Нашу книгу можно было бы начать так: «Никогда не разговаривайте с неизвестными», однако до нас это уже сделал Михаил Афанасьевич Булгаков, потому повторяться не станем.

Как мы знаем, первая публикация булгаковского романа «Мастер и Маргарита» – в сокращённом, «отцензурированном», виде – произойдёт лишь четыре года спустя после изложенного здесь эпизода, так что его героиня (эпизода, а не романа!), по счастью, тогда ещё этой книги не читала, а иначе она могла бы последовать совету писателя, надуть губки – и ничего интересного далее бы не произошло. Да и вообще такая фраза гораздо больше подходит для начала философского, авантюрного, фантастического и сатирического произведения, нежели для строгой по своему жанру и изложению событий биографической книги серии «Жизнь замечательных людей».

Но что было, то было, и произошло это – даже известна точная дата! – 5 мая 1962 года, суббота. В тот погожий весенний день в известном московском парке «Сокольники», неподалёку от летней библиотеки и Майского просека (именно так!), сидела на лавочке молодая, красивая, но очень печальная женщина с детской коляской, в которой мирно посапывала совсем ещё маленькая девочка. Точнее, Галина Шевченко ещё только лишь присела на эту самую лавочку, как к ней тут же подошла цыганка с грудным ребёнком на руках, сопровождаемая девочкой-подростком – очевидно, в качестве «группы поддержки», потому как молодую маму они принялись «обрабатывать» вдвоём. Мол, ждут тебя, красавица, большие жизненные перемены, а если хочешь узнать обо всём подробнее, подари всего лишь вот этот значок… Под скромным словом «значок» цыганка имела в виду обручальное кольцо, единственное золотое украшение Галины, на которое она и нацелилась своим зорким взглядом.

Неизвестно, чем бы закончилась такая «обработка» – представители древнего кочевого народа умеют воздействовать на людей и мастерски дурить их, – но вдруг обе цыганки как по команде обернулись, вздрогнули, оборвали свои речи на полуслове и поспешили прочь. «Милиционер появился!» – с облегчением подумала Галина, однако, оглядевшись, никакого стража порядка, как их тогда называли, не увидела. А на соседней лавочке, куда посмотрели перед своим бегством цыганки, сидел очень немолодой мужчина в чёрном пальто и шляпе, из-под которой были видны седые вьющиеся волосы. Хотя Галина и была абсолютно уверена, что никогда раньше этого человека не видела, но незнакомец приветствовал её изящным полупоклоном и с лёгкой, причём какой-то грустной улыбкой совершенно неожиданно заявил: «Не волнуйтесь! Рак не заразен!»

Можно сказать, что слова неизвестного прозвучали для Галины как гром среди ясного неба, потому как именно на этом страшном вопросе были в то время сосредоточены все её мысли. Совсем недавно, 17 апреля, она привезла из роддома в квартиру на улицу Короленко, здесь же неподалёку, в Сокольниках[1], маленькую Катеньку, а буквально через пару дней её мама, Мария Васильевна, полюбовавшись на внучку, уехала в больницу, откуда уже не вернулась… В те времена многие считали онкологические заболевания заразными, и потому, кроме переживаний за маму, Галину постоянно мучил тот самый неотвязный вопрос: «А вдруг…»

И вот сейчас получилось какое-то совершенно фантастическое сплетение событий: только что сбежавшая цыганка предсказала ей перемены в судьбе, после чего незнакомец словно бы прочитал её мысли. Нет, хорошо, что в это время Галина ещё не знала про Воланда, Геллу и прочих – параллель бы напрашивалась самая прямая! В конце концов, от Сокольников до Патриарших прудов часа за полтора дойти можно. Но тут, не вставая со своей скамейки, пожилой человек представился: «Не волнуйтесь! Я – Вольф Мессинг[2]. У меня у самого умирает от рака жена. Я в курсе этой проблемы».

…Очень сложно сказать, что в то время реально знала Галина Васильевна про этого загадочного человека, да и знала ли что-нибудь вообще. Это сейчас, шестьдесят лет спустя, за многоразличием произошедших событий может без всяких сомнений казаться, что тогда одно уже громкое имя незнакомца произвело на неё магическое действие: как же, тот самый Мессинг, великий и таинственный! Но вполне возможно, что ранее, во времена своей юности, она этого имени вообще никогда не слыхала, или просто, как комсомолка, не обращала внимания на разного рода «сказки» и туманные слухи про человека, якобы угадывающего будущее и читающего чужие мысли, а потому всё тогдашнее его предсказание поначалу могло было быть воспринято ею на уровне гадания недавней цыганки. Но кто сейчас точно скажет, как было на самом деле? Нередко так случается, что память наша постепенно смешивает события и времена, изменяя post factum былые оценки некогда произошедшего, и впоследствии самому тебе уже кажется, что ты всегда думал именно так, а не иначе, и всё происходило вот таким образом…

Чтобы не перекликаться издалека, она пересела на скамейку к своему неожиданному собеседнику и слушала его очень внимательно, хотя слова этого самого Мессинга определённо вызвали у Галины двойственное чувство. С одной стороны, незнакомец, несомненно, что-то знал, не мог не знать, про её супруга, Юру Шевченко, но с другой – он говорил про него какие-то странные, совершенно невероятные, даже нелепые с её точки зрения вещи: «Ваша жизнь будет необычной из-за профессии вашего мужа, который сейчас находится в другой стране. У вас будет совсем другая жизнь, сейчас вы себе этого не представляете. Муж будет очень успешным в работе, но архитектурой заниматься не будет, а почти всю жизнь будет заниматься живописью и станет военным… Ваша жизнь будет полна приключений, но большую часть её вы проведёте с мужем врозь».

Юрий действительно был архитектором – вернее, как и Галина, он в то время обучался на предпоследнем курсе МАРХИ, Московского архитектурного института. Профессией этой он буквально «заболел» с детства, иного варианта в жизни для себя просто не видел, а потому сворачивать с избранного пути никоим образом не собирался, тем более – становиться военным. В то время, когда почти все его сверстники, сыновья фронтовиков, мечтали о том, чтобы защищать Родину, а вернее отважно за неё сражаться, он хотел возводить дома. Причём Юрий не только не служил в армии, но даже и на военной кафедре института не занимался, потому как именно тогда он уже почти целый год действительно пребывал за границей – в Германской Демократической Республике, где учился по студенческому обмену. И ведь незнакомец знал про эту заграницу, так же как и про то, что Юрий занимался живописью! Но подумать, чтобы Юра, с его целеустремлённостью и упорством, изменил своей мечте – да никогда, такого просто быть не может! Тут незнакомец явно был не прав.

Всё-таки, увлечённая рассказом собеседника, Галина стала задавать ему вопросы и узнала, что якобы Юрий проживёт 82 года – тогда казалось, что это невероятно долгая жизнь, целая вечность, что крепко спавшая в коляске девочка Катя вырастет не только здоровой, весёлой, очень общительной, но и способной к обучению и что детей в семье Шевченко может быть ещё двое… Было ещё несколько очень тяжёлых пророчеств касательно семьи самого Юрия, а также Мессинг предупредил Галину о том, что сейчас она не совсем здорова, хотя сама пока ещё этого не чувствует. Но волноваться не стоит: всё обойдется благополучно…

Можно понять, что домой с прогулки Галина возвратилась в состоянии смятения или смущения, которое, впрочем, довольно скоро прошло за многими иными заботами, так что разговор в парке «Сокольники» стал постепенно забываться и вскоре бы вообще стёрся из памяти, как стираются из неё многие ненужные для нас эпизоды, если бы пророчества Мессинга не стали неукоснительно сбываться…

А вот интересно, насколько, до какой степени, сумел знаменитый провидец «проникнуть» в будущую биографию Юрия Анатольевича Шевченко, ровно три четверти жизни которого пройдут под грифом «совершенно секретно» – из-за той самой его «необычной профессии», которую именно такими словами предсказал Мессинг? И догадывался ли сам Вольф Григорьевич о том, что это будет за профессия?

Судьба свела меня с Юрием Анатольевичем Шевченко всего лишь один раз – на четыре часа. Можно жалеть, что общения было так мало, но скажу, что счастлив, что таковое вообще произошло.

Мы сидели в моём служебном кабинете в редакции газеты «Красная звезда», пили кофе, а на последнем часе разговора – и коньяк, и беседовали. Точнее, я только слушал, порой – буквально с замиранием сердца, и изредка о чём-то спрашивал, уточнял.

Потом, где-то через месяц, а то и раньше, я позвонил Юрию Анатольевичу, но его телефон был выключен. Он перезвонил неделю спустя: «Я был в реанимации, теперь всё нормально! Скоро выпишут – встретимся!»

Не выписали. Не встретились.

Впоследствии Галина Васильевна говорила, что он часто меня вспоминал – и была очень рада, что именно я взялся за эту книгу.

Признаю без всякого писательского кокетства: писать её было трудно, потому как почти весь материал об оперативной работе Юрия Анатольевича сокрыт под грифом «совершенно секретно». Однако что-то, теми или иными путями, узнать удалось. Узнать из его рассказа, что в общем-то составил основу моего повествования, из слов его сослуживцев, которые если что-то знали и могли рассказать, то, значит, об этом писать уже можно, потому как даже ближайшим своим друзьям разведчики не говорят ничего из того, что следует сохранять в тайне. Повторю, что даже им – самым надёжным друзьям, проверенным-перепроверенным сотрудникам, которым, разумеется, тоже есть чего рассказать в ответ. Но и они также молчат, сохраняя при себе свои тайны: это относится к требованиям профессиональной этики. Что ж, как известно, «многие знания порождают многие скорби», особенно когда вдруг знаешь то, чего тебе знать совершенно не следует.

Зато о нём, как о личности, как об интересном и незаурядном человеке, коллеги Юрия Анатольевича рассказывали с большой охотой, припоминая различные жизненные эпизоды, какие-то, казалось бы, на первый взгляд, незначительные моменты, говорили о его привычках, манере поведения, его увлечениях… Если учесть, что разведчики – народ очень наблюдательный, то можно понять, что необходимой информации получено было много. Но, скажем так, сопровождающей.

Искренне хочется поблагодарить руководителей соответствующего ведомства (назовём это так), которые передали нам рассекреченные «Обезличенные выписки из оперативного дела Шевченко Ю. А. (он же “А…” и “Д…”)» – так в этом документе официально обозначены его оперативные псевдонимы – и кое-что, совсем чуть-чуть, рассказывается о его боевых делах и достигнутых успехах. Весьма ценными представляются приведённые здесь психологические характеристики нашего героя. Кстати, больше никаких рассекреченных документов относительно работы Юрия Анатольевича нет. По крайней мере – пока что.

Очень много интересного и неожиданного о жизни своего отца, о том, какой это был незаурядный, удивительный и безмерно обаятельный человек, рассказали мне дочери Шевченко – Екатерина и Марианна. Очень помогла и его супруга Галина Васильевна, также являющаяся ветераном Службы внешней разведки. В итоге от них получен воистину уникальный материал о повседневной жизни разведчика, периодически приезжавшего в свою страну, – о том, как он жил (но не работал, это тема закрытая!) между своими очередными командировками.

Серьёзным подспорьем для нас стали книги руководителей и сотрудников советской внешней разведки, позволяющие не только глубже раскрыть тему, рассмотрев её с различных сторон, но и в чём-то прояснить что-то недосказанное, проведя какие-то параллели, или, на основании прочитанного, сделать соответствующие выводы о характере работы и выполняемых Юрием Анатольевичем задач.

Обращались мы, конечно, и к публикациям других авторов – газетным и телевизионным интервью нашего героя, – добросовестно ссылаясь на их публикации. Это вполне объяснимо: кому-то посчастливилось общаться с ним дольше, чем нам, кто-то задавал несколько иные вопросы. Впрочем, и сам Шевченко не всё, не всегда и не всем рассказывал одинаково…

Вот так, буквально по крупицам, и собирался материал для этой книги – книги серии «Жизнь замечательных людей» про самого, пожалуй, близкого к нам по времени своей работы «открытого» разведчика. Его активная разведывательная деятельность за рубежом завершилась в 2001 году – и «ближе» к нам в серии «ЖЗЛ» пока что никого нет: подавляющее большинство книг о разведчиках посвящено событиям 1930-х годов, времени Великой Отечественной войны, уже гораздо меньше – 1960-м годам. Поэтому не стоит предъявлять претензии к автору, что рассказано мало: рассказано практически всё, о чём можно было сказать…

Не будем забывать также, что этот легендарный разведчик был человеком весёлым, остроумным, лёгким и приятным в общении, к тому же – склонным к «подколам», «приколам» и розыгрышам. Поэтому очень хочется, чтобы и книга получилась в меру весёлой, чтобы читатель, хотя бы изредка, мог улыбнуться над её страницами. Да, разведка – тема серьёзная, но недаром же один замечательный человек, очень давно мне знакомый, Вадим Аркадьевич Козловский[3], как-то преспокойно заявил на собрании своей партийной организации: «Мы работали весело!», чем поверг руководство в шок, но от своих слов отказываться не стал… (Хотя Вадим Аркадьевич не имеет к нашему рассказу никакого отношения, но пока живёт память о человеке – пусть даже просто звучит его имя – живёт и он. Потому я его и вспомнил.) Впрочем, как рассказывают ветераны, и сам Юрий Анатольевич утверждал, что он работал с улыбкой.

Как и в других своих книгах на те же темы, автор предпочитает обезличенное местоимение «мы» более экспрессивному местоимению «я». Имея определённый читательский и редакторский опыт, он прекрасно понимает, как может раздражать читателя постоянно повторяемое: «я знаю», «мне говорили», «я уверен» и всё такое прочее. В общем, получающееся в итоге гордое утверждение: «какой я умный, посвящённый, многознающий», а оттого и таинственно-многозначительный. Но недаром же говорят: «Будь проще – и к тебе потянется народ!»

В общем, начинаем наше повествование.

Юрий Анатольевич Шевченко родился в Москве 28 июня 1939 года, в то самое время, когда мир стоял у самого порога Второй мировой войны. Хотя, наверное, гораздо точнее будет сказать, что разного рода «заинтересованные силы» пытались тогда перепрыгнуть через этот порог, активно действуя на различных направлениях. Вот они, грозные события 1939-го, предшествовавшие началу очередной мировой войны, локальные очаги разгорающегося пожара:

– 26 января войска испанских франкистов взяли столицу Каталонии – Барселону;

– в феврале японские войска оккупировали Хайнань – большой остров на юге Китая;

– 14 марта войска Венгрии заняли Западную Украину, принадлежавшую тогда Польше;

– 15 марта Чехия полностью оккупирована немецкой армией и превращена в имперский протекторат;

– 22 марта Германия захватила литовскую Клайпеду (немецкое название Мемель) – крупнейший в Прибалтийских государствах порт;

– 28 марта войска генерала Франко вступили в Мадрид;

– 3 апреля Гитлер утвердил план «Вайс» – нападение на Польшу, которое было бы «возможно в любое время, начиная с 1 сентября 1939 года»;

– 11 мая японские войска начал наступление на Монголию.

Кипела Европа, бурлила Азия. Не нужно верить сказкам, что в этих условиях руководство Советского Союза, убаюканное лживыми заверениями Гитлера, сохраняло поразительное спокойствие. Конечно же нет. 18 марта оно предложило немедленно созвать конференцию Великобритании, Франции, СССР, Турции, Польши и Румынии – то есть тех государств, которые были наиболее заинтересованы в предотвращении агрессии. Конференцию не созвали. Тогда 17 апреля СССР предложил Великобритании и Франции заключить трёхсторонний договор о взаимопомощи в случае агрессии. Не заключили.

Сэр Уинстон Черчилль[4], в ту пору просто член Британского парламента, выступая 19 мая в Палате общин, заявил:

Взаимопонимания не было, а потому повторное советское предложение на ту же тему прозвучало 2 июня – и опять безрезультатно. А 1 сентября всё того же 1939 года нападением гитлеровской Германии на Польшу начнётся Вторая мировая война.

…Уже потом, много лет спустя, Юрий Шевченко на своём личном опыте убедится в том, что взаимопонимание и, главное, подлинное доверие между государствами обеспечивает разведка. Доступ к тщательно скрываемым тайнам другого государства позволяет иметь представление о его реальной, а не только декларируемой политике. Что ж, на Руси издавна говорилось: «Доверяй, но проверяй».

Между тем тогда, в 1939-м, тщетно пытаясь расшевелить потенциальных союзников, советское руководство прекрасно помнило завет основателя рабоче-крестьянского государства: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться». Поэтому страна активно готовилась к грядущей войне. Так, 16 июня Комитет обороны при СНК СССР принял постановление о создании в течение 1939–1940 годов нового скоростного самолёта-истребителя, вскоре получившего наименование Як–1; 29 июля правительство приняло решение о создании авиационного Опытно-конструкторского бюро под руководством Павла Осиповича Сухого.

Анатолий Александрович Шевченко, авиационный инженер и штурман по первому своему образованию, работал тогда в КБ Сергея Владимировича Ильюшина, выпускавшем те самые самолёты ДБ–3, дальние бомбардировщики, которые уже летом 1941 года будут бомбить Берлин, а также, в числе прочих крылатых машин, – легендарный штурмовик Ил–2, именуемый нашими бойцами «летающим танком», а гитлеровцами – «чёрной смертью».

Кстати, авиационным инженером был и Василий Иванович Чернобровкин – отец (на то время – будущий!) Галины (будущей – опять-таки!), супруги Юрия Шевченко. Однако Анатолий Александрович и Василий Иванович работали на разных предприятиях, и если и были знакомы, то только шапочно…

Мария Фёдоровна (девичья фамилия – Новикова), Юрина мама, была по образованию ихтиологом, трудилась в Наркомате рыбной промышленности. Поэтому, очевидно, когда началась Великая Отечественная война, она была эвакуирована в Астрахань, крупный промышленный центр, город, расположенный в верхней части дельты реки Волги. Астраханская рыба славилась по всей России, вот только сама Астрахань местом для эвакуации была не самым удачным. Летом 1942 года, когда разгоралось Сталинградское сражение, враг подходил к городу на полтораста километров, а то и ближе – сплошной линии фронта в калмыцких степях не существовало, самолёты гитлеровских люфтваффе бомбили суда на Волге – несколько бомб упало и на город… В общем, понятно, что Марии Фёдоровне с двумя маленькими детьми – в 1941-м родился Сашенька – приходилось очень тяжело.

Анатолий Александрович же всю войну провёл в Москве, занимаясь военной приёмкой самолётов, построенных на авиационных заводах для фронта. Семья, что называется, воссоединилась только в 1943-м, когда Мария Фёдоровна с мальчиками возвратилась в Москву. Нет смысла говорить о том, что из этого периода своей жизни Юрий Анатольевич совсем ничего не помнил – по малолетству.

Перечислять какие-то последующие, уже сохранившиеся его детские воспоминания сложно, да и не имеет никакого смысла. Достаточно всего одного случая, определившего, как оказалось, дальнейшую судьбу Юрия.

В сентябре 1946 года семилетний Юра должен был пойти в школу, а перед тем, летом, Мария Фёдоровна повезла обоих своих сыновей к бабушке на Кубань, в станицу Платнировскую… Подобное дальнее путешествие в уже сознательном детском возрасте оставило тогда массу впечатлений, которые, разумеется, растерялись, позабылись с годами. Все – кроме двух моментов… Или как ещё можно назвать два не только совершенно разных, но и абсолютно разновеликих, скажем так, эпизода?

Ехали долго, кружным путём, потому что железнодорожная сеть на европейской территории России была разрушена основательно. Таким образом, путь проходил через Сталинградскую область и сам Сталинград – по тем самым местам, где чуть более трёх лет тому назад, с 17 июля 1942 по 2 февраля 1943 года, происходила грандиозная битва… Жуткие, безобразные следы её были видны повсюду: выжженная чёрная степь (по цвету казалось, что она залита сырой нефтью), изрытая окопами, избитая воронками от разрывов артиллерийских снарядов и авиационных бомб… Из окна вагона было прекрасно видно, что вся земля вокруг была буквально покрыта ржавеющим металлом: в огромном количестве касками, красноармейскими и немецкими – целёхонькими, пробитыми, сплющенными под гусеницами танков; снарядными гильзами и россыпью гильз от стрелкового оружия самых разных калибров, коробками от пулемётных лент для «Максима», дисков для ручного пулемёта Дегтярёва и автоматов Шпагина, контейнерами от немецких противогазов и миномётных мин, какими-то листами железа, а также, нередко, человеческими костями…

Конечно, постепенно здесь наводился порядок: прежде всего сразу же, разумеется, прошли похоронные команды, собравшие тела павших, и было, разумеется, собрано стрелковое оружие. Подбитая, сгоревшая техника, как гитлеровская, так и наша: танки, самоходки, артиллерийские орудия, миномёты, автомашины и тягачи, остатки самолётов – свозились вместе и складывались в огромные пирамиды, подобные терриконам, отвалам пустых пород, выбираемых из шахт. Но совсем не эти горы разбитой техники поразили воображение мальчика, а руины некогда прекрасного города Сталинграда. До войны это был не просто крупный промышленный центр с полумиллионным населением. Так как это был город, носивший имя товарища Сталина, напрямую связанный с ним в годы Гражданской войны (кто же ещё руководил обороной Царицына?), то советскому руководству хотелось, чтобы он этому имени соответствовал. По грандиозным планам, которые в Советском Союзе в общем-то выполнялись, из Сталинграда думалось сделать «город будущего». Было решено, говоря словами великого пролетарского поэта, сказанными, правда, по несколько иному географическому поводу, что «здесь будет город-сад». И ведь действительно, в те далёкие уже времена, не ведая грядущих принципов «точечной застройки», города-сады у нас в стране возводили. Впрочем, немало создавалось и разного рода унылых безликих «поселений» при «градообразующих предприятиях», в интересах этих самых предприятий – точнее, в целях интенсификации развития экономики…

Нам теперь известно, что в результате варварских бомбардировок, обстрелов и боёв в Сталинграде было уничтожено 41 685 домов, из всего довоенного жилого фонда уцелело менее 10% зданий, так что людям, в большинстве своём, пришлось жить в руинах, в каких-то времянках, в землянках и блиндажах. Восстановительные работы в городе были начаты буквально сразу по окончании боёв, однако – нет смысла объяснять почему – в первую очередь вновь отстраивались промышленные предприятия, дававшие продукцию для фронта.

На руинах Сталинградского вокзала поезд остановился вечером. Вряд ли тогда ребята выходили из вагона, как это делается на больших остановках, чтобы хотя бы походить по перрону или даже выглянуть на привокзальную площадь с целью размяться и подышать свежим воздухом: не те совсем были условия, так что город, вернее его руины, Юра видел только из окна. Обгорелые «коробки» домов, стены, иссечённые снарядами, осколками и пулями, чёрные печные трубы на месте сгоревших «деревяшек», мёртвые стволы деревьев… Картина была жуткая – впору отвернуться, забиться куда-нибудь в уголок своего плацкартного отсека и ничего этого не видеть, но мальчик жадно смотрел в окно, тогда как в душе его происходило нечто, ему самому непонятное, словно откуда-то свыше пришло к нему то, что именуется откровением. Он вдруг подумал о том, как же могут люди – самые обыкновенные, такие как он, – жить в этом уничтоженном врагом городе, на этих развалинах, посреди руин. Когда же у них снова будут настоящие дома, когда ребятишки будут играть в зелёных дворах, а взрослые люди ходить по широким, залитым солнцем улицам?

«Мама! – заявил он. – Когда я вырасту совсем большим, выучусь, я выстрою на этом месте прекрасный город, который будет самым красивым городом на всём белом свете!» Наверное, мама погладила его по головке и улыбнулась фантазии своего старшего сына. Как много самых разных желаний возникает в детстве, какие только планы в ту пору ни строятся! Мария Фёдоровна никак не могла подумать, что именно в этот момент определилась Юрина судьба. Конечно же, это не было просто внезапным озарением на пустом месте, и сам Юрий Анатольевич потом объяснял так: «Эта мечта возникла не сама по себе. Про некоторых говорят, что они “рождаются в рубашке”, а я, наверное, родился с карандашом в руке. Сколько я себя помню, я всё время рисовал, рисовал, рисовал…»

И, как мы говорили, второй эпизод, врезавшийся в память, совсем иного плана. Совершенно потрясающее впечатление произвело на него огородное пугало, стоявшее посреди двора у дома в какой-то маленькой деревушке. Поезд шёл достаточно медленно, так что даже в сгущающихся сумерках Юра всё успел рассмотреть: две палки, перевязанные крест-накрест, как у всякого обыкновенного чучела, лохмотья рубашки (в ту пору в деревнях, да и не только, любую одежонку занашивали до дыр, пока не развалится), а вертикальный шест увенчивал оскаленный человеческий череп.

…В интервью, записанном журналистами телеканала «Россия–1» (впрочем, это интервью скорее даже можно назвать его рассказом или монологом, потому как вопросов там задавался минимум), Шевченко вспоминал: «Вы представляете, какая это жуткая была ситуация?! Я смотрю и думаю: “Наверняка в этом доме живет баба Яга!” – такая вот страшная сказка представилась! А вокруг – чёрная, вся выжженная степь…»

Картина этого полнейшего пренебрежения к человеческому естеству – скорее даже, абсолютного равнодушия – настолько запала в его сознание, что впоследствии, когда имя Юрия Анатольевича было рассекречено и его приглашали выступать в различных аудиториях, он нередко вспоминал эту поразившую его в детстве картину… Ещё он говорил коллегам, что не раз, на протяжении долгого времени, пытался по памяти зарисовать этот эпизод – да всё как-то не получалось, почему-то не выходило. Потом, под настроение, он рвал эти рисунки и выбрасывал. Что удивительно, некоторые из них сами исчезали каким-то таинственным образом. В конце концов Шевченко просто заставил себя больше этого не делать – зачем бередить душу?

Обращаясь к современной западной терминологии, Юрия Анатольевича, вне всякого сомнения, можно назвать «супершпионом» (естественно, для нас он – разведчик высочайшего класса), но вот в душе у него жила такая боль, врезалась в неё подобная картина, и не давала ему покоя… А можно ли представить западного супершпиона, которого волновало бы нечто подобное? Про классического агента 007, Джеймса Бонда, мы не говорим: он является литературным персонажем, ему можно приписать чего угодно, а вот из числа реальных разведчиков, которых, понятно, не так много мы и знаем, – кто? Явно ведь, что не Аллен Даллес[6] и, к примеру, не Эли Коэн[7], наречённый «израильским Джеймсом Бондом». Пожалуй, по роду своей профессии полковнику Шевченко пришлось пройти не меньше разного рода испытаний, нежели им, и не единожды он, как в той песне, оказывался «в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга», но не очерствел душой…

Хотя вполне возможно, что здесь сыграла свою роль вторая, скажем так, ипостась Юрия Шевченко – не разведчика, а художника, и ему не давали покоя обнажённые нервы творческого человека.

Вскоре по возвращении сына в Москву папа подарил Юре коробку цветных карандашей и целых два альбома для рисования. Современному ребёнку не понять, что это был драгоценный, воистину королевский подарок! Ведь в той послевоенной, разрушенной стране найти такую роскошь было просто немыслимо. Можно понять, что Анатолий Александрович очень любил сына, если безошибочно определил, что именно это ему и нужно, и смог достать. (Что ж делать, тогда гораздо чаще говорили не «купил», но «достал», зато и вещи ценились по-настоящему, и, главное, у детей были любимые игрушки, а не просто куча всего, особых эмоций не вызывающая.) С тех пор Юрий, что называется, не выпускал карандаша из рук – до самых своих последних дней.

Дни шли своей чередой, и не было в его жизни ничего необыкновенного или просто особенного. 1 сентября 1946 года Юрий Шевченко отправился «первый раз в первый класс» – в 378-ю мужскую среднюю школу всё в тех же Сокольниках, на улице Стромынке. Здания этой школы, выстроенной в 1930-х годах, давно уже нет, а если бы оно сохранилось, то на нём, вне всякого сомнения, была бы установлена мемориальная доска, что здесь когда-то учился замечательный артист Валентин Иосифович Гафт. Он был на четыре года старше Юрия, так что знакомы они не были. Хотя явно Шевченко смотрел спектакли школьной художественной самодеятельности, где будущему народному артисту РСФСР поручались исключительно женские роли – потому, наверное, что для этого действительно был нужен талант, а без него получался бы просто парень в юбке. Школа-то была мужская, потому и приходилось обходиться без «актрис», как в знаменитом японском театре кабуки.

Как известно, «школьные годы чудесные», но также хорошо известно, что рассказывать о них особенно-то и нечего: в общем, всё у всех примерно одинаково. Пожалуй, самым ярким эпизодом из периода начальной школы у Юры стало прощание с первой учительницей (Голубева была её фамилия), которая напоследок спросила у ребят, кто кем хочет стать. Ответы не отличались разнообразием: моряком, танкистом, лётчиком, сапёром… «Юрочка, а кем ты-то хочешь стать?» – спросила учительница, когда дошла до него очередь. Шевченко уверенно отвечал, что не только хочет, но и обязательно станет архитектором. В классе воцарилась недоуменная тишина. Примерно половина ребят вообще не знала, что это такое, а для всех прочих профессия представлялась какой-то слишком мирной, совсем не романтичной и в общем-то даже и не мужской какой-то. Юра же твёрдо заявил, что он будет строить красивые дома и прекрасные дворцы, которые будут радовать советских людей. Что ж, сознательный и твёрдый выбор вызывает уважение окружающих. Одноклассники его поняли.

А дальше – почти всё, как у всех других ребят. Главным занятием после школы здесь был футбол, потому как парк «Сокольники» казался для этого идеальным местом: это вам не узкие Арбатские переулки и дворы в центре Москвы. Но притом Юра ещё и, можно так говорить, занимался живописью: рисовал портреты, натюрморты, композиции, так что к 7-му классу у него уже накопилась изрядная подборка. Счастье великое, что папа Толя действительно интересовался делами своего сына, а не так, как часто случается: подарили тебе карандаши и альбом (сегодня, допустим, компьютер), вот и занимайся, а мне не мешай. Случается, что хороший подарок нередко дарится лишь для того, чтобы отвязаться от ребёнка.

Но нет, Анатолий Александрович по-настоящему занимался воспитанием своего старшего сына. К слову, прекрасный шахматист, он и Юру пристрастил к этой игре, что немало помогло ему в жизни, о чём мы обязательно расскажем в дальнейшем. Серьёзно относился отец и к Юриному творчеству, а потому не просто поощрял его страсть к рисованию, но как-то раз собрал в папку рисунки сына и, ничего ему не сказав, отнёс их на консультацию в детскую художественную школу под гордым номером 1, что находилась в самом центре столицы, на Кропоткинской улице, ранее (да и теперь) именовавшейся Пречистенкой. Преподавательский коллектив в школе был очень сильный: все педагоги являлись членами МССХ – Московского союза советских художников, который в 1959 году вошёл в состав Союза художников РСФСР и был переименован в МОСХ (Московское отделение этого Союза). Не будем уточнять, что нынешние творческие союзы сложно сравнивать с тогдашними по уровню мастерства их членов.

«Мэтры» ознакомились с творчеством своего юного коллеги – и он был зачислен в Школу единогласно. В интервью для «России–1» Юрий Анатольевич рассказывал:

Вспоминает Галина Васильевна Шевченко:

В одном из своих интервью Юрий Анатольевич объяснял: «Я привык всё запоминать, что учителя говорили. Вот отсюда ещё у меня такая память, которая в разведке пригодилась». Так и хочется сказать: «Да, были люди в наше время!» – и порекомендовать современным школьникам во всём брать пример со старших поколений. Но не будем! Вот ведь не совсем случайно, конечно, в газете «Московский комсомолец», в номере за 25 мая 2006 года мы увидели корреспонденцию Марии Челищевой, озаглавленную «Прощай, мелок!» и посвящённую определённой в ту пору под снос той самой средней школе № 378. В школе тогда как раз прозвучал в самом полном смысле последний звонок. И надо же! В этот текст вошли слова Юрия Леонидовича Коднира, окончившего школу в том же 1956 году, что и Юрий Анатольевич Шевченко. Так получилось, что потом школы они окончили разные, но в 378-й учились вместе: если не в одном классе, то хотя бы в одной параллели. На удивление, картина школьной жизни вырисовывается совсем не благостная:

Хотелось бы выяснить, какая роль в этих проделках принадлежала Юре Шевченко, но, думается, что уже тогда это была тайна, покрытая мраком. Какой умный школьник признается в подобных «художествах»? За такое ведь и из школы отчислить могли. Сегодня же, понятно, вообще ничего не узнать…

Были школы мужские – для мальчиков, были, соответственно, женские – для девочек. И вот в этих, девичьих школах всё было по-иному: «оголтелых сорванцов» (или как перевести это слово в женский род?) там не было. Времена были строгие, можно сказать – пуританские, и в женских школах царили порядок и дисциплина, подобные тем, какие некогда были в знаменитом Смольном институте благородных девиц и тому подобных заведениях. На переменах нельзя было бегать по коридорам или по лестницам с этажа на этаж или даже просто подпрыгивать – следовало чинно ходить парами. Не то чтобы кричать – в школе запрещалось даже громко разговаривать. Особое внимание уделялось воспитанию морали и нравственности, так что даже дружить с мальчиками для старшеклассниц считалось неприличным. Или недопустимым. Максимально, что дозволялось правилами хорошего тона, так это поздороваться со сверстником на улице, при этом скромно не поднимая глаз.

Но вот 1 июля 1954 года Советом министров СССР было принято постановление о совместном обучении мальчиков и девочек в средней школе. По этой причине Юра, как и другие ребята из его и ближайших дворов (так тогда обычно и говорили «мальчишки с нашего двора», а не «из нашего дома»), были переведены в бывшую теперь уже женскую школу № 367, что на улице Большой Остроумовской, – ближайшую к их дому.

В упоминавшемся нами материале из «МК» «Прощай, мелок!» приведены слова Милы Жиляевой, которая как раз была переведена в ту самую 378-ю школу – её первое впечатление о совместном обучении: «Первый день все сидели очень напряжённые. Мальчики – как мыши, мы – вжавшись в парты. Но вскоре хорошо освоились».

Не будем уточнять, что в присутствии представительниц противоположного – прекрасного! – пола ребята начинают «распускать хвосты», каждый по-своему, проявлять все свои скрытые или скрываемые таланты. В мальчишеской среде отношение к талантам бывает далеко не всегда адекватное – мол, выделывается, что он, лучше, умнее нас, что ли? – а девочки оценить могут по достоинству, им, наоборот, нравятся те ребята, которые чем-то выделяются, к сожалению – не только в лучшую сторону.

Став учеником 9-го класса новой 367-й школы, Юра тут же проявил себя как прекрасный рисовальщик – и о нём заговорили, тем более что он стал редактором-оформителем школьной стенной газеты, так что талант его был виден всем. Впрочем, не только талант художника: ребята организовали школьную радиорубку, и тут оказалось, что Юра лучше всех говорит «голосом Левитана»[8]. Подобное умение в те далёкие времена, когда не выросла ещё нынешняя масса пародистов, да и известные дикторы были наперечёт, очень ценилось. Можно добавить, что он был активным комсомольцем, проявлял, как говорится, лидерские качества, часто и по делу выступал на комсомольских собраниях. И при всём при этом он отлично ладил с окрестными хулиганами, пользовался авторитетом и в этих кругах. Недаром же в одном из интервью Юрия Анатольевича прозвучала такая фраза: «Тогда мы были сокольнической шпаной, так, в кавычках говоря». Тут можно понять, что совсем уж таким пай-мальчиком он не являлся.

«Можно ещё добавить его абсолютную добросердечность ко всем окружающим, – говорил нам сокурсник Шевченко по МАРХИ Валентин Никитович Ткачёв, доктор архитектуры, профессор Московского государственного академического художественного института им. В. И. Сурикова. – Если бы даже пожелали с ним поссориться, как это бывает в молодёжных коллективах, он ни на какие провокации подобного рода не шёл, сделать его своим врагом было совершенно невозможно. Абсолютно добропорядочный, добросердечный человек был!»

И всё было бы хорошо, однако в том самом году от болезни сердца умер Саша, младший брат Юрия – первый его друг и самый близкий товарищ. В семье было ещё двое братиков, дошкольников, но они были гораздо моложе Юрия и заменить безвременно ушедшего братишку не могли.

В 1956 году Юрий окончил школу, точнее – две школы одновременно. Вопрос с поступлением – куда именно, для него был ясен: только в МАРХИ, архитектурный институт. Однако Владимир Акимович Рожков, завуч художественной школы, с которым Шевченко очень подружился и дружил фактически всю жизнь, настоятельно предлагал ему поступать в художественный вуз. «Потому что я рисовал очень много, может, не так хорошо, но много!» – объяснял Шевченко эту рекомендацию с присущим ему юмором.

«У тебя действительно есть способности стать художником!» – говорил Владимир Акимович, обещая Юрию направление для поступления в «училище 1905 года», однако это самое Московское областное художественное педагогическое училище изобразительных искусств памяти восстания 1905 года (сейчас это Московское академическое художественное училище) его совершенно не привлекало. «Буду поступать в МАРХИ! – стоял он на своём. – Я стану архитектором!»

«Да что ты, что ты, там же надо физику знать!» – Владимир Акимович, как истинный гуманитарий, для которого все эти точные науки – тёмный лес, пускал в ход последний «козырь». – «Я знаю физику, это мой любимый предмет!» – преспокойно отвечал Юрий. «Математику надо знать!» – взывал к его благоразумию обескураженный художник. «И это я знаю!»

В общем, уговорить его не удалось – Шевченко уверенно держал курс на МАРХИ, и казалось, что заветная цель уже предельно близка.

Но всё оказалось совсем не так просто, как думалось.

МАРХИ располагался в центре Москвы, в доме № 11 по улице Рождественке, которая в ту пору именовалась улицей Жданова. Дом это старинный, «допожарный», то есть возведённый ещё в начале XVIII столетия, в 1730-х годах, и каким-то образом уцелевший во время знаменитого Московского пожара 1812 года. Первоначально он принадлежал сподвижнику Петра Великого Артемию Петровичу Волынскому[9], строил его архитектор Пётр Михайлович Еропкин[10] – оба они были казнены как заговорщики, в конце царствования Анны Иоанновны. Особняк менял владельцев, не раз перестраивался, и так почему-то получилось, что к нему прикрепилось название «Воронцовский дворец», хотя сенатор граф Иван Илларионович Воронцов владел им чуть более четверти века, до 1786 года… Уже в XIX столетии в здании располагалось Московское отделение Императорской медико-хирургической академии, затем – больничные палаты, потом усадьбу передали Московскому университету, и наконец в 1890-х годах сюда было определено Строгановское художественно-промышленное училище, после чего особняк вновь основательно перестроили. Но так уж повелось, что в России вечно что-то меняется… Через три года после известных событий 1917-го на территории бывшей усадьбы Воронцова расположилось архитектурное отделение ВХУТЕМАС – Высших художественно-технических мастерских. Не будем утомлять читателя многочисленными именами замечательных людей, здесь обучавшихся: к нашему рассказу они не имеют никакого отношения, потому что к тому времени они, в большинстве своём, уже принадлежали истории, а имена некоторых даже были из неё старательно вычеркнуты. По счастью – не навсегда.

МАРХИ обосновался в этом здании в 1933 году. Вернее, в это время и до 1970 года институт этот именовался МАИ, но, чтобы не путать Архитектурный институт с другим МАИ – Московским авиационным институтом, мы сразу стаем называть его современным наименованием.

Впрочем, вернёмся к нашему герою. О его судьбе рассказывает Галина Васильевна:

Время это было для нашей страны очень непростое, переломное – когда, что называется, через колено ломали. С 14 по 25 февраля в Москве проходил ХХ съезд КПСС.

Не будем здесь рассуждать о том, как отразилась борьба с «культом» на жизни нашей страны и всей социалистической системы, потому как это сейчас не наша тема. Зато те, кому приходилось сдавать экзамены, без разницы, какие – вступительные, переводные или выпускные, прекрасно помнят, что приходилось спешно корректировать собственные ответы, убирая цитаты одного лидера, добавляя изречения другого, привязывая к ответу все эти «как было заявлено на очередном (с указанием – каком) съезде нашей партии» – и далее по тексту.

Однако вернемся к рассказу Галины Васильевны: «Юра эти требующиеся баллы набрал, хотя и поступал практически без подготовки. Столько же баллов набрал и Андрей Ефимов. И вот тут сыграли роль “льготы”: отец Андрея погиб на войне, а Юрин папа на фронте не был, он всю войну проработал на Авиационном заводе имени Ильюшина, что на Соколе. Поэтому в институт взяли Андрея, а не Юру».

Юрий принял это как должное: одно дело, если бы ему «перебежал дорогу» какой-нибудь «папенькин сынок» с большой «волосатой лапой», совсем другое, что приоритет был предоставлен сыну павшего солдата. И в этом был не только моральный аспект, такой как уважение к подвигу защитника Родины, но и вполне понятная «материальная составляющая»: семья, что называется, осталась без кормильца, страна помогала сиротам.

Известно, что Шевченко по своей природе был большим оптимистом, а потому неудача ничуть не охладила его желания стать архитектором, и он не стал, как делают некоторые, переориентироваться и нести документы в какой-то другой институт, лишь бы поступить, «не терять год». К тому же он ведь не срезался на экзамене, он набрал требуемое количество баллов, а значит, решил Юрий, впереди – целый год для того, чтобы суметь подготовиться ещё лучше и поступать наверняка. В противном случае у него была однозначная альтернатива: срочная служба в армии.

От коллег Юрия Анатольевича нам известно (а это он им сам рассказывал), что в положенное для советского юноши время он посетил районный военкомат, где, соответственно, прошёл медкомиссию. Здоровье его было признано отличным, а потому, в предварительном плане, его приписали к Военно-морскому флоту, как уточнили – для службы на подводной лодке. Здесь свою роль, очевидно, сыграли его средний рост и худое телосложение, при хорошей физической подготовке, полученной в родных Сокольниках. Так что если бы Юра не поступил в институт, то, возможно, пришлось бы ему провести четыре года в «прочном корпусе» подлодки – на год больше, нежели служили тогда в сухопутных войсках. Хотя, скорее всего, его, как художника, сразу бы забрали в политотдел или клуб (в армейских условиях такие специалисты всегда на вес золота), так что те самые «усталые подлодки» ему пришлось бы видеть только с берега. Не думаем, что это пришлось бы Шевченко по вкусу – с его-то боевым характером!

Где он проработал этот год, мы не знаем, но известно, что с целью «поддерживать свою художественную форму», как он сам говорил, Юрий ходил в художественную студию, что была в Сокольниках, на улице Маленковской. Студией руководил уже знакомый нам по художественной школе № 1 Владимир Акимович Рожков – известный художник, прекрасный педагог и к тому же старший товарищ для Юрия Шевченко. Поэтому он искренне обрадовался встрече со своим учеником: «Вот теперь-то я не только подготовлю тебя, но и протолкну в настоящий художественный вуз!» – заявил он, подчёркивая слово «настоящий». Спорить Юра не стал, но от своей мечты он и не думал отказываться.

Соответственно студия – не школа, народ там был самый разный и разновозрастной, от школяров-пятиклассников до людей достаточно солидных. Человек десять студийцев считали себя будущими абитуриентами, которые готовились к поступлению в различные художественные вузы: в Суриковский, Текстильный и Полиграфический институты, в Строгановку (тогда ещё Училище художественных ремёсел), в Художественно-промышленное училище, в Художественное училище 1905 года, ну и, конечно же, в МАРХИ. Обстановка была творческой, но без каких-либо «творческих вольностей»: народ относился к учёбе очень серьёзно, а потому если кто и забредал сюда случайно, «чтоб только время проводить», то достаточно быстро понимал, что, так сказать, ошибся адресом – и исчезал… Были здесь и по-настоящему талантливые люди, такие как, например, Анатолий Зверев[12], которого Владимир Акимович очень ценил. Так как Юра пришёл в студию не разговоры разговаривать, то он сразу же взялся за работу: получив от Владимира Акимовича большой лист ватмана, он, по указанию руководителя, принялся рисовать гипсовый бюст Зевса.

А дальше, как, казалось бы, «в той комнате незначащая встреча»… но с очень большими последствиями. В студии появилась школьница-десятиклассница в школьной форме и даже с косичками. Шевченко, занятый своим делом, не обратил на неё ни малейшего внимания, а девочка вошла в зал и остановилась в растерянности. То место, на котором она сидела на двух предыдущих занятиях и рисовала гипсового капитолийского коня, находившегося на противоположной стороне, было занято незнакомым молодым человеком. А ведь Галине (так звали десятиклассницу) нужно было продолжать рисовать с того самого ракурса!

Как мы говорили ранее, девушек по тем временам воспитывали строго, поэтому подойти и сказать по-простому, по-современному: «Слушай, парень, свали-ка ты куда-нибудь, это моё место!» – она никак не могла. Да и вообще: обращаться к незнакомому человеку с какой-либо просьбой было выше её сил. К счастью, неподалёку сидела бывшая Юрина одноклассница Люба, которая готовилась к поступлению на художественный факультет в Текстильный институт, и Галя к ней обратилась. Та всё сразу поняла и предложила: «Давай я вас познакомлю!» Проблема была решена за две минуты. Юра, конечно же, галантно уступил место симпатичной школьнице и прервал её благодарность, небрежно сказав, что начинать рисунок можно откуда угодно, для него это ничего не значит. Так состоялась первая встреча Юры и Гали. Знали бы они, какая долгая, счастливая и удивительная жизнь у них впереди! Но, кажется, тогда об этом мог иметь представление один лишь Вольф Мессинг…

Уточним, что фамилия Гали была Чернобровкина, и вот что она сама про это рассказывает: «Моя девичья фамилия очень самобахвальная. Все смеялись, говорили: “Вот, блондинка Чернобровкина!” Действительно, я была ярко выраженной натуральной блондинкой, с тёмными глазами и чётко прочерченными бровями». И тут вдруг вспоминается: «Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были чёрные – признак породы в человеке, так, как чёрная грива и чёрный хвост у белой лошади»⁴. Светлые волосы и чёрные брови – это же лермонтовский Печорин!.. Но не о нём сейчас, разумеется, речь.

Между тем Юра не знал даже того, что Галя была ученицей той самой 367-й школы, которую он недавно окончил, и жила, соответственно, неподалёку – на соседней с ним улице Короленко. Однако раньше он её просто не замечал, как обычно старшеклассники и старшекурсники не замечают младших. У него тогда были совсем другие заботы.

Иные заботы были и у Гали, которая не раз видела симпатичного улыбчивого парня из старшего класса. Знала, что он хорошо рисует, видела, как он, торопливо пройдя по коридору, исчезает за дверями радиорубки, слышала и то, как красиво выступает он на комсомольских собраниях. Но опять-таки: в ту пору ей было не до мальчиков, перед ней стояла высокая цель – окончить школу с медалью и поступить в МАРХИ. К тому же она тоже одновременно училась в двух школах, причём раньше второй была музыкальная, потому как изначально Галина нацелилась на то, чтобы поступать в Музыкальное училище имени М. М. Ипполитова-Иванова (теперь оно именуется Государственным музыкально-педагогическим институтом). Ходила в музыкальную школу, а потом дома ежедневно по 4–6 часов играла на старинном пианино и готовилась к поступлению. Если же учесть, что у Гали была сестра, Валя, которая к тому времени закончила несколько курсов Консерватории, то можно понять, что в доме царила музыкальная какофония, которая изрядно достала старшее поколение, то есть родителей девушек. К тому же Мария Васильевна и Василий Иванович, прекрасно понимая, что поездки по миру с сольными фортепианными концертами их дочери не грозят, имели перед глазами два примера: положительный и отрицательный. Отрицательным была та самая сестра Валя, которую ожидала карьера школьного учителя музыки, а положительный пример являла собой вторая из старших сестёр, Вера, которая окончила МАРХИ и работала архитектором. Очевидно, Василий Чернобровкин очень хотел иметь сына, но всё как-то не получалось – такое бывает, и нередко… Была ещё сестра Нина, врач, но ввиду особой сложности этой профессии она положительным примером не являлась – пример скорее был недосягаемым. А вот путь Веры для Гали вполне мог подойти. Так, по крайней мере, считали родители четырёх сестёр.

А дальше – почти по Пушкину: «Но, не спросясь её совета, девицу повезли…» Нет, не к венцу, а в художественную студию, и отвела её туда сестра Вера, которая училась у Владимира Акимовича ещё до войны и относилась к нему с огромным уважением. Причём, как и пушкинская героиня, Галина шла в новую жизнь со слезами на глазах – реально. Но как в том самом романе в стихах, так и в жизни получилось по принципу: стерпится – слюбится… Хотя рисовать ей очень даже понравилось.

Знакомство с Юрием польстило самолюбию десятиклассницы: ещё бы, настоящий студент того самого МАРХИ! Особых контактов между ними в студии не было – делом занимались, к поступлению готовились, а потому Галина некоторое время пребывала в этом приятном заблуждении. Дело же было в том, что её классным руководителем в 10-м классе была Евгения Самойловна, учитель истории, которая годом раньше была классным руководителем у Юры. Зная, что её ученица собирается поступать в Архитектурный институт, она рассказала ей про Шевченко: мол, такой талантливый, да и отличник – безусловно, он уже учится в МАРХИ. Как известно, многие выпускники, особенно из числа хороших учеников, приходят в школу, встречаются с любимыми учителями, рассказывают о своих успехах. Юра, значит, в школу не приходил: видимо, всё-таки он переживал свою неудачу с поступлением. Недоразумение разрешилось несколько позже, когда Галя, поступив на подготовительные курсы МАРХИ, встретила там Юру на занятиях по рисунку. Вот так они и встречались весь 1956/57 учебный год: то на подготовительных курсах, то в студии. И это была судьба.

Близился к концу июнь 1957 года. Юра Шевченко и Галя Чернобровкина усердно готовились к поступлению в МАРХИ. Москва, в свою очередь, не менее усердно готовилась к проведению VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов – празднества, небывалого дотоле по масштабам и участникам (34 тысячи человек из 131 страны мира). К тому же тогда ненадолго приподнялся пресловутый железный занавес. Однако у Юры и Гали были другие заботы, так что фестиваль прошёл как бы мимо них. В противном случае, как они понимали, они сами могли бы «пройти мимо вуза», не поступить.

И уж совсем не коснулся Юрия Шевченко тот факт (он и не знал об этом, как не знала и подавляющая часть населения нашей страны), что ранним утром 21 июня 1957 года в нью-йоркской гостинице был арестован Эмиль Роберт Гольдфус, он же – Вильям Генрихович Фишер[13], назвавшийся при задержании Рудольфом Ивановичем Абелем, – нелегальный резидент советской внешней разведки «Марк». Если бы он и знал про это, то для него это была какая-то совсем чужая и непонятная жизнь…

Насколько мы помним, в 1956 году Юра без подготовки смог набрать 28 проходных баллов. Зато, как следует подготовившись в течение года, да и прекрасно понимая, что во второй раз «пролететь» просто нельзя, он на этот раз почти все семь вступительных экзаменов сдал на «отлично», набрав небывалое для абитуриента количество баллов – 33 из 35 возможных!

Галине, как серебряной медалистке, пришлось гораздо легче: она сдавала лишь три экзамена, да и то – специальных: два рисунка и черчение. Как стало ясно, три года в студии и год на подготовительных курсах МАРХИ не прошли для неё даром: из 15 возможных она набрала 14 баллов, так что в вожделенный институт поступила без всяких проблем. «Студенческая жизнь началась для нас с сентября 1957 года, – вспоминает Галина Васильевна. – Сразу после поступления весь первый курс был отправлен “на целину”, что тогда было необыкновенно популярно и почётно. Ехали на Алтай в товарных вагонах почти две недели, а обратно – в стареньких плацкартных, без белья и удобств, но уже одну неделю… На целине мы никак не пересекались, так как были направлены в разные колхозы. Но знаю, что Юра и там проявил свою яркую комсомольскую активность и даже получил какие-то похвальные грамоты».

Учебный процесс начался по возвращении первокурсников с целины, в середине октября. Казалось бы, «впрягайся» в учебный процесс и двигайся по «колее, наезженной» многими предыдущими поколениями студентов. Однако, хотя первокурсники пока ещё вряд ли чувствовали и понимали смысл происходящего (и специально им этого никто, разумеется, не объяснял), незадолго до того в Архитектурном вузе, как и вообще во всей нашей архитектурно-строительной отрасли, началась определённая «перестройка» по «велению свыше», то есть специальными постановлениями. Руководящие указания подобного рода у нас, как известно, критиковать не принято, тем более вряд ли бы это делали профессора и преподаватели в студенческих аудиториях. Однако вскоре эта «перестройка» не только коснётся всей нашей страны, но и на долгие годы определит облик российских городов.

Как раз под их поступление, 31 июля 1957 года, всё те же ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли постановление «О развитии жилищного строительства в СССР». Результаты выполнения этого постановления были впечатляющими:

Нужно признать: пресловутые «хрущобы», о которых сегодня говорят исключительно в негативном ключе, в те времена были великим счастьем для сотен тысяч семей советских граждан, переселявшихся из коммуналок и бараков в отдельные, пусть и малогабаритные, квартиры, но со всеми удобствами.

Разумеется, переход к типовому строительству никоим образом нельзя было назвать счастьем для архитекторского сословия – объяснять это не имеет смысла. Так что, не вдаваясь в подробности, предположим, что именно по таковым причинам Юрий Шевченко, мечтавший строить прекрасные дома и дворцы, избрал для себя не факультет ЖОС (жилого общественного строительства), а факультет промышленного строительства. Впрочем, вполне возможно, что его туда просто определили. А вот Галина, что совершенно точно, сама перешла с ЖОС на факультет «Пром» или «Промстроевский» (наши собеседники называли его по-разному).

В интервью телеканалу «Россия–1» Юрий Анатольевич рассказывал: «Жизнь складывалась в институте блестяще. Я не был таким вот “ботаником”, который только учит, учит, зубрит… Я не знаю, как студенты могут опасаться экзаменов, сессии. Для меня это всегда была самая-самая яркая страница в моей студенческой жизни, я сессии ждал всегда с нетерпением. На каждую сдачу экзамена я шёл как на праздник!»

Ну как тут не вспомнить сцену из популярнейшего фильма «Операция “Ы” и другие приключения Шурика», когда студент, разодетый, как жених, даже с цветком в петлице, говорит профессору именно такие слова – про праздник, а тот вытирает фальшивые слёзы умиления и тайком врубает постановщик радиопомех? Но у Шевченко-то всё было взаправду! Юрий на полном серьёзе готовился к будущей своей профессиональной деятельности, набирал и аккумулировал знания не только в ходе занятий, но и дополнительно, так что даже в следующих словах его, которые кому-то могут показаться самоуверенными, нет никакой рисовки:

А вот что рассказывает Галина Шевченко:

Нам посчастливилось пообщаться с людьми, которые не только дружили с Юрием Анатольевичем в его и свои зрелые годы, но и общались с ним в студенческую пору. Архитекторы – народ наблюдательный и вдумчивый, а потому их воспоминания и характеристики представляют огромный интерес. Конечно, прежде всего это Галина Васильевна, которую Шевченко называл своей боевой подругой и соратником, но это и такие его друзья, как ранее упоминавшийся уже профессор В. Н. Ткачёв, а также академик архитектуры, профессор МАРХИ Андрей Борисович Некрасов. К сожалению, почти все остальные ушли уже в мир иной. Вот что рассказывал Андрей Борисович:

Валентин Никитович отмечает очень интересную особенность характера нашего героя:

Андрей Борисович с ним соглашается: «Среди моих однокурсников Юрий не особенно выделялся, но, с другой стороны, конечно, уникальный был человек».

Понятно, что студенческий коллектив не являлся какой-то однородной массой, тем более в начале процесса обучения. Как нам рассказали, большинство студентов в группе были москвичами, и это их, безусловно, связывало. Немного было ребят, приехавших из других городов. Их называли «общежительскими». Связь между ними была гораздо теснее, нежели у столичных жителей, которые по окончании занятий разъезжались по родительским квартирам. Иногородние же, проживавшие в «общаге», почти всё время были вместе. Юра, конечно, был из числа москвичей.

Профессор Ткачёв продолжает рассказ:

Галина Васильевна вспоминала, что в просторном холле Воронцовского дворца на особо приметном месте находилась Доска почёта, на которой были размещены фотографии улыбающихся (а как же иначе?) студентов-отличников. Как-то раз, это было в начале учёбы, она остановилась перед этой «фотогалереей», разглядывая портреты отличников чуть ли не с благоговением. В голове был лишь один вопрос: вроде бы достаточно обыкновенные лица, но как же могут эти ребята учиться здесь на одни пятёрки?! Здесь, где 5 за рисунок было недосягаемой высотой, а 4 по проекту считалась оценкой презираемой. Но ведь в дополнение к этим дисциплинам была ещё целая куча лекций и семинаров по математике, физике, начертательной геометрии и сопромату, да ещё – история архитектуры. Это было просто настоящее испытание для памяти. А также непременные история КПСС (в очередной раз переписываемая после ухода И. В. Сталина) и политэкономия, которые вёл неумолимый преподаватель по фамилии Айзенберг. (В переводе с немецкого на русский Eisenberg звучит как «железная гора», но, по понятной причине, студенты окрестили педагога «железным карликом».) Кстати, к Юре у этого «железного человека» было особое, покровительственное отношение как к студенту, никогда перед ним не робевшему и постоянно выступавшему на семинарах… И всё же, думала Галина, как этим студентам удаётся «поглощать и переваривать» на отлично тот огромный объём материала, что преподаётся в их вузе?

Размышления «девы юной» прервал совершенно неожиданно подошедший Юра, который спросил с иронией в голосе, чего же такого интересного она там нашла, что уже битый час разглядывает эти фотографии? Галина не приняла шутки, заявив, что она восхищается этими отличниками. Посмотрев на неё серьёзным оценивающим взглядом, Юра вдруг усмехнулся и заявил, что это – дело нехитрое и что не пройдёт и года, как он будет там «висеть». Так и сказал, с присущей ему самоиронией – мол, и меня (не фотокарточку!) туда повесят. «Куда тебе!» – отвечала Галя со снисходительным презрением. Как нам говорил один из их однокурсников, «они были очень интересной парой: тощий такой Юра и такая плотненькая Галина Васильевна».

Но даже Юрий Шевченко, при всей его известной самоуверенности, не мог тогда предположить, что в 2023 году в том самом холле его родного МАРХИ, в присутствии Галины (пусть знает!) будет открыта беломраморная мемориальная доска, посвящённая его памяти. Однако это – совсем другая история. Иная жизнь.

Точнее, это будет уже его бессмертие.

Сказать о себе, что твой портрет будет помещён на Доску почёта, просто. Гораздо сложнее этого добиться. Юрий Анатольевич признавался:

Тут Шевченко раскрывает один лишь из аспектов своего образования – скажем так, приземлённый. А ведь кроме сопромата, светотехники и тому подобного изучать приходилось и дисциплины совершенно иного плана. Вот как рассказывает о том профессор Некрасов:

Нет смысла объяснять, что подобное миропонимание очень помогало Юрию Анатольевичу в его будущей профессиональной деятельности – уже не архитекторской. Нередко мы видим приезжих, бестолково тыкающихся в разные стороны незнакомого города, не без труда объясняющих сердобольным прохожим (несердобольные их просто не слушают и не замечают, торопливо проходят мимо), куда именно им нужно попасть. Понятно, что для разведчика подобное поведение недопустимо даже в самом чужом и чуждом для него иностранном городе.

А ещё, как нам рассказывали, в МАРХИ большое внимание уделялось практической работе, изучению учебных предметов на реальных объектах. Причём, так сказать, собственными своими руками, то есть с проведением каких-то работ. Объекты эти были самые разные. Так, в процессе проектирования проводились экскурсии на хлебозавод, мясокомбинат, текстильные фабрики, на строящийся тогда стадион в Лужниках, в новые микрорайоны – типа ставших впоследствии знаменитыми на весь Советский Союз Черёмушек. Ребята часто ездили небольшими группами на природу – на этюды, в такие места, как Царицыно, Кусково, Коломенское, Марфино, Абрамцево, и к другим жемчужинам тогдашнего ближайшего Подмосковья. Вообще, они Москву буквально «разбирали», изучали по частям, впрочем, как и Ленинград, куда выезжали на неделю, на полторы, чтобы всё обойти, по-настоящему изучить город. Были специальные экскурсии и в другие города.

На 1-м курсе, после весенней сессии, проводились практические занятия по геодезии – по обмерам старинных сооружений, храмов, монастырей. Причём, если Юра обмерял так называемую Голицынскую больницу, расположенную в Москве на Ленинском проспекте, некогда Калужском шоссе (теперь это Голицынский корпус Городской клинической больницы № 1 имени Н. И. Пирогова), построенную в 1802 году архитектором Матвеем Казаковым[15], то Галя Чернобровкина проводила обмерную практику в Вологодской области, в старинном Ферапонтовом монастыре, прославленном фресками Дионисия. Другие студенты уезжали «на обмеры» в Новгород, Псков и иные древние русские города, а кое-кому посчастливилось даже съездить на Соловки – архипелаг в Белом море. Думается, что всё это делалось не просто так, не только в интересах подготовки будущих архитекторов: в 1967 году на островах будет открыт Соловецкий музей-заповедник.

Можно понять, что специалистов в Московском архитектурном институте готовили здорово – не только в теоретическом, но и в практическом плане. Так, после 3-го курса у них была практика по строительным работам в районе города Ельни. Как известно, во время Великой Отечественной войны, в 1941 и в 1943 годах, на территории Ельнинского района Смоленской области шли очень серьёзные бои, а сам этот город вошёл в историю как «колыбель советской гвардии». Так что совсем не случайно партийная организация МАРХИ взяла на себя шефскую помощь по восстановлению именно тамошней инфраструктуры. В частности, профессорами института были созданы проекты двухэтажных коттеджей – на две квартиры каждый. По этому плану пять коттеджей в селе Гаристове Ельнинского района планировалось построить силами студентов 3–4-го курсов МАРХИ, и эта работа засчитывалось им как строительная практика по программе обучения.

Строительство велось в три очереди. Первый отряд из 50 человек, командиром которого был назначен Юра, работал в июне – июле 1960 года. Этому отряду предстояло подготовить строительную площадку и базы для проживания студентов, а также провести весь нулевой цикл строительных работ для пяти коттеджей, вплоть до начала возведения стен первого этажа. Задание было столь успешно выполнено – качественно, точно и в срок, что Ельнинский райком партии присвоил Юре звание «заслуженный строитель Ельнинского района».

На смену первому отряду приехала вторая группа студентов – около 40 человек, среди которых была и Галя. Вторая смена работала до конца сентября – возводила дома под крышу. Когда же приехала третья смена, уже шли дожди – и даже со снегом, но это не помешало ребятам завершить строительство: провести кровельные и отделочные работы, навесить двери, вставить окна. К ноябрю все студенты вернулись в Москву – повзрослевшими и возмужавшими, и эта работа ещё долго была у всех на устах, как реальное прикосновение к будущей своей профессии. При этом студенты не были, хотя бы и на время, просто строителями: будущие архитекторы привезли с собой в Москву большое количество живописных этюдов.

Как раз в то время осуществлялась реконструкция Московского автомобильного завода, с 1931 года носившего имя Сталина и выпускавшего грузовые и легковые автомобили марки ЗИС, но в 1956 году переименованного в завод имени Лихачёва[16] и, соответственно, сменившего название своих автомобилей на ЗИЛ. К работе по реконструкции завода была подключена и группа профессоров факультета «Промстрой», а также комсомольская организация МАРХИ. Разумеется, степень участия в этой работе, так же как и решаемые ими задачи, были различными. Комитет комсомола, в частности, взял на себя мобилизацию студентов для участия в конкурсе проектов монумента работникам завода, павшим в боях за Родину в годы Великой Отечественной войны.

В итоге от «мобилизованных» не было отбоя: участие в конкурсе приняли студенты с 2-го по 6-й курс, в очень большом количестве. Первокурсники тягаться с «мэтрами», каковыми им представлялись все, кто был хотя бы на курс старше, не рисковали и свои работы на конкурс не подавали. Жюри конкурса было весьма квалифицированное, потому как в него вошли ведущие профессора МАРХИ, а для соблюдения беспристрастности в оценках работы подписывались не фамилиями, а различными символами. К работе – проекту – прилагался запечатанный конверт, в котором был листочек с личными данными автора. При этом из самих работ никакой тайны не делалось: все они были представлены на общее обозрение в недавно пристроенном Белом выставочном зале института. И ведь там было на что полюбоваться, тем более что многие конкурсанты представляли воистину грандиозные проекты в формате три метра на полтора. (Можно уточнить, что знаменитое монументальное полотно Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни», одно из самых больших полотен в коллекции Третьяковской галереи, превышает эти работы всего лишь на 70 сантиметров в ту или иную сторону.)

Комиссию, однако, интересовали отнюдь не размеры проектов. Все многочисленные работы предполагалось поделить на три категории: «идея, достойная реализации», «работа с существенными идеологическими и эстетическими недостатками» и «слабые работы в эстетическом и идеологическом смысле». Всё предельно просто!

Юрий Шевченко, организуя работу по линии комитета комсомола, привлекая студентов факультета к участию в конкурсе, сам в нём участвовать не собирался. Но, волей-неволей вовлечённый в атмосферу творческого соревнования, как-то всё-таки втянулся в ту же орбиту (как говорится, «быть у воды, да не замочиться»), у него появилась идея, и к тому же, как он сам выразился, «зачесались руки». Буквально в последний момент он, никоим образом не желая соперничать с Суриковым и его последователями, взял всего лишь пол-листа ватмана (это 60 сантиметров на 40), натянул его на доску и сделал своё проектное предложение.

День оценки конкурсных работ начался для Юрия весьма неприятно. Поутру его вызвали в тот самый Белый зал, где уже собрались профессора из жюри, и ему, комсомольскому секретарю факультета, был устроен форменный разнос за слабую идейно-политическую подготовку участников конкурса. Действительно, результаты были удручающими: практически все работы, за исключением одной, были определены по 2-й и 3-й категориям, то есть хромали в основном не по красоте и технике исполнения, а именно по идеологии, за что и должен был ответить комсомольский вожак, ибо никаких проректоров по воспитательной работе в вузах тогда не было и в помине.

После того как «разобрались» с комсомольским секретарём, решено было всё-таки открыть конверты, тем более что по своему статусу Юра должен был присутствовать при сём действии. Несомненно, начали с той работы, которая получила 1-ю категорию. И тут – немая сцена! Единственная «идея, достойная реализации», принадлежала именно Шевченко. И в чём тут теперь его можно было обвинять? «Победителей не судят!», как некогда сказала императрица Екатерина II. Кстати, впоследствии это была одна из любимых поговорок Юрия Анатольевича – когда ему приходилось работать «на грани», если не за таковой, и реально побеждать, а потом объяснять своему руководству, почему он нарушил те или иные правила.

Об особенностях организации учебного процесса в МАРХИ вспоминает Галина Васильевна:

Рассказ продолжает профессор Ткачёв: «В те времена мы всё красили вручную! На огромных подрамниках (это в конечном итоге, когда уже был дипломный проект). Гигантские были совершенно подрамники! Нам выписывали бумагу – рулонную, которую можно было натянуть на эти подрамники. А они были метра два с половиной на полтора метра высотой. Нужно было ещё ухитриться точно натянуть бумагу, чтобы она нигде не тянула, как простыня, – особое искусство тоже».

«Тогда ведь не было ни особых инструментов, типа Ротринга[17], ни компьютеров, – добавляет Галина Васильевна. – Только-только кое у кого появились толстые фломастеры. Их называли “пушки”. Это была шикарная редкость! Вся работа выполнялась вручную рейсфедерами с циркулем, пером и китайской тушью… Это было, конечно, многодельно, но получалось невероятно красиво».

Вот в таких условиях грыз гранит науки, постигая азы профессии, будущий архитектор Юрий Шевченко, портрет которого, как он и обещал Галине, давно уже красовался на Доске почёта МАРХИ. И ведь это был лишь один из его глобальных, в масштабах института, успехов!

С присущей ему ироничной скромностью Юрий Анатольевич рассказывал впоследствии корреспонденту «Московского комсомольца»: «После школы я поступил в Московский архитектурный институт. Как говорили профессора, такие студенты рождаются раз в 100 лет. Я уже тогда был исторической личностью, потому что в истории Московского архитектурного института оказался единственным и последним сталинским стипендиатом и первым ленинским стипендиатом»⁷.

Тем временем 7 января 1961 года в Портленде (Великобритания), где расположена крупнейшая база Королевского военно-морского флота, был арестован преуспевающий предприниматель Гордон Лонсдейл – он же Конон Трофимович Молодый[18], нелегальный резидент советской разведки «Бен». Причиной провала разведчика, как и в случае с «Марком», стало предательство. Но, опять же, Юрий ничего об этом не слыхал. Уже гораздо позднее кинофильм «Мёртвый сезон», прообразом главного героя которого, Ладейникова, являлся Молодый, станет самым любимым фильмом Шевченко о разведчиках.

Пока же Юрий не только успешно решал все учебные задачи, но и разбирался со своей личной жизнью.

В те годы МАРХИ называли «институтом красивых девиц». Из рассказанного выше можно понять, что к тому же девицы эти были и умные, раз учились в таком серьёзном вузе. Кроме всего, институт воспитывал и хороший вкус, и, как нам говорили, «что касается рукодельного мастерства, то девушки с этим справлялись виртуозно: все умели и шить, и вязать, и придумывать модные нюансы… и в причёсках тоже». Так что в основном все студентки – будущие архитекторы – выглядели очень эффектно. Недаром же некоторые красавицы из МАРХИ даже «подхалтуривали» на подиуме в Доме моделей на Кузнецком Мосту, тем более что он располагался совсем рядом, в двух шагах от института.

Юра – интересный внешне, бездна обаяния и утончённая галантность, талантливый художник, отличник учёбы и активный общественник, да к тому же ещё и москвич, что, думается, также учитывалось некоторыми, – вызывал симпатию у многих представительниц прекрасного пола. Однако сердце его всецело принадлежало Галине.

Хотелось бы расписать всю их love story[19], пусть и не так чтобы очень простую и ровную: всё-таки жили не в безвоздушном пространстве, а в обществе, живя в котором, как известно, быть от него свободным никак нельзя, но мы не станем слишком уходить в личное, а потому ограничимся счастливым финалом этой истории. Тем более что Галина подробно и откровенно описала его в своих воспоминаниях, причём от третьего лица:

Короче говоря, после новогодней сессии 1961 года Юра уже не отходил от Гали ни на шаг, а после 8 марта они подали заявление в Сокольнический ЗАГС. Рассчитали так, чтобы свадьба не совпала со сдачей очередного проекта, и наметили дату – 15 апреля. Это были те самые прекрасные и удивительные дни, когда гражданин Советского Союза Юрий Гагарин полетел в открытый космос. И это как бы добавило торжественности событию. Была и ещё одна радость – новоселье Юриной семьи, также, в конце концов, получившей отдельную квартиру. В общем, казалось, что счастье сопутствует им во всём, а потому дальнейший совместный путь, что называется, будет усыпан розами. Вспоминает Галина Васильевна: «Началась новая жизнь. Галя переехала в Юрину семью. На первых порах жизнь катилась, как по привычным рельсам: “сплошняки”, сдача проекта, очередная сессия, летом – практика на строительной площадке уже в качестве прорабов и пр. А потом, как водится, жизнь начала преподносить сюрпризы».

Насчёт «сюрпризов» мягко сказано! Много чего можно было ожидать, но только не того, что произошло… Так сказать, «пришла беда, откуда не ждали». Впрочем, по-настоящему бедой это не было. Это оказалась просто огромной проблемой.

В один прекрасный день Юре, как секретарю комсомольской организации факультета, была поставлена задача от деканата: определить кандидатов из числа студентов для прохождения стажировки за границей – годичного обучения в иностранных вузах. Задача была не из самых сложных: в те времена за кордон ещё не рвались так, как впоследствии, да и непонятно было, что в итоге из этого получится. Так что спокойно провели заседание комсомольского бюро, на котором были предложены кандидатуры семерых самых способных и инициативных студентов. Обсудили, решили – без всяких интриг и внешнего давления, как это будет происходить уже в недалёкие последующие годы, – и предложили выбранные кандидатуры декану факультета Николаю Степановичу Гераскину.

Николай Степанович просмотрел список студентов и спросил, почему в нём нет Юры Шевченко. И вот тут мы вступаем в область догадок. Галина Васильевна, рассказывавшая нам об этом, объяснила всё предельно просто: «Ну не мог же Юра предлагать самого себя», и тогда Николай Степанович предложил его кандидатуру от деканата. Наверное, так. А может, этот вопрос будет обсуждаться несколько позднее, и деканату его кандидатуру предложил кто-то…

По крайней мере, точно известно, что после всех утверждений и проверок (как же было без этого?) на учёбу за границу было отправлено от МАРХИ пять студентов: один – в Польшу, известный нам Андрей Некрасов – в Болгарию, а трое, в числе которых был и Юрий, – в Германскую Демократическую Республику, ГДР[20].

Очень интересно было бы знать, как отнеслись к такому повороту событий и сама Галина, на целый год остававшаяся без мужа в Москве, соломенной вдовой, и её родители, и родители Юрия… Жизненный опыт подсказывает, что молодой супруг узнал тогда о себе и своём характере немало интересного, но вдаваться в подробности не будем. Хотелось бы, конечно, знать, как и чем Юрий обосновал своё решение отправиться в подобную командировку и убедил все заинтересованные стороны с ним согласиться, но… это уже далёкое прошлое.

Поезд Москва – Берлин, отправившийся с Белорусского вокзала, прибыл в столицу Германии в исторический день – 13 августа 1961 года.

С учётом глухого железного занавеса и тогдашней тенденции нашей официальной пропаганды не расстраивать советских граждан излишней негативной информацией студенты МАРХИ (равно как и других вузов, направленные на учёбу в ГДР) вряд ли знали, куда их угораздило попасть. Нет сомнения, что строгие товарищи из «компетентных органов» в общих чертах познакомили их с обстановкой, но именно что «в общих чертах», без особенных подробностей, тогда как Европа реально стояла на пороге новой войны.

Рассказывали, что после того, как Восточный Берлин был отделён от Западного высокой белёной стеной, вдоль неё некоторое время бегали в немалом количестве разного рода мелкие агенты западных разведок, внезапно потерявшие связь со своими кураторами и потому совершенно растерянные.

В общем, что ни говори, далеко не лучшие условия для получения образования! Хотя Юрий не жаловался, потому как происходящее в общем-то не имело к нему никакого отношения. У него была одна задача, некогда чётко сформулированная товарищем В. И. Лениным: «Учиться, учиться и ещё раз учиться», да и в кипящей германской столице он тогда не задержался, потому как поначалу все студенты, прибывавшие на учёбу в ГДР, направлялись в Лейпциг – на двухмесячные курсы интенсивного изучения немецкого языка. Наверное, Юра тогда не раз вспоминал свою мудрую супругу, в своё время предлагавшую ему поступить на Государственные курсы иностранных языков. Они тогда только появились и за небольшую в общем-то плату давали не только знание избранного слушателем языка, но и официальный диплом об этом знании. Юра от этого предложения легкомысленно отмахнулся: «Ещё чего! Зачем? У меня есть великий русский язык, и этого мне вполне хватает». Ну а тут волей-неволей пришлось как следует заняться изучением немецкого – и всё получилось. Оказалось, что у Юры был лингвистический талант, ранее дремавший. Как мы знаем, с ним вместе были направлены в ГДР ещё два студента. У одного из них также всё получалось, а вот про другого нам сказали: «Он был вполне нормальный человек, но уже несколько закостенелый», и с языком он не справился… Вроде бы пришлось возвращаться. Что ж, не каждому удаётся воспользоваться счастливыми возможностями!

Обучение в Лейпциге завершилось, как и положено, экзаменом по языку. Успешно его сдав, Юрий отправился на учёбу в город Веймар (Weimar), в легендарный Bauhaus – учебное заведение европейской и даже мировой известности. Впрочем, реально того самого Баухауса, то есть Государственной школы строительства и формообразования, считавшейся самой влиятельной и знаменитой школой прикладного искусства и дизайна, обозначившей основные принципы архитектуры ХХ столетия, давно уже не было. Основанный в 1919 году, Баухаус окончил свои дни в приснопамятном 1933-м, с приходом к власти в Германии Гитлера, при этом оставив одноименный стиль в архитектуре. После Второй мировой войны в ГДР, на руинах (образно говоря!) Баухауса была создана Веймарская высшая техническая школа архитектуры и строительства, профессорско-преподавательский состав и студенты которой считали себя правопреемниками и продолжателями традиций легендарного вуза и называли его обычно тем самым историческим именем. Между прочим, сейчас это Университет строительства и художественного конструирования Баухаус.

Нет смысла уточнять, что советские студенты обучались не только здесь, но и в других городах ГДР, в основном в технических вузах. Кто-то учился на химика, кто-то готовился трудиться в машиностроительной промышленности. У восточных немцев, в частности, было развито экскаваторное производство, так что многие наши будущие специалисты учились по этому направлению.

Именно там Юрий в первый раз в жизни имел возможность убедиться в том, что мир тесен: на слёте студентов он встретил Володю Петрова, своего одноклассника по 378-й школе, который теперь учился во Фрейбурге. Что ж, тогда ещё подобные встречи не представляли для него никакой опасности, были только в радость.

Нет смысла объяснять, что учёба учёбе рознь. Одно дело – родной МАРХИ, где и стены, как говорится, помогают, хотя и, как известно, учиться там было очень сложно, но совсем другое – тот самый Баухаус: совсем другие люди вокруг. Новая среда и новая, незнакомая система преподавания требовали большого напряжения. К тому же приходилось постоянно и на ходу шлифовать свой немецкий язык: не хотелось выделяться из общей массы студентов, чего-то не понимать или переспрашивать, замечать ироническую реакцию на свои речевые ошибки. Так что фактически целый год – ни слова по-русски!

Из воспоминаний Галины Васильевны:

Год – время относительное. Вроде тянется, тянется. Но только ещё вчера, кажется, выкинул осыпавшуюся ёлку, а уже приходит пора новую наряжать. А может, просто старую не выносил долго? Пойми попробуй! Вот так же и с учёбой получается. Не успел все «хвосты» подтянуть и от сессии отдохнуть, как готовься к следующей, а там – и ещё к одной. А тут вообще: год учёбы с его традиционными немецкими праздниками, творческими поездками и всякими разными делами вообще пролетел как один день. На официальной прощальной беседе доктор Ланерт сказал удивительную для немца фразу: «Юра, я горжусь, что я был твоим профессором. О тебе узнает весь мир!» В то время самонадеянный Юра в этом совершенно не сомневался, а всё же такая оценка была очень приятна, льстила его самолюбию…

Пока Шевченко отсутствовал на родине, в Москве, в его молодой семье, происходили всякого рода дела житейские, которые отнюдь не были пустяками. Сначала, как это часто бывает, здорово напряглись отношения между Галиной и её свекровью и свёкром, тем более – в отсутствие сына, который мог бы всё сгладить. В результате молодая жена возвратилась к своим родителям. Но это было разумно: Галя готовилась стать матерью, так что это время ей лучше было провести под крылом собственной мамы. Вот только здоровье Марии Васильевны к тому времени резко ухудшилось (мы уже рассказали об этом в предисловии к нашей книге). Однако она не только всячески помогала дочери, но и на своей старенькой швейной машинке «Зингер» приготовила приданое для будущей малышки: огромные стопки пелёнок, распашонок, чепчиков. По тем временам всё это не так-то просто было закупить в магазине. Да и дорого покупать было, что тоже стоит учесть.

Ночью 10 апреля Мария Васильевна сама отвела дочку в роддом при Остроумовской больнице – в тот самый, где в 1939 году, только с полугодовой разницей, на свет появились сначала Юра, а потом Галя. 11 апреля, в канун празднования первой годовщины космического полёта Гагарина, на свет появилась Катюша. Если бы был мальчик, он, вне всяких сомнений, именовался бы Юрием Юрьевичем… А далее, что читателю также известно, познакомившись с внучкой, Мария Васильевна уехала в больницу.

Галина Васильевна вспоминает: «Её последние слова прозвучали как благословение Юре на всю предстоящую жизнь: “Пусть Юрочка будет счастлив, а удача всегда будет ему сопутствовать во всём. Его ждут большие перспективы в будущем. Ты, Галинка, и представления не имеешь о том, что вас ждёт”. Больше я свою маму не видела, хотя писала ей письма почти каждый день… Через два месяца, 11 июня, мамы не стало».

Всё же это удивительно: совершенно разные люди – и Мария Васильевна Чернобровкина, и немецкий профессор доктор Ланерт, и даже никогда не видевший Юрия Вольф Мессинг – прозревали в нём нечто особенное, даже пророчили ему какую-то необыкновенную судьбу. Впрочем, как вскоре оказалось, не только они одни…

Юра возвратился из Германии в начале июля 1962-го. Теперь, сообща с Галей, они вновь переживали все произошедшие события – и грустные, и радостные. Он познакомился с дочкой. Ну а потом всё как бы достаточно быстро возвратилось в привычную колею. «Как бы» – потому что в полном смысле слова, «в старые ме́хи было залито новое вино». Есть такая фраза в Священном Писании. «Старым» было то, что Шевченко опять пришёл в МАРХИ, уже на выпускной 6-й курс, и то, что он опять встал во главе факультетской комсомольской организации. Но ведь и учёба, и даже содержание его руководящей комсомольской работы теперь оказались совершенно новыми.

Прежде всего ему следовало сдать все экзамены за 5-й курс. Где бы и чему бы он ни учился, в конечном итоге он получал диплом МАРХИ, а потому должен был полностью освоить его программу. Значит, какие-то предметы Юрию пришлось «дотягивать», а какие-то – вообще изучать заново. Но он всё сумел сделать, так что за две недели сдал сразу две сессии, за весь прошедший год, – и всё на отлично.

Гораздо сложнее было с так называемой спецподготовкой, или, проще говоря, военным делом. В МАРХИ, естественно, существовала военная кафедра. «Нас, архитекторов, до определённого времени выпускали по военной специальности как маскировщиков», – уточнили нам однокашники Юрия Анатольевича. Кроме того, что студенты изучали военные предметы на лекциях, ребята летом после 5-го курса проходили лагерные сборы, насыщенные всякой военной романтикой: стрельба, тактические полевые занятия, вождение боевой техники. По общему мнению, это было здорово! По окончании сборов студенты сдавали госэкзамен по спецподготовке и получали звания офицеров запаса. Без сдачи этого экзамена диплом не выдавали.

Ну и где Юра мог пройти такую спецподготовку, на каком лагерном сборе побывать? Не в рядах же Национальной народной армии ГДР, одной, кстати, из наиболее боеспособных армий в Европе. Пусть она и входила в состав войск Варшавского договора, но армия была чужая. И это беспокоило, пока Юра не узнал, что решение такого вопроса было предусмотрено заранее. Существовала официальная – и вполне разумная, заметим! – договорённость между Министерствами высшего образования и обороны СССР относительно советских студентов, обучавшихся за границей. Они получали не те военно-учётные специальности, которые осваивали на военных кафедрах их сокурсники, пребывавшие в Союзе, но сдавали госэкзамены на военного переводчика. Чтобы как следует подготовить «возвращенцев» к таким экзаменам, их зачисляли на краткосрочные курсы при Институте иностранных языков имени Мориса Тореза, где к имевшемуся языковому багажу добавляли военную лексику, терминологию и тому подобные знания, необходимые для общения в армейской среде. Полтора месяца интенсивной учёбы, сдача госэкзаменов – и Юрий становится «микромайором», как именовали тогда обладателей звёздочки младшего лейтенанта, с дипломом военного переводчика.

Итак, 6-й, последний, курс в МАРХИ – и огромное количество забот. Пожалуй, первая из них – с кем оставлять Катеньку? А тут ещё и осенняя практика в ЦНИИЭП Промзданий – Центральном научно-исследовательском и проектно-экспериментальном институте промышленных зданий, где в течение месяца сначала Юре, а потом Гале пришлось работать в качестве архитектора-исполнителя. Работать полный восьмичасовой день. Уточним, что никаких декретных отпусков для молодых мам в ту пору и в перспективе не было. А тут ещё и занятия, лекции, и подготовка преддипломного проекта, который надо было защищать, после чего надо было придумать и сделать дипломный проект. Но мы «опускаем занавес», чтобы не увлечься описанием тех самых учебно-бытовых вопросов, которые они успешно преодолели, сохранив семью. К сожалению, не всем студентам подобные испытания оказывались по плечу.

Между тем приближался выпуск. Однако понятно, что в общем-то не он волновал студентов, потому как выпускники понимали: «все там будем», в смысле – с дипломами, потому что подготовка у них была очень серьёзная, и вряд ли кто мог срезаться на выпускных экзаменах. Главным вопросом теперь представлялось распределение. Оно внесло и новое содержание в комсомольскую работу, всё усложнив. В разговоре с корреспондентом «России–1» Юрий Анатольевич вспоминал:

Вот уж действительно – где родился, там и пригодился!

Однако (будем считать это «репликой в сторону») сколько людей, которые могли бы по-настоящему развернуться где-нибудь в провинции, проявить там свой порой недюжинный талант, вместо этого прозябают в Москве на каких-либо 3–4-х ролях, не имея реальной возможности реализоваться, по-настоящему проявить себя!

И Юра, и Галя готовы были отправиться по распределению в самые дальние края – и себя показать, и страну посмотреть. Как и когда можно было бы ещё побывать на романтическом Дальнем Востоке или полюбоваться суровыми красотами Крайнего Севера? Трудности их не пугали – воспитание было соответствующим, советским. Юрий рассуждал так: «Мы решили, что поедем на Дальний Восток, дальше ехать было некуда. Там поработать, проявить себя: ну что здесь, в Москве, молодым делать? Здесь конкуренция большая. С такими мыслями я и жил…»

Галина Васильевна также не тешила себя напрасными иллюзиями. Она вспоминает: «Свободный диплом выдавался только студенткам в положении, будущим мамам, коих вдруг образовалось немало. Потом они могли выбрать себе рабочее место по желанию и возможностям. Мне же полагалось распределение в архитектурную организацию, как и всем – на три года, без каких-либо скидок на то, что дочке всего лишь два года… Что ж, думала я, не я первая – как будет, так и будет».

В общем, семья Шевченко был готова к любому повороту судьбы.

Между тем, как совсем скоро стало ясно, судьба Юрия уже была предрешена. Вот что рассказывал нам Юрий Анатольевич:

Хотя о бо́льшем в том разговоре также было сказано: так как Анатолий Степанович был уже человеком в возрасте, то в перспективе Юрий Анатольевич планировался на его место. Ну а там, разумеется, и докторская диссертация, для работы над которой отводилось пять лет, и последующее членство в Академии архитектуры СССР, а затем, вне всякого сомнения (в своих силах Шевченко был уверен), – и членство в Международном союзе архитекторов, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Мир-то наш, как известно, тесен. Через много-много лет, уже на закате своей жизни, Юрий Анатольевич, будучи в гостях у кого-то из своих друзей, встретил там сына того самого академика Фисенко. Когда познакомились, этот совсем тогда уже немолодой человек сказал: «Отец мне рассказывал о вас очень много. Он говорил, что был такой талант по фамилии Шевченко – лучший студент из всех, кого он когда-либо учил. И он с сожалением говорил, что потом этот студент куда-то делся. Я ему вдруг сказал – пошутил, конечно: “Думаю, папа, он ушел в разведку…”».

Действительно, Юрия можно было назвать исключительным студентом (точнее было бы даже сказать – «выдающимся», но уж слишком пафосно это звучит). В частности, он нам рассказывал:

Заметим, что в некоторых материалах авторы ничтоже сумняшеся пишут, что Шевченко получил два диплома. Их слова бы да Богу в уши! Но тут решали чиновники. Если уж мы вспомнили Господа, то в продолжение темы скажем общеизвестное, но постоянно всеми забываемое: человек предполагает, а Бог располагает. Хотя Юрий уже получил чёткие гарантии, а потому во сне и наяву видел себя на кафедре, в итоге всё вышло совершенно по-иному.

Вдруг (в нашей жизни многое нередко происходит «вдруг», или же просто кажется, что оно так происходит) Шевченко, идя по коридору 2-го этажа родного института, встретил своего знакомого по ГДР – 3-го секретаря тамошнего нашего посольства Колесникова. Этот дипломат курировал советских студентов, обучавшихся в Восточной Германии, а, как мы говорили, таковых там было немало, и разбросаны они были по разным городам. Довольно часто Колесников заезжал в Веймар, интересовался, как там поживает Юрий. «Колесников приезжал посмотреть, как я себя веду, не безобразничаю ли, не пью ли слишком много пива…» – пошутил он сам в одном интервью. «Я видел, что человек интересуется, волнуется за меня, спрашивает, мол, какие трудности? А у меня и трудностей-то никаких не было, – вспоминал Юрий Анатольевич. – Он просил меня выступать на каких-то слётах, которые у нас проводились. Выступать я не то что любил, но мне было, что сказать: как улучшить образование, какие есть недостатки в его организации… К этим мероприятиям я никогда не относился формально».

Встреча в институте получилась как бы совершенно случайной и неожиданной. Юрий даже удивлённо воскликнул: «О! А вы что тут делаете?» – «Да вот, был в Институте востоковедения, тут, напротив вас, – с улыбкой отвечал Колесников. – Ну и решил сюда заглянуть, вдруг тебя увижу? Давно же не встречались – соскучился!» Во всё это нельзя было не поверить. Однако затем случайный этот разговор принял совершенно неожиданный оборот. Вот что нам рассказывал сам Юрий Анатольевич:

Один генерал, которого вроде как зовут Владислав Николаевич, говорил нам так: «Известно, что у нас есть подразделения, которые занимаются подбором нелегалов. Представьте, им нужно суметь найти тех, кто безусловно подходит для нашей работы. Вот, возьмите Шевченко: учился в Архитектурном институте, у него и талант был налицо, и дальнейший путь был ясен. Но ведь нашёлся человек, который сумел разглядеть в нём и совсем другой талант, подобрал его – и не ошибся. Я бы этим ребятам, которые занимаются подбором, сразу бы ордена давал!» Это точка зрения профессионала очень высокого класса…

Действительно, Колесников тщательно, но, как говорилось раньше, нечувствительно – так, чтобы ни тот, ни кто иной ничего заподозрить не мог, изучал студента. Не по документам и характеристикам, по большей части шаблонным («делу партии предан» или «характер нордический»), а путём личного общения и наблюдения: что он собой представляет как личность, чего успел достичь и к чему стремится, как чувствует себя в коллективе и как, в свою очередь, товарищи относятся к нему. Кстати, именно об этом можно узнать из рассекреченной справки, подготовленной в своё время в кадрах КГБ при СМ СССР на основе отзывов преподавателей о Юрии Шевченко: «Студенты его уважают за простоту и общительность… принципиальность. Его жена тоже скромная, вежливая и общительная комсомолка… старательная, прилежная студентка».

Не густо? Ну уж что есть. Зато слова хорошие…

Вряд ли, что это Колесников первым обратил на него внимание, скорее всего, это могло произойти и раньше, и вполне возможно, что именно по такой причине Шевченко был направлен на учёбу в ГДР (только не стоит думать, что все советские студенты отправлялись за границу исключительно «по разнарядке» КГБ, однако то, что по согласованию с «конторой», – это общеизвестно), но понятно, что слово Колесникова, видевшего Юрия в условиях заграницы, значило очень много. Потом, несколько позже, Юрий узнал, что от известного здания на площади Дзержинского, нынешней Лубянки, до МАРХИ идти порядка пяти минут, и пришёл к выводу, что ни в какой Институт востоковедения Колесников тогда не заходил.

Выпуск приближался стремительно. Двух недель не прошло после той незначащей, казалось Юрию, встречи, как состоялось заседание комиссии по распределению. Выпускников одного за другим приглашали «на ковёр», делали какие-то предложения – кому заманчивые, кому не очень. Шевченко, вопрос с распределением которого уже был решён, присутствовал при этом действе в качестве комсомольского секретаря и, так сказать, вёл психологические наблюдения. В общем-то было интересно.

И вдруг (опять это сакраментальное «вдруг»!) в дверь стучится секретарша и сообщает, что Юру срочно вызывают в отдел кадров. Настроение у него резко портится: опыт подсказывал, что если секретаря комсомольской организации зовут в отдел кадров, то, значит, произошло ЧП, что-то случилось, опять кто-то набедокурил. Впрочем, тут и гадать особенно не приходилось: после распределения одни нередко пьют с горя, другие – с радости.

В кабинете начальника отдела кадров Юрий с изумлением увидел того самого дипломата Колесникова. Начальник отдела сидел за своим столом, а Колесников – напротив, на стуле, и преспокойно листал личное дело Шевченко. Хотя какое там было личное дело? Так, тетрадочка, но ведь и эту тетрадочку кому угодно просто так не давали! Юра смущённо поздоровался, начальник отдела кадров кивнул в ответ и тут же покинул свой кабинет. Стало ясно, что у них с Колесниковым была на этот счёт договорённость и что, очевидно, они с дипломатом достаточно хорошо друг друга знают. С чего бы это?

И вот тут Колесников Юрия ошарашил: «У нас есть предложение направить тебя на учёбу в Высшую разведывательную школу Советского Союза!» Очевидно, слова «Советского Союза» были прибавлены для вящей убедительности: с 1948 года это учебное заведение официально именовалось Высшей разведывательной школой, при том что обычно её называли просто 101-й школой, без каких-либо уточнений.

Шевченко вспоминал: «Вот тут я дрогнул впервые. Как: где архитектура и где разведка? При чём тут разведывательная школа, с какого рожна я пойду в эту разведывательную школу?!»

И тогда он спросил первое, что пришло на ум: «А что, разведка без архитекторов обойтись не может?» – «Разведке архитекторы не нужны! Родине ты нужен – до зарезу! Именно ты, и только поэтому я делаю тебе это предложение по просьбе руководства разведки».

Рассказывая нам об этом эпизоде, Юрий Анатольевич резюмировал так: «И вот это, наверное, была самая короткая вербовка в его жизни. Ну, если я так нужен…»

В интервью телеканалу «Россия–1» он всё объяснял подробно:

Своё тогдашнее состояние Юрий сравнивал с тем, как если бы он навсегда терял любимую женщину.

Отгоревав, как и обещалось, три дня, Шевченко встретился с майором Колесниковым (оказалось – что так) и дал своё твёрдое согласие. При этом он торжественно заявил – тут сказались его молодость и характер, – что постарается стать разведчиком не хуже, чем мог бы стать архитектором.

А дальше – очень неприятный момент, встреча с ректором. Мол, Юра, откажись, мы так на тебя рассчитывали, ты очень нужен архитектуре, очень нужен институту! Николаев даже предлагал сделать ему медицинские справки, что он весь из себя больной, чем очень смутил выпускника. Юра твёрдо ответил, что нет: он дал слово, и будет служить Родине.

Когда майор Колесников уверенно заявил Юрию, что «разведке архитекторы не нужны», он несколько погрешил против правды.

В 1957 году в Нью-Йорке вышла книга американского бригадного генерала Вашингтона Плэтта «Осуществление стратегической разведки. Основные принципы»[24], представляющая интерес даже сейчас. (В 1958 году она была издана в Москве, в русском переводе, под названием «Информационная работа стратегической разведки. Основные принципы».) В ней есть такие слова: «Я – работник стратегической разведки, поэтому ничто из области человеческой деятельности за границей мне не чуждо»⁹.

Так что наивно было бы думать, что разведке действительно не нужны архитекторы! И тому в подтверждение – несколько слов из нашего разговора с Юрием Анатольевичем в редакции «Красной звезды»: «Ещё когда я учился в 101-й школе, мы там какие-то рефераты писали, – я там написал реферат об архитектуре Древнего Рима, об истории архитектуры этого периода. Но это – на свободную тему». О том же, зачем реально нужны в разведке архитекторы, мы будем рассказывать на протяжении всей нашей книги.

Дальнейшее содержание нашей книги постепенно переходит под гриф «совершенно секретно», как перешла в описываемое время и вся дальнейшая жизнь несбывшегося архитектора Юрия Шевченко. Непросто писать о том, чего и сам-то толком не знаешь, но, по счастью, кое-что на эту тему можно извлечь из некоторых воспоминаний и рассказов.

Итак, Юрий прибыл в Высшую разведывательную школу, знакомство с которой для него, как и для всех, началось с мандатной комиссии. Членами её, по словам Юрия Анатольевича, были «старшие товарищи, от полковника и выше, все уже матёрые разведчики». Ну, про «матёрых разведчиков» он узнал гораздо позже – как и про их звания, потому как все тут изначально были в штатском… «Старшие товарищи» задавали в основном вопросы ознакомительно-формального порядка: мол, почему согласились идти в разведку, какие перспективы службы видите? Ну и в том же роде, при том что всё это было уже не раз ранее проговорено и обсуждено. Так что теперь вряд ли кто смог бы ответить на вопросы так, чтобы ему в результате сказали: «Вы ошиблись, товарищ! Возвращайтесь в Москву и забудьте о нашем разговоре». О том самом разговоре на мандатной комиссии Юрий Анатольевич вспоминал так: «Мне в разведшколе задавали этот вопрос: “Скажите, как вы считаете, как можно использовать ваши знания архитектора в разведке?” Я говорил: “Извините, на этот вопрос я ответить не могу, потому что не знаю, что такое разведка”»¹⁰.

Прекрасный ответ! Но в интервью телеканалу «Россия–1» Шевченко был более конкретен: «Меня спрашивают: “Как вы считаете, Юрий Анатольевич (я уже стал по имени-отчеству!), не наносим ли мы ущерб архитектуре, приглашая вас в разведку?” Я сказал: “Да!” Я врать не любил людям: если я считал, что наносится большой ущерб архитектуре, я так и отвечал на поставленный мне вопрос, не юлил. Я говорю: “Вы наносите ущерб архитектуре, но я постараюсь стать разведчиком не хуже, чем я бы мог стать архитектором”. На этом вопрос был исчерпан».

Опять-таки – здорово! Без ложной скромности, с чувством собственного достоинства. Но ведь, вне всякого сомнения, «матёрые разведчики» знали, какие перспективы открывались перед Юрием по окончании МАРХИ, от чего он отказался. Стоило ли, так сказать, прибедняться? Недаром же есть такое понятие, как «ложная скромность». Хотя уже гораздо позже он не раз повторял, что «скромность украшает разведчика».

Гораздо важнее постановки этих шаблонных вопросов было решение вопросов конкретных. Во-первых, Шевченко был присвоен псевдоним – может, «Шевцов», может, и как-то по-другому – точно не помним, однако доподлинно известно, что начинался он на букву «Ш», как и его реальная фамилия, которую в стенах школы он никому не должен был называть. Это и приучение слушателей к конспирации, и защита от возможной утечки информации. Во-вторых, ему было предложено поступать на одногодичный факультет школы, что считалось определённой привилегией. Естественно, ты уже приступаешь к работе, даже, вполне возможно, отправляешься в заграничную командировку – заниматься романтическим, как всем поначалу казалось, делом, в то время как твоим однокашникам ещё целый год предстоит корпеть «за партами», постигая разведывательную науку. Предложение это было сделано ему по результатам экзамена по немецкому языку, ранее проведённого преподавателями школы. Результат экзамена у Шевченко был, разумеется, отличным – тут сомневаться не приходится. «У меня был полный курс немецкого языка, который я изучил, учась в Германии, – говорил Юрий Анатольевич в интервью “России–1”. – Там я учился в Веймарской высшей технической школе, где говорил с утра до вечера только по-немецки, иначе бы меня никто не понял. То есть была языковая среда. С другой стороны, я посмотрел на быт студентов, на их привычки, на их увлечения, как в быту они себя ведут, что было полезно потом в дальнейшем. Но очень важно, что перед этим я учился в Лейпцигском университете, где когда-то учился сам великий Гёте: там мы изучали немецкий язык. Сдал экзамены, после чего уже приступил к занятиям в Веймаре».

Впрочем, всё это нам уже известно.

В 101-ю школу принимались люди с высшим образованием, самым разным по профилю, а потому и с различным уровнем знания иностранного языка или языков. На одногодичный факультет зачислялись те, кто знал какой-то язык в полном объёме, пройдя соответствующий курс обучения в вузе. Обычно это были выпускники МГИМО, иняза (так в обиходе именовали Московский государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза), Академии внешней торговли (её, кстати, заканчивал Конон Молодый – «Бен») и ряда других учебных заведений, в том числе – журналисты-международники, которые хорошо знали язык. Юрий Анатольевич рассуждал: «Человек пишет в анкете: “Владею немецким языком в совершенстве, свободно”. Но это не совсем так, потому что в совершенстве язык знать нельзя, свободно – можно».

Пожалуй, это было маленькой сенсацией, когда на мандатной комиссии Шевченко отказался от предложения быть зачисленным на одногодичный факультет. «Старшие товарищи» были несколько удивлены: вполне возможно, что это был первый «отказник» такого плана за всю историю школы. Но Юрий уверенно заявил, что если уж он пришёл в разведку, то желает как следует освоить свою новую профессию, а потому хочет пройти полный, двухгодичный, курс обучения. Для тех же, кто с ним близко общался, в этом не могло быть ничего неожиданного: Юрий Анатольевич всегда и во всём стремился добиться идеального результата. Сам он объяснял это так:

Вот такая философия и такой воистину «гамлетовский вопрос», точный ответ на который Юрий скоро сумеет найти, что совсем не удивительно при его системном мышлении.

Итак, всё было решено, и казалось, что никакого обратного пути нет. Но вдруг появился не то что обратный – скорее даже параллельный путь. Вот как нам рассказал об этом сам Юрий Анатольевич:

Добавить тут вроде бы и нечего. Хотя стоит заметить: дети Сталина, Фрунзе, Микояна, да даже и Хрущёва, шли в военную авиацию. Дети чиновников-шестидесятников стремились в ЮНЕСКО…

Разведчик-нелегал Вадим Михайлович Майоров обучался в 101-й школе за несколько лет до «Шевцова», именуясь здесь «Владимиром Мартыновым». Насколько нам известно, за то недолгое время, что прошло после его выпуска, в учебном заведении мало что изменилось. В своей книге «Явка в Копенгагене» Майоров писал:

Для полноты картины – чтобы было понятно, что обучение проходило не в каких-то тепличных, элитарных условиях, – несколько строк из воспоминаний последнего руководителя советской разведки Леонида Шебаршина[25], который вроде бы учился одновременно с Шевченко. Он, выпускник МГИМО, имевший даже некоторый опыт дипломатической работы, был одногодичником, так что насколько он был знаком с Юрием и был ли тогда вообще с ним знаком, мы не знаем:

Вадим Майоров, кстати, жил в комнате на четверых, а вот в каких условиях проживал Шевченко, мы не знаем – вряд ли лучших. Но и Юрий Анатольевич, москвич, как и Шебаршин, и так же, как он, не знавший ранее общежитий, тепло вспоминал свою разведывательную alma mater: «Великолепное такое уютное местечко с небольшими деревянными, частично кирпичными зданиями, с великолепными подсобными хозяйствами, большое хозяйство было».

Уточним, что судьба Вадима Майорова, оперативный псевдоним «Олег», сложилась трагично: он оказался жертвой предательства. В 1970 году Майоров, совершенно неожиданно, был арестован в Аргентине – с женой и двумя маленькими дочками. Семья была переправлена в Соединённые Штаты Америки, где находилась под стражей, однако в январе 1972 года сумела бежать. По прибытии в Москву «Олег» докладывал руководству, что, по его пониманию, в разведке появился «крот»: уж слишком неожиданным и немотивированным оказалось их задержание, не были предъявлены какие-либо улики, зато уже при аресте было сказано, что он – офицер советской разведки. К тому же противная сторона знала настолько много, что ни основной вариант легенды, ни отступной спасти разведчика не могли. «А что можно было сделать, – рассказывал нам Вадим Михайлович, – если их “консультировал” наш бывший сотрудник, который все эти варианты прекрасно знал!»

Галина Васильевна вспоминает про время учёбы Юрия Анатольевича: «Юра приезжал домой на выходные всегда воодушевлённым. В Школе он также был сначала комсоргом группы, а позже был избран в комсомольское бюро. Там он начал изучать с “нуля” французский язык, а также основы оперативной работы. Всех слушателей не раз проверяли “на стойкость”, сообразительность, быстроту реакции на новый поворот событий. Так, например, летом 1964 года у них проводился десятидневный поход с оперативными заданиями».

Сказанное созвучно с тем, что писал «Мартынов»: «Очень интересными для нас были спецдисциплины. Обучение основам и приёмам ведения разведки за рубежом. В общем и целом, это крайне сложное и очень своеобразное занятие – разведка»¹³. С ним полностью соглашался и Шебаршин: «Невероятно интересными показались специальные дисциплины, то есть обучение основам и приёмам разведывательного ремесла. В последующие годы в нашей среде получил официальное распространение термин “разведывательное искусство”… Принадлежность к области искусства, а не ремесла, многих возвышало в собственных глазах»¹⁴.

«По окончании 1-го курса, – вспоминал «Мартынов», – на территории школы – месячные лагерные сборы, которые были посвящены спорту и военно-прикладным дисциплинам – самбо и стрельбе из пистолета. Мы регулярно бегали кроссы по лесным дорожкам, играли в баскетбол и волейбол. В зимнее время почти каждый день удавалось походить на лыжах вокруг территории школы. Многие предпочитали хоккей с шайбой. Яростные схватки продолжались до полуночи при свете прожекторов…»¹⁵

А вот – хотя бы некоторая информация по учёбе в этой особой школе из воспоминаний Шебаршина:

Зная про художественные способности Юрия (а про него тут, пожалуй, знали гораздо больше, нежели он сам про себя знал), его сразу же ввели в редколлегию стенной газеты. Давай рисуй газету! Газета, как вспоминал Юрий Анатольевич, была шикарной: целых восемь ватманских листов на подрамниках, планках – прямо-таки как в МАРХИ они делали. Но главное – это содержание газеты. Среди слушателей оказалось немало профессиональных журналистов, которые буквально соревновались друг с другом, стремясь показать «товар лицом», то есть выказать себя, свои профессиональные качества, что, естественно, должно было сказаться в последующем на их судьбе. Так что тексты были очень интересные, а Юрий оформлял газету, стараясь, чтобы её вид соответствовал качественному содержанию. Благодаря этой газете и произошло, скажем так, его лёгкое соприкосновение (потому как тогда не было ни знакомства, ни даже какого-то общения) с тем человеком, с которым впоследствии и на долгие годы окажется тесно связана его судьба. Юрий Анатольевич рассказывал нам:

Дроздов тогда ещё не был руководителем (впоследствии – и легендой) нелегальной разведки, а его недавнее участие в операции по обмену так называемого Рудольфа Абеля, когда он превращался в мифического абелевского «кузена Дривса», было скрыто под покровом строжайшей тайны. Хотя приходится признать, что всем стараниям вопреки противоположная сторона не очень-то поверила в этого самого родственника. Джеймс Донован[27] так писал о нём в своей широко известной книге «Незнакомцы на мосту. Дело полковника Абеля»: «“Кузен Дривс” не проронил ни слова. Это был худой, суровый на вид человек, лет пятидесяти пяти. Он всё время сжимал и разжимал свои могучие кулачищи, и я мысленно отнёс его к типу “Отто-вешателя”. Он, вероятно, был из восточногерманской полиции»17.

А вообще-то – здорово! Всем понятно, что на подобных операциях обычно присутствуют «подменные» родственники, но вот то, что Донован не распознал в Дроздове советского офицера, приняв его за гэдээровского полицейского, а то и вообще – за человека типа «ветерана Второй мировой войны» эсэсовца Отто Скорцени[28], оно замечательно. Ну и было ещё несколько успешных операций, в ходе которых Дроздову приходилось превращаться в «немецкоподданного». Весьма результативно отработав в Аппарате уполномоченного КГБ СССР при Министерстве госбезопасности ГДР, он приехал на родную землю, готовый к выполнению новых задач, однако произошла некоторая заминка, о которой Юрий Иванович так писал в своей широко известной книге «Вымысел исключён»:

А вскоре был Новый – 1964-й – год. Редколлегия «школьной» стенной газеты готовила новогодний, праздничный выпуск, который, разумеется, по своему качеству должен был превзойти все бывшие ранее. И вот что вспоминал Юрий Анатольевич:

Между тем судьба Дроздова на ближайший период уже была решена и повернула в новое, совершенно неожиданное русло, так что мы даже не знаем, увидел ли он произведение Шевченко или нет. В конце декабря Дроздову было приказано прервать учёбу и готовиться к отправке в Китай в качестве резидента.

А Юрий Анатольевич продолжал успешно учиться. И вот тому подтверждение – рассекреченный фрагмент из, как это официально названо, «Справки периода учёбы в Школе 101»:

Уточним, что мы здесь ничего не сокращали: все многоточия проставлены в полученной нами справке, а что именно там было написано ранее, этого нам знать не дано. Или – не положено.

Тем временем предсказания Вольфа Мессинга продолжали сбываться. Год тому назад он, помнится, говорил Галине, что она не совсем здорова – и в этом он также оказался прав. Вообще для Галины – молодого специалиста и молодой мамы – это было очень непростое время, особенно если учесть, что мужа она видела лишь по выходным. По распределению она работала в крупном архитектурно-конструкторском отделе Государственного проектного института № 6 (ГПИ–6) и, как недавний выпускник, была, что называется, на подхвате. Счастье, что Катеньку удалось устроить на «пятидневку» в ясли. Хотя какое там «счастье», когда семья собиралась вместе лишь в субботу вечером!

Ну а тут ещё, как было предсказано, проявилась та самая болезнь: 11 июня Галину прямо с работы увезли с приступом аппендицита, осложнённым перитонитом, и срочно прооперировали. Состояние было очень тяжёлым, но Мессинг, опять-таки, был прав: всё обошлось.

Зато у Юрия, кажется, всё было хорошо и замечательно: учёба шла прекрасно, ну и всё прочее также было на уровне. Однако в самой-самой глубине его души жил какой-то «червячок сомнения», что ли… Иногда нет-нет, да и возникала мысль о том, правильно ли он сделал, уйдя в разведку. Не то чтобы он боялся, что не освоит эту непростую профессию, нет, процесс освоения проходил успешно, но были опасения совершенно иного плана. Шевченко не знал, что нужно сделать для того, чтобы почувствовать себя состоявшимся разведчиком, понимать, что он достиг в этой профессии каких-то реальных вершин.

По жизни он всегда был максималистом, стремился к наивысшему результату. Совсем ещё недавно, в МАРХИ, он просто знал, что сотворит какое-то воистину необыкновенное произведение искусства (недаром же на всех конкурсах, в которых он участвовал, Юрий получал только первые премии) и тем докажет свою профессиональную состоятельность. Вот и здесь, в школе, он думал о том, что уж если он пришёл в разведку, то ему надо сделать нечто такое, чего до него ещё никто не сделал. Но что именно? Каких-то определённых критериев в этой новой для него работе не было, поэтому он не понимал, к чему следует стремиться, и боялся так и не понять, для чего он пришёл в разведку. В одном из своих интервью Шевченко сформулировал это так: «В архитектуре я уже знал, как, условно говоря, создать свою “Мону Лизу”, то есть нечто уникальное, подобного чему свет не видывал. А в разведке… Как это можно понять?»

То, что я сейчас скажу – не придумка автора, и, чтобы подчеркнуть это, говорю от первого лица! Как раз сегодня, после того как я написал про сомнения Юрия Анатольевича, мне неожиданно позвонил тот самый генерал, которого мы называем Владиславом Николаевичем. Заговорили, разумеется, и про Шевченко, куратором которого, оказывается (я это только сейчас узнал), некоторое время был мой собеседник. Владислав Николаевич сказал так: «По-моему, из всех “жемчужин” нелегальной разведки эта – самая весомая!» Очень своевременна данная оценка!

Так вот, по словам Юрия Анатольевича, он ни разу не пожалел о том, что решил учиться в 101-й школе два года. Жаль, что об этой учёбе много не расскажешь, но заметим, что, среди всего прочего, он стал овладевать французским языком. А ещё были очень интересные приглашённые лекторы. Особенно – до конца его дней! – запомнились Юрию Анатольевичу две лекции.

Во-первых, его просто поразил Николай Константинович Байбаков[29] – государственный деятель крупного масштаба, мудрый, интереснейший человек. Он рассказывал о месте разведки в государственной структуре, о предназначении этой службы – в масштабах государства. Но, пожалуй, особенную реакцию слушателей вызвал его рассказ о том, как осенью 1942 года Сталин командировал его, молодого заместителя наркома нефтяной промышленности, на Северный Кавказ, в район Грозного. «Товарищ Байба́ков, вы должны подготовить нефтяные скважины к взрыву, чтобы не дать немцам их захватить. Если немцы их захватят – мы вас расстреляем! Но если вы их взорвёте, а немцы до них не дойдут, мы вас также расстреляем! Хорошей вам поездки, товарищ Байба́ков!» – по-доброму улыбнулся Верховный. Что ж делать, в то время даже высшие государственные чиновники несли реальную ответственность за свою деятельность.

Во-вторых… Но тут опять-таки лучше всё передать словами самого Юрия Анатольевича из нашего разговора, потому как та лекция имела для него, что называется, судьбоносное значение, помогла разрешить его тогдашние сомнения:

1965 год подходил к середине. Учёба Юрия Шевченко в Высшей разведывательной школе заканчивалась. Впереди, совсем уже близко, была самостоятельная работа. Но это ему только так казалось.

День выпуска из любого военно-учебного заведения обычно несёт в себе очень большую интригу: распределение выпускников, о котором объявляют именно после выпуска, уже молодым лейтенантам. Конечно, иногда кому-то где-то как-то удаётся узнать что-то заранее, но большинство пребывает в тревожном неведении или радостном предвкушении. Помнится, как какие-то полвека тому назад нас, только что получивших лейтенантские погоны на плацу нашего высшего военно-политического училища, завели в училищный клуб, где зачитали приказ о распределении молодых офицеров: кого в какие округа направляют. Закончив чтение, заместитель начальника училища оглядел зал, все сияющие, равнодушные или несчастные лица и спросил: «Никого не забыли?» Тут же вскочил наш бывший старшина: «А я?» – «Вы кто?» – «Старшина… лейтенант имярек!» Недолгий поиск в бумагах: «Извините… Сибирский военный округ!» – и чья-то реплика на весь зал: «Дурак, лучше бы и не спрашивал!»

Но в школе разведки, этом совершенно специфическом военно-учебном заведении, так быть не могло: распределение было делом не просто сугубо индивидуальным, но секретным, без громогласной зачитки каких-либо общих приказов, так что каждый затем хранил своё назначение в тайне, а потому выражение лиц у всех было одинаково равнодушно-загадочное. К тому же распределение проходило совсем не в торжественный день выпуска и «прощания со школой». Просто в какое-то время «Шевцову» (так же, как и каждому из выпускников – в свою очередь: здесь не было каких-то исключений или предпочтений, как-либо кого-нибудь выделяющих) было сказано зайти к начальнику школы – Арсению Васильевичу Тишкову[32], тогда ещё полковнику.

Сомневаемся, что в то время Юрий мог вообще что-то (кроме звания и имени-отчества, даже фамилию – не обязательно) знать про своего начальника: не те были времена и правила, не те были люди, по таким правилам живущие. Это в армейских условиях иной начальник училища с гордостью и постоянно рассказывал курсантам о своём боевом пути, об участии в Великой Отечественной войне и других кампаниях, а в разведке, как известно, всё было засекречено. Только потом, многие годы спустя, Шевченко узнал, что даже для Службы Арсений Васильевич был человеком уникальным. Хотя многие «легальные», то есть работавшие под официальным дипломатическим прикрытием, разведчики порой имели достаточно высокие дипломатические ранги, но вот чрезвычайных и полномочных послов среди них можно было перечесть по пальцам, и даже, кажется, одной руки. Тишков был именно из этой когорты. К тому же в течение ряда лет он непосредственно руководил подразделением нелегальной разведки. Вскоре, в том же 1965 году, он получит генеральские погоны, а позднее, уйдя в запас, без особого, как кажется, труда превратится в писателя. Его книга «Дзержинский», вышедшая в 1974 году в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия», будет ещё трижды переиздана, так что суммарный тираж её достигнет фантастических по нынешним временам 450 тысяч экземпляров. Ещё им была написана книга «Рудольф Абель перед американским судом», которая вышла стотысячным тиражом весной 1971 года, за несколько месяцев до кончины Вильяма Генриховича Фишера, и легендарный разведчик охотно дарил её знакомым, оставляя на ней свои автографы. Книга, кстати, была переведена и на английский язык.

К сожалению или к счастью, но мы в своей жизни практически никогда ничего наперёд не знаем. (Вольф Мессинг – исключение!) Вот и сказал бы кто тогда Арсению Васильевичу, что девять лет спустя он станет автором книги, которая выйдет в престижнейшей серии ЖЗЛ, а в данное время он приглашает к себе в кабинет человека, который сам станет героем жезээловской книги, то он бы… Даже не знаем, как бы он отнёсся к такой информации! Хотя, вполне возможно, человек с подобным оперативным и жизненным опытом, как Тишков, мог бы во всё это и поверить без всяких сомнений. Вот что рассказывал о разговоре, состоявшемся в кабинете начальника, сам Шевченко:

Очень приятно привести здесь ту характеристику, которую в разговоре с нами Юрий Анатольевич дал Галине Васильевне: «Я уже был женат, она тоже архитектор – умница, отличница, спортсменка – и просто красавица. К тому же я знал, что она к языкам очень способная была. Более способная, чем я». Не каждый супруг будет так отзываться о своей жене – даже если это истинная правда.

Разумеется, не стоит считать, что руководство разведки просто так взяло и «пошло навстречу пожеланиям трудящихся». Мол, хочешь работать вместе с женой – пожалуйста, мы на всё согласны! Конечно же, не всё было так просто. Ещё весной того же года Галину пригласили в приёмную КГБ при Совете министров СССР (так звучало официальное название «конторы»), что располагалась на улице Кузнецкий Мост, где с ней имел беседу строгий мужчина лет 40–45. Разговор он вёл сухо, чуть ли не командирским тоном, несколько раз настойчиво просил смотреть ему прямо в глаза, не отводить взгляд и, признаться, произвёл на молодую женщину достаточно неприятное впечатление. Разговор, о котором было сказано (точнее даже, приказано) сохранить ото всех, в том числе и от Юрия, в тайне, был о каких-то туманных перспективах какой-то работы. Так как, повторим, собеседник произвёл на Галину не очень приятное впечатление и к тому же её смутили разного рода недоговорённости и не совсем понятные намёки, то она решила постараться с этой организацией больше не связываться. Однако, когда её вскоре опять пригласили в приёмную, она решила всё-таки пойти – «контора» была не тем учреждением, которое стоило игнорировать. Как потом выяснилось, Галина произвела на того строгого мужчину весьма положительное впечатление.

На сей раз её собеседницей оказалась очень красивая и обаятельная Елена Борисовна – преподаватель французского языка, которая произвела на Галину просто неизгладимое впечатление и тем самым, так скажем, «реабилитировала» предыдущего её собеседника. Елена Борисовна устроила Галине самый настоящий экзамен по французскому языку, который та изучала в школе. Результаты «экзамена» были вполне удовлетворительны: словарный запас оказался весьма даже богатым, с грамматикой всё тоже было в порядке, а вот произношение хромало. Что ж, это была поголовная «болезнь» советских школьников, учившихся языку не у его носителей, а у преподавателей, которые, в свою очередь, также получали свои знания отнюдь не от носителей языка, а «живого» иностранца могли даже никогда не видеть. По таковой причине – откроем тайну! – в советское время наших нелегальных разведчиков обычно готовили не по тому языку, который они изучали в школе, а давали им какой-то новый, другой, для них незнакомый. Как известно, легче учить, нежели переучивать. Были, конечно, счастливые исключения. Например, вологодского школьника Алёшу Козлова обучал немецкому языку бежавший 1939 году из Польши молодой человек Зельман Шмульевич Щерцовский, который дал ему такой классический, литературный хохдойч, что по одному лишь этому экзамену он, серебряный медалист, был принят в престижнейший МГИМО, по окончании которого взят в нелегальную разведку. Герой Российской Федерации Алексей Михайлович Козлов[33] был другом Юрия Анатольевича Шевченко, так что наша встреча с ним ещё впереди, однако приходится уточнить, что три года спустя в тот же вуз, в МГИМО, поступил Олег Гордиевский[34] – предатель, сыгравший в судьбе Козлова роковую роль…

В итоге вышло так, что, когда Юрий был взят на нелегальную подготовку, Галина уволилась из своего ГПИ–6, предоставив вполне официальную справку, что её муж, военнослужащий, переводится на Крайний Север. Галина ещё не знала, что с архитектурой она прощается навсегда.

Что было дальше?

«По окончании разведшколы я сразу же поступил на индивидуальную подготовку в особый резерв Управления “С”, ведавшего подготовкой и работой нелегалов… За годы обучения в “лесной школе” я освоил полный курс подготовки разведчика. Необходимо было лишь внести поправки, касавшиеся специфики работы разведчика-нелегала: радиодело и другие способы связи, работа на машине под наружным наблюдением, тайнопись, шифры, фотодело и многое, многое другое»¹⁹, – так вспоминал Вадим Михайлович Майоров. Скорее всего, что у Юрия Анатольевича всё было примерно по той же программе. Сам же он (очень скупо) так рассказывал об этом процессе телеканалу «Россия–1»:

В разговоре же с нами он говорил уверенно: «Подготовка нелегала стоит сумасшедших денег, но это вложение рентабельное. Абсолютно рентабельное!» Это утверждение Юрий Анатольевич доказал своим примером. А если бы позднейшее высшее руководство Страны Советов было бы патриотичнее или хотя бы умнее, то, вполне возможно, что благодаря полученной именно им информации мы бы не потеряли нашу великую страну, ибо ещё древние римляне говорили: Praemonitus praemunitus – «Кто предупреждён, тот вооружён». Но об этом – в своё время.

Простым «Ваней из Рязани» он, конечно, не являлся, это понятно, однако вопрос, некогда поднятый Владимиром Маяковским в его стихотворении «Кем быть?», теперь стоял перед Юрием во всей остроте. Впрочем, не совсем так. У пролетарского поэта был интерес: «Где работать мне тогда, чем заниматься?», а как раз с этим у Юрия Анатольевича, окончившего не только 101-ю школу, но и, напомним, МАРХИ, было всё понятно. И вообще, вопрос, кем ему быть, реально стоял не перед ним, а перед его кураторами.

Так вот, размышления тут были не относительно профессии, а относительно национальности. Шевченко прекрасно владел двумя «мировыми» языками – немецким и французским, а потому кураторы и стали думать о том, какую национальность для него избрать. В конце концов кто-то сказал: «Да какой из него немец? Это же француз – посмотрите на его нос! С таким именно носом ему только и остаётся, что болтаться по Монмартру с этюдником, а туристы и тамошняя богема будут у него портреты рисовать!»

Ну да! Нос – это, скажем так, «визитная карточка» француза. Кто не помнит легендарного Сирано де Бержерака или президента Франции Шарля де Голля[35], некогда очень популярного в советской стране? (К слову, в романе «День Шакала», о котором нам ещё предстоит рассказать более подробно, даётся такое лаконичное описание французского президента, проехавшего в машине мимо героя повествования: «…промелькнул гордо задранный подбородок и всемирно известный нос»²⁰.) Вспомним, что есть даже понятие «галльский нос», тогда как никакого «германского» или «британского» носа нет и в помине. Таким образом определилась дальнейшая судьба разведчика.

Только теперь ему действительно надо было становиться французом. И это совсем не означает, что он, в совершенстве зная французский язык, получит какие-то «левые» документы – и прямиком отправится на Монмартр, держа в руках мольберт и кисти и беззаботно насвистывая что-то из репертуара Шарля Азнавура. «Никаких фальшивых документов, между прочим! – говорил он корреспонденту газеты “Московский комсомолец”. – Если я француз, то я знаю, кто мои родители, где меня крестили, и там была запись в книге, что вот такой мальчик родился тогда-то… Всё по-честному! Французские власти выдали мне документы. Никаких фальшивок у меня не было. Я нормальный “француз”, и я знал всю свою жизнь. И какая она была трудная, эта жизнь! Вы расплачетесь, если я буду рассказывать вам о своём вымышленном детстве»²¹.

Если кто-то считает, что это очень сложно – получить подлинное иностранное свидетельство личности, то он глубоко заблуждается. Возьмите прекрасный роман «День Шакала» английского писателя и шпиона (интересно, что чуть ли не все выдающиеся английские писатели работали в разведке!) Фредерика Форсайта[36]. Там сказано, что «раздобыть фальшивый английский паспорт не составляло никакого труда». Нет, сам паспорт в романе был «железный», но на подставное лицо, потому и назван «фальшивым». В книге дана почти что пошаговая инструкция того, как это следует сделать: найти захоронение какого-нибудь подходящего по возрасту младенца (естественно, в той стране, которая вам нужна), под благовидным предлогом получить в церковном приходе копии свидетельств о его рождении и смерти, а в соответствующем учреждении – бланк ходатайства о получении паспорта. А далее – следующее, применительно к «Шакалу», герою романа, и тому самому несчастному младенцу:

Вот и всё! Элементарно просто! Форсайт называет это «испытанным способом мошенников, контрабандистов и прочих любителей беспрепятственно путешествовать из страны в страну». Может быть, есть и какие-то иные методы, описанные кем-то другим из классиков детективного жанра, но мы про это не знаем, потому как просто-напросто не читали. (Кстати, в спецслужбах некоторых стран есть специальные отделы, сотрудники которых должны читать все выходящие шпионские и детективные романы в поисках конструктивных идей, предлагаемых хитроумными авторами.) Как нам известно, Шевченко очень высоко оценивал фильм «День Шакала» и, вне всякого сомнения, читал одноименный роман… Но возвращаемся к нашей теме.

Мы видим (или полагаем), что с документами было всё ясно, и для Юрия гораздо сложнее было всё остальное – то есть реально сделаться истинным французом, не только по внешнему виду и прекрасному знанию языка. Нужно было по-настоящему полюбить свою «родину», стать её убеждённым патриотом и, разумеется, «подогнать» свой характер под типично французский, чтобы не выделяться в толпе соотечественников.

Согласимся, что для большинства из нас французы прежде всего – герои романов Александра Дюма, отважные мушкетёры. К слову, вспоминаются и строки Михаила Светлова:

Однако Юрий Анатольевич, которому воистину пришлось влезть во «французскую шкуру», относился к этим самым «потомкам мушкетёров» гораздо более критично. Как рассказывал нам один из хорошо знавших его сотрудников, «французов он ценил за тонкий юмор, внешнюю доброжелательность (хотя на деле говорил, что они вредные), за оптимизм и вкус. Но не терпел их безалаберности, необязательности, неаккуратности, шовинизма, лени».

Обескураживающая оценка! Сказать, что д'Артаньян, герой нашего детства, безалаберен – это да, но что он неаккуратен, необязателен, да ещё и ленив – это уже будет перебор! Хотя Алексей Михайлович Козлов, которому в южноафриканской тюрьме «довелось» пообщаться с представителями доброго десятка спецслужб различных государств, говорил, что французы оказались самыми подлыми из всех. Становится стыдно за мушкетёров! Однако хочешь не хочешь, но Юрию следовало превращаться в истинного француза – ленивого и необязательного шовиниста. Ну, конечно, не совсем так, утрируем, но какие-то черты национального характера у него обязательно должны были прослеживаться. По счастью, не всё в его придуманной биографии было так уж однозначно и просто. Можно понять, что готовили её очень мудрые и опытные люди.

Понятно, что эту биографию – «легенду», как она называется в разведке, – ему следовало знать наизусть, что называется, как «Отче наш». Притом (и это даже смешно!) если простой гражданин может что-то подзабыть из своего реального прошлого, перепутать какие-то даты (год собственной свадьбы, например, или день рождения любимой тёщи), то разведчику делать этого категорически не рекомендуется, потому как в экстремальной ситуации за него это могут сделать другие, подлинность его биографии проверяющие, то есть контрразведка.

Итак, согласно своей легенде и, соответственно, возрасту, «Джеймс» (таков был, возможно, оперативный псевдоним Шевченко, хотя, не исключено, что мы ошибаемся) был, что называется, дитя войны. Родился он во Франции, потом его семья как бы переехала в Германию – «как бы», потому что «переездом» назвать произошедшее перемещение было сложно: просто гитлеровцы вывезли к себе в рейх инженера авиационной промышленности вместе с семьёй. Эта вымышленная жизнь в Германии не только «путала следы» – не так-то просто было отыскать таковые на послевоенной немецкой территории, – но и, очевидно, объясняла «двуязычие» и в определённом смысле давала больше свободы благодаря принадлежности к двум культурам.

Кстати, о немцах, по свидетельству того же сотрудника, Шевченко отзывался очень уважительно, считал этот народ трудолюбивым, дисциплинированным, обязательным, щепетильным и ответственным, умеющим тонко чувствовать, то есть даже сентиментальным. К недостаткам же немцев он относил их чрезмерную зашоренность, бережливость до скупости (по-русски – прижимистость), упрямство, приверженность стереотипам, консерватизм, пренебрежительное отношение к другим народам – пресловутый германский шовинизм, заносчивость, грубый юмор, ханжество.

И тут – шовинизм, и там – шовинизм! А ведь Шевченко с младых ногтей, с пионерского возраста воспитывался убеждённым интернационалистом! Теперь же, изображая француза, он должен был с презрением относиться к boches[37], а ежели ему придётся изображать немца, то он должен с пренебрежением смотреть на frosch[38]… Поди не перепутай, когда кого нужно презирать!

Итак, как и Анатолий Александрович, его настоящий отец, «легендарный» (точнее, разумеется, «легендированный») французский папа работал на авиационном заводе – только, естественно, в Германии в каком-то (мы не помним, а «Джеймс» знал так, что от зубов отскакивало) городке, где проживала его семья. Конечно, жили не слишком комфортно – в маленькой квартирке на 2-м этаже. Юрий прекрасно знал и эту квартирку, и то, как выглядела церковь, куда мама водила его каждое воскресенье, и какая дорога к этой церкви вела, по каким улицам приходилось проходить. А потом якобы так получилось, что из послевоенной Европы его отец перебрался в Африку. Впрочем, опять предоставим слово Юрию Анатольевичу, обратившись к записи его беседы с корреспондентом «России–1». Всё-таки оригинал гораздо ценнее литературного пересказа (как бы ни был талантлив автор):

Просто идеальная ситуация! Можно представить, как после подобной беседы и соответствующей проверки посрамлённый начальник тамошней контрразведки берёт под козырёк и невнятно бормочет, потупив взор: «Извините, господин хороший! Промашечка вышла-с!..» И все расстаются, ко всеобщему удовольствию, чтобы больше никогда не встретиться.

Но реально данный вариант может быть хорош исключительно при приезде разведчика в другую страну, когда надо оформлять вид на жительство или нечто подобное. А вот если, как выразился Юрий Анатольевич, его, не дай Бог, «возьмут под белы руки», то всё окажется гораздо сложнее. Как известно, причин для провала разведчика-нелегала может быть всего лишь две: его собственная ошибка (в том числе небрежность) или же предательство. Зачастую одно может способствовать другому. Так, легендарный Вильям Фишер, встретившись со своим связником «Виком» – Рейно Хейханеном[39], вставшим, как потом оказалось, на путь предательства, во время разговора вспомнил, что должен ему ещё что-то передать, и попросил подождать несколько минут. Это была роковая, недопустимая ошибка! Ведь Хейханен только и знал про своего шефа, что его оперативный псевдоним «Марк» и воинское звание «полковник». Однако, придя потом в ФБР, он рассказал и про ту встречу, после чего опытные контрразведчики вычислили примерный район поиска. Совместив его с описанием внешности «советского шпиона», они смогли установить того самого Эмиля Гольдфуса, под именем которого и скрывался Фишер, назвавшийся при задержании Рудольфом Абелем. Точно так же никакая легенда не могла помочь ни «Олегу» – Вадиму Майорову, ни «Дубравину» – Алексею Козлову, в разное время выданным предателем. Противник заранее знал, кто это такие, а потому их не спасла бы даже самая изощрённая легенда – с самыми точными планами квартир. Это так, информация к размышлению, чтобы не думалось, что оно всё так легко и просто: получены документы, составлена биография – и уже комар носа не подточит.

Хотя, пожалуй, самым главным для превращения в иностранца было знание языка – в пределах, далеко превосходящих школьную или вузовскую программу. Можно даже сказать, без всяких пределов и каких-либо границ.

Вспомним, кстати, Великую Отечественную войну, когда при заброске агентуры немецкий Абвер вначале пытался сделать ставку на белую эмиграцию и соответственно, потомков эмигрантов первой волны. Не получилось! За прошедшие после «исхода» двадцать лет заметно изменились не только реалии российской жизни, но и лексика, и какие-то культурные ориентиры.

Также, например, разведчик-нелегал Людмила Ивановна Нуйкина нам рассказывала, как вскоре по возвращении из-за границы, где она провела много лет, она была в какой-то дружеской компании, и вдруг одна из женщин спросила её, с подозрением глядя ей прямо в глаза: «А чего это вы наших песен не знаете?» Это было то время, когда сочинялись такие популярные песни, которые можно было петь в том числе и хором, что и делалось на любом застолье, потому как песни эти были известны всем.

Разведчик, изображающий иностранца, должен изучить массу всего того, что ни в какие учебники не входит! Ведь «родной» язык – это не только то, что ты можешь говорить без акцента, твёрдо знаешь и соблюдаешь грамматические правила и обладаешь солидным лексическим запасом. Нет, ты даже можешь говорить с акцентом, только этот акцент не должен быть русским, зато есть очень многое, что ты обязан знать – и речь идёт совсем не о каких-то тонкостях и сложностях, а скорее даже наоборот: о самых элементарных, казалось бы, предметах.

Юрий Анатольевич объяснял:

– Когда-то я был мальчишкой, и мне мама рассказывала сказки, и я должен хоть что-то из них помнить… Я играл со сверстниками во дворе, а какие считалки я знаю? Невозможно, чтобы мальчик, выросший в Германии, не знал этого:

Если я этого не знаю – я не немец, конечно!

Популярная считалочка переводится так: «Толстушка села на железную дорогу, засмеялась – и железная дорога сломалась. Раз, два, три – ты води!» Дословный перевод последней строки – «И ты свободен!».

– Как понимаете, то же самое относится к любому другому языку. Разве можно быть русским и не знать «Вышел месяц из тумана…», – тут Шевченко сделал паузу, и мы подхватили: «…вынул ножик из кармана!» – за что удостоились его доброй улыбки. Разговор продолжался:

– Или как ты можешь не знать басню «Ворона и лисица»? Все же знают! Можно сказать: «Русский я, русский! Я говорю без акцента!» А вот ты помнишь, как начинается басня «Ворона и лисица»? Не помнишь? Что такое, почему? Ты чего, дедушку Крылова не знаешь?! Это уже значит, что ты не русский, значит, язык наш тобою просто выученный, причём выученный специально для чего-то!

Вспоминается этот разговор и, честно говоря, становится страшно. Уже давно у нас под каким-то благовидным, но фальшивым предлогом переняли чуждую нам систему образования и с упорством, достойным лучшего применения, держатся за неё двумя руками, а в результате сегодня уже далеко не каждый подросток может сказать, кто именно послал крыловской Вороне тот самый кусочек сыра. Так мы теряем собственную культуру, свою национальную идентичность.

Шевченко как раз и говорил о том образовании, которое он как бы получил в зарубежной школе:

Коллеги Юрия Анатольевича вспоминали, что из своей «школьной программы» он, пожалуй, особенно любил стихотворение Генриха Гейне «Лорелея», которое иногда цитировал на немецком.

«Родных» языков у него было два – французский и немецкий. А ещё были языки, что называется, «рабочие»: английский, итальянский, испанский и что-то там ещё, и даже китайский. Но тут стоит заметить, что Юрий Анатольевич прекрасно владел и своим родным русским языком. Речь его была богатой, образной, безукоризненно правильной. Обычно так говорят по-русски потомки эмигрантов первой волны, сохранившие национальную идентификацию. Таких, к сожалению, на Западе становится всё меньше.

Есть биография, есть «родной» язык, но для того, чтобы превратиться в «настоящего иностранца», нужно ещё обладать соответствующими манерами, должным образом держать себя и вести, правильно выглядеть. Помнится, сотрудник КГБ рассказывал, как в Ленинграде кто-то из его начальников обратил внимание на группу молодых людей в модной заграничной «упаковке», находившихся в каком-то не совсем подобающем для «западников» месте. «Иностранцы? – забеспокоился начальник. – Что они тут делают?» – «Наши! – махнул рукой сотрудник. – У них ботинки не чищены…» И, как оказалось, он был прав.

Во время спецподготовки Шевченко пришлось изживать в себе советские или, скорее, российские привычки, приобретая или вырабатывая какие-то западные манеры.

Насколько знаем, учась в МАРХИ, Юрий не курил, однако впоследствии стал просто заядлым, отчаянным курильщиком. Возможно, пристраститься к табаку его заставила профессия: чтобы завязать разговор, курильщику порой бывает достаточно предложить незнакомцу или попросить у того сигарету или зажигалку, а то и просто – обменяться замечаниями по поводу качества табака. Человеку, не обременённому такой вредной привычкой, искать повод для знакомства сложнее – если, разумеется, перед ним не какая-нибудь привлекательная женщина.

Но даже курение – это не совсем просто, а потому, как вспоминают коллеги, Юрий Анатольевич, уже впоследствии, учил своих подопечных перенимать привычки иностранцев. Например, он обращал внимание молодёжи на то, что иностранец никогда не станет «забычковывать» окурок в пепельницу, но оставит там его тлеющим. И спички горелые – на улице или в помещении – он не станет засовывать в коробок с изнанки, как это многие делают у нас. Окурок или спичку на улице бросают в урну, объяснял он, но совершенно не обязательно в неё попасть – найдётся, кому убрать. Однако одно дело за рубежом, а совсем иное – у нас. Сослуживец Шевченко рассказывал: «Помню, как во время какого-то неформального мероприятия (отмечали в кабинете чей-то день рождения) некоторые, с разрешения присутствующих, закурили. Юрий Анатольевич поискал взглядом пепельницу, не нашёл, достал из кармана блокнотик, оторвал чистый листок, свернул из него безупречный по форме “фунтик”, в который осторожно стряхивал пепел, не уронив при этом ни крошки. Потом положил в него тщательно затушенный окурок, свернул, сложил – и выкинул».

Что тут сказать? Человек по-настоящему культурный. Такого же мнения были о нём его начальники и кураторы. Вот выдержка из уникального рассекреченного документа – отзыва-характеристики на Шевченко периода его спецподготовки, данной ему одной из преподавательниц иностранного языка:

Блестящая характеристика личности и способностей Шевченко! Это, так сказать, в гуманитарном плане, а вот – и в чисто техническом отношении. Опять-таки рассекреченный материал, озаглавленный «Из справки о радиоподготовке корреспондента “А…”». Под псевдонимом, начинавшимся с буквы «А», его знали преподаватели и инструкторы, занимавшиеся с ним радиоделом. Кстати, можно побиться об заклад, что и для преподавателя иностранного языка (заметим, что в документе не указано, какого именно!) он также не был «Юрием Анатольевичем», как обозначено в тексте представленной ранее характеристики. Так вот, в данном документе говорится: «За время подготовки корреспондент изучил цифровой и буквенный код “Морзе”. С ним проработаны вопросы организации односторонней радиосвязи… Усвоил правила перевода частоты в килогерцах в длину волны в метрах, определение времени ГМТ[40] по местному времени страны пребывания, определение направления на Центр (по компасу)». Понятно, что всё было освоено успешно – более конкретной информации нам и не надо.

В завершение этой главы мы всё-таки коснёмся глубоко засекреченной оперативной подготовки будущего разведчика-нелегала. Одна из важнейших её составляющих описана в книге «Явка в Копенгагене», так что нет сомнения, что Шевченко проходил такую же практику:

Вне всякого сомнения, Юрий Анатольевич разделял подобную точку зрения. Он сам не раз говорил, что разведчик-нелегал должен быть осторожным, однако в меру, а не чрезмерно. Важно суметь не переступить грань между осторожностью и трусостью, потому как трусость и нелегальная разведка просто несовместимы, как несовместны гений и злодейство. Вообще, нелегал должен быть разумным авантюристом – уметь и даже любить рисковать. Без этого никак нельзя, потому что сидеть у моря и ждать погоды – это занятие не для нелегала, тогда как для него вполне подходит влезть в окно, если его выставили за дверь. Вот только перед тем надо всё тщательно взвесить, потому как риск должен быть только разумным.

«Разведчики – народ решительный», – говорил он своим молодым коллегам. А ещё он любил повторять: «Смелость города берёт», «Земля не терпит робких», а также ранее уже нами слышанное от него «Победителей не судят». Ещё он был уверен в том – и нередко это повторял, – что разведчик, как и сапёр, не имеет права на ошибку.

Таково было его кредо, не раз и не два подтверждённое конкретными делами.

Учёба Юрия на спецподготовке завершилась к лету 1967-го, после чего начались, можно сказать, практические занятия перед реальным выводом за рубеж, и всё это вместе заняло как раз те самые четыре года, о которых говорилось ранее.

«Итак, я пришёл в нелегальную разведку, – рассказывал Юрий Анатольевич. – Я сделал это совсем не для того, чтобы иметь какие-то лавры, работая на этом самом остром участке разведки. Просто таков был кратчайший путь к достижению цели моей жизни, получению документа с грифом “Cosmic”, и я целенаправленно шёл к этому, потому что если я что-то решил, то сделаю обязательно. Пустые фантазии, несбыточные планы – это маниловщина, которая недостойна настоящего человека. Это не важно, чем ты занимаешься в жизни – важно твоё отношение к тому делу, которое тебе нравится, а работу, которую ты не любишь, лучше не делать, она не получится. Если же ты работу любишь, любишь своё дело, не важно какое, то надо стараться делать его лучше, чем сможет сделать кто-нибудь другой».

Вот такая жизненная философия – на все его времена. К сказанному следует добавить, что перед новым, тем самым 1967-м годом семья Шевченко получила двухкомнатную квартиру на Ленинском проспекте. Катеньку как-то так, без проблем, удалось устроить в детский сад, находившийся, что называется, в шаговой доступности от дома.

Юрий Анатольевич нам рассказывал, что тогда судьба вновь свела его с Юрием Ивановичем Дроздовым, хотя на сей раз пока что заочно:

В очередной раз Шевченко убедился в том, что мир тесен! А сколько ещё будет подобных случаев, и далеко не таких нейтральных. Кстати, даже с тем же самым Александром Тер-Григоряном такое произойдёт, но о том – в своё время.

Между тем у нас как бы повис в воздухе вопрос: Юрий Анатольевич рассказал о том, что он получил назначение в «самый-самый-самый замечательный отдел Службы». Понятно, что речь идёт о давних уже временах, о 1-м Главном управлении КГБ СССР, предшественнике современной Службы внешней разведки, но можно ли сегодня о том рассказывать? Впрочем, для того, чтобы рассказать, нужно ещё как-то и узнать.

Но оказалось, что всё это не так и сложно: ещё в 2020 году в эфире НТВ был показан фильм Алексея Поборцева «Семь жизней полковника Шевченко». Такое название, скажем честно, взято автором для красного словца: по нашим подсчётам, этих «жизней», то есть тех «ролей», которые ему пришлось «играть», было гораздо больше, зато в фильме, что называется, открытым текстом даётся ответ на наш вопрос. Так вот, пояснил в том фильме представитель Службы, разведчики-нелегалы бывают разные: «Есть такое понятие, как нелегалы, работающие на длительном оседании», – сказал он.

Что это такое – в общем-то понятно. В качестве самого яркого примера мы можем назвать легендарного Штирлица (он же – Максим Максимович Исаев, а точнее – Всеволод Владимирович Владимиров), который в 1922 году ушёл с белыми войсками из Владивостока в Японию, откуда вскоре перебирается в Харбин, затем в Шанхай, а в 1927 году, по воле своего автора – писателя Юлиана Семёнова – и как бы руководства советской разведки, всего лишь через Австралию отправляется в нацистскую Германию, где и «оседает» до самой нашей Победы в 1945 году, после которой, уже достаточно случайно, без задания Москвы, оказывается в Латинской Америке. (Вся эта ситуация описана в многотомном романе «Экспансия».)

И есть ещё такое понятие, как «нелегалы Центра». «“Нелегалы Центра”, – объясняется в том самом документальном фильме, – могут базироваться за рубежом, выезжая в другие страны по заданиям Центра. А некоторые базируются здесь, в Москве». Нельзя сказать, чтобы это было очень понятно, но хоть что-то. Сам Юрий Анатольевич так объяснял нам суть своей деятельности:

– Я работал в таком подразделении, которое можно было бы назвать «службой быстрого реагирования». Если в мире где-то что-то «задымилось», значит, надо было срочно туда ехать. А там работать по принципу: «Поезжай туда, не знаю куда, привези то, не знаю что!»

Если понятно – то хорошо.

В общем, совсем не удивительно, что даже при той самой ранее заявленной «тесноте мира» Юрий не знал людей, которые работали с ним в одном отделе! Не знал не просто в тот момент, когда он сам туда ещё не пришёл, а не знал, уже работая там с ними одновременно, потому как они пребывали «в поле», то есть за границей, на боевой работе. А были это, как выразился Шевченко, такие корифеи нашей нелегальной разведки, как Геворк Андреевич и Гоар Левоновна Вартаняны[42], был Алексей Михайлович Козлов, ну и ещё кто-то – те, кто до конца своей или его жизни оставались для Юрия Анатольевича не просто коллегами, друзьями, но по-настоящему родными людьми.

Один из сослуживцев Шевченко рассуждал по этому поводу так: «Мы приходим в Службу не ради любви и дружбы, но когда в процессе рабочих отношений возникают отношения дружбы, то они здорово помогают работе. Мы искренне дружили».

Впрочем, до того чтобы почувствовать себя не то что другом, а просто даже коллегой этих людей, ему было ещё очень далеко. Он прекрасно понимал, что настоящим нелегалом становятся не тогда, когда ты только ещё прошёл подготовку, и даже не тогда, когда тебя вывели за рубеж, дали задание и ты начинаешь работать, а гораздо, гораздо позднее.

Юрий же пока только делал первые шаги, причём «шаги» эти делались по уже знакомой ему земле Восточной Германии. Ведь, как известно, будущие нелегалы нередко проходили «обкатку» на территории дружественных социалистических стран, разумеется, под чужой личиной. Они не то чтобы выполняли реальные разведывательные задачи – КГБ не работал по странам-союзникам, – но привыкали к чужеземной жизни, к своему существованию в каких-то экстремальных (зачастую искусственно созданных) условиях, выполняли тренировочные задания. При этом, очевидно, за «стажёром» – назовём это так – кто-то внимательно наблюдал. В качестве подтверждения тому – рассекреченный фрагмент из «Заключения ЦВВК (Центральной военно-врачебной комиссии) о результатах психологического исследования Шевченко Ю. А., датированного мартом 1968 года – тем временем, когда он находился в Германии: «Отмечается сила, уравновешенность и подвижность нервной системы… Испытуемый эмоционально устойчив».

В общем, всё, с ним происходившее, было не просто и не только «врастанием в обстановку», привыканием к «заграничной жизни», но и очередной проверкой его подготовленности. Поэтому, как нам рассказывали (впрочем, более подробно это описано в известной читателю книге «Явка в Копенгагене»), наша Служба могла сориентировать контрразведку союзников на то, что, мол, таким-то рейсом «Аэрофлота» к вам прибывает гражданин такого-то иностранного государства, который за время своего пребывания в Москве в качестве туриста показался нам подозрительным. Разумеется, по следу этого «иностранца» пускали «наружку», то есть наружное наблюдение, к нему могли кого-то «подвести»: в качестве туристического гида, соседа в гостинице, случайного знакомого или знакомой. Дальше всё зависело от подготовки и подготовленности разведчика, потому как в самом худшем варианте развития событий в представительство КГБ в данной стране вполне могли прийти местные контрразведчики и, ехидно улыбаясь, заявить: «Что вы нам голову морочите? Это же ваш товарищ!» – после чего перечислить все ошибки, допущенные «объектом», что и привело к его расшифровке.

Такие тренировки были очень полезны и для разведчиков, и для контрразведки. Нечто подобное, кстати, порой проводилось и для приезжавших на отдых в Союз нелегалов. Бывало, что даже чету Вартанян, асов разведки, иногда приезжавших в отпуск в Армению, «представляли» ереванским контрразведчикам как опасных английских супершпионов и, более того, говорили, какое задание они должны выполнить! Задание, как с улыбкой рассказывал нам Геворк Андреевич, было, на первый взгляд, предельно простое: всего лишь опустить в почтовый ящик письмо, якобы адресованное агенту. (Это было в те времена, когда не существовало ни мобильной связи, ни электронной почты.) Понятно, что если бы данное действие было замечено разведчиками наружного наблюдения, то содержимое ящика было бы проверено самым тщательным образом в республиканском КГБ и нужное письмо, конечно же, «установлено». Чтобы сорвать Enemy Action[43], вокруг интуристовской гостиницы поснимали большинство почтовых ящиков, а те, что оставались, поставили под плотное наблюдение. Письмо, однако, всё равно было отправлено и благополучно дошло до адресата. Дело в том, что «Анри» (оперативный псевдоним Вартаняна), перед тем как выйти из гостиницы, ежедневно менял свой маршрут внутри здания: он поднимался или спускался на какой-либо другой этаж, и «наружники» были уверены, что так он ходит разными этажами, проверяясь на предмет слежки, а потому там за ним и «не ходили». Затем, в один из дней, Геворк Андреевич просто положил своё письмо на стол дежурной по другому этажу, как делали многие постояльцы-иностранцы, чтобы не искать почтовых ящиков или не ходить на почту. Понятно, что даже для многоопытных «Анри» и «Аниты» подобные тренировки были не лишними: пребывание «за бугром» в качестве лиц «вне всякого подозрения» определённо могло притупить бдительность. Ну да не об этих замечательных людях сейчас идёт речь…

Итак, весной 1967 года Юрий Шевченко возвратился в демократическую Германию. Нет, так говорить нельзя, потому как он был совсем уже не Юрием Шевченко и не русским человеком, а кем именно, этого нам знать не дано.

Незадолго до отъезда Юры его кураторы встретились с Шевченко-старшими и провели с ними соответствующую беседу о будущей работе их сына и дальнейших перспективах всей его молодой семьи. Конечно, не говоря при этом ничего лишнего. А «лишним» могла быть только конкретная информация о характере заграничной работы. Но что-то там было рассказано такое, во что можно было поверить и разглашение чего никак не смогло бы повредить разведчику. Ведь, согласимся, как бы ни просили простую женщину (в смысле – не являющуюся «секретоносителем», не прошедшую специальную подготовку) сохранить какую-то информацию в тайне, почти всегда найдётся какая-нибудь лучшая подруга, которой эту тайну можно доверить под строжайшим секретом. И вообще, недаром же русская пословица гласит: «Меньше знаешь – крепче спишь». Тут, разумеется, имеются в виду отнюдь не общеобразовательные знания.

Пожалуй, в настоящий шок повергла Юриных родителей информация о том, что и Галя будет вместе с ним работать за рубежом, а потому руководство (уж не знаем, какое именно, как это объяснялось!) просит уважаемых Анатолия Александровича и Марию Фёдоровну на время заменить пятилетней Катеньке родителей. В противном случае девочку определили бы в интернат. Да, был такой очень хороший интернат для детей наших загранработников, но, что ни говори, всё-таки дома быть лучше, нежели «на казённых харчах», особенно для такого маленького ребёнка. Но тут просто фортуна улыбнулась: как раз в январе 1967 года Мария Фёдоровна вышла на пенсию, а значит, вполне могла заниматься внучкой.

Юрий уехал за границу весной, Галина – в конце августа того же 1967 года. «Я помню, как мама уезжала, – рассказала нам Екатерина Юрьевна. – Она была такая красивая русская женщина! И хотя я была ещё маленькая, но когда они с папой вернулись, то я увидела, что это была уже красивая европейская женщина. Не русская! Какая-то в ней перемена произошла, мне тогда так показалось». Детское это впечатление оказалось очень верным.

Когда Юрий Анатольевич давал интервью корреспонденту «России–1», его спрашивали о том, как так получается, что разведчик «мимикрирует» под окружающую его публику, куда девается тот же славянский взгляд, соответствующее выражение лица? Шевченко отвечал так:

Ну, про «болтать глупости» – это он так, для красного словца, из ложной скромности. Один из сослуживцев Юрия Анатольевича нам рассказывал: «Речь его была богатой и безукоризненно правильной, он говорил без ошибок, на литературном, красивом русском языке, причём, насколько я помню, без всякого акцента. В отличие от многих коллег-нелегалов, вернувшихся из-за рубежа, он не путал языки, не делал досадных ошибок, не вставлял в свою речь слишком много иностранных слов – лишь изредка, чтобы что-то подчеркнуть или усилить. В общем, всегда к месту, а не так, как некоторые – “образованность выказать”. Скажу, что такую правильную русскую речь мне доводилось слышать разве что только за рубежом, из уст эмигрантов первой волны и их потомков».

Итак, Юрий, которого теперь звали Georg – Георг (впрочем, у нас также Юру могут называть Георгием, а уж Георгиев Юриями зовут повсеместно), обосновался в Берлине. Хотя после окончания Великой Отечественной войны прошло уже более двадцати лет, следы её были видны в столице Восточной Германии повсюду – полуразрушенные дома, а то и откровенные руины. Вот и Юрий скромно поселился в каком-то наполовину уцелевшем доме неподалёку от Берлинской стены, разделявшей два мира. Он снимал комнату в трёхкомнатной квартире у хозяев – очень приятной немецкой пары, лет пятидесяти. Кстати, супруг воевал на Восточном фронте и побывал в русском плену, где ему показалось гораздо лучше, нежели в окопах переднего края. Так что о русских он сохранил вполне благоприятное впечатление, а храбростью и стойкостью советских солдат откровенно восхищался.

Герои «шпионских романов» обычно скрываются в каких-нибудь задних комнатах съёмных квартир, куда-то исчезают и внезапно, но нечасто, появляются. Потому, отвечая на вопросы полиции или контрразведки, хозяева квартиры ничего толком рассказать о них не могут. Юрий-Георг была совершенно другим: часто и подолгу общался с хозяевами, много бывал на людях. Его задачей было войти в новую для себя жизнь, а для этого прежде всего узнать её изнутри. Во время учёбы в Веймаре всё было не так: и голова другим была занята, и условия пребывания в студенческом общежитии были совсем не такими. Пожалуй, теперь основным жизненным принципом, к которому необходимо было привыкать, стало правило: Man muß sparen und immer sparen[44]. Галина Васильевна, приехавшая в Берлин в канун осени, рассказывает:

Ну и каково было русским вживаться в подобную «культуру»? Прохладу в комнате ещё терпеть можно: оденешься потеплее или спрячешься под два одеяла, а вот экономия воды… Кого из нас в детстве, второпях дёрнувшего за цепочку сливного бачка и убежавшего играть, не возвращали обратно родители, чтобы аккуратнее и подольше повторил эту процедуру? Зато уж мыться в ванне после кого-то, в грязной воде, – такого у нас никому и в кошмарном сне не могло присниться! И ведь явно, что всё это было совсем не специфическое гэдээровское «ноу-хау», как сейчас говорят по-русски: так в Европе многие жили.

Однако, чтобы по-настоящему войти в эту самую «западную» – ну, пока что в восточно-германскую, но всё-таки европейскую – жизнь, следовало к тому же ещё и где-то работать. Вообще, в так называемом социалистическом лагере, где официально не существовало безработицы, жить и не работать было нельзя, что, впрочем, имело ряд положительных сторон, хотя и отрицательных – тоже, но гораздо меньше.

Юрий устроился на работу в Берлинскую проектную организацию, причём без предъявления каких-либо документов, потому как таковых у него просто не было. Нет, разумеется, в Центре ему могли предоставить абсолютно любые документы, но сейчас главной задачей Шевченко было подготовиться к самостоятельной работе. Именно – самостоятельной, когда ты сам за себя всё можешь решить, не прибегая к чьей-либо помощи. В общем, такая вот тренировка.

Не нужно, однако, считать, что молодого и ещё неопытного разведчика Центр как бы «бросил в воду», а затем пассивно наблюдал – выплывет или нет? Нет, сначала изучили эту «воду» и всё с нею как бы связанное, а уже потом знали, как, куда и с какого берега «толкнуть», чтобы он успешно «поплыл» – то есть мог реально подготовиться к самостоятельной работе. Было учтено, что Восточный Берлин в те годы активно реконструировался, отстраивался, возрождался после войны. Восстанавливались многочисленные полуразрушенные здания, возводились новые жилые микрорайоны, изменялся сам облик города – в частности, прокладывались новые проспекты. Ну а раз уж велась такая масштабная работа, то требовались, причём в большом количестве, представители различных строительных специальностей, а также, разумеется, архитекторы. Устраиваясь на работу, Юрий «преподнёс» своим работодателям – руководству проектной организации – прекрасную легенду, основанную на реальных, проверяемых фактах, о том, что он учился в том самом знаменитом Баухаусе, в Веймаре, у доктора Ланерта. Пришлось, правда, выдержать небольшой экзамен на профессиональную состоятельность, что, разумеется, не составило для него ни малейшего труда. В итоге «Георга» взяли на должность архитектора-исполнителя (Facharchitekt) – уровень бакалавра. Но не забудем, что мир тесен, особенно – в профессиональной среде. У Юрия была вполне реальная возможность встретить в какой-либо проектной организации кого-нибудь из бывших своих однокашников по школе, разумеется, не 101-й (хотя как знать?), а Веймарской архитектурной. Однако в Центре решили рискнуть: всё-таки с той поры прошло более шести лет, много чего позабылось, и дали ему «добро» на трудоустройство.

Есть, однако, такое понятие, как «закон Мёрфи» (он же – «закон подлости», или, по-простому, «закон всемирного свинства»). Существуют различные его формулировки, но суть в любом случае одна: «Если какая-то неприятность может произойти, то она произойдёт».

Разумеется, в той самой проектной мастерской нашёлся один сотрудник, признавший в «Георге» советского студента Юру Хейфица, с которым они вместе учились в Веймарской архитектурной школе. Но так как время не только что-то стирает из нашей памяти, но и постепенно изменяет черты знакомых людей (что интересно, ты можешь сразу, с первого взгляда, узнать человека, а потом, присмотревшись, начать сильно сомневаться), то и этот немецкий архитектор тут же решил, что немец Георг очень похож на русского Юру. Факт был констатирован, воспринят с недоумением – и благополучно забыт. Мало ли кто там на кого оказался похож? Разумеется, если человек похож на Наполеона, то ему, скорее всего, это сравнение бы льстило, и он, вполне возможно, сам бы старался даже его подчёркивать – подобное случается нередко.

Но, к сожалению, даже уникальный, казалось бы, «закон Мёрфи» вполне возможно дополнить утверждением, что та самая гипотетическая неприятность может произойти не только один раз. Выяснилось, что теперь уже выпускница МАРХИ, да ещё и дочь преподавателя того же Архитектурного института не так давно вышла замуж за немецкого аспиранта и работала всё в той же проектной организации! Эту яркую армянскую девушку Юра узнал сразу, зато она его – нет, потому как она не только училась на другом факультете, но и, главное, была на пару курсов старше. Понятно, что для старшекурсницы он никакого, будем так говорить, «оперативного интереса» не представлял, почему и не был удостоен её вниманием, точнее даже, не был ею замечен, так что проблем с этой стороны не возникло.

Юра-«Георг» настолько успешно трудился по своей специальности, что даже принимал участие в проектировании «каскада зданий» на Karl-Marx-Allee – проспекте Карла Маркса в Берлине. И всё было бы очень хорошо, если бы именно тогда в Европе не происходили события совершенно иного плана. Вернее, события эти стали откликом на происходящее в совершенно иной части земного шара – на американскую агрессию во Вьетнаме. Сначала протестные движения начались в Соединённых Штатах – в частности, здесь появилось молодёжное движение хиппи, начались массовые митинги протеста и демонстрации, и всё это, разумеется (Штаты всегда были законодателем мировой моды или объектом подражания!), перекинулось на Западную Европу. По ней прокатились мощные студенческие волнения, в особенности по ФРГ и Франции.

Понятно, что «хозяевам жизни» нужно было с этим что-то делать, вот и вспомнили они русское пословицу «Клин клином вышибают». Внимание от событий в далёкой и таинственной Юго-Восточной Азии следовало переключить на нечто более близкое и понятное. Таким близким и понятным оказалась Чехословакия. Все тамошние события происходили не без участия и даже «режиссуры» вездесущего ЦРУ, а натовские войска спешно подтягивались к чешской границе в ожидании «просьбы о помощи». Никакой просьбы, однако, не последовало. Да и остается вопрос: реально ли войска стран НАТО были готовы вторгнуться на территорию стран Варшавского договора? Возможно, их сосредотачивали только лишь в качестве психологического фактора. Зато «21 августа 1968 года ТАСС заявил, что “во исполнение решения об оказании помощи ЧССР воинские части союзных социалистических стран [участниц Организации Варшавского договора – СССР, Болгарии, ГДР, Венгрии и Польши. – А.Б.] вступили в Чехословакию, во все города и области, включая Прагу и Братиславу”»²⁴. Начинавшийся мятеж был подавлен в зародыше и, что называется, малой кровью – особенно по сравнению с Венгрией 1956 года, где «демократические силы» «порезвились» (точнее сказать – позверствовали) вовсю, и коммунистов, военнослужащих, сотрудников госбезопасности садистски убивали прямо на улицах Будапешта. Зато умелые западные «режиссёры» весьма успешно «перевели стрелки» с Вьетнама, где за всё время конфликта погибло порядка 3 миллионов местных жителей и военнослужащих, а также около 60 тысяч американцев, на Чехословакию, потерявшую с 21 августа по 17 декабря не более ста своих граждан. Под руководством своих «кукловодов» европейская молодёжь стала протестовать против советского вторжения, позабыв про сжигаемых напалмом вьетнамцев.

Вне всякого сомнения, Юрию приходилось не только слышать разговоры на все эти животрепещущие темы: Чехословакия является соседом Германии, к тому же подразделения Немецкой национальной армии (ННА) также вошли на её территорию и наводили там порядок достаточно жёстко (в отличие от военнослужащих Советской армии), а потому происходящие там события не могли оставить немцев равнодушными, – но и принимать в этих обсуждениях достаточно активное участие. Понятно ведь, что человек, проявляющий безразличие к тому вопросу, который всех волнует, представляется как минимум подозрительным. Не знаем, что говорил «Георг» во время разных споров и дискуссий, какой точки зрения он придерживался. Вполне даже возможно, что различных, потому как он мог бывать в самых разных компаниях и везде говорить именно то, что в данном случае следует, а совсем не то, что он на самом деле думал. Про его реальную точку зрения можно не спрашивать – недаром же как раз в то самое время, в июле 1968 года, ему была дана в Центре следующая характеристика: «Разбирается в политических событиях и правильно их оценивает… В оперативном плане проявлял сообразительность и находчивость. “A…” зарекомендовал себя с положительной стороны…Проявляет личную инициативу в различных видах подготовки, точно придерживается наших рекомендаций, ведёт себя дисциплинированно, соблюдает конспирацию и придерживается правил поведения советского разведчика за границей».

В общем, Юрий чётко шёл к намеченной цели, активно готовился к боевой работе. Понятно, что и Галина (имя её в оперативном псевдониме было сокращено до «Лина») в то самое время времени зря не теряла. Самой главной её задачей было как можно быстрее освоиться в немецкой среде. Для этого, насколько нам уже известно, требовалось на уровне родного овладеть «туземным языком». Для этого Центр подобрал ей преподавательницу – разумеется, немку, не только отличного педагога, но и прекрасного в общении человека, которая учила Галю не только тонкостям своего родного языка, но и многому тому, чего не может не знать германская женщина, а также и тому, как следует себя вести и что нужно говорить в различных жизненных ситуациях.

Кроме того, она отрабатывала свою легенду, посещая, в частности, те места, в которых, согласно той самой придуманной своей биографии, она должна была бывать. Однако это уже тема для другой книги. Единственное, что можно тут добавить, это то, что жизнь у супругов была тогда совсем не лёгкая. Свидетельством тому – следующие строки из документа, датированного февралём 1969 года: «Необходимо отметить, что, несмотря на значительную нагрузку… (рабочий день у него длился до 15–16 часов), “A…” жалоб не высказывал, не болел, был настроен оптимистически».

И ещё – фрагмент из справки, датированной апрелем того же 1969 года: «…При выполнении оперативных заданий проявляет инициативу, самостоятельность и настойчивость. Умело приспосабливается к обстановке, располагает к себе собеседника, правильно ориентируется в изменяющейся ситуации, обладает гибким мышлением».

Впереди между тем уже «светила» Западная Европа.

Если посмотреть те самые знаменитые «законы Мёрфи» в российском издании, то там можно найти и такое: «Ехать в Париж с женой всё равно, что ехать в Тулу со своим самоваром»²⁵. Впрочем, вполне возможно, что это утверждение лишь приписывается ироничному капитану американских ВВС: уж больно по-русски оно звучит. Да и вообще, эта мудрость, случайно вспомнившаяся, здесь совершенно ни при чём – в разведке кому, куда, как и с кем (или без кого) ехать решает Центр, всё зависит исключительно от интересов службы.

Так что именно в интересах дела перед отправкой в командировку Юрий получил вот такую телеграмму:

Очевидно, потому как Юрий ещё не был по-настоящему выведен на боевую работу, Центр мог своевременно поздравить его с днём рождения. Обычно так не делалось. Геворк Андреевич Вартанян нам рассказывал, что их с Гоар Левоновной поздравляли с днями рождения совсем в другие дни. Почему? Ответим словами из знаменитого фильма «Операция “Ы”»: «Чтобы никто не догадался!» Можно предполагать, что в случае перехвата радиограммы противником уже только по одной дате рождения можно вычислить, кого именно следует искать, хотя, разумеется, это будет очень непросто. Но контрразведчики свою зарплату не зря получают.

Отправляясь в эту поездку, «Джеймс» примерил на себя тот образ, которому потом будет соответствовать долгие годы, а именно весь первый период своей нелегальной работы за рубежом. Он превратился в типичного представителя творческой богемы – молодого вольного художника, хиппового модного парня с длинными, до плеч, чёрными волосами, разумеется, в джинсах, знатока современных музыкальных ритмов, щедрого, что, безусловно, привлекало к нему окружающих – прижимистых «западников», и в меру безбашенного. Гораздо позже, но мы не знаем точно, когда именно, он сменит свой имидж самым радикальным образом.

Итак, преобразившийся и должным образом экипированный, Шевченко отправлялся в город Париж – «праздник, который всегда с тобой», как написал безумно популярный в то время как на Западе, так и в Советском Союзе «папа Хэм»[45]. Юрий Анатольевич же говорил об этой «столице мира» так: «Каждый город, как каждый человек, имеет собственное лицо, собственный характер и даже собственный неповторимый цвет. Когда выйдешь на Монмартр и смотришь, и город расстилается под тобой… он – серебро старое, вот такого цвета, серовато-голубой, весь-весь город».

Он (разумеется, не Хемингуэй, а Шевченко) с некоторой долей кокетства так вспоминал об этой поездке: «Я съездил, на Западе поболтался немножко… Это просто была прогулка, с тем чтобы я познакомился с европейскими странами за государственный счет. Хорошая была работа, без каких-то либо заданий – и затем уже, после неё, была настоящая работа». «Поболтался» звучит красиво, в это можно даже поверить.

Знакомство с новым для себя городом Юрий обычно начинал с приобретения – точнее, даже с получения, что можно было бесплатно сделать в холле любой гостиницы, – туристических карты-схемы и путеводителя, после чего пешком обошел весь центр, обязательно побывал и на окраинах. Помните наш разговор с профессором Некрасовым, который говорил, что выпускники МАРХИ прекрасно ориентировались в незнакомых городах, в первый раз там оказавшись? Явно, что Шевченко за это не раз с благодарностью вспоминал родной институт.

Изучал он и транспортную систему – маршруты метро, автобусов, троллейбусов и трамваев, систему оплаты и, главное, то, как это обычно делают горожане. Грубо говоря, если подавляющее большинство граждан платит за проезд посредством пластиковых карт или имеет какую-нибудь здешнюю проездную «Тройку», так стоит ли лишний раз привлекать к себе внимание, опуская мелочь в кассу? Конечно, он знакомился и с особенностями местного такси. Ведь в каких-то городах машину можно взять только на стоянке, а в каких-то стоит лишь рукой махнуть (вот только как именно это сделать: махать, поднимать большой палец или как-то по-другому?) – и такси к вашим услугам. Знакомился также и с системой проката легковых автомобилей. Конечно, он самым тщательным образом запоминал расположение городских достопримечательностей, разного рода официальных учреждений и режимных объектов.

Бывали и такие дни, когда «Джеймс» с самого утра до позднего вечера оставался в каком-нибудь кинотеатре, где просто смотрел кино: в те времена можно было купить билет на весь день. Дорвался до зарубежного киноискусства? Конечно же, нет! Киноманом он не был, а вот смотреть самым внимательным образом на то, как ведут себя люди на экране – их жесты, манеры, внешний вид и многое иное, – можно было спокойно и невозбранно, не привлекая ничьего внимания. На улице ведь могут и спросить: «А чего это вы на меня, милостивый государь, так уставились?» – «Узоров на мне нету и цветы не растут!», как заявил герой популярной советской комедии. Поэтому один и тот же фильм он мог самым внимательным образом смотреть по несколько раз подряд в течение дня, при этом каждый раз подмечая для себя что-то новое, обращая внимание на какие-то мелочи. Многие комедии с участием блистательного Луи де Фюнеса он знал буквально наизусть. Кажется, тогда он насмотрелся кино на всю оставшуюся жизнь, и, вообще, кино для него с тех пор накрепко связалось с работой, так что в Союзе, как нам говорили, в кинотеатры он заходил нечасто.

В своих походах по городу он также посещал музеи, что, кстати, очень любил, книжные и филателистические (о его специфическом увлечении собиранием почтовых марок мы скоро расскажем) магазины, лавки старьёвщиков и букинистов, рынки. Он вообще любил находиться среди людей, в городской толпе, при этом слушать разговоры или ловить обрывки фраз, по тому или иному поводу вступать в общение с прохожими, с уличными торговцами, с людьми, отдыхающими на лавочках в городских парках. Его открытая, дружелюбная манера общения обычно вызывала ответную положительную реакцию.

Юрий Анатольевич не просто придавал большое значение изучению национального менталитета тех народов, за представителя которых он себя выдавал, но и любил наблюдать за особенностями поведения этих людей. А потому он без особого труда усваивал их манеру держаться, умел прекрасно копировать привычки и жесты, характерную мимику, чётко соблюдал правила местного этикета; разговаривая, он намеренно вводил в свою речь популярные словечки-паразиты, какие-то жаргонизмы и тому подобное. Он буквально коллекционировал особенности повседневного быта различных народов – то, как люди приветствуют друг друга и как прощаются, какие и каким образом произносят тосты, какие приметы «в ходу» у данной национальности и как они на эти приметы реагируют. Точно так же у него было с одеждой, да и вообще с внешним видом, а потому, при его прекрасном знании иностранных языков, он с немецким паспортом в кармане был настоящим немцем, с французским – французом, с американским – американцем.

Кстати, коллеги Шевченко вспоминают, что когда удавалось «разговорить» его на тему особенностей поведения, обычаев какой-либо нации, то его рассказы превращались в увлекательнейшие лекции.

Юрий Анатольевич был, что называется, перфекционист – всё стремился довести до совершенства, в том числе и свои перевоплощения. К слову, не только «национальные». В какое-то время ему было рекомендовано заняться коллекционированием почтовых марок, что позволяло и помогало заводить полезные знакомства. Так, например, заядлый филателист Алексей Козлов был приглашён другим таким же увлечённым коллекционером, для которого он умудрился достать какую-то редчайшую марку, его интересовавшую, на совершенно «закрытый» в то время Тайвань и успешно выполнил задание. Вот и Шевченко «увлёкся» (кавычки здесь не случайны!) марками. Он изучил кучу литературы по филателии и превратился не просто в знатока, но в настоящего эксперта в этой области. Однако если Козлов был действительно увлечённым собирателем марок (даже одна из посвящённых ему книг называется «Испытание смертью, или Железный филателист»[46]), то для Юрия Анатольевича это была всего лишь легенда прикрытия. К маркам – точнее, к настоящим маркам, за которыми гоняются серьёзные коллекционеры, – он был равнодушен. Он собирал то, что подлинные филателисты снисходительно именуют «картинками» – репродукции живописных полотен, но, разумеется, высокого качества. Такие марки обычно выпускают бедные страны с целью пополнения своего бюджета. И вот подобная коллекция «картинок» была у человека (но дома, где её видели только родственники), слывшего экспертом в филателии! Хотя слывшего «там», «за бугром», потому как, повторим, здесь его никакие марки абсолютно не интересовали и ни с какими филателистами он тут не общался. Он был художником, знатоком живописи, потому именно эти красивые «картинки» и соответствовали его истинным увлечениям.

Зато, что было уже реально, Юрий увлекался шахматами и играл по-настоящему хорошо. И это увлечение, разумеется, также приносило ему пользу, существенно расширяя круг его знакомых, тем более что этим видом спорта, как правило, увлекаются неглупые люди. Тут, как говорится, приятное сочеталось с полезным. Можно, конечно, с успехом играть в шахматы на скамейке в каком-нибудь парке, но вряд ли там возможно было найти по-настоящему интересных партнёров: не с точки зрения шахматиста (тут как раз могут быть чуть ли не гроссмейстеры), но с точки зрения разведчика. В шахматы на лавочках играют в основном пенсионеры – всё, так сказать, в прошлом. А вот если зайти в какой-нибудь фешенебельный «Клуб четырёх коней», то там действительно можно обзавестись очень интересными и перспективными знакомствами… Более подробно о том, как это делалось, мы расскажем несколько позже.

Любил он также бывать в различных шахматных кафе-клубах, где знакомился, подсаживаясь к интересовавшим его людям. Спрашивал: «Разрешите, я тоже попробую?» – и играл, часто, почти всегда, выигрывая. Вскоре к нему пришла своеобразная известность. Новичкам говорили: «Если придёт художник Ксавье, попробуйте его обыграть!» Так возникали полезные знакомства и связи.

Нам говорили сослуживцы Юрия Анатольевича, что играл он очень хорошо. При этом игроком был азартным, любил рисковать, порой весьма безрассудно. Иногда такие повороты в игре ставили его партнёров в тупик. Кто-нибудь в ответ на рискованный его ход мог даже спросить: «Ты что, меня не уважаешь как игрока?!», на что тот загадочно улыбался и говорил: «Погоди, ещё посмотрим, чем это закончится!» Случалось, правда, что в таких ситуациях он проигрывал – не с мальчиками играл всё-таки. Но это стремление рискнуть, пойти ва-банк было в нём неизменно, как один из признаков его принадлежности к плеяде разведчиков. Возможно, именно поэтому в шахматах он любил «пятиминутку» – блиц, с часами и минимальным временем на размышление. К тому же он постоянно стремился повышать свой уровень шахматиста: если где-то в газете или журнале видел шахматные задачи, то всегда охотно брался за их решение.

В общем, в отличие от «служебного» хобби филателиста шахматы были его подлинной страстью – не только за рубежом, но и в «родных пенатах», в частности, на службе, где он в обеденный перерыв играл с коллегами, имея постоянных партнёров. К тому же он ещё и любил смотреть, как играют другие, и был азартным болельщиком, а в случае ошибки, допущенной кем-либо из игроков, мог даже выйти из себя, но потом быстро отходил, успокаивался. Играл он и в домашней обстановке. Марианна Юрьевна нам рассказывала:

Однако вернемся к ироничному утверждению Юрия Анатольевича, что он просто «на Западе поболтался». Всё же было не совсем так, недаром над Европой звенела «морзянка»: «Начинаем для Вас передачи… Информируйте нас о ходе поездки. Как чувствуете себя по языку? Товарищи передают Вам привет и желают успехов» (из рассекреченной шифртелеграммы, переданной «Джеймсу» Центром в июле 1969 года). Нелегал отвечает (нам кажется, что через тайник): «Поездка проходит по плану… С моими знаниями немецкого и французского языков чувствую себя уверенно».

Заметим, что если вы, иностранец, разговариваете с англичанином по-английски, то он обязательно сделает вам комплимент относительно вашего English[47] (если, разумеется, этот британец сможет вас понять), а вот француз, потомок благородных мушкетёров, поступит совсем наоборот. Он начнёт высмеивать человека, который плохо говорит на его языке, совершенно бестактно подчёркивать ошибки собеседника. В общем, говорить по-французски было не так уж и просто.

Во время этой «почти что туристической» поездки Юрий проверял не только свои языковые познания: в частности, он решил «проверить на прочность» и свои «родные» французские документы. Но тут вдруг выяснилось, что его «документальный вариант» оказался ненадёжным. Полагаем, его французский паспорт был сделан именно так, как рекомендовал Фредерик Форсайт – хотя, может, и совсем не так. Но если родители литературного Александра Дуггана, на чьё имя выписал себе документы Шакал, упокоились на том же кладбище, что и их маленький сын, хотя и гораздо позже, то оказалось, что мать мальчика по имени Ксавье, умершего в младенческом возрасте незадолго до начала Второй мировой войны, благополучно здравствует. Была жива и его старшая сестра… Конечно, скорее всего, они никогда бы не встретились со своим самозваным «сыном» и «братом», но не будем забывать про «закон Мёрфи»! Совпадения случаются самые невероятные.

Когда выяснилось наличие родственников, стало понятно, что документы Ксавье могли не выдержать достаточно элементарной проверки (конечно, в какой-нибудь экстремальной обстановке, а не просто полицейским во время, предположим, уличных беспорядков), тогда как внезапное появление сына «из небытия» вряд ли обрадовало бы его «мать». Вот только менять документы оказалось уже поздно: разные «заграничные» люди теперь знали Шевченко под именем Ксавье, он обрастал связями и становился известен в определённых кругах. Так что по причине ненадёжности документов Юрию было небезопасно надолго «оседать» во Франции, хотя бывать, разумеется, не возбранялось, но – с оглядкой. В общем, для успешной работы в качестве разведчика-нелегала ему оставался весь остальной мир. Думается, что не так уж и мало, потому как на сегодняшний день на земном шаре числится 195 государств, а Юрий Анатольевич побывал всего только, по его словам, в восьмидесяти с чем-то – на всех континентах. Антарктида не считается, впрочем, о ней мы с ним просто не говорили… Хотя, вполне возможно, другие страны уже не представляли для него оперативного интереса, так что ему там было абсолютно нечего делать.

Подобную возможность странствовать по миру давала Шевченко его официальная, скажем так, профессия. Нам он объяснял:

Вот так «Джеймс» входил в «иностранную жизнь» и на практике постигал азы той самой своей профессии, которую, в отличие от официальной, ни в коем случае нельзя было выставлять напоказ. О том, как происходил процесс этого изучения, он докладывал в Центр в сентябре 1969 года:

Поездка показала, что мои языковые знания достаточны для проживания на иностранных документах.

Весьма интересная ситуация сложилась в этом самом консульском отделе! Можно даже поверить, что там действительно были такие бестолковые дипломаты («блатные», наверное?), что не только языков не знали, но и переводчика найти не могли. Впрочем, почему-то кажется, что эта ситуация была создана искусственно. Ведь, вне всякого сомнения, в той ситуации Юрию очень хотелось сказать: «Ребята, если вы элементарного вопрос решить не можете, то с какого перепуга вы здесь сидите на мидовской зарплате?» К слову, один из коллег Шевченко, гораздо моложе его по возрасту, говорил: «Сам я не слышал, чтобы Юрий Анатольевич ругался бранными словами, но люди, которые знали его лучше, утверждают, что он умел вычурно и цветисто выражаться с использованием всего спектра “живого и могучего”. Но только по достойному поводу и в узком кругу…» Повод-то тут был достойным: он ненавидел разгильдяйство, неорганизованность, необязательность и прочие тому подобные отрицательные личностные качества. А вот круг тут был не «узкий».

Не исключено, что дело происходило на территории какой-нибудь восточноевропейской страны, даже, скорее всего, оно было именно так. Кстати, насчёт возможного посещения соцстраны. Дело в том, что вряд ли он мог вызвать какие-то подозрения, отправляясь из Западной Европы в Восточную: те же западные немцы в то время с удовольствием ездили на дешёвый для них отдых в Венгрию или Чехословакию, и никакого криминала, с точки зрения их спецслужб, тут не было. Вот и «Джеймс» мог поступить точно так же. Но только оттуда, разумеется по другим документам, он вполне уже мог отправиться в Союз. И тут – совершенно дурацкая ситуация в консульском отделе. Хотя это могла быть всего лишь очередная проверка-тренировка на то, как поведёт он себя в откровенно нелепой ситуации: бестолковая задержка в тот момент, когда до дома остаётся всего несколько шагов. Подобное любого из себя вывести может. У Шевченко была возможность (и, не исключается, тайное желание) вызвать посольского офицера безопасности, представиться – и вопрос был бы решён в течение нескольких минут. Вот только потом из Советского Союза в Европу он мог уже и не вернуться – «засветился» бы… Понимая это, Юрий, сохранив присущее ему хладнокровие, успешно «разрулил» ситуацию.

Кстати, в Чехословакии, раз уж мы про неё вспомнили, вновь сработал тот самый «закон Мёрфи». Однажды, находясь проездом в Праге – может, тогда, а может, и не тогда, кто знает, – он шёл через Вацлавскую площадь, одну из центральных в городе, и вдруг услышал радостный крик на русском языке, но с чешским акцентом: «Юра! Ты в Праге!» С этими словами, прямо через проезжую часть, к нему бежал Франтишек, не столь ещё давно бывший аспирантом в МАРХИ, кстати единственный чех, которого Шевченко вообще знал. Юрий понял, что вариант «извините, пан, вы меня с кем-то спутали» тут не прокатит – уж слишком уверенно Франтишек его узнал, потому прикидываться французом или немцем было более чем рискованно, это вызвало бы вполне оправданные подозрения. Поэтому Юра выразил искреннюю радость от такой встречи, смешанную с не менее искренним деланым сожалением. Мол, как жаль, что у меня не было твоего адреса, а то я сейчас уже уезжаю – нужно ещё успеть забрать вещи из камеры хранения! В руке у него был портфель, и он двигался по направлению к Национальному музею, в который упирается Вацлавская площадь, а слева от музея как раз находится Главный вокзал. Так что они остановились неподалёку от памятника святому Вацлаву, минут пять поговорили, Франтишек передал Юрию свой адрес – и они расстались навсегда.

После того Шевченко, вопреки ранее намеченным планам, несколько часов бродил по улицам и площадям прекрасной Праги, проверяясь, нет ли за ним «хвоста». Ведь он теперь был француз, и если, не дай Бог, кто-то, кому оно совершенно не нужно, увидел эту встречу и услышал их диалог на русском языке, то возможны непредсказуемые последствия. О том, что встреча могла быть подстроенной, он постарался не думать, хотя… Чего только не бывает в этой жизни, а тем более – в разведке! В Москве можно годами ходить по одним и тем же улицам, что и твой хороший знакомый, – и ни разу с ним не встретиться, потому как кто-то начинает и заканчивает работу на час раньше, а тут приехал в Прагу – и на́ тебе, тебя тут же встречает единственный знакомый на всю страну чех! Причём было понятно, что если это «подстава», то явно не какая-то проверочная: одно дело – происходящее в замкнутом пространстве консульства, а совсем иное – посреди многолюдной улицы. Ничего подозрительного Юрий не увидел, так что встреча действительно была случайной.

Можно понять, что эта «ознакомительная» поездка прошла для Юрия вполне успешно. Вот что говорилось в рассекреченном «Заключении о готовности “A…” к поездке по капиталистическим странам»: «Своими языковыми знаниями пользуется уверенно, говорит на обоих языках свободно, в разговоре смел и напорист, умеет подать себя в языковом плане с выгодной стороны, блеснуть тонкостями. При умелом пользовании легендой… несомненно сможет выдавать себя за немца и француза».

Впрочем, понятно, что такой выход «в поле», как называют разведчики свою работу за рубежом, был далеко не один, и, очевидно, от одного раза к другому усложнялось задание, которое следовало выполнять. Тому свидетельством – опять-таки выдержки из рассекреченных документов. Из задания на командировку – март 1970 года:

Как тут не вспомнить утверждение, что «это была просто прогулка»! Не случайно ведь перед этой «прогулкой» «А…», как он тогда ещё назывался, получил следующую инструкцию по поводу «Линии поведения на случай захвата его органами контрразведки противника»: «Мне разъяснено, что в случае любых осложнений, связанных с выполнением мною служебного долга за границей, Служба примет все зависящие от неё меры для оказания мне помощи». Известно, что действительно Служба сделала всё возможное для вызволения из американской тюрьмы нелегала Фишера-Абеля. Вот только делалось это под чужим, гэдээровским флагом, с использованием подставных родственников, хотя американцы прекрасно знали, что речь идёт о полковнике советской разведки. По счастью, времена и правила несколько изменились. Вот что писал об этом в своих воспоминаниях Владимир Александрович Крючков[49]:

Всё действительно было именно так, однако, как известно, случаются и исключения из правил. Если же учесть, что разведчик-нелегал сам по себе является человеком во всех смыслах исключительным, то в его жизни тех самых исключений может быть полным-полно. «Олег» – Вадим Михайлович Майоров – так описывал то, что говорилось ему в аргентинской контрразведке после захвата:

(Напомним, что в то время Аргентиной правила очередная хунта, устанавливавшая диктатуру по примеру Франкистской Испании, так что вся жизнь в стране проходила под контролем вооружённые сил.) Майоров понимал, что Центр не знает, что с ним сейчас произошло, и если в дальнейшем случится нечто более худшее, то, вполне возможно, никогда об этом и не узнает. Вот и арестованный десять лет спустя в ЮАР «Дубравин», Алексей Михайлович Козлов, вообще полгода считался в Центре пропавшим без вести.

В рассекреченном заключении по итогам очередной командировки Шевченко, датированном ноябрём 1970 года, указывалось: «В ходе всей поездки “A…” проявил такие качества, как целеустремлённость, боевитость, находчивость, дисциплинированность, уверенность в своих силах, умение преодолевать трудности». Между тем, как мы понимаем, подготовка «Джеймса» к самостоятельной работе «в поле» всё ещё продолжалась.

…Ну а теперь, за что мы просим прощения у читателей, наш рассказ начинает терять былую документальную плавность и в чём-то, возможно, даже реальную свою хронологическую последовательность, так как о боевой работе разведчика-нелегала «Джеймса», скрытой туманом секретности, рассказывать можно только описанием каких-то отдельных – рассекреченных – эпизодов.

Надо в очередной раз напоминать: человек предполагает, а Бог располагает. Более того, Господь способен изменить даже планы всесильного, казалось бы, Центра. В соответствии с ними Юрий и Галина встретились летом 1972 года в германском городе Кёльне, откуда поездом одновременно, хотя, очевидно, и не вместе, выехали в Рим. Там, в Вечном городе, они должны были «познакомиться», чтобы потом обвенчаться в Европе по католическому обряду. Венчание, на которое были бы приглашены разного рода местные друзья и знакомые, способствовало бы и упрочению легенды разведчиков и дало бы им дополнительные подлинные документы, которые лишними никогда не бывают. (Можно уточнить, что легендарные «Анри» и «Анита», супруги Вартанян, трижды заключали свой брак в различных уголках мира… И ведь не только потому, что, судя по известным фотографиям, Гоар была прекрасна в белом платье!)

Дальнейшие действия Ксавье и Эльвиры были расписаны пошагово: когда, в каких странах, как и для чего побывать, чем там заниматься, где осесть надолго и даже основать собственный бизнес, и первой «точкой», как мы сказали, стал Рим.

«Рим – это город солнечный, охра, сепия, такие тона золотисто-коричневатые, и вот такой радостный город в сочетании с этим ясным голубым небом создает великолепнейшую картину, образ этого Вечного города», – впоследствии рассуждал Юрий Анатольевич, давая свои характеристики «окраске» различных мировых столиц. В Риме им предстояло получить въездную визу в одну из Ближневосточных стран. Нет смысла объяснять, что сложность получения визы зависит не только от того, куда ты собираешься поехать, но и от того, где ты её получаешь.

В планах Центра было учтено всё, кроме форс-мажорных обстоятельств мирового масштаба. В то время, с 26 августа по 10 сентября, в Мюнхене проходили ХХ Олимпийские игры. Для Германии это было очень и очень важное событие: впервые после XI Олимпиады 1936 года в Берлине игры проходили на немецкой земле[50]. Понятно, что руководство ФРГ и местный Олимпийский комитет изо всех сил стремились показать участникам и гостям Олимпиады «новую Германию» – мирную, дружелюбную, открытую, ничем абсолютно не похожую на гитлеровский Третий рейх с его казарменными порядками и тотальным полицейским надзором, но, как нередко случается, они «перегнули палку». Меры безопасности в Олимпийской деревне были специально ослаблены, даже пропускной режим установили весьма либеральный, а соответствующие службы, как вскоре выяснилось, оказались не подготовлены к действиям в экстремальных обстоятельствах. И это – несмотря на то, что власти ФРГ были предупреждены о возможности теракта, но данное предупреждение проигнорировали. «Имидж» казался важнее.

Да и вообще, время на нашей планете было тогда очень неспокойное: продолжающаяся война во Вьетнаме, вооружённые конфликты, военные перевороты и террористические акты в различных уголках света. Впрочем, даже беглое перечисление этих событий не входит в нашу задачу, а потому ограничимся констатацией того факта, что остаться этаким «островком спокойствия и благополучия в океане мировых проблем» ФРГ не удалось. 5 сентября боевики палестинской террористической организации «Чёрный сентябрь» захватили в заложники спортсменов и тренеров израильской сборной… Фраза «О, спорт – ты мир!» основателя современного олимпийского движения барона Пьера де Кубертена ушла в прошлое. На этом мы закрываем тему: всё произошедшее достаточно хорошо известно. Тогда к чему мы вообще про это вспомнили? К тому, что после любого теракта срочно и обязательно принимаются беспрецедентные, но, к сожалению, запоздавшие и потому малоэффективные меры – по принципу «обжёгшись на молоке, дуй на воду». Однако, как можно понять, эти меры способны основательно затруднить работу нелегальных разведчиков – особенно молодых и пока ещё неопытных.

Вот и в данном случае получилось так, что самолёт авиакомпании Alitalia, на котором чета Шевченко вылетела из Рима в Бейрут, неожиданно приземлился в Афинах, где его пассажиры застряли в аэропорту более чем на целые сутки – для проверки их личности и багажа. Естественно, это было связано с мюнхенскими событиями. Но хорошо, что греки – народ по своей натуре достаточно беспечный, так что всё закончилось благополучно, ничто в багаже Ксавье и, скажем так, его подруги подозрения не вызвало, а сами путешественники, несмотря на бессонную ночь, проведённую в зале ожидания, успели наутро прогуляться до афинского Акрополя, прежде чем вечером они поднялись на борт самолёта.

В Бейруте супругам следовало отработать некоторые «факты» для легенды-биографии Эльвиры, после чего продолжать своё путешествие дальше. Однако ещё в самолёте транзитные пассажиры были предупреждены, что Alitalia разместит их в прекрасном отеле, выходить из которого не рекомендовалось: обстановка в стране усложнилась после всё тех же событий. Выполнение программы по Бейруту пришлось отложить на неопределённое будущее.

Через сутки они прилетели в Багдад. Известная фраза из популярного тогда фильма – «В Багдаде всё спокойно», однако теперь неспокойно было и там: до Ирана докатилось эхо мюнхенских событий, так что местные спецслужбы напряглись. Пограничники и таможенники почему-то весьма пристрастно отнеслись к проверке документов и багажа Эльвиры, хотя ее – блондинку – по внешности никак нельзя было принять за палестинскую террористку. Может, правда, финны – а Галина по своей легенде превратилась в гражданку именно этого скандинавского государства и прекрасно освоила очень сложный финский язык – были в этих краях небывалой редкостью? С Ксавье всё оказалось гораздо проще: на таможне у него только поинтересовались, не везёт ли он с собой порнографическую литературу и журналы. Наверное, смутил его хипповый вид, ибо, как известно, девиз хиппи был Make love, not war!, что в приличном переводе с английского означает «Занимайтесь любовью, а не войной!».

Проведя в Ираке больше месяца и выполнив задания Центра, Ксавье и Эльвира ненадолго возвратились в Бейрут: надо было сделать то, что не успели по дороге в ту сторону, после чего вернулись в Рим. Теперь впереди была поездка в город Дублин, столицу Ирландии, где можно было беспрепятственно и без осложнений обвенчаться. Ирландия была страной католической, некогда даже считалась «самой католической» в Европе – в отличие от соседней Северной Ирландии, входящей в состав Великобритании, где как раз в то время шла настоящая война между католиками и протестантами. Однако пока что из Рима они переехали в Вену, где вышли на связь с тамошней «легальной» резидентурой. Контакт нечастый, даже крайне редкий: нелегалы стараются как можно меньше общаться со своими «легальными» коллегами, чтобы, не дай Бог, как-нибудь не засветиться. Но у нас есть документальное подтверждение такого контакта – датированный ноябрём 1972 года фрагмент из сообщения резидентуры: «Нелегалы передали на встрече небольшие подарки для дочери и личные письма родственникам (вышлем очередной почтой или ближайшей оказией)».

Что ж, болела душа о доме, о дочке, о родных, которых когда ещё увидишь. Порой, как признавался нам Юрий Анатольевич, тревожили самые нелепые мысли, вплоть до того, а не забыла ли бабушка в день 1-го сентября заплести в косички Катюше белые ленточки? Хорошо хоть, были они вдвоём с Галиной и как могли поддерживали друг друга.

Но вскоре – на всё воля Центра! – паре пришлось расстаться, и надолго (вспомним опять-таки пророчество Мессинга!): Эльвира оставалась в Вене, ожидая дальнейших указаний, а Ксавье улетел на Пиренеи. Его первой остановкой была Испания – страна, над которой всё ещё оставалось то самое «безоблачное небо». Эти слова – Entoda España cielodes pejado («Над всей Испанией безоблачное небо») – прозвучали в радиоэфире 18 июля 1936 года, возвестив о начале военного мятежа против Республики, в результате которого после гражданской войны к власти пришёл генералиссимус Франсиско Франко, а в стране была установлена диктатура. Франко, как и его португальский коллега Антониу Салазар, оказались умнее многих современных им глав европейских государств – Миклоша Хорти, Йона Антонеску, даже Густава Маннергейма и др., которые вступили во Вторую мировую войну на стороне Германии. Испания и Португалия, подобно благополучной Швейцарии, заявили о своём нейтралитете. Дальновидная политика пиренейских диктаторов дала возможность в неприкосновенности сохранить фашистские режимы на Европейском континенте на целых три послевоенных десятилетия.

Естественно, что, пока в этих странах правили диктаторы-антикоммунисты, никакой речи о дипломатических отношениях между ними и Советским Союзом идти не могло. А это значит, что ни в Мадриде, ни в Лиссабоне не было ни советских посольств, ни консульств, ни торгпредств, не работали корпункты наших газет и, соответственно, отсутствовали «легальные» резидентуры.

Уточним, что в 1968 году португальского диктатора Салазара сменил несколько более либеральный Марселу Каэтану[51], а в 1974 году были установлены дипотношения между Португалией и Союзом. Официально СССР и Испания «узаконили отношения» лишь в 1977 году, через два года после кончины Франко. Всё это – необходимая для нас общая информация о тех странах Пиренейского полуострова, где Юрию Шевченко предстояло работать, как говорится, официально, с нелегальных позиций.

В ряде публикаций – интервью с разведчиком, очерках о нём, а также даже и во фрагментах рассекреченных для нас документов Службы внешней разведки – эта страна никак не называется, а в документах просто стоит многоточие: «в период пребывания в…», и можно только гадать, где именно. Однако это, что называется, секрет Полишинеля, потому как в вестнике «Воронцово поле», выпускаемом Российским историческим обществом, в интервью Шевченко написано однозначно: «Прояснением ситуации в Испании я занимался и на натовской военной базе на одной из тогдашних испанских территорий». Вот что по этому поводу объяснял Юрий Анатольевич корреспонденту вестника: «Поездки в Испанию и Португалию были по сути боевыми, ведь в начале 1970-х годов у нас с этими странами, где доживали свой век диктаторские режимы, не было дипломатических отношений. Что будет после Франко? Над этой темой я и работал по заданию из Москвы. Информация была крайне нужна, а нужных людей для работы на легальных основаниях там не было»²⁸. (Про Испанию и Португалию конкретно говорится также в телефильме «Семь жизней полковника Шевченко» и ещё в некоторых публикациях.)

И тут надо вспомнить некоторые страницы истории нашей разведки.

Практически условия у Юрия Шевченко оказались такие же, что и у разведчиков-чекистов в 1920 годы – тайная работа в странах, с которыми Советский Союз не имел дипломатических отношений. Вот только в глобальном плане всё стало гораздо сложнее. После Второй мировой войны лидирующая роль в мире принадлежала безмерно обогатившимся Соединённым Штатам, которые в то время проходили в наших спецслужбах под аббревиатурой «ГП» – Главный противник. Со Штатами старались дружить многие государства мира, хотя бы на правах «младших партнёров». Вот и пиренейские страны во имя этой неравноправной, но выгодной «дружбы» отказались даже от своего нейтрального статуса: Португалия вступила в состав Североатлантического блока в 1949 году, сразу при его создании, тогда как Испания стала членом НАТО только в 1982-м. Зато ещё в 1953 году между Америкой и Испанией был подписан соответствующий документ – пакт «об обороне», на основании которого США стали строить на испанской земле свои военно-воздушные и военно-морские базы. Договор был заключён на десятилетний период, а затем пролонгировался. В конце 1960-х годов на содержание этих своих баз Пентагон ежегодно тратил порядка 50 миллионов долларов – по тем временам очень даже приличная сумма.

Можно понять, что «Джеймсу» предстояло здесь немало работы – весьма серьёзной, причём в основном явно не по Испании (разведчик, собирающий информацию, работает не против какой-то страны, а по ней), но по ГП. Хотя, разумеется, и испанские дела его не могли не интересовать, и главным вопросом, в котором Центр поручил ему разобраться, являлось то, что будет с Испанией после Франко. Опыт свидетельствует, что буквально все диктаторы надеются править вечно, считая себя если и не бессмертными, то уж точно – супердолгожителями, и свято веруют в «чудеса медицины». Однако на Юрия Анатольевича каудильо произвёл совсем иное впечатление, о чём он говорил в одном из своих интервью: «Я его видел на трибуне, живьём, он стоял рядом со своей дочерью Кармен, которая была на две головы выше папочки, а папочка был зелёный уже, старенький такой… Я так посмотрел на него: это не жилец. Через неделю Франко заболел и благополучно ушёл в мир иной».

Но это будет несколько позже. А пока что просто было понятно, что предстояли серьезные перемены в жизни этой страны, руководство нашей разведки видело неотвратимость этих перемен, и необходимо было быть в готовности к возможному развитию событий на Иберийском полуострове. Так что, конечно, вся информация о происходящем и перспективах была востребована. В общем, зачем в Испанию приехал разведчик, понятно, по крайней мере ему и его руководству. А вот как объяснять, что привело на Пиренеи молодого и талантливого художника, того самого «последователя Ле Корбюзье»? Ведь на этот неизбежный вопрос ему следовало отвечать всем и каждому, да ещё и по нескольку раз в день, чуть ли не при каждом новом общении с кем-то. Это же не только самый естественный интерес, проявляемый к иностранцу: мол, что ищешь ты в краю далёком, но и элементарное проявление вежливости. Не какой-то же гастарбайтер это приехал, которого и за человека не очень-то считают, а творческая личность. Потом, разумеется, следует обязательный вопрос: «Как вам нравится наша страна?» И здесь – по первому вопросу – сработал истинный профессионализм! Свой «художнический» интерес к Испании Юрий объяснял так: «В Испанию я приехал изучать интересную, мало разработанную тему в истории искусства – проникновение мавританского стиля в европейскую архитектуру. Я лазил по библиотекам, зарисовывал памятники. У меня даже были опубликованы книги на Западе по истории архитектурных памятников. Служба помогала создавать мне на Западе имя, ведь я же должен был вращаться в определённой среде»³⁰. Да, подобную тему без соответствующих глубоких знаний не придумаешь и с наскоку не освоишь, каким бы многоопытным Джеймсом Бондом ты бы ни был, зато, безусловно, подобная осведомлённость вызывала искреннее уважение тех, с кем художник общался. Не меньшее уважение вызывала и его работа в качестве художника, обеспечивавшая ему к тому же известность в гораздо более широких кругах, нежели те люди, которые могли оценить интерес и важность разрабатываемой им научной темы. Юрий Анатольевич нам рассказывал:

Что интересно, все эти знакомства всегда имели двойную цель: организация бизнеса, о чём сейчас идёт речь, – это раз. О второй цели Юрий Анатольевич так говорил в одном из своих интервью: «Начинаю знакомиться… Нужно просеять столько “пустой породы”, прежде чем найдёшь одного интересного человека. Такого, что владеет секретной информацией. Потому что он не просто юрист здесь, а юрист государственный»³¹. Вот так, шаг за шагом, при решении каких-то своих «официальных» проблем, создавался круг необходимых личных знакомств.

Но возвращаемся к нашей беседе с Шевченко, продолжаем:

Но всё же реноме художника следовало поддерживать, и вот что писал Юрий в своём отчёте: «В издательстве… достигнута договорённость о публикации моих рисунков. Планируется выпустить книгу объёмом в 64 страницы, размером 15,5×21 см. Издательство готово приступить к выполнению заказа в любое время». Подобный альбом – великая вещь! Одно дело – объяснять, что, мол, я художник, а мои произведения можно увидеть там-то и там-то, а другое – просто подарить свою книгу нужному человеку, чем неизбежно завоюешь авторитет в его глазах, и для него всё с тобой становится ясно.

В результате, как потом говорил Шевченко, «24 часа в сутки у меня были посвящены только разведке, поиску кандидатов на вербовку, секретной информации. Каждый раз я ждал, когда придёт момент и исполнится моя мечта. То, за чем я пришёл в разведку»³².

В общем, вопрос трудоустройства был решён самым лучшим образом. Мотивация приезда в страну понятна для окружающих. Теперь оставалось самое малое – каким-то образом органически соединить интересы художника и разведчика. Помнится, ему говорили о возможности «болтаться по Монмартру с этюдником» – ну, это в Париже, так ведь и в Мадриде можно было делать то же самое, только на живописной Пласа-Майор. И что дальше? Как подобраться к тем самым секретам, за которыми он сюда отправлен, к заветным материалам с грифом «Cosmic», в конце-то концов?

Известно, впрочем, что в большинстве случаев разведчик «подбирается» к секретам не сам, а через своих помощников: есть такое понятие, как «агентурное проникновение». То есть посредством людей, имеющих доступ к интересующим его материалам. Юрий Анатольевич объяснял: «Вообще-то разведчик силён не столько своими знаниями, сколько своими связями. Нужно всё время работать над приобретением и развитием связей с носителями секретной информации. И это особый труд. Ты пропускаешь “через себя” сотни людей, а обнаруживаешь при этом только одного более или менее пригодного для своих целей человека. Вот и тогда информация добывалась с трудом. Я задался вопросом: где проводят досуг, где отдыхают носители информации?»³³. В другом интервью он сказал о них ещё точнее: «Носители настоящих секретов».

Это довольно наивный вопрос: где отдыхают настоящие джентльмены? Любой бывший советский школьник, читавший Чарлза Диккенса или Артура Конана Дойла, ответит не задумываясь: в своих клубах! Ну и что, что они писали про Англию! Эта страна является примером для всего цивилизованного мира. Недаром же и в Российской империи, в Санкт-Петербурге и в Москве, были свои Аглицкие клобы, как это тогда говорилось. Разумеется, аристократические клубы существовали и во франкистской Испании. Дело оставалось за малым: записаться в него. Но абы кого, так сказать, с улицы, в эти заведения не принимают.

Мы помним рассуждения Юрия Анатольевича о том, что для нелегала вполне подходит влезть в окно, если его выставили за дверь, но, конечно же, лучше будет, чтобы изначально не выставляли, чтобы заходить с первого раза, видя лучезарные улыбки окружающих. Но для этого требовалось как следует подготовиться. Известно ведь, что все лучшие экспромты продумываются заранее. Так что прежде всего следовало подобрать именно тот клуб, который действительно нужен в интересах дела, а то, не дай Бог, попадёшь по незнанию в какой-нибудь «Диоген», описанный Конаном Дойлом в рассказе «Случай с переводчиком» – клуб, в котором собираются самые необщительные люди Лондона и где ни под каким видом не допускаются никакие разговоры.

Вне всяких сомнений, Ксавье предварительно получил некоторую информацию не только о порядках в каких-то по тем или иным причинам заинтересовавших его клубах, но и о том, кто именно состоит там членами. Возможно, определяющим фактором, при всех прочих, для него оказалось то, что в клубе была шахматная секция.

Можно поверить рассказам Шевченко о том, что ему якобы просто повезло: человек в клубе, с которым он завёл разговор о вступлении в таковой, совершенно случайно оказался именно руководителем шахматной секции, причём Юрий пришёл туда в такое время, когда народу почти не было, а потому его новый знакомый предложил (или согласился?) «сыграть партеечку» с обаятельным и остроумным французским художником. По словам Юрия Анатольевича, полтора часа пролетели тогда как пять минут. Вместе с этими полутора часами отлетело и требование иметь для вступления две рекомендации от членов клуба со стажем не менее года, причём затем эти рекомендации должны были рассматриваться всеми остальными «избранными», каковыми считают себя члены этого элитарного собрания. Глава шахматной секции просто-напросто обратился к двум каким-то членам клуба, оказавшимся рядом, и те тут же охотно подписали необходимые рекомендации.

Что здесь сыграло свою роль? Только ли умение виртуозно играть в шахматы? Разумеется, не без того. Но думается, что и нечто большее. Вот какую характеристику дал разведчику-нелегалу Сергей Евгеньевич Нарышкин: «Глава СВР отметил, что Юрий Анатольевич Шевченко мог за секунду обаять любого. “Говорили – это его профессиональная привычка, наработанные навыки разведчика. Нет. Просто он был таким человеком. Он искренне любил людей, ненавидел и уважал противника. Но главное его качество – он умел дружить!”»³⁴

До дружбы здесь было ещё далеко, а вот впечатление на этих людей он произвёл очень положительное, сумел их, как говорится, обаять, привлечь к себе, вызвав их интерес. Соответственно, люди, с которыми он здесь общался, были интересны и ему самому – прежде всего с профессиональной точки зрения. Ведь в шахматной секции, помимо ряда прочих интересных людей, состояли постоянный представитель Испании при ООН, крупнейший журналист-международник, владеющий буквально абсолютно всей необходимой для Центра информацией, знанием которой он любил щегольнуть, и отставной генерал, личный друг Франко. Генералиссимус, как мы знаем, тогда болел, и старый служака рассказывал, что приезжал к нему каждый вечер, пил у него чай. Естественно, на следующий день в клубе он с волнением говорил своим друзьям о том, как себя чувствует старик, чем он сейчас занимается, рассуждал на тему того, что будет дальше, когда каудильо уйдёт в мир иной. Но это – лишь несколько из контактов, полученных благодаря членству в клубе. «Были ещё бизнесмены крупные, которые знали всю подоплёку. Вот мы после шахматных баталий, за чашкой коньяка или рюмкой кофе, собирались вместе и обсуждали с ними уже политические вопросы. Великолепный был контакт – крупнейший журналист-международник, освещавший тогда совещание в Хельсинки глав государств по безопасности в Европе (когда Брежнев поехал туда, он уже знал от Центра всю информацию)»³⁵.

Всё прекрасно, однако разведчик понимал, что одними лишь разговорами в клубе ограничиваться нельзя – да и вообще, как известно, информация не должна поступать из одного источника, пусть и такого солидного, как тот самый элитарный клуб. Тем более что ему требовалась политическая информация, но зачем она могла быть нужна «свободному художнику», каковым Юрий для всех представлялся? Одно дело, когда генерал принародно делится сведениями о здоровье любимого вождя или журналист собирает «вокруг себя род веча» и выкладывает свежайшую эксклюзивную информацию, которая только еще завтра появится в газетах (журналисты любят блеснуть своей осведомлённостью), но конкретные вопросы, интересующие Центр – это несколько иное. Даже совершенно иное! И эти вопросы следовало задавать напрямую и желательно tête-à-tête, без свидетелей, потому как этот эксклюзив бесполезно будет искать в ближайшем выпуске El Mundo[52]. И вот тут ему следовало чётко, чтобы никаких сомнений не оставалось, объяснить, для чего ему, архитектору и художнику, нужна политическая информация. Сомнения ведь опасны тем, что ими, как правило, с кем-нибудь делятся, а чем интереснее личность, о которой идёт разговор, тем шире расходятся круги по воде, тем больше народа узнаёт о том, что кому-то хотелось бы сохранить в тайне. Юрий Анатольевич рассказывал нам, как он разбирался с этой проблемой:

Корреспонденту телеканала «Россия–1» Шевченко говорил следующее:

Постепенно эта весьма напряжённая работа стала приносить желаемые результаты. «И вот тут пошла информация! Центр пишет: “Одобряем вашу работу, всё нормально, проявляйте осторожность в работе со связями…” Ну что они могут написать? Информация пошла из первых рук абсолютно секретная, и она о главном – о том, что сейчас происходит в стране, каковым будет её будущее»³⁶.

Не стоит думать, что нелегал был полностью отпущен в «свободное плавание», о результатах которого Центр мог судить только по его шифрованным донесениям. Нет, с кем-то Юрий встречался, кто-то даже руководил его действиями, указывал, направлял. Тому в подтверждение – фрагмент из справки о его встрече с представителем руководства в октябре 1973 года, обозначенный в тексте как «товарищ Е…». «Тов. Е… беседу начал с вопроса “A…” о положении в его семье и, в частности, о том, как относится его жена к его выезду в данную командировку без неё. “A…” ответил, что положение в семье нормальное, его отношения с женой хорошие. Жена, конечно, несколько завидует тому, что он… в ближайшие дни приступит к выполнению настоящего боевого задания, тогда как она пока лишена такой возможности, но относится она к этому в целом спокойно, тем более что они о такой возможности (поездка в загранкомандировку одного…) были предупреждены заранее».

Известно, что от 80 до 90% информации, считающейся секретной, можно получить из открытых источников – прессы, радио, телевидения, каких-то публичных выступлений, а теперь, в нашем XXI столетии, прибавился ещё и Интернет, «всемирная паутина» или же «всемирная помойка», кому как нравится. По этой причине встречаются недобросовестные агенты, инициативно предлагающие спецслужбам различных государств информацию из газет и т. д., выдавая её за эксклюзив, полученный ими оперативным путём благодаря каким-то своим уникальным возможностям. Между тем, как известно, далеко не вся информация, получающая публичное распространение, по тем или иным причинам является достоверной. Есть такое понятие, как «газетная утка», и многие принимают подобные домыслы и дутые сенсации за действительность.

В один из дней – это было ещё при жизни генералиссимуса Франко – испанские газеты запестрели сообщениями о том, что Испания готова аннулировать договоры с США об аренде военных баз. Юрий Анатольевич сказал нам так: «В прессе, по всей прессе, проходила информация о том, что Франко категорически не хочет продлевать аренду этой базы и требует вывести её с территории Испании!» Что это? Неужели «бунт на корабле»? Если не на самом натовском, то всё-таки на «каравелле», идущей в кильватере этого «корабля», – у ближайшего союзника. В общем, сообщение сенсационное, имеющее огромную важность для Советского Союза. Но, разумеется, подобную информацию следовало проверить самым тщательным образом, а потому «Джеймс» получил из Центра конкретное задание: узнать, будет ли продлена аренда базы Торрехон-де-Ардос – самой крупной из трёх военно-воздушных баз США, расположенных в Испании и находившейся в 15–20 километрах от Мадрида. Так это или не так? Либо будут какие-то новые условия продления аренды этой базы?

Объясним, что крылось за скромным словом «база»: по имевшейся информации, взлётно-посадочная полоса тамошнего аэродрома протянулась на 4100 метров и была на то время самой длинной в Европе. На территории этого объекта дислоцировались тогда американские 16-я воздушная армия, 65-я воздушная дивизия Стратегического авиационного командования и 401-я истребительная авиационная дивизия, а также – 98-е стратегическое крыло, летавшее на самолётах-заправщиках. К этому всему можно добавить ещё какое-то количество испанских авиационных эскадрилий, тоже здесь базировавшихся. Примерно так; это, правда, по сообщениям из тех самых, не всегда надёжных, открытых источников.

Понятно, что подобный объект, громаднейший по своим размерам, представлял для советской разведки особый интерес. Точнее, политическую разведку волновала дальнейшая судьба базы, представлявшаяся на фоне сообщений местной прессы весьма проблематичной. Всё прочее относилось к интересам «соседей» – военной разведки. Шевченко рассказывал нам:

«Живцом» в данном случае выступал он сам, приобретя соответствующий, весьма привлекательный, внешний вид – разумеется, образ свободного художника, приехавшего из Франции. Для вхождения в этот образ нужно было совсем немного: мольберт, приобретённый, естественно, в Париже, палитра с масляными красками и знаменитый французский берет, который несколько меньше и, главное, изящнее баскских беретов, которые носят в Стране Басков – автономном сообществе на севере Испании. Берет стал для Юрия Анатольевича своеобразным «фирменным знаком», как сейчас говорится, фишкой, и таковых у него была целая коллекция. «Это был его стиль, стиль художника – символ, – уточнил нам коллега Шевченко. – В шляпе его никто не помнит, так же как и в кепке с козырьком». Журналист и писатель Николай Михайлович Долгополов весьма удачно «окрестил» Юрия Анатольевича «человеком в берете» – по названию одной из ранних картин Пабло Пикассо, и этот «оперативный псевдоним» не раз потом использовался в публикациях многих других авторов.

Возвратимся, однако, к нашему повествованию. Центральная улица Мадрида, Гран-Виа (тогда, во времена Франко, она именовалась проспектом Хосе Антонио, в честь основателя фалангистского движения Примо де Риверы[54]), идёт как раз в направлении этой базы. Соответственно, по этой улице и приезжает народ, который потом перемещается в центр, в ресторанчики, кафе и забегаловки, где можно посидеть и отдохнуть. Конечно же, самым перспективным временем для «рыбалки» была суббота, когда свободный от несения службы народ отправляется отдыхать на выходные.

Повторим, что хороший экспромт должен быть тщательно продуман заранее – особенно в разведке. Юрий Анатольевич рассказывал корреспонденту «России–1» о том, что он буквально составил план этой «операции»:

Он так, буквально в лицах, расписал весь будущий диалог, что возникает вопрос: что это, самоуверенность или опыт? Судя по тому, что всё получилось именно так, как предполагал Юрий Анатольевич, это был опыт, подкреплённый знанием человеческой (или национальной?) психологии.

Итак, он взял мольберт и разместился на той самой улице. Относительно живописи место было не очень интересное, зато сам художник был хорошо виден, и к нему можно было подойти и разговаривать с ним, не мешая другим прохожим – вернее, так, что другие прохожие не мешали бы их разговору. День уже клонился к вечеру, но время было летнее, было ещё светло. И далее всё пошло как по нотам! Вскоре действительно к нему подошли два американских офицера, соответственно – в военной форме, и с ними три дамы, как оценил Юрий – очаровательные, в штатском. Как потом выяснилось, вольнонаёмные с этой же базы. Подошли и задали тот самый ожидаемый вопрос: Oh! Do you speak English? How much?[56] Дальнейший разговор передаём, опять-таки, словами Юрия Анатольевича, то, что он говорил нам:

Довольно уже скоро «Джеймс» пришёл в тот самый ресторан, где за столом, уставленным глиняными кувшинчиками и стаканчиками – стилизация под испанский крестьянский дом, – с нетерпением ожидала его та самая компания, гадавшая, придёт или не придёт? Мало ли как оно бывает. Ему обрадовались, сели, начались разговоры под вино – обо всём сразу и ни о чём конкретно, как водится среди людей малознакомых. Конечно, ничего о базе «Джеймс» не спрашивал, хотя мысль эта его и тревожила: явно оттуда они, но вдруг. Когда же его расспросили, откуда он приехал и чем здесь занимается (бизнесмена, по западным понятиям, расспрашивать о его делах неудобно, но художник, вообще человек искусства, – это совсем другое дело), Ксавье, в свою очередь, мог задать свой вопрос, на который очень надеялся получить отрицательный ответ: «А вы, конечно, тут, в Мадриде, служите?» – «Нет, но неподалёку – на базе Торрехон-де-Ардос». Есть! «Клюнуло»! «Теперь вы от меня никуда не денетесь», – подумал Юрий.

Ему очень повезло: и американские офицеры, и милые дамы были примерно его ровесниками. Вскоре кто-то из ребят предложил: «Слушай, теперь мы трое на трое, здесь есть дансинг – пойдём потанцуем!» – «Конечно!» – отвечал Ксавье, понимая, что в данный момент ему придётся принимать все предложения. Пошли танцевать, что называется разгулялись, и коим-то образом познакомились в этом самом дансинге с каким-то миллионером-кубинцем. Не то ему кто-то из девчонок понравился, не то просто было одиноко, и он искал достойную компанию, но он тут как-то присоседился… В общем, получился маленький, но интернациональный коллектив: американцы, испанки, кубинец и как бы француз. А потом вдруг кубинец заявил: «Ребята, поехали со мной, я знаю один ресторан, приглашаю всех на обед!» Какой обед? Три часа ночи! Но что поделаешь, необходимо принимать предложенные «условия игры». Юрий Анатольевич нам рассказывал:

В гостиницу он возвратился только к полудню – ни минуты не спавший ночью, зато очень хорошо напившийся и наевшийся до отвала. И всё-таки сил хватило на то, чтобы раздеться и улечься в кровать. Галина в это время, как мы говорили, всё ещё оставалась в Вене, и они, по легенде, ещё даже не поженились. Впрочем, пожениться за рубежом им так и не удалось – и тут уже без всякой легенды. Вот что рассказывал Юрий Анатольевич корреспонденту «Российской газеты»:

В общем, Галине Васильевне работать в «поле» больше не пришлось. О профессиональной судьбе своей супруги и о себе Юрий Анатольевич рассказывал так: «После того она работала в Центре, а я, честно говоря, почувствовал облегчение. Я рисковал только собой! А вот рисковать родным человеком… И тогда я уже шёл напролом!»

Итак, мы возвращаемся к той самой «Мадридской истории».

Встретиться и даже познакомиться с интересующим тебя человеком несложно – гораздо сложнее это знакомство продолжать, даже договориться о следующей встрече. Хотя для этого в общем-то нужно совсем немного: в свою очередь заинтересовать собой интересующего тебя человека. И тут лучшим вариантом будет, если тот сам заговорит о продолжении отношений. Чтобы так действительно сложилось, разведчик должен быть обаятельным и внимательным собеседником, иметь сумму каких-то эксклюзивных знаний, а также, весьма желательно, – неординарные увлечения, но всего этого должно присутствовать в меру, чтобы не подавить, даже не испугать собеседника, не оттолкнуть его от себя. Недаром ведь бытует такое выражение: «Он для меня слишком умный», объясняющее причину прекращения каких-то отношений. В общем, требуется некая золотая середина, с учётом того, разумеется, что разведчику приходится общаться с не самыми простыми людьми, потому и «середина» эта должна быть на достаточно высоком, отнюдь не среднем, что называется, уровне.

Тут кстати будет привести строки из рассекреченной характеристики на Юрия Анатольевича, датированной примерно тем самым временем: «Для личных и деловых качеств “A…” характерны энергия, работоспособность, умение работать длительное время с напряжением, способность выделять главное из второстепенного… Легко сходится с людьми, умеет расположить их к себе».

Вот и в данном случае он сумел расположить к себе американских военных. А ведь о чём он им тогда рассказывал? Исключительно о своей любимой архитектуре! Причём не просто о каких-то азах, что позволяет расширить кругозор, или о современных модерновых строениях – тема, касающаяся и интересующая многих, так же как и перспективы развития городов. Нет, он рассказывал о проникновении мавританского стиля на Европейский континент: «Вы были в Бильбао? Там такой собор есть! А вот в этом городе были? Там базилика XIII века! Вы не были там?! А вот эта базилика – там есть окно… И вот там первые орнаменты в мавританском стиле использованы! Это католический собор, но уже орнаментация пошла со влиянием тех мавров, которые тогда завоевали весь Иберийский полуостров».

Можно не сомневаться, что кое-кто из сокурсников Шевченко по МАРХИ преспокойно дремал себе на лекциях по истории архитектуры у своих именитых профессоров – и это будущие архитекторы, которым всё изложенное должно было быть интересно в профессиональном плане! Но как же тогда нужно было рассказывать об этом американским военным, чтобы суметь увлечь их столь непростой и специфической темой!

«Это я им рассказывал, как архитектор, со знанием дела», – с присущей ему скромностью объяснил нам Шевченко. Разумеется, к этому «знанию дела» необходимо было добавить ещё недюжинный талант рассказчика. В итоге получилось то, на что и рассчитывал Юрий. Один из офицеров попросил: «Слушай, а поехали в следующую субботу в тот город, что ты говорил, там нам всё и покажешь!» Конечно же, поехали, несбывшийся профессор по кафедре истории архитектуры оказался столь квалифицированным гидом, что потом он уже просто не мог отвязаться от своих подопечных. Юрий Анатольевич нам рассказывал:

Самоуверенность? Вот это самое: «никому нельзя, а мне можно»? Нет, реальная оценка своих сил. «Будьте скромнее!» – это не для него, прекрасно сознававшего, что «скромность – путь в неизвестность». Да, оставаясь архитектором, Шевченко, вне всякого сомнения, получил бы достаточно широкую известность. Нелегальная разведка подобного не предполагает, недаром же её девиз – «Без права на славу – во славу Державы», однако сейчас вы читаете книгу серии ЖЗЛ «Юрий Шевченко», а это и есть слава.

Если кому-либо не доводилось бывать на натовских базах, то можем уточнить, что никакого сходства с нашими военными городками они не имеют. Нам, по крайней мере, не приходилось видеть ни в одном из наших гарнизонов, поездить по которым пришлось изрядно, настоящих супермаркетов, ресторанов, «ледовых дворцов», бассейнов и тому подобных элементов современной жизни. Собеседники рассказывали Ксавье, что казарм у них там нет: у всех, даже у сержантского состава, без разницы, женатых или холостых, имеются отдельные квартиры.

Увидеть всю эту роскошь Юрию было не особенно интересно: как мы уже сказали, это были нормальные, современные условия жизни в цивилизованных странах, для него – ничего нового. Так что волновало его совершенно другое. Он думал о том, как после всей этой будущей экскурсии по теннисным кортам, бассейнам, универмагам и прочему, мимо многочисленных коттеджей, где живёт офицерский и сержантский состав, они «приземлятся» в одном из тамошних ресторанчиков и он скажет (а эту «случайную» реплику, как и весь план разговора, он заранее, по всем пунктам, продумал самым тщательным образом), что жизнь здесь у вас, конечно, великолепная, деньги на ваше содержание идут огромные. Плюс, вы здесь живёте почти на всём готовом и очень хорошо получаете, вплоть до дополнительных суточных (он и про это узнал из какого-то иного источника), можете хорошо подкопить деньжат на будущее – в общем, условия райские, и как жаль, что всё это дело кончается! Известно ведь, что старик каудильо не хочет продлевать аренду вашей базы – впрочем, как и других штатовских баз. Что вы теперь будете делать? И вот для него всего важнее было то, как его новые друзья на это среагируют. Скажут, что да… Или что нет? И почему да или нет и как они сами ко всем этим перспективам относятся? Но главное, он знал, что всё именно так и получится, что всё к тому идёт, что он просто-напросто посетит этот закрытый объект. И вновь – рассказ Юрия Анатольевича:

Вообще-то подобное поведение – относительно провокационного признания своей принадлежности к «шпионскому братству» – называется дешёвым пижонством. Однако, разумеется, мы не имеем никакого права осуждать Юрия Анатольевича, а потому возвращаемся к его рассказу:

Действительно, какой западноевропеец откажется от возможности сэкономить? (Недаром же и нам сейчас каждодневно, старательно и навязчиво, вбивают в голову разного рода скидки и кэшбеки, пытаясь превратить всё это в смысл нашей жизни.)

А дальше всё пошло именно так, как Юрий ожидал, вернее – планировал. Его действительно накрыли шинелью и аккуратно провезли на базу мимо индифферентного часового, а далее на территории базы было столько самого разного народу – и военнослужащих, и вольнонаёмных, и каких-то испанских работяг, что совершенно штатский вид Ксавье никого не смутил, никто не обращал на него абсолютно никакого внимания. Естественно, не забыли зайти в магазин и закупить Johnnie Walker.

Потом, разумеется, они сидели в ресторанчике, за тем самым восьмидесятицентовым виски – хорошим тем не менее. Разлили… «Да, мужики, – заявил гость, – хорошая у вас здесь жизнь! Позавидовать можно! И как жаль, что всё это так скоро кончается…» – «С чего ты взял?» – «Ну как же, все мадридские газеты об этом пишут!» – «А ты что, читаешь испанские газеты?» – «Но других же здесь нет!» Американцы усмехнулись, заявили снисходительно: «Да что ты, веришь? Это всё дезинформация для того, чтобы успокоить местное население». – «Как это? Это же серьёзные газеты, не может быть такого!» – «Слушай, – говорит Джон. – Пять дней назад к нам приезжал Александр Хейг, главнокомандующий войсками НАТО в Европе. И проводил здесь у нас секретное совещание о будущем нашей базы…»

«О! – подумал Юрий, внешне никак не выражая собственной особой заинтересованности. – Ребята, отсюда поподробнее! Я всё записываю!» Вслух же он с вежливым безразличием спросил: «Неужели там было что-то интересное? Не люблю всякие совещания – говорильня, напрасная трата времени…»

«Ну, не скажи!» – отвечали ему.

И дальше пошёл подробный рассказ по всем шести вопросам, обсуждавшимся на совещании. Из первых рук, от участника совещания, Шевченко получал совершенно секретную информацию о будущем этой базы: какая аренда, каковы её условия, на сколько лет, какова стоимость аренды этой базы и, соответственно, каковы перспективы её развития. Всё, необходимая информация была получена!

По возвращении в гостиницу Юрий зашифровал сообщение и направил его в Центр, откуда вскоре пришёл ответ: «Ваша информация одобрена, получила высокую оценку».

Юрий Анатольевич уточнял:

А дальше следует «легенда»: Юрий Анатольевич рассказывал, что именно за это проникновение на базу НАТО ему был вручён ценный подарок от председателя КГБ – охотничье ружьё, «Тулка», как она называлась в народе. На самом деле ценный подарок был получен несколько позже, и совсем без такой конкретики, мы даже приведём несколько ниже строки из соответствующего рапорта, но Юрий Анатольевич, вполне возможно, в своих воспоминаниях для прессы просто соединил разные события, чуть-чуть сдвинув временные рамки. Что ж, как известно: «Не любо – не слушай, а врать не мешай!» Зато звучало это красиво. «У меня было два личных подарка Юрия Владимировича Андропова: кинокамера и охотничье ружьё, – рассказывал нам Шевченко, – и каждый подарок сопровождался выговором. Но потом они, Центр, плюнули на меня и сказали: “Этому хоть кол на голове теши! Всё – как с гуся вода. Делает невозможное!”».

Когда же Шевченко доложил своему непосредственному руководству о том, каким образом ему удалось заполучить ценнейшую информацию, ему, за нарушение всех и всяческих правил, был объявлен выговор с занесением в личное дело.

Мы говорили о том, что нелегал должен быть разумным авантюристом – уметь и даже любить рисковать. Но и начальство должно это понимать, относясь к нему и поступая соответствующим образом. Вот как в данном случае: нарушил правила – наказали, а за успешное выполнение задания – поощрили. Причём одно отнюдь не отменяет другого.

Между тем Ксавье следовало возвращаться домой, «во Францию», как объяснял художник своим «американским друзьям». Хотя дело было сделано и оперативного интереса они для него больше не представляли, так что это общение стало теперь простой тратой времени, но резко прекращать отношения с офицерами после визита на базу категорически было нельзя. Потому через какое-то время «Джеймс» тепло попрощался с Джоном и его товарищем, объяснив им причину своего отъезда. И они, пообещав встретиться при первой возможности, расстались навсегда.

«После этого задания было следующее, на этот раз в – Португалии. …Лиссабон. Фашистский режим. Тоже в стадии глубокого кризиса. Здесь я работал по уже отработанной схеме “обеспечения безопасности капиталовложений”. А в свободное время, как водится, стоял с мольбертом на улице»³⁸.

Когда в 2020 году Юрий Анатольевич был «рассекречен», на него буквально накинулись журналисты, и он дал довольно много интервью. Естественно, разными были вопросы, но несколько разными оказались и ответы даже по одной и той же – в различных изданиях – теме. Не то он сам несколько темнил по каким-то причинам, не то авторы оказывались не совсем точны. Так вот, в «Аргументах недели», в продолжение сказанного выше, написано: «В начале 70-х годов прошлого века я оказался в одной из европейских стран, где находился интересовавший нас объект, о котором Центр мало что знал. Надо было к нему подобраться»³⁹. Из дальнейшего рассказа следует, что этим объектом являлся Архив НАТО в Лиссабоне. Нам же, в долгой и доверительной беседе, Шевченко говорил, что Москва о существовании такого архива даже не предполагала. Подтверждается это и в вестнике «Воронцово поле»: «Центру не было известно о нахождении в Лиссабоне Архива НАТО, что не удивительно: там же не было резидентуры»⁴⁰. Обо всё произошедшем Юрий Анатольевич рассказывал нам так (сохраняем его интонации и стиль повествования):

Дальше, соответственно, разговор продолжался в кафе. Юрий выразил восхищение тем, как незнакомка прекрасно владеет его «родным» языком, пожаловался на то, что в таком замечательном, чарующем городе, как Лиссабон, у него совершенно нет знакомых, потому как всё дела, дела… Дела, разумеется, были солидные: мол, ходит по юридическим конторам, выясняет возможности капиталовложения, потому как хочет открыть свой бизнес… (Он прекрасно понимал, что иные дела вряд ли вызвали бы интерес секретарши.)

И опять – тема одиночества в большом городе: не знает португальского языка, а потому не с кем словом перемолвиться… Это, естественно, говорило уже не в его пользу, но дальнейшее: «Я бы хотел съездить туда-то, туда-то – к таким-то церквям и храмам, в Фатиму[58] – обязательно! Если бы вы составили мне компанию…» – перекрыло всё. Одно дело – иностранец, не владеющий «туземным» языком, а совсем другое – человек, прекрасно разбирающийся в местной культуре и истории… Пусть даже языком не владеющий. Юрий Анатольевич характеризовал нам своё поведение так: «Павлин распустил хвост».

Но чтобы понять, нужен ли ему этот контакт, и тем самым предопределить дальнейшее развитие событий, следовало познакомиться поближе – получить хотя бы минимум необходимой информации. Про себя он уже как бы всё рассказал, поэтому теперь можно было спросить и её: «Я могу предположить, что вы работаете секретаршей?» – «Да, вы угадали!» – «И, наверное, в каком-нибудь крупном международном банке?» (Понятно, что Ксавье не стал говорить о том, на что надеялся, что в МИДе; надо быть аккуратным, потому как излишняя информированность может насторожить: «Он знает, что я там работаю – случайно ли он ко мне подошёл?») – «Нет, тут вы не угадали!» – «И где же мы работаем?» – «Даже неохота говорить…» – «Почему неохота? С вашими знаниями…» – «Да это такая организация, что мне даже неприятно её вспоминать!» Стало ясно, что это совсем не МИД. В конце концов она призналась, что эта организация – Архив НАТО в Лиссабоне. (Так как мы стопроцентно верим нашему собеседнику, то будем считать, что всё сказанное соответствует действительности. Только весьма сомнительно, чтобы Юрий Анатольевич вот так откровенно давал наводку на свою «связь».)

Это, конечно, была приятная неожиданность, но «Джеймсу» следовало убедиться, действительно ли всё это так: пришлось выяснять адрес «конторы» и то, под какой именно «крышей» она находится. Вывески с соответствующим названием, разумеется, на здании не имелось.

Конечно же, он начал с этой дамой встречаться, а в Центр направил её установочные данные с предложением: «Считаю целесообразным продолжать работу со связью с целью определения возможностей использования её в работе». Что называется – предложение вербовочной разработки.

Так как это можно считать далёким прошлым, а в «эпоху цифровизации» всё совершенно не так, то можно раскрыть некоторые секреты организации связи.

Как мы помним, дипломатических отношений между фашистской Португалией и Советским Союзом не было, а потому здесь отсутствовала и «легальная» резидентура, через которую можно было бы передать информацию в Москву. Отправлять шифровку по рации – «классика» из любого старого (да и не совсем старого) шпионского фильма, – значило «засветить» присутствие в Лиссабоне иностранного разведчика. Поэтому не в первый и далеко не в последний раз он писал тайнописью письмо и отправлял его по известному адресу в одну из европейских стран. Товарищи получают это письмо, расшифровывают тайнопись – и телеграммой отправляют в Центр. Уже через неделю из Центра ему приходит ответ – шифровка по радио. Кстати, никакой громоздкой аппаратуры для этого не требовалось: обычный с виду маленький портативный приёмничек, который мог спокойно принимать передачи из любой точки мира.

Он жил в съёмной квартире, а потому без всяких проблем принял морзянку с шифром, который был известен только ему и никому более. (Юрий Анатольевич нам сказал по этому поводу: «Это уже романтика, я, как Штирлиц, сижу…») Принимал он передачу в наушниках, чтобы ничего никому не было слышно: известно, какая звукоизоляция в современных квартирах.

Ответ Центра его не порадовал. Ему сообщалось: «Нам ничего не известно, что в Лиссабоне есть какой-то архив НАТО. Считаем очень странным, что этот архив – как вы сообщаете – находится под прикрытием какой-то парамилитаристской организации. Проявляйте осторожность в работе со связью!»

«Откуда вы, в Центре, знать-то можете! – подумал Шевченко. – Тут же нет резидентуры, которая бы вам про него ранее сообщила!»

Значит, Центр нужно переубеждать. Он понимал, что его знакомая явно не врёт – хотя бы потому, что она не сказала: «О, я в такой серьёзной организации работаю!», чтобы вызвать его интерес. Напротив, она заявила: «Дурацкая организация!» – без всякого энтузиазма и профессионального патриотизма. Вот как Юрий Анатольевич рассказывал нам о дальнейшем развитии событий:

Да не о том, что дама никуда не денется, подумал он прежде всего: тут-то и сомнений у него не было! «Cosmic» – вот она, та самая жар-птица, о которой он мечтал уже десять лет! Время-то быстро летит: ещё в прошлом году его наградили медалью «За безупречную службу» 3-й степени, которая давалась как раз за десятилетнюю выслугу, а также объявили благодарность «за успехи, достигнутые в работе». Но это сейчас так, к слову, главное: кажется, документы под грифом «Cosmic» находятся совсем рядом, остаётся только найти подход и протянуть руку. А ведь жар-птицы – существа хотя и сказочные, но пуганые, осторожные. Поторопишься, сделаешь что не так – взмахнёт крылами и упорхнёт, улетит, тогда пиши пропало!

К тому же явно, что его новая знакомая вряд ли уж такая наивная девочка, чтобы не заметить излишне пристального внимания к своим делам, и если таковое будет замечено, то она вполне может и доложить кому-то, что этот иностранец слишком любопытен. Поэтому Юрий интересовался не её делами, а прежде всего ею самой, а всё прочее было уже как бы так, заодно. При встречах он спрашивал: «Как сегодня прошёл день?» – «Так-то, так-то, так-то…» – «Наверное, опять какие-то скучные бумаги у тебя сегодня были?» – «Ну, не совсем. Вот, пришёл документ – оценка ЦРУ применения дефолиантов во Вьетнаме…» Тогда там ещё шла война. «Ну, и как они эту лабуду оценивают?» – «Оценивают отрицательно: лес уничтожают…» Ещё, там, чего-то…

В общем, кое-что она уже начала рассказывать. Хотя особого оперативного интереса такая информация не представляла, это были только отрывочные сведения, но Юрию важно было убедить Центр в том, что его контакт имеет непосредственный доступ к секретным документам. Убедить нужно было затем, чтобы получить санкцию на вербовку. Без такого разрешения проводить вербовочные мероприятия нельзя.

«Я запрашиваю Центр – а Центр молчит! – с горечью говорил нам Юрий Анатольевич. – Как в рот воды набрали! Пожалуйста, дайте мне санкцию – я же дисциплинированный, хотя и самонадеянный! Для решения конкретного вопроса мне нужна санкция. Не потому, что я боюсь: иначе нельзя! Это уже будет самодеятельность и партизанщина. Я знаю, что я сам могу где-то что-то сделать, за это я отвечаю. А по серьёзным вопросам нужна обязательно санкция из Центра. Меня так научили – и это справедливо. Поэтому я и считаю, что у нелегалов никогда нет личных побед: это совместная работа Центра и исполнителя».

Как же это не соответствует нашим представлениям о работе разведчиков! Ведь если посмотреть какой-либо фильм, то создаётся впечатление, что все эти отважные нелегалы действуют исключительно автономно и только время от времени, хотя и достаточно часто, докладывают в Центр об успешных вербовках и раскрытых тайнах противника – эдакие внезапные сенсационные сообщения. На самом деле всё совершенно не так.

В Португалии «Джеймс» работал не менее успешно, чем в Испании. Не только изображавший богемную личность, но и обладавший реальным талантом живописца, он быстро обзавёлся великолепными связями в соответствующей среде – среди артистов, художников, музыкантов. Известно, что к этой «среде» по тем или иным причинам – кому оно реально интересно, а кому нужно «для понта», для повышения своей значимости в глазах окружающих, тянутся государственные служащие, дипломаты, бизнесмены, банкиры. Вращаясь в этом обществе, Юрий получал немало интересной информации, но «втёмную», и ту, что как бы сама собой плыла в руки. Хотя информация была хорошая, добротная и из Центра сообщали: «Работу одобряем», но сам он был недоволен: совсем рядом ходила «секретоносительница» уровня «Cosmic», а Центр на это никак не реагировал. Однако начинать вербовку без разрешения из Москвы Шевченко не имел права.

Так прошёл месяц. Молодые люди встречались раз-два в неделю, иногда ходили на танцы, но в основном Юрий просвещал свою подругу по истории архитектуры Иберийского полуострова Средних веков. Между ними была взаимная симпатия, был постоянный лёгкий флирт, но не более того. Юрий Анатольевич нам объяснял: «Женский вопрос – это очень серьёзный вопрос. Во-первых, нельзя никогда женщин обманывать, потому что они чувствуют это. Во-вторых, если у них развивается сильное чувство, они привязываются и начинают очень проницательно тебя видеть насквозь. И не дай Бог, эта привязанность! Слёзы и всё прочее! Этого мне совсем не хотелось».

Между тем, как говорил Юрий Анатольевич, всё развивалось естественным путём. Познакомился уже с её семьёй – точнее, с мамой, весьма пожилой дамой, происходившей из аристократической семьи, носившей титул маркизов. Однако, как часто случается, это была уже обедневшая аристократия. Отец его знакомой, к тому времени скончавшийся, когда-то работал в колониальной администрации в Анголе, которая и теперь ещё оставалась португальской колонией. В общем, эта его знакомая дама была человеком из надёжной, проверенной семьи, потому её и взяли на работу в секретный Архив НАТО.

Но почему Центр не принимал решения о вербовке столь ценного потенциального агента? (В переписке она получила псевдоним «Гера».) «Мне не давали разрешения на развитие связи из-за того, что после войны нелегалу вообще не разрешалось вести вербовку. Это считалось слишком опасным делом: нелегал ведь был очень ценным сотрудником… (Абель, точнее Фишер, например, никого не вербовал.) Мне сказали, что руководство разведки само не могло принять решение о разрешении вербовки, нужно было выходить на руководство КГБ, на Андропова»⁴¹.

Известно, что нелегалы должны были искать представляющие интерес контакты, исподволь готовить почву для вербовки, однако самой вербовкой иностранцев им заниматься запрещалось, это делали специальные сотрудники разведки – вербовщики. Нелегал, строго засекреченный, оставался вне всяких подозрений, а в страну приезжал офицер-вербовщик, хорошо эту страну знающий и, разумеется, имеющий опыт нелегальной работы. Он руководствовался тщательно разработанным в Центре планом действий и имел возможность незамедлительно исчезнуть из страны в том случае, если что-то пойдёт не так. Всё это неудивительно: подготовка разведчика-нелегала стоила больших денег, за время своей работы за рубежом он мог занять очень серьёзные позиции, «обрасти» надёжными связями – в общем, руководству не хотелось рисковать нелегальным сотрудником по целому ряду причин.

В 1930-е годы, называемые в разведке «эпохой великих нелегалов», подготовка нелегальных разведчиков не была столь затратной. Вот, легендарный Арнольд Дейч[59], вошедший в историю как вербовщик «Кембриджской пятёрки», за три года работы в Великобритании завербовал, кроме того, ещё порядка двадцати агентов. Но ведь он стал разведчиком без такой суперподготовки, как Шевченко. Выросший в австрийской столице, выпускник Венского университета, он с давних пор сотрудничал с Коминтерном, выполнял его задания, потом уехал в Советский Союз и стал сотрудником внешней разведки НКВД. Не менее легендарный Дмитрий Быстролётов[60] поначалу оказался и жил за рубежом «по линии» Белой армии. Перечисление «великих нелегалов» можно продолжить, но суть в том, что они рисковали только собой, а не трудом большого коллектива и, как писал Владимир Александрович Крючков, «полагались только на собственные возможности». Поэтому ни Рудольф Абель-Фишер, ни Конон Молодый – самые известные наши нелегальные разведчики 1950–1960-х годов, никого не вербовали. Хотя всё равно они свершили воистину великие дела – тут уже никто ничего возразить не сможет. А то, что они могли бы сделать и больше, так это, вне всяких сомнений, можно говорить абсолютно про любого человека, любой профессии, каких бы вершин он в своём деле ни достиг.

Мы помним свидетельство коллег Юрия Анатольевича, что по-русски он говорил красиво и образно. Тому в подтверждение (пусть никого не смутит) очередной фрагмент из его рассказа:

Португальской Гвинеи давно уже не найти на политической карте мира, потому как теперь эта территория именуется Гвинеей-Бисау. Есть ещё и просто Гвинея, или, чтобы понятнее, Гвинея-Кона́кри, бывшая французская колония, давно уже обретшая независимость. Но нам она абсолютно не нужна, а потому про неё мы просто забываем. А вот соседнее с ней государство в Западной Африке именовалось Португальской Гвинеей. Когда-то Португалия была великой морской державой, её каравеллы бороздили воды всех известных на ту пору океанов. На территории Гвинеи португальцы высадились и обосновались в XV столетии. Жизнь у них там изначально оказалась неспокойной: аборигены постоянно нападали на поселения белых людей, причиной чему было самое естественное желание пограбить, так что национально-освободительным движением происходящее называть было нельзя – аж до самых 1960-х годов. Ну а во времена рабовладения португальские мореплаватели покупали (точнее – обменивали на всякую металлическую дешёвку) у местных вождей их соплеменников, которых переправляли в Бразилию.

До 1951 года это была колония, переименованная затем в заморскую провинцию Португалии, ну а потом, как мы уже сказали, в Португальской Гвинее, как и в других аналогичных «провинциях» – Анголе и Мозамбике, развернулась повстанческая борьба. Не будем вдаваться в историю и только уточним, что всё это «национально-освободительное движение», особенно когда его лидеры начинали разглагольствовать о «пути социалистической ориентации», очень интересовало Москву и, соответственно, наше высшее партийное руководство.

Боевые действия в Португальской Гвинее начались в 1963 году, а через десять лет, когда под контролем повстанцев оказалось более половины «провинции», здесь 24 сентября 1973 года была провозглашена та самая независимая Республика Гвинея-Бисау. Уже 6 октября Советский Союз поспешил признать вновь образованное (и даже ещё не полностью образованное!) государство. Это очень необычно, но нас, точнее героя нашей книги, оно уже совершенно не интересовало. Зато происходившее на оставшейся территории Португальской Гвинеи, откуда никакой информации не доходило, было очень интересно для Центра, предложившего ему отправиться в такую поездку. Вот только попасть туда, на территорию, охваченную мятежом и войною, было практически невозможно. Однако если нельзя, но очень хочется…

Поэтому для начала «Джеймс» пошёл по своим хорошим знакомым. В разговоре – под стаканчик виски или под бокал прекрасного португальского портвейна – он начинал жаловаться на жизнь. Мол, приехал сюда, чтобы открыть архитектурную мастерскую, но в Лиссабоне это, оказывается, невозможно. Просто невозможно! Ведь в кризисное время, как известно, прежде всего сокращается строительство, а если сокращается строительство, то, разумеется, сокращается и проектирование. Потом он как бы ронял заветную мысль: «Если бы мне в Африку выехать!» С его слов его новые друзья знали, что трудовая деятельность Ксавье начиналась в Африке, что он знает и любит этот континент, так что слова его отнюдь не случайны. «Вот там бы я смог развернуться! – мечтательно рассуждал он. – Но ведь там, в Африке, у нас, у белого человека, не осталось ничего – из Бельгийского Конго ничего не осталось, у англичан – ничего. Осталась только Португалия – последний оплот цивилизации». – «О, правильно! – соглашались друзья, которым очень нравились подобные рассуждения. – Поезжай в Анголу! У нас там связи остались, мы тебе напишем рекомендательные письма, мы тебе там поможем!» Нужна ему эта Ангола! «Да, конечно! – согласно кивал он в ответ. – Но вы же знаете, что Ангола очень богатая провинция, там есть всё – и всё, разумеется, схвачено. Американцы там обосновались, англичане, немцы туда лезут – и я туда же со своим рылом сунусь… Там такая же конкуренция, что и здесь! Мне бы надо начинать с небольшого, с тех мест, где оно попроще. Вот если бы я выехал в вашу Португальскую Гвинею, я бы там, наверное, был единственным в стране архитектором. У меня была бы монополия…» – «Правильно! Поезжайте!» – одобрительно отвечали ему. Звучало очень оптимистично. Дело оставалось за малым – решить, кто же его туда пустит? Кто (кроме Центра, разумеется, но в данном случае это не в счёт) может дать ему разрешение на такую поездку?

Конечно же, Ксавье пожаловался и своей натовской подруге. Та выслушала и вдруг усмехнулась: «Какие тут проблемы? Очень скоро мама идёт на приём к министру заморских территорий – ты будешь её сопровождать». На вопрос «А разве так можно?» был получен ответ, как само собой разумеющееся: «Так ты же друг нашей семьи!» Спросили у мамы. Действительно, уже был установлен день аудиенции у министра – старая сеньора решала какие-то свои вопросы в колониальной администрации. Скрывая волнение, «Джеймс» спросил: «Мадам, а можно, я вас буду сопровождать?» – «Конечно! – тут же отвечала она. – Мне так будет удобнее. Я представлю вас министру!» Неужели всё оказалось столь просто? Даже не верилось!

В указанный день, в точно определённое время Ксавье подъехал к дому мадам на роскошном «мерседесе», с шофёром в ливрее: шиковать так шиковать! Произвести впечатление он умел. Разумеется, обогащённый советским опытом, он положил в карман свой французский паспорт – всё-таки едет на охраняемый объект.

Действительно, здание министерства охранялось примерно так, как наш «Дом Два» – Управление КГБ на Лубянке, тогдашней площади Дзержинского. На входе старая сеньора предъявляет свой паспорт и приглашение к министру, при этом элегантный спутник поддерживал её под ручку. «Извините, а это кто?» – вежливо поинтересовался охранник. «Это друг нашей семьи! Проводит меня в кабинет министра: на 2-й этаж подниматься мне трудно». – «Пожалуйста, пожалуйста!» Резкий наклон головы, щелчок каблуками – и никакой проверки документов у «друга семьи».

Они взошли на 2-й этаж, прошли в приёмную министерского кабинета. Вышколенный помощник, их уже ожидавший, сразу доложил министру: «Мадам такая-то, в сопровождении…»

Зашли к министру. Почтенная сеньора рассказала о своих проблемах, министр посочувствовал и обещал оказать содействие. Затем дама представила своего скромно молчавшего спутника. О дальнейшем опять-таки лучше рассказывать словами Юрия Анатольевича:

Очевидно, в это время почтенная сеньора уехала на том самом арендованном «мерседесе», потому как в отделе происходил уже совершенно конкретный, деловой разговор. «Что бы вам хотелось?» – спросил чиновник. «То-то, то-то, то-то и то-то…» – отвечал «под запись» его собеседник. «Когда вы туда вылетаете?» (Дрогнуло сердце: вопрос решён окончательно и бесповоротно!) Но, внешне невозмутимый, Ксавье отвечал с некоторой осторожной задумчивостью: «Мне ещё нужно подготовить серьёзный бизнес-проект; это не очень долго, но всё-таки. Так что, когда я буду готов, я вам сообщу. А сейчас мне бы хотелось иметь вот эту карту!»

Разумеется, нахальство – второе счастье! С другой стороны, было понятно, что только самоуглублённый, несколько наивный, как было положено по профессии, художник и архитектор мог вот так запросто попросить секретную карту. Ни один сколько-нибудь посвящённый во что-то такое человек на такое осмелиться бы не смог. (Представьте себе Штирлица, обращающегося с подобной просьбой к кому-нибудь из командования вермахта!) А здесь: святая простота – sancta simplicitas, если говорить по-латыни. Все поймут именно так… Зато сам Юрий прекрасно понимал, что такой топографической карты в Центре, может быть, и нет. Разумеется, задания раздобыть такую карту ему не давали, но чего же добру пропадать? После этой удивительной просьбы хозяин кабинета заёрзал и, сказав хрестоматийную по известному фильму фразу: «Я должен посоветоваться с шефом!», выскочил в коридор.

Юрию было понятно, что он рванул к своему непосредственному начальнику и, очевидно, заявил ему так: «У меня карта висит – вы знаете! Министр сказал, обеспечить всем необходимым, что попросит… А он просит!» Шеф явно почесал голову – лишний раз, без особой надобности, вряд ли кто будет дёргать министра. Решил: «Ну, раз министр так сказал – отдай! А мы тебе под тем же номером сделаем другую копию». Видимо, было так. Юрий Анатольевич говорил нам по этому поводу:

«Некоторый интерес» – скромно сказано! Но он же не знал, что мы сможем прочитать ту самую «сопроводиловку» из Центра к карте, передаваемой «соседям» – в Главное разведуправление Генштаба. Не будем объяснять, что передавать «соседям» какую-нибудь ерунду означало бы подорвать собственное реноме (мол, что они тут присылают, за кого нас держат – или ничего лучшего у них нет?). В «сопроводиловке» указывалось: «…Направляем… копию секретной географической карты… На карте… маркированы стратегические шоссейные асфальтированные дороги… указаны границы районов влияния… и подчёркнуты названия центров повышенной активности освободительного движения. Карта получена нашим секретным источником… Такие карты имеют гриф “секретно”».

В общем, не просто «географическая карта». Но это будет несколько позже, а пока «Джеймс» докладывал в Центр, что у него есть реальные возможности выехать в Португальскую Гвинею. В ответ Москва прислала ему длиннющую радиограмму – список того, какая информация интересует Центр. Каждый пункт задания содержал по несколько подпунктов: выяснить то, это, это, это и это… Причём всё это нужно было запомнить: определённая логика, способствующая запоминанию, там была.

Самым страшным тут были радиосеансы: много различных цифр, которые периодически менялись, без записи тут было невозможно. Кстати, есть такая оперская шутка: «Лучше тупой карандаш, чем острая память». Так вот, к Шевченко она не подходила исключительно по той причине, что, как настоящий художник и архитектор, он терпеть не мог плохо заточенных карандашей. Коллеги вспоминают, что все карандаши в его кабинете всегда были отточены идеально, а если какой-то тупился, то Юрий Анатольевич сразу доставал ножичек и придавал ему достойный вид, причём все стружки и грифельную крошку он аккуратно стряхивал на бумажку. Кажется, в этом занятии он находил для себя особенную приятность.

При том все записи «Джеймс» делал с учётом того, что они в любой момент (все под Богом ходим!) могут оказаться в руках противника и не должны показаться подозрительными. Поэтому записи он вёл подобно записям расходов, но мы ничего тут объяснить не сможем, ибо сами не понимаем. Известно только, что тем же приёмом пользовался Алексей Михайлович Козлов, однако шесть лет спустя, когда он оказался в руках южноафриканской контрразведки, та всё-таки смогла расшифровать его записи. Юаровцы проверяли каждый лист и спрашивали: «Что это у вас за записи?», а он твёрдо стоял на своём, говоря про расходы. Самое обидное, что когда для его допроса приезжали контрразведчики из ФРГ, то они всё приняли за чистую монету, и вопрос мог бы быть закрыт. «Правильно, каждый немец ежедневно записывает расходы! Всё нормально!» – уверенно заявили немцы своим местным коллегам, не обратив особого внимания на эти бумаги, но южноафриканцы, не имевшие подобной практики ведения домашнего хозяйства, всё-таки продолжали сомневаться. И ведь не напрасно, потому как в конце концов они сумели расшифровать найденные записи.

Но это будет ещё в 1980-м или позже, а пока Юрий пользовался тем же самым приёмом, зная, что французы – достаточно скупой народ, и они, так же как и немцы, ведут скрупулёзный подсчёт своих расходов.

Итак, где-то в начале весны 1974 года «Джеймс» вылетел в столицу тогдашней Португальской Гвинеи – город Бисау. Что удивительно, бушевавшая в стране война между португальскими колониальными войсками и мятежниками открывала для Ксавье, как для архитектора, очень неплохие перспективы. Белые люди, да и, явно, не только они, бежали в столицу с контролируемых повстанцами территорий, из тех регионов, где шли бои. Население Бисау росло как на дрожжах: если в 1955 году это были скромные 18 тысяч, то в 1970-м – 71, а к концу десятилетия его численность возрастёт до 110 тысяч. Понятно, что людям нужно было где-то жить, а значит, для архитекторов и строителей всегда была работа, тем более что ни вторых, ни, в особенности, первых не хватало. Потому, очевидно, и министр мгновенно распорядился обеспечить французскому архитектору «зелёную улицу».

Между тем мысли этого са́мого архитектора были далеки от градостроительных проблем: в полёте он тщательнейшим образом анализировал полученное задание, думал о том, как его выполнить. Хотя там были вопросы, для ответа на которые вообще не требовалось никакого труда. Ему особенно запомнились два из них: «Как осуществляется охрана аэропорта в Бисау?» и «Сколько в местном парламенте находится белых и чёрных?». Было понятно, что систему этой самой охраны он сможет увидеть по прилёте, а чтобы ответить на второй вопрос, сюда и лететь было не надо: пойди в библиотеку, возьми подшивки иностранных газет, которые там были, и подсчитывай… «Неужели всё это важно для безопасности нашей Родины?! Обалденно! – думал он. – На эти вопросы и дурак ответит». Только впоследствии, уже работая в Центре, Юрий Анатольевич понял глубокий смысл тех самых элементарных вопросов. Нам он объяснил это так:

Времени на поездку ему был определён один месяц.

Ну и действительно, пока самолёт шёл на посадку, пока Ксавье спускался по трапу, он уже успел увидеть, как охраняется небольшой аэропорт Бисау: четыре спаренных пулемёта, два бронетранспортёра и порядка взвода охраны. Всё! В общем, он ещё не успел ступить на землю Португальской Гвинеи, как уже ответил на первый вопрос. Точнее, почти ответил. Шевченко, насколько мы помним, был перфекционист, а потому любую задачу старался выполнить с максимальной эффективностью, так, чтобы были решены все вопросы, учтены все мелочи, все подробности. Вот и в данном случае, визуально изучив систему охраны аэропорта, он пришёл к выводу, что не знает системы тамошних зенитных пулемётов: определить это с воздуха не представлялось возможным.

По привычке разведчика интересоваться всем, он несколько позже оказался неподалёку от аэропорта, подошёл к одному из постов с пулемётом, дружески поприветствовал и угостил сигаретой стоявшего на посту солдата. Спросил: «Ты пулемётчик?» – и получил утвердительный ответ. Ксавье заметил, что вокруг полно валялось стреляных гильз, и попросил разрешения взять несколько штук. На вопрос, зачем ему этот хлам, сказал, что хочет сделать из них сувенир – пушечку, и объяснил как. Идея пулемётчику понравилась, и он не только разрешил забрать гильзы сколько нужно, но даже предложил в качестве сувенира несколько боевых патронов – уже в обмен на сигареты. Бартер совершился, и участники сделки расстались, довольные друг другом.

Потом, на всякий случай, Ксавье закопал эти боеприпасы в саду под деревцем и укрыл их прошлогодней листвой, благо её было много, и так хранил их до самого своего отъезда из Гвинеи. Времена относительно авиационных перевозок были тогда весьма либеральные, пассажиров и их багаж не просвечивали насквозь при каждой посадке-пересадке, не заставляли снимать верхнюю одежду, а также часы-ремни-ботинки (список можно продолжить), и потому «Джеймс» благополучно довёз свои патроны до самого Центра. Правда, на неприятности из-за них он всё-таки нарвался, но уже в самой Москве. Юрий Анатольевич рассказывал: «За эти патроны я выговор получил, потому как провёз их через десять границ. Я сказал тогда своему куратору: “Да, я знаю, что этого делать нельзя. Никому нельзя! Мне – можно. Поверь, что мне – можно. Я знаю, что и как”». Шевченко говорил это без всякого сомнения и без рисовки: он не сомневался, что после этой командировки он стал настоящим нелегалом – таким, для которого нет ничего невозможного, кому по плечу любая поставленная задача.

Патроны, им привезённые, были переданы военным «соседям» и стали сенсацией в ГРУ, когда определили, для какого пулемёта они предназначены – там ведь и понятия не имели, что в Португальскую Гвинею были переданы подобные новейшие образцы западного оружия. Для ГРУ информация была очень важной: на этой «заморской территории» шла война, в которой Советский Союз поддерживал повстанцев. К тому же по одним этим патронам удалось выявить канал поставки оружия с Запада и даже понять, какие зарубежные силы стоят за грядущим переворотом.

Но всё это будет несколько и даже гораздо позже, а пока Ксавье сошёл по трапу самолёта на гостеприимную гвинейскую землю. Говорим так без всякой иронии, потому что его здесь действительно очень тепло встречали. Так как из Лиссабона было сообщено, что по рекомендации министра приезжает некий архитектор с большими перспективами и грандиозными планами, то у трапа самолёта выстроилась целая «делегация» парламентариев и бизнесменов. Неподалёку стоял предназначенный для почётного гостя огромный чёрный «мерседес».

После приветствий и знакомств его повезли в гостиницу, которую Шевченко описал нам следующим образом: «Меня привезли в гостиницу-сарай, но лучше там ничего нет. Одноэтажная, но кухня хорошая, и более-менее чистенько. Обслуживание тоже более-менее, насколько позволяли местные условия. В общем, всё хорошо на местном уровне. Африку я знаю: там всё бывает гораздо хуже. Как вспомню, так вздрогну! С юга на север – я почти во всех странах работал на Африканском континенте».

Ещё в аэропорту Ксавье предупредил, что ему нужна секретарша, владеющая французским и португальским языками, а также – стенографией. Просил подыскать ему такую. Уточнил, что секретарша должна будет сопровождать его при беседах с представителями деловых кругов и с местной администрацией – с теми людьми, с которыми будут обсуждаться конкретные деловые проекты. Секретарша также должна будет готовить ему встречи с теми высокопоставленными лицами, которых он будет ей называть, договариваться о месте и времени проведения встреч, а затем, присутствуя на этих переговорах, записывать беседы и расшифровывать их на французском языке. Это необходимо ему для принятия решений о капиталовложениях.

В общем, нормальная секретарская работа западного уровня. Она будет на почасовой оплате – условия договорные, к какому взаимовыгодному соглашению придут. Её рабочее время – с 9 часов до полудня.

Юрий прекрасно понимал, что, несмотря на весь его министерский «блат», это будет подстава контрразведки. Оно вполне нормально, другого ждать не приходилось. В то время, когда секретарша будет его сопровождать, никаких секретов от неё не будет, пусть знает, чем он занимается, зато потом, во второй половине дня, он уже работает самостоятельно: там как бы коммерческие тайны, конфиденциальные переговоры…

Кстати, секретарша была в полном смысле супер: португалка-брюнетка, красавица! По основному своему роду занятий – диктор местного радио, работавшего на Францию. Естественно, великолепно владела французским языком. К тому же она являлась любовницей адъютанта генерал-губернатора, который, разумеется, служил в военной контрразведке. Ну и она, конечно же, по совместительству была агентом того самого ведомства.

Тёплая встреча была обеспечена, «верительные грамоты» представлены, условия приняты – теперь наступила очередь «французского гостя» показать себя в деле, чтобы все знали: приехал настоящий специалист. К тому же ему, как деловому человеку, нужно было искать соответствующих компаньонов.

Одним из первых таких контактов стал Амилкар Кабрал (но это не тот известнейший Кабрал[62] – Кабралов у них там, как у нас Ивановых, – и того к этому времени вообще уже убили; впрочем, скорее всего, у него вообще была другая фамилия) – депутат парламента, миллионер, один из богатейших, а потому и весьма влиятельных людей в Бисау. Понятно, что для Юрия он представлял интерес как источник получения и политической, и экономической информации. А дальше – произошло совпадение, опять-таки как в плохом романе: как раз в то время этот самый Кабрал как бы самолично спроектировал и уже строил свою гостиницу. Разумеется, заезжий архитектор не мог не привлечь его внимания. Ведь, можно считать, коллега.

«Извините, могли бы вы посмотреть наш проект, проконсультировать?» – обратился Кабрал к гостю. «Да, конечно! С удовольствием!» – искренне отвечал Ксавье, которому подобное предложение было как раз «в тему». Он прекрасно понимал, что его «коллеге» вряд ли действительно была нужна консультация: как и все дилетанты, тот был уверен в своём мастерстве, зато «распустить хвост», получив одобрение французского архитектора, было и приятно, и полезно. Именно поэтому на «смотрины» была собрана большая команда разного рода уважаемых людей и всевозможных представителей, совершенно ненужных.

В принципе, гостиница, сама «коробка», была построена, и уже были начаты отделочные работы, что с гордостью представили гостю, сообщив при этом, что для строительства используются местные материалы. В подобной ситуации следовало бы восхититься, но перед «Джеймсом» стояла совершенно иная задача. Прежде всего ему следовало показать себя крутым профессионалом, сразу же завоевать реальный авторитет. А в подобной ситуации никакие «реверансы» не нужны. Даже наоборот. О посещении этого строительства Юрий Анатольевич рассказывал нам так: «Смотрю и говорю: “Нет, ребята, это хорошо, что вы используете местные отделочные материалы, но отделка – это не интересно. Давайте проект! С этого начнём!” Разложили синьки проекта на столах, вся команда собралась… Смотрю: ёлки-палки! Ну, троечный проект! Я бы три с минусом ему поставил. Я знаю это – я же хотел преподавать в Московском архитектурном институте! Не то что хотел – меня готовили к этому. Ну, точно, никудышный проект!» О своей учёбе в МАРХИ и тамошних перспективах он, разумеется, Кабралу не говорил, однако, улучив момент, спросил его без свидетелей: «Что, проект третьекурсник делал?» Потрясенный точностью определения, депутат парламента только молча кивнул. Ну и далее – продолжение рассказа Юрия Анатольевича:

Повторим ещё раз: «совпадение из плохого романа» оказалось просто счастливым. Ведь если бы Кабрал строил, к примеру, личный особняк, возражать ему и предлагать что-то переделывать не имело бы никакого смысла. Там уж всё может быть так, как ему нравится, как хочется, как для него удобнее. В общем, он будет строить «под себя». Но гостиница – дело совсем другое, она, что самое главное, должна приносить доход, который любая ошибка – тот же ресторан без кухни – могла существенно снизить. Потому не учесть советы опытного «коллеги» было нельзя.

«Слух прошёл, что такой французский архитектор – ну, второй Корбюзье! – к ним приехал. А чем я, действительно, хуже? Я же им со знанием дела говорил, а не просто так. Я не изображаю из себя ничего: это моё дело, моя профессия. Я ведь случайно разведчиком стал – будем считать, что это произошёл несчастный случай в моей биографии», – закончил Юрий Анатольевич рассказ об этом эпизоде.

При всём уважении к Шевченко скажем, что про «несчастный случай» – чистой воды рисовка. Недаром на вопрос корреспондента «Московского комсомольца» о том, не жалеет ли он, что так и не стал архитектором, он не задумываясь отвечал: «Ни одной минуты! Если бы сейчас мне пришлось выбирать, я бы выбрал именно эту дорогу. Всё, что нужно, построят мои друзья. А я занимался главным – обеспечением безопасности нашей Родины. Эти вещи несоразмерны по своей значимости – общественной, человеческой значимости. Просто несоразмерны!»⁴²

И всё-таки архитектором он действительно был талантливым. Вот что рассказывала нам Марианна, младшая дочь Юрия Анатольевича:

Дочь хвалит отца – это понятно. Подобные похвалы нередко бывают преувеличенными, что также неудивительно. Однако здесь не просто похвала дочери, но и оценка профессионала достаточно высокого класса: Марианна – профессор кафедры истории архитектуры и градостроительства МАРХИ, доктор архитектуры.

Насколько мы помним, главной своей задачей «Джеймс» считал поиск нужных ему людей – носителей той самой информации, которая требовалась Центру. Здесь, в Португальской Гвинее, никого практически искать не пришлось. Во-первых, интерес к нему в бизнес-сообществе был определён рекомендациями министра, ну и поддержан эпизодом с Кабралом, во-вторых, сработали ранее установленные связи. Да ещё как!

В Лиссабоне у него был большой круг знакомых – весьма, как мы понимаем, солидных. Так как военная служба в Португалии считалась престижной, то у многих были родственники-офицеры, и многие, опять-таки, из этих офицеров проходили службу на бурлящем в то время Африканском континенте.

Узнав о том, что он собирается в Португальскую Гвинею – Ксавье этого не скрывал – к нему стали обращаться не только его знакомые, но и знакомые знакомых, у кого там служили мужья, сыновья, женихи, друзья, с единственной просьбой: захватить с собой письма и передать адресатам, которые там его обязательно найдут. Известно, что в то «доинтернетное» и «домобильное» время письма были главным средством общения между людьми на далёких, а то даже и весьма близких расстояниях. По телефону всего не расскажешь, да и дозвониться непросто, и качество связи порой хромает, да и до́роги междугородние, а тем более – международные переговоры. Эпистолярное сообщение было гораздо надёжнее, но это когда в своей стране. А вот на другой континент, тем более – в Африку, письма шли ужасно долго, месяца по три, и далеко не всегда вообще доходили до адресата.

Так как в те мятежные края ездило не столь много народу, то, напротив, много народу обращалось к Ксавье, и он никому не отказывал в любезности, принимал всю предлагаемую корреспонденцию. Тем самым он не только зарабатывал себе авторитет среди своих лиссабонских контактов, но и получал удачный повод завести знакомства в военных кругах в Бисау. «Мне не надо было искать там какие-то связи, – вспоминал Юрий Анатольевич. – Офицеры, в основном (так почему-то получилось) капитаны, сами выстраивались в очередь ко мне на аудиенцию».

Прекрасно можно понять людей, надолго оторванных от дома, от родных, которые не просто берут переданные им письма и, поблагодарив, сразу исчезают, но стараются подольше пообщаться с человеком, буквально ещё вчера разговаривавшим с их родственниками или друзьями, ходившим по уютным лиссабонским улицам и площадям. Каждому хотелось хоть сколько-то его расспросить – ну и, разумеется, как вежливые люди, они, в свою очередь, сами старались рассказать гостю что-нибудь интересное про страну своего пребывания, дать ему какие-то советы. Юрий охотно продолжал завязавшиеся таким образом знакомства, с видимым удовольствием принимал приглашения «где-нибудь посидеть». Свой особый интерес к этим людям он объяснял так: «Потому что я видел этих капитанов, когда мы собирались все вместе за кружкой пива: все были возбуждённые, но молчали, военные секреты хранили… Зато говорили: “Скоро будем дома все!” А это был март месяц 1974 года – в апреле будет революция, через три недели, но кто тогда это знал? “Скоро будем дома!” – утверждали они. Странно: идёт война, а они все собираются домой. Что-то тут неладно».

Тогдашняя обстановка на «заморской территории» показалась ему предгрозовой, этакое затишье перед бурей. Вроде бы никто ничего конкретно не говорил, но что-то такое чувствовалось и в общении с теми самыми капитанами, и в разговорах с бизнесменами, и ещё с одним человеком, очень сведущим, про которого Юрий Анатольевич говорил, что он фактически держал весь секретный архив Португальской Гвинеи – был его директором или кем-то там в этом роде. «Это был мой самый интересный человек!» – так характеризовал его «Джеймс», и с ним он мог обсуждать самые щепетильные вопросы.

«Разведка – это искусство! – считал Шевченко. – Надо человека к себе расположить и завоевать его доверие. Показать, как он может тебе помочь. И главное – быть с ним правдивым».

«Что-то здесь неправильно, какая-то ненадёжная ситуация! – напрямую заявил Ксавье этому своему знакомому. – Если я вложу деньги…» – И он доверительно поведал ему ту историю, что якобы приключилась в своё время с его семьёй в Бельгийском Конго. «Не хочу я такого повторения! Правду скажи мне, что здесь будет?» – «Да нет, ну что ты!» – отводил глаза его собеседник, но «Джеймс» продолжал нажимать: «Я думал, ты настоящий товарищ и друг! Ведь это же для меня жизненно важно! Это мои деньги! Как ты потом мне в глаза посмотришь?» Довод был убедительным, а потому в конце концов его знакомый поддался на уговоры. Он заявил: «Ты проницательный человек – хотя и молодой, но проницательный! Как ты всё это увидел? В общем, руки прочь – здесь наше время сочтено. Это я точно знаю, я – личный друг Спинолы»[63].

И тут он совершенно откровенно рассказал про так называемое Движение капитанов, подпольную армейскую организацию, некоторые члены которой были лично известны Ксавье, о том, что скоро будет революция, которую эти ребята и будут делать, а нынешний генерал-губернатор провинции станет первым президентом демократической Португалии. Мало того что этот архивариус «раскололся», сообщив очень интересную информацию, так он ещё и принёс ряд документов, подтверждавших его слова о близящихся переменах в Португалии. «Информацию о ситуации, выполненную тайнописью, сразу же направил в Центр. Там были в восторге, но о том, что будет революция, я прямо не написал…»⁴³ – сказал Юрий Анатольевич корреспонденту «Воронцова поля». Нам же он рассказывал об этом более подробно, однако в самые подробности не вдаваясь. Поэтому очень сложно понять, как, на какой основе ему удалось следующее: «А от этого моего доброжелателя я получаю два солидных тома, по триста страниц, секретных документов по всем, по всем вопросам. Говорю: “Можешь мне их дать?” – “Ну, тебе я их могу доверить – на два дня!” – “Но мне их нужно как следует посмотреть, чтобы принять обоснованное решение”. – “Ладно, только никому! Я за них отвечаю”». Грубо говоря, шестьсот страниц секретных документов просто для того, чтобы принять решение об открытии архитектурной мастерской? Не совсем понятно. Хотя чего только на этом свете ни бывает! Главное, необходимые материалы были получены.

И вот теперь ему нужно было передать в Центр очень большой объём информации – ответы на все поставленные вопросы. А он именно на всё сумел ответить. Не вдаваясь в подробности, уточним, что передать это сообщение было очень непросто, к тому же сначала текст ещё следовало зашифровать.

Из Центра поступило указание: «Можете переслать из Португальской Гвинеи медицинскую книгу. Такой-то почтовый ящик в Европе, в одной из стран». Стоит заметить, что этот ящик Ксавье сам себе снимал, только на другое, не на своё, имя.

И вот тут-то перед ним встала, как оказалось, очень сложная задача: найти какую-нибудь медицинскую книгу в этой Португальской Гвинее. Он обшарил все книжные магазины: ну не занимаются они там медициной, так что никому и ни для чего там такие книги не нужны! Однако нашёл в конце концов. Толстая книга – не то учебник, не то справочник, он вникать не стал, главное, что о болезнях. Обзаведясь необходимой литературой, «Джеймс» предоставил своей секретарше трёхдневный отпуск, объяснив, что ему нужно составить бизнес-план, а потому никто не должен его беспокоить. Загрузив холодильничек бутербродами и пивом, он на три дня заперся в номере, никуда оттуда не выходил и начал карандашом заносить в книгу свою тайнопись. В итоге исписал полкниги. Все пальцы были в мозолях, зато по всем вопросам была представлена документально подтверждённая информация.

«Чтобы убедить Центр в своём всезнании, – улыбнулся Юрий Анатольевич, – я закончил чем? Указал: “Из бюджета провинции на прокорм собаки генерал-губернатора ежегодно выделяется 275 долларов”. То есть я знаю абсолютно всё! Поиздеваться над Центром всегда доставляет удовольствие… А чего они сами мне такие дурацкие вопросы задают: как охраняется аэропорт и сколько негров в парламенте? Но они тоже поняли юмор.

Однако, ответив на все вопросы, я им не сообщил про грядущую революцию – предпочитал сделать это потом, лично».

Но перед тем, кстати, ещё раньше, секретарша навела на него контрразведку. Это была его первая, но не единственная встреча с данной организацией во время работы «в поле». Встрече предшествовал следующий незначительный, казалось бы, эпизод. Шевченко вспоминал:

Ничего удивительного тут нет: спецслужбы всех этих прогнивших режимов очень беспокоятся о судьбах своего высшего руководства и высокопоставленных чиновников, считая своей главнейшей задачей обеспечение их безопасности. Потому и насторожил контрразведку не совсем понятный интерес заезжего француза к их парламентариям, потому они и попытались всучить ему заведомо ложные материалы о членах парламента – а вдруг чего тут не так?

Через пару дней после того разговора портье в гостинице сообщил Ксавье, что к нему приходили из полиции, спросили, когда он их может принять. Ну да, во многих случаях контрразведчики представляются полицейскими и даже имеют соответствующие «документы прикрытия». Юрий подумал, что это хорошо, что приходили к нему, да ещё и просили назначить встречу, а не вызывали его куда-то. Никакого компромата у него не было (это на случай негласного обыска), разве что патроны, закопанные в саду. В общем, он чувствовал себя совершенно спокойно и уверенно, да и разговор с «гостями», которые были как бы из полиции и просто наносили «визит вежливости» приезжему иностранцу, ничего интересного не представлял: он «покозырял» своими высокими знакомствами начиная с лиссабонского министра, рассказал о грандиозных планах по организации бизнеса и продемонстрировал полную собственную лояльность и совершенную аполитичность.

В принципе, больше в Португальской Гвинее делать ему было нечего, всё было выяснено и решено, а назначенный для него срок поездки уже истекал. К тому же пришла радиограмма: «Срочно выезжайте в Центр!»

Из Бисау он прилетел в Лиссабон, где поспешил попрощаться со всеми своими знакомыми, объяснив, что теперь ему нужно срочно вылетать в Саудовскую Аравию, где у него якобы гостиница строится. И там возникли какие-то сложности, и надо осуществить архитектурный надзор. Но вместо Эр-Рияда он по определённому маршруту отправился в Москву, аэропорт Шереметьево, о чём, разумеется, никто в Португалии ничего не знал.

А теперь небольшой эпизод, который подтверждает, что разведчик, по сути своей, такой же обычный человек, как и все, и, помимо всего прочего, также живёт и простыми житейскими заботами. Не будем забывать, что в Москве Юрия ожидали супруга и дочь, уже – юная барышня. Что же следовало привезти им из-за границы? Правильно! С галантереей и тому подобными товарами в нашей стране тогда было тяжко, а про импортные товары такого рода, несколько более красивые и качественные, нежели наши отечественные, мы и говорить не будем.

Проверившись даже ещё более основательно, чем перед явкой с агентом (нельзя, чтобы хоть кто-то знакомый такое увидел!), «Джеймс» появился в солидном магазине женского белья. Молодой, весьма симпатичный мужчина сразу же привлёк внимание продавщиц, которые тут же начали шушукаться между собой: по тем временам европейские мужчины женского белья ещё не носили, потому и не приобретали, а дамы предпочитали заниматься покупками самостоятельно, представляя потом своим мужьям, или кому там ещё, внушительные счета. Можно понять, насколько неуверенно чувствовал бы себя в таком магазине простой советский командированный, как бы он стеснялся, зажимался и торопился купить всё заказанное, но Юрий, во-первых, не был «простым командированным», а, во-вторых, с его-то артистизмом… Уловив на себя заинтересованно-ироничные взгляды продавщиц, он небрежно и гордо заявил: «Не удивляйтесь, я фетишист!» Девчонки прыснули, оценили юмор, и все возникшие вопросы относительно несколько странного покупателя отпали сами собой. Мало ли кому какой сюрприз он хочет сделать?

Однако уже в Москве выяснилось, что этот опытный разведчик всё-таки несколько «прокололся» относительно одежды. Свидетельствует старшая дочь Юрия Анатольевича – Екатерина:

Вот так, налицо – отрыв от советской действительности! «Джеймс» не знал, что в Советском Союзе молодёжь предпочитает клёши. Впрочем, и Екатерина чуть-чуть грешит против истины: в те времена в школу её в джинсах бы не пустили. Что ж, будем считать всё это лирическим отступлением…

Не стоит думать, что по прибытии в столицу Шевченко прямиком был отвезён встречающими на Лубянку, тогдашнюю площадь Дзержинского, или же в новую штаб-квартиру Первого главного управления КГБ в московском микрорайоне Ясенево, точнее – неподалёку от него, за кольцевой дорогой, прое́зжая часть которой, кстати, составляла по тем временам всего-то не более 15 метров (сейчас порядка 50). Начальника своего Управления «С», нелегальной разведки, «Джеймс», скорее всего, не видел, тем более что это как раз было временем «пересменки»: опытного Анатолия Ивановича Лазарева сменил Вадим Алексеевич Кирпиченко[64], очень серьёзный специалист по арабским странам и Африке, прекрасный человек, который, как он сам признавался, так никогда и не понял логики этого своего назначения. 1-м заместителем начальника управления пока ещё оставался Дроздов.

Вот что писал Юрий Иванович о своём новом начальнике управления: «Знающие его сотрудники говорили: с ним легко сходишься и трудно расстаёшься. Мы сработались, спорили, решали трудные вопросы, делили неприятности, поддерживали и ободряли друг друга. Такие люди встречаются редко»⁴⁴.

Дроздов стал для Вадима Алексеевича надёжной опорой, но ненадолго – через год, в августе 1975-го, он отправился резидентом в Нью-Йорк. Но с ним-то Юрий Анатольевич явно встречался по возвращении – и далеко не один раз.

Однако первая встреча, разумеется, была у Шевченко со своим куратором, направлявшим (точнее было бы сказать, «курировавшим», но тут уже будет тавтология) его работу из Москвы. Конечно же, он тщательно продумал и саму встречу, и то, что будет говорить сразу по приезде, и даже то, как всё это будет сказано. В общем, был подготовлен этакий моноспектакль. Определение это не случайное и не нами придумано. Вот как писал генерал Кирпиченко в своих воспоминаниях:

Итак, встреча «Джеймса» с куратором… «Вот здорово!» – восклицает тот в качестве первой оценки сделанного. «Нормальная работа! – небрежно заявляет Шевченко и эффектно «бросает на стол» свой главный, как ему кажется, козырь: – Через пару недель будет революция в Португалии! Произойдёт то-то и то-то, и Антониу Спинола станет президентом». Понятно, что куратор удивлён: «Ты что, обалдел? Какая может быть революция в Португалии?»

Понять его было можно: эта забытая Богом страна на окраине Европы представлялась неким образцом стабильности, хотя и с диктаторским фашистским режимом. Тем более 1974 год вообще проходил в первой своей трети весьма спокойно, ничто не предвещало ничего особенного, тогда как во второй половине минувшего 1973-го были арабо-израильская Война Судного дня, военные перевороты в Чили и в Греции, убийство главы испанского правительства.

Назвав своего куратора по имени, Шевченко продолжил заранее продуманный монолог: «Лёня, к тебе вернулся нелегал! Раньше я не был нелегалом. И потому сейчас я не говорю, что “может быть” или что “я думаю”, что “есть основания предполагать”… Я тебе чётко говорю: будет революция! Спинола будет президентом! И у меня на него такой компромат документальный, что обалдеть можно…» – «Уверен?» – «Конечно, уверен!» – «Ну, тогда пиши!» – «Я же, наверное, за этим и прилетел?» – «Да нет, надо встретиться по твоей связи».

«Связь» – это имелась в виду та самая португальская «Гера», о которой «Джеймс» нам говорил. Но тут мы берём некоторую паузу, чтобы рассказать о дальнейших событиях, связанных с грядущей Революцией гвоздик, под каким именем вошла в историю революция 1974 года в Португалии. И вот что ещё. Юрий сказал своему куратору, что раньше он нелегалом не был – и вот его рассуждения на тему, что такое нелегальный разведчик:

Тут возникает естественный вопрос: и что, все нелегальные разведчики именно такие люди, для которых нет ничего невозможного? Хочется верить, что это действительно так. Но вот как писал в своей книге Юрий Иванович Дроздов: «Как-то в Кабуле в конце 80-х годов жаркой ночью, сидя в плетёном кресле возле бассейна, глядя в небо и считая пролетающие звездочки спутников, председатель КГБ СССР В. А. Крючков, возвращаясь в разговоре к результатам работы одного из нелегалов, спросил: “А сколько вообще нужно иметь агентуры, чтобы знать, что происходит в мире?” – “Не так уж много, – ответил я, назвав несколько имен, – 5–6 человек, а вся остальная агентурная сеть должна обеспечивать их, отвлекать от них внимание”»⁴⁶. Пусть каждый понимает это по-своему.

Однако вновь возвращаемся к португальским событиям.

Юрий уже целую неделю отдыхал дома, как вдруг ночью его разбудил настойчивый телефонный звонок. «Юра, ты слушаешь “Голос Америки”?» – услыхал он в трубке взволнованный голос своего куратора. «Лёня, посмотри на часы! – преспокойно отвечал он. – У меня есть дурацкая привычка по ночам спать. А что случилось?» – «В Португалии – революция! Спинола – президент!» – «Лёня, и по таким глупостям ты мне звонишь ночью? Я это всё тебе писал. Спокойной ночи!» – отвечал Шевченко, вешая трубку.

Конечно, это было показное равнодушие, и вполне возможно, что Юрий потом долго не мог заснуть, ведь он сделал всё возможное, всё необходимое выяснил и своевременно сообщил, вот только результаты его работы просто проигнорировали. И теперь само время доказывало его правоту.

Потом он спрашивал Дроздова: «Юрий Иванович, как же так получилось, что вы мне не поверили? Для чего вы тогда меня в эту самую Португальскую Гвинею посылали? Как же так?!» – «Юра, понимаешь, эту информацию нам нужно было направлять в Политбюро. А наша информационная служба, все разведчики, которые где-то там рядом, ну и военные “соседи”, сообщают, что ситуация спокойная, надёжная. Всё там у них взято под контроль. Железный режим!» В общем, так получалось, что у нас – «вечный Советский Союз», а там – «вечная Португалия», и ни у кого никаких сомнений в том не было. «И только ты сообщил!» – подытожил Дроздов.

Председателю КГБ Юрию Владимировичу Андропову об итогах командировки Шевченко – точнее, о его рапорте, просто не доложили. Всё осталось на уровне руководства Первого главка, а Крючков, по словам Юрия Анатольевича, «был тот ещё бухгалтер». Возможно, сказалось и то, что в это время менялся начальник Управления «С», и его новый руководитель генерал Кирпиченко, по собственному его признанию, «нелегальную разведку представлял себе слабо», впрочем как и работу и возможности нелегалов. Был, кстати, случай, когда Вадим Алексеевич даже обиделся на одного разведчика, приехавшего в отпуск. Впоследствии этот человек достиг очень высоких результатов, но тогда он был ещё, как говорится, в процессе становления, так что, когда начальник управления стал задавать ему вопросы о политической жизни в стране, тот честно сказал, что ничего не знает, так как он пока что находится в пустыне, где они строят. Что ж, у работы в нелегальной разведке свои особенности. Кстати, когда будущий Герой России Алексей Козлов начинал свою «карьеру» чернорабочим в химчистке, у него тоже не было никакой политической информации.

В общем, не вынося полученные сведения за пределы ПГУ, соответствующие должностные лица посоветовались со своей информационной службой, а те сказали, что такого не может быть. Мол, у них ведётся информационное дело по этой стране (так же как, разумеется, и по многим другим странам), и всю получаемую информацию – и открытую, и закрытую, из различных источников, со всех точек – собирают туда. Отсюда и вывод: «Не может быть!» Очевидно, не может быть исключительно потому, что не может быть никогда. На этом оно всё и закончилось.

А теперь то, о чём мы сказали несколько раньше: что могло быть, если бы Юрий Дроздов обратился бы к Андропову по поводу информации, полученной от Шевченко? Вполне возможно, что и ничего, несмотря на известное широкомасштабное мышление председателя КГБ, его государственный патриотизм и способность к оригинальным, нестандартным решениям.

Насколько мы помним, ещё когда Шевченко обучался в 101-й школе, Дроздов был направлен резидентом в Китай – это был 1964 год. Из Поднебесной он возвратился в 1968 году, когда там вовсю бушевала «культурная революция», а над границей, как в той песне, «тучи ходили хмуро». Юрий Иванович передал ценнейшую информацию, полученную из совершенно различных источников, о том, что готовятся вооружённые провокации маоистов – если не что-то большее. Чтобы чётко расставить точки над «i», он просил Центр проверить имеющуюся оперативную информацию всеми возможными средствами – космической, радиотехнической, военной и пограничной разведками. Это был буквально крик отчаяния: «Ребята, можно опоздать!» Однако Центр молчал.

Молчал потому, что соответствующее сообщение, как и положено, было направлено в «Инстанцию», как именовался в разведке Центральный комитет КПСС, который, как известно, и ставил задачи руководству Службы. Из ЦК незамедлительно пришло распоряжение: информацию проверить и, если она не подтвердится, резидента наказать. Вот только если Дроздов просил произвести проверку техническими и прочими средствами, то «цековские товарищи» поручили руководству ПГУ сделать это своими собственными силами.

А ведь Андропов лишь в прошлом году перешёл, так сказать, «из ЦК в ЧК» и, кажется, ранее достаточно изучил Дроздова, раз уж в своё время предлагал ему работу в том самом Центральном Комитете. И тут бы ему заявить со всей партийной прямотой и принципиальностью: мол, я хорошо знаю этого резидента, доверяю ему, даже за него ручаюсь, а потому прошу выполнить его требования! Именно так – и ведь его, кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, непременно бы послушались, а ему бы это ровно ничего не стоило. Но… воздержался. Что ж, учтём, что генерал-лейтенант Кирпиченко дал Юрию Владимировичу такую характеристику – при всём своём большом к нему уважении: «Андропов был человеком очень осторожным и никогда не брал на себя лишнего, того, что могло быть истолковано как превышение полномочий. По всем мало-мальски серьёзным вопросам писались бумаги в ЦК КПСС или непосредственно генеральному секретарю для получения согласия на то или иное предложение»⁴⁷. Ну а вскоре, в 1969 году, были боевые действия на острове Даманском, у озера Жаланашколь и в других местах…

Теперь, в 1974 году, Юрий Владимирович был уже членом Политбюро, но как бы он поступил, получив сенсационное сообщение «Джеймса», мы не знаем. Поверил бы или нет? Согласился бы с мнением разведчика или повторил бы то, что считали не только в руководстве разведки, но и в «Инстанции» – про «вечную Португалию»?

А так, не вдаваясь в подробности, проделанная Шевченко работа получила очень высокую оценку. Тому в подтверждение – фрагмент из рассекреченного рапорта генерала Мортина[65] на имя председателя КГБ при СМ СССР Андропова:

Рапорт этот был утверждён Юрием Владимировичем, и Юрию Анатольевичу, как мы уже говорили, вручили охотничье ружьё. Однако, как мы видим, этот подарок был сделан не конкретно за полученные на натовской базе сведения, а, что называется, по совокупности всех его достижений.

Насколько мы помним, при возвращении Юрия в Москву куратор сказал ему: «Надо встретиться по твоей связи».

Кому-то это может показаться удивительным, но вся деятельность разведчика-нелегала строго регламентирована законом. Впрочем, и «легального» разведчика, действующего под дипломатическим или иным прикрытием, – тоже. Никакого license to kill[66], как у пресловутого Джеймса Бонда (как известно, его агентурный номер с двумя нулями впереди свидетельствует, что сотрудник этой категории имеет то самое license по своему разумению), у него, разумеется, нет и быть не могло.

Так вот, как говорил нам Юрий Анатольевич, в то время существовало законом установленное правило: нелегал не имеет права вербовать. Но тут появилась воистину исключительная возможность, которую просто грешно было бы упустить. Юрий Иванович Дроздов был согласен с предложением «Джеймса», однако санкцию, разрешающую такое мероприятие, мог дать только председатель комитета: руководство разведки само принять подобное решение не могло. Хотя Дроздов тогда был ещё только заместителем начальника Управления «С», но он имел право непосредственно выходить на Андропова и, соответственно, к нему обратился.

Конечно, какой-то устной договорённости тут было недостаточно, поэтому в «С» была составлена справка о том, кто такой нелегал «Джеймс», что конкретно он предлагает и почему именно он должен будет проводить эту операцию. Насколько Юрию рассказали (сам он ничего из этого не видел), материалов было много, и всё в них было про него подробно расписано. Все эти материалы Дроздов представил Андропову, который ознакомился с документами в его присутствии. Вывод председателя КГБ, как, опять-таки, передали Шевченко, был такой: «Этот мальчишка это сделает. Даю добро!»

Ну а после соответствующие люди (кто это именно, заниматься предположениями не будем) разговаривали уже с самим Юрием Анатольевичем. Его спросили: «Можешь ли ты вызвать её в какую-нибудь другую страну?» – «Конечно, она же знает, что я живу в Риме, что там у меня своя квартира». Он уточнил, что эта его знакомая – очень верующая католичка, тогда как он тоже считается католиком, поэтому вполне возможно было бы показать ей Ватикан, помолиться с ней в соборе Святого Петра. «Пошлю ей авиабилет – и она примчится, возьмёт отпуск на недельку, – уверенно сказал Юрий (нет сомнения, что этот разговор был также отрепетирован им заранее), – вот только делать этого не надо!» – «Почему не надо? Ты же настаивал!» – «Поезд ушёл…»

Разумеется, мы не знаем, каким образом, но у него уже вроде была информация, что после Революции гвоздик, когда в Португалии стали происходить большие перемены, многое пересматривалось и переоценивалось, «Гера» покинула место своей предыдущей работы и теперь может устроиться в одном из хороших банков и получать зарплату гораздо больше, чем в той организации. «Вот и всё! – решительно заявил Юрий. – Она ушла с той работы, и во второй раз она уже туда не придёт. Я же вас тогда так просил!» И вот тут-то ему и объяснили, что были такие сложности: переходный период в работе нелегальной разведки, когда она переходила от выжидательных позиций, создания условий связи на «период Х» или «особый период», в общем, период войны, – к активной работе. Об этом, кстати, нам когда-то говорил и Алексей Михайлович Козлов:

Вот такая «информация к размышлению». Но продолжаем наш рассказ.

«Спасибо, что ты начал это дело, продвинул! – сказали Юрию руководители. – Теперь мы будем активно работать в этом направлении. Но всё равно – вызывай!» – «Зачем? Потратим деньги – и всё!» – пытался возражать он, но, как известно, с начальством не спорят.

Действительно, «Гера» уже ушла с той «привлекательной» работы, так что Ксавье вызвал её затем, чтобы по-хорошему проститься. «Гера» приехала в Рим, где они великолепно провели время на пару: погуляли по Вечному городу, посмотрели его достопримечательности, помолились. Также ещё съездили во Флоренцию и в Венецию – этакое прощальное путешествие, грустное, в отличие от весёлого свадебного, на которое, очевидно, рассчитывала «Гера».

Буквально сразу Ксавье предупредил, что попрощаться им придётся на длительное время, потому как совсем скоро он уедет в Африку для проектирования, – работа у него такая, так что их знакомство пока что прерывается. Вряд ли у него там будет возможность часто писать ей большие письма. Конечно, тут уже последовали слёзы – мол, как же так? «Так хорошо всё было, – говорила она, – я думала…» – «Но ты же знаешь, я тебе говорил, что думаю о том, чтобы поступить в Григорианский университет здесь, в Риме, поэтому я здесь и живу… И я действительно решил, что когда возвращусь из Африки, то буду поступать, чтобы стать священником… Поэтому, как ты понимаешь, я не могу связывать себя узами брака…» Что делать? Жизнь есть жизнь! Она всё поняла и согласилась. «Джеймс» учитывал, что «Гера» – ревностная католичка, и потому она не могла протестовать против такого его решения.

Юрий Анатольевич объяснял нам: «Всё было продумано! Надо всегда элегантно прощаться. И главное – нужно всё объяснить. Мол, мы расстаёмся не потому, что она что-то не то, чем-то мне не подходит, а потому, что у меня есть некие более высокие цели в жизни… И это легло ей на душу! Мы расставались без обид, что называется, друзьями, но, разумеется, никогда уже больше не встретились…»

Обманывать женщин не только нехорошо, но и сложно. Особенно – любящих, да ещё и родных. Жену, Галину Васильевну, обманывать, разумеется, было не нужно: она знала всё, что ей следовало знать. А чего знать не следовало, она, как сотрудник Службы, прекрасно понимала, что не узнает.

Гораздо сложнее было с подрастающей дочерью Екатериной. «Дети разведчиков-нелегалов» – это особая тема, очень мало затрагиваемая, практически совсем неосвещённая в прессе, да и закрытая не меньше, чем работа их родителей. А ведь нелегалы любят своих детей ничуть не меньше, чем самые обыкновенные люди, а может, ещё и больше, потому как к этой родительской любви примешивается и чувство вины: служба, долг перед Родиной нередко как бы задвигают этих детей чуть ли не на задний план, лишают их того общения, которое столь необходимо в детстве. И эта разлука родителей с детьми может продолжаться годами. Ну как тут не вспомнить слова Михаила Юрьевича Лермонтова, сказанные им совсем по другому поводу: «Ужасная судьба отца и сына жить розно…»

Но вот – небольшой эпизод из книги «Алексей Козлов. Преданный разведчик». Имя генерал-майора, рассказавшего нам об этом, уже известно читателю: «Сергей Сергеевич Яковлев говорил, что Алексей Михайлович Козлов неоднократно вспоминал такой эпизод: “Ему завтра или послезавтра улетать, а он сидит и бирочки на одежду [для интерната, где жили ребята] пришивает: 'Аня Козлова'… 'Миша Козлов'… Когда он об этом рассказывал, на глазах появлялись слёзы – скупая мужская слеза точно появлялась! Он, конечно, перед детьми чувствовал себя виноватым, но он ничего с собой поделать не мог – для него работа была всем”. Вот так! Разведчики, значит, тоже плачут»⁴⁹. И детей своих, кстати родившихся за границей и долго не знавших, что они – русские, Алексей Михайлович любил очень и очень…

Однажды какая-то юная журналистка в нашем присутствии вдруг спросила у разведчицы-нелегала, долго работавшей за рубежом с мужем и с детьми: «А ваши дети знали, что вы разведчики?» Было смешно: ведь этого не должны знать не только дети, проживающие где-то далеко со своими благополучными Père et Mère, Father and Mother, Vater und Mutter[67] или с кем-то там ещё, в зависимости от страны пребывания, но и те, кто оставался в Союзе с бабушками и дедушками или в том самом интернате, куда после ухода из жизни жены пришлось определить своих ребят Алексею Михайловичу Козлову. Так что детей приходилось обманывать. А ведь обмануть ребёнка не только грешно, но порой и очень непросто.

Вот что рассказывала нам про свои детские годы Екатерина Юрьевна, старшая дочь Шевченко, ныне – руководитель группы архитекторов в крупной российской строительной компании:

– Я знала, что папа мой – архитектор, что он работает архитектором, и я представляла, что поэтому он ездит за границу строить какие-то объекты знаковые… Когда он приезжал оттуда, он всегда очень интересно рассказывал про архитектуру. Кстати, он очень любил современную архитектуру и видел какую-то красоту вот в этих стеклянных коробках. Я помню, у нас был эскиз такой интересный: параллелепипед, как здание, типа нашего Гидропроекта. Что-то такое, рукой нарисованное, – не знаю, возможно, это было что-то из его ранних студенческих работ. Чёрно-белое такое здание, с длинным козырьком, там какие-то двери красивые были нарисованы – как антураж архитектурный, человечки такие, тоже стилизованные, очень красивые… Папа говорил, что красота – в простоте. Вот это – вертикаль, вот это – горизонталь, вот козырёк… Смотри, как всё просто! Главное – пропорции. Вот – ширина, «золотое сечение»… Чего-то он мне такое рассказывал, а я думала, что – да, он у меня великий архитектор! И поэтому он ездит по всем странам и там что-то строит…

Первый раз я узнала, что что-то там не то, это когда меня в первый раз отправили в пионерский лагерь, и оказалось, что в этом лагере родители у детей – сотрудники КГБ. Тогда я уже большая была, летом, после 5-го класса. Перед тем я маму очень долго уговаривала: пожалуйста, пожалуйста, хочу в пионерский лагерь! Лагерь был в Евпатории…

Помню, тогда мы отдыхали с бабушкой и дедушкой в Крыму, в Феодосии, у нас там родственники были, и ко мне туда приехали родители, и прямо оттуда мы поехали в Евпаторию. Всех детей в лагерь из Москвы организованно привезли на поезде, а меня родители туда доставили, когда все уже заселились, расселились – то есть попозже на пару дней после заезда. До этого у меня было представление, что пионерский лагерь – это что-то типа школы, в которой только вместо парт стоят кровати. Такой участок школьный, со стадионом, и корпус, где дети живут. Мне казалось, что это будет так классно! А тут мы приезжаем, а там вообще – шикарная, огромная территория, какие-то клумбы, корпуса такие длинные, двухэтажные, с балконами вдоль всего здания. Такая красота! Я была в восторге. И странно было: подруги мне говорили, что у них папы в КГБ работают, а я отвечала, что мой папа – архитектор…

Уже попозже, перед 7-м классом, когда мама опять отправляла меня в пионерский лагерь (папа тогда был за границей), она говорила: «Катя, только ты в школе никому не рассказывай, от какой организации твой пионерский лагерь!» А я-то знала, от какой именно, от КГБ, но маме не говорила, что я про это знаю. И я отвечала: «А я и не знаю, от какой организации! Я вообще не знаю! Откуда? Что я тогда буду рассказывать?» Я понимала, что это – тайна и что я владею какой-то тайной, но маме об этом я не говорила…

А ещё интересно было то, что в школьном журнале – там ведь пишут место работы родителей – у них был написан какой-то НИИ «Изумруд» или нечто типа того. И я всё время думала, что это за такой «Изумруд»: папа в «Изумруде», мама в «Изумруде»… Сначала я думала, что это что-то архитектурное, но потом стала понимать, что это что-то странное и непонятное…

Ненадолго прерываем рассказ старшей дочери Юрия Анатольевича, несколько дополнив его – на ту же тему – рассказом его младшей дочери, Марианны Юрьевны:

Что интересно, ребят в те времена не очень волновало, где трудятся их родители – если, конечно, не было ничего яркого и героического (пожарный, моряк, пограничник), зато друзья-приятели часто интересовались: «А кто твой папа? Чем он занимается?» Детям сотрудников КГБ, не только разведчиков, проживавшим в крупных городах, обычно приходилось говорить про те самые НИИ с ничего не значащими названиями…

Возвращаемся к рассказу Екатерины:

– Помню ещё, что у нас дома был сейф, и в этом сейфе хранились какие-то документы. И однажды маме с сердцем стало плохо. Тоже отец был в отъезде. И она вызвала врача и сказала: «Катя, вот всё это убери в сейф и запри его. Вот ключи!» И я поняла, что это какие-то секреты, которые нужно в сейфе хранить. Мама опасалась, что её заберут в больницу, и надо было убрать какие-то бумаги… Это был класс 5-й, если не 4-й, и я поняла, что у нас что-то такое секретное в доме спрятано…

И вот уже где-то классе в 7-м мама начала мне намекать, что у папы такая особая работа, необычная, что он не просто так туда ездит – при посольстве, или просто архитектурой занимается…

«Ты видела фильм про Штирлица?» Был 73-й год, или 75-й, я возвращалась из пионерского лагеря, меня забирали, и как раз этот сериал шёл. В лагере у нас телевизора не было, а тут мама говорит: «Ты знаешь, фильм идёт, сериал, про разведчика нашего, советского. Там Тихонов играет, он очень на папу похож!» Я не согласилась, сказала, что папа у нас молодой, а Штирлиц – нет. «А вот в 40 лет он будет выглядеть точно так же! Он очень на папу похож!» И вот, когда папа в очередной раз возвратился, они смотрели этот сериал, про разведчика, и я как-то чувствовала, что это связано с нашей семьёй… Подсознательно! Потом, когда уже мама стала мне намекать, мол, «Штирлиц… папа почти, как Штирлиц…», мне всё равно казалось, что это какая-то фантазия. Честно! То есть я понимала, что там, в жизни папы, есть что-то такое необычное, но мне казалось, что вот именно такого не может быть! Что так на самом деле просто не бывает. Мне казалось, что только в фильмах так может быть, во всех этих фильмах про шпионов и про разведчиков, а в жизни, как мне казалось, такого взаправду быть не может. Да, что-то похожее есть, но не совсем, а уж мой папа совершенно тут ни при чём!

Потом, конечно, с возрастом, я постепенно поняла, что да, именно так.

Помню, что у папы «зарубежные» инициалы были «CD» – того имени, под которым он работал. И маме он всё время дарил духи Christian Dior – «CD». И я помню, когда по «легенде» было его 40-летие, и его поздравляли за границей друзья его тамошние… Помню фотографию большого торта, квадратного: он был как книга, потому что папа писал книги по архитектуре, и вот был торт в виде такой большой книги, талмуда, и были тоже инициалы «CD» на этом большом торте. И ему подарили брошь бриллиантовую – такая брошечка, с бриллиантиками, и тоже инициалы «CD». Тогда я не знала, какое у него там имя, я его узнала позже, но тогда мне было забавно: я думала, мой папа – фанат Christian Dior, что ли? А потом я узнала, когда увидела его книгу. Когда он издал книгу по архитектуре Сингапура, она у нас дома была, её экземпляр, и мама мне говорила, что вот эту книгу папа издал. «Только ты имя это никому не называй! Не говори – это папа!» И вот, я думала: «Я владею такими секретами!»

А ещё он был очень красивый – просто необыкновенно красивый! Он сумел очаровать всех моих учителей. Когда он приходил в школу – а он редко бывал дома, но случалось, и если надо, то и в школу шёл, как обыкновенный папа, – то после этого учителя начинали ко мне очень хорошо относиться. Особенно – учителя французского языка, потому что он с ними говорил по-французски. Приходил, начинал общаться по-французски – я помню, это было при мне. Помню, у меня была учительница в 5–6 классе, я училась во французской школе на проспекте Вернадского, и что-то папа пришёл… Я не помню, почему он пришёл, но у нас был разговор: учительница французского, я и папа. Сначала разговор был серьёзный. Может быть, даже я в чём-то провинилась, может быть, вызывали родителей – не помню. Но я помню, как преобразилась моя учительница (она была молодая, симпатичная), и вот папа начал с ней разговаривать по-французски. Она так расплылась! У неё была такая улыбка! И я подумала: ну, всё нормально! Проблем не будет…

Тоже помню, был какой-то конфликт в школе, я заступилась за одного хулигана. Там была драка, и потом завучиха распесочивала его перед всем классом. И основной её аргумент был в том, что он такой плохой человек, этот парень, что перед тем, как драться, он снял очки и попросил кого-то их подержать. Ему, видите ли, очки важнее, чем человек! Меня это так возмутило, что я прямо с места спросила: «А что, лучше бы было, чтобы он драку в очках начал? При чём тут очки?» Всё! Родителей – в школу… Это был класс пятый, если не четвёртый. И вот сижу на уроке, парень какой-то приходит: «Катя, по-моему, там твой папа в коридоре!» Выхожу – точно, папа… Подхожу. Он: «Ну, рассказывай, почему меня вызвали?» Оказывается, учительница позвонила мне домой и вызвала родителей – только потому, что я заступилась за того, кто начал драку. Я ему честно сказала: так и так было. Он всё понял: «Ну ладно, ничего, не волнуйся!»

И вот нас завуч вызывает, мы приходим с папой… Я не помню, что он ей такое сказал, но она потом перед ним так извинялась! Он был таким милым – я им восхищалась! Он заходит и начинает очень галантно, очень элегантно общаться, но как-то так переводит разговор, что она начинает перед ним извиняться: «Вы уж извините, что мы вас побеспокоили!» Воспитательный момент такой был… И я подумала, какой у меня классный папа!

И вот тут мы делаем небольшую паузу в рассказе Екатерины Юрьевны, из которого можно понять, что и с таким время от времени приезжающим папой ребёнок мог чувствовать себя не только комфортно, но и счастливым. Может быть, даже больше ценил общение с ним. Впрочем, всё прежде всего зависит от человека и его отношения к жизни. Ведь, насколько нам известно, ребята, проживавшие в специальном интернате для детей разведчиков (мы его упомянули уже в эпизоде с Алексеем Михайловичем Козловым), на жизнь не жаловались. Так и Катерина в своё время вполне была готова к подобному развитию событий. Продолжаем изложение её рассказа:

– Когда попозже встал вопрос, что маму стали готовить работать вместе с папой в… одной далёкой стране, году в 74-м – 75-м, мне было лет 13–14, и мама говорит: «Катенька, а что, если тебе придётся пожить в интернате?» Так замечательно – решила я! Я обожала пионерские лагеря – чем мне интернат был бы плох? Пионерский лагерь для меня – это было самое счастливое летнее время. Почему? Ну прежде всего чуть-чуть контроль родительский уменьшался. Я считала, что там у меня получалось гораздо больше свободы, чем в семье. Одно дело, когда ты с бабушкой и дедушкой в Крыму, где-то с родителями, где они каждый твой шаг контролируют, а здесь – свобода! У меня не было никаких плохих мыслей, главное, что не контролируют каждый шаг. И там к тому же куча друзей – это тоже хорошо. Ещё я общественной работой занималась всё время. И это было хорошо – меня все любили.

Но потом эта поездка отменилась: маме сказали, что лучше будет, если Юра один поедет работать. Так что и у меня всё сорвалось. Но сама эта мысль, что я буду жить в интернате, меня не пугала: мне казалось, что там будет мне замечательно.

Папа для меня был самый лучший друг. Скажу вам, что он меня никогда не ругал. Вообще – никогда! Он всегда умудрялся решать вопросы – даже воспитательного плана, если я провинюсь, – какой-то такой дружеской беседой.

Он был такой интересный! Он мне постоянно рассказывал интересные истории. Ещё мне нравилось, как он мне рассказывал фильмы. Он приезжал – и начинал, допустим, фильм «Челюсти». И вот мы сидим с ним на кухне, и он мне рассказывает этот фильм – «Челюсти», и я вижу эту акулу, эту её пасть!.. Он мне так это рассказывал, что потом я своим друзьям пересказывала всё в подробностях… В пионерском лагере я славилась тем, что всем рассказывала интересные истории – как мой папа. И я перед сном рассказываю, допустим, тот же фильм «Челюсти». У всех полная уверенность, что я его смотрела! Вот так мне папа его замечательно рассказывал… Точно так же «Крёстного отца» рассказывал. Когда я увидела этот фильм воочию, уже во взрослом возрасте, я его смотрела – и чувство было такое, как будто я его уже раньше видела. Он мне всё до интонации, до жеста пересказывал! И это было очень интересно!

А ещё мне нравилось, как он меня водил по музеям – по художественным. В Пушкинский музей – это вообще потрясающе! Я помню, мы ходили туда с экскурсиями школьными, это было не очень интересно, и тут папа говорит: «Пойдём туда! Поехали…» Был класс пятый или шестой, не помню. Мы туда приезжаем, как всегда – очередь, в гардеробе полно народу, а один гардероб, смотрю, никого там нет совершенно. Ни одного посетителя. Папа говорит: «Пойдём туда». Гардеробщица нам говорит: «Это только для иностранцев!» И тут папа начинает говорить с ней на иностранном языке, говорит, что да… А мне так неловко, говорю: «Папа, пойдём!» А он уже начал играть роль: «Да-да-да! Мы как раз иностранцы». И я нет чтобы подыграть ему: в конце концов, я же изучала французский язык в школе, могла хотя бы пару фраз сказать. Но я засмущалась: «Папа, пойдём, пойдём!» Я его отговорила – мне как-то стало неловко. Это было бы нечестно…

Мы заходим в музей – и тут он начинает меня вести через залы. Тут такие залы, такая классика, там всё такое красивое: «Нет-нет, мы на это не будем смотреть, это всё ерунда, пойдём, пойдём!» Приводит меня в зал, где Рембрандт. И ставит меня около «Портрета старика» Рембрандта. И начинает мне про него рассказывать. Ну что там, кажется, старик и старик! Но он так рассказывает, что я вижу всю грусть еврейского народа в его глазах! Мне так нравилось, как он рассказывает! И про мазки: «Здесь вот так мазок лежит, а здесь вот так мазок… А вот смотри, как вот это бликует, а смотри, как вот здесь!» Его рассказы в музеях просто открывали для меня новый мир, потому что до этого воспринимаешь картину как сюжет. Только как сюжет! Портреты – вообще не интересно. Интересны всяческие картинки на мифические сюжеты, пейзажи, может быть, а портреты… Ну, подумаешь, дядька какой-то! А тут такое начинается!..

Благодаря ему я начала уже живопись воспринимать немножко иначе, по-взрослому, я уже начала обращать внимание на различные нюансы: оказывается, важно, как тут мазочек лежит… Он меня прямо подводил вплотную к картине и начинал мне показывать мазки. И тут смотрительница говорит: «Отойдите от картины, вы слишком близко!» Он отвечает: «Мы же анализируем все мазки, это же очень важно!» – «Но вы только аккуратнее!» – смущается она… Я это хорошо помню!

Так что было очень интересно с ним. Никакого тиранизма там, конечно, по отношению ко мне не было.

В наших разговорах он в основном либо фильмы рассказывал, либо ещё рассказывал про художников – про Ван-Гога, например. Я не знала тогда, у нас это не очень распространено было – Ван-Гог, Гоген… Одно дело – импрессионисты, Ренуар и прочие, а вот эти постимпрессионисты – это уже более сложная живопись, далёкая от классики, не все это понимали. У нас вообще в те времена больше пропагандировалось классическое искусство. И вот он мне рассказывал и про их творчество, и про их жизнь рассказывал – не просто так, а какие-то нюансы, и ты уже начинаешь всё понимать по-другому… Потом-то уже, когда выросла, я всё это прочитала, все эти биографические книги про этих художников, так что я была очень подготовлена в этом плане.

Но вот про свою работу он ничего не рассказывал. Вообще ничего!

На этом мы пока и заканчиваем разговор с Екатериной Юрьевной.

Что ж, если работа Юрия Анатольевича в Испании и Португалии в какой-то степени раскрыта – вплоть до отдельных боевых эпизодов – и достаточно чётко определена по времени, то практически вся его последующая деятельность остаётся под грифом «совершенно секретно». «Достоянием гласности» – было когда-то такое популярное выражение – стали только отдельные, достаточно разрозненные случаи, которые в большинстве своём можно тасовать по времени, как угодно.

Так, например, Шевченко рассказывал писателю Николаю Долгополову:

Разговор этот, чисто теоретический разумеется, шёл о принципах вербовки как таковой, а не о чём-то конкретном, ибо о том, что именно «Джеймс» хотел выяснить у «ватиканского товарища», преобразившись для этого в иезуита, он не признался бы даже в том случае, если бы ему грозил костёр Святой инквизиции.

Юрий Анатольевич был уверен, что разведчик по-настоящему силён не своими способностями, порой даже выдающимися, не своим положением в обществе и даже не своими навыками и умением. Каждый разведчик, говорил он, силён только своими связями. Если у него есть достойные связи, которые могут обеспечить его достоверной разведывательной секретной информацией, тогда он чего-то стоит как разведчик – в противном случае он даёт поверхностную информацию, близкую к информации журналиста, к тому, что называется «сведениями из открытой печати». Значит, надо приобретать связи. Умение работать с людьми – главная творческая жилка разведчика, это самое важное.

Для этого, разумеется, прежде всего нужно разбираться в людях: очень чётко и как можно скорее суметь понять, сто́ит человек того, чтобы на него тратить время, или не сто́ит, заслуживает он твоего внимания или нет. А также, обязательно, – какая опасность может от него исходить, если что-то пойдёт не так… Нужно точно знать, насколько потенциальный агент обладает действительно разведывательной информацией, сколь прочно его положение в той или иной системе, в так называемом объекте проникновения. Нам Юрий Анатольевич объяснял так:

Ещё он говорил так: «Важно выработать свой стиль, свой метод работы. Искусство разведчика заключается и в интересе к людям. Ты должен понимать их, знать их радости и горести, учитывать индивидуальную психологию»⁵¹.

Судя по рассказам товарищей, Юрий Анатольевич был замечательным собеседником, который не только мог поддержать беседу на любую практически тему, но и обладал таким редким качеством, как умением внимательно выслушать собеседника. К тому же он с уважением относился к чужому мнению, даже если оно было диаметрально противоположным по отношению к его собственному. Если же иногда ему приходилось спорить, то он никогда не повышал голос – не «брал глоткой», что называется, и даже старался не показывать своего недовольства, раздражения. Тем более никто не может вспомнить его пребывающим в гневе, кричащим на кого-то или ругающимся. Если же он был очень недоволен, разгневан или подавлен, то становился вдруг очень серьёзным, мог замолчать или начинал играть желваками. К тому же в минуты недовольства или раздумий он курил ещё больше, чем всегда.

Шевченко считал, что прежде всего искусство разведки заключается в умении работать и общаться с людьми. Как нам говорили, в этом они были едины с его коллегой и другом – Евгением Ивановичем Кимом[68]: оба они исповедовали любовь к ближнему. Бывший куратор Юрия Анатольевича рассказывал:

Конечно, никакого результата, кроме некоторого приятного общения, это знакомство не принесло. Но известно, что Юрий Анатольевич ко всем людям относился с уважением – вне зависимости от их социального положения. Хотя, разумеется, он понимал, что «бесполезно вербовать представителей рабочего класса, потому что вряд ли они когда-либо получили бы доступ к заслуживающим внимания секретам»⁵².

Шевченко считал, что лучший вариант для нелегала – это когда он сам ищет объекты вербовочной разработки, такого человека, который мог бы пойти на сотрудничество. А дальше необходимо понять, чем можно заинтересовать конкретно этого человека, на чём его можно привлечь к сотрудничеству. Понять и определить это нужно очень точно и безошибочно: неправильное решение может и напугать, и оттолкнуть, и даже заставить «объект» прибегнуть к какой-то посторонней помощи, вплоть до контрразведки. Так что можно считать вербовочную работу делом не просто творческим. Юрий Анатольевич говорил, что «вербовка в разведке – это поэзия, поэзия разведки!».

Что интересно, он сравнивал вербовки и живописные картины, утверждая, что и то и другое необходимо «сделать красиво». Он объяснял младшим своим товарищам, что занятия живописью, рисунком, архитектурой – тяжёлый, кропотливый труд, требующий тщательной проработки деталей, подготовки, навыков. Холсты он грунтовал лично, никогда не приобретал готовые грунтованные, карандаши для себя чинил только сам. Вот и занятия разведкой, полагал он, требуют такой же самоотдачи, такого же самоконтроля, как и искусство. «Семь раз отмерь – один раз отрежь» – единый принцип для любого вида деятельности. Вообще, как о нём говорят, он не терпел половинчатости, халтуры или недосказанности. Не любил ничего откладывать на потом, делал всё неторопливо, обстоятельно, солидно.

Для чего обычно на Западе человек что-либо предпринимает? Чтобы заработать! Это в 1930-е предвоенные годы были какие-то большие идейные устремления, так было и в более поздние времена существования Советского Союза. Понятно, что сейчас, когда наше государство официально отказалось от идеологии, подобная ранее привлекательная «тема» – создание справедливого общества, альтернативного тупиковому «капиталистическому настоящему» – не стоит на повестке дня. Всё теперь решают деньги – в том числе, очевидно, и при вербовке. К этому, впрочем, могут быть и дополнения: возможность получения служебного роста, оказание какого-то содействия в житейских или рабочих вопросах, помощь в медицинском обеспечении. Вербовку на компромате «Джеймс» считал самой ущербной работой: нелегалу нужно завоевать друга, товарища, который может сделать для него всё. По своей воле – пусть и за что-то, потому как человек скомпрометированный тебя прежде всего боится и вряд ли испытывает к тебе тёплые чувства. «Человек может и нуждаться в деньгах, и быть готовым поделиться секретной информацией, – объяснял наш собеседник. – Это же не его, а государственные, секреты – и чёрт с ними! Циник может закрыть на это глаза. Но он знает, что это опасно – и не дай Бог, что-то случится. Тогда он поставит и свою судьбу под удар, и судьбу своей семьи, и вот тут материальное вознаграждение играет свою роль. Проще ещё, когда этот человек может пойти на сотрудничество с дружественной службой – вот такой, как “Моссад”. Еврей, он и есть еврей, он и в Африке еврей, и ему говорят: “Помоги родине!” – и он помогает. Такие случаи были. Он работает в Госдепартаменте, в разведке… В частности, в Англии, в МИ–6, много евреев…“Родине нужно помочь! Неужели ты откажешься?!” – “Конечно, я помогу!”»

Есть такое понятие: работа под «чужим флагом», известных примеров которой можно привести немало. Вот и «Джеймс» никогда не размахивал красным флагом с серпом и молотом, зато разведчиков или каких-то иных представителей каких только стран он не изображал (про иезуита мы уже знаем). «У меня из всех завербованных только один понимал, что я являюсь советским разведчиком. Для остальных я был американским разведчиком, французским… Многие полагали, что я американец из ЦРУ, и приятели мои хорошие были цэрэушниками. Разведчик может быть и из израильского МОССАДА. В США иногда слышалось: “К тебе придёт Хайм. Он американец, но он и наш. Ты уж, Мойша, ему помоги, пожалуйста, ладно?”»⁵³

Причин, по которым разведчики различных стран прикрываются «чужим флагом», достаточно много, они весьма разнообразны. Для наглядности приведём фрагмент из книги Владимира Антонова «Конон Молодый». Там, в частности, говорится о том, почему переданные на связь уже известному нам разведчику-нелегалу «Бену» (но не им, уточним, завербованные) служащие британской военно-морской базы в Портленде Гарри Хаутон и Этель Джи – агенты «Шах» «Ася» – охотно согласились с ним работать.

Пример очень яркий и показательный: агенты действуют по принципу «ну как не порадеть родному человечку!», оправдываясь в том числе и перед самим собой, успокаивая собственную совесть: мол, союзникам помогаем, что тут может быть плохого! Если бы кому-то другому, тем же советским, – то нет, никогда и ни за что, это враги! А то, что за эту «помощь» платят весьма «длинные доллары», никого на особые размышления как бы не наводило, никто ничего подозрительного в том не видел.

Разумеется, если быть до конца откровенными, а мы это очень стараемся делать, то иногда этот самый «чужой флаг» мог привести и к обратному, к отрицательному результату. Известно, в частности, как сорвалась одна из вербовочных разработок, в ходе которой «Джеймс» умело выдавал себя за сотрудника американских спецслужб. Объект вербовки, гражданин, что называется, «третьего государства» (то есть не Советского Союза и не Соединённых Штатов), потенциальный ценный агент и носитель крайне важной, интересной для Центра информации, оказался истинным патриотом своей страны и честным, неподкупным человеком, обладавшим устойчивыми жизненными принципами. И что, пожалуй, самое главное – он был антиамериканистом. Известно, что агенты ЦРУ (напомним, что у них «агентами» именуются сотрудники, тогда как у нас это название добровольных помощников, а не штатных сотрудников) обычно работают грубо и примитивно. Самый простой для цэрэушников способ привлечения к сотрудничеству – сразу выложить на стол перед потенциальным объектом вербовки увесистую пачку долларов, на что, кстати, кое-кто (или многие?) клюёт. Однако тот гражданин «третьей страны» в ответ на прямое вербовочное предложение «цэрэушника» – «Джеймса» – вдруг разразился такой антиамериканской речью и при этом настолько верно расставил все акценты, что Юрий Анатольевич в душе ему аплодировал, чувствуя, но не смея никак проявить глубочайшее к нему уважение. «Он послал меня, по его разумению – “наглого янки”, – рассказывал Шевченко, – куда подальше, поэтому мне не удалось исполнить задуманное, но, тем не менее, мне хотелось прыгать от радости и даже обнять его по-братски. Еле сдержался… Это оказался наш по духу человек, “крепкий орешек”, молодчина. Он не мне, он американским спецслужбам, в моём лице, по носу щёлкнул!»

Но вновь вернёмся к «теории вопроса». Для установления «агентурных отношений» прежде всего нужно завоевать доверие «объекта». А для этого, считал Юрий Анатольевич, нужно время:

Как правило, Ксавье вызывал симпатии окружающих (реально – бездна обаяния!), к тому же работал он очень аккуратно, творчески и даже оригинально используя весь свой «набор» тех самых «чужих флагов». Так, он рассказывал:

Что тут сказать? Вполне пристойное предложение, к тому же и весьма выгодное. Деловому человеку сложно не согласиться.

Конечно, Центр наблюдал за работой нелегала и давал ей соответствующие оценки. Вот фрагмент из рассекреченного рапорта начальника разведки Владимира Александровича Крючкова, направленного в адрес руководства КГБ СССР:

Отмечено, что рапорт был утверждён Юрием Владимировичем Андроповым.

Скажем честно, что из этого документа не понятно абсолютно ничего, кроме того, что наш герой работал добросовестно, творчески и успешно.

Не стоит, однако, представлять «Джеймса» этаким пауком, сидящим в центре некой большой паутины в ожидании, когда приблизится кто-то доверчивый, но представляющий оперативный интерес, кого можно сразу ухватить и завербовать. Не стоит также считать, что круг его общения был ограничен лишь людьми, представляющими тот самый оперативный интерес, а для всех прочих личностей его сердце было закрыто на семь замков, и вообще, не найдя в человеке того, что ему было нужно, Ксавье старался побыстрее с ним распрощаться. Конечно же, нет! Вряд ли в какой работе специалист занимается исключительно работой, и разведка тут не является исключением. Юрий Анатольевич был человеком общительным, компанейским и, хотя людей его профессии в советское время называли «людьми молчаливого подвига», достаточно словоохотливым. По этим причинам у него и в Союзе, и за рубежом были друзья, никакого оперативного интереса не представляющие, никакого отношения к спецслужбам не имеющие – просто та самая «роскошь человеческого общения», и ничего больше.

Но всё же к тем людям, с которыми у него были, что называется, «доверительные отношения», его личное отношение было особым. Известно, что один из источников, с которым длительное время работал Юрий Анатольевич, на долгое время пропал из поля зрения Службы. Когда удалось узнать, что он жив и здоров и об этом сказали Шевченко, тот радовался буквально как ребёнок и даже прослезился от радости.

А теперь вернемся к рассказу старшей дочери Шевченко – Екатерины:

– У него был итальянский друг – хозяин гостиницы по имени Тито. Папа умел так строить отношения, что если он заводил друга, то этому другу казалось, что он его знает всю жизнь. Папа, может быть, познакомился с ним в прошлый приезд, потом год его не было, они не виделись, но он приезжает в следующий раз, с этим своим другом встречается, тот его потом знакомит с другими людьми, может быть, очень даже полезными, и говорит при этом: «О, я его знаю всю жизнь!» Для папы это была очень хорошая рекомендация – он человек, которому можно доверять. Его знают всю жизнь – а не просто он сейчас приехал неизвестно откуда. Вот и Тито говорил, что он его знает всю жизнь…

Всё потому, что папа умел дружить. Он умел помочь в нужный момент, если у семьи была, допустим, какая-то проблема: я помню, рассказывали, когда у Тито ребёнок заболел, то нужны были деньги на лечение, и папа мог помочь и помогал, вот так, просто помогал, а потому Тито папу очень любил, считая его буквально за члена своей семьи. В Италии это очень серьёзно!

У нас дома был очень интересный, необычный амулет, как будто вручную сделанный – металлическая такая медаль, и там с одной стороны что-то типа Ники, изображение с крыльями, а с другой стороны – профиль греческий. Мама мне говорила, это профиль Александра Македонского. Бляшка эта была тяжёлая-тяжёлая, грубая, и на такой цепи крупной, как раньше в ванне прикреплялись затычки. Она хранилась у родителей среди изящных ювелирных украшений – эта грубая медаль. Она мне всё время очень нравилась – когда она у нас появилась, я ещё ребёнком была.

Мне мама рассказывала историю этой медали, и папа тоже потом об этом рассказывал. Дело было в Египте, в Александрии. В ресторане или в кафе папа встречался с каким-то местным человеком. А потом он обратил внимание, что неподалёку сидит такой грустный-грустный мужчина… Папа с ним разговорился по-французски, и этот человек говорит, что, вот, у меня такая беда – у меня семья, маленькая дочка, и она больна, она нуждается в помощи… Сначала папа подумал, что это, может быть, просто «развод» какой-то, что незнакомец придумывает жалостливую историю, чтобы выманить деньги – такое случается нередко. Но что-то заставило его усомниться в этом предположении, и он сказал: «Знаешь, я тебе сейчас денег не дам, поехали к твоей дочке – я посмотрю…»

Нам он потом говорил, что просто так дать денег он не мог: он всё-таки не знал, куда они пойдут…

Они приехали в ту семью, и папа действительно увидел всю ситуацию: жена молодая, дочка больная, и он дал денег на лечение. Этот человек говорит: «У меня ничего нет, единственное, что я могу тебе дать в благодарность, – это вот это! Это единственное, что у меня есть – вот эта вот медаль…»

Медаль эта стала нашей семейной реликвией. Когда я уже вышла замуж и уходила из семьи, мне её родители дали, и она очень долго лежала у меня. А потом, когда у меня дочка подросла и тоже уходила в свою семью, я передала эту медаль ей… И она говорит: «Я прямо чувствую всю эту историю, эту энергию!» Мне кажется, что эта благодарность за добро действительно аккумулирует в себе энергию добра… Сейчас эта медаль у моей дочки остаётся – как реликвия, как семейный талисман.

Или вот ещё пример бескорыстной дружбы – без всяких оперативных интересов.

Как-то раз «Джеймса» занесло в одну из стран Юго-Восточной Азии. Как он нам сказал, делать там ему особенно было нечего, кроме как выходить на встречи и получать секретную информацию. И вот, фактически от нечего делать, он познакомился с одним достаточно молодым парнем, немцем, генеральным директором одной западногерманской фирмы, имевшей в этой стране свой филиал – дочернее предприятие, потому как там, как оно и положено, в Азии, наличествует дешёвая рабочая сила. Хотя завод и был военный, но он выпускал только какие-то пружины для морских мин, и это производство, можно понять, никакого интереса для «Джеймса» не представляло, а потому дружба была совершенно бескорыстной. Они часто встречались, в основном по выходным, в субботу и воскресенье, на берегу океана. Известно, что Юрий прекрасно плавал и нырял, совершенно не боялся ни воды, ни глубины. Рыбалку он полюбил с юных лет, был заядлым рыболовом, и теперь это увлечение помогало ему и устанавливать новые контакты, и порой легендировать какие-то свои поездки. За рубежом у него всегда был хороший набор рыболовных снастей, а какие-то новинки он нередко привозил в Союз в качестве подарков для друзей. Вот и своего немецкого друга он пристрастил к рыбалке, научил его ловить рыбу в океане, что не так-то и просто. Обычно уезжали с ночёвкой: брали снасти, палатку, барбекю, пойманную рыбу готовили на костре, что Юрий умел делать мастерски. (Рассказ о его кулинарных способностях и увлечениях ещё впереди.) Обычно все их разговоры были о далёкой отсюда Германии – беседовали по-немецки, разумеется.

Однажды этот приятель ему заявил: «Никак не могу понять: из какой ты провинции? У тебя великолепный немецкий язык, тебе нужно не архитектурой заниматься, а диктором на телевидении работать!» Как известно, у немцев существует масса диалектов, и Юрий освоил несколько из них: берлинский, саксонский, немножечко – швабский, потому что достаточно долго жил и работал в Германии, там это приходит. «Я, конечно, владею диалектами, – объяснил он, – но тогда, когда я жил в Германии, мне родители запрещали ими пользоваться, так же как и – они так говорили – “вульгарным языком с улицы”. “Великий язык Гёте, Шиллера!” – внушали мне они. Я же не немец». – «Как не немец?!» – «Я француз! И имя у меня французское». – «Да мало ли, какие у нас имена бывают! И что, родители тоже французы?» – «Родители – тоже». – «Так чего же ты так говоришь по-немецки?!» – «Да я же вырос в Германии. Отца туда депортировали во время войны…» Ну и дальше – всё в соответствии с легендой.

Вот уж действительно, наши разведчики-нелегалы получали блестящую лингвистическую подготовку! Пожалуй, один из наиболее ярких примеров – «фрау Шмидт», обучавшая в Брюссельской школе, аккредитованной при НАТО, детей сотрудников этой организации немецкому языку. На самом-то деле «фрау» звали Татьяной Борисовной, она была женой Алексея Михайловича Козлова…

Шевченко иностранных языков не преподавал, зато с лёгкость менял свою национальность за счёт владения ими и использования соответствующих акцентов. Французский и немецкий языки считались для него «родными», а потому он с лёгкостью изображал то француза, то немца. Но так как по-немецки говорят не только в Германии – но не совсем так, как в самой Германии, – то у него однозначно получалось быть и швейцарцем, и австрийцем. Ну а с его «букетом языков» (кроме двух «родных» были ещё английский, итальянский и португальский) он также без особого труда был как гражданином Аргентины, так и американцем, причём даже сотрудником ЦРУ.

Для полноты картины добавим, что был у «Джеймса» ещё и китайский язык – подробностей не знаем, но известно, что для какой-то своей легализации ему, уже владеющему китайским, пришлось поступать в какой-то (да, все наши знания тут на таком «каком-то» уровне!) университет, ну а там уже опять изучать иероглифы, изображая при этом, что он их не знал ранее. Наверное, это была не самая сложная для него задача.

И вот ещё один пример его перевоплощения. Ксавье работал тогда в Вене, но ему периодически нужно было ездить в Швейцарию по банковским делам. И вот как-то раз он, возвращаясь «к себе» в Вену, пришёл на вокзал и, очевидно уже в вагоне, проходил паспортный контроль. Юрий Анатольевич вспоминал: «Режим там никакой, показал быстренько обложку паспорта… И пришёл таможенник, даже не пограничник, и такой говорливый. Мы с ним ля-ля, тру-ля-ля. У меня к тому времени уже хороший австрийский акцент, и мы с ним о пирогах – о пряниках, пару анекдотов друг другу». Уточним, что Шевченко очень любил анекдоты – и рассказывать, и слушать. По свидетельству его коллег, во время работы в особых условиях он просто коллекционировал анекдоты и тосты – записывал их, где-то услышанные, вырезал из журналов и газет. Для всего этого он даже завёл специальную тетрадь, и потом охотно и очень уместно использовал их в общении. По его словам, это здорово помогало, располагало к нему собеседников.

Так вот, возвращаемся к его рассказу о диалоге с таможенником в Цюрихе: «Ему делать нечего, мне – тоже, поезд стоит. И вдруг он мне: “Слушай, я паспорт твой забыл посмотреть”. Протягиваю, и он изумлённо: “Да ты француз! А откуда ты так здорово лепишь по-австрийски?” Отвечаю: “Я и по-китайски говорю. Но я же не китаец”. Почему же мне и по-немецки с австрийским акцентом не говорить? Он мне: “Моё почтение!”»⁵⁶

Конечно, австрийский акцент – это нормально. Вот, как известно, Алексей Михайлович Козлов, некоторое время находясь в Лейпциге, то есть на территории ГДР, «подцепил» там к своему идеальному хохдойч, «классическому» немецкому языку, саксонский диалект. На его восточногерманское произношение обратил внимание западногерманский полицейский в Мюнхене, но так как он был не на службе, и сидели они в каком-то биргартене, и полицейский больше смотрел на каких-то симпатичных девиц по соседству, чем на своего случайного собеседника, то для «Дубравина» это стало всего лишь предупреждением.

Но, несмотря на всё его многоязычие, русский язык оставался для Юрия Анатольевича не только родным, но и любимым. Он потом вспоминал и говорил своим коллегам, что порой ему за рубежом становилось очень тоскливо, и тогда он брал свой коротковолновый радиоприёмник, тот самый, что ловил радиостанции всего мира и который он использовал для получения шифрованных сообщений из Центра, уединялся (как для приёма тех самых радиограмм), надевал наушники, а если «лопухов» под рукой не было, то вставлял наушник в ухо и ловил радиостанцию «Маяк». Ещё Юрий Анатольевич любил слушать «Полевую почту “Юности”» – концерты по заявкам военнослужащих, хотя сам ни срочную не служил, ни, пребывая в офицерских чинах, никогда не носил военной формы. Но генетическая память поколений, что ли, срабатывала? Послушает немного – и на душе как-то становится легче. А потом он вновь отключался от русского языка, причём до такой степени, что на время даже утрачивал способность понимать его. Нет, впоследствии он, что называется, «врубался», но не сразу.

Вот как объяснял нам это один из коллег Шевченко: «Нелегальная разведка – это психологически сложно. К примеру, ты можешь быть тремя разными людьми при выезде, и, возвращаясь, ты можешь эту цепочку пройти, а иногда и другую, ещё сложнее, потому как при возвращении ты можешь использовать другие документы, нежели при выезде… Юра говорил: “Я всегда просыпался и вспоминал: кто я, где я и зачем”».

Ему всегда было забавно, когда он где-то случайно сталкивался с соотечественниками – причём невысокого уровня. Те, думая, что их никто вокруг не понимает и понять не может, болтали по-русски, не стесняясь какого-то иностранца. Как же ему хотелось порой, когда речи таких его соотечественников оказывались особенно глупыми, сказать им пару «ласковых» на «языке родных осин». Но нет, сдерживался, порой – из последних сил, выдавливая из себя вежливую улыбку, делая вид, что он ничего не понимает.

Особенно же его раздражало, когда он видел наших загранработников, не владеющих в должной мере иностранными языками. К сожалению, в то время в легендарный МГИМО шло всё больше и больше детей «высокопоставленных» родителей, не слишком желавших утруждать себя учёбой.

Конечно, шатаясь по миру – именно так, учитывая то количество стран, в которых побывал «Джеймс», – Юрий Анатольевич, пожалуй, не очень знал о том, что происходит в родном Отечестве, где бывал наездами и, наверное, в ту пору не слишком часто. Известно, например (упоминается в некоторых интервью), что однажды он на десять дней отправился в одну страну, из которой вернулся только через два года. Хотя, впрочем, вернуться он мог и из совершенно другой страны – но всё равно дома он не был два долгих года… Но при том, что шататься по этому миру можно бесконечно, мир этот остаётся ещё и предельно тесным.

Помните, мы рассказали про журналиста Александра Тер-Григоряна, соседа Шевченко по лестничной клетке в доме на Ленинском проспекте, про его отзыв о Юрии Ивановиче Дроздове? Буквально через пару недель после этого разговора Дроздов провожал «Джеймса» на боевое задание, в очередную командировку. «Юрий Иванович, вы же только из Китая вернулись, – вспомнил нелегал, – вот, был там некий Саша Тер-Григорян, и он рассказывал, что у него такой интересный был знакомый в посольстве, – и точно описал вас!» Дроздов улыбнулся: «Я знаю этого Тер-Григоряна – великолепный человек!» – «Как хорошо вы друг о друге отзываетесь!»

К чему мы это вспоминаем? Да к тому, что, повторим ещё раз, «мир тесен». Возвратившись из очередной поездки, Юрий Анатольевич встретил на своей лестничной площадке соседа, который сообщил ему – не знаем, радостно или с показным профессиональным равнодушием, – что скоро отправится в долгосрочную командировку в одну из интересных далёких стран. Шевченко лицемерно поздравил его, сказал, что завидует, потому как никогда там не был, но всегда мечтал туда попасть, а затем, войдя в свою квартиру, тут же схватил телефонную трубку, набрал номер куратора: «Мой сосед, корреспондент “Известий”, едет в…» – не будем говорить куда, потому как именно туда он и не поехал. По неизвестной нам причине, командировку спешно «переиграли», отправив журналиста в не менее интересное место. Куда именно, это нас уже не касается, но Юрий Анатольевич говорил нам, что тот остался доволен. А то так, на минуточку, можно представить себе картинку: корреспондента одной из ведущих советских газет, по его настоятельной просьбе, знакомят с вызвавшим огромный интерес в местном обществе художником и архитектором, приехавшим из Франции… Впрочем, на том мы «опустим занавес», тем более что в мире назревали те события, которые до сих пор продолжают держать его в напряжении – Исламская революция 1979 года в Иране.

Всё произошло как-то совершенно неожиданно.

Леонид Владимирович Шебаршин, который как раз в 1979 году приехал в Тегеран резидентом внешней разведки, размышлял:

Хронику Исламской революции мы писать не собираемся, потому как информацию о происходящем в теперь уже Исламской республике Центр получал из «легальной» резидентуры, которую и возглавил Леонид Владимирович. Может быть, были и какие-то иные источники.

А вот задача, поставленная перед «Джеймсом», оказалась совершенно иной: «всего лишь» выяснить реакцию на происходящие в Иране события руководства Соединённых Штатов – и ничего более. Это «всего лишь» взято в кавычки по той причине, что задача была очень и очень сложная – и очень важная, просто важнейшая.

Прежде всего в лице, так сказать, Ирана Штаты теряли верного и надёжного (как очень долго казалось их руководству) союзника.

В общем, провал во внешней политике – налицо.

К тому же было понятно, что, если Штаты каким-то образом будут втянуты в разгорающийся конфликт, война может вспыхнуть у самых южных границ СССР. Между тем здесь уже назревали известные события в Афганистане, соседнем и с Ираном, и с Союзом – и, опять-таки, не без «помощи» всё тех же США. Хотя тогда афганская проблема не была ещё для американцев проблемой первостепенной важности, но таковой она станет после ввода советских войск. А пока совсем не исключалось начало активных боевых действий с участием Армии США у самых советских границ – в Иране, разумеется. Причём, что самое интересное, действия эти могли начаться по различным взаимоисключающим причинам.

Сначала, когда иранский шах Мохаммед Реза Пехлеви почувствовал, что его прогнивший коррумпированный диктаторский режим шатается и скоро может развалиться, он обратился за помощью к Штатам, полагая в них прибежище всех сирых и убогих. Но так как убогость шахского режима зашла уж слишком далеко, так что даже в западной прессе этот режим достаточно резко критиковали за расправы с оппозицией и нарушения прав человека, что является достаточно модной темой современности, то президент Джимми Картер отказал шаху в военной поддержке. А ведь даже в администрации президента США было немало сторонников ввода американских войск в Иран, в том числе и такой известный «ястреб», как Збигнев Бжезинский. Зато сотрудники Государственного департамента в своём подавляющем большинстве были уверены, что революцию остановить уже невозможно, а потому нужно дать шахскому режиму шансы умереть самостоятельно. И дали. Произошла революция. Шахский режим был сметён, а политический курс Ирана изменён, наверное, ровно на 180°, так что из «старшего друга» Соединённые Штаты, совершенно неожиданно для себя, превратились для новой иранской власти в заклятого врага.

Тогдашний резидент Шебаршин вспоминал: «В ноябре 1979 года американское посольство [в Тегеране] было захвачено так называемыми “студентами-мусульманами”. В ноябрьские и декабрьские дни 1979 года днём и ночью бушевали здесь толпы с криками: “Марг бар Картер”, “Марг бар джасусан” (“Смерть Картеру”, “Смерть шпионам”)»⁵⁹.

Посольство США в Тегеране было захвачено «Организацией мусульманских студентов» 4 ноября, и 66 дипломатов и сотрудников американского диппредставительства были взяты в заложники. Условием их освобождения была выдача бывшего теперь уже шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, находившегося в то время на лечении в нью-йоркской больнице. Президент Картер назвал захват посольства актом международного терроризма и, соответственно, нарушением всех и всяческих международных законов и договорённостей и потребовал немедленного освобождения заложников. В воздухе, как некогда писал наш легендарный поэт-партизан Денис Давыдов, кстати воевавший против персов, то есть на территории Ирана, полтора века назад, в 1827 году, «запахло жжёным порохом».

Пожалуй, вариантов развития событий могло быть два: полномасштабное военное вторжение с целью вообще смести этот загадочный «исламский режим» или же ограничиться спецоперацией для освобождения заложников. И тот и другой вариант, при успешном развитии событий разумеется, свидетельствовал бы о величии Америки, её лидирующем месте в современном мире и о том, что этому государству всё позволено. И вот тогда «Джеймс» получил своё непростое задание: выяснить, как будут развиваться события, какой «сценарий» предпочтёт выбрать руководство Соединённых Штатов. Но самое главное – это суметь узнать: будет ли война у наших южных границ?

Вестнику «Воронцово поле» Юрий Анатольевич рассказал всё очень лаконично: «Орден Боевого Красного Знамени[70] я получил за десять дней работы, за два документа – один за подписью Джорджа Буша-старшего (директора ЦРУ в 1976–1977 годах), второй – Сайруса Венса (госсекретаря США в 1977–1979 годах). Эти документы касались актуальнейших вопросов войны и мира (шёл Иранский кризис), но Джимми Картер их ещё даже не успел прочитать, когда они уже лежали на столе у нашего руководства!»60

Нам Шевченко рассказывал об этих событиях несколько подробнее:

Буднично, даже как-то скучно: «получаю, перефотографирую простым фотоаппаратом, сжигаю – и вонь на весь номер от горелой бумаги…» Хорошо хоть, ему потом 15 тысяч километров пришлось проехать – хоть какая-то романтика!

Зато на Лубянке, на Старой площади, где располагалась та самая «Инстанция» – ЦК КПСС, в Кремле, в Генеральном штабе Вооружённых сил СССР кто-то вытер пот со лба и вздохнул с искренним облегчением.

Но если подумать… 4 ноября «студенты-мусульмане» захватили американское посольство. 27 декабря того же года советские отряды специального назначения, возглавляемые генерал-майором Юрием Ивановичем Дроздовым, штурмовали дворец Амина в Кабуле. А если бы (опять – если!) американцы вклинились в этот промежуток, и тогда там, на стыке Ближнего и Среднего Востока, началась бы заваруха между Ираном и Штатами? Что было бы тогда? Рискнуло бы советское руководство создавать ещё один, афганский, очаг напряжённости в том же регионе? Впрочем, об этом остаётся только гадать.

В реалии же наш «Ограниченный контингент» успешно вошёл на территорию сопредельного государства, а операция по спасению заложников, предпринятая только в апреле 1980 года, позорно провалилась. В результате престиж Америки был подорван, а вместе с ним окончательно рухнул в глазах американцев и авторитет Джимми Картера, который в итоге проиграл президентские выборы 1980 года. Как известно, ещё 19–20 ноября 1979 года были освобождены 13 заложников – женщины и негры, а остальных 52 (один дипломат был освобождён раньше по состоянию здоровья) отпустили лишь в январе 1981 года.

Ну а наши войска, как сказано, вошли в Афганистан. По словам Леонида Владимировича Шебаршина, реакция на это иранского общества была резко отрицательной: «Реакция была абсолютно негативной на всех уровнях, начиная от имама Хомейни и кончая студентами. Ни одного доброго слова в наш адрес мы не услышали. В Иране получил хождение лозунг: “Америка – большой шайтан, Советский Союз – малый шайтан”. 1 января 1980 года произошло нападение на наше посольство. Оно было нерешительное, еще не приняли окончательного решения, что с нами делать, зато в годовщину ввода войск наше посольство было основательно погромлено»⁶¹. Как и руководство США, так и руководство СССР на разгром своего посольства должным образом не ответило – нам уже хватало Афганистана…

Мир жил своей жизнью, и вышеуказанные события органически вплелись в общую ткань его развития. 19 июля 1980 года в Москве открылись XXII Олимпийские игры.

Как известно, тот самый бойкот московской Олимпиады явился следствием ввода Советских войск в Афганистан.

Олимпиада шла своим чередом, и мало кого взволновало, что 27 июля в Каире скончался бывший иранский шах – «бывшие» никого уже не интересуют.

Тем временем советские войска постепенно втягивались в боевые действия на афганской территории, хотя поначалу наше руководство и высшее военное командование рассчитывали, что они просто встанут гарнизонами, в качестве «гаранта мира». Однако вскоре уже пришлось воевать. Так что 3 августа, как раз в день закрытия Олимпиады, когда миллионы советских людей со слезами на глазах смотрели, как под музыку трогательной песни со словами «До свидания, Москва, до свидания…» улетает в небо милый Олимпийский Мишка (они ещё не знали, что фактически прощаются с прежней спокойной жизнью, а впоследствии – и вообще со своей страной), 783-й отдельный разведывательный батальон 201-й мотострелковой дивизии с приданными ему подразделениями попал в засаду моджахедов у кишлака Шаеста в провинции Бадахшан. В том бою погибли 49 советских военнослужащих – треть всей группы, и это были самые крупные потери Ограниченного контингента в 1980 году. Конечно же, никакого сообщения об этом в советской печати не последовало.

Но это была «головная боль» Министерства обороны и, в особенности, Главного разведывательного управления, тогда как у Первого главного управления КГБ СССР, внешней разведки, в то же самое время появилась собственная проблема, и немалая. Вот только поначалу об этом знали в Ясеневе всего лишь несколько человек: исчез нелегал «Дубравин», то есть известный уже нам Алексей Михайлович Козлов, вновь отправившийся в то время в Южно-Африканскую Республику, с которой у СССР не было дипломатических отношений с 1956 года. А если не было дипотношений, то, как мы понимаем, там не было и «легальной» резидентуры, да и нелегалов там в то время никого больше не оказалось, так что прояснить судьбу исчезнувшего разведчика было некому. По этой причине в течение полугода «Дубравин» считался пропавшим без вести. В подобной ситуации можно было предполагать всё что угодно – от нелепого несчастного случая до перехода на сторону противника.

Произошло же тогда вот что…

В ЮАР тогда «Дубравин» пробыл очень недолго, потому как почти сразу вылетел оттуда по делам в Намибию, а там вдруг, ни с того ни с сего, обнаружил за собой наружное наблюдение, чего он, «успешный западногерманский коммерсант», никогда раньше не замечал. Засёк, проверился и убедился… Из Виндхука у него было два пути – то ли возвращаться самолётом в Южную Африку, то ли идти пешком до Анголы – три с половиной тысячи километров через пустыню.

«Но я не знал этой дороги, – сказал он нам, – да и со львами и змеями мне как-то не хотелось встречаться. Вот и вылетел в Йоханнесбург».

Когда самолет приземлился, он увидел в иллюминатор приближающуюся чёрную машину с синим «маячком». На выходе его остановил, как потом выяснилось, генерал Бродерик, заместитель директора контрразведки ЮАР, показал своё удостоверение и сказал, что он арестован… На требование связать его с западногерманским посольством юаровцы просто плюнули.

Это был день 28 июля…

А дальше – допросы, пытки, избиения и издевательства, несколько раз – имитация казни, вплоть до демонстрации того, что бывает с человеком, которого бросают в бассейн с крокодилами (в качестве «пособия» был использован какой-то несчастный негр в наручниках), красивый портрет Гитлера в кабинете следователя, который, кстати, был самым настоящим нацистом, поклонником Эрнста Кальтенбруннера[74]… Причём южноафриканцы не знали про него абсолютно ничего, потому как захватили его по просьбе своих западноевропейских друзей или коллег. Даже когда они его избивали, они не понимали, зачем это делают, что именно хотят у него выяснить. Вот и рычали: «Признавайся!», сами не зная, в чём именно следует признаться.

Вскоре в тюрьму к «Дубравину» стали приезжать, скажем так, «дети разных народов» – американцы, израильтяне, англичане и другие, – представители различных спецслужб, контрразведок и разведок. Самыми паскудными из них, по словам Козлова, оказались французы.

«Скоты такие, что дальше некуда! – с презрением говорил нам Алексей Михайлович. – Вот, они мне задавали какой-либо вопрос – я им не отвечал. Так потом этот же вопрос, при них, мне задавали южноафриканцы, которые меня тут же и били. Таким образом – ты нам не хочешь отвечать, так попробуй, не ответь им…

Когда же приехали немцы из Ведомства по охране конституции и из разведки ФРГ, то они показали мне фотографии. Я смотрю: эти фотокарточки только из института могли выйти, из МГИМО, я там ещё совсем молодой был.

Они мне не сказали, что я не должен переворачивать – и я перевернул одну фотокарточку, а там латинскими буквами: “A. M. Kozlov”. Ну что, мне доказывать, что я не верблюд, что ли? Я сказал, что являюсь советским гражданином, разведчиком. Больше я им не сказал ни хрена – вот это доказано!»⁶³

Впереди у него были полгода в камере смертников, потом сообщение южноафриканского премьер-министра Питера Боты о «грандиозном успехе» местной контрразведки, изобличившей советского шпиона…

Никакого грандиозного успеха в работе контрразведки ЮАР, разумеется, не было, никого они не изобличали. Просто, как потом выяснилось, Алексея Козлова «сдал» его соученик по МГИМО, в котором они даже вместе в одном институтском комитета комсомола заседали, – Гордиевский…

Только после полутора лет содержания в тюрьме, в мае 1982 года, Алексей Козлов был обменен на десятерых агентов западных спецслужб и одного юаровского офицера, попавшего в плен в Анголе, и возвратился в Москву…

Шевченко все это никоим образом не касалось, а мы рассказываем о том не только потому, что впоследствии Алексей Михайлович Козлов станет его ближайшим другом, им даже придется работать по одному направлению, но и потому что подобная судьба вполне могла быть уготована и ему, не раз проходившему по лезвию ножа. Но Бог миловал!

Так что «Джеймс» тем временем решал свои задачи, причём весьма и весьма успешно. Вот что рассказывал он корреспонденту телеканала «Россия–1»:

Работали. Но эти подробности нам уже неизвестны.

Кстати, в разговоре с нами Юрий Анатольевич пересказал такой маленький эпизод: «Мне говорят: ”Юра, ты бы хотя бы один день в тюрьме посидел – мы бы из тебя такую конфетку сделали!” Ага, фигушки вам!»

Ну да, тем, кому это положено, всегда хочется подать информацию «покрасивше». Однако о том, что такое тюрьма, Юрию Анатольевичу немало рассказывал Алексей Михайлович, ставший впоследствии его ближайшим другом, а потому такая «красота» Шевченко никоим образом не привлекала.

Хотя он прекрасно понимал, что наша старинная пословица «От тюрьмы и от сумы не зарекайся» применима не только к России.

Сотрудник, бывший одно время куратором «Джеймса», вспоминал:

Вообще-то в жизни случается немало всяких совпадений, на которые мы далеко не всегда обращаем внимание. Но вот тут действительно совпадение: два нелегальных разведчика оказываются посреди представителей спецслужб, да ещё и в окружении броневиков – и только по чистой случайности! Впрочем, не они первые, не они последние.

Шевченко помнил, как Геворк Андреевич Вартанян рассказывал ему об аналогичной ситуации. Однажды он подъехал к месту, где в тайнике лежали для него какие-то материалы. Подъехал – а там стоит полицейская машина, и полицейские рядом, и ещё машины в некотором отдалении. Мгновенная оценка обстановки: неужели тайник обнаружен и сейчас меня арестуют? Нет, конечно же, они не дураки, чтобы работать так грубо и глупо: обычно разведчика берут после того, как он опустошает тайник, то есть с поличным, чтобы не отвертелся. «Значит, не по мою душу», – решил он. Но всё-таки, что произошло? Не останавливаясь, проезжает мимо «заветного места» и полицейской машины, останавливается у ближайшего кафе, садится за столик, заказывает кофе и между прочим спрашивает официанта: «Чего это у вас тут полиции полно сегодня? Вроде всегда тихо было…» Официант радостно рассказывает ему, что буквально полчаса назад тут произошла какая-то «мафиозная разборка» и кого-то там «замочили»…

На следующий день «Анри» приехал на то же место и преспокойно забрал содержимое тайника.

Особенность работы Шевченко за рубежом была такова, что он не был постоянно привязан к одному месту – и даже к одной какой-то стране. Если бы он, допустим, «делал карьеру» в некой серьёзной, всемирно известной фирме (впрочем, у фирмы было бы ещё и неафишируемое направление деятельности), то в рабочее время он бы сидел в своём кабинете, а в свободное – вёл размеренную жизнь добропорядочного западного обывателя, и вся его жизнь, казалось, была бы на виду и у коллег, и у соседей, и у знакомых.

Для сравнения можно вспомнить нелегала, о котором в своей книге «Вымысел исключён» написал Юрий Иванович Дроздов, называя его инициалами «БС»:

«Мы думали, что самым трудным будет непосредственно период выполнения задания. Мы ошиблись. Самым трудным оказался период подготовки, документирования и легализации. Как бы то ни было, но в совершенстве было изучено два иностранных языка с таким редким профессиональным уклоном, обеспечена “железная” документация, выдерживающая любую проверку, найдены настоящие родственники и… требуемое место работы»⁶⁴.

И ведь, как писал Юрий Иванович, «БС» проработал на том самом объекте пять лет, а потом передал сотруднику Центра четыре чемодана материалов по обеспечению безопасности атомных электростанций… Впрочем, вся эта история никакого отношения к «Джеймсу» не имеет – это просто пример того, что и нелегальная разведывательная работа бывает разная, и нелегалам приходится действовать в совершенно различных условиях.

В отличие от «БС» наш герой мог уезжать и приезжать когда, куда и как он хотел, по той причине, что, как он утверждал с гордостью, «он ни одного дня своей жизни не проработал по найму». Поэтому командировок ему не выписывали и, соответственно, «командировочных» не платили, так что ни перед кем отчитываться было не нужно, так что никому до него, по большому счёту, не было дела. А значит, если сказал он: «Поеду-ка я в Африку», то ему преспокойно можно было отправляться, например, в Латинскую Америку. Кто проверять станет, да и как? Но главное – для чего?

Ну и, разумеется, ему было возможно под какой-то легендой уезжать и в Москву – на любое необходимое по службе время. А по возвращении – сколько бы поездка ни длилась, следовало собрать друзей в ресторане, как это принято на Западе, а не дома, и пересказать им ту самую легенду. При том какие-то мелкие сувениры не помешают: в то время в разных странах были ещё национальные сувениры местного производство, а не клеймо Made in China, каковое сегодня можно увидеть на любой буквально «национальной экзотике», из-за чего теряется ее «экзотическая» привлекательность. Дело до того доходит, что, как рассказывал своим сотрудникам Владимир Иванович Завершинский[75], что цэрэушники высшего уровня просто обалдели, когда на донышке их «фирменных» пивных кружек с изображением не то Лэнгли – штаб-квартиры ЦРУ, не то их символики он показал им эту всемирно известную надпись. Было это в период взаимных визитов во временам недолгого потеплениями между двумя спецслужбами.

Итак, в какой-то момент Юрий Анатольевич отправился в Москву. Про этот свой визит он поначалу сказал нам с иронией: «В своё время мне разрешили некоторое время поработать в Центре, чтобы познакомиться с самым острым оружием нелегальной разведки – с шилом. “Дело” же надо уметь сшивать – вот это и есть “самое острое оружие нелегальной разведки”. Надо знать, как подшивать документы: это и штабная работа, и штабная культура. Это, кстати, очень полезно, потому и надо её постичь».

Затем разговор продолжался уже серьёзно. Юрий Анатольевич объяснял нам, почему для нелегала было так важно получить опыт работы в Центре, узнать, как строится там разведывательная работа.

Это, кстати, подтверждает и один из начальников Юрия Анатольевича: «Если нелегал и Центр взаимодействуют правильно, то и результаты будут соответствующими. Это жизнью его подтверждено, потому что все основные результаты работы Шевченко связаны с выполнением заданий Центра. Потому что, как правило, всегда в истоке была исходная информация от Центра».

Ну да, есть такое ироничное определение для разведчиков-нелегалов – «рядовые в полковничьих погонах». Что удивительного? Подчинённых они не имеют, зато, как мы уже сказали, присутствует достаточно жёсткое управление ими со стороны Центра. Но ведь это – во благо, потому как на кону стоит не только свобода и даже жизнь самого разведчика, но и авторитет государства, для которого каждый провал разведчика является серьёзным ударом. Потому-то работа и идёт по принципу: «Ум хорошо, а два ума – лучше». Но только тут не два ума, а гораздо больше, и то, что нелегал видит и оценивает со своей «кочки», может рассматриваться с очень больших вершин, нередко – в контексте мировой политики. И творчества в этой работе бывает не меньше, чем у того человека, который трудится «в поле», и «к сердцу» начальство принимает проблемы нелегалов не меньше, чем сами «закордонные разведчики». Тому в подтверждение – совсем небольшой эпизод, рассказанный Юрием Анатольевичем.

В один из приездов в Москву – на некоторое время – он, пребывая уже в чине полковника, заступил ответственным дежурным по своему управлению. 9 часов вечера, начальник Управления «С» Юрий Иванович Дроздов ещё работает в своём кабинете, ответственный дежурный находится в «предбаннике» перед этим кабинетом, у телефонов… И вдруг выходит Дроздов: «Юра, я уже обалдел читать эти документы! Давай поговорим». Понятно, что разговор с начальником будет не просто так, ни о чём.

И действительно, Юрий Иванович вдруг спросил: «Послушай, а что стало с твоей связью?.. С этой самой – “Герой”?» Шевченко, честно говоря, обалдел: это была уже давняя португальская история, прошло пять лет с того момента, когда он сообщил в Центр, что установлен контакт с секретаршей архива НАТО. И ведь сколько подобных имён прошло с тех пор перед начальником нелегальной разведки! Вполне возможно, что тысячи. Однако он помнит, значит, не просто так прошла мимо него вся эта история, больно задевшая в своё время самого «Джеймса».

«Были потеряны разведывательные возможности», – просто отвечал Юрий Анатольевич. «Слушай, как же это обидно! А что сейчас случилось?» – «Мы отошли от этого дела… Не знаю!» – «Но ведь можно же послать какого-нибудь нелегала, провести установку? А вдруг человек вернулся на это же самое место, вдруг всё изменилось?» Юрий Иванович посмотрел в глаза сотруднику, а потом сказал, может быть даже и для себя самого: «Придумываем какие-то задания, но нет чтобы открыть дела, посмотреть… И поставить это задание для другого нелегала, послать его по твоим же стопам. Надо читать эти дела – там такие сокровища в этих делах оперативных находятся!»

У Юрия Анатольевича сохранились о Дроздове самые тёплые воспоминания:

Таким генерал-майор Дроздов остался в памяти своего сотрудника. Уточнять, что точно так же относились к Юрию Ивановичу абсолютно все, мы не будем. И вообще работать с ним было совсем не просто – не только потому, что он высоко «поднимал планку» оперативных заданий. Бывало всякое, и вот рассказ Юрия Анатольевича по одному реальному эпизоду:

Понятно, почему выбор пал именно на него: у Юрия Анатольевича был красивый и очень разборчивый почерк.

Шевченко тактично намекнул своему шефу, что он не каждый день направляет в наградной отдел ЦК КПСС документы на представление к званию Героя Советского Союза, опыта подобного не имеет. Мол, уточните, как это делается? Что там нужно? В какой форме необходимо документ представить… «Я сам не знаю! – строго отвечал Дроздов. – Но я знаю, где взять». Действительно, руководитель не обязательно должен знать, как сделать, но он точно знает, где взять и посмотреть. Юрий Иванович рассказал, что связывался с центральным отделом кадров на Лубянке, запросил, есть ли у нас в Комитете кто-нибудь, кому недавно присвоено звание Героя Советского Союза. Оказалось – есть. Начальник Пограничных войск Вадим Александрович Матросов[76] был удостоен этого звания за Афганистан.

«Мы сообщили, что ты подъедешь туда, и попросили, чтобы тебе дали личное дело Матросова, – сказал Юрий Иванович. – Посмотри, как выглядят эти документы – и перепиши. Ты архитектор, сумеешь красиво сделать. Где подчеркнуть, какие поля – там же форма важна!»

Шевченко отправился в отдел кадров, где ему без всяких вопросов выдали «личное дело» генерала армии – два тома! Юрий Анатольевич вспоминал:

Шевченко точно выполнил поставленную задачу и передал привезённые материалы – тексты, переписанные им от руки, – секретарше: это было «докомпьютерное время», и их печатали на пишущих машинках. Сказал секретарше, точно сверяясь с образцом: «Светочка, напечатай, пожалуйста, вот таким шрифтом – крупными буквами, всё должно быть крупно. Здесь подчёркнуто – подчеркни. Интервалы вот такие, как здесь». Всё сказал – она всё точно и красиво сделала.

И дальше – опять рассказ Юрия Анатольевича:

Такие вот «мелочи жизни», что называется, «невидимые миру слёзы». Сочетание героической, труднейшей и опаснейшей (именно так, в превосходной степени!) работы – и каких-то рутинных канцелярских дел, в общем-то неизбежных. Хотя чаще всего «канцелярщину» эту придумывали, утверждали и «спускали вниз» люди, которые реально дальше канцелярий в жизни своей ничего и не видели.

(Вот ведь, хотя и невозможно представить себе Штирлица, который, окончательно возвратившись «с поля», стал уже даже не Максимом Максимовичем Исаевым, а Всеволодом Владимировичем Владимировым, как был он наречён при крещении, и по возвращении работает в Центре, вооружённый «самым острым оружием нелегальной разведки», но ведь именно так в итоге и должно было бы быть.)

О присвоении звания Героя Советского Союза Геворку Андреевичу Вартаняну генерал Дроздов написал в своей книге «Вымысел исключён»:

Сообщение о том, что ему присвоено звание Героя Советского Союза, Геворк Андреевич Вартанян получил шифрограммой, пребывая в какой-то далёкой стране. А вот его медаль «Золотая Звезда» поначалу пришла в тот самый отдел, в котором работал Юрий Анатольевич, и он, и все его товарищи тогда примеряли эту награду на себя… Знали бы они, сколько из них впоследствии будет удостоено Звезды Героя – только уже Российской Федерации!

К общему сожалению, «именинник», насколько нам известно, в это время отсутствовал, работал «в поле», поэтому первоначально «обмыть» награду (и как следует, как нам сказали) его коллегам пришлось без него. А Вартаняны, после того как побледневшая от волнения Гоар Левоновна молча показала Геворку Андреевичу расшифрованный текст, тут же отправились в ресторан… В общем, всё буквально, как в известной песне разведчика и поэта Анатолия Пшеничного[78]:

Император Наполеон любил говорить, что «от великого до смешного – один шаг». Поэтому перейдём от великих подвигов нашей нелегальной разведки к смешным по своей сути бюрократическим играм и правилам, порой их сопровождавшим.

О том, что это были за ценнейшие – а может быть даже и бесценные – материалы, мы расскажем позже. А в данное время суть дела в том, что эти материалы, очень даже большие по объёму, «Джеймс», уже находясь в Центре, перевёл самостоятельно и отредактировал (не всю информацию следовало «предавать гласности», что-то следовало «опускать») для передачи в Министерство обороны СССР. Точнее, ему было дано указание направить этот документ лично министру обороны – эту должность в то время занимал Маршал Советского Союза Сергей Леонидович Соколов. Юрий Анатольевич перевёл материал, секретарша его перепечатала, и тут возник вопрос, как же этот документ отправить. Технически-то всё было известно: положить его в конверт, опечатать печатями, приложить «сопроводиловку» – «По минованию надобности документ возвратить» (он не должен был оставаться в оригинале даже у министра). «Сопроводиловку» подписывал Дроздов. О том, что происходило дальше, нам, с присущим ему юмором, рассказывал сам Юрий Анатольевич:

Великая вещь – так называемая штабная культура, вот только кто досконально знает все эти правила?

Где-то примерно через две недели по коридорам известного здания в Ясеневе пошёл какой-то шум с упоминанием имени Шевченко, притом что самому ему никто ничего не говорил. Его спрашивали, что с ним случилось, он отвечал: «Да вроде всё нормально – живу спокойно и работаю». В конце концов, ему сообщили, что из Секретариата КГБ, что на Лубянке, «пришёл документ, что он направил неправильно документ министру». «Чего, неправильно? Как сказали, так и направил». – «Неправильно! Ты понимаешь? Ой, попадёт тебе!» – говорили сочувствующие товарищи, при полном, что интересно, отсутствии реакции руководства.

Потом вдруг объявили, что в Управлении будет проходить «чекучёба» (насколько помним, официально это называлось «занятиями по чекистской подготовке») на тему того, как нужно направлять документы в «Инстанцию», Минобороны и прочие вышестоящие организации. Доклад на занятиях будет делать начальник Секретариата – тот самый, через которого Шевченко отправлял письмо министру.

Однако до начала этого мероприятия начальник Секретариата успел ещё подойти к Юрию Анатольевичу и сообщить, что втык за такую адресацию письма получил… начальник разведки Владимир Александрович Крючков! Не Дроздов даже, а тогда ещё генерал-полковник Крючков! Ну, тот уже, конечно, обратил потом свой гнев на генерал-майора Дроздова: «Кто у тебя работает в твоём Управлении?! Что, они не знают, как надо отправлять документы?! Их же надо направлять через Главный секретариат КГБ! Надо направить этот документ в Главный секретариат КГБ с указанием – “оттуда – туда-то”!»

Что самое интересное, пока шли все эти «бюрократические игры», неизвестно кем заваренные, но явно, что не на министерском уровне, с документом преспокойно познакомились министр обороны, а также Маршалы Советского Союза Соколов, Ахромеев[79] и Куликов[80]. Поскольку в «сопроводиловке» к письму было указано «вернуть документ», и три маршала, с ним ознакомившись, расписались на нём и возвратили его в ПГУ. Там также была резолюция Соколова о том, чтобы «использовать и учитывать в работе», «руководствоваться этой информацией». Больше разведке ничего знать не требовалось – это уже были дела Минобороны, о чём, как мы предупредили, будет рассказано несколько позже. Юрий Анатольевич вспоминал:

Ну, и в завершение этой главы – отрывок из разговора Юрия Анатольевича с корреспондентом «России–1», названный им самим лирическим отступлением:

И всё-таки понятно и то, что разведчик-нелегал не может не проявлять и собственной инициативы – естественно, согласовывая её с Центром. К тому же некоторые решения приходилось принимать весьма оперативно. Вот что, в частности, рассказывал Юрий Анатольевич корреспонденту еженедельника «Аргументы недели»:

Ещё более простой пример его инициативных действий привёл нам один из коллег Юрия Анатольевича:

Теперь, по идее, надо доказать вышесказанное, относительно всесильности нелегальной разведки, – и в подтверждение тому приведём как-то совершенно буднично звучащие слова Юрия Анатольевича из его интервью для «Воронцова поля»: «Мне дали направление работы – главный противник и НАТО. О масштабе задания говорит то, что нужно было взять под контроль администрацию президента США, ЦРУ, Госдеп, ФБР и штаб-квартиру НАТО»⁶⁷.

Журнал есть журнал – «площадь» там очень ограниченная, а потому рассказ даже о самых интересных событиях поневоле выглядит довольно сухо. А вот что Юрий Анатольевич поведал нам – в принципе, то же самое, только в несколько более развёрнутом, подробном виде:

Вот так, запросто! Напомним, что главный противник, «ГП», – это «всего лишь» Соединённые Штаты Америки со всеми их разветвлёнными и могущественными структурами.

И тут вдруг возникает вопрос: а при чём здесь нелегальная разведка? Как мы говорили ранее, нелегалы обычно работают в тех странах, где нет соответствующих официальных советских представительств. Но уж в Соединённых Штатах таковых просто пруд пруди! Причём это не только посольство СССР в США, ряд консульств, торгпредства и прочее, но и наши представительства по линии ООН. Кстати, известно, что до того, как возглавить Управление «С», Юрий Иванович Дроздов руководил нью-йоркской резидентурой, официально пребывая в Штатах «под крышей» заместителя постоянного представителя СССР при ООН. В общем, как нам кажется, «легальных» разведчиков там хватает – по крайней мере, таковые, видимо, есть, но мы также говорили о том, что нелегалам приходится работать и в странах «со сложной оперативной обстановкой». А в стане «Главного противника» она, к сожалению, была именно такой, потому как ещё в начале 1960-х годов перед тамошними спецслужбами официально была поставлена следующая задача: «Американские разведка и контрразведка должны создать на территории США и союзных с ними стран такие условия для дипломатических, торговых, культурных и других представительств СССР и других социалистических государств, которые затрудняли бы их деятельность и полностью парализовали работу советской разведки»⁶⁸. Становится понятно, что в подобных условиях без нелегальной разведки обойтись невозможно.

Нет смысла объяснять, что много, очень много информации можно получить с позиции «третьих стран», тем более что, как мы уже говорили, чужие секреты хранятся несколько хуже, чем собственные. Хотя, так сказать, на месте можно получить и некий эксклюзивный материал. Вот тут и думаешь: а бывал ли наш герой в Соединённых Штатах? На прямой вопрос корреспондента газеты «Московский комсомолец» он отвечал так: «Мне запрещали туда ездить. “Если что-то с тобой случится, тюрьма тебе не грозит, – так говорили мои товарищи-руководители. – Тебя будут судить только в том штате, где есть смертная казнь, на меньшее ты не рассчитывай. А мы не хотим, чтобы ты… Мы тебя не вытянем оттуда. Абелю проще было. А тебя там не любят”. Я думал: всё равно я туда поеду, мне хочется. Если я чего решил, то делаю. И я поехал! Выговорёшник за это получил»⁶⁹.

Как же много интересного «осталось за кадром»! Почему это в Америке Шевченко «не любят», причём настолько, что готовы усадить его на печально известный электрический стул? Что и откуда они про него узнали, чем он им насолил? Но, пожалуй, ответ на все эти вопросы могут дать только американцы. А сам Юрий Анатольевич, как всегда, был в своих признаниях скромен: «Опущу подробности и подведу итог: единственное, до чего у меня не дошли руки, – так это ФБР. Всех остальных я, что называется, взял под контроль»⁷⁰.

Владимир Александрович Крючков в своих воспоминаниях писал:

Из сказанного можно понять, что «Джеймс» относился уже к разряду самых опытных сотрудников, так же как и то, что выполняемое им задание было не только очень сложным, но и опасным. А вот слова «работа с источником» – это в данном случае для него как-то узковато. У него, думается, этих источников было… по крайней мере, в каждом вышеупомянутом ведомстве. Кое-что о результатах этой работы можно понять (именно так!) из рассекреченного отчёта разведчика, присланного им в Центр: «Все материалы, полученные от “…” в… не вмещались в мой тайник, поэтому часть материалов была сфотографирована… затем с отснятыми документами я вышел за город, в безлюдном месте на берегу горной реки развёл костёр и сжёг материалы на костре. Пепел сожжённых документов был размельчён и сброшен в реку…»

На самом деле это тайное аутодафе, происходившее на территории одной из «третьих стран», прошло, как нам доверительно рассказал Юрий Анатольевич, несколько по-иному: «Там вот такая кипа бумаг была! Но там я подготовился… В саду, на костерке, на берегу ручья… Лирическая обстановка! Я с мольбертом… Вроде бы, мечтаю – и подбрасываю документы в этот костёр…»

Можно понять, что результаты его работы были потрясающие: «Я получил секретные документы – порядка 300 томов архивного дела – с грифом “Совершенно секретно” и… с грифом “Cosmic”!» Но это, разумеется, не за один раз, а суммарно, за всё время его активной работы.

А американцы докладывали, что чуть ли не звёздочки на погонах у капитанов кораблей можно разглядеть. Забавно! ⁷²

И вот ещё, своеобразный итог, подведённый Шевченко в разговоре с нами:

Наш собеседник объяснял, что политику Соединённых Штатов в отношении России формулируют две основные структуры – Государственный департамент и Центральное разведывательное управление, которые поставляют документы в администрацию президента США. Президент прочтёт – и спустит их тому отделу, который занимается планированием этой работы, где готовят предложения, как поступать для развития выгодной для США международной политики. Они совершенно не дураки и решают свои проблемы. Решают эгоистично, потому как по сути своей они – эгоисты, прагматики, для которых главное – bring home bacon[81].

Однако как-то так случалось, что ещё до того, как эти документы доходили до главы Американского государства, они каким-то образом оказывались в руках у нашего «Джеймса», после чего уходили в Центр. В подтверждение вышесказанного – несколько строк из почти что официального источника. Разумеется, «Очерки» не документ, но ведь вышли эти книги из недр Службы внешней разведки, их главным редактором был тогдашний её руководитель Сергей Николаевич Лебедев[82]:

Внешняя разведка эту информацию не комментирует. Мы можем разве что предположить, что и Юрий Анатольевич внёс свою весомую лепту в достижение этих успехов. Наверное, это так, хотя мы можем и ошибаться, потому как про всех этих людей указывается «по утверждению американцев». Зато ранее сказанное нами можно подтвердить и словами самого Юрия Анатольевича:

Документ был на английском языке, который для него был рабочим, и Шевченко, не жалея ни себя, ни времени, всё перевёл в кратчайшие сроки, после чего машинистка Светочка быстро всё напечатала. Затем, как мы рассказывали, этот документ был направлен лично министру обороны маршалу Соколову. Тут можно было бы удивляться бюрократической возне (иначе не назовёшь!), поднятой вокруг отправки и адресации этого ценнейшего документа, но кто знал о его реальной ценности? Знали буквально несколько человек в двух важнейших ведомствах нашей страны, в Госбезопасности и Минобороны, и, наверное, кто-то ещё в военном отделе (очевидно, только тамошнее «первое лицо») «Инстанции». Все прочие, в том числе и должностные лица, отвечающие за правильность организации переписки, не знали ни сном ни духом о его содержании. Для них это был просто «какой-то» документ, неправильно оформленный. Недаром же девиз нелегальной разведки «Без права на славу – во славу Державы». Даже самые яркие её победы остаются скрыты, как говорится, за семью печатями.

Тут, кстати, уместно будет вспомнить и такой момент, описанный Юрием Ивановичем Дроздовым: «Нас всё время беспокоила возможная утечка информации о деятельности нелегальной разведки. Я очень признателен руководству разведки за то, что оно оберегало нас: у нас были результаты, а нас продолжали ругать на совещаниях (мы сами просили об этом); наша информация была упреждающей и достоверной, а нас упрекали в медлительности действий и легковесности сведений. Это помогало нам защищать себя внутри, в ПГУ и КГБ, и водило за нос таких, как Гордиевский и Кузичкин[84]»⁷⁴.

Юрий Анатольевич говорил нам, что ему очень хотелось привезти в Москву и показать генералам Министерства обороны подлинные документы Северо-Атлантического блока с грифом «Cosmic»: «Чтобы в своих руках подержали!» – усмехался он. Понятно, что сделать этого было нельзя по целому ряду причин, главной из которых была возможная в таком случае расшифровка источника, а потому и приходилось что-то сжигать в пепельнице в гостиничном номере, а что-то – в большом костре на берегу ручья.

Есть такая не совсем простая формулировка: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю…» – в принципе, её можно продолжить, но суть в том, что всегда следует скрывать свою информированность об информированности противника. Однако порой складываются такие ситуации, когда не лишним будет несколько приоткрыть уровень своих знаний. Конечно, до определённых пределов, чтобы не навредить себе и ещё кому-то.

Сегодня это уже не является тайной, об этом писали не раз, что в «добрые старые времена» какие-то «советские трудящиеся» (кавычки здесь не случайны) подарили послу Соединённых Штатов очень красивого резного деревянного орла – герб тех самых США. После тщательнейшей проверки этот «дар трудящихся» («Бойтесь данайцев, дары приносящих!» – предупреждал ещё жрец Лаокоон, персонаж древнегреческой мифологии, но предупреждение это не очень действует) был торжественно помещён в кабинете посла. Если бы приснопамятный Никита Сергеевич был поумнее, то орёл оставался бы там до «горбачёвских времён», а если бы Михаилу Сергеевичу про него не сказали, то, вероятно, и дольше… Но болтовня нашего очередного лидера свела на нет работу чекистов: Хрущёв стал щеголять своим «многознанием», мол, нам вы говорите так, а на самом-то деле…

Однако возвратимся ко времени работы Юрия Анатольевича, когда сложились такие обстоятельства, что руководству нашей страны всё-таки пришлось немного приоткрыть уровень своих тайных знаний: иногда, как мы сказали, такое бывает полезно. Разумеется, если это делать весьма аккуратно и с умом.

Сделаем небольшое отступление в область внутренней политики нашей тогдашней страны.

Андрей Андреевич Громыко был «уважаем в советском народе» – существовала такая устойчивая формулировка, и «в народе» говорили, что он человек умный. Но ведь именно он-то и предложил на Пленуме ЦК КПСС 11 марта 1985 года избрать генеральным секретарём Михаила Сергеевича Горбачёва, ни по своим деловым, ни по своим моральным качествам для этой должности никоим образом не подходящего. Вообще – удивительно! Опытнейший дипломат, прекрасно разбиравшийся в людях (без этого на дипломатической работе категорически нельзя) – и вдруг попался на такую дешёвку! Причём сам же он это вскорости понял. «Вскоре Громыко стал высказывать сожаление по поводу сделанного им выбора и внесённого предложения об избрании Горбачёва на пост лидера партии. В конце своей жизни он уже громко сетовал по этому поводу, считал, что крупно ошибся, обманулся в Горбачёве. Чувствовал себя виноватым в том, что из-за человека, которого он предложил и на кандидатуре которого настоял, в стране начались процессы, опасные для нашего государства и общества»⁷⁶. Осознал – но было уже поздно… Однако и это, и последующие события, неразрывно связанные с таким избранием, ставшие его следствием, произойдут позже, а пока нелегал «Джеймс» продолжал свою трудную, порой – смертельно опасную работу.

Насчёт «смертельно опасной» работы – это не просто красивые слова. Что-то такое происходило, о чём в фильме «Семь жизней полковника Шевченко» сказал буквально несколько слов генерал Яковлев:

Нам же Сергей Сергеевич рассказал ещё и такую подробность:

Уточним, что проверки бывают разные (те же криминальные группировки могут иметь техническое оснащение не хуже иных спецслужб), потому и разведчиков, понятно, готовят ко всевозможным неожиданностям. Широко известен, в частности, метод проверки на полиграфе, иначе именуемом «детектором лжи», так же как и то известно, что при определённых навыках можно обмануть и эту хитрую машину. Конечно, «Джеймс» был обучен противодействию полиграфу, но говорил, что этим «оружием» надо пользоваться осторожно, потому что как только люди поймут, что ты противодействуешь – ты уже неизбежно попадаешь в категорию подозреваемых.

Как мы уже сказали ранее, про этот период мы мало чего знаем конкретного, хотя и можем утверждать, что работал он успешно и руководство, что называется, было им довольно. В подтверждение этого приводим фрагмент из справки «на сотрудника особого резерва ПГУ КГБ СССР “Джеймса”» (заметим, что даже в таких сугубо «внутренних» документах сотрудник именуется не по фамилии, а оперативным псевдонимом):

Кстати, в том же фильме «Семь жизней полковника Шевченко» сам он сказал так: «Как мне говорило тогда руководство: “Юрий Анатольевич, ты даёшь 30% документальной информации о ГП – всей разведки Советского Союза!”». Относительно же умения «располагать к себе собеседника» – это мы уже с полной ответственностью подтверждаем на своём опыте недолгого, к сожалению, нашего с ним общения.

Шевченко говорил: «Суть нелегальной разведки – это получил приказ и его выполнил. Всё остальное – непрофессионализм». Профессионалом же он был во всём, до мелочей.

Коллеги Юрия Анатольевича вспоминали, как однажды во время съёмок сюжета для передачи, которые на территории Пресс-бюро СВР России проводил Сергей Брилёв, телеведущий попросил его показать, как разведчики-нелегалы ставят сигналы мелом. (В каком «шпионском фильме» обходятся без этого атрибута? Достаточно вспомнить тщательно обыгранную сцену в сериале «ТАСС уполномочен заявить» – или там был не мел, а губная помада?) Брилёв и глазом моргнуть не успел, как Шевченко, совершенно незаметно для него и окружающих, нарисовал несколько галочек и чёрточек мелом на соседнем столбе и стене здания. «По просьбе трудящихся», то есть съёмочной группы, он показал это «действо» ещё раз – и опять никто ничего не заметил. Потом Юрий Анатольевич попросил тряпочку и сам, быстро и тщательно, стёр все следы собственного «творчества». На вопрос Брилёва, как ему удаётся это делать так незаметно, он хитро прищурился, улыбнулся и ответил: «Достигается упражнением, Сергей Борисович, а как же ещё?»

Эту фразу Юрий Анатольевич перенял у артиста Владимира Басова, игравшего роль Мышлаевского в кинофильме «Дни Турбиных» – там, ловко «опрокинув» стопку водки, штабс-капитан (в ответ на восторженное восклицание пораженного сим действом Лариосика) поясняет: «Достигается упражнением!» Шевченко хорошо знал советскую киноклассику и часто использовал известные фразы из фильмов. Так, как рассказывал один наш знакомый, однажды в узком кругу Юрий Анатольевич попытался прикурить от зажигалки (у него было несколько зажигалок, очень хороших и дорогих, подарки от друзей), но та вдруг не сработала. Тогда он достал спички, прикурил, а на вопрос, зачем он их таскает с собой, ответил словами комэска Титаренко из фильма «В бой идут одни старики» (в отношении отсутствия у него планшета для карты): «Сапог в бою надёжнее». Кстати, фильм этот он очень любил. Особенно хорошо он знал содержание классических фильмов о разведчиках.

Один из первых сюжетов с участием Юрия Анатольевича снимали, когда он ещё не был раскрыт, а потому его снимали со спины, силуэтом, да ещё и с изменённым голосом, причём именовали его Павлом Андреевичем – так звали героя популярнейшего в своё время сериала «Адъютант его превосходительства» капитана Кольцова, – красного разведчика в стане белых в годы Гражданской войны. Автор передачи, тот же журналист Сергей Брилёв, в шутку спросил его: «Павел Андреевич, вы шпион?», на что Шевченко без промедления отвечал, как в фильме: «Видите ли, Юра…»

Иногда, по случаю, он использовал слова немецкого генерала из «Семнадцати мгновений весны», который в ответ на пожелание Штирлица победить всех врагов бодро ответил: «Мы сломим им шею!» Говорил это Шевченко с серьёзным, грозным видом – потом, естественно, смеялся. Мог в ходе застолья произнести знаменитый тост из фильма «Подвиг разведчика»: «За нашу Победу!», иногда вспоминал и про «славянский шкаф» – пароль из той же картины.

По мнению Юрия Анатольевича, самыми яркими сценами нашего кино, наиболее точно раскрывающими суть профессии разведчика-нелегала, являются: возвращение Ладейникова («Мёртвый сезон») на Родину, где встречают с цветами нашу сборную, а он незаметно для всех пробирается через толпу; сцена явки из фильма «Подвиг разведчика», когда немецкий офицер, враг, вдруг оказывается своим – и там звучат слова про тот самый «славянский шкаф»; эпизоды из «Семнадцати мгновений весны» – встречи Штирлица с курьером, а потом с женой в кафе Elefant; обмен разведчика на шпиона («Мёртвый сезон»); и ещё – сцена из фильма «Щит и меч», где Басов говорит Любшину: «Вживаться… Работа такая!».

Знал он, разумеется, зарубежные фильмы на тему разведки и спецслужб и особенно отмечал из них такие, как «День Шакала», «Три дня “Кондора”», «Высокий блондин в чёрном ботинке», «Кто вы, доктор Зорге?», «Дипломатический багаж», «Профессионал», «Бей первым, Фредди!»… Уточним, что часть перечисленных фильмов – комедии.

Жизнь продолжалась. Постепенно, с годами, Юрий Анатольевич вынужден был изменить свой «заграничный» имидж. «Как признавался сам рассекреченный герой, было очень трудно, – заметил ведущий рубрики “Мир шпионажа”: “Был момент, когда меня разыскивали все контрразведки мира. И я тогда сказал себе: 'Надо изменить внешность'. Я стал другим, а ведь раньше носил чёрные кудри до плеч”»⁷⁷. (Почему его разыскивали «все контрразведки мира», мы не знаем, нам лично он вообще этого не говорил, но если бы мы и спросили, то, очевидно, он всё равно бы мастерски, как умел, ушёл бы от ответа.)

По словам Шевченко, в своей жизни «там», на «нелегалке», он сыграл две основные роли: первую – того самого уже хорошо известного нам представителя творческой «богемы», молодого «вольного художника», модного парня с длинными волосами, щедрого и безбашенного; вторую – крепкого, основательного, солидного мужчину, очень похожего на военного в отставке: с короткой стрижкой, с усиками, кончики которых пожелтели от табачного дыма, сдержанного, в меру прижимистого, консервативного. Юрий Анатольевич утверждал, что это были совершенно разные люди. Того, первого, он как бы «похоронил», изжил в себе, перейдя на роль второго.

Ничего удивительного: «хипповый» мужчина средних лет или вообще в преклонном возрасте не только выглядит комично и нелепо, но и привлекает излишнее насмешливое внимание, что для разведчика совсем не обязательно. Так что сегодня даже и в толпе на московских улицах практически не призна́ешь бывших «стиляг» или «хиппарей», давно уже радикально сменивших свой облик – что делать, остепенились, повзрослели и даже, наверное, поумнели.

Однако, как нам говорили, «Джеймс» всегда мог и казаться совершенно незаметным: небольшого роста, худенький, неброско одетый – по погоде и обстоятельствам, он умел затеряться в толпе, не привлекая ничьего внимания. Движения его были плавные, темп ходьбы неспешный, но не медлительный, голос негромкий – ни в чём никакой резкости, ничего из того, что сразу бросается в глаза. И так получалось, что он словно бы шапку-невидимку надевал. Юрий Анатольевич считал это очень полезным качеством для разведчика-нелегала – умение быть незаметным, не выделяться из окружения.

Но что его однозначно отличало, так это манера общения. Один из сотрудников вспоминал: «Рукопожатие его было неожиданно сильное, цепкое, уверенное. Ладонь небольшая, костистая, холодная, жёсткая. Всегда смотрел при рукопожатии и при разговоре прямо в глаза, никогда не отводил взгляда. Взгляд прищуренный, внимательный, изучающий. Много улыбался, и от этого у глаз его были маленькие морщинки-лучики».

Стоит ли удивляться, что у художника была сильная рука? «Роль художника» он играл в любом обличии. Но всё-таки роль – это нечто внешнее, показное. А есть ещё и жизнь – подлинная или придуманная. Вот что объяснял Юрий Анатольевич писателю Николаю Михайловичу Долгополову:

Уточним, что «смена имиджа» – процесс не только внешний, потому как это неразрывно связано и со сменой поведения, и с какими-то жизненными установками. Так, теперь уже «солидный» Ксавье стал автором нескольких книг по истории архитектуры, по истории искусства, вышедших в свет на нескольких языках.

А жизнь Шевченко продолжалась и здесь, в Советском Союзе – и совсем иная. В частности, в 1979 году в его семье появилась на свет вторая дочка – Марианна. Понятно, что при достаточно большой разнице в возрасте между сёстрами их детские воспоминания очень разнятся между собой.

Вот что рассказывала нам Марианна Юрьевна, младшая дочь:

– Папа уезжал довольно часто – несколько раз в год, наверное. Поездки эти были месяца по два, по три… Воспринималось, что это работа такая – человек всё время уезжает. У меня такого не было, как у Кати, когда она маленькая была, что я отца не вижу годами. Я его видела довольно часто и не чувствовала его отсутствия в своей жизни, так скажем. Ну и, конечно, ждала подарков каждый раз – эгоистично. Думала: «О, папа поехал, что-нибудь интересное привезёт!» И он всегда радовал меня какой-нибудь ерундой: куклу привёз, одёжку обязательно куклам привезёт, – как-то понимал, что нужно маленькой девочке, чтобы она обрадовалась. Не формально подходил к покупкам, к подаркам.

Он приезжает – и всё на подъёме, мама радостная, как в праздник. И так получалось несколько праздников в году. Очень хороших!

То, что я стала архитектором – это родители, не только папа, но папа с мамой такой же командой всегда выступали: они рассказывали, что лучшего учебного заведения на свете не существует, это как аксиома такая была, и, типа, если у тебя голова на плечах, то ты пойдёшь, конечно, только в МАРХИ. Ну, если у тебя мозгов не хватает – можно подумать о каких-то других вариантах. Был вариант Института военных переводчиков. Он возник, когда я начала на тройки учиться по математике, это был где-то класс пятый, у папы опустились совершенно руки: всё, его дочка почему-то мозгами не вышла! Помню, родители даже засели на кухне, у них был там свой совет, типа: «Что нам делать с нашей младшей дочкой, такой бестолковой?» – и они сидели и размышляли. Немецкая школа у меня была – пусть немецкий учит, потом пойдёт в ВИИЯ[88]… А я всё пыталась узнать, чего это за военные переводчики? Чего они делали? Почему они военные?

Но у меня это было просто возрастное, я потом доросла и сообразила, что такое математика, и всё пошло нормально…

Мало того, что папа был заботливым родителем, он был ещё и весёлым родителем. У него всё на позитиве было. Он не угнетал как-то, не подавлял – наоборот, он всегда мог, если какая-то сложность, так повернуть её, объяснить, что в этой сложности есть свой интерес. Но, правда, было время, когда он на меня ругался – опять же, из-за математики. Он решил взять ситуацию в свои руки, потому как понял, что мама не справляется – и как-то раз попытался сделать со мной домашнее задание. Ой, вообще! Искры летали по комнате! Он совершенно вышел из себя, потому что я никак не могла понять, что он от меня хочет – ну, вот, тогда, собственно, и пошла речь о военных переводчиках…

Если же говорить о его личной жизни, то больше всего он любил рыбалку. Если «стандартный» отдых, то на даче. Он не любил никуда ездить, но приходилось – ради нас, потому как путёвку давали ему. Он тогда делал одолжение и ехал в какой-нибудь санаторий, на какую-нибудь дачу от работы. Ради нас! Но для него это, скажем так, было вторым по уровню удовольствием, а самым большим была наша дача, и там – на рыбалку. Вот это было его самое любимое! Уйдёт ни свет ни заря, часа в 4, в 5, когда ещё только-только начинает светать, со своими крючками, удочками, чемоданчиком для рыбака. И ловил довольно много даже в нашем несчастном пруду – потом сам чистил, сам готовил.

Вторая его любовь невероятная – по грибы ходить. Такой неприхотливый отдых! Набирал целые корзины белых. Сам же потом он их мыл, чистил и жарил. Он очень любил добытчиком побыть, немножко первобытного плана – своими руками притащить какую-нибудь еду и самому же её приготовить. Потом с большой гордостью говорил: «Вот, это я поймал – ешьте!» Или: «Это я собрал!»

Даже меня он с собой возил на рыбалку, когда я маленькая была, лет 7 или 8. Мы тогда снимали дачу на севере, в деревне Аксаково. Там прекрасные пруды, река, папа там, естественно, рыбачил… Он так про неё рассказывал, про эту рыбалку, как будто это величайшее событие! И мне захотелось! Встали в середине ночи – он меня заранее приготовил, что надо будет рано вставать, – я, конечно же, готовая, раз папа сказал. Проснулась довольно легко – ребёнок же. И пошли мы с ним… Он мне на крючки насаживал червей, мне самой это было немножко страшновато, поэтому папа делал это за меня, закидывали, поймали плотвичек… В принципе, мне понравилось. Я даже немножечко поняла, почему ему это нравится: река абсолютно гладкая, солнце только-только встаёт, и небо предрассветное, такое бледно-жёлтое… И туман над рекой поднимается… Тихо-тихо! И комаров уже совсем нет никаких. Так хорошо, прямо здорово! Только лёгкий плеск от вёсел, от лодочки – мы на лодке тогда поплыли, на резиновой. Действительно, здорово! Ну и папка придал ещё таинственности: «Сейчас, закинем удочку…» И я даже не напрягалась, что долго ждать, пока начнёт клевать. Интересно было – папка даже из рыбалки умел сделать интересное приключение! Я до сих пор вспоминаю, как это было здорово!

Ещё папа был из тех мужчин, которые любят готовить. И он считал, что главное блюдо к столу должен приготовить мужчина. Такой кавказский или украинский подход – я не знаю!

Папа гордился этим. У него самое коронное блюдо, если на праздник, то это было запечь баранью ногу. Он даже сам делал какое-то тесто, им обёртывал эту большую ногу, запекал, – вкуснятина была просто невероятная! Он видел, что всем нравится, это его вдохновляло, и это было его… По-моему, отчасти из-за этого он с удовольствием собирал гостей – чтобы угостить вкуснятиной. А повседневное – это борщ. Он очень любил варить борщи, причём он делал супер-классный борщ, вкусный, такой наваристый и острый.

И я помню эту картину… В детстве для меня это было чрезмерно остро, поэтому я только смотрела, как они все трое едят, и у них пот просто градом! А глаза горят – такая вкуснятина!

Папа из любой ерунды умел сделать какое-то шоу, приключение. Ведь это же надо так борщ есть, как будто бы это спектакль какой-то невероятный!

Вот такой он во всём был! Заразительный.

Ну а потом, когда я подросла, я и сама, конечно, присоединялась к поеданиям борща.

Ещё папа любил охоту – но любил её, когда был молодой. При мне он уже этим не занимался, хотя ружьё у него, вроде, было, но при мне он только на какие-то мощные рыбалки ездил. Под Рязань – с коллегами, кстати! Они на папиной машине все ехали, с какими-то палатками, и неделю там жили, а потом папка приезжал и прям тазы этой рыбы привозил. Сваливал к нам в ванну, и эта рыба там плавала. Просто смех!

А с этой рыбой папка чего только не делал! Он её и вялил, и сушил. Он всё умел делать, наверное потому, что мама у него была ихтиолог. Она работала в Рыбнадзоре, прекрасно умела готовить рыбу самыми разными способами, и, видимо, папа у неё это подсмотрел, потому что он тоже всё умел. Умел засаливать. Мог купить лосося и настолько вкусно его засолить – вкуснее я вообще никогда не ела! Он его как-то солит, в полотенце заворачивает, три дня ждёшь – и получается что-то невообразимое! Икру сам засаливал… И всё это он как-то запросто делал.

Сейчас, после его ухода, оно выпало из нашей жизни, а раньше всё казалось само собой разумеющимся. Всё, вроде, нормально – а оказывается, нет. Далеко не каждый знает, как это делать. И умеет это, и любит… А для папы это было в удовольствие. Такой вот он был. Хозяйственный!

Если же говорить о других папиных увлечениях… Например, как он относился к литературе? Сложно сказать! Последнее время, я помню, что у него книжки были только профессиональные. Про Службу, про сотрудников – он не пропускал ни одной книги, которые выходили на эти темы. Либо ему дарили, либо он сам приобретал. У нас дома, по-моему, есть вся коллекция книг на эти темы. Всё, что только выходило про разведку, у него есть. Он всё это читал – прямо всё, всегда и, насколько я знаю, любил потом обсуждать прочитанное с коллегами. А так, опять же, в период своего расцвета карьерного – я-то его застала уже на излёте, – он настолько много всего перечитал, с одной стороны – для работы, с другой, видимо, интересно было, свежая голова была, очень хорошая память, и он многое просто запомнил. И такое чувство было, что он пресытился этим, и не хотелось ему ничего больше читать, какой-то художественной литературы…

Когда мы с ним говорили – я учусь в школе и спрашиваю его про какое-то программное произведение – он всё знал. Буквально дословно! Он мог сразу рассказать, какие там герои – прямо по именам назвать, какая там фабула, в чём заключается вся суть этого произведения. Каким-то образом он всё это помнил. Но при мне – я не видела, чтобы он читал художественную литературу. Видимо, он в голове её держал. Ему не надо было заново её перечитывать. Он просто вспоминал – и всё.

Кино, театр – нет, не любил он этого. Тоже, как понимаю, в своё время насмотрелся. Дома смотрел телевизор, но так, чтобы выход в кино – нет!

Также и его отношение к спорту… Мама упрекала его, что он ничего не делает, и он такой весь из себя неспортивный, а он отвечал: «Как ты такое мне можешь говорить? Я могу одной левой уложить на пол!» Он всегда говорил, что он супер-борец или чего-то там, что они изучали в 101-й школе какое-то единоборство, и мне кажется, он так и думал, что с ним это так и осталось, на всю жизнь – то, чему он научился в молодости, что это не забудется…

Так что на моей памяти он был не очень спортивный, хотя до конца жизни оставался подтянутым, стройным, энергичным. Зато он был страшный болельщик! Он был болельщик «Динамо», причём вместе с мамой. Мама, видимо, за компанию… Ещё когда я маленькая была и был Советский Союз, они мне рассказали, что «мы – болельщики клуба “Динамо”». Мне было лет 7 или 8, и вот тогда я впервые узнала, что есть какие-то клубы и что за них можно болеть.

Когда было какое-то крупное спортивное соревнование, папка просто не отлипал от телевизора, ему надо было всё смотреть. Особенно – футбол. Он очень любил футбол, не пропускал никогда. Хоккей – меньше, хотя и его всё равно смотрел.

Мы уже говорили о том, что он прекрасно играл в шахматы. Он также играл в биллиард – всегда! Если он куда-нибудь едет с нами, по обязанности, в какой-нибудь дом отдыха, например, он там сразу выясняет, где тут биллиардный стол – и идёт туда.

Я помню один момент, когда он решил научить меня играть в биллиард – поставил перед собой такую цель. И тренировал меня, мой глазомер, учил, как бить, куда бить… Когда тебе говорят, куда бить и как бить, то оно всё получается. Но потом я ничего не запомнила! В отличие от папы, у меня с памятью проблемы. Для него, он считает, один раз услышал – и запомнил. У него такая голова была. У меня – нет. Мне надо сто миллионов раз услышать, и ещё не факт, что я запомню то, что надо…

А ещё он просто обожал музеи! В них он всегда с удовольствием ходил. Более того, с этой его удивительной памятью он помнил – в особенности, в тех музеях, где постоянная экспозиция, – он помнил всю эту экспозицию, как она расположена. Причём, он мог год, допустим, не ходить в тот самый музей, но он прекрасно помнил, на каком месте какая картина висит.

[В дополнение к вышесказанному: Коллеги Юрия Анатольевича нам говорили, что ему было достаточно одного взгляда на то или иное полотно или рисунок, чтобы определить эпоху их создания и сделать мотивированное предположение о школе и авторстве произведения. Чаще всего он угадывал – или определял. Мог также точно сказать, в каком музее хранится шедевр. То же самое – в области архитектуры. Он вообще любил порой блеснуть своими познаниями из этой сферы. Например, спрашивал, как рассчитать количество ступеней необходимой лестницы и их высоту. Никто, естественно, не мог этого сделать, и он с видимым удовольствием терпеливо объяснял, как это делается.]

Я говорила папе: «Мы в художественной школе идём, например, в Третьяковку». – «Вот, на втором этаже, за дверью – две картины пройдёшь, там третья, на неё посмотришь». Типа, обрати на неё внимание. Я запоминала и шла именно туда. Вот так папа это всё помнил!

В нашей «немецкой» школе – мне было 13 или 14 лет – был «обмен» с немцами: мы дружили с какой-то школой в объединённой тогда уже Германии. Сначала они к нам приезжали, потом – мы к ним. Как-то раз приехала такая же по возрасту группа немецких школьников. Конечно, надо было их чем-то занимать, а это был 94-й год, время довольно тяжёлое… Мои учителя, зная, что папка очень хорошо знает немецкий, спросили, не может ли он как-то помочь занять этих немецких балбесов хоть чем-то. На что папа сказал: «Да, хорошо, я пойду с ними в Пушкинский музей».

И он пошёл с этими немецкими ребятами, подростками. Причём надо понимать: это были подростки из немецкой глубинки, им эти музеи вообще «дались» – никакого интереса! Но он, со своим характером и познаниями, умудрился сделать для них суперинтересный поход. Он притащил всю эту группу в Пушкинский музей. Тогда всё ещё было совершенно свободно, и не надо было никаких аккредитаций получать, чтобы водить группы по музею, так что ему никто даже никаких вопросов не задал, мол, почему это вы здесь проводите экскурсию иностранцам? Наоборот, все были очень рады. И он им рассказал про несколько своих любимых картин, среди которых был Рембрандт – особенно, помните, там есть такая картина, где блудный сын. Ой, как папе нравилась эта картина! И он мог настолько передать свои эмоциональные переживания, что я тоже начинала сопереживать всему этому. И ещё – портрет старушки, там же рядышком висит. Вот эти две картины – папа мог так про них рассказать, что ты сразу понимал особенности творчества Рембрандта, и всю глубину чувств, которые художник может передать в картине, и как он это может передать… Короче, папа повёл их по своим любимым картинам. Там же и Ван-Гог был, и у этих бедных… нет, супердовольных ребят прямо открылся новый мир, они с квадратными глазами пришли, и просто были все в восторге. И их немецкие учителя были счастливы: они вообще не ожидали, что такое может быть и что на таком прекрасном немецком так вот кто-то расскажет про Рембрандта. Да ещё и в России!

Папа не отказывался от таких мероприятий: если учителя попросят что-то помочь, то для него это было нормально совершенно!..

В разных краеведческих музеях он часто бывал по работе. Его куда ни зовут, особенно в последнее время, когда он много очень ездил по нашей стране, его обязательно поведут в какой-нибудь местный музей. Обязательно! И он потом с удовольствием всё это нам рассказывал. Во всех подробностях! Туда ходил, сюда ходил, вот в такой музей… Причём всегда скажет, что особенного было в этом музее, чем гордятся местные, что ему самого такого показывали – что-то важное. Рассказывал про это серьёзно, никогда не шутил, что «эти там, провинциалы!» – никогда такого не было. Наоборот, он всегда с уважением рассказывал, что местные – молодцы, такой интересный у них музей… Музеи он любил – и даже простые краеведческие. Специально, конечно, туда не ходил, но в его жизни их было столько (!), в связи с работой.

Коллеги Юрия Анатольевича говорили нам ещё об одном его увлечении:

Если же продолжать разговор о механизмах, то можно добавить, что и в оружии, которое он любил, он в первую очередь видел хорошо отлаженное, толково собранное и внешне красивое изделие, которым любовался. Юрий Анатольевич прекрасно разбирался в марках пистолетов, автоматов, винтовок, ружей, но при этом, как нам говорили, в тир он почему-то ходил неохотно. Однако при этом, если когда там и появлялся, то показывал на удивление хорошие результаты. Скромно ссылался на свою твёрдую руку и натренированный глазомер художника… Однако возвращаемся к «гражданской технике».

Тему автоувлечения своего отца продолжает Марианна Юрьевна:

– На моей памяти у папы была «Волга», белая сначала. И как-то он её, модель эту, полюбил, хорошо очень узнал, габариты ему стали привычны, и после этого он очень долго на «Волгах» ездил, хотя они уже морально устарели, но всё равно он покупал «Волгу». Я уже, помню, институт заканчивала, он вёз мой диплом – планшеты гигантские – на своей «Волге» баклажанового цвета, такого мерзейшего – мне он страшно не нравился: какой-то серо-буро-малиновый, с этим багажником на крыше, и вот мы на этом драндулете… Но для папы лучшей машины не было на свете! Потому что он считал, что она очень ремонтнопригодная, она была ему известна, особенно, когда последняя «Волга» была с гидроусилителем – всё, для него жизнь наладилась! Он себя чувствовал хорошо.

Но потом всё-таки в один прекрасный момент он её разбил на скользкой дороге. Он ездил навестить маму в санатории, его оттуда срочно вызвали на какое-то служебное совещание, а тут, как у нас зимой бывает, всё за одну ночь гололёдом покрылось… На повороте, папа говорил, машину закрутило – и в столб… Машина превратилась в хлам, который невозможно было никак восстановить. Папа радостно отправил её на эвакуаторе куда-то на свалку и даже не поинтересовался её судьбой. После этого у нас появилась другая машина, «Шкода», – это уже был 2010 год.

Так что папа был консервативный в некоторых вещах…

Нельзя также не вспомнить, что он страшный кошатник был. Он любил котов – просто ужас как, а коты любили его. И у нас всегда в доме были коты, с небольшими перерывами, и для папки это были любимые члены семьи – всегда! Я прихожу после школы или института – и картина: папа сидит перед телевизором, что-то смотрит, на коленях – кот, и у них полная гармония между собой. Папа всё время говорил: «Я – кошатник, я собак не люблю, мне нужны только коты». Именно коты, не кошки. К тому же, была какая-то страшная любовь к одному и тому же имени: у нас почти все коты были Тишками…

Если уж Марианна Юрьевна сказала о котах как о членах семьи, то, видимо, стоит немного коснуться и взаимоотношений Юрия Анатольевича с другими своими домочадцами. Кое о чём мы уже говорили, а вот что ещё добавила младшая дочь:

– В жизнь мою он никогда сильно не лез, но, когда чувствовал, что я совершу глупость какую-нибудь, он говорил, что вот этого делать сейчас не надо, и говорил это очень чётко, серьёзно. Он редко со мной серьёзно говорил, обычно шутил, но в некоторых моментах вдруг становился очень серьёзным, говорил: «Не надо этого делать!» – и это всё, это закон, если папа обратил вдруг внимание на какие-то мои непонятные вещи и сказал что-то такое. Всё, значит, я точно этого делать не буду.

Может быть, в этом была заслуга мамы, в таком моём отношении, потому что у мамы было тоже такое отношение. Девяносто процентов времени она к папиным словам серьёзно не относилась, потому что это всё были шутки-прибаутки, но в некоторых случаях, когда папа становился таким серьёзным человеком, она тоже беспрекословно слушалась. В некоторые важные моменты нашей жизни, если нужно было принять решение, мама говорила, что следует подождать папу, если он был в отъезде, мы с ним посоветуемся – и тогда сделаем так, как он скажет.

Папа у нас был вот такой «приниматель сложных решений».

Мама меня приучила: если уж папа что говорит, то здесь просто нельзя ослушаться.

Один раз у меня случилось, что я чуть было не совершила глупость одну. И мне тогда папа так серьёзно сказал, что я аж испугалась… «О, ну всё! Меня явно совсем не в ту сторону повело!» – сообразила я и быстренько… Таким образом он меня уберёг от неверного шага, за что я ему очень благодарна.

Потом, когда я замуж вышла и у меня нормальная семейная жизнь пошла, тут папа был очень хорошо расположен, ни во что не лез, ничего не говорил, никаких комментариев не отпускал… Он принял моего мужа таким, как он есть, ну и в своей манере пытался всячески наладить хорошие, дружеские отношения между нами. Если со стороны мамы были всякие «тёрки», то папа служил таким буфером, всё это сглаживал, и, может быть, именно благодаря его весёлому такому характеру, умению не нагнетать, наш начальный период семейной жизни, период привыкания друг к другу, прошёл как-то достаточно гладко.

У папы было так: когда шёл процесс принятия решения, он мог жёстко сказать, делать так или не делать. Но если решение принято, то там он уже ни за что бы не стал говорить: «Зачем вы так решили?» Нет, теперь мы действуем в соответствии с создавшейся ситуацией и пытаемся выжать из неё максимум лучшего, что только можно. Мне кажется, что это конструктивный подход, и я стараюсь тоже так действовать. Ведь если что-то произошло, то зачем пытаться это изменить, дёргаться понапрасну? Мы же знаем, что лучшее – это враг хорошего…

Какой можно подвести итог рассказа Марианны Юрьевны? Вот такой это был человек – интересный, яркий, душевный и необычный.

В то время, когда старшая из сестёр, Екатерина, была маленькой девочкой, была популярна такая детская книжка – «Мой добрый папа»[89] (позже по ней был снят художественный фильм с актёром Александром Демьяненко в главной роли). Не знаем, читала её Марианна или нет, всё-таки – другое поколение, но, как нам показалось, такое хорошее название вполне подходит для этой главы.

И ещё небольшое, но существенное дополнение: насколько нам известно, Юрий Анатольевич всегда очень гордился успехами своих дочерей и не уставал рассказывать коллегам о том, какие талантливые у него дети. Что ж, это реально было так.

У разведки – вообще как таковой, безотносительно к её государственной или ведомственной принадлежности – весьма жёсткие, а порой даже и жестокие правила.

Вадим Михайлович Майоров, отвечая на вопрос, не держит ли он обиды на Службу, из которой он вместе со своей супругой и напарницей был несправедливо уволен (что впоследствии было признано и, насколько возможно, исправлено), сказал нам так: «Ни в коем случае! Я работал не в институте благородных девиц, а в военной организации. У неё свои суровые законы… Если бы всё можно было повернуть вспять, и мне предложили бы идти в разведку – конечно, пошёл бы! И если бы предложили на “нелегалку” – тоже пошёл бы. Потому что это затягивает, как наркотик… Какая-то у меня, по-видимому, авантюрная жилка всё же была! Без неё, наверное, разведчику нельзя»⁷⁹.

Однако в разведку, как и в ту самую философскую реку, дважды войти нельзя. Хайнц Фельфе[90], сотрудник германской разведки БНД и успешный агент советской госбезопасности, писал: «В Советском Союзе также признаётся неписаный закон разведки, согласно которому раскрытый разведчик не может больше заниматься этой деятельностью. Особенно в том случае, если он побывал в руках противника»⁸⁰.

Объяснять здесь ничего не надо.

Однако и у самых жёстких правил случаются исключения – порой совершенно немыслимые.

Как мы уже говорили, в 1982 году нелегал «Дубравин» – Алексей Михайлович Козлов, выпущенный из тюрьмы и обменянный «по курсу 1 к 11» (откровенное признание превосходства наших разведчиков над зарубежными коллегами), вернулся в Москву. Естественно, пройдя соответствующие проверки и исписав пару центнеров бумаги – помнится, он нам демонстрировал даже мозоль от авторучки на среднем пальце правой руки, – он продолжил службу в разведке. Естественно, не «в поле» и даже не в своём родном Управлении «С», но, скажем так, в НИИ «Разведывательных проблем». (Можно понять, что его сын и дочь всё равно писали в анкетах про какой-нибудь НИИ «Янтарь» или нечто подобное.) И хотя работа эта была не только важной, но и интересной, и, разумеется, очень нужной и ответственной, однако это было совсем не то, чем занимался «Дубравин» предыдущие 20 лет. Это была кабинетная работа! Для человека, побывавшего в 86 странах, было просто тяжело каждое утро, изо дня в день, приходить в одни и те же стены и… Впрочем, что он там конкретно делал, мы не знаем, а потому скажем: тяжело ему было, и всё тут! Но вот что он сам нам рассказал по этому поводу:

Насколько мы помним, арест «Дубравина» в Южной Африке тщательно скрывался – в отличие, например, от ареста нелегального резидента «Марка», Фишера-Абеля, чьи фотографии после его захвата сразу же украсили первые полосы газет сначала в Соединённых Штатах, а затем и мировых изданий. Не стали публиковать снимки Козлова и через полгода, когда премьер-министр ЮАР Питер Бота объявил о «грандиозном успехе» своей контрразведки, задержавшей «коварного советского шпиона»: уж слишком «нетоварный» вид был у этого «коварного шпиона» после 6 месяцев пребывания в камере смертников, постоянных пыток и избиений, чтобы «радовать» его фотографиями «гражданское общество» Южной Африки. Таким образом, Алексею Козлову удалось избежать широкой известности и, в перспективах, узнавания на улицах: «Эй, парень, ты, часом, не тот самый русский шпион, про которого писали в газетах? Нет? А как похож!»

(Кстати, в своё время Рудольф Иванович Абель – так он был тогда представлен – выступил с небольшим предисловием к фильму «Мёртвый сезон», любимой, как мы говорили, ленты Шевченко о разведчиках. Так для того, чтобы советские граждане не узнавали его потом на улицах, резидента не только несколько подгримировали, но и надели паричок – «накладку» на его лысину. При бешеном успехе фильма, который посмотрели 34,5 миллиона советских граждан, это было нелишним.)

Относительно возможной «узнаваемости» Алексея Михайловича один из наших собеседников, сотрудник Управления «С», подтвердил: «Действительно, ни в одном из зарубежных СМИ не были опубликованы его фотографии. Разумеется, в своё-то время они поступили во все “заинтересованные” спецслужбы – помните, сколько народу его допрашивало? – но после обмена на КПП Хёрлесхаузен, а может и раньше, они ушли за ненадобностью в архивы. Раскрытый разведчик – “отработанный материал” для любой разведки».

Разумеется, то, что «Дубравина» никто уже не ищет и никогда больше искать не будет, было очень важно, но всё-таки ещё важнее было то, что он был морально готов к такой работе, к своему возвращению «в поле». Ведь сколь часто мы, «обжёгшись на молоке» в каком-нибудь деле, потом старательно «дуем на воду». А тут – два года, проведённые в тюрьме. Мало ли какой тайный след они могли оставить в душе, как повлияли на психику…

Не будем называть ту прекрасную женщину, разведчика-нелегала, полковника Службы, которая рассказала нам, что однажды за рубежом она побывала на экскурсии в местной тюрьме. Причём для полноты картины её на некоторое время закрыли в одиночной камере. Жуткое, очень тяжёлое впечатление от этих нескольких минут в «одиночке» навсегда осталось в её памяти. «А ведь Лёша там провёл целых два года! Как мне его жалко!» – искренне сказала она.

Первый, «тренировочный», выход «в поле» прошёл успешно. Ну а дальше, как нам рассказывали, там, за границей, понадобился солидный и респектабельный мужчина средних лет, и эту роль успешно сыграл «Дубравин», которому специалисты высочайшего класса «документировали» всю его предшествующую жизнь. Мы уже немножко знаем, как трудно «легендировать» молодого человека, а вот суметь создать надёжную «биографию» для солидного господина в возрасте за пятьдесят, где всё им «прожитое» можно было бы подтвердить, – это вообще фантастика…

Больше ничего мы об этом рассказать не можем – все засекречено – кроме двух моментов. Во-первых, у него там были очень серьёзные контакты в целом ряде стран, во-вторых, когда Алексей Михайлович насовсем вернулся на родину, то эти связи он передал Юрию Анатольевичу, который, как нам сказали, расширил эту группу. Ну и, впрочем, третий момент – кажется (в этом деле ничего нельзя утверждать со стопроцентной гарантией), что именно за эту работу сначала Козлов, а впоследствии и Шевченко были удостоены звания Героя Российской Федерации.

Впрочем, для подтверждения и даже конкретизации вышесказанного у нас есть всего одна фраза, некогда опубликованная в «Аргументах и фактах»: «“Фактически, им было создано несколько нелегальных резидентур в странах НАТО. Это настоящий подвиг”, – считал разведчик-нелегал, Герой России Юрий Шевченко»⁸². Это он, соответственно, про Алексея Козлова. Ничего конкретнее сказать уж точно нельзя.

Но всё оно произойдёт несколько позднее.

Между тем обстановка ухудшалась – как вокруг нашей страны, так и, к сожалению, внутри неё.

Из вышесказанного можно понять, что советское руководство благодаря работе своих спецслужб буквально всё знало о коварных деструктивных планах Запада и Штатов, а ведь ещё древние римляне утверждали, что «кто предупреждён – тот вооружён». Но почему это «оружие» не было использовано, но «ржавело в ножнах», так сказать?

Юрий Анатольевич объяснял это так: «Много говорят о том, что в 1980-х мы проиграли в “холодной войне”. Разведка не проиграла – мы всё знали. Ведь разведка – это “глаза и уши нации”. Но есть у нации ещё и “голова”. В истории бывает так, что именно “голова” принимает неверные решения»⁸⁴.

(Кстати, Шевченко очень любил такой немецкий анекдот о том, как западные трансплантологи обсуждали свои успехи, и один, вслед за другими, рассказал о собственном достижении. Мол, после автокатастрофы от одного господина осталась одна задница, так к ней пришили сохранившиеся уши – и теперь этот субъект успешно чем-то там руководит на весьма высоком уровне… Вот такие у них руководители!)

Много знающий Владимир Александрович Крючков так писал про тогдашнюю обстановку в Советском Союзе: «Страна хотя и медленно, но верно катилась под гору. Не всё, надо сказать, делалось так уж плохо, но, тем не менее, самая верхняя часть государственной пирамиды была парализована, и это не могло не сказываться на ситуации в стране. В обществе возник и всё больше распространялся вирус апатии и пассивного ожидания перемен в высшем руководстве. Если у кого-то возникали смелые идеи, радикальные предложения, то никто не хотел брать на себя смелость добиваться их реализации. Так все и топтались на месте, пребывая в молчаливом ожидании»⁸⁵.

Впрочем, ожидание было различным: определённая часть – чиновники, разного рода начальники и прочие, обладающие определённой степенью власти, а то и «близкие к телу», что называется, ждали перемен с тревогой, думая или понимая, что всё может измениться не лучшим для них образом. Как это будет для страны – это уже «дело десятое», их это не волновало, а вот любое реальное изменение могло оказаться для них гибельным. В том смысле, что от «кормушки» бы оторвали.

Ну а остальные граждане – кто как. Известный принцип «лишь бы не было войны» определял сознание очень многих наших соотечественников. Но вот как объяснял позицию служивых людей, впрочем и не только их одних, Леонид Владимирович Шебаршин:

К сожалению, «философия крепостного права» и вера в «доброго барина» как утвердились с очень давних пор, так и продолжали жить в умах и сердцах граждан нашего «первого в мире пролетарского государства» и, что самое мерзкое, передаются из поколения в поколение. Ну как тут не вспомнить некрасовские строки: «Вот приедет барин – барин нас рассудит»! Да только если тот самый вышеупомянутый дореволюционный барин был реальным хозяином, то чиновник, как ни крути, остаётся временщиком и наёмным работником, пусть даже и находящимся на очень высоком уровне. А ведь человека, работающего за плату, можно и перекупить. Не каждого, разумеется, но… «Джеймс» смог бы подробнее объяснить, как это делается и на кого тут следует обращать особенное внимание.

Юрий Иванович Дроздов вспоминал про такой эпизод – и нам это в личном разговоре он рассказывал, и в книге своей знаменитой написал:

Всё это так, но только и тогда, и ранее Михаил Сергеевич жил не в некоем безвоздушном пространстве и не «перестроился в одночасье» в 1985-м, после того как занял высший пост в нашем государстве… Нам рассказывали (источник весьма компетентный и надёжный), что в своё время в КГБ Грузинской ССР очень ждали, что Юрий Владимирович Андропов, ставший генеральным секретарём ЦК КПСС, первым делом освободит от должностей Шеварднадзе и Горбачёва (Ставропольский край достаточно близок к Грузии, а потому соответствующая информация о 1-м секретаре тамошнего обкома в республике была), как людей, по своим личностным и морально-политическим качествам никак не соответствующих занимаемым должностям. Вот как говорили тогда грузинские товарищи: «Всё, перед Эдиком закрылся чёрный занавес!» Но этого почему-то не произошло, что вызвало определённое разочарование и породило сомнения среди людей думающих.

Если уж мы обратились к этой теме, то можем немного развить её и дальше. Леонид Владимирович Шебаршин в своей книге вспоминал о том времени, когда на посту генсека Андропова сменил Константин Устинович Черненко:

«У нашей системы, как оказалось, была своя ахиллесова пята: мы были абсолютно беззащитны перед лицом предательства в высшем эшелоне власти. Так что теперь приходится только отдать должное западным стратегам – в выборе средств они не ошиблись»⁸⁹, – писал Крючков.

И ведь это – председатель Комитета госбезопасности СССР! Он, да вдруг «беззащитен»! Как же так? Впрочем, к сожалению, Владимир Александрович душой не кривил: насколько известно, партийное руководство нашей страны на самых разных уровнях, а также руководящие комсомольские работники высокого ранга, руководители партийных средств массовой информации и ещё ряд категорий достаточно «высокопоставленных» граждан были выведены из-под контроля органов государственной безопасности. Эту «мину замедленного действия» заложил всё тот же Никита Сергеевич Хрущёв. (Как известно, другой такой «миной» стала незаконная передача Украине полуострова Крым.)

Не стоит удивляться, но этот контроль пошёл бы на пользу не только самой державе, но и тем самым «неприкосновенным» гражданам, помог бы некоторым из них оставаться на правильном пути. Ощущение безнаказанности и вседозволенности на многих людей действует воистину разлагающе. Между тем спецслужбам нашего ГП никто не запрещал контролировать советских чиновников, в том числе и «подводить» к ним соответствующих лиц, склонять к каким-то противозаконным поступкам и даже к измене.

Происходящее тогда в Советском Союзе полностью подтвердило известную пословицу: «Рыба гниёт с головы…» (о том, что «…чистят её с хвоста», мы вспоминать не будем). Не случайно же потом многие партийные и комсомольские секретари – так сказать, наши «честь и совесть» – мгновенно превратились в преуспевающих предпринимателей. Кажется, единственным «островком» честности и непорочности оставался тогда Комитет государственной безопасности. По крайней мере, именно так считалось:

«За время пребывания Андропова на посту председателя КГБ значительно вырос уровень профессиональной подготовки разведчиков и контрразведчиков. В рядах сотрудников КГБ не было коррупции, крупных злоупотреблений материально-финансового порядка. Особенно ценно то, что именно так об этом публично высказался и академик А. Д. Сахаров, в нелицеприятности мнения которого о КГБ никто, кажется, не сомневался»⁹¹, – с понятной гордостью писал Вадим Алексеевич Кирпиченко.

Здесь надо привести личное воспоминание автора. Было время, когда у меня сложились очень добрые отношения с Филиппом Денисовичем Бобковым[91] – к сожалению, уже тогда, когда он завершил свою полувековую службу в системе госбезопасности. И вот как-то раз, за разговором, генерал вспомнил вышеприведённые слова, сказав, типа того, что «даже Сахаров относился к Комитету с уважением»! Я ответил: «Когда то же самое сказал мне мой отец, я ему напомнил его же предупреждение: “Если тебя похвалил враг, подумай, где ты ошибся!”» Наступила пауза. Потом Филипп Денисович задумчиво произнёс: «Может быть, вы и правы»…

Кстати, почему Шебаршин написал про «обаяние личности Андропова» в кругу оперработников разведки только лишь «среднего и рядового эшелона», не коснувшись тех, кто именно определял политику ведомства – ведь сам Леонид Владимирович был тогда уже на таком уровне? На всякий случай не будем забывать, что со времён Шелепина[92] весьма активно и в немалом количестве, в том числе и сразу на руководящие должности, шли в комитет комсомольские работники – секретари и инструкторы райкомов, горкомов и прочее.

Но если «за всё КГБ» нам всё-таки говорить совсем не просто, то относительно разведчиков-нелегалов, работавших «в поле», нет и не может быть никаких сомнений: они знали о происходящем в нашей стране гораздо лучше, нежели миллионы граждан, в ней проживающих. Из телевизора, именно в то время превратившегося из «четверолапого друга» всей семьи в оболванивающий «зомбоящик», те самые граждане получали официозную информацию о том, что «прогрессивная мировая общественность» восхищается «перестройкой», очередными «мирными инициативами» неразумно разоружающегося СССР и неустанно рукоплещет Михаилу Сергеевичу Горбачёву, ставшему, по версиям «авторитетных» западных изданий, проплаченных из нашей же государственной или партийной казны, самым популярным мировым лидером. Была ещё, впрочем, и «оппозиционная» информация, проплаченная уже из других источников и настойчиво вдалбливающая в головы пока ещё советских граждан совсем иные идеи и ориентиры, рисующая нашу страну и её прошлое исключительно чёрной краской и разрушающая основы.

Но, повторим, сотрудники разведки всё происходящее воспринимали совершенно по-другому. Свидетельствует Вадим Алексеевич Кирпиченко:

Нелегалы же, работавшие «в поле», черпали сведения из документов противника, снабжённых высшими грифами секретности и содержавших объективную информацию абсолютно иного толка. Они спешили сообщить об этом в Центр, делая всё возможное для того, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу. От них поступала не просто информация – это были крики души, сигналы тревоги: «Из совершенно секретных документов НАТО следовало, что блок планировал “разорвать” Россию на части, причём развал СССР был только первым шагом. Запад собирался создать северо-волжскую и средне-волжскую республики, а всю остальную территорию страны свести до размеров Московского княжества»⁹³. Леонид Владимирович Шебаршин вспоминал, как начальник нелегальной разведки передал ему одно из таких писем:

Но всё это был глас вопиющего в пустыне, которого «наверху» никто не слышал и слышать не желал, а потому пресловутая «перестройка» неизбежно превращалась в катастрофу для государства. Однако разведка всеми силами старалась довести свою информацию до адресата.

Юрий Анатольевич подробно рассказывал нам о событиях того времени:

Яковлев – человек с идеальной, скажем так, советской биографией: родился в деревне, во время Великой Отечественной войны командовал взводом морской пехоты, был тяжело ранен, затем – учёба и партийная работа, защита двух диссертаций, переход на дипломатическую работу и, как высшая точка взлёта в «догорбачёвский период» – руководство Институтом мировой экономики и международных отношений. Летом «переломного» 1985 года Яковлев возглавил Отдел пропаганды ЦК КПСС. И всё было бы, вполне возможно, хорошо, если бы с 1958 по 1959 год Яковлев не проходил стажировку в Колумбийском университете (США), где, кстати, одновременно с ним стажировался и недавний выпускник Института иностранных языков КГБ при Совмине СССР Олег Калугин[94], весьма одиозная личность. Не будем гадать, что и когда произошло, а просто сошлёмся на мнение людей, гораздо более знающих. В частности, Юрий Иванович Дроздов так объясняет не всем понятный термин:

Из сказанного выше можно сделать вывод, что уличить «агента влияния» практически невозможно – тем более такого уровня, как Яковлев. Ведь даже Юрий Анатольевич, которому, казалось, всё было по плечу, не мог получить никаких документов, компрометирующих члена Политбюро. Между тем в отношении Александра Николаевича давно уже сложилось весьма негативное отношение со стороны КГБ СССР и его руководства. Владимир Александрович Крючков вспоминал о своём разговоре с Андроповым перед встречей с Яковлевым:

Вот так в недрах советской, брежневской, системы вырастали, вопреки всем и всему, будущие «прорабы перестройки», а точнее – могильщики советской власти. Уж если председателю КГБ Андропову в то время Яковлев оказался «не по зубам» – что уж говорить про «перестроечное время», когда Александр Николаевич занял своё «достойное место» в числе приближённых Горбачёва, если не был одним из главных его «кукловодов»?

Хотя вот достаточно интересный фрагмент из интервью с Крючковым. «Горбачёв вам доверял?» – спросили последнего председателя КГБ СССР. «Думаю, на первых порах – да. Он был откровенен со мной, и одно время казалось, что влияние Яковлева падает – под влиянием той информации, которую давал КГБ, под нажимом со стороны Минобороны, МИД. Одно время даже Шеварднадзе, это мало кто знает, выступал против него. А потом что-то случилось, Горбачёв взял курс на Яковлева, его влияние становилось всё более сильным, и в конце концов они сомкнулись в единых действиях»⁹⁷.

Между тем, как увидит читатель из следующей главы, информация от Шевченко, передававшаяся в «Инстанцию», становилась известна и Яковлеву.

Представилась вдруг такая картина: лоцманы уверенно направляют на рифы корабль, идущий на всех парусах. Вперёдсмотрящий, сидящий в «вороньем гнезде» на фок-мачте, которому оттуда всё прекрасно видно, кричит об опасности, но самовлюблённый капитан игнорирует все его предупреждения, заболтанный теми самыми лоцманами. Да тут ещё на встречных кораблях полощутся флаги расцвечивания, по которым можно прочитать: «Верной дорогой идёте, товарищи!» – ну, или нечто подобное. Команда между тем застыла в ступоре: ей не слышны предупреждения вперёдсмотрящего, хотя сигналы на чужих кораблях вызывают сомнение, и даже вроде кому-то видны уже белые буруны над рифами, однако во всех сердцах теплится надежда, что, авось, пронесёт, и живёт наивная вера в мудрость капитана. Нет смысла уточнять, что лоцманы не входят в экипаж корабля – их присылают с берега, они – люди чужие. Вот так примерно складывалось всё в нашей стране в конце 1980-х – начале 1990-х годов. И вот что – уже потом, разумеется! – рассказывал нам нелегальный разведчик Юрий Анатольевич Шевченко, выступавший в роли того самого «вперёдсмотрящего»:

Перспективы мрачные и пугающие, однако мы уже знаем, что первый этап данной задачи был «успешно выполнен» (прибегаем к официальной терминологии) той стороной: «крупнейшая геополитическая катастрофа» произошла, Советский Союз распался. Ну а тогда всё это были только лишь проекты – и ещё можно было остановить процесс, что, кстати, в своё время успешно сделали у себя «китайские товарищи». «В течение 1981–1982 годов план уничтожения главного противника Соединённых Штатов был разработан, утверждён и последовательно претворялся в жизнь весь период пребывания Рейгана у власти. Главная его идея состояла в том, чтобы вести дело к полному и окончательному развалу советской системы. И в то же время официально и открыто провозглашалась приверженность курсу мирного сосуществования двух мировых систем»⁹⁸.

Информация, полученная «Джеймсом» от, как он сказал, «знающих людей» – а для них это была программа действий – была… Тут даже определение подобрать сложно! Не скажешь же – «сенсационной» (хотя те же газетчики восприняли бы её именно так), а всяких слов типа «бомбической» тогда ещё не существовало, хотя это действительно была «бомба», причём уже готовая взорваться.

Кажется, тут и Юрий Анатольевич растерялся: впервые за всё время своей работы он не знал, как распорядиться полученной информацией. Именно – «распорядиться», потому что проще всего (и так он в общем-то был обязан сделать) – это написать рапорт и «запустить по команде», чтобы (Шевченко прекрасно понимал эту перспективу!) впоследствии этот рапорт где-то исчез. Задача разведчика – получить информацию, которой потом уже распоряжаются политики, так что ни один сотрудник Службы не мог запросто позвонить в «Инстанцию», чтобы поинтересоваться судьбой переданных им материалов, а ещё лучше бы – объяснить чиновникам всю ценность этой информации, как-то на них воздействовать.

А то ведь упоминавшийся нами ранее «БС» представил в Центр уникальные, полученные с риском для жизни материалы по обеспечению безопасности атомных станций. «Чиновники от науки» спешно сделали на их основе целый ряд диссертаций – но в практику ничего не пошло… И грянула Чернобыльская катастрофа, которой, оказывается, можно было избежать. В начале 1987 года председателю КГБ позвонил министр энергетики СССР и выразил свои извинения «за допущенный просчет».

Так что уж если министерство могло проигнорировать информацию разведки, то что говорить про всесильную тогда еще «Инстанцию»? Тем более что эта информация в корне противоречила «официальному курсу» и всем утверждениям пока ещё советского руководства? На Западе уверены, что «историческая роль Компартии исчерпана», между тем как Горбачёв велеречиво рассуждает об «исторических перспективах» и партии, и Советского Союза, а «легальные» резидентуры в различных странах имеют указание собирать «положительные отклики» (именно так!) на выступления и очередные «инициативы» генерального секретаря ЦК КПСС.

Впрочем, приведём фрагменты из нашего разговора с Юрием Анатольевичем – лучше, чем он, о том всё равно никто не расскажет. Итак, мы возвращаемся к диалогу между нелегалом и начальником Управления «С»:

В подтверждение вышесказанному – слова одного из сотрудников, работавших с Юрием Анатольевичем:

Пожалуй, самым мерзким во всей этой истории стало то, что в своём предательстве «дорогой Михаил Сергеевич» сумел серьёзно перекрыть «норматив», установленный американцами для развала СССР. Что представляет собой Горбачёв, американцы начали изучать, разумеется, ещё до его «воцарения», так что уже 25 июня 1985 года на специальном заседании Совета национальной безопасности были подведены итоги этого изучения.

Военная история знает немало примеров того, когда подкупленный противником или просто струсивший комендант предательски сдавал первоклассную крепость со всем готовым ещё сражаться гарнизоном. Предательств на высшем государственном уровне происходило совсем не так много, хотя таковые и случались. И ведь многие у нас понимали, что происходит, и можно было бы это остановить – да некому было, потому как вся та самая «голова» давно уже прогнила.

Но, как мы уже говорили, даже при тогдашнем фактическом параличе власти страна продолжала жить, и различные её органы были вполне дееспособны. В это переломное время нелегальным разведчикам, тем же «Дубравину» и «Джеймсу», пришлось заниматься сбором информации и на советской территории – точнее, в тогда ещё союзных республиках. Уточним, что полковники Козлов и Шевченко к этому времени были уже хорошо знакомы, потому как в перерывах между загранкомандировками занимали в Ясеневе один кабинет, и даже крепко подружились, о чем мы подробно расскажем чуть ниже…

Так вот, если сейчас мы к загранице и иностранцам как-то попривыкли, то в советские времена отношения к гражданам других стран, особенно – к приезжающим с Запада, нередко было трепетным. Хоть и говорилось, что «у советских собственная гордость», но уж очень мы старались «не ударить в грязь лицом» перед иностранцами, показать себя с самой лучшей стороны, при этом порой забывая, что далеко не всё стоит показывать и рассказывать разного рода заезжим гостям.

Учитывая эту особенность наших граждан и тем более менталитет жителей тех союзных республик, которые в своём показном гостеприимстве вообще готовы вывернуться наизнанку, руководство КГБ СССР решило использовать нелегальных разведчиков для изучения обстановки в нашей стране, точнее – в каких-то её республиках. Один из ветеранов Службы объяснял нам это так: «С их подачи руководство страны, в принципе, знало, какие процессы начинаются в Советском Союзе, в союзных республиках. Нелегалы заезжали туда из-за рубежа, а не так – “через коленку”, как говорится. Встречались с руководителями оппозиции, было дело, поэтому очень много чего знали. Однако наше, разведки, дело – добыть информацию и доложить, а дальше решения принимаем уже не мы»¹⁰⁰.

Конечно, хотелось бы выяснить, о чём откровенничали «патриотические» лидеры разношёрстной национальной (точнее – националистической) оппозиции с любезными и обаятельными «иностранцами», и кто именно были эти лидеры, и что они пытались выпросить у западников (явно же, не без этого!), но тут мы опять ставим всё то же «но…», обрывающее предложение. Время открывать карты пока не пришло.

О том, с каким удивительным безразличием последнее высшее руководство советской страны относилось к подобной тревожной информации, откуда бы она ни поступала, мы уже знаем.

И в это время Юрию Анатольевичу пришлось буквально выступить в роли таможенника Верещагина из фильма «Белое солнце пустыни» (со своих позиций, разумеется), принцип которого «За державу обидно!» он исповедовал с конца Брежневских времен. Не входя в подробности, Шевченко рассказал нам, как в последние годы существования Советского Союза ему пришлось принимать участие в операции по предотвращению незаконного вывоза из нашей страны каких-то произведений искусства – что называется, культурных ценностей. Очевидно похищенных из музеев, иначе при чём здесь разведка – государственная служба? А ведь с «советского пепелища» тогда старались утащить всё, что было возможно, и западный спрос рождал активное «наше» предложение, в том числе и со стороны тех, кому эти сокровища были доверены на хранение. «Джеймсу», с его опытом, подготовкой, да ещё и с художественным образованием, не составило никакого труда сыграть роль квалифицированного иностранца-коллекционера – азартного охотника за выгодными приобретениями. По его признанию, сложнее всего было «оставаться в образе», тогда как так хотелось сказать наглому торговцу несколько слов «на великом и могучем», а ещё лучше – просто съездить ему по физиономии. Вот бы он удивился!

В моей книге «Алексей Козлов. Преданный разведчик», изданной «Молодой гвардией» в серии «ЖЗЛ» в 2022 году, есть рассказ про эпизод, произошедший во время одной из поездок разведчика по союзным республикам. В нём, так случилось, что два равноправных действующих лица – Алексей Михайлович и Юрий Анатольевич, которые, «работая иностранцами», совершенно неожиданно оказались в одном каком-то городе и даже в одной гостинице, не подозревая об этом. Как были «распределены роли» в этом «спектакле», мы точно не знаем, да это и неважно – эпизод в равной степени принадлежал им обоим, а потому приходится практически дословно, хотя и с некоторыми сокращениями, переносить его из одной книги в другую, потому как пересказ всегда уступает оригиналу.

Началось всё с того, что тогда, в эпоху «повального дефицита», в буфете гостиницы оказалось всего лишь несколько бутылок пива. Ну и тот из «иностранцев», либо Козлов, либо Шевченко, кто первым заглянул в этот буфет, скупил всё имевшееся пиво, чтобы спокойно скоротать в номере вечер. Прижимая руками к груди бутылки, счастливчик садится в лифт, и вдруг, неожиданно, слышит из-за плеча знакомый голос: «А я тебе кнопку нажимать не буду!» Просто поразительно, как порой везёт разведчикам на случайные встречи со знакомыми! (Геворк Андреевич нам рассказывал, как он, будучи в отпуске в Ереване, встретил вдруг каких-то своих европейских знакомых, приехавших туда туристами. «Какое счастье, – говорил Вартанян, – что у меня тогда не было в руках газеты “Правда” или, того похлеще – “авоськи” с продуктами! А ведь могло быть и то и другое».) Но тут, слава Богу, оба они были на нелегальном положении, по чужим документам, то есть в положении равном, так что никто «к иностранцу не приставал», на что могли обратить бдительное внимание «местные товарищи», так что общаться можно было спокойно. Поэтому на следующий день, благо была такая возможность, они на пару отправились обедать в ресторан.

Всё бы было замечательно, «упакованы» они были соответствующе, разговаривали друг с другом по-немецки, потому как для обоих это был «родной язык» – в общем, самые настоящие иностранцы, но вот выпивать-то, как иностранцам: маленькими стопочками, под какие-нибудь канапе или солёный миндаль – им не хотелось! Не так часто они встречались, чтобы не выпить по-настоящему – под солёные огурчики, сало или селёдочку, тем более что в меню советского ресторана всё это, разумеется, было. (Когда «Дубравина» обменяли, его пригласили на посольский приём в Восточном Берлине, после чего посольский завхоз ему заявил, что он съел весь их годовой запас «представительской» селёдки. «Скажи спасибо, что не икры!» – ответил Козлов.)

Друзья понимали, что несоответствие их облика и, так скажем, привычек, непременно смутило бы официантов: у этих ребят глаз намётан, особенно на иностранцев. А значит, на кухне и среди прочей обслуги непременно пошёл бы разговор про странных «западников», которые говорят по-немецки, но пьют совсем как русские. В интересы нелегалов это не входило, но не могли же они принимать «родимую» под орешки и маленькие бутербродики! Однако два таких весёлых и остроумных мужика, как Козлов и Шевченко, находили выход и не из таких ситуаций! Генерал-майор Сергей Сергеевич Яковлев рассказывал:

На этом эпизоде – пусть не совсем «боевом», но реально бывшем в период боевой работы (трудно представить, что могло бы произойти, если бы «оппозиционеры-националы» узнали, что иностранцы, перед которыми они явно стелились, являются сотрудниками КГБ!) – мы фактически и завершаем наш рассказ о служебной деятельности и боевой работе Юрия Анатольевича. Как и говорилось: чем ближе к современности, тем менее известно. Хотя кое-что, мазками и отрывками (да не посетует на это наш уважаемый читатель!), мы всё-таки ещё добавить сможем.

Разумеется, в то самое «перестроечное» для страны время немалые изменения происходили и в системе госбезопасности. Ещё 1 октября 1988 года Владимир Александрович Крючков стал председателем КГБ СССР, уступив пост начальника Первого главного управления (внешней разведки) Леониду Владимировичу Шебаршину. В июне 1991 года ушёл в отставку начальник Управления «С» генерал-майор Юрий Иванович Дроздов – человек, оставивший в жизни Юрия Анатольевича очень глубокий след, его старший товарищ и любимый начальник. (Хотя ироничный Шевченко, не очень благоговевший перед начальственными авторитетами, вряд ли так мог сказать.) Они общались до самого ухода Дроздова из жизни. А потом, всего через три с половиной года, не стало и «Джеймса». Юрий Анатольевич так говорил нам про своего руководителя:

И вот ещё что говорил нам Юрий Анатольевич (это никому не в укор, но учесть не мешает): «После ухода Юрия Ивановича в средствах массовой информации о нём стали писать и говорить, как о разведчике-нелегале – “барон Хоэнштайн” и всё такое прочее. Да, такие эпизоды были, вот только “нелегал” – это официальное понятие, а он в этом статусе никогда не был. Он всегда был сотрудником особого резерва».

Наш знакомый из Управления «С» говорил, что ему не от одного человека постарше возрастом (то есть из круга общения Шевченко) доводилось слышать, что Юрий Анатольевич называл нелегальную разведку «Орденом Единомышленников». Он романтически считал её тайным объединением коллег, делающих очень важное для страны дело. «Мы – как тайный рыцарский орден, со своими традициями, своим кодексом чести», – говаривал он. Кстати, точно так же иногда называл нелегальную разведку «орденом» и Юрий Иванович Дроздов.

Нет смысла объяснять, что разведка – совершенно особый вид человеческой деятельности, не сравнимый ни с каким иным, разве что – и то лишь по ряду внешних признаков – с лицедейством, актёрской профессией. Однако если артист и может надеть на себя «маску» Штирлица или «майора Вихря», то что он потом будет делать? Так и ходить в этой «маске», раздавая автографы и не зная, как поступать дальше? Потому что после «вхождения в образ» сходство между профессиями совершенно заканчивается.

Однажды в Ясеневе между коллегами завязался разговор о том, кто из литературных героев мог бы стать успешным разведчиком-нелегалом, так сказать, составить конкуренцию Штирлицу. (Мы уже упоминали этот разговор, отмечая, что «великий комбинатор» не умел играть в шахматы, что серьёзно подрывало его авторитет в глазах Юрия Анатольевича.)

Пожалуй, Шевченко в этой дискуссии оказался наиболее авторитетным участником, к мнению которого все прислушивались. В частности, он сказал, что неплохие шансы преуспеть в профессии разведчика-нелегала есть у легендарного сыщика Шерлока Холмса и, вне всякого сомнения, у таинственного графа Монте-Кристо. С интересом были восприняты его слова, что нелегалом вполне мог бы стать гоголевский Павел Иванович Чичиков, но всё же, уточнил Юрий Анатольевич, он «подлец порядочный», что является существенным недостатком не только для представителя данной профессии.

Зато, по утверждению «Джеймса», в целом задатки для успешной работы и масса соответствующих достоинств есть у Остапа Бендера, которому, правда, следовало бы ещё «маленько подучиться» – в том числе научиться играть в шахматы. Слова эти вызвали горячее обсуждение коллег, после чего Юрий Анатольевич, сделав паузу, усмехнулся и добавил, что, всё это – чисто теоретически, потому как у Остапа-Сулеймана-Берта… (далее по списку) отсутствует главное качество, необходимое разведчику, – патриотизм, любовь к Родине. Бендер, как известно, мечтал о жизни в Рио-де-Жанейро, где, по его утверждению, «все ходят в белых штанах». Из таких космополитов нелегалы не получаются: он мог, в принципе, изменить в обмен на те самые «белые штаны», то есть бразильское или какое иное гражданство.

Юрий Анатольевич решительно «отказал» в зачислении в нелегальную разведку и доблестному д'Артаньяну: уж слишком тот горяч, влюбчив и безрассуден. Зато, по мнению Шевченко, из отважного и предприимчивого гасконца вполне мог бы получиться неплохой «разведчик специального назначения» – боец отряда «Вымпел».

Ну а теперь, как мы говорили, те самые «мазки и отрывки» из жизни и о жизни разведчика.

Вспоминает генерал-майор Сергей Сергеевич Яковлев:

– Когда я начал работать в отделе, он для меня был такой эфемерной личностью – в виде псевдонима, так сказать. Мы, те, кто не был посвящён в суть вопроса, подозревали о его результатах, но вокруг этого дела даже определённый повышенный гриф секретности был, и обработкой его информации занималась специальная группа. Как правило, информация эта предназначалась для руководства страны – там особое чтение было…

Но иногда, в редких случаях, когда нужно было процесс ускорить, тогда использовались внутренние ресурсы – в том числе давали обрабатывать материалы и мне. Я переводил документы и писал сообщения – информационные телеграммы. Каждый документ имеет свою форму, своё содержание, а для нашего «пользователя» нужно было, прежде всего, немножко скрыть, откуда и что получено, а изложить только существо дела, именно то, что важно для учёта и принятия решений. Но это, повторю, касалось редких случаев, потому что в основном с материалами работала соответствующая группа.

Личное наше знакомство произошло уже как начальника с подчинённым, потому как к тому времени я стал заместителем начальника отдела, где-то, наверное, во второй половине 91-го года. Тогда «Джеймс» ещё работал за рубежом. Наверное, в первый раз это было, когда он отправлялся в очередную командировку. Мы, естественно, обсуждали задание…

До этого образ его у меня в голове не выстраивался: мне это не нужно было. Меня не касались ни его личное дело, ни та оперативная работа, которой он занимался. А тут уже непосредственно я прочитал последний том его личного дела – так, чтобы для себя познакомиться, во всём сначала разобраться, а потом уже ехать на встречу, чтобы обсуждать задание, решать всё остальное прочее…

Юра был такой человек, который быстро располагает к себе. По-моему, ему это даже особых усилий не стоило. Он и выглядел, и разговаривал так, что с ним было приятно общаться. И по делу – и не по делу… А потому мы тогда разобрались, кто чем увлекается, кто что любит – не разговаривать же всё время о работе. Обычно подобные встречи затягиваются, поэтому есть и возможность отвлечься, и не только о деле говорить, но и о жизни, о прошлом. Вот так, постепенно, постепенно мы и познакомились…

Я, конечно, знал, что он по образованию архитектор, так что у меня заранее сложилось представление о нём как о человеке, который должен строить какие-то сооружения. А выяснилось, что он продолжает оставаться ещё и художником, использует это в своей работе, и, конечно, он гордился тем, что ему Дейнека за рисунок поставил пять! Я уже даже и книги посмотрел, которые он издавал и иллюстрировал… Видно было, что он профессионал высокого класса – и это было приятно, сразу вызвало у меня определённое почтение к Юрию Анатольевичу…

К тому же он разбирался в промышленном и гражданском строительстве очень хорошо. Рассказывал, как в студенческие годы они ездили, посещали хлебозаводы. Наверное, ему, как выпускнику соответствующего факультета, предстояло строить именно хлебозаводы, хотя он и не собирался быть практическим архитектором, а намеревался продвигать архитектурную науку и к этому, в принципе, себя готовил…

Кстати, я с детства рисовал, а когда был на подготовке, то начал ходить в художественную студию и ходил туда несколько месяцев. Поэтому у нас оказалось общее поле интересов уже за пределами работы, и это нас как-то начало сближать изначально. Хотя на работе разные бывают отношения, связанные чисто с работой, но личный элемент всегда присутствует. Поверьте, заниматься таким делом, как мы, и не иметь каких-то душевных отношений – очень сложно… Это лишь самые высокие начальники, которые нелегалов видят редко, могут себе позволить, скажем так, некоторую отстранённость…

Конечно, Юра, как художник, был уникален, но и другой народ у нас там тоже не лыком шит. Как-то в отделе, на какой-то праздник, мы устроили художественную выставку, и даже я несколько своих работ принёс… Юрины там блистали, но, как это ни странно, у нас в отделе оказалось и много других людей, которые занимались и увлекались живописью и которые также представили плоды собственных трудов…

(Небольшое уточнение – по словам одного из сослуживцев Юрия Анатольевича: «Наш коллега, уже пенсионер, имевший художественное образование, говорит, что Шевченко нередко приглашал его к себе, оценить свою новую работу – набросок, рисунок… Если вдруг были замечания, реагировал на них спокойно, мог согласиться с разумной критикой, внести какие-то исправления. И замечания никогда не отметал сходу, даже если не был согласен с чем-то, – без обсуждения и спокойного диалога. В общем, не “звездился”. При этом сам никогда не подвергал чужие работы уничижительной критике – мог тактично высказать свои замечания, подсказать, как исправить ошибку. Обязательно подбадривал и обнадёживал. Из него мог бы получиться великолепный педагог художественного или архитектурного профиля!»)

– Потом он, наконец, построил дачу, и мы чаще встречались на даче. Свою дачу он называл «Дом, который построил Джеймс», хотя строительством, с точки зрения архитектуры, занималась Галина Васильевна, это была её задумка. А на его день рождения туда обязательно приезжали наши коллеги – бывшие нелегалы, сотрудники отдела, кураторы…

Кстати, я сейчас продолжаю его дело: у себя на участке он выращивал небольшое количество ржи, вдоль домика у него была грядка метр на два метра, что ли. Юра выращивал эту рожь, обмолачивал, а сноп оставлял, и я приезжал осенью, забирал его, а на Масленицу сжигал эту ржаную солому у себя на даче, с внуками, в виде Масленицы…Теперь из его семян я сам у себя на участке завёл грядку и делаю то же самое, но уже без его участия…

У сотрудников Управления «С» сохранились о Юрии Анатольевиче самые, как говорится, тёплые воспоминания. Притом что человек он был нестандартный и в общем-то непростой. Как нам рассказывали, Шевченко и Козлов, работая в Центре, делили один кабинет и стали друзьями.

Свидетельствует действующий – а потому закрытый – сотрудник Управления «С»: «Юрий Анатольевич курил безобразно, на пару с Алексеем Михайловичем [Козловым], не менее увлечённым, самозабвенным курильщиком. “Смолили” в унисон. Их кабинет – тогда ещё можно было курить в служебных помещениях – был до предела насыщен табачным дымом. “Хоть топор вешай”, что называется! Они там прокурили всё насквозь – и всё равно, людей у них там всегда было много». Сказанное подтверждал нам и сам Шевченко: «Мы с ним сидели в одном кабинете, в четыре руки курили, дым стоял коромыслом». Можно добавить, что Юрий Анатольевич умел пускать кольца табачного дыма и, под настроение, делал это очень красиво, чему сам же смеялся и радовался. Кстати, вот ещё такая подробность, раскрытая нам компетентными людьми: «Под конец жизни, по примеру своего друга Алексея Михайловича, перешёл на более мягкие сигареты “Ява-лайт”. До этого предпочитал крепкие – какие точно, никто не вспомнит. Но знаю, что из французских за рубежом курил Gitanes»[95].

Впрочем, когда кто-либо интересовался у Юрия Анатольевича, какие сигареты он предпочитает курить, он отвечал: «Чужие!» – и сам заразительно смеялся своей шутке. Спрашивали его и о том, зачем он курит, иногда и выпивает, почему не ведёт здоровый образ жизни. «В нашей работе без вредных привычек подчас никак не обойтись… Вот порой и приходится выбирать: здоровью польза или польза Родине», – отвечал он со смехом. Повторим, что Юрий Анатольевич любил шутку, любил посмеяться, а потому каждый свой новый рабочий день он начинал со свежего анекдота – и смеялся вместе со всеми.

Со временем образы замечательных людей (используем терминологию нашей серии) как бы «бронзовеют»: словно бы отсекаются, забываются не только недостатки, но и простые человеческие слабости, и даже какие-то личностные моменты, которые, по чьему-то авторитетному мнению, не совсем соответствуют облику героя. В общем, вместо живых людей получаются какие-то, как говорил А. И. Герцен о декабристах, «богатыри, кованые из чистой стали». Тут уже даже и не представишь себе, что два легендарных разведчика, Героя Российской Федерации, могли вести между собой совершенно несерьёзные разговоры и даже подкалывать друг друга – не только жёстко, но и порой жестоко.

Шевченко нам рассказывал: «Вот Алексей Михайлович, он же начинал работу в прачечной, потом вырос до директора. Я у него спрашивал: «Лёша, как ты мог так работать, кто к тебе туда приходил? Что у тебя был за контингент? Домохозяйки, обслуга! Какая у них информация? А у меня – богема, у меня – общество… Ты представляешь? Работаю я в Испании – Франко умирает буквально у меня на руках». Причём Юрий Анатольевич так убедительно всё это говорил, что невольно представлялось, как старик-каудильо в последнюю свою минуту благословляет поддерживающего его за плечи молодого художника, советского разведчика по совместительству, – и чуть ли не слеза умиления прошибала.

Но это шуточка была ещё ничего, а когда «Джеймс» преспокойно заявлял своему другу, что с ним, неучем, вообще говорить невозможно, потому как у Козлова не было высшего разведывательного образования, в 101-й школе он не учился, а сразу после МГИМО проходил индивидуальную подготовку, то возражать было сложно. А ещё он мог заявить «Дубравину», что, мол, «ты – зэк, уголовник, мне с тобой вообще общаться зазорно!» И ведь не поспоришь: два года южноафриканской тюрьмы из жизни не вычеркнуть. Понятно, что Алексей Михайлович не оставался в роли пассивной жертвы и мог достойно отвечать на все выпады и инсинуации своего друга.

(Впрочем, если было нужно, то и с начальством Юрий Анатольевич мог не постесняться. Рассказывали нам, как во время какой-то официальной «посиделки» один очень большой начальник хорошо перебрал и стал говорить не то, что нужно, чем в общем-то смутил коллег – всякое же бывает. Шевченко тут же виртуозно изобразил из себя ещё более пьяного, подошёл к начальнику, приобнял его за плечи и сказал на ухо: «Ну и хрень же ты несёшь!» Тот осёкся и замолчал, а Юрий Анатольевич, пошатываясь, прошёл к дверям. Вышел, оглянулся по сторонам, подтянулся – и преспокойно отправился играть в биллиард.)

Вообще, Шевченко был острым на язык, умел съязвить быстро и к месту, сказать колкость, но грань при этом не переходил, до оскорблений никогда не опускался. Притом понятно, что подобные легкомысленные, скажем так, взаимоотношения не могут сложиться с человеком, который тебе не близок, не интересен, который не понимает тебя по-настоящему – да и ответить тебе не может. Кому неизвестно, что иногда одной неосторожной фразы бывает достаточно для того, чтобы рассорить людей навсегда, превратить их в непримиримых врагов, разрушить чью-то карьеру.

«Гости» этого кабинета также неоднократно видели, как Юрий Анатольевич и Алексей Михайлович беседовали между собой на немецком языке. Зрелище это было весьма интересное, просто занимательное, ибо два специалиста спорили, поправляли друг друга. У обоих же был свой опыт языкового общения за рубежом, в самых разных странах – в том числе, разумеется, и в немецкоговорящих, и в разных кругах. Но, между прочим, в кабинете, который они занимали, лежал среди книг и весьма потрёпанный толковый словарь русского языка – не то Даля, не то Ожегова, это как-то забылось, чей именно. Зато многие помнят Юрия Анатольевича – с сигаретой в зубах или руке, – перелистывающего этот том. Он читал его внимательно, нередко комментировал какие-то моменты. Возможно, нелегалы вспоминали с его помощью подзабытый родной язык? Куда делся потом этот фолиант, неизвестно…

Про отношения Юрия Анатольевича и Алексея Михайловича нам также рассказывала Марианна Юрьевна:

Он очень переживал, когда тот умер – ужасно переживал! Для него это была личная трагедия, от которой он не мог отойти несколько месяцев. Папа хотел быть похороненным рядом с Алексеем Михайловичем – он прямо-таки это завещал.

К сожалению, так получилось, что их могилы на Троекуровском кладбище расположены хотя и близко, но не совсем рядом.

А вот характеристика, данная Юрию Анатольевичу одним из его коллег: «К смерти он относился философски, как к неизбежности, к закону Природы, хотя и очень жалел, что жизнь проходит. “Только начал жить – и уже пора собираться в 'Шестигранник'”, – иногда с горечью говорил он. На похоронах коллег и друзей никогда не был растерянным, отстранённым, никогда не демонстрировал чрезмерную печаль, скорбь. Просто больше, чем обычно, курил и меньше, чем обычно, улыбался. А вообще, разного рода несчастья и неприятности он переносил мужественно, с достоинством». Боль утраты была, но глубоко, очень глубоко скрытая.

Ещё Марианна Юрьевна говорила нам о том, что Юрий Анатольевич с глубочайшим уважением относился к Геворку Андреевичу Вартаняну – как к старшему товарищу и наставнику: «Если к Алексею Михайловичу была огромная любовь, просто безмерная, то к Геворку Андреевичу было безграничное уважение. И тоже, он очень переживал, когда тот умер… К Гоар Левоновне он также с очень большим пиететом относился…»

С огромным уважением также он относился к Герою Советского Союза Евгению Ивановичу Киму, своему другу и коллеге, которого он характеризовал как «святого человека». (Согласитесь, не совсем обычная характеристика для разведчика!) Кстати, в оставшихся в календаре записках Евгения Ивановича после его внезапной трагической смерти нашли такие строчки: «Завтра обещали быть Жора, Лёша и Юра. Значит, будем пить коньяк!» По именам здесь были названы Вартанян, Козлов и Шевченко.

В числе друзей Юрия Анатольевича нам в Службе называли Алексея Николаевича Ботяна, Виталия Вячеславовича и Тамару Ивановну Нетыкса, Виталия Алексеевича и Людмилу Ивановну Нуйкиных[96]. Нам кажется, что этот список можно было бы и продолжить, но значит, что, по известным причинам, нельзя.

Отмечалось также, что Шевченко с большим уважением относился к разведчикам-нелегалам старшего поколения, легендарным Арнольду Генриховичу Дейчу, Иосифу Ромуальдовичу Григулевичу, Николаю Ивановичу Кузнецову[97], Дмитрию Александровичу Быстролётову, Вильяму Генриховичу Фишеру, Конону Трофимовичу Молодому. Кстати, «Бена» – Молодого – Юрию Анатольевичу довелось повидать.

С огромным уважением Юрий Анатольевич относился к тем своим коллегам, которым пришлось пережить провал, арест, суд, содержание в заключении, обмен. В узком кругу от него порой можно было услышать: «Мол, что я? Вот Алёше Козлову, Абелю или Конону Трофимовичу, да тем же Коэнам[98] – им-то досталось по полной… Я ещё легко отделался!»

Разумеется, кое с кем из коллег отношения у него были натянутыми, но он не был злопамятен, умел прощать даже тех, кто пытался строить ему козни, разного рода злопыхателей, завистников – к сожалению, вряд ли вообще где-то, в каких-то областях человеческой деятельности существуют такие коллективы, в которых трудятся только замечательные, кристально чистые и ко всем доброжелательные люди, начисто лишённые элементарных пороков и человеческих слабостей. А о людях неприятных, своих недоброжелателях, он обычно говорил так: «Это, конечно же, сукин сын, но это наш сукин сын. Он от всего сердца строит гадости, но он же по жизни такой. Ну и Бог ему судья!» (Впрочем, это была не его формулировка. Тут он повторял слова президента США Франклина Д. Рузвельта о никарагуанском диктаторе Анастасио Сомосе.)

И ещё несколько штрихов к характеристике Юрия Анатольевича. Он всегда много читал, просматривал практически всю прессу, которая ему попадалась (газеты, журналы). Читал очень быстро и при этом – внимательно. Любил «выуживать» в тексте ошибки и несуразности, смеялся над «ляпами», делился своими находками. Читал всё, что писали о разведке, критиковал за неточности, искажения. Любил обсуждать с коллегами прочитанное. Что интересно, он любил брать у коллег книги для прочтения, и коллеги, что вообще-то редко случается, охотно их ему давали. Не только потому, что были твёрдо уверены, что Юрий Анатольевич их обязательно вернёт в срок и с благодарностью, но и потому, что знали, что к чужим книгам он относится не то что с осторожностью, а буквально с благоговением. Взятые «напрокат» книги он даже оборачивал в бумагу, чтобы, не дай Бог, как-нибудь не запачкать – причём перед тем как возвратить книгу, эту бумагу он обязательно снимал и выкидывал, чтобы не принести владельцу книги даже маленьких неудобств. Единственный тут минус, что книги, побывавшие в его кабинете, можно сказать, надолго, если не навсегда, пропитывались запахом табака – как, впрочем, пропиталось и всё прочее, находившееся в том самом кабинете, который Юрий Анатольевич делил с Алексеем Михайловичем Козловым.

В 2001 году руководством службы было принято решение о прекращении активной разведдеятельности Шевченко за рубежом и переводе его на работу в Центр. Итак, «Джеймс», говоря словами широко известного романа, «возвратился с холода»[99]. Никаким начальником, несмотря на все свои заслуги, он здесь не стал, карьеру сделать не стремился. Когда его спрашивали, почему он не занимает руководящей должности, он отшучивался: «Лучше я сам лично всё сделаю безупречно, чем буду переделывать работу за подчинёнными». Как про него говорили, он был по жизни бойцом-одиночкой, порой даже слишком самостоятельным.

Его спрашивали, не собирается ли он теперь, по примеру ряда известных лиц, писать свои воспоминания, но он отшучивался, что мемуары уже давно им написаны, но они хранятся в архиве под грифом «Совершенно секретно» – в виде рапортов, служебных записок и такого прочего. И ведь это говорилось почти что серьёзно. Как сказал нам один из сослуживцев Шевченко, «его оперативные отчёты – “отдельная песня”, полноценные художественные произведения, читать их интересно, даже увлекательно».

Теперь он продолжал свою служебную деятельность в качестве педагога и наставника. Как человек, только-только завершивший свою активную разведывательную работу, он мог поделиться с молодёжью свежими знаниями, соответствующими текущему дню, современным, что называется, требованиям. Но не только обладание такой информацией обеспечивало его успех как наставника – у Шевченко получалось передавать молодёжи, тем, кто на подготовке, свой энтузиазм, свою искреннюю любовь к работе, уверенность в правильности избранного пути. Юрий Анатольевич старался приобщить собеседников к своей жизненной (или профессиональной?) философии, внушая им, что самыми страшными грехами в нелегальной разведке являются ложь, праздность, некомпетентность и предательство, а также – трусость. В общем, лёгкой, спокойной и красивой жизни никому из избравших себе такую профессию ждать не приходится. Как нам было сказано, после общения с ним молодые ребята начинали немножко по-другому относиться к самим себе, лучше понимать то дело, которому они собираются служить и посвятить свою жизнь. «Ребята, кто с ним встречался, всегда были от него просто в восторге», – рассказывал нам Иван Сергеевич, его коллега, также работавший с молодыми сотрудниками.

Кстати, интересная его особенность как преподавателя была в том, что, объясняя что-либо, Юрий Анатольевич любил сопровождать свой рассказ вычерчиванием пояснительных схемок, планов, кроков. Делал это на всём, что попадалось под руку, – клочке бумаги, салфетке, обороте черновика, полях газеты. При этом он удивлял собеседников своим умением чертить практически безупречные прямые линии без линейки и идеальные окружности без циркуля.

Но главное, он был великолепным рассказчиком, который мог часами держать в напряжении любую аудиторию. Его истории всегда были интересны, поучительны, насыщены фактами и деталями. Юмор в них присутствовал обязательно. Зато Юрий Анатольевич был ярым противником пафоса, каких-либо громких фраз и велеречивых рассуждений.

В 2010 году Шевченко вышел в отставку. Только в календарном исчислении его военная служба продолжалась 47 лет. А если брать в льготном, за счёт работы «в особых условиях», то тут уж и точно – «и больше века длится жизнь». Однако даже будучи уволенным с воинской службы, он продолжал передавать свой богатый оперативный опыт молодым разведчикам-нелегалам.

Достигнутые Юрием Анатольевичем весьма высокие результаты в работе были отмечены государственными и ведомственными наградами: орденами Красного Знамени и Красной Звезды, «За заслуги перед Отечеством» IV степени, «За военные заслуги», почётными знаками «Почётный сотрудник госбезопасности» и «За службу в разведке», многими медалями и различными юбилейными знаками. Он также был удостоен почётного звания «Заслуженный сотрудник органов внешней разведки Российской Федерации».

А вот – апофеоз боевой деятельности Шевченко. Рассказывает один из его сослуживцев:

Шевченко говорил, что никогда не жалел о том, что некогда так круто изменил свою судьбу. Наверное, это так. Но если всё-таки, вопреки его утверждению, где-то в глубине его души и жили какие-то сомнения или сожаления, то уверены – после этого дня ничего подобного не оставалось. К нему пришла та самая, что называется, всенародная известность, которой, безусловно, он давно бы мог достичь, продолжая идти по избранному ранее пути. Хотя, будем говорить честно, слава разведчика – это будет покруче, нежели успехи на каком-то ином поприще. Да, могли быть таблички на домах «Построен по проекту архитектора Ю. А. Шевченко», и это было бы замечательно, но, думается, мемориальная доска с надписью «Герой России разведчик-нелегал выпускник МАРХИ Юрий Шевченко», установленная в холле его alma mater, вполне компенсирует отсутствие таковых…

Два с половиной года спустя, 20 января 2020 года, руководством Службы внешней разведки были рассекречены имена семерых нелегальных разведчиков – и в их числе был Юрий Анатольевич Шевченко.

Законы жанра таковы, что практически все книги, выходящие в серии «Жизнь замечательных людей», заканчиваются достаточно печально. А какой ещё вариант финала может быть у жизнеописания? Но мы отойдём от этой традиции. Мы просто скажем: то самое давнишнее предсказание Вольфа Мессинга, с которого мы начинали нашу книгу, исполнилось с точностью до последней названной им даты.

Александр Викторович (фамилию его пока что называть рано), один из сослуживцев, не только хорошо знавший Юрия Анатольевича, но и постоянный его партнёр и соперник в шахматных баталиях, написал тогда такие очень точные строки:

¹ Мировые войны ХХ века. Кн. 4: Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 63.

² Челищева М. Прощай, мелок! // Московский комсомолец. 2006. 25 мая.

³ Хроника России. ХХ век. М., 2002. С. 659.

⁴ Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени. // Собр. соч. Т. 4. М., 1976. С. 46.

⁵ Хроника России. ХХ век… С. 656–657.

⁶ Там же. С. 674.

⁷ Меркачёва Е. Откровения рассекреченного разведчика-нелегала: «Я проник на военную базу американцев» // Московский комсомолец. 2020. 16 июня.

⁸ Юринов Б. Д. Берлинский кризис и разведка // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 5. М., 2014. С. 116–117.

⁹ Плэтт В. Информационная работа стратегической разведки. М., 1958. С. 36.

¹⁰ Меркачёва Е. Откровения рассекреченного разведчика-нелегала…

¹¹ Мартынов В. Явка в Копенгагене. М., 1999. С. 283–284.

¹² Шебаршин Л. В. Рука Москвы. Записки начальника советской разведки. М., 1992. С. 42.

¹³ Мартынов В. Явка в Копенгагене… С. 284.

¹⁴ Шебаршин Л. В. Рука Москвы… С. 42.

¹⁵ Мартынов В. Явка в Копенгагене… С. 284.

¹⁶ Шебаршин Л. В. Рука Москвы… С. 44–45.

¹⁷ Донован Дж. Незнакомцы на мосту. Дело полковника Абеля. М., 1992. С. 318.

¹⁸ Дроздов Ю. И. Вымысел исключён. Записки начальника нелегальной разведки. М., 2005. С. 59.

¹⁹ Мартынов В. Явка в Копенгагене… С. 285.

²⁰ Форсайт Ф. День Шакала // Собр. соч. Т. 1. М., 1993. С. 261.

²¹ Меркачёва Е. Откровения рассекреченного разведчика-нелегала…

²² Форсайт Ф. День Шакала… С. 280.

²³ Мартынов В. Явка в Копенгагене… С. 286.

²⁴ Хроника России. ХХ век… С. 775.

²⁵ Мёрфи Джон. Законы Мёрфи. М., 2015. С. 16.

²⁶ Крючков В. А. Личное дело. Ч. 1. М., 1997. С. 138.

²⁷ Мартынов В. Явка в Копенгагене… С. 323–324.

²⁸ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО // Вестник «Воронцово поле». 2020. № 1.

²⁹ Ермаков Н. А. Будни нелегалов // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 2. М., 2014. С. 228.

³⁰ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

³¹ Меркачёва Е. Откровения рассекреченного разведчика-нелегала…

³² Там же.

³³ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

³⁴ Кондрашов А. Полковник в отставке Юрий Марков: «Шевченко был Пабло Пикассо и Сальвадором Дали нелегальной разведки» // Аргументы недели. 2020. 10 ноября.

³⁵ Меркачёва Е. Откровения рассекреченного разведчика-нелегала…

³⁶ Там же.

³⁷ Долгополов Н. Юрий Шевченко: «Разведка бывает только в государствах, остальное – бандитизм» // Российская газета. 2020. 6 ноября.

³⁸ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

³⁹ Кондрашов А. Полковник в отставке Юрий Марков…

⁴⁰ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

⁴¹ Там же.

⁴² Меркачёва Е. Откровения рассекреченного разведчика-нелегала…

⁴³ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

⁴⁴ Дроздов Ю. И. Вымысел исключён…

⁴⁵ Кирпиченко В. А. Разведка: лица и личности. М., 2001. С. 147.

⁴⁶ Дроздов Ю. И. Вымысел исключён… С. 158.

⁴⁷ Кирпиченко В. А. Разведка: лица и личности… С. 157.

⁴⁸ Бондаренко А. Ю. Герой России Алексей Козлов: «Хочу обратно на нелегальную работу!» // Красная звезда. 2009. 19 декабря.

⁴⁹ Бондаренко А. Ю. Алексей Козлов. Преданный разведчик. М., 2022. С. 126.

⁵⁰ Долгополов Н. М. Легендарные разведчики–3. М., 2025. С. 181–182.

⁵¹ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

⁵² Найтли Ф. Ким Филби – супершпион КГБ. М. 1992. С. 49.

⁵³ Долгополов Н. М. Легендарные разведчики–3… С. 176.

⁵⁴ Антонов В. С. Конон Молодый. М., 2018. С. 97–98.

⁵⁵ Долгополов Н. М. Легендарные разведчики–3… С. 186.

⁵⁶ Там же. С. 206.

⁵⁷ Шебаршин Л. В. Рука Москвы… С. 139–140.

⁵⁸ Крючков В. А. Личное дело… Ч. 1. С. 180.

⁵⁹ Шебаршин Л. В. Рука Москвы… С. 124.

⁶⁰ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

⁶¹ Бондаренко А. Ю. «В конфликт был ввязан весь мир» // Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009. С. 245.

⁶² Хроника России. ХХ век… С. 872.

⁶³ Бондаренко А. Ю. Герой России Алексей Козлов…

⁶⁴ Дроздов Ю. И. Вымысел исключён… С. 157.

⁶⁵ Там же. С. 103.

⁶⁶ Кондрашов А. Полковник в отставке Юрий Марков…

⁶⁷ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

⁶⁸ Колбенёв Э. К. Стратегическая «триада» администрации США по развалу Советского Союза // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 6. М., 2014. С. 19.

⁶⁹ Меркачёва Е. Откровения рассекреченного разведчика-нелегала…

⁷⁰ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

⁷¹ Крючков В. А. Личное дело… Ч. 1. С. 160.

⁷² Меркачёва Е. Откровения рассекреченного разведчика-нелегала: «Я проник на военную базу американцев» // Московский комсомолец. 16.06.2020.

⁷³ Нажёсткин О. И. Предисловие // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 6. М., 2014. С. 12–13.

⁷⁴ Дроздов Ю. И. Вымысел исключён… С. 96.

⁷⁵ Колбенёв Э. К. Стратегическая «триада» администрации США по развалу Советского Союза… С. 37.

⁷⁶ Крючков В. А. Личное дело… Ч. 1. С. 160.

⁷⁷ Кондрашов А. Полковник в отставке Юрий Марков…

⁷⁸ Долгополов Н. Юрий Шевченко…

⁷⁹ Бондаренко А. Ю. «Если разведчик начинает стрелять» // Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009. С. 182.

⁸⁰ Фельфе Х. Мемуары разведчика. М., 1988. С. 294.

⁸¹ Бондаренко А. Ю. Герой России Алексей Козлов…

⁸² Звягинцев А. Г. Без права на славу. Разведчик Алексей Козлов гнил заживо в тюрьмах ЮАР // Аргументы и Факты. № 51. 2020. 20 декабря.

⁸³ Платов С. П. Внешняя разведка о секретных западных оценках советской экономики и планах по её ослаблению // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 6. М., 2014. С. 39.

⁸⁴ Особый гость – Ю. А. Шевченко побывал в Доме РИО…

⁸⁵ Крючков В. А. Личное дело… Ч. 1. С. 99.

⁸⁶ Шебаршин Л. В. Рука Москвы… С. 272.

⁸⁷ Дроздов Ю. И. Вымысел исключён… С. 241.

⁸⁸ Шебаршин Л. В. Рука Москвы… С. 298.

⁸⁹ Крючков В. А. Личное дело… Ч. 1. С. 175.

⁹⁰ Колбенёв Э. К. Стратегическая «триада» администрации США по развалу Советского Союза… С. 33.

⁹¹ Кирпиченко В. А. Разведка: лица и личности… С. 157.

⁹² Там же. С. 134.

⁹³ Кондрашов А. Полковник в отставке Юрий Марков…

⁹⁴ Шебаршин Л. В. Из жизни начальника разведки. М., 1997. С. 28–29.

⁹⁵ Дроздов Ю. И. Вымысел исключён… С. 239–240.

⁹⁶ Крючков В. А. Личное дело… Ч. 1. С. 284–285.

⁹⁷ Бондаренко А. Ю. «Я сделал всё, что мог, чтобы спасти державу» // Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009. С. 20.

⁹⁸ Колбенёв Э. К. Стратегическая «триада» администрации США по развалу Советского Союза… С. 20–21.

⁹⁹ Колбенёв Э. К. Стратегическая «триада» администрации США по развалу Советского Союза… С. 34.

¹⁰⁰ Бондаренко А. Ю. Алексей Козлов… С. 286.

¹⁰¹ Там же. С. 287.

¹⁰² Долгополов Н. М. Легендарные разведчики–3… С. 202.

1939, 28 июня – родился в Москве.

1946, лето – поездка в станицу Платнировскую, через Сталинград.

1946–1956 – учёба в школе.

1957–1963 – учёба в Московском архитектурном институте.

1961, 15 апреля – свадьба с Галиной Васильевной Чернобровкиной.

13 августа – отъезд в ГДР на учёбу в Веймарскую Высшую техническую школу архитектуры и строительства.

1962, 11 апреля – рождение дочери Екатерины.

Июль – возвращение из ГДР в Москву.

1963–1965 – учёба в Высшей разведывательной школе.

1965–1967 – спецподготовка.

1969–2001 – регулярные выезды в специальные командировки за рубеж.

1972–1973 – работа на территории Испании.

1973–1974 – работа на территории Португалии.

1974 – командировка в Португальскую Гвинею.

1974, 25 апреля – Революция гвоздик в Португалии, о подготовке которой Шевченко заранее сообщил в Центр.

1979 – Исламская революция в Иране, материалы о реакции на которую руководства США получил Шевченко.

1 октября – рождение дочери Марианны.

14 ноября – в должности начальника Управления «С» ПГУ КГБ СССР утверждён генерал-майор Ю. И. Дроздов.

2001 – перевод на работу в Центр.

2010 – выход в отставку.

2017, 10 мая – присвоение звания Героя Российской Федерации.

2020, 20 января – рассекречены имена семерых нелегальных разведчиков, в их числе – Ю. А. Шевченко.

2020, 6 ноября – скончался. Похоронен в Москве, на Троекуровском кладбище.

Антонов В. С. Конон Молодый. М., 2018.

Бондаренко А. Ю. Алексей Козлов. Преданный разведчик. М., 2022.

Бондаренко А. Ю. Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009.

Долгополов Н. М. Легендарные разведчики–3. М., 2025.

Донован Дж. Незнакомцы на мосту. Дело полковника Абеля. М., 1992.

Дроздов Ю. И. Вымысел исключён. Записки начальника нелегальной разведки. М., 2005.

История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 5, 6. М., 2014.

Кирпиченко В. А. Разведка: лица и личности. М., 2001.

Крючков В. А. Личное дело. Ч. 1. М., 1997.

Мартынов В. Явка в Копенгагене. М., 1999.

Хроника России. ХХ век. М., 2002.

Шебаршин Л. В. Рука Москвы. Записки начальника советской разведки. М., 1992.

Название парка культуры и отдыха «Сокольники» ставится в кавычки, а название одноименного района Москвы – нет.

Вольф Григорьевич Мессинг (1899–1974) – советский эстрадный артист (менталист), выступавший с психологическими опытами «по чтению мыслей» зрителей; заслуженный артист РСФСР.

См.: Разведка и контрразведка в лицах. Энциклопедический словарь Российских спецслужб. М., 2002. С. 236.

Уинстон Черчилль (1874–1965) – консерватор, член Консервативной партии, член Палаты общин (1900–1922, 1924–1964) и премьер-министр Великобритании (1940–1945, 1951–1955).

Невилл Чемберлен (1869–1940) – лидер Консервативной партии (1937–1940), член Палаты общин (1918–1940) и премьер-министр Великобритании (1937–1940); главный проводник «политики умиротворения Гитлера».

Аллен Даллес (1893–1969) – американский дипломат и разведчик, в 1942–1945 гг. руководитель резидентуры Управления стратегических служб в Берне (Швейцария). В 1953–1961 гг. директор Центрального разведывательного управления.

Эли Коэн (1924–1965) – израильский разведчик, известный своей деятельностью в 1961–1965 гг. в Сирии.

Юрий Борисович Левитан (1914–1983) – диктор Всесоюзного радио (с 1932 г.); народный артист СССР (1980). В годы Великой Отечественной войны читал по радио сводки Совинформбюро и приказы Верховного главнокомандующего.

Артемий Петрович Волынский (1689–1740) – русский государственный деятель и дипломат. В 1719–1725 гг. Астраханский губернатор. С 1738 г. кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны. Обвинен в госизмене и четвертован.

Пётр Михайлович Еропкин (1698–1740) – архитектор, руководитель Комиссии о Санкт-Петербургском строении, составившей первый генеральный план столицы. Обвинен в госизмене и казнен (ему отрубили голову).

Андрей Владимирович Ефимов (1939–2021) – доктор архитектуры, заведующий кафедрой дизайна в МАРХИ. В 1990-е гг. был главным художником г. Москвы. С ним Ю. А. Шевченко дружил до конца своей жизни.

Анатолий Тимофеевич Зверев (1931–1986) – советский художник-авангардист и график.

Вильям Генрихович Фишер (Рудольф Иванович Абель) (1903–1971) – разведчик-нелегал, полковник. С 1948 г. работал в США, в 1957 г. арестован. 10 февраля 1962 г. обменян и вернулся в СССР.

Увраж – старинная книга большого формата, выполненная на высоком полиграфическом уровне.

Матвей Фёдорович Казаков (1738–1812) – архитектор, один из крупнейших представителей русской псевдоготики. В годы правления императрицы Екатерины II перестроил центр Москвы в стиле классицизма.

Иван Алексеевич Лихачёв (1896–1956) – директор 1-го Государственного автомобильного завода (1926–1939), нарком среднего машиностроения СССР (1939–1940), министр автомобильного транспорта и шоссейных дорог СССР (1953–1956).

Производитель технических инструментов для рисования и письменных принадлежностей.

Конон Трофимович Молодый (1922–1970) – участник Великой Отечественной войны, впоследствии – разведчик-нелегал, полковник. В 1964 г. он был обменян на английского шпиона Гревилла Винна.

История любви (англ.).

По-немецки это писалось так: Deutsche Demokratische Republik, DDR, а ироничные немецкие товарищи расшифровывали последнее сокращение по-русски как Davay, davay rabotay.

Иван Сергеевич Николаев (1901–1979) – инженер-архитектор, доктор архитектуры, профессор, заслуженный деятель науки и техники РСФСР; ректор МАРХИ в 1945–1947 и 1958–1970 гг.

Анатолий Степанович Фисенко (1902–1982) – архитектор и преподаватель, специалист по промышленной архитектуре, член-корреспондент Академии архитектуры СССР, действительный член Академии строительства и архитектуры СССР, заслуженный архитектор РСФСР, доктор архитектуры.

Александр Александрович Дейнека (1899–1969) – советский живописец, монументалист, график, скульптор, народный художник СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии.

Platt W. Strategic Intelligence Production. Basic Principles. New York: F. A. Praeger, 1957.

Леонид Владимирович Шебаршин (1935–2012) – генерал-лейтенант, резидент внешней разведки в Индии (1975–1977) и в Иране (1979–1983); начальник Первого главного управления КГБ СССР (1989–1991).

Юрий Иванович Дроздов (1925–2017) – генерал-майор, резидент внешней разведки в Китае и США; в 1979–1991 гг. начальник Управления «С» ПГУ КГБ СССР. См.: Бондаренко А. Ю. Юрий Дроздов. Начальник нелегальной разведки. М., 2020.

Джеймс Донован (1916–1970) – американский разведчик; с 1943 г. начальник юридической службы Управления стратегических служб. В 1950 г. владелец юридического агентства Watters & Donovan. Защищал на суде Рудольфа Абеля (Фишера), вел переговоры по его обмену и т. д.

Отто Скорцени (1908–1975) – немецкий диверсант австрийского происхождения, оберштурмбанфюрер СС, получивший широкую известность в годы Второй мировой войны своими успешными спецоперациями.

Николай Константинович Байбаков (1911–2008) – нарком нефтяной промышленности (1944–1946), председатель Госплана СССР (1965–1985).

«Конфиденциально» (типа нашего ДСП – «Для служебного пользования»), «Секретно», «Совершенно секретно» (англ.).

Переводится как «Космический».

Арсений Васильевич Тишков (1909–1979) – сотрудник контрразведки и разведки, чрезвычайный и полномочный посол (1947), генерал-майор (1965). С сентября 1950 г. заместитель начальника, с 1951 г. начальник 4-го Управления Комитета информации при МИД СССР, затем, до 1954 г., Управления нелегальной разведки ПГУ МГБ СССР. В 1960–1967 гг. начальник Высшей разведывательной школы ПГУ КГБ СССР.

Алексей Михайлович Козлов (1934–2015) – советский и российский разведчик-нелегал, Герой Российской Федерации (2000). См.: Бондаренко А. Ю. Алексей Козлов: Преданный разведчик. М., 2022.

Олег Антонович Гордиевский (1938–2025) – бывший полковник Первого главного управления КГБ СССР. В 1974–1985 гг. тайно работал на британскую разведку. В 1985 г. бежал в Англию, заочно приговорённый к расстрелу за государственную измену.

Шарль де Голль (1890–1970) – бригадный генерал, основатель и первый президент Пятой Французской республики (1959–1969).

Фредерик Форсайт (1938–2025) – английский писатель и сценарист. Агент Британской разведывательной службы МИ–6 на протяжении более 20 лет.

Boches (франц.) – «боши», презрительное прозвище немцев во Франции.

Frosch (нем.) – «лягушка», «лягушатник», презрительное прозвище французов в Германии.

Рейно Хейханен (1920–1964) – подполковник КГБ, радист у В. Фишера. В 1957 г. перешёл на сторону американцев.

ГМТ – геометрическое место точек (математический термин).

Александр Леонович Тер-Григорян (1931–1984) – журналист-международник. Проработал в странах Южноазиатского субконтинента 6 лет в качестве собственного корреспондента «Известий». За неполные 54 года жизни написал более тысячи очерков и репортажей, свыше десяти книг.

Геворк Андреевич Вартанян (1924–2012) – полковник, разведчик-нелегал, Герой Советского Союза. Его супруга – Гоар Левоновна (1926–2019) – работала вместе с мужем.

Вражеская акция (англ.).

Надо экономить и всегда экономить (нем.).

Эрнест Хемингуэй (1899–1961) – американский писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1954 г.

См.: Арбатова М., Шумит Д. Г. Испытание смертью, или Железный филателист. М., 2012.

English language (англ.) – английский язык.

Ле Корбюзье, настоящее имя и фамилия Шарль-Эдуар Жаннере-Гри (1887–1965) – французский архитектор швейцарского происхождения, пионер архитектурного модернизма и функционализма, представитель архитектуры интернационального стиля, живописец и градостроитель, теоретик архитектуры, писатель и публицист.

Владимир Александрович Крючков (1924–2007) – генерал армии, в 1974–1988 гг. начальник Первого главного управления КГБ СССР, в 1988–1991 гг. председатель КГБ СССР.

На XIV лондонскую Олимпиаду 1948 г. (номера игр, не проведённых из-за Второй мировой войны, были просто пропущены) спортсмены из Германии и Японии, как стран, развязавших войну, не приглашались.

Марселу Каэтану (1906–1980) – премьер-министр Португалии в 1968–1974 гг., преемник Салазара на посту главы правительства. Проводил политику ограниченной либерализации, сохраняя основы авторитарного режима.

El Mundo del Siglo XXI («Мир XXI века») – ежедневная газета, одна из самых популярных и авторитетных газет Испании.

Моиз Чомбе (1919–1969) – конголезский и катангский политик, в 1964–1965 гг. премьер-министр Республики Конго, главный противник Патриса Лумумбы. В 1965 г. бежал в Испанию.

Хосе Антонио Примо де Ривера и Саэнс де Эредиа (1903–1936) – 1-й герцог Примо де Ривера, 3-й маркиз Эстелла, испанский политик, основатель и лидер Испанской фаланги (1933–1934). Расстрелян по приговору народного суда.

«Сколько стоит?» (англ.)

«О! Вы говорите по-английски? Сколько стоит?» (англ.)

Извините меня (франц.).

Город, в котором в 1917 г. Дева Мария явилась трём детям, один из центров христианского паломничества.

Арнольд Генрихович Дейч (1904–1942) – советский разведчик-нелегал, привлёк к сотрудничеству в т. ч. «Кембриджскую пятёрку». См.: Бондаренко А. Ю. Арнольд Дейч. Вербовщик Божьей милостью. М., 2024.

Дмитрий Александрович Быстролётов (1901–1975) – разведчик-нелегал, один из самых результативных агентов советской разведки.

«Синька» – копия, репродукция карты или технического чертежа, полученная с помощью контактной печати на светочувствительной бумаге.

Амилкар Кабрал (1924–1973) – политический деятель Португальской Гвинеи и Кабо-Верде, поэт, теоретик, революционер, националист, один из основателей и генеральный секретарь Африканской партии независимости Гвинеи и Кабо-Верде. Убит политическими противниками.

Антониу Рибейру ди Спинола (1910–1996) – португальский политический и военный деятель. В 1968–1973 гг. губернатор Португальской Гвинеи, в 1974 г. председатель Совета национального спасения и президент Португальской Республики.

Анатолий Иванович Лазарев (1922–1993) – генерал-лейтенант, в 1966–1974 гг. начальник нелегальной разведки ПГУ КГБ СССР. Вадим Алексеевич Кирпиченко (1922–2005) – генерал-лейтенант, в 1974–1979 гг. начальник нелегальной разведки, в 1979–1991 гг. 1-й заместитель начальника ПГУ КГБ СССР.

Фёдор Константинович Мортин (1918–1990) – генерал-лейтенант, в 1971–1974 гг. начальник ПГУ КГБ СССР.

Разрешение на убийство (англ.).

Отец и мать (франц., англ., нем.).

Евгений Иванович Ким (Ким Ен Чер) (1932–1998) – полковник, разведчик-нелегал, Герой Советского Союза (1987). На нелегальной работе в 1966–1989 гг.

Мохаммед Реза (1919–1980) – 35-й и последний шах Ирана (с 1941), из династии Пехлеви. Свергнут в 1979 г. во время Исламской революции.

Официально он именовался орденом Красного Знамени.

Имеется в виду нелегальный разведчик Г. А. Вартанян. У него были настолько хорошие отношения с руководством НАТО, что однажды (а может – и не раз) генсек Северо-Атлантического блока предоставил ему свой личный самолёт для перелёта через Атлантический океан.

Только (англ.).

«Совершенно секретно» (англ.).

Эрнст Кальтенбруннер (1903–1946) – обергруппенфюрер СС и генерал полиции, начальник Главного управления имперской безопасности и статс-секретарь Имперского министерства внутренних дел Германии (1943–1945). Повешен по приговору Международного военного трибунала.

Владимир Иванович Завершинский (1949–2019) – генерал-полковник, в 1994–2000 гг. начальник Управления «С», в 2000–2008 гг. 1-й заместитель директора СВР РФ.

Вадим Александрович Матросов (1917–1999) – генерал армии, Герой Советского Союза; в 1972–1989 гг. начальник Пограничных войск – заместитель председателя КГБ СССР.

Виктор Михайлович Чебриков (1923–1999) – генерал армии, председатель КГБ СССР (1982–1988), член Политбюро (1985–1989) и секретарь (1988–1989) ЦК КПСС.

Анатолий Григорьевич Пшеничный (р. 1948) – полковник внешней разведки, дважды лауреат Премии СВР за лучшие произведения в области литературы и искусства (2005; 2016).

Сергей Фёдорович Ахромеев (1923–1991) – Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза (1982), в 1984–1988 гг. начальник Генштаба Вооружённых сил СССР – 1-й заместитель министра обороны СССР. После поражения ГКЧП покончил жизнь самоубийством.

Виктор Георгиевич Куликов (1921–2013) – Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза (1981), в 1977–1989 гг. главнокомандующий Объединёнными вооружёнными силами государств – участников Варшавского договора – 1-й заместитель министра обороны СССР.

Заработать деньги (англ.).

Сергей Николаевич Лебедев (р. 1948) – генерал армии, директор Службы внешней разведки России (2000–2007), генеральный секретарь СНГ (с 2007).

Сведения о них получены из открытых источников, но официального подтверждения не имеют.

Энтони Уокер (1937–2014) – дежурный офицер связи Штаба командующего подводным флотом США в Атлантическом регионе, агент внешней разведки СССР (с 1967 г.). Привлёк к работе нескольких своих родственников, считается одним из наиболее ценных зарубежных агентов КГБ. Арестован в мае 1985 г., приговорён к пожизненному заключению, умер в тюрьме.

Роберт Липка (1946–2013) – клерк в АНБ, агент советской разведки (1964–1974). Арестован в феврале 1996 г., приговорён к 18 годам тюрьмы, в 2006 г. освобожден.

Олдрич Эймс (р. 1941) – начальник советского отдела Управления внешней контрразведки ЦРУ США, агент советской и российской разведки (с 1985). Арестован в феврале 1994 г., приговорён к пожизненному заключению.

Роберт Ханссен (1944–2023) – агент ФБР, сотрудник аналитического отдела по СССР, агент советской и российской разведок (1985–1991 и с 1999). Арестован в феврале 2001 г., приговорён к пожизненному заключению, умер в тюрьме.

Эдвард Ли Ховард (Говард) (1951–2002) – сотрудник ЦРУ (1981–1983), экономический аналитик в законодательном собрании штата Нью-Мексико, агент советской разведки (с 1984). В сентябре 1985 г. бежал в СССР.

Гленн Соутер (Михаил Евгеньевич Орлов) (1957–1989) – офицер разведывательного подразделения 6-го флота США (1877–1982), агент советской разведки (с 1980). В июне 1986 г. нелегально выехал в СССР. Покончил жизнь самоубийством.

Владимир Андреевич Кузичкин (р. 1947) – майор внешней разведки; в 1982 г. в Иране попросил политического убежища в посольстве Великобритании.

Рональд Рейган (1911–2004) – 40-й президент США (1981–1989), республиканец.

Андрей Андреевич Громыко (1909–1989) – дважды Герой Социалистического Труда, министр иностранных дел СССР (1957–1985), председатель Президиума Верховного совета СССР (1985–1988), член Политбюро ЦК КПСС (1973–1988).

Джордж Макговерн (1922–2012) – американский политик, член Палаты представителей США (1957–1961) и сенатор США от Южной Дакоты (1963–1981), кандидат в президенты от Демократической партии на выборах 1972 г.

Военный институт иностранных языков, позднее – Военный институт Министерства обороны СССР.

Голявкин В. В. Мой добрый папа. Саратов, 1967.

Хайнц Фельфе (1918–2008) – бывший оберштурмфюрер СС, в 1951–1961 гг. работал в Организации Гелена/БНД; агент советской разведки. В ноябре 1961 г. арестован. В 1969 г. обменян на 21 политзаключенного.

Филипп Денисович Бобков (1925–2019) – генерал армии, начальник 5-го управления КГБ ССС (1969–1983), заместитель, 1-й заместитель председателя КГБ СССР (1983–1991).

Александр Николаевич Шелепин (1918–1994) – 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ (1952–1958); с декабря 1958 по ноябрь 1961 г. председатель КГБ при Совете министров СССР, член Президиума (Политбюро) и секретарь (1961–1967) ЦК КПСС (1964–1975).

Александр Николаевич Яковлев (1923–2005) – доктор исторических наук, академик РАН, член Политбюро (1987–1990) и секретарь (1986–1990) ЦК КПСС; один из главных идеологов «перестройки».

Олег Данилович Калугин (р. 1934) – генерал-майор КГБ (лишён звания в 2002 г.); в 1973–1979 гг. начальник Управления «К» (внешняя контрразведка) ПГУ КГБ СССР. В 1995 г. выехал из России в США.

«Житан» (франц. «Цыгане») – крепкие французские сигареты, марка, основанная ещё в 1910 г.

Алексей Николаевич Ботян (1917–2020) – полковник, Герой Российской Федерации. В годы Великой Отечественной войны – боец спецотряда НКВД «Олимп», в 1945–1983 гг. сотрудник внешней разведки.

Виталий Вячеславович Нетыкса (1946–2011) – генерал-майор, Герой Российской Федерации, в 1978–1998 гг. разведчик-нелегал в Латинской Америке.

Тамара Ивановна Нетыкса (р. 1949) – полковник, в 1978–1998 гг. разведчик-нелегал в Латинской Америке.

Виталий Алексеевич Нуйкин (1939–1998) – полковник, разведчик-нелегал, работал в основном во Франции, Африке и Юго-Восточной Азии.

Людмила Ивановна Нуйкина (р 1936) – полковник, разведчик-нелегал. В 1960 г. вышла замуж за В. А. Нуйкина, вместе с ним работала до 1986 г. в более чем 18 странах. С 2006 г. в отставке.

Иосиф Ромуальдович Григулевич (1913–1988) – советский разведчик-нелегал, впоследствии учёный-американист, доктор исторических наук, член-корреспондент АН СССР, писатель (псевдоним И. Лаврецкий), автор ряда книг о Боливаре, Миранде, Че Геваре, Альенде в серии «ЖЗЛ».

Николай Иванович Кузнецов (1911–1944) – разведчик оперативного отряда «Победители», Герой Советского Союза.

Леонтина Тереза (1913–1992) и Моррис (1910–1995) Коэны – связники-радисты нелегальной резидентуры в Англии, которой руководил Бен (Конон Молодый). В 1961 г. арестован, приговорены к 20 и 25 годам тюрьмы соответственно. В 1969 г. обменяны на агента британских спецслужб Дж. Брука. Посмертно им присвоено звание Героя Российской Федерации.

Ле Карре Дж. Шпион, пришедший с холода. М., 1991.