Впервые в жизни пользуюсь диктофоном и злюсь, что навыки, которыми теперь в считаные минуты овладевают чуть ли не груднички, для меня, признанного ученого, сродни средневековой алхимии. Так я наказан за былое высокомерие по отношению к тем, кто с недоступной для меня быстротой умел нажимать на нужные клавиши в нужной последовательности.

Но ведь то были времена, когда по первому зову ко мне в кабинет спешили, цокая каблучками, «нежные девы и юные жены», готовые отправить в цифровую вечность мои бесценные мысли! К примеру, об особенностях управления вузами в период реформирования общественно-экономических отношений или о том, какие унитазы следует установить в туалетах строящегося корпуса бизнес-школы: дерьмовые китайские или дерьмовые турецкие.

Тем не менее, Светлячок мой, наговариваю на диктофон все, что приходит в голову, и наслаждаюсь так, будто после десятилетнего перерыва опять читаю лекцию.

Только для тебя, без предварительного плана, а потому вольную и распахнутую – такой за десятилетия моего преподавания не была ни одна другая.

Правда, проверив звучание первых фраз, обнаружил, что голос мой безжизнен, как у духа, разбуженного внезапным вызовом на спиритический сеанс.

Но тут уж ничего не поделаешь, техника, построенная на электрических схемах, меня не любит – слишком строгие требования предъявлял я к ней в радиоразведке, да и потом, будучи начальником участка на заводе.

И еще предупреждаю: лекция будет долгой, тем коснусь многих, самых разных, и одна из них – мой отец.

Вижу, как морщишься.

Будто бы слышу: «Да, отец твой был крутым, но террористом. Как ты меня ни убеждай, что он, прежде всего, гений разведки…»

И все же буду убеждать. Как в Петербурге, где ты всем своим видом показывала, насколько тебе интереснее узоры скатертей, лепнина на фасадах зданий, лица прохожих и взгляды, которыми немногие встречные мачо приглашали тебя позабавиться…

Но неужели только мне было заметно, что отпечаток униженности Питера лежит на всем и на всех? Неужели только мне бросалось в глаза, что скатерти застираны, лепнина замызгана, а мачо выглядят не как кавалергарды, а как пехотные подпоручики, потрепанные ночной попойкой?

Или это я все еще злюсь – остаточно и бессильно?

…Уже говорил, что к этой своей последней лекции не готовился. Но ты, когда будешь ее слушать, постарайся быть внимательной и заинтересованной, – как одиннадцать лет назад, в 205-й аудитории.

Когда была от меня совсем близко, в десятке метров, не более…

Едва пожав руку и приобняв, – без нежности, по-солдатски, – он приказал мне овладеть испанским в совершенстве. Правда, сообразив, что присягу я не принимал, а потому приказы по его грозному ведомству исполнять не обязан, снизошел до объяснений:

– Страна плюс целый континент, где за умение быть красноречивым тебе простится многое. Даже если вдруг расшифруют.

– А другие языки?

– Китайский и японский плохо приспособлены для наших еврейских гортаней и связок. Франкоязычного континента нет, так, четвертушка Африки, если не считать Сахары. Английского достаточно простенького, чтобы можно было поговорить с индусами о том, как бессовестны англичане, а с англичанами о том, как ленивы индусы. А у немецкого после Версальского мира будущего нет.

– А у русского какое будущее?

– Сдается мне, тоже никакого.

– Как так?! Ведь весь мир нами восхищается.

– Если так пойдет дальше, то мы это восхищение, а заодно и будущее – просрем.

Это было в тридцать шестом. Мне исполнилось двенадцать, мы с матерью жили тогда в Баку – и она отправила меня в столицу, дабы познакомился с отцом и заодно на всякий случай простился, учитывая опасность предстоящей ему долгой командировки.

Как же он решился быть так откровенным с сыном, родившимся в самой случайной и кратковременной его женитьбе? Сказать фактически без экивоков, что презирает Игрока… И кому сказать? – мальчишке, из которого, случись что, показания вытащили бы на допросе в два счета?!

А ведь другие в тридцать шестом даже во сне так уже не думали – вдруг собственная подушка услышит и донесет…

Игрок?! – что за странное и никогда не употребляемое прозвище Сталина? Почему не Коба и не Усатый? Не Пахан или Главарь? Не Царь, в конце концов?

Объясню: Усатый, Пахан, Главарь – все это вождя, выстраданного нами, а потому вечного, опускает до уровня персонажа блатных мифов или рассказов Бабеля.

Сталин, Коба для рябого Сосо были пышные «псевдо-нимы», то есть псевдо-имена, сущность его ни в малейшей степени не отражавшие.

Царь? – тоже нет. Назвав себя так всего единожды, Сосо снизошел тем самым до своей неграмотной матери, объясняя ей, кем он теперь в Москве работает.

Получил ответ: «Лучше бы ты стал священником!», над которым часто смеялся в кругу соратников: баба, что возьмешь с наивной дурочки, надеявшейся, что сан и ряса хоть как-то ее сынка ограничат и урезонят.

Нет, Игрок, и только так! – хотя бы потому, что люди для него были всего лишь фишками и фигурками, которые удобно швырять на зеленое сукно или располагать на черно-белой доске. И от которых требуется быть достаточно голосистыми, чтобы, оказавшись там, где оказались, распевать радостные песни![4]

Я неприлично долго радуюсь собственной находке, но она того стоит! Она сразу обнажает идиотизм любых попыток сравнить Сталина с Гитлером – ведь они принципиально несравнимы, они из разных миров, из разных координатных систем, и формул перехода из одной в другую не существует!

Ибо Гитлер был человеком идеи, он сросся с нею – преступной, чудовищной, но для него кровной, а Сталину на идеи было плевать, его увлекала власть, но не как банк, сорванный в грандиозной Игре, а как наслаждение самим процессом властвования!

Таким же был Наполеон – и только их, близнецов, разнесенных во времени и пространстве, стоит сравнивать!

Конечно, они были талантливы, но уж никак не талантливее многих своих современников.

В случае Сталина – это азбучно, а у Наполеона не таким уж и огромным был даже его полководческий дар: как тактик он уступал Суворову и Массена; как стратег был начисто переигран Барклаем и Кутузовым.

Ну а в политике оба были ничтожествами в сравнении, скажем, с Черчиллем или Талейраном.

Зато были азартнее всех, зато играли денно и нощно, с мужчинами и женщинами, детьми и стариками, союзниками и противниками – и это многое решало в их пользу.

Очень символично, что после окончания войны и вплоть до самой смерти Сталин часто посещал Большой театр, когда там давали «Пиковую даму». Посещал причудливо, перед последней картиной, действие которой происходит в игорном доме.

И разве это влечение его души не объясняет многое?

Но давай вернемся к моему отцу, который революцию боготворил, а к вождю относился, как только и мог рыцарь, верящий в святость Гроба Господня, относиться к ростовщику, ни во что подобное не верящему, но с изрядной выгодой продающему воину право участвовать в крестовом походе.

В обмен, например, на его деятельное участие в операции по доставке в Москву золота Испанской республики.

В обмен на подвиги руководимых им диверсионных групп и на добытые его агентурой секреты об атомной бомбе, ракетной технике, электронике, производстве цветной кино-фотопленки…

Наконец, в обмен на ликвидацию Льва Троцкого.

Впрочем, Льва отец презирал тоже – за то, что тот, по чьему приказу армия с ревом «Даешь!» снесла бы дачи сталинские, Горки Ленинские и Кремль в придачу, приказ этот не отдал, а выбрал жалкую участь падшего ангела Революции.

Незадолго до смерти пояснил, как всегда, слегка снисходительно:

– Понимаешь, мальчуган…

Почти никогда не звал меня по имени.

Ведь агенту имя не полагается, а я, его сын, был для него кем-то вроде нелегала, откомандированного на задание в далекое туманное будущее Родины, которой он служил не за страх, не за совесть, а за что-то такое, чему названия нет. Родины, которая воздала ему лишением всех званий, наград и двенадцатью с половиной годами отсидки – без амнистий и послаблений. Двухэтапной отсидки: для памятного начала – полтора года в камере на Лубянке за то, что хоть и генерал госбезопасности, но еврей… – а ведь еще был жив Игрок, в 1940 году сказавший, что ликвидация Льва – это подвиг, за который партия будет благодарна всем, кто его свершит. И детям их будет благодарна, и внукам…

Берия, отправивший Игрока в давно ожидающий того ад, из лубянской тюрьмы успел отца вытащить… но вскоре наступил второй этап, и генерала – за гуманное отношение к нему грозного мингрела – заперли сначала в Бутырках, а потом во Владимирском централе.

На одиннадцать лет.

А последующие отказы в реабилитации, в восстановлении звания и назначении пенсии были чем-то вроде приветов от Родины, с удивлением обнаруживающей, что ее верный сын, один из лучших разведчиков мира, все еще не сдох.

Но вот что странно: в ответном отношении отца к Родине обиды и неприязни не было – нет, он держался за нее, как держится за трапецию гимнаст, работающий без страховки под куполом цирка.

Да, трапецией под самым куполом цирка – вот чем была великая и ужасная страна для самых ярких, смелых и талантливых своих разведчиков, ученых, инженеров, полководцев, наркомов, а когда они, исполнявшие на ней невиданные ранее трюки, померли, она, проржавевшая, оказалась на помойке.

Он умер тридцать восемь лет назад, а мне сейчас девяносто пять. И я говорю ему, внедрившему меня в недоступное для него самого будущее: «Вы были правы, товарищ комиссар госбезопасности, относясь ко мне, как к многообещающему резиденту. Любой другой вид отцовской любви показался бы мне пресным».

А он, объясняя, почему не уважал Льва, сказал мне:

– Понимаешь, мальчуган, организатор Октябрьской революции, организатор победы в ужасной войне, ничего вроде бы не боявшийся, вдруг испугался ненависти, которая питала к нему верхушка партии. Хотя этому сборищу говнюков было так легко противопоставить маузер и энергию напора… тогда, например, когда, вернувшись из Батуми, он обнаружил, что дату похорон Ленина ему намеренно сообщили более позднюю – для того только, чтобы его среди камлающих у гроба не было и чтобы вся страна поняла, в чьих руках сила и власть… Повторяю, командный окрик, пара сотен штыков и маузер под унылые носы этих «верных ленинцев» – но нет, захотел, видите ли, стать пророком… Он, кого даже атеисты считали дьяволом во плоти!

И заключил:

– Ты, мальчуган, учти, что в иудео-христианской цивилизации, – работая после шестьдесят четвертого года редактором издательства «Международные отношения», отец получил наконец возможность читать запойно и любил недавно узнанными терминами щегольнуть, – безрассудно религиозны лишь евреи и русские. Евреи любят Бога так истово, что в любую минуту готовы от него отречься; русские ненавидят дьявола так страстно, что в любую минуту готовы им увлечься. И неважно, в чьем облике он явился: Льва с его рыком или Игрока с его тихими, приговаривающими к «высшей мере» речами.

Конечно же, Светлана, – и тут Наумычу для придумывания прозвища Светлячок задумываться не пришлось.

А вот она свои творческие способности во время первой его лекции на секунду напрягла и написала Сережке записку: «Он похож на измученного познанием доктора Фауста!»

Много позже Наумыч, благодаря Светлячка за придуманное для него прозвище, рассказал, как сюжет первой части «Фауста» через много лет после ее написания, был про́жит (правда, с «точностью до наоборот») самим Гёте и редко вспоминаемой Ульрикой фон Леветцов[5].

Назвал рассказ Нагибина, который ей нужно непременно прочитать… И она прочитала… раз, другой, третий… выучила почти наизусть… и потом часто примеряла ту давнюю историю на себя и Доктора Фауста.

Потом перестала: что толку им с Доктором пребывать в прошлом, ей самой рядиться в платья Ульрики, а ему – в камзолы Гёте, если их совместное пребывание в настоящем все более похоже на выходы в открытый космос, для чего, как известно, нужны не одежды, а скафандры.

Однако это случилось много позже, когда с самой первой лекции по теории управления для четверокурсников много воды и утекло, и испарилось; в сентябре же 2008 года Светлана просто написала Сережке, что «легендарный Наумыч» похож на измученного познанием доктора Фауста.

Написала, не подозревая, как глубоко в будущее ей удалось заглянуть.

Да и Сережка на записку эту глянул одним глазком. Он тоже ни о каком будущем не думал, а слушал рассуждения «легендарного Наумыча» – и кипел, внутренне пузырясь и булькая…

А говорил тогда Наумыч вот что:

– Была когда-то компания DEC, Digital Equipment Corporation, начинавшая в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году с цехов в небольшом здании бывшей шерстеперерабатывающей фабрики в штате Массачусетс, а потом, до середины девяностых задававшая тон в производстве компьютеров. Впрочем, основатели DEC, Ольсен и Андерсон, слова «компьютер» избегали, оно у них ассоциировалось с чем-то большим и дорогим, требующим отдельного зала и многочисленного обслуживающего персонала. Таковыми, большими и дорогими, они в то время и были… Кстати, тогда же СССР со своими БЭСМ, «Быстродействующими электронно-счетными машинами», и «МИР», «Машинами для инженерных расчетов», числился на вполне передовых позициях. Но DEC не просто шагнула вперед, она прыгнула вверх – и у нее появился процессор «Альфа», на порядок опередивший интеловские, у нее появилась своя операционная система, в сравнении с которой майкрософтовские игры с «окнами» воспринимались как забавы в песочнице – и все это служило ясной и благородной цели: дать серьезным ученым и инженерам гигантские возможности для решения сложных задач. Но Hewlett-Packard, Intel, Microsoft, Apple предпочли флиртовать с рядовыми потребителями, то есть с недоучками. Они уткнули их мордами в гаджеты, они помогли опутать их Сетью, холуйский девиз «Клиент всегда прав!» стал «Виагрой» для увядающей потенции человечества, и в итоге построена цивилизация примитивности и заурядности, в которой, боюсь, для России места нет… Вы хотите что-то сказать, юноша?

Это он сделал вид, что заметил наконец Сережку, тянувшего руку после первых же прозвучавших на лекции фраз. Того самого Сережку, которого почти все встречавшиеся с ним преподы мечтали погубить неудами. И чтобы потом сразу же в армию его, а следом, без задержек, в тюрьму, на пожизненное, но еще лучше – под пулю за попытку к бегству, потому что общаться с ним для замученных бедностью и чудовищной аудиторной нагрузкой доцентов с кандидатами было адски трудно.

Но нервы Наумыча были гораздо крепче. Он, декан и профессор, закончивший когда-то отделение «Радиоразведка» Высшей школы НКВД, а потом из органов изгнанный, с трудом добился должности начальника участка сборочного цеха Недогонежского радиозавода и, работая иногда по две смены подряд, получил вечернее высшее математическое образование и заочное высшее экономико-управленческое. Но не эта необычная биография, не диссертации, монографии и множество статей были причиной того, что авторитет его стал непререкаем, – просто есть суждения, вобравшие в себя и основательность знания, и экзальтированность веры.

Одно из них: «Наумыч – это Наумыч!»

И он о будущей своей агентуре, задорной, как сжимающее желудки молодое вино, знал многое.

Прежде всего то, что они – круглые отличники, получавшие, впрочем, свои «отлично» по-разному.

Блондинка, которой он вскоре даст прозвище Светлячок, действительно сияет свежестью, умом, доброжелательностью, благодарно усвоенными знаниями, а потому пятерки в ее зачетке – это яркая, но бижутерия. Особенно в сравнении со скромным перстеньком белого золота с голубым бриллиантом, который ловит любой лучик и вспыхивает на ее пальце прощально, как осеннее небо, – ибо подобные особы всегда прощаются лучезарно с сей минутой, чтобы еще сильнее осветить следующую;

Джока – хорошенькая шатенка с улыбкой слегка рассеянной и словно бы занавешивающей постоянную работу едкого ума, для которого числа информативнее слов, а слова дороже эмоций, – и, слушая ее всегда идеально структурированные и продуманные ответы, педагоги и сами начинают верить в незыблемость изреченных ими на лекциях и семинарах истин;

Князь Гвидон прозван так не только за княжескую осанку, но еще и за то, что, подобно сказочному герою, вполне способен сначала спружинить в сверхусилии:

потом, по инерции, спасти Царевну Лебедь… а потом удовлетворенно погрузиться в вечный кайф, взвалив на спасенную царевну строительство столицы, на дядьку Черномора – обеспечение безопасности, а на белочку – наполнение бюджета.

Однако же кайф, в понимании Гвидона, это не шербет, кальян и одалиски, а обретение знаний. Любых: по космологии и филологии, по физике плазмы и микробиологии; об арктических течениях, фондовых рынках и нехороших поступках Медичи, Сфорца и Борджиа… и так далее и так далее… Конспектировать умные мысли умных людей, наслаждаясь порханием дорогой ручки по дорогой бумаге или послушностью клавиш дорогого ноутбука, – какое блаженство! А ведь оно у нашего Гвидона возводится в квадрат и даже в куб – на фоне святой веры в то, что стараниями любящих его, своего чудного Князя, женщин, дядек и белочек город будет хорошеть, безопасность крепнуть, а доходы пухнуть.

О Сережке же Наумыч знал особенно много.

То, например, что тот всегда сидит на лекциях, отвернувшись от доски и кафедры. При этом демонстративно читает учебник или монографию, из которых лектор надергал излагаемый материал.

То, что поднимать его, задав особо каверзный вопрос и надеясь, что всенародно обосрется, бесполезно: он выскажется безукоризненно верно или парадоксально неверно, но затем в споре вывернется.

Что бесполезно также выгонять его из аудитории, обещая расправу на экзамене, – потребует создания комиссии и, отвечая, непременно изложит два варианта: «как меня научили бы, если б не отлучили от посещения» и «чему я сам, отлученный, научился». И будут его слушать, размышляя тоскливо: зачем такие блестящие головы достаются таким отъявленным мерзавцам?

Парадокс, однако, заключался в том, что Наумыч приказывал все эти экзамены записывать для полного контроля на диктофоны, а потому Сережке вынуждены были ставить пятерки, публиковать в сборниках его доклады на конференциях и поздравлять потом с очередным присуждением ему Потанинской стипендии.

Итак, студиозус неустанно тянул руку, а когда возможность «сказануть» была ему наконец дарована, воспользовался ею сполна.

– Профессор, – именно так, а не по имени-отчеству.

Именно так, равноправно, когда к названию должности прибавляют «мистер» в одном только случае, при обращении к президенту, а всех прочих служивых кличут коротко и просто: «губернатор», «сенатор», «конгрессмен»…

Наумыч мигом уловил Сережкино амикошонство, но виду не подал, а ждал, когда тот развернется во всю свою могутную ширь. И невысокий, подвижный, как бес, пляшущий на острие хайтек-прогресса, Сережка «развернуться» не преминул:

– Давным-давно Шиллер сказал: «Любовь и голод правят миром!» Насчет любви – фигня, ее время прошло, теперь «Азарт и голод правят миром!». Азарт таких, как Джобс, Возняк, Уэйн, Брин, Касперский, Маск – и голод семи миллиардов бессмысленных двуногих, вечных иждивенцев. А потому азартным приходится формировать потребности бессмысленных таким образом, чтобы те – в свое удовольствие – жрали и спаривались, но не мешали при этом менять мир к лучшему!

– Вы резки, юноша! – редко случалось Наумычу быть столь смиренным. И не морщиться при этом, а, скорее, «антиморщиться», то есть сменить привычно складчатую кожу лица на невесть откуда взявшуюся другую, совсем иного качества, облегающую его скулы и челюсти так же плотно, как перчатка – руку прелестницы.

Однако, увидев эту гладкость внезапно изменившегося лица декана, хорошо знакомые с ним сотрудники вспоминали почему-то не о прелестницах, а о том, чей он сын и чем именно прославился его отец…

Но ошибся бы тот, кто подумал бы, будто Наумыч на той лекции разгневался мгновенно. Нет, он казался невозмутимым, хотя там, где все еще бесперебойно, несмотря на возраст, стрессы и курение, работали сердце и легкие, возникла пустота. Появляющаяся, как правило, когда он вспоминал о стране, которую случайно подвернувшиеся возмездию трое мужиков оттащили на замусоренное кладбище истории.

Давно уже состоялся тот вынос тела, однако Наумыч все еще мучился, вспоминая, что агонизирующая страна иногда все же становилась привлекательной, как очень старая и очень уродливая леди, на лице которой вдруг проступают черты некогда хорошенькой мисс.

Вот и на лекции Наумыч припомнил, как в начале восьмидесятых пришла в Недогонеж телеграмма, в которой председатель правления корпорации DEC поздравлял «коллег» из недогонежского объединения «Электроника» с началом успешного выпуска так называемых рабочих станций… вполне уважительно, хотя и несколько иронично поздравлял.

То были по сути дела персональные компьютеры, которые объединялись в систему «мыслящих» единиц; то был прообраз современных «облачных вычислений» – а ехидство американского менеджера основывалось на том, что «железо» было слеплено по добытой нашими разведчиками документации. Программное же обеспечение – говоря по-современному коды – построчно разбиралось и улучшалось молодыми математиками, выпускниками недогонежского университета.

Гэбисты, особенно охотно совавшие свой нос туда, где творилось нечто, их мозгам недоступное, считали, что среди «кодеров» слишком много евреев, однако вынуждены были терпеть, подчиняясь предписаниям Политбюро не копаться, против обыкновения, в анкетах, поскольку «рабочие станции» военным нужны срочно.

Но телеграмма!.. О, это было ЧП! – и комитетчики, упреждая получение крепких пенделей за утечку секретной информации, предложили генсеку прополоть ряды офицеров Минобороны и технологов «Электроники». Однако не учли наличие в тексте телеграммы нюанса, польстившего самолюбию Брежнева: председатель правления, упомянул, поздравляя, что китайцам, укравшим документацию DEC тремя годами раньше русских, выпуск продукции наладить до сих пор не удалось.

И сказал тогда, миролюбиво причмокивая, бровастый генсек, которому, если по правде, обрыдло уже все, кроме охоты: «Штатники секреты свои просрали дважды – и ничего. И китаёзы вон обделались, но не больше обычного щурятся… Так что давайте-ка, лучше наградим всех причастных недогонежцев!»

Немного смешно гордиться подобным – подумаешь, подвиг, сумели в кратчайшие сроки передрать у американцев их передовую разработку! Но ведь тогда сумели, а сейчас и на это не способны! Но ведь мы сумели, а китайцы – нет, и немцы бы не сумели, и японцы, и французы… Значит, держались мы тогда недалеко от лидера! И ведь долго так было, с начала шестидесятых, когда, с отставанием всего лишь на полгода, создали на заводе в Таганроге настоящую интегральную микросхему на полупроводниках…

Но тут Наумыч, чтобы пустота в груди не стала совсем уж вакуумной, заставил себя отвлечься от воспоминаний и внимательнее прислушался к тому, что кричал Сережка, которого дважды повторенное «юноша» оскорбило донельзя.

– Объяснять историческое поражение нашей страны тем, что человечество, видите ли, зашагало куда-то не туда?! По-вашему, именно поэтому мы глотаем пыль на обочине?! Тогда попотчуйте нас заодно рассказами о таблице Менделеева в недрах Сибири и о том, как русофобы всего мира мечтают их захватить!

«Троцкий! – прогремело в голове у Наумыча. – Внешне непохож, но повадки, но энергетика – стопроцентная реинкарнация Льва!.. Вот бы отец удивился!»

Светлячок (прозванная так вскоре) смотрела на грозного декана с сочувствием – как на комика, который вот-вот сядет со всего маха в лужу, и поначалу это будет безумно смешно, но через две-три секунды придет понимание, какая адская боль прошила копчик бедолаги.

Гвидон поглядывал то на лектора, то на Сережку, и ясно было, что мысли друга он всецело поддерживает, но, случись ему их излагать, говорил бы с Наумычем тоном доброго властелина, расстроенного тем, что знаменитый звездочет и книгочей так неожиданно превратился в недоумка. Однако при этом называл бы бывшего мудреца не иначе как «досточтимый профессор».

А Джока словно бы смотрела фильм, сюжет которого удивительно согласован с последовательностью ее безукоризненных умозаключений:

– сейчас Наумыч прогонит Сережку вон… навсегда… то есть до экзамена;

– вечный изгнанник потребует создания комиссии, которая в угоду декану будет настаивать если не на двойке, то на трояке, чтобы надоевший всем мерзавец не получил диплом с отличием;

– однако престарелый факультетский гарант справедливости настоит на четверке – чтоб ни нашим ни вашим;

– а готовиться к экзамену они с Сережкой будут вместе, потому что у нее всегда самые толковые конспекты на всем потоке – и этот дополнительный шанс привязать его к себе еще крепче она не упустит;

– после экзамена, на котором его хорошо поимеют, он прибежит к ней плакаться по поводу идиотского устройства мира – и вот тогда…

Вывод: замысел стать его женой, возникший у нее еще в конце первого курса, когда «будущий муж», роняя слюну, гонялся за Светлячком (тогда еще просто Светланой), вполне реализуем!

Что и требовалось доказать.

И, будто бы прочитав мысли всех троих, Наумыч решил обойтись без образцово-показательной порки. Лучше неожиданный хук слева, тем более что Троцкий, слегка устав, на последних вдохах-выдохах произнес совсем уж запредельное:

– …Есть такое выражение «Врет, как очевидец». Но гораздо хуже, когда кто-то, не ожидая, что его поймают на слове, врет, как проповедник.

– Проповеди произносить не умею, – усмехнулся Наумыч, – а если б даже и умел, то вам, именно вам, проповедовать бы не стал. Цитировать Евангелие от Матфея, перед кем не стоит метать бисер, тоже не буду. Просто констатирую: наше с вами общение бессмысленно, а потому…

Ликующим стало лицо Сережки: он вынудил легендарного Наумыча стать банальным и изгнать дерзко мыслящего студента без права посещения. Чтобы потом, на экзамене, стараться, едва не выпрыгивая из идеально выглаженных брюк, завалить его.

– …а потому, – продолжил Наумыч почти ласково, – я запрещаю вам появляться на моих лекциях в течение всего учебного года. Но, учитывая вашу незаурядную одаренность и стойкое присутствие в базе данных Потанинского фонда, что, безусловно, делает честь нашему факультету, «отлично» на экзамене поставлю вам автоматически. При непременном, однако, условии вашего отсутствия и в этот день. Зачетку передадите с друзьями.

Выждал минуту. Удивленно посмотрел на Троцкого: ты еще не аннигилировал? – и взревел неожиданно:

– Ты слышал, что я сказал?! Пошел отсюда на хер!

«Британские ученые установили» – когда-то этой фразой любили начинать любую околонаучную дребедень. Но они действительно установили, что двое юных хищников одного и того же вида не могут примириться с существованием друг друга ранее, чем после хорошей драки. В нашем же случае, будто бы доказывая, что человек хищен в любом возрасте, неприлично долго живущий самец с пеньками зубов, стыдливо прикрытыми металлокерамикой, охотно ринулся в бой с юнцом, оскалившим вполне достойные уважения натуральные клыки. Повод для схватки нашелся бы всегда: воспевал бы, к примеру, Доктор Фауст полезность отдающих мистикой комплексных чисел или, напротив, обличал бы вредоносность невинных десятичных дробей, Троцкий все равно разразился бы наглым лаем, получил в ответ хриплый рык – и в бой!

Но в сказанном Доктором Фаустом был совсем уж оскорбительный для Троцкого нюанс: «пятерка» – словно бы брошенная в него перчатка. О, если б можно было хотя бы счесть ее символом вызова на дуэль! – так нет же, перчатка эта будто ворковала: «Возьми меня, малец, а то у тебя ручонка замерзла!»

«Экий он чувствительный!» – подумает иной читатель и, возможно, будет прав: времена нынче такие, что пощечины мы все чаще именуем шлепками[6], однако наш Сережка-Троцкий, подобно Троцкому Льву, своему прообразу, считал, что любой замах – это уже пощечина.

Итак, я наговариваю это на айфон, стоя на балконе палаты люкс, приписанной к сердечно-сосудистому отделению.

Говорливая сестричка, готовая кокетничать даже с покойником (в разумных пределах, конечно!), поведала якобы по секрету, что такая палата в «их корпусе» всего одна, а во всех четырех корпусах клиники – две, и зовутся они просто: «первая губернаторская» и «вторая губернаторская».

Учти, только за деньги, даже только за очень большие деньги в такую не положат, нужно высочайшее соизволение – и я было возликовал, что мои научные достижения верифицированы так оригинально, но…

– Это вам как участнику войны. Отечественной… – в голосе сестрички было столько почтения к моей престарелости, что оставалось лишь добавить: «восемьсот двенадцатого года», однако честная девочка добавила другое:

– Тем более заплатили вы по максимуму…

Заплатил, как ты понимаешь, Троцкий. Я отнекивался, но он буркнул в обычной своей дружелюбной манере:

– Не несите херню! – из чего стало ясно, что он даже и не вынес вопрос о столь существенных затратах на совет директоров, а швырнул деньги со своей личной карты.

Сейчас он – знаешь ли ты это? – на приеме у кого-то из важных лиц Парагвая. Вместе с Виктором Меркушевым, бывшим моим дипломником[7].

А ты, если б узнала, что я в больнице, в «первой губернаторской», тут же начала бы гадать: а ну как «сердечно-сосудисто» захворает сам губернатор – не турнут ли меня отсюда вместе с моими воинскими заслугами? Но, во-первых, он спортивен и ему далеко до соответствующей степени износа; во-вторых, если все же даст слабину, то будет отправлен в Кремлевку; в-третьих, есть еще одна «губернаторская» и даже если она приписана к гинекологии, то губернатор, как и любое начальство, – сущность среднего рода.

Так что, не переживай, вспомни призыв из романса: «Уймитесь, волнения страсти!..»

Я уже говорил, что стою на балконе. Довольно зябко, апрель выдался нервный – его бросает то в жар, то в холод… На этом о погоде все, теперь надо о пейзаже, открывающемся с высоты ястребиного полета…

Помню, отец, отправляясь в очередную командировку, – как позже выяснилось, в Мексику, ликвидировать Льва Троцкого, – попробовал еще раз выступить в роли наставника, поскольку с испанским у меня, естественно (я не унаследовал его уникальные способности к языкам), ничего не получилось.

В тот раз он потребовал, чтобы я перенял у классиков русской литературы, особенно у Тургенева, мастерство в описании природы.

– Ты, конечно, эти страницы пролистываешь, ищешь места, где Ванька Таньку полюбил! – гневался он не на шутку. – Запомни: «Таньки» – это всего лишь одна из возможных приманок для нужных «Ванек»! Другое дело, если научишься видеть пейзаж, обращая внимание на неприметные, но важные детали. Умение их подмечать сделает из тебя хорошего разведчика, а уж умение толково использовать – признак высокого класса.

…Он был прав – я действительно «пролистывал про природу» и искал про «Ванек-Танек». Помнится, раздобыв академическое издание «Тысячи и одной ночи», предвкушал поллюционное возбуждение от описания знойных арабских страстей, да не тут-то было! Скука, доложу тебе, смертная, персонажи сказок занимаются черт-те чем, только не любовью, а когда все же ею, родимой, то описывается это чересчур поэтично: «Он ввел жилу сладости во врата разрыва…»

Слушай, но ведь запомнил! Даже сейчас повторил вслух, и в паху отозвалось что-то мужское – так едва уловимо пах (пардон за невольную игру слов!) давно пустующий флакон из-под вельможного одеколона «Шипр».

Итак, пейзажи… Нет, стоит все же завершить рассказ про отца… Однажды заметил, что он большинство страниц в «Озорных рассказах» Бальзака именно пролистывает, да еще и морщится, злясь на отсутствие чего-то, по-настоящему его интересующего. А потом вдруг раз! – и впился в текст. Как ты думаешь, в каком месте? А со сколькими женщинами он сближался во имя безукоризненного выполнения очередного задания, не знаешь? Вот и я не знаю, но подозреваю, что со многими, коль скоро из всех его жен (четырех или пяти, биографы до сих пор путаются) только моя мать не была связана с работой – и то, наверное, потому, что тогда у него и работы этой не было.

Ладно, неважно, поговорим о пейзаже.

Никакого буйства красок нет и в помине. Листочки едва проклюнулись, и в сегодняшнем неожиданном холоде производят впечатление сильно недоношенных, слишком ново рождённых – поэтому хочется разместить их в находящемся неподалеку перинатальном центре.

Несмотря на сумерки, воздух прозрачен и ничего от глаз человеческих не скрывает: можно рассмотреть любую выпуклость, трещинку и червоточинку на любом стволе, даже на самом неприметном и невзрачном, похожем на давно внедренного, но пока все еще «спящего» агента…

Чувствуешь, научился я таки разглядывать природу глазами разведчика! Жаль, отец не успел этому порадоваться…

Понимаю, ты привыкла к общению со мной в стиле «несостоявшийся прадед и его неслучившаяся правнучка», а болтающим «ни о чем и ни зачем» меня не знаешь… И злишься, оттого что я впервые, надиктовывая тебе послание, говорю не о любви, а черт-те о чем – так ведь, Светлячок, у меня всю жизнь не получалось описывать чувства, как же сейчас суметь?

Нет, все же чудовищно нелепо, что ты появилась на свет через шестьдесят четыре года после моего рождения!

Шестьдесят четыре года! Господи! Советский Союз, в вечном цветении которого я был когда-то уверен, просуществовал не намного дольше!

Ты опоздала на сорок пять лет относительно первой моей близости с женщиной.

Ты опоздала на десятилетия и даже не застала мое поколение, романтическое в служении любимому делу и давившее в себе мешающие этому служению чувства… А когда все же необходимо было о них сказать, то мы словно арендовали слова у поэзии.

У Пастернака, например:

У Цветаевой:

У Арсения Тарковского:

Или у него же:

А я вот ни минуты не простоял у твоего дома – ни под дождем, ни под звездами. У нас не было ни одной ночи, не случилось ни одного свидания.

Даже стихи тебе никогда не читал, словно это помешало бы праведному отправлению функций мудрого наставника. Глупо – тем паче что всегда так увлеченно обсуждал бесконечные твои диссертации… Все же, видимо, прежде и полнее всего я – ученый. А любовь к живописи, к литературе и музыке – не хобби, конечно, но и не суть моя.

Может, кстати, поэтому некая размытость, постоянная высокоэнтропийность стихов Мандельштама меня от них отталкивала – при неизменном к ним же притяжении. Непонятно? Объясню. Я признаю, что

гениальные строки, но как ученый, как аналитик все же предпочел бы, чтобы перепуталось хотя бы чуть меньше, чем все – тогда и сказать, может быть, было бы кому.

Но когда рядом с ним, с великим вечным Пьеро, засвистела уже не семихвостка Карабаса-Барабаса, а всамделишные пули, он сразу же стал и посюсторонне, и потусторонне резок и четок:

…Так мало времени, так о многом нужно сказать, а я читаю стихи, чего ни разу не делал, когда возможностей и времени было – через край.

Ну не старый ли я мудак?!

Не сбрендивший ли «прадед твой»?

Но ты ведь привыкла к моим старческим причудам? Ты ведь даже находишь некое мазохистское удовольствие, прощая их? Сознайся, моя Сверкающая, моя маленькая хищница, так удачно обжившая джунгли империализма!

…Только сейчас сообразил: если что, то прилететь из Штатов на мои похороны ты не успеешь. Ждать ведь тебя не станут, никто не знает, что мы вот уже девять с половиной лет разговариваем с тобою постоянно.

По скайпу: до последнего года по вторникам и субботам, в московские 16:30; в последний год – только по субботам.

Мысленно: в любой другой день или любую другую ночь – как только понимаем, что сможем услышать друг друга вопреки всем законам физики…

И только те трое суток, что я провел в «первой губернаторской», из ритуала выпали – будто бы бесследно, будто бы насовсем. Мне это далось тяжело, – вот и вышел на балкон, чтобы выговориться…

Да, читая в 2008/09 учебном году свой знаменитый курс лекций по теории управления, которого студенты ждали, как измученные полярной ночью северяне ждут первого восхода солнца, Доктор Фауст не творил, как прежде, не парил, как раньше, а по инерции отрабатывал положенные учебным планом часы.

И тосковал.

Трудно поверить, будто человек, молодость и зрелые годы проведший в небезуспешных сражениях с невозможным, будто старик, за несколько лет сумасшедшей работы добившийся международного признания факультета экономики и управления Недогонежского университета, а в годы, когда все разрушалось, осуществивший строительство нового корпуса бизнес-школы, стал мысленно называть себя не иначе как дерьмом – однако именно так и случилось.

Почему – рассказ отдельный.

Сравнительно недалеко от Недогонежа в еще неширокий, но уже тихий Дон впадает живописная речушка с явно тюркским названием, ясно дающим понять, кто когда-то был хозяином этих мест. Там в советское время была расположена турбаза «Березка», никакому заводу или вузу не принадлежавшая, а потому предоставлявшая летний отдых народу не узко ведомственному, а бойкому, компанейскому, в основном молодому. Народ этот купался, загорал, пил, крутил романы – быть может, не черноморского накала, пусть вспыхивавшие и гаснувшие не как костры, но уж точно – как костерки.

Осенью летнее бурление сменялось небыстрым бытием пенсионеров, ветеранов и инвалидов, которые не то что на романы, а и на простые оживленья чувств были уже неспособны; зимой же все замирало, но при этом, однако, в конце января случался всплеск: на традиционную Математическую школу съезжались ученые со всего Союза.

А иногда бдящая Контора допускала на нее и кое-какой зарубежный люд.

Это были не конференции со строгой тематической заданностью, а именно школы: с циклами лекций по самым животрепещущим направлениям математики, с вольно устраиваемыми семинарами, с поздними танцами в холле пятого этажа, с беседами о новостях генетики, космологии, о модных исторических или литературоведческих воззрениях – в холлах других.

А в номерах – застолья, а на лыжне, освещенной луной и звездами, мелькали быстрые фигуры, и далеко слышимое шуршание лыж тревожило трусоватых зайцев и опасливых лис, раздражало нахрапистых кабанов и горделивых лосей.

В зимнем заповедном лесу, грамотно прореженном, нет места нагромождениям валежника, в нем чужеродны стволы, растущие вяло, без желания стать неохватными, а тропинки и просеки в нем не случайны, но давно прочерчены на подробных картах – вот почему незадолго до рассвета такой лес не шумит беспорядочно, а замирает, как слушатели в филармоническом зале.

Так же тих был и Наумыч, неожиданно для самого себя согласившийся встать «на зорьке» и поприсутствовать при таинстве подледного лова, «жрецом» которого был страстный рыбак, бывший недогонежец, давно, впрочем, переехавший в Москву и ставший там заведующим лабораторией в престижном академическом институте.

Наумыч наслаждался атмосферой Школы и пребывал в несвойственном ему восторженном состоянии – поэтому к предложению проснуться в несусветную рань, отправиться ловить рыбу (которую терпеть не мог) и там как бы между делом послушать «кое-что новенькое» отнесся с энтузиазмом. Тем бо́льшим, что «рыбака» почитал не только за брызжущий талант, но и за поддержку, которую тот оказывал ему в начале шестидесятых, когда фамилия его отбывающего срок отца, выдающегося разведчика, очень многих отпугивала.

Особенно же Доктора Фауста умилял тот детский восторг, с которым «рыбак» рассказывал о собственных результатах или о достижениях своих учеников… но непременно о самых свежих, которым не более года от роду. Через год «тему» подхватывали другие, а «основоположник» переключался на что-нибудь еще более свежее и неожиданное. За развитием же «прежнего новенького» следил слегка насмешливо, как Дон Жуан за церемонией венчания бывшей своей пылкой любовницы с каким-нибудь тоже бесспорно благородным, но и, несомненно, наивным доном.

…Они расположились у одной из пробитых недавно лунок, леска с легким грузилом поддалась ленивому течению и устремилась куда-то вбок. Голодающая рыба должна была бы, согласно канонам, на наживку наброситься, но отчего-то медлила – «рыбак», однако ж, не загоревал, а с удовольствием заговорил:

– Представим себе, что небольшой участок подверженного нелинейным вибрациям транспортера намазан медом… А чем еще его можно намазать? – прибавил он с досадой Винни-Пуха, обнаружившего, что столь драгоценное лакомство приходится тратить на этакую фигню.

– На участке расположен кубик. Если б меда не было, а лента сильно вибрировала, кубик быстро бы слетел. Если б он был посажен на клей, то вибрации его бы вообще не беспокоили. Но ведь вместо клея на транспортере мед, и эта разница между липкостью и клейкостью обеспечивает лишь конечный запас устойчивости… – Теперь в его голосе не было и доли сожаления, теперь даже и гипотетическому медвежонку стало ясно, что пролить на подверженный трясучке транспортер чуть-чуть меда было абсолютно необходимо. – Вот вам простой бытовой пример гистерезиса. Подобное, однако, изучается уже довольно давно…

Мог бы добавить, что математическая модель, объединяющая самые разные проявления гистерезиса[8], впервые в мире, еще в шестидесятые годы, стала разрабатываться именно на его семинаре в Недогонежском университете…

Но не добавил, зачем? Не на отчетном же собрании выступал!

Мог бы добавить также, что ректор, злобное ничтожество, смог осуществить давнюю мечту «разогнать на матфаке синагогу» и выдавил «рыбака», который перетянул за собою в Москву лучших учеников, кстати сплошь и стопроцентно русских. Потом выдавил еще одного звездного профессора – и Недогонежский университет перестал быть Меккой для «нелинейщиков» всего мира.

Но не добавил, зачем? Не на кухне же, традиционном месте припоминания обид, они сидели, а посреди реки, замерзшей, как замерзала потихоньку научная дерзость в дряхлеющей стране – однако и подо льдом еще была какая-то жизнь, и наука в университете еще как-то дышала… и вот только в чем проявилась фатальная разница: река дождалась живительной весны, а университет ее уже и не ждет.

Однако раннее морозное утро восемьдесят шестого года слома эпох не сулило, «рыбаку» отпущено было жить еще лет десять, ученики его еще не получали кафедры в университетах Европы, Штатов и Австралии, а сам он, конечно же, не подозревал, что его кажущиеся такими абстрактными теоремы окажутся для мира настолько провидческими и тревожными.

И какая дивная была у «рыбака» аудитория!

Сосны, не замерзшие, но замершие, его слушали.

Лед, придавивший реку, как насильник, слушал.

И даже звезды, заставлявшие лед казаться не зловеще серым, а безмятежно голубым, прислушивались, хотя мог ли человеческий разум, такой, по сути, молодой, поведать им нечто такое, что еще не было постигнуто ими в их вечном горении?

А облака, хмурые, как советские пограничники, вслушивались так, будто боялись, что вот-вот налетит «ветер перемен», в их строе образуются прорехи – и снег, мечтающий сбежать из плена небес, заспешит к земле то белым пунктиром снежинок, то белыми же кляксами хлопьев…

– И выделяются две поверхности, – увлеченно рассказывал «рыбак», – а между ними расположены управления, которые не позволяют разнести вдребезги всю систему, и она сохраняет свойство, которое мы с Лешей и Колей назвали виброустойчивостью. А вот и Коля! Проспал, конечно же!

Коля и не мог не проспать, поскольку только в половине третьего спустился к себе на первый этаж с пятого – именно там славно гудела молодежь, совсем зеленая, студенческая, прибывшая на Школу поглазеть на пока еще живых классиков.

Коля «классиком» не считался, более того, даже просто к математикам ни один ищущий девичий взгляд его бы не отнес. Разве могло это круглое, улыбчивое лицо принадлежать кому-то, наделенному потрясающе мощным интеллектом? Разве за хитро взирающими на мир глазками мог таиться ум, словно специально созданный для математики, однако успевающий – «между делом, быстренько» – выучить, например, латынь, чтобы Горация и Тацита читать исключительно в подлинниках?!

Вопросы, на которые не смогли бы ответить Колины родители.

Ни отец, «на всякий случай» научивший сына тонкостям обращения с разводными ключами, прокладками, фланцами, кран-буксами и вентилями, – ведь мало ли что, степень доктора физико-математических наук могут отнять, звание профессора аннулировать, а протекания и засоры будут всегда! Ни мать не ответила бы… разве что какая-то из далеких прабабок призналась бы, что удачно отдалась Чебышёву, или Лобачевскому, или даже самому Леонарду Эйлеру.

Тем не менее в «Березку» Коля приезжал не ради математики, а сбегая от нее, исключительно с целью развеяться: порыбачить и, научной бодрости ради, пофлиртовать. Он занимал каморку сантехника, который оставлял ему все свои инструменты, а сам уходил в десятидневный запой, абсолютно спокойный за трубы, унитазы, сливные бачки и краны. Угловая комнатка, расположенная рядом с кладовками, имела отдельный выход во двор, и можно было, никого не беспокоя, уходить на реку в любой рассветный или дневной час. Можно было мгновенно нырять в подвал, лишь только какой-нибудь стояк подавал признаки беспокойства; наконец, можно было дремать в тишине, бессовестно манкируя лекциями.

Завидев Колю, Наумыч тихо рассмеялся, вспомнив, какие блистательные шутки и афоризмы, мигом расходившиеся среди «математических масс», тот выдавал во время каждой Школы. Вот и на этой он уже отметился экспромтом, рожденным без раздумий, молниеносно, и только глазки его, оглядывающие хохочущих коллег, стали еще хитрее и пронзительнее.

Это случилось в ночь после банкета, накануне которого «школьники» подробно обсудили здоровенный синяк на широком, шишковатом лбу знаменитого математика Горностаева, который и трудные задачи, и жизнь, со всеми ей присущими степенями, званиями, должностями, женами и любовницами, атаковал одинаково, склонив голову по-бычьи.

Причина синяка была в том, что в однотипных турбазовских номерах двери между комнатой и тамбуром-прихожей являли собою, в верхней их части, вставленное в хилую раму матовое стекло, расписанное узорами неслыханной прихотливости – почтенного же академика по пути с лекции озарила какая-то ценная мысль, и он так спешил донести ее до стола, что тамбур одолел одним широким шагом, а на ручку закрытой двери в комнату нажать забыл. В результате воистину лобового столкновения с выдающимся мыслителем стекло вылетело целиком и улеглось на пол комнаты, не треснув и сохранив все покрывающие его узоры.

И вот же совпадение: находясь после банкета и танцев уже внутри, а не вне номера, в котором пели русские народные песни, Коля прислонился к закрытой промежуточной двери – и, стало быть, к стеклу, – как раз тогда, когда завели «Вниз по матушке по Волге». Самозабвенным певуном не являясь, он, тем не менее, с первых тактов этой раздольной песни начал испытывать то же, что и джек-лондоновские ирландские терьеры Майкл и Джерри: неодолимая сила разжала челюсти, в горле что-то заклокотало, а связки исторгли из глубин естества и тьмы инстинктов очень ладное подвывание.

Восторг так распирал согретую водкой Колину душу, что когда хор дошел до финального:

он, чтобы уже не просто подвыть, а всамделишно взвыть, наполнил легкие до отказа, расправил плечи, еще теснее прижался к стеклу – и…

Взвыть успел, однако тут же выяснилось, что матовое полотно способно легко вылетать и в противоположную, по отношению к номеру академика Горностаева, сторону.

Испуганно ахнули все, кроме Коли, – а он обернулся, увидел, что стекло, опять же, целехонькое, лежит на полу в тамбуре, и прокомментировал:

– Я получаю жопой те же результаты, что всемирно известный ученый – головой!

Придя на реку, Коля, надеясь подремать, установил свой раскладной стульчик у самой дальней лунки, но высокочтимый Учитель и Наставник в покое его не оставил.

– У меня не клюет, – сообщал он, каждые пятнадцать минут подбегая к любимому ученику, – а у тебя вон уже сколько! Да, сегодня не мой день, но вот что я подумал… – И далее следовал очередной поток соображений о том, как можно нащупать новые свойства оператора-гистеранта и векторных полей, характерных для виброустойчивых дифференциальных уравнений…

А «всеми забытый» Наумыч чувствовал себя на удивление хорошо и покойно. Он сидел на деревянном ящике из-под минеральной воды, был, в отличие от коллег, не в тяжелом рыбачьем тулупе, а в обычном своем пальто и постепенно замерзал до того дремотного оцепенения, которое на войне мгновенно улетучивается при любой тревоге, однако же в годы мира уносит голову «в полет», умудряясь объединять в ней реальность и неотчетливые образы, невесть откуда взявшиеся и неведомо куда исчезающие.

Вот и на реке, когда рассвет затоптался за горизонтом, как робкий посетитель у порога министерского кабинета, хорошо слышимые разговоры «рыбака» и Коли о виброустойчивости перемешивались с вынырнувшими из глубин памяти Наумыча «энтропией», «теоремой Пригожина»… их сменили неожиданные другие: «страна», «империя», «мир – система» – но и они были вытеснены расположившимся по-хозяйски странным термином «остойчивость больших людских сообществ».

Он-то и принес сладкое предощущение нового знания – и какого!..

Разве не столь же драгоценное добывал когда-то Фауст?!

До 2000 года Наумыч никому не обмолвился об этом пред-знании, пред-контуры которого возникли у него (в сознании? в подсознании? вне и того и другого?) четырнадцать лет назад. Оно и самому ему казалось одним из тех снов, о которых думаешь: «Откуда это могло взяться, ведь я от сумасшествия далек?! Или не так уж и далек, и все мы ходим по острой грани между фантазией и безумием?»

Но калейдоскопическая смена рисунка на карте одной шестой части земной суши, но броуновское движение новых понятий, для которых не успевали подобрать слова, и новых слов, к которым пытались пристегнуть хоть какое-то понимание, заставляли время от времени вспоминать, что остойчивость – это способность судна при любом крене возвращаться в положение равновесия, – заставляли «видеть» ленту транспортера, смазанную медом и вибрирующую с опасной частотой… А дальше с колдовской непреложностью возникали какая-то другая, новая энтропия и остойчивость больших человеческих сообществ.

Потому что сорваться с транспортера и унестись по самой непредсказуемой траектории может что угодно: хоть страна, хоть группа стран, хоть все человечество разом – так осенью 2000-го будущий Доктор Фауст говорил Николаю, тогда уже профессору, в отличие от многих птенцов недогонежского гнездовья не улетевшему в дальние края, хотя зван был неоднократно. Почему не улетел? «Да неохота…» – отвечал он дурашливо в ответ на недоуменные вопросы и, дабы увести разговор, принимался рассказывать, как в самые отчаянные времена не гнушался «для подкорма» устанавливать сложную сантехнику в особняках бурно богатеющих олигархов, которые работали когда-то с ним вместе в Институте проблем управления. Они по старой памяти обращались к нему «коллега», однако при этом хотя бы малую толику заранее оговоренной суммы старались недоплатить…

Наумыч выложил Николаю все свои нескладные мысли и сказал:

– Может, возьмешься? Я-то могу не успеть.

– Не возьмусь, – вздохнул тот. – Статьи надо писать, заграничные гранты выслуживать, а тут думай и думай изо всех сил, и черт его знает, придумаешь ли что-нибудь. Задача-то вся на интуиции…

А вскоре умер, едва перевалив за пятьдесят.

Казалось бы, услышав такое от блестящего ученого, Доктор Фауст, в общем-то, даже и не математик, должен был бы отступиться, однако вместо этого принялся думать, как предсказал ему Коля, «изо всех сил».

Но через восемь лет силы иссякли, и теперь Наумыча хватало лишь на аккуратное исполнение обязанностей профессора и декана, да еще на то, чтобы тосковать подобно гётевскому Фаусту.

Довольно, однако же, вспоминать о том, что было задолго до начала нашего повествования. Конечно,

но «давность» уже достаточно приблизилась, а потому перейдем, наконец, к явному – к тому, что отлученный в 2008 году от общения с Доктором Фаустом бунтарь Троцкий бесился, а его друзья Джока, Гвидон и Светлячок ему искренне сочувствовали.

Так сочувствовали, что уже летом 2009-го, за день до экзамена, вошли в кабинет Наумыча и расселись чинно, однако с той решимостью, которая предполагает долгое и утомительное объяснение.

Начал Гвидон:

– Сергей просит разрешения сдать экзамен на общих основаниях.

– Сдать? Отказавшись от дарованной пятерки? Не побывав ни на одном занятии? Вы хотели сказать: «Завалить»? – полюбопытствовал декан. – А сколько раз он рассчитывает пересдавать? До исключения за неуспеваемость?

– Он не завалит. Ни разу, – это Джока.

– Наш друг, – это опять Гвидон, умеющий создавать впечатление, будто верит во все хорошее, – готов пересдавать столько раз, сколько потребуется, чтобы вы убедились в достаточном уровне его знаний.

Но Доктор Фауст, который был тогда еще просто Наумычем, смотрел на Светлячка, которая была еще просто Светланой… Так же, впрочем, как Джока еще была Ритой, а Гвидон – Юрием… долго смотрел, ему почему-то хотелось, чтобы она тоже начала его упрашивать.

Она почувствовала его ожидание и произнесла заранее, видимо, сконструированную фразу:

– Допуск Сергея на экзамен всего лишь компенсирует допущенную вами по отношению к нему несправедливость.

Это позже Наумыч узнал, что с осени она уже будет в Штатах, – и, узнав, вспомнил анекдот про то, как генсек-«бровеносец», спрашивал в течение дня у светила: «Солнышко, знаешь ли ты, кто я такой?» Утром и днем слышал в ответ: «Выдающийся руководитель партии и государства, верный ленинец, пламенный борец за мир!», однако на закате солнце вдруг расхрабрилось: «Я уже на западе, могу и правду сказать: дерьмо ты самое обыкновенное!»

Посмеялся, вспомнив, однако отметил, справедливости ради, что Светлячок сказала правду накануне экзамена, а не после него. И понял, что она уже тогда чувствовала себя защищенной по-масонски прекраснодушными словами Билля о правах.

А перед экзаменом взъярился было по поводу того, что эта самоуверенная девица осмелилась сказать такое – ему, однако ярость быстро улеглась после того, как бесстрастный внутренний голос спросил: «А какому такому тебе нельзя говорить такое? Дерьму, замахнувшемуся на задачу, которую даже Коля счел нерешаемой?!» И показалось, что голос, в нем прозвучавший, поразительно похож на тот, которым кадровик Ленинградского управления МГБ объявил ему – воевавшему, раненому, награжденному за образцовое выполнение сверхсекретного задания, – что он уволен из органов без сохранения льгот и отличий. Причина увольнения была ясна, однако вслух, естественно, не называлась; на заданный только что разжалованным старшим лейтенантом госбезопасности вопрос: «Куда ж мне теперь?» последовало еще более бесстрастное: «Страна большая, а о временном пребывании в наших рядах, – он сказал “наших” так, будто Наумыч всегда мечтал быть в одних рядах с тыловыми суками! – советую не распространяться».

Он ответил тогда друзьям Троцкого тоже бесстрастно – проклятая выучка никуда не делась:

– Пусть сдает. Последним. В присутствии всех вас.

И в день экзамена терзал «смутьяна» два с половиною часа, и все это время Джока, Гвидон и Светлячок сидели в аудитории, поначалу похожие на трех птах, бессильно наблюдающих, как коршун атакует четвертую, – однако быстро обнаруживших, что взъерошенная жертва не так уж и беззащитна, что она даже пытается иногда, как ни смешно это звучит, контратаковать.

А если без аллегорий, то на вопросы Троцкий отвечал с многочисленными ссылками на англоязычную литературу: и на уже переведенные монографии, и на статьи, до которых орды отечественных толкователей еще не добрались; приводил уместные примеры из практики хорошо ему знакомого семейного бизнеса; выписывал явно им осмысленные математические модели, сложность коих выходила за пределы программ, – и сердце Наумыча оттаивало.

– Ладно, – сказал он наконец, – пятерку свою вы заслужили…

Но Троцкий будто ожидал еще чего-то, и Доктор Фауст изменил своей манере никогда не общаться на «ты» с теми женщинами и с мужчинами, кто много младше его, и тем паче ниже по положению.

– Ну ладно, ладно, – прибавил, вздохнув, – заработал, доказал, молодец, поздравляю, прости, что я тогда…

И услышал, как шумно выдохнул Гвидон.

И увидел, что улыбка Джоки стала чуть менее «моно-лизовской»…

Но самым главным был свет, исходивший от Светланы, – в эту секунду, воистину, Светлячка.

– Как круто! – сказала она, чуть хрипя, наверное, от не окончательно еще отпустивших ее переживаний. – Хотя, я точно знала, что так будет… А в магистратуру к вам можно? Нам всем?

Наумыч кивнул, и молодое ликование затопило аудиторию.

– Нет, это нереально круто! – радовалась Светлячок.

Голос ее все еще оставался хрипловатым… «Она курит, – сообразил Доктор Фауст, – и похрипывает потому, что весь день затянуться не могла – то сама сдавала, то за друга волновалась…»

И представил, как они будут сближающе, по-заговорщически смолить у него в кабинете, – строгие приказы издавались в университете, однако в его личном кабинете курят и курить будут. Конечно же, он, как и подобает заботливому педагогу, станет уговаривать ее бросить «это дело», вредное для здоровья будущей мамы, но уговоры будет перемежать рассказами о том, как необходимы были две-три торопливые, скрываемые от вездесущих снайперов затяжки на передовой; какой злой бывала «Прима» после заводских планерок с их матом и разносами, – но пусть лучше дерет в горле, чем стучится в виски инсульт; какой умиротворяющий кайф дарили под чашечку скверного растворимого кофе появившиеся позже скверные болгарские с фильтром…

– Здо́рово! – продолжала она, – реально поверишь, что Бог есть! А вы верите в Бога?

– Нет, – усмехнулся Доктор Фауст, – но если все же доведется встретиться, прикинул на всякий случай, что Ему скажу.

– И что же скажете?

Она проверяла – соплячка, мудрая женщина, хитрая баба, – многое ли ей будет позволяться и прощаться.

И была уже уверена, что да, многое.

И Джока была в этом уверена, потому и кивнула солидарно, как верная подруга. Хотя таковою в то время еще не была, ибо не считала соперничество за Сережку выигранным окончательно.

И Наумыч уже понимал, что позволит и простит ей многое, а потому заговорил до донышка откровенно.

– Я скажу Ему: «Господи, теперь очевидно, что Ты есть и будешь меня судить. Но я призна́ю Твой суд честным только после того, как получу честный же ответ на мучающий меня вопрос: прежде чем извлекать Нечто из Ничто и Структуру из Хаоса, уверен ли Ты был в существовании такого управления, которое исключает обратный процесс – превращения Нечто в Ничто и Структуры в Хаос? И ведь если уверен не был, то все напрасно, Господи! Напрасен труд и напрасны усилия, напрасны молитвы и напрасны пророчества. Напрасными были терзания Иова, напрасным было Твое пари с Мефистофелем, погубившее Фауста, Гретхен, а попутно, невзначай, еще и их дочь, ее мать и брата. Может быть, именно потому, что такого управления нет или Ты его не используешь, мы и живем от утверждения к отрицанию, делая обратный процесс все более вероятным. Потому и начинаем с веры, надежды и любви, а заканчиваем безверием, отчаяньем и неприязнью».

Они вывалились на улицу донельзя счастливые.

Но и призадумавшиеся – каждый о своем.

– «Все напрасно…» Да-а-а! – заметил Гвидон. – Не хотел бы я когда-нибудь запеть такие песни…

Он всерьез опасался, причем в каждый миг настоящего, что его будущее не будет сказочным.

– Это не песня, а крик, – возразила Джока.

– Херня! – Троцкий был, как всегда, безапелляционен. – Делим на шестнадцать, списываем на дурное настроение. Несварение замучило, или распсиховался из-за того, как классно я его сделал. Но теперь главное – выжать из него все, что знает и умеет.

Только Светлячок молчала. И думала с суеверным ужасом, что в ее жизни случится, конечно, немало плохих дней. И страшные будут, наверное, тоже.

Но самым страшным станет тот, в который этот высохший старик умрет.

Солнечный жар в то лето обрушивался на город редко, но яростно и наполнял Наумыча гелиевой легкостью, странным образом уживавшейся с тяжестью обыденного существования. В этой обыденности он с группой ближайших сотрудников написал одну за другой программу комплексного развития Недогонежской области, программу комплексного развития города Недогонежа, программу возрождения всего, что было, да сплыло… Получались добротные тексты, учитываемые затем в строках федерального бюджета с приятными цифрами субсидий, дотаций и льгот. И лишь в том была беда, что эти тексты, строки и цифры походили на описанные в «Войне и мире» бессильные взмахи Бонапартовой руки.

И не раз тем летом Доктор Фауст спрашивал себя: что же делает немощными эти взмахи? Почему будто бы сами собою выхолащиваются эти программы-строки-цифры? Почему говорить приходится все больше «ни о чем», украшенном цифрами ниоткуда?

Или молчать – вот и встречи со Светлячком состояли из того, что в отношениях учителя и ученицы недопустимо.

Из красноречивого молчания.

«Шестьдесят четыре года разницы – чудовищно много, шестьдесят четыре – это два в шестой степени, а в шестьдесят четвертом году начальник Владимирского централа сказал мне: “Ваш отец – ситуационный преступник, и мы все здесь это понимаем”. В шестьдесят четвертом Рамон, Герой Советского Союза, отсидевший в Мексике двадцать лет за убийство Льва, просил руководство страны реабилитировать отца, бывшего своего легендарного резидента… или хотя бы амнистировать его, а Суслов в ответ разве что не матерился. Правда, в шестьдесят четвертом Кукурузника скинули и мне разрешили поступить в заочную аспирантуру», – так думал он.

«Неизбежно, неизбежно, неизбежно… что же вы?! Сделайте же, наконец, шаг или хоть какой-то сигнал мне подайте – я сама сделаю. Ведь неизбежно…» – а так она.

И сверкал ее особенно блестящий белый брючный костюм, сверкал перстенек белого золота, сверкал голубой бриллиант в нем, сверкали глаза, и больно было смотреть на все на это, не зажмурившись.

Джока выбрала тему, особенно тогда ей близкую: об управлении конкурентным преимуществом.

В эти дни Троцкий, упоенный победой на экзамене, вышел из ставшего ему скучным устойчивого бизнеса своей семьи, завертел вокруг себя отдел продаж представительства крупной зарубежной фирмы и уже готовился заняться чем-нибудь своим, остросовременным. Он как-то разом почувствовал окончательную потерю Светлячком интереса к нему, однако не расстроился и уверенность в себе не утратил ни на миллиграмм. «Каждый волен делать глупости», – с пулеметной скоростью набрал он сообщение, увидев, какая она нездешняя после очередного визита к Доктору Фаусту, тут же отправил и понесся к Джоке. Рассказывать, какого большого клиента и как артистично обработал сегодня утром. И знал, что она выслушает его очень внимательно, позволит себе пару, не более, дельных советов и один, не более, как бы украдкой, восхищенный взгляд, а дальше вкусная еда и разложенный диван – какой бодрящий и одновременно расслабляющий комплекс для добытчика-самца!

Правда, не знал, что комплекс этот возник не интуитивно, а по крупицам и очень системно был собран Джокой, что он станет ее неубиенным конкурентным преимуществом, которым она научится управлять не только в тексте магистерской диссертации, – а преимуществом перед многочисленными самками, которые в будущем позарятся на победоносного самца Сережку.

Кто-то из них не состряпает такую вкусную еду.

Кто-то не прокувыркается столь живенько в постели.

У кого-то не получится этот, – как бы украдкой, – восхищенный взгляд… Ну а уж если найдется уникум, превосходящая ее во всем вышеупомянутом триплексе, то откуда возьмутся дельные советы? Неоткуда им взяться, как не из ума, безотказно работающего в идеальной форме головке, увенчанной каштановыми волосами, в самую меру густыми – то есть не производящими впечатления непокорной гривы или турбулентного потока.

Никто, кроме этой хорошенькой шатенки, нашей Джоки, не смог бы прочувствовать всеми органами и всеми, какие есть у женщины, гормональными узлами, что мужской ум дан ей природою не для того, чтобы блистать, а чтобы быть неуязвимой в извечной схватке инь и ян.

Чтобы в единстве этих двух начал быть хотя бы чуточку изначальней.

А Гвидона Доктор Фауст призвал заняться сделками слияния и поглощения на рынке производителей телекоммуникационного оборудования. Не сомневался, что этот красавец и умница найдет совокупность условий, выполнение которых сделало бы слияния и поглощения подобными идеальному сексу и идеальному браку, а затем, проанализировав реальные сделки на рынке, еще раз поймет, что идеала нет и там, так же как в сексе и браке.

И станет жить применительно к обстоятельствам – не забывая, впрочем, время от времени вздыхать: «Всё не так! Но я же говорил!»

Но вот общение с Троцким становилось для Доктора Фауста непрерывным утверждением первенства. Чтобы не возненавидеть друг друга окончательно, они в конце каждой схватки утверждали какие-то наброски плана, но стоило Троцкому вновь переступить порог, как достигнутое накануне согласие немедленно перечеркивалось.

– …Ну тебя к черту! – взорвался наконец Наумыч. – У тебя хоть какие-то математические знания имеются?

– Имеются. И не «какие-то»! Я самостоятельно одолел пятитомный курс высшей математики Смирнова!

– Ты бы еще похвастался тем, что, в отличие от прочих, научился ковырять в носу большим пальцем ноги! В общем, так, твоей темой будет: «Внедрение инноваций как управление производством энтропии».

«Загнул я!» – спохватился Доктор Фауст и хотел было взять тему назад, но промедлил: уж так сладко приласкала глаз явная озадаченность Троцкого.

– В каком смысле «энтропии»? – спросил тот после долгого молчания.

– А какие смыслы тебе известны?

– Никакие…

И должно было бы стать жалко растерянного мальчишку, но не стало. Более того, обрадовался Наумыч… однако тут же и устыдился:

– Ладно, времени в избытке, продирайся. В крайнем случае, поменяем тему на что-нибудь переливающее из пустого в порожнее. Или, для пущей оригинальности, наоборот – из порожнего в пустое.

В середине августа все того же 2009 года Джока отдыхала дома в Сочи. Троцкий пребывал там же, делая все возможное, чтобы не понравиться ее родителям как можно сильнее. Трудно сказать, напрягался ли он таким образом в последнем сопротивлении чарам нашей шатеночки или психовал, убеждаясь с каждым днем в неприступности сформулированной Доктором Фаустом задачи, но так прошло около недели. Вдруг отец Джоки, довольно крупный чин в местном подразделении Федеральной службы охраны, предложил бойфренду дочери (неожиданно легко согласившись с наличием рядом с дочерью непростого молодого человека неопределенного – с точки зрения прежней морали – статуса) поехать с ним «по-мужски, без баб» половить форель куда-то не близко, в заповедное место у горной речушки. Троцкий воспринял это предложение как вызов – он вообще все внешнее воспринимал как вызов своей внутренней жизни, пылающей и лихорадочной, – и с готовностью согласился. Предвкушая, как они возненавидят друг друга, споря о политике, экономике, этике, эстетике, дружбе и любви, как он пойдет обратно в Сочи – непременно пешком, через горы, чтобы не просто дойти, но еще и преодолеть, и как вернется в Недогонеж – гордый, непонятый и одинокий, как это свойственно тем, кто убежден в своей миссии менять мир к лучшему.

Но все пошло не так, спора не было совсем, более того, на все предложения помочь с ловом форели, или с ее разделыванием, или в возне с костром, отец Джоки, возможно, что и будущий тесть, отвечал неизменно:

– Сам справлюсь, мне в радость. Ты сиди, дыши, гляди на эту красоту и релаксируй, а то у тебя внутри напряжение – впору к высоковольтной ЛЭП подсоединять.

И Сережка послушно сидел, дышал и любовался, чувствуя, как внутри у него старательно трудится понижающий трансформатор. А потом, заедая стопочку обжигающей водки огненной ухой, на вопрос: «Слушай, не зря тебя, наверное, Троцким прозвали, не восхищаешься ты, как я погляжу, миром Божьим?» – ответил честно:

– Не зря. Нечем восхищаться. Мечтаю его переделать, особенно Россию. – И прибавил вызывающе: – Теперь потребуете, чтобы духу моего рядом с вашей дочерью не было?

– Вот еще! – улыбнулся пятидесятилетний мужчина, до того казавшийся Троцкому неприметным, но теперь, освещенный угасающим пламенем костра, вдруг приобретший значимость, особенно зримую на фоне невысоких гор, за которыми чудесным образом угадывались и царапающий небо хребет, и вечный Понт Эвксинский. – Вот еще! С чего это мне требовать то, что, во-первых, глупо, а во-вторых, невыполнимо? И ее дух рядом с тобою будет, и твой – рядом с нею, тут уж судьба, против которой не попрешь.

– Вы верите в судьбу? Странно для вашей профессии в подобную херню верить.

– Для моей профессии только в херню и остается верить. А ты хоть понимаешь, что в России тебе, с таким-то бурлением, жизни не будет?

– Не хочу понимать.

– Хоти не хоти, она, матушка, заставит. И Ритулька, которую ты Джокой зовешь, – кстати, мне нравится, на джокер похоже, – поможет понять. Один только совет: в Штатах не оседайте, у самолюбивых побежденных с самодовольными победителями ужиться не получится. А у тебя самолюбия – о-го-го! Да и у Джоки твоей, моей Ритульки, – хватает! Ладно, пора спать, иди в палатку, а я в машине буду…

В Гвидоне чувствовалась порода, но актив этот, не подкрепленный добротным семейным бизнесом, действенен теперь лишь в части покорения женских сердец («Ему бабы в первый же вечер дают!» – восхищался и завидовал Троцкий). Многие на его месте, обладая отличными мозгами и обволакивающим обаянием, притерлись бы к чиновничьему сословию, а дальше – веками проверенные способы: выгодная женитьба, умение работать локтями, вовремя демонстрировать преданность и вовремя предавать. Однако эти пути, равно как и долгое восхождение из наемного менеджера в наемные топ-менеджеры, были для него закрыты в силу неумения подчиняться тем, кто явно глупее. И он, быстро в себе разобравшись, определил девизом своей жизни мудрую формулу: «Двадцать лет я работаю на свой банковский счет, а потом он тридцать лет работает на меня».

И надо ж такому случиться, что к программе воплощения в жизнь этого девиза, он пришел тогда же, когда Джока выволокла Троцкого в Сочи. Гвидон же был в то время увлечен яхтсменкой с крепкими икрами и гордым носом, настолько обветренным и обожженным в весенне-летний сезон, что остаточно шелушился еще зимой. Яхтсменка давно уже была участницей традиционной августовской регаты на Адриатике, а тут как раз один из матросов ее команды вывихнул кисть, и Гвидону было сказано, что ночи любви, которых он добивается, могут состояться лишь как приз за поворотливость при сменах галса.

Гвидон мог быть самоотверженным, когда цель того стоила, однако капитан яхты так непредсказуемо и впопыхах реагировал на любые перемены ветра, что никакое старание салаги-матроса не спасало его от промахов, а стало быть, от мата и неприязни остальной команды. На неумелость и медлительность «этого конченого мудака» списывалась любая неудача, яхтсменка от обещания знойных ночей отреклась, однако и Гвидону к тому времени надоели ее ухватки своего в доску парня. Замена нашлась быстро: женственная хорватка Блага не требовала чрезмерной любви к шкотам, линям и парусам, так что задержаться ради нее на неделю в экзотически прекрасном Дубровнике ой как стоило. Даже и подольше задержаться стоило, тем более Блага к этому нежно призывала, но эсэмэсить и без того тянущей полторы ставки матери: «Перекинь еще денег, пожалуйста!» – было бы абсолютным и стопроцентным свинством.

И вот, кратковременная подруга Гвидона, опечаленная скорой разлукой, спала, а сам он, сидя у открытого окна и наслаждаясь полнолунием, набирал на ноутбуке не стихи, что было бы вполне уместно, а письмо Троцкому и Джоке.

Щелчки клавиатуры заглушались всплесками волн и стрекотом цикад, и из них легко рождались уместные слова.

Он писал, что никому из них родители ничего, кроме хороших генов и неплохого по нынешним временам образования, не дали – не потому, что скаредничали, а потому, что давать было, опять же по нынешним временам, нечего.

Отец Сережки-Троцкого, некогда упоенный небом ас, возмутился в девяностых сущей малостью: керосин, мол, разворовывается так скоро, что отменяются полеты, и «летуны» теряют квалификацию. Пришлось переквалифицироваться и поставить на крыло две коптильни для привозимой с севера рыбы. По небу тосковал, на окружающее злился и считал, что если научить сына, подброшенного утром командой «Тревога!», одеться за время, пока горит зажженная спичка, то дальше тот справится сам.

Отец и мать Риты-Джоки, одни из немногих «оставшихся в рядах» честных служак, в качестве стартового капитала могли предложить ей только свои безупречные биографии.

Его, Гвидона, мать сможет, конечно, уставая еще больше, купить ему однокомнатную студию в центре Недогонежа, чтобы «у Юрочки свой угол был», но и этого от нее ждать, бия баклуши, он не согласен…

В общем, писал Гвидон, – а цикады стрекотали все сильнее, а луна светила все ярче и заставляла приливную волну будоражить крепостные стены уже не дружескими, а задиристыми шлепками, – необходимо не стряпать диссертации, а работать в перспективных отраслях. Затем, сколотив кой-какие средства, года через четыре замутить что-нибудь свое, манящее и зовущее, в стиле фанк[10], когда на хер не нужны земля, цеха, скважины, карьеры, плавильные печи, станки и генераторы, в котором ничего не значит тот сраный факт, что практически все ресурсы страны уже присвоены разного рода мудаками. В котором главное – это мозги и энергия.

А потом, когда навалится на всех на них тридцатилетие, решить уже по-взрослому: линять ли из Рашки или продолжать бултыхаться, превращая несколько миллионов честно отпаханных к тому времени баксов в несколько десятков, уже не вполне честных, ибо приобрести несколько десятков миллионов баксов, оставаясь в белых одеждах, никому на богоданной нашей Родине еще не удавалось.

Вплести в сюжет романа какой-нибудь персонаж в общем и целом нетрудно: он должен быть психологически и по-житейски интересен – это раз; он должен когда-то и почему-то сыграть важную роль в рассказываемой истории – это два.

С точки зрения подобных «раз-два» с Гвидоном все в порядке – ярок, одарен, убежден в том, что носиться, как Троцкий, по жизни вихрем, смерчем и ураганом смысла нет, поскольку когда-нибудь звезды непременно сойдутся там, где следует, и так, как надо, – а отличие «зауряд-человеков» от сказочных героев состоит в том, что первые в этот момент схождения переворачиваются, не просыпаясь, с боку на бок, а вторые нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, готовые использовать свой шанс сполна.

Гвидон был сказочен, это несомненно, но как ему пришло в голову, что в последнюю ночь с чудесной женщиной в волшебном Дубровнике, слегка утомившись от совершенства окружающего сущего, нужно не дремать сладко и восстановительно, а писать жизненную программу для себя и ближайших друзей?!

И можно ли утверждать, что поддайся он в ту ночь желанию «быть как все», то не так и не туда направились бы усилия тех, кого Доктор Фауст мечтал видеть своей внедренной в будущее агентурой – подобно тому, как его легендарный отец внедрял в «великое послереволюционное будущее» его самого?

Отвечу честно: не знаю. И, признав бессилие, отступлю перед загадкой.

После чего заговорю о совсем другом «что если бы?», случившемся более века назад в далекой от Дубровника России, где 1 ноября 1894 года скончался император Александр Третий, передав своему сыну Николаю страну, сложную и бурлящую от нарастающей в ней ежечасно энергии развития.

Дадим слово (лучше все равно не скажешь!) виднейшему юристу того времени, шесть лет занимавшему пост обер-прокурора уголовного кассационного департамента Правительствующего сената, действительному тайному советнику, члену Государственного совета Российской империи, одному из тех редких людей, кто умел не только спорить с Львом Толстым, но и переубеждать его, Анатолию Федоровичу Кони.

«Чуждаясь независимых людей, замыкаясь от них в узком семейном кругу, занятом спиритизмом и гаданьями… скупо и редко жертвуя из своих личных средств во время народных бедствий, ничего не создавая для просвещения народа, поддерживая церковно-приходские школы и одарив Россию изобилием мощей, он жил, окруженный сетью охраны, под защитою конвоя со звероподобными мордами, тратя на это огромные народные деньги. Отсутствие сердечности и взгляд на себя как на провиденциального помазанника Божия вызывали в нем приливы горделивой самоуверенности…»

Не верится, что написано это давно и о временах давних, но сейчас нас интересует другое: могла ли тогдашняя Россия дать выход своей жажде работать и развиваться иначе, как сбросить удавку царизма? Иначе, как не путем череды революций – беспощадных, а потому бессмысленных?

Что именно в жизни тогдашней империи можно было изменять мирно и постепенно, если холуи-воспитатели вбили в голову никчемного мальчишки уверенность в его провиденциальной значимости, возникшей только потому, что «угадал он» родиться первенцем в особой семье, где отец, кстати говоря, был трудягой и ничуть не провиденциальным выпивохой, а мать – скандинавской скромницей, и величественности в ней было так мало, что великий Андерсен придумал специально для нее свою «Принцессу на горошине»?

И можно ли что-нибудь изменить к лучшему в современной России, где теперь уже стоустый хор холуев выпевает, будто страна с тысячелетней историей есть и будет до тех пор, пока есть и будет нынешний ее лидер?

Но этих-то, современных, мы, по крайней мере, знаем, своими физиономиями они заполоняют экраны наших телевизоров маниакально часто – но кого из воспитывавших Николая Романова проклинать за то, что загоняли повозку-империю в гибельную колею?! И ведь, как всегда в истории, ничего сказочного, всего лишь самомнение неприметного ничтожества, чьи филейные части так старательно вылизывались хлебающими из государственного корыта.

И какое счастье, что четверка наших молодых героев эту «хлебательную» долю для себя даже не рассматривала! И какое счастье, что в ту сказочную ночь Гвидон впервые в жизни выпал из сказки и определил для себя и друзей будущее сложное, но позволяющее оставаться хотя бы относительно независимыми и свободными!

Троцкий и Джока программу и стратегию Гвидона приняли, что называется, за основу. Правда, Сережка при этом проворчал, что такое филистерство сойдет лишь для старта и что лично он от мечты изменить к лучшему этот дерьмовый мир и эту дерьмовую страну, не отречется. Зато Рита не ворчала, а здраво, как всегда, рассудила, что за неимением лучшего…

А полнолуние продолжалось, хотя над Черным морем оно было другим, нежели над Адриатическим: неправдоподобно точный круг почему-то не казался голубым, он отливал явной желтизной – будто над страной, надолго притормозившей у перекрестка, подвесили светофор без разрешающего зеленого, без запрещающего красного, но с одним лишь желтым, призывающим ждать и терпеть.

Но герои наши, в отличие от терпеливой страны, застылость стабильностью не считали!

– …И замути́м свой фанк не позже двадцати пяти! – уточнил Троцкий.

– Да, а к двадцати восьми у нас будет ребенок! – уточнила Джока.

– Бля, в моей жизни хре́нова туча других интересов, неужели без сопливого носа и обкаканной задницы никак?

– Нет!

– Ладно, семь лет как минимум впереди. Авось передумаешь…

Плохо же он ее знал!

Светлячка же Гвидон в список адресатов письма не поставил намеренно, считая, что ей не обязательно плыть против несущего в лузерские заводи течения, с которым вынуждены бороться такие, как он сам, Джока и Троцкий. «Она – баловень судьбы», – думал он без малейшей зависти, ибо как можно завидовать лучу света, не подозревающему о существовании тьмы?

Когда Светлячок одной лишь фразой определила всех четверых, включая себя, в магистратуру к легендарному Наумычу, Гвидон удивился: ведь совсем недавно бросила она вскользь, что отец и старший брат уговаривают ее проходить магистратуру в каком-нибудь из университетов Лиги плюща[11] – так зачем Доктор Фауст той, для кого трудами замечательного отца светит Гарвард или Йель?

Мне почти хорошо: выволок на балкон кресло, надел пальто прямо на майку и домашние брюки, шарф намотать не забыл, не беспокойся, теплую кепку на лысину нахлобучил, опять-таки, не беспокойся, – и уселся поудобнее. До того, как с градусником придет кокетка-сестричка, а за нею следом, с тонометром, дежурный врач (может быть, тоже кокетка… или даже кокет – теперь следует допускать всё) – никто и ничто не помешает мне нести чушь. Кроме, быть может, внутреннего цензора, который раньше мой язык с длинного поводка не спускал. Но сегодня всё по Маяковскому: «Будто бы вода – давайте мчать, болтая. Будто бы весна – свободно и раскованно!»

…Проговорил эти строки и подумал, что отец мой как раз и был потоком, пронесшимся когда-то по моей жизни, а из нанесенного водою плодородного ила выросла моя, такая диковинная, судьба. Да, диковинная, а какая ж еще?! Одно только то, что ты меня полюбила (если только действительно полюбила, – как серьезный ученый, я обязан сомневаться во всем, кроме таблицы умножения), – одновременно и диковинка, и диво!

Мать я любил, смерть ее пережил тяжело, но отец – другое дело, он был нахлынувшим сначала на нее, а потом и на меня потоком. И, слушая на кладбище речи старых разведчиков, Героев Советского Союза, чьи имена к тому времени так или иначе знали уже многие, – очень искренние речи, признававшие первенство и превосходство лежащего в гробу безвестного, разжалованного генерала, – я думал, что не дай Бог такому разрушительному потоку бурлить слишком долго.

Но все же печально, что поток этот унесся.

Я люблю свое имя – Натан. С древнееврейского – «дарованный Богом», так что можешь решить со свойственной тебе самоуверенностью, будто дар предназначен именно тебе. И ты знаешь, я согласен, а кому ж еще?! Жена в качестве дара меня не рассматривала, скорее, себя склонна была считать подарком. И была права, кто бы еще смог с бесконечным русским терпением выносить и то, что сутками пропадал на службе, работе или учебе, и то, что во время навязанной мне безработицы сидел дома безвылазно.

Все выносила, только ребенка выносить не смогла… Говорила, что сама природа, негодуя, исторгает из нее плоды нашего холодного сожития, плоды, которые нужны только ей, а мне гораздо нужнее очередная интересная статья или книга. Что ж, может, так и было, об этом предпочитаю не вспоминать.

Конечно, она была мне подарком, это подтверждалось теми редкими случаями, когда мы бывали с нею на людях, и я ясно читал в глазах мужиков: «Ишь, какую красавицу отхватил!» А она демонстрировала всем своим видом, что не только отхватил, но и не выпускаю из цепких, жадных рук – и я чувствовал себя минбаши, ордынским тысячником, в очередной раз ограбившим несчастную Русь.

…Ты спросила меня однажды, часто ли я бывал унижен в своем еврействе. Не ответил тогда, отвечаю сейчас: всего один раз.

Не подлость власти и некогда родной Конторы меня оскорбили, в конце концов отец выжил, а я все преодолел, утвердился и был ценим даже ректорами, один юдофобнее другого; не «еврейские» анекдоты царапали, – остроумным радовался, на пошлые отвечал аналогичными «русскими», «хохлацкими» или «армянскими», благо советский народ не скупился на гадости по адресу каждого из членов своей дружной семьи, – но все же, да, один раз, один только раз мои гены почувствовали себя униженными.

…В последние годы жизни жена часто повторяла, что мечтала когда-то выйти замуж именно за еврея, зная, какие они хорошие мужья, однако ей досталось печальное исключение. Меня это задевало, хотя виду не подавал, но задевало, что уж сейчас-то скрывать. Старался быть объективным, примерял к себе дурацкий трюизм: «Евреи – хорошие мужья!», и все не мог понять, в чем мое ему несоответствие. Да, изменял, но поверь, далеко не так часто, как мог бы. Да, не любил, но в перечне достоинств еврейского мужа любовь к дражайшей половине обязательным пунктом не является. Зато, черт возьми, умел быть благодарным, всегда помнил, как, мыкаясь в поисках работы, жил на жалкую учительскую зарплату безропотной жены, как она отказывала себе во всем, когда я собирал очередную передачу перед поездкой к отцу во Владимирский централ, – все помнил и ценил. И делом это доказывал: стоило мне пробить создание Института экономики, в котором стал директорствовать, как тут же настоял, чтобы она ушла с работы, чтобы жила в свое удовольствие и тратила, в основном и в первую очередь, на себя! В конце концов, я же не развелся с нею, чтобы попробовать создать семью еще раз или еще не раз, не попрекал отсутствием детей, а когда она безнадежно заболела, из кожи вон лез, стараясь выходить! И однажды влетел в дом с лекарством, которое добыл всеми правдами и неправдами, и чуть ли не проорал с порога: «Посмотри! Американское! Оригинальное, не индийский дженерик! Подлинное! Весьма возможно, теперь тебе станет легче!»

…По-твоему, должен был ее уверить, что теперь-то непременно выздоровеет?! Но ведь это было бы явной, наспех состряпанной неправдой! «Весьма возможно» – и больше ничего сказать было нельзя! И только от нее, от ее желания победить проклятый канцер, зависело, превратится ли эта возможность в достоверность, но она, разделяя слова, ответила: «Какое… ты… все же… печальное… исключение…» – и я проклял мысленно евреев за то, что они такие хорошие мужья, проклял себя, не такого хорошего, проклял ее, такую замечательную, за то, что поверила в примитивную, из глубины веков идущую чушь…

Почему она не могла простить мне, что нелюбима, что я отношусь к ней как-то не так?!

Почему ты не можешь простить мне, что мы не вместе, что я хоть и люблю тебя, но как-то не так?!

Почему из-за этого вечного «как-то не так» я, дарованный вам Богом, стал навечно непрощенным?!

Спросил отца как-то: «Тебе не кажется, что, совершая по заданиям Сталина подвиги, ты был пусть не преступником, но, по крайней мере, циником. Не меньшим, чем его ближайшие подручные?»

Ничего не ответил.

Я был предан ему – и считал, что это дает мне право задавать жестокие вопросы… тем паче что спрашивал не из праздного любопытства, а из естественной любознательности ученого. И все же это было неправильно – его, старика, и без меня терзали и топтали многие. И предали, низко и трусливо, правда, не одного его. Все высшие чины Конторы предали, все партийные бонзы сделали вид, что забыли, как Игрок обещал неизбывную партийную благодарность и отцу, и Павлу, его ближайшему другу и непосредственному начальнику, и потомкам их… Тот же Андропов, корчивший из себя поборника справедливости, и от отца, и от Павла отмахнулся. Впрочем, одну милость все же оказал: лечиться им было разрешено в медучреждениях КГБ, а умирать – аж в Кремлевке.

А потом, в середине девяностых, когда отца уже давно не было, а Павел, чудом доживший, написал книгу воспоминаний, в том числе о фантастических по дерзости и успешности радиоиграх «Монастырь» и «Березина», хор берегущих советские традиции историков заголосил: ах-ах-ах, не может такого быть, чтобы поставляемая немцам дезинформация так хорошо помогла при проведении Сталинградской и Курско-Белгородской операций; не может быть, чтобы Ставка предприняла третье наступление на многострадальном Ржевском выступе специально для того, чтобы не дать фюреру перебросить оттуда на Волгу резервы…

А может, по природной тупости своей, и вправду не понимают, что любая забрасываемая Павлом и отцом деза согласовывалась как минимум с Жуковым и Василевским, а как максимум – с самим Игроком. Ставшим, кстати, фанатичным поклонником радиоигры – особенно после того, как искренне встревоженный Черчилль переправил ему добытые британской разведкой сведения о наличии в нашем Генштабе глубоко внедренного агента абвера, что и было той легендой, с помощью которой Павел и отец вели с немцами изощренную, густо сдобренную дезинформацией игру… Потом наследнички вождя прикрылись ложью о том, что именно отец и Павел были страшными подручными Берии, что именно они курировали таинственную лабораторию ядов, – и, дрожа за свои блохастые шкуры, надолго заперли их в тюрьме. А еще позже пропагандисты современной России стали лгать о них особенно гнусаво, обмазывая говном уже мертвых и предпочитая не помнить о том, что в истории советской разведки только они получили ордена Суворова, высокую полководческую награду, признавшую их выдающиеся заслуги в проведении самых успешных операций Красной Армии.

Нет, Светлячок, обязана иметь несчастливую судьбу страна, в которой так ненавидят и боятся талантливых людей; не может не обрушиться сооружение, во всех несущих конструкциях которой содержится столько лжи и предательства! – выдающийся наш тиран был слишком узколоб, чтобы это понимать… Ну а уж взращенные по его методе прошлые и нынешние «тиранята», выдающиеся не более, чем прыщи на жопе, даже и задуматься об этом шансов не имели и не имеют.

Но ты не думай, отец не боялся осуждать самого себя, хоть и ежился порой от моих вопросов.

Поежился, например, когда я спросил: «Это ты руководил Сергеем Эфроном, мужем Цветаевой?»

Ответил: «Нет, не я, он в основном был нашим вербовщиком в Париже, а я свои агентурные сети предпочитал плести сам. Только Натан стал исключением, вернее, специально сделали его исключением, зная, как я к нему привязан… А Эфрон был на него похож – не только внешне, но и наивностью своей… Цветаеву до сих пор читать не могу. Стрелять тянет – во всех, кто ее и Эфрона погубил. Сперва во всех них или в их могилы, а потом, по справедливости, в себя. Вот так-то, мальчуган».

И не врал, – говорю же тебе, он тем, кого считал своими, никогда не врал. Максимум, что допускал – буркнуть: «Так надо было», а потом набычивался и замолкал.

Но со мною был откровенен. И когда я спросил его: «Ты организовывал похищение Кутепова и Миллера, то есть фактически, их убийство. Совесть не мучает?», то услышал по-настоящему злое:

– Убийство, муки совести – что за слюнтяйство?! Я уничтожал их как врагов революции, которые после Гражданской не капитулировали. РОВС[12] официально заявлял, что продолжает сражаться, а в Испании воевал на стороне Франко. Ты еще за Бандеру призови меня каяться или за то, что Коля Кузнецов стольких высокопоставленных фрицев завалил!

Но на мое: «А Льва Троцкого убивал как врага революции или как личного врага Сталина?» не взорвался, не буркнул, не отмолчался.

Ответил:

– Когда-нибудь расскажу.

– Когда? – не отставал я.

– По случаю.

Владимир Великанов, отец Светлячка, родился и вырос в не очень богатом колхозе степной части Крыма. Морские ветры через горы в село Снегирёвка не прорывались, зато солнце над всем полуостровом светило одинаково ярко, а над степной его частью даже и безжалостно ярко. Часто приходилось жмуриться, но свет через по-хитрому неплотно сомкнутые ресницы пробивался маревом, в котором море виделось никаким не черным, а по его розовым волнам плыли невозможно красивые парусники.

И первым из них был «Пилигрим», китобойная шхуна, снаряженная в Сан-Франциско для охоты на китов в южных морях, на которой оказалась отважная жена владельца судна с чудаковатым кузеном и маленьким сыном. То, что по-настоящему любящий муж и отец поостерегся бы отправить свое семейство в плавание на китобойной шхуне, смелого выдумщика Жюля Верна не смутило, и его роман «Пятнадцатилетний капитан» семилетнему мальчишке выдали в сельской библиотеке бестрепетно.

И он его прочел.

Не меньшее число раз, чем число полных лет, которые прожил на свете «капитан» Дик Сэнд, который семьдесят два дня (за вычетом, будем справедливы, шести дней бури) вел судно якобы на восток, вроде бы к берегам Южной Америки, но по компасу, испорченному гнусным преступником Негоро. А сообразить, что ежели судно действительно держит путь восточнее, то солнце должно всходить «по носу», а заходить со стороны кормы, храбрый пятнадцатилетний неуч Дик не сумел. И, наблюдая каждое утро, как солнце всходит со стороны кормы, а заходит «по носу», ни он, ни плохо, по-видимому, учившаяся в школе миссис владелица судна, ни ее ученый кузен так и не поняли, что плывут они не к Южной Америке, а от нее. И когда «Пилигрим», проскользнув из Тихого океана в Индийский, достиг берегов Восточной Африки, добродетельные и отважные дуралеи поверили, что высадились на сушу в Боливии… В общем, Жюль Верн, плодовитый писатель, дни и ночи, как утверждают его биографы, проводящий за атласами и энциклопедиями, отхватил весьма значительный гонорар за явную халтуру.

Но! Зато Вовка, так часто видящий «море в розовом» и в семь своих лет уже знавший, откуда и куда движется по небу солнце, осознал, что никогда не завел бы «Пилигрим» в противоположную сторону, на другой континент, а, осознав, решил, что станет капитаном дальнего плавания. И притом гораздо лучшим, нежели пятнадцатилетний Дик Сэнд!

Следующая книга, которую пацаненок выучил наизусть (хвала сельской библиотеке!), заслуживала этого гораздо больше, нежели творение Жюля Верна. То был «Остров сокровищ», и непутевый, в полном смысле этого слова, «Пилигрим» сменился грациозной «Испаньолой», а Вовка, перевоплотился в юнгу Джима Хокинса. И воистину удивительно, как много вокруг оказалось героев Стивенсона: громогласный Степан Валентинович, председатель колхоза, был вылитый сквайр Трелони, поджарая Дарья Васильевна, фельдшерица, вполне, с поправкой на пол, могла сойти за доктора Ливси; суровый отец, разговаривавший с сыновьями строго, как с ремонтирующими сельхозтехнику нерадивыми слесарями, походил на капитана Смоллетта.

Школа находилась не в родной Снегирёвке, а в соседнем, всего-то в пяти километрах, Островском. В скверную погоду везли в раздолбанном автобусе, который, как умная лошадь, сам держался дороги, не обращая внимания на бессмысленный мат полупьяного шофера, а под солнышком хорошо шагалось на своих двоих.

Утром туда, под вечер обратно.

В пятом классе за хорошую учебу был родителями премирован велосипедом. А в восьмом – мотоциклом. И не надо спрашивать про водительские права – рожденный капитаном дальнего плавания имеет право рулить двухместным «Восходом-2М», продолжавшим традицию безотказности и устойчивости на бездорожье знаменитого одноместного «Ковровца-175». А право гитариста и фронтмена школьной вокально-инструментальной группы усаживать за своей спиной (на то самое второе место) самую красивую девчонку школы Володька готов был отстаивать кулаками. Но не пришлось: поскольку играл и пел он «путём», то кокетка Галя была признана общественным мнением заслуженным призом для истинного артиста.

Но он-то чувствовал себя не артистом, а капитаном и, окончив школу, на том же «Восходе» пробрался окольными путями в Севастополь, в Морскую школу ДОСААФ, учиться на матроса.

Там, вместе с матросским аттестатом, получил наконец права.

И гордо, не пугаясь гаишников, помчался домой, твердо решив уйти в армию солидным семейным человеком.

Но дверь Галиного дома ему открыл ее муж, буквально засахаренный медовым месяцем…

Володькина вера в женскую верность обратилась в хлам, а верность духу любимой книги требовала дернуть, за неимением ямайского рома, бутылку крымского портвешка, вновь постучать в некогда заветную дверь и уложить счастливого новобрачного на безразмерный сундук мертвеца.

Шестнадцатым[13].

Но вместо этого поехал в райцентр и упросил военкома направить его подальше от места, куда «он больше не ездок». И отправился не на двухлетнюю службу в морской пехоте Черноморского флота, а на большой противолодочный корабль (БПК) Северного – на три года. Но заехал в Островское, дабы прощально выступить со своей группой и, исполняя что-то сдержанно печальное из репертуара любимых «Битлз», вдруг увидел вблизи сцены другую…

Маршальским жестом остановил партнеров – и запел песенку Дженни из первой, тридцать седьмого года, экранизации «Острова сокровищ».

Наверное, это было смешно – услышать от высоченного парня в тельняшке и матроске: «Я на подвиг тебя провожала…». Кажется, некоторые действительно заулыбались, но Володе на них было наплевать, он пел для той, другой, и уверен был, что на самые трогательные слова: «Если ранили друга, перевяжет подруга горячие раны его» – она кивнет.

Кивнула.

Оказалась Леной, сестрой второго гитариста группы. Перешла в десятый, и Володя долго не мог взять в толк: она – та самая или все же ничем не лучше Гали? Ответ помог найти Север, хотя – парадоксы советской действительности! – БПК волею Генштаба быстренько перебрался из Североморска на двухлетнее базирование сильно южнее Крыма, в Анголу.

И Великанов увидел Гану, Габон, Сенегал, Бенин… а еще Мавританию не хотите ли?.. или вы против Конго?.. а слабо́ ли в свободное время разглядывать в бинокль побережье Намибии или даже ЮАР, проходя мыс Доброй Надежды?

Уж не сюда ли пришел «Пилигрим», ведомый бестолковым Диком Сэндом, – что скажете, мсье Жюль, дорогой наш Верн?

Лене изредка приходили суховатые открытки, в которых, тем не менее, красочно описывались верткие джонки и черные фигурки тощих аборигенов в них. А следом шли по-мужски сдержанные сетования на то, что от кокосов и бананов уже тошнит, а вот по крымским персикам истосковался; что вездесущая влажность достала, а родная степная сухость вспоминается теперь ласковой, как материнское баюканье.

В благодарность за отменную службу получил двухнедельный (без дороги) отпуск, а также все бумаги, позволяющие повести Лену в загс и расписаться в ускоренном режиме. БПК тем временем вернулся домой, в Североморск, и вскоре бананы, кокосы и жара стали приметами утраченного рая. Зато подобрались на гитаре четыре ладных аккорда и хорошо под них пелась песня на стихи тоже крымчанина, бывшего морячка-североморца[14]:

Но это он пел, отдавая должное чувству, которое «любовь вообще». А Лене писал без сантиментов. Что будет поступать в Мурманское высшее инженерно-морское училище имени Ленинского комсомола. На дневное, так что пусть она смирится с не годичным, а шестилетним житьем врозь и учитывает это при составлении личных жизненных планов. Долго ждал ответа, даже уверился, что Лена не лучше Гали. И много в это время появилось надрыва в исполнении четырех аккордов, а особенно финальных строчек: «…И на то уже она мне ничего не отвечает».

Однако все же получил ответное письмо. И тоже лишенное светлой печали по поводу «любви вообще», а о том, что либо планы у них отныне и навсегда общие, либо пусть он катится к чертовой матери. Благо она, предвидя возможности такого укатывания, согласилась на ускоренную женитьбу еще и потому, что три их брачные ночи приходились на ее безопасные дни. Так что кормить ей никого, кроме себя, пока не надо, а для него хоть завтра может осуществиться мечта Мартина Лютера Кинга: «I’m free at last, I’m free at last, I’m free at last!»[15]

Володя был потрясен и красотою слога, и его суровостью. А уж цитата из Мартина Лютера Кинга! Ну как припечатала!

И ответил, что учиться будет заочно и сразу пойдет плавать, дабы кормить ее и ребятенка, который обязательно вскоре появится, ибо настоящий моряк любит женщину, когда чувство накатит – невзирая на опасность или безопасность ее дней.

Что лично на него накатывать будет часто, чаще даже, чем волны во время нередких штормов. Поскольку сейчас, на БПК, каждую ночь раз по десять, блин, накатывает.

В восмьдесят пятом, после окончания службы был принят матросом-мотористом в компанию, формально советскую, но уже международную. И дело не в том, что сливавшие страну партийцы и чекисты готовили себе запасные аэродромы, – просто таковы были традиции отрасли, в которой почитают лишь профессионализм, а карьерные лифты работают на тяге к самосовершенствованию.

«Такой отрасли нет!» – скажет читатель, разуверившийся в существовании хотя бы одной части мироздания, устроенной разумно.

«Это офшорный флот, – возразим мы, – без которого нет разведки и добычи углеводородов на морских шельфах, нет опускаемых на морское и океаническое дно трубопроводов, кабелей связи и телекоммуникаций… и многого чего еще нет».

Шесть лет Владимир Великанов плавал и учился – и все эти годы Лена с детьми, родившимся ровно через девять месяцев после «второй свадьбы» Вовчиком и появившейся в восемьдесят восьмом Светулькой, жили в двух крохотных комнатках малосемейного общежития, расположенного на вершине самой высокой сопки и содрогавшегося от порывов яростного мурманского ветра.

Нелегко ей приходилось, зато соседки дружно провожали ее в роддом и дружно встречали из него, наклеив на ватман пылкую телеграмму счастливого отца. Зато окна комнатенок заглядывались на бухту, распахнутую от края до края, и, тыча в ее сторону пальчиками, сначала сын, а потом и дочь, говорили: «Папа там». Говорили даже в те редкие дни, когда Великанов, взяв отпуск за свой счет, ускоренно сдавал сессии и бывал «здесь».

…И вот наконец получены диплом о высшем образовании и долгожданный сертификат четвертого помощника капитана. Потом еще два года плавания, год платной переподготовки – Лена безропотно отдала все накопленные на квартиру деньги – и на руках сертификат третьего помощника, штурмана. Еще два года – и, совместив тяжелую работу с теперь уже заочным повышением квалификации, пройдя череду изнуряющих испытаний, Владимир становится старпомом.

Стремительное по строгим меркам офшорного флота возвышение дало наконец возможность переселить семью в хорошую трехкомнатную квартиру индивидуальной планировки и принесло известность в крупнейших профильных компаниях. А потому «всего» через девять лет, включивших в себя годичную стажировку в Норвегии, Владимир Великанов – старший становится капитаном.

Жена и дочь к этому времени уже живут в нарядном недогонежском особняке, а Владимир Великанов – младший уже тоже плавает – и тоже на судах офшорного флота.

Но что особенно важно, что позволяет лучше разобраться в истоках характера Светлячка, – ее отец вспоминает о героях некогда зачитанных до потрепанности книг не с усмешкой; он, капитан высочайшего класса, иногда даже завидует им…

Еще раз: он плавал на судах шестнадцати типов, перечень предназначений которых кружит голову любому, кто воспринимает моря и океаны не только как бассейны для омовения тел и места обитания рыб, китов, крабов и лобстеров. Вот только часть списка: кабелеукладчики, трубоукладчики, суда обеспечения глубоководных водолазных работ и работ беспилотных подводных аппаратов; суда для сейсмической разведки и бурения, шаттл-танкеры… Но тем не менее Великанов завидует иногда героям «Острова сокровищ».

Он, на голову переросший (во всех смыслах) тех капитанов, что когда-то были воспеты великим Гумилевым:

он, на чьих судах не то что бунтов, но и тени неповиновения не может быть в принципе, – завидует.

И даже мальчишке, невежде Дику Сэнду, приведшему шхуну в экваториальную Африку вместо Южной Америки, капитан Великанов, имеющий толстенную пачку свидетельств и сертификатов на право вождения судов, оснащенных самыми совершенными DPS[16], завидует тоже…

Господи, но чему?! – капитан, установивший восемьдесят восемь пятнадцатимегаваттных ветряков Siemens на немалых глубинах вдоль побережья Англии и Ирландии и свыше тридцати нефтедобывающих платформ в Персидском заливе, Средиземном и Красном морях? Капитан, руководивший сложнейшими работами у берегов Канады, Панамы, Коста-Рики, Бразилии, Сахалина, Нигерии, побывавший в ста тридцати странах и в течение десятилетий прошедший миллионы морских миль? Каких извивов в судьбах героев выученных наизусть книг ему не хватает?

Странный ответ приходится дать: этот человек, получивший в управление новейшие достижения морских технологий, видит иногда во сне, что плывет на красавице «Испаньоле» или на уставшем путнике «Пилигриме» по неизвестному морю к неизведанным берегам, и что каждый следующий миг равно вероятно и захватывающе остро сулит ему великое открытие или героическую гибель. И тоска по тому, что называется поиском неведомого, и неудовлетворенность тем, что много лет восходил к всегда видимым вершинам, охватывает его.

И порядочно уже всем этим истерзанный Владимир Великанов не в сына, уже состоявшегося, а в дочь, в Светляшечку свою, поверил с нерасчетливой надеждой на чудо, ей предназначенное.

Чудо называлось «YU», Йельский университет.

И нашел аргументы, которые на нее подействовали:

– Понимаешь, все считают, что Йель – это в основном социальные науки, культурология, искусство, – одних только симфонических оркестров четыре, да еще известная на весь мир хоровая капелла… Только ведь мало кто знает, что именно в Йеле научились изменять ДНК вредных бактерий, чтобы можно было лечиться без антибиотиков. И лекарства от Альцгеймера нашли, потерянную память научились восстанавливать! И синтезируют антитела, усиливающие наш иммунитет, и грибок, питающийся полиуританом, который Землю от пластиковых отходов очистит! Ты учись там в магистратуре хоть пять лет – не только менеджменту, но и медицинским технологиям, генной инженерии, хоть истории театра, хоть психологии… Да к чему потянет, тому и учись! Вовка наш тоже рвется твоим спонсором стать, говорит: «Светлана Великанова, йельский магистр, а то и йельский доктор – это же звучит! Это же песня во славу всей семьи!» – И прибавил небрежно: – Семьдесят тысяч в год для нас с Вовкой деньги невеликие, он через год-другой станет старпомом, у нас на двоих по полторы тысячи баксов в день будет выходить. Но вот какой-то тип из России два миллиона в эндаумент-фонд Йеля закинул, а потом еще два потратил, чтобы Комитет по зачислению иностранных студентов об этом узнал, – и пролетел в результате его сынок! Так-то! Недаром детки нашего всплывшего говнеца в Гарвард и в Колумбийский рвутся, там полегче. Но ты – это ты, поступишь без всяких взносов в фонды, я уверен! А через год максимум еще и стипендию тебе станут платить, и в докторантуру будут заманивать!

А потом словно бы походя:

– В Йеле готовят аристократов духа. Ты посмотри фотографии: башня Хакнесс, библиотека Стерлинга – какая готика, она же в небо зовет! И потом, этот их живой символ, бульдог! Его имя с конца девятнадцатого века переходит от одного к другому, сейчас это Хендсом Дэн Пятнадцатый.

Упоминание о переходящем имени, венчающем йельских бульдогов, было решающим – она собак обожала. Особенно тех, кто неординарностью своей все наши представления о красоте, как о чем-то непременно ласкающем глаз, отменяет.

Может, потому и влюбилась в явно не ласкающий глаз восьмидесятипятилетний иссохший артефакт? Да еще – вот уж анахронизм! – в профессора, персону небогатую и фигуру не медийную… Ведь что может быть неординарнее?

На той лекции Доктора Фауста, с которой началась наша история, Светлана-Светлячок была немножечко «не здесь», обдумывая, что бы ей написать в эссе, немудрящую тему которого «Почему я хочу учиться именно в Йеле» конкурсная комиссия предложила десяткам тысяч претендентов на места в заветных рядах. За несколько последующих испытаний она не волновалась и имела на то основания: золотая медаль в лучшей мурманской школе и круглые пятерки в универе были ею добыты легко, за счет прекрасной памяти и умения преподносить безусловно крепкие свои знания так, будто это благодарственная песнь дивному устройству мира и неизбывной мудрости наставников.

Но эссе о том, почему она мечтает об учебе именно в Йеле, оказалось неожиданным препятствием. Писать банальности, отполированные повторениями, как морские камешки – волнами, ей не хотелось, а ни одна неординарность в голову не приходила…

Но вот написала Сережке записку о том, что их прославленный декан похож на измученного познанием Фауста, вот вспомнила слова отца об аристократах духа и зовущей в небо готике Нью-Хейвена[17], вот перед глазами проплыла вроде бы брезгливая, но, по сути, молящая о любви морда Хендсома Дэна Пятнадцатого, вот мелькнула неожиданная мысль, что она, эта морда, похожа на морщинистый лик вещающего у доски Наумыча, – и все внутри нее замерло в предвкушении рождения текста.

Ясно представилось, как члены Комитета по зачислению обсуждают страстное, странное и прекрасное эссе какой-то девушки из русского города, название которого – Недогонеж – так же странно, по-своему страстно и прекрасно… обсуждают и восхищаются тем, как парадоксально сплетены в ее тексте аристократизм духа и демократичность стиля; тем, как точны описания тянущихся в голубизну неба готических башен и что за ними, – как-то откуда ни возьмись – маячит облик Хендсома Дэна Пятнадцатого.

Но вот же удивительно: все это Светлячок увидела так же явно, как и внезапно помолодевшее лицо Наумыча, как его монументальный еврейский нос, устремленный, будто форштевень фрегата, в схватку с влюбленным в нее Сережкой…

Увидела и вдруг возжелала, чтобы Наумыч, этот парусник, неподвластный времени, как «Летучий голландец», именно рядом с нею нашел и обрел несбыточно желанную гавань.

Или нет, пусть лучше в нее влюбится не Наумыч, а Доктор Фауст, которого она в прославленном декане провидчески разглядела, – даже сильнее и фатальнее влюбится, нежели Сережка и все прочие, имя которым легион…

О, если б она знала в ту минуту об Ульрике фон Леветцов, то решила бы (как, собственно, решила позже, когда узнала), что никуда от этой любви не убежит, но, напротив, сделает все, чтобы она проливалась на нее ежечасно! Вся без остатка, ибо для чего и для кого ему этот остаток беречь?!

Никуда не убежит, но, напротив, побежит навстречу этой вызывающе неординарной любви – со всех ног и изо всех сил!

Эссе действительно произвело впечатление, и ей было предложено, – после получения высоких оценок по английскому и математике, – не удовлетворяться получением диплома бакалавра в Недогонеже, а проучиться четыре года по специальности «Экономика» в Йельском колледже, проявить себя там с наилучшей стороны, а затем поступить в магистратуру Школы управления самого университета. Уже практически вне конкурса и с высокими шансами на стипендию максимального размера.

Она поблагодарила, но заявила, что сумеет закончить бакалавриат колледжа за два года, сдавая изучаемые на его младших курсах дисциплины, – сколько бы их ни было, – в сверхускоренном темпе.

Подобная наглость в Штатах зачастую расценивается как уверенность в своих силах – и члены Комитета по зачислению сочли, что задорную девицу, которая блестяще подтверждает спорный тезис о загадочности русской души, надо брать.

И в начале лета оставалось лишь оплатить первый год обучения и начать паковать чемоданы, но реакция матери на успех Светлячка оказалась двойственной: с одной стороны, она явно гордилась своей выдающейся дочерью, а с другой… Во всяком случае, покидать надолго Недогонеж отказалась, представляясь самой себе Сольвейг, которой суждено ждать не одного, а трех своих бродяг Перов Гюнтов…

Дни мелькали, а Светлячок словно бы не решалась сказать отцу и брату ключевое «Платите!» – и Лене бы молиться ежедневно, горячо и сбивчиво, чтобы так и не собралась сказать, но чутье подсказало, что нерешительность дочери объясняется не страхом перед неизведанным. Что-то другое ее удерживает. И однажды, видя, как долго Светлячок собирается на встречу с научным руководителем, подходя к выбору каждой детали макияжа и туалета с той пугливой сосредоточенностью, с какой в казино выбирают цвет и число для самой последней ставки, Лена задохнулась от ужаса, вспомнив рассказы о легендарном декане Наумыче, о его непростом прошлом, а главное, о его возрасте…

Задохнулась, но, продышавшись, подумала, что пусть хоть к Кощею привязывается (лишь бы не к бессмертному!) – зато ни в какой Йель не упорхнет. А когда избранник хренов, не выдержав полноты свалившегося на него счастья, помрет через годик-другой, – прости, Господи, что человеку срок жизни назначаю! – то именно здесь, в этом самом коттедже, мать сможет вдовицу утешить.

Почему именно в те дни, когда мы измучены ожиданием, природа устраивает что-нибудь из ряда вон выходящее – бесчеловечный мороз или расплющивающую жару… А уж если собирается банальная августовская гроза, то тучи давят, как низкий черный потолок, и делают нас запредельно нетерпимыми. Таким и случился в Недогонеже тот день, когда Светлячок пошла в очередной раз к своему не признающему понятия «отпуск» научному руководителю. Нет, лучше сказать, не пошла, а поплелась.

Подстегнутая рыком:

– Сегодня, в пять, без опозданий! – И в телефонной трубке загудело прерывисто и зло.

Лучше бы перезвонить, попросить перенести на завтра – и тогда отпустила бы головная боль, и воздух, промытый ливнем, сам бы просился в легкие, а не проталкивался в них, как впитавшая пыль вата. Но покорно натянула на себя что под руку попалось, покорно уселась в свой «Дэу-Матиз» и покатила, безвольная, в универ. И вошла в кабинет декана не привычным свободным шагом, порожденным уверенностью в себе, удобством легких, мягких джинсов и их услужливой готовностью подчеркнуть в фигуре то, что стоит подчеркивать, – нет, ее словно бы влекло нечто недоброе…

Остановилась у широко раскинувшегося начальственного стола.

– Сколько можно, – обрушился на нее Доктор Фауст, – топтаться вокруг выбора темы? Почему вы разглагольствуете о чем угодно, и при этом – ни намека на то, каким научным направлением интересуетесь по-настоящему? Неужели же и в самом деле управлением, коль скоро так упорно напрашивались ко мне в магистратуру? Ну так чем же конкретно желаете управлять? Финансами предприятия? Человеческим потенциалом? Коммерческой деятельностью? Организационными изменениями? Всем сразу?

Переврал всё: она во время их встреч говорила мало, и употреблять глагол «разглагольствовать» можно было лишь по отношению к нему самому, охотно рассуждавшему о чем угодно, только не о возможной теме ее магистерской…

Но неуклюжие эти нападки маскировали вопль: «Помоги, у меня земля уходит из-под ног!» Но ничего, кроме бессилия, не содержал сам факт его внезапного требования предстать перед ним сегодня же, ни минутой позже пяти, иначе всему конец, иначе он подохнет, как чудище безобразное, вот только в руке будет сжимать не аленький цветочек, а отключенный после разговора с нею мобильник…

И, ощутив все это с подступившей к горлу тошнотой, он замолчал так же алогично, как до того кричал.

А она опустилась на стул и тоже молчала.

К широкому окну, никакими шторами и жалюзи не защищенному, прильнула черная туча. Отгородила кабинет от мира. Но лучи заходящего солнца, протиснувшись через найденную в туче узкую щель, разбросали по полированной поверхности стола несколько пятен, и Доктор долго следил за тем, как они перемещаются в направлении к Светлячку, сидевшей к столу боком; как вдруг – все разом – прыгнули в декольте расстегнутой блузки.

«Я впадаю в старческое сластолюбие, – диагностировал Доктор Фауст, – но ведь мне совсем не стыдно! Вот я откатился вправо, чтобы стало видно еще больше и лучше – и опять не стыдно. Вот рука потянулась через стол к ее руке, а я ее не останавливаю. И даже если она влепит мне сейчас пощечину, все равно будет лучше, чем час назад, когда я понял, что либо увижу ее сегодня, либо не доживу до завтра».

Ни о какой пощечине Светлячок не помышляла, хотя поначалу прикосновения его руки были ей приятны не более, чем поглаживания случайного прохожего для кошки, забравшейся на раскачивающуюся ветку дерева…

Опустившись на стул, она запоздало сообразила, что впопыхах напялила блузку, которая, если расстегнута на три верхние пуговицы, образует декольте чересчур откровенное; что из-за предгрозовой жары, с которой не справлялся кондиционер «Матиза», расстегнула ее именно на три; что, входя в кабинет, забыла от волнения придать себе более строгий вид; что уселась так, будто решила сделать распах чуть ли не приглашающим; что смотрит научный руководитель именно туда, куда смотреть она его не призывает, однако если сейчас одну пуговку все же застегнуть, то получится, что поначалу призывала, а теперь настигнута приступом стыдливости…

И смотрит он, как бы это сказать, не заводясь, а восторгаясь… «как вечный великий любовник» – внезапно пришло ей в голову, хотя ни о великих, да даже и ни о невеликих любовниках она почти ничего не знала. Один из тех немногих, на сближение с которым согласилась, спросил ее как-то: «Тебя вообще можно как следует раскочегарить?» – «У меня всего одна эрогенная зона – уши», – ответила она.

И голос Доктора, и то, что и как он говорит, действует на эти единственные ее эрогенные зоны безотказно…

Так почему он сейчас молчит?

Может быть, ей следует что-то сказать… хотя ну их, эти ла-ла-ла – зачем? Ведь и так с каждой секундой приятнее – будто бы кошка уже не на опасно раскачивающейся ветке, а на знакомых уютных коленях; будто бы поглаживающая рука уже настолько неслучайна, что даже странно, по какому праву ее не было так долго! И запах его сводит ее с ума, а всем прочим слишком близко приближающимся к ней сверстникам, половозрелым самцам и нагловатым «папикам» хочется прошипеть: «Иди прими душ!», или «Смени парфюм!», или даже «Смени кожу, а заодно прогнившее нутро!».

И ведь это даже никакой пока не секс… Но ему все же очень много лет, нужно придумать такие ласки, чтобы никакая угроза его здоровью не возникала. Ничего, он придумает, ему ли не придумать? Говорят, когда-то в очереди «на пересып с ним» стояла половина женщин города…

Уже вовсю сверкают молнии, а как гроза отбушует, они, наверное, переберутся к нему – она почему-то уверена, что после смерти жены он спит на совсем узенькой кровати… Потом… как уж получится… а после этого «потом» они закажут на дом еду из японского ресторана, наедятся до полной сытости, но не до сонливости, – суши и роллы как раз для этого предназначены, – и пройдут в кабинет. Он усядется в свое кресло, а она разместится на полу, чтобы можно было время от времени тереться щекой и лбом о его руку, такую славно морщинистую… Только надо будет, чтобы он рассказывал, рассказывал, рассказывал… О чем угодно: о войне, о нашей всегдашней подготовке к ней и всегдашней неготовности; о подвигах гэбни и о ее преступлениях; о науке и шарлатанстве; о литературе и музыке; о макромире и микромире и, конечно же, о любимой его энтропии… во всех придаваемых ей смыслах, таких многочисленных, что даже Сережка, почти гений, запутался. И, слушая своего престарелого Доктора Фауста, она будет желать его так же сильно, как Гретхен желала когда-то свалившегося ей на голову молоденького красавчика…

– Это все!

– Все?! – очнулась она. – Вы имеете в виду, что здесь все? Но ведь вот-вот хлынет, вымокнем, пока добежим до моей машины… дойдем… – сообразив, что от некоторых глаголов, таких привычных в общении со сверстниками, придется отвыкать. – Или у вас есть зонт? Но это тоже неважно, я никогда не простужаюсь, тем более летом. А вы?

Она нащупывала тот тон в общении с ним (а ведь еще придется перейти на «ты»!), от которого не будет нести фальшью. И не понимала, что только в молчании счастье сохраняет свой сложный и прекрасный вкус; что только в молчании оно не горчит от опасений перед будущим, а потому его не нужно подслащивать приторными клятвами.

Но Доктор опять молчал, поскольку даже короткое «Это все!» далось ему сверхъестественным усилием.

Он вспомнил, почему пришел в ярость и так внезапно захотел увидеть Светлячка: ему позвонили из отдела по зарубежным связям и не без ехидства сообщили, что зачисленная к нему в магистратуру Светлана Великанова, не будь дурой, пристроилась в бакалавриат Йельского колледжа с тридцатипроцентной скидкой стоимости обучения – и это точно, это размещено на сайте Йеля.

Конечно, ее отъезд был идеальным бегством из той нереальной реальности, в которой их соединение было предопределено, – и потому, в преддверии окончательного возвращения в реальную реальность, он позволил себе несколько минут побыть там, где быть невозможно.

Но блеск молний так безжалостно демонстрировал контраст между его почти уже усохшей старческой кистью и ее предплечьем, шеей, грудью, в голубоватых вспышках, казавшихся растушеванными пастелью, что Доктор вспомнил наконец: минут у него – всего несколько…

И Светлячок услышала неожиданное:

– Мы сделаем вот что: я запру дверь, ты в это время разденешься, но не совсем до конца, понятно, да? Так же почти совсем разденусь я, – и мы встанем перед зеркалом, как перед государевой теткой из загса…

Зеркало висело так, что в нем отражались все разместившиеся на противоположной стене дипломы, свидетельства и сертификаты, полученные факультетом за срок деканства Наумыча, а теперь еще отразилась странная пара: грустный старик и девушка, захваченная неожиданной и тревожной игрой.

Первая мысль того, кто начинает раздеваться в чьем-то еще постороннем присутствии, одинакова вне зависимости от пола и возраста, и Светлячок поздравила себя с тем, что на ней симпатичные, без претензий на эротичность, белые трусики; Доктор же Фауст – с тем, что трусы на нем хотя бы не «семейные», и одно это уже хорошо. Впрочем, только это и хорошо…

Потом она подумала, что без стеснения скинет с себя и последнее, но зажмурится, когда стоящий рядом с нею сделает то же самое. И черт возьми! – не предположила, что даже в сумерках, принесенных долго и обильно изливаюшейся тучей, он, старчески дальнозоркий, прочитает в зеркале любые ее мысли и поймет их лучше, чем если бы пристально вглядывался в лицо.

– Вот, – сказал он, – ужасаешься при мысли, что я разденусь догола. Это и требовалось доказать, хотя ничего страшного ты не увидела бы, никаких патологий – только беспомощность… Но допустим, что все бы решалось приемом виагры и одновременно чего-нибудь сердечного, чтобы третьим в нашей близости не оказался инфаркт – дело, в конце концов, не в сексе. И даже не в том, что когда ты истоскуешься по ребенку, придется подбирать донорскую сперму, – я не поп, не раввин, не мулла и считаю, что если искусственное оплодотворение и суррогатное вынашивание стали возможны, то ура им и слава… Но соседство наших тел – это вопиющая дисгармония. Мое тело рядом с твоим – это чудовищное оскорбление всего, за что мы должны быть благодарны природе. Сейчас это не бросается тебе в глаза, их застит новизна ощущений и дерзость вызова всему устоявшемуся. Однако вскоре этот накал начнет слабеть и… Ты красива и всегда будешь об этом помнить. А я всегда буду помнить о том, что ты видишь старческую плоть. «Ничего страшного, мы будем спать на разных кроватях», – возразишь ты… Но тогда и пользоваться будем разными ванными, чтобы тебе случайно не наткнуться на мои зубные протезы, которые снимаются на ночь, и есть будем на разных кухнях, чтобы твоя нормальная еда не скисала от тоски рядом с моей, чаще всего диетической… Нет, не поворачивай ко мне голову, смотри на мое отражение, которое вроде бы и не я… смотри и сравнивай со своим, которым невозможно не любоваться. И представь, что до самой моей смерти тебе придется одеваться не как монашке, которая отреклась от всего земного, а как феминистке, отрекшейся от своего пола. Ибо, в противном случае, мужики будут ощупывать тебя взглядами, оценивая стати и прикидывая, насколько ты изголодалась по хорошему сексу, а бабы – судачить, кто твой очередной любовник и запаслись ли вы уже ядом, который прекратит наконец наш с тобою затянувшийся спектакль. Поэтому оденься и уходи. И уезжай в свой Йель. Уходи быстро и молча, прошу тебя, иначе я буду вынужден сказать: «Пошла вон!»

Где-то там в мире ветер поменял направление, и ливень лупил теперь по приоткрытым на проветривание рамам. Вода затекала на широкий подоконник, лежащие на нем бумаги намокали, а ведь в них были все мысли и выкладки Доктора Фауста о том критическом моменте, когда нашу страну вполне может снести с транспортера мир-системы, а следом, вполне возможно, снесет и всю мир-систему – после чего появится род не совсем человеческий или совсем уже нечеловеческий…

Однако бог с ним, с этим будущим родом или не-родом, но как же он, так случайно задержавшийся в этом мире дурак, посмел прогнать ее под ливень?! Одну, когда ей так хотелось идти вместе с ним, вскрикивая от того, что прохладные струйки егозливо сбегают меж лопаток и по ложбинке на спине?!

Так ведь и ему хотелось сделать вид, что забыл захватить зонт, – и мокнуть рядом с нею от макушки до подошв – глядишь, помолодели бы ступни, и сама собою спала бы с них отечность, и не молили бы они при каждом шаге: «Хватит… хватит…» А теперь у него, у скелета с повисшей на костях нездоровой кожей, ступни все равно ноют, уже даже и в покое, и все в нем ноет, все устало, и только диктатор-мозг требует: «Нужно думать над виброустойчивостью мир-системы!»

«Эй, мозг, – окликнул Доктор Фауст, – ты попался! Все, что уже тобою придумано, записано на тех листах бумаги, которые сейчас мокнут и разбухают на подоконнике. А у тела, даже если ты ему скомандуешь, нет сил подняться и спасти их». – «Пусть мокнут! – отмахнулся мозг. – Пусть хоть бы и расползутся на клочки, чушь на них записана! Надо начинать заново! И теперь, когда ради решения проблемы ты Сверкающей пожертвовал, решить ее необходимо. Иначе это будет не жертва, а предательство».

А Светлячок, бредя к «Матизу», не понимала, что стекает по ее щекам – горючие слезы или холодные струи. Но что бы это ни было, оно не помешало ей отправить отцу и брату: «Платите!»

Тогда же, в августе 2009 года, вернувшийся из Сочи Троцкий окончательно решил жениться на Джоке и приступить к первоначальному накоплению. Но продолжавшая бурлить в нем революционность требовала радикализма хоть в чем-то, например в идеях:

– Настоящая инновация – это процесс внедрения не просто нового, а ослепительно нового. Но объясните мне тогда, – атаковал он Наумыча, – какого хрена мы в работе над атомной бомбой вприпрыжку догоняли американцев и немцев, а не были первыми? Ведь среди физиков, заговоривших в тридцать девятом о цепной реакции деления ядер урана, было полно наших: Хлопин, Френкель, Флеров, Курчатов, Харитон, Зельдович; в Ленинграде работал Радиевый институт, в Москве – Институт химической физики, в Харькове – Физико-технический, – и не танки, не самолеты, бездарно потерянные в первые же дни войны на новых границах, нужно было клепать, а реакторы строить, уран-235 и оружейный плутоний начинать производить!

А Наумыч отвечал мальчишке, что коль скоро вождь решил для завоевания Европы клепать танки и самолеты, принцип действия которых понимал, то об отвлечении средств на невесть из-за чего взрывающуюся бомбу боялись даже заикнуться. Он убеждал это дитя своего безвременья, мыслившее исключительно распределением денег, что не в них, в конце концов, было дело, а в том оно было, что система, выстроенная в полном соответствии с паранойей вождя, не могла допустить, чтобы людей, работающих с наслаждением, рискующих, ошибающихся, но все же прорывающихся, стало слишком много. И если свободу творить «дарили» математикам, то, словно бы в компенсацию, нагоняли страх на философов; если разрешали вольно дышать конструкторам танков, то зашвыривали в шарашки самолетостроителей и ракетчиков; если физикам-ядерщикам было позволено, не боясь обвинений в космополитизме и идеализме, рассуждать о теории относительности, то необходимо было заткнуть рты всем, кто интересовался кибернетикой.

И сказал еще:

– Даже если б мы начали разработку ядерного оружия в тридцать девятом, никакой инновации не случилось бы, потому что свободы творить новое не бывает без свободы критически относиться ко всему существующему. Но гибель двухсот тысяч человек в Хиросиме и Нагасаки убедила Сталина в том, что новое оружие далеко превосходит пределы его понимания и фантазий. Стало быть, деться было некуда, пришлось позволить ученым и инженерам мыслить и работать свободно, не дожидаясь «гениальных указаний» и понукающих репрессий. Представляю, как его корежило от этого вынужденного решения – но ничего, он сполна отыгрался на многом другом: от биологии и кибернетики до языкознания и политэкономии.

И рассказал еще одну историю:

– Началось это поздней весной сорок второго, когда доклады Верховному о положении на фронтах превратились в пытку. Ведь Генштаб получал сведения не с передовой, где обстановка иногда изменялась ежечасно, а из фронтовых штабов, те – из армейских, те – из дивизионных. В общем, понятно, что искажения были неизбежны, и на карты участков фронта наносились линии, зачастую весьма приблизительные. Сталин же, надо отдать ему должное, памятью обладал феноменальной: помнил названия чуть ли не всех населенных пунктов, о которых докладывали вчера или даже позавчера; помнил, до километра, расстояние, на которое откатились не только армии, но и отдельные дивизии, – и малейшее несоответствие того, что ему сообщали сегодня, тому, что он слышал раньше, вновь пробуждало его подозрительность. Поэтому поручения «разобраться» сыпались одно за другим, а уж это-то понималось определенно: назначить виновных – и наказать. Чем крепче, тем лучше.

Однако решительный Василевский, сменивший на посту начальника Генштаба внутренне сломавшегося Шапошникова, нашел выход из безнадежного, казалось бы, положения: сумел убедить Верховного, что подлинное расположение наших частей станет известно, если находящиеся на передовой сотрудники Генштаба будут передавать радиосигналы, по которым системы пеленга определят точное местонахождение этих живых радиомаяков.

Идея, в то время граничившая с фантастикой, но вождю понравилось, – и работавшим в Горьком радиофизикам, местным и эвакуированным, было велено: «Сделать!» Самое потрясающее заключается в том, что сделали! Создали передатчик размером с коробку папирос «Казбек» и усовершенствовали пеленгующие приемники так, что координаты источника сигналов уверенно определялись с максимальным отклонением пятьдесят метров!

Ну а я был одним из тех, кто испытывал систему в сорок четвертом во время грандиозной операции «Багратион», и продвижение всех трех Белорусских фронтов получалось тогда фиксировать с неслыханной ранее точностью. Но 16 июля в боях на подступах к Гродно был ранен – не очень опасно, но самому мне кровотечение полностью унять не удавалось, а подпустить к себе кого-нибудь, кроме офицера СМЕРШа, можно было, согласно инструкции, лишь разрушив передатчик. «Помрете, товарищ лейтенант, – повторял обнаруживший меня здоровенный сержант, – да застрелите ж вы эту коробочку, я хоть как вас перевяжу и до санбата доволоку». – «Молчать! – пытался командовать я, – ты передал, что срочно нужен смершевец, и ступай… Нет, стой, не уходи…» Упер ствол своего пистолета в лежащую на земле строжайше секретную «коробочку» и попросил сержанта: «Говори, расскажи что-нибудь, чтоб я не отключился. Может, ты мой земляк, тоже из Баку?» – «Не, какое там! – возразил парень. – Чего это вы родителей моих в такую даль загнали? С-под Недогонежа я, в часе от него, если на попутке ехать, жил. А когда нас в цирк возили, автобус плелся осторожно, тогда полтора часа тряслись. Зато много песен спели…»

Никогда после в своей жизни я никого не слушал так внимательно, даже когда рассказывали что-то кровно мне нужное из математики или теории управления. Часто переспрашивал, уточняя малейшие детали о клоунах, жонглерах, канатоходцах и эквилибристах на катушках, а этому сержанту «с-под Недогонежа» уже не хватало яркости воспоминаний, и на исходе часа он откровенно злился: «Замумукали вы меня, товарищ лейтенант!» Зато к той минуте, когда появился наконец особист, которому можно было отдать целехонький передатчик, я уже любил город, о котором раньше знал только по фразе из учебника физической географии: «Южнее Недогонежа лесостепная зона уступает место степной, а на юго-востоке находится небольшой регион полупустыни».

И надо ж такому случиться, что именно сюда, в Недогонеж, приехал в пятьдесят первом, когда в Ленинграде меня вышвырнули из органов. И прожил безвыездно шестьдесят семь лет, однако в цирке так ни разу и не был. Все надеялся столкнуться где-нибудь случайно с тем сержантом и затащить его в здание со скошенной вантовой крышей – а там убедиться, что клоуны дурачатся, что жонглеры улыбаются, а канатоходцы и эквилибристы на катушках спорят с равновесием. Потом отправились бы мы с этим парнем… Сергеем, кажется? или Семеном? в ресторан – и водки бы там выпили…

Но так и не встретил, а принципы спутниковой геолокации, были, между прочим, впервые придуманы в «городе Горьком, где ясные зорьки». А воплощены «чужими дядями», потому что работавшую над системой пеленга группу радиофизиков и радиоинженеров обвинили в низкопоклонстве перед Западом и разогнали в конце сорок девятого. Да не просто разогнали, а двоих, самых активных, распихали по шарашкам, после чего те и сгинули. «А по какой причине изделие и людей погубили?» – спросишь ты. Да по самой простой причине: среди принципов спутниковой геолокации один из непреложных – это точный учет искажений, связанных с эйнштейновским гравитационным искривлением пространства, и поэтому в отчетах и докладных записках горьковских «мечтателей» фигурировала фамилия Эйнштейна. Слишком часто фигурировала, по мнению отъевшегося в тылу в годы войны и неустанно бдящего быдла, – мои же объяснения должны были бы придать обвинениям в адрес «безродных космополитов» еще бо́льшую весомость. Однако я постарался написать так, что достижения группы предстали во всем величии, перспективы выглядели ошеломляющими, а «космополитский душок» – в крайнем случае, недомыслием…

Бумаги эти чины Ленинградского и Горьковского управлений Министерства госбезопасности отложили до лучших времен и угадали: времена вскорости «улучшились» настолько, что моя «уклончивая» позиция послужила еще одним аргументом в пользу пинка под зад.

…Вождь о задании своем, выданном тогда, когда одна военная катастрофа следовала за другой, предпочел к концу сороковых забыть; упоминание же об Эйнштейне стало предосудительным всего только года через три после того, как именно через него Оппенгеймер передал нашей разведчице Маргарите Коненковой ценные сведения об американском атомном проекте.

– Как это может быть? – бормотал Троцкий беспомощно. – Просрать такие возможности?! Почему? Кто принимал решения? О чем они думали? Чем думали?

«А я ведь не рассказал ему, – Доктор Фауст всматривался в прошлое все пристальнее, – и не расскажу, как на всесоюзном совещании по развитию промышленности рядом со мною уселся второй секретарь недогонежского обкома партии и этак по-свойски комментировал выступление одного из косыгинских замов. А тот радовал зал сообщением, что правительство договорилось с итальянцами о покупке и строительстве на берегу Волги автозавода “Фиат”, на котором будет производиться настоящий народный автомобиль с хорошим русским названием “Жигули”. “Чудят, – продышал в мое ухо второй секретарь, вместе со всеми аплодируя, но при этом чуть играя в оппозиционность, – мечтают, что водку с „Жигулевским” не в подворотнях скоро будут потреблять, а в народных „Жигулях”». Я улыбнулся, как бы благодаря за подаренный мне дивный образчик юмора…

А когда с высокой трибуны было заявлено, что необходимо предусмотреть меры для существенного увеличения числа гаражных кооперативов, второй секретарь окончательно включил меня в ближний свой круг: «Это сколько ж, – прошептал он, – люди металла и кирпича на гаражи слямзят! Либеральничает Леонид Ильич, слишком к Косыгину прислушивается. Зря! Народ соблазнять – ни к чему хорошему мы не придем. Или твой Институт экономических исследований что-то другое исследовал?» Я опять улыбнулся, с должным пониманием. И промолчал. Вместо того чтобы сказать: «Это ты к какому „хорошему” отдельно от «соблазняемого» народа идти задумал? Бездари, ничтожества, вы ж все равно продажу „Жигулей” под контроль возьмете, все равно разнарядки будут – сколько автомобилей на заводы давать, сколько на вузы и НИИ, сколько артистам и сколько скульпторам. А что до металла и кирпича – так покупать их по себестоимости, то есть фактически красть станут одни ваши холуи с помощью других ваших холуев, а „соблазненный” народ покупать будет дорого, да еще и выстроившись в привычные, опять же вами регулируемые очереди…»

Но промолчал. И подумал тоскливо, что вошел в чересчур большое количество московских рабочих групп по продвижению косыгинских реформ, что публикую слишком много статей о них, – вот ведь, добрый второй секретарь минуту назад предупредил по-хорошему, невзначай, как понятливого и потенциально своего человека, что пора заткнуться и заняться чем-нибудь менее прогрессивным и звонким, ибо Косыгина раньше или позже все равно сожрут, а уж после этого лично у меня непременно отберут не только институт, но и, вполне возможно, кафедру… И тогда придется во второй раз выбираться из помойки и брести по захламленной обочине. Правда, подумал я еще тоскливее, если реформы захлебнутся, то страна тоже окажется на помойке, и хорошо еще, если выберется из нее когда-нибудь, пусть даже на пыльную обочину… Но это будет нескоро, когда-нибудь, а детей у меня, чтобы так уж сильно горевать по поводу столь далекого “потом”, к счастью или к несчастью, нет.

И решил, что пора стать в глазах недогонежского начальства смирным и смиренным, а время – оно свое и без меня возьмет: на месте полузатопленного Куйбышевским водохранилищем городка Ставрополь-Волжский возникнет гигантский комплекс цехов и уродливое нагромождение многоэтажных домов; пределом мечтаний соотечественников надолго станет простенькое авто… а на мой век огромной страны-красавицы с нездоровым, как у второго секретаря, румянцем, хватит.

Только чересчур долгим оказался тот век – не хватило.

Не расскажу также и про то, что идею хозрасчета, основную для косыгинских реформ, за двадцать лет до их сильно припозднившегося начала выдвинул Николай Алексеевич Вознесенский, а Игрок сначала ее с восторгом поддержал и заранее записал во враги тех, кто не поддержит, но потом передумал и записал во враги Вознесенского…

Мы никогда им всё-всё так и не расскажем! Особенно про себя не расскажем – именно про себя, а не про полумифических для них ничтожествах, которые в Кремле, на Лубянке и в однотипно-монументальных зданиях обкомов и горкомов гнездились и хороводили, как на Лысых горах.

Не расскажем.

Чтобы никто из них не подумал о нас с “насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом”[18], чтобы носили цветы на наши могилы, а не плевали на них, чтобы чтили храбрость нашу, проявленную на войне, и не вспоминали трусость нашу же – после нее».

– Ладно, не переживай! – сказал Доктор Фауст, окончательно подавив в себе стремление к самообвинениям и последующим самооправданиям. – Хоть я и прозвал тебя Троцким, но ты просто Сергей, а потому не в ответе за то, что в прошлом было слишком мало разумного, доброго и вечного. Я же творившимся дуростям поддакивал, а с мерзостями смирялся, виноват. Но каяться уже смысла нет – и сам себя не прощу, и другими прощен не буду. Однако мне буквально свыше дан шанс понять, почему все складывалось так дерьмово и как попытаться сделать будущее лучше. Послушаешь меня внимательно? Никаких формул не будет, зато сможешь кое-что интуитивно ощутить. Ведь всего только неделю назад меня тряхнуло, как при семибалльном подземном толчке, и я понял, что девять лет брел не туда, что виброустойчивость нужно заменить на остойчивость – а это не просто смена объекта исследования, а изменение понимания. Готов слушать?

– Нет, – вдруг ответил Троцкий, – не готов. Верю, что то, над чем вы трудитесь, величественно. Честно, верю – и не надо долбать меня великими именами: Больцман, Гиббс, Максвелл, Шеннон, Колмогоров, Хокинг… Не надо уговаривать работать вместе. Я не могу и не буду тратить время на идеальное описание сферического коня в идеальном вакууме. Напишу какую-то диссертацию, не самую плохую на факультете, но наукой заниматься не стану. Ни вместе с вами, ни один. У меня другая дорога.

И Доктору стало искренне жаль парня, генами и темпераментом назначенного стать блестящим исследователем, но заболевшего мифами о взлетах из заброшенного гаража в миллиардеры.

– Своя дорога – это работать и зарабатывать?

– Да.

– Решили с Джокой пожениться?

– Да.

– Ско́пите деньжонок и года через четыре начнете свое масюсеньки-маленькое дельце?

– Да.

– Вместе с Гвидоном?

– Да.

– Обуянные высокой мечтой дорасти лет через десять до масштабов масюсеньки-средних?

– Нет, до по-настоящему крупных.

– Ну так и ступай с богом!

– А у меня тоже есть вопросы. Несколько.

– На случай, если будет спрошено традиционное «Вы меня уважаете?», отвечаю заранее и отчетливо: нет.

– Принято. Тогда вопросов осталось только три. Вы над своей крутой идеей биться будете?

– Разумеется.

– Универ, как поговаривают, бросаете?

– Не зря поговаривают.

– А деньги у вас есть?

– На пять-шесть безбедных лет хватит. Потом продам свою трехкомнатную, куплю однокомнатную на окраине и еще немного протяну. ЕБЖ. Это Толстой…

– Знаю. В дневнике своем часто писал: «ЕБЖ – если буду жив». Будете. И не старайтесь так уж сильно экономить. Квартиру продавать не спешите, годика через четыре станем вам помогать. Сперва понемногу, потом существенно.

– Дурак ты все же, – постановил Доктор Фауст, – талантливый, яркий дурак. У наших поколений неотмолимых грехов много, но хоть какие-то свершения есть: Победа, полеты в космос, атомные электростанции… А ваше на свершения уже и не замахивается, вся ваша мечта – это подкинуть ученому немного на прокорм. Жаль…

Троцкий ушел, а Доктор вспомнил о легендарном учителе математики, обучавшем в будапештской лютеранской гимназии «великолепную пятерку» тех, кто впоследствии совершал прорывы в физике, математике и экономике: нобелиата Юджина Вигнера, нобелиата Джона Харсаньи, Лео Силарда, создавшего вместе с Ферми первый в мире ядерный реактор, Эдварда Теллера, отца американской водородной бомбы, великого математика Джона фон Неймана… Все эти будущие титаны были из еврейских семей Будапешта, принимавших христианство еще и для того, чтобы их сыновья смогли бы поучиться в лютеранской гимназии Фашори у Ласло Раца…

А ведь вокруг него, Доктора Фауста, тоже оказывались потрясающе талантливые люди, но что он мог им предложить, когда наука превратилась в резервацию для тех, кто умнее, чтобы не путались под ногами у тех, кто наглее?!

Вот и разъезжались кто куда, вот и уходили в бизнес, в банки… хорошо хоть, не в чиновники или в политику, что считалось совсем уж бесповоротным падением.

Но он все мечтал робко, все надеялся бессильно, что кто-нибудь пойдет с ним, с Доктором Фаустом, но…

Значит, хватит уже иллюзий, один пойдет.

И дойдет, только думать придется форсажно, а жить, наоборот, осторожно и бережно – во имя того драгоценного и хрупкого органа, который думает.

То есть курение долой!

То есть питание самое здоровое и минимальное!

Ежедневные полтора часа прогулок, и в любую погоду зарядка на свежем воздухе!

С 14:00 до 16:00 – новости науки, экономики и политики; с 22:00 до 23:00 – музыка и книги; с 23:00 до 6:00 – сон, во все же остальное время суток – работа.

Без выходных, без праздников и отпусков.

Кажется, это называется самоистязанием? Тем лучше! Может быть, Провидение лет через пять вознаградит, даст ему, флагелланту, понимание того, предусмотрел ли Господь возможность для созданного Им мира не рухнуть в тартарары!

«Ах да, – думал Наумыч, – ведь Троцкий велел не продавать квартиру!»

Ту самую, в которую они с женой когда-то въезжали и откуда так горестно было выносить гроб с ее телом.

В которой книжные шкафы вытеснили остальную мебель, кроме большого письменного стола, широкого насиженного кресла, узкой наспанной кровати, шифоньера и шести стульев.

А теперь придется оставить один-единственный шкаф, с Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, Толстым, Куприным, Джеком Лондоном, О’ Генри и повседневно необходимыми математическими монографиями. А все остальное – в факультетскую библиотеку! И долой эту квартиру, и вперед, на самую что ни на есть окраину Недогонежа – раз уж не получилось доживать в провинции у моря, то пусть это происходит в провинции у рощи, еще не вконец заморенной свалками и вытоптанной пикниками! Тогда денег хватит до конца дней и можно будет сказать этому дурню, рожденному быть выдающимся ученым, но мечтающему стать мелким, в лучшем случае средним, бизнесменом: «Мы, ваши деды и отцы, предавали былые победы, а вы предаете будущие – и не знаю, что хуже!»

Вскоре Доктор Фауст переехал из центра Недогонежа, из дома, распределение квартир в котором утверждалось когда-то на заседании Бюро областного комитета партии – в студию под крышей приткнувшейся на окраине одноподъездной шестнадцатиэтажной башни.

А недели за три до Нового года, когда пасмурные дни коротки, как поводки, на которых водят злобных собак, закашлял мобильник, и мужской голос спросил:

– Здравствуйте, могу я переговорить с Натаном Наумовичем?

– Здравствуйте! Это я. А вы – Владимир Алексеевич Великанов?

– Разве мы знакомы? – голос стал настороженным.

– Формально – нет. Но вы так спросили, можете ли со мной переговорить, будто уверены, что я не решусь сказать нет. Такая милая манера свойственна Светлане, а она подражает вам, в чем может. С нею все в порядке, надеюсь?

– Не совсем.

– Что случилось?!

– Об этом я и хотел переговорить. Не по телефону.

– Приезжайте прямо сейчас, Московский проспект, сто шестнадцать, квартира тридцать шесть, этот дом как бы образует вершину буквы «П». Еще ориентиры: четыре аптеки подряд в длинном девятиэтажном доме сто двенадцать, составляющем левую сторону написания той же буквы, и три подряд частные стоматологические забегаловки – в таком же шедевре справа, он под номером сточетырнадцать. А в целом ансамбль намекает на улицу зодчего Росси, – вы, я знаю, долго по ней гуляли, когда ездили с дочерью в Петербург.

– Вы всем визитерам так подробно описываете дорогу, – голос стал откровенно злым, – или только капитанам офшорного флота, ни бельмеса в навигации не смыслящим?

– За три месяца моего здесь проживания первым визитером будете вы. Но скажите хотя бы: Светлана здорова?

– Температура нормальная. Анализы тоже.

Ясно было, что больше всего на свете Владимиру Великанову хочется спать, однако он все равно не смог бы уснуть, даже если бы прилег сию секунду.

– Прилетел из Штатов – и сразу к вам.

Это было сказано после сухого приветственного кивка, в небольшом квадратном холле, который мог бы считаться частью комнаты, если б не выходящие в него демонстративно простые фанерные двери гардеробной и санузла.

Квартира вообще выглядела так, будто ее благоустройством займется кто-то следующий и когда-нибудь потом, а сейчас, для нынешнего жильца, интересны лишь давно им обжитый письменный стол и стоящее рядом с ним массивное вертящееся кресло недавнего рождения, однако уже с потертостями на спинке, по которым видно, что просторность сиденья не используется, что хозяин не восседает на нем, а «скручивает» свою худобу во что-то очень напряженное.

Это явно не а́сана, нирвану так не обретешь; это тело так расплачивается за бессилие мысли.

– Она не в депрессии, она в отчаянии. Не знаю, за что на нее свалилась эта беда – влюбиться в старика, заболеть им. Даже и не в старика, а…

– Называйте меня древняком, – подсказал Доктор Фауст, – поскольку я уже не стар, а древен.

– Сколько вам, кстати?

– Тринадцатого декабря, послезавтра, исполнится восемьдесят пять. Этот мой адрес никто не знает, телефон отключу, все поздравительные мейлы буду удалять, не глядя. Но перед сном выпью фронтовые сто грамм.

– Ну да, вы же воевали! Пожалуй, это единственное, что удерживает меня от того, чтобы врезать вам как следует.

– Да вы не сдерживайтесь, врежьте! В крайнем случае, если совесть потом замучает, то Девятого мая наце́пите георгиевскую ленточку, украсите роскошную тачку стикером «Спасибо деду за победу!» – и приедете меня поздравлять. А заодно просить прощения. Прощу, заранее обещаю, а по поводу поздравлений пошлю на хер, потому что в этот день поздравлять тех, кому повезло выжить, это оскорбление памяти тех двадцати семи миллионов, которым не повезло.

– Да, Светка рассказывала, что «насчет послать» – за вами не заржавеет.

– Ржавеет иногда, сейчас же вот сдерживаюсь, хотя вы и хамите непрерывно. Впрочем, я на вашем месте тоже бы хамил и кроме мата использовал бы лишь союзы и междометия… Ладно, что все же с вашей дочерью?

– Я провел с ней в Нью-Хейвене неделю. И за все семь дней она ни разу не спросила, как там мать, как брат, где и как я поел, хорошо ли спал… Ни единым словом не обмолвилась о занятиях, о соучениках, о преподавателях – говорила только о вас. Так говорила, будто это вы, а не Рокоссовский, задумали и провели операцию «Багратион», будто вы придумали все гениальное в теории управления, будто вы – это реинкарнация Гёте, а сама она оказалась лучше Ульрики, его последней любви, поскольку всю себя, всю свою жизнь, с радостью вам под ноги бросила. А вы, храбрый вояка, гениальный ученый, разэтакий педагог, через все это переступили и сбежали в такую дыру, в какую можно сбежать, лишь скрываясь от необъятного зла. И решила моя Светка, что сбежали именно от нее, что она и есть то необъятное зло, и никакие будущие успехи в Йеле, Нью-Йорке, Силиконовой долине, Кремле, на Марсе или Юпитере – не отменят это никогда! И для нее это не психологическая травма, а ампутация души… Вот говорю и сам понимаю, какая это беспросветная чушь, какое помутнение рассудка, но, к несчастью, неизлечимое. Ну, храбрец и гений, что ж вы молчите?! Рубаните, что девочка – просто взбалмошная дура, которую мы с женой переоценили, и за что вы, разумеется, не в ответе…

– Сначала спрошу. Вы и жена часто ведь говорили Светлане, что она – красавица и умница?

– Да, а разве это не так?

– Так, безусловно, так. Настоящая красавица и подлинная умница. Но… вечное, проклятое «но»… На свете полно красавиц или тех, кто ими признаны. В Голливуде попа Шер считается эталонной, и уже сотни тысяч дур придали своим задам подобные идеальные очертания. Эталонна грудь Шэрон Стоун, губы и нос Пенелопы Крус… Но ладно, бог с ней, с красотой, давайте об уме. Светлана очень умна, но где это может пригодиться? На госслужбе? Вряд ли: для областных администраций она слишком самобытна, для московских высших сфер – недостаточно лжива. Для бизнеса нужно уметь терпеливо пережидать периоды спада, скольжения под гору, а кредо вашей дочери – «Excelsior!», «Всё выше!». Академическая карьера тоже побоку: снисходительность к болванам, коих полно среди студентов и, тем паче, среди профессуры, – не для Светланы. Так что придется ей стать бизнес-консультантом у бывших наших – поганая, скажу я вам, профессия, нечто среднее между лесбиянкой-домоправительницей и лесбиянкой-массажисткой. Разве этого достойна ваша чудесная дочь?

– Перестаньте! – почти взмолился Великанов. – Я понимаю, вы, когда вас учили на разведчика, были, скорее всего, среди самых способных, и, если б отца вашего не посадили, тоже, как и он, генеральские погоны бы выслужили. Но я не могу слушать, когда о моей дочери рассуждают так, будто она – одна из этих ваших, которую надо срочно куда-то внедрить… Не надо, она сама свое место найдет, но чтобы ей от отчаяния не загнуться, женитесь на ней! Мы купим вам квартиру поблизости от Йеля, скромную, конечно, но ведь не хуже этой! А если вам, не дай Бог, вдруг сиделки понадобятся, наймем, но геронтология в Штатах – что надо, авось поживете бодренько и умрете легко. И плакать на ваших похоронах будем искренне… хотя бы от радости, что умерли наконец и осуществилась Светкина мечта быть рядом с вами до конца и глаза вам закрыть! Глупая мечта, дурацкая мечта, идиотская, но Светка ею заболела, понимаете?! Неизлечимо, понимаете?! Почему колеблетесь? Опасаетесь, что она вас, беспомощного, бросит?! Но она, именно она – не бросит! Мы с женой и дети наши не сможем предать того, кто нам доверился! Даже если и захотим – все равно не получится. Не из жертвенности, не из милосердия – просто гена предательства в нас нет, а ген верности – есть!

И Наумыч заговорил, все так же свернувшись в огромном своем кресле:

– Как же я семье вашей завидую, господи! Как же вам повезло друг друга так любить, что вы сейчас упрашиваете меня, которого ненавидите, взять в жены дочь, которую обожаете! В этом есть что-то ветхозаветное, что-то величественное и одновременно жуткое…

Но не отчаивайтесь, страдать ваша дочь больше не будет. Страдание сменится тихой и очень светлой печалью, которая не будет мешать ей жить, работать, мужа любить, детей рожать. Я прозвал вашу дочь Светлячком – но она больше, чем светится, она – излучает. Не тепло, не ультрафиолет, а нечто, чему в шкале частот названия нет. Нечто, назначенное ей свыше. А мне оттуда же даровано улавливать это излучение точнее и полнее других… Однако во время последней нашей с нею встречи я оказался безнадежно вышедшим из строя приемником… Это ужасно, но исправимо, завтра же мы свяжемся по скайпу, и она поймет, что тогда, в кабинете, я не говорил правду, а изъяснялся правдоподобно. А потому идите с миром, Владимир Алексеевич, все образуется, клянусь вам, – и наша с вами Сверкающая вновь станет и всегда будет излучать что-то, присущее только ей! Или даже еще более таинственное, потому что в душе ее отныне пребудет самая подлинная, самая пушкинская светлая печаль. Ею она будет счастлива, а всем прочим: работой, карьерой, бытом, мужем, детьми – вполне довольна.

Владимир Великанов долго еще потом сидел в своем монументальном «Ленд-Крузере», припаркованном у подъезда башни, в которую загнал себя уцелевший на войне и во всех последующих передрягах древняк. Намеренно загнал, да еще и на последний этаж, под самую крышу, обреченную, судя по потекам на фасаде, протекать и протекать.

Перебирал все сказанное этим порождением вывихнутого времени и не понимал, почему поверил ему безоговорочно.

Вспомнил, что древняк ни разу не шелохнулся в чересчур просторном для него кресле, но их, Доктора и кресла, единение казалось при этом таким же остойчивым, как вверенная попечению капитана офшорного флота огромная морская буровая платформа, упершаяся в дно всеми восемью своими колоннами.

Набрал текст эсэмэски: «Ее скайп: Svetljachok1988», отправил и, услышав сигнал подтверждения доставки, вздохнул обреченно и облегченно.

Во время разговора с Сережкой скопившееся во мне отвращение к самому себе за все гаденькое, что сотворил в прошлой жизни, рвалось наружу, однако все же сумел сохранить мужественную рожу просравшего все свои битвы маршала и удержаться от монолога, в котором был бы психопатичен, как герои Достоевского. И хорошо, что удержался, поскольку поток самообличений наверняка сменился бы потоком самооправданий, и я почти наверняка сообщил бы твоему другу, что приспособленцем все же был не из самых махровых, а конформистом – не самым трусливым.

Наверняка воскликнул бы в завершение, что, работая, не щадил пусть не крови своей, но пота, а что иное было целесообразнее?! Разве великое стихотворение Евтушенко «Танки идут по Праге» уменьшило их количество в Чехословакии?! Разве чехи и словаки, не ограничились, за редчайшим исключением, сопротивлением столь незаметным, что сами назвали его «пассивным»?! И неужели же именно мне должно было быть активным вместо них? Я ли обязан был орать, что ввод войск – больше, чем преступление[19], если даже боготворимый мною тогда Косыгин проголосовал за него, правда, тоже молча, тоже, так сказать, «пассивно»…[20]

К тому же тогда еще большими кретинами были увязавшие во Вьетнаме американцы – но почему, в конце концов, проиграли и рухнули именно мы?!

Мне недавно попались воспоминания первого заместителя министра химической промышленности СССР[21] – прочел и понял: в этой отрасли творились чудеса, и чудеса стали для нее нормой настолько, что именно она, едва очухавшись после девяностых, пустилась в рост. Убедительный рост – даже в кризисные 2009 и 2014-й!

А ведь в начале семидесятых, после впервые – по-настоящему, без приписок и пустозвонства – выполненной пятилетки, нам казалось, что чудеса вот-вот сотворятся и в агросекторе, и в легкой промышленности, и в микроэлектронике… Но поставленные Игроком в дурную колею, заразившись его паранойей, мы мыслили исключительно киловаттами, килотоннами и лошадиными силами; мы только и делали, что готовились к еще одной войне моторов, бомб, отравляющих веществ, лозунгов и героизмов. А тем временем шла совсем другая война – тихая, на уничтожение, бескровная и каждодневная война эффективностей. Мы даже косыгинские реформы, последний свой шанс, похерили, поскольку нашли занятия поважнее – готовиться быть героями в будущем, а пока, в настоящем, клепать танки и бэтээры, а заодно и трактора, похожие на танки, и комбайны, похожие на бэтээры.

Что ж, лошадиных сил у нас стало до хрена, и даже героизм, быть может, выветрился еще не окончательно, только вот классной работы и первоклассных мозгов мучительно не хватало…

И даже последние акты трагедии страны отражали не битву титанов, а соперничество самовлюбленного скудоумия одной кодлы с самовлюбленным скудоумием другой. Только где ж было взять других тогда и где их взять теперь? С какого перепуга или с какой радости Провидение обязано бесперебойно поставлять «других» стране, в которой единственного талантливого царя взорвали, единственного талантливого премьер-министра пристрелили, а единственному талантливому организатору проломили башку?! Вот почему нас истерзала, подобно ложным позывам к мочеиспусканию, мечта сотворить что-нибудь величественное – завоевать проливы и отвоевать Константинополь, держать в холуйском подчинении пол-Европы, построить социализм в Африке, потерять страну, но приступить к созданию «Русского мира», прекратить создание «Русского мира», но превратить русскую Арктику в китайский нефтепромысел…

Зато когда в последние советские годы был совершен полет «Бурана» – научный и технологический подвиг! – то это не вдохновило, это было сочтено недостойным воспевания.

…Я случайно припомнил и процитировал слова из легендарной когда-то «Песни о Сталине», которую пел Максим Дормидонтович Михайлов, личность феноменальная – он, протодиакон, обладатель роскошного баса, не снимая сана, перешел в Большой театр и там воистину блистал. Мелодия же песни, громоздкая и неуклюжая, как парадные одеяния императрицы Екатерины, в конце первой строки текста уходила вниз дальше некуда, – однако как раз на этих-то нотах Михайлов, великий мастер литургического пения, был особенно впечатляющ. И вот как-то раз, совсем еще темным питерским утром, вышел я на кухню своей коммунальной квартиры, а там репродуктор максимально громко поднимает дух полусонного народа песней о великом друге и вожде; там посуда на столах экстатически трясется в резонанс михайловскому басу; там старушка-соседка из самой маленькой и мрачной комнатки крестится, слыша это самое «Родины чуде-е-сной». «Вы это зачем? – удивился, – ведь песня же, не молитва!» А она мне: «В церквах дьяконы так поют, когда поминают прегрешения наши. Вот я свои грехи крестом и изживаю». И смотрит на меня, ко всему готовая: мол, беги на свою дьявольскую службу, доноси, как у вас положено, а я милостью Божьей блокаду пережила, стало быть, и ваши наказания переживу…

«С дьявольской службы» меня вскоре турнули, но уже в Недогонеже, в безысходные дни, я вспоминал об этой старушке и думал: наверное, крестом осеняясь, она грехи не только свои, но и наши пыталась изжить – чтобы стала Родина по-настоящему чудесной, чтобы в будущих песнях о ней голоса радостно взмывали, а не уходили вниз так глубоко, будто стараются спрятаться надежнее…

Но нет, не взмывают.

До сей поры не взмывают.

То была первая из бесчисленными суббот, когда Светлячок и Доктор Фауст увидели друг друга на мониторах ноутбуков.

Вскоре к субботам присоединились еще и вторники, но только первое их скайп-общение словно бы заполнило собою какое-то особо предназначенное оптоволокно, и потому видели и слышали они друг друга так ясно, как никогда более.

А ведь только в сентябре, когда рассвет не разливается в мире, а просачивается в него, когда зелень листвы уже безнадежно проигрывает желтизне, – только тогда все очертания обретают чертежную четкость. Но в хмурую субботу 12 декабря 2009 года, про которую и утренний и дневной свет забыли напрочь, в ту субботу, в которую снег даже еще и не обещал побороть когда-нибудь серость всего сущего, – беспощадно наглядными были морщины на лице Доктора и тени под глазами Светлячка.

Но как же они любовались друг другом, Господи!

– Как там в дальних краях учеба? Как молочные реки и кисельные берега?

Сказалось многолетнее деканство, выдавшее на язык то, что уязвленный руководитель факультета не мог не спросить у бывшей своей студентки, имевшей наглость предпочесть другой факультет, да еще и в другом полушарии, – однако ненадежной оказалась броня прежнего опыта, привычек и манер, разлетелась она, пробитая таинственным излучением Светлячка, и тогда голос Доктора, дрогнув, перекинул через океан мост из единственно необходимых слов:

– Я уже и не мечтал…

Помолчали немного, успокоенные прочностью этого моста…

– Завтра твой юбилей, сегодня уже можно поздравить?

– Конечно! Когда исполняется восемьдесят пять, мелкие суеверия отступают перед угрозой двух больших бед.

– Поздравляю. А каких бед?

– Спасибо! Слабоумие и обездвиженность.

Каким естественным оказалось общение с ним на «ты»!

Он говорил сбивчиво, вопреки привычной лекторской манере и стилю научного доклада, и это было для него выздоровлением – так говорить. О том, например, что обездвижен он будет лишь в могиле, потому что строгий распорядок дня, ежедневные полуторачасовые прогулки и зарядка на свежем воздухе сотворят чудеса… И плевать, действительно ли свеж сейчас этот воздух или – из-за неестественно влажной, долгой и теплой осени – переполнен тошнотворным духом прели.

Совершенно по-британски: непременные фразы о причудах погоды, чтобы лишь потом сообщить собеседнику нечто важное – например, про недавнее крушение поезда, унесшее жизнь зажившейся тетушки Мэри, которая из всех возможных дорог в ад выбрала именно железную…

Итак, погоду в Недогонеже он обсудил и осудил, и пришло время для главного – объяснить приступ слабоумия, накативший на него в те сумерки, когда вздумалось преподать ей «открытый», вернее сказать, «обнаженный» урок о ее совершенстве и своем уродстве.

– Это было чушью собачьей, – говорил он, – но не столько сам урок, во время которого я успел все же тобою полюбоваться, а вывод из него: будто истинная причина неминуемой катастрофы расставания в несопоставимости наших тел. Конечно, она, эта бросающаяся в глаза несопоставимость, еще раз подтвердила, что наше с тобою пребывание рядом друг с другом обречено быть коротким, однако не это меня страшило…

Почти во все прошедшие после отъезда из Недогонежа дни и ночи Светлячок чувствовала, как горит ее кожа после того, как струи прохладного дождя обжигали ее, бредущую к «Матизу» – но теперь голос Доктора действовал, как целительная мазь. И улыбалась, думая, что, глядя в зеркало в его кабинете, залюбовалась стоящим рядом с нею мужчиной и его худобой, залогом долговечности… И энтропия скукожилась, а откуда вдруг выскочила энтропия? Не из воспоминаний же о курсе «Структура и хаос в сложных системах», который она взяла в Йеле, чтобы хоть так быть чуточку ближе к прогнавшему ее Доктору?! – так ведь об энтропии он и толкует! И это – в первые пятнадцать минут свидания после свалившейся на них почти четырехмесячной разлуки!

– Я честно пытался разобраться, – толковал он в это время, – почему меня обуяла уверенность, будто именно мне предстоит разработать теорию управления энтропией – какой-то особой, хотя и близкой к конструкции Шеннона…

Она ничего не понимала!

Зачем он об этом сейчас, когда им нужно решить всего только один простой вопрос: когда и в каком полушарии они объединятся на весь тот срок, что ему отпущен.

– …При моей безусловной одаренности как ученого, таланта, настоящего, сжигающего, у меня нет, но тогда откуда взялось убеждение, будто разработка этой теории есть моя и только моя миссия? Я никогда не «глядел в Наполеоны»[22], не метил в Эйнштейны, Гауссы, Эйлеры или Колмогоровы! Я занимался лишь тем, что мне по силам, где все зависело от нужного напряжения ума и везения, где не было нужды в мистическом озарении или в волшебном сне о периодической таблице. Я и вправду не понимал, что меня ведет и тащит! Неужто, думал я, корни этого – в зудящем комплексе вины?! Неужто это проистекает из желания доказать хотя бы самому себе, будто что угодно, только не никчемность таких, как я, сделала помойкой страну, имевшую все шансы оставаться великой. Доказать, что случившееся в девяносто первом было предопределено, будто мною не произведена была толика дерьма из той его кучи, что накрыла часть Евразии. А теперь вспомни, как гётевский Фауст принес науку в жертву любви – и как это обернулось чередой бессмысленных смертей…

– Так ты хочешь сказать… – она наконец стала понимать, – ты хочешь сказать, что поступил в точности до наоборот и принес любовь в жертву науке?! Но Фауст вступил в сделку с нечистой силой. А с кем или с чем вступил в сделку ты?

– С духом познания, – ответил он обреченно и упрямо. – И нет в мироздании силы более чистой…

И замолчал, ожидая от нее еще чего-то такого, что его добьет.

Но она не добила.

– Будешь мучиться с этой гипотезой до конца дней своих?

– Да, а перед концом призову тебя и Господа и скажу вам: «Все напрасно…»

– Но, может быть, еще и «Прости…»? Уже для меня, а не для Него…

– Да, еще и «Прости». И для тебя, и для Него.

– А если вдруг твоя гипотеза окажется верна?

– Тогда прилечу, выдохшийся и победоносный, к тебе и попрошусь умирать на твоих руках. Примешь?

– Дурак ты, старый дурак! – сказала она и удивилась, как легко дались ей эти слова. Гораздо легче, чем если бы вздумала произнести канонические «любимый мой» или «единственный мой». – Да я этого ждать буду каждый день. А теперь соври, что недолго ждать придется.

– По самой что ни на есть правде, без дураков: года два-три как минимум, но пять – как максимум…

– А по скайпу меня в следующую субботу вызовешь?

– Если дотерплю, – откликнулся он. – Да какое там «если» – не дотерплю, конечно, раньше вызову! Сверкающая моя, все у нас будет замечательно, наперекор истории Гёте и Ульрики…

Обманул и тебя, и себя: не далась мне теория ни за три года, ни за пять лет. Но зато понял, как выглядит синтез двух «разнонаправленных» энтропий, увидел чудесно симметричную формулу, точно отражающую гегелевский закон борьбы и единства противоположностей. И самое главное, окончательно сообразил, что, говоря о человеческих сообществах, надо иметь в виду моряцкую остойчивость, а не виброустойчивость, хотя и между ними тоже есть связь, глубокая и мистическая.

Смог отказаться от твоей красоты только потому, что обрел красоту формулы, а судьба не позволила бы, чтобы со мною были и она, и ты.

Утешься, как утешаюсь я: в иных мирах эту жертву приняли и оценили, коль скоро позволили заглянуть туда, где хранится самое главное знание.

Поначалу думал, что именно сегодня смогу говорить с тобою легко, но нет, становлюсь все серьезнее и, дай Бог, чтобы не скучнее, – и это в часы торжества, когда все, что казалось недоказуемым, доказал.

Да, Светлячок, все понял, все доказал, на некоторых исторических примерах, которые приходили в голову, адекватность своей модели подтвердил – и потому нахожусь сейчас в отчаянии, а не в ликовании, поскольку во всех разобранных мною ситуациях совершались одни и те же, словно бы дьяволом внушенные ошибки, которые хуже преступления.

Все – и гениальный Цезарь, и бездарный Брежнев, и самовлюбленный Бонапарт, и психопат Гитлер и параноик Сталин – всё делали с точностью до наоборот, и, что самое страшное, всеми нынешними делается так же, а потому и последующие не выскочат из той же колеи и либо будут выбирать правильные пути для достижения ложных целей, либо ложные пути для достижения целей правильных.

И вот истощение надолго, как для Франции после Наполеона.

Или навсегда, как для Советского Союза после Сталина… И нужно бы во имя исторической точности добавить: «как для Германии после Гитлера», однако гениальный план Маршалла, гениальные Аденауэр и Эрхард и величие немецкого народа явили нашей планете нечто космологическое, до сей поры непонятое и недооцененное.

Что ж, слава Германии! А еще Голландии, Швейцарии, Австралии, Новой Зеландии, Канаде, Дании и скромному Парагваю – их нешумное существование, их никем не воспеваемое развитие внушают надежду на то, что человечество выживет! Но даже если выживет, то названия прочих стран, включая упоминаемые ныне ежесекундно США, Китай и Россию, лет этак через сто будут названиями местностей. А в худшем случае – надмогильными надписями. И все это следует из моей модели остойчивости больших людских сообществ, которую – даже если она станет известна – сочтут, конечно же, полной херней…

Ладно, поменяю тему и перескажу монолог отца о том, как он организовал ликвидацию Льва – не для того, чтобы тебя отвлечь или развлечь, а потому, что после этого убийства возникшие по всему миру новые очаги производства энтропии разнесли в конце концов Советский Союз к чертовой матери.

И я это, применив свою модель, доказал! Конечно, у той катастрофы были и есть причины «посущественнее»: войны, экономика, обессиленная бесконечным и бессмысленным производством танков, снарядов, бомб и ракет; все более яростное желание «братских республик» стряхнуть с себя покровительственную длань дряхлеющей России; примитивное мышление Игрока, а потом, еще более примитивное – его наследников…

Все так, однако есть и вроде бы ничтожная масса мухи, севшей на мост в тот самый момент, когда он и без того перегружен тяжестью проходящего состава – и вот от этой-то суммы двух несопоставимо разных весов лопается какая-то заклепка в креплениях несущих конструкций – и все, мост обречен…

Вот и убийство Льва Троцкого стало такой мухой.

А рассказывал отец вот что:

«Случилось, мальчуган, кое-что разбередившее душу: посмотрел месяц назад в Доме кино телефильм, в котором снялся Витторио де Сика, его старшая дочь, двое сыновей и жена, Мария. Именно она меня больше всего интересовала, хотя разговорный итальянский еще раз с удовольствием послушал и де Сика – великий, конечно, режиссер, выведший в мировые знаменитости Софи Лорен и Мастрояни. И звезды эти неоднократно, конечно же, встречались с Марией, женой режиссера, двукратно целовались с нею и не знали, наверное, что она – сестра Героя Советского Союза Рамона Меркадера, отсидевшего в мексиканской тюрьме двадцатилетний срок за убийство Льва.

Единокровная, правда, сестра, по отцу, по барселонскому фабриканту Пабло Меркадеру; и вторая его жена, мать Марии, была ничем не примечательна, однако первая, Каридад, богачка и аристократка, родив Пабло пятерых детей, из убежденной католички перековалась в анархистку, потом в социалистку, а закончила эту череду, став сталинисткой и любовницей Берии.

Но что это я сетую на неведение киноидолов и киноидолиц! – главное, что о Льве не забывали ни на год, ни на месяц, ни на день! У нас-то о нем, по привычке обмазывая дерьмом, вспоминают разве что на лекциях по истории КПСС, но за границей, особенно для молодежи, он всегда кумир, бог! Маркса чтут как философа и политэконома, Ленина как пропагандиста, Сталина считают патологически кровавым диктатором, – но подлинным, беспримесным, бескорыстным революционером, почти Христом – только Льва! Ему явно, не скрывая этого, поклонялся Че Гевара, а Кастро, чтобы не спугнуть Кукурузника и Бровастого, поклонялся тайно.

Мао Цзэдун и Ким Ир Сен, вроде бы о нем не упоминая, книги его знали наизусть.

Леваки всего мира говорили о нем с придыханием, его проклинали власти всех стран, на него молились «красные бригады» в Италии и Германии, а в шестьдесят восьмом французские студенты с его именем шли на баррикады.

Даже великий математик Лоран Шварц больше всего гордился не теоремами своими, а тем, что в молодости был ярым троцкистом… Да что это я в прошедшем времени! – не просто поклонялись, а поклоняются и, попомни мое слово, будут поклоняться, покуда кто-нибудь мечтает перетряхнуть и переустроить этот говенный мир! Послушай…»

И медленно, с расстановкой, полузакрыв глаза, стал декламировать, как любимые стихи:

«“Vaterlandslose Gesellen” (“субъекты без отечества”), – сказал … германский император про тех своих соотечественников, которых не опьяняет лошадиный топот национального величия. Пусть так. Пусть они лишены того официального отечества, которое представлено канцлером, тюремщиком и пастором. Но поистине блаженны сии лишенные отечества: ибо унаследуют мир!

Я люблю мое отечество во времени – этот в бурях и грозах рожденный двадцатый век. Он таит в себе безграничные возможности. Его территория – мир. Тогда как его предшественники теснились на ничтожных оазисах вне исторической пустыни»[24].

Теперь уже не он мне, а я тебе: оцени, Сверкающая моя, как сказано! Конечно, это кружило и кружит голову – ну и что мог противопоставить этому Сталин со своим примитивным русским? Что из сказанного им жгло сердце? «Братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои…»? Сказал бы прямо: «Спасайте страну, люди русские, я обосрался, наврав вам, что вот-вот, малой кровью, завоюю всю Европу. Спасайте себя, побеждайте Гитлера, ибо под ним будет еще хуже, чем подо мною. Гораздо хуже, хотя вы и представить себе не можете, как такое возможно. Но уж поверьте мне в последний раз…»

Льва задавила неприязнь заурядностей и ненависть ничтожеств, и единственный памятник ему – его статьи и речи. Может быть, когда-нибудь забудут об Октябрьском перевороте, о созданной с нуля победоносной армии, но книги его будут читать всегда!

Особенно те, кто горячечно мечтает о славном будущем человечества, всего человечества в целом как особого рода субъекта, понимаешь?!

Ладно, увлекся, прости! Возвращаюсь к рассказу отца.

«Изнывая от жары и желания, сидел в автомобиле рядом с Каридад в богемном Койоакане, в домах которого художники создавали революционное искусство. Здесь жил художник Диего Ривера – у него поселился Лев, только-только получивший в Мексике политическое убежище. Ненадолго поселился, но успел соблазнить Фриду, жену и музу Риверы, а затем высокомерно отмахнулся от скандалов оскорбленного в лучших социалистических чувствах мужа и купил расположенный на соседней улице дом, окруженный высоким забором.

Еще и укрепленный после шумного, бравого, но неудачного нападения группы Сикейроса, тоже художника и тоже революционера…

Сейчас не представляю, как мог тогда наслаждаться тем бедламом, в который превратилась моя жизнь после получения задания ликвидировать Льва, – и ведь прекрасно понимал, что в случае выполнения задания «в крестах» окажутся максимум две-три груди, зато если “объект” уцелеет, то головами будут “завалены” все кусты близ Лубянки…

Однако задорный трахарь, чуть старше сорока лет, – наслаждался!

Вместе с Берией на приеме у Игрока был Павел. Я спокойно относился к тому, что он после опереточно яркого устранения украинского националиста занял пост на ступеньку выше моего: понимал, что не имевший тесных связей с репрессированным руководством внешней разведки стройный красавец хохол всегда будет вождю милее меня, связи имевшего, не стройного, не красавца, да и, прямо скажем, не хохла. Но и Павлу, и мне на подобную ерунду было насрать. Мы с ним даже не друзья – а близнецы разной внешности и национальности. Одинаково сильные профессионалы, увлеченные общим делом, одинаково отчаянные болельщики “Спартака”, хотя остальная Контора высшим своим долгом почитала вослед начальству болеть за “Динамо”, – однако нам Берия это фрондирование, эту “фигу в кармане”, прощал.

Только два различия было между мною и Павлом: я мигом схватывал новые для меня иностранные языки, а ему это казалось чудом; я считал своим долгом уложить в постель любую приглянувшуюся мне бабу, а он, которому они готовы были дать после первой же его ослепительной улыбки, искренне не понимал, зачем нужны прочие, если у него уже есть замечательная жена. Но секретов у нас друг от друга не было – и мы целый час ходили по хилой, просматривающейся со всех сторон березово-ольховой рощице в окрестностях Мытищ, всего в полукилометре от строящихся для Лесотехнического института двухэтажных деревянных домов, и Павел пересказывал разговор со Сталиным. Пересказывал, как один первоклассный разведчик другому первоклассному разведчику – то есть во всех микроскопических подробностях, которые нам, первоклассным, много о чем говорят…

Топтуны из контрразведки вынуждены были ходить вокруг да около наших генеральских эмок, которые мы оставили метрах в ста пятидесяти, на опушке, – и клацали, конечно, зубами от ярости, что ближе подобраться не могут и что отымеют их за это без вазелина…

А мы понимали: приказ пасти нас отдал лично Сталин, таким образом обозначая важность задания, а Берия был вынужден подстраиваться под уровень мышления вождя. И до сих пор меня бесит, как тупо и примитивно давал нам Сталин понять, что хочет «насквозь нас видеть». Бесит, что он пытался «насквозь увидеть» нас, лучших спецов мира, с помощью тупой наружки! Ладно, хер со мной, мало ли что меня бесило и бесит, – но разве уровень таких его решений не демонстрировал, что, случись война с фрицами, страна будет на волосок от гибели?!»

Отвлекусь на секундочку, Светлячок: отец мой был человек темпераментный, иногда – наигранно темпераментный, однако когда требовалось, умел сливаться с мирной окружающей средой не хуже хищника, прикидывающегося травоядным. Году этак в тридцать шестом Павел отплывал из Гавра в Союз, а отец, прикрывая его на всякий случай, следовал за ним до самого отплытия. Павел вспоминал, что, оглянувшись на последней ступеньке высокого трапа лайнера, не смог выделить отца в потрепанном плаще и стареньком беретике в кучке полноватых французов, тоже в потрепанных плащах и стареньких беретах. Все они курили «Голуаз», но тут отец, жадно затянувшись, будто бы произнес: «Счастливого пути!» – ведь огонек его сигареты засветился в полутьме причала чуть ярче, чем огоньки сигарет всех прочих, курящих прижимисто. Всего только раз так глубоко затянулся, но был уверен, что Павел заметит, и тот заметил – вот какого класса это были профессионалы!

Но когда ему вешали на хвост наружку свои же, вешали только потому, что очередной назначенец Игрока решался продемонстрировать истинно чекистскую бдительность, отец свирепел.

…Однажды – это было вскоре после его возвращения из Испании – мы с ним ехали на троллейбусе по улице Горького. Он расспрашивал меня об учебе, – я недавно переехал из Баку в его семью, не хотел мешать матери налаживать жизнь с мужем, которого она обрела наконец после четырнадцати лет строгого одиночества, – как вдруг буркнул, не меняя обычного веселого выражения лица: «Выходим!» Следом за нами выскочили двое, практически наткнулись на него – и он, не таясь, заорал: «Пошли на хер, пристрелю!» Прохожие брызнули в разные стороны, эти двое попятились на проезжую часть, а отец, трясясь от непоказного бешенства, вопил им вслед: «Вы когда таких, как я, пасете, гримируйтесь хотя бы, а то рожи у вас уж больно легавые!»

А в это же самое время на золото, вывезенное им из Испании, вовсю закупалось оборудование для новых авиазаводов… Правда, в это же самое время вызволенного им когда-то из китайского плена маршала Блюхера пытали в Лефортовской тюрьме.

Но продолжу его рассказ.

«Из того, как, цедя одну банальщину за другой, рассуждал Сталин об устранении Льва, – как о том, например, что давно пора вымести в кювет кучу мусора, лежащую на пути у радостно шагающих колонн, ясно следовало: не будет он спать спокойно, пока не уснет навсегда пророк мирового переустройства. Сумел заставить страну проклинать с хрипами ужаса проектировщика, по чьим “чертежам” осуществлялись коллективизация, индустриализация и милитаризация, но при этом обожествлять его, рябого прораба, – это сумел. Но спать спокойно, пока проектировщик жив, не научился.

Да, в библиотеке Сталина именно тома сочинений Льва, а не Ленина или Маркса, были зачитаны до дыр, но многие военачальники, командиры и преподаватели военных академий уничтожались им только потому, что помнили, как труслив и бездарен был он, малозаметный наркомнац и будущий прораб, но как смел и талантлив был Лев.

Вождь вообще был последователен в своей паранойе, но особенно методично он уничтожал всех, кто мог и хотел “что-то такое” помнить, – и его мозги, перенапряженные непосильными для них рассуждениями о чем-то непременно стратегическом и глобальном, так и не смогли усвоить простейшую истину: с памятью бороться бесполезно, память, как вода, найдет щелочку, дырочку, трещинку, в которую проникнет, а время будет множить эти щелочки, дырочки и трещинки с помощью ржавчины или плесени…»

Ох, Светлячок, не выгрузил я, оказывается, за столько лет и половины того, что у меня для тебя скопилось – и вот о чем подумал: литературоведы спорят: писал ли Булгаков свой гениальный роман для Игрока? сумела ли вдова писателя передать Игроку рукопись для прочтения?

Пусть спорят, но, боюсь, самое важное так и не скажут: ничего бы Игрок не понял ни в Иешуа, ни в Пилате, ни тем более в Воланде, зевал бы, читая о них, и разве что подхихикивал бы над тем, как нагая Маргарита громит квартиру литературного критика.

И только в одном месте взъярился бы – прочитав, что рукописи не горят!

Потому именно этой фразой Булгаков сказал Игроку самое главное.

«Зря вы воюете с памятью, – “сказал” ему Михаил Афанасьевич, – зря проливаете на этой войне столько крови. Память неуничтожима, прошлое неистребимо. Конечно, запечатленная на бумаге история будет переписываться будущими победителями еще много раз, но независимо от этого крот исторического процесса, как мудро подметил Гегель, роет медленно, зато хорошо. И вы, согласно этому вырытому, войдете в историю подобно тому, как вошли в нее Генрих Восьмой Тюдор и Иван Грозный Рюрикович, ибо тот, кто проливает много крови, имеет лишь один шанс войти в память человечества пусть хотя бы маньяком, но не выродком, – оставить после себя предвиденье и звонкую мечту.

Вот потому-то преследующий вас в кошмарных снах Лев никогда не будет считаться выродком, хотя устроил чудовищно кровавую революцию и выиграл чудовищно кровавую Гражданскую войну. Но при всем при этом он оставил такое предвиденье и такую мечту.

Вы много раз читали:

“Деревней был мир до нашествия капитала. И вот пришел капитал и опустошил резервуары деревни, эти питомники национального тупоумия, и туго набил человеческим мясом и человеческим мозгом каменные сундуки городов. Через все препятствия он физически сблизил народы земли и на основе их материального общения повел работу их духовной ассимиляции. Он разворошил до дна старые культуры и беспощадно растворил в своем рыночном космополитизме те комбинации косности и лени, которые считались раз навсегда сложившимися национальными характерами…

В начале прошлого века Англия была фабрикой Европы. К концу его Европа стала фабрикой мира. <…> И скоро, может быть, вся Европа отступит перед индустрией Азии, которая… готовится превратить богатую, но дряхлеющую Европу в свою банкирскую контору”[25]

Разве это не предвиденье? Разве с памятью о нем можно бороться? – ведь даже рукописи не горят, а уж этот-то текст Льва вообще растиражирован на всех языках мира!

А вот еще:

“Человек примется наконец всерьез гармонизировать себя самого. <…> Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет – под собственными пальцами – объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки. <…>

Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше. Его тело – гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее, формы быта приобретут динамическую театральность. Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гёте, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины”[26].

Это ли – не мечта? И с памятью о ней вы боретесь так кроваво?!

Напрасно боретесь, зря! Рукописи не горят, память неуничтожима, прошлое неистребимо, “крот Истории роет медленно, но он роет хорошо”!»

Вот что Михаил Афанасьевич Булгаков прошептал бы на ухо вождю сразу после того, как тот прочитал бы, что рукописи не горят!

Повествование наше, посвященное – в основном – притяжению-отталкиванию Доктора Фауста и Светлячка, все же не только love story, а потому пришла пора вспомнить о Троцком, Джоке и Гвидоне, которых теория драматургии отрекомендовала бы «второстепенными персонажами» – и при этом бы ошиблась. Они «не играют свиту» главных героев, а создают для них уникальную среду, ауру совсем другой реальности – то ли никогда не бывшей, то ли когда-то исчезнувшей, по которой мы тоскуем иногда остро и безумно, но чаще тихо и хронически. И только в этой тоске рождаются и крепнут необычные, на грани сумасшествия, чувства, создаются необычные, на грани безумия, теории.

Итак, трое из четверки друзей…

Любимая присказка Гвидона звучала так: «Мы тупые, но везучие». Насчет тупости он, конечно же, кокетничал, хотя иной раз и приходил в неподдельное отчаянье от того, что количество знаний в его хорошо приспособленной для их усвоения башке растет по бодрой геометрической прогрессии, а количество денег на банковских счетах – по весьма унылой арифметической.

Свою жажду учиться, учиться, а потом еще не раз учиться, наш Князь удовлетворял и получением дополнительного образования в Сколкове, и тренингами, и изучением глубоких теорий нобелевских лауреатов, и чтением ниспровергающих эти теории трудов тех, кто манящую премию жаждал не менее везунчиков, – в общем, не жалел времени и сил, не щадил себя, но при этом отсутствие практического результата от обладания столь солидным багажом знаний мучило его все сильнее, как нимфоманку – бесцельность простого увеличения числа сексуальных партнеров…

До заветного миллиона Гвидону все еще оставалось ох как далеко… миллиона баксов, разумеется, ибо таковой в рублях, будем честны, он все же наскреб, карабкаясь по карьерной лестнице в крупной московской компании, занимающейся интеллектуализацией грузовых автомобильных перевозок… А время уже и не шло, но неслось, а золотая пора молодости уже не просто уходила, но улепетывала – и тут, именно тогда, когда на горизонте замаячила непрошибаемо серая заурядность бытия, сверкнуло оно!

В ту самую секунду мелькнуло, когда он впервые услышал волшебное слово «тахограф» – и если, читатель, вы займетесь выяснением, нет ли в рассказываемой истории кого-то, без кого она могла бы обойтись, то это, во всяком случае, не Гвидон. Хотя бы потому, что именно ему довелось как-то раз услышать о тахографе, и никому другому, кроме почти сказочного нашего Князя, это счастье улыбнуться, пожалуй, не могло.

По сути своей тахограф – это простенькая коробочка, куда водитель грузовика, садясь за руль, вставляет свою специальную идентификационную карту, а, останавливаясь перекусить у придорожной забегаловки-заезжаловки или решив переночевать на стоянке, ее вынимает.

Потом, вновь пускаясь в путь, вставляет, без чего, кстати, двигатель вообще не заведется; опять останавливаясь передохнуть, достает – и вот из этой-то череды манипуляций складывается фиксируемый коробочкой режим труда и отдыха, без соблюдения которого высок риск задремать за рулем со всеми вытекающими отсюда трагическими последствиями.

В России и на режим, и на последствия, и на тахографы долго плевали. Плевали бы и дальше, однако, во-первых, переезжая в Европу, дальнобойщики все равно вынуждены были доказывать тамошней неподкупной полиции, что не сидят за рулем более положенного времени, а во-вторых, грузопассажирский поток на дорогах становился все плотнее, количество аварий угрожающе множилось – и вышел наконец закон, согласно которому автопредприятиям страны предписывалось за два года, то есть спешно, срочно, фактически в пожарном порядке, оснастить тахографами все грузовые транспортные средства и междугородние автобусы.

В московской компании, в которой пыхтел Гвидон, все это было расценено как дело не вполне царское – но наш Князь не верхним даже, а горним чутьем, уловил, что вот он – шанс.

– «Крупняк» этим заниматься не будет, госструктуры – тоже, поскольку рынок для них плевый, всего ярдов[27] на двадцать. К тому же оснащаемый транспорт распылен по многим владельцам и возможностей для откатов и заносов мало, – убеждал он, кинувшись в Недогонеж, своих друзей, недавно ставших супружеской парой, но на людях ничем это не проявляющих.

Более того, нежный молодой муж все так же свободно адресовал любимой жене выражения любой крепости, а нежная молодая жена незамедлительно отвечала любимому так же, если не более энергично.

Долго убеждать не пришлось, Троцкий обожал и умел мыслить стратегически, большими суммами:

– Не двадцать ярдов, а сорок – сорок пять, количество оснащаемого транспорта и цены на тахографы я, пока ты распинался, уже прогуглил. Даже если освоим только два процента, то это девятьсот мультов[28]. Даже если чистая прибыль десять процентов, то это два с половиной мульта баксов за два года. А если не будем мудаками, то освоим пять процентов рынка с чистой прибылью пятнадцать. Тогда урожай – почти десять мультов, опять же зелени. Вполне хватит, чтобы уже в начале шестнадцатого года стартануть с хорошей IT-компанией и быстренько выбросить на забугорный рынок два-три продукта мирового класса. Идеи у меня есть[29].

– Подожди, – забеспокоился Гвидон, – ты зачем проценты от всего рынка считаешь?! Мы что, и во Владике тахографы ставить будем?

– Да хоть на Курилах!

– А кто туда поедет?

– Я, например, – подала голос Джока.

И так подала, что и муж, и друг семьи сразу поверили: поедет.

Не как жена декабриста, не как каторжанка или староверка, но поедет.

Не от злого послевоенного безмужья или от беспросветного провинциального бытия сбегая, но поедет.

Поедет, чтобы выполнить всю кажущуюся мужской работу, вернуться уставшей, осунувшейся, но с улыбкой еще более женственной – и от этого еще более загадочной.

Вот такая она, наша Рита-Джока.

Однако на Курилы никому из них ехать не пришлось, да и неизвестно, добрался ли до этих островов хоть один тахограф, учитывая наличие на них, заброшенных, но до боли родных, всего только тринадцати километров асфальтовых дорог.

Впрочем, на Сахалине поработали, а уж добраться до Владика стало для Троцкого вопросом престижа – и туда добрались-таки.

Всюду побывали, по всей стране мелькали бригады монтажников из «Тахонет» – так «агентура» назвала созданное ею предприятие. Кстати, и Доктору, «резиденту своему», предложила поучаствовать, а для того ввалилась в никому не известную однушку на окраинной глуши Недогонежа – в «жопу мира», как определил это место Владимир Великанов, моливший всех богов, чтобы дочь его не рванула сюда из Йеля выполнять миссию жены современного Кощея Бессмертного… Что ж поделать, не мог себя заставить мужественный капитан называть как-то иначе того, кого навестил в слякотном декабре 2009 года.

Но «агентура» попала к Доктору Фаусту в морозном феврале 2014-го, когда настроение у него было на редкость солнечным. Не оттого, что солнечный Крым стал нашим, а не вполне солнечный Донбасс надолго становился не вполне нашим, нет, не оттого. Просто очередная скайп-встреча закончилась совсем недавно, а незадолго до ее начала пришло еще более глубокое понимание энтропии, о чем Доктор не преминул сообщить Светлячку, а она, в свою очередь, не преминула скептически усмехнуться.

– Та-а-а-к! – обрадовался, завидев «свою агентуру», затворник, вовсе не похожий на отшельника: гладко выбрит, свежая рубашка, а стрелки на брюках выглажены до бритвенности.

Что умилило Джоку почти до слез: при таком параде ни на одно свидание с нею ни Троцкий, ни предыдущие ее ухажеры не являлись! К тому же от пожилого джентльмена – язык бы не повернулся назвать его стариком! – еще и веяло кружащим голову шатеночки парфюмом. Он и это включал в подготовку к празднику встречи по скайпу, хотя ароматы по нему, как известно, не передаются!

«И права, наверное, Светка, что до смерти в него влюбилась, – подумала Джока, – и стоило, быть может, побороться с нею не за Сережку, а за этот бесценный анахронизм».

– Та-а-а-к… Каналы утечки информации понятны: этот строго секретный адрес вы узнали от замечательной вашей подруги, она – от своего отца, а ему его сгоряча, потеряв бдительность, сообщил когда-то я сам, за что мой отец отдал бы меня под трибунал. И был бы, кстати говоря, прав. Проходите, я очень рад вас видеть. Честно рад, без дураков!

Он крепко пожал руки молодым мужчинам, а молодую женщину обнял и поцеловал с нескрываемым удовольствием, не преминув при этом заметить:

– В моем возрасте пасть от руки ревнивого мужа – высокая честь!

Троцкий менее, чем кто бы то ни было на свете, походил на ревнивца, однако Джоке, которая вообще не считала себя способной подать ему повод для сжигающей ревности, слова «анахронизма» почему-то были очень приятны, и она захлопотала на поразительно чистой для одинокого мужчины кухне так ловко и споро, что уже через полчаса из принесенной гостями снеди были приготовлены приятные на вид и вкус закуски.

После чего Троцкий явил честной компании бутылку односолодового виски двенадцатилетней выдержки, никакого, впрочем, впечатления на Доктора Фауста не произведшую.

– Для меня любимый напиток классового врага – не услада, – заявил вроде бы шутя, а впрочем, кто ж его знает. – На свете есть только один честный и прямой напиток – холодная водка. Тем более взятая когда-то с заветного склада «для своих» недогонежской ликерки. Ее топ-менеджеры вымучили когда-то дипломы нашей бизнес-школы – не представляю, пригодились ли им полученные знания, но для меня возня с ними оказалась, как видите, полезной. Кто со мной? Или принципы не позволяют вам пасть до потребления водяры?

– Мне позволяют! – неожиданно заявила шатеночка.

И выпила, не гримасничая и вообще никак не демонстрируя изнеженность вкусовых рецепторов.

– Еще? – осведомился Доктор, взиравший на это с одобрением.

– С вами – хоть сейчас! Без вас – никогда и ни за что!

– Лихо! – усмехнулся хозяин. – Ладно, ребятушки, ешьте и рассказывайте: зачем-то же вы пожаловали…

Джока, родителями и бабушко-дедушками обласканная, но не избалованная, добивалась в детстве покупки для себя чего-то ей полюбившегося не нытьем, не подлизываньем, но особо старательной учебой, неукоснительным соблюдением домашних обязанностей и умением быть хорошей даже в те минуты, когда бушующие гормоны подбивали хоть ненадолго побыть плохой. Но не надо, тем не менее, нести чушь про то, что «бедная девочка», совершенствуясь в притворстве, подавляла саму себя, – ничего подобного, вернее, все перпендикулярно: «бедная девочка» давала полную волю тому своему таланту, который зовется трезвостью ума.

Это и вправду талант, перед которым иногда пасует даже гениальность – вот ведь и Отечественная война 1812 года была выиграна трезвостью ума Кутузова, и ни блеск «стратегического мышления» Бонапарта, ни его умение размещать артиллерию так, что люди превращались в развороченное, дымящееся мясо скорейшим и эффективнейшим образом, не справились с последствиями вроде бы выигранного Бородинского сражения и с недолгим стоянием в безропотно сданной русскими Москве.

И есть незримая связь между хорошенькой нашей шатеночкой и обрюзгшим одноглазым полководцем, а заключается она в трезвом умении понять, что именно этот путь, вдоль которого не наяривают оркестры и не гремят салюты, который пролегает по раскисшим дорогам и шатким мостам, мимо воняющих выгребных ям и вгоняющих в уныние пожарищ, именно он – единственный.

Но если хочешь дойти до цели, то иди!

Вот Джока и шла, год за годом отвоевывая все больше самостоятельности, на что со смесью опаски и надежды взирали родители и бабушко-дедушки, – все как на подбор служивые, государевы люди, – той самостоятельности, которая исключает малейший намек на «служивость» и «государевость».

Не препятствовали своей ненаглядной, надеясь на неизменяющую ей трезвость ума, и не подыскивали для нее теплого местечка в госструктурах, где университетский диплом – «корочка», а университетские знания – память о чем-то милом, но не нужном, как годами хранимые свадебные туфельки.

Где каменная задница необходима, а светлая голова вредна.

Потому же приветствовался и выбор ею мужа, наркотически упивающегося очередным боем, краем очередной мрачной бездны… Далее по Пушкину, если не слово в слово, то суть в суть.

Но в тот вечер у Доктора Фауста нашей Джоке было как-то непривычно двойственно, одновременно радостно и грустно, – подобно тому, как чувствуешь себя под слепым дождем, когда прохладные струи и горячие лучи, по всем своим свойствам противоположные, объединяются в том редком согласии, которое зовется полнотой жизни.

Она почти не вслушивалась в мужской разговор, лишь отмечая краешком сознания, что Наумыч – как всегда – точен и изыскан в формулировках, что Сережку его вечный вихрь воображения зашвыривает куда-то в такие дали, где ничья нога не ступала да и вряд ли, за ненадобностью, ступит, а Юрка по-княжески снисходителен и к чрезмерной рассудительности старого, и к избыточной горячности малого…

Впрочем, бог с ними, с Сережкой и Юркой – Троцким и Гвидоном, – она видела их и вчера, а уж сегодня, в субботу, будет видеть до глубокой ночи на тусовке в любимом баре. Да и завтра, в воскресенье, проведет с ними несколько часов среди большой компании однокурсников, пока еще испытывающих потребность раз в месяц видеть лица, к которым привыкли за прошлые пять лет; однокурсников, уже не бесящихся и не орущих, но занятых своими карьерами, заработками, а некоторые – и детьми… Но Бог с ними, и дай Он им все положенное, а вот сегодняшний вечер – это все же только Наумыч, Доктор Фауст… Нет, к черту имена, фамилии и прозвища, лучше сказать, что только этот дух прошлого, который материализовался, покойно расположился в кресле и привычно слился с ним.

И все же странно, очень странно, что Светка полюбила в нем мужчину, ведь он – неизмеримо больше, чем гендер, чем даже вообще человек; он – словно бы то время, та эпоха, которую, вопреки всему, хочется называть славной.

Вопреки – да, это самое нужное и точное слово, но почему?

Надо разобраться… И ее трезвый ум заметался подобно человеку, с хмельной горячностью ищущему среди хорошо знакомых ему вещей что-то совсем незнакомое…

Но он все же был дьявольски эффективен, ее ум, спрятавшийся за загадочной полу- или даже четверть-улыбкой: поиски продолжались краткий миг – и незнакомая вещь оказалась знакомой, но забытой. Знакомым, но забытым словом «личность».

И ответ получился вычеканенным, как восхищающие ее формулировки Доктора: «Потому что многие из тех, кому жестокий век назначил быть винтиками, функциями и пушечным мясом, сохранили внутреннюю независимость и отбыли свой жизненный срок личностями – вопреки».

«Но полноте, – возразил бы ей Доктор, если б каким-то чудом услышал эту мысль, – а разве можно быть личностью – благодаря? Личность – всегда вопреки, всегда богоборчество, и нюанс лишь в том, что, борясь с Богом истинным, личность с Ним неразделима, а, принуждаемая уживаться с богами ложными, с ними несовместна».

И Джока радостно с этим согласилась, однако потом еще раз отметила, что Светку она все же не понимает и никогда не поймет.

Восхищаться Доктором Фаустом – конечно!

Благоговеть перед ним – да, да, да!

Но полюбить в нем мужчину?! Возжелать владеть им?! Им – такой космически огромной собственностью?!

Или Светка способна любить ради процесса?! Не желая обладать?! Если так, то она, прозванная Джокой, подругу тем более не понимает и никогда не поймет.

Для нее любви без стремления безраздельно владеть любимым – не существует!

– Да барышня наша, кто ж еще?! – вдруг услышала она. – Кто ж еще с этим справится?

– С чем я справлюсь? Простите, не расслышала…

– Трудно расслышать, когда не слушаешь, – и подмигнул так многозначительно, что Джока вмиг уверилась: он-то все, проговариваемое ею мысленно, расслышал.

И от этого теплая волна затопила ее сердце, и так ей стало хорошо, что недавнее, очень трезво принятое решение родить ребенка не позже чем через три года стало чем-то совсем другим, нежели просто трезвым решением, – оно стало острым желанием ощущать подобную теплоту в сердце часто, очень часто, как можно чаще, в ответ на каждую гримаску ребенка, на каждое смешно исковерканное им слово, на каждый распахнутый взгляд, подтверждающий: «Ты – это я, а я – это ты!»

Нет, решительно, то был странный вечер!

– А справитесь вы, – продолжал Доктор, – с организацией сервисно-монтажной службы. Человек семь в Недогонеже, но это на пике, а пока два-три. Плюс временные бригады для выполнения крупных заказов.

– Да она своими ручками ни один тахограф не подсоединит, ее же монтажники на хер посылать будут! – возмутился Троцкий.

– Ох, парень, плохо же ты знаешь свою жену! Тот из них, кто ее хоть раз пошлет, кланяться ей потом за квартал будет. А насчет «своими ручками»… В капитаны никто и никогда не пробивался из кочегаров, механиков или электриков. Всегда из штурманов… Не задумывался почему? Ты – прирожденный директор по развитию и сможешь стать неплохим генеральным. А идеальный исполнительный директор – это она. Но одновременно и идеальный финансовый директор, так что придется вам на двоих взять сразу четыре должности.

– Как хорошо, на меня должностей не осталось! – возликовал Гвидон.

Вернее, вроде бы возликовал, потому что нотку досады в этом «хорошо» Доктор Фауст все же уловил.

– А ты, дорогой мой Князь, будешь работать Князем. То, что теперь по-новому называется Government Relations, или лоббизмом, в социалистическую нашу старину именовалось «пролезть без мыла в любую жопу». Умение дорогостоящее, а у тебя оно – врожденное и дармовое. Большая удача!

Они вломились в рынок, и, вопреки присказке Гвидона «тупые мы, но везучие», дело было не в улыбках Фортуны…

К слову сказать, та московская компания, которая, преисполнившись столичного снобизма, сказала по поводу установки тахографов свое «фи», вскоре сошла на нет, внедрением ничего интеллектуального в логистические потоки так и не отметившись. Гвидон же, заслышав, что одно из наших «национальных достояний» собирается оснастить тахографами свой необъятный парк грузовых автомобилей, не поленился пройти по длинной цепочке сколковских знакомых, твердя одну и ту же фразу: «Мы согласны на рабский труд!» И оказалось, что «негры» на наших просторах и в наше время нужны не менее, чем оные без кавычек – на просторах иного континента и в иные времена. Вследствие этого, натренировавшись на оснащении парка нескольких близлежащих автопредприятий, десять поштучно отобранных Джокой монтажников в конце декабря оказались за несколько тысяч километров от родного Недогонежа.

В городе, истинного названия которого мы упоминать не станем, а скроем его под метафорой «Дверь в кладовую подземных сокровищ, по сравнению с которыми содержимое пещеры Аладдина выглядит жалкой заначкой». Или, если короче, в городе «Дверь».

Все протекало, как советская предновогодняя штурмовщина, слегка припудренная новым экономическим лексиконом: в конце августа «достоянием» был объявлен конкурс на оснащение трех тысяч грузовых автомобилей разной грузоподъемности, разбросанных по добывающим предприятиям в радиусе шестисот километров от «Двери».

Через месяц конкурс был выигран заранее для того назначенной дочерней фирмой «достояния».

Еще через месяц субподрядчиком «дочки» стала ее собственная «дочка», заказавшая в Германии три тысячи тахографов.

В последний день месяца, означенного в договоре поставки, большой контейнер с тремя тысячами аккуратных коробочек миновал таможню и прибыл на соответствующий склад города «Дверь», где в нетерпеливом ожидании маялись монтажники «Тахонета», субподрядчика «дочкиной дочки».

Теперь давайте считать.

Один монтажник может за смену установить и активировать пятнадцать тахографов.

Соответственно, десять монтажников – сто пятьдесят.

Стало быть, три тысячи бортов будут оснащены за двадцать рабочих дней.

Три дня кладем на хвори и неприятности типа нелетной погоды, еще три на помывки, отсыпания и приятности типа чьих-то дней рождений. По всему получается, что к Новому году в зале прибытия недогонежского аэропорта монтажники попадут в нежные объятия жен и не совсем жен, а Троцкий, Джока и Гвидон поздравят себя и друг друга с тем, что хотя прибыли нет и в помине, однако репутация надежной фирмы «Тахонетом» обретена.

Но первого декабря бригадиру монтажников сообщили, что в город «Дверь» для переоснащения в теплых боксах прибудут максимум четыреста автомобилей, а остальные две тысячи шестьсот так надолго – на двое суток – с текущей работы снять невозможно. Придется, стало быть, с ними работать на местах, то есть в радиусе, как мы уже упоминали, шестисот километров.

– Мы на такое не подписывались! Мотаться по зимникам хер знает куда и впахивать на морозе мы ни за какие деньги не согласны, – заявил по телефону бригадир Джоке.

И в голосе его была свойственная «примосковским» губерниям холопская хамоватость, оставшаяся и после того, как генетическая память о дворянских зуботычинах почти выветрилась. Подобные интонации редко встречаются в бывших казацких краях и на уральско-сибирских просторах, где куртуазности тоже маловато, однако и грубоватость другая, без желания унизить.

Джоку, кубанскую казачку, девушку – по меркам Недогонежа – пришлую, местная куражливая наглость заводила с пол-оборота:

– Отлично! Тогда, раз не подписывались, покупайте обратные билеты и выметайтесь из «Двери» к чертовой матери!

Но при этом осталась верна себе, и в голосе ее нежности было поболее, чем у прабабушек в те минуты, когда они шептали: «Бери меня, я твоя!»

– А деньги, Рит?! – бригадир сдал назад – видимо, память о прошлых зуботычинах все же вернулась.

– Работайте с машинами, прибывающими в «Дверь» и ждите кого-нибудь из нас!

Троцкому лететь в «Дверь» было бесполезно – либо всех поубивает, либо сам будет убит. Джоке – полезно… но все же… посылать на тридцатиградусный мороз, в кодлу ежедневно набирающих звероподобность мужиков хрупкую «комиссаршу», да еще и без нагана…

В общем, полетел Гвидон.

А прилетев, сразу понял, что нежелание монтажников ехать в глубь неприветливой тундры – это, на самом-то деле, желание получать весомые надбавки за согласие поехать.

Рынок, мать его!

И выяснилось, что Князь, источающий сияние любви и дружбы, может быть властным и неуступчивым.

– Мужики! – сказал он. – В Недогонеже вы радовались, если удавалось через фирму «Муж на час» получить заказ починить где-нибудь розетку. Даже не заказ, а заказик, рублей на семьдесят, с расчетом на то, что, починив и сославшись на отсутствие сдачи, поимеете на чай еще тридцатку. Здесь же, в «Двери», за каждый установленный тахограф вы получаете двести пятьдесят. На выезде готов платить четыреста и суточных не двести, а триста пятьдесят.

– За каждый обслуженный на выезде борт – семьсот. Суточные – пятьсот. Это наша согласованная позиция, – подал голос бригадир.

– Вот твой билет, – ответствовал Гвидон, – вылет через три часа, поспеши, «летак» ждать не станет, зато Маргарита тебя ждет не дождется. Остальным даю на размышление три минуты. Желающих торговаться прошу учесть, что я уже нанял пять человек из местной мастерской, у которой мы перехватили этот заказ. Им действительно готов платить по семьсот, поскольку экономлю на суточных. Завтра, если неправильно поразмышляете, готовы подключиться еще пятеро аборигенов.

Он поймал себя на том, что таким же тоном и такими же рублеными фразами говорил Доктор Фауст, рассказывая на лекциях об особенностях авторитарного стиля управления, а еще о том рассказывая, что подобные методы неизбежно сопровождаются тотальным искажением информации. И внутренне с этим согласился, поскольку сам, в этот самый миг, искажал за милую душу, блефовал отчаянно – в общем, просто гнал понты: в ответ на предложение поработать на «Тахонет» монтажник из мастерской, которого звонок из Домодедова разбудил на хмуром западносибирском рассвете, ответил: «Ладно, подумаем, но учти, тебе это дорого обойдется!»

И дал отбой, даже не уточнив, насколько дорого.

Чуть позже, кстати, выяснилось, что разбуженный тоже гнал понты: местные были не против под Новый год подзаработать и, привыкнув мотаться по необъятному краю, не считали, что выезд должен оплачиваться как-то особо. Так что потеря в количестве достаточно умелых рук и хоть как-то соображающих голов была невелика – бригадир и еще двое малодушных недогонежцев.

Но неприятности подстерегали с другой стороны: полетели в тартарары все нормативы по суточному оснащению автомобилей. То есть, конечно, если б они, «Уралы» и КамАЗы, собирались в кучку да двигатели бы вовремя разогревались, чтобы к металлу на тридцатиградусном морозе можно было прикасаться в тонких перчатках, а не в толстенных рукавицах… Да еще если бы… Да еще кабы… Короче говоря, запланированные пятнадцать подсоединенных и активированных тахографов на одного монтажника в день оказались так же реальны, как планы пятилеток, которые могли быть выполнены, согласно победным рапортам, и за три года, и за четыре, но на самом деле, не выполнялись и за семь.

Еще короче говоря, к 29 декабря, когда недогонежские монтажники должны были улетать домой, когда все работы должны были быть закончены, а акты их сдачи-приемки подписаны, четыреста двадцать три машины остались необорудованными.

То есть работы – дней на пять максимум.

Однако это если б они имелись, желанные пять дней! Но на Новый год людей надо отпускать по домам, а не отпустишь – все равно разбегутся. Потом, после Рождества, придется вновь собирать их в этом жутком отдалении от Недогонежа, а это дополнительные расходы на перелет, проживание, командировочные… Плюсом к этому и минусом к бюджету «Тахонет» будет обескровлен строгими штрафными санкциями за просрочку исполнения контракта – ведь «национальное достояние» в таком строгом государстве, как наше, не может не быть наистрожайше строгим!

– Падай этому транспортнику в ноги! – орал Троцкий, когда Гвидон, посчитав грядущие убытки, позвонил ему с классическим расейским месседжем: «Все пропало!» – Оближи ему жопу, чтобы подписал акт тридцать первого декабря, пусть хоть штрафных санкций не будет! Пообещай, что к середине января всё сделаем. Все наши резервы при этом просрем, но хотя бы репутацию сохраним!

– А если не поверит? – уныло спросил Гвидон, которого в Сколкове, в строгом соответствии с принципами зреющего капитализма, обучили просчитывать стресс-тесты.

– Тогда, – сказал Троцкий таким страшным шепотом, что в сравнении с ним любой стресс-тест выглядел бы программой свадебных торжеств, – тогда пусть возьмет тебя в залог и, приковав к батарее, запрет в подвале…

– Ладно, – сказал тридцатого декабря озверевший от предновогоднего бурления транспортник, весь вид которого свидетельствовал, что видеть валяющимся у себя в ногах он не хотел бы и президента, – ребята вы вроде ничего. Не то что в прошлом году нам какие-то москвичи такие навигаторы на «Уралы» наляпали, что мы наши машины потом на мониторе видели где-то в районе Буэнос-Айреса. Давай акты, подпишу. Вот только сегодня сюда водилы семьдесят шесть бортов пригонят. Нужно всю вашу подготовительную работу по датчикам скорости провести, акты технической готовности подписать – и к десятому чтобы тахографы на всех стояли. Присматривающего нашего человечка на все дни этой работы, хоть на тридцать первое, хоть на первое, мы выделим. Ему потом все равно трехмесячный отпуск отгуливать. На этом и разойдемся, лады?

– А остальные триста сорок семь бортов? – спросил Гвидон. – Где они?

– Кто их знает, – глухо ответил транспортник, и счастливый Князь впервые тогда подумал о себе, друзьях и их новоявленной фирме: тупые мы, но везучие!

А еще подумал, что система ГЛОНАСС, обнаружившая какие-то «Уралы» где-то неподалеку от Буэнос-Айреса, не так уж, возможно, была неправа.

Однако с приехавшими в «Дверь» семьюдесятью шестью грузовиками тоже нужно было разобраться, – и Гвидон, заявив монтажникам: «Война закончена, спасибо!», решил, дабы вышло дешевле, за пять дней оснастить тахографами все понаехавшее самолично. Тем более что спать предстоит хоть и в той же квартире, которую делил с недогонежской бригадой, однако уже с повышенным комфортом, уже не на раскладушке, как все ночи до этого. Кстати, бригада эта сильно его уважала за то, что он, распоряжаясь днем людьми, работой и деньгами с уверенностью большого босса, по вечерам становился самым скромным из жильцов…

А утром 31 декабря ему было явлено чудо…

Интересно, как часто мы в России все хорошее, что с нами иногда случается, числим по разряду чуда. Почти никогда не произносим: «Удача мне улыбнулась», понимая, что Фортуне положено быть постоянно осклабившейся лишь по отношению к мажорам, а нам, зауряд-рожденным, лишь изредка достается ее ухмылочка в виде горящей путевки в отель четыре звезды, однако – о чудо! – по цене трехзвездочного…

Так ведь и эту мимолетную ухмылочку надо суметь заметить, и ее, заветную путевочку, надо успеть хватануть!

Но ура, успели! – и летим к иным вроде бы берегам, однако же и на этих «иных» нам мозолят глаза те, кто кайфует в пятизвездочных, небрежно заплатив за них по полной и щедрой мере, кто и ступает увереннее нас, и говорит громче, чей комфорт обеспечен не случайно незанятыми, но положенными по праву рождения местами в VIP-мире.

Что вы там говорите? Сальери завидовал Моцарту так сильно, что даже отравил? Ну, во-первых, не отравил – теперь доподлинно известно, что это все Пушкин гениально насочинял, а во-вторых, сильная зависть творца к другому творцу благотворна хотя бы тем, что заставляет и его карабкаться к вершине в поисках совершенства.

Но ноющая зависть зауряд-рожденных обездвиживает их, как долгое несварение желудка.

«Однако все это – о слабаках и слюнтяях, – думал Гвидон, в очередной раз протягивая красный проводок к датчику скорости, зеленый к спидометру, а желтый – к блоку навигации, – это все относится к слабакам, целый год ожидающим приход той ночи, когда уместно поздравлять с новым счастьем так радостно, будто старого у них имелось в приевшемся избытке. Они, слюнтяи, не смогут установить семнадцать тахографов за смену, хотя по норме полагается пятнадцать, а реально выходит, дай бог, чтобы тринадцать, будь оно все проклято! А я могу – потому что деться некуда! Потому что освещенный прожекторами необъятный транспортный двор заставлен бортами, а в теплых боксах их еще тоже немерено. Потому что мучаюсь всего только с семнадцатым и завтра, Первого января, приду, чтобы оприходовать еще семнадцать, потом второго приду, третьего… а на четвертое останется всего восемь. Но потом еще два дня, чтобы всю эту кучу тахографов активировать. Господи, за что мне это?! Неужели только за то, что не слюнтяй и не слабак?!»

Но все же утром 31 декабря чудо было явлено: когда невыспавшийся Гвидон оказался один перед стройными, но враждебными рядами необорудованных тахографами автомобилей, то вдруг понял (вот оно, это «вдруг», этот деликатный стук доброго волшебника в дверь злой нашей повседневности!), что колючий мороз сменился приветливостью совсем небольшого минуса, что снег, еще вчера неуступчиво скрипящий под ногами, сегодня обнимает подошвы ботинок, как слегка поддавший приятель – запоздавшего собутыльника, что работать можно не только без рукавиц, но и снимая время от времени перчатки…

А когда Князь возвращался в опостылевшую квартиру, утешая себя тем, что его новогоднее одиночество за бокалом знаменитого сицилийского вина – эту выбившуюся из суточного лимита трату он себе все же позволил – будет нести оттенок чего-то подлинно дионисийского, то, почти совсем уже утешив, вдруг (и опять это «вдруг», этот предвещающий стук в дверь!) увидел Джоку и Троцкого.

– Закусь имеется? – радостно осведомился он, наобнимавшись. – А то у меня бутылочка «Монте Пьетрозо Шираз» припасена.

– Что за буржуазные замашки, – поморщился Троцкий, – пить на севере южное вино?! Я привез пол-литра спирта!

И стало ясно, что наш для друзей «просто Сережка» искренне воспринимает себя как реинкарнацию организатора Октябрьского переворота и победоносной Красной Армии. Как пусть не внешнюю копию, – круглое, славянское лицо Сережки никак не копировало семитские черты физиономии Льва Давидовича, – но как внутреннее подобие человека, который на севере, а впрочем, и на юге, не баловал себя тонкими букетами изысканных вин, но хлобыстал, когда требовалось не спать сутками, спирт с кокаином; который в самые критические минуты не скулил: «Социалистическое отечество в опасности!», но выбрасывал в массы фанфарно-бодрящие лозунги: «Все на разгром Колчака!», «Все на разгром Деникина!», «Сбросим Врангеля в море!». После чего размещал за спиной наступающих частей заградотряды, придававшие лозунгам особую убедительность.

…И в час ночи, когда страна уже расцвечивала небеса богатыми фейерверками, орала, пела и целовалась, Троцкий заявил:

– Юрка, поспи часика четыре, заслужил! Рита, ты тоже прикорни, хотя бы до трех. А я – работать!

…Джока прикорнула ровно до трех, как и было велено, потом час еще возилась, наполняя термосы кофе и чаем, нарезая хлеб, сырокопченое мясо и сыры, а в четыре тридцать уже тянула первые проводки к датчику, спидометру и блоку навигации.

…Гвидон проснулся точно в пять, как и было скомандовано, а в половине шестого уже пустился наперегонки с Троцким, с легкой завистью отмечая, что тот, изредка прихлебывая то спирт, то воду, работает возмутительно быстро.

К вечеру второго января семьдесят шесть тахографов были установлены, откалиброваны и активированы.

И тогда Троцкий заявил:

– Доктор Фауст был прав, говоря, что мы через жопу все делаем. На Рождество заявимся к нему, пусть устроит образцово-показательный разбор полетов.

Гвидон хотел было его выматерить за то, что не только сам отказывается ликовать, так еще и у других ощущение победы низводит, но потом понял – бесполезно! Все равно не услышит, поскольку внутренним своим – не подверженным чувству удовлетворения, взором видит сотни тысяч, миллионы грузовиков и автобусов страны, еще не оборудованных тахографами, датчиками уровня топлива, расходомерами, средствами автомониторинга и мониторинга психофизического состояния водителя – подобно тому, как прообраз его с ненавистью взирал когда-то на глобус, возмутительно мало закрашенный цветом пламени мировой революции…

И подумал Гвидон: «Вот же псих, никогда расслабиться не даст!»

И посмотрел на Джоку, улыбающуюся даже сейчас, когда руки исцарапаны в кровь, а ногти обломаны до мяса…

И еще подумал Гвидон: «Бедная Джоконя, ей-то его всю жизнь терпеть!»

А в самолете, мешая русский и английский, набрал хорватке Благе эсэмэски, общим числом восемнадцать, в которых описал жизнь свою в течение пяти лет, прошедших с момента их праздника любви в Дубровнике. И спросил, не вышла ли она сдуру замуж. И признался, что псих он – не намного меньший, чем его лучший друг. И поинтересовался, сможет ли она стать такой же страстотерпицей, как Джока.

И вот ведь как все обернулось: слух об этих ненормальных ребятах из Недогонежа, которые впахивая и в новогоднюю ночь, и Первого января, и второго, сделали всё по уму, пусть не пронесся, пусть не прошел, пусть всего только прошелестел «по всей Руси великой» – но эта Русь великая так устала от тотальной необязательности, повсеместного кидалова и забубенной хлестаковщины, что, благодаря сарафанному радио, заказчики к «Тахонет» потянулись.

И еще одно способствовало интенсивному наполнению клиентской базы: свысока похвалив агентуру Доктора Фауста, руководство одной из самых крупных инфраструктурных дочек «достояния» предложило пропускать через «Тахонет» десятки миллиардов рублей за якобы выполненные работы, разрешив при этом оставлять себе процента два-три. Получив категорических отказ, напророчило «чистюлям» и «девственникам» мрачную рыночную судьбу, однако – и так иногда, хотя и редко, случается – вскоре проворовалось настолько вопиюще и явно, что не прихлопнуть эту «прачечную» вместе с уже соблазненными ею фирмами-«прачками» было уже невозможно. А Троцкий, Джока и Гвидон, сохранившие «чистоту» и «девственность», укрепили тем самым репутацию людей серьезных.

Вот так они стартовали. А что ответила Гвидону хорватка Блага и как потом, вплоть до 2019-го, жилось якобы второстепенным персонажам нашим – обо всем этом позже.

«Был у меня в Марселе агент, – рассказывал отец, – погибший, скорее всего, во время оккупации, но тогда, в самом начале тридцатых, припасенный мною на всякий случай. Глубоко “спящий”, так и не “проснувшийся” агент, настолько никчемный и завербованный буквально между делом, походя, что я о нем даже в Центр не сообщил. Тихий, почтенный раввин не от мира сего, раньше живший и толковавший Тору в Белостоке, потом как-то оказавшийся у Средиземного моря, но, по-моему, даже этого и не заметивший, поскольку какая, в сущности, разница, где находится то хасидское гетто, в которое он сам себя добровольно заточил – близ Гродно или в Марселе?

Он и рассказал под большим секретом, что в девятнадцатом году, на иудейском кладбище Белостока собрались безлунной ночью десять бог знает как добравшихся туда раввинов. Вернее, девять неизвестно как добрались, а десятым был он сам. И прочитал этот миньян шепотом, но хором – тайное и страшное заклинание из Каббалы, такое страшное и такое тайное, что никто из живущих не должен произносить его, даже и мысленно, более одного раза. А несло это заклинание проклятие Лейбе Бронштейну, который известен миру под другим именем – ты же понимаешь, мальчуган под каким?

И означает произнесение этого тайного и страшного заклятья, что никогда проклинаемый не достигнет главных своих целей; никогда не осуществит самые заветные свои планы. И не мирной смертью он умрет, а рука его убийцы будет тайно направляться волею какого-нибудь еврея.

Сам не понимаю, мальчуган, почему вся эта чушь так прочно засела у меня в голове, – рассказывал отец, – но засела. А когда Сталин, против своего обыкновения, осадил Берию, требующего после провала группы Сикейроса самого сурового для меня наказания, чушь эта стала глубокой моей убежденностью. Мне будто шепнули, что вождь каким-то образом покопался в моей памяти и тоже узнал о заклятии; что я получу право на любое количество попыток уничтожения Льва, и здесь главное – не повторять ошибку с групповым штурмом; раввин сказал об одинокой руке убийцы, а значит, надо рассчитывать на одинокую руку, как бы нелепо это не выглядело.

Я желал Каридад, хотя она была мне отвратительна. Не внешностью, как раз во внешности ее ничего отталкивающего, кроме какого-то страшного блеска глаз, не было. Зато блеск был такой, что одно время думал, будто она завзятая морфинистка. Но нет, разве что кокаином иногда баловалась, однако кто из богемы, кишащей леваками, как заводь – мальками, не баловался? Да и мы, разведчики, чудо-порошок не отвергали… считая себя, конечно, не богемой, а, как бы это сказать, катализаторами гниения старого мира.

Ох, догадаться бы тогда, как мерзотно начнет вскоре подгнивать и новый мир, так и не расцветший! Впрочем, что уж греха таить, догадывались, – кому, как не нам, лучшим, было догадываться! Но уж больно сумасшедшая пошла игра, из таких игр не выходят полностью и окончательно – точно так же, как не излечиваются полностью и окончательно алкоголики и наркоманы.

А потом, во время войны, когда каждый день был рисковее русской рулетки, мы таблетки с кокой вообще пачками глотали, чтобы спать по три-четыре часа в сутки, а то и вовсе не спать. Отсюда, мальчуган, и жуткая моя язва. В поставках по лендлизу эти таблетки были для нас едва ли не важнее “виллисов” и “джипов”! – а как иначе, если прилечь можно было только тогда, когда Сталин уезжал на свою Ближнюю дачу…

Но он-то поспать уезжал, а я – на аэродром, благословлять заброс очередной группы. Потом, пока не получишь сообщение о благополучном ее прибытии на место, все равно не уснешь, а там и вождь обратно в Кремль мчит – вот и бодрствуй дальше, служивый, “Не спи, не спи, художник, не предавайся сну…”[30].

Опять меня в сторону повело, вернусь к Каридад…

Да, она была мне отвратительна, а все равно хотел ее зверски.

Попробую объяснить, чтоб не сплошная достоевщина получилась.

Вот сидим мы в автомобиле: она, стильно одетая дама, – недаром ее бывший муж обеспечивал модной одеждой пол-Испании, – элегантно курит за рулем; я, представительный кабальеро, элегантно курю на переднем сиденье…

Ведем неспешную беседу – и со стороны, наверное, кажется, будто мы провели уже сиесту в дорогом отеле, на кровати стиля ампир и теперь лениво обсуждаем, не стоит ли завтрашнюю жаркую сиесту провести в другом дорогом отеле, на жаркой кровати стиля модерн…

А на самом деле, мы отсчитывали минуты от того момента, как Рамон вошел в особняк Льва, спрятав под плащом ледоруб и нож.

Даже во время этого жуткого ожидания я думал о том, откуда у нее, красавицы, аристократки, матери пятерых детей, истовой католички, а потом последовательно анархистки, троцкистки, сталинистки – и все это тоже истово, тоже без остатка, тоже со всеми потрохами и натруженными женскими органами, – откуда у нее этот лихорадочный блеск черных, как у испанок водится, глаз?

И в который уж раз себе ответил, что ее, молившуюся и рожавшую, рожавшую и молившуюся, томит жажда быть причастной к коренному, кардинальному, глобальному, космическому переустройству старого мира.

Что она, – Бог, прости мне это кощунство, если, конечно, Ты есть! – мечтает повторить деяние Девы, которой, молясь с искренними, горючими слезами из лихорадочно блестящих черных своих глазах, завидует.

Да, завидует Ей, которой ценой заклания Сына удалось превратить ленивый ход истории в спотыкающийся бег.

И тоскует, что трое ее сыновей так скучно буржуазны, и радуется, что есть еще четвертый сын, которого она только что отправила свершить нечто, соразмерное подвигу Христа.

Но это я, мальчуган, пытаюсь анализировать потоки истерического бреда, который мы с Павлом и Берией, ее любовником, в ней поощряли. И при этом трезво, как полагается разведчикам, – а мингрел нашу профессию, хоть и не был профессионалом, знал и понимал нутром, – оценивали ее непомерное честолюбие, побуждающее ее превратить неуклюжую телегу истории в гоночное авто.

Тщеславной сукой была Мария Каридад Меркадер, в девичестве Мария Каридад дель Рио, – и потому я не мог думать о ней без омерзения.

Красива и смугла была Каридад, взрывчатая смесь испанской, каталонской и французской пород – и потому я не мог не желать ее.

И еще в одном не сомневался тогда, сидя рядом с нею и сжимая ее колено: если б в Испании ее завербовал не я, советский резидент, а кто-то из троцкистского Четвертого интернационала, она убеждала бы сына убить Сталина по заданию Льва с той же страстностью, что и Льва – по заданию Сталина.

Ей было решительно все равно, кого из них убивать, так же как Герострату было безразлично, какой храм поджигать. Он ведь понимал, что главное – потрясти толпу бессмысленностью поджога, а уж она, толпа, сама потом назовет сожженное шедевром всех времен и народов.

Вот и Каридад понимала, что кого бы из двух идолов того времени, Льва или Сталина, ни убить, толпа непременно будет на стороне убитого, будет искать в нем несуществующие достоинства, назовет пророком… Но откуда ж было ей, психопатке, знать, что на самом деле все было предопределено уже давно, теми древними словами, которые произнесли на кладбище Белостока десять пейсатых мудаков. Тьфу, самому противно, какую мистическую херню я несу и, главное, сам в нее верю!

Вот только до сих пор представить не могу: какими тайными волнами передалось вождю ощущение той предопределенности? Как он прочувствовал, что устранение Льва должен организовать еврей? Ведь не подслушал же слова белостокско-марсельского раввина о том, чья воля должна направлять руку убийцы!

Или даже это он оказался способен подслушать?!

Как же страстно Каридад убеждала Рамона! Впервые в истории разведки агент, посылаемый на смертельно опасное задание, воодушевлялся не резидентом (мне, резиденту, делать на этом сеансе накачки было нечего), а матерью. А когда Рамон вошел во двор особняка-крепости Льва, чтобы показать ему свою статью о величии исторической миссии Четвертого интернационала, а потом садануть как следует ледорубом по башке, я поздравил себя с тем, что верно оценил туповатость охраны, и еще крепче сжал колено Каридад, и сладко представил, как ледоруб делает свое дело с головой великого мыслителя, а я, в честь этого, делаю свое – с любовницей великого наркома.

А еще подумал, что фотографии Рамона, ледоруба и разнесенной ими головы в обрамлении аршинных заголовков появятся на первых полосах крупнейших газет мира, но фотографии Каридад и мои… скорее даже, не фотографии, а фотки, как сейчас принято говорить, будут по-прежнему красоваться лишь в наших досье.

И неожиданно позволил себе быть откровенным, что для разведчика моего класса недопустимо:

– Не беспокойся, – сказал я ей, – Рамон будет отрицать малейшую связь с нами, и в Советском Союзе о его геройстве знать не будут. Он будет придерживаться той легенды, что я для него составил: убийство, совершенное журналистом Джексоном из жгучей ревности – ведь Лев, старый мудак, не преминул оприходовать его горячо любимую невесту… Просто так оприходовать, между двумя статьями… только из-за того, в сущности, что дело его жизни, мировая революция, хиреет, – так надо же хоть в чем-то, хотя бы в траханье проявлять негасимость своего пламени! Но не беспокойся, Каридад, максимум, что грозит твоему сыну, – двадцать лет тюрьмы. Ты даже успеешь его обнять, если проживешь их тихо и незаметно. Ты поняла меня? Именно тихо и именно незаметно.

Знаешь, мальчуган, почему я так долго не рассказывал тебе обо всем этом? Потому что не мог подобрать зримый образ того, как после тех моих слов преобразилась Каридад.

И только сегодня на рассвете, когда ты еще сопел во все сопелки, я нашел наконец метафору – и наглядную, и точную, и не банальную.

Представь себе горную речку: стремительную, чистую, устраивающую завихрения вокруг каждого валуна, чтобы сорвать его с места и понести в себе – не потому понести, что он ей так уж нужен, просто наличие в ее течении таких, как он, есть верный признак ее неудержимости.

Теперь вообрази, что уже на предгорье, на почти равнине, эти валуны, так послушно несомые, вдруг заартачились и как-то сумели сбиться в плотину – а у реки уже не хватает стремительности их разметать. И вот, буквально на исходе сил, она просачивается между ними, и по равнине теперь течет нечто мутное… Вот так Мария Каридад Меркадер, в девичестве Мария Каридад дель Рио, перестала быть мне желанна.

Мне даже стало жаль ее. Так жаль, что я, опять же вопреки конспирации, позволил нам задержаться и увидеть издали, как полицейская машина увезла Рамона, а медицинская карета – Льва.

Мы с нею тут же отправились на Кубу. Хочешь спросить, волновался ли я в течение суток, когда Лев все еще отчаянно пытался остаться в этом мире? Нет, даю слово, что не волновался. Я не сомневался – какое глупое, какое недостойное стойкого коммуниста и отъявленного материалиста признание! – в силе древних и темных слов каббалы… и чувствовал, что в них едва ли не больше меня верит Игрок, как-то прознавший о том, что прозвучало в девятнадцатом году на еврейском кладбище Белостока[31].

И Каридад не сомневалась, только все более тускнела, будто бы глина и лёсс, среди которых ей приходилось теперь течь, отдавали ей все больше своей мути.

Полгода мы отсиживались на Кубе, где у нее были родственники, – плавились там от жары, ловили рыбу, ходили под парусом… Потом пересекли Штаты, а из Сан-Франциско, – я заодно укрепил там сеть, позже сильно пригодившуюся для выхода на Оппенгеймера и последующего внедрения наших агентов в сердце атомного проекта, – отправились в Китай…

И уже оттуда не спеша по КВЖД и Транссибу попали в Москву…

Так и не прикоснулись друг к другу, хотя часто спали на одной кровати и часто переодевались, находясь в одной спальне или ванной – но нагота наша порождала у нас только равнодушие и скуку, как это бывает у прочно надоевших друг другу супругов.

Не знаю, как она, а я вернулся домой изголодавшимся по бабам сильно изголодавшимся, хотя, казалось бы, рядом так долго была та, которую недавно мысленно брал в самых немыслимых позах, чаще всего ее унижающих… И это воображаемое унижение самки, переступившей через свое материнство, доводило меня до исступления. Но не прикоснулись мы друг к другу, когда все нас к этому подталкивало.

Иногда спрашиваю себя: может быть, я подспудно боялся Берии и потому не решался запрыгнуть на его суку?.. на одну из его сук, хотя он не был банальным трахарем-джигитом, чемпионом в том виде спорта, которым так увлекаются грузины и вообще кавказцы – он искренне любил всех, кого укладывал, пусть всего лишь час, но любил. Он, единственный из окружавших Сталина, был не банален ни в чем, даже в понимании сути научных задач или наших с Павлом специфических проблем. А уж как руководителю гигантских проектов не было и нет ему равных ни среди наших, ни среди заграничных.

Но нет, мальчуган, дело было не в Берии и не в страхе перед ним. А в том было дело, что мы с Каридад руками ее сына уничтожили мечту одним рывком сделать жизнь человечества гармоничной и разумной. Да, этот рывок дался бы ценою десятков миллионов жертв, но их можно было бы помянуть когда-нибудь потом – всех помянуть, без разбора: коммунистов и монархистов, красных и белых, богатых и бедных; и тех, кто своею кровью заправлял двигатель стремительно несущегося Авто Истории, и тех, кто своими телами укладывался под его колеса комфортным дорожным полотном.

Конечно же, вождь врал, когда говорил, что в будущей схватке с нацизмом Лев и его сторонники поддержат Гитлера – ничего общего не могло быть у фюрера, который носился с идеей будущего счастья для избранных, со Львом, жившим мечтой о будущем счастье для всех.

Лев мечтал стать пророком – был им до самой последней секунды, им и остался после смерти.

Гитлер хотел стать новым богом – был им до последней секунды и прослыл после смерти воплощением дьявола.

Бонапарт любил Игру, играл до последней секунды и был обожествлен потомками тех, кого так безжалостно швырял на игровой стол.

Наш же вождь тоже пытался играть до последней своей секунды, однако ее-то, эту секунду, засуетившиеся соратники ему не оставили.

И возможна ли участь более жалкая?!

Рамон держался за мою легенду стойко целых шесть лет. Потому и не был повешен – убийство на почве ревности в испаноязычной стране так строго не наказывается. Но потом его узнал какой-то участник Гражданской войны, и с той поры отпрыск чтимой в Испании семьи Меркадеров отбывал срок в комфортабельной камере с холодильником и телевизором. Раз в неделю его вывозили обедать в лучший ресторан города – деньги на это Контора по своим каналам заводила… Он даже успел, не выходя из тюрьмы, жениться. А Каридад успела его обнять, поздравить с вручением Звезды Героя, но особой радости все это ни ему, ни ей не доставило… Да, проходит время и проходит мирская слава. Особенно у нас, у засекреченных разведчиков, к которым слава если и приходит, то тоже секретно.

…А секса между мною и Каридад после того, как Лев испустил дух, не могло быть физически: мы ведь с нею превратились друг для друга в деда и бабку из народных сказок: золотое яичко разбили, Колобка не удержали, а великую мечту революционеров вытащили на солнце, где она растаяла, как Снегурочка».

Такое «на просторах Родины чудесной» случается редко: «Тахонет», в феврале 2014 года имевший в активах считаные деньги и несчетные запасы энергии трех друзей-учредителей, к 2019-му нарастил годовой оборот почти до миллиарда рублей, переместившись тем самым из разряда малого бизнеса в категорию среднего.

Вообще, оглядываясь на почти уже два десятилетия века двадцать первого, в течение которых «агентура Доктора Фауста» взрослела, училась и выбирала: кем быть? где жить? служить ли родной стране или просто попытаться взаимно-незлобиво с нею ужиться (мысль о том, что она когда-то послужит им, далеко не худшим детям своим, даже и не возникала)? – следует признать, что слова «удивительно, но…» были и остаются для этих времен и эпиграфом, и рефреном.

Удивительно, но

следующие один за другим экономические кризисы всё более походили на пахучие громы из желудочно-кишечного тракта государственного организма, то есть миллиарды долларов от экспорта сырья плюс триллионы рублей налогов, взяток и поборов переваривались все хуже, полезных калорий появлялось все меньше, а дерьма – все больше.

Удивительно, но

в глубинах экономической жизни «малые и средние» метались, как ошалевшие субмарины, всплывающие лишь для того, чтобы команды успели сделать с десяток жадных вдохов, – и снова в глубину, подальше от бороздящих «окиян» дредноутов, кичащихся своей нездоровой громадностью.

Удивительно, но

ежели один дредноут объявлялся властелином какого-то «окияна», то конкурирующий с ним выкупал себе другой, не намного худший, – в результате свободных «окиянов» не оставалось, а субмарин становилось все меньше.

Тем самым бизнес равноудалялся от мудрой власти – так, по крайней мере, считала и считает сама эта мудрая власть.

Но будем честны: не только на нашей с вами седьмой части суши государственное устройство выглядит столь несимпатично. Вспомним замечательный фильм «Красотка»: ведь если бы хищный рейдер, которого играет Ричард Гир, не встретил обаятельную проститутку, которую играет Джулия Робертс, то почтенная судостроительная компания исчезла бы бесследно только потому, что некий влиятельный сенатор, прельщенный обещанием немалых благ, заблокировал строительство этой компанией нескольких новых, столь нужных Соединенным Штатам военных кораблей. Однако светлое чувство меж рейдером и проституткой возникло и окрепло, заодно согрело душу сенатора, который, получив обещание еще большей мзды, «вето» свое отозвал. И корабли будут заложены именно на спасенных от разрушения верфях – в общем, вопреки английскому стишку[33], гвоздь для подковы (в виде Джулии Робертс) нашелся – ура-ура-ура!

«Неужели же нет большой разницы между тем, как у нас здесь, и тем, как у них там?» – огорчится впечатлительный читатель.

«Есть! – утешим его мы, ушлые бытописатели. – Итоговым успехом для их проститутки может стать все, но только не руководство строительством тех самых кораблей. Для нашей же и придумывать ничего не надо, именно этим она и займется. И примеров тому – тьма, пусть не конкретно в судостроении, так в, скажем, сельском хозяйстве…»

«Тахонет» мозолил глаза многим.

Владельцами трех бывших оборонных заводов, с посвистом освоивших производство нехитрых отечественных тахографов на дешевой китайской элементной базе, вездесущие недогонежцы поначалу воспринимались как пыль, которую рыночные сквозняки выдуют максимум через месяц. Потом – как тараканы, злостно уворачивающиеся от швыряемых в них тапок.

Однако настал момент, когда о них заговорили как о явлении тревожном, и Доктор Фауст, которого о делах «Тахонета» извещали регулярно – то Троцкий (в основном об удачах), то Гвидон (в основном о неудачах), то Джока (взвешенно дозируя одно и другое), эту стадию прокомментировал рассказом:

– В популярном когда-то шансоне «На Дерибасовской открылася пивная», который шустрые одесские блатняки перехватили у неповоротливых ростовских, поскольку первозданно это звучало: «На Богатяновской открылася пивная», есть персонаж «маркёр известный Моня». Этакий живчик, «о чей хребет сломали кий в кафе Фанкони», поэтому передвигается он неуклюже, «походкой пеликана», но зато умеет говорить, как поэт, красиво и непонятно: «Я б вам советовал беречь свои портреты». Однако самое главное то, что Моня, по слухам, является «побочным», то бишь внебрачным сыном знаменитой бандерши тети Песи… Похожесть вашего предприятия на этого маркёра для публики очевидна.

В этот раз Троцкого, обычно выскакивающего возражать первым, опередил Гвидон:

– Не очень-то очевидна, Натан Наумович. Какая все же связь?

И тут Джока:

– Простая. Мы, такие неуклюжие живчики, говорящие об эффективности сервисных компаний, об оптимальном сочетании дистрибьюторских и агентско-франшизных схем, давно бы уже были киями конкурентов биты и перебиты, если б они не опасались, что нас тайно крышует какая-то могущественная «тетя Песя».

Доктор выбрался из кресла, подошел к ней и, ничуть не играя, в высшей степени почтительно поцеловал руку.

– Вот, – сказал он, – абсолютно научное и одновременно метафизическое восприятие жизни! Но скажите, милая Джока (дорогая Рита), вы когда-нибудь взглянете на меня не так всепонимающе, как Матерь Мира, которая древнее меня, древнего, на пяток-другой тысячелетий?

– Взгляну, – ответила она серьезно. – Обещаю.

– Я буду ждать, – еще серьезнее откликнулся Доктор.

У агентуры Доктора Фауста ни в одном регионе России не случилось даже завалящей «тети Песи», даже в ранге вице-губернатора или вице-мэра. Зато – и о «зато» года три назад все еще можно было говорить как о «плюсе», с надеждой, – одаренность наличествовала с лихвой.

Да, первые деньги они заработали, будучи «неграми», берясь за работы трудные, срочные и издевательски для них, субподрядчиков четвертого-пятого порядка, дешевые – но продолжалось это недолго…

– Роль ни на что особое не претендующих, непритязательных мудаков меня не устраивает, – где-то ранней весной пятнадцатого года заявил Троцкий. – Нужно научиться дорого предоставлять VIP-сервис и VIP-качество такого уровня, который для конкурентов окажется заоблачным.

– А сколько для этого понадобится стартовых денег? – тревожно осведомился Гвидон.

– Все, какие есть, – спокойно ответствовала Джока. – И о выводе прибыли на ближайшие два года придется забыть.

– А почему не на три, если понадобится?! – взвился Троцкий.

– Потому что через два года придет пора забеременеть и какая-то часть прибыли для воспитания ребенка нам с тобой все же будет нужна.

Джока не была бы собою, если б уступила бы мужу еще не то что год, а хотя бы полгода; Гвидону же названный ею срок и без того показался роняющим уровень его потребления в безнадежно глубокую яму, как вдруг Троцкий тихо сказал нечто такое, что прозвучало как гром:

– Ладно, не будем лаяться: два года, три… Все равно, сделать надо за полгода. Максимум.

– Полгода?! – не поверил Гвидон ушам своим. – Полностью перенастроить все бизнес-процессы! Наклепать кучу вспомогательного софта, оттестировать его и научить всех им пользоваться! Как это можно сделать за полгода?!

И Князь был прав! Он мог подтвердить свою правоту кучей раздаточного материала из бизнес-школы «Сколково», не говоря уже о страницах солидных монографий, посвященных управлению проектами, управлению изменениями и куче других прелестных управлений…

Однако Доктор Фауст, к которому они пришли то ли за советом, то ли за диагнозом, рассказал им кое-что:

– В конце сорок первого года в одно из авиационных КБ пришла правительственная телеграмма, гласящая, что сроки доработки одного из истребителей недопустимо растягиваются и на все работы до постановки в серию усовершенствованной машины отводится полгода. Доработка, уточню, требовалась о-го-го какая: поставить на машину гораздо более тяжелое вооружение, заменить двигатель с водяным охлаждением на более мощный с воздушным ну и еще кое-что, по сравнению с этим, мелочи. А самыми важными были последние три строчки телеграммы: «Предупреждаю, что в случае несоблюдения заданных Комитетом Обороны сроков и требований, вы лично и ведущие сотрудники КБ будете наказаны по законам военного времени. Желаю успеха! И. Сталин». Что ж, поднести револьвер к виску и искренне пожелать успеха – это, черт возьми, мудро! Ведь один только револьвер породил бы апатию – мол, чего трепыхаться, все равно всем хана; одно только пожелание – да ладно, простит в случае чего. Но дьявольское сочетание того и другого заставило сотворить невозможное. На глазок, интуитивно, без чертежей и расчетов, меняли размеры и аэродинамику, летные испытания проводились на авось, выявленные недостатки устранялись при свете автомобильных фар на залитой талой водой взлетной полосе – и опять взлет, и опять минимальные шансы сесть… Провели двадцать шесть таких испытательных полетов, потом умудрились – без предварительного обдува в аэродинамической трубе – намеренно свалить самолет в штопор и вывести из него. И все вроде бы хорошо, но мотор перегревался, температура в кабине пилота становилась недопустимо высокой, вести бой в таких условиях было бы невозможно. Расщедрившаяся Москва дала дополнительные к полугоду, последние и окончательные десять дней, которые спасли и людей, и истребитель: кто-то случайно, чудом, вспомнил о новом масляном радиаторе для совершенно другого двигателя и его сумели приспособить к имеющемуся. Первые серийные машины не показали заявленную скорость – и опять самолет и жизнь его создателей, повисли на волоске, но кто-то – опять чудом, опять вдруг – сообразил, что надо тщательнее загерметизировать капот. В общем, так был создан лучший фронтовой истребитель Второй мировой войны.

Успеха вам, ребятишки, желают многие, по крайней мере, я желаю – но вот есть ли у вас это страшное ощущение револьвера у виска? Если да, есть, то вперед, тем паче срок вам назначен полгода – тот же самый, словно продиктованный из ада.

И дни понеслись, поскакали галопом. Иногда было страшно говорить Сережке «доброе утро» – мог разразиться в ответ бешеным матом, поскольку именно сегодня, встрепенувшись на рассвете, решил, будто накануне день прошел впустую. Терпеливый Гвидон окончательно убедился, что гениальность друга не только граничит с безумием, а именно в нем и состоит, и стал «в ответ на такой его ответ» срываться в мат еще более бешеный – и друг на некоторое время успокаивался и увлеченно научал разработчиков софта, как наилучше «скрестить ужа с ежом», после чего программисты, которых как раз в то время стало модно именовать «кодерами», это вроде бы невозможное скрещение осуществляли.

Осуществляли буквально на коленке, как когда-то их далекие предки – истребитель на залитой талой водой взлетной полосе; воплощали с помощью хитрых «костылей» и перебрасывая от блока к блоку не просто висячие, а исключительно на чудо опирающиеся «мосты».

Троцкий же в эти плодотворные дни еще и успевал натаскивать менеджеров по продажам, как им переманивать клиентов не банальными скидками на установку тахографов или приобретение идентифицирующих карт, а скорым волшебным взлетом в заоблачные цифровые выси; успевал разрабатывать и выверять программу рекламного, информационного и бухгалтерского сопровождения будущих франчайзи – поразительно много успевал, пока не накатывал очередной приступ то ли бешенства, то ли паники, вызванный тем, что сутки мелькают со злорадной быстротой…

А Джока тем временем все так же методично, никуда не спеша и никогда не опаздывая, создавала всероссийскую сеть монтажных бригад, систему узловых складов, агентские пункты выдачи карт, дабы «завоевывать» клиента уникальными сроками обслуживания.

Гвидон же победоносно воплощал в жизнь принцип «большие дела делаются через маленьких людей». Его улыбка и щедрость, которым могла бы позавидовать вся рать советских снабженцев, включая белозубых представителей солнечного Закавказья, сделали его другом неприметных девиц и парней, за неприметные деньги трудившихся на заводах-изготовителях. Те поставляли ценнейшую информацию, что сокращало время исполнения заказов, позволяло быть на пару шагов впереди практически всех участников рынка и ошеломлять клиентов невиданным разнообразием предложений…

По всему по этому, в начале шестнадцатого года, когда рынок уже вроде бы структурировался и устоялся, «Тахонет» засверкал на нем, как блестящий кавалергард, нежданно вылупившийся из неуклюжего корнета, как один из виртуозов, вдруг обнаруживших в себе способность к свежим трактовкам самых заигранных пьес.

И в ту самую пору, когда еще далеко не все клиенты крупнейшего банка страны привыкали пользоваться «Личным кабинетом», желающие приобрести или сменить карту водители грузовиков могли, обратившись в «Тахонет», загрузить на свои айфоны экономящее кучу времени приложение.

Одновременно свой удобный мобильный сервис получили взлелеянные Джокой монтажники.

Попутно, сгоряча, между делом для крупного недогонежского девелопера, которого обаял неотразимо улыбчивый Гвидон, был создан «Личный кабинет арендатора».

Попутно бумажные носители информации во всем офисе «Тахонета», даже в бухгалтерии, стали почти нонсенсом.

Попутно так называемые СRM-системы[34] удалось элегантно увязать с документооборотом на базе популярной «1C: Предприятие»[35], что позволило, в свою очередь, выйти за пределы транспортной тематики и начать разрабатывать решения по оптимизации взаимодействия ген- и субподрядчиков при строительстве крупных объектов.

А во все той же транспортной отрасли Троцкий повел только что набранную группу сотрудников на штурм ниши, в которой традиционно гнездились так называемые интеграторы – компании, решающие задачи навигации, оптимизации грузопотоков, расхода топлива, режима работы двигателя… и прочее, и прочее, и прочее.

Однако часто звонил Учителю, и звонки, с теми или иными вариациями, были посвящены одному и тому же: что делать, если идеи его хоть на чуть-чуть опережают время, а их реализация – запаздывает, поскольку все вокруг тупят?

Да именно все, буквально все, а в последнее время – даже Юрка и Ритка.

Доктор отвечал: «Поплачь-поплачь, карта слезу любит», но потом все же давал дельный совет. А иногда, за неимением таковых, рассказывал что-нибудь.

Из все того же великого и ужасного прошлого.

– Среди когорты гениальных молодых сталинских наркомов были двое бакинцев, ставших подлинными героями, – и я бакинец, хоть и не бывший на родине почти восемьдесят лет, ими горжусь. Это Борис Львович Ванников и Николай Константинович Байбаков. Ну, о Ванникове ты не мог не слышать – о том, по крайней мере, как в июле сорок первого его, полуживого, доставили из подвалов Лубянки в кабинет Верховного и тот поручил ему возглавить производство боеприпасов; как, будучи после войны первым замом Берии по атомному проекту, руководил созданием в СССР атомной промышленности. А о Байбакове знают меньше, хотя он был наркомом всей нефтянки, включая переработку и нефтехимию, а потом долгие годы – председателем Госплана СССР. Вместе с Косыгиным противился, как мог, деградации советской экономики – только вот мог, в отличие от бездарной партийной верхушки, немного. Но самый главный его подвиг в том, что именно его и еще одного бакинца, Фармана Салманова, усилиями освоены нефть и газ «Второго Баку» и Западной Сибири.

Благодаря чему мы всё еще не сдохли окончательно.

Так вот, Николай Константинович вспоминал, как вождь вызвал его, объявил, что он, тридцатитрехлетний, назначается наркомом Нефтяной промышленности, долго беседовал о нуждах и перспективах отрасли, а в конце беседы спросил: «Как вы, совсем еще молодой человек, думаете – что необходимо иметь для того, чтобы стать хорошим наркомом?» Байбаков, – без лозунгов о верности делу партии, – перечислил несколько действительно нужных качеств, а Сталин, слушая, кивал согласно, но потом подытожил совсем неожиданно: «Все это важно, но, самое главное, нужно иметь бичьи нервы и оптимизм».

И он, дьявол этакий, был прав: в России – издавна и во веки веков, – чтобы создать нечто выдающееся, мало быть гением, нужно еще быть героем. А это – «бичьи» нервы, оптимизм и, как у Ванникова, желание всласть умыться холодной водой и вновь начать вершить великие дела, забыв про то, что еще вчера был избит до полусмерти.

…Однако августовские путч девяносто первого и дефолт девяносто восьмого продолжали отрыгиваться большими и малыми бедами именно в благодатном августе, когда жара ласкает, но уже не донимает, когда поля и сады не только радуют глаз, но рожденное ими превращается в золотистые потоки зерна, в разноцветье соков, варений и солений.

Вот и в августе 2018-го по этому, словно бы установленному Провидением правилу, гром грянул. Локально, на неприметном вроде бы рынке вставляемых в тахограф идентификационных карт водителей – в месяц их продавалось примерно пятьдесят тысяч штук, и долю в тридцать – тридцать пять процентов отвоевал и устойчиво держал «Тахонет». Это давало ему неизменные три с половиной – четыре миллиона ежемесячной же прибыли, большая часть которой реинвестировалась в разработку дополнительных цифровых сервисов. Они позволили бы в девятнадцатом году реализовывать по двадцать тысяч карт в месяц и стать не вторым игроком на этом рынке, а первым, в крайнем случае первым-вторым, – и дело было не в дополнительно зарабатываемых деньгах, вернее, не столько в них, а в том, что положение вечно второго, это досадное положение тех, кому для чемпионства всегда не хватает чуть-чуть, Троцкого нашего стало раздражать донельзя.

А теперь призна́юсь: слушая рассказ о том, как по личному приказу Джугашвили-Сталина убивали Бронштейна-Троцкого, я не сомневался, что все рассказы о жутком приговоре десяти раввинов и о страстной испанке Каридад понадобились старому разведчику (а стало быть, старому притворщику) только для того, чтобы забросать этим словесным хламом суть произошедшего, состоявшую в том, что для отца, которого на похоронах один из его сотрудников и учеников, ставший Героем Советского Союза, назвал последним представителем рыцарской эпохи ВЧК, существительное «приказ» в принципе не могло соседствовать с прилагательными «разумный», «неразумный», «гуманный», «преступный». И с никаким другим прилагательным тоже.

Это существительное существовало, извини за невольный каламбур, лишь в неразрывном единстве с глаголом «выполнять».

И мой отец, измочаленный опалой, тюрьмой и нищетой, перед самой смертью стал плести свои байки, чтобы спрятаться за ними от вопроса: «А как бы все сложилось, если б я все же не выполнил приказ?»

И наверное, не мог не думать о том, что любой громадный выплеск ненависти по отношению к гнобящему народ и бездарному режиму возносит очередного Бонапарта; что из всех «глядящих в Наполеоны» единственным талантливым был отказавшийся от борьбы Лев Троцкий, но останься он в живых, Игрок, быть может, и не вытворял бы впоследствии со страною и миром все то, что вытворял. Ибо даже в тридцать девятом, уже став в воспаленном своем сознании Бонапартом бо́льшим, нежели был сам Бонапарт, не мог забыть о том, что он – лишь один из многих.

Его мучило, что был никем и в Октябре семнадцатого, и в годы Гражданской войны, а потом украл власть у Ленина в лучших традициях воровского мира – впрочем, в тех же самых, в каких Ленин украл ее у Учредительного собрания.

Потому и вносил в расстрельные списки всех, кто помнил его, Игрока, одним из многих – но никак не получалось у него по-настоящему упиться своим украденным величием, пока на далеком континенте жил ненавистный изгнанник.

Отец не мог не выполнить приказ, но был человек, который на это – чуть ли не с помощью отца – на это решился.

Что имело грандиозные последствия.

В первые два самых кровопролитных года гражданской войны в Испании, когда даже сам Франко в конечном успехе мятежа уверен не был, нашу резидентуру там возглавлял Лейба Лазаревич Фельдбин – интересующиеся историей разведки знают его как Александра Михайловича Орлова.

Он занимал должность атташе советского посольства и одновременно был официальным советником испанского правительства по безопасности и операциям в тылу мятежников, так что подчинялись ему не только разведчики, но и многие наши военные советники, журналисты и дипломаты. И в том, что республиканцы – храбрые, но неумелые – почти полных три года сопротивлялись натиску профессиональной и отлично вооруженной армии, его роль была огромна.

А мой отец тогда же был одним из двух его заместителей, а потом стал резидентом вместо него, правда, с сильно урезанными полномочиями.

Среди всех наших великих разведчиков того времени Орлов считался лучшим. И вполне справедливо считался, ибо был самым настоящим и натуральным гением. Даже его неудачи, а их было совсем мало, были гениальными, а уж удачи!

Не буду рассказывать подробно, вот только пять из многих достижений Александра Михайловича (Лейбы Лазаревича), и каждое из них даже сейчас вызывает у меня восторженные «Ох ты!» и «Ух ты!».

Создание нескольких агентурных групп «Красной капеллы», до 1943 года действовавших в Германии, Швейцарии, Франции и Бельгии и передававших в Центр сведения фантастической важности. Да еще и зарабатывавших на коммерции столько денег, что не только на свою работу хватало, но и Рихарду Зорге в Японии помогали. А что значила для нас в военные годы валюта – сама понимаешь!

Совместно с другим великим нелегалом, Арнольдом Дейчем, Орлов создал самую выдающуюся в двадцатом веке группу «Кембриджская пятерка»: пять бриллиантовых агентов и среди них – Ким Филби, впоследствии один из руководителей английской разведки, допущенный к тому же в святая святых американской; легендарный Ким Филби, в мемуарах своих восторженно вспоминавший «Большого Билла», первого своего резидента.

Феноменально успешная сеть промышленного шпионажа, добывавшая в Германии такие секреты, что на них строилась вся советская электротехническая и химическая промышленность.

Вывоз в Москву из Испании основной части золотого запаса республиканского правительства; конечно, отец мой ему при этом здорово помогал, но лишь помогал.

А о пятом, самом фантастическом деянии Орлова расскажу подробнее.

Резидент-атташе-советник исчез летом 1938 года, таинственно и необъяснимо для посторонних, но молча за него переживавшие сотрудники нашей резидентуры считали, будто тот уже получил на Лубянке предназначавшуюся ему пулю. Правда, отец мой так не считал…

Отвечая на последнюю телеграмму, полученную им от сталинского карлика Ежова, Орлов подтвердил, что, безусловно, как и велено, прибудет в назначенный день в Антверпен, где на старом советском торговом судне его ожидает некто, лично ему знакомый, – именно так, таинственно и витиевато, написал карлик.

Тем «лично знакомым» был Дуглас – Сергей Шпигельглас, с недавнего времени исполняющий обязанности руководителя внешней разведки НКВД.

Они должны были вот-вот встретиться: два белорусских еврея примерно одного возраста, два майора госбезопасности, то есть по тем временам, в переводе на армейский, два комбрига, генерал-майора – и один из них, Орлов-Фельдбин, получивший свой псевдоним лично от Игрока, должен был, с благословения своего же «крестного папаши», быть арестован другим.

А у того имелся бесценный опыт такого рода «подвигов». Под его руководством были ликвидированы Седов – сын Троцкого, Рудольф Клемент, один из руководителей троцкистского Четвертого интернационала, два белых генерала – руководители РОВС (Русского общевоинского союза), два советских резидента-невозвращенца, а еще украинский националист Евген Коновалец – вот как раз непосредственным исполнителем этой акции и был Павел, помнишь, я раньше упоминал…

Мясником, короче говоря, был тот другой майор госбезопасности – лощеным, образованным, владеющим тремя европейскими языками мясником, никаких особых заслуг, кроме мясницких, в разведке не имевшим.

Впрочем, и Орлов, гениальный разведчик, тоже был не без греха – уничтожил в Испании немало троцкистов и анархистов. Однако без удовольствия он этим занимался, без огонька, за что, по-видимому, и был Игроком списан, поскольку тот ценил лишь мясников, увлеченных и готовых безропотно идти под ножи еще более увлеченных…[36]

Но на старое, проржавевшее, давно мечтающее о вечном покое торговое судно «Свирь» Орлов не явился.

Уже через неделю Дугласа отстранили от работы, осенью того же тридцать восьмого арестовали, обвинив в сотрудничестве с иностранными разведками и участии в троцкистском заговоре в НКВД, но расстреляли только через два с лишним года, в конце января сорок первого. Писал Сталину, до последнего надеясь, будто тот поверит, что сволочь Орлов не был им, Дугласом, предупрежден…

А ведь и вправду Шпигельгласом – не был! А вот опытом и чутьем – своим и моего отца – был.

Расклады в их обсуждениях выходили такие: прежний руководящий аппарат НКВД во главе с наркомом Ягодой репрессирован; вызваны в Москву и уничтожены сталинским карликом многие нелегалы; в кабинете одного из заместителей карлика умер «от острой сердечной недостаточности» Слуцкий, многолетний руководитель внешней разведки, а исполнять его обязанности стал мясник Шпигельглас…

И вот теперь в телеграмме, полученной от карлика, официальному советнику испанского правительства предписано срочно, не ставя в известность это самое правительство, прибыть в Париж, а оттуда, на автомобиле, в сопровождении консула, отправиться в Антверпен.

Итак, на встречу не едут к Орлову, охраняемому бойцами интербригады, поштучно отобранными моим отцом, а должен ехать он, без своих людей, фактически, в сопровождении конвоира. Но если действительно предстоит совещание с тем единственным человеком из разведки, который выше него по должности, то есть с Дугласом, – то зачем такая таинственность? Почему встреча назначена на судне с очень говорящим названием «Свирь» – как тут не вспомнить о страшных свирских лагерях и о том, что все слишком уж явно соответствует фирменному стилю Дугласа: в 1930 году на торговом судне должны были доставить в Советский Союз генерала Кутепова, однако тот во время захвата получил смертельную рану и из Марселя в Новороссийск «прибыло» его тело; в тридцать седьмом на другом торговом судне в СССР отконвоировали похищенного в Париже генерала Миллера…

Тут ты удивишься: разве, решив устранить Орлова, трудно было предположить, что он, осведомленный обо всех мясницких делах, догадается, кто и зачем ждет его на торговом судне? Почему же Дугласы, карлики и прочие говнюки об этом не подумали?

Да даже если подумали, дорогая, то самонадеянность, свойственная вознесенным на вершины власти ничтожествам, заставила отмахнуться: «Ну и пусть догадается, куда он денется! Ведь семья!» И не учли, что Орлов и жена его, тоже опытный агент-нелегал, обожали друг друга, но пуще того, свою красавицу дочь Веру, страдающую жесточайшим ревмокардитом. В те времена это было таким же приговором, как туберкулез – для героинь замечательных романов Ремарка, но, в отличие от трагических литературных сюжетов, болезнь Веры семью Орловых-Фельдбиных не погубила, а спасла: в Испанию Александр Михайлович согласился отправиться при том непременном условии, что жена и дочь будут с ним в Барселоне, поскольку климат тамошний может стать для девочки спасением. И так как был он самым лучшим, а от этого факта ни прежнее руководство НКВД, ни сам Игрок в тридцать шестом, когда война в Испании только началась, отмахнуться не могли, то условие было принято. Карлик этого, возможно, не знал, да пусть даже и знал, – самонадеянности у него от этого не поубавилось бы.

Но Орлов не зря считался лучшим! Где-то через месяц карлику было доставлено письмо от беглеца на одиннадцати страницах, где не было ни намека на шантаж и угрозы, только клятва не причинить вред советской разведке! А еще и обращенная к людоедам жалобная просьба не преследовать оставшихся в Москве мать и тещу… Правда, до всех этих клятв и просьб, как бы просто так, Орлов упоминал псевдонимы ценнейших резидентов и агентов – и было ясно, что, при малейшем шевелении НКВД, советская разведка и лично Сталин лишатся всех своих эффективных резидентур, то есть останутся без глаз и ушей.

По крайней мере, Игроку это было ясно – и последовал приказ: Орлова не искать, двух старух не трогать, пусть подыхают сами.

А вскоре Москве стало известно, что Троцкий получил письмо с подробной информацией об агенте, давно внедренном в ближайшее окружение его сына и ближайшего помощника, который в феврале того же тридцать восьмого года совсем молодым внезапно умер во французской больнице. А еще автор письма предупреждал вождя Четвертого интернационала о том, что и на того вскоре начнется хорошо организованная и спланированная охота. Автор письма намекал на то, что он – сбежавший в Японию комиссар госбезопасности Люшков, однако Сталин не сомневался: это Орлов сделал предупредительный выстрел, «прикрываясь дрожащим телом» еще одного мясника, после бегства ставшего столь же увлеченным предателем.

Что ж, такие Люшковы всегда были Игроку понятны и удобны, они были его породы, только бездарны. Но Орлов – другое дело, он непозволительно умен, и охоту на себя такой умник почувствует очень скоро.

«И тогда, – примерно так думал вождь, – рассекретит нашу агентуру во всех важнейших странах. Ведь я правильно дал этому Фельдбину псевдоним “Орлов”: высоко он летал, много видел, слишком уж доверяли ему Трилиссер, Артузов, Слуцкий, Ягода… Идиоты! Разве можно так сильно доверять кому-то, да еще и непозволительно умному?! А если теперь этот Орлов споется с еще более непозволительно умным Троцким? Если будет делать для него то, что делал для меня, например, в Испании?! Нет, этого допустить нельзя. И охотиться на Орлова тоже, к сожалению, нельзя. Зато на Троцкого, который на контакт с Орловым пока не пошел, – можно и нужно. Чтобы не болтался под ногами, когда я начну настоящую большую игру с Гитлером. Чтобы не вел с американцами переговоры о том, чтобы написать мою биографию. Но кому поручить охоту на Троцкого? Кто справится?»

Начал мысленно перебирать.

«Серебрянский? – избит в тюрьме так, что охотиться сможет нескоро[37]. Перестарался дурак Лаврентий! Шпигельглас? – у него в последнее время были сплошные неудачи, да и с ним Лаврентий, трижды дурак, тоже перестарался! И Серебрянский, и Шпигельглас могут еще понадобиться, так что надо сказать Лаврентию, что пусть пока сидят, ждут. Кто еще? Рейс ликвидирован, Малли – ликвидирован, Кривицкий сбежал, Зубов – инвалид… Кобулов, еще один трижды дурак, тоже перестарался, колени ему раздробил… Беда с исполнителями, все вокруг – сплошные мясники… Судоплатов? С иностранными языками у него плохо, с испанским вообще никак, для Мексики непригоден. Значит, остается только заместитель Орлова в Испании, который на “Э”… Скоро республиканцы всё окончательно просрут, и этого “на Э” можно будет использовать. А Серебрянский и Шпигельглас пусть сидят, ждут расстрела, волнуются, в случае чего, злее будут, стараться будут».

Думал он, наверное, не такими словами, но главного это не отменяет: отцу моему столь «высокое поручение» – организовать ликвидацию Троцкого – дано было по вполне себе низменной причине: те, кто были лучше него, к этому времени не уцелели, а те, кто уцелел, – были хуже.

И вот это – самая истинная истина, ибо представляет собой вереницу, как говаривал булгаковский кот Бегемот, прочно упакованных силлогизмов, которые одобрил бы сам Аристотель.

Можно, конечно, попытаться утешаться тем, что Троцкий, убитый так подло, стал зато сакральной жертвой, легендой – и хотя бы этим помог не растоптать окончательно то, во что подлинные марксисты, жестокие во имя идеи светлого будущего, верили истово, но это – из будущей речи адвокатов на Страшном суде…

Светлячок, уважай своего отца! Как минимум за то, что он никогда и никого не предал и не убил.

Уважай! – это великое счастье, которого я лишился, когда проклятая вереница плотно упакованных силлогизмов окончательно сложилась в моей голове.

Нет, я ни на мгновение не перестаю его любить – даже сейчас, если представить себе невозможную ситуацию, что он все еще заточен в том же проклятом централе, то немедленно собрал бы последние деньги и силы и потащился бы с передачей во Владимир. Даже сейчас утираю слезы, вспоминая, как он бодрился, задыхался и с трудом выхрипывал идиотские байки о миньяне раввинов в Белостоке, о необыкновенной страстности Каридад…

Я любил и люблю своего отца, но не могу уважать: мастерски им организованное убийство Льва Троцкого перечеркивает все его подвиги.

Но все же представь себе, каков же был уничтоженный Игроком и его игрочишками потенциал той нашей разведки! Все самые талантливые идеи, все принципы и методы глубокого внедрения и работы с искусно законспирированными «спящими» агентами – все это, используемое в дальнейшем разведками всего мира, было придумано ими, растоптанными титанами из Иностранного отдела ОГПУ-НКВД.

И вот итог: всего через полвека наследники тех, кто их растаптывал, с легким сердцем предали страну, безопасность которой клялись защищать.

А теперь наследники этих наследников почти теми же высокими словами клянутся, что уж они-то Россию врагам не отдадут.

Врут, отдадут, и не врагам, а так же, как в прошлый раз, – напористым авантюристам.

Отдадут и побегут им служить, как это сделали наследники, как генерал армии Бобков, организатор идеологических репрессий, побежал служить Гусинскому.

Послужат, а потом предадут и их, как это делали наследники; как Бобков предал Гусинского.

И даже не потому, что все они предатели от рождения, но потому, что, торжественно объявив себя преемником гнили, и сам сгниешь.

Это неизбежно, потому что если Бог есть, то его имя – Возмездие.

Уже весной 1940 года Александр Михайлович и Мария Владиславовна потеряли свою обожаемую Верочку, но до конца дней считали, что тройственными общими усилиями смогли бы победить ее ревмокардит, и лишь понимание того, что они – вынужденные беглецы, что она никогда не увидит бабушек, Москву, Россию, лишило бедную девочку воли к выздоровлению.

И обвинили в ранней смерти дочери Сталина, Дугласа и карлика.

И приговорили их к любой мере наказания, которая им, Орловым, будет доступна.

Но карлика расстреляли в начале сорокового, Шпигельгласа – в начале сорок первого, когда с Троцким было покончено…

Оставался Сталин.

Под чужими именами, по чужим документам, они тринадцать лет после смерти дочери жили, считая каждый цент, – но вот 6 апреля 1953 года, всего через месяц после смерти Игрока, в печати появились отрывки из книги: «Alexander Orlov. “The Secret History of Stalin’s Crimes“»[38], в предисловии к которой автор писал:

«В начале 1953 года мы с женой решили, что матерей наших уже нет в живых и можно рискнуть опубликовать эту книгу. В феврале я начал переговоры о публикации некоторых разделов с одним из редакторов журнала “Лайф“. Переговоры еще шли, когда умер Сталин. Я был страшно разочарован, что он не протянул еще немного, чтобы увидеть разошедшуюся по всему миру тайную историю своих преступлений…»

И сенсационному содержанию «Тайной истории» стал сопутствовать романтически-мистический фон: мститель запоздал всего чуть-чуть, и тиран, панически боясь разоблачений, успел скрыться за границами нашего мира. Впрочем, даже и без этого фона Кремль щедро «подливал бензин» в огонь жгучего интереса к своим жгучим тайнам:

– только-только в небе Кореи затихли ожесточенные воздушные бои между американскими и советскими летчиками;

– только-только с неприличной поспешностью был расстрелян Лаврентий Берия, которого впопыхах объявили еще и агентом английской разведки, – видимо, для того, чтобы он, уничтоженный, хоть чем-то (кроме рекордного количества оттраханных им баб) отличался от уничтожавших;

– только в пятьдесят третьем году в СССР было проведено шесть наземных и воздушных испытаний атомных бомб и осуществлен взрыв, вызвавший термоядерную реакцию; в пятьдесят четвертом испытаний было уже десять[39] – и роль тайных агентов и информаторов в этом ошеломляющем советском достижении была уже несомненна.

И вот человек, всего пятнадцать лет назад бывший видным сотрудником советской «тайной полиции», с потрясающей информированностью доказывает, что дядюшка Джо, которого боялись настолько, что считали чуть ли не сверхчеловеком, чуть ли не наместником Князя тьмы, – это всего лишь изощренно подлый тиран, с патологической жестокостью уничтожавший и противников, и сторонников.

Представляю, как потирал руки Гувер, директор ФБР, предвкушая, сколько тайн рассекретит Орлов, когда за него возьмутся лучшие парни из его контрразведывательного управления; представляю, какую карьеру предвкушали «парни», берясь за этого небом посланного им – Боже, благослови Америку! – русского, сколько томов его сенсационных признаний надеялись они выложить на огромный служебный стол своего директора!

Представляю, как переживали на Лубянке: в 1951 году цепочка провалов нашей разведки засветила Бёрджесса и Маклина, они вынуждены были бежать в Советский Союз, но Блант и Кернкросс, а главное, Филби, драгоценнейший Филби, в 1953-м рассекречены еще не были, однако вдруг Орлов, знающий о «Кембриджской пятерке» все, намекнет, всего только намекнет, – и тем самым «купит» себе и жене спокойную жизнь в Штатах?!

Но ФБР не подозревало, с кем предстоит иметь дело, а аналитики с Лубянки не учитывали, какого калибра люди ранее служили во внешней разведке. Несколько недель ежедневных многочасовых допросов не дали ничего – Орлов постепенно, «по чайной ложечке, по капле», сообщал сведения, которые очень легко было перепроверить, поскольку они контрразведкам Штатов, Франции, Германии, Испании были известны давно и хорошо… Но Англия?! А при чем тут Англия? Орлов сумел утаить даже то, что бывал там когда-то[40].

Потом последовал двухлетний сбор информации о подробностях жизни Орловых в Штатах, вплоть до анализа медицинской документации о болезни и смерти дочери; потом опять многочасовые беседы; потом слушания в подкомитете Конгресса по разведке и безопасности – и наконец его вердикт: и муж, и жена отказались от былых коммунистических убеждений. Они честны, откровенны и лояльны!

Вот так один человек переиграл все спецслужбы Соединенных Штатов.

А ближе к концу шестидесятых и советский Центр провел тщательное расследование. И пришел к выводу, что никакого ущерба разведке Орлов, как и обещал, не причинил. Все ценные агенты (в первую очередь, члены «Кембриджской пятерки»), которых мог знать Орлов, по прошествии почти тридцати лет умерли или «вернулись с холода», поэтому, выполняя спецзадание, Александра Михайловича и Марию Владиславовну разыскал советский разведчик-дипломат Феоктистов. Он сообщил, что им присвоен статус не перебежчиков, а невозвращенцев, предложил, не отказываясь от американского гражданства, переехать в Москву, жить в центре города и получать генеральскую пенсию. Орлов понял, конечно же, что этим предложением обязан в основном хлопотам Кима Филби, Дональда Маклина, Гая Бёрджесса, Рудольфа Абеля, Конона Молодого, Морриса Коэна[41] и еще нескольких легендарных, однако отказался. Объяснил это невозможностью для него и жены жить вдалеке от могилы дочери, а также тем, что боится разочароваться в Родине, в которой еще так сильно влияние соучастников сталинских преступлений.

Добавлю еще одну, третью причину. Даже и не хочу думать, будто его заманивали, однако неуютно было бы ему в Москве, где обладающие немалой властью люди считали – и не зря! – будто «разоблачение культа личности» было в том числе и ответной реакцией на публикацию «Тайной истории…».

Уж слишком много шума произвела книга во всем мире, слишком многие, читая ужасающие подробности об убийстве Кирова, о расправе над оппозицией, задавали Хрущеву и его окружению вопрос: «Неужели это правда?! Если нет, то почему вы не опровергаете? А если да, то почему не признаете?»

Орловы доживали свой век тихо. Александр Михайлович успел написать еще одну книгу – не пользующееся столь широкой известностью, но ставшее учебником для спецслужб многих стран «Пособие по разведке и партизанской войне». Жену похоронил в 1971-м, сам скончался через два с половиной года.

И вот еще о чем думаю: читая газеты с леденящими душу описаниями убийства Троцкого, Орлов узнал, конечно же, Рамона, которого отец завербовал в Испании, получив предварительно санкцию резидента – а по-другому и быть не могло. Когда шел процесс над супругами Коэн, Орлов узнал, конечно же, в Моррисе того бойца Интербригады, еврейского парнишку из Нью-Йорка, который очертя голову бросился сражаться с фашизмом – и которого, раненого, велел выхаживать особенно бережно, а потом отправить домой к маме, пригодится.

Многое понимал Орлов, питаясь, ради экономии, одними кукурузными хлопьями и работая над книгой; многое понимал, переживая смерть Троцкого, переживая в годы войны за Родину, гордясь Победой, нашими успехами в создании ядерного оружия и освоении космоса – и во все это он успел внести вклад еще до того, как вынужден был бежать… Да и после побега, когда берег свои секреты и свое понимание.

Судьба послала ему и жене прощальную улыбку – пятичасовой разговор с коллегой, собратом, советским разведчиком Феоктистовым, в течение которого он и Мария Владиславовна могли быть откровенны, как на исповеди.

Феоктистов в своем отчете писал, как отчаянно они кормили его тортом, как передали огромные куски для терпеливо ожидавших неподалеку на лужайке жены и дочки дипломата, как Орлов преподнес ему свои книги, сетуя, что правила конспирации не позволяют их надписать…

Феоктистов писал, как, прощаясь с ним у лифта, Мария Владиславовна сказала:

– Вы, главное, Родину берегите. Дороже нее у человека ничего нет.

И в глазах обоих стариков стояли слезы.

Орлов сделал попытку освободить Родину от той гнили, что так изобильно внес в нее Игрок-Сталин, и мне кажется, что, умирая, он надеялся на историческую победу Родины в ее соревновании с Соединенными Штатами, – по крайней мере, в 1973-м весомые шансы на это еще были.

Он и помыслить не мог, что на его смерть хвалебными о нем словами публично откликнутся противники: сенатор, председатель подкомитета Конгресса по разведке, отставники из ЦРУ; разве что верил, что его тихо помянут в Москве, в Центре и в квартирах Филби, Абеля, Коэнов…

Но не знал, что предпринятая им попытка помочь Родине выйти из зловещей тени Игрока окажется бесплодной. И слава Богу, что не знал.

Воодушевленные своими зримыми успехами герои наши не могли отделаться от ощущения, что по пятам за ними крадется какое-то сущностное зло, к которому невозможно приноровиться и приспособиться; что оно непременно проявит себя как-то так, что не будет иного выхода, кроме исхода.

Но, хотя и понимали, что «завтра война», только вот когда наступит это «завтра», не знали.

Впрочем, оно, это чертово «завтра», задержалось на целых три с половиной года, и теоретически можно было бы к нему подготовиться, только вот, как учит история, лучше прочих к мордобою всегда готовы те, кто его затевает.

Успехи «Тахонета» были несомненны – по объему предоставляемых услуг он на своем специфическом и не очень публично значимом рынке занимал уверенное второе место, причем дистанция между ним и лидером неуклонно сокращалась, но вот распоряжением профильного министерства «соответствующими вековым идеалам страны» были объявлены два малоприметных до той поры производителя блоков СКЗИ – системы криптографической защиты информации. Оба эти «скрепоносных» производителя, принадлежащие, как водится, одной и той же группе интересантов, под разными предлогами затягивали подписание договоров на поставку своей продукции с великим множеством совсем мелких, просто мелких и не совсем мелких участников рынка, и эта изматывающая нервы неопределенность длилась до той поры, пока каждому не был указан посредник, у которого можно было приобретать средства контроля, оставляя ему за это процентов семьдесят возможной маржи.

Заметим: для крупного игрока вроде «Тахонета», который сумел бы за счет больших объемов продаж и хорошо отстроенного бизнес-процесса снизить свои затраты максимально, это оказалось болезненным, но не смертельным, однако для тьмы-тьмущей менее мощных сервисных фирм дань оказалась разорительной. И можно было бы порассуждать о безжалостно справедливой руке рынка, если б вся эта безжалостность не была бы столь круто замешана на сговоре.

«Тахонет» оказался не просто самым мощным игроком среди этой массы обиженных, но и единственным по-настоящему крупным игроком, прямо-таки бросающимся в глаза масштабами своих операций, а потому авторы коллективной петиции в правительственный орган, контролирующий антимонопольную политику, не могли не предложить ему возглавить «движение протеста». И агентура Доктора Фауста не могла ответить отказом…

Конечно, они понимали, что в богоспасаемом нашем отечестве всем пока еще не распиленным рынкам не избежать распила между какими-нибудь двумя-тремя группами, но безоговорочно признать свою беспомощность, покорно согласиться с ролью «вкуснятинки» для олигархических едоков героям нашим, так бурно выросшим не только финансово, но и в самооценке, было невмоготу.

Присутствие «Тахонета» в «толпе» жалобщиков большие пацаны заметили быстро – и поступило почетное предложение заключить договор с самой заметной среди фирм-посредников компанией, оставляя ей ладно уж не семьдесят, а «всего-то» пятьдесят процентов маржи.

– Сорок! – заявил Троцкий директору этой компании, вежливо ухватистому человеку почти одних с ним лет, однако, видимо, успевшему уже, несмотря на молодость, поносить вполне значимые погоны.

– Не советую торговаться, – дружелюбно посоветовал директор.

– А я не советую выкручивать мне руки, – с революционной твердостью ответил Троцкий.

– Сергей, – еще дружелюбнее откликнулся собеседник, и очень это было похоже на многажды описанный в литературе стиль беседы опытных жандармов с неопытными народовольцами, – друг мой Сергей, руки выкручивают совсем другие люди. И по-другому. А я лишь предлагаю тебе трезво оценить реальность. Пятьдесят.

Хотя два очень заметных (а один из них, в силу необыкновенно большого объема тела, так даже и очень бросающийся в глаза) интересанта-бенефициара описываемой истории, безусловно, относятся к мужскому полу, мы будем нарочито ошибочно именовать их, используя устаревшее местоимение «оне», которое рекомендуется применять к лицам пола, напротив, женского.

Так кто же эти оне?

Один (человек, как уже было упомянуто, безобразно толстый, однако покровительствующий видам спорта, популярным среди людей изящных), оседлав первоначально столь привычную для России сферу как металлургия, стал затем крупно инвестировать (и тут необходимо воздать должное его дару предвидения) в IT и интернет-технологии.

Его, этого первого из оне, мы будем именовать Безразмерный.

Второй же из оне, Соразмерный, служил когда-то в некоем заветном местечке не с кем-нибудь, а с Самим, что дало ему законное основание стать руководителем спешно созданной в России промышленной корпорации, кстати говоря, крупнейшей в Европе.

В один из многочисленных московских офисов этой корпорации Троцкий и Гвидон были приглашены на предполагавшейся душеспасительной беседу.

На входе им предложили сдать мобильные телефоны, а затем невидимые лучи прощупали их в специальных кабинках, так что никакие жучки, были бы они спрятаны в подошвах ботинок или в зубных коронках, незамеченными бы не остались.

Никакой таблички на двери, до которой их довел охранник не было, но вошли они в кабинет, а не в одну из (по всей вероятности, многочисленных) переговорных. Руку им хозяин кабинета, сухощавый господин лет шестидесяти пяти, не подал, а ограничился кивком в сторону кресел и нейтральным: «Приветствую!»

Минуту, не таясь, ощупывал взглядами лица Троцкого и Гвидона и остался сдержанно удовлетворен, подобно пограничнику, убедившемуся в том, что предъявленный ему потрепанный паспорт вполне отражает омерзительность предъявителя.

И сказал:

– Называйте меня Борисом Михайловичем.

Именно так, а не, скажем, «Я – Борис Михайлович», именно так, будто бы оставляя за собою право завтра или через пару часиков отрекомендоваться как-нибудь иначе, например, Бенционом Моисеевичем.

Однако никому бы и в голову не пришло гадать, как он именуется от рождения, ибо на вопрос «Who is этот Mister» исчерпывающе отвечала огромная, плакатных размеров фотография, висевшая на безликой стене безликого кабинета – фотография, одновременно и освещавшая, и освящавшая все вокруг.

Освещавшая, потому что она, хоть и черно-белая, была залита тем весенним солнцем, что может безудержно веселиться лишь в северных широтах – там, где назойливая облачность неохотно позволяет звезде нашей показаться людям во всей своей ослепляющей яркости. Но уж когда дают, то всё и вся преображаются волшебно.

Так расцветает женская красота, когда ею восхищаются непритворно; так ликующе трубят лоси, когда переполнившее их вожделение делает дальнейшее молчание невозможным.

Но уж тем более освящавшая, ибо запечатлена на ней была та еще троица! Двое играли в пинг-понг, и на их лицах был тот особый азарт, который возникает у носящих одинаковые погоны и занимающих равные должности, когда оба и служат и выслуживаются в равной степени старательно, а успех в гонке по карьерной лестнице зависит от всяких разных мелочей – к примеру, кто кого сегодня сделает в настольный теннис.

И худое, вытянутое лицо одного из них, – правда, уже начинающее округляться, с глазами не навыкате, а спрятавшимися глубоко, так, словно не взирают на мир, а подглядывают за ним, – теперь знает все человечество.

А правильно овальное лицо второго сражающегося вряд ли было бы узнано многими; вряд ли многие догадались бы пририсовать мысленно глубокие морщины, сделать чуть более впалыми щеки – и получить в результате Соразмерного из оне, Председателя правления той самой промышленной корпорации.

Зато третий на снимке, восседающий перед героями нашими якобы Борис Михайлович, был узнаваем моментально, ибо есть такой тип физиономий, которые по мере обретения их носителем солидности превращаются из несимпатичных в неприятные.

А на снимке он ничем, кроме бутылки пива, которую прижимал к груди, не выделялся. Разве что пятном на легкой рубашке, которые тогда именовались «теннисками», – это влага с запотевшей бутылки растеклась по ней так, словно совершила отчаянный побег из тюрьмы.

Форма бутылки была вызывающе буржуазна, да и этикетка на ней была хороша «не по-нашему», – и конечно, лишь по ту сторону железного занавеса в те времена водились такие.

И лишь стараниями бойцов невидимого фронта такие появлялись и по эту сторону.

И не иначе как подвигом следует называть подобные старания – тем паче (как болтают злые языки), что никаких иных подвигов ни за резидентурой, к которой принадлежала троица, ни за Конторой, частью которой была та резидентура, уже давно не числилось.

Но это все не главное, не основное в сравнении с выраженной всем небогатырским обликом якобы Бориса Михайловича преданностью будущему Соразмерному из оне – наглядно собачьей преданностью, так что даже бутылка казалась поднесенной по почти неслышной, однако чутко угаданной команде «апорт».

Ох, как фатально не проинтуичил этот служака, кого следует поить премиальным пивом; чьи команды следует бросаться выполнять, повиливая задиком от неизбывной радости стараться!

Вот потому и сидит теперь в неприметном кабинете без таблички, потому и поручают ему делишки-мелочишки, к примеру, разобраться с какими-то там придурками из какого-то там Недогонежа.

А угадай он тогда – страшно представить, в каком бы кабинете сидел, с кем и в чем разбирался бы.

Нет, не стал якобы Борис Михайлович с той поры умнее и мастеровитее, не развил он в себе способности гнуть и ломать нестандартно, с огоньком. Часто взглядывая на фото и словно беря в свидетели Непредставимо Высшие Силы, он долго и занудно перечислял, какие громы небесные и кары земные обрушатся на наших героев. Набор угроз был вполне банален: налоговая, прокуратура, Следственный комитет, пожарные и, чтобы до кучи, совсем уж непричастные санитарные врачи и экологи. И все это соответствовало как обычным иллюзиям погонников о силе их отточенного службой ума, так и искренней вере в то, что данная ими когда-то присяга автоматически включила их в касту не только многих званых, но и немногих избранных. Интересным же было лишь то, что юридически аргументированное обращение в Государственную антимонопольную службу хозяин неприметного кабинета расценивал как оскорбление, нанесенное все тому же государству разнузданной группкой либеральных выкормышей – имея в виду Троцкого, Гвидона и Джоку, – неизвестной ему, но также, по его представлениям, сытно вскормленной западной отравой.

– Борис Михайлович, – не выдержал наконец нетерпеливый Троцкий, – если мы отзовем наши подписи под жалобой в антимонопольную службу, можно ли будет все же отчислять в пользу ваших хозяев не пятьдесят, а сорок процентов?

– Если вы это сделаете и будете отчислять не пятьдесят, а пятьдесят пять процентов, то можете рассчитывать, что мы, – ответствовал якобы Борис Михайлович, – когда-нибудь забудем о вашей дерзкой выходке.

И по лицу его разлилось такое ликование от предчувствия близкой победы, будто именно она восстановит порушенную Берлинскую стену, воссоздаст Варшавский блок восточноевропейских стран и возродит Союз Советских Социалистических Республик во всей его мощи и красе.

И даже плакатных размеров фотография – в преддверии столь славной виктории – из просто яркой превратилась в празднично яркую.

Троцкий вышел, не прощаясь, а всегда корректный Гвидон пробормотал, выходя, нечто вроде: «Чтоб тебе, сука, в аду гореть!»

Однако свои подписи под жалобой в антимонопольную службу они в тот же день отозвали.

Но у них оставался еще один шанс уменьшить будущий ущерб – по длинной цепочке посредников удалось выйти на личного массажиста Безразмерного из оне – персону очень значимую, поскольку обильные телеса олигарха были счастливы только тогда, когда ухаживали за ними с той нежной грубоватостью, которая свойственна умелому массажу в промежутке между парной и обертыванием в целебные водоросли.

С массажистом договорились, что ежели его хлопотами отчисления снизятся на двести рублей за изделие, то он получит сто двадцать и с прочими посредниками расплатится сам. Хлопоты представлялись трудом невеликим – всего-навсего убедить некую знакомую ему даму, со сравнительно недавних пор управляющую несколькими направлениями широко раскидистого бизнеса Безразмерного, – раньше же в бурной своей жизни она побывала вице-президентом нескольких банков, занимавшихся переводом прозрачно-чистого безнала в черный кеш или черного кеша в прозрачно-чистый безнал.

Дама зорко следила за точностью этой сложной бухгалтерии и не лишенной красоты головой своей отвечала за готовность к часу «Ч» – то есть к тому, чтобы за пару-тройку недель до того, как власти соберутся очередной намозоливший ей глаза банк прихлопнуть, вывести практически все контролируемые им средства далеко-далеко. Излишне говорить, что после этого государственное агентство, гарантирующее сохранность сравнительно небольших вкладов, обнаруживало, что ему предстоит раскошелиться еще на несколько десятков (а то и сотен) миллиардов. Владельцы же солидных сумм, не имевшие счастья быть членами честно́й компании подельников и соучастников, печально с этими ярдами прощались и несли следующие в другие банки того же сорта и целеполагания.

Подобным образом дама «отмеряла», согласно поговорке, семь раз, после чего, неоднократно объявленная в розыск, «отрезала». Поменяла масть, получила от подручных Безразмерного документы со слегка измененной фамилией и стала себе жить-поживать то в Испании, то во Франции, изредка наезжая в Россию для контроля за порученными ее присмотру бизнесами хозяина, которому была верна так, что все мужья ее и любовники обзавидовались.

Долго ли коротко, но массажист до дамы дозвонился и разговор свой с нею записал.

После чего, трижды дурак, дабы доказать героям нашим, что пусть безрезультатно, но старался, а потому имеет право хоть что-то выцыганить, запись эту им продемонстрировал.

Разговор оказался короток и (со стороны дамы) чеканен не хуже приговора суда высокой инстанции.

– Какого хера, – не поняла она, – мы должны отдавать им двести рублей за единицу? У них есть какой-нибудь ресурс, административный или силовой, о котором мы не знаем и которому надо отстегивать? Нет? Тогда пусть платят, сколько им сказано.

– Дорогая! – воскликнул массажист с богатыми модуляциями южан. – Они ребята умные, они эти двести рублей на развитие пустят. Сейчас пятнадцать тысяч штук в месяц продают, а скоро станут двадцать продавать. Потом двадцать пять! Потом тридцать! Вы с хозяином через полгода от них больше, чем сейчас, получать будете, клянусь!

Дама расхохоталась:

– Так ты уже посчитал, сколько тебе с этого отвалится, и вспотел от счастья, да? Ах, Роберт! Руки у тебя волшебные, член чудодейственный, а голова – говно! Этим твоим ребятам деться некуда, они все равно, просто чтобы выжить, продажи удвоят! А ты просишь, чтобы мы, если с сегодняшними продажами считать, шесть миллионов в месяц им и тебе дарили?! Роберт-джан, давай мы тебе за руки и член по полторы штуки баксов в месяц прибавим, только чтобы тупость свою ты нам больше никогда не демонстрировал. Хорошо?

Гвидона, – со всем его то унылым, то бодрым пессимизмом, – этот разговор почти не потряс: ну не получилось, мало ли всякого другого у них не получалось… Зато Троцкий – впервые в жизни – был размазан.

– В том, что откажут, я не сомневался, – говорил он Доктору Фаусту, – они же все это говноделание устроили не только для того, чтобы на производстве карт зарабатывать, но и чтобы дистрибьюторов давить. Так зачем нам послабление давать? Только потому, что попросил тот, кто лучше прочих жопу хозяину мнет? Но это-то все неважно, главное, они не сомневаются, что мы еще технологически улучшимся, – идеи такие есть, – и удвоим продажи, а после этого можно будет еще сильнее нас давить, чтобы заставить уже не тройное, а десятерное сальто сделать и опять удвоиться. В итоге мы творим чудеса, но зарабатываем всё меньше только для того, чтобы они загребали всё больше?! Получается, я для них – белка в колесе?!

«Они бодро рассказывали на экзаменах о вредоносности монополии, – думал Доктор, – и радовались, насколько же поумнел мир, что научился доказывать это строго, на изящных моделях и изящными рассуждениями. И как ему сейчас больно, когда все это проехалось по его жизни, когда уголовница без малейших признаков изящества Соньки Золотой Ручки растолковала тупому холую, какая на самом деле пыль эта Сережкина жизнь…»

И на следующий день стал писать электронное письмо своему бывшему дипломнику-заочнику Виктору Меркушеву – человеку с на редкость самостоятельным мышлением. Фермеру, унаследовавшему от отца недюжинный интеллект, а от матери – удивительное сочетание притягивающей людей милоты и непреклонной к ним взыскательности.

Отец его проделал сложный путь от выдающегося ученого-патологоанатома до вице-мэра, покончившего с собой в день своего юбилея и потрясшего при этом все уровни городской и областной власти сложно задуманной и виртуозно исполненной интригой[42]. После этого Виктор и мать его исчезли, и в Недогонеже лишь Доктор Фауст знал, что вовсе не бесследно исчезли, а основали в Парагвае еще одну процветающую русскую колонию.

«Прошло почти десять лет, – писал Доктор, – с тех пор, как вы с матерью повторили славное деяние генерала Беляева и его товарищей, а до них – отцов-иезуитов. Скажу честно, считал ваш отъезд бегством, вызванным стремлением оказаться как можно дальше от краев, где с твоим отцом и ее мужем случилась такая трагедия, но лишь теперь, старый упертый мудак, понимаю, как вы были правы: в такие времена сохранить в душе добрый образ России можно, лишь оставаясь всецело преданным ее истории, языку и культуре, однако вдали от нее. А теперь прошу тебя помочь мне спасти от вынужденной безрезультатности проживаемой жизни трех последних моих учеников… Если честно, педагог я дерьмовый, но, готовясь стать разведчиком, людей понимать научился. Никогда не был Карлом Ивановичем из толстовской трилогии: “Детство”, “Отрочество”, “Юность”, никогда над учениками своими не квохтал, но понимал сразу: “Этот хочет сам разбрасывать камни, а этот согласен помогать разбрасывать”. И крайне редко: “А этот будет пытаться камни собирать”. Среди таких редко встречавшихся был ты. Среди них же – троица, которой теперь прошу тебя помочь…»

Неожиданно большое и очень эмоциональное получилось письмо. А потому слегка бестолковое – впрочем, немедленно откликнувшийся Меркушев попросил как можно скорее прислать ему сухие и точные презентации проектов, которые «агентура Доктора Фауста» хотела бы (смогла бы) реализовать в Республике Парагвай.

Как это часто бывает, преддверием к «очень хорошо» служит прямо противоположное «совсем нехорошо» – вот так ранним утром апрельского воскресенья Доктора разбудил зуммер скайпа.

Накануне он долго слушал симфонии Бетховена: интерпретации Караяна, почти сомнамбулически дирижировавшего Берлинским филармоническим, и классические трактовки Мравинского, управлявшего Ленинградским филармоническим с выправкой и четкими жестами гвардейского капельмейстера. И думал, случайно ли то, что не Берлинский, а именно вымуштрованный Ленинградский оркестр передает необузданное свободолюбие венского громовержца полностью и всецело; не есть ли и это проявление гегелевского единства и борьбы энергии консервации и энергии изменений…

Думал в терминах, изобретенных им три года назад и ставших уже кровными.

Думал, думал – и незаметно уснул в своем донельзя обжитом кресле.

Но вскоре встрепенулся, кряхтя, перебрался в ванную, потом в постель – и убрал по дороге к разложенному и застеленному дивану громкость динамика.

Однако не до конца все же убрал – и зов скайпа, требовательный и жалобный, как рассветный крик мокрого и голодного грудничка, пробуравил сон Доктора.

Вскочил.

Помчался к компьютеру, едва не потеряв по дороге давно уже ставшие чересчур просторными пижамные штаны.

Ответил на вызов.

И непроизвольно выдохнул: «Охренеть!..»

Конечно, для старца, мудреца, математика и философа приветствовать так свою любимую недопустимо, но, во-первых, старцы, мудрецы, математики и философы юных любимых, как правило, не имеют, а наш Доктор Фауст имел.

Во-вторых же и в главных, для (все еще) мужчины увидеть, что та, кого по инерции считаешь девчонкой, стала броско эффектной женщиной в расцвете всего того влекущего, чем щедро одарена, и не выдохнуть ничего подобного – значило не выдохнуть вообще.

Такой он ее никогда не видел: при полной боевой раскраске, с распущенными и искусно завитыми волосами, в вечернем платье с глубоким декольте.

Она, наверное, пила – и количество выпитого сломало те стены, в которые он заключил ее девять лет назад, а она, умница, красавица и дура, на трезвую голову даже и не пыталась их ломать.

И явление ее случилось, и дышать стало трудно не оттого, что не сделал обычную зарядку на располагавшемся неподалеку школьном стадионе и не подышал через небулайзер, помогая сужающимся от курения бронхам, а оттого, что представил, сколько ее чувственности, ровного тепла и аромата крадет у него экран.

«Я ведь даже не держал ее за руку, – думал Доктор Фауст с отчаянием, – я ведь даже не лежал, не сидел, не шел с нею рядом, касаясь своим предплечьем ее предплечья. Эти касания заменили бы мне и объятья, и поцелуи, и слияния, которые, случись они вдруг, были бы для нас не сексом, а единением. Но ничего не было, и касаний этих не было… Господи ты Боже мой, да стоит ли это «не было» того, что теперь у меня есть: «W равно лямбда в степени лямбда, умноженной на единицу минус лямбда в степени единица минус лямбда»?!»

А правильный русский Светлячка сопровождался теперь оксфордскими интонациями, приличествующими доктору экономики Йеля, получившей недавно постоянную позицию не где-нибудь, а в детище отцов-иезуитов, католическом Джорджтаунском университете, инкубаторе кадров для американской дипломатии и политической элиты во вполне достойных, но не мнящих себя великими странах.

– Я вчера утром так коротко с тобой поговорила, потому что хотела успеть привести себя в порядок – ведь то была не просто суббота, а традиционный День Джорджтаунского университета. С карнавалом, со спортивным праздником, с вручением премий лучшему профессору и с вечерним приемом у ректора, на который меня пригласили в группе молодых преподавателей и где я – от имени всей этой группы – произнесла тост. Сказала, что лет через максимум пять премию лучшему профессору университета получит кто-нибудь из нас. Все смеялись и аплодировали, потому что отлично поняли: «кто-нибудь» – это именно я. И ректор, который стоял рядом, аплодировал и хохотал громче всех. И смотрел на меня так, будто прямо сейчас начнет жрать, причмокивая. И плевать ему было на политкорректность, на возможные обвинения в харассменте, потому что, хотя лет ему почти столько же, сколько тебе, он не ушел в отшельничество, не бьется над дурацкими теориями, а живет жадно, с удовольствием купаясь в славе, которую приобрел еще лет сорок назад, придумав и научившись делать какие-то сумасшедшие операции на сосудах.

И он бы от меня ради научных подвигов никогда не отказался.

«Ее мучает обида на то, – думал Доктор Фауст, – что я ее, такую Сверкающую, такую талантливую, отверг, да еще и ради чего-то для нее фантомного, химерического…»

– Ты помогал мне учиться и работать над диссертацией в Йеле. Здесь, в Джорджтауне, когда я проходила post doc, твоя идея о том, в какой мере объем инноваций увеличивает в соотношении Кобба – Дугласа стоимость труда, оказалась центральной во всех моих статьях и докладах. И ты думаешь, может быть, будто я тобою пользуюсь, а для пущей пользы держу в тонусе нежными взглядами?! Да ни хрена подобного! Я принимала твою помощь потому, что тешила себя иллюзиями, будто ты подтягиваешь меня до своего космического уровня, что хочешь признать во мне ровню, что моя молодость и смазливость потеряли для тебя первостепенное значение – и когда-нибудь, быть может, а вдруг… Но теперь поняла: нет! Никакого «быть может», никакого «а вдруг…» не случится! Ты меня любишь, как прелестную собачонку, которую обучают гавкнуть нужное число раз, когда перед нею оказывается сколько-то кусочков мяса. Но учти, такая твоя любовь меня больше не устраивает!

«Да, конечно, несет чушь, но даже и при этом – хороша обалденно! В ней какой-то невиданный сплав женской неотразимости – наверное, от матери, которую я никогда не видел, – и мужской неотклоняемости. “Неотклоняемость” – точное слово. Что ж поделаешь, папина дочка, его-то я видел… Они оба, как ракеты, которые запрограммированы только на прямое попадание, а поразить цель издали, взрывной волной – это фи, это неинтересно, это для других.

Но как же притягательна! Господи, если б не проблема, кем-то и как-то вмененная мне в обязанность, я бы прилип к ней, к этой Сверкающей, пусть бы даже она начала отдирать меня от себя через два года, через один, через половину…

А так, девять лет – и каков итог? Когда-то опьяняло предощущение знания, а теперь, когда и формула есть, и подтверждение ее адекватности вот-вот будет – вот же оно, знание, во всей его целостности! – что я чувствую?

Ничего, кроме сожаления… Не держались за руки, не было соприкосновения моей и ее кожи – более длительного, чем тогда, в кабинете, когда он любовался ее грудью, еще только обещавшей сегодняшнюю зрелость и красоту.

Ничего не было, кроме регулярных – дважды в неделю, по вторникам и субботам, – общений по скайпу».

А она все говорила. Произносила – со ставшей какой-то неестественной артикуляцией ярко накрашенных губ – слова всё более нелепые и злые.

А глаза сверкали всё ярче – пока наконец он не понял, что так могут сверкать только слезы.

И тогда все его рассуждения, все его мысленные «если… то… что и требовалось доказать…» сгинули куда-то, а вместо них вырвалось:

– Давай проведем вместе дня два-три. Но не здесь, не в Недогонеже…

– А где? – И сверкание глаз стало не таким нестерпимым, слезы, что ли, начали высыхать? – В Штатах? В Южной Америке? На Северном полюсе?

– Лучше бы в Баку, но нет, там я вернусь в детство, вернее, впаду в детство и рассироплюсь. Давай в Питере, где я когда-то был бодрым и подтянутым. Лучше впасть в это.

– Давай!

«Никакого смысла в этом нет», – думал Доктор Фауст в конце мая 2018 года, проявив недюжинные навыки в онлайн-приобретении авиабилета до Санкт-Петербурга и бронировании номера в гостинице близ станции метро «Чернышевская».

О возможности провести четыре ночи где-нибудь не в этом «простом отеле с хорошим рестораном, отличным завтраком и бесплатным Wi-Fi», как было отрекомендовано в рекламе, он даже и не думал, будто бы всю жизнь мечтал вернуться в выделенную ему Конторой коммуналку, где репродуктор басил на кухне темными утрами «На просторах Родины чудесной…», где старушонка соседка крестилась, обратившись испуганным и просветленным ликом в сторону давно снесенной церкви, на месте которой еще только в 1955-м будет возведен вестибюль станции имени мечтателя, убедившего российскую молодежь, что будущее тем светлее и прекраснее, чем беззаветнее жертвуешь ради него настоящим.

Он будто бы сам, по доброй воле, стремился вновь стать старшим лейтенантом госбезопасности и вернуться в то мерзкое и бодрое время, когда «Госужас на Литейном» вот-вот отрыгнет его в Недогонеж, на завод, у проходной которого динамик, гораздо более мощный, нежели на кухне в коммуналке, спрашивал у угрюмо втягивающейся в созидательный труд толпы: «Кудрявая, что ж ты не рада?»[43]

«Никакого смысла, – думал он, укладывая в чемодан еще одну пару почти ненадеванных брюк и побольше рубашек, – вот ведь не думал я девять лет назад, что еще когда-нибудь придется паковаться!»

Это было действительно странно: в девяносто четыре года пуститься в неблизкий путь, на свидание с женщиной, которую в его возрасте уже даже стыдно называть любимой…

Разве что необходимой – так называть не стыдно? Да, так не стыдно!

И не стал брать с собой ни тонометр, ни привычный запас таблеток, пилюль и капель от головокружений, сердечных перебоев, спазмов в желудке и кишечнике, болей в спине и так далее…

На что надеялся? На то, что в присутствии «необходимой» давление не повысится, экстрасистолы не проскочат, желудок не забарахлит и спина не подведет?

Нет, скорее на то надеялся, что если вдруг «третьей лишней» в его со Светлячком четырехдневной совместности возникнет смерть, то она, как Абадонна в «Мастере и Маргарите», справится за доли секунды и он, Доктор Фауст, ничего не успеет понять.

Он прохаживался в зале для прилета питерского аэропорта, расширяющегося непрерывно, но так по чуть-чуть, словно ему разрешено превращаться из очень тесного в просто тесный, но ни в коем случае не в просторный.

На него посматривали – но не огромный букет, который более чем почтенный старец держал без малейшего напряжения, привлекал внимание, не тщательно подобранные в масть и в стиль одежда и обувь, не чрезмерная сухощавость, наводившая на мысль, что человеческое тело не обязано содержать установленное наукой количество воды – нет, все это неординарное и в совокупности, и в отдельности, не приковало бы внимания. Но лицо его было таким полноценно, стопроцентно, беспримесно счастливым, что внушало взглядывающим на него завистливую мысль: «Ишь, небось, в обед – сто лет, а ведь не разучился радоваться!»

Он уже отчаялся и решил, будто перепутал рейс, как вдруг:

– Натан Наумович, вы так от меня отвыкли, что и в упор не видите?

Конечно, эту женщину он не смог бы увидеть даже и в упор, поскольку она и отдаленно не напомнила ту, которую он, романтик хренов, нетерпеливо высматривал!

Ту, что всего три недели назад с экрана монитора ругала его, клеймила, дразнила и манила…

В окликнувшей его особе можно было, если очень постараться, разглядеть повзрослевшую Светлану Великанову, однако узнать в ней же, утомленной перелетом и облаченной не в вечерний туалет, а в затрапезное повседневное долгожданную Сверкающую было невозможно, но ведь совместным рейсом авиакомпаний Air France и Delta из Вашингтона в Петербург через Париж должна была прилететь именно она, его Сверкающая!

И еще: повзрослевшая Светлана Великанова прилетела не одна…

Об имущественном расслоении в Соединенных Штатах говорится и пишется много, однако ни дворцы миллиардеров, ни крошечные квартирки тех, кто считается бедным, Доктор Фауст воочию не видел, поскольку пересечь океан ни разу не удосужился – давили на него незримым грузом десятки миллионов слов, уже сказанных о стране, так быстро забывшей о некогда грозном, а теперь распластанном сопернике – так что же еще смог бы он прибавить ко всем этим ахам, охам и бессильному скрежету стершихся зубов?

Однако наблюдаемые на ТВ и в Сети фильмы и картинки убедили его в явном разделении американцев на три большие группы: необъятных толстяков и толстух, уверенных в том, что несокрушимое здоровье даровано им Конституцией со всеми ее семнадцатью поправками; изможденных наркотой, алкоголем и ничегонеделаньем маргиналов и тех, кто обеспечивает стране ее действительно выдающиеся достижения – энергичных, бодрых, исповедующих умеренные физические нагрузки, умеренное питание, умеренно увлекательную работу и умеренно приятное проведение досуга. И тот, с кем прилетела Светлана Великанова, был плакатным и полномочным представителем этих третьих.

– Мэтью, – представился он, доброжелательно взирая на Доктора с высоты своих почти двух метров. – Счастлив познакомиться с вами, профессор! Или вы предпочитаете обращение «сэр»? Только не заставляйте меня, бога ради, называть вас по имени-отчеству – для моего неуклюжего русского это будет слишком тяжелым испытанием.

Не кокетничал, но явно скромничал – его русскому до неуклюжести было дальше, чем его же атлетическому телу – до дистрофии. Еще эту речь украшали невесть откуда взявшиеся певучесть и гортанность говора грузинской интеллигенции; к тому же он был удивительно привлекателен – контраст между ровным загаром кожи лица и ровной белизной зубов, словно образующих замершую по стойке «смирно» шеренгу почетного караула, приветствующего все обладателем сказанное и охраняющего все, им же невысказанное.

Глаза же Мэтью, распахнутые, как хипстерская рубашка на груди шоумена, «доукрашивали» его окончательно и бесповоротно – так последние штрихи умело наложенного макияжа делают «просто приятную даму» – «дамой, приятной во всех отношениях», и не высунуться из кокона высокомерной сдержанности, в который наш Доктор сворачивался мгновенно, лишь только какая-либо неожиданность озадачивала его, было невозможно.

– Очень приятно, – бормотал он, пожимая широкую, бережно сильную руку добра молодца, за необъятной спиной которого, не испытывая желания броситься на шею Доктору, примостилась та, которой предназначался огромный букет. – Рад знакомству, Мэтью. Называйте меня, как вам удобнее. Лучше «профессор», можно «сэр», можно и так и этак, причем одновременно. Вы впервые в России? Надолго приехали?

– Мы пробудем в России неделю, – ответила за спутника Светлана, и Доктору, в ответ на это «мы», пришлось пожимать ее руку так нейтрально, словно не мечтал держать часами эту ладошку, по воспоминаниям – прохладную, а сейчас – горячую и напряженную. – Мэтью – мой жених. Я познакомилась с ним на том самом приеме у ректора. Как видите, понравилась я тогда не только ректору, джентльмену почтенного возраста…

– «Понравилась» совсем не то слово, профессор-сэр, если говорить о моем впечатлении от вашей ученицы. Тогда я подошел к ней, решив, что всегда полезно поболтать с носителем русского языка. Или носительницей? Поправляйте меня, если я делаю ошибки. Но через пять минут понял, что хочу болтать с нею всю жизнь. Каждый день. На любом из существующих в мире языков, лишь бы в нем хватало слов любви.

И засмеялся так нескрываемо сча́стливо, что Доктор вмиг простил этому образчику породы Принцев-Царевичей-Королевичей обретение высшего в мире звания «ее избранника». И ей простил ту мстительную радость, с которой она наблюдала, как, при всем стремлении сохранить молодецкую выправку, он превращается в хоть и бодрящегося, но очень глубокого старика. И то простил, что, вышагивая к стоянке такси рядом с катящим оба чемодана Мэтью, она поминутно повторяла: «Не так быстро, дорогой, профессору трудно за нами поспевать…», как и то, что в конце этой унижающей фразы она встряхивала преподнесенный им букет, как связку ключей от сараев и погребов, но никак не от парадных и даже просто жилых комнат.

Усевшись на переднее сиденье, Доктор сказал водителю такси:

– «Деметра Арт Отель» на улице Восстания.

И пояснил для тех, кто сзади:

– Я в нем остановился. Как чувствовал, что вас будет двое и на всякий случай забронировал хороший номер с двуспальной кроватью… Вам ведь так удобнее?

– Безусловно, – откликнулась она, – двуспальная кровать – это именно то, что нам нужно, спасибо. Но вы зря, Натан Наумович, беспокоились. Нас ждет номер в «Гельвеции» – это ведь отель классом выше? Кстати, отмена бронирования будет стоить вам денег? Я возмещу.

«А вот это уже не удар, на который она имеет право, – подумал Доктор, – а пощечина, право на которую не имеет никто».

– О чем ты говоришь, дорогая, о каком возмещении? Я так много лет и так мало тратил в Недогонеже, что здесь, в Петербурге, позволю себе погусарить, – и почувствовал, как его старое тело становится пусть и сильно поношенным, но мундиром, в котором офицеру, даже бывшему, обмякать не положено.

– Мне удивительно, что вы не пожелали встретиться с нами в Москве, ведь ее новое великолепие – для русских предмет особой гордости. По крайней мере, так утверждает пропаганда, не так ли? – произнес Мэтью в подобравшуюся спину старого вояки.

«Ага, она ему наплела, что я, некогда великолепный, особенно привязан к некогда великолепному Петербургу», – сообразил Доктор.

И ответил весело:

– Для меня побывать в Москве – это как улечься в постель с нелюбимой женщиной: секс есть, но протекает в сопровождении неуверенных «вроде бы» и «как бы».

Хмыкнул даже водитель, типичный житель остаточно горделивой Северной столицы, засчитав пассажиру очко за удачный выпад в сторону Москвы, совершенно зря возомнившей себя пупом страны.

А американец с прекрасным, но все же неродным русским расхохотался после совсем небольшой паузы, обрадовавшись и сказанному, и тому, что оно до него дошло.

– Отличная метафора, профессор-сэр! – Он так и обращался к почтенному старцу все три проведенных вместе дня. – Тебе разве так не кажется, моя голубка?

Что ответила Светлана, Доктор Фауст не расслышал. Но не огорчился этому, а подумал, что ладно, пусть она наслаждается вкусом ею же заваренной каши, он же все свои внутренние резервы сосредоточит на выполнении трех задач:

А. Не уступать молодым в желании бродить по Петербургу и дивным его пригородам – и никакая смерть к нему приблизиться не посмеет.

B. Блистать, поражая Мэтью глубиной и парадоксальностью суждений, дабы тот ахал, понимая, как наполнены распахиваемые перед ним кладовые.

С. Везде и за все платить самому, демонстрируя широкое русское хлебосольство и безудержное бакинское гостеприимство.

И пусть избранник Принц-Царевич-Королевич долго еще, болтая с избравшей его, вспоминает через слово «профессора-сэра».

Что ж, Доктор Фауст блистал старательно, правда иногда, как яркий комик в высокой трагедии или хороший трагик в водевиле. Однако спасали «декорации» – улицы Петербурга и аллеи его окрестных парков. Они сплетали все жанры в такой гармонии, что любой час, проведенный среди них, был многозначен, как сама жизнь.

Например, представим себе сфинксов на Университетской набережной, которые смотрят перед собою так, будто не верят в то, что отливающая сталью вода и мощные кучевые облака, в отличие от желтизны Нила и белесости неба Фив, существуют наяву.

А тут и Мэтью спросил:

– Хорошо ли вам стало, профессор-сэр, оттого что вернулись «в свой город, знакомый до слез»?

Нужно было блистать, отвечая как-то этак, а не просто как-то так…

– Если уж просить помощи у Мандельштама, то мое настроение похоже на «Все перепуталось – и некому сказать…»[44]. А вообще-то настоящая поэзия, дети мои, должна состоять из законченных картин. Неопределенность следует раз и навсегда оставить за квантовой механикой, теорией струн и космологией, а приблизительность – за математическими моделями в биологии и экономике. Великий физик Ландау говорил, что он понимает, как и откуда возникают научные истины, однако не в силах понять, откуда и как могло возникнуть такое:

Светлана, ты со мною, конечно, не согласна?

– Успокойтесь, Натан Наумович, конечно нет. Вам ведь хорошо только тогда, когда с вами никто не согласен.

– Голубка моя, ты раздражена, – подал голос Мэтью. – Неважно себя чувствуешь? Устала?

«Господи! – подумал Наумыч. – Какая фальшь! Или я веду себя так глупо, что им ничего другого, кроме как подражать мне, не остается?»

…Или у крейсера «Аврора», подновляемого тем старательнее, чем более хочется отнести в несчастное прошлое ночь на 25 октября 1917 года, – там Доктор говорил:

– Надо бы рассказать, как к революции относился мой отец и почему мое, его сына, отношение изменилось так существенно, однако все подобное уже описано и отмечено Нобелевскими премиями. Но вот вам мало кому известная история об отличном математике, члене-корреспонденте Академии наук СССР Дмитрии Евгеньевиче Меньшове. Он настолько полно и всецело жил своими изысканными теоремами, что, выступая перед студентами-математиками МГУ на мероприятии, посвященном пятидесятилетнему юбилею Октября, немедленно ударился в воспоминания о становлении великой Московской математической школы по теории функций под руководством академика Николая Николаевича Лузина. И произнес тогда Меньшов следующее: «В 1915 году Николай Николаевич вернулся из Франции в Москву и начал сам руководить нашим семинарием по числовым рядам. Тогда же мы стали заниматься функциональными рядами, а в 1916 году – ортогональными рядами. Но вот наступил 1917 год! В тот год произошло важнейшее событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь: мы стали заниматься тригонометрическими рядами!»

Даже Светлана улыбнулась, а Мэтью захохотал – громко и искренне.

Дождавшись, пока он отсмеется, Доктор пояснил:

– Не думайте, будто Дмитрий Евгеньевич был человеком не от мира сего. В сорок первом, например, он отказался эвакуироваться и стал очень активным работником дружины противовоздушной обороны при МГУ, даже медаль «За оборону Москвы» получил. Кроме того, еще пятью орденами, в том числе Ленина, был награжден и Сталинской премии удостоен. Просто Отечественная война стала для него тем, на что нужно отвлечься от тригонометрических рядов, а Октябрьская революция – не стала. Он понимал, что абсолютному злу следует сопротивляться, а все прочее лучше не замечать. Это, кстати, к вопросу о том, почему Седьмое ноября, бывший «красный день календаря», оказался забыт поразительно быстро, а Девятое мая остался святым днем практически для всех.

В Павловском парке, устроенном так гармонично и покойно, будто Екатерина всерьез надеялась, что сын ее хотя бы здесь простит ей убийство отца:

– После Петра в династии Романовых всерьез занимались изменениями только Александр Второй – по велениям смятенного разума, и Павел Первый – по велениям смятенной души.

– Но Павел, профессор-сэр, был ретроградом.

– Любые существенные изменения ускоряют либо развитие системы, либо ее распад, но беда в том, что энергия изменений и энергия сохранения «не ходят одна без другой». Поэтому все ярлыки: «реформаторы», «ретрограды», «прогрессисты», «охранители», «либералы», «государственники», «глобалисты», «националисты» созданы для вящего облаивания особей не из своей стаи.

– «Вящего» – это «наиболее сильного», – пояснила Светлана с нарочитым безразличием. – Ты, милый, можешь это не запоминать, сейчас никто, кроме Натана Наумовича, такими архаизмами не пользуется.

– Да-да, моя голубка, очень благодарен тебе за уточнение. Даже премного благодарен, – видишь, я тоже люблю архаизмы. А прилагательное «вящее» мне знакомо и очень нравится.

«Такое впечатление, – подумал Доктор, – что он ежедневно заучивает по сто слов из Даля. Оригинальничает? Или зачем-то нужно?»

– А существуют ли, по-вашему, профессор-сэр, источники, так сказать, чистой энергии изменений, то есть не смешанной с энергией сохранения?

– Нет, конечно! Ведь не бывает жизни, не заканчивающейся смертью, как не существует и смерти, после которой нет потенциала новой жизни. Да и вообще, читайте Гегеля, а для полноты картины – еще и Маркса, о которых сейчас предпочитают не вспоминать, поскольку не в силах опровергнуть. Впрочем, знаю один источник «чистой» энергии развития, энергии изменений – жажду познания… Сейчас постараюсь сообразить, как это сказать убедительно…

«Соображал» недолго, но почему-то именно за это время на него снизошло грустное и светлое понимание того, что теперь – всё, что у них со Светлячком не будет общего будущего.

Это смешно – думать об общем будущем девяносточетырехлетнего старика, старичишки, старинушки, и тридцатилетней женщины, которую он оттолкнул от себя еще почти девчонкой.

Оттолкнул – и завязалось их общее девятилетнее прошлое, счастливое и несчастливое, наполненное беседами глаза в глаза, а иногда и совместными трапезами экран в экран, – не частыми, заговорщическими, обоюдными нарушениями режима питания, – когда и он и она позволяли себе по полбокала красного вина: она – недорогого калифорнийского, он – дорогого, мнящего себя грузинским.

Теперь это прошлое не просто отодвинулось, оно еще и закапсулировалось где-то в районе его изношенного сердца, но интересно, закапсулируется ли это «оно» в области ее сердца, здорового, рассчитанного еще как минимум на шестьдесят пять лет бесперебойной работы и на совместное биение с сердцами двух или трех детей, которых она будет вынашивать?

Но для того, чтобы закапсулировалось именно там, а не отодвинулось на периферию памяти, в шкафчик для всего того, что было, да сплыло, нужно сказать сейчас такое и так, чтобы для Мэтью это стало всего лишь очередным парадоксом из хлама «разглагольствования профессора-сэра», но для нее – признанием в том, что все девять лет он жил не создаваемой теорией, а ею, своей Сверкающей. Исключительно ею, ежеминутно ею – и поэтому, а вовсе не в силу каких-то необыкновенных его способностей до их общей победы, осталось всего чуть-чуть.

– Фауст, разочаровавшись в познании, отказавшись от поиска философского камня, обрел молодость, но все его последующие любовные шашни, вся псевдодеятельность маскировали тот грустный факт, что бешеная внутренняя энергия изменений превратилась у него, по сути, в энергию распада.

«Для него – достаточно, – подумал Доктор Фауст. – Теперь ей!»

И заговорил страстно, безнадежно, совсем тихо.

– Глубокий старик Гёте, полюбив семнадцатилетнюю Ульрику фон Леветцов, получил такой запас сил, что, даже будучи отвергнут ею, не только написал «Мариенбадскую элегию», но и сумел завершить «Фауста», над которым до того бился почти шестьдесят лет. И как завершить!

– А она, насколько я помню, подарив ему этот феноменальный запас, испугалась его любви? – поинтересовалась Светлана, внимательно вглядываясь во все то, что гостеприимный парк расстилал перед ними, как скатерть-самобранку. Но в эту минуту она не была равнодушна, продолжив безжалостно: – Так что же потом с нею сталось, с этой Ульрикой фон Леветцов?

– Жила до девяноста пяти лет, – ответил девяносточетырехлетний Доктор Фауст, и бодрый птичий ор зазвучал для него печально. – Жила безумно долго и бесплодно.

…Вот так сюрприз! – во дворик отеля «Гельвеция», где сидел в ожидании Доктор Фауст, смиренно готовый побыть третьим лишним и в третий день, спустился только Мэтью.

– Ваша ученица неважно себя чувствует и запросила у своего профессора пощады. Обещала к прощальному ужину, который она дает в вашу честь, восстановиться. А я с удовольствием отправлюсь с вами в Гатчину, тем более что Светлана дала мне задание оберегать вас даже бережнее, чем Америка – свою конституцию.

Ему в Гатчине бывать не доводилось, она после войны долго не восстанавливалась, поскольку все внимание уделялось тем пригородам Ленинграда, которые могли соперничать с Версалем и Шёнбрунном. Гатчина же была всего только уютным обиталищем, гнездом, одинаково любимым людьми совсем разными: и цареубийцей Григорием Орловым, и Павлом, сыном убитого Орловым царя, и Александром Третьим, чья спокойная незлобивость словно бы протестовала против шараханий и преступлений предыдущих бурных царствований.

– …И надо же было такому случиться, – говорил Доктор Фауст, – что именно этот осторожный человек взял да и сделал невероятно рисковый шаг, привлекши французские облигационные займы в обмен на слишком тесный политический и военный союз с Францией, из которого выросло и образование Антанты, и участие России в Первой мировой войне, и все кошмарное последующее… А ведь деньги действительно были необходимы в основном для строительства Транссиба, который, в свой черед, был необходим для превращения гигантской территории в великую монархическую державу от океана до океана. И случился мощный выплеск энергии изменений, энергии развития, даже прорыва – но вот дьявольская двойственность: он же повлек за собой угрожающий рост энтропии системы. И что нужно было делать, чтобы его укротить? Увы, прямо противоположное тому, что делалось! Но если бы, ах, если бы!.. Удержи тогда царь и правительство лямбда, долю энергии изменений в общей витальности системы, сравнительно недалеко от пяти десятых – остойчивость страны радовала бы душу, а русской цивилизации был бы обеспечен невиданный расцвет. И ужасов семнадцатого года не только могло бы не быть, но и не могло бы быть. Не рухнула бы империя, не нужно было бы сшивать ее заново, по-сталински грубо, наспех, «на живую», точнее, на «мертвую нитку». И краха этой хреново сшитой не было бы, как и теперешней нашей тупой ходьбы по туннелю, света в конце которого нет хотя бы потому, что он, туннель наш, – это тор, полый бублик без начала и конца. Бублик этот будет Временем разжеван и проглочен, но надеюсь, что не вместе с русским народом и русской цивилизацией. И хоть что-то останется, как после гибели Австро-Венгерской империи осталась Австрия с альпийскими лугами, зальцбургскими фестивалями и Венским филармоническим оркестром. И Чехия – с мистической Прагой. Кстати, мне вообще кажется, что на свете есть всего четыре дивных города: Петербург, Прага, Баку и Тбилиси. Все остальные – эклектика, салат оливье, помесь ужа и ежа. Вам так не кажется?

Это он вдруг вспомнил, что рядом с ним Мэтью – деликатно молчаливый, но надежный, как неотложная медицинская помощь.

– Нет, не кажется, – откликнулся тот. – Есть еще Амстердам, Стокгольм, много других… Так что здесь вы, профессор-сэр, ошибаетесь. А вот все остальное… Витальность системы, ее энтропия, энергия изменений и энергия консервации, остойчивость, виброустойчивость… Безумно интересно! Мало что понял, но и безумно, и интересно…

Сегодня Светланы рядом не было, и Доктор Фауст бодриться перестал. Сдал сразу, вдруг и очень приметно, но шел и шел – то по аллеям Дворцового парка, то по тропинкам Приоратского. Шел, не отличая один шедевр парковой архитектуры от другого, с трудом переставляя отяжелевшие ноги, но с решимостью афинянина, без секунды отдыха пробежавшего сорок два километра от Марафона, чтобы порадовать сограждан вестью о славной победе над персами. И дошел до Черного озера почти бездыханным, но победную весть-рассказ о выстраданной своей теории до человечества (в лице Мэтью) донес.

Конечно, ухмылкой судьбы было то, что рассказ Доктора предназначался не для Светланы, бывшего Светлячка, но так ведь какая женщина согласится выслушать бурлящее восторгом повествование о счастливой сопернице?

И не Джоке он предназначался – она-то, умничка, с ее повышенным чувством ответственности, выслушала бы очень внимательно и постаралась бы разобраться досконально, да вот беда, вернее, счастье: отвлекалась она теперь от финансовых дел «Тахонета» лишь на свою долгожданную беременность.

И для Гвидона рассказ о витальности системы и ее энтропии не стал бы захватывающе интересным, поскольку для него в очередной раз наступила пора окончательного выбора одной из нескольких самозабвенно льнущих к нему дам. Одинаково прекрасных, но и одинаково несхожих с Царевной-Лебедь, как она виделась когда-то гениальному Врубелю, а теперь видится его поклоннику, нашему Князю. Да и многотрудные будни «Тахонета» отвлекали бы от праздника познания.

Но вот кому бы было интересно, кто бы поначалу восхитился, потом все опроверг, а потом восхитился бы снова – так это Сережка-Троцкий. И сложности в развитии фирмы ему б не помешали, и вопрос: «А как эта высокоученая херня поможет мне зарабатывать больше?» – он бы не задал, но… Но он, прозванный Троцким, испытывал в 2018 году примерно то же, что Лев Давидович в 1913-м, когда и его, и Ленина надежды на мировой революционный пожар истаяли почти окончательно; когда трезвое осознание того, что ничего такого уже не сотворишь, охлаждает кровь и замедляет пульс; когда остается лишь сетовать, что ничего великого вообще не может случиться в мире, в котором «Хлеба и зрелищ!» становится образом счастливого будущего.

А еще Доктор Фауст был уверен, что максимум через год сможет подготовить большую статью – хорошо аргументированную, однако выбивающуюся за все рамки и трафареты, задаваемые научным сообществом, находящуюся на стыке математики, экономики, истории и даже философии, – и хотя былой его авторитет поможет ее опубликовать, математики будут недовольны малым количеством строго доказанных утверждений, экономисты – недостаточным количеством заново осмысленных статистических данных, историки – неубедительно куцым перечнем цитируемых источников, а философы… Что ж, они, как всегда, будут оригинальны и заявят, что опираться в наше время на махровую гегельянщину – это фи-фи-фи! Что нужен либо щекочущий нервы троцкизм, либо усыпляющие мозг рассуждения в стиле Хайдеггера о сходстве и различии между Ничто и Нечто…

Что ж, тогда пусть его первым и последним слушателем будет назначенный судьбою Мэтью – а почему бы и нет?

Пусть будет Мэтью, крепкий американский парень, до забот и хлопот которого ему, Доктору Фаусту, нет решительно никакого дела!

Пусть будет Мэтью, замечательный БАП[46], соль и кремний земли американской, избранник замечательной Светланы Великановой, до которой ему, Доктору Фаусту, теперь тоже нет никакого дела.

– …И безумно, и интересно, – повторил назначенный судьбою Мэтью.

Вот так-так, а ведь его вроде бы зацепило! Неужели забудет не завтра, а, скажем, через месяц?!

– Но вы, профессор-сэр, сказали, будто правители Российской империи действовали противоположно тому, как требовалось. Уточните, пожалуйста, что все же требовалось? Какие их законы и указы были особенно ошибочны? Каких особенно не хватало? Конституции?

– Конституция, законы и указы второстепенны, – загорячился Доктор, удивляясь тому, откуда на эту горячность взялись силы, если еще пять минут назад казалось, что до последнего вздоха ему остались как раз эти самые пять минут. Но все эти минуты, месяцы и годы – никчемность в сравнении со словом, перечеркивающим любые числительные, тем «любопытным» словом, которому Мандельштам завидовал так страстно:

И он отдался наслаждению отвечать на вопросы, поступившие то ли от единственного во всем мире случайного слушателя по имени Мэтью, то ли от единственного во всем мироздании неслучайного слушателя по имени вечность.

– На вопрос «Какова глобальная цель любой страны, желающей сохранить жизнеспособность, тем паче быть великой?» ответ после Средневековья был один: экономический, научно-технологический и культурный прогресс. Жаль только, что самоучка Сталин понимал это гораздо лучше, нежели все блестяще образованные русские цари вместе взятые. Еще более жаль, что его понимание служило не тому и не так, но оставим это в стороне и зафиксируем: в конце девятнадцатого – начале двадцатого века у России была ясно понимаемая глобальная цель, породившая гигантский рост энергии изменений. Однако у царствующего дома и у хорошо обеспеченной ресурсами части общества имелась еще одна цель, представлявшаяся им не менее глобальной – сохранение абсолютной монархии. Можете называть это архаикой, залежалостью, здоровым или, напротив, патологическим консерватизмом – факт останется фактом: мощный источник энергии сохранения существовал и исчезать не собирался. И в угоду этому стратегическое управление строилось на искусственном сдерживании роста энергии изменений за счет преференций для энергии сохранений. Упоенно цитируемая идиотами фраза Александра Третьего «У России только два союзника: армия и флот» – как раз из этой стратегии, потому что военные всегда привержены сохранению и противятся изменениям. И в результате – разгром в войне с Японией, которая усвоила прямо противоположную мысль Бисмарка о том, что войны Пруссии выигрывала не армия, а прусский школьный учитель. В общем, неверная стратегия плюс опутывание России цепями вредных для нее союзов оказались роковыми. И по поводу стратегии могу сказать категорично: необходимо было добиваться роста энергии изменений при одновременном не убывании доли энергии консервации в общем растущем объеме витальности, что позволило бы приостановить рост энтропии и обеспечить стране почти идеальную остойчивость!

– Извините, профессор-сэр, пока это все слова! «Добиваться роста энергии изменений при одновременном не убывании…» – понимаю, что это некая стройная ваша теория, но много ли в ней практического смысла?! Как добиваться роста одной части витальности, чтобы одновременно не убывала доля другой?! Разве эти рост и не убывание не противоположны друг другу?

Ах, черт, все же его слушатель не вечность, а Мэтью – и приходится с этим считаться!

– Господи ты Боже мой, да разве такая противоположность губительна?! Вы что, диалектику вообще не учили?! Ни по Гегелю, ни по Маяковскому?[47] Ладно, поясню: хитрость в том, чтобы как можно больше людей, заинтересованных в изменениях, способствующих прогрессу, одновременно были преданы идее монархии. Таким людям совершенно не нужна демократия, не нужен вечно грызущийся парламент, им достаточно быть всеми признанной аристократией духа, входить в орган принятия важнейших решений и играть в нем если не решающую, то в высшей степени значимую роль! Родовая аристократия неизбежно вырождается, а аристократия духа верна монархии до конца. Великий физик Эрнест Резерфорд, сын новозеландского фермера, человек необыкновенно сильный, услышав случайно на улице, как какой-то докер непочтительно отозвался о короле, немедленно съездил ему по морде. А высокородные русские гвардейцы, слыша, как солдаты с пьяным гоготом каламбурят «Царь с Егорием, а царица – с Григорием»[48], делали вид, что ничего не слышат и проходили мимо. Бароны Ротшильд всем своим состоянием поручились за выплату Францией пяти миллиардов золотых франков контрибуции выигравшей войну Пруссии, а кто из русских аристократов пожертвовал хотя бы рубль на строительство Транссиба?

Так если бы Менделеев, Сеченов, Мечников, Чебышёв, Бутлеров, Чайковский, Врубель, Репин стали бы графами и князьями, они бы не защищали монархию всей силой своего авторитета? Если б Гучковы, Путиловы, Поляковы, Высоцкие, Третьяковы, Морозовы, Рябушинские, Солдатёнковы именовались бы Ваше сиятельство или даже Ваша светлость, они бы давали деньги большевикам и прочим радикалам? Но как было решиться на создание подобной аристократии духа? Ведь Победоносцев немедленно бы закудахтал: «Менделеев не из благородных, у Сеченова мать была крепостной крестьянкой, Поляковы и Высоцкие из жидов, да и Мечников из них же, хоть и крещеный; Гучковы, Солдатёнковы, Морозовы, Третьяковы – староверы, так во что внезапно сошедший с ума государь, превратит Россию?!»

– Но будьте справедливы, профессор-сэр, Менделеев, насколько мне известно, был тайным, а Сеченов – действительным статским советником!

– То были высокие чины «Табели о рангах», а не титулы, пожалованные от чистого государева сердца. Менделеев, Сеченов, прочие выдающиеся считались лишь служивыми высокого ранга, к ним обращались «Ваше превосходительство», а к какому-нибудь графу, ничтожеству и развратнику – «Ваше сиятельство». И возникала ядовитая разница между людьми, полезными стране, и людьми бесполезными, но обласканными монархами, на которых при этом неизбежно падала тень все той же бесполезности. А хренова туча лиц – чаще, впрочем, рож – императорской крови! Гнать бы их всех в университеты и институты, чтобы изучали математику, физику, химию, медицину, инженерное дело рядом с «кухаркиными детьми», евреями, татарами, азербайджанцами, грузинами… А потом гнать работать, работать, работать – и не в бесчисленные гвардейские полки кутить с балеринами, хорошо еще, если не с танцовщиками!

В общем, если хотели способствовать прогрессу, но при этом сохранить трон, нужно было именно монархию сделать побудителем прогресса; нужно было приструнить ту старую элиту и тех ее идеологических слуг, для которых даже Витте и Столыпин были чересчур революционны. Только так страна не разрывалась бы на части борьбой носителей энергии изменений с носителями энергии консервации! Вопросы?

– Только один. Не могли бы вы вкратце повторить основные положения вашей теории?

– Могу, на ком же оттачивать краткое изложение, как не на первом слушателе, тем паче что второго не будет… Итак, я предположил, что витальность, энергия жизнедеятельности систем особого вида – человеческих сообществ – всегда состоит из двух частей: энергии изменений и энергии сохранения, или консервации. Ни одна из них никогда не равна нулю, но если доля в витальности энергии изменений стремится к единице, то систему разносит к чертовой матери, если к нулю, то она распадается от процесса гниения. Пример: Российскую империю разнесло, Австро-Венгерская сгнила. Вы можете возразить: а как же общее угасание гумилевской пассионарности? Отвечу: угасание пассионарности необратимо влечет чрезмерный рост доли энергии консервации, то есть доля энергии изменений, энергии развития, стремится к нулю. Так что моя теория теории Гумилева нисколько не противоречит.

Затем я ввел особый вид энтропии в человеческих сообществах – это производная функции «лямбда в степени лямбда, умноженное на единицу минус лямбда в степени единица минус лямбда». Кстати, причин, по которой конструкция выглядит именно так, несколько, но одна из самых главных – аналогия с энтропией Шеннона для двоичной группы. Далее: устойчивое равновесие достигается тогда, когда функция принимает значение ноль целых пять десятых. При этом каждая из долей тоже равна пяти десятым – воистину, середина, со всех сторон золотая. Большое отклонение лямбды влево или вправо от ноль-пяти ведет к бесконечному росту энтропии – и не только «черный лебедь», но и черная муха может стать для сообщества губительными. Пример: кто б мог предположить, что Российскую империю погубит не война, которую она вела в общем-то успешно, а трехдневные перебои с подвозом зерна в Петроград и ангины царских дочек?! Кто мог допустить, что следом за этим энтропия устремится к бесконечности с бешеной скоростью, что командующие фронтами заблеют об отречении, что монархисты враз станут республиканцами, что церковники не проклянут изменивших помазаннику Божьему, а, напротив, благословят слабое и бездарное Временное правительство?! Хотите спросить, могло ли что-нибудь спасти империю? – не что, а кто: Лев Толстой и тысяча активных носителей энергии консервации. А лучше – пять тысяч! Однако не нашлось и десятка, а Толстой ворочался от ужаса под своим холмиком в Ясной Поляне…

Я, дорогой мой, чуть ли не с лупой в руке прочитал солженицынское «Красное Колесо», потом изучил еще десятки источников и выложил хронологию, как и насколько увеличивалась энтропия, начиная со вступления империи в войну. Так вот, ни одно событие из признанных судьбоносными, таковым не оказалось: ни гибель в Восточной Пруссии двух русских армий, ни страшное поражение в Галиции, ни воровство снабженцев, ни безобразия, творимые Распутиным, ни его убийство… Нет, все было гораздо фатальнее: крохотно, но практически ежедневно и повсеместно, доля энергии изменений в общей витальности прибавлялась и прибавлялась. И носителями ее постепенно становились все, начиная с тех самых командующих фронтами и заканчивая безымянными дворниками.

И я понял, что управляющая функция в уравнении развития системы-сообщества – это как раз соотношение энергии изменений с энергией консервации; что именно «правильное» такое соотношение обеспечивает остойчивость человеческих сообществ, при которой никакой «черный лебедь», говоря словами Гамлета, не вывихнет для него время[49].

Тут он взглянул на Мэтью и заметил, что тот шевелит губами, словно бы повторяя каждое слово, что, как известно, является самым действенным способом запоминания услышанного…

– Мэтью, а я так и не удосужился вас спросить, на чем, собственно, вы, с вашим совершенным русским, специализируетесь в Джорджтаунском университете?

– Я, Натан Наумович… – (Вот как! Все же привирал при знакомстве «добрый молодец», когда жаловался, что трудно ему даются имена-отчества!) – Я, Натан Наумович, на том же уровне владею еще и грузинским, поскольку бабушка моя по матери – бывшая грузинская княжна. И работаю не в Джорджтаунском университете, а в National Intelligence University, Национальном университете разведки.

Доктор не поддался порыву воскликнуть «…Твою мать!», а вместо того вполне мирно подумал, что чутье в очередной раз его не подвело и что в Школе особого назначения НКВД учили хорошо.

Некая исключительность в Игроке все же была, и ярче всего она проявилась не в нескольких его написанных по-грузински стихотворениях, не в начитанности и не в блестящей памяти, нередких для талантливых самоучек, не в умении плести интриги и даже не в патологической жестокости – история знает немало неплохих памятливых поэтов, которые были более искусными интриганами и маньяками, еще более маниакальными.

Нет, незаурядность Игрока ярче всего проявилась в его отношении к музыке.

Пел он редко, стесняясь своего прокуренного голоса, зато заставлял петь холуев-игрочишек и дирижировал трубкой, из которой, как из глубин ада, едва вился дымок… И научил их таки выть довольно слаженно! – помнишь, как Коровьев загипнотизировал весь штат какого-то советского учреждения, и тот, надрывая души и глотки, орал «Славное море, священный Байкал»? Думаю, Михаил Афанасьевич что-то о посиделках на Ближней даче слышал…

Но отношение его к музыке было трепетным, иногда даже причудливо трепетным. О том, как он полюбил 23-й фортепианный концерт Моцарта в исполнении великой пианистки Марии Юдиной[50], мы с тобою когда-то говорили. Заметь только, что 23-й концерт полюбил, а не более популярный 21-й с его воистину божественным анданте во второй части – но наш вождь не позволял себе быть таким, как все. Даже таким, как кто-нибудь, не позволял… Но я хочу рассказать тебе то, о чем вспоминают очень-очень немногие, да и то крайне редко.

Ничего нет ужаснее оперных текстов, и лишь в двух операх гениальность композитора и талант поэта соответствуют друг другу – в «Иоланте» и «Пиковой даме». Да и могло ли быть иначе, если сотворены они родными братьями?! Вот только Петром Ильичем Чайковским восхищаются сотни миллионов, а о Модесте Ильиче, прекрасно, кстати, переводившем сонеты Шекспира, мало кто знает – и это очень несправедливо!

Ария Германа об Игре поется в последней картине «Пиковой дамы», в игорном доме – и начинается со слов, всем известным хотя бы по телевизионной передаче «Что? Где? Когда?»:

А теперь представь себе сталинскую ложу Большого театра – она и сейчас так называется, и в ней с того самого вечера, когда Игрока расшиб удар или доконал яд – хрен его знает, что на самом деле произошло в этот миг великого освобождения планеты! – никто никогда не сидел.

И левая, ближайшая к сцене ложа-бельэтаж неслучайно с начала марта пятьдесят третьего года остается пустой: ведь Сталин остался с нами навсегда, хотя помер, преставился, скончался, упокоился, угомонился, испустил дух, сошел в могилу, околел… – годятся двести пятьдесят два известных синонима слова «умер», и лишь один, двести пятьдесят третий, не подходит категорически: он не приказал нам долго жить!

Потому-то никто и не решается сидеть в этой ложе, а вдруг войдет и спросит: «Ты почему здесь?» – и ответить будет нечего: в самом деле, почему?! за какие такие заслуги мы, маломасштабные, еще здесь, когда он, всеобъемлющий, целых шестьдесят шесть лет уже там?!

Он был человеком цели, титаном цели, богом цели – но проклятие, расплющившее нашу с тобою несчастную Родину, состояло и состоит в том, что цель была ложной.

Сразу после того, как ему удалось отмахнуться от скулежа Ильича по поводу того, что он, ставший генсеком, стал слишком уж не комильфо, эта ложная цель стала смыслом его жизни, сутью его жизни, самой его жизнью.

И формулировалась она по-бонапартовски просто: мировое господство. Но не мировое господство пролетариата, вдохновлявшее Маркса, Ленина и Троцкого, не мировое господство арийцев, новоявленным богом которых считал себя Гитлер, нет, на помойку все эти пустые слова! Только его личное господство – не пророка, не земного бога, а маленького человечка, одного из тех, кто считает, будто наделен даром играть беспроигрышно.

И туда же, на помойку, бредни Бонапарта, решившего, будто Фортуну можно покорить количеством выигранных сражений подобно тому, как женщину покоряют количеством подаренных драгоценностей! Наш-то Игрок знал: Фортуна благоволит лишь тем, кто швыряет на игровой стол все больше и больше, не заморачиваясь по поводу того, сколькими жизнями оплачены ставки.

Однако ни Бонапарт, ни Сталин так и не поняли, что в любой Игре неизбежен момент, когда Фортуна покидает игровой зал, – и туда, как спецназ, врывается Возмездие.

Каждый раз, когда давали «Пиковую даму», никто – с 1944-го и до самой его смерти, – не знал, появится он или нет.

Поскольку если и появлялся, то в антракте перед последней картиной.

В этом очень коротком антракте зал полутемен, все сидят на своих местах – не шевелясь, оцепенело, потому что музыка в трех предыдущих картинах – в спальне старухи-графини, в казарме и на мосту через Зимнюю канавку – накрывает мистическим ужасом даже тех, кто знает ее наизусть.

И вот эта-то продолжительность последнего антракта была самым верным признаком того, прибыл он или нет. Конечно, никто, кроме самых посвященных, знать об этом права не имел, но в России все тайна и ничто не секрет, и если по истечении выверенного сотней спектаклей времени, отпущенного на нехитрую смену декораций, занавес оставался недвижим, то выдрессированные ритуалами эпохи завсегдатаи с трудом подавляли в себе желание вскочить и завопить: «Слава великому Сталину!»

Тут натренированный слух оркестрантов улавливал, что торопливая суета рабочих сцены сменилась за закрытым занавесом на неторопливое дефиле охраны, под сверлящими взглядами которой солисты, хор, кордебалет и миманс одергивали на себе фраки и мундиры, демонстрируя, что под ними нет ни ножа, ни пистолета. Но таких служивых такой дешевой демонстрацией лояльности обмануть невозможно! – недаром их многолетний начальник, генерал-лейтенант Власик, преданнейший из псов, которого ослепленный паранойей Хозяин незадолго до смерти вдруг посчитал змеей подколодной, любил говаривать: «Власик – это вам не херасик!» И поэтому подчиненные его, отборные «нехерасики», ощупывали артистов тщательно и подробно, жалея лишь о том, что женщины в этой финальной картине оперы не участвуют.

А к той минуте, когда проверка заканчивалась, оркестранты уже успевали заменить ноты – и теперь у них на пюпитрах лежал не обычный, не ля-мажорный вариант арии, а тот, что был задуман Петром Ильичом изначально. Тот, в котором тенору пришлось бы петь на тон выше, в си мажоре…

И это, Светлячок, отдельная история!

Транспонировать арию на тон ниже Петра Ильича попросил Николай Фигнер, «премьерный» Герман, тенор с не очень уверенными верхами, опасавшийся, что на предельном своем си первой октавы – в самом финале трудной, исполненной драматизма партии – позорно киксанет. Композитор пошел певцу навстречу – то ли из уважения к заслугам и славному имени, то ли потому, что до объявленной премьеры оставалось совсем недолго и поменять исполнителя центральной партии было невозможно.

С первого же спектакля оперу сопровождал буквально «итальянский» энтузиазм слушателей – и никто не обращал внимания на «пред-арийную» модуляцию, позволяющую оркестру перейти из одной тональности в другую, более для певца удобную. Тем паче что в аристократических салонах и богатых домах Петербурга, Киева и Москвы принялись вскоре петь, напевать или мурлыкать: «Что наша жизнь? – Игра!» – и это получалось «недурственно» даже у самых доморощенных любителей.

Так вот и повелось, что ария Германа исполняется в ля мажоре, а о предыстории этого ставшего обыденным факта знают лишь считаные музыковеды. И только в библиотеках оперных театров Петербурга и Киева, – в декабре 1890 года премьеры «Пиковой дамы» прошли в них с интервалом чуть менее двух недель, – желтеет бумага клавиров с первоначальным замыслом Чайковского.

Но как же пронизывали страну сосуды, по которым информация стекалась в мозг Игрока! – в тот мозг, который всё за всех решал – а все остальные мозги в огромной стране, зачастую, кстати, значительно более мощные, думали лишь о том, как выполнить его решения.

А потому любая случайная мелочь приобретала вдруг в сдвинутом сознании Игрока значение зловеще-символическое – и несть числа примерам тому: похвальба Лысенко, давшая начало разгрому советской генетики; письмо грузинского коммуниста, вызвавшее всесоюзную «дискуссию о языкознании»; письмо неприметной медички, так прочно и удобно легшее в основу «дела врачей»… И все это помимо «притронных» интриг, в результате которых тоже возникали новые волны репрессий…

Вот и эта, совсем уже мелкая мелочь: разница между ля и си первой октавы, не имеющая ровным счетом никакого значения ни для экономики и военной мощи СССР, ни для жизни истерзанного войной и послевоенными тяготами народа, вознеслась перед мысленным взором вождя подобно шпилю очередной возводимой в столице высотки.

«Звуковому» шпилю, который враги пытаются лишить должной величественности, но он, вождь, истинный и истовый во всем, даже в любви к музыке, этого не допустит!

И был найден тенор, который справится, и в сорок четвертом его, будущего «вокального стахановца», перевели из Мариинки в Большой.

А теперь, Светлячок, представь мучения этого бедного «найденного», Георгия Михайловича Нэлеппа, которому даны были московская квартира и звание народного артиста СССР, но разве ж это компенсировало ежемесячные – в течение восьми лет – тяжкие испытания? Особенно угнетала неизвестность, словно бы сгущающаяся в день спектакля и мешающая натренированным легким дышать вольно и свободно: посетит – не посетит? распеваться на предельное си или на предельное ля? беречь голос для последней, седьмой картины оперы – или выкладываться с первого такта в расчете на то, что в роковой ложе никто не появится?!

А я представляю, как, войдя через отдельный неприметный вход и поднявшись на второй этаж по всегда пустынной лестнице, никем не замеченный Игрок входит в помещение ложи, в котором нет ничего, кроме единственного стула – массивного, дубового, тяжелого, но на обильно смазанных колесиках, а потому передвигаемого совершенно бесшумно.

Он вообще не любил производить шум, и его мягкие кавказские полусапожки ценились им прежде всего за то, что шаги в них могли быть тихи и вкрадчивы.

Он не верил овациям, встречавшим его появления в президиумах – но приходилось по-отечески улыбаться и сдержанно похлопывать в ответ. А завтра все равно принимать очередные меры к тому, чтобы вчерашнее «Ave, Caesar!» не стало прелюдией к завтрашнему «Tyrannus mori!»[51].

Я представляю, как, прижавшись спиной к надежной спинке стула, он сидит в глубине ложи, у той стены, что поодаль от сцены – и потому остается таким же невидимым, каким был, входя в неприметную дверь государственно-величественного здания Большого театра, невидимым не только для зрителей и оркестрантов, но даже и для артистов, находящихся у дальних кулис.

Я представляю, как хорошо ему становится во время легкомысленной песенки Томского о девицах-птицах, как он думает о чем-то своем, сожалея, что нельзя раскурить трубку…

Да, это редкое счастье – думать о чем-то совсем своем, слушая до тонкостей знакомую музыку…

«Написанную давно, – так, может быть, думает он, – еще при отце Николашки, которого дураки-буржуи и психи-интеллигенты скинули, расчистив нам дорогу… а вот самого отца Николашки, живи он и здравствуй, хрен бы скинули. Настоящий мужик был бородатый, крепкий и сидел прочно, как на памятнике работы скульптора Трубецкого, хорошего скульптора, который правильно понял, что задача настоящего властителя – сидеть тяжело и прочно, а не поднимать на дыбы своего коня, как это любили изображать скульпторы, ни черта в сути власти не понимавшие.

На дыбы нужно поднимать страну – так учил нас покинувший наши ряды учитель Лев Давидович.

И нужно не просто уметь вздыбить страну, а держать ее, хрипящую, в этом напряжении до той поры, пока самый безумный галоп не покажется ей благом по сравнению с рвущим рот кованым мундштуком.

Всегда и во всем ты был прав, Лев Давидович, мой дорогой ненавистный учитель, – и только в одном ошибся: когда, правильно поставив на две из трех карт, перепутал третью. Революция и Гражданская война – это были твои и только твои две карты, твои тройка и семерка… Но «пусть неудачник плачет, кляня свою судьбу»… пусть даже ты не заплакал, а просто закричал, когда ледоруб расшиб тебе голову – но в самый последний свой момент все же наверняка клял свою судьбу… ну признайся, мне можно признаваться во всем, я самый лучший в мире поп, мулла и раввин, потому что любые грехи отпускаю и никакую вину не прощаю. Конечно, ты плакал, умирая! И как не плакать, если поставил не на силу армии, свой главный туз, а на силу убеждения, всего лишь даму, самую паршивую, ненадежную, пиковую. Помнишь посланную тебе телеграмму, в которой, якобы по ошибке, была названа более поздняя дата похорон Ленина? Помнишь, что торжественную клятву у его гроба произнес от имени партии и страны я, а не ты, лучший оратор мира, сделавший всех нас властью? Конечно, помнишь – но тогда скажи, почему ты стерпел это? Почему не поднял армию, почему не уничтожил и меня, и весь ЦК, горячо одобривший телеграмму с лживой датой похорон и постановивший оставить высоко забравшегося Кобу генсеком? Это же был твой туз, так почему поставил на даму? Понадеялся, что очередной пылкой речью всех убедишь? Тогда, дорогой ненавистный Лев Давидович, ты был неспособен на настоящую Игру.

А я оказался способен – и когда русские завоевали для меня пол-Европы, я с удовольствием сказал им спасибо и поднял бокал за остатки их здоровья.

Бедные русские, так ничего и не поняли… А вот американцы, наученные мерзавцем Черчиллем, не захотели отдать мне вторую половину Европы. Они, наученные мерзавцем Черчиллем, оказались игроками. Но глупыми: сначала мы с ними торговали: они нам – очень хорошие заводы, а мы им – всего лишь золото и какие-то экспонаты из музеев, а вот теперь уже не торгуем, а просто крадем у них все, что мне нужно. Так что Игра продолжается, Игра, которая Жизнь, как очень правильно сказано в арии.

И не зря я решил, что ее нужно петь, не экономя силы, – и так же, как рекорд радостно улыбающегося шахтера Стаханова стал обязательной нормой для остальных шахтеров, уже не всегда радостно улыбающихся, так и рекордная верхняя нота си, которую только что с большим трудом взял счастливчик Нэлепп, станет для остальных певцов, уже не таких счастливчиков, обязательной нормой. Потому что играющий Хозяин страны предлагает ей очень простой выбор, в правильности которого ты же, Лев Давидович, меня и убедил: либо рвущий рот кованый мундштук, либо изнуряющий галоп. А по-другому как играть, дорогой? А если не играть, то как жить, ненавистный?»

Не дождавшись, пока обманутый судьбой и самим собою Герман пустит себе пулю в лоб, он выходил из ложи и спускался по той же безлюдной лестнице.

Потом автомобиль мчал его в Кремль, к еженощным заботам о том, чтобы верноподданный народ еще сильнее почувствовал бы случайность и временность своего бытия – но в эти три минуты пути все еще позволял себе думать о высоком и прекрасном.

«Конечно, – думал, наверное, он, – “нэлепый Нэлепп“ хитрит, и если бы я не сидел сейчас в ложе, то прозвучала бы не рекордная, а обычная верхняя нота. Ничего, “нэлепый Нэлепп“, скоро ты поймешь, что я никому не позволяю хитрить очень долго. Что пройдет не так уж много времени, и народ наизусть будет знать арию о том, что его жизнь – это затеянная мною Игра, а такую очень правильную арию должна увенчивать, как шпиль, нота той высоты, которую я посчитал правильной».

Однако после марта 1953-го все певцы, – и рано, в 1957 году, ушедший Георгий Нэлепп, и гениальный Владимир Атлантов, голосу которого было доступно все, и неувядаемый Пласидо Доминго, – пели и поют арию Германа в ля, а не в си мажоре.

Рухнул и этот замысел Игрока, как рухнули очень многие, почти все.

И лишь один из них, самый «нэлепый»: утянуть страну за собою в преисподнюю, – к несчастью, исполнился.

Наверное, в ложе Большого театра Сталин думал другими словами, но одно бесспорно: гениальную арию об Игре, как и саму Игру, он любил болезненно. Может быть, отсюда его ужасающее равнодушие к людям? Может быть, огромный мир действительно казался ему ярко освещенным игорным залом, в котором Игра всегда стоит свеч, в котором нет чувств и мыслей, а есть лишь азарт и замыслы. Это ведь так свойственно маленьким уродцам, которым кажется, что они бьются со всемогущим богом Случая; всем злобным маленьким уродцам, которые во всем ищут приметы своих призрачных побед.

Вот только выигрывал он редко, и один, а проигрывал часто, и вместе со всеми нами – фишками, картами и фигурками, которые он швырял на игровой стол или передвигал по огромной доске. И самый ужасный такой проигрыш случился, конечно же, в сорок первом.

Бесконечно много сказано и написано о том, что три чуда: октябрьская жертвенность трех тысяч подольских курсантов, на редкость дождливая осень и суровая ранняя зима и упорство армии Рокоссовского спасли тогда Москву, страну и всех нас.

Но эти три чуда были явлены народом и Провидением вопреки бездарным и хаотичным решениям Игрока, вопреки его параноидальной самонадеянности. Однако будем справедливы, было еще одно, четвертое чудо – сотворенное им самим, его мышлением, временами освобождавшимся от навязчивых, губительных для страны заблуждений.

Это чудо – эвакуация на Урал и восточнее него полутора тысяч предприятий и двенадцати миллионов человек.

О ней любят рассуждать, как об экспромте.

Расхожая чушь собачья, будто станки устанавливались «в чистом поле», до сих пор произносится на самом высоком уровне – и это печально, что даже на таком уровне не задается элементарный вопрос: а чем они, эти станки, приводились в действие? Или в Сибири в любое «чистое поле» подведены электросети? А заодно и водопровод подведен, чтобы на резцы, фрезы и сверла во время обработки изделий бесперебойно лилась эмульсия?

Нет, дорогая, эта-то тайна – общегосударственный план эвакуации – охранялась тщательнее, чем конструкторская и технологическая документация танков, самолетов и всего прочего: на каждом расположенном на Западе страны предприятии существовало подробнейшее предписание, в котором указывалось куда, что и кто – в случае чего – эвакуируется.

«А было ли куда везти?» – спросишь ты.

Отвечу: Сталин, верный последователь Троцкого и гораздо более, нежели он, азартный Игрок, всерьез готовил страну, но не к мировой революции, а к мировому господству. Однако еще в 1926 году был разработан первый эвакуационный план, который потом, разумеется, неоднократно и существенно изменялся. А к декабрю 1940-го был готов другой план – ускоренного строительства на востоке тысяч оборонных предприятий. Разумеется, полностью построить за полгода ничего не успели, однако пути сообщения и инженерные сети почти повсюду подтянули; и стены корпусов возвели, иногда временные и без крыш. А иначе откуда в Ташкенте взялась вдруг площадка для перебазирования такого гиганта, как Ростсельмаш? Как мог в забытом Аллахом Андижане разместиться крупный завод авиадвигателестроения?[52] Как бы смогли за два с половиной месяца до начала блокады Ленинграда успеть размонтировать и отправить в Нижний Тагил уникальный стан для проката броневой стали? – учитывая, что параллельно с этим был размонтирован и отправлен на другой завод Урала нижнетагильский стан. И это была импровизация?! И это все это делалось спонтанно?!

Конечно, во всеобъемлющем эвакуационном плане были и просчеты, и несообразности; конечно, на местах было много бардака, но самое главное осуществилось, организованные и направленные сверхусилия людей и транспорта принесли результат – менее чем через полгода наша оборонная промышленность заработала.

Да, Сталин сыграл ва-банк, расположив вблизи новых границ – на неукрепленных территориях и среди недружественного населения – почти пять миллионов плохо обученных и скверно вооруженных солдат, руководимых неумелыми командирами и хреновыми генералами. Но, играя так и надеясь, что эта масса к лету сорок второго обретет боеспособность и устроит Европе «блицкриг», с которым нас упредили на год куда более квалифицированные германские стратеги, обезумел он не до конца. Опасение, что ставит не на ту карту, все же заставило его принять меры к тому, чтобы война армий превратилась в войну предельно отмобилизованных экономик, а уж в этой-то совсем другой Игре, ему, не хуже Троцкого умеющему поднимать страну на дыбы, вздергивать ее на дыбу и держать так, не обращая внимания на хрипы, стоны, плач и проклятья, равных после удара ледорубом не было.

Спасибо судьбе за эту милость: годы войны стали годами трезвости мышления Сталина. На банкете после парада Победы он, подойдя к группе маршалов, спросил: «Как думаете, кто выиграл войну?» Все ответы типа «советский народ», «Коммунистическая партия», «Вы, товарищ Сталин!» отметались, а когда привычно-пропагандистские варианты иссякли, указал на стол, за которым сидели молодые наркомы: «Они выиграли войну!» Стало быть, в ту минуту он понимал, в чем состоит шанс на здоровое развитие страны, – и тем ужаснее, что последующие его действия превратились в череду бессмысленных ставок за воображаемым им игровым столом.

И милость судьбы сменилась злобной ее ухмылкой.

На закате третьего дня пребывания в Петербурге, – впрочем, какие уж там закаты в период белых ночей? – Доктор Фауст все еще сидел на скамейке у Черного озера гатчинского Приоратского парка, а Мэтью все еще говорил.

– Я – не ура-патриот, скорее, увы-патриот. Я – аналитик в сфере национальной безопасности и только, а кадровым разведчиком никогда не был и не буду. Однако имею доступ к секретной информации и имею полную свободу в выборе нужных для работы контактов в России и Восточной Европе. Но Светлана – это другое, любовь к ней не имеет к этому никакого отношения, поверьте… Впрочем, если честно, узнав, что именно вы ее учитель и наставник, умолял дать мне возможность встретиться с сыном такого отца! В Москве я буду знакомиться с ее родителями и ближайшими друзьями, заранее уверен, что все они замечательны, но, говоря откровенно, ради них в Россию бы не помчался.

– Тем не менее будете писать для вашего начальства подробный отчет?

– Отчет – разумеется. Но подробно – только о вас.

– И что же напишете?

– О том, что вы разработали инструментарий для глубокого исследования ситуации в России и мире, но поделиться им с общественностью не намерены – ведь говоря со мною, неоднократно упоминали, правда, всегда вскользь, что только я буду знать о существовании вашей теории. Во-вторых, не поинтересовавшись, как у меня с математикой, вы, аргументируя это моей безграмотностью, уходили от изложения любых деталей. Кстати, бакалавром я стал на факультете информационных технологий в MIT[53], так что…

– Понятно…

– Итак, проведя блестящую презентацию своих достижений, никаких тайн вы не выдали. И выдавать, насколько я понимаю, не собираетесь…

– Да, умру довольный тем, что Господь поделился этими тайнами только со мной!

– А можно узнать, Натан Наумович, почему все так категорично?

– Послушайте, Мэтью, давайте обойдемся без иносказаний и признаем, что речь в моих разработках идет о принятии государственных решений, а это может стать интересным только для властных и околовластных кругов. Примерно дюжина стран интуитивно управляется в соответствии с моей теорией, но расскажите вы их руководителям об энергии изменений, об энтропии и остойчивости – и они впадут в ступор, как сороконожки, которым пытаются объяснить, как именно у них взаимодействуют ноги номер двадцать три и тридцать семь. В остальных же странах, особенно в моей и вашей, истеблишмент либо ни черта не поймет, либо ничему не поверит, либо, в худшем случае, поверит, поймет и тут же начнет прикидывать, как бы на основании этого замечательного знания еще что-нибудь где-нибудь хапнуть.

– Что ж, все логично, хотя не учитывает угрозы гегемонии Китая.

– Только не говорите мне, что мои формулы дают реальный шанс на спасение христианской цивилизации!

– Скажу.

И Доктору вдруг расхотелось спорить, потому что в глубине души зашевелилось что-то, даже не червь, а личинка сомнения… хотя личинки вроде бы не шевелятся, ну так и хрен с ними, а вот у него в глубине души взяла да и зашевелилась…

А если то, что он сделал, может применяться не только как работа над прошлыми ошибками? Если имеет смысл пытаться приспособить это для прогнозирования – хотя бы чуть более точного, нежели все до сей поры существующее: от жречески туманных катрен Нострадамуса и бессвязных фраз Ванги до применения теории мартингалов?

Почему-то ничего подобного ему не приходило в голову – слишком безоглядно погружался он в прошлое и бился над тем, чтобы хотя бы его сделать чуть менее туманным и напичканным выскакивающими черт-те откуда случайностями. Но, Господи, у него совсем не было, а теперь уже и не будет времени и сил подумать над будущим! У него из всех дел на земле осталось лишь одно: высчитать, вычислить, проверить, что грозное нарастание энтропии в Стране Советов началось с убийства Льва – да, с такого малозаметного, маленького, вонючего события. И хотя потом было много всего гораздо более грандиозного и трагического, – да хоть бы война, катаклизм из катаклизмов, однако начальной точкой разрушающего роста энтропии все же была операция, руководимая его отцом…

Но что это?! И Мэтью о том же?!

– Натан Наумович, извините, что о личном, но скажите: отец ваш перед смертью думал и говорил об устранении Троцкого? Гордился этим? Раскаивался?

– Такие, как он, были людьми-торпедами: цель, пуск, понеслись. Они создали лучшую в мире разведку, до которой всем остальным было, как до неба, но совершенно искренне считали себя солдатами, для которых не выполнить приказ – это, как роботам Азимова нарушить сразу все три закона робототехники. Маяковский гениально выразил их нутро:

Эти евреи, русские, украинцы, армяне, немцы, поляки, латыши были вне своих национальностей, надмирными рыцарями революции – в проржавевших, заляпанных кровью и дерьмом доспехах, но истинными. Они любили революцию, как «внеземную землю», с которой вместе мерзли, – и не могли ее разлюбить. А потому невыполнение приказа того, кто считался на этой «внеземной земле» главным, приравнивали к предательству. Ведь даже Орлов не предал, сумев при этом отомстить Сталину так элегантно, что вслед за Оруэллом вытоптал на Западе любой намек на добрую память о тиране. Конечно, ни отец, ни Судоплатов не верили в примитивное вранье Сталина, будто Троцкий в будущей войне будет на стороне нацизма, но не выполнить приказ не могли. И ни в чем не раскаивались, хотя мало чем гордились… Только перед смертью отец пытался придумать что-нибудь романтически-мистическое, чтобы хотя бы напоследок услышать в приказе «Убить Троцкого!» еще что-то, кроме страха диктатора; стремился подавить в себе смутное ощущение, будто удар ледорубом вызвал смертельную для страны лавину… Пожимаете плечами? В MIT такому не учили?

– Не учили. Объясните, мне это очень нужно. Даже не как профессионалу, а как ребенку, понявшему, что за закрытой дверью ставят ширму для кукольного представления, которое он не увидит.

Доктор Фауст усмехнулся: надо же, какая русская метафора! Этот «вражеский» разведчик, лишивший его последней сказочки под названием «Она», с каждой минутой нравится ему все больше. Он уже почти любит его… нужна ответная метафора… ага, вот! – как умирающий атеист любит случайно оказавшегося у его постели священника – просто за то, что никто другой у его постели не оказался и уже не окажется.

– Ладно, дам вам полюбоваться в замочную скважину, хотя кукол только-только вытащили из чемоданов и сумок.

Сталин был гением тактического действия, но именно тактического, что, собственно говоря, и сделало его копией Бонапарта, которого он превзошел в презрении к людям и самодовольной их недооценке. Однако были все же два человека, первенство которых он нутром, болезненно чувствовал: Ленин и Троцкий. Но превратив Ленина в мумию, попирая во время парадов его усыпальницу, внутреннее преклонение перед «номером один» он в себе все же изжил. А существование Троцкого, «номера два», не давало ему покоя. Хотя бы потому не давало, что заставляло его делать вид, будто он тоже привержен изменениям – а ведь он мечтал о консервации, о превращении страны в милитаристскую империю, которую считал идеальной конструкцией для незыблемости своей власти. Как и Наполеон, ничего более совершенного он себе не представлял; известно ведь, как ему понравились сообщения о том, что после раздела Польши его, генсека компартии, в среде русской эмиграции стали называть Иосифом Первым.

И вот в августе сорокового Троцкого, маниакально приверженного изменениям и неустанно призывавшего к переустройству мира, не стало. Потом еще и война вызвала невероятный всплеск энергии сохранения, – и после нее Сталин забыл свои же слова о том, что победа была обеспечена энергией и талантом молодых наркомов, умеющих решать экономические и организационные задачи невиданной сложности. Все возможные изменения свелись для него к удовлетворению примитивных потребностей милитаризованной империи: приращение территорий, увеличение мощи оружия, выстраивание военного союза с Китаем, голодные массы которого он считал своим личным резервом, и, самое главное, к непрерывной чистке элиты. И в эту Игру он готов был играть бесконечно, тем паче что был уверен, будто знает три волшебные карты… Но вот пришла и ему пора ухнуть в преисподнюю, а вылезшая из-под его сапога элита уже не помышляла даже и о такой Игре. Зато упоенно занялась сохранением самой себя. А для этого страны, комфортной для себя, а для этого – мира, комфортного для страны… Правда, немного подергался Хрущев; правда, пытался хоть что-то изменить Косыгин, но все это уже было похоже на попытки устроить шторм на поверхности болота. А потом совсем уж перестали стесняться: прихлопнули чешские мечтания, возликовали по поводу нефтяной ренты, забубнили о мирном сосуществовании, а когда поняли, что без изменений – уже никак, то было поздно. Таков был путь выстроенной Сталиным страны следом за ним – в преисподнюю. А во время этого в мире – то здесь, то там – били фонтаны энергии изменений, в сравнении с которыми моя несчастная Родина, ставшая заповедником консервации, становилась все более гангренозной… Заодно еще крепла ее скверная репутация – особенно в среде пылких леваков, репутация «отечества», которое не просто отвергло своего пророка изменений, но и распяло его. Вот вкратце все. А на каких исторических и экономических данных будет основано мое доказательство, как буду считать энтропию системы – все это я начну обдумывать не далее как завтра вечером, в своей башне, хотелось бы сказать, что из слоновой кости, но на самом деле – из бетона дурного качества.

Они долго молчали, потом Доктор Фауст все же не выдержал:

– И что же вы ожидаете от ваших вышестоящих, какой реакции на сообщение, что, оказывается, в российской глубинке есть я, алмаз бакинского производства?

– Вы, Натан Наумович, в течение своей долгой жизни много умных вышестоящих встречали?

– Без комментариев.

– Вот и я без них… Хотя нет, все же попробую дать прогноз. Итак, вышестоящие, как и я до прилета сюда, полезут в Google и в базу данных контрразведки, а там обнаружат, что биография ваша, скажем так, разнообразна. Сын знаменитого разведчика, считающегося удачливым террористом, одно время и сам тоже служил в НКВД, правда, не в террористических структурах. Был – как это тогда называлось – верным сыном Коммунистической партии, то есть одобрял и пытался претворять в жизнь все ее решения, как правило, исторические, но принципиально не претворяемые. После изгнания из НКВД занялся наукой, сблизился на время с сформированной Косыгиным группой ученых, разрабатывающих проект вполне разумных экономических и организационных реформ, однако довольно быстро отошел от нее, возможно, по причине продолжающейся опалы отца. Занялся более невинными, с точки зрения властей, и довольно абстрактными проблемами управления персоналом, который в СССР торжественно именовался «трудовым коллективом». Сделал неплохую научную и административную карьеру, однако десять лет назад, без каких-либо видимых причин, отошел от дел, перестал публиковаться и, как сейчас выяснилось, вне какой-либо связи с научным сообществом бился над решением самостоятельно сформулированных абстрактных проблем. Как вы думаете, какое последует заключение вышестоящих?

– Что речь идет о старом мудаке, охваченном тихой манией величия. Отлично, меня это вполне устраивает! Скажите мне, Мэтью, существует ли какая-нибудь клятва, дав которую, вы никогда ее не нарушите?

– За время нашего общения, Натан Наумович, я много узнал о вас и ваших достижениях, за что очень вам благодарен. Но вы обо мне не узнали практически ничего…

– Простите мне мою болтливость, – смиренно произнес Доктор, – но вы слушали меня так внимательно и благодарно, что я незаметно для самого себя настроился на привычных два лекционных часа. Простите!

– Мои предки, – начал Мэтью, – рождались и умирали в штате Пенсильвания. Более всего он известен тем, что именно в Филадельфии принимали Декларацию независимости, однако для русских важнее его неофициальное название – «штат квакеров». Тех самых, чья деятельность в России спасла десятки тысяч жизней…

– Как же, – воскликнул Доктор Фауст, – квакеры, без всякой иронии, это вечное олицетворение сострадания. Достаточно вспомнить, как они спасали голодающих Поволжья!

– И не только Поволжья… Дед мой со стороны матери жил в Бузулуке десять лет, был одним из самых активных работников организаций спасения. Там же женился, а жена его, моя бабушка, была той самой занесенной туда случайными ветрами грузинской княжной, о которой я уже говорил. От нее и от деда – мое доброе отношение к России и Грузии, знание этих двух языков. Стало быть, как вы поняли, я – из старинного квакерского рода, в первой половине девятнадцатого века пошедшего вслед за Элиасом Хиксом по пути либерализации и возвращения к пасторской форме богослужений. Тем не менее запрет клясться и давать какую бы то ни было присягу для меня свят, вот поэтому, в частности, я никогда не стану кадровым разведчиком, не буду иметь никаких чинов и званий и останусь свободным, объективным исследователем. Так что если вы хотите предложить мне что-то такое, на что смогу согласиться, то придется довериться простому честному слову.

– Тогда дайте мне его в том, что если я передам вам все подробности о моих разработках, то ничего из них, а также из того, что может быть из них развито, не будет использовано против родных для меня стран – России, Азербайджана и Израиля. Дайте мне в этом свое честное квакерское слово.

– Прежде чем давать его или не давать, я хотел бы получить ответ на очень важный вопрос. Есть Светлана, с которой у вас отношения, как мне кажется, гораздо более глубокие, чем у учителя и ученицы, – только не думайте, бога ради, будто имею по этому поводу какие-либо претензии: я люблю ее, а потому готов пуститься с нею в совместный путь, приняв весь принадлежащий ей багаж. В точности как и она, надеюсь, готова выделить место для моего. Есть, кроме того, ее друзья, тоже ваши ученики, которые живут рядом с вами. Есть, в конце концов, бывшие ваши коллеги и единомышленники, которые к этим разработкам отнесутся с должным вниманием. Почему же вам хочется передать их именно мне, человеку, которого и трех дней не знаете?

Доктор Фауст начал отвечать – и много горечи было в его голосе.

– Светлана?! Да смирись она хотя бы с тем, что я жив еще и потому, что мне кем-то или чем-то поручено создание теории остойчивости систем-сообществ, то я конечно отдал бы все в ее руки! Но нет, она, с ее прекрасным умом и глубоким образованием, реагировала и реагирует на мою работу, как на наличие у меня неприлично живучей и требовательной жены. Коллеги?! Конечно, среди них есть квалифицированные ученые, но расскажи я им завтра о своих идеях, они завопят, как священник, вдруг обнаруживший на своем аналое возмутительно неканоническое Евангелие, подброшенное, конечно же, самим Сатаной… Единомышленники?! Все, кого я сейчас упомяну, живы, дай им Бог всего самого хорошего! Однако же вынужден перечислять их имена так, будто составляю мартиролог. Они все ярко одарены и были рождены для того, чтобы стать выдающимися учеными, – но никто не стал, даже и не сделал такой попытки, потому что мачеха Родина превратила науку в резервацию для тех, кто умнее, дабы не путались под ногами тех, кто наглее.

Вот их имена: Антон, Ксения, Юрий, Сергей, еще один Юрий, Аня, Маргарита, Светлана, Роман, еще один Роман, Костя, Саша, Елена…

Никто из них не нищенствует, все удачливы, все полезны, почти у всех – ни в чем не нуждающиеся семьи, а у немногих остальных – конечно же, еще будут. Они много и толково работают; они хорошо отдыхают, путешествуют, чем-то увлекаются, но каждый божий день каждый и каждая из них хоронят свою одаренность и свое призвание.

Они – те, кто мог бы составить наполненный жизнью ствол моей Школы, и от него наверняка разрослись бы во все стороны ветви и веточки.

Они бы подхватили мои идеи, они бы нещадно критиковали их, отвергали, но и развивали всем на диво – однако ничего этого нет. И не будет.

Невыносимо печально, что у меня нет детей, но еще печальнее, что нет учеников.

Не знаю только, кому и чему это приговор: одному ли мне или еще и России, и русской цивилизации.

…Он приехал в аэропорт рано, но она уже ждала его неподалеку от стойки регистрации.

Для нее словно бы осталась позади пора сверкания, уже несколько утомляющего старые глаза Доктора, сверкания, похожего на праздничный блеск бальных туфель, изумительно ладных, но мучительных для его натрудившихся стоп.

– Даже и не подумаю извиняться и сожалеть! – это вместо «Доброе утро!». – Видела, как тебе больно, но считала и считаю, что это справедливо. Ведь во время почти всех наших встреч, за очень редкими исключениями, ты лишь первые пятнадцать, максимум двадцать минут бывал только со мной. А потом – опять принимался думать о том, о чем недодумал до скайп-соединения. Ни разу не потерял нить разговора, не переставал смотреть на экран, но видел, конечно же, там не меня, а формулы, таблицы и графики, от которых вынужден был недавно оторваться. Разве не так?

– Так! – и тоже без «Доброе утро!». – И ты в отместку заставила меня вдосталь нахлебаться ситуацией «рядом со мной, но не моя». Поздравляю, удалось. Однако миг последнего торжества я тебе все же сорвал: сказался измученным и на прощальный ужин в вашу роскошную «Гельвецию» не явился. И ты не смогла, одной рукой поднимая бокал за мое здоровье, другой поглаживать руку Мэтью. А ты ведь на это рассчитывала, правда? Что ж, мы друг друга стоим, но за одним исключением: я, для того чтобы тебя проучить, никогда бы не использовал никого третьего. Тоже, между прочим, способного мучиться от боли. Но тебе на твоего замечательного жениха наплевать, впрочем как и на меня.

– Ошибаешься! На него – гораздо больше, чем на тебя! Я проплакала всю ночь после того, как сказала ему, что сбежать из тюрьмы под названием «Доктор Фауст» мне не удалось. При тебе, если помнишь, ни разу слезинки не проронила, а при нем ревела. Он меня утешал… Он и сейчас ждет на улице, сумев не попасться тебе на глаза. Я слезами и соплями захлебывалась, а он повторял, что ты – гений, а полюбить гения – величайшее несчастье, которое может свалиться на женщину. Но и величайшая награда… Что именно так Бог наградил меня внутренним светом… Квакер, что с него возьмешь… Иди, опоздаешь… Вторник пропустим, я еще буду в Москве, а в следующую субботу – как обычно… Нет, по-другому. Поедим вместе. Я буду завтракать, а ты ужинать…

Так прошло одиннадцать месяцев – до того самого дня, когда Доктор Фауст угодил в апреле 2019 года в «первую губернаторскую палату».

Вторники они проводили, кто как мог и хотел, коротко беседуя по ватсапу.

– Привет, ты как?

– Нормально. По возрасту и даже лучше того. А ты?

– Тоже о’к. До субботы. Обнимаю!

– А я – так даже и целую!

По субботам же – ритуальная «совместная» трапеза. Для нее, живущей близ самого сердца Pax Americana, сравнительно ранний (ведь суббота же!) девятичасовой завтрак. Для него – неестественно ранний ужин в четыре часа пополудни (пять часов в те месяцы, когда в Штатах воцарилось зимнее время). Однако эта разница не влияла на отображаемое камерами содержимое столов: два яйца всмятку у него, одно, сваренное «вкрутую» – у нее; паштет из печени трески у обоих («Только витамин D сохранит в целости мои старческие кости», – объяснял свой выбор Доктор Фауст; «Просто вкусно!» – а так Светлячок); злющий, распахивающий слезные железы лук – в Недогонеже, корректные листья салата и корзинки артишока – в округе Колумбия. Тосты. Кофе без кофеина – у нее. И азербайджанский чай со щедрым содержанием всего, чем тот славен, – у него.

– Ведь вредно же так чифирить! – пыталась она его урезонить.

– Чай не пьешь, силы где берешь? – неизменно отвечал он пословицей, авторство которой приписывают себе и азербайджанцы, и грузины, и краснодарские чаеводы. Да кто только не приписывает.

– Интересно, зачем тебе силы ночью?

– Думать…

И действительно, все реже ему хотелось спать, однако и бессонница со всеми подлыми ее замашками теперь его не терзала.

Зато благословенная «малосонница», дарующая дополнительные часы плодотворной работы, случалась все чаще. И тогда светилось окно на шестнадцатом этаже башни – чуть ли не единственное во всем огромном спальном районе, уснувшем в вечной иллюзии, будто хмурый, ленивый рассвет будет мудрене́е ночи.

И предчувствие «последнего сказанья» крепло в Докторе Фаусте, а пушкинское:

даровало надежду на то, что не исчезнут бесследно результаты и его усердного труда. И если Мэтью согласится взвалить на себя миссию «монаха трудолюбивого», то стоит завещать эту лампу ему, дабы не тратил время на поиски подходящей «лампады».

Пора заканчивать, скоро должна прийти Джока.

Я отдам ей материалы моих исследований, эту запись и точные указания, что со всем этим делать.

Кстати, она же назначена мною душеприказчицей по тем деньгам, которые после меня останутся, включая вырученные от будущей продажи квартиры. Хочу, чтобы из этой суммы выплачивались хилые, но дополнительные стипендии одному лучшему студенту матфака и одному – экономфака. Очень надеюсь, что вскоре фонд пополнят мои бывшие ученики – и тогда у студиозусов появится хоть какой-то осязаемый стимул быть лучшими.

Ты недавно сказала, что основная моя черта – это несгибаемость во всех смыслах этого слова. И пояснила: даже в Петербурге, где ты меня так изощренно мучила, я иногда с трудом переставлял ноги, но ни разу, ни на секунду не ссутулился.

Что ж, наверное, это так – и, говоря спасибо природе за свой оставшийся крепким и здоровым хребет, я говорю еще и спасибо отцу, который сказал мне как-то, что настоящий мужчина должен оставаться верным хотя бы какой-нибудь присяге – и для себя он, настоящий разведчик, выбрал присягу на верность профессии.

Недавно включил телевизор и случайно услышал, как один из бывших замов Андропова, отставной генерал-полковник, ведавший борьбой за верность идеологическим догмам, рассуждал вальяжно об изгнании Бродского: «Ну выгнали, так выгнали!» И подумал: те бывшие конторские, что громко стонут по поводу геополитической катастрофы, краха СССР, наверняка тихонечко при этом бормочут: «Ну просрали, так просрали!» Называя себя преемниками кровавых рыцарей кровавой революции, они предавали не только их память, но и страну, за которую те отдавали жизни, не задумываясь. А теперь высасывают последние соки из того, что еще живо, и готовятся предать еще и еще.

Таким же фуфлом оказалась присяга партии, которая еще при Ленине начала разлагаться, а при Игроке вообще превратилась в сущий сброд, да и прочие присяги не сильно, как оказалось, обязывали – и тут я тоже слился в единстве с сотнями миллионов других живущих.

И живших – ведь когда в феврале 1917-го в три дня испустила дух трехсотлетняя династия, никто не пустил себе пулю в лоб. Когда отреклись кайзер в Берлине и император в Вене, верные своему долгу германцы лишь пернули озадаченно: «А как жить дальше?»

И вообще, такое впечатление, будто ценность для человечества понятий «присяга» и «убеждения» сочли необходимым подтвердить лишь Адольф Шикльгрубер, Йозеф Геббельс и их жены; а еще группа офицеров, совершивших харакири после капитуляции Японии в августе сорок пятого; а еще Борис Пуго и его жена, покончившие с собой после провала путча в августе девяносто первого…

Я даже сумел обнаружить в произошедшем и некие плюсы, к примеру, заграничные вояжи, недоступные ранее, – и измена погибшей стране наслоилась на все прочие, совершенные ранее измены своему уму, идеям, знаниям, себе самому, в конце концов… И тогда сохранением остатков самоуважения стала для меня, Сверкающая моя, верность той единственной присяге, присяге науке, познанию, которым не изменил.

Говорят, будто созданная Гёте трагедия посвящена пагубности «сделки с нечистой силой» – но мы-то с тобою знаем, что никаких таких сил нет.

Что есть лишь жизнь со всеми ее несообразностями.

Что есть лишь наши собственные порывы и разочарования, наша собственная готовность впасть то в слепую веру, то в необузданный цинизм; наши желания и страхи, наши фанаберии и фобии…

И все это гениальный Гёте понимал, как никто другой.

А еще – и это для меня главное! – понимал, что любой, кто однажды взваливает на себя бремя познания, обречен быть под ним до конца дней своих, ибо любая попытка скинуть его, освободиться от него и зажить наконец «так, как все живут», приведет к безнадежному блужданию среди ложных целей.

Что и случилось с доктором Генрихом Фаустом.

Отказ Фауста от служения науке – во имя той якобы полнокровной жизни, в которой пылко любят, увлеченно вершат дела государственной важности и титанически преобразовывают природу, – привел к трагической гибели всех, кто был рядом с ним или просто попадался ему на пути. Да и его собственная смерть оказалась ужасна: он успел произнести слова, ставшие лозунгом для многих борцов за лучшее будущее: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой!»[56]; он потребовал у Мефистофеля остановить прекрасное мгновенье всеобщего свободного труда и при этом, ослепший и беспомощный, был уверен, что слышит шум огромной всенародной стройки…

А на самом деле, это лемуры-землекопы рыли ему могилу…

Но зато пока он метался в поисках любви и великих свершений, его ученик Вагнер, неприметный, вроде ни на что особенное не претендующий, но упорный, шаг за шагом создавал искусственный интеллект.

И, оставшийся верным трудной миссии познания, – создал!

Ты ведь не думала об этом, моя Сверкающая, дав мне прозвище Доктор Фауст?

Зато наверняка чувствовала, что я, в отличие от героя трагедии Гёте, принесу миссии познания любую жертву.

Даже возможность быть рядом с тобою.

Даже годы твоего расцвета.

Так что же, одной этой фразой «Он похож на измученного познанием доктора Фауста» ты повернула ключ в двери, за которой начались совсем другие дороги – и для тебя, и для меня?!

Я боюсь произнести слово «судьба», я просто говорю «да».

Но спасибо тебе за этот поворот ключа!

Ну вот, спасибо тебе сказал, кажется, впервые.

А в почти трехчасовом монологе своем прыгал с темы на тему, говорил об отце, Орлове, Льве Троцком, Сталине, своей теории – и ни разу не попросил у тебя прощения.

Но ведь слово «прости», в отличие от слова «спасибо», ничего в нашем случае не значит. Я произнес бы его сотни, тысячи раз, если бы моя теория не была бы создана.

Но она создана – и это все искупает.

Кажется, искупает.

Может быть, искупает.

Безумно хочется верить, что искупает!

И мне лишь остается, Сверкающая моя, сказать то, с чем ты, если я вдруг когда-нибудь стану интересен человечеству, сможешь выходить в эфир, в Сеть, на страницы моих биографий.

Разумеется, если сочтешь нужным.

«Настоящим заявляю, что Светлана Владимировна Великанова сыграла выдающуюся роль в возникновении теории, многое проясняющей в загадочных процессах развития и распада стран, империй и цивилизаций.

Когда я в очередной раз запутывался в своих рассуждениях, Светлана вроде бы ничем не могла мне помочь, однако ее любовь и верность заставляли меня распутывать клубок и пробовать “вязать” дальше.

До нового запутывания.

И теперь, когда случилось чудо, когда все связано и увязано, я требую, чтобы соотношение “Энтропия большого людского сообщества есть производная произведения лямбда в степени лямбда на единицу минус лямбда в степени единица минус лямбда, где лямбда – это доля энергии изменений в общей витальности системы” ни в коем случае не называлась моим именем.

Потому что величие открытий Ньютона, Лейбница, Галуа, Гегеля, Максвелла, Менделеева, Эйнштейна, творений Гёте, Толстого, Бетховена и Чайковского – это лишь в сотой доле величие их гения. В девяноста же девяти своих долях – самопожертвование их жен, возлюбленных, ассистентов, секретарей и слуг.

Они, оставшиеся в тени великих, чаще всего безымянны, но я хочу хоть немного загладить вековую вину человечества перед ними.

Хотя бы тем загладить, что придуманная мною энтропийная формула будет называться “Формулой Светлячка” – и никак иначе».

А вот теперь прости – больше мне воздать тебе нечем.

Хотел бы собою, но не успеваю.

Нет, «не успеваю» – это неточно. Точнее, не стремлюсь успеть.

Потому что начиная со среды моя жизнь проходит под девизом «Хватит!».

Хватит, я сделал все, что мог и хотел, а жить дальше – это продолжать удерживать тебя в тюрьме. Хватит!

Чувствую, тем не менее, себя хорошо и не собираюсь умереть прямо сейчас – хотя бы потому, что вот-вот должна прийти Джока, а уж она-то такого свинства с моей стороны явно не заслужила.

Тем не менее хватит!

Я, Светка, понимаю, что ты год назад примчалась так быстро, как было возможно, – и не твоя вина, что опоздала, что уже назавтра состоялись похороны.

Конечно, нужно было послать тебе сообщение сразу, в среду 21 апреля, когда Натан Наумович попал в больницу, но он так меня убеждал, что этого делать не надо, что перенапрягся во время физзарядки на школьном стадионе, что первые срывы ритма у людей случаются не в девяносто пять, а гораздо раньше, что скорую вполне можно было не вызывать – тем более что и аритмия, и тахикардия исчезли практически сами по себе, когда доплелся домой и вмазал чуть ли не полпузырька валокордина. Во всяком случае, заведомо до того, как его переместили из приемного отделения в губернаторскую палату.

Сережка тут же бахнул за нее из Парагвая немереные бабки, Юрка кинул мне такие же из Москвы, чтобы я озолотила все отделение – я даже разозлилась на то, что они меня считают патологической скупердяйкой и решили, будто буду экономить на Натане Наумовиче. На том, между прочим, Натане Наумовиче, в честь которого дочь Натой назвала!

С заместителем главного врача я полчаса по телефону проговорила. Они за четверг-пятницу Наумыча через кучу обследований прокрутили – и этот зам мне сказал, что никаких непосредственных угроз доктора не видят, что во вторник коронарография это, скорее всего, окончательно подтвердит, но все равно необходима пара недель реабилитирующего лечения, а потом бы неплохо еще недельки три в санатории. Да, Господи, пусть бы три года, лишь бы жил!

Ты пойми: мальчишки разъехались-разлетелись, на мне Натка и фирма, напряжение дикое, неизвестно, как у Сережки с парагвайскими начальниками переговоры пройдут, а врачи успокаивают, что у Доктора все будет о’к. Да и у него самого голос был веселый, уговаривал не психовать, а заскочить потрепаться не раньше субботы, поближе к вечеру, когда в отделении наступят тишь и покой, разве что дежурный врач заглянет или сестричка впорхнет с таблетками на ночь.

Но ведь что-то я сделала не так? Где? Что?

Не сразу к нему в больницу кинулась? Но что там было делать, если еще нет результатов обследований?

Тебя сразу же в ту проклятую среду не известила? Так он и мне, и ребятам запретил это делать, сам, мол, все сообщит…

Не за что мне себя казнить, сама знаю, но на моем месте должна была быть ты, вот и все!

Хотя с твоей эмоциональностью…

При чем тут эмоциональность? – да вот при том, только не делай большие глаза, очень тебя прошу! То, что в палате между Доктором Фаустом и мною произошло, ни в какие наши теперешние рамки и понятия не вписывается. Это было как будто не взаправду, но и не как в книге, кино или театре.

Мистерия? Или что-то другое, но что? Вот пожалуйста, не спросила тогда у Доктора, а теперь и спросить-то не у кого.

…Да не смотри ты на меня, как на дворовую шпану, которая у тебя мобильник отбирает! Я ни перед кем ни в чем не провинилась!

Может, только перед ним, когда убежала Натку кормить… Я же ее до года грудью на ночь подкармливала, – но это он сам меня отослал.

Ввалилась к нему в палату – в каждой руке по раздутому пакету. Соки, фрукты, овощи, ну это понятно, так ведь еще и твердый сыр, и копченая колбаса, и нарезки жирнющей рыбы. Сам мне все это по телефону надиктовал. Я верещала: «Натан Наумович, вам же сейчас можно только диетическое, вареное!» – а он мне: «Я кусочек салями или пармезана кладу в рот, как таблетку, под язык. Час наслаждаюсь, слюной становлюсь сыт, а телом остаюсь худ. Не спорь, вези! С диетическим-вареным на порог не пущу. И свежий азербайджанский чурек привези, и хороший чай, тоже азербайджанский».

Он так обрадовался, когда вошла… Я подумала, что даже Натка никогда так не будет счастлива, меня увидев, а уж тем более ни один мужик. Спрашиваю: «Натан Наумович, вы так рады меня видеть?» А он: «Ты представь себе, что человек ждет результата гистологии, а сам уверен, будто у него онкология на последней стадии. И тут получает листочек, а в нем черным по белому: «Воспалительный процесс стал активнее, но раковых клеток не обнаружено». Вот и твой приход для меня – как листочек с диагнозом: «Глубокая старость превратилась в глубокую древность, но на пороге все еще не смерть, а Джока. С которой можно хорошо поесть и славно поговорить». Знаешь, как у Маяковского: “Будто бы вода – давайте мчать, болтая. Будто бы весна – свободно и раскованно!” А сейчас как раз весна. И разливы – о-го-го какие, донская вода с моего балкона видна как на ладони. Ну как тут не радоваться?»

Усадил меня, велел не дергаться и сам стол накрыл, овощи порезал, бутерброды сделал. Пока не начали есть, успел рассказать, как раненый валялся, секретный приемник берег, как научился на заводских планерках оперировать данными так, что начальники цехов стали бояться этих цифр больше, чем директора с его ором и матом… Я слушала, слово боялась проронить. И понимаешь, Светка, у меня было ощущение, будто происходит что-то такое, чего в моей жизни не было и никогда не будет. Только совесть мучила, что не послала тебе в среду эсэмэску, потому что если бы ты вместо меня на этом стуле сидела, ела, чай пила, то он бы был еще счастливее, еще оживленнее…

Так ему и сказала: «Зря мы с вами Светке ничего не сообщили. Сейчас была б она здесь, и вы вместе с нею по небу бы летали, как на картинах Шагала». А он: «Нет, деточка, на нас с твоей подругой висит груз такой предыстории, что нам с нею уже не летать. Зато я ей огромное послание успел тут наговорить. Уже неделя, как диктофон купил, а получилось только сегодня. Почему-то… Вот, возьми его, у тебя целее будет. Передашь ей когда-нибудь. Держи и унеси, а то я вдруг испугаюсь, передумаю, да и сотру всё на хрен. А вот на этой флешке материалы для Мэтью, ты ведь его знаешь. Кстати, дома у меня, в левом верхнем ящике стола – все распоряжения относительно квартиры и прочего. Если что, вот второй комплект ключей, я его прихватил, когда меня скорая забирала. Воду, конечно, перекрыл – и холодную, и горячую».

И мне показалось естественным, что он к смерти подготовился, в таком-то возрасте, только спросила: «Вы боитесь, что совсем скоро?» А он: «Не боюсь, но на всякий случай. Тем более над проблемой я хорошо потрудился, свое дело сделал, а дождаться, пока лет через сорок, не раньше, – у них, у мудаков, так заведено, – за это Нобелевку дадут… нет, дорогая, столько терпения у меня нет».

Тут как раз дежурный врач заявился, померил давление. Сто тридцать на восемьдесят. Пульс и сатурация – семьдесят четыре и девяносто шесть. Ну космонавт же позавидует! Врач так и сказал: «С такими показателями – прямиком в космос!» Потом сестричка с таблетками пришла и заверещала: «Ах, Натан Наумович, вы так с утра помолодели, аж сверкаете! Сразу видно, что внучку обожаете!» А он ей: «Конечно, как такую кормилицу не обожать! Только не внучку, а правнучку. И возьмите-ка себе вкусненького на поужинать, тоже засверкаете». Упрашивать не пришлось, набрала всего от души, а он все подзуживал: этого возьмите побольше, а это вообще всё забирайте.

Договорились с нею, что через часок, уходя, на пост к ней загляну…

Когда остались вдвоем, спросил:

– Ты и вправду можешь еще час пробыть?

– Могу, – говорю, – а если надо, то и больше смогу, только надо няню предупредить.

– Нет, больше не надо, но час пробудь. Расскажу, как у меня ритм сорвался. Дело в том, что никакой особой нагрузки на школьном стадионе у меня в среду не было…

За десять лет ни одним ранним утром я их на стадионе не видел. Откуда они взялись – не представляю, но шли так, будто живут здесь давно и все вокруг им хорошо знакомо. У меня потом, уже здесь, когда спокойно все анализировал, ощущение возникло, будто состоялся мини-спектакль, даже скорее этюд, который какой-то даровитый режиссер придумал и поставил специально для меня, упертого мудака, бьющегося над теорией остойчивости человеческих сообществ. Зачем он это сделал? Да затем, чтобы показать и доказать, что жизнь может быть наполнена совсем другим служением, нежели наполнялась у меня.

Это были, несомненно, отец и сын, похожие, как оригинал и копия, но только скопировано было не недавно, а когда оригиналу исполнилось лет тридцать – тридцать пять.

Одного – примерно метр семьдесят три – роста. Однотипно, одутловато тучные, с одинаково круглыми лицами, на которых, пока они приближались, было только полусонное спокойствие. Правда, когда переходили улицу, делали это опасливо, даже демонстративно опасливо.

Но все изменилось, когда они подошли к дальним от улицы воротам на футбольной площадке – тогда на двух экземплярах почти одинакового лица появились разные выражения, явно подсмотренные на телеэкранах: у отца – непробиваемого голкипера, у сына, несшего мяч – форварда, грозу всех непробиваемых.

Я хорошо все это рассмотрел, потому что зачем-то поднялся с площадки, на которой стоят тренажеры, на беговую дорожку. Делал вид, что разминаюсь и вот-вот побегу, хотя терпеть не могу бег трусцой – впечатление всегда такое, будто хорошо поживший и чудом не отправленный под нож мясника мерин показывает окружающим, что вполне еще могёт и даже мо́гет.

…Да, я не сказал, сонная невыразительность лица отца сменялась каким-то выражением чуть позже, нежели у сына. Я всматривался в это разворачиваемое только для меня действо так пристально, что понял: лицо отца, человека уже за пятьдесят, изначально было нормально подвижным, однако за долгие годы оно невольно переняло у лица сына и болезненную неподвижность, и редкое появление хоть какой-то мимики.

Сын воспроизводил ритуальные приемы «пенальтиста» досконально: целовал мяч, долго его устанавливал, потом разбегался по дуге, дабы отец-вратарь не смог заметить положение бьющей стопы и угадать, в какую сторону следует прыгнуть, потом наконец бил – щемяще неловко и невпопад.

В полном смысле этого слова: «не-в-попад», то есть попасть в створ ворот подобным ударом можно лишь случайно.

Однако иногда это случайное все же случалось, и тут уж отец был на высоте, отбивая мяч на пределе возможностей, в бросках и падениях, – и тогда «невезучий форвард» хватался за голову, чуть не плакал, но, превозмогая эту непозволительную слабость, пытался вновь…

Забил в конце концов – а могло ли быть иначе?!

И – в тягучем его воображении – заполненные до отказа трибуны взорвались!

Фанаты, разрисованные в цвета российского флага, принялись страстно обнимать фанаток, разрисованных еще гуще… И жаль, право, что то были не объятья зачатия, ибо если бы это были они, то какое же несметное количество героев и героинь могло быть выношено и выпестовано для нужд Родины!

Впрочем, тягучее воображение счастливого «форварда» вряд ли наполняло понятие зачатия чем-нибудь конкретным, да и не брало оно на себя труд рисовать подобные глупости, не до них ему было – оно заставляло «форварда» проделывать все то, что столько десятилетий демонстрируют нам легенды мирового футбола:

– со всей возможной для него стремительностью нестись куда-то, воздевая руки то ли в приветствии небесам, то ли в прощании с землей;

– задирать майку до подбородка, дабы стадион и телекамеры полюбовались не только его пушечно бьющими ногами, но и болезненно вялым животиком, вместилищем волшебной энергии для пушечно бьющих ног;

– падать, в качестве финального фортиссимо, на грязно-мокрое покрытие поля и целовать его с умилением блудного сына, добредшего наконец до порога отчего дома.

А отец его отыгрывал в это же время три сменяющие друг друга роли:

– злость и отчаяние «пробитого» голкипера;

– достоинство профессионала, который, будучи не в силах превозмочь восхищение, аплодирует мастерству соперника;

– и счастливого одноклубника, который, пав на колени рядом с распростертым «забивалой», тормошит его, уговаривая разделить с народом ту чистую радость, которая на того Божией милостью снизошла…

Светка, не знаю, как ты, а я некоторые его лекции могла бы не записывать – до сих пор помню их слово в слово. Этот рассказ тоже, естественно, не записала, но сейчас тебе его не пересказала, а воспроизвела – только голоса Наумыча и интонаций у меня нет… Он, когда рассказывал что-то такое, что никто, кроме него, не знает и не видит, говорил таким голосом и так, как никто, кроме него, говорить не мог.

Спросила:

– Натан Наумович, вы так все рассказали, я как будто сама увидела! Но почему от того, как вел себя этот отец, с вашим сердцем приступ случился?

– А потому, девочка, что никто и никогда не был готов срастись с моими мечтами и устремлениями, как этот мужчина – с бредовыми представлениями сына. Не был готов жить моими мечтами и устремлениями, пусть дурацкими, пусть тоже болезненными, но сокровенными.

Никто.

Никогда.

И это горе.

Но есть еще и беда – а она в том, что и я не никогда не жил тем сокровенным, с чем были неразделимы любимые мною.

Нет, я не эгоцентрик, всегда работал больше для других, нежели для себя. Те, кто был мне близок, тоже не были чрезмерно эгоистичны. Но за все девяносто пять лет ни в мое сокровенное никто не захотел заглянуть, ни я ни в чье не заглядывал. Ни со мною не пытались быть проникновенными от глагола «проникать», ни я не пытался это делать…

Англичане говорят: «Любишь меня, люби мою собаку» – и мы признаём это за мудрость, но ведь «Любишь меня, люби все, чем я живу» не менее мудро и естественно, тогда почему не пытались со мной и не пытался я?

Или так рано ушедшая жена моя все же пыталась, но я слишком умело держал ее на дистанции, чтобы не быть обязанным ответить на ее сопереживания – своими? И то же самое происходило с другими? И со Светлячком, твоей подругой? Я наставлял ее, учил, помогал ей – уверен, она тебе говорила, что многие идеи защищенных ею диссертаций, от которых заходилась в восторге тамошняя профессура, – мои. А может, на хер бы эти идеи и восторги йельских и джорджтаунских мудаков? Может, было бы лучше пытаться быть с нею проникновенным? Как получается у вроде даже и не пытающегося, но проникновенного Мэтью? Или мне не суждено быть и в малой степени похожим на Мэтью? Может, мне таким и суждено быть – не холодным, не горячим, а ровнехонько теплым? «Без гнева и пристрастия» к окружающим – и именно это помогало мне быть «проникновенным» глобально, в масштабах моей страны да и всего человечества?

Хорошо, если помогало, но если мешало?

Все произошло молниеносно: за долю секунды я понял, что абсолютно здоровый отец не подыгрывает сыну, а точно так же, как и он – прекрасно болезненно или болезненно прекрасно, – живет в совсем другом сущем, где футбольное поле ухожено, расчерчено и окружено изнемогающей от восторга стотысячной толпой.

А в следующую долю той же секунды задал себе те же вопросы, что задавал вслух сейчас.

Ответ дало сердце…

Ты, наверное, слышала про экстрасистолы – их еще метко называют сердечной икотой. Вот и мое икнуло так резко и сильно, что упало куда-то, потом вроде вернулось на место, но долго ворочалось, переворачивалось, будто бы захотев существовать в совсем других осях. А в результате затрепыхалось с такой сумасшедшей частотой, где-то под двести, что голова моя уплыла прочь, оставив вместо себя одну только мысль: «Нельзя сейчас, надо успеть подготовиться…»

Все повторяется: на окраине Гродно, я валялся в полусознании и говорил что-то сержанту Семену, а на окраине Недогонежа, также в полусознании, брел и говорил самому себе, что нужно успеть положить флешку с материалами в конверт и надписать его «Для Мэтью», успеть вытащить из ящика стола лист с распоряжениями для тебя, потом позвонить тебе же – и только потом лечь, обязательно проверив, что дверь не заперта… Еще помню, что командовал себе: «Левой! Правой!» и чуть ли не «Ать-два!»…

Но дома сделал все, что планировал, только позвонил не тебе, а в платную скорую и еще выпил конскую дозу валокордина.

Дальше ты все знаешь.

…Ты у меня из отпущенного судьбой часа уже восемнадцать минут. Ничего, если я на оставшиеся сорок две прилягу? Долго, видишь ли, наговаривал на диктофон и все время на балконе. Замерз отчаянно…

Тут, Светка, он как-то сразу постарел. Буквально за время, пока произносил: «Замерз отчаянно». Но видела бы ты, как при этом держал осанку! Нам с тобой, со всеми нашими фитнесами, так никогда не держать!

Знаешь, перед Днем Победы в эфире обязательно демонстрируют едва уже живых ветеранов. Кретины-телевизионщики одевают их в парадные мундиры, увешивают медалями, а я смотрю на это, слезы утираю и думаю: «Господи, зачем же так?! Невозможно же поверить, будто они, сейчас наряженные, были когда-то молодыми, в грязных гимнастерках и телогрейках, глотали фронтовые сто грамм, орали “Вперед, славяне!” – и дрались как черти»…

Но иногда, Светка, очень редко, попадается вытянутый, как струнка, старик, говорит четко, недрожащим голосом – и веришь: да стар, да, немощен, но все равно солдат, боец, воин.

Вот так и Наумыч – и умри он там же, на стуле, с чашкой чая в руке, сразу бы появились черт знает откуда склоненные знамена, и оркестры бы заиграли, и залпы салютов грохнули.

Но он и не думал умирать, Светка, клянусь тебе, хотя я было вякнула:

– Вам нехорошо? Давайте за врачом сбегаю!

– Вот еще! И что ты ему скажешь? Что его пациент с пульсом семьдесят четыре и давлением сто тридцать на восемьдесят замерз, как цуцик, а потому срочно нужны реанимационные мероприятия? Я лучше в ванной все что нужно сделаю и лягу. Займет это семь минут, тридцать пять нам еще останется.

…Присела к нему на кровать, зачем-то двуспальную, а он под одеялом, такой худой, что оно почти не бугрится. И чувствую, что по его телу мелкая дрожь пробегает, хотя все равно вытянут так, будто ему при рождении скомандовали «Смирно!», а команды «Вольно!» никогда не будет. И не несчастный, Светка, но такой одинокий, такой нездешний…

Что на меня нашло не знаю, говорю:

– Хотите, я с вами…

А он подхватил, будто именно этого ждал:

– Да. Конечно. Спасибо.

Скинула, – не смей ахать и возмущаться, слушай спокойно! – скинула свитерок, джинсы и носки, дождалась, пока он, не вылезая из под одеяла, бросит на кресло свою пижамную куртку поверх моих вещей – и мы прижались друг к другу. Послушай, я клянусь, что в этом не было ни капли секса, ни желания секса, ни мыслей о сексе, ни вообще ничего такого бурного и буйного… Но я чуть не задыхалась от желания убедить его, что не один на белом свете, что те мысли и устремления, которыми он жил, разделяли многие, пусть даже ни хрена в них не понимая. Но так вышло, что из всех этих многих с ним вот так вот, как сейчас, должна быть ты, а оказалась я. Не менее верная, преданная и умная, только не Сверкающая. Но зато не в Йеле или Джорджтауне, а здесь, под боком, где нужно быть. И прижимаюсь, как ему сейчас нужно…

А он дышал все ровнее и согревался, и мурашки по коже не пробегали, она даже влажнела вместе с моей.

…Сейчас убьешь, но все равно скажу: он мне спину поглаживал. Кончиками пальцев. И я чувствовала, как он нас любит – не тебя и меня, а всех нас, всех женщин. Смешно, да? Только что говорил о том, что холоден, от всех отстранен, а теперь вдруг любит нас, как что-то высшее, как явление, как чудо природы. И я себя под его пальцами чувствовала именно этим высшим, этим явлением и чудом природы. Как будто этот девяностопятилетний великий вечный любовник касался меня от имени и мужа моего, и тех нескольких, что раньше были, и тех, кто, может, еще будет… нет, не от их имени, а за них за всех.

Светка, я про секс вроде все знаю, а вот то, что бывают такие прикосновения, – даже не подозревала!

…А когда он совсем согрелся, то заговорил.

Сказал, что повинился перед тобой, но формула, которую вывел, искупает, быть может, эту вину.

Что гениально описанная Твардовским переправа – это много больше, чем о войне. Это о том, что ждет нас на том берегу Стикса. Как правило, не ждет ничего – но теория остойчивости человеческих сообществ все же дает ему, Доктору Фаусту, какой-то шанс на память, след и примету[58].

А потом вдруг:

– От твоей груди так пахнет молоком… Угостишь капелькой?

Я достала левую грудь… Он и ее коснулся, как вечный великий любовник, а потом взял сосок губами – горячими, Светка, сильными и горячими! – и был так бережен, что я только то и почувствовала, как струйка брызнула…

– Изумительно, – сказал. – Мать меня от груди отлучила, когда мне всего три месяца было. Шел как раз призыв в партию после смерти Ленина, и ей надо было быть на виду у начальства, так где ж о кормлении сына думать? Бабушка, святой человек, меня отпаивала то козьим молоком, то кобыльим, чего ей это стоило и как получилось – бог весть, только я, оказывается, по материнскому молоку тосковал все девяносто пять лет. И вот дождался… Спасибо тебе! И беги, час уже прошел.

Пока я одевалась, он лежал под одеялом с закрытыми глазами. И такой счастливый, будто всю землю обнимал. И все говорил, говорил:

– Ты самая магическая женщина всех времен и народов, недаром я тебя Джокондой назвал! Слушай, Джоконя, Ритулечка, ты дала мне возможность всего за тридцать пять минут прожить два великих мировых сюжета: о старом царе Давиде, которого холодными ночами согревали прижимающиеся к нему юные девственницы, и о приговоренном к голодной смерти римлянине, которого его недавно родившая дочь кормила в тюрьме грудью. Кстати, полотна «Отцелюбие римлянки» писали и Караваджо, и Рубенс, и многие другие, а Рубенс в Эрмитаже есть, повезешь Нату в Петербург, обязательно посмотри́те. Тогда и расскажешь ей, что у нее был не только тезка, но и молочный брат…

И еще что-то говорил, но я уже плохо слушала, бежать надо было. Надо же, какая чудовищная хрень – всегда каждое его слово ловила, а когда в последний раз слышала, то в первый раз плохо слушала… Но мне и в голову не могло прийти что-то плохое, что плохого могло случиться с таким счастливым человеком?!

К сестричке на пост завернуть все же не забыла, дала ей несколько тысяч, чтобы она к нему в палату каждые три часа заглядывала – так, совсем уж на всякий случай. И тебе послала эсэмэску не для того, чтобы ты кинулась прощаться с ним сломя голову, об этом даже не думала, клянусь! Просто быть с ним рядом – это такое счастье, что никакую его капельку тебе уступать было нельзя. Никому. Даже мне…

Думала, Сережка позвонит из Парагвая, – не позвонил.

Думала, Натка будет просыпаться из-за заложенного носа, – не просыпалась.

И всю ночь я проспала на одном боку так крепко, как удается только после очень хорошего, очень толкового дня.

А без четверти восемь утра позвонила сестричка и сказала, что он всю ночь спал спокойно, хорошо дышал и улыбался. Но на рассвете…