Художественное электронное издание

Фотограф Игорь Смирнов

На фото актер Талгат Баталов

© Драгунская К. В., 2021

© «Время», 2021

«Не старайся, не запомнишь. Что лоб нахмурил? Всякие приходили и звали по-своему каждый раз. Как хочешь, так и зови, мне привычно. Ты зачем здесь? Чего выведываешь? Спросить ведь пришел. Молчишь, а я слышу, что спросить хочешь.

Я много чего помню.

Что рассказать? Почему соседнее болото Полон называется? Или про барина, что в лодочке с вереском в руке насмерть уснул? Про самолет немецкий на дне, про жидоморов или про Блаженного Пролетария? Про оккупацию? Или про мелиорацию? Вижу, ты слушать умеешь… Ну, что стоишь? Заходи, коль уж пришел».

И горожанин, дачник, бледнотелый и нагой, оглянулся на уходящий вверх луг в рассветном тумане, на дом с шоколадной крышей и пошел в озеро…

Лучшие умы человечества летят повидаться, подумать сообща, как победить страшные болезни, ненависть, нищету, сохранить планету, дать всем работу…

И переводчики тоже летят и, нагладив белые рубашки, устраиваются в тесных кабинах, пьют воду, пробуют микрофон, отверзают свои усталые уста…

И родные, разделенные океанами и пустынями, летят, чтобы успеть обняться на земле, на этом свете…

И музыканты тоже летят, ведь музыка должна украшать мир, умягчать сердца и примирять всех со всеми.

Пассажир вышел из самолета, пробил паспорт, и вот он уже не пассажир, а гость, интурист, чужестранец, командировочный, гастролер…

Терминал огромный, новехонький… Все такое большое, а народу мало.

Так, первым делом – в сортир.

Ух ты… Направо мужицкий, налево бабский, а посередине – общий длиннющий холл с множеством рукомойников и зеркалами от пола до потолка.

Выходит, мужики и бабы должны вместе начепуриваться и прохаркиваться?

Европа.

Страна, известная своими демократическими традициями.

Тихо играла задумчивая музыка, кругом зеркала, и пожилая индианка в бирюзовом сари не спеша расчесывала длинные волосы, во всех зеркалах отражаясь.

Это было странно, как будто не жизнь, а какой-то фильм.

Бывший пассажир вошел в мужскую уборную и остановился резко, чемоданчик больно стукнул колесами сзади по башмакам.

Там была пеленальная комната.

Это в смысле, что мужик может один с младенцем? Путешествовать? Перепеленать, если что. Ну, сейчас не пеленает никто, памперс там, то-сё… Мужик один может с младенцем. А мать где? Так, ладно… Открыл дверь – просторно и чисто, столик, раковина, навалом влажных салфеток, пахнет чистотой и так… Пахнет как бы в смысле, что все нормально, спокойно, что мужик с младенцем долетят, доберутся куда надо… Хорошая какая пеленальная комната…

То, что много лет старался забыть, что выжигал из памяти – алкоголем, сексом, работой, – оказалось живехонько и так больно заколотилось теперь внутри, где-то там, посередке, что прижал ладонь к горлу, прислонился к прохладной стене… Негритос в аэропортовской спецовке заглянул в лицо: «Ар ю окей?» – «Сэнк ю, мерси». Чуть не забыл, зачем пришел.

Мыл руки в огромном холле. Играла красивая задумчивая музыка, как в грустном фильме с хорошим концом. Индианка все еще расчесывалась. Вспомнил, что индийцы вроде цыган, а уж индианки и подавно. Чуть не спросил: бабушка, погадай, может, что хорошее скажешь? Их отражения встретились взглядами в огромном зеркале, и она ласково улыбнулась, кивнула, прикрыв фиолетовые глаза.

«Все будет хорошо, надо потерпеть…»

Потерпеть… Всю жизнь уже не прожил, а протерпел…

Нарисовался шустрик Ризя, Резниченко, «старшой» на этих гастролях. «Ты чего такой? С лицом что? Укачало? Давай поблюй и не тормози, уже звонили, автобус ждет…»

И пока автобус, груженный прилетевшими музыкантами, крутился под эстакадами arrival/departure, он все оглядывался на сияющее в светлых весенних сумерках здание терминала.

Пеленальная комната. В мужской уборной.

– Наташа. Наташа. Наташа. Не ори. Не ори. Не ори. Ты орать звонишь? Дай мне сказать. Короче. Прилетаем в Парижик. Всё чики-пыки. Идем устриц поесть как люди. А к сифудам положено белое сухое вино, чтобы не было белкового отравления. Сухенькое. И всё. Полетел наш голубь. Профилактику от белкового отравления проводить. Уже без всяких устриц. Вот я как знал… Мне еще на прилете в сортире его рожа не понравилась… В самолете нормальный был, а после сортира – на таких, блин, сложных щах… Как с катушек съехал. Каштаны прошлогодние подбирал с мостовой – они, видите ли, красивые… Чуть под машину не попал… А когда городовые подошли, кричал: «Вив любёффь!» Там пацан какой-то на мосту, нелегал из Румынии, попрошайка со щенком, так он и щенка целовал, и пацана, по сто евро им в шляпу кидал… Жуть кромешная…

На второй день нас уже стало напрягать. Поняли, что играть не сможет. Замену нашли… Как вспомнишь – так вздрогнешь. На третий день мы тебе позвонили, помнишь? Помнишь? Ты же отклоняла. Потом эсэмэс кинула. Ты эсэмэс свой помнишь? «Не лезьте ко мне, чикайтесь сами». На пятый день нам улетать, а на руках тело. Труп. Знаешь, все хорошие, когда трезвые и далеко. А рядом и в запое уже как-то не очень. Угу… Не знаю. Неинтересно. Ну что, в самолет его тащить в невменозе полном, позориться? Взяли тело, переместили по дешевке в китайский квартал в гостишку, кредитки, паспорт, мобильный в сейфе заперли… Очухается же когда-нибудь, переломается. Ну, в крайнем случае – нет. Там хорошее русское кладбище. Вот не надо, а? Предательство – это когда звонки отклоняют. Да, Наташ, да. И когда своих коллег и родину позорят, тоже, кстати. Что ему дома не бухается? По месту постоянной регистрации?

Не ори. Дай мне сказать. Все улетели, а я с ним остался. Врача русского нашел, с капельницей, в гостишку вызывал. Сраму натерпелся, денег потратил… Ты же даже не позвонила ни разу…

Я уже оттуда через знакомых нарыл бабу одну, у нее в деревне, в глуши, какой-то частный ЛТП. Передержка. Ну как приют собачий, но вместо псов – мужики. Реабилитационный центр для мужчин в кризисной ситуации. Дотащил как-то до Москвы и туда отвез. К бабе. Он там. Ну мало ли… Нет, бесплатно. Может, там хозяйство, пашут на бабу эту, а может, бордель. Гы-гы-гы… Не ищи, не найдешь. Вот если он сам захочет, он тебе позвонит. Все. Все, ладно? Я кровь сдал. Мне эта командировочка до остатних дней сниться будет… Все, пробка поехала, пробка поехала, давай, пока-пока, целую, пробка поехала-пока-пока-целую-целую-отбой…

Ой, блин, как заколебали вы все, друзьятки…

В просторной чистой и пустой избе три окна, непокрытый деревянный стол и большая плазма. За столом друг напротив друга сидят собеседник (облезлый, вылинявший, истерзанный запоем человек, тот, что в аэропорту в пеленальную комнату заглядывал) и собеседница – женщина неопределенного возраста, в тюбетеечке и стеганой куртке, похожей на ватник. На пустом столе глиняная миска огурцов. Оба едят огурцы. Женщина так и хрустит, один за одним, человек жует не спеша.

– Хорошо, – говорит женщина. – Что вы любите, я поняла. Это здорово. Я тоже многое люблю из того, что и вы. Теперь расскажите, что вы ненавидите, что может вас выбесить. Вот прямо чтобы «бесишь, сука».

– Выбесить? Да многое. Долго говорить. Не люблю, когда на часах без тринадцати минут два. Вот как увижу тринадцать часов сорок семь минут – с души воротит. Тяжелое нести не люблю, конечно. Посуду мыть. Не люблю, что мужчина по определению всем должен. Ханжей терпеть не могу. И чванливых тоже. Знаете, кто с тобой в одной общаге макароны жрал, а теперь не здоровается, потому что у тебя автомобиль не той марки… Не люблю, если у кого фамилия на «Ко». Мне от них один гемор и мучения… Почему вы смеетесь? Вы не на «Ко», случайно?

– Я на «Че». Смеюсь, потому что мне кажется, мы подружимся… А у вас-то откуда такая чудная фамилия?

– Не знаю… – (Ему ужасно надоело, что все прикалываются над его фамилией. Сейчас-то еще ничего, а в детстве и юности вообще беда.) – Не знаю. Может, кто-то из моих предков с какой-то царевной набедокурил, а может, так… Царевны какой-то пес, или конь, или шут гороховый…

– Хорошо, – кивнула она.

– Хорошо?

– Во всяком случае, пока ничего плохого. Теперь я задам вам три вопроса. Если вы не можете или не хотите отвечать на все три, выберите один и ответьте. Только честно. Что могло бы вас исцелить? Что для вас больнее всего? И ради чего или кого вы готовы на все?

Долгая пауза. Человек смотрел на ватник своей собеседницы. Моргал. То казалось, что это простецкий ватник, то вдруг – что дорогущая вещь, из тонкого материала, с едва различимым вышитым узором, а на узоре огурцы и лягушки. Еще поморгал глазами. Да ладно, какие огурцы, какие узоры – обыкновенная стеганая куртка, почти ватник.

– Ручка есть? – спросил человек. – Листок?

– Нету. Я же не записываю, просто разговариваем.

– Что, прямо в целом доме нет листка бумаги?

– Зачем мне, я и так все помню.

Собеседник оглядел избу. Стол и миска с огурцами, а по стенам – плазма и карты: Народной Республики Болгарии, транспорта Манхэттена, Москвы 1913 года, атлас грибов Российской Федерации. Еще график какой-то, от руки.

– Странно. Такая культурная изба, а ни карандаша, ни листочка.

– Да тоже мне проблема! – Она взялась за мобильник. – Сейчас нам всё принесут.

– Не надо.

– Почему?

– Потому что, пока будут нести, я уже передумаю.

– То есть? Этот ответ на вопрос перестанет быть актуальным, пока несут бумагу и карандаш? Или вы передумаете отвечать вообще?

– Бллль… Блин. Извините.

– Ничего страшного.

Пауза.

– Ладонь давайте. Что? Боитесь, по запястью полосну и дёру? Не полосну. Нечем…

– Да нате ладонь, тоже мне напугали…

Она протянула через стол руку, и пальцем у нее на ладони он написал слово. Она поняла. Быстро и пристально, цепко поглядели друг на друга, но он опустил глаза, спрятал; она еще смотрела на его серое, измученное пьянкой лицо, на редеющие каштановые с проседью волосы.

– Это правда?

– В смысле?

– Вы не можете даже произнести это слово вслух? Так болит?

– Сука, бесишь!

Тут же осекся и съежился, провел ладонью по лицу сверху вниз, сказал тихо:

– Извините.

– Ничего. – Она смотрела на него грустно. – Все хорошо.

– Что хорошо-то?

– Вы приняты. Сейчас вас проводят в вашу избу. Познакомят с соседями. Выдадут сапоги и ватник.

В избе, куда привели, было натоплено и вкусно пахло щами. Толстый дядька в линялой ковбойке протянул руку:

– Белогнутов Андрей Михайлович, дежурный по вашей светлости. А ты Царевнин, знаю уж. Ну и фамилия… Счас суп есть будешь.

От глиняной миски пахло изумительно, да и есть уже захотелось – почти неделю ничего не ел, пока «болел», потом отходил от «болезни».

А как прихватиться? Руки гуляли капитально – ни ложку до рта донести, ни миску взять, чтобы выхлебать.

– Смотри-ка, что делается! – кивнул за окно Белогнутов.

Царевнин повернулся к окошку. Ничего особенного не происходило, у ворот пришвартовалась машина «рено» типа «дастер», вышла полная немолодая блондинка, накрашенная густо. Про себя Царевнин тут же прозвал ее Гастроном.

– Ты ешь, а я на подмогу, – сказал Белогнутов, надевая ватник. – Ешь, говорю, приду – проверю!

Царевнин осмотрелся – поди, камер понавешано… А и хрен бы с ним… Наклонился и выхлебал, вылакал щи, как барбос, зубами подцепляя куски мяса. В животе стало тепло и на душе чуть получше.

Царевнин посмотрел в окошко.

Там показывали немое драматическое кино: Гастроном, активно и сердито жестикулируя, наступала на мелкого, тщедушного, но очень прямого паренька со стрижкой каре. Паренек пятился, но ничего не говорил – держался прямо и молчал. Аршин проглотил и воды в рот набрал, одновременно. Гастроном ругалась, наверное, матом, а из открытого «Рено-Дастера» громко радовали слух песни Стаса Михайлова. Подошел толстяк Белогнутов, спрятал мелкого паренька себе за спину и стал что-то говорить Гастроному, отчего златозубая дама и вовсе осатанела и принялась махать кулаками у широкого, щекасто-очкастого лица Белогнутова. В машине Стас Михайлов сменился Таней Булановой. Подошел очень высокий белесый малый и долгой рукой с огромной ладонью обнял и Белогнутова, и мелкого. Царевнину понравилось, что мужики так стоят друг за друга. Они поорали немного, и Гастроном села в машину, яростно шарахнула дверью и увезла прочь жалобные плачи Тани Булановой. Осанистый паренек со стрижкой каре повернулся по-другому, и Царевнин увидел его немолодое потрепанное лицо.

Вернулся довольный Белогнутов.

– За Июнькиным жена приезжала. Творческая интеллигенция – котов сдает для киносъемок или там если реклама. Вспомнила про мужика, когда говно кошачье выгребать некому стало… Не отдали мужика!.. Да ты все съел! Ну что за парень-молодец! – обрадовался Белогнутов, как добрая няня в детском саду, Царевнину даже показалось, что он его сейчас по голове погладит. – А Июнькин-то какой крепкий – не забоялся бабищи своей, так мол и так, никуда не поеду!

– А он кто?

– Божий одуванчик. Судьба у него была трудная, а теперь здесь. Навсегда. Он в озеро наше влюбленный, не разлучится… Сам тебе про все расскажет, если подружитесь. Ладно. Ложись кочумай. Тебе теперь первое дело – спать. Отхожее место за домом слева, а на крайняк ведро в сенях имеется. Так что спи на здоровье.

– Я не могу спать, – неожиданно для самого себя признался Царевнин. – Боюсь.

– Это что вдруг? Чужие здесь не ходят, а наши мужики хорошие, скоро познакомишься.

– Боюсь, меня бесы утащат, – признался Царевнин.

Это была правда. Однажды ночью, когда не мог уснуть, стонал, ворочался, пытался молиться и давал страшные зароки, из мучительной полудремы явились какие-то отвратительные рожи – то железные, то шерстяные – и говорили: ты наш, всё, ты наш, ты Богу не нужен…

– Придешь утром, а от меня одна одежа осталась. – Царевнину стало жалко себя.

– Это с какого переляку они тебя, дурака, утащат?

– На органы.

– Тю! – засмеялся Белогнутов. – На кой им твои органы, там, поди, от органов труха одна.

Царевнину стало обидно за свои органы и еще жальче себя. Чтобы не заплакать, он спросил:

– А как это озеро называется?

– По-всякому. Тут столько разных народов побывало, каждый по-своему звал… А еще береговая линия сильно изрезана, затонов, бухт много, каждому затону отдельное имя дадено. Так-то! А теперь спать. И руки чтоб поверх одеяла, – подмигнул.

«Цирк какой-то, – подумал Царевнин. – Спектакль».

Этот Белогнутов явно не такой валенок. А старается показаться валенком, потому что считает валенком его, Царевнина, ведь Царевнин тоже старается показаться простаком и алкашом из подворотни, для безопасности – чтобы никого не раздражать своими никчемными в этом месте знаниями и «московством». Царевнин знал, что чистый московский выговор и грамотность могут быть опасны для жизни.

Царевнин обрадовался – уже может раздумывать. Эта радость успокоила, она была сильнее тревоги, что кончились пилюли, которые доктор дал в дорогу.

Он легко заснул в тепле и спал хорошо, снилась чушь, но нестрашная: два милиционера, одетые, как раньше, в голубых фуражках, ныряют в озере, ухая и фыркая, а на берегу, на чистой мягкой траве, стоят дети и смеются, и большие меховые собаки тоже улыбаются, машут хвостами.

Утром умывался в сенях ледяной водой – понравилось. Пришел Белогнутов проводить на общую кухню. Царевнин пожал ему руку и сказал:

– Андрей Михайлович, я музыкант из Москвы, со мной на гастролях во Франции запой приключился, подвел я очень, и друзья меня сюда определили, в назидание.

– Починим! – заверил Белогнутов. – У нас тут и доктор имеется. Акушер, правда, но парень во такой! Гриша-акушер. А я из Питера, преподаватель истории и географии. На пенсии, конечно.

– Вы мне скажите, пожалуйста, это мы все где?

– В Огороде, – серьезно сказал педагог. – Это такой Огород.

«Где я?

Ризя! Ты куда меня засунул, Саша-Ума-Катя-Ася? Что это за богадельня? Какой-то, Боря-Лида-Яша-Дима-мягкий знак, санаторий-профилакторий общего режима! Песочница для мальчиков пятьдесят плюс.

По ходу, я тут самый молодой. Детская площадка “Ветеран”. Колхоз “Старый конь”. Турбаза “Лузер”. Дачный поселок “Неудачник”. Огородная артель. Мужской бордель для одиноких баб Нечерноземья. Кстати, это вообще какая область? Никто не знает. То ли Тверская, то ли Смоленская, а то и вовсе Псковская. По номерам машин не поймешь, то одно то другое. Глухой угол.

Эта баба, что собеседование проводила, она кто? Врач? Психолог? Психологов ненавижу! Сестра-хозяйка? С ней как говорить вообще? Ты ей что про меня наплел? Она приезжает, привозит харчи и лекарства, если кому надо. Тут кухня-столовая есть в отдельной избе с большой террасой. Готовим по очереди, когда на печке, когда на плитке, и две микроволновки есть. Еще баня и “салон,” или “штабной вагон,” – пустая изба с большой плазмой. Правда, похоже на детсадовскую дачу, только на стене террасы объявление: “Просьба найденные в лесу боеприпасы на территорию не приносить”. Самый запад, Ризя. Эти края всегда под раздачу попадали. Последние лет пятьсот. В болотах до сих пор самолеты лежат, ржавеют. Мины – эти просто как грибы. Интересные места – для тех, кто понимает. Ризя, вы меня надолго сюда определили? Нет, я не протестую, я просто спрашиваю. Вообще, жить можно. Избушки наши разбросаны по пригоркам, рядом озеро большое, такой загогулиной, как звать, никто точно не знает, тут один чокнутый целыми днями на озере зависает, не рыбачит даже, а так… Дружит. Постояльцев сейчас человек десять, я пятерых уже знаю, вроде нормальные, и совсем не все алкаши. Работать не заставляют, только самим себя обслуживать, готовить, стирать, порядок поддерживать, ну и огород. По вечерам кино и настольные игры. Я тебе письмо пишу от руки, потом сфотографирую и при случае, как поднимусь в поселок, на станцию, тебе отправлю на мыло. Там интернет хороший, четыре джи прямо со свистом летает, и вообще – цивилизация, магазы, почта, сбербанк, аптека. Тут красиво и тихо. Чтобы пересидеть, очухаться – самое то. Вот я и пересижу, а там видно будет. Ты платил за меня много? Я верну. А передержка эта? За деньги? Верну всё! Точно, передержка, только вместо собак – мужики. Прости, что так подвел на гастролях. Прости, друг. Наталье передай как-то аккуратно, что я к ней не вернусь и искать меня не надо. Ну давай. На днях отправлю это письмо. Ризя. Ты мне друг, скажи честно. Просрал я свою жизнь? В хлам просрал?

Или еще не совсем?»

Царевнин сфотографировал письмо.

Кончался март, пахло водой, оттаивающей землей, костром, слышалось, что где-то работает пилорама.

Постучавшись, заглянул Белогнутов, протянул два крепких яблока:

– Свои яблочки, наши. Храним грамотно, секрет старинный знаем… Ну что, пойдешь в штабную? Наши «мафию» затевают…

Довольно скоро Царевнин прекрасно освоился, или, как говорят про псов и котов, «прижился», и жалел только, что не может репетировать, упражняться, инструмента нет. Беспокоить Ризю, гонять в такую даль – надо же и совесть иметь когда-то, и так попил уже Ризиной кровушки… Хорошо Июнькину, «ипанату кальция», как называет его мужлан Буйвидас, – уходит в луга, в поля и танцует под свою внутреннюю музыку хоть до упаду.

Июнькин обожал танцевать, с детства прилипал к телевизору, когда передавали балет или народные танцы, ходил в хореографические кружки, а папа его, милицейское начальство в маленьком южном городке, считал, что мужик без погон – не мужик. Папа устроил сына служить в армию не куда попало, а во внутренние войска, зэков охранять. На этом почетном поприще с Июнькиным что-то произошло. «Из армии вернулся головушкой прискорбный. Не то побили, не то секретность какая, – рассказал про него Белогнутов. – А потом еще четыре женитьбы перенес. От этого тоже с головой лучше не становится…» После армии, ко всему прочему, Июнькин утратил способность к деторождению, хоть и сохранил пригодность для супружеской жизни. Это удачное сочетание, а также немногословная кротость привлекали к нему, мелкому, как подросток, крупных, крикливых и властных теть постарше.

Теперь Июнькин привязался к озеру, смотрел на него, сидел на берегу и что-то ему рассказывал, смеялся и купался с апреля по ноябрь, не простужаясь. А то уходил в луга и танцевал под свой внутренний тамтам.

Парники большие, даже мужлан Буйвидас, самый высокий в Огороде (подобранный хозяйкой на невольничьем рынке возле Мытищ), спокойно стоял во весь рост. Круглый год свежие огурцы, помидоры, перцы – поди плохо! Следили за чистотой и порядком на территории, за печками, дровами и колодцами. Жили мирно, только толстяк Белогнутов и пожилой ловелас Маркович не здоровались и не разговаривали друг с другом. Знойный, с седыми кудрями в синеву, Маркович измерял годы в женах. Никто почему-то не говорил ему, что выражение «три жены тому назад» придумал Воннегут и чтобы он не больно-то важничал.

А если и случались ссоры-споры среди постояльцев Огорода, то исключительно на микологические и ихтиологические темы: какая рыба как называется, какие грибы съедобны, а какие нет.

Ближе к лету в окрестностях появлялись копатели и монетчики. Копатели искали в лесу боеприпасы и «поднимали» останки бойцов. Были официальные поисковые отряды и просто любители старого оружия. Монетчики шерстили окрестности барских дач, искали старинные монеты. Но копателям со стариной везло больше – говорили, что недавно был найден сборник Гёте 1914 года издания и немецкий солдатский медальон 1941-го. Наверное, какой-то отец благословил своего сына этим сборником с готическим шрифтом. В свободное от огорода и хозяйства время постояльцы присоединялись к копателям или монетчикам, рыбачили, мастерили или предавались своим увлечениям (опальный журналист Мухов обожал реанимировать старые радиоприемники и магнитофоны, а его сосед, контуженый спецназовец Генварёв, любил готовить). Два раза в неделю ходили в баню. Иногда помаленьку выпивали, кому можно. За выпивкой или у костра беседовали, рассказывали, кто как ранился, резался или обжигался, кто откуда падал и как тонул, у кого какой чудила в армии был сержант, у кого какая сука теща… Кто как убегал на машине от гаишников, у кого какая машина в каком году как ломалась… Рассказывали анекдоты и небылицы. Когда анекдоты и небылицы кончались, просто хвастались, врали или жаловались – про женщин. И всегда все разговоры – после бани, у ночного костра на берегу, на привале в лесу или разбирая старый автомобиль – все разговоры приводили к женщине, устроившей этот запоздалый мальчишеский рай с карасями, щенятами, кострами и поисками кладов. Кто она? Врач? Изучает их, что ли? Предприниматель? Скучающая богачка? Откуда у нее семь изб, плюс штабная, плюс кухня, плюс баня? Это же какое богатство! А красный «Рэнглер-Рубикон»? Неизвестно. Никто даже толком не знал, как ее зовут. Спецназовец гнал телегу, что она потомок тех испанских детей, которых доброе советское правительство вывезло от фашистов, и что зовут ее по-испански Амор Каритас. Царевнин удивился, почему Белогнутов и журналист Мухов (эти-то двое наверняка знают) не объяснят остальным, что Амор Каритас – благотворительная организация или вообще экспонат в музее, образ и человека так звать не могут.

И сам тоже не стал объяснять.

Всегда спокойная, приветливая, она всех называла «хорошие мои», неважно, обращалась ли ко всем или к кому-то одному. Говорила тихо, поэтому ее и старались услышать. Летом в льняной, расшитой васильками тюбетейке, осенью и зимой – в чем-то вроде хевсурской шапочки, в валенках или резиновых сапожках с хохломскими узорами, так, дачница за рулем красного «рэнглера-рубикона». Никто даже не знал, сколько ей лет. Решили – от сорока до шестидесяти. Бабы сейчас и не такое умеют. У них не поймешь. Примочки там всякие. А она вообще бойкая такая… Царевнину она казалась ровесницей, за сорок, да.

Рассказывали:

что она бросила в доме престарелых умирающего старика-отца;

что она отказала жениху прямо в загсе и он повесился;

что с ней не общается, за что-то обидевшись, единственный сын;

и вот она якобы хочет искупить вину всех баб перед всеми мужиками и устроила этот Огород.

Царевнин понимал, что это фольклор, устное народное творчество.

Следующим сегментом «огородного» фольклора были истории про первых постояльцев. Тут возникали разночтения: одни считали, что первым постояльцем был беглый монах Иероним Отродьев, другие – что немецкий дальнобойщик Фитцнер. «Иероним Отродьев – это уж слишком», – сразу решил Царевнин. Но и про Фитцнера тоже не очень понятно… Якобы немецкий дальнобойщик Фитцнер, боясь проезжать весовой пост на перегруженной фуре, свернул с трассы на грунтовку и прямо под знаком «Осторожно, дикие животные» сбил косулю. Опасаясь, что его «примут» егеря, инспектора или просто неравнодушные граждане, Фитцнер не поленился выкопать и зашвырнуть в ближайшее болотце дорожный знак, а сам, тщательно заперев вверенное ему транспортное средство, груженное доверху заграничным дефицитом, взял на руки пораненную косулю и двинулся напролом через лес, надеясь встретить добрую русскую женщину.

И не ошибся. По одной версии Фитцнер и Амор Каритас вылечили и выпустили грациозное животное, по другой – зажарили и съели. «Ну ведь пурга же, – дивился Царевнин. – Какой немец попрется по грунтовке объезжать пост весового контроля на трассе? Начнем с того, что нормальный немец и фуру перегружать не станет. Да и вообще – напролом, через леса и поля прется лирический фриц с пораненной косулей… Картина маслом! Вот же ахинея», – думал Царевнин, но не спорил.

Третьим сегментом уже не огородного, а окрестного фольклора был местночтимый святой с красивым именем Блаженный Пролетарий, но тут царила такая непролазная путаница, что Царевнин и не пытался вникнуть.

У Амор Каритас был дом в соседней деревне, за мысом, в другой бухте, и в Огород она наведывалась в неделю раза два, узнать, как все поживают, не надо ли чего. В «штабной» избе на стене висел рукописный график, на котором Амор отмечала по пятибалльной системе «плачевность» постояльцев: внешний вид, настроение, коммуникабельность, связи с родными, планы на будущее.

У Царевнина в день прибытия были одни нули, но скоро исправились на твердые троечки. Привозила и гостинцы из города: сладости, зарядки для мобильных, лекарства. В райцентре на самой крутой улице – Ленина – у нее была мансарда. А кто там еще жил с ней в этой мансарде, неизвестно. Некоторые пытались называть ее «матушка», но какая она им матушка, если кому ровесница, а кого и помладше? Пытались называть «сестра» – тоже что-то не то, по-церковному как-то, а она не из этих. Так что называли все-таки, за глаза, Амор Каритас, как ни крути. А вслух – «уважаемая». На «вы».

Однажды играли в жмурки, бегали и ржали как дети, она приехала, села в сторонке, грызла орешки, улыбалась невпопад, потом, не простившись, уехала…

За чаем после бани Маркович стал гундосить, что это оскорбило его мужское достоинство. Что мы, дескать, в жмурки, а женщина смотрит.

– Голышом? – спросил Белогнутов (он не играл), но не Марковича спросил, а всех.

– Еще чего! – тут Маркович совсем обиделся.

– Одевшись, – объяснил мужлан Буйвидас.

– Тогда – в районный суд, – серьезно решил Белогнутов. – А если бы голышом, то в Гаагский.

Секунд пять молчали, а потом хохотали как безумные.

– Да может, она и не видела ничего, – подал голос Июнькин. – Смотрела вроде на нас, а видела что-то свое. У меня так однажды было. Зашел в «штабную» спросить что-то, разговорились. Она смотрит так жалостно, будто все понимает, меня и понесло. Все ей вывалил. Что никогда никому, ни попу, ни маме, потому что – невозможно. Она кивает, кивает, а потом вдруг поморгала-поморгала и говорит: «Ой, извините, я прослушала, задумалась что-то».

– Это она нарочно так сказала. Чтобы, если ты потом пожалеешь, что рассказывал, чтобы ты не стеснялся, – объяснил Белогнутов.

– Играется в нас, как в куклы, – нахмурился опальный журналист Мухов.

– Всю бы жизнь в меня так игрались! – Июнькин улыбнулся, глядя кротко, как Соня Мармеладова.

Он был страдалец. Поговаривали, что бабы его не раз в карты проигрывали.

Царевнину хотелось называть Амор Каритас сестрой. Думал даже – вот была бы у меня такая сестра, жизнь бы по-другому сложилась. То есть вообще – сложилась бы… Сестра… Но получалось по-монастырски как-то… Однажды заметил, как она посмотрела в спину парню, мастерящему новые ступеньки в деревянной церковке у озера. Коротко, бегло взглянула на худую, загорелую, в свежих комариных укусах спину… «Ничего себе… Сестры так не смотрят…»

И дал ей тайное, только для себя, имя.

Несестра.

Итак: Белогнутов, Буйвидас, Генварёв, «соблазненный и покинутый» Гриша-акушер, Июнькин, Маркович, Мухов и Царевнин – обитатели Странноприимного Огорода Амор Каритас, и каждый обитатель достоин отдельного романа.

Иммерсивно-интерактивного спектакля-бродилки…

Душераздирающего сериала…

Научного исследования…

Или сказки.

Белогнутов был хороший. Опекал вновь прибывших. А уж мужлан Буйвидас, забияка и матершинник (белобрысо-седой каланча, который тоже защищал Июнькина от жены), находился, как говорили в советские школьные годы, под положительным влиянием Белогнутова.

История появления мужлана Буйвидаса в Огороде – «кино и немцы». Рабочий крупного завода за Уралом, Буйвидас никогда не бывал в Москве, но каким-то невероятным образом оказался на вылете в Домодедове, где до помрачения рассудка возмутился расценками на упаковку багажа. С криком «Да ты, такой сякой, мать твою разэдак, хоть знаешь, какие у нас за Уралом получки?!» несчастный набросился с тумаками на парнишку-упаковщика. Крик, визг, скандал…

«Ты с какого дуба рухнул, хренопутало? – вежливо спросили его в аэропортовском отделении полиции. – Что ты к пацанам прикопался? Они, что ли, расценки устанавливают, тундра ты неогороженная? Не умеешь вести прилично, так нечего вылазить из своего Кислодрищенска, еще залупаться тут».

У Буйвидаса в печенках сидел его скучный, нищий и некрасивый родной город, но, если этот город обзывали чужие, а уж особенно ненавистные москвичи, его переклинивало. Хорошо, полицейских трое было.

Намяли ему как следует бока и сказали в утешение: «Радуйся, тундра, что не в Америке живешь. В Америке кто на полицейского попер – пулю в лоб без суда и следствия. В КПЗ тебя определить или договоримся?»

Буйвидасу удалось договориться.

Без денег и мобильного он пошел по шоссе куда глаза глядят и, увидав через поле церковь, свернул на боковую грунтовку, прибавил шагу.

Может, в церкви работу какую дадут или так, советом. Жене бы позвонить, чтобы с ума там не сходила… Ну попал…

В церкви было пусто и темновато. За свечным ящиком копошилась бабуля. Буйвидас неумело перекрестился на какого-то святого и изложил бабуле свою беду, попросил мобильный – позвонить жене.

– Прямо и не знаю, – пригорюнилась бабуля, как будто для того, чтобы дать человеку на три минуты мобильный, требовались какие-то особые знания. – Батюшка главу администрации с днем ангела поздравлять уехал, сперва официальное поздравление, потом банкет, сам понимаешь, быстро не будет… Голодный небось? А мы с тобой сейчас делом займемся. Кошек у нас на заднем дворе развелось, очень воняют, а матушка на восьмом месяце, токсикоз… Сейчас пойдем с тобой, я приманю, они меня знают, а ты их в мешок с камнями, я и мешок прочный, и камни-то приготовила уже, в мешок с камнями и задами-задами, чтоб никто не видал, на речку… А я тебя кашей накормлю.

Секунд тридцать Буйвидас переваривал это заманчивое предложение, глядя с высоты своего роста на голову в благочестивом белом платочке. Это в какой книжке, что в школе читать заставляли, пацан бабку топором по чайнику угостил?

– Да отвянь ты, короста! – сказал Буйвидас и пошел прочь.

Пересчитал оставшуюся в карманах мелочь и, когда ноги стали заплетаться от усталости, сел в маршрутку и через полчаса оказался в ненавистной и страшной Москве.

Позвонить никто не давал, хоть плачь. Буйвидас понимал, что в Москву стекается много шантрапы и жулья и люди привыкли бояться друг друга и не верить. И все равно обидно было.

В закоулках длинного подземного перехода услышал музыку – чудно! Пошел на звук. Женщина играла на скрипке, а некоторые прохожие клали деньги в раскрытый футляр, кто мелочь, а кто и бумажку. Музыка понравилась Буйвидасу, он стоял и слушал, задумав попросить у женщины позвонить – она наверняка добрая, злой человек не может играть такую красивую музыку, а то, что женщина хмурится, – так это от старания. Поди вот поиграй на скрипке, это только кажется, что легко! Дождался, когда женщина опустила скрипку и стала пить из термоса, и рассказал ей про свое жесткое попадалово. Женщина хмурилась. Достала мобильный. Долго в нем ковырялась, подняла глаза и сказала Буйвидасу адрес московского представительства его родной губернии.

– Иди туда, обязаны помочь.

Буйвидас принялся благодарить.

– Стольник возьми. – Она кивнула на скрипкин футляр. – Два возьми.

«Хорошая какая, – думал Буйвидас, – верняк, приезжая. Москвички такие не бывают».

Ступенечки, ведущие к двери представительства малой родины бедняги Буйвидаса, были средь бела дня огорожены решеткой, решетка заперта.

«Ё! – Буйвидас забеспокоился о родной губернии. – Может, стряслось чего? Доигралось начальство? Упразднили, а то и слили с кем, для оптимизации?»

О приемных и неприемных часах он даже не подумал.

Хотелось есть, пить, присесть, умыться, в сортир… Все в Москве стоило денег. И очень хотелось позвонить домой.

Буйвидас присел на лавочку в сквере. Наискосок через сквер шагали два совсем молодых парня с упряжкой мелких собачонок, жевали на ходу и смеялись.

– Пацаны, дайте мобилу, домой позвонить, – попросил Буйвидас.

Парни переглянулись, достали из бумажного пакета гамбургер, протянули Буйвидасу и удалились танцующими походками.

«Пидоры ведь», – смотрел им вслед Буйвидас. Но гамбургер съел.

Буйвидас не знал, что не во всех церквях предлагают убивать кошек за тарелку каши. Не знал, что есть церкви, где и помогут, и накормят или просто скажут, где переночевать. Даже переговоров вести не надо – бывают церкви, где прямо в прихожей висят объявления «К сведению бездомных граждан». Ведь бездомный, как ни крути, тоже гражданин нашей большой и дружной страны.

Когда он задремал от усталости, из внутреннего кармана куртки вытащили паспорт…

Каюк…

Буйвидас проболтался в Москве трое суток и понял – здесь все боятся друг друга.

Никому ни до кого нет дела.

Половина уличных московских попрошаек – рабы, половина – мошенники. Случайному человеку, реально попавшему в беду, среди них не место – убьют. Или мошенники, или «смотрящие» при рабах.

В полицию обратиться – тоже тема. Знаем. Плавали.

Хоть топись или вешайся.

«Трое суток в Москве едва не стали для Буйвидаса полным звездецом» – наверное, примерно так бы выразился какой-либо молодой автор из Буйвидасовых уральских земляков…

Амор Каритас подобрала Буйвидаса на невольничьем рынке возле Мытищ – увидела в толпе мужиков из Средней Азии высокого и белобрысого, выделявшегося, как выделяется потерявшийся породистый пес из всей бродячей стаи.

Амор съехала на обочину и окликнула его через окошко. Он подошел, заглянул, наклонившись.

– Что случилось? – спросила Амор.

– Уважаемая, дайте по мобильному домой позвонить, – произнес бедняга намозолившую язык фразу.

Потом он с изумлением вспоминал, что Амор включила аварийку, посадила его рядом с собой, дала телефон, но даже не заблокировала двери.

Буйвидас объяснял жене случившееся, стараясь не материться при чужой женщине, от этого получилось дольше, потому что приходилось подбирать слова, а Амор все слышала. Выходило, что возвращение на родину в ближайшем будущем уральскому горемыке не светит. Когда он, шумно, протяжно вздохнув, протянул ей мобильный, Амор сказала:

– Могу отвезти вас в одно безопасное бесплатное место, перекантоваться сколько надо. Подумайте.

Тут и думать было нечего.

– Вы по хозяйству умеете? – спросила она.

– Вроде не безрукий.

Она уже включила левый поворотник и смотрела налево, чтобы влиться в поток.

– Только сначала вам придется заехать вместе со мной в деревню под Переславлем, там у знакомых праздник.

Что за Переславль такой? Где это?

– Придется так придется, – с достоинством ответил он.

И поехали с ветерком – Амор открыла все окна в машине, Буйвидас понял, что воняет, мучительно стеснялся и молчал все полтора часа, что ехали до детского праздника.

Въехали в распахнутые ворота на участок с соснами и чистой травой. Топилась баня. В беседке накрывали стол с самоваром.

Тут и там мельтешили разновозрастные дети, некоторые, и пацаны, и девчата, были на удивление красивы. Глаз не отвести. Большая бревенчатая изба со всех сторон оклеена, обвешана, окутана, украшена детскими рисунками.

– Сегодня праздник детского творчества, – объяснила Амор. – Его проводит мой большой друг, художник-кукольник Николай. Это его дом. А вот и хозяин!

Буйвидас увидел хозяина и испугался – заразился, что ли, от гамбургера пидорского? Пятьдесят с лишним лет прожил на свете Буйвидас и никогда не обращал внимания на мужиков, вернее, не отличал красивого мужика от некрасивого. Пофиг было. А тут прямо обалдел, увидав хозяина в льняной латаной рубахе и тертых джинсах – богатырского телосложения, уж никак не меньше ростом, чем сам Буйвидас, смоляная бородища начинается прямо от высоких скул, а глаза карие, теплые, смеющиеся и грустные одновременно.

– Здравствуй, светлая моя, ненаглядная! – Хозяин поцеловал Амор в плечо, поручкался, не задавая вопросов, с Буйвидасом, и стали втроем выгружать из багажника коробки со сладостями и фруктами.

Даже прожив безмятежно уже несколько месяцев на Огороде, Буйвидас вспоминал дни в деревне под Переславлем как счастливейшее время. Парился в бане, купался в мелкой быстрой речонке с чистым песчаным дном, разок сходил по грибы: полчаса – и ведерко подосиновиков, помогал по хозяйству, сидел вместе со всеми за столом, слушал шутки и умные разговоры, которых большей частью не понимал, но было интересно. Гости у Николая не переводились, день и ночь топилась баня, жарились на мангале шашлыки, гудел самовар. Собирались и москвичи, и ярославские, и вологодские – эта деревня, полная художников, поэтов и ученых, была им вместо дачи. Кто б сказал, что деревня может быть такая, ни за что бы не поверил! Николая тут называли просто Борода, а он всех вьющихся вокруг женщин – Манями или Дусиками, чтобы не запутаться в именах. И Амор тоже называл то Маней, то Дусиком, а то вдруг – Агафья Тихоновна, и все смеялись. Буйвидас понял, что это не настоящее имя, а погоняло, кличка, прозвище, но, наверное, необидное, потому что Амор улыбалась в ответ. Гости уезжали и приезжали, спиртные напитки лились рекой, но никто не орал, не матерился, не лез драться, а бабы не закатывали пьяных истерик. Все были просто веселые. Какие-то другие люди, другая порода, не те, к каким Буйвидас привык. Даже москвичи были другие, не похожие на тех, кто встречался бедняге на улицах – здешние всё порывались собрать ему деньги на билет домой, а узнав, что украден паспорт, принимались искать пути скорейшего восстановления документа.

– Владимир поедет на Огород и проведет там столько времени, сколько необходимо, пока за ним не приедут родные со всеми бумагами, – твердо сказала тогда Амор.

(Буйвидас прожил на Огороде почти год – была волокита со справками, потом хворала жена, потом рожала младшая невестка, потом не могли оторваться от работы сыновья…)

– Все нянчишься со своими «огородниками»? – язвительно спросил носатый дядька с детским прозвищем Мося. – Авось поможет?

Амор без улыбки посмотрела на него:

– Долго объяснять.

Буйвидас смотрел на хозяина, на этого самого Колю-Бороду, в вытертых джинсах и латаной рубахе, на его руки по локоть в саже и понимал теперь, что никакой он не красивый – ну подумаешь, высоченный и бородища… То, что так поразило Буйвидаса, когда увидел Колю первый раз, была свобода. Свобода и есть красота, а взять ее негде: или есть она в человеке, или нет. Никогда в жизни не видел Буйвидас таких свободных людей… И надо же – в каждой закорючке, в сучке, в шишке видит этот чудак душу, жизнь, рожицу, существо, лесовика, бабку-ёжку, чертяку, кикимору, не пойми кого… Вся терраса Колиной избы была заставлена его «куклами» и завалена материалами для будущих существ.

За завтраком Буйвидаса послали в избу что-то принести, и он поразился бардаку и бедности. А еще сильнее поразился, глядя на портреты и фотографии необыкновенно красивых женщин. Так и стоял, таращился, не услышал, что вошел Борода и усмехнулся:

– Красивые? Мамочки наши…

И под пивко («надоели мне все, давай, мужик, посидим в тишине») рассказывал Буйвидасу, что смолоду был крайне охоч до бабьей красоты и бабы до него охочи были, однако ни одна не выдерживала безалаберности, бардака и бедности.

Семеро необыкновенно красивых детей от трех законных и трех – так… Видеться с детьми не всегда дают, спасибо, сюда на несколько дней отпускают, когда праздник… Буйвидас скумекал, что все это безудержное веселье и толпа гостей круглое лето – от кромешного одиночества. Ему стало жалко этого красивого, щедрого, веселого с виду и такого грустного, несчастливого человека. Захотелось рассказать про свои обломы с бабами, но не знал как, потому что никому никогда не рассказывал. Хотел тоже спросить, что это за Огород такой и кто такая Агафья Тихоновна, но постеснялся.

– Забей, Колян, – только и смог сказать.

Когда уезжали, Борода провожал за ворота, говорил Буйвидасу:

– Оставайся тут, мужик. Какая разница, где время коротать? Доживем с тобой до белых мух, а там видно будет…

– Вы до белой горячки тут доживете, – строго сказала Амор.

– Ты, Агафья Тихоновна, как замуж за меня надумаешь – эсэмэску брось! – Борода, наклонившись, заглядывал в окошко машины, улыбался, а глаза печальные.

– На фейсбуке запощу. Пристегивайтесь, Владимир, дорога дальняя.

И долго, долго под молчаливую (без слов) красивую музыку ехали по холмам и равнинам, мимо пустых деревень, и Буйвидас дивился красоте и заброшенности средней России, которую раньше никогда не видел, все смотрел и смотрел в окно. «Земли-то, земли сколько пропадает… А в войну, небось, столько народу за нее полегло…»

Ехать было спокойно, хорошо было молчать и ехать под музыку, как будто он смотрел какое-то интересное кино про себя…

И Буйвидас никогда никому не говорил – ни про художника, ни про Агафью Тихоновну, ни про «долго объяснять», ни про дорогу под музыку. Ни в Огороде не говорил, ни потом, дома…

– Литовец? – спросил Белогнутов, услышав фамилию Буйвидаса.

– Русский, – огрызнулся тот. Привык, что докапываются. – Фамилия такая.

– А ты не стесняйся. Литовцы крутые. Это счас с гулькин нос странишка, а так-то очень крутые. Великое княжество Литовское, хоть слыхал? Твои, между прочим, эти края триста лет под собой держали.

Буйвидас оглянулся, словно надеясь увидать вокруг каких-то «своих». Своими были мужики из горячего цеха и семья. Никаких других своих быть не могло.

– А что ни слова по-литовски, не твоя вина. Предков, небось, в сороковом в теплушках за Урал командировали?

«Отвали», – чуть было не схамил по привычке Буйвидас, но вдруг не схамил. Промолчал неожиданно.

Никаких рассказов о своих предках он припомнить не мог.

Вся материна родня была русская, местная, уральская, а с отцовской стороны… Тоже русская. Только какой-то двоюродный дядя или дедушка в жилетке… В жилетке… Прадедушка, прадядя… Жилетка с вышивкой… Усатый дедок откладывает в сторону короткую трубку, сажает на колени… Говорит непонятное… Ажуолюкас, лапинюкас… Смеялся от этих слов, а дедок повторял…

– При Советах-то просто было, – развспоминался тем временем Белогнутов. – Купил билет за семь рублей – и поездом в Вильнюс. Хороший город. Любили мы в молодости это дело. Даже слова некоторые помню. Лабутис. Приветик, значит. Ачу – спасибо. Пянас – молоко. Ну и блины картофельные, конечно… Лучше нигде не едал.

Буйвидас озадаченно замолчал. В белобрысо-седой голове его, которая располагалась довольно далеко от земли, закружился хоровод непонятных смешных словечек и кружился несколько дней…

…Полол огород, комары жрали, заразы. Тронули за плечо. Выпрямился. Белогнутов молча протянул спрей от насекомых. За спиной у Белогнутова, подальше, в стороне от тропинки, рос любовно обложенный камушками дубок. Буйвидас завис, глядя на деревце.

Белогнутов протягивал баллончик со спреем.

Буйвидас таращился на дубок.

– Чего ты? – спросил Белогнутов. – Дубочек наш, посадили вот…

Буйвидас молча тыкал пальцем в дубок и вдруг обалдело сказал:

– Ажуолюкас.

Белогнутов и Буйвидас подружились.

Контуженый спецназовец, бывший школьный учитель по ОБЖ Генварёв – в семейном плане человек вполне благополучный: действующая жена и вменяемая дочь держат во Ржеве магазин нижнего белья и купальников. При каких обстоятельствах попал в Огород Генварёв – никто не знает, вероятно, однажды приехал на рыбалку, познакомился с постояльцами и с той поры ежегодно проводит на Огороде несколько месяцев, как в санатории, а то и зимой зависает на подледной рыбалке, помогает по хозяйству, следит за общественным порядком и может весьма чувствительно осадить, если кто задумает безобразничать. Жена и дочь Генварёва передают для Амор Каритас гостинцы – купальники расцветок «взбесившейся лососины» с непременными стразами. Напутствуемые сдержанным вздохом, пляжные наряды перекочевывают то к молодой попадье, то к начальнице почты, в амбулаторию или к сотрудницам сельской администрации.

Генварёв никогда не говорит о войнах, горячих точках и спецоперациях. Не любит смерть. Его интересует животрепещущая жизнь – вечно он то спасет от кровожадного аиста котят, то подберет и выпестует выпавшего из гнезда щегленка, а однажды принес полную корзину избавленных от утопления щенков и подъехал к Амор с предложением взять на Огород.

– Ну что, хорошие мои, – сказала Амор, обращаясь не то к щенкам, не то, по своей привычке, называя во множественном числе единственного собеседника-постояльца. – Это что же у нас теперь, псарня будет?

Сама при этом вынимала щенков по одному из корзины, носом трогала мокрые щенячьи носы и улыбалась, как девочка.

– И Абырвалг у нас уже есть, и тетя Мотя…

Абырвалг был крупный кастрированный кобель, этакий шебутяга, раздудуй и бестолочь, с которым, до утраты им причиндалов, не было никакого сладу, а тетя Мотя – рыжая брехливая сучонка, ласковая и хитрющая.

– Ладно, оставим на месяцок, подкормим, придадим товарный вид, а там видно будет.

В маленькой деревянной церковке на берегу служили всегда, а в старом огромном полузаброшенном храме на горе – по особо торжественным дням или оптом венчали всех желающих.

Надо было видеть Генварёва, выбритого тщательнейше, отчего еще заметнее был шрам на перебитом носу, принаряженного, с корзиной щенков на крыльце храма.

– Совет да любовь! Щеночка на счастье, – командовал батюшка, Генварёв вынимал из корзины пузатого щенка, украшенного цветной ленточкой, и нарядный ребенок лет семи передавал толстуна молодоженам.

Умиление одно, хоть плачь!

Генварёв любит жизнь, ведь только человек, любящий жизнь и ее жителей, может любить готовить и угощать.

Генварёв обожает готовить.

Но не умеет.

Готовит он зверски – плохо протушенные, полусырые свиные уши в апельсиновых корках, холодец из куриных пупков, а если суп – то просто длинная горячая трава, пахнущая рыбой. Из водорослей, что ли, скомстролил?

Все недожаренное и подгоревшее, как в школьной столовке.

Приготовление этой немыслимой пищи – целый ритуал. Утром Генварёв парится в бане, наряжается в брезентовую робу, на голову натягивает резиновую купальную шапочку, для гигиены, чтобы волосы не попали. Не мужчина, а персик. Без подготовки увидишь – заикой останешься.

И погружается в свою авторскую кухню.

К счастью, он принципиально готовит только на открытом огне, так что хотя бы зимой обитатели Огорода почти совсем не рискуют… А уж с апреля по октябрь, раз в месяц, будьте любезны, из мужской солидарности и чтобы не нервировать контуженого, вся огородная братия хорошенько запасается мезимом, панкреатином и прочими гастрофармами и чапает на ближний край деревни, где в бывшей школе – большой избе с двумя отдельными входами – живут Генварёв и опальный журналист Мухов.

Пришли. Уже издали пахло недожаренным и горелым. В здоровенной кастрюле, похожей больше на бельевой чан, булькал очередной дикий изыск. Большой деревянный стол под сосной Генварёв и Мухов устлали районной газетой «Пламя».

Маркович сел толсто нарезать ноздреватый серый хлеб, вкусноты неописуемой, – это Амор Каритас надоумила подкарауливать на станции хлебовозку из поселка Лесной, где в еле дышащем военном совхозе своя пекарня. Хлеб, крупная соль, зеленый лук длиной с пионера, огурцы – настоящий бобылий пир. Амор убедительно просит не пьянствовать, а выпить помаленьку не возбраняется. Почти никому уже нельзя по разным причинам.

Гомонили и потирали руки, рассаживаясь за столом под сосной, и кто-то спросил:

– А Белогнутов-то где?

– Белогнутов не придет, – сказал Мухов. – У него жена умерла.

– Дела… – покачал головой Буйвидас, и все тоже посочувствовали.

– Враки, – внес ясность Маркович. – У Белогнутова нет жены.

Маркович и Белогнутов не любили друг друга. Оба питерцы, никогда не здоровались и не разговаривали. Стареющего красавца с седыми, в синеву, кудрями, Марковича бесило в тюлене Белогнутове все, даже фамилия. Что это такое – Белогнутов? Белое – это одно, а гнутое – другое. Просто как в поговорке: не сравнивайте широкое с кислым.

– Жены у Белогнутова не может быть по определению, – сказал Маркович.

– Озвучьте, – вежливо попросил мужлан Буйвидас.

Он очень уважал Белогнутова за обширные разнообразные знания, монументальное спокойствие и неконфликтность. Под влиянием Белогнутова с Буйвидасом происходили чудесные перемены. Из хмурого, отчаявшегося бессильной злобой пролетария, загодя знающего, что правды нет и не будет, все равно везде и всегда облапошат, он превращался в основательного крестьянина – немногословного, спокойного, внимательного к земле. Теперь в те моменты, когда прежний Буйвидас полез бы в драку, Буйвидас нынешний, со значением глядя в глаза оппоненту, говорил вежливо и негромко: «Не провоцируйте меня на агрессию».

Буйвидас уважал Белогнутова. И теперь вежливо попросил:

– Озвучьте. Что за определение такое? Половой инвалид? Монах? Пидор? И вам все это откуда известно?

– Дорогой мой, – ласково сказал Маркович, – вам это совершенно ни к чему.

– Кажется, что-то давнее. Какая-то стародавняя кратковременная жена. Или вообще невеста, – поспешил уладить Мухов.

– Дьявол! – взвизгнул Маркович.

Он глубоко саданул ножом по пальцу, порезался. С причмоком облизнул левый указательный и поднял вверх. Текла кровь. Сходу промыли водкой. Марковичу щипало, он тряс всей левой кистью, и выражение лица у него было, как у маленького. Пока Мухов и Генварёв искали допотопный, колесиком, пластырь, залепляли пострадавший член, улизнул Буйвидас. Пошел проведать старшего товарища, уговорить не грустить одному, посидеть со всеми – полегчает.

Наконец расселись, устаканились. Хлебали и нахваливали густое невнятное варево под рюмочку-другую. Разговаривали, как обычно, про гаишников, армейских сержантов, ожоги, ранения, жену и тещу. Про детей, у кого они водились. Мухов рассказал, как ему в восьмом классе привезли вельветовые джинсы «Рэнглер», а он продал их за шестьдесят рублей (деньжищщщи!!!) и устроил для приятелей пир с коллективной потерей невинности. Генварёв рассказал, как в конце девяностых гонял в Тольятти за запчастями для «жигулей», всякий раз едва жив оставался. Акушер Гриша промолчал про то, как, присланный на практику в сельскую больницу Ивановской области, каждую ночь баррикадировал двери и окна на случай нападения женщин.

Стемнело. Ни Белогнутова, ни Буйвидаса не было.

Заговорили о Белогнутове. Это бывает. Небось сто лет назад развелись, разосрались в дымину, а теперь вот вспомнил молодость-то, и кажется, что ангел, а не девушка… Задумались каждый о своем, приумолкли. Стало слышно, что играет радио. Загрустили что-то. У Мухова подозрительно покраснел нос и заблестели глаза. Мало ли отчего может прослезиться взрослый одинокий мужчина? Рюмочка, запах близкой осени, красный осиновый лист на черной воде в дождевой бочке, трогательная мелодия попсовой песенки…

– У меня тост! – Мухов встал. – Все хорошо, – сказал он и увлажненными глазами оглядел своих товарищей. – Нам очень повезло, что мы попали сюда, на Огород. Надо просто ценить то, что дают, радоваться каждой минуте. Жизнь удивительно хороша, и еще столько важного можно и нужно сделать. Будем жить, будем трудиться, надеяться и мечтать, а если вдруг чума или ядерная катастрофа – Генварёв научит нас, как выжить, и мы будем жить дальше, и любовь и счастье найдут нас.

Загомонили, потянулись чокаться, Генварёв пообещал научить…

Выпили, помолчали каждый о своем и решили прогуляться, заодно навестить Белогнутова, поддержать, так сказать, в минуту печали. Взяли фонарики и пошли в теплой темноте по траве и песку. Маркович по пути молча свернул к себе. Навстречу гуляла местная молодежь, и кто-то, сильно акая, пересказывал фильм Джармуша «Ночь на Земле».

В этих краях здорово акают. Аканье заразительно. Даже Буйвидас со своей уральской скороговоркой начал как-то приакивать. Еще в этих краях строят сараи с террасами. Местное ноу-хау. Вдоль длинной стены сарая на южной стороне делают навес, под ним – пространство с грубым дощатым полом и веревки, чтобы сушить травы, кто в них понимает, или белье.

В таком сарае с террасой и двумя маленькими окошками, торцевым и боковым, и постояльствовал Белогнутов. Окошки светились. Все пришли и неловко толклись у двери, глядя на стены, плотно оклеенные всевозможными картами далеких стран и городов, в реальное существование которых верилось слабо.

В сарае сидел на топчане и лил слезы над своим выдуманным ангелом Белогнутов без очков, а домовитый Буйвидас у электроплитки шумно ворошил в сковороде картошку на сале и приговаривал, что вот сейчас мы картошечки поедим, чайку с травками заварим, и жизнь наладится, и все еще впереди…

Утром Маркович пришел к Белогнутову. Дверь была открыта.

В глубине сарая, у торцевого окошка, Белогнутов возился на широком подоконнике с чем-то мелким. Близорукие любят кропотливое.

Согласно деревенской этике, ломиться в открытую дверь не годилось, следовало постучать в косяк. Маркович постоял, разглядывая толстые доски и потрескавшийся дерматин, уже нацелил было костяшки правой руки на косяк, но Белогнутов, не поворачиваясь, буднично и негромко спросил:

– Чего тебе, Морковка?

И это были первые слова, которые Белогнутов сказал Марковичу спустя сорок с лишним лет.

Маркович, престарелый ловелас, вальяжный, измеряющий время в женах («три жены тому назад»), робел, пока шел от своей избушки к сараю Белогнутова. Робел, потому что боялся разговора, боялся раскиснуть, размякнуть душой, но и жаждал этого раскисания. Теперь же, когда Белогнутов назвал его детским прозвищем, раскисание начало сбываться.

– Знал ты, что я к тебе приду? Знал? – шепотом, почти нежно спросил он в широкую спину в клетчатой рубашке.

Белогнутов неопределенно повел плечами и продолжал, не оборачиваясь, возиться с мелкими железяками.

Маркович готовился обняться и поплакать вместе над тем, что жизнь, которую в молодости они жили наперегонки, прошла; девушка, серьезно любимая Белогнутовым и безумно влюбленная в Марковича, умерла, предварительно превратившись в бабушку; все пролетело мигом, «как взмах ресниц», а оба соперника встретились в непонятном деревенском приюте для одиноких мужиков.

– От чего она умерла? – спросил Маркович.

– Надо полагать, от смерти, – спокойно ответил Белогнутов и помолчал. – А смерть наступила от рака желудка. Умерла в Канаде, в хорошей клинике, в окружении детей и внуков, так что не переживай.

Надо было уходить. Глупо стоять так. Рядом росло много лесной малины, она так и лезла в сарай, словно страшилась близких холодов. Кончалось лето, последние перезрелые темные ягоды осыпались на траву. Маркович подобрал ягоду, съел и придумал узнать у Белогнутова, как он здесь оказался. Как, дескать, дошел ты, дружище, до жизни такой, полюбопытствовать бодрым голосом, но Белогнутов спросил первым, по-прежнему равнодушно, не оборачиваясь:

– Турнули детишки-то?

Имея в виду нескольких разбросанных по свету детей Марковича, которым до него не было никакого дела, как, впрочем, и папе никогда не было дела до них. У Марковича и Белогнутова было много общих знакомых, и какие-то слухи о жизни одного недруга то и дело доходили до другого.

Внутри Марковича поднялось знакомое молодое чувство, как тогда, как прежде, когда Белогнутов начинал его дразнить.

– Ремонт, – вздохнул Маркович. – Капитальный. Две квартиры купил, теперь соединяю. Югославы возятся… Ленивые, дети юга… Конца-краю не видно… А санатории все эти осточертели, да и туризм тоже… Я, знаешь, Андрюша, люблю простой деревенский отдых. Милое дело. Как выдастся свободная неделя – за руль и по малым городам России. Да что города! Знаешь, сколько у нас в средней полосе поселков, всех этих Красный Май, Октябрьский, Лесное, где нет вообще ничего, а у женщин глаза как у бездомных дворняжек? Я их так и называю – Найды. Найды вы мои…

– Мудак ты, Лёня, – равнодушно сказал Белогнутов, встал и взял с полки потертый тощий бумажник. – Пошли помянем.

Маркович и Белогнутов пришли на станцию. Лето кончалось, но было еще очень тепло, и окружающий мир только и ждал, как бы услужить желающим выпить на природе. Какие-то просторные пеньки, или заботливо сложенные и позабытые потемневшие бревна, или приступочки, ступеньки, мостки у ручья, неходячий жигуленок с удобным, как стол, капотом – все словно шептало: «Присядь, дружок, выпей на травке, погрейся на солнышке, сливу, сливу с ветки сними, сорви с грядки огурец…»

Маркович и Белогнутов пили водку на мостках у ручья за почтой, закусывали колбасой и хлебом. Маркович расчувствовался, слюняво целовал Белогнутова, просил прощения и клялся, что ничего не было: он увел невесту Белогнутова прямо из загса и они всю короткую белую ночь гуляли по городу и разговаривали. Маркович объяснял невесте, что не любит ее и никогда не полюбит, а выходить замуж от отчаяния за нелюбимого в двадцать-то лет – рано и вообще глупо; с Белогнутовым, педантом и занудой, она быстро заскучает и, порядочная, из хорошей семьи, будет всю жизнь честно тянуть невыносимо тоскливую лямку, испортит себе жизнь, а он, Лёня Маркович, уже осознал свою крайнюю блудливость и не может жениться на такой девушке, чтобы тоже не испортить ей жизнь. Погоди, милая, говорил он, пройдет время, все у всех наладится, мы будем прекрасно общаться, дружить тремя семьями, собираться и петь под гитару песни Визбора. На том и расстались, и не виделись больше никогда…

– Ведь я нарочно попросился при распределении на Север. Какой ты молодец, Андрюша, что нашел ее в соцсетях. Она на меня не обижалась? Не обижалась, точно? Она точно хорошо вышла замуж? Умерла в Канаде? Точно? Ты не врешь? А то, что я тут с тобой не дружил и нос воротил, так это потому, что вину свою большую чувствовал, всю жизнь чувствовал… Я когда тебя здесь увидел… Весь валимидин потом ночью выхлебал… Я ведь сперва чуть ли не спасителем каким-то себя возомнил… А уж потом… С каждым годом все поганее вспоминать было… Вершитель судеб хренов… Эх, Андрюша…

Последнее августовское тепло, мотыльки, дворняжки, весело матерящаяся у магазина малышня и мысли о том, что скоро помирать, умиляли, наполняли пьяного Марковича сладостной печалью.

Маркович расплакался по-настоящему, и Белогнутов приобнял его, протянул большой, как кухонное полотенце, носовой платок с картой мира…

Два крепко подвыпивших предстарика возвращались в Огород, поддерживая друг друга. У двора, где сарайчик Белогнутова, остановились.

– Ладно, – неожиданно трезво сказал Белогнутов и вместо объятий протянул Марковичу руку. – Хорошо, что поговорили. Но ты, Морковка, в гости ко мне не ходи и ничего там себе не фантазируй. Обижаться не обижаюсь, но дружить с тобой не хочу.

Белогнутов вернулся к себе и сел на топчан, глядя на карты. Он любил утром, едва открыв глаза, по-хозяйски оглядеть мир – всё ли на месте? Норвегия, Марокко, Антарктида? Акапулько, ты там как?

Белогнутов так привык к своему жилищу и к Огороду, что почти и не вспоминал, почему оказался здесь.

Белогнутов уселся на топчан поглубже, привалившись к Южной Америке. Никакой ненависти к Морковке уже давно не было, все как-то вылиняло со временем. После скандала в загсе Белогнутов начал полнеть – не помогали ни диеты, ни спорт. Доктора называли это стрессовым ожирением, реакцией организма на сильнейшие переживания. Некоторые резко худеют, а он вот наоборот. Шансы найти пару таяли с каждым годом – кому интересно твое верное, честное, храброе, нежное сердце, если оно бьется под пиджаком шестьдесят четвертого размера? Друзей мужчин он и сам сторонился. Так и прожил с мамой. Единственный верный друг. Мама любила кошек, и то серенький, то рыжик, то черныш не переводились в их маленькой квартире на первом этаже. Зато район зеленый. Мама умерла. Остался кот. Вместе с котом справились как-то, выдюжили…

…Это был очень хороший день.

Утром гулял в парке. Тенисто, и пахнет почти как в лесу. В лесу сто лет не был. В театре тоже. Гулял в парке, по закоулкам, потом выбрался на солнышко, сел отдохнуть на скамейку недалеко от входа, где цивилизация – мороженое, соки, ядовитого цвета сладкая вата.

Рядом чирикали две девушки, беременные, – наверное, однокурсницы или просто подружки. Говорили про самочувствие, про анализы и УЗИ, про докторов и мужей. Принялись делать селфи, так, чтобы видны были и лица, и животы, и никак не могли усесться половчее – животы как раз и мешали. «Хотите, я вас сниму?» – спросил Белогнутов, боясь, что пошлют. Благодарно зачирикали, прихорашивались, устраивались. Белогнутов бережно держал в руках крупный породистый гаджет, потом другой такой же, целился, нажимал, гаджет булькал, Белогнутов предъявлял булькнутое… Девушки хихикали, кивали, благодарили, и Белогонутов спросил вдруг: «А можно я тоже? Вместе с вами?»

Беременные переглянулись и захихикали; та, что понекрасивее, первая закивала: «Ой, да, конечно! Правда, Кристин?» Кристина согласилась, и Белогнутов уместился между девушками и ощущал их тепло, их ребрышки под сарафанами, а чтобы удобнее, обе руки положил на спинку скамейки, как будто он обнимал обеих, и своими толстыми боками почувствовал их большие животы… И почему-то не было ни больно, ни грустно, ни жалко, ничто не грызло, было никак, и от этого хорошо, и радостно, и спокойно, и даже смешно. Но теперь они не могли приноровиться, чтобы сфотографироваться втроем и с животами, так, чтобы и животы, и лица, чтобы все хорошо получились, и тогда парень, проходивший мимо с двумя бородатыми таксами на поводке, предложил: «Давайте я?»

И снял на два тонких гаджета и на старенькую «нокию» Белогнутова.

Хороший был день. Выложил в «ВКонтакте». На всё чуть более десяти реакций вроде «вау, оу, так, Андрюша, быстро, кто это?».

Родственницы это, из Ломоносова.

Сам рассмеялся – над собой, над любопытными, и просто потому, что очень хороший какой-то был день.

И выглянул в окно.

Белогнутов жил в пятиэтажке на первом этаже, и его кот, дымчатый Тиша в синем ошейнике, ручной, но осторожный, выходил гулять самостоятельно, через окошко. Сейчас Белогнутов увидел, что Тиша несется в ужасе, прижав уши, – старикашка толстяк, такой же, как Белогнутов, – а за ним гонится девочка с золотыми сережками в больших просвечивающих на солнце ушах. Кот взобрался в окно и трясся, дрожал на руках Белогнутова. Девочка стояла под окном и смотрела.

«Девочка, ты что с котом делала?»

«Ничего. Играла в доктора».

Новые соседи, приехали даже не из Ленобласти, а откуда подальше, судя по говорку и манерам.

«Девочка, этот кот старенький и его тут все знают. Он большой мой друг, и не надо его пугать. Ты поняла меня, девочка?»

Девочка ничего не ответила. Поковыряла в носу и вытерла палец о платье.

Девочка во дворе, в уголке, подальше от дома, подальше от окон мечтает стать доктором, хочет сделать коту операцию, вырезать аппендицит. Ей интересно!

Кот спасается бегством, но от пережитого стресса у него лезет шерсть. Андрей Михайлович приходит к родственникам девочки – бабушке и маме – и просит поговорить с девочкой, чтобы она перестала мучить и пугать кота. А то у него шерсть лезет со страху, он старый. Мама и бабушка девочки особо не церемонятся. Говорят: не морочь голову, бобыль. Говорят «ты» пожилому человеку. Это потому, что он простой человек, вот если бы он был богатый и знаменитый или хотя бы красивый, мужественный, с низким хрипловатым голосом и ключами от дорогого автомобиля в руке… Тогда девочке влетело бы по первое число, напоказ, и бабушка пихала бы маму локтем: «Не сутулься, дура! Пригласи его на чай…» А так – что с ним чикаться? Лысоват, близорук, толстый… Школьный учитель или вроде того. На пенсии. Если бы сейчас учитель, да в нашей школе, – другое дело. Эту же кулему тоже надо в люди выводить… Ой, как подумаешь… А это пенсионер какой-то на «москвиче» типа «святогор». Его даже невеста прямо в загсе бросила. Тыщу лет назад. Это потому, что с ним половая жизнь ненасыщенная. Ясно же. А то почему еще? Весь подъезд знает.

Уйди, бобыль.

Андрей Михайлович уходит, но девочка хочет стать доктором, ей интересно, она снова ловит кота.

Мама и бабушка видят, что она возится с плешивым котом. Не слушается…

А вдруг лишай?

А скоро в школу…

Они травят кота ядом, заботливо подмешанным в фаршик. Кот умирает в мучениях, и Андрей Михайлович везет его хоронить в сосновый лес, которых так много под Питером.

Коту было страшно умирать, он не верил в загробную жизнь, в царство небесное. Или просто знал, что нет никакого царства? Коты умные, их не обманешь…

Андрей Михайлович знает, что можно выпить, чтоб полегчало. Но он непьющий. Он не курит даже. Его тоже растили мама и бабушка, он аккуратный, порядочный. Без вредных привычек. Он положительный, он о других думает – ступенечки на пруду сделал, чтобы всем удобнее было в воду сходить. Теперь вот дети жалуются, что тарзанка оборвалась…

Андрей Михайлович выходит во двор. Темнеет. Дожидаясь ужина, девочка играет сама с собой в крестики-нолики.

«Пошли, вместе тарзанку будем чинить».

«Ой, точно, пошлите!»

Андрей Михайлович идет и вспоминает маму. Мама любила кошек.

Это мамин кот был. Лежал в ногах, когда она болела. Андрей Михайлович не отдавал маму в больницу. Они с котом были рядом, до самого конца. Последний мамин кот. Пахнул мамиными духами. Теплая шелковая шерстка пахнет мамой. Розовый нос, усатые щеки, умные глаза.

И девочка, похожая на жабенка, с золотыми колечками в больших прозрачных ушах. Восемь лет, девять? И уже оборудована всем необходимым для ведения насыщенной половой жизни. Оснащена. Укомплектована. Щебечет свое, девчонское, а Андрей Михайлович вспоминает кота и маму.

Мама умерла, а Андрей Михайлович остался. После похорон валялся на диване… Кот топтался тяжелыми мягкими лапами, лежал в голове, грел, мурчал… Помогал выжить. Никогда не дразнился, не спрашивал, когда свадьба, не велел «брать на карандаш» рецепты для похудения… Единственный, с кем вспомнить маму.

Когда Андрей Михайлович сзади накидывает петлю девочке на шею, девочка смешно выпучивает глаза, крючит пальцы с облезлым пунцовым маникюром.

Андрей Михайлович вынимает из рюкзачка молоток и нож. Девочка просит не убивать ее, ведь она одна у мамы, хочет стать доктором по котам, сейчас это очень выгодно, а еще занимается музыкой, чтобы прославиться, на нее вся надежда, она должна прославиться и заработать кучу денег, чтобы мама вставила себе новые зубы и приделала большие сиси, тогда мама выйдет замуж за олигарха, и противный папка, который их бросил, наконец обосрется, гад-сука-пидарас!

«Нет, девочка, не видать твоей маме больших сись», – вздыхает Андрей Михайлович и долго, неумело убивает ее.

Перепачкался весь.

Устал…

Сейчас придут арестовывать или убивать на месте, надо скрываться, бежать, а сил нет пошевелиться, ватные руки и ноги, вон с той стороны, с того берега уже идут с колами и вилами…

…Очнулся, а не проснулся. Как будто не спал, а долго тяжело бредил. Еле-еле рассветало. Неохотное утро вставало. Пошел в круглосуточную аптеку. Ничего не было надо, просто – увидеть живого человека, поговорить. Там была знакомая пожилая аптекарша. Но сейчас дежурила не она – девчонка с татуировкой на шее перехихикивалась с охранником. Смотрел на татуировку. У самого шея зачесалась. Взял себя в руки, отвел глаза. Вера Павловна будет с девяти. Хорошо. Дайте, что ли… Ничего не надо… Вам плохо? Давайте давление замерим? Замерили. И сахар. Все нормально. Толстяк Белогнутов был вполне здоровым и крепким, просто удивительно. Как бы так устроить, чтобы сдохнуть? А вместо меня пусть исцелится и живет беззаботно какое-нибудь больное дитя. При слове «дитя» опять пришли на ум девочка-жабенок, страшный сон и бедный Тиша. Можно, я тут у вас посижу? Конечно, конечно, вот давайте в креслице, у нас и журнальчики есть. Хорошая девчонка, хоть и с татуировкой на шее. Есть еще хорошие люди. Хорошая у нас молодежь. Все хорошо. Все хорошо. Сидел, дремал. В девять позвонили в звонок на служебном входе, девчонка ушла в подсобку, вернулась с кудахчущей Верой Павловной. Ах, Андрей Михайлович, как вы меня напугали… Ну нельзя же так, ей-богу…

Вера Павловна, помните, вы говорили, у ваших родственников дом в деревне, а там по соседству коммуна какая-то мужская, огороды или вроде того? Хорошо, я узнаю… Вот телефон. Просто позвоните, представьтесь, скажите, что хотели бы побыть на свежем воздухе. Могут попросить рассказать о себе. Только это не здесь, это поездом надо, сперва до Бологого, а там – пересадка на местный… Или вы на машине?

…Зашуршала мелкая галька на тропинке от калитки до сарая.

В дверном проеме виднелся солнечный день – и Царевнин.

– Андрей Михайлович, Генварёв с Буйвидасом ведро линей наловили, вечером запечем на решетке, приходите, будем пировать…

Белогнутов рассеянно поглядел на него сквозь очки с толстыми стеклами и ничего не ответил.

Царевнин снял кеды нога об ногу и по чистому дощатому полу подошел, сел рядом на топчан.

– Андрей Михайлович, вы очень хороший, – неожиданно для самого себя сказал Царевнин.

Белогнутов пожал плечами и улыбнулся:

– Вы тоже хороший, Митя. Мы тут все хорошие.

– Невезучие только.

– Невезучих мы не видели, вот что, – сказал Белогнутов. – Очень даже везучие. И все у нас еще впереди. – И строго, по-учительски погрозил Царевнину пальцем: не болтай, мол, глупостей, мальчишка.

А фотографировать бутылку, этикетку перед тем, как выпить, – не мура, не бред?

Ну ладно, это все так, проверка связи…

С чего начать? В детстве мне очень хотелось разговаривать. С кем-то поговорить. С кем-то взрослым, но умным и хорошим, кто выслушает и поймет. И я говорила скороговоркой, боясь, что перебьют или отвернутся, зная, что ничего никому не интересно. (Двойное, даже тройное отрицание, возможное в русском, но недопустимое в английском языке.) My mom was an English teacher… В детстве нестерпимо хотелось поговорить, рассказать…

Теперь от меня просто исходит молчание, как холод от промерзшей, еще не укрытой снегом земли в ноябре. Поэтому, чтобы заговорить, надо сухенького.

С чего же начать?

С чего начать, когда пора кончать, хахаха…

(Амор Каритас видела из окна поворот реки, деревья городского парка и колесо обозрения. Помолчала. Диктофон записывал молчание.)

Амор выпила вина и заговорила.

Сперва немножко сухенького, македонского…

Да, дело к занавесу. Я не кокетничаю, но после моей смерти может возникнуть путаница, пойдут кривотолки, особенно вокруг моего Огородишки. Так я называю этот приют, передержку для мужчин в кризисной ситуации. Как, почему и зачем я в это ввязалась?

Долго объяснять. Долго объяснять, с чего начать, пора кончать…

Детство, Москва. Снаружи родной околоток весьма респектабелен – близость театров, до Кремля пятнадцать минут пехом, желтая твердыня Петровки, 38, английская школа на задах большого дома для дипломатических работников. Но внутри, поглубже, в проходных дворах между Цветным и Садовым, в путанице переулков Самотёки, где «угловые»… Раньше были непременные «угловые»: мутные, пахнущие пивом магазины. Там всегда соображали на троих, а потом двое били одного, обычно очкастого задохлика… Однажды на ступеньках «углового» сидел алкаш из сословия грузчиков или подсобных рабочих, в сатиновом халате на голое тело, и горько, горько плакал, а покупатели ходили туда-сюда, спотыкаясь о его тщедушность. Старик или мальчик? Сожгли голубятню, единственную отраду состарившегося, одинокого мальчишки, в жизни которого ничего не произошло, кроме нищей старости.

«После школы – домой, нечего болтаться там», – говорила строгая мама. «Там» – в колтунах переулков, в проходных дворах, выводящих к Центральному рынку, к Цветному… «Там», где можно увидеть что-то не то, неположенное домашней девочке, школьнице, маменькиной дочке… И все равно – неположенное лезло в глаза, резало слух матерным визгом тетки, гонявшей примостившихся под старым вязом дворовых выпивох…

Был дворник-татарин с перебитым носом и хроническим фингалом под глазом, его мелкая дворняжка умела плясать на задних лапках, и до чего же утешительно после какой-нибудь пары по алгебре-геометрии, после унижения у коричневой классной доски встретить татарина с собачонкой, дать ей кусок сдобной булочки и радоваться, смотреть, как потешно перебирает лапками дворняжка и как ласково глядит на нее хозяин… И еще… Чей-то переезд из дома возле лесенки к Центральному рынку, пожитки и мебель уже на улице, ранний март или поздний февраль, сырое московское небо, и двое пытаются прихватиться как-то, чтобы сдвинуть с места старый, облезлый рояль. Эти двое – не грузчики, они доброхоты, надеющиеся сколотить на бутылку, но оба так иссосаны пьянством, что не хватает общих сил сдвинуть несчастный инструмент ни на сантиметр, падает мокрый снег, и один из двоих бедолаг начинает играть на рояле – грязными пальцами изумительной красоты – играть какую-то невероятную музыку под мокрым февральским снегом… Надо идти домой, надо успеть навести порядок и вымыть посуду до прихода мамы, за немытую посуду мама называет тварью, это потому, что она усталая приходит с работы, из медицинского ПТУ… Мама хотела мальчика. Какого-то Васю. А родилась девочка. «Вот Вася бы на твоем месте… Вася бы никогда… Вася бы всегда…» Надо стать мальчиком, чтобы мама не сердилась… Как, как стать Васей?.. Кто научит? У кого узнать? Написать в «Пионерскую правду»?

Потом к маме придет какая-нибудь подруга, такая же густо накрашенная, с желто-белыми (перекись водорода) волосами, как у мамы, и мама скажет железным голосом инглиш тичер: «А ты марш в свою комнату!»

(Теперь я понимаю, что им хотелось посекретничать, поговорить о мужчинах, похвастаться половой жизнью, а тут – девочка…) Поздний ребенок.

«Родила, решилась, с риском для жизни, думала, радость будет на старости лет, а ты посуду не вымыла? Тварь!»

Мамины подруги казались старухами, хотя были-то, ну, как я теперь. Накрашенные старухи, покрытые коростой грехов, и девочка с косичкой, именуемая тварью за немытую вовремя посуду.

Надо скорее идти домой, мыть посуду, боюсь маминого гнева, но домой не хочется, уж лучше стоять под мокрым снегом и слушать музыку, тем более что пьяницы не обращают на меня внимания, не замечают меня и не обзываются… Им дела нет до посуды и двоек по алгебре.

Оттуда, из клубка закоулков родного околотка, из маминой нелюбви выносится полный холщовый мешок жалости, полное сердце сочувствия к пьяницам…

Амор Каритас помолчала.

Ну да. Да нет…

Нет, не то, ерунда какая-то… Да, жалость к пьяницам, это точно, это было…

Ведь у каждого – тайна, обманутая надежда, несбывшаяся мечта…

Но нет… Не от этого.

Амор хмурилась. Диктофон записывал молчание.

– А! Вот! – спохватилась Амор.

Зазвонил мобильный.

– Не забыть! – приказала себе Амор. – Не забыть, не потерять, долго объяснять, с чего начать, пора кончать…

Амор остановила запись.

Звонили из сельской администрации. «Огородник» Мухов учинил дебош на ярмарке.

Каждую среду возле станции, на специально отведенном месте, разворачивалась ярмарка продовольственных и промышленных товаров: продукты, бакалея, мыло, удочки, пустые банки и крышки, свежие ягоды и живая рыба, грибы и отменные трусы турецкого производства. На машине с белорусскими номерами привозили сыр.

Сыр!

Мухов окончил факультет журналистики Московского университета, был распределен в многотиражку Останкинского молочного комбината и очень увлекся историей советского сыроделия. Его заметки о сырах попали в «Вечернюю Москву»! Мухов стал получать командировки по лучшим сырным цехам необъятной родины. Однажды под Новый год для этого любимого москвичами органа печати Мухов написал вот такую статью:

Был восемьдесят седьмой год. Гласность набирала обороты. Начальству очень понравилось, что молодой журналист не мямлит вяло – дескать, имеются отдельные недостатки в производстве русского камамбера, а бескомпромиссно рубит с плеча – секрет утрачен, елки-палки!

Начался стремительный карьерный рост Мухова, он стал золотым пером отечественного пищепрома и командировался теперь не только в сырные, но и в колбасные цеха. (Знакомства в цехах очень пригодились ему в самом конце восьмидесятых и начале девяностых, когда в стране стоял если не буквальный голод, то кромешный дефицит всего.) Другой бы сделался на этой почве предпринимателем-кооператором-бизнесменом, но Мухов оставался журналистом, верным рыцарем и золотым пером, борцом за русский камамбер. За годы гуманитарной помощи и дружбы с Западом родные сыровары изрядно подрасслабились, и, когда грянули санкции и ответные санкции, а на прилавках появились невнятные брусочки не пойми чего с надписью «сырный продукт категории В», у Мухова просто сорвало крышу. Он ходил по «Пятерочкам» и «Дикси» и кричал покупателям бумажных сосисок и мылоподобного сыра: «Люди, остановитесь!»

Писал в инстанции. Затевал петиции. Ездил на частные сыроварни, дегустировал и неизменно оставался расстроен, раздосадован, если не разгневан. Пил успокоительное. Секрет русского камамбера был утрачен безвозвратно. Изрядно осточертев родным и близким, чокнутый на сыре Мухов оказался в Огороде.

И сегодня на ярмарке, понадеявшись на белорусский камамбер и перепробовав все что можно, разорался, с тупым отчаянием повторяя «мыло» и «мыловарня», скидывал сыр с прилавка, чем нарушил общественный порядок и травмировал добрососедские отношения с братским народом. (До Беларуси в этих краях было меньше ста километров.) Белорусы не сказали Мухову, что расстраиваться не стоит – сыр польский, контрабандный, и хрен бы с ним, а просто взяли Мухова за грудки и профилактически как следует потрясли.

– Валерий, держите себя в руках! – строго попросила Амор Каритас, когда везла пострадавшего сырного рыцаря от здания сельской администрации в Огород. – Вы не один, в конце-то концов. Несколько происшествий, и Огород будет расформирован. А среди постояльцев есть люди, которым действительно некуда идти. Или придется расстаться лично с вами. Как с Калидакиным в прошлом году.

Мухов дико виноватился и от этого пытался наезжать.

– А что я сделал?! – по-мальчишески, как школьник перед учительницей, огрызался Мухов. – Калидакин девчонку с трассы привел, так еще и… э… ни с кем не познакомил, жухало. Вы прогнали, а он только человеком становиться начал, водку только отучился котом занюхивать…

– Калидакин перенес две белые горячки, он фактически умственный инвалид. А вы – интеллигентный человек, мастер слова…

Мастер слова сердито хохлился и смотрел в окошко.

Пошел слух, что в следующую субботу повезут на танцы. Ну что значит – повезут? Видно, попросил кто-то, подплыл вежливо: скучновато живем, нам бы на культурное мероприятие… А кто попросил, кто придумал ехать на танцы – непонятно. Никто не сознавался. Грешили на Марковича. Словом, в субботу Огород выезжает на танцы, на вечер «Кому за…», в поселок Октябрьский, в Дом культуры камвольной фабрики. Все шутили друг над другом, изо всех сил притворяясь, что на фиг им эти танцы, делать, что ли, больше нечего, ерунда какая-то, но всем стало интересно и весело, как в молодости, и возникла очередь на утюг и гладильную доску.

«Мы едем на танцы!!!»

Маркович сказал, что в Тунисе есть такой обычай – если хочешь с кем-то познакомиться, вставляешь цветок в петлицу пиджака или за ухо, как сигарету. Это знак, что мужчина в свободном поиске. Буйвидас давай плеваться, что это пидорский обычай. Маркович сказал Буйвидасу: «Вам, милый друг, конечно, виднее, что пидорское, а что нет…» Буйвидас сказал: «Не понял…» Так сказал, что Белогнутов поскорее встал между Марковичем и Буйвидасом, приговаривая: «Тихо-тихо-тихо!» Мухов и Царевнин договаривались посмотреть у Царевнина шмотки, ведь Царевнин попал в Огород с чемоданчиком приличных вещей… А Генварёв спросил с неожиданными для контуженого спецназовца здравомыслием и язвительностью:

– Вы там как танцевать собираетесь?

– Ногами, – остроумно ответил Буйвидас.

– Ага, – кивнул Генварёв. – Ты, братела, когда последний раз танцевал? В прошлом веке?

Все приумолкли. И правда, ДК камвольной фабрики – это тебе не жук чихнул, не дискотека для чикильдяев при сельской администрации. Придут серьезные женщины с самыми лучезарными надеждами, а «огородники» лицом, значит, в грязь?

– А этот на что? – сообразил вдруг Буйвидас. – Ипанат кальция?

И Белогнутов погрозил ему пальцем. Белогнутов запрещал Буйвидасу пренебрежительно говорить об Июнькине, хоть в глаза, хоть за глаза. «Он много горя повидал, – говорил Белогнутов. – Надо уважать его за страдания».

– Это я любя, – поспешил исправиться Буйвидас. – Ну он же по части танцев нормально волочет? Пусть подучит маленько. Вальс там, все такое…

Вечером на общую террасу вынесли старый большой кассетник и колонку. Июнькин велел мужикам разбиться на пары. Начался дикий ржач. Когда вдоволь поржали, Мухов предложил, что Июнькин будет представительствовать – один танцевать со всеми женщинами в ДК камвольной фабрики, а прочие обитатели Огорода просто познакомятся.

– А если белый танец? – напугал Генварёв.

– Да, – сказал Июнькин. – Во-первых, есть большая вероятность белого танца. А во-вторых, я не поеду. Мне не надо ни с кем знакомиться.

Никто даже не удивился и уговаривать не стал – все знали, что Июнькин любит озеро, оно среднего рода, не мужик и не баба, не будет мучить, не пошлет ни на базар, ни в людей стрелять, сдачу проверять не станет и под трибунал не отдаст…

Июнькин включил музыку – вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Мужики построились парами, лицом к лесу, Июнькин встал перед ними, лицом к воротам.

– Плечи расправили, головы подняли, слушаем музыку, смотрим на меня и думаем о хорошем. Молодой человек, вы к кому?

Все обернулись. В воротах стоял светловолосый синеглазый красавец баскетбольного роста.

– Батя, ты чо, танцуешь?

– Володька?! – не поверил глазам Буйвидас.

Оба заорали от радости и стали обниматься, а все смотрели, и играл вальс.

Наверное, когда-то таким прекрасным, пышущим душевным и физическим здоровьем был и сам Буйвидас, пока тяжелый безотрадный труд, выпивка и общая пришибленность несправедливостями жизни не превратили его в долговязого сутулого барбоса.

Сын привез документы, по которым папаша мог приобрести билет на родину. Буйвидас желал ехать немедленно. Послали за Амор Каритас. Сын фотографировал Огород и обитателей и объяснял, что мать, жена Буйвидаса, мамаша Буйвидас, велела ему нагрянуть без предупреждения, застать врасплох этот непонятный приют, мужской монастырь, в котором, конечно же, черт-те что творится…

Прощался Буйвидас со всеми наскоро, только Белогнутова крепко обнял и трижды взял обещание приехать погостить, а Амор поклонился и неуклюже поцеловал руку.

Вышли за ворота и пошли вдвоем в сторону станции. Отец и сын. Разговаривали и смеялись.

Царевнин смотрел им вслед.

Смотрел и смотрел им вслед.

Несестра подошла, глядя в сторону, как бы случайно дотронулась до плеча, словно погладила, утешая…

– Смешно, – сказал Гриша-акушер, и большая серая дворняга, отдыхавшая под старой сосной возле сельской администрации, обернулась на него и повела ухом.

Гриша тоже сидел в тени, между зданием администрации и библиотекой, на пригорке – тут хорошо брал интернет.

Гриша получил письмо от любимой женщины, дважды перечел и стал смеяться – долго, пока не заплакал. Плакать отошел в угол, под куст сирени, где были сложены библиотечные дрова.

Они все вместе в медицинском институте учились, в небольшом древнем городе, уютном областном центре: Гриша, его жена Таня и Валя, которую Гриша с первого взгляда и курса полюбил навсегда. Валя была похожа на артистку Ирину Алфёрову в многосерийном телевизионном фильме «Хождение по мукам». Только лучше – потому что Ирина Алфёрова где-то там, в телевизоре, и неизвестно, что она за человек на самом деле, а Валя – вот она, рядом, улыбчивая, приветливая, совсем не зазнается, что такая красивая. Но женился Гриша на Тане, потому что у Вали был жених-курсант, она вообще была из семьи династийных военных.

С Таней Грише было хорошо и спокойно, как с мамой, хотя они и были ровесники. Например, в детстве, когда мама вывозила Гришу на морской курорт отдохнуть, Гриша обязательно заболевал каким-нибудь желудочным гриппом, и мама сердилась на него: «Столько денег потрачено, всю зиму копили-экономили, а ты…» Удивительное дело, но то же самое случалось, когда Гриша и Таня выезжали к морю – понос с температурой, и Таня сердилась и жалела его, было похоже на детство, и было хорошо.

Таня всегда хотела чего-то добиться в жизни. Едва пришел капитализм, ловко организовала клинику пластической хирургии, став в ней и владелицей, и главным врачом. Клиника быстро приобрела хорошую репутацию, приезжали и из соседних губерний. Таня то и дело получала эсэмэски: «Доктор, провисли сиськи». «Пришлите фото», – просила Таня и, разглядев фото, отвечала, сколько может стоить апгрейд и реновация таких важнейших деталей, какие консультации и анализы необходимы и когда приезжать в клинику.

Гриша же ничего особенного добиваться в жизни не хотел – работал акушером в городском роддоме, был на хорошем счету как профессионал, плюс спокойный, вежливый, умеющий приободрить и утешить, и многие стремились рожать именно у него.

Такая семья.

Сиськи и письки.

Жили хорошо, не шиковали, но все было: летали к заморским морям, любили пойти с сыном в байдарочный поход, сидеть у костра и петь Гребенщикова.

Живя в одном городе, Гриша и Валя встретились лишь однажды, на торжественном собрании ко Дню медика, и Гриша восхищенно изумился, что она не изменилась вовсе, то есть годы, ясное дело, как птицы летят и ей, конечно, уже не двадцать, но она все так же собирает пшеничные волосы узлом на затылке, и ей очень идет военная форма (Валя была уже главным врачом горвоенкомата). Валя узнала Гришу и, ничуть не чинясь, расцеловала в обе щеки, расспросила про Таню и сына, держала за обе руки, смеющимися серыми глазами смотрела в Гришины глаза, дала визитку, попросила тут же набрать, внесла Гришин телефон и взяла слово, что они встретятся посидеть втроем.

И голос ее – все тот же.

Гриша потом ходил как в счастливом сне, и младенцы, извлекаемые на свет его руками, наверное, заряжались счастьем на всю жизнь.

И вот однажды… Часа в два ночи звякнуло, разбудило эсэмэс от Вали: «Гриша, можешь говорить?» Гриша выбрался из постели на кухню и написал «да», отключив звонок.

Валя позвонила и спокойным деловым голосом сказала – знаешь, Гриша, пора кончать весь этот идиотизм, что мы не вместе. Я не могла выйти за тебя тогда, в студенчестве, сильно зависела от родителей, ну понимаешь, что такое династия военных и все эти сословные дела, но теперь-то что медлить, мы ведь не молодеем, пусть все будет по правде, я тебя люблю, я всегда любила тебя и знала, что ты меня любишь, так что просто завтра заходи за мной, я живу напротив сквера Циолковского, в сталинке наискосок от входа; просто собери вещи и жди меня в сквере. У меня квартира в Таганроге, там море и тепло, и да… Поп знакомый есть, он нас обвенчает, правда, церковь на кладбище (Гриша услышал, что она улыбается, и увидел мысленно эту улыбку, самую чудесную и любимую на свете), церковь на кладбище, ну и что, нам ведь с тобой ничего не страшно, главное, что мы вместе…

Это было настолько невероятно, что казалось абсолютно нормальным.

– До завтра, – сказал Гриша. – В три у Циолковского.

Объяснение Гриши с женой – это неинтересно.

Около трех он вышел из дому с маленьким чемоданчиком на колесиках. Тук-тук колесики по плиточке. Проходя мимо храма, неожиданно для самого себя зашел туда, в пахнущий ладаном и орхидеями полумрак, и, не умея, не зная, как вести себя в церкви, просто присел на скамеечку в уголку, благодаря Бога за справедливость и милость и соглашаясь, что он, Бог, действительно есть на свете.

Гриша купил большой букет цветов и ровно в три сел на парапет сквера имени Циолковского, не сводя глаз с песочного цвета сталинки по диагонали.

Вали не было. А вдруг ее муж из ревности убил? Гриша подождал еще чуть-чуть и позвонил.

Ответил чужой женский голос. Гриша спросил Валю.

– Это Арина, дочь Валентины Николаевны, – ответил голос. – Я сейчас к вам спущусь. Вы ведь на Циолковского?

Пришла быстро. Хорошо за тридцать, с проседью в темных волосах, некрасивая, неухоженная, в мужской ковбойке.

– У мамы запой. Она в комнате запирается. Днем спит, а по ночам пьет и названивает мужчинам, зовет в новую счастливую жизнь. Это у психиатров называется «бредовые речевые интерпретации». Ну и возрастное уже, конечно. Сегодня врача с капельницей будем вызывать. Но это только вы такой, с цветами. Так-то все всё понимают, конечно, никто никуда не приходит. Как я устала, господи, как я устала, у меня ребенку семь месяцев, мне кормить надо…

Гриша почувствовал себя очень несчастным, но рядом был человек гораздо несчастнее – кормящая мать не первой молодости, в мужской рубахе, дочь тайной алкоголички, женщины, которая привыкла долго молча терпеть, и безупречная кандидатка на это же амплуа. Гриша это понял. От нее чем-то пахло. Не кормящей матерью, уж этот запах Гриша знал хорошо. И не так, чтобы плохо пахло, кухней там, луком жареным или телом. Вполне свежевымытая была Арина, все нормально. Пахло тотальным отчаянием, безнадегой и неспособностью сопротивляться.

– Берегите Валю.

Отдал кормящей дочери цветы, пожелал всего доброго. Встал и пошел куда глаза глядят, с чемоданом. Чемодан колесиками по плиточке тук-тук. Обратно к жене уже нельзя. Не выйдет. Два дня жил в гостинице. А город совсем небольшой. Надо куда-то деваться. Надо на попятную все-таки. Позвонил сыну. Разговаривали в кафе. «Ты предал и осрамил мать». Сынок, думал Гриша, разве тебе меня не жалко, разве плохо было в байдарочных походах, разве ты не можешь и не хочешь мне помочь? Сын превращался целиком в одну сплошную выпяченную, тяжеловатую, как у жены, челюсть… Гриша не знал, а сын знал, что мама давно и прочно дружит с коллегой из своей клиники, специалистом по носам Азаматом Магомедовичем.

Ночевал уже на вокзале, закрывая журналами лицо, чтобы случайно не узнали. Рядом гургурили дядьки с удочками, дожидаясь межобластного поезда. Разговорились. Рыбаки рассказали про озеро, куда ездят уже не первый год, и есть на этом озере приют для мужиков…

«Врач в хозяйстве всегда пригодится, тут и думать нечего, особенно акушер в мужской коммуне», – решила Амор Каритас и выделила Грише лучшую избушку, теплую и светлую.

И вот теперь письмо.

Валя просила прощения. Писала, что вышла в отставку, провела полгода на послушании в монастыре, что о ней молятся очень авторитетные деятели церкви (именно этими словами и писала) и что она надеется исцелиться. Прости меня, Гриша, за это недоразумение, но я тогда принадлежала не себе, а хвори, ты счастливейший человек, что не знаешь этого. Я и сама не могла себе представить, что меня это коснется. Словом, Гриша, прости еще раз, что наплела тебе какую-то пьяную чушь, не имеющую никакого отношения к реальности, и ввела тебя в заблуждение.

Слова «недоразумение», «никакого отношения» и особенно «пьяная чушь» рассмешили Гришу до слез, и он спрятался плакать у библиотечных дров под кустом сирени и понял, что не хочет идти обратно в Огород с зареванной рожей. До Огорода три километра, и по дороге он еще запросто сможет расплакаться, а мужики, они ведь хуже баб – никакого такта, сейчас начнут: «Ой, а ты чего такой? Случилось что?» И все такое, пока опять до слез не доведут…

Прислушался Гриша к себе и понял, что не хочет возвращаться в Огород вообще. Хватит, погостил.

Паспорт и мобильный Гриша носил с собой всегда.

Спустился по деревянным ступенечкам к рельсам, перешел железную дорогу и по грунтовке пошел на трассу – через сосняк можно было здорово срезать. Километра через полтора увидел на лесной грунтовке «буханку» с красным крестом. Рыжий водитель возился со спущенным передним колесом, а на бугорке, полном черники и брусники, привалившись к сосне, сидела черноглазая женщина и держалась за левую грудь.

– Вам плохо?

– Очень.

– Сердце?

– В Удальцах тяжелая первородящая, время уже на минуты идет, а тут вот, видите, приключение…

От водителя пахло многодневным деревенским праздником. Он тупо не мог соединить насос с колесом. Гриша взял его под микитки и посадил на черничный бугорок, привалив к сосне. Тот и не пикнул, рыгнул, безмятежно выматерился и отрубился. Гриша подкачал колесо, протянул руку черноглазой. Поехал быстро. Гриша любил водить, это всегда успокаивало и бодрило, а ведь почти год не сидел за рулем. Теперь с удовольствием крутил тяжелый руль скрипучей «буханки».

Как его придавила вся эта история…

Конечно, взятки грести пудами, а пацанов из нищих семей, задохликов с дефицитом массы тела, годными к строевой службе признавать – сопьешься тут, если хоть клочок совести остался… – он впервые подумал о Вале как о чужой.

В окна «буханки» летел теплый сосновый ветер. На сердце было легко и радостно, как не бывало уже очень давно.

– Где это – Удальцы?

– В Леспромхозе. Только чуть в стороне, совсем маленькая деревня, хутор такой.

– А Леспромхоз где?

Женщина сбоку заглянула ему в лицо.

– Вы что, не местный?

– Нет. – Гриша усмехнулся. – Погостить приехал к знакомым и вот прогуляться пошел. А вы местная?

– Уже. – Она тоже усмехнулась. – В восемьдесят девятом бежали с родителями из Баку. Мне было восемнадцать. Мама у меня татарка, а папа армянин… Вот и вышла я – Наиля Суреновна. Ходячий памятник бывшей дружбе народов… Кое-как устроились в этой глуши. Мне долго-долго снилось море, бульвар, старый город…Ой, сворачивайте, сворачивайте!

Проехали насквозь Леспромхоз, едва переехали хлипкий мостик – услышали, что в доме, обитом розовым сайдингом, тяжело мучается кто-то молодой и слабый. Наиля Суреновна подхватила чемоданчик с инструментарием.

– Подождите меня, – попросила она, строго и умоляюще глядя на Гришу. – Не дай бог, в больницу везти придется.

– Не волнуйтесь, я акушер с тридцатилетним стажем, – сказал Гриша, но она только покачала головой:

– Такого не бывает.

В беседке дымили сигаретами, «переживая», несколько мужчин.

В розовом доме все дышало достатком, благополучием и пошлостью. Люстры, мебель, ковры, белые двери и золотые ручки…

Молодуха лет восемнадцати, с ослепшими от боли и страха глазами, лежала на обеденном столе. Парень (почему-то Грише показалось, что он военный, какой-нибудь старлей) вытирал мокрой марлей ей лоб, пытался взять за руку, но она только мотала головой.

Кругом толклось дикое количество разновозрастного бабья. Наиля строго велела отвести юного мужа в беседку, дала быстрые и толковые поручения теткам.

Наиля и Гриша понимали друг друга с полувзгляда и совсем скоро, минут через двадцать, извлекли на свет божий отменную деваху, увесистую, с пушком на голове и ноготками на пальчиках (верный признак спелого, доношенного младенца).

– Обеспечьте ей полный покой. Никаких гулянок, понятно? Послезавтра я вас навещу. Если все хорошо, мама с ребенком останутся дома. У нас такое родильное отделение, что ваш дом просто курорт.

На крыльце сидел совсем старый старичок в куртке с надписью «Псковские энергосети» и расслабленно улыбался от счастья, что стал прадедом, а может, и прапрадедом.

– Праскева моя… – повторял старичок. – И денек какой хороший, солнышко так и пекет, а у меня – Праскева, значит, народилась… Побаловал Боженька меня, грешника, дал до Праскевы доскрипеть…

– Дедушка, хватит, а? – Новоиспеченные бабушки совали в руки Грише и Наиле банки варенья, огурчиков и грибочков, старались поделикатнее сунуть купюры в карманы. – Праскева какая-то… Договорились же – Франческа.

В беседке мужики обнимали и хлопали по плечам юного отца.

Наиля и Гриша уже шли к машине, когда старичок приподнялся и, словно оказывая докторам самую большую честь, делая заветный подарок, постарался крикнуть погромче:

– А Удальцы раньше знаете как назывались? Го-ло-во-ре-зо-во!

В машине Наиля с наслаждением закурила.

– Вот бы прямо на трассу, в больницу и домой. Так нет же, лесом возвращаться надо. Подбирать этого хэштерюш… – Рыжего пьяницу-водителя она назвала по-татарски.

– Ханурика? – перевел Гриша.

– Нваза этого. Шиваха, – сказала она теперь по-армянски.

– А, понятно, – сказал Гриша, у которого были белорусско-украинско-еврейские дедушки и бабушки. – Шыбэнныка этого, пивориза, шпедыгуцера.

– Люль-гямбяра, – по-азербайджански сказала Наиля.

– Задрыгу!

– Дющюка!

– Злыдаря!

– Бамбылы!

– Охбата!

– Абышто!

Они выкрикивали незлые ругательства про пьяниц и хохотали, и «буханка» прыгала на кочках по сосновому лесу, как будто радовалась, как будто понимала, что это знакомятся предки Гриши и Наили.

– Как вас благодарить? – спросила Наиля, когда подъехали к унылому зданию больницы. На заднем сиденье храпел «пивориз-не минай корчма-шлемазл-дющюк». Наиля строго и ласково смотрела прямо Грише в глаза. – О ком молиться?

Гриша помолчал, вздохнул, улыбнулся и сказал:

– Наиля Суреновна, возьмите меня с собой.

Гриша и Наиля стали жить и работать вместе. Своих детей они не народили, но младенцы, которым они помогают явиться на белый свет, получаются такими справными и здоровенькими, что ни в сказке сказать, ни пером описать!

(А вещи из чемодана на колесиках разделили по-братски «огородные» бедолаги.)

Царевнин шагал в цивилизацию проверять почту и уже в конце пути, возле церкви, где вечно шел ремонт и визжали пилы, увидел Несестру – она бегло говорила что-то на пальцах молодому слабослышащему плотнику с тощей бородой. Царевнин поздоровался, и она мимолетно кивнула в ответ… Но едва прошел с десяток шагов, услышал – окликнула по имени. Пошли навстречу друг другу.

– Здравствуйте! – Она протянула руку еще издалека. Любит здороваться за руку. – Как вы? Всё в порядке?

В порядке ничего не могло быть в принципе. Но бывало ведь и похуже.

– Спасибо, все хорошо, – сказал, чтобы не грузить.

Она пристально смотрела на него.

– Продвинулись вы как-то? Нашли его?

– Нет. – Царевнин замялся, и Несестра с досадой стукнула кулаком воздух.

– То есть я кое-что выяснил, где его можно найти… Но еще не связывался… Думал, потом, после…

– Потом, милый мой, не бывает. Никакого «потом» нет на свете. Потом – это непоправимая горечь и ничего больше. Он в Москве или где? – строго спросила она.

– В Москве.

– Уже хорошо. А ведь мог бы вообще оказаться… Где-то там… не знаю где, и по-русски не понимать…

Она нахмурилась.

Помолчали.

– Послушайте! – Она строго посмотрела на него. – Вы готовы сегодня уехать в Москву? Ведь вы из Москвы? Или нет? Есть где остановиться?

– Да… Нет… Я жил с подругой, у подруги, но это больше невозможно… Да найду я, где остановиться! – вдруг решительно сказал он. Решимость и желание действовать словно дремали в нем где-то, а теперь проснулись, расправили плечи и сказали: «Эй, а ну-ка быстро!»

– Сейчас поедем в Огород, соберете манатки, и я отвезу вас на поезд в Холмы.

Именно так, с ударением на «о», назывался районный центр Долгие Холмы, второй, между прочим, город в губернии по величине, с троллейбусами и многоэтажками. Поезда на Москву оттуда ходили хорошие, быстрые.

– Странная все же у вас фамилия, – сказала Несестра, пока тряслись по грунтовке до трассы. – Откуда вы? Ваши предки? Не знаете?

– Из Грузии. То есть предки откуда-то переехали в конце двадцатых, кажется… Дедушка родился в пригородах Тбилиси. Подрос и поехал покорять целину. Отец родился уже в Саратовской области. Совхоз «Декабрист». И я там родился. А когда мне было лет десять, знаете, были такие комиссии, ездили по всей стране, собирали одаренных детей… Меня тоже отобрали учиться в Москве, жить в интернате… Ужасно скучал по дому, по родителям и младшему брату, а потом приезжал и… С каждым годом мучился все сильнее – очень любил их, а говорить не о чем…

– Переехали в Грузию в конце двадцатых, – повторила Несестра.

– Бабушка с дедом знали по-грузински, любили грузинскую кухню, меня в шутку учили грузинской азбуке и словам… Я и сейчас этот алфавит помню. Когда я подрос, стал на них обижаться. И далась, типа, вам эта целина! Сидели бы себе под Тбилиси… Потому что, знаете, когда попадаешь в московскую среду всяких таких вот подростков, молодежи… «я из Тбилиси» звучит гораздо лучше, чем «я из совхоза “Декабрист”».

– Времени нет! – вдруг громко и даже сердито сказала Несестра, и Царевнин чуть было не замахал руками – мол, если нет времени у вас, то и не надо меня никуда везти, прекрасно доберусь на перекладных, но она продолжила о чем-то своем: – Есть один огромный, затянувшийся миг, понимаете? Всё здесь, рядом. Всё и все…

Когда ехали по городу до вокзала, Царевнин смотрел на дома, троллейбусы и рекламные щиты и чувствовал, что соскучился по большому городу.

– Ну, в добрый час! А если что, всегда можете вернуться. Огородничать.

– Спасибо вам!

Крепко пожали друг другу руки.

Он открыл было дверцу и услышал:

– Куда? А пунькаться на прощание?

Взяла за рукав куртки и легонько потянула к себе.

«Целоваться, что ли?» – молча растерялся Царевнин.

А она кончиком носа несколько раз потрогала кончик его носа и сказала серьезно:

– С вами хорошо пунькаться. У вас окончание носа круглое. Удобно.

«Вот кто реальный “ипанат”!» – подумал Царевнин. Подумал радостно, даже восхищенно, почти с нежностью, и тут же этого испугался.

– Вот, – сказала она. – Теперь идите.

– Можно спросить?

Она кивнула.

– Зачем вам это?

– Пунькаться? – безоблачно уточнила она, и он увидел, что она прекрасно поняла, о чем он спрашивает.

И она увидела, что он заметил, что она поняла.

Пожала плечами и улыбнулась грустно:

– Долго объяснять.

Рано утром Царевнин уже был в Москве.

– Это чья-то любимая девушка, – вдруг сказал Ян, когда подъезжали ко МКАД.

До этого все долго молчали – дремали или устали, а тут зашевелились, зевая и потягиваясь, и кто-то спросил:

– Где любимая девушка? Чья? Если ничья, то надо познакомиться.

– Там, на пятисотых километрах. Где ягоды продавали.

Голос у него был серьезный и задумчивый, словно он изо всех сил старался вспомнить, чья же это любимая девушка.

– Там какие-то пьяницы ягоды на обочине продавали, а никакие не любимые девушки, – поправила второй ассистент.

– Все пьяницы женского пола, продающие ягоды на обочине или даже валяющиеся под забором, когда-то были чьими-то любимыми девушками. Абсолютно все, – авторитетно заметил оператор.

– Ну ты оптимист! – восхитился кто-то.

Ян сидел впереди и не видел кто.

– Нет, ну если рассуждать логически, не сразу же они оказались на обочине или под забором… Наверняка они были юные и миловидные… А там уж – пути-перепутья…

– Да уж, весело вы на жизнь смотрите. – Ян через плечо обернулся на оператора.

– Живу давно. А ты, мой ангел, молод и наивен. Сколько же тебе еще всего интересного предстоит… Даже завидно.

Так, «с шутками и прибаутками», возвращалась из глуши съемочная группа канала «Культура». Ездили снимать просветительский проект молодого композитора Яна Налуцкого – это он придумал ездить в глубинку с синтезатором и рассказывать детям про композиторов и про музыку. Но всю глушь одним Яном не просветить – решили записать эти его лекции и показывать по «Культуре».

А Ян уже вспомнил, кто это. Чья любимая девушка. От изумления он даже прижал ладонь к губам и молчал крепко.

Дальше автобус должен был развозить всех по домам, но Ян попросил высадить его у метро – так быстрее. Надо было срочно позвонить, только чтобы никто не слышал.

Едва оказавшись дома, Ян устроился на подоконнике. Он жил в студии на двадцать четвертом этаже и любил смотреть на город.

Ян сидел на подоконнике, вспоминал встречу на трассе и пытался понять – она это или не она. Так… Вот «микрик» останавливается возле обочины. Все выходят размяться… Собиратели сидят, предлагают ягоды, лисички и шерстяные носки… Собиратели – мужики и бабы… И девушка в ватнике… она кажется знакомой, но на самом деле, конечно, нет – у Яна не может быть знакомых девушек в ватниках и косынках, да еще и с волоском, торчащим из родинки над губой… Родинка! Точно – это она! Нет, быть не может! И мотоцикл какой-то убитый… Или просто в глине? Не она, нет. Вот они встретились глазами, и она мигом отвела взгляд, отвернулась… Так-так-так… Надо позвонить и спросить! Что спросить? Ой, здрасте, это не вы там вот сидите на трассе с алкашами какими-то? Надо сперва позвонить кому-то из общих знакомых, вот что… Но общий знакомый у Яна и этой девушки был только один. Тот еще перец, как выяснилось. Звонить ему не хотелось совершенно. Но Ян чувствовал, что между сидением девушки на трассе и праздничными событиями в жизни перца может быть связь…

Года два назад… Или три? Неважно! Было лето, такая обожаемая погода, когда тепло, но без солнца, оно где-то там, за белыми облаками, а в городе ветер, что-то бьется со звоном, и хлопают двери, а в небе царит белый цвет…

В тот день зазвонил мобильный, незнакомый номер, и необыкновенно красивый мужской голос, теплый и сразу доходящий до самого сердца, сказал просто и скромно, даже словно стесняясь: «Здравствуйте, это Котуранов Никита, артист. Могу я поговорить с композитором Яном Налуцким?»

Фигасссе… Никита Котуранов… Который играл во всех самых классных фильмах, и когда был молодой, и в самых крутых теперь, в тех, что по маленьким клубам и тусовкам своих.

А спектакли? Он еще и спектакли в театрах ставил. Недавно к бабушке приезжала подруга из Франции, и Ян сопровождал обеих дам в театр, смотреть «Чайку» в постановке Котуранова. Вот «Чайка», да? Ян хоть и молодой, а уже «Чаек» насмотрелся – стаю, и всюду одна и та же скукота. А тут такой спектакль, что Ян к концу плакал не стыдясь, лились и лились слезы, а музыка играла Alabama Song Моррисона, и оказалось, что она туда просто как влитая… Как будто сам Чехов ею заслушивался и под нее эту самую «Чайку» писал.

– Это я, – ответил тогда Ян. – Конечно. Это я.

– Очень, очень приятно. Я, между прочим, большой ваш поклонник, слежу, что называется, за вашим творчеством. Затеваю проект один и мечтаю, чтобы его украсила ваша музыка.

– Я очень рад…

Яну тогда было двадцать три, ему показалось, что это чудный сон, а Котуранов продолжал:

– Когда бы мы могли с вами встретиться, познакомиться, поговорить, чтобы начать работу?

«Да хоть сейчас», – хотел сказать Ян и спросил:

– Когда вам удобно?

– Да хоть сейчас! – сказал Котуранов.

Они встретились в самом центре города, на пешеходке, в уличном кафе возле театра, в котором служил Никита Котуранов. Он сидел спиной к улице, чтобы не лезли прохожие и не начинали вот это вот «можно с вами сфотографироваться», но, едва Ян стал приближаться, обернулся и помахал ему рукой. Напротив него сидела кудрявая девушка. Ян тоже сел напротив, рядом с девушкой, и чувствовал, что от нее еле слышно пахнет апельсиновой корочкой. Духи такие, что ли?

– Я ваш фанат, между прочим, – сказала девушка. – Вы читали мою статью о вас? Про ваш проект обучения музыке детей из интерната для слабовидящих?

Ян смутился и замешкался.

– Наверное, нет, извините, спасибо большое, вы пришлите мне ссылку, – пробормотал он.

– Лада пишет в хорошие газеты и журналы, – пояснил Котуранов. – А вообще она очень талантливый писатель. Лада напишет сценарий для нашего проекта.

– Даже не представляю, как это делается, – пожала плечами Лада.

– Именно это и ценно. Бывает, что человек, никогда чего-либо не делавший, первый раз, интуитивно, наощупь сделает это гораздо лучше и интереснее профессионалов. Но только первый раз. Один-единственный.

– Можно я лучше рассказ напишу? – спросила Лада. Котуранов глядел строго, и она переспросила: – Повесть?

– Конечно, начни писать небольшую повесть, она и станет для нас чем-то вроде расширенного синопсиса, с которым мы будем теребить всяких богатеньких буратин. – Теперь он улыбнулся, и она тоже.

Котуранов заговорил о проекте. Тема историческая. Начинается перед революцией, заканчивается после войны. Но делать – и писать, и снимать – надо, не заморачиваясь на достоверности. Это должно быть именно так, как представляют себе то время современные люди, то есть мы. От себя лично. Ведь для большинства людей и Первая мировая, и Гражданская – это уже какие-то «легенды и мифы Древней Греции»… Главное – не достоверность, а искренность, желание понять то время и, конечно, творческое бескорыстие (думать не о том, как бы кому понравиться и какую бы премийку схватить) и эмоционально-художественное воздействие.

Разговаривали. Дул сильнейший теплый ветер, на гаджеты приходили сообщения от МЧС, то и дело где-то что-то билось со звоном, и Яну казалось, что в Москве все-таки есть море. Какое-то спрятанное ото всех.

– Послушайте, – сказала вдруг Лада. – А вам не кажется, что в этом городе где-то спрятано море?

Ян просто онемел и несколько секунд молча смотрел на нее, не в силах сдержать счастливой улыбки. И она тоже улыбалась ему. Родинка над верхней губой, улыбка и голос, который казался Яну оранжевым, теплым, как луч солнца перед закатом, – он любил «видеть» звуки цветом. Она встала из-за стола, и ясно было, что и ноги могли бы быть подлиннее, и попа поменьше… По отдельности все было какое-то неправильное, а вместе – чудесное, глаз не оторвать, совершенно некрасивая, но чудесная, такая, каких больше нет.

– Вы всегда такая? – спросил Ян.

Она даже не переспросила какая. Сказала:

– Всегда, когда он рядом.

– Лада Борисовна меня в гроб вогнать решила, – пожаловался Котуранов. – Купила мотоцикл красный и носится на нем, как бешеная.

Разглядывать знаменитость было неприлично, но Ян разглядывал потихоньку. Волосы почти совсем седые. Внимательные светлые глаза. Сколько ему лет? Много. Но он из той породы, каких всегда называют «молодой человек». Как Янов дедушка, академик-юрист Смоленский. Ему скоро восемьдесят, а на улице окликают молодым человеком. Особенно если со спины и кто плохо видит.

– Мы с Ладой будем работать, писать сперва синопсис, потом сценарий и обсуждать вместе с вами сцены. Чтобы вы сочиняли музыку, чтобы были с нами с самого начала. А еще хорошо бы нам всем вместе, стоящим у истоков, отправиться на несколько дней в те места, надышаться этим воздухом.

– Знаете, – сказал им на прощание Ян, – вы, наверное, больных лечить могли бы. Вдвоем. Если вот в перекрестье ваших глаз, когда вы друг на друга смотрите, больного поместить – он бы выздоровел… Да ноги бы у людей обратно прирастали!

И засмеялись втроем.

Уже вечерело, а Ян сидел на подоконнике и вспоминал этот белый-белый день, и встреча на обочине казалась ему все более невероятной, дикой. Уж не приснилось ли? Дорога дальняя, задремал… Да нет, вот же баночка черники стоит…

Ян съел несколько крупных ягод и взялся за смартфон.

– Здравствуйте, Никита Николаевич. Это Ян Налуцкий.

– Ах ты боже мой! Здравствуйте, мой юный друг.

Когда все это начиналось, пока работали вместе, между ними была такая шутка, обращение – «профессор» и «мой юный друг».

– Никита Николаевич, а где Лада Борисовна? – спросил Ян после того, как они сказали друг другу, что у каждого все хорошо и надо бы повидаться.

– Лада? – переспросил Котуранов, и Ян понял, что он не просто не знает, а и думать про нее забыл. – Ну, должно быть, куда-то едет на мотоцикле, наверное к морю, или летит в самолете, или уже сидит у моря под зонтиком из листьев пальмы, и чернокожие официанты подают ей ледяной коктейль. Ведь сейчас лето.

– Никита Николаевич, я утром видел ее очень далеко от Москвы. На трассе.

– Так.

– Она продает ягоды на обочине, вместе с пьяницами какими-то.

– Мой юный друг, вы обознались.

– Она, она. И мотик вроде ее. Мне кажется, она меня узнала. Не знаю. Это тревожно как-то.

Котуранов протяжно вздохнул.

– Какой километр? На какой трассе? Тогда все понятно, это же наши места. Именно там и происходило все, что должно быть в нашей истории. Она просто глубоко ушла в материал. – Ян услышал, что он улыбается. – Лада – писатель, ей все полезно. Не волнуйся. Вернется.

«У нее из родинки над губой волосы растут, это не “ушла в материал”, это плохое что-то», – хотел сказать Ян, но спросил:

– Так, значит, проект состоится?

– Никогда не надо отказываться от своей мечты, – вдруг очень грустно сказал Котуранов и добавил потише и как-то застенчиво: – Извини, милый, не могу долго – у меня сейчас ланч на Манхэттене, переговоры…

Будто стеснялся своей известности и востребованности.

Наскоро попрощались.

«Ехать надо, вот что», – подумал Ян и решил смотаться туда как можно скорее, на днях.

«Но навалились пустяки…» – как верно заметил поэт.

На далекую развилку Ян попал только ранней осенью.

Он выехал затемно, и рассвет у него за спиной постепенно отвоевывал у темноты небо.

К полудню он был уже очень далеко от Москвы и ехал теперь не спеша, глядел на указатели и верстовые столбики, чтобы не проскочить. Пятьсот четвертый или пятьсот четырнадцатый? Там еще напротив кирпичная заброшка, нечто убогое, с выбитыми окнами и баннером «Аренда». Развилка, налево безымянная дорога, направо поворот на поселок с заманчивым названием Лихобабье.

Ага, вот она, развилка. Поваленная старая сосна с толстым стволом, на нем, как на скамейке, устроились собиратели, целая компания. Рядом старенький «фольксваген».

Ян вышел из машины. Несколько мгновений трасса была пуста, никто не ехал ни туда, ни обратно, было очень тихо, слышалось, как птицы перелетают с ветки на ветку и сороки трещат.

Вереск и мох, прохладное ясное небо.

Ян подошел к собирателям. Так. Клюква, соленья, варежки… От шкур и чучела маленького медвежонка поскорее отвернулся, неприязненно взглянув на хозяина, плутоватого мужичка в бейсболке. Хотя при чем тут он, бедолага?

Перекупщик, наверное, или просто – поставили торговать.

Ян купил банку клюквы, потрогал варежки, остро пахнущие каким-то животным – козой или бараном? – и спросил про девушку на красном мотоцикле.

Вся тусовка мигом уставилась на него, помолчала и загалдела:

– Ладка-киношница…

– Ого, так вот ты какой, красавчик…

– А мы думали – подвирает…

– Стакан – и про женишка…

– Не про женишка, а про хорошего человека…

– Что придет и заберет…

– Вся «Березка» угорала…

– Какая еще «Березка»?!

Все замолчали.

– Ладно вам, – махнула рукой на земляков тетка в бандане. – Сами, тоже, общество трезвости… Что-то уж который день не видать. Так-то в сторожке живет, на узкоколейке. Сюда своротишь, езжай всегда прямо. Если надвое дорога пойдет, левее бери. Доехал до большой станции, где поселок с магазинами, вверх пойдет песчанка с тремя соснами, по ней езжай до тупика, где дорога кончается, а перед железной водокачкой сворачивай по большаку направо… В сосняк по грунтовке, а там каждый скажет.

Тут возникли разночтения и спор, разобрали водокачку на металлолом или нет. Тетка в бандане обиделась на спорщиков.

– Называется как? – спросил Ян у тетки. – Станция, где сторожка! Как называется?

– Да никак. Там и станции нет. Разъезд. Одна сторожка и есть.

Ян терпеть не мог железные дороги и поезда. Если честно, если признаться, в первую очередь себе самому, – он их боялся. Вот чушь ведь, а? Некоторые боятся летать самолетами, а Ян, взрослый дядька двадцати с лишним лет, боялся ездить поездом. Да что ездить! Его и на вокзал калачом не заманишь, а если вокзал где-то рядом и пахнет вот так вот, непонятно чем, углем каким-то в двадцать первом-то веке, то на сердце становится нехорошо и тревожно. С поездами было что-то не то, там никогда не спалось, а если и удавалось уснуть, то снилась тяжелая неразбериха, обязательно со снегом. И как ни задраивал окошко, всегда будили, лупя в глаза, станционные ярко-белые фонари, и голоса в громкоговорителях тоже тревожили, почти мучили – казалось, что кричащему по громкой связи человеку тяжело и плохо, и он пытается докричаться до кого-то, кто поможет, но и пассажирам, тревожно спящим в поезде, и всем людям на белом свете тоже очень плохо и страшно перед чем-то плохим и непоправимым, и никто никому не может помочь.

Не любил Ян железную дорогу.

– Спасибо, постараюсь найти. Хорошей торговли.

Ян свернул на дорогу без указателей. Чудовищный, в буграх и трещинах асфальт скоро кончился, пошла накатанная широкая грунтовка. Местность холмилась, красиво. По обе стороны дороги ломились от яблок и груш заброшенные сады, стояли необитаемые, до окон заросшие травой дома с высокими резными воротами. Только новехонькие красные телефонные будки бодро торчали посреди запустения. Да кто тут кому звонить будет? Казалось, все умерли или уехали. Разрушенные коровники, полусгоревшие деревянные здания, по виду – сельские клубы, магазины, школы, горелые руины, заросшие борщевиком.

Казалось, что была война, она закончилась совсем недавно, и нас победили.

Ян, городской человек, остро почувствовал, что с землей беда, она осиротела, ее искалечили, как будто над ней покуражился какой-то лютый, но ленивый враг, злой неповоротливый великан, хотел уничтожить, но только загадил мерзостью запустения, махнул огромной грязной лапой и вразвалочку потопал гадить дальше…

Сквозь заросли гигантского борщевика проглядывало что-то большое, искореженное, корявое, ржаво-железное. Стало жутко. Дал по газам, едва не зажмурился.

За поворотом полегчало – пошли чистые березняки, луга, лесные маленькие озерца, из таких, наверное, пили воду единороги, попадались и ухоженные живые домики ярких красок, в осенних цветах, с огородными пугалами на задворках. Вот грунтовка закончилась, целых два, а то и три километра машина бежала по свежему асфальту сквозь аллею больших берез.

Станционная водокачка из темного кирпича была такая старая и красивая – хоть объектом культурного наследия признавай. Еще бы – с начала двадцатого века сколько паровозов Московско-Виндавской дороги напоила… А теперь на провалившейся деревянной крыше примостились расти деревца и трава.

По бело-лунному сигналу светофора (ого, цивилизация!) Ян переехал железную дорогу и оказался на поселковой площади.

Тут было обитаемо, оживленно и мирно. Реял флаг над голубой избушкой местной администрации. Возле магазинов толпились велосипеды и старенькие иномарки, имелись парикмахерская и кафе «Березка». По песчанке, поднимавшейся вверх от площади, Ян двинулся дальше, «с особой осторожностью», как предписано правилами дорожного движения, – то и дело на дорогу выскакивали куры, кошки, дворняжки, женщины и дети.

В самом конце деревни, у железной водокачки с гнездом аистов, Ян свернул с песчанки на узкую, с поросшими травой колеями, грунтовку и въехал в чистый сосняк со мхом и вереском. Кругом было много маслят, и Яну нравилось, что можно искать грибы прямо из машины.

Ян понимал, что в сторожке ждут совсем не его, и боялся увидеть там что-то плохое – что болтали собиратели про пивную и пьяные разговоры? Он старался придумать, что говорить при встрече, с чего начать, или надо просто сразу сказать: «Вам тут не место, собирайтесь, едем в Москву»? А если она там не одна? Ухажер какой-нибудь из местных? Ну какой ухажер… Ладно, разберемся.

Лес кончался. Впереди было светлое, и Ян ожидал поля в конце леса, так обычно бывает, так положено. И правда, лес кончился большим лугом, но дальше, после луга, было огромное озеро, и грунтовка привела его на берег, стала раздваиваться, ему надо было налево, но он, как ни спешил в сторожку, остановился, изумленный необъятностью и серьезностью озера. Огромное, внимательное, терпеливое, мудрое око. Далеко видно. Изгибы, повороты, изрезанный берег, полный невидимых с этой точки деревенек, закоулков, затонов, полуостровов. Очень много неба. Между лугом и озером стояли дома деревни, и у берега толкались лодочки, словно подначивая друг друга, поддразнивая – ну, кто первый в плаванье уйдет?

Навстречу шла старушка с удочками и ведерком, за ней вприпрыжку бежал ушастый щенок и семенил упитанный серый кот.

– Бабушка, как называется это озеро? – спросил Ян.

– Озеро Гадко, деточка, – приветливо ответила она.

Вот это да! Пока ездили в глушь с просветительским музыкальным проектом, Ян уже привык к здешним странным названиям рек и озер – Жакто, Псовье, Большой Иван, не очень приятное Мясно, совершенно непонятное Встесло и много других чудных, необъяснимых.

Ян с удовольствием, со вкусом потрепал веселого прыгучего щенка («своим детям обязательно заведу собаку!») и поехал дальше. Дорога нырнула в другой сосняк и быстро вынырнула около узкоколейки.

На пригорке стояла желтая, в облупившейся, выгоревшей краске сторожка. Несколько яблонь вокруг, сортир и колодец.

Мотоцикла не было. Ян посмотрел на лохматые, провисшие от дождей веревки для белья меж яблонь и постучал.

Никто не ответил.

Он толкнул дверь и вошел. Пахло яблоками. Через разбитое окно (или яблоки и разбили?) они падали на пол, лежали, морщинились и пахли. Стол, стул, железная печка, железная узкая кровать с сеткой, облезлый шкаф с инвентарным номером. Нищета и одиночество. Нет, не может быть, это ошибка какая-то… Не может быть, чтобы здесь жила эта чудесная девушка… Ян переступил с ноги на ногу. Скрипнул кривой пол, что-то покатилось. Маленькая скляночка из-под духов. Наклонился, подобрал. Пахло апельсиновой корочкой.

Да, Лада жила здесь, в этой сторожке, пряталась ото всех, баюкала боль, ничего не боялась одна в лесу, а может быть, напротив – искала смерти…

Ахтыбожемой, какая встреча: под треснутым стеклом на шатком столике – фотография «профессора» Котуранова, вот он, с седым чубом, курит задумчиво… Зачем ей эта фотография? Разговаривала с ним? Плакала? Колдовала? Захотелось разорвать фотографию в клочки. Ян шагнул к столику. Хотел было приподнять стекло и вытащить фотографию «профессора», но стекло словно пришкварилось, только палец поцарапал.

Сел на хрупкий венский стул. Посмотрел в окно – старая яблоня и дорога в сосняк, к лугу с озером. На углу стола было выцарапано ножиком или пилкой для ногтей: «Как выплакать тебя из сердца, скажи?»

Ян встал, чувствуя такую ненависть к «профессору», что у него зачесалась голова, не волосы, а где-то в глубине… Опять вздрогнул кривой пол, медленно, с протяжным скрипом открылась дверца шкафа. На дверце изнутри – зеркало, старое и мутное, ага, поди разгляди в такое зеркало, что у тебя волосы из родинки выросли…

Шкаф был пуст, и железная кровать пуста, без матраса и без белья, но в стакане остатки крепко заваренного чая еще не зацвели, значит, она уехала совсем недавно, может быть, вчера, он просто опоздал. Ян запрокинул голову, чтобы слезы не выкатились из глаз. Погладил пальцем каждую выцарапанную букву – как выплакать тебя из сердца? Скажи!

Положил в карман флакончик от духов и сказал фотографии под треснутым стеклом:

– Тебе не жить.

Только на станции, увидев магазины, Ян понял, что очень голоден. Купил огромной величины пирожок с капустой, домашний, вкусноты необыкновенной, и ряженку. Вышел из магазина и остановился – напротив стоял чистый Ладин красный мотоцикл, возле него что-то укладывали в сумки стриженная ежиком девочка и парнишка с длинными волосами.

У Яна во рту пересохло.

– Откуда у вас этот мотоцикл? – спросил он, боясь услышать страшное. – Вы из какой деревни, ребята?

Не отвечая, они запихивали в рюкзаки постное масло, сахар, кошачий корм…

– Жидоморы у них деревня, – с удовольствием сказал пьяный дядька на ступеньках заколоченного магазина «Улыбка». – И сами они жидоморы. Прабабка в войну под партизанку косила, а сама жидов примаривала… Тоись земляков наших дорогих еврейской нации…

– В субботу «будка»[1] приедет, так ты очередь с ночи займи, авось поможет, – сказала девочка.

Парень сел на мотоцикл, завел.

– Ребята, я тихо говорю? – Ян разозлился. – Откуда у вас этот мотоцикл?

Девочка проворно наклонилась, подняла с земли гладкий увесистый камень и, не глядя, кинула в сторону Яна. Успел поймать.

– На педаль положь и херачь в свою Москву, – посоветовала девочка, вскочила за спину парню, и они резко стартанули.

Ян смотрел вслед и видел знакомый номер с ненавистными теперь буквами Н и К. Инициалы. Никита Котуранов.

Надо было засветло выбраться на трассу, искать ночлег в мотеле.

– Жидоморы, – вслух сказал Ян.

Его так ошеломило явление красного мотоцикла в чужих руках, что он почти не обратил внимания на слова пьяницы. Жидоморы… Значит, все это было на самом деле? То, что в сценарии? Ничего себе…

Долгая дорога, убожество покинутой наспех сторожки, выцарапанные на столе слова, ее красный мотоцикл у стремных подростков, зловещее слово «жидоморы» – все это крутилось в голове беспокойным волчком, юлой – была в детстве такая старинная, еще мамина игрушка… Только вместо цветных огоньков вспыхивали слова: «Да убить его надо, вот что… У бабушки пистолет есть… Прабабушкин маленький трофейный, ей на фронте кто-то подарил… Тебе не жить, подонок… Ланч у него… На Манхэттене…»

Но никакого ланча не было. Да и Манхэттена тоже. Была тихая чистая больница в парке под Москвой, где готовился к отплытию еще совсем не старый, знаменитый и очень красивый человек…

Однажды в степном летном гарнизоне, где служил отец, на левом, «казахском», берегу Волги, была весна, март, в семейной общаге военных собирался на школьную вечеринку высокий подросток, мылся посредством ведра, тазика и ковшика. Мама торопила, стучала в дверь: «Сынок, уснул там? Опоздаешь!» Садилось солнце, вода бежала с крыши, пахло оттаивающей после зимы степью, вякала под окном малышня, мальчик отражался в зеркале «шифонэра», глядел на себя, на долгие ноги, широкие плечи, копну каштановых волос, светлые глаза, на юную свою наготу и замер, догадавшись сердцем, что он – красивый и через это и ему, и другим будет очень много горя…

…Готовился теперь к отплытию и, помимо прочего, испытывал некоторое облегчение, потому что устал мучить людей собою. Жить вообще тяжело. А красивым мужчинам еще тяжелее. А красивым и влюбчивым вообще невыносимо. Однако ничего, сдюжил. Другие, случалось, не сдюживали.

Это было всегда. Девочки в школе устраивали из-за него друг другу темные, сорокалетние училки придирались и глядели голодными волчицами, пацаны не шибко дружили, ревновали, что ли… Когда переехали под Москву (отцу по службе вышел перевод), пошел в новую школу и, чтобы стать своим среди пацанов, делал дикие вещи, например ходил поджигать голубятни – искры в ночном небе, вопли птиц, перья, запах паленого мяса.

И всегда преследовали женские, ошалелые от восторга глаза, готовность на все, желание тут же идти за ним на край света… Сперва льстило, потом забавляло, потом раздражало, потом не вызывало уже ничего, кроме усталости и досады.

Не виноват, что возбуждает нежность и любовь и эту готовность на все…

Постепенно научился уворачиваться…

Женился. Родились дочки. Года через три жена стала напоминать овсяную кашу, сваренную на воде без приправ, – цветом и преснотой. Но развестись нельзя – семейная традиция, крепкие браки из поколения в поколение, «у нас не разводятся». Как трудно не звонить, не встречаться, не идти туда, куда тянет неудержимо… Серое лицо жены, вскрывшей вены… Стал бояться – истерик жены, что она «опять», слез дочерей. Похоронил своих благочестивых стариков, развелся – как гора с плеч свалилась, вольная птица… Остались две взрослые дочери, высокие, мосластые, похожие на него и явно некрасивые, вот в чем фокус. Котурановы мужчины удаются. Котурановы женщины – нет.

И откуда эта напасть? Отродясь в роду красавцев не водилось. Были крепкие, приглядистые мужики, но такой способности сражать наповал одним взглядом, улыбкой, голосом…

Его любили кошки, коровы, собаки, лошади, все тянулись. Бабы и бабочки.

Мучила совесть, потом проходило… Да ладно, не так чтобы уж мучила. Громко сказано. Сутки дурного настроения – и баста. Пожалуй, по-настоящему совесть мучила лишь однажды, когда про варежки. Было сто лет назад, под Новый год стоял дикий холод, морозный туман, и почему-то как-то на три минуты он попал в квартиру, где уже «разминались», праздновали предновогодье его друзья и подруги, а хозяйкой была девушка с круглыми карими глазами, простая и веселая, и зашел-то всего на три минуты кому-то что-то передать, а очнулся в полпервого ночи – никого нет, тишина, пустое Садовое за окном, только они с кареглазой сидят на кухне и разговаривают, почему-то шепотом, про всякую ерунду, про обмороженное на дворовом хоккее ухо, про речку и лес на даче, и хочется говорить еще и еще, держаться за руки и смотреть друг на друга, но метро скоро закроют, свитер пахнет духами девушки, а дома две дочки и жена с привычкой чуть что вскрывать вены.

– Я сейчас пойду, – сказал он. – А к тебе приду первого… Нет, лучше второго января…

В коридоре бросились друг к другу, стали целоваться и строить планы на будущее – про лес и речку, путешествия и разговоры, потом опять целоваться, опять шептаться, и он еле-еле, чудом успел на метро, вошел к себе, увидел лицо жены, терпеливо ждущей на кухне, и не пришел ни второго, ни третьего, ни какого-то там еще, и мучился, а в феврале зазвонил домашний телефон, и единственный в мире голос, который хотелось взять в ладони, целовать и пить, сказал просто и ласково:

– Ты у меня варежки забыл.

– Да, правда, – слыша огромные паузы между гулкими ударами своего сердца, еле выговорил он. – Вот идиот. Заскочу к тебе на днях. Прямо вот завтра. В крайнем случае – послезавтра…

Он не любил и не мог пить допьяна, алкоголь не был для него обезболивающим: быстро становился слезлив, дальше – неуправляемо зол, и вот, полулежа на диване с кружкой лимонной воды в руках, растерзанный, страдающий, стараясь не думать – как там она, ей-то теперь каково, – он затаил глупую надежду, что потом с ней соединится. Когда-нибудь потом. «Осточертели мне, бабоньки, ваши пустозвонные красоты, хочется настоящести». И тут как раз появится она – заветная верная подруга, веселая, круглоглазая и родная, такая как есть, настоящая, с которой не будет скучно до самой смерти. Он найдет ее, отыщет, достанет откуда-то из сундука жизни, из вороха встреч, влюбленностей и пустых перепихонов…

Но нет. Не отыскал.

Да ведь они чем-то похожи. Эта с варежками, чье имя уже и не вспомнить, и Лада… Чем же? Голосом? Улыбкой? Или вот этой самой настоящестью?

Зачем он позвонил, этот музыкант-молокосос? Зачем напомнил?

Торгует ягодами на трассе? С нее станется… Интересно на какой… Вся эта история и началась на трассе. Года два… или три назад? Как быстротечна, но непомерно длинна жизнь… Сколько дается человеку четвергов, Прощеных воскресений, Первомаев, двадцать девятых февраля, можно встать на базаре и торговать четвергами, как творогами, – вам какой? Посолнечней, подождливей, посуматошнее, потише, летний, осенний?

Да.

Ехал по трассе, возвращался из глуши, где была встреча со зрителями.

«Удивительный человек… Ему абсолютно чужд снобизм, – щебетали о нем. – Он может бесплатно выступить в Доме культуры районного центра. И приедет сам».

Любил ездить. Отдыхал за рулем, слушал музыку, думал. И да, да, тянуло к другим, в другой мир, где после «творческой встречи» (дурацкое словосочетание) могут подарить банку солений, мешочек сушеных грибов, самодельный чехольчик для гаджета, самиздатовский сборник нелепых стихов, трогательных и аляповатых, как наивная живопись…

Гнал по трассе в сторону Москвы. Стояла «календарная весна» – черное и серое, холодное и сырое, когда он ехал в невеселых думах, что грядет что-то вроде юбилея, шестьдесят пять, как ни крути, и хорошо бы что-нибудь сотворить, «вздрогнуть», да так, чтобы все ахнули. Но что, что? Классика не грела – сколько можно? Пьесы молодых должны ставить молодые. Двадцатые годы? Тридцатые? Советские пьесы? Что-нибудь забытое? Или вообще устроить этакую «мистификасьон», подговорить кого-либо из знакомых авторов выступить под псевдонимом – якобы никому не известный забытый драматург, придумать ему биографию… Редкие автомобили обдавали друг друга жижей с реагентами, по обочинам лежал заношенный, усталый снег… Снег! Бедный снег…

Как ему радуются, когда он приходит глубокой осенью. Непременно тайно, ночью; почтальоны, дворники и дети встречают его первыми… И все с отвращением смотрят на него в марте, когда он лежит грязный, старый, надоевший, все торопят его конец…

На заправке никого не было. Под потолком на плоском экране мельтешил сериал, где снимались друзья, приятели и ученики.

Возле кассы лежали две брошюры.

– Книжечку вот возьмите, – сказала кассирша, глядя на него озадаченно. – Земляк наш пишет, краевед, все про наши края знает…

О, этот озадаченный взгляд был ему хорошо знаком – «похож на кого-то… на артиста, что ли, на какого…» – и следующие стадии: сомнение, недоверие и окончательное узнавание, смущенное хихиканье и «можно с вами сфотографироваться?».

Сфотографировались. Книжку прикупил, чисто из благотворительности.

Сел выпить кофе. Сколько книжек ему дарили на встречах со зрителями! Чокнутые графоманы в пахнущих кошками пиджаках, восторженные стареющие барышни, юноши с обгрызенными ногтями… Все эти «Под небом малой Родины», «Босиком по косогору», «Зацелую Русь стихами» в мягких обложках чудовищного дизайна… На этой же, цвета и фактуры крафт-бумаги, было написано просто и четко: «Наш район». Начал листать. История – не мелочась, прямо с неолита.

Позабавила фраза: «После успешных внешнеполитических действий Ивана Третьего к Московскому княжеству отошли некоторые земли Великого Княжества Литовского, ныне территория Красномайского сельсовета».

География – схемы про рельеф и почвы, цифры про озера и реки. Трудовые будни – мутные фотографии ветеранов труда, перечисление закрытых после падения СССР заводишек и колхозов. Тоска зеленая. Перевернул страницу. «Легенды и мифы».

Его выкликала кассирша; заправщик, осерчав, вошел в кафе: «Алё, командир, ты один тут, что ли?»; пытался наезжать какой-то крендель – мешала оставленная у колонки машина, – но высокого человека с копной каштаново-седых волос уже не было на заправке сырой календарной весной в конце второго десятилетия двадцать первого века. Он сидел в землянке лютой зимой сорок второго, где женщина, засыпая, все напевала песню уже крепко-накрепко спящим детям, а другая женщина держала ее за руку.

Очнувшись, он тщательно извинился перед кренделем, отсыпал чаевых заправщику и хотел было прикупить еще таких книжек, но остался только один экземпляр.

Купил. Это знак. Все стало понятно. Этой историей он и отметит полуюбилей. Будет кино.

Он повернулся уходить и увидел в углу терминал для дальнобойщиков, чтобы они что-то отмечали или оплачивали. На экране мигала надпись по-английски: Touch to start. Коснись, чтобы начать.

Машина весело бежала сквозь сырую мглу. Включил балканскую музыку, разве что не приплясывал за рулем. Так, срочно за дела, разминаем историю, изложение проекта, синопсис, сценарий… Снимать начинаем в конце лета.

А сценарий напишет…

И засмеялся от радости.

Она не обращала на него никакого внимания. Всегда улыбчивая и одинаково приветливая со всеми. Кудрявая. Никакого внимания. Вот прямо хоть говори: «Ну посмотри на меня, какой я красивый и знаменитый! Ты же в детстве засматривалась фильмами, где я играл!» Однажды она пришла позже других, все уже уселись и гомонили, он галантно встал, пододвигая ей стул, и, наклонившись, попросту подставил ей щеку для поцелуя. От волос ее пахло апельсиновой корочкой. Духи такие? Она звонко чмокнула его в щеку, как поцеловал бы ребенок мягкую игрушку. «Ничего себе… Ну, теперь держись!» – подумал он, весело раззадориваясь, чувствуя азарт, которого не чувствовал прежде, – азарт обычно чувствовали «ухажеристые» дамы, старавшиеся его завоевать.

Тогда тоже кончалась зима, было серо и сыро.

Шел крупный театральный фестиваль, по итогам которого присуждались престижные премии в области всех театральных ремесел. Они были в жюри фестиваля – седой «звезда» и молодая журналист и прозаик. Надо было смотреть много спектаклей. Иногда сидели на спектаклях рядом. Пахло апельсиновой корочкой. Один раз опять она опаздывала, и он караулил соседнее кресло, и вот она появилась, румяные, с холода, щеки, он встал, намереваясь организовать сидящих, чтобы пропустили к нему, но она попросила всех просто подвинуться на одно кресло и села с краю рядом с пожилым критиком, а ему целых несколько минут было грустно.

Верно говорится – если зазноба твоя белокура и голубоглаза, губки бантиком, это быстро пройдет. А если кривобока и конопата – не пройдет никогда. Но Лада, конечно, не была кривобока.

Она была некрасива и прекрасна.

Не будучи большим любителем социальных сетей, Никита постучался к ней в друзья на «Фейсбуке». Она приняла, но даже ручкой в мессенджере не помахала. Читал посты. Личного там почти не было – сбор денег и посылок, петиции, больничные клоуны, пикеты против уродских действий властей по части медицины и образования.

Однажды вдвоем защищали очень странный спектакль, от которого недоуменно воротили носы прочие члены жюри. Оказалось, только двое поняли замысел молодого режиссера и его команды. Обнаружилось единство взглядов, и первый раз она посмотрела на него повнимательнее. Теперь они часто поддерживали друг друга на обсуждениях, а если происходило что-то смешное – вежливо-яростная перепалка, забавный диалог, неожиданное словосочетание, первыми замечали смешное и переглядывались, смеясь глазами. Читал рассказы и посты и чувствовал, что это абсолютно родной по духу человек, единомышленник.

Ей часто звонили. Молча трепетал айфон в оранжевом чехольчике. Она отклоняла звонок и начинала быстро печатать. Один раз, отклонив звонок, извинилась, подхватила рюкзачок и выбежала. Стало интересно, что случилось, куда, к кому это она побежала. Просто вот треснет сейчас, если не узнает. Почувствовал, что конкретно ревнует, как пацан. Не выдержал. Встал, словно разминаясь, стараясь сделать три шага до окна медленно и вальяжно. В окно увидел сутулого попа с солдатским вещмешком за плечами, она подбежала к нему, поздоровалась за руку, сунула в руки конверт, а в вещмешок пакет. Деньги? Одежда? Продукты?

Сколько они не виделись?

Год.

Даже до дому не дотерпел. Подъезжая к кольцевой, пришвартовался с «аварийкой», позвонил. Договорились встретиться послезавтра, поужинать вместе.

И когда увидел, что она входит в ресторанный зал, на ходу поправляя волосы, понял, что влюблен по уши…

Было радостно смотреть, что она ест изящно, но совершенно не жеманясь, руками ловко раздербанивает лангустинов… У него была примета – если с женщиной хорошо вместе есть и вместе смеяться, значит… Значит, и прочее удастся на славу.

Поужинали.

– Вот такая история, Лада… – Он достал брошюру цвета крафт-бумаги. – Купил на бензоколонке краеведческую литературу. Там в конце раздел «Легенды и мифы», посмотрите, пожалуйста, когда сможете.

Она тут же открыла книжку.

Начала листать и зачиталась. Сидела, наклонив голову, а он смотрел на вьющиеся волосы, кое-как собранные резинкой на затылке, и волновался – вдруг ей не понравится. Подошел официант, спросил, можно ли убирать тарелку с недоеденным горячим. Она не услышала.

– Лада, – негромко позвал он.

Не ответила. Еще раз позвал. Подняла голову, поморгала. Точно так же, как он тогда на заправке, она была где-то там, в землянке под снегом, или с деревенскими детьми бродила по лугам и полям, слушала барина Алатовича, изучала травы…

От радости этого совпадения он даже сказать ничего не мог, смотрел в ее внимательные глаза, серые с рыжими точками, а потом просто протянул через стол руки, и она протянула к нему руки, опрокинулся стакан минералки с ломтиком лимона, вода побежала по белой скатерти – куда ты, вода?

Взялись за руки.

– Начнем? – спросил он, имея в виду то ли работу над сценарием, то ли их историю.

– Начнем, – серьезно согласилась она.

Коснись, чтобы начать.

Начали.

Лесная школа барина Алатовича. Учил детей выживать в экстремальных условиях, делать муку из корневища кувшинок, перевязочные материалы из мха, а потом ни с того ни с сего уплыл на рассвете на лодке по озеру и был найден мертвым без видимых повреждений, с букетиком вереска в руках, в тихой заводи.

Чокнутая барыня, построившая церковь, куда не пускала женщин, а мужчинам приплачивала по две копейки за усердную молитву.

Персонаж, местная легенда, по прозвищу Блаженный Пролетарий.

Оккупация. Женщина, безболезненно усыплявшая травяными настоями еврейских женщин и детей, когда концлагерь или уничтожение были неизбежны.

Четыре самых интересных рассказа из раздела «Легенды и мифы», четыре персонажа легко складывались в историю.

– Это про детей, – решила Лада. – Их глазами.

– Про каких детей?

– Которые занимались в лесной школе помещика Алатовича. Давай, как будто два мальчика и девочка. Подростки. Такая, говоря нынешним языком, дачная история. Влюбленности, природа, надежды, мечты. И канун революции, когда все полетит в пропасть. Начнем с того, что Алатович возвращается с войны в шестнадцатом году. Перед этим много лет от него не было ни слуху ни духу. Возвращается Алатович, устраивает школу.

– Зачем он это делает? От праздности? Заняться нечем? Хождение в народ?

– Нет. Алатович у нас будет мудрец, способный предвидеть или предчувствовать грядущие в ближайшее время катастрофы. Поэтому он учит детей выживать. Особенно выделяет двоих – мальчика и девочку, как наиболее толковых, надеется на них, вкладывает в них душу. Своих детей у него нет. Чокнутая сестра, тоже старая дева. Выморочный род.

– Что за таинственная смерть в лодке на озере? Несчастная любовь?

– Вот уж вряд ли, Алатович – взрослый человек. Сколько ему лет, кстати? Допустим, сорок с небольшим.

– Старик по тем временам. Помнишь, у Бунина? «На крыльцо вышел высокий старик сорока трех лет». Поплохело просто?

– Какое «поплохело»? У него вереск в руках!

– Ну и что?

– Как – что? Вереск – цветок одиночества!

– Это что за пурга, что за девочковое, ты откуда это взяла?

– Сам ты девочковый, прогугли, это всем известно, кроме тебя, урбаниста. Самоубийство.

– Ого! – удивился Никита.

– Да.

– Из-за чего же?

– Надо придумать.

– Финансировал революционеров, – предложил Никита, – но раскаялся? Тайное общество?

– Нет, ну ерунда какая-то, – поморщилась Лада. – Не надо в политику, решили же, что человеческая история, только про взаимоотношения, про чувства.

– Хорошо. Так, а он может быть влюблен в способного крестьянского мальчика?

– Здрасте. Приплыли. Вот сейчас-то тебе денег отвалит Минкульт на такие экзерсисы! Ну это реально полный отстой. Во-первых, после «Горбатой горы», «Смерти в Венеции», «Молитвы за Бобби», да хоть одной «Рогатки» Колядовской тема вообще закрыта. Остальным желающим высказаться по этому животрепещущему вопросу уже делать нечего. Во-вторых, это, как ты понимаешь, не мое. У меня взаимоотношения такого рода не вызывают ни насмешки, ни осуждения, ни любопытства. Это где-то там. Где-то там, далеко от меня. И вообще, ерунда полнейшая – русский офицер, и на тебе. Пошлота какая-то, прости…

– Русский офицер, как и любой другой человек, не гарантирован ни от какой напасти. Знаешь, как в песне поется? «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…» – томно и очень похоже на Утёсова пропел Никита.

– Нет, но не до такой же степени… Нет, не моя тема. Мне их ужасно жалко на самом деле… Старость ужасная почти у всех…

– Это да, не позавидуешь…

Вспомнился старик Арлоцкий. В самом начале восьмидесятых, едва поступил в театр, и комсомол был еще в большой чести, дали комсомольское поручение – проведать одинокого приболевшего актера, бывшего героя-любовника, оставшегося не у дел. Должны были идти вдвоем с актрисой-однокурсницей, но она, беременная, занемогла. Комсомольский фюрер ухмылялся, выдавая под расписку общественные деньги на гостинцы и бумажку с адресом. Закупился яблоками, шоколадно-вафельным тортиком и пошехонским сыром, пришел. Старый дом в Неглинных переулках, последний этаж. Арлоцкий открыл, и Никита испугался – в полумраке прихожей, в мутном свете лестничной лампочки лицо, изуродованное алкоголизмом и пластическими операциями, было страшно. Серо-желтое лицо мертвеца, на котором жили и сияли только глаза, – и Никита уже хорошо знал это сияние женских глаз. Но тут такое же сияние было в глазах пожилого мужчины, небритого, в заношенном шелковом халате.

– Здравствуйте, Георгий Феликсович, ну зачем вы нас расстраиваете? – бодро начал Никита. – Болеть вздумали, в театре все беспокоятся…

– К чему церемонии, можно просто Гоша, – поправил старик, помогая Никите снять куртку, прикасаясь горячими сухими руками. Перстень с черным камнем на среднем пальце.

Несло кошатиной. В глубине квартиры пробили часы.

Прошли на кухню. Похоже, старик пил средь бела дня – на столе стояла полупустая бутылка коньяка, рядом огрызок яблока.

– Коньячку? Чуть-чуть, за компанию?

Никита боялся алкоголя, с подросткового возраста зная про себя, что становится сперва слезлив, а потом непредсказуемо зол. К тому же в театре уже насмотрелся на коллег, в том числе и орденоносцев.

Но пригубил:

– Ваше здоровье, Георгий Феликсович, будьте здоровы.

Старик выпил рюмку, отставив мизинец, и действительно закусил яблочком. Опять пробили часы, но другие. Резал сыр и тортик, заваривал чай, шутил, то и дело прикасаясь к Никите, к плечу, руке, колену.

– Пока заваривается, идемте, покажу свое логово…

Снова пробили еще одни часы.

У старика была коллекция часов с боем, они звонили постоянно – какая-то путаница со временем… или времени здесь не было вовсе.

Старик острил, рассказывал байки, турнул попавшего под ноги кота… Фотографии, фотографии, фотографии по стенам…

Было жутко думать, что эта развалина, этот иссосанный пороком и пьянкой Кощей и вон тот парнишка на черно-белой фотографии, ослепительно улыбающийся, белозубый, пышущий красотой, жизнью и радостью, – один и тот же человек. Комнаты шли анфиладой. Эротические картины и гравюры становились все откровеннее. Прежде это была квартира знаменитого (переулок недалеко от театра назван его именем) актера таких же пристрастий, как и бедняга. Арлоцкий был молод и прекрасен, а великий уже увядал. Должно быть, поладили, поскольку квартира с камином досталась Арлоцкому по завещанию.

Вдруг – виолончель и вечернее платье, под ним свежие цветы в напольной вазе. Мама играла на виолончели. Эротические картины, и вдруг – фотографии прелестного мальчика-пионера с мамой.

Все время звонили часы.

Никита честно выпил чашку чаю и стал прощаться.

– Позвольте, позвольте, я всегда подаю гостям пальто…

Арлоцкий подал ему куртку и чуть задержал руки, словно обнимая за плечи. Никита не придумал ничего лучшего, как дружески похлопать по этой сухой, старой руке. Изумило прикосновение к перстню – черный камень на теплой руке живого человека был ледяным.

– Заглядывайте, приводите молодежь, приносите вина и дровишек, растопим каминчик, расскажу вам кое-какие секретики, перемоем всем кости…

И, открывая дверь, жадно и жалобно:

– Придешь?

– Георгий Феликсович, – подавляя тяжелый вздох, сказал Никита, – если вы не будете (хотел сказать «трогать меня руками») пить коньяк с утра пораньше под яблочко, то я буду вас навещать. Вы очень интересный собеседник.

Больше в квартире на Неглинной он никогда не появился. Менее чем через год, осенью, когда в продрогшей Москве еще не запустили отопление, старик растопил камин и, будучи нетрезв, задремал, упал у камина, обжег спину и вскоре умер в больнице от сепсиса. Хоронили на Введенском кладбище. Никита не смог быть на похоронах, но смутное чувство вины и жалости привело его на Введенское. На свежей могиле был казенный венок от театра и фотография прекрасного юноши. Через некоторое время домработница принесла на вахту театра шубу. Феликсыч просил отдать. Было страшно неловко, что подумают другие. Шубу, настоящую волчью, длинную, тяжеленную, сдал в хранилище, потом увез в деревню, едва купил там дом после женитьбы.

– У Алатовича будет перстень с холодным черным камнем, – сказал Ладе Никита. – И шуба.

– Там лето у нас, – напомнила она.

– Придумай про шубу… Значит, Алатович погибает, распоряжается собой, посредством какого-то зелья… Изящная бутылочка… Допустим, он полюбил этого парня.

– Полюбил как сына, – напомнила Лада.

– Нет, начать надо с того, что парень очень способный, необыкновенный.

– И вот Алатович начинает в него вкладывать, передавать свои знания и умения. Алатович должен быть настоящим волшебником!

– А кстати, где он болтался с Русско-японской войны по шестнадцатый год?

– У японских самураев. Может, он вообще, шпион? «Штабс-капитан Рыбников», но напротив, с русской стороны. И в мальчике он видит необыкновенные способности. Хочет ему передать… Но парень уходит на завод. Подается в пролетарии. Алатович просит его не уходить, но он уходит. Ему интереснее в городе, на заводе.

– И что теперь, из-за этого Алатович умирает?

– Нет, не из-за этого, а из-за того, что чувствует, что ослаб, пал духом. Какого-то холопа просит не уходить… Что этот деревенский малый его пересилил, перещеголял… Зелье в лодочке…

– Так. Тогда Блаженный Пролетарий – это и есть тот малый, ушедший на завод.

– Да! Алатович умер, а его умения остались у парня. Гипноз. Провидение. Парень становится каким-то партийным начальством. Но умения, «волшебства»-то никуда не делись! И он помогает своим, землякам, жителям окрестностей не как партийный, а как чудотворец.

– Да это фарс какой-то…

На этот счет у Лады были свои соображения:

– Ты же сам говорил, что то время для современных людей – это «легенды и мифы». Поэтому лучший жанр для нашего фильма – псевдоисторический трагифарс. Секрет зелья знает девочка, она полька или белоруска, Мартой давай назовем. Потом в советские годы она становится Марфой. Это она – та самая женщина, которая усыпляет, безболезненно отправляет на тот свет еврейских женщин и детей, когда ясно, что вырваться из оккупации невозможно. Значит, дети. Марта, этот парень, как бы его назвать, какое-нибудь имя заковыристое, и по всем правилам должен быть и еврейский мальчик, влюбленный в Марту. Главным героем будет эта девочка. Это все ее жизнь с тысяча девятьсот шестнадцатого года (ей четырнадцать) до послевоенного времени, когда по заступничеству и чудотворению Блаженного Пролетария она избегает ареста и суда – односельчанин оклеветал, что она сотрудничала с оккупантами.

– Ну это же сказка какая-то выходит…

– Сказка. Сказка. А как же без сказки? Людям нужны сказки.

По многу часов подряд работали, но вдруг хватало взгляда, улыбки, прикосновения, и работа побоку, не могли отлепиться друг от друга сутками, с ним такого не бывало уже давно, а может, не было никогда… Вместе долго принимали душ или лежали в ванне и там тоже не могли разлепиться, оторваться друг от друга. По ночам много разговаривали. Рассказывала о себе. «Лада Жовнер – это не последняя новинка отечественного машиностроения, это человек-женщина».

Детство в крошечном татарском городке в Башкирии.

Мама, вдова, уже имея двоих взрослых сыновей, родила от еврея. Тот дал девочке фамилию и отчество и больше ею не интересовался. В семье матери верховодил ее старший брат. Вдруг стал соблюдающим мусульманином. Сестра и ее незаконнорожденная еврейская дочь сделались изгоями. Бабушка тайно приносила пирожки. «Дамирка узнает, беда будет». Хорошее совпадение – еврейский папа из Питера тоже вдруг стал соблюдающим иудеем. «Никого более жестоковыйного, чем неофиты, быть не может. Любой атеист добрее и сострадательнее в сто раз», – думал Никита. Папаша уехал в Израиль и был таков. Нищета стояла тотальная. У братьев были свои семьи, оба работали «на северах». Дальше больше – на фоне всех невзгод мать связалась с сектантами. В школе гнобили за одежду-обносы. Дважды серьезно думала о самоубийстве, но всякий раз передумывала, отвлекало что-то, меняло настроение, заставляло верить, что впереди будет хорошее и счастливое: однажды в лесу запела, кружась над девочкой, необычная розоватая пташка, в другой раз четко услышала, как река строго сказала: «Иди домой!» Река и птичка оказались правы – вдруг не то одумался папа-иудей, не то озаботился кто-то из школьного начальства, но случилось чудо. Приехала сестра отца из Питера, строгая бизнесвумен, за несколько дней оформила опекунство и увезла. Мать едва реагировала на эти перемены, секта заменила ей все. Подписала бумажки и собрала в дорогу несколько «тайных» бабушкиных пирожков… Летели бизнес-классом. Сразу из Пулково ломанулись в торговый центр, перекусили, и тетя Аня покупала девочке в «Эйч энд Эм» все, за что у той глаз зацепится. Переодела в дамской комнате, все новое, от трусиков до курточки и сапожек, старое выкинула прочь. К вечеру поднялась температура, начался бред, какой-то нервный срыв. Но уже была совсем другая жизнь, добрые доктора, пятикомнатная квартира на Фурштадской, репетиторы, приличная школа с французским и немецким, порядочная пожилая домработница, приучавшая к хозяйству. Наводила чистоту и готовила Лада моментально, незаметно и изумительно. Подарочный вариант жены. Жена должна быть веселой и доброй. Веселый и добрый человек уже красив. А если еще и умная… Лада немало книжек прочитала, но главное – сердечный ум человека, настрадавшегося с детства и не озлившегося.

«Если бы все люди были как братья и сестры, было бы лучше. А детей приносили бы ангелы. Как ужасны, как неизлечимы детские несчастья…» Думал про своих носатых, рослых, некрасивых дочек. А если они тоже чувствовали себя несчастными, одинокими в этой знаменитой, благополучной, но обрыдшей и отцу, и матери семье?

Котуранов много играл Чехова, тексты пьес и рассказов страницами знал наизусть. «Случай из практики». Разницу между богатством и бедностью придумал дьявол, это ясно, но и разделил людей религиями тоже кто-то явно враждебный людям… Вспоминал свое детство. Жили скромно, переезжали из одного летного гарнизона в другой, но жили дружно, чувствовал себя защищенным.

Вот же, вот наконец родной человек, с которым будет радостно, тепло и нескучно до самой смерти…

Надо остаться с этим человеком. Это ведь дар Божий, не просри, мудила. Ну да… Тридцать лет разницы, однако. Ну, положим, сейчас пилюли всякие есть, витамины, но все равно против природы не попрешь, во что он превратится лет через пятнадцать? А она будет долго цвести, такие женщины, чья сила в невероятном обаянии, женском шарме, привлекательны и в старости, именно потому, что не носятся со своей красотой, не боятся возраста, естественные, натуральные, как река, как небо, а небо и река не стареют. И вот он станет старый и противный, а она будет сиять, тяготиться его болезнями и занудством, ревностью и мнительностью, и он получит сполна за все. За слезы всех женщин, пролитые по его милости. Неужели именно для того ему ее и «дали»? Это было ее слово. «Уж какого дали», – говорила она, едва он, кокетничая, особенно когда вдвоем гляделись в зеркало, заводил песню о том, что старый и некрасивый. «Уж какого дали» – и многократно звонко целовала лицо, лоб, голову.

Огромный душевный подъем, короткие, светлые ночи, ранние утра. Не знал усталости ни в чем. Два раза ездили к композитору, к этому молокососу из хорошей семьи, в студию на черт-те каком этаже. Было много неба, как в самолете. С Ладой читали по ролям готовые сцены, а мальчик с ходу играл на синтезаторе. Смотрел на Ладу собачьими глазами, смущался… Втюрился, молокосос… Небось думал – на фига такой девушке этот старый гамадрил?

А если опять станет скучно, как становилось всегда?

«Я проклят… Есть за что… Сводил с ума людей… Не я сводил, они сходили… Пожилая “сыриха”, чокнутая, в школьной форме… Юноша, тоже явно не в себе, стрелявший из зала… Стесняясь своей красоты и славы, разговаривал с ним в милиции, улаживал, писал заявление, чтобы не возбуждали уголовное дело… Мука мученическая… Но было ведь и счастье? Было или нет?..»

Надо было подумать о практических вещах. Никита никогда раньше не пробовал быть кинорежиссером, только снимался, чаще всего у друзей, за символическую плату, потому что денег на кино всегда было впритык. Друзья-режиссеры рассказывали чудовищные истории про комиссию по распределению государственных средств на кинопроизводство. Деньги на кинопроизводство бывают возвратные и безвозвратные. Безвозвратные деньги раздают сами себе члены комиссии – именитые режиссеры, любимцы провластных структур. Возвратные деньги доставались остальным, но был известен размер необходимого отката, он доходил до семидесяти процентов от выделенной на производство фильма суммы. (Слушая это, демократ и гуманист Никита сожалел, что отменены расстрелы на месте.)

На оставшиеся крохи нельзя сделать полноценно исторический фильм. Ну и ладно, фиг с вами. Недостаток средств используем как ход. На современной натуре, среди заброшенных колхозных коровников сделаем и дворец Алатовичей, и деревню времен коллективизации. Очень даже в тему. Строили, строили… Боролись, боролись… Воевали, воевали…

Да.

Псевдоисторический трагифарс.

Когда был готов развернутый синопсис, подробный, с несколькими хорошо расписанными сценами, похожий больше на короткую повесть, чем на формальную писанину, Котуранов позвонил напрямую Культурному Начальству и договорился, что распечатанный синопсис будет оставлен в приемной у секретарей.

Вскоре ему отзвонили и предложили встретиться в конце рабочего дня.

Котуранов не поленился пройтись по центру, догулять до особнячка.

Культурное Начальство (про себя Котуранов бессовестно прозвал его Карандышевым) вышло из-за огромного стола, глядело снизу вверх с восхищением и так долго и ласково двумя ручками сжимало его руку, что у Котуранова появились некоторые подозрения.

Сели за кофейный столик.

– Очень интересно, очень интересно, – забормотало Культурное Начальство. – Оторваться не мог, верите ли, переворачивал страницу и боялся, что кончится… Жаль, что коротко. Коротко, но абсолютно ясно… Потрясающая история… Но скажите, при чем тут кино? Почему бы вам не сделать это на театре? Ведь там совсем другая мера условности. Там гораздо уместнее весь этот трагический балаган, который вы задумали. Снимать про Гражданскую, про Великую Отечественную, показывая, что это выгородки на современной натуре… Не понимаю! Давайте подумаем о спектакле, о масштабном шоу патриотического направления, уверен, вам это по плечу…

– Картина будет тоже патриотического направления, поверьте, – сказал Котуранов. – И что касается трагического балагана, мы с автором сценария называем это псевдоисторическим трагифарсом, это единственный способ говорить о прошлом без напрасного пафоса…

Он хотел еще сказать, что этой истории тесен театр, какой бы «масштабной» ни была постановка, хоть в Театре Армии, что нужен воздух, простор, мгновенные переходы из одного времени в другое, игры с пространством, но понял, что ничего говорить не надо. Денег не дадут.

– Про вашего автора сценария имею комментарий. – Культурное Начальство поправило очечки безымянным пальчиком с перстеньком. – Это не наш автор и не наш человек. Посмотрите, сколько вокруг прекрасной пишущей молодежи, придерживающейся адекватной гражданской позиции.

«А шел бы ты…» – подумал Котуранов и сделал движение встать.

– Погодите, я тоже сейчас ухожу, – упредило Культурное Начальство и посеменило к столу, проворно кинуло в портфельчик из мягчайшей кожи гаджеты. – И вот еще что… Эта ваша главная героиня, собственно, ведь это и есть ее жизнеописание, с отрочества до старости, ее глазами, вот эта ее деятельность в годы войны… Сейчас… Пойдемте…

В приемной Культурное Начальство отдало короткие распоряжения одной секретарше и кивнуло другой.

– Ваша главная героиня… Ее деятельность во время оккупации… Это очень сложный этический вопрос, могут возникнуть серьезные возражения… То есть общественная дискуссия была бы полезна… Но вас могут не понять… Это может быть воспринято обществом очень неоднозначно…

«Что он несет?» – тоскливо подумал Котуранов.

Вышли на улицу. Дул теплый ветер.

– Вас подвезти? – учтиво спросило Культурное Начальство.

– Благодарю, я пройдусь, мне недалеко.

– Да… Не обессудьте… Подумайте о масштабной театральной постановке и о смене соавтора, конечно. Просто подумайте…

Гудели автомобили. Терпеливо-нервозно стояла пробка на бульваре. Дунул ветер и взъерошил тщательно уложенные редкие волосы маленького человечка. Обнаружился крупный череп некрасивой формы.

– Этический вопрос… Этический вопрос…

Культурное Начальство вдруг сняло очечки и принялось нервно протирать. Колючие глазки, не прикрытые толстыми линзами, оказались большими бесцветными глазами, растерянно глядевшими на Котуранова снизу вверх.

– Но, Никита Николаевич, хочу, чтобы вы знали, я абсолютно согласен в одном – конечно же, безболезненно уснуть навеки в теплой землянке под колыбельную матери гораздо лучше, чем погибнуть в расстрельной яме… Это да… Это бесспорно. О такой смерти можно только мечтать.

«Что у него в голове?» – ужаснулся Никита.

– Удачи, – с выражением сказало Культурное Начальство. – Решите про спектакль – буду рад помочь.

Котуранов отвык, чтобы отказывали. Давно не отказывали. Ни в чем, никто. Разучился принимать отказы.

Обескураженный небожитель шел по центру. Забыл даже ловить восхищенно-узнающие взгляды женщин.

Теперь надо было сказать обо всем Ладе. Первый раз подумал о встрече не с радостью, а со вздохом. И пока шел домой, пытаясь собраться с мыслями, всем сердцем желал, чтобы ее сейчас не было…

Но она была. Вон, «красный конь» привязан у подъезда. Пахло вкусным. Лада умела быстро приготовить что-то невероятно вкусное из любых несочетаемых ингредиентов.

Открыл своим ключом и долго мыл руки в ванной, смотрел на себя в зеркало.

Не радовало.

– Помечтали, и будет, – сказал Ладе, едва вошел в кухню. – Денег нет на нашу затею. Послали нас.

Лада мешала деревянной ложкой что-то пахучее и разноцветное в воке. Подула на ложку.

– Говна-пирога, – пожала плечами. – На мобильник снимем.

– Это не та история, которую снимают на мобильник, и ты прекрасно это понимаешь, – сел к столу.

– Значит, краудфандинг поднимем!

Наверное, у него был совсем несчастный вид, она села перед ним на корточки, заглянула в лицо, погладила по щеке.

– Что, мальчуня мой бедный? Не грусти, милый…

Всегда умиляло, когда она, младше на тридцать с лишним лет, называла мальчуней и обращалась как с маленьким.

Чуть повернув голову, поцеловал ее ладонь. Как-то механически поцеловал.

«Правда, что ли, краудфандинг? Не по банкирам же ходить, клянчить…» – подумал вяло. Исчез задор, драйв, кураж.

Обескураженный небожитель. Лада все смотрела нежно и встревоженно в его лицо. А он смотрел в сторону и думал, что теперь она всегда будет напоминать об этой неудаче. И что действительно якшается черт-те с кем, с какими-то опальными попами, петиции организовывает, посылки политзэкам собирает, говорит в интервью неизвестно что… Так, стоп, Котуранов, что ты гонишь? Старый, что ли, стал? Пал духом? Как барин Алатович.

– Ладно, хорошая моя. Придумаем что-нибудь. Утро вечера мудренее.

Через неделю Культурное Начальство сняли и назначили на его место такую тетю с прической типа «хала», что сильно понесло семидесятыми, и с этой затеей обращаться к ней за поддержкой нечего было и думать. Даже такому неотразимому красавцу, таланту и звезде.

Лада предложила написать полный вариант сценария, а он пусть подпишется. Почувствовала, что отказ отчасти мог быть из-за ее фамилии в синопсисе. Вместо того чтобы махать руками и протестовать, спросил вяло: «И что это изменит?»

Что-то померкло. Кого он любил больше? Девушку или проект? Будущий кусочек своей славы?

А еще через несколько дней Котуранов завел с Ладой разговор о том, что надо сделать паузу. Ему надо побыть одному. Подумать обо всем. Прислушаться к себе. Ничего страшного. Просто сделать паузу.

Не хотелось ни исчезать без объяснений (такое он раньше практиковал), ни объясняться, ни дарить какую-либо финтифлюшку и, глядя в глаза со значением, говорить: «Было хорошо». (Тоже практиковал.) Рвать безвозвратно не хотелось – пригодится, такие девушки на дороге не валяются.

– Родная моя девочка, – ласково и терпеливо начал он и почувствовал тяжелое, едва ли не до тошноты, отвращение к самому себе и к этим словам. – Прости старого дурака. Ничего страшного не происходит. Мне просто нужно побыть одному. Подумать.

– Понятно, – серьезно кивнула она.

– Что тебе понятно, глупая? Это совсем не то, что ты думаешь. Я совершенно не собираюсь прощаться с тобой. Для меня это было бы немыслимо… – И опять чуть не затрясло от омерзения к словам. – Мне было очень хорошо с тобой. Я был абсолютно счастлив… Я так благодарен… – талдычил несчастный пожилой красавец блеклые, зажеванные, линялые слова. – Это действительно последняя любовь… – И вдруг словно споткнулся, перестал талдычить.

«Черт, почему “последняя”? – оторопело подумал он и тут же на всякий случай заменил “черт” на “боже”. – Боже, почему последняя, почему я сказал так?..»

Она же серьезно и терпеливо смотрела на него, словно чего-то ждала. Оба молчали. Она подождала еще немножко и спросила:

– И?

– Что?

– Теперь положено сказать: «Такое не забывается». – Очень серьезно, без малейшей насмешки смотрела она на него, а ему показалось, что она издевается, что та, кого он привык считать милой крошкой, девочкой, на самом деле бывалый, повидавший всякого, искушенный в «церемониях прощания» человек. К злости на самого себя, к недовольству собой прибавилось и чувство, как будто она обманула, обвела вокруг пальца, прикидывалась малюткой, а сама – вон что…

– Именно, – сдерживая раздражение, согласился он. – Такое не забывается. На этом я предрасположен поставить… Поставить многоточие. Я надеюсь, что у наших отношений еще есть шанс, что мы друзья (сейчас стошнит от себя самого)… Я вызову тебе «Убер»?

– Какой «Убер»? – смотрела в его побелевшие от гнева глаза. – Я на мотике.

И едва во дворе знакомо взревел «красный конь», пожалел о сделанном и стал ждать, что она позвонит.

Ведь как сказано в одной очень хорошей, никому не известной книжке: «Бросающему ясно все. Это бросаемый хочет объясниться, поговорить, шлет мейлы, пишет эсэмэски, бомбит мессенджер, ему все кажется, что надо просто встретиться и поговорить – и все наладится…»

Ждал несколько дней. Дольше, дольше.

Не позвонила и не написала ни разу. Исчезла. Проект «Офигительный Фильм» окончательно сдулся.

Потом хотел помириться. С чего вдруг все рухнуло? Да ни с чего! Избалованный, зависящий от настроения придурок! Ругал себя последними словами, доставал мобильный, начинал набирать ее номер…

Откладывал… И злился на себя еще пуще, а за то, что злился на себя, злился на нее… Хоть к психологу иди… Еще недоставало, предел идиотизма уже…

Через год после этой «церемонии прощания» он женился. Проект «Женитьба». Мероприятие «Брак». Чисто пиару ради.

Не вышло снять сногсшибательное кино, так хоть жениться, надо же чем-то удивлять, надо, чтобы писали глупости в газетках и журнальчиках. А то забудут.

Выбрана была девушка изумительной красоты, с астрономической разницей в возрасте. Инопланетное существо, не всегда понимал, что она говорит, не все тонкости молодежного сленга были знакомы, хоть и со студентами общался… Просил: переведи. Когда она в белоснежном платье, он в кремовой тройке позировали фотографам, накатила такая тоска… Надо было в тот же миг все бросить и искать Ладу, пешком к ней бежать хоть тыщу верст, чтобы последний крошечный кусочек жизни прожить с правильным человеком. Эту тоску он узнал, она уже приходила однажды, давным-давно, в связи с той, у которой под Новый год забыл варежки. Тогда тоже хотелось все бросить, но было нельзя, а сейчас-то? Опять нельзя. Он жених. Рядом – абсолютно чужой юный человек неземной красоты. Стало физически нехорошо, едва дотерпел до конца дня. Медовый месяц прошел в обследованиях. На полгода пиару хватило. Потом обнаружилась хворь, затаился, спрятался… Главное – здоровье. Борьба за жизнь. И никакой утечки информации. Вон она, обновочка, женушка, сидит как мышка в дальнем углу палаты, у стола с цветами и фруктами, тычет пальчиком в гаджет, нежно улыбается кому-то…

Зачем всё?

Где Лада?

Чертов молокосос… Позвонил и разбередил… Тоже похож на кого-то… Все на всех похожи… Как много было людей… Лада… Ладан… «На ладан дышит»…

А ту как звали? Варя… Да нет, какая Варя… Не Варя, а варежки… Что-то про варежки… Вернуть варежки… Забрать варежки…

Устал…

Ян выбрался на трассу.

Все это надо было кому-то рассказать. Кому-то умному и доброму. Тогда бы этот невозможный комок из брошенной сторожки, «жидоморов» и всего путешествия стал бы поменьше. По дороге, выбираясь на трассу, Ян надеялся, что комок исчезнет сам собой, рассосется, но ни фига. Сидел в мотеле, пил чай, внизу в кафе громко отдыхали дальнобойщики, окно выходило на зады мотеля, в лес, и пахло водой, наверное, тут тоже поблизости было озеро, в этих краях воды больше, чем суши. Кому рассказать? Ян думал про папу, дядю и дедушку. Ни один не годился. Долго объяснять, и они не поймут, они другие люди – экономист, дипломат и адвокат, какое им дело до заморочек творческой интеллигенции? Что они, кинутся Ладу искать? Просто смешно… Про маму с бабушкой и говорить нечего, панику поднимут, да не из-за Лады, а из-за того, что все это может плохо сказаться на его «творческом росте». Ян не любил слово «творчество». Озеру, что ли, говорить? Оно старое, мудрое и молчит… Но озеро уже осталось там, в глубине, в стороне от трассы… Аязик? Аязик же друг. Друг. Но уехал стажироваться в Германию. Позвонить ему? Нет, не то, тут надо лично. Аязик хороший – бакинская интеллигенция, лучшие кавказские традиции, тактичность, порядочность и мудрость.

Аязик улетел ранней весной, полгода назад, вместе вышли из консерватории и посидели в кофейне. Да, это было в тот вечер, когда дежурная на проходной передала конверт. На конверте Ян увидел свое имя и фамилию, внутри было что-то плотное вроде открытки. Приглашение какое-то? Но никто не звонил, не предупреждал, что оставит…

В кофейне открыли конверт. Большая, величиной с шоколадку, картонка, на ней старательно и толсто выведен адрес в другом городе, номер мобильного. А на другой стороне черным по серому: «Знай, что есть человек, готовый ради тебя на всё». Ого! Это что такое? Чокнутые фанаты, мошенники, секта, гей какой-нибудь убогий?

– Выброси немедленно и забудь, – посоветовал Аязик.

– Смотри! – После слова «всё» стояла точка, и было приписано еще два слова бледно, тонкой ручкой, незнакомыми нерусскими буквами. – Это по-армянски?

– Еще не хватало, – в шутку неполиткорректно (куча друзей-армян) сказал Аязик, снял очки и поднес картонку поближе к носу. – Больше на грузинский похоже. Знаешь… Стремно как-то… Выброси.

Ян выбросил. Но сперва сфотографировал с обеих сторон. Теперь он нашел в смартфоне две фотографии. Такая большая визитка. Чтобы не потерялась. Почерк старательный, буквы крупные. Этот «кто-то» хотел, чтобы было понятно. Но ничего не понятно. Ян смотрел на кучерявые буквы. Может, это подпись? Фамилия? Грузинская фамилия. Небось и не выговорить. Какую дали, такую и носи. Хотя у Яна было две фамилии, вторую, бабушкину девичью – Налуцкий, дали, когда уже учился в ЦМШ и стал делать успехи. До этого была папина. Кодачигов. У папы всегда с этой фамилией гемор какой-то, опечатки, ошибки. Не сахар, конечно. Налуцкий проще. Да и складнее как-то, красивее, не обижайся, папа.

Фамилия, значит, грузинская, а город в России, на юге. Далековато… Зато, поди, абрикосы на улицах просто так растут… Кто ты? Мужчина или женщина? Почему ты готов на все ради меня? Почему, когда я взял этот конверт на вахте и вышел в сквер, мне казалось, что на меня кто-то смотрит?

Ян максимально увеличил изображение – нет, нет, после слова «всё» – не точка, а запятая. Это обращение, елки-палки… Это просто его имя грузинскими буквами. «Знай, что есть человек, готовый ради тебя на всё, Ян Налуцкий». Внизу все громче отдыхали дальнобойщики или шел банкет у каких-то хороших простых людей, ценителей творчества Верки Сердючки. Все равно не уснуть. Ян спросил у Гугла грузинский алфавит и через некоторое время по букве сложил: «Касиан Царевнин». Касиан Царевнин.

Вот повезло кому-то и с именем, и с фамилией… Главное, Касиан. Ладно бы еще Касьян… Хотя, наверное, Касьян и Касиан – одно и то же. Поди знай, есть в грузинском языке мягкий знак или нет. Ян опять побеспокоил «знайку» Гугла.

Нету в грузинском языке мягкого знака, Янчик… «Касьян, Касьян, пройди стороной» – есть такая поговорка, когда встречают високосный год. Боятся Касьяна, не хотят на Новый год звать. И день рождения путный раз в четыре года. У Яна день рождения 28 февраля, а год – високосный, и мама всегда радовалась, что успела до двадцать девятого. Касьян-Касьян… Ян несколько раз повторил это чудное имя… Стоп. Это же очень похоже на Ян. На конверте-то было написано «Яну Налуцкому», а на визитке вон что… «Знай, что есть человек, готовый ради тебя на всё, Касьян Царевнин». Выходит, это он, Ян Налуцкий – Касьян Царевнин? Чушь какая-то… Ян спустился вниз, к ночным плясунам, у барной стойки спросил коньяку… Коньяк не проглатывался, жестко, шершаво встал между горлом и грудью… В номере Ян с опаской посмотрел в зеркало – это вообще точно он или сейчас на него поглядит незнакомый парень? Как говорится, с ума бы не сойти. Яну действительно показалось, что он сходит с ума.

Тогда он написал в семейный чат: «Родные мои, кто знает, кто такой Касьян Царевнин?»

В семейном чате на двое суток наступила гробовая тишина. Все куда-то девались, хотя обычно переписывались хоть раз в день непременно. На третьи сутки дедушка написал, что позвонит ему тогда-то и тогда-то.

Но вместо дедушки позвонила в видеочат мама из Черногории (всякий год в сентябре она перебиралась «в домик», как она говорила, на черногорскую дачу, есть виноград и купаться в остывающем море).

Ян развернул изображение во весь экран. Мама отлично загорела и была очень красивая.

«Моя мама самая красивая в классе», – говорил Ян в школе. Это было ясно.

– Давным-давно, – голосом доброй сказочницы начала мама, – мы жили в очень-очень старом доме, с очень-очень странными людьми…

– Кто «мы»? – не понял Ян.

– Ну мы все, – пожала плечами мама.

– Бабушка, дедушка, дядя Олег, ты, я, папа?

– Нет, что ты! – Мама засмеялась. – Дедушка и бабушка терпеть не могли этот дом и этих людей. Там жила я. И мои друзья. В огромной старой коммуналке. В одной комнате даже был действующий камин, представляешь? Бабушка и дедушка несколько раз вызывали туда милицию, но, знаешь, в середине девяностых такое творилось, что милиция приезжала, смотрела на наши невинные забавы, смеялась и уезжала обратно.

– А что делали эти странные люди?

– Ну… Все что-то делали… Ничего плохого… Кто-то учился, кто-то где-то работал. Мы все были очень молодые, сочиняли музыку, писали картины, стихи, мечтали поставить гениальный спектакль или снять великое кино… В девяностые было столько всего, такие планы и такая неразбериха… Но бабушка с дедушкой ужасно нервничали.

Мама отвлекалась и вспоминала каких-то подружек, у кого была какая юбочка, кто в кого влюбился, кто первый уехал в Америку, как пекли в камине картошку, рассказывала про спирт «Рояль», про то, какой пир можно было закатить на двадцать долларов и про коммерческие магазины…

Ян был терпелив. Ему надо было выяснить, даже не выяснить, а хотя бы нащупать, угадать главное.

Минут через сорок он понял примерно вот что.

В этом старом доме все были очень молодые, прямо хоть плачь. И гениальные. Там был один молодой человек, композитор, сочинявший трансцендентальную ораторию. Это он и увел маму жить в старый дом. Потому что мама и трансцендентальный композитор хотели пожениться, а бабушка и дедушка его просто терпеть не могли. Когда мама призналась бабушке, что у них с композитором будет ребенок…

– Какой ребенок? – спросил тут Ян.

– Ты! – сказала мама и замолчала. Ее огромные изумрудные глаза стали еще больше. Она испугалась.

Ян тоже замолчал, а потом сказал:

– Главное, не волнуйся.

Когда бабушка узнала это, она так плакала, так плакала, просто вот сидела и плакала. А мама с трансцендентальным поженились. Родился мальчик. Надо сказать, что чокнутый композитор вел себя безукоризненно. Он вставал к младенцу ночью, нянчился лучше любой няньки, потому что мама очень плохо себя чувствовала. Потом ей стало получше. И тут…

– Не всё в нашей власти, – строго сказала мама. – Бывают странные, судьбоносные события. Когда тебе было полтора года, я встретила человека. Мы полюбили друг друга.

– Папу? – спросил Ян и понял, что того, кого он всю жизнь считал родным отцом, теперь надо звать по имени. – Толю?

– Ой, нет, ну что ты… – с досадой махнула рукой мама. – Я встретила замечательного человека. Он был… То есть он и сейчас есть, конечно… Он был старше меня… Мы полюбили друг друга. Он хотел жениться на мне, хотел растить тебя, хотел общих детей… Бабушка и дедушка были просто счастливы. Я собралась разводиться. И тогда этот человек, твой родной, в смысле биологический, папа… Он украл тебя, Ян. Он просто тебя украл и убежал куда-то, вернее, хотел убежать вместе с тобой, скрыться, чтобы его никогда не нашли. Боже, что я пережила за те несколько страшных дней… Где вы болтались? Чем он тебя кормил? Господи… Дедушка нажал на все свои рычаги, его вычислили, задержали, это был целый детектив, и мы спасли тебя. Мы спасли тебя, Ян! А Толечка, он всегда был в меня влюблен, ухаживал, был так настойчив, так терпелив, так трогателен, что… Вот… Мы поженились… Всё оформили… И у тебя была фамилия Кодачигов, как у Толи. Но потом, когда ты стал делать такие успехи в музыке, ты был просто музыкальным вундеркиндом, как Моцарт, мы решили, что лучше для сцены иметь фамилию поблагозвучнее, и дали тебе бабушкину девичью. Ян Налуцкий! Какая красота!

– А куда девался тот человек?

– Понятия не имею, – жестко сказала мама. – И знать не хочу. Это страшный человек. Он абсолютно сумасшедший. Он дал тебе это уродское имя Касьян! Это же ужас какой-то! Как все это просочилось? Откуда ты узнал? Скажи спасибо, что тебе звоню я, а не дедушка, что мне удалось его упросить, я умоляла… Дедушка бы из тебя все вытряс! Забудь немедленно! Это страшный человек, говорю тебе! Я даже не знаю, жив ли он. И не хочу знать! Какая разница, жив он или нет? Очень надеюсь, что нет.

Ян смотрел на маму и вспомнил фразу, то ли слышанную где-то, то ли читанную краем глаза в книжке у соседа по креслу в самолете: «Женщина изумительной красоты и такого же бессердечия».

– Да я не про него, – успокоил Ян. – Я про того, с которым вы обожали друг друга.

– А… – Мама нежно и грустно улыбнулась. – Ну… Он был старше меня… Не смог развестись… Так бывает. Мы расстались довольно быстро. Мне казалось, что я не переживу. Но – поплакала и забыла. Что ни делается, все к лучшему. Это очень хороший человек. Очень известный. Знаменитый актер. И режиссер! – с мечтательной гордостью сказала она. – Красивый, добрый и умный. Я не могу назвать тебе его фамилию. Что с тобой, сыночек? Тебе плохо?

– Мне нормально. Не надо фамилию.

Ян внимательно посмотрел на визитку.

«Знай, что есть человек, готовый ради тебя на всё».

Больной проснулся в просторной тихой палате. За столиком, где цветы и фрукты, глядела в смартфон «обновочка», юная жена. Больной смотрел на жену, на точеный носик, длинные ресницы, ротик розочкой, нежные детские пальчики, на весь этот тончайший фарфор, которым толком и полакомиться-то не успел… Смотрел и хотел сказать ей что-нибудь ласковое, но с ужасом не мог вспомнить, как ее зовут.

Проклятые препараты! Уж и мозгов не осталось… Вдруг (словно мозги решили показать, что они еще при нем) вспомнил, что надо сказать важное, очень важное.

– Послушай, – позвал он, и жена подняла голову. – На мое отпевание придет человек с букетом и будет в меня стрелять. В мертвого. В гроб. Так надо.

– Улугбек, Анисим! – жалобно и растерянно закричала жена, решив, что он бредит.

Вошли «сиделка» Улугбек и медбрат Анисим со шприцем наготове. Жена вышла. Больной не терпел, чтобы в таком виде на него глазело чужое бабье.

Родных женщин он так и не нажил.

У Царевнина была квартира в городе на юге страны – купил, когда хорошо шли дела и играл в известном оркестре, – в прекрасном холмистом зеленом городе с большой рекой и фуникулером. От реки и набережной верхнюю часть города отделял глубокий овраг с буреломом, почти пропасть, и, как ни старались городские власти уже не одну сотню лет облагородить эту пропасть, то пытались засыпать, то мостили железные лесенки и ставили фонари, ничего не выходило – уж больно крутой овраг, ни гулять, ни заниматься спортом. Зато фуникулер очень украшал город. Вид из кабины открывался изумительный. Не в каждом городе есть фуникулер.

История города тоже была необыкновенная. Испокон веков по обоим берегам реки жили рыболовы и корабелы. Мирные жители. Два разных народа, русский народ и другой. Но четыреста лет назад с того берега пришли на барках русские рыболовы, которым хотелось оба берега, бились-бились, и коренные корабелы ушли в горы. Из корабелов стали настоящими горцами, продавали мед и кованые вещи на ярмарках, красиво танцевали, если концерт ко дню города, и забыли родной язык; только старые сказки и легенды, заботливо собранные филологами и этнографами, хранились в областной научной библиотеке. Русские же рыболовы постепенно продвинулись и в предгорья. Тогда и появился фуникулер, и город стал делиться на Нижний и Верхний.

Царевнин купил в этом городе квартиру специально – тут потеплее и подешевле. И, покинув Огород, через некоторое время он приехал сюда, в квартиру на первом этаже, с большим, как терраса, балконом – дом строили пленные немцы, не тяп-ляп, основательно, зимой в квартире было тепло, а летом прохладно. Царевнин сделал ремонт, освежил жилье, несколько лет пустовавшее, развел под балконом цветы, подобрал и подлечил двух кошачьих подростков, сел, положив руки на колени, и сказал:

– Поздравляю, Дмитрий Алексеевич, вот вы и настоящий стареющий холостяк с кошками…

Усмехнулся, но на душе было хорошо – очень радовали ученики в детской школе искусств и редкие концерты.

Царевнин купил здесь квартиру, чтобы спрятаться от Москвы, от воспоминаний, а теперь оказалось, что этот город – родной город артиста Никиты Котуранова, здесь родина его матери, здесь он родился и его привезут сюда хоронить. Для всех, для огромного количества людей Котуранов был прекрасным, обожаемым, светлой личностью, едва ли не гением, а для Царевнина оказался злодеем, и никому не расскажешь, никому ничего не докажешь, не объяснишь, остается только молчать и терпеть – покойнику морду не набьешь, не крикнешь в холеное, прекрасное лицо кинозвезды: «Ты мне жизнь сломал, сука!..» Положено сказать: «Царствие небесное», это простая вежливость.

Накатило всякое-разное…

«Нахлынули воспоминания», как писали в старинных книжках.

Заворочался, забеспокоился, начал просыпаться «дракон». Тогда, в чужой стране, едва прибыли на гастроли, «дракон» проснулся резко, мигом. Теперь же он просыпался медленно, не спеша, потягивался и зевал, словно знал, что Царевнин никуда не денется, будет потчевать столько, сколько «дракон» попросит.

У каждого «драконозависимого» человека своя история появления «дракона». Причины и обстоятельства. Разные причины. Но есть и общее. «Дракон» может завестись:

от усталости,

от обид,

от усталости от обид (когда уже устал терпеть обиды),

от обманутых надежд,

от несбывшейся мечты,

от злости на себя,

от бессильной ненависти,

от безответной любви,

от предательства драконы заводятся просто на раз.

Уничтожить «дракона» нельзя. Его можно только усыпить. Надолго или на чуть-чуть. Некоторые ухитряются договариваться со своими драконами, убаюкивают на годы. Как повезет. Но однажды он опять просыпается вдруг, непонятно почему, и просит тихонько, даже робко: «Дай. Дай, а? Ну всего чуточку, капельку, дай, ничего не будет, вот увидишь… Я буду хорошо себя вести…» Он умеет выпрашивать. И только попробуй не дать. «Дракон» проснулся. Его не угомонишь. Не дать невозможно. И тогда он наглеет и уже требует, командует тобою, повелевает, властвует, веревки вьет: «Еще! Еще! А ну давай! Где хочешь, там и бери… Не то я тебя так заморочу, замучаю, запугаю насмерть, задушу…»

Царевнин начал снова поить своего «дракона», благо в южном городе дешево было местное сухое вино. Сперва понемножку…

Жарко, жарко в южном городе с большой рекой и фуникулером… Тяжело спать на закате…

Молодой человек входит в квартиру на первом этаже с улицы, с террасы, в руках у него две пятилитровые баклажки с водой, он плечом и головой отодвигает занавеску, два кота бегут к нему, путаются под ногами.

Он ставит на пол баклажки, из карманов вынимает пакетики с кошачьим кормом, кормит котов, моет руки…

Плохо пахнет в квартире. Не кошатиной, не затхлостью, а горечью, несчастливостью, привычкой напиваться допьяна в одиночку…

Человек спит на кровати.

Он смотрит на спящего, потом медленно, спокойно начинает лить воду ему в лицо.

Вот человек заворочался, зачмокал губами, зафыркал, открыл глаза…

Смотрит на молодого. Садится в постели. Смотрит. Молодой тоже садится на край постели. Они молчат. Человек смотрит на парня, словно не верит своим глазам, как будто в его явлении есть что-то сверхъестественное, невероятное. И молодой смотрит на него во все глаза. Протягивает руку. Убирает с лица человека мокрую отросшую прядь, поправляет кожаный шнурок от крестика – шнурок тревожит крупную родинку у человека на ключице, молодой поправляет шнурок…

– Боже мой, – шепчет человек в ответ на эту заботу, почти ласку, и тоже протягивает руку, чтобы дотронуться до молодого.

Тот перехватывает его руку и опускает ее на одеяло.

– Вы… Вы говорили… То есть вы писали, что готовы на все ради меня.

– Боже мой… Ну конечно. Разумеется. Да.

– Есть у вас черный костюм?

– Да… Да, да, конечно.

– Приходите завтра в девять утра на набережную, к фуникулеру. В черном костюме. Остальное я объясню.

Человек кивает как заведенный. Молодой идет к балконной двери.

– Приведите себя в порядок. Будьте трезвы. В девять утра на фуникулере.

И выходит на улицу через балкон.

Утром на набережной пусто.

– Но это дикость какая-то, – сказал Царевнин. В темном костюме он выглядел старше и стеснялся, что у него дрожат руки.

Разговаривали на пустой утренней набережной, сидели на лавочке перед лестницей на фуникулер. Старик крестьянского вида с козой прошел мимо. Коза цокала копытцами.

Смотрели друг на друга.

Один думал: «А он знает, кто я?»

А другой: «Знает ли он, что я знаю, кто он?»

– Милый мой, это ошибка непоправимая будет, но главное – это глупость, глупость…

Все эти «мстить нехорошо» и «молод ты еще, жизни не знаешь» он говорить не стал. Только повторил:

– Это и не месть даже, это дикая выходка и ничего больше.

Прошла и уселась в кабину фуникулера тетка туристического вида с палкой для селфи.

«Всё слова только, – думал Ян. – “Да я, да ради тебя, да тыры-пыры…” Всё слова пустые. Все врут…»

– Ладно, – сказал Ян. – Нет так нет. Извините за беспокойство.

– Всё слова только, – сказал Царевнин. – Наобещают и обманут. Знаю. Всегда так. Не хочу больше.

Он встал.

– Цветы давай.

Ян отдал ему букет.

– Осторожно. Там внутри. Чтобы в карман не лезть.

Опять смотрели друг на друга.

«Мы еще увидимся?» – чуть было не спросил Царевнин, но вовремя сообразил, что ничего более бессмысленного, чем этот вопрос, сейчас быть не может.

В костюме, с букетом белых роз, Царевнин вошел в кабину фуникулера. Дверцы закрылись.

Ян пошел по набережной. В голове стучал колесами поезд, так бывало всегда от волнения, это очень мешало на экзаменах. Поди-ка сдай экзамены, когда в голове поезд, ага… И виноват в этом несчастный человек в уродском костюме, пахнущем шкафом, с красивыми пальцами, которые с похмелюги дрожат… Ладно, всё. Теперь на гостиничную парковку, сесть в машину и гнать обратно в Москву.

Однажды, еще в студенчестве, ездили на гастроли к братьям-славянам, в столицу маленькой, бедной, веселой и теплой страны. Город лежал в долине, как в чаше, окруженный горами, и фуникулер там называли «телефирка». Телефирка. Ян запомнил. Смешное слово.

…В кабине сидели дед в войлочной шапке, его коза и восторженная туристка.

Царевнин встал у окна думать про Яна. Какой он красивый, свободный, уверенный в себе. И слава богу. Это самое главное. Поручение, конечно…

Дикость. Но он выполнит это поручение. Не будет ни пытаться бежать, ни сопротивляться. Убьют, и ладно. Какая, в общем-то, жалкая слабость – жить, когда жить бессмысленно и невозможно. Знает ли мальчик, кто я ему? Или просто нашел визитку, прочел слова и отрядил выполнять задание? Выходило, что, даже умерев, Котуранов остается способным изломать людям жизнь… Вспомнил Амор Каритас, Несестру. Это она насоветовала – отыщите его, да так и скажите: мол, готов ради тебя на все. Молодец, подучила. Смешная. Рассказать бы ей. Стало жаль, что больше не увидится с Несестрой, жаль себя, своей жизни. От слез стало горячо глазам, отвернулся от своих спутников, смотрел на уплывающую вниз набережную, на идущего по набережной Яна.

«Телефирка»… Ян обернулся. Кабина фуникулера ползла медленно вверх, и Ян увидел долговязую темную фигуру у задней прозрачной стены. Человек смотрел на удаляющуюся реку и набережную, наверное, видел Яна.

«Странный такой… Руки по пьянке трясутся… Типичный лузер… Не промазал бы… Ладно, все, проехали… В гостишку, успеть позавтракать и за руль. Две тыщи верст до Москвы пилить…»

Ян ускорил шаг.

Минут через десять или пятнадцать «телефирка» доберется доверху, человек войдет в храм Иоанна Богослова, дождется своей очереди подойти проститься с покойным и…

И вдруг словно кто-то очень сильный и очень строгий толкнул его изнутри прямо в грудь: «Этот человек, вот этот самый лузер в уродском костюме, с неверными руками, этот несчастный, что глядит на тебя, как на божество, – он и есть твой единственный по-настоящему родной человек, это он может стать тебе самым близким другом, он и вправду готов ради тебя на все, а ты, негодяй и трус, послал его на позор и на верную гибель в дурке или на зоне…»

Яну стало жутко до испарины.

«Зачем я все это? Может, я с ума сошел? От ярости обезумел, точно. Стрелять в мертвеца, в церкви стрелять…»

– Господи, – сказал Ян, то ли призывая Бога, то ли используя слово «господи» в качестве междометия, как большинство наших соотечественников. – Господи, Боже, если ты реально где-то там, помоги, сделай так, чтобы он туда не пошел… Просто не пошел бы, и все… Матушка-заступница…

Так говорила няня, баба Зоя, кроме нее, дома никто не верил в Бога, но Яна крестили в младенчестве по принципу «все побежали, и я побежал». Тогда повально крестили детей. «Матушка-заступница»… И Ян четко, ярко увидел беловолосую старушку – вот она стоит на улице и крестит его вслед, а его уносят… А потом поезда, поезда, поезда… Этот человек не хотел с ним расставаться, боялся, что они забудут друг друга, любил больше всех на свете, помнил и ждал встречи… Дождался, ничего не скажешь…

Мимо пробежали дядька и тетка в спортивных костюмах, звякая в утренней тишине крестиками и образками на золотых цепочках. И другие люди бежали и звякали. Никто не замечал, что хорошо одетый молодой человек молится вслух, с закрытыми глазами.

Когда Ян опять посмотрел вверх, темной фигуры уже не было видно.

Кабина фуникулера остановилась.

И, покачиваясь, висела над пропастью.

«Вечером я гулял вон там в бору, услышал музыку восьмидесятых и пошел на звук. На поляне стояли машины и ужасно танцевали некрасивые старые толстые люди. Я начал танцевать вместе с ними, потому что очень люблю такую музыку, тогда они перестали и только смотрели на меня. Будут бить, потому что зачем им вот так вот посторонний танцор? А с другой стороны – им что, поляны жалко, неба, травы, музыки? Непонятно. Они совсем уже плохо смотрели, особенно бабы, тогда откуда-то взялся вот так вот парень и сказал: “Пошли, здесь счас может стать сильно нехорошо”. Он был такой красивый, что я оробел и пошел за ним, он меня вывел из бора, надо было что-то сказать, ну я ничего не придумал, кроме “слышь, ты местный?”. И он такой: “Местный, местный”. Мы уже шли берегом, близко к воде, и я спросил: “Может, знаешь, как это озеро называется по правде, по-настоящему?” Тогда он остановился, наклонился и погладил воду рукой. Мне так понравилось, что он тоже любит озеро! Мы сели на траву. У него было что-то на левой скуле, то ли с дерева листок прилип, то ли родинка… В сумерках не разглядишь. Он спросил: “Но ты же зовешь его как-то? Как ты его зовешь?” Мне никому не хотелось вот так вот говорить, но он был такой хороший, тоже любил озеро и спас меня от толстых танцоров, и я сказал мое имя озера тихо-тихо. Но он расслышал и кивнул: “Понимаю. Это потому, что добро и зло, они перемешаны, а мы всегда в них куда-то плывем”. Я удивился, что он сразу понял. Мы посидели еще немножко, я предложил ему закурить, а он в ответ засмеялся, но без насмешки, а как-то грустно. Потом я стал смотреть на остатки заката, такую оранжевую полоску в темно-лиловом небе далеко на том берегу… “Только никому-никому не говори, как я зову озеро, ладно?” – сказал я и посмотрел на него, вернее, я хотел посмотреть на него, слева от себя, но его уже не было рядом. Я встал и звал его, в сторону озера и на лугу, но его вот так вот не было больше нигде…»

Закрываем кавычки.

Вот эту лирическую пургу на меня вчера вывалил постоялец по фамилии Июнькин. (У нас тут вообще много странных фамилий.) И мне бы сказать ему: дорогой, вы переели местной мифологии, у вас глюки, хватит бредить, почему я должна это выслушивать, ведь я не врач, это только место… Но Июнькина грех обидеть, он такой мученик, и я кивала и обнадеживала его, что они с этим глюком обязательно встретятся.

Я не врач, я не врач, это только место, место…

Вот я взялась объяснять про Огород, но и сама не могу понять, почему я в это ввязалась… Конечно, мне с детства не везло с женщинами – мать обращалась со мной бессердечно, и всегда эти ее противные подруги, воспиталки в детском саду, училки в школе…

Я какими-то очень окольными путями веду вас в свой Огород, какими-то задворками, где лопухи и чертополох выше человека.

«Веду вас…» Да кого вас-то? Не знаю… Кого-то, в чьи руки попадет эта флешка. Того, кто услышит и попытается понять.

А мужчины добрые и веселые. Глядят ласково. Рассказывают интересное. Там и подросла, похорошела, там и подарочки дарить стали, приглашать туда, где интересные разговоры, называть «Ангел Златые Власы».

Тут уж мама меня совсем возненавидела.

Мама не разрешала мне плакать. Почему-то, вместо того чтобы утешить, очень злилась. И я с детства приучилась плакать молча, тайком, одна, без надежды на утешение.

«Плакать будешь, когда я умру».

Когда мама умерла, стояла чудесная январская погода, не ледяная, но ясная, с легкими облаками на светлом небе.

Надо ли говорить, что я не плакала?

К тому времени мы с Москвой разлюбили друг друга, можно сказать, уже не узнавали друг друга в лицо…

Черт, я же про Огород хотела…

Хорошее какое вино… Или наоборот – плохое? Плету чего-то… Зато честно.

Так вот, про Июнькина. С детства больше всего любил танцевать, занимался в танцевальных кружках, но папа, милицейское начальство в маленьком городке, наверное какой-нибудь товарищ майор Июнькин, постарался сделать из сына человека и устроил его на армейскую службу во внутренние войска. Зэков охранять. Там его насиловали. Да не зэки, а свои же, солдатики, и били так, что утратил способность к размножению. Потом он не смог застрелить беглого воришку, и его отдали под трибунал… Он рассказывал мне это сам, однажды, словно прорвало, видно, озеру рассказать недостаточно, все-таки нужен человек… Конечно, он непоправимо болен душой, этот стареющий, легкий, сухонький мальчик, чье умственное развитие остановилось в восемнадцать лет. Был женат четыре раза на крикливых крупных бабах, которых устраивало, что трахать его можно, а деточек не будет. Говорил, что однажды его проиграли в карты…

Мои постояльцы, эти приютские «барбосы», за глаза называют меня Амор Каритас. Откуда это взялось? Даже базу подвели – будто я потомок испанских детей, вывезенных в СССР в конце тридцатых… Да пусть как хотят, так и называют. Вот Коля Борода зовет Агафьей Тихоновной. Считает, что я тоже хочу «приставить нос Петра Ивановича к походке Ивана Петровича», как там у классика? Ничего я не хочу никуда приставлять… Однажды я уже вышла замуж – мы договорились с одним мальчиком, я хотела уйти от мамы (вдруг она соскучится и полюбит все-таки?), он хотел насолить однокурснице… Ранний брак, ни мама, ни однокурсница и ухом не повели, а мы через год скверно развелись и больше никогда не виделись… Есть люди, которым семейная жизнь противопоказана. Я из таких. Я не жена, я сестра. Патронажная сестра для алкашей и забулдыг. Хахаха.

Послушайте.

Был человек. Был чудесный, невероятно красивый и добрый человек, поэт, отец моего школьного товарища. Человек фантастической доброты и скромности. Его прекрасные простые русские стихи не печатали. Что-то не то в них мерещилось литературным начальникам. Или просто у него не хватало пробивной силы. Работал дворником, кочегаром, разнорабочим… Очень туго жилось. И вот однажды. Я встретила его в булочной на Садовом. Была осень. Домой не хотелось. Я пила бочковой начала восьмидесятых кофе и ела булочку с изюмом, отвернувшись к окну. В булочную вошел дядя Лёша. Я очень обрадовалась. И он обрадовался, улыбнулся. Передних зубов не было. Потом оказалось – выбили в милиции. Вступился за пьяницу, грубо пихаемую ментами в машину вытрезвителя… Пострадали ребра и зубы. Мы говорили о стихах. И он все время смотрел на булочку. Я предложила ему половину, но он отказался. Мы говорили дальше, и он смотрел на булочку. Это сейчас я понимаю – дико голоден был, но не было десяти копеек. И тоже не хотелось идти домой. Булочная закрывалась. Мы простились. Осень едва началась, и теплый ветер гнал по Садовому желтые листья…

Зимой он попал (или бросился) под электричку.

Была любимая женщина, вторая семья, тотальная нищета, но законная жена не пускала уйти, грозилась убить себя и старшего сына…

И тогда я подумала…

Ничего я тогда не подумала, мне было пятнадцать, оцепенелые рыдания несколько дней…

Это я потом, много лет спустя, подумала.

Мужчина тоже человек. Ему тоже больно. У мужчины должно быть место, куда спрятаться. Где никто ни о чем не спросит. Темное, теплое, тихое место, где можно спрятаться, как прячется больное или раненое животное. Место, чтобы отлежаться. Место, откуда потом можно вылезти на свет, намять горячих картох в мундире, полить душистым подсолнечным маслом, посолить крупной солью, подумать о том о сем, поговорить с такими же бедолагами, как ты сам…

Все занимаются правами женщин. Инвалидов. Детей. Зверей.

Никому в голову не придет заниматься защитой мужчин. Мужчинами в кризисной ситуации. Мужчина все время, вечно, всегда кому-то должен. Родина-матушка, кстати, тоже баба, и уж она-то своего не упустит.

Если женщина хочет стать капитаном дальнего плавания – честь ей и хвала. Если мужчина хочет вышивать или выращивать цветы – «с ним все ясно»…

Так вот… Едва мы с Москвой разлюбили друг друга и надо было прощаться, разойтись, «как в море корабли», я купила дом в деревне, свой самый первый дом. Его надо было хорошенько чинить, и мой товарищ, чуть живой после душераздирающего развода, хитрожопо провернутого милой женушкой, попросился пожить в этой глуши, в доме с неисправной печью. Когда я приехала летом, печь грела и не дымила, мой товарищ был спокоен и ясен душой, даже окреп как-то… И были грядочки за домом. Ухоженные грядочки с капустой, кабачками, тыквами, зеленью.

Начался Огород.

Понимаете…

Я вижу не алкашей, бобылей, «ипанатов» и лузеров, а бедных мальчиков, задавленных училками и матерями, мальчиков, чьи мечты не сбылись. Какой-то прогорклый старик, ненавидящий всех бессильной ненавистью лоха, которого часто обманывали – надежды, женщины, приятели, государство, просто первые встречные оборотистые жулики… Бедный, наивный, доверчивый, простодушный мальчик…

Россия, страна, где каждый другому «посторонний танцор», для которого жалко неба, музыки и травы, – Россия хороша именно коррупцией. Начальство всех уровней, от мала до велика, совсем большое и совершенно микроскопическое, живо интересуется деньгами. Видно, ему, начальству, так положено. Я просто договорилась в сельсовете. «Покажите мне крепкие брошенные дома с рабочими печками, желательно недалеко друг от друга, и помогите оформить». И с выражением, с ясной улыбкой: «Я буду вам весьма признательна». О, как заблестели глаза председательши, женщины с лицом сильно пьющего мужчины…

И мы поехали на автомобиле «УАЗ-Патриот». Мы входили в дома, насупленные, не помнящие ничего, кроме тяжелого труда, бедности и попоек с мордобоем по праздникам… Дома, похожие на своих обитателей, на тех, кто «не сидел – не мужик». Или в другие, в те, что привыкли быть родными, любимыми, теплыми и теперь тосковали, осиротев. Работы нет – люди уезжают. Оставляют дома и сады. Особенно жалко сады… Жалко землю. Очень много земли, за нее веками бились и погибали. ВЕ. КА. МИ. Она напитана, напоена кровью, останки бойцов по сей день в лесах, за землю бились, а она оказалась не нужна. Лишняя. Так много земли, закоулков, одиноких выселок, хуторков в лесах, что запуталась и сама председательша, мы сбились с дороги и остановились спросить у тети в халате возле домика с подсолнухами и мальвами. Объясняя дорогу, тетя с остервенением била палкой ужонка, а он очень долго не умирал, разевал алый ротик и просил пощады, но объяснить бабе, что ужи безвредны, было невозможно, невозможно было ее остановить, настоящая лютая истерика, долгожданное вымещение всех обид и несправедливостей, отчаяние опостылевшей жизни, состоящей из одних лишь вынужденностей…

Это было ужасно, хоть бросай все…

Но поехали дальше…

Так возник мой Странноприимный Огород, коммуна, пункт передержки, приют, центр для мужчин в кризисной ситуации.

Мне просто не хочется, чтобы после моей смерти говорили про какой-то бордель в зоне экономического бедствия, в заброшенных деревнях и поселках, где много одиноких женщин, чтобы говорили всякую такую чушь. Это Огород. Санаторий. Дом трудолюбия. Это только место, место… Я не врач… Лекарь – лес, природа, озеро, луга, физический труд в радость, хорошая компания. Словом, колхоз «имени Лопе де Вега», был такой дурацкий анекдот.

Россия прекрасна. (Это я про пейзажи.) И наши края – особенно.

Красивейшая часть России.

Почему же в этой красоте идет такая тупая, грязная, несправедливая и жестокая жизнь, почему так много злорадства, ненависти, хамства, какого-то полного отвращения людей друг к другу?

И так мало любви?

Иногда мне кажется, что волшебный рассветный туман в лугах пропитан вековой сдавленной ненавистью одних к другим, лицемерием, рабством, мученьями, отчаяньем и бесчестьем…

Хорошо хоть, «огородники» мои мирно, дружно живут… Помогают друг другу, сочувствуют… «Барбосы» мои…

И вот кто-то может спросить. Задать вопрос. Не поверить – как же так, неужели вас ни разу, никогда не обижали и не мучили мужчины? Понимаете… Если меня обижали или мучили мужчины, я считала их переодетыми бабами. Только однажды… Давныыыыым-давно… Зимой.

Под Новый год. Один молодой, но уже знаменитый актер забыл у меня варежки. И пообещал за ними зайти. И я ждала ждала ждала ждала ждала ждала… Но я на него совсем не обижаюсь. Тем паче он умер несколько дней назад. «После скоротечной неизлечимой болезни». По радио передавали. И на Яндексе написали тоже. Знатный был кровосос…

Умерли все – кавалеры и кровососы, трепетные мальчики и загорелые старички с масляными глазками, остались только «приютские барбосы» и Коля-художник, бывший красавец и сердцеед, теперь в «барбосы» верный кандидат…

Хорошее вино… Братская Сербия… Сейчас еще бутылочку открою…

Хотя ладно. Хватит. Разболталась. А начинала-то: «Ах, ох, от меня исходит молчание…»

Иногда очень даже хочется говорить. Как в отрочестве, при свечах, под шум дождя, на даче, с хорошим мальчиком, другом…

Царевнин, как вы там? Нашли сына?

Красный квадратик на дисплее – конец записи.

Кабина фуникулера висела над пропастью.

Туристка взъерошивала редкие волосы, придавала лицу нежное и задумчивое выражение и делала селфи на фоне гор. Не знала, что в этом прекрасном теплом городе с большой рекой и фуникулером в любой момент может начаться все что угодно. Тут хоть двести лет пройди, хоть триста – такое не лечится. Можно из корабелов и рыболовов превратиться в горцев, затаиться и выжить, продавать мед на ярмарках, танцевать на концертах, ходить на выборы и делать прививки, но забыть, как владели большой рекой, выходящей в море, невозможно. Про это народные сказки и песни. Это в памяти. Это с молоком матери. Город с тяжелым рельефом местности.

А бывает человек с тяжелым рельефом… Чего? Судьбы?

Старик, хозяин козы, посмотрел на часы и покачал головой.

Царевнин не боялся. Допустим, сорвется кабина. Или в городе переворот, бунт, национально-освободительное движение, что-то в этом роде…

Чего бояться, если дали поручение, после которого все равно не выжить.

Интересно, чем покойный насолил Касьяну? Разве не странно, что у них общий враг?

Со стороны Верхнего города послышались редкие удары колокола – это в храме Иоанна Богослова началось отпевание…

Вспомнил, как их настигли. На маленьком полустанке в Тамбовской области. Горы снега и печка в зале ожидания. Перепеленал, покормил. Задремали оба. Разбудил милиционер, осторожно постучав по плечу дубинкой. Розовое, щекастое, юное лицо милиционера. А рядом – тесть блестит очечками, женщина в милицейской форме и два амбала. Амбалы тут же накинулись, выкручивая руки. Он орал и бился. Женщина взяла спящего мальчика. Младенец завозился, захныкал. «Сейчас домой поедем, дома мама, бабушка…» – ворковала женщина, унося его.

Мальчик выпростал ручку и помахал Царевнину, глядя на него осмысленно и ясно, как будто успокаивал, что надо потерпеть, просто потерпеть, и они встретятся снова.

Тесть пошел за ними, обернулся, блеснув очками, и сказал амбалам: «Но не калечить».

Не покалечили…

Но избили аккуратно, до полусмерти, на совесть, не зря деньги плачены.

Кабина висела, чуть покачиваясь. Со стороны гор приближался военный вертолет, стрекотал все ближе… Туристка перестала делать селфи, тревожно следя за вертолетом. Она делала селфи, и в этом было жуткое одиночество. А у женщины были надежды одиночество исчерпать, что придет кто-то хороший в ее жизнь, она жила только этой надеждой, но зависшая над пропастью кабина фуникулера и тревожно стрекочущий вертолет обрубали эти надежды, ей было жалко погибать, не дождавшись счастья.

Женщина заплакала и закричала.

– Это все ты, – сказал вдруг дед, тяжело глядя на Царевнина. – Это у тебя черные мысли. Ты смерть зовешь.

– Простите меня, – ответил Царевнин и низко поклонился рыдающей, старику и козе.

Вертолет пролетел мимо и дальше, дальше, за реку…

В маленьком динамике зашуршало, щелкнуло и женский голос сказал с улыбкой: «Уважаемые пассажиры, сохраняйте спокойствие, через пять-семь минут движение возобновится. Приносим извинения за доставленные неудобства. Муниципальное государственное предприятие “ГорФуникулер” желает вам хорошего дня!»

И сладкий мужской голос пропел: «От берегов реки до синих гор вас бережно несет фуникулер!»

Кабина прибыла в пункт назначения. На площадке Касьян протягивал навстречу кабине руки. Увидел Царевнина и руки опустил.

Стояли друг напротив друга.

– Кабина зависла.

– Ага.

– Сколько мы висели? Я о чем только не передумал. – Царевнин усмехнулся неловко. – Всю жизнь вспомнил.

– Я тоже.

«О чем тебе вспоминать, ты молодой», – чуть было не сказал Царевнин.

Отвели глаза. Опять посмотрели друг на друга. Молчали. Оба хотели обняться и разрыдаться, но каждый робел и гордился.

Касьян сказал:

– Возьми меня на руки. Как тогда. Когда мы все время куда-то ехали…

Но Царевнин не мог взять на руки взрослого сына, он просто крепко обнял его. Букет упал на асфальт. Маленький пистолет вывалился из цветов.

– Зажигалочку уронили, – вежливо сказал проходящий мимо бродяга, поднял изящную штучку и положил на каменный парапет.

Двое не услышали. Они говорили разом о полной ерунде:

– Я два раза через балкон приходил, ты все спал… Я водой…

– Так зачем ты баклажки тащил? Тут отличная вода, горы же…

– А в Москве нельзя из-под крана…

– Как ты наверх вскарабкался так быстро?

– На машине… Вон стоит…

– Твоя? Классный цвет…

Опять замолчали.

– Давай поедем куда-нибудь далеко. Прямо сейчас, – придумал Касьян. – В дороге хорошо разговаривать.

– Я даже знаю куда, – согласился Царевнин. – Там ужасно красиво. И там живет очень хороший человек.

– Я тоже знаю одно очень красивое странное место. Только моего хорошего человека там нет. Его надо найти.

Хотелось перво-наперво повидать Несестру. Но она могла быть и в Холмах. Туда ехать не хотелось: во-первых, устали как собаки, а это еще шестьдесят километров по трассе. Во-вторых, неизвестно, что там, в квартире на улице Ленина. Может, у нее там вообще – семья? Хотя вряд ли. Поехали в деревню; недалеко от Огорода у Несестры был дом окнами в поле, а не на озеро.

Дул сильный теплый ветер, так бывает осенью, в октябре, перед тем как надолго придут холода.

Царевнин очень любил, когда в темноте светится веранда. Любил смотреть и думать, что там все хорошо, хорошие люди сидят и, если он постучится к ним, откроют и обрадуются. И когда издалека увидел свет на веранде у Несестры, понял, что именно эта веранда, светящаяся в ночи сквозь ветки яблонь, – самое прекрасное, что может быть на свете. И тут же испугался, потому что от любви к женщине привык знать только мучения или досаду и стыд…

Касьян остался в машине, а Царевнин поднялся на крыльцо и постучал. Было поздно.

– Кто там? – тревожно спросила Несестра.

– Извините, что поздно. Это Царевнин.

Она открыла, в длинной юбке и шали с кисточками, и ветер подхватил ее шаль, играл кисточками, листья дикого винограда шуршали по крыше козырька над крылечком; Царевнин смотрел на Несестру и молчал от радости.

– С вами еще кто-то?

– Касьян, мой сын.

Он хотел сказать ей, что вот вроде совсем недавно он пальцем на ее ладони написал слово «сын», потому что больно было произнести это слово вслух, а теперь он нашел сына, и больше их уже не разлучат. Хотел благодарить ее, хотел сказать много всего, но стеснялся, как всегда – говорить важное и настоящее он мог только нетрезвым.

– Так зовите же! Сейчас втроем пировать будем!

Настоящий пир!

Большая глиняная лохань салата (все свое, Огородное), печеная озерная рыба и картошка с малосольными огурцами.

Пируя, Касьян и Несестра говорили про имя озера.

Почему озеро называется Гадко? Ведь оно такое красивое.

Смешно как! Да вы ослышались, мой дорогой, не Гадко, а Рогатка. Если посмотреть спутниковую карту – форменная рогатка, игрек, буква Y. Но это народное название. По-настоящему это три больших озера, сходящихся в одной точке, и у каждого озера свое имя, наше называется Нелгать, но это тоже обрусевшее от Nelga – «чудак», «дурень» на языках балтов, которые здесь раньше жили.

Ну вот, а как будто «врать нехорошо»…

Да, точно, ничего так, если озеро будет называться Врать Нехорошо…

Они смеялись.

Царевнину это казалось волшебством – Касьян с ним, и они в доме Несестры, ничего страшного и тревожного, так хорошо, спокойно и радостно, что напомни теперь ему кто-нибудь обо всех его прошлых бедах, он бы просто легко рассмеялся в ответ. Царевнин совершенно перестал стесняться и понял, что такое «чувствовать себя как дома».

– Давайте пригласим Белогнутова? – предложил он. – Я за ним съезжу.

Несестра посмотрела на него, нарочито хлопая глазами, изображая крайнее изумление, и расхохоталась:

– Так вы же ничего не знаете! У нас тут такие новости! Вы себе представить не можете!

– Расскажите, может быть, представлю все-таки.

– Нет, нет, – стала понарошку интриговать Несестра. – Не стоит. Вы все равно не поверите.

– Обещаю! – сказал Царевнин.

Несестра выдержала паузу.

– Белогнутов уехал за границу. Чуть ли не в Южную Америку.

– Так ему сам бог велел, – обрадовался за друга Царевнин. – Он же географ.

– Географ и историк, в этом вся закавыка.

Несестра загадочно улыбнулась.

– А что, у него там родня?

– Он уехал с дамой. Пришла и увезла.

Теперь таращил глаза Царевнин.

– Познакомились они, он сказал, в Щеглове, соседнем райцентре, на ярмарке, возле удочек. Ну да. Возле удочек и опарышей. Притом Белогнутов ведь ни разу не рыбак… Разговорились. Она якобы добыла какие-то уникальные исторические материалы и сказала, что он, Белогнутов, должен как историк ей помочь с ними разобраться. И что делать это надо непременно далеко-далеко, потому что издали все лучше видится и понимается. Тогда Мухов достал для них катушечный магнитофон «Яуза». И они отбыли.

– С катушечным магнитофоном «Яуза»? В Латинскую Америку? Ну это уже пьесы Драгунской какие-то…

Все засмеялись.

– А что за дама? – продолжал любопытствовать Царевнин. – Местная?

– Это вряд ли. Хотя я ее всего один раз видела. Очень славная, только грустненькая. Говорила, что книжку пишет о наших краях. Мне еще название понравилось – «Коснись, чтобы начать».

– Этого не может быть, – медленно выговорил Касьян и медленно встал. – Позвоните куда-нибудь. Позовите кого-нибудь.

Утром в «штабной» избе Странноприимного Огорода, за пустым деревянным столом с глиняной миской свежих огурцов собралась компания: Несестра, Касьян, Царевнин, завладевшие красным мотоциклом подростки-двойняшки, священник местного храма и неприметный крепыш в штатском, похожий не то на бандита, не то на полицейского, поди разбери…

Разговор шел такой:

– Откуда мотоцикл?

– Так дачница со сторожки на залог дала.

– Какой залог?

– Так она катушки старинные хотела, чтобы книгу писать.

– Какие еще катушки?

– Дедушка рассказы прапрабабушкины на магнитофон записывал. Мы и поменялись. У нас расписки есть.

Парень пошебуршал в целлофановом пакете с логотипом магазина FixPrice и достал сложенные вчетверо листки.

«Настоящим подтверждаю, что мною (фио) получены записки Стефании (Степаниды) Гайлюты (Смирновой) в виде аудиозаписей, необходимые для написания книги. Обязуюсь вернуть. В залог оставляю принадлежащее мне транспортное средство – мотоцикл (марка, модель, цвет, государственный регистрационный знак)».

Дата, подпись.

Вторая расписка:

«Подтверждаем передачу исторических материалов и получение в залог мотоцикла (марка, модель, цвет, государственный регистрационный знак)».

Дата, две подписи.

– Серьезные ребята, грамотные. А доверенность? А права?

– Сперва пускай догонят, – улыбнулся парень и припомнил: – Она куда-то уехать хотела, чтобы книгу писать.

– Куда? – нетерпеливо спросил Касьян.

– Куда-то на «Че», – припомнил парень.

– Чехия, Чебоксары, Челябинск?

– Чечня? – подкинул штатский.

– Далеко куда-то…

– Чили, – сказал Касьян, встал и подошел к окну.

– Во! – согласился парень.

– А травник где? – спросил штатский.

– Какой еще «отравник»?

Все переглянулись.

– На воре шапка горит, – усмехнулся штатский. Он, не поднимая головы, рисовал на листке кружочки. – Не «отравник», а «травник». Книга ваша, прабабке от Алатовичей досталась, какой травой как лечиться.

– В озере Полон утонувши, – с мстительным удовольствием сказал парень. – Которое теперь болото. Ожидайте до следующей мелиорации. С оккупацией.

– А в морду? – поднял голову штатский. – «Оккупация»…

– Что, и страницы не перефоткали? – спросил Царевнин. – Уникальная ведь книга, зулусы вы…

Двойняшки молчали. Было понятно, что книга в целости-сохранности.

– С других тоже расписки брали? – спросил штатский.

– С каких других?

– Не помнишь?

– А ты помнишь?

– Ты мне не тычь!

– Господа, держите себя в руках, – попросила Несестра.

Помолчали.

– Икона где?

– Чо?

– Икона, которую вам бабка Савостьева отдала за то, что вы ее по личной просьбе на тот свет определили.

– Сами же счас сказали – «по личной просьбе».

– Бабушка Савостьева без ног осталась, лежачая, – вдруг горячо и честно, с полной уверенностью в своей правоте и жгучей неприязнью не только к расспрашивающим, но и ко всему ходу жизни, к мироустройству и положению вещей заговорила девочка. – Как она одна в деревне выживет? Что в интернате, говорит, сгнию, что так…

– И вы ей траву запарили?

– Ничего мы ей не делали!

– Икона где? Уперли?

– Как ее упрешь, если она – дверь?

– Как – дверь?

– Четко. На двери лицом в залу. И занавеской занавешена.

– Так, эвтанаторы-любители… А Шура-Лисапед с чего вдруг помер? Молодой, здоровый, руки-ноги на месте. «Тело мужчины без признаков насильственной смерти». А?

Несестра подняла руку, как школьница, спрашивая разрешения говорить.

– Некоторое время тому назад в районе были серийные убийства. Шура-Лисапед – бобыль, чудак, к тому же судимый, мануфактуру на ткацкой фабрике в девяностые воровал. Была большая вероятность, что убийства повесят на него. После его смерти, когда вешать не на кого стало, взялись расследовать по-настоящему, прислали специалистов из Москвы, из Питера… Оказалось, сатанисты, старшеклассники, убивали женщин и девушек с именами Вера, Надежда, Любовь…

Батюшка перекрестился. Было видно, что сейчас он соберет чад с домочадцами и даст стрекача из этих сказочных мест.

– Лисапед боялся очень, – вдруг грустно, честно, без кривляний сказал парень. – У него и велика уже не было, он к нам пешком вокруг всего озера договариваться шел. К нему участковый приезжал, Шура и расчухал, что к чему… Боялся очень. Что сперва в СИЗО запытают совсем, а там и до зоны не доедешь – опетушат и убьют…

– Понахватался словечек, – покачал головой штатский. – Ты как вообще дальше жить собираешься?

– Как все, – опять огрызнулся парень. – На тракторе выучусь, с армии приду, женюсь, детей наделаю, сопьюсь, помру…

Взрослые вздохнули.

Помолчали.

Несестра думала о том, как шел вокруг огромного озера с несколькими именами Шура-Лисапед, местный дурачок, бобыль, блаженный, предпочтя смертельный сон неправедному суду и страшным тюремным мукам. И так же затихала осенняя земля, когда он прощался с ней, останавливался искупаться, поесть ирги, порадоваться подосиновику на краю леса, посмотреть на птиц в небе…

– Он ее за руку держал, пока засыпал. – Парень кивнул на девочку. – И просил очень, чтобы мы кошку себе забрали или пристроили кому, кто обижать не будет…

Парень похлопал глазами, вытер кулаком рот и вдруг горько разрыдался, закрыв лицо ладонью. Татуировка ЛТВ на запястье.

– Пидарас, – сказала девочка. – Придурок. Шандец нам теперь!

– Спокойно, – попросила Несестра.

Батюшка подошел к плачущему парню и погладил его по голове.

– Хорошо, что Бог тебе слезы дает, – сказал он. – Понимаешь, значит, какой грех на душу взял…

– А невинных людей пытать, чтобы они в серийных убийствах признавались? Не грех? – спросил Касьян.

Батюшка насупился.

Штатский шаркнул ногами под стулом и вместо кружочков стал рисовать квадратики.

– Про икону расскажите, – попросила Несестра.

– Мужик в шапке с красной звездой. В руках рыбина, но не настоящая, чешуя у ней в цветочек с горохами. А кругом цветы и ягоды.

– Блаженный Пролетарий, – кивнула Несестра.

Помолчали.

– Брозло, – сказала вдруг Несестра. – Бро-Зло. Или Зло-Бро? Озеро. И мы всю жизнь плывем.

Пошел дождь, застучал в окна, сильный, шумный.

И все стали смотреть на него.

«…Был город Щегель – старая щетинная фабрика, фабричонки помельче, семь синагог, четыре церквы, три часовни, один костел, – жили и евреи, и русские, и хохлы, и белорусы с поляками, и литовцы, и цыгане, и такие, что сами не знают, кто они есть… А жили же, не воевали. И по-русски умели, и по-польски, и на идише могли кой-как скумекать, если надо… Поди плохо!

Раз приехали, не поленились, на поезде провокаторы из самого Питера, подговаривали на еврейские погромы, так хлопцы собрались всем интернационалом, так отмутузили, что провокаторы и дорогу в Щегель навсегда забыли.

А вокруг – озёра, воды больше, чем суши, по берегам усадьбы и дачи помещичьи, при усадьбах – хутора. Мы при Алатовичах жили, к усадьбе Алатовичей наш хутор Обрез был приписан. Рыбкой, молочком их снабжали.

Еще хутора ближние – Линёв, Мокрый, Каменно и Каролинка, пустой.

В шестнадцатом году вернулся барин Алатович, о нем с самой японской войны ни слуху ни духу, сестрица его, Евгенья Евгеньевна, уже который год панихиду служила, а как увидала живым – от радости на неделю в горячке слегла…

Барин собрал нас, ребят, устроил “лесную школу”. Были испытания – вопросы задавал на смекалку, помню: “Что тяжелее, пуд сена или пуд железа?”, а то показывал травинки, листья, спрашивал: это что? как называется? от чего помогает? Отобрал нас человек семь… Ну да… А потом трое нас и осталось, кто со способностями и кому интересно. Яким, сын оспопрививателя из Щегеля, Финогеша-Обляпыш с хутора Линёво и я. Катя Савостьева с нами хотела, а барин говорит – мала ты еще. Катя была в Финогешу влюбленная…

(…)

Барин нас учил, как из желудей муку сделать, из моха – перевязочные материалы, как крапивой кровь остановить. Говорил, скоро по всей России большие будут кровопролития… А то мне говорил: ты, Стефания, завтра не приходи, завтра только с хлопцами заниматься буду. А мне-то интересно. Якиму я нравилась, видно было, я и прицепилась – скажи да скажи, почему это хлопцам можно, а девчатам нельзя? Ну скажи, а я никому-никому… Он помолчал-помолчал так и говорит: “Да потому, что барин нас невидимыми делаться учит. А для этого голышом надо. Вот он разденется, и не видно его, прозрачный. Я первый раз увидел – пот прошиб. А получается лучше всех у Финогея. Барин ему и говорит: ты большим волшебником стать можешь, если слушаться будешь. А Финогешке в Корытов на завод охота, в пролетарии…” Я не поняла, зачем быть невидимками. Яким говорит: “Так беды большие скоро начнутся. Надо уметь и в воздухе растаять, и травами лечить, а то и убивать травами, если по-другому нельзя, если мучения большие человека ждут…”

А, вот, важное забыла – барин нам запретил слово “барин”. Я, говорил, вам учитель, Алексей Евгеньевич.

И еще Яким тогда сказал – это все цыганщина, а нужна научная медицина.

Я обиделась за барина. Он не цыган, а сербиян, Алатовичи – сербиянский род. Яким рассмеялся: “Да не сербияне, а сербы. А ты – темнота хуторская”. Но так ласково, хорошо сказал… Я все помню. Он ушел из школы, научной медицине учиться. Барин ему руку на голову положил, вроде как благословил – иди, Иоаким, учись, из тебя хороший врач выйдет, а как людей в лесу лечить придется, сам мои уроки вспомнишь…

(…)

Финогешу барин больше всех любил. Сразу стал звать его Корсика и, когда с ним говорил, смеялся одними глазами. Родимое пятно у Финогеши на левой щеке, барин сказал – точь-в-точь Корсика, остров в Средиземном море, вот красиво как, а то – Обляпыш, Обляпыш…

Как Финогеша завел разговор, что хочет в пролетарии, барин чуть со смеху не упал: “Куда тебе в пролетарии? Ты, Корсика, Лель, Лелям нельзя на завод. На заводе мат, гарь, грязь, а после работы – водка и бабы… Вот насмешил…”

Смеялся, а глазищи черные в тревоге, я-то вижу…

И подарил Финогеше хутор Каролинка – живи, мол, на земле, крестьянствуй, женись хоть завтра (Финогеше уже семнадцать было), с земелькой-то человек сам себе хозяин…

А тот все равно на завод ушел, в посад Корытов…

(…)

Мы с Евгеньей Евгеньевной были в оранжерее… Финогеша пришел пьянющий, ходил по усадьбе, кричал про бурю, про революцию, всех переполошил, собаки гавкают… Барин вышел на крыльцо, сказал мирно:

– Иди, Корсика, проспись. А что до бури, то мы стрезва поговорим и на барометр вместе посмотрим.

Финогеша вдруг раз – и трезвый.

– Вы бы лучше портпледы свои собирали, я на заводе в кружок записался, там ясно говорят – скоро помещикам крышка, на суках болтаться будете.

Барин ему опять по-доброму:

– Будем, будем, а сейчас спать. Женюра, принеси-ка ему, возьми у меня в кабинете…

Я потом думала – если бы он Викентия-слугу послал или Антонину-горничную, ничего бы не случилось. А то Евгенью Евгеньевну… Она Финогею чашечку протянула, чашечка – хрусталь с серебром, называется “баккара”, а он ее руку возьми и оттолкни…

Барин плетку хвать и как пошел его хлестать – ах ты, холоп, вон пошел…

А Финогеша в воздухе растаял… Барин воздух похлестал еще и сел в кресло на терраске… И такой мигом стал старый. Все вокруг него хлопочут, а он посмотрел на меня прямо и сказал:

– Старый я стал, Стефания, вот что…

Никогда не называл Стешей или Фаней, всегда полным именем.

Потом занятия опять начались, а он все в тоске. Я собрала землянику последнюю, с горстку, походить пришлось, конечно, август ведь был, последние ягодки, принесла, он же сам учил – средство от страданий сердца, делает сердце веселым, и сама ягода похожа на сердце. Он только запах земляничный вдохнул и спросил:

– Сколько тебе лет, Стефания?

Говорю:

– Пятнадцать.

Он улыбнулся:

– Мне тоже. Мне тоже было когда-то пятнадцать…

На другой день прихожу на школу, Викентий выходит – барин спозаранку ушел куда-то, может, на озеро… Гардину снял, взял с собой, а следом ходить не велел, сказал: “Накажу, кто следом пойдет…”

И так тревожно мне стало… Я – на озеро, а лодки его нету…

Через день за мысом нашли – он гардиной накрылся, чтобы птицы лицо не поклевали… Лежит, красивый такой и нестарый совсем, руки на груди сложил, а в руках вместо иконки – вереск. Цветок одиночества…

(…)

Евгенья Евгеньевна на похоронах совсем не плакала. Отозвала меня в сторону и строго так:

– Ты ерунду не думай. Сама запомни и другим говори: “Алексей Евгеньевич – настоящий самурай. Он просто приказал своему сердцу остановиться”.

(…)

Финогеша очень горевал, себя винил и боялся. Хотел руки на себя наложить. Яким ему говорит: “Это легче легкого, а ты пойди-ка лучше прощения попроси, ты русский, у вас вера такая, что велит просить прощения и прощать”. Финогеша и прощения просить боялся. Собрался с духом. “Ты, Стеша, пойди со мной, я заранее на колени встану и на коленях к Евгенье Евгеньевне подползу”.

Мы подходим, а она как дитя малое – сидит на ступеньках и с фарфоровой куклой по-французски – ква-ква-ква…

(…)

Барин перед тем, как на лодке пойти, записку написал – травник отдайте Стефании… Мне и отдали, Викентий с Антониной, верные люди… Это в сентябре семнадцатого было.

(…)

Их ведь два брата, Афанасий и Афиноген, Финогей, Финогеша. В 20-е Афоня такой рьяный стал, избу-читальню сколотил, сам Лившиц из Щегеля приезжал, читал лекции с туманными картинами – о мироздании… А Финогеша то пропадет на полгода, то появится, то в Щегеле, то в Корытове, и не поймешь, где служит и зачем мотыляется. Афоня у Евгеньи Евгеньевны граммофон отобрал на нужды просвещения. А она, бедная, как головой ослабела, только музыкой и утешалась. И вот садится Афоня вечерять с женой, а ему голос: “Афонька, вороти граммофон”. Тот понимает, чей голос, а виду не подает, как будто не слышит. Стеснялся очень, что у него, активиста, брат – невидимка… Ест себе дальше. А голос опять: “Афонька, сукин кот, ходи носи граммофон к Евгенье Евгеньевне”. Жена Афонькина, Луша, на сносях, сидит ни жива ни мертва… Она и велела: “Афанасий, у нас дети малые и я на сносях, а он колдун, еще порчу напустит…” Пришлось обратно нести граммофон…

Афоня, как родилась у него в двадцать пятом году, кроме двоих сынов, вторая дочка, поехал в Щегель к начальству, товарищу Рымже. Так и так, говорит, я для советской власти полезный, пусть и она мне добром отплатит. Это какого же добра тебе от советской власти надо? У меня, отвечает, два сына и две дочери, так я не хочу, чтобы дочери мои Лягушкиными были, для барышень фамилие совсем не подходящее, мало, что ли, мы с братом в детстве горя с такой фамилией повидали? Прошу советскую власть поменять мне фамилие и все бумаги выправить. Товарищ Рымжа засмеялся и говорит – какую же фамилию ты хочешь вместо Лягушкина? Может, Царевнин? Как в сказке? И хохочет. Афоня говорит – а хоть бы и Царевнин, очень даже ладно. Рымжа говорит – хорошо, знай, что советской власти для людей ничего не жалко. И стали они все скопом Царевнины. Так Афонька какой хитрован – советский-советский, а как начали с хуторов сгонять в колхозы, как пошли раскулачивать, молчком собрал семейство и бегом отсюда… Говорили, на Кавказе где-то устроился…

(…)

А Финогей то пропадет на полгода, то появится, то в Щегеле, то в Корытове, а в Алатовичи и носа не кажет – там сельхозтехникум стал в двадцать седьмом году. Я пошла было учиться на вечернее, а не могу. Кажется, вот-вот барин выйдет, Евгенья Евгеньевна на фисгармонии будет играть. И слушаешь вроде про коровьи болезни по-научному, а слезы так и льются…

А! Про техникум-то! В двадцать пятом году – хлоп! Кампания! Декрет о выселении помещиков. Я думаю – как же Евгенья Евгеньевна, головой слабая? Хоть к себе бери… Пошла в усадьбу. А там Антонина уже вещи укладывает – уезжаем, говорит, к родне в Ригу. Человек приходил, городской, в кожаной пальте, сказал, надо уезжать, принес бумаги и билеты на паровоз. Чудеса! Ага, понимаю, что без Финогеши не обошлось. Хоть как-то вину искупить. А Викентий, старик-слуга, устроился жить при Чернецком погосте. Хорошо, если помереть успел до того, как разогнали обитель…

(…)

В тридцать третьем или тридцать втором… В Щегеле на улице меня окликнул человек в шляпе и с портфелем. Я Финогешу не узнала: повзрослел, и родимого пятна нет, только шрам аккуратный. Сказал, что учился в Германии на инженера по сельскому хозяйству, партия его туда отправила, там и пятно вывел, там много чего знают и умеют. “Немец хитер, и в бутылку насерит”. Запомнила. Обещал – скоро полностью механизируем крестьянский труд. Я все смотрела и понять не могла – он, не он? Он как будто догадался и говорит – я это, я, Корсика-Обляпыш, просто другой стал, инженер советский, и чудес никаких не умею.

Больше я его никогда не видела…

(…)

Яким на фронт уходил, пришел ко мне, говорит: “Ты ж мою Ривку с ребятами в беде не бросишь? Поможешь?” Я отвечаю, конечно, не брошу, иди, воюй спокойно. А он: “Берешь хоть в толк, о чем я, о какой такой помощи?” Тут я поняла и ну реветь… А когда после Витебска наш Щегель пал, устроили на щетинной фабрике гетто, кто успел, по деревням прятался, так фашисты стали и по деревням рыскать, расстрельные ямы рыть… Я и помогла Ривке с детьми. И Шперовичам помогла. И еще трем семьям… Страшно очень было. Так им ведь еще страшней…

(…)

Мне Катя Савостьева в сорок втором рассказала сон – приходит к ней Финогеша, молодой, как в шестнадцать лет, говорит, Катя, меня в Серебряницах расстреляли за связь с партизанами, я им рыбу носил на пропитание и троих окруженцев к партизанам вывел, но ты не горюй, меня не насовсем убили, я тут с вами буду, если что, помогу…

Не знаю… Может, это просто сон? Серебряницы, они вон где, аж под Куньей, это даль-то какая, что ему там делать? Может, спасся все же… Живет где-то, дедушка уже небось, как я… Вдруг чудо? Наш народ чудеса любит. Одними чудесами и жив…»

Дышал океан в городе Антофагаста, скрипели бобины на старом магнитофоне, двое слушали, останавливали запись, вслушивались, помечали в тетрадках, переговаривались, слушали дальше…

А далеко-далеко сыпала осенними листьями, роняла последние яблоки в одичавших садах, остывала водой озер Родина, про которую однажды грустная девушка в сторожке заброшенного полустанка нацарапала на шатком столе: «Как выплакать тебя из сердца, скажи?..»

Блаженный Пролетарий, Афиноген (Финогей) Лягушкин, родился около 1990–1901 года на хуторе Линёв усадьбы Алатовичи Щегельского уезда Витебской губернии (ныне юго-западная часть Псковской области).

С детства мальчик проявлял безобидные странности – дрессировал лягушат, приучив нескольких особей высоко подпрыгивать на месте, повинуясь прутику, спас от убиения и вылечил раненую ядовитую змею, сам оставшись невредимым. На левой щеке у ребенка имелось родимое пятно величиной с нынешние пять рублей, за что товарищи прозвали его Обляпышем.

Интересно, что взрослые мужики-рыболовы считали добрым знаком встретить мальчика по дороге на рыбную ловлю и всячески старались заманить с собой, сладостями ли, копеечкой – едва ребенок заходил в воду хоть по колено, рыбы сами стремились к нему, и он, ежась от щекотки, смеялся и говорил, что рыбки его целуют. Среди местных рыбаков даже утвердилось выражение «Ловить на Финогея». В подростковом возрасте (примерно 1916 г.) Афиноген попал под покровительство помещика Алексея Алатовича, таинственной, еще не изученной краеведами фигуры. По одним слухам, Алатович состоял в масонской ложе, по другим – во время Русско-японской войны был двойным агентом и прошел выучку у самураев, а затем находился в Индии и обучался у индийских магов. После загадочной кончины Алатовича Финогей поступил на завод в городе Корытов и во время революции принял сторону пролетариата. В Гражданскую ходил в буденовке и кожаном плаще, но всегда помогал землякам без различия сословий, опекал лишившуюся рассудка сестру Алексея Алатовича Евгению, известны случаи невероятных спасений людей от расстрелов, избавления «заложников», помощи раскулаченным в конце двадцатых…

По поводу деятельности Блаженного Пролетария во время Великой Отечественной имеются разночтения. По одним сведениям, во время оккупации в доме Фёклы Богдановой села Серебряницы стоял немецкий полковник, при нем переводчик, по описаниям похожий на Афиногена Лягушкина, одни считали его предателем, другие – разведчиком. По одним сведениям, человек этот ушел с отступающими фашистами. По другим же – помогал партизанам и окруженцам и был расстрелян вместе с другими жителями в феврале сорок второго. После отступления останки погибших были захоронены жителями Серебряницы, на месте захоронения поставлен большой камень с высеченными именами погибших. Во время мелиоративных работ камень был увезен. Ведутся поиски.

Последнее чудо Блаженного Пролетария, или «Чудо Блаженного Пролетария о бомжихе и картошке», относится к началу 90-х годов прошлого века, когда всем жилось туго. В садовом товариществе вагоноремонтного цеха пгт Щеглово замечено было, что кто-то ворует, выкапывает картошку. Поставили дозор и изловили бомжиху. Дело было ранней осенью на выходных, в садовых домиках наличествовало много садоводов с семьями. Решено было водить картофельную воровку по дворам и наказывать: пусть каждый, даже малое дитя, ударит по разу хорошенько или пнет со всей силой. Никто не отказался. (Народ так-то у нас добрый, но вспыльчивый, особенно если голодно ему.) Экзекуция шла полным ходом, как вдруг все пострадавшие садоводы разом застыли, остолбенели, словно в детской игре по команде «Морская фигура, замри!», а над несчастной, корчившейся на полу и визжащей по-собачьи, прозвучал строгий голос: «Зажмурь глаза, воздуху набери и ничего не бойся». После чего бедняга обнаружила себя под яблоней в садике Чернецкого погоста – маленького древнего монастырька, который только принялись восстанавливать и обживать. Там несчастной оказали первую помощь, накормили и приняли в трудницы.

Садоводы же снова, как по команде «Отомри», вышли из столбняка, но ничего не могли понять и вспомнить – только по крови и клочьям волос на земле догадывались, что происходило что-то очень нехорошее, даже, возможно, уголовно наказуемое. Однако предпочли не стараться припомнить и только мучились несколько дней сильнейшей головной болью. В дальнейшем никаких особых чудес в округе не происходило; наверное, по недостоинству людскому чудодей по прозвищу Блаженный Пролетарий покинул эти места. Хотя и по сей день иногда рассказывают, что тонущим в озерах, заблудившимся в болотистых лесах, попавшим в беду лихачам на трассе является невесть откуда на помощь молодой человек, одетый и говорящий по-нынешнему, сероглазый, кудрявый, с родимым пятном на левой щеке…

История же написания «иконы» Блаженного Пролетария такова. В 70–80-е годы среди питерских и московских художников модно было шататься по деревням в поисках старины и вдохновения. Так появился в деревне Логово Николай П. из Москвы. Остановился у бабы Кати Савостьевой и спросил, что будет должен за постой. «Нарисуй мне икону Блаженного Пролетария прямо на двери в горницу, напротив моей лежанки, хочу, чтобы всегда Финогеюшка перед глазами был».

И рассказала все легенды и мифы. Хоть и был Николай в восьмидесятые годы тридцатилетним шалопаем, выпивохой и великим охотником до женских прелестей, но к просьбе отнесся со всей ответственностью. Сообразил, что икон на дверях в избах не пишут. А поразмыслив, решил: Блаженный Пролетарий не канонизирован и пусть это будет просто картина, портрет, а бабушке приятно. Сын Савостьевой Виталий и дочь Татьяна, комсомолец и коммунистка, были в ужасе, но из уважения к матери сняли дверь с петель, создали в сарае художнику творческие условия, а вместо двери организовали тяжелую занавеску. Постепенно художник увлекся, работал самозабвенно, не спеша и уехал из Логово только осенью, завершив работу и водрузив дверь на место.

Нимб над буденовкой Николай рисовать не стал, а спасенную отроком змею изобразил в нижнем уголке, почти и незаметно.

Таким образом:

«икона» величиной с дверь, нарочито «наивного» деревенского письма. Поясной портрет молодого человека: из-под буденовки кудри, лицо доброе, на левой скуле родимое пятно; глядит весело, в руках большая рыба с женскими глазами, каждая чешуинка разрисована горошком или клеточкой.

Рыба смотрит вверх, на молодого человека, приоткрыв рот, словно хочет поцеловать.

В левом верхнем углу – граммофон, в правом – паровоз и белые детские валенки (помогал слабоумной помещице и раскулаченному мельнику).

В левом нижнем углу дымится котелок. (Выручал партизан провизией, в основном рыбой.)

В правом нижнем – змея, тоже с женскими глазами, к ране привязан тряпочкой подорожник.

Фон портрета зеленый (леса и поля) и голубой (небеса и озера), по фону плотно – травы, цветы, ягоды, грибы и листья деревьев той местности, где жил и творил чудеса персонаж по прозваниям Обляпыш, Корсика, Блаженный Пролетарий. А именно: кувшинка, манник, лопух, вяз, водосбор, незабудка, лесной орех, рогоз (камыш), подорожник, кисличка, сосновая хвоя, сныть, люпин, бурачник (огуречная трава), щавель, пижма, ландыш, дубовый желудь, ирга, гриб лисичка, гриб масленок, кипрей (иван-чай), земляника, лисохвост, крапива, мята, живокость, вереск и лен.

Внимательно приглядевшись, по всей «иконе» можно насчитать пятерых лягушат, у каждого свое выражение «лица»: печальный лягушонок, мечтательный, веселый, хитрый и ученый. Также среди травы прячутся две стрекозы.

«Икону» после смерти дочери бабы Кати, одинокой Татьяны Савостьевой, подальше от греха, то есть от пожара в опустевшем доме, сняли и увезли в расположенный в соседней деревне центр для мужчин в кризисной ситуации, так называемый Странноприимный Огород. Там, в качестве экспоната в погожие летние дни ее выставляют для всеобщего обозрения на террасе кухни-столовой. Заходи и смотри. Надо признать, что в этом портрете действительно есть что-то чарующее – зрители подолгу замирают перед портретом, задумываются, некоторые норовят прикоснуться и загадать заветное желание или помолиться об умножении братской любви и милосердия, которых так недостает в наших краях…

Существовал ли Блаженный Пролетарий на самом деле, тот ли он Обляпыш-Корсика, отрок-чудодей, любимчик барина Алатовича – неизвестно. Не надо разбираться.

Люди нуждаются в сказках о чудесных избавлениях, долгожданных встречах и торжестве справедливости, в счастливых концах старых и новых книжек, в словах ободрения, а правду знает и помнит только земля – древняя, истерзанная нашествиями иноплеменных, напитанная кровью солдат, долготерпеливая, сиротливая и великая, родящая святых и чудовищ, различить которых может только она сама.

Конец, и Богу слава.

«Будка» – автомобиль «буханка», ездящий по деревням и раздающий страдальцам безрецептурные средства от похмелья: полисорб, аспирин, глицинчик. Добрая инициатива областной администрации. – Примеч. авт.