответить себе.

– И ты бы так поступила. Знаешь, я такая там не одна. Женщины вызволяют своих.

– А мне и вызволять некого.

– Так и славно, горя меньше.

– А я хотела бы, хотела такого горя… Но я пустота. И прислуга смотрит искоса. Манечка вот-вот открыто скажет: «Знай своё место». А какое оно, моё место? Иногда до страстности всех ненавижу и хочется всем объявить войну!

– Ну, достаточно нам войны… Эх, лето сходит… А его и не было. Август, август… Злые дни.

Агния поднимается, собираясь отправиться наверх. В темноте прихожей вдруг нарастает быстрый пружинный шаг. Такая походка ей известна лишь у одного человека – Лампы.

В столовую стремительно входит Евлампия Павловна, за её спиной маячит фигура Глеба со свечою в руках. Глеб затворяет за Грибовой двойные двери зала, и пятно свечного пламени на миг делает рябое витражное стекло жидким, текучим. На Лампе летнее чёрное пальто мужского покроя из тонкой дредноутной шерсти, на шее пышное жабо белой блузы, заколотое бриллиантовой брошью; влетает высокая, худенькая, как ласточка с белой грудкой.

Комната немедленно наполнилась ароматом лимонного плода, жасмина, розы, ванили и чего-то древесного. Огонёк узнала модный аромат революционного года «Шипр» от «Коти́». Лампа не уступает обстоятельствам: по-прежнему невероятно элегантна и ослепительна. Тётка убеждала её не выпячиваться, надевать платок вместо шляпки, носить салоп прислужницы да ещё и пуговицу оборвать на видном месте. Но Лампе всё нипочём, и никогда она не прислушивалась к советам анекдотической старухи.

– А Илюша не у нас. Лещовых провожает до дома.

– Знаю, перевозит их к нам. Я с другим к тебе. Ртищев арестован!

Огонёк и Тася одновременно воскликнули: «Арестовали?» Лампа обошла стол, не присев, налила себе крюшону и жадно выпила.

– Дай подробности! – потребовала Агния.

– Ко мне приезжала его сестра. Он по созыву Советов отправился вчера в Лефортовские казармы. Сегодня сестра – за ним, отстояла день, но пройти не сумела. Узнать, в списках ли он, не удалось. А в толпе женщин сказали… ты куда, Огонёчек?.. что ты?

Агния резко поднялась из кресла, где сидела, не переменив форму сестры милосердия.

– Где же косынка?

– Может, он и не там… И я зря всполошила?

– Да где же она…

– Сестру я направила возвращаться домой. Если что разузнаю, дам телеграмму.

– Я же не поднималась наверх, да где же…

Тася встала со своего места и подала косынку, висевшую за её спиной.

– Еду.

– И я с тобой!

– Сама управлюсь. Зачем тебе?

– Это мой секретарь. И тебя я одну не оставлю.

Огонёк не стала упрекать, что её сегодня именно одну и оставили, так решителен казался всем её вид утром.

– Мне нужно одно из твоих форменных платьев!

Наверху в гардеробной Лампу переодели в наряд медицинской сестры. Платье Агнии ей коротко в рукавах и узковато в плечах. Но в целом сидит сносно, Манечка и Тася одобряют. Марсельскую волну прижали косынкой с красным крестом. Лампа отложила сумочку, расшитую стразами, а велодог – крошечный дамский пистолетик – перепрятала в карман фартука, надетого поверх платья.

В плотных сумерках они ехали на случайной колымаге, не внушавшей доверие ни кучером, ни лошадкой. Двигались, плутая. Наконец Лампа не выдержала:

– Кажется, мы едем сдавать эту дохлятину на разбор в скотобойне.

Агния не ответила, сосредоточившись на мысли, как снова попасть внутрь училища. Лампа всё больше раздражалась:

– Или тащимся на кладбище хоронить самого кучера.

– Мотор надо было брать.

– Эх, отобрали мой «Loreley»!

– Послушайте, извозчик! Нет, ничего…

– Как на собственные похороны тащится… Я его хоронить не стану!

А у Агнии не выходили из головы Тасины слова «а я хотела бы такого горя». Когда сумерки поглотила первая темнота, возница привёз-таки их в Лефортово. Расплачивалась Огонёк, у Лампы не завелась привычка иметь при себе наличные деньги.

– Благодарствуйте, барышня. А самого себя хоронить неудобственно.

В первой темноте не видно румянца стыда на щеках сестрички, что пониже. Возница едва отъехал, две женские фигуры нырнули под мрак арки.

Огонёк приметила, что вечером давешней толпы у входа нет, и пошла прежним путём. В арке едва светился квадратик окошка-амбразуры. Глухо загудело железо двери под её кулаком. Со ступеней сошли двое, один солдатик с винтовкой, другой штатский в коричневой кожаной кофте с обрезанными рукавами на манер кольчуги. Прежних, знакомых стражей, видимо, сменили. С новыми не возникло давешних препираний: кто, откуда, зачем. Двух сестричек завели в караулку, приветливо покивали на беглое объяснение одной из них, что те к доктору. Спросили, знают ли куда идти, не нужен ли провожатый. Подвели к двери на плац, но тот, что в коричневой «кольчуге», велел солдатику обыскать саквояж и корзину – проформы ради, ночное дежурство – длинное, скучное. Медикаменты, перевязочный материал, провизия – ничего любопытного. Но солдатик вдруг решил пощупать фартук молчаливой сестры милосердия, сердито зыркавшей из-под косынки. Обнаружив велодог, он отдал его старшему, тот прищурился: «так-так» и выкрикнул кого-то; из глубины караулки вышел третий, заспанный. Огонёк узнала мужика с грубыми руками, а тот её узнал, не узнал – спросонья у него не поймёшь.

– Ты тут остаёшься. Ты со мной. – Человек в «кольчуге» и разбуженный солдатик препроводили двух барышень с вещами наружу и через арку повели их в сторону от здания училища.

– Куда вы нас ведёте? – возмущалась Лампа. – С Красным Крестом не смеете так! Эй, кавалерист, слышите, что вам говорят?

На сопровождающих возмущение не действовало. Из голоса Евлампии пропал ветер, она сникла. Неужто простенькое платье сестры милосердия убавило её чары…

– Красный Крест тебе пистолет выдал? Иди, не оказывай сопротивления, – запоздало ответил старший, ухмыльнувшись на слово «кавалерист».

– А действительно, куда мы? Нас доктор ждёт, – вторила Агния.

– Товарищ Егор разберётся, кто вас ждёт.

Их ввели в полыхавшее всеми окнами в окружающей тьме квартала здание. Двое часовых на входе спросили у сопровождающих прикурить и пропустили всех на второй этаж. Задержанным велели сесть на диван с остатками обрезанной с его подлокотников кожи, очень схожей с «кольчугой» сопровождающего. Солдат с винтовкой доложился человеку за письменным столом, видимо, ординарцу, а другой – в «кольчуге», едва кивнув, прошёл из секретарской в кабинет за дубовой наборной дверью. Огонёк и Лампа сели близко друг к другу, чувствовалась дрожь, нервность между ними.

– Ты зачем велодог взяла? Глупо, как глупо! – сердито прошептала Агния.

– Поглумятся и отпустят.

– Да ведь внутрь не попадём, что ты натворила?!

– Натворила, я?.. Если честно, Огонёчек, ты же меня принимаешь за пустышку? Скажи своё мнение обо мне. Я знаю о себе, что я есть. Но что ты думаешь?

– Мнение Бога о нас самое правдивое, но мы о том не узнаем. Вернее, мы можем узнавать из того, что с нами происходит.

– Что за намёки? Ты уходишь от прямого ответа.

– Не к месту сейчас…

Лампа надула губы. Она хотела бы услышать более лестное о себе, хотя, с другой стороны, ловко погасила недовольство за промах с пистолетом. Огонёк почему-то представила, что дубовая дверь сейчас отворится и выйдет кто-то на костылях, предложит им войти. Но почему на костылях? Что за вздор? Навязчивость госпитальных картинок.

Дверь отворилась, и первое, что они увидели, – костыль, вернее, острый конец трости, а потом и всю её, с набалдашником-орлом, и рысью пушистую руку поверх. Человек в «кольчуге» из-за спины вышедшего скомандовал:

– Предъявить документы начальнику!.. Вот они, товарищ Егор…

– О, так вот что за лазутчицы! Евлампия Павловна? Агния Максимовна? Их документов мне не нужно… – рассмеялся Спасов. – Давно ли, дорогая Евлампия, поступили на медслужбу?

– Давно ли, доктор, вы тут… в этих?

– Проходите.

Георгий Фёдорович отступил и, к изумлению ординарца и сопровождающих, любезно пригласил барышень войти. Целый час продолжалась беседа втроём за чаем, к которому девушки не притронулись, отказавшись также и от тельного из осетрины. Сперва шёл любезный разговор, девушки обрадовались знакомому лицу и ясности своего положения – с ними ничего плохого не случится. Далее беседа пошла труднее; узнав, зачем они явились, Спасов наотрез отказался помогать, сообщил о случаях выявления контрреволюционного элемента, двоих уже увезли отсюда, из Офицерского собрания, в ВЧК на Лубянку, в здание бывшего страхового общества «Россия». С остальными разбираются, потому как офицеры царской армии – вредоносный элемент для неокрепшего пролетарского государства, подлежащий перековке или уничтожению. Наконец аргументы закончились – все трое остались недовольны друг другом: Спасов заносчивым тоном Евлампии, Евлампия – циничностью доктора, Агния – обоими, их перепалка не приводила к результату. На словах доктора «эликсир очищения общества» она стала внимательнее вслушиваться, прекратив оглядывать кабинет с разнокалиберной мебелью.

– Да, именно! Есть сведения, что на Ильича готовится покушение. А днями Добровольческая армия заняла Екатеринодар, да, мамочки мои, фактик! Бегут отсюда и встают против нас ваши офицерики. И лучше нанести врагу упреждающий удар, потому как в сердце Родины – в столице её – окопались тысячи внутренних врагов. Динамит под Китай-городом!

Поверх пикировок Лампы и Спасова к Агнии враз пришло понимание бесполезности спора – ведь перед ними и есть тот самый, кого отец называет спятившим, тот самый «реформатик», через колено ломающий человеческие жизни ради нового осчастливливающего проекта – диктатуры пролетариата. Все остальные слои общества пролетариату лишние – «чужая кровь». И все чужие по крови вынуждены стать наблюдателями и свидетелями внезапного массового психологического эксперимента; мало кому удастся из наблюдателей и свидетелей не перейти в участники. Спасов – не случайный попутчик, он – идейный. Убеждённая в правильности своей догадки, Огонёк не знала, как кончить ночную бестолковицу. Но разговор, начавшийся со старорежимного «Чем могу служить?», закончился крикливо-новорежимным «Республика не потерпит!»

Спасов распорядился немедленно выпроводить барышень на улицу и близко не подпускать к зданию Алексеевского училища. Надо же, женщина с идеально красивой спиною – и враг. Велодог, естественно, не вернули.

Уходя быстрым шагом от сверкавшего всеми окнами здания Офицерского собрания, девушки заметались: куда, как им дальше по темноте. До трамвая далеко, да трамваи и ходят через раз.

– Лошадей надо нанять.

Время за полночь. А когда навстречу попалась всё та же колымага с не внушавшими доверия кучером и лошадкой, кружившими в поисках пассажиров, обрадованно плюхнулись на сиденье и велели везти обратно на Лаврентьевскую. Сперва бурно обсуждали переделку, в какую попали, и что «Спасов у них!». Потом замолчали, удручённые бессилием помочь Ртищеву. По пути встретили патруль из трёх человек с винтовками. Но, видимо, колымага с впряжённой доходягой и понурые сёстры милосердия не вызывали живого интереса – их не остановили.

– Ида! – вскрикнула вдруг Лампа, едва проехали патрульных на обочине.

– Да! И как я сама не догадалась?! Эй, возчик! Любезный, поверните-ка на Фортунатовскую, к лавке дамского товара.

Огонёк заметно повеселела.

– Лампочка, милая, ты намного сообразительнее и смелее меня, вот такое у меня о тебе мнение.

– И это всё?

– Ну, ещё немного железная.

– Как это?

– С металлическим привкусом.

По грустному поводу собралась на днях вся наша грибница – Лещова вызволяли. Как приятно сердцу видеть всех вместе! И прислуга лицами светилась. Так иной раз неприятности непостижимым образом оборачиваются радостью.

Если Глеб с Манечкой решатся от нас уйти, пойму их, быть в услужении, беспрекословно подчиняться не всякая натура выдержит, тем более когда перед ней замаячила непознанная свобода. «Тяжело быть упаковочной соломой вокруг фарфорового сервиза», – говорит циник Спасов. Но я услужающих никогда не притеснял. И вживе представляю, понимаю тех, кто своего дома не выстроил, кто бездетен, кто холост, кто не плодороден. Праздную женщину понимаю. И Тасю-Козочку понимаю, беспомощную. Никогда не пойму тех, кто не умеет любить. Прожить жизнь, не будучи ни разу в искренней любви?

Секретаря Ртищева я раньше не понимал. Лампу не понимал. И тех лицедеев из её «вертепа»: судейкиных и кузминых, толстых, сомовых и добужинских лучше вдруг понимаешь из наступившего времени. В их арлекиниаде чувствовался нынешний балаган со зверским лицом. Мне прежде те казались бездушными, а механическими людьми вышли другие – нынешние предводители. А шуты вышли мудрецами, что кривлялись лицами и, как кривыми зеркалами, отражали искажения действительности вокруг. И ведь никого не умудрили, не спасли, и сами вряд ли спасутся. Собирали злую красоту, ёрничая, и в том красивом зле потонут, сердешные.

Бездушными механизированными людьми оказались трибуны, пришедшие на смену, люди коллективного будущего, кому декадентствующие шуты-балаганщики расчистили путь, обрушив веру в устои, в самодержавие, обсмеяв и оплевав прежнее.

Заходил Ртищев, чтобы сказать: «Ехать вам надо. Москва теперь разобранная на части, на случайные вещи». Я сперва не понял его. Не сообразил, откуда те «случайные вещи». А как он ушёл, догадался: Москва ведь нынче – склад свезённых вещей, какие выдают бесплатно. Люди исчезают, как вещи. Кровавая пачкотня грядет. И пачкуны наготове.

Теперь что же, ходить на службу в собственную мануфактуру под названием «Освобождённый пролетарий», где делами заправляют каторжники-братья Асинкины? Отмечаться в контрольном столе учёта? Спрашиваю, кто вас уполномочил, учётчики? Говорят: самовыбранные. Выслушивать мою правду они не станут. Прежде я умел вести своё суконное дело и содержать тысячный штат, а при новой власти потомственный почётный гражданин, поставщик Двора Его Императорского Величества подвергнут сомнению, отставлен. Так решает комиссия. Что за комиссия? Да самовыбранная! Сработали скоро, как и положено при пролетарском режиме: вынесли и постановили меж собой, на троих. Четверть часа, и решён вопрос векового дела по производству ста пятидесяти сортов ткани. И как не восхититься комиссией: решают чужое, как своё, полностью убеждённые в собственной компетентности. Щёлкают по носу фабриканта, контролёры. На что опирается их нахрапистость? На слово: «можно». Ещё два года назад, нет, полтора, да ещё год назад никакие решальщики никакого стола контроля фабриканту не придумали бы. Даже самовыбраться бы не смогли. Их бы освистали свои же, их ровня из цеховых зашикала бы. И на что же встарь опиралось рассудочное поведение? На слово: «нельзя». Вот и вся разница. Разница в воздержанности и вседозволенности.

Тьфу на них, управляльщиков-дилетантов, потерявших головы в угаре свобод. Не отстоять мне фабрику с таким-то рвением контролёров. А налоги-то вздули несусветно. И банки скоро лопнут, не окажут взаимопомощи. Жмут, жмут со всех сторон. Вон газета «Новости дня» пишет: «Известный миллионер Александров за скрытие прибылей в размер 25 000 руб. оштрафован на 1 миллион рублей революционным трибуналом».

Новое варварство занимает все мысли, всё время дня, все разговоры, все сны ночи. Время циников. Время дилетантов. Время инстинктов. Прихожу к выводу, что в человеке ген разрушения мощнее, насыщеннее гена созидания. Не знаю, отчего так заложено. Но не кроется ли тут ответ на извечный вопрос: в чём смысл жизни? Может, в том, что всякому внутри себя поменять эту плотность. Тогда и мир поменяется. Хочется стать динозавром. Вернуться к истинам. К истокам. К норме. Обрыдшее прежде, обесцененное скептиками, вдруг становится таким необходимым, нужным, неотпускаемым. А новое, вроде того «Советы – набат народам», – мне лишнее.

Несёт, несёт, куда нас всех несёт… Дню не хватает времени. Идёт мощное красное излучение. Может, оно и к лучшему, освобождение моих рук, моих мук? Будь по-ихнему, фабрика теперича послужит народу. Так раньше-то она кому служила? Если ваш ответ: мне одному – врёте.

В магазине дамских товаров свет на ночь погашен. Подъехав, растерялись. Улица глухая, длинная, как оторванный от пальто города рукав. Но возница подсказал: глядите, на мезонине-то свеча горит, ктой-тось вечеряет.

Дверь отворила девушка с испуганными глазами, не хотела впускать – у них все здоровы. Но объявилась хозяйка, и недоразумение выяснилось. Ида извинилась, что встречает их в домашнем капоте. Но вид её извинений не требовал: тонкость гипюра даже Агния оценила, не особо разбираясь. В полумраке, при одном подсвечнике-трезубце, Ида выглядела моложаво. Девушки разглядывали её, на секунды забыв, зачем пришли. Оказалось, она знает их обеих: дочку Максима Андреича и жену Ильи Максимыча. Мягче и приветливее обращалась к Агнии Максимовне. Когда выяснилась причина ночного визита и Евлампия Павловна принялась рассказывать про своего секретаря, Ида оборвала её.

– Нам Олег Львович не чужой, – томно протянула Ида, чем ввела в смущение обеих гостий. – И ведь какая нелепица, я там сегодня двоих выкупила и вчера одного. А о нём не знала… Еду, еду.

Гостьи спохватились, что, не подумав, отпустили колымагу: и самим не выбраться, и Иде не на чем ехать.

– У меня свой соловей-разбойник, мигом домчит. Девушка, буди соседа, – приказала Ида в приоткрытую дверь, откуда торчал чей-то любопытный нос.

На её слова в комнату ввалилась древняя старуха, зацепившаяся за порожек; где-то хлопнула входная дверь.

Агния принялась объяснять, как пройти в караулку, что придумать сказать солдатам. Ида посмотрела на неё изумлённо: не шутит ли.

– Мне калитку в воротах отворяют, сам комендант встречает. Приличным женщинам нехорошо с солдатами в караулках ночью оставаться.

Говорить, стало быть, не о чем. С улицы вернулась девушка, экипаж через минуту будет. Ида велела старухе развлечь барышень, им отсюда без неё никуда не выехать в час ночи. Вот приедет с Ртищевым, тогда на её экипаже и отправятся вместе.

– Ждите! Я мигом переоденусь и еду. И благодарствуйте, барышни, что ко мне обратились. Я ему должница, давно отплатить чем хорошим хотела.

Когда Ида уехала, простенькие часы с кукушкой прокуковали один раз. Старуха поправила гирьку, повозилась в юбках и уселась на деревянный стул-трон. Две девушки подали горячего чаю, быстро ушли, зевая.

Лампа и Огонёк пили чай, разглядывая гостиную, старуху на стуле и чёрные силуэты высоких деревьев за окном.

– Максимку Грибова, небось, знаю. Вы эвоные? Пожалел Калистратовну, дом ей завёл. А так бы я как бы?.. Иноче-то худо было б. Ида – чудо-стерва. Мне с ими хорошо тута, славные девки, вясёлыя, бядовыя. Мать моя знатохой по деревне слыла, от неё и я знала, но мало, не пользовалася, не любила энтого. В городе вапче забросила. А невестка, мово сынка-то жинка, прознала про то да пристала: скажи да скажи. Я и сказала. Мол, праздной останешься. Та и давай злиться, что так сказала-то. Да так воно и вышло. Не родила она мому сыну. При ём славно жили, а как преставился, так она мене и припомнила. И вытурила. Из маво же дома на Соломенной сторожке. Я прежде в светёлочницах ходила, ну, надомницей значить. Шила, подшивала, латала, штопала, вышивала, пуговицы опять же. Всё копейку приносила, не задаром жила. А тут нате. Вытурила, и всё. Скиталася я. Да болезнь обрела стыдную. Ну мене добры люди подсказали, есть суконна фабрика на Яузе-реке у Хапиловского пруда. Иди, Калистратовна, и заручись там с ихним сторожем, чтобы на хозяина тебе указал. Грибов-то, грит, старичьё не бросат. Селит стариков в фабричный приют. Неделю караулю, другую, а всё-то разминусь с им. Сынка евонного видела, баский, да не в папашу пошёл – больно нежный. А одним днём выскакыват сторож-то к воротам и знак даёть: глянь, бабка, вишь, двоечка с горки катит, пара пёстрая, вон уж и плюмаж, грит, голубый видать, тот самый; значить, там в коляске – хозяин-то наш, благодетель. Ну и встренулись мы. И вота тута я. И Максимка-то Грибов у Иды быват, навещат меня. Ида – чудо-стерва. Привезёт она вашего-то. Я подслушивала, усё слыхивала, привезёт. А до светёлочницы я на селе бабничала. Пока муж в город не перетянул. Мене уважали там страсть как. Подношения давали. Канешна, родами-то не всякая займётся. Да я и слова разны знала для праздных и непраздных. На койник, бывало, усажу, а под крышку яво спрячу разну траву, вовремя сорватую. Сидить, бывало, девица и не знает, чего сидить. А я под образа-то не посажу и в кутний угол не посажу. Разве что слева у двери. Слова нужные скажу, молитовки прочитаю. А потом подниму девку-то, травы достану и скажу, садися. Она как сядет – и провалится в ларь-то. Смеху бывало… Как закатимся… Отвар попьёт мой, каши бабьи поисть – и вот уже, гляди-ка, пузата к Троице. А нынче какой день-то? Ой, не Бабий ли день? Да я сёдни именинница. А вы, небось, обеи без подношения? Без пива, без кваса, без пирогов? И-и-и… Коли без подношения, и не выйдет у вас ничего.

Огонёк под старухины заговоры задремала прямо за столом, подперев щёку рукою. Ей снился человек на махолёте, в шлеме и очках пилота. Лампа слушала старуху, вытаращив глаза. Растолкала Агнию, попросила у неё денежку и всунула Калистратовне в костлявую клешню. Старуха, не выказывая подобострастия или благодарности, кивала головой: на Николу Зимнего жди, понесёшь.

Ида застала Евлампию Павловну заворожённо внимающей диковинной старухе на троне. Калистратовна же слезла со стула и, зажимая денежку в морщинистом дитячьем кулачке, переваливаясь уточкой, отправилась спать:

– Ничего не развлекли они мене. Скушныя твои гостьи. В декабре-то мы с ими не свидимся. Так я чийчас казала про Бабьи каши… на всякий случай, как грится.

Ида вернулась ни с чем. Проход внутрь Красных казарм ужесточили. Дело проигрышное, коли уж ей не удалось. Ругала какого-то Свечкина, шампанское взял, пройдоха, а пустить не пустил. Вытащила из корзины с плетёной крышкой бутылку, увитую зелёной лентой, с надписью шампанское Mumm, ловко открыла и наполнила три быстро подставленных девушкой фужера. От бутылочного хлопка Агния окончательно проснулась – значит, снова не выгорело дело? Едва чокнувшись, пили молча, разве что Ида иногда громче пузырьков в фужере шипела: «Ну, Свечкин, Свечкин…» Пили, как пьют морс в жаркий день, быстрыми глотками. Обнадёжив, что найдёт выход, Ида виновато проводила ночных гостей.

Экипаж «соловья-разбойника» в одну резвую лошадку споро доставил их на Лаврентьевскую. Дома все спали, даже Манечка не дожидалась. Одна Тася места себе не находила. Напала с расспросами, но, увидев серую тень на лице Огонька и учуяв виноградный запах, и она отступила, закрывшись в своей комнате.

Встав в дверях верхней террасы, не зажигая света, Агния смотрела на звёзды Ковша небесного и думала, сколько трудных обстоятельств большого круга семьи и двух домов сблизили их, не открывших прежде друг в друге того единственного и ту единственную, кого иногда узнаёшь с первого взгляда в первом знакомстве. А сблизив и подведя вплотную, те же обстоятельства ясно указали на прекращение их одиночества, по крайней мере, ей.

Ночь и жизнь подсвечены фонарями, окнами и Млечным Путём. Вот и Луна выскочила. Он в узилище. Там нет крыши, и он видит те же звёзды, что и она, Алиот и Дубхе – великое небо Твоё, Господи.

Помогай ему Бог! И пусть будет у него женщина, какая молится за него вечерами – за каждого человека кто-то должен молиться. Пусть вымолит, пусть спасёт. Пускай даже он останется с ней, с той. Но пусть будет жив. Выговорившись в темноту террасы, она без сил перебралась к себе в спальню и прекратила длинный день, сняв, наконец, форму сестры милосердия и мгновенно уснув.

И Москва спала, вся разом, изредка вспыхивая фарами или перемигиваясь квадратами окон. Москва погасила свечи, звёзды, дышала туманом и зашелестела мелким шепотливым дождиком. Москва видела сны и не знала, что в одном из её кварталов в толстостенном кирпичном каре под открытым небом заперто больше десятка тысяч её жителей, молодых мужчин, добровольно пришедших по зову власти, пригласившей на знакомство, да заточившей в плен.

Ртищев узнал об учёте офицеров из объявлений в газете. В воскресенье он поехал к своим на Ноеву дачу взять мундир. По дороге зашёл в зал для бритья и стрижки волос мастера Тютина, коротко постригся. Вечером объявился дома, где всегда ждут. Хорошо посидели с матерью и сёстрами, пили чай, поминали отца, надо будет просить кладбищенского сторожа оградку подправить – покосилась. Сёстры переживали: а не мобилизация ли то в Красную армию, объявленная под видом учёта? Заманят – и в поезда, на фронт. Разговаривали до полуночи, а на рассвете в понедельник, не простившись, он уехал – жаль будить. Поверх мундира нацепил плащ, чтобы по дороге не придрались бдительные граждане, неравнодушно дышащие пролетарии. До трамвая пешочком, в трамвае ехал сперва с тремя ранними пассажирами, потом – в полном вагоне, а выходил, уже проталкиваясь через висевших на подножке. Под конец пути нанял пролётку до самых стен Алексеевского училища. С собою портплед с флягой воды, спички, миска и ложка, выдвижной стаканчик, внутри золотистый, а поверх чернёный и «Кипарисовый ларец» Анненского, сборник стихов, зачитанный сёстрами, – на случай долгого сидения в хвостах учётного стола.

На вход стояла терпеливая, молчаливая шеренга, тянувшаяся от угла здания до арки. Запускали в узкую калитку ворот. На входе обыскивали, вещей, похоже, не отбирали. Выходящих не видно, должно быть, выпускают выходом на другую улицу. Ртищев знал, въезд один – под аркою, а выходов ещё два по дальним углам каре: в сторону Проломной заставы и на спуск к реке, но те выходы ведут из внутренних помещений. Времени не засёк, простоял, должно быть, с три четверти часа. Немая очередь понемногу оживала, слышался ропот возмущения: «Чёрт знает что делается, призовут, а организовать не могут!», «Чего проще, явился, записали – и ать-два по домам, нет ведь, тянут, как в царской жандармерии», «Господа, а может, мобилизация?»

Наконец продвинулись к металлическому порожку калитки.

– Оружие?

– Не имею.

– Багаж?

– Портплед.

Ошарили грубо, но безразлично.

– К четвёртому столу!

От ворот, где, кажется, ещё соблюдался какой-никакой порядок, он прошёл к столам учёта, выстроенным по передней линии квадрата плаца. Снятый плащ запрятал в портплед. На мундире алели погоны с золотым вензелем «А» цесаревича Алексея, сапоги очищены от дорожной пыли, портупея, как влитая. Фуражку надел. Учётчики сидели спинами к входной арке, а учитываемые окружали их столы с трёх сторон, и тут уже царил хаос.

Поразило количество толпящихся людей, а сзади за воротами всё прибывают и прибывают. Отсчитав четвёртый стол слева направо, сунулся туда, но, оказалось, нашёл седьмой. Тогда перешёл в правый угол и отсчитал оттуда четвёртый. Оказалось, девятый. Отнимая и прибавляя от семи и девяти, угадать четвёртый не вышло. Проталкиваясь среди бурлившей массы, выяснил у одного горемыки: бумажки с номерами торчат из нагрудных карманов учётчиков. Побродив и помяв бока, вышел-таки к лупоглазому детине, у которого действительно на гимнастёрку приколот булавкой огрызок бумаги с цифрой четыре. Отыскать последнего в хвосте не получалось, потому что и хвоста не имелось. Здесь напирали вежливо, с достоинством посылая уж совсем зарвавшегося «к такой-то матушке». Счастливчики из первых рядов, сумевшие обратить на себя внимание лупоглазого, показывали ему документы, и тот кропотливо заносил данные в карточку, расчерченную на графы. Иногда учётчик отходил к другому столу, что-то уточнял, пропадал куда-то надолго. От головы к голове шла новость: карточки кончились. Но пробившиеся к столу своего места не упускали, крепко вцепившись в столешницу. Следом шла новость: чернила кончились. Куда потом девались записанные, непонятно. Их, казалось, немного, они быстро теряли интерес к учётчику и в поиске выхода исчезали в толпе.

Через несколько часов выяснилось: не обязательно стоять к четвёртому столу – там его никто не ждёт. Искать стол с меньшей толпою бесполезно – всюду кишмя кишит. Но можно выбрать писаря попроворней, не вчера обученного грамоте. Перебираясь от одного стола к другому, так и не определил шустрого и в конце концов остановился у седьмого, не в силах больше драть локтями плотную матерчатую массу, оказывавшую упругое сопротивление. Солнце перед сумерками бывает особо въедливым, ослепляющим: оно жгло через фуражку до противных капель пота за ушами. Ещё сумерки не спустились, как по толпе одновременно впереди, слева и справа прошла волна негодования. Задним рядам невдомёк, что за причина. Раздались резкие крики часовых, два выстрела вверх. Отпрянули. Волна стихла. Назад передали: на сегодня учёт окончен, кто не успел, остаётся в стенах училища до завтра. Столы опустели. Ртищев быстро подсчитал – восемь. Откуда же девятый номер? Спрашивать о дальнейшем не у кого. По передней линии плаца выстроились солдаты и совсем молоденькие красные курсанты с винтовками. После выстрелов толпа подала назад. Терпеливо стояли, погуживая, переговариваясь. Ждали новой команды. Ждали разъяснений. Ждали препровождения в помещения. Лица растерянные. На вход ещё пускают. Скученность невероятная.

Ещё через полчаса, уже в сумерках, неизвестно с какой стороны пришли сведения: входы в здание училища открыты не будут. Офицерам приказано коротать ночь на плацу. Учёт возобновится во вторник с восьми утра. Плац охраняется курсантами пехотных курсов, которым дан приказ стрелять при нарушении линии у ворот. Сведения казались настолько неправдоподобными, невозможными, что первые минуты никто не расходился, пытаясь понять, не шутка ли это, пытаясь расслышать опровержение, может, недослышал. Ртищев, как многие, решил: что-то не так понял, испорченный телефон человеческой речи просто напутал обстоятельства. Но увидев, что некоторые, посмышлёней, стали устраиваться на ночлег, ища во внутреннем дворе хоть какие-то удобные закутки, и он сосредоточился на сиюминутном. В нём проявилась вдруг та молодая здоровая злость, какую испытал в тех же стенах, будучи после присяги «козерогом», когда жутко хотелось домой, но дома нельзя было жаловаться. Тогда сказал себе: «Выдержу и буду лучшим». Сейчас он сказал себе: «Выдержу и не забуду им».

Ртищев стал вглядываться: что за толпа? В основном народ одет в штатское и, если не замечать особую выправку, так можно подумать, будто собрались тут учителя, присяжные поверенные, купцы-деляги, канцелярские чины, инженеры, страховые агенты, провизоры – да мало ли кто из гражданских лиц. А лица-то были военные. И артиллеристы тут, и знамёнщики, и военные музыканты, и бомбардиры, и телеграфисты. Определялись по форме, по выпушкам и значкам. Бывших «павлонов» угадывал по особой выправке и кичливому виду, бывших «атаманцев», наоборот, по небрежной, вихляющейся походке и лихо заломленному головному убору. Попались на глаза два генерала в гражданской одежде. Генералов тут знали в лицо, те прохаживались поодиночке, как павлины, с видом: ну я-то тут ненадолго. Встречались, кивали друг другу и разворачивались в разные стороны, держа руки за спиной, – место для проходки высвободилось, когда все рассредоточились и перестали напирать. Генералов никто не задирал. В сущности, занятие у заночевавших одно – скоротать время, поторопить утро. Кое-где слышались взволнованные разговоры, слово «мобилизация» сменилось на слово «плен». Кто-то сказал: «Конец тут один – расстрел». На него зашикали, хотя рядом другой шепоток слышался, будто высылать начнут, посадят на товарные платформы, и прощай, Рассея. А тому в ответ: «Вербовать станут, в ихнюю армию, в военспецы». А третий, бессонницею мучимый, застыдил предыдущих: «Господа-господа, экие вы фомы аквитанские, отпустят, вот проверят всех и всех утром отпустят».

В это «отпустят» вовсе не верилось. Внешне подчинились требованию власти, лица выражали готовность принять неизвестность. А если смерть? Как принять нежданную бессмысленную смерть в родном городе, почти дома, даже не на поле боя? И глаза, ищущие, вопрошающие глаза выдавали неуспокоенность, боязнь, страх, смятение, оскорблённое достоинство, уязвлённую таким скорым и негероическим путём гордость. И никого из знакомых лиц, даже из обслуги училища. Ни одного.

Правый дальний угол огородили под лазарет. Есть захворавшие, то ли от нервов, то ли из-за скученности. Как быстро военный человек обустраивается, словно поселяется в тех казармах навечно. Из отгороженного угла шли стоны, жар у больного. Две сестры милосердия с помощью караульных развернули складные носилки, собираясь стонущего нести к караулке. А местный доктор отправился на поиски какого-то Свечкина, кажется, коменданта. Чаще других повторялись слова: «каземат» и «арест».

Неподалёку слышались давно знакомые слова, кто-то напевал вполголоса, явно не желая привлекать внимания караула:

Если усесться или улечься на булыжник с портпледом под головою, то люди сливаются в общую массу из френчей, пиджаков и сапог, начищенных, с высокими голенищами. Синие погоны мелькнули, красные, белые картузы скобелевских унтеров, золотые пуговицы, георгиевская лента без креста, знак корниловцев, канты, выпушки, золотые шнуры аксельбантов. Картузы, шляпы, пиджаки, френчи, шаровары, австрийские ботинки, американские парусиновые штиблеты без шнурков. И сапоги, сапоги, сапоги. Люди, люди.

Юнкера раньше ходили «на север» – уборные дверями глядели на север. Сейчас там двери распахнуты, но и сюда нет свободного доступа, сперва отстой своё. В два часа ночи внезапный крик:

– Хлеб подвезли!

Кто кричал, задержанные или солдаты, не понять. Раздали не всем, кто-то спал беспробудно, да и раздача не организована. Похватали. Кому-то досталось по одной четвёртой фунта, кому-то лишь осьмушка. На всех не хватало. У ворот сменился караул, донеслась его перекличка.

Ртищеву не спалось. Ему казалось, каре плаца заполнено до отказа лежащими, сидящими, бродящими. А когда здесь проводились плац-парадные выходы всего училища, то собиралось тысяча двести юнкеров – восемь рот по сто пятьдесят человек плюс командование. Но никогда не случалось такой толчеи – сколько же тут душ?!

Он знал, в левом углу каре есть неприметное с ходу крылечко службы каптенармуса, там справа и слева от двери широкие карнизы окон, на которых строго запрещалось сидеть, но юнкера иногда сидели, ожидая выдачи казённого обмундирования. Ртищев пробрался сюда; крылечко, как можно бы догадаться, занято – облеплено телами спящих на ступенях, сидящих на низких перилах. Два удобнейших карниза оставались свободными, никем не примеченные в темноте. Один из карнизов он и занял, подтянувшись за оконные прутья, подложив под спину портплед, а согнутыми ногами упёршись в откос оконного проёма. Железная казарменная кровать с соломенным матрацем и байковым серым одеялом казалась сейчас райским ложем. Он предполагал спать в собственной комнате в своей постели, а теперь мостится на карниз. Мысль о матери и сёстрах огорчила. Назавтра его черёд заступать на смену на бедемаровской станции. Но ни на том, ни на другом он не сосредоточился. Властно, требовательно занимали голову другие мысли – воспоминания о днях юнкерства. Собственно, когда утром он добирался сюда на регистрацию, прекрасно понимал, куда идёт, не испытывая ностальгии. Но и не предполагал, что на сколько-нибудь долгое время задержится в стенах училища. И вот теперь ночь, звёзды, плен и неизвестность. «Когда нас поведут расстреливать, так налегке, без кандалов…» – вспомнилась песня их полуроты.

Впервые Ртищев увидел стены Алексеевского училища на сборах для экзаменационной репетиции. Тогда казалось, почти половина плаца заполнена студентами, гимназистами и реалистами. Он успешно сдал вступительные и был прикомандирован к младшему курсу. Старшекурсники – «господа старшие», как их тут звали, – поставили в известность: новички до присяги называются шпаками, после присяги козерогами. Перед присягой есть традиция хоронить условного «шпака». Все юнкера Алексеевского училища, и старшие, и младшие, – «алексепупы». «Александроны», юнкера Александровского училища на Знаменке, – враги «алексепупам». «Алексепупы» побивали «александронов» как по строевой, так и по стрелковой подготовке. С состязательных стрельб Алексеевское училище уводило к себе в лагерь оркестр Александровского как победитель. И москвичи по уличным песням понимали, кто победитель, кто побеждённый. Тверские юнкера, частые гости в Москве – друзья московцам: и тем, и другим. Но у Алексеевского с Тверским крепче дружба.

В чёрной ночи с мельтешившими у въездной арки тощенькими огнями училище казалось прежним, не отобранным, кондовым и стало как-то щемяще дорого, словно человек, ищущий твоей защиты, которого при тебе несправедливо обидели.

Строевой запев их четвёртой роты, орали во все глотки. В училище гордо рассказывали о выпускнике Собинове, нынче выступающем на сцене Большого театра. Вообще пели много: до завтрака за утренним чаем, перед обедом, на выходах в город, вечером перед отходом ко сну – молитвы строем. Любили «Бородино», «Из-за горы едут мазуры», «Из-за леса копий и мечей едет сотня казаков-усачей» и «Разбойников». Дежурный офицер командовал: «На молитву шапки долой!» – дружно и привычно заводили «Отче наш» и «Спаси, Господи, люди Твоя». Регентом хора училищной церкви состоял командир второй роты капитан Тулаев. На субботней вечерне – непременно песнь Богородицы «Величит душа моя Господа и возрадовася дух мой о Боге Спасе моем». А самыми первыми запевалами считался четвёртый взвод третьей роты – «шкалики». Вообще давно за всеми ротами закрепились негласные названия – «соколики», «голубчики», «крокодилы», «извозчики». Офицеры сквозь пальцы смотрели на состязательную игру, лишь напоминая училищный девиз: «Дисциплина – прежде всего!» Вот та самая дисциплина и отвращала: «Бежать, бежать отсюда при удобном случае», – эта мысль не отпускала Ртищева первые три месяца. А второй причиной непереносимости военного уклада стал целый рой начальников над ним, беспрерывно чего-то требовавших: правильно отдавать честь, бессмысленно шагать по плацу, заступать на очередное дневальство, недвижимо стоять в карауле, мгновенно просыпаться в пять сорок пять утра, засыпать по горну в десять вечера, отлично ездить верхом, делать два раза в неделю идеальные па на занятиях танцем и добиваться высоких результатов по Закону Божию; желавших подчинения, подчинения, подчинения. Католики Закон Божий не сдавали, строем ходили в свой костел. Магометане во время праздника Байрама днём ничего не ели, а вечером в столовой, всем другим на зависть, получали усиленный обед.

Над юнкером стояли отделенный, строевик-воспитатель, прапорщик, полуротный, «дядьки», господа старшие, унтер, фельдфебель, портупей-юнкер, старший портупей-юнкер, курсовой командир, инспектора классов, приходской священник и начальник училища с помощниками. Нужно уметь крутить шеей на триста шестьдесят градусов, опасаясь пропустить отдание чести однокашникам старшего курса или кому-то из офицеров. То и дело приходилось орать что есть духу: «Так точно, господин подполковник!», «Слушаю, господин полковник!», «Здравия желаю, ваше превосходительство!», «Рад стараться, ваше высокоблагородие!» Старались во всю грудь, так что окна классов и дортуаров, выходившие на плац, дрожали. Те церемонии его смешили, а муштра, цуканье, лишние дневальства и диктат раздражали. Неслось в голове: «Ведь пока целый год числился прикомандированным, на первом курсе, мог в любое время покинуть училище, в отличие от второго, когда оставить службу уже значило дезертировать. Так что же, почему не ушёл?..» Не было случая, чтобы обидели или задели его самолюбие господа старшие, инспектор класса или строевик-воспитатель, хотя слёзы у него кипели в глазах от несвободы. Но оставалось желание доказать отцу и матери, что он всё может перенести, если пожелает, что это испытание не он себе выбрал, а они – пусть видят: ему плохо. Каждое утро труба горниста будила «шпаков», которые вскакивали, не помня со сна своего имени, заправляли постель, готовились к утреннему осмотру, глотали горячий чай и спешили на занятия по математике или химии. А у преподавателя артиллерии на столе лежал штык от винтовки, и он часто, уставившись на штык и как бы с ним разговаривая, из-за любой ерундовой оплошности юнкера возмущался: «Абсолютное непонимание!» Одно такое утверждение заставляло юнкеров грызть науку артиллерию. И как бы учитель ни был строг, его всё равно любили, если знал свой предмет, если увлекал.

Говорят, тут в бывших училищных казармах хотят устроит первый выпуск военно-инструкторских курсов красных курсантов. А начинают молоденькие курсанты с ареста офицеров, бывших юнкеров. «Абсолютное непонимание!»

И при взгляде на охрану, на чёрные окна классов явственно вдруг встаёт твоя собственная прошлая училищная жизнь, казавшаяся навязанной, понуждающей. А может, лишь она правильной и оказалась? Строевая подготовка, гусиный шаг, привыкание к ходьбе и бегу, похороны штатского «шпака» перед присягой – как прощание с вольной жизнью, пробные манёвры, укороченные проходы, выезды на стрельбище, парадные репетиции, тренировки по тактике с измерительными приборами в руках, переходы в летние лагеря из Лефортово на Ходынку длиною в тринадцать вёрст через всю Москву с полным снаряжением и песнями, Покровское-Стрешнево, сосновый лес в Серебряном Бору, дачницы, хорошенькие жёны офицеров, возврат на зимние квартиры – всё встало в памяти вдруг с такой ясностью и чёткостью, что, казалось, вместо переклички красных часовых послышится сейчас училищный горн «Заряди, наведи, попади!» – приглашение на вечерний чай под навесы или на вечернюю молитву. Казалось, услышит вот-вот шаркающий шаг училищного домового – старичка Андрея Ивановича, поджигавшего и гасившего керосиновые ночники в спальнях. И смешки «поджигателю»: «Андрей Ивановичу – сорок одно с кисточкой!» И ответ домового: «С красненькой, господа!»

Накануне присяги не спалось: нервы у натасканных юнцов никуда. Перед присягой затребовали подписку о непринадлежности ни к какой политической партии с обязательством и впредь ни в одну из них не вступать – вот это он вызубрил накрепко. А в сам торжественный день пришлось стоять не меньше двух часов не шевелясь. Изредка подавались команды «смирно» и «вольно», чтобы строй мог размять ноги. Но в третьей роте у капитана Деева случились два обморока с его подопечными. Их поочерёдно приводили в чувство дежурные фельдшеры и снова ставили в строй. На середину плаца вынесен аналой со Святым Евангелием, Крестом и рядом знамённая площадка со стягами училища. Священник произносил слова клятвы, а юнкера повторяли вслух. Целуя Евангелие, Крест и флаг, как будто переходили в другой мир, отделялись от гражданки, от штатской свободы, приближаясь на шаг к обязательности и добровольности смерти.

Иная жизнь, иная жизнь. Виданое ли дело: поп соседней церкви, отец Северин, пришёл у нас лошадь просить. Ему назавтра отпевать одного покойника. А родне того не на чем доставить гроб на отпевание. И ведь до приличной степени состоятельные люди, но с такой скоростью обнищавшие, диву даёшься. Мы рады помочь – да у самих ни кучера, ни лошадок, ни мотора. Одни головёшки. И завязался меж нами разговор.

– Не слыхал, что ли, отец Северин, о нашем горе?

– В отлучке пребывал. И вот как у вас… Кучера-то хоронить надо?

– При больнице морг. Оттуда и увезли, закопали. Прибавилось покойников. И Богу работа, и тебе, отече.

– Мрут люди, люди мрут. Опыты. Эксперименты. Реформатики хотят победить солнце! Засунуть его в штаны, в гульфик. Их главное слово: чистка. Производят чистки поэтов, артистов, купцов, попов… всяческих буржуев и иже с ними.

– Спятили!

– М-да, обносились умом!

Помолчали.

– Как храм твой, выстоит? Зимой-то пострадал.

– Под самое Рождество Христово, м-да. У них в котельной авария. Они трубы перекрыли и ушли. А старосту нашего не уведомили.

– Кабы сообщили, с труб бы воду спустить. У меня ведь тоже как-то зимой прорыв случился, но тогда истопник разумный имелся.

– Так я-то под утро узнал, м-да, как пришёл к службе готовиться. А в храме-то сталактиты со сталагмитами. В лампадах масло застыло. Ржавая кашица на облачении престола, лёд под ногами – хоть катайся к аналою и обратно. Два киота повредились, разбухли, не запираются. Прокимен кое-как пропели, едва Евангелие отчитали, взялся за праздничную молитву – заходят горе-работники. Ремонтировать пришли. И прямо тотчас. Богомольцы мои зароптали. А те на них да со сквернословием, подрясниками обзывают, просвирками, юродивыми. Я взмолился Христу. Не дали докончить, разбили службу.

– Питекантропы.

– А труб в тот день так и не починили. Подумал я, подумал да свёз два киота и кое какие образа в Алексееву слободу. Там в тупике у храма Илии Пророка мастер один живёт.

– Лантратовых дом? Так то ж наши – староверы, а ты не наш.

– Кто сохранит, тот и наш – Божий. Нынче так. А того мастера мне хвалили. Он киоты живо поправит и складни подновит.

– Лантратов-старший? Запамятовал, как его бишь?

– Нет, старшой преставился. А то сын его – резчик знатный. Боюсь я за образа, как бы не явилися и за ними ко мне.

– Да-а… Кажется, будто рука человечества попала в ткацкий станок, а тот зажал её и проворачивает между своих шестерёнок. Как не сорваться, как верить?..

– Вера может истощиться, а истина не может быть утрачена.

– Молюсь, отече, о том, чтобы никогда, глядя на ужас ужасный, не прийти к мысли: «А есть ли Бог-то?» Никогда бы не свалиться в яму сомнения.

– Коли бы тайны существования Бога не было, мир оказался бы существенно примитивнее.

– Но как вынести невыносимое?

– Господь во всём участвует. Невыносимого нет. Большевиков перетерпеть надо, Максим Андреич. Оне сатаны, искушения расточают. Удержаться надо всякой душе от благ распределяемых, м-да. Примкнёшь – и вроде жизнь облегчилась, вот тебе уже и штиблеты выдали с кого-то или две воблы вместо одной в руки. Военного по званью повысят. Писателю санаторию дадут – пиши про нужды трудового народа. Артисту – главные роли и ангажемент на год. И всякий, от сатаны вкусивший, себя зауважает: вот он я каков – меня ценят, мне и апартаменты, и ангажемент. А потом в день и час раздававшие задаром с него спросят: что написал, что играл. Не то, братец, не то: ты про Бога играл, а надо про НеБога. И всё твоё с рождения накопленное, всё, чем жил, перевернут наоборот и заставят тебя поклоняться перевёрнутому: НеРождеству, НеКрещению, НеПасхе. Так-то, м-да.

– Э, да что говорить, каждый заплатит: и поддавшийся, и нет. Разве с меня не спросят?

– Вот на это я тебе, Максим Андреич, один сон расскажу.

– Не терзай, отече, избавь. Чужих снов не выношу и своих не рассказываю. Идти мне надо в учётный стол.

Но поп за мной увязался, и пока поднимались мы с ним вверх к Введенской горе, поведал-таки, что приснилось поразительное и невмещаемое в сознание видение. Сон из неисчезающих: вспомнить можно, а забыть нельзя.

Тем же днём вызван я в контору по учёту охотничьих ружей как бывший член клуба «Охотник и рыболов». Ситуацию прояснил, оружия не имею. Отпустили, взяв расписку. Возвращался домой пешком. Нарочно не брал ямщика, чтобы больше успеть повидать. Да и с ямщиками нынче мука, не сыскать – лошади дохнут, возчиков вербуют на стройки или мобилизуют в армию. Люди заметно похудели. Похоронные процессии часты, но полиняли. На дорогах выбоины, торцы растащены. Видел в проходном дворе рояль, разрубленный надвое. Вынести не сумели и хрясь топором для удобства. А может, просто делили пополам, горе-добытчики? По пути в сердце набрал столько горечи – думал, до дома не дойду. Образцы мрачных разговоров, матерщина, хмельная гармоника, в палисаднике распятая на кресте кошка, лживые лозунги, пьяные босоногие огольцы, злые очереди, полрояля, а главное, худые лица и встречные глаза – оглушительные глаза, как у той распятой кошки.

Прошёл мимо фабрики, хоть глазком поглядеть, что там. Поднял воротник, а шляпу, наоборот, нахлобучил; мимо своей фабрики хожу, как вор и тать. Много не рассмотрел. Ворота зачем-то в жёлтый цвет выкрашены и все заляпаны листами объявлений. Но новости до моих ушей и так долетают.

Управляющий еле ноги унёс, телефонировал на днях, что в руководство поставлены невежественные люди, трудовая дисциплина пала, но установлена жёсткая партийная дисциплина. Оборотных средств нет, но взяты высокие обязательства, выполнение каких возложено на сознательность свободных рабочих. Заместо моих ста пятидесяти сортов ткани еле-еле производят четыре. Рабочие же большей частью заняты созывом ячеек, цеховых советов, кружков, прениями, товарищескими судами и выборами. Шестичасовой рабочий день постановили убавить до пяти часов, но в те пять не укладываются – работать им некогда.

А уже после отца Северина, после учётного стола столкнулся на Генеральной, запамятовал, как нынче прозывается, со Спасовым. Доктор выходил из здания реального училища, переделанного в советскую контору с непроизносимым названием Отдвсебюркомвоен, к ожидавшей его коляске с превосходной парой в одну масть. От Огонька слыхал, доктор перестал объявляться в госпитале, на повышение пошёл. Да и в истории с лефортовским позором его имя всплыло. Но от подробностей избавлен, нынче наши взяли моду всё скрывать от меня. Решил мимо пройти, да Спасов окликнул. Выглядит прежним образом: вальяжный, излучающий доверие, разве что северный взгляд пуще прежнего, должно, от усталости. Пересказывать ему весь разговор с попом не стал, нынче небезопасно и с самим собою делиться. Но пророческий сон попа пересказал. И тут же получил отрезвление. Ох и смеялся Спасов надо мной, ох и насмешничал. А я смотрел и будто другого доктора видел – опять нового, не того, что на фабрике у меня мужичков пользовал, не того, что песни с нами певал. Одни же песни пели, одним восходом восторгались, одной радугой?! Завёл он со мной разговор об издержках мировых перемен, об уничтожении контрреволюции, о коллективном будущем, о нравственном преуспевании общества, в которое, вот ей-богу, он так же не верит, как и в свою медицину. Однако убеждал меня, что колебаться преступно: мол, видно и без микроскопа, на какую сторону Истории вставать – на правильную. Откланялся я, скомкав, не вступая в спор. Пусть думает, что убедил. Но послевкусие от разговора осталось, будто непрожаренной свиной печёнки нажрался, с кровью. И вот что странно – доктор смеялся, а глаза его не оттаяли.

Жизнь назарянина Исуса, Спасителя, называет товарищ Егор устаревшим анекдотцем. Нет, Спасов не есть человек с фиктивной репутацией, не выскочка на красной пене. Мы с ним ещё в Ейске знались. Он тогда в профессию входил, бредил идеями спасения человека наукою, открытиями медицины, вечным бессмертием. Но бессмертием не религиозным, а естественным, физиологическим. И тут в Москве сколько лет он служил нашим домашним доктором, фабричным врачевателем, даже в приятелях состоял. И как же мог я проглядеть в нём то самое «беспокойство новатора», которое отличает представителей большевистского племени? Как мог не увидеть в нём спятившего реформатика-передельщика, что, по словам отца Северина, хотят солнце в мошонку затолкать? Разве что смешки да разговоры «Брось фабрику, уйди, эксплуататор, на покой» могу отнести к той тёмной стороне луны его личности, которой он ко мне изредка поворачивался. И вот на тебе – доктор Георгий Фёдорыч оказался товарищем Егором, приспешником большевиков, человеком-квипроквó, не последним участником лефортовского позора.

Он, кажется, так и не схоронил своего «шпака». Никак не мог привыкнуть к караулам и нарядам. В караул назначались по три юнкера часовыми, младший портупей-юнкер – караульным начальником, и вёл четверых разводящий. Чуть зазевался, ответил не по форме, не вовремя поднял оружие на плечо, не печатал шаг, не выдержал промозглого ветра – получай взыскание. Сперва ограничивались выговором ротозеям, потом ужесточали – давали наряды. Если не действовало, ставили под винтовку на час, лишали отпуска домой или сажали в карцер под арест. Ртищев дошёл лишь однажды до «под винтовку на час». Но наказание не исправляло, лишь ожесточало и подстёгивало. А жаловаться нельзя ни дома, ни в казарме – на смех поднимут. Если чувствительность прятать за молчанием, тебя назовут чёрствым, скучным, холодным, но зато никогда не узнают о твоей нежности к миру, запрятанной в солнечном сплетении.

На стрельбище ходили всё на ту же Ходынку. Пройдя немало кварталов Москвою, юнкерам приходилось сохранять ровность дыхания, метко целиться. Ртищев любил, когда выпадало идти в «сигнальщики», флажком из укрытия показывать попадания и промахи. Его дразнило жужжание пуль над головой. Стреляли стоя, с колена и лёжа по неподвижным мишеням, другой раз – лёжа по движущимся мишеням и в конце – по внезапно появляющимся мишеням. Однажды пуля пробила его флажок и чиркнула по кисти, содрав кожу. Он досидел до последнего выстрела, и лишь когда капитан привёл стрелков к круглым призовым мишеням, обнаружилось, что сигнальщик необычно бледен и не может остановить кровь. На следующий день посмотреть на «молчуна» приходили господа старшие даже из других рот.

Запомнилось и хорошее в училищной жизни, к примеру, летние лагери, вылазки после отбоя на дачи в Серебряном Бору, порхающие гимназистки на каникулах, заворожённые военной формой, и отмечания важных календарных дат. Главное училищное торжество – День памяти иконы Казанской Божией Матери. Каждый год широко праздновали Пасху. На Крестном ходу в корпусной церкви сам начальник училища, офицеры с семьями. Дьякон-бас ведёт пасхальную службу. А на плацу после сигнала горниста в тысячу двести одну юнкерскую грудь поётся молитва: «Очи всех на Тя, Господи, уповают» и «Благодарим Тя, Христе Боже наш». А командир первой роты с фельдфебелем по традиции едут в столицу христосоваться с самим Царём и Царицей, где получают в дар училищу по золотому яичку с государственным гербом и драгоценными камнями.

Или вот памятное празднование в расположении, на зимних квартирах, дня Тезоименитства Наследника-Цесаревича – шефа училища. Классы тогда превращались в буфетные и танцевальные. Манеж украшался еловыми ветками, гирляндами из лилий, померанцем в кадках и лимонными деревьями. На выстроенной на плацу сцене ставились спектакли силами самих юнкеров, попеременно играли полковые оркестры. Открывал праздник торжественный молебен и парадный проход. По сторонам каре двора били фонтаны из духов и одеколона, подаренных парфюмерными фабриками бесплатно для распространения своей марки. А в гостях московские институтки с их наставницами. Белые фартуки, лёгкие платья, атласные банты. Вечером после постановки – бал в зале сбора. В манеже угощения, скамейки среди аллей зелени. Гуляние до полуночи. Эту часть праздника Ртищев недолюбливал – ему нравилась подготовка, превращение строевого плаца в зимний сад, сборка-разборка конструкций.

На службе бывало зябко и одиноко, бывало стыдно, когда не мог на кавалерийских занятиях с первого раза взять препятствие. Команда «Перемена направления на барьер. Ма-ааа-рш!» выводила из равновесия, хорошо, не выбивала из седла.

Наведывался в конюшни, прикармливал объезженного жеребца, слушал подсказки конюшего, тёртого мужика из вологодских. Добился своего, и потом мускулистый жеребец исполнял кабриоль на спор, за что, впрочем, попало от воспитателя – кто-то донёс.

Зато запросто получались упражнения на гимнастических снарядах: кольцах, брусьях и прыжки через коня с ручками – тот конь ему подчинялся. К гимнастике приучил отец, одно время состоявший в обществе «Русского сокольства». Да, в училище бывало стыдно, голодно, бывало и холодно, морозили руки и ноги на зимних манёврах. Теперь понимаешь, те два года на одной мальчишеской дикости, дерзости и лихости вынес: всё нипочём, вы – испытываете, я – сопротивляюсь. Тяга к преодолению. Природное упрямство, необходимость доказать, выносливость сулили крепкость и закаляли, давали взлёт и силу духа выдать родителям окончательное: в военных не останусь.

Мысли про холод заставили пробудиться. А ведь только что снился вороной конь с обозначенными на лоснящихся боках внутренностями. Лектор обрисовывал органы белым мелом и разъяснял юнкерам, как нужно учитывать в езде строение лошади. Дрёма ушла, почувствовал, как затекла спина, налилась тяжестью поясница от сидения на карнизе. Холодно, почему здесь так холодно? И окончательно проснулся. Он – на плацу, августовские ночи полны печальной прохлады. Терзает мысль: что же дальше?

Рядом через спящих пробираются, с остановками на горячий спор, громко разговаривающие солдаты-часовые. У одного в руках велосипедный карбидный фонарь, у другого – железнодорожный, под стеклом и с высокой ручкой. Фонари горят, но в слабеющей ночи уже полутьмы не освещают, бледнея в воздухе. Один другому зло:

– Язык себе откуси.

Его напарник, без остановки почёсываясь, словно от крапивных укусов:

– Платоныч, отдай, да и в расчёте.

– Отстань, грю те. Укуси себе за язык.

– Да не виноват я. Глянь, развалились тута, шушваль… ну вывалилось… как не подобрать? Вертай взад.

– Не канючь!

Вспомнились училищные нижние чины – барабанщики, горнисты, повара, конюхи, уборщики, швейцары, натиральщики паркетных полов, вечно пахнущие смолянистой мастикой, – их уважительно-ласковое юнкерам: «ваше благородие», «вашество». И в ответ: «Братец, не в службу, а в дружбу…»

За два года несения службы Ртищеву дважды выпадала честь быть дежурным по училищу и здороваться с тысячей юнкеров – сердце заходилось. Самому тогда всего восемнадцать-девятнадцать – признаваться себе в восторге не желал. Сейчас он старше, но мудрее ли?

Всё-таки есть необъяснимая странность в том гене завоевателя, что встроен почти в каждого человека мужского пола. Ген вояки. Иной раз ратник понимает мозгами, логикой выстраивает ошибочность своего выступления, но он уже втянут в бой, в азарт драки, и рацио его отмирает. Ему по нраву жизнь в полях и окопах, кочевье, грубое мужское сборище, обновление животного инстинкта, замершего в городской мирной жизни. Ему сладок и терпок запах чужой крови. А приведи его в чувство, встряхни его Бог, уложи на больничную койку, тут он в девяноста девяти случаях из ста приходит в себя, слышит запах своей крови, какой ни с чем другим не спутать. Удивляется, чего это нёсся с томагавком по тропе войны. А теперь вот томагавк взять нечем и санитарная нянька кормит его с ложечки, подставив ледяную утку под задницу…

Рядом с Ртищевым досыпали тревожным сном уставшие от трёх лет войны мужчины, полагающие, что теперь дело спасения страны обойдётся без них, ждущие освобождения от морока, отделившиеся от происходящего. К последним относил и себя – к отделившимся. Но чего добиваются собравшие их здесь?

Над брусчаткой плаца, занятого вповалку спящими, вставал рассвет второго казематного дня – вторника. До семи утра нужно оправиться и из одного хвоста встать в другой. В восемь учётчики продолжат волынку. Он надеялся к обеду или, в крайнем случае, к вечернему чаю быть дома на Ноевых дачах.

К семи утра, за час до начала приёма, к учётным столам выстроилась очередь, которая прибавлялась с каждым часом. Ворота работали на вход, объявления в газетах угрожающе повторяли и повторяли указ, предписывающий офицерам явиться на регистрацию в Красные казармы Лефортова.

Регистраторы явились к полудню, разом, как в строй. Они задержались в штабе, находящемся по соседству – в бывшем Офицерском собрании. Велено ждать указаний. Но промаявшись в безделье, новых вводных регистраторы-учётчики не получили и в двенадцать дня отправились в казармы. Сами они жаловались друг другу, что с ними поступают несправедливо, держа на жаре по девять часов светового дня, не давая карточек учёта, чернил, разъяснений, а главное, поставив их – всего-то десяток – против гидры в несколько тысяч голов. Догадывались они и о возможности нарочной дезорганизации: попотчевать офицериков ожиданием.

Люди в толпе логически предполагали, что учёт ускорит их освобождение. Разумеется, они не могли знать: учтённые не отпускались до особого распоряжения и оставались тут же. А особого распоряжения, которого так все ждали – и арестованные и охранники, – всё не поступало. В двенадцать дня возобновилась процедура переписи, в два часа пополудни подвезли хлеб и наконец установили чаны с водой, к которым пристёгнуто по одной жестяной кружке. По непонятным причинам водопровод не работал. Немедленно выстроился хвост и к воде, пересекаясь с хвостами к хлебу, в уборную, к коменданту и к столам учётчиков. В три часа обещали выдать супу, но не выдали и в четыре. Суп, говорят, подвезли, но не обеспечили раздачу мисок и ложек – разливать не во что. К шести закончилась вода в чанах, а в хвосте не сосчитать сколько народу. Ртищев остановился человек за пятнадцать до кружки на цепочке, которая бесполезно висела сбоку пустой ёмкости. Двое солдат бранились с третьим, по имени Сидор, видимо, старшим среди них. Не могли решить, кому идти таскать воду. Ртищев вышел из очереди, собираясь предложить свою силу таскать. Хотелось что-то делать, а не стоять. Он уже не рвался к учётному столу, догадался: не в регистрации дело. И завершится тут непредсказуемо. Чем кончат? Не самым ли страшным…

– Сидор, тебя как по батюшке?

– Прохор Иваныч.

– А Сидор как же?

– То хфамилья – Сидоров, понимать надо.

– Ты бы, Прохор Иваныч, людям дал напиться.

– Не положена пленёным напиваться.

– Воды дай.

– Не положено.

– Как так? Жаждой пытаете?

– Нешто мы звери… Кабы звери, загрызли б…

В толпе чутко прислушивались к разговору двоих.

– Так где же вода?

– Чем черпать? Вёдер нету, понимать надо.

– Так найдите вёдра!

– Ты, ваш благородь, не командувай тута… Встань обратново… А то колючей проловкой ручки белые свяжем.

К ним подскочил молоденький паренёк в холщовой толстовке, по виду, едва прошлым годом из прапорщиков. И взвинченным голосом заорал на Сидора, выворачивая голову вверх и закатывая глаза:

– Не смеешь, свинячья морда!.. Как в дисциплинарных немецких лагерях!.. Мы не пленные вам…

Солдаты гаркнули на орущего: «Рот тряпками забьём». Сидор молча пырнул штыком. Попал в руку пареньку, тот закричал тонко, по-девчоночьи, зажав запястье правой руки ладонью левой, через которую сочилась кровь. Его подхватили за подмышки сзади и уволокли внутрь толпы под неодобрительный гул:

– Да что же это, господа?!

– В лазарет, господа, в лазарет!

– Красный Крест где?

– Только что барышни проходили.

– Куда?

– Туда.

– Это чёрт знает что такое!

– Русские русских…

Сидоров протирал штык тряпицей и повторял: «Нешто мы звери, кабы звери, загрызли б…»

Ртищев обернулся к столам. Пить хотелось нестерпимо. Между всеми здесь ощущалась чуткая вежливость, желание подсобить, попытки отвлечься, развеять тоску наступления «последнего дня». На жаре в такой скученности вот-вот можно было ожидать вшей, запаршивеют люди тут.

Регистраторы, не дождавшись своего начальства из штаба, бежали за любой мелочью к Свечкину. А тот что мог им дать, сам с начала лета неожиданно для себя объявившись в должности коменданта инструкторских курсов и перепрыгнув в неё из шефа бригады грузчиков Курской-Товарной станции, а прежде из вахтёра подшипникового завода? Комендант жил безвылазно в стенах училища, спал в промежутках между скандалами, днём и ночью на нервах. К нему шли разные люди – гражданские и военные за протекцией, за объяснениями, со взяткою и выкупом. В первый день по фальшивому пропуску внутрь прошла графиня Толстая и принесла из штаба ещё пять пропусков на выход пяти человек. Тех пятерых вывели. Какая именно из Толстых, никто не знал, но – Толстая. Пропуска стали давать только за подписью товарища Спасова, его секретаря и двух уполномоченных ЧК. Все в штабе и с ними комендант ждали Чрезкома, наделённого полномочиями Бога или Предревсовета. Но в ожидании мифического Чрезкома многим – и Свечкину – становилось ясно, что дело поставлено из рук вон плохо. Нет хоть сколько-нибудь порядочного питания как караула, так и заарестованных. Солдатам и курсантам инструкторских курсов дали днём супу с воблой. Но суп оказался настолько горьким, что есть невозможно. Ропот поднимался с двух сторон и вот-вот мог привести к катастрофе. Но плюнуть и уйти от наблюдаемой бессмысленности и куролесицы останавливала коменданта партийная дисциплина. Как давний член партии РСДРП(б) он поднимался с низов и дорожил новой должностью.

Свечкин судорожно названивал по аппарату, просил сообщить, когда ждать Чрезкома. Но после тех звонков становился всё недоумённее лицом. Прошедшей ночью нескольких учтённых офицеров уводили в штаб. Ночами в штабе самая работа. В четвёртом часу утра – новый инцидент: в казармы заявился пьяный секретарь Спасова, буянил, приставал к караулу, заставляя поминутно отдавать ему честь. Вцепился в водосток и орал: «Пусть меня расстреляют, я всё равно скажу… всё равно скажу…» И ничего не говорил, но перебудил едва заснувших обидным, хлипким сном задержанных. Солдаты не знали, как поступить: отлупить пьяного или стерпеть – начальство всё ж таки. Отвели к коменданту. Тот едва прилёг подремать, пришлось разбираться и под конвоем выдворять секретаря из казарм обратно к штабным в Офицерское собрание.

Назавтра требовалось определить наряд на уборку отхожих мест. Завтра организовать вывоз больного с неснижаемым жаром – доктор опасается тифа. Завтра выдать Красному Кресту пропуска нового образца. Завтра наладить подвоз воды. Завтра продумать, как мириться с Идой. Попала та под горячую руку. Тут же история с графиней и двумя барышнями-лазутчицами. И как не отказать, если вышла новая директива из штаба: прекратить выкупы. Ида принесла шампанское и слухи: в городе говорят, красные курсанты расстреливают пленённых в тире кадетского училища по соседству с бывшим юнкерским. Москва ропщет. Москва прознала про аресты. Говорят, задержано от семи до пятнадцати тысяч, а может, и больше. Говорят, сотрудниками ВЧК арестована сестра милосердия из неприкосновенного Красного Креста. А москвичи собирают помощь по питанию господ офицеров. До Свечкина и прежде долетали нелепые слухи, что арестованных будут вывозить пачками на Братское кладбище и там закапывать. Ида, конечно, наговорила чуши. Верно её зовут: «чудо-стерва» и «турка захваченная». А девушки её хороши. Эх, придётся расплачиваться воздержанием за отказ выкупить её знакомого офицерика.

Свечкин пил шампанское Mumm и снова звонил по аппарату. У открытого окна кабинета коменданта собиралась группа людей, не иссякающая ни днём, ни ночью. К Свечкину приходили за всем и уходили ни с чем. Приходили с надеждой, уходили в безнадёжности.

В начале седьмого вечера регистраторы дружно снялись с места, закрыв столы, и ретировались под охраной к разочарованию неучтённых. Возмущение вскипело с новой силой. Люди терпели неудобство, неустроенность, но ради ясной цели – переписи. Когда же перепись откладывалась, приходил черёд негодования. Но и на этот раз солдаты сдержали напор, встав в цепь, зло озираясь, грозно рыкая, чтоб отступили за столы. Толпа и столы уже смела, тут снова прозвучали предупредительные выстрелы. Никому неохота так по-дурацки расставаться с жизнью – отступили. И снова общая мысль: что будет?

В девять вечера привезли миски и алюминиевые ложки для раздачи первого, хотя второе блюдо не предполагалось. Суп оказался жидок, жиже некуда. На одного задержанного – тридцать ложек и кусок хлеба. Отсчёт количества ложек в одну миску и пересчёт, коли ошибся считальщик, мучительны для ожидающих. Суп остывал на первых пяти ложках.

У входа в корпусную церковь появилась кривая надпись мелом во всю стену: «Никто не взял Его, потому что ещё не пришёл час Его». И три креста рядом, что означало на юнкерском языке особую важность сообщения.

Ртищев повернул к двери каптенармуса, задача – пробраться к карнизу, как бы не остаться на земле в ночь. Но наткнулся на давишнего молодого человека в холщовой толстовке. Тот, раздобыв где-то жестяную банку и кружку с цепью, переливал из одной в другую жидкость и быстро-быстро сломанной палочкой замешивал тесто. На самом деле ни жидкости, ни муки у него не имелось. Но готовил он своё месиво перевязанной рукой так ловко, так взаправду, что невольно поверишь и ужаснёшься критическому состоянию психики человека. Вокруг «кашеварившего» собиралась молчаливая толпа. А тот месил и подливал, месил и подливал – «Всех накормлю мучной похлёбкой», – приговаривал, поднимая счастливое лицо с невидящими глазами на однокашников. Обе руки его изрядно выпачканы кровью, то ли от того штыкового удара, то ли от орудования острой палкой. Он, казалось, не чувствовал боли, иногда лишь вытирая кровяные ладони о толстовку. Вокруг пошли неуверенные разговоры: «За доктором бы, в лазарет бы…» А парнишка всё повторял: «Всех накормлю, всех…»

Перед глазами Ртищева закачалась стена и, казалось, сейчас рухнет, опрокинется на него вместе с поплывшим стеклом окна. Он отшатнулся от падающей стены, от кружка стоявших над заваривающим мучную похлёбку. Стал пробираться в свой угол на шатких ногах, но тут же был остановлен знакомым голосом.

– Что я вижу, что я слышу, козерог ползет по крыше…

Обернулся, вглядываясь в лицо задержавшего его за рукав.

– Изместьев?

– Ртищев! И вы в мышеловке?

– Второй день.

– А я сегодня с утра.

– Вот болваны мы.

– А что же при параде? Впрочем, даже одного генерала тут видел…

– Я двоих.

– Вы где обретаетесь?

– У каптенармуса.

– О, а мы у карцера. Тут ведь Зельев с Чепрасовым.

– Отделенный?!

– Ах, какой чудный случай! Идёмте же, идёмте, я вас сведу. Вот так случай!..

Изместьев, бывший сосед по спальне в их полуроте, уверенно пошёл впереди, расталкивая слоняющихся неприкаянных. Ртищев цепко держался взглядом за васильковый полуфренч и белый шейный платок своего однокашника. При именах Зельева и Чепрасова растаяло одиночество, а с ним поутихла и тревога, не оставляющая второй день. Друзья по корпусу – вот это новость!

Каждым июнем традиционно сдавали репетиции и готовились к отбытию в лагери. Наступала пора облетания тополиного пуха. С тех самых пор, как ураган уничтожил Анненгофскую рощу, пустырь стали густо засаживать тополями, пух которых ложился на открытом плацу, как скрученный в веретёнца хлопок. Летящий летний снег приближал отъезд в лагери. Метательный снег. Мечтательный. Мчащийся снег. Мечущийся… Одним тополиное пуховое буйство нипочём. Другие от пуха страдают. Юнкер Зельев, командир отделения, каждый июнь попадал в лазарет с распухшим лицом, покрасневшими, слезящимися глазами и непрерывным, пока не пройдёт приступ, чиханием. Друзья-однокашники Чепрасов и Ртищев навещали отделенного, рассказывая в госпитальной палате про новости роты, про наставников Зуба, Пушку, Мон Шера, состоящих с господами юнкерами в необъявленной состязательной войне. Юнкера были скоры на проделки, воспитатели предотвращали, устраняли, оберегали и наказывали. Лазаретное заточение Зельева заканчивалось с выездом за город в лагери, где необъяснимым образом, без лекарств и примочек, проходили приступы и опухание.

Время бесчинствует. Нынешняя политика стала частью будничной жизни, прави`лом на ладье отечества: куда прави`ло повернёт, туда и ладья катит.

Обрушение нашей жизни диктует обдумать то, чего избегал, искать причины в том, чего не замечал, принимать, что отвергал. Определяю состав нынешнего воздуха, но совсем не так, как Ртищев приборами на метеостанции, а иначе – поиском причин, просчётов в общественной атмосфере.

Сват наш Рябинов из общества в общество скакал: сперва в Партии предпринимателей подвизался, после в Партию мирного обновления вступил, а пробыв два года, оказался в правлении Прогрессивной партии. Поиск лучшего союза шёл от необходимости обеспечить неприкосновенность торговых предприятий и собственности – это понятно. А к чему ярая критика монаршего строя? На чью мельницу воду лили прогрессисты? Разве что укрепились настолько приверженцы древлеправославия, что объединились в хартии и почувствовали силу отомстить романовской династии. Эк на что замахнулись, кабы знали… Ну, ножки трона подпилили, а удержать-то смогли? Не сумели, рухнул трон вместе со всеми хартиями. Потомки-наследники царя Алексея Тишайшего, раскол учинившего, нынче, по слухам, загублены поголовно. Что же, теперича древлеправославным радоваться о гибели, об отмщении? Или молиться о новых святых-небожителях на кровавом русском небосклоне? Выбирайте сами по вере вашей. Одно скажу, как бы потомки не обвинили вас, прогрессистов – а с вами и всех нас, староверов, – в обрушении империи. Вот будет злая неправда!

Спятившие реформаторы в октябре прошлого года и «предпринимателей», и прогрессистов, и меньшевиков, и кадетов, и царёву ставку, и прочих, прочих, прочих проглотили со сборными щами, не пережёвывая. Потому как у них аппетиты зверские. Но это про нас потом скажут: вы реформаторам дорожку протоптали. А измыватели и циники настолько внушили идею социального равенства простодушным, что выросло племя последователей и борцов, искренне верящих в справедливость диктатуры пролетариата.

Относительно себя скажу следующее: вот исправно платил я государственный процент в казначейство. Пайщикам исправно выдавал их долю. Оборотные средства наращивал. Копил запасной капитал и не притрагивался к нему, не считая личным. Чьим он был? Моим, грибовским. Но я кошельки всегда различал: для собственных нужд и нужд фабричных. И что же? С чем семейство оставлено? С нулём. Теперь всюду разгоняется, нарастает комом липкого снега разговор про буржуйские злодейства. Все ратуют за рабоче-крестьянскую правду. А у меня, купца-фабриканта, тоже правда есть. Своя. И тоже трудовая. Я у станочка-то постоял с младых годиков. Да станочки те не чета нынешним продуманным, англицким и германским. Праздности я не знал. А забот на меня валилось всё больше и больше: о детях, о домашних, о прислуге, о фабричном люде. Думал, чем кормить, чему учить, где лечить, как утешить. Не об одних почётных званиях, гильдиях и медалях водились мысли мои. Но всё вишь как обернулось, драгоценность моя: гильдии отменены, заслуги обесценены, а за золотую медаль нынче на толкучке разве что стакан сметаны сторгуешь.

Некоторые сияющие и ликующие человечцы, изымая и оприходовая чужое, думают, что справедливость восстанавливают. Какая же тут справедливость, когда у фарфорозаводчика-магната Матвея Сидоровича Кузнецова фабрики отобрали и присвоили? Его прадед Яков почти за сто лет до отмены крепостного права своё дело гончарное затеял. Потом его сынок Терентий подхватил, за Терентием – его сын Сидор, а после уже Матвей встал на семейное дело «фарфоровых королей» России, прославивших русского стиля посуду на выставках за границею. Вишь какие обиратели народу, буржуи заправские. А не трудовая ли то династия? С горшка-то вот так, с плошки-то глиняной до международных наград и звания «Поставщик Двора Его Императорского Величества»…

Политики вообразили себя хозяевами человека. Нынешние предводители всех нас с носом оставили. Всех обдурили, начав с заметных и ярких: Морозовых, Мамонтовых, Рябушинских, Второвых – начав с «буржуев» и продолжив зажиточными казаками и крестьянами. Рабочий пока не уразумел, но и его обобрали. Рабочий себя богатеем ощутил: ему же полномочий дали и к тому же назвали хозяином фабрик и заводов. Ему дали право на право иметь, а иметь он ничего не будет, удовольствовавшись обещанием свобод. Вот человечец наш, простак, душа наивная, взял и поверил. Да как не поверить… Страшна их конкретика. Убедительны антихристы. Соблазнительны сатаны. Тем более что кому-то вручили право на буйство. И тот, захмелевший от власти, уж задумываться не будет, поспешит в угаре размахивать булавой. Определённо так.

Казалось бы, говорю я об очевидных вещах, но они почему-то очевидны немногим. А догадавшийся, раскусивший, обречён наблюдать чужое падение. Не факт, что и сам не падёт. Уж слишком широки масштабы экспериментов. Уж слишком велики скорости перемен. Диву даёшься череде законов, декретов, штрафов, правил, условностей, директив, угроз. Диву даёшься смене прогнозов: от победного до проигрышного и обратно. Веришь в торжество справедливости, а наблюдаешь картину осыпания примет, знаков, координат и оценок, говоривших в его пользу. И на твоих глазах разворачивается пейзаж катастрофы. Словно бы Тайную Вечерю подменили и на неё пришли Иуда, Пилат, Лонгин, Каиафа, Ирод…

И сдаёшься. Такому миру ты не попутчик. Миру без справедливости – ты не полюбовник и не созерцатель. А поиск справедливости, нахожу я, – чувство, вделанное в человеческий организм. И вот-вот произнесёшь крамолу: если у меня справедливости не будет, пусть и мира такого не будет. А всё же, всё же… не произносишь.

Существует такой феномен, какому разгадка пока не найдена. Ниспровергатели-экспериментатели, реформатики-испытатели, отворители кровушки знают, что собаку вешать на суку али ложку серебряную упереть в ресторане безнравственно, а те же убеждения в отношении человеков и чужих стран у них теряются. Вешают, воруют и отбирают.

И если Бог твой – лгун, сифилитик и марвихер, то тебе помирать в мире лжи и гнили. Если же Бог твой честен, строг, взыскателен и милосерден, у тебя самого есть шанс на отбеливание.

Пугают красные зарницы в небе и негаснущие красные звёзды на башнях, но что роптать на землетрясения, ураганы и циклоны. Берегите свою свечу. Не гасите лампаду. Лампады не будет? Масла не будет? Свечи не будет? Зажгите спичку, и пока она горит, успейте взмолиться к Господу со словом благодарности, что разрешил быть на Его земле. Не ропщите на события, о смысле которых ничего не понимаем.

Когда это случилось, Ртищев находился в поездке по Италии с Ильёй и Евлампией. Они задержались в Риме, договариваясь с одной из галерей о покупке двух картин прерафаэлитов. Оставались технические вопросы вывоза и доставки, а дальше домой, в Россию. И вот – обескураживающие новости октября 1917 года. Переворот. В Петербурге, а за ним и в Москве вооружённые восстания большевиков. Как можно быстрее свернули дела, недооформив всего пакета документов и оставив вопросы препровождения картин на совести и добром слове римского коммивояжёра. В Москву прибыли во второй половине ноября, когда всё было кончено.

У власти стояло правительство пролетариата. Узнавали от родных и знакомых, как тут всё шло в те дни. Говорят, Москва одними училищами и держалась, юнкерами и кадетами: кого выбили, кто сложил оружие. «Товарищей» хоронили открыто, помпезно, в кумачовых гробах, юнкеров – тайком при свете факелов на братском кладбище у храма Всех Святых во Всехсвятском, скрытно отпевая ночами по домам.

Вторая ночь Ртищева на карнизе прошла в мучительных снах. Приходил покойный отец, напоминал про заброшенную гимнастику. Мать упрекала за покосившуюся отцову оградку и торопила: «Едем, Олег, едем». Карниз широк, но короток, не вытянуть ноги. Полускрюченная поза напомнила об уюте походного чемодана-кровати, никогда прежде не считавшегося уютным. Чемодан-кровать, как и окованный вместительный сундук, полагался всякому выпускающемуся юнкеру от казны. Сундук заполнялся по утверждённому списку на выданные триста рублей обмундированием, куда входила шинель солдатского образца – на четырёх крючках вместо пуговиц, как у Государя, парадные и будничные сапоги, каракулевая папаха, суконная фуражка, непромокаемый плащ – тот самый, которым Ртищев по дороге сюда прикрывал мундир, а теперь пихал то под голову, то под бок, – двубортная кожаная куртка, две пары перчаток, китель с шароварами, две гимнастёрки, походное ременное снаряжение, свитер козьей шерсти, по две пары суконных и галунных погон, три пары нижнего белья, дюжина носовых платков и полотенец. На выданные вдобавок сто рублей юнкер-выпускник обязан приобрести револьвер, шашку, компас и цейсовский бинокль. С таким приданым каждый выпускник корпуса выходил в офицеры. Юнкера горячо обсуждали, где достать хорошего сукна диагоналевые шаровары с кантом, как нашивать золотые галуны на погоны, можно ли «Цейса» с объективом Тессара выбрать по каталогу или непременно ощупать и проверить, разглядывая барышень на бульваре рядом с магазином оптических приборов. Помогали друг другу советом и делом, первогодков журили за складочки на галифе – имеют право, они-то ведь сами уже господа старшие.

Далеки дни братства, но снова рядом алексеевцы: Зельев, Изместьев и Чепрасов. Вчерашняя встреча на брусчатке произвела фурор. На них кисло оборачивались. А они то и дело перебивали друг друга: «А помните, помните?» Изместьева распирало от гордости: «Господа, господа, смотрю – лицо знакомое, ну да, ну он – наш отличник. У тебя ведь, Ртищев, по первому разряду все предметы зачтены? Высший балл по всем дисциплинам? И шпоры ты первым из нас получил, да? А помнишь своё прозвище? Денди! Да, Денди, господа, помните, как он обижался? А у самого часы с музыкой, манжеты первейшей свежести, сапоги блестят, а скрип, скрип помните? У нашего Денди скрип особенный: гоголистый».

Ртищев смущённо улыбался, но к чему вспоминать, что ни разу не срезался и не любил прозвищ. Зельев, самый старший из них по возрасту, хлопал себя по бокам от радости: «Ну надо же, надо же… Ртищев, вот свиделись!»

Дружно смеялись, вспомнив похороны «шпака», о которых прежде так много рассказывали господа старшие, а потом довелось и самим новобранцам принять участие в похоронной процессии.

– А вы, Чепрасов, в кавалеристских рейтузах для езды…

– Ртищев в кальсонах и фуражке приказчика.

– Это Зельев в фуражке. А я при мундире, в кивере и в штиблетах на босу ногу.

– А китель на вас длиннее положенного, до колен доставал. Это третий разряд по дисциплине, не глядя!

– А как горели факела, господа… как в средневековых ночах!

– И погребальная колесница торжественно ползла во всполохах…

– Господа, вы прыгали, как индейцы в набедренных повязках!..

– А вы, вы-то сами… без штанов.

– И чучело «шпака» – самого равнодушного в беснующейся процессии.

– Я удивляюсь, как господа дежурные офицеры нас не привлекли. Ведь ор и грохот стояли знатные. Сковородки перекрывали голоса чайников и медных тазов.

– Лично у меня – походный самовар, знатно помятый по бокам. Нечаев по наследству передал, из господ старших.

– Дежурные офицеры знали час своего выхода. «Шпак» погребён, юнкера – в спальни, и тут их выход. Всё чинно и благородно.

Ртищев убедил друзей к вечеру перебраться от карцера в расположении второй роты в уголок каптенармуса, там тише и свободнее, поскольку основная плотность толпы ближе к столам учёта, линии охраны и «воротам свободы». В противоположной от въезда стороне чуть меньше сутолоки, чуть больше воздуху и тишины. Гул и гудение не прекращались сутками, едва снизив тональность ночью и усилив её днём до надрывного крика. Десяток тысяч одновременно говорящих или орущих глоток – мощная сила. На ступенях крыльца службы каптенармуса сложилась твёрдая компания: генерал, прапорщик-первогодок и четверо «алексепупов».

Бывший отделенный Зельев радость встречи и смущение прятал за упрёками друзьям: «Взгляните, Олег Львович, наш Чепрасов только что в газыри патронов не навтыкал. И вы, подпоручик, тоже мне, вырядились в парадный мундир…» При том и сам Зельев в синей черкеске. Среди них, крылечников, в гражданском виде один Изместьев.

В затянувшемся глубоко за полночь разговоре при лунном свечении Ртищев ловил на себе короткий ласковый взгляд отделенного. Прощаясь на ночь, и молчаливый Чепрасов высказал нежность от встречи, как мог. Он сдавил Ртищева своими лапищами и попытался поднять: здоров, здоров по-прежнему.

В разговорах выяснилось: Зельев в чине штабс-капитана уволен из действующей армии по ранению. После излечения устроился в столице на чугунолитейный завод Сан-Галли, а потом ушёл к их конкурентам в «Товарищество Добровых и Набгольц», вернувшись в Москву. Должность хорошая, инженерная, жаль, слишком мирная, штатская. Молил судьбу ещё повоевать. И вот вымолил Переворот, большевистское восстание и социал-демократов у власти. Немногословный Чепрасов обожающими глазами спаниеля глядел на отделенного с Ртищевым и крутил в руках пустой портсигар – сигареты давно кончились, и подобное мучительное обстоятельство выводило из себя даже такого уравновешенного человека.

Ртищев узнавал новости военного мира, не имея понятия о них в своей прежней «секретарской» жизни:

– Атаман-печаль застрелился, как я слышал?

– Генерал Каледин? Ещё нынешним февралём. Не выдержала офицерская честь кромешного позора.

– Корнилов, Верховный, погиб весною.

– Да, одна граната. Одна! Именно в его комнату, и необъяснимо убила его одного.

– Про Нечаева Павла что известно?

– О, Нечаев – штабс-капитан девяносто третьего Иркутского полка… Говорят, у Капеля в Сибирском корпусе, да жив ли?

Ртищев на первом году сдружился с Нечаевым из господ старших, тот опекал его целый год до своего выпуска.

– А что Андрей Иванович – наш домовой? «Поджигатель», помните?

– Убит при штурме училища, никак не хотел уходить.

– А полковник Сыртланов?

– Преподаватель тактики? Убит в 1915-м.

– А наш училищный адъютант, штабс-капитан Корженевский?

– Пал смертью храбрых. В 1916 году на Македонском фронте. А помощники начальника жмутся сейчас по тыловым городам юга.

– Подполковник Толмачев?

– Потерял руку в 1914-м.

– А полуротный Глухов?

– Погиб.

С каждым вопросом становилось страшнее задавать следующий.

– А Мон Шер? А Зуб? А Пушка? А…

Зельев раздосадованно отвернулся. Казалось, перечислять беды нет сил.

Ртищев снова с расспросами:

– А начальник училища? Генерал Хамин как?

Отделенный во второй раз отвернулся. И надолго.

– Неужто убит?!

Отделенный прищурился и зло отчеканил, тыкая Ртищева в то, в чём тот вовсе не виноват.

– Хамин – в РККА, в Петербургском Всевобуче заправляет.

– Не может быть… У этих?

– У тех самых.

Зельев с Ртищевым близко смотрели друг на друга, и из одного взгляда в другой перетекало понимание страшного, осознание приближения перелома с хрустом. Грядут события, которые перемнут людей, изменят мир их, потому тут и держат в заточении: готовят показательную перековку. Большинство окажется не готовым к ломке, уступят, поверив в светлое будущее, как коллективно поглупевшие.

Тут Чепрасов очнулся от мрачного погружения и заговорил:

– Начинали с чистой радости и вот дошли до безнадёжной печали. Эх, не видали вы, господа, как Хамин каждому отъезжающему в Действующую армию собственноручно вешал на шею именную серебряную иконку Казанской Божией Матери. По-отечески, в благословение алексеевцев. И вот военспецом во Всевобуче. Запросто наплевав на присягу.

Изместьев протянул со слезою в голосе:

– Что с нами сделают, а? А, господа? Я вот пипифаксу выменял на табак.

Молчание, слишком разделяющее на троих и одного. Изместьев, чтобы сбить паузу, продолжил:

– Господа, я на «север».

– Туда не войти, вот-вот через порог перельётся… А табак я бы ни за что на бумагу не сменял.

Изместьев в ответ на ходу:

– Голубчик Чепрасов, если довольствие будут раздавать, займите мне.

И тотчас исчез за чужими спинами.

Отделенный рассказывал Ртищеву об Октябрьском перевороте, с победы которого и года нету, а социал-демократы так упрочились.

– Эх, видели бы вы… Представьте, Петроград пылает, в городе объявлено военное положение. А тут на Знаменке в Александровском училище собралось около трёхсот офицеров и юнкеров, студенты сбежались. Перекрыли подходы к Кремлю, насколько смогли. На Тверской «двинцы» с юнкерами схлестнулись. Убитые, раненые – в первом же боестолкновении.

Чепрасов перебивает:

– И какая коварность судьбы, представьте! Временные после февраля перетащили восемьсот арестованных из тюрьмы Двинска в «Бутырку», чтобы через три месяца те выпущенные из-под ареста «двинцы» стали опорой восставших большевиков и смели Временное правительство к чёртовой прабабушке.

Зельев продолжил:

– Наши алексеевцы проволочные заграждения установили на проходах в казармы. На крыше усадили пулемётчиков, по четырём сторонам – пулемёты в окнах первого яруса.

– Вдобавок толщина стен…

– Да, толщина стен и полное обеспечение провизией, водой, боеприпасами, вы понимаете, господа, могли позволить здесь продержаться до подхода основных сил защитников Москвы. Но основные силы так и не подошли.

– Да как же… Проклятие!

– Бои у «Метрополя», у Страстного монастыря. Оказалось потом, дольше всего продержалось наше Алексеевское училище. Чуть раньше сложили оружие кадеты – мальчики, двенадцатилетние дети. Полковник Рар…

Ртищев вскинулся, услышав знакомую по училищу фамилию:

– Владимир Фёдорович?

– Когда от фабрики Натана в Госпитальном переулке перевезли гаубицы, а из Мастяжарта…

– Из Мастерских по ремонту тяжёлой артиллерии? В бывших банях Шустова?

Ему нравилось произносить те слова – он бы и себе не признался, но нравилось, – словно прежнюю, понятную им троим жизнь восстанавливал.

– Да-да, от Шустова перегнали трёхдюймовки и стали проламывать стены снарядами. Пролетарии окопались по периметру казарм, из окопов стреляли. Сами бы они юнкеров не выбили, их встречали заградительным ружейно-пулемётным огнём. Но гаубицы, господа, гаубицы!

– На входе арки пробоина…

– Это вы, Ртищев, ещё по углам не видели, там сильные повреждения. По пулемётным гнёздам целились. Когда пушки загрохотали по обоим училищам, полковник Рар кадетам велел сложить оружие, переодеваться в штатское и просачиваться в город, по домам, к мамкам.

– Спас, значит… А сам?

– И сам ушёл. Он ведь кадетский корпус временно возглавлял. Находился в Москве на излечении после тяжёлого ранения. Говорят, из Лефортово прямиком в Кремль, примкнул к державшим там оборону. Потом слух прошёл, будто он в Риге. Но не берусь утверждать.

– Про Ригу и я слышал. Про полковника Рара, господа.

– А ведь тогда юнкерам удалось взять Кремль и Телеграф. Но большевики сумели поднять солдат. Революционные солдаты запрудили улицы города, возводя баррикады. Шли бои за мосты и вокзалы. По кремлёвской стене лупили трёхдюймового орудия. Товарищи Кремль изрядно отреставрировали.

– Про пушки мать и сёстры пересказали, как страшны удары. С Воробьёвых круч стрелял артиллеристский дивизион. В домах и дачах посуда ходила.

– На пятый день алексеевцы сдали три из пяти зданий казарм. Кадеты почти пять дней продержались, наши юнкера дольше, но итог один – у власти Советы. Трупы девятерых мальчиков свезли в Скобелевский морг. Их оттуда выкупал директор кадетского корпуса.

– Дед?

– Он самый, генерал-лейтенант Римский-Корсаков. Девятерых мальчиков выкупил и похоронил. Пусть хоронили их без почестей, но по православному. По городу ещё рыскали в поисках юнкеров и кадетов, но в морг не сразу заглянули.

– Зельев, отчего вы так близко знаете те восемь дней? Вы тогда здесь… и в морге…

Отделенный взглянул на Ртищева, на вопрошающе смотрящих со ступеней генерала и «прапорщика» и, ничего не ответив, прислонился к чугунной стойке крыши, устало закрыл глаза, мгновенно уснув сидя. Проживание заново тех дней вытянуло из него силы.

Вчерашний разговор, кончившийся внезапным сном отделенного, утром вспомнился в подробностях. Девять гробиков… Ртищев проснулся раньше других из компании «крылечников». Рядом спали, ёрзали, просыпались люди, вымотанные третьими сутками неустройства. Здесь некого стыдиться за свою помятость, несвежесть лица, отросшую щетину – все в одной упряжи, но глаз режет.

Заря вставала мутная, с вязкими облаками. День обещался быть пасмурным. Вспомнились приборы, считывающие прогнозы погоды в Лосином острове и на бедемаровской станции, – как-то там Урванцев без него обходится? Затянувшая квадрат неба над плацем облачность могла бы дать отдохновение от полуденного жара.

Следом проснулся сосед генерала по ступеньке крыльца: с виду прапорщик-первогодок. Разговорились. Он начал воевать в 1914-м, сбежав из дома и прибавив год. Поступил вольноопределяющимся в казачий полк. В 1915-м вышел в командиры полуроты Пехотной дивизии. В начале 1916-го его направили в Лефортовскую пехотную школу на ускоренные полугодовые курсы прапорщиков – и он тут не новичок. Закончил с отличием, вернулся в действующую на Румынский фронт. За участие в тяжёлых боях командованием представлен к офицерскому званию.

– Два дня как получил офицерский чин, и тут грянул Октябрьский переворот. Досада.

Ртищев удивился:

– Так зачем же вы пришли?

– Ну так два дня-то я ходил в офицерах.

Хрипло спросонья окликнул Зельев:

– Вы сами-то, Ртищев, не так же? Недействующий офицер. Не воевали, а явились. Простите, господа, под конец стал свидетелем вашего разговора.

Ртищев не успел объясниться, проснулся Чепрасов и с улыбкой, ожидая от всех догадки, спросил:

– Господа, а вы помните, какой сегодня день? Мне во сне пришло.

– Среда.

– Ничего подобного. То есть да, среда. Но сегодня день нашего производства в офицеры. День выпуска, господа! Вы помните тот август?

Зельев с Ртищевым задумчиво подсчитывали дни.

– Невероятное коварство судьбы – так распорядиться нами: тогда мы – свеженькие подпоручики, алексеевцы-московцы, теперь – пленники стен своего же училища.

– И отметить нечем.

– Сейчас бы шампанского…

– У коменданта спросите. Видел в открытое окно, как он Mumm в походную кружку наливал.

От Изместьева ворох новостей. По слухам, в среду учётные столы снова будут открыты не раньше полудня вместо обещанных восьми утра. За стенами, говорят, днём собирается внушительная толпа родни, требующая освобождения арестованных. К ночи толпа разрежается. Прошёл слух, что разрешены передачи от родственников, первые поступили и осели у коменданта. В списке разрешённого хлеб, яблоки, квас, папиросы. Запрещены водка и почему-то сельдь. Но пока непонятно, как отыскать в толпе того, кому передача причитается. Полностью остановлены выкупы на волю. Ни залог, ни ходатайство не помогут. Этот вопрос на контроле местного ВЧК в штабе Офицерского собрания. Новый слух – ищут генералов и полковников. Их, якобы, выявляют для регистрации вне очереди и препровождения. Препровождения куда, никто сказать не может.

Случившийся здесь Изместьев занял сразу три очереди: за хлебом он – семьдесят второй, за водою – сто седьмой, к учётчику четвёртого стола – двести семнадцатый. Хвост за супом ещё не вырос – не занимал.

– Господа, как удачно складывается, всюду в номерах есть у меня семёрка, легко запомнить! А то вчера перепутал номера в двух хвостах и отстаивал свой номер едва не до кулаков. Я же точно помнил – триста сорок четвёртый! Да вот стол спутал, не третий, а пятый. И люди, скажу я вам, господа, едва не озверели. Не хотели пускать ни в какую. Где же братство, где солидарность? Я бы и вам, господа, занял. Да там на каждого пролезшего такой гвалт поднимается, ох, мамочки мои, барышни. И что с людьми в толпе происходит? От скуки и безделья живут сплетнями, слухами и питаются жалобами коменданту. Безусловно, сделаем скидку на ужасные условия содержания, но всё же нельзя так терять лицо. Скоро и до интриг дойдём, станем людьми торговать.

Изместьев всегда слыл самым неусидчивым из их четвёрки. Да, собственно, и четвёрки-то не существовало – просто соседство в спальне его койки с койкой Ртищева создавало некоторую близость. Но Зельев, Чепрасов и Ртищев держались особняком. Изместьев умел находить хорошее в дурном – жизнерадостность спасала его от погружения в мрачность Чепрасова, философскую тревогу Ртищева, критическую трезвость натуры Зельева. Даже попадание в венерический бокс училищного лазарета и хождение в халате с красными обшлагами, по которым венерического сразу отделишь от всякого другого больного, не расстроило его, а, напротив, развеселило. Лежать в лазарете – как в бест[5] ^{укрыться.} Он пропустил тяжёлое физическое испытание – маршбросок в полном снаряжении из зимних квартир в лагери. После излечения выздоровевших привезли в расположение на училищном рыдване с крестами по бортам.

В ближайшем окружении все знали, Изместьев – ещё тот штукмейстер, скандалист, картёжник, бузотёр, не без лёгкого налёта аферизма. Он человек из тех, кого в дверь, а они в окно – то есть не избавишься, и к тому привыкали. Однажды он был изгнан из училища, но потом восстановился. Изместьев всегда умел выкручиваться. По его жалобе провели в училище прокурорскую выездную проверку и нашли исключение неправомочным. Хотя среди юнкеров существовало мнение, что исключили того за дело: ссужал первокурсников деньгами в рост и одного едва не подвёл под выстрел в висок.

Ртищев когда-то ловил себя на отвращении к привычке гарцевать на месте и к румяному детскому лицу Изместьева с жульническими, бегающими глазами. Но то давно прошло и больше не раздражало. Сейчас знакомое лицо лишь роднило с воспоминаниями о двух училищных годах, которые прежде он считал вычеркнутыми из жизни, а спустя время – важными и обязательными к прожитию.

По собственным словам Изместьева выходило, что в Красные казармы тот пришёл с испугу, на всякий случай, как бы хуже не сделать. Не прийти – это прятаться. А прятаться от новой власти тот не собирался и даже держал наготове одобряющую или осуждающую фразу о ней, вытаскиваемую, как царский паспортный лист или удостоверяющую справку от домкома, из нагрудного кармана в зависимости от случая.

Из нынешнего набора новостей всех взволновала новость, касающаяся генералов. Штаб «крылечников» быстро предпринял спасательное действие. Генерала убедили переодеться. Его мундир свернули в скатку и запрятали вместе с фуражкой в солдатский сидор «прапорщика». Ртищев отдал генералу свой непромокаемый плащ, Чепрасов добыл дырявую соломенную шляпу, Изместьев пожертвовал шёлковым шейным платком. Зельев убеждал генерала, что соломенная шляпа – не порочащий его головной убор, а приём временной маскировки перед лицом противника. Бессолнечная погода вполне позволяла продержаться в таком одеянии до вечера.

Но до вечера держаться не пришлось. Генерала увели.

Жгу в камине прошлую жизнь. У огня столько голосов: особенно жалобно плачет и плавится в огне стекло.

Сейчас требуется жить быстро, а хочется всё медленнее и вдумчивее. Не один революционный год я в себе несу, а много лет счастья до него. Благодарен Богу за всех моих. Ещё более благодарен за тех, кто моими не стал. Они прошли мимо. И в том – награда.

Но как же мы сдались, кому подчинились? Отгораживаться надо от спятивших, какие из страны сделали несуразицу. Досада переполняет. Горечь переполняет, как иногда желчь поднимается изнутри и прогоркло становится на языке. А сил противостоять нету. Подвиг невозможно совершать ежедневно. Но жить в состоянии готовности к нему можно. И то не всякому. Лишь особому человеку, который в острый миг угрозы оставит недоеденную яичницу, недопитый чай, решится и поведёт за собой остальных. Где-то гроза – надо примчаться под грозу и втащить ребёнка под укрытие. Где-то в то же самое время рушится под напором воды мост – невозможно броситься туда и подставить плечо под опоры. Невозможно бросаться в стороны, когда с неба ливень, молния сжигает дерево, под которым ты спрятался, а у тебя самого под ногами поток и вода подходит под горло.

Вот Ртищев рассказывал про форшоки – слабые сейсмические удары перед землетрясением и расколом тверди. Столько мы упреждающих форшоков слыхали, да не обращали внимания, не внимали, ничего не меняли!

Страшное в своей простоте открытие: назревание революции никого не трогало, ибо никто не хотел верить в абсурд. Формула заблуждения.

Как так вышло, что новое правительство, подхватившее демократическую революцию из ненадёжных «временных» рук, осуществившее переворот в октябре 1917-го, рушит жизнь тех, кто пошёл за революцией? И народ тому правительству подчиняется в большей своей массе. Как? Что мы не досмотрели прежде? Чем не умаслили? Чего не упредили?

Мне понятнее их предводители и вожди: там кого ни возьми, объяснить можно причину выверта, аномалию. Авантюристы взялись исправлять скверную душу буржуазии, задевая по пути и мещанина, и купца, и крестьянина, и рабочего. Энтузиасты разрушения.

Но почему народ спутал лучшее с худшим? Почему выбрал абсурд? Ради чего согласились на нынешнюю разруху, развал и неурядицу – не пойму. Весь транспорт нынче стои`т: от простого деревянного трамвая до всей железнодорожной сети Викжеля[6]. С хлебом перебои. У крестьян зерно отбирают. Фабрики встали. На заводах перебои с сырьём. Ледяную зиму без топлива и с промёрзшими полами в домах пережили, вторая грядёт. Разгул чрезвычаек и чрезвычалок. Тюрьмы на лозунгах разрушили, а на деле сажают народец поболе, чем в царское время.

Так в чём же их пролетарское счастье? В чём радость?

Говорят, свободу получили. Э-э-э… позвольте. Крепостное право отменено уже больше пятидесяти лет, так что же? Сильно они той свободой воспользовались? Поначалу даже попадались те, кто не хотел от помещика уходить. Да-да, обратно просились. Потому что на свободе надо своим умом жить, надо ответственность иметь за себя и за семью. А мало кому хочется. Спросить с фабриканта – это они спросят, едва им на день жалованье задержи. А как фабрикант выкрутился при дороговизне материалов, станков, при наступлении конкурентов на пятки, при снижении спроса – это уже не их пролетарского ума дело.

Поддерживают узурпаторские законы, против них же направленные. Диву даюсь, сколько всюду глупого народу народилось.

Жгу бумаги, сжигаю прошлую жизнь. Они добровольно от неё отказались. Пусть она им не достаётся.

Четвёртое утро в узилище началось с громыхания по железу. Ртищев едва протёр глаза, как увидел молодого паренька в табачного цвета бархатной куртке. Тот безуспешно пытался взобраться по перилам и чугунной стойке на крышу крыльца, пристроив папку под мышку. Но папка вывалилась у него из рук, и по брусчатке рассыпались листы. Ртищев поднял несколько. Это оказались рисунки.

– Недурно.

– Вы находите?

Паренёк покраснел. На шее у него алел шёлком бант.

– Куда это вы стремились?

– На крышу. Оттуда обзор хороший.

– Подсобить?

– Премного благодарен.

Ртищев подсадил паренька, потом подал папку. Они разговаривали вполголоса, рядом ещё досыпали, хотя плац погуживал утренним благодушным говором. Сейчас пленный человек окончательно проснётся, протрезвеет головою и поймёт: он всё там же, в стенах, куда заточён вот уж четвёртые сутки, и голос его потеряет благодушие.

Паренёк в табачной куртке уселся на коньке крыши, устроил перед собою папку с бумагой и карандашами.

– Как имя ваше?

– Хрисанфов.

– Да, но имя же имеется?

– Капитон.

– А вас ведь сейчас караул снимет, Капитон.

– Не снимет. Я рисовальщиком тут. Меня сам товарищ Егор поставил. Солдаты знают.

– Вы что же, красный художник?

– Отчего же красный. Я студент. Но меня от курсов ваяния и живописи направили на задание.

– И в чём же оно?

– Зарисовать.

– Что же?

– Контру.

Ртищев уставился на сидящего верхом на коньке. За макушкой того нимбом полыхало свежее солнце. Ртищев прищурился – так нестерпимо било по глазам.

– Слезать сами будете.

Парнишка принял всерьёз, обронил карандаш.

– Простите, простите. Вы лично мне симпатичны. У вас глаза со светинкой. Хотите я вас зарисую?

– Да бросьте.

– Нет, ну правда… Меня направили сюда для фиксации действий Оперода. Ну, для отчётности…

Умывшись, оправившись, Зельев, Чепрасов и Ртищев искали знакомых среди вновь прибывших, сразу заметных в толпе по их неуверенности. Потом привычно проверяли хвосты. Люди твёрдо стояли к столам. Наблюдали за хвостом к отворённому окну коменданта. Тот принимает по одиннадцать жалоб в день. Почему не десять и не двенадцать – не объясняется. Чепрасов предлагал побег. Не сказать, что идея сильно нравилась алексеевцам. Но и оставаться в таком положении невозможно. Над плацем висит дух испражнений. От временно развёрнутой кухни правее арки идёт дух овершей капусты. Ветра нету. Парит. Люди постепенно мрачнеют, смотрят удручённо, огрызаются. До драк дело не дошло, до дуэлей и не дойдёт – оружия нету. Но стычки то и дело возникают от скученности, безысходности и напряжения. Чепрасов отправился показывать отделенному пути претворения своей идеи побега. Ртищев пошёл в лазарет навестить захворавшего «прапорщика», всего лишь два дня бывшего офицером.

Все они попутно искали возможности разузнать о генерале, но никто ничего не слышал или передавал явный бред вроде того, что все высшие чины будут скинуты с Дворцового моста в Яузу.

Генерала увели вчера. Когда они разбрелись по двору в поисках пищи, воды и новостей, к их крылечку приходил вооружённый патруль. Не помогли непромокаемый плащ и дырявая соломенная шляпа.

«Прапорщик» теперь сидел на табурете лазарета за видавшей виды занавесью. Рядом лежали на походных раскладных кроватях трое больных. Возле них суетились сёстры милосердия и вполголоса обсуждали «испанку». Ни доктора, ни старшей сестры не видно. «Прапорщик» спросил Ртищева о генерале, получив отрицательный ответ, повесил голову.

– Если с генералами так, господин подпоручик…

Его самого здесь долго не продержат, дадут порошки и отправят обратно. А обратно – это куда? Где его место? На крыльце? Курицей на насесте… Ему дурно от воды и общей кружки, он больше не может пить привозную болотную воду. Когда починят водопровод? Доктор говорил о холере, как бы не началась эпидемия. Одного тифозного вывезли в город и одного потерявшего рассудок, не выдержавшего пытки страхом.

Вернувшись к крыльцу у службы каптенармуса, Ртищев обнаружил всю троицу в сборе. Изместьев спешно собирал пожитки: несессер, походный чайник, флягу. Рисовальщик сидел внизу на ступенях и что-то чиркал в своей папке.

– Так вы же говорили, выкупы прекращены? – допытывался отделенный у Изместьева.

– Так-то оно так, но выпал случай. Я сумел записаться у регистратора. И меня отпускают, господа.

– И пропуск дали?

– Дали.

– Везунчик вы однако, Изместьев.

– Не собираюсь быть платяной вошью. Тут ведь и тиф начаться может, в такой-то толкотне.

– А где выпускают записанных? – оживился Чепрасов.

– Я иду к коменданту, а там пояснят.

– Пожалуй, и я с вами. Проводить товарища… Тьфу, как нынче испоганено хорошее слово.

– Ну так идёмте, – без энтузиазма в голосе позвал Изместьев. – Что же, господа, рад, рад. Когда бы ещё… А тут вот несчастье свело. Желаю, желаю и вам… всем… и мне желайте. Выйду – похлопочу, мамочки мои.

Изместьев обнял Ртищева и Зельева. Подхватив Чепрасова под руку, скрылся за спинами ставших в кружок курильщиков. Посвежело. Поднявшийся ветер унёс с плаца запах прелой капусты.

Ртищев с отделенным уселись на ступенях рядом с рисовальщиком. Тот достал из кармана куртки ломоть серого хлеба. Поделили на троих. Заедали грусть. Даже привычное призрачное рушится, и сосёт печаль под ложечкой: генерала увели, «прапорщик» попал в лазарет с «прононсом», как говорили юнкера, теперь ещё выбыл Изместьев. Грустно, но всё же, выходит, освобождение возможно, и зря они бросили стоять в хвостах на перепись…

Зельев делился с рисовальщиком.

– Едва истёк цензовой срок командования батальоном, как…

– …лично мне ваша компания глубоко симпатична.

Вернулся Чепрасов, загадочно округляя глаза: есть разговор, бросьте вы этого передвижника.

Встали втроём, сблизились.

– Проводил. У коменданта народ толчётся. А вот звонить он ходит в кабинет заместителя директора корпуса. Странные эти «новые люди», вы заметили, господа, у них логика отсутствует. Отчего же сразу не занять кабинет с аппаратом? Они всё донельзя усложняют, а потом перебарывают. А у Изместьева действительно пропуск, он вошёл к Свечкину, и там я его оставил. Должно быть, уже ломовику свистит или на подножку трамвая вскочил, счастливчик.

– Штукмейстер этот Изместьев, ловкач.

– Господа, нам нужно вечером сделать променад до апартаментов коменданта. Ориентировка на местности. Определить дислокацию.

Подошёл художник. Ртищев разглядел под рукой рисовальщика знакомые фигуры.

– О, Капитон, да вы наше прощание зарисовали? Дайте взглянуть.

– Оставить на память?

На нескольких рисунках изображены спящие вповалку люди; сидящие на земле в позе бессилия и безразличия, смотрящие в одну точку; стоящие за супом с пустыми мисками; собирающие с ладони крошки; голуби между офицерских сапог; свалка возле учётных столов; регистратор, сделавший кляксу на карточке, комкающий листки; пьяные солдаты с оглупевшими рожами, играющие в цуцика; кружки на цепи; лазаретные носилки с больными, доктор с бородой клинышком, разделённым на две части; усталые сестрички милосердия с красными крестами на косынках – у одной так знакомо-беспомощно кудри выбрались на щёку; генерал под конвоем. Ноги, руки, лица, затылки – неразличимая мешанина. И на последнем – четверо обнимающихся людей, явно провожающих, без радости встречи на лице.

– Так вы за нами наблюдали… И как это ловко у вас выходит. Похоже. Я знаю одну художницу, – Ртищев вдруг задумался. – Погодите, господа, смотрите… Капитон, дайте-ка сюда.

Ртищев развернул рисунок к Зельеву и Чепрасову.

– Этот Изместьев – и не штукмейстер даже. А сволочь!

На рисунке с натуры у человека в васильковом полуфренче, которого обнимали другие, на шее повязан платок. Тот самый, что вчера утром отдан генералу.

– Иуда.

– Ничего нового… Он и прежде считался проворным.

– Проворные всегда опережают на старте, но проигрывают на финише.

За обескуражившим событием они пропустили первые удары грома. И подняли головы от рисунков, когда толпа бросилась в их сторону, топча кого-то на бегу, поднимая и снова опрокидывая. В первые же минуты внезапно пролившегося дождя их крыльцо облепило под сотню человек, давивших телами на задних, а передних обхватывая руками, чтоб не вываливались из-под навеса крыши. Чепрасов, Зельев и Ртищев под ливанувшим всей мощью холодным дождём пристроились на карнизе, тесно прижавшись, но это едва спасало от струй и ветра. Гроза, похоже, накрыла всю Москву, знатно громыхало. Большая часть арестованных осталась под открытым небом, малая часть распределилась по крылечкам или жалась к стенам.

Ртищев уступил место растерявшемуся рисовальщику, прятавшему папку с рисунками под бархатной курткой. Фуражка, китель, шаровары Ртищева в миг стали тяжёлыми и противно липли к телу. Быстро продрог. Плац казался кубом аквариума, куда вливают воду из чана. Мечталось о зюйдвестке и макинтоше.

Дуговые нити красных вольфрамовых зарниц и белых сабельных молний, грохотание запаздывающего грома, струи ливня под порывами ветра ослепили, оглушили, распластали, ещё раз доказали человеку его беспомощность перед стихией. Молния, полоснув по холсту небес фосфорическим всплеском, высветила, запечатлела магниевой вспышкой фрагмент неестественности состояния человека в сосуде, куда вливают воду. Человечки бултыхались в воде, прилеплялись друг к другу и сливались в однородную сырую массу.

Ртищев стоял напротив окна, буквально в двух шагах от своих, но за грохотом не слышал их голосов. Что-то подтолкнуло, и под окрики друзей он ринулся в сторону лазарета. Там действительно требовалась помощь двум отчаявшимся сестричкам. Трое офицеров помогали привязать занавес, растянутый по углам. Ткань, порядком намокнув, отяжелела и выгибалась на ветру парусом. Но вчетвером мужчинам удалось справиться с влажной парусиной, накрыть ею полати и носилки с больными. Едва натянули, как шатёр рухнул. На своём месте, не посредине, Ртищев остался стоять, вытянув руки вверх, – и тут высокий рост, зачастую приносивший неудобство в обыденной жизни, помог справиться, удержать полотнище. Рядом кто-то стонал. Офицеры перекликались между собою, сноровисто привязывали края материи к ручкам окон и водосточному жёлобу. Ему крикнули: «Держитесь, подпоручик!» И только когда края накрепко затянули, он смог опустить затёкшие руки, не дав мокрой парусине полностью обвалиться на тела больных. Маленький доктор бездвижно сидел у кого-то в ногах и ничего не предпринимал. Рядом кто-то сильнее застонал. Сестрички толковали про лонгетку: «Шину наложили, вот бы гипсу достать». Ртищев вынырнул под дождь. Одна из девушек, приоткрыв край придуманной крыши, позвала Ртищева рукою к ним. Тот упрямо мотнул головой, разбрызгав капли с волос и носа, и нагнулся за оброненной фуражкой, а сестричка быстро опустила полог.

Возвращаясь, видел заварушку у цейхгауза, но вникать не было никакого желания. Встал снова возле своих, опустив голову, чтобы хоть немного уберечься козырьком от щиплющих струй, смотрел под ноги, на ручьи между камней, и вспоминал недавний разговор их троицы.

Чепрасов в Красные казармы явился по той же причине, что и Зельев: офицерский долг. Он даже заехал за отделенным, и они вместе прибыли в Лефортово к училищу. Чепрасов говорил, как рад Ртищеву, но и удивлён его присутствием: «Вы же не офицер. Простите. Не служивший офицер». Объясняться Ртищеву не пришлось: оба друга понимали его мотивы, откинув первое изумление.

Сам Чепрасов воевал с австрийцами, попал в газовую атаку под Осовцом, рассказал про сослуживца-смельчака, перерезавшего проволочное ограждение и поднявшего за собой отчаявшихся в отравленном воздухе солдат. Потом прошёл Комиссию по ранению, комиссован с больными лёгкими. Но и трёх месяцев дома не высидел: вернулся в действующую, в «Железных стрелках» походил, в бригаде у Брусилова, в казачьем кавалерийском полку; в Карпатах ранен, потом полковой госпиталь, оттуда направлен на долечивание в Москву. Как многие, с любопытством встретил Февральскую революцию, но к октябрю уже прозрел. Чепрасов – из семьи Перловых. Хозяин китайской чайной пагоды на Мясницкой – его двоюродный дядя. Ох и ругали китайщину на Москве, когда вылез дом в стиле шинуазри, словно бельмо на глазу, среди боровиков-особняков купеческих. А после привыкли, теперь же перво-наперво всякого гостя сюда везут – диковинку показать. Китайская эта «шкатулка» с народной читальней внутри простоит, по его мнению, лет двести, не меньше. Чепрасов из чайного дома и отправился в лефортовские казармы по указу большевистского правительства.

А отделенный Зельев – из Черкизовской слободы. Говорит, там вокруг церкви Введения «на платочках» одни Зельевы и живут. Ткачи, на капиталы со своего труда выстроившие храм. Зельев с Чепрасовым спорили, что дольше простоит: китайский домик или церквушка «на платочках». Зельев верит, что когда-то в честь их ткаческого рода в Москве улицу назовут. Брак его родителей – мезальянс: отец – из мещан-ткачей, мать – дворянка из рода Сулимы. Своим прадедом, участником войны с французами в 1812-м году, он очень гордился. А родители гордились его выбором военного дела.

Мысли про военную судьбу однокашников отвлекали Ртищева от неприятного ощущения ледяных струй за шиворотом, от хлёстких шлепков по щекам. Людям свойственно в дожди и грозы искать убежища. Но здесь не спрячешься. И в шуме ливня приходили мысли о гибели. Вот если их так же никто не слышит в городе и стране, как они сейчас не слышат друг друга, то с ними, возможно, завтра или через неделю сделают что угодно. Возможно, на том жизнь и кончится. Что он знает о себе? Как поведёт себя человек в последние минуты, никому неизвестно – и ему самому тоже. Но одно он может себе обещать: оставаться мужественным, принимать уготованное с достоинством. Не просить, не вымаливать, не дать надсмеяться над его последней слабостью.

Гроза бушевала три четверти часа. Потом стала отходить на окраину и долго ещё слышалась клокотанием грома, как будто Старик-Бог вдохновенно бил в литавры. Стемнело раньше, до времени, и видно было, день не просветлеет. В упавшей полутьме зашевелился окаменевший народ на плацу. Зрелище рисовальщику предстало редкое. Словно перед ним разворачивалась батальная сцена в её финале, в поражении людей от превышающего их силы противника – стихии. С неба каплет мелкий дождь, под ногами ручьи, ветер налетает порывами, но слабеет. Люди снимают с себя липкие одежды, выкручивают пиджаки, мундиры, черкески, куртки, френчи. Люди выливают воду из башмаков. Сесть тысячам и тысячам промокших некуда. Лужи. Люди стоят, вибрируя голыми торсами. Сколько так стоять, когда уйдет вода – неясно. Кисло пахнет мокрой шерстью. Плац быстро из серо-зелёного стал белым, а потом и исподнее стянули, нательные рубахи и кальсоны, обнажив мускулы сплошь мужских тел. Вешать мокрое некуда. Как просушить – неизвестно. Прохладная августовская ночь не сулила быстрого высыхания.

Капитон радовался, что спас рисунки, и принялся за новый: под его карандашом возникала гроза над Москвой и скрюченные тела под чёрным небом, а ещё ходящие босиком, обнимающие себя руками, скукожившиеся и, наоборот, подставляющие злое лицо ливню, может быть, плачущие – кто же в дожде разберёт.

Два часа дотемна на плацу было парко, потом студёность ночи забрала своё. Люди нахохлились, притихли, словно опечаленные пуще прежнего, что и природа против, не с ними. Люди перебирались на островки, откуда стекли ручьи, оставляя пятна просохшей брусчатки. «Вот и обмыли нас перед смертью».

Притих караул. Иные из караульных и сами попали под ливень наравне с задержанными, другие видели в картине скопища вымокших людей что-то неправильное, ненормальное, могущее произойти и с ними. Той заварушкой у цейхгауза, как выяснилось, была толкотня с красными курсантами за проход внутрь здания. Курсанты дрогнули под напором, но примчались солдаты на подмогу. Штыками отогнали толпу от дверей: они готовы были мокнуть сами, но не дать поблажки офицерью. К тому же, впусти задержанных в спальни и аудитории казармы, так и не соберёшь их: как углядеть за тысячами людей, десятки или сотни которых отлично знают расположение, все закутки, ходы в подвалы и на чердаки.

Кто-то из охраны зычно крикнул: «Пшу дают! На-а-а-а-а…летай!»

Но никакого движения в сторону кричавшего не образовалось. Никто не ринулся. Люди вяло копошились над мокрым бельём, потеряв силы, смыслы, отчаявшись удержать надежду на благополучный исход.

Китель Ртищева распластали на карнизе, но понимали, что высохнет нескоро. Несло сыростью и потом. Рядом крутился Капитон с виноватыми глазами, будто это он грозу в город привёл. Уселся на корточки возле Ртищева. Тот сидел, упираясь спиной в стену, положив руки на колени и смотрел вперёд, но, казалось, смотрит куда-то назад, далеко-далеко.

Капитон заговорил первым:

– А я бы из Чикиревки не выбрался. Кабы не красные активисты, не поворот в сторону крестьянина, так бы и пахал на помещичьем наделе. Рисовал я с дитячьих годов. Ложки раскрашивал, петухов, свистульки. На ярмарке в Тамбове торговали. Там как-то портрет одной барыни сделал – вот она мне и сказала: ты, говорит, Капитон Хрисанфов, есть художник. Иди, говорит, в город, в школу искусств. Это ещё до первой революции, до февраля. Куда, говорю, мне, говорю, работать надо. А она портретик забрала, заплатила с лихвою.

– И вы поехали? – полюбопытствовал из вежливости Ртищев.

– И нет, пахать надо. А как активисты пришли в Чикиревку комячейку выбирать, так сразу с революционной прямотой спросили: «Чего делать умеешь, товарищ?» А я с революционной прямотой ответствовал: «Рисовать бы мне». Они говорят, поезжай, говорят, в Тамбов или в саму Москву, помещик пущай сам на себя пашет.

– Опять не поехал?

– Не, тут решился. В город перебрался. Поступил в школу ваяния и живописи. И даже говорить по-иному стал, слышите, как говорю? По-городскому. И много слов новых выучил. Оченно мне тутошняя жисть нравится. Не то что город, не. Так-то я деревню люблю. А нравится, как бурлит всё, времени нехватка. На моих глазах строится новое общество, где людей уравняют.

– Так-то и уравняют, под гребёнку?

– Ну как вы не понимаете?.. Как же объяснить…

– Объясните, будьте добры.

– Не злитеся. Не будет бедных и богатых, будут социально равные. Сами выбирать станут жисть свою. Учиться бесплатно, задарма. В усадьбах помещичьих санаторию устроят. Всякий распоследний кучер, трубочист или кочегар в ту белую санаторию заселится на отдых. Деньги отменят вот-вот, натурообмен останется. Скажем, хочу я красок или бумаги, иду и получаю.

– А отдадите что?

– Отдам?.. Не придумал. Может, мне тогда дадут, чем меняться. Хочете, куртку вам свою сниму? Согреетесь…

– Бросьте.

– Экий вы гордый. И одежда бесплатной будет для всякого строителя революционного строя. И в театр бесплатно, и в шапито, ага. И в больничку бесплатно лягу: хошь грыжу лечи, хошь чирей. И дети мои станут учиться в какой выберу гимназии.

– У вас и дети есть?

– Вымышленные. Я рисовал их. Будут учиться в гимназии, куда и подступиться не мог, а нынче зазывать нас станут – к нам, к нам. Ликвидация безграмотности всюду полным ходом. Прежде бы я три класса церковно-приходской кончил, а тута и все семь. Дома́ бесплатно станут давать. У нас вон одна студентка-акварелистка в спальне Рябушинского живёт…

– На Спиридоновке? За что же такое счастье?

– Вот вы смеётесь, а она воспитательницей в Детском доме-лаборатории, ага. Там из детишков методом психо-а-на-ли-тики изготавливают новую соцалистскую личность. Представляете, говорю, какой грандиозный икспримент? В будущем не нужно станет терять время на перековку – сразу вырастет человек, верующий в идею победы мирового пролетариата. Я тут же поверил, когда к нам активисты приехали. И всё правда. У меня место в общежитии, талон на питание от школы ваяния, и даже куртку вот выдали – не хотите надеть? – со склада случайных вещей. Выписали по разнарядке: куртка – одна штука, штаны – одна штука, штиблеты – две пары. Штиблеты пока одни получил, ношеные.

– Что же так?

– А ноги-то две у меня. Зачем четыре туфли? И в общежитии я ненадолго, говорю. Жильё скоро будет своё, отдельное у каждой ячейки общества. Путешествовать хоть в Африку, хоть в Австралию. Города знаете какие будут? От Москвы до Питера – один город, вот какие, ага. Один город Москвапит.

– Постойте, а проживать там будут москвопитцы и москвопитицы?

– Смеётесь… А поезда? Поезда будут, как у товарища Троцкого. Я нарочно ходил на Рязанский вокзал, смотрел, потом зарисовал по памяти, тама не разрешалось. В одном вагоне спальня, в другом – салон для общих встреч, в третьем – ресторант, ну, столовая по высшему разряду, потом ещё вагон-библиотека, вагон-баня, вагон-кинотеатр, а за ними вагоны с курями и чушками. Весёлый поезд, агитка.

– Поезд вашего Троцкого военный? Бронепоезд?

– Зачем же? Войн не будет. Чужие к нам не придут, мы с другими странами вместе интернационализму начнём строить. А врагов удушим в зародыше.

– Вы душить станете?

Капитон изумился:

– Ну зачем я? Тяжкое это дело – понимание. Вот вы мне глубоко симпатичны, потому агитирую. Бросайте своё офицерство, переходите к нам. Хотя и в звании, сможете остаться и вступить в Союз безработных офицеров.

– Мне в красный Союз?!

– Я точно знаю, можно, говорю. Оперод занимается набором старых специалистов, военспецов оттуда мобилизуют. Я рисовал в Офицерском собрании, в штабе на допросе, и наверняка слышал. А перейдёте, так вам всё спишут, скостят, если против советской власти воевали. Слово даю.

– И вы за меня слово готовы дать?

– А что?.. И дам. Говорю, глаза у вас хорошие, со светинкой. И как вы во враги попали с такими-то глазами?.. Как не чувствуете эру перемен и возможностей? Эру равенства и братства.

– Простите, а какая прежде эра была?

– Эра ретрогрессии. Так агитаторы сказали.

– Дураки агитаторы.

– Эх… Ну… Ведь для всего человечества бьёмся, чтобы все как один в одно дыхание, понимаете? Так и будет, как большевики бают. А кто не верит, те – люди с психологией среднего разночинца, без мысли высокого полёта. Чудно́ мне, говорю, ага. Вот завтра приду зарисую, без мундира даже лучше. Вижу, нынче засыпаете…

– Давайте тогда произведём натуральный обмен: я вам – книжицу, а вы – рисунок.

Ртищев достал из портпледа книжку.

– Анне-н-ский. «Кипа-ри-со-вый ларец». Стихи… И не жалко вам? Ну, благодарствуйте, читать я люблю. Вы всё же бросьте гордость свою. Нету унижения тут. Подумаешь, суп по счёту ложками. Я, бывает, по три дня не ем. Подумаешь, солнце им закрыли во дворе-колодце. Солнце и суп – мелочи. То ведь за ради будущей светлой и радостной России. И потому нужно металл ковать в душе, души должны стать железными.

– Опорожняться под приглядом часового тоже ради вашей светлой России? Вшой обрастать?

– Cтерпеть-то можно.

– Малое стерпишь, и большим нагадить не побрезгуют. Сдаётся мне, Капитон, всё тут происходящее – чумная прелюдия.

– Чего ж тут такого?!

– Да недопустимые же вещи! Не мыться который день – норма? Завшиветь – норма? Пить не давать – обычное дело?

– Вы же добровольно пришли.

– Но и уйти хотел добровольно.

– Так-то да… Трудно людям стерпеть. Но ради чего? Ведь каждый должен задуматься про великое хоть раз в жизни! Иначе… чего же… что тут, на земле?..

– Тут предвестники упразднения морали – вот что тут. Позор не в том, что человек унижен, не брит, помят и стоит, как попрошайка, за супом. Позор в том, что без его воли делают с тем человеком. Позор на тех, кто поставил человека в такие условия…

– Идёт эра преображения. А вы какой-то непроходимый пистимист. Доспорим завтра, ага? Утром свет ловчее ловится, приду пораньше… А за книжицу моя вам благодарность… Эх…

На ночь глядя думалось, нет, врёте: солнце – это не мелочь. А посреди ночи Ртищев проснулся от тишины над плацем. Совершенная тишина, от какой сердце заколотилось. Днём – суета и сутолока, днём – чепуха и вздор слухов, вечерами – разговоры о судьбе и воспоминания. А ночью – жилые огоньки караулки или свечение окон солдатской казармы вызывают сосущую тоску по дому, воле, уюту.

Запертые спят сном усталого, вымотанного, обессиленного великана. И кто тут заперт? Как один, все люди долга, чести, присяги, преданности. Разные люди, но общее у них – воинская доблесть. Истреби их, и кто останется? Так непроницаема мгла, что, кажется, нет никакой возможности выйти отсюда.

Необычная глубинная, ямная тишина во тьме училищного двора-колодца искривила картинку: будто лежат на поле тысячи мёртвых тел. Нету шатающихся в бессоннице. Нету шеренг на водопой. Полная оцепенелая вечность. Жуткое зрелище. Аустерлиц? Мукден? Плевна? Осовец?

Раскаты тишины. Мир почил.

И вдруг кто-то рядом закряхтел, заворочался, а наискосок от того другой обиженно, по-ребячьи всхлипнул. Живы. Или это во сне они живы, да живы ли наяву? Если выживут тут, на брусчатке, под дулами, то, быть может, жить будут долго.

Почему такая воодушевляющая поначалу война закончилась позором и приблизила развал? Как бы ни были светлы хоругви, они блекнут, становятся запятнанными, если под ними идут на чужие земли. А флаги родины твоей могут быть черны от крови, но не запятнаны, и твоя война против завоевателя твоей земли не кончится никогда.

Пока мы удивляемся, испытатели-реформаторы насаждают советы на фабриках, в министерствах, банках, университетах и даже в банях.

Пока мы удивляемся, они реквизируют и экспроприируют.

Пока мы удивляемся, они ставят под ружьё.

Пока мы удивляемся, они отменяют нашу прошлую жизнь вместе с нашим удивлением.

Не одних большевиков и «временных» виню я в развале. Виновники появились задолго и привели нынешних, сами того не понимая, за ручку к власти, о чём теперь, безусловно, жалеют, лишившись не только министерского портфеля, но и возможности заниматься теорией и свободно говорить. В Думе заседали напыщенные дураки. Важные, бестолковые мундиры, упивающиеся по утрам своим благообразным видом в зеркале с золотой рамой, едущие в Собрание с мыслью о высокой личной значимости. Министры, а по сути – пустышки, последователи реформаторов из предводителей дворянства и философов-теоретиков. Нынешние передельщики пожиже тех убеждённых теоретиков-марксистов. Нынешние замешаны на тех дрожжах, но пекут пироги на свой стол. Пуришкевичи, Протопоповы и Родзянко, парламентаристы, октябристы, прогрессисты и прочие «-исты» называли друг друга сумасшедшими, надеялись победить «тёмные силы», сами ими и являясь, издавали «полезные», реформаторские законы, вводили новаторские методы государствостроения, продвигали безумие. Дорога новая, а кочки старые.

Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?..

Большей частью упрёки адресую верхам, развалившим армию, подорвавшим репутацию царственного дома, не отстоявшим семью гибнущего Государя, нажившимся на чужой бестолковости, сорвавшим куш недальновидным хапугам в партикулярных вицмундирах. Но и их не могу назвать единственными и окончательными виновниками. Оправдываю. Потому как не могли они – старики в бакенбардах и париках, престарелые и благовоспитанные министры-бургомистры, воришки и махинаторы – заглянуть в душу антропофагов в человечьем обличье: троцких и ульяновых – духовных индивидов без моральных ограничений, транслирующих законы пролетарской морали. «Передовые» из Думы не могли предугадать глубины цинизма их скинувших, потому как в пространствах их голов и селениях совести нету абриса таких изуверств и преступлений.

Из двоих вождей видел однажды Льва Бронштейна: он говорил весомо, авторитетно, прислушивался к себе и явно восхищался своей речью. Говорил как опытный оратор, но настолько самовлюблённо, что выглядела та речь вызывающе. А толпа внимала, благоговела, отдавалась, как сучка в течке кобелю. Главной задачей их социальной революции он называл разрушение исторически сложившегося русского государства и замену его на политическую конструкцию коммунистического принципа. Толпе не важно, что сверху, с дырявой бочки, ей высказали требование о разрушении её собственного дома. Стозёвая толпа снизу жадно следила за чеканным слогом и рубящими жестами. Оратор, рассекая воздух, словно бы рубил мясо из той толпы. И слушавшие, не замечая сами, превращались в груду человечины вокруг бочки. Я не из слабонервных, но поспешил уйти с площади. Слишком кровава риторика верховенствующей группы, не замечающей парок дыхания отдельного человека.

Об Ульянове-Ленине сужу по воззваниям и действиям его правительства, о князе Кропоткине и Плеханове – по их теоретическим работам. Все они, такие разные, схожи в одном – в уверенности, что обладают личным правом революционить, расколошматить мир, взорвать существующую основу и начать строить её заново. По их, разумеется, лекалу. В той уверенности – поползновение на полномочия сверхчеловека, на привилегии Бога или Сатаны – кого кто выберет, – но то и другое чрезвычайно привлекательно, не ново и смертельно опасно для возжелавшего. Жажда власти по натиску кровотока оказывается в таких людях мощнее импульса подать руку утопающему на твоих глазах. Реформаторы проходят мимо водоёма: им недосуг, мир кроить надо.

«Нижних» я могу упрекнуть в слабомыслии, в ведóмости, в привычке подчиняться. Им словно новые глаза вставили, а старые пальцем внутрь протолкнули, как резиновым куклам. Простаки кричат про скинутое ярмо буржуйского правления. Сами тут же подставляют шею ярму потеснее – диктатуре социал-демократов. Уж те-то затянут потуже. Уж те-то не подадут им яичко к Пасхе, не похристосуются. И вот что удивляет до крайности: прежде любое новшество от помещика и фабриканта, даже облегчающее труд, встречалось в штыки – ишь, мол, чё удумал – ещё больше из нас жил вытянуть хочет. Сейчас же нововведения принимаются на ура, хотя открыто причиняют зло.

Обвинить могу и обывателей, к коим и себя отношу. Мы за суетою обыденщины, за верою в думских, в военных, в государственников, получивших от нас полномочия дела ворочать, проглядели, как разворовано наше доверие, как упущено время, как запаршивела жизнь отечества. Вера моя в прогресс и цивилизацию подорвана, потому что под лозунгами прогресса и цивилизации царское правительство, потом Временные, а затем и большевистское племя стали воевать народы, земли, государства, жизни. Сперва вступились за братьев-славян, после втянулись, позарились, польстились на перекройку миропорядка. Итогом – жертвы, эпидемии, разруха. Не может быть такой цивилизации и такого прогресса.

Так чья же вина, если не в полной мере ни тех, ни других, ни третьих, ни четвёртых? Вина общая, на круг. Вина – в части неразборчивости, небрежности, нечистоплотности души. Тёплые мы, тёплые, прав Господь. Кто задушил ребёнком соседскую кошку, став взрослым, и соседского ребёнка задушит. Большое падение в малом грешке.

Однако точит сердце вина невиновных.

Всякая ночь Ртищева тут ни разу не вышла спокойной. Сон прерванный, сбивчивый. Он пробуждался каждые два часа, иногда два часа с четвертью. Жгли мысли. Коль светлые такие ребята, как юный художник, за дело возьмутся, не выйдет ли и вправду у них светлое будущее для всех?

Утро вставало тягуче-медленно. Под неподвижностью влажности и сыри плац превратился во впадину озера. От мокрой одежды шло испарение. Сквозь утреннюю дымку просачивались пока не золотые, но с сероватым налётом рассветные лучи. Туман стал подниматься, уходя кверху и открывая узкую полосу над грудами тел в тряпье, постепенно оставляя между землёй и белым своим полотном зазор всё шире и шире, будто кто-то медленно за шнур поднимал римскую штору. Любопытно следить за исчезновением белой испарины и ждать, когда весь туман вытает. И он теперь смотрел, как постепенно из зыбкости выплывали виды отдельных фрагментов человеческих тел: ни разу не показалась полностью чья-либо фигура. Туман то приоткрывал, то заволакивал, нёс ложность, неправду, обман зрения: то ли живы, то ли мертвы те люди; то ли счастливы, то ли убиты горем; то ли свободны и случайно сбрелись в одно озеро, то ли пленены и брошены в яму, в зыбкую пойму времени.

А едва густая молочная полоса, побледнев, истаяла на высоте третьего этажа корпусного здания, тогда сошла серость с лучей солнца, и они налились плавким золотом. И настал второй рассвет, волнующе-торжествующий, вслед за первым, неверным.

Утром, как в награду за испытание грозою, раздавали кипяток, впервые за пять суток на шестые. Кто сумел добыть, довольством переполнился. Стакан кипятку в руках стал той простой поддерживающей радостью, что среди бед, среди измывательств над естеством, примиряют с жизнью. Кипяток в выдвижном стаканчике, золотом внутри, чернёном поверху, Ртищев держал, как пасхальное яичко в предвкушении разговления. Фляга пуста с первых суток и бесполезна.

Едва обрадовались кипятку, как разлилась волнами по рядам тревожащая весть: «Священника привели… Зачем это? Господа, зачем здесь священник? Кто-нибудь знает, господа?» Любое непонятное обстоятельство, что-то новое в устоявшемся, привычном наборе неприятностей мгновенно рушило шаткое спокойствие пребывания взаперти. Побежало беспокойство по головам: «Господа, слышали, в городе уже на улицах хватают офицеров. По выправке, господа, по выражению глаз».

А надпись у входа в корпусную церковь поплыла от влаги: «никто… потому что… час Его».

Чепрасов, едва выпив, обжигаясь, крупными глотками кипяток, сокрушался: «Господа, я семь дней не мылся, обопрел, унавозился, через меня скоро чертополох прорастёт». И помчался на свой пост – к открытым окнам комендантского кабинета, куда стекались новости. Он загорелся идеей побега и безвылазно торчал у окна коменданта, выверяя детали плана. Хвосты к столам стояли непоколебимо, выучка к дисциплине осталась. Где-то за лазаретом сдержанно пели. Иногда к крыльцу каптенармуса долетали обрывки фраз: «Оружьем на солнце сверкая… А там, чуть подняв занавеску…»

У Чепрасова имелось два варианта побега – ни один из них Зельев не одобрил. Первый состоял в отвлечении гурьбы у службы коменданта. Нужно устроить заварушку, а когда все ею увлекутся, одному-двум, например, Чепрасову и Зельеву, незаметно влезть в окно и пройти коридором в рекреацию, оттуда опять же через окно первого яруса выбраться на волю. Во втором варианте задействована была крыша крыльца. Нужно сменить одежду на куртку художника и, изображая рисовальщика, усыпив бдительность караула, с крыши проникнуть в окно второго яруса. Чепрасов горел своими идеями, Зельев холодно разбивал горячность единственным аргументом: «Вам караульные влепят пулю в спину». Чепрасов спорил. Его жарко поддерживал «прапорщик», готовый ту заварушку устроить, задрать кого-то намеренно и спровоцировать драку, выманив коменданта. Отделенный вполголоса отвечал «прапорщику»: «Вот выберемся из этой переделки… повоюете».

Оба собирались в Добрармию.

Вернулся возбуждённый Чепрасов.

– Кипяток кончился, не начавшись. Господа, обнаружилась такая штука. Всем записанным в карточке против фамилии ставят особую литеру. Чаще других повторяются буквы «Б», «К» и «Ч».

«Прапорщик» поспешил предположить:

– Дайте угадаю. «Б» – белый, «К» – красный, «Ч» – не знаю…

– Ерунду городите. Зачем им писать «красный»?

– Скорее так: «Б» – безработный, «К» – контрреволюционер, «Ч» – на учёт ЧК.

– Эти литеры, господа, – нехороший знак. Отсев идёт. Людей процеживают. Говорят, вслед за нами будут учитывать членов наших семей.

Приуныли.

Чепрасову не сиделось, снова собрался уходить, но, едва отойдя, вернулся.

– Да, вот что ещё. Рисовальщика задержали.

– Капитона?

– Объявился штабной товарищ Егор. Рисовальщик в серии набросков составил откровенно негуманную картину… Ему дано задание показать бывших военспецов, переходящих на сторону Красной армии, а он… Тот товарищ штабной кричал, чтоб картинки немедленно изъяли, а художника обвинил в контрреволюционной деятельности и велел препроводить к чекистам. А Свечкин…

Ртищев продирался через толпу к службе коменданта, за ним поспешал Зельев. Одежда подсыхала на людях, на неверном солнце августа. Не разглаживались только лица. Прошли мимо сидящих в кружке, поющих:

В окне службы коменданта стоял щуплый человек в подтяжках поверх несвежей рубахи с закатанными рукавами. Залысины, маленькие усики щёточкой на невнятном лице и поза полунаклона сразу выдавали в нём вахтёра с проходной или швейцара. Человек пил чай из стакана в подстаканнике, щурился от тыкающей под нижнее веко ложечки и раздавал указания. И по тому, как караульный слушал его, вытянувшись, и как стремительно побежал выполнять, Ртищев понял, что перед ним комендант Свечкин. Протолкавшись ближе и терпеливо выждав жалобы впереди орущих и справедливо возмущавшихся бездействием власти, не организовавшей условия содержания тысяч людей, Ртищев наконец обратился со своим вопросом:

– Господин комендант, я по поводу художника.

– Что вы за упорный элемент такой… старорежимный. «Товарищ комендант» обращаться надо.

– Художник Хрисанфов.

Свечкин устало оглядел мятую фигуру спрашивающего.

– Что с ним?

– Я хотел разузнать. Его увели за рисунки.

– Ах, этот… Капитон? Славный малый.

– Он не контрреволюционер. Могу слово дать, поручиться за него.

– Зачем вам это, подпоручик?

– Он насквозь красный. Верит вам. Меня агитировал.

– Не советую соваться. Его в ЧК доставили.

– Разве он враг вам?

Свечкин допил, поставил стакан на подоконник. В нос ударил резкий запах. Судя по неустойчивой манере, комендант обретался в состоянии лёгкого подпития, и не от чая. Свечкин снова устало взглянул на Ртищева. На того напирали. Но сзади стоял отделенный и, значит, тыл надёжно прикрыт. Комендант вяло произнёс: «Следующий». Но за его спиной отворилась дверь, в кабинет вошёл Спасов. Несколько секунд узнавания Спасовым секретаря, заглядывающего с плаца в окно, и узнавание Ртищевым грибовского доктора.

Доктор заговорил, задвинув Свечкина на второй план.

– Вещий Портфель, здравствуйте!

– Здравия желаю, господин доктор!

Ртищев видел, Спасову неприятно такое обращение.

– Я, признаться, хохотал, когда первый раз услышал ваше прозвище. Должен сказать, Агния Максимовна довольно оригинально придумала.

– Что с ней? Как она?

– Не имею сношений. Не видел, должно быть, с июня, с самой Троицкой субботы в госпитале. Да… А я ведь и не знал за секретарём воинского звания. Не ожидал вас тут застать.

– Да я и сам такого безобразия не представил бы.

– Уж так прямо и безобразие… Как бывший доктор вам скажу, среди прибывших всего один случай голодного тифа, два холерных случая и один потерявший рассудок. Удивительно немного!

– И страдающие бессонницей. И с кишечным расстройством. И один раненный штыком.

– Мне неизвестно.

– И… рисовальщик.

Спасов сощурил глаза. Дикий взгляд, зверино плотоядный, при благодушной внешности русого удальца.

– Напрасно принимаете в нём участие. Напрасно. Опорочил пролетарскую власть. Распространял контрреволюционные настроения. А по чьему наущению?

– Вы стали говорить газетным языком, Георгий Фёдорович.

– Так доходчивее.

– За что мы задержаны?

Доктор улыбнулся, светло обвёл фигуру Ртищева прозрачно-голубым помягчавшим взглядом.

– За погоны и аксельбанты. Нарочно в мундире явились?

– Зачем держите?

– Вам не нравится тут?

– Не ведёте ведь перепись. Тянете.

– А форма на вас недурно сидит. Погодите-ка.

Спасов скрылся в глубине кабинета. Ртищев отошёл от окна. На его место немедля протиснулись двое и принялись терзать непротрезвевшего коменданта.

На плацу Спасов попытался отечески приобнять Ртищева. Но тот напрягся, не сделав движения навстречу, и взглядом удержал. Спасов заметил, остановился в полужесте:

– Твоё время пришло, мечтатель. Теперь вот сочиняй лыжные крылья Нансена и подводные дирижабли. Страна Советов приветствует изобретателей. Восторжествовала власть народа. Исполнилась давняя глубинная мечта. Над чем думаешь нынче под мировыми ветрами?

Ртищеву хотелось сказать, что думает здесь, как пробиться к чану с водою, получить свои тридцать ложек супу или как раз куда укрыться от ветров. Но сказал совсем другое, что думает о ложности положения и не столько в казармах, сколько во всей стране. Красной власти помогают и сопутствуют те, кто осенял себя крестным знамением, кто не входил в церковь, не сняв шапки, кто не принимал пищу без молитвы, не переступал порога комнаты, не помолясь на красный угол, кто вечера не проводил спокойно, если в доме его не теплится лампада, дня не начинал без утреннего молитвенного правила.

Его визави морщил лоб и поджимал губы:

– А?..

– Вы лишили их всего, что сами имели. Колокольного звона, поклонов благовесту. Нарочно лишили важного.

Спасов смотрел равнодушно и мимо глаз Ртищева.

– Скучно мне с тобою, секретарь.

– Вы нарочно лишаете людей сколько-нибудь уместных знаний. Забиваете им головы злыми фантазиями о мировом господстве, которые я лично презираю.

– Твой презрительный протест – это недальновидность. Даже глупость.

– Вы правды их лишили. Человека разменяли на идею.

– Цена человеческой жизни сильно завышена.

– Вы подлог совершили. Гнусно это!

Взгляд Спасова становился всё холоднее, словно зрачки вымерзали, покрываясь корочкой льда. Спасов перестал улыбаться. За спиной объявился ординарец с двумя солдатами.

– Тля недодавленная, ты не понял, что ли? Власть дотянулась до твоей шеи. И не газетным языком. А языком петли, палки, пули… Родину любить надо, а вы не умеете, готовы её Антанте сдать.

Ординарец придвинулся, опустив руку в карман; жест, инстинктивно читаемый как опасность, не остался незамечен. Солдаты грубо схватили Ртищева с двух сторон. Он тут же выдернул одну руку. Внезапно резко, двумя щелчками раздались выстрелы, вспугнув с карниза и брусчатки стаю голубей. Голуби взлетели, подняв за собою в воздух и сухие листья. Спасов процедил: «Оставьте его!» – и поспешил на звук выстрелов.

Люди из хвостов, толпа от подоконника коменданта, сам комендант, выскочивший в окно, караул, регистраторы и целая лавина блуждавших по плацу тоже бросились в одну сторону. Живая сила больно сдавливала со всех сторон. Люди пихались, стремясь в очевидцы. Когда Ртищев и Зельев пробрались вперёд, у крыльца каптенармуса стояли солдаты, державшие Чепрасова и «прапорщика» со сведёнными за спину руками.

Из доклада коменданту и Спасову стало ясно, что эти двое забрались на крышу крыльца и пробовали открыть окно второго яруса. Караульный окликнул их, но тут окно поддалось и, если бы он не выстрелил, двое бежали бы. Зная внутренние ходы, они могли бы скрыться.

Чепрасов глядел прямо в толпу, выискивая глазами отделенного, а найдя, виновато повесил голову: «Что же вы с Ртищевым не ушли?» – спрашивал его взгляд и в то же время винился. В толпе гудели. Караульные с ружьями наперевес держали край и пятачок у крыльца, где с ходу, на месте в ситуации разбирались комендант, Спасов и старший караула красных курсантов. «Прапорщик» высвободил руки и, сильно побледнев, перевернул на брусчатку полный крови ботинок. Его так босиком с ботинком в руке и поволокли в лазарет. Он хромал, оглянулся через плечо и выкрикнул: «Два дня, два! Всё равно остаюсь офицером. Честь имею!» Чепрасова конвой увёл в штаб. Толпа не собиралась расходиться, вызревало тугое сопротивление, негодование, желание выплеснуть нараставшее напряжение этих шести дней. Накапливалась ярость.

Спасов и комендант под охраной разводящего и караула сквозь ропот пробирались в службу. И неизвестно, чем бы инцидент кончился, как вдруг по рядам прошёл говорок: «Чрезком, Чрезком». Потом звуки голосов треснули, как давеча молнии: «Тр-р-р…оцкий, Троцкий же!» И когда толпа чуть расступилась, отгоняемая штыками, то на освобождённом пространстве показался среднего роста человек во всём кожаном, с ног до головы, и в красной кожи шлеме, придававшем ему тяжеловесную внушительность. На левом плече – бляха с отметкой «Поезд Предреввоенсовета Республики», на пальцах – два крупных перстня. Человек вскочил на услужливо подставленный стул и шагнул на стол регистратора, как на трибуну. Неожиданно зычным голосом он начал речь, помогая себе руками. При взмахе руки магнетически сверкал камень перстня.

– Господа офицеры!

Неожиданное начало – в толпе поднялся гул изумления.

– Граждане пролетарского государства!

Тут послышался свист и смешки – всё стало на своё место.

По голосу Ртищев и узнал его – никакой не Троцкий – хотя в таком одеянии видел Чилини впервые. Тот самый, с кем имел разговор и с чьей супругой танцевал на благотворительном вечере Евлампии Грибовой. Мадам Чилини тогда взяла инициативу в свои руки и перевела благопристойный гавот в несколько фривольный матчиш. А уводя жену от партнёра после танца, Чилини извинительно бормотал о раскрепощённости и свободных отношениях. Фокусник, показывавший трюки с яичком, теперь вдруг предстал в образе конквистадора. Но он дозволял собой любоваться в новой роли, и под его кожей с портупеями, казалось, стойко живёт аромат дорогого мужского одеколона.

– Я, Чрезвычайный Комиссар и начальник отделения военного контроля Оперода, заявляю вам, в скором времени все недоразумения выяснятся. Жалобы ваши имеют место быть.

– Двери в классы откройте!

– Виновники произвола будут наказаны. За допущенные беззакония и дискредитацию революционного правосудия ответственные работники предстанут перед судом пролетарской власти. Но вы не думайте – ничто не зря. Чрезвычайкой выявлена контрреволюционная организация офицеров-монархистов. Их мы будем строго карать и не дадим подрывать устои большевизма. Мы не можем терять классовую бдительность, товарищи!

– Родных пустите!

– Однако Оперод и я как Чрезком понимаем, что не все вы отравлены буржуазно-монархической агитацией. Вы сможете пойти рука в руку с новым государством и рабочим правительством. Наша задача – провести формирование кадров специалистов военной квалификации, в которых как никогда остро нуждается наша Красная армия. Вступайте в ряды Красной армии, товарищи военспецы! Отдайте свою действительную кровь во благо народа!

– Кипятку!

– Воды!

– Ворота отворите!

– По домам!

– Выпускай!

– Прекратите измывательство!

– Довольно унижений!

– Гальюны вычищай!

Чилини поднял руку ладонью к толпе, дождался тишины.

– До моих ушей дошли жалобы на отвратительную организацию переписи. К сожалению, на данный момент улучшить её не представляется возможным. Но вы, новые граждане нового государства, учтите, власть денно и нощно печётся о населении. Наконец-то осуществилась ослепительная мечта русского народа – провозгласить равноправие, распрощаться с невежеством, каждому стать грамотным и социально значимым. У нашего человека появился шанс пробиться снизу в верхи. Отмена крепостного права не дала свободу крестьянину. И вот большевистская революция исправляет ошибки прошлого, отменяя иллюзию свободы. Мы распространим принцип равенства и братства на весь мир. Идея красного вольфрама зажжёт звёзды на башнях, пронзит и осветит вытянутой нитью сердца всего человечества. Мы солнце поставим за станки. Мы – красный авангард – потомки гугенотов из Ла-Рошели. Наши сердца требуют отмщения буржуазии. На баррикады! Смерть есть наше оружие!

– Кончай!

– Выпускай! Выпускай!

Площадь дружно скандировала. Оратор снова поднял руку, дождался, пока на правом фланге крики захлебнулись и постепенно стихли повсюду. Он явно подурнел с шестнадцатого года. Пергаментность, даже землистость кожи выдавала либо крайнюю усталость, либо прогрессирующую болезнь. Сначала Ртищеву подумалось, как разительно противоречие женственности лица и мужественности обмундирования «конквистадора». Но приглядевшись, не мог не заметить, что привлекательность постёрлась: черты отекли, полиняли, и в них проявились знаки порочности, какие по отдельности не перечислишь, а в целом при взгляде на подобную физиономию угадаешь – это тип растленный. Насквозь гнилой Жёлудь по сравнению с такого вот рода людьми может быть оправдан: то чудище из земли вылезло, будучи замешено из порченой глины. Этим же – новаторам, проводникам лжи, перерожденцам, добровольно выбравшим насилие своею идеей, – оправдания нету.

– …Но едва мы встали на путь освобождения, как нас стали душить. Задумайтесь, в каких условиях сейчас находится Московское правительство. Враг сжимает кольцо. Все средствия необходимо направить на укрепление рядов Красной армии и не жаловаться на отсутствие мяса в супе и куриной ножки к ужину. А как, вы думали, добывается золото революционной истины? Знайте, руководство Оперода с народом! Мы так же голодаем, так же сносим тяготы переломного периода. Что со своей стороны могу обещать? Две вещи. Первое: о происходящем в лефортовских казармах будет доложено наверх, лично товарищу Троцкому. И второе: дам приказ о ежедневном обеспечении кипятком, регулярном подвозе похлёбки и хлеба. Ждём директиву. От вас же, в свою очередь, требуется вот что: утилизируйте прежнее сознание. Примкните к большевистской правде и силе, к лагерю коммунистов. Догоняйте будущее! Вберите в себя полную свободу. Отриньте старорежимное мировоззрение и декаданс. Оседлаем звёзды и кометы! Утилизируем зверства царизма. На ваших глазах из механического цыплёнка вылупляется будущее! Новый звон идёт по России! Слышите?!

Чрезком на минуту замер в ожидании привычного шквала аплодисментов и восторженного рёва митингующей толпы. Но оваций не последовало, и под неодобрительный гул он ступил на стул, сошёл на брусчатку. За стремительной, нервной его походкой едва успевала свита из военных и штатских. До семенившего в свите Свечкина долетело брошенное через плечо: «Не кипятку им, а хрена крысиного».

Учётчики тут же объявили, что на сегодня перепись приостановлена и будет возобновлена в воскресенье: ждут директивы. Вскипающий гнев толпы поутих, усмирённый словом «директива». Офицеры расходились в разные стороны, кое-где сбредаясь в кучки, в разговорах переходя от обсуждения своих собственных перспектив к вопросу общему: во благо ли красное солнце отечеству?

Зельев советовал подойти, представиться Чрезкому, пока тот не отбыл из казарм, и напомнить о давнем знакомстве.

– А не пойти ли вам к чёрту?!

Отделенный осёкся и пожалел о сказанном. Поплелись к себе. День выдался хуже некуда, отобрал все силы. Пропажа молоденького рисовальщика. Явление Спасова. Арест генерала и Чепрасова. Ранение «прапорщика». Митинг Чрезкома. Ожидание, ожидание, ожидание… Голод. Внутренний раздрай. Тряска нутра, как после езды без стремян на строевой рыси.

Не дойдя до своего угла, повернули к лазарету. Продрались до линялой занавеси – знакомца там нету. Старшая сестра пояснила, что «прапорщика» увезли для извлечения пули в лазарет при городской тюрьме. Под конвоем курсантов. Вооружённым конвоем.

Оставалось улечься ничком на брусчатку, спрятать лицо в рукава и копить злость, не шевелясь, не живя. Обжигало чувство беспомощности от упорства тех «звонарей России». И Ртищев понял, что так забеспокоило на «митинге Чилини» – глаза людей. Некоторые в толпе прятали взгляд, словно приняли решение, которого сами стыдились. Достучался, значит, красный витязь, посеял сомнения в измученных душах?

Ртищев чувствовал себя обнажённым, будто без мундира и портупеи; незащищённым для касаний, просачивания сквозь кожу, овладения его нутром в солнечном сплетении, в рёбрах, под ложечкой; доступным для замышлявших над ним худое всех тех спасовых, свечкиных, чилини. А у него внутри своя свобода, врождённая, не взращенная. Его свобода того рода, что древнее отдельной души, – не троньте её.

Обличить подлый поступок прежде считалось обычным делом, правилом, делом чести. А во времена, продутые ветрами смертей, нужно набраться духу, чтоб высказаться, – почти как на подвиг пойти, решиться на героическое. В нём поднималось упрямое неприятие. Не уходя на Дон, оставаясь здесь, не сможешь протестовать, но возможно замолчать. И в том молчании жизнь. Смысл противостояния. Мыслимое во время молчания, но не произнесённое – по силе отпора не меньше сказанного вслух. Молчание меняет мир. И тишина меняет мир. По крайней мере – твой мир, мир вокруг тебя.

К вечеру докатился слух: Чрезком не просто так приезжал, в верхушке власти якобы раздор относительно использования офицерства. От кого-то значительного жалобы дошли до Троцкого, а то и выше. Свечкин трепещет, коменданта курсантских курсов будут менять. Комиссию создадут по разбирательству самоуправства. Проведут расследование и поделят офицеров на опасных, подозрительных и беспричинно арестованных. Первых – принципиально непереубеждаемых и агрессивно настроенных – отдать под революционный суд и нещадно применять суровые наказания вплоть до расстрела; вторых – оставить до особого изучения их личных дел; третьих – гнать взашей, чего на них кипяток тратить, но установить за ними негласный надзор в соответствии с литерой. Добровольно же записывающихся в ряды Красной армии вносить в отдельный список и выпускать первыми.

Стало ясно: грядёт большая людская сортировка на кожу, мясо, преданные глаза. И глядя на такое скопище бывших офицеров, Ртищев ощутил, как засвербела мысль: дай сейчас приказ «Выходим!», поведи их вперёд – и вышли бы, присоединились к воюющей неподалёку от Москвы Добрармии. Единым строем вышли бы. Тут их количеством – дивизия или бригада. Движимые не искусом бегства во спасение себя самого, а силой ума военного, силой горячей обиды за унижения, за попрание достоинства не только собственного, но и Родины – вышли бы. А был бы он среди них? Вслух дать ответ не разрешил себе, будто кто подслушать мог. Оборвал, но знал за собою стихийную решимость противостоять всякому насилию. И снова явился бы на перепись, коли потребовалось бы подтвердить своё офицерство.

В толпе жарко обсуждающих сегодняшние события Ртищев чувствовал свою невовлечённость в десятки раз на все лады склоняемый вопрос: «Господа, господа, что же делать? Ну не идиоты же большевики, ну не перестреляют же столько…» Он чувствовал себя отстранённым от остальных, будто сидит один в ущелье, на берегу бурлящего потока, и мимо него с грохотом проносятся потоки воды, полузатопленные брёвна и плоты с тонущими людьми. Вот поблизости обсуждают, как выбить право на баню, потребовать прохода в душевые. Он не встревал, но знал: разговор о мытье и стирке – это сродни согласию тут оставаться, примирение с заставшей врасплох действительностью, попытка наладить быт в условиях заточения. А ведь сами условия несвободы для человека невозможны и противоестественны!

Зельев накануне встретил знакомцев – бывших однополчан, которые несколько раз теперь его навещали, уводя в сторону, внезапно объявляясь и разом исчезая. Кучкуясь с однополчанами, отделенный оттуда бросал колючие взгляды. Он ни разу не поделился, связанный словом, но Ртищев знал, разговор идёт о Доне, об ударниках[7]. Ртищеву-юнкеру рассказал бы, Ртищеву-«шпаку» – нет. У Зельева нет недоверия или сомнений в смелости друга, но есть упрёк ртищевской штатской натуре. А Ртищев знал про себя – не боится своей смерти, боится чужой. Убивать боится.

Отделенный, конечно, не отказывал ему в смелости и решительности, но не одобрял примиренчества. Оба чувствовали, что всё более расходятся: между ними пролёг холод. Но у Ртищева оставалась досада непонятости и негодование: «Какое примиренчество? Разве примирился он с произволом, разве принял?»

Переговорив со своими, Зельев кинул на ступеньку крыльца кубанку, рухнул с усталых ног и тут же уснул – он всегда засыпал в секунду.

С воли залетел сухой лист. Выходит, у листа свободы больше, чем у человека. Ртищеву хорошо думалось в одиночку. Сегодня тут, на плацу, среди множества мужских имён, множества мужских голосов, крепких словечек, вдруг прозвучало женское имя – Агния Максимовна. И внезапная радость затопила горячей волной. Он не забыл этого имени – просто запрятал мысль о ней поглубже. А щемящая нежность застала его врасплох.

Оказывается, хорошо жить с сознанием, что на земле есть твоя женщина. Единственная женщина. Есть на свете та девушка, которой Ртищев хочет сказать главные слова. Все зовут её Огоньком. Исподволь приучила она Ртищева к мыслям о ней. Как она с такими хрустальными пальчиками и детскими плечами в госпитале перетаскивает раненых?..

Пойми и догадайся, москвичка моя, старообрядочка, пойми и догадайся, как догадался и понял я. Неясно, сколько суток в узилище отмерено, стены и время нас разделяют. Но успеть бы сказать до сортировки важные слова, главные слова. И если суждено отсюда выйти, нужно непременно идти свататься, просить её руки у Грибова.

Всегда хотелось такую, за какой потянет броситься вслед, провожать взглядом до ворот, замереть у ограды, когда она оглянётся, – заметь же меня, теперь ты каждый день будешь видеть меня, ведь я тебя давно приметил… Запомнить её дом, крыльцо, прижаться лбом к её двери, слышать голоса встречающих и различать её голос, увидеть тень в окне и край обоев в полоску. Вернуться на мостовую и с недоумением вспоминать, куда шёл, зачем, унести с собою воспоминание о развязавшейся муаровой ленте в волосах.

На стылых вокзалах, на рельсах, с сигналящим в спину поездом, под ливнем и градом, под деревом в грозу, в чужом гулком парадном, под простынёй на хирургическом столе, плывя против течения, как на челне Харона, на подвесном мосту в ущелье, на канате над пропастью, ночью в лесной мещёре, в сырой пещере, на ледяном ветру в мёрзлой степи, на тонущем плоту в стремнине, перед образами на исповеди, в последнем слове перед судом, под дулом ружья в упор, на брусчатке во дворе тюрьмы, – всюду будет перед ним возникать её лицо и имя.

Москвичка моя, старообрядочка, ты, должно быть, уже легла в десятом часу… Спасибо за звёзды, на которые теперь смотреть совсем другими глазами. Он вспоминал все встречи с нею, её порывистость, скорую походку, упрямую посадку головы. Есть женщины, что обостряют зрение и дарят мужчине вкус жизни. Женщины, что не нарочно – внезапным порывом тела, плавностью рук, независимым видом – обращают внимание. И мужчина вдруг слышит в себе приближение прибоя, шум встающей, накатывающей волны – нарастание большого, настоящего чувства.

Снова ныла гитара в углу: «…когда нас поведут расстреливать, так, налегке, без кандалов…» Снова не спалось. Снова менялись сутки. Упрямо текло время.

На утро седьмого дня прошёл невероятный слух: станут отпускать. Одни верили, другие смеялись над легковерными – не для того собирали.

– Так ведь Чрезком обещал!

– Да кто он? Впервые видим.

– Налетел. Улетел. Балабол, фанфарон, да-с!

– А Троцкий ваш тоже много чего говорит.

– Да отчего же он наш?!

– Наговорит, да делает обратное… Ровно обратное.

– Так что же, господа, как?..

Щипала сердце гитара: «…когда нас поведут расстреливать…»

Однако скорость переписи заметно увеличилась: очереди к столам таяли, росла толпа переписанных. Семнадцать человек отобрали: двоих в форме, остальных в штатском – на глазах у всех вывели через ворота под усиленным конвоем не красных курсантов, а сотрудников ВЧК. Как будто кто-то мог их отбить с оружием в руках. Те семнадцать не сопротивлялись, шли с поднятыми головами. Их никто не отбил.

Переписать всех не сумели, но наконец пришла директива, которой ждали и охранники, и охраняемые. По ней выходило обязательным встать каждому офицеру на учёт к местным комиссарам. В паспортном листе делать отметку «бывший офицер». Раз в месяц вменялось ходить отмечаться. Требовалось лишить офицеров имевшихся у них пенсий и выплат. В государственные организации не принимать без особых ходатайств партийных органов. Зачитали. Уведомили.

Если удастся вырваться, нужно уезжать отсюда во льды, податься на север. Одному. Семьи офицеров будут ставить на учёт, словно в заложники брать. Значит, оставаться одиноким, холостым. Не портить никому жизнь. Ехать, ехать. Потому что быть со здешними вершителями заодно никак невозможно. Идти по чужой тропе, на которую по пути всё больше народу вступает, тебе гибельно. Для тебя их тропа – пропасть.

Ехать, ехать. Но прежде проводить своих и зайти попрощаться к Грибовым перед расставанием.

Внезапно ворота арки раскрылись настежь. Люди от лефортовских Красных казарм помчались Москвою во все стороны, как от гиблого места, не оглядываясь, торопясь, забыв благодарить Бога за ожидаемое, неожиданное освобождение.

Кукушка за домом как сумасшедшая принялась истерически куковать, обещая жизнь вечную. Да кто же поверит…

Я не сподвижник тому дворянину в генеральском чине, что первенцу своему дал имя Вил, по первым буквам имени пролетарского вождя. Младенец чист. А вот генерал – он остался дворянином или стал большевиком?

И я не оправдатель того пароходовладельца, что покупал земли в Палестине, а сына назвал Вилем в честь всё того же пролетарского вождя. Сперва он был господин судовладелец, потом – товарищ судовладелец, а теперь – просто товарищ. Не знаю, может, правы генерал с судовладельцем, но одно несчастие нынче в их глазах. Сыновья вырастут да имена поменяют на каких-нибудь Вильямсов или вообще на Иванов.

В газете зашла речь о вопиюще низкой грамотности населения. Собираются обучать поголовно. Начинание достойное. Но сдаётся мне, обученные широкие массы не станут умными широкими массами. Их ещё проще будет разворачивать в нужную сторону через советские учебники. В детских азбуках убрали «ятъ», написали весёлые стишки – «железо куй, пока горячее, жалеть о прошлом – дело рачье», – и тому подобное собираются запускать в ребячьи головы. В той же статье пишут о взрослой «Азбуке» с основным посылом на страницах – всё теперь общее. Коллективное мышление – это одна мысль на всех? Отрицание индивидуальности, особости, исключительности. А Ломоносов вот непохож был на других.

Большевики провозгласили вседозволенность, неограниченность свободы. Под их лозунги немедля встали те, кому дьявольщина и хаос по сердцу. У них нет партийной окраски, национальной, возрастной. У них одно отличие: они не Божьи.

Чёрный год, красное время. Время воцарения цинизма. Время свободы истребления. Время буйного азарта. Время расцвета злых идей. Время страсти убийства. Время произвола.

Человек сам по себе – существо с Богом внутри, а человек, взявший в руку оружие, – палач, кентавр, конквистадор, гунн, варвар, изгнавший Бога.

Можно назвать красных близорукими, недальновидными, но в своём уме, а примкнувших к ним, присягнувших – с глупым умом. Те и другие, идейные и примкнувшие, есть отступники, люди-амфибии, без души, без благородного состава. Отсюда их недалёкость – от вырождающейся способности веровать душою. Глядеть в будущее вырожденцы могут лишь до победы пролетариата на всём земном шаре. Близко ли это? Нет, далеко. Далеко ли глядят? Нет, колоссально близко. Потому что взгляд их не простирается до Страшного суда, а падает отвесно, как подброшенная монета, на землю, не долетев до линии горизонта.

Вырожденцы не всегда глупы, даже способны и даровиты бывают, но ум их практичный, бессовестный, выгоду ищущий, ум непостоянного тока. Отравление властью проступает когда в порочности и растленности на лице, а когда через дикое одиночество, через несчастную старость, брошенность, через внезапный паралич, через банкротство или ограбление, а когда и через крах карьеры, через предательство ближайшего окружения, через ненужность той диктатуре, какой присягал и приспешничал. Почему такое? Потому что за всякое попрание маленьких частиц совести, данных в дар, в аренду, распихнутых в человечьи сердца, Наблюдатель Совести спросит. За всякое. И если ты даром совести не воспользовался – беда твоя.

Удачливее ли не сдавшиеся, не примкнувшие, не сменившие Евангелие на партийный билет? Не уверен. Но у них лица чище, старость – в семье, краха карьер нету, потому как от власти не брали и карьер не делали. Они неудачливы, не обласканы. Но они счастливее.

Устаёшь от нынешней камарильи. Что может противопоставить отдельный разумный человек разбушевавшейся стихии? Кажется, жизнь проплывает мимо тебя, ты смотришь на неё, как на кораблики в водах Яузы, а потом что-то тёмное закрывает тебе обзор. Возводится мрачная кирпичная стена на месте ясного простора мысли и веры, а тебе говорят: «Это для твоего же блага». «Но почему не спросили?» – интересуешься ты. «Не требуется, – говорят. – Мы меняем реальность, а ваше частное мнение нас не интересует». Так и в гроб положат без твоего на то согласия. Ложись, человек прошлого, мы и гвозди приготовили – вот, гляди.

Всю неделю Лампа и Агния пытались что-то разузнать об узниках Лефортово. Агния через день, в свободное от службы в госпитале время, ездила под стены Алексеевского училища, там всякий раз толпились всё прибывающие на перепись офицеры и родственники задержанных. Ползущие один за другим слухи повергали их в ужас: священника привели, летучий отряд кожаных прибыл, выстрелы – вон птицы как взвились. Неведение о близком обычно ужаснее тех событий, что происходят с ним на самом деле. Воображение ожидания рисует искажённую картину, которая зачастую не совпадает с действительностью. И только в самых редких случаях не получается предположить страшнее, необратимее того, что потом приоткрывается.

В какой-то момент к очереди, где Агния слушала пересказ ночных событий, вдруг подошли двое прапорщиков. Возбуждённо перебивая друг друга, стали рассказывать обступившим их офицерам, что через пробоину в стене, оставшуюся с октябрьских боёв прошлого года, им удалось разглядеть кусочек плаца и нескольких стоящих там людей. Одного сумели подозвать. И офицер с той стороны на эту сторону, сторону свободы, горячо их убеждал, что его и других пленили, входить внутрь не стоит. Прапорщики и сами убедились, обойдя здание училища по периметру, что никого оттуда не выпускают. Едва офицер договорил, как к пробоине в стене придвинулся часовой и оттолкнул того штыком, затем выставил штык в дыру, но лишь раскрошил кирпич, никого не задев.

– Прочь, прочь отсюдова.

– Постой, постой, братец. Что там у вас? Долго ли держать будут? Тут толпа собралась.

Часовой быстро глянул через плечо, обернулся и зло сказал:

– Чего ждёте-то, оцепления?

И скрылся из поля видимости.

Прапорщики поспешили вернуться к очереди перед воротами. И вот теперь рассказывали новость, убеждая расходиться. Им не верили, толпа стояла в сомнении. Агния внимательно слушала споривших. И вдруг далеко за их спинами раздался крик: «Матросы!» Толпа раздалась в стороны и быстро поредела, но не иссякла. Некоторые женщины остались на местах. Офицеры побежали по мостовой и юркнули в переулки. А по набережной к мосту через Яузу действительно поспешал отряд матросов с трепещущими на речном ветру лентами бескозырок.

– Оцепление, господа!

Ещё часть людей вышла из хвостов.

Матросы прибавили шагу.

Евлампия к казармам не ездила. Она телефонировала из Большого дома по разным инстанциям и значительным знакомым, обладавшим прежде влиянием. Но ничего не прояснялось, лишь нагнетались противоречивые слухи о судьбе офицеров. Некоторые знакомые прямо отказывались помогать и удивлялись такому деятельному участию в бывшем секретаре. Некоторые просто не поднимали трубку. Лампа вычёркивала их из списка после третьей попытки. Вычеркнутых становилось с каждым днём больше. Ей не хотелось думать, что их вычеркнули из жизни города или вообще из жизни.

Максим Андреевич отправился в Гавриков переулок на похороны кузена из своей дальней родни по ветви купцов-ткачей. У кузена Грибова отобрали фабричку кашемировых шалей, плюшевых и мериносовых платков. Самого его, преклонных лет гражданина, отправили на принудительные работы – чистить после торгового дня Калитниковский рынок, склизкие дощатые полы и прилавки. До того старик был истерзан ползаньем на четвереньках, что по возвращении домой его хватил удар и за два часа он отошёл ко Господу. А в комнату покойного немедля заселился носильщик с Виндавского вокзала, потеснив семью старика-ткача – наикоммунистичнейшие отношения.

Случай этот сильно огорчил Максима Андреевича, он помнил, как бабка кузена – Авдотья Грибова, вдова с тремя детьми – поднимала ту ткацкую фабричку в одиночку после смерти мужа. Максим Андреевич отправился в Гавриков переулок с газетным свёртком под мышкой, своим взносом в родовую грибницу – год голодный и поминок не собрать.

В воскресенье, наконец, все собрались дома за обедом, разве что позже обычного, почти под вечер. У Агнии сегодня свободный день, утром она ездила к Красным казармам, днём созванивалась с Евлампией, Илюша обращался с запросом в Моссовет – ни-че-го. За обедом мрачный Грибов немного разговорился про похороны и панихиду, про место на Преображенском погосте, недалеко от усаженной молоденькими ёлочками могилы Агнии-старшей. Выслушал дочкины волнения – пропали из газет объявления о регистрации офицеров. Но тоже не знал, к чему отнести, – хороший ли то знак или дурной. Досидев до начала пустого разговора Таси-Козочки с Макриной Фелицатовной, раскланялся и прошёл к себе в кабинет.

В столовой мягко горели бра, по двум концам стола холодели потушенные керосиновые лампы, в любой момент готовые вспыхнуть на замену гаснущим от то и дело скачущего напряжения люстрам. Доедали рыбный пирог, допивали чай с грушевой пастилою. Белая крахмальная скатерть без единой складки и пятнышка, привычный фарфоровый сервиз из орехового буфета, любимое яблочное варенье с корицей. Макрина Фелицатовна может гордиться соблюдением столового этикета: ей пока удаётся удерживать дом по-прежнему, хотя ощущается скудность блюд – гуляш вон из костей, да и чувствуется подспудное сопротивление прислуги.

Пока тётка делает замечания горничной, раскладывающей приборы в ящике буфета, Тася с Агнией секретничают.

– Да разве так бывает?.. Ты же прошлым годом обзывала его Вещим Портфелем!

– Откуда это взялось во мне, не знаю…

– Ты смеялась над его калошами.

– Он не носит калош. Это шутка.

– Что же тогда ты вдруг поняла?..

– Дурацкое слово – «вдруг». И почему, Тасенька, чтобы понять, как дорого тебе чьё-то сердце, надо почти потерять его? Милый, милый Олег Львович – очень дорогой мне человек.

– И что же, завтра снова едешь?

– Еду.

– Тюремная невеста.

Агния пропустила колкость.

– Еду, но не завтра. В понедельник доктора к операциям готовятся и мне предложили присутствовать. Я, может быть, на хирургию поступать буду, Тася.

– Счастливая ты. У меня вот нет мечты. Ты помнишь смешную историю с пряжей?

– Когда ты запуталась в нитках?

– Да, вязала часа два, и клубок опутал мои ноги, а я никак после не могла перешагнуть.

– Прежде ты весело о том рассказывала…

– Так вот сейчас я снова стреножена. Я – между старой и новой жизнью. И не в одну не смогу вступить. И я ничего не жду, никого. Постучи сейчас кто в мою дверь…

Раздался настойчивый стук в окно привратницкой, глухо долетевший до столовой. Горничная вздрогнула и обронила нож.

– Кто это? – почему-то прошептала Тася. – Обыск?

– Ужас, ужас, кошмар, – запричитала Макрина Фелицатовна.

– Должно быть, кухарка забыла чего, – предположила, себе не веря и сама опасаясь обыска, Агния.

Из привратницкой вопросительно заглянул в зал Глеб. На него встревоженно смотрели четыре женщины у стола. Агния кивнула. Глебка пошёл отворять. Горничная, осторожно любопытствуя, выглянула из столовой и увидела, как у стеклянных входных дверей молча обнимаются двое. Глеб порозовел всею своей белобрысой физиономией, вошедший смял его под свой рост, выронив портплед на пол.

Манечка, крадучись, вернулась к зальному буфету и в ответ вопрошающим взглядам прошипела:

– Нож… мужик…

– Да кто же?!

– С-с-секлетарь.

Огонёк едва поднялась со своего места сбоку от отцова кресла и не успела шагнуть ни шагу, как в проёме двери показалась фигура офицера, коротко стриженного, без фуражки. Он чётким шагом прошёл в столовую, обогнул стол и, близко склонившись, поцеловал Агнии руку. Почтительно кивнул Макрине Фелицатовне и Тасе Голофтеевой, сидевшим напротив. Его стремительная походка, тугая кожаная портупея поверх мундира смягчили впечатление помятости. Общее «ах-х-х» возникло ему навстречу.

– Агния Максимовна, прошу извинений, нарушил ваш вечер. Но не мог не зайти в Большой дом и к вам.

Огонёк, наверное, впервые почувствовала, что это значит, когда подкашиваются ноги. Она медленно присела. И Олег Львович развернул стул и уселся рядом, к ней лицом, боком к столу. Стрижен по-солдатски, не брит и привычной лучистости глаз нету. Голос глуше, сиплый.

– Совсем ничего не нарушили… Просто неожиданно. Вы сбежали?!

Ртищев попытался улыбнуться, не вышло.

– Нет, заключение окончилось тривиально. Нас распустили. Семнадцать человек из десяти тысяч арестованы чека. Один скончался. Один лишился разума. Один ранен при попытке побега, пулевое ранение в ногу.

– Господи, какая радость! То есть нет. Я не о раненом… Что с вами, Олег Львович?

Ртищев произнёс охрипшим голосом:

– Приложился к колонке на углу – пусто. Прошу глоток воды.

– Ой, вы и голодны наверняка…

– Нет, есть не буду, просто в горле… пересохло.

Тут только встрепенулись сидевшие напротив. Тася принялась наливать в стакан воду из хрустального кувшина, Макрина Фелицатовна дала распоряжения Манечке нести быстрее, что есть. Маня собрала на поднос недоеденный пирог с рыбой, грязные тарелки и помчалась на кухню.

Гость пил из кувшина, отодвинув полный стакан и запрокинув голову, небритый кадык его ходил туда-сюда. Женщины поражённо смотрели на кувшин, когда Ртищев ставил его на стол – на дне ни капли. Глеб с выпученными глазами умчался ещё за водою.

Агния поднялась.

– Обрадую папку. Он тоже ждал вас… Лишь бы не уснул.

– Не стоит будить.

Агния послушно села, ноги не держали. Ртищев уставился на янтарное варенье в конфитюрнице, на праздничные георгины в прозрачной вазе и обмяк, потерял пружинность, с какою вошёл и добирался из Лефортова в Яузскую слободу, будто почувствовал: всё прошло, всё кончилось, он – дома, у своих.

Манечка внесла на одном блюде варёную свёклу ломтиками и распаренный горох с двумя хвостами селёдки. Поставила на середину, подальше от гостя. Макрина Фелицатовна вскинула удивлённые глаза на горничную. Маня сделала вид, что не замечает и бормотала довольно слышно: масло по пятисот рублёв, фунт муки – полторы тысячи, селёдкины хвосты на учёт поставили…

Агния, увидев лакея с полным кувшином воды, велела:

– Глеб, обнови самовар и вина подай. Манечка, картошку неси, едва ли остыла. И с маслом! И гуляш, и пирог, и всё разом!

Тася стрекозиными глазами цепко следила за хлопотлтвой радостью подруги вокруг неожиданного, будто незнакомого прежде военного: чего так суетиться – смерть не состоялась; событие, чуть не ставшее крупным горем, обернулось дешёвой опереткой, фарсом. «Ах-ах, “нарушил ваш вечер”… как мило, как мелодраматично…» Вдруг вспомнила себя на его руках, когда он выносил её из пожара. Жилка на его шее была так напряжена, и так близок запах его волос, где смешались дух мускуса и горелого… Теперь он, кажется, пахнет пылью и казармой.

Решилась спросить:

– Олег Львович, почему вас отпустили? И тех семнадцать в чека за что?

Маня внесла поднос с картошкой и тепличными огурцами. И рыбный пирог вернула, но свёклу с селёдочными хвостами забрала. От тарелки шёл тёплый картофельный дух. Ртищев тут же принялся есть, хотя недавно отказался. Ел машинально, словно продолжая думать о постороннем, не присутствующем, не замечая трёх пар глаз, на него уставившихся. Огурец громко хрустел на зубах. Макрина Фелицатовна вздрагивала от хруста. Тася и Огонёк ждали подробного рассказа о том, как попал он в казармы и, главное, как выбрался оттуда. После двух бокалов тёмно-рубинового кварели взгляд гостя затуманился, движения замедлились. На тарелке остывала картофелина и лежал надкусанный огурец. Ртищев откинулся на стуле, потом качнулся к столу и налил себе третий бокал. Залпом выпил. Снова откинулся на спинку. Заметно захмелел.

– Сегодня воскресенье?

– Воскресенье.

Ответили ему втроём.

– Воскресение… Воскрешение… Даже не подозревал, как, в сущности, дёшева человеческая жизнь. Цена человеческой жизни сильно завышена?..

– Что-что?

– Но, простите, мне нужно ехать…

Попытался встать, приподнимаясь на стуле.

– Куда же… Нет, куда вам сейчас… – Агния слабо возражала, не зная как, чем удержать.

Ей нестерпимо хотелось обнять его, но порыв показался бы странен и для тётки, и для Таси, и для него самого. Ведь она сблизилась с ним в своих мыслях, о чём ему неизвестно.

Макрина Фелицатовна распорядилась:

– Глеб, готовь ванну Максим Андреича.

И, обращаясь к Ртищеву, мягко постановила:

– Мы вас не отпустим, никуда не отпустим сегодня, Олег Львович. Стемнело. Патрули. Боже, Боже, мы живём при патрулях и обысках.

Ртищев поставил локти на стол и обхватил голову ладонями.

– Мне нужно к Ною…

– К Ною?!

– Это он про Ноеву дачу. Там мать его проживает, – пояснила Агния.

– Тридцать ложек супу… Кипяток… И ботинок крови…

– Маня, стелите в приёмной! Глеб, помоги. Он бредит.

Агния ловко справилась, как с беспомощным раненым, поднырнув под руку Ртищева, с другой стороны просунулся Глеб, и они, почти взвалив обмякшего гостя на себя, провели его в приёмную, где постелили наспех, поскольку никого чужого не ожидали. Ртищев, кажется, заснул, когда с него стягивали китель и сапоги.

На утро отложили разговор с Максимом Андреичем. Нужно будет решить, куда определить Олега Львовича завтра: в семейные гостевые наверх – но это «женский» этаж, или же в пустующую комнату рядом с Глебовой – но это половина прислуги. Гостевые наверху не годятся для мужчин-одиночек, в людских же не селят гостей хозяина.

Вскоре обитатели Малого дома, взбудораженные вечерним явлением, разошлись по спальням под впечатлением от внезапной развязки неразрешимого, казалось, дела. Всех поразило бормотание быстро захмелевшего Олега Львовича: «Тридцать ложек супу… Кипяток… И ботинок крови…»

Агния пригасила зальные бра, смело прошла в полутёмную приёмную, куда свет сочился не через два высоченных окна – за ними уличная тьма, не освещённая фонарями, а через матовые витражные окошки дверей в зал и переднюю. Ртищев вытянулся на кожаном диване, застеленном тонким тюфяком и белой простынёй. Он едва помещался, лёжа на спине и со сложенными на груди руками, как устроил его Глеб. Лицо лежащего оставалось в тени, а руки так покойны, что, кажется, вставь между пальцами тонкий столбик свечи, и он намертво присвоит её, не противясь. Агния, унимая сердце в беглом стуке и нехорошем предчувствии, прижалась ухом к груди спящего. Прислушалась, как беспокойная мать к первенцу. Такие тревожные лица при совершенном покое тела она видела у раненых. Ртищев дышал прерывисто, иногда затихал, словно воздуху ему и не надо, а нахмуренные, почти сросшиеся брови и две не расходившиеся складки на переносице выражали муку, борьбу, страдание. Он застонал, но не проснулся. И крепко спал под бой каминных часов из кабинета, под грохот грузовика по мостовой, ошарившего фарами обои в золотистую полоску и женщину, замершую в изголовье. Агния не стала поправлять сползшее до паркета одеяло верблюжьей шерсти, боясь потревожить. И собираясь уходить, почувствовала на себе цепкий взгляд. В полосу зального света вросла Манечка. Огонёк приняла кувшин с водою, ещё сердясь на чужую скаредность. И властно показав подбородком – ступай, плотно прикрыла дверь за прислугой. Поставила кувшин в головах спящего, придвинув закусочный одноногий столик от окна, и вышла в другие двери, к кабинету, откуда ползли каминные всполохи, – отец, оказывается, не спал: второй вечер подряд жёг фабричные учётные книги и личную переписку.

Утром Ртищев пришел в госпиталь на Басманную. Через швейцара и одного легкораненого вызвал Агнию Грибову. Стояли вдвоём в парке на углу госпитального здания.

– Рано вы. Думала, до обеда проспите.

Огонёк приветливо улыбалась, из-под белой косынки милосердной сестры выбивалась золотистая прядь, совсем как на рисунке Капитона.

– На Ноевы дачи мне надо. Там беспокоятся.

– Ваша сестра приезжала дважды.

– Знаю от Евлампии Палны и от Ильи Максимыча, заглянул к ним на минуту. Вы простите за вчерашнее. И выпил-то, должно быть, немного… Не помню. Просто устал.

– Что там происходило, Олег Львович?

– Видел горячие беды. «Не ходи на собрания нечестивых». А я пошёл.

– Зачем же?

– Отстоять своё.

– Отстояли?

Ртищев улыбнулся.

– Вчера ваше лицо не улыбалось.

– Если и отстоял, только перед собою. Больше никому ничего не доказал. Некому и доказывать. Знаете, кого я там встретил?

– Спасова?

– Вам и это известно?

– Так и меня задержали до выяснения обстоятельств.

– Вас?!

– Нас с Лампой. Мы ведь приезжали вас выручать. А Лещов спасся.

Теперь улыбалась Агния и никак не могла упрятать свою улыбку. Ещё подумает, что за странная барышня – гримасничает, как гимназистка. Но ничего не могла с собою поделать, со вчерашнего дня всему хотелось улыбаться: небу, левкоям, швейцару, раненым и… ему.

– Ида тоже пробовала.

– Ида?! Полгорода всполошил.

– Москва гудела. Даже статьи в защиту офицеров вышли.

– Чилини заявился.

– Тот самый?! Освобождать?

– Агитировать. Он человек Троцкого.

Из окна послышался голос: «Агния Максимовна, ищут вас!»

– Да, да, иду! А что вы думали там?

Ртищев уставился в песок дорожки.

– Ненасытно хотелось жить. Острее понял трагичность нашей жизни и знал одно – выстоять. Понимаете, под открытым небом есть ощущение живого общения с Богом.

– Да вы пиетист, Олег Львович…

– Мы не о том говорим.

Снова голос из окна: «Голубчик Агния Максимовна, ну что же вы… Сейчас совсем не до свиданий…»

– Операцию начинают. Я должна присутствовать.

Ртищев закашлялся.

– Еду ненадолго. Дня на два. Нужно материно благословение получить на одно важное дело. И потом вернусь и непременно приду поздравить с вашими именинами.

Огонёк протянула руку.

– Ну, давайте прощаться.

Ртищев осторожно взял её за пальцы и поцеловал.

– Как горяча рука ваша, Олег Львович. Ну-ка, дайте лоб пощупать. Да у вас жар.

– День сегодня горяч.

– Вам бы лечь. Вам ведь вряд ли стоит на опытную станцию возвращаться?

– Хватают и с улицы. Вот надумаю за два дня: куда дальше. Дома, конечно, не резон оставаться. Неразбериха у товарищей пройдёт, и явятся по адресу. Говорят, Троцкий выпустил директиву, по которой комиссары должны держать на учёте семьи сомнительных офицеров и в случае определения измены арестовывать…

– Офицеров?..

– Их семьи. Но мне домой обязательно попасть нужно… Мои ведь на пороге отъезда. Узнать бы, на что решились мать, сёстры. И меня зовут, да я не решился.

– А папку моего утром застали?

– Да, вместе с Ильёй. Вот одежду штатскую от них получил, ещё и ванну у Максим Андреича принял. Неловко мне. У нас хороший разговор втроём вышел, честный. Ехать бы и вам надо.

– Нам некуда. Разве что в Вишни из города перебраться. Папка думает туда до холодов съехать.

– Вишни не спасут, дальше смотрите.

– Ну прощайте, прощайте.

Огонёк заспешила обратно. Ртищев посмотрел, как она скрылась в распашных дверях госпиталя. За ней прошли санитары с гружёными носилками. Проводив, медленно двинулся по песчаной дорожке между парковыми скамьями. Небо кружилось над головой, левкои кружились на клумбах. Выйдя за больничную ограду, ускорил шаг. В мыслях всплыли те слова матери, что раздражали женской зряшной плаксивостью, гореванием о последствиях, что ещё не наступили. Но, всплыв в острый момент, когда Ртищеву довелось попасть внутрь события, те слова донесли до него смысл предчувствия.

«Матери собирают взрослых сыновей на войну с остановившимся сердцем. В своё время мне, твоей матери, не пришлось отправлять сына на фронт и делить его с Богом. Но вот и нас догнали проводы. Сердце моё остановилось до завтрашнего вечера. Оно снова пойдёт, когда ты вернёшься».

«До завтрашнего вечера» затянулось на неделю – знать не знают, что с ним. Его тянет остаться на Лаврентьевской, но нужно успокоить мать. На губах три имени: Бога, матери и любимой.

Неожиданное благополучное разрешение тупиковой ситуации с арестом офицеров в Красных казармах могло обмануть лишь наивные души. Освобождение Ртищева и других – не акт милосердия. Склонен полагать, здесь либо люмпенская неразбериха, либо тактический умысел, либо синдром щуки-рака-лебедя в верхушке. Но никак не пролетарское сострадание. Варвары начисто лишены человеческого. И, быть может, отпустили стаю, чтобы брать голубей в силки поодиночке.

Какая же тоска, какая тоска, и стыд, и отвращение наблюдать за той воинственной переделкой, за убийством страны под военные марши! Неужто именно это и есть мои последние картинки земного? С тем и уйду, с видом на отхожие ямы в платановых бульварах и на завод-монстр, нависающий над садами Лаврентьевской, сбрасывающий в Яузу шлак стройки? Посмотрел бы архитектор Лев Николаич, какая громадина сдавила воздух вокруг Малого дома – его рук творения.

Да что угрозы стенам! Тут людям угрозы идут. Что собачьи шкуры! Тут с людей шкуры сдирают. Реформаторы вторгаются в дома, вытаскивают жителей из постелей и ведут на принудительные работы, например, прибывший поезд вымывать или чистить армейские казармы. И молоденькие женщины – музыкантши, переводчицы, актрисы, – и почтенные старухи чистят нужники в вагонах на Рязанском вокзале, а то и в солдатских казармах. А куда деться, когда пригнали «светлое будущее строить»?

Ма´нечек переселили из светёлок под чердаком в Грановитую палату. Истопников из полуподвала усадили на трон Владимира Мономаха и соболиную шапку его напялили – управляй, Власка. И они управляют. Как могут. Как их фантазия разбежится: того казнить, того миловать, Чудов собор снести, вместо него башню для силоса возвести или соделать самую большую выгребную яму в Европе. Ага, вот чем можно похвастать!

Рад ли тому управлению булошник, зеленщик, ткач с суконной фабрики, провизор, часовщик, Алёшка дурковатый? Нету у них радости. А кто же доволен? Довольные есть и даже воодушевлённые воздухом перемен. Наши русские марксы, кто задумал перемены, – образованные университетские марксисты княжеского рода, интернационалисты из семей генерал-губернаторов, реформаторы из действительных статских советников, предводители анархистов из рода предводителей дворянства, закопёрщики крестьянской реформы, прикрывающие свою личную обиду на царский режим, свою собственную червоточину за прожектом громадной вселенской дури и фантастичности. Они зачастую выдвигаются и объединяются за счёт своей позиции, своего видения перекройки, раздербанивания. Рьяные пильщики растаскивают построенное их достойными предками, сидя на тёплых грелках, едят пирожные и твердят заученную латынь: igni et ferro. Воодушевление их идёт от идей химеры и фикции, пустоты, нуля. Но мёртвая вода не оживляет. Выдерните из-под русских князей-марксистов грелки, заберите пирожное, и они завопят о грабеже, об ошибочности принципа равенства, забудут латынь. А ведь выдернут из-под них, не преминут.

Сегодня в газете вычитал: на обелиске в память о трёхсотлетии дома Романовых в Верхнем саду сбили имена русских полководцев и набили девятнадцать имён деятелей освобождения трудящихся. Почти год, как день за днём, день за днём мы вынуждены читать абсурдные новости и пытаться разгадать, к чему приведут нас фортели кучки испытателей.

В городе избыток музыки – но не в парках, как раньше, а на мостовых. И не вальсовой, а маршевой. По улицам больше не фланируют, а маршируют. Всюду торжественность за счёт обилия красного цвета. Громкого много, с улиц ушла благородная тишина. Всюду зычные крики, бравые речовки, скандирование, брехня, песни, гармоники наяривают, словно их меха раздуты веселящим газом, как у заезжего факира на базаре. На Ходынке запускают дирижабль и воздушные шары – толпы зевак. По Сокольническому полю до Матросской слободы шагает туда-сюда отряд юкскаутов и гёрлскаутов, обыкновенных мальчишек и девчонок, но теперь идущих строем и с красными повязками на руке. Общий подъём духа, несмотря на разруху транспорта и производства. И да, юбки пропали, как-то разом пропали юбки. Бабы сменили платья на штаны. А дамы по домам прячутся.

И митинги, митинги. В городе много воздуха, слепящего солнца, света, зрелой листвы, высокого звука. И среди того природного благоденствия невиданные кощунства над мирным человеком.

Испытатели донельзя расширили мир, а мы оказались на его обочине. Надо признать, мы им проигрываем. Проиграли. Оглядываемся, недоумеваем, рассуждаем. И возмущаемся. Да, возмущаемся, но как? По-интеллигентски. Спрашивая: «Господа, разве так можно?» Риторическое раздумье «разве так можно» и позиция «ни войны, ни мира» дело и губят. Пока мы удивляемся окровавлению страны, они заключают кабальный для отечества договор. Не мир похабный, а похабный их Брестский договор. По нему потеряли вёрсты и вёрсты. Потеряли дома и хозяйства людей. Потеряли самих людей. Мы капитулировали. Зато испытатели удержали свою власть.

И в самом народе нашем есть такое недоразумение: свою же подпалить вырубку или сжатое поле, под пары оставленное. Палить страшно, а убирать корчевье или солому лениво. И вот находится смельчак дурее других, запалит. Сухое дружно вспыхнет, уберёт неубранное да дальше пойдёт: на дом того дурачка-смельчака, на дом соседа его. И так пока всё село не выгорит. Сдаётся мне, чья-то душа просила того пожара, и вот он вспыхнул. Сойдут на землю иные времена, а мы останемся такими же – люди, по-прежнему люди.

Господу говорю: «благодарю Тебя, Господь, за всё, что происходит в жизни моей». А происходит всё нужное и хорошее, помимо плохого. Я научился любить Твоё серое, холодное, мучнистое небо, студёные ветра, промозглый холод и принимать всякий день горя.

Благодарю, что открыл человеку небо, а мог бы ведь и не открыть.

Господи, дай силы перенести все дожди Твои! И задаюсь я вопросом, а коли бы совсем нехорошее со мной происходило, с семьёю моею, с близкими, стал бы я так-то благодарить Тебя?..

Наступили сложные времена для правды. Пришла беда больше войны, больше революции, больше раскола. Беда в победе князя мира сего над человеком.

Это вам не земельный спор, чьи Курилы.

Это степень крушения мира.

Это вселенская война.

Это тень поражения Бога.

Распад, расставание, раскол, разлука составляли общую атмосферу августа 1918 года. Но для Грибовых в том общем распаде не слышалось своё маленькое личное непоправимое несчастье. Они не воинствовали, не возмущались, старались мириться с выпавшими испытаниями, учились привыкать, обживаться в том окружающем хаосе, что назвали их новой родиной. Казалось, в стенах крепкого дома – их грибницы – и семья выстоит, они всё перенесут, переждут, переживут.

После встречи Лещова общим кругом не собирались. Когда вызволился и объявился Ртищев, все ездили друг к другу и передавали открывшиеся поражающие – разве такое возможно? – обстоятельства заточения в Красных казармах. «Барабанщики» заходили к Максим Андреичу, «законники» заезжали к «кукольникам», те, узнав, спешили удостовериться у «наследников» о злоключениях их секретаря. Ужасы лефортовского позора всех обескуражили и провели окончательную черту под допустимым и недозволенным, под терпимым и невыносимым.

Когда же в дома на бывшей Лаврентьевской зачастил яузский домовой комитет с представителями городской Комиссии по разгрузке, жители, передавая из семьи в семью тревожное известие, говорили: «Что-то да будет…» Так и вышло.

Грозовым вечером после душного дня Грибовы ещё не знали, что это последняя их ночь в доме, и не вели апокалипсических разговоров. Кажется, обсуждали тогда свежую байку, принесённый Манечкой из города горький анекдот про разграбленный лабаз. Вечером не было поклонения дому, малахитовому шёлку гардин, рубиновому бархату скатерти, синеве и бирюзе ваз, ангелу в колеснице под потолком, кабинетному яшмовому прибору, статуэткам-эгломизе. Вечером шли разговоры о подступающих именинах Огонька, о запропавшем дней десять как Олеге Львовиче, которого тоже надо бы пригласить праздновать. Всё вполне обыденно, и ничто не предвещало переломного утра.

Вдумчиво и заранее собраться Грибовым не дали. Вечером они ещё не знали, что утром к ним придут. Войдут без стука, тихо, буднично. Двери окажутся не на запоре. Ни сторожа, ни дворника, и некому предупредить.

Утренние посетители – четверо мужчин и женщина – походили некоторое время внизу, озираясь и изумляясь, не встретив никого из хозяев или прислуги. Разбрелись по комнатам, не сообразив, как тут всё устроено, но попеременно встречая друг друга то в одних, то в других дверях и ребячески забавляясь. Вместе постояли над пишмашинкой, женщина даже бегло прошлась по клавишам, и на вставленном в каретку листке появились слова «Родина. Революция. Реквизировать». Здесь буква «р» не западала, как на её печатном агрегате.

Чужих заметила Манечка. Она неслась с подносом утреннего какао из кухни наверх, где теперь все усаживались за стол в будуаре Агнии – в большом зале неуютно, сыро. Манечка почти налетела на мужчину с усталыми плечами. Мужчина стоял на первой ступени большой лестницы, задрав голову к гобеленовому панно с парусниками, отражаясь в настенном зеркале.

Четверо и женщина поднялись вслед за горничной, у которой дрожал в руках поднос с кофейником и чашками. В пришедших ничего воинственного, ничего угрожающего: не при маузерах, не в бескозырках, не солдаты, не матросы. Люди из очереди, прохожие с улицы. Один, подпоясанный поверх полувоенного френча ремнём с матового блеска бляхой, молодой и улыбчивый, постучал в дверной косяк. «Гости» вежливо поздоровались с сидящими за столом домочадцами. Человек с усталыми плечами, видимо, старший в делегации, не спеша вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок с отпечатанными требованиями постановления Моссовета об изъятии дома из частной собственности.

По бумаге дом на Лаврентьевской, 12, отходил городу, и требовалось его освободить в два часа. Увидав лица так и не позавтракавших хозяев, кажется, пригвожденных к стульям бумагой, отпечатанной с западанием буквы «Р», главной сейчас буквы, парень, подпоясанный ремнём с бляхой, обратившись к своим, добродушно предложил: «Может, до завтрева им?» Четверо переглянулись и взглядами постановили: никаких поблажек эксплуататорам. Пусть идут работать на фабрику «Освобождённый пролетарий» – там общежитие получат.

Делегаты, удовлетворённые тем, что не встретили сопротивления у буржуев, с облегчением, шумно переговариваясь и обсуждая, что тут разместить, спустились вниз и вышли во двор через Малое крыльцо, не отыскав парадного входа. Глебка, заперев одни и не проверив другие двери, помчался наверх к своим. Наверху тихо. «Верхние» и «нижние» продолжили завтрак вместе.

Явившиеся через два с половиной часа двое из утренних делегатов обнаружили, что хозяева по-прежнему в доме, сборы не идут, комнаты не освобождены, и никто не торопится, словно странные люди не восприняли всерьёз постановления: да ну, куда уходить, в какие два часа, ну не может быть такой живодёрщины. Беда навалилась так буднично, так обыкновенно, что масштаб бедствия не воспринимался всерьёз.

Тут делегаты домового комитета обозлились. Заботила не ответственность перед руководством, не задача заселения в дом новой организации, а личное чувство обиды: они же власть. Один – в прошлом пальтовщик при трактире на Ионинской улице возле Немецкого кладбища, другой – недавно из окопов, денщик офицера, демобилизованного с фронта, а нынче они – человеки при мандате. И их кто-то не воспринимает должным образом, думают, с ними шутки шуткуют? Грибовым строго вручили ордер на срочное заселение в дом номер один на Большевистской площади. Пригрозили: и там места может не хватить, кабы не остаться под открытым небом.

Что есть дом номер один на Большевистской площади, Грибовым неизвестно. Посоветовавшись вшестером, стали собираться, благо те двое снова ушли – дел у товарищей невпроворот. Глебку спешно отправил Максим Андреевич к отцам в Преображенский монастырь, пущай присылают подводу за иконами. А как упредит отцов, подводу не ждать, бежать обратно, тут помощь нужна. Огонёк, Макрина Фелицатовна и Тася молча собирали пожитки по своим комнатам. Манечка, громко причитая, крестясь, всхлипывая, бранясь, носилась по всему дому: помогая каждому, складывая вещи внизу на лестничной площадке. Максим Андреевич, вытащив бумаги из письменного стола, проверив сейф, пробежавшись взглядом по корешкам книг за стеклом, сошёл с малого крыльца на хоздвор. В каретном сарае отыскал двухколёсную деревянную тачку и подкатил её к крыльцу привратницкой. Кухонные припасы из подвала таскали наверх вдвоём – Грибов и повариха. Прибежавший из монастыря Глебка, возбуждённый бегом, происходящими изменениями, понятливым волнением монастырских отцов, принимал кули и мешочки из кухонного цоколя, складывая тут же, у Малой лестницы. Макрина, собравшись, сидела за пишмашинкой в приёмной, положив ладони на холодные клавиши, играя пальцами, словно на рояле. Мелодия выходила нечистая.

Когда наспех вспомненное и сочтённое важным загрузилось в тачку, кто-то сказал: «Посидим на дорожку?» И сели. Пятеро домочадцев Малого дома уселись на нижних ступенях парадной лестницы под панно с парусниками. А свояченица хозяина опустилась в каминное кресло. Взгляд её отошёл от лестничного зеркала во всю стену и упёрся в торец буфета, полного фарфоровых сервизов, блюд, вазочек, тарелок и чайников – их все не вывезти. Оцепенела: больше она не станет тут вести хозяйство и пенять племяннице на манеру пить из носика заварочного чайника. Даже слова «кошмар» и «ужас» встали поперёк сухой глотки, закашлялась и всплакнула. Кроме Макрины, никто не плакал. Манечка суетливо ошаривала лица других: нюниться ей или выдержать.

Огонёк задумчиво, как сама с собою, проговорила:

– Вчера спроси меня, а какие у вас обои в зале? И не ответила бы.

Макрина Фелицатовна разрыдалась.

– Тётечка, миленькая, не надо, ну не надо… Мы ещё вернёмся. Вот выяснится недоразумение, и вернёмся.

Огонёк обнимала тётку за вздрагивающие плечи. Её саму неудержимо тянуло расплакаться. Но при папке плакать невозможно, отцовы глаза как бы говорят: «Чужих страхов не бойся, свой страх не расти».

Посидев, разделились: женщины вчетвером покатили тачку со скарбом по адресу, указанному в ордере; мужчины укрылись в кабинете первого этажа.

Вот-вот ожидались чужие.

Человек с усталыми плечами входил в городскую Комиссию по разгрузке Москвы. Ему требовалось для начала найти в Яузском околотке подходящие помещения под районный Клуб работников комхозяйства, под Дом отдыха рабочих союза коммунальников, под Дом коммунистического воспитания и под училище Промысловой кооперации. Остальной список размещаемых контор должны спустить сверху позже.

После выхода декрета Совета Народных Комиссаров «О Комиссии по разгрузке города Москвы» ответственному представителю поручалось дать предложения по выселению на своём участке организаций, предприятий и граждан за черту города для размещения на месте выбывших центральных учреждений власти Советов. Нужно проводить планомерную работу по обследованию кварталов и отыскивать здания, где возможно урегулировать концентрированное расселение нескольких ведомств на одной площади. Представители Комиссии по разгрузке должны разработать планы по переводу и размещению центральных учреждений в освобождённые площади на местах. В случае возникновения споров или протестов жалобы передавать на рассмотрение в Президиум Московского Совета по вопросам отвода помещений органам власти. Ответственный человек поначалу воодушевился важным заданием, но, занимаясь ежедневно рутинной работой по поиску подходящих мест, привлечению добровольных помощников, выселению граждан, выслушиванием упрёков, мольбы, слёз, проклятий и прочего цирка, знатно подустал, в чём не хотел признаваться. Корил себя за несознательность, за недостаточную партийную дисциплину, установил себе сон четыре часа в день и еженедельно сдавал сводки по выбывшим и прибывшим на своём участке в Моссовет. Яузская слободка отчаянно сопротивлялась и никак не хотела высвобождаться, а плечи его всё опускались и опускались под весом каждого выселенного дома.

Церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы по адресу Большевистская площадь, дом номер один, упиралась восьмериком в четверик, а четверик её надёжно врастал в землю – не снести стихиям, людям, никому – казалось, навечно тут. Только вот службы в ней затихли да огни лампад остыли.

Притвор поделили мелкие лавочники с семействами, на «розе ветров» разместилась родня зеленщика и мясника. В приделе святого Иоанна Воина домком расселил прежде незнакомых между собою жителей Яузского квартала. Макрине Фелицатовне на слоновьих ногах и Тасе-Козочке приходилось по боковому внутреннему входу подниматься узкой винтовой лестницей на хоры. Макрина пыхтела и жаловалась: «Вот взберусь и однажды не сойду оттуда». Там же через открытую площадку с балясинами заборчика притулились Огонёк и Манечка; две справа на хорах, две слева. Грибов с Глебом жили на втором ярусе колокольни. На третий ярус вела приставная лестница, там открывался люк. Грибов подпирал люк головою и выбирался на самую верхотуру – гулять. Жёлудь занял алтарь, и теперь оттуда разносилось гулким эхом через окошки-слухи нестеснительное зевание: а-а-а-а-ха-х-ах-х. Всё бурбонство с него слетело, в глазах появились пугливые бесенята.

Подвал занять не смогли, там близко подходили подпочвенные воды, и сырость стояла, и плесень цвела. Попа не было. Вот тебе и церковь без попа, – то, чего всегда хотелось, что привычно Грибовым. Но поп, местный отец Северин, забран в чека, и думать о нём дурно невозможно, а только молиться о здравии. В храме нет икон – остались пустыми окнами киоты, паникадило сорвано, парсуны вырезаны из рам. Зато всюду колготня, гвалт, парок над котелками с картохой, замоченное бельишко в корытах, вонь скисшего мыла, развешанные на ходу портки и портянки. Деревянный дом священника поблизости освобождён от семьи попа и отдан под заводской агитуголок.

На куполе храма-общежития возвышается восьмиконечный крест, воткнутый в каменное яблоко. С четырёхярусной колокольни видна вся округа: кружевные сады с выпирающими из зелени крон хребтами крыш, заводская стройка, лента Яузы, опоясанная мостами, Хапиловский и Прачечный пруды, флигеля суконной фабрики, Рабочий дворец – бывший Народный театр, и два грибовских дома, каменный и деревянный. Оранжерею, псарню, каретный сарай с полусгоревшей конюшней, качели в листве не разглядеть – далековато. Забираться на колокольню Максиму Андреевичу тяжело – Глебу проще, но жизнь тут, хоть и ветренная, продуваемая, а простором и высотою даёт надежду на Силу Зовущего. И глазу доступно из дома номер один присматривать за жизнью дома под номером двенадцать.

Все размещённые в церкви Введения ходили по нужде в одну выгребную яму в пристройке, а умывались внутри храма ледяною водой над раковиной, встроенной в нишу в стене перед винтовой внутренней лестницей. В нужник и к раковине весь день стояла небольшая очередь, исчезавшая лишь по ночам. Ночью Тася и Агния мучались с мытьём головы над раковиной. Агния вскоре приспособилась вымывать волосы в госпитале, там воду грели. Тася вообще мыть перестала. Максим Андреичу холодная вода нипочём, привык к обливанию.

Тася-Козочка, переселившись и увидав в церкви отчима, погасла, ушла в себя, снова твердила своё прежнее: «Белая чайка всю жизнь следует за своим белым медведем». С хоров по винтовой лестнице спускалась только в чьём-нибудь сопровождении, одна не шла.

Агния делала попытки утешить:

– Папка про наше новоселье говорит: «Произошло введение во храм». Он ещё имеет силы шутить. Скоро мои именины… А добрых радостей нет.

Тася отзывалась церковным эхом:

– И не будет.

Потом вдруг, встрепенувшись и оживая:

– Ждёшь его? Напрасно. Он забыл тебя. Уехал со своими. И правильно сделал. Здесь не жить!

Агния не отвечала. Тасина злоба несносна, но жалость пересиливала.

Тётка Макрина пребывала в пространном состоянии, она не верила в подобный резкий разворот обстоятельств, в мгновенную смену жизнеуклада: жить на хорах?! Ей казалось, сейчас придёт Илюша, возьмёт за руку тётеньку и вернёт в дом, милый дом. Она вспоминала свою прежнюю жизнь, когда ещё ноги позволяли ей больше двигаться: «Водопьяный переулок у Чистых прудов, ах, Филипповская булошная, Угловой переулок, Скорбященский монастырь на Бутырках. Чистота звука и линий. Там когда-то чудно пел Чудов хор. Ах, сейчас бы филлиповского калача духовитого…»

Вспоминала и заливалась слезами.

Жёлудь суетился, весь на подъёме: «С пальцем девять, с огурцом – пятнадцать». Днём он рыскал по городу в поисках разорившихся контор по заготовке шкур, говорил, что скупает их для полного уничтожения конкурентов и открытия собственного крупного предприятия после провала большевиков. Но соседи видели, он бродит по улицам Лефортовской, Семёновской и Басманной слободы, выкрикивая во дворах: «Старое старьё продавать… Несите старое старьё продавать…» Жёлудь-старьёвщик таскался на барахолку за реальным училищем, сбывал собранное. И непроданное барахло складывал в алтаре, накапливая в кучах. А ещё разводил в банках гуппи и торговал ими на той же толкучке. Так дело и до червей на амвоне дойдёт.

Манечка выхлопотала у новой власти проход в грибовский дом за своим имуществом: пропуск полагался горничной и лакею как представителям трудового народа. День сроку по скреплённой печатью бумаге. Грибов впервые в жизни позавидовал прислуге – они ещё раз дома побывают. Расставание – одно из самых непереносимых для человеческого сердца чувств. Разлука – одна из невыносимых мук. Но иногда по человеку страдаешь меньше, чем по месту, предмету, дорогой тебе безделушке. Вещи зачастую оказываются трогательнее и живучее даже сентиментальных людей.

Кухарке дозволили забрать утварь. Приходящей прачке – гладильное устройство и утюги, бельевые корзины, дюжину простыней. Столяр с объявившимся дворником разобрали за три дня содержимое сарая, повздорили из-за двуручной пилы, какую тащили друг у друга из рук, как если бы пилили бревно. Дворник вырвал. Но столяр не остался в накладе. Свой деревянный саквояж он набил инструментом так, что едва тащил.

Маня указывала Глебу ценные вещи, Глебка паковал в корзины и узлы. Собрали кое-что из оставленного фарфора, хрусталя, дамастовые скатерти, серебряные приборы в футлярах, позолоченные рамки, брошенные без фотокарточек, яшмовый письменный прибор. По подсказке Огонька отыскала Манечка и шкатулку с бирюзой по углам со всем дарёным на именины, на совершеннолетие, на Пасху и Рождество, впопыхах оставленную в бюро будуара. В верхнем кабинете нашла серебряную пудреницу с гравировкой «Милой Агнии от Таси», перочинный ножик с паутинным тиснением и мельхиоровым жуком на ручке, веер с полудрагоценными камнями. И пустую алую коробку фирмы «Testolini Freres, Venise», подвески в виде слезы и цепочки в ней не было. Собрала в расшитый бисером кошель костяные шпильки – серденьку пригодятся волосы убирать, черепаховые гребёнки, гипюровые перчатки. В гардеробной задержалась Манечка долее всего. Там знала она каждую полку, сорочки ночные, чулки шёлковые, юбки нижние, лифы, тапочки, туфли… Что брать? Что оставить? Сердце маялось. В день ухода из дома хозяева набрали с собою книг, бумаг, писем, карточек в паспарту и без, акварелей и прочего непрактичного добра. К чему, например, Агния Максимовна прихватила с собой задрипанную зайчиху, а шкатулку бирюзовую с золотишком забыла? Непутёвые – одно слово. Деятельная Манечкина собранность споткнулась о чулки. Руки опустились и застыли, пока мозг разрешал трудную задачу: брать дюжину шёлковых чулок или не брать. Ведь чулки нынче отменены как буржуйские предрассудки. Но шёлк так ласкал взгляд и кожу ладоней, что руки сами решили и запроворили быстрее.

Глеб торопил и никак не мог понять женской привязанности к тряпкам. Манечка прощалась с гардеробной и со своей комнаткой в антресолях, откуда вещи вывезены были прежде. На чердаке оставался хлам: колченогое кресло, лари с опилками для заделывания щелей, рваные тюфяки и открытый деревянный сундук с соломенной периной для хранения «головы фараонши».

Проходя из приёмной через залу, Глеб и Маня вздрогнули от зычного окрика:

– А ну стоять, воришки!

В первые секунды показалось, Максим Андреич тут. Откудова? Потом в Глебкиной голове пронеслось: «Так сами же послали», – а в Манечкиной: «Вот бумага же от власти». Но, запнувшись на ходу, повернув головы как по команде вправо, увидали сидящего за дальним концом обеденного стола Власа Асинкина. Тот занимал место хозяина дома в кресле спиной к камину, лицом к трёхстворчатому складню окна. Перед ним стояла початая бутылка пива «Калинкинъ». Влас расхохотался над гримасами, исказившими лица пришедших. Одет в новенький пиджак, из-под какого алела шёлковая рубаха. Манечка отметила сочетание чернявости и алой материи и уставилась на его дамские губы. «По губам иногда понимаешь всего человека», – так барышня говорила, серденько. Но сейчас ничего не понималось, не разумелось.

– Садитися!

Двое послушно присели с другого торца стола. Манечка ладонью ощупала рубиновый бархат скатерти с золотой прошвой над бахромою: скатерть будто прикипела к столешнице. И снять её, что кожу со стола содрать.

– Фу-ты ну-ты… Чего пугаешь? У Маньки дозволение имеется. С печатью.

– Ох, чертяка, Власка, пригвоздил аж…

– Ну чё галдите, чучелы?! Э-э, поди, селезёнки у вас скисли? Не боись. Нонеча наша жисть пришла. Слухайте. Агнию-то я оприходовал, да, было дело. А Максима добил, добью то исть. Низы теперь наверх жить пойдут, а верха в подвал спустим.

– Чё ты несёшь про хозяйку? – Мане хотелось подробностей, распирало любопытство.

– Нету больше хозяев. Хозяев нету, дурачьё!

Влас громко глотнул пива, выскочил из-за стола и пустился вприсядку, посвистывая и повторяя: «Нетути, нетути, нетути их». Маня закрутила головой по сторонам, и ей показалось вдруг, что все оброненные и забытые вещи – сервиз, фарфоровые статуэтки, накрахмаленные трубочкой салфетки с вензелями, жирандоль с хрустальными подвесками – заплясали в хороводе с идущим вприсядку истопником. Влас запыхался, выдохся и заорал:

– Делайте, чё хотите! Чё хотите! Наше всё!

И Манечка, утянутая наверх неведомой тягучей силой, взбежала на второй этаж, с которого только что спустилась. Глебка втягивал в себя носик заварочного чайника. Жидкости в чайнике не оказалось, заварка высохла и противными шершавыми крупинками прилипла к языку. Он сплюнул на пол и бросился ошалело шарить по полкам, выгребая из буфетного нутра остатки приборов и посуды. Влас окинул парнишку презрительным взглядом: «Лакей есть лакей», – и неторопливо прошёл в хозяйский кабинет, где уселся за письменный стол, положив руки на сукно столешницы ладонями вниз, и уставился в жерло камина напротив.

– Славно! Любо!

Карточке в рамке на каминной полке выставил фигу.

– Что, «тятенька», съел? «Нижние» тя сожрали то исть.

Сукно столешницы горело жаром азарта под ладонями Власа. В кабинет пугливо заглянул Глебка. Нагрудные карманы его курточки оттопырились и раздулись до размеров сисек кормилицы.

– Фу, леший, напугал… Думаю, с кем там Власка… А ты сам с собой…

Влас двинул в хозяйскую спальню, Глеб за ним. Стали бегло рыскать по шкафам, шарить по полкам этажерки и прикроватной тумбы, ящикам комода. Проверяли карманы, искали деньги – «катеньки», «коленьки», «сашки». Нашли только «думские» в тысячу номиналом: Влас – везунчик. Вывернутые наружу карманы висели полыми грушами, теряя запах гревшихся в них прежде рук.

После в том же полубеге истопник и лакей влетели в хозяйскую ванную. Глебка, наткнувшись, загремел вёдрами для обливания. Влас, не запирая за собой двери, стоя победно отливал в хозяйский толчок.

А Манечка наверху, пробежав глазами по отворённым в коридор дверям гостевых комнат, будуара, кабинета, гардеробной, степенно зашла в хозяйкину спальню, где только с четверть часа назад собирала вещи по приказу, а теперь с визгом бросилась на кровать в сапожках и верхних юбках. Запрыгала на перине, засучила ногами в воздухе и покатывалась со смеху от мысли, что прежде ей, тысячу раз застилавшей бельё, не приходило в голову понежиться в пушистой кровати. Пахло пылью. «Трельяж протереть и люстру, – думалось Манечке. – Да не надо теперича ничего протирать…»

И едва разыгралась, корча рожи в трюмо, куда ещё надысь гляделась хозяйка, как услышала снизу голоса. Её кликали обратно. Досада – недолго в «верхних» побыть дали. Помчалась в комнату Макрины к шифоньеру, запиравшемуся на ключ, а ключ всегда при экономке. Шифоньер тот, трёхстворчатый, с зеркалом в полный рост в срединной части, с купидонами по навершию, оставался давней Манечкиной мечтою. Несносимого добра, припасаемого впрок, у старой девы, верно, завались. Но экономка никого до гардероба не допускала, словно хранила там и приданное, и погребальное. Пахнуло анисом, сухим листом герани и залежалым исподним.

Спускаясь, Маня услыхала чужой голос. Говорил человек с усталыми плечами, обращаясь, кажется, к ней:

– И дисциплина, товарищи… Что тут за арабески?

Маня замедлила шаг на последних ступенях. У входа в зал на неё, обвешанную тряпьём, словно театральная вешалка в аншлаг, глядели трое мужчин, не понимая, как тряпичный шар может ещё и двигаться.

Чужой повернулся к Власу:

– Товарищ, чего не идёшь в ограде убираться? Вызвался же. И в конюшне выгребать надо. Разберём головёшки, разместим там цех валяльный для красных инвалидов. Дисциплина и сознательность есть наша библия!

Влас вытянулся, поджались и Маня с Глебом.

– Да я не по той части… я по механической то исть.

– Я тоже не по той. Прежде акробатом в цирке Бужанинова служил, мастер банолло.

Мужчина допил пиво из горла и пустую бутылку аккуратно поставил на пол у каминной стойки.

– Не видали?

– Не-а. Я тута служил… скока лет истопником. Тута мой дом, нагорбатилси в подвале ихнем, начумазилси.

– Нынче время чистое, очищаемся от грязи старой жизни. И ты очистишься, товарищ, да капо, вуаля. Дом, конечно, твой и мой, и вон их, они тоже здесь служили, я справку ихнюю проверял. Проверял, товарищи?

– Проверял.

– Какой день не сплю, на одном кураже держусь. По всему Яузскому кварталу идём от двора ко двору, авгиевы конюшни чистим. И вы, товарищи, заканчивайте, вот-вот городская Комиссия по разгрузке придёт. Парфорсная езда начнётся тут. Ты, товарищ истопник, аллюр-вперёд за мной, откол от масс – вредоносное дело.

Когда пришла городская комиссия, грибовский дом выглядел потрясённым. В столовой огромный овальный стол по-прежнему кружил вместе с двенадцатью стульями, только обнажённый и озябший, без бархатной скатерти. В зеркалах зального камина отражались окна без штор. Лампочки горели вполнакала – перебои тока; люстры кое-где отсутствовали. Пустовали полки буфетов, бельевых шкафов и птичьи клетки. В уцелевшей спальной люстре второго этажа целился стрелою запылённый золотой амурчик, устало разъезжающий в колеснице. Ковры заглушали высоким ворсом шаги сапог и литых бот. Сперва бурно возмущаясь зажиточной буржуйской жизнью дармоедов и кровопийц, комиссия, обойдя весь дом, примолкла. Каждый из проверяющих погрузился в свои мысли, но узнай, они удивились бы: те мысли сходились в одну, как бой дворцовых часов в унисон по анфиладе. Каждому из них, «человеку-комиссии», хотелось жить в таком доме, продуманном, удобном для житья, воздушно-просторном, уютном, в крепком семейном доме.

Вся Комиссия по разгрузке со списками мебели и картин в руках застыла у трёхстворчатого окна хозяйского кабинета. И под буханье громадного молота заворожённо глядела, как напротив, через улицу, вырастала стена с зубчатыми башенками четырёхэтажной высоты, с арочным входом портала, с высоченными чугунными лестницами с торца. Вырастала махина новой рабочей жизни, производственной мощи, разговаривающей с людьми языком подъёмного крана и гидравлического пресса, своею многотонной силой сдавливающего, как всякую старую, отжившую вещь в переработке, чью-то прошлую жизнь.

Манечка робко спросила в спины Комиссии:

– Канарейков покормить можно?

– Советская власть покормит.

– Не сдохнут?

Спины не ответили. Глебка зашептал, утягивая Маню за руку:

– Не сдохнут, я их выпустил.

По адресу Большевистская площадь, дом один, Маню и Глеба не дождались. На продуваемой ветрами колокольне на плечо озябшего седого старика уселась крохотная канареечка. Зазвенела радостью. Кабы наблюдающий не отвлёкся на пичугу, то мог бы увидеть, как девушка и парень с увесистыми баулами и корзинами, связанными бечевой, перекинутой через плечо, застопорились на углу. А мужик, у которого под мышкой одной руки торчал здоровенный скрученный свёрток с бахромой, а другую руку оттягивал деревянный чехол швейной машинки, взял правее бравой походкой сошедшего на берег матроса. Двое шагнули за ним, не сворачивая влево на улицу, ведущую вверх к бывшей церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы. Вокруг смуглой шейки девушки, переплетаясь с нитью скромного янтаря, вились две долгие нити ожерелья чёрного и белого жемчуга. Троица, сгибаясь под тяжестью позвякивающей и постукивающей ноши, направилась к мосту и вскоре скрылась из виду.

Август. Живём на севере, а думаем, что на юге. Поминутно требуем солнца. У нас словно еретическая зима 1653-го. Новый раскол на дворе. Новая стужа.

Снилась собака-покойница. Подошла к краю кровати, морду на постель положила и говорит мне… Как вскочил я, спрашиваю: «Кто здесь? Пенелопа, ты ли?» Но никого… ни голоса, ни лая. И снова сон сморил.

Теснота. Углы. Ямы. Вонь. Рваный сон. Как же стыдно жить…

Дом – ещё одно счастье, какое у меня отобрали. Дом мой стоит без солнца. Раньше «к себе» – это в кабинет, теперь «к себе» – это на колокольню.

Всякий русский – а только ли русский? – отовсюду, из большого путешествия, дальнего пути, долгой разлуки стремится вернуться в свой дом. Разжечь очаг, камин, усесться в любимое кресло и благословить Господа, что привёл домой. Всякий ли благодарит за милосердие? Но всякий стремится спать в своём дому: в своей постели сон крепок.

Есть такое счастье у человека – быть дома. Перекрестить домашних за столом: «Господи, дай эту пищу во благо». Слышать бой часов в спальне, весёлый говорок родных за стеною. И видеть парок над кружкою, вьющийся, исчезающий в воздухе комнаты, пока ты благодаришь за него. Пар пару рознь. Благословен и жизнетворен парок над походной посудиной путника, растопившего снег в экспедиции на Полюс. Мирен и приятен парок над стаканом в подстаканнике с чаем, покачивающимся в такт стуку поездных колёс. А лучше того мирного пара над кружкой в твоей комнате твоего дома нету на свете.

Огонёк серчает, что в переживаниях о нынешнем жизнеустройстве страны я вконец расшатаю себе здоровье. Обещал об отчизне не думать, сдержал слово на полдня. Вот над чем размышляю: за какие великие дела взялись новые вожди! Дела перекройки мира, пересмотра человеческих судеб, законов, вековых традиций, смены основ. Хватит ли у них внутренней чистоплотности не замараться в переделке, не умалиться, не опозорить свою идею? Очень сомневаюсь, ежедневно наблюдая происходящее.

Углы. Ямы. Возня. Иная жизнь.

Мы оказались в ситуации, когда повлиять на происходящее не в силах. Не в силах склеить новый раскол. Не в силах остановить войну. Не в силах отменить революцию. Не в силах спасти арестованных и пленённых за несовпадение в понимании красного мира. На смену жестокому надзору царской охранки пришёл надзор ещё более жёсткий, давящий, как орудие для установления господства мирового пролетариата. Что остаётся? Остаётся – неотменяемый стыд за беспомощность.

Углы. Ямы. Возня. Стыдно жить…

Часто говорят: каждый судит со своей колокольни. Живо представил себе, сидят спорщики по колокольням. Сидеть на острие верхотуры ох как неудобно. А сидим и суждения выносим. И никто не сойдёт вниз первым, чтоб другому руку подать.

Днём оглядываю округу – кипит жизнь. Временами музыка долетает, народ большой и малый внизу марширует – весело им, кран стрелу разворачивает, сады спиливают, колонка воду льёт на мостовую – не опустили рычаг хозяева новые. Кипит жизнь, веселятся люди. Всё хорошо. Но как голову задеру выше их веселья, так вижу колокол безъязыкий. Верёвку обрезали, язык оборвали. Что есть колокольный звон – голос Бога, голос к Богу. Онемели. Немтырями сделались. И ладно бы измыватели новое выстраивать взялись и на том успокоились. Но они остервенело разрушают прошлую жизнь.

Шестицилиндровый «Loreley» Евлампии конфискован на нужды Реввоенсовета. Илью с Евлампией приютила рябиновская родня во Вспольном переулке, тот домишко пока за ними. Большой дом с его флигелем, курдонёром, фонтаном, картинной галереей, бильярдной, зимним садом и всем-всем наполнением реквизирован в пользу трудового народа. Что же, бывает, случается. У некоторых вон жизни конфисковывают и реквизируют.

Вывезти кое-что из припасённого на чёрный день мне так и не удалось. Намеренно при переезде оставил лакея при себе, чтобы помог вскрыть тайник в леднике, а женщин отпустил. Но оказалось, нас обнесли раньше. Когда проникли с Глебом вглубь по почти вертикальной лестнице, при свете керосинки обнаружили тайник уже вскрытым, пустым. Видно, Бог попускает кражу, чтобы уж совсем облегчить мои руки.

Подумает кто, будто дом меня здесь держал. А мне, куда бы ни ехал, всюду укол в сердце. Душа созрела для исчезновения, для перехода. Жду отправного свистка – Оттуда. Всюду на земле мне тесно, и нет ни одного адреса, куда тянет. Уже на полдороге к тебе, драгоценность моя, между небом и землёй на колокольне. Отобранное – дом, сад, оранжереи, город, страна, родина – не перестало быть моим, просто выморочное теперь. Родина обернулась Республикой.

Спустя столько времени открылось нам про Пенелопу. Свела её со двора Маня по наущению Власа. Он за то чёрное дело адрес Иды ей дал, чтоб про тайну рождения Глеба вызнать. Маня и расплатилась за Власово «добро» нашей собакой. Вот когда узнаётся, вот когда. Влас, Маня, Глеб – всё это дети моего дома, но не моей грибницы. Если будет мне сносно, отыщу яму, куда Пенелопу без шкуры закопали. И сам я теперь без шкуры. Да… собаки любят нас больше, чем мы того заслуживаем.

Теснота. Углы. Ямы. Вонь. Возня. Как же стыдно жить… Углы. Ямы. Пакостно.

А Жёлудь – деревянное существо. Мерзости своей не осознаёт. Глаз не отводит, глядя на меня. Нарочно Тасе про Пенелопу и Манечку рассказал, он преследует свою падчерицу. Мне бы и не видеть его больше после того убийства. Но шкура моей собаки растянута в алтаре, как настенный ковёр. Господь через домком Яузского квартала поселил нас с бурбоном под одним куполом. Сидит убивец на амвоне и вслух зачитывает свежую их газету: «Заготовка дешёвой пушнины. По предложению Сельхозсоюза началась заготовка шкур домашней кошки, собаки, кролика, на которые в настоящее время иностранный рынок предъявляет большой спрос. Заготовка такой пушнины проводится по разным местам Московской губернии».

Читает намеренно громко. Он думает, узаконенность зверства и истязательства оправдает его. Ошибается: нам спорить нельзя с неземным.

По всем церквям одинаковый луч косого света из-под купола – как свидетельство присутствия одного Бога.

Были пляжики, песочки, мостки… Пляжики, песочки. Теперь теснота, углы, ямы, вонь. Ушла моя растроганность миром. Мир заражён триумфами. В дни окончания земного притяжения какое послание оставлю разуверившимся?

В Ноевы дачи Ртищев добрался под вечер. Буквально на перекладных: трамвайная ветка, проложенная сюда до Переворота и исправно работавшая, ныне разобрана. В двух местах видел, как молодые люди – девушки и парни – с животным жизнелюбием таскают отрезки рельсов и камни, восстанавливают пути.

Дома – слёзы. Едва отплакав, сёстры закружили. У матери сердце прихватило, медленно опустилась в плюшевое кресло с кружевной накидкой под голову, едва улыбаясь, смотрела на дочерей и сына – нет ничего дороже, чем видеть дружными взрослых своих детей. Вещи собраны, ждали его возвращения и уже думали, не разбирать ли обратно, коли случится с ним что-то страшное. Но теперь дело решённое – в Финляндии их встретит дядя, матери старший брат.

Взять загодя билеты на Виндавском вокзале не удалось. Отправились сразу с вещами на Бутырский вокзал. Сумели купить три места в поезд до Витебского в Петербурге. Там уж останется полдня до Финляндии.

За время сборов, мотаний по городу, сидения в ожидальных залах и стояния в очередях многое меж ними четырьмя переговорено. Ртищев одобрял материно решение и отъезд сестёр, но сам на уговоры ехать не поддавался. Его не оставляла слабость, кружилась голова, мучила жажда. Казалось, за неделю в лефортовском безводии никогда теперь не отопьётся. Едва выбравшись из переполненного вагона, стоял под мутным окошком их купейного отсека и всматривался, как трут опухшие веки девочки, как страшно смотрит мать. Глаза её расширились, слово она видела не орущий, толкающийся перрон с застывшей фигурой сына, не отводящего от неё глаз, а переглядывала всю свою жизнь разом: с промелькнувшими картинками замужества, родов, похорон мужа, с картинками будущего, какое не узнаёт как своё. Паровозный гудок разорвал их прощание. И только отбывший поезд снял напряжение последних двух дней, оставив тревогу, – как доберутся его женщины.

Уходил с перрона медленно, на тяжёлых ногах, будто засыпая на ходу. Хотелось приткнуться в зале ожидания и поспать с полчаса. Он не помнил, где притулился, как, сколько проспал, но проснулся в больничной палате на семь коек.

Заглянувшая пожилая санитарка приветливо, как старому знакомому, кивнула:

– Здравствуй, батюшка, выспался?

От санитарки и узнал, что поступил в заразный барак Сафаринской амбулатории на Троицкой дороге. Привезли его неделю назад с Бутырского вокзала. Бредил, горел жаром, брюшной тиф у него.

– Ишь, желтушный какой.

Сильно болела голова, в висках – молоточки, в затылке – колики и холод. Снова спал. Проснулся от шума. Выносили помершего соседа у окна, неловко задели вещи и разбили выпавшее зеркало. Странное нарушение приметы: сперва смерть, потом зеркало. Значит, ещё одной смерти быть. Подобрал осколок у своей койки – в отражении жёлтое исхудалое лицо подростка. Начался приступ лихорадки, снова впал в забытьё. Ещё два дня ему не разрешали вставать.

Как жар спал, начал подниматься и вылезать в низенькое окно – шаг шагни, согнувшись, и ты на траве. Щитовой домик изоляционного пункта стоял посреди леса. Одна дорога вела к вокзалу Софрино, другая – в бывшее имение Сафариных-Салтыковых. Лечили мышьяком и йодовым раствором: вакцин на всех не хватало, иммунизированных сосчитать по пальцам. Говорили, что при брюшном тифе хорошо помогает ртуть, но ртути не имелось.

С другими больными выбирался на опушку по грибы, постепенно увеличивая круги вокруг дощатого больничного домика. Нынешним летом грибов как снежинок зимой. На грибах они и продержались. Довольствие в амбулатории недостаточное, с перебоями; из Москвы регулярно поступали только новые больные. Персонал пёк пироги с лисичками, варил супы из боровиков, жарил картошку с маслятами. Женщины ягоды собирали. Ходили по лесу, о жизни гудели. Без воинственных речей, без восхвалений и без проклятий друг другу. Много недоумения у людей от происходящего. Больничная койка уравняла. Лес умиротворил.

Ртищев сообразил, что неподалёку от Троицкой дороги находятся дачные Вишни. Может, Грибовы туда перебрались, хотели же из ставшего тесным города переехать на дачи. В разговорах с персоналом и больными выяснил направление – за час дойдёшь, держи солнце справа. В один день белых грибов набрал пожилой санитарке, та принесла его одежду из дезпункта. Назавтра в полдень, после времени больничной похлёбки, выбрался из своего окошка, зашагал на нетвёрдых ногах и с опушки помахал провожающим. Ходу до Вишен час, но заплутал, устал, дважды по получасу отдыхал, кемаря у сосны под птичий лесной щебет и набираясь сил, думая о грохоте мира. Мир грохочет, а в лесу не слыхать. Птицы человекам не верили, жили полнотой лесного счастья. И комариный хор не верил. И муравьиный бог не верил, взлетал в упоении, парил, ища свою крылатую подругу.

В сумерках не отыскал грибовской дачи. В посёлке пустынно, где-то окна заколочены, где-то пожарища и развалины. Нет былой дачной неги, веселья у «гигантских шагов», визга у прудовой купальни. Караулка сторожа заброшена. В поисках совсем стемнело, не стал наугад в чужие окна стучаться. В деревне жизнь замирает рано. Заночевал в брошенной баньке, утро вечера мудренее. А утро пришло – лучше б не приходило…

Никого не отыскал, кроме одичавших котов и пугливых прохожих. Снова на перекладных в город, на бедемаровскую станцию.

На станции два известия: письмо от Урванцева и сообщение о расчёте. Ртищев уволен как пропавший и не являющийся, руководство поменялось, но счетовод помнил его в лицо. Получив остатки жалованья, наладив новенькому мотоциклет, с которым тот мучился, и разделив с ним обед, попросил агрегат на час-полтора. Объездил четыре точки, собрал во флягу живицу. У прежнего знакомого неподалёку от станции обменял живицу на деньги и бархатную коробочку марципана. У Агнии Максимовны именины. Опоздал, должно быть, поздравить, но всё же. Знакомец ещё самогону предлагал, гвоздей, пудры и сухой горчицы, но Ртищев за ненадобностью отказался. Тогда тот налил в мелкие глиняные чашечки, из каких пьют обычно китайский чай, коньяку с довоенной выдержкой. «За что же пьём?» И знакомец в ответ, не задумываясь, с толикой удивления в голосе: «А жизнь-то какая…»

На Лаврентьевскую, 12, пришёл в разгар светового дня и в недоумении бродил, как по музею во время смены выставки. На Малом дворе чужие развили бурную деятельность: разобрана горелая конюшня, на открытый воздух вынесена мебель первого этажа, грибовская библиотека грузится на подводу. Дали адрес: Большевистская площадь, дом один. Мимо Большого дома шёл, как бежал, стараясь не увидеть плохого, – будто дома вслед вопиют, будто это он их предал и оставил на незнакомцев. Но и на быстром ходу приметил отсутствие знакомого дворника, в курдонёре дым коромыслом: не поймёшь, съезжают или въезжают. Бритоголовые детишки бегают стайкой.

Дом номер один на площади отыскал, а это храм Введенский. Ртищев стоял, ничего не понимая. Куда дальше? А в храме та же возня, мраморные плиты из подклета таскают в грузовик. Окна в доме священника отворены, идёт собрание, слышен голос докладчика: установление интернационализма есть первоначальная задача всякого трудового элемента.

Едва войдя в полумрак притвора, налетел на Жёлудя и впервые ему обрадовался. Тот в мешковатом пиджаке тащил на выход ворох барахла. Показалось, Жёлудь жутко напуган внезапной встречей, аж поджилки затряслись. Он резко приподнял плечи, словно обмокшая от пота одежда отделилась от тела и остекленела. Так бывает, между телом и сырой тканью промчится зябкий ветерок. Жёлудь будто враз похудел, скукожился внутри футляра, а все его волглые одежды надавили сверху, как осыпающаяся земля в могильной яме. Вышли на свет. Рта не раскрыв, ничего не объясняя, пятился, пятился и на рысях скрылся с церковного двора, роняя тряпьё. Да, Протас Иваныч сильно потерял в облике: на затылке – какая-то мездра заместо волос и толстые складки кожи выше шеи, которые при ходьбе собирались в ракушечную впадину, а потом вдруг раскрывались рыбьими губами, гримасничая. Бывают такие мерзкие типы, что даже в жалком состоянии не вызывают сочувствия.

Отвлёк шофёр грузовика, окликнув из кабины: «Жильцов ищешь, товарищ? Так их кого куда. Не найдёшь». Дрожь в ногах – как предуведомление о страшном: что же с ними со всеми случилось? Исчезли люди, как не бывшие. Но он-то точно знал, что они существовали, вот и коробка марципана в руках – на именины. Ртищев объяснил: ищу девушку, светловолосую, худенькую, на ромашку похожа. Шофёр спрыгнул с подножки, твёрдо ступив на землю, как для серьёзного разговора:

– Разбилась твоя девушка… Дней на пять ты опоздал, угу.

– Не может… Шутите…

– Рази шутю?

– А не путаете?

– Могёт, и путаю.

– А где захоронили? Где все?!

– Почём мне знать… Вот чего от них тут осталося, угу.

И, вытащив из внутреннего кармана носовой платок, достал из него тряпичную зайчиху, благоразумно умолчав о гончарном круге, припрятанном в кабине, и спелёнутом, как младенец, приборе из вишнёвого дерева с резными вензелями. Про прибор, оставленный на хорах, ему сказали, будто тот умеет погоду предсказывать. Шофёр не поверил, конечно, но за красоту и завитушки, выведенные умелым резчиком, взял.

Протянул зайчиху:

– Хотел дочке снестить, вот и подобрал… В смену работаю, как раз ноныче меняют… Дочке хотел. Но раз твоя-то родня… нехай, бери, угу.

Крохотная зайчиха в красном платье и цветастом переднике поверх, обтрёпанная и полинялая, брошенная, утерянная, оказавшаяся в чужих руках, как неопровержимое доказательство слов о смерти своей хозяйки уместилась в ладони Ртищева. У него закружилась голова, сердце захолонуло. Назад попятился.

– Э-э, человек, ты чего, чего…

Шофёр прислонил Ртищева к колесу грузовика.

Как это нелепо и странно, среди солнечной благодати и строительной круговерти внезапно услышать известье о смерти. И мир почему-то не рухнул, не стал сумасшедшим и даже не вздрогнул. И слушал вполуха, как кто-то чужой всё говорил об ушедшей.

Шофёр продолжал тормошить осевшего на землю человека, пока его самого не позвали грузить мрамор надгробных плит из подклета через откинутые борта кузова.

Сидевший отдышался, отошёл. Солнце почернело, как через стёклышко при затмении, и с неба закатилось куда-то ему в сплетение нервов и там застряло. Опустели руки и ноги. Упрямо, как с последней надеждой, поднялся он, пересёк тропинку к дому священника и довольно бесцеремонно прервал оратора, окликнув того в открытое окно. Зайчиха обживалась в кармане ртищевского пиджака.

– Чего тебе, товарищ? – спросил кучерявый лектор с вдохновенным лицом, высунув голову наружу. – Какие люди? Почём я знаю… Слушайте, не срывайте лекцию о благе граждан советской республики.

Не добившись ясности, поплёлся обратно на Лаврентьевскую с Введенской горы, где прежде на склоне у церкви ласточек бумажных запускали. В доме номер двенадцать всё грибовское, всё о них нестерпимо напоминает – тянуло туда. Надо там кого-то прижать и потребовать сведения о бывших жильцах. На лице – спокойный ужас, в ушах – гудящий тон: «Дней на пять опоздал, дней на пять, угу-угу…»

Считается, желать людям в их именины любви и радости – банально. Но что составляет счастье человека, счастье, за которым все гонятся? Не те ли самые банальности, простые чувства, проще некуда? Он всю дорогу в Яузскую слободу подбирал слова поздравления, представлял, как подарит коробочку сладостей – мелочь, невозможно редкую в теперешние дни. А дарить-то некому.

Когда, спускаясь к Яузе, проходил мимо бывшего Народного театра, его окликнули из окон второго этажа. Через минуту в дверях служебного входа показался взволнованный Бушин.

– Ртищев, дорогой, мне вас сам Господь послал! У меня премьерный спектакль, показы… А жена – в городской больнице… На Соколиной Горе. А тут похороны… И ещё ступор… Выводить её надо… А ведь премьерные спектакли через день… И жена с желтухой в инфекционной… На Соколиной Горе. А вы-то куда запропали?.. Сам Господь мне вас послал…

Ртищев с убитым видом слушал и не противился, что его чуть не кружат, радостно обнимая. Он ждал – вот сейчас всё разъяснится, вот сейчас скажут: она жива. На слове «похороны» объявившаяся надежда рухнула, и снова больно ёкнуло в солнечном сплетении.

– Идёмте, идёмте же за мной!..

– Я не хожу на премьеры.

Бушин потащил Ртищева за руку через чёрный ход театра. Быть кому-то нужным сейчас – во спасение, потому как некуда дальше идти, разве что до Ноевых дач добраться, нет ли там телеграммы от матери. Но потом?..

– В больницу ничего не принимают, их там питают по-своему… А у меня – паёк. Я ей говорю, ешьте мой паёк. Она не ест. Конечно, для нас всех – это удар. Но надо же жить, вы согласны?

– Согласен жить.

– Я вот сейчас вам чаю с брусничным листом сделаю. Поклонница доставила. У меня спектакли, а тут… Ставлю пьесу о притеснении женщин в буржуазном обществе.

Они поднимались всё выше по лестнице, с Ртищевым раскланялись двое спускавшихся в камзолах и париках, и это удивило – всюду революционные постановки, оперы нищих, мистерии-буфф, сатаны ликующие, а тут восемнадцатый век. По дороге Бушин не без гордости хвастал: здесь репетиционный зал нашего ТХУПа – Театра художественного просветительства народа, – гримёрка женская, красный уголок, а вот мой закуток, наш с женою…

Поднялись они куда-то на хоры, как если бы под купол шапито. Вошли в тёмное помещение с полусферой чердачного окна, задрапированного густым тюлем. Ещё на подходе Бушин замедлил шаги:

– Как бы не разбудить… Вдруг наконец…

– На что же я вам? – мрачно буркнул Ртищев.

Но Бушин зашикал:

– Тс-с… Сейчас чаю сообразим…

– Не надо чаю. Объяснитесь наконец! – Ртищев раздражался, понимая, что невежлив, но не умея сейчас по-другому.

Бушин заторопился:

– За чаем и поговорим… Надо жить, надо…

По лестнице вниз загрохотали ботинки. Через несколько секунд Ртищев привык к полумраку. Свет шёл не от чердачного окна, а сбоку от него. Одной стены в комнате не было. Он шагнул к провалу: за низенькими резными балясинами внизу чадили жёлтые керосиновые огни рампы и слышались мужской и женский голоса, виднелся край сцены и зрительного зала с балконом боковой ложи. А тут, на хорах, стояла такая тишина, что он уловил шорох и чужое дыхание. На постели, обняв колени и прижав к ним подбородок, сидел мальчик. Ртищев зажёг спичку и посветил в лицо.

– Агния Максимовна!

Тишина. Широко открытые глаза не мигали.

– Милая вы моя!

Спичка обожгла пальцы, чертыхнулся.

– Где же тут свет?..

Заторопился, на что-то наступил до хруста под ногами. При свете второй спички увидел примус и на газетке недоеденный бублик с куском заветренного сала – холостяцкий ужин. Зажёг пеньковую свечу, приросшую к медному кленовому листу. В углу сложены манекены, кресло, столик завален предметами, которые отражались в зеркале, взятом в витиеватую раму, и на полу разбросаны атласные туфельки с застёжкой-бабочкой, на которые, кажется, наступил. С постели за ним наблюдала Агния, не меняя позы и не выказывая радости встречи.

Он переставил кресло и, присев на край, близко придвинулся к девушке. Хотел взять за руки, но руки её не открылись навстречу. Их, наверное, невозможно разомкнуть – так крепко сжаты. Из-под подола юбки выглядывают пальцы босых ног.

– Простите, Агния Максимовна, чертыхнулся при вас. Здравствуйте. Я вернулся. Бушин чаю несёт. У него премьера. И в больницу ему каждый день. На Соколиную Гору. Вы слышите меня, Агния Максимовна? Нету больше Вишен ваших. Всё сожгли. И дом, и конюшни, и оранжерею, и мосток через пруд. Думал, может, какую вещь на пепелище отыщу. Но всё растащено. Лошадей увели, должно быть. Ни сторожа, ни конюха. Караулка заброшена. Люди испуганы, обозлены. Долго глаза мозолить не стал, уехал. Но зато вот кто в городе нашёлся.

Положил зайчиху на коленки Агнии. Обе вздрогнули, и девушка, и зайчиха на её коленях. Расцепились руки и сами собой потянулись за детской игрушкой. Щупленькое тело Агнии затряслось, плакала тихо, почти беззвучно. Он не успокаивал, дал выплакаться.

Снизу долетали громкие голоса, Бушин возмущался: «А где тонкость фразировки? Не потерплю отсебятины! Марселина не должна сводить счёты с табельщиком укладочного цеха… Это эпоха Возрождения, поймите, наконец!»

Рядом скрипела лебёдка, на тросах поднимали картонное облако, которое остановилось на уровне балясин и, покачиваясь, заглянуло в комнату на хорах. На облаке почему-то сидел белый сокол.

– А папы больше нет.

– Чудовищно несправедливо.

– И Таси тоже.

– С горем каждому приходится справляться в одиночку.

– Я не справлюсь.

– А где волосы ваши?

– Нету.

– Не печальтесь.

– В церкви над раковиной не промоешь.

– Вы по-прежнему хороши. С именинами вас! И во всём благое поспешение.

Ртищев протянул бархатную коробку, Агния не взяла. Он привстал и положил марципаны на столик. Язычок пламени свечи колыхался от сквозняка, и по комнате словно бродили тени театральных героев, голоса которых долетали снизу. В зеркале он увидал знакомое отражение.

– О, «голова фараонши»!

– Разбить – нехорошо. С собой возить – ни к чему.

– Оставить и забыть.

– Ведь найдут, глумиться станут!

– Зачем?

– Может, сдать в музей?

– Евлампия Пална не будет признана здешней знаменитостью, она им враг.

– Какой же Лампа – враг? Она лишь говорила, что не может жить там, где женщине нужно таскать рельсу.

– А Голубкина станет известным скульптором, вот увидите. И «голову» будут ценить как одну из лучших работ.

– У неё талантливая рука, не в пример моей.

– Жива бы…

– А знаете, я ушла из лазарета. Там создали летучий санпоезд. Не захотела на фронт.

– Вы же прежде хотели.

– Тогда мы с немцами воевали. А теперь сами с собой.

Громко вернулся Бушин, словно специально предупреждая о себе башмаками по кованой лестнице. Суетился, накрывая на стол:

– Сухарики, варенье… Гардеробщица сказывает, неподалёку от храма бродячие собаки только что загрызли какого-то тряпичника. Ужас становится третьим блюдом к каждому нынешнему обеду. А раньше казалось, жизнь – надоевший кисель. Но надо жить, надо жить…

Бушин крайне удивлён светом в каморке, голосом Агнии Максимовны, которая разрешила напоить себя чаем. На реквизитном подносе три разнокалиберных чашки, заварочный чайник со сколом на крышке, сухари и серый хлеб с бусинами брусничного варенья. Бушин рассказал, как одни за другими уезжала родня – в считаные дни сиротами стали. Он дополнял свой рассказ неуместной прыгающей улыбкой. Они с женой, должно быть, тоже уехали бы, но тут – её болезнь некстати или, наоборот, кстати. Нервное потрясение сделало своё дело – организм так откликнулся на плодящиеся испытания.

Постепенно разговорилась и Агния Максимовна.

Первой хоронили Тасю Голофтееву. Случился необъяснимо трагический случай. Огонёк сменилась с дежурства, но была вынуждена посидеть на летучке – в свободное время привлечена по повестке к обязательному участию в заседании госпитального Совета, экстренно собранного для разработки пути распространения идей мирового коммунизма. Освободившись, забрала корзину и отправилась к прачке с бельём на всю семью – в церкви не постираешь. Максим Андреевич на самой верхотуре – у себя «в гнезде», как он говорил про колокольню. А Тасе понадобилась вода. Она выбрала момент и спустилась к крану, хвост у раковины был совсем крошечный. Набрала ведёрко неполным, по дороге бы не расплескать. И закачалась по узкой винтовой лестнице наверх. Тут-то её и догнал Жёлудь, споро настиг в месте, где не разминуться, сзади обхватил за бёдра, стоя ниже на ступень, и так плотоядно рассмеялся, что Тася обронила ведро, закричала. А Жёлудь смеялся, забираясь под юбки. Сверху и снизу уже раздались голоса: что там у вас, на лестнице? Тася вырвалась и, плача, заспешила наверх. Жёлудь, довольный невинной своей шуткой, спустился по скользким ступеням, прихватив пустое ведёрко. Когда он набирал воду, у крана скопилось трое-четверо. А когда из добрых побуждений поднялся наверх в Тасин уголок с полным ведром, Тася в ужасе побежала выше и выше, выбралась на крышу придела и шагнула вниз.

Вернувшись от прачки, Огонёк своей Таси-Козочки не застала – ту отвезли в морг при Бахрушинской горбольнице. Хоронили негромко, всё на том же Преображенском погосте между женским и мужским дворами монастыря староверского. Теперь не до правил погребения.

– Сходимте, Олег Львович, завтра к Тасе? – Агния спросила голосом мальчишки-подростка, охрипшим и ломающимся. В руках её дрожала чашка, чай чуть что не расплескался, как мёртвая водица в ведре.

– Непременно навестим.

– Только давайте Лаврентьевскую обойдём…

– Вы исхудали. Пожалуйста, пейте горячим.

– А вы загорели.

– Это тифозная желтуха не сошла.

– Тётя уехала, Лампа, Илюша, Лещовы, Хлебовы… Папа… Тася… Все меня оставили. И вы оставили…

Фисгармония дала вступление – предупредительный звонок. Начинался вечерний спектакль. Бушин помчался в кулисы, договаривая им на ходу: Бомарше даём, «Безумный день».

Слуховой будки у ТХУПа не имелось, но режиссёр за суфлёра подсказывал актёрам, работникам ближайших фабрик, их реплики. Зал нестройно наполнялся. Касса продолжала продавать билеты. Постепенно народу набилось, и откидные места заняли. Публика разномастная, полувоенная и военная – солдатики, но в основном штопанно-залатанная всё с тех же строек, заводов и фабрик, откуда и сами артисты. Наконец занавес пошёл в стороны, освещение притушили, не дожидаясь тишины. Кто-то ещё пытался пролезть по головам на своё место, кто-то кому-то наступил на ногу, ему в ответ двинули локтем и сопроводили: «Курва!» – кто-то возмущался двойным билетом на одно место, кого-то упрекала за лузганье семечек растерянная билетёрша из «бывших». «Мать, отворяй карман, семок те насыплем». Народ в зале молодой, бойкий, хоть и после смены, народ жизнерадостный, озорной и неунывающий.

– Давай начинай! – раздался благодушный окрик.

На первом ряду усаживался солидный человек с выраженным недовольством на лице. Одет он по-пролетарски, как бы не в своём, но с виду благополучен, на трости его набалдашник в виде хищно разинувшего клюв орла. Через кресло от солидного умостилась кудрявая брюнетка в ярких одеждах. И в последний момент на свободное место между ними плюхнулся паренёк приказчицкого вида с высоко посаженными ушами. Женщина сразу взяла паренька под руку. Мужчина неприлично уставился на запоздавшего соседа. Паренёк поздоровался кивком и оторопело обернулся к женщине: чего это тут бывший грибовский доктор делает? Во как – теперь и лакей, и доктор в партере сидят!

Доктор, наклонясь и заглядывая через кресло, спрашивал взглядом у брюнетки: чего это грибовский лакей здесь делает? Она триумфально промолчала, показывая в ответ подбородком: вон туда гляди, там уже Марселина взывает.

Марселина. Вы, мужчины, более чем неблагодарны, вы убиваете своим пренебрежением игрушки ваших страстей, ваши жертвы, это вас надо карать за ошибки нашей юности, вас и поставленных вами судей, которые так гордятся тем, что имеют право судить нас, и в силу преступного своего недомыслия лишают нас всех честных средств к существованию! Неужели нельзя было оставить хоть какое-нибудь занятие для злосчастных девушек? Им принадлежало естественное право на изготовление всевозможных женских нарядов, но и для этого набрали бог знает сколько рабочих мужского пола.

Мы окружены обманчивым почётом, меж тем как на самом деле мы ваши рабыни, наши добрые дела не ставятся ни во что, наши проступки караются незаслуженно строго. Ах, да что говорить! Вы обходитесь с нами до ужаса бесчеловечно.

Марселине бурно аплодируют в зале и переговариваются, оборачиваясь на соседей: «Ну дала, да? Дала им жару!» Особо истово аплодирует брюнетка из первого ряда, будто героиня со сцены проговаривает за неё те слова и мысли, что ей самой выразить трудно. Едва аплодисменты стихают, актёры продолжают действие.

Марселина. Свадьбу можно расстроить и во время венчания. Если б только я не боялась открыть вам одну маленькую женскую тайну…

Бартоло. Какие могут быть у женщин тайны от врача?

Солидный мужчина с тростью метнул быстрый взгляд на брюнетку. Брюнетка и бровью не повела.

Марселина. Ах, вы отлично знаете, что от вас у меня нет тайн! Мы, женщины, пылки, но застенчивы; какие бы чары ни влекли нас к наслаждению, самая ветреная женщина всегда слышит внутренний голос, который ей шепчет: «Будь прекрасна, если можешь, скромна, если хочешь, но чтоб молва о тебе была добрая: это уж непременно».

Бартоло (Фигаро). Тебя утащили цыгане?

Фигаро (в сильном волнении). Около какого-то замка. Милый доктор, возьмите, что хотите, но только верните меня в лоно моей знатной семьи: мои благородные родители осыплют вас золотом.

Марселина. Боже, это он!

Бартоло (указывая на Марселину). Вот твоя мать.

Бридуазон. Теперь, конечно, он на ней не женится.

Бартоло. Я тоже.

Марселина. Вы тоже! А ваш сын? Вы же мне клялись…

Бартоло. Я был глуп. Если бы подобные воспоминания к чему-нибудь обязывали, то пришлось бы пережениться решительно на всех.

Бридуазон. А если так рассуждать, то никто бы ни на ком не женился.

В первом ряду мужчина вполголоса произнёс в сторону брюнетки: «Стерва!» Она громко парировала: «Зато не дура, не послушалась тебя». На них шикнули со второго ряда. Белобрысый парнишка спросил у женщины: «Он отец? А я Грибову не поверил». Женщина мягко уговаривала: «Погоди расстраиваться. На что тебе в отцы бывший фабрикант? А этот при власти». На них снова зашикали и, кажется, кто-то пихнул в кресла.

Бартоло. Обычные грешки! Беспутная молодость!

Марселина (всё более и более горячась). Да, беспутная, даже более беспутная, чем можно думать! Я от своих грехов не отрекаюсь – нынешний день их слишком явно разоблачил! Но до чего же тяжело искупать их после того, как тридцать лет проживёшь скромно! Я добродетельною родилась, и я стала добродетельною, как скоро мне было позволено жить своим умом. Но в пору заблуждений, неопытности и нужды, когда от соблазнителей нет отбою, а нищета выматывает душу, может ли неопытная девушка справиться с подобным полчищем недругов? Кто нас сейчас так строго судит, тот, быть может, сам погубил десять несчастных.

Фигаро. Наиболее виновные наименее великодушны – это общее правило.

Антонио (Фигаро). Будет тебе телячьи нежности-то разводить. В хороших семьях так заведено, чтоб сперва под венец – мать и отец, поняли? Ваши-то отец с матерью отдали друг дружке руку?

Бридуазон. Статочное ли это дело, болван? Всякий человек – чей-нибудь да ребёнок.

Женщина наклонилась вперёд и, обернувшись сначала на второй ряд, потом на доктора, произнесла, не понижая голоса: «Если бы не боялась тогда, что и вправду задушишь обоих, давно бы созналась. Теперь ты вдовец и бездетный. Теперь наш сын вырос. Теперь времена другие, попробуй тронь». Мужчина, явно что-то обдумывая, вцепился в трость и ответил: «Ага, и у нас теперь может быть ячейка общества? Ты поглупела. К чему помостки, огласка, почему не дома?» Женщина вскрикнула: «Так там бы ты меня и прибил, как… как раньше!..»

Внимание зрителей второго ряда перешло со сцены на первый ряд: здесь, кажется, что-то поинтереснее пьесы. Но вдруг во втором ряду вскочил долговязый парень и принялся громко звать билетёршу, чтобы вывела этих буржуев отсюдова. Парня освистали. Актёры остановились, следя глазами за старушкой-билетёршей, пробиравшейся в партер.

Человек с тростью сорвался с места и кинулся вон из зала, через плечо бросив презрительно: «Турка захваченная». Женщина и паренёк остались сидеть. Потом брюнетка спохватилась и потащила паренька за собою, догоняя мужчину: «Рабочая власть тебя поправит!»

Фисгармония затянула свою органную печаль, каждый раз меланхолично вступая при смене картины. Актёры наконец продолжили игру, с опаской глядя на три пустых кресла в первом ряду – не вернулись бы.

Картонное облачко с соколом, подчиняясь невидимым рычагам проржавевшей закулисной машинерии и медленно вращаясь вокруг своей оси, снова повернулось к комнате на хорах.

– Куда же вы пропали от нас, Олег Львович? Зачем? – Агния спросила с такой тоскою, будто его присутствие в страшные дни могло изменить события происходившего.

Ртищев прочувствовал ту мысль в её интонации:

– Знаете, Агния Максимовна, судьба часто отлучает кого-то, кто случайно мог бы повлиять на обстоятельства. Обездвиживает, насильно держит в бездействии. Вероятно, со мною так и вышло. Проводил своих и слёг. Прямо с вокзала попал в лесной изолятор на Троицкой дороге. Похоже, заразился ещё в Красных казармах. И как другим не передал свою болезнь, ведь сразу из Лефортова тогда к вам пришёл, помните?

– А я ухаживала за тифозными и холерными, и ничего. Господь будто, готовит меня для других испытаний. Почему вы улыбаетесь?

– Я печально улыбаюсь. Слышал те же слова от одного офицера, хоть и юного годами. «Я спал рядом с тифозным и не заразился. Бог даст мне иное испытание».

– Папу схоронили в мои именины. Он на колокольне продрог. А к нам в женский угол спускаться ни в какую не желал. На верхотуре ветра жгучие, ночи в каменных стенах зябкие. Простудился. Плеврит, пневмония. В три дня угас. Я просила Бога: «Не зови к себе папку, не призывай, погоди». Но доктора сказали, организм истощён, донельзя расшатан. Он сдался, исчез, окончательно отлучился. Была возле его койки до холодеющей руки.

– Милая вы моя, как мне оправдаться перед вами?

– А знаете, почему даже старый человек перед смертью вспоминает маму, будто ребёнок? Потому что близость Господа чувствует, родовую связь. В родах и в смерти человек ближе всего к тому миру, откуда пришёл.

– Надо жить дальше. Что бы ни было, а жить надо.

– Жить дальше?.. После «несчастья» как будто прекратилась смена времён года. Словно осень как пришла октябрём 1917-го, так и стоит в дверях с миной дворника в красной повязке.

– Говорят, людям летом легче живётся. Надо жить.

– А мы даже лета не заметили. Лето было обещано. Яблочный Спас. Молоденький век – тысячелетье в придачу. Знаете, с нами ведь прежде ни разу так не бывало: август как будто последний назначен, а мир всё продолжается. Истекают августовские дни, и все говорят: «Надо жить дальше…» А как, как жить?

– Манечка с вами, Глеб… Как-нибудь всё устроится.

Агния засмеялась, но так коротко, что непонятно, не всхлипнула ли.

– Нету ни Мани, ни Глеба. Исчезли, не простившись.

– Бушины… сестра с вами. Завтра сходим в больницу, навестим. Потом на кладбище сразу к двум могилам.

– К трём. Там мама, папка. Прежде Тасю не похоронили бы у церкви. Нынче всем всё равно. Но ведь она не нарочно, верите? Просто оступилась.

– Верю.

Молчали, вспоминая Тасю-Козочку.

– Мне нужно на Ноевы дачи. Телеграмма, должно быть, дожидается. Ходят разговоры, к родственникам бежавших будут применены репрессии.

– Да как же?!.

– Тут и выхода не оставалось: либо они за меня в ответе как за офицера, либо я за них как за оставивших родину. Уж лучше я один.

– Сдвинуло всех. Запрещённые люди. Отменённые.

– Дождётесь меня здесь у Бушина завтра? Я туда и обратно.

– А я ведь столько дней одна.

– Бушин говорит, вы пять дней не спали.

– Я много вспоминала.

– Вам уснуть бы.

– Никак не могла понять, почему вдруг всё так быстро кончилось. Начало августа размеренное, домашнее, терпимое. Потом в один миг – разрушение всего. Вечером – ещё счастье, а утром – чужие глаза, чужие шаги, чужие голоса. Чужие руки щупают твои вещи и говорят, что это теперь их. Нету прежнего. Ничего прежнего нету – как это? За что?

– И верно, время тащилось-тащилось, а потом вдруг беспощадно стало нагромождать события одно на другое и сбивать человека с толку. Но надо жить, надо.

– Жить… Знаете, «до несчастья» перед Пасхою на Вербный базар ходили. Теперь ни Вербы, ни Пасхи. Пойти на Вербу значило полдня провести с мамой, отцом, тёткой – она тогда ещё из дому выходила. Мы смеялись в толкотне, чай с баранками пили из самоваров красной меди. Я просила тянучек и непременно, чтобы всем сёстрам, и Манечке, и Глебу. На лацкан мне цепляли булавкой потешную обезьянку из папье-маше. Всюду шум, гам, призывы купить «морского жителя», картезианских водолазов в трубочках с жидкостью. На лотках развалы нагрудных заколочек-игрушек, дуделок «уйди-уйди», тёщиных языков, выплёвывающих в лицо прохожему длинную трубочку с перьями на конце. Необидные шутки и забавы, запрещённые революционным временем. Верба нынче запрещена. Пасха запрещена. Радость запрещена.

– Нам никто не запретит помнить. Ешьте и мой хлеб, я сыт.

– Я не просто так сказала – с мамой. Свалившаяся на семью беда могла бы выместить из памяти всякие воспоминания о матери. Но отец так мучился мыслью о моём сиротстве, что старался детство моё сделать совершенно счастливым. Оно таковым и сталось. Я всегда считалась папиной дочкой, но слова «она росла без матери» никак не могла бы отнести к себе. Мамины карточки, платья, шарфики, гребёнки никогда не убирались с глаз. Сёстры меня любили таким чувством, какого друг к другу не ощущали. Так устоялось у нас в доме, никак не нарочно, а само собой. И при маме, и после неё мы жили в радости и дружбе – другого не знали. И если бы какую-то семью похожее горе сломило, то в нашей горю не находилось места. И я не сирота, и папа мой не вдовец. Мама не исчезла, она отлучилась. А потом и он стал отлучаться вслед за нею, только не так резко, боясь причинить нам повторную боль…

– Я того никогда не знал, но будто всегда догадывался.

– Завтра поеду с вами на Ноевы дачи – увидеть, как жили вы с матерью, сёстрами, хорошо? Я не хочу оставаться одна, достаточно миром напугана.

– Я не оставлю вас одну.

– Вы оставили!

– Так сложилось. Героического во мне мало, и я не смог преодолеть…

– Но в вас и обывательского мало. Вы чрезвычайно независимый.

– По-другому невозможно жить. Но в герои не гожусь.

– Как я устала от окружающего героического! Вы заметили, последний год мы только и сравниваем: раньше и теперь, старый мир – новый мир. Нелюбимые слова у меня стали: теперь и новый. Теперь, теперь, теперь… – Агния стукнула кулачком по коленке. – Надоело! И вот в этом новом героическом мире распалась семья Грибовых. Жила такая семья, и нету… Разорили грибницу.

– Я любил счастье вашего дома. Но всему нужно начало. И мы снова в начале.

– Начало? Но ведь только прошлое имеет значение.

– Почему?

– Потому что всё становится прошлым, разве нет? Какой акт идёт, Олег Львович? Отчего-то засыпаю после вашего чаю…

– Спите. Я побуду здесь.

– Не уйдёте?

– Не уйду.

Наскоком к Богу не приходят, медленно и постепенно. Что не познал на земле? Разве что небо Твоё. Никогда я не причислял себя к «голубой крови» или созерцателям-бездельникам, много трудился, работал ради созидания, строил. Так почему же вокруг меня всё рушится?

Пусть жил неверно. Пусть ошибался. Пусть не стоял за своё. Пусть они забирали, а я не отнимал – экий чудак, скажут, не поднял ружья, не подался в защитники поругаемого Отечества. Но я просил жизнь не лишать меня достоинства, оставить мне совесть, не сделаться мне предателем.

Пусть моим оправданием окажется непереносимость насилия.

Пусть моим оправданием станут ошибки в пользу человечности.

Пусть моим оправданием будет наивная вера в ожидание чуда.

Относительно нас сообщаю тебе, моя драгоценность: окончательно распрощались мы. Проводили наших «законников» с «барабанщиками» и «наследников». Не решались – не решались, а тут жизнь подтолкнула к решению. Все ждали окончательного ужаса – и вот он настал. Бывает так, что и тьма высвечивает правду положения. Уехали, уехали. «Ну, хушь детишков вывезут, и то легчее», – как говорит мой бывший дворник. За внуков наших с тобой спокоен.

Иная жизнь, и некого окликнуть.

Первыми простились «барабанщики»: перепугавшись и едва освободившись, убыли вон. За ними подались «законники», зять-правовед после лефортовского позора всё разом понял о нынешнем местном законе беззакония. «Наследники» сорвались в один день, добыв билеты, с ними Макрина напросилась. Уехали, забрав с собой тётку, конечной точкой наметив Рим, но сперва пробиваясь в гетманский Харьков. Молитвами, не иначе, пробились. Из Харькова прислали почтово-телеграфный бланк на старый адрес. Бывший дворник передал мальчишке своему, велел снести на новую расквартировку Грибовых. Дошла к нам хорошая весть, Евлампия сумела вывести рябиновские ликвидные активы из Харьковского Земельного банка. Случайно повстречалась в банковской конторе с Толстым, он с семьёю оказался в том же городе по дороге в Константинополь. Повидались, бегло вспомнив времена постановки кузминских «Венецианских безумцев». Что же, дай Бог, доберутся кто до Рима, кто до Константинополя, кто до Харбина и не будут там бедствовать. В Риме у Евлампии прежде «застряли» две картины прерафаэлитов, Илюша говорит, жуть каких денег стоят, полотна европейского значения. Сумеют ли вернуть и продать – вопрос.

И «кукольники», должно быть, уедут, хотя за театр держатся, что создавали в Народном доме на Введенской горе «до несчастья» и водили туда на бесплатные постановки рабочих со своей же, грибовской, фабрики – просвещать Шекспиром и Мольером. «Кукольники» сидят на чемоданах и вот-вот вслед за Лещовыми и Хлебовыми отправятся за границу, но держит их наивная вера – что не военные, что не за что их тронуть, что актёрство – мирное занятие. Театр – ТХУП в Рабочем дворце – бросить им жаль.

Остальные уехали. Бег… неостановимый исход со своей земли, своей равнины. Уехали. Русского солнца заход и последний пароход до Харбина. Там теперь то ли ягоды брусники, то ли голые кусты, то ли крест чужих базилик прочит в православные кресты. То ли ржание коня, то ли ржавая заря, на покров земли кровя, гонят путников дальше-дальше, в дальний край, не хуля и не хваля и не обещая на чужбине рай.

Разомкнулся хоровод грибовский. Только Огненная Ромашка наша со мною. Я отец, и мне страшно за одиночество дочери. О ком мне ещё пещись и помышлять? Сказать ей: «Когда не будет меня, ищи Христа во всём – в луже, куда облака глядятся, в любой тени, пятне, кляксе, капле, росинке. Христос велик и в малом. В каждой точке есть Христос, Он всюду. В точке – уму то непостижимо и невмещаемо умом! Разве можешь, дочь, ты быть одинока? Держись, доченька, за вольный воздух: крепче его ничего нету – им Христос дышал».

Они уехали, нам же оставаться, коли ехать на чужбину отказались. В дни земного пребывания идти нам по тонкому льду обстоятельств. Нам сохранять свою свободу внутри их революции, которую мы не призывали. А их свобода нам тесна. Нам ждать, когда те скомпрометируют себя настолько, что и глупый, и наивный, и доверчивый, и ведомый отвернутся от них. Нам сохранять бывшее, хорошее, что прежде знали. Нам оставаться и, быть может, гибнуть.

Как зиму люди терпят из милости к лету, так власть эту потерпим из милости к Богу. Иногда мне бывает так жалко родину, что сердце холодеет и сжимается в тисках под нарастающей болью. А родина ищет горячих сердец.

Жест бессмысленности – вешать ключи от дома на гвоздик. Жест безысходности. Жест поражения. Страшно выходить и знать: это навсегда – больше ключи тебе не понадобятся.

А здесь продолжится парфорсная охота, где загнан будет всякий несогласный. «Верхние» и «нижние» когда-то поменяются местами. «Нижние» приживутся наверху, заделаются «верхними». А «верхние» внизу никак не смогут стать своими, «нижними». Одни других как невзлюбили, так будут не любить. А другие про тех так и будут думать: «Я-то в твоём мире выживу, а выживешь ли ты в моём». Только и тем, и другим стоит помнить одно: и последние станут первыми.

Национализировали мои счета в банке. Отобрали у меня фабрику. Ну хоть вздутые их налоги платить перестану. И Вишни отнимут. Забрали Ветра и Радость забрали. Сад мой отняли. Что ещё отберут? Покусятся на жизнь, на родину? Только я родину не меньше ихнего любить умею. Русское мне дорого от прабабкиной старообрядческой лестовки до пасхального яичка отца Северина-никонианца.

Целую тебя без концов. Кому, как не тебе, драгоценность моя, знать, что я никогда не имел страха смерти. Ждал её, как праздника, на который приглашён загодя. Ждал встречи с тобой, ранней участницей Званого Вечера. И лишь одно терзание меня изводило, верно ли разделил наследство и справедливо ли роздал собственность? Все ли мои наследники одинаково надёжны? И вот теперь смеюсь над собою: наследство прахом пошло. Чист, гол и свободен. И сам занавешу свои зеркала.

Исчезать не страшно. Человек есть идея Бога. Человек создан из вечного материала, шкурку сбросит, кожа отомрёт, а дыхание останется на Земле и в Вечности.

Люди-подсолнухи, совопросники века сего, вертите головами за Богом-солнцем и не хвастайте своим умением. Человек хвастает другому: вот как я ловок, вот как мне всё удалось. И забывает про условия, чтоб всё сложилось, сошлось и удалось. А за условия отвечает Дух Святой, Царю Небесный – утешитель и жизни податель. И выходит, человек хвастает-то не своим.

Сам я счастлив тем, что видел, как любимая кормила грудью первенца, как набухали её сосцы.

Видел, как сынок на нетвёрдых ножках бежит к морю.

Видел, как дочь-последыш неслась с горы, запуская бумажную птицу. Птица сначала колотилась за ниткой, пикируя носом, а потом вдруг распускала пергаментные крылья и взмывала вверх, гонясь за стаей голубей, облаков, почувствовав неистребимую силу свободы.

Я видел счастье. Я имел драгоценность – женщину, ради которой стоит жить, даже держа её в воспоминаниях.

Жизнь так же неизбежна, как смерть. Может быть, даже более неизбежна.

Живу разобранным на части и тоскую по дому, по малахитовым гардинам кабинета, инкрустированному камину – вдумчивому другу моих одиноких вечеров, по буфетам, ореховому и дубовому, – свидетелям живой радости, по витражным стёклам залы и комнат, по латунным мелочам: резным решёткам, изящным ручкам оконных створок…

Дом – последнее счастье, которое у меня отобрали. Дом ценен мне не обоями в полосочку и зеркалами в рамах, он ценен вместившимися в него мыслями, воспоминаниями, разговорами, счастливым смехом, памятью дыхания спящего ребёнка, шёпотом склонившейся к кроватке матери, молитвами у образов, кошками-мышками и жмурками в столовой.

И сад отобрали. Я там на солнышках ранних сиживал. Сад отобрали, где мне знакома тень каждого дерева. И сердце моё кончилось.

Я в своём доме жил счастливо. Потом ко мне пришли чужие. Они мне сказали: «Вы здесь больше жить не будете. Здесь жить станут другие. Пришла их пора, а вы уходи`те». Сложили мы вещи в узлы и поволокли на тачке в новое наше жилище – в церкву. Позор-то какой мирянину – ой-ёй-ёй – в храме жить и справлять нужду. Храм в портомойню превратили. Возня в храме день и ночь, обустройство, обвыкание.

Дом провожал нас до двери, и оборачиваться на него от ворот – невмоготу, но обернулся. В последний взгляд вместилось всё: фасад с трещинками, медный капельник, горячая хребтина крыши, герань в окне, дочкины глиняные кувшины на подоконнике, кривой берёзовый ствол у крыльца, дуб шумливый, груша-каланча, назади сверкнули стёклышки оранжереи. Плотно прикрыли в доме все окна, форточки, двери. Да что же прикрывать, коли сквозняком безумия по всей стране дует.

Дом мой не сожжён, не разрушен. Дом целёхонек. Дом устоял. Дом мой полон скарба – дитячья юла забыта в кладовой, люлька-качалка на чердаке, дочкины детские книжки и пёрышки, что я ей чинил. Дом мой полон добра. Живи да радуйся. Но не живётся хозяевам в том дому больше. Им велено уходить.

Жизнь дома, двора, сада, семьи разобрали на части. Теперь в дому моём чужие женщины хлопочут. Жить разобранным на части муторно, но самоустранение, забегание вперёд – ещё хуже. Хочу умереть своей смертью, какая мне заготовлена. Пусть берег вечности и невидим, а всё же приближается. И наступит день, что свалит тебя с ног, поборет.

Господи, сохрани в ночи и во дне всю мою семью – детей моих и внуков, зятьёв и свояченицу, – весь мой род, живущий на Земле, о ком знаю и не знаю, соблюди весь мой город, страну – Дом мой. Для Тебя, Господи, мёртвых нет, все живые. Не оставь без Своего спасения, вспоможения и всепрощения кучера моего Гермогена, садовника, доезжачего, сторожа, дворника, подёнщицу, истопника Власа, бабку Калистратовну, Иду, Глебку с Манечкой, повариху нашу, управляющего фабрикою, приказчиков, мужиков моих фабричных, цеховых, доктора Спасова, попа Северина, Алёшку дурковатого, соседей по Яузскому околотку, зеленщика, мясника, часовщика, сапожника-чухонца, что на углу, тёток моих ейских и племянников… Всех их – детей Своих – убереги, Господи. Даруй им радость Твоего присутствия на том и этом свете, радость Твоего приближения.

Когда тебе внизу на земле темно, вверху всё больше расширяются горизонты света. Ещё струится тьма, а свет на подходе. Тайная Теплота творит судьбу твою.

Теперь всё темнее на улице. Всё темнее в городе и по всем Советам. А мне всё светлее на душе, всё радостнее. Уморили мою рыжую Радость. Ветра сгубили. Срубили моё Дерево Счастья. А я радуюсь. Всё ближе конец, и всё светлее. Свет Фаворский освещает путь грешника. Тут мрак и тьма, тут плаха и бойня. А там Свет.

И каждый раз во тьме свет загорается, каждый раз! Помнить бы об этом.

Лететь на веру. Жить на веру.

Без радости нет жизни, без совести и покаяния нет смерти.

Моя радость нарастает. Солнце во мне разрастается. Радость моя оттого, что сумел поверить Зовущему, Ниспровергающему кедры. Для того, что превышает разум, нужна одна лишь вера… где совопросник века сего? Не отрешиться, когда все отрешаются. Не отвернуться, когда все отворачиваются. И знать, почему умираю. Зачем.

Я верен Богу, и я вверен Богу. И несу Ему радость понимания. И солнце Его во мне восстаёт и разрастается. Он сказал им: «Вы от нижних, Я от вышних».

И снежный Бог мой, радужный и мотыльковый, кленовый, пчелиный, метельный, ромашковый, ласточковый и светлячковый, олений Бог мой будет всем во всём. Всем во всём. Тайная Теплота мира.

Кончаются дни земного притяжения, наступает бесконечно долгая ночь, и ты вынужден её безропотно принять. И я из безумной Москвы лечу не вниз, а снизу вверх.

А Свет неуничтожим, знайте.

Тело – это заведённый часовой механизм. Бог – Часовщик.

Ждать – всегда трудно. Труднее всего ждать на завершающих шагах.

Господи, продли дни ожидания, но разреши их благополучно.

Ты Существо, мы вещество.

Нужно многое в себе смирить, замедлить, загасить. Окоротить себя. Обуздать. Сделаться меньше и незначительней, не предавая правды.

Всё светлее вокруг. И каждая звезда на месте.

Иду на свет. И Свет неуничтожим.

Здешняя жизнь исчерпана – тамошняя начинается. И всё заново, всё заново.

Что с собой прихватить? Одну лишь душу.

Ни домов, ни фабрики, ни сада, ни десятин, ни соток. Иду налегке. Несу в себе радость узнавания.

Меня здесь давно нет – я отлучился. А испытатели не знали и не могли сделать мне больно. Делали. Но не могли.

Моё сегодня уже закончилось. Жду своего завтра.

Светает. Светлеет. Встречай в своём небесном Беловодье.

Ключи от дома на гвоздике. Занавешены мои зеркала.

Иду, чтобы при встрече сказать тебе самые простые слова.

Чтобы там сказать самые животворящие слова.

Снова сказать тебе самые важные слова.

Просто увидеть и сказать: «здравствуй!» и «я люблю тебя!»

Мы встретимся. И всё довоплотится.

Как странно и неожиданно иной раз сходятся разрозненные события в золотое сечение судьбоносных жизненных обстоятельств. Ты теряешь, находишь, снова теряешь и отчаиваешься. А потом среди навалившейся смертной тоски попадаешь в ненужное тебе, водевильное место. Взбираешься на самую верхотуру, и там, на хорах театрального поднебесья, видишь живым самого дорогого тебе человека, единственного человека, близкого человека, в смерть которого только что почти уверовал. И тот человек, намаявшись и обессилев в не водевильных, а в настоящих страданиях, доверчиво опустил голову на твоё плечо. Вот то милое существо спит у тебя на плече под громкие всхлипывания фисгармонии, под крикливые возгласы каботинов сцены, под всплеск хлопков и топанье ногами, под свист и улюлюканье. А ты сидишь в неудобной позе, с затёкшей рукою и боишься глубоко дышать, чтобы не потревожить чужой непрочный сон. Не видно лица прижавшейся к тебе женщины, лишь скулу щекочет прядь стриженных волос. Едва видна грудь в вырезе блузки – и потому теперь взгляду запрещено туда падать, нужно смотреть прямо перед собой. Видны острые коленки под складками юбки и голые лодыжки худеньких ребячьих ног с совершенно кукольными пальчиками. Как человек может донельзя исхудать за две-три недели, что не виделись? Тело её утеряло плавность, обрело незнакомую угловатость. Желобок вдоль спины – словно рыбий хребет, а худенькие руки – как обессилевшие плавники. Чуть влажная сорочка между обескрыленных лопаток. Они вдвоём впервые так близки. Он теперь знал: лучший покой – это когда ты сжимаешь любимую женщину, спящую, в объятиях и дышишь с ней в унисон. Встававшая нежность растапливала тугой комок неприкаянности в его солнечном сплетении. Наплывающую радость мужского тела не унять, как не унять упрямо восходящее солнце.

Счастье – найти свою и успокоиться. И понимаешь, как ценно мгновение, когда впервые взял её за руку, впервые ощутил её волосы на своём виске, коленки, уткнувшиеся тебе в бедро. Ощутить и запомнить, задержать, зная, что ничего из того может не повториться, но с тобой случилось одно из лучших событий земной жизни – ты полюбил женщину. Ось мира переместилась из казарм, больничной палаты, грибного леса, осквернённой церкви в тесноту театральной антресоли, вымеренную Господним аршином, как нарочно приготовленную, чтобы в полутьме и вдали от посторонних глаз уместились в той тесноте двое ещё не привыкших, но не могущих друг без друга.

Ртищеву казалось, «голова фараонши» через зеркало следит за ними. Хотелось спрятать свои мысли, но прятать и скрывать мысли так утомительно в нынешние времена. Сейчас идёт то самое восхитительно обновившееся время, которого многие ждали, а немногие просили пройти мимо, зная, что заденет всех. В том времени приходится таить своё с ним несовпадение, опускать глаза, когда не можешь разделить с ликующими их восторга. Ему незачем бороться с ними – какое ему дело до мировой победы коммунизма? И он пытался их не замечать, разделяя течения жизни разными руслами: ему – старицей, им – в новую реку. Но они настаивают: отшельничать, не будучи монахом, жить в молчании – не выйдет. Чтобы не утонуть, нужно плыть вместе с ними или выбираться на берег и уходить в степь, в лес, в тайгу. Они присвоили его город, его песни, его книги, они объявили некоторых героев прошлого своими героями. А те вовсе не за подобные идеалы боролись и погибали.

Ликующие посягают на его свободу, память, мысли. Они запросто заточают человека в казармы, морят голодом и жаждой, протыкают штыком, дырявят ноги пулей, словно доску гвоздём. Нынешние ликующие реформаторы в своём неприкрытом цинизме омерзительнее гнусного Жёлудя, растлевающего невинную душу. У этих мерзости непоправимо масштабнее.

«Почему тысячи офицеров оставлены в живых?» Такой вопрос он может задавать себе, вышедшему из Красных казарм. Направлявшемуся в казармы вопрос о смерти не приходил в голову. Учёт, регистрация, перепись бывших офицеров, упорядочивание – вот тот максимум, что он мог предположить до, но не после. Почему их оставили в живых – снова и снова он задаётся вопросом. Не пришло время массовой бойни? У кого-то рука дрогнула? Костёр не готов? Их собрали, подкопили, подготовили к казни, но не вышел указ, зачитываемый на городской площади у эшафота, который окружён рядами горожан – следующих жертв? Нет отмашки, нет сигнала? Подоспей к той неделе острый инцидент, произойди подходящий случай, отыщись сакральная жертва, и ворота в арке Алексеевского юнкерского училища не разомкнулись бы.

Почему их оставили в живых? «И разошлись все по домам», – так сказано в Евангелии. Заточение кончилось счастливо по чистой случайности.

Если оправдываться перед их судом, как теперь принято в письменных показаниях: за совершённое мною… А что «совершённое»? В чём оправдываться? Ему даже придумать нечего, нечем себя оговорить. Он не меньше других любит свою землю, он не бежит с неё. Но он не признаёт красный инкубатор, он просто другой. И в чём его вина – в инакости? За свою мирную натуру упрекаем он с обеих сторон. Осознание управляемости смерти, пример, явленный ему – а вернее им, офицерам, – в Красных казармах, окончательно отодвинул его от идеалов победителей. Социалисты прямо заявляют, что их интересует не истина, не справедливость, а факт господства. Они молятся абсурду и насилию, он – Творцу всего видимого и невидимого.

Иные непримкнувшие к победившим скорбят по отнятому, пытаются вернуть, вернуться. Но прошлое не продлится. Та жизнь запечатана, как прежде старообрядческие алтари, – минимум на полвека. Невероятной мощи сила заставила человека оставить свой дом, стронула с места. Произошёл тектонический сдвиг. Человек шагнул на шаг вперёд, и тень его шагнула на два шага, а оглянувшись назад, даже следа не нашёл на том месте, где прежде стоял.

Тень побеждает след. Происходит смена времени и времён. Жить позади невозможно. Не вернётся ничего. Всё кончено. Лгать ни к чему. В бобровой шубе летом не походишь; реальность заставит человека старого мира сбросить груз мехов. Новый мир тем и выигрывает, что он новый и будет, а прошлый – одряхлел и был. Но не факт, что наступивший лучше ушедшего. В прежнем мире иной раз родовое благородство мало значило без титула или без подтверждённого капиталом дворянства. В новом мире ничего не значат ни титул, ни капитал, ни род, и само благородство никому не нужно – даже вредно и опасно. Но он не за отказ от былого и бывшего. Он будет взращивать в себе свою страну, ту страну, у которой нет настоящего и будущего, лишь прошлое. А ликующие живут в стране настоящего и будущего, для них нет прошлого.

Новости дня разрушительные. Тасю Голофтееву искренне жаль, облетевшая мимоза, чахлое создание, слабо державшееся за жизнь. Но уход Максима Андреевича – беспокойного труженика, волевого, подтянутого, закалённого, совершенно неожидаем и неожиданен, потому непостижим. И как быстро исчезают люди – в три дня.

В Грибове жила тайна. Он постепенно отлучал себя от семьи, приучая домашних к своему отсутствию, думая, что уберегает, укрепляет и настраивает их к приёму того факта, что его когда-то не станет. Максим Андреевич пытался всех понять: и ликующих, и непримкнувших. Нёс груз своей вины, сгибаясь под её гнётом. Тут Ртищев расходился с ним. Он сам не чувствовал вины за извращения варваров, за расчеловечивание человеков, за предательства предателей, за доносительство доносчиков, одурманивание одурманенных. Сами пусть, сами. И прозревают пусть сами, и спасаются сами. Массу осчастливленных ему не жаль.

Грибов называл большевиков передельщиками, испытателями, реформатиками, исказителями, изуверами, варварами, измывателями, дикарями, отвергающими цивилизацию в мелочах и по-крупному, безумцами, спятившими. И здесь Ртищев с ним не совпадал. Дрессировщики народов трезвы, циничны и вменяемы. Умны, подлы, но не безумны. Грибов заблуждался, считая, что большевики чуть дольше временщиков задержатся, а потом сами собой отпадут. Заблуждение его от искренности идёт, от наивного понимания мира, от душевной чистоты. А ведь есть заблуждающиеся иного рода: те стоят против революции, но за народ, а раз народ за революцию, то и они потерпеть, а то и принять переделку готовы, чтоб только от народных корней не отрываться. Ну что же, бывает, не могут все люди одинаково умными быть. Как незрячие, ослеплённые солнцем. Но нет, так не скажешь, они же солнца не замечают. Солнце для них – мелочь.

Он же не готов потерпеть, как и не имеет в себе дикой отваги крушить осчастливленных Власов, Жёлудей, Глебов, Манечек, поверивших в Совдепию, искавших её. Ему ещё за свою частную жизнь перед Господом отвечать. Нету единения ни по национальности, ни по землячеству, ни по полу, ни по возрасту, ни по профессии, ни по партии, ни по конфессии. Есть один путь объединения или раздела: верующие во Христа или антихристы. Нету соборности. Одному идти. Одному стоять. Одному выжить.

Но теперь он, кажется, не один. Взгляд нечаянно упал в вырез блузки. И он снова уставился вперёд, в дрыгающуюся под свечой полутьму. Впервые, впервые. Столько у них впервые. Теперь не самому от них спасаться – её спасти, она – дочь фабриканта, буржуя, их врага.

Есть то мощное и более важное, что не даёт размениваться на новости дня, на лозунги и девизы тотальной идеи, не даёт идти строем туда, куда все идут. И невидимая правда той мощи и зова спасает твою душу от распада. В глазах каких-то людей, близких знакомых и не близких, ты не воин, ты не боец, ты штатский и устранившийся, шагающий не в ногу. По их мнению, ты невезучий. Но ты готов умереть, но не готов убивать. И снова придётся преодолевать, теперь преодолевать негодование победителей, их неприязнь, их зависть к устоявшему. Преодолевать не для того, чтобы доказать, переубедить не для того, чтобы они поняли ошибочность идеалов – до них ему и дела нет, – а преодолевать их влияние, их давление, преодолевать в себе мысль стать таким, как они.

Сомнений у непримкнувшего нет: всё давно разрешилось и в нём самом. Никогда ему не быть насильно осчастливленным, переубеждённым, борцом за светлое будущее диктатуры пролетариата. Ему предлагают пересмотреть свою жизнь. Но уходя от них и отправляясь вспять, сам устоявший удивляется, каким он был везучим «до несчастья». Людям, счастливым и прежде – до всего, – задетое большевистской бурей существование кажется непоправимым обрушением жизни. Попытка насильно ограничить выбор, вольность дня остаётся для кого-то ерундой – «Ну что такого… можно стерпеть»; – для свободных прежде и счастливых прежде – отбирание свободы есть распятие.

Время сменилось необратимо. Но вновь созданная, переделанная форма государства для многих – живая, для немногих – мертворождённая. Если подчиниться, сам станешь мертвечиной и изменишь Тому живому, Кем разрешён. Родина тебе – не чужая, чужие – передельщики. И если не считаешь возможным покидать отечество, что тебе остаётся? Остаётся жить здесь, чтобы отстаивать свои убеждения. Там твоим убеждениям ничто не угрожает. И стоит быть здесь, чтобы тут оставался кто-то, помнивший прежнюю жизнь, кто-то, защищавший прошлую, другую жизнь. Стать всем чужим, быть отстранённым, отстранившимся, жить в отстранённости. Остаться тут щитодержателем, как на родовом фамильном гербе. Свобода есть, свобода есть, свобода всегда есть. Отстранившиеся, конечно, есть люди со сдвигом. Иначе чем объяснить их упорство и нежелание переходить в побеждающий лагерь, нежелание меняться, когда вокруг них вырастает великое обновление?

Родина, родина, удержи нас на себе! Ртищев был уверен, что мог бы, как Нансен, уйти на год-два в Заполярье, мог бы умываться водой из Ледовитого океана, жить в хижине, сложенной из камней, со входом, завешенным шкурой тюленя; и стал бы тот лёд толщиной в тысячу фунтов его землёю, его Беловодьем. Там переждал бы крушение красного режима. Но как же она? За что её обрекать на бродяжничество, на испытания вдобавок к тем, что претерпевает сейчас? Она достойна более благородной судьбы.

Заглядывающий к ним с бутафорского облака белый сокол есть знак мужества, доблести, оберег, солнечный символ воодушевления, света, победы, способности пройти через все уровни горя и мук. Белый сокол – напоминание о стойкости. Нужно собрать волю в горсти и жить самому по себе, без общества – жить в молчании, в одиночестве мысли. Выстоять и выжить.

Если сейчас сказать ей, что уходит один, оберегая её, то ведь непременно неверно расценит. Решит, что он смалодушничал. А ему всегда теперь быть без сна и покоя, потому что прежняя его жизнь преступна перед нынешней. Две его жизни вступили в конфликт. А неожиданная индульгенция судьбы случайна и краткосрочна. Жить одному не так страшно, но оставлять её одну совестно. Невмещаемый в понимание внутренний раздрай: так желать эту женщину, так искать счастья с ней – и вдруг мыслить об отказе от неё.

Снова вспомнился Нансен; в походе по реликтовому ледниковому щиту Гренландии важно было выбрать направление: куда идти. До него попытки пересечь ледяной остров с запада на восток кончались безуспешно. Нансен пошёл с востока, с необжитой ледяной территории, с непроходимых фьордов – к западу, к стойбищам эскимосов. Он знал, путь назад – добровольное согласие на смерть, путь вперёд, в неизвестные земли, – есть согласие на жизнь. Даже плывя по течению, дрейфуя, можно попасть на Северный Полюс. Дом Нансена в норвежском Люсакере назывался «Готхоб» – «Добрая надежда». Вот и ему, Ртищеву, нужно найти верное направление, где строить свой «Готхоб», имея добрую надежду, где станет возможным жить по прежним правилам и с прежними ценностями. «Готхоб»…

– «Готхоб»? Что это? – Агния приподняла голову и прошептала. – Я, кажется, проспала всю пьесу об угнетённых женщинах…

Её глаза так близко на него взглянули снизу вверх, что от вечно скрываемой им нежности защемило в груди; он поцеловал её в веки.

– Желанная моя птица… Всё думал, почему у тебя такие тёплые глаза…

– Огонь?

– Нет, огонь холодный… синий.

– Мёд?

– Нет, они янтарные. Янтарь – тёплый камень, в нём живёт солнце.

– Ты пахнешь больницей, а больницей должна пахнуть я.

– Ко мне запах живицы пристал, хвойной смолы.

– А я думала, камфары. Терпкий.

– А ты пахнешь ромашкой.

– Белой?

– Золотистой. А веснушки у тебя, как россыпь творёного золота… Романов цвет мой, романова трава, романник… Москвичка моя, старообрядочка…

Высвободил затёкшую руку и снова крепко обнял Агнию.

– Я успел получить благословение матери на одно крайне важное дело.

– А у тебя светлый волос и не сразу заметишь сросшиеся брови… Но когда ты задумываешься, брови твои встают в одну линию. И так ещё…

– Страшнее? – засмеялся он.

– Нет, серьёзнее. Так прекраснее лицо твоё. Откуда это? – Агния провела рукой по его подбородку.

– Борода? В казармах семидневная щетина отросла, не стал сбривать. А потом и вовсе не до того. Не нравится?

– Нет-нет, напротив. Вам идёт. Так вы похожи на Нансена.

– Последние дни вместили столько всего, что у иных людей за всю жизнь не происходит.

– Страшные дни. Дни окончательного ужаса. Вы не спали?

– С вами я разучусь спать.

– А ко мне во сне пришла Лампа и сказала: «Я могу доверить “голову” только тебе.»

– Вещий сон?

– Слушаю этот спектакль в третий раз. Стали играть лучше. Как думаете, выйдет у Бушиных с Рабочим дворцом?

– Возможно ли кого-то просветить до возвращения ума и совести?

– Но ведь Бушины – талантливые люди. У них в руках приём удержания, будут под новое давать старое, прежнее. Добро не меняет цвета. Не покраснеет, так ведь?

– За иллюзию проще держаться, чем за правду.

– А на каком месте пьесы мы сейчас?

– Судя по репликам, близки к финалу. Плут Фигаро добивается своего по всем фронтам.

Огонёк отстранилась, села, опираясь спиной о неоклеенную стену.

– Что же мы будем делать дальше? Чем жить?

– Есть у меня в знакомых замечательные люди – Коля и Лиза Урванцевы.

– Те самые молодожёны?

– Те самые. Все тут в настоящем с прошлым борются, а они будущее ищут. Наплевать на настоящее могут лишь сильные люди. Звали за собой, на разработки. Да, у меня же письмо от Урванцева! Не было случая прочесть. Спешил к вам.

Он достал из внутреннего кармана помятый конверт без марок, где размашистым почерком вместо адреса стояло: «Ртищеву О.Л. лично в руки».

Агния снова склонила голову на плечо Олегу Львовичу.

Ртищев сложил лист вчетверо.

– Как полагаете, Агния Максимовна, ехать нам?

– Ехать!

– Трудно будет.

– Вот пишут, фельдшерский пункт у них…

Финальная мелодия фисгармонии резко оборвалась. Послышался одновременный вдох изумления сотни глоток: ах-х-х… И в неожиданной тишине отчётливый шаг, перебивший реплики актёров. Ртищев откинул письмо, осторожно освободил плечо, подошёл к заборчику из балясин. Агния вскочила за ним. Они встали рядом, держась за руки, и сверху смотрели, как внизу, посреди сцены, переминается с носков на пятки человек в кожанке и болотного цвета галифе, едва заправленных в рыжие трофейные ботинки. Человек размахивает не бутафорским маузером и взволнованно, обрывающимся голосом выкрикивает в затихший зал:

– Тов-в-в…арищи!.. Товарищ-щ-щи!.. Невероятное го-ре… горе постигло наше молодое революционное государство. Сегодня… в последний день августа… только что, товарищи, только что… почти в восемь часов вечера, на вождя пролетариата, на нашего дорогого Ильича совершено покушение!

Зал отреагировал новым дружным «ах-х-х»… Человек в рыжих ботинках продолжил успокоившимся голосом:

– Ильич жив, товарищи! Жив! Но сегодняшним утром в Моссовет пришло известие об убийстве в Петрограде председателя петроградской ЧК – товарища Урицкого. Наповал. Враг не дремлет! На нашу молодую советскую республику покушаются предатели… Монархисты хотят взять реванш.

Зал угрожающе загудел.

– В Ленина стреляла эсерка. Она задержана. Не беспокойтесь, дознаемся, кто её подослал к вождю. Всё произошло у завода Михельсона после рабочего митинга. За свои злодеяния ответят и эсеры, ненавидящие нас, большевиков, и меньшевики, и анархисты, и кадеты – все ответят. Не одна Москва ответит, и не только Петроград, но все города страны нашей будут в ответе.

Человек в рыжих ботинках усиливал голос и резче размахивал маузером.

– Не в эсерах дело, за ними – наймиты французов, немцев, англичан и разных там румын. И ведь когда лезут? Едва мы сбросили ярмо царизма, едва спихнули жандармерию и охранку… Они хотят затолкать нас обратно в пробирку монархизма. Довольно слов, товарищи! Вы согласны со мной? Смерть наймитам!

Зал взревел. Многие вскочили с мест, перекрикивая друг друга и грозя кулаками.

Оратор поднял руку и продолжил, голос его наливался металлом:

– Проявим сознательность, граждане, и в каждом уголке нашей обновлённой родины найдём змеёнышей, окопавшихся анархистов, правых эсеров и белое офицерьё. Преступное покушение не останется неотомщённым. Вражеский элемент будет уничтожен! Нужны аресты!

Зал отозвался хором:

– Аресты!!!

– Нужны заложники, товарищи!

– Заложники!!!

– Расстреляем буржуазию, офицеров, попов!

– Попов!!!

– Возмездия и отмщения карающей рукой!

– Рукой!!!

– Буржуазия и голову поднять не сможет, мы встретим её таким отпором и такой расправой, что побледнеет.

– Расправой!!!!

– За каждое, даже неудавшееся покушение на одного большевика ответим расстрелом пятидесяти заложников!

– Расстрелом!!!

– Каждый из нас знает одного, двух-трёх буржуев, общественно опасных, – выловим их!

– Выловим!!!

– За поранение Ильича монархисты содрогнутся от ужаса!

– Ужаса!!!

– Уничтожим слуг царизма и капитала!

– Уничтожим!!!

– Всем не поменявшим жизнь – кара!

– Кара!!!

– Контроль над телом и словом!

– Контроль!!!

– Нетрудовой элемент вон из Москвы!

– Вон!!!

– Не пропустим контрреволюцию!

– Не пропустим!!!

– Агентов мировой контрреволюции к стенке!

– К стенке!!!

– Задушим проклятых богачей!

– Задушим!!!

– Восстановим смертную казнь!

– Казнь!!!

– Беспощадной рукой очистим родину от иностранной гадины!

– Очистим!!!

– За каждого народного вождя руби сто голов с плеч!

– Руби!!!

– Пуля в грудь всякому, кто враг рабочего класса!

– Пуля!!!

– Смерть палачам!

– Смерть!!!

– Отомстим тиранам!

– Отомстим!!!

– Истребим врага!

– Истребим!!!

– Будем беспощадны!

– Беспощадны!!!

– Ответим врагу террором!

– Тер-рором!!! Тер…ором!!! …р-рором!!!