Раздался звонок – и оголодавший восьмой класс, побросав изложения Ирине Борисовне на стол, ринулся к дверям. У дверей свои правила: они выпускают строго по одному, но моих одноклассников это не останавливало, они напирали, толкались, шумели и трещали, наверстывая за перемену все то, о чем пришлось молчать на уроке.

Зяблик даже взглядом со мной не перекинулась: мы больше не дружили, вернее, это она со мной не дружила. Она теперь с Машей Русаковой и Ниной Щукиной, потому что с ними круче, чем со мной. Даже косу стала заплетать такую же, как у них, – ободком вокруг головы. Они, в общем, не возражали, чтобы Зяблик за ними бегала, в ней была своя польза: она хорошо училась, не надоедала и вела себя тихо – все-таки внучка завуча. Маленькая, юркая, с тонким голоском – вылитый зяблик.

Между Антоном и Трошей Копановым опять произошла стычка, но никто не обратил на это внимания. Привыкли.

У Антона было два несчастья: очки и астма. Троша придумал ему много прозвищ: Астмач, Туберкулез, Тубер, Дохлый… Он донимал его даже сильнее, чем Стёпкина, которого держал в роли ручной обезьянки. Но Стёпкина жалеть как-то не получалось, да он и рад был прислуживать.

Несмотря на маленький рост, Троша был коренастый и жилистый, с длинными перекачанными руками и какими-то слишком взрослыми для четырнадцатилетнего парня кулаками. Прямоугольное лицо он, как нарочно, вытягивал, придавая ему напряженное и враждебное выражение. В бледных голубых глазах всегда сквозила издевка. А на лоб свисали три светлых, каких-то детских завитка. Он их то и дело прятал под капюшон, а они все равно вылезали.

Копанов припечатал высокого Антона к доске, приставил к его горлу острый локоть и что-то угрожающе зашипел.

Изо всей школы одна Ирина Борисовна никак не могла привыкнуть к Троше. Она привстала и негромко, но с беспокойством спросила:

– Мальчики, что у вас случилось?

Трошу это всегда обезоруживало: другие учителя сразу начинали орать.

– Ничего, – буркнул он, отпустил Антона и нехотя скрылся в коридоре.

Антон поправил очки, одернул мятую клетчатую рубашку и виновато на меня посмотрел.

«Опять», – сказала я одними глазами.

Он пожал плечами: мол, ерунда, и ушел.

Мы с Ириной Борисовной переглянулись. Она опустила глаза и, как бы коря себя, качнула головой. Со вздохом собрала изложения в стопку и, выравнивая, постучала по столу.

– Садись ближе, Вер.

Я пересела, и мы достали коробочки с обедом. Мы уже привыкли обедать вместе, и я начинала забывать крикливую очередь за шоколадками в буфет и перекусы в компании Зяблика, вечно заглядывающейся на Щукину с Русаковой.

Ирину Борисовну многие учителя недолюбливали, считая слишком современной. Наверное, потому, что у нее был вкус в одежде и рыжая стрижка с косой челкой. Здо́рово смотрится, но как-то не по-учительски. В ней не было высокомерной строгости, как, например, у нашей математички Эммы Николаевны, наоборот, она с удовольствием поболтала бы с нами о чем угодно, только нашим девчонкам это было неинтересно.

К ней относились с подозрением еще и потому, что она была не как все. В тридцать девять лет ни семьи, ни детей, из домочадцев только французский бульдог, по кличке Пуаро, переехала к нам из крупного города, а почему – неизвестно. Ну кто поедет из миллионника в такую глушь? Никто о ней толком ничего не знал – вот и додумывали всякую ерунду.

Говорили, что из института, где она преподавала литературу, ее «попросили» из-за скандала личного характера: якобы она пыталась увести из семьи какого-то профессора. А Татьяна Юрьевна, Зябликина бабушка-завуч, сочинила историю в духе Анны Карениной: мол, Ирина Борисовна сбежала из семьи к молодому любовнику, который ее, разумеется, тут же бросил, и она, не выдержав позора, спряталась в нашем городишке. Ну-ну, еще чуть-чуть – и под поезд кинется.

Я же не видела в переезде Ирины Борисовны ничего удивительного: почему бы учительнице литературы не поселиться в городе, где давным-давно жила ее любимая писательница? К тому же Ирина Борисовна много лет сотрудничала с домом-музеем Веры Варламовой и написала о ней много статей.

Если кто-то и слышал про наш город, то только благодаря Вере Варламовой. И хотя бо́льшую часть жизни она прожила в Петербурге (переводила и писала сказки, основала школу для девочек, выпускала первую газету для девиц «Серебряные чернила», была знакома с Пушкиным и Жуковским, которые хвалили ее переводы), каждое лето возвращалась домой. В ее честь наш город даже переименовали в Варламов.

Портрет Веры Варламовой висел в кабинете русского языка и литературы. У нее был крупный нос, большие скулы, грубые мужские черты. Она больше походила на угрюмого мясника, чем на детскую писательницу. Но стоило прочитать ее сказки и повести, как она сразу переставала казаться насупившейся, сердитой и недовольной, просто выглядела задумчивой и погруженной в себя. Внутри же у нее творилось гораздо больше интересного, чем снаружи.

Мое лицо тоже казалось злым, когда я глубоко задумывалась, Зяблик мне про это постоянно говорила.

Вера – самое популярное имя в нашем городе. Только в моем классе было три Веры, но мне нравилось, что меня назвали в честь Веры Варламовой. Я ведь тоже писала рассказы и сказки. Правда, кроме бабушки и Ирины Борисовны, никому их не показывала.

Недавно я начала повесть о бедной девушке Маргарите, которая нанимается служанкой к богатой вдове, чтобы спасти от нищеты свою семью. А вдова оказалась ведьмой.

За обедом мы с Ириной Борисовной как раз обсуждали первую главу. Она показала мне свои пометки: кое-где проскакивали повторы, некоторые предложения были тяжеловаты, и смысл терялся под завалом слов. Такие вещи Ирина Борисовна видела сразу, как будто они были выделены маркером.

Мы стали разбивать длинные предложения на короткие, убирать лишние слова, думать, как сказать по-другому, по-новому. Ирина Борисовна могла бы сама написать не одну книгу, но ей больше нравилось редактировать. При доме-музее Веры Варламовой она этим и занималась – редактировала журнал «Серебряные чернила». В библиотеке я перечитала все выпуски, там печатали действительно хорошие рассказы настоящих писателей, и я втайне мечтала, что когда-нибудь тоже окажусь на этих страницах.

– Вот видишь, уже есть крепкие, уверенные фразы!

Я уловила, что сейчас будет какое-то «но», и заранее расстроилась. Наверное, что-то было не так с сюжетом (если уж совсем честно, история Маргариты сильно напоминала рассказ «Ведьма» Варламовой).

Ирина Борисовна все прочитала по глазам, чуть склонила голову набок и ободряюще улыбнулась:

– Вер, это совершенно естественно – следовать за теми, кто тебя вдохновляет. Я сама в школе и в институте только и делала, что писала продолжения повестей Варламовой. Это, кстати, отличное упражнение, чтобы набить руку! А еще можно взять известный сюжет и переиначить на свой лад.

Я кивнула, не поднимая глаз:

– Да, понятно, я перепишу.

– Давай попробуем вместе? Смотри: а что, если главной героиней сделать не бедную девушку, а саму ведьму? Как ведьма себя поведет?

Я сразу загорелась этой историей.

– Ну если она может украсть чужую красоту, то и другие качества захочет присвоить. Она может у всех в городке украсть какое-нибудь умение, а потом ей придется с этим разбираться!

– Видишь, уже интереснее! – похвалила Ирина Борисовна.

И мы, как это часто бывало, стали сочинять новую историю.

Посмеявшись над приключениями горе-ведьмы, я стала собираться.

С минуту Ирина Борисовна внимательно меня изучала, а потом предложила:

– Вер, а не хочешь написать что-нибудь о себе? О том, что тебя волнует, расстраивает, что бы ты хотела изменить. Можно в сказочной форме, даже лучше: многие проблемы выходят острее и ярче.

Я задумалась, но только для вида: не хватало еще сказки писать о своих проблемах! Кому интересно читать про моих одноклассников, про то, что Зяблик теперь меня в упор не видит? А Троша вообще не для печати. О нем даже сказать было стыдно, не то что писать. Если ему не удавалось потрогать девочку за коленку или сзади, значит, день прошел зря. А если прикрикнуть, чтобы не трогал, он устроит тебе неделю унижений: «Да кому ты нужна, овца тупорылая?» У него много любимых выражений: «Чо лыбишься, выдра лупоглазая?», «уродка с бородкой» и коронное – «тупица тупая». Хорошая выйдет сказка!

Слава богу, остальные мальчики себя так не вели, но все равно от них было мало толку: никто не рисковал поставить Трошу на место, они только смеялись над его выходками. Боялись, как бы им тоже не досталось.

– Я думала, сказки затем и пишут, чтобы забыть о проблемах, – заметила я.

– Правильно. Потому что сказка – это способ изменить мир к лучшему, добавить ему добра и справедливости. В той же «Ведьме» отшельница с помощью отражения в волшебном озере показывает людям свое истинное, красивое лицо. Для Варламовой сказки то самое волшебное озеро, способ показать людям себя настоящую.

Я невольно глянула на суровый портрет Варламовой. Ее и в самом деле будто заколдовали, отобрали красоту, но мысль о том, что ей удалось отыскать свое волшебное озеро, успокаивала.

– Хорошо, я попробую написать что-нибудь о себе.

– Молодец! Кстати, у тебя в четверг сколько уроков? У меня на седьмом одиннадцатый класс, начинаем Цветаеву. Приходи!

– Приду! У меня как раз перед репетицией «окно».

Окна автобуса запотели от холода, но даже если растопить пальцем смотровое пятнышко, город в такую метель не видно. Февральская грязь брызгала из-под колес, Варламов казался пустым и заброшенным. Да так оно и было: в конце осени туристы забывали о нем до Майских праздников.

Я думала об Ирине Борисовне и ее задании.

Она мне не сразу понравилась. На первом занятии новая литераторша показалась несерьезной и чересчур веселой, полной противоположностью Людмилы Игоревны, нашей прежней учительницы, которая вышла на пенсию и переехала к дочери в большой город.

С Людмилой Игоревной мы привыкли работать с учебником, а не «придумывать за автора». Ирина Борисовна всегда просила «своими словами» и уточняла: «Что ты об этом думаешь, что тебе понравилось, интересно было читать или скучно?» Многих это ставило в тупик. Разве скажешь учителю «скучно» про «Капитанскую дочку»? Но Ирина Борисовна не видела ничего катастрофического в том, что «Капитанская дочка» может не понравиться, ведь не могут всем людям на свете нравиться одни и те же книги. Иначе не было бы столько книг. Людмила Игоревна наверняка нажаловалась бы на нее завучу.

Ирина Борисовна давала нам такие темы сочинений, что у Людмилы Игоревны случился бы нервный срыв. Например, «Ты становишься получеловеком-полузверем». Я бы хотела получить способности дельфина – слышать под водой и быстро преодолевать большие расстояния. Наверное, я была бы добрее, ведь дельфины спасают утопающих. Этим я бы и занялась – переехала к океану и стала спасателем. А по ночам доставала бы со дна сокровища затонувших кораблей и открыла бы свой музей.

Воображать все это было интересно и, наверное, именно поэтому казалось чем-то неправильным, неподходящим для урока.

Или такое задание: «Напиши себе письмо от лица любого литературного персонажа». Я полюбила переписываться с Велианной, осиротевшей девочкой из повести Варламовой. Королевство, где живет Велианна, разрушено войной и голодом, ее деревня сгорела, никого не осталось, и девочку подбирает странствующий волшебник. Он считает, что, после того что учинили люди, спасти их страну может только магия. Из того страшного и волшебного мира и писала мне Велианна, рассказывая о своих успехах в магии, об осажденных городах и отвоеванных у разрухи и голода жизнях.

Иногда такие сочинения вырастали до рассказов, и мы с Ириной Борисовной обсуждали и редактировали их на большой перемене. В такие моменты я чувствовала себя такой же, как Велианна, ученицей волшебника.

Появление рассказа всегда казалось мне своего рода магией: из ничего вдруг появилось что-то. Но Ирина Борисовна говорила, что это не так уж и трудно, – надо только много читать, много писать и каждый день тренировать воображение. «Однажды воображение будет все делать за тебя, останется только за ним записывать». Это напоминало игру на пианино: занимаешься, занимаешься, а когда уже нет сил, пальцы начинают бегать по клавишам сами собой.

Этот урок вне расписания был моим любимым. Иногда ради рассказа или сочинения я недоделывала математику или недочитывала заданную главу по истории. И, честно говоря, мне не было стыдно.

Обычно в автобусе хорошо придумывалось. За четыре остановки от школы до дома я успевала сочинить памятку для школьников с другой планеты и ответить на самые разные «а если бы…». Но сегодняшнее задание никак не давалось. Воображение было серое и потухшее, как будто у него кончилась зарядка. Оно в общем-то и не нужно, чтобы написать о себе. Только вот что писать-то?

Со мной не происходило ничего, о чем стоило бы рассказать, а о некоторых вещах даже заикаться было неприлично. Многое мне хотелось закопать поглубже и уйти, не оставив опознавательных знаков.

Вспомнилась недавняя контрольная по алгебре. Когда я вошла в кабинет, Эммы Николаевны еще не было, а Троша, как всегда, затевал соревнование по армрестлингу. Ущипнуть девочку, оскорбить одноклассника и армрестлинг – вот полный список Трошиных увлечений.

– Эй, Туберкулез, давай сразимся!

Антон, в этот момент повторявший формулы перед тестом, даже не поднял головы от учебника: он научился до последнего игнорировать Трошу. Остальные мальчишки с нетерпением ждали, кому же сегодня выпадет роль проигравшего (победить Трошу, с его-то кулаками, еще никому не удавалось). Это была типичная мальчишеская игра. Девочки болтали о чем-то своем и не обращали внимания на другую половину класса.

Я попыталась тихонько проскользнуть мимо, но Троша среагировал на движение и, как змея, в один бросок преградил мне дорогу.

– Привет, Вер, как поживаешь?

– Нормально. Можно пройти?

– Конечно! Проходи, пожалуйста. На урок торопишься, да? Давай скорей, скорей!

Дима и Костя загоготали. Троша с поклоном уступил мне дорогу. Я знала, что он задумал, но не смогла бы предотвратить этого, даже если бы пустилась бегом. Он шлепнул меня по бедру. Раздалось несколько смешков. Я обернулась и увидела его самодовольную рожу: тонкие злые губы сложились в трубочку и выпустили звонкий поцелуй.

Я устремилась на свое место. Зяблик даже не оторвалась от телефона, когда я села рядом. Сделала вид, что отныне я для нее не заметнее тени от парты. Впереди, тоже уткнувшись в телефоны, сидели Русакова и Щукина.

– Тубер сегодня какой-то коматозный, пускай отдыхает, – смилостивился Троша. – О-о, Диман, давай ты!

– Не, – виновато отозвался Дима и потер запястье, – я вчера руку вывихнул.

– Что ж ты такое делал? – заржал Троша.

Дима хмыкнул и отвернулся.

– Ладно, мужики, давайте, кто смелый?

Смелых не нашлось. Только неуверенные улыбки, переглядывания, ужимки. Что мешало им просто отказаться, их же было семеро?!

– Давай со мной! – выступил вперед крошечный, похожий на суслика, но слепо преданный Троше Стёпкин. Наверное, считал, что они были друзьями.

Троша снисходительно ухмыльнулся:

– Ну давай! Что ставишь?

– Ну… презентацию по истории, – с надеждой предложил Стёпкин.

– Мелковато. Скачать я и сам могу.

Стёпкин порылся в карманах, вытащил полпачки жвачки.

– Хорошо, что не «чупа-чупс», – прокомментировал Троша.

Мальчишки зашлись от хохота. Бедный Стёпкин тоже весело рассмеялся своему невеликому богатству.

– Эх, несерьезные вы люди! – посетовал Троша, но, за неимением лучшего предложения, согласился на презентацию и жвачку.

Жестом он подозвал Стёпкина к парте, и они схватились: мускулистая, словно пришитая к телу мальчишки, взрослая рука Троши и бледная, тонкая, как соломинка, ручонка Стёпкина. Все решилось за пару секунд.

Парни поздравляли Трошу, который сжевал сразу всю выигранную жвачку, а Стёпкин отчего-то счастливо улыбался, хотя его макушка покрылась стыдливым румянцем и предательски просвечивала сквозь белесые волосы.

– Доброе утро, – мрачно оповестила класс Эмма Николаевна и встряхнула мокрый от снега зонтик.

Только на ее уроках вместо приветствия было принято вставать и молча провожать ее взглядом до учительского стола.

Сухопарая, в темно-коричневом костюме, она скривилась при виде Троши.

– Здравствуйте, Эмма Николаевна! Как ваши дела? Замерзли, да? – заботливо поинтересовался Троша, нарушая традицию.

– Садись, Копанов. Начинаем тестирование.

– А я готовился, представляете? Всю ночь учил!

Столь явную ложь Эмма Николаевна проигнорировала и велела Вере Водопьяновой раздавать тестовые задания.

Троша плюхнулся за парту позади меня и противно погладил по лопатке. Я дернула плечом.

– Вер, поможешь?

– Ты же готовился.

Он самодовольно хихикнул.

– Ну, поможешь, да? Эй! – В голосе появилась угроза. – Чо ты, перенапряжешься, что ли?

– Только если одинаковый вариант попадется.

Такая отговорка на Трошу не подействовала. Вероятность была катастрофически мала: у Эммы Николаевны все просчитано.

– Ну мне же всего на тро-о-ойку на-а-до! – протянул он так, словно я отказывала ему в глотке воды.

Я молчала. Он потыкал меня пальцем. И еще раз, больнее.

– Ну Вер, ты чо, как эта?!

– Ладно, если успею, – бросила я, лишь бы не трогал.

На тройку нужна всего половина заданий – не такая уж огромная цена за несколько дней спокойствия.

– Спасибо! Ты самая умная и красивая в этом дебильном классе. Серьезно тебе говорю, не веришь?

Зяблик издевательски усмехнулась. В математике она разбиралась лучше меня, лучше всех в классе, но к ней Троша не обращался, потому что на прошлой неделе она не дала ему списать химию.

– Чо ты лыбишься, дебилка? Заткнись и смотри в тетрадку!

– Копанов!

– Извините, Эмма Николаевна, просто тут Зяблик на Одинцову чо-то наезжает. Вообще непонятно!

– Что?! – возмутилась Зяблик.

– «Штё-о-о»?! – передразнил Троша.

Не было нужды смотреть на него, чтобы представить, как противно вытягивается и кривится его лицо, – это выражение мы видели тысячу раз.

Обернулась Русакова. Она могла бы сделать Троше втык: в классе они были на равных, но предпочитала с Трошей не ссориться. Они перешучивались и воспринимали друг друга, как вожди соседствующих племен. Но сейчас Русакова должна была заступиться за Зяблика, чтобы обеспечить себе и Щукиной правильные ответы к тесту.

– Трошик, ш-ш-ш… – ласково попросила Русакова и кокетливо улыбнулась.

– Но если она…

– Тишина! – Эмма Николаевна оглушительно припечатала ладонь к столу. Удар был такой силы, что я вздрогнула, а она так и сидела с каменным выражением лица. Неужели ей не больно? – Если я не ошибаюсь, мы сюда приходим, чтобы заниматься математикой. Так что, будьте любезны, все свои личные дела оставляйте за дверью: мне они абсолютно неинтересны.

Автобус, поплутав среди метели, наконец нашел остановку и распахнул двери. Пассажиры обреченно двинулись в молочно-серую мглу. Мне навстречу по улице Марины Цветаевой бежала, хохоча, колючая вьюга.

Бабушка встретила меня традиционно:

– Сразу тапочки надевай! Такой холод!

«Такой холод» был в доме всегда, и зимой и летом. Строго-настрого воспрещалось ходить без тапочек и открывать больше одного окна одновременно: бабушка ужасно боялась сквозняков. В детстве сквозняки представлялись мне невидимыми вредителями, которые прокрадывались в дом с одним-единственным желанием – кого-нибудь простудить. Кроме того, считалось, что они могут повредить «Элегию», наше старое пианино.

Бабушка была маленькая и полная, всегда в одном и том же домашнем халате. Он выцвел и покрылся катышками, но бабушке нравился. Убедившись, что я переобулась, она заскользила обратно в кухню и исчезла в душном запахе горохового супа, который застаивался в квартире, потому что из-за сквозняков бабушка редко проветривала.

Я заглянула к дедушке. Он сидел на диване, вытянув худые, распухшие от артрита ноги, и раскладывал пасьянс. За подлокотник цеплялась клювом его деревянная палочка. Дедушка был лысый, с белыми усами и аккуратной сединой по подбородку. Казалось, он предпочитал проводить время наедине с собой, смотреть спортивные передачи, перечитывать Достоевского. Но как же дед радовался, когда звонили старые знакомые или я заходила сыграть в шахматы или карты!

Я жила у них по будням, а на выходные меня забирали родители. Во всяком случае, старались забирать. Они работали в большом городе и жили не близко, на полпути между работой и Варламовом. Мама с папой нигде бы со мной не успевали, а у бабушки на меня были большие планы: музыкальная школа, кружки, походы в театр… Вот она и забрала меня к себе еще в первом классе.

А десять месяцев назад у меня родился брат Петя, и им стало совсем не до меня, так что и выходные я теперь проводила с бабушкой и дедом.

Петя и мама были неразлучны, он рос на ней, как яблоко на ветке. Мама постоянно на него отвлекалась и не запоминала ничего из того, что я ей говорила. Она и с папой вела себя точно так же, теперь они переговаривались в основном через Петю:

– Ну не плачь, Петенька, сейчас папа принесет тебе погремушку.

– Петя, спроси-ка у мамы, где папин синий галстук?

– Мы кушаем, нам некогда искать папин галстук. Пусть папа сам поищет, правда?

Вот такие разговоры. Так что про маму, папу и Петю тоже особо нечего написать. Они жили где-то там, сами по себе. Специально для Пети сделали в квартире красивый ремонт и светло-голубые стены. У родителей до сих пор приятно пахло новизной и деревом.

Перед ужином я успела немного поиграть. Черное пианино «Элегия» делило большую комнату с книжными шкафами. Одну полку занимало собрание сочинений Варламовой. В нашем городе в каждой семье была такая полка.

Я села за пианино и наиграла, что пришло в голову, в ре-миноре, моей любимой тональности. Пальцы сами нащупывали ее, словно других не существовало.

Музыкальная школа мне не нравилась, потому что приходилось играть чужие произведения. Ввели бы лучше уроки музыкального творчества. Но на композиторов учат только в консерватории, а до консерватории я бы недотянула.

Учительница сольфеджио иногда задавала сочинить пьеску, но гораздо чаще мы писали скучные диктанты. Если мне случалось что-то забыть или перепутать, она называла меня «бабой Верой». Почему-то изо всей группы только меня одну, так что я была рада, когда нам раздали аттестаты и отпустили на все четыре стороны. За полгода после выпуска я не сыграла по нотам ничего, только то, что сочиняла сама. Бабушку это расстраивало: она-то мечтала, что я буду вечерами играть Чайковского и петь романсы.

Недавно я взяла с полки Марину Цветаеву (мне стало интересно: все-таки наша улица названа в ее честь), открыла книгу на середине и услышала мелодию на фоне строк. Стихи не читались, а напевались, и я тут же села подбирать музыку.

Бабушка хвалила и удивлялась: «Это ты сама сочинила?» Я ответила, что сама, но в глубине души не была в этом до конца уверена. Казалось, кто-то спрятал звуки внутри стихотворения, а я лишь открыла его, как музыкальную шкатулку.

Может, это и было вдохновение. Оно казалось чем-то извне, какой-то искрой, случайно залетевшей в ухо. Но Ирина Борисовна говорила, что ничего случайного не бывает, и таблица элементов не могла присниться никому, кроме Менделеева, потому что именно он подготовил для нее наилучшую почву. Так что, наверное, вдохновение похоже на сквозняк – нужно открыть окно, чтобы тебя продуло.

Я наигрывала мелодию и рассказывала самой себе историю про пианино, по имени Элегия, которое мечтало сочинять музыку и страшно завидовало своему хозяину-композитору. Каждый день Элегия мучила его расспросами: как он придумывает мелодии, в чем его секрет? Композитор честно отвечал, что не знает, но Элегия ему не верила и считала, что композитору жалко поделиться с ней своим мастерством. В отместку она защемляла ему пальцы, фальшивила или делала так, что в самый ответственный момент западали клавиши. Однажды терпение композитора лопнуло, и он продал пианино соседскому мальчишке, который барабанил по клавишам так, что Элегия ужасно расстроилась и ни одному настройщику больше не удалось ей помочь.

В прихожей на столике зазвонил телефон, оборвав мои мысли. Бабушка поспешно схватила трубку:

– Алло! Алло!

Она всегда говорила «алло» два раза, как будто первое «алло» неминуемо улетало в какую-то телефонную пучину и ему никогда не достигнуть уха собеседника.

– А-а, привет! Хорошо. Верочка? Дома, да. Музицирует… – Бабушке так нравилось это слово, что она старалась произносить его как можно чаще. – Понятно… Ну ладно… Как Петенька? Вот молодец!

Что он сделал на этот раз? Перевернулся на живот? Или зуб отрастил? Впрочем, меня это не очень-то волновало.

Бабушка положила трубку и сказала нарочито весело:

– Так, где-то у меня были прянички!

Ясно, значит, мама звонила предупредить, что на выходные я опять останусь здесь.

В таких случаях бабушка быстро придумывала для меня «утешительный приз»: например, вместо горохового супа заказывала к ужину пиццу, нашу с дедушкой любимую, с грибами и ветчиной. Или доставала конфеты с пряниками.

Бабушка боялась, что меня травмирует отсутствие общения с родителями. Так и говорила нашей участковой врачихе (несмотря на бабушкину неустанную борьбу со сквозняками, я все-таки иногда простужалась): «У Верочки иммунитет слабенький. Мама с папой у нас занятые, редко мы с ними видимся. Я все переживаю, как бы это ее не травмировало».

«Но ведь бабушка сама меня у них забрала», – думала я. С другой стороны, они и не возражали, вот Петю родили. Может, еще и собаку заведут.

Участковая выписывала на кухне справку и советовала попить витамины. Витамины, наверное, и правда помогали, потому что я почти не обижалась на родителей. В этом я была похожа на дедушку: позвонят – хорошо, а нет – мне и одной нормально. Только бы они приходили в школу почаще, а не то там могли подумать, что я родителям вообще не нужна. На всех собраниях сидела бабушка, а мама с папой появлялись раз в год, в мае. Ольга Михайловна, наша классная, разговаривала с ними нехотя и свысока, каким-то обвинительным тоном. Но ведь они все-таки пришли – неужели нельзя повежливее? Мама робела, сутулилась, и мне хотелось увести ее подальше от О. М., например в буфет, и напоить чаем с булочкой.

В четверг на урок литературы к одиннадцатому классу я немного опоздала. О. М. задержала нас на биологии – показывала фильм о подростковой беременности. Лучше бы дала в качестве домашнего задания, для самостоятельного просмотра. В нашем классе такое было совершенно невозможно смотреть: мальчишки ржали, Троша комментировал гонку сперматозоидов, девочки морщились и брезгливо отворачивались. О. М. без конца шикала на мальчишек и говорила особо впечатлительным девочкам, что в естественных биологических процессах нет ничего противного. Но все без толку.

Порой мне казалось, что я единственный взрослый человек в этом детском саду. Особенно после того, как О. М. решила «для ясности» назвать сперматозоиды «живчиками».

А потом Русакова спросила: правда ли, что нельзя забеременеть во время месячных? О. М. сказала, что неправда, и велела Русаковой остаться после урока. Троша поинтересовался, можно ли ему тоже остаться, но О. М. ответила, что эта беседа только для девочек.

– Как же они без живчиков? – притворно испугался Троша.

Я с трудом выдержала до звонка. Ну почему я не в одиннадцатом?

Наконец О. М. нас выпустила, и я рванула к Ирине Борисовне.

Одиннадцатый на секунду отвлекся и сразу же вернулся к распечаткам стихов.

Сережа Фененко подмигнул мне обоими глазами. Изо всех, кого я знала, он один так забавно здоровался, и это простое приветствие проникало куда-то внутрь, как ветер в бухту, и поднимало волны.

Я прокралась за последнюю парту, стараясь не мешать. Заботливые старшеклассники тут же передали мне распечатку – привыкли, что я хожу к ним на уроки. С ними можно было не опасаться смешков, гримас и оскорблений, а спокойно слушать и обсуждать действительно интересные вещи.

У доски Лена Владимирова громко и с выражением читала:

Все замерли, слушая, как кабинет переполняется звонким Лениным голосом. Листок вздрагивал в ее руке, но слова не дрожали ничуть.

С Леной мы вместе ходили в школьный драмкружок и сейчас репетировали «Кентервильское привидение». Лена играла миссис Отис, я – Вирджинию, а Сереже Фененко достались две роли – лорда Кентервиля, нынешнего владельца замка, и, конечно, Кентервильского привидения.

Когда Лена закончила, у доски ее сменила Ира Полынина и стала бормотать биографию Марины Цветаевой. До меня доносились отдельные фразы, которые Ира по случайности произносила чуть громче: «воспитывалась отцом», «училась в Париже», «первый сборник»… Росла горстка безжизненных фактов, похожая на сушеную зелень, глядя на которую можно лишь догадываться, как выглядит настоящая. Ира читала таким скучным голосом, но класс, вместо того чтобы заняться своими делами, погрузился в цепкую тишину. А я смотрела на взъерошенный затылок Сережи Фененко.

«Я выйду замуж за того, кто угадает, какой мой любимый камень!» – решила когда-то Марина Ц. на отдыхе в Коктебеле. И вскоре молодой поэт Сергей Эфрон подарил ей сердоликовую бусину. Вернувшись в Москву, они тут же обвенчались.

«Сегодня репетиция!» – радостно подумала я, и наша с Сережей история тут же выстроилась у меня в голове. Встречались в школе, играли в одном спектакле, потом он поступил на актерское, уехал в большой город, она (то есть я) присоединилась позже. Вместе вернулись в родной городок, обосновались в уютном маленьком театре, она писала пьесы, он играл главные роли…

Ира закончила и с облегчением пошла на место, вытирая о юбку взмокшие от волнения ладони.

Ирина Борисовна предложила перейти к обсуждению стихов и попросила меня прочитать «Идешь, на меня похожий…», мое любимое.

Все обернулись. Я нерешительно поднялась. Лена поддержала меня улыбкой, Сережа снова подмигнул обоими глазами: мол, не бойся, все получится! Это меня всегда подбадривало, я даже забывала, что вообще-то боюсь публики. Тут главное – начать, произнести первую строчку – и страхи сами куда-то улетучиваются. Я представила, что, кроме Сережи, в классе никого не было, и начала. Сразу появилось это приятное ощущение, как будто ты немножко не в себе – уходишь в слова, в ритм, в какую-то призрачную реальность, куда попадают все актеры, писатели и музыканты.

Но слова кончились, дымка рассеялась, и я вернулась на урок. В классе уже вовсю обсуждали стихотворение.

Громче всех была Вера Смолиговец.

– Почему ее всегда так интересовала тема смерти? Тут она просто примеряет ее на себя, как какую-то одежду в магазине!

Я посмотрела на Сережу. Он кивнул мне одобрительно и присоединился к обсуждению. Я никогда не осмеливалась смотреть на него дольше нескольких секунд, и, почувствовав, что время истекло, отвела глаза.

После урока Сережа, я, Лена и Валя Дорофеева, которая играла экономку миссис Амни, заторопились на репетицию в кабинет географии. Ни своей аудитории, ни своего времени у драмкружка не было – занимались после уроков два раза в неделю там, где оказывалось свободно. Да и Вера Михайловна, которая вела кружок, была учительницей английского, а не приглашенным режиссером. Вот и выходило, что мои любимые уроки – театр и творчество – за настоящие уроки не считались.

Договариваться о том, чтобы нам выделили актовый зал, было долго и трудно. В администрации почему-то предпочитали держать его на замке и открывать только по особым случаям, вроде первого сентября или новогоднего концерта. Как ни старалась Вера Михайловна, заполучить ключи ей удавалось только для генеральной репетиции.

В кабинете нас уже дожидались Ярик (мистер Отис), Денис (Вашингтон) и удивительно похожие друг на друга Наташа и Софа (для роли близнецов они переоденутся мальчишками).

Недоставало только герцога Чеширского, жениха Вирджинии. Актеров не хватало, всем, кого мы ни спрашивали, неохота было репетировать после уроков, пусть даже по сценарию от герцога требовалось высказаться всего пару раз.

Я уговаривала Антона – с его ростом и заостренным лицом только герцогов и играть, – но он не соглашался: мол, времени нет. Но я знала, что на самом деле из-за астмы. Он ее очень стеснялся. От волнения приступ мог начаться прямо возле доски. Антон держался, продолжал выдавливать из себя слова, шумно захватывая воздух, и лишь когда дыхание переходило в один сплошной хрип, отворачивался и вынимал ингалятор как нечто постыдное.

Копанова это зрелище неизменно приводило в восторг. Он толкал локтем Костю или Стёпкина: «Смотри, смотри, у Дохлого припадок!» Троша наблюдал за Антоном, как в цирке, с пугающим блеском в глазах.

А может, Антон отказался по другой причине. Хотя вроде бы мы с ним дружили, но не вслух, а как-то мысленно, про себя. Или это мне только казалось?

В общем, герцога пришлось вычеркнуть из пьесы и я, то есть Вирджиния, осталась без жениха.

Едва переступив порог, Сережа изменился, словно оказался в свете прожектора на сцене, и тут же нашел применение огромной, во всю доску, карте мира:

– «А вот и знаменитый гобелен замка Кентервиль, сотканный вручную моей двоюродной бабкой, вдовствующей герцогиней Болтонской. Однажды, одеваясь к обеду, она вдруг почувствовала у себя на плечах костлявые руки и настолько испугалась, что с ней сделался нервный припадок. Не могу утаить от вас, мистер Отис, что привидение являлось и другим членам моей семьи…»

Мы репетировали «Привидение» всего второй раз, но Сережа уже знал свой текст наизусть.

Упитанный светлоголовый Ярик пробежался глазами по сценарию и, тоже войдя в роль, деловито сложил руки за спиной и прогулялся к доске. Придирчиво оглядев «гобелен», он сказал:

– «Милорд! Беру ваше привидение в придачу к обстановке».

В кабинет тихонько, словно опоздавшая ученица, проскользнула Вера Михайловна. У нее были пышные кудри темно-вишневого цвета и все еще тонкая фигура, хотя беременность уже стала заметной. Она ласковым шепотом поздоровалась, юркнула за первую парту и превратилась в слух. А я с сожалением подумала, что скоро она уйдет в декрет и больше не будет драмкружка.

Перешли к сцене с кровавым пятном на полу.

Совсем нестрашным, детским голосом Валя воскликнула:

– «Здесь пролита кровь!»

Валя была маленького роста, с чуть оттопыренными ушами, и выражением лица напоминала удивленную добродушную обезьянку. Конечно, ей нисколько не подходила роль чопорной и суеверной экономки, к тому же Валя плохо запоминала текст, но ей ужасно нравилось играть.

– «Сцену освещает вспышка молнии, раздается удар грома», – прочитала Вера Михайловна.

– Ба-бах! – прогрохотали Сережа и Ярик.

Валя аккуратно присела в обморок.

– Вот! Уже намного лучше! – похвалила ее Вера Михайловна. – Только падай увереннее! На сцене будет мягкое кресло – не ударишься.

Валя счастливо закивала.

Хотелось, чтобы репетиция никогда не заканчивалась, тянулась до тех пор, пока ночной сторож дядя Вадим, худощавый великан с седыми висками и медленной королевской походкой, не придет и не встанет в дверном проеме, намекая, что пора закругляться.

А вот моя любимая сцена: Сережа в роли призрака Кентервильского бродит по комнате и ностальгирует о своих триумфальных явлениях членам семьи в роли Графа без Головы и Монаха-вампира. Только на репетициях можно не таясь наблюдать за Сережей сколько угодно.

Все замирали, когда Сережа с глубоким тихим отчаянием и бездонными паузами произносил свои реплики: «Я не сплю триста лет… Целых триста лет!.. Я очень устал!»

Когда он говорил о Саде Смерти, то смотрел перед собой так, словно видел это таинственное место наяву. Он уводил, затягивал в свой призрачный мир, и все кругом наполнялось задумчивой тоской, чудились приятные запахи пыли, дождя и мокрых каменных стен замка. Казалось, если распахнуть сейчас дверь кабинета, вместо коридора с коричневым линолеумом за ней обнаружится холодная вересковая пустошь.

Как же не хотелось возвращаться назад, в кабинет географии! Но еще страшнее было думать о том, что это наш последний спектакль. Вера Михайловна уйдет, кружка не будет, а Сережа после выпуска уедет.

В понедельник мне не повезло: на литературе ко мне подсел Троша. Даже не потому, что собирался списывать или просто донимать, а потому, что любил перемещаться по классу. Так он держал нас в напряжении. Кроме неприкосновенных Русаковой и Щукиной, никто не чувствовал себя в безопасности, зная, что Троша в любой момент может расположиться по соседству. Порой он долго прогуливался между рядами, выбирая жертву. Конечно, девочки старались садиться парами, но Трошу это не волновало. Он вежливо просил уступить ему место, и все знали, что, если не уступят, превратятся в «тупорылую овцу».

В первом классе нас однажды посадили вместе, правда, тогда Троша еще не научился списывать и в одиночку доводить целый класс. На диктанте я случайно заглянула в его тетрадь: кривыми страшными буквами он старательно выводил слово «ЧЕСЫ».

Я вся сжалась от ужаса, но подсказывать побоялась: учительница внимательно за нами следила.

Вскоре ей понадобилось выйти, и я все-таки решилась, обрадовалась, что уберегу соседа по парте от неминуемой двойки. И быстро зашептала Троше в самое ухо: «„Часы“ через „а“, проверочное слово „час“!»

Троша посмотрел на меня с возмущением и взвизгнул: «Не подглядывай!», огородил тетрадь руками, как оборонительной стеной. «Чесы» он так и не исправил. И столько уверенности было в его голосе, что я смутилась, засомневалась, пригляделась внимательнее к своим «часам». Они вдруг показались мне каким-то странным, незнакомым словом. И я переправила их на «чесы».

Дома я спросила у бабушки, как правильно, и, услышав ответ, до ночи ревела в подушку. В голове то и дело вспыхивали Трошины ужасные каракули и ошибка, заразившая мою пятерочную тетрадь.

Учительница качала головой: «Ну что же ты, Вера, с правильного на неправильное? Зачем ты посмотрела в чужую работу?»

… – Ну что, Вер, готова? – ухмыльнулся Троша и по-партнерски похлопал меня по плечу. Его ладонь была тяжелая и твердая, как у каменной статуи.

Я решила не отвечать. Он положил острые локти, которые часто приставлял к чьей-нибудь шее, на парту и уточнил:

– Ничего же не задавали?

– «Песню о Соколе», – нехотя отозвалась я.

– Понятненько. – Он помолчал и спросил: – О чем там хоть?

– «Рожденный ползать – летать не может», – пробормотала я, чтобы он отвязался.

– Дэ-э-э, опять какая-то муть! – Троша изобразил страдание, схватил меня своими железными клешнями и стал трясти, приговаривая в такт: – Вера! Я замаялся уже!

Мальчишки сзади засмеялись, и Троша, получив дозу одобрения, отпустил меня. Но я знала, что ненадолго.

Наконец появилась Ирина Борисовна. Первые десять минут урока Троша, как всегда, вел себя спокойно: слушал про Горького и героический романтизм, что-то переспрашивал и внимательно кивал. В общем, демонстрировал интерес, чтобы не придирались потом, что он якобы ничего не делает на уроке.

Тем не менее с каждой минутой мне становилось все тревожнее: скоро эта игра ему надоест и он примется за меня.

Решив, что достаточно поучаствовал в изучении поэмы, Троша погрузился в телефон. Замечаний ему уже давно не делали – лишь бы молчал и не срывал урок. Он был как пороховая бочка, которую старались, по возможности, не трогать.

Когда и телефон ему надоел, он нагло выдрал из моей тетради листок и, хихикая, стал что-то корябать. Через минуту скомканная записка тюкнула меня в висок и упала на скрещенные колени. Троша и несколько мальчишек сдавленно хохотнули.

Троша потянулся за запиской:

– Ой, смотри, куда закатилась…

Я быстро схватила комок и зажала в кулаке.

– Читай, – шепнул Троша. – Это я тебе написал.

– Спасибо, не надо.

– Ну давай! – Мерзкая улыбочка дернула его губы.

– Мне неинтересно.

Он как будто обиделся:

– Да ничего там такого нет, вот ты… – И отвернулся.

Я знала, что нельзя поддаваться, это всё три детских завитка у него на лбу и честные голубые глаза, которым всегда удается тебя провести. Но внутри появилась какая-то заноза: а вдруг там и правда ничего такого? Может, он именно сегодня решил побыть нормальным? Ведь бывали такие дни, редко, но все же. И я развернула.

«Какого цвета у тебя трусики?»

Троша захрюкал от смеха. Костя и Дима прочитали записку через мое плечо и тоже принялись давиться хохотом, как макаронами в начальной школе. Они весь второй класс ели их на скорость да еще у Степкина отбирали.

Я смяла записку и страдальчески посмотрела на Ирину Борисовну. Хоть бы отсадила его куда-нибудь!

Видно было, что она волновалась – не из-за нее ли это, не скучно ли она рассказывает. Она не умела повышать голос и попросила с виноватой вежливостью:

– Троша, мальчики, не отвлекайтесь, пожалуйста, послушайте…

– Ага. – Троша посидел спокойно тридцать секунд и снова наклонился ко мне: – Пойдешь в кино?

– Нет.

– Почему?

– Почему? Даже не знаю!

– Нет, ну правда, почему? – Опять этот серьезный честный взгляд. И тут же: – Ну какого они у тебя цвета? Скажи, чо ты!

С каждым годом он становился все хуже, и когда казалось, что хуже уже некуда, он придумывал новую выходку. В третьем классе я носила зубную пластинку и после обеда бежала в туалет, чтобы незаметно промыть ее. А мальчишки во главе с Трошей врывались вслед за мной и вопили: «Смотрите, она челюсть вытаскивает!»

В четвертом классе я нравилась Коле Савельеву. Моя бабушка называла его «хорошим мальчиком». И я навсегда запомнила его как «Колю-Хорошего-Мальчика». Почему-то его всегда было ужасно жалко. Он носил очки и учился играть на скрипке. Мы однажды выступали дуэтом. Я аккомпанировала ему на фортепиано, и он так разволновался, что сбился, но я сумела подхватить и после этого очень собой гордилась. Малиновый от неловкости Коля с трудом довел партию до конца и в слезах бросился за кулисы.

Однажды Коля положил мне в шкафчик мандарин и записку: «Вера, если хочешь со мной дружить, позвони по этому телефону». Только подписаться забыл. А Троша отобрал у меня записку и пошел трясти всех мальчишек по очереди – выбивать признание. Все, конечно, отнекивались, а про Колю он почему-то и не подумал. Коля, видя, как мучают других из-за него, взял и признался.

Троша не стал его бить. Но очень громко над ним смеялся. Казалось, что он может даже убить этим смехом, если немного перестарается. Остальные тут же подключились как зараженные.

Коля съежился и торопливо вышел. Наверное, он опять плакал. Сидел под гулкой лестницей, спрятавшись между башнями стульев. Всю перемену люди бегали у него над головой, и никому не было дела до Савельева. И я тогда ничего не сказала, не пошла его утешать. Он признался на весь класс, а я испугалась. Трошиного смеха испугалась.

Троша не оставлял Колю в покое до конца года. То писал ему насмешливые любовные записки от моего имени, то подкладывал в шкафчик гнилые фрукты, лук, чеснок. Коля не выдерживал. Его прозвали Соплёй за то, что он часто плакал. Когда он шел в туалет, мальчишки гнались за ним и доводили до истерики.

В пятый класс мы пошли уже без Коли. Куда он делся, никто почему-то не спрашивал, а учителя не рассказывали. Исчез, и всё. У меня был его телефон из той записки, но я ему так и не позвонила. Испугалась, что все подумают, будто мне нравится Коля-Сопля.

Сгорбившись над своей тетрадкой, Троша срисовывал с обложки блокнота спортивную машину. До конца урока он не отрывался. У него с первого класса все тетради были с машинами, и ему никогда не надоедало их срисовывать.

Когда прозвенел звонок, Троша смял рисунок и точным броском отправил в мусорную корзину. Усмехнулся, глянул на меня: мол, заценила? И крикнул:

– Эй, Астмач, как насчет сразиться?

Антон устало дунул на челку – челка подлетела и снова опустилась на лоб.

– Троша, пожалуйста, нельзя ли обойтись без сражений? – забеспокоилась Ирина Борисовна.

– А урок-то закончился, Ирин Борисовна! Перемена!

Троша подошел к Антону и резко ударил кулаком в плечо. От боли Антон зашипел, всасывая воздух.

– Трофим! – возмущенно воскликнула Ирина Борисовна.

– Ой, извините, Ирин Борисовна, я случайно! Я же в шутку, я мимо целился! Ну промахнулся, с кем не бывает!

Костя и Дима ухмыльнулись. Русакова, Щукина и Зяблик как ни в чем не бывало отправились на следующий урок.

– Прости, Астмач, виноват. Болит?

– Отвали, – отозвался Антон, стискивая зубы.

Ирина Борисовна переводила беспомощный взгляд с одного на другого:

– Троша, пожалуйста!

– А что такое, Ирин Борисовна? Я же извинился. Астмач, ты простил меня? Прости, друг! – Троша протянул Антону руку.

Смешки в классе становились все более смелыми. Антон зажимал ушибленное плечо ладонью, как открытую рану, и протянутую руку игнорировал.

– Прекрати давать людям клички! У них есть имена, – чуть более решительно сказала Ирина Борисовна. Она понятия не имела, как ей быть. Впрочем, как и все мы.

– Антоха, – улыбнулся Троша, – не держи на меня зла!

Ирина Борисовна покачала головой. Троша зыркнул на нее, и удовольствие размазалось по его лицу. Он торжествовал, наслаждался своей игрой.

Все ждали реакции Антона. Он схватил рюкзак и, отпихнув Трошу плечом, вышел из класса.

– У-у-у! – Парни загудели ему вслед.

– Ну всё, идите, – устало сказала Ирина Борисовна и отвернулась к окну.

Троша прошествовал мимо меня и злорадно улыбнулся. По телу прокатилось неприятное покалывание. Он мне мстил – демонстрировал, что он сильнее и отказывать ему чревато.

– Ты это… подумай насчет кино.

Дома я репетировала за бабушкиным старомодным туалетным столиком с трехстворчатым зеркалом. Узкие высокие зеркала справа и слева можно было двигать и «настраивать». Заставленный помадами, пудрами и флаконами с духами, которыми бабушка давно не пользовалась, столик казался гостем из далекого прошлого. Впрочем, так оно и было: он достался бабушке лет сорок назад – кто-то из друзей переезжал в большой город и отдал ей спальный гарнитур. Воспоминания о том, как дешево он ей обошелся, всегда возвращали бабушке хорошее настроение.

Столик украшали несколько шкатулок. Самая маленькая, малахитовая, с окантовкой из потемневшего серебра, принадлежала еще моей прабабушке и умещалась на ладони. В ней хранились увесистые янтарные и бирюзовые клипсы. Я часто их примеряла. Уши у меня, как и у бабушки, не были проколоты, мне хотелось носить сережки, но она считала, что это ни к чему. А я и не спорила.

С детства ее туалетный столик был моей гримеркой и домашним театром. Сколько драматических историй видели эти зеркала! Я надевала по кольцу на каждый палец, обвешивалась бусами, ярко красилась и превращалась в Безумную вдову, настолько поглощенную любовью к драгоценностям, что давала им имена и беседовала, как с живыми. Кольца были надменные и язвительные, как завистливые придворные дамы.

На смену вдове приходили сразу двое: обнищавшая дочь графа и владелица ломбарда. Чтобы свести концы с концами, дочь графа торговала цветами на улице, но денег едва хватало, и в конце концов она решила заложить фамильное кольцо, единственное, что напоминало о матери. По дороге в ломбард она винила себя, стыдилась своего поступка, просила прощения у покойной матери, а хозяйка ломбарда, жестокая старуха, посмеивалась про себя и нарочно предлагала за кольцо жалкие гроши.

Кроме них были: колдунья, выдающая себя за хозяйку парфюмерного салона, красавица, отвергнувшая богатого графа и завоеванная им при помощи про́клятого ожерелья, и юная актриса, безответно влюбленная в исполнителя главной роли.

Все они были моей большой тайной: я бы умерла от стыда, если бы о них узнали бабушка с дедушкой или Зяблик. Она была хорошей подругой, пока не бросила меня ради Русаковой, но никогда не умела хранить тайны. А если бы узнал Троша…

Я просто садилась за туалетный столик и пропадала из реальности. Сегодня репетировала Вирджинию. Роль была совсем свежая, неисследованная, и мне нравилось делать пометки в сценарии: выделять желтым маркером свои реплики, расставлять акценты и паузы, подчеркивать особо важные места.

Я надела бирюзовые клипсы (глупо, конечно, но они были своего рода пропуском, позволявшим мне стать на время кем-то другим), выпрямила спину и представила в зеркале Сережу, вернее, призрака Кентервильского.

– «А что касается совести, то не вы ли таскали краски из моей коробки, чтобы подновлять это дурацкое кровавое пятно в библиотеке? Сначала вы украли все красные, и я не могла больше рисовать закаты, потом забрали изумрудную зелень и желтый хром, и в конце концов у меня ничего не осталось, кроме индиго да китайских белил, и мне пришлось рисовать только лунные пейзажи, а они такие трудные и на них так грустно смотреть!»

«Сережа» заспорил, заходил, перескакивая из одного зеркала в другое:

– «Но что мне оставалось делать? Где теперь достанешь настоящую кровь?»

«А что, если немного изменить сценарий?» – подумала я. Пусть лорд Кентервиль будет не старым, а молодым – запутавшимся, совершившим много страшных ошибок, застрявшим между мирами. Но любовь к Вирджинии исцеляет его. Ведь есть там такая фраза: «Любовь сильнее, чем Смерть». К тому же у нас все равно не было герцога, жениха для Вирджинии.

Я вспомнила, как в детстве была влюблена в Каспера, дружелюбное привидение из мультфильма, и представляла себя в роли главной героини – Кэт. И вот опять я влюблена в привидение.

Прочитав мои мысли, зеркальный Сережа улыбнулся мне уголком рта. Он неотрывно смотрел на меня, притягивал к себе, и я на миг забыла, что он ненастоящий.

Дверь приоткрылась, Сережа скользнул по ней взглядом и исчез.

Я обернулась: на пороге, опираясь на палочку, стоял дедушка. Ему всегда удавалось передвигаться бесшумно.

– Играешь? – спросил он задорно.

– Репетирую! У меня же спектакль! – выпалила я. Щекам сделалось жарко.

– Молодец! Бабушка к столу зовет.

Дедушка медленно зашагал обратно на кухню, напевая: «Бабушка к столу зовет!..» Была у него такая забавная привычка – напевать какие-нибудь самые обычные фразы вроде «не сложился мой пасьянс».

На нем не было очков, и я понадеялась, что он ничего не заметил. Быстро сдернула клипсы и сунула их в малахитовую шкатулку.

На ужин были тефтели и винегрет, который я уже видеть не могла. Типичная наша зимняя еда. Мне винегрет никогда не нравился, но зимой и весной никаких овощей, кроме капусты, свеклы и морковки, не купишь. Вернее, купишь, конечно, но только в дорогом супермаркете. Бабушка говорила, что там помидоры стоят, как заграничные лекарства.

А мама по выходным всегда делала омлет с помидорами, и не важно – лето или зима. Страшно захотелось жареных помидоров!

Конечно, родители давали бабушке деньги на питание и мое содержание, и мы могли бы купить зимой помидоры, но бо́льшую часть бабушка откладывала мне на приданое.

«На что тебе сейчас тратить? – удивлялась она. – Все же есть, а это будет твое приданое!» Смешное слово, от него веет расписным ларчиком и сарафанами.

Мое приданое бабушка хранила на верхней полке большого шкафа, который прибыл вместе с туалетным столиком. Там же копились нераскрытые подарки от подруг, бывших коллег и моих родителей: духи́, косметика, шарфы, чайные сервизы, коробки шоколадных конфет. Их можно было передаривать: конфеты – врачам, духи и шарфы – подругам, чайные сервизы – на дни рождения и Новый год.

Моим родителям бабушка дарила исключительно открытки, да и то почему-то никогда не сочиняла поздравление сама, просто подписывалась под готовым стишком. Стишки, правда, выбирала очень внимательно.

Взбираясь к тайнику, о котором, по ее мнению, никто не догадывался, бабушка тяжело ставила ногу на кряхтящий стул и, убедившись, что баланс найден, запрыгивала целиком. Я часто видела это из другой комнаты и всегда переживала, не треснет ли старый стул. Но бабушка ни в коем случае не позволила бы мне залезть вместо нее: я бы узнала, где находится тайник!

Если разобраться, действительно, на что мне было тратить? Одежду покупала мама перед школой и накануне моего дня рождения. У папы всегда можно было что-нибудь попросить, если надо. Косметикой я не пользовалась. На две мои страсти – книжки и всякие ручки-блокноты – бабушка никогда не жалела денег.

Не хватало только на подарки друзьям, а так хотелось их придумывать, выбирать, красиво заворачивать и преподносить! Ирине Борисовне – литературный браслет, Антону – постер с цитатой Стивена Хокинга, Вере Михайловне – смешные носочки для будущего малыша, Зяблику – духи, Сереже… Сереже выбирать было трудно. Ему нужно что-то такое… чтобы он сразу все понял.

Бабушка ела второпях – что-то застревало в зубах или оказывалось на подбородке. Дедушка ел медленно и задумчиво, и бабушка его подгоняла.

Дедушка любил дарить подарки, даже на свой юбилей каждому гостю что-то подарил на память.

Когда я была маленькая, в соседнем доме, где теперь обычные квартиры, было общежитие. Дедушка часто угощал общежитских детей конфетами. Детей этих у нас во дворе недолюбливали. Почему – не знаю. То ли потому, что они были приезжие и говорили с акцентом, то ли потому, что хуже нас одевались, но я вслед за остальными тоже их сторонилась.

А дедушка, бывало, купит мешок конфет на развес, сядет на лавку и угощает их, а они ему про свои родные места рассказывают, и лицо у него светится, даже борода как будто искрится. А мне тогда так стыдно было: мой собственный дед! Наших дворовых врагов! Конфетами!

Про подарки тоже сочинение не напишешь. Неловко. Бабушка обидится, если прочитает. Она же меня вырастила, а дедушка только пасьянсы раскладывал и все раздаривал. Так она говорила. А мне порой становилось страшно, что я буду похожей на нее, а не на дедушку.

– Тебе Трошка звонил, – вспомнила бабушка. От винегрета губы ее стали розовыми и масляными. – Я сказала, что ты репетируешь.

– Кто-кто? Прошка? – хохотнул дедушка, отставляя тарелку.

– Трошка! «Тэ»! «Тэ»! – с раздражением отчеканила бабушка.

Но дедушка на нее никогда не обижался.

– Ах, Трошка! Кавалер твой?

– Ну да, конечно, – пробормотала я.

Трошины сообщения на мобильный я игнорировала уже несколько дней. Так он взялся на домашний звонить!

– Говорит, что вы вроде в кино собираетесь, – подозрительно прищурилась бабушка.

– Это он собирается, а я – нет.

Бабушку это успокоило.

– То-то я и думаю, что он мне лапшу на уши вешает. Он же двоечник! Наша Верочка на такого и не посмотрит! Помнишь, дед, как он ей в третьем классе жвачкой в волосы плюнул? Все состригать пришлось.

О да! Я отлично помнила, как жвачный комок стукнул меня по затылку, но не отвалился, а приклеился, как огромный серый клещ. А вслед за ним в меня полетели смешки, такие же липкие и мерзкие, как эта жвачка.

«Смотри, у тебя кнопка на голове выросла! Би-и-и-ип!» – сказал Трошка и надавил, размазывая эту гадость.

У меня были красивые длинные волосы: я отращивала их всю жизнь. В парикмахерской локоны один за другим падали и скользили по накидке на холодный кафельный пол – неживые, ненужные. А потом уборщица грязной шваброй сгребла их в совок. Так я стала самой уродливой в классе. Нет, во всей школе. Единственная почти лысая девочка.

– Плюнул – значит, любит! – заулыбался дедушка.

– Ты что болтаешь-то? – осадила его бабушка.

Я решила перевести тему:

– Дедушка, не хочешь в карты сыграть?

– Давай, радость моя, давай! – Он с кряхтеньем поднялся и засеменил в комнату – немного прибраться.

Бабушка заметно скисла и без удовольствия откусила от пряника.

– Хочешь с нами? – предложила я, хоть и знала, что откажется.

– Нет, нет, иди. Мне еще посуду мыть.

– Давай я помою?

– Не надо. Иди вон дедушку развлеки, а то он сидит целый день без дела, скучает.

– Ну ба, не обижайся!

– Да я разве когда-нибудь обижаюсь? – усмехнулась бабушка почти убедительно.

Сегодня чуть не умер Антон. Я увидела его из окна, когда мы с Ириной Борисовной обедали. Она как раз говорила, что ничего страшного, если рассказ о себе пока не выходит, я могу поработать над сказкой про ведьму. Но к ведьме возвращаться не хотелось. Я не знала, как ее исправить, сделать интересной и ни на кого не похожей.

А еще был Троша. Стоял заслонкой именно в том месте моей головы, где живет воображение – персонажи, истории, мечты, мелодии… Почему-то казалось, что воображению полагается отдельная полочка в голове.

При любой возможности Троша пытался меня задеть, ущипнуть. А если я успевала отстраниться, его это только раззадоривало, и чем злее я становилась, тем чаще он ко мне цеплялся.

– Если не получается писать, не заставляй себя, – посоветовала Ирина Борисовна. – Бывают такие дни, когда хочется помолчать. Их не нужно бояться: в них тоже есть своя польза. Почитай, посмотри хорошие фильмы, и настроение вернется.

Я кивнула, но подумала о другом. Когда же Копанова отчислят? Ведь в нем все дело, от него все проблемы. Почему его держат и только попусту пугают?

Тогда-то я и заметила Антона. Он вышел из-за дома, куда старшеклассники бегали курить, согнулся пополам и сильно закашлял. Что же он стоит-то на холоде со своей астмой?!

Появились два старшеклассника и, похоже, стали выяснять, все ли в порядке. Один из них положил Антону руку на спину и легко похлопал. Но Антон, все еще кашляя, замахал им: мол, идите, не беспокойтесь. Опять застеснялся ингалятора.

Старшеклассники немного потоптались рядом с ним и зашагали в школу.

Антон наконец достал ингалятор и вдохнул. Сделал несколько шагов, но не справился с одышкой, сел на расчищенную от снега лавку, расстегнул куртку и прижал ладонь к груди.

«В сидячем положении облегчается дыхание», – вспомнила я статью про первую помощь больным астмой. Прочитала после очередного Антонова приступа. Но все равно что-то неприятно защекотало внутри.

Ирина Борисовна тоже насторожилась.

– Неужели курил?.. – Она встала, чтобы открыть окно. Тяжелая, вросшая в оконный проем рама никак не желала двигаться. – Ну да, от него же все время табаком пахло, а я думала, что кажется.

Наконец окно поддалось, Ирина Борисовна высунулась и прокричала:

– Антон! Срочно иди к медсестре! Не сиди на морозе!

Он, не глядя, замахал на нее и закашлял так, словно у него в горле застрял кусок стекла.

Ирина Борисовна решительно направилась к двери, и я, поколебавшись, поспешила следом.

Едва не спотыкаясь на лестнице, она причитала:

– Ну что за человек! Скорее окочурится, чем помощи попросит!

Накинув куртки, мы перебежали дорогу в неположенном месте и бросились к нему.

– Ну все, хватит геройствовать!

Антон был одновременно бледный и красный: лицо пошло пятнами. В глазах дрожали две огромные капли слёз и никак не могли пролиться. Впервые он выглядел по-настоящему напуганным. Меня на мгновение парализовало: кругом было столько воздуха, а он не мог дышать.

– Антоша, главное, ничего не бойся, нужно только чуть-чуть потерпеть, – сказала Ирина Борисовна.

Мы помогли ему подняться и повели в медпункт. От его куртки и правда резко пахло сигаретами. Он, видимо, хотел оправдаться перед Ириной Борисовной, но из груди вырвался только хрип.

– Может, ингалятор еще раз? – растерянно предложила я.

В той статье еще говорилось: если ингалятор не помогает через десять минут, надо звонить в «скорую».

Антон замотал головой. Ледяной воздух свистел у него в легких, но не задерживался. От страха мне самой стало трудно дышать.

Ирина Борисовна попыталась отвлечь Антона разговорами:

– Осторожно, ступенька! Вот молодец! Уже почти пришли.

В коридоре поднялась заметная суета. Все останавливались, спрашивали, что случилось.

Откуда ни возьмись, примчался Троша:

– О, Астмач задохся!

Какая-то старшеклассница воскликнула:

– Докурился!

– Думаешь, из-за этого? – отозвалась другая.

Они обсуждали его, даже не приглушая голосов. Никому и в голову не пришло спросить, не надо ли помочь.

– Так, не толпитесь, пропустите! Дайте пройти! – разгоняла их Ирина Борисовна.

Антон ослабел и тяжело повис на наших плечах. Все его силы уходили на то, чтобы сделать один-единственный полный вдох. Свист и хрип усиливались, словно ему приходилось дышать металлической пылью. Я испугалась, что он потеряет сознание.

Когда мы усадили его на кушетку в медпункте и помогли снять куртку, медсестра задала Ирине Борисовне несколько коротких вопросов и набрала «Скорую». Она так вкрадчиво диктовала адрес и так подробно описывала симптомы, словно некуда и незачем было торопиться. Хотелось отобрать у нее трубку и заорать, чтобы они быстрее присылали «скорую». Но оставалось только ждать. Ирина Борисовна села рядом с Антоном и крепко сжала его руку.

– Уже всё, они сейчас приедут.

Он кивнул, сморгнул слезы и злым, резким движением вытер глаза рукавом.

Я старалась делать поменьше вдохов. Дышать рядом с ним казалось издевательством. Был бы тут Троша – наверняка бы тянул воздух, как пылесос.

В кабинет ворвалась О. М. Лицо у нее было взбешенное и напуганное одновременно.

– Курил! В твоем-то состоянии! Ну не маленький же! – сразу набросилась она.

– «Скорая» уже едет, – сообщила медсестра и вернулась к своим бумажкам.

– Что же ты с собой делаешь?! – не унималась О. М. – Вот уж от кого не ждали! Ты же разумный парень, Антон!

– Давайте не сейчас, – попросила Ирина Борисовна.

– Ладно, – смутилась классная. – Сейчас матери его позвоню.

Мама Антона с ума сходила из-за его астмы и до смерти боялась осложнений, поэтому в начальной школе не разрешала ему ездить с классом на экскурсии (продует в автобусе), ходить в бассейн (простудится с мокрой головой), а еще просила учителей не спрашивать его слишком часто, а то от волнения мог случиться приступ. Иногда у нее бывали до того тревожные дни, что она названивала Антону каждые полчаса – удостовериться, что он дышит. А если он не брал трубку, мама звонила О. М. и поднимала панику.

В общем, не стоило труда вообразить, что начнется, когда мама узнает про сигареты. Антон без всякого выражения смотрел перед собой. Похоже, ему было уже все равно.

Фельдшер «Скорой помощи» вколол ему что-то и сказал, что все будет в порядке, но по правилам Антона должны забрать в больницу, а родители пусть подъезжают туда.

О. М. стала перезванивать Антоновой маме и докладывать про больницу.

– Видишь, все будет хорошо! – Ирина Борисовна приобняла его, а я пожелала удачи.

Появление врачей меня успокоило, Антон же по-прежнему был погружен в мрачную сосредоточенность на дыхании.

В коридоре меня отловил Троша. Ухватил за запястье и больно сжал:

– Ну чо там Дохлый?

– Ты хотел сказать, Антон? В больницу забрали.

Я попыталась высвободиться.

– Нефиг было курить. Выйдет из больнички – расскажу ему про вред табачного дыма. Ну чо, пойдешь в кино? Давай, короче, на четырнадцатое февраля.

– Да не пойду я с тобой никуда!

Он ощетинился:

– Ты к Дохлому подкатываешь, что ли?

– Что?

– Что слышала. Постоянно на него вешаешься.

– Что?! У него был приступ! Ты вообще?!

Троша выкрутил мне руку так, что плечо заныло.

– А в спектакль ты его не звала, скажешь? Твоего жениха играть? И нормально со мной разговаривай, поняла?!

Он отпустил мою руку, как будто гадость какую отбросил, и удалился.

Антон вернулся в школу через два дня, еще более длинный и тощий, чем раньше. Лицо заострилось, скулы торчали.

Бабушка уговаривала меня не переживать, ведь уже все закончилось, и закончилось хорошо, но мысли постоянно возвращали меня в кабинет нерасторопной медсестры. А если бы он умер? Если бы не продержался до приезда «скорой»? Запаниковал и задохнулся от страха? Или Ирина Борисовна не побежала бы его спасать? Кто-то подошел бы, заметил? Ведь Антон ни за что не попросил бы о помощи!

Я задерживала дыхание, чтобы понять, каково это. Но даже через полминуты без воздуха становилось страшно. Как будто тебя вы́резали из мира, отключили от жизни. «Всё, – сказали, – ты нам больше не нужен!» – и перекрыли кислород. У Антона было тридцать таких минут подряд. А мы дышали. Дышали прямо у него на глазах, не стесняясь, не прилагая никаких усилий, даже не задумываясь, как это получается.

Пока его не было, я ему написала, спросила, как дела. «Дышу пока», – ответил. Жаль, что он не любил дружить вслух. Или ему просто никто не был нужен? Но зачем же тогда он ходил курить со старшеклассниками?

Троша встретил его словами:

– Ну как, Тубер, понравилось в больничке? Затянуться не хочешь?

Некоторые по привычке усмехнулись. Антон молча прошел на свое место и отмахнулся от любопытных девчонок, так что и я решила ни о чем не спрашивать.

Он подошел сам, правда уже в конце дня, в гардеробе.

Я косилась на почтовый ящик святого Валентина, который поставили сегодня. Картонный, украшенный блестками и сердечками, он стоял у входа, на подоконнике, и притягивал взгляды. Развлечение из детства. Хихикая, младшие девочки подходили к нему (по двое, чтобы было не страшно) и опускали свои валентинки. А потом, застеснявшись, убегали. Когда-то мы с Зябликом были точно такие же. В шестом классе Зяблику почему-то нравился Стёпкин, а мне Дима, хотя Диму интересовали только игры на телефоне.

Подумалось, что Троша наверняка уже готовит мне пошлую открытку – это было в его стиле.

Антон подошел и уже открыл рот, чтобы заговорить, но сбился и уставился в пол.

– Ну как ты? – спросила я.

Он покивал, пожал плечами, сунул руки в карманы.

– Что мама?

– Да ничего, разрулил.

– Хорошо… Ты домой или?..

– Домой.

И мы вместе пошли на остановку. Главное, чтобы Троша не сидел где-нибудь в засаде.

Двор завалило снегом, и то и дело как хлопушкой выстреливал счастливый визг. Второклассники лепили страшненького снеговика, который заваливался набок. Над головой пролетел снежок и белой кляксой расплющился о ствол сосны.

Мальчишки ловили девчонок и «мылили» им снегом ли́ца. Ужасная игра, но большинству девчонок нравилась. Раскрасневшиеся, они вопили, вырывались и удирали по двору в надежде, что их скоро опять поймают, и желательно кто-то конкретный.

– А я вот курить бросил! – усмехнулся Антон.

– И как?

– Нормально. Я же знал, что с моей кондицией этим все кончится. Это был лишь вопрос времени.

– Да-а… А вообще, я тебя понимаю: со старшеклассниками проще, чем с нашими.

Он быстро взглянул на меня и снова уставился под ноги.

– Я бы хотела сейчас в одиннадцатом учиться. У них интересно. И они нормальные.

– У них просто Копанова нет! – хмыкнул Антон.

Мы были почти у ворот, когда твердый, крепко слепленный снежок полоснул Антона по плечу, оставив на куртке след.

– Оп! Точно в цель! – послышался знакомый гогот.

Начался обстрел. Антон сгорбился и загородился руками, защищая очки. Я тоже пригнулась, но кто-то налетел на меня и сшиб с ног. Свалившись в сугроб, я сразу попыталась встать, но Троша прижимал меня и не давал двинуться. Он набрал полный кулак снега и стал размазывать его мне по лицу. Колючий холод обжигал щеки, забивался в нос и в рот. Я отплевывалась и пыталась вырваться, но он держал крепко. В какой-то момент стало по-настоящему страшно. Показалось, что он утопит меня в этом снегу.

Краем глаза я выхватила Антона: он отбивался, а Костя с Димой хохотали и снова наваливались на него. Они же доведут его до приступа! Антон был выше, но явно уступал им в весе. А Стёпкин скакал вокруг и тявкал, как злая собачонка.

– Троша! Дима! – послышался крик Ирины Борисовны.

Троша вскочил, и я смогла отползти. Антона тоже сразу оставили в покое. Он дышал рывками, джинсы были в снегу, шапка слетела, очки сидели косо, а лицо покрылось морозными пятнами.

– Да ладно, Ирин Борисовна, мы их только чуть-чуть намылили, и всё! Знаете, как весело?

Троша нагло улыбался.

Ирина Борисовна взяла меня под локоть, отряхнула и прижала к себе.

– Это вам весело, а их вы спросили? Охота им так веселиться? Ты же ее чуть не задавил!

– Да чо вы придумываете… – пробормотал Троша и, злобно зыркнув на Антона, повел свою банду к воротам.

– Мы же просто пошутили, – пробасили Костя и Дима.

– Это игра такая! – пискнул Стёпкин.

– Ничего себе игры! – крикнула им вслед Ирина Борисовна.

– Не напрягайтесь: бесполезно. – Антон с омерзением посмотрел им в спину и принялся отряхивать джинсы.

Я наконец выдохнула. Меня трясло, пальцы заледенели. Он никогда не оставит меня в покое!

– Ты как, в порядке? – Ирина Борисовна погладила меня по плечу, утешая и согревая одновременно.

На ней были мягкие голубые перчатки, а ее духи пахли чем-то нежным и розовым, совсем не зимним. У мамы раньше были такие. Или похожие. Это Зяблик хорошо разбиралась в духах, а я нет.

– Не хватало еще простудиться! – сказала она. – Сегодня же поговорю с вашей Ольгой Михайловной. Или с Татьяной Юрьевной. Нельзя же это просто игнорировать!

Мы с Антоном обменялись короткими взглядами: поняли, чем это грозило нам. Ирина Борисовна расскажет классной и завучу, те позвонят Трошиной матери, мать устроит Троше взбучку, он станет еще злее и опять отыграется на нас. Все это мы уже проходили.

Трошина мама была худощавой женщиной с такими же, как у Троши, бесцветными глазами, вытянутым хмурым лицом и плотно сжатыми губами. В школе она появлялась редко, особенно после рождения Машки. Я ни разу не видела ее с чистыми волосами, они всегда были забраны в тонкий хвост и сильно лоснились. С Трошей она разговаривала резко, скорее командами, чем предложениями: «Стой! Прекрати! Давай быстро! Пошли!» А если он мешкал или препирался, она повторяла, страшно вытягивая «С»: «Бы-с-стро, я с-ска-с-зала».

Антон многозначительно округлил глаза, чтобы я срочно отговорила Ирину Борисовну от этой идеи.

– Пожалуйста, не рассказывайте никому! – попросила я.

– Почему? Чтобы Трофим продолжал себя так вести? Это ведь уже не в первый раз! Нет, это совершенно недопустимо! С ним надо работать, ему ведь будет очень тяжело, – и она замахала куда-то вдаль, – потом, после школы.

Ему будет тяжело?

Антон нашел шапку и дважды с раздражением ударил ею по колену, сбивая комки снега.

– У него просто юмор специфический. Привыкнете. – Он спрятал озябшие руки в карманы и зашагал прочь.

Некоторое время Ирина Борисовна растерянно смотрела ему вслед. А потом сказала решительно:

– Пойдем, бульоном тебя напою. С бутербродами.

– Да нет, что вы, все нормально!

Соглашаться было неудобно. Ирина Борисовна устала, торопилась домой, уже, наверное, распланировала вечер, а тут я – валяюсь в снегу и не могу за себя постоять.

– И все-таки, – настаивала она. – Мой дом в двух шагах. Мне будет очень приятно, если ты зайдешь. Познакомишься с Пуаро. У него тут совсем нет друзей, а я ему уже до смерти надоела.

Мысль о маленьком черно-белом бульдоге вызвала какую-то внутреннюю улыбку. Ужасно захотелось прижать его к себе и долго-долго не отпускать. Он казался чем-то совершенно противоположным холоду, снегу, ощущению, когда тебя хватают и «мылят», утрамбовывают в сугроб.

– Идем? – спросила Ирина Борисовна.

И я кивнула.

Веселое и звонкое тявканье мы услышали еще в лифте.

– Терпение, мой друг, уже подъезжаем, – сказала Ирина Борисовна и беззлобно поругала пса: – Сейчас все соседи сбегутся!

– А сколько ему лет?

– Восемь. – Она снова обратилась к бульдогу через несколько этажей: – Взрослая псина, а ведешь себя как щенок!

Почувствовав, что говорят о нем, Пуаро захлебнулся восторженным лаем.

Едва дождавшись, когда ключ повернется в замке, толстенький Пуаро, тявкая и похрюкивая, выскочил на лестничную площадку, обежал нас кругом и гордо завилял хвостом-кнопкой.

Если бы он не был собакой, то мог бы стать самой симпатичной в мире летучей мышью. Когда он подпрыгивал и отталкивался от моих колен, казалось, вот-вот взмахнет большими черными ушами и полетит.

– Привет, Пуаро! – Не разуваясь, я уселась на пол в прихожей и сгребла его в объятия.

Пуаро в ответ лизнул меня в нос и шумно задышал. Если бы люди становились друзьями так быстро!

Наверное, мы возились долго, потому что Ирина Борисовна успела разогреть бульон и сделать бутерброды. Она прошла с подносом в комнату и позвала меня.

Я редко бывала в гостях, только у мамы с папой и несколько раз у Зяблика, и переживала, что сделаю что-то не так. Чтобы не показаться чересчур любопытной, я старалась ничего слишком внимательно не рассматривать, хотя очень хотелось.

Первое, за что цеплялся взгляд, – куча веселых подушек на диване: красных, зеленых, полосатых, с рисунками и без. На подоконнике стояла белая швейная машинка – должно быть, Ирина Борисовна сама шила для них чехлы. Пуаро запрыгнул на диван и уютно спрятался в подушках, как в домике.

На полках с книгами соседствовали хрупкие старинные вещи: фотоаппарат, ваза, шкатулка, фоторамка. В рамке была черно-белая фотография – девочка с родителями. Они стояли на городской набережной под одним большим зонтом. Девочка выглядела угрюмой, как будто не хотела фотографироваться, мама смеялась, а папа походил на удивленную стрекозу – наверное, из-за огромных смешных очков.

Мы устроились за круглым столом, покрытым красной скатертью. На стульях для мягкости тоже лежали подушки. За окном молочное небо посыпа́ло переулок снежинками. Здесь они были совсем другие – красивые, уютные, не такие, как на школьном дворе.

Я взяла большую чашку куриного бульона с укропом. От одного его вида становилось тепло и сытно.

– Лучшее профилактическое средство, – сказала Ирина Борисовна.

Мы сделали по хорошему глотку.

Пуаро хрюкнул и, спрыгнув с дивана, уставился на хозяйку: что дают?

– Ну как же, кушают – и без тебя! – посочувствовала она и вынула из кармана собачье лакомство. – Сидеть!

Пуаро смешно плюхнулся на попу, и хозяйка его угостила.

Дедушке бы понравился Пуаро.

– Хорошо иметь собаку! Мы с дедушкой давно хотим, но бабушка против. Ей кажется, что она нам надоест и все заботы будут на ней. А в нашем подъезде все время висят объявления про щенков.

– У меня в детстве тоже не было собаки. Родители считали, что с животными слишком много мороки. И оказались совершенно правы. Да, Пуаро? Уж как он линяет! Но вы только посмотрите на эту мордаху!

Пуаро перевел на меня жалобный взгляд, как бы спрашивая: «А мне бутербродик?»

– Не попрошайничай! – Ирина Борисовна погрозила ему пальцем. – У тебя на кухне полная миска!

Словно вспомнив о миске, Пуаро спохватился и помчался на кухню.

Я представила, что вырасту и тоже стану учительницей литературы или буду работать в доме-музее Веры Варламовой, а в свободное время писать сказки и повести. И у меня будет такая же маленькая квартира с красными и зелеными подушками и большими, синими в горошек чашками для бульона. Я буду возвращаться домой, открывать дверь своим собственным ключом, а на пороге – мой собственный пес…

– Это вы в детстве, да? – спросила я, кивнув на фотографию в книжном шкафу.

– Да. И моя сестра.

Я пригляделась внимательнее, но на фотографии была только одна девочка.

– Катька тут еще у мамы в животе, но мне безумно нравится эта фотография! – Ирина Борисовна лукаво улыбнулась. – На ней не видно, насколько Катька симпатичнее меня. Она у нас вылитая мама, такая же невозможная красавица! А я вся в папу, особенно если очки надену и бороду отпущу.

Мы посмеялись, и я спросила:

– А они в гости к вам собираются?

– Катя с Колькой, надеюсь, летом выберутся. Колька – это мой племянник. А родителей уже нет. У папы был рак, а мама… Знаешь, есть такой термин в медицине – «синдром разбитого сердца»? Вот это с ней и случилось. Она всегда была такая нежная, впечатлительная, все время нервничала, беспокоилась, а тут папа…

Я потупилась, не зная, что сказать. Взрослые никогда не говорили со мной о своей жизни. Их в основном интересовало, что я читаю и кем хочу стать. Даже бабушка, хоть и напоминала постоянно: «Я жизнь прожила!», но что это была за жизнь, толком не рассказывала.

– После этого я и уехала, – продолжала Ирина Борисовна. – Вот живешь ты всю жизнь в каком-то городе, потому что там вырос, там твоя семья, а потом вдруг раз – и нет семьи. И города тоже как будто нет. Как снесли. Одни развалины кругом. И кладбище. – Она передернула плечами. – Не могу я находиться на кладбище, вот не могу, и всё. Так что я взяла Пуаро под мышку и поехала к своей лучшей подруге, Вере Варламовой. А у Веры оказалось хорошо. – Она взглянула на снежинки за окном. – Очень-очень хорошо!

Ее слова меня обнадежили. Я все переживала, что она передумает, вернется назад из-за Троши, из-за наших учителей, которые болтают о ней что попало. Да и вообще, у нас после большого города трудно. Не каждый привыкнет. Люди думают: природа, культурное наследие, приезжают, а как дело к зиме и в магазинах только свекла и пельмени, так весь энтузиазм сразу улетучивается. Все-таки есть человеку надо три раза в день, а природой и культурой можно один раз на весь год налюбоваться.

– Вам здесь больше нравится, чем там? – спросила я.

– Намного! Жалею, что раньше не переехала, я ведь часто об этом думала, еще с тех пор, как в институте на экскурсию приезжала. Как же мне понравились горы! А два водопада! Я как будто в варламовской книжке очутилась.

Она разлила чай из фарфорового чайника и указала мне на вазочку с цукатами и шоколадными квадратиками. Рядом лежал новый номер «Серебряных чернил». На обложке две девушки из девятнадцатого века катались на коньках по замерзшему пруду.

Наткнувшись на журнал взглядом, Ирина Борисовна спохватилась:

– Кстати о водопадах! Я же хотела тебя попросить! В музее первого марта выставка открывается – «Варламова в иллюстрациях». Накопилось много детских рисунков, к тому же приезжает Аня Чайкина, художница, которая недавно иллюстрировала переиздание «Лауры и Великана», очень хочет увидеть варламовские места, заодно и у нас выступит.

– Правда? У нее очень красивые рисунки, они… – Я замешкалась в поисках подходящего слова. – Они как будто движутся.

– Да, мне тоже нравятся. И Великан получился колоритный – такой свирепый, но и ранимый тоже. Так вот, к чему я. Хочешь помочь с организацией?

– Хочу! – выпрямилась я. – Что надо делать?

– Ох, столько дел и так мало рук! Вот, например, нужно вставлять детские рисунки в рамки и делать подписи.

– Это я могу!

– Отлично! Тогда приходи на этой неделе после уроков, я их предупрежу.

Меня охватило веселое нетерпение. Отправиться бы в музей прямо сейчас, ну или завтра с утра. Может, и правда прогулять? Про школу даже вспоминать не хотелось. Но она вспомнилась, и я спохватилась:

– Ирина Борисовна, только не говорите, пожалуйста, Ольге Михайловне и Татьяне Юрьевне про Трошу. Правда, только хуже будет.

– Почему ты так думаешь? – участливо спросила она.

Похоже, ей действительно было не все равно. У остальных всегда находились другие дела. У Татьяны Юрьевны – Зяблик, рейтинги, какие-то съезды. У О. М. – экскурсии, экологические акции, кружки в младших классах и живой уголок. У Эммы Николаевны – «тут у нас математика, личные дела оставляйте за дверью». Даже наш пришибленный историк и тот говорил: «Моя задача – истории вас научить, а воспитание – это проблема родителей. Так что не позорьте их и ведите себя прилично!» А того, кто продолжал позорить родителей, он без промедления отправлял за дверь со словами: «Кривляться продолжишь в коридоре, где никто не видит».

– Ну, понимаете, я с Трошей с первого класса учусь, он всегда такой был. А когда его ругают, он еще хуже становится. Его лучше вообще не трогать.

– А мама? Надо мне с ней поговорить.

– Да некогда ей в школу ходить и разговаривать. У нее работа и Машка маленькая. Она просто наорет на Трошу, и всё.

– Понятно, – пробормотала Ирина Борисовна и провела пальцами по лбу, словно пыталась разгладить его от беспокойства.

– Ну вы не скажете?

Она покачала головой:

– Не скажу. – И задумчиво посмотрела в чашку, словно надеялась найти там ответ на какой-то вопрос.

Солнечно-желтый дом-музей Веры Варламовой стоял в самом центре города и в окружении бледных пятиэтажек казался сказочной избушкой, во многом благодаря резным темно-зеленым наличникам.

В детстве по дороге в школу я останавливалась у калитки и представляла, как вырасту и буду там жить: гулять в саду под столетними кленами, прятаться от солнца в белой беседке и сидеть на вершине насыпной горки, откуда все видно. Особенно хотелось переселиться в музей в апреле, когда лужайки зацветали и становились фиолетово-синими.

Усадьба была скрипучая и внутри пахла стариной: лакированным деревом, книжной пылью, антикварной мебелью, коврами и обивкой.

На первом этаже располагались комнаты и кабинет, а выставку иллюстраций готовили на втором, в зале с лепниной и высокими потолками, камином, роялем и пугавшей меня шкурой медведя. Скорее всего, Веру Варламову она тоже пугала, но избавиться от нее было бы невежливо, потому что это был подарок городничего. Так, по крайней мере, рассказывала Варвара Семеновна, она в музее работала уже двадцать пять лет.

К Новому году в этом зале ставили елку, украшали свечами и старинными игрушками, а еще разыгрывали спектакль по сказке «Мастер ледяных дел».

У Нового года был вкус яблочной пастилы, любимой сладости Веры Варламовой. Правда, эта пастила нисколько не походила на магазинную. Она была коричневая и рыхлая, и мы называли ее «яблочным хлебом».

В новогодние праздники хорошо было стоять у высокого, расписанного морозом окна и наблюдать, как в свете фонарей бродят по зимнему саду тени деревьев. Казалось, вот-вот распахнется потайная дверца под насыпной горкой – и оттуда появится Мастер ледяных дел, потянется после долгого сна и возьмется катать первого в этом году снеговика, чтобы вместе идти на реку добывать лед и создавать живые скульптуры. А с высокой сосны за ними будет внимательно следить Зимняя ведьма.

После спектакля все рассаживались вокруг Варвары Семеновны и слушали святочный рассказ. А потом она гадала нам на сборнике варламовских сказок. Это было мое любимое развлечение. Голос у нее был низкий и хрипловатый, оттого каждая строчка звучала как пророчество. Когда мне было одиннадцать, я придумала записывать ее предсказания в маленький блокнот, чтобы проверить, исполнятся или нет. Пока что там было всего три записи:

«Затрещал в печи заколдованный хворост».

«Верхом на сосновой ветке».

«Чем дальше, тем сумрачнее».

Последнее предсказание, похоже, уже начинало сбываться: Трошины выходки, скорый конец драмкружка…

Я раскладывала на столе картинки для выставки. Младшие чаще всего рисовали Мастера ледяных дел, принцессу Лауру и великаншу Нэй-Нэй. А те, кто постарше, – приключения Велианны и волшебника.

Удивительно, но в стопке нашелся и мой давнишний рисунок: лет в шесть я тоже ходила в кружок при музее, а потом почему-то забросила. Музыка, школа… Наверное, стало не до того. На моем рисунке над горами и лесами летела ведьма на сосновой ветке. У нее были кудрявые черные волосы, лисий воротник и сучок вместо носа.

Я провела рукой по своему рисунку и вспомнила, как сидела на табуретке за большим мольбертом и смешивала краски, которые чудесным образом меняли цвета. Я могла бы просидеть за этим занятием весь день. Особенно меня покорил бледно-розовый, им я раскрасила ведьме руки и щеки.

Ведьма была моим любимым персонажем, правда, в этой сказке она ужасно сглупила, предложив Мастеру свою летучую сосновую ветку в обмен на ледяных оленей, чтобы разъезжать по лесам и горам как королева. А Мастер попросил не только ветку, но и валенки, ей ведь уже не придется вылезать из кареты. Ведьма с радостью отдала и валенки. Но, босая, она не могла ходить по снегу, и оленей ей было уже не догнать. Так и прыгала с тех пор с сосны на сосну, как белка-летяга.

В начальной школе, когда О. М. водила нас в походы, мы с Зябликом ходили задрав головы и выслеживали ведьму. Один раз мы даже привезли с собой старые охотничьи ботинки моего дедушки – в надежде ее обуть: в сказке говорилось, что у нее очень большие ноги.

Заглянула Варвара Семеновна, маленькая и круглая, впитавшая запах старой усадьбы, и принялась меня отчитывать:

– Вера! Я думала, ты уже ушла! Хорошо, что догадалась проверить, а то закрыла бы тебя – и кукуй до завтра!

– Ничего, я знаю, где вы прячете печенье! – ответила я с улыбкой.

И в самом деле, было бы неплохо хоть одну ночь пожить в доме Веры Варламовой.

Уходить из музея не хотелось. Хорошее настроение как-то сразу потускнело, и в голову полезли безрадостные мысли.

После истории с сугробом Троша относился к нам с Антоном настороженно. Поглядывал исподлобья, готовый в любой момент нанести удар.

– Ну что, Тубер, всем уже нажаловался, никого не забыл? – спрашивал он, ухмыляясь. Похоже, он все-таки занервничал.

Антон, как всегда, молчал, и это еще больше бесило Трошу.

– Я тебе вопрос задал! Эй!

Но Антон вел себя так, словно Копанова не существует. И тогда Троша брался за меня. Знал, что не реагировать мне не хватит выдержки. Он зажимал меня в коридоре, уперев в стену свои огромные каменные кулаки, чтобы я не вырвалась.

– Скажи-ка, Верон, а твоя подружка Борисовна уже сходила к Зябле или только собирается?

– Никуда она не собирается. Пусти!

– А ты не могла просто сказать: «Трош, мне не нравится, когда меня мылят». И всё! Обязательно было выть на весь двор?

– А ты слова научился понимать?! Тогда пусти!

– Нормально со мной разговаривай!

Кулак врезался в стену. Я вздрогнула.

– В следующий раз могу и попасть, – добавил он глухо. Его горячее дыхание коснулось моего уха, и меня обожгло страхом.

Когда я увидела, что Ирина Борисовна входит в учительскую, то сразу же встала возле двери. Если она все-таки начнет рассказывать, я войду и отвлеку ее каким-нибудь вопросом.

Она говорила с физруком, упрашивала его организовать секцию армрестлинга, чтобы хоть чем-то увлечь Трошу.

– Понимаете, это единственное, что его по-настоящему интересует. На переменах он постоянно предлагает ребятам сразиться. Может, если его энергию направить в спортивное русло…

– У Копанова нет ни дисциплины, ни воли к победе, – оборвал ее физрук. – Из него ничего не выйдет, это я вам как профессионал говорю.

– Но ведь можно попробовать. А вдруг? – робко возразила Ирина Борисовна.

– А кто будет Кириллу Алексеевичу за дополнительные занятия платить? Вы? – встряла вторая русичка, Алла Христофоровна. С виду она напоминала добрую сказочную старушку с белыми кудряшками, облепившими голову, но в глубине души была настоящей ведьмой. – У Кирилла Алексеича, между прочим, семья, ему после работы охота с сыном, с женой побыть, а не тратить время на Копанова. Он же совершенно неуправляемый!

В молчании физрука слышалось твердое согласие.

– Я все понимаю, Кирилл Алексеич, – сказала Ирина Борисовна, – но, может быть… А что, если его в вашу секцию по скалолазанию? Или на баскетбол?

– Баскетбол? Боюсь, росточка у парня не хватит! – усмехнулся физрук, и Алла Христофоровна хохотнула. – А насчет скалолазания… В скалолазании главное – не залезть повыше, а партнерство и взаимовыручка, ответственность за напарника.

– Совершенно верно! – загорелась Ирина Борисовна. – Троше именно это и нужно!

– Погодите, я не договорил. Так вот, Копанова все пацаны боятся. И не зря. Он веревку отпустит – так, по приколу – и перекалечит всех моих парней. Нет, я рисковать здоровьем учеников не могу.

– Прав Кирилл Алексеич, абсолютно прав, – поддакнула Алла Христофоровна.

– Ну, может, какое-то соревнование по армрестлингу устроить? Один раз! – не сдавалась Ирина Борисовна. – С медалями, грамотами, пригласить болельщиков. Просто чтобы он увидел, что это у него хорошо получается, увлекся…

– Ирина Борисовна, – снова влезла Алла Христофоровна, – а вы пойдите сами к Зябликовой и договоритесь. Пусть выделит средства на эти медали и грамоты. Вы думаете, это легко с таким учеником? Я вам с высоты своего опыта скажу так: отнюдь не все поддаются обучению и воспитанию. Таких, как Копанов, ничем не проймешь. Даже собственная мать поставила на нем крест и занимается младшей дочерью. Ну что вы качаете головой? Попробуйте сами его увлечь Пушкиным, Гоголем, да хоть этими вашими современными авторами. Я, уж извините, не в курсе, кого вы своим сейчас даете. Или не получается? Вот! О чем и речь.

– Спасибо, Алла Христофоровна, я поняла вашу позицию, – отозвалась Ирина Борисовна и снова обратилась к физруку: – Кирилл Алексеевич, вы все-таки подумайте, ладно? Я уверена, что мальчику можно помочь.

– Вот вы опять… – устало выдохнула Алла Христофоровна и слегка пристукнула толстой ладошкой по столу, звякнув обручальным кольцом.

– Вера? Ты меня ждешь? – удивилась Ирина Борисовна, увидев меня, когда вышла из учительской.

Я не продумала ответ заранее, и Ирина Борисовна сразу догадалась, почему я ее караулю.

Мы пошли вместе по коридору.

– Не переживай, я ведь пообещала, что никому не скажу. Я все понимаю.

– Да, я знаю. Я не поэтому… Я по поводу выставки хотела спросить… – И задала какой-то неважный вопрос, на который мне уже ответили в музее.

– Как вы думаете, Кирилл Алексеич согласится? – спросила я после паузы.

– Думаю, да. Надеюсь. Ему просто нужно время, чтобы все взвесить.

– А если армрестлинг не поможет? – Видимо, на меня в какой-то степени подействовали слова Аллы Христофоровны. Вдруг и на физрука тоже?

– Если не поможет, найдем что-то другое. Нам нужно просто открывать перед ним двери, пока не попадется подходящая. Кстати, ты не замечала, как он относится к животным? Бережно? С интересом? А к младшим?

Я ненадолго задумалась, но так и не смогла вспомнить, чтобы Троша мучил кошек или издевался над детьми.

– Очень хорошо! – обрадовалась Ирина Борисовна.

И я буквально увидела, как у нее в голове завертелись идеи.

Младших и животных он действительно не трогал. Меня это даже несколько удивило. Наверное, ему хватало нас. Хотя… однажды он кормил рыбок на биологии и спросил: что будет, если запустить туда пиранью? Как быстро она со всеми разделается?

Может, Алла Христофоровна все-таки права? Вдруг не для всякого есть подходящая дверь и кто-то вынужден всю жизнь бродить по коридорам? У меня было много дверей: сочинения, спектакли, музыка, книги, музей… Неужели Троше не досталось ни одной?

Всю неделю я искоса поглядывала на блестящую коробку для валентинок. Представляла, как девятиклассницы разносят почту и при их появлении все затаивают дыхание… Неужели эти картонные сердца никогда не утратят своего волшебства?

Накануне Дня влюбленных я все-таки набралась смелости и опустила в ящик маленькую открытку. Обещала себе, что подпишусь уж в этом-то году обязательно, но в итоге просто не смогла вывести свое имя. Бросила поскорее так, без подписи, в надежде, что он узнает мой почерк. А если не узнает?.. Нет, конечно, узнает, он же столько раз видел мои пометки в сценариях!

Открытка утонула в ящике признаний, тайных и явных, и меня посетило хорошее предчувствие.

Утром в День святого Валентина Нина Щукина забежала в класс. Глаза у нее сверкали.

– Девчонки сказали, к нам после второго урока придут!

Наши девочки всполошились, разбились на кучки и стали обсуждать предстоящий визит почтальонов. Зяблик по примеру Щукиной достала блеск и зеркальце и принялась щедро намазывать губы. Русакова снисходительно за этим наблюдала: уж ей-то не о чем волноваться, она, как обычно, соберет кучу валентинок!

Троша что-то сказал Косте и Диме, и все трое заржали. Тоненько заблеял с третьей парты Стёпкин, хотя вряд ли ему было слышно, что там у них такого смешного.

Мне тоже захотелось с кем-то пошептаться, переглянуться: я еще не до конца привыкла к тому, что подруг в этом классе у меня больше нет. Случайно наткнулась на взгляд Антона. Он усмехнулся и закатил глаза: мол, ерунда этот ваш День святого Валентина! И я ответила ему ироничной улыбкой, хотя для меня этот день был чем угодно, только не ерундой.

После второго урока пришли почтальоны с увесистой стопкой открыток. Наши девочки сразу как-то вытянулись, приосанились. Мои плечи тоже расправились сами собой.

– Всех с Днем святого Валентина! – объявили девятиклассницы и начали раздавать открытки. – Королёва, Саламашко, Водопьянова, Жуков, Лукина…

Стопка стремительно убывала. Большинство открыток ожидаемо разделили между собой Русакова и Щукина. Зяблику тоже что-то досталось. Интересно, от кого? Теперь она, наверное, влюблена в кого-то действительно «достойного», из топ-списка своих новых подружек.

Троша получил аж четыре открытки. Судя по тому, как он перемигнулся с Русаковой, одна была от нее – вознаграждение за мир. Остальные три, я была уверена, он отправил себе сам. Вряд ли кто-то в здравом уме рискнул бы влюбиться в Копанова.

Наконец и до меня дошла очередь. Похолодевшими пальцами я взяла две протянутые мне открытки.

Троша подбежал и взгромоздился на мою парту:

– Верон, кто это тебе пишет?

– Понятия не имею, – с нажимом сказала я и спрятала открытки в сумку.

– Вот ты крыса! – ухмыльнулся Троша.

И некоторые вяло, по привычке его поддержали. А я хоть и слышала, что вяло и по привычке, все равно почувствовала, как в солнечном сплетении заскреблась обида. Почему я просто не могла игнорировать его, как Антон? Почему Троше все было можно?!

Я встала, перекинула сумку через плечо и вышла. Троша засвистел и заулюлюкал мне вслед.

Перемена была в самом разгаре, народ толпился у стенда с расписанием. Я села на подоконник, достала открытки и поспешно проглядела. От Сережи ничего не было. «Может, потерялась? Или не донесли?» Я бессмысленно перебирала их в руках, как будто желанная валентинка могла возникнуть из воздуха, как в карточном фокусе.

И тут ко мне подошел Сережа. Поправил сумку на плече, подмигнул обоими глазами. Сердце ухнуло в пустоту.

– Привет. Спасибо за открытку! Ты очень хорошо написала.

Во рту пересохло, я опустила глаза.

Сережа помолчал и сказал:

– Вер, ты замечательная девочка! Девушка! – поправился он. – Ты здо́рово играешь, с тобой ужасно интересно, но… ты мне как младшая сестра. Понимаешь?

Я кивнула. Все было понятно еще до того, как он заговорил. Я в восьмом – он в одиннадцатом. Между нами про́пасть.

– Пожалуйста, только не расстраивайся… Будь я помладше, я бы обязательно… – Он собрался с мыслями. – Вер, ты, главное, знай: если что, я всегда и во всем тебе помогу, ладно?

– Ладно. Спасибо.

– Все нормально?

– Да, конечно! – Я улыбнулась.

Странное было чувство: я нисколько не обиделась, а будто еще сильнее влюбилась. Только немного по-другому, как влюбляешься в книжного или сериального героя, зная, что вам никогда не быть вместе. Но будь этот герой помладше или учись в твоей школе…

Он выдохнул с облегчением:

– Ты очень хорошая, Вер, вот правда. И смотри, сколько у тебя валентинок!

– Да, я сегодня на пике популярности!

Когда он ушел, я вернулась к своим жалким открыткам. От Трошиного куриного почерка на конверте меня замутило, так что его послание я разорвала сразу, даже читать не стала. Все равно ничего хорошего там не было. Не случайно же он запечатал открытку в конверт – чтобы никто, кроме меня, не прочитал все его гадости.

Вторая валентинка была от Антона.

Между прочим, 14 февраля 1779 года аборигены сожрали Кука. Не понимаю, чего все его празднуют? А, вот, посмотрел. С Днем компьютерщика тебя!

Накатившая было темная волна тут же схлынула. «Это же шуточный праздник! – сказала я себе. – Никто, кроме шестиклашек, не воспринимает его всерьез!»

Я нагнала Антона по дороге на алгебру:

– Эй, и тебя с Днем компьютерщика!

…Я увидела их после уроков на школьном дворе. Они держались за руки, переплетая пальцы. Сережа и Лена. На ней было длинное бежевое пальто, волосы распущены по плечам. В свободной руке она держала красное картонное сердце. Казалось, сейчас она оглянется, заговорит, зазвенит своим сильным и смелым голосом:

И ясно будет, что это я – из камня, я – из глины, а она – из чего-то воздушного, легкого, не из этого мира.

Они шли себе через двор к школьным воротам, а я чувствовала, что сейчас у меня под ногами треснет, как лед, припорошенный снегом асфальт, а под ним – ледяная прорубь. И я не сделаю шага в сторону, чтобы не провалиться.

Шуточный праздник картонных сердец…

«Дотерпеть до премьеры, отыграть – и всё», – убеждала я себя перед каждой репетицией. До спектакля оставалось три недели, по меньшей мере шесть репетиций, но я не могла отказаться и всех подвести. А потом уйдет Вера Михайловна, кружок прекратит свое существование, и мы с Сережей больше не увидимся. Странно, как резко все переменилось: я почти радовалась развалу кружка.

Но теперь мы с Фененко постоянно сталкивались то в коридоре, то в столовой, то в гардеробе… Школа сделалась ужасно тесной, а раньше казалась огромной. Встретить Сережу было большой удачей, приходилось нарочно поджидать его возле кабинета.

В пятом классе Зяблик научила меня одному гаданию: если встретишь того, кого любишь, на лестнице или в коридоре и он обернется – значит, это взаимно. Сережа всегда оборачивался. Глупые карты, ромашки – все говорили, что мы будем вместе. А десятки загаданных желаний? На падающую звезду, на Новый год, на день рождения, на «11.11» и «22.22»?

Окружающий мир жил своей жизнью, не обращая на меня никакого внимания. Ничего не переменилось, как и в тот раз, когда Антон на полчаса перестал дышать. Вот и я перестала. Весь воздух принадлежал теперь кому-то другому. Мир существовал для кого угодно, только не для меня.

Февраль спешил навстречу марту, мелькали уроки. Время и не думало останавливаться, чтобы подождать, пока я приду в себя. А я словно так и стояла посреди школьного двора, глядя вслед Сереже и Лене и не зная, куда мне теперь идти.

Кое-как я вытягивала репетиции. Когда Вирджиния соглашалась исполнить начертанное на окне библиотеки пророчество, Кентервильский призрак от радости целовал ей руку. Этого не было в сценарии, только в повести, но Сережа решил вернуть этот жест, чтобы получилось ближе к оригиналу. Всякий раз я думала, что не переживу эту сцену, и за спиной сжимала кулак, чтобы ногти впились в ладонь и заглушили ту, другую боль.

А потом он брал меня за руку, тепло и крепко, и мы отправлялись в потусторонний мир. Медленно, как в кинотеатре, гас на сцене свет, и нас поглощала тьма. И я тоже растворялась и исчезала. Хорошо, что моя рука была надежно спрятана в Сережиной, иначе зрители увидели бы, что она светится.

Это была всего лишь старая сказка про девушку и привидение, а я в нее поверила. Я всегда верила сказкам.

Ничего не писалось – ни слова́, ни музыка. Даже перед зеркалом не игралось. Исчезли куда-то все персонажи: и вдова в драгоценностях, и обедневшая дочь графа, и заколдованная красавица. Пусто стало в зеркалах. Сердце стягивало обидой и зажимало в кулак. Неужели я могла понравиться только такому, как Трофим Копанов?

Ирина Борисовна звала меня на уроки в Сережин класс, но я отказывалась под предлогом, что нет «окна». Она говорила: «Жаль…» – и внимательно меня изучала. А потом все же спросила, что меня тревожит.

– Да так, – отмахнулась я.

– И все-таки?

– Да просто валентинку от одного человека не получила! – усмехнулась я, но внутри все сдавило.

Ирина Борисовна и не думала улыбаться.

– От Сережи? – догадалась она.

– Угу. Но это ничего. У меня не было шансов: он в одиннадцатом, я в восьмом. Сами понимаете. Он мне так и сказал: будь он помладше…

Ирина Борисовна вздохнула:

– Понимаю…

Я уткнулась взглядом в сделанную синей ручкой надпись на парте: «А + Т». Будущий врач Аня и веселый капитан школьной команды «КВН» Тимка. Их в школе знали все: они с восьмого класса встречались. Выпустились в прошлом году и, как многие, уехали в город побольше нашего, поступили в институт, сняли вместе квартиру и теперь планируют свадьбу.

Уборщица Галя не стирала эту надпись, потому что считала талисманом. Аня и Тимка. Всем ли так повезет?

– У Варламовой тоже была несчастная любовь, – сказала Ирина Борисовна. – В восемнадцать лет, когда гостила у тетки в Петербурге, она влюбилась в польского поэта Яна Качиньского. Его отправили в ссылку за участие в освободительном движении против русского самодержавия. И по дороге в Одессу Ян ненадолго задержался в Петербурге. Думаю, что Веру покорила романтика борьбы за свободу. Конечно, и сам Качиньский был красавец – статный, черноволосый, уверенный в себе. А Вера, наоборот, никогда не считалась хорошенькой в светском понимании, но Качиньский неожиданно ответил ей взаимностью.

Я взглянула на портрет суровой и крупной пожилой дамы. Никогда не задумывалась о том, что она тоже была юной и влюблялась.

– Но почему он на ней не женился?

– Он собирался! Варламовы воспротивились. Выдать дочь за бедного, политически неблагонадежного поэта? Отец Веры не мог так рисковать. К тому же никто не верил в искренность Качиньского. Думали, что на этот брак его толкает нужда. Вполне возможно, так оно и было. Но мне кажется, тут дело в другом: Вера так им восхищалась, так превозносила, а он был человеком тщеславным. Судя по дневниковым записям, она готовила себя на роль жены гения, мечтала освободить его от быта и материальных проблем, чтобы он мог спокойно творить, а она вместе с ним открывала миру его талант. Есть такие преданные самоотверженные женщины, готовые забыть о себе ради супруга.

Я подумала об актерском таланте Сережи. Подходила ли я на роль жены гения? А Лена? Ведь нам и самим нравилось играть на сцене.

– И что же, он просто ее бросил? – спросила я.

– Ну да… – пожала плечами Ирина Борисовна. – Увлекся новой поклонницей, но и к ней быстро охладел и поехал дальше. Довольно много путешествовал, написал несколько сборников хороших стихов, поэму и ряд политических статей. Семейная жизнь у него тоже сложилась: обосновался в Швейцарии, женился, вырастил шестерых детей…

– То есть у него все было отлично, – не без раздражения подытожила я. Сквозила в этом какая-то противная несправедливость.

– В целом да. Но, может, тебя утешит то, что он умер от холеры?

– В одиночестве и нищете, вспоминая Веру?

Ирина Борисовна рассмеялась.

– Не совсем. Он был достаточно состоятелен и окружен друзьями. А вот вспоминал ли Веру – не знаю, все может быть. Но, согласись, мы с тобой, да и сама Вера, только выиграли оттого, что Качиньский ее бросил. Поэт Качиньский все равно бы состоялся, а вот писателя Веры Варламовой могло и не быть.

– Думаете, она из-за него начала писать?

– Да, для нее это был своего рода толчок, – охотно подтвердила Ирина Борисовна. – Чтобы как-то отвлечься, она стала переводить сказки с английского и настолько погрузилась в сказочный мир, что уже никогда его не покидала. Вскоре ее переводы напечатали, и к ней пришла известность. А дальше ты знаешь – школа для девочек, повести, «Серебряные чернила»… Вот такая удивительная жизнь.

– Наверное, она все равно жалела, что не вышла замуж, не завела детей, – подумала я вслух и тут же осеклась, ведь Ирина Борисовна тоже была не замужем и без детей.

Но обиды в ее глазах я не встретила.

– Конечно, ей было нелегко. В те времена считалось, что остаться старой девой – худшее, что может случиться с женщиной. Впрочем, и теперь мало что изменилось! – Она усмехнулась невесело. – Не сомневаюсь, что за глаза Варламову все жалели и обсуждали ее внешность. Но вряд ли она находила время, чтобы об этом беспокоиться, – у нее было слишком много других дел, и, надо сказать, не менее увлекательных, чем замужество.

Вспомнив о времени, Ирина Борисовна оглянулась на часы, которые висели возле портрета Варламовой. Опять большая перемена пролетела слишком быстро.

– Ирин Борисовна, а дайте мне какую-нибудь тему. Хочется что-нибудь написать. Только не про себя.

Она заблестела глазами.

– Давай подумаем! О, вот! Попробуй-ка придумать новый праздник.

И снова я ехала в автобусе и придумывала. В голове как будто что-то светилось и переливалось, словно во время дождя выглянуло солнце. Приятное чувство. Было 29 февраля, и я придумала праздник Лишнего дня. Серьезно, почему мы его не отмечаем?

Мы с Ириной Борисовной с удовольствием наблюдали из окна музея, как на открытие выставки собираются гости, в основном ученики из двух других школ нашего городка и их родители. Они семенили за своими учительницами и явно боролись с желанием побегать в заснеженном саду.

Пришли и мои бабушка с дедушкой: я им все уши прожужжала и про выставку, и про Ирину Борисовну, и про художницу Аню Чайкину. Бабушка с дедушкой редко куда-то ходили. Думаю, им было приятно выбраться на такое торжественное мероприятие. Дедушка надел костюм и повязал галстук, а бабушка накрутила волосы и приколола к черной бархатной кофточке «для театра» старинную серебряную брошку.

– Бабушка-то у тебя какая красавица! А дедушка – взгляд не оторвать! – восхитилась Ирина Борисовна, когда мы подошли поздороваться.

Бабушка с дедом начали скромничать: мол, ну что вы, что вы! – но раскраснелись от удовольствия.

Я уже привыкла к тому, что к остальным приходили родители, а ко мне – бабушка, и если не болела нога, то и дедушка. Маму с папой я на выставку не приглашала. Все равно у них бы не получилось: Петю не с кем оставить. А мне не хотелось, чтобы им снова пришлось мне отказывать, – я по голосу слышала, как для них это тяжело. К тому же на выставке всего-то один мой рисунок, да и тот столетней давности.

Ирина Борисовна вызвалась проводить моих на второй этаж, а меня оставила на входе – встречать гостей вместе с Варварой Семеновной.

Все приходили нарядные. Валя Дорофеева из драмкружка заплела косы и надела молочно-голубое платье с длинными рукавами и больше не походила на обезьянку, а стала вылитая принцесса Лаура с детских рисунков. Ее сопровождал Ярик. Никогда еще я не видела его таким сосредоточенным, как будто он боялся не так встать, не то сказать и краснел всякий раз, когда Вале делали комплименты.

Появились и Сережа с Леной. Лена размотала уютный бордовый шарф, Сережа помог ей снять бежевое пальто. Просторный белый свитер, в котором она осталась, был ей очень к лицу.

– «Лаура и Великан» – моя самая любимая сказка! – воскликнула она и театрально прижала руки к груди.

Сережа посмотрел на нее счастливыми глазами.

Я вдохнула поглубже и сказала:

– Спасибо, что пришли! Поднимайтесь, выставка наверху.

– А можно будет у Ани Чайкиной попросить автограф? – спросила Лена, доставая из сумки «Лауру и Великана».

– Конечно! – ответила Варвара Семеновна.

И довольные Сережа и Лена, взявшись за руки, стали подниматься по лестнице.

На крыльцо вскочил запыхавшийся Антон, сдернул шапку, волосы встали дыбом.

– Не опоздал? – улыбнулся он и тоже направился в зал.

Почему-то мне стало неловко, что он увидит мой детский рисунок.

– Так, больше вроде никого, – сказала Варвара Семеновна, но вдруг заметила кого-то и крикнула в потемневший двор: – Скорее, молодой человек! Уже начинаем!

И тут я увидела на пороге Трофима.

– Привет, Верон, и ты здесь?! – Его брови в поддельном удивлении взлетели вверх.

«Ну зачем, зачем ты пришел?! – разозлилась я. – Как будто тебе есть дело до иллюстраций!»

– Вера, проводи мальчика, – попросила Варвара Семеновна.

На лестнице Троша ущипнул меня сзади, и я ударила его по руке.

– Да ладно, чо ты, я случайно! – ухмыльнулся он.

– Лучше не разговаривай со мной.

– Да я разговаривать и не собирался. – Он снова потянулся ко мне рукой, но я увернулась.

Зал был полон. На импровизированной сцене возле камина стояли Ирина Борисовна и Аня Чайкина, выступление уже началось.

Антон помахал мне рукой. Свободных стульев не осталось, и он устроился на подоконнике. Значит, Троше придется постоять. Я пробралась на свое место рядом с бабушкой и дедушкой.

– Аня, расскажите, пожалуйста, как проходила работа над «Лаурой и Великаном»? – попросила Ирина Борисовна.

Аня заулыбалась, подняла глаза к потолку и ненадолго задумалась. С виду она была очень веселая. Я не сомневалась, что с друзьями она все время смеется и шутит. Ее короткие волосы торчали светлыми хохолками. На свитере сидела вышитая большеглазая сова.

– На самом деле я аж подпрыгнула от радости, когда мне предложили проиллюстрировать эту сказку. Знаете, я каждый раз, когда читала ее в детстве, ревела над гибелью Великана. И до сих пор реву. Рисовать его было трудно: все-таки это очень неоднозначный персонаж. Он одновременно пугающий и беззащитный, отважный охотник и добрый самоотверженный отец. Как только я нашла образ Великана, вся сказка нарисовалась буквально за две недели. Раньше со мной такого не случалось. Волшебство! – Аня улыбнулась еще шире. – Поэтому я и занимаюсь иллюстрацией. Из-за волшебства.

Гости зааплодировали.

Лена подняла руку:

– Вы так похоже изобразили нашу природу – горы, туманы, водопады. Вы были здесь раньше?

– Нет, в Варламове я впервые. И вы не представляете, как мне приятно слышать, что получилось похоже. Хотя это, конечно, заслуга Веры Алексеевны, которая так живо описала эти места и придумала такую красивую легенду о водопадах. Я правда невероятно рада, что добралась наконец до Варламова и могу все увидеть сама!

Снова раздались аплодисменты. Как-то теплее стало в большой гостиной, хоть она и не прогревалась полностью из-за высоких потолков.

Ирина Борисовна задала Ане Чайкиной еще несколько вопросов – про вдохновение, любимых художников и творческие планы. Аня сказала, что надеется проиллюстрировать и другие произведения Варламовой и уже работает над «Ведьмой». У меня все внутри задрожало от радости, сразу замелькали в голове картинки: превращение из красавицы в старуху, хижина в лесу, коварная ведьма, правдивое отражение в озере.

Ирина Борисовна обратилась к гостям:

– А теперь, я думаю, можно как следует изучить выставку. Кроме работ замечательного художника Ани Чайкиной здесь представлены и детские рисунки. Кто знает, может быть, среди них есть будущий иллюстратор?

– Наверняка! – закивала Аня. – Я даже отсюда вижу, сколько талантливых работ! Мне вообще очень нравится рассматривать детские рисунки: всегда подмечаешь что-то новое для себя. Все-таки дети куда наблюдательнее взрослых.

Люди двинулись по кругу, останавливаясь у картин. Варвара Семеновна наливала всем желающим чай в пластиковые стаканчики и угощала квадратиками яблочной пастилы.

Аню Чайкину усадили за стол, и к ней тут же выстроилась очередь за автографами.

– А вот и Верочкин! Смотри! – услышала я бабушкин голос. Они с дедом нашли мой рисунок.

Я улыбнулась и отыскала глазами Антона. Сложив руки на груди, он разглядывал картину, изображавшую Великана. Я встала рядом.

– Видел твой рисунок, – сказал Антон, не отрываясь от картины.

– И как?

– Довольно круто для шести лет.

– Спасибо! – засмеялась я.

Между нами тут же затесался Троша:

– Тубер, что ж ты все время нарываешься! Держи дистанцию, да?

Я с раздражением выдохнула.

– А там что? – спросил Троша, указывая на следующую комнату.

– Малая гостиная, – ответила я.

– А внизу? – Он осклабился: – Может, устроишь мне экскурсию?

– Ты никогда не был в музее Варламовой?! – разозлилась я.

– Был, но уже все забыл.

– Ну извини!

– Извиняю. Ладно, пошли! – Железные пальцы сомкнулись на моем запястье, как тюремный браслет.

Антон сказал твердо:

– Сейчас выставка. Вере некогда.

– О, ничо се! Тубер заговорил! Смотри не задохнись от натуги!

– Не волнуйся, не задохнусь.

– Давай, Вер, чо встала-то, как лопата в землю? – Троша дернул меня за руку – чуть не вывихнул.

– Осторожнее! – с нажимом предупредил Антон.

Трошу это удивило. Он склонил голову набок, на шее напряглась жила.

– Ты это мне? Ни с кем не перепутал?

К нам поспешила Ирина Борисовна, заметившая неладное:

– Трофим, что у вас случилось?

Троша скривил губы. Казалось, сейчас он сплюнет ей под ноги.

– Просто спросил, где туалет.

– На первом этаже, возле гардероба, – подсказала она.

– Ага, – буркнул он и удалился.

Мы переглянулись. Ирина Борисовна вздохнула и вернулась к Ане Чайкиной.

– Думаешь, он всегда таким будет? – спросил Антон.

– Судя по всему, да.

Мы замолчали. На картине перед нами были горы, паслись козы, сидел над обрывом хмурый Великан с длинной огненно-красной бородой, весь в заплатках, и, глядя вниз, думал свою тяжелую думу.

– Красиво! Но я не читал, – признался Антон.

– Правда?

Хотя чему тут было удивляться? Антону всегда больше нравились энциклопедии, чем сказки.

– Расскажи, – попросил он и уселся на подоконник.

Я улыбнулась: я очень любила эту историю. Скользнула взглядом по рисунку и стала рассказывать.

– «…Внизу раскинулось королевство, где жила принцесса Лаура. Даже Великан у себя на горе слышал о ее красоте и добром сердце. В последнее время он часто думал о Лауре. Наконец он решился. Спустился с гор, поймал крестьянина и велел бежать со всех ног во дворец – доложить королю, что к принцессе Лауре сватается Великан.

По дороге перепуганный крестьянин рассказывал о встрече с Великаном каждому, кто попадался на пути, и, прежде чем оказаться у королевских ворот, переполошил всех и вся.

Люди только о том и говорили, что Великан растопчет урожай, разрушит их дома, съест коров и коз, и их самих тоже, ведь всем было известно: ни за что на свете король не отдаст единственную дочь горному Великану.

Только Лаура родилась, отец тут же сосватал ее принцу из Латуны, чтобы укрепить союз с соседями. К тому же в благодарность за хлопоты ему обещали Олений лес, и королю не терпелось поохотиться в новых угодьях. Он дни считал до свадьбы, а тут ему предлагают просто так отдать Лауру, залог его благополучия, какому-то грязному безродному громиле!

„Почему их всех до сих пор не перебили?!“ – разозлился король и отправил Великану гонца с таким посланием: „Любезный гость, как и всякий отец, я бесконечно горд, что о достоинствах моей дочери слышали даже высоко в горах, и несказанно рад, что Вы готовы осчастливить ее, сделав своей женой. Но как справедливый король, я должен заботиться не только о благе своей дочери, но и обо всех вверенных мне подданных. В нашем славном королевстве есть и другие девицы под стать Лауре. Они, хоть и не принцессы, но не менее достойны. Дайте и им возможность попытать счастья. Иные, по правде говоря, и красивее, и мудрее, и добрее моей дочери. Посему предлагаю тянуть жребий, и пусть сама Судьба выберет Вам невесту!“

Великан согласился, и король подстроил так, что идти в горы выпало кухарке. О сироте, решил он, некому будет горевать, да и десерты у нее никогда не получались, ей в самый раз варить Великану похлебки.

В день, когда безутешная кухарка ушла с Великаном и в королевстве выдохнули с облегчением, король похвастался Лауре своей хитростью. Но принцесса не обрадовалась – она испугалась и устыдилась его низости. В тот же час она бросилась вслед за Великаном, рассказала всю правду и уговорила взять ее вместо бедной кухарки. Великан не возражал, и вместе они отправились в горы.

А королю ничего не оставалось, как известить Латунского принца о том, что дочь похищена Великаном.

Принц немедля собрал лучших стрелков и снарядил погоню.

Великан с легкостью перешагивал горы, леса и реки и уносил на руках Лауру все выше и выше.

– Я знал, что твой отец попытается меня обмануть, – сказал Великан. – И хотел убедиться, что у тебя и вправду доброе сердце, как все говорят. Ты не подвела меня, принцесса, и теперь я открою тебе, зачем забрал тебя в горы.

И он поведал ей о том, как не уберег от людей свою жену. Он охотился в Холодных землях, а люди меж тем изловили и убили ее. Великану пришлось оставить дом и уйти еще выше, чтобы уцелеть самому и защитить дочурку Нэй-Нэй.

– Рано или поздно меня не станет, а для людей ни одна гора не велика, так что, когда они сюда доберутся, – говорил Великан, – Нэй-Нэй должна быть готова к встрече с ними. Она должна знать и уметь все, что знают и умеют люди, и вести себя как человеческое дитя. Ты должна ее всему научить. И может быть, они примут ее и оставят в живых, ведь мы с ней последние из племени великанов.

И тогда в уродливом гиганте со спутанной бородой Лаура увидела такого отца, о котором мечтала сама. Она с радостью взялась за воспитание Нэй-Нэй. Великан уходил на долгую охоту, а Лаура тем временем учила Нэй-Нэй писать и читать, петь и рисовать, танцевать и играть на флейте. Нэй-Нэй тоже кое-чему учила принцессу – легендам своего народа, которые слышала от матери.

– Ты скучаешь по ней? – спросила однажды Лаура.

– Как я могу скучать, если она приходит ко мне каждое утро? – удивилась Нэй-Нэй. – Когда умирают великаны, природа берет их к себе. Моя мама стала утренним туманом, и когда я просыпаюсь, то всегда вижу ее. А у людей разве не так?

Прошел год. Лаура успела полюбить ласковую Нэй-Нэй, как родную сестру. Полюбила она и горы, и туманы, и шум ледяной реки. Тихая красота гор теперь была ей дороже всех дворцовых сокровищ.

Целый год Латунский принц и его лучники шли по следу Великана. С каждым днем надежды таяли. Лучники шептались, что Великан уволок принцессу в Холодные земли и давно с ней расправился, но принц отказывался в это верить. Он поклялся спасти невесту, даже если на ее поиски уйдет вся жизнь.

Наконец усилия людей были вознаграждены: они нашли убежище Великана.

Лаура и Нэй-Нэй гуляли в лесу, а Великан спал после долгой охоты и слышал сквозь сон их красивую песнь.

Его разбудили выпущенные из луков стрелы. Он вскочил, отмахиваясь от них, как от стаи комаров, но оступился и рухнул в ущелье.

Началось землетрясение. Горы пришли в движение, отказываясь верить в гибель Великана. Природа пробудилась и, не дав ему разбиться, превратила в глубокое озеро, раскинувшееся от горы до горы.

Из леса появилась растерянная Нэй-Нэй, на руке она держала Лауру.

Увидев принца, Лаура поняла, что Великана больше нет и день, которого она так боялась, настал.

– Цельтесь великанше в глаза! – скомандовал принц.

И каждый лучник натянул тетиву. Их ледяные взгляды были острее стрел.

– Стойте! – закричала Лаура, взобралась на плечо Нэй-Нэй и сказала ей что-то в самое ухо.

Принц и лучники застыли в замешательстве.

Нэй-Нэй замотала головой. Она посмотрела под ноги: всюду стрелы, стрелы, даже не видно травы… Великанская девочка разрывалась: убежать, укрыться в чаще, как учила мать? Запеть человеческую песню, как просила Лаура? Слушаться Лауру, как наказывал отец? Или сбросить лучников по одному в пропасть, как требовало пламя в груди?

Лаура услышала чувства Нэй-Нэй: ее сердце билось слишком громко. Принцессу и саму жгла изнутри обида, и слезы стояли в глазах.

– Целься! – приказал принц.

– Если убьете Нэй-Нэй, убьете и меня! – воскликнула Лаура. – Нэй-Нэй, вытяни руку над обрывом.

Нэй-Нэй повиновалась. Принцесса встала в середину ее ладони.

– Не стрелять! – крикнул принц и пробормотал себе под нос: – Должно быть, великаны ее околдовали.

Принцесса тем временем продолжала:

– Принц! Я вижу сомнения в твоих глазах. Поверь, Нэй-Нэй как сестра мне, а Великана я с гордостью называю отцом. Отца ты отнял, а если отнимешь и сестру, то как я буду жить на свете?

«Отрекается от отца-короля! – в ужасе подумал принц. – Мысли ее отравлены и не принадлежат ей. Правду говорят: сильно колдовство великанов!»

Вслух же сказал:

– Принцесса, я так долго тебя искал! Едва я преодолевал одну гору, как на пути вырастала другая. Но любовь моя не угасала, с каждым днем она только крепла. И вот, спустя долгие месяцы, ты стоишь передо мной. Разве могу я сделать тебя несчастной? Пусть твоя сестра пойдет с нами и станет жить при дворе.

Лаура с благодарностью поклонилась принцу. Нэй-Нэй заулыбалась кривыми зубами, и принц с трудом сдержался, чтобы не поморщиться. Да никогда в жизни он не позволит такому чудовищу расхаживать по дворцу!

Едва Нэй-Нэй опустила принцессу на землю, как принц отдал приказ, и в Нэй-Нэй полетели стрелы.

Острая боль пронзила сердце Лауры, она кинулась к сестре, и вместе они упали с обрыва.

Принц бросился на помощь невесте, но рука его ухватила только воздух. Он припал к краю и увидел, как в объятия голубого озера устремились два водопада – маленький и большой…»

– Здоро́во, Верон! – Троша навис над моей партой, и я вскинула голову.

Еще никто не пришел, и в прохладном гулком классе его слова прозвучали так, будто он крикнул мне прямо в ухо.

Я тут же пообещала себе не приходить больше на первый урок заранее, только впритык, а то Троша почему-то перестал опаздывать. Наверное, мать стала строже за ним следить. И это вдобавок к тому, что он и так ходил абсолютно на все уроки, никогда не пропускал. Правда, на оценках это никак не сказывалось.

Он прятал руки за спиной и хитро блестел глазами. На нем, как всегда, висела безразмерная серая толстовка с капюшоном, под которым прятались три светлых завитка. На шее болтался пластмассовый акулий зуб на черном шнурке.

Я смотрела на этот зуб и с привычным чувством неизбежности ждала, что же Троша приготовил на этот раз? Наверняка какую-то месть – вчера он так и не вернулся со своей «экскурсии» по музею. Видно, разозлился, что я снова позволила себе заговорить с Антоном, да к тому же прямо у него на глазах.

– Угадай что! – сказал Троша.

Хищная улыбка, от которой хотелось поежиться, растянулась от уха до уха.

– Лучше воздержусь.

Я встала, чтобы прогуляться и дождаться начала урока подальше от него. Но Троша вдруг сделался непривычно дружелюбным.

– Чо сразу убегаешь-то? Просто подарить тебе что-то хочу.

Я помедлила. Опять издевается или правда решил стать нормальным?

Но я не поддалась на этот фокус. Слишком уж часто мальчик кричал: «Волки!»

– Спасибо, конечно, но я…

– Держи! – Не дожидаясь ответа, он выставил вперед огромную руку.

В его кулаке было зажато помятое черное перо.

– Что это?

– Сувенир. Из музея! – с гордостью пояснил он и шмыгнул носом. – Ты же тащишься от Варламовой.

Я нахмурилась: в музее из сувениров только открытки, ручки и закладки. Но тут до меня дошло…

– Ты его что, со стола взял?! – Перо было один в один как те, что хранились в кабинете Веры Варламовой.

– Да чо ты, я ж тебе… – растерялся Троша и тут же разозлился: – Там их много было!

– А табличка «Руками не трогать!» тебя не смутила? Ты хоть понимаешь, что это музейный экспонат? Историческая ценность! – наступала я.

Троша тупо уставился на перо. Он явно не ожидал такой реакции. Небось думал, что я обрадуюсь.

– Да никто не заметит, – буркнул он.

– Нет, его нужно вернуть, – твердо сказала я и потянулась к перу: – Если не хочешь сам, давай я…

Он отвел руку, чтобы я не достала. Угрожающе качнулся акулий зуб.

– Ты двинулась, что ли?!

Испугался. Видимо, промелькнула мысль о последствиях.

– Да я никому не скажу, что это ты! Незаметно верну, и всё!

– Нет! – уперся он, развернулся и быстро зашагал прочь.

Я побежала за ним:

– Трош, подожди! Послушай меня одну минуту!

Он не останавливался. Сунул перо в безразмерный карман обвисших замызганных джинсов и завернул в мужской туалет.

Я прибавила скорости и влетела следом:

– Стой! Ты что?!

Троша чиркнул зажигалкой.

«Зачем она ему? Он же не курит!» – пронеслось в голове.

Перо вспыхнуло, пламя полезло вверх, как по лесенке. Это заняло всего несколько секунд. Запах горелого заструился к потолку.

Троша уронил огарок на пол, с хрустом затушил его ботинком, поднял двумя пальцами и смыл в унитаз. Смелость к нему сразу же вернулась.

– Оп! – сказал он, ухмыляясь и отряхивая руки.

Я беспомощно смотрела на пепел на полу.

Уходя, Троша обернулся и бросил через плечо:

– Только расскажи кому!

Лицо Ирины Борисовны на мгновение омрачилось, но она тут же начала меня успокаивать:

– Ничего, Вер, это же и правда не единственное перо. Но на будущее я скажу, чтобы их убрали под стекло.

– Я должна была за ним пойти и проследить, чтобы он ничего не трогал!

– Вер, ну откуда же ты знала?

– Могла бы догадаться.

– Ну всё, хватит себя казнить, ты тут совершенно ни при чем.

– Ну да, «ни при чем»… Это же мне был подарок!

– Знаешь, что я думаю? Я думаю, что надо перестать видеть в этом событии только плохое. Человеку захотелось порадовать другого человека, возник у него такой порыв души. Это же замечательно! Только человек не знал, как с этим быть, – не было еще в его жизни таких порывов.

– Лучше бы он направил свои порывы на кого-то другого, – пробормотала я.

– Ну уж извините! – усмехнулась Ирина Борисовна.

– Мне вообще надо было все по-другому сделать! – снова завелась я. – Взять у него перо и притвориться, что мне очень приятно, а потом вернуть в музей. Но кто же знал, что он его сожжет?!

– Никто, – подтвердила Ирина Борисовна. – И хватит уже об этом. Что толку?

– А что мы скажем в музее?

– Пока ничего. Вернее, заметим, что перо исчезло. А взять его мог кто угодно. Тут действительно наш недосмотр – учтем на будущее. Я, кстати, Трофима очень хорошо понимаю. Иногда в музеях такие штучки бывают – так и хочется унести и поставить у себя на полочке. Или хорошему человеку подарить.

– Надо было взять у него перо, – повторила я и подперла руками голову.

– Ты неисправима! – сказала Ирина Борисовна и посмотрела в окно.

За окном виднелась неровная линия сизых, пепельных гор, как будто великаны встали плечом к плечу и склонили тяжелые головы.

– Зачем грустить о вещах?.. – вздохнула Ирина Борисовна после паузы. – Это всего лишь вещи, они и должны ломаться и портиться. Многие из них только притворяются памятными и ценными. Как думаешь, сколько перьев за свою литературную жизнь извела Варламова? А Пушкин? Лермонтов? Это всего лишь гусиные перья, пусть и с каплей застывших на кончике чернил, которыми были написаны великие произведения.

– Все равно жалко.

Нет, я не могла простить Троше перо. Как он посмел взять его в руки?!

– Ладно, мы с тобой обе слишком любим музеи, тут уж никуда не денешься. Так что у меня есть для тебя задание. Смотри, на свете есть музеи чего угодно – шоколада, динозавров, пыток, атомной бомбы. В Хорватии, недавно читала, работает музей несчастной любви, а в Калининграде – русских суеверий. Так вот, давай-ка мы с тобой тоже придумаем какой-нибудь необычный музей.

– Давайте! – оживилась я.

И в голове тут же завертелись идеи: музей дождя, париков, школьных записок…

Если бы я знала, если бы только знала, что это было последнее задание, последний разговор! Что сегодня она, лежа в кровати, прочтет перед сном последние в жизни страницы, отложит книгу, конец которой так и останется для нее неизвестным, почешет Пуаро за ухом и навсегда выключит свет. К утру ее уже не будет. Она ускользнет через форточку туда, в горы, к водопадам, а тяжелое бренное тело оставит – не тащить же с собой…

Пуаро станет суетиться вокруг кровати, тявкать, лаять, скрести входную дверь. Пожилая соседка вскочит раньше обычного: «Говорила же, не пускать с собакой! И вот, пожалуйста, весь дом перебудят! Да еще в выходной! И ладно бы в первый раз! Что она, не кормит его, что ли, или не выводит? Он же сейчас всю квартиру загадит!»

Соседка раздавит кнопку дверного звонка, прежде чем заподозрит неладное и позвонит хозяйке, чтобы та пришла с ключом.

Но Пуаро напрасно так отчаянно зовет на помощь. Он думает – люди всемогущи. Но две пожилые женщины, хоть и выглядят всесильными, ничего для его хозяйки не сделают, только поднимут панику, кинутся к телефону, затараторят что-то беспомощно в трубку. А она не встанет, не выгонит их отсюда. Пуаро даже разозлится на нее за это: почему она позволяет такое? От их бессмысленных криков Пуаро больно в ушах.

А потом приедут новые люди. Их будет много. Они даже не подумают разуться, наследят в коридоре. Она этого никогда не одобряла, но в этот раз ей почему-то все равно.

Незнакомые люди захотят ее забрать. Пуаро сорвет голос, устанет бегать, доказывая, что никуда ее одну не отпустит. Кто-то наступит ему на лапу да еще и обругает. Люди уедут, и соседка закроет его в квартире.

Он почти испугается, он вдруг задрожит и почувствует, что он один, один в целом свете и что ее больше нет!

Он постоит у двери несколько минут, а потом свернется на коврике в прихожей и положит тяжелую голову на лапы. Нет, она вернется, она всегда возвращается!

Бабушка надела ту же черную бархатную кофту, в которой была на выставке, только брошку серебряную сняла. Она выглядела уставшей и немного сердитой. Заглянула на кухню, наспех поправляя прическу:

– Готова?

Я сидела, обхватив руками едва теплую чашку с чаем и, не отрываясь, следила, как расходятся по поверхности круги – дедушка тряс под столом ногой.

Он не знал, что сказать, и глухо, растерянно повторил по привычке за бабушкой:

– Готова, готова… – только без мелодии, как обычно, а просто словами.

Не удивлюсь, если сам он себя не услышал – голос у него был какой-то нездешний.

– Пойдем, еще цветы надо купить, – сказала бабушка.

– Можно мне не ходить? – тихо откликнулась я.

– Как это – не ходить? Ты что?! – запричитала бабушка. – Такая хорошая учительница! Занималась с тобой просто так, по своему желанию! Нет, и речи быть не может! Дед, скажи!

Дедушка встрепенулся, белые волосинки встопорщились на почти лысой голове. Он хотел что-то сказать, но бабушка не дала:

– Неудобно не пойти! Все придут, а ты нет? Нужно обязательно попрощаться! Правильно я говорю, дед?

В носу защипало. Мы уже никогда не сможем попрощаться – опоздали. Ее больше нет. От нее осталось только пустое тело, которое закроют в гробу и забросают землей.

Во́рот черного шерстяного платья так кололся, что я едва сдерживалась, чтобы его не оторвать.

– А что с Пуаро? – спохватилась я. – Ты звонила?

У бабушки внезапно запершило в горле. Мы с дедушкой ждали, пока она долго и звонко откашливалась.

Наконец бабушка похлопала себя ладонью по груди и сказала:

– Я так поняла, его сестра возьмет.

Дедушка уложил на стол худые локти и наклонил голову. Ему бы понравился Пуаро. Мне казалось, мы стали бы ему лучшими хозяевами, чем Катя. Нам он был нужнее. Мне он был нужнее.

Бабушка с неудовольствием глянула на часы.

– Ну, пойдем?

В квартире Ирины Борисовны было темно и душно, только едва-едва угадывался розовый запах духов. Из глубины слышались негромкие голоса.

Зеркало в прихожей было занавешено тяжелой черной тканью. К стене прислонялась высокая крышка гроба. Как два стражника, они стерегли проход в какой-то другой, сумрачный мир. Кроме них, нас никто не встречал. Дверь стояла открытой, и время от времени входили и выходили люди, в основном пожилые женщины и школьники с напряженными лицами и гвозди́ками в вытянутых руках.

Следом за нами появился физрук. Непривычно было видеть его в костюме. Он прошел в комнату с букетом белых роз в целлофане и аккуратно, как младенца, уложил его на диван. Разноцветные подушки куда-то убрали.

К физруку тут же подскочила наша предприимчивая завуч и повела к гробу. Видно, она и здесь решила все взять под контроль.

Зяблик стояла чуть поодаль, не решаясь подойти ближе, и неуютно переминалась с ноги на ногу, как будто ей хотелось поскорее уйти. Мы обменялись короткими взглядами. Зяблик выглядела напуганной и все потирала худое запястье, не зная, куда деть руки.

Пришли Сережа, Лена, Вера Смолиговец и весь одиннадцатый класс. Наши тоже почти все были здесь. Не увидела я только Трошу.

В окна бил холодный серый свет, и все люди казались тенями, столпившимися вокруг покойной. Иногда кто-то наклонялся и прикладывался губами к ее лбу. Стол, за которым мы с Ириной Борисовной пили чай, был сдвинут к окну, а перед ним, на выстроившихся в ряд табуретках, стоял гроб.

Сестра Ирины Борисовны, Катя, сидела у изголовья, завернувшись в серую шаль, в которую ее наверняка закутал кто-то из пожилых женщин. Было понятно, что это Катя, потому что новоприбывших направляли именно к ней. Никто из них не знал Ирину Борисовну как следует, но почти все усердно, словно напоказ, докрасна терли платками глаза.

Катя принимала соболезнования от незнакомых людей, и, казалось, после каждого ей становилось только хуже. Она привставала, опускалась на свое место, подогнув рукой черную юбку, и ее тяжелый от слёз взгляд возвращался к сестре. В лицо Ирине Борисовне она не смотрела, останавливаясь на сложенных на груди руках или вороте платья.

Мы встали в небольшую очередь, и, когда дошли до Кати, бабушка обняла ее и сказала тихим голосом:

– Мы скорбим вместе с вами.

– Спасибо, – ответила Катя одними губами. Губы у нее пересохли, потрескались.

– Ирина Борисовна была у Веры любимой учительницей, – добавила бабушка, приобняв меня за плечи.

Катя печально улыбнулась и немного подержала меня за руку. Я так и не смогла ничего сказать, но, похоже, она ничего и не ждала. Наверное, больше всего ей хотелось, чтобы ее оставили одну.

Я перевела взгляд на Ирину Борисовну. Ей уложили волосы и густо накрасили лицо – щеки и лоб точно мукой присы́пали.

– Какая красивая! – прошептала стоявшая рядом с нами учительница химии.

– Совсем молоденькая… – со вздохом добавила незнакомая мне старушка.

– Будто спит, – сказала моя бабушка.

Мне не казалось, что Ирина Борисовна спит. Я ее не узнавала. Ее подбородок был неестественно прижат к груди и подвязан платком. На лице не было никакого выражения – ни печали, ни умиротворения. Почему все продолжали делать вид, что это она? Говорили с ней, прощались, целовали в лоб? Они слишком плохо знали ее при жизни, вот и не могли отличить. И одновременно ее как будто побаивались. Несмотря на длинные рукава, я заметила, что ее запястья накрепко стянуты веревкой. Зачем? Словно она могла встать и на кого-то наброситься.

Кто-то нерешительно прикоснулся к моему локтю. Антон. Он встал рядом, и я почувствовала себя так, словно нашла знакомого в чужом городе, вернее, даже в чужом мире.

Некоторое время мы постояли над гробом, а потом отошли, уступая место другим.

В доме не хотелось задерживаться. Все будто выцвело, сделалось темным, точно всю квартиру занавесили огромной черной тканью.

На кухне завуч вполголоса разговаривала с О. М., я услышала что-то про врожденную аномалию сердца.

– Поэтому и детей нельзя было иметь.

– Господи… – глухо произнесла О. М.

Увидев меня, обе замолчали и принялись перекладывать цветы в пакеты. Наверное, чтобы удобнее было везти на кладбище.

Аномалия сердца… Почему она мне не сказала, не предупредила? Даже не дала времени подготовиться! Меня охватила какая-то необъяснимая злость.

В коридоре застыл рыжий вихрастый мальчишка лет пяти и внимательно изучал меня большими глазами, в которых стояли, как слезы, незаданные (или неотвеченные?) вопросы.

Вот, значит, какой он, Колька, племянник. Он был на нее похож.

Никто не обращал на него внимания. Наверное, ему и не объяснили толком, что случилось. На меня он смотрел с надеждой. Вдруг я подойду, объясню, что происходит?

Он придерживал Пуаро за передние лапы, словно учил ходить. Пуаро печально взглянул на меня и на мгновение прикрыл глаза, как бы соглашаясь, примиряясь с тем, что происходило в соседней комнате.

– Привет, Пуаро! – Я присела на корточки. – Говорят, ты скоро поедешь в большой город. Можно тебя обнять на прощание?

Колька отпустил бульдога, и я прижала Пуаро к себе. Почувствовала легкое покалывание короткой шерсти и быстрый стук маленького сердца.

Когда уедет Пуаро, от нее у меня не останется ничего – ни фотографии, ни какой-то памятной вещи, только красивые росчерки в тетрадях. Она просила не грустить о вещах, но ведь и ей самой нужны были вещи-воспоминания: старинная ваза, шкатулка, фотоаппарат и фотография семьи под большим зонтом. Так отчаянно хотелось сохранить хоть что-то, чтобы не расставаться вот так, насовсем.

Колька бережно погладил Пуаро по спине и улыбнулся.

Пуаро поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом.

Несколько раз на большой перемене я обнаруживала себя на пороге пустого, пронизанного холодом класса. Уборщица Галя оставляла окно открытым, словно хотела выветрить оттуда призрак Ирины Борисовны. От розового запаха духов и правда уже почти не осталось следа.

На доске – белые разводы от мела, засохшая, сморщенная тряпка. Это еще она вытирала или здесь уже был другой учитель, другой урок?

Другой урок! Они должны были закрыть класс, оставить все на своих местах и не трогать. И хотя я знала, что в шкафу не висит ее пальто, не стоят зимние сапоги, можно было притвориться, чтобы не так страшно было стоять в этом молчаливом, брошенном на ветру классе, что какие-то ее вещи все еще здесь. Но даже чашки, из которой она пила на перемене кофе, нигде не было видно.

Запечатленная темными красками Вера Варламова смотрела с портрета так, словно отчаянно хотела что-то сказать и сердилась оттого, что не разнять нарисованных губ.

Конечно, она все понимала. У нее-то был свой музей, куда люди приходили, чтобы помнить. А у Ирины Борисовны? Только тот, что будет у меня в голове.

Я чувствовала себя глухой. Казалось, я должна была слышать ее голос, но не слышала. Какой музей она придумала? Успела ли? Никогда не узнать. Она словно вышла из класса на полуслове, дав мне задание, которое никогда не проверит.

«Элегия» и Марина Ц. тоже все понимали. Говорить ни с кем не хотелось, но и сидеть в тишине было похоже на пытку. Пальцы сами собой бродили по ре-минору, но к мелодии я не прислушивалась. Случайно могла взглянуть на часы и узнать, что прошло полтора часа. Бабушка с дедушкой мне не мешали.

Я убирала руки и долго слушала, как угольком догорает звук, задержанный педалью. Угасающий, тихий, прозрачный – в нем слышалось что-то потустороннее. Моя учительница музыки называла это «шлейфом». Но это был призрак. Призрак отзвучавшей мелодии, которую уже не вернуть. Даже если сыграть заново, все равно это будет уже другая мелодия. Я не отпускала педаль до тех пор, пока призрак окончательно не растворялся в тишине.

Звуки уходят легко, не то что чувства. Кажется, что некоторые чувства никогда не отболят. Куда же звуки попадают после смерти? Исчезают, не оставив следа? Или кто-то где-то просто держит их в охапке – чей-то смех, чью-то песню, чьи-то слова? Хранит до лучших времен?

Отыграли спектакль. В последние дни он висел надо мной, как тяжкая обязанность. Нехорошо было играть смешное в такое время, и я поймала себя на том, что притворяюсь, будто она сидит в дальнем ряду, просто ее не видно.

Но самым трудным оказалось сыграть несмешное.

– «Смерть, должно быть, прекрасна, – в тишине замершего зала произнес призрак Кентервильский. – Как хорошо, наверное, лежать в мягкой темной земле и чувствовать, как над головой у тебя колышется трава. Не знать ни вчера, ни завтра. Забыть о времени, простить жизни ее зло и обрести полный покой».

«Нет! – противилось все внутри меня. Не хорошо, не прекрасно!» Горло сдавило, губы задрожали. По сценарию Вирджиния и должна была здесь заплакать, но все понимали, что я не играю. Сережа дал мне отдышаться и держал паузу гораздо дольше, чем полагалось.

Они все пришли на спектакль – мама, папа, бабушка и дедушка. Даже Петя. Все сорок пять минут он то ли спал, то ли просто тихо сидел у мамы на руках и сосал соску. После спектакля родители забрали меня на несколько дней к себе. Бабушка им обо всем рассказала: и о минорных часах за пианино, и о том, что я стала плохо спать, и о головных болях, хотя это были никакие не боли, а просто как будто давило в затылок.

Дома они все пытались меня накормить и разговорить. Мама вспоминала, как умер ее дедушка, когда ей было девять лет. Они гуляли в парке, был красивый осенний день, лужайки еще зеленели, а деревья уже успели пожелтеть. Дедушка вдруг осел, прилег на траву как бы передохнуть и (как мама поняла спустя годы) изо всех сил держался, улыбался сквозь острую боль, чтобы ее не пугать.

А папа, наоборот, ничего такого не вспоминал и даже делал маме какие-то знаки глазами. Он все восхищался нашим спектаклем и рассказывал, как в школе ходил в театральный кружок, но ему всегда давали скучных положительных героев, а он хотел злодеев. Злодеев зрители любили, а на положительных не обращали внимания.

Петю в эти дни я видела мало. Его как будто нарочно от меня прятали – то укладывали спать, то оставляли возиться с игрушками на ковре или смотреть мультики. Когда он начинал капризничать, мама виновато мне улыбалась и уносила его в другую комнату.

Как-то днем он никак не хотел укачиваться, все хныкал и куксился. Я заглянула в комнату. Мама ходила с ним от кровати до окна и напряженным голосом на мотив колыбельной просила потерпеть и не расстраиваться.

– Это зубки режутся, обычно-то он не плаксивый, – извиняющимся голосом сказала мама.

Мы присели на кровать, и я погладила Петю по голове. Голова оказалась горячая, на лбу выступила испарина.

– Это точно зубы? По-моему, у него температура.

– Да, есть немного – это от боли. У тебя тоже так было, только ты еще жалобно поскуливала и хмурила бровки. – Мама забавно изобразила.

– Можно мне? – попросила я.

И она, едва скрывая удивление, передала мне брата.

Сердце у него стучало очень быстро. Он сразу же уцепился кулачком за мой свитер, как будто испугался, что я его уроню, я ведь и правда нечасто брала его на руки. Честно говоря, я всегда думала, что он понятия не имеет, кто я такая. Какая-то девчонка, которая приезжает раз в месяц. Иногда он, увидев меня, хмурился и просился к маме. А мама говорила: «Ну чего ты стесняешься? Это же Вера, твоя сестричка!» Но он все равно боялся и плакал. Бабушка давала мне с собой какую-нибудь игрушку, чтобы подружиться с Петей, и некоторое время он действительно со мной играл, правда недолго.

Мама дала ему резиновое кольцо, которое он тут же принялся жевать и покусывать.

– Десны чешутся, – объяснила она.

Мы посидели так немного, и Петя стал успокаиваться – не знаю, оттого ли, что отвлекся на резиновое кольцо, или оттого, что я старалась держать его как можно осторожнее и несильно покачивала. Было приятно чувствовать его вес на руках.

Мама спохватилась:

– Ой, обед уже, а ничего не готово…

– Иди, я посижу.

– Ничего, я сейчас папу попрошу, он что-нибудь состряпает.

– Мам, не волнуйся. Я побуду с братом. Иди.

И мама убежала заниматься обедом.

Я испугалась, что Петя закричит, чтобы она вернулась, но он грыз резиновое кольцо и с интересом меня рассматривал, как будто хотел поболтать.

– Хочешь сказку про Мастера ледяных дел? – спросила я и стала рассказывать.

Где-то на середине истории я заметила, что Петя разжал кулачок и отпустил мой свитер. Поверил, что я буду крепко его держать.

До тех пор, пока не найдут нового учителя, все классы Ирины Борисовны взяла себе Алла Христофоровна. Она не упускала случая пожаловаться, как непросто в ее возрасте справляться с такой нагрузкой, но «что делать, что делать, если больше некому…» – и героически выводила на доске очередную тему.

Конечно, главной ее проблемой с первого же дня стал Троша. Он успел привыкнуть к спокойному голосу Ирины Борисовны, так что покрикивания и хлопки по столу, которыми Алла Христофоровна призывала к порядку, будто вывели его из спячки. В его жизни появился новый вызов – хорошенько довести Аллу Христофоровну.

Он просто обожал наблюдать, как багровеет и свирепеет ее круглое лицо, как она бросает очки на стол и грозится: «Так! Может, мне уйти и ты вместо меня проведешь урок, а, Копанов?!»

И я бы слукавила, если бы сказала, что это не доставляло мне совершенно никакого удовольствия.

– Ну, если у вас срочные дела… – позволительно разводил руками Троша. – Я, конечно, вас подменю.

И Алла Христофоровна, стиснув зубы, продолжала урок, не забывая, конечно, возмущаться его наглостью. Все, и она в первую очередь, понимали, что, если она побежит жаловаться завучу, возникнут вопросы в ее педагогических способностях, которыми она постоянно кичилась. Неопытная Ирина Борисовна ведь не жаловалась, значит, как-то ей удалось приструнить Копанова.

И однажды Алла Христофоровна придумала:

– Одинцова, пересаживайся! Теперь будешь сидеть с Копановым, займешься его перевоспитанием.

– О-о-о! – обрадовался Троша и как король развалился на стуле. – Вот это подарочек, Алла Христофоровна! Вы моя самая любимая учительница! Верон, иди ко мне, у меня тут шикарная панорама!

Я беспомощно уставилась на русичку и выпалила первое, что пришло на ум:

– Я не могу на последней парте: оттуда не слышно!

– Не слышно? Так я вас обоих за первую посажу, что мне, жалко, что ли? Только давайте в темпе, вы у всех отнимаете время.

Троша, мигом подхватив замызганный рюкзак, перебежал за первую парту и чуть ли не за шкирку выставил оттуда Стёпкина, которого Христофоровна отсадила на прошлом уроке, потому что они с Трошей плевались комочками бумаги в затылки впереди сидящих. Стёпкин уныло поплелся обратно за последнюю парту.

– Одинцова, побыстрей! – раздраженно тряхнула головой-одуванчиком Христофоровна.

Я переглянулась с Антоном, хотя чем он мог мне помочь?

– Ну вот чо ты опять ломаешься? – поторопил Троша.

Его преданные дружки, Костя, Дима и Стёпкин, захихикали из разных концов класса, и я, словно не удержавшись, потеряв равновесие, опустила глаза.

Христофоровна скрестила руки на груди:

– В чем причина задержки, позволь узнать?

– Да иду я, иду, – пробормотала я.

Надо было стоять на своем, но как бы я объяснила ей, что Троша будет приставать, потому что объявил меня своей девушкой?

Я не видела ее лица, но чувствовала, как она провожает меня торжествующим взглядом и тоже ухмыляется – жестокой, Трошиной ухмылкой. А вслед за ней, наверное, и остальные – уж Русакова и Щукина точно. И Зяблик? Зяблик тоже?

…С того дня Троша на каждом уроке стремился доказать свое право на это проклятое «перевоспитание», лез ко мне и задавал самые гадкие вопросы, какие только приходили в его голову, а если я пыталась его игнорировать, тут же ныл и жаловался:

– Алла Христофоровна, она меня вообще не перевоспитывает! Скажите ей! Я просто спросил: «аплодисменты» – с одной «пэ» или с двумя?

– Да, конечно, именно это ты и спросил! – огрызнулся Антон.

– А что же еще меня может интересовать?

Класс начинало потряхивать от смеха.

– Одинцова, озвучь, пожалуйста, что именно спросил у тебя Копанов, – велела Христофоровна.

Все замерли, а Троша на глазах разбухал от нетерпения. Конечно, он надеялся, что я произнесу это вслух, прямо на весь класс, и хотел посмотреть на реакцию Христофоровны.

Я молчала.

– Так я и думала, – удовлетворенно кивнула Христофоровна. – Просто тебе хочется, чтобы все на тебя обратили внимание.

– Да ничего мне не хочется! Просто отсадите меня от него, и всё!

– Вот опять! – развела руками Христофоровна. – Заметь, Трофим сидит тихо, это ты отнимаешь время от урока.

– Вы что, вообще ничего не понимаете? – не сдержался Антон. – Он же…

– Так-так, молодой человек, – перебила Христофоровна и вцепилась в Антона пристальным взглядом. – Остановитесь на минутку и подумайте, хорошенько подумайте: зачем вам это нужно? Перед Одинцовой покрасоваться? Пожалуйста. Только учтите, что оценки вам не Одинцова ставит, а преподаватель. Вот встаньте и подумайте. Говорят, стоя голова лучше работает.

– Я лучше в коридоре подумаю, – буркнул Антон и вышел вон.

– Как угодно, но придется мне сделать в журнале пометочку, – приторным голоском проворковала Христофоровна ему вслед.

Троша раздулся от удовольствия.

– Теперь она с ним заодно! – злился Антон, когда я нашла его на перемене.

– Зато он больше не срывает уроки и ее не достает, – понуро отозвалась я.

– Потому что она тобой прикрывается! Отдала тебя ему в жертву!

Я пожала плечами. Это все я и сама понимала, но выхода не видела: новый учитель не находился, Троше было объяснять бесполезно, у О. М. были ее экологические дела, а завуч бы не поверила, ведь Алла Христофоровна считалась самой заслуженной учительницей в школе, если не во всем городе.

Была бы Ирина Борисовна – она бы что-нибудь придумала. Я иногда мысленно рассказывала ей про наши дела, хоть и знала, что не получу ответа, просто становилось как-то спокойнее. Без нее до Троши снова никому не стало дела. И до меня тоже. До всех нас. Лишь бы тихо сидели за партами и не кривили спины.

Как только дни стали теплее и дольше и солнце проре́залось из-за серых, застоявшихся за зиму облаков, О. М. решила, что пора нам выбираться на природу.

– Опять мусор собирать? – уныло поинтересовался кто-то.

– Нет! На этот раз будем спасать волшебные деревья! – бодро объявила О. М.

– У двух водопадов, что ли? – сообразила Зяблик.

Биологичка ткнула в нее пальцем:

– Точно! Есть такие недалекие товарищи, которые придумали себе, что у водопадов растут волшебные деревья. И вот эти суеверные вредители ходят туда и загадывают желания, а чтобы исполнилось, завязывают на ветках тряпочки.

– Ну и что такого? – сказал Дима.

Наверное, каждый человек в Варламове хоть раз бывал у двух водопадов и загадывал желание. Это считалось даже более действенным, чем двойная радуга и падающая звезда.

– Как – что такого?! – завелась О. М. – Деревья от этих тряпок болеют, не дают почек и погибают! Вы представьте: если вам руки-ноги веревками перетянуть – что произойдет?

– Кровь перестанет циркулировать, – машинально ответил Антон.

Троша закатил глаза: мол, эксперт нашелся!

– Вот! – подтвердила О. М., и Антон тоже удостоился одобрительного тычка пальцем. – У деревьев то же самое: эти завязочки препятствуют циркуляции питательных веществ. Так что в пятницу приносите из дома ножницы, мы поедем и всю эту гадость сострижем.

Пока мы ехали в автобусе, я думала о чужих желаниях, которые мы будем состригать. Сколько из них сбылось, а сколько нет? Интересная вышла бы статистика. Сама я никак не могла вспомнить, что загадала той зимой, когда мне было лет пять или шесть и мы с родителями ездили смотреть замерзшие водопады. Две ледяные глыбы походили на длинные бороды, и я все задирала голову, пытаясь разглядеть лица каменных колдунов, которым они принадлежали. Наверное, я загадала то же, что и всегда, – чтобы все было хорошо. Я побаивалась загадывать что-то конкретное: а вдруг это желание сбудется в ущерб всему остальному?

Где-то я, видимо, ошиблась, раз все в моей жизни вдруг закачалось и рухнуло, и «чем дальше, тем сумрачнее», в точности с рождественским предсказанием. Наверное, мои желания оказались недостаточно крепкими, чтобы все удержать.

За окном мелькали весенней листвой деревья, узкая дорога бежала в сине-зеленые горы, и, пока водитель не закурил, до нас долетал свежий, не прогретый еще хвойный воздух. Время от времени попадались предупреждающие знаки: «Падение камней!», и я не могла избавиться от дурного предчувствия.

Периодически Троша, Костя и несколько мальчишек начинали громко хохотать, едва не давясь чипсами, которые перед каждой поездкой на всех закупал Стёпкин. Они традиционно садились сзади, чтобы О. М. не докучала им рассказами о растениях, занесенных в Красную книгу.

Антон поделился со мной наушником, и мы стали кивать в такт неизвестной мне песни. Музыка всегда улучшает настроение.

Ехать было долго. Я смотрела на свое полупрозрачное отражение в стекле и представляла, что это девочка-призрак, которая летит за нашим автобусом и пытается нас о чем-то предупредить. Лицо у нее было встревоженное, и я стала придумывать ее историю: кем она была, что с ней произошло и что она хотела мне рассказать.

Наконец мы увидели большой щит с надписью: «Природный парк „Два водопада“», и автобус свернул на усыпанную гравием стоянку.

О. М. проинструктировала нас не сходить с тропы и показала в туристической брошюре маршрут, затем подняла с земли палку, проверила на крепость и зашагала в гору. Мы всей толпой побрели следом.

Антон быстро нагнал О. М. и стал о чем-то с ней беседовать. Я шла чуть поодаль и прислушивалась к разговорам Щукиной, Русаковой и Зяблика. Пыталась понять наконец, что в них такого, что Зяблик ходит за ними как привязанная. Они вовсю планировали поездку в город, чтобы посмотреть новый торговый центр. Бо́льшую часть похода они меня демонстративно не замечали, лишь иногда оборачивались и многозначительно замолкали, намекая, чтобы я не подслушивала.

В конце концов я просто обогнала их, решив не обременять своим молчаливым присутствием.

– Хоп! Попалась! – Сильные руки обхватили меня со спины.

Антон и О. М. уже спустились с пригорка к водопадам. Этого Троша и ждал: теперь им было нас не видно, а из-за шума воды и не слышно тоже.

– Трош, отстань, пожалуйста, – попросила я. За две ужасно долгие недели «перевоспитания» у меня совсем не осталось сил, чтобы ему противостоять.

– Вер, а давай целоваться! – предложил он вдруг.

Мальчишки сзади одобрительно присвистнули.

– Ну давай! Два раза всего!

– Отпусти!

Русакова, Щукина и Зяблик обошли нас, и Русакова сказала брезгливо:

– Давайте только не на людях, ладно?

– Вот именно, тут дети кругом! – заржал Костя.

– И правда, – серьезно согласился Троша. – Не будем смущать народ. – И потащил меня прочь с тропы.

– Ты совсем?! Пусти! – заорала я.

– Да что ты такая шумная-то?! Нормально разговаривать умеешь?

Все проходили мимо, посмеиваясь или не обращая внимания. Антон далеко. Но, может, Троша просто решил пошутить и сейчас отпустит?

Только вот Зяблик оглянулась, и, казалось, в ее глазах промелькнула тревога. Или мне хотелось так думать? Хотелось, чтобы хоть кому-нибудь было не все равно?

Поняв, что никто из них не остановится (да и стоило ли надеяться?), я дернула плечом и попыталась вырваться, но крепкие, как канаты, руки сдавили меня еще сильнее.

– Ну всё, отпусти, мне больно! – крикнула я.

Хватка ослабла, но лишь слегка.

– Чо ты все время ломаешься? – засмеялся Троша и полез ко мне, причмокивая. – Ладно, давай один раз – и отпущу.

– Нет! – завопила я и, пытаясь отдавить ему ноги, стала рваться так отчаянно, что он понял, что не удержит.

Он быстро ткнулся носом мне в щеку и оттолкнул:

– Всё, гуляй! – и убежал вприпрыжку.

Некоторое время я стояла на обочине тропы, как будто пытаясь найти равновесие. Щека горела, как от царапины, в ушах до сих пор стоял его противный смех, все заново прокручивалось в голове: «чо ломаешься?», «один раз – и отпущу», «гуляй!».

На тропе под чьими-то большими шагами зашуршали прошлогодние листья. Тяжело дыша, появился Антон, от подъема в горы и пробежки у него обострилась астма. Он пригнулся и очень внимательно заглянул мне в глаза, задавая миллион беззвучных вопросов.

Я прижала подбородок к груди и скрестила руки. Выбившаяся из хвоста прядь упала на глаза. Я вдруг показалась себе ужасно худой и слабой. Руки дрожали. Почему Троша так надо мной издевается? Почему именно надо мной?

– Он опять, да? Зяблик сказала…

Я вскинула голову. Зяблик? Значит, я все-таки не ошиблась!

– Опять? – повторил Антон и весь напрягся, вытянулся, заострился. Всем своим видом он показывал, что сейчас пойдет и сбросит Трошу с горы.

– Да нет, все нормально. Обошлось. – Я попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить. Было невыносимо стыдно, что я позволила Троше затащить себя в кусты.

Он помолчал, обдумывая мои слова, и наконец хрипло выдохнул:

– Ладно. Только больше не отходи никуда. – Взял меня за руку и увел с обочины.

Все весело фотографировались на фоне озера и водопадов. Стёпкин пытался запечатлеть Трошу в прыжке, а Троша старался подскочить повыше и все командовал Стёпкину: «Давай заново! Еще раз! Ближе подойди! Да ты телефон-то переверни!» Другие мальчишки подбирали гальку и пускали по воде. Русакова нашла подснежник, вставила за ухо и позировала Щукиной.

Зяблик напряженно ко мне присматривалась: все ли в порядке? Я слегка кивнула ей, а она вдруг, словно устыдившись чего-то, отвернулась к девчонкам.

Я внимательно посмотрела на водопады, ожидая, что появится это знакомое ощущение волшебства и заслонит меня ото всего. Но ничего не происходило. Это было самым красивым местом на земле, пока Троша его у меня не отнял.

О. М. крикнула, что пора спасать деревья.

На обратном пути Копанов не утерпел, чтобы не похвастаться:

– Эй, Дохлый, а твоя девушка ничо так целуется!

Антон не умел нападать и никогда не дрался, но сейчас кулаки его сжались, лицо стало как каменное, а у меня дрожь пробежала по затылку. О. М. была где-то далеко впереди. Мы шли по узкой тропе, слева был крутой, покрытый скользкой травой взгорок, а справа – неглубокая речка с булыжниками вместо дна, до того ледяная, что от нее, словно пар, поднимался холод. Но Троше обязательно надо было высказаться именно в этом опасном месте.

– Не обращай внимания, ему просто скучно, – прошептала я Антону.

Он, по природе неразговорчивый, ничего не ответил, но прочистил горло, как будто запершило.

Трошу разозлило, что его оставили без внимания. Повисла неудобная для него пауза. Получалось одно из двух: либо он не смешно сказал, либо мы с Антоном глухие и недослышали. Хотя был еще третий вариант: мы по какой-то причине не почувствовали себя достаточно оскорбленными, чтобы отвечать.

Троше надо было срочно спасать свою репутацию, и он выкрикнул:

– А-а, то есть это нормально, что она у тебя со всеми подряд? Ок, буду знать! Пацаны, вы тоже имейте в виду!

Мальчишки засмеялись.

Все шли гуськом по опасной тропе и ждали развития событий.

– Антон, у меня с ноутом что-то. Сможешь сегодня посмотреть? – спросила я, как будто Троши и не существовало вовсе.

– Ага, – растерялся Антон и повторил: – Сегодня?

– Ну да. Или завтра.

– Нет, можно сегодня. Давай сегодня.

Он явно не понимал, почему я решила поднять этот вопрос именно сейчас. С ноутом у меня все было в порядке, но ничего другого не придумалось. Надо было продолжать начатую игру. Я чувствовала, что все напряженно прислушиваются к нашему разговору.

– У меня пробел заедает.

– Пролила что-то?

– Да нет.

– Значит, нужно клавиатуру почистить. Я сам сделаю.

Троша не выдержал:

– То есть это нормально, да?! Что со всеми? – тупо заорал он.

Никакого веселья. Народ растерялся.

– Трошик, ш-ш! – попросила Русакова и добавила с ласковой издевкой, адресованной мне: – Ну сам подумай, на фиг ты Одинцовой? С тобой только целоваться, а девушке иногда и ноут надо починить!

Все рассмеялись, обстановка мгновенно разрядилась.

– Никто меня не любит! – подыграл Троша и притворно разрыдался.

«Спасла», – подумала я.

– Ой, Трошик! Иди сюда, мы тебя любим! – приголубила его Русакова.

Мы с Антоном переглянулись. И как мы раньше не замечали, что она в него влюблена? Даже обернулись, чтобы удостовериться. Действительно, низенький, коренастый Троша проворно перебежал к девчонкам и приобнял Русакову за пояс, а потом, естественно, ущипнул сзади.

– Так! Троша! – пригрозила Русакова, светясь от счастья.

Зяблик ускорила шаг и до стоянки шла одна, а в автобусе села позади нас. Русакова и Щукина сделали вид, что на перемену мест не обратили внимания.

За окном снова замелькали деревья. О. М. устала и задремала, прислонившись к окну.

– Может, поиграем? – предложила я вполголоса и обернулась к Зяблику. Мне очень хотелось с ней поговорить, но, что сказать, я не знала. – Что влезет в трехлитровую банку? Буква «тэ».

– Точилка! – как всякая отличница, тут же откликнулась Зяблик.

– Тонометр, – продолжил Антон.

А у меня все слова, кроме Зябликиной «точилки», вдруг вылетели из головы. «Точилка» – вот первое, что Зяблик сказала мне за несколько месяцев. Хорошее слово – желтое и пахнет деревянной стружкой. Это Ирина Борисовна научила меня замечать, что у слов есть цвета и запахи.

После водопадов, думала я, все успокоится: ну зачем Троше я, когда есть Маша Русакова? Красивая, острая на язык, модно одетая и по статусу ровня – казалось бы, сама судьба свела их в одном классе.

«Алла Христофоровна, пусть меня теперь Русакова перевоспитывает», – скажет он сразу с порога, и я снова буду сидеть с Зябликом.

Русакова пришла красивее обычного: волосы крупными волнами, каблуки, декольте.

Когда появился Троша – я специально проследила, – Русакова приосанилась и стала непринужденно разговаривать с Ниной, как будто Копанов не интересовал ее совершенно.

Сейчас он подойдет, по-хозяйски плюхнется поближе к Русаковой, и она засверкает, как камушек на ее подвеске. Счастливый финал.

Но Троша направился прямиком ко мне и к Зяблику, которую я, уверенная, что Троша и не подумает садиться со мной, уговорила сразу занять его место.

– Ты тут чо-то забыла? – бросил он Зяблику.

Мы с Зябликом растерянно переглянулись. Я же была уверена… Я тут же обратилась взглядом к Русаковой, словно она могла нас выручить. Но Русакова насупила брови и что-то гневно зашептала Щукиной. Щукина мстительно посмотрела на меня.

– Алла Христофоровна, скажите этой. Она не хочет уходить с моего места! – наябедничал Троша.

Только что вошедшая Христофоровна повелительным жестом указала Зяблику на ее прежнюю парту:

– Зябликова, пересядь, ты мешаешь воспитательному процессу.

Зяблик повиновалась, предупредив меня одними глазами: «Лучше не нарываться».

– Нет, но… – заспорила было я.

– Что такое, Одинцова? – поинтересовалась Христофоровна, протирая на просвет очки и водружая их обратно на нос. – Тебя что-то не устраивает?

– Да, тебя чо-то не устраивает? – переспросил Троша.

Оба смотрели на меня одинаковыми насмешливыми глазами, как будто заломили мне руку за спину и держат, ждут, пока попрошу о пощаде.

И вдруг что-то внутри меня разозлилось, выросло и выпрямилось. Я встала, схватила сумку и пересела к Зяблику.

Мне понравился этот кто-то бесстрашный внутри меня. В следующее мгновение он заговорил моим голосом, спокойным и вежливым, но, наверное, впервые таким решительным:

– Алла Христофоровна, я не умею перевоспитывать. Попробуйте вы.

Ухмылка поползла прочь с круглого лица Христофоровны, щеки обвисли, уголки губ поехали вниз. Троша дернул верхней губой, как будто вот-вот зарычит. Зяблик съежилась в ожидании наказания.

Ситуация перевернулась. Всеобщее внимание перекинулось на Трошу и Христофоровну. Я почти слышала, как трещит от злости голова Христофоровны, а наказание никак не придумывается.

Она медлила, а отвечать надо сразу, не тянуть, а не то сочтут слабаком. Это всем известный закон, по крайней мере в нашем классе. У тебя есть всего несколько секунд, чтобы ответить на выпад, нанести встречный удар, иначе – всё, больше не поднимешься. Они будут знать, что тебя можно топтать и обязательно затопчут.

Кто-то уже начал посмеиваться. Копанов хрустнул шеей и гневно уставился на меня: загонять учителей в неловкое положение – это его, Трошина, привилегия. Следом он красноречиво зыркнул на Христофоровну: «Скажи уже что-нибудь, старая дура!»

– Трошенька, ну ты уже такой большой мальчик, может, ты сам как-нибудь без воспитательницы посидишь? – ужалила Русакова, давая всем команду: Христофоровну с Копановым не жалеть.

Класс подхватил веселье. Даже преданный Костя подхихикивал, даже ручная обезьянка Стёпкин! Зяблик поскорее уткнулась в телефон, Антон раскрыл учебник. Оказаться на стороне слабого – вот чего в нашем классе боялись больше всего. Вот почему все прошли мимо, когда Троша поволок меня с тропы.

Трошины глаза блеснули слезами.

– Эй ты, тупица тупая, рот закрой! – попытался защититься он.

Русакова звонко рассмеялась своей еще не произнесенной, но уже придуманной колкости и сказала:

– Алла Христофоровна, объясните наконец Трошеньке, что «тупица тупая» – это масло масляное. А то ваш любимчик неучем растет.

– При таком поведении я никому ничего объяснять не намерена, – поймала момент Христофоровна и быстро пошла к двери, бросив напоследок: – Позовете, когда снова будете готовы учиться.

Где-то по краю сознания пронеслось: «Сейчас пойдет и скажет завучу, что это я сорвала урок», но почему-то эта мысль меня даже не дернула. Дернуло другое.

Троша без толку плевался своими любимыми выражениями в Русакову, стараясь перекричать, заглушить издевки, хоть и ясно было, что из этой перепалки ему не удастся выйти победителем. С таким же успехом он мог броситься на пол и рыдать. Русакова бы его не пощадила.

Его глаза уже переливались от обиды. Как у Стёпкина в третьем классе, когда он еще не научился корчить из себя ручную обезьянку и ревел над каждым обидным словом, уткнувшись лицом в юбку классной руководительницы.

Остальные мгновенно почувствовали свою силу, увидели, что Троше нечем защищаться, что он лишь бросается словами и беспомощно сжимает взрослые кулаки, которые смотрятся на нем как безразмерные боксерские перчатки.

Русакову было не остановить.

– Трошенька, ну зачем же так явно демонстрировать отсутствие ума?

Меня как током ударило: я знала, от кого Русакова подхватила эту фразу. Давно, еще классе в пятом, Трошина мама пришла на собрание, где Трошу, как всегда, ругали. Чтобы оправдаться перед матерью, он стал отнекиваться и что-то сочинять, и тогда мать, прямая как трость, резко встряхнула его за руку и приказала: «Замолчи! Хватит уже демонстрировать отсутствие ума!»

Мы все с первого класса считали, что он ни в чем не хорош. И я тоже, с того самого дня, когда он неправильно написал слово «часы». Мы решили, что он был и будет таким всегда и нам придется его терпеть. А чтобы не цеплялся, молча договорились его игнорировать. Но ведь надо, надо за что-то цепляться, иначе утонешь. А ему было не за что, совершенно не за что уцепиться. И только одна Ирина Борисовна хотела вытащить его на поверхность и научить плавать.

Это я после школы шла в музей, домой к бабушке с дедушкой, ехала к маме с папой, держала на руках Петю и рассказывала ему сказки. У меня были Антон и Зяблик, старое пианино «Элегия», Марина Ц., театр в зеркалах, у меня по-прежнему была Ирина Борисовна. А у него? Только эти несуразные кулаки и мама, которая разговаривает командами и страшно, по-змеиному, растягивает букву «С».

Конечно, Русакову и стаю надо было тормозить.

Но тот бесстрашный внутри меня молчал. Что-то холодное, тошное угнездилось в сердце: я тоже в стае, я всего лишь одна из них.

Я не встала, не попыталась ему помочь. Я мучительно ждала, когда раздастся звонок, чтобы Троша смог покинуть класс. Сбежал бы раньше – прослыл бы тряпкой, которого довела девчонка.

Я все про Трошу рассказала бабушке с дедушкой. Дважды. Первый раз – про себя, пока ехала из школы, а второй – дома, вслух.

Еще в автобусе я твердо решила, что не скажу только двух вещей.

Во-первых, того, что Троша ко мне пристает. О таком говорить язык не поворачивается. Скажут, что я сама виновата, раз позволяю ему так со мной обращаться. Может быть, сдачи надо дать, прикрикнуть, юбку не носить. В общем, лучше было вообще про это не заикаться.

А во-вторых, не могла признаться, что промолчала, когда они все на него набросились. Я считала себя особенной – из-за спектаклей и музыки, рассказов, хороших оценок, но на самом деле я была такая же, как они. Что толку, что молча я его жалела? Все равно я целиком состояла из страха. Боялась, что мне тоже достанется, что начнут болтать про меня всякую ерунду, особенно Русакова. Пусть лучше жалят кого-то другого, пусть найдут слабого и топчут его, главное, чтобы не меня. Но ведь я-то прекрасно знала, каково это – быть на его месте. Почему же так трудно вырваться из стаи?

Когда понимаешь о себе такое, внутри все будто в дырках и противный ледяной ветер сквозит в сердце.

Вдруг что-то взбунтовалось: «Расскажи им! Расскажи! Если сейчас промолчишь, будешь всегда молчать и всю жизнь будет в сердце сквозняк».

Бабушка с дедушкой смотрели на меня с беспокойством.

– Это из-за меня началось! – выпалила я. – Я пересела, а потом Русакова его унижала, а остальные смеялись, у нас всегда так: все против одного. И я ничего не сделала, сидела и тупо смотрела в стол. Они его дразнили, как собаку, а он рычал и лаял. Знаете, как дразнят злую собаку, а она только злее становится и бросается потом на всех подряд?

Дедушка вздохнул и почесал лысину. Бабушка задумчиво пожевала губу. У нас в семье не принято было жалеть хулиганов и двоечников. Они сами виноваты: ленятся, хамят, доводят, ничем не интересуются, только мешают нормальным людям.

– А Ирина Борисовна что предлагала?

– Просила физрука взять его в спортивную секцию, но тот отказался. – Подумав, я добавила: – Хотя, если бы не Алла Христофоровна, может, и согласился бы.

Бабушка покачала головой, с шумом выдохнула:

– Ну а мы-то чем поможем, если даже учителя… Если только с матерью поговорить, да она разве послушает двух стариков?

Дедушка с досадой допил чай в один глоток, переставил чашку с места на место.

– Да и что мы ей скажем? Люби́те мальчишку, а не то пропадет?

«Люби́те» – повторила я про себя, пробуя слово, которое не приходилось раньше приставлять к Трошиному имени, как будто они были из разных языков.

– Она уже не сумеет полюбить-то, – отозвалась бабушка с горькой уверенностью.

И в ее словах я отчетливо услышала, что для Троши все кончено.

Русского и литературы у нас не было неделю. Столько же не было и Троши. Но за скандалом, который подняла завуч, никто Трошиного отсутствия не заметил. Учителя, наверное, даже тихонько радовались.

Алла Христофоровна ждала, когда мы одумаемся и придем извиняться. Но мы ее назад не хотели и с извинениями не торопились.

– Нашли где разборки устраивать! На уроке русского языка! Это школа или балаган?! Немедленно идите извиняйтесь перед учителем! – требовала завуч, надрывая голосовые связки. – Или можете вообще в школу не приходить, пусть родители сами вас обучают!

Я спросила, когда нам найдут нового учителя.

Завуч загремела:

– Да где я вам его возьму?! Где?!

В конце концов она согнала весь класс в учительскую. Алла Христофоровна приняла оскорбленный вид и отвернулась к окну.

– Вот, Алла Христофоровна, восьмой класс пришел извиняться.

Она медленно обратила к нам надменный взгляд.

Мы ничего не говорили.

– Ну! – низким голосом, чтобы не услышала Христофоровна, поторопила завуч.

Костя ойкнул: похоже, она ткнула его в спину.

– Алла Христофоровна, возвращайтесь! – ехидно промурлыкала Русакова и, расплывшись в улыбке, добавила с едва различимой угрозой: – Мы больше не будем.

Послышалось еще несколько шутливых возгласов:

– Извините! Мы будем себя хорошо вести! Мы одумались!

Но завуч как будто не уловила сарказма:

– Ну что ж, я рада, что вы все поняли, и с завтрашнего дня Алла Христофоровна возобновит свои уроки.

Алла Христофоровна выдавила из себя кривоватую улыбку: очевидно, ей нисколько не хотелось к нам возвращаться.

Нас отпустили, и в коридоре я неожиданно вспомнила: «А еще он машины с тетрадок хорошо срисовывает» – и стала обдумывать, что бы сказала на это Ирина Борисовна.

Троша отсутствовал уже непривычно долго, и в классе начали посмеиваться, что он просто Русаковой боится.

Он пришел во вторник. Пришел, шумно втягивая воздух заложенным носом, глаза слезились. С раздражением бросил к ножке стула затёртый рюкзак, сел за последнюю парту и уронил голову на руки. Его громкий мокрый кашель разорвал уютную дымку шепотков.

Все подозрительно на него покосились: он явно болел, но зачем тогда приходить в школу?

Раздали тесты. Эмма Николаевна заметила, что Троша лежит на парте и даже не притрагивается к листочку.

– Копанов, ты решил устроить себе выходной?

Троша не поднял головы и никак не отреагировал.

– По-моему, он спит, – предположила Русакова.

«У него же явно температура», – подумала я, но вслух опять ничего не сказала.

– Копанов, ты заболел? – для порядка поинтересовалась Эмма Николаевна.

Троша что-то прогнусавил. Кажется, «не знаю».

Эмму Николаевну это рассердило.

– Значит, так, если ты не в состоянии работать, иди в медпункт.

Он тяжело встал и с усилием подобрал рюкзак, но, прежде чем уйти, смял в кулаке тест и оставил комком на парте.

…Мы думали, медсестра отправила его домой, но после уроков обнаружили его на подоконнике возле спортзала – у нас куртки были в гардеробе на этом входе. Троша лежал, подсунув под голову рюкзак и прикрыв глаза согнутым локтем. Почему он не дома? Давно ведь должен был уйти.

– Трош? – Я сделала несколько шагов в его сторону.

Вопреки ожиданиям, он не спал.

– Отвали, – просипел он и закашлял.

– Ты в медпункт ходил? – уточнил Антон.

Троша раздраженно цыкнул и плотнее прижал согнутый локоть к лицу.

Зяблик занервничала:

– Может, медсестру позвать?

Троша резко сел (видно было, что от этого у него закружилась голова) и посмотрел на нас воспаленным взглядом.

– Да был я у медсестры! – прохрипел он и вдруг сгорбился. – Но домой не пойду.

– Почему? – хором спросили мы.

Отвечать он не хотел, даже пару раз мотнул головой: мол, не ваше дело. Но все-таки сказал, словно через силу. Пробормотал, тихо и глухо, будто бы самому себе:

– Машку заражу. А матери опять больничный брать. – И снова стал укладываться. – И вообще, вам какая разница?

Повисло молчание.

– Так ты тут, что ли, ночевать собрался? – озвучил общую догадку Антон.

«Дует же», – подумала я, поежившись от сквозняка – одно из окон закрывалось неплотно.

– Отвалите уже, ладно? – пробурчал Троша.

К счастью, из раздевалки появился физрук в куртке поверх спортивного костюма. Явно собирался уходить.

«Сейчас он Трошу отправит домой», – успокоилась я.

– Это что за сходка? – подозрительно спросил физрук.

Обычно возле раздевалки у нас устраивали разборки: этот закуток был дальше всего от кабинета завуча. Поэтому Троша и выбрал его в качестве своего временного убежища.

– У меня температура. Жду, когда мать приедет, – ровным голосом соврал он. Похоже, ответ у него был давно заготовлен.

– Понятно. Ну, не хворай, – отозвался физрук и вышел на улицу, довольный тем, что не пришлось разруливать очередную «ситуацию».

Несколько шестиклассников с веселыми криками пробежали мимо, сдернули с вешалок пакеты и куртки, переобули сменку и тоже исчезли за стеклянной дверью. В облысевшем гардеробе остались только наши вещи и Трошины.

Втроем мы дошли до остановки, попрощались с Зябликом: ее дом был в конце улицы. Ветер неистово трепал рекламную перетяжку через дорогу, за шиворот задувало. Рано я решила одеваться по-весеннему.

Антон, заметив, что я натягиваю на голову несерьезный капюшон ветровки, отдал мне свой шарф.

– Да не надо.

Я представила, что скажет его мама, когда увидит, что он со своей астмой в такой ветер без шарфа. И тут же подумала про Трошину маму: будет ли она ему звонить, пойдет ли искать?

Антон укоризненно на меня посмотрел – и шарф пришлось взять. Я обмоталась им до носа и почувствовала приятное, уютное тепло.

«Надо было что-то сделать!» – пульсировало в голове. Мы его там просто оставили, на сквозняке. А вдруг у него что-то серьезное? Или осложнения? Где он был всю неделю? Шатался по городу и простудился?

С другой стороны, это и правда было не наше дело. Или все-таки наше? Я стала перебирать варианты: можно было позвонить О. М., спросить телефон Трошиной мамы, чтобы она хотя бы знала, где он. Интересно, часто он не приходит домой ночевать? Или это впервые? А что, если она сама ему так и сказала: «Не приходи: Машку заразишь, а мне потом больничный брать»? Тогда уж лучше пусть побудет в школе, чем где-то на улице. Только где он от сторожа дяди Вадима станет прятаться? Дядя Вадим же его выгонит, а домой Троша не пойдет.

Подкатил автобус, и я на мгновение оглянулась на школу. Вернуться? Не вернуться? Мы втиснулись, и Антон дал мне наушник, но я не смогла бы вспомнить ни одной песни, которые мы успели послушать.

«Надо было позвонить бабушке», – думала я. Она бы за нами приехала. Поймали бы попутку, довезли Трошу до дома, уложили на диване возле «Элегии», напоили чаем с мятой и можжевельником (бабушкино противопростудное средство). Бабушка – специалист по сквознякам, простудам и вирусам, она бы его вылечила, ей бы даже приятно было. По-моему, она любила, когда в доме кто-то болел; ей нравилось ухаживать и давать рекомендации. А Троша бы не стал сопротивляться, не скажешь ведь чужой бабушке «отвалите».

Бабушка сразу бы надела на него прихваченную из дома дедушкину шапку и, смерив опытным взглядом, сказала бы: «Ничего, с этим мы быстро разберемся». Она, конечно, позвонила бы его маме. А мама испугалась бы и тут же приехала. «Ничего, не волнуйтесь, – сказала бы ей бабушка. – Возвращайтесь спокойно на работу, мы за ним присмотрим. Нам только в радость».

Трошина мама поспорила бы немножко и согласилась. У нее ведь и правда работа, Машка, домашние дела… Но, наверное, для очистки совести сбегала бы за лекарствами.

Все это представилось таким живым и одновременно нереальным, словно происходило в параллельном мире. В том мире, где другая Вера Одинцова встала на уроке русского и сказала Русаковой, чтобы та придумала что-то новенькое, а то надоели уже ее словесные упражнения.

Но в этом, настоящем, мире так себя не вели. Здесь правила устанавливал самый сильный, а чтобы стать самым сильным, нужно было унизить слабого. Вот и весь выбор: ты мог быть либо слабым, либо жестоким. Но ты не мог пойти против всей стаи, если не готов занять место жертвы.

Я не впервые боролась с желанием кому-то помочь. Для этого надо было перешагнуть установленную в нашем классе границу, зайти в запретную зону. А это была дорога в один конец: обратно уже не пустят.

Когда Троша доставал Колю Савельева, Антона или еще кого-то, я молчала. Когда он доставал меня, молчали остальные. Поэтому и Зяблик тогда, у двух водопадов, испугалась, как бы кто не догадался, что ей захотелось мне помочь. И Антону наверняка пришлось это преодолеть.

Что это за правило жестокости, которое так страшно нарушить?

Внутри все было словно перекопано, но внешне я оставалась спокойной. Попрощалась с Антоном, вышла на улице Марины Цветаевой, даже попробовала переключить мысли на что-то другое: по истории надо сегодня сделать презентацию, а то завтра не успею – в музее начинаем репетировать спектакль по «Ведьме», мне дали главную роль.

«Надо ему бульон».

Словно чужая мысль по случайности забралась ко мне в голову.

«Надо ему бульон!»

Будто повторили громче, на случай, если я не расслышала.

Перед глазами возникли две дымящиеся чашки. Желтый бульон с россыпью укропа на поверхности. Вдохнешь горячий аромат – и уже сытно. А возьмешь чашку в замерзшие руки – она заберет себе холод, а взамен отдаст тепло. Научиться бы тоже так – забирать холод и отдавать тепло.

И будто снова пошел уютный снег, и мы с Ириной Борисовной сидели за столом, а рядом крутился Пуаро и выпрашивал угощение.

Она бы сама пошла, отнесла бульон, только не было у нее больше ни рук, ни ног. Но люди с великаньей душой никогда не исчезают совсем.

Бульона у бабушки не оказалось, только борщ, зато горячий, разогретый к моему приходу. Я наполнила кружку-термос, закрутила крышку и сунула в рюкзак, туда же бросила ложку. В комнате взяла с тумбочки противовирусное и леденцы от кашля, которые лежали там с моей прошлой болезни. Подумав, решила и плед тоже захватить.

– Куда ты бежишь-то, можно узнать? – спросила бабушка, следуя за мной из кухни.

– В музее срочно попросили помочь! – соврала я.

Почему-то стало неловко признаваться, что это для Троши, для двоечника и хулигана, который изводил меня с первого класса.

– Ну так поешь спокойно, а потом я тебя провожу! Темно уже!

– Бабушка, мы с тобой будем очень медленно идти, а мне надо быстро, вот прямо сейчас!

– А зачем лекарства и одеяло?

И как она заметила!

На секунду я замерла, но отговорка пришла сама собой.

– Это для репетиции, реквизит. Отнесу сейчас, чтобы завтра не тащить.

Конечно, никаких противовирусных в XIX веке не было, но бабушка ничего не заподозрила. И правда, может, у нас современная постановка?

– А надолго?

– Да нет, час максимум!

Бабушка нехотя отпустила.

В автобусе решимости у меня поубавилось. Как я попаду в школу? Меня же дядя Вадим не пустит. А Трошу выдавать нельзя. Ладно, скажу, что телефон забыла. А если захочет пойти со мной, отвечу, что быстренько сбегаю и вернусь. У него же нет причин мне не доверять. Что я, украду что-то?

На воротах уже висел замок. Я прошла немного вдоль забора и перелезла в неосвещенном месте. Во всей школе горело только два окна – на входе, где сидел за монитором дядя Вадим, и в музыкальной комнате.

У крыльца я сбавила шаг и совсем растерялась: а как я все объясню Троше? Молча протяну рюкзак и пожелаю скорейшего выздоровления? Вряд ли он захочет со мной разговаривать. Наверняка скажет: «Не нужны мне твои подачки!»

Но размышлять было некогда: дядя Вадим уже заметил меня через зарешеченное окно и нахмурил брови. Отложил автомобильный журнал и медленно подошел к двери.

– Дядь Вадим, я телефон забыла в кабинете русского, можно я быстро сбегаю? – затараторила я и испугалась, что сейчас услышу: «Постой тут, я принесу».

Дядя Вадим, большой и угрюмый, как медведь, пристально посмотрел на меня и сказал, пропуская внутрь:

– В музыкальной комнате.

– Что? – опешила я.

– В музыкальной комнате, говорю, телефон твой, – повторил он, возвращаясь к своему месту. Заметив, что я все еще здесь, он поднял брови и сказал: – Ну чего ты? Беги!

Я кивнула и быстро, гулко зашагала в сторону музыкальной комнаты.

Коридоры молчали, отдыхая от дневного шума. В маленькой музыкальной комнате горел неприятный, как в больнице, белый свет, но, по сравнению с другими классами, здесь было гораздо теплее и уютнее, почти по-домашнему: веселые оранжевые обои, подоконник в растениях, ореховое пианино и несколько стульев полукругом, даже картина была – два водопада.

Троша лежал на боку на диванчике, подперев голову одной рукой, а другой срисовывал со страницы журнала автомобиль. Голова его была вся в непослушных завитках, любимая серая толстовка с капюшоном и акулий зуб на шнурке висели на спинке деревянного стула. На сиденье лежали лекарства и упаковка бумажных платков. Дымилась и пахла лимонным средством от простуды желтая рекламная чашка, которую я не раз видела у дяди Вадима.

Троша недоверчиво на меня покосился. Я постояла немного на пороге, подошла ближе и раскрыла рюкзак.

– Как ты себя чувствуешь?

Он пожал плечами.

– Вот, будешь борщ? – Я поставила кружку-термос на стул, достала ложку, лекарства и плед.

– Да мы с дядей Вадимом поели, – сказал Троша.

– А-а-а… – протянула я и кивнула.

Нелепо вышло. Разумеется, дядя Вадим его накормил и Троше не нужна была моя помощь.

Наверное, вид у меня был жалкий, раз Троша взял ложку и начал есть.

– Вкусно, – сказал он.

И я чуть-чуть улыбнулась.

Стоять над душой, пока он ел, было как-то не очень, поэтому я огляделась, села за пианино и подняла потрескавшуюся лакированную крышку. Правая рука небрежно прогулялась по клавишам.

Теперь понятно, почему Троша перестал опаздывать по утрам. Интересно, давно он здесь ночует?

Я поймала себя на том, что немного ему завидую: стая уходит и вся школа принадлежит ему одному. Можно гулять по ночным коридорам, заходить в любой класс, говорить все, что вздумается, и даже на парте станцевать, если захочется.

Троша прислушивался к мелодии. Чувствуется, когда тебя слушают. Он даже стал медленнее есть, решив, наверное, что, когда борщ закончится, я уберу пустой термос в рюкзак и уйду. А ему, похоже, не хотелось, чтобы я уходила.

– Тут классно, – сказала я, опуская крышку. – Часто ты тут остаешься?

Троша вытер губы рукавом и принялся рассасывать леденец от кашля. Запахло эвкалиптом.

– Да так, пару раз ночевал, – уклончиво ответил он.

Теперь он казался удивительно тихим и сосредоточенным – старательно выводил ровные линии, аккуратно закрашивал.

– Как ты это делаешь? Я вот никогда не умела срисовывать.

Он шмыгнул носом и бросил на меня быстрый взгляд, чтобы убедиться, что я не издеваюсь над ним.

– Да просто… срисовываю.

– Ну, это тебе просто! А другим… – И я выдала длинную речь на тему рисования.

Пока я говорила, Трошины уши краснели от похвалы. Он уткнулся в тетрадку, словно надеялся стать нарисованным и спрятаться между страницами.

Над городом нависал маленький блеклый фонарь луны. Я шла домой по тихой улице, оставив далеко позади темный двухэтажный прямоугольник школы, а в спину мне по-прежнему светили два окна.