Я смотрела на табло вылета, и внутри всё сжималось от какого-то нехорошего предчувствия.

Огромные буквы бежали по электронному экрану, сменяя рейсы, направления, времена. Статус: «РЕГИСТРАЦИЯ ЗАКРЫТА». Я знала это ещё до того, как подняла голову. Знала, когда мы только выезжали из города. Знала, когда таксист, нервно матерясь, вдавил педаль тормоза в пол. Знала, когда увидела, как белая иномарка летит прямо на нас по встречной полосе, её фары — два хищных глаза во тьме декабрьского вечера.

Я знала, что мы не успеем. Но до этого момента, стоя под этими холодными цифрами, я ещё надеялась на чудо. На то, что рейс задержат, что пробка рассосётся, что ГИБДД оформит всё быстрее, что время, которое так жестоко утекало сквозь пальцы, вдруг сжалится и остановится.

Чудес не случилось.

В руке всё ещё вибрировал телефон — Маша звонила уже в третий раз, но я не могла ответить. Не потому, что не хотела. Просто пальцы дрожали так сильно, что я боялась уронить трубку в сугроб, мимо которого мы только что проехали на такси. Боялась, что если сейчас отвечу, если услышу её голос — весёлый, возбуждённый, полный предвкушения, — то разревусь. А разреветься здесь, на улице, где ветер ледяными пальцами забирался под шарф, где редкие прохожие торопились к своим праздникам, где этот… этот тип в дорогом пальто всё ещё расхаживал неподалёку с видом оскорблённого величия, — разреветься здесь было нельзя.

Я не имела права.

Телефон затих, потом снова ожил. На этот раз — сообщение от Жени: «Мы на регистрации. Ингу не отпустили. Вы где???»

Три вопросительных знака. Я почти слышала её голос — резкий, требовательный, не терпящий оправданий. Женька всегда была такой. Схватить быка за рога, не ныть, не жаловаться. Я иногда завидовала этой её жёсткости.

Сейчас бы пригодилась.

Я набрала ответ дрожащими пальцами, несколько раз промахиваясь мимо нужных букв, стирая, начиная заново: «Попали в аварию. Крис в больнице. Я жду ГИБДД. Летите без нас. Мы позже…»

«Позже». Какое дурацкое слово. Оно звучало так, будто у нас в запасе была вечность. Будто билеты можно было просто поменять, будто отпуск можно было отмотать назад, будто время работало на нас, а не против.

«Позже».

Я отправила сообщение и убрала телефон в карман куртки, подальше от греха. Потому что если бы он снова завибрировал, если бы я увидела на экране «Маша звонит» или «Женя звонит» или «Даша», я бы не выдержала. Я бы просто села прямо здесь, в снег, и завыла.

— Оля, ты как?

Голос Кристины из динамика таксиста — она попросила его не сбрасывать звонок, пока он меня везёт, и парень, худой, с вечно испуганным лицом, кивнул, даже не подумав отказывать. Я была ему благодарна. В этом хаосе, в этом вечере, когда всё пошло наперекосяк, его молчаливое «да, конечно» было единственной вещью, которая не разваливалась на части.

— Оля, ты меня слышишь? — Крис говорила глухо, с той эхающей ноткой, которая бывает в больничных палатах — казённых, стерильных, пахнущих хлоркой и тревогой. — Я сейчас позвоню девчонкам, скажу, чтобы вылетали без нас. Ты в порядке? Ты молчишь…

— Я в порядке, — наконец выдавила я, и голос прозвучал так, будто я откашлялась после долгого пути по пустыне. — Я в полном порядке.

Это было не совсем правдой.

Локоть саднил — я приложила его при ударе, и теперь под рукавом куртки, наверное, расплывался фиолетовый синяк размером с кулак. В висках стучало, словно кто-то маленький и очень настойчивый колотил изнутри молоточком. Перед глазами всё ещё стояла картина: снег, летящий в лобовое стекло, визг тормозов, который резал уши острее ножа, и белая иномарка, вылетевшая на встречную полосу так внезапно, будто её выбросило из другого измерения.

Я помню, как время замедлилось. Помню каждую деталь: блеск льда на асфальте, отражённый в фарах, лицо водителя той машины — белое, перекошенное от ужаса, руки, вцепившиеся в руль. Помню, как Крис закричала. Как таксист вывернул руль, пытаясь уйти от удара, но было поздно. Лёд не прощает ошибок. Ничьих.

Удар был страшный. Металл застонал, стекло посыпалось дождём осколков, меня бросило вперёд, ремень безопасности впился в плечо, и на секунду мир превратился в какофонию — скрежет, крики, запах горелой резины и бензина, ударивший в нос.

А потом наступила тишина.

Самая страшная тишина в моей жизни.

Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Девушка! Девушка, вы живы?

Я открыла глаза. Мир был наклонён. Я смотрела на потолок машины, который почему-то оказался слишком близко, и не сразу поняла, что мы лежим на боку. Ремень безопасности врезался в живот, дышать было больно.

— Девушка! — голос был мужским, настойчивым.

— Жива, — прохрипела я. — Жива.

Меня отстегнули, вытащили через водительскую дверь — таксист уже выбрался наружу и теперь, бледный как смерть, помогал мне встать на ноги. Ноги держали. Это было хорошим знаком.

— Кристина! — я рванулась назад, к машине. — Там моя подруга!

— Её уже достают, — сказал кто-то из подбежавших прохожих. — Скорую вызвали, всё будет хорошо.

Кристину вытаскивали с пассажирского сиденья. Она была в сознании, но бледная, и глаза у неё были какие-то стеклянные, невидящие.

— Крис! — я подбежала к ней, схватила за руку. — Ты меня слышишь?

— Оля, — она моргнула, и в её взгляде появилась осмысленность. — Оля, что случилось?

— В нас врезались. Ты как?

— Голова кружится, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Сильно кружится.

Подъехала скорая, мигалки рассекали темноту красными и белыми вспышками. Фельдшер быстро осмотрел нас обеих. Кристине измерил давление, посветил фонариком в глаза, задал несколько вопросов, на которые она отвечала с заминкой, словно слова давались ей с трудом.

— У неё сотрясение, — сказал он. — Нужно в больницу, на обследование.

— Я с ней, — сказала я сразу, даже не думая.

— Вам тоже нужно осмотреться, — он посмотрел на меня. — Как голова?

— Не болит, — соврала я.

Врач усмехнулся краешком губ — видимо, такие «не болит» он слышал сотни раз.

— Всё равно нужно проверить. Адреналин сейчас всё глушит, а потом может прилететь.

Но меня не повезли. Потому что приехала ГИБДД, потому что нужно было оформлять документы, потому что таксист, у которого тряслись руки, не мог ничего толком объяснить, а виновник аварии — этот человек в дорогом пальто, который, как выяснилось, вылетел на встречную, пытаясь обогнать фуру на скользкой дороге, — уже разговаривал по телефону с кем-то, кто, судя по его спокойному тону, был либо адвокатом, либо очень терпеливым ангелом-хранителем.

— Я останусь, — сказала я Кристине, когда её загружали в скорую. — Я всё оформлю и приеду к тебе.

— Ты уверена? — она смотрела на меня с тревогой, и в её глазах, несмотря на сотрясение, было столько беспокойства, что у меня сжалось сердце.

— Уверена. Летите без нас, — добавила я, потому что вдруг поняла: мы не успеваем. Уже не успеваем. — Я позвоню девчонкам, скажу.

Кристина кивнула, и дверь скорой закрылась, отрезая её от меня.

Я осталась одна на дороге, среди осколков стекла, хрустевших под ногами, и равнодушных фонарей, освещавших эту картину крушения наших планов.

— Вызвали уже ГИБДД? — спросила я у подошедшего полицейского, чувствуя, как злость начинает перекрывать страх.

— Ждём, — коротко бросил он и отошёл к своей машине.

Холод пробирался под куртку. Я подняла воротник, втянула голову в плечи и посмотрела на часы. До вылета — час. Или уже меньше? Я снова взглянула на табло, которое видела сквозь стеклянные двери аэропорта — там, в сотне метров от меня, за этим барьером из стекла и стали, находился мир, который должен был стать нашим. Мир, где пахло кофе и новыми возможностями, где голос диктора объявлял посадку на рейсы, уносящие в тепло, где наши подруги — Маша, Женя, Даша — сейчас проходили регистрацию, смеялись, строили планы, не зная, что нас с Кристиной уже нет в этом мире.

Мы выпали из него в тот момент, когда белая иномарка врезалась в наше такси.

Я достала телефон и увидела сообщение от Жени: «Мы на регистрации. Ингу не отпустили. Вы где?»

Набрала ответ. Отправила.

«Попали в аварию. Крис в больнице. Я жду ГИБДД. Летите без нас. Мы позже…»

«Позже».

Смешно. Будто время можно обмануть. Будто можно сказать ему «подожди» и оно послушается.

Телефон снова завибрировал. Женя: «Что значит в аварию??? Вы как?»

Потом Маша: «Оля, твою мать, ты нас пугаешь!»

Потом Даша: «Мы не полетим без вас!»

Я хотела ответить, но пальцы замёрзли, а слова кончились. Что я могла им сказать? «Всё хорошо»? Это была бы ложь. «Мы живы»? Да, живы. Но этого было недостаточно, чтобы унять их тревогу, которая уже наверняка пульсировала в каждом сообщении, в каждой пропущенной секунде.

Я убрала телефон.

И тут же услышала шаги за спиной.

— Девушка.

Голос был низкий, спокойный. Слишком спокойный для человека, который только что разбил две машины и отправил человека в больницу. Я обернулась и оказалась лицом к лицу с виновником аварии.

Он стоял слишком близко. Нарушал мои личные границы так же бесцеремонно, как только что нарушил правила дорожного движения. Мне пришлось сделать шаг назад, чтобы не чувствовать запах его парфюма — дорогого, с горьковатыми нотами кожи и можжевельника. Вкусного, чёрт возьми. Я ненавидела себя за то, что заметила это.

— Что вам нужно? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Но я не стала смягчать интонацию. С какой стати я должна быть вежливой с человеком, который разрушил наш отпуск, покалечил мою подругу и теперь стоит передо мной в своём безупречном пальто, с идеально уложенными волосами, с этим невозмутимым выражением лица, будто он опоздал на совещание, а не совершил аварию?

— Хотел убедиться, что вы в порядке. — Он говорил спокойно, но в глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее беспокойство. Или мне показалось? Свет фонарей падал на его лицо, выхватывая резкие скулы, твёрдую линию подбородка, глубоко посаженные глаза, цвет которых я не могла разобрать в темноте.

— В порядке? — я усмехнулась, хотя усмешка вышла кривой. Губы не слушались — то ли от холода, то ли от гнева. — Моя подруга в больнице с сотрясением. Я опоздала на самолёт, на который мы с девчонками планировали этот отпуск полгода. Полгода, вы представляете? Мы выбирали отели, покупали купальники, составляли список того, что обязательно нужно сделать. И всё это — в никуда. И всё потому, что кто-то решил, что его деловая встреча важнее правил дорожного движения. Важнее человеческих жизней.

Он помолчал секунду. Я заметила, как дёрнулся его кадык — он сглотнул.

— Я оплачу лечение вашей подруги, — сказал он. — И билеты. И любые другие расходы.

— Деньги всё исправят, да? — я почувствовала, как к щекам приливает жар, хотя на улице было минус пятнадцать. — Вы думаете, что если выкинете пару купюр, то всё встанет на свои места? Кристина очнётся в больнице и скажет: «Ой, как хорошо, что мне заплатили, теперь я счастлива»? Мы сядем на следующий самолёт и сделаем вид, что ничего не случилось?

— Я этого не говорил.

— Вы не говорили, — согласилась я. — Вы просто предлагаете купить моё молчание. Или моё прощение. Или что там вы пытаетесь купить?

Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила. Это его, кажется, задело — в глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или обиду? Нет, не может быть. У таких, как он, нет обид. У них есть только расчёты, сделки и деньги.

— Я не пытаюсь ничего купить, — сказал он. — Я пытаюсь помочь. И да, я понимаю, что сейчас для вас это звучит как пустой звук. Но я действительно сожалею о том, что произошло.

— Сожалеете, — повторила я, и это слово прозвучало как плевок. — Вы сожалеете. А моя подруга лежит в больнице с сотрясением. А наши подруги сейчас сидят в самолёте и волнуются, потому что мы не приехали. А я стою здесь, на морозе, и разговариваю с человеком, который чуть не убил нас, потому что торопился на встречу с партнёрами.

Он молчал. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что сбивало меня с толку. Я ожидала увидеть высокомерие, раздражение, нетерпение — что угодно, кроме этой странной, неожиданной тишины. Он не оправдывался, не перебивал, не пытался давить авторитетом или статусом.

Он просто стоял и слушал.

Это бесило ещё больше.

— Вы хотя бы понимаете, что мы могли погибнуть? — спросила я, и голос дрогнул. — Что если бы таксист не вывернул руль, если бы удар пришёлся в мою дверь, а не в заднюю часть… Вы понимаете?

— Понимаю, — ответил он, и в его голосе вдруг исчезла деловая холодность. Осталась только голая, неприкрытая правда. — Поэтому и предлагаю помощь. Не потому что хочу откупиться. А потому что я виноват.

Эти слова — «я виноват» — прозвучали так неожиданно, что я не нашлась с ответом.

Я ожидала чего угодно: юридических уловок, попыток переложить вину на таксиста, на погоду, на дорогу, на что-то ещё. Но не этого. Не прямого, безоговорочного признания своей вины.

Я отвернулась, не в силах больше смотреть на него. Внутри всё кипело, но сил на скандал уже не было. Только тупая усталость, разливающаяся по телу тяжёлым свинцом, и где-то глубоко — страх. Страх, что мы не успеем. Что отпуск, который мы так долго планировали, рассыпается в прах. Что подруги улетят без нас, а мы останемся здесь, в этом холодном декабрьском городе, с осколками надежд и билетами, которые никто не вернёт.

— Ольга, да? — услышала я его голос.

Я вздрогнула. Не от холода — от того, как он произнёс моё имя. Мягко, с какой-то странной осторожностью, будто пробовал на вкус.

— Откуда вы знаете?

— Ваша подруга кричала ваше имя, когда её загружали в скорую. — Он сделал паузу. — Она очень за вас волновалась.

Я промолчала. Ком в горле мешал говорить.

— Меня зовут Андрей.

— Мне всё равно, — ответила я, не оборачиваясь.

И это было правдой. Мне было всё равно, как его зовут, сколько ему лет, чем он занимается и сколько зарабатывает. Он был для меня не человеком — функцией. Виновником. Препятствием на пути к счастью, которое мы так долго строили.

Сзади послышался шум подъезжающей машины. Я обернулась — ещё одна машина ДПС. Наконец-то.

Я сделала шаг в сторону полицейских, чувствуя спиной его взгляд. Он не двинулся с места, но я кожей ощущала этот взгляд — тяжёлый, пристальный, как будто он пытался прочитать что-то на моей спине, написанное невидимыми чернилами.

Я почти дошла до служебной машины, когда услышала:

— Ольга. Я всё равно всё оплачу.

Я не ответила. Не обернулась. Просто продолжала идти, оставляя его позади — в темноте декабрьского вечера, среди осколков стекла и разрушенных планов.

Оформление заняло больше времени, чем я думала. Полицейские записывали показания, составляли схему, фотографировали повреждения. Виновник — Андрей, как же, запомнила, чёрт бы его побрал — разговаривал с ними спокойно, без тени волнения, словно участвовал в рутинной деловой процедуре. У него, в отличие от таксиста, руки не тряслись. У него, в отличие от меня, зубы не стучали от холода.

Я стояла в стороне, кутаясь в куртку, и смотрела на телефон, который то и дело вздрагивал от новых сообщений.

Женя: «Мы на посадке. Оля, ты как? Крис как?»

Маша: «Мы не можем дозвониться до Кристины. Она в какой больнице?»

Даша: «Может, нам остаться? Без вас как-то не то…»

Я ответила только Жене: «Крис в 7-й городской. Сотрясение. Я жду документы. Вы летите. Мы всё равно не успеваем. Встретимся там, когда я прилечу следующим рейсом».

Следующим рейсом. Оптимизм, который я не чувствовала. Я понятия не имела, когда мы сможем вылететь. Кристине нужен отдых, врачи вряд ли отпустят её сразу. А без неё я не полечу. Не потому, что не хотела — потому что не могла. Оставить подругу в больнице, под Новый год, одну? Нет. Ни за что.

— Всё, девушка, — полицейский протянул мне бумагу. — Распишитесь.

Я расписалась дрожащей рукой, даже не читая, что там написано. Потом поймала такси — другое, целое, без вмятин и разбитых стёкол — и назвала адрес седьмой городской больницы.

По дороге я смотрела в окно на огни города. Москва готовилась к празднику. Витрины магазинов сияли гирляндами, на каждом углу стояли ёлки, люди с пакетами подарков спешили по своим делам. Мир жил своей жизнью, праздничной, радостной, предвкушающей чудо.

А для меня чуда не случилось.

В больнице меня пропустили не сразу. Дежурная медсестра, женщина с усталым лицом и седыми волосами, долго сверялась с какими-то списками, потом сказала:

— Фролова Кристина? Вторая палата, третий этаж. Состояние стабильное, не волнуйтесь.

Я поднялась на лифте, прошла по длинному коридору, пахнущему лекарствами и почему-то мандаринами — видимо, кто-то из персонала уже украшал палаты к празднику. Нашла вторую, толкнула дверь.

Кристина лежала на койке, бледная, с капельницей в руке, но живая. Живая. Это было главным.

— Оля, — она повернула голову, и на её лице появилась слабая улыбка. — Ты приехала.

— Конечно, приехала, — я подошла к кровати, села на стул, который стоял рядом, и взяла её за руку. — Как ты?

— Нормально, — она поморщилась. — Голова немного кружится. Врач сказал, что если завтра будет лучше, отпустят домой.

— Хорошо.

— Девчонки… — она посмотрела на меня с тревогой. — Они вылетели?

Я кивнула. В горле снова встал ком.

— Да. Вылетели.

— А мы? — Кристина сжала мою руку. — Мы успеем?

— Не знаю, — честно ответила я. — Не знаю, Крис.

Она вздохнула и закрыла глаза.

— Какая же дрянь этот тип, — сказала она тихо. — Чуть не угробил нас из-за своей встречи.

— Согласна.

— И вид у него был такой… самодовольный. В костюме дорогом, с телефоном, как у статуи.

— Я заметила.

— А ты заметила, что он на тебя смотрел? — Кристина приоткрыла один глаз.

— Что? — я не поняла.

— Когда скорую ждали. Он на тебя смотрел. Не на машины, не на полицию, не в телефон свой. На тебя.

— Тебе показалось, — отрезала я. — У тебя сотрясение, у тебя всё может казаться.

Кристина хмыкнула, но спорить не стала. Только сжала мою руку сильнее.

Мы сидели молча. За окном больницы светились окна других палат — в них тоже были люди, чьи праздники отменились, чьи планы разрушились, чьи жизни пошли не по намеченному пути. Мы были одни из многих, но это не делало нашу боль менее острой.

Я достала телефон. В чате подруг было уже больше пятидесяти сообщений — Маша, Женя, Даша писали по очереди, переживали, спрашивали, предлагали остаться, требовали ответов. Инга, та, что не смогла вылететь из-за работы, тоже подключилась, писала, что если что, она готова приехать к нам в любую минуту.

Я ответила всем коротко: «Крис в порядке. Я с ней. Вы летите. Мы найдём способ прилететь позже. Всё будет хорошо».

«Всё будет хорошо».

Я врала. И знала это. Но иногда ложь — единственное, что держит нас на плаву.

Потом я открыла приложение с новостями, чтобы отвлечься, и наткнулась на сообщение о нашем рейсе — Москва — Пхукет, вылет 23:55. Заголовок гласил: «Рейс вылетел по расписанию, на борту 189 пассажиров».

Я прочитала это дважды, потом закрыла приложение.

Мы не успели. Мы не успели на этот самолёт.

И в тот момент я ещё не знала, что это «не успели» спасёт нам жизнь.

Я просто сидела в больничной палате, держала за руку подругу, смотрела на капельницу и думала о том, как мы будем искать билеты на следующий рейс, как объясним начальству, что задерживаемся, как будем догонять подруг в этом тёплом раю, который так долго планировали.

Я думала о том, что праздник испорчен, но не отменён.

Я думала о том, что мы справимся.

Я думала о том, что самое страшное уже позади.

И я ошибалась.

Самое страшное было впереди.

Больничная палата пахла хлоркой, лекарствами и почему-то мандаринами.

Этот запах преследовал меня с самого вечера — он витал в коридорах, забивался в лифт, просачивался сквозь неплотно прикрытые двери палат. Кто-то из персонала, видимо, решил создать праздничное настроение и разложил по тумбочкам оранжевые шары, пахнущие детством и Новым годом. Запах был такой родной, такой домашний, что от него почему-то хотелось плакать больше, чем от всего остального.

Я сидела на жестком пластиковом стуле, который притащила из коридора, потому что тот, что стоял у кровати Кристины, был расшатан и норовил сложиться в любой момент. Спина затекла, шея ныла от того, что я постоянно смотрела то на подругу, то в окно, то на телефон, который лежал на подоконнике экраном вниз. Я специально положила его так, чтобы не видеть уведомлений. Чтобы не мучиться вопросом: долетели или нет? Чтобы не проверять каждые пять минут, не появились ли новые сообщения в чате.

Кристина спала.

Врач сказал, что сон — лучшее лекарство после сотрясения. Сказал, что если всё пойдёт хорошо, завтра, тридцать первого, её отпустят домой. Сказал, что праздник ей не противопоказан, главное — никакого алкоголя и громкой музыки. Сказал, что она молодая, сильная, быстро восстановится.

Я слушала его и кивала, но внутри всё сжималось от мысли, что мы пропустили этот рейс. Что подруги сейчас, наверное, уже где-то над Уралом или даже над Сибирью, пьют шампанское в пластиковых стаканчиках, смеются, фотографируют крыло самолёта в иллюминаторе, строят планы на первую встречу на пляже.

А мы здесь.

В палате с казёнными стенами цвета увядшей мяты, с занавесками, которые помнили ещё девяностые, с телевизором на кронштейне, который показывал только три канала и тот с помехами.

Я посмотрела на часы. Половина одиннадцатого.

Через полтора часа наступит Новый год.

Новый год, который мы планировали встречать в лёгких платьях на тёплом пляже, с бокалами в руках и фейерверками над океаном. Новый год, который мы репетировали в уме сотню раз, примеряя наряды и обсуждая, кто что скажет в новогоднюю ночь, когда камера подруг пойдёт по кругу.

Теперь мы будем встречать его здесь. Я — на пластиковом стуле. Кристина — на больничной койке.

Ирония судьбы.

— Оль? — голос Кристины был хриплым, сонным. Она повернула голову на подушке, и свет ночника упал на её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с уже более осмысленным взглядом, чем вечером. — Ты ещё здесь?

— А где мне быть? — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Домой могла поехать. Отдохнуть.

— И оставить тебя одну? В новогоднюю ночь? — я фыркнула. — Крис, ты меня вообще знаешь?

Она слабо улыбнулась в ответ.

— Знаю. Ты всегда была той, кто остаётся.

— Что значит «остаётся»?

— Ну, помнишь, в школе? Когда все разбегались по каникулам, а ты оставалась в классе убираться после последнего звонка. Когда никто не хотел дежурить на субботнике, ты шла. Когда у кого-то из нас были проблемы, ты первая предлагала помощь.

— Это называется ответственность, — сказала я. — И вообще, не надо меня идеализировать.

— Не идеализирую, — Кристина прикрыла глаза. — Просто говорю, какая ты есть. Хорошая.

— Спасибо, — я сжала её руку, которую держала в своей. — Ты тоже хорошая. Даже когда вечно недовольная и всех тормозишь.

— Я не торможу, — возмутилась она слабым голосом.

— Тормозишь. Помнишь, как в прошлом году мы хотели поехать на горнолыжку, а ты сказала, что не хочешь ломать ноги?

— И правильно сказала, между прочим. Лера потом на этих лыжах… как её… в сугробе что-то сломала.

— Палку, — напомнила я. — Она сломала палку. А не ногу.

— Всё равно, — Кристина открыла глаза и посмотрела на меня с хитринкой, которую я так любила в ней. — У меня чуйка.

— Чуйка, — я усмехнулась. — А сегодня твоя чуйка сработала?

Она помолчала.

— Сегодня… — голос её стал серьёзным. — Сегодня я почему-то не хотела лететь. С самого утра. Думала, что это просто настроение. Не выспалась, мол. А теперь…

Она замолчала.

— А теперь? — спросила я тихо.

— А теперь думаю, может, это был знак.

Мы обе замолчали. В палате было тихо — только равномерное гудение старого холодильника в коридоре и где-то далеко, сквозь стены, приглушённый звук телевизора.

— Не думай об этом, — сказала я. — Мы живы. Это главное.

— Живы, — эхом отозвалась Кристина. — А девчонки?

— Девчонки в порядке. Они летят. Через несколько часов будут на месте.

Я сказала это уверенно, потому что хотела верить. Потому что не могла позволить себе думать иначе. Потому что если бы я позволила себе думать о том, что с ними может что-то случиться, я бы просто не выдержала.

— Ты звонила им? — спросила Кристина.

— Не дозвонилась, — я поморщилась. — Наверное, уже сели, выключили телефоны.

— Или в самолёте ещё.

— Или в самолёте, — согласилась я. — Но всё с ними хорошо. Ты не переживай.

Кристина кивнула, но в её глазах я увидела то же самое беспокойство, которое сама пыталась заглушить внутри себя.

— Оль, — сказала она вдруг. — А тот тип… ну, который в нас врезался…

— А что с ним?

— Он потом что-то говорил? Ну, после того как меня увезли?

Я помолчала. Вспомнила его голос — низкий, спокойный. Его лицо, которое свет фонарей выхватывал из темноты. Его слова: «Я оплачу лечение вашей подруги».

— Говорил, — ответила я сухо. — Предлагал деньги.

— А ты?

— А я послала его. В смысле, культурно так, по-русски, без мата, но суть та же.

Кристина усмехнулась.

— Молодец. Правильно.

— Думаешь? — я засомневалась. — Может, зря? Может, надо было взять хотя бы на билеты?

— Оль, — Кристина повернулась ко мне всем телом, и по её лицу я поняла, что сейчас она скажет что-то важное. — Если бы мы взяли у него деньги, мы бы всю жизнь потом думали: а не купили ли нас? А не заплатил ли он за то, чтобы мы молчали? Так что нет. Не зря.

— Ты права, — вздохнула я. — Просто… обидно. Из-за него мы здесь. Из-за него мы не улетели.

— Может, оно и к лучшему, — тихо сказала Кристина.

— Что значит «к лучшему»? — я не поняла. — Ты в больнице, я на вокзале по сути, девчонки улетели без нас, отпуск насмарку — и это к лучшему?

— Я не знаю, — она отвела взгляд. — Просто чувствую.

— Опять твоя чуйка?

— Может быть.

Я хотела что-то ответить, но в этот момент за окном раздался первый хлопок. Я повернулась к окну — за стеклом, в темноте декабрьского неба, распустился первый фейерверк. Красный, с зелёным хвостом, он рассыпался на сотни искр, которые медленно таяли в снежной мгле.

— Смотри, — сказала я. — Уже начали.

Кристина приподнялась на локтях, и я подскочила к ней, подложила под спину вторую подушку, помогла устроиться поудобнее.

— Спасибо, — она оперлась на подоконник и уставилась в окно. — Красиво.

Фейерверки взрывались один за другим. Город праздновал. Кто-то наверняка уже открыл шампанское, кто-то загадывал желания под бой курантов, кто-то обнимал любимых, кто-то смотрел на салют из окна своей квартиры, укутавшись в плед, с чашкой горячего чая.

Мы смотрели на салют из больничной палаты.

— Жалко, что мы не там, — сказала Кристина, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала настоящая грусть. — Жалко, что не с ними.

— Ещё успеем, — сказала я, хотя сама в это уже не верила. — Как только тебя выпишут, найдём билеты и прилетим. Догоним их. Ещё натанцуемся.

— Ты думаешь?

— Уверена.

Я врала. Я врала ей, врала себе, врала всему миру. Но иногда ложь — единственное, что держит нас на плаву. Особенно в новогоднюю ночь, когда весь мир верит в чудеса, а у тебя нет сил даже на то, чтобы загадать желание.

— Оль, — Кристина сжала мою руку. — Загадай желание.

— Какое?

— Ну, под салют. Говорят, если загадать желание, когда видишь фейерверк, оно обязательно сбудется.

— Детский сад, — усмехнулась я.

— А ты загадай, — настаивала она. — Просто так. На всякий случай.

Я посмотрела на неё. На её бледное лицо, на капельницу, которая всё ещё была подключена к её руке, на её глаза — уставшие, но живые. И загадала.

Я загадала, чтобы Кристина поправилась. Чтобы девчонки долетели благополучно. Чтобы отпуск, даже сокращённый, всё-таки состоялся. Чтобы этот кошмар закончился.

Я загадала, чтобы всё было хорошо.

Салют гремел за окном, раскрашивая палату в красный, зелёный, синий. Кристина смотрела на него, и на её губах играла слабая улыбка. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня постепенно отпускает напряжение этого дня.

Может, всё действительно будет хорошо. Может, мы справимся. Может, это просто неудачное начало, а дальше всё наладится.

— Оль, а ты помнишь, как мы познакомились? — спросила Кристина, не отрывая взгляда от окна.

— На первом курсе, — сказала я. — Ты сидела за мной на паре по философии и всё время чихала.

— Аллергия на пыль, — напомнила она.

— Я помню. Ты чихнула так громко, что профессор остановил лекцию и спросил, не нужно ли вызвать скорую.

— А ты дала мне платок, — Кристина улыбнулась. — Белый такой, с вышивкой.

— Мамин, — кивнула я. — Я потом его отстирывала неделю.

— Извини, — она виновато посмотрела на меня.

— Глупая, я же пошутила, — я толкнула её плечом. — Я не жалею. Тот платок того стоил.

— Стоил чего?

— Нашей дружбы.

Она посмотрела на меня с благодарностью, и в её глазах блеснули слёзы.

— Не смей, — сказала я. — Врач сказал, никаких эмоций.

— Это слёзы радости, — сказала она, вытирая глаза свободной рукой. — Я просто… я так рада, что ты здесь.

— А где же мне ещё быть?

— Дома, — тихо сказала она. — С семьёй. Или… ну, не знаю. Не здесь.

— Крис, — я взяла её за руку. — Слушай меня. Ты — моя семья. Все вы — моя семья. Маша, Женя, Даша, Инга, Лера, все. И если с кем-то из вас что-то случается, я буду рядом. Всегда. Запомни это.

Она кивнула, не в силах говорить.

Мы сидели молча, глядя на салют. Фейерверки становились всё ярче, всё чаще. Город встречал Новый год.

В палату заглянула медсестра — молодая девушка в голубой форме, с усталым, но добрым лицом.

— Девушки, с праздником! — сказала она. — Как вы тут?

— Нормально, — ответила я. — Смотрим салют.

— Красиво, да? — она подошла к окну, посмотрела на фейерверки. — Я каждый год смотрю на него из этого окна. Третий год уже.

— А почему вы работаете в праздник? — спросила Кристина.

— А кто-то же должен, — медсестра пожала плечами. — Больные не выбирают, когда болеть. Вот и приходится.

Она подошла к Кристине, проверила капельницу, поправила подушку.

— Как себя чувствуете?

— Лучше, — сказала Кристина. — Голова почти не кружится.

— Это хорошо. Завтра утром врач придёт, посмотрит. Думаю, домой отпустит.

— Спасибо, — я искренне поблагодарила её.

— Не за что, — она улыбнулась. — Девушки, я вам чай принесу? С мандаринами? Праздник всё-таки.

— Было бы здорово, — ответила я.

Медсестра вышла, и через несколько минут вернулась с двумя кружками горячего чая и тарелкой мандаринов.

— Угощайтесь, — сказала она. — С Новым годом!

— С Новым годом! — ответили мы хором.

Она ушла, и мы остались одни — с чаем, мандаринами и салютом за окном.

— Знаешь, — сказала Кристина, отпивая чай маленькими глотками. — А ведь неплохо получилось.

— Что неплохо?

— Ну, этот Новый год. Мы вместе. Чай, мандарины. Салют.

— Вместо пляжа и коктейлей, — уточнила я.

— Ну да, — она улыбнулась. — Но знаешь… может, это и к лучшему. Может, в следующем году всё будет ещё лучше.

— Оптимистка, — усмехнулась я.

— А что мне остаётся? — она посмотрела на меня. — Если я буду ныть, мне станет легче? Нет. Так что лучше верить, что всё будет хорошо.

— Я тоже верю, — сказала я. — Обязательно будет.

Мы допили чай, съели по мандарину. Кристина начала клевать носом — сказывалась усталость и лекарства.

— Ложись спать, — сказала я. — Врач сказал, сон — лучшее лекарство.

— А ты? — она смотрела на меня сонными глазами.

— А я ещё посижу. Посмотрю на салют.

— Хорошо, — она зевнула. — Оль… спасибо тебе.

— За что?

— За всё, — она уже закрывала глаза. — За то, что ты есть.

Я сжала её руку, но она уже не ответила — уснула.

Я сидела в тишине, слушая её ровное дыхание, и смотрела на фейерверки, которые постепенно становились реже. Город отсалютовал и теперь готовился к праздничному застолью, к разговорам за полночь, к новогодним фильмам и прогулкам по заснеженным улицам.

Я взяла телефон.

Осторожно, чтобы не разбудить Кристину, перевернула его экраном вверх.

Уведомлений не было. Чат подруг молчал. Последнее сообщение было от Жени, отправленное ещё вчера: «Всё, мы на посадке. Скоро вылетаем. Целуем вас, ждите на месте!»

Я открыла чат, написала: «Девочки, с Новым годом! Как вы там? Долетели? Крис уже лучше, завтра выписывают. Мы скучаем и ждём новостей!»

Отправила.

Ответа не было.

Я посмотрела на время. Половина второго. В Пхукете сейчас, наверное, уже утро. Они могли спать после перелёта. Или завтракать. Или уже пошли к бассейну. Я представила их — загорелых, счастливых, смеющихся. Представила море, пальмы, белый песок.

Закрыла глаза и попыталась представить, что я там, с ними.

Не получилось.

Я открыла новостную ленту — просто чтобы отвлечься, чтобы перестать думать о том, почему они не отвечают.

Первая же новость заставила моё сердце пропустить удар.

«Самолёт Москва — Пхукет пропал с радаров»

Я прочитала заголовок раз. Потом другой. Потом третий.

Слова не складывались в предложения. Буквы плыли перед глазами.

Я перечитала ещё раз.

«Пассажирский самолёт, следовавший рейсом Москва — Пхукет, перестал выходить на связь в 03:15 по московскому времени. На борту находились 189 пассажиров и 8 членов экипажа. Поисковые работы пока не дали результатов…»

Телефон выпал из рук и со стуком упал на пол.

— Оль? — Кристина проснулась от шума. — Что случилось?

Я не могла говорить. Я смотрела на телефон, который лежал на кафельном полу экраном вверх, и на нём всё ещё горела эта новость. Эта страшная, невозможная, нереальная новость.

— Оль, — Кристина приподнялась на локтях, её лицо было испуганным. — Оль, что? Ты побледнела. Что случилось?

— Самолёт, — выдавила я. — Их самолёт…

— Что их самолёт? — голос Кристины сорвался на крик. — Оля, говори!

Я наклонилась, подняла телефон дрожащими руками и протянула ей.

Она взяла его, посмотрела на экран. Я видела, как меняется её лицо — сначала недоумение, потом неверие, потом ужас.

— Это… это не может быть, — прошептала она. — Это ошибка. Это не наш рейс.

— Наш, — я услышала свой голос со стороны — чужой, безжизненный. — Рейс 472. Москва — Пхукет. Вылет в 23:55.

— Но… — Кристина смотрела на меня широко открытыми глазами. — Этого не может быть. Они же… они…

Она не договорила.

Я взяла телефон обратно и начала лихорадочно листать ленту. Новость появлялась снова и снова, на разных каналах, разными словами, но суть была одна.

«Пропал самолёт».

«Связь потеряна».

«Поиски не дают результатов».

— Может, они просто не вышли на связь? — сказала Кристина, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение. — Технические неполадки? Связь же может пропасть?

— Может, — сказала я. — Может.

Но я не верила в это. Я знала, что если самолёт пропадает с радаров и не выходит на связь, это значит что-то очень, очень плохое.

— Надо позвонить им, — сказала я, уже набирая номер Маши. — Надо…

Гудки шли, но никто не отвечал. Я набрала Женю. Потом Дашу. Потом снова Машу.

Никто не отвечал.

— Может, у них телефоны выключены, — Кристина пыталась меня успокоить, но в её голосе уже не было уверенности. — В самолёте же нельзя…

— Их самолёт уже давно приземлиться должен был, — сказала я резко, может быть, слишком резко. — Они уже должны были включить телефоны. Они должны были ответить на наши сообщения.

Я снова открыла чат. Моё сообщение, отправленное в час ночи, так и висело непрочитанным.

«Девочки, с Новым годом! Как вы там? Долетели? Крис уже лучше, завтра выписывают. Мы скучаем и ждём новостей!»

Непрочитано.

Непрочитано.

Непрочитано.

— Оль, — Кристина взяла меня за руку. Её пальцы были холодными. — Оль, не паникуй. Может, всё не так страшно. Может, они просто сели в другом городе? Из-за погоды? Или…

— Крис, — я посмотрела на неё. — Самолёт пропал. Это не техническая неполадка. Это не посадка в другом городе. Это… это…

Я не могла произнести это слово.

Потому что если бы я его произнесла, оно стало бы реальностью.

— Позвони Инге, — сказала Кристина. — Инга не полетела. Может, она что-то знает.

Я кивнула и набрала номер Инги.

Телефон ответил после первого же гудка.

— Оля? — голос Инги был напряжённым, словно она ждала моего звонка. — Ты видела новости?

— Видела, — мой голос дрожал. — Ты что-нибудь знаешь?

— Я пытаюсь дозвониться до авиакомпании, — сказала Инга. — Линия перегружена. Я уже полчаса не могу пробиться.

— А родителям звонила? Машиным, Жениным?

— Звонила. Они ещё не знают. Я не знаю, говорить им или нет, пока нет официальной информации. Вдруг это ошибка?

— Ошибка, — я ухватилась за это слово, как утопающий за соломинку. — Думаешь, это может быть ошибкой?

— Я не знаю, Оля, — в голосе Инги послышались слёзы. — Я просто не знаю.

— Мы в больнице, — сказала я. — Крис в порядке. Завтра её выписывают.

— Хорошо, — Инга всхлипнула. — Я приеду к вам завтра. Или вы ко мне. Надо быть вместе.

— Да, — согласилась я. — Надо.

Я сбросила вызов и посмотрела на Кристину. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку.

— Инга ничего не знает, — сказала я. — Тоже пытается дозвониться.

— Значит, ничего официального ещё нет, — Кристина пыталась держаться, но я видела, как дрожат её губы. — Может, всё обойдётся.

— Может быть, — я села на кровать рядом с ней и обняла её за плечи.

Мы сидели так, глядя на телефон, который лежал на тумбочке экраном вверх. Новости продолжали приходить, но я боялась на них смотреть. Я боялась увидеть заголовок, который разрушит последнюю надежду.

За окном догорал последний фейерверк. Его красные искры медленно таяли в темноте, падая на снег, и я смотрела на них и думала о том, что этот Новый год разделил нашу жизнь на «до» и «после».

До аварии.

До пропавшего рейса.

До того момента, когда мир перестал быть безопасным.

Кристина положила голову мне на плечо.

— Оль, — прошептала она. — А что, если…

— Не надо, — перебила я. — Не надо сейчас. Давай просто… давай подождём.

Мы ждали.

Ждали новостей, которых не было. Ждали звонков, которые не поступали. Ждали чуда, в которое уже перестали верить.

Новый год наступил.

И ничего хорошего он с собой не принёс.

В три часа ночи я всё-таки решилась посмотреть новости. Заголовки не изменились. «Пропал без вести». «Поиски приостановлены до рассвета». «Список пассажиров».

Список пассажиров.

Я открыла его дрожащими руками и начала просматривать фамилии.

Мария Дегтярева.

Евгения Градова.

Дарья Третьякова.

Они были там. Их имена были в этом списке. В списке тех, кто сел на борт самолёта, который сейчас, возможно…

Я не могла закончить эту мысль.

— Крис, — я повернулась к подруге. — Их имена в списке.

Кристина закрыла глаза.

— Значит, они там, — прошептала она. — Они были на этом самолёте.

— Они были, — повторила я. — Но это не значит…

— Не значит, — быстро сказала она. — Не значит, что с ними что-то случилось.

Мы смотрели друг на друга, и в наших глазах была одна и та же мысль, которую мы не решались произнести вслух.

Самолёт пропал.

Наши подруги были на борту.

И мы ничего не могли сделать.

Ничего.

Я взяла телефон и написала в чат, зная, что ответа не будет, но не в силах молчать:

«Девочки, мы вас очень любим. Держитесь. Мы ждём. Мы всегда будем ждать. Пожалуйста, вернитесь».

Сообщение ушло.

И повисло в пустоте.

Непрочитанное.

Непрочитанное.

Как и все наши надежды.

Я отложила телефон, обняла Кристину, и мы сидели так, в тишине больничной палаты, слушая, как где-то далеко, на другом конце города, всё ещё взрываются одинокие фейерверки — запоздалые, грустные, ненужные.

Новый год продолжался.

А для нас время остановилось.

Я не помнила, как уснула.

Кажется, это произошло само собой — тело просто отключилось, не выдержав напряжения этого бесконечного дня. Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо, и первое, что увидела, было лицо Кристины — бледное, с красными от слёз глазами, но уже более осмысленное, чем ночью.

— Оль, — её голос был хриплым. — Оль, проснись.

Я моргнула, пытаясь понять, где нахожусь. Больничная палата. Серые стены. Запах хлорки. Телефон на тумбочке экраном вниз. И где-то глубоко внутри — тяжёлый, давящий комок, который не давал дышать полной грудью.

А потом я вспомнила.

Всё.

Самолёт. Новости. Список пассажиров. Их имена.

Я села резко, и голова закружилась. В висках запульсировала тупая боль — последствие вчерашнего удара, о котором я старалась не думать.

— Который час? — спросила я, и голос прозвучал чужим, будто принадлежал не мне.

— Восемь утра, — Кристина сидела на кровати, поджав ноги. — Ко мне врач приходил. Сказал, что выписывает. Сказал, что состояние стабильное, сотрясение лёгкое, можно лечиться дома.

— Это хорошо, — я попыталась улыбнуться, но мышцы лица не слушались. — Это очень хорошо.

— Оль, — Кристина посмотрела на меня с тревогой. — Ты смотрела новости?

Я перевела взгляд на телефон. Сердце забилось чаще, хотя, казалось бы, биться уже некуда.

— Нет.

— Я посмотрела, — её голос дрожал. — Пока ты спала. Поиски… они начали поиски. Но пока ничего не нашли. Говорят, самолёт исчез над океаном. Обломков не обнаружено.

— Обломков не обнаружено, — повторила я, вцепляясь в эти слова. — Значит, есть надежда.

— Есть, — кивнула Кристина, но в её глазах я не увидела уверенности. — Всегда есть надежда.

Я взяла телефон. Включила его. Экран загорелся, и я увидела десятки уведомлений — пропущенные звонки, сообщения в чатах, новостные рассылки. Я проигнорировала всё и открыла новостную ленту.

Заголовки били по глазам, как пощёчины.

«Поиски пропавшего Boeing продолжаются: к месту предполагаемого крушения направлены спасательные суда»

«Над океаном: что известно о рейсе 472 на данный момент»

«Список пассажиров пропавшего самолёта опубликован. Среди них — трое граждан Казахстана и один гражданин Германии»

Я закрыла приложение, не дочитав. Не могла. Физически не могла видеть эти слова, эти заголовки, эти цифры, которые превращали наших подруг — живых, смеющихся, полных планов — в строчки новостных сводок.

— Надо ехать, — сказала я, вставая со стула. Спина затекла, ноги онемели, но я заставила себя двигаться. — Надо собраться и ехать.

— Куда? — спросила Кристина.

— Домой. А потом… потом надо позвонить родителям. Если они ещё не знают, нельзя, чтобы они узнали из новостей.

Кристина побледнела ещё больше.

— Ты думаешь, они не знают?

— Не знаю, — я натянула куртку, застегнула молнию дрожащими пальцами. — Но мы должны им позвонить. Мы должны быть рядом.

Мы вышли из больницы в девять утра. Первое января встретило нас морозным утром, ярким солнцем и снегом, который искрился под лучами так ослепительно, что глазам было больно. Город спал после новогодней ночи — улицы были пустынны, только редкие машины проезжали по заснеженным дорогам, да дворники сметали с тротуаров остатки фейерверков.

Новый год.

Первый день нового года.

Он должен был быть другим. Мы должны были просыпаться в тёплом номере у океана, заказывать завтрак в постель, обсуждать планы на день, смеяться над вчерашними тостами и строить планы на оставшиеся дни отпуска.

Вместо этого я стояла на крыльце больницы с пакетом, в котором лежали вещи Кристины, и ловила такси, которое никак не хотело появляться.

— Может, вызвать через приложение? — предложила Кристина, кутаясь в мою запасную куртку — свою она оставила в разбитом такси, и теперь мы даже не знали, где её искать.

— Уже вызвала, — сказала я, глядя на экран телефона. — Машина через пять минут.

Мы молчали. Что можно было сказать в такой момент? Все слова казались пустыми, ненужными, неуместными. Мы просто стояли и ждали, глядя на белый, ослепительный снег, который падал с неба крупными хлопьями, словно пытался укрыть этот город, эту страну, этот мир — укрыть от горя, которое только начинало расползаться по нему.

Такси приехало через семь минут. Водитель — мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом — помог нам погрузить пакеты, спросил, куда ехать.

— Сначала на Ленинградский проспект, — сказала я, назвав адрес Кристины. — Потом на Юго-Западную, мне.

— Понял, — он кивнул и тронулся с места.

В машине было тепло. Работал обогреватель, играло радио — тихо, фоном. Я узнала голос диктора, который что-то рассказывал о новогодних праздниках, о том, как город отмечал, о планах на выходные.

Потом музыка стихла, и диктор сказал:

— А теперь — последние новости. Поиски пассажирского самолёта, следовавшего рейсом Москва — Пхукет, продолжаются. Напомним, лайнер пропал с радаров в ночь на первое января. На борту находились сто восемьдесят девять пассажиров и восемь членов экипажа. К месту предполагаемого крушения направлены спасательные суда, однако пока никаких обломков обнаружено не было. Эксперты не исключают, что самолёт мог упасть в воду, что осложняет поисковую операцию. Список пассажиров опубликован на сайте авиакомпании. Следите за обновлениями.

Я потянулась к магнитоле, чтобы выключить радио, но Кристина опередила меня — нажала кнопку, и музыка оборвалась.

— Не надо, — сказала она. — Не надо это слушать.

— Я знаю, — я убрала руку.

Водитель бросил на нас быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Наверное, заметил наши лица — осунувшиеся, бледные, с красными глазами. Или, может быть, просто почувствовал что-то. Он ничего не сказал, только сделал радио тише, а потом и вовсе выключил.

— Девушки, — сказал он после долгого молчания. — У вас там кто-то летел?

Я посмотрела на него. В его голосе не было обычного таксистского любопытства — только тихая, осторожная эмпатия.

— Подруги, — ответила я. — Трое подруг.

Он помолчал.

— Я вчера слышал новости, — сказал он. — Думал, может, ошибка. Такое редко бывает, чтобы самолёт просто… пропал.

— Редко, — согласилась я.

— Вы держитесь, — сказал он. — Всякое бывает. Может, найдут.

— Спасибо, — сказала Кристина. — Спасибо вам.

Мы ехали дальше в тишине. Город просыпался — на улицах появлялись редкие прохожие с сумками, кто-то выгуливал собак, кто-то нёс ёлку к мусорному баку. Жизнь продолжалась. Для кого-то этот день был просто первым днём нового года, днью, когда можно выспаться, доесть оливье и посмотреть новогодние фильмы.

Для нас он стал днём, когда мир рухнул.

Когда мы подъехали к дому Кристины, я помогла ей выйти из машины, отдала пакет с вещами.

— Ты как? — спросила я. — Голова не кружится?

— Немного, — призналась она. — Но я в порядке. Правда.

— Ты будешь одна?

— Мама приедет, — сказала Кристина. — Я ей позвоню, скажу, что меня выписали. Она приедет.

— Хорошо, — я обняла её. — Я позвоню тебе, как только что-нибудь узнаю.

— И я позвоню, — она обняла меня в ответ, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Оль, мы справимся?

— Справимся, — сказала я, хотя сама в это не верила. — Мы справимся.

Она кивнула, вытерла глаза, и пошла к подъезду. Я смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась за ней, потом села обратно в машину.

— На Юго-Западную, — сказала водителю. — Я покажу адрес.

Он кивнул и тронулся.

Дорога домой заняла около получаса. Я смотрела в окно на просыпающийся город и думала о том, что всего сутки назад мы с Кристиной ехали в аэропорт, полные надежд и планов. Сутки. Всего одни сутки. И за это время наша жизнь разделилась на «до» и «после». «До» — это когда самолёты не пропадали, когда Новый год был праздником, а не днём траура. «После» — это сейчас. Это пустота внутри. Это страх, который не отпускает ни на секунду.

Дома меня встретила тишина.

Квартира была тёмной, холодной — я не успела включить отопление перед отъездом. На кухне на столе стояли нетронутые продукты, которые я купила для новогоднего стола, который так и не состоялся. На холодильнике висела открытка, которую мне подарили девчонки на прошлый Новый год — смешная, с фотографией всех нас вместе.

Я смотрела на неё и не могла оторвать взгляд.

Вот Маша — вечно активная, всегда в движении, всегда с улыбкой до ушей. Вот Женя — решительная, острая на язык, но такая надёжная, такая верная. Вот Даша — тихая, спокойная, с её добрыми глазами и мягкой улыбкой. Вот Кристина — вечно недовольная, но на самом деле самая заботливая из нас. Вот Инга — деловая, серьёзная, но с ней всегда можно было поговорить по душам. Вот Лера — весельчак и заводила. Вот я.

Семь подруг.

Три улетели.

Остальные остались.

И теперь эти три — в списке пропавших без вести.

Я отвернулась от открытки, не в силах больше на неё смотреть. Скинула куртку, прошла на кухню, включила чайник. Руки двигались автоматически, тело жило своей жизнью, а мысли были где-то далеко — над океаном, вместе с ними.

Чайник закипел. Я заварила чай, взяла кружку и села за стол. Телефон лежал рядом, экраном вверх, и я смотрела на него, зная, что рано или поздно придётся сделать то, чего я боялась больше всего.

Позвонить родителям подруг.

Я взяла телефон, открыла контакты и нашла номер мамы Маши. Пальцы зависли над кнопкой вызова.

Я не знала, что скажу. Не знала, как подберу слова. Не знала, как сообщу матери, что её дочь — её Маша, её солнце, её гордость — находится на борту самолёта, который пропал над океаном.

Я нажала вызов.

Гудки. Один, второй, третий.

— Алло? — голос Татьяны Ивановны, мамы Маши, звучал бодро, по-праздничному. — Оленька? С Новым годом, дорогая!

— Татьяна Ивановна, — мой голос дрогнул. — С Новым годом.

— А ты чего не улетела с девчонками? Маша говорила, вы все собирались. Случилось что?

— Случилось, — я сжала кружку с чаем, пытаясь согреть замёрзшие пальцы. — Татьяна Ивановна, вы… вы смотрели новости?

— Новости? — в её голосе появилось беспокойство. — Нет, мы вчера до двух ночи за столом сидели, потом спать легли. А что случилось?

Я закрыла глаза.

— Татьяна Ивановна, самолёт, на котором летели Маша, Женя и Даша… он пропал.

Тишина.

Такая долгая, такая тяжёлая тишина, что я слышала, как бьётся моё сердце.

— Как пропал? — голос Татьяны Ивановны изменился — стал тихим, осторожным, будто она боялась спугнуть какую-то хрупкую надежду. — В смысле — пропал?

— Не вышел на связь, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало. — Потеряли с радаров. Сейчас идут поиски.

— Потеряли с радаров… — повторила она. — Это как? Самолёты же не теряются просто так. Это же не игрушки.

— Я знаю, — я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Я знаю, Татьяна Ивановна. Но пока никакой информации. Поиски только начались.

— Оленька, — её голос задрожал. — Оленька, а что говорят? Они найдут их?

— Найдут, — сказала я, и эти слова обожгли горло. — Обязательно найдут.

Я не знала, верю ли я в то, что говорю. Но я не могла сказать ей правду. Не могла сказать, что самолёт исчез над океаном, что обломков не нашли, что шансов с каждым часом становится всё меньше.

Я не могла.

— Мы сейчас приедем, — сказала Татьяна Ивановна. — Мы с отцом Маши. Мы должны быть там, где…

— Да, — сказала я. — Приезжайте. Я сейчас позвоню остальным родителям. Соберёмся все вместе.

— Да-да, — она говорила быстро, нервно. — Я позвоню Жениным родителям. И Дашиным. Мы все приедем. Мы должны быть вместе.

— Да, — я чувствовала, что сейчас разревусь, и изо всех сил сдерживалась. — Я вас жду.

Я сбросила вызов и уронила телефон на стол.

Слёзы потекли сами — горячие, солёные, безудержные. Я закрыла лицо руками и плакала, плакала впервые за эти сутки. Плакала о Маше, о Жене, о Даше. Плакала о нас — о том, что не успели, о том, что остались. Плакала о Кристине, которая лежала в больнице. Плакала о себе — о том, что не знаю, как жить дальше.

Я плакала, пока слёзы не кончились. Пока не осталась только пустота — выжженная, безмолвная, бесконечная.

Потом я встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, опухшее лицо, растрёпанные волосы. Я выглядела так, будто меня переехал поезд. Наверное, так оно и было. Только поезд назывался «жизнь», и он не остановился после того, как переехал.

Я взяла телефон и набрала Ингу.

— Оля? — Инга ответила сразу, будто ждала звонка. — Как ты? Как Кристина?

— Кристину выписали, она дома. Я тоже дома, — я присела на диван. — Инга, я звонила маме Маши. Они с отцом приедут. Я сказала, что мы соберёмся.

— Хорошо, — голос Инги был ровным, собранным. — Я тоже приеду. Оля, я смотрела новости. Они ничего не нашли.

— Знаю, — я закрыла глаза. — Знаю.

— Что будем делать?

— Не знаю, — честно ответила я. — Сначала встретимся. Поговорим. Потом… потом будем ждать.

— Ждать, — повторила Инга, и в этом слове было столько боли, сколько я не слышала даже в новостных сводках.

— Инга, — сказала я. — Мы создадим чат. Для всех, кто не улетел. Чтобы быть на связи. Чтобы поддерживать друг друга. Чтобы…

Я не договорила.

— Чтобы не сойти с ума поодиночке, — закончила за меня Инга.

— Да.

— Создавай, — сказала она. — Я сейчас выезжаю.

Я сбросила вызов и открыла мессенджер. Создала новый чат. Долго думала, как его назвать. Потом написала: «Ждём. Надеемся. Вместе».

Добавила Ингу, Кристину, Леру — ту, которая тоже не полетела, потому что заболела в последний момент. Лера ответила сразу:

«Я в курсе. Я смотрела новости всю ночь. Я приеду. Скажите, куда».

Я написала адрес своей квартиры.

Потом добавила в чат родителей Маши, Жени, Даши. Они ещё не ответили — наверное, собирались, или звонили кому-то, или просто не могли говорить.

Я отложила телефон и посмотрела на часы. Полдень.

Прошло ровно двенадцать часов с того момента, как я узнала, что самолёт пропал.

Двенадцать часов ада.

Через час в моей квартире собрались все.

Первыми приехали родители Маши — Татьяна Ивановна и Сергей Петрович. Татьяна Ивановна была бледна, молчалива, только крепко сжимала мою руку, когда я открыла дверь. Сергей Петрович выглядел растерянным, старше своих лет, он держался за косяк, будто боялся упасть.

— Проходите, — сказала я, отступая в сторону. — Садитесь, я чай поставлю.

— Не надо чая, — сказал Сергей Петрович. — Мы не за этим.

— Я понимаю, — я провела их в гостиную. — Садитесь, пожалуйста.

Они сели на диван. Татьяна Ивановна смотрела в одну точку, Сергей Петрович теребил в руках шапку.

— Ты говорила с кем-нибудь ещё? — спросил он. — Из авиакомпании? Из МЧС?

— Пока нет, — я села напротив них. — Я звонила только вам, Инге, Кристине, Лере. Мы решили собраться вместе.

— Правильно, — кивнул он. — Вместе легче.

В дверь позвонили. Я пошла открывать — пришла Инга. Она обняла меня молча, прошла в гостиную, поздоровалась с родителями Маши.

Потом приехали родители Жени — Наталья Викторовна и Виктор Павлович. Наталья Викторовна плакала, Виктор Павлович поддерживал её под руку.

— Они найдут их? — спросила Наталья Викторовна, едва переступив порог. — Они обязательно найдут?

— Обязательно, — сказала я, и снова эти слова обожгли горло.

Последними приехали родители Даши — Елена Анатольевна и Андрей Викторович. Елена Анатольевна была спокойна, даже слишком спокойна, и это пугало больше, чем слёзы Натальи Викторовны.

— Я звонила в авиакомпанию, — сказала она, когда все расселись. — Никто ничего не знает. Говорят, поиски идут, но результатов пока нет. Говорят, что информация появится в течение суток.

— В течение суток, — повторил Сергей Петрович. — А что мы будем делать эти сутки?

— Ждать, — сказала Инга. — И надеяться.

Мы сидели в гостиной, тесным кругом, и молчали. Кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки, кто-то просто смотрел в пол. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Эти люди — родители моих подруг — пришли ко мне, потому что не знали, куда ещё пойти. Потому что я была последней, кто видел их дочерей живыми. Потому что я — часть их жизни, их семьи, их круга.

— Оля, — голос Татьяны Ивановны вывел меня из оцепенения. — Расскажи нам. Всё расскажи. Как это случилось?

Я посмотрела на неё. На её лицо — измождённое, постаревшее за один день. На её глаза — красные, но сухие.

И я рассказала.

Рассказала, как мы собирались в кафе. Как выбирали тур. Как Инга нашла горящую путёвку. Как радовались, что летим все вместе. Как упаковывали чемоданы, как строили планы, как мечтали.

Рассказала, как мы с Кристиной ехали в аэропорт. Как в нас врезалась та машина. Как Кристину увезли в больницу. Как я осталась ждать ГИБДД. Как мы не успели на рейс.

Рассказала, как ночью увидела новости. Как пыталась дозвониться. Как не смогла.

Когда я закончила, в комнате было тихо.

— Значит, вы не успели, — сказала Елена Анатольевна. — Вы с Кристиной не успели на этот самолёт.

— Да, — я кивнула.

— А могли бы, — добавила она тихо. — Если бы не авария.

В её словах не было упрёка. Только констатация факта. Но от них у меня сжалось сердце.

— Если бы мы успели, — сказала я, — нас было бы пятеро на борту. Не трое.

Елена Анатольевна посмотрела на меня долгим взглядом.

— Это не ваша вина, — сказала она. — Не вините себя.

— Я и не виню, — ответила я, хотя внутри меня грызло чудовищное чувство вины. Почему мы? Почему не успели? Почему они улетели, а мы остались? Почему?

— Что теперь? — спросил Виктор Павлович. — Что мы делаем?

— Мы создали чат, — сказала Инга. — Для всех, кто не улетел. И для вас тоже. Чтобы быть на связи. Чтобы обмениваться информацией.

— Хорошая идея, — кивнул Андрей Викторович. — Надо быть вместе.

Я раздала всем контакты, добавила родителей в чат. Телефоны загудели, оповещая о новых участниках. Я посмотрела на экран — в чате было уже пятнадцать человек.

Пятнадцать человек, чьи жизни разделились на «до» и «после».

— Я предлагаю, — сказала я, собираясь с силами, — встречаться каждый день. В одно и то же время. Обмениваться новостями. Поддерживать друг друга.

— Каждый день? — переспросила Наталья Викторовна.

— Каждый день, — подтвердила я. — Пока они не найдутся.

Слова повисли в воздухе.

«Пока они не найдутся».

Я сказала это вслух, и стало чуть легче. Потому что эти слова означали, что мы верим. Что мы ждём. Что мы не сдаёмся.

— Хорошо, — сказал Сергей Петрович. — Каждый день. У нас дома. Или здесь. Где удобно.

— Здесь, — сказала я. — У меня просторно. Я буду ждать.

Мы просидели до вечера. Говорили о разном — вспоминали смешные истории, пересматривали фотографии в телефонах, пытались не думать о том, что сейчас там, над океаном, идёт поисковая операция.

Кристина приехала только к пяти. Она выглядела лучше, чем утром — отдохнувшая, посвежевшая. Врач разрешил ей лёгкие прогулки, и она решила не оставаться дома.

— Как ты? — спросила я, обнимая её.

— Держусь, — ответила она. — Ты?

— Тоже.

Она прошла в гостиную, поздоровалась со всеми. Родители обнимали её, благодарили за то, что она приехала, спрашивали о здоровье.

— Я в порядке, — говорила она каждому. — Я в порядке. А вот они…

Она не договорила.

В семь часов вечера мы снова включили новости.

«Поиски пропавшего самолёта продолжаются. Спасательные суда обследуют район площадью более десяти тысяч квадратных километров. Пока никаких обломков не обнаружено. Эксперты не исключают, что лайнер мог изменить курс перед исчезновением. Рассматриваются все версии, включая техническую неисправность и человеческий фактор».

— Ничего, — сказал Сергей Петрович. — Опять ничего.

— Это пока ничего, — возразила Елена Анатольевна. — Значит, ещё не нашли. А не нашли — значит, есть надежда.

— Есть, — поддержала её Инга. — Всегда есть надежда.

Мы смотрели друг на друга, и в наших глазах была одна и та же мысль: мы не сдадимся. Мы будем ждать. День, два, неделю, месяц — сколько понадобится.

Мы будем ждать.

К девяти вечера родители начали расходиться. Прощались молча, обнимались на пороге, сжимали руки, обещали звонить и писать в чат.

— Оленька, — Татьяна Ивановна задержалась у двери. — Ты не вини себя. Слышишь?

— Слышу, — я кивнула, хотя чувство вины никуда не ушло.

— Это не твоя вина. И не Кристины. Это судьба.

— Судьба, — повторила я.

— Мы справимся, — она сжала мою руку. — Мы сильные.

— Сильные, — согласилась я.

Когда все ушли, мы с Кристиной и Ингой остались на кухне. Пили чай, смотрели на заснеженный двор за окном, молчали.

— Что будем делать завтра? — спросила Инга.

— Встретимся снова, — сказала я. — Будем ждать новостей. Искать информацию. Звонить в авиакомпанию, в МЧС, куда угодно.

— Думаешь, это поможет? — спросила Кристина.

— Не знаю, — я честно посмотрела на неё. — Но мы должны что-то делать. Мы не можем просто сидеть и ждать.

— Согласна, — кивнула Инга. — Я завтра с утра начну обзванивать все инстанции. У меня есть знакомые в МЧС, может, что-то узнаю.

— А я поеду в аэропорт, — сказала Кристина. — Может, там есть информационный центр для родственников. Или что-то вроде.

— Я с тобой, — сказала я.

— Нет, — Кристина покачала головой. — Ты останешься здесь. На случай, если кто-то из родителей приедет. Или позвонят. Надо, чтобы кто-то был на месте.

Я хотела возразить, но поняла, что она права. Нужно распределить силы. Это не на один день.

— Хорошо, — сказала я. — Я останусь.

Мы допили чай, и Инга уехала домой. Кристина осталась ночевать у меня — мы не хотели быть одни. Не в эту ночь.

Мы лежали в темноте, на моей кровати, как в детстве, когда оставались друг у друга с ночёвкой и болтали до утра. Только сейчас нам не о чем было болтать. Мы просто лежали, слушали тишину и думали.

— Оль, — тихо сказала Кристина. — А ты веришь в чудеса?

Я помолчала.

— Не знаю, — ответила я. — Раньше верила.

— А сейчас?

— Сейчас… — я посмотрела в потолок. — Сейчас я хочу верить. Очень хочу.

— Я тоже, — она повернулась ко мне. — Давай верить. Вместе.

— Давай, — я взяла её за руку.

Мы лежали, сжимая руки, и смотрели в темноту. За окном падал снег, крупный, белый, засыпая город, который не знал, что для нас этот Новый год стал самым страшным в жизни.

Я закрыла глаза и загадала желание.

Такое же, как вчера.

Чтобы они вернулись.

Чтобы всё было хорошо.

Чтобы этот кошмар закончился.

Я загадала и открыла глаза.

Кристина уже спала, её дыхание было ровным и спокойным. Я смотрела на неё и думала о том, что мы должны держаться. Ради них. Ради тех, кто сейчас там, над океаном. Ради тех, кто ждёт. Ради тех, кто надеется.

Мы должны быть сильными.

Мы будем.

Я взяла телефон, открыла наш чат. Написала одно сообщение, которое увидят все пятнадцать человек завтра утром:

«Спокойной ночи. Мы вместе. Мы ждём. Мы надеемся».

Отправила.

И в темноте, под ровное дыхание спящей подруги, я позволила себе поверить, что завтрашний день принесёт хорошие новости.

Что они найдутся.

Что всё будет хорошо.

Что чудеса всё-таки случаются.

Следующие два дня слились в один бесконечный, серый, тягучий ком.

Мы жили по расписанию, которое сами себе составили: утро начиналось с обзвона авиакомпании, МЧС, всех возможных инстанций, которые могли знать хоть что-то о поисках. Днём — встречи у меня дома, где собирались родители, Инга, Кристина, Лера, иногда приходили другие родственники, знакомые, кто-то приносил еду, кто-то — новости, которых не было. Вечерами мы сидели на кухне, смотрели новости, читали ленты, ждали.

Ждали.

Это слово стало нашим девизом, нашим проклятием, нашей молитвой.

Я почти не спала. Сон приходил урывками — час здесь, два там, и всегда с тяжёлыми, липкими снами, в которых я бежала по бесконечному аэропорту, пыталась догнать улетающий самолёт, но ноги не слушались, а голос пропадал, и я только открывала рот в беззвучном крике.

Просыпалась я в холодном поту, с колотящимся сердцем, и первое, что делала — хватала телефон, проверяла новости.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Поиски продолжались. Обследовали акваторию. Нашли какое-то маслянистое пятно на воде. Потом оказалось, что это не имеет отношения к самолёту. Потом нашли обломок крыла — но он принадлежал другому лайнеру, потерпевшему крушение год назад. Потом были версии: техническая неисправность, ошибка пилотирования, теракт. Потом версии опровергали. Потом говорили, что поиски расширяются. Потом — что погода ухудшается, и операция может быть приостановлена.

Каждый день приносил новую порцию надежды, которая разбивалась о холодную реальность.

На третий день, второго января, я проснулась от того, что телефон зазвонил.

Было восемь утра. В комнате ещё царил полумрак — зимнее солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы. Кристина спала рядом, свернувшись калачиком, её дыхание было ровным и спокойным. Я не стала её будить.

Потянулась к тумбочке, взяла телефон, бросила взгляд на экран.

Неизвестный номер.

Я поморщилась. За последние дни мне звонили десятки неизвестных номеров — журналисты, волонтёры, просто неравнодушные люди, которые хотели «выразить поддержку». Я понимала, что они хотят как лучше, но каждый такой звонок был как нож в сердце. Каждый раз, когда я видела незнакомые цифры, моё сердце на секунду замирало в надежде — а вдруг это они? А вдруг нашлись? А вдруг звонят от них?

А потом следовало: «Здравствуйте, это корреспондент „Новой газеты“, могу ли я задать вам несколько вопросов?» Или: «Здравствуйте, я представляю волонтёрский центр, мы организуем сбор средств для семей пропавших пассажиров». Или: «Здравствуйте, я хочу сказать, что я с вами, я молюсь за ваших близких».

Я научилась отвечать вежливо, но коротко. Нет, я не даю интервью. Нет, спасибо, в сборе средств мы пока не нуждаемся. Да, спасибо за поддержку, это очень важно.

Но сейчас, в восемь утра, когда я ещё не успела выпить кофе, когда сонная тяжесть ещё не отпустила тело, у меня не было сил на вежливость.

Я сбросила звонок.

Телефон затих на секунду, потом снова зазвонил.

Тот же номер.

Я снова сбросила. Внутри закипало раздражение. Кто звонит в восемь утра? Кто не понимает, что люди могут спать? Кто не слышит слова «нет»?

Телефон затих. Я положила его на тумбочку, закрыла глаза, попыталась снова провалиться в сон, но не смогла. Мысли уже разбежались, как испуганные птицы, — о поисках, о новостях, о том, что сегодня нужно снова ехать в авиакомпанию, снова стоять в очередях, снова слушать ничего не значащие слова.

Телефон завибрировал снова.

Смс.

Я взяла его, открыла сообщение.

«Ольга, это Андрей. Тот самый, из аварии. Пожалуйста, ответьте на звонок. Мне нужно убедиться, что вы в порядке».

Я уставилась на экран, и кровь прилила к лицу.

Андрей.

Тот самый.

Виновник.

Человек, который разрушил наш отпуск. Который отправил Кристину в больницу. Который сделал так, что мы не успели на тот самолёт. Который, возможно, спас нам жизнь — но я не была готова думать об этом. Не сейчас. Не после всего.

Ярость поднялась во мне тёмной, горячей волной.

Как он смеет? Как он смеет писать мне? Как он смеет вообще вспоминать о моём существовании? Какое ему дело до того, в порядке я или нет? Что он хочет? Искупить вину? Успокоить совесть? Поставить галочку в списке добрых дел?

Телефон зазвонил снова.

Я нажала кнопку ответа, даже не успев подумать.

— Что вам нужно? — мой голос прозвучал резко, зло, но мне было всё равно.

На том конце повисла пауза. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Это бесило ещё больше.

— Ольга, — наконец сказал он. Голос был низким, тихим, каким-то... осторожным. — Извините, что беспокою в такое время. Я...

— Вы знаете, который час? — перебила я. — Вы понимаете, что люди могут спать? Что у людей могут быть другие дела, кроме как разговаривать с вами?

— Понимаю, — ответил он, и в его голосе не было ни капли раздражения. Только та же осторожная, настороженная вежливость. — Я бы не стал звонить, если бы это не было важно.

— Важно? — я усмехнулась, хотя усмешка вышла горькой. — Что может быть для вас важного в моей жизни? Вы меня даже не знаете. Мы виделись один раз, и при тех обстоятельствах, которые я, честно говоря, предпочла бы забыть.

— Я знаю, — сказал он. — И я понимаю, что вы, скорее всего, не хотите меня слышать. Но я видел новости. Про рейс.

Сердце пропустило удар.

— И что? — спросила я, и голос дрогнул, предательски дрогнул, выдав ту боль, которую я пыталась скрыть.

— Я узнал, что ваши подруги были на том рейсе, — сказал он. — Те, которые должны были лететь с вами.

Мир на секунду остановился.

— Откуда вы... — начала я, но он перебил.

— Ваша подруга, Кристина, упоминала в разговоре с полицией, что вы летите на Пхукет. А в новостях опубликовали список пассажиров. Я сопоставил.

— Вы сопоставили, — повторила я, и в голосе зазвенела злость. — Вы, значит, сидели и сопоставляли? И что? Проверяли, все ли пострадавшие в аварии пострадали и в пропавшем самолёте? Хотели убедиться, что не придётся платить больше?

На том конце повисла тишина. Я слышала, как он дышит — медленно, глубоко, будто пытался успокоиться.

— Ольга, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто вежливость, а что-то другое. Что-то, что я не могла определить. — Я понимаю, что вы злитесь. Вы имеете на это полное право. Но я звоню не для того, чтобы...

— А для чего? — перебила я. — Чтобы предложить деньги? Чтобы оплатить билеты на следующий рейс? Чтобы купить моё прощение?

— Нет, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я звоню, потому что увидел новости и испугался.

Я замолчала.

Испугался.

Это слово прозвучало так неожиданно, так... искренне, что я не нашлась с ответом.

— Я испугался, — повторил он. — Когда узнал, что ваш рейс — тот самый. Я подумал: а что, если бы вы успели? Что, если бы не та авария? Что, если бы...

Он не договорил.

— Вы были бы на том самолёте, — закончила я за него, и голос прозвучал глухо.

— Да, — сказал он. — Вы были бы на том самолёте. И я... я не знаю, как бы я с этим жил.

Я молчала. Слова застряли в горле. Ярость, которая ещё минуту назад кипела во мне, начала оседать, уступая место чему-то другому. Чему-то, что я не хотела чувствовать. Чему-то, что было похоже на понимание.

— Зачем вы звоните? — спросила я тихо. — Чего вы хотите?

— Я хочу убедиться, что вы в порядке, — сказал он. — И... я хочу помочь.

— Помочь? — я усмехнулась, но на этот раз усмешка вышла не злой, а усталой. — Чем вы можете помочь? Вы найдёте самолёт? Вы вернёте моих подруг?

— Нет, — сказал он просто. — Не могу. Но я могу быть рядом. Могу сделать что-то. Если вам что-то нужно. Если нужна помощь с документами, с поиском информации, с... чем угодно.

— С чего вдруг такая забота? — спросила я, и в голосе прозвучала усталость. — Мы даже не знакомы.

— Мы познакомились в тот вечер, — сказал он. — Пусть и при не самых лучших обстоятельствах. Но я не могу просто... не могу сделать вид, что ничего не случилось. Что вы мне безразличны.

Я замерла.

Что вы мне безразличны.

Эти слова повисли в воздухе, и я не знала, что с ними делать. Как их интерпретировать. Как на них реагировать.

— Вы меня даже не знаете, — повторила я.

— Я хочу узнать, — ответил он.

Это было уже слишком.

— Послушайте, — я постаралась, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Андрей, кажется, да? У меня сейчас нет сил на... на это. На выяснение отношений. На попытки познакомиться. Мои подруги пропали. Понимаете? Они пропали. Я не знаю, живы они или нет. Я не знаю, увижу ли я их когда-нибудь. И в этой ситуации, честно говоря, мне всё равно, что вы там чувствуете. Мне всё равно, что вы испугались. Мне всё равно, хотите вы помочь или искупить вину. Мне просто всё равно.

Я перевела дыхание.

— Я не просила вас звонить, — продолжила я. — Я не просила вашей помощи. Я не просила вас интересоваться мной. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Я хочу ждать своих подруг в тишине, без ваших звонков, без вашего беспокойства, без вашего... всего.

На том конце было тихо.

Я уже хотела сбросить вызов, когда он заговорил.

— Хорошо, — сказал он. — Я понял.

В его голосе не было обиды. Только тихое, спокойное принятие. Это почему-то разозлило ещё больше.

— Вы поняли, — повторила я. — Отлично.

— Я понял, что вы не хотите меня слышать, — сказал он. — И я не буду вам больше звонить. Если вы не захотите.

— Не захочу, — отрезала я.

— Возможно, — сказал он. — Но если вдруг... если передумаете. Если понадобится помощь. Моя помощь. Вы знаете, как меня найти.

— Откуда?

— Я оставлю свой номер в сообщении, — сказал он. — И ещё... Ольга.

— Что? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Я правда сожалею о том, что случилось. И об аварии, и о... о том, что вы не успели. Я понимаю, что мои слова ничего не значат. Но я хотел, чтобы вы знали.

Я молчала.

— Держитесь, — сказал он. — И... берегите себя.

Он сбросил вызов.

Я сидела на кровати, сжимая телефон в руке, и смотрела на экран. Разговор закончился. Он не стал давить, не стал уговаривать, не стал оправдываться. Просто сказал то, что хотел, и ушёл.

Это было... неожиданно.

Я ожидала чего-то другого. Настойчивости, давления, попыток купить моё расположение. Все мужчины в его положении — богатые, уверенные, привыкшие получать то, что хотят — ведут себя так. Они не принимают отказа. Они не слышат слова «нет». Они идут напролом, пока не добьются своего.

А он...

Он просто сказал «хорошо» и повесил трубку.

Я отложила телефон и закрыла лицо руками.

— Оль? — голос Кристины был сонным, встревоженным. — Ты чего? Кто звонил?

Я опустила руки, посмотрела на неё.

— Помнишь того типа? Из аварии?

— Андрея? — Кристина приподнялась на локтях. — А ему что надо?

— Звонил. Узнал про рейс. Хотел убедиться, что мы в порядке.

— И что ты ему сказала?

— Сказала, чтобы оставил нас в покое, — я провела рукой по лицу, пытаясь унять дрожь.

— И он?

— Сказал, что понял. И что если передумаем — можем обратиться.

Кристина помолчала.

— Странный, — сказала она наконец.

— Кто?

— Да он. Обычно такие типы, как он, не звонят сами. И уж тем более не отступают после первого же отказа. Они привыкли, что все им должны. А этот...

— Что этот?

— Этот какой-то другой, — она пожала плечами. — Может, ему правда не всё равно?

— Ему не всё равно, — я усмехнулась. — Конечно, ему не всё равно. Он чуть не угробил двух человек. У него совесть проснулась.

— Может быть, — Кристина не стала спорить. — А может, и не только совесть.

Я посмотрела на неё.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — она отвела взгляд. — Просто... он на тебя в тот вечер смотрел. Я же говорила.

— У тебя было сотрясение, — напомнила я. — Тебе всё казалось.

— Может быть, — она не стала настаивать. — Но знаешь... может, не стоило так резко с ним?

— Ты что, на его стороне? — я не поверила своим ушам.

— Я не на его стороне, — Кристина села на кровати, обхватив колени руками. — Я просто думаю... может, он правда может помочь. У него связи, деньги, возможности. А нам сейчас любая помощь пригодится.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле.

Потому что она была права.

Нам нужна была любая помощь. Мы обзванивали все инстанции, но везде натыкались на стену равнодушия, бюрократии, бесконечных «ожидайте» и «ничем не можем помочь». У нас не было влиятельных знакомых, не было денег, чтобы нанять хороших юристов или частных детективов. Мы были просто родственниками пропавших пассажиров — одними из сотен, чьё горе было одинаковым и одинаково беспомощным.

А этот человек... Андрей... он мог быть полезен. Он сам предложил помощь. И я...

Я послала его.

— Глупо, да? — сказала я тихо. — Надо было взять себя в руки и согласиться.

— Не глупо, — Кристина покачала головой. — Ты имеешь право злиться. Он чуть не убил нас, испортил нам отпуск, из-за него мы здесь, а не там... И потом, ты не знала, что он предложит.

— Он предложил помощь, — я вспомнила его слова. — С документами, с информацией. Сказал, что может быть рядом.

— Рядом? — Кристина подняла бровь. — Это как?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Я не стала уточнять.

— Может, стоит перезвонить? — осторожно спросила она. — Извиниться за резкость и спросить, что именно он предлагает?

Я посмотрела на телефон.

Экран погас, но я знала, что в сообщениях лежит его номер. Он сказал, что оставит его. Наверняка уже отправил.

— Не знаю, — сказала я. — Может быть. Позже.

— Позже, — кивнула Кристина. — Как решишь.

Я встала с кровати, подошла к окну. За стеклом падал снег — крупный, белый, засыпающий город. Двор был пуст, только редкие прохожие торопились по своим делам, не зная, что для нас время остановилось.

Я думала о нём.

Об Андрее.

О его голосе — низком, спокойном. О том, как он сказал «я испугался». О том, как он не стал спорить, не стал оправдываться, просто принял мою злость и ушёл.

Это было необычно.

Это было... честно.

Я не привыкла к честности. Не от таких, как он.

Я вспомнила его лицо в тот вечер — резкие черты, глубоко посаженные глаза, твёрдую линию подбородка. Вспомнила его запах — дорогой парфюм с нотами кожи и можжевельника. Вспомнила, как он стоял в свете фонарей, с телефоном в руке, и смотрел на меня.

И я вспомнила, как Кристина сказала: «Он на тебя смотрел».

— Оль, — голос Кристины вывел меня из задумчивости. — Ты чего застыла?

— Ничего, — я отошла от окна. — Пойду чай поставлю.

На кухне я включила чайник, достала кружки, пакетики с чаем. Двигалась автоматически, а мысли крутились вокруг одного и того же.

Его голос. Его слова. Его... тревога.

Почему он так испугался? Что ему до нас? До меня? Мы чужие люди. Он виноват в аварии, да, но это не его вина, что самолёт пропал. Он не обязан был звонить. Не обязан был предлагать помощь. Не обязан был...

«Я испугался, что вы были бы на том самолёте».

Значит, он думал об этом. Думал о том, что могло случиться. И испугался.

Я поставила кружки на стол, насыпала заварку. Руки дрожали — то ли от невыпитого кофе, то ли от этого разговора, который выбил меня из колеи.

— Оль, — Кристина вошла на кухню, запахивая мой халат. — Ты как?

— Нормально, — я налила кипяток в кружки. — Просто... не ожидала.

— Чего?

— Что он позвонит. Что ему вообще есть до нас дело.

— Может, ему не всё равно, — повторила Кристина свою мысль. — Может, он правда переживает.

— С чего бы?

— С того, что он человек, — она села за стол, взяла кружку. — С того, что он, возможно, чувствует себя виноватым. И хочет это исправить.

— Деньгами? — я усмехнулась.

— Не только. Он же не предложил денег. Он предложил помощь. Реальную помощь.

Я замолчала.

Она была права. Он не сказал: «Я заплачу». Он сказал: «Я могу помочь с документами, с информацией». Это было другое. Это было... человеческое.

— Может, и правда перезвонить? — сказала я, скорее спрашивая себя, чем Кристину.

— Если хочешь, — она пожала плечами. — Но не думай, что я тебя заставляю. Решай сама.

Я смотрела на телефон, который лежал на столе.

Одно сообщение. Непрочитанное.

Я взяла его, открыла.

«Ольга, это Андрей. Мой номер, если передумаете. Буду на связи 24/7. Держитесь».

Я прочитала это сообщение пять раз.

«Буду на связи 24/7».

Кто так пишет в наше время? Кто предлагает помощь незнакомому человеку, зная, что ему, скорее всего, откажут? Кто не давит, не угрожает, не пытается купить, а просто оставляет номер и говорит «позвоните, если понадоблюсь»?

Я отложила телефон.

— Потом, — сказала я. — Потом решу.

Кристина кивнула, не настаивая.

Мы пили чай в тишине, каждая думала о своём. Я — о странном мужчине, который почему-то решил, что должен мне помочь. Кристина — о чём-то своём, о чём она не говорила вслух, но что читалось в её глазах.

В двенадцать часов пришла Инга.

Она выглядела уставшей — круги под глазами, бледное лицо, но держалась ровно, собранно.

— Новости есть? — спросила она, снимая куртку.

— Нет, — ответила я. — Всё тихо.

— Я звонила в МЧС, — сказала Инга, проходя на кухню. — Сказали, что поиски продолжаются, но погода ухудшается. Могут приостановить операцию.

— Приостановить? — Кристина побледнела. — Как приостановить?

— Шторм, — Инга села за стол. — В том районе начинается сезон дождей. Поиски могут затянуться.

— Затянуться, — повторила я, и это слово прозвучало как приговор.

Мы молчали.

— Я думала, может, нам стоит нанять частного детектива, — сказала Инга. — Или адвоката. Кто-то, кто разбирается в международном праве, в авиационных расследованиях.

— Это дорого, — заметила Кристина.

— Дорого, — согласилась Инга. — Но у нас есть кое-какие сбережения. Я могу внести свою часть.

— И я, — сказала Кристина. — И родители, наверное, смогут помочь.

— Я тоже, — кивнула я.

Но я знала, что наших сбережений недостаточно. Хороший адвокат стоит больших денег. А международное расследование — тем более.

И тут я вспомнила про Андрея.

О его предложении помощи. О его связях, деньгах, возможностях.

— Есть один вариант, — сказала я осторожно.

— Какой? — Инга посмотрела на меня.

Я рассказала.

О звонке, о его предложении, о том, что я послала его, и о том, что он оставил номер.

Инга слушала внимательно, не перебивая.

— Значит, тот самый тип из аварии? — спросила она, когда я закончила.

— Да.

— И он предложил помощь.

— Да.

— И ты его послала.

— Да.

Инга помолчала.

— Перезвони ему, — сказала она.

— Что? — я не ожидала такого прямого ответа.

— Перезвони, — повторила Инга. — Если у него есть связи, если он может помочь — глупо отказываться. Нам сейчас нужна любая помощь. Даже от того, кто нам неприятен.

— Он не неприятен, — возразила я. — Просто... я не хочу быть обязанной.

— Оль, — Инга посмотрела на меня серьёзно. — Речь идёт о наших подругах. О Маше, Жене, Даше. Если этот человек может помочь их найти — какая разница, будем мы ему обязаны или нет?

Я молчала.

Она была права. Она была абсолютно права.

— Хорошо, — сказала я. — Я подумаю.

— Не думай долго, — сказала Инга. — Время работает против нас.

Она ушла через час, оставив меня с кружкой остывшего чая и телефоном, на котором светилось его сообщение.

Я смотрела на экран и думала.

О том, что Инга права. О том, что сейчас не время для гордости. О том, что если этот человек может помочь — я должна переступить через свою злость, через свою обиду, через свою неловкость.

Но я не могла.

Не могла заставить себя набрать этот номер. Не могла услышать его голос — спокойный, уверенный, такой... чужой.

— Оль, — Кристина подошла сзади, положила руку мне на плечо. — Ты как?

— Не знаю, — я повернулась к ней. — Не знаю, что делать.

— Может, не надо ничего решать сегодня? — предложила она. — Поспи. Отдохни. Завтра будет новый день.

— Завтра, — я кивнула. — Завтра решу.

Я легла на диван, укрылась пледом, закрыла глаза. Но сон не шёл.

Перед глазами стояло его лицо — то, которое я видела в тот вечер, в свете фонарей. Резкие черты, глубокие глаза, твёрдая линия губ.

И его голос.

«Я испугался».

Я открыла глаза, посмотрела в потолок.

— Кто ты, Андрей? — прошептала я в пустоту. — И почему ты не можешь оставить меня в покое?

Ответа не было.

Только снег за окном, белый, бесконечный, падающий на спящий город, и телефон, в котором ждал своего часа его номер.

Номер человека, который почему-то решил, что должен мне помочь.

И который, возможно, был прав.

Я так и не позвонила ему в тот день.

И на следующий тоже.

Мысли об Андрее отступили на второй план — их вытеснили новости, которые становились всё тревожнее. На четвёртый день поисков спасатели обнаружили обломок крыла. Сначала все подумали — это оно. Наконец-то. Но экспертиза показала: обломок принадлежал самолёту другой модели, потерпевшему крушение два года назад. Надежда, вспыхнувшая ярким пламенем, погасла так же быстро, как и зажглась.

Родители Маши, Жени и Даши приходили ко мне каждый день. Мы сидели на кухне, пили бесконечный чай, смотрели новости, звонили в авиакомпанию, в МЧС, в посольство. Инга приносила распечатки с форумов, где родственники других пассажиров обменивались информацией. Кристина сидела в интернете, выискивая любые, даже самые невероятные версии.

Чат, который мы создали, разросся до сорока человек — к нам присоединились другие семьи, другие люди, чьи близкие были на том рейсе. Мы стали маленьким сообществом, объединённым общим горем, общей надеждой, общей беспомощностью.

На пятый день, четвёртого января, я проснулась от того, что кто-то настойчиво звонил в домофон.

Я посмотрела на часы — половина десятого. Кристина, которая ночевала у меня, спала на диване, свернувшись калачиком. Я накинула халат, вышла в прихожую, нажала кнопку переговорного устройства.

— Слушаю, — мой голос был хриплым со сна.

— Ольга, это Андрей, — раздалось из динамика.

Я замерла.

Андрей.

Тот самый.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, и в голосе прозвучало больше удивления, чем злости.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал он. — Если вы не против. Я понимаю, что это неожиданно, но... я привёз кое-что, что может вам помочь.

Я молчала, сжимая трубку домофона.

— Пожалуйста, — добавил он, и в этом «пожалуйста» было столько искренности, что у меня сжалось сердце. — Я не займу много времени. Если вы скажете уйти — я уйду.

Я посмотрела на дверь, потом на спящую Кристину, потом снова на домофон.

— Ждите, — сказала я и нажала кнопку, открывающую подъезд.

Сердце колотилось где-то в горле. Я быстро прошла на кухню, поправила волосы, одёрнула халат — и тут же рассердилась на себя за это движение. Какая разница, как я выгляжу? Я не собираюсь ему нравиться. Я вообще не собираюсь его пускать, если он скажет что-то не то.

Раздался стук в дверь.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи и открыла.

Он стоял на пороге, и я впервые видела его при дневном свете. В тот вечер, у аэропорта, всё было в полутьме, в мелькании фар и фонарей. Теперь же я могла рассмотреть его по-настоящему.

Андрей был высоким — выше меня на голову, с широкими плечами, которые обтягивало тёмно-синее пальто. Волосы — русые, слегка растрёпанные морозом. Лицо — с резкими, мужскими чертами: высокий лоб, прямой нос, твёрдая линия подбородка. И глаза — серые, глубокие, с каким-то странным, тревожным выражением.

В руках он держал букет белых хризантем.

— Здравствуйте, — сказал он, и его голос был тише, чем в прошлый раз, осторожнее. — Это вам.

Он протянул цветы, и я машинально взяла их, хотя внутри всё кричало: не бери, не принимай, не позволяй ему думать, что ты смягчилась.

— Заходите, — сказала я, отступая в сторону. — Только тихо, Кристина спит.

Он кивнул и шагнул через порог. В прихожей стало тесно — он занимал слишком много места, этот большой, уверенный в себе мужчина, который сейчас, почему-то, выглядел неуверенным.

— Проходите на кухню, — я повела его за собой, поставила цветы в вазу, которую нашла в шкафу. — Садитесь.

Он сел за стол, положил перед собой кожаный портфель, который я сначала не заметила. Кристина спала в гостиной, дверь была прикрыта, и я надеялась, что она не проснётся. Мне нужно было поговорить с ним наедине.

— Кофе? Чай? — спросила я, скорее из вежливости, чем из желания его угощать.

— Спасибо, не нужно, — он покачал головой. — Я не надолго.

Я села напротив него, сложила руки на столе, сцепив пальцы, чтобы они не дрожали.

— Зачем вы приехали? — спросила я прямо. — Я же сказала по телефону, что мне не нужна ваша помощь.

— Я помню, — он посмотрел мне в глаза, и я не отвела взгляда, хотя хотелось. — Но я подумал... может, вы передумали. Или передумаете. И я хотел, чтобы у вас была возможность, если вы решите.

— Возможность? — я не поняла.

Он открыл портфель, достал несколько бумаг и положил их на стол передо мной.

— Здесь контакты адвокатов, которые специализируются на международном авиационном праве, — сказал он. — Я связался с ними, объяснил ситуацию. Они готовы помочь. Бесплатно.

— Бесплатно? — я удивилась. — Зачем?

— Потому что я их попросил, — он пожал плечами. — У нас... деловые отношения. Они согласились.

Я смотрела на бумаги, не решаясь их взять.

— Здесь также контакты человека из МЧС, который может предоставлять оперативную информацию по поискам, — продолжал Андрей. — Не ту, что дают в новостях, а реальную. Он будет звонить вам лично, как только появляется что-то новое.

— И это тоже бесплатно? — спросила я с иронией.

— Да, — он не заметил иронии или сделал вид, что не заметил. — И здесь... — он достал ещё один лист, — контакты частного детектива, который работает в том регионе. Он может выехать на место поисков, если понадобится.

Я смотрела на эти бумаги, и внутри меня боролись два чувства. Одно говорило: возьми, это может помочь, это шанс, это возможность узнать что-то реальное. Другое кричало: не бери, ты будешь обязана, он купит тебя, как хотел с самого начала.

— Зачем вы это делаете? — спросила я, и голос прозвучал глухо. — Зачем вам всё это?

Андрей помолчал. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла прочитать. Какая-то смесь решимости и... боли?

— Потому что я чувствую себя виноватым, — сказал он наконец. — Не только за аварию. За то, что вы не успели на тот рейс. За то, что ваши подруги...

Он не договорил.

— Вы не виноваты в том, что самолёт пропал, — сказала я, и эти слова прозвучали неожиданно даже для меня.

— Знаю, — он кивнул. — Но если бы не авария... вы были бы на том рейсе.

— И возможно, мы бы тоже пропали, — закончила я за него. — Вы хотите сказать, что спасли нам жизнь?

— Я хочу сказать, — он говорил медленно, подбирая слова, — что я не могу изменить то, что случилось. Не могу вернуть тот самолёт. Не могу вернуть ваших подруг. Но я могу попытаться помочь вам сейчас. Чем угодно.

Я смотрела на него, и моё сердце билось где-то в горле. В его голосе не было фальши. Не было той деловой холодности, которая бесила меня в первый вечер. Не было попытки купить меня деньгами или связями.

Было что-то другое.

Что-то, что я не хотела признавать.

— Вы даже не знаете нас, — сказала я. — Мы для вас чужие люди.

— Это не имеет значения, — он покачал головой. — Я не могу просто... не могу сделать вид, что ничего не случилось. Я думал об этом все эти дни. О том, что вы здесь, ждёте, надеетесь, а я... я могу помочь. И если я не помогу, я никогда себе этого не прощу.

Я молчала.

В кухне было тихо — только часы тикали на стене, отсчитывая секунды. За окном падал снег, крупный, белый, засыпающий город. Кристина спала в гостиной, не подозревая, что здесь, на кухне, решается что-то важное.

— Почему вы приехали сами? — спросила я. — Могли бы прислать курьера. Или просто скинуть контакты в сообщении.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела что-то, что заставило моё сердце пропустить удар.

— Потому что я хотел увидеть вас, — сказал он. — И убедиться, что вы в порядке.

Это было слишком.

Слишком честно. Слишком прямо. Слишком... лично.

— Я в порядке, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Насколько это возможно в моей ситуации.

— Я знаю, — он кивнул. — Я читал новости. Следил за поисками.

— Зачем? — я не понимала. — Зачем вам это?

— Потому что мне не всё равно, — сказал он просто. — Потому что с того вечера, когда мы столкнулись у аэропорта, я не могу перестать о вас думать.

Я замерла.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, опасные, непозволительные.

— Вы меня даже не знаете, — повторила я свою старую мантру.

— Я знаю, что вы сильная, — сказал он. — Знаю, что вы не бросили подругу в больнице. Знаю, что вы не берёте деньги от незнакомцев, даже когда они предлагают помощь. Знаю, что вы... вы особенная.

— Вы меня идеализируете, — я покачала головой. — Вы видели меня один раз, при самых ужасных обстоятельствах. Вы не знаете меня. Не знаете, какая я на самом деле.

— Тогда дайте мне возможность узнать, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что у меня перехватило дыхание.

Я молчала, сцепив пальцы так сильно, что они побелели.

— Андрей, — сказала я наконец. — Я не могу сейчас... не могу думать об этом. Мои подруги пропали. Мои подруги, которых я люблю, с которыми мы вместе учились, вместе строили планы, вместе... — голос сорвался, и я замолчала, пытаясь взять себя в руки.

— Я понимаю, — он не пытался меня утешить, не протянул руку, не сделал ничего, что могло бы показаться навязчивым. Просто сидел и смотрел на меня с этим странным, тревожным выражением в глазах. — Я не прошу вас думать обо мне. Я прошу только... позволить мне помочь.

— А если я скажу нет? — спросила я.

— Тогда я уйду, — сказал он. — И больше не буду вас беспокоить. Но эти контакты... — он кивнул на бумаги, — они останутся у вас. Вы можете воспользоваться ими, когда захотите. Или не пользоваться. Это ваш выбор.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то таяло.

Этот человек, который ворвался в мою жизнь так же внезапно, как в ту новогоднюю ночь в наше такси, снова стоял на пороге — теперь уже моего дома, моей кухни, моей души — и предлагал помощь. Не деньги. Не извинения. Не попытку купить моё прощение.

Помощь.

Реальную, конкретную помощь.

— Хорошо, — сказала я, и это слово далось мне с трудом. — Я... я возьму контакты. И, возможно, воспользуюсь ими.

Его лицо не изменилось, но я заметила, как расслабились его плечи, будто он держал напряжение, не зная, что я отвечу.

— Спасибо, — сказал он. — Если что-то понадобится — звоните. В любое время.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он встал из-за стола, и кухня сразу стала больше. Я поднялась следом, чувствуя себя маленькой, потерянной, неуверенной.

— Я провожу вас, — сказала я.

В прихожей он остановился, надел перчатки, поправил пальто. Я стояла рядом, сцепив руки за спиной, и не знала, что сказать. Прощание с ним было каким-то неправильным — слишком быстрым, слишком... незаконченным.

— Ольга, — он повернулся ко мне. — Я хочу извиниться.

— Вы уже извинились, — напомнила я.

— Нет, — он покачал головой. — За аварию я извинился. А сейчас я хочу извиниться за то, что... за то, что врываюсь в вашу жизнь. За то, что звоню, приезжаю, предлагаю помощь, когда вы, возможно, хотите, чтобы вас оставили в покое.

— Я хочу, чтобы мои подруги вернулись, — сказала я. — Всё остальное... неважно.

— Для меня важно, — сказал он. — То, что вы чувствуете, для меня важно.

Я посмотрела на него, и впервые за всё время в моих глазах не было злости. Только усталость. И ещё что-то — какая-то странная, незнакомая теплота, которая пугала меня больше, чем его настойчивость.

— Вы странный, — сказала я, и это прозвучало почти как комплимент.

— Я знаю, — он улыбнулся — впервые за всё время, и улыбка изменила его лицо, сделав его моложе, проще, человечнее. — Мне часто говорят.

— Наверное, потому что вы богатый бизнесмен, который должен быть циничным и расчётливым, а вы вместо этого привозите цветы незнакомым девушкам и предлагаете помощь адвокатов бесплатно.

— Может быть, — он пожал плечами. — А может, я просто... не хочу быть таким, каким меня хотят видеть.

Я смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: он не такой, как я думала. Не такой, каким казался в тот вечер у аэропорта. Не такой, как все эти богатые, уверенные в себе мужчины, которые смотрят на мир свысока.

Он был... другим.

— Спасибо за цветы, — сказала я. — И за контакты.

— Не за что, — он открыл дверь, и в подъезд ворвался холодный воздух. — Берегите себя, Ольга.

— Вы тоже, — ответила я, хотя это прозвучало глупо.

Он кивнул и вышел. Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце.

— Это был он? — голос Кристины заставил меня вздрогнуть.

Я обернулась — она стояла в дверях кухни, закутанная в плед, с любопытством глядя на меня.

— Ты проснулась?

— Давно, — она усмехнулась. — С того момента, как он сказал «потому что я хотел увидеть вас».

— Ты всё слышала? — я покраснела.

— Всё, — Кристина прошла в прихожую, заглянула в кухню. — О, цветы! Красивые. И пахнут вкусно.

— Он привёз контакты адвокатов и детективов, — сказала я, возвращаясь на кухню. — Сказал, что они помогут бесплатно.

— Бесплатно? — Кристина удивилась. — Это... щедро.

— Он сказал, что у него с ними деловые отношения.

— Ага, — Кристина села за стол, взяла бумаги, начала их рассматривать. — Вау... это серьёзные люди. Я слышала об этой адвокатской конторе. Они очень дорогие.

— Он сказал, что они согласились помочь бесплатно.

— И ты ему веришь?

Я помолчала.

— Верю, — сказала я наконец.

Кристина посмотрела на меня с любопытством.

— Ты смягчилась, — сказала она. — Раньше ты бы сказала, что он пытается тебя купить.

— Раньше я не знала его, — ответила я. — А теперь... я не знаю. Может быть, я начинаю понимать.

— Понимать что?

— Что не все люди делятся на плохих и хороших. Что он... он просто человек, который сделал ошибку. И который пытается её исправить.

— Или который пытается произвести на тебя впечатление, — заметила Кристина.

— Может быть, — я пожала плечами. — Но даже если так... его помощь может быть полезной. Для нас. Для поисков.

— Для поисков, — повторила Кристина. — Да, это важно.

Она отложила бумаги, посмотрела на меня.

— Оль, — сказала она. — А что ты чувствуешь? К нему?

— Ничего, — слишком быстро ответила я.

— Врёшь, — Кристина усмехнулась. — Я тебя знаю. Ты покраснела, когда он сказал, что хочет тебя увидеть.

— Я не краснела, — я отвернулась к окну, чтобы она не видела моего лица.

— Краснела, — настаивала Кристина. — И ещё ты смотрела на него так... я не знаю. Как будто он тебе интересен.

— Крис, — я повернулась к ней. — Мои подруги пропали. Я не могу сейчас думать о... о мужчинах. О нём. О чём бы то ни было, кроме поисков.

— Я понимаю, — Кристина стала серьёзной. — Но знаешь... может, это не помеха. Может, наоборот — он может помочь. И не только адвокатами.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что ему не всё равно, — сказала Кристина. — Он переживает. Он приехал, привёз цветы, контакты, предложил помощь. Он мог бы просто скинуть всё сообщением. Но он приехал. Лично. Чтобы увидеть тебя.

— Может, он просто хотел убедиться, что я не собираюсь подавать на него в суд, — попыталась пошутить я, но шутка вышла плоской.

— Не смешно, — Кристина покачала головой. — Оль, ты умная девушка. Ты видишь, что он искренен.

— Вижу, — призналась я. — И это пугает.

— Почему?

— Потому что я не готова. Потому что сейчас не время. Потому что... — я замолчала, подбирая слова. — Потому что если я позволю себе чувствовать что-то к нему, это будет означать, что я принимаю то, что случилось. Что я смиряюсь с тем, что их нет. А я не хочу смиряться. Я хочу верить, что они вернутся.

Кристина подошла ко мне, обняла.

— Оль, — сказала она тихо. — Чувствовать что-то к нему — не значит смиряться. Не значит перестать ждать. Ты можешь и ждать, и... жить. Это не исключает друг друга.

— Я не знаю как, — я уткнулась лицом ей в плечо. — Я не знаю, как жить, когда они там, а я здесь. Когда я не знаю, живы они или нет. Когда каждый день приносит новые новости, которые ничего не значат.

— Мы будем учиться, — Кристина погладила меня по голове. — Вместе. Ты, я, Инга, Лера. Мы будем учиться ждать и жить одновременно.

— Ты веришь, что они вернутся? — спросила я, поднимая голову.

Кристина помолчала.

— Я хочу верить, — сказала она. — Я очень хочу верить. Но я не знаю. Я просто... я не знаю.

Мы стояли в прихожей, обнявшись, и за окном падал снег, белый, бесконечный, засыпающий этот город, эту страну, этот мир, который продолжал жить, пока мы замерли в ожидании.

Вернувшись на кухню, я взяла бумаги, которые оставил Андрей, и внимательно их рассмотрела.

Три листа. Три контакта. Три человека, которые могли помочь.

Адвокат — Пётр Сергеевич Воронов, специалист по международному авиационному праву. Контакт в МЧС — полковник Алексей Николаевич Соболев, начальник отдела по взаимодействию с общественностью. Частный детектив — Дмитрий Андреевич Ковальчук, работающий в Юго-Восточной Азии.

На каждом листе были не только имена и номера телефонов, но и краткая информация о том, чем именно этот человек может помочь. И внизу — приписка, сделанная от руки, аккуратным, разборчивым почерком: «Я уже всё обсудил с ними. Можете звонить в любое время. Если нужна будет помощь с формулировками — я на связи. Андрей».

Я провела пальцем по этим словам, чувствуя под пальцами след ручки, его ручки. Он сидел где-то, писал это, думал о нас, о том, как помочь.

— Что будешь делать? — спросила Кристина.

— Позвоню, — сказала я. — Всем троим.

— Прямо сейчас?

— Да. Чего ждать?

Я взяла телефон, набрала первый номер — адвоката.

Трубку сняли после второго гудка.

— Пётр Сергеевич Воронов, слушаю.

— Здравствуйте, — я говорила, и голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Меня зовут Ольга. Мне дал ваш контакт Андрей...

— Да-да, — голос адвоката был спокойным, деловым. — Андрей Владимирович предупреждал. Вы по поводу рейса 472?

— Да, — я сжала телефон сильнее. — Мои подруги были на том рейсе.

— Понимаю. Чем могу помочь?

— Мы хотим знать, что происходит с поисками. Официальная информация слишком... общая. Мы хотим понимать, что делается на самом деле.

— Это понятно, — сказал Воронов. — Я могу подготовить запрос в авиакомпанию и в международные организации. Также могу сопровождать вас на встречах с представителями перевозчика, если такие будут. И, если понадобится, представлять ваши интересы в суде.

— В суде? — я удивилась.

— Пока рано об этом говорить, — поспешил добавить он. — Но нужно быть готовыми ко всему. К сожалению, практика показывает, что авиакомпании часто пытаются минимизировать выплаты и уйти от ответственности.

— Меня не интересуют выплаты, — сказала я. — Меня интересует, чтобы моих подруг нашли.

— Я понимаю, — голос Воронова стал мягче. — Но юридическая поддержка может помочь и в этом. Через суд можно обязать авиакомпанию предоставлять более полную информацию о ходе поисков. Можно добиться привлечения независимых экспертов. Есть много способов.

— Хорошо, — я почувствовала, как во мне просыпается что-то похожее на надежду. — Что мне нужно делать?

— Приезжайте ко мне в офис. Я подготовлю документы. И... Ольга, да?

— Да.

— Держитесь. Мы что-нибудь придумаем.

Я сбросила вызов и посмотрела на Кристину. Она сидела, затаив дыхание.

— Ну? — спросила она.

— Он сказал, что может помочь. Через суд можно обязать авиакомпанию предоставлять больше информации.

— Это... это здорово, — Кристина выдохнула. — Это реально?

— Не знаю, — я покачала головой. — Но попробовать стоит.

Я набрала второй номер — контакт в МЧС.

— Полковник Соболев, — ответил мужской голос, тоже спокойный, но более усталый.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич. Меня зовут Ольга, мне дал ваш номер Андрей...

— Да, помню, — он вздохнул. — Слушайте, я буду с вами честен. Официально я не могу предоставлять информацию, которая не прошла утверждение. Но я могу сказать вам то, что знаю. Неофициально.

— Пожалуйста, — я затаила дыхание.

— Поиски продолжаются, — сказал он. — Но погода ухудшается. В ближайшие дни может быть принято решение о приостановке активной фазы.

— Приостановке? — сердце ухнуло вниз.

— Да. Это не значит, что их не будут искать. Просто активные поиски с привлечением авиации и крупных судов могут быть временно прекращены до улучшения погодных условий.

— А тела? — спросила я, и Кристина, услышав это, побледнела. — Если они... если они...

— Пока ничего не найдено, — сказал Соболев. — Ни обломков, ни... ничего. Это может означать, что самолёт упал в воду и затонул целиком. Или что он изменил курс и находится в другом районе. Мы рассматриваем все версии.

— Вы верите, что они могут быть живы? — спросила я, и в голосе прозвучала такая надежда, что мне стало стыдно.

Полковник помолчал.

— Я не могу исключать такую возможность, — сказал он наконец. — Пока нет доказательств обратного, мы не можем исключать ничего.

Я сбросила вызов, и руки мои дрожали.

— Он сказал, что поиски могут приостановить, — сказала я Кристине. — Из-за погоды.

— Это... это плохо, — она побледнела. — Это значит, что они...

— Это не значит ничего, — перебила я. — Это значит, что погода плохая. И ничего больше.

Я взяла третий лист — частный детектив. Набрала номер.

— Ковальчук, — ответил мужской голос с лёгким южным акцентом.

— Дмитрий Андреевич? Это Ольга, мне дал ваш номер Андрей...

— А, тот самый рейс, — он говорил быстро, энергично. — Слушайте, я уже начал работать. Андрей меня попросил, я вылетаю завтра.

— Вылетаете? — я не поняла.

— Да, в Таиланд. Буду на месте. Поговорю с местными властями, с рыбаками, с кем надо. У меня там есть знакомые. Может, что-то удастся узнать.

— Но... зачем? — я растерялась. — Вы же нас даже не знаете.

— А я не вас знаю, — он усмехнулся. — Я Андрея знаю. Он хороший человек. Если он просит — значит, надо. И потом, — его голос стал серьёзнее, — я сам хочу помочь. У меня дочь примерно вашего возраста. Если бы с ней что-то случилось, я бы хотел, чтобы кто-то сделал всё возможное.

У меня перехватило горло.

— Спасибо, — выдавила я. — Спасибо вам.

— Не за что. Я буду держать вас в курсе. Если что-то узнаю — сразу позвоню. Договорились?

— Договорились.

Я сбросила вызов и уронила телефон на стол.

— Он вылетает в Таиланд, — сказала я. — Завтра. Будет искать на месте.

— Андрей попросил? — Кристина смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Да. Он уже всё организовал.

Мы молчали.

Я смотрела на бумаги, на цветы в вазе, на телефон, на котором светилось его сообщение: «Буду на связи 24/7».

— Он серьёзно, — сказала Кристина. — Он реально хочет помочь.

— Серьёзно, — я провела рукой по лицу. — И я не знаю, что с этим делать.

— Может, ничего и не надо делать, — Кристина пожала плечами. — Может, надо просто принять помощь. И поблагодарить.

— Я поблагодарю, — я взяла телефон. — Сейчас.

Я открыла чат, нашла его сообщение. Написала:

«Андрей, спасибо. Я поговорила со всеми. Дмитрий Андреевич сказал, что вылетает завтра. Я... я не знаю, как благодарить. Это очень много для меня значит».

Отправила.

Ответ пришёл через минуту:

«Не за что. Держитесь. Я рядом».

Я смотрела на эти слова — «я рядом» — и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Что-то, чему я не давала имени, чего боялась, от чего отгораживалась все эти дни.

Я не знала, что это.

И была не готова это знать.

Но где-то глубоко, под слоем боли, страха, надежды и отчаяния, что-то начинало расти.

Что-то новое.

Что-то, что могло стать либо спасением, либо ещё одной болью.

Время покажет.

Следующая неделя превратилась в бесконечную череду кабинетов, очередей, подписей и пустых обещаний.

Я думала, что самое страшное уже позади — авария, новость о пропавшем самолёте, первые дни ожидания, когда каждый звонок заставлял сердце замирать, а каждое сообщение в чате — надеяться на чудо. Но я ошибалась. Бюрократия оказалась хуже. Гораздо хуже.

Она была бездушной. Холодной. Равнодушной.

Она превращала наше горе — живое, острое, кровоточащее — в кипу бумаг, в номера дел, в пункты протоколов и параграфы инструкций. Она заставляла нас доказывать, что наши подруги действительно существуют, что они действительно сели на тот самолёт, что мы действительно имеем право знать, что происходит с поисками.

— Это возмутительно, — сказала Инга, когда мы впервые пришли в офис авиакомпании. Она стояла у стойки информации, сжимая в руках папку с документами, и её лицо было красным от гнева. — Мы уже третий час ждём! Где обещанный представитель?

Девушка за стойкой — молодая, с идеальным макияжем и дежурной улыбкой — развела руками.

— Приношу извинения за ожидание. Наш сотрудник скоро подойдёт.

— Скоро — это через час? Через два? — Инга повысила голос, и несколько человек в очереди обернулись. — Мои подруги пропали! Понимаете? Пропали! А я стою здесь и жду, как на приёме у стоматолога!

— Инга, — я взяла её за руку. — Не надо. Толку не будет.

— А что надо? — она повернулась ко мне, и я увидела в её глазах слёзы — не гнева, а бессилия. — Что нам надо делать, чтобы нас услышали?

Я не знала ответа. Но я знала, что скандалом мы ничего не добьёмся.

За последние дни я успела усвоить одно простое правило: в этой системе побеждает не тот, кто громче кричит, а тот, кто лучше подготовлен. У кого больше бумаг. У кого правильнее заполнены заявления. У кого есть знакомства.

И у нас, благодаря Андрею, знакомства появлялись.

Мой телефон завибрировал. Я взглянула на экран — сообщение от него.

«Как дела в авиакомпании? Вам должны были назначить встречу на 11:00».

Я ответила: «Ждём уже третий час. Никого нет».

Ответ пришёл через минуту: «Дайте мне десять минут».

Я убрала телефон и посмотрела на Ингу. Она всё ещё стояла у стойки, сверля девушку взглядом, в котором читалось: «Я не уйду отсюда, пока не получу ответы».

— Инга, — я подошла к ней. — Давай сядем. Андрей сказал, что разберётся.

— Андрей? — она повернулась ко мне. — Тот самый?

— Да.

— И ты ему веришь?

Я помолчала.

— Верю, — сказала я.

Мы сели на пластиковые стулья в углу приёмной. Рядом сидели другие люди — родственники пассажиров, я узнавала их по бледным лицам, по красным глазам, по папкам с документами, которые они сжимали так же крепко, как мы. Мы не разговаривали друг с другом. Каждый был сам по себе, в своей боли, в своём ожидании.

Через семь минут из кабинета, который всё это время был закрыт, вышел мужчина в строгом костюме и направился прямо к нам.

— Ольга? Инга? — спросил он, оглядывая нас. — Меня зовут Игорь Викторович, я руководитель отдела по работе с родственниками пассажиров. Приношу извинения за ожидание. Пройдёмте в мой кабинет.

Мы переглянулись. Я посмотрела на телефон — Андрей не написал ничего нового. Но я знала, что это он.

Кабинет Игоря Викторовича был просторным, с большим столом, кожаными креслами и видом на заснеженный город. На столе стояла табличка с его именем и должностью, рядом — стопка папок, каждая с пометкой «Рейс 472».

— Присаживайтесь, — он указал на кресла. — Чем могу помочь?

Мы сели. Инга положила на стол свою папку, я — свою.

— Мы хотим знать, что происходит с поисками, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Официальная информация слишком общая. Мы хотим получать оперативные данные.

— Понимаю, — Игорь Викторович кивнул, и его лицо приняло сочувственное выражение, которое я уже научилась распознавать — профессиональное сочувствие, не имеющее ничего общего с настоящим. — Но, к сожалению, я не могу предоставить вам информацию, которая не утверждена нашим пресс-центром.

— А что вы можете? — спросила Инга, и в её голосе зазвенел металл.

— Я могу заверить вас, что авиакомпания делает всё возможное для скорейшего обнаружения самолёта. Мы сотрудничаем со спасательными службами, предоставляем всю необходимую техническую информацию. Также мы готовы оказать материальную помощь семьям пассажиров.

— Материальную помощь? — я услышала свой голос, и он показался мне чужим. — Вы предлагаете нам деньги?

— Это стандартная процедура в подобных ситуациях, — Игорь Викторович говорил спокойно, будто объяснял ребёнку, почему нельзя есть снег. — Мы понимаем, что семьи пассажиров несут дополнительные расходы в связи со сложившейся ситуацией.

— Наши подруги пропали, — сказала я, и голос дрогнул. — Они пропали. А вы предлагаете нам деньги, чтобы мы купили себе что-то? Чтобы утешились?

— Ольга, я вас прекрасно понимаю...

— Нет, — я встала, чувствуя, как гнев поднимается во мне тёмной волной. — Вы не понимаете. Вы сидите в этом кабинете, в этом кресле, за этим столом, и вы предлагаете нам деньги. А я хочу знать, где мои подруги. Я хочу знать, живы они или нет. Я хочу знать, что делается, чтобы их найти. Я не хочу ваших денег. Я хочу ответов.

— Ольга, — Инга встала рядом, положила руку мне на плечо. — Оль, давай спокойно.

Я глубоко вздохнула. Села обратно.

— Простите, — сказала я. — Я не должна была срываться.

— Всё в порядке, — Игорь Викторович смотрел на меня с тем же профессиональным сочувствием. — Я понимаю ваши эмоции. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы получали актуальную информацию. Но вы должны понимать: есть процедуры, есть регламенты, есть ограничения, которые я не могу нарушать.

— Какие ограничения? — спросила Инга.

— Например, я не могу сообщать вам информацию, которая не прошла проверку. Это может навредить следствию. Но я могу гарантировать, что вы будете в числе первых, кто узнает новости, когда они появятся.

— Когда они появятся, — повторила я. — А если они не появятся?

Игорь Викторович помолчал.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал он.

Мы вышли из его кабинета через час. У нас были на руках новые документы, новые номера телефонов, новые обещания. Но ответов не было. Их не было ни у него, ни у нас, ни у кого-либо ещё.

— Ну и что мы узнали? — спросила Инга, когда мы вышли на улицу. Холод ударил в лицо, заставив поёжиться.

— Ничего, — я застегнула куртку. — Мы узнали, что они готовы платить.

— Деньги, — Инга усмехнулась. — Им лишь бы откупиться.

— Не откупятся, — сказала я. — Мы не позволим.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Всё прошло нормально? Игорь Викторович сказал, что вы были очень эмоциональны. Это хорошо. Так их быстрее прошибает».

Я не знала, смеяться мне или плакать. Написала: «Спасибо. Без вас нас бы не приняли так быстро».

«Без меня бы приняли. Просто позже. И с другим настроем. Я рад, что смог помочь».

Я убрала телефон.

— Что он пишет? — спросила Инга.

— Спрашивает, как прошло.

— И что ты ответила?

— Что спасибо.

Инга посмотрела на меня с каким-то новым выражением.

— Ты ему доверяешь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Он помогает, — ответила я. — Реально помогает. И не просит ничего взамен.

— Пока не просит, — заметила Инга.

— Ты думаешь, он что-то задумал?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Но мужчины просто так не помогают. Особенно такие. У них всегда есть интерес.

— Может быть, — я не стала спорить. — Но пока его интерес нам на руку. А дальше — посмотрим.

Кристина присоединилась к нам на следующий день.

Врач выписал её окончательно, сняв все ограничения. Она приехала ко мне утром, с чемоданом вещей и решительным видом.

— Всё, — сказала она, переступая порог. — С меня хватит лежать. Я хочу быть полезной.

— Ты уверена? — я смотрела на неё с беспокойством. Голова не кружится?

— Не кружится, — она отмахнулась. — Я в полном порядке. Давай, рассказывай, что сделано, что предстоит.

Мы сели на кухне, и я выложила всё, что у нас было. Папки с документами, контакты адвокатов, распечатки с форумов, график встреч в авиакомпании и МЧС.

— Так, — Кристина взяла первый лист, начала изучать. — Адвокат — это хорошо. Контакт в МЧС — отлично. Детектив в Таиланде — вообще замечательно. Но этого мало.

— Мало? — Инга удивилась.

— Мало, — Кристина покачала головой. — Мы должны создать системную работу. Разделить обязанности. Кто-то занимается официальными запросами, кто-то — работой с родителями, кто-то — мониторингом информации в интернете и соцсетях.

— Ты права, — я почувствовала, как во мне просыпается что-то, что я считала уже умершим — энергия, желание действовать. — Давайте распределим.

Так родился наш маленький штаб.

Кристина взяла на себя работу с интернетом. Она создала несколько групп в соцсетях, где собирала всю информацию о рейсе 472 — новости, версии, свидетельства, технические данные. Она находила форумы, где обсуждали пропавший самолёт, общалась с другими родственниками, обменивалась контактами. Она была неутомима — могла сидеть за ноутбуком часами, выискивая крупицы информации, которые могли бы помочь.

Инга взяла на себя работу с официальными инстанциями. Она обзванивала авиакомпанию, МЧС, посольство, министерство транспорта. Она знала все нужные номера телефонов, все имена чиновников, все процедуры. Она могла добиться встречи там, где другие получали отказ. Она была нашей тяжёлой артиллерией — настойчивой, жёсткой, несгибаемой.

Я взяла на себя работу с родителями. Я встречалась с ними каждый день, рассказывала о новых новостях, успокаивала, поддерживала. Я стала связующим звеном между официальными структурами и семьями пропавших. Я писала письма, заполняла документы, собирала подписи. Я была нашим голосом — спокойным, ровным, но твёрдым.

Андрей помогал нам всем.

Он организовал встречу с адвокатом Вороновым, который подготовил официальные запросы в авиакомпанию и международные организации. Он договорился, чтобы полковник Соболев звонил нам лично, когда появлялась новая информация. Он оплатил поездку детектива Ковальчука в Таиланд и его работу на месте.

И он делал всё это тихо, без лишнего шума, без попыток выставить себя героем.

Он просто был рядом.

И это было странно.

Странно — принимать помощь от человека, который ещё неделю назад был для меня олицетворением всего, что я ненавидела. Богатый, уверенный в себе, привыкший всё контролировать. Он был из другого мира — мира больших денег, деловых встреч, дорогих машин. А я... я была просто девушкой, у которой пропали подруги, которая жила от новости до новости, от звонка до звонка.

Но он не пытался меняться. Не пытался стать «проще». Он просто был собой — и этого оказалось достаточно.

— Ты часто о нём думаешь, — сказала Кристина однажды вечером, когда мы сидели на кухне, пили чай и просматривали новости.

— О ком? — я сделала вид, что не поняла.

— Об Андрее.

— Я думаю о том, как найти подруг, — ответила я.

— Это не ответ, — Кристина посмотрела на меня внимательно. — Ты думаешь о нём. Я вижу.

— И что, если думаю? — я отложила телефон. — Он помогает. Я благодарна. Это нормально.

— Это нормально, — согласилась Кристина. — Но ты думаешь о нём не только как о помощнике. Я тебя знаю.

Я молчала.

— Он хороший, — сказала Кристина. — Я не знаю, какой он в жизни, но в том, как он помогает, есть что-то... настоящее. Он не просто откупается. Он реально вникает.

— Я знаю, — я провела рукой по лицу. — И это пугает.

— Почему?

— Потому что я не готова. Потому что сейчас не время. Потому что если я начну думать о нём, я перестану думать о них.

— Это не так, — Кристина покачала головой. — Ты можешь думать и о том, и о другом. Это не взаимоисключающие вещи.

— Для меня — взаимоисключающие, — я посмотрела на неё. — Я не могу позволить себе отвлекаться. Не сейчас.

Кристина хотела что-то сказать, но не стала. Только кивнула и снова взялась за телефон.

Я смотрела на неё, на Ингу, которая спала на диване в гостиной, укрывшись пледом, на бумаги, разложенные по всему столу, и чувствовала, как внутри меня растёт что-то, что я не могла назвать.

Не надежду. Не уверенность.

Что-то другое.

Что-то, что позволяло мне просыпаться утром и продолжать делать то, что нужно. Звонить, писать, ездить, ждать.

Мы стали командой — я, Кристина, Инга. Три девушки, которые не полетели в тот рейс по разным причинам. Кристина — из-за аварии. Инга — из-за работы. Я — из-за того, что осталась с Кристиной.

Мы были теми, кто остался.

И это стало нашим предназначением — ждать. Искать. Надеяться.

— Оль, — Кристина вдруг подняла голову от телефона. — Смотри.

Она протянула мне телефон. На экране была новость — свежая, только что опубликованная.

«К месту поиска пропавшего самолёта направлены дополнительные спасательные суда. В операции задействованы авиация и подводные аппараты».

Я прочитала заголовок раз, другой, третий.

— Это хорошо, — сказала я. — Это значит, что они не остановили поиски.

— Да, — Кристина кивнула. — Не остановили.

— И не остановят, — добавила я. — Мы не позволим.

Я взяла телефон, открыла чат с Андреем. Написала:

«Вы видели новости? Дополнительные суда направляют».

Ответ пришёл через минуту:

«Видел. Это хороший знак. Поиски продолжаются».

«Спасибо вам, — написала я. — За всё».

«Не за что. Я же сказал: я рядом».

Я смотрела на эти слова — «я рядом» — и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Что-то, чему я не давала имени. Что-то, что было похоже на...

Нет. Я не позволила себе закончить эту мысль.

— Он пишет? — спросила Кристина.

— Да, — я убрала телефон. — Говорит, что это хороший знак.

— Это хороший знак, — повторила она. — Может, и правда.

Мы сидели на кухне, пили чай, смотрели на заснеженный двор за окном, и ждали.

Ждали новостей, которых не было. Ждали чуда, которое, возможно, никогда не случится. Ждали подруг, которые, возможно, никогда не вернутся.

Но мы ждали.

Потому что это было единственное, что мы могли делать.

На восьмой день после исчезновения самолёта к нам присоединилась Лера.

Она приехала неожиданно, без предупреждения, с чемоданом и огромным пакетом продуктов.

— Я больше не могу сидеть дома, — сказала она, переступая порог. — Я схожу с ума. Я должна быть с вами.

Мы обняли её, и впервые за много дней я почувствовала, как что-то отпускает внутри. Не боль. Не страх. Но что-то, что держало меня в напряжении все эти дни.

Лера была другой. Она не умела быть серьёзной долго, не умела погружаться в бюрократию и анализировать новости. Но она умела быть рядом. Умела смешить, когда хотелось плакать. Умела напоминать, что жизнь продолжается.

— Ты чего привезла? — спросила Кристина, заглядывая в пакет.

— Еду, — Лера начала выкладывать продукты на стол. — Вы же тут, наверное, не едите нормально. Я знаю. Я тоже не ела. Но надо. Силы нужны.

— Откуда ты знаешь, что мы не едим? — спросила Инга.

— Потому что я бы тоже не ела, — Лера пожала плечами. — Но я подумала: если я приеду и заставлю вас есть, может, и сама поем.

Мы рассмеялись — впервые за всё это время. Смех получился странным, неуверенным, каким-то... непривычным. Но это был смех.

— Лерка, ты чудо, — сказала я.

— Знаю, — она улыбнулась. — А теперь давайте готовить ужин. Я привезла всё для салата. И шампанское.

— Шампанское? — Кристина подняла бровь.

— А что? — Лера достала бутылку. — Повод есть. Мы вместе. Мы живы. Мы ждём. Это уже повод.

Мы смотрели на неё, и в её глазах были слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так, будто верила, что всё будет хорошо. Будто знала что-то, чего не знали мы.

— Давайте, — сказала Инга. — Давайте готовить.

Мы готовили ужин вчетвером — я, Кристина, Инга, Лера. Резали овощи, смешивали салат, накрывали на стол. В квартире запахло едой, жизнью, чем-то нормальным, обычным, таким, чего не было здесь уже больше недели.

За окном падал снег. Готовился к закату день. А мы сидели на кухне, ели, пили чай (шампанское осталось нетронутым — никто не решился его открыть) и говорили.

Говорили о Маше, о Жене, о Даше. Вспоминали смешные истории, пересматривали фотографии, смеялись и плакали одновременно.

— Помните, как Маша в универе перепутала аудитории? — спросила Лера. — Пришла на экзамен по физике, а там — зачёт по философии.

— И сдала! — засмеялась Кристина. — Она сидела полтора часа и писала про бытие и сознание, а потом профессор сказал, что это лучшая работа на курсе.

— Потому что она переписала из интернета, — усмехнулась Инга. — Я потом нашла ту статью. Слово в слово.

— Но она же сдала! — Лера развела руками. — И зачёт, и потом физику пересдала.

— Она всегда была такой, — я улыбнулась. — Везучей.

Слова застряли в горле.

Везучей.

Была.

Я посмотрела на Кристину, на Ингу, на Леру. Они тоже замолчали.

— Они вернутся, — сказала Лера. — Я знаю.

— Откуда? — спросила Инга.

— Не знаю, — Лера покачала головой. — Просто знаю. Чувствую.

Мы молчали.

— Давайте выпьем за это, — сказала Кристина. — За то, что они вернутся.

Она взяла бутылку шампанского, открыла. Пена брызнула на стол, и мы рассмеялись — снова, сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё.

— За Машу, Женю и Дашу, — сказала я, поднимая бокал.

— За них, — повторили остальные.

Мы выпили. Шампанское было сладким, тёплым, непривычным после недели чая и воды.

— И за нас, — добавила Лера. — За тех, кто остался. Чтобы мы выдержали.

— Выдержим, — сказала Инга. — Куда мы денемся.

Мы сидели на кухне, пили шампанское, ели салат, смотрели на снег за окном и ждали.

Ждали подруг, которые, возможно, никогда не вернутся.

Но мы ждали.

Потому что это было единственное, что мы могли делать.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от Андрея:

«Как вы?»

Я посмотрела на экран, потом на подруг — смеющихся, плачущих, живых.

«Держимся, — написала я. — Сегодня мы вместе. Это помогает».

«Хорошо, — ответил он. — Я рад. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи».

Я убрала телефон.

— Андрей? — спросила Кристина.

— Да.

— Что пишет?

— Спрашивает, как мы.

— И что ты ответила?

— Что держимся.

Кристина посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты ему нравишься, — сказала она.

— Крис...

— Нет, ты послушай, — она отставила бокал. — Он звонит, пишет, приезжает, помогает. Мужчины так себя не ведут, если им просто нужна «благодарность». Ему нужно что-то большее.

— Даже если так, — я пожала плечами. — Сейчас не время об этом думать.

— А когда будет время? — спросила Инга. — Когда их найдут? А если...

Она не договорила.

— Если, — повторила я. — Если их найдут. Если они вернутся. Тогда и будет время.

А если нет?

Я не сказала этого вслух, но мы все думали об одном и том же.

Что, если их не найдут? Что, если они никогда не вернутся? Что, если это ожидание станет нашей жизнью — бесконечным, безответным, опустошающим?

— Не надо, — сказала Лера, будто прочитав мои мысли. — Не надо думать об этом. Надо верить. Иначе зачем всё это?

— Ты права, — я кивнула. — Надо верить.

Я взяла телефон, открыла чат, который мы создали в первый день. Написала:

«Девочки, мы сегодня пьём за вас. Шампанское. Сладкое. Вы бы оценили. Мы вас ждём. Возвращайтесь».

Ответа не было.

Не было уже восемь дней.

И не будет, наверное, никогда.

Но я всё равно писала. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда становилось слишком тяжело.

Я писала, потому что это было единственное, что я могла делать.

Кроме ожидания.

Десятый день после исчезновения самолёта начался так же, как и все предыдущие, — с тишины.

Я проснулась от того, что кто-то ходил по кухне. Прислушалась — Кристина. Она всегда вставала раньше меня, варила кофе, смотрела новости, а потом будила меня с неизменным: «Ничего нового». Сегодня она не будила. Сегодня она просто ходила по кухне, и шаги её были тяжёлыми, какими-то... сдающимися.

Я села на кровати. Голова гудела — последствия бессонной ночи, когда я лежала в темноте и слушала, как за окном падает снег, и думала, думала, думала. О них. О том, где они. О том, живы ли. О том, что будет, если их не найдут.

— Оль? — Кристина заглянула в комнату. — Ты встала?

— Да, — я провела рукой по лицу. — Что-то случилось?

Она помолчала.

— Сегодня встреча в авиакомпании. В одиннадцать. Нас вызвали.

— Вызвали? — я не поняла. — Зачем?

— Не сказали. Сказали, что будет важная информация.

Важная информация.

Эти два слова заставили моё сердце биться быстрее. Важная информация — это могло быть что угодно. От «мы нашли обломки» до «поиски прекращены». От «есть выжившие» до «никто не выжил».

— Мы поедем, — сказала я, вставая. — Все?

— Все, кто есть. Я, ты, Инга. Лера сказала, что останется с родителями, если новости будут плохими.

— Они не будут плохими, — сказала я, хотя не знала этого.

— Не будут, — согласилась Кристина, и в её голосе не было уверенности.

Мы собрались быстро. Я надела чёрные джинсы, свитер, куртку. Волосы стянула в хвост. Посмотрела на себя в зеркало — бледное лицо, тёмные круги под глазами, взгляд, в котором уже не было ни надежды, ни страха. Только пустота.

Инга ждала нас у подъезда. Она выглядела так же, как и я, — уставшая, осунувшаяся, но держалась прямо, сцепив зубы.

— Поехали, — сказала она. — Такси уже ждёт.

Мы сели в машину, назвали адрес. Водитель — молодой парень, который не выключил радио — слушал новости. Диктор говорил о пропавшем самолёте, о поисках, о погодных условиях. Я попросила выключить. Парень посмотрел на меня в зеркало, кивнул и сделал тише.

Мы ехали молча. Каждая думала о своём, и каждая знала, что эта встреча может изменить всё.

Офис авиакомпании встретил нас тишиной. Приёмная была почти пуста — только несколько человек сидели на пластиковых стульях, сжимая в руках папки с документами. Я узнала некоторых — родители других пассажиров, те, с кем мы пересекались на предыдущих встречах. Они выглядели так же, как и мы, — измождённые, потерянные, но всё ещё держащиеся.

— Ольга? Инга? Кристина? — к нам подошла девушка-администратор. — Пройдёмте, вас ждут.

Она провела нас в конференц-зал — большой, с длинным столом, креслами и огромным экраном на стене. За столом уже сидели несколько человек в строгих костюмах. Среди них я узнала Игоря Викторовича — того самого, с которым мы встречались в прошлый раз. Рядом с ним сидел мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и усталым лицом.

— Присаживайтесь, — сказал Игорь Викторович, указывая на стулья. — Спасибо, что приехали.

Мы сели. Я сцепила руки под столом, чтобы они не дрожали.

— Я хочу представить вам генерального директора нашей компании, Сергея Николаевича, — Игорь Викторович кивнул на мужчину с сединой.

Сергей Николаевич поднялся, оглядел нас. В его взгляде не было того профессионального сочувствия, к которому я уже привыкла. Было что-то другое. Усталость. И, кажется, настоящая боль.

— Я хочу выразить вам свои соболезнования, — сказал он. Голос его был низким, глухим. — Ситуация, в которой мы все оказались, — трагическая. Компания делает всё возможное, чтобы...

— Соболезнования? — перебила его Инга. — Вы хотите выразить нам соболезнования? Значит, вы знаете, что они погибли?

Сергей Николаевич помолчал.

— Мы не знаем, — сказал он. — Поиски продолжаются. Но мы должны быть готовы к любому развитию событий.

— Что случилось? — спросила я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя. — Зачем вы нас вызвали?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что боялась увидеть больше всего, — правду.

— Сегодня ночью поступила информация от спасательных служб, — сказал он. — В связи с ухудшением погодных условий в районе поисков операция временно приостановлена.

Мир остановился.

Я слышала его слова, но не могла их осмыслить. Приостановлена. Поиски приостановлены. Это означало, что их больше не ищут. Что они там, в океане, одни, а мы здесь, и ничего не можем сделать.

— Как приостановлена? — голос Кристины был тихим, каким-то детским. — Вы не можете просто взять и остановить поиски.

— Мы не останавливаем, — быстро сказал Игорь Викторович. — Мы приостанавливаем. До улучшения погоды.

— А когда улучшится погода? — спросила Инга. — Через день? Через неделю? Через месяц?

— Мы не знаем, — признался Сергей Николаевич. — Синоптики говорят, что в ближайшие дни ожидается шторм. Поиски в таких условиях невозможны.

— Невозможны, — повторила я. — Вы говорите, что невозможны. А вы знаете, что невозможно для нас? Ждать. Ждать, когда вы решите, что погода достаточно хорошая, чтобы искать наших подруг. Ждать, когда вы соизволите вспомнить, что там, в океане, сто девяносто семь человек. Ждать, когда вы...

Голос сорвался. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, и сжала зубы, чтобы не разреветься здесь, в этом кабинете, перед этими людьми в костюмах, которые смотрели на меня с тем же профессиональным сочувствием, что и всегда.

— Ольга, — Сергей Николаевич сделал шаг ко мне. — Я понимаю ваши чувства. Я...

— Вы ничего не понимаете, — я встала, чувствуя, что ещё секунда — и я закричу. — Вы сидите здесь, в своём тёплом кабинете, с вашими костюмами и вашими дипломами, и вы говорите мне, что поиски приостановлены. А я... я не могу приостановить свою жизнь. Я не могу приостановить боль. Я не могу приостановить надежду, что они ещё живы. Вы понимаете? Я не могу!

— Оль, — Кристина взяла меня за руку. — Оль, давай...

— Нет, — я вырвала руку. — Нет, я не хочу «давай». Я хочу, чтобы они искали! Я хочу, чтобы они не останавливались! Я хочу...

Я не договорила. Слёзы хлынули потоком, и я не смогла их сдержать. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как всё внутри меня рушится — стены, которые я строила десять дней, надежда, которую я лелеяла, сила, которой я держалась.

— Оля, — Инга обняла меня за плечи. — Оля, мы справимся.

— Не справимся, — прошептала я. — Я не могу больше. Я не могу.

Я не помню, как мы вышли из здания. Помню только, что Кристина вела меня под руку, а Инга шла впереди, расчищая путь. Помню холодный воздух, который обжёг лицо, и снег, который падал на волосы и таял, смешиваясь со слезами.

— Надо вызвать такси, — сказала Кристина. — Я сейчас...

— Я отвезу.

Я подняла голову.

Андрей стоял в трёх метрах от нас, опираясь на чёрную машину. Он был в тёмном пальто, с непокрытой головой, и снег таял в его волосах. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько боли, будто это его подруги пропали, будто это ему сказали, что поиски остановлены.

— Откуда вы... — начала Инга.

— Я знал о сегодняшней встрече, — сказал он. — Знал, что новости будут плохими. Я хотел быть рядом.

— Мы сами... — начала было Кристина, но Андрей уже открыл дверь машины.

— Садитесь, — сказал он. — Пожалуйста.

Я посмотрела на Кристину, на Ингу. Они ждали моего решения.

— Садитесь, — сказала я. — Я не могу сейчас в такси.

Мы сели в машину. Андрей сел за руль, завёл двигатель. В салоне было тепло, пахло кожей и чем-то горьковатым, мужским. Я сидела на заднем сиденье, сжавшись в комок, и смотрела в окно на уходящий город.

— Куда? — спросил Андрей.

— Ко мне, — ответила я. — На Юго-Западную.

Он кивнул и тронулся.

Мы ехали молча. Кристина и Инга сидели рядом со мной, сжимая мои руки. Андрей смотрел на дорогу, но я видела в зеркале его глаза — они то и дело скользили в мою сторону, и в них было беспокойство.

— Они сказали, что поиски приостановлены, — сказала я, и голос прозвучал глухо, будто я говорила не с ними, а с самой собой. — Из-за погоды. Они просто... остановились.

— Я знаю, — сказал Андрей. — Я слышал новости.

— Значит, вы знали, — я посмотрела на его затылок, на идеально постриженные волосы, на воротник пальто. — Знали и приехали.

— Да.

— Зачем?

Он помолчал.

— Потому что не хотел, чтобы вы были одни.

Я закрыла глаза.

Один. Одиннадцать слов. А в них — всё. Всё, что он не говорил раньше. Всё, что я не хотела слышать. Всё, что я не могла принять.

— Остановите, — сказала я.

— Что? — он не понял.

— Остановите машину.

Он послушно съехал на обочину и заглушил двигатель.

— Оля, что ты... — начала Кристина.

— Выйдите, — сказала я. — Пожалуйста. Выйдите на минутку.

Они переглянулись. Инга хотела что-то сказать, но Кристина взяла её за руку и потянула к двери.

— Мы будем рядом, — сказала она, выходя из машины. — Позови, если понадобимся.

Дверь захлопнулась, и мы остались вдвоём.

Я сидела на заднем сиденье, сцепив руки на коленях, и смотрела на Андрея. Он сидел, не оборачиваясь, и ждал. Ждал, когда я заговорю.

— Почему вы здесь? — спросила я. — Почему вы не можете оставить меня в покое?

— Потому что вы мне не безразличны, — сказал он. — Я уже говорил.

— Вы меня не знаете.

— Я знаю достаточно, — он повернулся ко мне, и я увидела его лицо — серьёзное, сосредоточенное, без тени той деловой холодности, которая была в первый вечер. — Я знаю, что вы сильная. Что вы не сдаётесь. Что вы держитесь ради подруг, ради их родителей, ради всех, кто от вас зависит. Я знаю, что вы не спите ночами, потому что боитесь пропустить звонок. Я знаю, что вы плачете в подушку, чтобы никто не видел. Я знаю, что вы...

— Откуда? — перебила я. — Откуда вы всё это знаете?

— Потому что я смотрю на вас, — сказал он. — Потому что я вижу. Потому что вы для меня не просто... не просто девушка, с которой я столкнулся в аварии. Вы для меня... вы...

Он замолчал, подбирая слова.

— Вы для меня важны, — сказал он наконец. — И я не могу сделать вид, что это не так.

Я смотрела на него, и слёзы снова подступали к глазам. Я пыталась их сдержать, но не могла. Не могла больше.

— Я не могу, — прошептала я. — Я не могу сейчас... я не могу думать о вас. Я не могу чувствовать. Я не могу...

— Не надо, — он протянул руку и взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. — Не надо ничего чувствовать. Не надо думать. Просто... позвольте себе быть слабой. Хотя бы сейчас.

Я сжала его руку, и это было как спасательный круг. Я держалась за него, потому что боялась утонуть в собственной боли.

— Они остановили поиски, — сказала я, и голос дрогнул. — Они остановили. А я... я даже не знаю, живы они или нет. Я не знаю, есть ли у меня право надеяться. Я не знаю, есть ли у меня право плакать. Я не знаю...

— Вы имеете право на всё, — сказал Андрей. — На надежду, на слёзы, на гнев. Вы имеете право быть слабой. Вы имеете право...

— Я не хочу быть слабой, — я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Я не могу быть слабой. На мне родители. На мне Кристина, Инга, Лера. На мне все, кто ждёт. Я должна быть сильной.

— Не должны, — он сжал мою руку сильнее. — Вы не должны ничего. Вы просто человек. И вы имеете право на то, чтобы кто-то был сильным за вас. Хотя бы иногда.

Я посмотрела на него. На его лицо, на его глаза, в которых не было ничего, кроме желания помочь. И впервые за десять дней я позволила себе упасть.

Я вышла из машины, и он вышел следом. Снег падал на нас крупными хлопьями, таял на волосах, на щеках, смешиваясь со слезами.

— Оля, — Кристина шагнула ко мне, но Андрей остановил её жестом.

— Оставьте, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то ломалось. Стена, которую я строила десять дней, рухнула, и я осталась одна — беззащитная, уязвимая, слабая.

— Я не могу больше, — прошептала я. — Я не могу.

— Можно, — он шагнул ко мне. — Можно не мочь. Можно сдаться. Хотя бы на минуту.

Он протянул руки, и я упала в них.

Я плакала у него на плече, и слёзы текли по моему лицу, по его пальто, по нашим рукам, сцепленным в отчаянном жесте. Я плакала о Маше, о Жене, о Даше. Я плакала о себе — о том, что не успела, о том, что осталась, о том, что не знаю, как жить дальше. Я плакала о всех нас — о тех, кто пропал, и о тех, кто остался.

Андрей держал меня, не говоря ни слова. Он просто стоял, обнимал меня, гладил по голове, давал мне выплакаться. Он не говорил, что всё будет хорошо. Не говорил, что они найдутся. Не давал пустых обещаний. Он просто был рядом.

— Всё, — я отстранилась, вытирая лицо. — Всё, я в порядке.

— Не надо врать, — он посмотрел на меня. — Вы не в порядке. И это нормально.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Отвезите меня домой, — сказала я. — Пожалуйста.

Он кивнул и открыл дверь машины. Кристина и Инга сели на заднее сиденье, я — на переднее, рядом с Андреем. Он завёл двигатель, и мы поехали.

По дороге я смотрела на снег, который падал на стекло, и думала о том, что моя жизнь разделилась на две части. До того вечера, когда мы с Кристиной ехали в аэропорт. И после. До встречи с Андреем. И после. До сегодняшнего дня, когда я впервые позволила себе быть слабой. И после.

Я не знала, что будет после. Но я знала, что теперь я не одна.

Дома я упала на диван и закрыла глаза. Кристина и Инга суетились на кухне, готовили чай, о чём-то шептались. Андрей стоял в прихожей, не решаясь войти.

— Заходите, — сказала я, не открывая глаз. — Вы тоже.

Он прошёл на кухню, сел за стол. Я слышала, как он говорит с Кристиной, как Инга наливает чай, как звякают чашки. Это были обычные звуки, нормальные, человеческие, и они возвращали меня к жизни.

— Оль, — Кристина присела рядом со мной. — Чай будешь?

— Буду, — я открыла глаза и села.

На кухне было тепло, пахло чаем и мандаринами — Лера снова привезла. Андрей сидел за столом, держа в руках чашку, и смотрел на меня. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое. Понимание.

— Спасибо, — сказала я. — Что приехали. Что были рядом.

— Не за что, — он покачал головой. — Я же сказал: я рядом.

— Но вы не обязаны. Мы даже не знакомы.

— Мы знакомы, — он посмотрел на меня серьёзно. — И я считаю, что обязан. Не потому, что я виноват в аварии. А потому, что я... я хочу быть рядом. Потому что вы...

Он не договорил.

— Потому что я? — переспросила я.

— Потому что вы — это вы, — сказал он. — Потому что я не могу представить, что вы проходите через это одна. Потому что вы...

Он замолчал, и в его глазах я увидела то, что боялась увидеть. То, что не могла принять. То, что было слишком рано. Слишком сложно. Слишком... неправильно.

— Не надо, — сказала я. — Пожалуйста. Не сейчас.

— Хорошо, — он кивнул. — Не сейчас.

Мы пили чай, и я чувствовала его взгляд на себе — тёплый, осторожный, как прикосновение. Он не давил, не настаивал, не пытался что-то доказать. Он просто был рядом.

— Оля, — Кристина взяла меня за руку. — Может, тебе лечь? Ты выглядишь...

— Уставшей? — я усмехнулась. — Я знаю.

— Не только уставшей. Ты... ты вымотана.

— Я в порядке, — я отняла руку. — Я должна быть в порядке.

— Не должна, — сказал Андрей. — Вы не должны быть в порядке. Вы имеете право быть вымотанной, злой, напуганной. Вы имеете право на всё, что чувствуете.

— А если я ничего не чувствую? — спросила я. — Если внутри пустота?

— Значит, вы устали, — он посмотрел мне в глаза. — И вам нужно отдохнуть.

— Я не могу отдыхать. Не сейчас.

— Тогда просто... позвольте себе не быть сильной. Хотя бы сегодня.

Я смотрела на него, и впервые за десять дней я позволила себе расслабиться. Не сдаться. Не перестать надеяться. Просто — расслабиться.

— Останьтесь, — сказала я. — Пожалуйста. Останьтесь сегодня.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность?

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь.

Кристина и Инга переглянулись. Я видела, что они хотят что-то сказать, но не стали. Они просто допили чай, собрали посуду и ушли в гостиную, оставив нас на кухне вдвоём.

— Вы не обязаны, — сказала я. — Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя...

— Обязанным? — он усмехнулся. — Ольга, я здесь не потому, что обязан. Я здесь, потому что хочу быть. Потому что не могу представить, что вы сейчас одна.

— Я не одна, — я кивнула в сторону гостиной. — Со мной Кристина и Инга.

— Они ваши подруги, — он покачал головой. — И они вас любят. Но иногда нужен кто-то, кто не связан с этой болью. Кто может просто... быть рядом.

— И вы думаете, что вы — этот кто-то?

— Я хочу им быть, — сказал он. — Если вы позволите.

Я молчала. Смотрела на него, на его руки, которые лежали на столе, на его лицо, на котором не было ни тени фальши. И я верила ему.

— Хорошо, — сказала я. — Позволяю.

Мы сидели на кухне до полуночи. Говорили о разном — о погоде, о книгах, о фильмах. Он рассказывал о своей работе, о поездках, о том, как оказался в том вечер на той дороге. Я рассказывала о подругах, о нашей дружбе, о том, как мы познакомились. Мы не говорили о поисках. Не говорили о самолёте. Не говорили о том, что будет завтра. Мы просто были рядом.

Когда часы пробили двенадцать, я зевнула.

— Вам нужно спать, — сказал Андрей.

— Не хочу, — я покачала головой. — Если я усну, завтра наступит быстрее. А я не хочу, чтобы завтра наступало.

— Завтра всё равно наступит, — он посмотрел на меня. — Но вы можете встретить его отдохнувшей.

— А если я увижу сон? — спросила я. — Если я увижу их? Или... не увижу?

— Тогда я буду рядом, — сказал он. — Если вы разрешите.

Я посмотрела на него. На его глаза, в которых не было ничего, кроме желания помочь. На его руки, которые лежали на столе, сильные, уверенные. На его лицо, которое за эти дни стало для меня таким знакомым.

— Оставайтесь, — сказала я. — Пожалуйста.

Он кивнул.

Я легла на диван, а он сел в кресло рядом. Кристина и Инга ушли в спальню, оставив нас одних. В комнате было темно, только свет из кухни падал на пол узкой полосой.

— Не уходите, — прошептала я.

— Не уйду, — ответил он.

Я закрыла глаза и почувствовала, как он взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми, спокойными. Я сжала их и не отпускала.

Впервые за десять дней я позволила себе быть слабой.

Впервые за десять дней я позволила себе принять помощь.

Впервые за десять дней я заснула с мыслью, что, возможно, всё будет хорошо. Не потому, что я верила в чудо. А потому, что я не была одна.

Я проснулась оттого, что кто-то гладил меня по руке.

Сначала я не поняла, где нахожусь. Сознание возвращалось медленно, с неохотой, будто не хотело впускать меня в новый день. Я чувствовала тепло — не только от одеяла, но и от чего-то ещё. Какого-то присутствия. Какого-то спокойствия, которого не было здесь уже очень давно.

А потом я открыла глаза.

Андрей сидел в кресле, всё в той же позе, что и вчера. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, дыхание ровное и глубокое. Он спал. Спал в неудобной позе, в кресле, которое было слишком маленьким для его роста, с моей рукой, зажатую в своей.

Я смотрела на него, и в голове медленно, как тяжёлый вал, прокручивались события вчерашнего дня. Встреча в авиакомпании. Новости о приостановке поисков. Моя истерика. Его машина. Его плечо, в которое я плакала. Его голос, который говорил: «Я рядом».

И сейчас он был здесь.

Он остался.

Всю ночь.

Я осторожно высвободила руку, стараясь не разбудить его. Но он всё равно проснулся — открыл глаза, посмотрел на меня, и на его лице появилась та самая мягкая, спокойная улыбка, от которой у меня сжалось сердце.

— Доброе утро, — сказал он, и голос его был хриплым со сна.

— Доброе, — ответила я, и мой голос прозвучал глухо.

Я села на диване, поправила волосы, одёрнула свитер. В комнате было светло — солнце пробивалось сквозь шторы, и снег за окном искрился так ослепительно, что глазам было больно.

— Вы спали? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Немного, — он потянулся, и я заметила, как напряжены его плечи — видимо, кресло было действительно неудобным. — Вы как?

— Нормально, — я отвела взгляд. — Спасибо, что остались.

— Я же обещал.

Мы замолчали. Тишина была какой-то странной — не той тяжёлой, полной ожидания тишиной, к которой я привыкла за эти дни. А другой. Напряжённой. Неловкой.

— Я, наверное, пойду, — сказал Андрей, поднимаясь. — Вам нужно отдохнуть.

— Да, — я встала следом. — Спасибо ещё раз.

— Не за что.

Он надел пальто, поправил воротник. Я стояла рядом, сцепив руки за спиной, и не знала, куда деть глаза. Всё в этом утре было неправильным. Неправильным — его присутствие здесь. Неправильным — то, как я чувствовала себя. Неправильным — то, что я чувствовала.

— Ольга, — он повернулся ко мне. — Если что-то понадобится, звоните. В любое время.

— Хорошо, — я кивнула.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, будто хотел что-то добавить, но не стал. Просто кивнул и вышел.

Дверь закрылась, и я прислонилась к стене, чувствуя, как колотится сердце.

Что это было?

Почему мне было так трудно смотреть ему в глаза? Почему я чувствовала себя виноватой? Почему внутри меня всё дрожало, будто я сделала что-то неправильное?

— Оль? — Кристина вышла из спальни, закутанная в халат. — Он ушёл?

— Ушёл.

— Как ты?

— Нормально.

— Врёшь, — она подошла ко мне, заглянула в лицо. — Ты выглядишь... растерянной.

— Я не растеряна, — я отстранилась и прошла на кухню. — Я просто... не выспалась.

Кристина не поверила, но спорить не стала. Она села за стол, налила себе чай, посмотрела на меня.

— Оль, — сказала она. — Ты вчера... ты разревелась у него на плече. А потом попросила остаться. И он остался. Всю ночь. В кресле.

— И что? — я села напротив неё.

— И то, что это не просто «помощь пострадавшей», — Кристина смотрела на меня в упор. — Это что-то большее.

— Ничего там нет, — я взяла кружку, чтобы занять руки. — Он просто... он был рядом. Я была слабой. Вот и всё.

— Ты никогда не бываешь слабой, — Кристина покачала головой. — Ни перед кем. А перед ним — позволила.

— Потому что я устала, — мой голос зазвучал резче, чем я хотела. — Потому что они сказали, что поиски остановлены. Потому что я не спала десять дней. Потому что... потому что мне нужна была поддержка. И он её дал. Всё.

— Оль, — Кристина взяла меня за руку. — Ты можешь себе в этом признаться. Это не стыдно. Ты имеешь право на чувства.

— Нет, — я выдернула руку. — Не имею. Не сейчас. Не тогда, когда мои подруги там, в океане, а я здесь... я здесь...

Я не договорила.

— Что ты здесь? — спросила Кристина. — Живёшь? Чувствуешь? Дышишь?

— Я здесь, а их нет, — я смотрела на неё, и в моих глазах было то, что я не могла выразить словами. — Я здесь, а они, возможно, никогда не вернутся. И я... я не могу позволить себе чувствовать что-то к нему. Не могу. Это будет предательством.

— Предательством? — Кристина удивилась. — Оль, какое предательство? Ты не предаёшь их тем, что...

— Тем, что я позволяю себе жить? — я встала. — Тем, что я позволяю себе думать о ком-то, кроме них? Тем, что я...

Я замолчала, потому что поняла: я говорю то, что думала все эти дни, но никогда не произносила вслух.

— Я не могу, Крис, — сказала я тихо. — Я не могу. Каждый раз, когда я думаю о нём, я чувствую себя виноватой. Каждый раз, когда он рядом, мне кажется, что я предаю их. Что я забываю о них. Что я...

— Что ты начинаешь жить, — закончила Кристина. — И это нормально, Оль. Это абсолютно нормально.

— Нормально? — я усмехнулась. — Нормально — чувствовать что-то к мужчине, который чуть не убил нас, когда мои подруги пропали без вести?

— Он не чуть не убил нас, — возразила Кристина. — Была авария. Он виноват, да. Но он не хотел нам зла. И потом, он помогает. Реально помогает. Он не просто «чувствует вину». Он делает.

— Это не имеет значения, — я покачала головой. — Не имеет значения, что он чувствует. Не имеет значения, что я чувствую. Сейчас не время.

— А когда будет время? — спросила Кристина. — Когда их найдут? А если...

Она не договорила.

— Если их не найдут? — закончила я. — Тогда я буду ждать. Всегда. Я не перестану ждать. Даже если пройдут годы. Даже если все скажут, что их нет. Я буду ждать. И у меня не будет времени на... на это.

— На что — «на это»? — Кристина посмотрела на меня. — На жизнь? На чувства? На то, чтобы быть счастливой?

— На то, чтобы быть счастливой, когда они, возможно, страдают, — я села обратно. — Да. Не будет.

Мы замолчали. Кристина смотрела на меня, и в её глазах была боль — не только за пропавших подруг, но и за меня.

— Ты не права, — сказала она наконец. — Я понимаю, почему ты так думаешь. Но ты не права.

— Может быть, — я взяла телефон, который лежал на столе. — Но я не могу иначе.

Я открыла чат с Андреем. Посмотрела на его сообщения — десятки за эти дни. «Как вы?», «Держитесь», «Я рядом», «Если что-то понадобится — звоните». Я перечитывала их и чувствовала, как внутри меня всё сжимается.

Он был хорошим. Слишком хорошим. Слишком внимательным. Слишком... нужным.

И именно поэтому я должна была его отпустить.

Я начала печатать.

«Андрей, спасибо вам за всё. За помощь, за поддержку, за то, что были рядом вчера. Но я думаю, нам нужно прекратить общение. Мне нужно время. Мне нужно...»

Я стёрла последнюю фразу. Написала снова.

«Я не могу сейчас... я не могу чувствовать. Я не могу быть... я не могу. Простите».

Стёрла.

«Андрей, мне кажется, мы зашли слишком далеко. Вы мне помогаете, я это ценю. Но я не могу позволить себе... не могу позволить себе то, что я чувствую. Это неправильно. Простите, но нам лучше не общаться».

Я смотрела на эти слова, и каждое из них было как нож. Я знала, что делаю больно ему. И себе. Но я не могла иначе.

Отправила.

Телефон завибрировал через минуту. Потом через две. Потом через пять. Я не смотрела. Я поставила его на беззвучный и убрала в карман.

— Ты написала ему? — спросила Кристина.

— Да.

— Что?

— Что нам лучше не общаться.

Кристина вздохнула.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Оль, — она взяла меня за руку. — Ты делаешь ошибку.

— Может быть, — я не отняла руку, но и не сжала в ответ. — Но это моя ошибка.

Я просидела на кухне до обеда. Кристина и Инга — которая проснулась позже — суетились вокруг, готовили еду, делали вид, что ничего не случилось. Но я видела, как они переглядываются, как шепчутся, когда думают, что я не слышу.

Я не обижалась. Я знала, что они волнуются. Но я не могла им объяснить то, что чувствовала. Не могла сказать, что каждое сообщение от Андрея, каждый его звонок, каждая его попытка быть рядом заставляли меня чувствовать себя предательницей. Не могла сказать, что когда я думала о нём — о его глазах, о его голосе, о его руках, которые держали меня вчера, — мне казалось, что я забываю о них. О Маше, о Жене, о Даше. О тех, кто был для меня важнее всех на свете.

И я не могла этого допустить.

После обеда я достала телефон. На экране было три пропущенных звонка от Андрея и несколько сообщений.

Я открыла их.

«Ольга, я понимаю. Не буду вас беспокоить».

«Но если вы передумаете — вы знаете, как меня найти».

«Берегите себя».

Я прочитала эти сообщения раз, другой, третий. В них не было обиды. Не было попыток меня переубедить. Только принятие. Только спокойствие. Только... доброта.

Это было хуже, чем если бы он злился.

Я закрыла чат, заблокировала его номер.

Потом разблокировала.

Потом снова заблокировала.

Потом убрала телефон в карман и вышла на кухню, где Кристина и Инга пили чай.

— Всё, — сказала я, садясь за стол. — Я приняла решение. И это решение правильное.

— Если ты так считаешь, — Инга пожала плечами. — Но знаешь... он был хорошим помощником.

— Я справлюсь без него, — сказала я. — Мы справлялись до него. Справимся и после.

— Справлялись, — согласилась Кристина. — Но с ним было легче.

— Легче? — я усмехнулась. — С ним было... неправильно.

— Почему неправильно? — спросила Инга. — Потому что он тебе нравится?

— Потому что я не имею права, — я посмотрела на неё. — Потому что мои подруги пропали. Потому что я должна думать о них, а не о... не о нём.

— Оль, — Инга вздохнула. — Ты думаешь о них каждую секунду. Ты не спишь, не ешь, не живёшь. Ты делаешь всё, что можешь. Но ты имеешь право на что-то ещё. На чувства. На поддержку. На...

— На жизнь? — я закончила за неё. — Все вы мне это говорите. Но никто не может объяснить, как можно жить, когда они там. Когда я не знаю, живы они или нет. Когда я не знаю, увидят ли они когда-нибудь свои семьи, своих подруг, свою жизнь. Как можно жить, зная, что они, возможно, никогда не вернутся?

— А как можно не жить? — спросила Кристина. — Как можно просто... остановиться? Замереть? Перестать чувствовать?

— Можно, — сказала я. — Я уже.

— Ты врёшь, — Кристина покачала головой. — Ты чувствуешь. Ты чувствуешь боль. Ты чувствуешь страх. Ты чувствуешь вину. И ты чувствуешь что-то к нему. И это нормально.

— Нет, — я встала. — Не нормально. И я не позволю себе это.

Я вышла из-за стола и ушла в спальню, закрыв за собой дверь.

Следующие два дня я провела в каком-то странном, липком оцепенении. Я делала то, что должна была делать: встречалась с родителями, звонила в авиакомпанию, следила за новостями. Но внутри меня была пустота. Пустота, которую я сама создала, вырезав из своей жизни всё, что могло меня отвлечь.

Я не отвечала на сообщения Андрея. Я не читала их. Я видела, что он пишет, но не открывала. Я знала, что если открою, если прочитаю его слова — «как вы?», «держитесь», «я рядом», — я не выдержу. Я сорвусь. Я позволю себе ту слабость, которую не могла позволить.

И я не могла этого сделать.

Не могла.

— Оль, — Кристина зашла в спальню вечером второго дня. — Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Да, — я не стала спорить. — Вру.

— Может, стоит... — она начала, но я перебила.

— Не стоит. Я приняла решение.

— Решение — это хорошо, — Кристина села на кровать рядом со мной. — Но иногда решения бывают неправильными.

— Это правильное.

— Ты уверена?

— Уверена.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты знаешь, что он звонил? — спросила она. — Мне. Инге. Спрашивал, как ты. Говорил, что не будет беспокоить, но переживает.

Я молчала.

— Он сказал, что понимает, почему ты так поступила, — продолжила Кристина. — Сказал, что не обижается. Сказал, что будет ждать, если ты передумаешь.

— Я не передумаю, — я сжала пальцы. — Не передумаю.

— Хорошо, — Кристина встала. — Твоё право.

Она вышла, а я осталась одна.

Я смотрела в потолок и думала о том, что сделала. Я оттолкнула человека, который хотел помочь. Который был рядом. Который... который был мне небезразличен.

Но я не могла иначе.

Не могла.

Потому что каждое утро я просыпалась с мыслью о них. Каждую ночь я засыпала с молитвой, чтобы они вернулись. И между этими мыслями, между этими молитвами, не было места для него.

Не было.

Я взяла телефон, открыла чат с Андреем. Последнее сообщение было отправлено вчера вечером:

«Ольга, я знаю, что вы не читаете мои сообщения. Но я всё равно буду писать. Не потому, что надеюсь на ответ. А потому, что хочу, чтобы вы знали: я рядом. Всегда. Если передумаете — я здесь».

Я прочитала это сообщение пять раз. Потом удалила чат.

Потом восстановила.

Потом снова удалила.

Потом положила телефон на тумбочку и закрыла глаза.

Я не спала. Я лежала в темноте и слушала, как бьётся моё сердце. Оно билось ровно, спокойно, будто ничего не случилось. Будто я не вырезала из своей жизни человека, который стал для меня важнее, чем я хотела признать.

— Глупая, — прошептала я в темноту. — Глупая, глупая, глупая.

Я не знала, кого называла глупой — себя или его.

Или всех нас.

На третий день я проснулась с мыслью, что сделала правильно.

На четвёртый — с мыслью, что, возможно, ошиблась.

На пятый — я уже не знала, что думать.

Я продолжала жить. Или делать вид, что живу. Встречи с родителями, звонки в авиакомпанию, новости, которые не приносили ничего нового. Поиски всё ещё были приостановлены. Погода в районе крушения не улучшалась. Никаких обломков, никаких следов, никаких зацепок.

Мы ждали. Ждали, когда погода наладится. Ждали, когда поиски возобновятся. Ждали чуда, которое, возможно, никогда не случится.

И в этом ожидании не было места для него.

Не было.

Но по ночам, когда я оставалась одна, я думала о нём. О его глазах. О его голосе. О его руках, которые держали меня в ту ночь. О его словах: «Я рядом».

И я плакала.

Плакала о них. И о нём.

О том, что не могу позволить себе чувствовать.

О том, что боюсь.

О том, что, возможно, теряю что-то важное.

Но я не могла иначе.

Не могла.

— Оль, — Кристина зашла в спальню в очередной вечер. — Ты спишь?

— Нет.

Она легла рядом, как в детстве.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — начала она. — Ты можешь не слушать. Можешь сделать вид, что я ничего не говорила. Но я скажу.

— Говори.

— Ты неправа насчёт него, — сказала она. — Ты неправа, что оттолкнула его. И ты неправа, что считаешь, будто чувства к нему — это предательство.

— Крис...

— Дай договорить, — она перебила меня. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что тебе кажется, будто если ты позволишь себе быть счастливой, то перестанешь их ждать. Но это не так. Ты не перестанешь. Ты никогда не перестанешь. Мы все не перестанем. Но мы не можем остановить свою жизнь. Они бы не хотели, чтобы мы остановились.

— Откуда ты знаешь, что они бы не хотели? — спросила я.

— Потому что я знаю их, — Кристина повернулась ко мне. — Потому что если бы мы были на их месте, мы бы не хотели, чтобы они перестали жить. Мы бы хотели, чтобы они были счастливы. Чтобы они любили. Чтобы они...

— Не надо, — я закрыла глаза. — Пожалуйста, не надо.

— Хорошо, — она вздохнула. — Не буду.

Мы лежали в темноте, и я думала о её словах. О том, что они бы не хотели, чтобы я остановилась. О том, что они бы хотели, чтобы я была счастлива.

Но я не знала, как можно быть счастливой, когда их нет.

Я не знала.

И поэтому я продолжала ждать.

Ждать, когда они вернутся.

Ждать, когда я смогу простить себя.

Ждать, когда я смогу позволить себе чувствовать.

И это ожидание было бесконечным.

Прошла неделя.

Неделя без Андрея. Неделя без его сообщений, без его звонков, без его тихого «я рядом». Неделя, в которую я научилась заново дышать, заново жить, заново делать вид, что всё в порядке.

Это было тяжело. Тяжелее, чем я думала.

Каждое утро я просыпалась с мыслью о нём — и сразу же заставляла себя думать о другом. О поисках, которые всё ещё были приостановлены. О родителях, которые приходили каждый день. О новостях, которые не приносили ничего нового. О всём, что угодно, только не о нём.

Но по ночам, когда город засыпал, а квартира погружалась в тишину, я думала. Думала о том, что сказала ему. О том, как оттолкнула. О том, правильно ли поступила.

И не находила ответа.

В пятницу, на двенадцатый день после исчезновения самолёта, Кристина предложила встретиться с Ингой в кафе.

— Нам нужно выйти из дома, — сказала она, глядя на меня с той настойчивостью, которую я уже научилась распознавать. — Мы сидим здесь уже две недели. Это ненормально.

— А что нормально? — спросила я. — То, что наши подруги пропали? То, что мы не знаем, живы они или нет? То, что...

— Оль, — Кристина перебила меня. — Я не предлагаю пойти в клуб. Я предлагаю выпить кофе в тихом месте, где нет никого, кроме нас. Поговорить. Подышать. Хотя бы час.

Я хотела отказаться. Хотела сказать, что не могу, что не хочу, что у меня нет сил. Но посмотрела на Кристину — на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как она держится, хотя внутри, наверное, так же пусто, как и у меня, — и согласилась.

— Хорошо, — сказала я. — Час.

Мы выбрали маленькое кафе в нашем районе — тихое, полупустое, с мягкими креслами и приглушённым светом. Такое место, где можно было говорить негромко и чувствовать себя в безопасности.

Инга уже ждала нас. Она сидела за столиком у окна, сжимая в руках чашку кофе, и смотрела на улицу, где падал снег. Когда мы вошли, она обернулась, и я увидела её лицо — уставшее, осунувшееся, но с каким-то новым, незнакомым мне выражением.

— Привет, — сказала она, вставая, чтобы обнять нас. — Как вы?

— Нормально, — ответила я, и это слово стало моей мантрой за последние дни.

— Врёшь, — Инга усмехнулась. — Но я тоже. Садитесь, я заказала нам кофе.

Мы сели. Официант принёс три чашки — ароматный, свежесваренный кофе, от которого пахло теплом и уютом, и это было так не похоже на нашу реальность, что у меня перехватило дыхание.

— Я смотрела новости сегодня утром, — сказала Инга, делая глоток. — Поиски всё ещё приостановлены. Погода не улучшается. Говорят, что активная фаза может возобновиться не раньше чем через неделю.

— Через неделю, — повторила Кристина. — Это значит, что они не будут их искать ещё неделю.

— Да, — Инга кивнула. — Но есть и хорошие новости. Международная группа экспертов подключилась к анализу данных. Они изучают все возможные версии — от технической неисправности до...

Она замолчала.

— До чего? — спросила я.

— До теракта, — сказала Инга тихо. — Но это маловероятно. Пока нет никаких доказательств.

Мы молчали. Слова «теракт» прозвучали как приговор, хотя мы знали, что это всего лишь одна из версий. Но само её существование было страшным.

— Я звонила в авиакомпанию вчера, — сказала Кристина. — Они говорят, что подготовили компенсационные пакеты для семей. Хотят, чтобы мы подписали документы.

— Документы? — я удивилась. — Какие документы?

— Те, которые освобождают их от ответственности, — Кристина усмехнулась. — Они хотят, чтобы мы согласились на выплаты и закрыли вопрос.

— И кто-то соглашается? — спросила я.

— Некоторые, — Кристина пожала плечами. — Людям нужны деньги. Кому-то на похороны, кому-то на жизнь. Не все могут ждать.

— А мы можем? — спросила Инга.

Мы посмотрели друг на друга.

— Мы можем, — сказала я. — Мы будем ждать. Сколько понадобится.

— Согласна, — кивнула Инга. — Я уже сказала родителям, чтобы ничего не подписывали. Адвокат Воронов тоже сказал, что спешить не стоит.

— Как он, кстати? — спросила Кристина. — Помогает?

— Да, — Инга кивнула. — Он подготовил все документы для международного запроса. Говорит, что если поиски не возобновятся в ближайшее время, мы можем обратиться в Европейский суд по правам человека.

— В Европейский суд? — я удивилась. — Это серьёзно.

— Это дорого, — поправила Инга. — Но у нас есть... у нас есть средства. Частично. Адвокат сказал, что можно привлечь спонсоров.

— Спонсоров? — Кристина подняла бровь. — Каких спонсоров?

— Не знаю, — Инга пожала плечами. — Благотворительные фонды, например. Или... или частные лица.

Она посмотрела на меня, и я поняла, кого она имеет в виду.

— Не смотри на меня, — сказала я. — Я с ним больше не общаюсь.

— Я знаю, — Инга кивнула. — Кристина мне рассказала.

— И что ты думаешь? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Инга помолчала. Она смотрела на свою чашку, водила пальцем по её краю, собираясь с мыслями.

— Я думаю, что ты сделала правильно, — сказала она наконец.

— Что? — Кристина удивилась. — Инга, ты серьёзно?

— Серьёзно, — Инга подняла голову. — Оль, я понимаю, почему ты его оттолкнула. И я думаю, что ты права.

— Почему? — спросила я, хотя внутри меня что-то болезнно сжалось от её слов.

— Потому что сейчас не время, — сказала Инга. — Потому что наши подруги пропали, и мы не знаем, что с ними. Потому что если мы начнём думать о... о чём-то другом, мы перестанем делать то, что должны. Искать. Ждать. Бороться.

— Но мы не перестанем, — возразила Кристина. — Мы не перестанем искать и ждать, даже если...

— Если что? — Инга посмотрела на неё. — Если Оля позволит себе чувствовать? Если она будет счастлива? Крис, ты понимаешь, что это значит? Если она будет счастлива, когда они там, в океане, возможно...

Она не договорила.

— Возможно, они мертвы? — закончила Кристина. — Ты это хотела сказать?

Инга молчала.

— Я не знаю, живы они или нет, — сказала Кристина. — Никто не знает. Но я знаю, что они бы не хотели, чтобы мы страдали. Они бы не хотели, чтобы мы перестали жить.

— Откуда ты знаешь? — спросила Инга, и в её голосе прозвучала такая боль, что у меня сжалось сердце. — Откуда ты знаешь, чего бы они хотели? Их нет. Мы не знаем, вернутся они или нет. Мы не знаем ничего. И мы не имеем права... не имеем права быть счастливыми, когда они...

— Когда они что? — Кристина повысила голос. — Когда они, возможно, страдают? Когда они, возможно, никогда не вернутся? Инга, если мы будем думать так, мы никогда не сможем жить. Никогда.

— А мы и не должны, — Инга посмотрела на неё. — Мы не должны жить, пока они не вернутся. Пока мы не узнаем, что с ними. Пока...

— Пока что? — Кристина встала. — Пока мы не сойдём с ума? Пока мы не разрушим себя? Пока мы не потеряем всё, что у нас есть?

— Девушки, — я взяла Кристину за руку, потянула обратно на стул. — Не надо. Пожалуйста, не надо.

Они замолчали. В кафе было тихо — только тихая музыка играла где-то на заднем плане, и снег за окном падал на подоконник, таял, стекал по стеклу.

— Я не знаю, что правильно, — сказала я. — Я не знаю, должна ли я... должна ли я允许 себе чувствовать. Я не знаю, предательство это или нет. Я знаю только, что мне больно. Больно без них. И больно без него.

— Без него? — Инга посмотрела на меня. — Ты скучаешь по нему?

Я помолчала.

— Скучаю, — призналась я. — И это меня пугает. Потому что я не должна. Потому что я не могу. Потому что если я скучаю по нему, значит, я...

— Что? — спросила Кристина.

— Значит, я смирилась, — я посмотрела на неё. — Значит, я приняла, что они не вернутся. А я не хочу принимать. Я хочу верить. Я хочу ждать. Я хочу...

— Ты хочешь жить, — сказала Кристина. — И это нормально.

— Нет, — покачала головой Инга. — Не нормально. Не сейчас.

— А когда? — спросила Кристина. — Через месяц? Через год? Через десять лет? Инга, мы не знаем, сколько это продлится. Мы не знаем, найдут ли их когда-нибудь. Мы не знаем ничего. И если мы будем ждать, пока всё станет ясно, мы можем ждать вечность.

— И что ты предлагаешь? — Инга посмотрела на неё. — Чтобы Оля бросилась в объятия к этому... этому типу, который чуть не убил её? Который...

— Который помогает, — перебила Кристина. — Который рядом. Который...

— Который чувствует себя виноватым, — закончила Инга. — И пытается искупить вину. Ты думаешь, это любовь? Ты думаешь, он действительно заботится о ней? Или ему просто нужно успокоить свою совесть?

— А тебе какая разница? — Кристина повысила голос. — Даже если он искупает вину — какая разница, если он реально помогает? Если он рядом? Если...

— Если он манипулирует ею? — Инга тоже повысила голос. — Если он использует её слабость, чтобы...

— Хватит! — я стукнула кулаком по столу, и чашки подпрыгнули. — Хватит!

Они замолчали, глядя на меня.

Я смотрела на них — на Кристину, которая всегда была на моей стороне, на Ингу, которая всегда думала головой, а не сердцем, — и чувствовала, как внутри меня всё разрывается на части.

— Вы обе мои подруги, — сказала я. — Вы обе хотите как лучше. Но вы не знаете, что лучше. Потому что я сама не знаю.

Я провела рукой по лицу.

— Я не знаю, почему он помогает, — продолжила я. — Может быть, из чувства вины. Может быть, потому что он действительно... действительно неравнодушен. Я не знаю. Я знаю только, что когда он рядом, мне легче. Когда он говорит «я рядом», я верю. Когда он...

Я замолчала.

— Когда он что? — спросила Кристина.

— Когда он держит меня за руку, я чувствую, что не одна, — сказала я. — И это... это пугает меня больше всего. Потому что я не должна чувствовать себя не одной. Я должна чувствовать боль. Я должна ждать. Я должна...

— Должна? — Кристина взяла меня за руку. — Оль, кто сказал, что ты должна? Кто установил эти правила?

— Я сама, — ответила я. — Я не могу иначе.

— Можешь, — Кристина сжала мою руку. — Ты можешь позволить себе быть счастливой. Даже сейчас. Даже когда они...

— Не сейчас, — сказала Инга, и голос её был тихим, но твёрдым. — Не сейчас, Крис. Не тогда, когда мы даже не знаем, живы они или нет.

— А если они не живы? — спросила Кристина. — Если они никогда не вернутся? Ты хочешь, чтобы Оля ждала вечность? Чтобы она никогда...

— Если они не вернутся, — Инга посмотрела на неё, — тогда у нас будет вся оставшаяся жизнь, чтобы оплакивать их. И чтобы учиться жить заново. Но сейчас, когда ещё есть надежда, когда ещё есть шанс... сейчас мы не имеем права отвлекаться. Не имеем права...

— На что? — спросила Кристина. — На жизнь? На чувства? На то, чтобы быть людьми?

— На то, чтобы сдаться, — сказала Инга. — Если мы начнём жить, будто их нет, мы предадим их. Мы предадим надежду.

— А если мы не начнём жить, мы предадим себя, — сказала Кристина.

Они смотрели друг на друга, и я чувствовала, как между ними натягивается нить — тонкая, хрупкая, готовая лопнуть в любую секунду.

— Хватит, — сказала я. — Хватит спорить. Вы обе правы. И вы обе неправы. Я не знаю, что правильно. Я не знаю, что я должна делать. Я знаю только, что я не могу... не могу забыть о них. Не могу перестать ждать. Не могу...

Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.

— И не надо, — Кристина обняла меня. — Не надо забывать. Не надо переставать ждать. Просто... просто не надо переставать жить.

— Она права, — неожиданно сказала Инга. Я подняла голову и посмотрела на неё. Она сидела, сцепив руки на столе, и лицо её было бледным, но спокойным. — Ты не должна переставать жить. Но ты должна быть осторожна.

— С чем? — спросила я.

— С ним, — Инга посмотрела мне в глаза. — Он хороший помощник. Но ты не знаешь, кто он на самом деле. Ты не знаешь, что у него на уме. Ты не знаешь, почему он так настойчив. И ты не знаешь, что будет, когда... когда всё закончится.

— Когда всё закончится? — я не поняла.

— Когда найдут самолёт, — сказала Инга. — Когда мы узнаем, что случилось. Когда эта неопределённость закончится. Что тогда? Он останется? Или исчезнет, как только перестанет чувствовать себя виноватым?

Я молчала.

— Я не говорю, что он плохой, — продолжила Инга. — Я говорю, что ты уязвима. И ты можешь принять желаемое за действительное. Ты можешь поверить в то, чего нет. А потом, когда всё закончится, тебе будет ещё больнее.

— А если не закончится? — спросила Кристина. — Если их не найдут? Если эта неопределённость будет длиться годами?

— Тогда ей тем более не нужны иллюзии, — сказала Инга. — Ей нужна реальная поддержка. А не... не попытка искупить вину.

— А ты уверена, что это только попытка искупить вину? — спросила Кристина. — Ты видела, как он на неё смотрит? Ты слышала, как он говорит? Это не... это не просто «извините».

— А что? — Инга подняла бровь. — Любовь с первого взгляда? В сказки веришь?

— Я верю в людей, — сказала Кристина. — Я верю, что он искренен. И я верю, что Оля заслуживает счастья. Даже сейчас. Даже в этом аду.

— Она заслуживает правды, — сказала Инга. — А не иллюзий.

— А ты знаешь, что правда? — спросила Кристина.

— Никто не знает, — ответила Инга. — Поэтому нужно быть осторожной.

Я слушала их, и в голове у меня был туман.

Они обе были правы. И обе были неправы. Кристина видела сердцем — и верила в лучшее. Инга видела головой — и предостерегала от ошибок. А я... я была между ними. Между надеждой и страхом. Между желанием чувствовать и необходимостью быть сильной.

— Я не знаю, что делать, — сказала я. — Я не знаю, правильно ли я поступила, оттолкнув его. Я не знаю, стоит ли... стоит ли дать ему шанс. Я не знаю ничего.

— Тогда не делай ничего, — сказала Инга. — Не торопись. Посмотри. Подумай. Когда будет время — тогда и решишь.

— А если время не придёт? — спросила Кристина. — Если он уйдёт? Если надоест ждать?

— Значит, не тот, — пожала плечами Инга. — Если он действительно искренен, он подождёт. Если нет — значит, и не нужно.

— Это жестоко, — сказала Кристина. — Заставлять человека ждать, когда ты сама не знаешь, чего хочешь.

— А что лучше? — спросила Инга. — Скакать в омут с головой, а потом разбираться? Оль, — она посмотрела на меня. — Ты сильная. Ты справишься. Справишься и без него. Если он нужен — он будет рядом. Если нет — значит, не судьба.

Я смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего я не видела раньше. Какая-то твёрдость. Какая-то решимость. Будто она знала что-то, чего не знали мы.

— Инга, — спросила я. — Ты говоришь так, будто сама через это прошла.

Она помолчала. Посмотрела в окно, на снег, который всё падал и падал.

— Может быть, — сказала она. — Может быть, прошла.

— И что случилось? — спросила Кристина.

— Ничего, — Инга усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — Я выбрала работу. А он... он не стал ждать.

Мы замолчали. Я смотрела на Ингу и впервые за всё время видела в ней не просто надёжную, сильную подругу, а человека, который тоже умел чувствовать, тоже умел бояться, тоже умел ошибаться.

— И ты жалеешь? — спросила я.

— Жалею, — она повернулась ко мне. — Поэтому и говорю: не торопись. Но и не отталкивай, если он действительно тебе нужен. Потому что потом может быть поздно.

— А если я ошибусь? — спросила я. — Если поверю, а он...

— Тогда ты будешь знать, что попробовала, — сказала Инга. — Что не испугалась. Что не отступила. Это лучше, чем жить с мыслью «а что было бы, если».

Я смотрела на неё, и в голове медленно, как туман после дождя, рассеивалась путаница. Я не знала, что делать. Но я знала, что не хочу жалеть. Не хочу думать «а что было бы, если». Не хочу потерять то, что могло бы быть важным.

— Я позвоню ему, — сказала я. — Не сейчас. Но... позвоню.

— Когда? — спросила Кристина.

— Когда буду готова, — я посмотрела на неё. — Когда пойму, что хочу. Когда перестану бояться.

— А если не перестанешь? — спросила Инга.

— Перестану, — сказала я. — Я должна.

Мы допили кофе и вышли на улицу. Снег перестал, и город выглядел чистым, белым, почти красивым. Я смотрела на заснеженные улицы, на редких прохожих, на витрины магазинов, которые уже начали украшать к Рождеству, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется.

— Я пойду, — сказала Инга, обнимая нас. — Мне нужно к адвокату. Документы подготовил.

— Ты уверена, что хочешь этим заниматься? — спросила Кристина. — Может, я могу...

— Нет, — Инга покачала головой. — Я начала — я закончу. И потом, это помогает. Делать хоть что-то. Не сидеть сложа руки.

— Мы с тобой, — сказала я. — Если что-то понадобится — звони.

— Знаю, — она улыбнулась — впервые за долгое время. — Вы у меня есть. Это главное.

Она ушла, а мы с Кристиной остались на улице. Снег хрустел под ногами, мороз щипал щёки, и воздух был таким чистым, что кружилась голова.

— Оль, — Кристина взяла меня под руку. — Ты как?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но лучше, чем утром.

— Это хорошо, — она сжала мою руку. — И знаешь... я думаю, Инга права. Не надо торопиться. Но и не надо бояться.

— Я знаю, — я посмотрела на неё. — Я подумаю.

— Подумай, — она кивнула. — А сейчас пойдём домой. Холодно.

Мы пошли по заснеженной улице, и я думала о том, что сказала Инга. О том, что не надо торопиться. О том, что надо быть осторожной. О том, что надо пробовать, если не хочешь жалеть.

Я думала об Андрее. О его глазах, о его голосе, о его руках. О том, как он сказал «я рядом». О том, как он ждал. О том, что он, наверное, всё ещё ждёт.

Я не знала, позвоню ли ему. Не знала, смогу ли. Не знала, готова ли.

Но я знала одно: я не хочу жалеть.

Я думала, что после моего сообщения он исчезнет.

Так делают все нормальные люди, когда им говорят: «Нам лучше не общаться». Они исчезают. Они перестают писать, звонить, напоминать о себе. Они уходят, чтобы не причинять боль. Или чтобы не получать её в ответ.

Андрей не исчез.

В первый день после нашего разговора в кафе с Кристиной и Ингой я вернулась домой и увидела на пороге пакет. Обычный бумажный пакет, перевязанный бечёвкой. Я огляделась — подъезд был пуст, только снег за окном падал на подоконник.

Я открыла пакет. Внутри были продукты: хлеб, молоко, яйца, сыр, фрукты. И маленькая записка, сложенная пополам.

«Знаю, что вы не едите нормально. Пожалуйста, не забывайте о себе. А.»

Я сжала записку в руке и хотела выбросить её вместе с пакетом. Но не выбросила. Почему-то не смогла.

— Что это? — спросила Кристина, выходя из спальни.

— Продукты, — я протянула ей пакет. — Андрей оставил.

— Он был здесь?

— Не знаю. Наверное.

Кристина заглянула в пакет, достала записку, прочитала.

— Мило, — сказала она. — Очень мило.

— Ничего милого, — я забрала у неё записку и сунула в карман. — Это навязчивость.

— Это забота, — поправила Кристина. — Он волнуется.

— Я просила его не общаться со мной.

— А он и не общается, — она пожала плечами. — Он просто оставил продукты. Это не общение.

Я хотела возразить, но не нашла слов. Потому что она была права. Он не звонил, не писал, не пытался поговорить. Он просто... оставил продукты.

Я убрала их в холодильник и постаралась забыть.

На следующий день пакет снова был на пороге.

Я открыла дверь утром, чтобы вынести мусор, и наткнулась на него ногой. Точно такой же — бумажный, перевязанный бечёвкой. Внутри — свежий хлеб, молоко, овощи, кусок курицы. И снова записка.

«Сегодня холодно. Надевайте шапку, когда выходите. А.»

Я усмехнулась. Шапку. Он переживает, надеваю ли я шапку. Как будто это сейчас главное.

— Опять? — Кристина выглянула из кухни.

— Опять.

— И что там?

— Хлеб, молоко, курица. И совет надевать шапку.

Кристина рассмеялась — впервые за долгое время.

— Он заботливый, — сказала она.

— Он навязчивый, — я убрала продукты в холодильник, который за два дня заметно пополнился. — И я не знаю, как заставить его остановиться.

— Может, не надо заставлять? — осторожно предложила Кристина.

— Крис, я просила его...

— Ты просила не общаться, — перебила она. — Он не общается. Он просто оставляет продукты. Это другое.

— Это то же самое, — я закрыла холодильник и повернулась к ней. — Он пытается остаться в моей жизни. А я не хочу.

— Не хочешь? — Кристина посмотрела на меня с сомнением. — Или боишься?

Я не ответила. Потому что не знала правды.

На третий день я проснулась раньше обычного. Выглянула в окно — на улице было темно, только фонари освещали пустой двор. Я спустилась вниз, открыла дверь подъезда.

Пакета не было.

Я выдохнула с облегчением. И тут же почувствовала странное разочарование.

— Глупая, — прошептала я себе. — Сама хотела, чтобы он перестал.

Я поднялась в квартиру, сварила кофе, села на кухне. За окном светало, снег искрился в лучах восходящего солнца. Я смотрела на этот красивый, спокойный пейзаж и думала о том, что сегодня нет пакета. Сегодня он не пришёл.

Может быть, он наконец понял. Может быть, ему надоело. Может быть, он решил, что я не стою его усилий.

Я должна была радоваться. Но почему-то не радовалась.

Весь день я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в подъезде. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо моей двери, сердце замирало в ожидании. Но никто не останавливался. Никто не оставлял пакет.

К вечеру я уже была на взводе. Кристина заметила моё состояние, но ничего не сказала. Только смотрела на меня с пониманием, от которого хотелось спрятаться.

— Он не пришёл, — сказала я наконец, когда мы сидели на кухне и пили чай.

— Кто? — спросила Кристина, хотя прекрасно знала.

— Андрей. Сегодня не было пакета.

— А ты ждала?

— Нет, — слишком быстро ответила я. — Просто заметила.

— Ага, — Кристина усмехнулась. — Просто заметила.

— Не смотри на меня так, — я отвернулась к окну. — Я не ждала. Просто... это было странно. Он приходил два дня, а сегодня нет. Может, что-то случилось.

— Может, он решил, что ты не хочешь его подарков, — сказала Кристина. — Ты же просила.

— Я просила не общаться. А он...

— А он нашёл способ быть рядом, не нарушая твоей просьбы, — закончила Кристина. — И ты к этому привыкла. А теперь его нет, и тебе...

— Мне ничего, — перебила я. — Мне всё равно.

— Конечно, — Кристина допила чай и встала. — Спокойной ночи, Оль.

— Спокойной ночи, — ответила я, но спать не пошла.

Я сидела на кухне, смотрела в окно на заснеженный двор и ждала. Чего? Я сама не знала. Может быть, того, что он всё-таки придёт. Может быть, того, что я услышу шаги в подъезде. Может быть, того, что смогу убедить себя, что мне всё равно.

Но он не пришёл.

И на следующее утро пакета снова не было.

Я спустилась вниз в семь утра, открыла дверь — пусто. Поднялась наверх, сварила кофе, села ждать новостей. Кристина спала, Инга должна была приехать только к обеду. Я была одна со своими мыслями, которые крутились вокруг одного и того же.

Где он? Почему не приходит? Может быть, он заболел? Или уехал? Или просто решил, что я не стою его времени?

Я взяла телефон, открыла чат с ним. Последнее сообщение было отправлено неделю назад: «Ольга, я знаю, что вы не читаете мои сообщения. Но я всё равно буду писать. Не потому, что надеюсь на ответ. А потому, что хочу, чтобы вы знали: я рядом. Всегда. Если передумаете — я здесь».

Я не ответила тогда. Я не отвечала на его сообщения уже почти две недели. И он перестал писать. А теперь перестал и приходить.

Значит, он сдался.

Значит, ему надоело.

Значит, я была права, когда оттолкнула его. Он не был искренним. Это была просто игра — в спасателя, в героя, в... в кого-то, кто заботится.

Я отложила телефон и выпила кофе. Горький, слишком горячий. Я обожгла язык, но не почувствовала боли.

В дверь позвонили в девять утра.

Я вскочила, подбежала к двери, распахнула её.

На пороге стоял Андрей.

В пальто, с непокрытой головой, с пакетом в руках. На его плечах таял снег — он шёл пешком, наверное, от самой парковки. Лицо было уставшим, под глазами залегли тени, но он улыбался. Той самой мягкой, спокойной улыбкой, от которой у меня сжималось сердце.

— Доброе утро, — сказал он. — Извините, что вчера не пришёл. Заболел.

Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.

— Я не хотел вас беспокоить, — продолжил он, протягивая пакет. — Просто... я знаю, что вы забываете есть. И подумал...

Он не договорил. Потому что я выхватила у него пакет, поставила на пол и обняла.

Это было неожиданно для нас обоих. Я чувствовала, как он замер на секунду, а потом его руки обняли меня в ответ — осторожно, бережно, будто я была хрупкой вещью, которую можно разбить.

— Вы чего? — спросил он тихо.

— Я думала, вы не придёте, — сказала я, и голос мой дрожал. — Я думала, вам надоело.

— Я же сказал: я рядом, — он погладил меня по спине. — Я не ухожу.

Мы стояли так, на пороге, обнявшись, и снег падал на нас, таял на волосах, на плечах. Это было неправильно — после всего, что я сказала, после того, как оттолкнула его. Но мне было всё равно. Потому что я скучала. Потому что боялась, что он ушёл навсегда. Потому что...

— Вы простудитесь, — я отстранилась и потянула его в квартиру. — Заходите. Я согрею чай.

Он послушно шагнул через порог, снял пальто, повесил на вешалку. Я повела его на кухню, усадила за стол, поставила чайник.

— Вы сказали, заболели, — я налила кипяток в кружку. — Что случилось?

— Простудился, — он взял кружку, согрел руки. — Ничего страшного. Температура была, но уже прошло.

— И вы вышли на улицу? — я посмотрела на него с укором. — В такой мороз?

— Я обещал приносить продукты, — он пожал плечами. — Не хотел, чтобы вы думали, что я...

— Что вы сдались? — закончила я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Я не сдаюсь, — сказал он. — Я жду.

— Чего?

— Вас, — он сказал это так просто, так спокойно, будто не понимал, какое действие производят его слова. — Я жду, когда вы будете готовы. Когда разрешите быть рядом. Я никуда не ухожу.

Я смотрела на него, и внутри меня всё переворачивалось. Я хотела сказать ему, что это неправильно, что я не готова, что я не могу. Но слова застревали в горле.

— Я скучала, — сказала я вместо этого. — Вчера, когда вы не пришли... я скучала.

Он поставил кружку на стол, взял меня за руку.

— Я тоже скучал, — сказал он. — Но я думал, что вам нужно время. И я хотел дать вам его.

— Давая мне продукты? — я усмехнулась.

— Это единственный способ быть рядом, не нарушая вашей просьбы, — он пожал плечами. — Вы сказали «не общаться». Я не общаюсь. Я просто... забочусь.

— Это одно и то же.

— Нет, — он покачал головой. — Общение — это когда вы отвечаете. А я просто... оставляю вам то, что может пригодиться. И ухожу.

— Вы не уходите, — я посмотрела на него. — Вы здесь. Сейчас.

— Вы сами меня впустили, — напомнил он.

Я не знала, что сказать. Потому что он был прав. Я впустила его. Сама. Потому что скучала. Потому что боялась, что он не вернётся. Потому что...

— Я не знаю, что делаю, — призналась я. — Я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, имею ли я право...

— На что? — спросил он.

— На вас, — я посмотрела ему в глаза. — На то, чтобы чувствовать. На то, чтобы...

— Жить? — закончил он.

Я кивнула.

Он помолчал. Сжал мою руку, отпустил. Взял свою кружку, отпил чай.

— Я не могу сказать вам, что правильно, — сказал он. — Я не знаю. Я знаю только, что вы мне небезразличны. И я хочу быть рядом. Не потому, что чувствую вину. Не потому, что хочу искупить что-то. А потому, что вы... вы — это вы. И для меня это важно.

— Для вас, — повторила я. — А для меня? Что для меня важно?

— Это вы должны решить, — он посмотрел на меня. — Я не могу решать за вас.

Я смотрела на него, и в голове у меня было пусто. Не потому, что мне нечего было сказать. А потому, что мыслей было слишком много. О них, о нём, о нас. О том, что правильно, а что нет. О том, что я имею право чувствовать, и о том, что я не имею права.

— Оль, — Кристина заглянула на кухню, и я вздрогнула. — О, Андрей. Привет.

— Здравствуйте, — он встал, вежливо кивнул.

— Я не помешала? — Кристина переводила взгляд с меня на него.

— Нет, — я покачала головой. — Мы просто... разговариваем.

— Я, наверное, пойду, — Андрей допил чай и встал. — Мне нужно на работу.

— Вы только пришли, — сказала я, и в моём голосе прозвучало разочарование.

— Я задержался, — он улыбнулся. — Но я вернусь. Если вы позволите.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то решилось.

— Приходите завтра, — сказала я. — Не оставляйте пакет у двери. Просто... приходите.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце замереть.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра. Я приду.

Он ушёл, а я осталась на кухне, глядя на пустую кружку, из которой он пил чай.

— Ну, — Кристина села напротив меня. — Рассказывай.

— Нечего рассказывать, — я взяла его кружку, отнесла в раковину.

— Нечего? — Кристина усмехнулась. — Ты только что пригласила его прийти завтра. После того, как две недели его игнорировала.

— Я не игнорировала, — я включила воду, чтобы не смотреть на неё. — Я просто... мне нужно было время.

— И ты его взяла, — Кристина подошла ко мне, выключила воду. — Оль, смотри на меня.

Я повернулась.

— Что ты чувствуешь? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответила я. — Страх. Надежду. Вину. И ещё... что-то ещё. Что-то, чему я не даю имени.

— Любовь? — спросила Кристина.

— Не знаю, — я покачала головой. — Я не уверена. Я не знаю, что это. Я только знаю, что когда его нет — я скучаю. А когда он рядом — мне легче.

— Это много, — сказала Кристина. — Это очень много.

— Этого недостаточно, — я вытерла руки. — Недостаточно, чтобы... чтобы быть с кем-то. Недостаточно, чтобы...

— Чтобы что? — Кристина взяла меня за плечи. — Чтобы позволить себе быть счастливой?

— Чтобы не предать их, — сказала я.

Кристина посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты не предаёшь их, — сказала она. — Ты просто... живёшь. А они бы хотели, чтобы ты жила.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что я знаю их, — ответила она. — Потому что если бы мы были на их месте, мы бы хотели того же.

Я молчала. Я знала, что она права. Но страх был сильнее.

— Я боюсь, — призналась я. — Я боюсь, что если позволю себе чувствовать, то перестану ждать. А если перестану ждать, то...

— То что? — спросила Кристина.

— То их точно не будет, — я посмотрела на неё. — Пока я жду, они есть. Понимаешь? Пока я чувствую боль, они живы. А если я перестану чувствовать...

— Если ты перестанешь чувствовать боль, они не перестанут быть, — Кристина обняла меня. — Они всегда будут. В наших сердцах. В нашей памяти. В нашей любви. Ничто не может их отнять. Даже счастье.

Я уткнулась ей в плечо и заплакала. Плакала о них, о себе, о нём. О том, что я не знала, как жить дальше. О том, что боялась сделать шаг. О том, что теряла что-то важное, потому что не могла отпустить то, что уже потеряла.

— Всё будет хорошо, — Кристина гладила меня по спине. — Ты увидишь. Всё будет хорошо.

Я не знала, будет ли. Но я знала, что больше не хочу бояться.

На следующий день Андрей пришёл ровно в девять.

Я открыла дверь, и он стоял на пороге — без пакета, без продуктов. Просто стоял и смотрел на меня.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — я отступила, впуская его. — Проходи.

Он вошёл, повесил пальто, прошёл на кухню. Я сварила кофе — настоящий, свежий, такой, как он любил, я запомнила.

— Вы спали? — спросила я, ставя перед ним кружку.

— Немного, — он улыбнулся. — Вы?

— Немного.

Мы пили кофе, и тишина была не тяжёлой, а спокойной. Как будто ничего не случилось. Как будто не было этих двух недель молчания. Как будто мы просто... были рядом.

— Ольга, — он поставил кружку. — Я хочу вам кое-что сказать.

— Что? — я напряглась.

— Не бойтесь, — он заметил моё напряжение. — Ничего страшного. Я просто хочу, чтобы вы знали: я не жду от вас ничего. Я не жду, что вы будете готовы. Не жду, что вы разрешите мне быть рядом. Я просто... хочу быть здесь. Если вы позволите.

— Зачем? — спросила я. — Зачем вам это?

— Потому что вы мне важны, — сказал он. — Потому что я не могу представить свою жизнь без вас. Потому что...

Он замолчал.

— Потому что? — переспросила я.

— Потому что я люблю вас, — сказал он. — Я знаю, что это глупо. Мы почти не знакомы. Мы виделись несколько раз. Но я... я чувствую то, чего никогда не чувствовал. И я не хочу это терять.

Я смотрела на него, и мир вокруг замер. Я слышала его слова, но не могла в них поверить. Он любит меня. Этот человек, который ворвался в мою жизнь так же внезапно, как в ту новогоднюю ночь в наше такси. Этот человек, который был виноват в аварии, который помогал, который ждал, который не исчез, когда я его оттолкнула.

— Я не могу, — сказала я. — Я не могу ответить вам тем же. Не сейчас.

— Я знаю, — он кивнул. — Я не жду ответа. Я просто хотел, чтобы вы знали.

Он допил кофе, встал.

— Мне пора, — сказал он. — Работа.

— Андрей, — я встала следом. — Спасибо.

— За что? — он удивился.

— За то, что не ушли, — я посмотрела на него. — За то, что ждали. За то, что... что вы есть.

Он улыбнулся, и эта улыбка была самой тёплой, что я видела.

— Я всегда буду ждать, — сказал он. — Сколько понадобится.

Он ушёл, а я осталась на кухне, глядя на пустую кружку. Я думала о его словах. О том, что он сказал: «Я люблю вас». О том, что я чувствовала, когда слышала это. О том, что я боялась признаться даже себе.

Я люблю его?

Я не знала. Я знала только, что скучала. Что ждала. Что боялась потерять.

После того утра, когда Андрей сказал, что любит меня, прошло три дня.

Три дня, в которые он продолжал приходить. Каждое утро — ровно в девять. Мы пили кофе, говорили о новостях, о поисках, о родителях. Он не повторял своих слов, не давил, не ждал ответа. Он просто был рядом. И это было одновременно и утешением, и пыткой.

Потому что я не могла перестать думать о том, что он сказал.

«Я люблю вас».

Эти слова звучали в моей голове постоянно. Когда я просыпалась утром. Когда засыпала ночью. Когда смотрела на него через кухонный стол. Когда он уходил, и дверь за ним закрывалась.

Я не знала, что чувствую. Не знала, могу ли ответить. Не знала, имею ли право.

Но я знала одно: я хочу его понять. Хочу узнать, кто он на самом деле. Не «виновник аварии», не «помощник», не «человек, который говорит, что любит». А просто — человек.

В четверг вечером, когда Кристина ушла к себе, а Инга задержалась у адвоката, я осталась одна. Сидела на кухне, смотрела в окно на заснеженный двор и думала. О них. О нём. О том, как много изменилось за эти две недели.

Телефон лежал на столе. Я смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: позвони. Позвони ему. Не жди, пока он придёт утром. Не прячься за кофе и разговорами о поисках. Просто позвони и скажи...

Что сказать?

Я не знала. Но я знала, что должна.

Я взяла телефон, нашла его номер. Палец завис над кнопкой вызова.

Сердце колотилось где-то в горле. Я не волновалась так даже перед самыми важными экзаменами. Это было глупо — я звонила человеку, который приходил ко мне каждое утро, который оставлял продукты у двери, когда я просила его не общаться, который сказал, что любит меня. Но почему-то именно сейчас, когда я делала шаг сама, было страшнее всего.

Я нажала вызов.

Гудок. Второй. Третий.

— Ольга? — его голос звучал удивлённо и встревоженно. — Что-то случилось?

— Нет, — я поспешила его успокоить. — Нет, всё в порядке. Я просто... я хотела поблагодарить вас.

— За что?

— За информацию. Про поиски. Ковальчук звонил сегодня, сказал, что вы договорились с местными властями, и они предоставили дополнительные данные. Это... это важно.

— Не за что, — он говорил спокойно, но я слышала в его голосе облегчение. — Я рад, что смог помочь.

— Вы всегда помогаете, — сказала я. — Слишком много.

— Невозможно помогать слишком много, — он усмехнулся. — Особенно когда...

— Когда что?

— Когда хочется быть полезным, — он помолчал. — Когда не знаешь, как ещё быть рядом.

Я молчала. Сердце билось так сильно, что казалось, он слышит его через телефон.

— Андрей, — сказала я. — Вы заняты?

— Нет, — ответил он. — А что?

— Может быть... может быть, поговорим? Не о поисках. Не о... не о том, что случилось. Просто... поговорим.

На том конце повисла тишина. Я испугалась, что сказала что-то не то, что он не понял, что...

— Я бы очень хотел, — сказал он, и в его голосе я услышала то, что заставило моё сердце биться ещё быстрее. — Очень.

— Тогда... — я не знала, что сказать дальше. — Тогда говорите.

— Прямо сейчас? — он усмехнулся. — По телефону?

— А что, нужно особое место для разговоров? — я тоже усмехнулась, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Нет, — он помолчал. — Наверное, нет. Просто... я не ожидал. Думал, вы никогда не позвоните.

— Я тоже думала, — призналась я. — Но вот... позвонила.

— Я рад, — сказал он. — Очень рад.

Мы замолчали. Тишина была не неловкой, а какой-то... ожидающей. Будто мы оба знали, что этот разговор изменит что-то, но не знали, что именно.

— С чего начнём? — спросил он.

— Не знаю, — я откинулась на спинку стула, глядя в потолок. — Расскажите о себе. Я ведь о вас ничего не знаю.

— А что вы хотите знать?

— Всё, — сказала я. — Кто вы, откуда, чем живёте. Почему... почему вы такой.

— Какой?

— Не знаю, — я задумалась. — Настойчивый. И терпеливый одновременно. Вы не отступаете, но и не давите. Вы просто... есть. И ждёте.

— Это плохо? — спросил он.

— Нет, — я покачала головой, хотя он не видел. — Это... необычно.

Он помолчал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное.

— Я родился в маленьком городе под Тверью, — начал он. — Отец работал на заводе, мама — учительницей в школе. Жили скромно, но дружно. У меня была сестра — младшая, Лена. Она...

Он замолчал.

— Что с ней? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Её не стало, когда мне было двадцать, — сказал он, и голос его был ровным, но я слышала в нём боль, которая не прошла до сих пор. — Авария. Она попала под машину по дороге из школы.

— Мне так жаль, — прошептала я.

— Спасибо, — он помолчал. — После этого родители не могли оставаться в городе. Слишком много воспоминаний. Они переехали в деревню, к бабушке. А я уехал в Москву. Поступать.

— И поступили?

— Да, — в его голосе появилась лёгкая усмешка. — На экономический. Закончил с отличием. Потом аспирантура, потом работа, потом свой бизнес. Всё как у всех.

— Не как у всех, — возразила я. — Не все создают свой бизнес.

— Мне везло, — сказал он. — В нужное время оказался в нужном месте. Познакомился с нужными людьми. Много работал.

— А семья? — спросила я. — Жена? Дети?

Он помолчал.

— Был брак, — сказал он. — Короткий. Ошиблись. Развелись через два года. Детей не успели.

— И с тех пор вы один?

— Один, — подтвердил он. — Работа, командировки, встречи. Некогда было... некогда было искать.

— А сейчас? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— А сейчас... — он помолчал. — Сейчас я понял, что искать не надо. Всё происходит само. Когда время приходит.

Я знала, что он говорит обо мне. И не знала, что ответить.

— А вы? — спросил он, нарушая тишину. — Расскажите о себе.

— Что вы хотите знать? — спросила я, радуясь возможности сменить тему.

— Всё, — он повторил мои слова. — Кто вы, откуда, чем живёте. Почему вы такая.

— Какая?

— Сильная, — сказал он. — Упрямая. Верная. Такая, которая не бросает подруг в больнице и не берёт деньги от незнакомцев.

— Вы запомнили, — я усмехнулась.

— Я всё о вас помню, — сказал он, и это прозвучало так серьёзно, что я перестала улыбаться.

Я рассказывала о себе. О том, как выросла в Москве, в обычной семье. О том, как мечтала стать врачом, но пошла на психфак, потому что хотела помогать людям. О том, как встретила подруг на первом курсе и поняла, что это — навсегда. О том, как мы вместе взрослели, влюблялись, ошибались, находили себя. О том, как я всегда была той, кто остаётся. Кто держится. Кто не сдаётся.

— А сейчас? — спросил он, когда я закончила. — Вы не сдались?

— Нет, — ответила я. — Но иногда... иногда хочется.

— Что вас останавливает?

— Они, — я посмотрела в потолок. — Мысль о том, что они вернутся. Что увидят, что я сдалась. Или что... что не вернутся, и тогда я сдамся навсегда.

— Вы не сдадитесь, — сказал он. — Вы слишком сильная.

— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто... не умею по-другому.

— Это и есть сила, — сказал он. — Умение не уметь по-другому.

Мы замолчали. Я слышала его дыхание, и это было успокаивающим. Как будто он был рядом, хотя нас разделяли километры ночного города.

— Андрей, — сказала я. — Вы до сих пор чувствуете вину? За ту аварию?

Он не ответил сразу. Я слышала, как он дышит — глубже, тяжелее, чем раньше.

— Да, — сказал он наконец. — Каждый день.

— Почему? — спросила я. — Кристина уже здорова. Мы не пострадали. Почему вы не можете отпустить?

— Потому что я мог вас убить, — сказал он, и в голосе его была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Я вылетел на встречную полосу, потому что торопился на встречу. Из-за дурацкой встречи, которая ничего не решала. Я мог вас убить. Или покалечить. Или...

— Но вы не убили, — перебила я. — И не покалечили. Мы живы.

— Вы живы, — согласился он. — Но ваши подруги... если бы не я, вы были бы на том самолёте. Вы были бы с ними. Вы бы...

— Вы думаете, это ваша вина? — я не поверила своим ушам. — Вы думаете, что если бы не авария, мы были бы на том рейсе? И что, если бы мы были на том рейсе, мы бы...

— Я не знаю, — он перебил меня. — Я не знаю, что было бы. Но я знаю, что вы не успели из-за меня. И я знаю, что если бы вы успели, вы были бы там. И я...

— Вы что? — спросила я.

— Я бы никогда себе этого не простил, — сказал он. — Я и так не прощаю.

— Но это не ваша вина, — сказала я. — Вы не могли знать, что самолёт пропадёт. Никто не мог.

— Я знаю, — он вздохнул. — Но чувство вины не слушает доводов разума. Оно просто... есть. И оно не уходит.

— Я понимаю, — сказала я тихо. — Я тоже чувствую вину.

— За что? — удивился он.

— За то, что не успела, — я сцепила пальцы. — За то, что они улетели без нас. За то, что мы остались. За то, что я... я чувствую что-то к вам.

Он молчал. Я слышала, как он дышит — ровно, но быстрее, чем раньше.

— Вы чувствуете что-то ко мне? — спросил он, и в голосе его было столько надежды, что у меня защемило сердце.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Я знаю только, что скучаю, когда вас нет. Что жду, когда вы придёте утром. Что мне легче, когда вы рядом.

— Этого достаточно, — сказал он. — Пока достаточно.

— А вам? — спросила я. — Вам достаточно?

— Мне достаточно того, что вы есть, — сказал он. — Что вы позволили мне быть рядом. Что вы позвонили сегодня. Что вы говорите со мной не о поисках и не об аварии, а о... о нас.

— О нас? — я удивилась. — Мы разве уже «мы»?

— Я хотел бы, — сказал он. — Но я не тороплю. Я буду ждать, сколько понадобится.

— Вы всё говорите «ждать», — я усмехнулась. — А что, если я никогда не буду готова? Если я всегда буду чувствовать вину? Если я всегда буду бояться?

— Тогда я буду ждать всегда, — сказал он. — У меня есть время.

— А если вы устанете? Если надоест?

— Не устану, — он сказал это так спокойно, так уверенно, будто речь шла о чём-то очевидном. — Я уже говорил: я не сдаюсь.

— Упрямый, — сказала я.

— А вы — нет? — он усмехнулся.

— Упрямая, — согласилась я. — Это мы умеем.

Мы рассмеялись — оба, одновременно. И в этом смехе было что-то лёгкое, свободное, такое, чего не было уже очень давно.

— Ольга, — сказал он, когда смех стих. — Мне кажется, или мы говорим уже несколько часов?

Я посмотрела на часы. Два часа ночи.

— Несколько, — сказала я. — Вы устали?

— Нет, — ответил он. — Я могу говорить с вами вечно.

— Это слишком длинный разговор, — я улыбнулась. — Даже для меня.

— Тогда давайте продолжим завтра? — предложил он. — Утром. За кофе.

— Завтра, — согласилась я. — В девять, как обычно.

— Я приду, — сказал он. — Ольга?

— Да?

— Спасибо, что позвонили. Это было... это было важно.

— Я рада, что позвонила, — сказала я. — Спокойной ночи, Андрей.

— Спокойной ночи, — ответил он. — Присните что-нибудь хорошее.

Я сбросила вызов и уставилась в потолок.

Два часа ночи. Мы говорили почти четыре часа. О себе, о жизни, о том, что важно. Не о поисках. Не об аварии. О нас.

О нас.

Я повторяла эти слова и не узнавала себя. Та ли я, кто оттолкнула его неделю назад? Та ли, кто боялась чувствовать? Та ли, кто считала, что не имеет права?

Я не знала. Но я знала, что сегодняшний разговор изменил что-то. Что-то важное. Что-то, что я не могла назвать, но чувствовала всем телом.

Я закрыла глаза и попыталась представить его. Не «виновника аварии», не «помощника», не «человека, который говорит, что любит». А просто — Андрея.

Мужчину, который потерял сестру и до сих пор носит эту боль в себе. Который работал, строил бизнес, пытался заполнить пустоту. Который ошибался, женился не на той, развёлся. Который один. Который ждал.

И который, кажется, ждал меня.

Я не знала, что чувствую. Но я знала, что хочу узнать его больше. Хочу понять, почему он такой. Хочу...

Хочу быть рядом.

— Глупая, — прошептала я в темноту. — Глупая, глупая, глупая.

Но улыбалась при этом.

Утром Андрей пришёл ровно в девять.

Я открыла дверь, и он стоял на пороге — с пакетом свежих булочек и улыбкой, которая стала для меня такой родной.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — я отступила, впуская его.

Он прошёл на кухню, поставил пакет на стол. Я сварила кофе. Мы сели друг напротив друга, и я смотрела на него и видела — по-новому.

Не «виновника». Не «помощника». А человека, который рассказал мне о своей боли. Который признался, что одинок. Который ждал, пока я созрею.

— Вы сегодня другая, — сказал он, отпивая кофе.

— Какая?

— Спокойнее, — он посмотрел на меня. — Свободнее. Как будто что-то отпустили.

— Может быть, — я пожала плечами. — Вчерашний разговор... он был важен.

— Для меня — очень, — он поставил кружку. — Я боялся, что вы никогда не позвоните.

— Я тоже боялась, — призналась я. — Но... я рада, что позвонила.

— Я тоже рад.

Мы сидели, пили кофе, смотрели друг на друга. И в этой тишине было что-то новое, что-то, чего не было раньше. Доверие? Понимание? Я не знала. Но мне это нравилось.

— Андрей, — сказала я. — Вы сказали вчера, что чувствуете вину за аварию. И за то, что мы не успели на рейс.

— Да, — он кивнул.

— Я хочу, чтобы вы знали: я не виню вас. Ни за аварию, ни за то, что мы не успели. Это случилось. Никто не виноват. Просто... так случилось.

— Вы правда так думаете? — он посмотрел на меня с надеждой.

— Правда, — я кивнула. — Мне потребовалось время, чтобы это понять. Но я поняла. И я не хочу, чтобы вы мучились.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Это... это много для меня значит.

— Я знаю, — я взяла его за руку. — Я знаю.

Мы сидели так, держась за руки, и снег за окном падал на подоконник, таял, стекал по стеклу. И мир за окном продолжал жить своей жизнью, а здесь, на кухне, начиналось что-то новое.

Что-то, что я не могла назвать. Что-то, что боялась признать. Что-то, что было похоже на...

— Оль? — Кристина заглянула на кухню, и я отдёрнула руку. — О, Андрей. Привет.

— Здравствуйте, — он улыбнулся, не обращая внимания на мою неловкость.

— Я не помешала? — она переводила взгляд с меня на него.

— Нет, — я покачала головой. — Мы просто... пьём кофе.

— Понятно, — Кристина усмехнулась. — Ладно, я пойду, не буду мешать.

Она вышла, а мы остались вдвоём. Я чувствовала, как горят щёки, и не знала, куда деть глаза.

— Неловко получилось, — сказала я.

— Ничего, — он улыбнулся. — Кристина хорошая. Она за вас переживает.

— Она всегда переживает, — я вздохнула. — Мы все друг за друга переживаем.

— Это хорошо, — он сжал мою руку. — Когда есть те, кто переживает, жить легче.

— Вы так говорите, будто у вас никого нет, — я посмотрела на него.

— Есть работа, — он пожал плечами. — Партнёры. Знакомые. Но близких... близких нет. Уже давно.

— А родители?

— Они далеко. В деревне. Я приезжаю раз в год, на Новый год. Иногда на лето. Но мы не очень... не очень близки. После Лены они замкнулись. В себе. В своей боли. А я... я уехал.

— И не пытались вернуться?

— Пытался, — он покачал головой. — Но они не хотели. Или не могли. Слишком много воспоминаний.

— А вы? — спросила я. — У вас есть воспоминания?

— Есть, — он посмотрел на меня. — Но я научился с ними жить. Не забывать, но и не мучиться. Просто... жить.

— Как вы этому научились?

— Работа, — он усмехнулся. — Много работы. Когда ты занят двадцать четыре часа в сутки, у тебя нет времени на воспоминания.

— А сейчас? — спросила я. — Сейчас вы тоже работаете двадцать четыре часа?

— Сейчас... — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще. — Сейчас я нашёл причину работать меньше.

Я не знала, что ответить. Я смотрела на него и понимала, что этот человек, который казался мне таким чужим, таким далёким, на самом деле был таким же, как я. Одиноким. Потерянным. Ищущим.

— Андрей, — сказала я. — Я рада, что вы появились в моей жизни.

— Правда? — он удивился.

— Правда, — я кивнула. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли я... смогу ли ответить вам тем же. Но я знаю, что вы мне важны.

— Этого достаточно, — он сжал мою руку. — Пока достаточно.

Мы сидели так, и я чувствовала тепло его руки, и это было так правильно, так спокойно, так... по-настоящему.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала я. — Я не боюсь. Не боюсь того, что чувствую. Я просто... я просто не готова. Но я хочу быть готова. Ради вас. Ради себя.

— Не надо торопиться, — сказал он. — Я подожду.

— Я знаю, — я улыбнулась. — Вы всегда ждёте.

— Всегда, — он улыбнулся в ответ.

За окном падал снег. Крупный, белый, засыпающий город. А мы сидели на кухне, держались за руки и смотрели друг на друга. И в этот момент, в этой тишине, я поняла, что, возможно, я действительно чувствую что-то. Что-то, что я не могла назвать. Что-то, что было похоже на...

— Оль, — Кристина снова заглянула на кухню. — Извините, что отвлекаю, но там новости. По телевизору. Говорят, поиски возобновляются.

Я вскочила. Андрей встал следом.

— Что? — я не поверила своим ушам. — Когда?

— Завтра, — Кристина была бледной, но глаза её горели. — Погода улучшилась. Завтра утром поиски возобновляются.

Я посмотрела на Андрея. Он смотрел на меня.

— Пойдёмте, — сказал он. — Посмотрим вместе.

Мы прошли в гостиную, где Инга уже сидела перед телевизором, вцепившись в пульт. На экране диктор говорил о возобновлении поисковой операции, о дополнительных судах, о надежде.

— Они будут искать, — сказала Инга, не отрывая взгляда от экрана. — Завтра. Снова будут искать.

Я села на диван, чувствуя, как ноги подкашиваются. Андрей сел рядом, взял меня за руку.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Они найдут.

— Вы верите? — спросила я, глядя на него.

— Я верю, — он сжал мою руку. — Я верю, что они вернутся. Верю, что всё будет хорошо. Я должен верить. Ради вас.

Я смотрела на него, на его глаза, в которых не было ни капли сомнения, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Что-то, что я не могла назвать. Что-то, что было похоже

на...

На надежду.

Новость пришла утром.

Я проснулась от того, что телефон разрывался от уведомлений. Кристина звонила, Инга писала в чате, Лера скидывала ссылки на новостные сайты. Я ещё не открыла глаза, а уже знала: что-то случилось. Что-то важное.

Я села на кровати, схватила телефон. Экран горел десятками сообщений. Первое было от Кристины, отправленное в семь утра:

«Оль, проснись! Нашли обломок!»

Я прочитала это сообщение пять раз, прежде чем смысл дошёл до моего заспанного сознания. Нашли. Обломок. Самолёта.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я открыла новостную ленту — заголовки били по глазам:

«Найден обломок крыла пропавшего рейса 472»

«Поиски возобновлены: обнаружены фрагменты самолёта»

«Надежда не умирает: спасатели нашли первые обломки лайнера»

Я читала, читала, читала. Слова складывались в предложения, но смысл ускользал. Найден обломок крыла. В районе предполагаемого крушения. Поиски возобновлены с новой силой. К месту направлены дополнительные суда.

Я выскочила из спальни. Кристина уже была на кухне, сидела за столом с кружкой кофе, и лицо её было бледным, но глаза горели.

— Ты видела? — спросила она, как только я появилась в дверях.

— Видела, — я села напротив неё. — Что известно?

— Пока мало, — Кристина подвинула ко мне телефон, где была открыта новостная статья. — Обломок нашли сегодня ночью. Принадлежность к нашему рейсу подтвердили по серийным номерам.

— Обломок крыла, — я перечитала статью. — Только крыла?

— Пока только крыло, — Кристина кивнула. — Но это значит, что они ищут в правильном месте. Это значит, что поиски не прекратят.

— Это значит, что самолёт действительно упал в океан, — сказала я, и голос мой дрогнул.

Кристина посмотрела на меня долгим взглядом.

— Это значит, что мы знаем, где искать, — сказала она. — Это значит, что теперь у нас есть направление. Это значит, что мы не в тупике.

— Да, — я кивнула, пытаясь поверить в её слова. — Да, ты права.

В дверь позвонили. Я пошла открывать — на пороге стояла Инга, запыхавшаяся, раскрасневшаяся на морозе, с папкой документов под мышкой.

— Вы видели? — спросила она, едва переступив порог.

— Видели, — я впустила её. — Идём на кухню.

Мы сидели втроём, пили кофе, смотрели новости. Каждые полчаса появлялись новые подробности: обломок крыла, найденный в трёхстах километрах от предполагаемого маршрута, фрагменты обшивки, маслянистое пятно на воде. Никаких тел. Никаких личных вещей. Никаких следов пассажиров.

— Это ничего не значит, — сказала Инга, когда я озвучила эту мысль. — Самолёт мог развалиться в воздухе. Обломки могли разнести течением.

— Или он мог приводниться, — добавила Кристина. — И пассажиры могли...

Она не договорила.

— Могли, — я кивнула. — Могли.

Мы замолчали. В голове крутились десятки версий, сотни предположений, тысячи «что, если». Но ответов не было. Не было и не могло быть. Пока не будет найдено больше обломков. Пока не будут обнаружены...

Я не позволила себе закончить эту мысль.

— Я позвоню родителям, — сказала я, вставая. — Они должны знать.

— Я уже позвонила, — Инга остановила меня. — Всем позвонила. Они едут сюда.

— Сюда? — я удивилась.

— Мы должны быть вместе, — Инга посмотрела на меня. — Когда есть новости — хорошие или плохие — мы должны быть вместе.

Я кивнула, соглашаясь. Она была права. Мы должны были быть вместе. Все, кто ждал. Все, кто надеялся. Все, кто не сдавался.

Я вышла на кухню, взяла телефон. В голове была только одна мысль: надо сказать ему. Андрею. Он должен знать.

Я набрала его номер, и он ответил после первого гудка.

— Ольга, — голос его был взволнованным. — Вы видели?

— Видела, — я прижала телефон к уху, чувствуя, как колотится сердце. — Обломок крыла. Они нашли.

— Я знаю, — он говорил быстро, возбуждённо. — Я уже разговаривал с Ковальчуком. Он вылетает на место сегодня. Будет держать нас в курсе.

— Он вылетает? — я не ожидала. — Прямо сейчас?

— Да, — Андрей помолчал. — Я попросил его быть на месте. Чтобы мы получали информацию не только из новостей, но и от человека, которому доверяем.

— Андрей, — я не знала, что сказать. — Спасибо. Спасибо вам.

— Не за что, — он сказал это так спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном. — Ольга, я хочу приехать. Если вы не против.

— Приезжайте, — сказала я, не задумываясь. — Родители будут здесь. Мы... мы будем ждать новостей.

— Я буду через час, — сказал он. — Ольга?

— Да?

— Это хороший знак, — сказал он. — То, что они нашли обломок. Это значит, что они ищут в правильном месте. Это значит, что они не остановятся.

— Я знаю, — я почувствовала, как к горлу подступают слёзы — не от боли, а от чего-то другого. От надежды. — Я знаю.

Я сбросила вызов и посмотрела на телефон. На экране было его имя, и я впервые за долгое время позволила себе улыбнуться. Не делая вид. Не через силу. А по-настоящему.

Родители начали съезжаться через полчаса.

Первыми приехали Татьяна Ивановна и Сергей Петрович — родители Маши. Татьяна Ивановна плакала, но в её глазах была не только боль, но и что-то ещё. Надежда.

— Они нашли, — сказала она, обнимая меня. — Нашли обломок. Значит, не зря искали. Значит, не остановились.

— Не остановились, — я обняла её в ответ. — И не остановят.

Следом приехали родители Жени — Наталья Викторовна и Виктор Павлович. Наталья Викторовна была спокойна, даже слишком спокойна, и это пугало. Она сидела на диване, сжимая в руках платок, и смотрела в одну точку.

— Всё будет хорошо, — сказала я, садясь рядом с ней. — Они найдут.

— Найдут, — повторила она, и в её голосе не было уверенности.

Последними приехали родители Даши — Елена Анатольевна и Андрей Викторович. Елена Анатольевна держалась лучше всех — спокойно, собранно, по-деловому.

— Я звонила в авиакомпанию, — сказала она, когда все расселись. — Они подтвердили информацию. Обломок принадлежит нашему рейсу. Поиски продолжаются.

— Что ещё они сказали? — спросил Сергей Петрович.

— Ничего, — Елена Анатольевна покачала головой. — Никакой дополнительной информации. Только то, что уже в новостях.

— Но это уже что-то, — сказала Инга. — Это больше, чем было две недели.

— Больше, — согласился Виктор Павлович. — Это надежда.

Мы сидели в гостиной, тесным кругом, и ждали. Ждали новостей. Ждали развития событий. Ждали чуда.

В дверь позвонили. Я пошла открывать — Андрей стоял на пороге с пакетом булочек и бутылкой хорошего кофе. Он был в своём обычном пальто, с непокрытой головой, и снег таял в его волосах.

— Здравствуйте, — сказал он, переступая порог. — Я не опоздал?

— Нет, — я впустила его. — Проходите. Родители уже здесь.

Он прошёл в гостиную, поздоровался со всеми. Я видела, как родители смотрят на него — с любопытством, с опаской, с надеждой. Они знали, кто он. Знали, что это он помог нам с адвокатами, с детективом, с поисками. Знали, что это он был рядом, когда мы нуждались в поддержке.

— Садитесь, — сказала я, указывая на свободное место рядом с собой. — Мы ждём новостей.

Он сел, и я почувствовала тепло его тела рядом. Это было успокаивающим — его присутствие, его спокойствие, его уверенность.

— Есть что-то новое? — спросил он у Инги, которая сидела с телефоном в руках.

— Пока нет, — она покачала головой. — Ковальчук ещё в пути. Сказал, что будет на месте через два часа.

— Два часа, — повторила Наталья Викторовна. — Ещё два часа.

— Мы подождём, — сказала Елена Анатольевна. — Мы умеем ждать.

Мы ждали. Пили чай, смотрели новости, обсуждали версии. Андрей сидел рядом со мной, и я чувствовала, как его присутствие придаёт мне сил. Он не говорил ничего особенного, просто был рядом. И этого было достаточно.

Через два часа Инга подняла голову от телефона.

— Ковальчук на месте, — сказала она. — Он пишет.

Мы замерли.

— Что он говорит? — спросил Сергей Петрович.

— Обломок крыла, — Инга читала сообщение. — Серийные номера совпадают. Это точно наш рейс. Поиски расширены. К месту направлены дополнительные суда. Погода благоприятствует.

— Это всё? — спросила Наталья Викторовна.

— Пока всё, — Инга опустила телефон. — Он говорит, что будет держать нас в курсе.

— Обломок крыла, — повторила Татьяна Ивановна. — Это хорошо или плохо?

— Это хорошо, — сказал Андрей. — Это значит, что они знают, где искать. Это значит, что поиски не остановятся. Это значит, что у нас есть надежда.

— Надежда, — Елена Анатольевна посмотрела на него. — Вы верите в надежду?

— Я верю в факты, — сказал Андрей. — А факты таковы: самолёт найден не был, тела не обнаружены, поиски продолжаются. Пока нет доказательств обратного, есть надежда.

— Вы оптимист, — сказал Виктор Павлович.

— Я реалист, — Андрей покачал головой. — Оптимист верит в лучшее вопреки фактам. Реалист верит в факты. А факты говорят: мы ещё не всё знаем.

Мы сидели в тишине, переваривая его слова. Он был прав. Пока не найдены тела, пока не обнаружены основные обломки, пока не прекращены поиски — есть надежда.

— Я хочу выпить за это, — сказала вдруг Наталья Викторовна, и все удивлённо посмотрели на неё. — За надежду.

Я посмотрела на Андрея. Он смотрел на меня.

— У меня есть шампанское, — сказала я. — Лера привозила. Мы так и не открыли.

— Давайте откроем, — сказала Инга. — Сегодня хороший день.

Я встала, прошла на кухню, достала бутылку из холодильника. Андрей подошёл следом.

— Позвольте мне, — сказал он, забирая бутылку.

Я стояла рядом и смотрела, как он открывает шампанское — аккуратно, без лишнего шума, как будто боялся спугнуть хрупкую надежду, которая поселилась в этой квартире.

— Ольга, — он повернулся ко мне. — Вы сегодня улыбаетесь.

— Я? — я удивилась.

— Да, — он посмотрел на меня. — Впервые за две недели.

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как уголки губ поднимаются вверх.

— Наверное, — сказала я. — Наверное, потому что сегодня есть повод.

— Есть, — он протянул мне бокал. — За надежду.

— За надежду, — я взяла бокал.

Мы вернулись в гостиную, разлили шампанское по бокалам. Родители подняли их, смотря друг на друга, на нас, на Андрея, который стоял рядом со мной, держа в руке бокал.

— За наших девочек, — сказал Сергей Петрович. — Чтобы они вернулись.

— Чтобы вернулись, — повторили мы.

Шампанское было сладким, тёплым, непривычным после недель чая и воды. Я пила и чувствовала, как надежда, маленькая, хрупкая, но живая, прорастает внутри меня.

— Я хочу сказать спасибо, — неожиданно сказала Елена Анатольевна, глядя на Андрея. — Вы помогли нам. Вы не обязаны были, но вы помогли. Это... это много значит.

— Я сделал то, что должен был, — Андрей покачал головой. — Я хотел помочь. И я рад, что смог.

— Вы не должны были ничего, — сказала Татьяна Ивановна. — Но вы помогли. Спасибо.

Андрей смотрел на них, и я видела, как он смущён — этот уверенный в себе мужчина, который привык управлять людьми и деньгами, не знал, куда деть глаза от благодарности.

— Я просто... — начал он.

— Вы просто были рядом, — закончила я. — И это главное.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще. Благодарность. Нежность. И ещё что-то — то, чему я пока не давала имени.

Родители разъехались к вечеру. Инга ушла к себе, сказав, что завтра с утра поедет к адвокату. Кристина ушла в спальню, оставив нас с Андреем на кухне.

Мы сидели за столом, пили чай, смотрели на снег за окном.

— Сегодня был хороший день, — сказала я.

— Хороший, — согласился он.

— Впервые за две недели.

— Впервые за две недели, — повторил он.

Я смотрела на него, на его руки, которые держали кружку, на его лицо, освещённое мягким светом кухонной лампы, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Что-то, что я так долго сдерживала, так долго не позволяла себе чувствовать.

— Андрей, — сказала я. — Спасибо вам. За всё. За помощь, за поддержку, за то, что были рядом. За то, что не ушли, когда я вас оттолкнула.

— Я же сказал: я не сдаюсь, — он улыбнулся.

— Я знаю, — я взяла его за руку. — И я... я рада, что вы не сдались.

Он сжал мою руку, и мы сидели так, держась за руки, и молчали. Тишина была не тяжёлой, не напряжённой. Она была спокойной, уютной, такой, какая бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга.

— Ольга, — сказал он. — Я хочу вам кое-что сказать.

— Что? — я напряглась.

— Не бойтесь, — он почувствовал моё напряжение. — Ничего страшного. Я просто хочу, чтобы вы знали: я не жду от вас ничего. Не жду, что вы ответите на мои чувства. Не жду, что вы будете готова. Я просто... я просто хочу быть рядом. Потому что вы — это вы. И для меня это важно.

— Я знаю, — я посмотрела на него. — Я знаю, что вы не ждёте. Но я... я хочу быть готовой. Я хочу...

Я замолчала, не зная, как выразить то, что чувствую.

— Вы хотите? — спросил он.

— Я хочу попробовать, — сказала я. — Я не знаю, смогу ли. Не знаю, получится ли. Но я хочу попробовать. Ради вас. Ради себя.

— Что вы хотите попробовать? — он смотрел на меня, и в его глазах была надежда.

— Жить, — сказала я. — Чувствовать. Не бояться.

Он поднял мою руку к губам и поцеловал. Осторожно, бережно, будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением.

— Я помогу, — сказал он. — Чем смогу.

Я смотрела на него, и впервые за две недели я позволила себе поверить, что всё будет хорошо. Не потому, что я знала это. А потому, что хотела верить.

За окном падал снег. Крупный, белый, засыпающий город. А мы сидели на кухне, держались за руки и смотрели на него, и в этом была какая-то особая, тихая радость.

— Ольга, — сказал Андрей. — Можно я задам вам один вопрос?

— Конечно.

— Вы боитесь? — спросил он. — Не того, что случилось. Не того, что может случиться. А того, что вы чувствуете. Ко мне.

Я помолчала. Потом посмотрела ему в глаза.

— Боюсь, — призналась я. — Очень боюсь.

— Чего именно?

— Что я не имею права, — я сцепила пальцы. — Что если я позволю себе чувствовать, то предам их. Что если я буду счастлива, то...

— То что? — он взял меня за руку.

— То их точно не будет, — я посмотрела на него. — Понимаете? Пока я страдаю, они есть. Пока я жду, они живы. А если я перестану...

— Если вы перестанете страдать, они не перестанут быть, — сказал он. — Они всегда будут с вами. В вашем сердце, в вашей памяти, в вашей любви. Ничто не может их отнять. Даже счастье.

— Вы так говорите, будто знаете, — я усмехнулась.

— Я знаю, — он посмотрел на меня серьёзно. — Я потерял сестру. И я знаю, что она всегда со мной. Несмотря на то, что я живу, работаю, смеюсь. Она есть. И ваши подруги тоже есть. Где бы они ни были.

Я смотрела на него, и впервые за две недели я позволила себе поверить, что он прав. Что мои подруги всегда со мной. Что я не предаю их тем, что живу. Что они бы хотели, чтобы я жила.

— Андрей, — сказала я. — Я хочу, чтобы вы знали: вы мне важны. Я не знаю, что это — любовь или что-то другое. Но вы мне важны. И я... я рада, что вы есть.

— Я тоже рад, — он улыбнулся. — Очень рад.

Мы сидели так до полуночи. Говорили о том, что будет завтра, о поисках, о надежде. Говорили о себе, о жизни, о том, что важно. И каждый раз, когда я смотрела на него, я чувствовала, как внутри меня что-то оттаивает. Что-то, что было заморожено две недели назад, в ту новогоднюю ночь.

Когда он ушёл, я стояла у окна и смотрела, как его машина отъезжает от подъезда, как снег падает на стекло, как фары освещают пустую улицу. И я улыбалась.

Впервые за две недели.

Настоящей улыбкой.

После того дня, когда нашли обломок крыла, что-то изменилось.

Не в поисках — они продолжались, медленно, осторожно, без новых открытий. Не в новостях — они были всё такими же скупыми на детали. Не в родителях — они всё так же приходили каждый день, пили чай, смотрели сводки, ждали.

Изменилось во мне.

Я впервые за долгое время позволила себе дышать. Не полной грудью — скорее, робкими, осторожными вдохами, будто пробуя воздух на вкус. Я впервые за две недели проспала почти всю ночь без кошмаров. Впервые утром не чувствовала той тяжёлой, давящей пустоты в груди. Впервые я поймала себя на том, что думаю не только о них.

Я думала о нём.

Об Андрее.

О том, как он держал меня за руку в тот вечер. О том, как смотрел, когда я улыбнулась. О том, как сказал: «Я не жду от вас ничего». О том, как поцеловал мою руку — осторожно, бережно, будто я была чем-то хрупким.

Я думала о нём, и внутри меня разливалось тепло. А следом — холод. Холод вины. Холод страха. Холод вопроса: как я смею?

В пятницу, через три дня после находки обломка, Андрей позвонил. Я сидела на кухне, пила кофе, смотрела на снег за окном. Кристина ушла в магазин, Инга была у адвоката. Я была одна.

— Ольга, — его голос в трубке был мягким, чуть неуверенным. — Как вы?

— Нормально, — ответила я, и впервые это слово прозвучало не как ложь. — А вы?

— Тоже, — он помолчал. — Ольга, я хотел спросить... вы не хотели бы поужинать сегодня? Со мной.

Я замерла.

— Поужинать? — переспросила я, будто не поняла смысла слова.

— Да, — он говорил быстро, будто боялся, что я откажу, не дослушав. — Я знаю, что сейчас не время для... для свиданий. Я не предлагаю ничего такого. Просто... мне хочется побыть с вами. Не на кухне, не в очереди в авиакомпании. А просто... побыть.

Я молчала. В голове крутился калейдоскоп мыслей, чувств, страхов.

— Я понимаю, если вы не готовы, — поспешил добавить он. — Если хотите отказаться — я не обижусь. Я просто подумал... может быть, вам тоже хочется отвлечься. Хотя бы на час.

— Я подумаю, — сказала я. — Я позвоню.

— Хорошо, — в его голосе не было разочарования, только терпение. — Я буду ждать.

Я сбросила вызов и уставилась в потолок.

Ужин. Он пригласил меня на ужин. Как на свидание. Настоящее свидание, с рестораном, с разговорами не о поисках, с...

Я не знала, что делать. Часть меня — та, что хотела жить, хотела чувствовать, хотела быть рядом с ним — кричала: «Да! Соглашайся!». Другая часть — та, что была верна подругам, что несла свою боль как знамя, что боялась предать — шептала: «Нет. Не сейчас. Не имеешь права».

Я просидела так час, наверное. Кофе остыл, за окном стемнело, в квартире стало тихо. Я смотрела на телефон, который лежал на столе, и не знала, что делать.

Вернулась Кристина. Она вошла с пакетами продуктов, посмотрела на меня, застывшую в одной позе, и спросила:

— Что случилось?

— Андрей пригласил меня на ужин, — сказала я, и эти слова прозвучали так, будто я призналась в чём-то постыдном.

Кристина поставила пакеты на стол, села напротив меня.

— И что ты ответила?

— Сказала, что подумаю.

— И что ты думаешь?

— Не знаю, — я провела рукой по лицу. — Крис, я не могу. Не сейчас. Не тогда, когда...

— Когда что? — Кристина взяла меня за руку. — Когда поиски продолжаются? Когда новостей нет? Когда мы ничего не знаем?

— Да, — я кивнула. — Всё это.

— Оль, — Кристина сжала мою руку. — Послушай меня. Ты не предаёшь подруг тем, что продолжаешь жить.

— Но если я пойду на ужин, если я позволю себе...

— Если ты позволишь себе быть счастливой, ты не перестанешь их ждать, — перебила Кристина. — Ты не перестанешь их любить. Ты не перестанешь надеяться. Ты просто... будешь жить. А они бы хотели, чтобы ты жила.

— Ты не знаешь, чего бы они хотели, — я покачала головой.

— Знаю, — Кристина посмотрела мне в глаза. — Потому что если бы мы были на их месте, мы бы хотели того же. Мы бы не хотели, чтобы наши подруги перестали жить. Мы бы хотели, чтобы они были счастливы. Чтобы они любили. Чтобы они...

Она не договорила, но я поняла.

— Ты правда так думаешь? — спросила я.

— Я уверена, — она кивнула. — Иди, Оль. Иди на ужин. Дай себе шанс.

Я смотрела на неё, и в её глазах была такая уверенность, что я почти поверила.

— А если я ошибусь? — спросила я. — Если потом буду жалеть?

— Тогда ты будешь знать, что попробовала, — Кристина улыбнулась. — Это лучше, чем жить с мыслью «а что было бы, если».

Я взяла телефон. Набрала его номер.

— Ольга? — он ответил после первого гудка.

— Я согласна, — сказала я. — На ужин. Сегодня.

— Я заеду за вами в семь, — сказал он, и я слышала в его голосе улыбку. — Хорошо?

— Хорошо, — я посмотрела на Кристину, которая сияла. — До вечера.

Я сбросила вызов и посмотрела на подругу.

— Что мне надеть? — спросила я.

Кристина рассмеялась — звонко, радостно, впервые за долгое время.

— Пойдём, — она потянула меня в спальню. — Устроим тебе выход.

Я стояла перед открытым шкафом и смотрела на вещи, которые не надевала уже месяц. Платья, юбки, блузки — всё это принадлежало другой жизни. Жизни, где были планы, вечеринки, встречи. Жизни, где не было поисков, ожидания, боли.

— Это, — Кристина вытащила тёмно-синее платье, которое я купила прошлой осенью и так ни разу не надела. — Оно подчеркнёт твои глаза.

— Слишком нарядно, — я покачала головой. — Это просто ужин.

— Это первый ужин с мужчиной, который тебе нравится, — Кристина посмотрела на меня. — Он заслуживает того, чтобы ты выглядела потрясающе.

Я взяла платье, посмотрела на себя в зеркало.

— Ты правда думаешь, что я имею право? — спросила я тихо.

— Оль, — Кристина подошла сзади, обняла меня. — Ты имеешь право на всё. На жизнь, на счастье, на любовь. Даже сейчас. Даже после всего.

Я смотрела на своё отражение и видела в нём не ту Олю, которая две недели ждала у окна новостей. А другую. Ту, которая ещё верила, что жизнь продолжается.

— Хорошо, — сказала я. — Надену.

В семь часов раздался звонок в дверь.

Я стояла в прихожей, в новом платье, с лёгким макияжем, который Кристина делала мне целый час, и чувствовала себя неловко. Как будто надела чужую кожу.

— Иди, — Кристина подтолкнула меня к двери. — И не нервничай.

— Я не нервничаю, — соврала я.

Я открыла дверь.

Андрей стоял на пороге, и я впервые видела его не в деловом костюме и не в пальто. На нём был тёмный свитер, джинсы, и он выглядел... другим. Проще. Ближе. Человечнее.

— Вы... — начал он и замолчал. Смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце биться быстрее. — Вы прекрасны.

— Спасибо, — я опустила глаза, чувствуя, как горят щёки. — Вы тоже.

Он улыбнулся, протянул руку.

— Пойдёмте?

Я взяла его за руку, и мы вышли в подъезд. За окном падал снег, было тихо, спокойно. Как в обычный зимний вечер. Как будто ничего не случилось. Как будто мир не перевернулся две недели назад.

Андрей вёл меня к машине, держа за руку, и я чувствовала тепло его ладони. Это было странное чувство — быть рядом с ним не в контексте поисков, не в контексте горя, а просто... быть.

— Куда мы едем? — спросила я, когда мы сели в машину.

— В одно место, — он загадочно улыбнулся. — Вам понравится.

Мы ехали по вечернему городу. Снег искрился в свете фонарей, витрины магазинов сияли огнями, люди спешили по своим делам. Обычный город. Обычный вечер. Я смотрела в окно и чувствовала себя так, будто вернулась из долгого, тяжёлого путешествия.

Андрей привёз меня в маленький ресторан в центре — уютный, с приглушённым светом, с живой музыкой, с запахом кофе и выпечки. Такой, где можно говорить тихо и чувствовать себя в безопасности.

— Вы не против? — спросил он, когда мы сели за столик у окна. — Я хотел найти место, где нас не будут... где мы сможем побыть одни.

— Здесь очень красиво, — я огляделась. — Я не была в таких местах.

— Я тоже, — он усмехнулся. — Обычно я ужинаю в ресторанах при отелях. С партнёрами. С клиентами. Это другое.

— А какое это? — спросила я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило меня замереть.

— Это — настоящее, — сказал он. — Я здесь с вами. Не с партнёрами. Не с клиентами. С вами. И это... это важно.

Мы заказали ужин. Я не помнила, что ела — кажется, рыбу и салат. Я помнила только его взгляд, который был устремлён на меня, и то, как он улыбался, когда я рассказывала о себе.

— Вы сегодня другая, — сказал он, когда мы пили кофе.

— Какая?

— Свободнее, — он отставил чашку. — Как будто что-то отпустили.

— Наверное, — я пожала плечами. — Сегодня... сегодня я позволила себе не думать о том, что должна.

— Это правильно, — он взял меня за руку. — Иногда нужно позволять себе не думать.

Я сжала его руку, и в этом движении было что-то такое, что заставило моё сердце биться быстрее. Я чувствовала, что между нами есть что-то — не просто симпатия, не просто благодарность, не просто поддержка. Что-то настоящее.

— Андрей, — сказала я. — Я хочу вам кое-что сказать.

— Что? — он напрягся.

— Я рада, что мы встретились, — я посмотрела ему в глаза. — Даже при тех обстоятельствах. Я рада, что вы появились в моей жизни.

— Я тоже рад, — он сжал мою руку. — Очень рад.

Мы сидели так, держась за руки, и музыка играла где-то на заднем плане. Снег падал за окном, и было тихо, спокойно, хорошо.

А потом на меня накатило.

Как волна. Как удар. Как холодный душ.

Я сижу здесь, в красивом ресторане, с красивым мужчиной, и я счастлива. А они там. В океане. Может быть, мёртвые. Может быть, живые. Может быть, страдают. А я...

Я отдёрнула руку.

— Что случилось? — Андрей встревожился.

— Ничего, — я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мне нужно... мне нужно выйти.

Я встала, вышла из-за стола, направилась к выходу. На улице было холодно, снег падал на лицо, смешиваясь со слезами, которые я не могла сдержать.

— Ольга, — Андрей вышел следом. — Что случилось? Я что-то не так сделал?

— Нет, — я вытерла слёзы. — Это не вы. Это я.

— Что вы? — он подошёл ближе, но не коснулся.

— Я не могу, — я посмотрела на него. — Не могу сидеть там, в тепле, в уюте, и чувствовать себя счастливой, когда они... когда они...

— Когда они что? — он смотрел на меня, и в его глазах была боль.

— Я не знаю, живы они или нет, — я снова заплакала. — Я не знаю, страдают они или нет. Я не знаю ничего. А я здесь, с вами, и я... я чувствую. Я позволяю себе чувствовать. Это неправильно.

— Почему? — спросил он.

— Потому что я их предаю, — я вытерла слёзы. — Потому что если я буду счастлива, то...

— То что? — он взял меня за плечи. — Они перестанут существовать? Они умрут? Ольга, это не так. Это совсем не так.

— Я знаю, — я покачала головой. — Я знаю, что это не так. Но я не могу. Я не могу перестать чувствовать вину.

— А если я скажу вам, что это нормально? — он смотрел на меня. — Что вы имеете право на жизнь. На счастье. На всё.

— Вы не можете этого сказать, — я отстранилась. — Вы не знаете, что они чувствуют. Вы не знаете, что я чувствую.

— Я знаю, что вы страдаете, — сказал он. — Я знаю, что вы не спите ночами. Я знаю, что вы вините себя за то, что остались. И я знаю, что это неправильно.

— Откуда вы знаете? — я посмотрела на него.

— Потому что я сам чувствую вину, — сказал он. — За то, что не успел. За то, что не смог. За то, что... что вы здесь, а не там.

— Это не ваша вина, — сказала я.

— И не ваша, — ответил он.

Мы стояли на улице, под снегом, и смотрели друг на друга. Слёзы замерзали на щеках, дыхание облачками пара уходило в холодный воздух.

— Ольга, — сказал он. — Я не буду вас уговаривать. Я не буду просить остаться. Я только прошу об одном.

— О чём? — спросила я.

— Не закрывайтесь от меня, — он посмотрел мне в глаза. — Не исчезайте. Если вам нужно время — я дам его. Если вам нужно, чтобы я ушёл — я уйду. Но не закрывайтесь. Пожалуйста.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало. Он не спорил. Не уговаривал. Не пытался меня переубедить. Он просто просил — не закрываться.

— Я не знаю, смогу, — сказала я.

— Попробуйте, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня сжалось сердце. — Просто попробуйте.

Я кивнула, не в силах говорить.

— Я отвезу вас домой, — сказал он. — Если хотите.

— Хочу, — я посмотрела на него. — Но не потому, что... не потому, что я злюсь. Я просто... я устала.

— Я понимаю, — он открыл дверь машины. — Поехали.

Мы ехали в тишине. Я смотрела в окно на заснеженные улицы и думала о том, что случилось. Я испугалась. Испугалась того, что чувствую. Испугалась того, что могу быть счастливой. Испугалась того, что имею на это право.

— Андрей, — сказала я, когда мы остановились у моего дома.

— Да? — он повернулся ко мне.

— Я не хочу, чтобы вы уходили, — сказала я. — Из моей жизни. Я не хочу закрываться. Я просто... я не знаю, как быть.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько понадобится.

— А если я никогда не научусь? — спросила я. — Если всегда буду бояться?

— Тогда я буду ждать всегда, — он улыбнулся. — Я уже говорил: у меня есть время.

Я посмотрела на него, и впервые за этот вечер я позволила себе улыбнуться. Не делая вид, не через силу, а по-настоящему.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что не спорите, — я взяла его за руку. — За то, что понимаете. За то, что... что вы есть.

Он сжал мою руку, и мы сидели так, в машине, под падающим снегом, и молчали. И в этой тишине было что-то важное. Что-то, что не требовало слов.

— Идите, — сказал он наконец. — Вам нужно отдохнуть.

— А вы? — спросила я.

— Я поеду домой, — он улыбнулся. — И буду ждать завтрашнего утра. Чтобы прийти к вам на кофе.

— Приходите, — я открыла дверь. — Я буду ждать.

Я вышла из машины, подошла к подъезду. Обернулась. Он сидел за рулём, смотрел на меня. Я помахала ему рукой, он помахал в ответ.

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Кристина ждала меня на кухне с чашкой чая.

— Ну как? — спросила она, увидев моё лицо.

— Я испугалась, — сказала я, садясь напротив неё. — Испугалась того, что чувствую. И сбежала.

— И что он?

— Сказал, что не будет спорить, — я взяла чашку, согрела руки. — Сказал, что будет ждать. И попросил не закрываться.

— И что ты?

— Не знаю, — я покачала головой. — Я сказала, что попробую.

— Это хорошо, — Кристина улыбнулась. — Это очень хорошо.

— Ты не злишься? — спросила я. — Что я испугалась?

— Нет, — она покачала головой. — Я понимаю. Но я рада, что ты попробовала. И что он не отступил.

— Он не отступает, — я посмотрела в окно. — Он просто... ждёт.

— Это и есть любовь, — сказала Кристина. — Умение ждать. Не требовать. Не давить. Просто быть рядом.

— Ты думаешь, это любовь? — спросила я.

— Я думаю, это её начало, — Кристина взяла меня за руку. — А начало — это уже много.

Я смотрела в окно, на снег, который падал на пустой двор, и думала о том, что сказал Андрей. «Не закрывайтесь». Он не просил любить. Не просил быть готовой. Он просил только одного — не закрываться.

Может быть, это было самое трудное. И самое важное.

Я взяла телефон, открыла чат с ним. Написала:

«Спасибо за вечер. Мне было хорошо. И страшно. Но я рада, что мы попробовали. До завтра».

Ответ пришёл через минуту:

«До завтра. Я буду ждать. Присните что-нибудь хорошее».

Я улыбнулась, глядя на экран. Потом положила телефон на тумбочку, закрыла глаза.

Я не знала, что будет завтра. Не знала, смогу ли я перестать бояться. Не знала, смогу ли открыться. Но я знала, что он будет рядом.

Андрей предложил мне поговорить с психологом через три дня после того неудачного ужина.

Мы сидели на кухне, пили кофе, и я чувствовала, как он смотрит на меня — осторожно, тревожно, будто боялся, что я снова сломаюсь. Я не сломалась. Я просто... затихла. Спряталась в свою скорлупу, где было безопасно, где не нужно было чувствовать, где не нужно было выбирать.

— Ольга, — сказал он, когда мы допили кофе. — Я хочу предложить вам кое-что.

— Что? — я подняла голову.

— Моя знакомая, психолог. Она работает с людьми, которые пережили потерю, травму, неопределённость, — он говорил медленно, будто боялся, что я откажу, не дослушав. — Я подумал, может быть, вам будет полезно с ней поговорить.

Я напряглась. Психолог. Это означало признать, что со мной что-то не так. Что я не справляюсь. Что мне нужна помощь.

— Я не сумасшедшая, — сказала я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела.

— Я и не говорю, что вы сумасшедшая, — он покачал головой. — Я говорю, что вы прошли через тяжёлое испытание. И вам, возможно, нужен кто-то, кто поможет вам справиться. Не я, не Кристина, не Инга. А профессионал.

— Я справлюсь сама, — я отвернулась к окну.

— Справляетесь? — он спросил это мягко, без укора, но я услышала в его голосе то, что не могла отрицать. Я не справлялась. Я делала вид, что справляюсь. Но внутри меня всё кипело, бурлило, готовое выплеснуться в любой момент.

— Я подумаю, — сказала я, чтобы он отстал.

— Подумайте, — он не стал настаивать. — Её зовут Елена Сергеевна. Она хороший специалист. Я оставлю вам её номер.

Он ушёл, а я осталась на кухне, глядя на листок бумаги, который он положил на стол. Елена Сергеевна, психолог. Номер телефона.

Я взяла листок, хотела выбросить. Но не выбросила.

Четыре дня я ходила вокруг этого листка, как вокруг минного поля. Я смотрела на него утром, когда пила кофе. Я видела его краем глаза, когда работала за столом. Я чувствовала его присутствие, когда ложилась спать.

— Позвони, — сказала Кристина на пятый день. — Что ты теряешь?

— Время, — ответила я. — Деньги. Душевное равновесие.

— Ты и так его потеряла, — Кристина села напротив меня. — Оль, ты не спишь по ночам. Ты почти не ешь. Ты вздрагиваешь от каждого звонка. Ты не можешь продолжать так.

— Я могу, — сказала я, но в голосе не было уверенности.

— Ты можешь, — согласилась Кристина. — Но не должна. Не одна.

Я посмотрела на неё, на её уставшее лицо, на тёмные круги под глазами. Она тоже не спала. Она тоже не ела. Она тоже ждала. Но она держалась. Ради меня. Ради всех.

— Хорошо, — сказала я. — Я позвоню.

Я набрала номер, и Елена Сергеевна ответила после третьего гудка. Голос у неё был спокойный, тёплый, такой, что сразу захотелось довериться.

— Ольга? — спросила она. — Андрей мне говорил о вас. Когда вы хотели бы встретиться?

— Не знаю, — я сжала телефон. — Я... я не уверена, что мне это нужно.

— Это нормально, — она не обиделась. — Многие сомневаются. Мы можем просто встретиться и поговорить. Без обязательств. Если вам не понравится — вы больше не придёте.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Когда?

— Завтра? В десять? Я пришлю вам адрес.

— Завтра, — согласилась я. — В десять.

Кабинет Елены Сергеевны находился в центре, в старом доме с высокими потолками и лепниной. Я поднялась на третий этаж, позвонила в дверь. Она открыла сама — женщина лет пятидесяти, с мягкими чертами лица, добрыми глазами и спокойной улыбкой.

— Ольга? — она протянула руку. — Проходите.

Кабинет был уютным — мягкий диван, кресла, книжные полки от пола до потолка, приглушённый свет. Пахло кофе и чем-то успокаивающим, лавандой, кажется.

— Садитесь, куда вам удобно, — Елена Сергеевна указала на диван. — Кофе? Чай?

— Воду, пожалуйста, — я села на край дивана, чувствуя себя неловко.

Она принесла стакан воды, села в кресло напротив. Не за столом, не за барьером, а просто напротив, как человек, который готов слушать.

— Расскажите, что привело вас ко мне, — сказала она.

Я молчала. Слова застряли в горле. Как рассказать о том, что я чувствую, если я сама не понимаю? Как объяснить, что я боюсь, но не знаю чего? Как признаться, что я хочу жить, но не имею права?

— Андрей сказал, что вы пережили аварию, — мягко начала Елена Сергеевна. — И что ваши подруги были на том рейсе.

— Да, — я кивнула, радуясь, что она задаёт вопросы, что мне не нужно начинать самой.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — сказала я, и это слово прозвучало так фальшиво, что я сама поморщилась. — То есть... не нормально. Я не знаю.

— Это нормально — не знать, — она улыбнулась. — Когда мы сталкиваемся с травмой, наш мозг пытается защитить нас. Он прячет чувства глубоко внутри, чтобы мы могли функционировать. Но потом они всё равно выходят. И это может быть страшно.

— Я не боюсь, — сказала я, и тут же поняла, что это ложь. — То есть... я боюсь. Но не того, что вы думаете.

— А чего? — спросила она.

Я молчала. Слова крутились в голове, но я не могла их произнести. Слишком страшно. Слишком больно. Слишком... по-настоящему.

— Я боюсь, что если перестану страдать, то перестану их ждать, — вырвалось у меня. — А если перестану ждать, то их точно не будет.

Елена Сергеевна молчала. Она не спешила отвечать, не бросалась утешать. Она просто смотрела на меня, и в её глазах было столько принятия, что я почувствовала, как что-то внутри меня оттаивает.

— Расскажите мне об этом страхе, — сказала она. — Когда вы впервые его почувствовали?

Я закрыла глаза. Вспомнила ту ночь, когда мы с Кристиной сидели в больнице. Салют за окном. Новости на телефоне. Ужас, который сковал всё тело.

— В ту ночь, когда я узнала, что самолёт пропал, — сказала я. — Я сидела в больнице, смотрела новости и думала: «Я не должна была остаться. Я должна была быть с ними». А потом... потом я поняла, что осталась. Что я здесь. Что я жива. И мне стало страшно.

— Страшно от того, что вы живы? — уточнила она.

— Да, — я открыла глаза. — Страшно, что я могу жить. Что могу чувствовать. Что могу... что могу быть счастливой. Пока они там. Пока я не знаю, что с ними.

— Вы чувствуете, что ваше счастье предаёт их?

— Да, — я сжала пальцы. — Каждый раз, когда я улыбаюсь, я думаю о них. Каждый раз, когда мне хорошо, я чувствую вину. Каждый раз, когда я...

Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.

— Каждый раз, когда вы чувствуете что-то к Андрею, — закончила за меня Елена Сергеевна.

Я кивнула, не в силах говорить.

— Ольга, — она наклонилась вперёд. — Можно я задам вам один вопрос?

— Да, — я вытерла слёзы.

— Если бы ваши подруги были здесь, что бы они сказали вам? Глядя на то, как вы страдаете, как вы не спите ночами, как вы отказываетесь от жизни?

Я замерла.

Маша сказала бы: «Оль, ты что, дура? Живи!». Женя сказала бы: «Не смей себя хоронить заживо». Даша сказала бы: «Мы бы не хотели, чтобы ты страдала». Я слышала их голоса, такие родные, такие знакомые, и слёзы снова потекли по щекам.

— Они бы не хотели, чтобы я страдала, — сказала я. — Они бы хотели, чтобы я жила.

— Тогда почему вы не позволяете себе этого? — спросила Елена Сергеевна.

— Потому что я боюсь, — я посмотрела на неё. — Я боюсь, что если позволю себе жить, то перестану их ждать. А если перестану ждать, то...

— То что? — она ждала.

— То они умрут, — прошептала я. — Понимаете? Пока я жду, они есть. Пока я надеюсь, они живы. А если я перестану...

— Если вы перестанете ждать, они не перестанут быть, — сказала Елена Сергеевна. — Ваши подруги — не функция вашего ожидания. Они существуют независимо от того, ждёте вы их или нет. Они существуют в вашей памяти, в вашей любви, в вашем сердце. Ничто не может их отнять. Даже ваше счастье.

— Но как же... — я замолчала, не зная, как сформулировать.

— Как же совместить ожидание и жизнь? — закончила она.

— Да, — я кивнула. — Как?

— Ольга, — она взяла паузу. — Скажите, вы перестали любить своих подруг?

— Нет, — я покачала головой. — Конечно, нет.

— Вы перестали о них думать?

— Нет.

— Вы перестали надеяться, что они вернутся?

— Нет, — я сжала пальцы. — Но я... я чувствую, что моя надежда слабеет. Что каждый день без новостей делает её всё меньше.

— Это нормально, — сказала она. — Надежда не может быть одинаково сильной каждый день. Она может угасать и разгораться снова. Это не значит, что вы предаёте своих подруг. Это значит, что вы человек.

— Но если я перестану надеяться...

— Если вы перестанете надеяться, вы не перестанете любить, — она посмотрела на меня. — Надежда и любовь — это разные вещи. Вы можете надеяться, что они вернутся, и одновременно жить своей жизнью. Вы можете любить их и одновременно любить другого человека. Это не исключает друг друга.

— А если они вернутся? — спросила я. — Если они вернутся, а я... а я уже буду жить? Что они подумают?

— Они подумают, что вы выжили, — сказала Елена Сергеевна. — Что вы не сдались. Что вы продолжили жить, несмотря на боль. Что вы нашли в себе силы. Они будут гордиться вами.

— Вы правда так думаете? — я смотрела на неё, и в глазах стояли слёзы.

— Я уверена, — она улыбнулась. — Потому что если бы вы были на их месте, вы бы хотели того же.

Я молчала. Она была права. Если бы я была на их месте, я бы не хотела, чтобы мои подруги страдали. Я бы хотела, чтобы они жили. Любили. Были счастливы. Даже если меня не будет рядом.

— Но я не знаю, как, — призналась я. — Я не знаю, как жить, когда они там. Когда я не знаю, вернутся они или нет. Когда каждый день приносит новые новости, которые ничего не значат.

— Вы уже живёте, — сказала Елена Сергеевна. — Вы встаёте утром, вы пьёте кофе, вы встречаетесь с родителями, вы ждёте новостей. Вы живёте. Вопрос не в том, как жить. Вопрос в том, как позволить себе чувствовать.

— Чувствовать?

— Да, — она кивнула. — Вы разрешаете себе чувствовать боль. Страх. Вину. Но вы не разрешаете себе чувствовать радость. Спокойствие. Любовь. Почему?

— Потому что это неправильно, — сказала я.

— Кто сказал, что это неправильно? — спросила она.

Я замолчала. Никто не говорил. Это я сама себе сказала. Я сама установила эти правила. Я сама решила, что не имею права. Я сама заперла себя в клетку из страха и вины.

— Я сама, — призналась я.

— Тогда вы сами можете их изменить, — сказала Елена Сергеевна. — Вы можете разрешить себе жить. И ждать. Одновременно. Это не взаимоисключающие вещи.

— А если я не смогу? — спросила я. — Если я всегда буду бояться?

— Тогда мы будем работать над этим, — она улыбнулась. — Столько, сколько понадобится.

Я смотрела на неё, и впервые за долгое время я почувствовала, что не одна. Что есть кто-то, кто поможет мне разобраться в этом хаосе чувств. Кто не будет осуждать. Кто не будет давать готовых ответов. Кто просто поможет мне найти свои.

— Я хочу попробовать, — сказала я. — Работать. С вами.

— Я буду рада, — она кивнула. — Но вы должны понимать: это не быстро. Это не волшебная таблетка. Это работа. Иногда трудная. Иногда болезненная.

— Я знаю, — я вытерла слёзы. — Я готова.

Когда я вышла из кабинета, на улице уже темнело. Снег перестал, и город выглядел чистым, спокойным. Я стояла на крыльце, дышала морозным воздухом и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не кардинально, не сразу. Но что-то сдвинулось.

Я взяла телефон, набрала Андрея.

— Ольга? — он ответил после первого гудка, и в голосе его была тревога. — Как всё прошло?

— Хорошо, — сказала я. — Я... я хочу продолжать.

— Это замечательно, — я слышала, как он выдохнул с облегчением. — Я рад.

— Андрей, — я помолчала. — Спасибо вам. За то, что нашли её. За то, что... что заботитесь.

— Не за что, — он говорил тихо, тепло. — Я же сказал: я рядом.

— Я знаю, — я посмотрела на заснеженную улицу. — Я... я хочу вас кое о чём попросить.

— О чём?

— Дайте мне время, — сказала я. — Не уходите. Но дайте мне время разобраться в себе.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько понадобится.

— Спасибо, — я улыбнулась, хотя он не видел. — До завтра?

— До завтра, — ответил он. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я сбросила вызов и пошла домой. По пути я думала о том, что сказала Елена Сергеевна. О том, что ждать и жить — это не взаимоисключающие вещи. Что я могу любить своих подруг и одновременно любить другого человека. Что я могу надеяться и одновременно строить свою жизнь.

Я не знала, получится ли у меня. Не знала, смогу ли я отпустить страх. Не знала, смогу ли открыться.

Но я знала, что теперь у меня есть помощники. Андрей, который ждёт. Кристина, которая поддерживает. Елена Сергеевна, которая помогает разобраться.

И я. Я, которая наконец-то разрешила себе попробовать.

Март пришёл в Москву с капелью и серым небом.

Снег, который казался вечным, начал таять. С крыш падали сосульки, по дорогам текли мутные ручьи, и город постепенно просыпался после долгой зимы. Я смотрела на эту перемену из окна своей кухни и думала о том, что время идёт. Оно не остановилось в ту новогоднюю ночь, как мне тогда казалось. Оно шло. Шло, не спрашивая моего разрешения. И вот уже март. Три месяца.

Три месяца без них.

Официальное извещение пришло в начале марта. Поиски, которые возобновлялись и снова приостанавливались из-за погоды, наконец перевели в статус «неопределённые». Это означало, что активная фаза завершена. Самолёт не найден. Обломки, которые удалось обнаружить, не давали ответов. Чёрные ящики так и не подняли со дна океана. Пассажиры получили статус «пропавших без вести».

Я держала в руках этот документ, смотрела на сухие, казённые строчки и не могла поверить, что жизнь наших подруг, таких живых, таких настоящих, теперь описывается вот так — официальным языком, в статусе «пропавшие без вести».

— Это не значит, что их нет, — сказала Инга, когда мы сидели на кухне втроём. — Это значит, что поиски приостановлены. Это не приговор.

— Я знаю, — я отложила бумагу. — Но это... это как-то окончательно. Как будто мир сказал: хватит ждать, живите дальше.

— А мы и живём, — сказала Кристина. — По-своему. Как можем.

— Можем ли? — я посмотрела на неё. — Можем ли мы жить, когда они... когда их нет?

— Они есть, — Кристина взяла меня за руку. — Они всегда будут. В нас. В нашей памяти. В нашей любви. Никакой статус этого не изменит.

Я сжала её руку. Она была права. Никакой документ не мог отменить нашу любовь, нашу память, нашу надежду.

— Что будем делать? — спросила Инга. — Сидеть и ждать? Или...

— Или, — сказала я. — Я не могу больше просто ждать. Мне нужно делать что-то. Что-то, что поможет другим. Что-то, что придаст смысл этому ожиданию.

— Я с тобой, — Кристина кивнула.

— И я, — добавила Инга.

Так родилась наша группа поддержки.

Мы назвали её просто — «Ждём. Надеемся. Вместе». Те же слова, что были в нашем первом чате. Мы создали страницу в соцсетях, начали собирать информацию, искать другие семьи, которые, как и мы, ждали своих близких. Оказалось, нас было много. Сотни. Тысячи. Люди, чьи родные были на том рейсе. Люди, которые, как и мы, не знали, как жить дальше. Люди, которые, как и мы, боялись, что если перестанут ждать, то предадут.

Первая встреча прошла у меня дома. Пришли двенадцать человек — родители, жёны, мужья, братья и сёстры пассажиров. Мы сидели на стульях, которые пришлось занимать у соседей, пили чай, говорили.

— Я не знаю, как жить, — сказала женщина, чей муж был на том рейсе. — Каждое утро я просыпаюсь и думаю: может, сегодня? Может, позвонят? Может, найдут?

— Я тоже, — ответила я. — Каждое утро. Каждую ночь. Но я поняла одно: ждать — это не значит останавливаться. Можно ждать и жить. Одновременно.

— Как? — спросил мужчина, чья дочь была на борту. — Как можно жить, не зная?

— Не знаю, — честно ответила я. — Я учусь. Каждый день. Иногда получается, иногда нет. Но я учусь.

Мы говорили часами. О страхе, о вине, о надежде. О том, как справляться с бессонницей, как отвечать на вопросы знакомых, как объяснять детям, почему папа или мама не вернулись. Мы не давали готовых ответов — их не было. Мы просто делились тем, что помогало нам. И это помогало.

Андрей приходил на каждую встречу.

Он не говорил много — просто сидел в углу, слушал, иногда помогал с организацией. Он привозил воду, печенье, бумагу для записей. Он отвечал на звонки, когда мы были заняты. Он находил юристов, которые консультировали семьи бесплатно. Он был рядом — тихо, надёжно, неизменно.

— Ты не обязана, — сказала я ему однажды, когда мы остались вдвоём после очередной встречи. — Ты не обязан быть здесь. Это не твоя боль.

— Это боль тех, кто мне небезразличен, — он посмотрел на меня. — А значит, и моя.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то переворачивалось. За эти три месяца он стал частью моей жизни. Частью меня. Я привыкла к его утреннему кофе, к его тихому «доброе утро», к его руке, которая сжимала мою, когда я смотрела новости. Я привыкла к его присутствию. И я не могла представить свою жизнь без него.

— Ты что-то сказала? — спросил он, заметив, что я смотрю на него.

— Нет, — я покачала головой. — Ничего.

Слова «люблю» всё ещё не были сказаны. Я не была готова. Я боялась. Боялась, что если скажу их, то... то что? Я не знала. Может быть, боялась, что это будет окончательным признанием того, что я смирилась. Что я перестала ждать. Что я отпустила их.

— Оль, — Кристина застала меня за этим занятием — я сидела на кухне, смотрела в одну точку и думала. — Ты чего?

— Думаю, — я повернулась к ней.

— О чём?

— О нём, — призналась я. — О том, что я... что я, кажется...

— Любишь? — закончила Кристина.

Я кивнула.

— И что тебя останавливает?

— Страх, — я вздохнула. — Я боюсь, что если скажу, то...

— То что? — Кристина села напротив.

— То это будет значить, что я смирилась, — я посмотрела на неё. — Что я приняла, что их нет. Что я перестала ждать.

— Оль, — Кристина взяла меня за руку. — Ты ждёшь их каждый день. Ты не пропустила ни одной встречи в группе поддержки. Ты говоришь о них, помнишь о них, любишь их. Никакая любовь к Андрею этого не отменит.

— А если они вернутся? — спросила я. — Если они вернутся, а я... а я уже буду с ним?

— Тогда они будут рады, что ты не одна, — Кристина улыбнулась. — Что у тебя есть кто-то, кто заботится о тебе. Кто поддержал тебя в самое трудное время.

— Ты правда так думаешь?

— Я уверена, — она сжала мою руку. — И ты сама знаешь, что это правда. Ты просто боишься.

— Боюсь, — согласилась я. — Очень боюсь.

— Тогда не торопись, — сказала Кристина. — Скажешь, когда будешь готова. Он подождёт. Он умеет ждать.

— Умеет, — я улыбнулась. — Это он умеет.

Группа поддержки разрасталась. К апрелю нас было уже больше ста человек. Мы снимали помещение в центре — небольшой зал, где могли собраться все желающие. Андрей помог с арендой, с документами, с организацией. Он делал это так тихо, так ненавязчиво, что многие даже не знали, кто стоит за этим.

— Почему ты не говоришь им? — спросила я однажды. — Что это ты помогаешь?

— Зачем? — он пожал плечами. — Это не моя благодарность. Это помощь тем, кто в ней нуждается.

— Ты удивительный, — сказала я, и это вырвалось само собой.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Я просто делаю то, что должен, — сказал он.

— Ты ничего не должен, — я покачала головой. — Ты просто... ты просто есть. И это уже много.

Мы стояли в пустом зале после очередной встречи. За окном темнело, в городе зажигались огни. Я смотрела на него, и слова крутились на языке, готовые сорваться.

— Ольга, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что? — я напряглась.

— Не бойся, — он улыбнулся. — Ничего страшного. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я никуда не ухожу. Сколько бы времени ни прошло. Жди ты их или нет. Вернутся они или нет. Я буду рядом.

— Андрей... — начала я.

— Не надо ничего говорить, — он перебил меня. — Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знала.

Он взял меня за руку, и мы стояли так, в пустом зале, и молчали. И в этой тишине было что-то важное, что-то, что не требовало слов.

В мае к нам присоединилась Лера.

Она вернулась из командировки, которую откладывала три месяца, и сразу приехала на встречу группы.

— Я не могу больше сидеть в стороне, — сказала она, обнимая нас. — Я должна быть с вами.

— Мы рады, — я обняла её. — Очень рады.

Лера быстро влилась в работу. Она помогала с организацией встреч, с поиском информации, с поддержкой семей. Она умела смешить, когда всем было грустно, и умела молчать, когда нужно было просто быть рядом.

— Оль, — сказала она однажды, когда мы остались вдвоём. — Ты знаешь, что ты счастливая?

— Счастливая? — я удивилась. — С чего ты взяла?

— У тебя есть он, — она кивнула в сторону Андрея, который разговаривал с кем-то из родственников. — Человек, который не уходит. Который ждёт. Который любит. Это счастье.

— Я знаю, — я посмотрела на него. — Я знаю.

— Так почему ты не скажешь ему? — спросила Лера.

— Боюсь, — честно ответила я.

— Чего?

— Что если скажу, то... то перестану ждать. Что отпущу их.

— Оль, — Лера взяла меня за плечи. — Ты не перестанешь ждать. Ты никогда не перестанешь. Это часть тебя. Но ты имеешь право на что-то ещё. На жизнь. На любовь. На счастье.

— Я знаю, — я кивнула. — Я знаю. Но мне нужно время.

— Бери, — Лера улыбнулась. — Он подождёт.

— Я знаю, — я посмотрела на Андрея, который в этот момент повернулся и поймал мой взгляд. — Он умеет ждать.

Июнь принёс тепло и надежду.

Поиски, которые были приостановлены, снова возобновились — на этот раз с привлечением международных экспертов и новейших технологий. Новости были скупыми, но они были. И это уже было много.

— Они снова ищут, — сказала Инга на встрече группы. — Не так активно, как в первые дни, но ищут. Это значит, что они не забыли.

— Мы не дадим забыть, — сказала я. — Пока мы помним, они есть.

Мы сидели в зале, смотрели друг на друга, и в наших глазах была надежда. Не та, безумная, отчаянная надежда первых дней. А другая — спокойная, взрослая, которая позволяет жить и ждать одновременно.

После встречи Андрей отвёз меня домой.

Мы сидели в машине, смотрели на закатное небо, и я чувствовала, как его рука лежит на моей.

— Ольга, — сказал он. — Я хочу тебя спросить.

— О чём?

— Ты счастлива? — он повернулся ко мне.

Я задумалась. Счастлива ли я? Среди всего этого — ожидания, боли, надежды, любви — есть ли место счастью?

— Я учусь быть счастливой, — сказала я. — Каждый день. Иногда получается, иногда нет. Но я учусь.

— Это хорошо, — он улыбнулся. — Это очень хорошо.

— А ты? — спросила я. — Ты счастлив?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я рядом с тобой, — сказал он. — Я счастлив.

Я сжала его руку, и мы сидели так, в тишине, и смотрели на закат. Город готовился к ночи, зажигались огни, и было тепло, спокойно, хорошо.

— Андрей, — сказала я. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что? — он напрягся.

— Не бойся, — я улыбнулась, повторяя его слова. — Ничего страшного. Я просто хочу, чтобы ты знал: ты мне важен. Очень важен. И я... я не представляю своей жизни без тебя.

Он смотрел на меня, и в его глазах было столько света, что у меня перехватило дыхание.

— Ольга... — начал он.

— Не надо ничего говорить, — перебила я. — Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знал.

Он улыбнулся, поднёс мою руку к губам, поцеловал.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал.

Мы сидели так, держась за руки, и за окном зажигались огни ночного города. Впереди было ещё много — встречи, ожидание, надежда, боль. Но сейчас, в этот момент, было только мы. И этого было достаточно.

— Поехали домой, — сказала я. — Завтра новый день.

— Поехали, — он завёл машину.

Мы ехали по ночному городу, и я смотрела на огни, на витрины, на редких прохожих, и думала о том, как много изменилось за эти месяцы. Я не была готова сказать «люблю». Но я была готова признать, что он стал частью меня. И что я не хочу его терять.

— Андрей, — сказала я, когда мы остановились у моего дома.

— Да?

— Спасибо, — я посмотрела на него. — За всё.

— Не за что, — он улыбнулся. — Я же сказал: я рядом.

Я вышла из машины, подошла к подъезду. Обернулась. Он сидел за рулём, смотрел на меня. Я помахала ему, он помахал в ответ.

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж. Кристина ждала меня на кухне с чашкой чая.

— Ну как? — спросила она.

— Хорошо, — я села напротив. — Очень хорошо.

— Ты сказала ему?

— Не всё, — я покачала головой. — Но кое-что сказала.

— И что он?

— Сказал, что знает.

Кристина улыбнулась.

— Он всегда знал, — сказала она. — Он ждал, когда ты сама это поймёшь.

— Я понимаю, — я взяла чашку. — Я просто... мне нужно время.

— Бери, — Кристина сжала мою руку. — Он подождёт.

Я смотрела в окно, на ночной город, и думала о том, что жизнь продолжается. Она не остановилась в ту новогоднюю ночь, как мне казалось. Она шла. Шла, не спрашивая моего разрешения. И я шла вместе с ней. С болью, с надеждой, с любовью. И с ним.

Слова «люблю» всё ещё не были сказаны. Но они витали в воздухе, готовые сорваться с губ. И я знала, что однажды, когда я буду готова, я скажу их. И это будет правильно.

Июнь выдался тёплым. Солнце, которое так долго пробивалось сквозь серые тучи, наконец засияло в полную силу. Город оживал — люди сидели в уличных кафе, дети бегали по скверам, в парках играла музыка. Жизнь продолжалась. Для всех, кроме нас.

Мы с Андреем встречались почти каждый день. Не на свиданиях — мы так и не назвали это словом. Мы просто были рядом. Он приезжал утром, мы пили кофе на кухне, обсуждали новости, планы группы поддержки. Иногда он оставался на ужин, и мы смотрели какой-нибудь старый фильм, сидя на диване в гостиной. Иногда он забирал меня после работы, и мы гуляли по городу, держась за руки, не говоря ни слова.

Это было странное, неопределённое, но такое нужное мне состояние. Я не была готова к большему. И он не торопил.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказал он в один из таких дней, когда мы сидели на скамейке в парке. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый и золотой.

— Просто думаю, — я прислонилась к его плечу.

— О чём?

— О них. О том, что они бы сказали, если бы видели нас.

— И что бы они сказали? — он обнял меня за плечи.

— Маша обрадовалась бы, — я улыбнулась, представляя её лицо. — Она всегда говорила, что я слишком много работаю и мало живу. Женя стала бы расспрашивать, кто ты, откуда, сколько зарабатываешь. А Даша просто улыбалась бы и молчала. Она всегда умела радоваться за других.

— Хорошие у тебя подруги, — сказал Андрей.

— Лучшие, — я вздохнула. — Были.

— Они есть, — он сжал мою руку. — Они всегда будут с тобой.

Я не ответила. Я смотрела на закат и чувствовала, как внутри меня разливается спокойствие. Впервые за долгое время.

Мы не знали, что этот вечер будет последним спокойным вечером. Не знали, что завтра всё рухнет.

На следующий день я была дома одна. Кристина уехала к родителям, Инга была на встрече с юристами, Лера — в командировке. Я сидела на кухне, просматривала новости, ждала звонка от Андрея — он обещал заехать после обеда.

В дверь позвонили.

Я пошла открывать, думая, что это он. Но на пороге стояла Татьяна Ивановна — мать Маши.

Я не видела её почти две недели. На последних встречах группы поддержки её не было, и я думала, что она, как и многие, взяла паузу, чтобы побыть одной. Теперь она стояла передо мной — похудевшая, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. И с каким-то странным, незнакомым выражением лица.

— Татьяна Ивановна, — я отступила, впуская её. — Проходите. Я как раз собиралась чай пить.

— Не надо чая, — она вошла в прихожую, но дальше не пошла. Остановилась, смотрела на меня. — Я пришла поговорить.

— О чём? — я почувствовала неладное. В её голосе было что-то, чего я не слышала раньше. Холод. Обвинение.

— Я видела тебя, — сказала она. — Вчера. В парке.

Сердце пропустило удар.

— С ним, — продолжила она. — С тем мужчиной. Вы сидели на скамейке, держались за руки. Он обнимал тебя.

— Татьяна Ивановна, — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я могу объяснить...

— Не надо объяснять, — она перебила меня. — Я всё видела. Ты устроила свою жизнь, пока моя дочь... пока Маша...

Голос её дрогнул, и я увидела, как по её щекам текут слёзы. Но она не плакала — она стояла, сжав кулаки, и смотрела на меня с такой болью, что у меня защемило сердце.

— Татьяна Ивановна, — я сделала шаг к ней. — Я не устраивала свою жизнь. Я просто...

— Что? — она посмотрела на меня. — Что «просто»? Ты встречаешься с мужчиной, ходишь на свидания, пока моя дочь... пока они...

Она не договорила, но я поняла.

Пока они, возможно, мертвы.

— Татьяна Ивановна, — я взяла её за руку. — Я не перестала ждать Машу. Я не перестала её любить. Я не перестала надеяться.

— Тогда почему? — она вырвала руку. — Почему ты позволяешь себе... это? Почему ты не страдаешь, как мы? Почему ты живёшь, как будто ничего не случилось?

— Я не живу, как будто ничего не случилось, — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я страдаю каждый день. Каждую ночь. Но я не могу... я не могу просто остановиться. Я не могу перестать дышать.

— А мы можем? — она смотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что я не могла выдержать. — Мы с Сергеем Петровичем не спим ночами. Мы не едим. Мы не выходим из дома. А ты... ты улыбаешься. Ты смеёшься. Ты счастлива.

— Я не счастлива, — я покачала головой. — Я просто... я пытаюсь жить. Потому что если я не буду пытаться, я сойду с ума.

— А мы уже сошли, — сказала она, и в её голосе не было злости. Была только усталость. Бесконечная, тяжёлая усталость. — Мы сошли с ума в тот день, когда узнали, что самолёт пропал. И мы не можем прийти в себя. Не можем жить. Не можем дышать. А ты... ты живёшь.

— Татьяна Ивановна, — я снова попыталась взять её за руку. — Я вас понимаю. Я знаю, как вам больно. Мне тоже больно.

— Не так, как нам, — она отступила. — Не так. Ты не потеряла дочь. Ты потеряла подругу. Это не одно и то же.

Я замерла. Эти слова ударили больнее, чем любое обвинение. Она была права. Я не потеряла дочь. Я не знала, что значит — ждать своего ребёнка, который, возможно, никогда не вернётся. Я не знала этой боли. Не могла знать.

— Вы правы, — сказала я. — Я не знаю вашей боли. Я не могу её знать. Но я знаю свою. И она тоже настоящая.

— Настоящая? — она усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Твоя боль не мешает тебе улыбаться. Не мешает тебе встречаться с мужчинами. Не мешает тебе жить.

— А что мне должно мешать? — я не выдержала. — Что я должна делать? Сидеть в углу и плакать? Не выходить из дома? Перестать есть? Перестать дышать?

— Да, — сказала она, и в её глазах не было ни капли сомнения. — Пока они не вернутся. Пока мы не узнаем, что с ними. Ты должна страдать. Как мы.

Я смотрела на неё, и впервые за все эти месяцы я увидела её настоящую — не ту Татьяну Ивановну, которая приходила на встречи группы поддержки, пила чай, говорила о надежде. А другую — женщину, которая потеряла дочь. Которая не знала, как жить дальше. Которая хотела, чтобы мир вокруг неё остановился. Чтобы все страдали, как она. Чтобы никто не смел быть счастливым, пока её дочь не вернётся.

— Я не могу, — сказала я. — Я не могу перестать жить.

— Значит, ты их предала, — она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что я не могла вынести. — Ты предала Машу. И Женю. И Дашу. Ты предала всех.

— Нет, — я покачала головой. — Я не предавала.

— Ты выбрала его, — она указала рукой куда-то в сторону, будто Андрей стоял там, в прихожей. — Ты выбрала жизнь. А они... они выбрать не могли.

Она развернулась и вышла, не прощаясь. Дверь хлопнула, и я осталась одна в прихожей, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Я прислонилась к стене и сползла на пол.

Слёзы потекли сами — горькие, солёные, безудержные. Я плакала о Маше, о Жене, о Даше. Плакала о Татьяне Ивановне, которая потеряла дочь. Плакала о себе — о том, что не могу быть такой, какой она хочет меня видеть. Не могу перестать жить.

Я не знала, сколько просидела так. Может быть, час. Может быть, больше.

В дверь снова позвонили.

Я не пошла открывать. Не могла. Не было сил.

Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом я услышала, как ключ поворачивается в замке — у Кристины был второй ключ, она оставила его мне на всякий случай.

— Оль? — голос Андрея заставил меня поднять голову. — Ольга, ты здесь?

Он вошёл в прихожую и увидел меня — сидящую на полу, с опухшим лицом, в слезах.

— Ольга, — он опустился рядом со мной. — Что случилось?

— Татьяна Ивановна была, — я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Мать Маши. Она видела нас вчера в парке.

— И что? — он взял меня за руки. — Что она сказала?

— Сказала, что я предала Машу, — я посмотрела на него. — Сказала, что я устроила личную жизнь, пока её дочь неизвестно где. Сказала, что я должна страдать. Как они.

— Ольга... — начал он.

— Она права, — я выдернула руки. — Она права. Я не имею права быть счастливой, пока они там. Пока я не знаю, живы они или нет.

— Это не так, — он снова взял меня за руки. — Ты имеешь право на всё. На жизнь, на счастье, на...

— Нет, — я покачала головой. — Не имею. Не сейчас. Не после того, что случилось.

— Ольга, посмотри на меня, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Ты не предаёшь их. Ты не предаёшь никого. Ты просто живёшь. И это правильно.

— Правильно? — я усмехнулась сквозь слёзы. — Ты видел её глаза? Ты слышал, что она сказала? Она потеряла дочь. А я... я сижу здесь, на полу, и плачу о том, что не могу быть счастливой. Это... это неправильно.

— Что правильно? — спросил он. — Что ты должна перестать жить? Перестать чувствовать? Перестать быть человеком?

— Да, — сказала я. — Пока они не вернутся. Пока мы не узнаем.

— А если они не вернутся? — он посмотрел на меня. — Если мы никогда не узнаем? Ты будешь ждать всю жизнь?

— Да, — я кивнула. — Буду. Пока не узнаю.

— А если узнаешь, что их нет? — он не отпускал моё лицо, и я не могла отвести взгляд. — Что тогда? Ты перестанешь жить навсегда?

— Не знаю, — я закрыла глаза. — Я не знаю.

— Я знаю, — сказал он. — Ты будешь жить. Потому что ты сильная. Потому что ты не сдаёшься. Потому что ты — это ты.

— Я не сильная, — я открыла глаза. — Я слабая. Я боюсь. Я не знаю, как жить.

— Ты уже живёшь, — он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Каждый день. Каждую минуту. Даже сейчас, когда тебе больно, ты живёшь.

— Я не хочу, — я вытерла слёзы. — Я не хочу жить, если это причиняет им боль.

— Твоя жизнь не причиняет им боль, — сказал он. — Их боль — это их боль. Ты не виновата в ней. И ты не можешь её исцелить, перестав жить.

— Но она сказала...

— Она сказала то, что говорит горе, — он покачал головой. — Горе хочет, чтобы все страдали. Горе не выносит счастья рядом. Но это не значит, что ты должна подчиняться.

Я молчала. Я знала, что он прав. Но знала и то, что Татьяна Ивановна тоже права — по-своему. Её боль была настоящей. Её обвинения были настоящими. И я не могла просто отмахнуться от них.

— Андрей, — сказала я. — Мне нужно время.

— Какое? — он напрягся.

— Не знаю, — я покачала головой. — Мне нужно подумать. Мне нужно... мне нужно побыть одной.

— Ольга... — начал он.

— Пожалуйста, — я посмотрела на него. — Пожалуйста, пойми.

Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах была боль — такая же, как у меня. Но он не спорил. Он отпустил моё лицо, встал, помог подняться мне.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.

— Спасибо, — я не смотрела на него.

— Ольга, — он взял меня за руку. — Я не ухожу. Я просто даю тебе время. Но я не ухожу. Запомни это.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он поцеловал мою руку и вышел.

Я осталась одна. В пустой квартире, с пустыми мыслями, с пустым сердцем.

Я просидела на кухне до вечера. Не ела, не пила, не смотрела новости. Просто сидела и смотрела в окно на заходящее солнце. Город жил своей жизнью — люди спешили домой, дети играли во дворе, влюблённые гуляли по улицам. А я не жила. Я замерла.

Вернулась Кристина. Она вошла, увидела меня, замерла на пороге.

— Что случилось? — спросила она.

— Татьяна Ивановна была, — я повернулась к ней.

— И что?

— Сказала, что я предала Машу. Что я устроила личную жизнь, пока они неизвестно где.

Кристина села напротив.

— И ты поверила?

— А что, не надо? — я посмотрела на неё. — Она права. Я живу. Я чувствую. Я... я счастлива. А они там.

— Оль, — Кристина взяла меня за руку. — Ты не предаёшь их. Ты просто живёшь.

— Все мне это говорят, — я выдернула руку. — И ты, и Инга, и Андрей. А она сказала другое. Она сказала, что я должна страдать. Как они.

— А ты не страдаешь? — спросила Кристина.

— Страдаю, — я кивнула. — Но я позволяю себе и другое. А она — нет.

— Её боль сильнее, — сказала Кристина. — Она потеряла дочь. Это не сравнится с нашей болью.

— Я знаю, — я сжала пальцы. — Я знаю, что моя боль — это не её боль. Но она не имеет права говорить, что я предала Машу.

— А она и не говорила, — Кристина покачала головой. — Она говорила от боли. Ты не должна принимать это на свой счёт.

— Как не принимать? — я посмотрела на неё. — Она права. Я встречаюсь с Андреем. Я улыбаюсь. Я смеюсь. Я живу. А она не может.

— И что ты предлагаешь? — спросила Кристина. — Перестать жить? Перестать улыбаться? Перестать быть счастливой?

— Может быть, — я отвела взгляд. — Может быть, это будет правильно.

— Это не будет правильно, — Кристина взяла меня за плечи. — Это будет смертью. Медленной, мучительной, бессмысленной смертью. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы они вернулись, — я заплакала. — Я хочу, чтобы Маша, Женя, Даша были здесь. Я хочу, чтобы мы сидели на этой кухне, пили чай, смеялись. Я хочу, чтобы Татьяна Ивановна улыбалась. Я хочу, чтобы всё было как раньше.

— Я тоже, — Кристина обняла меня. — Я тоже. Но это не вернёт их. И твоя смерть не вернёт.

— Я не умру, — я покачала головой. — Я просто... перестану жить. Перестану чувствовать. Перестану...

— Перестанешь быть собой, — закончила Кристина. — И это будет хуже смерти.

Я молчала. Я знала, что она права. Но знала и то, что не могу просто отмахнуться от слов Татьяны Ивановны. Они засели во мне, как заноза, как яд, как приговор.

— Я не буду встречаться с Андреем, — сказала я. — Не сейчас. Мне нужно время.

— Оль... — начала Кристина.

— Пожалуйста, — я посмотрела на неё. — Пожалуйста, не спорь.

Она вздохнула, но спорить не стала.

— Хорошо, — сказала она. — Твоё право.

Я не звонила Андрею три дня.

Он не звонил сам — я попросила его дать мне время, и он дал. Но я знала, что он ждёт. Он всегда ждал.

На четвёртый день я написала ему:

«Я не могу сейчас. Мне нужно время. Не жди меня».

Он ответил через минуту:

«Я буду ждать. Всегда. Когда будешь готова — я здесь».

Я смотрела на эти слова, и слёзы снова текли по щекам. Я хотела ответить. Хотела сказать, что люблю. Хотела сказать, что скучаю. Хотела сказать, что боюсь. Но не могла.

Я закрыла чат и убрала телефон.

Я не знала, сколько продлится это «время». Неделю? Месяц? Год? Я не знала. Я знала только, что не могу сейчас. Не могу быть счастливой, когда рядом есть те, кто потерял надежду. Не могу жить, когда другие не могут.

Может быть, это было неправильно. Может быть, это было глупо. Но я не могла иначе.

Я смотрела в окно на заходящее солнце и думала о том, что, возможно, я никогда не смогу быть счастливой. Не по-настоящему. Не до конца. И что, может быть, это моё наказание. За то, что осталась. За то, что не успела. За то, что жива.

А они — нет.

Или, может быть, живы. Я не знала. И это незнание было самым страшным.

После того разговора с Татьяной Ивановной прошла неделя. Неделя, которая растянулась в бесконечность. Я не видела Андрея. Мы не переписывались — я попросила его дать мне время, и он дал. Я знала, что он ждёт. Знала, что он рядом. Знала, что стоит мне позвонить, и он приедет. Но я не звонила. Не могла.

Я сидела на кухне, смотрела в окно на летний город и чувствовала, как внутри меня всё замерло. Не было той острой боли первых дней. Не было отчаянной надежды, которая сменялась отчаянием. Не было даже той вины, которая заставила меня оттолкнуть Андрея. Была только пустота. Тяжёлая, вязкая, бесконечная пустота.

Кристина смотрела на меня с тревогой, но ничего не говорила. Она знала, что бесполезно. Я была не здесь. Я была где-то далеко — в прошлом, которое нельзя вернуть, или в будущем, которого, возможно, никогда не будет.

— Оль, — сказала она в пятницу вечером. — Может, выйдешь? Погода хорошая. Солнце.

— Не хочу, — я покачала головой.

— Может, позвон...

— Не хочу, — повторила я.

Она вздохнула и ушла в свою комнату. Я осталась одна.

Я сидела и думала. О Татьяне Ивановне, о её словах, о её боли. О Маше, о Жене, о Даше. О том, как мы сидели в этом кафе полгода назад, пили кофе, строили планы. О том, как смеялись, спорили, мечтали. О том, как жизнь была простой и понятной. О том, как всё изменилось за одну ночь.

И о нём. Об Андрее.

О том, как он вошёл в мою жизнь — неожиданно, грубо, как та авария. О том, как он остался — вопреки всему, вопреки мне. О том, как он ждал. Как терпел. Как был рядом, когда я не хотела его видеть. Как ушёл, когда я попросила.

Я думала о нём, и внутри меня что-то дрожало. Там, в глубине, под слоем льда, который я намеренно нарастила за эту неделю, что-то ещё жило. Что-то, что я пыталась убить, но не могла.

В дверь позвонили.

Я не пошевелилась. Кристина вышла из комнаты, посмотрела на меня, пошла открывать.

— Оль, — сказала она через минуту. — Это Андрей.

Я замерла. Сердце, которое, казалось, перестало биться, вдруг ожило. Забилось где-то в горле.

— Я не хочу... — начала я.

— Он не уйдёт, — перебила Кристина. — Я его знаю. Он будет стоять там, пока ты не откроешь.

Я вышла в прихожую. Открыла дверь.

Он стоял на пороге. В джинсах, в светлой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, без пальто. Таким я его ещё не видела — простым, уставшим, очень человечным. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, но глаза смотрели на меня с той же теплотой, что и всегда.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, — мой голос прозвучал глухо, чужим.

— Можно войти?

Я отступила, впуская его. Кристина, понятливая Кристина, взяла сумку и сказала:

— Я пойду к Инге. Позвони, если что.

Она вышла, и мы остались вдвоём.

Андрей прошёл на кухню, сел за стол. Я села напротив. Мы молчали. Тишина была тяжёлой, напряжённой, полной невысказанных слов.

— Ты не звонила, — сказал он наконец.

— Я просила время.

— Я дал. Неделю.

— Мне нужно больше.

— Сколько? — он посмотрел на меня. — Месяц? Год? Десять лет?

— Не знаю, — я отвела взгляд. — Я не знаю.

— Ольга, — он взял мою руку, и я не отдернула. — Я понимаю твою боль. Я понимаю, почему ты оттолкнула меня. Я понимаю, что ты чувствуешь вину. Но я не могу... я не могу просто ждать, не зная, ждёшь ли ты меня или уже отпустила.

— Я не отпустила, — я посмотрела на него. — Я просто... я не знаю, как быть.

— Как быть с чем?

— С ними, — я сжала его руку. — С её словами. С тем, что я чувствую. С тем, что я не имею права.

— Не имеешь права на что? — он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— На тебя, — я выдернула руку. — На счастье. На жизнь.

— Ольга, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Послушай меня. Я не прошу тебя выбирать между прошлым и будущим. Я не прошу тебя забыть их. Я не прошу тебя перестать ждать. Я прошу только об одном.

— О чём? — я смотрела в его глаза, и слёзы снова подступали к горлу.

— Позволь мне быть рядом, — сказал он. — Не вместо них. Не вместо твоей боли. Не вместо твоей памяти. А вместе с ними. Вместе с твоей болью. Вместе с твоей надеждой. Просто... рядом.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Он не просил меня выбирать. Не просил забыть. Не просил перестать ждать. Он просил только позволить ему быть рядом. Рядом с моей болью, с моей виной, с моей надеждой. Рядом со всем, что я есть.

— Я не знаю, как, — прошептала я. — Я не знаю, как быть с тобой, когда я... когда они...

— Никто не знает, как, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Мы будем учиться. Вместе.

— А если у меня не получится? — я смотрела на него. — Если я никогда не смогу быть с тобой по-настоящему?

— Тогда мы будем так, — он пожал плечами. — Как есть. Я не требую от тебя «по-настоящему». Я прошу только того, что ты можешь дать. Сейчас. Сегодня.

— А если я могу дать только боль? — спросила я. — Только страх? Только неуверенность?

— Это тоже часть тебя, — он погладил меня по щеке. — И я готов принять её. Всю. Потому что я люблю тебя. Всю.

Я замерла. Он сказал это. Наконец сказал. Не «вы», а «ты». Не «мне важно», а «я люблю». Просто, без пафоса, без подготовки. Как будто это было самое очевидное в мире.

— Андрей... — начала я.

— Не надо ничего говорить, — он перебил меня. — Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты понимала, почему я здесь. Почему я не ухожу. Почему я буду ждать, сколько понадобится.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то ломалось. Стена, которую я строила эту неделю, которую строила все эти месяцы, рухнула. И я осталась беззащитной, уязвимой, настоящей.

— Я тоже, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я тоже тебя...

Я не договорила. Слова застряли в горле, потому что я боялась. Боялась, что если скажу их, то сделаю это окончательным. Что если признаюсь в любви, то отпущу их. Что если позволю себе быть счастливой, то потеряю надежду.

— Не надо, — он покачал головой. — Я знаю. Ты не готова. Я подожду.

— А если я никогда не буду готова? — спросила я.

— Будешь, — он улыбнулся. — Я верю.

Я смотрела на него, и слёзы текли по щекам. Не от боли, не от страха. От чего-то другого. От облегчения. От того, что он здесь. Что он не ушёл. Что он ждёт. Что он любит.

— Я боюсь, — призналась я. — Я боюсь, что если скажу, то...

— То что?

— То перестану их ждать, — я вытерла слёзы. — Что если я позволю себе любить тебя, то перестану любить их.

— Это не так, — он взял меня за руку. — Любовь не делится. Она умножается. Чем больше ты любишь, тем больше места становится в твоём сердце. Не вместо, а вместе.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю, — он сжал мою руку. — Я люблю свою сестру. Она умерла много лет назад. Но я люблю её. И это не мешает мне любить тебя. Потому что это разная любовь. Она не заменяет одно другим. Она просто... есть.

Я смотрела на него, и впервые за всё это время я позволила себе поверить. Поверить, что он прав. Что можно любить их и любить его. Что можно ждать и жить. Что можно чувствовать боль и чувствовать счастье. Одновременно.

— Я не знаю, получится ли у меня, — сказала я. — Я не знаю, смогу ли я быть такой, какой ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты была собой, — он улыбнулся. — Только собой. Со всей своей болью, со всеми своими страхами, со всей своей любовью. Я принимаю тебя любую.

— Даже такую? — я посмотрела на него сквозь слёзы.

— Такую — особенно, — он обнял меня, и я уткнулась лицом ему в плечо. — Такую — настоящую.

Я плакала. Плакала о них, о себе, о нас. Плакала от облегчения, от страха, от надежды. Плакала о том, что так долго боялась. О том, что так долго отталкивала. О том, что чуть не потеряла.

— Я чуть не оттолкнула тебя, — сказала я, когда слёзы кончились. — Я чуть не потеряла тебя.

— Не чуть, — он покачал головой. — Я не ухожу. Я уже говорил.

— Но если бы я сказала тебе уйти...

— Я бы ушёл, — он посмотрел на меня. — Если бы ты сказала, что не хочешь меня видеть, я бы ушёл. Но я бы ждал. Всегда.

— Это жестоко, — я усмехнулась.

— Это любовь, — он улыбнулся. — Она не всегда удобна.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то менялось. Не сразу, не вдруг. Но что-то оттаивало, оживало, начинало дышать.

— Я не могу обещать, что всё будет легко, — сказала я. — Я не могу обещать, что не буду срываться. Что не буду бояться. Что не буду отталкивать.

— Я не прошу обещаний, — он покачал головой. — Я прошу только одного.

— Чего?

— Не закрывайся, — он посмотрел мне в глаза. — Когда тебе страшно — не прячься. Когда тебе больно — не молчи. Когда тебе нужно — зови. Я буду рядом. Всегда.

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы сидели на кухне, держась за руки, и за окном темнело. Город готовился к ночи, зажигались огни, и было тихо, спокойно, хорошо.

— Андрей, — сказала я. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что? — он напрягся.

— Не бойся, — я улыбнулась. — Ничего страшного. Я просто... я хочу попробовать.

— Попробовать что?

— Быть с тобой, — я посмотрела на него. — По-настоящему. Не прятаться. Не бояться. Просто... быть.

Он смотрел на меня, и в его глазах было столько света, что у меня перехватило дыхание.

— Я не знаю, получится ли у меня, — продолжила я. — Я не знаю, смогу ли я быть такой, как ты хочешь. Но я хочу попробовать. Ради тебя. Ради себя. Ради нас.

— Ольга, — он взял моё лицо в ладони. — Ты уже такая. Ты уже пробуешь. Ты уже здесь. Это главное.

— А если я снова испугаюсь?

— Я буду рядом, — он улыбнулся. — Я всегда буду рядом.

Я смотрела на него, и впервые за долгое время я позволила себе не бояться. Не бояться будущего. Не бояться прошлого. Не бояться себя.

— Я люблю тебя, — сказала я, и слова вырвались сами, без подготовки, без страха. Просто потому, что это было правдой.

Он замер. Смотрел на меня, и в его глазах было столько счастья, что я заплакала снова.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал.

Он поцеловал меня. Осторожно, бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением. И я чувствовала, как в этом поцелуе — всё. Его терпение, его любовь, его вера. Всё, что он не говорил, но что я всегда знала.

— Я так боялась, — прошептала я, когда он отстранился.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но ты справилась.

— Справилась, — я кивнула. — Кажется.

Мы сидели на кухне, держась за руки, и я чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое. Не вместо старого. Вместе с ним. Вместе с болью, с памятью, с надеждой. Вместе с любовью.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь будем жить, — он сжал мою руку. — Просто жить. День за днём. Как получится.

— А если не получится?

— Получится, — он улыбнулся. — Мы справимся.

Я смотрела на него, и верила. Верила, что мы справимся. Что я справлюсь. Что они бы этого хотели.

Маша сказала бы: «Наконец-то, дура!». Женя сказала бы: «Я же говорила, что всё будет хорошо». Даша просто улыбнулась бы и обняла.

Я закрыла глаза и представила их. Такими, какими они были — живыми, весёлыми, настоящими. И впервые за долгое время я позволила себе не плакать при воспоминании о них.

— Что ты чувствуешь? — спросил Андрей.

— Их, — я открыла глаза. — Я чувствую их. Рядом.

— Это хорошо, — он улыбнулся.

— Это правильно, — я кивнула. — Они всегда будут со мной. Где бы они ни были.

— Всегда, — он обнял меня. — И я буду. Всегда.

Я сидела в его объятиях, смотрела в окно на ночной город и чувствовала, как жизнь возвращается в меня. Не та, что была до. Другая. С болью, с памятью, с любовью. С ним.

И я знала, что теперь всё будет по-другому. Не легче. Не проще. Но по-другому. Вместе.

Та неделя после того, как я впустила Андрея обратно, была странной. Мы виделись почти каждый день, но между нами всё ещё было что-то недоговорённое. Какая-то тонкая, прозрачная стена, которую я не решалась разрушить. Он не торопил. Он ждал. Он всегда ждал.

Я сказала ему, что люблю, в тот вечер, когда он пришёл и сказал, что не просит выбирать. Но это было в ответ. В ответ на его признание, на его терпение, на его веру. Я сказала, потому что не могла не сказать. Но в глубине души я знала, что это было не совсем то. Не то, что я должна была сказать. Не так, как я должна была сказать.

Он это чувствовал. Я видела по его глазам, по тому, как он смотрел на меня — с надеждой и с терпением. Он ждал. Он всегда ждал.

А я ждала. Ждала момента, когда смогу сказать это сама. Не в ответ. Не потому, что он сказал первым. А потому, что это переполнит меня настолько, что слова вырвутся сами.

Этот момент наступил в четверг, в конце июня.

День был тяжёлым. С самого утра что-то шло не так. Сначала позвонила Инга и сказала, что юристы, с которыми мы работали, получили новые документы от авиакомпании — формальные, казённые, которые ничего не объясняли, но требовали подписей. Потом пришла Татьяна Ивановна — не обвинять, как в прошлый раз, а просто сидеть на кухне, пить чай и молчать. Её молчание было тяжелее любых слов. Она сидела, сжимая кружку, и смотрела в одну точку, и я чувствовала, как её боль заполняет всё пространство.

Потом были родители Жени. Наталья Викторовна плакала, рассказывая, что разбирает комнату дочери, потому что не может видеть её вещи. «Я как будто хороню её, — сказала она. — А её нет. Я не знаю, хоронить её или ждать».

Я сидела с ними, держала за руки, говорила слова, которые они хотели слышать. Но внутри меня всё сжималось. Потому что я не знала, что правильно. Не знала, надо ли ждать или надо отпускать. Не знала, есть ли надежда или её больше нет.

К вечеру я была вымотана. Не физически — эмоционально. Как будто весь день из меня выкачивали силы, и осталась только пустая оболочка.

— Оль, ты как? — спросила Кристина, когда родители ушли.

— Устала, — я села на диван. — Очень устала.

— Может, отдохнёшь? Завтра выходной.

— Завтра встреча группы. Я не могу.

— Тогда хотя бы сегодня, — Кристина села рядом. — Андрей звонил. Сказал, что заедет вечером.

Я кивнула. Андрей. Единственный человек, рядом с которым я могла не притворяться. Не быть сильной. Не быть опорой. Просто быть.

Он приехал в восемь. Я открыла дверь, и он сразу всё понял. По моему лицу, по глазам, по тому, как я стояла, обхватив себя руками, будто пыталась удержать остатки сил.

— Тяжёлый день? — спросил он, переступая порог.

— Тяжёлый, — я прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. — Очень.

Он обнял меня, ничего не спрашивая. Просто стоял, держал, давал мне время.

— Пойдём на кухню, — сказал он, когда я отстранилась. — Я привёз ужин.

Мы прошли на кухню. Он разогрел еду, налил чай. Я сидела за столом, смотрела на его руки — сильные, уверенные, такие родные — и чувствовала, как внутри меня постепенно отпускает напряжение этого дня.

— Рассказывай, — сказал он, садясь напротив.

Я рассказала. О юристах и их формальных бумагах. О Татьяне Ивановне, которая молчала, и это молчание было громче крика. О Наталье Викторовне, которая разбирала комнату Жени, не зная, хоронить дочь или ждать. О себе — о том, что я не знаю, как жить, когда вокруг столько боли. Когда я не могу помочь. Когда я сама не знаю, что правильно.

— Я не знаю, что им сказать, — я смотрела на него. — Я не знаю, что сказать Татьяне Ивановне. Она потеряла дочь. Она имеет право на свою боль. Но она хочет, чтобы все страдали, как она. А я не могу.

— Ты не обязана, — он взял меня за руку.

— Знаю, — я кивнула. — Но я чувствую вину. Каждый раз, когда я улыбаюсь, когда мне хорошо, когда я... когда я с тобой.

— И что ты чувствуешь сейчас? — спросил он.

Я посмотрела на него. На его лицо, освещённое мягким светом кухонной лампы. На его глаза — серые, глубокие, смотрящие на меня с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание. На его руки, которые держали мою.

— Я чувствую, что устала, — сказала я. — Устала бояться. Устала прятаться. Устала делать вид, что я не имею права.

— На что?

— На тебя, — я сжала его руку. — На счастье. На жизнь.

— Ты имеешь право, — он сказал это так просто, так уверенно, будто речь шла о чём-то очевидном.

— Знаю, — я кивнула. — Я знаю. Но только сейчас я начала это понимать. По-настоящему.

Я смотрела на него, и слова, которые я так долго держала в себе, наконец начали выходить наружу. Не потому, что я готовилась. Не потому, что я ждала подходящего момента. А потому, что больше не могла молчать.

— Андрей, — сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что? — он напрягся, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное.

Я посмотрела ему в глаза. Не отводя взгляда. Не прячась. Впервые за всё время я позволила себе быть полностью открытой. Без защиты. Без страха. Без оглядки на прошлое.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Он замер. Смотрел на меня, и в его глазах было столько света, что у меня перехватило дыхание.

— Не потому, что ты сказал первым, — продолжила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но это были не слёзы боли, не слёзы страха. Это были слёзы облегчения. — Не потому, что я должна. А потому, что это правда. Я люблю тебя. Я люблю тебя за то, что ты ждал. За то, что не ушёл. За то, что был рядом, когда я отталкивала. За то, что видел меня настоящую и не отвернулся.

— Ольга... — начал он.

— Дай закончить, — я перебила его. — Я боялась сказать это так долго. Боялась, что если скажу, то отпущу их. Что перестану ждать. Что предам. Но я поняла... я поняла, что это не так. Они всегда будут со мной. В моём сердце, в моей памяти, в моей любви. И ты... ты тоже. Это разная любовь. Она не заменяет одну другой. Она просто... есть.

Я замолчала, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Но я не вытирала их. Я смотрела на него, и ждала.

Он смотрел на меня, и в его глазах было столько всего — облегчение, радость, любовь, нежность. И ещё что-то, что я не могла назвать, но что чувствовала всем телом.

— Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов, — сказал он. Голос его был хриплым, будто он тоже сдерживал слёзы. — Не потому, что я не знал. Я знал. Я всегда знал. Но услышать их... услышать от тебя, когда ты готова, когда ты сама их сказала...

— Я готова, — я кивнула. — Я боялась, что никогда не буду готова. Но сейчас... сейчас я готова.

Он встал, подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони.

— Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали не как признание, а как клятва. — Я люблю тебя с того самого вечера у аэропорта, когда ты стояла на морозе, злая, красивая, живая. Я люблю тебя за твою силу, за твою боль, за твою верность. Я люблю тебя всю — со всеми твоими страхами, сомнениями, надеждами.

Он поцеловал меня. Нежно, осторожно, как в первый раз. И я чувствовала в этом поцелуе всё — его терпение, его любовь, его веру. Всё, что он не говорил, но что я всегда знала.

— Я так боялась, — прошептала я, когда он отстранился.

— Знаю, — он улыбнулся.

— Я думала, что если скажу, то что-то изменится. Что станет страшно. Что я пожалею.

— И что? — спросил он.

— Ничего не изменилось, — я посмотрела на него. — Я люблю тебя так же, как и минуту назад. Но теперь я это сказала. И мне... мне легче.

— Легче?

— Да, — я кивнула. — Как будто я несла тяжёлый груз, а теперь поставила его. Он всё ещё со мной, но я не несу его одна.

— Ты никогда не была одна, — он обнял меня. — Я всегда был рядом.

— Я знаю, — я прижалась к нему. — Я всегда знала.

Мы сидели на кухне, обнявшись, и за окном темнело. Город готовился к ночи, зажигались огни, и было тихо, спокойно, хорошо.

— Оль, — сказал он. — А ты знаешь, что сегодня ты сказала это впервые?

— Впервые, — я кивнула.

— Не в ответ на моё признание. Не в тот вечер, когда я просил не выбирать. А сама. Глядя в глаза.

— Ты заметил? — я удивилась.

— Конечно, — он улыбнулся. — Я ждал этого момента. Не потому, что мне было мало того, что ты сказала раньше. Просто я знал, что тебе нужно сказать это самой. По-своему. Когда будешь готова.

— И ты ждал.

— Я всегда жду, — он поцеловал меня в лоб. — Я умею ждать.

— Ты удивительный, — я посмотрела на него.

— Нет, — он покачал головой. — Я просто люблю тебя.

Я смотрела на него, и впервые за долгое время я чувствовала себя спокойно. Не было той тяжёлой, давящей пустоты в груди. Не было страха, что если я буду счастлива, то предам. Не было вины за то, что я живу.

— Знаешь, — сказала я. — Я думала, что если скажу эти слова, то будет громко. С фанфарами, с цветами, с чем-то особенным.

— А получилось на кухне, после тяжёлого дня, — он усмехнулся.

— И это правильно, — я кивнула. — Потому что это по-настоящему. Не придуманное, не наигранное. Просто... жизнь. Наша жизнь.

— Наша жизнь, — повторил он, и в этих словах было столько смысла, что у меня снова перехватило дыхание.

Я смотрела на него и думала о том, как много изменилось за эти месяцы. Как из чужих, незнакомых людей мы стали друг для друга всем. Как сквозь боль, страх, вину, отчаяние мы шли к этому моменту. И вот он наступил. Не так, как я себе представляла. Но именно таким — настоящим.

— Андрей, — сказала я. — А ты не жалеешь? Что связался со мной? Со всеми моими проблемами, страхами, виной?

— Ни секунды, — он покачал головой. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни.

— Даже после всего?

— После всего, — он улыбнулся. — Особенно после всего.

Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, его рук, его сердца, которое билось в унисон с моим.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказала я. — Не знаю, принесут ли новости что-то новое. Не знаю, смогу ли я всегда быть такой — открытой, без страха. Но я знаю одно.

— Что?

— Я люблю тебя, — я посмотрела на него. — И это не изменится. Что бы ни случилось.

— И у меня не изменится, — он поцеловал меня. — Никогда.

Мы сидели на кухне до полуночи. Говорили о том, что было, что есть, что будет. Смеялись, вспоминая нашу первую встречу — ту самую, у аэропорта, когда я была злая, замерзшая, готовая его убить.

— Ты была прекрасна, — сказал он. — Злая, красивая, живая. Я тогда подумал: эту девушку я запомню навсегда.

— И запомнил?

— И не только запомнил, — он улыбнулся.

Когда он ушёл, я стояла у окна и смотрела, как его машина отъезжает от подъезда. В руке был телефон, и я открыла чат, который мы создали в первый день. Тот самый, где мы писали Маше, Жене, Даше, зная, что ответа не будет.

Я смотрела на экран, и впервые за долгое время я не чувствовала вины. Я написала:

«Девочки, я сегодня сказала ему, что люблю его. Не в ответ. Сама. Я боялась, что если скажу, то перестану вас ждать. Но я не перестала. Я жду вас. Каждый день. Каждую ночь. И буду ждать всегда. Но я поняла, что можно ждать и жить одновременно. Я надеюсь, вы меня понимаете. Я надеюсь, вы бы этого хотели. Я вас люблю».

Я отправила сообщение. Зная, что ответа не будет. Зная, что они, возможно, никогда его не прочитают. Но мне было легче. Как будто я наконец сказала им то, что должна была сказать. Не «простите», а «я люблю вас». Не «я не имею права», а «я имею право жить».

Я убрала телефон и посмотрела на ночной город. Он был красивым — с огнями, с тенями, с жизнью, которая продолжалась, несмотря ни на что. И я была частью этой жизни. Не вместо них. Вместе с ними. В своей памяти, в своём сердце, в своей любви.

Я закрыла глаза и представила их. Машу — с её вечной улыбкой. Женю — с её острым языком и добрым сердцем. Дашу — тихую, спокойную, умеющую радоваться за других.

— Я вас люблю, — прошептала я в темноту. — И я буду ждать. Всегда.

А потом я открыла глаза, взяла телефон и написала Андрею:

«Спасибо, что ждал. Спасибо, что не ушёл. Спасибо, что любишь. Я тоже тебя люблю. Спокойной ночи».

Ответ пришёл через минуту:

«Я люблю тебя. Спокойной ночи. Приснись мне».

Я улыбнулась, глядя на экран. Потом легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза. И впервые за долгое время я заснула с мыслью, что всё будет хорошо. Не потому, что я знала это. А потому, что я хотела верить.

И этой веры было достаточно.

Декабрь снова накрыл Москву снегом.

Я стояла у окна своей кухни и смотрела, как крупные белые хлопья падают на город, укрывая его пушистым одеялом. Год назад я стояла здесь же, но совсем другой. Тогда мир разделился на «до» и «после», и я не знала, как жить в этом «после». Теперь я знала. Не всё. Не до конца. Но достаточно, чтобы двигаться дальше.

В квартире пахло мандаринами и выпечкой — Кристина пекла пирог, который всегда пекла на Новый год. Инга принесла ёлку, и мы вчера наряжали её вместе, смеясь и вспоминая, как делали это раньше — всей компанией. Тогда нас было семь. Теперь нас четверо. Но ёлка была такая же зелёная, пушистая, с теми же игрушками, которые мы собирали годами.

— Оль, ты чего застыла? — Кристина заглянула на кухню. — Пирог скоро готов.

— Смотрю на снег, — я повернулась к ней. — Красиво.

— Красиво, — она подошла, встала рядом. — Знаешь, я думала, что этот год будет самым страшным в моей жизни. И он был. Но он был и самым важным.

— Почему?

— Потому что я поняла, кто я, — она посмотрела на меня. — Поняла, что я сильная. Что я могу справляться с болью. Что я могу жить, даже когда очень страшно.

— Ты всегда была сильной, — я обняла её.

— Я знаю, — она улыбнулась. — Но раньше я думала, что сила — это когда не плачешь, не боишься, не просишь помощи. А теперь я знаю, что сила — это когда плачешь, но идёшь дальше. Когда боишься, но делаешь. Когда просишь помощи, потому что понимаешь — одной не справиться.

Я смотрела на неё и чувствовала гордость. Мы прошли через ад вместе. Мы не сломались. Мы стали другими — может быть, более жёсткими, может быть, более уставшими. Но мы стали сильнее.

— Оль, — Кристина взяла меня за руку. — Ты сегодня какая-то... спокойная.

— Спокойная, — я кивнула. — Впервые за год.

— Это из-за него? — она улыбнулась.

— И из-за него, — я не стала отрицать. — И из-за себя. Я поняла... я поняла, что можно ждать по-разному.

— Как?

— Можно застыть во времени, — я посмотрела в окно. — Жить прошлым, не двигаться, не дышать. Ждать, пока что-то изменится. А можно... можно жить. Помнить, надеяться, ждать. Но не останавливаться.

— И ты выбрала второе, — Кристина сжала мою руку.

— Я выбрала второе, — я кивнула. — Не потому, что я перестала их ждать. Я не перестану. Никогда. Но я поняла, что можно ждать и жить одновременно.

— А они бы хотели, чтобы ты жила, — Кристина улыбнулась. — Ты знаешь.

— Знаю, — я посмотрела на неё. — Теперь знаю.

Мы вернулись на кухню. Кристина достала пирог из духовки, Инга нарезала салат, Лера накрывала на стол. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Мы стали другими, но мы остались вместе. И это было главное.

— Девчонки, — сказала я. — Спасибо вам.

— За что? — Инга подняла голову.

— За то, что вы есть. За то, что держались. За то, что не дали мне сойти с ума.

— Оль, — Лера обняла меня. — Мы же подруги. Мы всегда будем вместе.

— Всегда, — я обняла её в ответ.

В дверь позвонили. Я пошла открывать — на пороге стоял Андрей. В пальто, с шапкой, припорошенной снегом, с пакетом в руках.

— Привет, — он улыбнулся. — Я не опоздал?

— Нет, — я впустила его. — Проходи. Мы как раз начинаем.

Он прошёл на кухню, поздоровался с девчонками. Они встретили его радостно — за этот год он стал своим. Кристина наливала ему чай, Инга рассказывала о новостях, Лера шутила.

Я стояла в дверях и смотрела на них. На эту картину — обычную, тёплую, семейную. И думала о том, как много изменилось за год. Как из хаоса, боли, отчаяния родилось что-то новое. Не вместо старого. Вместе с ним.

После ужина, когда девчонки ушли на кухню мыть посуду, я осталась в гостиной одна. Подошла к полке, где стояли фотографии. Взяла одну — ту, где мы все вместе. Кафе, чашки кофе, смеющиеся лица. Маша, Женя, Даша. Такие живые, такие настоящие.

Я смотрела на их лица и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Но я не плакала. Я улыбалась.

— Привет, девочки, — прошептала я. — Скоро Новый год. Второй без вас. Я всё ещё жду. Я всегда буду ждать. Но я... я больше не боюсь. Я поняла, что можно ждать и жить. И я живу. Я надеюсь, вы не сердитесь.

Я провела пальцем по стеклу, касаясь их лиц.

— У меня есть Андрей, — продолжила я. — Вы бы его полюбили. Маша, ты бы сказала, что он слишком серьёзный, но я бы тебя не послушала. Женя, ты бы стала расспрашивать, кто он, откуда, сколько зарабатывает, и он бы смутился. А Даша просто улыбнулась бы и обняла меня. Вы бы его полюбили. Я знаю.

Я поставила фотографию на место.

— Я вас люблю, — сказала я. — Я всегда буду вас любить. И я буду ждать. Всегда.

— Оль? — голос Андрея раздался сзади.

Я обернулась. Он стоял в дверях гостиной, смотрел на меня. Наверное, слышал.

— Ты говорила с ними? — спросил он, подходя ближе.

— Говорила, — я кивнула. — Рассказывала о нас.

— И что они сказали?

— Сказали, что рады, — я улыбнулась. — Что я наконец-то перестала быть дурой.

Он улыбнулся, обнял меня. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, его рук, его сердца.

— Андрей, — сказала я. — Я не перестала их ждать. Я никогда не перестану.

— Я знаю, — он поцеловал меня в макушку.

— Я не перестану надеяться, что они вернутся. Даже если пройдут годы. Даже если все скажут, что их нет.

— Я знаю, — повторил он.

— И ты... ты не будешь ревновать? К тем, кого нет?

— Я не ревную к тем, кого нет, — он покачал головой. — Я благодарен им. За то, что они были в твоей жизни. За то, что они сделали тебя такой. За то, что они научили тебя любить.

Я подняла голову, посмотрела на него.

— Ты удивительный, — сказала я.

— Нет, — он улыбнулся. — Я просто люблю тебя.

Он поцеловал меня, и я закрыла глаза. В этом поцелуе было всё — прошлое, которое я не отпускала, настоящее, в котором я жила, и будущее, которое я наконец-то позволила себе.

— Я люблю тебя, — сказала я, когда он отстранился.

— Я люблю тебя, — ответил он.

Мы стояли в гостиной, обнявшись, и за окном падал снег. Крупный, белый, засыпающий город. Готовящийся к празднику. К новому году. К новой жизни.

— Оль, — Кристина заглянула в комнату. — Идите чай пить. Пирог остыл.

— Идём, — я взяла Андрея за руку.

Мы прошли на кухню, где Инга и Лера уже сидели за столом. Пирог был нарезан, чай разлит по чашкам. Всё было как всегда — тёплое, уютное, домашнее.

— Девчонки, — сказала я, садясь за стол. — Я хочу сказать вам кое-что.

— Что? — Инга подняла голову.

— Я не перестану их ждать, — я посмотрела на подруг. — Я буду ждать всегда. Но я поняла, что можно ждать по-разному. Можно застыть во времени, а можно... можно жить. Помня и надеясь.

— И ты выбрала жить, — Кристина улыбнулась.

— Мы выбрали жить, — я посмотрела на каждую из них. — Мы все. Мы не сдались. Мы выдержали. Мы стали сильнее.

— За это и выпьем, — Лера подняла чашку. — За нас. За тех, кто остался. За тех, кто выдержал.

— За нас, — мы подняли чашки.

Чай был горячим, пирог — вкусным. За окном падал снег, а мы сидели на кухне, говорили, смеялись, вспоминали. И это было правильно. Жить. Несмотря ни на что.

Позже, когда девчонки разошлись по комнатам, я осталась на кухне одна. Андрей сидел в гостиной, ждал меня. Я смотрела в окно на снег и думала.

Год назад я стояла здесь же, в этой квартире, и мир рухнул. Я не знала, как жить. Не знала, как дышать. Не знала, как не сойти с ума от боли и страха.

Сегодня я знала. Я знала, что жизнь продолжается. Что можно ждать и жить одновременно. Что можно любить тех, кого нет, и тех, кто рядом. Что можно помнить и надеяться. Что можно быть счастливой.

Я взяла телефон, открыла чат, который мы создали в первый день. Тот самый, где мы писали Маше, Жене, Даше, зная, что ответа не будет.

Я написала:

«Девочки, скоро Новый год. Второй без вас. Я всё ещё жду. Я всегда буду ждать. Но я больше не боюсь. Я поняла, что можно ждать и жить. И я живу. Я надеюсь, вы не сердитесь. Я надеюсь, вы бы этого хотели. Я вас люблю. Всегда».

Я отправила сообщение. Зная, что ответа не будет. Зная, что они, возможно, никогда его не прочитают. Но мне было легче. Как будто я наконец сказала им всё, что должна была сказать.

Я убрала телефон и пошла в гостиную. Андрей сидел на диване, смотрел на ёлку, которая сияла огнями.

— Идёшь? — он повернулся ко мне.

— Иду, — я села рядом, прижалась к нему.

Он обнял меня, и я закрыла глаза.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О них, — честно ответила я. — О нас. О том, что будет завтра.

— И что будет завтра?

— Не знаю, — я покачала головой. — Но я знаю, что справлюсь.

— Я знаю, — он поцеловал меня в висок. — Ты сильная.

— Мы сильные, — я открыла глаза, посмотрела на него. — Мы справимся. Вместе.

— Вместе, — повторил он.

Я смотрела на ёлку, на огни, которые отражались в его глазах, и чувствовала, как внутри меня разливается спокойствие. Не то, что бывает, когда всё хорошо. А то, что бывает, когда знаешь, что справишься с любым «плохо». Потому что ты не одна.

— Андрей, — сказала я. — Я хочу тебя кое о чём попросить.

— О чём?

— Не уходи, — я посмотрела на него. — Не уходи сегодня.

— Я не уйду, — он улыбнулся. — Я никуда не ухожу.

Мы сидели на диване, обнявшись, и за окном падал снег. Крупный, белый, засыпающий город. Готовящийся к празднику. К новому году. К новой жизни.

Я закрыла глаза и позволила себе будущее. Не вместо прошлого. Вместе с ним. С памятью, с надеждой, с любовью. С ним.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я люблю тебя, — ответил он.

Мы сидели в тишине, слушая, как часы тикают на стене, отсчитывая секунды, минуты, часы. Время шло. Оно не остановилось в ту новогоднюю ночь, как мне тогда казалось. Оно шло. И я шла вместе с ним. С болью, с надеждой, с любовью. С ним.

Я открыла глаза, посмотрела на ёлку, на огни, на снег за окном. И улыбнулась.

— С наступающим, Андрей, — сказала я.

— С наступающим, — он улыбнулся в ответ.

Я закрыла глаза, прижалась к нему и позволила себе быть счастливой. Не вместо них. Вместе с ними. В своей памяти, в своём сердце, в своей любви.

И это было правильно.

Конец восемнадцатой главы

# ЭПИЛОГ

Год спустя. Новый год.

Оля, Кристина и Инга собирались вместе. Они больше не пытались улететь в тёплые страны. Они были дома, они были вместе, они помнили.

Квартира пахла мандаринами и хвоей. На столе стояли салаты, которые готовили по старому рецепту Маши, и пирог, который всегда пекла Женя, и чай, который любила Даша. Они не говорили об этом вслух, но каждая деталь этого вечера была посвящена тем, кого не было рядом.

— Помните, как мы в том году хотели на море? — спросила Кристина, разливая чай.

— Помню, — Инга улыбнулась. — И как Инга не полетела из-за работы.

— А я из-за аварии, — я взяла чашку.

— А я из-за того, что заболела, — Лера подхватила.

— А они... — я посмотрела на фотографию, которая стояла на полке. — Они полетели.

Мы замолчали. Тишина была не тяжёлой, не давящей. Она была... спокойной. Потому что мы научились жить с этой тишиной. Мы научились помнить и не разрушаться. Научились ждать и жить.

— За них, — сказала Инга, поднимая чашку. — За тех, кто не с нами.

— За них, — мы подняли чашки.

В дверь позвонили. Я пошла открывать — на пороге стоял Андрей. С шампанским и мандаринами, с улыбкой, которая стала для меня такой родной.

— С Новым годом, — сказал он, целуя меня.

— С Новым годом, — я впустила его.

Мы прошли на кухню. Андрей поздоровался с девчонками, сел рядом со мной. Я чувствовала тепло его руки, которой он обнимал меня за плечи, и думала о том, как много изменилось за два года. Как из боли и отчаяния выросло что-то новое. Как я научилась жить. Как я позволила себе быть счастливой.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О них, — я посмотрела на фотографию. — О нас. О том, что будет завтра.

— И что будет завтра?

— Не знаю, — я улыбнулась. — Но я знаю, что справлюсь.

— Я знаю, — он поцеловал меня в висок.

Я смотрела на ёлку, на огни, на подруг, которые смеялись за столом, на мужчину, который стал моей опорой. И думала о тех, кого не было рядом. Они остались в моём сердце. Навсегда.

Бой курантов. Я загадала желание — не для себя.

«Пусть с ними всё будет хорошо. Где бы они ни были».

Андрей сжал мою руку. Я сжала в ответ.

Самолёт так и не нашли. Надежда не умерла. Но жизнь продолжалась. Моя жизнь. Наша жизнь.

Я закрыла глаза и позволила себе будущее.

Снег начал падать под вечер.

Я стояла у окна своей кухни и смотрела, как крупные белые хлопья опускаются на город, укрывая его пушистым одеялом. Москва готовилась к празднику — в окнах соседних домов горели гирлянды, с улицы доносились приглушённые звуки музыки, кто-то уже запускал первые фейерверки, хотя до полуночи оставалось ещё несколько часов.

Два года назад я стояла здесь же, но совсем другой. Тогда мир разделился на «до» и «после», и я не знала, как жить в этом «после». Я боялась каждого нового дня, потому что он приносил новые новости — или, что было страшнее, их отсутствие. Я боялась улыбаться, потому что улыбка казалась предательством. Я боялась чувствовать, потому что чувства казались непозволительной роскошью.

Сегодня я не боялась.

Не то чтобы страх исчез совсем — он притаился где-то глубоко, в том уголке души, где жила память о них. Но он больше не управлял мной. Он стал частью меня, но не всей мной.

— Оль, ты опять застыла? — голос Кристины вернул меня в реальность.

Я обернулась. Она стояла в дверях кухни, в смешном фартуке с оленями, который мы купили когда-то для новогодней вечеринки и с тех пор использовали каждый год. Волосы её были собраны в небрежный пучок, на щеке красовалось пятно муки, но глаза — глаза улыбались. Настоящей, спокойной улыбкой, которую я так полюбила за эти два года.

— Смотрю на снег, — я отошла от окна. — Красиво.

— Красиво, — она подошла, встала рядом. — Помнишь, как мы тогда, в больнице, смотрели на салют?

— Помню, — я взяла её за руку. — Ты сказала, что это к лучшему.

— И оказалась права, — она сжала мою руку. — Не сразу. Не так, как я думала. Но оказалась.

Я посмотрела на неё. За эти два года мы изменились обе. Кристина стала спокойнее, мягче, будто боль, через которую она прошла, сгладила острые углы её характера. Она больше не была той вечно недовольной девушкой, которая тормозила все наши авантюры. Она стала взрослой. Настоящей.

— Крис, — сказала я. — Спасибо тебе.

— За что? — она удивилась.

— За то, что была рядом. За то, что не дала мне сойти с ума. За то, что ждала вместе со мной. За то, что научила меня, что можно ждать и жить одновременно.

— Оль, — она обняла меня. — Мы же подруги. Мы всегда будем вместе. Что бы ни случилось.

— Всегда, — я обняла её в ответ.

Из гостиной доносились звуки — Инга спорила с Лерой о том, как правильно нарезать салат, а Лера доказывала, что её способ «быстрее и веселее». Я улыбнулась. Эти споры были частью нашей традиции, таким же обязательным атрибутом Нового года, как оливье и мандарины.

— Идите сюда! — крикнула Инга. — Лера опять пытается испортить оливье!

— Я не порчу! — возмутилась Лера. — Я модернизирую!

— Модернизировать классику — значит портить! — Инга стояла на своём.

— Девчонки, — я вошла в гостиную, за мной — Кристина. — Хватит спорить. Режем так, как всегда. По рецепту Маши.

На секунду повисла тишина. Имя Маши, произнесённое вслух, всегда создавало этот момент — тишину, полную памяти. Но теперь она не была тяжёлой. Она была светлой.

— По рецепту Маши, — кивнула Инга. — Так и режем.

Лера вздохнула, но спорить не стала. Она взяла нож и начала резать огурцы так, как это делала Маша — мелкими, аккуратными кубиками. Я смотрела на её руки и думала о том, как много лет назад Маша учила нас этому способу, доказывая, что «мелко — значит вкусно».

— Помните, как она нас учила? — спросила я, садясь за стол.

— Помню, — Кристина улыбнулась. — Я тогда сказала, что это не имеет значения, и она обиделась.

— А потом не разговаривала с тобой целый день, — добавила Инга.

— А потом принесла мне салат, который сама нарезала, — Кристина покачала головой. — Сказала: «Попробуй и скажи, что не имеет значения».

— И что ты сказала? — спросила Лера.

— Что имеет, — Кристина улыбнулась. — И с тех пор всегда режу мелко.

Мы рассмеялись. Смех был лёгким, настоящим, таким, каким он может быть только между людьми, которые прошли через огонь и воду вместе.

Я смотрела на подруг — на Кристину, которая резала огурцы, на Ингу, которая колдовала над селёдкой под шубой, на Леру, которая пыталась незаметно стащить кусочек оливье, — и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Не то, которое бывает, когда всё хорошо. А то, которое бывает, когда знаешь, что справишься с любым «плохо». Потому что ты не одна.

— Оль, — Инга подняла голову. — А ты что застыла? Иди помогай.

— Иду, — я взяла нож.

Мы готовили ужин вчетвером, как делали это всегда. Салаты, горячее, пирог, который Кристина пекла по рецепту Жени. Женя всегда говорила, что её пирог — «самый простой в мире», но никто не мог его повторить. Кристина научилась — после долгих попыток, после того как пересмотрела десятки видео и перечитала сотни рецептов. Она сказала тогда: «Я должна уметь печь её пирог. Пока я пеку его, она здесь».

И она была здесь. В каждом кусочке, в каждом глотке чая, который мы пили после, в каждой улыбке, которой мы обменивались. Женя, Маша, Даша — они были здесь. Не так, как мы хотели бы. Но они были.

— Оль, — Кристина поставила пирог на стол. — Ты сегодня какая-то... спокойная.

— Спокойная, — я кивнула. — Впервые за два года.

— Это из-за него? — она улыбнулась.

— И из-за него, — я не стала отрицать. — И из-за себя. Я поняла... я поняла, что можно ждать по-разному.

— Как?

— Можно застыть во времени, — я посмотрела в окно. — Жить прошлым, не двигаться, не дышать. Ждать, пока что-то изменится. А можно... можно жить. Помнить, надеяться, ждать. Но не останавливаться.

— И ты выбрала второе, — Кристина взяла меня за руку.

— Я выбрала второе, — я кивнула. — Не потому, что я перестала их ждать. Я не перестану. Никогда. Но я поняла, что можно ждать и жить одновременно.

— А они бы хотели, чтобы ты жила, — Кристина улыбнулась. — Ты знаешь.

— Знаю, — я посмотрела на неё. — Теперь знаю.

Инга закончила с салатами, Лера накрывала на стол. Я смотрела на эту картину — обычную, тёплую, домашнюю — и думала о том, как много изменилось за два года. Как из хаоса, боли, отчаяния родилось что-то новое. Не вместо старого. Вместе с ним.

В дверь позвонили.

Я пошла открывать, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Не от волнения — от предвкушения. От того, что я знала, кто стоит за дверью.

Я открыла.

Андрей стоял на пороге. В тёмном свитере, с непокрытой головой, и снег таял в его волосах, превращаясь в мелкие капли, которые блестели в свете лампы. В одной руке он держал шампанское, в другой — пакет с мандаринами. И улыбался той самой мягкой, спокойной улыбкой, которую я полюбила больше всего на свете.

— С Новым годом, — сказал он.

— С Новым годом, — я шагнула к нему, обняла.

Он пах морозом и снегом, и чем-то ещё — тем самым, горьковатым, мужским, что я почувствовала в первый раз у аэропорта. Тогда этот запах бесил меня. Теперь он был самым родным в мире.

— Ты замёрз? — спросила я, отстраняясь.

— Немного, — он вошёл в прихожую, повесил пальто. — Но оно того стоило.

— Чего?

— Увидеть тебя, — он поцеловал меня в лоб. — Ты сегодня красивая.

— Я всегда красивая, — я улыбнулась.

— Всегда, — согласился он.

Мы прошли на кухню. Девчонки встретили Андрея радостными возгласами — за этот год он стал своим. Кристина наливала ему чай, Инга рассказывала о новостях, Лера шутила, что «мужчина в доме — это хорошо, но шампанское — лучше».

Андрей сел за стол рядом со мной, и я чувствовала тепло его руки, которой он обнимал меня за плечи. Я смотрела на него, на подруг, на ёлку, которая сияла огнями в гостиной, и думала о том, как много изменилось за эти два года.

Мы поужинали, как всегда — долго, с разговорами, смехом, воспоминаниями. Говорили о том, что было, что есть, что будет. Инга рассказывала о работе — она сменила её после того, как её уволили в тот самый Новый год, и теперь работала в благотворительном фонде, помогала семьям, которые, как и мы, ждали своих близких. Кристина закончила курсы психолога и вела группу поддержки для тех, кто пережил потерю. Лера открыла маленькую пекарню и пекла пироги по рецепту Жени — они стали её фирменным блюдом.

А я... я жила. Работала, встречалась с Андреем, помогала девчонкам в группе поддержки, ждала. Каждый день. Каждую ночь. Но теперь это ожидание не было мучительным. Оно стало частью меня — как дыхание, как сердцебиение.

После ужина мы перешли в гостиную. Ёлка стояла в углу, пушистая, зелёная, с теми же игрушками, которые мы собирали годами. На верхушке — звезда, которую Маша купила в нашу первую новогоднюю ночь в этой квартире. Она сказала тогда: «Эта звезда будет приносить нам удачу». И мы смеялись, но повесили.

Я подошла к полке, где стояли фотографии. Взяла одну — ту, где мы все вместе. Кафе, чашки кофе, смеющиеся лица. Маша, Женя, Даша. Такие живые, такие настоящие.

Я смотрела на их лица и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Но я не плакала. Я улыбалась.

— Привет, девочки, — прошептала я. — Скоро Новый год. Второй без вас. Я всё ещё жду. Я всегда буду ждать. Но я... я больше не боюсь. Я поняла, что можно ждать и жить. И я живу. Я надеюсь, вы не сердитесь.

Я провела пальцем по стеклу, касаясь их лиц.

— У меня есть Андрей, — продолжила я. — Вы бы его полюбили. Маша, ты бы сказала, что он слишком серьёзный, но я бы тебя не послушала. Женя, ты бы стала расспрашивать, кто он, откуда, сколько зарабатывает, и он бы смутился. А Даша просто улыбнулась бы и обняла меня. Вы бы его полюбили. Я знаю.

Я поставила фотографию на место.

— Я вас люблю, — сказала я. — Я всегда буду вас любить. И я буду ждать. Всегда.

— Оль? — голос Андрея раздался сзади.

Я обернулась. Он стоял в дверях гостиной, смотрел на меня. Наверное, слышал.

— Ты говорила с ними? — спросил он, подходя ближе.

— Говорила, — я кивнула. — Рассказывала о нас.

— И что они сказали?

— Сказали, что рады, — я улыбнулась. — Что я наконец-то перестала быть дурой.

Он улыбнулся, обнял меня. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, его рук, его сердца.

— Андрей, — сказала я. — Я не перестала их ждать. Я никогда не перестану.

— Я знаю, — он поцеловал меня в макушку.

— Я не перестану надеяться, что они вернутся. Даже если пройдут годы. Даже если все скажут, что их нет.

— Я знаю, — повторил он.

— И ты... ты не будешь ревновать? К тем, кого нет?

— Я не ревную к тем, кого нет, — он покачал головой. — Я благодарен им. За то, что они были в твоей жизни. За то, что они сделали тебя такой. За то, что они научили тебя любить.

Я подняла голову, посмотрела на него.

— Ты удивительный, — сказала я.

— Нет, — он улыбнулся. — Я просто люблю тебя.

Он поцеловал меня, и я закрыла глаза. В этом поцелуе было всё — прошлое, которое я не отпускала, настоящее, в котором я жила, и будущее, которое я наконец-то позволила себе.

— Оль, — Кристина заглянула в комнату. — Идите к нам. Скоро двенадцать.

— Идём, — я взяла Андрея за руку.

Мы прошли в гостиную, где Инга и Лера уже сидели на диване. На столе стояло шампанское, которое принёс Андрей, и бокалы, которые мы доставали только по особым случаям. Ёлка сияла огнями, за окном падал снег, и где-то вдалеке уже слышались первые залпы фейерверков.

— Девчонки, — сказала я, садясь рядом с Андреем. — Я хочу сказать вам кое-что.

— Что? — Инга подняла голову.

— Я не перестану их ждать, — я посмотрела на подруг. — Я буду ждать всегда. Но я поняла, что можно ждать по-разному. Можно застыть во времени, а можно... можно жить. Помня и надеясь.

— И ты выбрала жить, — Кристина улыбнулась.

— Мы выбрали жить, — я посмотрела на каждую из них. — Мы все. Мы не сдались. Мы выдержали. Мы стали сильнее.

— За это и выпьем, — Лера взяла бутылку шампанского. — За нас. За тех, кто остался. За тех, кто выдержал.

Андрей открыл шампанское. Пробка вылетела с глухим хлопком, и пена брызнула на стол. Мы рассмеялись — звонко, радостно, свободно.

— За нас, — мы подняли бокалы.

Шампанское было сладким, тёплым, таким, каким оно должно быть в новогоднюю ночь. Я пила и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Не от алкоголя — от того, что мы здесь. Вместе. Живые. Несмотря ни на что.

На часах было без пяти двенадцать.

Мы сидели в гостиной, смотрели на ёлку, слушали, как президент говорит свою речь по телевизору. Это было странное чувство — смотреть новогоднее обращение, как миллионы людей по всей стране, и чувствовать, что ты часть этого. Что ты не выпала из жизни. Что ты здесь.

— Оль, — Андрей взял меня за руку. — Ты как?

— Хорошо, — я повернулась к нему. — Очень хорошо.

— Не боишься?

— Нет, — я покачала головой. — Впервые за два года — нет.

Он сжал мою руку, и я сжала в ответ.

На часах было без одной минуты двенадцать.

Я встала, подошла к окну. За стеклом падал снег, крупный, белый, засыпающий город. Внизу, во дворе, кто-то уже запускал фейерверки, и разноцветные огни отражались в снежинках, создавая волшебное свечение.

Я закрыла глаза.

И загадала желание.

Не для себя. Не для Андрея. Не для подруг, которые были рядом.

«Пусть с ними всё будет хорошо. Где бы они ни были. Пусть они не страдают. Пусть они знают, что мы их любим. Пусть они чувствуют, что мы их ждём. Всегда».

Бой курантов.

Раз, два, три...

Я открыла глаза. Снег падал за окном, фейерверки взрывались в небе, раскрашивая его красным, зелёным, золотым.

Четыре, пять, шесть...

Я повернулась. Андрей стоял рядом, смотрел на меня. В его глазах отражались огни праздника, и в них было столько света, столько тепла, столько любви, что у меня перехватило дыхание.

Семь, восемь, девять...

Он подошёл, взял меня за руки. Я чувствовала тепло его ладоней, его дыхание на моём лице, его сердце, которое билось в унисон с моим.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

— С Новым годом, — сказал он.

— С Новым годом, — ответила я.

Он поцеловал меня. Нежно, осторожно, как в первый раз. И я чувствовала в этом поцелуе всё — его терпение, его любовь, его веру. Всё, что он не говорил, но что я всегда знала.

— Я люблю тебя, — прошептала я, когда он отстранился.

— Я люблю тебя, — ответил он.

Мы стояли у окна, обнявшись, и смотрели на салют. Фейерверки взрывались один за другим, раскрашивая ночное небо в сотни цветов. Город праздновал. Люди обнимались, целовались, загадывали желания. Жизнь продолжалась.

— Оль, — Андрей посмотрел на меня. — О чём ты загадала?

— Не скажу, — я улыбнулась. — Не сбудется.

— А я загадал, чтобы ты была счастлива, — он поцеловал меня в лоб. — Чтобы мы были счастливы.

— Это хорошее желание, — я прижалась к нему. — Я надеюсь, оно сбудется.

— Обязательно, — он обнял меня крепче. — Я сделаю всё, чтобы оно сбылось.

Мы вернулись в гостиную, где девчонки уже открыли вторую бутылку шампанского. Инга рассказывала какой-то смешной случай из своей новой работы, Лера смеялась так, что слёзы текли по щекам, Кристина сияла.

Я села на диван, Андрей рядом. Он обнял меня за плечи, и я прижалась к нему, чувствуя, как его рука сжимает мою.

— Оль, — Кристина подняла бокал. — За тех, кто не с нами.

— За них, — я подняла свой.

Мы выпили. Шампанское было сладким, тёплым, таким, каким оно должно быть в новогоднюю ночь. Я смотрела на подруг, на Андрея, на ёлку, на огни за окном, и думала о том, как много изменилось за два года.

Я не перестала их ждать. Я не перестала надеяться. Я не перестала любить. Но я научилась жить. По-настоящему. Не делая вид, не через силу, не с оглядкой на прошлое. А просто — жить.

— О чём думаешь? — спросил Андрей.

— О них, — честно ответила я. — О нас. О том, что будет завтра.

— И что будет завтра?

— Не знаю, — я покачала головой. — Но я знаю, что справлюсь.

— Я знаю, — он поцеловал меня в висок. — Ты сильная.

— Мы сильные, — я посмотрела на него. — Мы справимся. Вместе.

— Вместе, — повторил он.

Я смотрела на ёлку, на огни, которые отражались в его глазах, и чувствовала, как внутри меня разливается спокойствие. Не то, которое бывает, когда всё хорошо. А то, которое бывает, когда знаешь, что справишься с любым «плохо». Потому что ты не одна.

Позже, когда девчонки разошлись по комнатам — Кристина и Инга остались ночевать, как всегда в новогоднюю ночь, — мы с Андреем остались в гостиной одни. Ёлка сияла огнями, за окном всё ещё взрывались фейерверки, но город постепенно затихал.

— Устала? — спросил он.

— Немного, — я прижалась к нему. — Но это хорошая усталость.

— Хорошая, — он погладил меня по спине.

Мы сидели на диване, обнявшись, и молчали. Тишина была не тяжёлой, не давящей. Она была спокойной, уютной, такой, какая бывает между людьми, которые прошли через ад вместе и вышли из него живыми.

— Андрей, — сказала я. — Я хочу тебя кое о чём попросить.

— О чём?

— Не уходи, — я посмотрела на него. — Не уходи сегодня.

— Я не уйду, — он улыбнулся. — Я никуда не ухожу.

Я закрыла глаза и позволила себе будущее. Не вместо прошлого. Вместе с ним. С памятью, с надеждой, с любовью. С ним.

Утром я проснулась от того, что кто-то гладил меня по руке.

Я открыла глаза. Андрей сидел рядом на диване, смотрел на меня. Свет нового года пробивался сквозь шторы, и в комнате было тепло, спокойно, хорошо.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — я улыбнулась.

— Выспалась?

— Кажется, да, — я потянулась. — Впервые за два года.

— Это хорошо, — он поцеловал меня в лоб. — Значит, новый год начинается правильно.

Я села, посмотрела на ёлку, которая всё ещё сияла огнями. На полку, где стояли фотографии. На подруг, которые спали в соседней комнате. На мужчину, который стал моей опорой.

— Андрей, — сказала я. — Спасибо тебе.

— За что? — он удивился.

— За то, что ты есть. За то, что ждал. За то, что не ушёл. За то, что научил меня, что можно ждать и жить одновременно.

— Оль, — он взял меня за руки. — Я ничему тебя не учил. Ты сама это поняла. Ты сама сделала этот выбор. Я просто был рядом.

— Этого было достаточно, — я сжала его руки. — Твоего присутствия. Твоей веры. Твоей любви.

— Я всегда буду рядом, — он поцеловал мои руки. — Всегда.

Мы сидели на диване, держась за руки, и смотрели, как новый день вступает в свои права. Солнце поднималось над городом, снег искрился под его лучами, и мир казался чистым, свежим, полным обещаний.

— Оль, — Кристина заглянула в гостиную, закутанная в плед. — Вы уже встали?

— Да, — я улыбнулась. — Идём завтракать.

Мы прошли на кухню. Инга уже варила кофе, Лера нарезала пирог. Было тепло, уютно, по-домашнему.

— Девочки, — сказала я, когда мы сели за стол. — Я хочу предложить кое-что.

— Что? — Инга подняла голову.

— Давайте сегодня съездим к родителям. Ко всем. Поздравим.

На секунду повисла тишина. Потом Кристина кивнула.

— Давайте, — сказала она. — Они будут рады.

— Я за, — добавила Инга.

— И я, — Лера улыбнулась.

Андрей сжал мою руку под столом. Я посмотрела на него, и он кивнул.

— Тогда поехали, — я встала. — Сначала к Татьяне Ивановне и Сергею Петровичу. Потом к Наталье Викторовне и Виктору Павловичу. Потом к Елене Анатольевне и Андрею Викторовичу.

— А потом? — спросила Кристина.

— А потом вернёмся сюда, — я посмотрела на неё. — И будем жить. Дальше.

Мы собрались быстро. Оделись, взяли подарки, которые приготовили заранее. Андрей вызвал такси — большую машину, чтобы поместились все.

Мы ехали по заснеженному городу. Первого января улицы были почти пустыми — только редкие прохожие, только машины, только снег, который падал с неба крупными хлопьями.

— Красиво, — сказала Инга, глядя в окно.

— Красиво, — согласилась Кристина.

Я смотрела на город, который стал мне родным за эти годы. На дома, на улицы, на парки. На всё, что было частью моей жизни. И думала о том, как много изменилось.

Мы приехали к Татьяне Ивановне и Сергею Петровичу первыми. Они встретили нас на пороге — постаревшие, уставшие, но с улыбками.

— С Новым годом, — сказала Татьяна Ивановна, обнимая меня. — С Новым годом, девочки. С Новым годом, Андрей.

— С Новым годом, — мы обняли её.

Мы прошли в квартиру. Всё было как раньше — те же стены, те же фотографии, тот же запах выпечки. На полке стояла фотография Маши — улыбающаяся, живая, настоящая.

Я подошла к ней, остановилась.

— Здравствуй, Маша, — прошептала я. — С Новым годом. Мы тебя помним. Мы тебя любим. Мы тебя ждём.

Сзади подошла Кристина, встала рядом.

— Она бы радовалась, — сказала она. — Видеть нас всех вместе.

— Радовалась бы, — я кивнула.

Мы сели за стол. Татьяна Ивановна налила чай, поставила пирог. Мы говорили о том, что было, что есть, что будет. Не о боли — о жизни.

— Оленька, — Татьяна Ивановна посмотрела на меня. — Я хочу извиниться перед тобой.

— За что? — я удивилась.

— За тот разговор, — она опустила глаза. — Я была не права. Ты имеешь право на счастье. Маша бы этого хотела.

— Татьяна Ивановна, — я взяла её за руку. — Вы не должны извиняться. Я понимаю вашу боль. Я всегда понимала.

— Я знаю, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Но я всё равно прошу прощения. И я рада, что ты не одна. Что у тебя есть Андрей. Что ты... что ты живёшь.

— Я живу, — я кивнула. — И я буду жить. Ради неё. Ради всех.

Мы обнялись, и я чувствовала, как её слёзы падают мне на плечо. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения.

От родителей Жени и Даши мы уехали только к вечеру. Уставшие, но спокойные. Мы сделали то, что должны были сделать. Мы были вместе. Мы помнили. Мы жили.

Вернувшись домой, мы сели на кухне, пили чай, смотрели на снег за окном. Андрей сидел рядом, держал меня за руку.

— Оль, — сказал он. — Ты сегодня молодец.

— Почему? — я удивилась.

— Потому что ты сделала то, что боялась сделать год назад. Ты пришла к ним. Ты говорила с ними. Ты не сбежала.

— Я больше не убегаю, — я посмотрела на него. — Я устала убегать.

— Это правильно, — он поцеловал меня в висок. — Оставаться — это правильно.

Мы сидели на кухне, и я думала о том, как много изменилось за два года. Как из боли и отчаяния выросло что-то новое. Как я научилась жить. Как я позволила себе быть счастливой.

— Девочки, — сказала я, глядя на подруг. — Я хочу вам кое-что сказать.

— Что? — Кристина подняла голову.

— Спасибо вам. За то, что вы есть. За то, что держались. За то, что не дали мне сойти с ума. За то, что научили меня, что можно ждать и жить одновременно.

— Оль, — Инга обняла меня. — Мы же подруги. Мы всегда будем вместе.

— Всегда, — я обняла её в ответ.

Мы сидели на кухне, и за окном падал снег. Крупный, белый, засыпающий город. Начинающий новый год. Новую жизнь.

Я закрыла глаза и позволила себе будущее.

Не вместо прошлого.

Вместе с ним.

С памятью, с надеждой, с любовью.

С ним.

Конец эпилога

# ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Самолёт так и не нашли.

Поиски то возобновлялись, то приостанавливались снова. Находили обломки, которые оказывались не теми. Появлялись версии, которые не подтверждались. Шли годы, но ответов не было.

Надежда не умерла. Она жила в сердцах тех, кто ждал. В сердцах родителей, которые каждое утро проверяли новости. В сердцах подруг, которые собирались вместе и помнили. В сердцах всех, кто не сдавался.

Оля ждала. Каждый день. Каждую ночь. Она не переставала надеяться. Но она научилась жить. По-настоящему. Не делая вид, не через силу, не с оглядкой на прошлое.

Она любила. Она работала. Она помогала другим. Она была счастлива.

Потому что она поняла: можно ждать и жить одновременно. Можно помнить и надеяться. Можно любить тех, кого нет, и тех, кто рядом.

И в этом — главное.

Мы сидели в той же квартире, где когда-то пили чай и ждали новостей, которых так и не дождались. Только теперь здесь было светло, пахло мандаринами и хвоей, а на столе стояли бокалы с шампанским и тарелка с оливье, который мы научились готовить так, как любила Маша — с курицей, а не с колбасой.

Это была моя квартира. Та самая, где я провела самые страшные ночи своей жизни. Где сидела у окна, вглядываясь в темноту, и ждала, ждала, ждала. Где плакала в подушку, чтобы никто не слышал. Где впервые позволила себе быть слабой на плече у Андрея.

Теперь здесь было тепло. Не от батарей — от нас. От того, что мы были вместе. Живые. Справившиеся.

— За нас, — сказала Инга, поднимая бокал. — За то, что мы здесь.

Я посмотрела на неё. Инга изменилась за эти два года. Стала мягче, теплее. Та деловая, колючая женщина, которая вечно куда-то спешила и всё контролировала, теперь умела смеяться над своими ошибками и плакать, когда хотелось плакать. Работа в благотворительном фонде сделала её другой. Или время. Или всё вместе.

— За тех, кто с нами, — добавила Кристина.

Она сидела напротив, в том самом свитере, который мы купили вместе на прошлый Новый год. Её лицо было спокойным, умиротворённым. Она больше не была той вечно недовольной блондинкой, которая тормозила все наши авантюры. Она стала опорой — для меня, для Инги, для всех, кто приходил в её группу поддержки.

— За тех, кто остался в небе, — тихо произнесла я.

Я не планировала этих слов. Они вырвались сами. Как всегда, когда я думала о них. О Маше, о Жене, о Даше. О тех, кто улетел и не вернулся.

Мы чокнулись, и шампанское пузырьками побежало по горлу, согревая изнутри. Я пила и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Не от шампанского — от того, что мы здесь. Вместе. Живые.

Андрей сидел рядом, его рука лежала на моей. Он не говорил ничего особенного, просто был здесь. И этого было достаточно.

— Оль, ты чего задумалась? — Кристина коснулась моей руки.

— Вспомнила, — я улыбнулась. — Как мы тогда в кафе сидели. За месяц до Нового года. Строили планы.

— А мы и построили, — Инга усмехнулась. — Только не те.

— Но построили, — согласилась я. — Мы здесь. Мы вместе. Мы живём.

— Живём, — Кристина кивнула.

Было уже за полночь, когда мы, уставшие и счастливые, разбрелись по комнатам. Инга и Кристина устроились на диване в гостиной, Лера — в кресле, а я вытянулась на ковре у ёлки, глядя, как мигают огоньки на ветках.

Андрей был дома. Он хотел остаться, но я сказала ему, что нам нужно побыть вместе, только девчонкам. Он понимающе кивнул, поцеловал меня на прощание и ушёл, обещая завтра прийти с завтраком.

Я лежала на ковре, смотрела на ёлку, на игрушки, которые мы собирали годами. На верхушке — звезда, которую Маша купила в нашу первую новогоднюю ночь в этой квартире. Она сказала тогда: «Эта звезда будет приносить нам удачу». И мы смеялись, но повесили.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня тёплой волной.

А потом был звук.

Громкий, резкий, будто стекло треснуло от невидимого удара. Я подскочила, сердце заколотилось где-то в горле. Рядом заворочались Инга и Кристина, Лера села в кресле, протирая глаза.

— Что это было? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от старого, забытого было страха.

— Не знаю, — Кристина уже вставала. — Похоже на… из коридора.

Мы выбежали в коридор почти одновременно. Я включила свет — но лампа не загорелась. Только уличный фонарь бросал сквозь окно бледный прямоугольник света.

И в этом свете я увидела зеркало.

Оно висело здесь всегда, старинное, в тяжёлой раме, с лёгкой рябью старого серебра. Моя бабушка привезла его из Прибалтики, и оно висело в прихожей сколько я себя помнила. Я смотрелась в него тысячу раз — утром перед работой, вечером перед выходом, в тот самый вечер, когда мы с Кристиной собирались в аэропорт.

Но сейчас в нём не было нашего отражения.

В нём были они.

Маша, Женя, Даша.

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на нас. Лица их были бледными, словно сквозь туман, но я узнала бы их из тысячи. Машин хвостик, который она всегда завязывала на затылке, когда нервничала. Женины рыжие локоны, которые вечно лезли ей в глаза. Дашины светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. И улыбки. Их улыбки.

— Девочки… — выдохнула Инга, и голос её сорвался.

— Тише, — сказала Маша, и голос её звучал глухо, будто издалека, но я слышала каждое слово. — У нас мало времени.

Я смотрела на неё и не могла поверить. Маша. Моя Маша. Та, с которой мы смеялись до упаду. Та, которая всегда говорила, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на грусть. Та, которая уговорила нас лететь на море, потому что «в этом году должен быть лучший Новый год».

— Мы живы, — быстро заговорила Женя, глядя на нас с той самой своей серьёзностью, с которой когда-то убеждала нас верить в чудеса. — Мы попали… в другое место. В другой мир. Не спрашивайте, как, мы сами не поняли.

— Там хорошо, — добавила Даша, и я увидела, как её глаза блестят — слёзами или счастьем, я не разобрала. — Мы нашли своё счастье. Каждая. Правда.

Даша. Тихая, спокойная Даша, которая всегда умела радоваться за других. Которая никогда не жаловалась. Которая была нашей тихой гаванью, куда можно было прийти, когда мир становился слишком громким.

— Мы не могли дать знать, — Маша говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что изображение вот-вот исчезнет. — Не могли вернуться. Но мы хотели, чтобы вы знали.

Я чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не те, горькие, безнадёжные, которыми я плакала в первую ночь в больнице. Другие. Светлые.

— И чтобы вы не винили себя, — Женя покачала головой. — Никогда. Вы не виноваты.

— Простите нас, — вдруг сказала Даша, и голос её дрогнул. — Что не попрощались. Что оставили вас. Что вы столько плакали.

Я хотела сказать, что они не должны просить прощения. Что мы сами виноваты, что не успели. Что мы должны были быть с ними. Что мы...

— Мы вас любим, — это уже все три, вместе, и их голоса слились в один, тихий, далёкий, но такой родной. — Всегда. Живите. Будьте счастливы.

Изображение начало меркнуть, краски поблекли, очертания поплыли.

— Нет, подождите! — крикнула я, протягивая руку к зеркалу. — Мы столько…

Но зеркало уже стало обычным. В нём отражались только мы — четыре растерянные женщины в пижамах, с мокрыми щеками и распахнутыми глазами.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. В голове крутились их слова, их голоса, их лица.

«Мы живы».

«Мы нашли своё счастье».

«Живите. Будьте счастливы».

Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают часы на кухне. Потом Инга медленно опустилась на пол, прислонилась к стене.

— Это было?.. — начала Кристина и не закончила.

— Было, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя. — Мы все это видели. Слышали.

— Они живы, — прошептала я, и эти слова, которые я так долго боялась произнести вслух, наконец вырвались наружу. — Они там. У них всё хорошо.

— И они счастливы, — добавила Инга, и слёзы текли по её лицу, но она улыбалась. — Они нашли своё счастье.

Я посмотрела на неё. На Ингу, которая всегда была нашей опорой, нашей «тяжёлой артиллерией», нашу самую сильную и самую уязвимую. На её лицо, которое наконец перестало быть напряжённым. На её глаза, которые наконец-то могли плакать не от боли.

Мы стояли в коридоре, глядя на зеркало, которое уже ничем не отличалось от обычного. Обычное старое зеркало, в котором мы смотрелись тысячу раз. Но теперь я знала: оно хранило тайну. Оно было мостом между нашими мирами.

А потом я рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё, что копилось два года. И Инга засмеялась, и Кристина, и Лера.

Мы обнялись, четыре оставшиеся, и смеялись, и плакали, и не могли остановиться.

— Они живы, — повторяла я, уткнувшись Инге в плечо. — Живы и счастливы.

— И мы теперь знаем, — Кристина вытерла слёзы. — Нам не нужно больше ждать. Мы можем просто… жить.

— Жить, — кивнула я. — Как они и хотели.

Мы вернулись в комнату, зажгли свечи, открыли новую бутылку шампанского. За окном уже светало, и снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым одеялом. Я смотрела на ёлку, на огоньки, на лица подруг, которые больше не были печальными, и чувствовала, как внутри разливается тихая, глубокая радость.

Они живы. Они счастливы. И мы будем жить. За них. За себя. За всех, кто нас любит.

Я взяла телефон, открыла наш чат. Тот самый, который мы создали в первый день. Где мы писали им, зная, что ответа не будет. Я смотрела на последнее сообщение, отправленное год назад, и улыбнулась.

Я написала:

«Девочки, я знаю теперь. Вы живы. Вы счастливы. И я отпускаю вас. Не потому, что перестала любить. А потому, что люблю так сильно, что хочу, чтобы вы были там, где вам хорошо. А мы будем здесь. И будем жить. Всегда ваши».

Я отправила сообщение. Зная, что ответа не будет. Но теперь это не имело значения. Потому что я знала. Они живы. Они счастливы. И мы — тоже.

Я убрала телефон, подошла к столу. Подруги ждали меня.

— За них, — сказала я, поднимая бокал.

— За них, — ответили они.

Мы выпили, и шампанское снова побежало пузырьками, согревая изнутри. За окном падал снег, ёлка сияла огнями, и мне казалось, что в каждой снежинке — их смех, их голоса, их любовь.

— Оль, — Кристина посмотрела на меня. — Ты позвонишь Андрею? Расскажешь?

— Утром, — я улыбнулась. — Пусть спит. Он заслужил спокойную ночь.

— Он вообще многое заслужил, — Инга усмехнулась. — Терпеть тебя столько времени.

— Эй! — я притворно возмутилась.

— Она права, — Лера поддержала. — Ты была невыносима.

— Я была в горе, — парировала я.

— И в горе, и в радости, — Кристина обняла меня. — Но он остался. И это главное.

Я кивнула. Она была права. Андрей остался. Когда я отталкивала, когда боялась, когда не верила — он остался. И теперь, когда я знала, что они живы, что они счастливы, я могла наконец отпустить прошлое. Не забыть — отпустить. И жить.

Мы сидели на кухне, пили чай, говорили о пустяках и о важном. Смеялись, вспоминая, как Маша учила нас резать оливье. Как Женя спорила с официантом в кафе. Как Даша улыбалась, когда мы спорили, и говорила: «Девочки, всё будет хорошо».

Теперь я знала, что так и будет. Для них. Для нас. Для всех.

Утром, когда девчонки ушли — Инга обещала заехать к родителям, Кристина — к своим, Лера — в пекарню, — я вышла на балкон. Город спал, укрытый снегом, и небо было чистым, звёздным. Я посмотрела на звёзды и прошептала:

— Спасибо. За всё. Я люблю вас.

И мне показалось, что одна звезда мигнула ярче. Или это просто ветер качнул ветку за окном? Я не знаю. Но я улыбнулась и вернулась в комнату.

Взяла телефон, набрала Андрея. Он ответил после первого гудка.

— Доброе утро, — сказал он, и в голосе его была улыбка.

— Доброе, — я села на диван, поджав ноги. — Ты спишь?

— Уже нет. Как вы?

— Хорошо, — я помолчала. — Андрей, я должна тебе кое-что рассказать.

— Что-то случилось? — он напрягся.

— Нет, — я улыбнулась, хотя он не видел. — Случилось чудо.

Я рассказала ему всё. Про зеркало, про их голоса, про слова. Он слушал молча, и я слышала, как он дышит — ровно, спокойно, но быстрее, чем обычно.

— Ты веришь мне? — спросила я, когда закончила.

— Верю, — ответил он без колебаний. — Ты не стала бы выдумывать такое.

— Я и не выдумываю, — я провела рукой по лицу. — Они живы, Андрей. Они там, и у них всё хорошо.

— Я рад, — он помолчал. — Очень рад. И за них, и за тебя.

— За меня?

— Ты теперь можешь отпустить, — сказал он. — Не забыть. Но отпустить. И жить.

— Жить, — повторила я. — Я учусь.

— У тебя хорошо получается, — он улыбнулся. — Я приеду через час. С завтраком.

— Я буду ждать.

— Я знаю, — он помолчал. — Оль?

— Да?

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — ответила я.

Я сбросила вызов и посмотрела в окно. Снег всё падал, крупный, белый, засыпающий город. Новый год. Новый день. Новая жизнь.

Я знала теперь, что они живы. Что они счастливы. Что мы все — и те, кто остался, и те, кто ушёл в другой мир — будем жить. Каждый свою жизнь. Но связанные одной любовью.

Я подошла к ёлке, сняла с ветки игрушку — маленького ангела, которого подарила мне Маша на прошлый Новый год. Поставила его на полку, рядом с фотографией, где мы все вместе.

— С новым годом, девочки, — прошептала я. — С новой жизнью.

Ангел мигнул огоньком гирлянды, и мне показалось, что я слышу их смех. Или это просто ветер за окном? Я не знаю. Но я улыбнулась и пошла готовить завтрак.

Впереди была жизнь. Моя жизнь. И она только начиналась.