ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1. Ломаная спираль

Хронология: день -2. Утро. Че'иль Тагник'зур'с, Фаэр Магтир.

Утро наступило словно бы внезапно. Горный хребет на востоке долгое время скрывал восхождение Миталь на небосвод. Сначала посерел край неба над циклопическим хребтом, затем заалели острые разновеликие пики и заполыхало на вершине доминирующего Спящего Великана. Первые солнечные лучи прорвались через бойницы-щели перевалов, заиграли на снежном покрывале долины и ледяной глади ее озер, засверкали ослепительно в лапах скованных зимой сосен и елей. Подул легкий ветерок, погнал по насту крупу-поземку. Наступал день. Но где-то глубоко, под толстым слоем укрывающего землю снега, под тонкой пластинкой перегноя, слоями подзольной почвы и метрами глины. Где-то даже глубже спрятанных в земле скал, и даже глубже подземных, грунтовых и межпластовых вод, в самой толще тела земли, в её костях и плоти, в десятке километров от промерзающего по зиме до самого дна ручья, в переплетении пещер и переходов, трещин и провалов, ходов искусственных и промытых водой, проплавленных огненными реками и прогрызенных гигантскими червями, в циклопической системе сообщающихся пещер, в мрачном и великолепном подземном городе, расцвеченном бледными разноцветными огнями, в самом его сердце. В полутёмной вытянутой зале, заставленной многочисленными стеллажами с книгами, в маленьком алькове возле массивного чёрного пюпитра, склонился над лежащей на нём и загадочно блестящей белесыми страницами книгой высокий стройный эльф. И пусть мерцали над головой его разноцветные кристаллы, давая тусклый-тусклый свет, в котором нельзя было различить ни строчки, он оставался в тени. Виной тому был то ли мрачно-чёрный наряд, то ли волосы воронового крыла, то ли серый цвет кожи на едва видимых кистях и кончиках длинных ушей. Не суть. Длинные пальцы левой руки бережно скользили по строчкам, отмечая путь внимательных, золотистых глаз. Взгляд скользил, казалось, совершенно произвольно, выхватывая со страниц отдельные схемы, рисунки, куски текста или даже просто слова. Чудилось, он больше размышляет, явно уже ранее будучи знаком с текстом, чем читает всерьёз…

Солнечный свет даёт жизнь и согревает. В равной мере, его палящие лучи способны убивать, иссушать безжалостно, выжигать жизнь. Для каждого из вас солнце что-то да значит. Само это слово вызывает некий отклик в душе, порождает ассоциации и воспоминания. Для таких, как он, солнце — лишь пустой звук, слово, не несущее осознанного смысла. Всего лишь термин, что-то такое, что он бы мог смутно представить, но никогда не видел. Никогда не видел солнца.

Тяжёлый фолиант тихо шуршал шелковистыми страницами, послушно проматывая свою историю под его рукой. Основы солнечного волшебства, его исторические предпосылки и пути развития. Всё написано от руки, изящным, ветвистым почерком, на древнеэльфийском. Написано давно, так давно, что привычного мира ещё не существовало, за десятки, или даже сотни тысячелетий до настоящего дня. Многое утеряно с тех пор… Высокий, темнокожий эльф вздохнул с досадой. Он достаточно неплохо в последние годы изучил забытый язык, а потому с особенным удовольствием раз за разом перечитывал старинный фолиант. А ещё именно поэтому он понимал пропасть, разделяющую магов тех давних пор и магов нынешних времён… Встречающиеся тут и там яркие и образные рассказы, как и было принято у эльфийских классиков, в короткой форме содержали великое множество граней и скрытых смыслов. Каждое прочтение приносило что-то новое в его неустоявшуюся ещё картину мира. Без малого полторы тысячи невесомых страниц, на волшебном шелке, что были сплетены в царстве фей, собраны в переплёт из дощечек священного дуба и скреплены лунным серебром. Настоящее сокровище, жемчужина, одна из многих, в столетиями собираемой повелителем-высшим библиотеке. Бесценный артефакт, как по содержанию, так и по древности — ведь литературных источников тех давних, проэльфийских времён, когда народ всё ещё был един, осталось так мало. Фэрз'ол, магический гримуар — настоящий кладезь для колдующего.

Повествование тут и там разбавлялось схемами и чертежами ритуалов и заклинаний, вставками на позабытых уже тогда языках, просто авторскими набросками или же сложными иллюстрациями. Миталь — так было выжжено на корешке, так древние называли свою солнечную богиню. Так и сейчас называет светило дивный народ поверхности. Пособие для начинающих, введение в искусство, дающее толчок для дальнейшего развития. Описанная тут солнечная магия крайне могущественна, и позабыта сейчас во многом даже прямыми потомками. Сильна, желанна и труднодоступна. Тёмная фигура в досаде постучала кончиком указательного пальца по чёрному камню пюпитра. Нет ни единого лучика во тьме.

Впрочем, не было бы лучика — не было бы и досады, а значит, и стремления. Странный парадокс, который занимал его ум всё чаще в последние годы. Солнечная магия, описанная в фэрз'оле, опиралась на связь мага с источником, с живой, тёплой, щедрой силой, которую древние эльдары впитывали, как цветок впитывает свет. Его собственная сила была иной — не тёплой и не щедрой. Грубой. Это слово он выбрал сам, когда-то, лет двадцать назад, после неудачной попытки заставить арканное плетение работать так, как предписывал учебник. Плетение лопнуло. Сила, вместо того чтобы лечь в изящную руну, вырвалась наружу, как вода прорывает плотину, и снесла со стола всё, что на нём стояло, включая довольно увесистый кристалл, чудом не разбивший голову сидевшему поодаль ученику. «Грубая», — сказал тогда илхарн. Не с осуждением. С интересом.

Интерес этот оказался стоящим. Кельрак — так звали странного черноволосого эльфа, хотя само его имя, «песня хаоса», было скорее прозвищем, прилипшим навсегда, — оказался магом, не укладывающимся ни в одну из принятых классификаций. Арканная магия требовала от него усилий непропорциональных результату. Чародейство, основанное на воле и мыслеобразе, давалось легче, но тоже — с искажениями, с перекосами, со своенравием, более приличествующим дикому зверю, чем послушному инструменту. А вот грубая сила — чистая, нерасчленённая энергия эфира, родственная самому фаэрзресс, — слушалась его так, как, судя по описаниям в древних гримуарах, слушалась солнечная магия тех далёких эльдаров. Естественно и охотно. Как дыхание.

Он научился превращать эту силу в другие виды энергии. Долгим, мучительным путём проб и ошибок, ожогов и обмороков, трещин в собственном ядре и месяцев восстановления — научился. «Преобразование Кельрака» — так назвал этот метод он сам, с той долей самоиронии, которая была ему свойственна и которую окружающие неизменно принимали за высокомерие. Впрочем, высокомерие тоже имело место. Он был неплох. Он знал это. И знание это, как и всякое истинное знание, не нуждалось в подтверждении извне.

Бережно проведя по последней открытой странице, он мысленным усилием «заложил» её — книга обладала рядом внесённых создателем и крайне удобных свойств. Закрыв старинный фолиант, странный эльф застегнул пряжку — она мгновенно срослась, словно заковав книгу полосами лунного металла. Книга надёжно хранила свои тайны от случайных читателей.

Лёгкое волевое усилие, и россыпь разноцветных светящихся кристаллов над головой и в стенах, вместе дающих ровный, но слабый тепло-жёлтый свет, погасла. На несколько мгновений прикрыв глаза, он бережно взял тяжёлый фолиант с обсидианового пюпитра, в очередной раз отметив странный консонанс молочно-белого и антрацитово-чёрного. Выйдя из читальной ниши, задумчивым взглядом окинул тянущиеся вверх и вдаль в полутьме огромной залы книжные стеллажи. А ведь есть ещё и малые залы, и заполненные книгами галереи — перечитать их все вряд ли под силу за разумный срок, да и не имеет это смысла — в библиотеке собраны самые разные образцы литературного творчества, и немалую долю занимают стихи и проза, любовные вирши и прочая чепуха, во многом не заслуживающая никакого внимания. Тем не менее, странный эльф был романтиком. Это было понятно по тому мечтательному выражению тёмного лица, которое медленно и, словно бы, неохотно покидало его с каждым шагом. Но всё же он редко позволял себе читать труды исключительно развлекательные, предпочитая проводить досуг за историческими хрониками, земле- и мироописаниями. Таких тут было вдосталь. Книги же, посвящённые естественному, сверхъестественному и даже противоестественному, магии и колдовству, ритуалам и прочему, занимали явно меньшую часть этой огромной библиотеки. Пускай это и означало на деле тысячи источников по интересующим темам, но всё же… Конкретно эта секция как раз и содержала гримуары, трактаты, свитки и скрижали эльфийских волшебников, не илитиири, а их поверхностных и иных собратьев, собранные, выторгованные или обмененные, а также отобранные и украденные. Были также и другие тематические залы в этой библиотеке, содержащие магические тайны соседей по Подземью, собратьев-илитиири, материальные носители знаний о магии всего мира, порой чрезвычайно редкие, включая совсем уж экзотические кристаллы знаний или консервированные мозги хаззак-пожирателей.

Тёмная фигура скользила по полу мягким, стелющимся шагом, словно крадясь или танцуя — сложно было понять разницу. Подобная грация вообще была характерной чертой древнего народа, но в данном случае в большей мере виной подобного шага служил тяжёлый гримуар. Подобные магические книги не любят грубого обращения даже в мелочах, и их следует беречь, как гремучую смесь. Необычный эльф отнёс фолиант в полагающуюся ему древнеэльфийскую секцию, заново заперев стеллаж индивидуальным заклинанием. На мгновение он задумался о духовных гоетических практиках, собрался было почитать их, но отбросил эту мысль в сторону — солнечная магия всегда настраивала его на благодушный лад и приводила в созерцательное настроение, разрушать которое чтением черномагических ритуалов совершенно не хотелось. На сегодня прочитанного было вполне достаточно. Тем более, он оглянулся на почти разгоревшийся временной кристалл, что висел прямо над входом в секцию, сегодня предстояло закончить ещё великое множество дел. Эльф подхватил висящий на входе, казалось, невесомый плащ, на ходу накидывая его на плечи и сцепляя фибулу, и выскочил в дверной проём, освобождённый скользнувшими в стенные ниши по мановению пальца дверями.

Коридор встретил его тишиной и привычным ароматом — сухой камень, тонкая нотка грибной пыли, проникающей сюда откуда-то из вентиляционных шахт, и нечто ещё, уловимое лишь для существ, чьи органы чувств настроены на иной регистр. Эфир. Он был повсюду — невидимый, неосязаемый, неслышимый для непосвящённых, но для мага, и в особенности для такого мага, как Кельрак, он был столь же очевиден, как свет для зрячего. Чародей позволил себе на мгновение перейти в магическое зрение, и мир вокруг преобразился.

Стены коридора, казавшиеся обычному глазу сплошным чёрным камнем, оказались пронизаны сетью светящихся нитей — бледно-синих, фиолетовых, редко — алых. Защитные чары, сторожевые контуры, энергопроводящие жилы, питающие ссун-камни и артефакты. Целые созвездия замерших в вечном ожидании ловушек — иные из них были настолько стары, что арканные структуры успели прорасти в камень, стать его частью, как корни срастаются с почвой. Он различал почерки мастеров, ставивших эти чары: аккуратный, почти педантичный узор Тазаонара ку'Хельвиарн, чьи плетения напоминали кружево, а также рваный, грубый, но невероятно мощный след самого Высшего — там, где проходила его сила, камень словно бы плавился и застывал заново. Были и десятки, сотни других, менее различимых, но составляющих в совокупности то, что делало Обитель Обителью — одной из наиболее защищённых точек в че'иль Тагник'зур'с.

А выше, много выше, за потолком, за ярусами камня и пустот, ощущался мифаль — сердце города. Его пульс был размеренным, глубоким, как дыхание спящего великана. Красно-чёрный кристалл, что висел над Тёмной ямой, тянул из плана Тени энергию, фильтровал её, преобразовывал и раздавал по лей-линиям, питающим весь че'иль Тагник'зур'с. Для обычного мага мифаль был удобством — стабильное поле, в котором заклинания ложились ровнее и держались дольше. Для Кельрака он был чем-то иным. Он чувствовал его как музыку, как низкий, на грани слышимости гул, от которого вибрировала каждая кость. Его грубая магия резонировала с мифалем, подпитывалась от него, усиливалась — и эта связь, ни для кого не секретная, но мало кем до конца понятая, была одной из причин, почему полукровка без Дома, без имени и без покровителя дожил до своих пятидесяти шести лет в городе, где любого из перечисленных недостатков хватило бы для скорой и бесславной гибели.

Он моргнул, возвращая обычное зрение. Магическое зрение утомляло, а ему предстоял длинный день.

Коридоры по своему обыкновению были пустынны в столь ранний час — Фаэр Магтир, местная обитель магии, просыпалась значительно позже. Таких же любителей уединения, готовых бдеть за книгами практически ночи напролёт, в народе илитиири было не много. Лишних же смертных тут не бывало практически никогда. Это место, эти запутанные, извилистые коридоры и утопающие в полумраке залы, в последние поколения были пристанищем могущественных волшебников, которые серьёзно позаботились как о своём удобстве, так и о безопасности, а потому не нуждались в большом подворье слуг и рабов, не допускавшихся во внутренние помещения. Основная часть необходимых дел здесь выполнялась бесплотными духами или мелкими бесами, плотно скреплёнными магическими клятвами и договорами, а также химерами и конструктами, просто изначально созданными в полном подчинении. В истории обители, и Лодиас в целом, бывали неприятные инциденты со смертными рабами, а потому илитиири стали традиционно избегать привлечения существ со свободной волей там, где они могут нанести какой-либо серьёзный вред.

Заученным до последнего шага путём тёмная фигура скользила по коридорам, спеша в подземные рабочие залы илхарна. Башня обители была пронизана сверху донизу несколькими вертикальными шахтами, заменявшими подземным эльфам привычные лестницы. Зачарованные стены позволяли легко воспарить или спуститься вниз. Залы Мёртвых были на самом дне, вокруг малого тёмного колодца, клубящейся чернотой дыры — планарного портала в Тень.

Колодец располагался в самом центре большого куполообразного зала, единственным наполнением которого было великое множество переплетённых в единую фигуру колдовских знаков и грамм. Поистине вершина мастерства ритуальной магии — предназначенная для поглощения и перенаправления силы Тени.

Шесть широких арок вели в вытянутые длинные залы, в стенах которых, плотно укутанных сероватой паутиной, во множестве ниш лежали тысячи спелёнутых мертвецов. Угольно-чёрные пауки, словно бы парящие тьмой, размером больше ездового ящера, постоянно сновали по стенам и потолку, доставая мёртвых, проверяя их, порой перекладывая в другие места. Чем ближе мертвец продвигался к центральной зале, тем больше его кожа серела, сморщивалась, мускулы набухали, покрытые липкой чёрной слизью вперемешку с паутиной, превращая его в подобие бальзамированной мумии. Контролем процесса обычно занимались немногочисленные ученики илхарна. Вот и сейчас один из них, укутанный в защитную мантию худощавый илитиири, ходил вдоль ниш, водя перед собой тускло мерцавшим жезлом и отдавая короткие команды паукам.

Кельрак задержался на пороге, привычно оценивая обстановку. Запах тут стоял особый — не гнилостный, нет, этих мертвецов обрабатывали алхимически задолго до попадания в ниши. Скорее это был запах старой кожи, горького миндаля и чего-то металлического, от чего слегка зудело в переносице. Тень. Она просачивалась из колодца постоянно, невидимой для большинства изморозью оседая на стенах, на паутине, на неподвижных телах. Кельрак ощущал её всей кожей — лёгкое покалывание, как от первых заморозков, только не на поверхности тела, а глубже, где-то между кожей и костью. Для илитиири, затронутых Тьмой, это покалывание было привычным. Для него, полукровки, чья кровь несла в себе нечто иное, оно всегда оставалось чуждым — не враждебным, но чуждым, как чужой язык, на котором ты говоришь бегло, но думаешь всё равно на своём.

Эльф миновал один из таких залов, огибая наваленные порой прямо на полу тела, и встал в фокус магической схемы. Сила источника хлынула послушной волной в ладони и сконцентрировалась в видимом глазу бесцветном искажении пространства. Дальнейшие преобразования явно давались сложнее темнокожему чародею — его лоб сморщился, стиснутые тонкие губы посерели. Вращающаяся в ладонях сфера сначала засветилась, затем налилась чернотой. С лёгким выдохом он расплёл её в мутное облако и отправил несколькими отдельными рукавами к эффекторным знакам, наполняя их и тем самым активируя всю схему. Внешних изменений не произошло — казалось, потраченная сила впиталась без следа. Однако чародей чувствовал изменения всем нутром — могучие заклинания пришли в движение, разворачиваясь, наливаясь силой и начиная преобразовывать уже подготовленных мертвецов. Пройдёт несколько часов, и из плотных коконов в примыкающих к залу нишах выберутся первые теневые драугры, основа армии че'иль Тагник'зур'с.

Он разжал пальцы. Кожу на ладонях покалывало — привычное последствие преобразования. Грубая магия оставляла следы, как оставляет следы любой тяжёлый труд: мелкие кровоизлияния под ногтями, сухость во рту, лёгкое головокружение, проходящее за минуту-другую. Ничего опасного — пока. Но он помнил, как в юности, когда контроль ещё хромал, после особенно сильного выброса кровь шла носом, а однажды — из ушей. Илхарн тогда молча протянул ему тряпку и сказал: «Ещё раз. Медленнее.» Двадцать лет тренировок, и теперь ладони всего лишь покалывает. Прогресс.

Ученик у ниш поднял голову, молча кивнул, отмечая завершение ежедневной повинности, и вернулся к своим обязанностям. Ни приветствия, ни лишнего слова. Залы Мёртвых не располагали к беседе.

После окончания ежедневной повинности фаэрн поспешил в выделенные ему илхарном покои, что располагались на третьем ярусе Драа Трезен, или проще — второго северного сталактита, барьерного, самого дальнего в пределах Фаэр Магтир. Полуприкрытые золотистые глаза на ходу отмечали привычные в мелочах детали, скользили по изученным до завитка орнаментам, выискивая различия — внимательность является неотъемлемой чертой живого илитиири. И в очередной же раз спешащему эльфу в голову взбрела странная мысль. Как-то так получилось, что изящная, невесомая, летучая архитектура древних эльфов-эльдаров у их извращённых тёмных потомков не трансформировалась в тяжелого приземлённого уродца, как могло бы быть, а сохранила даже какие-то общие черты. Существенно изменились разве что цвета и темы, лёгкость формы осталась, что было прекрасно видно даже на неискушённый взгляд — тонкие и мнимо хрупкие арочные проёмы, переплетённые тематическими паутинными орнаментами, украшенные подземными пейзажами в тёмной гамме настенные панно, изящная мебель и паутинного шёлка гобелены, запечатлевшие достойные деяния предков. Просто общее впечатление задавалось как темами, цветом, так и светом — зачарованные кристаллы кварца и ссун-камней источали в основном красно-фиолетовый свет, и, не видимое для обычных смертных, тепло. Единственной, явно отличной чертой у них, потомков древних, которую не всякий был способен отметить, являлось подавляющее всякие разумные пределы переплетение сторожевых чар. Магическими ловушками, сторожками, прикованными духами, как паутиной, было оплетено сверх всякого разумного всё реальное и прилегающие слои эфира. Паранойя также является неотъемлемой чертой живого илитиири. Черноволосого вся эта мешанина чар пропускала, даже и не замечая почти — эфирный след и аура заблаговременно были прописаны илхарном в управляющих сплетениях.

Основная часть обители, учебная, где располагалась и общая секция библиотеки, находилась в самом центре огромной, вытянутой зигзагом центральной городской пещеры, точнее в наиболее её широкой части, Каменном лесу. Эта центральная каверна неспроста была прозвана так. Усеянная десятками гигантских сталактитов, сталагмитов и сталагнатов, она была настолько велика, что тут, пожалуй, мог бы летать крупный дракон — потолок простирался в нескольких сотнях локтей в вышине, а стены терялись в переплетении построек, лесенок и ходов. В одном из трёх её самых больших сталагнатов, которые, также как и сталагмиты, было принято называть деревьями, и располагался основной корпус Фаэр Магтир. А библиотека, в свою очередь, была практически точно посередине этого каменного дерева, на шестом ярусе начинаясь, и устремляясь ввысь аж до пятнадцатого.

Выйдя на опоясывающий сталагнат балкон, эльф огляделся. Собственно обитель занимала самый центр Каменного леса, объединив множеством переходов и подвесных мостиков два крупных сталагната и одиннадцать сталактитов-сталагмитов. От остального города она была отграничена адамантиевой паутиной, что барьером оплетала семь крайних каменных сосулек, создавая тем самым место в себе. По той паутине, прекрасно видимые даже отсюда, ползали сотни разнообразных паукообразных — выполняя роль сторожей. А освещено всё это было гигантскими друзами ссун-камней, свисающих с потолка на огромных адамантиевых же цепях и просто раскиданных почти везде. Зелёный, синий, фиолетовый, красный — света много они не давали, больше мерцая в плавающих тут и там чёрных облаках, чем освещая, но для глаз илитиири, способных видеть помимо прочего магию и тепло, тут было более чем комфортно.

А в самом центре обители, прямо под замершей фигурой, у основания сталагната, располагалась Тёмная яма — в двести шагов шириной провал, дно которого в прямом смысле терялось во тьме. Висящий на десятке цепей прямо над центром провала, в ста локтях выше, гигантский красно-чёрный кристалл источал, словно парил, целые клубы Тьмы, чёрным туманом сначала взмывающие к потолку, а затем, постепенно опускаясь, стекающие в яму. Извращённый мифаль илитиири, точнее его сердце, что позволял не просто держать постоянный провал в Тень, но и тянул оттуда колоссальные объёмы магических энергий для нужд города и живущих в нём магов.

Именно в этой самой яме, на уходящих вглубь ярусах, жили самые приближённые к Барра'Тагник'зур, местному повелителю-Высшему, тёмные маги и чародеи. Иным колдующим, не затронутым Тьмой, там было более чем некомфортно. Но таких среди населяющих че'иль Тагник'зур'с, этот мрачный и величественный подземный город, илитиири было немного. Всё же не зря илитиири прозваны смертными расами дроу, тёмными эльфами… Впрочем, задумавшийся было эльф встряхнулся, резко, без задержек запрыгнул на ажурные перила и, оттолкнувшись, совершил огромный прыжок, практически перелетел на один из ближайших мостиков. Внимательный взгляд, пожалуй, отметил бы в полёте чуть дрогнувший, словно от жара, воздух под раскинутыми в стороны ладонями, отмечая сработавшее заклинание. Ловко удержавшись на краю мостика, он опять прыгнул, вновь помогая себе магией. Таким образом, прыжками и парением, эльф сильно сократил путь до северной части обители. Иначе бы ему пришлось изрядно побегать по запутанным переплетениям местных переходов — иногда пагубная любовь Лодиас к паукам и паутине его сильно раздражала. Редкие спешащие чародеи и маги косились неодобрительно, обычно илитиири предпочитали грациозно летать, никак не прыгать, но левитировать в обители мало кто рисковал — клубящаяся тьма могла разрушить даже самые крепкие заклинательные сплетения. Большинство из встречных илитиири были жалкими крохоборами и слабосилками, в основном являющимися выходцами из неблагородных, так называемыми шебали — особенного внимания странный эльф на них не обращал, отмечая краем сознания в той же мере, что и, например, пролетевших мимо гигантских летучих мышей. Наверное, не лучший момент пояснять про шебали, не стану вдаваться в причины подобного, но среди них редко рождались одарённые в должной мере для высоких магических искусств. То ли свою роль тут играла многотысячелетняя селекция, то ли кровь их была ранее разбавлена неудачно, но результат оказался очевиден — среди цринтри, благородной аристократии, количество магически одарённых было значительно выше. К слову, живущие где-то на поверхности высокие эльфы, нелюбимые родственники илитиири, издревле считаются одними из самых сильных чародеев. Это несомненно верно, однако в данном случае следует помнить, что илитиири, так же как и лунные собратья, тоже являются прямыми потомками древних эльфов, эльдаров. И в магическом плане эти народы одарены ничуть не хуже. О лунных эльфах разговор отдельный, конечно же — этот народ избрал свой, особенный путь, рука об руку со смертными риввил. О темноэльфийских же магах и чародеях смертные жители поверхности знают очень мало, и лишь населяющие Подземье народы способны оценить их по достоинству.

Единственным по-настоящему достойным внимания из встреченных был шествовавший в сопровождении трёх своих личных учеников старший магистр Эрел'мур'сс. Помимо учеников могучего волшебника окружала ощутимая аура магической силы, более явная, чем все одежды и регалии. И вот его-то передвигающийся прыжками эльф приметил заранее. Этот изящный и невысокий даже по меркам лодиас илитиири, облачённый в гематитового цвета мантию, и глядящий на всех встречных с нескрываемым высокомерием и презрением, слыл одним из сильнейших иллюзионистов этой Обители. Он входил в круг девяти, совет сильнейших магистров, фактически, в связи с редким вмешательством Высшего, управляющий делами Обители, и как следствие, всего города. Он шёл чуть в стороне от пути стремительно передвигающегося эльфа, но в данном случае молодой чародей-фаэрн не мог не проявить уважение, ибо подобное небрежение сразу обращает на себя внимание и может неприятно аукнуться в будущем. И поэтому, когда он только увидел магистра, загодя изменил свой маршрут, а приблизившись достаточно, и вовсе прекратил свои безумные прыжки, пройдя положенные приличием несколько десятков шагов навстречу как обычный пешеход. Черноволосый тёмный эльф первым поприветствовал своего беловолосого собрата-магистра, приложив руку сначала к сердцу, потом чуть склонив голову и коснувшись лба самыми кончиками пальцев. Его ученики, как и следовало, поприветствовали его аналогичным образом, магистр же лишь коротко приложил ладонь к груди, молча проследовав мимо. Ученики в свою очередь сначала пропустили возобновившего неспешный шаг эльфа, и только потом принялись догонять ушедшего вперёд мага. Общество илитиири, или, если вам будет угодно, Лодиас, состоящий преимущественно из самовлюблённых и эгоцентричных, честолюбивых и крайне коварных представителей вида, за многие тысячелетия их истории, чтобы избежать насилия и бессмысленного кровопролития, которое может лишить тёмных не просто лучших или одних из лучших, а фактически лишить будущего, вынужден был выработать негласный кодекс поведения, соблюдать который было не просто прилично, но и обязательно для любого илитиири. Только жёсткая иерархия и вертикаль власти способны были удержать в узде этих затронутых тьмой эльфов от внутренних склок и разборок. Любые конфликты решались официально судом старших или дуэлью. Желающий возвыситься мог сделать это, доказав свою силу, свою способность занять место, на которое он претендует. Конечно, всё это не отменяло интриг, убийств, предательств и обмана. Однако каждый из дроу всегда помнил о том, что попавшись, вполне может быть осуждён не просто на изгнание, а на смерть. И вполне возможно, что эта смерть наступила бы от ритуального ножа, закончившись не только потерей жизни, но и души.

Остановившись и оглянувшись на краткий миг, темноволосый эльф задумчиво проводил взглядом уходящего в сторону учебной башни магистра. Его внимание в большей мере привлекла свита, не сам могущественный маг. Он прекрасно знал двоих сопровождающих из трёх. Старший ученик, уже достаточно опытный маг, будущий соискатель звания мастера, Бинзир ку'эллар Фреервс, был даже чуть старше его и находился на обучении магистра почти три десятка лет. Он уже давно перерос свой статус, но по каким-то своим причинам не торопился с получением звания. С ним у эльфа были достаточно ровные отношения, и он периодически обращался к черноволосому за помощью по специфическим вопросам. Он был почти на голову выше магистра, а его гордая осанка и весь его вид выдавал в нём десятки поколений благородных предков. Его дом считался одним из сильнейших домов че'иль, славным не только своим богатством и силой своих солдат, но и своими искусными магами. Сам же Бинзир не просто так попал на обучение магистру, ведь его дар не представлял собой что-то экстраординарное, достойное внимания настолько влиятельного и могучего мага — он был ни много ни мало третьим наследником дома. В данном случае протекция полностью оправдала себя, и сын Дома Фреервс оказался удивительно одарённым иллюзионистом.

Вторая, младшая ученица, обучающаяся менее круга, то есть десятка лет, была достаточно массивной, неразговорчивой илитиири, взятой в ученицы в исполнение какого-то стародавнего долга, о котором магистр само собой не распространялся. Вот она как раз представляла собой посредственность, и лишь усилиями магистра, его талантом учителя, получит когда-нибудь заветное звание мастера. Выше же ей вряд ли удастся прыгнуть. Звали её Релонрусс, и происходила она из дома Торирин, что в че'иль Интуул. Вроде бы как и дом достойный, но она совершила какой-то проступок… Или кто-то из её дома… В общем, Олот отказала ей в милости быть проводницей своей воли. Пришлось уповать на свои собственные магические силы. Замершему во внимании эльфу она была неинтересна.

Далее его взгляд прикипел к третьему ученику, совершенному ребёнку по меркам илитиири. Он вряд ли разменял второй десяток лет, по внешнему виду. Он был худ и невысок, на пол-головы ниже магистра, глаза отдавали бирюзой, что редкость в народе тёмных эльфов. Одет вычурно, но без излишеств. И черноволосый его ранее не встречал. Но дело не в этом — просто в столь юном возрасте стать личным учеником столь известного мага мог разве что действительно одарённый от рождения. Умом ли, силой ли — другой разговор. Важно, что он был личностью явно неординарной и заслуживал более пристального внимания в будущем.

Словно бы почуяв назойливый взгляд, молодой илитиири резко заозирался, но высокая тёмная фигура в развевающемся при каждом шаге плаще уже устремилась дальше, словно бы и не было этой задержки.

Впрочем, на полпути к покоям он всё же замедлил шаг. Временной кристалл на перекрёстке коридоров мерцал раздражающе ярким синим — до начала второй стражи оставалось немного, а к третьему дню ему следовало быть готовым. Через три дня, через жалких семьдесят два часа, решится слишком многое. Ему подумалось вдруг, что солнечная магия подождёт. Она ждала тысячелетия. Подождёт ещё. А вот то, что ждало его на третий день, — не станет.

Саргх. Слово, от которого у большинства илитиири сводило скулы — не от страха, а от благоговейного предвкушения. Испытание силы. Право доказать, что ты достоин занять место выше прежнего. Для него, Кельрака, полукровки без Дома, с ку'илинсар, который никто так и не сумел соотнести ни с одним ку'эллар, без матери и без покровителя — если не считать илхарна, наверняка преследующего собственные цели, — Саргх был не просто испытанием. Это был единственный путь наверх, единственный способ превратиться из «того черноволосого выродка» в того, кто вправе вести других. Магистр войны. Девятое кресло. Пустующее вот уже три круга после того, как предыдущий его обладатель рассыпался пеплом в неудачном эксперименте с Тенью. Три десятка лет — срок ничтожный для эльфа, но достаточный для того, чтобы вокруг кресла закрутился водоворот амбиций и интриг. И Кельрак шел не только за титулом: пока девятое место пустовало, им распоряжались те, кто видел в нём удобный инструмент. Если он хотел однажды перестать быть чужой игрушкой на цепи, у него был ровно один путь — занять это кресло самому.

Черноволосый щёлкнул пальцами — дурная привычка, от которой его безуспешно отучали, — и заставил себя ускориться. Дел, в самом деле, было непозволительно много.

Глава 2. Покои и кузни

Хронология: день -2. Позднее утро. Подготовка в Обители.

На дне пещеры, между тонких витых колонн, на которые и опирались многочисленные мостики, сновали десятки разнообразных существ — магические големы и призванные стихийные духи, но более всего — порождения Тени разных видов и форм. И каждый из них был также и охраной, в случае подобной необходимости. Были и обыкновенные смертные рабы. Риввин, сакпул-полурослики, и, конечно же, дуергары. Были и иные, более редкие расы. По выложенным гранитной плиткой дорожкам они катили и толкали тяжело гружёные тележки, тащили на себе корзины, клетки с разнообразной живностью, погоняли подопытных рабов.

Сложно объяснить, почему так сложилось, вероятно привычное высокомерное отношение Лодиас к нижестоящим сказалось. Но перемещаться там, по низу, считалось недостойным для цринтри. Вроде того, что дно пещеры лишь для низших. Как следствие, не только в обители, но и во всём Каменном лесу десятки и сотни дорожек, мостиков и переходов, с бортиками и без, широкие и узкие в ладонь, переплетались на нескольких уровнях, местами до самого потолка пещеры, или спускались на дно. Витые и винтовые лестницы, пандусы и целые дороги, подъёмники и шесты для быстрого спуска — за годы существования всё это превратилось в запутанную паутину переходов. Из редкого дерева, из мицелл, из паутины и металла, из камня и переплетённой магии — в ход шло всё. Всё же даже цринтри приходилось пользоваться своими ногами. Ведь лишь самые богатые из них могли позволить себе роскошь парящего диска, либо достаточно ёмкий для постоянного использования артефакт левитации. Ну или же могущественные маги и жрецы тёмных богов, которые не утруждали себя подобными мелочами, и взмывали вверх силой собственной магии. К последним, к своему счастью, относился и странный илитиири. А потому, вновь отметив краем глаза всё набирающую обороты суету слуг внизу, он оттолкнулся от мостика и, решив рискнуть, стремительно заскользил в сторону Дра Трезен. Раскинув руки и ноги, он, словно летучая мышь, нёсся между мостиками и уворачивался от отдельных клубов тьмы, а плащ-пивафи рваными крыльями трепетал у него за спиной.

Для входа в свои покои эльф пользовался балкончиком, игнорируя обыкновенно общий вход. Плавно снизив скорость полёта, он опустился на небольшую площадку и, сформировав образ-ключ для охранного заклинания, без задержки прошёл к себе.

Покои фаэрн, чародея-илитиири, к коим относился по праву рождения наш герой, в своём обыкновении были образчиком прибежища гедониста. Всё же привилегированная, обеспеченная каста. Долгая жизнь, разврат… Его собратья по ремеслу никогда даже и не пытались существенно ограничивать себя в удовольствиях, благо имели возможности. Сказать, что он был чужд общему менталитету, значит соврать. Просто по ряду причин долгое время ему приходилось быть скромнее, и не держать наложниц, рабов, коллекций дурманящих наркотических веществ, прочих излишеств. А потом это вошло в привычку. Но тяга к красивым вещам, свойственная всему Лодиас, конечно, передалась ему полностью.

В общей комнате, в которую и выходили балконные двери, творился, так сказать, упорядоченный хаос. Вряд ли он бы сам внятно смог описать царящую там обстановку, разве что выделялись на общем фоне стоящий по центру огромный круглый иллюзион, да парящие вокруг диванчики — его личная гордость. Всё остальное: комоды, полочки, столики, пуфики, торшеры, подвесные гобелены — всё было завалено различными мелочами. Ведь, как он искренне считал, именно мелочи придают интерьеру уют. Книги, безделушки, различные кристаллы, артефакты и заготовки под них, наборы настольных игр, карт, две флейты, на которых эльф так толком и не сподобился достойно играть — всё это создавало непередаваемый образ логова чародея. Что от него и требовалось, собственно. Внутренние же покои, куда не пускали случайных посетителей, где были личная лаборатория, спальня, заклинательный зал и прочие нужные помещения, отличались куда большим аскетизмом и значительно более тщательным подбором тех самых мелочей, которым позволялось просто валяться. Существенным отличием его логова от жилищ других илитиири был цвет. Этот странный эльф-чародей не любил контрастных чёрных, белых, алых тонов, предпочитая мягкие полутона, золотисто-песчаный и пепельно-серый. Даже более того, в спальне он позволил себе растительные орнаменты, что было необыкновенно смело в Обители. Получилось довольно уютно.

На низком столике у ложа, среди прочего сора — кристалл-записей с лекциями, обломок огнечервьей чешуи, которым он по забывчивости пользовался как закладкой, — лежал единственный предмет, который Кельрак никогда не передвигал. Маленькая, в половину ладони, фигурка птицы из какого-то лёгкого, почти невесомого сплава, который он не мог определить. Ни один кузнец в городе не мог. Ни один из магов, которым он осторожно, исподволь показывал, не узнавал ни материал, ни манеру исполнения. Птица раскинула крылья, словно в стремительном нырке, и перья были прорисованы так тонко, что казалось — тронь, и зазвенят. Он помнил её столько, сколько помнил себя. Ни Дома, ни матери, ни объяснений — только эта птица и ломаная спираль на плече, точка отсчёта его существования. Иногда он вертел фигурку в пальцах, подносил к свету, разглядывал в истинном зрении. Она не была зачарована — ни единого следа магии, что было само по себе странностью в мире, где магия пропитывала буквально всё. Просто птица. Просто память о том, чего он не помнил.

В гардеробной царил бардак. Небрежно сброшенные накануне части выходного костюма валялись повсюду на полу, на единственном кресле, и даже на столике. Периодически одолевающая лень превращала его в жуткого неряху, и приходилось прилагать волевое усилие для исправления бардака. Так и сейчас, помогая себе жестами и не утруждаясь сделать всё руками, он простейшими воздействиями распахнул сразу несколько шкафов, раскидав элементы одежды и валяющиеся под столом сапоги на положенные им места.

Переодевание не затянулось — в местном Подземье, в здешних глубинах, достаточно жарко — недра земли порой раскаляют и так спёртый воздух, что становится трудно дышать. Если бы не встречающиеся тут и там разрывы реального, стихийные порталы и древняя неведомая магия — все бы живущие тут просто задохнулись. Так было правда не везде. Подземье — слишком гигантская штука, и тут тоже существуют разные климатические зоны. Причём их расположение зачастую не поддаётся логике. Местная же постоянная духота накладывала свой отпечаток — илитиири этого че'иль обычно не обременяют себя одеяниями. Так и серокожий эльф предпочитал лёгкие сандалии, паутинного шёлка чёрные штаны и небрежно стянутую ремешками рубаху. Но посещение официальных мест в повседневном платье считается недостойным истинной знати, и требует более традиционного наряда. Как, например, эта тёмно-синяя мантия, с адамантиевыми вставками, украшенная золотом, которую он ловко выхватил из ряда других лёгким телекинетическим усилием. По его мнению, она была достойна представить ку'ель'фаерук, чародея Дома. Эльф вновь окинул задумчивым взглядом гардеробную, ещё раз продумав свой наряд. Да, это будет в самый раз.

Скинув повседневную одежду и мельком взглянув на себя в ростовое зеркало, он, как и всегда, недовольно цыкнул. Сложно быть цринтри, с такой внешностью, которой наградила его мать. Выше и шире в плечах, чем большая часть илитиири, с серо-бронзовой кожей, золотыми глазами и чёрными волосами. Если бы не повсеместно известное Лодиас, то есть Народу, признание членом благородного дома, ему было бы значительно труднее. Пускай и так он не избежал многих проблем… Наверное, стоит пояснить. Среди цринтри, благородных дроу, принято носить на одежде, либо в виде украшения, так называемые ку'илинсар, знаки Дома. Но случиться может всякое, особенно в чужих краях. Утеря, смерть или иная беда. И дабы не создавать проблем с определением личности, с рождения признанным цринтри принято наносить магическую татуировку в виде ку'илинсар, подтверждённую жрецом Олот или другого бога этого тёмного народа. В истинном зрении она несёт частицу изначальной Тьмы, приятным дополнением к прочему даруя увеличенное сродство к тёмной магии.

Это решало многие проблемы, оставляя лишь одну — подобного знака, как у необычного илитиири, никто из видевших его Лодиас не встречал ранее. И даже местный повелитель лишь развёл руками, признав, однако, право нашего странного героя на благородство. Ломаная спираль на левом плече, вот и всё, что черноволосый знал о собственном ку'эллар. Ни имени Дома, ни его герба в архивах Обители, ни в памяти долгоживущих магистров — ничего. Спираль, сломанная посередине, словно кто-то начал рисовать и передумал. Или не успел.

Он давно перестал задавать себе этот вопрос — откуда. Не потому, что нашёл ответ, а потому, что вопрос стал частью его существования, как дыхание, как грубая магия, как привкус меди на языке после особенно сильного преобразования. Мать, кем бы она ни была, оставила ему чёрные волосы, золотые глаза и кровь, которая кипела не по-эльфийски. Отец — если отец существовал — оставил ему загадку и ломаную спираль. А город, этот мрачный, великолепный, жестокий город, принял его — не по доброте, нет, доброта у илитиири товар штучный и дорогой, — а потому что грубая сила, по крайней мере в Лодиас, имеет самодостаточную ценность. Пока ты полезен, ты жив. Пока ты силён, ты свободен. А после — как повезёт.

Наскоро облачившись, он привычно, без всяких жестов сплёл простейшее бытовое заклинание, приводящее наряд в достойный, безукоризненный вид. Ни пылинки, ни складочки.

Закончив с мантией, эльф прошёл в скрытую за заклинательными покоями небольшую тайную комнату, отпираемую лишь специфичной личной магией, где на множестве полочек и столиков, в сундучках, ларцах, чехлах и держателях размещались десятки изготовленных преимущественно им самим артефактов. Парадоксальный момент для всех осведомлённых в нюансах, знающего об этом илхарна, но его грубая врождённая магия позволяла создавать удивительные вещи с меньшими затратами, нежели традиционным волшебством. И потому, пускай он и категорически не любил артефакторику, в силу своей несобранности, лени и непоседливости, считая её нудной и скучной, но талант свой развивал. Почти всё хранящееся здесь было создано им лично, точнее, зачаровано, за последний оборот после получения мастерской степени.

Здесь эльф задержался, перебирая разные украшения, отбрасывая их после примерки. Он пытался добиться не только сочетания видимого, но и синергии применённых заклинаний, чтобы не получить неприятные и неожиданные эффекты. По результатам подбора он дополнил наряд тремя зачарованными кольцами, два чёрных-адамантитовых, и одно из мифрила с небольшим багровым рубином. Также на широкие, мощные плечи легла вычурная синеватая цепь с защитным амулетом в виде стиснутого когтистой лапой ультрамаринового камня. На чёрные волосы лёг тонкий фиолетовый с чёрным отливом венец, а в раскрытую ладонь влетел чародейский жезл, похожий на пучок перевитых шипастых лиан. Последний артефакт был самым важным, пожалуй. Он принципиально отличался от обычного жезла волшебника, о чём не следует забывать. Волшебный жезл, как и посох, позволяют хранить в себе подготовленные, сплетённые заранее основы заклинаний, снимая таким образом нагрузку с самого волшебника и расширяя его возможности. Чародейский жезл в свою очередь нужен по большей части для иного, хоть и позволяет также сохранять чародейские мыслеформы, но более всего предназначен для контроля своей магии. Начинающему чародею сложно удержать свою необузданную силу в повиновении. А потому приходится прибегать к помощи подобного рода артефактов.

Терновый Шип — так он называл свой жезл, и имя это, пусть и неофициальное, давно прижилось в узком кругу тех, кто вообще знал о его существовании. Он создал его на втором году мастерства, после того как предыдущий фокус — простенькая кварцевая палочка, подарок илхарна — рассыпалась в пыль от перегрузки. Тогда он впервые по-настоящему испугался: сила, вырвавшись из мёртвого фокуса, едва не выжгла ему нервные каналы. Три дня в Доме Боли, неделя онемевших рук, и понимание, кристально-ясное, как адамантин: без жезла он — бомба с расшатанным запалом. Терновый Шип вырос из этого страха — не в переносном смысле, а почти в буквальном. Кельрак вложил в его создание всё, что знал о контроле, и кое-что, чего не знал, но угадал интуитивно. Жезл не просто сдерживал грубую силу — он структурировал её, как русло структурирует реку, позволяя чародею направлять поток, не выгорая изнутри.

Сегодня предстояло сделать ещё очень многое, голова странного илитиири была занята разными мыслями, поэтому он даже забыл перекусить, о чём вспомнил уже выходя в общий внутренний коридор. Но возвращаться не стал, в надежде поесть где-то по дороге. Эта барьерная сосулька, как и все ей подобные, также имела свой выход за пределы обители. Для этого ему надо было лишь преодолеть общие внутренние помещения и выйти с противоположной стороны. Изнутри Дра Трезен был похож то ли на диковинный улей, то ли на муравейник. Короткий внутренний коридор делал странный изгиб и имел помимо входа в его покои ещё всего две двери. В ближайших, что были слева, сейчас никто не жил. Обитавший там ранее маг погиб в позапрошлом году во время столкновения с пожирателями. Подобная потеря всегда являлась серьёзной трагедией для народа, так как илитиири были не настолько плодовиты в сравнении с их более короткоживущими соседями по Подземью. Вдобавок, даже у илитиири, у очень одарённого магически народа, магов было отнюдь не тысячи. На подготовку более-менее достойного мастера в среднем уходит три, а то и четыре цикла. Как следствие, так быстро потерю Обители было не восполнить. И более всего характеризует это как раз то, что в течение уже двух лет покои продолжали пустовать. Эльфийские дети слишком долго растут.

В правых же покоях обитал уже достаточно престарелый и очень опытный маг-призыватель, не столько за счёт собственной силы, сколько из-за многовекового опыта считавшийся одним из самых могучих специалистов подобного профиля в городе. Выше магистра он подняться так и не смог, да, как считал сам наш необычный дроу, это ему было и не к чему.

Помимо помещений, где проживали маги и чародеи, внутри сталактита была создана огромная полость, такой вот вытянутый вверх многоуровневый зал, облагороженный в последующем и превращённый в какое-то подобие внутреннего дворика и сада, если подобное можно так назвать. Жильцы на протяжении веков приносили сюда редкие подземные растения, ещё более редкие цветы. Были даже образчики с поверхности и других планов. Произведения искусства различных народов чередовались со статуями эльдар и Лодиас, картины отражали великие деяния тысячелетней давности и невинные пейзажи. Чего здесь только не было, но получилось достаточно мило. Из всех башен, где ему доводилось бывать, он искренне полагал Дра Трезен самой уютной. Так сложилось исторически, она не зря стояла на отшибе, потому как не только своим расположением, но и жильцами отличалась от всех других. Здесь обитали маги редких специальностей или дара, в основном те, кто не обладал сродством с Тьмой. А также собратья из других городов, изгнанники, безродные-шебали и прочие. Настоящее сборище разновидовой магии, умов и идей.

В самом центре сада, на парящем прямо в воздухе фонтане, стояла изумительной красоты древняя статуя позабытой потомками эльдарской безымянной богини, держащая в руках чуть светящийся зелёный кристалл размером с детскую голову. Как подобное пропустил архимаг, у него, если честно, не укладывалось в голове, ведь это был ни много ни мало осколок древнего мифаля эльдар, созданного ещё до распада народа. И он очень точно демонстрировал разницу в магических науках илитиири в сравнении с древними собратьями. Этот маленький осколок с лёгкостью подавлял поле тёмного мифаля, формируя в пределах сталактита комфортный нейтральный магический фон. Кто и когда принёс его сюда, ему узнать так и не удалось, возможно эта информация скрывалась, возможно просто сейчас об этом никто и не помнил. Возможно это было тайной, ведь там, где было найдено подобное, могли оказаться ещё большие сокровища…

Город за пределами Обители встретил суетой. Даже в таких огромных пещерах, как городская, не бывает слишком много места, не бывает просторно. В Каменном же лесу, традиционном районе проживания цринтри, каждый шаг земли имел своего хозяина. И тем не менее, вопреки всему, но как-то так сложилось, что главный городской базар располагался именно здесь. И начинался он сразу за барьером. На выходе из Фаэр Магтир кипела жизнь. По мосткам сновали изящные илитиири, раскланиваясь на ходу, обмениваясь репликами или же вступая в диалог. На дне кишели шебали и рабы. Первые в большом количестве были и выше, им не возбранялось подобное, а вот вторых за вторжение могли и сбросить с высоты.

Вышагивали тут и там военные отряды домов, процессии матрон-илхарес в сопровождении многочисленной охраны и слуг следовали по своим делам. Их роскошные одеяния словно бы соревновались в откровенности, а тела благородных дам — в соблазнительности выставляемого на показ. Их сопровождающие были одеты несколько скромнее, но лишь на тот трудноуловимый мизер, заметить который могли бы, пожалуй, лишь сами эльфы. В подвесных лавках шла бойкая торговля, по паутинкам и их опорам сновали разнообразные арахниды, от совсем малюток, с булавочную головку, коих было, как муравьёв в муравейнике, до самых огромных, размером с подземного тролля. Мелькали красочные иллюзии-зазывалы, призванные кем-то сильфиды пели высокими голосами на своём непонятном Лодиас языке какую-то грустную песню… Двумя словами, как и было сказано выше, жизнь кипела.

Кельрак отметил, впрочем, что военных отрядов на мостках стало больше обычного. Несколько домов усилили патрули, и хотя для стороннего наблюдателя это могло выглядеть как простая предосторожность, он знал этот город достаточно хорошо. Дома перестраивались. Что-то витало в спёртом воздухе Каменного леса, какое-то напряжение, пока ещё слишком тонкое, чтобы его назвать.

Первое место, которое он собирался посетить, это оружейные мастерские, кои были и самым отдалённым местом из запланированного маршрута. Для того чтобы добраться туда, необходимо было пересечь весь Каменный лес и спуститься по сети подлежащих тоннелей в одну из крупных пещер-сателлитов, Горящую Пасть. Неспешная прогулка туда могла занять половину дня, идти было действительно далеко. В отличие от большинства своих собратьев, он терпеть не мог тратить личное время впустую, стараясь даже развлечения проводить с пользой. А потому подобные длительные и бессмысленные вояжи категорически не любил, предпочитая сокращать время в пути самым разным образом.

На базаре переплетение переходов было особенно запутанным, и чтобы не тратить время на преодоление этого лабиринта, он сначала свечкой взлетел под самый потолок и уже оттуда, совершив замысловатый кульбит-переворот через голову, больше из позёрства, направился в нужную сторону. Вспугнутые летучие мыши, оседлавшие друзы ссун-камней, с противным писком взлетали при его приближении, падая вниз и путаясь в пешеходах, сбивая пауков на головы идущих в самом низу. А он лишь чуть улыбался, так, самым краешком тонких губ, скользя по переплетению переходов Каменного леса. Тут это была не самая простая задача ещё и потому, что во многих местах благородные дома выстраивали целые защитные форты вокруг своих обиталищ, могущественная магия которых и охранные конструкты, а также сложная фортификация ещё более путали лабиринт. Здесь вполне можно было заблудиться, не зная пути. Ещё более опасно было влезть на чужую территорию, что могло закончиться печально, с последствиями. Тёмные эльфы очень трепетно относились к вторжению на собственную территорию, не стесняясь в средствах для выдворения незваных гостей.

На самом деле сеть городских пещер представляла собой сложный комплекс в несколько ярусов, порой сообщающихся лишь единичными узкими тоннелями. Самая крупная, центральная пещера, широкой частью которой и был Каменный лес, практически в центре этого переплетения. Она имела небольшой, но всё же вполне ощутимый уклон с севера на юг. А примерно на середине Южного склона, который так и назывался, проходил важный торговый путь, провал-спуск, прозванный Пастью. В отличие от множества других подземных путей, это был широченный тракт спиралью спускающийся в огромную в несколько сотен шагов дыру. Этот караванный маршрут, так называемый Гранитный путь, или Гранитная дорога, тянулся через несколько регионов Подземья, причудливо вихляя, и, то уходя на тёмные глубины, то поднимаясь почти к поверхности, в верхнее Подземье. Он заходил во многие крупные города, поддерживающие Подземное торговое соглашение. В че'иль Тагник'зур'с он вливался в самом южном конце городской пещеры, утекал в Пасть и, опустившись на несколько ярусов, продолжался в северо-восточном направлении. Для жителей поверхности, конечно, подобный тракт вряд ли бы показался серьёзным торговым маршрутом. Конечно, количество путешествующих по нему не шло ни в какое сравнение с тем, что было там, но всё же для торговли в Подземье это была важнейшая артерия, питающая не избалованные разнообразием товаров и зачастую изолированные города.

Эльф мог бы воспользоваться более коротким пешим маршрутом через сеть вырубленных узких тоннелей под городом, но там было совершенно невозможно летать, без риска столкновения. Да и полёт всё же был более быстрым способом добраться до Пасти.

На подлёте он заметил огромный торговый караван дерро, только начинавший спуск по циклопическому спиральному пандусу. Эльф испытывал крайнюю неприязнь к этим существам. Мерзкие мелочные твари, облачённые в разномастные доспехи и вооружённые в основном короткими мечами, арбалетами или алебардами, погоняли своих огромных тягловых животных, похожих на гигантских волосатых навозных жуков. Погоняли они и десятки разнообразных рабов, и для него всегда было большой тайной, почему разнообразные жители Подземья, постоянно страдающие от мерзкого двуличного характера этих выродков, способных запродать самих себя за выгоду, терпят это, и не уничтожили до сих пор проклятых дерро. По его личному мнению подлость и предательство всегда были в крови этих искажённых подземной магией смесков, это было в их природе и не изменится никогда.

Общество илитиири всегда зорко следило за возможным развитием различных мутаций, вычленяя и искореняя, стараясь сберечь чистоту крови. Именно эта черта в своё время и порой поныне отравляла жизнь черноволосому чародею. Так почему же тогда целый народ искажённых может существовать здесь, в Подземье? Чуть замедлившись, он пролетел прямо над караваном, провожаемый злобными взглядами мелких уродцев. Несколько из них сплюнуло себе под ноги, бросая на него короткие взгляды исподлобья. Вот это было уже откровенной дерзостью, но эти подлые твари рассчитывали на торговое соглашение, тем более в пределах города. Ничего, память у эльфа была хорошая, он отлично запоминал лица. Интересно, подумалось ему мимоходом, откуда этот караван — и не из тех ли самых глубин, куда ему предстоит идти через считанные дни.

Зависнув на мгновение над Пастью, эльф резко ускорился и снарядом рухнул вниз. Волосы рвало бешеным напором воздуха, мантия трепетала, а из глаз вышибало слёзы. Но, бесы вас раздери, как же он любил подобные моменты безумного полёта! Он бы с удовольствием кричал что-нибудь задорно-бессмысленное, если бы не мощный встречный напор воздуха и то, что это было крайне недостойным мастера Обители.

Горящая Пасть представляла собой по сути своей русло потухшей магматической реки, в которое вот уже на протяжении нескольких сотен лет стихийно проникали на материальный план огненные духи Геенны. Они раскаляли и плавили породу, словно в попытках вновь вызвать пламенное течение. Городские маги по заказу мастеров-кузнецов отлавливали их, пленяли и поставляли во множество окружающих пещеру мастерских, где в печах, скованные рунными кругами, духи огня прекрасно справлялись с задачей плавки металлов. Даже таких тугих, как адамантин. Находиться в самой Пасти считалось небезопасным, потому что вырвавшиеся на волю духи и редкие демоны были крайне агрессивными и нападали на любого. Совет магистров давно позаботился о том, чтобы они не смогли вырваться в общие тоннели или на Гранитный путь, построив мощные чары на ведущих туда тоннелях.

Влетев в один из узких боковых коридоров, уходящих в Пасть, эльф продолжил свой путь уже пешком. Вырубленный в камне ход постоянно вилял из стороны в сторону, пересекался со множеством других дорог, норовил запутать. И при этом здесь не было ни одного указателя, словно бы местные жильцы не были заинтересованы в случайных покупателях. Да и вообще, здешние пути не были особенно ухоженными, лишь редкие высеченные в камне барельефы говорили о том, что этот тоннель не дикий.

Эльф направлялся к знакомому мастеру оружейников, с которым плодотворно сотрудничал уже на протяжении почти двух кругов. Этот мастер не считался ни самым умелым, ни самым известным среди прочих эльфийских кузнецов. Но то, что он делал, полностью устраивало чародея, без каких-либо существенных нареканий. Соотношение цены и качества было очень заманчивым. Черноволосый часто заказывал ему изготовление заготовок под артефакты, в том числе и ювелирного качества. И мастер справлялся хорошо, а большего для чародея было и не надо.

Огромная зала его мастерской была полностью искусственной, высеченной в камне его собственной магией, а не сделанной на основе естественных пещер, как было принято. Здесь всегда царила лёгкая прохлада, потому что хозяин терпеть не мог жару, и даже более — гулял лёгкий зябкий ветерок. Для черноволосого эта его причуда казалась достаточно забавной, ведь подобная черта кузнеца явилась для него в своё время полнейшей неожиданностью. Как сочеталась в мастере любовь к плавке металлов, в работе с раскалёнными, текучими материалами и патологическое неприятие жары, он так и не смог воспринять. Подобная прихоть могла стать мастеру очень накладной, если бы он сам не умел обновлять и накладывать охлаждающие заклинания. Более того, черноволосому казалось иногда, что свою магию кузнец освоил именно для этого, а не наоборот.

Мастер металлов Вузирач, а именно так его звали, использовал нетрадиционный подход для того, чтобы растопить металл, крайне редко прибегая к помощи огненных духов, и в основном использовал обитателей плана воздуха. Чародей в своё время всерьёз заинтересовался этой методикой, и к удивлению узнал, что достаточно сильная молния для плавки металла ничуть не хуже жаркого пламени, а порой и значительно лучше. А затем, углубившись из интереса в изучение данной проблемы, он выяснил, что по сути своей это достаточно близкие явления — огонь и молния.

Мастер был необщительным и никогда не держал вокруг себя множество слуг или учеников, предпочитая выполнять всю, даже самую черновую работу своими руками. Он молчаливой тенью переходил от одного своего странного агрегата к другому, порой за несколько часов не произнеся ни единого слова даже при наличии собеседника. Вот и сейчас чародей застал его подле оригинальной домны, где бились в защищённые рунами стенки несколько грозовых духов. Желание покарать призвавшего их наглого мага было велико, а вот ума им явно недоставало, и потому они раз за разом бились в прозрачные слюдяные стены, извергая из себя потоки слепящего пламени. Вся их ярость, выраженная в молниях, без последствий впитывалась в толстенные рунированные золотые штыри, и по специальным проводникам утекала в рабочую камеру, где и происходила плавка. Судя по серебристо-молочному ручейку, стекающему по выходному желобу в подставленные формы, в настоящее время мастер занимался переплавкой мифрила. На дне и стенках каждой формы, последовательно приносимой мелким синекожим бесом, мерцало тусклыми угольками множество рун, не дающих металлу вновь застыть.

Эльф аккуратно задвинул за собой лёгкую дверь, выточенную из грибной ножки и покрытую геометрическими орнаментами. Не больше пальца в толщину, она имела мощную магическую ауру и явно была хрупкой только на вид. Пройдя через нагромождение различных верстаков, миновав кучу сваленного как попало железного лома и отметив походя всё прирастающего синеватой металлической плотью-бронёй голема, он остановился в нескольких шагах позади мастера металлов. Вузирач стоял практически неподвижно, лишь перевитые венами искорёженные руки совершали чуть неуклюжие движения, перетекая из одного жеста-мудры в другой. Чародей не слишком хорошо разбирался в подноготной происходящего действия, примерно понимая только то, что мастер проводил дополнительную обработку жидкого металла, ведь ряд свойств зачарованному предмету можно привить только так, на самом раннем этапе. Каждый такой поддон с мифрилом имел собственную маркировку, скрупулёзно вносимую в рабочий журнал, и шёл на изготовление какой-то определённой детали, конкретной части артефакта. Например, придать металлу свойство экстра гидрофобности без дополнительных лаков и покрытий можно было только так.

— А… Это ты, Кельрак… — совершенно не прекращая своих манипуляций и даже не обернувшись, обратил внимание на своего гостя мастер. — Твой ятаган на проверочном столе, заточишь сам… И я совершенно не представляю, как ты умудрился так его поломать, но долго он тебе не прослужит теперь. Так и знай… С тебя тот шар для цепа.

— Тьма в помощь, мастер, — коротко поблагодарил-буркнул расстроенный чародей Кельрак. Он вообще-то был довольно компанейским эльфом в кругу своих близких знакомых, и никогда не отказывался даже просто в пустую поболтать, явно испытывая странный дефицит общения в не слишком дружном обществе илитиири. Но сейчас, на волне испорченного настроения, да и просто по причине бессмысленности — мастеру было не до него — он воздержался от болтовни.

Без прочих слов он прошёл в соседний, меньший, так называемый чистый зал, отгороженный паутинной шторой, где и располагался указанный стол. Повинуясь простейшему активирующему жесту, огромная друза ссун-камней под потолком вспыхнула ярким жёлто-голубым светом. Именно здесь, среди множества ещё более странных приспособлений, на столах, исчерченных рунами и магическими граммами, на этих искусных волшебных устройствах, если можно было бы так их назвать, проводилась проверка и доводка, а также порой и зачарование изготовленных предметов. Достаточно крупный стол, порядка трёх шагов в длину, увитый целой вязью переплетающихся схем и строчек на эльдарском… Последние, к слову, вносил как раз Кельрак, один из немногих илитиири, достаточно сведущих в древнем языке, калибруя артефакт по просьбе мастера. И хотя работа была внове, обычно он не занимался изготовлением точных артефактов по понятным причинам, получилось неплохо. Так вот, в центре этого стола, в фокусе, лежал небольшой, в полтора локтя меч с двойным изгибом и двухсторонней заточкой. Матово-серый клинок, простая рукоять, обвитая камнекожей, без противовеса-балансира. Он был изготовлен мастером Вузирачем полкруга назад и зачарован чародеем под себя, никому более он не подходил из-за особенностей дара, оставаясь в обычных руках неплохим, крепким и острым, но просто мечом. Если бы Кельрак подал на него сейчас поток своей грубой магической силы, то меч переменился бы на глазах, начав испускать гнилостное зеленовато-жёлтое свечение. Ятаган Гнилой Светлячок верой и правдой служил все эти годы фаэрн Кельраку, но последняя вылазка в усиление дальней стражи закончилась для клинка печально. Неизвестно откуда вылезший огнечервь, в чешуе которого и застряло глубоко засаженное лезвие, агонируя, порушил не только каменные джунгли одной из подземных пещер, разломив несколько сталактитов, штор и пару хрустальных друз, но и поломал ятаган на три крупных осколка. Мастер смог восстановить целостность клинка и даже соединил проводящие линии, спрятанные в толще металла, но это была лишь временная мера, не дающая прежней надёжности, как прекрасно понимал сам черноволосый. Не то чтобы он был великим мастером… да и просто мастером в обращении с оружием, но илитиири живут долго, маги в Лодиас очень ценны, так что традиционно для обороны в ближнем бою, для того, чтобы избежать неприятных последствий антимагии, почти все обитатели Фаэр Магтир учились владеть каким-либо оружием. Было даже разработано за тысячелетие некое подобие школы боя именно для использующих магию, в чём-то близкую подобной у высших эльфов, но всё же отличной.

Кельрак аккуратно и в чём-то даже нежно подхватил верный клинок со стола, повертел его, рассматривая со всех сторон. Действительно, клинок требовал небольшой доводки, заточки точнее. Внешне было бы и не отличить от целого, не понять скрытые дефекты, если бы он не знал, где и как искать.

Как и всё здесь, точильный артефакт представлял собой сложно зачарованное устройство. Илитиири вообще очень мало использовали в своём повседневном быту механические приспособления, полагаясь на свои чары в элементарных делах. Заточить простой нож можно было бы и простейшим заклинанием из первого круга сложности, однако для зачарованного клинка они не подходили. Сплав мифрила и адамантина обладал высокой прочностью, тугоплавкостью и сложно поддавался обработке. Конечно, чистый адамантин был ещё прочнее, но также и значительно тяжелее. Заклинанием подобный меч заострить бы не получилось.

Закрепив ятаган в специальных тисках между двумя бронзовыми пластинами, украшенными золотым тиснением в виде двух парящих сильфидов, Кельрак зачерпнул из крупного питающего кристалла на станине в центре помещения достаточное количество нейтральной энергии и влил её в артефакт. Последний окутался прозрачным, едва уловимым обычным глазом сферическим полем, а между пластин всё сильнее и сильнее начал разгоняться воздух. Пока порывы его не стали напоминать ураган в миниатюре. Затем из поддона в воздух поднялась мельчайшая алмазная пыль, включившись в бешеный танец и придав маленьким смерчикам бриллиантовый блеск. Работы тут было на несколько минут, артефакт справлялся со своей работой удивительно быстро, на глазах затачивая фиолетовую адамантиевую кромку до изумительной остроты и полируя до зеркального состояния. Кельрак мог бы попробовать активировать артефакт и своей собственной силой, но грубая магия в большинстве случаев скорее всего просто бы разрушила неподготовленные к этому силовые линии, разрушив изящное устройство.

Закончив с ятаганом и подвесив его к поясу на предназначающуюся как раз для него липкую магомагнитную пластину, эльф перешёл к столам зачарования, на одном из которых лежал чёрно-фиолетовый адамантиновый шипастый шар для будущего цепа. Оплата работой, как усмехнувшись про себя подумал Кельрак, приступая к работе. Он не совершал привычных обычным магам жестов, не читал строк заклинаний на древнем языке, не рисовал в воздухе рун и не плёл замысловатых аркан. Не мог. Просто воздел над столом руки и зачерпнул щедро из внутреннего источника своей дикой, с трудом контролируемой силы. Постоянно сдерживаемый лишь только волей чародея источник полыхнул в ответ на аккуратное касание, влив в магическое тело чародея, в его ауру и проводящие каналы куда большее количество магии, чем было необходимо. Кельрак нахмурился — его магия всегда была излишне своевольной, доставляя много неприятных минут в работе. Самое простейшее заклинание могло в его исполнении сработать как надо, могло быть едва-едва работоспособным, а могло и вспыхнуть, выжигая эфир, от бурного потока переполняющей его силы. И пусть последнее происходило всё реже с набираемым опытом, порой всё же случалось и так. Сейчас как раз чуть не произошло подобное, что могло загубить заготовку, но эльф справился. Магия забурлила в нём, его аура скачкообразно расширилась, полыхнув в истинном зрении настоящим многоцветьем хаоса в попытках принять хоть какую-то более упорядоченную форму — дикая, изначальная магия не могла долго существовать в материальном мире в своём первичном виде. Сложить заклинание из подобной энергии было крайне затруднительной задачей, и именно это делало его чародейство особенно сложным. Пускай в его могучей силе было и множество плюсов, они едва ли перевешивали главный минус — научиться контролировать подобную силу полностью не удавалось ещё никому. Обладая изумительно острым умом и прекрасной памятью, он, в отличие от большинства магов, мог держать в голове даже очень сложные заклинания из высоких кругов. Однако на то, чтобы подобрать ключик даже к простейшим из них, у него уходило намного больше времени. Особенной проблемой были точные чары, вроде телепортации, превращения и материализации, способные в его исполнении выкинуть неожиданный фортель и, например, перенести в нужное место лишь часть объекта… Что и происходило в трети случаев с подопытными животными.

В этот раз у чародея всё удалось. Сила послушно сложилась в сложную пятимерную фигуру, помимо материального мира уйдя своими частями в эфир и след тени. Подобные чары как раз и были уникальной особенностью его дара, они были прочнее, долговечнее обычных и, в целом, им было всё равно на антимагические поля — находясь своими частями в прилегающих слоях реальности, они использовали для своей функции их силу, эфир, в основном, приобретая почти перманентные свойства. Выпить силу из подобного плетения было очень непростой задачей.

Непрекращающимся волевым усилием удерживаемое в стабильном состоянии сплетение развернулось во всю ширь, а затем рывком втянулось в шар. Внешне на заготовке это не отразилось никоим образом, но Кельрак прекрасно видел, как на внутренних направляющих силовых линиях и узлах свернулось уменьшившееся заклинание. Теперь этот шар мог пробить и каменную стену, заклинание в полтора десятка раз увеличивало кинетическую энергию при столкновении. На всю работу ушло не более получаса, ещё столько же черноволосый чародей потратил на испытания в различных тестовых стендах. Удовлетворённый результатом, он, не прощаясь, направился к выходу, но на полпути замедлил шаг, остановился. Обернулся.

Вузирач по-прежнему стоял у домны, и его искорёженные руки всё так же совершали мудры над текущим металлом. Он был один в своей кузне — всегда один, — и за два круга знакомства Кельрак ни разу не видел рядом с ним ни ученика, ни подмастерья, ни даже случайного гостя. Этот молчаливый мастер был одним из немногих существ в городе, с которыми чародей чувствовал нечто похожее на доверие. Не дружбу — дружба у илитиири слово скользкое, — но рабочее тепло, привычку к чужому присутствию, ставшую за годы почти комфортной.

— Мастер, — негромко сказал Кельрак, — через пару дней я зайду насчёт нового заказа. Серьёзного. Если всё пойдёт, как задумано.

Вузирач не обернулся. Только чуть кивнул, и молочный ручеёк мифрила на мгновение дрогнул в такт его движению.

Кельрак покинул мастерскую, и тёплый — нет, прохладный, по причуде хозяина — воздух кузни сменился привычной духотой тоннеля. Он шёл по вырубленному в камне ходу, и думал о руках Вузирача. Искорёженные, обожжённые, со сросшимися пальцами — последствия давнего взрыва артефакта, о котором мастер никогда не рассказывал. Любой другой кузнец с такими руками положил бы инструменты и нашёл бы себе иное ремесло. Вузирач приспособил мудры — жесты управления магией — под свои изувеченные суставы, создал собственную систему, в которой ограничение стало методом. Кельрак понимал это лучше, чем кто-либо. Его грубая магия была такой же увечной красотой. Потому что то, что для других было бы катастрофой, он превратил в стиль. Может быть, поэтому он и возвращался к Вузирачу снова и снова — не только за оружием, но и за этим молчаливым пониманием, которое не требовало слов.

И ещё он думал о том, что если через два дня всё пойдёт не так, как задумано, он может не вернуться. Саргх — не прогулка. Претенденты на посох магистра войны уходили на испытание и не возвращались, это было в порядке вещей. Город принимал такие потери со спокойствием, граничащим с равнодушием: если ты не смог — значит, и не был достоин. Подобная жёсткость имела свою логику и свою красоту, холодную, как адамантин. Но Кельрак, при всей своей показной отстранённости, при всём культивируемом годами безразличии, ловил себя на том, что его тревожит не собственная смерть — а то, что Вузирач будет ждать его с заказом, и не дождётся. И что Бинзир, вероятно, пожмёт плечами и скажет: «Ренор всегда был слишком самонадеян.» И что Синаэ…

Впрочем, о Синаэ он старался не думать. Не сейчас.

Глава 3. Полкотел и цена книг

Хронология: день -2. Полдень. Южный склон.

На Южном склоне черноволосого чародея ждало ещё одно дело. Бой с огнечервём стоил ему части ценных целебных эликсиров. Червь хорошо потрепал отряд стражи, и хоть в среде илитиири и не принято было проявлять альтруизм, он, для сохранения боеспособности группы, был вынужден поделиться своими запасами. Три целебных, один укрепляющий, пять обезболивающих. Тем более, альтруизмом тут, на самом деле и не пахнет — пострадавшие обязательно вернут полную стоимость зелий. Ссориться с одним из кандидатов в магистры, благородным цринтри, пусть и без Дома, глупцов нет.

Южный склон начинался от Зелёной площади — широкого пространства у подножия Дальней стражи, откуда вниз, вдоль естественной наклонной стены каверны, тянулись террасы кварталов. Здесь город терял строгую монументальность Каменного леса, рассыпаясь в путаницу узких переулков, нависающих мостков и тесно поставленных жилищ. Свет здесь был иной — не холодная россыпь ссун-камней в граните стен, а тёплое дрожание грибных колоний, облепивших карнизы и балюстрады. Крупные бледно-зелёные шляпки кха'ланов, мелкие и яркие фонарники-виирды, редкие синеватые пятна лишайника, что питался остаточным фаэрзресс, — всё это вместе давало рассеянный, болотистый полусвет, от которого привыкший к темноте глаз илитиири уставал не более, чем от обычного мрака. А вот глаз человека не различил бы тут собственной руки.

Кельрак шёл пешком — не из прихоти и не из показной скромности. Телепортация в пределах города была делом рискованным: мифаль, древняя защитная сеть повелителя-высшего, реагировала на пространственные возмущения непредсказуемо. Можно было оказаться не там, где рассчитывал, или, что хуже, привлечь внимание дежурного сенсора Обители. Были, конечно, те, кому подобные вольности сходили с рук — архимагам, старшим магистрам, самому повелителю-высшему, — но у кандидата в магистры, пусть даже амбициозного и сильного, лишних привилегий пока не водилось.

Южный склон кишел жизнью — если можно было так назвать то, что происходило в его недрах. Из приоткрытых дверей тянуло горячим паром и горьким запахом ферментирующихся грибов — какая-то мастерская готовила субстрат для саволь, грибной браги. Двое шебали — простолюдинов — тащили по мостку тяжёлую корзину с рудой, едва не задев плечом проходившего мимо стражника Дальней стражи, который одарил обоих таким взглядом, что те едва не свалились с мостка вместе с грузом. В нише у поворота сидел старый дерро-раб с бельмом на одном глазу, прикованный к кольцу цепью и монотонно полирующий обсидиановые плитки. Он даже не поднял головы, когда тень Кельрака скользнула мимо.

Лавка зельеварщика-сакпул, то есть, полурослика, была далековато от Каменного леса. Тем не менее, пусть и принадлежала не одному из Лодиас, но всё же заслуженно пользовалась спросом и среди шебали, и среди цринтрин. Брал он совсем недорого по меркам алхимиков-илитиири, а делал на уровне хорошего мастера. Конкуренции особенной эльфы не боялись — век коротышек мал, не успеешь обернуться, как неприятная помеха в делах исчезнет сама по себе, да и не настолько много было хороших алхимиков при высоком спросе, чтобы пытаться что-то делить. Как же типичный житель поверхности очутился на средних уровнях Подземья? Как не стал рабом? История в общем-то общеизвестная. Он был отбит у рабского каравана дерро, и так получилось, что алхимик, бывший тогда в отряде, заступился за недоросля, признав в нём опытного коллегу. Поручительство дало протекцию от посягательств на свободу воли, а сакпула по прозвищу Полкотел… Кельрак вообще был не уверен, были ли у полуросликов нормальные имена, или же они их просто скрывали от посторонних. Так вот, алхимик, способный варить зелья на уровне хорошего мастера тёмных эльфов, это, поверьте, очень редкий специалист. Постепенно его за заслуги приняли в почётные члены крыла алхимиков Обители, и вот уже два круга он практикует в городе, уважаем и ценен.

Жил он там же, где и работал — в маленьком одноэтажном, выполненном в форме кольца с внутренним садиком, доме. Лестниц он совершенно не любил и всячески избегал, потому, даже его маленькое крылечко не имело ни единой ступеньки, спускаясь к мостовой пандусом. Всё у полурослика было какое-то скруглённое, и двери, и окна, и столы-стулья, и коврики… И животик был полукруглым, и бледное уже от длительной жизни под землёй, но всё же румяное лицо — тоже было круглым. Он был словоохотлив, даже болтлив, приветлив, всегда норовил напоить грибным отваром, который потреблял за неимением травяных чаёв, а лавка его так только и называлась, потому что не имела ни витрин, ни полок с образцами — всё решалось на словах, за столом. Очередей, понятное дело, в таких местах не бывает. И даже если к нему, как он сам говорил про покупателей, заглядывали в гости одновременно с другими посетителями, он всегда с извинениями раскланивался, просил чуток обождать и вручал какую-нибудь свою книгу. Которые, как подозревали все, он сам и писал на подземном, хоть и утверждал с негодующим фырканьем при прямом вопросе, что лишь переводит по памяти.

Зельеварение — это было именно то, что не давалось черноволосому совершенно. И дело было не только в даре, ибо артефакторику он сумел победить, всё же, а в банальной лени. Подобная работа была кропотлива, требовала усидчивости и большого времени даже на простые зелья. Сложные же и вовсе могли готовиться месяцами-годами, и один единственный пропущенный момент, не вовремя внесённый ингредиент, мог безвозвратно испортить готовящееся зелье. Кельрак всегда полагал, что проще было покупать готовые составы, чем содержать огромный гербарий или геологическую коллекцию, необходимые для работы. Эльф всё же мог зачаровать, к слову, воду на какой-то временный эффект. Например, отравить таким образом кого-нибудь — ибо его магия в воде, будучи в неизменённой форме, вела себя совершенно своевольно и, при прекращении прямого контроля, превращалась во что ей взбредётся. И хорошо, если просто закипит. А вот с, собственно, алхимией у эльфа вопрос был сложный…

Полурослик, как обычно, курил свою неизменную пенковую трубку, полулёжа в кресле-качалке, и что-то сноровисто писал в рабочем дневнике, закреплённом в специальном держателе. На памяти черноволосого это был как минимум дюжина-какой-то-там очередной томик скреплённой как попало пергаментной бумаги. Предыдущие записи хозяин лавки хранил где-то во внутренних покоях, и со слов илхарна, бывавшего там, ими была заставлена целая стена в библиотеке. Комнатка-гостиная, выдержанная в янтарно-кленовых тонах, была небольшой, как и всё здесь, а потолки низкими, и чародею, бывшему выше других илитиири, приходилось пригибать голову, чтобы не биться о полукруглые же притолоки в дверных проёмах и не задевать массивные свечные люстры под потолком… Люстры, да… Знаете, самое забавное было в том, что полурослик не признавал магических светильников, ссун-камней и прочего. Только лишь какие-то особенные долго горящие свечи собственного производства, они чадили белёсым дымком, затягивающим всё пространство под потолком, словно дивными облаками. В них порой проскальзывали мелкие искры, наподобие собирающейся грозы, а дым совершенно не пах, не оставлял следов и, такое ощущение, исчезал бесследно куда-то в сторону эфира. Был тут и маленький камин, он пыхал приятным жаром, каким-то таким, от которого было одно удовольствие и почему-то не становилось душно. Там, на разноцветной россыпи самоцветов свились клубками две раскормленные огненные саламандры. Полкотел щедро подкидывал им угля, а они раскаляли каменья под собой, заставляя полыхать самое их нутро. Синий, зелёный, красный, оранжевый и даже один чёрный — казалось, в каждом из них полыхает сама огненная магия, а не обычный жар.

Кельрак, как и все илитиири, умел ходить очень тихо, потому полурослик не заметил сразу его прихода… Ну или сделал соответствующий вид. Но стоило ему только пересечь порог комнаты, сразу подскочил и, раскланиваясь на ходу, подбежал к эльфу, принялся трясти его руку. Уже давно привыкший к такому странному приветствию, черноволосый лишь кивал, даже не делая попыток вырвать руку — странным образом, цена могла и подскочить от такого, как было замечено менее дальновидными илитиири.

— Олот кьёрл дос! — жутко коверкая благородный язык илитиири воскликнул Полкотел вместо приветствия. — Как я рад вашему приходу, мастер Кельрак, как рад! Мне как раз была необходима ваша помощь в одном щекотливом деле! Как кстати вы заглянули в гости!

Кельрак огляделся внимательнее, но никаких изменений в обычной обстановке не заметил, иных посетителей или чего-то, указывающего на их скрытое присутствие — тоже. А потому позволил быть себе чуть проще, менее официальным:

— Вендуи, мастер Полкотел, — он чуть улыбнулся краешком губ, обозначая хорошее настроение, — Ваш илитиурн всё так же отвратителен. Если бы вы пытались писать свои книги именно на нём, вас пришлось бы принести в жертву Олот… Боги бы не простили нам подобного издевательства над высокой речью!

Округлое лицо полурослика недоуменно вытянулось в ответ на эти слова, но заметив всё расширяющуюся улыбку чародея, он облегчённо вздохнул, притворно утерев пот со лба и заметил очевидное:

— Боюсь в вашем языке не разобраться никому из кратко-живущих рас. — Он воздел короткий толстенький палец, словно бы указывал на лежащий где-то там поверхностный мир, — У нас нет полувека на освоение всех ваших падежей, правил построения прилагательных и прочей чуши! Уверен, даже язык высоких эльфов не так сложен, как ваш!

Эльф лишь продолжал улыбаться. Полурослик же, широким жестом пригласив гостя присаживаться на мягкое массивное кресло, как раз для гостей, заметил:

— Ваш темноэльфийский юмор, цринтри, испытывает крепость моего пожилого сердца, — а на недоуменно поднятую бровь добавил, — Никогда не поймаешь ту грань, за которой шутка перестаёт быть таковой. Живу, как на лезвии ножа!

— Не сгущайте краски, мастер, — удобно устроившись в кресле и вытянув-закинув ноги на приспособленный тут же пуфик, покачал головой эльф, и продолжил, отхлёбывая из поднесённой тут же чашки. — Мы, цринтрин, да и весь наш Лодиас, отнюдь не монстры какие-то. Жестокость, не значит злодеяние. Какой мир, такие и нравы. Те же дерро или хаззак куда хуже нас. Мир Подземья закаляет… И не оставляет шансов рафинированным… Фолор дос, у вас просто отличный взвар! Как всегда.

— Спасибо, фаэрн, — он отмахнулся лишь, пристроившись на низеньком диванчике и выудив откуда-то очередную книгу, — Сказок про вас наверху, действительно, ходит много. Но они, в общем-то, лишь преувеличение… А правды в них достаточно.

— Происки дартиир, уверен, — отмахнулся черноволосый, — приведите пример.

— Легко, — полурослик взглянул на тёмную и чуть затёртую обложку, словно ища там подсказку, — Вы более развратны, чем ваши наземные братья. У вас простое отношение к любви и свободные нравы. Вы относитесь к этому, словно к приёму пищи…

— Не понимаю, правда, зачем вы там, — ткнул пальцем в клубящийся под потолком дым уже эльф, — разводите ненужные ритуалы на пустом месте. Это естественный процесс! Впрочем, дартиир устраивают целые церемонии даже из приёма пищи…

— Боюсь, мой друг, у вас такое же заблуждение царит по отношению к живущим на поверхности, как и у них, по отношению к вам. — Полкотел постучал по обложке кончиками пальцев, — просто вы, простите, спариваетесь, как кошки!

— Только не надо сравнивать Лодиас с вашими животными, прошу вас! — чародей скривился, словно съел что-то донельзя горькое, — Во-первых, риввил, например, тоже относятся просто к вопросу продления рода…

— Не настолько просто, фаэрн! — перебил эльфа зельевар, на что первый покосился крайне неодобрительно. — Простите!

— Бросьте… Вит, то есть эта ваша… Как там, — Кельрак пощёлкал пальцами, подбирая перевод на общем поверхности, — Секс. Боюсь, вас он слишком сильно волнует. А это, в свою очередь, бывает от неудовлетворённых потребностей. Не пора ли вам посетить Красный дом?

Полурослик на эти слова залился краской до кончиков ушей, отвёл взгляд и, едва слышно, пробурчал:

— Вам не понять… Я женат.

— Ваша верность, — покачал головой эльф, — заслуживает уважения… И всё же, что там кроме постельных утех?

Алхимик явно с облегчением принял смену темы, приведя второй пример:

— Убийство. Вы не цените ничьи жизни, кроме жизней других илитиири. Впрочем, и собратьев вы убиваете с лёгкостью.

— Просто жизнь в Подземье не располагает к сентиментальности. — отмахнулся от очередного аргумента эльф, отставив допитую чашку.

— А как же пытки? Как ваши отвратительные опыты над другими разумными существами? — судя по ставшей напряжённой позе и блестящим глазам, раздухарившегося мастера этот разговор всерьёз взволновал. — А рабство? Вы же относитесь к другим расам, как к скоту… Да вы даже не знаете, что такое дружба! У вас не бывает друзей!..

Черноволосый чародей молча дослушал, а затем, словно отрубив, резко махнул рукой и, дождавшись внимания, закончил медленно и тяжело, будто устал от беседы:

— Йал халесс, жаэ вела, мастер. — Ещё раз задумчиво заглянув в пустую чашку, по ободу которой шёл простенький древесный орнамент, он отбросил её в сторону. Но чашка не упала, разбившись, как могло бы быть, а лишь, послушная воле чародея, стремительно пролетела к стоящему на соседнем столике подносу с чайником и зависла рядом. Из носика неподвижного чайника вырвалась тягучая чёрная струя, закрутилась петлёй и пролилась прямо в чашку, не растеряв и капли. После чего чашка влетела обратно в подставленную ладонь. За всем этим молча следил чуть расслабившийся зельевар. Эльф сделал короткий глоток и продолжил, — Мы не пытаем для удовольствия, лишь в поисках правды. Наши опыты спасли слишком многих, они позволяют нам выживать. Мы не относимся ко всем, как к скоту… Ко всем, мастер! Если смертному не достало силы или ума, и он загремел в кандалы, и более не делает попыток из них вырваться — его не за что уважать. А дружба… Если вы мне, как сами говорите, друг, давайте больше не будем об этом. Поверьте, вам никогда не понять всей подоплёки наших поступков, потому что для этого надо родиться илитиири. У нас не принято объяснять и объясняться, и я, пожалуй, редкое исключение. Так вот, мотивы наших поступков обычно скрыты, и вам в разговоре, в лучшем случае, на них могут намекнуть.

Полурослик откинулся назад и молчаливо воздел руки, будто сдаваясь. Затем выудил из кармана бежевой жилетки большой носовой платок и вытер испарину на лбу. Лишь затем ответил, вновь переведя разговор:

— Ваша магия, фаэрн, это что-то! — он всплеснул руками, пытаясь показать обуревавшие чувства — Чувствую себя рядом с вами, словно на пороховой бочке! Боюсь, от ваших чар мои зелья отрастят ноги и убегут втихую под ваш плащ!

— Не преувеличивайте, мастер Полкотел, я не опасен, — эльф вновь улыбнулся, — Да и вы прекрасно знаете, как мы относимся к воровству в своей среде.

— Пожалуй, это единственная полностью соотносящаяся с вашими высокими родственниками черта! — Вновь было напомнил о состоявшемся разговоре зельевар, но тут же исправился. — Впрочем, зелья вам явно нужны. Чем могу помочь?

Кельрак коротко смежил веки, соглашаясь. Затем указал на лежащие стопкой подле качалки пергаментные листы:

— Позволите один? — А после того, как полурослик кивнул, самый верхний из стопки взмыл в воздух, извиваясь. Вокруг него вспыхнули искры, запахло палёной кожей, и уже через пару мгновений на колени алхимику упал заполненный ровным крупным почерком лист. — Вот список, попрошу всё это прислать к завтра.

Полкотел быстро пробежал список глазами, и в какой-то момент его бровь поползла вверх. Он вернулся к началу, перечитал внимательнее, а затем осторожно постучал кончиком трубки по нижней строке:

— Слёзы Тени, фаэрн? По шесть склянок? — Полкотел покачал головой, не столько отказывая, сколько оценивая масштаб. — Это не дешёвое зелье. Основа — грибная эссенция из глубинных лакун, ей надо вызревать не менее трёх оборотов. У меня есть четыре готовых, ещё две смогу выдержать к сроку, если начну сегодня. А вот «укрепляющее ядро»… — Он ткнул пальцем чуть ниже, — Это для кого же? Ядро пьют перед серьёзными боевыми ритуалами. Либо после тяжёлых ранений магического центра.

Кельрак промолчал. Но промолчал так, как умел только он — одновременно ответив на вопрос и дав понять, что продолжения не будет. Полурослик, за десятилетия привыкший к подобной манере, лишь закивал часто:

— Не вижу никаких трудностей, фаэрн. Посыльный всё доставит к вам в Дра Трезен. — Он помедлил, вертя в пальцах потухшую трубку, и добавил тише: — Саргх?

Единственное слово повисло в воздухе, как вопрос и констатация одновременно. Кельрак чуть наклонил голову — жест, который Полкотел давно научился читать: «Не спрашивайте, но вы верно думаете».

— Хорошо… — протянул Кельрак удовлетворённо и, в знак почтения, коснулся груди кончиками пальцев. — А теперь сознавайтесь, что у вас ко мне за дело, и что за странную книгу вы тискаете в руках?

Алхимик словно бы вспомнив о ней только что, взглянул на томик в руках чуть удивлённо, потом протянул его эльфу. Тот принялся рассматривать книгу — название вычерчено эльдарской рунической вязью, а вот оглавление уже на квенья, только вот всё это, и то, и это складывалось в какую-то бессмыслицу, не поддаваясь переводу. Явный шифр или качественная подделка.

Хотя… Кельрак повертел томик в руках, и на мгновение ему показалось, что от переплёта идёт едва ощутимая вибрация — не магическая, а какая-то иная, словно сама ткань пространства вокруг книги чуть подрагивала, как воздух над раскалённым камнем. Он моргнул, и ощущение пропало. Провёл ладонью над корешком, чуть приоткрыв магическое зрение, — и не увидел ничего. Ни плетений, ни остаточных следов чар, ни даже обычного фонового свечения, которое оставляет любой артефакт, побывавший в поле фаэрзресс. Просто… тишина. Пустота. Словно книга не существовала для эфира. А это было странно. Это было очень странно.

Полурослик меж тем пояснил:

— Выкупил её у дуэргарского торговца за бесценок, узнав на обложке виденные у вас письмена. Очень похоже на надпись на вашем венце, — он кивнул в сторону эльфа. У того на чёрно-фиолетовом венце и правда, была выведена вязь эльдарских рун. — Вы же знаете мою страсть к литературе. Хотел просить вас составить перевод, хоть какой-то. В оплату готов предоставить зелья по списку… — Он было закончил выжидательно, но увидев, как скривился эльф, добавил, — И буду должен ещё!

— Хорошо, — неохотно согласился чародей, — постараюсь вам помочь, но скажу сразу — тут какой-то хитрый шифр, либо же это и вовсе искусная обманка под старину. Боюсь, расшифровка может занять много времени.

— Ни в коей мере вас не тороплю, — радостно замахал полурослик и, чуть не сбив на пол полупустую чашку, схватил так и дымящую на столике, позабытую за разговором трубку. Затянувшись, продолжил, — Просто обещайте, что поделитесь переводом, какой бы он не получился! Я даже не претендую на саму книгу, просто любопытно до жути, что это я купил.

— Вы же знаете, как мы относимся к обещаниям… Не буду говорить громких слов, не дай-то боги услышат. Просто постараюсь вас не подвести. — С этими словами он предельно аккуратно сплёл довольно сложные пространственные чары и, завершив, свёл удерживающие книгу ладони. Последняя, подчиняясь магии, уменьшилась до размера игральной карты, после чего эльф убрал её во внутренний карман мантии.

Торг мог показаться нечестным и странным, но тут стоило пояснить — мастеров-алхимиков всё же достаточно. А вот на квенья и, тем более, эльдари способны были читать уверенно единицы из магов Обители. Сколько из них готовы были бы взяться за какой-то там перевод? И сколько бы они запросили? Кельрак обычно брал дорого, просто не стал сейчас торговаться и отказывать маленькому мастеру, явно ощущая момент. Подобные услуги полурослик не забывал.

Кельрак уже поднялся было, когда Полкотел понизил голос, хотя кроме них в доме не было ни души, и даже саламандры в камине, казалось, дремали:

— Кстати, фаэрн, — полурослик выбил трубку о край камина и принялся набивать заново, что было верным признаком того, что разговор свернул в сторону, которую хозяин считал серьёзной, — тот дуэргар, у которого я выкупил книгу. Он торговал ещё кое-чем любопытным. Скрижали с разметкой переходов, обрывки карт порталов, даже какие-то кристаллы с координатами узловых точек. Дрянь, в основном, старая и неточная. Но я спросил его — откуда? — полурослик затянулся и выпустил колечко дыма, которое, подрагивая, уплыло к потолку, — а он говорит: спрос вырос. Мол, сразу несколько ваших Домов в последний круг скупают всё, что связано с пространственной магией и переходами. Платят, не торгуясь.

Он пожал округлыми плечами.

— Я-то что, я алхимик. Но мне это показалось… нездоровым. — Полкотел помолчал, раскуривая трубку, и добавил как бы между прочим: — А ещё, фаэрн, — патрули на дальних переходах усилили, и два каравана дерро, которые обычно проходят через Проклятый тупик, в этот круг не пришли вовсе. Торговцы шепчутся. Говорят — кто-то перекрывает пути. Только вот кто и зачем, никто толком сказать не может.

Кельрак отставил чашку и посмотрел на полурослика чуть внимательнее, чем того требовала ситуация. Скупка пространственной магии, усиленные патрули, пропавшие караваны… По отдельности каждый из этих фактов ничего не значил. Дома всегда что-нибудь скупали — мода, амбиции, очередной проект. Патрули усиливали при каждом слухе о рейдах. Караваны дерро срывались по дюжине причин, начиная от междоусобиц и заканчивая нападениями блуждающих тварей. Но вместе… Вместе это складывалось в тревожный узор, контуры которого Кельрак пока не мог различить, и который, именно поэтому, вызывал беспокойство.

— Благодарю за наблюдательность, мастер. — Он коротко кивнул. — Помяните моё слово — подобная информация может стоить дороже любых зелий.

— Ну что вы, что вы, — засмущался полурослик, хотя глаза его при этом хитро блеснули, — какая уж информация. Просто болтовня старого зельевара…

Завершив таким образом дела с мастером-зельеваром и допив одним глотком грибной взвар, черноволосый чародей раскланялся и, выйдя из домика, продолжил свой дальнейший путь пешком, не спеша. В кармане мантии, уменьшенная до размера игральной карты, лежала зашифрованная книга, невидимая для эфира. Эта деталь не давала ему покоя. Вещи не бывают невидимыми для эфира просто так. Либо книга была создана до того, как мифаль и фаэрзресс стали частью мира, либо — и это предположение нравилось ему куда меньше — кто-то вложил немало усилий, чтобы она такой стала.

На полпути к Зелёной площади Кельрак замедлил шаг. Уменьшенная книга в кармане мантии едва ощутимо пульсировала — не магией, а чем-то неопределимым, словно предмет пытался напомнить о своём присутствии, но не знал, как это сделать.

Мысль пришла сама: Бинзир. Иллюзионист из дома Фреервс видел вещи иначе — там, где обычный маг различал плетения и потоки силы, мастер иллюзий видел структуру восприятия: не что есть, а как вещь хочет быть увиденной. Или — не увиденной. Книга, невидимая для эфира, была как раз тем типом загадки, которая заставила бы ку'Фреервс забыть о еде на декаду.

Впрочем, показывать книгу кому-либо до расшифровки было бы… неосмотрительно. В Лодиасе, где информация стоила дороже адамантина, демонстрировать артефакт неизвестного происхождения — всё равно что вывесить мишень на спину. Даже Бинзиру, с которым у него сложилось нечто, отдалённо напоминающее доверие, — нет. Пока нет. Сначала он собирался сам разобрать хотя бы титул, оглавление и первые вводные абзацы — понять, держит ли в руках бессмыслицу, ловушку или ключ.

Кельрак сжал пальцами ткань кармана, чувствуя тёплый контур уменьшенного томика, и двинулся дальше. Книга подождёт. Ей не привыкать — она ждала уже тысячи лет.

Идти к следующему запланированному делу было совсем недалеко. На Зелёной площади, у подножия массивной Южной крепости, его ждал уль'сарук Годорл из Дальней стражи — и совсем другого рода разговор.

Глава 4. Южная крепость

Хронология: день -2. После полудня. Южная крепость.

Хотя илитиири и были парией в традиционном эльфийском семействе, это отнюдь не означало, что они утратили обычные черты высших эльфов. Че'иль Тагник'зур'с был типично, совершенно по-эльфийски утончён и красив. Наверное, если бы город вдруг внезапно оказался в Царстве Фей и растерял всех своих жителей, то он бы нашёл достойное место в магическом царстве. Лесные эльфы, не относимые к высшим, возводили свои дома из растений и деревьев, повелевая природными силами, водные выращивали свои замки используя моллюсков и окаменевающие кораллы, мифические снежные жили в замках изо льда и горных пещерах. Живущие во тьме илитиири возводили свои дома, выращивая или выплавляя их из камня. Базальт, гранит, гигантские кристаллы и даже переплавленный в стекло песок — подчиняясь воле могучих магов-фаэрн текли, преобразовывались, чтобы вновь застыть уже в новой, нужной форме. Так росли огромные каменные сосульки сталагмитов, возникали ажурные ограды и идеально ровные мостовые, вырастали стройные, причудливо изогнутые башни, порой переплетённые с десятками себе подобных. Архитектура илитиири была необычной, но всё же тяготела своей сутью к далёким предкам, избегая массивности и грубости. Лёгкие, летящие постройки, огромные окна, забранные прозрачным обсидианом, что был проницаем лишь для темновидения дроу и некоторых иных подземных обитателей. Всё это было причудливо освещено, причём во всех видимых илитиири спектрах, а также теплом и тщательно подбираемым магическим фоном. Подобное, по понятным причинам, мог оценить редкий гость, остальным же че'иль представал мрачной, вечно прячущейся во тьме запутанной громадой, некоей обителью подземных беспринципных демонов-убийц. Это был эльфийский город для эльфов же.

Чёрные блестящие мостовые, в которых отражались, словно звёздное небо в безмятежном пруду, разноцветные огоньки ссун-камней, облака светящихся лишайников, мхов и яркие точки магических светильников, были по-настоящему чисты. Илитиири практически не использовали гужевой транспорт, заводить скот на мостовую было запрещено, а за брошенный мусор можно было бы загреметь в шахту на нижних уровнях, добывать адамантин. Искусственные порталы на воздушный план и иные специальные заклинания, перманентно привязанные к мифаль, поддерживали свежесть и чистоту тёплого воздуха, дышалось тут изумительно легко, что в Среднем Подземье редкость. Учитывая всё это, прогуляться пешком было не просто прихотью, а несомненно приятным занятием.

Кельрак шёл неспешно, наслаждаясь той редкой минутой покоя, что выпадает между делами. От домика Полкотела путь лежал по кривой улочке Южного склона, мимо ремесленных мастерских, откуда тянуло жаром расплавленного стекла и горьковатой кислотой алхимических реактивов, мимо крохотного храма Олот, притулившегося между двумя сталагмитами — часовенка, собственно, и была вырублена в одном из них, второй же служил опорой для мостика, ведущего к верхним ярусам. Навстречу попалась тройка шебали — подмастерьев ювелирного дела, судя по прожжённым фартукам и мозолям на тонких пальцах. Они посторонились, едва завидев чародея, и это не было страхом — скорее, той инстинктивной осторожностью, что свойственна любому обитателю че'иль в присутствии одарённого, излучающего силу. Кельрак ощущал собственную ауру как постоянное тепло под кожей, неумолчный гул источника, который он привык сдерживать так же естественно, как привыкают сдерживать дыхание, опускаясь под воду.

Зелёная площадь открылась ему внезапно — улочка вильнула в последний раз и выплеснулась в пространство. Здесь потолок каверны поднимался высоко, теряясь в темноте, и с него свисали друзы ссун-камней, излучавших приглушённый зелёный свет — отсюда и название. Этот свет был мягче и холоднее обычного для города, он придавал площади вид подводной гавани, затопленного грота, и в нём кожа илитиири казалась не тёмной, а скорее синевато-серой, как у глубоководных рыб. Площадь вытянулась эллипсом с запада на восток. На западной оконечности виднелись торговые лотки — менялы, продавцы снаряжения, скупщики руды из нижних шахт. В центре стоял невысокий обелиск чёрного мрамора, испещрённый именами павших в последнем крупном столкновении с дуергарами, — Кельрак помнил, как его устанавливали, он тогда был ещё мальчишкой, слишком маленьким, чтобы разобрать имена, но достаточно взрослым, чтобы запомнить тишину, стоявшую над площадью в тот день.

Северная оконечность эллипса, в отличие от суетливого запада, была пуста. Здесь начинался плац перед крепостью, и пустота эта была не случайной, а нарочитой — крепостной арбалет мог ударить без предупреждения, если дежурный джаббук-саролс сочтёт гуляющего подозрительным. Территория отсекалась от остальной площади тонкой, почти невидимой линией магической метки — сигнальной нитью, вплетённой в мостовую. Шагнув через неё, Кельрак ощутил характерное покалывание на коже — его опознали. Дюжина защитных плетений коснулась его ауры, ощупала, сравнила с образцом в реестре допусков и отступила, удовлетворённая.

Южная опорная крепость Дальней стражи располагалась в паре сотен шагов от обиталища полурослика, стоило только пройти до конца кривой улочки и пересечь Зелёную площадь. Сама крепость была типичной башней-деревом, искусственно выращенным сталагнатом, созданным могущественной магией преобразования формы и алхимии. Вся изрезанная балконами, что были скрыты каменными шторами, множеством бойниц и каверн-конюшен для химер, гигантских пауков и магических големов, она была толще и выше Дра Трезен и производила куда более мрачное впечатление. Огромные алые стяги свисали на десятки локтей, всем и каждому демонстрируя простую эмблему-илинсар Дальней стражи — перекрещённые схематичные чёрные меч и жезл.

Подобных крепостей в городе было пять, и данная не была самой большой, уступая и Северной, и Нижней, что стояла на Каменной тропе в десятке лиг от города. К Южной крепости было прикреплено около полутысячи саргтлин — точного числа Кельрак не знал, да и менялось оно с каждым кругом подготовки. Большинство воинов проживало не здесь, хоть внутри и были оборудованы казармы, предпочитая ночевать в собственных домах. Это было типично для илитиири — они ценили личное пространство, и идея спать в общем помещении, бок о бок с полусотней товарищей, вызывала у них примерно те же чувства, что вызвала бы у дуергара просьба сплясать на рыночной площади.

Чародей задрал голову. Снизу крепость казалась ещё более внушительной — монолитный ствол каменного дерева уходил вверх, теряясь в зеленоватом полумраке, и где-то там, у самого потолка каверны, каменные ветви переплетались с нависающими сталактитами, образуя верхний ярус, недоступный взгляду. Отсюда были видны лишь нижние балконы, каменные шторы которых — массивные плиты обсидиана на магических направляющих — сейчас были опущены. Время от времени за бойницами мелькали тени дозорных, а по спиральному пандусу, обвивавшему крепость с внешней стороны, неторопливо спускалась пара патрульных, ведя на поводке мригга — слепую, но обладавшую чудовищным обонянием подземную тварь, отдалённо напоминавшую помесь волка и ящерицы. Мригг фыркнул, уловив запах чародея, и дёрнул поводок, но ведущий ловко осадил животное коротким жестовым приказом.

Могучие врата из адамантина в два десятка локтей на памяти чародея не отпирались ни разу — доступ в крепость традиционно для илитиири осуществлялся через один из укрытых каменной и магической бронёй балконов. Хозяйственные нужды велись через специальный подъёмник на противоположной стороне крепости — грузовой, огромный барабан которого вращал оживлённый магией Тьмы подземный великан.

Взлетев над площадью практически на треть высоты башни, чародей ступил на небольшой пятачок, отмеченный невидимой магической сигмой. Постояв с десяток вздохов, он дождался окончания работы сразу дюжины различных сплетений и прошёл через распахнувшуюся дверцу в небольшой полукруглый зал. Там его встречал дежурный фаэрн и шестеро воинов, составлявшие стандартный боевой отряд стражи. Чародей за последние годы успел примелькаться в Южной крепости, лишних вопросов ему не задавали, молча совершив приветственные жесты.

Кельрак внимательно оглядел отряд, особо отметив опустившего глаза невысокого, но крепкого мага в лёгкой адамантиновой броне, со знакомым ку'илинсар. С острыми, но крупными по меркам илитиири чертами лица, короткой толстой косой белых волос и мощными, мускулистыми руками, стискивающими древко боевого посоха — это был молодой ещё мастер из дома Фреервс, того самого, третьим наследником которого и был ранее встреченный сегодня Бинзир. Черноволосый неоднократно бил этого мага в учебных поединках, демонстрируя абсолютное превосходство в боевой магии. Но Дурорвир не оставлял попыток взять реванш, за что Кельрак его заслуженно уважал.

Впрочем, сложно было бы найти хоть кого-то в Дальней страже, кто хотя бы раз не испытал свои силы в поединке с молодым и амбициозным мастером-фаэрн, претендующим на посох магистра. Учитывая его несомненные таланты в данном деле, он потому и был направлен илхарном для помощи в подготовке саргтлин и фаэрн стражи, в чём несомненно преуспел. Все, кто знали черноволосого чародея, признавали его исключительный талант разрушать и убивать, находить слабые места в самой крепкой защите, использовать необычные и неожиданные ходы в поединке — он словно бы родился быть воином, но сам почему-то особенного восторга по этому поводу не испытывал, стараясь больше уделять внимание сложным заклинаниям и попыткам подобрать ключик к высшим кругам магии, чтобы когда-нибудь прикоснуться и к великим заклятьям. А всё же чародей имеет традиционное преимущество перед обычными магами в бою, не испытывая необходимости заранее собирать сплетения, сохранять их в ауре и артефактах, а потому Кельрак критически относился к своим достижениям на ниве боевой магии.

— Где я могу найти уль'сарук Годорла? — обратился он к магу, бывшему одновременно и старшим отряда.

Дурорвир ещё сильнее стиснул посох, явно сожалея об упущенной возможности в очередной раз бросить вызов чародею, но всё же сдержал эмоции, найдя в себе силы бесстрастно взглянуть в лицо черноволосому. Голос его был сух и спокоен:

— Уль'сарук ожидает вас в магической каверне, ку'ель'фаерук, — с этими словами он повёл в воздухе посохом, отворяя боковой проход.

Чародей не стал отвечать, молча проследовав мимо отряда стражи. Лишь едва-едва покачал головой, проходя мимо мага, что тот явно заметил. Заносчивость некоторых цринтрин, таких как этот молодой мастер, бывший даже чуть старше его, порой приобретала болезненные черты. Фаэрн ку'Фреервс был одержим идеей победы, словно бы сам факт существования младшего, но сильного мастера бросал тень на его честь и честь всего его дома. При этом более опытный и сильный Бинзир, также не сумевший победить в поединке чародея, никаких проблем с этим не испытывал. Да и смешно было бы пытаться — далеко не каждый магистр сумел бы дать достойный отпор черноволосому магу, как бы сам тот ни оценивал свои способности в боевой магии. Помимо явных талантов, сама суть его дара была благорасположена к разрушению чужих заклятий, составлению могучих боевых чар, воплощению первобытных стихий в материальном мире. Например, в обычный бич тьмы Кельрак мог бы влить достаточно силы, чтобы перевести его из третьего круга заклинаний сразу в шестой, превратив и так мощную магию в поистине разрушительные чары. Именно таким способом он, к слову, пребывая в негодовании от потери верного ятагана, и разрубил на несколько частей устойчивого к магии огнечервя, закончив тем самым бой. Вот в сотворении иллюзий Бинзир лидировал безоговорочно — в данной школе магии чародей разбирался неплохо, но недостаточно для конкуренции со специалистом. Да и сила мага в иллюзиях была вторична перед мастерством…

Внутренние покои крепости были максимально приспособлены к обороне. Широченные коридоры, усеянные ловушками, магическими сплетениями и украшенные спящими големами, сменялись узкими запутанными проходами с ложными поворотами, ходами и дверьми. Последних, ложных дверей, то есть, тут было великое множество. По внутреннему распорядку существовал целый комплекс допусков, меняемых и выдаваемых каждый день, и большинство помещений были закрыты для посещения даже постоянным служащим. Стиль внутреннего оформления был более утилитарным, нежели обычно. Украшений было совсем мало, внутренняя отделка не блистала шелками, картинами и разноцветьем, выдерживаясь в чёрно-серых тонах с минимумом необходимой мебели.

Однако даже здесь, в этом храме военной целесообразности, проглядывала неизбывная эльфийская тяга к совершенству формы. Коридоры были не просто вырублены — они были выращены, и линии их стен текли плавно, без единого острого угла, повторяя те же органические формы, что и внешние постройки города. Спящие големы — массивные фигуры из переплавленного базальта, каждый в полтора роста илитиири — стояли в специальных нишах, и их каменные лица были вырезаны с таким тщанием, что казались живыми. Где-то в глубине крепости, за несколькими слоями стен и магических барьеров, глухо гудело сердце строения — магическое ядро, запитанное от мифаль города и поддерживавшее все защитные чары разом.

Пройдя ставшим уже привычным маршрутом — за последние годы он бывал внутри всего в двух тренировочных залах, обеденной и нескольких учебных помещениях, так как не являлся членом Стражи и имел лишь расширенный гостевой пропуск — Кельрак на уровне третьего яруса вышел на опоясывающий огромный овальный зал балкон. Всё внутри помещения было перекрыто мощными магическими щитами, двойными и тройными, так как именно здесь воины и маги Стражи практиковали полный бой с использованием чар и артефактов.

Нужный ему цринтри сидел на лёгком кресле под самым потолком, по левому краю. Именно оттуда открывался прекрасный обзор на происходящее, а ментальные чары позволяли доносить свою мысль до практикующих, не повышая голоса. Впрочем, Годорла ку'Ми'лил, высокий и мощный по меркам тёмных эльфов мужчина, ростом всего чуть ниже черноволосого чародея, обладал помимо впечатляющей внешности и чистым низким голосом, которым никогда не стеснялся пользоваться, зычно командуя подчинёнными. Сейчас в подобном не было необходимости — надетый на голову золотой обруч с чёрным агатом служил аффектором передающего артефакта, напрямую считывая желаемые мысли.

Черноволосый бросил короткий взгляд на происходящее внизу. Сразу две дюжины бойцов сошлись в учебном поединке. Неопытные, явно будущие выпускники Талак Магтир. Некоторых он даже знал или видел, другие раньше не попадались на глаза — в школе Войны хватало и шебали, которые его интересовали мало.

Приглушённый защитными чарами, снизу раздавался тихий звон сталкивающихся адамантиновых клинков и звуковые эффекты от боевых и защитных чар. Мелькали мечи и сверкали простые боевые заклинания, как сплетённые сражающимися, так и исторгнутые из различных артефактов. Облачённые в броню молодые илитиири совершали невероятные кульбиты, уходя от ударов, маневрировали постоянно и словно хаотично, перестраивались так, что сложно было понять, кто за кого. Всё происходящее, явно похожее для случайного наблюдателя на простую бездумную свалку, лишь казалось таковой, на деле являясь характерной для илитиири тактикой боя, сочетающей в себе как индивидуальное мастерство, так и продуманную командную работу. Опытный взгляд чародея сразу уловил рисунок сражения и то, что Серые наплечники уверенно доминировали над Чёрными, сумев вывести из строя как лидера, так и мага. Тёмные эльфы, обладавшие врождёнными выдающимися ловкостью и скоростью движений, старались использовать в бою именно эти свои черты, а не массу и грубую силу. Потому и встретить в их исполнении стену щитов или бой в строгом порядке было бы пустой надеждой — дуергарские коробки быстро бы раскидали щуплых по меркам дварфов эльфов. Вот и сейчас тактика была привычной, обычной… и оттого скучной и проигрышной. Он практически сразу потерял к ним интерес — обычно его не привлекали для занятий с учениками, и пускай конкретно эти могли стать исключением, их уровень не произвёл на него никакого впечатления. Посредственности.

Эльф, более не отвлекаясь на происходящее, быстро проследовал по, как и всё здесь, прикрытому мощными магическими щитами мостику. Уль'сарук Годорла, явно сразу заметивший гостя, жестом предложил обождать, продолжая следить за ходом тренировки. Судя по чуть нахмуренным бровям, высокородный илитиири был также недоволен происходящим.

Буквально через пару минут, когда чародей только-только устроился на стоявшей тут же тонконогой лавочке и вновь принялся изучать полученную от алхимика книгу, командующий Южной крепостью ку'Ми'лил отбросил обруч, добавив ещё и пару крепких выражений.

— Ссуссан фолор дос, Маэгли! — Напоследок припечатал в конце своей тирады богохульством. — Если из твоих рук будут и дальше выходить такие отбросы, наш город падёт, а славный род наш будет оставлен милостью Олот!

Только принявшийся разбираться с текстом черноволосый чародей, со вздохом опять спрятал книгу и, вежливо раскланявшись с командующим крепости, высказал своё мнение:

— Боюсь, тени видно только на солнце, и они совершенно теряются во тьме, — и видя чуть недоуменный взгляд собеседника, пояснил: — У вас хорошие бойцы, Годорл… И они имеют очень достойный уровень мастерства, в сравнении с дуергарами, сакпул, дерро… Если же брать риввил, каждый из них явно сравняется и с двумя дюжинами солдат. Просто на фоне таких выдающихся воинов, как вы, их мастерство блекнет и кажется посредственным.

Высокий воин криво усмехнулся, наполняя себе хрустальный бокал чёрным вином из стоящего тут же графина. Осушив его одним глотком, он поморщился, затем на лицо набежала тень и явная печать боли. Но уже спустя несколько вдохов он справился с собой и, чуть слышно выдохнув, присел рядом.

— Если мы станем равняться на слабых, наши воины быстро потеряют силу. Лучше уж тогда вспомнить солдат хаззак или наших солнечных братьев, — он криво, почти некрасиво улыбнулся и приставил ладони к своим заострённым, чуть вытянутым ушам. Эльф, изображающий эльфа — в этом была какая-то особенная ирония.

— Вы всё так же страдаете от своего преобразования? Не стоит постоянно пить этот… напиток. Вы прекрасно знаете, из чего и как он готовится.

Командир крепости не стал отвечать, лишь опять поморщился. Тогда Кельрак вновь напомнил о давнишнем их разговоре:

— Я не уверен, что подобные средства как-то поспособствуют вашему пути велдри, скорее навредят. В конце концов, мы можем попробовать провести контролируемое преобразование…

— Оставьте, фаэрн, — он явно был не рад вновь поднятой теме, оттого ответил резко, и в голосе явно слышалось негодование. — Мы обсуждали это множество раз. Да и позвал я вас не для того, чтобы вытаскивать на свет мои проблемы.

Чародей, явно недовольный, промолчал. Он, будучи полноценным чарующим и хорошо разбираясь в проблеме, прекрасно знал, к чему приводят подобные эксперименты над собой, если считать последствия честно. Употребление в пищу растений и тварей с плана Тени в любом их виде, пусть и привносит специфическую магическую силу, но скорее всего приведёт к неконтролируемым последствиям. Процесс должен идти естественно, и вряд ли быстро. Илитиири всё же были привержены Тьме, а не Тени. И пускай многие не понимали разницы, считая эти космологические силы близкими, их роль в мироустройстве лежала совершенно в чуждых сферах. Для цринтрин, одарённых при рождении Олот и с частичкой её в тонком теле, вмешательство в энергетику со стороны иной стихии порождало внутренний конфликт, способный если не разрушить, то дестабилизировать все лей-линии тела. И никакие мнимые преимущества данного преобразования не перекрывали этих проблем. Но уль'сарук Годорл совершенно не желал слушать чужие доводы, боясь потерять наработанную за несколько кругов уникальную технику боя, не только приведшую его в ряды лучших бойцов города, но и позволившую занять текущий пост.

Годорл помолчал, глядя вниз, на опустевший тренировочный зал. Последние ученики уже покинули площадку, и лишь пара голем-уборщиков неторопливо ползала по полу, впитывая пролитую на камень энергию и собирая осколки разрушенных тренировочных мишеней. Затем воин повернулся к чародею, и взгляд его стал жёстче — деловым, цепким, каким он бывал перед боем или на совете.

— Я получил предписание от магистрата о проведении Саргх для вас, фаэрн Кельрак, — он достал из поясного футляра тонкий пергаментный лист, увенчанный светящимися магическими печатями, и, продемонстрировав его, передал чародею. — Ознакомьтесь…

Черноволосый аккуратно принял документ, прекрасно помня склонность воина к излишнему перфекционизму — неосторожно смятый лист явно бы вызвал его недовольство. Рукописный текст, убористый почерк — официальные уведомительные документы традиционно оформлялись писарем, от руки чернильной кровью подземного осьминога, без помощи магии и артефактов. Один из поднадоевших даже самим эльфам анахронизмов. Внизу стояла виза магистра Яролила, илхарна Дома Барригим, входящего в пятёрку сильнейших че'иль Тагник'зур'с. Его илхарна, учителя и покровителя.

— Проблемное направление, Нижние ярусы. Необходимо провести дальний военный рейд в Приберов Отнорок… — ку'Ми'лил прервался, давая черноволосому проникнуться задачей.

А она действительно впечатляла, причём по целому ряду причин. Но Кельрак молчал, погружённый в размышления. Приберов Отнорок — это место, которое он изучал не один круг. Изолированная система каверн и шахт в Нижнем Подземье, вырытых мутантами-дерро за века использования. Небольшая крепость-посёлок на несколько сотен уродцев и тысячи рабов. Шахты, где велась добыча адамантина. Поля кристаллов и фермы. Всё это было тем важным органом в теле Королевства Дерро, без которого им придётся очень несладко. Уже поставленная торговля, приносящая колоссальные прибыли, добыча металлов для оружия и брони, источники магии и стихийные порталы, продуктовое снабжение нескольких городков — всё будет прервано при захвате отнорка. Конечно, не единым местом сильны мутанты, но удар вполне может если и не стать критичным для Прибера в его царствовании, то сильно подкосит всё возрастающую мощь, заставив поумерить планы дерро на доминирование в регионе.

Илхарн явно решил сделать ему подарок, доверив выполнение этой важной задачи, более того — представив её для Саргх. Выполнение данной миссии не оставит поводов усомниться в его праве Силы владеть посохом магистра даже у последних недоброжелателей в Фаэр Магтир.

— Я дам тебе вот этих самых саргтлин и две полные сотни во главе с джаббук-саролс…

Чародей покивал, соглашаясь. Разведка отнорка была проведена уже давно и повторялась регулярно, в том числе и им, а разумный план захвата предоставлялся им среди прочих аргументов на совете. Оставалось только его исполнить, причём сил было выделено даже чуть больше запрошенного. Двести двадцать четыре саргтлин Дальней стражи, плюс минимум три с небольшим десятка слабеньких, а иногда и приличных фаэрн уровня мастеров. Остальные бойцы также владели кое-какой магией и были оснащены боевыми артефактами. Такой силой можно было и повоевать.

Кельрака даже посетила шальная мысль перевыполнить задачу, но он загнал её поглубже — сейчас не время для обдумывания подобного, этим он займётся вечером. Куда больше его занимал вопрос практический: кто именно будет командовать приданными силами? Стража — не нежить, не драугры. Живые воины со своим самолюбием, своими представлениями о чести и иерархии. Цринтри без Дома, каким бы могущественным чарующим он ни был, для многих из них останется чужаком, выскочкой, претендентом на то, что ему не принадлежит по праву рождения.

— Кто поведёт саргтлин? — спросил он, не отрываясь от пергамента.

Годорл чуть заметно дёрнул уголком губ — то ли усмешка, то ли судорога от очередного приступа боли.

— Дилаэль ку'Барригим. Джаббук-саролс. Лучший из тех, кого я могу выделить, не оголяя крепость. Криомант, боевой маг четвёртого круга. Силён, хладнокровен. И, что немаловажно, он ставленник Яролила — так что спорить с тобой не станет. По крайней мере, открыто.

Кельрак убрал пергамент, аккуратно сложив его и спрятав во внутренний карман мантии — рядом с уменьшенной книгой Полкотела. Два тонких предмета, одинаково лёгких на ощупь, но несущих в себе совершенно разный вес. Один — ключ к войне. Другой — возможно, к чему-то большему, но об этом думать было пока рано.

— Завтра, к разгару, основной костяк будет ждать тебя у крепости. Остальные, разведка, выдвинутся сегодня, — Годорл внимательно вгляделся в лицо чародея, выискивая там что-то своё. Или наоборот, чего-то не находя. Но он остался доволен. — Без лишних слов. Олот кьёрл дос.

С этим уль'сарук поднялся и направился к выходу, только забрав протянутый пергамент. Его движения были по-прежнему уверенными и точными, но Кельрак заметил то, чего не увидел бы непосвящённый: чуть более медленный поворот корпуса, едва уловимое напряжение в правом плече, мимолётную гримасу при первом шаге. Преобразование брало свою цену, и цена эта росла.

— Алюве, — бросил Годорл напоследок, не оборачиваясь, и вышел из зала.

Кельрак ещё некоторое время сидел в задумчивости, глядя на опустевшую арену внизу. Тренировочный зал без бойцов казался чем-то неправильным — как кузница без огня, как город без жителей. Тени от немногих светильников рисовали на стенах длинные горизонтальные полосы, и, если чуть прищуриться, можно было представить, что это не тени, а трещины, разбегающиеся по камню.

Завтра начнётся Саргх. Его Саргх. То, к чему он шёл — шёл от самого дна, от безродного полукровки без Дома, от мальчишки, которого подобрала в развалинах маленькая серебристоволосая девчонка с пугающим даром видеть то, чего видеть не следует. И если он справится, если сумеет разорить Приберов Отнорок и вернуться с победой — никто, ни один илхарн, ни один магистр, ни даже Круг Девяти не посмеют отказать ему в посохе. А если нет… Что ж, тогда не будет и «если нет», потому что в Подземье проигравших не хоронят. Их просто забывают.

Поддавшись какому-то порыву, мелькнувшей неожиданно в голове мысли, он высвободил источник почти полностью — в этом достаточно защищённом зале мог себе это позволить — и начал было сплетать пространственные чары переноса, но вдруг остановился. Незаконченное сплетение расплылось безобразным пятном дикой магии по прилегающим слоям эфира, корёжа и так бурлящие потоки энергии тренировочного зала. На миг всё замерло, затем фигура чародея пошла рябью, будто от брошенного в воду камня, и втянулась сама в себя, в какую-то микроскопическую точку, прихватив и часть лавки.

Зал опустел.

Глава 5. Шанаал

Хронология: день -2. Вечер. Шанаал.

В это же время, совершенно в другой части города, на Северном склоне, в маленьком отгороженном высоким ажурно-паутинным забором дворике уютного эль'инссригг, ресторанчика Шанаал, прямо в одном из проходов между экспозицией из разноцветных подземных кораллов, на высоте нескольких локтей пространство также всколыхнулось, вытолкнув за мгновение из какой-то трудноуловимой точки черноволосого чародея. Кельрак ловко приземлился на ноги, довольно усмехнулся, повторно поправив заклинанием чуть смявшуюся мантию, и разрушил чарами распыления нечаянно прихваченный кусок лавки. Шанаалом ресторанчик был прозван за огромную чашу причудливого фонтана, из которого била черная маслянистая кровь земли.

Сад дворика встретил его влажным, чуть пряным воздухом — тут, на Северном склоне, ощущалось дыхание верхних пещер, откуда по расщелинам сочилась вода, оседая на стенах тончайшей росой. Кораллы — не морские, а подземные, выращенные столетиями в тёплых водоносных пластах, — светились мягким розовато-лиловым светом, придавая дворику вид экзотического сада. Их ветви, причудливо переплетённые с паутинной лозой, образовывали живые арки, сквозь которые мерцали огоньки крохотных ссун-камней, вправленных в узлы паутины. По стене слева от входа полз мох-люминофор, образуя зеленоватое пятно, похожее на карту неведомого побережья. Чародей невольно задержался на мгновение, вдыхая запах — сырой камень, тёплый грибной мускус и что-то неуловимо цветочное, словно здесь, глубоко под землёй, кто-то заставил цвести само подземье.

С легкой улыбкой на губах он неторопливо преодолел сад. Место считалось престижным, не всякому цринтри было бы по карману столоваться здесь, да не всякого и обслуживать бы стали. Содержала, именно содержала, заведение наследница дома Хельвиарн, единственная дочь патриарха, прекрасная Синаэ. Известная художница и мастерица, она умело использовала свой слабенький дар преобразования, найдя свой собственный успешный путь к славе и известности. В че'иль традиционно царствовал патриархат, амбициозным илитиири тяжело было добиться чего-то большего, чем стать женой и матерью в одном из Домов… Но возможно, что она и доказывала постоянно. Даже у черноволосого чародея в доме стояла парочка выполненных ею статуэток подземных драконов, и, что было их маленькой тайной, древесный мотив спальни тоже был делом ее рук.

Ресторанчик был камерным, всего на четыре отдельных, оформленных каждый в своем стиле маленьких зала и один общий, традиционный. Так как хозяйка была личностью неординарной, то и место под эль'инссригг было выбрано не простое — старая, давно заброшенная и выкупленная за бесценок дуергарская кузня, где в главном зале, как и положено серым дварфам, стояла огромная рунированная домна, способная давать чудовищный жар. Конечно, почти все внутри было переделано, и мало ли кто мог бы в массивном, заросшим паутинной лозой двухэтажном здании без окон заподозрить как кузню, так и престижное место общения. Именно такова, кстати, была его основная роль — больше клуб, чем ресторан, более мастерская, чем галерея. Впрочем, и галерея тоже — черноволосый в очередной раз с восхищением отметил поразительную живость сотворенных магессой скульптур, словно замерших во мгновении. И если бы он точно не знал и не видел гипнотический процесс творчества, он бы заподозрил, что вот этот, например, стоящий подле чаши фонтана черный эльфийский лучник, из лесных собратьев, если судить по форме ушей и общей конституции, был вполне себе живым, и ему просто-напросто не повезло быть обращенным в камень. Но нет, он лично был свидетелем того, как тек и замирал в ее руках обсидиан, черное стекло и даже металлы.

Остальные скульптуры, расставленные вдоль стен и в нишах, бывших когда-то горнами, рассказывали истории, которые Синаэ никогда не поясняла вслух. Вот дуергар-каменотёс, согнувшийся над наковальней, — на лице выражение не труда, а молитвы. Вот пара танцующих илитиири, чьи руки переплетались так, что было невозможно определить, любовь это или борьба. А вот — и чародей всякий раз замедлял шаг возле неё — фигурка без лица, женская, с непропорционально длинными руками, тянущимися к чему-то невидимому. Синаэ называла её просто «Ждущая». Когда Кельрак однажды спросил, кого она ждёт, магесса ответила: «Того, кого ещё нет», — и больше к этому не возвращалась.

Миновав дворик, а ведь это не заняло хоть сколько-то большого времени, буквально три десятка шагов, он с удивлением взглянул на уже ожидающую его на ступенях внутреннего крылечка хозяйку. Она была особенно прекрасна, даже в обществе изначально изящных и красивых эльфов. И вроде бы все было как и у всех обеспеченных благородных-цринтри, способных потратиться на доводку и так близкой к совершенству фигуры, но… Она была ниже на голову, чем массивный по меркам илитиири чародей, среброкожая, хрупкая, с тонкими руками и узкими плечами, длинной изящной шейкой, обычно не украшенной ничем, кроме шнурка с пуговицей, копной растрепанных в кажущемся беспорядке белоснежных волос, глубокими как подземное море ультрамариновыми глазами, пухлыми, четко очерченными губами и тонким носиком, каждый вдох которого заставлял трепетать не только крылья его, но и сердца мужчин, а также высокой грудью, тончайшей талией, подчеркнутой перетянувшей простое фиолетовое платье до пят шелковой лентой. Ее узенькие стопы и длинные пальчики, ее взгляд и журчащий голосок — все нравилось чародею в этой илитиири, заставляя замирать на середине шага и ловить каждый вдох, заставляя самого себя дышать — настолько она была прекрасна… Дьявольски прекрасна, как считал сам черноволосый, не в силах уловить то, что заставляет его так восхищаться ей. Прекрасная, как и ее творения, она, почему-то, между тем, не вызывала в его груди какого-то пламенного чувства, так воспеваемого светлыми собратьями, не вызывала нестерпимой необходимости быть постоянно рядом — он воспринимал ее внешность, как вершину мастерства художника, но побоялся бы взять ее в руки, даже предложи она ему это сама. Они были очень хорошими и давними друзьями, столько, сколько он помнил себя. Наверное, именно это и не позволяло им стать ближе иным способом.

Иногда, в минуты особенной ясности, он задумывался: не потому ли их связь так крепка, что в ней нет той голодной потребности, которая губит любовников? Они были подобны двум деревьям, чьи корни переплелись под землёй — не видно снаружи, но попробуй вырви одно, и второе наклонится. Она была единственной, кому он доверял молчание — а это, среди илитиири, было куда интимнее любого прикосновения.

— Вендуи, Кельрак, — поприветствовала и весело рассмеялась она, когда чародей, задумавшись, чуть не споткнулся о первую же ступеньку. Для ловкого эльфа, для илитиири, это действительно было показателем исключительной неуклюжести. — Ты неисправим! Я знаю, почему Высший запрещает тебе чаровать в полную силу в городе! Ты единственный, уверена, способен ненароком, сотворяя стакан с водой, разрушить мифаль!

Наблюдая за ее неподдельным весельем, чародей совершенно не чувствовал обиды — подобные шутки между ними были совершенной нормой, они любили подтрунивать, отмечая собственные недостатки, поэтому он не растерялся:

— Да нет, Синаэ, не в том дело, нет, — он задумчиво возвел очи, пощелкал пальцами, словно подбирая причину, и с явной иронией в голосе закончил, — Все проще… Он всерьез опасается, что у меня получится что-то дельное, и я рискну чем-то большим, чем стакан воды! И вот уже тогда!…

Заливисто захохотав, что для аристократии тёмных эльфов считалось неприличным, он как ни в чём не бывало быстро миновал хозяйку, походя отвесив ей легкий щелчок по носу, и тут же скрылся в дверях за ее спиной. Сзади раздался ошеломленный и возмущенный вопль, дверь вновь распахнулась, уже от пинка и внутрь ворвалась уже не милая художница, но фурия, размахивая выхваченным непонятно откуда синим жезлом. Хорошо, что зал был пуст, и никто из Лодиас, за исключением верного слуги дома Хельвиарн, старого уже илитиири-наставника Спираксла, который, как и обычно, исполнял роль официанта и сидел на высоком стульчике в углу у печи-домны, не видел, как, дурачась, эльфийская магесса носилась по залу, догоняя черноволосого чародея и пуская в него из посоха короткие молнии. От которых последний, впрочем, вопреки всем естественным наукам, умудрялся уклоняться… Точнее, отклонял их. Такое вот ребячество, не скажешь по-другому, но это было и понятно — будучи примерными ровесниками, они только-только приблизились к рубежу пятого круга, оставаясь по меркам илитиири обычными подростками. Да, талантливыми, да одаренными, но все же еще не умудренными, недостаточно взрослыми. Они еще не достигли того возраста, когда серьезность станет не напускной, а веселье потребует усилий. Эльфийская молодёжь была не менее озорной, чем человеческая.

Спираксл, невозмутимый, как гранитный столб, даже не поднял глаз от полируемого кубка. Он служил дому Хельвиарн дольше, чем Синаэ жила на свете, и подобные сцены были для него привычнее рассвета. Впрочем, когда одна из молний всё же отрикошетила от защитного плетения чародея и расколола глиняный горшок с засахаренными корнями, старый илитиири позволил себе негромкое «Ц», которое и было единственной его реакцией за весь вечер.

Впрочем, угомонились они быстро, когда черноволосый подловил красавицу-илитиири на маневре вокруг опрокинутого стула и выхватил у неё жезл, тут же закинутый метким броском на массивную люстру-кольцо, в центре которой висело облако пламени. На этом он получил пинок в колено, потом подзатыльник и, вернув хозяйке ее артефакт, созданный, кстати, им лично в подарок, был проведен в любимую им верхнюю комнату, имитирующую лунную ночь в густом лесу. Он пытался как-то добиться от хозяйки правды, как она умудрилась создать подобный антураж, словно живые деревья, сложнейшую иллюзию звездного неба где-то высоко-высоко и огромный молочно-белый диск луны, но она лишь отмалчивалась, ссылаясь на связи Дома.

Тут был ровно один столик, в центре, возле иллюзорного же пруда, с вечно замершей на его поверхности, чуть дрожащей лунной дорожкой, всего два стула. Обычно здесь устраивала свидания состоятельная молодежь, падкая на экзотику. Но чародей любил данный зал не за это, он даже и сам не понимал чем, но искусственная поляна задевала что-то внутри него. Какие-то струны… Лунные, как шутила Синаэ, прекрасно знавшая внутренние чаяния Кельрака.

Луна здесь не была обычной иллюзией. Кельрак, при всём своём магическом чутье, не мог определить, какой именно школой она создана — ни плетений преобразования, ни знакомых арканных сигнатур иллюзий. Свет от неё падал настоящий, холодный и мягкий, и отбрасывал тени, чего иллюзия делать не должна. Деревья — если это были деревья, а не нечто иное, — пахли древесной корой и свежей листвой, запахами, которых ни один илитиири не мог знать по опыту, только по книгам. И всё же они пахли. Иногда Кельраку казалось, что комната не имитирует поверхность — а вспоминает её. Словно само Подземье тоскует по небу, которого никогда не видело, и эта тоска просачивается сквозь камень в нужных местах, если найдётся кто-то достаточно чуткий, чтобы дать ей форму.

Он, как обычно, расслабленно сидел на невесомом колченогом стуле с изогнутой спинкой, чуть повернувшись к луне и балансируя на всего одной из четырех ножек. Думал о своем, наблюдая, как Синаэ сама, лично сервирует стол, и слушал ее неторопливый монолог. Он не был в гостях уже с декаду, и ей явно хотелось поделиться накопившимся — многое из того, что она говорила, нельзя было бы доверить никому. Вообще никому, но именно это и подчеркивало их дружбу — тайн между ними не водилось отродясь. Кроме разве тайн Дома.

— Ты даже и не представляешь, аббил, — всплескивала она руками на ходу, не прекращая выкладывать в ведомом ей одном порядке сладости из муравьиной смолы и меда подземных пчел, а также разливая цветочную мелассу. — Отец вновь завел разговор о моем обучении! Он всё так же надеется сделать из меня боевого мага! Лучше бы он надоедал мне наследниками, Ссуссун побери!…

Кельрак промолчал, но отметил привычную интонацию. Тазаонар ку'Хельвиарн был из тех отцов, чья любовь выражается в контроле. Архимаг и выдающийся преобразователь, способный в одиночку перестроить квартал, он искренне не понимал, как его единственная дочь может тратить дар на скульптуры, когда мир вокруг так щедр на поводы для войны. То, что Синаэ обладала ещё и другим, куда более редким и опасным даром, который они оба тщательно скрывали от Круга, делало эту отцовскую слепоту одновременно благословением и проклятием.

— … вот она приходит ко мне, представляешь, сама! Мол, хочу выкупить у тебя роте… Ну, того риввила-повара, который у меня варит медовые сладости. Я тебе говорила, между прочим! Ты меня не слушаешь, эй!… — возмущалась она, если ей вдруг казалось, что он ушёл слишком глубоко в свои мысли, тормошила его, кидалась колючими искрами.

— Да прекрасно я помню твоего раба, отстань… Высокий такой, кудрявый, худой, нет среднего пальца левой руки, глаза карие, сам бледный, косолапит на левую ногу — был перелом… И прекрати уже! Ты мне мантию прожжешь! — отмахивался чародей, обладающий действительно прекрасной памятью и, кстати, всегда внимательно слушавший подругу, пусть и краем уха. Она и сама порой не понимала, какие важные сведения с политической точки зрения могла разболтать и какие неожиданные ответы на незаданные вопросы мог получить чародей, тщательно анализирующий услышанное. Возможно, этот симбиоз был осознанным и обдуманным с обеих сторон, он получал сведения из общества аристократии, в котором все же был парией, она с изумлением часто выслушивала результаты его размышлений, раскрывающие ей глаза на неочевидные мотивы действий разных интересных персон — выгода была взаимная, но вряд ли они всерьез задумывались об этом, считая подобное просто приятным взаимным времяпрепровождением.

Так, например, сегодня чародей узнал, что ее дом, Хельвиарн, собирается вложиться в разработку шахт под Великим Хребтом, где Подземье граничило с одноименным вышележащим царством Самоцветных дварфов, и что под это дело собирается нанять артель дуэргарских каменотесов, пару рунных мастеров и сотню наёмников из че'иль Ссерен, что там же, в Верхнем подземье, под предгорьями. Что Бинзир, оказывается, всерьез разругался с ку'Барригимами из-за одной из дочерей, с которой у него, ни много ни мало, чародей аж поперхнулся вином, была любовь. Вот так, видишь каждый день мага-иллюзиониста, а узнаешь его тайные переживания от мастерицы-скульптора. Также он получил подтверждения собственным подозрениям касательно нового ученика магистра Эрел'мур'сса, о котором, конечно, спросил. Он оказался гостем из того самого Ссерена, сыном принца города, отправленным обучаться в обмен на ряд серьезных услуг. Кстати, услуги были нужны как раз Хельвиарнам, так как ку'Еверрае, хозяева Ссерена очень неохотно позволяли вести дела другим илитиири в своем регионе. Получалось, что посредством магистра, которому дом Синаэ в оплату подарил какой-то мощный артефакт хаззак, они получили выход на рынок другого региона.

Кельрак машинально выстраивал информацию в привычную схему: интересы, ресурсы, уязвимости. Хельвиарны расширяются на север — это расходы и риск, но и страховка: если в городе станет неспокойно, у них будет куда отвести людей. Бинзир влюблён в ку'Барригим — значит, Дилаэль в курсе, а значит, иллюзионист на коротком поводке, хочет он того или нет. Дилнар из Ссерена — заложник, каким бы вежливым словом это ни прикрывали. Каждая мелочь ложилась в мозаику, и мозаика эта, если смотреть чуть прищурившись, всё отчётливее складывалась в картину города, который готовится к чему-то — и каждый Дом готовится по-своему.

Было и ещё кое-что. Между делом, ковыряя ложечкой муравьиную смолу, Синаэ обронила, что дом Деваэрн — седьмой из Девяти — за последний круг утроил закупки провианта длительного хранения. Что два младших Дома, державшие сторону Деваэрнов в Совете, перевели часть семей в загородные поместья. Что отец велел ей на всякий случай держать походную сумку собранной. Она говорила это тем же ровным тоном, каким рассказывала о рабе-поваре, и не придавала словам особого веса. Но Кельрак отметил. Провиант, эвакуация, перегруппировка — всё это укладывалось в ту самую картину, что мелькнула утром на базаре, когда он заметил усиленные патрули. Дома перестраивались. Вопрос был лишь — под что.

Он вспомнил слова Полкотела — полурослик тоже упоминал, что несколько Домов скупают ингредиенты для пространственных привязок. Теперь — провиант, эвакуация. Кто-то готовился к осаде, а кто-то — к бегству. И то и другое означало одно: те, кто имел доступ к Кругу, знали нечто, чего не знал он. А может, знали и больше — ведь Куавитра ку'Зауат, архимаг проявления, тот, кого за глаза звали Драконом, уже давно вёл себя так, словно примерял чужую корону. Кельрак не раз ловил его взгляд на заседаниях — холодный, оценивающий, как у хищника, выбирающего момент для прыжка. Вопрос был не «будет ли», а «когда».

Так, за разговором, были опустошены многочисленные тарелки и блюда, жаркое из водных червей, грибной суп, сладости, коралловая соломка и икра слепой рыбы. Чародей уже было собирался прощаться, сытый и довольный, планируя продолжить выполнять намеченные на сегодня дела и, наконец, заняться подготовкой к завтрашнему походу, когда Синаэ озадачила его неожиданным вопросом:

— Возьми меня с собой, абби'Кель, — она не стала дожидаться логичных вопросов и, со всей серьезностью, показывая важность просьбы, пояснила, — я устала в четырех стенах отцовской заботы, мне нужно развеяться, отдохнуть от интриг Лодиас. Отец дал добро, с тобой.

Кельрак не стал спрашивать очевидное, вроде глупых вопросов — откуда и как — один из членов Совета, ее отец, Тазаонар ку'Хельвиарн, могущественный преобразователь, сотворивший многое в городе и окружающих его пещерах, от домов, до башен. И он был, кстати, одним из его доброжелателей, во многом потворствуя другу единственной дочери, в которой не чаял души. Это в свою очередь очень мешало самой Синаэ, которая часто шутила о том, что не может найти себе любовника просто потому, что над ней постоянной тенью довлеет могущество отца и неудержимая чародейская ярость друга, с какой-то патологической внимательностью изучавших любого потенциального кавалера. Опека, кстати, и правда была…

Он, застигнутый вопросом уже на ногах, присел обратно, задумался, вновь поглядывая на луну. Явно высказанное ее отцом доверие, оно было лестно, но настораживало. Всё же что-то тут было не так — война не обещала быть легкой. Нутром чуя подвох, он не торопился соглашаться, чувствуя настороженное и молчаливое ожидание Синаэ рядом. С одной стороны, одна из видных фигур из сильного дома, способная выступить неопровержимым свидетелем его деяний, с другой стороны — обуза, нуждающаяся в опеке. Но… Все не то, ответ был проще, просто он в очередной раз упустил простейшее объяснение.

Тазаонар не отпустил бы дочь на войну ради «развеяться». Он был безумным отцом, но не безумцем. Если архимаг, второй по влиянию в Круге, добровольно отправляет единственную наследницу с полукровкой без Дома в Саргх — значит, он считает, что в городе ей грозит нечто худшее. А это означало, что Тазаонар знает о надвигающемся перевороте и готовится. Не к победе — к выживанию.

— Фаерз'ун'арр — это беда, а не подруга, Синаэ, — он тяжело, демонстративно вздохнул, кивая на повисший вопрос. — Я уверен, ты слишком разумная, чтобы просить отца о подобном позволении просто так. Опять видение?

— Куа'л, Кель, — коротко ответила она, не поясняя. Он знал, что требовать от пророчицы толкования — дело дурное. Она и сама не всегда могла объяснить мотивы, поддаваясь наитию. Ее редкий и тщательно скрываемый ото всех дар был силен и необуздан, как и его чародейский. Именно дар, в свое время, потянул ее, совсем еще малютку, бежать из че'иль… Именно она посоветовала ему изучать и классическую арканную магию, не полагаясь только на чародейство, о чем он уже не раз благодарил ее.

На мгновение её ультрамариновые глаза потемнели, зрачки расширились, словно впуская что-то изнутри наружу, — и Кельрак ощутил знакомый холодок, тот самый, который сопровождал прикосновение фаерз'ун'арр. Длилось это не дольше удара сердца. Синаэ моргнула, и глаза стали прежними, но что-то в линии её рта изменилось — едва заметно, как трещина в фарфоре, которую видишь только под определённым углом.

— И ещё, — добавила она вдруг уже чужим, рассеянным голосом, будто продолжала не мысль, а отголосок. — Когда внизу встретишь мёртвую птицу, не режь тех, кто выйдет из ее костей. Возьми серого капитана и тех, кто всё ещё держится строем. Они понадобятся тебе дважды: сперва проведут тебя живым через тьму, потом помогут вынести цветок из огня.

Синаэ моргнула, поморщилась и досадливо тронула висок, будто услышала слишком громкий звук. Кельрак ничего не ответил, но фразу запомнил именно из-за её нелепой точности: слишком ясные обрывки всегда обходились Синаэ дороже обычных, и он давно научился не отмахиваться от тех, после которых она так бледнела.

Кельрак слишком хорошо знал цену таких провалов. После особенно ясных касаний фаерз'ун'арр Синаэ бывало теряла голос, не различала лиц и по полдня приходила в себя. Именно поэтому он годами вбивал в неё одно и то же правило — никогда не распахивать дар полностью. Полное раскрытие не убивало сразу, но могло однажды просто не вернуть разум на место.

— Хорошо, Синаэ, будь по-твоему. Будь готова завтра… — С этим он и отбыл, вновь воспользовавшись необычными пространственными чарами и, опять же вновь, прихватив часть мебели, только теперь уже стула.

Магесса, которая ранее сегодня уже предвидела появление друга, но не ожидавшая именно такого его стремительного ухода, удивленно уставилась на завалившийся без части сиденья и двух ножек стул. Потом недовольно покосилась на зарябившую иллюзию и почему-то расплывшуюся неприятной мутью луну.

— Твой дар растет, абби'Кель, — она потрогала неровный, липкий, словно каменное дерево стула расплавилось, срез на сиденье. Затем её взгляд остекленел на мгновение — так бывало, когда фаерз'ун'арр вновь касался её без спросу, — и она бросила в пустоту странное: — Кипит котел, да… Не обожгись.

Когда рябь в воздухе улеглась, и лунная комната вновь наполнилась тишиной, Синаэ ещё долго стояла, сжимая в руке обломок стула. Лунная дорожка на иллюзорном пруду дрожала, словно и ей передалось возмущение эфира от грубого заклинания Кельрака. Магесса подняла взгляд к луне — и в её глазах, если бы кто-то мог в этот момент заглянуть в них, мелькнуло нечто, чего она никогда не показывала другу. Не страх. Не печаль. Знание. Тяжёлое, нежеланное, неотвратимое — как камень, который уже сорвался со склона и набирает скорость.

Она видела огонь. Видела падающие сталактиты и трещины в мифале. Видела чёрного дракона, свернувшегося в пустоте, и тень, которая была не тенью, а дверью. И видела его — Кельрака — стоящего на пороге, о котором он пока даже не подозревал. Видение было обрывочным, как всегда, — осколки зеркала, в каждом из которых отражалось разное будущее, — но одно было неизменным во всех отражениях: город, который они оба называли домом, горел.

— Иди, абби'Кель, — прошептала она тихо, обращаясь к пустой комнате и к луне, которая светила, как ни в чём не бывало. — Иди, куда должен. Я буду рядом.

Спираксл внизу неслышно убирал со стола, и единственным звуком в Шанаале был глухой стук глиняных чашек да тихое бульканье чёрной крови земли в чаше фонтана.

Глава 6. Фаэрзресс

Хронология: день -2. Поздний вечер. Лекция о фаэрзресс и последние приготовления.

Впрочем, одно из этих «мелких дел» заслуживает упоминания.

У входа в оружейный зал Южной крепости Кельрак столкнулся с Бинзиром — тот выходил, рассеянно вращая между пальцами крошечный кристалл, внутри которого клубились миниатюрные грозовые тучи. Иллюзия, разумеется. У Бинзира всё было иллюзией — жесты, интонации, даже, казалось, выражение лица. Не потому, что он лгал, а потому что для иллюзиониста граница между видимым и существующим была вопросом не философским, а практическим.

— Ренор, — Бинзир кивнул, используя прозвище, которое присвоил Кельраку при первой встрече и упорно не желал менять. «Чёрный». Черноволосому хватало самоиронии не обижаться. — Ты выглядишь так, словно не спал двое суток и при этом доволен собой.

— Одни, — поправил Кельрак. — И не доволен, а сосредоточен. Разница принципиальна.

— Для тебя — возможно. — Бинзир сжал кулак, и грозовой кристалл исчез — не растаял, не рассыпался, а просто перестал быть видимым. — Я заканчиваю подготовку к Саргху. Эрел'мур'сс сперва хотел отправить меня с отрядом прикрытия, но в последний момент оставил в Обители — на лекцию ку'Хельвиарна и на защитные иллюзии архивного крыла.

— Значит, в авангарде пойдёт не ты.

— Именно. — Бинзир помолчал, разглядывая что-то за плечом Кельрака, чего там, разумеется, не было. Привычка иллюзионистов — смотреть мимо собеседника, словно настоящий мир скучнее того, что они видят в собственном воображении. — Скажи мне, Ренор. Ты когда-нибудь задумывался о том, где проходит граница между иллюзией и реальностью?

— Там, где заканчивается воля мага, — ответил Кельрак без паузы. — Иллюзия существует, пока её кто-то поддерживает. Реальность — нет.

Бинзир чуть склонил голову, и в его почти чёрных глазах мелькнуло нечто, похожее на разочарование учителя, услышавшего слишком очевидный ответ.

— А если я скажу тебе, что видел вещи, которые перестали быть иллюзиями? Не метаморфозы, не преобразования — иллюзии, ставшие реальностью. Образ, не подкреплённый ничем, кроме чистой воли, — и при этом осязаемый, тёплый, живой.

— Я скажу, что это невозможно, — Кельрак нахмурился. — Иллюзия воздействует на разум, не на материю.

— Именно так нас учат, — Бинзир улыбнулся — тонко, одними уголками губ, как улыбаются те, кто знает больше, чем говорит. — Но фаэрзресс, Ренор. Фаэрзресс делает странные вещи с границами. С тех пор как я начал работать ближе к зонам излучения, я… — Он оборвал себя, и улыбка исчезла так же мгновенно, как грозовой кристалл. — Впрочем, это разговор для другого дня. Когда вернёмся из Саргха — напомни мне. Я покажу тебе кое-что.

Он кивнул и ушёл — бесшумно, как и все илитиири, но с той особенной лёгкостью, которая отличала мага-иллюзиониста от прочих: словно его тело было чуть менее материальным, чем у других, словно оно не вполне решило, существует ли на самом деле.

Кельрак проводил его взглядом. Иллюзии, становящиеся реальностью. Фаэрзресс, размывающий границы. Книга Полкотела, невидимая для эфира. Три нити, которые пока не складывались в узор, но уже покалывали на кончиках пальцев — не магией, а предчувствием.

Он отбросил мысль и направился к лаборатории.

Совершив ещё несколько более мелких, не заслуживающих особенного внимания дел, вроде покупки десятка пустых кристаллов для будущей работы и оформления заказа на ряд других необходимых составляющих в ритуальной магии, чародей добрался наконец до последнего своего на сегодня и, пожалуй, не то чтобы безотлагательного, скорее просто ответственного дела. Помимо дружбы с Синаэ, с ку'Хельвиарн его связывали и партнёрские отношения. И не просто с кем-то из дома, а с непосредственным его главой, отцом Синаэ, упомянутым сегодня уже архимагом Тазаонаром, в специально созданной лаборатории которого, за пределами города и влияния мифали, чуть в стороне от Северного склона, проводилось исследование фаэрзресс. Это странное, свойственное только Подземью магическое излучение было способно воздействовать на живое, неживое и даже сам материальный мир, искажать его и дырявить. Именно источники его появления, а также способы накопления и использования в первую очередь интересовали могущественного архимага и всю верхушку Обители, ведь это позволило бы сильно упрочить позиции илитиири в бесконечной скрытой и явной войне Подземья.

Путь к лаборатории пролегал мимо верхних кварталов Северного склона, где породы менялись с чёрного базальта на молочно-серый гранит, и воздух становился суше и холоднее. Здесь заканчивалась зона комфорта мифали — Кельрак ощутил это мгновенно, как ощущают перемену давления при погружении в воду. Привычный фон магических полей, плотный и устойчивый в центре города, здесь истончался, и сквозь него проступало нечто иное — слабое, но неуклонное дыхание глубины, тот самый фаэрзресс, который так занимал Тазаонара. Он напоминал отзвук колокола, прозвеневшего в другом мире: ты не слышишь удара, но вибрация проникает в кости.

Два стража дома Хельвиарн, облачённые в ту приглушённо-синюю адамантиновую чешую, что выделяла людей архимага среди прочих домов, кивнули ему у входа в тоннель, ведущий к лаборатории. Знали его давно — приходил не первый и не десятый раз. Тоннель был узкий, с низким потолком, специально спроектированный так, чтобы здесь не мог развернуться отряд. Стены покрывали защитные руны — старые, надёжные, работающие не на арканной магии, а на рунном камне, который фаэрзресс не мог разрушить. Тазаонар был умён: он строил свою лабораторию не вопреки излучению, а в согласии с ним.

Сложно было сказать, что на данном этапе исследователи получили какие-то ошеломляющие результаты, но всё же был подтверждён ряд существовавших ранее теорий. Например, о том, что мощность фаэрзресс наиболее велика там, где истончены границы между материальным миром и различными планами, и что, видимо, именно щели, если это можно было бы так назвать, в реальности и пропускают эту изменчивую силу в мир. Ещё одним важным наблюдением стало то, что к привычному энергетическому хаосу это излучение имело отдалённое отношение, больше будучи родственным грубой магии черноволосого чародея. По этой причине, кстати, он и был привлечён к проведению экспериментов, будучи на обучении у илхарна ку'Барригим. Сам чародей, обсуждая этот вопрос с архимагом ку'Хельвиарн, выдвинул теорию о том, что фаэрзресс является неким реликтовым излучением творения, которое проникает в Подземье из межпространственных аномалий чуть ли не из другого времени или плоскости бытия, недоступной смертным расам. Архимаг Тазаонар скептически реагировал на подобные заявления, но и не отбрасывал полностью, разрабатывая в том числе и подобный вариант.

В самой лаборатории, однако, сегодня было пусто — ассистенты и мастера-исследователи уже перенесли необходимое оборудование в главный лекционный зал. Остался только Тазаонар, стоявший у массивного каменного стола и сортирующий кристаллы-накопители. Он поднял голову, когда Кельрак переступил порог, и несколько мгновений изучал его тем своим фирменным взглядом — не враждебным, не дружелюбным, а оценивающим, как смотрит мастер на инструмент, который ему предстоит использовать. Между ними не было тепла, какое бывает между учителем и учеником, или между отцом подруги и другом дочери. Было нечто более честное: взаимная полезность, облечённая в рамки приличий.

— Раньше обычного, — заметил архимаг, не прекращая работу. Голос у него был глубокий, с тем лёгким металлическим призвуком, который появлялся у магов, слишком долго работавших с преобразованиями — когда собственная аура начинала резонировать с голосовыми связками. — Решил проверить установку до начала?

— Решил уточнить порядок. Мне усиливать постепенно или дать максимум сразу?

— Постепенно. Три ступени. Сначала — фоновый уровень, как в верхних тоннелях. Потом — концентрация Нижнего Подземья. И наконец — то, что ты называешь «шторм». — Тазаонар повернул один из кристаллов, и внутри того мелькнула фиолетовая искра. — Мне нужно, чтобы аудитория увидела прогрессию, а не просто результат. Маги любят процесс больше итога.

Кельрак кивнул. Трёхступенчатая демонстрация — разумно. Первая ступень покажет, что фаэрзресс существует, но не опасен. Вторая — что он способен изменять живое. Третья — что масштабы изменений ужасают. Классическая риторическая структура: тезис, развитие, кульминация. Тазаонар был не только могущественным магом, но и превосходным лектором — редкое сочетание, ибо сила обычно делала своего носителя презрительным к искусству убеждения.

— И ещё, — архимаг замолчал на мгновение, словно взвешивая слова. — Куавитра будет присутствовать. Со свитой.

Это было сказано ровным тоном, но Кельрак уловил подтекст. Куавитра ку'Зауат, архимаг проявления, прозванный Драконом — второй по силе в Круге Девяти после Высшего. Древний маг, чей возраст исчислялся не кругами, а эпохами. Его присутствие на лекции коллеги было не жестом вежливости — это было заявлением. Дракон хотел посмотреть. Оценить. Может быть — измерить.

— Я понял, — сказал Кельрак. — Телепортация в зал — по плану?

— По плану, — подтвердил Тазаонар. И добавил, уже отвернувшись к кристаллам: — Не переиграй.

Впрочем, сегодня его задача была иная, не лабораторная. Не часто, примерно один раз в год, магистры проводили показательные, демонстрационные лекции для всех желающих, дабы продемонстрировать действительные вершины собственной магии, высшие заклинания из профильных школ и обозначить самые перспективные разработки в магической науке. Именно сегодня, уже во второй половине суток, данная честь выпала архимагу ку'Хельвиарн, и Кельрак, никогда не пропускающий подобных выступлений, сегодня был не только зрителем, но и участником.

В этот раз главный лекционный зал Фаэр Магтир был даже полнее обычного, ведь тема изучения фаэрзресс, заявленная в программе, была актуальна для всех илитиири, непосредственно влияя на построение заклинаний и просто жизнь в Подземье. Потому и ознакомиться с промежуточными выводами явились все, даже лишь косвенно относящиеся к Обители колдующие, такие как воины-маги Стражи или недостаточно сильные для мастерского звания маги. Полноценным членом Обители, к слову, могли стать только мастера или более сильные маги, формируя таким отсевом элиту из элит.

Залом назвать помещение всё же было сложно — большая сферическая пещера, что была создана как раз ку'Хельвиарном в толще скалы над двумя главными башнями и имевшая оттуда входы, не имела стройных рядов кресел — их заменяли многочисленные балконы, разбросанные по всей верхней полусфере. Между ними, спрятанные в стенах, сверкали многочисленные магические светильники, заставлять сиять которые должен был именно лектор. Странное это правило служило как бы негласным показателем и подтверждением мастерства и силы, достойных для передачи знаний, ведь напитать магией и поддерживать такое количество артефактов мог только могущественный маг. Из-за ярко горящих камней, щедро излучающих, помимо света, мощное тепло и потоки магии, лектор лишь с трудом мог бы разглядеть слушателей, а специальные чары искажали голос, сохраняя их частичную анонимность, — во всяком случае так задумывалось… Все прекрасно понимали, что для магистров подобные преграды были… смешными. Но — традиция.

В центре, на гигантском парящем адамантиновом диске располагался лектор, и там же устанавливались необходимые для демонстраций приспособления. Сегодня архимаг ку'Хельвиарн был всего с парой помощников-мастеров, и кроме нескольких металлических и каменных кубов, на круглой площадке стояли только две клетки. Одна — с дерро, другая — с худым, измождённым человеком-риввил. Лекция ещё не началась, но все желающие уже прибыли, и архимаг проводил последние приготовления, параллельно что-то вполголоса обсуждая с ассистентами. Вероятно, ожидал прибытия последнего участвующего в демонстрации — странного черноволосого илитиири.

Чародей между тем стоял в тени одного из верхних входов, наблюдая за залом сверху. Привычка, выработанная годами: прежде чем войти в любое помещение, осмотри его. Балконы заполнялись быстро. Он узнавал знакомые фигуры: вот Зилфинидиа ку'Зауафин, невысокий магистр ворожбы, устроился в дальней нише, и только по слабому мерцанию его ментального щита можно было догадаться, что он уже прощупывает настроения собравшихся. Вот Куартара ку'Оусст'тар, Страж Барьера, — неподвижная как обсидиановая статуя, только глаза перемещались от балкона к балкону, считая и запоминая. А вот — и Кельрак невольно сосредоточился — на центральном, самом широком балконе, окружённый четырьмя фигурами в тёмных одеждах, восседал Куавитра ку'Зауат.

Дракон. Так его называли за глаза — и, говорят, сам Высший однажды использовал это слово, хотя в его устах оно могло означать что угодно. Древний архимаг проявления казался скорее вырезанным из камня, чем рождённым: лицо узкое, вертикальное, с тяжёлой нижней челюстью и глазами цвета окислившегося серебра. Ни морщин, ни единого признака возраста, — только странная, почти геологическая неподвижность, свойственная тем, кто прожил достаточно долго, чтобы перестать торопиться. Его аура — обычно скрытая так глубоко, что казалось, будто перед вами шебали, а не архимаг — сегодня была чуть приоткрыта. Намеренно. Чтобы каждый маг в зале чувствовал его присутствие, как чувствуют далёкий гром.

Кельрак отметил четвёрку свиты. Двоих он знал: Деваэрн ку'Зауат, племянник и правая рука Куавитры, криомант средней руки, но политик выдающийся, и молодая магесса, чьё имя он не помнил, но чей фамильный знак принадлежал дому Зауат — младшей ветви. Двоих других не знал, что само по себе было примечательно. Новые лица рядом с Драконом означали новые фигуры на доске.

«Запомнить», — подумал он и отошёл от балкона.

Чародей возник из воздуха прямо за кафедрой лектория, внезапно для всех. Он невозмутимо поздоровался с коллегами и прошёл к клеткам, создав видимость изучения подопытных. Судя по многоголосому приглушённому гулу, демонстрация удалась на славу. Эльф, непринуждённо стоящий с гордо вскинутой головой, исподволь оглядел многочисленные балконы, всем нутром чувствуя множество направленных на него взглядов. Да, эффект был ошеломительный, он был чрезвычайно доволен собой, ведь телепортация в пределах Обители была возможна только для Круга — заклинания остальных просто разрушались законами мифали. Но для его грубой магии, для его чар, работающих совершенно по иному принципу, законы привычной магии имели слабое значение, что и позволило совершить этот незамысловатый, но эффектный трюк. Он уже давно, около года назад, освоил собственный перенос чарами, но продолжал скрывать это умение, приберегая подобный козырь для достойного случая. Ведь всего через несколько дней, может быть декаду, после возвращения из похода ему предстоял главный экзамен Совета Девяти на получение магистерского звания. И успех его во многом зависел от общих настроений, от мнения мастеров и магистров. Пускай по знаниям и силам он и заслуживал степень, просто он был очень молод по меркам долгоживущих эльфов и рисковал стать одним из самых молодых магистров в истории города. Полукровка, цринтри-без-дома, выскочка и бунтарь… Потому и требования к нему предъявлялись особенные.

Вообще о требованиях для получения магистерской степени разговор отдельный, но одним из основных условий по уровню мастерства являлась способность сотворять заклинания старших уровней, седьмого и выше, или эквивалентные им чары. Телепортация, конечно, была арканом шестой ступени, но ведь и чародей пока не показывал всех своих талантов.

На мгновение, совсем краткое, Кельрак позволил себе глянуть на балкон Дракона. Куавитра не шевельнулся. Ни единый мускул не дрогнул на каменном лице. Но серебряные глаза — те сузились. Чуть-чуть, на толщину паутинной нити. Этого было достаточно. Дракон увидел, оценил и положил в копилку. Кельрак мысленно усмехнулся: «Не переиграй», — говорил Тазаонар. Он и не переиграл. Он вложил в эту партию ровно столько, сколько было нужно.

Тем временем архимаг привлёк внимание аудитории громовым хлопком и, дождавшись тишины, начал. Высокий, красивый илитиири, он был словно вылеплен талантом собственной дочери — настолько тонки и выверены были черты его лица, складываясь в удивительной гармонии в образчик эталонного фаэрна-илитиири, достойный картин и скульптур. Роскошная мягкая иссиня-фиолетовая адамантиновая мантия, его гордость и визитная карточка — придать данному металлу свойства ткани возможно было только заклинаниями не менее девятого-десятого уровней, что было по силам единицам магов — трепетала в порывах его магии и придавала ему, в сочетании с парящим рядом крупным ультрамариновым магическим кристаллом, заменяющим ему посох, какой-то канонический образ. А мощная, раскрытая в данный момент на полную аура могла ввести незнакомого с реалиями че'иль Тагник'зур'с в заблуждение, заставив думать, что перед ними сам Высший. Но нет, хоть и был Тазаонар одним из сильнейших в Совете, до уровня Высшего он всё же не дотягивал — просто чтобы понять разницу, надо было хоть раз ощутить запредельную мощь Барра'Тагник'зура.

Маг долго демонстрировал разные сложные преобразования, показывал каскады простых плетений, позволяющие создать результат, подобный сложнейшим заклинаниям, сравнивал их, пояснял особенности и нюансы. Потом создавал из металла и камня могучих воинов, оживлял их, преобразовывал камень в воду и металлы в песок, демонстрируя сложнейшие алхимические трансформации. Затем с помощью ассистентов создавал комплексные стихийные чары, менял полярность силы в них за мгновения, трансформируя стихийную полярность воды в огонь и наоборот. Пояснения были краткими, но ёмкими — он бы не стал разжёвывать аудитории элементарные вещи, ведь лекция-демонстрация в первую очередь была рассчитана на специалистов, и лишь затем для всех остальных любопытствующих.

Черноволосый чародей тоже внимательно слушал архимага, сам будучи достаточно одарённым в данном направлении магии и мог многое из показанного повторить сам с помощью чар и арканов. Но их опыт был несоизмерим, и повторение одного и того же порой отличалось в нюансах, позволяя по-новому взглянуть на старую проблему. Он вообще старался черпать знания из любого источника, даже в тех сферах, которые ему давались с трудом. Например, теорию целительства он знал отлично, но лечить кого-то, кроме себя, бы не рискнул. Почему? Косвенно, причина его нахождения здесь была именно в этом.

— А теперь, в качестве вступления к докладу по фаэрзресс, мой ассистент, мастер Кельрак, — он повёл рукой в сторону замершего наготове чародея, представляя его, — продемонстрирует вам ускоренный вариант воздействия этого излучения на живые организмы. В качестве подопытных мы используем две крайние сравнительные группы, в виде особенно восприимчивых к излучению риввил и очень устойчивых к нему же, длительно живущих в зонах его высокой концентрации дерро. Мастер, приступайте.

Получив отмашку и более не отвлекаясь на окружающее, чародей аккуратно высвободил собственный дар, на этот раз направив вовне чистую, не изменённую силу. Собранная в тисках его воли, она замерла причудливым облаком в промежутке между клетками. Даже просто смотреть в это место стало трудно — внимание постоянно соскальзывало, чудилось разное, словно бы там зарождалась какая-то противоестественная гадость. Чувства и разум смотрящих замирали и сбоили в попытках интерпретировать увиденное — настолько зрелище было чуждо материальному миру. Такова была его истинная, дикая магия, которой не должно было существовать в пределах мира и которая пыталась стать его частью или изменить его под себя. Но он старался удержать свою магию от моментальных изменений, растягивая этот процесс во времени до достижения такого её состояния, в котором она по своим параметрам максимально приблизится к магической радиации фаэрзресс.

Это не заняло слишком много времени для окружающих, но сам чародей, удерживающий непокорную силу, изрядно взмок — подобный контроль был очень сложен. Когда нужное состояние было достигнуто, он разделил облако магии на две равные части и переместил их в клетки с рабами. Последние, явно опоенные заранее сильными дурманящими веществами, поначалу никак не отреагировали на происходящее. Первым закричал человек — истошно, с надрывом. Волосы водопадом посыпались с его головы, затем выпали зубы и ногти, а кожу стали покрывать всё расползающиеся язвы, проступившая плоть принялась таять и скручиваться, тлея. Пленник упал, бездыханным, и зрители было подумали, что на этом ему и настал конец, но нет. Буквально через пару минут истончившееся тело принялось совершать обратные эволюции. Мышцы на глазах разбухали, кости деформировались, череп стал больше, а зубы выросли новые, заострённые и в несколько рядов, пальцы скрючились, превратившись в подобие когтей, а из позвоночника выросли костяные шипы. Получившаяся тварь была явно крупнее измождённого человека, использовав для трансформы магическую силу, и была в целом отвратительна. Но живущих в Подземье илитиири подобным было не удивить. Спустя ещё некоторое время она подала признаки жизни и, пошатываясь, поднялась, принявшись принюхиваться и порыкивать — глаз у получившейся твари не было, зато нос занимал чуть ли не треть морды, уступая только гигантской пасти.

Тем временем дерро даже и не думал проходить первый, губительный этап преобразования, внешне не изменяясь совершенно до последнего момента. И лишь когда первая тварь сделала попытку вырваться из клетки, обрушившись на адамантиновые прутья всей тушей, мутант вздрогнул и поднялся, изменяясь прямо на глазах. Словно бы был преодолён какой-то порог восприимчивости, он стал раздаваться вверх и вширь, тоже набираясь массы и силы, вот только в его заалевших глазах пылала отнюдь не бездумная ярость, а холодный расчётливый гнев и липкий затаённый страх — он явно сохранил разум.

Зал молчал. Не от ужаса — ужас был понятием чужим для народа, чья колыбель качалась над бездной Тени, — а от понимания. Кельрак, отступивший от клеток, видел это по лицам на ближайших балконах: губы, сжатые в тонкие линии, опущенные веки, едва заметные кивки. Маги считали. Каждый прикидывал: если один дерро в контролируемых условиях способен сохранить разум при подобной мутации — сколько их уже существует внизу, в Нижнем Подземье, где фаэрзресс течёт, как подземная река, и нет ни мифали, ни рунных барьеров?

Он поймал себя на том, что думает то же самое, только под другим углом. Не «сколько их?», а «как быстро?». Дерро размножались безудержно, как грибы после дождя, и, если их тела приспосабливались к излучению, сохраняя при этом разум… Год. Два. Может, пять. И вместо толп неуклюжих мутантов, которых саргтлин резали, как скот, Подземье получит армию — не столько сильную магически, сколько невероятно живучую и адаптивную. Армию, которой не нужны барьеры и амулеты, которая чувствует себя в зонах высокого излучения как рыба в воде.

«Именно поэтому — Саргх именно сейчас», — подумал он, и мысль эта легла на место, как последний кусок мозаики. Вот почему Яролил настаивал. Вот почему Тазаонар согласился отпустить дочь. Не щедрость, не протекция — необходимость. Приберов Отнорок нужно было уничтожить не ради его кресла в магистрате, а потому что через десять кругов уничтожать будет поздно. Впервые его личная амбиция и нужда города смотрели в одну сторону, и Кельрак слишком хорошо понимал цену такого совпадения, чтобы упустить его.

На этом чародей закончил удерживать свою магию, которая тут же утекла в эфир, взбаламутив его на прощание. Он отошёл от клеток, уступив место подошедшему и продолжающему лекцию архимагу. Данная демонстрация многое объясняла внимательному зрителю. То, о чём не будет сказано, но что подразумевалось — если дерро продолжат захватывать Нижнее Подземье, где уровень излучения особенно велик из-за совсем истончённых границ между планами, их народ может преобразоваться в нечто большее, чем жалкие неуклюжие мутанты, не способные оказать должного отпора воинам илитиири. И такие воины, вроде стоящего сейчас и гневно взирающего на архимага дерро, уже были в рядах народа мутантов. Пока единично, но только пока.

К слову, сами илитиири, будучи затронутой Тьмой расой, были куда более устойчивы к излучению, чем даже дуэргары, известные своей толстой шкурой. Но даже они старались не соваться без специальных защитных амулетов в места настолько высокой концентрации фаэрзресс, какая была создана чародеем. Впрочем, таких даже в Нижнем Подземье было не много. Но вот проблема влияния радиации на традиционную арканную магию была как нельзя актуальна, потому как длительные и перманентные сплетения первыми страдали от губительного воздействия. Именно для этой цели и создавался мифаль города, чтобы создать максимально комфортные для магов условия, привлекая тем самым их со всего здешнего региона и даже из отдалённых мест. Город давно зарекомендовал себя как обитель могущественных магов, одна из лучших школ народа илитиири, будучи известным во всём Северном Подземье.

Лекция продолжалась ещё долго, чародей дважды участвовал в демонстрации — сначала воздействуя на более архаичные виды заклинаний, вроде рунических кругов, ритуалов и жестово-словесной магии, редко используемых современными магами дроу, потом влияя на создаваемые ассистентами и самим архимагом арканы, имитируя разные условия Подземья. В конце даже создал маленькое поле антимагии, что потребовало от него особенной концентрации, ведь эти чары были как раз эквивалентны седьмому уровню арканной магии. Подобные действия позволяли архимагу продемонстрировать эволюции разных заклинаний в нетипичных условиях. Самой устойчивой, к слову, проявила себя традиционная ритуальная и рунная магия, дольше всего сопротивлявшаяся воздействию.

Когда всё закончилось, он был изрядно утомлён, больше морально, чем физически — всё же быть в центре такого внимания было для него внове. Он не стал участвовать в дебатах, с разрешения архимага покинув зал и направившись к одному из верхних выходов. В полутёмном коридоре, где ссун-камни горели вполнакала, его ждала встреча, которой он не предвидел.

Куавитра стоял у стены, один — свита осталась внутри или растворилась в тенях, что для свиты Дракона было одно и то же. Архимаг проявления был высок, выше Кельрака на полголовы, и в полумраке его лицо казалось вырубленным из того же камня, что и стены тоннеля. Серебряные глаза смотрели спокойно, без вызова, без угрозы — и оттого было только хуже.

— Впечатляющая работа, мастер, — произнёс Куавитра. Голос у него был сухой и шелестящий, как пергамент. — Ваша способность имитировать фаэрзресс заслуживает более серьёзного изучения, чем демонстрация для зевак.

Кельрак остановился, повернулся. Поклон — ровно такой, какой полагался от мастера архимагу: уважительный, но не подобострастный.

— Благодарю, иблит, — ответил он, используя формальное обращение. — Архимаг ку'Хельвиарн ведёт исследование, результаты будут представлены Кругу в установленном порядке.

— Разумеется, — Куавитра чуть наклонил голову, и в этом движении была вся его сущность — неспешность, контроль, абсолютная уверенность в собственном превосходстве. — Я лишь хотел заметить… Грубая магия — занятный инструмент. Она ломает то, что другие строят. Разрушает то, что другие хранят. — Пауза. — Но ведь и строить можно из обломков, не правда ли?

Он не стал ждать ответа. Повернулся и ушёл — бесшумно, как уходит тень от погасшего светильника. Кельрак простоял ещё несколько ударов сердца, глядя в пустой коридор. Слова Дракона звучали как комплимент. Но он давно научился различать в словах магистров тот особый привкус, который одни называли подтекстом, а другие — ядом.

«Строить из обломков». Что он имел в виду? Что грубая магия Кельрака — орудие разрушения, а не созидания? Или что-то другое — что сам город можно разрушить и собрать заново, с другим Кругом, с другим порядком? Кельрак не знал. Но он запомнил — и слова, и серебряный взгляд, и тишину, в которую ушёл Дракон.

Ему ещё предстояло хорошо подготовиться к завтрашнему выходу и освежить в памяти разработанный ранее план. Чародей шёл по тоннелям Северного склона, машинально отвечая на приветствия встречных стражей и мастеров, а сам перебирал в голове нити — одну за другой. Книга Полкотела, лежащая во внутреннем кармане, сжатая пространственными чарами до размера напёрстка. За ночь он успел разобрать титул, оглавление и несколько вводных абзацев: трактат оказался посвящён пространственной магии, истончению границ и тому, как фаэрзресс меняет узлы переходов. Скупка ингредиентов для пространственных привязок тремя домами — информация, которую он получил от алхимика. Присутствие Куавитры на лекции — с четвёркой, двое из которых были ему незнакомы. Реплика в коридоре. И слова Синаэ — «Кипит котёл, да… Не обожгись».

Каждая нить по отдельности могла означать что угодно или не означать ничего. Но вместе они плели узор, который Кельрак пока не мог прочесть до конца, но чьи очертания уже проступали — как проступает рисунок на тёмной ткани, когда на неё падает косой свет.

Город готовился к чему-то. Не к его Саргху — это была лишь рябь на поверхности. Под ней двигались течения, которые существовали задолго до того, как он появился на свет, и которые не остановятся, когда он уйдёт на войну. Вопрос был только один: успеет ли он вернуться раньше, чем эти течения поломают всё, что он строил?

Чародей щёлкнул пальцами — дурная привычка — и ускорил шаг. Завтра начинался поход. Послезавтра — война. А сегодня ещё нужно было уложить в голове всё, что он увидел и услышал за этот длинный, бесконечно длинный день — первый из двух оставшихся перед Саргхом.

Глава 7. Металлическая река

Хронология: дни 1–2 похода. Выход из че'иль Тагник'зур'с и марш к Отнорку.

Война в Подземье редко начинается с горна и крика глашатаев. Крик, если уж быть точным, приходит потом — тогда, когда уже пролита кровь, когда рушится камень, когда слишком поздно вспоминать о благоразумии. Начинается же она обычно с движения. С тяжёлого, непрерывного, почти ритуального движения сил по заранее выбранной дороге, с той сосредоточенной деловитости, которой разумные прикрывают страх перед будущим. Вот и теперь колонна вытекала из Южной крепости уже третий час, и в этом медленном, неостановимом ходе чувствовалось нечто от ритуала, от старой, тысячу раз отрепетированной литургии смерти, где каждому определены место, роль и цена ошибки.

Кельрак завис над кромкой Пасти, скрестив руки на груди, и смотрел вниз, где по чёрной ленте спирального пандуса, почти беззвучно на такой высоте, непрерывным потоком выходили драугры — мертвые воины, поднятые некромантией Дома Барригим и закованные в одинаковые латы из тусклого железа. За мёртвыми шли живые. Как и планировалось, двести двадцать четыре саргтлин Дальней стражи, в лёгкой адамантиновой броне, с короткими клинками, арбалетами и жезлами, а между тремя колоннами скользили три с небольшим десятка фаэрн — боевых магов первых кругов. Обычному взгляду эта процессия могла показаться лишь военным маршем, настолько сочетались опрятность и слаженность движений, но в истинном, подземном смысле перед Кельраком текла уже не армия — текла воля Лодиас, вытянутая в каменных недрах в длинную, чёрную, молчаливую реку стали и магии.

Позади живых шагали мригги Яролила. Название это могло сбить с толку всякого, кто видел крепостных мриггов-ищеек. Здесь же речь шла не о слепых тварях на поводке, а о шестёрке древних, молчаливых, не вполне мёртвых и уже совсем не живых созданий, личном вкладе Яролила ку'Барригим и, пожалуй, самой дорогой части всей экспедиции. Каждый такой мригг был сплетением костей, плоти, доспехов, кристаллов и живой Тьмы, скрученной в подобие гуманоидной фигуры. Подчинялись они не приказу в обычном смысле, а воле того, кто нёс маяк-средоточие. И все шесть маяков были у одного илитиири.

Дилаэль ку'Барригим — двоюродный племянник илхарна, тактик, командир сотни, молчаливый и злой, как подземный скорпион — ехал верхом на низкорослом боевом пауке. Белые волосы, стянутые в тугой узел, открывали почти бескровное лицо с тёмно-синими, как глубоководный лёд, глазами. Ку'илинсар Дома Барригим — чёрная ладонь с зелёным кристаллом — фосфоресцировал на плаще, напоминая всякому шебали его место.

Кельрак недолюбливал его без веской причины. Обиды, по счастью, между ними не водилось. Недолюбливал за взгляд. В этом взгляде он каждый раз становился не магом, не будущим магистром, даже не полукровкой с дурной славой, а вещью: тяжёлой, разрушительной, но полезной. Инструментом, которому не положено иметь свое мнение. Впрочем, у такого отношения имелась и своя правда. Дилаэль не лез в магические тонкости, не задавал вопросов из праздного любопытства и не пытался командовать тем, чего не понимал. Он просто указывал цель и ожидал, что цель будет уничтожена быстро и с минимальными затратами. Подобный подход Кельрак понимал лучше иных любезностей Лодиас.

Хорошая война для Лодиас, если спросить самих илитиири, должна быть короткой, внезапной и непременно победоносной. Иначе это слишком дорогое развлечение, а дроу умеют не жалеть сил разве что на собственные амбиции да на редких по-настоящему полезных сородичей. Потому и воюют здесь не числом, а точным ударом, быстрым, жестоким и желательно таким, после которого некому будет спорить с его разумностью. Каждый саргтлин — отдельная боевая единица, оснащённая лучше большинства соседей по Подземью и обученная, пожалуй, старательнее, чем им самим того хотелось бы. Каждый умеет прикрыться щитом, обжечь огнём, отклонить несложное плетение, выжить на прессованном мясе и воде из минерала-горлянки. Задачей Кельрака, впрочем, было не вести эти две с половиной сотни по переходам, а самому стать ударной мощью — испытание скорее для мага, чем для воина. Он был тем самым кулаком, который должен все решить. В этом и была суть Саргх.

— Магистрат, надо признать, расщедрился, абби'Кель, — негромко сказала Синаэ, не сводя глаз с уходящей вниз колонны. — Для фигуры, которую ещё вчера готовы были назвать спорной, тебе выдали слишком много стали и доверили слишком много. Значит, либо тебя уже признали, либо утопят так, чтобы подняться вновь ты не имел ни сил, ни права.

Синаэ, как обычно, зрила в корень происходящего. Кельрак и сам прекрасно понимал, что он, пария среди цринтрин, претендовал не на очередную красивую побрякушку, а на Власть. Фаэрн без Дома — само по себе звучало почти неприлично. Фаэрн без Дома, нацелившийся на посох магистра — это был вызов, который многие в Лодиас хотели смыть кровью. Не будь за его спиной домов Барригим и Хельвиарн, не будь молчаливого одобрения Барра'Тагник'зур, конкурирующие Дома давно устроили бы удобное стечение обстоятельств: яд, сорвавшийся демон, обвал в переходе, несчастный случай на тренировке. В Подземье случайности вообще подозрительно неслучайны. Фигура Дилаэля и постоянное присутствие рядом Синаэ остужали тех, кто предпочёл бы действовать более резко.

— Ты хочешь сказать, что я ещё не дорос до посоха?

Кельрак полуобернулся, вскинув бровь, и уже суше добавил:

— Или ты просто наслаждаешься тем, как это звучит со стороны?

— Не смеши меня, Кель, — мягко отозвалась она. — До посоха ты дорос давно, пусть и раньше времени. Беда не в этом. Ты выбрал не то кресло, которое тебе бы охотно уступили, а то, за которое тебя будут пытаться убить до самого экзамена, и точно — после.

Не одну сотню раз, пожалуй, Синаэ пыталась отговорить друга от этой затеи — сперва шуткой, потом доводами, затем тем самым молчанием, которое у женщин, особенно пророчиц, бывает болезненнее скандала. Любой другой посох лёг бы ему в руки куда охотнее. Некромантия давалась легко, воплощение и преобразование выходили ещё проще. При должном терпении Кельрак мог бы дорасти и до архимага — самого молодого в обозримой истории Лодиас. И даже противники признавали очевидное. Тот потенциал, который был спрятан в его крови, за странным ку'илинсар, золотыми глазами и серо-бронзовой кожей, он сам ещё не понимал до конца. Но ему была нужна не только власть над магией. Ему было нужно признание — то самое, в котором ему отказывали с детства, делая вид, будто не отказывают, а следуют правилам приличия. Конечно, он был гордецом. И очень уязвимым гордецом, что для илитиири было вполне естественно, но вдвойне опасно для полукровки.

— Ку'ель'фаерук. Разведка вернулась. Спускайтесь.

Чародей нехотя снизился и опустился на спину верхового паука, пристроившись позади командира, что было чудовищным нарушением этикета, но Дилаэль лишь чуть дёрнул ухом — для него подобные мелочи значили ровно столько, насколько мешали выполнению задачи, то есть ничего.

— Трое вернулись. Четвёртый пропал. Костяная балка чиста до развилки. Дальше — фоморы. Не меньше дюжины. Проход к Железной реке перекрыт.

— Фоморы, — повторил Кельрак без особого энтузиазма.

— Обход — половина дня. Прямой прорыв — несколько часов. Потери: до десяти живых, до полутора сотен драугров.

— А если я пойду первым?

— Уже лучше. Ноль в живых. И почти ноль в мёртвых, если пойдёте вы. Вашу силу фоморы не переваривают.

— Значит, я у вас вместо тарана, — усмехнулся чародей.

— Вместо простого решения.

Костяная балка оправдывала своё название. Узкий, вытянутый каньон с низким потолком, усеянный окаменевшими рёбрами какого-то древнего подземного левиафана, что тянулся на несколько лиг. Рёбра — каждое толщиной в несколько обхватов — торчали из стен под разными углами, образуя нечто среднее между клеткой и лабиринтом. Для драугров это не было проблемой — мёртвые не путались, не спотыкались и не паниковали. Они просто обтекали препятствия, как вода обтекает камни. Для живых было чуть сложнее. Кельрак пару раз ловил себя на том, что инстинктивно отклоняется от окаменевших костей, хотя те не представляли никакой угрозы. Древний зверь, чей скелет стал частью подземного ландшафта, был мёртв задолго до того, как первые илитиири спустились во тьму. И сложно представить себе такого повелителя мертвых, который сможет поднять эти кости.

Он позволил себе на мгновение перейти в магическое зрение — привычка, въевшаяся почти до движения пальцев в последние циклы. И, с тех пор как они вышли из-под мифали, он старался не пренебрегать ей надолго. Каньон преобразился сразу. Окаменевшие рёбра обросли призрачной сетью лей-линий — тусклых, разреженных, не питаемых кристаллом Тёмной ямы, а эфир здесь был уже не выровненной гладью, как в сердце че'иль, а диким, неприрученным течением, петляющим в толще камня и то и дело проваливающимся в невидимые глазу прорехи. Фаэрзресс сочился сквозь породу бледными зеленоватыми прожилками, особенно густыми у корней крупных сталагмитов и в трещинах окаменевших костей, словно мёртвый левиафан всё ещё пытался дотянуться до чего-то, чего в этом мире давно уже не осталось. Тазаонар назвал бы это истончением границ. Кельрак, пожалуй, назвал бы проще: решето. Мироздание здесь ощущалось дырявым, как сито. Книга во внутреннем кармане едва ощутимо толкнулась — знакомо, почти настойчиво. В городе, под мифалью, она всегда молчала. Здесь же, где реликтовое излучение никто не обуздал и не фильтровал — отзывалась на ритм дыхания магии Хар’Олот. Совпадение, мог бы подумать Кельрак. Но, как всякий хороший маг, он не занимался самообманом. Слишком это было важно, чтобы считать совпадением.

Кельрак моргнул, возвращая обычное зрение. Рёбра левиафана фосфоресцировали тусклым зеленоватым светом в тех местах, где излучение было особенно густым — единственное видимое напоминание о том, что реальность здесь тоньше, чем кажется. Синаэ шла рядом с ним, бесшумная и собранная, непривычно молчаливая. Она сменила фиолетовое платье на лёгкую кольчугу, костюм паутинного шёлка и короткий плащ, белые волосы убрала под капюшон. Жезл — тот самый, синий, его подарок — висел на поясе. Она не была воином и пыталась им притворяться, но двигалась уверенно, без суеты. Несколько кругов жизни в городе, где любой может воткнуть кинжал в спину, учат ходить правильно и быть осторожным.

— Ты молчишь не так, как обычно, — заметила Синаэ. — Это дурной признак. Ты нервничаешь?

— Нервничают те, кто не знает, что делать. Я же злюсь. Фоморы — это впустую потерянное время, Синаэ.

— Нет, абби’Кель. Фоморы всего лишь удобный повод проявить свою злость.

Он покосился на неё. Синаэ смотрела вперёд, и на её лице было то особенное выражение спокойной сосредоточенности, которое появлялось лишь тогда, когда её дар подбирался к поверхности. Фаерз'ун'арр — дословно «видящая то, что будет», хотя сама Синаэ утверждала, что видит она не будущее, а возможности, которые ещё не договорились между собой, какой из них стать настоящим.

— Город?

— Да. О нём я и говорю.

— Видение?

— То же, что и раньше. Дым. Крики. Своды, что падают сверху. Ничего нового — а это хуже всего, Кель. Отец знал всё с самого начала.

— Потому Тазаонар и отпустил тебя со мной.

Синаэ промолчала, что было красноречивее любого ответа. Тазаонар ку'Хельвиарн — один из девяти архимагов, способный в одиночку переставить горный хребет — отправил единственную дочь в военный поход с полукровкой-чародеем. Не потому, что доверял Кельраку безоговорочно, хотя и доверял в какой-то мере. А потому что знал, в городе скоро станет куда опаснее, чем на маленькой войне. Кельрак вспомнил слова Полкотела — Дома повсюду скупают пространственную магию. Вспомнил усиленные патрули. Вспомнил, как Синаэ упомянула плановое бегство некоторых семей. Всё складывалось в картину, которую он предпочёл бы не складывать.

— А если начнётся до нашего возвращения… — начал он.

— Если ударят до нашего возвращения, возвращаться будет уже некуда.

Он хотел бы возразить, но не стал. Она была права, и они оба это знали.

Фоморов оказалось четырнадцать. Они встали лагерем в расширении каньона, там, где окаменевшие рёбра расступались, образуя нечто вроде подземного грота. Огромные, от четырёх до шести размахов ростом, с кожей цвета мокрого гранита и маленькими, глубоко посаженными глазами, светящимися тусклым багровым огнём. Несколько из них жевали что-то, похожее на ногу подземного быка. Остальные спали, привалившись к стенам. Воняло кровью, тленом, мускусом и чем-то кислым, как перебродивший грибной взвар. Подземные великаны обладали редким магическим талантом находиться в двух планах бытия одновременно, пусть и частично. Это позволяло им преодолевать сплошные преграды, обходя препятствие тропами иного плана. Фаэрзресс не оказывал на них никакого влияния, более того — они предпочитали селиться именно в местах его наибольшей силы. Высокая устойчивость к магии, врождённая регенерация и редкое уродство — всё это делало фоморов одним из самых неудобных противников в Подземье. Живущие на границе планов, они могли пожирать даже разрушительную силу дикой магии. Дилаэль остановил колонну за поворотом невдалеке и молча взглянул на чародея. Кельрак кивнул.

Он не стал разбрасываться силой. Большинство арканных магов полагало, будто грубая магия работает объёмом — дескать, чародей просто швыряет во врага необработанную мощь и ждёт, когда та продавит мир своей тяжестью. В этом было примерно столько же правды, сколько в мысли, будто меч побеждает сам по себе, своим острием, без направляющей руки. Нет, его дар требовал не голой силы, а безукоризненной точности намерения: не сплести заклинание, а сформировать мыслеобраз волей. Сформировать посыл чисто и жёстко, и позволить энергии принять его форму. Грубая магия не была грубой. Она была прямым продолжением воли чародея, а это, как известно, не одно и то же. Кельрак вытянул руку, и мир перед ним изменился. Воздух в расширении каньона загустел, стал вязким и тяжёлым, как подземная смола. Фоморы, почуяв неладное, заворочались — ближайший поднялся и зарычал, обнажив ряд каменных зубов. Чародей сжал пальцы, и гравитация в пределах грота возросла на порядок. Мелких, ростом всего лишь с крупного илитиири, вдавило в камень сразу. Они рухнули, хрустя собственными костями и разбрызгивая кровь, и замерли, распластанные, как раздавленные жуки. Крупные устояли, но двигались теперь мучительно медленно, будто шли не по воздуху, а сквозь толщу воды. Один из них, самый большой, с кристаллическим наростом на загривке, видимо вожак, взревел и метнул в чародея валун размером с бочку.

Кельрак не стал уклоняться. Он перехватил валун призрачной рукой, слепленной из магии и воли, крутанул и отправил обратно. Камень ударил вожака в грудь, отшвырнув назад, проломил грудь и вошёл в стену, увлекая за собой тело. На всё ушло менее минуты. Когда гравитационное поле схлопнулось, на поляне лежали четырнадцать тел — раздавленных, сломанных и неподвижных. Двое ещё подёргивались в агонии, но Дилаэль, не тратя слов, послал двух драугров с адамантиновыми топорами, которые и прекратили мучения.

Кельрак опустил руки. В висках пульсировала тупая боль — знакомая, привычная плата за использование грубой силы без жезла-ограничителя. Он мог бы смягчить её, активировав Терновый Шип, но не стал. Вновь захотел прочувствовать свою мощь, измерить. Его контроль рос, и боль становилась слабее с каждым разом, но так и не исчезла полностью. Она была, по мнению Кельрака, чем-то вроде голоса совести — напоминала, что его сила не бесплатна, даже если казалась таковой.

И тут же он почти рефлекторно перешел на магическое зрение. Сам не понимая, зачем — вернее, по привычке, наработанной множеством боев. Он увидел, как остаточная волна его грубой магии расходится по гроту медленными концентрическими кругами — и фаэрзресс отвечает ей. Зеленоватые прожилки в камне вспыхнули на мгновение ярче, словно две родственные силы узнали друг друга. Эфирные шрамы от его гравитационного удара тянулись по воздуху рваными лоскутами — и затягивались, впитывались породой. Обычная магия оставила бы следы, видимые часами и даже днями. Его грубая сила растворялась в фаэрзресс за удары сердца, как капля чернил в воде. Книга толкнулась в кармане — на этот раз куда отчётливее и настойчивее. Кельрак стиснул зубы и усилием воли вернул обычное зрение. Не здесь. Не сейчас. Синаэ подошла, посмотрела на побоище с выражением скульптора, оценивающего чужую работу.

— Меньше минуты, — сухо заметила Синаэ. — Хороший повод для хвастовства.

— Кому? — отозвался он. — Фоморы уже не оценят мое мастерство.

— Зато мригги могут и оценят. А затем Яролил и остальной совет.

Записывающие чары в полумертвых конструктах, благодаря которым мригги фиксировали всё происходящее для отчёта илхарну. И, что важнее, для Совета Девяти.

— Считай, что для них я и работал.

Дилаэль тем временем уже отдавал приказы, и колонна вновь потекла вперёд, обтекая трупы великанов, как река обтекает упавшие деревья.

Периодически Дилаэль оглядывался на шагающего по воздуху чародея и задумчиво щурился. Пятьсот лет службы научили его различать будущих полководцев и орудия, стратегов и тех, кого стратеги используют. Кельрак пока оставался загадкой — чем-то промежуточным между дорогой фигурой и игроком.

Хар'Олот — место изменчивое, но не везде. Попадаются места, где за тысячелетия не происходит ничего. Эфир в таких местах застаивается, ровный, как гладь подземного озера. В других местах он течёт, струится. В нём бродят демоны и твари, витают чары, обрывки снов и духи, оставшиеся там с незапамятных времен. Большинство магов в эфире ощущаются как огни силы, пылающие факелы. Кельрак — совершенно иначе. Его силу практически невозможно было увидеть колдовским зрением, лишь её отголоски, как дрожащий воздух над костром. Он ощущался как нечто огромное, тяжёлое где-то совсем рядом. Будто бы под дном плывущей лодки скользит во мгле огромный кракен. Молодой чародей, даже скороспелый по меркам Лодиас. Умён, силён, умел. Порой циничен до невозможности, порой романтичен до глупости. Сколько таких молодых да ранних за полтысячелетия Дилаэлю довелось наблюдать? Кто-то вознёсся на самый верх, но большинство исчезло во времени. Черноволосый, серокожий. И глаза цвета расплавленного золота. Половина илхаресс че'иль мечтали сосватать своих дочерей за перспективного эльфа — и пасовали, боясь гнева молодой звезды Лодиас, прозванной Вальшаресс.

Королева без королевства и фаэрн без дома. Двое полукровок, стоящих вместе против всего Лодиас. Его боялись за силу и горячий характер. Её — за ум и цепкость. Настоящая паучиха, окутавшая почти всех ровесников паутиной долгов, договоров и обещаний. Среди молодёжи че'иль ничего не происходило без её ведома. У неё был вернейший друг-аббил, способный броситься в драку по одному её полувзгляду. Дилаэлю доводилось пару раз видеть, как холодный гнев застит молодому чародею глаза, падают барьеры разума, и остаётся одно лишь желание — бежать от этого стихийного бедствия. Ураган в кулаке у молодой девчонки-ялил. Странная пара, всего лишь подростки по меркам долгоживущих илитиири, заставляющие мир вращаться где-то вокруг. Впрочем, мысли Дилаэля касались не только магической мощи подопечного.

Шестеро мриггов, шагавших в хвосте колонны, несли на себе записывающие чары — каждый жест, каждое слово, каждый удар и аркан фиксировались для Яролила. А через Яролила — для Совета Девяти. Дилаэль знал это лучше прочих, потому что он был не только тактиком, но и глазами илхарна. Наблюдать за Кельраком, оценивать — и докладывать. Не потому, что Яролил не доверял чародею. А потому что доверие в Лодиас — товар скоропортящийся, и его следует проверять регулярно, как запасы пресной воды на марше. Воин одобрял решение магистрата на Саргх. Лучшее, куда можно было бы направить подобную силу во благо города — война. Иначе энтузиазм пары молодых цринтри может натворить дел.

Даже погружённый в собственные расчёты, саргтлин-фаэрн первым среди ближайших воинов уловил приближение тех, кого условно считали руководством похода, и чуть расслабил плечо. Синаэ грациозно сбежала по отвесной поверхности, словно по ступеням бальной залы, мелькали лишь острые каблучки под краем платья. Кельрак возник рядом прямо из воздуха и уже ждал её, балансируя на прихваченном вместе с ним обломке скалы с тем странным выражением лица, будто сам факт подобного перемещения казался ему чем-то средним между удачей и досадной мелочью. Подав руку своей аббил, он приблизился к офицерам и кивнул:

— Выдвигаемся.

Младшие командиры отправились к своим отрядам, скопившимся в окружающих пещерах. Дилаэль же с двумя помощниками и присоединившимся чародеем направились к основной группе, включающей более половины илитиири и почти всех драугров. Именно им предстояло нанести основной удар и вынудить дерро принять открытый, прямой бой. Молодая эльфийка тем временем воспользовалась зачарованной брошью, призвав шестиногого теневого ездового ящера, и с некоторым отставанием последовала за ними. Вскоре вокруг неё сомкнулся отряд верных телохранителей, приставленных илхарном ку'Хельвиарн.

Кельрак обернулся на ходу — крохотная серебристая фигурка на огромном чёрном ящере, в кольце тёмных силуэтов. Она выглядела хрупкой, почти игрушечной. Но он знал, что хрупкость эта была из тех, что легко сломает хребет самым наглым. Колонна вытянулась на добрую лигу — чёрная, молчаливая, неостановимая. Воины-илитиири скользили вдоль стен, следуя заранее расставленным и обнаружимым лишь специальными чарами меткам разведчиков. Лишь наметанный взгляд позволял чародею вычислять в матово-чёрной металлической реке редких вполне себе живых саргтлин среди бесконечного потока закованных в латы мертвецов. Зрелище было пугающим даже для него — четыре тысячи мёртвых, идущих в абсолютном молчании, как воплощение самой Тьмы, принявшей форму армии.

К исходу вторых суток колонна вышла к Железной реке. Название было поэтическим и неточным. Железная река представляла собой широкий тоннель с естественным жёлобом на дне, по которому некогда текла вода, насыщенная окислами металлов. Вода давно высохла, оставив на стенах и полу рыжие, бурые и чёрные разводы, блестящие в свете ссун-камней, как застывшая кровь великана. Тоннель тянулся на добрый десяток лиг, постепенно расширяясь и уходя вниз, к Нижнему Подземью. Через три-четыре дня пути он выводил к развилке, а оттуда можно было попасть и в Приберов Отнорок. Здесь Дилаэль объявил привал. Живым нужен был отдых — мёртвые, разумеется, не нуждались ни во сне, ни в пище, но и они были остановлены, составленные в ровные ряды вдоль стен, как статуи в музее архимага. Их пустые глазницы смотрели в потолок, и тишина, окружающая четыре тысячи неподвижных тел, была такой плотной, что Кельрак физически ощущал её давление на барабанные перепонки.

Лагерь развернули быстро и без суеты — илитиири умели устраиваться в Подземье с той холодной эффективностью, которую дают не месяцы учений, а тысячелетия повторений и опыта. Ни огней, ни костров: только притушенные ссун-камни, синеватые, как глаза утопленников. Часовые заняли входы, верхние карнизы и боковые трещины. Фаэрн натянули поперёк проходов сигнальные нити, тонкие до неприличия и чуткие до малейшего касания. Некроманты из числа сопровождающих проверяли драугров, перешили два повреждённых маяка, вправили пару костей туда, где кости у мертвеца ещё были для чего-то нужны. Кельрак сидел на выступе стены, свесив ноги над рыжим руслом Железной реки, и жевал вяленое мясо подземного червя — жёсткое, солёное и очень питательное. Головная боль почти ушла, оставив в затылке глухой гул. Рядом, чуть ниже, Синаэ вертела в пальцах ли'риюс — связной камень, парный кристалл которого остался у Тазаонара. Камень молчал.

— Ли'риюс мёртвый, — тихо сказала она. — Будто бы обычный камень, а не дорогущий артефакт.

— Мы уже далеко ушли от мифали, — предположил Кельрак.

— Нет. Он бы пробился и дальше. Ты и сам это знаешь. Отец просто не отвечает.

Кельрак промолчал. Объяснений могло быть множество — от занятости до магической помехи. Но в контексте всего, что они обсуждали, молчание Тазаонара звучало иначе. Куда тревожнее.

— Попробуй еще раз утром. Если к середине третьего дня не будет ответа, могу послать назад отряд разведчиков.

Синаэ коротко кивнула. Кельрак вздохнул, потёр виски и достал из внутреннего кармана книгу Полкотела — не потому, что сейчас было подходящее время для расшифровки древних трактатов, а потому что маги вообще редко выбирают подходящее время для чего-либо. Вернул ей нормальный размер привычным щелчком пространственных чар и раскрыл наугад. Титул, оглавление и несколько вводных абзацев уже поддались: старший эльдари, архаичный, сухой, раздражающе уверенный в собственной важности, что читалось в каждой букве. Дальше шла мешанина знаков, то ли шифр, то ли язык, которому повезло пережить своих авторов. Несколько понятных страниц говорили о промежуточных слоях эфира, материальных якорях, нелинейности планарных границ и практических следствиях теоремы Ильварра о сжатии пространства. Бесполезная теория, подумал он сначала. Красивая, опасная, бесполезная — ровно такая, из которой потом вырастают катастрофы местного масштаба, если знания попадают не в те руки. Потом взгляд зацепился за абзац о спонтанных разрывах эфирной мембраны в местах концентрации фаэрзресс. Он перечитал её дважды. Если автор не лгал и не сошёл с ума, фаэрзресс не просто мешал магии. Он истончал самое нутро мира. Исподволь разрушал мироздание, истончая границы. И этот процесс длился даже не тысячелетия, а эоны.

Страница под его пальцами потеплела раньше, чем мысль успела оформиться в выводы. Не обожгла — просто сделалась теплее, чем положено бумаге, прижатой к телу. Тепло шло не от переплёта, а от строк, от той зашифрованной вязи, которую он ещё толком не умел читать. Книга услышала слово «фаэрзресс» — или мысль, или саму дрожь силы вокруг — и ответила. Кельрак захлопнул том слишком резко для цринтрин, которому нечего было бояться каких-то там книг. Синаэ подняла голову, а он уже уменьшал книгу и прятал её обратно, почти спокойно глядя в сторону. Почти. Теперь в узор сложилось слишком много нитей: странная покупка Полкотела, скупка пространственных привязок Домами, фаэрзресс, отвечающий на грубую магию, и те страницы, что нагревались только тогда, когда рядом истончалась ткань мира. Опасная игрушка, конечно. В Лодиасе так часто называют вещи, которые могут, но ещё не успели убить своего владельца.

Разведчик вернулся через час, когда лагерь ещё не спал — быстрый, бесшумный илитиири из числа лучших следопытов Стражи. Он коротко переговорил с Дилаэлем и был направлен для отчета к Кельраку. Чародей выслушал донесение молча, и его лицо, и без того не отличающееся мягкостью черт, стало совсем каменным.

— Горлышко оказалось укреплено в последние месяцы, — сказал он Синаэ, когда разведчик ушёл. И по тому, как это прозвучало, становилось совершенно ясно, что дело становилось скверным.

Дерро построили стену поперёк тоннеля там, где ранее стояла только легкая застава. Рунные камни, баррикады, не менее трёх десятков арбалетчиков, шаманы с духами огня. И, судя по следам, за стеной — ещё вдвое больше могло прятаться там.

— Нас ждали?

— Либо ждали, либо дерро наконец научились бояться заранее и отгораживаться нормальными стенами.

Он замолчал, прикрыв глаза. Тупая боль в висках вернулась, но уже не от магии, а от тяжких мыслей. Крепость в горлышке меняла расстановку сил и планы. Лобовой штурм обойдётся потерей сотен драугров и, что хуже, в десятки саргтлин. Обход? Он вспомнил карту, мысленно прокручивая тоннели, развилки, обвалы. Обход был, но через зоны высокого фаэрзресс, где арканная магия саргтлин будет нещадно сбоить. А его грубая магия — нет.

— Дилаэль пойдёт в лоб? — спросила Синаэ.

— Дилаэль пойдёт так, чтобы потерять больше мертвых, чем живых, — поправил Кельрак.

— Вопрос не в нём. Вопрос — что ты думаешь делать?

Он открыл глаза и посмотрел на неё.

— Я не хочу терять время, — отрезал он. — Сейчас мне жаль только его.

Город, который, быть может, уже горит — подумал он, но не сказал. Вместо этого поднялся, отряхнул мантию и направился к Дилаэлю. Нужен был план. Дилаэль сидел у противоположной стены, окружённый четырьмя джаббук-саргтлин — младшими командирами. Перед ними на камне лежал кусок тонкой кожи с нанесённой разведчиками схемой тоннеля. Кельрак опустился рядом и некоторое время молча рассматривал рисунок. Горлышко — естественное сужение тоннеля до ста двадцати локтей в ширину и сорока в высоту, перекрытое каменной стеной с бойницами. За стеной — каверна, достаточно просторная для манёвра. Над горлышком — узкий карниз, ненадёжный, известняковый. Там тоже отряд стражи. Он посмотрел на карниз на схеме, потом на Дилаэля. Тот едва заметно кивнул — он тоже это увидел.

— Три волны, — сказал криомант, обращаясь одновременно ко всем, и коротко повёл ладонью над схемой.

Первая — расходный материал. Четыре сотни драугров в лоб, на стену. Они примут на себя огонь и арбалетные болты, пока вторая волна — ещё четыре сотни — поднимается по стенам и обрушивает карниз на правый фланг. Третья волна — живые. Фаэрн и основные силы саргтлин подходят после того, как ку'ель'фаерук вскроет стену. Он повернулся к Кельраку. Синие глаза — ледяные, расчётливые — остановились на чародее без выражения.

— Ваша работа — убрать рунные якоря. Снимете якоря — и они ничего не смогут нам противопоставить. Снимете?

— Сниму.

Дилаэль задержал на нём взгляд на мгновение дольше, чем требовалось. Потом перевёл глаза на схему.

— И ещё. Стена явно не дерровская. Слишком аккуратная. Кто-то их учит.

Кельрак промолчал, но запомнил. Ещё одна нить. Ещё один узор, который он пока не мог прочесть.

— Выступаем на рассвете. В том самом, которого под землёй не бывает.

Глава 8. Первое горлышко

Хронология: день 2 похода. Первое горлышко.

У всякой дороги в Подземье есть собственный нрав. Одни тропы словно бы терпят путника, но не любят спешки. Другие, напротив, будто бы сами подталкивают в спину, обещая лёгкий путь и почти неизбежно заканчиваются обвалом, засадой или чьей-нибудь раззявленной пастью. Но на всех дорогах обитатели Подземья любили возводить заставы. Для сбора подати, для контроля и учета, для обороны. Первое горлышко относилось к последним, как бы смешно ни звучала данная фраза. К исходу второго походного дня разведчики донесли, что до него остаётся меньше пяти миль по прямой и около дюжины — по тем петляющим, норовистым тропам, которыми в Подземье и принято ходить, если нет желания сорваться в бездонную трещину или выйти, скажем, к кому-нибудь голодному и плохо воспитанному.

Дилаэль выслушал донесение без лишних слов и только коротко кивнул — по-военному, будто решение было принято заранее, а разведка лишь подтвердила худший из вариантов сценария. Лагерь разбили в широкой сухой пещере с двумя выходами, месте удобном и для обороны, и, что в походах порой даже важнее, для быстрого отхода, если всё пойдёт скверным путем. Разведчики описали возведённую дерро преграду подробно: сплавленный камень, выращенный, вероятно, шаманами прямо из породы и перекрывающий проход от стены до стены, около дюжины рунных якорей разной силы и назначения, устроенная перед стеной алтарная площадка, а по бокам и над ней — огненные духи, мерцающие в оранжевом тумане хаотичной магии, как болотные гнилушки, только куда опаснее. Картина выходила неприятной и без последней детали, а с ней — почти образцово мерзкой для любого штурма.

— Бехиры за линией стены, — добавил разведчик, молодой илитиири, который периодически помаргивал обоими глазами, но поочередно. — Два самца, взрослые и большие.

Бехир — длинная, многоногая, покрытая синей чешуёй тварь, способная изрыгать молнии и достаточно живучая, чтобы пережить прямое попадание огненного шара средней мощности. Один бехир мог держать тоннель шириной в десять локтей, просто заняв его собой и щёлкая зубами. Два — превращали узкий проход в смертельную ловушку. Как шаманы дерро смогли совладать с ними, оставалось загадкой.

— Сколько дерро всего?

— Шесть десятков на стене. Арбалетчики, копейщики, три или четыре шамана. За стеной, по косвенным признакам, ещё вдвое больше. Костры лагеря тянутся по всему высохшему руслу, до самого поворота. Чёрный песок везде, и фаэрзресс фонит так, что магическое зрение слепнет.

Кельрак прикрыл глаза. Шесть десятков за стеной, ещё сотня или две за поворотом — если считать головами, силы почти равные силам его живого корпуса. Если же считать качеством, расклад становился иным. Саргтлин были лучше вооружены, лучше обучены и, что важнее, ведомы Дилаэлем, не проигравшим ни одного боя за сорок лет службы. У них были четыре тысячи теневых драугров, которые не знали ни страха, ни боли, ни усталости. У них был он сам. Но донесение — всего лишь слова, а слова в Подземье обманывают надежнее тусклого грибного света. Прежде чем Дилаэль собрал джаббуков, чародей выдвинулся вперёд один, притушив источник до тлеющего состояния, и из-за последнего поворота сам просветил горлышко магическим чутьём.

В магическом зрении стена оказалась основательнее, чем казалась в донесении. Восемь рунных якорей, вплавленных в камень почти на равном расстоянии, пульсировали мутно-оранжевым — как угли, которые старательно раздували, и которые всё ещё способны вспыхнуть пламенем в любой момент. Работа оказалась грубая, так как руны выжгли прямо в породе, без подготовительных контуров и нужных материалов, без компенсационных петель, без вкуса и почти без почерка мастера. Но они все еще были опасны в своей примитивной действенности. Утончённая арканная магия илитиири зацепилась бы за них, как шёлковая нить за наждак, и начала распускаться, как плохо сплетённая ткань. Эти ловушки не отражали чары — они жевали их, перемалывая тонкие плетения своей каменной тупостью, своими крючьями. Грубую магию жевать было нечем, так якоря просто не могли справиться с более тяжелой энергией. За стеной ощущалось, как суетятся дерро — горячие, дёрганые, пахнущие страхом даже через камень и чары. Шаманы сидели в заднем ряду, каждый с огненным духом на невидимом поводке. А дальше, за ними, два электрических клубка — бехиры, от которых эфир дрожал подобно пламени в печи.

И ещё одно. Стены тоннеля — здесь, вдали от мифали, вдали от ухоженного городского эфира — были прошиты зеленоватыми нитями фаэрзресс. Тонкие, как трещины в глазури, они ветвились от пола к потолку, особенно густо — вокруг рунных якорей, словно подземное излучение тянулось к чужой магии, как лоза к воде. Книга Полкотела, спрятанная во внутреннем кармане мантии, отозвалась коротким, едва уловимым толчком — и замерла. Кельрак отметил это, но отложил на потом. Об этом точно следовало подумать после. Он вернулся к Дилаэлю и кивнул: данные разведки оказались верны, план вполне можно было воплотить в жизнь.

План был, как и всё, что выходило из-под холодного ума Дилаэля, четким, жестоким и простым. Горлышко представляло собой естественное сужение тоннеля, которое тянулось на добрую сотню шагов, прежде чем вновь расступиться. Дерро перегородили узкое место стеной из сплавленного камня, укреплённой рунными якорями: грубая, но действенная работа шаманов, умевших выращивать камень из породы почти так же, как илитиири выращивали башни… Только хуже. Много хуже. Стена была толстой, неровной, с выступами и бойницами, расположенными без всякой красоты и почти без системы — там, где шаману показалось удобным. И всё же от привычных дерровских завалов она отличалась. В ней чувствовалась чужая наука: попытка превратить хаос в порубежное укрепление, а орду — в гарнизон. Получалось криво, но сама попытка настораживала сильнее качества исполнения. И все же, несмотря на грубость постройки, это было надежное укрепление.

— Драугры первой волной, — говорил Дилаэль, водя стилетом по расстеленной на камне карте. Вокруг стояли джаббук-саролс — командиры отделений, молча впитывая указания. Кельрак сидел чуть поодаль, привалившись к стене, и слушал вполуха. Не потому, что ему было неинтересно — потому что его часть плана была проста и не требовала согласования с пехотой.

— Первая волна — четыре сотни. Давят фронт, жгут им боезапас и отвлекают внимание. Вторая — ещё четыре сотни, по стене штурмуют карниз. Если всё пойдёт правильно, правый фланг сможет обрушить им на головы сам потолок.

— Карниз может не выдержать четырёх сотен? — спросил один из джаббук, невысокий илитиири с длинным шрамом через всё лицо.

— Не выдержит, — уверенно ответил Дилаэль без тени сожаления о возможных потерях. — Потому я его туда и отправляю. Когда карниз рухнет, он похоронит правый фланг вместе с теми, кто на нём сидит.

Драугры сверху упадут на стену. Те, что выживут — а выживут достаточно, потому что они мёртвые — атакуют с тыла. Тишина. Дилаэль не ждал возражений или обсуждений, он раздавал указания.

— Живые входят третьей волной, сразу после снятия якорей. Мригги останутся в резерве. А бехирами займется мастер Кельрак лично.

Все посмотрели на чародея. Тот коротко кивнул, не открывая глаз.

— Вопросы.

Лишних вопросов не оказалось, опытные воины прекрасно знали свою работу. Дилаэль свернул карту, и джаббук-саролс разошлись молча, растекаясь по своим подразделениям, как вода по трещинам. Кельрак остался. Он знал, что Дилаэль скажет кое-что ещё — то, что не предназначалось для ушей младших командиров.

— Мригги всё тщательно запомнят, — бросил Дилаэль негромко, не поднимая головы. — Каждый удар. Каждую потерю. Каждое применение магии. Если ты забудешь об этом — то они не забудут точно.

— Знаю.

— Тогда знай и другое: фрагменты памяти попадут к Яролилу и в Совет. Там будут внимательно изучать каждый твой шаг.

Они будут изучать не только победы — они будут считать и лишние траты. Сколько нежити стоил каждый шаг. Сколько живых. Сколько магии. Кельрак открыл глаза.

— К чему ты ведёшь?

Дилаэль наконец посмотрел на него. В карих глазах ку'Барригим не было ни тепла, ни враждебности — только расчёт, холодный и точный, как рунная линейка на столе у артефактора.

— К тому, чтобы их удовлетворил результат, им нужна не просто победа. Им нужна победа выгодная. — Он помолчал, выжидательно глядя на полукровку. — Совет простит почти любые потери, если результат впечатлит. Но Куавитра ку'Зауат будет считать каждого дохлого драугра и каждую трещину в доспехе, и, если его арифметика покажет, что ты слишком дорогое оружие, мнение Совета не будет иметь значения.

Кельрак не стал отвечать на очевидные вещи. Дилаэль вообще любил из раза в раз озвучивать очевидное. Он это прекрасно знал, и это была еще одна неприятная черта командующего. Дилаэль совершенно точно не был его другом. Дилаэль был его тактическим союзником, и в этом статусе, за что ему следовало сказать спасибо, был абсолютно с ним честен.

— Значит, я буду побеждать выгодно.

— Нет, ку’эльфаерук Кельрак. Побеждать нужно уверенно. Выгода — это приятное следствие уверенной победы.

Первая волна почти захлебнулась, как и ожидалось. Четыре сотни драугров вошли в горлышко плотной колонной — латы к латам, щиты подняты, мёртвые глаза устремлены на каменную стену впереди. Дерро открыли огонь немедленно — арбалетные болты с рунными наконечниками прошивали железные латы насквозь, и каждый такой болт нёс в себе крупицу огненной магии, которая вспыхивала внутри мертвеца, выжигая костяной маяк и управляющие арканы. Драугр без маяка или аркана — это просто груда металла и костей, мгновенно теряющая подобие жизни.

Первые три ряда легли за полминуты. Четвёртый и пятый перешагнули павших и продолжили наступление, и по ним тут же ударили шаманы. Кельрак наблюдал сверху, зависнув почти под потолком. Отсюда горлышко выглядело как горло чудовища — тёмное, узкое, залитое рыжим светом огненных духов. Шаманы дерро работали грязно, но эффективно: они не плели заклинаний в привычном арканном смысле, а просто вливали силу и команды в прирученных духов, а те влияли на явный мир, на каменную породу, заставляя её раскаляться, трескаться, выплёвывать осколки. Камень под ногами драугров превращался в лаву, и мертвецы проваливались по колено, по пояс, застревали и горели. Коридор наполнился дымом, запахом калёного железа и сладковатой вонью горящей нежити.

Ожидание перед ударом было хуже самого удара, но только для новичков. Опытный чародей почти совсем не переживал. Тело легко справлялось с нагрузкой: сидит, дышит, держит источник свёрнутым, как угли под золой. Разуму было чуть сложнее. Грубая магия не терпела расхлябанности и отвечала на эмоции так же охотно, как порох на искру: злость, страх, даже азарт — и выброс пойдёт не туда, не так, или не с той силой. Кельрак ждал и считал вдохи. Медленно. Ровно. Этому его учил Вузирач — старый кузнец, чьи изуродованные руки знали о роли терпения в любом деле больше, чем многие магистры о магии. В истинном зрении стена из мёртвого камня стала паутиной тускло-оранжевых нитей. Якоря перегружались, гасли, вспыхивали снова. Шаманы перебрасывали силу от сильных узлов к слабым и работали куда слаженнее, чем обычно. Но их было четверо на дюжину рунных узлов, и рано или поздно кто-то из них ошибется, и удача сработает не в их пользу. Но пока, к исходу первых десятков минут, первая волна драугров потеряла больше сотни.

Оставшиеся упёрлись в стену и принялись карабкаться на нее и рубить — тупо, механически, без страха и без боли. Стальные топоры высекали искры из сплавленного камня и доспехов дерро. Рунные якоря гудели, принимая удары на себя, перераспределяя по всей конструкции энергию от магических ударов мелькавших тут и там фаэрн. Якоря прекрасно справлялись со слабыми арканами. Казалось достигнуто равновесие в битве, когда Дилаэль ввел в битву вторую волну. Четыре сотни драугров — те самые, которым предстояло обрушить карниз — полезли вверх по стенам тоннеля с нечеловеческой цепкостью мертвецов. Они не карабкались — просто втыкали пальцы-когти в камень и подтягивались, ряд за рядом, волна за волной. Дерро заметили манёвр и перенесли часть огня наверх, но тут сработал расчёт Дилаэля: чтобы стрелять вверх, нужно отвлечься от лобовой атаки, а лобовую атаку уже вели сотни драугров, которые не собирались останавливаться. Кельрак ждал.

Мертвецы быстро смели заслон на карнизе, так как там достаточных укреплений не было в принципе. Карниз затрещал, когда на нём скопилось около трёхсот мертвецов. Порода — глубинный известняк, пористый и ненадёжный — не выдержала совокупного веса и лопнула широкой трещиной от стены до стены. Звук был похож на треск ломающегося позвоночника, только в тысячу раз громче. Обломки, драугры, пыль и камни обрушились на правый фланг обороны, погребая арбалетчиков, ломая бойницы, засыпая огненных духов породой. Карниз рухнул частично, часть осталась, кривая и ненадёжная, и по ней уже бежали мертвецы, перемахивая через провал и падая на стену. Стена заскрипела. Рунные якоря, лишённые поддержки с одного фланга, перегрузились — Кельрак видел это в магическом зрении: потоки силы, удерживающие конструкцию, лихорадочно перераспределялись, как кровь в раненом теле, пытаясь залатать брешь. Шаманы дерро надрывались, вкачивая энергию в якоря, но их было слишком мало для такого объёма разрушений. Сейчас. Кельрак стремительной тенью промчался по стене, а затем спрыгнул с остатков карниза, мягко приземлившись на спину ближайшего драугра — тот лишь только покачнулся, продолжая шагать вперед, ведь мертвецу было всё равно.

Чародей оттолкнулся, перелетел через головы сражающихся и завис в воздухе прямо перед стеной, на расстоянии вытянутой руки от ближайшей бойницы. Из неё немедленно высунулся арбалет — Кельрак, не глядя, отклонил болт телекинезом, и тот ушёл в стену, расколов камень. Он раскрыл источник. Грубая магия хлынула наружу — не направленная, не оформленная, просто чистая сила, давящая на ткань реальности, как кулак на мокрую бумагу. Рунные якоря взвыли — Кельрак слышал их, не ушами, а чем-то более глубоким, тем самым чувством, которым он воспринимал магию. Якоря были настроены на противодействие арканной магии — рунам, плетениям, стихийным потокам. Они прекрасно сдерживали огонь, лёд, молнии и даже некромантию. Но грубая магия не была ничем из перечисленного. Она была самой более тяжелой чем даже эфир, словно вывернутой наизнанку, и рунные якоря ничего не могли с этим поделать, быстро разрушаясь от воздействия. И тогда ответил фаэрзресс.

Зеленоватые нити в стенах тоннеля — те самые, которые Кельрак видел при разведке — вспыхнули разом, как фитили пороховых дорожек. Грубая магия, прокатившаяся по горлышку волной давления, не подавила межпланарное излучение, а всколыхнула его, как ветер будоражит угли. На долю мгновения — меньше вздоха, меньше удара сердца — Кельрак ощутил, что магия, которую он выплеснул, вернулась к нему не одна. Что-то откликнулось. Не эхо, не отражение, а отклик, словно он крикнул в пустую пещеру, а в ответ услышал эхо, произносящий совсем другие слова. Чужая частота вплелась в его конструкт, и грубая магия на мгновение стала чем-то большим, чем он планировал — мощнее, глубже, с привкусом чего-то минерального и бесконечно древнего. Книга в кармане раскалилась, как уголёк, и тут же остыла. Кельрак стиснул зубы и потянул контроль на себя, выдирая свою магию из чужого резонанса. Получилось — но с усилием, точно вытаскивал руку из вязкой глины. Фаэрзресс отступил нехотя, зеленоватые нити погасли одна за другой, и грубая магия снова стала только его собственной. И этого хватило.

Первый якорь лопнул с сухим щелчком, как перетянутая струна. За ним — второй. Третий. Стена содрогнулась по всей длине, и из трещин повалил горячий пар от плавящегося камня. Кельрак сжал кулак, вкладывая в жест всю свою волю, сделал волевой толчок, и стена… Не рухнула. Она развалилась — медленно, почти величественно, как разваливается ледяная плотина под весенним солнцем, чего он, впрочем, никогда не видел. Блоки сплавленного камня разъехались, осели, обрушились внутрь, погребая под собой защитников, и горлышко разинулось, как рот кричащего в агонии. А за стеной уже ждали бехиры. Две твари — каждая длиной в пятнадцать локтей, синяя чешуя искрит электрическими разрядами, двенадцать ног вцепились в камень, пасти распахнуты. Первый бехир выстрелил молнией почти в упор. Кельрак перехватил разряд — не отразил, не поглотил, а именно перехватил, вплетя чужую энергию в собственный поток грубой магии. Молния, смешавшись с его силой, превратилась в нечто неописуемое — шар сжатого хаоса, который чародей швырнул обратно. Бехир принял удар грудью и просто прекратил существовать — не взорвался, не сгорел, а распался, как будто что-то внутри него забыло, как быть единым целым. Фрагменты чешуи, мышц, костей, органов — всё разлетелось в разные стороны, уже не связанное ничем. Второй бехир, увидев судьбу первого, развернулся и попытался бежать.

Кельрак позволил ему сделать всего три шага, а потом обрушил на него потолок тоннеля — точечно, аккуратно, ровно столько породы, чтобы придавить, но не завалить проход. Тварь захрипела, дёрнулась и затихла. Горлышко было взято.

Потери подсчитали быстро — Дилаэль не терпел неопределённости, особенно после боя. Сорок семь драугров уничтожены без возможности восстановления. Триста девяносто два повреждены, но пригодны к починке. Некроманты из числа фаэрн уже работали, перешивая маяки, вправляя кости, латая дыры в плоти. Живые потеряли двоих — оба из третьей волны, оба погибли при обрушении стены, не успев отскочить от падающих блоков. Дилаэль произнёс их имена вслух, коротко и без эмоций, и больше к этому не возвращался. Потери были в пределах расчётного — мерзкое выражение, но война любит именно такие формулировки.

Кельрак сидел на обломке стены, прижав ладони к вискам. Головная боль была сильнее, чем после фоморов: тоньше, злее, с металлическим привкусом на языке. Он перестарался с первым бехиром. Распад материи — не обычное заклинание-аркан, а сложное комплексное воздействие мыслеобразов грубой магии и арканных плетений, которое осуществляло прямое вмешательство в структуру живого существа и требовало чудовищной точности. Одна ошибка — и вместо бехира распался бы участок тоннеля. Или он сам. Контроль, контроль, вечный контроль — цена дара, о которой не писали в учебниках, потому что учебников по грубой магии в Обители не водилось.

Пальцы дрожали — мелко, едва заметно, но он ощущал и видел эту дрожь. Кончики онемели, как после долгого мороза, хотя в тоннеле было жарко от остывающей лавы и дыма. Грубая магия забирала не ману, не энергию в обычном арканном смысле — она забирала связь между магом и реальностью. После каждого серьёзного выброса мир становился чуть тоньше, чуть прозрачнее, как бумага, которую держат перед огнём. И нужно было время, чтобы бумага снова стала твердой, как стена. Часы, иногда — дни. Однажды, после особенно мощного ритуала, потребовалась целая неделя, и всё это время Кельрак жил в ощущении, что может случайно проткнуть пальцем собственную кровать. Но боль была не главным неприятным последствием. Главным было то, что случилось за мгновение до разрушения стены — резонанс, чужой отклик, вплетение фаэрзресс в его магию. Кельрак прекрасно знал теорию: межпланарное излучение — побочный продукт, помеха, шум. Так учили, так повторяли, так писал даже Тазаонар в своих ранних трактатах. Фаэрзресс не реагирует на магию — она просто есть, как радиация, как фоновое тепло, как запах подземных вод. Она не откликается. Только вот она откликнулась.

Кельрак достал книгу из кармана. Обложка была горячей — не раскалённой, но ощутимо тёплой, точно кто-то долго держал её в руках. Он открыл на случайной странице: знакомые руны, которые он до сих пор расшифровал лишь на треть. Ни одна из них не светилась, не пульсировала, не выдавала себя. Просто тёплая книга. Просто тёплая, будто бы живая. Он спрятал её обратно и решил, что обязательно подумает об этом позже. Когда не будет болеть голова.

Синаэ принесла ему чашку грибного взвара — видимо, прихватила запас у Полкотела перед выходом. Чародей принял молча, благодарно кивнув. Взвар был горячим, горьковатым и странным образом помогал — не от боли, а от ощущения, что мир вокруг стал чуть менее реальным, чем должен быть. Резкий вкус давал ощущение жизни. Так всегда бывало после мощного выброса: грубая магия уносила с собой часть восприятия, и некоторое время после боя Кельраку казалось, что стены, камни и живые вокруг — лишь иллюзия, готовая рассыпаться от неосторожного прикосновения.

— Двое, — выдохнула Синаэ, присев рядом.

— Слышал.

— Один совсем мальчишка.

Кельрак опустил чашку и посмотрел на неё. В ультрамариновых глазах Синаэ не было сожаления — илитиири не считали смерть воина трагедией, но было что-то, что он привычно оценил, как холодную ярость. Она злилась не на него, не на Дилаэля, не на войну. Она злилась на мир, который устроен так, что молодые и талантливые умирают нереализованными, а старые считают потери. Трагедия творца, непонятная обычно окружающим.

— Война.

— Да. Но это не повод к ней привыкать.

Она протянула руку и коснулась его виска — легко, кончиками пальцев, как если бы проверяла, не жар ли у него. Прикосновение было прохладным и неожиданно приятным. Кельрак подавил желание прижаться сильнее.

— Ты перешёл грань.

Она видела. Она всегда видела в окружающих все те мелочи, которые он сам привычно не замечал.

— Не сегодня.

— Тот бехир. Ты развалил его изнутри.

— Мне нужно, чтобы Стража видела, на что я способен. Иначе для них я так и останусь безродным выродком с удобным даром.

Синаэ убрала руку.

— Ты даже сейчас борешься за место в Совете.

— Я всегда за него борюсь.

Они помолчали. Потом Синаэ вытащила ли'риюс и активировала его. Кристалл мигнул раз, другой — и снова замолчал. Тазаонар не отвечал третий день, и это молчание, пожалуй, тревожило сильнее любых дурных предчувствий.

— Я помню. Но теперь, как мне кажется, гонцов слать поздно.

— Тогда идём дальше.

И это, как водится в подобных обстоятельствах, было единственным решением, на которое на которое следовало опираться.

За стеной нашлись не только мёртвые дерро и раздавленный бехир. Дилаэль лично осматривал захваченные позиции, когда один из следопытов доложил о пленных — четырнадцать живых дерро, забившихся в боковой каверне и не оказавших никакого сопротивления. Среди них были трое в одеждах, отличных от обычного серо-бурого тряпья мутантов — длинные, до пола, хитоны из странной блестящей ткани, расшитые символами, которые Кельрак не смог опознать. И это было необычно — он знал руническое письмо дерро, дуэргаров, письменность сакпул и нескольких поверхностных рас. Эти символы не принадлежали ни одной из них.

— Не совсем обычные дерро, — заключил Дилаэль, разглядывая пленных с выражением целителя, изучающего опухоль. — Внешне — да. По поведению — уже нет.

Он был прав. Обычные пленные дерро скулили, огрызались, пытались укусить или отравить — их слюна была умеренно ядовита. Эти трое стояли неподвижно, с открытыми глазами, и в их взглядах не было ни страха, ни гнева. Только пустота, гладкая и блестящая, как поверхность чёрного зеркала. Кельрак подошёл ближе, присел на корточки перед одним из них — самым крупным, с уродливым наростом на левом виске, похожим на недоразвитый рог. Посмотрел ему в глаза. Пустота смотрела в ответ. Чародей протянул руку и коснулся виска мутанта кончиками пальцев. Короткий импульс грубой магии — не удар, а щуп, тонкий, как паутинка, проникающий за грань физического. Мозг дерро был… странным. Не повреждённым, а именно странным, будто кто-то аккуратно, с хирургической точностью, вычистил из него всё лишнее: страх, волю, самосознание — и оставил только послушание. Чистое, абсолютное, безымянное послушание, направленное куда-то вовне, к источнику, которого Кельрак не видел, но ощущал — далёкому, холодному и бесконечно чужому.

В магическом зрении картина была ещё тревожнее. Аура мутанта — то, что у живого существа обычно представляло собой хаотичный, пульсирующий клубок индивидуальных частот — была пустая и ровная, как зеркальная вода. Перенастроена. Все три дерро в хитонах излучали одинаково: одна и та же частота, один ритм, три удара и пауза, три удара и пауза, как сердцебиение существа, у которого было одно сердце на троих. И эта частота — Кельрак прислушался, закрыв глаза, — оставляла на языке тот же минеральный привкус, что и фаэрзресс в лаборатории Тазаонара. Не тождественный, но родственный. Как если бы оба явления — перестройка разума и межпланарное излучение — были разными проявлениями чего-то одного. Книга в кармане пульсировала в незнакомом ритме. Три толчка, пауза. Три толчка, пауза. Кельрак отдёрнул руку. Кончики пальцев заледенели — буквально, а не метафорически. На ногтях выступил иней, тонкий, как пыльца, и от него веяло чем-то, чему Кельрак не мог подобрать названия. Не холод. Не магия. Что-то, существовавшее по ту сторону магии — в области, куда даже грубая сила заглядывала с опаской. Он непроизвольно потёр пальцы друг о друга, стирая иней, но ощущение осталось: чужое, скользкое, как масло на стекле.

— Ментальная перекройка, — определил Кельрак. — Не шаманство. И не аркан. Кто-то сидит у них в голове и крепко держит поводок. Похоже, это те самые поводыри, которые усмирили бехиров.

Даже для Подземья это было нечто необычное. Дилаэль выслушал без видимой реакции, потом кивнул одному из фаэрн:

— Заковать. Возьмем их с собой. Пусть некроманты и менталисты Обители разбираются.

Но, прежде чем отвернуться, он задержал взгляд на Кельраке — на секунду дольше, чем требовалось. И в этом взгляде чародей прочёл не удивление, а узнавание. Дилаэль видел такое и раньше. Или слышал об этом. Или знал кого-то, кто что-то знал. Но он так ничего и не сказал, а Кельрак не спросил. У илитиири не принято задавать вопросы, ответы на которые тебе не предназначались.

Синаэ, наблюдавшая за осмотром пленных с расстояния нескольких шагов, подошла, когда дерро увели. Её лицо было спокойным — привычная маска, которую она носила на людях, но Кельрак заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ли'риюс.

— Ты это почувствовала? — спросил он.

— Нет. — Синаэ покачала головой. — Я это видела. Раньше.

Пророчица — фаерз'ун'арр — видела многое, и не всё из увиденного могла или хотела облечь в слова. Иногда образы были слишком размытыми. Иногда — слишком чёткими. Обители, подумал он мимоходом, может уже и не быть, по крайней мере в том виде, в каком они её оставили. Но вслух ничего не сказал. Уже на выходе из горлышка, когда фаэрн закончили расчистку завала и первые ряды драугров потянулись дальше, Дилаэль нагнал Кельрака. Шёл рядом молча, шаг в шаг, пока тоннель не расширился достаточно, чтобы говорить, не будучи услышанным.

— Мне не нравится эта стена.

— Что с ней?

— Дерро не строят таких стен. — Дилаэль говорил тихо, почти лениво, как если бы обсуждал погоду, которой в Подземье не бывает. — Дерро обычно действуют куда проще и предсказуемее.

Кельрак понимал, о чем идет речь. Дерро не очень умеют возводить капитальные укрепления, в отличие от своих чистокровных предков. Они копают. Подрывают. Ставят ловушки, травят воду, заваливают проходы. Это их тактика: не перекрывать путь, а сделать его непроходимым. Стена — это упорядоченное мышление. Рубеж, который защищают. Линия, за которой стоят. А дерро были слишком хаотичны по своей сути для концепции строгих правил.

— Дерро обычно так не делают, да. Очевидно, что шаманов кто-то пытался научить, — сказал Кельрак, но без убеждённости. Он и сам видел: рунные якоря были не дерровскими, а имитацией дуэргарской техники, грубой, но узнаваемой. Шаманы дерро работали с живым камнем, с духами огня и земли. Рунные якоря — это в первую очередь упорядоченные руны, а руны — это письменная магия, система знаков, абстракция. Дерро не мыслили системно. Они мыслили огнём, голодом и страхом, то есть хаосом.

— Кто-то их учит…

— Или направляет. Те трое в хитонах — не ученики, а, возможно, инструменты. Вопрос — чьи?

Кельрак не ответил. Но мысль упала, как камень в воду, и круги от неё разошлись далеко: пустые глаза пленников, минеральный привкус чужой силы, горячая книга в кармане, фаэрзресс, откликнувшийся на его магию. Разрозненные фрагменты, не складывающиеся в картину, но слишком многочисленные для совпадения. Колонна двинулась дальше. Железная река уходила вниз, к Нижнему Подземью, к Приберову Отнорку, к войне, которая ещё не началась по-настоящему. А позади, в разрушенном горлышке, среди обломков стены и мёртвых дерро, три пленника в блестящих хитонах стояли в адамантиновых кандалах и смотрели в одну точку. Не друг на друга, не на стены, не на мертвецов. В одну точку — где-то далеко, глубоко, в направлении, куда шла колонна. И горлышко, которое ещё утром казалось грозной крепостью — теперь, со взорванной стеной, обрушенным карнизом и горами мёртвого камня — выглядело тем, чем было на самом деле. Первое горлышко. Только первое.

Глава 9. Голоса в темноте

Хронология: параллельно основной линии. Дни 2–4 похода. Рабские ярусы Отнорка и удар по пограничной крепости.

Имя — последняя роскошь прошлой жизни, которую отнимает рабство. Сначала у человека забирают свободу, затем привычки, затем право на собственный образ жизни, сна и повседневности, а после приходит черёд имени, потому что назвать себя — значит хотя бы в малом остаться собой. Она не помнила своего имени уже так давно, что сама мысль о нём казалась почти непривычной. Слишком многое было унесено тьмой, голодом, кровью и тем унизительным, тягучим однообразием рабской жизни, которое не просто калечит, а выедает из памяти самое хрупкое и самое ценное.

Когда-то, вероятно, имя у неё всё же было. В другой жизни — той, что теперь виделась не прошлым даже, а чужим, периодически вспоминаемым сном — было солнце, и все зелёное, живое, настоящее. Лучи, дробящиеся на тысячи бликов сквозь кроны деревьев. Были родные слова, запах листвы после дождя, мягкая земля под босыми ногами. Здесь не осталось почти ничего, кроме обрывков воспоминаний. Даже кличка, которой её наградили дерро, была не именем, а отсроченным приговором: зулкир, «тварь, которая ещё не сдохла». И надо признать, для мутантов это оказалось на редкость точным определением.

Она была дартиир, светлой эльфийкой, хотя от прежней светлости в ней сохранилось немногое. Кожа, некогда золотистая, стала цвета старого пергамента, пряди, которые ещё не вырвали, висели грязными сосульками, а глаза, когда-то, кажется, зелёные, выцвели до мутной болотной блеклости. Крепость дерро — или, вернее, то, что они с привычной самоуверенностью называли крепостью — была огромной древней каверной, вырубленной чьими-то нечеловеческими руками задолго до нынешних хозяев. Стены её покрывала чёрная слизь грибов-паразитов, пахнущая кислым железом и сладковатой гнилью. В первые годы плена от этой вони её выворачивало, теперь же она могла есть всё, что не убивало немедленно. К рабству, если уж говорить честно, привыкают не потому, что оно становится легче, а потому, что тело удивительно небрезгливо в средствах собственного выживания.

Рабов держали на нижнем ярусе, в длинных штольнях с низкими потолками, приковав за щиколотки к общей цепи. Людей было больше всего, затем шли дуэргары, потом гоблины, а она, единственная эльфийка, числилась не работницей даже, а диковиной, предметом жестокого и очень практичного интереса. В шахты её не отправляли. Шаманы дерро полагали, что кровь дартиир усиливает магию. Раз в несколько дней её уводили в ритуальную каверну, собирали кровь в каменные чаши, бормотали над ней свои косноязычные заклинания, а потом возвращали обратно, выдавали миску грибной каши и оставляли до следующего раза. Она давно перестала сопротивляться — не от смирения, а от ясного понимания, что иногда выживание заключается в непротивлении и терпении. А ошибались они лишь в одном, магии в ее крови почти не осталось. Дартиир были плохо приспособлены к жизни в Подземье.

Дни в плену почти не различались между собой. Каждый был зерцалом предыдущего. Пробуждение от холода. Перезвон цепей — конвоиры проходили вдоль штольни, пинками поднимая тех, кто не поднялся сам. Миска каши — грибная, всегда грибная, с привкусом слизи и чего-то едкого, от чего немели дёсны. Работа — для неё это означало не шахту, а верхний ярус: поднос воды шаманам, уборка ритуальных залов, иногда — перетаскивание тюков с чем-то тяжёлым и мёртвым, от чего пахло фекалиями, тленом и запекшейся кровью. Потом — снова штольня, снова цепь, снова темнота. И сон без сновидений, если получится. Чаще не получалось.

Другие рабы говорили мало. Люди — те, что ещё сохранили рассудок — иногда перешёптывались по ночам, делясь слухами о побеге, о каком-то тоннеле, ведущем к поверхности. Она слушала их и молчала. Когда-то она тоже пыталась сбежать. Трижды. Первый раз — в первый год плена, когда ещё помнила своё имя и верила, что лес ждёт её за бесконечной толщей камня. Второй — через много лет, когда конвоир задремал на посту и цепь оказалась закреплена слабее обычного. Третий… третьего раза она не помнила отчётливо, только боль и темноту, долгую темноту, и чьи-то руки, державшие её, пока она кричала. После третьего раза она перестала пытаться. Не потому, что надежда умерла, а потому, что надежда стала каким-то чужим, непонятным словом на языке, которого она больше не помнила. Но сегодня было иначе. Сегодня, когда шаманы увели её обратно в штольню и приковали к цепи, и тяжёлые шаги стихли за поворотом, и темнота сомкнулась привычным кольцом — она услышала голос. Не снаружи. Внутри. Он пришёл тихо, как прилив — сначала лёгкое давление в затылке, потом покалывание за глазами, потом… слова. Не слова, нет. Образы. Ощущения.

Что-то настойчивое и холодное, как вода горного ручья, вливающаяся в пересохшее русло. Оно не говорило — оно спрашивало, но не словами, а прикосновениями к самой ткани её сознания, щупая, пробуя, оценивая. Что ты? Она вздрогнула. Вокруг спали рабы — храп людей, бормотание гоблинов, тяжёлое дыхание дуэргаров. Никто не шевелился. Никто ничего не слышал. Что ты? — повторился вопрос, и на этот раз она ощутила его яснее: любопытство, холодное и бесстрастное, как взгляд учёного на подопытное существо. Без злобы, без жалости. Чистый интерес. Она попыталась ответить — не словами, а мысленно, как отвечают на прикосновение — отдёрнуться, закрыться, стать невидимой. Когда-то она умела ставить ментальный щит — все дартиир учились этому с детства, ибо мир был полон тварей, охотящихся на разум. Но щит давно рассыпался, съеденный годами плена, болью и отчаянием, и её попытка закрыться была похожа на попытку остановить речной поток узкой ладонью с тонкими пальцами. «Не бойся», — не сказал, а словно вложил в неё голос, и в этих не-словах было столько равнодушия к её страху, что стало ещё страшнее.

— Ты — маленькая. Ты — неинтересная. Но ты — слышишь. Это… редкость.

А потом голос ушёл. Просто ушёл, как будто его и не было, оставив после себя только головную боль и привкус чего-то чужого в мыслях — солёного, минерального, похожего на вкус подземной воды, которую набирали из колодцев крепости. Она лежала в темноте, прижав ладони к вискам, и пыталась дышать. Пыталась понять, что произошло. Пыталась вспомнить, было ли подобное раньше — и не вспомнила, но… Что-то было. Не голос, но ощущение присутствия, далёкого и тяжёлого, как грозовая туча за горизонтом. Оно появилось недавно — несколько дней назад? Декаду? Год? И росло, как растёт гриб-паразит, незаметно и неостановимо. Что-то пришло в крепость. Что-то, чего боялись даже шаманы.

Она знала это, потому что видела. Не тогда — раньше, когда её вели через верхний ярус к ритуальной каверне. Обычно конвоиры тащили её по одному и тому же маршруту — третья штольня, подъём, поворот налево, длинный коридор с факелами. Но в тот раз, несколько дней назад, третья штольня была перекрыта — обвал или ремонт, она не разобрала, и конвоиры повели её через четвёртую, через секцию, которую она раньше не видела. Там была дверь. Большая, металлическая, не похожая на грубую работу дерро. Гладкая, без ручек и петель, с единственным украшением — выпуклым символом в центре, похожим на глаз с четырьмя зрачками, расположенными крестом. Дверь была закрыта, и перед ней стояли два дерро-охранника, крупные, молчаливые и с пустыми глазами. Те самые глаза, которые она потом видела у трёх других дерро в блестящих хитонах, приходивших к шаманам и разговаривавших с ними так, как хозяин разговаривает со скотом. Шаманы, которых не боялся никто в крепости, перед этими тремя сжимались, мельчали и становились тише, очень осторожно выбирая слова. За этой дверью что-то было. Она не видела, что, но чувствовала — даже сквозь толстый металл, даже её истощённым, почти мёртвым внутренним чувством.

Холод. Ментальный, а не природный. Холод разума, настолько огромного, что рядом с ним её собственное сознание казалось искрой рядом с ледником. Конвоиры протащили её мимо двери за считанные секунды, грубо дёрнув цепь, но этих секунд хватило, чтобы холод вошёл в неё и остался. С тех пор она слышала. Сначала — просто давление на разум. Потом — шёпоты. И вот теперь — голос.

Трое в блестящих хитонах появились в крепости примерно тогда же, когда началось давление в голове. Она не могла назвать точной даты — в подземелье время измерялось не днями, а событиями, и разных событий в рабской жизни было немного. Но связь ощущалась. До их прихода крепость жила обычной для дерро жизнью: грязной, жестокой, хаотичной, но — понятной. Шаманы правили, воины подчинялись, рабы работали. Добытая руда уходила куда-то дальше к королю Приберу. После их прихода что-то сдвинулось. Она стала замечать странные мелочи. Конвоиры стали молчаливее. Побои — реже, но, когда случались, били сильнее, с какой-то скупой точностью, словно дозированно, без привычной злобы. Рабов стали водить к ритуальным залам чаще, и не только её — людей тоже, хотя раньше шаманы интересовались лишь эльфийской кровью. Потом — исчезновения. Трое мужчин из дальнего конца штольни, крепких, ещё не сломленных. Их увели однажды утром и не вернули. Цепи остались пустыми. Когда она спросила — взглядом, а не словами, потому что ей казалось, что она давно разучилась говорить — старый дуэргар, прикованный напротив, только покачал головой и прижал палец к губам. Потом забрали двух гоблинов. Потом — ещё троих людей. И каждый раз это были конвоиры с пустыми глазами. Каждый раз — молча. Каждый раз цепи оставались незанятыми, и в штольне становилось чуть просторнее и намного страшнее.

Утро — если в подземелье вообще можно говорить об утре — в этот раз ознаменовалось криком. Она проснулась от грохота — конвоиры бежали по штольне, звеня оружием и крича на своём гортанном, лающем языке. Рабы вжались в стены, привычно ожидая побоев, но конвоирам было не до них. Они пробежали мимо, не остановившись, и в их криках она разобрала одно слово, повторяемое снова и снова, с нарастающей паникой. Дроу. Идут дроу. Цепь дёрнулась — кто-то из людей, прикованных ближе к выходу из штольни, попытался встать, и его тут же сбил с ног пробегающий мимо дерро. Человек упал, хрипя, и затих. Остальные замерли. В темноте, в спёртом воздухе, насыщенном запахом грибной слизи, нечистот и немытых тел, висела тишина — та особенная тишина, которая наступает, когда все вокруг одновременно задерживают дыхание. Она тоже затаила дыхание. И в этой тишине вновь почувствовала его — далёкого, холодного, спокойного. Голос не вернулся, но его присутствие было здесь, неподвижное и внимательное, как у паука в центре паутины, наблюдающего за мелькающими мушками. Оно не боялось дроу. Оно их ждало.

Народы Подземья, если смотреть сверху — а сверху на них почти никогда не смотрят, — должны были бы казаться родственниками по несчастью. Одна для всех тьма, один камень, одни водяные жилы, грибные поля, страх перед обвалами и хищниками, вечная возня за проходы и рудные жилы. Но сходные условия не всегда рождают сходные нравы. Скорее оказалось наоборот. Чем теснее мир, тем яростнее разумные пестуют в себе отличия от соседей и ищут инаковость, за которую потом было бы удобно ненавидеть и воевать. Расовые черты ли тому виной, боги, древние обиды или просто тот самый условный полёт бабочки — не суть. Чуждости хватало с избытком. Дерро, в отличие от илитиири, были существами хаотичными, короткоживущими и чрезвычайно плодовитыми: насилие, рабство, смертельные разборки по поводу и без повода у них служили не отклонением от порядка, а самим извращенным способом организации сообщества. Растущая численность мутантов не успевала уравновешиваться даже высокой смертностью в недрах Хар'Олот, и потому соседям приходилось периодически смотреть на них не как на досадную помеху, а как на медленно расползающуюся заразу. Те же ороги, пожалуй, были бедой покрупнее, но дерро находились ближе и жили почти повсеместно — а близкая беда всегда кажется важнее далёкой, но более крупной.

Илитиири относились к ним примерно так же, как люди-риввил относятся к крысам в зернохранилище: не с ненавистью даже, а с хозяйской брезгливостью. С этой точки зрения уничтожение поселения для Лодиас выглядело не актом геноцида, а санитарной мерой — чудовищная логика, если смотреть с поверхности, и совершенно будничная, если родиться в Хар'Олот. Атакующая армия не собиралась объявлять войну, высылать предупредительные грамоты или искать красивый повод. Нужно было не дать дерро собраться, не дать укрепиться, не дать превратить хаотичную массу в настоящую силу. Тем более, исторически илитиири считали единственными по-настоящему достойными противниками дартиир. Прочие народы Подземья попадали в категорию неприятных обстоятельств, помех и расходного материала. Потому любые самые грязные приёмы ведения войны против дерро считались допустимыми. Если результат оказывался достигнут, значит все было сделано правильно.

Пока основные силы, ведомые разведчиками, приближались обходными и длинными путями, Кельрак успел нанести несколько диверсионных ударов по духу и устройству королевства Прибера, разрушая заставы и обрушивая тоннели снабжения. Второй важной целью похода, заслуживающей внимания, стала пограничная крепость, которую дерро возводили на пересечении нескольких подземных караванных троп.

В расширение высохшего русла подземной реки дерро согнали силы, сопоставимые по численности со всем корпусом илитиири, приданным для нападения. Бледные в видимом спектре и ярко полыхающие в тепловом — костры, как звёзды усеивали всё выглаженное за эоны водным потоком каменистое дно. Тут и там скальное основание было укрыто наносами и целыми барханами чёрного песка, насыщающего фон эманациями фаэрзресс. Дерро неплохо видели в темноте, особенно в подобных местах, имея странную мутацию, дополняющую обычное их темновидение способностью видеть и излучение фаэрзресс, потому не затрудняли себя лишний раз освещением. Лишь растущий покорёженный зуб крепости, замыкающей сходящиеся в пещере пути, был объят магическим свечением хаотичной магии этого народа. Помимо тысяч солдат, пространство вокруг усеивали ещё более многочисленные ауры строителей-дерро и их рабов, иных, занятых непонятными делами мутантов — настоящий городок. Чувствовалось, что король Прибер направил значительные силы для скорейшей изоляции данного пути и укрепления обороны против любой возможной агрессии. Поступил обоснованно, но несколько запоздал — армия илитиири пришла раньше, чем была достроена и должным образом зачарована крепость…

Кельрак прикрыл глаза и углубил магическое зрение — привычка, которую выработал за долгие годы в лаборатории Тазаонара, усилилась после возни с фаэрзресс. Каверна перед ним расцвела сложным невидимым спектром. Лей-линия, к которой присосался питающий нод дерро, тянулась тусклой жёлто-зелёной полосой через толщу скалы, щедро ветвясь у поверхности. Вокруг неё — знакомые зеленоватые прожилки фаэрзресс, те самые межпланарные истончения, о которых говорил Тазаонар. Здесь их было больше, чем в окрестностях че'иль Тагник'зур'с — густая сеть тончайших щелей, сквозь которые сочилось что-то, явно не принадлежащее этому миру. Рунные якоря крепости горели мутно-оранжевым, неровно, как угли, которые периодически забывали раздуть. Грубая работа, но со знанием принципа дуэргарской магии. Дерро расставили руны в узлах фаэрзресс, используя естественное излучение как усилитель. Любопытно. Те же руны, что он видел в горлышке, но иная конфигурация — не линейная, а концентрическая, повторяющая геометрию каверны и следующая принципам распределения эфира вокруг узла. Кто-то учил их. Или что-то.

Книга Полкотела, привычно прижатая ремнём к рёбрам, коротко толкнулась в чехле — не тревогой, а чем-то иным. Словно посылая запрос, обращённый не к нему. Как камертон, ищущий отклик — и на долю мгновения Кельраку почудилось, что отклик был. Не из крепости и не по лей-линиям. Откуда-то глубже из недр Хар’Олот, с направления, куда вёл Приберов Отнорок. Что-то далёкое, холодное, чужое — как эхо вздоха, долетевшее через толщу камня. Он моргнул, возвращая себе привычное зрение. Показалось? Наверное, показалось.

Подземье было не пещерой под миром, а целым ворохом миров, скомканных под общей каменной крышкой. Здесь рядом жили классическая эльфийская магия плетений, рунная упрямая и консервативная магия дуэргаров, шаманские договоры с духами орков, гоетия орогов, псионическая ворожба хаззак, пространственные искусства тех, кто предпочитал не оставлять после себя имён, и ещё дюжины способов сделать невозможное — если, конечно, удастся пережить результат собственных чар. Магия же дерро выросла из стихийно-рунного искусства дуэргаров, но была перемешана с шаманством, гоэтией и хаотическими эманациями так грубо, будто ребёнок месил глину с порохом в попытке добыть огонт. На первый взгляд всё это и правда напоминало дикое волшебство древности. Но только на первый. Сходство между ними было примерно, как между молнией в небе и искрой от плохо заточенного ножа.

И всё же без короткого пояснения здесь не обойтись. Маг, чародей и колдун могут почти одинаково эффективно сжечь врага огнём, и обожжённому, надо признать, от источника сил особой разницы не будет. Разница начинается раньше результата — в самом истоке применяемых силы. Не в школе, не в жесте, не в том, какие слова выкрикивает или шепчет заклинатель и насколько торжественно при этом морщит лоб. В том, откуда приходит энергия и кому она принадлежит в тот миг, когда становится заклинанием.

У всякого чарующего есть дар — врождённый, добытый, усиленный, вымоленный или украденный. Происхождение конечно многое меняет, но не сам факт возможности творить магию. Дар позволяет касаться тонких энергий, впитывать их, накапливать, иногда даже создавать. Почти всякая живая тварь носит в себе искру творения, но у большинства эта искра годится разве что согреть собственную душу перед смертью. У эльфов она сильнее, у некоторых людских народов — капризнее, у северных кочевников риввил порой почти незаметна, а в магократиях людей, напротив, её взращивают поколениями. Формально любой может стать творцом чар. Практически — мир полон существ, которым лучше не давать в руки даже свечу, а не то, что пламя истинной магии.

Колдун берёт силу взаймы. У бога, демона, духа, обитателя нави, у любого достаточно могучего существа, которому не жалко крохи собственной искры — или которое слишком хорошо знает цену таких крох, и охотно раздает их под процент и обязательства. Душа, служба, клятва, дело, кровь и жизнь потомков: плата бывает разной, но бесплатных даров такого рода в мироздании не существует. Колдуну дают источник силы и, нередко, готовые формы чар. Остаётся научиться не захлёбываться в чужой щедрости. Маг же — существо дисциплинированное. Он работает с магией системно: собственным ядром, запасами в тонком теле, внешними источниками, узлами силы, лей-линиями, чужими накопителями. И конечно, огромным багажом знаний и наработанными умениями. Когда запас сил иссякает, маг становится почти обычным разумным — умным, раздражённым и очень уязвимым. Потому маги и тянутся к источникам силы так же естественно, как риввил к воде. Потому и магов больше всего проживает в тех местах, где плотность эфирного поля или иных источников силы выше. Правда прогресс в развитии еще в далекой древности позволил сильнейшим магическим традициям создавать источники магии там, где им надобно. Так, например, появились кристаллы мифалей.

Фаэрны илитиири, при всей своей гордости, оставались магами именно такого рода: сильнее большинства человеческих, лучше обучены, но всё же также зависящие от ядра, запруд тонкого тела и внешних источников. Они могли обходиться собственными запасами там, где большинство магов риввил уже валились бы без чувств, но и их сила имела предел и дно. Растратив запас, маг не становился беспомощным, конечно — ум, опыт и артефакты никуда не девались — однако львиная доля опасности уходила вместе с последней каплей сил. Потому, как ранее и было сказано, вокруг узлов силы вырастали школы, башни и города, а маги тянулись к ним так же естественно, как живые тянутся к воде.

Чародей рождается и живет несколько иначе, с изначально переполненной чашей волшебных сил. Там, где маг годами наращивает мощь и учится беречь каждую каплю, чародей пытается не захлебнуться тем, что дано сразу. Магия для него не чудо и не инструмент, а часть самого себя — как кровь, дыхание, или дурной характер. Источник Кельрака, к несчастью окружающих и к его собственному сомнительному счастью, производил не просто сильную энергию, а грубую магию: первичную, убийственную для живого, преломляющуюся потом во всё остальное. Что-то такое, чтобы было нормальным на заре зараждения миров, но сейчас скорее удел преданий, чем обыденность. Как свет звезды несёт тепло, видимый блеск, невидимое излучение и смерть для того, кто подошёл слишком близко, так и его сила несла в себе множество возможных будущих форм. Учёные маги считали её проявлением первичного Хаоса творения. Кельрак предпочитал не спорить с учёными, когда у тех имелось удобное название для того, что иначе приходилось бы долго и скучно объяснять окружающим. Просто удобный термин.

Так вот, если возвращаться к недостроенной крепости и дерро, за которыми сейчас украдкой наблюдал чародей, то их магия была сходна лишь в названии. Чародей повелевал хаотичной, не способной существовать нормально в нави энергией для создания чар. Дерро-гибриды с помощью рун и стихии пытались обуздать силы фаэрзресс, подчинить его своей воле. Они построили свою крепость в зоне умеренно насыщенного нода, узла подземных магических рек, где их рунная магия и слабое стихийное волшебство были бы максимально эффективны. Маги илитиири считали, что дерро ходят по тонкой веточке над бездной, заигрывая с излучением Хар’Олот. Их попытки привнести стихийный хаос и контролировать его своими суррогатными рунами, чтобы он выполнял полезную работу, конечно, были не всегда безуспешны, но чрезвычайно опасны.

Чем всё сказанное было важно для эльфа? Он был изрядно изворотливым и по-своему гениальным творцом, легко находя узкую скважину в непреодолимом барьере. Так и здесь, изученные ранее история магических искусств, приёмы их применения и особенности рас Хар'Олот позволили ему использовать свои силы для диверсии с максимальным эффектом. Он был конечно очень сильным чародеем, одарённым, но не архимагом отнюдь — и победить такую армаду в одиночку вряд ли бы смог. Его боевые чары могли бы, конечно, поразить несколько сотен, а может быть и тысячу дерро, но далеко не всех. Потому он поступил иначе, согласно одному из своих заранее продуманных планов. Полукровка замысловатым жестом отдал приказ расположившемуся неподалёку командиру воинов-разведчиков, после чего отряд затаившихся илитиири, двигаясь слаженно, как единый организм, отступил обратно вглубь пещер. Чародея интересовала небольшая полукруглая пещера, отмеченная ранее — совсем рядом с её куполом в толще скал проходила одна из подземных магических линий.

Илитиири, полукругом расположившиеся вдоль одной из стен со скрытым любопытством наблюдали, как полукровка-фаэрн принялся творить свою странную магию. Черноволосый эльф сначала некоторое время простоял в центре пещеры, периодически поворачиваясь и будто бы наблюдая видимые ему одному процессы через смеженные веки. И лишь когда отыскал что-то нужное, началось видимое лишь для магического зрения действо. Тонкие длинные пальцы раскинутых в стороны рук выпустили десятки разноцветных нитей энергии, они мгновенно вонзились в разные точки пещеры, переплетая пространство настоящей паутиной. Но то было лишь самое начало, мгновением спустя нити начали двоиться, троиться, множиться, жить своей жизнью, скручиваясь коконами, паутинными кружевами, собираться в спирали — пока в этом хаосе не стало невозможным вообще что-либо разобрать. Потом эльф как-то хитро выкрутил руки, трудно уловимым движением собирая витающие в воздухе нити. Повинуясь жестам, узоры комкались, сворачивались, пока в руках чародея не осталось два пульсирующих разноцветных пучка, с тянущимися вовне единичными толстыми нитями энергии. В завершение он свёл ладони, словно вылепляя что-то, и бросил получившийся комок чар-образов и нитей фаерз'ундус себе под ноги.

Джаббук-саргтлин Илмаун, рождённый шебали, вряд ли хорошо разбирался в теории магии, умеючи пользуясь лишь отточенными приёмами десятка простых воздействий и парой заклинаний, но даже он своим куцым даром ощущал мощь произведённого чародеем. В одно мгновение комок сложного заклинания расплылся безобразной кляксой, почти достигнув сапог слегка напуганных воинов, чтобы секундой спустя превратиться в многомерную магическую печать — сотни линий и знаков, выплавленные в камне, лишь дополняли видимую сложнейшую и постоянно находящуюся в движении конструкцию. Огромная помпа энергии, как присосавшийся вампир принялась опустошать проходившую рядом линию, вливая в конструкцию всё больше и больше энергии. Кельрак был очень доволен собой. То, что не смогли бы оценить в полной мере замершие воины, было не просто заклинанием — то являлось вершиной совмещения нескольких разных подходов к магии, доступных чародею. Настоящий комплексный магический конструкт, состоящий из чар, плетений-фаерз'ундус, рун, печатей и геометрической магии.

В ожидании, пока конструкт накопит достаточно энергии, Кельрак позволил себе мгновение — всего одно — для мысли, не связанной с магией. Он вспомнил книгу Полкотела, лежавшую во внутреннем кармане мантии. Трактат о пространственной магии, написанный на языке, старшем, чем любая из эльфийских рас. Половину он ещё не прочёл. Если то, что он уже понял из прочитанного, было верно, то границы между планами — не стены, а мембраны, и при достаточном давлении они прогибаются. Интересно, подумал он отстранённо, знает ли Куавитра об этом? Знает ли Тазаонар? И — третья мысль, холодная и деловитая — есть ли связь между той книгой и тем, что Синаэ видела в своём пророчестве? Мысль оборвалась — конструкт вышел на расчётную мощность, и отвлекаться стало невозможно.

Согласно задуманному, полукровка хотел минимизировать роль приданого корпуса. Испытание должно было быть пройдено так, чтобы ни один из Круга не смел сомневаться в его праве. Сложный ритуал, самое верное название для происходящего, подходил к концу. Из уст чародея полилась странная и непонятная для воинов-илитиири речь, слишком мелодичная, похожая на песню. Даже если бы они владели речью дартиир, как можно было бы подумать, то вряд ли смогли бы понять хоть что-то кроме отдельных слов — то была речь не эльфийская, а куда более древняя.

— Миталь'Олот, — наконец произнёс подготовившийся чародей, и от этих Имён, не названий ныне, мир чуть вздрогнул. — Белбау унс'аа йорн.

Илмаун был опытным воином, и чутьё опасности выручало его не раз ранее, но не сейчас. Когда чародей произнёс последние свои слова, илитиири понял, что оглох. Он попытался было бежать из пещеры, но вспышка магических энергий поглотила всё вокруг, ослепив и дезориентировав всю его пятёрку. Пришёл в себя он от чувства опустошённости — куцые магические резервы, как и физические силы улетучились без следа, сам он привалился к обломку скалы и тяжело дышал. В фокусе чародейского действия творилось трудновообразимое и совершенно неописуемое, будто бы в границах магического ритуала бушевал первородный хаос. Так продолжалось достаточно долго, Илмаун, как и его воины успели перевести силы и даже отступить в каменный коридор. Лишь сам командир украдкой наблюдал за кипящей магией.

Когда чуть успокоилось буйство энергии и полукровка вновь смог осознавать окружающее, от созданной конструкции не осталось почти ничего — лишь несколько толстенных жгутов тьмы и противоборствующие им потоки света замысловатыми кольцами окружали чародея, а пол усеивали отдельные, полыхающие грубой магией руны. Он сначала растерялся, оглядываясь — не такого результата ожидал. Стены и потолок потекли, будто восковая свеча, пятёрка воинов-саргтлин в прожжённых одеждах пряталась у одного из входов, чуть живые. Но уже миг спустя чародей поймал то слабо уловимое нечто, зудящее на границе восприятия — его ядро, пылающее во всю свою мощь силой грубой магии, сейчас было стиснуто сложным переплетением-вязью непонятных знаков, мгновенно пропадающих из памяти.

И знаки эти жили, питаемые борьбой льющихся в них с нескольких сторон потоков Света и Тьмы. Изначальные силы не могли одолеть друг друга — да, похоже, и не нуждались в победе: хрупкий баланс подобного противостояния был бы понятен даже ученику. Зато итог их борьбы чародей ощутил сразу же, стоило только задуматься о разработанных ранее чарах — сложные образы, удержать которые разом ранее в уме он не мог, с лёгкостью уместились ныне в его мыслях, так и прося наполнить их силой. Ворох замыслов тут же закружился в голове, ум стал как отточенный нож отсекать глупое и бесперспективное, вычленять важное и возможное. В памяти раскинулись сразу сотни страниц прочитанных ранее фэрз'ол. Именно сейчас он в полной мере осознал — если это могущество именно то, чего он может достигнуть — он обязательно получит своё, заплатив почти любую цену.

Но это потом. Сейчас же он мог лишь использовать кратковременный эффект себе на пользу, ведь находясь в фокусе ритуала, ему становились подвластны более могучие чары. Покинуть пещеру он не мог — ритуал бы сразу развеялся, лишая заёмных сил. Да и силы эти не будут принадлежать ему вечно. Одни лишь чары способно выдержать сформированное ритуалом изменение ядра, не более. Следовало спешить.

— Пятеро дерро, срочно, — бросил коротко полукровка. И прекрасно обученные, не привыкшие задавать ненужные вопросы во время войны воины растворились во тьме переходов, оставив лишь одного на страже.

Сам же чародей не тратил времени попусту, сотворяя самые сложные чары в своей жизни, которые и мысленно представить ранее не смог бы. В иллюзорной, воображаемой сфере его ладоней сейчас плелись энергии, доступные только старшим магистрам и архимагам. Чистое чародейство сейчас, без уловок. Идею он уволок из фэрз'ол древних прародителей, из редкого тома тёмной, не солнечной магии. Заклинание было невообразимо сложным, занимало несколько сотен заколдованных страниц, и ранее Кельрак с трудом мог представить себе величину ума фаэрна, потребную для его воплощения. Сейчас же длинные описания, многостраничные формулы и сложносоставные графики казались несомненно сложными, но не более, а обманный ритуал на короткое время сделал его лучше, чем он обыкновенно был. Более не отвлекаясь, чародей перенёс своё внимание и фокус чар на удерживаемых пленников. Оставался последний шаг, и он его совершил — отпустив тяжкий груз могучих чар на волю. Срабатывание подобной магии не может не затрагивать явный и неявный миры — слишком большая мощь в них кроется. Так и сейчас, спущенные с курка силы всколыхнули волной всё вокруг — Илмаун мог бы поклясться в том, что видел частую рябь и то, как волновалось лезвие его сабли.

Одновременно прекративший своё действие ритуал наложился на изменяющие чары, возвещая всему окрестному Хар'Олот о выпущенных на свободу силах. Пленники вряд ли успели поймать момент собственной гибели, а посмертие им более не грозило. Сотворённое полукровкой было бы подвергнуто анафеме в большей части царств риввил, ведь чары изменяли не только и даже не столько плоть. Серокожие мужчины, явные воины, сильные, крупнее своих обычных соплеменников, они разом растаяли, как восковые свечи, оставив висеть в воздухе оплавленные комки плоти. Лишь на мгновение, чтобы после, за неуловимый миг исторгнуть из себя пять абсолютно одинаковых фигур. Пять черноволосых, высоких эльфов, закованных в идентичную до мельчайших деталей зачарованную броню из адамантина, кожи и тканей, с жезлами на поясах, кольцами на перстах, увенчанные боевыми венцами. Их золотые глаза пристально смотрели на запыхавшегося от сотворённого и явно пребывающего в предобморочном состоянии оригинала. Их сила была и ощущалась неразрывно. Дубли были созданы. Не обычные минутные тени, какие чародей мог вытолкнуть в бою, а тяжёлые ритуальные копии — с собственными костяными маяками, с запасом заёмной силы и сроком жизни, измеряемым не ударами сердца, а днями, пока их держали фаэрзресс, воля оригинала и смерть пятерых дерро. Ведь то, что непосильно одному, могут сделать шестеро.

Ни один из новорождённых не задал вопросов. Это, пожалуй, и было самым жутким. Они не были безвольными марионетками и вместе с тем не нуждались в объяснениях — каждый словно уже знал, зачем возник. Кельрак с трудом выпрямился, вытер кровь с губы и коротко, почти по-военному, распорядился:

— Один — к Дилаэлю, держишь его на связи с мриггами. Двое — на башни. Вы двое — со мной.

Пятеро одинаковых эльфов качнулись в знак согласия. Ни один не произнёс ни слова. Илмаун, который повидал и некромантию, и ритуалы Тени, и существ, собранных из чужих костей, вдруг ощутил по-настоящему пробирающий холод. Потому что перед ним были не твари и не духи. Перед ним были пять вариантов одного и того же опасного чародея.

Дилаэль ку'Барригим понял всё быстрее остальных. Пока живые приходили в себя, он уже перестраивал штурм, переставляя на камне значки так, будто появление пяти копий Кельрака с самого начала входило в его план.

— Первая волна — снова в лоб, — сказал он ровно. — Пусть они считают, что мы глупые и упрямые.

— Вторая? — спросил Илмаун.

— Вторая начнет только тогда, когда упадут башни, — ответил за Дилаэля один из дублей. Голос у него был точь-в-точь кельраков, только суше, будто из него вынули всё лишнее — сомнение, раздражение, усталость, эмоции… Дилаэль смерил копию коротким взглядом, но уточнять ничего не стал.

— Мригги по моему сигналу. Илмаун, удерживай левый фланг. И будь особенно внимателен, чтобы без лишних глупых жертв на этот раз.

Пока саргтлин собирали строй, двое дублей уже исчезли с глаз. Не ушли — именно исчезли, размазав силу по воздуху так, словно темнота проглотила их без следа. Третий остался в ставке Дилаэля, неподвижный, как вколоченный в камень клинок. От него к шести мриггам тянулось едва уловимое напряжение — не нить даже, а что-то вроде ментального посыла, которым чародей вплелся в управляющие мриггами арканы. Илмаун только теперь понял, что задумал полукровка. Чародей смог разделить не только тело, но и разум, и даже смог наделить дубли собственным запасом сил. Сложная магия, которая позволила ему разделить и собственное присутствие на поле боя. Быть везде, что любому противнику будет казаться просто невозможным.

Штурм начался почти рутинно, словно по учебнику. Четыре сотни драугров снова выступили строем в высохшем русле, двигаясь сплошной тёмной массой, прикрывая друг друга щитами и телами. Дерро на недостроенных бастионах радостно взревели, решив, что дроу по тупости либо гордыне повторяют уже известный прошлый манёвр. С башен ударили баллисты, заговорили шаманы и завыли прирученные духи, и воздух сразу заполнился огнём, кислотой, каменной крошкой. В этот раз дерро били куда точнее, а шаманы оказались более умелыми. Их командиры уже знали, куда придётся основной натиск, и стянули туда шаманов и их учеников. Именно этого Дилаэль от дерро и ожидал.

Внезапно левая сторожевая башня вспухла чёрным светом изнутри. Не снаружи — из самого камня, расходясь трещинами и швами по линиям силы, предназначенным для течения фаэрзресс. На миг вся её поверхность покрылась сетью светящихся линий, а потом верхняя площадка просто исчезла, будто кто-то сорвал у сооружения зубами вершину. Илмаун увидел мелькнувшую в обломках фигуру дубля — тот стоял среди разлетающихся камней, подняв руку, и Терновый Шип в его пальцах светился гнилостно-зелёным. Внизу полыхнули вторичные разрывы, когда рунные накопители не выдержали перегрузок и разрушения защитных формаций, и башня начала оседать сама на себя.

Правая оказалась разрушена почти сразу следом — только по-другому. Там дубль не ломал плетения, а обернул их против собственных создателей. По внешнему карнизу прошла волна тяжести, такая плотная, что дерровские расчёты попадали ничком, будто на них разом навалили каменный свод. Баллиста, уже снаряженная к выстрелу, сорвалась с основания и, перевернувшись в воздухе, унесла с собой троих прислужников. Следом просела опорная ферма недостроенной галереи. Кран, тащивший наверх блоки, сложился, как травинка. И вместе с ним вниз пошёл весь правый угол укрепления.

Дерро закричали — впервые за весь бой не яростно, а растерянно. Их сила была не в дисциплине, а в числе и привычке давить напором, грызть камень и закидывать своей изуверской яростью противника, пока тот не сдастся. Когда возведенный шаманами камень их предал, они на мгновение потеряли темп. Всего на мгновение, но Дилаэлю хватило и этого.

— Сейчас, — скомандовал он.

И подчиняясь прямому управлению дубля, мригги рванули вперёд. Шесть чудовищ, слепленных из Тьмы, костей и личной силы Яролила, проскользнули мимо драугров с жуткой бесшумной грацией. Там, где они касались металла доспехов, железо белело и текло. Там, где цеплялись когтями за камень, на поверхности оставались длинные чёрные шрамы, как будто сам материал потек воском, а то и вовсе забыл, что обязан быть твёрдым. Третий дубль, всё это время стоявший рядом с Дилаэлем, поднял голову и сделал короткое движение кистью. Илмаун не понял, что именно он сделал, заметил только результат: над внутренним двором укрепления, там, где дерровские шаманы пытались собрать резерв для контрудара, воздух уплотнился и обрушился вниз гигантским прессом. Не заклинание из известной школы, не аркан, не привычное давление Тьмы — что-то иное, грубое, прямое, слишком тяжёлое для живой плоти. Что-то похожее скорее на магию великана, а не арканы илитиири. Дерро оказались раздавлены чудовищным ударом, а два каменных голема треснули и рассыпались обломками, будто бы были сделаны из песка и известки, а не крепкого камня.

Тем временем ниже по руслу, за крайними кострами строителей, вспыхнуло от края до края пещеры чёрно-алое зарево. Значит, оригинал и двое оставшихся дублей ушли к тыловым лагерям. Илмаун не видел, что именно там творилось, и не слышал точно — всё перекрывал гул сражения, но почувствовал глухой удар, от которого содрогнулся весь каменный амфитеатр высохшего русла. Часть дерро оглянулась назад, и этого оказалось достаточно, чтобы строй развалился ещё сильнее. Кельрак, как и обещал, воевал словно сам по себе был целой армией.

Илмаун одним из первых перемахнул через пролом. За ним безудержной лавиной рванули живые саргтлин. Драугры уже ввязались в бой внутри и теснили растерявшихся дерро к полузавершённой центральной башне — тому самому зубу крепости, который ещё утром торчал над руслом вызывающе и нагло. Теперь над ним завис один из дублей. Маленькая фигурка на такой высоте, мелочь в подобном сражении и всё же невозможно заметный для любого. Он не размахивал руками, не читал формул. Просто положил ладонь на камень, и вспыхнувшее черное пламя охватило половину недостроенной башни. Горело не снаружи, а внутри — моментально разрушая перекрытия, скрепы и подпоры. Башня тяжко вздохнула и тут же села. Именно так это выглядело: не взорвалась, не рухнула, а села, будто у великана внезапно подкосились ноги. Верхняя часть ушла вниз, переломив перекрытия, поволокла за собой лестницы, мостки, баллисты, шаманов и десятки ещё живых защитников. Удар от обвала прокатился по всему недостроенному фронту, и то, что держалось наспех, с расчётом на завтра, а не на сегодня, посыпалось следом. Правая галерея сломалась окончательно. Внутренняя стена раскололась на три неровных сегмента. Плац превратился в груду щебня, металла и тел.

После этого бой закончился, хотя оружие все ещё звенело какое-то время по инерции. Дерро, как и все жители Подземья, умели драться яростно. Умирали они ещё яростнее. Но крепость перестала быть крепостью в тот миг, когда потеряла башни и присутствие духа у защитников. Дилаэль вошёл внутрь не как безумец, прорвавшийся к победе только благодаря удаче, а как целитель, которому наконец открыли поражённый болезнью участок тела, и он нанес скальпелем один точный и выверенный удар. Он отдавал приказы спокойно, разделяя пространство на секторы, добивая узлы сопротивления, перекрывая штольни и пути отхода. Илмаун успел поймать себя на странной мысли: если бы не дубль у плеча командира, он бы не решился предугадать исход сражения. Он верил в Дилаэля, но бой не был бы таким стремительным и успешным без мощи магии черноволосого полукровки.

К тому времени, когда последние защитники были зажаты у южного прохода, двое дублей стали почти полностью прозрачными. Один всё ещё держался на карнизе, окружённый обломками и гарью, второй стоял среди разорванных рунных скрепов и казался вырезанным или слепленным из дыма. Они не праздновали победу и не оглядывались на драугров и саргтлин. Не было в них ни ликования, ни усталости — только неумолимость приказа, как у бездушной машины. Третий — тот, что был с Дилаэлем — повернул голову в сторону нижнего русла, словно услышал неуловимый обычным слухом приказ, и коротко произнёс:

— Дальше.

Дилаэль кивнул, будто разговаривал не с чудом запретной магии, а с обычным офицером.

— Здесь я закончу. Передай оригиналу, что дальнейший путь открыт.

Спустя четверть часа пограничная крепость перестала существовать как рубеж обороны королевства Прибера. Ещё через десяток часов её мёртвые защитники уже шли в общей массе драугров, а живые саргтлин собирали трофеи и добивали раненых. А где-то дальше, за поворотами высохшего русла, в темноте уже билось другое пламя, пожирая отступающие силы дерро — значит, Кельрак со своими двумя тенями продолжал войну, пока король Прибер только начинал понимать, что к нему пришла не армия. К нему пришёл приговор.

Глава 10. Серые Черти

Хронология: параллельно основной линии. Дни 1–3 похода. Падение «Вирма».

Есть корабли, которые умудряются пережить своих капитанов, и есть капитаны, чьё тело так привыкает к судну, что начинает испытывать боль вместе с кораблем. «Вирм» умирал, и Маята чувствовала это именно так — не умом даже, а телом, тем особым, почти морским чутьём, которое приходит после долгих лет на палубе, когда судно перестаёт быть вещью и становится продолжением собственных костей. Корабль ещё держался в воздухе, ещё упрямо тянул вперёд, но каждая вибрация корпуса, каждый отчаянный рывок рулевого рычага и дрожь питающих кристаллов, каждый скрип в силовом наборе твердили одно и то же с той природной безжалостной ясностью, свойственной только неожиданным катаклизмам — долго так продолжаться не будет.

Кормовой баллон, который в подземных переходах заменял привычный морской парус, был изодран в клочья и бесполезно хлопал на магическом ветру, а кристалл, венчающий рулевой рычаг, мигал красным с той нехорошей настойчивостью, после которой разумные капитаны обычно начинают молиться, а глупцы — орать и пытаться обернуть вспять неумолимую трагедию. Маята, разумеется, принадлежала ко второй породе и никогда особенно этого не стыдилась. Она рявкнула что-то неописуемо нецензурное рулевому дуэргару по кличке Гвоздь так, что тот побледнел до синевы, навалилась на рычаг всем телом и характером и, кажется, одним этим удержала «Вирм» от немедленной гибели об острые скалы.

Внизу под брюхом корабля проносились зубчатые каменные гребни, справа в темноте рвались искры от заклинаний, а позади полыхал преследователь — дерровская баржа, уродливая и косая, державшаяся в воздухе, казалось, не столько магией, сколько тупым упорством своих хозяев. Обстановка, и без того не блестящая, имела неприятную склонность становиться ещё хуже всякий раз, когда Маята успевала подумать, будто хуже уже некуда.

Маята Витретин, капитан «Вирма», командир Серых Чертей — тридцати двух наёмников самых разных кровей, лучших, по их собственному небезосновательному мнению, бойцов южных переходов окрестностей побережья Вильямора, — была полуэльфийкой. В её лице две линии крови не смешались мирно, а упрямо спорили промеж собой: человеческая придавала чертам резкость, скорость и привычку отвечать прежде, чем собеседник договорит, а сероэльфийская — ту особенную прохладу, свойственную эльфам, из-за которой ее часто считали излишне высокомерной. В целом, подобное смешение привело к тому, что Маята казалась неприятным большинству людей эльфов одновременно. Невысокая, жилистая, смуглая, с коротко стриженными чёрными волосами и шрамом поперёк левой скулы, она выглядела лет на тридцать, хотя самой ей шёл уже восьмой десяток — почти детство по меркам народа, среди которого она выросла, но глубокая старость для большинства людей. Подземье, правда, мало интересуется чужими календарями: оно старит не годами, а вехами на пути. Родилась она на поверхности, в прибрежном поселении под властью Датир, росла среди серых эльфов, потом сбежала, прибилась к наёмникам, выжила, поднялась среди наемников и возглавила спустя годы свой отряд. Обычная история для тех, кто живёт быстро и собирается умереть молодым. Маята, впрочем, с последней частью истории решительно не соглашалась, надеясь подольше покоптить подлунный мир.

Серые Черти были её семьёй — не той, что достаётся с кровью и вбивается кулаком старших родственников, а той единственной, которую только можно выбрать самому и потому приходится затем беречь особенно яростно. Тридцать два бойца, среди которых были и люди, и дуэргары, пара орков, что вообще дикость, карлица-алхимик, полуэльфийка-чародейка и ещё несколько существ, чьи родословные разумнее было обсуждать за закрытой дверью трактира, за плотно накрытым столом и при полном кошельке звонких монет. Каждого Маята знала по имени, по привычкам, по тому, как он спит, ест, врёт и держит удар. Знала, кто храпит, кто разговаривает во сне, кто прячет под тюфяком фляжку, а кто делает вид, будто фляжка сама прячется под его тюфяк уже третий месяц подряд. Командовала ими три года — для наёмного отряда короткий вздох, а для Подземья почти целая вечность среди наемников. Из магов за волшебство отвечала Рита, потому что сама Маята вела отряд в бой, потому что свой дар так и не развила настолько, чтобы доверить ему чужие жизни.

Контракт, который привёл их сюда, был простым: доставить груз из порта Кхатт через нижние переходы к выходу на восточное побережье. Шесть дней полёта, стандартный маршрут, привычная тройная ставка за опасность Подземья. Конечно же контрабанда. Только никто не предупредил, что в переходах рыщут корабли высоких эльфов. Никто не упомянул, что дерро перекрыли половину подземных путей баррикадами. И уж точно никто — совсем никто — не сказал, что где-то внизу, в глубинах, которые не обозначены ни на одной карте, идёт война, и фрейтеры эльфов кружат в танцах битвы с многочисленными баржами дерро. Что вынудило высоких сунуться под землю?

Высоких они встретили на третий день пути. Два фрейтера под белыми вымпелами выскочили из-за скального выступа, как хищники из засады. «Вирм» оказался быстрее — развернулся, ушёл в каньон, потерял преследователей на два часа. Потом — бой. Короткий, злой. Стрелы и магия ветра с одной стороны, арбалеты и ругань — с другой. Маята в том бою едва не потеряла корабль и точно потеряла почти весь груз: ящики пришлось выбросить за борт, чтобы облегчить полет и наконец оторваться. Заказчик теперь точно будет в ярости. Если они вообще доберутся до заказчика. Потом были дерро. Они сидели в каждой щели, за каждым поворотом, в каждой пещере, как грибы после дождя. Мелкие, серокожие, с непропорционально большими головами и горящими безумием глазами. По одному — жалкие. По двадцать — неприятные.

А когда их сотня, и у них баржа с баллистами и шаман — это уже проблема совершенно иного масштаба.

— Дуга! На корму, живо! И прихвати топор — с ним ты, по крайней мере, выглядишь убедительнее!

Из трюмного люка, как пробка из бутылки, вылетел здоровенный — нет, огромный — нечеловек. Дуга Дуболом, он же Дуга Безмозглый, он же «а, этот», как называли его в портовых тавернах, был ростом с некрупного холмового огра и шириной с хороший дверной проём. Лысый, бородатый, с руками, похожими на окорока, он держал в правой ладони двуручный топор — в его лапище тот казался игрушечным — а в левой сжимал башенный щит, похожий на замковые врата. Дуга числился дварфом. Да-да, по отцу, по ремесленным привычкам и по редкой способности смотреть на любого кабацкого драчуна так, будто тот нассал ему в пиво. С первого взгляда в это верили не все. Слишком высок для дварфа, говорили одни. Слишком спокоен для дварфа, которому только что сообщили о подобном святотатстве, уточняли другие. И то и другое было несправедливо, потому что рост Дуги достался от матери-великанши, а ум он прятал за невозмутимым выражением лица, будто игрок, который держит козырь в рукаве и не собирается показывать его раньше времени. Двести семьдесят лет жизни, из которых двести — на войне, на корабле или в кабаке, дали ему ту спокойную уверенность, которую молодые принимают за тупость, а умные и опытные опасаются.

В Серых Чертях Дуга служил боцманом и вторым помощником — должности, которые в его исполнении сводились к двум действиям: пугать врагов и воодушевлять команду. Маята наняла его в Кхатте, на том же рынке, где нашла Нинну. Дварф сидел в таверне, пил третью бочку эля и молча наблюдал, как четверо матросов пытаются ограбить пьяного гнома. Когда один из матросов достал нож, Дуга встал. Просто встал — даже не дотянулся до топора. Матросы разбежались так поспешно, будто вспомнили, что дома оставили незапертую дверь. Маята села напротив и сказала: «Мне нужен кто-то, кто умеет вставать также уверенно, как ты». Дуга допил эль, вытер бороду и ответил: «Годится». С тех пор он вставал всякий раз, когда нужно было решить проблему. Спокойно, неторопливо, с топором или кулаками, по возможности, жуя что-нибудь.

— Да, капитан?

— Баллиста сдохла. Мне нужно прихлопнуть шамана раньше, чем он подожжёт нас ещё раз.

— Из баллисты я стреляю плохо.

— Зато заряжаешь быстро! Действуй!

Дуга пожал плечами — жест, от которого казалось, что хрустнули доски палубы — и потопал к корме. Маята проводила его взглядом, прикинула расстояние до преследователя и выругалась длинно, витиевато, и на трёх языках. «Вирм» был быстрым, но раненым. Баржа дерро — медленной, но целой. На открытом пространстве тоннелей они бы оторвались за час. В каньоне, где манёвр ограничен стенами, сталагмитами и потолком, преимущество в скорости таяло. Ещё один огненный дух — и левитационные чары сдохнут окончательно.

— Рита! Щит на корму, если можешь! Рита, щит!

— Не могу, — сквозь зубы ответила Рита, не отвлекаясь. — Фаэрзресс рвёт плетения.

Плетение расползалось. Фаэрзресс — проклятое дыхание глубин, превращающее аккуратную аркану в игру в кости с шулером — здесь была слишком плотной для нормальной магии. Рита, при всём её таланте, не могла удержать кормовой щит. Тот вспыхивал, дрожал и гас, как свеча на сквозняке. Светлые волосы, острые уши, черты мягче, чем у чистокровных эльфов. Она появилась у Серых Чертей два года назад — без денег, без рекомендаций, с обожжёнными руками и взглядом человека, который бежит не от голода и не от долга, а от чего-то, имеющего конкретное имя. Маята не спрашивала. В Подземье вопрос «откуда ты бежишь?» задают только дураки и сборщики долгов, а умные спрашивают другое: «что ты умеешь?» Рита умела достаточно много по меркам обычных волшебников ее возраста. Она могла одинаково ловко плести арканы четвёртого круга одной рукой, читать на дюжине языков, варить противоядия из грибов и — что важнее всего — не умирать там, где более благоразумные существа давно бы сочли смерть достойным выходом из безвыходной ситуации.

Баллиста на корме загрохотала — Дуга, видимо, разобрался с механизмом. Болт — здоровенная стальная дура длиной в два локтя — ушёл в сторону баржи и пропал в темноте. Промах.

— Левее, Дуга!

— Я заряжаю, Маята. Целиться — твоя работа.

Второй болт ударил в борт баржи, пробив доску и застряв. Третий — попал в шамана. Вернее, попал в духа огня, которого шаман как раз готовил к броску. Дух, пронзённый стальным болтом, вспыхнул неконтролируемо, опалив яркой вспышкой и шамана, и нос баржи. Дерро завизжали — высокий, пронзительный визг, от которого заложило уши.

— Есть!

Но было поздно. Последний огненный дух, уже выпущенный, влетел в левый борт «Вирма» как раз в том месте, где мерцала вязь левитационных рун. Маята почувствовала момент смерти — не своей, а корабля. Короткая дрожь, потом крен, потом — тишина. Руны погасли. Левая сторона «Вирма» провалилась, и корабль, накренившись на полкорпуса, начал падать.

— Все держитесь! — успела крикнуть Маята, вцепившись в мачту.

Удар. Скрежет дерева о камень, треск ломающихся шпангоутов, звон разбивающихся кристаллов. «Вирм» влетел в дно каньона под углом, пропахал борозду в чёрном песке, подпрыгнул, перевернулся, протащился ещё пару десятков ярдов и замер, задрав разбитый киль к потолку пещеры. Тишина. Потом — стоны, кашель, ругань. Маята разжала пальцы, которыми вцепилась в обломок мачты, и обнаружила, что висит вниз головой, запутавшись ногой в такелаже. Внизу — чёрный песок и грибной свет. Крови нет. Кости целы, кажется. Голова гудит, но это нормально.

— Перекличка! — прохрипела она. — Все живые — голос!

Голоса. Один, три, семь, двенадцать… Из тридцати двух Чертей откликнулись девятнадцать. Остальные — мертвы, без сознания или завалены обломками. Дуга, разумеется, откликнулся первым — он стоял посреди обломков абсолютно целый, всё ещё с топором, хотя лепёшку потерял. Маята высвободила ногу, спрыгнула на песок и тут же скривилась — вывихнутое плечо отозвалось болью, от которой потемнело в глазах. Она сжала зубы и огляделась, считая потери. Карл, один из старших Чертей, лежал на спине, глядя в потолок мёртвыми глазами. Рядом — Стёпка, молодой, из последнего набора, с лицом, которое даже родная мать не узнала бы. Дальше — Джо, Гарт, ещё кто-то под обломками, кого невозможно было опознать до тех пор, пока не начнут разбирать обломки. Тринадцать убитых или умирающих из тридцати двух. Меньше чем за час — от полного отряда до огрызка. Она не позволила себе думать об этом прямо сейчас. Потом. Всё потом. Сейчас надо выжить.

Подземье пахло иначе, чем поверхность. Маята провела три года под землёй в постоянных заказах, но всё ещё не привыкла. Наверху — ветер, соль, дождь, конский пот, дым костров и звезды. Внизу — сырой камень, плесень, грибная пыль, и бесконечный камень. И что-то ещё, неуловимое, на самой границе обоняния — то ли электричество, то ли озон, то ли просто запах самой тьмы. Фаэрзресс, объясняла Рита. Подземное излучение, которое пропитывает всё — камень, воздух, воду, живых и мёртвых. «Ты дышишь магией, Маята. Каждый вдох — крупица силы. Большинство людей этого не чувствуют.»

— Баржа?

— Полыхает, — ответил Гвоздь откуда-то из-за обломков. — И снижается.

Тоже падают, сволочи. Маята огляделась. Каньон здесь был шире — дно уходило в обе стороны тоннелями, потолок поднимался локтей на полтораста. «Вирм» лежал на боку, как выброшенная на берег рыба, и из его нутра сочился дым. Баржа дерро, чадя и скрипя, снижалась в полулиге позади — шаман был мёртв, но рулевой всё ещё держал курс. Они сядут через несколько минут. А потом точно будет бой в тоннелях.

— Рита, раненые. Дуга, оборона. Гвоздь, вытащи всех из-под корпуса. У нас не больше получаса!

Она не паниковала. Паника — это та роскошь, которую нормальный капитан позволить себе не может.

Бой в тоннелях был коротким и грязным, как потасовка в портовом кабаке. Дерро оказалось меньше, чем она боялась — около трёх десятков, половина из которых была ранена при падении баржи. Серые Черти, даже потрёпанные крушением, были профессионалами — каждый стоил пятерых мутантов в рукопашной, а Дуга сам по себе шел по разряду целого отряда. Он работал топором в тоннеле, как мясник в лавке: спокойно, размеренно, с выверенной точностью, казалось, что несовместимой с его размерами. Дерро, привыкшие к рабам и караванщикам, не знали, что делать с двух-с-половиной-метровым великаном, который не боялся ни арбалетов, ни копий, ни палиц. Поначалу Маята командовала из второй линии, расставляя бойцов по отсечным позициям, но тоннельный бой не слишком уважает красивые и стройные схемы. Через несколько минут она уже помогала удержать первый ряд там, где его чуть не прорвали. Узкий проход — четыре шага в ширину и низкий потолок — играли на руку Чертям. Дерро не могли использовать численное преимущество, наваливаясь постепенно, и каждый раз натыкались на стену из стали и ярости, оставляя на песке и камнях раненных и убитых.

Гвоздь, несмотря на рассечённую бровь, дрался молча и методично, как и положено дуэргару. Короткий топор в правой, обломанный щит в левой. Рита возвышалась за спинами на груде обломков, сплетая всё, что могла: простейшие вспышки света, ослеплявшие дерро в самые неудачные для них моменты, и лёгкие заморозки, превращавшие каменный пол в каток под ногами наиболее шустрых и наглых. Фаэрзресс мешал, но не полностью — мелкие трюки и простейшие арканы проходили там, где сложные рассыпались безвредными искрами и вспышками. Дерро дрались яростно, но бестолково. У них не было строя, не было тактики — только визг, ярость и тупое упорство. Шаман оказался единственным сильным бойцом, а также командиром, и он сгорел вместе со своим духом. Остальные — пехота, привыкшая к караванным набегам, а не к настоящему бою с профессионалами.

Теперь Маята работала двумя клинками — коротким мечом в правой, кинжалом в левой. Без всякой пустой красоты, если под красотой понимать лишние движения. Ни криков, ни лихорадки, ни показухи. По меркам людей — взрослая давно, по меркам эльфов — почти девчонка, но с оружием в руках она прожила уже почти три десятка лет. Каждое движение было экономным, точным, выученным телом настолько давно, что почти не отвлекало разум.

Шаг, уклон, удар. Шаг, уклон, удар. Дерро были невысокими, и она била сверху вниз, в горизонт, превращая их рост в слабость. Один мутант попытался достать её арбалетом почти в упор — болт звякнул о зачарованный нагрудник и ушёл в стену. Маята ответила кинжалом в горло, не прерывая движения. Впрочем, и Черти платили свою цену. Тоннельный бой — не поле, где можно отступить и перестроиться. Здесь, в каменной кишке четыре шага шириной, каждая ошибка стоит жизни. Два оставшихся орка — Горрук и его брат — удерживали левый фланг до конца схватки, пока Нинна броском своей склянки не отрезала группу мутантов от основных сил. Это решило исход боя. К концу первого часа выматывающего сражения дерро были разбиты. Тринадцать убитых Чертей из тридцати двух, четверо тяжелораненых, Рита с обожжённой рукой, Гвоздь с рассечённой бровью. Маята отделалась синяками и вывихнутым плечом, которое Дуга вправил одним движением, заставив её на мгновение поверить в существование всех богов сразу.

Ещё один Чёрт, пропоротый копьём уже в самом конце схватки, умер после боя, пока Нинна и Рита делили между ранеными последние готовые повязки и зелья. Так из девятнадцати, поднявшихся после крушения, к утру осталось восемнадцать.

Проблема была не в дерро. С дерро Черти справились. Проблема была в мёртвом «Вирме», в пустеющих запасах, в раненых, которым нужны были перевязки и тепло, и в том, что до поверхности теперь лежали дни пути по каменным переходам, где любой поворот мог оказаться последним. И ещё — в находках с баржи. Среди ржавого оружия, вонючей еды и грубых амулетов обнаружились вещи, которым там было совершенно не место: тонкие кристаллические пластины с глазом о четырёх зрачках, три пустых хитона из блестящей ткани и карта на куске кожи, ведущая не к порту и не к караванной стоянке, а вниз, к крупной отметке в глубинах. Маята не читала дерровских каракулей, зато Рита читала. Полуэльфийка разложила трофеи на парусине и перебирала их здоровой рукой, пока обожжённая висела на повязке. Маята видела, как меняется её лицо — от профессионального любопытства к озадаченности, а затем к той скупой тревоге, которую Рита обычно прятала от окружающих.

— Кристаллические пластины не походи на изделия дерро, — определила Рита, поднимая одну к свету. Грибное свечение прошло сквозь тонкий камень, высветив узор изнутри. — Слишком тонкая работа. Слишком точная гравировка. Это либо дроу, либо…

Она замолчала, прокручивая в руках пластину.

— Нет. Не дроу. Символика совершенно другая. Глаз с четырьмя зрачками… Мне кажется, я видела такое в одном из старых трактатов. Это связано с чем-то… ментальным.

Псионические силы. Столкнуться с псионикой хоть раз — уже редкое невезение. Магию можно увидеть, почувствовать, заблокировать щитом. Псионика — это когда щит бесполезен, потому что удар идёт не снаружи, а изнутри, из той части сознания, о существовании которой ты можешь и вовсе обычно не знать.

— И что это значит по-человечески?

— Что у дерро завелись покровители с мозгами. И эти мозги точно не принадлежат мутантам.

Рита положила пластину и взяла один из хитонов. Ткань была странной — тонкая, почти невесомая, но жёсткая, как лист пергамента. Не шёлк, не паутина, не кожа. Что-то, чему у Риты не было названия, а это само по себе было тревожным — полуэльфийка знала названия для большинства вещей, существующих в Подземье и за его пределами в этой части мира.

— Хитоны пусты, — констатировала Рита. — Но след живых на них ещё держится.

След. Рита поморщилась так, будто ей на язык положили полынный мякиш. Тот, кто носил хитон, оставил на ткани не следы магии, а отпечаток разума — мощного, холодного, выстроенного с такой нечеловеческой аккуратностью, что от неё хотелось отдёрнуть руку. Не дерро. Не дроу. Не человек. Что-то, для чего тело было скорее одеждой, чем домом.

— Определишь точнее?

— Не хочу касаться этой штуки второй раз. Мне и этого показалось больше, чем достаточно.

— Приберов Отнорок, — прочитала полуэльфийка, водя пальцем здоровой руки по линиям карты. — Какой-то важный узел. Пещеры, шахты, крепость.

Она нахмурилась.

— Здесь пометка. «Голова». Или «головной». Не могу прочитать точнее, потому что написано на странном диалекте дерро.

— Голова чего?

— Понятия не имею.

Маята забрала карту, свернула и спрятала за пазуху. Полезная вещь — даже если не понимаешь, что на ней написано, она показывает направления и расстояния. А это, в их ситуации, было весьма немаловажно.

— Итак? — спросил Дуга, усевшись на один из корабельных обломков, и продолжая чистить топор.

Маята примерно оценила получившийся расклад. Восемнадцать живых, если считать раненых. Еда — на седьмицу-полторы, если растянуть трофейные запасы. С водой проблем нет — в Подземье почти повсеместно доступен грибной конденсат или другие источники воды, и Гвоздь хорошо умеет их находить. Корабль же оказался серьезно поврежден, но все же пригоден к ремонту при наличии необходимых запасных частей и ингредиентов. Нужен не столько сложный, сколько муторный ремонт и повторное зачарование. Ближайший порт, где можно найти нужных мастеров — десять дней пешком, через территорию, кишащую дерро. Найденная карта показывает маршрут к крупному поселению дерро, но идти к цитадели врага с восемнадцатью бойцами было бы особенно изощренной формой безумия.

— Вариант первый, идём наверх. Нас ожидает примерно десять дней в пути, если удача будет на нашей стороне и не подсунет по пути какое-нибудь особенно липкое и вонючее дерьмо. Двадцать — если наше невезение продолжится и дальше.

— Второй?

— Второй — идём по тоннелям к ближайшему порту, обходя загодя места, куда вела карта. Нам совершенно точно не надо в Отнорок. У меня нет ни малейшего желания узнавать, что у них за «голова». Боюсь, любопытство нас быстро сведёт в общую могилу.

— Второй короче, и даже проще, как кажется.

Маята посмотрела на него. Двести семьдесят лет, подумала она. За двести семьдесят лет можно научиться многому: бить топором, варить пиво, считать карты, освоить множество профессий и навыков. Можно даже научиться мудрости. Но Дуга, видимо, потратил все двести семьдесят на то, чтобы научиться быть абсолютно, непоколебимо спокойным в любой ситуации. И это, пожалуй, было в нём особенно примечательным. Когда рядом есть кто-то непоколебимо уверенный в успехе, самой тоже становилось легче.

— Значит, второй.

Рита подняла голову от раненого, которому перевязывала бедро.

— Значит, вы оба выбираете, каким способом нам сдохнуть? — спросила Рита, почти не меняя интонации. — Один путь длиннее и впроголодь, второй короче и пахнет хаззак. Прекрасный выбор, капитан.

— Нет. Умирать не планирую, — парировала Маята. — Десять дней без еды, без корабля, по территории, где нас могут перехватить в любой момент. Или путь вдвое длиннее — без разведанных ходов, с тупиками, где можно подыхать не героически, а долго и глупо.

— С тем же итогом.

— Рита. Ты видела пластины. Видела хитоны. Скажи мне честно: мы идём к беде или к чему-то хуже?

— Подозреваю. Но знать наверняка мне бы не хотелось.

— А мне хотелось бы. Потому что вести людей вслепую я не стану.

Рита молчала долго. Потом всё же заговорила — тихо, почти на выдохе, словно сама не желала выпускать эти слова наружу:

— В глубинах есть существа древнее большинства подземных народов. Их называют по-разному. Пожиратели разумов. Иллитиды. Хаззак — так говорят дроу. Они не колдуют в привычном смысле. Они пользуются чужими разумами и телами, как руками. Сажают в голову зерно и выращивают из разумного послушного раба. Кристаллы с глазом — похоже это их метки. Хитоны — вероятно, их отличительная одежда.

— Значит, теперь они с дерро заодно?

— Не заодно. Скорее они нашли себе очередное рабское войско. Дерро для них — просто скот, которому дали копья для борьбы с аборигенами.

Маята помолчала. Потом кивнула.

— Вариант два, — повторила она. — Идем с широко открытыми глазами и полным вниманием.

Они разбили лагерь в боковой каверне, выставив дозор. Раненые спали. Дуга жевал что-то из трофейных запасов, стоически игнорируя вкус. Рита чинила обожжённую руку компрессом из каких-то грибов, которые Гвоздь нашёл на стене. Маята сидела у входа, привалившись к камню, и смотрела в темноту тоннеля. Тишина Подземья отличалась от тишины на поверхности. На поверхности тишина — это отсутствие звуков. Здесь ее почти не было, потому что постоянно ощущалось присутствие чего-то другого. Дыхание камня. Шорох грибов, растущих так медленно, что ухо ловит лишь тень движения. Капли воды, просачивающиеся сквозь породу с терпением, которому позавидовали бы боги. И что-то ещё — давление, не физическое, а… иное. Фаэрзресс, сказала бы Рита. Излучение глубин, магическое дыхание самой земли. Маята не была магом. Она была капитаном, солдатом, авантюристкой. Но даже она чувствовала это — лёгкий зуд на границе сознания, как будто кто-то смотрит из-за стены. Подземье наблюдало за ними своими бесчисленными невидимыми глазами, и Маята не могла отделаться от ощущения, что оно решает — отпустить их с миром или раздавить.

Грибной свет мерцал — голубоватый, зеленоватый, с редкими вспышками оранжевого. Рита объясняла, что некоторые грибы реагируют на фаэрзресс, вспыхивая ярче, когда излучение усиливается. Другие — наоборот, тускнеют, впитывая энергию. По ним, говорила полуэльфийка, можно читать Подземье, как моряк читает небо. Вот только Маята не умела читать грибы. Она умела читать людей. А грибы — это не люди. Хотя иногда, в самые тёмные часы, ей казалось, что и они на неё смотрят. И тогда она услышала. Ощущение. Словно кто-то провёл ледяным пальцем по внутренней стороне черепа, от затылка к переносице. Короткое, точное, невозможное прикосновение. Она вздрогнула и схватилась за нож — инстинкт, бесполезный против того, что нельзя было увидеть или проткнуть острием. «Ещё одна», — сказало нечто внутри её головы, и в не-словах было нечто похожее на удовлетворение. — «Эта — ярче». Прикосновение исчезло, как исчезает сон при пробуждении. Маята сидела неподвижно, стиснув нож, и дышала — медленно, ровно, как учил её первый наставник, когда она была ещё глупой девчонкой, не знавшей, что в мире есть места, где солнце не восходит никогда и куда точно не стоит совать свой нос.

Она не заорала. Не вскочила. Не разбудила лагерь. Маята, едва разменявшая восьмой десяток, ветеран дюжины кампаний, женщина, которая видела, как люди умирают от магии, от стали, от яда, от отчаяния — просто сидела и дышала. Потому что она не знала, что это было. Но знала, что оно было настоящим, что ей отнюдь не померещилось. И ещё она знала — с той же ледяной, нечеловеческой ясностью, которая не была её собственной — что Оно ждёт. Ждёт где-то там, куда ведёт карта. Там, в глубинах, где чёрный песок излучает свет, а грибы растут высотой с башню. Что-то древнее и холодное, что-то с четырьмя зрачками, которое смотрит сквозь камень и время, и которое впервые за очень долгий срок нашло кого-то, достойного непонятного внимания.

Карлица-алхимик Нинна сидела рядом с ранеными и молча смешивала что-то в походной ступке. Три года назад Маята подобрала её на рынке в Кхатте — голодную, грязную, с синяком под глазом и сумкой, набитой ингредиентами, которые стоили больше, чем весь рыночный квартал. «Я делаю бомбы», — заявила Нинна тогда, и Маята наняла её незамедлительно, прямо на месте. За три года Нинна не сделала ни одной бомбы. Зато она делала мази от ожогов, противоядия, болеутоляющие настойки и — раз в месяц — ту самую грибную настойку, от которой Дуга становился почти разговорчивым. Маленькая, молчаливая, незаменимая. Оставшиеся Черти — пятнадцать боеспособных, если не считать раненых, — спали вповалку, прижавшись друг к другу. В Подземье было холодно. Всегда холодно, если ты не рядом с вулканом или кузнечной пещерой. Камень тянет тепло из тела, как пиявка тянет кровь — медленно, неумолимо. Маята видела людей, замёрзших насмерть в пещерах, где температура не опускалась ниже нуля. Подземье убивает не только монстрами или оружием недругов, оно убивает и отравляет само по себе. Восемнадцать жизней. Её ответственность. Её семья.

Она не знала, что ждёт впереди. Зато знала, что назад пути нет. «Вирм» мёртв, поверхность далеко, карта ведёт вглубь — значит, они пойдут по карте, стараясь держаться в стороне от самой жирной беды и всё равно неизбежно приближаясь к ней, потому что другого пути сейчас не было. А то, что лезло в её голову холодными пальцами… что ж. Маята прожила достаточно, чтобы усвоить простую подземную истину: самые опасные вещи здесь не рычат и не кусаются. Самые опасные шепчут у тебя за спиной во тьме, ожидая удобный момент. И она — впервые за три года, впервые за всю свою короткую, жёсткую, обожжённую жизнь — не знала, что делать. Нет. Знала. Делать то же, что всегда: встать, идти, вести тех, кто доверился. А если впереди окажется тот, чей холодный голос и глаз с четырьмя зрачками заглядывали ей в череп, она встретит его лицом к лицу — с ножом в руке и бранью на трёх языках. Маята поправила нож на поясе и пошла сменить Гвоздя на дозоре. Кто-то должен смотреть в темноту, пока остальные спят. Этому она, если честно, и училась всю жизнь.

Глава 11. Пленники и союзники

Хронология: день 4 похода. Встреча в переходах.

Подземье очень любит устраивать неожиданные рандеву. Здесь всё, что выходит навстречу путнику, почти неизбежно будет иметь немалую цену, злые намерения и острые зубы, а чаще — всё это разом и в неожиданном количестве. Поэтому, когда разведчик принёс весть об уцелевших после кораблекрушения в боковом каньоне, Кельрак воспринял это не как приглашение к милосердию, а как новую судьбоносную развилку, где возможную ошибку придётся оплачивать кровью. Слишком уж свежим в памяти оставалось вскользь брошенное пророчество Синаэ — о мёртвом корабле, сером капитане и тех, кого нельзя убивать, если он хочет выйти живым из пламени разгорающегося пожара.

Разведчик илитиири возник рядом так бесшумно, будто бы не двигался скользящим шагом, а соткался из темени прямо тут. Имени его Кельрак, как водится, не помнил — у таких бойцов временные имена могли меняться быстрее, чем командиры успевали раздавать новые поручения — но суть донесения уловил сразу. Новость была любопытная, а всё любопытное в Подземье почти неизбежно оказывается либо очередной угрозой, либо неожиданной подмогой, которую потом ещё придется отмывать от крови. Иногда, что особенно неприятно — и первым, и вторым одновременно.

В двух лигах к западу от маршрута обнаружился разбитый корабль и около двух десятков живых — люди, дуэргар и две полуэльфийки. Сами по себе подобные вести значили многое: в Нижнем Подземье находят и разбитые караваны, и целые отряды, и вещи куда более странные, но крайне редко это оказываются жители поверхности. Жизнь в Хар’Олот учит вниманию, а любопытство, если им пренебречь, часто оборачивается неожиданной засадой на доверчивых и невнимательных путников. Впрочем, доверчивые и невнимательные до нижних горизонтов Хар’Олот обычно не добираются.

— Вооружены, но не агрессивны. Рядом — обломки баржи дерро. Есть следы недавнего боя.

— Наёмники?

— Похоже. Корабль — летучий каботажник, средний класс. Флаг незнакомый.

Чародей задумался. Два десятка вооружённых разумных в тоннелях — это либо помеха, либо какая-никакая подмога, и в Подземье проявить мудрость значит уметь вовремя решить, как именно использовать неожиданность в свою пользу. Их колонна шла к Отнорку четвёртый день, и каждый живой боец стоил десятка драугров, когда дело касалось не лобового удара, а чего-нибудь, требующего внимательных глаз, воинского упрямства и способности нарушить приказ ради пользы дела. Драугры не думали. Они исполняли последнее указание — буквально, тупо, до полного разрушения. Живые думали, ругались, боялись, ошибались и иногда именно поэтому выживали. Была и другая причина, о которой Кельрак не сказал. При битве у первого горлышка погибли двое саргтлин, ещё четверо были ранены. Шестеро из двухсот — пустяк для отчёта и больное место для того, кто хотел победы без малейших пятен. Каждый саргтлин был не просто клинком, а дорогущей боевой единицей, живым узлом строя, которого очередным поднятым трупом не заменишь. Дилаэль, судя по заметному спокойствию, считал потери допустимыми или вовсе незначительными. Кельрак жаждал не допустимой, а чистой победы без оговорок.

— Сам я не пойду, — бросил Кельрак после короткой паузы. — Пойдут двое дублей.

— Возьмите отряд, фаэрн Кельрак.

— Не нужно. Один будет говорить, второй — смотреть по сторонам. Если это ловушка, я только лишь потеряю часть силы впустую. Если потенциальные союзники — лишние саргтлин их только напугают.

Дилаэль впервые за разговор поднял на него взгляд и всмотрелся чуть внимательнее. Такой ответ, похоже, устраивал его больше прежнего — в нём было меньше риска и больше понятной военной логики. Спорить он не стал. Чародей оставался условным командиром Саргх, и вне прямого боя его решения имели приоритет. Как и его ошибки.

— Если через час не выйдут на связь, — уточнил Кельрак, — присылайте мриггов.

На этот раз молчание Дилаэля означало не несогласие, а принятие. Он тронул лоб кончиками пальцев — ритуальный жест еще древних эльфов, означающий «я помню».

Путь к каверне занял около часа — две лиги по переходам, которые становились всё уже и извилистее, уводя от основного маршрута в боковые ответвления. К самой каверне шли двое дублей. Оригинал остался при колонне, удерживая через эфир тонкую, но устойчивую связь. Один дубль двигался открыто, не прячась, второй держался чуть позади и выше, передвигаясь преимущественно в тенях и под сводами, страхуя переговоры на случай засады. Грибной свет здесь был гуще, чем обычно — не скудные пятна биолюминесценции, а целые колонии, покрывающие стены и потолок мерцающим зеленоватым ковром. Фаэрзресс ощущался слабее — они двигались по периферии зоны высокого излучения, и грубая магия дублей успокаивалась, теряя нервическую дрожь, которая преследовала колонну последнее время. Здесь было тихо — только капель воды и шорох слизней, объедающих грибы. Первый дубль заметил следы боя незадолго до каверны. Глубокие отметины на стенах — удары тяжёлого оружия, арбалетные болты, вонзившиеся в камень. Бурые пятна крови — дерро, судя по цвету, у которых она была коричневато-красная, как ржавчина. Обломок щита, покрытый грубыми рунами защиты. Чародей присел, провёл пальцами по рунам. Работа слабая, второй круг самое большее, но сделана с определённым мастерством — шаманы дерро были хаотичны, без настоящей школы, но не бездарны.

Ближе к каверне следы стали гуще. Три тела дерро у стены — убиты чисто, профессиональными ударами в уязвимые точки. Горло, подмышка, пах. Кем бы ни были эти авантюристы, они хорошо знали анатомию и не тратили сил на лишние удары. Это говорило о многом.

Говорящий дубль нашёл наёмников в низкой широкой пещере, где грибной свет стелился по стенам мутными зелёными пятнами. У входа из обломков корабельного борта была сложена баррикада — некрасивая, зато правильная: с бойницами, отсечными позициями и тем очевидным опытом, которым обладают не обычные беглецы, а люди, уже пережившие множество битв и готовые ко всему. Второй дубль к тому времени уже прилип тенью на под темным сводом, держа в поле зрения арбалетчиков, выход и самое неприятное место для возможной засады. За баррикадой стояли грязные, потрёпанные, перевязанные, но все же собранные разумные. Взведённые арбалеты смотрели на чародея без дрожи, руки уверенно сжимали копья и топоры. Дубль вошёл открыто: без невидимости, без левитации, просто шагнул из темноты в свет и поднял руки ладонями вперёд. Универсальный жест Подземья: «я пока не атакую». На илитиири он действовал плохо — дроу умели убивать и с поднятыми руками — но люди обычно принимали этот универсальный язык жестов с большим доверием, чем Лодиас.

— Не стрелять, — негромко велела женщина за баррикадой.

Он оценил её мгновенно — привычка, вбитая годами тренировок. Невысокая, жилистая, смуглая. Короткие волосы. Шрам на скуле. Глаза — тёмные, настороженные и умные. Двигается экономно, ни одного лишнего жеста. Опытная капитанша, за спиной которой стоял почти что великан. Нет, не фомор, но существо такого размера, что Кельрак на мгновение усомнился в его нормальном происхождении. Лысый, бородатый, с двуручным топором, который в его руках совершенно не казался настолько огромным, насколько был. Выражение лица у великана оказалось спокойное, почти сонное. Тот самый опасный тип бойца, кого невозможно напугать, потому как он просто уже давно не умеет бояться попусту. Был ещё третий интересный персонаж — за плечом капитана, чуть правее, стоял у бойницы. Низкорослый дуэргар с рассечённой бровью, заклеенной какой-то припаркой. Гвоздь — как он выяснил позже — держал тяжёлый арбалет прижатым к плечу ровно, совершенно без дрожи, и Кельрак отметил, что целится он ему не в грудь, а в голову. Серые дварфы прекрасно знали, что дроу носят мифриловые кальчуги под одеждой, а потому старались не дать никаких лишних шансов.

— Вендуи, — произнёс дубль Кельрака на языке переходов, которые было упрощенным торговым наречием, используемым всеми теми, кто ходил подземными путями. — Я — Кельрак, фаэрн Лодиас. Вижу, вы попали в беду. И я предлагаю просто поговорить, без агрессии.

— Маята, — ответила женщина, не опуская арбалета. — Капитан «Вирма». Отряд «Серые Черти». Пока что разговор меня тоже устраивает больше возможной драки.

Капитан «Вирма», отряд «Серые Черти». Наёмники. Витретин. Не Дом и не илинсар, а короткое родовое имя с поверхности, в котором, впрочем, слышался сероэльфийский уклон. Имя Маята было простым, без благородных ноток, но походка, манера держать плечи и сухая экономность движений выдавали в ней тех, кто рос среди долгоживущих эльфов. Очевидная полукровка. Сероэльфийская порода чувствовалась в чертах лица, а человеческая кровь задавала быстрый ритм жизни. И, похоже, она оказалась достаточно сообразительна, чтобы начать догадываться о необычной природе стоящего перед ней чародея. Взгляд капитана дважды скользнул мимо него, туда, где в темноте на своде вниз головой сидел второй дубль. Чародей решил не углубляться в размышления — чужие тайны интересовали его ровно до той черты, за которой они начинали мешать делу и приносить лишние проблемы.

— Тогда без прелюдий, уважаемая капитан… Ваш корабль разбит, бойцы ранены или убиты, маг пострадала. Вряд ли вы сможете безопасно добраться до ближайшего оживленного пути.

Тишина. Арбалеты не дрогнули. Маята смотрела на него, просчитывая, и чародей видел, как за её тёмными глазами щёлкают шестерёнки — быстро, точно, без лишних эмоций. Он знал этот тип разумных. Встречал их среди илитиири — командиров малых групп, которые чаще выживали не за счёт силы или магии, а за счёт скорости принятия решений и полного отсутствия иллюзий на ближайшую перспективу. Синаэ была пророчицей — она достаточно уверенно видела будущее. Маята, как подозревал Кельрак, видела настоящее не менее четко, и это было столь же ценным даром.

Именно здесь, глядя на неё через глаза дубля, он ещё раз вспомнил Шанаал — искусственную луну, холодок чужого наития и обронённую Синаэ фразу о мёртвом корабле и сером капитане. Одного пророчества, конечно, было бы мало. Осторожный фаэрн не подпустил бы чужих наёмников к собственному Саргху только потому, что подруга-пророчица однажды побледнела над чашей мелассы. Но перед ним были не просто уцелевшие — перед ним была часть уже начавшего сбываться узора. Маята знала нижние горизонты, её люди умели держать строй в тесноте пещер, а раненая волшебница, если доживёт, могла помочь вновь поднять «Вирм», если для этого найдутся сила, камни и достаточно времени. Оставить их умирать значило выбросить в отходы четко описанный пророчеством запасной ход. Прирезать — получить трупы и не получить ничего, кроме проблем. На этот раз разумный расчёт и пророчество смотрели примерно в одну сторону.

— И?

— И у меня есть дельное предложение, а у вас — клинки и крепкие руки.

Он помолчал несколько секунд, создавая интригу, а затем продолжил:

— У меня тут маленькая и победоносная война, которую я не могу бросить, не завершив. — Внезапно Кельрак широко и максимально обаятельно улыбнулся. — Я предлагаю вам чуть-чуть поучаствовать. С меня прикрытие, провиант и выход к безопасным переходам. Вы же даёте мне бойцов, выполняете все команды и не совершаете глупостей. Контракт — временный, до конца кампании. И… — он выхватил прямо из воздуха огромный ограненный усеянный множеством мелких рун рубин, вовсю полыхающий от заточенной внутри магии. — вот этот явно очень нужный вам камушек в оплату.

Маята нахмурилась, прекрасно понимая невероятную ценность подобного накопителя, который сам по себе мог решить все их проблемы с кораблем, потому что являлся ни много ни мало эльфийским левитационным кристаллом. Подобный стоил примерно столько, сколько мог бы их корабль только со стапелей.

— Не слишком ли дорогая цена за израненные ошметки отряда?

— У меня есть еще. — Кельрак вновь широко усмехнулся, пряча камень в рукаве. — Я их делаю сам.

Маята тоже улыбнулась в ответ — короткая, сухая и натянутая улыбка, совершенно без веселья. Только из вежливости.

— Последнее звучит убедительно, — сказала она наконец и только после этого опустила арбалет.

Тут неожиданно вперед выступил великан. Вблизи он был ещё больше, чем казался — макушка башней возвышалась над всем отрядом. Кельрак, привыкший почти всегда быть самым высоким в любой компании илитиири, обнаружил, что смотрит снизу вверх.

— Дуга Дуболом, — представился великан. — Дадим клятвы?

— Конечно.

— Магией ручаешься?

— Иногда.

— Тогда сработаемся.

На этом, видимо, церемония знакомства была завершена. Дуга развернулся и пошёл обратно к своему углу, где, судя по запаху, жарил на магическом огне нечто, что когда-то было частью тошнотного провианта дерро. Маята проводила его взглядом, махнула всему отряду, давая знак опустить оружие, и повернулась к Кельраку.

— Это Рита, наш маг, — кивнула Маята на полуэльфийку. — Огненный дух обжёг ей руку и вызвал эфирное заражение. Если ты умеешь вычищать такую дрянь — помоги.

Кельрак подошёл к полуэльфийке, присел. Рита — светлые волосы, острые уши, но черты лица мягче, чем у чистокровных эльфов — смотрела на него с тревогой, но без страха. Она была магом и, видимо, достаточно чутким, чтобы ощущать его ауру. То, что она не столько отшатнулась, сколько аккуратно отпрянула, говорило либо о храбрости, либо о глупости. Он склонялся к первому.

— Да, я могу снять энергетическое загрязнение, — согласился он, осмотрев ожог. — Заживление за тебя не сделаю, но, думаю, ты справишься и сама. Верно?

— Делайте, — кивнула Рита.

Он коснулся обожжённой руки кончиками пальцев и пустил тонкий поток грубой магии — не разрушительный, а очищающий, выталкивающий чужеродную энергию огненного духа из повреждённых тканей. Рита зашипела сквозь зубы, но не отдёрнула руку. Через минуту ожог из багрово-чёрного стал просто красным — обычная рана, без магической отравы. Заживёт за декаду сама по себе.

— Благодарю, — сказала Рита, шевеля пальцами. — Ваша сила… необычная.

— Обычно так и говорят.

— Она же не арканная? Совершенно не похожа на обычную аркану. Я раньше такого не встречала.

— И не спеши повстречать во второй раз.

Прежде чем уходить, говорящий дубль вновь окинул взглядом каверну. Уходить, не выжав из места всё, что оно могло сказать, было для Кельрака почти тем же, что уходить недосказанным. Обломки корабля — «Вирм», как назвала его капитан — лежали у дальней стены, и по их состоянию Кельрак примерно восстановил картину произошедшего. Левитационные чары отказали на небольшой высоте, судно упало на бок, проломив корму. Левый борт был обожжён — явная работа огненных духов низкого порядка, но удар неудачно пришелся как раз в рунный ряд. Шаманская магия дерро постаралась — тут и гадать было нечего. Среди трофеев, аккуратно сложенных у баррикады, а Маята явно провела инвентаризацию, Кельрак заметил предметы, которые заставили его задержаться. Тонкие кристаллические пластины с выгравированными символами. Символ был ему знаком — глаз с четырьмя зрачками, расположенными крестом. Он уже видел его в книгах Обители, старых и никому особенно не нужных, хранившихся в дальних залах. И этот знак никогда не принадлежал дерро.

— Где вы это нашли? — спросил он, подхватив телекинезом одну из пластин.

Маята, отвлеченная от сборов отряда, неторопливо приблизилась и встала рядом. От неё пахло потом, железом и лечебной мазью — типичный запах выживания.

— На барже дерро. Там были пластины, хитоны и карта. Рита потрогала одну — и ей она совершенно не понравилась.

Кельрак повертел пластину в пальцах. Гладкая, прохладная, с едва ощутимой вибрацией внутри — не магической, а чем-то иным, чем-то, что его грубая магия воспринимала как чужеродное вторжение в ткань реальности. Следы хаззак. Он не произнёс этого слова вслух, но мысль была отчётливой и холодной, как лезвие. Пожиратели разумов ранее не торговали с дерро — они порабощали их, как и все остальные народы Хар’Олот. Если эти пластины попали на баржу, значит, хаззак уже проникли в структуру дерро-поселений. Не просто проникли, а захватили, поработили и управляли ими. Башня, которую дубли уничтожили у пограничной крепости, старые артефакты, которые находили разведчики, всё складывалось в картину, от которой у чародея стянуло кожу на затылке.

— Эту вещь отдайте мне. Если это то, о чем я думаю, при себе её лучше не держать.

Маята не спорила. Она посмотрела на него тем самым взглядом — просчитывающим, быстрым — и кивнула. Даже чуть облегченно, как показалось чародею.

— Также нам попалась и карта. И там отмечено ближайшее поселение дерро. Язык нам почти не знаком, но Рита разобрала, что это «Приберов Отнорок».

Кельрак улыбнулся и чуть изогнул брось.

— Это и есть наша цель, уважаемая Маята. Собирайтесь, у вас есть не более часа.

— Нам хватит.

Серые Черти влились в колонну, как палец входит в перчатку по размеру — быстро, плотно и без зазоров. У авангарда отряд встретил сам оригинал, оставшийся ранее при армии. Говоривший с Маятой дубль занял место у его левого плеча, а второй бесшумно сошёл с верхней кромки тоннеля только тогда, когда наёмники влились в общий строй. Колонна ни на миг не оставалась без командира, и Маята отметила эту расчётливую, почти неприятную разумность раньше, чем успела отвлечься на другую масштабную проблему. Она совершенно не понимала, зачем такой армаде их маленький потрепанный отряд, и как их разместить среди саргтлин, чтобы те они не мешали илитиири и не путались под ногами у драугров. Смешанная кровь Чертей, их человеческие привычки, дуэргарская осторожность, полуэльфийское зрение и орочье чутьё в одинаковой мере быть поражены непривычным для Подземья масштабом задействованных сил.

Реакция наёмников на колонну была показательной. Кельрак наблюдал краем сознания, как они впервые оценили масштаб его армии. Восемнадцать живых душ — потрёпанные, раненые, с остатками снаряжения — вступили в стройные ряды подземной армии, которая состояла из четырёх тысяч мёртвых воинов, закованных в одинаковые тёмные латы. В одинаковых доспехах, с одинаковым оружием, с одинаково пустыми глазницами под забралами. Они двигались ровно, почти беззвучно, без единого лишнего жеста, и каждый шаг их был почти точной копией предыдущего.

Дилаэль принял пополнение без восторга. Чужаков он бы охотнее оставил в арьергарде под отдельной охраной, но Кельрак коротко обозначил суть своего интереса: Серые Черти были нужны ему лично. А вот почему — Кельрак не стал утруждать себя объяснениями. Криомант только кивнул и приказал одному из мриггов держать наёмников в поле внимания — не столько из недоверия, сколько из привычки ничего ценного не оставлять без внимания.

Гвоздь, шедший первым после Маяты, остановился и некоторое время молча смотрел на казавшуюся бесконечной колонну нежити. Потом тихо, но отчётливо произнёс на дварфском слово, которое Кельрак не знал, но по тону определил как грязное ругательство. Или молитву. С серыми дварфами никогда точно не разберёшь. Волшебница Рита побледнела. Она чувствовала — как владеющая магией не могла не чувствовать эманацию тысяч мёртвых, удерживаемых в подобии жизни тёмной магией дроу. Для арканного мага, привыкшего к тонким эфирным энергиям подлунного мира, чистым линиям плетений и элегантным конструкциям, это было как стоять посреди бойни — густой, тяжёлый, давящий фон чужеродной энергии, от которого хотелось отшатнуться.

— И вся эта похоронная процессия — ваша?

— Не вся. Только та часть, что слушается.

— Сколько тут тысяч…

— Много больше, чем вы можете предположить.

Рита ничего не сказала. Просто отвернулась и пошла к своему месту в колонне, и по её напряжённой спине Кельрак видел, что полуэльфийка совершает над собой усилие, чтобы не оглядываться. Дуга, напротив, спокойно шел рядом с мриггами, и, казалось, чувствовал себя в их компании совершенно естественно. Мёртвые молчали — и он молчал. Мёртвых он не боялся. Идеальное соседство. Один из мриггов — костлявая фигура в тяжёлых латах, охватывающая всё вокруг мёртвыми глазами для доклада — повернул голову в сторону великана, и Дуга, не моргнув, кивнул ему. Как знакомому.

— Этот великан совершенно не боится, — заметил Дилаэль, появляясь рядом с Кельраком бесшумно, как всегда, и демонстративно обращаясь не столько к рядом стоящей Маяте, сколько к чародею-полукровке.

— Великан? — Кельрак скользнул взглядом по фигуре Дуги. — Слишком мелкий для великана.

— По отцу он всё же дварф. А вот по матери всё куда менее очевидно, — сухо заметила Маята.

Дилаэль смерил пополнение коротким взглядом и промолчал — у него это считалось высшей формой неодобрения. Первые часы совместного марша показали главное, наёмники хотя бы не мешали. В тесных тоннелях Подземья, где каждый лишний шаг мог обернуться засадой, для случайных попутчиков это было качеством более ценным, чем глупая храбрость. Серые Черти шли тихо, держали строй и не задавали вопросов. Маята компактно собрала свой отряд там, где было указано. Рита, несмотря на руку, периодически проявляла активность — она плела поисковые чары здоровой рукой, и Кельрак чувствовал, как тонкие арканные нити расходятся от неё паутиной, ощупывая стены и потолок.

Это было непривычно. Арканная магия, рядом с его грубой силой, выглядела как шёлковая нить рядом с корабельным канатом. Но нить имела свои преимущества — она была точной, гибкой и чувствительной к вещам, которые грубая магия просто сминала. Рита засекала микотов за триста шагов, различала движение воздуха от естественных сквозняков и от чужого дыхания. Она дважды предупредила членов своего отряда о гнёздах паразитов, попрятавшихся в мелких боковых прохода при приближении колонны. Она замечала ловчие нити под сводом и замерших там пещерных пауков. Полуэльфийка оказалась куда наблюдательнее и талантливее, чем показалась в первую минуту. Кельрак сделал себе мысленную заметку: когда всё закончится — если закончится — предложить Рите место при Обители. Такой несомненный талант зря пропадал в наёмном отряде. Впрочем, это было делом будущего, а будущее, как любила напоминать Синаэ, было материей ненадёжной. К середине дня — или того, что считалось серединой дня по жизненному ритму войсковой колонны — случился эпизод, после которого Кельрак уже не сомневался в цене нового пополнения. Тоннель сузился до ширины, в которой могли разминуться только двое, и авангард, мригги и несколько саргтлин, вынужденно остановились. Впереди что-то двигалось. Не дерро, и движение было слишком равномерным, слишком медленным. Кельрак ощутил магическое присутствие — слабое, диффузное, как запах гнили, размазанный по воздуху.

— Студенистый куб, — определил он раньше, чем разведчик успел доложить. — Такой крупный, что перегородил весь проход.

Студенистые кубы были обычной напастью Подземья — гигантские полупрозрачные амёбы из желе и кислоты, неторопливо переваривающие всё, что неосторожно попадётся им на пути: камень, металл, обитателей Подземья и путников. Драугры могли пройти через куб, но кислота разъедала бы их доспехи и сухую плоть быстрее, чем они успели бы выйти с другой стороны. Военная магия фаэрн легко уничтожила бы тварь, зато мёртвая амёба, даже растворяясь, надёжно перекрыла бы узкий проход слизистым завалом. Дуга решил проблему проще. Он протиснулся мимо саргтлин, оценил ситуацию взглядом сонного хищника, достал из-за пояса флягу, отвинтил крышку и плеснул содержимым на куб. Куб зашипел, отдёрнулся — если к кубу вообще применимо слово «отдёрнулся», — и начал медленно отступать.

— Дварфский самогон, — пояснил Дуга невозмутимо. — Кубы его не переваривают. Гвоздь говорит — он слишком для них ядреный.

Саргтлин, стоявший ближе всех к великану, посмотрел на него тем особым взглядом илитиири, который означал одновременно «я запомню это» и «я не верю в происходящее» одновременно. Кельрак позволил себе усмехнуться — коротко, про себя. Жизненный опыт этого полукровки стоил сотен страниц тактического пособия.

К вечеру — условному вечеру, отмеряемому магическими часами, а не движением светила — колонна остановилась на привал в широкой каверне, где Железная река разветвлялась на три рукава. Левый вёл к Отнорку напрямую — через зону высокого фаэрзресс. Средний — в обход, длиннее на два дня. Правый — в неизвестность, в немаркированные тоннели, которых не было на картах. Кельрак сидел у стены, скрестив ноги, и рассматривал кристаллическую пластину, отобранную у наёмников. В голове всплывали уже разобранные им отрывки текста из книги Полкотела, строки о нелинейных границах и узлах, где фаэрзресс просачивается в реальный мир проще обычного. В магическом зрении пластина выглядела как дыра — не чёрная, не белая, а именно дыра, место, где ткань реальности была прошита насквозь чем-то, что не принадлежало ни одному из известных ему планов. Ни Тень, ни Хаос, ни Бездна, ни Эфир. Что-то иное. Что-то, что использовало силы разума и вдавленные в предметы мысли как язык и письменность. Книга Полкотела дрогнула в кармане — едва ощутимо, как дрожит нить, задетая пальцем. Кельрак тяжко вздохнул и замер в раздумьях. Кристаллическая пластина в одной руке, книга за пазухой — и обе вибрировали. Не в унисон, нет. Пластина пульсировала ровно, механически: три удара и пауза. Три удара и пауза.

Книга отвечала хаотично, мелкой нервической дрожью, как зверь, почуявший хищника. Два артефакта, созданные разными руками, для разных целей, но оба откликались на одно и то же. На что-то, что было здесь, в стенах, в камне, в самом воздухе Хар’Олот. Чародей медленно перевёл магическое зрение на стены. Зеленоватые прожилки фаэрзресс — густые, разветвлённые, как корни — пульсировали в том же ритме. Три удара и пауза. Он и раньше замечал какую-то синхронность. Но раньше это были просто прожилки. Теперь они ощущались словно кровеносная система, и по ней бежала чужая кровь. Он убрал пластину и стиснул зубы. На краю сознания, там, где заканчивалась мысль и начиналась интуиция, что-то шевельнулось, не голос, не образ, а словно действие чужого разума. Словно кто-то приложил ладонь к наружной стороне его черепа и слегка нажал. Проверяя. Прикидывая. А затем также внезапно давление исчезло. Кельрак выдохнул, обнаружив, что задержал дыхание от внезапной ментальной атаки. Книга была иной природы, напичканной эльдарской пространственной магией, пластина же отдавала хаззак и чужим разумом, но обе реагировали на одну и ту же нарушенную мембрану между планами.

О хаззак из библиотечных книг он знал вполне достаточно, чтобы совершенно точно не желать с ними встречи. Источники в Обители писали о них сухо и скупо, как всегда пишут о врагах, после встречи с которыми остается слишком мало живых свидетелей. Пожиратели разумов были в Подземье не какой-то там легендой, а вполне настоящей, крайне опасной угрозой — такой же, как фаэрзресс, миграция фоморов или внезапные землетрясения, которые могут перекроить целые пути Хар’Олот. Но одно дело знать, что где-то в глубинах есть тварь, способная вывернуть чужую волю наизнанку, а другое — почувствовать, как ее ментальные щупальца проникают тебе в череп. Грубая магия Кельрака плохо годилась для тонких ментальных битв. Конечно, некоторыми талантами он обладал и в данной сфере. Он мог сломать стену, поднять невидимой рукой что-либо, даже попытаться разорвать само пространство, вложив изрядно сил. Но это была очень грубая игра против того, кто напрямую мог подменить твои собственные мысли и исказить восприятие. Зато его собственный разум для хаззак должен был выглядеть не самой лакомой добычей, а скорее адским колейдоскопом. Слишком много силы, слишком много хаоса, слишком мало устойчивых форм.

Маята подошла к нему, когда часть наёмников уже спала. Двигалась тихо — не бесшумно, как илитиири, но экономно, осторожно, по-солдатски. Села напротив, скрестив ноги, и этим своим жестом без слов словно заявила: разговор предстоит непростой, нравится ему это или нет.

— Расскажите мне, куда именно вы тащите нас, мастер, — потребовала она, а не попросила, как можно было бы ожидать.

Кельрак по достоинству оценил подобную смелость. Она понятия не имела, кем он был в иерархии илитиири. Для неё оставался непонятным влиятельным эльфом с армией мертвецов: опасным, сильным и непредсказуемым. То, что она обращалась к нему как к равному, говорило не о невежестве и не о плохом воспитании, а о твёрдом характере. Маята не гнулась перед обстоятельствами, и Кельрак всегда с уважением относился к подобным — особенно тем, кто не был илитиири.

— Приберов Отнорок, конечно же, — ответил он. — Это не простое поселение, а настоящая крепость дерро в Нижнем Подземье. Точка распространения влияния в данном регионе, и мы идём её уничтожить.

— Теперь становится понятно… — начала было Маята, но сделавший небольшую паузу Кельрак вновь продолжил, заставив ее прерваться:

— Потому что он стал угрозой для че'иль Тагник'зур'с. И подобный вызов является прекрасным поводом для Саргх.

Маята некоторое время молчала, переваривая сказанное. Магический костёр, поддерживаемый одним из саргтлин, бросал на её лицо неровные тени, и шрам на скуле в этом свете казался очень глубоким, почти свежим.

— Значит, мы влезли не только в войну, но и … а что такое Саргх.

— Это что-то вроде важного экзамена для Лодиас.

Оба помолчали, думая каждый о своём.

— Пластина с глазом. Вы ведь точно знаете, что это такое?

Необычный переход. Кельрак посмотрел на неё чуть внимательнее. Умная. Слишком умная для простого капитана наёмников.

— На поверхности вы скорее всего знаете их под именем пожиратели разумов. Это чуждая нашему миру форма жизни, практически не имеющая ничего общего с привычными нам разумными видами. Скорее паразиты, чем обычные животные. Причем паразиты, склонные к порабощению и изменению под себя всего вокруг. И если эти пластины, которые явно были изготовлены их руками, оказались на барже дерро, значит, хаззак уже внутри общества этих выродков. А для нас это полностью меняет расклад сил в нашем регионе Подземья.

— Настолько, что прежние расчёты больше не актуальны?

— Дерро сами по себе опасны для Лодиас лишь числом. Под влиянием чужого разума они становятся армией, которая может натворить много очень неприятных дел.

Дерро под контролем хаззак — уже не толпа уродцев с копьями, а стая, которой дали возможность стать армией. Маята кивнула. Она не стала задавать очевидного вопроса «зачем тогда идти дальше?», и Кельрак должным образом оценил отсутствие глупых вопросов. Капитан наёмников понимала, что выбор уже сделан, и её мнение здесь особенно никого не интересует. В Подземье подобное отношение отнюдь не было оскорбительным. Скорее обратное точно вызвало бы недоумение.

— Тогда мне нужно чуть больше информации и хоть какое-то взаимодействие с вашими командирами. Кто где стоит, кто командует, какие сигналы. Я не поведу своих вслепую рядом с четырьмя тысячами мертвецов.

— Идите к Дилаэлю, и он точно найдёт вам должное применение.

— Для него я всего лишь человек и наемница, и он смотрит на нас, как на пустое место.

Кельрак усмехнулся. Она до многого дошла интуитивно, но не понимала другого.

— Для Дилаэля вы потенциально полезный инструмент, а не обуза до тех пор, пока не докажете обратное.

Маята поднялась, кивнула и ушла. Без лишних слов, без церемоний. Кельрак проводил её взглядом и подумал, что в другой жизни, в другом мире, они могли бы быть друзьями. Или врагами. С такими никогда не знаешь заранее, потому что черта между доверием и разочарованием у них обычно проходит уже там, где у прочих все ещё тянется пространство для пустой болтовни.

Дуга пришёл позже. Он тоже двигался тихо, поразительно тихо для существа его размеров. Сел рядом с Кельраком без приглашения, как садятся те, кому уже давно не нужно никакое разрешение, потому что они давно перестали его спрашивать. Некоторое время они молчали. Великан смотрел на свои руки — огромные, узловатые, покрытые шрамами. На руки, которые рассказывали историю длиной в двести семьдесят лет неспокойной жизни.

— У меня был хирд, — произнёс он вдруг. — Давно. Двадцать три дварфа и я. Ходили по переходам и очень долго обходились без мертвецов.

Кельрак слушал молча и не перебивал. Не то чтобы ему были интересны чужие воспоминания.

— Двадцать три. Помню каждое имя каждого из ребят. Лица — к сожалению, уже не все. Как кровь проливали тоже помню. Запах помню. А лица — нет.

Он замолчал. Кельрак особенно и не ждал продолжения. Великан просто сидел, глядя на собственные руки, и в его спокойных, обычно сонных глазах было что-то, что чародей иногда видел у очень старых саргтлин — тех, что пережили слишком много военных кампаний. Не боль. Не тоска. Всего лишь привычка к потерям, ставшая частью повседневной жизни. Ставшие частью тела, как мозоль или шрам.

— Маята — молодец. Она бережёт и помнит всех своих. Именно потому она всё ещё капитан. Потому она и ведёт всех нас до сих пор.

Он поднялся и ушёл так же тихо. Кельрак остался с неприятным ощущением, что великан сказал не о собственном прошлом, а о нём самом. Мысль была некомфортной, какой-то задевающей за живое и потому раздражающей. Чародей попытался выбросить её из головы, как выбрасывают камешек из сапога. Не вышло. Камешек остался.

Синаэ спала, свернувшись на расстеленном плаще, как кошка. Ли'риюс лежал рядом с ней, тёмный и немой. Тазаонар не ответил на призыв и сегодня тоже. Это молчание уже пятый день подряд означало одно из двух: либо архимаг был мёртв, либо кристалл заблокирован. Кельрак надеялся на второе, но надежда, как и всё в Подземье, была слишком хрупкой вещью, чтобы на нее полагаться. Чародей вздохнул, потёр виски и достал из внутреннего кармана книгу Полкотела. Вернул ей нормальный размер — привычный щелчок пространственных чар — и раскрыл наугад. Текст по-прежнему был зашифрован, но не целиком. А ключ оказался так прост, что только диву даваться можно было… Вот только ключ был в руках только у него.

Кто бы ни написал этот труд, он рассуждал о вещах, которые невозможно проверить экспериментально — для этого потребовался бы маг, способный одновременно удерживать портальные чары и наблюдать структуру происходящего на очень тонком уровне, что было примерно так же реалистично, как… Как то, что он сам делал каждый раз, телепортируясь с помощью грубой магии. Мысль мелькнула и пропала, не успев оформиться окончательно. Кельрак закрыл книгу, уменьшил и убрал обратно в карман. И в этот момент из темноты бесшумно материализовался разведчик — другой, не тот, что докладывал о наёмниках. Этот был старше, с тремя шрамами на щеке, что было обычной негласной меткой ветерана Дальней стражи.

— Мастер Кельрак, — донёсся шёпот, едва слышный даже эльфийскому уху. — Разведка передаёт, что дерро отводят гарнизоны из малых крепостей. Стягивают силы к основной цитадели. По предварительным подсчетам не менее шести тысяч воинов, пары дюжин шаманов и тяжёлых элементалей.

— Они знают, что мы идём?

— Они знают. Наши диверсии в тоннелях оказались слишком заметны. А разведка дерро уже достаточно давно ведет колонну.

Кельрак кивнул. Иного ответа, собственно, и не стоило ждать: армию в четыре тысячи мертвецов невозможно спрятать даже в Нижнем Подземье. Вопрос был не в том, знают ли дерро. Вопрос был в том, что они сделают со своим знанием. Очевидный ответ — стянуть силы, концентрация обороны, отвод гарнизонов от мелких застав — говорил о мощном управляющем разуме. Не о хаотичном уме дерро, привыкших к набегам, ловчим ямам и другим засадам, а о более серьезном подходе. Изучающим. Планирующим. Расставляющим фигуры.

— Это не все, — продолжил разведчик. — Среди стягиваемых сил замечены… необычные дерро. Существа в блестящих хитонах. Передвигаются группами по три. Лица обычно скрыты. И они явно командуют остальными.

Кельрак молча достал из кармана кристаллическую пластину с четырёхзрачковым глазом и показал разведчику. Тот посмотрел, и в его тёмных глазах мелькнуло узнавание, а за ним и легкий страх.

— Внимательно изучите этот знак. И передайте Дилаэлю. А на рассвете завтра будет совет. Планы меняются.

Разведчик исчез в темноте, и Кельрак остался один — со спящей Синаэ, с немым ли'риюсом и с мыслью, которая казалась холоднее камня вокруг. Дерро собирали армию не сами по себе. Хаззак явно направляли их в экспансии. А между ним и Отнорком оставалось три-четыре дня пути и решение, которое нужно было принять к утру. Но засыпая — второй раз за эту кампанию — он вновь почувствовал едва ощутимое покалывание в груди, там, где хранился уменьшенный томик. И в этот раз он уже не списал его тревогу на воздействие фаэрзресс.

Они шли втроём — Гвоздь, Маята, всё ещё оглушённая увиденным, и задумчивый маг, которому, по мнению дварфа, следовало бы немного подучиться военному ремеслу, прежде чем командовать войсковыми операциями. Впрочем, справедливости ради, недостаток выучки Кельрак компенсировал чистой мощью с такой щедростью, что спорить с ним о методах становилось занятием почти философским. А философия на войне, как Дуга знал наверняка, совершенно точно была неуместна.

Дуэргар очень хорошо умел считать. На войне считают все, кто хочет жить, потому что мозги — единственное, что отделяет разумного солдата от обезумевшего. Он считал ещё и потому, что числа слушались его сейчас куда лучше, чем память, постепенно начавшая подводить. Поднятые мертвецы дерро шли без строя — не колоннами, не клиньями, а расползающейся массой, как тараканы, учуявшие сахар. В любой нормальной армии за такое построение командира посадили бы на кол ещё до начала атаки. В Тэферии, где он без малого шесть десятков лет назад ходил под магократами, полевые некроманты управляли отрядами по двадцать-тридцать голов, и каждый отряд двигался слаженно, как хирд, только куда тише. Здесь — сотни, и все сами по себе. Одетые в латы эльфийские мертвецы, те самые, что шли в основной колонне, держались образцом собранности. Дерро-покойники рядом с ними выглядели не войском, а накипью на супе, которую надо было бы удалить.

Гвоздь за долгую жизнь научился различать магов по одному признаку: не по тому, что они делают, а по тому, сколько всего они могут сделать одновременно. Маги-солдаты Тэферии работали в парах — один был как щит, другой отвечал за удар. Маги-артиллеристы имперских легионов стояли батареями по шесть, и каждый был со своей специализацией. Атака, защита, поддержка и прочее. Черноволосый чародей справлялся со всем в одиночку. Один контролировал сотни мертвецов, создавал порталы, бил чарами, камнем и огнём, ставил ловушки — и при этом разговаривал с Маяткой, словно бы совершенно не теряя концентрации. Дуга знал, как называется такой уровень мастерства мага: чёртова проблема для всех окружающих.

Огромная, прекрасная, страшная проблема, которую он, Гвоздь, намеревался сделать своей проблемой. Потому что альтернативой было бы оставаться при проблеме зрителем. А зрители на войне долго не живут.

Он покосился на Маяту. Полуэльфийка стояла чуть в стороне, обхватив себя руками, и смотрела на бой с выражением, которое дварф научился распознавать на третий год наёмничества: сосредоточенный ужас компетентного человека, который точно знает, насколько всё плохо, и молчит, потому что говорить бессмысленно. Она была хорошей девочкой. Выживет.

Вырвавшись на уступ очередной огромной, как панцирь мировой черепахи, пещеры, Гвоздь вновь отметил, что маг, который, похоже, так и не представился должным образом, оказался очень толковым некромантом. Повелевать подобной ордой, как он слышал, было непростой задачей даже для опытных поводырей мёртвых. Подземный маг успешно справлялся с огромной массой мертвецов играючи.

Сейчас в пещере, едва укреплённой несколькими рядами простых каменных заборов, шёл бой между живыми и мёртвыми дерро. Огромные лиловые, сиреневые и красные светящиеся грибы с ножкой толщиной с целый дом были местами поломаны так, что шляпки валялись где-то далеко и полыхали разноцветным чародейским пламенем. Заросли лишайников и мхов чадили непроглядным и явно ядовитым дымом. И среди всего этого несколько сотен мертвецов разной степени целостности — дварф не смог бы сосчитать точнее — штурмовали сплотившиеся ряды ублюдочных полукровок.

Дерро было значительно больше — целая армия, явно крупнее той, что стояла у первой крепости. Больше трёх тысяч — это точно. Они держались на укреплениях, осыпая мертвецов арбалетными болтами и камнями, рубили их пиками и алебардами, крушили молотками и, поддерживаемые огромными каменными големами, время от времени устраивали короткие прорывы. В целом они оказались подготовлены неплохо — чувствовалась единая выучка, ощущалось веяние армии, а не простого бандитского сброда. У дерро оказалось вдосталь металла, чтобы снарядить кольчугами простых воинов и приличными латами тяжёлых пехотинцев с командирами. Да, на первый взгляд дварф не дал бы хорошей оценки подобному железу, но глупо отрицать очевидное: доменные печи дальние родственники дварфов и людей строить умели. А бой меж тем разгорался. Десятки магов и колдунов дерро осыпали атакующих сотнями заклинаний. Огненные бичи отрывали головы и руки уже мёртвым соплеменникам, каменные болванки расшибали мертвецов всмятку, кислотные дожди растворяли плоть, а руны, взрывающиеся под ногами, выкашивали целые поляны в рядах нежити. Количество колдующих, привлечённое со стороны дерро, впечатляло. Дуболом окончательно уверился, что им противостоят не привычные полуразбойные шайки, а плохо обученные, но уже вполне армейские части.

Вот и сейчас, прямо на их глазах, несколько объединившихся магов дерро составили посохи, и огромный огненный вал начисто испепелил весь центральный фланг атакующих мертвецов, пожалуй, не менее трети всех имеющихся у эльфийского чародея. Воодушевлённые полукровки с громовым рёвом бросились вперёд, перескакивая через собственные укрепления, чтобы добить оглушённых и повреждённых мёртвых. Атака началась рьяно, но быстро захлебнулась в простенькой ловушке, которую им устроил чародей. Рванувшие в атаку воины быстро начали увязать в разверзшемся болоте. Многим выбраться из него стоило не только сапог, но и оружия. Впрочем, против них воевал не полководец и не воитель. Потери его не занимали совершенно, расчёт — тоже. Глядя на равнодушное лицо стоящего рядом чародея, дварф понимал, что это только начало. Множество мертвецов ляжет здесь навсегда. Чародей играл не на завоевание, а на уничтожение. В момент, когда огненный вал ударил, что-то отозвалось в стенах пещеры.

Гвоздь не видел, но почувствовал: камень под ногами вздрогнул, а по верхнему своду скользнули зеленоватые прожилки — бледные, как жилки в срезе мрамора, и такие же неживые на вид. Только они двигались.

Мерцали. Пульсировали — три коротких вспышки и пауза, три и пауза, словно подземное сердце стучало в собственном ритме, не совпадающем ни с боем, ни с магией. Маята подняла голову и тоже увидела. Её лицо изменилось.

— Фаэрзресс, — выдохнула она. — Здесь не должно быть так… густо.

Чародей не обернулся, но Гвоздь заметил, как напряглась его спина. Зеленоватый свет мигнул и погас, как задутая свеча. Ритм — три удара и пауза — ещё долго стоял у дварфа перед глазами.

Прямо за мёртвым воинством в воздухе парили две укутанные тенями фигуры. Некий ореол, не видимый, но едва ощутимый дварфом — та самая сила смерти, как вода в воронку, устремлялась к ним. Их тоже атаковали шаманы, порою даже активнее, чем само воинство, но без всякого видимого успеха. Множественные щиты с лёгкостью рассеивали, отклоняли или отражали вражеские заклинания и призванных духов. И когда волна жара спала, шаманы дерро смогли справиться с внезапным болотом, а увлечённые атакой дерро устремились теперь уже к паре дублей, последние нанесли синхронный удар.

От одного чародея к другому протянулась узкая, едва видимая полоска, а через мгновение она распахнулась на десяток ярдов в высоту — будто в ткани мира приоткрыли щель, на что забыли спросить у мира разрешения. Из щели вывалился разъярённый полумёртвый демон, судя по всему, тоже подчинённый эльфийскому чародею. Размахивая страшным цепом, испуская волны смрада и волоча за собой свиту огромных скелетов, он врезался в разобщённые ряды дерро, сходу развалил одного каменного голема и подрубил ноги другому.

— Это не дубли, Гвоздь, — тихо прошептала Маята. — Это разделенный разум, каждый для копии. И мне это совсем не нравится.

Эльфы-дубли на этом не остановились. Каждый выдохнул по пепельному облаку — густому, раскалённому, тяжёлому, — и левый с правым флангом обороны исчезли в сером мареве. Крики дерро стали такой какофонией, что даже Гвоздь, привыкший к кузням, битвам и тавернам после жалованья, скривился. Когда чары опали, выживших почти не осталось, а умершие уже поднимались, пополняя войско чародея и набрасываясь на бывших сородичей. Дварф был впечатлён мощью мага и одновременно раздражён его тактикой. Иметь столько слабоуязвимых, неустрашимых солдат — и расходовать их так, словно ценный камень сам собой растёт в мешках. Мощь была несомненной. Командирское искусство — нет.

— Мессир, позвольте грубость? — вновь низко поклонился дварф, привлекая внимание обернувшегося мага. — Вы воюете как чудовище, а не как командир.

— Справедливо, — отозвался эльф и даже чуть улыбнулся. — Я не командир.

Дварф замер на мгновение, пытаясь понять, что можно сейчас, в столь подходящий момент, выгадать, и рискнул:

— Дайте мне повести войска! И я вас не разочарую, мессир.

Дварф замер в полупоклоне, отслеживая реакцию чародея.

— Или дайте мне и Маяте тех, кто умеет слушаться. Мы сделаем из них нормальное войско.

— Хорошо, — бросил эльф. — Но старших мёртвых ты не получишь. У них уже есть хозяин.

Гвоздь довольно оскалился.

Глава 12. Переворот

Хронология: день 6 похода. Весть о перевороте.

Беда, если вдуматься, почти никогда не утруждает себя вежливостью. Она не стучит вежливо в дверь, не ждёт, пока ей откроют, не старается явиться к удобному часу и уж тем более не справляется, готовы ли хозяева встретить её достойно. Она просто входит в вашу жизнь, как входит в дом холодный подземный ветер, когда где-то в толще стены открывается новая широкая трещина. На шестой день похода таким ветром для них стал служебный ли'риюс Дальней стражи — не тот камень, что связывал Кельрака с Синаэ и молчал теперь упрямо, словно был не артефактом, а лишь мертвым куском кристалла, но другой, запасной, который Дилаэль обычно держал при себе на тот редкий случай, когда неприятности перестают быть простыми неприятностями и перерастают в беду городского масштаба.

Кельрак проснулся не от звука, а, напротив, от внезапно наступившей тишины. Лагерь, ещё минутой ранее живший обычным для похода шумом — тяжёлым дыханием уставших, скрежетом брони, далёкой перекличкой часовых и тем неразличимым, но всегда ощутимым гулом нежити — замер, будто разом задержал дыхание. И на этом неподвижном фоне голос, искажённый расстоянием, фаэрзресс и самой войной, прозвучал хрипом умирающего города. Слова распадались, как обгоревшая штукатурка под пальцами, и смысл приходилось собирать по кускам, но кусков этих хватало с избытком: ударили в самое сердце че'иль Тагник'зур'с. Ударили точно, подготовленно и, по всей видимости, удар оказался смертельным. Между именем ку'Зауат, треском помех, вестью о нестабильном мифале, горящих башнях и отрывочным сообщением о смерти Яролила вклинилось и ещё одно ощущение: как прежде уже не будет.

Ли'риюс пробился к ним не сразу. Повреждённая сеть пропустила сообщение с запозданием в несколько суток, и в походный лагерь долетели уже не новости о начавшейся беде, а дымящиеся обломки катастрофы, успевшей развернуться без них.

«…ку'Зауат… удар… Совет… башни горят… мифаль нестабилен…» Обрывки. Помехи. Треск. «…Яролил… мёртв… Круг разбит… Деваэрн и ку'Зауат… контроль над…» Тишина. Кристалл мигнул и погас. В тот же миг кристаллическая пластина во внутреннем кармане дёрнулась — коротко, резко, как сердце, пропустившее удар. Кельрак машинально прижал руку к груди. Пластина успокоилась, но ощущение осталось: что-то, очень далёкое и очень внимательное, отметило этот момент. Отметило — и запомнило. Дилаэль ку'Барригим, который не вздрогнул, когда бехиры в Первом горлышке могли легко смять почти все войско, который отдавал приказы голосом целителя посреди грохота и магического пламени — этот самый Дилаэль сидел сейчас с дрожащими пальцами и окаменевшим лицом мертвеца. Потом — медленно, очень медленно — он повернул голову к чародею.

— Яролил.

Яролил ку'Барригим. Илхарн. Учитель. Покровитель. Некромант, который был не совсем жив и не вполне мёртв, который ходил между мирами, как другие ходят между комнатами, который создал шесть мриггов из собственной силы и триста лет направлял военную магию Обители, оставаясь наставником всякого, кто претендовал на девятое кресло Совета. Мёртв. Кельрак закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось — не громко, не больно, а тихо, как обрывается струна, натянутая слишком сильно. Яролил не был ему отцом. Не был другом. Он был чем-то большим и одновременно меньшим — осью, вокруг которой вращалась вся его жизнь, весь его путь от безымянного полукровки до мастера, претендующего на посох магистра. Без Яролила не было бы этого Саргха. И девятое кресло переставало быть личным призом — становилось местом, которое никак нельзя было отдавать Куавитре и его ставленникам. Без Яролила… Без Яролила не было бы и причины возвращаться на прежние позиции.

Кельрак закрыл глаза. Память услужливо подбросила картину, нежеланную и неотвратимую, когда он первый раз встретился с учителем. Кельраку было сорок три — мальчишка по меркам илитиири, щенок, дикарь с грубым даром, которого следовало либо приручить, либо умертвить. Яролил выбрал первое. Явился в подвал Фаэр Магтир, где полукровка сидел в цепях — за то, что грубой магией разнёс тренировочную площадку вместе с тремя старшекурсниками — и долго, невыносимо долго смотрел на него одним живым глазом. Второй — мёртвый, затянутый белёсой плёнкой, видящий Тень — оставался неподвижен, но Кельрак чувствовал, что и тот глаз тоже смотрит, только видит иное. «Ты боишься?» — спросил некромант голосом, лишённым интонации, как лишена интонации капель воды в подземной пещере. «Нет», — соврал Кельрак. «Врёшь», — сказал Яролил и впервые за весь визит улыбнулся. Улыбка была страшнее наказания. — «Хорошо. Страх полезен, маленький чародей. Ты пойдёшь со мной». И он пошёл. Не потому что хотел, а потому что альтернативой была смерть, а умирать в сорок три, не увидев ничего, кроме подвала и тренировочной площадки, казалось обидным. Обида — мощный двигатель любой карьеры в Подземье, значительно более надёжный, чем амбиции.

Кабинет Яролила. Кости. Повсюду — кости: на полках, в витринах, в аккуратных стопках на полу, подписанные мелким почерком, рассортированные по эпохам, расам и причинам смерти. Череп дракона на стене — настоящий, не копия, с трещиной от удара, нанесённого тысячи лет назад. Книги. Свитки. Запах — специфический, сухой, мертвенный, но без гнили, без тления. Запах вещей, которые перестали разлагаться давным-давно, задолго до твоего рождения. Запах вечности, если бы вечность умела пахнуть. «Смерть — это стена или дверь?» — спрашивал Яролил, усадив его в кресло, которое было слишком большим для сорокатрёхлетнего полукровки. Тот пожимал плечами. «Стена». «Неправильно. Дверь. Но замок заржавел, и мы, некроманты, — всего лишь мастера, которые постоянно пытаются его открыть». Потеря настоящего учителя — не формального, а того единственного, кто однажды увидел в ученике скрытое, — ощущается именно так. И лучше как можно дольше не узнавать этого чувства.

Теперь Яролил прошёл через собственную дверь. Или его протащили. Кельрак не знал деталей — и это было, пожалуй, хуже всего. Он не знал, как именно умер его учитель. Быстро? Медленно? В бою? От предательского удара в спину? Успел ли тот увидеть врагов своим мёртвым глазом, который видел Тень? Успел ли поднять защиту, или его застали врасплох — что казалось немыслимым, потому что Яролил ку'Барригим не бывал расслабленным с тех пор, как перестал нуждаться во сне? Пустота. Слово, точное, как удар кинжала. То место в груди, где Яролил занимал нишу, теперь зияло, как вырванное сердце — нет, хуже, потому что эту потерю хотя бы можно было увидеть, осознать, принять. Это была ампутация чего-то невидимого, чему нет названия ни в одном языке Хар'Олот: не любви, не привязанности, не благодарности, а чего-то составного, сотканного из всех трёх и ещё из чего-то четвёртого, что понимаешь только когда теряешь. И ещё одна мысль, холодная, как подземная вода: Высший. Барра'Тагник'зур, чья мощь превосходила весь Круг, вместе взятый — где же он? Куавитра не мог не учитывать его. Значит — учёл. Значит, знал что-то, чего не знали остальные. Или Высший — уже и не фактор вовсе. Эта мысль была хуже всех прочих.

Он открыл глаза.

— Куавитра ку'Зауат. Деваэрн.

Дилаэль кивнул. Куавитра ку'Зауат — архимаг, глава Дома Зауат, третьего из Девяти. Амбициозный, расчётливый, достаточно сильный, чтобы претендовать на большее, чем имеет сейчас. Кельрак в очередной раз вспомнил его — высокий, худой илитиири с лицом, похожим на клинок, и глазами цвета старого серебра. На лекции Тазаонара он сидел на одном из верхних балконов, и чародей поймал тогда его взгляд — оценивающий, холодный, с тенью чего-то, что он принял за зависть. Теперь понимал: это была не зависть. Это был расчёт. Куавитра смотрел на него и думал: «Пусть он уйдёт на Саргх. Город останется без его непредсказуемой силы. Идеальный момент». Глупо было прожить всю жизнь в сложном социуме илитиири, быть цринтрин, водить дружбу с Синаэ — и ничего не понимать в политической каше волшебного народа. Среди илитиири подобная недальновидность быстро приводила к закономерному, печальному итогу. Потому он и не был удивлён самим фактом переворота. Его тревожило другое, а именно время.

Куавитра не просто хотел власти — он и так правил городом фактически единолично, имея сильнейшую партию в Круге. Нет. Кельрак знал, чего он хотел: свой Саргх, свой вызов. Шагнуть вверх на ступень. Сравняться с Высшими, получить свою толику истинной, изначальной силы. Чем выше фаэрн забирается, тем выше становятся ступени, и тем труднее перебраться на следующую. Можно было прожить тысячи лет, собрать все знания о магии мира — и так и остаться архимагом. Чтобы стать Высшим, надо совершить нечто большее. Удивить богов. Или даже саму душу мироздания. И что-то подтолкнуло его действовать именно сейчас. Что-то изменилось. И полукровка, привыкший доверять интуиции не меньше, чем сухому расчёту, почему-то подумал, что в этом «что-то» есть знакомый холодный привкус — тот же, что шёл от хаззак-пластины с четырёхзрачковым глазом, найденной у дерро.

— Не связывай это с Саргх напрямую, — возразил Дилаэль. — Он ждал момента давно.

— Скорее тщательно готовил этот момент.

— Многие догадывались, что так будет… И он не просто ждал, — глухо сказал Дилаэль. — Он ударил в ночь, когда тебя уже убрали из че'иль Тагник'зур'с приказом, а Яролила можно было брать первым. Такие совпадения не бывают случайными никогда.

Да. Все знали, что Кельрак уведёт две сотни саргтлин и четыре тысячи драугров из города. Все знали, что Тазаонар будет занят лекцией и исследованиями. Все знали, что Яролил стареет — если это слово применимо к существу, балансирующему между жизнью и смертью — и что его реакция замедлилась. Куавитра планировал переворот давно, а Саргх просто открыл окно для его собственного испытания.

— Что с Тазаонаром?

— Кристалл не дал никакой точной информации по этому поводу. Ли'риюс Синаэ тоже молчит — это может значить что угодно.

— И скорее всего ничего хорошего.

Дилаэль промолчал, что было ответом само по себе.

Синаэ не плакала. Она сидела у стены, прижав к груди мёртвый ли'риюс, и смотрела в темноту. Её лицо было спокойным — таким спокойным, что Кельрак даже чуть испугался. Он знал это выражение. Видел его однажды, давно, когда ей было ещё совсем мало кругов и когда фаерз'ун'арр показал ей что-то, от чего она на три дня замкнулась в себе, и почти перестала говорить. Тогда у неё было точно такое же лицо — гладкое, безмятежное, как поверхность подземного озера, под которой прячутся чудовища.

— Я знала, — произнесла она, не поворачивая головы. — Не всё. Но знала. Давнее пророчество. Дым. Падающие башни. Отец…

Она замолчала. Кельрак сел рядом, не касаясь. Тишина между ними была не пустой — в ней жили ощущения, которые не нуждались в словесном выражении. Полукровка смотрел на её руки, сжимавшие мёртвый камень, и думал о том, что Синаэ видела гибель города задолго до того, как она случилась. Жила с этим знанием. Носила его, как носят неподъемный груз — не потому, что не можешь снять, а потому что снять — значит перестать быть собой. Фаерз'ун'арр не спрашивал разрешения на видения. Он показывал то, что считал нужным, и тот, кто нёс его дар, мог лишь смотреть, не имея сил повлиять.

— Отец жив. Я бы почувствовала, если бы его убили насовсем. Он жив — просто вне досягаемости.

Кельрак не стал спорить. Дар Синаэ был ненадёжен в деталях, но безошибочен в главном — если она говорила «жив», значит, жив. Пока.

— Яролил… нет. Там пусто. — Она чуть помолчала, прислушиваясь к себе. — Вернее — не чувствую. Просто пустота.

Чародей сжал кулаки. Пустота. Какое правильное слово. Яролил занимал место в его мироздании, как занимает место звезда на небе — незаметно, пока не погаснет. Теперь — пустота. Дыра.

— Ты уже решил.

Он посмотрел на неё. Синаэ впервые за этот разговор повернула голову, и в её ультрамариновых глазах он увидел не слёзы, не страх, а огонь. Тот самый, который горел в ней, когда она была совсем юной и сбежала из города, повинуясь видению, и который едва не убил её тогда.

— Ты уже решил, — повторила она. — Попробуешь и Саргх не упустить, и городу долг вернуть. Ты всегда так делаешь, Кель: берёшь сразу два ножа в одну руку и удивляешься, почему порезался.

Совет собрался на рассвете — условном, по магическим часам. Дилаэль, Маята, трое джаббук-саролс, Кельрак. Синаэ стояла чуть поодаль, слушала, но молчала: её здесь роль была иной. Дуга сидел на камне позади Маяты, чистил топор и, судя по всему, слушал тоже, хотя на его лице это никак не отражалось. Лагерь разбили в широком гроте с низким потолком, откуда вдоль стены стекала вода — тонкой плёнкой, почти невидимой, но достаточной, чтобы камень под ногами был скользким и холодным. Драугры стояли в тоннеле за гротом — без малого четыре тысячи мёртвых тел, составленных в ровные ряды, безмолвных, неподвижных, с пустыми глазницами, обращёнными в темноту. Саргтлин расположились кольцом вокруг грота, и их тихие голоса, привычно глухие, создавали фон, похожий на шум далёкого прибоя. Кельрак говорил коротко.

— В городе переворот. Коалиция Куавитры ку'Зауат и Дома Деваэрн взяла контроль. Яролил ку'Барригим вероятно мёртв. Статус остальных — неизвестен. Мифаль повреждён.

Тишина легла на грот тяжёлой плитой. Один из джаббук-саролс — пожилой сотник по имени Тиррас, служивший под началом Яролила ещё до рождения Кельрака, сжал кулак так, что побелели костяшки. Но не издал ни звука. Дисциплина илитиири была однозначна в таких вопросах: горюй молча, мсти громко.

Теперь многое вставало на место. Слишком своевременный Саргх, слишком щедрое выделение сил, слишком лёгкое согласие магистрата — всё это внезапно переставало выглядеть милостью Совета. Если Куавитра знал о перевороте заранее, ему было выгодно, чтобы Кельрак и заметная часть живых сил оказались подальше от че'иль Тагник'зур'с именно в эту ночь. И всё же Кельрак всё яснее понимал: Куавитра лишь воспользовался моментом. Сам момент — сбой мифаля, странный ритм фаэрзресс и всплывающие хаззакские следы — был глубже любой городской интриги.

— Варианты. Первый: разворачиваемся всей колонной и идём в город. Теряем Саргх, теряем время, приходим слишком поздно. Второй: додавливаем Отнорок и делаем вид, что мы не в курсе о происходящем в городе. Третий…

Он помолчал.

— Третий: разделяемся. Дилаэль берёт основной корпус и доводит Саргх до конца в Отнорке с моей и дублей помощью. Я же забираю часть живых, часть нежити, Синаэ и Серых Чертей и возвращаюсь в че'иль.

— Мригги всё запишут, свидетели Саргха будут. Я выполню Саргх так, что дерро будут помнить это вечно, и мы с вами попробуем спасти в городе то, что ещё можно спасти.

Он помолчал, давая присутствующим осмыслить варианты развития событий.

— Если я позволю Куавитре спокойно усесться в че'иль Тагник'зур'с, пока мы здесь аккуратно доводим поход до победного момента, то никакое девятое кресло мне будет уже не нужно. А если я сумею вытащить тех, кого ещё можно вытащить, и ударить по нему раньше, чем он успеет назвать свой переворот новым порядком — вот это и будет мой настоящий экзамен.

Разворачивать весь корпус обратно к че'иль Тагник'зур'с означало подарить Куавитре сразу две победы: город без своевременной помощи и Саргх, который потом объявят сорванной выходкой полукровки. Бросить же город ради одного лишь Отнорка было бы такой же ошибкой — только оформленной как послушание. Значит, оставался единственный разумный ход: разделить удар, чтобы у них сохранились и свидетели выполнения поставленной цели, и шанс не отдать че'иль без сопротивления.

Так Саргх, задуманный как испытание силы, окончательно перестал быть красивой лестницей к посоху. Он стал неприятной развилкой судьбы: одна дорога вела к формальной победе, другая — к городу, который ещё мог ненавидеть его живым. Кельрак выбрал обе. Разумеется, именно так обычно и начинаются самые дорогие ошибки.

— Мы в деле.

Все посмотрели на неё. Наёмница стояла, скрестив руки, с тем выражением лица, которое Кельрак уже научился распознавать как «я приняла решение и спорить бесполезно».

— Серые Черти заключили контракт с вами, а не с вашей властью. Значит, если вы идёте в город, мы идём с вами. Наш контракт — с вами лично. Куда вы — туда мы.

И в этом, отметил Кельрак, не было ни пустой болтовни, ни лишней самоуверенности, ни наёмничьей бравады. Маята просто понимала безысходность ситуации: без его карт, его дублей и его права прохода по нижним переходам Черти далеко бы не ушли, а без её людей он терял единственный по-настоящему живой независимый отряд, который уже успел доказать свою ценность.

— В городе скорее всего сейчас настоящая мясорубка.

— Нам за такое и платят, — ответил за неё Дуга, не поднимая головы от топора. — Война — это наша работа.

Дилаэль, до этого молчавший, впервые за всё время совещания позволил себе подобие эмоций — едва заметную, кривую усмешку. Кельрак поймал её и удивился: это была не ирония и не горечь. Это было одобрение. Дилаэль одобрял решение наёмников — их простую, честную прямоту, их привычку называть вещи своими именами. В мире илитиири, где каждое слово — как плетение с двойным дном, эта прямота была как глоток свежего воздуха из трещины, ведущей на поверхность.

— Корпус я удержу, — объявил Дилаэль. — Отнорок мы дожмём вместе с твоими дублями. Но Город — только твоя война.

— И моя тоже, — тихо добавила Синаэ.

Кельрак посмотрел на неё. Она смотрела в ответ, и в её глазах горел всё тот же огонь — спокойный, ровный, непреклонный.

— Синаэ остаётся с Дилаэлем.

— Нет.

— Это приказ.

— А я не твой саргтлин, абби'Кель. Мой отец в городе, и ты прекрасно знаешь, кому из нас двоих сейчас нужнее фаерз'ун'арр.

Он знал. Фаерз'ун'арр в городе, охваченном хаосом — это как глаза, которые видят за углом, за стеной, за горизонтом. Дилаэлю она была не нужна здесь. Он уверенно поведёт армию мёртвых, и ему не нужны советы из будущего. Кельраку — нужны. И Синаэ это знала. Он, помедлив, всё же добавил уже тише:

— Но, если я скажу бежать очень быстро — ты побежишь без всяких вопросов.

— Если скажешь — может быть.

Дуга фыркнул в бороду. Маята позволила себе тень улыбки — первую за сегодня. Даже Тиррас, железный сотник, слегка приподнял уголок рта, хотя это могло всего лишь показаться полукровке.

Портал он открыл вечером. Арканные порталы требовали стабильности, которой никогда не было ни в зоне фаэрзресс, ни в его душе. Его портал был другой. Грубый, рваный, похожий на рану в ткани реальности — дыра, через которую сочился холодный, пахнущий озоном ветер из пространства между пространствами. Открыть портал на такое расстояние — несколько дней пути, сжатые в один шаг — стоило ему больше, чем он ожидал. Мир вокруг поплыл, знакомо и тошнотворно, и на мгновение ему показалось, что книга во внутреннем кармане обжигает кожу сквозь ткань. Грубая магия обожгла изнутри — привычно, но жёстче, чем обычно. Портал пил его, как колодец утягивает на дно верёвку: метр за метром, виток за витком, и каждый виток — это нить из сердцевины, из того места, где жил его дар. Кельрак почувствовал, как онемели кончики пальцев, как мир утратил глубину — стал плоским, нарисованным, будто кто-то снял один слой реальности, обнажив серый холст. Это пройдёт. Всегда проходило. Но каждый раз возвращение занимало чуть больше времени.

Портал не был дверью. Двери делают мастера, уважающие петли, косяки и право мироздания оставаться цельным. Кельрак же сделал рану-прокол, аккуратную только по меркам мясника, и на несколько ударов сердца заставил пространство поверить, будто бы так и было задумано с момент сотворения.

Серые Черти — восемнадцать бойцов, считая Маяту и Дугу — смотрели на портал с выражениями, колеблющимися от профессионального интереса до суеверного ужаса. Рита, единственный маг среди них, стояла бледная, прижав здоровую руку к груди.

— Это хоть не убьёт нас по дороге?

— Убьёт только если начнёте мешать. Шагайте быстро.

Он шагнул первым. Темнота сомкнулась, как челюсти, и выплюнула его на другом конце — в знакомом, пропитанном магией воздухе окрестностей че'иль Тагник'зур'с. Только воздух теперь пах иначе. Дымом. Горелым камнем. И чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, что он узнал не сразу. Смерть. Воздух пах смертью. За его спиной один за другим вываливались из портала Черти — шатающиеся, бледные, но целые. Последней вышла Синаэ, и портал схлопнулся с тихим хлопком, как закрывающаяся книга. Чародей стоял на краю обрыва и смотрел вниз, на город. Че'иль Тагник'зур'с горел.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Война

Глава 14. Дуализм

Хронология: дни 7-10 похода. Рейды, поиск своих и последний выход в городе.

Бывает грабеж из нужды, есть грабёж из жадности, а есть особая, почти благородная разновидность грабежа, которую войны прикрывают словами вроде «эвакуация», «сбережение ценностей» и «недопущение попадания добычи в руки врага». Три ночи они занимались именно этим третьим видом грабежа, и грубое слово, как ни странно, описывало происходящее точнее любого благородного способа. Бинзир вел их по коридорам и залам Обители, накрывая группу слоями иллюзий так, что пятеро-шестеро вооружённых разумных превращались то в пустой переход, то в тень на стене, то в мерцание неисправного ссун-камня.

Первые две ночи Кельрак работал осторожнее, чем ему самому хотелось. Он разделил волю ещё дважды, выпустив в город пару короткоживущих дублей: одного — на ложные следы и уничтожение патрулей, второго — к Бинзиру, как молчаливого проводника и страховку на случай засады. Эти осколки были слабее ранее созданных копий, жили недолго и жрали из него не столько силу, сколько остатки ощущения реальности проихсодящего, но именно они позволили им выиграть то время, без которого рейды захлебнулись бы в первую же ночь.

Патрули Куавитры проходили мимо, расслабленные и самодовольные, как и положено победителям, решившим слишком рано, будто город уже лежит у них в кармане. Кельрак выносил из лабораторий всё, что имело цену и могло однажды пригодиться, защитить, подпитать ритуал или хотя бы послужить материалом для нового артефакта. В ход шло все: жезлы-накопители магистерского класса, кристаллы пустые и заряженные, связки редких компонентов, записи, инструменты, даже кое-что из чужих заготовок. Синаэ вела другую, не менее важную работу. Её фаерз'ун'арр, обострённый хаосом и горем потерь, стал почти болезненно точным в своих видениях. Она чувствовала патрули задолго до их появления, угадывала смены караула и видела, в каком из десятков коридоров тоньше вероятность возможного события.

Он прекрасно понимал, как это выглядит со стороны: будто они выносят из города трофеи. Но уйти отсюда только с людьми значило спасти горстку выживших и окончательно проиграть войну за город. Ему нужна была не добыча — ему нужна была сила, с которой он потом сможет вернуться и скинуть Куавитра с трона.

К четвёртой ночи они вынесли из Обители всё, что можно было унести на себе и до чего смогли добраться, спасли достаточное количество выживших и поняли неприятный факт: продолжать дальше нет никакого смысла. Эта карта оказался сыграна в той мере, что любой следующий бросок станет последним. Тогда Кельрак и решил, что пора переходить к более решительным мерам.

Ритуал он готовил с вечера — один, в подвале склада, за тремя слоями заглушающих плетений. Дуализм — заклинание-ритуал восьмого круга, одно из немногих, сплетавших Тьму и Свет в единую структуру. Принцип был элегантен в своей противоречивости: маг обращался одновременно к Олот и Миталь, двум полюсам мироздания, позволяя им столкнуться внутри собственного средоточия. Столкновение длилось мгновения, но его эхо усиливало разум, мудрость, мастерство заклинателя и мощь его ядра — ровно на одно следующее заклинание. Одно, но на круг выше обычного предела. Кельрак чертил руны на камне пола медными штырями, вбивая их ударами воли — грубая магия почти никогда не нуждалась в грубой силе. Каждый штырь входил в камень с глухим звоном, и рисунок постепенно замыкался: двойная спираль, левая — тёмная, правая — светлая, обе сходящиеся к центру, где стоял он сам. Книга Полкотела — «Пространственные чертежи Нагарат'дзуль» — лежала раскрытой на импровизированном столе, страницы нагрелись и слабо светились, откликаясь на ритуальную энергию. В стенах подвала проступили зеленоватые прожилки фаэрзресс — тонкие и едва видимые, но они пульсировали в знакомом ритме: три удара и пауза. Теперь картина складывалась намного яснее: повреждённый мифаль обнажил те же повреждения пространства, о которых говорила книга и которые хаззак умели находить и видимо использовать со своими пластинами.

Три удара и пауза. Как будто что-то внизу, под камнем, под мифалем, под всеми слоями защиты, прислушивалось к тому, что он делал. Кельрак заставил себя не обращать внимания на назойливый ритм. Сейчас важно было совершенно другое. Он встал в центр спирали и начал. Белбау унс'аа йорн. Дай мне силы. Тьма пришла первой — привычная, тяжёлая, как запах горячего металла, как давление воды на глубине. Она поднялась из левой половины спирали и оплела его ноги, добравшись до средоточия за три удара сердца. Затем — Свет, и это было совсем по-другому. Свет пришёл не как сияние, а как звук — высокий, чистый, режущий, от которого заболели зубы и защипало в глазах. Он ворвался в спираль справа, столкнулся с Тьмой — и мир на мгновение перестал существовать для чародея-полукровки.

Боль. Нет — это была не просто не боль. Расширение, масштабирование и рост всего внутри. Словно его черепная коробка стала вдвое больше, а мозг — втрое, и всё то, что не помещалось раньше, хлынуло внутрь разом: формулы, связи, возможности. Наконец-то он снова видел уже однажды созданное заклинание девятого круга — хаотичный дубль — целиком, от первого импульса до последнего такта, каждый узел, каждый поворот энергии, каждую цену, которую придётся заплатить. Видел так ясно, как никогда прежде. Видел и вновь мог воплотить.

Зеленоватые прожилки в стенах вспыхнули — ярче и нетерпеливее, а затем погасли. Ритм сбился. Три удара, пауза, четыре удара. Словно нечто попробовало на вкус остаточную энергию ритуала и нашло её… интересной. Эффект Дуализма продлится недолго. Кельрак опустился на колени, тяжело дыша, и принялся рисовать следующую фигуру — уже для создания хаотичного дубля.

Он сотворил дубля на рассвете, в подвале склада, за закрытыми дверями. Никто не видел процесса, и это было правильно. Создание хаотичного дубля — заклинание девятого круга, эквивалент высшей арканной магии, доступной единицам. Но для Кельрака оно было не заклинанием даже, а скорее актом воли — он буквально отрывал от себя кусок и позволял ему стать отдельным существом. Процесс был… неприятным. Боль пришла сразу — не физическая, а глубже. Словно кто-то провёл лезвием по внутренней стороне сознания, аккуратно отделяя слой от самой что ни на есть души. Он знал, что именно уйдёт в копию: часть памяти, часть навыков, часть… личности. Какая именно часть, как и раньше, проконтролировать было невозможно. Каждый дубль забирал что-то своё — иногда терпение, иногда сострадание, иногда чувство юмора. И это не возвращалось больше никогда. Либо же не возвращалось достаточно долго, как и реальность после его магии. Но это лишь предстояло узнать.

Дубль жил своей жизнью, расходуя украденный осколок от хозяина, пока не истощался и не рассыпался в ничто. Когда он закончил, перед ним стояла его копия — идентичная внешне, с теми же чертами, той же мантией и тем же выражением лица. Но Кельрак совершенно точно видел разницу. В глазах дубля было что-то пустое, механическое — не мёртвое, но… упрощённое. Как хорошая скульптура Синаэ — похожая на оригинал, но которая никогда не оживёт.

— Город, — приказал Кельрак. — Отвлечения, ложные следы, срыв патрулей. Если понадобится — первым входишь туда, куда мне самому лезть не обязательно. Держись рядом с Бинзиром и не трать силу на разговоры.

Дубль кивнул. Не ответил — дубли неохотно говорили, берегли энергию — и шагнул в короткий портал, который Кельрак открыл обратно к складам Северного квартала, где уже работали два прежних осколка его воли.

Портал схлопнулся, и чародей остался один в подвале, держась за стену и пережидая головокружение. Что он потерял на этот раз? Он прислушался к себе. Вроде бы все было на месте — память, навыки, знания, злость, привязанности. Всё… кроме чего-то маленького, неуловимого, что он не мог назвать точно. Какой-то мягкости. Какого-то слоя, который смягчал острые углы его мыслей. Теперь углы стали намного острее. Ничего. Он все переживёт.

Он запомнил это ощущение отдельно, отложил в памяти, как запоминают новый шрам. Дубли делали его сильнее на поле боя и беднее внутри. Очень по-лодиасски, если подумать: всякая власть сначала обещает сделать тебя сильнее, а потом незаметно начинает вычитать из твоей жизни тебя самого. И вот уже не власть служит тебе, а ты ей.

Под чарами невидимости полукровка готовился увидеть худшее — и всё же город оказался живучее, чем могли надеяться враги Лодиас. Сильнее всего пострадала Обитель, а вот те самые вотчины благородных Домов, занявших ту или иную сторону, горели куда реже и не так интенсивно. Там, где в Фаэр Магтир кипели настоящие магические сражения с призывами и высшими разрушительными плетениями, в жилых кварталах все стороны старались не ломать того, что после победы придётся поделить. Многие цринтрин, носители ку'илинсар, оказались не убиты, а заперты в собственных дворцах до конца междоусобицы — унизительно, компромиссно, зато практично. Шебали попадались под горячую руку чаще, но чутьё на неприятности у них было развито не хуже, чем у знати; улицы вымерли от илитиири, иноземцев и рабов. Патрули ку'Зауат, ку'Алеанурден и ку'Оусст'тар крепко держали за глотку Каменный лес и соседние кварталы, и Кельрак натравил на них несколько десятков оживлённых тел, устроив переполох больше шумный, чем опасный. Сам он скользил почти в верхних слоях эфира, отмечая реакцию коалиции, а разрушениями занимались копии. Если вычесть разрушенную Обитель, осаждённые крепости Стражи и несколько выжженных кварталов, че'иль пока отделался малой кровью. Если не считать Обитель и мифаль. Тем не менее малая кровь, конечно, тоже была пролитой кровью, просто у города ещё оставалось, что терять.

Сложившийся баланс совершенно точно нужно было ломать. А потому к Горящей Пасти он двинулся не один. Одного городского дубля пустил впереди — на случай засады, ловушки или иной заботы, которую оригинал мог бы посчитать опасной для себя. Сам шёл следом, большей частью в полупризрачном эфирном состоянии, удерживая с копией тонкую связь. Двигал им не праздный интерес, ведь в Пасти хранились материалы, инструменты и кое-что из заказов Вузирача, а значит, туда стоило заглянуть до того, как это наконец сделают победители. Настороженность спасла ему жизнь. Неподалёку от кузни давнего партнёра хозяйничала команда хаззак — пожирателей разума, тех самых мерзких тварей со щупальцами вместо рта, которые считали чужой мозг деликатесом, а чужую волю — удобной посудой для такого лакомства. Кельрак, сам обладая лишь куцым огрызком такого навыка, терпеть не мог тех, кто лезет в голову без приглашения. Хаззак прекрасно маскировались, и встреча оказалась внезапной для обеих сторон. Дубль дёрнулся по связи первым, и только тогда Кельрак сорвался за угол в коротком броске, уже понимая, что наткнулся не на засаду бунтовщиков, а на чуждые всем илитиири силы.

Летающие твари за углом походили на бехолдеров также, как труп человека похож на всего лишь спящего. Шаровидные тела, переплетённые щупальцами, острые клювы, бледно-серая склизкая кожа и один мутный огромный глаз — всё в них было с одной стороны знакомым, а с другой необратимо испорченным. От свободных, роевых собратьев они отличались не формой даже, а пустотой внутри глаз. Хаззак поработили их, выжгли львиную долю острого разума, но оставили достаточно, чтобы чудовище слушалось, атаковало по указке и ненавидело своих жертв. Опасности в бехолдерах от такого линчевания разума стало меньше не на много.

Четыре псионических луча ударили сразу. Загодя наложенная защита треснула, головная боль вспыхнула, и Кельрак невольно оказался выброшен из эфира. Следующие ошеломляющие импульсы он отбил уже почти вслепую, влив в ментальный щит изрядный запас психических сил, но от телекинетического удара уйти не успел: его швырнуло по коридору спиной вперёд, как камень из пращи, и впечатало в разрушенный барельеф.

Удар, как ни странно, помог. Расстояние разорвалось, боль позволила собрать мысли в одну злую точку, и следующие психические атаки Кельрак уже парировал осознанно. В ответ на психическую атаку вокруг него вспухло облако Тьмы и, влекомое словно несуществующим ветром, потекло к бехолдерам. Первозданная Тьма была одной из немногих первосил, способных помешать менталисту и псионику. Не убить или развеять, но ослепить, спутать, затуманить внутренний взор и ощущение чужих разумов. Но против хаззак этого явно было мало.

Начало столкновения было явно не в его пользу. Он трезво оценил свои шансы и тут же призвал пару дублей. Копии вывалились перед ним из порталов и мгновенно приняли на общий купольный щит восемь телекинетических ударов. От силы ударов словно затрещало само пространство, а в голове зазвенело, как в кузнечной чаше. Дубли уже были изрядно потрёпаны: их броня и артефакты побледнели, контуры лиц чуть поплыли, и Кельрак понял — пора ускоряться. Сколько ещё силы отмерено этим осколкам, он не знал. Но ослабление контроля на ними чувствовал самим своим естеством.

Он вернулся в сражение резко, почти грубо, исторгнув силу из источника и превратив её в чёрное пламя. Поток разметал часть Тьмы, оголил каменные выбоины в стенах и ударил в общую психическуюю защиту бехолдеров. Трое чудовищ держались единым фронтом, и Кельрак разрушил их построение и оплёл двоих чёрными языками пламени. Ослеплённые, обожжённые, пожираемые через огромную глазницу негасимым пламенем, твари завизжали и начали бить вокруг хаотичными психическими импульсами, несколько раз приложив последнего собрата о стену. Дубли воспользовались этим мгновенно: оба переместились вплотную и Терновыми Шипами разорвали все три отвратительные туши на куски. Но бой на этом не окончился. Из коридора выскочил отряд ментальных рабов — дуэргары, карлики, серокожие риввил — с одинаково затуманенными взглядами и слишком слаженными движениями для непорабощенных разумов. Они открыли шквальный огонь из многозарядных арбалетов, выхватили кинжалы и мечи, бросившись в атаку. Для фаэрн такой силы, какую представлял из себя способный воплощать чары восьмого круга, это уже было не сражение, а всего лишь раздражающая помеха. Две синхронные цепные молнии от дублей превратили атакующих в кучки обугленной плоти.

Кельрак укрылся лучшими психическими щитами, какие сумел воплотить на ходу, добавил щиты Тьмы и слабое поле антимагии и с двумя дублями двинулся к лаборатории. Навстречу из выбитой двери вышли двое хаззак во всем своем отвратительном великолепии. Один — обычный, если к таким тварям вообще применимо это слово. Второй — с шестью лицевыми щупальцами. Улитаррид. Случайная, особенно сильная особь, псионик, с которым не всякий Главный разум сумел бы справиться без подготовки. Вот это было по-настоящему плохо.

Обмен ударами случился моментально, быстрее осознания. Оригинал и оба дубля синхронно ударили Перстом смерти, жутким заклинанием высокой некромантии, суммируя силу обычной магии во что-то более сложное. Улитаррид ответил психокинетическим выбросом, а второй хаззак развернул многослойный щит. Столкновение магии и псионики оказалось невпечатляющим, только лишь волны всколыхнули пространство вокруг хаззак. Улитаррид рухнул замертво, не в силах противостоять убийственному заклинанию, но и встречная волна достала свои цели. Оба дубля смяло и расплескало о стену раньше, чем они успели уйти с линии атаки.

Кельрак же выжил чудом — увернулся от главной волны коротким переносом навстречу и почти в упор ударил Бичом Праха, за считаные секунды оборвавшим все жизненные процессы второго паразита. Он привалился к стене и провёл рукой под носом. На серой коже ладони остались алые полосы. В голове же звенело так, будто кто-то бил молотом по внутренней стороне черепа. Кровь шла из носа, ушей и, кажется, из уголков глаз.

Неважно. Или важно, но чуть позже. Он разом лишился двух дублей и чудом пережил схватку с улитарридом — молодым, вероятно, ещё не набравшим всей своей чудовищной мощи. Сам факт его появления в городе был хуже переворота. Такие твари почти никогда не ходят без старшего разума поблизости. Мысль мелькнула и отошла в сторону. Времени на пустые переживания не было совершенно. Целебные чары неприятным током, пламенем и жаром прошлись по телу. Кельрак кое-как поднялся, призрачным мечом отсёк голову улитарриду и спрятал её в пространственный карман. Только после этого вошёл в кузню.

Мастера Вузирача он увидел сразу, и зрелище оказалось много хуже, чем он успел себе вообразить. Кузнец, похоже, встретил хаззак не покорно, а стоя — так, как всегда встречал опасность. Артефакты ему не помогли. Тренированный и закаленный разум не устоял. Кузница же почти не пострадала: только лишь следы начатого обыска да исчезнувшие элементали говорили о случившемся. Сам мастер лежал в проходе, раскинув руки, и вместо глазниц зияли тёмные провалы, а череп был проломлен там, где щупальца улитаррида добрались до мозга. Мог ли он его спасти, если бы не тратил время на ограбление города?

Кельрак опустился рядом, но не на колени, ведь он давно отучил себя от лишних пустых жестов. Просто присел на корточки, положив руку на ледяное плечо кузнеца. Вузирач ку'Орлентар, всего лишь шебали, без большого Дома, но с руками, которые могли сотворить из адамантина вещи, недоступные многим магистрам. Половина артефактов Кельрака была выкована именно здесь — в Горящей Пасти, у этого горна, этими руками. Руками, которые теперь лежали раскинутыми в стороны, словно кузнец упал, пытаясь обнять кого-то, кого обнимать точно не стоило. Они знали друг друга тридцать лет. Для илитиири то было лишь жалкое мгновение. Для Кельрака — почти вся его сознательная жизнь в этом городе. Вузирач был первым, кто назвал его по имени, не добавив «полукровка». Первым, кто предложил работу, а не подачку. Первым, кто посмотрел на его грубую магию не с брезгливостью, а с профессиональным интересом кузнеца, оценивающего новый сплав.

— Я отомстил, — негромко сказал он. — Хотя тебе это, полагаю, уже безразлично.

Тишина. Горн остыл — впервые, наверное, за столетие. Без магического пламени, без элементалей, питавших жар, кузня превратилась в обычную пещеру с наковальней. Мёртвую пещеру с мёртвым мастером. Оглянувшись, он сразу приметил уже готовые тюки с изделиями — хаззак были большими любителями игр с пространством, потому их рюкзаки из кожи проштрафившихся рабов могли вместить в себя много больше собственного видимого объема. Хорошая добыча сама по себе.

Кельрак отдавшимся в голове ментальным усилием подхватил добычу и, едва справившись, закинул её порталом к последнему оставшемуся в городе дублю. Сам он всё ещё чувствовал себя сильно разбитым — чары плохо лечили ментальные повреждения. Но выполнить оставшееся здесь дело его должно было хватить.

В стене кузни — там, где Вузирач крепил инструменты — зеленоватая прожилка фаэрзресс пульсировала. Три удара и пауза. Как в подвале. Как в горлышке. Как в пещерах, где дерро водили своих пленников мимо мёртвых стен с живыми тенями. Кельрак задержал на ней взгляд.

Прожилка была толще, чем те, что он видел раньше — толщиной с мизинец, и она не просто светилась, а пульсировала в такт чему-то, что было глубже окрестностей че’иль, глубже самого города, глубже, казалось, даже самого Подземья. Как будто кто-то внизу бился в стены темницы, пытаясь вырваться. Он отвёл глаза от мертвого товарища, потому что не время.

Вузирач, если бы был жив, наверняка сказал бы что-нибудь короткое и обидно точное: мол, не лезь пальцами в расплав, если не готов оставить их в тигле. Кельрак почти услышал этот сухой голос и оттого разозлился ещё сильнее. Мёртвые друзья, как выяснилось, имеют отвратительную привычку давать самые разумные советы.

Горящая Пасть была отделена множеством рунных барьеров и врат, не позволявших обитателям горячих планов и магматических рек выбираться наружу. Эти защиты выстраивались столетиями: фаэрнами Обители, мастерами Домов и самими одарёнными кузнецами, а иных кузнецов в таком месте попросту не держали. У илитиири кузница без магии считалась не мастерской, а рабским сараем с огнём. Быть кузнецом значило иметь дар — пусть малый, пусть кривой, но достаточный, чтобы спорить с металлом на его языке. Черноволосый чародей уже не мог лихо лететь по переходам: после схватки с улитарридом голова гудела, мысли цеплялись друг за друга, как ноги подвыпившего шебали, и потому он шёл пешком, окружённый несколькими призванными духами и поднятыми трупами найденных по дороге саргтлин. Защита была так себе, но других дублей подтянуть сейчас не получалось: после боя у него осталось всего четверо осколков — трое давили Отнорок вместе с Дилаэлем, и лишь один, городской, держался неподалёку на связи. Встреча с хаззак смешала все планы. Под покровом междоусобицы такой пришелец мог натворить дел, которых потом не исправит ни один Совет. Псиоников подобной силы в че'иль было ровно… один. И даже в ментальной мощи магистра Зилфинидии ку'Зауафин Кельрак теперь сомневался. Фаэрн, вероятно, была искуснее, но ментальную магию не следовало путать с псионикой: в чистой псионике илитиири едва ли могли догнать хаззак.

Кельрак не просто двигался к Горящей пасти, ощущая всё прибывающий жар. Он шаг за шагом срывал с тоннелей защитные руны, взламывал запоры и выбивал врата. Редкие обители кузнецов встречали его пустотой и погромом — кто-то помимо хаззак, а может даже и они сами успели половить рыбки в мутной воде. Размеренное движение прервалось у последних Врат в данном тоннеле, которые непосредственно вели в полу пересохшую магматическую реку, отсекая духов и элементалей. Занесший для удара жезл фаэрн чуть было не погиб под внезапно выбитой створкой. Выбитой изнутри. Секундой позже хлынувшее внутрь черно-алое пламя бессильно разбилось о стены коридора, оплавляя камень и развоплощая безучастные духи воинов. Чародей успел переместиться порталом, а потому не видел, как огромный черный огненный червь ввинтился в узкие для него переходы, плавя камень и пробиваясь в сторону че'иль. Полуразумное существо двигалось не само по себе, его погоняла сразу троица демонов-балоров. Своими огненными кнутами, выкованными в самой Бездне, они могли причинить боль даже другим обитателям огненных планов. А за старшими демонами следовали существа поменьше, а также подчиненные ими элементали и духи.

Из портала Кельрак выпал прямо на пандусе дома полурослика-сакпул. Решение было мгновенным, очень уж впечатлил полукровку могучий рев за взламываемыми створками. И всё же даже здесь он не полез первым: в переулок сперва скользнул уцелевший городской дубль, проверил подходы и только потом пустил оригинал к крыльцу. Выбор оказался удачным — дом алхимика внешне выглядел целым, и никаких вражеских саргтлин вокруг не обреталось. И пускай совсем неподалёку была захваченная Южная крепость, в переулках вокруг царила напряжённая тишина. Чародей не стал стучать, отправив лёгкий мысленный посыл алхимику, и сакпул Полкотел не заставил себя долго ждать, распахнув круглую дверцу через всего несколько десятков вдохов. Полкотел жил бобылём, чародей давно знал об этом, он чурался и рабов, и обычных слуг, прибегая к помощи призванных волшебных помощников и простеньких алхимических конструктов, которые выполняли в его доме и роль прислуги, и роль охраны. Сейчас обычно легкомысленный полурослик предстал перед фаэрном готовым ко всему. Увешанный склянками с зельями, с аж четырьмя различными жезлами и парой явно снаряжённых дварфийских револьверов, бывших ему явно великоватыми. Он выглядел ярко и в магическом зрении сиял не менее, совершенно демаскируясь от возможного наблюдателя. По крайней мере чародей без труда смог определить его положение в доме через все стены и преграды.

— Рад вас приветствовать, мой дорогой друг, — как обычно велеречиво начал полурослик, пропуская чародея, но тут же сбавил тон.

— Хотя времена для похода в гости настали и не лучшие.

Полукровка не стал проходить в кабинет и опустился прямо в кресло у прихожей, совершенно бесцеремонно. Сначала накинул несколько собственных чар сокрытия, хоть как-то укрыв дом и лабораторию мастера от внешнего взгляда, и только потом перешёл к делу, наблюдая, как на лице сакпула нарастает оскорблённое недовольство. — Мне нужно лучшее зелье лечения, состав от ментальных повреждений и, — Кельрак сплюнул кровью, тут же спалив её коротким импульсом, — совет: бегите из че'иль. Быстро. Затем, не заботясь о приличиях и не торгуясь, он высыпал на ближайший столик из воздуха небольшую горсть мелких алмазов.

— И я вас искренне прошу — быстрее, — он щёлкнул пальцами, словно подгоняя полурослика, — Ваши обиды потом. Сейчас важно только время.

Полкотел, конечно, был, как и любой уважающий себя полурослик, степенным и… вспыльчивым. Но годы научили его держать свой характер в узде, тем более годы, проведённые среди Лодиас в глубоком Подземье. Он, пылая возмущением, за минуту принёс требуемое и молча наблюдал, как его гость один за другим влил в себя сразу два великих исцеления и лечение ментальных травм. А остальные зелья по стоимости дороже золота — сейчас и правда было не до торга, просто смахнул в пространственный карман. Фаэрн напоследок встал, чуть не ударившись о притолоку, коротко поклонился и бросив напоследок: «Не забудьте мой совет», попросту исчез в телепортации. Впрочем, Полкотел не дожил бы до своих лет, не будучи смелым и при этом осторожным полуросликом. Не прошло и десяти минут, как его дом опустел практически полностью. Даже ингредиенты и те пропали. Только запирая дверь, в пустоту полурослик добавил: — Вот и вы про книгу не забывайте…

Маята Витретин, по прозвищу Удачливая, была полуэльфийкой и выросла среди серых эльфов под Датир — народа, который очень любил рассуждать о свободном выборе пути. Они говорили о равенстве полов, возможностей, голоса, будущего; говорили красиво, мерно, с той эльфийской уверенностью, будто хорошо произнесённая ложь уже наполовину становится истиной. На деле же сильные оставались чуть равнее слабых, родовитые — чуть прямее простых, а мнение старейшин на сходах почему-то весило больше слов молодых философов, софистов и прочих неудобных существ. Маята росла и задавала вопросы. Надо было быть полнейшей дурой, чтобы не замечать очевидного, и чуть умнее — чтобы держать своё ценное мнение при себе. Каждый ребёнок под Датир слышал: дорогу можно выбрать. Слышал — не значит верил.

Маята обладала средним даром — достаточным, чтобы понимать магию и пройти хорошую боевую школу, но недостаточным, чтобы быстро стать большой арканисткой. Если бы она прожила под Датир ещё сотни лет, корпела над теорией и медитациями и действительно захотела уйти в чистое колдовство, из неё, вероятно, вышла бы крепкая боевая волшебница. Но её путь с самого начала клонился не к башне и не к кафедре, а к клинку, строю и приказу.

Теперь она понимала, что была счастливым ребёнком, о котором заботились все вокруг. Родители, брат с сестрой, даже старейшины, которых она вечно третировала, смотрели на неё со снисхождением. Но бунтарский дух и нигилизм привели её в воинское крыло магической академии, где учили прежде всего ловкости, дисциплине и работе с оружием, а магию давали как вспомогательный инструмент. Да, она наловчилась с рапирой на диво, будто была с ней рождена. Да, была одной из лучших на потоке и умела поддержать клинок простым боевым плетением. Но полноценной волшебницей так и не стала: стала воительницей, а потом и командиром, пусть и с даром. А когда она начала задавать робкие вопросы о переводе, её не поняли. Ведь каждый под Датир, каждый серый эльф сначала должен отдать первый долг — первую сотню лет — собственному народу, и только потом пересматривать свой путь. Ох, как ей было жаль этой сотни. Сотня лет впустую, вопреки собственным желаниям! И что же мог совершить подросток, глупая девчонка?

Конечно, она бежала с проходящим через порт кораблём наемников. Очень много лет назад. Всего-то почти целая жизнь, за которые она от стыда даже не написала ни одного письма… Не прочитала ни одного письма от брата и матери: они так и лежали в её сундучке под нетронутым сургучом. Дура. Иногда ночами, когда Дуболом храпел, а дубли несли свою молчаливую стражу, Маята всё же думала о письмах. Четыре штуки — два от матери, одно от брата, одно без обратного адреса, но с печатью академии. Она хранила их в собственном доме, завёрнутые в промасленную ткань, рядом с талисманом удачи, который подарила ей сестра. Удачливая. Какая ирония. Единственное, в чём ей и правда везло, в том, что она до сих пор была жива. Хотя порой ей казалось, что это не везение, а недоразумение.

Сейчас, глядя ему в спину, Маята уже не могла с прежней лёгкостью называть Кельрака чудовищем. Страшным — да. Чужим — безусловно. Слишком сильным, слишком цельным, слишком привыкшим решать за других, будто мир был обязан уступать ему дорогу. Но за последние дни она видела и другое: он тратил эту силу не на бахвальство, а на настоящее дело. Именно это пугало сильнее всего. С бессмысленной жестокостью можно бороться, от неё можно бежать. От силы, которая ещё и знает, зачем она ей дана, спастись почти невозможно.

Сейчас же Маята кляла себя за неоткрытые письма, за побег, за все дерзкие мечты о независимости, которые казались столь убедительными на поверхности. Какой силы она хотела? О чём мечтала? Домашняя девчонка-бунтарка. Вот она — сила. Не красивая, не книжная, не академическая. Живая. Беспощадная. И всё же какая-то часть её, самая упрямая, узнавала в Кельраке не только угрозу, но и воплощённое желание: то, ради чего она когда-то всё испортила. Сила и независимость. Только настоящие, а не салонные и не школьные влажные мечты.

В те редкие минуты, когда сердце не цепенело от силы применяемой магии, Маята пыталась складывать увиденное в памяти. В академии её учили: маг — это в первую очередь наблюдатель. Смотри, запоминай, сопоставляй. И она смотрела. Кельрак — она крепко запомнила его имя — использовал магию не так, как её учили. Не было ни рун, ни жестов, ни слов — только воля. Чистая, грубая, как необработанный адамантин. Академические маги собирали заклинания из деталей, как мастера собирают мост из камня, верёвок и расчёта. Чародей просто ломал реальность об колено и заставлял её принять нужную форму. Это было красиво. И это было ужасающе. Потому что сломанные мосты можно собрать заново, а сломанную реальность — нет. И всё же сильнее самой силы её поражало другое: он почти никогда не бил наугад. Сначала цель, потом мощь. Сначала расчёт, потом чудо. Несколько дней диверсионной борьбы в городе. Он даже пытался с ней пару раз заговорить, но Маята обычно избегала бесед. Отвечала односложно, и разговор гас сам по себе. Сама не могла понять себя. Дубли приходили и уходили: то трое, когда сопротивление дерро нарастало, то оставался один — когда всё стихало. Сколько же силы было в этом чародее? Маята не знала. Ей казалось — больше, чем она видела за всю свою жизнь среди всех магов.

Когда один из оставшихся с ними дублей приблизился и молча выбросил из пространства несколько походных сумок, Маята опешила — она почти успела забыть разговор Дуболома с чародеем. Дварф не выделывался и тут же бросился выбирать и раздавать броню и оружие. А Маята вдруг поняла, что ей неловко переодеваться не потому, что рядом мужчина, а потому, что рядом стоит тот, был больше, чем обычный мужчина. Она только крепче прижала к груди предназначенный для неё рюкзак и коротко взглянула в золотые глаза серокожего эльфа. Он смотрел без презрения, без нетерпения, без той снисходительной усмешки, к которой она привыкла у сильных. Просто ждал, словно для него было самоочевидно, что она ещё пригодится живой. Это сбивало сильнее грубого мужского интереса. А чародей, будто уловив её смятение, развернулся и ушёл чуть в сторону, принявшись летящими с огромной скоростью горячими искрами рисовать на камне какие-то схемы.

В рюкзаке оказался целый пучок всего подряд — пространственные сумки Маяте раньше в руках держать доводилось, но такую объёмную впервые. Внутри все было забито разнообразным оружием и броней. Она с трудом смогла подобрать подбитый кольчугой и адамантиевыми пластинами комзол, сапоги с высокой шнуровкой и шипами на пятках и длинную чернёную рапиру с вложенными электрическими чарами. Оглянувшийся Гвоздь лишь присвистнул и поднял большой палец — тёмные собратья явно понимали толк в одежде. Кое-как оглядев себя, полуэльфийка осталась довольна и тут же почувствовала некоторую уверенность внутри. Словно вновь став не беглянкой и не наёмницей, а той самой упрямой курсанткой академии. Дуболом, как отметила Маята, не изменил себе, облачившись в самые тяжёлые латы, какие только смог подобрать. Шлем с опускающимся забралом, огромный в его рост щит, тяжёлый красный молот и многозарядный арбалет за спиной — великан стал похож на самого себя, только побогаче. Подобное качество артефактов и материалов для наёмников обычно было бы не по карману. Чародей меж тем завершил рисунок и жестом подозвал облачившихся наёмников, удовлетворённо осмотрев обоих.

— На самом деле вы мне здорово помогли, — он совершенно спокойно ещё раз всмотрелся в лица Маяты и дварфа, после чего продолжил.

— Но у меня и правда найдётся для вас еще дело. А потом я вам помогу с вашим кораблём, если все сделаете должным образом.

Он перевёл взгляд на рисунки, начавшие наливаться разноцветными огнями, как проявление грубой магии. Внутри средоточия Маяты вновь защемило. Она крайне остро ощущала любое чародейство странного эльфа.

Он прищёлкнул пальцами, активируя сразу несколько магических рисунков.

— Я, коли всё пойдёт своим чередом, присоединюсь в процессе. А коли нет, содержимое мешков будет платой за их доставку в безопасное место. Как и камень.

Не существует единой и подлинной летописи Подземья, нет ни одного народа, способного уверенно описать события прошедших тысячелетий. Тем более в забвении Хар’Олот утеряно бесчисленное количество народов и рас. Племена и подземные королевства приходили, расцветали и гибли в безвестности. Орды покоряли огромные территории, правя от самого Дна до выходов на поверхность. Чтобы какие-то века спустя исчезнуть в одночасье, не оставив после себя практически никаких следов. Ученые мира, живущие под светом Миталь, часто сравнивают мрачные глубины с преддверием царств демонов. И действительно, чем глубже путник спускается, тем сильнее напряжение энергий, тем мощнее фаэрзресс, тем тоньше границы между планами. И тем больше вероятность встретить гостей из других миров и мирозданий, а то и самому очутиться неведомо где. Фаэрн илитиири давно доказали, что Подземье частично существует в целом ряде миров, соединяясь случайными переходами и стихийными порталами. Спустившись в тоннели, совершив длительное путешествие, вы рискуете появиться под светом совершенно других звезд.

Многие народы мира поверхности используют тоннели для торговли, войн или путешествий. Собираются и совершаются многомесячные экспедиции к недрам. Некоторые поверхностные царства и империи также стараются урвать свой кусок ресурсов среди вечной темноты. Кое-кому это даже удается. Пожалуй реже всех во мрак переходов и пещер спускаются эльфы поверхности — лунные и высокие. Но даже они периодически устраивают экспедиции в погоне за сокровищами, ресурсами или в попытках освободить своих захваченных соотечественников.

Многие тысячелетия продолжается вражда между разными ветвями эльфийского расового древа. Некоторые так или иначе постарались выйти из этого противостояния, ведущего лишь к разобщению и уничтожению. Илитиири, однако, также как и их поверхностные собратья-дартиир продолжают нескончаемую идеологическую войну. Три главные эльфийские ветви — высокие, которых правильнее было бы именовать Ар’тель’квессир, серые — или иначе Теу’тель’квессир, и темные-илитиири продолжают бессмысленное противостояние. И было бы ханжеством говорить, что только темные эльфы проявляют агрессию против братских народов. Дартиир из рода высоких также не отличаются миролюбием, считаясь редкостными ксенофобами по отношению к иным расам, и очень неприязненными ко всем недоэльфам. Их короли и знать периодически устраивают вылазки как в Хар’Олот, так и в другие царства иных рас.

Очередная пещера была огромной, теряясь сразу и вдали, и в высоте. Где-то там, за линией света от костров стояла мрачная темнота и громада укреплений дерро, а в вышине просматривались лишь отдельные пики сталактитов, укутанные жидким туманом.

Армия илитиири под командованием Дилаэля и при помощи дублей наконец добралась до Приберова Отнорка.

— Carkna! Ach knurlag! — разнесся во все стороны гортанный крик лича, усиленный магией.

Мертвый волшебник, видимый издалека, тут же принялся раздавать иные команды, и все войско дерро пришло в движение, бойцы вскакивали, хватали оружие, поправляли доспехи. Король Прибер решил выставить против мертвецов Лодиас своих мертвецов. Но как он смог договориться с могущественным немертвым?

Лич по прежнему что-то командовал, одновременно творил заклинания, успев призвать за пару минут сразу несколько огромных костяных воинов, укрытых проржавевшими доспехами и вооруженных двухметовыми мечами. Из-под их рогатых шлемов светились такие же багровые, как и у лича огоньки. Призванная нежить окружила помост, ожидая атаки и охраняя патрона.

Внезапно лич умолк, вскидывая жезл — вспыхнул огромный купол, окружив помост, площадку вокруг и саму недостроенную башню. Дилаэль сначала не сообразил, что происходит, но чуть позже вдалеке разгорелось огромное зарево пожара и, спустя мгновение, колоссальный, невозможный здесь, такой же страшный, как извержение вулкана поток огня и расплавленного камня обрушился на приготовившуюся к бою армию дерро. Целый океан огня, волна раскаленного камня с дюжину ярдов высотой, со скоростью несущегося во весь опор скакуна затопил все вокруг, уперевшись лишь в устоявшую защиту. Кристаллы кварца один из другим вспыхнули и разлетелись на осколки, но пленка щита устояла. Все вокруг заполнили невыносимый жар, удушье, крики сгорающих заживо, вонь паленой плоти, грохот камня и рев пламени.

— Etzil, — взревел лич с такой силой, что Дилаэль на некоторое время оглох от бешенного крика. И тут же ответил не менее могущественной магией — жезл вспыхнул, как огромное темно-багровое солнце, всю фигуру мертвого волшебника укутало пламенной аурой. Три слова, тут же исчезнувшие из памяти, и пламя погасло, оставив лишь обожженных и сгоревших мутантов, горы пепла и застывшие реки камня с вплавленными, порой еще живыми уродцами. Но останавливаться на этом нежить не стал. Он отбросил явно опустошенный жезл в сторону, отчего тот покатился по камням словно обычная безделушка, и свел ладони вместе. Меж пястных костей заплясали бледно-синие огоньки, лич дунул внутрь, и пламя вспыхнуло ярче. Он раскрыл ладони, и поток мелких светлячков, сотни или даже тысячи, ринулся в воцарившуюся темноту. Мириады огоньков неслись над полем, освещая раненых и погибших, бросая блики на застывшей стеклом камень, взмывая под самый потолок пещеры, к множеству сталактитов, и опускаясь до ее дна. Пока не встретились с темной стеной, колушущейся шторой перегородившей все видимое пространство пещеры. Огоньки врезались в преграду, тухли, их сменяли поспевающие, вновь и вновь атаковали — поток из ладоней немертвого мага не прекращался, а сам он продолжал хрипеть заклинания.

Значительная часть армии мутантов располагалась в иных секторах, вне атакованного участка, и уцелела. Сейчас командиры собирали деморализованных атакой солдат, выкрикивая гортанные приказы и, порой, не ограничиваюсь только зуботычинами. Дилаэль в очередной раз был поражен мощью магии полукровки, пускай и видел в своей жизни всякое. От буйства магии его защитные браслеты стали накаляться, а эфирный шторм смог неприятной тошнотой пройтись даже по его средоточию. Поразительная магия, ему ранее никогда не доводилось видеть применение чародейства подобной мощи. Лич и нападающие дубли походя обрушили друг на друга заклятия, способные смести целую армию со всей их защитой, магами и артефактами!

Он было начала командовать перегруппировку и охват поля боя, но тут лич вновь нанес удар — поток искр-светляков резко иссяк, а немертвый маг закончил свой речитатив, вывернув кисти вовне. Вокруг него прямо в полу загорелась сложная магическая схема с письменами, фигурами и непонятными значками, а следом, чуть в стороне, сама реальность треснула, испустив тяжкий вздох, и в прореху, захлопнувшуюся мгновением позже, успел проскочить всего один, но какой ужасный гость. Огромный демон-нежить, возвышающийся на десяток ярдов, он был наполовину поражен разложением — одна из лап превратись в сочащуюся гноем и ядом культю, корпус зиял прорехами, от хвоста и крыльев остались только обрубки. Оставшаяся целой лапа сжимала огромный цеп, тут же с грохотом обрушившийся на ближайших мутантов. Грохот взрыва разметал жалкие фрагменты тел, а демон заклекотал дырявым горлом и, сверкнув гнилушками глаз, кинулся в стороны темной стены. Четверка скелетов-охранников с задержкой, словно против воли, побежала следом.

Как и лич, он двигался стремительными рывками, огромными прыжками преодолевая за раз несколько десятков ярдов. Немертвый маг успел окружить его несколькими защитами перед тем, как демон вновь заклекотал и исчез в темной стене. Скелеты последовали за ним и также исчезли. Некоторое время только шум мобилизующейся армии разрушал тишину, стена оставалась неподвижной, а лич молчал, продолжая творить какие-то заклинания с помощью жестов. Заминка продлилась недолго, темная масса схлынула, обнажив шесть замерших прямо в воздухе фигур. И не следа от сгинувшего демона.

Шестерка противников меж тем сорвалась с места, рассыпавшись веером под самым потолком пещеры. Лич принялся одно за другим метать заклинания. Красные лучи негатива, пепельные стрелы праха, шары темноты и даже грязно-зеленые молнии разрывали пространство. Но движущиеся нападающие маги просто отмахивались от атак, отчего заклинания резко меняли направление, врезаясь в сталактиты, пол или уносясь вдаль. Даже мгновенные искры зеленых молний били почему-то куда угодно, но не в атакующих.

Поняв безуспешность попыток, лич вновь достал прямо из воздуха уже другой, деревянный с агатом на конце жезл, и взмахнув им, создал целое электрическое облако в пару сотен ярдов, что перегородило путь летящим. Один из них не успел остановиться, влетев непосредственно в дикое переплетение белесых молний, но Дилаэль не успел даже понять, что произошло, как сеть стянулась в одну точку в руках попавшегося мага и, уже подвластная его воле, огромной, толщиной с дуб, электрической дугой впилась в полыхнувшую пленку защиты недостроенной башни. Лич пытался творить какие-то контрзаклинания, но не преуспел — переливающаяся всеми цветами радуги пленка защиты лопнула с хлопком, и тугая дуга энергии впилась в камень, как раскаленный нож в стекло. На мгновенье Дилаэлю показалось, что сама пещера рухнула на голову, такой стоял грохот. Но когда он вновь открыла глаза, дуга энергии продолжала бить по постройке, разрушая леса, выбивая огромные глыбы, пробиваясь во внутренние помещения, пока не смогла преодолеть ее насквозь и подсечь половину, резко ударив вправо. Крепость подломилась, и ее часть, примерно одна треть от толщины, сползла в сторону грудой битого камня, завалив походя несколько десятков солдат и рабов.

В то же время, как отметила оглянувшаяся эльфийка, колдовская дуэль продолжалась, только вот вокруг окруженного защитой лича в воздухе кружилась лишь тройка магов, отражая все его контратаки и поочередно атакуя в ответ. Заклинания сыпались сплошным потоком, скорость сотворения что у обороняющегося мертвого волшебника, что у атакующих казалась запредельной — огонь, лед, молнии, камни, потоки кислоты, волшебные стрелы и разноцветные лучи сыпались один за другим, вспыхивали сети, сферы защиты, возникали вихри и водовороты прямо в камне, кружились и атаковали рассерженными пчелами каменные обломки, сформировав вокруг лича целый летающий пояс.

Эфир уже не волновался и не кипел — он бурлил как гейзер, огромные волны высвобожденных энергий перекатывались по нему во все стороны. В какой-то момент, Дилаэль не понял, браслеты раскалились так сильно, что обожгли кожу и вдруг опали, расколовшись на множество дымящих частей. Он даже и не подумал паниковать или отводить войска, ощущая себя на утлом суденышке посреди бушующего океана или на летучем корабле в самый крепкий небесный шторм. Только чудом атакующая магия еще не смела их передние порядки небрежным мазком, отправив в небытие. Но чудо это длилось недолго — отраженная одним из кружащихся вокруг лича магов пламенная плеть походя спалила часть строя драугров, отправив в небытие несколько десятков мертвецов и превратив в обугленную головешку случайного саргтлин.

Вокруг продолжал бушевать хаос битвы. Дела у лича шли отвратительно — рисунок защиты раскололся, и теперь он уже не мог огрызаться, целиком сосредоточившись на обороне. Оставшиеся дубли, которых Дилаэль потерял из виду, тоже не теряли времени зря. Полуразрушенная башня вспухла внутренним взрывом, мощнее предыдущего, и обрушилась окончательно. А армия мутантов ничего не могла сделать, летающие по сложным траекториям дубли осыпали их ничуть не менее слабым потоком заклинаний, чем обороняющую нежить. Только если нежить атаковали в основном фокусными конструкциями, то по армии били площадными плетениями. Все это длилось недолго, стремительные тени нагоняли бегущих воинов и рабов, выжигая целые просеки потоками пламени, били молниями, которые ветвились от одного к другому и захватывали целые десятки. Больше всего поражал масштаб битвы обожженные тела павших, разбросанные тут и там, с оторванными конечностями, а порой и головами, массово стали шевелиться и подниматься. Сначала неловко и не очень успешно, но чем далее, тем все активнее. Они подхватывали свое оружие, или его обломки, и все ускоряясь, неслись в атаку на отступающие отряды, врываясь в ряды, нагоняя одиночек, рубя их и вцепляясь зубами.

Раздался дикий, предсмертный вой, и Дилаэль увидел, как один из атакующих дублей пронзил своим шипастым жезлом поверженного лича. Уничтожаемая нежить вспыхнула и осыпалась пеплом, а проткнувший ее чародей довольно захохотал, удерживая в руке единственный уцелевший череп.

Глава 15. Приберов Отнорок

Хронология: параллельная нить. Дни 7-12 похода. От Обители к Приберову Отнорку.

Глава 16. Не-вода

Хронология: тот же период. Рабские ярусы и озеро фаэрзресс.

Рабство стирает память не по дням, а слоями. Сначала уходят лица, затем даты, потом мелкие, почти постыдные привычки, после — слова, которыми когда-то называлась собственная жизнь, а в конце остаётся только то, что вспоминать больно настолько, что не даёт себя забыть вовсе. Аманса — так её звали когда-то, хотя само имя давно стало для неё чужим звуком — уже не помнила, когда впервые услышала песнь. Не помнила и того, сколько лет провела у нижнего подъёмника, считая — не из надежды что-либо изменить, а потому лишь, что в таких местах считают всё: порции каши, шаги надзирателей, удары хлыста, дни от болезни до смерти соседа и редкие часы, когда тебя не дергают за цепь. Собственные мысли были последним глотком свободы, где у разумного отнимали всё остальное.

Хозяева звали её зулкир — не именем, а кличков, как зовут скотину или редкую, но не особенно ценную зверюшку. Аманса была светлой эльфийкой: невысокой, костлявой, с волосами цвета прелой соломы, какими их сделала здешняя вода и пыль. И недавно ее перевели из шахт на озеро.

Озеро, возле которого работали рабы, убивало медленно и без всякой избирательности: фаэрзресс, разлитый в нём, травил всех, но рабы, как это водится, всегда стояли к яду ближе остальных. Они таскали бочки, скользили на мокром камне, теряли зубы, кашляли кровью, сходили с ума, и всё это считалось обычным ходом вещей, почти хозяйственным износом. Так, пожалуй, и бывает в местах, где чужая жизнь давно переведена в категорию расходных материалов.

Наверху уже шёл бой. Стены дрожали, с потолка сыпалась порода, по переходам тянулся рёв боевых рогов дерро, созывавших подкрепления, и это единственное обстоятельство делало день хоть сколько-нибудь отличным от прочих. Илитиири пришли, шептались в бараках, как шепчут имя бедствия: не зная, бежать или прятаться. Тёмные эльфы не освобождали рабов, они просто убивали прежних хозяев и становились новыми. Но даже такая перемена иногда выглядит новой надеждой, если прежняя жизнь и без того кажется хуже смерти.

Потом звук изменился. Аманса не сразу поняла, что слышит не бой. Это было… что-то очень низкое. Глубокое. Вибрация, идущая не от стен, а от самой воды. Озеро, которое было наполнено не совсем обычной водой, или вовсе не водой, загудело — басовитым, утробным, протяжным звуком, от которого заныли зубы и задрожал воздух. А потом пришла песнь. Не слова, а вибрация. Волна звука, ударившая не по ушам, а в затылок, в основание черепа, в ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты. Бежать. Замереть. Бежать. Замереть. Двести рабов, стоявших в очереди, дёрнулись одновременно — как одно существо, как тело, пронзённое судорогой. Кто-то упал. Кто-то закричал. Бочки, черпавшие светящуюся не-воду, качнулись и обрушились, заливая помосты светящейся жидкостью. А затем Аманса увидела его.

Фигура стояла на поверхности озера — на воде, которая не была водой, на сияющей маслянистой глади, как стоят на льду, только лёд обычно не светится и не пульсирует. Темный эльф. Серокожий, высокий, без мантии — в лёгкой кольчуге, с чёрными волосами, которые шевелились сами, словно их трепал ветер, хотя ветра тут точно не было. Он стоял с запрокинутой головой, и песнь шла из него — не из горла, из всего тела, из рук, из груди, из зрачков, которые светились таким же фиолетово-зелёным светом, как и само озеро. Рядом с ним — второй. Такой же, но бледнее, тусклее, как отражение в мутном зеркале. Копия, двойник, тень. Песнь нарастала. Аманса зажала уши, но это не помогало — звук был внутри, он уже пробрался через кожу, через кость, через всё, чем она была, и теперь ковырялся в её мозгу, как любопытный ребёнок в коробке с игрушками. Она чувствовала, как ритм выключает что-то — не страх, нет, наоборот, страх остался — а волю. Желание двигаться. Желание быть.

Дерро кричали. Где-то на уступах, на островках посреди озера, шаманы швыряли в поющую фигуру всё, что могли — духов, проклятия, артефакты, огонь. Их магия увязала в сиянии, как мухи в смоле, гасла, рассыпалась, не долетая до фигуры и нескольких десятков шагов. Один шаман — старый, с бельмом на глазу и нижней челюстью, усаженной железными зубами — взвыл, сплёл руками нечто сложное, чёрно-зелёное, и швырнул. Огненный дух, выдравшийся из его ладоней, ринулся к фигуре, завывая — и растаял в полушаге, как снежинка на раскалённой плите. Шаман упал на колени и схватился за голову, из его ушей хлынула кровь. А потом дерро начали лопаться. Аманса видела — это были не слова, не метафора, а буквальное, физическое событие: солдат, стоявший на ближнем уступе, вдруг скрючился, захрипел, и его тело переломилось, как тряпичная кукла в руках жестокого великана. Кровь, желчь, что-то ещё — выдавилось из него, как переспелый персик, и плеснуло на камень. Следующий. Следующий. Третий. Четвёртый. Волна шла от центра озера к краям, и каждый, кого она касалась, оказывался выжатый, опустошённым, сломанным в каком-то людоедском смысле.

Рядом с Амансой рухнул надсмотрщик. Его толстое серое тело, секунду назад такое грозное и нерушимое, скрутило штопором, и из горла вырвался хрип — не крик, а бульканье, звук лопнувшего пузыря. Глаза вылезли из орбит. Нижняя челюсть отвисла, обнажив коричневые зубы. Он был мёртв прежде, чем тело успело коснуться камня. Рабы падали тоже — кто от ужаса, кто от волны — но Аманса заметила: их ломало куда реже. Песнь почему-то четко различала дерро и остальных.

Аманса побежала. Вверх, по лестнице, прочь от озера, прочь от песни, прочь от серокожего, который стоял на воде и пел миру колыбельную смерти из крови и кости. Ступени крошились под ногами — стены дрожали, помосты падали, лестницы складывались, как карточные домики. Она не оглядывалась. Она знала: если оглянется — увидит, как озеро поднимается.

Тарлгрим Кривозуб услышал песнь за три удара сердца до того, как умер первый дерро. Он стоял на четвёртом островке — плоском выступе базальта, торчавшем из маслянистой глади озера, как гнилой зуб из десны. Вокруг — ещё шесть островков, на каждом по двадцать-тридцать воинов и хотя бы один шаман. Между островками — фаэрзресс: густое, тягучее, переливающееся зелёным и фиолетовым, тёплое, как кровь из свежей раны. Озеро кормило их. Озеро защищало их. Озеро сводило с ума тех, кто не был рождён на его берегах. Тарлгрим был рождён здесь. Его мать утонула в озере, когда ему было три цикла — шаманы сказали, что излучение приняло её, что она стала частью дна. Он не верил. Он видел, как её тело всплыло через декаду — раздувшееся, светящееся изнутри, с пустыми глазницами, из которых сочился зеленоватый туман. Шаманы забрали тело. Тарлгрим запомнил. Сейчас ему было сорок семь — старик по меркам дерро. Левый глаз не видел с рождения, и то была мутация, обычная для детей озера. Правая рука — на два пальца длиннее левой, с дополнительным суставом на мизинце. Тоже обычное дело. Шаманский дар — способность чувствовать течения фаэрзресс, как рыба чувствует потоки воды — достался ему от матери.

Или от озера. Иногда Тарлгрим думал, что тут нет никакой разницы. Он всем нутром чувствовал врагов наверху — их холодных мёртвых солдат, их живых, их командира с ледяным разумом, считающим потери, как торговец считает монеты. Островки держались: фаэрзресс выжигал чужую магию на подходе, а без магии мертвецы были просто мясом. Тарлгрим начинал верить, что они выстоят. Что озеро спасёт их, как спасало прежде — от дуэргарских набегов, от тварей из глубин, от всего. Потом прилетел корабль. Тарлгрим видел его в магическом зрении — уродливое деревянное корыто, облепленное заплатками грубой силы, как нищий — лохмотьями. Но сила, текущая по его рунам, была знакомой. Той же природы, что и озеро. Той же крови. И с корабля спустился тот, кого Тарлгрим сразу узнал — не лицо, не фигуру, а источник. Огромный, неровный, пульсирующий источник грубой магии, похожий на второе сердце озера. Страх пришёл неосознанно. Страх пришёл как вкус — медный, кислый, заполнивший рот, горло, лёгкие. Тарлгрим сглотнул, но вкус остался.

Чародей разговаривал со своим командиром. Потом сел на камень, и рядом с ним села женщина — странная, бледная, от которой тянуло чем-то таким древним, что Тарлгрим не мог подобрать слова. Потом подошёл второй чародей — нет, не второй, а словно тень первого, бледная копия, как отражение в мутной воде. Озеро забеспокоилось. Тарлгрим чувствовал, как течения под поверхностью ускоряются — не хаотично, а целенаправленно, будто что-то огромное поворачивалось во сне. А потом чародей вошёл в озеро. И начал петь.

Тарлгрим видел, как чародей вошёл в озеро, и тут же понял, что они умрут. Не догадался, а понял. Как шаман, как сын озера, как существо, рождённое в фаэрзресс и знающее его так, как рыба знает воду. Озеро приняло чародея сразу и куда сильнее, чем принимало дерро. Приняло, как принимает родственника, вернувшегося из долгого странствия. Вокруг него сейчас разливалась пульсация. Ритм, который Тарлгрим слышал всю жизнь — медленный, глубинный, вечный — он изменился. Ускорился. Подстроился под чужую частоту. Озеро настраивалось на чародея, как струна настраивается на камертон.

— Стрелять! — орал кто-то с третьего островка. — Стреляйте в него!

Арбалетные болты прошли сквозь чародея, не коснувшись. Нет — не сквозь. Фаэрзресс вокруг него стал таким плотным, что металл просто растворялся на подлёте, как соль в горячей воде. Шаманы призывали и направляли духов — огненных, ледяных, дымных — и духи завыли, закружились и врезались в озеро, утонув без следа. Фаэрзресс пожирал чужую магию и становился ярче с каждым ударом. Тарлгрим опустился на колени. Не от страха — от понимания неизбежного конца. Он чувствовал, что делает чародей. Тот не боролся с озером. Тот сливался с ним, становился его частью, его голосом, его волей. И воля эта была простой и абсолютной: уничтожить все вокруг. Молодой дерро рядом — безымянный мутант с тремя руками и одним глазом — вдруг замер. Его единственный глаз закатился, изо рта потекла пена. Тело выгнулось дугой, захрустели позвонки. Песнь чародея входила в мозги, как раскалённый прут, и выжигала всё: мысли, память, волю. Тарлгрим видел, как один за другим падали его соплеменники — не мёртвые, хуже. Пустые. А потом начали лопаться и тела.

Он попытался поставить щит — шаманский, исключительно их школа, школа Озера, сотканный из чистого фаэрзресс, без слов и жестов, силой мысли. Щит простоял секунду и развалился. Песнь оказалась куда сильнее. Песнь была той же природы, что и щит, — только масштабнее, глубже, фундаментальнее. Словно ручей пытался остановить реку. Последнее, что видел Тарлгрим Кривозуб — свет. Нестерпимый, фиолетово-зелёный, идущий отовсюду: снизу, сверху, изнутри собственного тела. Озеро поднималось.

Он вошёл в озеро. Фаэрзресс обнял его — не как вода, а как холодное пламя новорожденного эфира. Каждая клетка тела завибрировала, каждый нерв вспыхнул. Арканная магия, которой в нём было немного, погасла мгновенно, как свеча в урагане. Но грубая магия — его настоящая сила, та, что была родственна самому излучению — наоборот, взвыла, раскрылась, расцвела. Он чувствовал себя рыбой, выпущенной в океан после жизни в луже. Магическое зрение, которое он привык использовать осторожно, распахнулось само — как окно, сорванное ветром. И он увидел. Три слоя. Книга Полкотела — он вспомнил это сейчас, хотя не открывал её — описывала три состояния фаэрзресс, и вот они, все три, одновременно, переплетённые: Активный слой — тот, что светился на поверхности, пульсировал, обжигал, сводил с ума. Зелёно-фиолетовый туман, видимый обычным зрением. Самый слабый. Пена на гребне волны. Инертный слой — глубже, темнее, плотнее. Тёмно-синий, почти чёрный, тяжёлый, как ртуть. Это было хранилище — сконцентрированная сила, накопленная за тысячелетия, спрессованная давлением силы и времени. Если активный слой был пеной, инертный был самим океаном.

И третий. Тёмный слой — на самом дне, в зазоре между фаэрзресс и дном, там, где кончалась физика и начиналось нечто иное, экстрапланарное. Этот слой не светился. Он поглощал свет. Он поглощал всё — магию, мысль, волю, время. Кельрак видел его краем зрения, как видят тень на периферии: стоит посмотреть прямо — исчезает. Что-то было на дне. Что-то, чего не было четыре цикла назад. Три удара и пауза. Оттуда. Из тёмного слоя. Ритм, от которого книга в сумке раскалилась так, что ткань начала дымиться. Кельрак заставил себя не смотреть. Не сейчас. Сейчас срочно нужно было наверх. Сейчас важен был только ритуал. Тёмный слой подождёт. Или не подождёт. Вокруг лишь светящийся туман. Дерро, укрепившиеся на островках в озере, кричали, стреляли, швыряли духов. Их магия вязла в излучении, как мухи в смоле. Кельрак шёл по поверхности озера — не по воде, по фаэрзресс, и оно держало его, как держит лёд, только тёплый и живой. Дубль шёл рядом, бледнея с каждым шагом. Кельрак остановился в центре озера. Закрыл глаза. Раскрыл источник — не на полную, а шире, чем когда-либо, шире, чем позволял себе, шире, чем считал возможным.

Раскрытие источника — это не метафора. Это метафизическое действие, болезненное, как вправление вывихнутого сустава. Внутри каждого чародея есть узел — точка, где его личная сила соединяется с тканью мира. У арканных магов этот узел — маленький, контролируемый, как клапан на трубе. У Кельрака — рваная дыра, заросшая рубцами от сотни попыток научиться контролировать то, что контролю не поддавалось. Он рвал рубцы. Каждый — с болью, от которой темнело в глазах. Каждый — как открытие старой раны. Грубая магия хлынула из источника потоком — не ровным, а рваным, пульсирующим, похожим на артериальное кровотечение. Фаэрзресс вокруг него ответил мгновенно — активный слой закипел, инертный дрогнул, и даже тёмный слой на дне шевельнулся. Боль. Настоящая, телесная боль — не метафизическая. Кровь из носа — сразу, обильно, стекая по губам и подбородку на кольчугу. Кровь из ушей — тёплая, липкая. Капилляры в глазах лопнули, и мир окрасился в красное. Тело платило за то, что разум делал с силой — за объём, за масштаб, за дерзость. Дубль рядом — последний оплот устойчивости. Часть Кельрака, вынесенная наружу, принимавшая на себя отдачу, как громоотвод принимает молнию. Без дубля Кельрак сломался бы на третьей секунде.

Грубая магия хлынула в фаэрзресс, и фаэрзресс ответил — не сопротивлением, а резонансом. Два потока — его сила и излучение — сплелись, как два течения в одной реке, и стали чем-то новым. Чем-то, у чего не было названия. Он начал петь. Он начал петь — магией, а не словами. Грубая сила вибрировала в определённом ритме, и фаэрзресс подхватывал вибрацию, усиливал, разносил по всему озеру. Дерро на островках хватались за головы — ритм входил в их мозги, как игла, и выключал всё лишнее: страх, агрессию, волю. Шаманы пытались сопротивляться — их духи выли и метались, но ритм был сильнее, древнее, фундаментальнее. Изнутри песнь выглядела иначе, чем снаружи. Снаружи — ужас: тела лопаются, озеро поднимается, свет ослепляет. Изнутри — тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой единственным звуком был его собственный пульс и ответный пульс озера, слившиеся в один ритм.

Он видел структуру фаэрзресс — не глазами, всем телом. Паутина силовых линий, уходящая во все стороны, связывающая озеро с породой, породу — с глубинами, глубины — с чем-то за пределами физического мира. Он видел узлы — точки, где линии пересекались, и каждый узел был потенциальным взрывом, спящим вулканом, запечатанным давлением и временем. И он видел, как разбудить эти узлы. Грубая магия была ключом. Его сила — того из же корня, что и фаэрзресс, только концентрированная, направленная, осознанная. Он мог говорить с озером на его языке. Мог приказывать. Мог просить. Разница была в интонации: приказ разрушал, просьба — преобразовывала. Он выбрал приказ. Озеро поднялось. Куполом. Светящаяся масса фаэрзресс оторвалась от дна и начала собираться вокруг Кельрака, формируя сферу, внутри которой стоял чародей, а снаружи — хаос. Островки обнажились, и дерро оказались на голом камне, без защиты, без магии, без надежды. Драугры, получив сигнал от Дилаэля, хлынули с периметра. Кельрак сжал сферу.

Озеро не отражало свет — оно его переваривало. Любой отблеск, любой ссун-луч, любую случайную искру оно втягивало в себя и возвращало уже другим: зеленоватым, больным, со вкусом металла на языке. Кельрак вдруг понял, почему рабы смотрели на него не как на воду и не как на смерть. Они смотрели на него как на открытую дверь.

Фаэрзресс — вся масса озера, сотни тонн светящейся чародейской отравы — схлопнулся в точку. Дубль шагнул вперёд и принял на себя удар отдачи — весь, целиком, без остатка. Его тело вспыхнуло и рассыпалось мгновенно, как рассыпается бумага в огне, и в этой вспышке Кельрак почувствовал возврат — осколок личности, украденный при создании, все же вернулся на место. Мягкость характера. Та самая мягкость, которой ему не хватало, но он об этом не помнил. А потом точка взорвалась. Время замедлилось. Кельрак видел, как расходится волна — не глазами, источником, каждой клеткой тела, расширившегося до размеров каверны. Он был взрывом. Он был волной. Он был той самой точкой, из которой хлынула сила, и одновременно — целью, к которой она стремилась. Волна прошла сквозь камень — и камень стал жидким на мгновение, оплыл, застыл в новой форме: гладкий, блестящий, чёрный, как обсидиан. Волна прошла через сталактиты — и те обрушились, рассыпаясь в кристаллическую пыль, которая повисла в воздухе и медленно оседала, покрывая всё вокруг мерцающим налётом. Волна прошла через тела — и тела перестали быть телами.

С карниза, где стоял «Вирм», это выглядело как рождение звезды в подземелье. Маята упала на колени и закрыла уши, хотя звука не было, а только давление, чудовищное, выдавливающее воздух из лёгких. Дуга устоял, вцепившись в камень, и его глаза — глаза полукровки, видевшего обвалы, пожары и грандиозный магические битвы имперской армии — были широко раскрыты.

— Боги, — прошептал он. И уже совсем тихо, — Чародей очень силен.

Чародей. Гвоздь лежал плашмя на палубе «Вирма», обхватив руками опору рулевого кристалла, и корабль трясло так, что из щелей сыпалась пыль и обломки свежих заплаток. Кристалл мигал красным — цветом, которого Гвоздь не видел с того дня, когда «Вирм» впервые упал. Синаэ стояла. Одна из немногих, кто смог удержаться на ногах. Прямая, как свеча, с закрытыми глазами и лицом, обращённым к свету. Её губы шевелились, но слов не было — или были, но не для тех, кто стоял рядом. Фаерз'ун'арр горел внутри неё, и она видела то, чего не видели остальные: контур разрушения, его границы, его форму. И кое-что ещё — тёмное пятно на дне каверны, где секунду назад было озеро. Пятно, которое не исчезло после взрыва. Пятно, которое стало ярче. Магический взрыв — не огонь, не свет, а чистая сила — ударил во все стороны, словно пламя из трубы, из провала в потолок гигантской каверны, сметая укрепления, обрушивая потолки боковых штолен, превращая камень в пыль, а пыль — в стекло. Дерро, не убитые драуграми, мутировали мгновенно — кто-то лопнул, кто-то сросся с камнем, кто-то просто перестал быть. Стены каверны выдержали — едва-едва. Свод просел и замер, весь покрытый трещинами и провалами.

Когда пыль осела, озера больше не было. На его месте осталось лишь гладкое, оплавленное дно, блестящее, как чёрное зеркало. И посреди него — чародей, стоящий на коленях, с кровью из носа и ушей, с опалёнными волосами и безумной, нездоровой улыбкой. Приберов Отнорок пал.

Он не мог встать. Минуту — может, две, может, десять — Кельрак просто стоял на коленях на оплавленном камне и дышал. Каждый вдох — как глоток битого стекла. Источник был пуст — не ослаблен, не истощён, а выпит до дна, как кубок на пиру, и тело, привыкшее к постоянному гулу магии, ощущало пустоту как боль. Как мгноменная глухота. Как слепота. Оплавленное дно под коленями было горячим — не обжигающе, терпимо. Кристаллическая пыль оседала на волосы, плечи, кольчугу, делая его похожим на статую, припорошённую пеплом. Вокруг — тишина. Не обычная тишина подземелья, в которой всегда есть что-то свое: капель, ветер, далёкий стук. Мёртвая тишина. Тишина, в которой даже эхо казалось, что умерло. Потом он услышал шаги. Дилаэль — кто же ещё. Джаббук подошёл, остановился в трёх шагах, оценивая. Ждал, но не помогал. Давал время прийти в себя.

— Потери? — спросил Кельрак голосом, который не узнал даже он сам.

— Считаем. Предварительно: около трёх тысяч дерро уничтожены. Шестьсот четырнадцать мутировали — обездвижены, нежизнеспособны. Тридцать два выживших — сдались. Наши потери: двести сорок драугров потеряны в зоне поражения — те, что не успели отойти. Семеро живых с ожогами и контузиями. Мригги целы — они отошли первыми, почуяв неладное.

Кельрак кивнул. Потери дерро его не волновали. Двести сорок драугров — не беда: их можно попробовать поднять заново. Семеро раненых — хуже, но терпимо.

— Каверна?

— Временно устойчива. Трещины в потолке, но нагрузки держит. Боковые штольни обрушены на глубину до пятидесяти локтей. Нижние ярусы — неизвестно.

— Позже, — произнёс Кельрак и заставил себя встать.

Ноги совсем не держали. Он покачнулся, и рука Дилаэля — твёрдая, как камень, и такая же холодная — подхватила его под локоть. Ни слова. Ни взгляда. Просто опора — деловая, обезличенная и необходимая. Кельрак принял помощь и не стал благодарить: они оба знали, что благодарность здесь неуместна.

Глава 17. Посох из черепа

Хронология: день 13 похода. Кузня и посох.

Есть кузни, созданные для высокого ремесла, для ковки уникальных изделий и артефактов. В них творят, а не работают. А есть такие, в которых просто идет ежедневный тяжкий труд. Дерровская кузня, в которую Кельрак перенёс свою работу, определённо принадлежала ко второй породе. Она не предназначалась для адамантина — это чувствовалось во всём: в низких потолках, закопчённых до глухой черноты, в тесноте, в неудобстве и массивности каждого инструмента и в самом устройстве помещения, слишком приземлённого для дела, которое чародей собирался довести здесь до конца. Дерро строили под себя и для себя: грубо и крепко, без всякой мысли о том, что однажды в их горне кто-то вздумает ковать вещь, ценность которой окажется выше всего их поселения.

Дилаэль, как и подобает хорошему военному администратору, привёл захваченный Отнорок в рабочий порядок быстрее, чем иные маги успевают просто приступить к запланированной работе. Мригги расчистили помещение и вынесли трупы. Гвоздь, ворча без перерыва, наладил подачу жара, а из сваленных по углам трофеев отобрали то немногое, что ещё годилось для серьёзной работы. Почти всё остальное оказалось хламом — Кельрак не собирался бить по металлу молотом, как деревенский кузнец. Но нашлась обсидиановая закалочная чаша и несколько инструментов для более сложной ковки, достаточно хороших, чтобы не оскорбить ими будущий создаваемый посох.

Полевая кузня, совсем не похожая на Горящую Пасть, но устроенная в захваченной кузнице по образцу городской, пылала жаром, от которого плавился воздух. Даже Дуга здесь шёл, втянув голову в плечи, а всякий илитиири был вынужден склонять её почти с унижением — мелкая, но по-своему утешительная справедливость тесной дерровской архитектуры. Вдоль стен тянулись полки с инструментом, годным скорее для серых дварфов, чем для эльфийских рук. И всё же иногда величие работы определяется не достоинством места, а тем, кто упрямо решил довести её до конца, пусть бы и назло месту, времени и здравому смыслу.

Дилаэль, с присущей ему педантичностью, распорядился принести нормальный инструмент из верхних ярусов, и теперь рядом с дерровским хламом лежали трофейные молот и клещи адамантиновой ковки, найденные в одной из мастерских Отнорка. Они были красивы — гладкие, тёмные, с выгравированными рунами, значения которых Кельрак не знал. Он подозревал, что руны были декоративными: дерро любили украшать инструменты, но далеко не все их руны несли магический смысл. Пахло серой, раскалённым камнем и чем-то ещё — тонким, сладковатым, неприятным запахом, который шёл от черепа. Запах тления, не физического, а магического — так пахнет некромантия, когда она выходит из-под контроля. Кельрак знал этот запах хорошо. Он жил с ним с того дня, когда впервые поднял мертвеца в Залах Мёртвых, ещё учеником, ещё не понимая, что Тень — это не инструмент, а собеседник, с которым лучше не разговаривать. Здесь, в нижних ярусах, этот запах смешивался с фаэрзресс — зеленоватые прожилки в камне пульсировали собственным ритмом, словно жилы живого существа. Три удара и пауза. Ритм хаззак. Кельрак заставил себя не обращать внимания.

Он очень устал за последние две недели. Усталость для чародея — не просто какая-то слабость, потому что она нарушала контроль над собственными силами, а контроль — единственное, что отделяло грубую магию от локальной катастрофы. Он помнил лекции Эрел'мур'сса о том, как великие маги прошлого, работая на пределе, теряли нити управляющих арканов и превращали сложные ритуалы в катастрофы мирового масштаба. Помнил Вузирача, который однажды, после двух суток без сна, не удержал плетение у наковальни, и расплавленный адамантин плеснул ему на руки. Кузнец потом полгода носил повязки и не мог нормально держать молот. Руки зажили, но с тех пор его пальцы были чуть скрючены, чуть менее ловкими, и он компенсировал это мастерством, которое оказалось сильнее телесных проблем.

Вузирач. Мёртвый Вузирач. Два дня назад кузнец лежал в городской Горящей Пасти — с разорванными сосудами частично выпитого мозга, с выражением ужаса на лице, застывшим так, что даже смерть не смогла его стереть. Отростки мерзкого паразита вошли в голову старого мастера и разорвали изнутри то, что ни огонь, ни адамантиновые брызги за долгую жизнь так и не смогли. Медленна и мучительная смерть, когда сперва ты лишаешься разума, а уже потом жизни. Старый, упрямый, честный кузнец, не пожелавший ковать клинки для предателей. Двадцать лет Вузирач был единственным мастером в Лодиас, который брался за заказы Кельрака. Не из жалости, не из расчёта — из профессионального интереса. «Твоя магия ломает мои изделия, — говорил он, скрестив могучие руки на груди. — Мне интересно сделать то, что она не сможет сломать». Он так и не преуспел полностью. Но каждая следующая попытка была ближе к совершенству. Кельрак сжал зубы и заставил себя сосредоточиться. Не нужно горевать, нужно просто отомстить. Но потом.

Череп лича лежал на наковальне — гладкий, жёлтый, светящийся изнутри тем самым зелёным огнём, который не гас, сколько ни заливай его водой или магией. Огонь пульсировал медленно, ритмично, как сердцебиение существа, у которого давно нет сердца. Трещина через всю теменную кость — от затылка к правому виску — мерцала ярче, словно шрам, наполненный жизнью. Рядом — слиток адамантина, выплавленный из трофейной руды. Тёмный, почти чёрный, с тем характерным маслянистым блеском, по которому адамантин отличают от всех других металлов. Три алмаза — мелких, но чистых, из разграбленной сокровищницы Отнорка. Кристалл из че’иль, уже почти пустой — истраченный на ритуал уничтожения озера, он ещё хранил на дне остаток силы, как перевёрнутая бутылка хранит последние капли вина. И книга Полкотела, раскрытая на странице, которую Кельрак нашёл случайно — или не случайно, а пока искал теорию стабилизации магических потоков.

Он вновь вспомнил Полкотела. Маленький, круглый полурослик, пахнущий реагентами и грибной настойкой, с вечно испачканными пальцами и глазами, в которых горел тот же огонь, что и у любого истинного учёного, — жадное, ненасытное любопытство. Не потому, что Полкотел написал эту книгу, нет; он всего лишь выкупил её у дуэргарского торговца и по счастливой случайности не понял, какое сокровище держит в руках. Но именно его доверчивое любопытство принесло Кельраку толстый, потрёпанный трактат, набитый чужими заметками на полях и такими жемчужинами, за которые магистры Обители отдали бы глаз. Или два. Страница описывала принцип резонансного якоря: объект, содержащий собственный источник магической энергии, может стабилизировать внешние потоки, если его внутренняя частота совпадает с частотой потока.

Безымянный переписчик — или прежний владелец книги, оставивший пометки на полях — записал это как побочное наблюдение, мимоходом, между рассуждениями о метафизики межпланарного пространства. Он, вероятно, и сам не до конца понимал, что описал: не частный случай, а фундаментальный принцип, на котором строилась вся высшая артефакторика. Почерк в этом месте менялся: строки сбивались, наклон плыл, словно писавший торопился или боялся, что мысль ускользнёт. Формулы перемежались зарисовками — схематичный посох, обвитый спиралью. Под рисунком — приписка мелким шрифтом: «Каркас, не вместилище. Структура, не тюрьма». Рядом с формулой резонансного якоря — ещё одна, перечёркнутая, но читаемая. Формула обратного резонанса: якорь, достаточно сильный, мог не стабилизировать, а подчинить. Поверх было выведено одно слово: «Нет». Кельрак подумал, что понимает почему. Подчинение требовало бы постоянного контроля. Стабилизация — лишь начального импульса. Колоссальная разница между чудом и просто инструментом.

Череп лича — с его тенью-сущностью, ворочающейся внутри — был именно таким объектом. Живой, злой, голодный якорь. Сущность генерировала энергию — слабую, но постоянную, как тлеющий уголь. И эта энергия вибрировала на частоте, близкой к грубой магии Кельрака. Не тождественной — тождественной она была бы лишь в невозможном случае, если бы лич при жизни владел тем же даром — но достаточно близкой, чтобы при правильной настройке войти в резонанс. Книга была тёплой, почти горячей. Фаэрзресс в стенах кузни отзывался на неё, как родственник на фамилию: прожилки ярче пульсировали в радиусе двух шагов от раскрытых страниц. Правильная настройка? Все это ритуал, не имеющий прецедента и потому особенно похожий на дурную идею.

— Ты сейчас не столько кузнец, сколько человек, решивший перековать саму смерть, — заметила Синаэ, наблюдая из угла.

Она сидела на каменной скамье у дальней стены, завернувшись в тёмный плащ, — поза, которую ни одна знатная илитиири не позволила бы себе в обществе, но Синаэ была не на глазах, а среди своих, и в походе этикет успевал улетучиваться быстрее, чем спирт на горне. После ритуала над озером она была бледнее обычного — кожа приобрела чуть пепельный оттенок, под глазами залегли тени. Её волосы были убраны в тугой узел на затылке — походный, без украшений. Глаза — усталые, с тенями, которых не было еще пару недель назад. Она не спала ещё дольше, чем он, и Кельрак знал почему: дар не отпускал. Видения приходили чаще, настойчивее, как голодные псы, учуявшие кровь. Она не рассказывала, что именно видела. А он и не спрашивал. У пророчиц есть много своих заморочек.

— Меня этому учил Вузирач, — отозвался Кельрак, не поднимая глаз.

Самые основы. Вузирач смеялся бы, услышав это слово. Старый кузнец учил его держать молот, чувствовать температуру металла интуитивно и по внешним признакам а не только лишь индикаторными чарами. Учил, что адамантин — не просто металл, а кристаллическая решётка, живущая по своим законам, и что плавить его — всё равно что уговаривать, а не заставлть. «Металл помнит», — говорил Вузирач, стуча кривым пальцем по наковальне. — «Помнит, как с ним обращались. Если плавил грубо — будет хрупким. Если с уважением — будет петь при каждом взмахе клинка». То, что Кельрак делал сейчас, не было кузнечным делом — это был ритуал, на стыке некромантии, трансмутации и грубой магии, нечто, для чего не существовало учебных пособий и, вероятно, давно не существовало прецендентов. Вузирач бы не стал смеяться. Вузирач бы побледнел, выругался на илитиурне, а потом молча встал рядом и подал клещи. Потому что он всегда был таким — ругался, но помогал. Всегда.

— Вузирач, между прочим, начинал с молитвы. Перед каждой ковкой, Кель.

— Вузирач был верующим.

— А ты?

Кельрак не ответил. Вместо молитвы он вспомнил руки кузнеца — широкие, покрытые старыми ожогами, удивительно точные для своих размеров пальцы. Вузирач никогда не торопился. Каждое движение было взвешенным, осмысленным, как слово в хорошем заклинании. Кельрак торопился всегда. Его магия торопилась. Его жизнь торопилась. Синаэ не пыталась отговорить его. Не в этот раз точно. То, что Кельрак делал, было необходимо — и они оба это прекрасно знали. Посох из черепа лича — не блажь, не трофей, не демонстрация силы. Это был инструмент выживания для огромной массы оторванного от города войска. Без стабилизатора его грубая магия в предстоящих столкновениях могла натворить больше бед, чем принести пользы. Озеро это доказало: он справился, но ценой полного истощения и трёх часов беспамятства. Рита, стоявшая у входа тоже молчала. Полуэльфийка смотрела на череп настороженно, как смотрит арканист на механизм, способный сорваться от одной лишней руны и поубивать всех вокруг. Её дар был достаточно тонким, чтобы чувствовать опасность таких вещей без объяснений, и оттого она всем нутром осознавала опасность момента.

Дуга сидел снаружи, привалившись спиной к стене. Его топор лежал поперёк коленей. Великан караулил — не потому, что его попросили об этом, а потому, что он был профессионалом, а профессионал всегда понимает: когда маг работает с опасным материалом, кто-то должен стоять на страже и быть готовым либо защитить его, либо добить. Дуга предпочел бы первое, но был готов и ко второму.

Он начал с подготовки. Расчистил наковальню. Вырезал в камне форму — грубую, прямоугольную, с желобком для навершия — используя направленный луч разрушительно магии, тонкий, как волос. Это далось неожиданно тяжело: жезл Терновый Шип все еще был при нём, но пользоваться им он не решился. Слишком тонкий рисунок требовал не усиления, а точного контроля, прямого чувства металла, которые никак нельзя было переложить на фокусирующий артефакт. Кристалл был почти пуст. Всё, что у него было — руки, воля и древняя книга, случайно принесённая полуросликом, который, по счастью для всех них, любил совершать странные покупки зачастую вопреки пониманию выгоды. Потом понадобились руны. Он вырезал их вокруг формы, семь штук, замкнутым кольцом. Не дерровские декоративные завитушки — истинные, из арсенала высшей трансмутации, каждая размером с ноготь мизинца, каждая требующая безупречной точности. Первую руну — «Связь» — он вырезал шесть раз, прежде чем остался доволен. Пальцы тряслись от усталости, и линии плыли. Он сделал перерыв, выпил воды, закрыл глаза на сотню ударов сердца. Потом продолжил.

Он расплавил адамантин грубой магией — не огнём, а прямым воздействием на структуру металла, заставив атомы вибрировать так быстро, что металл потёк. Это была грубая работа — Вузирач плавил адамантин часами, медленно, воздействуя послойно, давая кристаллической решётке перестроиться без напряжений. Кельрак же делал это за считанные минуты, и металл словно страдал беззвучно: в расплаве плавали пузырьки — микроскопические пустоты, которые в готовом изделии стали бы хрупкими точками, которые в последующем могут подвести. Он знал об этом. Знал и вынужденно закрывал на это глаза. Времени совсем не было, да и посох не должен был быть совершенным — он должен был хотя бы просто работать. Влил расплав в форму — простую без изысков, вырезанную в камне — и, пока металл ещё был жидким, опустил в него череп. Кость и металл соприкоснулись, и кузня вздрогнула. Нет — не кузня. Весь мир вокруг. Тонкий слой реальности, который отделяет материальное от Тени, Нави и других планов, он пошёл рябью, как водная гладь от брошенного камня. Ссун-камни на стенах мигнули и потухли на мгновение. Воздух стал тяжёлым, густым, как кисель, и в этой густоте зашевелилось нечто — не звук, не запах, а давление, тупое и злое, бьющее в виски изнутри. Сущность внутри черепа взвыла — беззвучно, ментально, волной ярости и голода, которая ударила по всем в радиусе сотни шагов. Синаэ побледнела и отступила. Её рука метнулась к виску — жест, который Кельрак неоднократно видел прежде, когда видения накатывали слишком быстро.

Но это было не видение. Это был чужой крик, вбитый в реальность магией, как гвоздь в камень. Рита, стоявшая у входа, схватилась за голову. Для живого мага такая ментальная волна была почти нестерпима: сущность лича была старой, очень старой, и её крик содержал обертоны, которые обходили любую защиту, как вода обходит камень — просачивались в щели, в зазоры, в те места, где разум соприкасается с чем-то большим, чем он сам. Маята, стоявшая в дверном проёме за спиной Дуги, прижала ладони к вискам. Её недораскрытый дар и сероэльфийская чувствительность превращали ментальный вой в физическую боль — тупую, давящую, как мигрень перед грозой. Даже Дуга, обычно невосприимчивый ко всему нефизическому, поморщился. Из-за стены донёсся его голос — краткий, ёмкий, состоящий из одного дварфийского слова, которое Кельрак перевёл бы как «дрянь», но которое на харглюккине означало примерно «пусть твой предок отрыгнёт тебя обратно в породу». Кельрак сжал зубы и продолжил.

Первая фаза — подавление. Кельрак обрушил на сущность немертвого всю мощь своего внутреннего источника, не размениваясь на тонкости. Грубая магия хороша в одном: она обычно сильнее всего, что ей противостоит. Не умнее, не столько изящнее, сколько просто сильнее. Как река сильнее одинокого камня. Сущность лича огрызалась, швыряя образы — гниющая плоть, пустые глазницы, черви в земле, бесконечная тьма небытия. Это была не атака в привычном смысле — агонирующая сущность уже не была достаточно разумна для атаки. Это был рефлекс, как у придавленной змеи — слепая, яростная попытка укусить того, кто давит. Кельрак давил. Давил грубой магией, давил волей, давил тем, что было сильнее воли — тем безымянным, тёмным, что жило в нём с рождения, тем скрытым наследством крови, которое он не выбирал и не мог отвергнуть.

Сущность рванулась наружу — тонкий зелёный луч, похожий на змею, выстрелил из основания черепа и коснулся руки Кельрака. Холод — мгновенный, прожигающий, от кончиков пальцев до локтя. Видение: тёмный коридор, бесконечный, сужающийся, и в конце — ничего. Абсолютное ничто. Смерть, какой она видится изнутри. Кельрак не отдёрнул руку. Он сжал кулак — физически и магически — и вдавил сущность обратно в череп, как пробку в бутылку. Грубая магия хлынула, направляемая волей, заполняя трещину в основании, запечатывая последний выход. Вторая фаза — интеграция. Он вдавил алмазы в застывающий металл — один в навершие, два по бокам, формируя треугольник фокусировки. Каждый алмаз входил в металл с сопротивлением — адамантин не хотел принимать чужеродное, камень скрежетал о кристаллическую решётку, и Кельраку приходилось подталкивать каждый грубой магией, вдавливая миллиметр за миллиметром, чувствуя, как внутренняя структура перестраивается, принимает вкрапление, обхватывает камень, как корни обхватывают булыжник. Кристалл-сердце отдал последние капли энергии — Кельрак направил их по алмазам, создавая резонансный контур. Три точки — навершие, левый бок, правый бок — соединились линиями силы, образовав треугольник внутри адамантинового стержня. Сущность оказалась внутри треугольника, как муха в янтаре. Встроенная. Суть была страшная в своей простоте, ведь пока заключённый ищет выход, артефакт работает.

Потом — самое сложное. Он начал вплетать свою грубую магию в структуру посоха, нить за нитью, слой за слоем, подчиняя сущность лича, заставляя её работать не против, не вопреки, а вместе. Книга Полкотела задрожала на камне. Страницы перелистнулись сами — ветра в кузне не было, но прозвучал шелест страниц, и книга оказалась открыта на другой формуле. Кельрак удивленно скосил глаза: частотная настройка. Как подобрать ключ к замку, если замок — сущность мёртвого мага, а ключ — вибрация грубой магии на определённой частоте. Формула была проста. Слишком проста для того, что она могла сделать. Третья фаза — принятие.

— Ты. Будешь. Служить, — сказал Кельрак вслух, вкладывая в каждое слово не просто волю, а всю свою грубую магию, всю свою власть над реальностью. — Не мне. Не себе. Цели.

Голос отразился от стен кузни, и в этом отражении было что-то неправильное — эхо вернулось изменённым, будто стены услышали не просто слова, а их истинное значение, и перефразировали их на свой лад. Ссун-камни вспыхнули ярче обычного, потом погасли и загорелись снова — неровно, моргая, как глаза, привыкающие к темноте. Сущность лича вновь дрогнула. Сопротивление не исчезло, но сменило вектор — из бунта стало ворчанием, из буйной ярости переродилось в угрюмое подчинение. Лич, даже мёртвый, прекрасно понимал силу. И сила Кельрака оказалась больше его собственной. Но в момент подчинения, в ту единственную секунду, когда сущность прогнулась и приняла кандалы магии и воли, Кельрак увидел — или почувствовал, грань между зрением и ощущением здесь стиралась — что-то, чего совершенно точно не ожидал. Полустершийся образ, может быть фрагмент события, какое-то размытое воспоминание лича — не злое, не наполненное голодом и ненавистью, а просто… старое. Каменный зал с высокими арками. Льющийся свет, но не от ссун-камней, не от фаэрзресс или магии, а настоящий, солнечный, золотой, падающий через витражное окно. И кто-то, какая-то фигура в белом, стоящая у окна и протягивающая руку. Лица Кельрак не разглядел, но вдруг осознал, что лич когда-то был живым. Был эльфом. Любил кого-то, кто стоял у окна в солнечном свете.

На этом короткий образ погас. Сущность сжалась в комок внутри черепа, как побитый зверь, и Кельрак заставил себя не думать о том, что только что увидел. Не сейчас. Не здесь. Может быть когда-то потом.

Посох наконец застыл, приняв свой окончательный вид. Он был… уродлив. Никакой изящности в работе полукровки не было и подавно, никакой элегантности — грубый, тяжёлый стержень из адамантина с черепом лича на навершии и тремя алмазами, мерцающими холодным зелёным светом. Длиной в полтора локтя — короче, чем классический боевой посох, но Кельрак не собирался махать им в ближнем бою. Это был посох-фокус, инструмент, через который можно направлять мощнейшие потоки магии, не рискуя потерять контроль или сжечь самого себя. Поверхность адамантина была неровной — там, где металл застывал слишком быстро, остались наплывы и бугры. Руны, которые Кельрак вырезал на камне, отпечатались на нижней части стержня — не полностью, смазанные, но различимые. Череп на навершии сидел криво — чуть набок, как голова птицы, прислушивающейся к чему-то далёкому. Трещина в кости светилась ярче всего остального, и в этом свете было что-то… иномирное. Он точно не был образцом красоты и изящества, зато вполне пригоден к делу. И когда Кельрак взял его в руку, мир вокруг стал… чётче. Как если бы он всю жизнь смотрел сквозь мутное стекло, а теперь это стекло тщательно отмыли.

Ощущение было ошеломляющим. Он раскрыл магическое зрение — привычный жест, который выполнял десятки раз в день — и замер. Потоки магии стали совершенно иными. Он всегда видел потоки и линии силы, пронизывающие породу, видел сияние фаэрзресс, тёплое дыхание нодов. Но сейчас он осознал их совершенно иначе — не как цветные нити, сгустки, сияние и облака, а как структуру, как архитектуру, как партитуру, в которой каждый голос был точно различим. Он видел, где потоки пересекались и усиливали друг друга. Видел, где они ослабевали. Видел паразитные петли — остатки разрушенных чар дерро, бессмысленно крутящиеся, как обломки в водовороте. Посох стабилизировал его грубую магию настолько сильно, что… Не усиливал, а именно стабилизировал, сглаживая хаотические всплески, направляя потоки, фокусируя волю. То, что раньше требовало мучительной концентрации — точечный удар, тонкое плетение и сложный аркан, контроль за побочными эффектами — теперь давалось легко, естественно, как дыхание. Он направил струйку грубой магии на камень у ног — не ударил, а коснулся, осторожно, как хирург касается скальпелем тела больного. Камень треснул ровно, по линии касания, идеально точно. Ни пыли, ни осколков, ни побочного всплеска. Чисто. Так Кельрак не работал никогда. Он повторил — сильнее. Камешек пролетел через кузню и врезался в противоположную стену, оставив вмятину. Ровно с той силой, которую он вложил. Ни больше, ни меньше. Точно в невидимую цель.

Впервые в жизни он достиг полного контроля. Впервые магия делала ровно то, что он хотел, и ровно так, как он хотел. Ощущение было… пугающим. Как если бы человек, всю жизнь писавший левой рукой, вдруг обнаружил, что правой справляется куда лучше.

— Олот, — выдохнул он. Тьма.

Синаэ смотрела на него. В её глазах теперь было что-то, что он не сразу опознал. Не восхищение, но что-то другое. Тревога. Нет, глубже. Узнавание. Словно она это уже видела — не сейчас, а раньше, в одном из тех видений, о которых не рассказывала.

Чуть позже он осознал и побочный эффект. Шёпот. Тихий, едва слышный, на грани восприятия — голос сущности лича, заключённой в череп. Ощущения немертвого. Холод. Голод. Смерть. Мимолётные образы разложения, тлена, пустоты и вечного покоя. Они приходили волнами — слабыми, ненавязчивыми, но постоянными, как шум дождя за окном. И в этом шуме, если вслушаться, можно было различить… ритм. Не хаотичный, не столько случайный, сколько организованный, как биение сердца, как дыхание спящего. Сущность не просто бормотала во сне. Она пыталась найти язык с пленившим ее чародеем. Между волнами следовали промежутки тишины. В этих промежутках Кельрак ловил обрывки чего-то другого: не образы, а ощущения. Прикосновение к материалам — камень, металл, кость. Запах горящего дерева. Звук капающей воды. Вкус поцелуя. Фрагменты памяти лича как личной, так и ремесленной. Сущность помнила, как создавать. Руки, которых у неё больше не было, помнили хватку кисти и резца. Глаза, которых не осталось, помнили свет Миталь и тепло костра.

Кельрак понимал, что это значит. Созданный артефакт оказался не просто каким-то предметом. Посох стал сосудом, в котором заперт остаток разума могучего существа. Слабый, раздавленный, подчинённый, но всё ещё — разум. И этот разум будет учиться так же, как и он сам. Будет пробовать. Будет искать щели в своей темнице, как вода ищет путь в породе — терпеливо, непрерывно, бесконечно. Потому что у мёртвых нет ничего, кроме времени.

— Он уже говорит с тобой, — не спросила, а констатировала Синаэ. — Пока бессмыслицей, но точно говорит.

Кельрак кивнул.

Он посмотрел на неё. В её глазах точно не было страха, только совершеннейшее бессилие и предупреждение. Она знала и видела. Может быть, видела больше, чем он хотел бы знать.

— Знаю, — сказал он наконец. — Но контроль — тоже оружие, а у нас сейчас слишком мало сил, чтобы бросать даже такое опасное оружие в пыль.

Она была права, и он это понимал. Недели без нормального отдыха, ритуал уничтожения озера и поселения дерро, бои, переходы, потеря друзей — всё это имело конкретную цену, и долг копился. Однажды его придёт взыскивать кредитор. Но посох был нужен не просто для личного могущества, без него будет очень сложно. Без него дальнейший путь обещал стать значительно сложнее.

— Тебе надо прилечь.

— Тебе тоже.

— Я не вытаскивала из черепа лича сущность и не засовывала ее в палку.

— Это не палка…

— Шесть часов сна.

— Четыре.

— Пять.

Она кивнула. Пять часов.

Маята подошла, когда Синаэ тоже ушла отдыхать. Встала в дверях, скрестив руки, ее типичный жест который Кельрак уже научился читать. Она просто хотела что-то сказать, но не была уверена, что имеет на это право.

— Говори, — разрешил он, не поднимая глаз от посоха.

— Ты только что сделал посох из лича в кузне мёртвых дерро. И хочешь, чтобы я сделала вид, будто бы это обычный день?

— Нет. Хочу, чтобы ты сделала вид, будто понимаешь слово «необходимо».

— Академические маги, — Маята говорила медленно, подбирая слова, — пишут, что такие артефакты со временем съедают владельца изнутри.

Восприятие и эмоции — всё то, что делает человека человеком, а мага — уязвимым.

— Академические маги пишут в тепле своих башен и с полными животами, набитыми деликатесами. — И следом закончил уже несколько грубее. — Что-то ещё?

Маята помолчала, потом всё же добавила:

— Тут будто бы пахнет. Не по-настоящему пахнет, а магически. Как свежий труп в тёплой комнате, забытый на пару недель.

— Привыкнешь. Или будешь держаться подальше.

— Не хочу привыкать. Но я тебя услышала.

Она развернулась и ушла. Кельрак слышал, как она шепнула что-то Дуге в коридоре. Дуга хмыкнул. Звук был тёплый, успокаивающий — звук существа, которое повидало достаточно, чтобы не пугаться черепов, даже светящихся и магических.

Он положил посох рядом, не выпуская его из руки, потому что отпускать было… неприятно, и закрыл глаза. Шёпот продолжался. Тихий, настойчивый, как шум крови в ушах или тихий плеск волн подземной реки. Он уснул с этим шёпотом и ему снились высокие арки, и свет через витражное окно, и чья-то рука, протянутая из золотого тумана. Это были не его сны.

Ночью, если в Хар’Олот вообще можно было говорить о ночи, Кельрак проверил посох на фаэрзресс. Ответ посоха оказался не таким, которого он ожидал. Магическое зрение, усиленное стабилизатором, снова разложило фаэрзресс на три пласта — как тогда, у озера. Активный — яркий, зелёный, текущий по жилам породы. Инертный — бледный, почти невидимый фон, пропитывающий воздух. И тёмный — тот самый, что он заметил впервые на дне озера. Плотный, медленный, тяжёлый, как кровь земли в воде. И он двигался вполне направленно. Вниз. Глубже. К чему-то там. Посох реагировал на тёмный слой иначе, чем на остальные. Сущность лича внутри черепа замирала. Как зверь, почуявший хищника крупнее. Книга Полкотела, лежавшая в сумке, была ледяной на ощупь. Не тёплой, не горячей, а ледяной теперь. Впервые за всё время, что Кельрак её носил. Он вспомнил финал ритуала над озером. Тёмное пятно на дне, которое видела Синаэ. Ритм, который замолчал, когда озеро схлопнулось. Замолчал — но не исчез. Просто стал тише. Сейчас он снова был вполне ощутим. Три удара и пауза. Три удара и пауза. Откуда-то снизу, из глубин, куда даже дерро не спускались. Не фаэрзресс. Не лич. Не магия вообще. Псионика.

Посох отвечал не как магический артефакт, а как недовольный собеседник, вынужденный уступить под напором аргументов. Череп лича так и не подчинился окончательно, он запоминал каждое принуждение и копил в себе недовольство. В этом, пожалуй, и была его главная ценность: инструмент, который ненавидит хозяина, куда предсказуемее того, который притворяется верным.

Кельрак убрал магическое зрение и сел на камень, положив посох на колени. Череп лича смотрел в потолок. Зелёный огонь пульсировал — три вспышки и пауза. Совпадение? Или сущность лича уже слышала то, что слышал Кельрак? Шёпот нарастал и стихал, нарастал и стихал — как прилив, как дыхание спящего, как ритм… три удара и пауза. Кельрак крепче сжал посох. Совпадение. Хотелось бы надеяться, но нет.

А вечером пришла весть. Ли'риюс Дилаэля, чудом поймавший сигнал через толщу породы, передал обрывок — коалиция Куавитры отправила ударную группу на юг, к переходам. Они гнали отступающий отряд Дилаэля, который был оставлен у че’иль ранее. Силы коалиции точно искали Кельрака. Кто-то из магов, присутствовавших при последнем рейде на Обитель, опознал его грубую магию — и доложил выше.

— Сколько?

— Не меньше пары сотен саргтлин. Два мага магистерского класса. Идут по пятам, не давай оторваться.

— Когда будут здесь?

— Через три-четыре дня.

Дилаэль разложил карту на каменном столе — не дерро, а другую, составленную его разведчиками ранее и дополненную за время Саргх. Точную, подробную, с обозначениями гарнизонов, ловушек, обвалов и переходов.

— Северный выход закрыт обвалом после всплеска силы из озера. Восточный — ведёт к шахтам, оттуда можно выйти в нижние переходы, но путь по ним займёт восемь-десять суток. Западный… — Дилаэль замолчал.

— Западный?

— Причалы на подземной реке. Туда переместили «Вирм». Но есть еще одна новая проблема. Разведчики наткнулись на целую систему ярусов, о которых мы ранее не знали.

— И там похоже кто-то есть, — добавил Дилаэль, глядя Кельраку в глаза. — Не дерро и не их рабы.

Воцарилась напряженная тишина. Рита перестала скрипеть пером. Гвоздь замер с кружкой на полпути ко рту. Маята, сидевшая за Дугой, подалась вперёд.

— Вот черт, — произнесла она наконец. — Надеюсь, что обойдется.

Кельрак повертел посох в руке. Череп лича смотрел пустыми глазницами в потолок, и зелёный огонь внутри пульсировал ровно, как метроном.

— Значит, три дня на сборы и отход, — сказал Кельрак.

— Или вниз, через Отнорок, к неизвестным переходам. Я думаю, что оттуда корабль выведет нас к Срединному морю.

Дуга, чистивший топор в углу, поднял голову.

— Наконец-то план, который можно озвучить одним предложением, — одобрил Дуга.

Синаэ же молчала. Она сидела в том же углу, на том же ящике, и смотрела в пустоту, — нет, не в пустоту. В будущее. В то, что видела только она. Кельрак знал этот взгляд. Он означал, что пророчица знает больше, чем говорит, и что то, что она знает, ей не нравится. Но она не сказала «нет». Не сказала «не ходите туда». Не сказала «я вижу смерть впереди». Она просто молчала, и в её молчании было что-то тяжёлое, невесёлое, как согласие человека, который знает, что другого пути точно нет. Кельрак обвёл взглядом их лагерь. Маята с её колючей иронией. Дуга с его топором и простыми решениями. Дилаэль с его синими, ледяными глазами и бесстрастным лицом. Рита у двери — бледная, настороженная, но всё же держащая себя в руках. Синаэ в углу — пророчица, подруга, свидетель. И посох в его руке — уродливый, тяжёлый, шепчущий.

— Три дня, — повторил он. — Собираемся и уходим.

Шёпот в черепе дрогнул — на мгновение, на долю секунды, Кельраку показалось, что он услышал не бормотание, а слово. Не на иллитиурне, не на общеэльфийском, не на языке без имени из книги Полкотела. Не на Глубинной речи. А на языке хаззак. Он сжал посох крепче. Череп замолчал. Пока замолчал.

Глава 18. Тишина Отнорка

Хронология: дни 14–16 похода. Нижние ярусы Отнорка.

Дилаэль ку'Барригим совсем не боялся. Или, во всяком случае, давно научился своим страхом управлять. Когда-то, вероятно, страху он все же поддавался, но позже вычеркнул его из походного списка так же спокойно, как вычёркивают красивую, но отягчающую вещь. Страх мешал думать, а думать Дилаэль привык и на марше, и в бою, и, порой казалось, что даже во сне. Ну или хотя бы в те редкие часы, которые другие взрослые разумные называли отдыхом. Для большинства обывателей война состоит из криков, драки, стали и крови. Для него же она прежде всего была особой формой арифметики — хрупким равновесием чисел, сроков, потерь, расхода зелий, магии и отношением шансов, которое лишь потом уже обрастает героическими подробностями.

Сказать, что именно что пересчитывал в уме, было бы не совсем точным пояснением. Дилаэль мыслил числами так же естественно, как иные мыслят образами или словами. То есть в его голове мелькали абстрактные образы расстояний, запасов, времени марша, соотношений сил, стоимости каждого лишнего шага. Эти цифры служили ему и оружием, и бронёй, и средством общения. Старый Яролил, чьё тело теперь, должно быть, всё ещё лежало где-то среди рухнувшей Обители или уже было превращено врагами в знак победы, учил племянника не только магии, но и тому, что нужно сначала увидеть систему, и только потом место врага в ней. Криомантия с её любовью к фиксации форм и предельной точности лишь удачно легла на уже подходящий склад ума.

Именно поэтому нынешняя ситуация пугала Дилаэля сильнее любого очевидного противника. Числа больше не сходились, потому что было слишком мало исходных данных. А когда перестают сходиться числа, хороший командир начинает подозревать не какую-то там случайность, а чью-то чужой, превосходно подготовленный план.

Верхние ярусы Отнорка — те, что были отвоёваны ценой нескольких штурмов, сотен драугров и одного едва не убившего всех ритуала на озере — были захвачены нахрапом и с минимальным сопротивлением после разрушения крепости наверху. Кузни опечатаны, склады описаны, укрепления частично восстановлены. На верхних галереях стояли посты — по три десятка драугров на каждый, патрули сагтлин, плюс мригг на наблюдательной площадке, откуда открывался вид почти на всю огромную пещеру. Порядок. Выправка. Узда. То, что Дилаэль прекрасно умел творить из хаоса войны. Нижние ярусы — другое дело. Те, что уходили глубже мёртвого озера, в толщу породы, к шахтам и подземным фермам дерро — все еще не были полностью разведаны и не были взяты под контроль. Разведка, отправленная двумя днями ранее, доложила о нескольких сотнях выживших мутантов, забившихся в штольни. Дерро — трусливые, деморализованные, лишённые шаманов после катастрофы на озере — на первый взгляд не представляли серьёзной угрозы. Зачистка нижних ярусов оценивалась в сутки работы для четырех сотен драугров. И вот тут разведка ошиблась. Дилаэль спустился проверить лично — он не доверял докладам подчинённых, когда расчеты расходились с результатом. Взял четверых саргтлин, мриггов для прикрытия и магический фонарь, дававший резкий голубовато-белый свет, от которого отбрасываемые тени казались живыми.

Двенадцатый ярус — казармы. Пусто. Топчаны, покрытые грибной тканью, стояли ровными рядами, неприбранные, но нетронутые. На одном лежала недоеденная миска каши — засохшая, покрытая тонкой коркой плесени, трёхдневной давности. Рядом — пара рабских цепей, разомкнутых. Не сломанных, а аккуратно открытых, явно подходящим ключом.

Тринадцатый — штольни. Инструменты лежали на полу: кирки, скребки, тачки для адамантиновой руды. Вагонетка стояла брошенной на рельсах в начале подъема, наполовину гружёная породой. Дилаэль провёл пальцем по рукояти кирки — холодная. Давно брошена. Но на рукояти — ни пылинки. Словно кто-то прошёл и тщательно обтёр каждую поверхность. Четырнадцатый — фермы. Грибные плантации, когда-то кормившие тысячи мутантов, стояли в полной темноте. Грибы росли — без присмотра они разрастались быстро, уродливые шляпки выпирали из субстрата, покрывая стены и потолок. Воздух был густой, тёплый, кисловатый. Но ни единого живого существа. Ни раба, ни дерро, ни крысы. Нижние ярусы были пусты.

Не просто пусты — вычищены. Ни тел, ни следов боя, и почти без брошенного имущества. Штольни, которые ещё три дня назад кишели мутантами, стояли тихие и чистые, как выскобленные лечебные покои Обители. Единственное, что осталось — запах. Тонкий, минеральный, похожий на привкус подземной воды, но с чем-то ещё — с чем-то, для чего Дилаэль не находил нужных слов. Не гниль, не плесень, не фаэрзресс. Скорее колючий, как воздух после грозового разряда, но с привкусом чего-то живого. Что-то чуждое. Что-то, чему не место в Подземье.

Он остановился на развилке между четырнадцатым и пятнадцатым ярусами и выпустил криомантический щуп — нить инея, скользящую по стене, как щупальце слепого монстра из подводных глубин. Щуп показывал температуру. Стены обычные, порода нормальной температуры, воздух на два градуса теплее обычного. Теплее. Внизу, в глубине, где должен был стоять холод заброшенных штолен, было теплее, чем на ярусах выше. Как будто что-то большое и живое согревало породу изнутри. Фаэрзресс — остаточный слой, который покрывал самое дно после взрыва озера — вёл себя странно. Прожилки светились неровно: ярче у пола, тусклее у потолка, будто что-то тянуло магическую энергию вниз. А тёмный слой, тот самый чужой след, о котором говорил Кельрак, пульсировал. Медленно, уверенно, как сердцебиение спящего великана.

Дилаэль не знал, что означает этот запах, но его тело ощущало скрытую угрозу — волоски на предплечьях встали дыбом, и инстинкт, обычно молчавший, зашипел: уходи. Конечно же он не ушел. Вместо этого отправил вторую разведгруппу дальше — четверых лучших следопытов, усиленных мриггами. Ожидание продлилось три часа. Дилаэль провёл их у входа на нижние ярусу, сидя на перевёрнутом ящике из-под грибного корма, и чистил магическое зеркало — трофей, добытый в пещерах шаманов дерро. Зеркало было скверной работы, мутное и капризное, но показывало то, что нужно, если знать, как направить свой взгляд. Криоманту, привыкшему работать с тонкими кристаллическими структурами, настройка давалась легко. Он водил пальцем по краю рамы, выравнивая фокус, и думал.

Двести двадцать четыре саргтлин начинали поход. Сто восемьдесят добрались до Отнорка. Из них тридцать погибли при штурме укреплений, ещё одиннадцать — на озере, когда ритуал Кельрака вышел из-под контроля и хлестнул волной по своим. Сто тридцать девять. Плюс тысяча шестьсот шестьдесят драугров — остатки некогда четырёхтысячной армии мертвецов. Плюс шестеро мриггов Яролила, из которых под рукой у Дилаэля сейчас были только три. Арифметика войны. Дилаэль прекрасно умел с ней жить. Он командовал мертвецами с тех пор, как Яролил — мёртвый, преданный, незабытый Яролил — впервые доверил ему отряд. Мертвецы не жаловались, не дезертировали, не просили жалованья. Они шли, куда скажут, и убивали, что покажут. Идеальные солдаты — если не считать того, что каждый из них когда-то был кем-то. Дилаэль не считал. Он давно перестал думать об этом.

Вернулись трое. Четвёртый — опытный, осторожный, прослуживший в Страже больше трех кругов — просто исчез. Ни тела, ни крови, ни следов борьбы. Как будто камень проглотил его. Мригг, сопровождавший группу, подтвердил: некромантическое чуть не показало совершенно ничего. Ни смерти, ни жизни. Следопыт просто перестал существовать в радиусе восприятия, как задутая свеча. Трое вернувшихся доложили кое-что похуже.

— Рабы, джаббук, — доложил старший, и его голос, обычно ровный, как натянутая струна, подрагивал. — В нижнем ярусе — рабы. Те самые, из ферм дерро. Люди, гоблины, пара дуэргаров. Около сотни. Они…

Он замолчал, подбирая слова. Дилаэль ждал. Он знал, что торопить разведчика — значит получить неточный доклад. А подобная недосказанность приведен к серьезным ошибкам.

— Они двигаются, — продолжил за него второй. — Все вместе. Одновременно. Как один… организм. Идут строем, но не военным, но органическим. Как стая рыб. Или как пальцы одной руки.

— Глаза, — добавил третий. Этот был моложе, с коротким шрамом на скуле — след от обвала, а не от вражеского клинка. — У всех одинаковые глаза. Пустые… Нет, не столько пустые, сколько заполненные. Но не ими. Чем-то… одним. Одним и тем же.

Дилаэль выслушал, не перебивая. Обдумал. Оценил. Рабы, лишённые воли. Синхронное движение. Исчезновение следопыта без явных следов магии. Запах — чужой, минеральный. Всё складывалось в картину, которую он видел однажды, давно, в учебных свитках Яролила. Свитках, которые его наставник хранил отдельно, за двойным запором, и давал читать только тем, кому доверял. Хаззак. Пожиратели разума. Дети Глубин. Потом задал единственный вопрос:

— Направление движения?

— Вверх. К нам.

Он принял решение меньше, чем за минуту. Не потому, что решение было простым — потому, что Дилаэль не позволял себе тратить лишнее время на решения срочной задачи. Минута — это шестьдесят секунд, за которые враг проходит шестьдесят шагов, ловушка срабатывает трижды, а плохо выстроенная оборона рассыпается окончательно. Яролил учил думать до того, как перед тобой в полный рост встанет упущенное время и отсутствие выбора.

Нижние ярусы нужно было отсечь. Завалить проходы, поставить драугров в оборону. Не атаковать, а наблюдать. Отправить вестника к Кельраку — срочно, бегом, без остановок. Все живые саргтлин — наверх, к «Вирму», в состояние походной готовности. Мригги — на наблюдение, три точки, перекрёстный контроль. Он раздавал приказы коротко, без объяснений. Джаббук-саролс не нуждались в объяснениях — они нуждались в чёткости. Дилаэль всегда командовал именно так. Триста драугров уже работали — таскали камни, валили подпорки, громоздили баррикаду. Мёртвые руки не уставали, мёртвые спины не ломались. За час завал вырос до потолка — три тонны породы, спрессованные так плотно, что крыса не пролезла бы. Дилаэль добавил слой льда — своего, криомантического, — и камень покрыл стеклянный блеск. Сколько-то времени они выиграют. Он не обманывался лишними надеждами. Если то, что ждало внизу, было тем, что он думал — завал задержит это на несколько часов, не более. Он остался у заваленного прохода, наблюдая через магическое зеркало.

Зеркало показывало нижний ярус в тусклом зеленоватом свете — остаточное свечение фаэрзресс, впитавшегося в стены после катастрофы на озере. Рабы стояли перед завалом. Сотня существ — людей, гоблинов, дуэргаров — стояли в полной тишине, плечом к плечу, и смотрели на камни, перегородившие проход. Их лица были одинаково пустыми, одинаково спокойными. Никто не шевелился. Дышали они, однако, синхронно, одновременно, как единый организм. Грудные клетки поднимались и опускались в такт — вдох, пауза, выдох, пауза. Идеальный ритм. Нечеловеческий. Дилаэль наблюдал, считая время. Минута. Две. Пять. Десять. Рабы стояли. Не уходили, не шевелились, не пытались обойти. Просто стояли и смотрели — если можно назвать это «смотрели». У них были глаза, но за глазами не было ничего. Пустые окна в пустой дом. На пятнадцатой минуте один из них — человек, крупный, со шрамами раба на запястьях — поднял руку. Следом и остальные подняли руки. Одновременно. Одинаковым жестом. Девяносто девять рук вверх, как единый механизм. Камни завала дрогнули. Не от физической силы — от чего-то другого. Дилаэль увидел в зеркале мерцание — тусклое, на грани видимости, не столько магическое, сколько психическое.

Энергия, направленная через сотню разумов одновременно, как через сотню линз, фокусирующих свет в одну точку. Завал — тонны породы и слой криомантического льда — сдвинулся на ладонь. На две. На три. Лёд треснул. Именно треснул, как от удара. Дилаэль это почувствовал — его магия, его лёд, его воля — и она ломалась не от обычной силы, а от чего-то, что вообще не должно было взаимодействовать с магией. Психическая волна не разрушала плетения — она проходила сквозь них, как вода через сито, и давила на камень напрямую, минуя чары. Неуязвимость для магии. Ещё один признак в топку сформированной уверенности. Ещё одно подтверждение. Дилаэль отдал приказ. Двести драугров, стоявших за завалом, подняли арбалеты. Мригги выстроились позади — три тёмных силуэта, парящих в полумраке, как тени забытых кошмаров. Живые саргтлин отступили за вторую линию — туда, где начинались верхние ярусы и откуда, в случае плохого развития событий, можно было бежать к «Вирму».

Когда камни рухнули, рабы хлынули в проход — не бегом, не строем, а потоком, как вода через трещину в плотине. Драугры открыли огонь. Болты прошивали тела насквозь — люди падали, гоблины падали, но те, что оставались на ногах, не останавливались. Они шли по телам своих, и на их лицах — ни боли, ни страха, ни ярости. Только пустота. Только та же минеральная, нечеловеческая безмятежность, с которой они стояли перед завалом. Мригги ударили — некромантическая волна, обычно парализующая всё живое в радиусе действия. Три мригга одновременно — это сила, способная остановить отряд бывалых воинов, заставив их тела заледенеть, а сердца — замереть на три удара. На дерро, на людей, на любую живую плоть волна действовала безотказно. Рабы ее совершенно не заметили. Их тела были живы, но разумы — нет. Они словно принадлежали кому-то другому, и это другое совершенно не боялось нежити и смерти. Это другое, вероятно, знало о нежити больше, чем сама нежить знала о себе. Драугры переключились на мечи. Бой в тоннеле всегда тесный, грязный и бессмысленный. Мёртвые рубили живых, живые лезли на мёртвых, и всё это происходило в абсолютной тишине, потому что ни одна из сторон не кричала. Мёртвым нечем кричать. А рабам — незачем. Дилаэль смотрел на молчаливый, но яростный и несколько механический бой и думал.

Рабов — сотня. Драугров — двести. Размен один к одному, если рабы не умеют сражаться. Один к трём, если умеют. Они не умели, но лезли вперед с голыми руками, зубами, телами, жертвуя собой с механической готовностью, как живые снаряды, как таранные болванки из мяса и кости. Один раб вцепился зубами в предплечье драугра и не отпускал, даже когда мёртвый клинок отсёк ему голову — челюсти разжались только через двенадцать секунд. Дилаэль засёк. Через двадцать минут боя на полу лежали девяносто три трупа. Семеро рабов отступили обратно на нижний ярус — организованно, а не в панике. Все семеро одновременно, развернувшись спиной к драуграм и уходя размеренным шагом, как будто бой был всего лишь репетицией, и дирижёр дал отмашку «довольно». Потери драугров — сорок один. Потери живых саргтлин отсутствуют. Приемлемо, подумал Дилаэль. Соотношение два к одному в пользу обороны. Для мёртвой пехоты против безоружных рабов — плохо. Очень плохо. Рабы не имели ни оружия, ни навыков, ни магии — только массу тел и полное отсутствие инстинкта самосохранения. И всё равно размен — два к одному. Его руки, обычно неподвижные, чуть дрожали.

Это была не армия. Не отряд. Не осознанное сопротивление. Это была проба. Кто-то — далёкий, огромный, нечеловечески терпеливый — послал сотню рабов посмотреть, что произойдёт. Как ребёнок кидает камешки в воду, чтобы измерить глубину. Что будет, когда он кинет валун? Дилаэль приказал вновь утроить завал, только намного больший. И далее ждать.

Ожидание — это тоже тактика. Яролил говорил: ждать можно по-разному. Можно ждать, как ждёт жертва — сжавшись и закрыв глаза от неизбежности и ужаса. А можно ждать, как ждёт охотник — неподвижно, но с натянутой тетивой. Дилаэль ждал именно как охотник. Он расставил наблюдателей на всех уровнях — живых, а не мёртвых, потому что мертвецы не чувствовали то, что нужно было почувствовать. Три мригга висели на ключевых точках, сканируя эфир на предмет магической активности. Криомантические ловушки — замораживающие петли, вплетённые в камень — Дилаэль поставил лично, на каждом проходе в нижние ярусы. Задержат кого угодно, а каждая секунда задержки — это выигрыш в инициативе.

Между делом он занялся тем, чему его учили — оценкой противника. Хаззак. Иллитиды. Пожиратели разума. В свитках Яролила они описывались скупо — не потому, что об этих паразитах мало знали, а потому, что те, кто узнавал достаточно много, обычно не возвращались, чтобы рассказать подробности. То, что было известно, укладывалось в несколько тезисов. Первое: они контролировали разумы. Не магией, а псионикой. И разница была принципиальной. Магию можно было развеять, заблокировать, перенаправить. Псионика обходила все защиты, потому что она работала не с арканными плетениями — она была давлением, прямым и грубым, как кулак в лицо, только вместо лица — рассудок. В Лодиас было недостаточно развита псионика. Ни у кого из известных Дилаэлю разумных видов псионика не была развита достаточно для противодействия хаззак.

Второе важное: центр коллективного разума этих паразитов или улитаррид, или старший разум. Тот самый координатор. Все рабы, все захваченные бехолдеры, все низшие твари — пальцы его рук. Убей улитаррида или старший разум, и коллективный разум колонии рассыплется. А если не справишься, то колония будет расти, подчиняя всё, до чего дотянется. Бесконечный, ненасытный, как зараза, распространяющаяся по живой ткани.

Третье — и это Яролил подчёркивал особо — хаззак были очень терпеливы. Не в человеческом, не в эльфийском смысле слова. Улитаррид мог ждать столетиями. Мог десятки кругов выращивать колонию в глубинах, ни разу не показавшись на поверхности, а потом ударить — тихо, неотвратимо и всепоглощающе. Любые другие разумные виды были для них только пищей и ресурсом, не более.

Ночь — весьма условное понятие, потому что в Подземье время отмерялось не солнцем, а внутренними часами — прошла в ожидании. Дилаэль не спал. Он стоял у зеркала, наблюдая, как чёрное пятно на нижних ярусах растёт. Медленно, неумолимо — оно поднималось ярус за ярусом, заполняя коридоры, которые ещё утром были пустыми. К полуночи чёрная зона достигла пятнадцатого яруса. К рассвету — четырнадцатого. Зеркало показывало в красном спектре: рабы. Но уже не жалкая сотня, а намного больше. Откуда? Дилаэль знал ответ, и ответ ему совершенно не нравился. Координатор не просто привёл их из глубины. Он подчинил их. Каждый дерро, каждый раб, каждое живое существо, которое спряталось на нижних ярусах в штольнях три дня назад было найдено, подчиненно и добавлено к общей массе подконтрольных особей.

На вторую ночь рабы вернулись. Уже не сотня, а больше четырех сотен.

Дилаэль наблюдал через зеркало, как они заполняли нижний ярус — молча, организованно, занимая позиции с точностью, которой позавидовала бы любая регулярная армия. Люди, гоблины, дуэргары, несколько мутировавших дерро — все с одинаковыми пустыми глазами, все дышащие в такт. Среди них двигались существа покрупнее — трое бехолдеров, уродливых, покрытых наростами, с десятками глаз на ножках. Бехолдеры судя по всему были частью колонии изначально, рождённые в ней или захваченные так давно, что очевидная разница стёрлась.

Бехолдеры. У хаззак. Дилаэль позволил себе две секунды, чтобы осмыслить увиденное. Бехолдеры были опасны сами по себе — каждый глаз на ножке стрелял лучом, и лучи были разными: парализующий, умертвляющий, разлагающий, телекинетический. Под контролем хаззак бехолдер становился живой артиллерийской батареей с идеальным наведением. Три батареи. Четыреста пехотинцев. И это — только то, что видно.

Ему это совершенно не нравилось. Дилаэль отдал приказ: все живые — к «Вирму». Тихо, без паники, с личным имуществом. Эвакуация начинается немедленно. Драугры держат завалы до последнего. Джаббук-саролс Иннавирт, старший после Дилаэля, подошёл и тихо спросил:

— Отступаем?

— «Отступаем» предполагает, что нас преследуют. Пока — не преследуют, и мы отходим на другие позиции

— А когда они начнут?

Дилаэль не ответил. Потому что очевидный ответ был «скоро», а хороший командир не произносит вслух очевидные вещи.

Вестник добрался до Кельрака за полдня. Полукровка принял вестника в верхней пещере у своего штаба. Вестник — молодой саргтлин с серым от страха лицом — выпалил доклад в три минуты и замолчал, тяжело дыша. Чародей выслушал молча, и его магическое чувство заработало со всей доступной силой. Он уже тянулся мысленно вниз, через ярусы, через породу, пытаясь нащупать то, что описывал Дилаэль. Посох в руке загудел — череп лича среагировал на псионическую вибрацию, зелёный огонь в глазницах мигнул и сменил цвет на фиолетовый. Сущность внутри черепа — обычно бормочущая, вялая, подавленная — вдруг замерла. Как мышь, учуявшая кошку. Книга Полкотела, лежавшая на рабочем столе, внезапно покрылась разводами инея.

— Там внизу точно колония. И там улитаррид. Тот Старший. Тот самый, чье щупальце в лице ученика я отрубил в городе.

Они сидели в верхнем лагере — на площадке у входа в один из боковых тоннелей, ведущих к каньону, где ждал «Вирм». Кельрак, Маята, Бинзир, Синаэ. Дуга стоял у стены, скрестив руки, и молчал — но его молчание казалось тяжёлым, как молчание воина, который уже давно и всё понял.

— На этот раз ты говоришь без малейшего сомнения, — заметил Бинзир. — На чём держится твоя уверенность?

— На очевидных признаках. Пустые глаза, синхронное движение, психическое давление через массу разумов. Обычная для Хар’Олот магия сразу мимо. Бехолдеры в подчиненном виде… Это точно один разум и один хозяин. А раз молодой мёртв, но действия противника не прекратились — значит, командует кто-то старший. И он наконец пришёл сюда.

Он некоторое время помолчал.

— Взрыв на озере позвал его как колокол зовёт на обед. Я накрыл стол и сам послал приглашение.

Накрытый стол, конечно же. Он не мог не прийти. Тишина. Та самая тишина Отнорка — без ветра, без капели, без далёкого гула магмы. Абсолютная, плотная, как вата в ушах. Тишина, в которой слышно собственное сердцебиение и чужие мысли — если есть кому их слушать. Синаэ молчала. Она сидела в стороне, обхватив колени руками, и её глаза были закрыты. Кельрак знал это выражение — не сон, не медитация. Фаерз'ун'арр. Она слушала и смотрела будущее. Или будущее водило ее за руку в бесконечных несвязанных видениях. Ли'риюс на её ладонях дрожал — маленький аркан, помогающий контролировать пророческое зрение хозяйки.

На переносице у неё уже выступила тёмная капля крови. Кельрак заметил это и ничего не сказал: такое бывало всякий раз, когда Синаэ тянулась намного глубже безопасного уровня, а сейчас безопасной глубины для фаерз'ун'арр здесь уже не оставалось. Ещё один рывок — и дар взял бы своё даже без прямого указа.

— Я услышала его задолго до озера, — сказала Синаэ, не открывая глаз. — Тот, кого ты убил в городе, был не более чем одним только пальцем на чужой руке. Этот же — вся ладонь. Нет… весь разум. Он устроен как настоящий город: тысячи комнат, и в каждой кто-то когда-то жил отдельно.

Она замолчала, сжала ли'риюс, будто удерживая чужой вскрик, и продолжила уже тише:

— Он не планирует нас убивать. Ему нужны мы живыми.

Маята, как всегда, первой спросила о насущном:

— Сколько у нас времени?

— Если он будет терпелив — дни. Если голоден — часы.

— Значит, драки не будет? — спросил встревоженный Бинзир.

— Да, будем отходить.

— А Дилаэль?

— Уходит с нами.

Дуга оттолкнулся от стены и сказал ровно, без привычной ленцы:

— Значит, крепость и мертвецов бросаем, и они покупают нам время? — заключил Дуга.

Кельрак кивнул.

— Именно. Отнорок больше не наш. Бегство в данной ситуации это не поражение, а отсрочка. Со старшим разумом или мощным улитарридом я могу и не справиться. Пока он поднимается через нижние ярусы, мы уводим всех, кого можем, и выходим в тоннели, где у нас ещё есть выбор дальнейшего маршрута. Оставаться в крепости, значит подписать себе приговор.

Дуга помолчал. На его лице не было паники или страха — только ожидание дальнейших действий.

— Он нас не отпустит, — сказала Синаэ.

— Знаю.

— Тогда зачем бежать?

— Потому что бегство — это не капитуляция. Это выигранное время и смена поля боя. А времени у нас почти не осталось, напомню вам про отряд, следующий от города.

Он посмотрел вниз, в темноту нижних ярусов, видимую через открытый проход бокового тоннеля. Темнота была обычной — каменной, подземной и такой знакомой. Но теперь он знал, что она таила в себе серьезную угрозу. Там, внизу, были тысячи пустых глаз и один могучий разум — древний, терпеливый, не спешащий тратить силы впустую. Впервые за всю кампанию Кельрак почувствовал не страх даже, а холодное понимание масштаба происходящего. То, что шло снизу, было больше его, больше армии, больше грубой магии, больше посоха, книги и всех трофеев Обители вместе взятых. Что-то достаточно могучее, чтобы успешно потягаться силами с архимагом. И оно поднималось к ним.

И всё же самым страшным было не это. Самым страшным было спокойствие и планомерность действий хаззак. Не ярость, не голод, не спешка — спокойствие и поступательное развитие. Кельрак слишком хорошо понимал такую манеру боя, ведь так действует не хищник, бросающийся на добычу, а командир, которому уже известен исход и остаётся только дождаться, когда противник сам займёт нужное место на его игровом поле.

Эвакуация началась через час. Дилаэль руководил — тихо, сухо, почти без лишних слов. Саргтлин поднимались по ярусам к верхним тоннелям, забирая только оружие, провиант и самое ценное из трофеев. Тяжёлое снаряжение, запасы грибной муки, дорогие материалы — всё осталось брошенным. Мёртвая крепость для мёртвого города. Тысячи двести мертвецов — всё, что осталось к этому часу от армии Кельрака после штурмов, озера и трёх суток выматывающей обороны. Восемьсот из них Дилаэль поставил лицом к нижним ярусам, а ещё четыре сотни удерживали верхние галереи, погрузочные площадки и боковые проходы. Они не знали, что их оставляют на убой. Они ничего не знали и не осознавали. Но когда Дилаэль отдал последний приказ — «держать рубец до полного уничтожения» — что-то в рядах мертвецов дрогнуло. Не в телах или ровном строе, сколько в эфире. Мригги шевельнулись, поправляя нити контроля.

На площадке у каньона росла бессловесная куча того, что ещё утром называлось добычей похода: связки арбалетов, дерро-орудия, ящики с адамантиновой рудой, сломанные щиты, свитки, которые некому было читать на бегу. В другой день Дилаэль распределил бы всё по ценности и весу. Теперь он только кивал: это — взять, это — бросить, это — сжечь, если останется масло. Арифметика перестала быть искусством победы и стала искусством отсечения лишнего.

Именно здесь он понял это окончательно: только что захваченный Отнорок потерян еще до начала боя. Крепость можно отбить, ворота — починить, склады — наполнить снова. Но город, где каждое живое сознание становится для врага широко распахнутой дверью, больше нельзя считать достаточным укреплением.

Дилаэль подошёл к обрыву, за которым начинались нижние ярусы. Зеркало в его руках показывало нижний коридор. Рабы всё ещё стояли перед новым завалом — четыреста тел, три бехолдера. Стояли, дышали и ждали. Не атаковали. Не отступали. Ждали, но чего? Ответ нашелся сам — очевидный, холодный, как лёд его собственной магии. Они ждали, пока он уйдёт. Пока уйдут все живые. Улитарриду не нужны были мёртвые — мёртвых не подчинить, мёртвые бесполезны для улья. Ему нужны были живые разумные. И он знал — каким-то чужим, нечеловеческим знанием — что живые уходят. Потому и ждал. Терпеливо, спокойно, с уверенностью существа, которое пережило взлеты и падения цивилизаций. Дилаэль спрятал зеркало. Повернулся спиной к темноте. И пошёл к «Вирму», не оглядываясь. За его спиной четыреста пустых глаз смотрели вслед.

Глубоко внизу, под семнадцатым ярусом, в каверне, которую дерро называли Утробой и куда не спускались даже шаманы, что-то сдвинулось. Не физически — ментально. Старший улитаррид, существо, прожившее дольше, чем любой дроу-архимаг, расправил ментальные щупальц и коснулся каждого разума в Отнорке одновременно. Пробный период завершился. Калибровка — тоже. Теперь он знал все о них, особенности их нежити, специфику их магии и вкус их страха. Особенно — вкус страха того, наверху, с посохом и книгой. Этот был… интересный. Этот был ценным материалом. Старший начал подъём.

После Отнорка, слово «эвакуация» значило совершенно иначе. Не тридцать пять душ на полуживом корабле и не точечный вывод своих из горящего города. Теперь на «Вирм» надо было втиснуть весь остаток армейских сил — тех, кто ещё держался на ногах, и тех, кто держался уже только на чужих руках. Маята мрачно следила за погрузкой. Сто тридцать девять саргтлин — то, что осталось от двухсот двадцати четырёх, начавших поход — и больше двух десятков из них были ранены. Двадцать два фаэрн — молчаливых, настороженных, как кошки в чужом доме. Шестнадцать Серых Чертей, считая Маяту, Дугу, Гвоздя и Риту. Шестнадцать гражданских, которых она однажды уже вывела из города. Бинзир. Синаэ. Кельрак. Сто девяносто шесть душ. Для «Вирма», рассчитанного на тридцать душ, сорок — это неприятная теснота, пятьдесят — отчаянная нехватка места, а сто девяносто шесть — это уже просто приговор кораблю, отложенный на несколько часов безумного полета. На маленьком корабле было занято вообще все, все палубы и трапы.

— Гвоздь, — Маята покачала головой. — Скажи мне что-нибудь утешительное. Соври, если придётся.

— Не утонем, — ответил дуэргар после паузы. — Скорее всего. Но упадем точно.

— Почти люблю твою манеру обнадёживать.

Рита стояла рядом, прикидывая нагрузку. Левитационные руны, которые она восстанавливала дважды за последние дни, были рассчитаны на определённый вес. Превышение означало не падение даже, а потерю манёвренности: руны гасли не сразу, зато корабль, набитый людьми и эльфами, начинал плыть, как бревно — прямо, медленно, без возможности уклониться от препятствий.

— Всё лишнее за борт. Оставляем только воду и оружие. Дуга, якорь — первым.

— С таким грузом я хотя бы расстанусь с уважением, — буркнул Дуга.

— Ты — налево. Ты — направо. Ты — сядь. Ты — ляг. И не толкайся.

Он поймал за шиворот молодого гражданского, пытавшегося пролезть без очереди, и поставил обратно в строй.

— Раненых вниз. Стоячих — к бортам. Тяжёлых — на корму, там больше места.

Маята наблюдала за ним и думала о том, как странно повернулась жизнь. Два месяца назад Дуга Дуболом был боцманом наёмного отряда, грузившим ящики с контрабандой в портах Срединного моря. Теперь он загонял солдат-дроу на палубу, как овец в загон, и дроу подчинялись — не потому, что боялись, а потому что Дуга излучал ту спокойную, несокрушимую уверенность, которая передаётся, как тепло от костра.

Когда последние поднялись на палубу, «Вирм» перестал походить на корабль и стал летучей бочкой, набитой бронёй, усталостью и чужим дыханием. Всякий свободный локоть заняли тела, свёртки, оружие, носилки и слишком тяжёлое молчание тех, кто ещё вчера считал себя могучей армией. По уму корабела всё это следовало бы разгружать немедленно. По уму капитана — взлетать сейчас, пока хаззак не преодолел завалы и не нагнал их в уязвимом положении.

Драугров пришлось бросить: корабль не мог нести такой вес. Даже те мёртвые, что умели карабкаться по камню и железу, в полной броне и с костяными маяками превращали бы погрузку в медленное самоубийство. Трёх мриггов Дилаэль забрал с собой: они левитировали самостоятельно, паря вокруг корабля, как чёрные птицы-падальщики. Трёх других пришлось оставить в качестве арьергарда у завалов, замедляя продвижение роя рабов колонии.

Кельрак стоял у борта и смотрел вниз, на Отнорок. Тысяча двести драугров — то, что осталось от его мёртвой армии — стояли внизу ровными рядами, неподвижные, как шахматные фигуры после проигранной партии. Они не знали, что их бросают. Они вообще ничего не знали, но мёртвые не думают, не чувствуют, не обижаются. Это было их преимущество и их проклятие. Но Кельраку показалось — только показалось, на мгновение — что крайний в первом ряду повернул голову. Медленно. Словно пытался посмотреть вслед. Чепуха. Некромантическая иллюзия. Отголосок управляющего импульса, застрявший в мёртвых мышцах. Он отвернулся. Дилаэль поднялся на борт последним. Его лицо было таким же каменным, как всегда, но Кельрак заметил: он оглянулся. Один раз, коротко — вниз, на Отнорок, на руины крепости, на оплавленное дно бывшего озера, на тысячи брошенных драугров, стоящих мёртвыми рядами в темноте. Потом отвернулся и не смотрел больше. Маята, стоявшая у руля рядом с Гвоздём, видела это. Видела, как Дилаэль — ледяной, безупречный, расчётливый Дилаэль, чья кровь, казалось, течёт при температуре ниже нуля — на долю секунды стал кем-то другим.

Кем-то, кто оставлял свои собственные принципы. Она знала это выражение. Она сама носила его — после каньона, после первого крушения «Вирма», после того как пришлось оставить своих в чёрном песке, потому что живых надо было вести дальше, а мёртвые уже совсем никуда не торопились. Тяжесть понесенных потерь может быть и не видна на лице. Но в осанке спрятать ее становится куда труднее — в том, как плечи становятся чуть жёстче, чуть выше. Как будто человек несёт что-то невидимое. Дилаэль встал у левого борта, спиной ко всем, и больше не поворачивался к корме. Трое его мриггов — чёрные, безглазые, парящие — выстроились за кораблём тупым клином, как траурный эскорт.

— Курс — верхние переходы, — приказал Кельрак Гвоздю. — Максимальная скорость. Не останавливаемся.

Гвоздь кивнул и навалился на рулевой рычаг. «Вирм» дёрнулся, накренился — слишком много веса оказалось на левом борту — и нехотя набрал ход. Рунные панели, починенные Ритой, светились натужно, но ровно. Левитационные массивы выдержали перегрузку. Маята чувствовала корабль, как будто собственное тело после болезни — общую тяжесть, неловкость, запаздывание реакций. «Вирм» был перегружен до неприличия, и каждая рунная панель ныла от усилия. Палуба просела — доски скрипели даже на ровном ходу, шпангоуты стонали при каждом развороте. Баллоны, починенные после первого крушения, покачивались с амплитудой, которая не нравилась Маяте. Живые сидели всюду — на палубе, в трюме, на надстройке, на носовой площадке. Саргтлин сидели молча, плотно, плечом к плечу. Фаэрн — отдельной группой у грот-мачты, с жезлами и посохами наготове, словно ожидали нападения в любую секунду. Серые Черти расположились на корме — привычка: корма всегда была их территорией. Рита колдовала над рунными панелями, подпитывая их каплями своей арканной магии, и её лицо в свете рун казалось восковым от усталости. Они поднялись к потолку пещеры и нырнули в тоннель, ведущий на северо-запад. Прочь от Отнорка. Прочь от роя.

Первые признаки погони появились через три часа. Синаэ почувствовала раньше всех — побледнела, схватилась за борт и тихо сказала:

— Он догоняет. Быстрее, чем мы думали.

Кельрак раскрыл магическое чувство и посмотрел назад, сквозь стены тоннеля. Далеко, в лигах позади, он ощутил не ментальное давление даже, а пространственное — словно сама порода прогибалась под тяжестью чего-то огромного и целеустремлённого.

— Он перемещается через рабов, — сказал чародей. — Передаёт себя из разума в разум, как сигнал по цепочке. Каждый пленный в каждом тоннеле — его глаза и уши.

— Здесь есть рабы?

— Здесь — Нижнее Подземье. Рабы есть везде. Он далеко раскинул щупальца своей воли.

Тишина сгустилась. Корабль скрипел, протискиваясь по узкому тоннелю, а потолок проносился так близко, что казалось, будто камень вот-вот слижет мачту.

— Быстрее, — сказал Кельрак.

— Быстрее некуда, — отозвался Гвоздь. — Руны на пределе. Ещё один узел скорости — и они сгорят.

— Рита?

— Могу выжать сверху процентов десять, — ответила полуэльфийка, уже опускаясь на колени у рунной панели. — Но недолго. Полчаса, может час.

— Час. Делай.

Кельрак стоял на корме, сжимая посох, и смотрел в темноту за кораблём. Посох вибрировал — сущность лича внутри черепа ворочалась, реагируя на приближение чужого разума. Шёпот стал громче — не слова, но образы. Холод. Щупальца. Глаза, смотрящие из темноты. Лич, заточённый в череп, боялся — и этот страх передавался Кельраку через посох, как яд через иглу.

— Он не один, — произнесла Синаэ, стоя рядом с Кельраком. — Это не погоня, Кель. Это рой. Сотни голосов под одной волей.

— Далеко?

— Уже слишком близко. И что ещё хуже, впереди нас ждет засада. Он не преследует. Он ведёт нас прямиком в ловушку.

Чародей резко обернулся к носу корабля. Раскрыл магическое зрение — и увидел. В тоннеле впереди, в паре лиг были фигуры. Десятки фигур, стоящих неподвижно, перекрывая проходы. Рабы с пустыми глазами. Живой барьер.

— Гвоздь! Стоп!

Корабль затормозил, заискрив рунами. Фигуры впереди не шевелились.

— Западня, — мгновенно определил Дилаэль. — Загнали нас в самое неподходящее место.

— Боковые проходы?

— Есть один справа. Но для нашего корабля он слишком тесен.

Кельрак закрыл глаза и задумался. Посох шептал — холодно, настойчиво, предлагая простое решение: убить всех впереди, пробиться и уйти. Простое и надежное решение.

— Значит, корабль бросаем.

— Что значит — бросаем?

— Корабль бросаем. Мы сможем уйти только неожиданным маневром. Впереди явная западня, ведь они очевидно ожидают наш прорыв.

Он обвёл взглядом палубу — сто девяносто шесть душ, согнанных на доски корабля, как на последний мост.

— Бросаем «Вирм», — приказал он. — Все — в боковой тоннель. Пешком и очень быстро.

Маята смотрела на него, потом на «Вирм» — потрёпанный, латаный, разбитый и поднятый.

— Ладно, — сказала она. — Но ты мне будешь должен корабль.

— Должен.

Она коснулась ладонью борта — коротко, почти ласково, будто прощалась не с деревом и металлом, а с товарищем.

Кельрак ничего не ответил. Слов для такого прощания всё равно не существовало.

Они покинули «Вирм» за семь минут — рекорд, который Маята впоследствии не любила вспоминать. Сто девяносто шесть душ текли по боковому тоннелю, узкому и низкому, пригибаясь под потолком. Дуга шёл согнувшись почти пополам, и его ругань была единственным звуком, нарушавшим тишину. Три оставленных на корабле пустых конструкта активировали рунный маяк, имитирующий магическую подпись Кельрака, — грубо, приблизительно, но для существа, не знакомого с ним лично, должно было быть достаточно убедительно. Кельрак шёл последним, прикрывая тыл своей магией и посохом. Шёпот черепа стал ещё громче — сущность лича чувствовала приближение улитаррида и паниковала, как загнанное животное. Чародей сжимал посох и волей вдавливал трусливые мысли обратно в череп, в глубину мертвенной души, но это требовало усилий, которые он предпочёл бы потратить на что-то более полезное. За спиной раздался далёкий грохот. «Вирм» принял на себя первый удар рабского роя. Пустые конструкты сгорели молча — ровно для того они и были оставлены. Кельрак не оглядывался. Настоящие мригги шли с колонной, и корабль был всего лишь деревом и металлом, а приманка уже выполнила свою работу. Жалеть было некого.

Кроме, может быть, Маяты. Но она шла впереди, спину держала прямо, шаг оставался ровным, и она так ни разу и не оглянулась. Рядом с ней — мальчишка Ранкхет, не выпускающий свой сундук. Маята положила ему руку на плечо — коротко, мимолётно, почти случайно. Мальчишка не поднял головы, но плечи его чуть расправились. Маята Витретин, капитан мёртвого корабля, вела сто девяносто шесть душ по тёмному тоннелю, прочь от чудовища, о котором почти ничего и не слышала до прошлой недели. И она не оглядывалась. Потому что капитан не оглядывается. Капитан ведёт вперёд.

Рой рабов хаззак нашёл брошенный корабль. Пустой. Три магических конструкта — мёртвые, механические, без разума. Маяк был качественной подделкой, грубой, оскорбительно примитивной, но рабочей. Чародей смог на краткий миг его обмануть. Но это совершенно ничего не изменит. Старший улитаррид не злился на чародея. Злость — всего лишь эмоция, а эмоции — атавизм, оставленный высшей расой вместе с прежними телами. Старший холодно просчитывал каждый свой и чужой шаги. Рой развернулся — не всё тело, а только щупальца внимания, тысячи пар глаз в сотнях тоннелей — и начал искать. Сто девяносто шесть разумов. Яркий, горячий след, уходящий в боковой тоннель. Чародей — это лакомая добыча и материал высшего класса. Его разум — архитектура, которую стоит сохранить. Не уничтожить. Сохранить. Старший направил рабов в тоннель.

Они шли всю ночь — если в Подземье можно говорить о ночи. Боковой тоннель вывел в каверну, из каверны — в разветвление, из разветвления — в старый дварфский штрек, заброшенный и пустой. Дилаэль вёл — безошибочно, по компасу и памяти, сверяясь с картой, которую, казалось, знал наизусть. Маята доверяла ему в этом: если кто и мог найти путь в лабиринте Нижнего Подземья, то только тот, кто родился в нём. На третьем часу марша Синаэ сказала:

— Я чувствую, что он потерял нас.

Пауза. Кельрак промолчал.

— Временно. Маяк обманул его, но ненадолго. Щупальца его ментальной мощи обшаривают переходы и пещеры…

— Сколько у нас есть времени?

— Часы. Может быть сутки. Зависит от того, сколько рабов он нагнал в эти тоннели.

Кельрак кивнул и посмотрел на колонну — измотанную, молчаливую, но упорно идущую вперед. Саргтлин, фаэрн, люди, полуэльфийка с обожжённой рукой, дуэргар, который не жаловался никогда. И Дуга — большой, невозмутимый, непробиваемый — несущий на плечах двух раненых, по одному на каждом, и не замедлявший шага, словно не испытывал ни сомнений, ни тяжести.

— Нам нужен новый корабль, — сказала Маята.

— Знаю.

— Или выход на поверхность.

— Тоже знаю. Дилаэль?

Тёмный эльф, не оборачиваясь, ответил:

— Двое суток марша до ближайшего порта. Заброшенный, но с причалом. Если повезёт — найдём брошенное судно и сможем поднять его в воздух.

Большего говорить не пришлось. Они шли дальше. Сто девяносто шесть душ в темноте, без корабля, без дома, без уверенности в завтрашнем дне. За спиной — хищник, который не устаёт и не забывает о тебе ни на миг. Впереди — неизвестность, густая, как подземный мрак. Маята шла и считала. Шаги. Людей. Потери. Шансы. Шансы точно были очень скверными. Но она привыкла.

Глава 20. Улитаррид

Хронология: день 18 похода. Второй день бегства.

Они все же попали в засаду на рассвете второго дня бегства, но прежде были первый день и первая ночь — настолько тяжёлые, что позже, вспоминая их, Кельрак уже не мог провести между ними внятной границы. Всё слилось в одну непрерывную полосу усталости, боли и коротких привалов, наполненных решимостью дойти. Так, если смыть с него героический лак, и выглядит настоящее отступление. Это только на бумаге может быть красивый манёвр или военная фигура из трактатов. В жизни же это вязкая драка со временем, собственным непослушным телом и теми, кто ни при каких обстоятельствах не намерен оставить тебя в покое.

Колонна растянулась на четверть лиги. В живых оставалось сто семьдесят девять разумных — на семнадцать меньше, чем в тот час, когда они бросили «Вирм». Отряд, к сожалению, продолжал таять. Девять умерли от ран ещё до первой стоянки, ещё восьмерых пришлось оставить в боковых нишах с водой, лекарствами и слишком слабой надеждой, что их все же не найдут. Дилаэль пересчитывал людей каждые два часа, потому что число это упрямо продолжало уменьшаться вопреки всем его усилиям. Кто-то умирал от ран, кто-то от истощения, кто-то просто ложился у стены и уже не вставал. Отступление без возможности нести всех раненых очень быстро учит жестокосердечности выбора между спасением и смертью, а ещё быстрее — честности в разговоре с самим собой. Кельрак видел это, понимал и всё равно ненавидел все происходящее. Ненавидел не потому, что надеялся избежать ситуации, а потому что слишком хорошо знал цену каждого своего решения.

Рита шла среди Чертей с лицом мага, выжегшего резерв до дна и даже еще чуть больше. Каждые сто шагов она спотыкалась, и молчаливый, как грубо отлитый идол, Гвоздь подхватывал её под локоть прежде, чем она успевала упасть. На таких мелочах, случайных лишь на первый взгляд, и держались остатки командного духа — не столько на приказах, сколько на упрямстве нескольких, все еще уверенно стоящих на ногах.

Маята шла позади Чертей, там, где заканчивался хоть какой-то порядок и начинался хвост отряда — раненые, те, кого несли на носилках, и те, кто шёл сам, хотя и не должен бы. Она не оглядывалась, но Кельрак знал — она всё слышит. Каждый стон, каждый шорох за спиной. Капитанша берегла и свои, и даже иногда чужих. Дилаэль замыкал строй с тремя мриггами и десятком самых опытных и свежих саргтлин арьергарда. Это были лучшие — те, кого криомант отобрал лично, кто не дрогнет и не побежит ни от какой беды, даже если из темноты позади вынырнут тысячи пустоглазых. Дилаэль не спал уже почти трое суток, и его лицо стало именно таким, какое было под каменной погребальной маской героев: пергаментом, натянутым на кости, с двумя серебристыми глазами, ровными и холодными, как драгоценные сапфиры. Кельрак шёл в середине. Рядом — Синаэ. Бинзир — по правую руку, чуть поотстав, погружённый в себя, и губы его беззвучно шевелились — то ли плёл какие-то арканы, то ли молился. Дуга топал в двух шагах позади, и его присутствие ощущалось даже спиной: тяжёлое, надёжное, непоколебимое, как скала, которая не знает, что бушующее море пытается разрушить ее уже несколько тысячелетий.

Синаэ шла рядом с ним, и её лицо было серым. Не бледным — серым, как камень вокруг. Фаерз'ун'арр работал непрерывно последние двое суток, выжимая из неё всё, что было, и кое-что сверх того, что возможно. Она никогда не жаловалась, но Кельрак видел, как время от времени она замирала на полушаге, прижимая пальцы к виску.

— Ты дойдёшь? — тихо спросил он.

— Сейчас — да. А потом мне неизвестно, — ответила она.

И в её голосе была та непреклонность, которую он знал с детства и которую невозможно было сломать ни просьбами, ни приказами, ни грубой магией.

— Что ты видишь?

Она не ответила сразу. Шла, глядя под ноги — на мокрый камень, на блики ссун-света, на свои собственные ноги, которые переставляла одну за другой механически, как автомат.

— Развилки, — выговорила она наконец. — Тысячи тысяч. Как дерево мироздания. Каждый шаг — ветка, но большинство обрываются в самом начале. Некоторые — бесконечно длинные.

— И мы идём по длинной?

— Мы идём по единственной, которая не обрывается в ближайший час.

Кельрак промолчал. Посох в его руке пульсировал — сущность лича внутри черепа ворочалась, тревожная и беспокойная. Шёпот стал постоянным фоном — не слова, но ощущение. Холод, голод, и под ними, как течение под льдом — страх. Лич, даже мёртвый и подчинённый, боялся того, что шло за ними. Это пугало сильнее всего. Существо, пережившее века, повелевавшее смертью, заточённое в клетку и освобождённое только затем, чтобы стать инструментом — это существо трепетало перед необычной мощью могучего хаззак. И его трепет передавался Кельраку через посох, как гул через натянутую струну.

Посох боялся. Это было смешно, нелепо и очень убедительно, потому что мёртвая сущность в черепе, привязанная к адамантину, боялась того, что шло за ними по пятам. Кельрак почти пожалел, что не может спросить лича прямо. Почти — потому что ответ ему, скорее всего, не понравился бы.

Привал они устроили в пещере с узким входом — достаточно узким, чтобы его можно было перекрыть одним воином. Дуга сел у входа, положив топор на колени. Не столько охранял, сколько просто сел. Все знали: пока Дуга сидит в проходе, никто не просочится мимо. Он сидел так, будто это место было создано именно под него: максимально удобно так, чтобы ноги упёрты, спина к камню, топор поперёк колен. В голове Дуги, как иногда думал Кельрак, было удивительно мало лишних дверей, и потому страху там негде было разгуляться. Тогда это казалось просто закаленным характером. Позже он поймёт, что дело было не только в характере. Кельрак раскрыл магическое зрение и осмотрел окрестности. Потоки фаэрзресс текли ровно, без завихрений — обычная подземная радиация, фоновая, привычная. Но далеко, на пределе восприятия, в направлении, откуда они пришли, зрение упиралось в стену. Не каменную, а ментальную. Область, в которой эфир был… плотнее. Тяжелее. Словно что-то огромное сидело в нём, как паук в паутине, и само своим присутствием деформировало ткань реальности.

— Лига, — обратился он к Дилаэлю. — Может, полторы. Он не торопится, но уверенно идет за нами.

— Загоняет, — ответил криомант, не отрываясь от карты. Карта дерро, переведённая Ритой, была расстелена на камне, и Дилаэль водил пальцем по тоннелям, оценивая расстояния. — Классика облавы. Медленное давление с одного направления, засада — впереди.

— Засада?

— Он посылал рабов вперёд ещё до нашего ухода из Отнорка. Я видел следы. Десятки босых ног, идущих строем. Рабы, а не солдаты. Он расставляет их, как фигуры на доске.

Кельрак посмотрел на карту. Впереди — цепь естественных каверн, высоких, просторных, соединённых узкими перешейками. Хорошее место для обороны. Плохое — для бегства. Ещё дальше — развилка: три тоннеля, один из которых вёл к верхним переходам, к свободе, к пространству, где корабль мог бы свободно лететь. Если бы у них был корабль, конечно.

— Есть другой путь?

— Длинный прямой тоннель. Вот, — палец Дилаэля прочертил линию по карте. — Четыре лиги без поворотов. В прямом тоннеле от роя нам точно не спрятаться.

— Значит, каверны, — сказал Кельрак.

Криомант был на пределе. Все были на пределе. Но Дилаэль, в отличие от остальных, не позволял себе показать слабость — и оттого расходовал свои силы ещё быстрее. Бинзир подсел к ним, бесшумный, как тень.

— Я могу поставить иллюзорный заслон, — предложил он. — Ложная стена.

— Два часа работы, — продолжил Бинзир. — И продержится от силы минут сорок, если улитаррид будет смотреть только глазами, а не тем, чем он смотрит на самом деле.

— Против ментального сканирования?

Бинзир помедлил. Потом покачал головой.

— Нет. Иллюзия обманывает глаза и другие чувства, иногда — эфирное зрение. Но не разум, который просто… знает, где мы. Он чувствует нас каждого.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько разумов он держит? Рабов?

Бинзир посмотрел на неё с тем выражением, которое у иллюзиониста появлялось, когда ему задавали правильный вопрос.

— Много. Сотни. Может, тысячи. Каждый раб — не только пара рук. Это проводник его воли. Через каждого он тянет своё внимание еще дальше. Чем их больше, тем дальше он видит. Тем сильнее давит своей силой.

— Мы убивали рабов в Отнорке, — отрезала Маята. — Девяносто три за двадцать минут. Ему это не навредило?

— Нет, — ответил за Бинзира Кельрак. — Он просто проверял нас.

Камешек в воду. Потерять сотню рабов для старшего разума — как потерять сотню пальцев, когда у тебя десять тысяч рук. Маята кивнула в знак согласия. Она умела принимать безнадёжные ситуации с наёмничьей наработанной трезвостью, которой Кельрак порой немного завидовал. Страх просто перемещался в отдельную комнату сознания, а в главной комнате Маята раскладывала оружие, считала болты, зелья и прикидывала, как расставить бойцов.

— Тогда не обороняемся, — решила Маята. — Надо прорываться и как можно быстрее, не пытаясь ввязаться в затяжной бой.

— А раненые?

Маята посмотрела на него. В полумраке каверны, в бледном свете ссун-камней, её глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не было ничего, кроме опыта.

— Раненые идут, пока могут. Тех, кого можно тащить — тащим. Но те, кто совсем не может…

— Тащим всех, — отрезал Кельрак. — Мы и так бросили слишком многих.

Она не спорила. Просто кивнула и ушла к своим, проверять снаряжение и делать то, что делают командиры, когда все движется совсем не по плану, а значит нужно готовиться еще больше. Синаэ молча сидела у стены, обняв колени. Мёртвый ли'риюс лежал рядом — маленький кристалл-зеркало, потускневшее, инертное, бесполезное вне поля связи. Она держала его, как держат талисман: не ради пользы, а ради памяти. Кельрак опустился рядом. Он не стал ничего говорить. Просто сидел, и их плечи соприкасались — через ткань плащей, через слои магической защиты, через всё то, что отделяло одного илитиири от другого.

— Он не отпустит, — произнесла Синаэ, не поднимая головы.

— Знаю.

— Он ждал в глубине очень долго. Фаэрзресс держал его, как в клетке, как лёд держит воду. И мы опрометчиво разбили лёд.

— Я разбил.

— Ты сделал то, что должен был. Не льсти злу лишней придуманной причинностью. Оно всё равно нашло бы трещину рано или поздно через дерро. Ты же не думаешь, что их активность в Отнорке была просто так? Он давно взял их под контроль.

— Согласен, что он бы проснулся и без нас. Междоусобица, разрушение Обители — слишком много магии, слишком много крови. Хаззак чувствуют боль, как акулы чувствуют кровь. Они прекрасно умеют пить чужие эмоции… Ты видишь наш выход?

Ответила она только после очень долгой паузы:

— Вижу дверь, но что за ней — покрыто мраком.

Кельрак повернулся к ней слишком резко.

— Тогда, когда мы будем у двери, будь начеку.

Она посмотрела на него долгим, усталым взглядом.

— Если будет это «будем». Иногда дверь открывается только тогда, когда выбирать правильную дорогу уже поздно. И тогда в неё просто входят, даже если она ведет совсем не туда, куда тебе нужно.

Кельрак осторожно подложил ей под голову свёрнутый плащ, на что она лишь благодарно кивнула. Встал. Посмотрел на посох — череп лича глядел пустыми глазницами в темноту, и зелёный огонь внутри пульсировал быстрее обычного. Дверь. Она видит дверь.

Они двигались ещё шесть часов. Тоннели становились шире, потолок поднимался, воздух — если его можно было назвать воздухом — стал суше и холоднее. Фаэрзресс здесь был слабее и разреженнее, и арканные плетения фаэрн постепенно стабилизировались, обретая чёткость и надежность. Рита подняла голову, вдохнула глубже и впервые за двое суток сплела полноценный диагностический аркан — тонкий, серебристый, расходящийся паутиной в стороны.

— Впереди — крупная пещера, — доложила она Дилаэлю. — Десять, может двенадцать проходов.

— Звезда, — определил Дилаэль, сверившись с картой. — Каверна Звезды.

Узловая точка. Дальше — развилка. Они вошли в очередную каверну — широкую, с низким потолком и десятком проходов, разбегающихся в стороны, как лучи звезды. Дилаэль выслал разведку — четверых саргтлин и одного мригга, самого быстрого. Они ушли в боковые тоннели, проверяя каждый проход. Но посланная вперед разведка не вернулась. Это было первым плохим знаком. Кельрак подождал пять минут, потом еще десять. Мригг, отправленный с разведкой, тоже замолчал — ни магического сигнала, ни даже остаточного следа в эфире. Словно бы он просто перестал существовать. Не был уничтожен — исчез так, как гаснет без воздуха свеча, совсем не оставляя дыма.

— Отзывай остальных. — Голос Дилаэля был ровным, но Кельрак услышал в нём то, чего раньше не слышал никогда: нотку, которую можно было бы назвать тревогой, если бы криомант позволял себе такую роскошь.

— Они не отвечают.

Вторым плохим знаком стала тишина. Не обычная привычная подземная тишина, а нечто более глубокое, более полное. Словно кто-то вырезал из мира все звуки разом — капель, шорох камня, дыхание, биение сердец. Тишина — плотная, давящая и живая. Она навалилась на отряд, как крышка на гроб, и под ней — Кельрак почувствовал это всей кожей — что-то дышало. Что-то огромное, терпеливое, голодное. Посох задрожал. Сущность лича внутри черепа взвыла — не беззвучно, как обычно, а на грани слышимости, тонким, скулящим звуком, как скулит собака перед грозой. Зелёный огонь в глазницах заметался, и Кельраку пришлось сжать посох обеими руками, вдавливая волю в адамантин, чтобы удержать контроль на сущностью мертвеца.

— Все — в центр каверны, — приказал он. — Круговая оборона. Поднять щиты всем, кто может.

Дилаэль уже отдавал команды — уверенно, чётко, без единого лишнего слова. Саргтлин, даже раненые, привычно перестраивались: короткие копья и мечи наружу, щиты сомкнуты, в два ряда. Фаэрн рассредоточились между рядами, поднимая руки, начиная плетения. Бинзир исчез — растворился в тенях, и только Кельрак прекрасно видел его магическим зрением: бледный контур, притаившийся у стены, и готовый ударить в спину тому, кто подойдет первым. Маята привела Чертей в боевой порядок молча, одними жестами. Арбалеты заряжены. Мечи обнажены. Дуга встал в первый ряд, и на его лице было выражение, которое Кельрак видел только перед боем: спокойная, почти радостная сосредоточенность. Дуга совсем не умел бояться. Или умел, но бояться и рубить он мог одновременно, что, в конечном счёте, сводилось к одному и тому же. Синаэ стояла позади Кельрака. Её глаза были широко открыты, налитые ультрамарином, сияющие, и она смотрела не на тоннели, не на тени — она смотрела внутрь самой себя, туда, где текли вероятности, и её лицо было лицом эльфа, который видит, как все ветви дерева, кроме одной, ломаются.

— Он здесь, — прошептала она.

Третьим внезапным знаком стала боль. Она ударила одновременно по всем — сто семьдесят девять разумов, от Кельрака до последнего саргтлин, скрючились от ментального удара, который прошёл сквозь стены, потолок, пол, сквозь само пространство. Не столько точечный, сколько объёмный, заливающий каверну, как заливает вода трюм тонущего корабля. Кельрак устоял — его грубая магия, усиленная посохом, создала вокруг разума подобие щита, грубого, но надежного. Не плетение, а стена из спрессованной реальности, и ментальная атака разбилась о неё, как волны о мол. Больно, но терпимо. Посох принял на себя часть нагрузки, алмазы вспыхнули, сущность лича завизжала — но артефакт выдержал. Дилаэль устоял на чистой воле и привычке к самоконтролю. Кельрак видел, как криомант стиснул зубы, как побелели костяшки на рукояти меча, как на миг — на один-единственный миг — его каменное лицо исказилось от боли. А потом вернулось к обычному выражению. Дилаэль просто не позволил себе упасть. Как не позволял этого ни разу в жизни. Бинзир спрятался в иллюзии, обернувшейся внутрь, экранирующие сознание. Он выстроил вокруг своего разума лабиринт ложных отражений, и ментальная волна заблудилась в нём, как заблудился бы любой, кто попытался бы найти настоящего Бинзира в зале из тысячи зеркал.

Маята — непонятно как, но просто устояла, упрямая, как камень. Никакой магии, никакой техники. Что-то в её голове — может быть врождённая особенность — просто не пропустило удар полностью. Она покачнулась, сжала зубы так, что они хрустнули, и осталась на ногах, сжимая арбалет побелевшими пальцами. Остальные — нет. Саргтлин падали — не мёртвые, но оглушённые, скрюченные, с кровью из носов и ушей. Строй рухнул — копья лязгнули о камень, щиты разъехались. Фаэрн пытались ставить щиты — арканные, рунные, некромантические — но ментальная волна проходила сквозь магию, как нож через масло. Псионика не была магией. Она была чем-то совсем другим — более древним, более прямолинейным, бьющим не по вязи плетения, а в саму суть сознания разумных. Черти — те, что выжили в городе, в тоннелях, в крушении «Вирма» — хватались за головы и падали на колени. Гвоздь упал ничком. Рита беззвучно открыла рот и осела, как тряпичная кукла. Дуга стоял. Просто стоял, с топором в руке, и смотрел в темноту прохода напротив. Его лицо было красным от натуги, на висках вздулись жилы, но он стоял. Что-то в его голове — может быть, та самая жизненная простота, которую все принимали за глупость, оказалась малопроницаемой для ментальной атаки.

Стена. Толстая, грубая, несокрушимая. Именно таким почувствовал его разум Кельрак, когда из прохода выплыл улитаррид. Не тот молодой разведчик, которого Кельрак раздавил у Горящей Пасти, а старший хаззак. Мозг — втрое больше человеческого туловища, прожилки пульсируют лиловым светом, щупальца толстые, как корабельные канаты. Он не столько парил, сколько восседал на платформе из сплетённых тел — живых и мёртвых, одинаково послушных одной воле. За ним из боковых проходов выползали ещё рабы — десятки, сотни, с пустыми глазами, с оружием мертвецов в руках. Дуэргары с молотами. Дерро с кривыми ножами. Люди, которых Кельрак видел в Отнорке: горняки, ремесленники, рабыни с клеймами. Все с одинаковым отсутствием выражения лица и глаз. И бехолдеры. Четыре. Порабощённые, изменённые монстры. Их кожа посерела, а стебельковые глаза двигались не хаотично, а синхронно, в едином ритме. Антимагические конусы пересеклись, и плетения фаэрн погасли, как свечи на ветру. Голос улитаррида проник напрямую в голову, холодный и бездонный:

— Ты уничтожил моего младшего. Это было досадно, но поучительно. Теперь я знаю вкус твоей силы.

— И какой же?

— Разрушение. Чистое, прямое, безграничное. Ты хорошо умеешь ломать, но созидание тебе чуждо.

Дилаэль заорал команду — первый раз за всю кампанию Кельрак услышал его голос на крике. Он кричал не от паники, а от острой необходимости перекрыть ментальный гул, который давил на уши, как давление воды на глубине.

— Строй! Первая линия — копья! Вторая — мечи! Маги — свободный огонь!

Уцелевшие саргтлин, те, кто смог подняться, выстроили стену. Неровную, с дырами, но стену. Мригги ударили — кристаллические лучи прошили передние ряды рабов, и тела падали, но за ними шли другие, переступая через упавших, и совсем не замедляя шагов. Дуга шагнул вперёд и начал работать топором — молча, размеренно, неостановимо. Каждый удар — тело на полу. Каждый шаг — место для следующего удара. Он двигался как механизм: замах, удар, шаг. Замах, удар, шаг. Вокруг него рабы падали, как трава под серпом, и пол стал скользким от крови, но Дуга стоял на нём, как стоит утёс в прибое. Маята стреляла из арбалета — короткие, точные выстрелы, и почти каждый в голову. Не в грудь, не в ноги — именно в голову. Рабов можно было надежно вывести из строя только так: отключив мозг, через который улитаррид ими управлял. Выстрел — перезарядка — выстрел. Она считала оставшиеся болты, и их было слишком мало для такой оравы. Кельрак ударил чарами по бехолдерам. Посох направил грубую магию точнее, чем когда-либо ранее — четыре луча, четыре удара, четыре лопнувших шара. Антимагические конусы от монстров тут же погасли. Арканная магия вернулась к фаэрн волной. И они, почувствовав это, вскинули руки, и каверну затопило огнём, льдом, молниями. Рабы горели, замерзали, рассыпались, но за ними шли ещё. В этот момент улитаррид вновь показал свою силу.

Ментальный удар, но уже не волна как прежде, а копьё, направленное лично в Кельрака, в самую сердцевину его сознания. Не тупое давление, а точечный прокол, рассчитанный с хирургической точностью. Посох принял часть атаки, сущность лича завопила и захлебнулась, алмазы пострадали, но выдержали. Первый алмаз пошёл паутиной трещин. Второй помутнел. Третий смог удержать мощь псионики, и этого было оказалось достаточно. По крайней мере пока. Кельрак покачнулся, устоял и тут же ответил грубой магией, сжимая пространство вокруг мозга улитаррида, как сжал бы молодой и сочный плод с поверхности. Тот же приём, но уже совершенно другая сила, и все та же безжалостная простота. Он попытался схлопнуть пространство вокруг улитаррида, раздавить всё, что внутри. Но не сработало. Старший оказался более чем готов. Психический щит — плотный, многослойный, сотканный из сотни чужих разумов — принял удар и перенаправил вокруг. Гравитационная волна ушла в стены, обрушив часть потолка.

Обломки рухнули на рабов, погребая десятки, или даже больше, но остальные даже не замедлились, лишь перешагнули, переползли и двинулись дальше. «Ломать», — повторил голос. — «Только ломать. Я же — строю». И в этих словах была правда, которую Кельрак услышал, будто бы приговор нат эшафоте. Улитаррид не ломал — он плёл свою паутину контроля. Его сила была не в мощи одиночного удара, а в сети, в сплетении, в том, как он соединял тысячи разумов в единое целое и использовал их как инструмент, как оружие, как щит, и как источник собственного могущества. Грубая магия ломала тела рабов, но сеть затягивалась, восстанавливалась, перестраивалась. Почти бессмысленная борьба, будто бы ты бьёшь кулаком воду, а вода расступается и смыкается снова. Бой продолжался. Минуты тянулись, как часы. Саргтлин дрались с отчаянием обречённых — их было меньше, но они были живыми, а рабы — почти уже нет, и это давало преимущество в ближнем бою: живой боец думает, адаптируется, импровизирует. Раб — выполняет команды, и между командами порой была задержка, ничтожная, но достаточная для хорошего мечника, чтобы найти щель. Дилаэль рубил молча, криоманскими чарами замораживая рабов целыми группами — они застывали ледяными статуями и рассыпались от ударов.

Бинзир ударил из тени — иллюзорные клинки, которые практически нельзя было парировать, потому что ты их просто не видишь, пока они не рассекут твое горло. Мригги, последние два, работали как живая артиллерия, методично выжигая целые коридоры в рядах нападающих. Но рабов было слишком много. И за каждым погибшим стоял улитаррид, который наблюдал. Изучал. Учился. Потери отряда только росли. Двадцать саргтлин было потеряно за первые минуты, ещё десять следом. Потом почти одновременно упали четверо из тех, кто держал проход рядом с Маятой: Белый, Клюв и двое саргтлин, чьих имён она не знала. Рабы с арбалетами били из-за спин первых рядов и били очень точно, потому что стреляли уже не они сами — стрелял улитаррид, которые словно дирижировал то ли оркестром, то ли спектаклем битвы.

— Отступление! — заорал Дилаэль. — Проход два, отступление! Арьергард — держать!

И тогда Синаэ шагнула вперёд. Кельрак не успел остановить её — не успел даже крикнуть. Она прошла мимо него, маленькая, серая от усталости, с мёртвым ли'риюсом в одной руке и его синим жезлом в другой, и встала между чародеем и улитарридом. Между молотом и наковальней. Между двумя силами, каждая из которых могла раздавить её, как будто бы мотылька на ладони. Её глаза были открыты, но она не видела каверну и поле битвы — она видела что-то совсем другое. Что-то, что заставило её лицо исказиться, а потом — разгладиться. Стать спокойным и полностью безмятежным, как поверхность подземного озера, где никогда отродясь не было ветра, а вода застывает зеркалом, в котором отражается всё — и ничего.

— Нет, — прошептал Кельрак.

Он шагнул к ней, протянул руку — схватить, оттащить или заслонить. Но Синаэ повернула голову, и её взгляд остановил его точнее любой стены. В этом взгляде было знание. Абсолютное, окончательное. Она видела, что будет — все ветви, все развилки — и выбрала эту. Именно эту. Синаэ раскрыла свой дар — не осторожно, не по капле, а целиком, весь, разом, как открывают шлюзы плотины. Фаерз'ун'арр хлынул наружу, и мир вокруг неё замерцал — не магией, а вероятностями, тысячами возможных будущих событий, наложенных друг на друга, как слои стекла. Каверна наполнилась светом — не ссун-светом, не арканным свечением, а чем-то другим, прозрачным, переливающимся, от чего у всех, кто был рядом, заболели глаза. Свет будущего, выплеснувшийся в настоящее. Улитаррид дрогнул — впервые, возможно и вовсе впервые в собственной жизни. Его ментальное давление столкнулось с чем-то, чего он не мог понять, не мог подчинить, не мог сожрать. Пророческий дар не был разумом. Не был и обычной магией. Это было потоком реального и нереального, рекой, которая течёт из будущего в настоящее, и остановить реку не мог даже древний пожиратель мозгов. Рабы вокруг замерли — ментальный контроль дрогнул, и на мгновение тысячи тел стали просто телами: бессмысленными, неподвижными, как марионетки с обрезанными нитями. И это мгновение длилось почти вечность.

Синаэ повернулась к Кельраку. Её глаза — ультрамариновые, сияющие, нечеловечески яркие — смотрели сквозь него, мимо него, в то будущее, которое она выбрала из тысяч возможных. В её лице не было страха, а только лишь ясность. Та ясность, которая приходит, когда выбор сделан и все остальные пути уже точно погасли.

— Книга, — выдохнула она. — Сейчас.

И упала. Ментальный удар улитаррида — направленный не в неё, а в предсказание, в саму реку пророчества — прошёл через её дар и ударил в мозг. Не грубо, но точно, как точно бьёт палач, вонзая спицу в голову через глаз. Улитаррид не хотел убить — он хотел понять, и в попытке понять — сломал. Синаэ рухнула, как подрубленное дерево, и не встала. Глаза закрылись. Дыхание едва заметно вздымало. Почти что смерть, самый ее порог. Глубокая, ментальная кома, из которой нельзя вынырнуть, как из глубокой пучины. Кельрак успел подхватить её на руки, на колени, прижав к себе. Мир замер. Не столько вокруг, сколько внутри него. Звуки боя, крики, лязг, грохот рушащегося камня — всё стало далёким, приглушённым, словно он погрузился в воду, а мир остался на поверхности. Ли'риюс, выпавший из её пальцев, покатился по камню. Жезл звякнул о пол. Посох упал рядом. Мир вокруг ревел — рабы, саргтлин, мригги, Дуга с топором, Дилаэль с мечом, Маята с арбалетом — все дрались, все умирали, всё горело и рушилось.

Кельрак держал Синаэ и смотрел на её лицо — серое, неподвижное, с закрытыми глазами, из-под которых больше уже не просвечивал ультрамарин. Она дышала едва-едва. Едва-едва. Как дышит ребёнок, заснувший так глубоко, что мир перестал для него существовать. Книга. Последнее слово. Единственное, что имело значение для нее в последние мгновения.

Он все понял. Кельрак опустил Синаэ на камень. Осторожно. Бережно. Подложил под её голову свой плащ — тот самый, второй раз за эти дни. Поднял посох. Достал из кармана книгу Полкотела — маленькую, уменьшенную, тёплую, вибрирующую, живую. Книга откликнулась, словно только этого и ждала. Она ждала с того дня, когда полурослик вручил её чародею в своей мастерской, не зная, что вручает ключ от двери, через которую пройдут полторы сотни душ. Он вернул книге нормальный размер. Раскрыл — не наугад, а точно, на странице, которую никогда не читал, но которая раскрылась сама, как раскрывается дверь перед тем, кто имеет нужный ключ. Страница была тёплой на ощупь, и буквы на ней светились не магическим, а внутренним светом, как светятся угли в потухшем костре. Шифр исчез. Не расшифровался, не стал понятным, а исчез, как будто его никогда и не было, как будто страницы просто ждали этого момента, этого читателя, этого отчаяния. Кельрак увидел формулу — не глазами, а всем телом, каждой клеткой, каждой частицей грубой магии, пульсирующей в его крови. Формула была простая. Проста, как падение наземь. Проста, как смерть.

Посох загудел. Сущность лича, заточённая в черепе, перестала кричать и начала… помогать. Не потому что хотела. Потому что формула требовала стабилизации, и сущность, при всём своём ужасе, была единственным якорем, способным удержать ритуал от немедленного коллапса. Первый алмаз лопнул. Остались два. Потом — один. Книга Полкотела. Посох из черепа лича. Заёмная сила. Три инструмента, найденные в разное время и для разных целей, вдруг сложились в один узор. Синаэ видела все это заранее, еще до того, как они покинули че’иль. Теперь видел и он. Не отдельные эпизоды кампании, а единственную конструкцию, ради которой их пути и сходились всё это время. Посох — стабильность. Книга — знание. Заёмная сила — цена. Кельрак встал, и мир вокруг словно задержал дыхание. Рабы замедлились. Дуга опустил топор. Дилаэль обернулся. Маята перестала стрелять. Улитаррид тоже замер. Его ментальное давление ослабло не потому, что он устал, а потому, что почувствовал: чародей делает нечто непредвиденное.

— Что ты делаешь? — спросил голос. Впервые не холодный, не ментальный, а по-настоящему заинтересованный и живой.

Но интерес почти сразу сменился чем-то иным. Улитаррид понял, что Кельрак не ломает ментальную сеть, не бьёт в его мощнейший псионический щит и даже не пытается продавить его силой. Он делает нечто куда более страшное…

— Остановите его! Он открывает, — впервые за века в чужом голосе прозвучал не холодный интерес, а самый настоящий страх. Кельрак не ответил. Он начал читать.

Глава 21. Врата миров

Хронология: тот же день. Врата миров.

Иногда реальность не гнётся, не дрожит и даже не предупреждает заранее иными мистическими проявлениями — она просто трескается. Буквально, без всякой метафоры, как трескается под ударом лёд, как лопается закалённое стекло, когда в нём накапливается слишком много скрытого напряжения. Кельрак чувствовал это с пугающей ясностью. Магическое зрение, обострённое до боли, показывало мир уже не цельным, а расходящимся по шву, когда контуры предметов двоились, пространство пульсировало, словно камень каверны одновременно пытался остаться собой и стать чем-то совершенно иным. На один удар сердца всё вокруг сделалось красным, потом белым, потом лишилось цвета вовсе — и в этом бесцветии он понял, что стоит на самом краю того, что другие маги назвали бы невозможным. Навь.

Боль пришла не острой вспышкой, а тупой, всеобъемлющей тяжестью, разлитой по костям, суставам, мышцам и каждой жиле, будто тело решили переплавить целиком, даже не потрудившись сперва вынуть из него душу. Из носа потекло горячее. Руки были заняты: правая сжимала посох, и адамантин вибрировал так, что ныли кости ладони, а левая держала книгу, и светились уже все страницы разом, словно каждая буква была написана расплавленным серебром. Рот произносил слова ритуала, и слова эти уже не принадлежали ему — они были старше эльдари, старше казалось фаэрзресс, старше самого Хар'Олот, принадлежали языку тех, кто впервые нашёл швы между мирами и, найдя, решил их распороть. Ты умрёшь. Не вопрос, а голая констатация фактов. Лич знал цену заёмной силы лучше, чем кто-либо, ведь он сам когда-то пытался использовать её, и она убила его. Точнее — убила то, что было смертного в нём, оставив нежить, голодную тень, запертую теперь в адамантиновом посохе и старом черепе. Ты умрёшь, и я освобожусь. Меня это устраивает.

— Нет, — мысленно выдохнул Кельрак между словами ритуала. — Ты будешь служить мне еще долго. Служить, пока остатки твоих костей не рассыплются пылью.

Сущность помолчала всего на мгновение, которое показалось бы часом.

Потом — с неохотой, с ворчанием, с тем угрюмым подчинением, которое Кельрак вколотил в неё при ковке: «Ритуал. Держу.» Ритуал заёмной силы был последним средством — это он знал и прежде, из отрывочных описаний в хрониках, из предостережений Яролила, из скупых строк «Свода боевых ритуалов», который он прочёл ещё учеником. Маг, произносящий слова белбау унс'аа йорн, открывал себя — полностью, без остатка — потокам энергии, пронизывающим мироздание, и позволял им течь через своё тело, как вода течёт через трубу. Цена высока, ведь часто эта труба попросту сгорала, не выдержав нагрузки. Маг, использовавший ритуал, либо умирал, либо терял дар, либо — в редчайших случаях — выживал, но ломался, как перегоревший предохранитель. Яролил рассказывал о троих, кто попробовал за последнюю тысячу лет. Двое мертвы. Третий остался жив, но сидит теперь в подвале Обители и разговаривает с потолком.

Кельрак не был обычным магом. Его грубая магия — родственная фаэрзресс, родственная самой ткани реальности — совершенно точно не была какой-то там «трубой». Она была руслом. Живым, гибким, привыкшим к неукрощённым потокам, к хаотическим всплескам, к тому, что другие маги называли «нестабильностью» и чего боялись, а он — со временем приручил и заставил работать. И когда заёмная сила хлынула в него, русло не столько сгорело, сколько расширилось, вздулось, затопив берега, но выдержало. Как река в паводок — страшная, мутная, сносящая деревья и мосты, но всё ещё река, а не море.

Третий алмаз лопнул. Осколки впились в ладонь, и кровь смешалась с адамантиновой пылью, и посох принял эту смесь, как принимает жертву алтарь. Зелёный огонь в черепе вспыхнул — ярче, чем когда-либо — и Кельрак почувствовал, как сущность лича встала между ним и потоком заёмной силы, приняла на себя удар, который убил бы его в следующую секунду, и перенаправила энергию — не наружу, а вглубь, в структуру ритуала, в формулу из книги Полкотела. Впервые за всё время их вынужденного симбиоза лич помог ему добровольно. Кельрак мимоходом подумал, что три алмаза — это арифметика Синаэ. Она знала. Она всегда знала. Она привела его сюда, к этому мгновению, к этому числу — три, не два и не четыре, потому что два было бы мало, а четыре не нашлось бы в запасах Отнорка.

Вокруг него продолжался бой — далёкий теперь, как будто отделённый стеклом. Кельрак слышал его краем сознания: лязг металла, крики, мокрый хруст, с которым топор Дуги входил в чужую плоть — ритмичный стук-хруст, стук-хруст, невозмутимый, как метроном. Дилаэль командовал — коротко, безжалостно, расставляя оставшихся саргтлин между Кельраком и роем. Живой щит. Мёртвый через минуту, но — щит. Маята стреляла — методично, как всегда, отсчитывая болты: семнадцать, шестнадцать, пятнадцать. Бинзир, бескровный от усталости, держал последний иллюзорный барьер, заставляя часть рабов биться с пустотой. Мригги скользили над головами, как чёрные птицы, и их некромантическое касание гасило жизнь в рабах, подступающих волнами. Рита, белая как мел, одной рукой чертила руны на полу вокруг Кельрака — защитный круг, импровизированный, кривой, но работающий. Другая рука висела — сломанная, распухшая, бесполезная. Но Рита продолжала, потому что это было единственное, что она умела, и единственное, что имело смысл. Восемь детей саргтлин жались к стене за её спиной. Они не плакали. Дети Подземья учились молчать раньше, чем говорить, но их глаза — огромные, тёмные, привыкшие к вечному мраку — были распахнуты так широко, что белки светились в полутьме каверны.

А Синаэ лежала на камне, укрытая свёрнутым плащом, и Кельрак видел её краем магического зрения — тускло мерцающий силуэт, серый, едва заметный, как угольки, засыпанные пеплом. Жива. Но далеко. Так далеко, что казалось — протяни руку, и пальцы пройдут насквозь, как через дым. Книга светилась в его левой руке. Не переплёт, а сами страницы, каждая буква, каждый символ. Весь текст, все зашифрованные строки, ставшие читаемы в момент, когда Синаэ сказала «книга» и упала — теперь сияли ровным молочно-белым светом, отчётливые и ясные, будто шифр был не шифром, а просто слоем пыли, который сдуло ветром. Формулы межпланарных переходов, которые он в последние дни пытался расколоть, как упрямый замок, теорема Ильварра о сжатии пространства, практические следствия и поправки, внесённые неизвестным автором на полях — всё это соединилось в единую картину, и Кельрак увидел то, что автор книги видел тысячелетия назад. Пространство — не расстояние. Пространство — это ткань. В ткани есть швы. Швы можно распороть. Формулы книги давали только принцип разрыва. Направление же задавали живой якорь Синаэ и его собственный, почти звериный поиск слоя, свободного от фаэрзресс и ментальной власти роя.

Улитаррид чувствовал ритуал. Чародей ощущал это — направленное, сфокусированное внимание существа, чей разум вмещал тысячу украденных жизней. Древний пожиратель мозгов смотрел на то, что делал Кельрак, и впервые за века не понимал. Не магия. Не псионика. Не некромантия. Нечто иное — нечто, что ломало саму структуру пространства, не подчиняясь ни одной из известных улитарриду классификаций. Он попытался остановить ритуал — направил третью волну рабов, сотню тел, бегущих по телам павших, карабкающихся друг по другу. Живые снаряды, мясо, кинутое на стену. Дилаэль остановил их. Одним словом. Криомантический аркан, седьмой круг — всё, что у него было — превратил первые три ряда в ледяную стену. Рабы за ней навалились, ломая замёрзшие тела. Лёд треснул. Дилаэль отступил на шаг, вытер кровь с губы — свою, не чужую, ведь такова цена неподготовленного заклинания — и спокойно обнажил меч.

— Рита, — велел он. — Забери детей за круг. Сейчас.

Бехолдеры — уцелевшие два — развернули антимагические конусы на Кельрака, пытаясь погасить ритуал. Конусы не сработали. Заёмная сила не была магией в привычном смысле. Она была старше магии, фундаментальнее, как фундаментальнее кирпичей тот камень, из которого их обжигают. Антимагический луч прошёл сквозь ритуал, не задев его, и угас в стене. Он распорол шов. Не заклинанием и не арканной формулой — волей, усиленной грубой магией, стабилизированной посохом, направленной книгой. Он вложил всё, что имел, всё, чем был — двадцать лет учёбы, десятки лет экспериментов, годы страха и три декады войны — в одно движение, в один удар, в одну линию, проведённую поперёк реальности. Трещина в мироздании — одна, главная, ослепительная — разошлась от пола до потолка каверны. И шире. И дальше. Она пронзила камень, породу, целые пласты подземного мира, как нож пронзает масло, и в её сердцевине распахнулось нечто, для чего не было слова ни на одном из языков, известных Кельраку. Не портал даже: через порталы ходят, как через двери. Это была дыра в стене, которая обнажила само отсутствие стены.

Сквозь трещину хлынул свет. Не ссун-свет, не магическое свечение, не холодный голубой отблеск фаэрзресс. Настоящий, живой, золотой свет — густой, плотный, почти осязаемый, от которого у каждого илитиири в каверне обожгло сетчатку мгновенно и беспощадно. Саргтлин закрыли глаза руками. Бинзир отшатнулся. Даже Дуга зажмурился — но не остановился, продолжая бить топором вслепую, по памяти, по инерции, которая заменяла ему зрение. Из трещины доносились звуки — не грохот, не рёв, а что-то тихое, ритмичное, похожее на шёпот. Ветер. Он вспомнил это слово из книг. Ветер, несущий с собой запахи далёких мест. Настоящий вольный ветер, который в Подземье не существовал. И вместе с ветром — тепло. Живое, влажное, пахнущее чем-то растущим, чем-то зелёным, чем-то, что тянется к свету, а не прячется от него.

Улитаррид — древний, огромный, повелитель роя — дрогнул. Не от света. Свет сам по себе не мог испугать существо, прожившее эпохи в темноте. Его ментальное давление, заливавшее каверну плотным, удушающим покрывалом, словно ударилось о стену — невидимую, непроницаемую стену иного мира, иных законов, иного эфира. За трещиной было пространство, в котором его власть не действовала. Именно не действовала, как не действует ключ от одного замка в другом. Чужой мир, чужой эфир, чужие правила. Он отступил. Впервые за столетия. Впервые в жизни, которую измерял не годами, а эпохами. Впервые с того момента, как его сознание пробудилось в глубинах, далеко под Отнорком, в каменной колыбели, куда не проникал ни свет, ни звук, ни чужая мысль. Отступил, потому что за трещиной было нечто, чего даже он не мог поглотить. Нечто, что поглощало само — не разумы, а тьму, выжигая её золотым светом, как выжигают каменную гниль. «Что ты сделал?» — голос в голове Кельрака был полон не гнева, а изумления. Чистого, незамутнённого изумления существа, привыкшего знать всё. «Дверь», — ответил Кельрак. — «Я открыл дверь».

Рой замер. Все разом — сотни рабов, застывших на полушаге. Ментальное давление схлынуло — не ушло, но отпрянуло, как отпрыгивает хищник, неожиданно обжёгшийся о добычу. Бехолдеры закрыли свои многочисленные глаза и опустились на камень, как сдувшиеся шары. На мгновение — на одно, краткое, невесомое мгновение — каверна стала тихой. Кельрак обернулся. Одно мгновение — последнее — чтобы увидеть каверну: трупы, кровь, лёд, тела тех, кто не дождался. Увидеть Маяту, закинувшую арбалет за спину и подхватившую на руки ребёнка саргтлин — чужого ребёнка, серого, молчаливого, смотрящего на свет огромными глазами. Увидеть Дугу, вставшего рядом с Маятой, как всегда — молча, плечом к плечу, топор в одной руке, в другой — ещё один ребёнок.

На этот краткий вдох реальность вспомнила, что существует не только Хар'Олот, не только Тень, не только рой и мёртвый город за спиной. Есть ещё свет, воздух, открытое пространство и миры, где камень не давит сверху на плечи. Для илитиири это было почти кощунством. Но для бегущих от смертельной опасности — шансом.

— Туда, — приказал Кельрак, кивнув на трещину. — Все. Сейчас.

Дилаэль не спросил куда. Не спросил зачем. Он посмотрел на свет, посмотрел на рой, посмотрел на своих — живых, мёртвых, раненых — и принял решение за полвздоха.

— Колонна. Раненые в середине. Мригги — арьергард. Ходу.

Саргтлин двинулись — слепые, обожжённые светом, спотыкающиеся о тела — но двинулись, потому что Дилаэль приказал, а Дилаэль не отдавал приказов, которые вели в худшую из возможных смертей. Бинзир шёл, поддерживая Горрука — раненого, тяжёлого, бормочущего ругательства на трёх языках. Рита вела детей, считая головы: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Все. Кельрак поднял Синаэ. Левая рука — посох, правая — её тело, прижатое к груди, лёгкое, как пустая оболочка. Мёртвый ли'риюс остался на камне позади. Книга Полкотела — в кармане, уменьшенная, ещё тёплая. Всё, что у него было. Всё, что осталось. Он шагнул в свет последним, не считая мриггов. Два чёрных силуэта развернулись к рою и замерли — последняя стена между прошлым и будущим. Они не могли пройти — или не захотели. Мёртвые привязаны к миру, в котором умерли, и их нити не тянутся за пределы ткани бытия. Свет принял его.

Падение. Вбок. Или вперёд. Или во все стороны одновременно. Или ни в одну из них — слово «направление» потеряло значение, как теряет значение слово «тяжёлый» в невесомости. Тело обрело невесомость, но не ту, что приходит от левитации — привычную, контролируемую, с ясным ощущением верха и низа. Эта невесомость была абсолютной, тотальной, стирающей саму идею опоры. Пространство вокруг превратилось в калейдоскоп. Слои. Пласты. Мембраны реальности, мелькающие мимо, как страницы книги, которую листает ветер. Кельрак видел их магическим зрением — десятки миров, сотни плоскостей, бесконечные вариации одной и той же вселенной, отличающиеся деталями, цветами, запахами. В одном — огонь, сплошной, от горизонта до горизонта, и существа, живущие в пламени, как рыбы живут в воде. В другом — лёд, кристаллический, поющий на частотах, от которых лопались бы барабанные перепонки. В третьем — ничего, совсем ничего, только белизна, бесконечная и равнодушная, как лицо бога, которому всё безразлично. Четвёртый мир был полон воды — тёплой, солёной, тёмно-зелёной — и в воде плавали огни, похожие на ли'риюсы, только больше, гораздо больше, размером с корабль.

Один из слоёв — далёкий, тусклый — мелькнул серым, знакомым, и Кельрак узнал: Теневой план. Эхо его мира, зеркало без амальгамы. А за ним — ещё один, багровый и дышащий, пахнущий серой и кровью. Бездна. Даже отсюда, из межпланарного падения, она тянула к себе, как тянет к краю пропасти, и Кельрак отвернулся, инстинктивно, всем телом, как отворачиваются от костра, к которому подошли слишком близко. Теорема Ильварра оказалась верна. Пространство — ткань. Швы — планы бытия. Он шёл вдоль шва, не вперёд и не назад, а поперёк, через слои, которые никогда не были предназначены для живых существ. Книга Полкотела дала познать формулу высшей магии, которая больше похожа на чудо, чем на науку. Посох стабилизировал прохождение. Заёмная сила — толкнула. Но выбрать направление, точку выхода — этого он не мог. Ни один маг, ни один ритуал не позволял контролировать межпланарное падение, потому что планы бытия не были дорогами с указателями — они были океаном, в котором плывущий подчинён течению. Если только у плывущего нет компаса. Синаэ.

Он не знал — и не мог знать — была ли она в сознании там, глубоко, за стеной комы, за ментальной пустотой, в которую загнал её удар улитаррида. Но её тело, прижатое к его груди, было тёплым — теплее, чем должно быть тело в коме. И тепло это — едва ощутимое, пульсирующее, живое — казалось ему ориентиром. Словно дар пророчицы, даже раздавленный, даже замолчавший, продолжал работать — не словами и не видениями, а теплом. Направлением. Указанием «сюда». Вокруг — люди. Илитиири. Черти. Всех затянуло в разлом, как затягивает водоворот. Дилаэль летел рядом, прижав к груди меч и сохраняя то каменное самообладание, которое, казалось, не отпускало его даже здесь. И все же на его каменном лице впервые было написано нечто, похожее на удивление. Бинзир кувыркался чуть дальше, окружённый остатками иллюзий — они лопались одна за другой, как мыльные пузыри, не выдерживая давления чужого эфира, и иллюзионист впервые за долгие годы был словно голым, без масок, без покровов иллюзий. Маята держалась за Дугу. Не за его руку — за ремень, перекинутый через плечо. А Дуга держался за топор. Ребёнок на руках Маяты зажмурился и обхватил её шею — молча, крепко, как хватаются за единственную опору в мире, который рушится.

Рита — Кельрак увидел её — прижимала к себе сразу двоих детей одной рукой, а второй рукой — сломанной — всё равно пыталась чертить в воздухе руну стабилизации. Руна не складывалась, рассыпалась, но Рита продолжала. Потому что это было единственное, что она умела. И единственное, что имело смысл. Он же все думал о Синаэ. Не о её коме, не о будущем. Он думал о том дне, декады назад — тысячу лет назад, хотя казалось — вчера, — когда она сидела за столом в лунном зале ресторана и разбрасывалась искрами, возмущаясь, что отец хочет сделать из неё боевого мага. «Лучше бы он надоедал мне наследниками», но сказала она тогда, и они оба смеялись, и луна — иллюзорная, чуть дрожащая, сотворённая его руками — висела над их головами, и всё было просто, и понятно, и правильно, и война была далеко, и переворот не случился, и Яролил был жив. Синаэ на его руках была тёплой. Это казалось важнее всего остального.

Падение замедлилось. Слои реальности перестали мелькать и начали сгущаться — один из них, ярче и плотнее остальных, притягивал их к себе, как магнит притягивает железо. Он был — Кельрак не мог подобрать слова — зелёным. Ощущением. Живым. Тёплым. Пахнущим чем-то, чему он не знал названия, но что заставляло лёгкие расширяться, а сердце — биться чаще. Этот слой не был случаен. Книга выбрала его — те формулы, что сгорели на страницах, задали вектор. Или Синаэ, в последний миг перед комой, когда она раскрыла дар целиком, увидела именно это будущее из тысяч возможных и направила их сюда — мягко, неощутимо, как направляют течение реки, сдвинув один камень на дне. Удар. Мягкий, как падение в воду. Тело обрело вес. Пространство обрело направление — верх, низ, стороны. Под ногами — что-то мягкое, живое, шуршащее, прогибающееся под тяжестью тела. Трава. Кельрак упал на колени, не выпустив ни Синаэ, ни посох. Колени впечатались в землю — мягкую, влажную, рыхлую, так непохожую на камень, к которому привыкли его суставы. Земля пружинила. Земля была живой. Он открыл глаза — хотя и не помнил, когда закрыл их — и увидел небо.

Небо. Он знал это слово. Читал его в книгах, в фолиантах по солнечной магии, в «Описании поверхности» эльдарского географа Тиллинэрра, чей труд хранился в запечатанном хранилище библиотеки Обители. Видел на рисунках — неуклюжих, неточных, сделанных теми редкими илитиири, которые бывали наверху и возвращались с обожжёнными глазами и расшатанной психикой. Слышал описания от Полкотела, который родился на поверхности и иногда, после третьей трубки, рассказывал о ветре, о дожде, о траве, и его голос менялся — становился мягче, тише, и в глазах полурослика появлялось нечто, чему Кельрак завидовал, не понимая этого. Но знать и видеть — разные вещи. Разница между ними оказалась такой же, как разница между описанием огня и ожогом.

Небо было огромным. Нет — огромным было не то слово. Подземный чародей прожил жизнь в пространствах, ограниченных сводами: самая высокая каверна, которую он видел, поднималась на сотни локтей, и это считалось чудом. Здесь потолка не было вовсе. Совсем. Пространство уходило вверх без конца и предела, синее — не ультрамариновое, как глаза Синаэ, а другим синим, светлым, прозрачным, разбавленным белизной, и не заканчивалось нигде. Мозг отказывался принимать бесконечность, и Кельрака на мгновение охватило головокружение — не физическое, а какое-то первородное, мировое, то самое, которое настигает, когда привычная картина мира рушится не по краям, а целиком. В небе висело нечто. Яркое. Ослепительное. Невозможно яркое — жёлто-белое, раскалённое, от чего глаза заслезились мгновенно. Солнце. То самое, к которому он стремился, как стремятся к недостижимой мечте, не надеясь увидеть. Он увидел. И оно обожгло его, как обжигает правда, когда мечта перестаёт быть мечтой и становится реальностью, которую надо еще суметь выдержать.

Тело напомнило о себе — резко, больно, без предупреждения. Руки дрожали. Во рту стоял вкус меди. Кровь засохла на подбородке, склеив губы. Позвоночник гудел, как перетянутая струна. Цена ритуала оказалась высока. Он ещё не знал, сколько заплатил, — узнает позже, когда попытается использовать магию и обнаружит, что русло, расширенное заёмной силой, так и не вернулось в прежние берега. Вокруг него — тела. Живые: стонущие, кашляющие, ослеплённые светом, ощупывающие землю руками, как слепцы. Кто-то плакал. Не ребёнок — взрослый саргтлин, боец, прошедший Саргх, Отнорок и бой с роем, лежал на траве, закрыв лицо руками, и плакал, потому что мир без потолка оказался страшнее улитаррида. Фаэрзресс не было. Совсем не было. Впервые в жизни каждого илитиири здесь отсутствовал привычный фон, неслышный шум, сопровождавший их с рождения. Пустота. Оглушающая, как тишина после взрыва. Насекомые. Кельрак услышал их раньше, чем увидел: мелкое жужжание, стрёкот, шелест крыльев. Что-то крошечное и пёстрое пролетело мимо лица, и он отшатнулся, прежде чем понял, что это не угроза. Бабочка. Маленькое крылатое существо, безобидное, красивое, живущее на свету.

Бабочка села на руку Синаэ — на ту, что лежала безвольно, серую, с длинными пальцами — и замерла, сложив крылья. Жёлтые, с чёрной каймой. Дилаэль поднялся первым. Разумеется, подумал Кельрак. Криомант поднимется первым даже в разрушенном мире, даже после падения сквозь планы бытия. Потому что Дилаэль — почти как заводная машина гномов, а машина не упадет, пока не кончится завод. Его лицо вернуло привычную каменную маску, но глаза — те самые, синие, как глубоководный лёд — были шире, чем обычно.

— Другой мир. Другой план.

— Сколько?

Вопрос не нуждался в уточнении. Дилаэль считал выживших. Всегда считал выживших. Вот и сейчас он молча развернулся и пошёл считать. Его силуэт — высокий, прямой, в измятом доспехе, с инеем на манжетах даже здесь, даже на солнце — двигался между лежащими телами, и от его присутствия живые поднимались. Не потому, что он приказывал — потому что командир на ногах означает, что ещё не всё кончено. Книга Полкотела лежала рядом, раскрытая. Её страницы — все до единой — были чисты. Пусты. Текст, шифры, рисунки — всё исчезло, израсходованное, отданное ритуалу, сгоревшее, как дрова в печи. Книга исполнила своё назначение и выгорела до белой пустоты. Он закрыл её бережно, как закрывают глаза умершему другу, и положил в карман. Пустая книга всё ещё оставалась книгой. И кто знает, что появится на её страницах в новом мире. Посох стоял, воткнутый в землю. Череп лича потух — зелёный огонь погас, алмазы рассыпались в пыль. Сущность внутри замолчала. Просто замолчала, как замолкает зверь, попавший в незнакомую среду.

Лич боялся уже не улитаррида, а света. Боялся мира, в котором его вид магии — некромантия, тень, холод — был чужероден, как рыба чужеродна пустыне. И потому молчал. И Кельрак, неожиданно для себя, ощутил к этому молчанию нечто, похожее на благодарность.

Синаэ дышала. Тихо. Ровно. Глубже, чем в каверне. Здесь — на траве, под солнцем, в воздухе, лишённом фаэрзресс — нить ее жизни чуть-чуть окрепла. Стала верёвкой. Её лицо — серое от усталости, осунувшееся — разгладилось, и на нём проступило что-то похожее на покой. Не смерти покой — тот был пустым, безразличным. Но этот новый покой был живым. Как сон. Глубокий, целительный, из которого она когда-нибудь точно проснётся. Когда-нибудь. Бабочка всё ещё сидела на её руке. И ее прекрасные крылья вздрагивали, трепетали.

— Я верну тебя, — произнёс он ей. Негромко. Не столько обещание, сколько слово, сказанное как нечто неизбежное. Как говорят: «завтра будет день». — Найду путь и верну.

Всех? Он не был уверен во «всех». Он был уверен только для «тебя». Остальное — следствие, арифметика, тактика. Но причина только одна — Синаэ.

— Пятьдесят, — доложил Дилаэль через четверть часа. — Двадцать три саргтлин, включая меня. Два фаэрн, включая Бинзира. Двенадцать Чертей, считая Маяту, Дугу, Гвоздя и Риту. Трое взрослых гражданских из группы Ранкхета. Восемь детей. Синаэ. Ты.

Пятьдесят. Всё, что осталось от похода, начавшегося двумястами двадцатью четырьмя саргтлин и по дороге вобравшего в себя чужие судьбы, детей и тех, кого Маята однажды спасла из горящего города.

— Достаточно, — сказал Кельрак. И только после этого понял, что впервые за долгие дни произнёс это слово не как промежуточный подсчет, а как итог. Как подведение черты.

Маята подошла, хромая. Посмотрела на небо, на солнце, на траву. Её глаза, привыкшие ко тьме куда меньше, чем глаза илитиири — она всё-таки родилась на поверхности больше семи десятков лет назад и не до конца забыла свет — слезились, но выдерживали.

— Страшно красиво, — сказала она тихо, будто боялась спугнуть само небо.

— Красиво, — поправил Бинзир.

Иллюзионист щурился сильнее других. Он попытался создать простейшую иллюзию — световой щит от солнца — и она получилась, но криво, с задержкой, с шипением. Привычные арканы пришлось перенастраивать под чужие условия.

— Магия работает, — выдохнул он, и в его голосе было столько же облегчения, сколько тревоги. — Но иначе. Нет фаэрзресс. Основа и плотность эфира другая.

Придётся учиться заново, и мысль эта вовсе не казалась утешительной.

— Красиво и опасно, — подытожил Дуга.

Великан стоял позади всех, упёршись топором в землю. На его широком бородатом лице было выражение, которое Кельрак не сразу понял. Не страх, не удивление — задумчивость. Тихая, глубокая, совсем не вяжущаяся с прозвищем «Безмозглый», но вполне естественная для существа, слишком долго прожившего под землёй и вдруг оказавшегося дома. Дуга, как и Маята, родился наверху, только в отличие от неё почти обычно об этом не говорил. Рита сидела в кругу детей. Все восемь — здесь. Она проверила сначала головы, потом руки и ноги, потом глаза. Сломанная рука лежала у неё на коленях, но она всё равно улыбалась — едва заметно, одними уголками губ. Дети были живы, и этого пока хватало. Со стороны всё это, наверное, выглядело нелепо: горстка измученных беглецов на траве чужого мира, женщина в коме и посох с мёртвой костью на навершии. Нелепо. Страшно. И почему-то правильно. Тем, кто решился на невозможное, редко достаётся красивый и безопасный выход. Им достаётся жизнь, как истинная награда. Кельрак выдернул посох из земли. Грубая магия — его грубая магия, родственная ткани мира — текла через него по-прежнему. Иначе. Чище.

Без помех фаэрзресс, без искажений. Здешний эфир принимал её, как вода принимает каплю чернил — растворяя, вбирая, делая своей. Он посмотрел вокруг. Трава. Деревья. Холмы, уходящие к горизонту — линии, где земля встречается с небом. Где-то за холмами блеснуло — коротко, ярко, как свет, отражённый от воды. Река. Или озеро. Вода на поверхности, не спрятанная в камне, а лежащая открыто, под этим невозможным небом. Ветер принёс звук — далёкий, мелодичный, непонятный. Птица. Ещё одно книжное слово, ставшее настоящим. Кельрак не видел её, но слышал, и звук этот — чистый, высокий, не похожий ни на что из Подземья — вошёл в него глубже, чем любое другое ощущение, уступив разве что небу и солнцу.

Кельрак посмотрел на своих. На пятьдесят измученных, ослеплённых, испуганных существ, брошенных на траву чужого мира. На Дилаэля, чертившего на земле карту периметра. На Бинзира, шепчущего то ли иллюзии, то ли молитвы. На Маяту, перевязывающую ногу. На Дугу, жующего сорванную травинку и щурящегося на солнце с выражением того, кто всё-таки вернулся домой. На Риту, державшую Синаэ и тихо напевавшую что-то полуэльфийское, целительное. На саргтлин, которые медленно, один за другим, поднимались на ноги и строились в подобие шеренги, потому что это было единственное, что давало опору для столь резкого изменения всей жизни.

Гвоздь сидел на земле. Просто сидел — скрестив ноги, положив топор на колени, и трогал траву. Не рвал, не мял — трогал, как ремесленник трогает подзабытый материал: кончиками пальцев, осторожно, пробуя на прочность и гибкость. Каждая травинка была для него воспоминанием. Каждая — упругая, живая, тёплая от солнца — говорила ему вещи, которые камень никогда не умел. Камень молчал. Камень был честен в своём молчании: ты стоишь на мне, я держу тебя, не проси большего. Трава шептала. Трава обещала. Трава пахла тем, чему дварф не знал названия, но чувствовал нутром, каким-то древним, незапамятным нутром, которое помнило время, когда его предки жили наверху. Он сорвал одну травинку и сунул в зубы. Покатал языком. Горьковатая, сырая, живая. Хмыкнул.

Бинзир стоял чуть в стороне, и плечи его мелко дрожали. Не от холода, не от страха — от того, что глаза видели цвета, которых в Подземье не существовало. Там, внизу, иллюзионист был королём палитры: мог создать любой оттенок, любой блик, любое сияние из чистого воображения. Здесь же его палитра вдруг оказалась палитрой слепца, рисующего закат по чужому описанию. Зелень травы была зеленее любой его иллюзии. Синева неба — чище, прозрачнее, бездоннее. Иллюзии требовались границы, а здесь границ не было. И был золотой — солнечный свет, от которого каждая капля росы превращалась в маленькую звезду. Бинзир ку'Фреервс, мастер обмана, стоял перед первой в жизни правдой, которую невозможно подделать, и от этого дрожал.

Дилаэль шёл между лежащими. Считал. Иней на манжетах его доспеха таял — впервые за всю его жизнь иней таял сам, без приказа, без волевого усилия, просто потому что воздух был тёплым. Капля скатилась с запястья и упала на траву, и Дилаэль остановился на полушаге, глядя на неё, как на чудо. Потом поднял голову, встретился глазами с солнцем, зажмурился. Открыл глаза. Снова зажмурился. Сказал себе то, что говорил перед каждым боем: «Ты уже здесь. Действуй». И продолжил считать.

Кельрак чувствовал этот мир кожей. Серая кожа дроу, рождённая для мрака, мягкого ссун-света и бледных отблесков фаэрзресс, жглась от солнечного света — уже не книжного, а настоящего: горячего, колючего, настойчивого. Золотые глаза, созданные для тьмы, захлёбывались сиянием. Он прикрыл их ладонью и сквозь пальцы увидел мир полосами: зелень, синеву, золото. Три цвета. Три вещи, которых был лишён с рождения. Ветер тронул волосы — чистый, лишённый подземной сырости и каменной пыли — и Кельрак подумал: может быть это стоило всего пережитого? Не оправдывало потерь, нет, ведь ничто не оправдывает живых перед мёртвыми. Но придавало им вес, превращало бегство в путь. Он ещё раз взглянул на Синаэ, дышавшую ровно и спокойно, и заставил себя вернуться к настоящему.

— Дилаэль, давай дорозы. Маята — помоги с лагерем. Бинзир — разведка, когда вновь сможешь видеть. Рита — все раненые точно на тебе.

Голос звучал ровно и спокойно — так и должен звучать голос того, кто несёт ответственность за всех, даже если сам пока не знает, куда привёл своих доверчивых попутчиков.

Лишь раздав эти первые приказы, он позволил себе снова поднять взгляд к небу.

А дальше пришли совсем приземлённые заботы, не оставлявшие места красивым словам: тень для ослеплённых илитиири, вода, укрытие, проверка местной магии и аккуратная, упрямая борьба за жизнь Синаэ. Возвращение к че'иль Тагник'зур'с, поиски Тазаонара и счёт, который они ещё предъявят Куавитре, не исчезли — они просто стали были отложены на некоторое время. Ведь некоторые долги совершенно точно не нуждаются в спешке.

Путь к свету оказался не наградой и не метафорой, а новым делом. Новым путем, новой вехой — жёсткой, ослепительной, немедленной. Свет ничего не обещал. Он просто был. Но Синаэ дышала, живые ещё держались на ногах, а впереди снова лежала дорога. Этого пока хватало.

Эпилог

Хронология: позже. По ту сторону Подземья.

Тот, кто ждёт

Трещина закрылась не сразу, а медленно, как затягивается тяжёлая рана в живой плоти. Края разлома, раскалённые золотым светом иного мира, стянулись друг к другу, зашипели, выпустили последний тёплый вздох и сомкнулись с той пугающей естественностью, с какой мир иногда торопится скрыть собственные ошибки. Но шов остался — тонкий, белёсый, почти невидимый обычному глазу и ослепительно яркий для всякого, кто умел смотреть иначе. Мироздание, как выяснилось, тоже умеет носить шрамы.

Мригги рассыпались одновременно и беззвучно, словно горсть пепла, до которой наконец добрался ветер. Походные маяки, державшие остаточный императив Яролила и волю Дилаэля, выгорели при переходе, и чудовищная собранность этих тел мгновенно распалась на прах, кости и металл. Пещера осталась во власти тишины, но не мёртвой, а выжидающей: тела рабов лежали там, где упали, некоторые ещё дышали, некоторые смотрели пустыми глазами, как смотрят существа, слишком долго бывшие чужим инструментом. После катастрофы всегда наступает такой миг — короткий и почти священный, когда никто ещё не знает, что именно пережил, но уже понимает: прежнего мира больше нет.

Улитаррид сидел на троне из тел и думал. Думать — совсем неподходящее или неточное слово для существа, чей разум вмещал тысячу украденных жизней, чьи мыслительные процессы не имели аналогов в языках смертных рас. Он не думал — он мыслил. Перебирал целые пласты эмоций, абстракцией, фраз и прочего, что мы обычно укладываем в термин «мысль». Как перебирает коллекционер камни в своей коллекции, так улитаррид перебирал воспоминания — не свои, а чужие, выпитые из чужих черепов за тысячелетия — и искал среди них то, что объяснило бы произошедшее. Но он так и не нашёл. Это было что-то совершенно новое. Непривычно новое ощущение, давно забытое, как забывается запах молока для существа, питающегося мозгами после своего перерождения. Он знал всё, что знали его жертвы. Знал магию илитиири и дуэргаров, знал некромантию личей, знал шаманизм дерро, знал тысячи фрагментов тысячи жизней — от крестьянина до архимага. Ни в одном из этих фрагментов не было того, что сделал полукровка.

Грубая магия. Этот термин он помнил из разума одного из выпитых магов — ещё тех времён, когда Отнорок был живым городом. Нестабильная, хаотическая, презираемая арканными школами, считавшаяся признаком дефектного дара. И именно эта презренная сила распорола ткань между мирами, как нож распарывает шёлк. Не потому, что была сильнее — потому, что была иной. Родственной самой ткани. Ниткой, способной распустить полотно, потому что сама из него соткана. Интересно. Слово было неточным, но лучшего у него не было. Язык — любой язык — придумали существа, чьи мозги он ел на завтрак. Для его собственных мыслей язык был тесен, как пещера для облака.

Улитаррид посмотрел на шрам в воздухе — тонкую белую линию, висящую в центре пещеры. Шрам пульсировал. Едва заметно, на частоте, неуловимой для большинства органов чувств. Но его шесть щупалец, каждое из которых было самостоятельным органом восприятия, чувствовали пульс отчётливо. Шрам был не просто следом. Шрам был дверью. Закрытой, запертой, заросшей — но дверью. Двери можно открыть снова. Нужен только ключ. Он знал, каким был ключ. Он запомнил — каждое слово ритуала, каждое движение потока, каждый обертон заёмной силы. Запомнил, потому что это было в его природе — пожирать знание, как другие пожирают пищу. Он бы не смог воспроизвести ритуал — его разум и его сила работали иначе, на иных частотах, по иным принципам. Но знание хранилось в нём, как хранится яд в железе змеи — не для собственного употребления, а для того, чтобы однажды вложить его в чужие руки. Улитаррид развернулся к выходу из каверны. Медленно, величаво, как разворачивается ледник. Рабы, лежавшие на полу, зашевелились — не все, а только те, чей разум ещё сохранил достаточно связей, чтобы принимать команды. Их было меньше, чем час назад. Значительно меньше. Но это не имело значения. Подземье полно существ, чьи мозги ждут хозяина.

Он уходил в глубину. Обратно, в каменную колыбель под Отнорком, где тишина была абсолютной и где можно было думать столетиями, не торопясь, перебирая варианты, выстраивая планы. Он не торопился. У него была вечность. Шрам пульсировал ему вслед.

Город горел третью декаду. Не целиком и не равномерно: пожары гасли в одном квартале и вспыхивали в другом, перекидываясь по магическим линиям, которые рождались там, где старая ткань города тысячелетиями держалась на одном лишь поле мифали. Крыло Яролила в Обители чернело на верхнем ярусе, как обугленный скелет. Южная крепость ещё держалась. Рынок Тысячи Лиц был разрушен. Куавитра правил. Если то, что он делал, можно было бы назвать правлением. Глава клики Драконов сидел в тронном зале Первого Дома — на старом троне Хельвиарнов, который прежде казался скорее символом, чем мебелью, а теперь оказался неожиданно и очень неудобным сиденьем для победителя. Трон был красив, как всё в культуре илитиири. Куавитра сидел на нём, и его глаза — фиолетовые, с вертикальными зрачками — смотрели на карту города, развёрнутую на столе, и карта была испещрена красными и чёрными метками, каждая из которых означала потерю.

Он выиграл. Переворот удался. Первый Дом пал, Стража раздроблена, Обитель разрушена, большие Дома признали новую власть — одни охотно, другие из страха, третьи потому, что были почти полностью уничтожены. Он выиграл — и остался с городом, который горел, с населением, забившимся по убежищам и тоннелям, с магическим хозяйством, рассыпавшимся у него в руках, и с Подземьем за стенами, в котором шевелилось нечто, с чем его армия не могла справиться. Отчёты лежали стопкой. Разведчики доносили: Отнорок мёртв. Не разрушен — мёртв, как бывает мёртв организм, из которого ушла душа. Дерро исчезли. Вместо них — тишина и брошенные пещеры. Тишина, от которой разведчики возвращались с красными глазами и трясущимися руками. И ещё — полукровка. Кельрак. Ученик Яролила, чародей с грубой магией, который забрал корабль, забрал людей и исчез. Куда — никто не знал. Как — никто не понимал. Разведка обшарила тоннели на три дня пути в каждом направлении. Ничего. Ни корабля, ни тел, ни следов. Словно без малого две сотни существ растворились в камне. Куавитра смотрел на карту и думал о том, что победы, которые не приносят покоя — худший вид поражений. Переворот он готовил сам, но что-то пошло очень сильно не так, как хотелось бы.

Сильнее всего Куавитру бесило именно это: переворот удалось совершить, но все никак не удавалось превратить его в новый порядок. Хуже пожаров и пропавшего полукровки было отсутствие Тазаонара. Ни тела, ни ясного следа бегства, ничего — архимаг Хельвиарн словно упал с игровой доски, оставив Куавитре победу без поставленной точки. Пока Тазаонар оставался ненайденным, новая власть выглядела достигнутой, но не закреплённой.

Глубоко. Глубже Отнорка. Глубже каменной колыбели улитаррида. Глубже корней гор, глубже подземных рек, глубже всего, что имело название и место на картах Подземья. Там, где камень переставал быть камнем и становился чем-то иным — спрессованным временем, застывшей памятью планеты, породой, помнящей эпохи, когда континенты ещё не разделились. Там, в тишине, которая была старше тишины — кто-то открыл глаза. Не глаза в привычном смысле — у того, кто лежал в этой глубине, глаз не было уже очень давно. То, что он открыл, было сложнее и проще одновременно: точка восприятия, настроенная на частоты, которые не слышал ни один живой организм на поверхности и под ней. Он открыл это восприятие — и мир хлынул в него потоком информации, плотным, как расплавленный камень. Он почувствовал шрам.

Далеко наверху, в пещере, которая была одной из тысяч точек на его внутренней карте, белая линия висела в воздухе и пульсировала на частоте, которую он узнал мгновенно. Частота перехода. Частота разрыва между планами. За всё время своего существования он слышал её лишь дважды: впервые — когда сам пришёл сюда, в Подземье, из места, у которого не было имени. Во второй раз — сейчас. Кто-то распорол ткань. Кто-то ушёл. Кто-то — маленький, слабый, смертный — сделал то, что прежде делали лишь те, кто был почти равен богам. И шрам остался. Он знал это ещё до того, как полукровка взял в руки посох и книгу. С того мига, как почувствовал рождение чародея — без малого несколько десятков лет назад, когда крик новорождённого с неправильной аурой прорезал магический эфир Подземья, как молния прорезает небо. С тех пор он наблюдал: терпеливо, из глубины, не вмешиваясь и не направляя. Просто смотрел, позволяя узору судьбы дозреть.

Барра'Тагник'зур, Высший — тот, кого город считал мёртвым, плененным или безумным, тот, чьё исчезновение в ночь переворота списали на случайность, тот, о ком шептались: «Высшего не видели с прошлого Совета» — лежал в глубине, которая была глубже понимания, и слушал пульс межмирового шрама. Он не был ни мёртв, ни пленён, ни безумен. Он был терпелив. Терпелив, как горы, которые ждут, пока реки прорежут в них ущелья, и как семя, лежащее в мёрзлой земле и ждущее весны, способной прийти через тысячу лет. Шрам пульсировал. Дверь была закрыта, но не заперта. За ней лежал мир, в который ушёл полукровка — мир травы, света и памяти. Свет. Барра'Тагник'зур знал, что такое свет. Лучше, чем кто-либо в Подземье. Знал, потому что помнил то, чего не помнил ни один илитиири: откуда они пришли, почему ушли, какую цену заплатили и что оставили по ту сторону неба. Он помнил, потому что был там. Высший закрыл восприятие — медленно, аккуратно, как закрывают книгу, к которой ещё вернутся. Шрам продолжит пульсировать. Ведь дверь подождёт.

Высший не торопился именно потому, что торопились все остальные. Куавитра, Кельрак, хаззак, мёртвые и живые — каждый считал дни своей жизни, свои потери, свои будущие победы. Барра'Тагник'зур мыслил куда глубже. Нити судьбы все равно сплетутся именно так, как предначертано, как бы ни суетились жалкие крохоборы.

Полукровка и его люди — подождут. Город, горящий наверху — подождёт. Улитаррид, мнящий себя древнейшим существом этих пещер — пусть мнит. Всё шло так, как и должно было идти.

Тишина в глубине стала абсолютной. Порода сомкнулась. Камень забыл, что здесь когда-то был кто-то живой. Но тот, кто ждал — продолжал ждать. Терпеливо. Так терпеливо, как умеют только горы.

Конец первой книги