Канун Нового года встретил меня изменой, предательством и сокращением вместо того, чтобы подарить чудо.
Я застала мужа с другой, послала его к чёрту и забрала дочку. И теперь стою на пороге у мужчины, которого когда-то любила, и прошу его о помощи.
Глупо? Наивно? Но так правильно, что ли...
— Милый, я дома!
Кричу с порога, только слова почему-то застревают в горле и превращаются в свистящий шепот.
Женские сапожки на тоненькой шпильке, стоящие рядом с тумбочкой в коридоре, притягивают взгляд и заставляют сердце тревожно екнуть. Кожаные, не какой-нибудь дешевый заменитель. Изящные.
По-моему, именно в таких щеголяла вчера дочка начальницы. Дорогущие…
— Вадик, я сегодня раньше освободилась. Думала, пообедаем и поедем вместе к маме.
Пытаясь дозваться мужа, я стаскиваю растоптанные ботинки и убираю в шкаф пуховик. Натыкаюсь ладонью на чужую шубу, висящую на крючке, и впадаю ступор.
В голове звенящая пустота. Ничто. Вакуум.
И если затуманенный разум пока еще запаздывает с выводами, то организм сразу все понимает.
Кровь приливает к щекам. Желудок липнет к позвоночнику. Зубы начинают мелко стучать.
— Вадим…
Выталкиваю кое-как немеющим языком и иду на звуки, раздающиеся из гостиной. Пытаюсь убедить себя, что это странные стоны издает не выключенный телевизор, но предчувствие катастрофы захлестывает меня с макушкой.
Забивается в ноздри. Отравляет все существо. Опутывает незримой паутиной.
— Вадик…
Преодолев кажущееся бесконечным расстояние, я натыкаюсь на фантомный барьер и застываю прямо в дверном проеме. Словно отъявленный мазохист, изучаю открывающуюся взору картину и впечатываю детали в подкорку.
Жилистая спина моего дражайшего супруга. Огромный волк, вытатуированный на лопатке. Россыпь из родинок вдоль ребер. И женские щиколотки, покоящиеся у него на плечах.
Он двигается мощно, резко, уверенно. А я лечу в разверзающуюся подо мной бездну и захлебываюсь едким отвращением.
В один миг вся моя жизнь переворачивается вверх тормашками и катится в тартарары. Становятся прозрачными причины частых командировок Вадима и его постоянная «сверхурочная» работа. И я чувствую себя полнейшей дурой, не замечающей ничего дальше своего носа и не желающей распахнуть глаза и принять очевидное.
— Все, Ника. Хватит.
Ругаю себя хриплым шепотом и никак не могу отвернуться. Словно загипнотизированная, продолжаю смотреть на похотливый танец сплетенных тел, и срываюсь с места только тогда, когда муж с любовницей достигают пика и наполняют пространство протяжными громкими стонами.
Щелчок. Паралич. Гнев.
— Никакой ты не волк, Вадик! Шакал!
Вернув себе способность говорить, я выкрикиваю, надрывая связки, и несусь в ванную. Падаю на колени перед унитазом и откидываю вверх крышку, опустошая содержимое желудка.
Полощет меня дико. Буквально выворачивает наизнанку. Как будто организм таким образом старается избавиться от мерзкого зрелища, засевшего в мозгу.
Только вот бесполезно. Невероятно яркие картинки, которые раздирают тело на части, останутся со мной навсегда.
— Урод! Ненавижу!
Поднявшись, наконец, на ноги, я наклоняюсь над раковиной и включаю кран. Полощу рот. Умываю лицо. Держу запястья под ледяной водой. И цепенею, когда за спиной раздаются тихие вкрадчивые шаги, а горячие ладони ложатся на талию.
Дергаюсь, как от высоковольтного разряда. Поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. И что есть силы толкаю Вадима в грудь.
— Не смей ко мне прикасаться!
Он даже не удосужился застегнуть рубашку. Просто накинул ее на голый торс и толком не пригладил топорщащиеся в разные стороны волосы. Треш!
— Ну, чего ты, глупышка. Могла бы позвонить, и мы бы с тобой избежали этого недоразумения.
— Недоразумения⁈
Вскипаю, как чайник на плите, и судорожно сжимаю и разжимаю пальцы. Ну а Вадим небрежно ведет плечами и беспечно ухмыляется, как будто ничего страшного не произошло, и это не он раскладывал на нашей постели какую-то телку всего пару минут назад.
— Недоразумения. Все мужчины полигамны. Абсолютно все. К тому же, Викин отец…
— Вика?
За какое-то мгновение мой мир снова переворачивается и демонстрирует неприглядную изнанку, где человек человеку — враг. Где нет ничего ценного, кроме денег и статуса. Где предают все, даже самые близкие, стоит тебе расслабиться и потерять бдительность.
Вичка. Викуля. Тори. Девчонка из соседнего двора, с которой мы играли в казаков-разбойников и лопали черешню, которую покупала ее мама. Девчонка, которая разбила нос однокласснику, потому что он меня дразнил. Девчонка, у которой я плакала на коленях на выпускном, потому что Валерка Игнатов ушел танцевать с другой. Та, кому я доверяла больше, чем себе.
Зря…
Дрожа, как осиновый лист, я резко втягиваю ноздрями воздух и принимаю единственное возможное решение.
— Я с тобой развожусь.
Выстрел себе в грудь. Кровотечение. Адская боль.
— Ника, котенок…
Супруг подается вперед, поднимая ладони, но я отшатываюсь назад и упираюсь поясницей в раковину, окончательно теряя контроль.
— Что? Ты врешь про командировки, задерживаешься на «совещаниях», а на самом деле спишь с моей лучшей подругой. Неужели ты думаешь, что я буду это терпеть⁈
Распадаюсь на части и готовлюсь к чему угодно, только не к язвительной ремарке, продирающей до костей.
— А что тебе остается? Кому ты нужна с ребенком?
Бросает мне в спину муж, а я вылетаю в коридор, глотая соленые жгучие слезы. Оплакиваю разбившуюся на мелкие осколки жизнь.
Да, у меня шестилетняя дочь. Да, я набрала пару лишних килограмм и давно не обновляла гардероб. Но это не значит, что я смирюсь с изменой, прощу предательство и позволю вытирать о себя ноги.
Всхлипывая, я лихорадочно напяливаю куртку, обуваюсь и раненым зверем выскакиваю на лестничную клетку. Не дожидаясь лифта, скатываюсь по лестнице и спотыкаюсь на выходе из подъезда, едва не приземляясь в грязный сугроб.
Хлопья снега падают на лицо. Смешиваются с влагой на щеках. И окончательно портят поплывший макияж.
Канун Нового года встретил меня изменой, предательством и сокращением вместо того, чтобы подарить чудо. И мне некуда идти. Разве что…
Кап.
Слеза падает с ресницы и катится вниз по щеке.
Кап.
За ней падает вторая. Крупнее и горше. Сползает за шиворот.
Кап.
Это кровоточит бьющееся в агонии сердце.
Меня нет. Есть только оболочка, которая на автомате переставляет ноги. Врезается в случайного прохожего. И ревет так громко, что сердобольная бабуля с батоном хлеба в руках останавливается и сочувственно охает.
— Деточка, что за горе у тебя приключилось? Может, родным позвонить? Или скорую вызвать?
— Не надо ничего. Спасибо.
Сиплю я едва слышно и всхлипываю. Но встревоженная старушка не двигается с места и предпринимает еще одну попытку поделиться теплом.
— Пойдем ко мне, милая. Я чай заварю с липой. Пряники достану. Отогреешься. Расскажешь.
— Не могу. Дочку забрать надо. Спасибо вам. И с… наступающим.
Растерянно качаю головой и отклеиваюсь от земли, оставляя позади добрую женщину и свою прежнюю жизнь.
Никто не бежит за мной. Не кричит ничего в спину. И не бухается на колени, пытаясь загладить вину и вымолить прощение.
И это ранит примерно так же, как такое редкое и такое искреннее участие постороннего человека.
— Как же так?
Бормочу я под нос, останавливаясь на углу дома, и проклинаю то ли нелепое стечение обстоятельств, то ли заглючившее приложение такси. Пытаюсь озябшими пальцами вбить в строку нужный адрес, но телефон нещадно тупит на морозе.
И я продолжаю глупо стоять, покачиваясь с пятки на носок, и глотаю все еще текущие слезы.
— Девушка, у вас что-то случилось? Помощь нужна?
Теряю счет времени, умирая внутри, и не сразу реагирую на звучный голос, раздающийся из приоткрытого окна черного внедорожника. За рулем сидит мужчина, чьего лица я не могу разобрать из-за застлавшей все пелены, и нетерпеливо постукивает пальцами по оплетке руля, пока я пытаюсь сложить слоги в слова.
— Те-те-телефон замерз. Не могу такси вызвать. А мне к дочке надо-о-о.
Заикаюсь, захлебываясь рыданиями, и боюсь, что незнакомец примет меня за умалишенную. Но он лишь плотнее сжимает губы и распахивает пассажирскую дверь.
— Садитесь. Подвезу.
— С-с-спасибо. Я заплачу.
— Не нужно ничего. Праздник все-таки. Время чудес.
Басит добрый волшебник, а я неуклюже вскарабкиваюсь в автомобиль и некрасиво размазываю влагу по щекам, почему-то не думая о том, что мужчина может оказаться маньяком или насильником.
— Далеко ехать?
— Не очень. Минут пятнадцать, наверное.
Диктую несмело адрес и обессиленно откидываюсь в кресле. Внутренности покрываются изморозью, хоть в салоне очень тепло, а я не произношу больше ни слова, пока мы медленно катимся по заснеженной дороге.
Оплакиваю несбывшиеся мечты и тлеющие надежды и так же неповоротливо выползаю из автомобиля, когда он притормаживает у нужного дома.
— Вот, возьмите, пожалуйста.
Протягиваю выручившему меня незнакомцу купюры, но он отрицательно машет головой и мягко улыбается.
— Не нужно, девушка. Не плачьте больше никогда. А если будете плакать, то только от радости. Счастливого Нового года.
Желает он искренне и стартует с места, наверняка направляясь к семье. А я бреду к подъезду и поднимаюсь пешком по лестнице, потому что лифт не работает. Жму на кнопку звонка и встречаюсь взглядом со свекровью.
— Ника, дочка, что произошло?
— Ничего.
Ее голос наполнен тревогой и беспокойством, но я не могу выцарапать из себя и толики ужасающих подробностей. Поэтому бочком протискиваюсь в коридор и медленно разуваюсь.
Не раздеваюсь, шмыгая в ванную комнату, и долго умываюсь, пытаясь привести в подобие порядка зареванное краснющее лицо. Кожу покалывает от ледяной воды, сердце царапает теми же острыми иголками, но я не позволяю истерике взять верх.
Покидаю свое убежище с фальшивой улыбкой, приклеенной к лицу, и направляюсь в зал, где моя ничего не подозревающая дочка клеит бумажную гирлянду.
— Мамочка приехала!
— Привет, солнышко.
Ловлю свое маленькое чудо в объятья и крепко прижимаю ее к себе. Глажу медные волосы, волнами рассыпавшиеся по маленьким плечикам, и ненавижу себя за то, что вскоре сломаю ее хрупкий детский мирок.
— Сонюшка, котик, иди к себе в комнату и собери игрушки, пожалуйста.
— Но зачем, мама?
— Я тебе все потом объясню, хорошо?
— Хорошо.
Сдавшись, Соня уступает и, бросив гирлянду на полу, уносится в спальню, пока я нервно сминаю край пуховика и до крови закусываю саднящие губы. Пытаюсь заглушить душевную боль болью физической и напоминаю себе о том, что я не имею права на слабость.
Теперь я единственная опора для дочери. Только я.
— Вероника, может, теперь ты, наконец, объяснишь, что случилось?
Вздрагиваю от врезающегося в барабанные перепонки вопроса и поворачиваюсь, сталкиваясь нос к носу со свекровью. Она шарит по мне испуганным взглядом и старательно ищет причину моего странного поведения.
— Ваш сын изменил мне. И я подаю на развод.
Тяжелые фразы с привкусом металла царапают нёбо и оседают горечью на языке. Пальцы снова терзают ни в чем не повинную ткань, а в горле першит едко и противно.
И если я уже приняла суровую действительность, то Тамара Николаевна, конечно, в нее не верит и пытается оправдать сына, как любая нормальная мать.
— Но… как?
— Так. В нашей квартире. На нашей с ним кровати.
Бросаю резче, чем мне бы того хотелось, и с шумом выпускаю воздух из легких.
— Вадик не мог…
— Еще как смог. И знаете с кем?
— С кем?
— С моей лучшей подругой.
Тишина ненадолго повисает между нами и давит, давит, давит так сильно, что кажется, в следующую секунду моя чугунная голова разорвется, и носом пойдет кровь. Но ничего подобного не происходит.
Несмотря на пережитый стресс, все системы моего организма функционируют нормально и не думают ломаться. Лимфа все так же течет по венам, сердце тарабанит, может быть, чуть лихорадочнее, чем обычно, в остальном, никаких отклонений.
— Извините, что испортила праздник.
Выдохнув, я развожу руками и устремляюсь вслед за дочкой прежде, чем Тамара Николаевна выйдет из ступора и найдет что возразить.
На автомате я закидываю свои немногочисленные вещи в спортивную сумку, сверху кладу Сонины джинсики, платья и свитера, несколько ее любимых игрушек пакую в небольшой, но вместительный рюкзак.
Все это проделываю в полном молчании под тихое сопение дочери. И выпрямляюсь ровно в тот момент, когда Тамара Николаевна бесшумно проскальзывает в комнату.
Выдает испуганное «оу». Прикрывает рот ладонью. И предпринимает еще одну попытку воззвать к моему разуму.
— Ника, родная, не пори горячку. Подумай хорошенько. Ну куда вы на ночь глядя в мороз?
— Куда угодно, лишь бы не здесь. Сонюшка, милая, одевайся.
Отрезаю бескомпромиссно, в красках представив все прелести ужина с Вадимом, и осторожно протягиваю дочурке ярко-красный пуховик. Помогаю ей застегнуть изредка заедающую молнию и, подхватив сумку, выхожу в коридор.
Обуваюсь на автопилоте. Мягко, но настойчиво подталкиваю Соню вперед. Желаю свекрови счастливого Нового года.
Кубарем скатываюсь с лестницы и вываливаюсь из подъезда, замирая от тоскливого детского.
— Мамочка, а папа меня больше не любит?
В один миг внутренности перемалывает, словно в мясорубке, и снова становится нечем дышать.
— С чего ты взяла, солнышко? Папа тебя очень любит.
Я опускаюсь на корточки перед своей крошкой, поправляю ей шапку с большим пушистым помпоном и отчаянно стараюсь не разрыдаться.
Ох уж эти чертовы взрослые игры и моя уязвленная гордость, не позволяющая притвориться, что измена мужа — всего лишь нелепая случайность, и ничего страшного не произошло.
— Тогда почему мы не будем встречать с ним Новый год? И почему мы уезжаем от бабушки?
Слишком умная для своего возраста, продолжает допытываться Соня, а я не нахожу в себе достаточно мужества, чтобы во всем ей признаться. Поэтому до боли кусаю губы и отделываюсь полуправдой.
— Потому что мы с твоим папой повздорили и решили пока пожить отдельно. Так бывает.
— Папа тебя обидел?
— Н-н-нет.
Выдавливаю полузадушено после секундной заминки и как никогда радуюсь подъезжающему такси. Слишком спешу погрузить сумку с рюкзаком в багажник, втайне боясь, что Тамара Николаевна все-таки спустится вниз и попытается меня остановить. Помогаю Соне усесться в детское кресло и так же торопливо пристегиваю ремень безопасности, не замечая, как телефон выскальзывает из кармана.
Наступаю на него ботинком и слышу оглушающий хруст. Экран идет мелкой паутиной трещин и никак не желает загораться, но у меня уже попросту нет сил, чтобы впадать в истерику.
Одной потерей больше. Одной потерей меньше. Подумаешь.
Интересно, на этом вереница моих неудач на сегодня закончится или к ним добавится еще одна?
Гадаю, когда водитель высаживает нас у ворот элитной многоэтажки и брезгливо морщится, всем своим видом показывая, что мы с дочкой совсем не подходим этому месту.
Но меня вряд ли заботят его заморочки. Сейчас я готовлюсь совершить, возможно, самую большую глупость в своей жизни.
Все мало-мальски приличные гостиницы забиты в преддверии праздника, и мне больше некуда пойти.
— Мамочка, как тут красиво! Настоящий дворец.
Оценивая просторный холл первого этажа и экзотические растения в кадках, заключает Соня и с таким же восторгом изучает огромный лифт с зеркальными стенами, который везет нас на двадцать пятый этаж.
Двери кабины разъезжаются мягко и практически бесшумно, а вот мои ноги, напротив, каменеют и наливаются свинцом.
Каков шанс, что Северский Гордей Алексеевич спустя почти восемь лет, которые мы не виделись, все еще живет здесь? Не знаю.
Стягиваю с головы шапку, прочесывая спутавшиеся волосы пальцами, и решительно давлю на кнопку звонка, чтобы вскоре столкнуться нос к носу с роскошной брюнеткой.
На ней золотистое атласное платье в пол. На шее — изящное колье с россыпью из драгоценных камней, подозрительно напоминающих бриллианты. Ее губы тронуты нежным персиковым блеском. На веках — дымчатые тени. И вся она — идеальное воплощение шика и стиля.
На ее фоне я ощущаю себя до жути ущербной и с трудом борюсь с желанием поднести ладонь к лицу и по глупой детской привычке изгрызть ногти.
— Здравствуйте. А Гордей Алексеевич дома? — спрашиваю взволнованно и получаю вполне закономерное.
— Вы ошиблись.
Вперив взгляд мне в переносицу, эта богиня кривится и собирается захлопнуть перед нами с Соней дверь, когда из недр квартиры доносится.
— Диляра, кто там?
От знакомого голоса с бархатной хрипотцой мои натянутые нервы и вовсе спутываются в колючий тугой комок, а сердце с ревом таранит грудную клетку, стоит мне попасть под обстрел пронзительных почти черных глаз.
— Вероника?
— Здравствуй, Гордей.
Новый год — своеобразный рубеж. Время подводить итоги и строить планы на будущее.
Что я имею в свои тридцать два? Немало.
Адвокатскую контору, которая берется за самые сложные дела. Процветающее агентство недвижимости. Роскошные апартаменты в престижном районе Москвы.
Конечно, все это досталось мне с помощью родителей. Без них я вряд ли бы что-то из себя представлял.
Сейчас, когда годы и обстоятельства отсеяли прилипал и паразитов, меня окружают уважаемые люди. Бизнесмены, депутаты и даже научные деятели. У нас много общих тем для разговоров, схожие взгляды и одинаковый статус. Никто из них не пытается разбогатеть за мой счет или урвать лакомый кусок с моего стола, и это расслабляет.
Как и то, что со мной рядом находится потрясающая женщина, при виде которой прохожие роняют челюсти и сворачивают шеи.
Диляре двадцать девять. У нее два высших образования, она в совершенстве владеет английским и испанским языками и неплохо играет на скрипке. Она знает все тонкости этикета и никогда меня не опозорит.
Идеальная.
— Диль, я готов. Ты скоро?
Поправляю запонки на манжете кипенно-белой рубашки и двигаюсь к трюмо, где Диляра заканчивает наносить макияж.
Справляется с этим лучше любого стилиста.
— Поможешь?
Улыбаясь краешком губ, Диляра указывает подбородком на колье, лежащее на темно-синем бархате, и я охотно надеваю украшение на ее длинную изящную шею.
Касаюсь пальцами бронзовой кожи и с удовольствием отмечаю, как она покрывается мурашками.
Мы с Дилей идеально друг другу подходим. Единственное, что пока не вписывается в идеальную картину моего мира — это то, что у нас нет детей.
Я бы хотел воспитывать озорного бойкого мальчугана. Или двух.
— Диль, результаты из клиники прислали?
— Нет еще. Наверное, после праздников.
Поморщившись, произносит Диляра и отвлекается на трель дверного звонка. Поднимается, разглаживая несуществующие складки на платье, и спешит в коридор.
— Я открою.
Не знаю, что заставляет меня идти следом за ней. То ли неясное предчувствие, то ли хваленая интуиция, но инстинкты меня не подводят.
Грубоватое Дилино «вы ошиблись» режет слух и настораживает. Так что я решительно шагаю к едва не захлопывающейся у меня перед носом двери и превращаюсь в каменного истукана, сталкиваясь с призраками прошлого.
На пороге квартиры стоит та, кого я меньше всего ожидал увидеть в канун праздника. В дешевом пуховике, который ей совершенно не идет, в сбитых растоптанных ботинках, она переминается с ноги на ногу и прижимает к себе девчонку примерно пяти-шести лет.
— Вероника? — удивлённо вытаскиваю из себя я, пока малышка изучает меня настороженным взглядом, и старательно прокашливаюсь.
Потому что голос отчего-то меня подводит и начинает хрипеть.
— Здравствуй, Гордей.
Тряхнув копной густых каштановых волос, откликается Ника и по старой привычке полосует зубами нижнюю губу.
И я так глубоко окунаюсь в водоворот памяти, что не сразу соображаю, как сильно не нравится Диле наши с Вероникой молчаливые переглядки и мой ступор.
Только вот дверь перед Солнцевой закрыть не могу. И у меня на это масса причин…
Ненадолго между нами повисает тяжелая пауза, которую первой нарушает Ника.
— Я бы никогда к тебе не обратилась…
— Но ты обратилась.
— Хотела попроситься к тебе на пару дней, пока буду искать жилье. Но теперь вижу — зря.
Опуская подбородок, твердо чеканит она и почти успевает развернуться, но ее дочь оказывается быстрее и смышленей.
Отклеившись от Солнцевой, кроха подбегает ко мне и храбро цепляется за рукав, выпаливая.
— Дяденька Гордей, пустите нас с мамой переночевать, пожалуйста.
— Переночевать? — повторяю за мелкой болванчиком и, поддавшись порыву, сажусь на корточки, изучая ее густые волосы цвета спелой пшеницы и огромные, на пол лица, голубые глаза.
— Ага.
— Неужели вам больше некуда пойти?
— Некуда.
— Совсем?
— Совсем-совсем. Я знаю, вы добрый. Вы не выгоните нас на улицу в канун Нового года, правда? Там холодно и темно.
Жалобно частит малышка, бессознательно прибегая к женским уловкам, и окончательно растапливает мое сердце, покрытое коркой льда. Да, у меня немало вопросов к самой Веронике, но я совершенно точно не выпровожу ее дочь в лютый мороз.
— Тебя как зовут?
— Соня.
— Приятно познакомиться, Соня. И добро пожаловать в мой дом.
Потрепав девчушку по щеке, я поднимаюсь на ноги и протягиваю ей руку. Она робко вкладывает пальчики в мою огромную ладонь, делает несколько шагов вглубь квартиры и торопливо разувается.
Нике же не остается ничего другого кроме, как протиснуться мимо Диляры следом за нами и молчаливо наблюдать, как я помогаю ее дочери снять пуховик и смешную шапку с непропорционально большим помпоном.
— Гостевая справа по коридору.
Озвучиваю зачем-то, хоть Вероника наверняка помнит расположение комнат, и готовлюсь к неминуемому скандалу, ведь оправившаяся от первого шока Диляра, наконец, отмирает и приближается ко мне, как айсберг к «Титанику».
— Гордей, ты в своем уме⁈
Она не любит выяснять отношения при посторонних, поэтому сейчас вместо крика переходит на свистящий шепот. Тычет длинным тонким пальцем мне в грудь и разве что не крутит им у виска.
— Диль, прости. Я не мог поступить иначе.
— Не мог? Северский, да ты издеваешься⁈
Распаляется Диляра, все больше сомневаясь в моей адекватности. Да я и сам начинаю в ней сомневаться.
— Когда-то мы были очень дружны с братом Вероники. У нее, действительно, больше никого нет. Родители погибли, когда ей было двенадцать.
— А брат?
— Пропал. Восемь лет назад.
— Но есть же еще подружки, муж, в конце-то концов.
— Ника никогда бы не пришла сюда, не будь у нее на то веской причины.
— Ты мог отправить ее на такси в любую гостиницу.
— Новый год — семейный праздник. К тому же, ты сама должна понимать, все мало-мальски приличные номера забронированы заранее.
— И что ты собираешься делать?
— Завтра отвезу Нику с дочкой на дачу. Она все равно пустует.
— А сейчас?
— Пойду ставить чайник.
— Нас Лебедевы ждут.
— И ты к ним поедешь и прекрасно проведешь время.
— Без тебя?
— Без меня.
Отрезаю безапелляционно, потому что чувство ответственности во мне намного сильнее чувства привязанности, и удаляюсь на кухню, не оборачиваясь на врезающийся между лопаток укоризненный бубнеж.
— Сколько можно, Гордей? Раньше ты тащил в дом грязных дворняжек и облезших котов, теперь настала очередь сироток?
Конечно, Диля имеет право злиться, ведь мы рассчитывали провести этот вечер в компании друзей. Но меня ее негодование задевает лишь по касательной, и я даже испытываю что-то отдаленно похожее на облегчение, когда она бросает мне «счастливо оставаться» и, запахнув полы длинного молочного пальто, устремляется навстречу приключениям.
На какое-то время в комнате воцаряется блаженная тишина, и я охотно отвлекаю себя рутиной. Наливаю воду в чайник. Засыпаю заварку в заварочник. И инспектирую содержимое холодильника на наличие в нем вкусняшек.
К счастью, там находится целый торт, несколько кусочков грибной пиццы и мясной рулет. В общем, все, чтобы накормить двух наверняка голодных девчонок и перекусить самому.
— Тебе помочь?
Спрашивает бесшумно материализовавшаяся в кухне Ника, и я оборачиваюсь. Скольжу взглядом по ее точеным скулам, цепляюсь за ключицы и отмечаю, что она практически не изменилась за восемь лет.
Та же угловатость. Та же простота. Та же естественность.
Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли, и возвращаюсь к ее вопросу.
— Все почти готово, садись. Расскажешь, что привело тебя сюда тридцатого декабря?
— Позже, — одними губами шепчет Вероника, кивком указывая на перепрыгивающую через порог Соню, и я соглашаюсь.
— Хорошо. Позже.
— А папа нас больше не любит.
Наклонившись к Гордею, доверчивым шепотом сообщает ему Соня и думает, что я ничего не слышу. У меня же как будто вся кровь в организме приливает к щекам и окрашивает их в помидорный цвет.
Сердце сжимает невидимыми тисками. Ребра стискивает стальной обруч. И я отчаянно виню себя во всем.
В том, что не нашла более прибыльную и перспективную работу, с которой бы меня не турнули. Что зарабатывала недостаточно и мало тратила на свою внешность и гардероб. Что упустила тот момент, когда Вадим увлекся Викой и нашел в ней отдушину. Богиню.
И особенно, в том, что все это отразилось на моей дочери, вынужденной сидеть на кухне в чужом доме и рассказывать постороннему человеку о том, что она не нужна отцу.
— Почему ты так решила, милая?
Подыгрывая Соне, так же тихо уточняет Гордей и попутно кладет ей на тарелку кусочек пиццы. Тонкое тесто. Сочная начинка — ветчина, сыр и грибы. Такую Соня просто обожает.
— Потому что он не переживает, что мы с мамой пропали. Не ищет нас. И не хочет встречать с нами праздник.
Аргументы из уст моей дочери звучат железобетонно и вновь решетят пулями мою ноющую грудь. Совсем еще не зажившая рана опять кровоточит. И если я недоумеваю, как оправдать Вадима в глазах Сони, то Северский ловко смещает акценты и переключает ее внимание на себя.
— У взрослых иногда бывают форс-мажоры, и это вовсе не значит, что они тебя не любят.
— Форс-мажоры?
— Ага. Всякие там землетрясения, извержения вулканов, кораблекрушения. Визиты налоговой. В общем, непредвиденные обстоятельства, которые никто не ждал, — Гордей увлеченно объясняет моей Соньке смысл нового слова и выдает совсем уж внезапное. — А хочешь я ненадолго заменю твоего папу, пока он решает свои проблемы? Нарядим елку, купим мандаринов и напишем письмо Деду Морозу. Ника, вы писали письмо Деду Морозу?
— Да, — произношу онемевшими губами и понимаю, что подарок дочке остался у свекрови, и я ни за какие коврижки не заставлю себя вернуться в их дом.
По крайней мере, не сейчас, когда картинки измены до сих пор выжигают каленым железом нутро.
И, если я со вкусом продолжаю предаваться самобичеванию, то у детей все немножечко проще.
— И бенгальские огни зажжем? И снеговика слепим? И на санках будем кататься? — задвинув свои обиды на второй план, воодушевляется Соня и смотрит на Гордея такими восторженными глазами, что у меня перехватывает дыхание и щемит за грудиной.
— Обязательно.
Абсолютно искренне обещает Гордей, и я очень надеюсь, что он не подведет мою крошку. У него ведь красавица-невеста, влиятельные друзья и обязательно должны быть планы на самый грандиозный праздник в году, которого с нетерпением ждут и взрослые, и дети. А он возится с нами и заглядывает в рот моей дочери.
Он всегда был таким. Защищал слабых. Наказывал задир и гордецов. И ставил на первое место чужие интересы — не свои.
— Конечно, хочу.
Поразмыслив пару секунд, соглашается Соня. А Гордей, покончив с остатками пиццы и половиной мясного рулета, предлагает показать ей игровую.
Вскоре они вдвоем скрываются в недрах его необъятной квартиры. Я же расфокусировано пялюсь в стену и сильнее стискиваю десертную ложку. Кусок шоколадного торта лежит в моей тарелке нетронутым. В чашке остывает заваренный Северским чай.
А мне невероятно стыдно. За то, что свалилась мужчине, не способному бросить девушку в беде, как снег на голову. И эгоистично не рассчитала, как много неудобств доставлю ему.
— Соня нашла занятие минимум на полчаса. Так что теперь мы можем спокойно поговорить. Начинай.
Гордей возвращается в кухню спустя пять минут и садится на диван рядом со мной. Тарабанит длинными, как у пианиста, пальцами по столешнице, а я любуюсь его мужественным профилем.
У Северского квадратный подбородок. Упрямые скулы. Широкий ровный нос, который никому не удавалось сломать в драке. Обветренные губы. И тяжелый пронзительный взгляд, от которого хочется спрятаться. Забиться в дальний угол или нырнуть под кровать, и ни в коем случае не отсвечивать.
Но я не прячусь. Я с шумом набираю в легкие воздух и выталкиваю его со свистом.
— Вадик мне изменил. И я от него ушла.
— …
— Я застала его сегодня в постели с моей лучшей подругой.
— …
— Соня пока не знает, что я хочу подать на развод.
— А я ведь предупреждал, что он не лучшая партия для тебя, Ника.
Жестко чеканит Гордей, а у меня от его бескомпромиссного тона кислотой заливает нутро. Им с братом никогда не нравился Белов, только я была слишком глупа, молода и зла на весь белый свет, чтобы к ним прислушаться.
Слезы обиды на саму себя душат и вырываются на волю буйным потоком. Крупные капли стекают по щекам к шее. Пропитывают влагой футболку.
И самое странное во всем этом не то, что мне постепенно становится легче, а реакция Гордея на мою истерику.
Он придвигает меня к себе. Бережно обнимает. И нашептывает слова утешения, к которым я оказываюсь совсем не готова.
— Ну, тише, тише, девочка. Все обязательно наладится.
Произнесенная уверенным шепотом мантра успокаивает. Мне хочется надеяться, что трудности обязательно отступят, а хмурый небосвод вскоре осветит луч яркого солнца.
В конце концов, если бы не Северский, я бы могла обивать пороги гостиниц, выискивая свободные номера. Или вовсе бы коченела на морозе в ожидании такси, которое в праздничные дни стоит, как крыло самолета.
Но я сижу в тепле, пока моя дочка исследует все прелести игровой комнаты, и уже не так сильно переживаю о том, что будет завтра.
— Спасибо, Гордей. Если бы не ты…
Всхлипываю тонко и прячу лицо у Северского на груди. Порчу его дорогущую безупречную рубашку своими слезами, а он все равно не отстраняется. Осторожно водит ладонями по моим лопаткам, убирает мне за ухо выбившуюся прядь волос, стирает мутные дорожки с моих щек.
Таких, как он, в нашем мире практически больше нет. Рыцарь. Джентльмен. Вымирающий экземпляр. На самом деле, мне очень повезло, что я с ним знакома.
Катаю эти мысли на разный лад и закономерно теряю счет времени. Неохотно выпутываюсь из спасительных объятий и роняю, растирая онемевшие предплечья.
— Я твоя должница.
— Брось, Ника. Я помог тебе не для того, чтобы потом что-то потребовать взамен.
Укоризненно качает головой Гордей, но я уже сбегаю в ванную комнату, потому что похороненные под слоем пепла воспоминания вдруг оживают и внезапно обретают былую четкость. Здесь очень многое дышит нашей бесшабашной юностью и грозит превратить меня в старую версию Вероники.
Ту, которая не состояла в браке и не боготворила мужа. Ту, которая постоянно влипала в неприятности и совершала глупости. Ту, которая верила в любовь и смотрела на мир сквозь розовые очки.
— Оно тебе не нужно, Ника. Ты выросла. Ребячество ни к чему.
Убеждаю себя, снимая одежду, и встаю под прохладные струи. Смываю с тела усталость и невидимую грязь, которая въелась в кожу после общения с Вадимом.
Из кучи пузырьков выбираю Гордеев гель для душа, потому что многочисленные флакончики, принадлежащие Диляре, вызывают отвращение. «Кокос», «ваниль», «шоколад» — это все слишком сладко и приторно. А вот бергамот, мандарин и сандал — идеальное сочетание.
Пропитавшись чужим запахом и потратив на водные процедуры не меньше получаса, я заворачиваюсь в полотенце и недолго изучаю собственное отражение. Синева под глазами, легкая припухлость и едва заметные морщинки меня не красят и снова заставляют комплексовать.
Неудивительно, что Вадим запал на Вику. Уж подружка с ее постоянными массажами, чистками и лифтингами выглядит на все сто.
Разозлившись на себя, я поспешно отворачиваюсь от зеркала. Остервенело сдергиваю полотенце, меняя его на халат. Собираю влажные волосы в пучок и пулей вылетаю из ванной комнаты, по нелепой случайности врезаясь в каменный торс Гордея.
Наверное, вчера я активировала какую-то кнопку невезения, на которую ни в коем случае нельзя было нажимать, и теперь неудачи сыплются на меня, как из рога изобилия.
Потеряв баланс, я падаю на пол и тащу Гордея за собой. Он приземляется сверху, чудом удерживая вес на руках. Его нос едва не касается моего, наши ноги причудливо переплетаются, а предательский край халата сползает вниз и оголяет плечо.
Именно в такой провокационной позе нас и застает некстати вернувшаяся Диляра, отчего мои щеки в который раз за вечер окрашивают неровные бордовые пятна.
— А вы зря времени не теряли. Похвально, — ухмыляется она, стаскивая изящные сапожки на высоком каблуке, пока Северский медленно поднимается и спокойно протягивает мне ладонь.
— Это не то, что могло…
— Не сомневаюсь, — Диляра осекает меня на полуслове и, подойдя к Гордею, касается подбородком его плеча. — Кофе мне сваришь? Пожалуйста.
И от этого ее интимного полушепота я испытываю жуткую неловкость и чувствую себя третьей лишней. Бормочу едва различимое «извините» себе под нос и улепетываю как можно скорее от парочки, скрываясь в гостевой.
Пока я принимала душ, Гордей успел уложить Соню, и теперь она сладко сопит на широком диване. Укрытая теплым пуховым одеялом, она прижимает к себе любимую куклу и, я надеюсь, видит самые счастливые сны.
Кровать для меня тоже расстелена. Новое постельное белье, пахнущее цитрусом. Подушки разных форм и размеров. И мягкое пушистое одеяло, похожее на то, под которым я всегда спала, когда оставалась у Северского.
В его шкафу для меня даже лежало несколько футболок. И это было очень-очень давно. В другой жизни. В параллельной Вселенной…
— Ты рано. Еще и одиннадцати нет.
Бросаю я Диле через плечо и отворачиваюсь к кухонному шкафчику. Она любит кофе по-турецки, поэтому я достаю зерна и принимаюсь их молоть.
Таким образом я заглаживаю вину, которую испытываю. Ведь любая нормальная женщина затаит обиду, если ей предпочесть другую. А я забил на вечеринку, куда мы были приглашены, и остался в квартире утешать подругу юности.
Но Диляра вроде справляется. Перекидывает через плечо безупречные локоны. Опускается на стул и улыбается. В общем, держится молодцом.
Не истерит, не пускает шпильки, не сыплет претензиями, как могла бы любая другая на ее месте.
— Мне стало без тебя скучно. Вот я и решила вернуться.
Разгладив складки на подоле платья, поясняет она и тарабанит наманикюренными пальчиками по столешнице, пока я слежу за медленно закипающим кофе в турке.
Напиток получается крепкий, бодрящий и ароматный. И я с удовольствием составляю Диле компанию, неторопливо выпивая свою порцию. Правда, мыслями то и дело мечусь к Нике.
Восемь лет назад ее угораздило выбрать не того человека, и теперь она пожинает плоды. Наверное, тогда она слишком хотела поскорее стать взрослой и независимой, и ничего хорошего ей это не принесло.
— Лебедевы передавали тебе привет. Приглашают к ним на Рождество.
— Хорошо.
Нейтрально роняю я и не спешу ничего обещать. Странно, но привыкший планировать все заранее, я сейчас живу одним днем. Какой смысл загадывать, если завтра может случиться очередной форс-мажор?
Метеорит упадет на Землю. Грянет обильный снегопад, и весь город встанет в дичайшую пробку.
— Кофе ты варишь божественно, Северский, — отвлекая меня от раздумий, облизывает губы Диляра и поднимается, чтобы сгрузить чашки в раковину. — Пойдем спать?
— Пойдем.
Соглашаюсь я и первым направляюсь в спальню. Диля присоединяется ко мне чуть позже. От нее пахнет ванилью, шоколадом и еще чем-то сладким. На ней короткая атласная ночная рубашка, подчеркивающая идеальные формы.
В любое время суток она умудряется выглядеть потрясающе. И раньше я всегда восхищался этим ее умением и ставил его в пример, но не сейчас.
А вот сейчас мне почему-то хочется лежать рядом с обычной земной женщиной, а не топ-моделью с обложки глянцевого журнала.
— Я соскучилась по тебе, Гордей.
Нырнув под одеяло, томно шепчет Диляра и перекатывается на мою половину кровати. Ее ладони нетерпеливо исследуют мои предплечья, пальцы очерчивают кубики пресса, ведь сплю я всегда без футболки в одних боксерах, а губы находят пульсирующую вену на шее.
От подобных действий возбуждение непременно растекается по телу, но не сегодня. Сегодня все идет наперекосяк.
— Я устал, Диль. Давай отдыхать.
Длинно выдохнув, я отцепляю Дилины руки от своего торса и переворачиваюсь на спину, недвусмысленно намекая на то, что не настроен на любовные игры.
На самом деле, энергия во мне плещется через край, но заниматься сексом с Дилярой там, где через стенку от нас спит Ника с маленькой дочерью, кажется чем-то неправильным.
Поэтому какое-то время я тупо пялюсь в потолок, пока Диля шумно сопит, и все-таки закрываю глаза, уплывая в объятья к Морфею.
Несмотря на сумбур в голове, утро я встречаю на позитиве. Размеренно потягиваюсь, жмурясь от проникающего в комнату солнца. А рядом безмятежно спит Диляра.
Даже сонная она — само совершенство. С длинными угольными ресницами, которые она наращивает в салоне, с пухлыми чуть приоткрытыми губами она даже так украшает мир.
Стараясь ее не разбудить, я тихо выскальзываю из постели и иду в ванную. Смываю с себя дремоту и, словно загипнотизированный, двигаюсь на запах, ползущий из кухни.
— Привет.
— Доброе утро.
С растрепанными волосами, скрученными в тугой пучок, в футболке и болтающихся на бедрах штанах, Ника колдует у плиты.
— Блинчики?
— И омлет. Да.
— Не помню, чтобы в холодильнике были яйца и молоко.
— Я сбегала в магазин, пока вы спали.
Отчитывается Вероника, не отвлекаясь от сковороды, на которой подрумянивается золотистое ажурное солнце, а я невольно залипаю на этой картине.
Без грамма косметики на лице Ника выглядит по-детски просто. Это, наверное, и называется естественная красота. Она не ослепляет и не отправляет в нокаут, но от нее по какой-то необъяснимой причине очень тепло.
Как от пушистого пледа в непогоду. Или от бабушкиного вязаного свитера с оленями. Или от маминого липового чая с медом.
Зависнув на этих сравнениях, я гулко сглатываю вязкую слюну, наполнившую рот, и не сразу замечаю, что мы с Вероникой больше не одни. В реальность меня возвращает выразительное покашливание.
— Доброе утро.
Здоровается успевшая навести марафет Диляра и преодолевает разделяющее нас расстояние, целуя меня в щеку. Ника же суетливо перекладывает последний блинчик на тарелку и торопится ретироваться.
— Пойду разбужу Соню.
Удаляется она, едва касаясь носками пола, а Диля обвивает меня руками за шею и требовательно смотрит мне в глаза, высоко вздернув подбородок.
— Гордей, а давай мы позавтракаем, и ты вызовешь Веронике такси. Необязательно переться с утра-пораньше в такую даль вместе с ними.
Что-то жесткое проскальзывает в ее интонациях, а меня от всех этих манипуляций вдруг закрывает.
— Как ты себе это представляешь, Диляра? Ника с Соней у нас в гостях. Нужно закупиться продуктами, выбрать елку. Ты же не думаешь, что девочки потащат все это сами?
— Я не узнаю тебя, Гордей. Это наша жизнь. Наш праздник. А ты переживаешь о комфорте людей, которых не видел бог знает сколько. А как же я?
— Не будь эгоисткой.
Продолжая кипеть, давлю я намеренно и ловлю опасный отблеск в Диляриных омутах. Или это бушует фантазия, и мне все привиделось?
— Извини, ты прав. Просто весь год мы очень много работали, и я надеялась наверстать упущенное и провести выходные с тобой. Поэтому немного расстроилась.
Почувствовав, что я балансирую на тонкой грани, Диля дает заднюю и принимается покладисто вытирать столовые приборы. То ли надевает уместную по случаю благожелательную маску, то ли смирилась с тем, что мое решение не подлежит обсуждению, и не держит ни на кого зла.
По крайней мере, она не позволяет себе и намека на грубость за столом, когда к нам присоединяются Вероника и Соня, и даже искренне интересуется рецептом для блинчиков.
— Ты делаешь тесто на кефире, а не на молоке? Напишешь ингредиенты.
— Да. Без проблем.
Соглашается Ника, грея пальцы о чашку с кофе, я же с трудом проглатываю рвущийся наружу саркастичный смешок. С тех пор, как мы съехались, я ни разу не видел Диляру в фартуке. Мы или заказываем еду домой, или ужинаем где-нибудь в ресторане. Поэтому ее внезапно проснувшийся интерес к кулинарии кажется слегка наигранным.
В остальном завтрак проходит без каких-то эксцессов и странностей, и спустя пятнадцать минут я стою на выходе из квартиры и жду, пока Вероника застегнет заедающую молнию своего безразмерного пуховика.
И, если я не люблю проявления нежности на публику, то Диляру абсолютно не смущает наличие свидетелей. Повиснув у меня на шее, она жадно приникает к моим губам и спрашивает, нехотя отстраняясь.
— Ты же быстро?
— Одна нога здесь, другая там.
Не знаю, зачем отвечаю так, ведь трип по магазинам и сама поездка займут немало времени. Но Дилины руки после моего обещания разжимаются, и я выпадаю в коридор, краем глаза фиксируя, как горят Никины щеки.
На подземную парковку мы спускаемся в полном молчании, и всю дорогу проводим в звенящей тишине, которую, впрочем, вскоре разбивает гам торгового центра.
Внутри так многолюдно, словно весь город сегодня собрался здесь. Кто-то забыл зеленый горошек и решил купить целых десять банок. Кому-то не хватило ведра майонеза на тазик оливье и селедку под шубой. Кто-то только что вспомнил про сгущенку и масло для Наполеона.
В общем, очереди на кассах космические, свободная тележка — редкость, а жуткая толкучка — что-то естественное. Вот почему я всегда затариваюсь заранее или оформляю доставку, опять же заблаговременно.
— Курицу брать?
— Бери. А еще картофель, сыр, майонез и лук. Запеку мясо по-французски, Сонечка любит.
Делится Вероника, пока я продираюсь к витрине с филе, фаршем и отбивными, и крепко прижимает дочку к себе, чтобы не потерять ее в этой пестрой разношерстной толпе.
Заполнив корзину доверху и потратив минут десять на споры о нужности рулета из индейки и медовика, мы встаем в самый конец длинной извивающейся змейки и медленно продвигаемся к вожделенной ленте.
А когда кассир пробивает все наши продукты и складывает их в два пакета, мы снова начинаем спорить.
— Спасибо. Возьмите, — Ника протягивает хмурой уставшей женщине в зеленой униформе пару оранжевых купюр, но я успеваю перехватить ее запястье и покачать головой.
— Спрячь. Я заплачу.
— Не надо, Гордей. Ты не обязан, — смущаясь, упирается Вероника, а мне приходится взывать к ее разуму.
— Эй, мне не сложно. Правда, не сложно. Тем более, тебя с работы уволили, каждая копейка на счету. Пусть это будет моим тебе подарком на Новый год, ладно?
— Ладно. Только я потом все отдам. С первой зарплаты. Хорошо?
Помешкав, принимает мою помощь Ника и переминается с ноги на ногу, пока я прикладываю к терминалу карту и старательно прячу от нее длинный чек.
А дальше мы грузим провиант в багажник и, оставив торговый центр позади, двигаемся к следующей точке маршрута — большому елочному базару. Долго бродим мимо рядов стройных сосен и пушистых елей прежде, чем останавливаемся около одной из этих красавиц.
— Жалко ее. Недолго порадует глаз, а потом отправится на свалку, — заключает Вероника, касаясь пальцами разлапой колючей ветки, а я осторожно трогаю ее за запястье и поясняю больше не для нее, а для притихшей Сони.
— Эти елки специально выращивают в питомниках, каждый год высаживают новые. И мы, пожалуй, купим для нее кадку с землей, а после найдем ей местечко во дворе, идет?
— Идет.
Радуется, как ребенок Ника. Вместе с ней улыбается Соня. Да и уголки моих губ неминуемо ползут вверх.
Правда, в отличие от пребывающего на отметке «практически превосходно» настроения, погода стремительно портится. Свинцовые серые тучи наползают на небосвод и закрывают светившее с раннего утра солнце. Мелкие снежинки начинают срываться и норовят устлать землю белым пушистым ковром.
— В период с четырнадцати часов тридцать первого декабря до десяти часов первого января в Москве ожидается обильный снег, метель, ветер до пятнадцати метров в секунду. На дорогах возможны заносы и гололедица.
Вещает высоким женским голосом радио, но я не топлю педаль газа в пол, опасаясь за безопасность своих пассажирок.
Маленькие снежные звезды превращаются в огромные хлопья, обзор становится все хуже и хуже, и я бы мог развернуть машину и помчать обратно, но пробка на въезд в город стоит такая, что подобное желание вмиг отпадает.
Дорога до пустующей сейчас дачи, принадлежащей моим родителям, занимает больше двух часов. Буран не прекращается и становится только сильнее. И мне не остается ничего другого, кроме как выудить телефон из кармана пальто и сообщить Диляре очевидное.
— Диль, нас тут совсем замело. Боюсь, что тебе придется встречать Новый год без меня.
— Что-о-о⁈ — истеричный возглас раздается на том конце провода и вынуждает меня поморщиться.
— Не ори так, Диль. У нас ребенок в машине спит. К тому же, ты можешь прекрасно провести время в ресторане с друзьями, где у нас забронирован столик.
— Нет, Гордей, ты реально издеваешься, — прислушавшись ко мне, Диляра все же сбавляет громкость, но ее голос по-прежнему звенит и ломается. — Все девчонки придут с мужьями или с парнями, на худой конец. Будут веселиться, пить, танцевать. А я буду сидеть одна, потому что мой мужчина повез в глухомань другую женщину. Просто блеск!
— Диль, не разгоняй. Так сложились обстоятельства. И моей вины уж точно нет в том, что весь город засыпало.
— Северский, ты испортил мне праздник…
— И очень об этом сожалею. Прости, Диль, и счастливого Нового года.
Отключившись на середине Диляриной фразы, я избавляю себя от потока претензий, которые непременно должны были посыпаться, и устало растираю виски, пока Вероника нервно ерзает на пассажирском сидении и пытается собраться с мыслями.
— Гордей, прости меня, пожалуйста. Свалилась тебе, как снег на голову. Причинила массу неудобств. Еще и поссорила с невестой. Мы с Соней съедем при первой возможности. Я пройду собеседование, устроюсь на работу, сниму жилье…
— Хватит.
Не дав Нике договорить, я ловлю ее за запястье и долго смотрю в ее снежно-голубые глаза. Поглаживаю подушечками пальцев прохладную кожу и молчаливо ругаю Диляру за несдержанность.
Веронике и так вчера знатно досталось. Не хочу, чтобы она корила себя из-за наших с Дилей глупых терок.
— Во-первых, ты не доставляешь мне проблем, Ника. Это целиком и полностью мой выбор поехать с вами сначала в магазин, а потом на дачу. Я должен был удостовериться, что вы нормально устроились. Иначе весь вечер не находил бы себе места.
— А…
— Во-вторых, ты останешься у меня столько, сколько потребуется, пока не найдешь нормальную вакансию. Уборщицы, вахтерши, дворники в этот перечень не входят. Хорошо?
— Но…
— Никаких «но», Ника. Твоей дочери нужна здоровая отдохнувшая мама, а не полудохлый зомби, пропадающий на двенадцатичасовых ночных сменах.
Твердо отрезаю я и глушу, наконец, двигатель. Запахиваю плотнее полы пальто и выскальзываю наружу, чтобы забрать пакеты с продуктами из багажника, пока Ника разбудит Соню.
Закинув еду в дом, я возвращаюсь на улицу и с третьей попытки отцепляю с крыши автомобиля елку. Снег валит так сильно, что ничего не видно на расстоянии больше пяти метров. И я уже не рассчитываю, что завтра нам удастся откопаться.
Судя по прогнозу, мы застряли здесь на несколько дней. В лучшем случае — на два, в худшем — на все пять. И, как ни странно, меня этот факт ничуть не расстраивает.
— Дядя Гордей, ты — настоящий Дед Мороз!
Восклицает Соня и громко хлопает в ладоши, когда мы с зеленой красавицей протискиваемся в тамбур. Ну а Ника помогает мне раздеться и протягивает полотенце, чтобы я вытер с лица превращающийся в воду снег.
— Только не простудись, Гордей.
— Не простужусь. Завтра баньку затопим, попаримся как следует. Купальник взяла?
— Какой купальник, Северский⁈
— Ну, значит, в майке пойдешь.
Лукаво подмигиваю зардевшейся Веронике я и аккуратно прислоняю елку к стене, чтобы она оттаяла. Именно здесь, на этой затерянной в глуши даче я чувствую себя беспечным и свободным от всяких условностей.
Поэтому первым делом я меняю строгие брюки с рубашкой на демократичную футболку и джоггеры и, проверив, исправно ли работает отопление, спускаюсь в кухню.
— Ника, с готовкой помочь?
— Нет, спасибо. Сама справлюсь. Ты лучше Соню забери и проведи ей экскурсию.
— Окей.
Соглашаюсь на Никино предложение с энтузиазмом и, подхватив Соню с дивана, усаживаю ее себе на шею, бросая «короткое» держись.
У меня совсем небольшой опыт общения с чужими детьми, но, как ни странно, коммуникация с Вероникиной дочкой дается мне очень легко. Как будто мои дремавшие отцовские инстинкты проснулись и теперь направляют по верному пути.
По крайней мере, я предусмотрительно пригибаюсь, чтобы Соня не задела макушкой балку, и внимательно контролирую траекторию нашего передвижения, чтобы малышка ни в коем случае не упала.
— Ты коллекционируешь самолетики?
— Да. У нас это семейное. Мама собирает суккуленты, а бабушка фанатела от виниловых пластинок.
Не без гордости я демонстрирую Соне полку в моей комнате, где выставлен ВВС Туполев, Конкорд, Сухой суперджет и прочие летательные аппараты в миниатюре, а после мы залазим на чердак и перетряхиваем несколько коробок, прежде чем найти гирлянду и елочные игрушки.
Сонины глаза, такие же небесно-голубые, как у Вероники, светятся от счастья, и я радуюсь вместе с ней. Подсаживаю малышку, чтобы она водрузила золотую звезду на самый верх елки, и опускаю Соню на пол, ненадолго отвлекаясь на вибрирующий в кармане штанов телефон.
Снова звонит Диляра.
— Гордей, неужели нет никакого варианта приехать? Я не хочу без тебя, — жалобно канючит она, а я удивляюсь, как не замечал ее настырности, граничащей с эгоизмом, раньше.
— Диль, выгляни в окно. Как я стартану в такую метель? Я просто застряну на трассе.
— Ладно…
После секундного промедления шумно выдыхает Диляра и отключается. Я же достаю из коробки узорчатого ярко-красного оленя и вспоминаю Новый год, который мы когда-то встречали с Вероникой на этой самой даче.
Гордей уводит Соню на экскурсию по дому, как я его и просила, а я долго смотрю в одну точку и силюсь понять, как быть дальше.
Мой телефон упорно молчит. Никто, кроме Тамары Николаевны, мне не пишет. Свекровь интересуется, все ли в порядке у нас с Сонечкой, и заверяет, что она всегда будет нам рада.
А вот Вадиму наплевать, где мы и с кем. Достаточно ли у меня с собой денег, все ли в порядке с моей картой и нашелся ли в гостинице свободный номер для одинокой мамаши с ребенком. У него сейчас другие приоритеты — всячески ублажать Вику и заглядывать ей в рот.
Тряхнув головой, я собираю волосы в пучок и тщательно споласкиваю руки прежде, чем приступить к готовке. Домашние хлопоты всегда действуют на меня успокаивающе — помогают найти баланс и хоть ненадолго избавиться от грустных мыслей.
Так что картошку я чищу с особым энтузиазмом, курицу режу с необычайным вдохновением. Укладываю все тщательно слоями. Посыпаю ломтики картофеля сыром. И отправляю мясо по-французски запекаться в духовке.
На самом деле, большое счастье, что звезды выстроились так, что Гордей не улетел отдыхать на какой-нибудь курорт на праздники и вообще оказался в городе. Счастье, что после Сережиного предательства пустил меня на порог. Счастье, что отправился вместе с нами на эту заснеженную дачу.
— Прекрасно. А бутерброды я сделаю позже.
Вымыв посуду, я убираю терку с тарелками в шкаф, убираю оставшиеся продукты на полки в холодильник и иду на звук голосов, доносящихся из гостиной.
Здесь практически ничего не изменилось с моего последнего визита. Добротная массивная мебель. Громадный шкаф с книгами, которые так любит читать мама Гордея. Декоративный камин. И густой темно-коричневый ковер с длинным ворсом, на котором удобно сидеть и пить горячий какао.
Только вот я другая. Если не сломленная, то потерянная и выбитая из привычной колеи.
— Вот вы где!
Подкравшись на цыпочках к стоящей ко мне спиной Соне, я подхватываю ее на руки и, развернув к себе, целую в маленький вздернутый нос. Ее глаза сияют ярче гирлянды, которую они с Гордеем нашли на чердаке, а губы растягиваются в мягкой искренней улыбке.
Что ж, Северский сделал все, чтобы моя малышка не грустила в этот вечер, и я ему за это благодарна до Луны и обратно.
— А мы елку нарядили, смотри!
Восклицает Соня, трогая меня за рукав, и рассказывает о коллекции самолетиков, которые ей, конечно же, продемонстрировал Гордей. А я невольно переношусь мыслями в далекое прошлое, где на моем безымянном пальце еще не было кольца, и вспоминаю все в мельчайших деталях.
И игрушечный «Туполев». И алого блестящего оленя с ветвистыми рогами. И гордый корабль в бушующем море, оживший на холсте.
Эта картина до сих пор висит у Северских на стене. Гордей купил ее когда-то на выставке только потому, что тогда я грезила путешествиями и мечтала отправиться на какой-нибудь затерянный в океане остров.
Десять лет назад мы с ним ожесточенно спорили, что лучше — дайвинг или прыжки с парашютом. Играли в правду или действие. И уничтожали курник, который приготовила его бабушка.
— Вы молодцы. Красивая.
Задохнувшись от яркости образов, я растрепываю Сонины волнистые волосы и улыбаюсь так широко, что начинают болеть скулы. Не хочу тонуть в болоте жалости к самой себе — хочу начать писать новую историю новым карандашом на белом листе.
Хотя, как пела небезызвестная певица, с чистого листа не получится. Надо поменять карандаш.
Смакую этот наполненный щемящей нежностью момент, а дальше время несется, словно на быстрой перемотке. Скоро садиться за стол, а мне нужно привести себя в порядок. Принять душ, разобрать вещи и выдохнуть.
Когда я сбегала от свекрови, я как-то не думала о том, чтобы положить с собой фен и плойку. Поэтому вымытые волосы просто просушиваю полотенцем и оставляю так досыхать. Макияж практически не наношу, только трогаю ресницы тушью — глаза устали от слез, и критически оцениваю свое отражение в зеркале.
Единственное, что говорит о празднике — это мой наряд. Струящееся платье длиной в пол изумрудного цвета скрадывает недостатки и подчеркивает достоинства.
Но я все равно комплексую. Гордей наверняка привык к компании стильных ухоженных женщин — чего одна его Диляра стоит.
— Замечательно выглядишь. Естественность тебе к лицу.
Вопреки моим опасениям, Северский окидывает меня нечитаемым взором и отпускает комплимент, от которого у меня тут же начинают гореть щеки.
Пока я купалась, он развлекал Соню и даже успел нарезать бутерброды и вымыть фрукты. Так что мне остается вытащить мясо из печи и расставить тарелки.
Благодаря стараниям Гордея, атмосфера на даче царит непринужденная. Он перемежает рассказы о курьезных случаях из адвокатской практики шутками, изображает своих чудаковатых клиентов и громко смеется вместе со мной.
Достает купленные нами в супермаркете свечи, зажигает их и щелкает выключателем. Теперь комнату заливает мягкий приглушенный свет и создается ощущение приближающегося волшебства.
В кухне нет телевизора, и это меня радует. Сегодня я не хочу слушать речь президента — хочу слушать Северского. Ловить каждое его слово и не помнить о предательстве, которое едва не отравило нам праздник.
— И держишься тоже отлично. Ты умница, Ника.
Тем временем, подбадривает меня Гордей, и мне льстит его похвала. С его поддержкой я если не готова свернуть горы, то точно смогу пережить жизненный шторм и двинуться дальше с высоко поднятой головой.
— Ну что, девчонки! За исполнение желаний?
Отправив бутерброд со сливочным сыром и лососем, произносит Северский и тянется, чтобы чокнуться сначала с Соней, а потом со мной. У Сони в бокале детское шампанское, у нас с ним — белое сухое вино.
— Солнцева, мясо по-французски — бомба.
Продолжает нахваливать меня Гордей, и я, наконец, перестаю чувствовать себя никчемной посредственностью, не способной ничем удивить мужчину. Он уплетает горячее, как будто не ел неделю, а я по-хорошему завидую его аппетиту.
От волнения мне кусок в горло не лезет. Но я заставляю себя хоть немного поесть, чтобы не опьянеть.
А дальше наступает черед бенгальских огней.
Настенные часы отбивают двенадцать. Спичка чиркает о коробок. Творится самая настоящая магия.
— С Новым годом, с новым счастьем!
— С новым счастьем!
Радостно откликаюсь я и льну к обнимающему нас Гордею. Простое человеческое тепло залечивает еще свежие раны и позволяет чуть свободнее дышать.
— А теперь идем искать подарки под елкой.
Прочно захватив лидерство, командует Северский, и мы беспрекословно ему подчиняемся. Перемещаемся в гостиную и застываем около двух коробок с красивыми бантами — побольше для Сони и поменьше для меня.
И когда он только успел их туда положить?
— Нравится?
Спрашивает Гордей у моей дочурки, когда она распаковывает набор для создания украшений, и получает пронзительное детское «очень». У меня же от переизбытка эмоций начинает щипать в носу.
Если он так трепетно относится к чужому ребенку, то каким станет отцом для своей дочери или сына? Потрясающим.
Ни капли не сомневаюсь я и украдкой стираю выкатившуюся слезинку.
— А я ничего для тебя не купила. Прости, — шепчу сокрушенно, на что Северский укоризненно качает головой и твердо заявляет.
— А мне ничего и не надо. Все есть. Не парься. Примерять будешь?
Указывает кивком на зажатую в моих руках футболку с принтом кролика и лукаво подмигивает. Ну а я не могу не поддаться его веселью и обаянию.
— Обязательно. Буду в ней спать.
Майка широкая и длинная — как я люблю. Ткань приятная на ощупь.
Прижимаю ее бережно к груди и втайне радуюсь, что Северский не выбрал ничего вычурного и дорого. Это лучший знак внимания, который он мог мне оказать.
— Спасибо.
Благодарю его срывающимся голосом не только за подарок, но и за чуткую неподдельную заботу и замечаю, что Соня сонно трет глаза. Время перевалило за полночь, и ей давно пора отправляться на боковую.
— Пойдем укладываться, солнышко?
— Но я хотела еще немного поиграть.
— Завтра поиграем. И снеговика слепим. Хорошо?
— Хорошо.
Немного подумав, соглашается моя малышка, и я провожаю ее в спальню, по обыкновению подтыкаю одеяло и сижу до тех пор, пока она не начинает дремать.
Сама же я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, поэтому возвращаюсь в гостиную, намереваясь посмотреть на мигающую гирлянду и растянуть свалившееся на меня волшебство.
И у Гордея, судя по всему, схожие мысли. Расслабленный, он сидит на полу, облокотившись на спинку дивана. Перед ним стоят два бокала, начатая бутылка вина и тарелка с недоеденными бутербродами.
— Присоединяйся.
Он хлопает ладонью по ковру, и я послушно опускаюсь рядом. Выдерживаю небольшую паузу и говорю то, что должна была сказать еще по дороге сюда.
— Еще раз прости, что сломала тебе все планы. Ты наверняка рассчитывал провести Новый год с невестой, а тут я…
— Ника. Ты ведь давно меня знаешь, так?
— Да.
— Должна понимать, что, если бы я не хотел здесь находиться, я нашел бы способ вернуться к Диляре.
— Но… почему?
— Просто ты в моем обществе сейчас нуждаешься куда больше.
Ника уходит укладывать Соню спать, а я только сейчас проверяю отправленный в режим «вибро» телефон. Там куча пропущенных звонков и сообщений. Коллеги и друзья поздравляют и по традиции желают здоровья и семейного благополучия, шлют видосы, записывают пьяные голосовые и заваливают пестрыми картинками.
Кто-то пьет тропические коктейли на Бали. Кто-то греет бока в жаркой Доминикане. Кто-то тусит в нашем родном Сочи и профукивает целое состояние в казино на Красной Поляне.
А мне хорошо здесь. Вдали от цивилизации. В глуши, куда сегодня не доберется ни один автомобиль. И я намерен взять максимум от этой внезапной изоляции и хоть пару дней не контактировать ни с кем, кроме Вероники, Сони и разве что родителей.
— Привет, мамуль. С Новым годом!
Набираю маме, а она берет трубку после третьего гудка и, судя по затихающим голосам, удаляется от шумного застолья.
— С новым счастьем, сынок! Пусть у тебя в этом году все сложится. И на работе, и в семье. Может, внука нам, наконец, подаришь…
— Мам!
— Что?
— Передавай бате мои самые искренние поздравления. Как он?
— Веселится. Еще пару рюмок, и будет мучить любимую гитару Смирновых.
В красках представив картину, которую нарисовала мама, я прыскаю от смеха. Она же выдерживает небольшую паузу и переходит на взволнованный шепот.
— Сын, а это правда, что ты оставил Дилечку одну встречать праздник?
— Так получилось, мам. Друг застрял на трассе, пришлось ехать его вытаскивать.
— Надо же, как неудачно. У тебя все в порядке? Ты сейчас где?
— У вас на даче, тут недалеко был, когда началась метель. Не волнуйся, мамуль.
Я чувствую, как от беспардонного вранья горят уши, но лишь крепче стискиваю трубку и отчитываюсь маме, что с отоплением и электричеством все в порядке, а у «Димы» был полный багажник продуктов, и мы совершенно «точно не голодные».
— Люблю тебя. Возвращайся за стол.
Говорю совершенно искренне и отбиваю вызов. Не признаюсь в том, что на самом деле у нас гостит Ника, потому что у родителей на фамилию «Солнцевы» аллергия с тех самых пор, как испарился Серега.
И, если батя обещал открутить моему бывшему приятелю голову, если он вдруг вернется, то мама твердо верит, что Вероника причастна к исчезновению денег. Сколько бы я ни утверждал, что это не так.
Тряхнув головой, я швыряю мобильник в самый дальний угол дивана и ретируюсь на кухню, чтобы забрать остатки закусок и недопитую бутылку вина. Возвращаюсь в гостиную с добычей, расставляю все аккуратно на полу и сажусь на ковер, наблюдая за тем, как переливаются огни гирлянды на елке.
В комнате царит таинственный полумрак, и все видится волшебным, как в детстве.
Я знаю, что в таком состоянии, в каком Ника находится сейчас, она не сможет уснуть, поэтому просто терпеливо ее жду. Широко расставляю ноги, облокачиваясь на диван. Подкатываю рукава рубашки до локтя. И расстегиваю несколько верхних пуговиц.
А вскоре за спиной слышатся легкие едва различимые шаги, и я невольно оборачиваюсь, впечатываясь взглядом в изящный силуэт. Простое, но стильное платье превращает хорошо знакомую мне девчонку в самую настоящую принцессу из сказки.
Или это у меня сегодня такой настрой?
— Присоединяйся.
Зову я Нику, когда она нерешительно застывает в паре шагов от меня, и принимаюсь изучать ее заново. Густые каштановые локоны. Высокий лоб. Ровный маленький нос. Губы идеальной формы — не большие и не маленькие. Кокетливая ямочка на левой щеке. И пронзительные небесно-голубые глаза.
Красивая она. Очень. Хоть наверняка в этом сомневается после измены мужа. А я вот в толк не могу взять, как можно было променять ее на кого-то другого?
Нарекаю мысленно ее благоверного ослом и дебилом и, залипнув на точеный профиль, не сразу реагирую на Никино извинение.
— Еще раз прости, что сломала тебе все планы…
Подобрав под себя ноги, Вероника заламывает от волнения запястья, а мне хочется как следует встряхнуть ее за плечи и велеть, чтобы навсегда исключила из лексикона слово «прости». Но я ни делаю ни первого, ни второго.
С шумом выпустив воздух из легких, я осторожно, но требовательно обхватываю пальцами ее подбородок и заставляю повернуться ко мне.
— Ника, ты знаешь меня, как никто другой. Если бы я не хотел находиться рядом с тобой, я бы нашел тысячу и один способ, чтобы здесь не находиться.
Проговариваю все это четко и внятно по слогам, надеясь, что Ника усвоит, наконец, прописную истину и перестанет чувствовать себя виноватой, а сам тону в ее пронзительных омутах.
Аквамариновый водоворот затягивает меня все глубже и глубже. Тащит на самое дно. И на секунду мне даже кажется, что я не смогу выплыть. Тону в них, захлебываясь, и не хочу спасаться.
Не вырываясь из моего захвата, Солнцева что-то мне отвечает, но я не могу различить ни единого звука. Завороженно смотрю, как она облизывает приоткрытые губы, и непроизвольно сокращаю и без того крохотную дистанцию, разделяющую нас.
Мысленно я уже ее целую. Запутываюсь в шелковых волосах. Скольжу по хрупкой длинной шее и спускаюсь вдоль позвоночника. Выбиваю хриплые вздохи из ее вздымающейся груди. Помечаю территорию решительно и властно. После чего впиваюсь зубами в острую ключицу.
Но это все в воспаленной фантазии.
В реальности же я торможу в паре сантиметров от Никиного лица и жадно заглатываю кислород.
Ника только вчера столкнулась с предательством и как никогда нуждается в поддержке. Сейчас под влиянием момента она, скорее всего, откликнется на мою ласку, а потом будет жалеть. К тому же в Москве меня ждет невеста, я связан обязательствами.
Чем я буду лучше мужа-козла Солнцевой, если сейчас вопьюсь поцелуем в ее рот? Да ничем.
Осознание низости поступка, который я собирался совершить каких-то пару минут назад, обрушивается на меня гранитной плитой. Окатывает ушатом ледяной воды. И заставляет отодвинуться на безопасное расстояние.
Вдох. Выдох. Концентрация. Самоконтроль.
— Ты наверняка рассчитывал провести праздник с невестой. А вместо этого встречаешь Новый год со мной. Почему?
— Потому что в моем обществе ты нуждаешься куда больше, чем Диляра.
Заключаю резонно и тянусь к бутылке вина. Передаю Нике бокал и случайно касаюсь ее запястья, отчего разряд тока прошивает от макушки до самых ступней. Даже волоски на коже встают дыбом.
Плохо.
Списываю такую буйную реакцию на радость от встречи с близким человеком, которого очень давно не видел, и спешу заполнить образовавшуюся паузу.
— Как все это время жила? Расскажи.
— Ничего особенного. Дом — работа — Сонин детский сад и вокальная студия. Рутина.
— Она поет?
— И весьма неплохо. Думаю, что голос ей достался от бабушки. Та выступала в театре в молодости.
Воодушевившись, делится Ника и постепенно расслабляется. Пьет вино маленькими глотками и крутит бокал в ладонях. А я ничего не могу поделать и снова залипаю на ней.
Ни мерцающих теней на веках. Ни бронзатора на скулах. Только немного туши на пушистых ресницах. И меня прет от этой естественности. Может, я просто устал от пластиковых кукол, которых много везде. А может, с Солнцевой я возвращаюсь в безмятежную юность, где я был безбашенным пацаном без тормозов?
Улыбаюсь краешком губ собственным думкам и не замечаю, как пустеет бутылка. Приятное тепло разливается по венам. Терпкий цитрусовый вкус оседает на языке. Заканчивать этот уютный вечер, плавно перетекший в такую же волшебную ночь, не хочется.
К тому же, мягкий полумрак вкупе с хорошим алкоголем делает свое дело. Правильно или нет, я разворачиваюсь к Нике всем корпусом и готовлюсь задать вопрос, надеясь, что она выплеснет все, что накопилось, и избавится от болезненного нарыва.
— А муж твой? Не догадывалась, что изменяет?
— Нет, — замешкавшись на мгновение, Вероника отрицательно качает головой и принимается частить. — Он часто отлучался в командировки. Постоянно задерживался на работе. Но у него руководящая должность. Совещания, срывы поставок там всякие, форс-мажоры — это нормально. Все так живут.
— Все, — соглашаюсь и вспоминаю, как сам пахал года два назад. — Не так давно я тоже из офиса не вылезал. Заседания бесконечные, иски, суды по месту ответчика. Питер, Казань, Новосибирск. Это сейчас я отошел от дел и только контролирую контору, а раньше ты могла меня и не застать дома тридцать первого декабря. Как-то раз я уснул прямо на столе, заваленном грудой бумаг.
— Выспался хоть?
— Выспался. Только спина потом колом стояла три дня, и шея не поворачивалась.
Смеюсь, памятуя, как стебался батя при виде моей помятой физиономии. И Ника смеется вместе со мной. Но резко замолкает и возвращается к неоконченной теме.
— Ни разу, Гордей, ни разу я не наткнулась на чужую расческу или, не дай Бог, трусы, забытые у него в бардачке. Ни следов губной помады на рубашке. Ни царапин или засосов. Ни запаха женских духов. Ничего, что намекнуло бы о том, что у него кто-то есть. Понимаешь?
— Мужчины могут быть очень изворотливыми, если хотят скрыть интрижку.
Снова соглашаюсь с Никой и, повинуясь порыву, ставлю себя на место ее урода-супруга. Как бы я себя вел, если бы поцеловал Солнцеву пару часов назад? Вывалил бы все Диляре с порога? Или долго ходил бы вокруг да около?
В одном я уверен на сто процентов. Молчать бы я точно не стал. Не в моем это характере.
— И Вика себя ничем не выдала. Ни жестом, ни взглядом. Часто бывала у нас в гостях. Не пропускала ни одного моего дня рождения. Всегда с дорогущим подарком. Часы из последней коллекции. Элитный парфюм. Букет громадный. Стильная, неприступная и абсолютно незаинтересованная в Вадиме.
С моей легкой руки Ника продолжает анализировать детали, которые могли бы натолкнуть ее на неприятное открытие. А мне вдруг до нестерпимого жжения за грудиной хочется прояснить один момент.
— А если вдруг твой Белов переобуется? Раскается и приползет на коленях. Вернешься к нему? Сможешь его простить?
Хрипловатые фразы, пропитанные неприятием, падают к ногам Ники увесистыми булыжниками и сопровождаются моим шумным сопением и ее гробовым молчанием.
Тишина длится так долго, что мне начинает казаться, что я не получу ответа. Но Солнцева откашливается и отрицательно качает головой.
— Я не знаю, что может случиться, чтобы я его простила. Метеорит должен упасть на Землю или время должно повернуться вспять. И то не факт. Он ведь не звонит, не пишет и не ищет нас с Соней. Да он даже не раскаивается, Гордей! Это не разовая акция — это осознанный выпад.
Запальчиво выдает Вероника, а мне вдруг становится легче. Стальной обруч, стискивавший ребра, с треском лопается и распадается на части. Мне отчего-то приятно, что Ника высоко ценит себя и не собирается позволять втаптывать себя в грязь.
Мысленно похвалив ее, я вытаскиваю сложенное пополам письмо, которое мы с Соней писали Деду Морозу, и протягиваю его Нике.
— Дорогой Дедушка Мороз, подари мне, пожалуйста, папу и сделай маму счастливой.
Солнцева вслух читает выведенные моей рукой строки и громко всхлипывает. Ее глаза увлажняются, а грудь высоко вздымается. Она взволнована. Да и я растроган. Дети редко просят в подарок не какую-нибудь куклу или планшет…
— У тебя замечательная дочь, Ника. Я всегда мечтал о такой.
Признаюсь твердо и принимаюсь собирать посуду, чтобы не наговорить ничего лишнего. Ребенок — это больная тема, которую я не хочу развивать.
К счастью, Вероника и не собирается этого делать. Она помогает мне с бокалами и направляется в спальню. А я иду за ней следом, как привязанный. Провожаю ее, как долбанный рыцарь, и оставляю целомудренный поцелуй на ее щеке.
Никаких намеков на страсть или на продолжение ночи. Нам обоим это не нужно.
Хвалю себя за недюжинную выдержку и отправляюсь в другую комнату. Сплю, на удивление, крепко, не вижу никаких сновидений, а наутро обнаруживаю Нику у плиты.
С пучком, к которому я уже привык, в подаренной мной футболке с кроликом, которая доходит ей едва ли не до колена, она колдует над кастрюлей и что-то вполголоса напевает.
— В холодильнике столько деликатесов, а ты варишь…?
— Кашу. Ага.
Я изумленно выгибаю бровь, Ника же не смущается и продолжает сосредоточенно помешивать овсянку.
— Праздники — не повод питаться неправильно. Не стоит приучать Соню к плохому.
Спокойно поясняет Солнцева, и я в который раз поражаюсь, насколько она осознанная.
А после завтрака, уничтожив почти все, что Ника приготовила, мы втроем тепло одеваемся, кутаясь в шарфы, и втроем высыпаем во двор. Сначала лепим огромного снеговика рядом с елкой, потом гоняемся друг за другом, играя в снежки, и уставшие валимся в снег, размахивая руками и изображая снежных ангелов.
Раскрасневшиеся и мокрые, мы вваливаемся в дом и долго отряхиваемся. У Ники пряди волос прилипли к щекам, румянец залил лицо, лишенное грамма косметики, а улыбка осветила лучащиеся чем-то похожим на счастье глаза. И я ловлю себя на мысли, что она невероятная.
Намного красивее, чем все эти куклы с мероприятий, на которых я так часто бываю.
— Я планирую уничтожить то, что осталось от мяса по-французски.
Сообщаю решительно, ощущая, как во мне просыпается зверский голод, и девчонки меня поддерживают. Слаженно накрывают на стол, едят с аппетитом и пьют заваренный мной горный чай с травами.
Нам так хорошо вместе, что я снова выпадаю из реальности. Забываю, что в Москве меня ждут работа и куча обязательств, и наслаждаюсь каждый минутой.
За игрой в шарады и непринужденными разговорами время до вечера пролетает, как один миг. И я думаю, что было бы неплохо посмотреть какой-нибудь уютный теплый фильм, вроде «Чародеев» или «Иронии судьбы, или с легким паром», только вот замечаю, что Никины глаза неестественно блестят.
Приблизившись к ней, я опускаюсь на подлокотник кресла рядом с ней и дотрагиваюсь ладонью до ее лба.
Раскаленный!
— Ты хорошо себя чувствуешь?
— Нормально. Вроде…
Отвечает она нерешительно, но я уже встаю и иду искать аптечку. К счастью, мама хранит на даче лекарства на всякий случай.
Спустя семь минут градусник показывает неутешительные тридцать девять и один, и я недовольно закусываю губы. В такую метель никакая скорая сюда не приедет, поэтому приходится довольствоваться тем, что есть.
Жаропонижающим. Витамином С. И горячим чаем с медом.
— Все, принцесса. Пора спать.
Заявляю я твердо и, вопреки Никиным возражениям, подхватываю ее на руки.
— Отпусти меня, Гордей. Я могу дойти сама.
— Можешь.
Соглашаюсь невозмутимо и продолжаю нести Веронику на второй этаж, осторожно преодолевая ступени. Укладываю ее бережно на постель и укрываю пушистым одеялом до самого подбородка.
Поразмыслив немного, я наполняю небольшой тазик водой и обтираю Никино лицо влажным полотенцем. Она горит, и мне это очень не нравится.
Дождавшись, пока Ника уснет, я еще раз касаюсь ладонью ее лба и спускаюсь в гостиную. Достаю телефон и смотрю прогноз погоды. Если верить синоптикам, метель продлится еще несколько дней, и это значит, что нам придется задержаться на даче.
Прочесываю волосы пятерней. Отрешенно кручу мобильник в пальцах и вздрагиваю, когда он оживает, разражаясь трелью.
— Привет, Диль.
— Здравствуй, Гордей.
— Как отпраздновала?
— Отлично. В «Бостоне» круто. Кухня выше всяких похвал. Жареный осьминог — пальчики оближешь. Нежнейший камчатский краб. А какое фаер-шоу они устроили. Жаль, что ты пропустил.
— Я рад, что ты не скучала, — произношу искренне, но у меня складывается впечатление, что Диляра ждала совсем другого ответа.
Мою догадку подтверждает и ее следующий вопрос.
— Когда ты вернешься, Гордей?
— Не знаю. Наверное, в пятницу.
— В пятницу?
— Ты смотрела прогноз? Снег продолжает валить, дороги замело.
Пауза. Рваный раздраженный вздох. И царапающее нервы.
— Мне кажется, что ты просто не хочешь ехать домой. Что у вас происходит с этой твоей Вероникой?
Чувствую себя паршиво. Легкие, словно в адском огне. Руки неподъемные. На ноги словно повесили пудовые гири. Горло дерет так, что хочется лезть на стену.
Выгляжу, скорее всего, еще хуже. На лбу — испарина. Волосы разметались в беспорядке. Футболка прилипла к телу. Но Гордей все равно со мной возится.
Вчера он сидел со мной до тех пор, пока я не провалилась в болезненную дрему. А сегодня пришел раньше, чем я успела разлепить воспаленные глаза.
С неизменной чашкой горячего чая. Медом. Влажным полотенцем. И с тревогой, читающейся в каждом жесте.
— Ты как?
— Бывало и лучше. Соня…?
Хриплю я и непроизвольно морщусь. В глотку будто насыпали песка. Голос больше напоминает вороний клекот. Жалкое зрелище.
— Не заразилась, не волнуйся. Температура нормальная. Позавтракала с аппетитом.
— Ты сварил кашу?
— Пожарил омлет.
Сообщает Гордей, оттирая пот с моего виска. Я же выдыхаю с облегчением. Паника отступает, а вот простуда нет.
Есть совершенно не хочется. Пить тоже. Но я упрямо вливаю в себя заваренный чай и надеюсь, что к вечеру станет немного лучше.
Проследив, что я не оставила в чашке ни капли, Северский заставляет меня выпить противовирусное и бережно подтыкает край одеяла.
Интересно, он обо всех близких так заботится? О сестре? Брате? Диляре?
Глупые мысли лезут в голову, и я стараюсь скорее от них отмахнуться. Строить иллюзорные воздушные замки — худшее, что можно представить в моей ситуации.
Два дня назад мне изменил супруг, а я гадаю, нет ли двойного дна в поступках другого мужчины.
— Спи, Ника. Сон — лучшее лекарство.
— И как можно больше жидкости. Помню.
Трогая ладонью мой лоб, согласно кивает Гордей, и я вынуждена признать, что мне нравятся его прикосновения. Вадим редко носился со мной, когда я простывала. Сбегал на работу, оправдывался командировками или совещаниями, а я, дурочка, считала, что это нормально.
Муж занят. Муж зарабатывает деньги, чтобы обеспечить семью. Наивная…
Криво ухмыляюсь и ощущаю, как веки постепенно тяжелеют. Начинают действовать таблетки.
— Спасибо.
Произношу едва слышно пересохшими губами и вскоре уплываю в объятья Морфея, краем сознания цепляясь за приглушенные мягкие шаги.
В реальности Гордей уходит. А вот в фантазиях остается рядом. Помогает мне вскарабкаться на черный байк с небольшой царапиной на левом боку, поворачивает ключ в замке зажигания и резво стартует с места.
Мы стремительно набираем скорость, обгоняем ползущие, словно черепахи, автомобили и несемся навстречу неизвестности. Оба захлебываемся в эйфории. Порыв сильного ветра пробирается под одежду, я зябко ежусь и резко распахиваю глаза.
— Я решил немного проветрить, — поясняет Северский, закрывая окно, и кивком головы указывает на тарелку с бульоном, стоящую на тумбочке рядом с кроватью. — Надо поесть.
— Не хочу.
Капризничаю, словно ребенок, но Гордея мои робкие попытки сопротивления не впечатляют. Он решительно опускается на постель и принимается меня кормить.
Стыдно-то как.
— Ложку за Соню. Ложку за Деда Мороза. Ложку за Снегурочку. Тебе нужны силы.
Он мастерски заговаривает мне зубы, а я послушно съедаю почти весь бульон и никак не могу отделаться от навязчивых картинок. Представляю, как Северский разделывает курицу, а позже снимает пенку, и невольно краснею.
От меня одни неприятности. Я сама — одна сплошная неприятность.
Но Гордея это вроде не раздражает. Он снова пробует мою температуру рукой, дает мне лекарство и наполняет стакан водой на случай, если я захочу пить.
— Я обещал Соне отыскать на чердаке граммофон. Мы пока послушаем «Бременских музыкантов», потом проверим нашего снеговика, а ты отдыхай и ни о чем не беспокойся.
Невозмутимый, словно скала, он в очередной раз поражает меня любовью к чужим детям и тихо выскальзывает за дверь. Так непринужденно общается с моей дочерью, которую знает от силы третий день, что я не могу перестать восхищаться.
Перевернувшись на бок, я воображаю, как Гордей с Соней аккуратно стирают пыль с затерявшегося у Северских на даче раритета. Представляю, как достают из потрепанной картонной коробки пластинку. Широко улыбаюсь, будто воочию слыша голоса Принцессы и Трубадура, и медленно проваливаюсь в неглубокий сон.
И будят меня вовсе не фразы из знаменитой песни «Скушай, доченька, яйцо диетическое», «Или, может, обратимся к врачу» или «Ничего я не хочу», а колючий шепот Гордея, от которого ворох мурашек проносится по телу.
— Мартюшовы вернулись с дачи по снегу? Рад за них. От меня ты что хочешь?
Негромко, но жестко интересуется Северский. Я же стараюсь ровно дышать и ничем себя не выдать. Нечестно, но хочу дослушать до конца его разговор.
— Я не дебил, Диль. Я несу ответственность не только за себя, и я не буду подвергать жизнь ребенка опасности. Пара дней моего отсутствия ничего не решает. К тому же, Ника заболела, я не потащу ее никуда в такую метель.
Пауза. Шумный усталый выдох. Истерическая тирада на том конце провода. И мое растущее чувство вины.
— Не нужно играть на моих нервах. И шантажировать меня тоже не надо. Тебе выпал прекрасный шанс провести время с родителями. Ты редко у них бываешь. Все, пока.
Явно раздраженный, отключается Гордей. Ну а я перестаю притворяться, что сплю, и робко предлагаю.
— Если ты хочешь, мы можем вернуться в Москву. Это всего лишь простуда. Ничего страшного.
— Не можем.
Жестко отрубает Северский и жжет мою переносицу таким пронзительным взглядом, что хочется тут же залезть под одеяло с головой и больше не вылезать.
— Мы задержимся здесь до тех пор, пока тебе не станет лучше. Это не обсуждается.
Продолжает давить Гордей, да у меня и нет большого желания с ним спорить, потому что состояние моего организма далеко от отметки «нормально». Поэтому я послушно откидываюсь на подушки и робко спрашиваю.
— Посидишь со мной?
— Да, конечно.
— Соня?
— Набегалась и спит. Не хотела укладываться, пока я не прочитал ей сказку про Рапунцель.
— Ее любимая, да.
Улыбаюсь краешком губ и хочу поделиться с Гордеем, что на детском утреннике Соня играла роль именно этой златокудрой свободолюбивой принцессы, но закашливаюсь так, что слезы брызжут из глаз, и в горле снова нещадно першит.
Хватаю воздух, пытаясь продышаться, а Гордей уже придерживает меня одной рукой за плечи, а второй подносит стакан к моему рту. Ждёт, пока я выпью воды. Убеждается, что все в порядке. И только потом опускается на край кровати.
— Легче?
— Да, спасибо.
Киваю робко и удивляюсь, сколько в нем терпения. Возиться с чужой женщиной, с ее ребенком и не высказать ни единого упрека дорогого стоит.
— Соня больше похожа на тебя, чем…
— На Вадима? Да. Она почти моя копия. Только волосы светлые, хотя со временем, наверное, потемнеют.
— Она чудесная. Смышленая, открытая и совсем не избалованная. Такая редкость сейчас.
Гордей нахваливает Софью, а мое материнское сердце трепещет от гордости за малышку. Она, действительно, очень редко капризничает и никогда не падает на пол и не сучит ногами в попытке вытребовать новую игрушку или планшет, как это делают сыновья моих коллег. Ирины из бухгалтерии или Маши из отдела кадров.
Киваю Северскому благодарно и, выдержав небольшую паузу, задаю вопрос, который вертится на языке вот уже второй день.
— А ты… ты бы хотел детей?
— Хотел бы.
После секундной заминки отвечает Гордей, и едва заметная тень омрачает его лицо. И мне бы притормозить, но проснувшееся любопытство намного сильнее чувства такта.
— А почему…?
— Не получается. Морально вроде готов. Анализы отличные. Хоть в космос, хоть на службу в морфлот, да куда угодно. Но все никак.
— Поэтому ты не делаешь Диляре предложения?
Шепчу одними губами и мгновенно осекаюсь, понимая, что, возможно, переборщила. Вытягиваюсь в струну от напряжения, сковывающего тело, но Гордей лишь неопределенно пожимает плечами и роняет глухое «не знаю».
Молчим какое-то время оба. И, как ни странно, не испытываем дискомфорта в этой вязкой тишине.
Длинные пальцы Северского невесомо трогают мое запястье, и мне от этого так хорошо, что в животе начинают порхать бабочки, и я забываю о том, что сама все еще глубоко замужем, а у Гордея есть невеста.
Просто наслаждаюсь невинными мягкими прикосновениями, от которых немного кружится голова, и совсем не хочу возвращаться в реальность, которая упрямо требует моего присутствия.
Брошенный на тумбочке телефон вибрирует, не переставая, и я с сожалением разрываю наш контакт и беру мобильник, неверующе пялясь в экран.
«Ника, ты где?».
«С кем праздновала Новый год?».
«Привези Соню. Я ее отец и имею право видеться с дочкой».
«Почему не отвечаешь?».
«Возьми трубку».
Я гипнотизирую недоуменным взглядом дисплей и гадаю, что случилось у Вадима с Викой, раз он так резко вспомнил про существование семьи. Или у любовников все прекрасно, и супруга уязвляет лишь тот факт, что я не заливаюсь слезами и не сижу дома у свекра со свекровью, ожидая, когда он нагуляется?
Взвешиваю эти догадки на чаше внутренних весов и вздрагиваю, когда гаджет оживает у меня в руке.
Сглатываю судорожно. Смотрю на Гордея и цепенею. Его глаза сейчас — бездонные воронки, в которых клубится антрацитовая тьма. И она затягивает меня внутрь, подчиняя и лишая воли.
По крайней мере, ничем другим я не могу объяснить то, что разжимаю пальцы и покорно отдаю телефон, перекладывая ответственность на Северского.
— Хочешь, чтобы я ответил?
— Хочу.
Секунда. Другая. Третья. И безэмоциональное сухое.
— Алло.
— Чё? Ты кто вообще?
— Друг.
— Какой, на хрен, друг?
— Хороший.
— Нику позови, слышишь ты, друг!
— Она не хочет с тобой разговаривать. И видеть тебя тоже не хочет. Не звони ей больше. Мы сообщим, когда заедем за вещами.
Чеканит Гордей твёрдо и отбивает вызов. Морщится, как будто наступил на таракана, и вырубает мобильный.
Изучает меня пристально, отчего колючие мурашки расползаются по коже, хорошо хоть их скрывает натянутое до подбородка одеяло, и задумчиво трет двумя пальцами переносицу.
— Мерзкий он, Белов твой.
— Да нет. Обычный.
Возражаю нестройно и осознаю, что Вадим, на самом деле, обычный. В юности, когда мои мозги были запудрены розовой дымкой и ванилью, я легко очаровалась его серьезностью и загадочностью. Теперь же, когда маски упали, мне нечем в нем восхищаться.
Ни железобетонных принципов, которые он не сможет предать. Ни стального стержня. Ни верности.
— Пустишь?
Пока я тщетно ищу неоспоримые достоинства в супруге, Гордей вытаскивает меня из омута мыслей и, дождавшись, пока я подвинусь, ложится рядом поверх одеяла, приобнимает меня за плечи и тихо произносит.
— Он тебя не заслуживает.
— Дядя Гордей, а ты поедешь со мной на каток? Обещаешь?
Соскользнув с перил, допытывается в десятый раз за утро Соня и по-девчачьи закусывает нижнюю губу. Учат их этому где-то, что ли?
Оставшись без присмотра матери, маленькая егоза окончательно меня очаровывает и нагло вьет веревки из моей не сопротивляющейся персоны. Превращает сурового Северского Гордея Алексеевича в тающего от ее улыбки дядю Гордея.
Правда, Софья просит не что-то дорогостоящее, вроде последней модели какого-нибудь гаджета или новомодной игрушки, а жаждет внимания. И это подкупает.
Я с большим удовольствием схожу с ней и на выставку ледяных фигур. И посмотрю в ее компании мультфильм про рыжеволосую ведьму Ягу и Книгу заклинаний. И покатаюсь с ней на коньках.
— Обещаю.
Повторяю так же твердо, как во все предыдущие разы, и подмигиваю малышке, растрепывая ее медные локоны. Удивляюсь, как сильно мы сблизились с ней за пару-тройку дней, пока Ника болеет.
Я знаю, что Соне нравится мальчик по имени Влад. Что ее лучшую подругу зовут Яна. И что она терпеть не может манную кашу с комочками, которую подают в детском саду, но обожает манку маминого приготовления.
— Дядя Гордей, а мы скоро вернемся домой?
— Скоро, малыш. Скоро.
Киваю чуть отстраненно и умалчиваю о том, что вернуться нам предстоит не в квартиру Белова, к которой Соня привыкла, а в мою. Со стерильной кухней, где никто не притрагивался к фондюшнице или грилю. С одной из гостевых, призванной когда-нибудь превратиться в просторную детскую. И с вынесшей мне мозги Дилярой в довесок.
Качаю головой, отгоняя непрошеные мысли, и, повинуясь инстинкту, поворачиваюсь, чтобы обнаружить у лестницы Веронику. Она стоит, облокотившись о перила, и внимательно за нами наблюдает.
Бледная. С капельками пота у виска. Но уже без того лихорадочного блеска в глазах, который преследовал ее совсем недавно.
— Как ты?
Подлетаю к ней, перескакивая через две ступени, и на автомате трогаю лоб.
— Лучше, Гордей. Спасибо.
Бормочет Солнцева хрипловато, а уже в следующую секунду к нам присоединяется маленький верткий вихрь, который я едва успеваю подхватить на руки до того, как он собьет с ног Веронику.
— Мамочка, ты выздоровела? Точно-точно?
— Точно-точно.
Ника мягко вторит дочери, а я любуюсь расцветающей у нее на лице улыбкой. Ловлю эмоции, как тонко настроенный на ее волну прибор, и ощущаю, как тепло затапливает грудь.
— Голодная?
— Нет. Но нужно съесть, наконец, что-то более существенное, чем куриный бульон.
Насмешливо фыркает Вероника и больше не выглядит совсем уж беспомощной, но я все равно не подпускаю ее к плите. Вручаю ей градусник, чтобы измерила температуру. Заставляю выпить кружку травяного чая вприкуску с медом. И сам принимаюсь готовить жаркое из телятины.
Находятся и керамические пузатые горшочки для запекания. И нужные пакетики со специями. И даже чеснок.
В общем, спустя каких-то полчаса кухню наполняют умопомрачительный аромат и восторженные Никины возгласы.
— Гордей! Как давно ты научился так виртуозно обращаться с продуктами? Помнится, в последний раз, когда ты пытался пожарить пельмени, квартира твоих родителей за малым не загорелась.
— Я их варил!
— Кастрюля с подпалиной на боку с тобой бы поспорила.
Смеется Ника, держась за живот, и я хохочу вместе с ней. Проверяю блюдо на готовность, уплетаю свою порцию жаркого и слежу за тем, как пустеет тарелка Солнцевой.
Добавки она, конечно, не просит. Но проснувшийся аппетит свидетельствует о том, что болезнь отступила. Так что на следующее утро мы плотно завтракаем, разбираем елку на случай, если заскочим на дачу нескоро, и выезжаем на трассу засветло.
Укутанные в снежные одеяла деревья пролетают мимо. Негромкая мелодия из колонок ласкает слух. И тем более инородной кажется раздражающе громкая трель Никиного телефона, царапающая барабанные перепонки.
— Ответишь? — интересуюсь я у нее с необъяснимым нажимом и стараюсь не отвлекаться от дороги, хоть меня и подмывает свернуть на обочину, ударить по тормозам и впиться взглядом в Нику.
Считать ее реакцию на звонок Белова. Впитать все оттенки ее эмоций. И получить подтверждение тому, что она не собирается прощать мужа.
— Да, — помешкав пару мгновений, отвечает Вероника и с неприкрытой злостью жмет на кнопку принятия вызова. — Алло.
Свободной рукой барабанит по обшивке кресла. Утыкается носом в стекло, тут же запотевающее от ее дыхания. И шумно сглатывает — разговор явно дается ей нелегко.
— Я бы хотела забрать вещи. Могу я сделать это сегодня? Через…
— Три часа, — подсказываю Нике, рассчитывая примерное расстояние в пути, и непроизвольно накрываю ладонью ее бедро.
— Через три часа. Да. Спасибо. Я надеюсь, Вики не будет? Хорошо.
Уточняет срывающимся голосом Вероника и не пытается ограничить наш контакт. Напротив, прячет мобильник в карман пуховика и переплетает свои пальцы с моими.
Ледяная. Встревоженная. Напряженная. Готовая рассыпаться от любого неосторожного слова или движения. И за это я ее Вадика ненавижу.
— Мамочка, мы едем к папе, да?
От бесхитростного детского вопроса вздрагиваем с Солнцевой оба. И если я сдерживаю поток рвущейся наружу брани и крепче стискиваю руль, то Ника глотает текущие по щекам слезы.
— Да.
— Папа по мне соскучился?
— Очень, моя хорошая. Очень…
С явным усилием вытаскивает из себя ложь Вероника, полосуя зубами нижнюю губу. А я даю себе молчаливое обещание превратить жизнь ее пока еще мужа в ад.
Киплю от захлестывающего меня негатива, но веду осторожно. Никого не подрезаю, не пытаюсь проскочить на желтый сигнал светофора и медленно плетусь за снегоуборочной техникой.
Также неторопливо вползаю во двор одного из безликих жилых комплексов. Мажу ладонью по Никиной щеке. И глушу двигатель, чтобы через пару секунд открыть заднюю дверь и вытащить Соню из детского кресла.
— Покатаю тебя, пока Дед Мороз и его оленья упряжка немного заняты.
— Ура!
Сажаю малышку себе на шею и бережно придерживаю ее за ноги. Помню, что все тревоги и беды отступали, когда так делал отец, и заполняю тишину ничего не значащей болтовней про Великий Устюг, сказочную почту и канцелярию бородатого волшебника.
Соня слушает внимательно, обхватывает крепко меня за шею. А вот Ника мрачнеет по мере того, как мы приближаемся к двери злосчастной квартиры.
Мнется нерешительно на пороге, копошится в карманах объемного пуховика и, обнаружив ключ, вставляет его в замочную скважину.
— Ника, здравствуй. Гордей?
В прихожей нас встречает Вадим. Одетый с иголочки, как будто ему предстоит заключать важную сделку, он смотрит на меня исподлобья и транслирует какую-то странную смесь ревности то ли с презрением, то ли с превосходством.
Порывается что-то сказать, но его перебивает Соня.
— Папочка, привет! Я скучала.
Сглотнув образовавшийся в горле ком, я опускаю ее на пол и не шевелюсь, пока малышка несется к отцу. Влетает в его распахнутые объятья, обнимает за ноги и не замечает неловкости, спутавшей нас троих.
— А дядя Гордей обещал научить меня, как делать кораблик и уголок, представляешь?
Заливисто частит она, а Белов хмурится. Шумно таскает ноздрями воздух и источает откровенное неодобрение. Я тоже не испытываю эйфории от нашего столкновения, но стойко молчу, не желая расстраивать кроху.
— Солнышко, поможешь мне собрать вещи?
Разувшись, просит Вероника и настойчиво избегает взгляда супруга. Как будто тоньше становится и уязвимей. Переживает.
— Мамочка, а почему мы не можем остаться дома?
Логично недоумевает Соня, и Нике приходится выдавливать из себя еще одну ложь.
— Потому что папа уезжает в командировку. Надолго. А дома будет ремонт.
Ника кривится так, как будто съела целый лимон, и настороженно пересекает расстояние, отделяющее ее от Вадима. Боится, что он вскроет ее обман. Но Белов молчит, сжимая губы в тонкую линию, и мать с дочерью вскоре исчезают в недрах квартиры.
Я же продолжаю пачкать ботинками коврик с надписью «Велком» и прячу руки в карманы, хоть кулаки и изрядно чешутся.
— Значит, ты все это время с ней?
— Пока ты с ее подругой.
Парирую жестко и не спешу опровергать, что он там себе насочинял. Хочу, чтобы понял, что Ника может быть желанной женщиной для другого мужчины, и перестал думать, что она вернется по щелчку пальцев.
Так и стоим, варясь каждый в своем котле эмоций, до тех пор, пока Вероника с Соней не возвращаются. Отмираем синхронно, как по команде.
Я — чтобы забрать у Солнцевой небольшой чемодан серо-стального цвета. Он — чтобы прошептать что-то гадкое на ухо проходящей мимо Нике. Не знаю, что он ей сказал, но ничего хорошего от этого утырка не жду.
Поспешно выкатываю сумку на лестничную клетку. И борюсь с потребностью поторопить прощающуюся с отцом Соню.
— Папочка, приезжай скорее. Я буду тебя ждать!
Обещает искренне это маленькое солнце и прижимается к Нике. Ну, а я в очередной раз гадаю, почему так несправедлив мир.
На парковку спускаемся в тишине. Так же молчаливо грузимся в автомобиль. И не произносим ни единого слова, минуя будку охраны и вливаясь в поток машин.
Только я не собираюсь позволять Веронике долго киснуть, поэтому везу их в недавно открывшийся итальянский ресторанчик, который расхваливал мой брат.
— Давайте карбонару и немного моря, — преувеличенно бодро зачитываю строки из меню и лукаво подмигиваю Соне. — А еще два шоколадных брауни с брусникой и смородиновый чай.
Спустя десять минут перед нами появляется пузатый чайничек и веселые чашки, столовые приборы и комплимент от шефа — брускетты с пармезаном, ростбифом и каким-то мудреным соусом.
Соня первой хватает угощение с тарелки, попутно изучая незамысловатый, но приятный интерьер. Ника же нервно ерзает на стуле и терзает ни в чем неповинную салфетку.
— Потерпи. Постепенно отпустит.
Шепчу я, перегибаясь через стол, и стараюсь забрать хоть немного чужой боли. Не ища дозволения, прикасаюсь к ее побелевшим пальцам и ловлю волну неконтролируемой дрожи.
Ем с аппетитом, отмечая, что Соне нравится местная кухня. Расплачиваюсь по счету, оставляя официантке щедрые чаевые. И аккуратно придерживаю Нику на выходе из ресторана, словно она хрустальный сосуд, способный рассыпаться от одного неосторожного движения.
Может быть, перегибаю с заботой, о которой меня никто не просит. Но все мое существо кричит о том, что Вероника нуждается в надежном плече.
— Привет, Диль. Как ты?
Протягиваю невесте контейнер с тирамису, которое заказал в «Пастерии», и надеюсь хоть немного сгладить свое отсутствие извиняющейся улыбкой.
— Наконец-то ты обо мне вспомнил. Нормально.
Обиженно цедит Диляра, впиваясь взглядом в стоящий у моих ног чемодан, и не спешит бросаться мне на шею.
Соня, тем временем, раздевается и убегает мыть руки в ванную. Ника уходит на кухню раскладывать фрукты, которые мы купили на овощном рынке. Я же сохраняю нейтралитет и не ошибаюсь в предчувствии грозы, висящей в воздухе.
— Ну, и зачем ты опять притащил их сюда? Еще и с вещами. Не мог снять гостиницу? — Диляра укоризненно хмурит брови и после непродолжительный паузы выдвигает ультиматум, который, я уверен, носила в себе все эти дни. — Это не нормально, Гордей. Выбирай — или я, или она.
И самое хреновое даже не буйный протест, ворочающийся у меня за грудиной, а то, что Вероника все это слышит.
— Или я, или она. Выбирай, Гордей.
Произносит Диляра, гордо вскидывая подбородок, а я приклеиваюсь к полу ступнями в смешных желтых носках. Если бы у меня в руках были мандарины, они бы непременно рассыпались и покатились по паркету.
Слова невесты Гордея, брошенные с надрывом, окунают меня в котел с гнетущим чувством вины. Я вломилась к людям в праздник, злоупотребляю гостеприимством Северского и его синдромом спасателя. И это не делает меня хорошим человеком.
Поэтому я несколько раз глубоко выдыхаю и толкаю себя в сторону выхода. Кусаю губы, чтобы не разреветься. И никак не могу скинуть фантомную тяжесть с плеч.
Конечно, мне здесь не рады. Чего я ждала? Что Диля примет меня с распростертыми объятиями? Бред.
— Не ругайтесь. Сейчас Соня вернется, и мы уедем.
Говорю примирительно и иррационально хватаюсь за ручку чемодана, хотя надо снимать куртку с вешалки, вызывать такси и прекращать кого-то обременять.
— Нет, — качает головой Гордей и, накрыв мои пальцы своими, обращается к Диляре. — Иди, пожалуйста, к себе, Диль. Мы обсудим все позже.
Ровно на миг она застывает, как будто не верит ушам. После чего кривится и, тряхнув копной густых волос, удаляется.
Между нами же воцаряется мертвая тишина. Я слышу стук собственного сердца. Слышу, как частит пульс Северского. И не могу пошевелиться, словно он связал меня незримым канатом.
— Это неправильно, Гордей.
— Только так и правильно, — не соглашается он и спокойно поглаживает тыльную сторону моей ладони. — Сейчас я переоденусь и отвезу вас в другую квартиру. Только сначала мы заедем на выставку ледяных скульптур.
— Но…
— Никаких но, Ника. Обещай, что никуда не сбежишь.
— Обещаю.
Шепчу после короткой паузы и так и стою изваянием посреди коридора до тех пор, пока в меня не врезается Соня. Издает радостный клич, когда я сообщаю ей, что мы отправляемся на зимний фестиваль в Музеон, и кокетливо поправляет непослушный локон, то и дело падающий на нос.
Через какой-то час мы становимся участниками снежной сказки. Любуемся ледяным обелиском, высотой в целых десять метров. Восхищаемся застывшим водяным кроликом. И готовимся к встрече с главным волшебником страны, после чего идем к большому замку с пятью разноуровневыми горками.
Соня катается с них с ветерком, а Гордей беспрестанно ее фотографирует. Делает, наверное, сотню снимков и смеется вместе с моей малышкой. А потом тащит нас в сторону торговых палаток и покупает малиновый чай для нее и терпкий глинтвейн для меня.
Горячая жидкость стремительно согревает желудок теплом и позволяет мне немного расслабиться.
— Глянь, какая красавица.
Он демонстрирует мне Соньку с развевающимися волосами и румяными щеками и улыбается так мягко, что я опять поддаюсь его очарованию. Думаю, что он станет просто замечательным отцом, и от этой мысли невольно колет под ребрами.
— Спасибо тебе за все.
Благодарю его сбивчиво, когда мы усаживаемся в припаркованный неподалеку автомобиль, и откидываюсь в кресле. Наверное, я эгоистка, раз не смогла настоять на своем и позволила Северскому продолжать решать наши проблемы.
Корю себя за безволие по дороге к новому жилью, но от помощи не отказываюсь. Снимаю ботинки в узкой прихожей, освобождаюсь от пуховика и стаскиваю шапку, пытаясь привести в порядок запутавшиеся волосы.
— Здесь ванная. Здесь кухня. Там гостиная, а там спальня. Если чего-то не найдешь — сразу звони.
Гордей проводит экскурсию по нашим новым апартаментам, и я осознаю, что они нравятся мне гораздо больше, чем его роскошный пентхаус. Простая добротная мебель. Приятные глазу бежевые тона. Ничего вычурного или слишком дорогого, что бы я боялась сломать.
— Постельное белье в шкафу. Там же мои футболки, полотенца. Бери, что сочтешь нужным.
Перечисляет Северский, а я не знаю, куда деть руки. Тереблю край свободного белого свитера и кусаю губы.
Обо мне давно никто так не заботился, и это расшатывает. Заставляет себя чувствовать слабой и уязвимой. А я должна быть сильной и непрошибаемой. Впереди у меня судебные тяжбы и развод, который явно не будет легким.
— Я устроюсь на работу и обязательно все тебе компенсирую, — твержу запальчиво, на что Гордей лишь морщится.
— Эту квартиру родители подарили сестре на двадцатилетие, но Дина давно перебралась к мужу, и теперь она пустует. Мне не нужны деньги, Ника.
Убеждает он горячо и вместе со мной идет укладывать Соню спать. От переизбытка эмоций она то и дело зевает и трет кулачками слипающиеся глаза.
— Спокойной ночи, солнышко.
— Спокойной ночи, мама. Ты приедешь к нам завтра, дядя Гордей?
— Соня!
— Обязательно. Привезу вам пиццу.
Озорно подмигивает Северский, игнорируя мои предупреждающие знаки, и мне не остается ничего другого, кроме как проглотить вертящиеся на языке возражения и выскользнуть из спальни, тихонько притворив за собой дверь.
— Поставишь чайник?
Просит Гордей, не планируя никуда стартовать, и я послушно топаю к плите, бросая через плечо как можно равнодушнее.
— Тебя дома ждет невеста, а ты к ней не торопишься. Почему?
— Потому что я взрослый мужчина, и не приемлю в свой адрес ни ультиматумов, ни шантажа. Диля ведет себя некрасиво, не замечал за ней такого раньше. Вы с Соней попали в беду, и я не мог просто так вас бросить. Я хотел удостовериться, что у вас есть все необходимое, и вы хорошо устроились.
Замолкаю, не находясь с ответом.
В словах Гордея, определенно, есть резон. Но я понимаю, что на месте его невесты сгорала бы от ревности. Представляла бы в красках самое худшее и бесцельно слонялась бы по квартире из угла в угол.
— Я помогу с детским садом. Посмотрю, какие есть рядом, и договорюсь, чтобы Соню перевели. Ты ведь не будешь таскать ее за тридевять земель?
Продолжает играть роль доброго волшебника Северский, пока я разливаю по кружкам зеленый чай с жасмином. Все у него получается так естественно, что я даже немного завидую.
Мне бы пришлось обивать пороги десятка учреждений, становиться в очередь и ждать у моря погоды. Есть люди, которым все дается легко, так вот я не из таких. Я не без сложностей закончила универ с хорошими оценками, с боем добивалась должности в небольшом агентстве и целый год устраивала дочь в детский сад.
Хмурюсь, столкнувшись с осознанием, что пора что-то менять в себе, и выкладываю в тарелку песочное печенье. Делаю несколько бутербродов с сыром и ветчиной, на случай если Гордей успел проголодаться, и сажусь на стул напротив него.
— Я не знаю, как бы справилась со всем этим без тебя.
Роняю робко, грея ладони о стенки чашки, и вытягиваюсь в струну, когда трель телефона ломает распростершуюся между нами тишину.
Пусть невоспитанно, но приклеиваюсь взглядом к дисплею, на котором светится «Диляра». Конечно, она его потеряла и гадает, по какой причине он отсутствует так долго.
Северский, между тем, неторопливо потягивает чай, надкусывает печенье и после недолгих раздумий переворачивает мобильник экраном вниз.
— Тебе сейчас тяжело, но это пройдет, — говорит он, как ни в чем не бывало, и старается вытащить меня из панциря, куда я норовлю спрятаться. — Помни, ты заслуживаешь лучшего, Ника. Достойной работы. Денег. Мужчины, который будет тебя ценить. Не соглашайся на меньшее. Поняла?
— Поняла.
Киваю, как китайский болванчик, и понимаю, что он прав на все сто процентов. Я сама загнала себя в тупиковую ситуацию. Принимала поведение мужа, хоть оно и не устраивало меня, искала ему сотню оправданий и боялась сказать ему слово поперек.
Несмотря на попытки Диляры вызвонить Гордея, чай мы пьем долго. Болтаем обо всяких мелочах. Вспоминаем, как сбежали с пар и укатили на море, никого не предупредив. И не слишком охотно прощаемся, застыв в прихожей.
Северский не горит желанием возвращаться, и это заметно. Да и кто будет гореть, если дома вот-вот разразится скандал?
— Я заеду к вам завтра.
Обещает теперь уже мне Гордей и напоследок мажет ладонью по моей щеке. Ну а я растворяюсь в тепле его прикосновения и эгоистично шепчу, что буду его ждать.
Дверь за ним захлопывается с негромким щелчком, а я продолжаю стоять посреди коридора. Дотрагиваюсь до скулы, как будто на коже пылает след от его пальцев, и раскладываю по крупицам свои ощущения.
Несмотря на то что Северский несвободен, мне приятно его внимание. Пусть оно и вызвано банальным штампом «девушка в беде».
Засыпаю я далеко не сразу. Прокручиваю события предыдущих дней. А на утро меня охватывает кипучая жажда деятельности.
Я мониторю многочисленные сайты на предмет более-менее подходящей работы. Откликаюсь на десяток вакансий. И даже звоню в несколько фирм, но получаю неизменное «мы свяжемся с вами позже».
У меня самая обычная специальность. Таких, как я, сотни. Заурядная посредственность. Не более того.
Настроение стремительно катится к нулю, и я стараюсь себя как-то отвлечь. Перемываю полы, вытираю пыль и вожусь с Соней с ее набором для создания украшений.
Ближе к вечеру мой телефон оживает, и я хватаю его с замирающим сердцем. Но забрезжившая на горизонте перспектива тут же превращается в пыль.
— Здравствуйте, Тамара Николаевна. Устроились хорошо. У нас все есть. Ничего не надо, спасибо. Извините, но мне не интересно, как там Вадим.
Я заканчиваю разговор грубовато, а около восьми приезжает Гордей. От его присутствия квартира как будто бы уменьшается, пространство схлопывается, и мне становится трудно дышать.
Ладони отчего-то потеют. Пульс частит. Румянец окрашивает щеки. Волнение охватывает все существо. Но Северский, к счастью, не замечает моего состояние.
Аккуратно ставит пакет с коробками на пол. Вешает дорогое кашемировое пальто на крючок. Разувается.
— Я привез пиццу. Пепперони и четыре сыра. Надеюсь, вы не успели поужинать?
Спрашивает Гордей, а в следующую секунду из комнаты выскальзывает Соня и с разбегу влетает в его объятья.
— Здравствуйте, дядя Гордей.
— Привет, принцесса.
Он с легкостью отрывает мою малышку от земли и весело ее кружит, отчего заливистый детский смех рассыпается по квартире. Растрепывает ее волосы непринужденным жестом и шутливо щелкает по носу.
— Будем есть пиццу?
— С колбасой? Конечно, будем!
Сонька первой уносится на кухню. Северский идет в ванную мыть руки, а я забираю коробки и торопливо протираю тарелки.
Умопомрачительный аромат щекочет ноздри. Чайник вскипает. А я ловлю себя на мысли, что в компании Гордея мне очень уютно. С Вадимом я отвыкла от семейных приемов пищи и просмотров кино, а мне ведь этого так не хватало.
В наших посиделках идеально все. И сочные треугольнички теста. И полюбившийся мне жасминовый чай. И неспешные рассказы Северского о том, как прошел его день.
И мне бы молчать и наслаждаться моментом. Но я зачем-то бережу душу.
— А как Диляра отреагировала на то, что ты решил нас проведать?
— Она не знает.
Сквозь зубы выдавливает Гордей, а меня окатывает ушатом ледяной воды.
Получается, я его постыдный секрет?
Когда я возвращаюсь от Ники, Диля уже спит, и это радует. После насыщенного событиями дня последнее, чего мне сейчас хочется, так это выяснять отношения.
По сотому кругу втолковывать невесте, что продираться в город через метель небезопасно. Напоминать ей, что в другом регионе в похожем заносе несколько семей замерзло в машинах насмерть. Разжевывать то, что уже было разжевано не один раз.
Ума не приложу, как за такой короткий срок Диляра из взрослой рассудительной женщины превратилась в эмоционально нестабильную истеричку. Раньше она никогда не следила за каждым моим шагом, не парилась по поводу моих посиделок с пацанами в бане, не требовала столько внимания.
И это меня целиком и полностью устраивало. Мы планомерно двигались каждый к своим целям, всегда находили, что обсудить, и давали друг другу достаточно свободы. Теперь же мне кажется, что меня пытаются запихнуть в фантомную клетку, что я абсолютно не приемлю.
Как любой нормальный мужик или просто зрелая личность.
Катаю эти мысли, раздеваясь, и упорно перечисляю достоинства Дили, пока моюсь в душе.
— Она красивая. Самодостаточная. Непритязательная. По крайней мере, была такой.
Твержу монотонно в то время, как теплые тугие струи ударяют между лопаток и крупными каплями стекают вниз. Я ставлю воображаемые галочки напротив положительных качеств Диляры, но в голову все равно пробирается Ника. Улыбается мягко, поправляя шоколадного цвета локоны. Кусает губы, отчего они начинают алеть. И рассыпается в робких благодарностях.
Наваждение какое-то. Образ настолько живой, что складывается впечатление — протяни руку, и пальцами ощутишь жар чужой кожи и едва уловимую дрожь.
Кривлюсь, отгоняя непрошеные картинки, и торопливо заканчиваю с водными процедурами. Наспех стираю влагу, обматываю полотенце вокруг бедер и тихонько проскальзываю в спальню, стараясь не разбудить свернувшуюся калачиком Дилю.
Отключаюсь, стоит только затылку коснуться подушки, и сплю крепко вопреки всем этим противоречивым умозаключениям. Открываю глаза за несколько секунд до будильника и вижу, что Диляра тоже уже не спит.
— Доброе утро, любимый.
Прижавшись к моему боку, она водит длинными ноготками по моему животу, очерчивая кубики пресса. Оставляет легкие поцелуи на ребрах. И не пытается завести вчерашнюю шарманку про выбор, чем прибавляет очков в свою копилку.
Так что я постепенно расслабляюсь, откладывая неприятный разговор в долгий ящик, и хочу надеяться, что наш гештальт с ревностью закрыт.
Настроение быстро достигает отметки «прекрасно», и я решаю изменить традиции. Вместо привычного черного костюма облачаюсь в пару насыщенно-синего цвета и пренебрегаю галстуком. Хочу легкости и свободы, чтобы кусок ткани не болтался удавкой на шее, и ничего не сковывало движений.
— А давай ты сегодня никуда не поедешь? Вернемся в постель, включим какой-нибудь фильм, закажем пасту или суши… Ну, пожалуйста, Гордей!
Диляра выходит за мной следом в коридор в одной лишь сорочке, ведет кончиком языка по полным соблазнительным губам и привстает на носочки. Выдергивает край рубашки из моих брюк, тянется к массивной бляшке ремня и застывает, когда я накрываю ее ладони своими и отрицательно качаю головой.
— Давай в другой раз, Диль. Меня дела ждут.
— Какие дела? Суды закрыты, банки не работают.
— Банки как раз-таки проводят платежи с четвертого по шестое. Бухгалтерия сдает отчеты. Как я могу требовать от сотрудников дисциплины, если сам не буду ее соблюдать?
Подкрепляю свою позицию аргументами, но они пролетают мимо Диляры и не касаются ее слуха, как если бы она была заключена в непроницаемый кокон. Она не получила желаемого и теперь обижается. Насупливается, дует щеки и как будто бы случайно тянет вверх полу ночной рубашки, оголяя бедро.
Только на меня эти дешевые уловки действуют примерно так же, как дробина на слона. Ухмыльнувшись, я поправляю ремень, прощаюсь с Дилей до вечера и выхожу на лестничную клетку, не испытывая ни угрызений совести, ни потребности плюнуть на обязательства и проваляться целый день в кровати.
— Доброе утро, Гордей Алексеевич.
На посту в приемной меня встречает ценный работник — секретарь Лида. Она прекрасно знает все мои предпочтения, заморочки, вкусы. Трофимова осведомлена о том, что я не ем дома по утрам, поэтому притаскивает в мой кабинет поднос, на котором красуется чашка с ароматным американо и тарелка с круассаном с лососем и авокадо и яйцом пашот.
От аппетитных запахов желудок начинает громко урчать, и я не отказываю себе в удовольствии предаться гастрономическому безобразию. Отламываю кусок пышного теста, обжигаю нёбо горячим напитком и думаю о том, что Лида — образцово-показательный сотрудник.
Она предугадывает мои желания до того, как я успеваю их озвучить. Перенаправляет поток жалобщиков к моему партнеру. И старательно ограждает меня от негатива. В общем, в Трофимовой идеально все, за исключением одной маленькой детали.
Через две недели она уходит в декрет, и мне срочно нужно искать ей замену.
— Лида, бросаешь меня на произвол судьбы. Что там по претенденткам на твою должность?
Окликаю переваливающуюся из стороны в сторону, словно утка, девушку, когда она уносит поднос с опустевшей посудой, а уже через минуту передо мной на стол ложатся несколько резюме, только вот ни одна из кандидатур не внушает доверия.
Вряд ли мы сработаемся с обладательницей пухлых губ и внушительного бюста. Зачем только она приложила фотографию в полный рост? И мы уж точно не сойдемся характерами с женщиной бальзаковского возраста, на лбу у которой жирными буквами написано, что она ненавидит весь мир и адвокатуру с нотариатом в частности.
— Лида, мы с Платоновым без тебя загнемся.
Подытоживаю неутешительно и без сожалений рву бесполезные бумаги. Подписываю несколько актов, проверяю договоры, лежащие на подпись, и заказываю пиццу, чтобы ее привезли в офис к семи.
Я ни на минуту не забывал об обещании, данном Соне. Я обязательно заеду на Динкину квартиру и выпью чая с Никой. Только Диляре необязательно об этом знать.
— Если вдруг тебе позвонит моя невеста, скажи, что я уехал на переговоры с важным клиентом и буду недоступен пару часов, ладно? — прошу Лиду, застывая в дверях, и моментально получаю короткое нейтральное.
— Да, шеф.
Трофимова соглашается, не мешкая. Не задает лишних вопросов, не пытается влезть в душу и только взглядом выдает охватывающее ее удивление. О подобном одолжении я прошу ее впервые.
Я не из тех, кто прячет любовниц по шкафам, и цинично ходит налево, состоя в отношениях. Но посвящать Дилю в мои планы после ее закидонов не хочется. Поэтому я шикаю на поднимающую голову совесть и мчу туда, где мне точно будут рады.
Представляю, как выскочит в коридор Сонька, как Вероника будет застенчиво теребить косу и сыпать благодарностями, хоть я ничего особенного и не сделал. Просто воспользовался имеющимся ресурсом.
Улыбаюсь, поднимаясь на лифте на нужный этаж, и свободной рукой жму на кнопку звонка.
Соня, как я и предполагал, маленьким смерчем влетает в мои объятья. Ника робко мнется в сторонке, бормоча что-то про то, что столько пиццы им ни в жизнь не съесть. И от этой картинки, наполненной домашним уютом, светлеет на душе.
Здесь я не чувствую себя большим боссом или лидером, от которого ждут принятия судьбоносных решений. Здесь я могу расслабиться, скинуть на тумбу осточертевший пиджак и закатать рукава рубашки, не парясь о том, что буду выглядеть непрезентабельно.
Кайф.
— После открытия филиала новеньких набрали, надо устроить ребятам тимбилдинг, чтобы сплотились. Пейнтбол или картинг? Что лучше, как думаешь? — я интересуюсь у Ники и перекладываю в тарелку еще кусок Пепперони.
— Будь я на их месте, я бы не отказалась пострелять в шефа, — весело хмыкает Солнцева, видимо, представляя, как всаживает снаряд мне в спину, и тут же серьезнеет, стреляя в меня вопросом, к которому я не готов. — А как Диляра отреагировала на то, что ты вместо дома поехал к нам?
Замираю с куском теста в руках, так и не донеся его до рта, и выдерживаю небольшую паузу. Можно, конечно, слукавить и сказать, что невеста все понимает, но правда в любом случае вылезет наружу рано или поздно. Так что я глубоко выдыхаю и выдавливаю из себя бесцветное.
— Она не знает.
Никино лицо тотчас мрачнеет, губы белеют и мелко дрожат. И я даже боюсь вообразить, что она там себе нафантазировала.
— Я не отчитываюсь ей о каждом шаге, Ник. И не делаю ничего предосудительно.
Мысленно отругав себя, я убеждаюсь, что мое жалкое блеяние не исправило ситуацию, и спешу сменить неудобную тему.
— Как день прошел? Чем занималась?
— Драила квартиру, хоть здесь и было образцово чисто. Играла с Соней. Искала работу. Откликнулась на несколько вакансий.
— И как успехи?
— Никак. Обещали перезвонить.
Качнув головой, произносит Вероника, понимая, что подобную отговорку можно приравнивать к отказу, и грустно доливает мне чай. У меня же шестеренки крутятся в мозгу с бешеной скоростью, складывая части паззла в единую мозаику.
Доводы за. Ни аргумента против. И решение, кажущееся единственно правильным.
— Послушай, Ник. У меня секретарша через две недели уходит в декретный отпуск. И мне нужен человек на ее место. Надежный. Свой. Позарез.
— Я хочу предложить тебе ее должность. Да, это временно. На полтора года. Может, на три. А потом мы что-нибудь придумаем…
Огорошивает меня Гордей, напрочь забыв о пицце, а я приклеиваюсь к стулу каменным изваянием и ошарашенно хлопаю ресницами.
Его слова слишком хороши, чтобы быть правдой. Да, этот вариант мог бы разом решить мои проблемы. Серьезная контора. Стабильная зарплата. Адекватный руководитель, коим Северский, я уверена, является. Но…
Ощущаю покалывание где-то под ребрами и вздергиваю подбородок, чтобы впиться пристальным взглядом ему в переносицу.
Он опять меня страхует? Бросает спасательный круг, потому что просто не умеет по-другому?
— Если ты приглашаешь меня из жалости…
— Нет, Вероника. Перестань искать подвох там, где его нет. Мне, действительно, будет намного спокойнее, если моими делами займешься ты, а не кто-то посторонний.
Выпустив воздух со свистом из легких, припечатывает Гордей и хмурится. Мне же становится стыдно. Он снова меня выручает, а я умудряюсь крутить носом.
— Я боюсь, что не справлюсь.
— Чепуха. У тебя высшее экономическое образование. Языковые курсы. Ты — идеальный кандидат. Лида тебе все покажет, объяснит. Я помогу на первых порах, если потребуется.
Северский в присущей ему манере отметает мои несмелые возражения и в два укуса уничтожает несчастную пиццу. Вытирает пальцы салфеткой, слизывает с губ соус и подается вперед, вторгаясь в мое личное пространство.
Наверное, так удавы гипнотизируют выбранного в жертву трясущегося кролика. По крайней мере, я не могу ни пошевелиться, ни опустить глаза. Смотрю в его чернеющие омуты и проваливаюсь в эту бездну, теряя связь с реальностью.
— Ну, что, Солнцева, согласна? Будешь моей секретаршей?
— Да.
Отвечаю смущенно, таская маленькими порциями кислород, и не могу понять, чего в конечном счете добивается Гордей. Его Диля взбесится и сожрет меня с потрохами, когда узнает, что я на него работаю.
Примчится в офис на реактивной тяге. Опрокинет поднос с кофе, который я буду нести. И с боевым кличем вцепится мне в волосы.
Я в красках рисую эту нелицеприятную сцену и, вероятно, забывшись, озвучиваю что-то лишнее вслух. Потому что Северский хищно щурится и ловит мои ладони, посылая по телу электрические импульсы.
— Не забивай свою хорошенькую голову ерундой. С Дилярой я все обсужу.
— Она сильно разозлится, Гордей.
— Мне все равно.
Пожимает плечами Северский и, подхватив Соню подмышки, уходит в гостиную, чтобы умоститься вместе с ней на большущем диване и включить плазму на полстены.
Есть люди, с которыми невозможно спорить. И Гордей из таких. Он, словно неудержимая горная лавина, сметает все на своем пути. И тебе не остается ничего другого, кроме как перестать бороться со стихией и послушно плыть по ее течению.
Вот я и плыву. Подсчитав, сколько мне придется отдать за детский сад и вокальную секцию, я заключаю пакт с собственной совестью, сажусь рядом с Северским и поджимаю под себя ноги. Бездумно слежу за приключениями молоденькой бабки Ёжки и ее серого кота-изобретателя на экране и снова предаюсь иррациональным фантазиям.
Рисую несуществующий мир, в котором у Гордея нет невесты, а у меня нет прошлого в лице предателя-Вадима, где мы бы могли построить счастливую семью. И закусываю губу, скашивая взгляд.
Соня обвила шею Северского маленькими ладошками, придвинулась к нему близко и теперь сладко сопит. А он мужественно досматривает мультфильм и не шевелится, чтобы не потревожить Сонькин сон.
И так это все трогательно, что у меня начинает першить в горле, и щипать в носу.
— Заеду к вам завтра в обед. Определим Софью в детский сад, а потом познакомишься с владениями. Хорошо?
Шепчет Гордей, когда мы стоим с ним в небольшой прихожей. Неторопливо просовывает руки в рукава пальто, смахивает несуществующие пылинки с воротника и так же медленно обувается.
А я эгоистично не хочу его отпускать и оставаться наедине со своими демонами. Бормочу что-то нелепое про то, что постараюсь оправдать его доверие, в сотый раз сыплю благодарностями, которые наверняка ему уже приелись, и неожиданно оказываюсь в горячих прощальных объятьях.
Утыкаюсь лицом в белоснежную рубашку и упиваюсь каждой секундой этой невинной близости.
— У тебя все получится, Ника. Я в этом не сомневаюсь.
Напоследок заключает Гордей и делает шаг в сторону лестничной площадки, я же продолжаю чувствовать аромат его духов, осевший на коже. Сегодня хвойные нотки переплетаются с морским бризом и напоминают об отпуске и свободе, отчего тонкие серебристые крылья вырастают у меня за спиной.
Это они вкупе с волнительным предвкушением дарят мне веру в лучшее. И они несут меня навстречу Северскому на следующий день.
— Наша программа насыщена занятиями, сильной образовательной составляющей, английским языком и веселым времяпрепровождением. Детки принимают участие в сценических постановках, театральных инсценировках. Определим вашу дочку в старшую группу, запишем на вокал. Ирина Викторовна, покажите, пожалуйста, Соне классы, столовую, творческую мастерскую.
— А как же тесты? Документы? Оплата?
Спрашиваю я у директора частного детского сада, ухоженной блондинки лет сорока, и немного теряюсь, когда она расплывается в лучезарной улыбке и кивком головы указывает на Гордея.
— Ваш супруг уже предоставил все необходимое.
— А как же…?
— Группы у нас маленькие, педагоги опытные. Не переживайте, Вероника Александровна, Сонечке придется у нас по душе.
По-своему трактует мою паузу Елена Евгеньевна, а я тихо выдыхаю и встаю из-за стола, чтобы опуститься перед дочкой на корточки.
— Ну, как, солнышко? Нравится новое место?
— Нравится, — согласно кивает Соня, а у меня камень падает с плеч.
— Посмотришь здесь все, с ребятами познакомишься. Заберем тебя вечером?
— Окей, ма.
Лукаво подмигивает дочурка и вприпрыжку отправляется навстречу новым открытиям. Заваливает молоденькую воспитательницу с двумя аккуратными косами и очками в тонкой оправе на маленьком чуть вздернутом носу десятком вопросов и ориентируется в любом окружении, как рыба в воде.
В отличие от меня, Сонька гораздо легче подстраивается под любые обстоятельства и не испытывает проблем с тем, чтобы очаровать кого угодно. Хоть угрюмую продавщицу на кассе в гипермаркете. Хоть серьезного бизнесмена, вроде Северского. Хоть милую нянечку, вроде Ирины Викторовны.
— Гордей Алексеевич. Вероника Александровна. Мы рады, что вы выбрали «Кидс Лэнд». Звоните в любое время. Номер моего телефона есть на визитке.
— Спасибо, Елена Евгеньевна. До свидания.
Отвечает за нас двоих Гордей и подталкивает меня к выходу. Поправляет мою шапку, съехавшую набок. Затягивает размотавшийся шарф. И предупредительно распахивает передо мной дверь автомобиля.
Включает магнитолу. Недолго прогревает двигатель. А я гадаю, неужели он со всеми такой любезный, и читаю про себя монотонную мантру.
Несмотря на силу, которую я в него вкладываю, мой молчаливый призыв срабатывает ненадолго и вскоре рассыпается в пыль. Потому что Северский уделяет мне непозволительно много внимания. Заботится, чтобы температура в салоне была комфортной. Заскакивает в кофейню и берет два горячих латте. И вместо адвокатской конторы везет меня в недавно открывшийся торговый центр.
Загоняет машину на подземную парковку. Отбивает несколько звонков. И огорошивает меня твердым.
— Пора обновить твой гардероб. За час справишься?
— Я не планировала сейчас тратиться.
— Считай, что ты получила аванс, — Гордей машет перед моим носом картой, и я подозреваю, что спорить с ним бесполезно, но все равно предпринимаю жалкую попытку.
— Но…
— Не спорь, Ника. Я видел, с чем ты съезжала от мужа. Там Сониных вещей больше, чем твоих.
В то время, как мы с Солнцевой поднимаемся на эскалаторе, она бормочет что-то про «неправильно» и «неудобно». Но я продолжаю упорно стоять на своем. Подаюсь вперед, убираю непослушную прядь волос за маленькое Никино ушко и произношу заговорщическим шепотом.
— Ты теперь работник солидной компании. А я не привык, чтобы мои сотрудники нуждались в предметах первой необходимости.
— Гордей! Платье — это никак не предмет первой необходимости!
— Еще как предмет.
Парирую я, игнорируя бессмысленный Никин протест, и затаскиваю ее в один из многочисленных бутиков с разумным ценником.
Я прекрасно знаю, как она с братом первое время после смерти родителей перебивалась с хлеба на воду. Как упрямо отказывалась от моей помощи, хоть для меня деньги, которые я ей предлагал, были сущими копейками. Как подрабатывала в кафетерии напротив университета и не высыпалась, зубря по ночам.
Поэтому последнее, чего я хочу, так это шокировать ее или унизить. Единственное, чего я добиваюсь, так этого того, чтобы она снова полюбила себя, вспомнила, как это тратиться на маленькие приятные мелочи, и перестала экономить каждый рубль.
— Здравствуйте. Меня зовут Светлана. Могу я быть чем-то полезной?
— Добрый день, Светлана. Принесите, пожалуйста, в примерочную вон то бежевое пальто, три блузки, джинсы, юбку и то черное платье.
Вырывая меня из круговорота мыслей, практически сразу у входа нас приветствует блондинка-консультант. Расплывается в широкой отрепетированной улыбке и молнией бросается к вешалкам, как только я заканчиваю перечислять.
Ника же изумленно округляет глаза, отчего они становятся похожи на два больших блюдца, и, привстав на цыпочки, тихо, но возмущенно шипит.
— Гордей, ты с ума сошел⁈ Это все стоит больше, чем месячная зарплата на моей прежней работе!
— Ну и что? — пожав плечами, я дергаю Нику на себя так, что мы едва не сталкиваемся носами, и шумно вдыхаю воздух, перемешанный с ароматом ее легких духов. — Расслабься и получай удовольствие, ладно? Считай, что это премия, которую тебе наверняка не выдали под Новый год. Или взятка. За то, что согласилась выручить меня и занять место Трофимовой. Представь что угодно, только радуйся и улыбайся. Хорошо?
— Хорошо. Извини, Гордей. Я просто отвыкла от подобной заботы. Никто никогда не делал для меня столько, сколько делаешь ты.
После непродолжительной паузы признается Вероника и в порыве благодарности касается губами моей щеки. Отшагивает практически моментально и устремляется мимо стеллажей к примерочным. Меня же от ее простого бесхитростного жеста закорачивает.
Вышвыривает в другое измерение. И наполняет наркотической эйфорией.
Как бы банально ни звучало, каждый мужчина хочет чувствовать себя нужным. Он хочет быть добытчиком, покорителем, завоевателем. Притащить убитого мамонта в пещеру или тупо забить гвоздь, чтобы увидеть в глазах женщины восхищение и услышать тихое искреннее «спасибо».
И в отношениях с Дилей я, похоже, от этого отвык.
Мотаю башкой, освобождая мозги от скопившегося там хлама, и устремляюсь вслед за Вероникой. Настойчиво прохожусь костяшками по перегородке и с любопытством спрашиваю.
— Ну как платье? Село?
— Ага.
Откликается Ника и спустя пару секунд отодвигает в сторону темно-красную штору. Одной рукой придерживает собранные в небрежный пучок волосы, нерешительно топчется босыми ногами по тонкому коврику и безоружно закусывает нижнюю губу в ожидании моей реакции.
А я не могу выдавить из себя ни единого слова, так сильно залип на картинке, оказавшейся куда ярче фантазий.
Без мешковатых свитеров, без этой ее дурацкой куртки Ника легко даст фору любой самой востребованной модели. Черная атласная ткань облизывает изящные изгибы ее тела, подчеркивает достоинства, которые были спрятаны под нелепыми балахонами, и вместе с тем не показывает ничего лишнего.
Ни рюшей, ни кружев, ни россыпи страз, от которых размывается фокус. Лаконичный верх. Голые плечи. Острые ключицы. Стройная талия.
Туше.
— Оно идеальное. И ты идеальная, — выдаю странным осипшим голосом и гулко сглатываю, но ком в горле никуда не исчезает.
— Спасибо, — шепчет Вероника, краснея, а я никак не могу отлепить взгляд от ее длинной шеи и чертовой ямочки между ключицами.
— Все остальное тоже подошло?
— Да.
— Значит, берем все.
— Гордей!
— Жду тебя около кассы.
Хмыкнув, я пресекаю Никины возражения, усилием воли толкаю свое окаменевшее туловище и попросту сбегаю подальше от примерочных. Потому что чем дольше я смотрю на Солнцеву в новом образе, тем опаснее становятся мои рассуждения.
А в нашей с ней ситуации это недопустимо. Нам скоро работать бок о бок, и левые движения только все осложнят.
Уговариваю себя, что не то что трогать Веронику, косо смотреть в ее сторону — табу. Потому что я несвободен, потому что ее брак трещит по швам, а она не заслужила ни новой порции боли, ни очередного предательства. Но все равно вторгаюсь в ее личное пространство.
Дотрагиваюсь до теплых тоненьких пальцев, чтобы забрать пакеты и положить их на стойку. Выразительно сжимаю ее ладонь, когда она пытается достать из сумочки кошелек. И в довершение ловлю Нику за талию, когда мчащийся мимо с ворохом одежды консультант случайно ее толкает.
— Гордей, это капец какой-то! Я чувствую себя содержанкой, — ойкнув, частит Солнцева, а я борюсь с желанием щелкнуть ее по носу.
— Ты обещала расслабиться и получать удовольствие от шоппинга. Помнишь?
— Ну правда! Как Вивьен в исполнении Джулии Робертс в «Красотке». Мама бы пришла в ужас, если бы узнала.
Качает головой Ника и снова пунцовеет. Мои руки по-прежнему покоятся у нее на талии. Расстояние между нами вряд ли больше пяти сантиметров. И, как назло, именно в такой позе нас и застает одна из Диляриных подруг.
— Гордей⁈
Раздается удивленное за спиной, а я не спешу ни поворачиваться, ни, тем более, отшатываться от Вероники.
— Гордей! Какими судьбами?
Несмотря на мое явное желание ее не замечать, Анжела, бывшая Дилина одногруппница и ее нынешняя верная жилетка, обходит нас с Никой кругом и выгибает брови домиком.
Пристально, на грани приличий, изучает мою спутницу, как будто старается запечатлеть каждую самую незначительную деталь, и чересчур бодро спрашивает.
— Познакомишь?
— Ник, это приятельница Диляры — Анжелика. Они учились на одном курсе и вместе пересдавали политологию. Пять раз. Анжел, это Ника. Можно сказать, подруга моего детства.
Заталкиваю глубже неудовольствие и все-таки представляю девушек друг другу, после чего бросаю Кравцовой короткое.
— Мы спешим.
Не вижу пользы в продолжении этого глупого разговора, поэтому торопливо расплачиваюсь, перехватываю пакеты с одеждой и широким шагом направляюсь к выходу.
Понимаю, что со стороны мой визит в магазин с Никой выглядит, как попытка приодеть любовницу, но не считаю нужным что-то прояснять на месте. Анжелика обязательно позвонит Диле и все ей передаст, возможно, изрядно приукрасив действительность.
Плевать.
Ухмыляюсь, прикидывая размер грядущего скандала, и внезапно напарываюсь на заботливое.
— У тебя будут проблемы из-за меня?
Солнцева косится на меня из-под полуопущенных ресниц и нервно кусает губы. По-настоящему переживает за мое ментальное благополучие, и это, блин, трогает. Продирает до самых костей и заставляет переложить пакеты в одну руку и обнять ее другой.
— Не будут. Не парься. Мы вообще-то еще не все здесь скупили.
— Гордей!
Противится Ника, но я все равно настаиваю на том, чтобы дополнить имеющийся комплект черными замшевыми ботфортами на высокой подошве, стильными черными туфлями на высоком каблуке, сумочкой в тон пальто и широким песочным палантином.
— Я бы настоял на ритуальном сожжении твоего пуховика. Но согласен и на то, чтобы выбросить его прямо здесь.
Подмигиваю Веронике, указывая на урну в паре метрах от нас, и замечаю, как она хихикает. Робкая улыбка подсвечивает ее лицо каким-то особенным светом и вынуждает залипать на миловидных чертах.
Вот вроде бы нет в ней ничего сверхъестественного. Обычный нос, аккуратный рот, симметричный подбородок. Разве что глаза — бездонные озера. Но все равно залипаешь на ней капитально и не можешь оторваться, словно любуешься творением Да Винчи — Джокондой.
— А теперь обмывать начало твоей новой жизни.
Я отмираю только тогда, когда Ника послушно снимает с себя куртку, старательно трамбует ее в мусорку и отправляет следом за ней шапку. Наверное, и сама осознает, что готова избавиться от этих своих балахонов, и от серых будней, превратившихся в день сурка, и бог весть чего еще.
— Я все-таки за рулем, поэтому ограничусь кофе. А ты можешь заказывать, что угодно, — произношу, выдвигая для Вероники стул, в одной из моих излюбленных кофеен, и ненароком задеваю ладонью ее талию.
А, может, просто хочу ее касаться…
К счастью, Ника не обращает внимания на мои странные маневры, раскрывает меню и после недолгих раздумий делает выбор.
— Я тоже буду ореховый раф.
— И, дай угадаю… Вишневый пирог?
— Вишневый пирог.
Без лишних ужимок соглашается Солнцева, а я ловлю себя на мысли, что мне нравится быть в курсе ее предпочтений и привычек. Я знаю, что она любит гранатовый сок и хорошо прожаренный стейк. Что ненавидит вареный лук и манку с комочками. Что чешет нос кончиком ручки, когда задумывается, и частенько оставляет на коже синие разводы от пасты. Что поджимает пальцы ног, когда испытывает эйфорию. И что боится спать одной, если смотрит на ночь какой-нибудь ужастик.
— А ты будешь штрудель. Нет, брауни!
Восклицает Вероника, и я осознаю, что это работает в обе стороны. Пусть мы не общались долгое время, но мои вкусы если и изменились, то незначительно. И она осведомлена о них, как никто другой.
— Ага.
Подтвердив ее предположение кивком, я озвучиваю заказ подошедшей официантке и снова тону в Никиных небесно-голубых омутах. Они завораживают своим блеском, утаскивают на глубину и не отпускают.
По крайней мере, мне кажется, что я могу искать ответы на мучающие меня вопросы вечно в этой синеве и игнорировать и материализующиеся, как по волшебству, чашки с кофе и десерт, который совершенно точно стоит того, чтобы его попробовали.
— Гордей, а твоя сестра точно не против того, что мы с Соней занимаем ее квартиру?
— Нет, конечно. Живите, сколько хотите.
Вынырнув из опасной бездны, я успокаиваю Веронику и не лукавлю. Динка — единственная из всей семьи, кто в курсе происходящего со мной сумбура. У нее самой с мужем творится какой-то бардак, поэтому, когда я позвонил с просьбой о помощи, она понимающе хмыкнула и сказала, что я могу делать с ее апартаментами все, что моей черной душе заблагорассудится.
— Твоя сестра всегда ко мне хорошо относилась.
— Зато Дилю она на дух не переносит.
Зачем-то признаюсь я и без особого энтузиазма отвлекаюсь на вибрирующий на столе телефон с надписью: «Диляра» на пол экрана.
Я прекрасно осознаю, что пропустить вызов нечестно как по отношению к невесте, так и по отношению к Нике, поэтому шумно выдыхаю, поднимаю трубку и бросаю глухое.
— Алло.
— Ну и как это понимать, Гордей?
— Что?
— То! Не строй из себя святошу! Вот чем ты сейчас занимаешься?
— Помогаю Веронике обустраиваться. А что?
Я не разбираю, что именно Диляра говорит Гордею, но слышу, как ломается ее голос, и снова падаю в котел самобичевания. Это я превратила своим присутствием отношения Северского в поле боя, где он вынужден маневрировать между собственной невестой и мной.
Чувство неловкости захлестывает меня с головой, но Гордей словно этого не замечает. Ни единым жестом не показывает, что мое общество доставляет ему дискомфорт, и не упрекает меня ни в чем, хоть и имеет на это полное право.
После того, как он отбивает звонок, мы сидим в кофейне еще около получаса. Спокойно доедаем десерт, оставляем порхающей вокруг нас официантке щедрые чаевые и едем в святая святых — контору Северского.
Офис у него просторный и светлый. Большая приемная и несколько дверей, ведущие в его кабинет, кабинеты его партнера и нескольких практикующих у них адвокатов.
В шкафу папки расставлены по порядку — по годам и инстанциям, которые прошла фирма. На подоконнике — горшок с распустившейся орхидеей. А в углу — кадка с пышным фикусом. В общем, все здесь свидетельствует о заботливой хозяйке, которая совершенно точно не забывает поливать растения.
— Знакомьтесь. Лида, это Ника — твоя преемница. Передашь ей дела?
— Мечтаете уже поскорее меня сбагрить, шеф?
— Скорее, не хочу принимать роды на рабочем месте. Я, знаешь ли, не умею.
Хохочет Гордей, а у меня от его смеха распрямляется пружина внутри, и уходит сковывавшее меня напряжение.
Хорошая у него атмосфера, приятная.
— Ну что, Ника, начнем с кофемашины? А то Гордей Алексеевич превращается в самого настоящего зверя, если вовремя не сварить ему американо.
Лида, невысокая светловолосая девушка, подмигивает мне, выскальзывает из-за стойки и неуклюжим шагом направляется к кофейному аппарату. Я же залипаю на ее внушительном животе.
Она из тех, кому беременность к лицу. Никакой одутловатости или синяков. Здоровый румянец. И счастливый блеск в карих глазах.
— Кого ждете? Мальчика или девочку?
Непроизвольно выскакивает у меня, но Лиду это только радует. Она склоняет голову набок и протягивает мне ладонь.
— Мальчика. Богатырь будет. Футболист. Знаешь, как пинается? Хочешь потрогать?
Гордо частит собеседница. Ну а я осторожно касаюсь пальцами ее живота и чувствую ощутимый толчок. Это малыш меня приветствует.
— Здорово.
Резюмирую я и включаюсь в процесс знакомства с кофемашиной. Лида показывает, на какие кнопочки нужно жать, скидывает номер мастера для обслуживания, а Гордей нас оставляет, обещая вернуться через пару часов.
— С Гордеем Алексеевичем приятно работать. Он четко ставит задачи, премией не обижает и отпускает домой пораньше, если срочных дел нет. Роман Георгиевич тоже адекватный. По пустякам не придирается. Любит капучино на миндальном молоке с ложкой сахара. Я продублирую тебе все в мэссенджер, не волнуйся, если что-то не запомнишь с первого раза.
Трофимова снабжает меня нужными контактами — судов, прокуратуры, нотариуса и нескольких фирм, с которыми мы сотрудничаем, если загружены и не можем взять клиента. Оставляет подробные инструкции на случай всего — даже потопа, пожара и землетрясения, и заваривает черный чай с мятой.
Достает из шкафчика пиалку с солеными крекерами и тут же отправляет в рот печеньку. Хорошая она, теплая. Давно меня не принимали так радушно.
Сообщаю ей об этом с робкой улыбкой и получаю мягкое.
— Да брось ты. Мы здесь практически как семья. Гордей Алексеевич у меня и на свадьбе был, и у мамы на юбилее. В лучшую клинику меня пристроил. Золотой человек.
— Да. Золотой.
— А как вы с ним познакомились?
— Гордей дружил с моим братом. И меня опекал заодно.
Время за непринужденной беседой пролетает незаметно, и я не успеваю моргнуть глазом, как возвращается Северский и выразительно постукивает по циферблату часов — пора забирать Соню из детского сада.
— До встречи, Ника.
— Пока, Лида.
Попрощавшись с Трофимовой, мы с Гордеем выходим на улицу и, кутаясь в шарфы, торопливо забираемся в машину. Погода снова испортилась. Дует сильный ветер, метет.
Но в салоне автомобиля тепло и уютно. Пахнет новым хвойным ароматизатором, а подогрев сидений в момент заставляет оттаять промерзшие конечности.
— Ну как тебе мои владения? Понравились?
— Очень. Все такое светлое, просторное. Дышится легко. Не то что на моей прежней работе.
— А ты боялась. Никто тебя здесь в обиду не даст.
Заверяет меня Северский, отчего хочется броситься ему на шею и засыпать очередным потоком благодарности. С его появлением в моей жизни я ощущаю себя свободной и ценной, и уязвимость больше не кажется слабостью.
До дрожи в кончиках пальцев приятно, когда кто-то большой и сильный не боится взять на себя ответственность и одним взмахом руки решает твои проблемы. Разруливает вопросы в детском саду, вносит плату на несколько месяцев вперед, хоть ты и не просила, обновляет твой гардероб и кормит тебя самым вкусным вишневым пирогом на свете.
Или он такой вкусный, потому что ели мы его вместе с Гордеем?
Думаю об этом всю дорогу и не сразу замечаю, что пиликает телефон. А как понимаю, что писк раздается из моей сумки, достаю мобильник и каменею. Сглатываю судорожно и пытаюсь протолкнуть дальше застрявший в горле воздух.
— Что-то важное?
— Нет. Рекламная рассылка.
Зачем-то вру Северскому и прячу гаджет обратно, лишь бы не видеть ненавистный снимок, на котором Вика прижимается губами к щеке моего мужа.
Со всеми этими хлопотами и вынужденным переездом у меня все вылетело из головы. Я совсем забыла, что сегодня у Вадима было запланировано важное мероприятие — корпоратив на работе и объявление о его повышении. Это я должна была стоять там, рядом с ним, улыбаться его коллегам и принимать поздравления.
Нахваливать талантливого супруга и ни в коем случае не затмевать его гений.
Но теперь рядом с ним сияет Вика. В черном длинном платье с весьма откровенным декольте и глубоким вырезом. С идеальной укладкой и сережками-каплями в ушах. И это ощутимо бьет по моей самооценке.
К моему неудовольствию, фотография оказывается лишь первой ласточкой. Картинки продолжают беспрестанно сыпаться на мой телефон. Видимо все, даже шапочные знакомые решили оповестить, что муж мне изменяет.
Психанув, я просто выключаю мобильник. Сосредоточиваюсь на Гордее. Смотрю, как он управляет автомобилем. Как его сильные пальцы сжимают руль. И прячусь в своем мирке, представляя, что не имею ничего общего с Вадимом Беловым, и что его предательство меня не трогает.
Хоть это не просто. Восемь лет брака — все же не шутки. И разойтись с человеком, с которым ты столько времени прожил бок о бок и строил планы на будущее, все равно что ампутировать руку.
Мучительно. Тягостно. Неприятно.
— Сонечка — чудесный ребенок. У нее прекрасные вокальные данные. Она обязательно должна посещать студию, если вы, конечно, не против.
— Мы только за. Впишите нас куда нужно.
Гордей отвечает за нас двоих, когда воспитательница выводит Соню, и опускается перед моей дочкой на корточки, чтобы установить зрительный контакт.
— Как прошел день, малышка?
— Отлично! — рапортует Софья и охотно идет в раскрытые объятья к Северскому.
Она так легко впустила его в свой близкий круг, и я этому нисколечко не удивлена. Гордей обладает просто нечеловеческим обаянием и без малейших усилий очаровывает представительниц женского пола.
Я вот тоже когда-то перед ним не устояла.
Окунаюсь в ничуть не истершиеся воспоминания и краснею до самых корней волос. В юности я была наивной, бесхитростной и иногда чересчур навязчивой, так что брату с Северским приходилось брать меня с собой на тусовки, чтобы я не вытворила чего-нибудь глупого в их отсутствие.
— Ну что, Ника, завтра выходной. Так что можешь с чистой совестью отдохнуть.
Произносит Гордей, когда мы втроем вваливаемся в квартиру его сестры, на что я молча киваю. Не спрашиваю, приедет ли он завтра, ведь завтра Рождество. А его принято отмечать с семьей.
Так что с большой вероятностью Северский проведет день в компании заскучавшей по нему Диляры. Устроит ей романтический ужин при свечах, наверняка с многообещающим продолжением. Или закажет столик в каком-нибудь дорогом ресторане с потрясающим видом на вечернюю Москву.
Как ни странно, эти фантазии ранят меня гораздо больше, чем сотня снимков Вадима и Вики в моем мэссенджере. Поэтому я теряю нить нашего разговора, говорю что-то невпопад и закрываю за Гордеем дверь трясущимися пальцами.
Без него вмиг становится грустно и одиноко.
Ведь Соня уносится в свою комнату изучать раскраски, которые он для нее купил, а я не знаю, чем себя занять.
В холодильнике еды на целую неделю. Готовить ничего не надо. Полы мыть и вытирать пыль тоже не надо. Везде царит безупречная чистота.
Единственное, что мне остается, это достать ведерко с ананасовым мороженым и загрузить сериал, который я давно хотела посмотреть.
Сейчас я не настроена на что-то легкое и беспечное. Душа требует мрака и драмы.
Залив. Куршская коса. Тело девочки. Снежно-белая лилия с каплями рубиновой крови на лепестках.
— Итак, тринадцать убийств. Все жертвы, кроме одной светловолосой девушки, от шестнадцати до двадцати лет. Преимущественно хрупкого телосложения. Преступник оставлял рядом с телом белую лилию.
Я отрешаюсь от всего, погружаясь в сериал про безжалостного маньяка, и стараюсь не думать о Гордее. И так же усердно гоню любые мысли о Северском на следующее утро.
Готовлю кашу на молоке. Опускаю ломтики хлеба в тостерницу. А после намазываю на подрумянившиеся треугольнички масло и малиновое варенье. Бужу Соню чуть позже обычного и понимаю, что не хочу находиться в четырех стенах.
— А поехали в кино, солнышко?
— Поехали!
Тут же загорается моей идеей дочка, а я мониторю сайты нескольких кинотеатров и, в конце концов, нахожу в одном из них приличные места. Торопливо переодеваюсь в теплое вязаное платье и даже немного подкрашиваюсь.
Не потому что беспокоюсь, что могу встретить кого-то из приятелей Вадима или своих бывших коллег, а для себя. Пусть мне далеко до небожительницы-Дили, но бронзатор подчеркивает скулы и делает их более выразительным, а тушь удлиняет ресницы. К счастью, они у меня длинные и пушистые и можно прекрасно обойтись без визита в салон.
— Мамочка, купи мне поп-корна? Пожалуйста.
Робко бросит Соня, когда мы оставляем верхнюю одежду в гардеробе, и я с нежностью растрепываю ее волосы.
— И кока-колы?
— Ага!
Я знаю, что в газировке нет ничего полезного, скорее, наоборот. Но сегодня праздник, и можно позволить себе немножко вредностей. Завтра мы вернемся к привычному режиму и здоровому питанию, а сегодня будем развлекаться на полную катушку.
Мультфильм про Снежную королеву на новый лад производит на нас с дочкой приятное впечатление. Пара часов проносится как пара минут, и домой я возвращаюсь в приподнятом настроении.
Бережно вешаю новенькое пальто в шкаф. Ставлю стильные сапожки на полку с остальной обувью. И меньше всего жду, что в дверь раздастся звонок.
Я завожу Нику с Соней в Динкину квартиру, а сам еще какое-то время петляю по городу. Намеренно удлиняю маршрут, чтобы оттянуть прибытие домой.
Смотрю безучастно на огни ночной столицы, и думаю, что Диля не заслужила пренебрежительного отношения. Как любая нормальная женщина, она имеет право знать, где бывает ее мужчина и с кем. Имеет право позвонить в любое время дня и ночи и поинтересоваться, как дела. И не ее вина вовсе, что меня это вдруг начало коробить.
И как бы сильно она меня ни ревновала, я не собираюсь уделять Веронике меньше внимания. Я все так же намерен помогать Солнцевой и быть Дедом Морозом для ее дочурки, раз уж Сонин биологический отец оказался редким уродом.
Мысленно приготовившись держать оборону и повторив это все, как мантру, я переступаю через порог, но не встречаю ни залпа из упреков, ни града из обвинений.
Подождав, пока я разденусь и стряхну с волос снег, Диляра тонко выдыхает, приподнимается на цыпочки и оставляет легкий поцелуй на моей щеке.
— Привет, милый. Все хорошо?
— Привет, Диль. Да, в полном порядке. С утра с Платоновым обсуждали вектор развития, потом помогал устроить Соню в хороший детский сад.
— Ты замечательный человек, Гордей. Добрый, щедрый. Мне с тобой очень повезло.
Размеренно произносит Диляра, а я не могу отделаться от ощущения, что попал в параллельную вселенную, где все перевернулось вверх тормашками. Где крики, что я забил на собственную невесту? Где манипуляции? Где шантаж?
Для пущей уверенности я даже прочищаю пальцем ухо, отчего внутри начинает звенеть, но Диля лишь продолжает меня удивлять.
— Ты голодный? Разогреть что-нибудь?
— Нет, спасибо. Мы с Диманом плотно поели.
Вежливо отклонив предложение, я меняю костюм на свободную футболку со спортивными штанами и заваливаюсь на диван в гостиной. Хочу написать Нике, спросить, все ли у них в порядке, поинтересоваться, понравились ли Соньке раскраски, и уже тянусь к лежащему на тумбочке телефону, как рядом со мной опускается Диляра.
Ластится к моему боку, как кошка. Преданно заглядывает в глаза. Только у меня не остается ни единого сомнения в том, что стоит мне взять мобильник и развернуть мэссенджер, как Диля тут же сунет свой нос в переписку.
Поэтому мне приходится глушить внезапный порыв и равнодушно щелкать каналы.
— Дорогой, завтра ведь банки не работают и суды тоже закрыты. У тебя выходной?
— Ну да.
— Отлично, значит, едем на обед к моим родителям. Твои тоже будут. Я договорилась с тетей Машей. И Марк обещал заскочить. Только Дина сослалась на какие-то дела. Гордей, по-моему, она меня не любит.
— Тебе кажется, Диль.
Не нагнетаю, хоть Диляра и права, и сестра далеко не ее фанатка, и проглатываю поднимающееся со дна души недовольство.
Мне не нравится, что она распланировала все без меня. Что решила все с родственниками, и только сейчас ставит меня в известность. Но я памятую о том, как совсем недавно лишил ее главного праздника в году, поэтому приношу в жертву свое Рождество.
Терпеливо хожу вдоль рядов гипермаркета, пока Диля выбирает самый вкусный торт. Послушно занимаю очередь, когда она бежит за шампанским, которое мы умудрились забыть. И покупаю три букета роскошных белых роз.
Один — для мамы. Второй — для Диляры. Третий — для Эвелины Андреевны, моей потенциальной тещи.
— Добрый день, Ренат Ильясович.
— Здорово, сынок! Сколько лет, сколько зим. А мы вас первого января ждали. На селедку под шубой. Эва старалась.
— Извините. У меня случился небольшой форс-мажор.
— Ну ладно, проходи. Не стой в дверях. Все уже в сборе, одни вы с Дилькой остались.
Будущий тесть крепко жмет мою ладонь и расплывается в широкой гостеприимной улыбке. В доме Ахметовых меня всегда принимают с распростертыми объятьями, едва ли не как родного сына.
Стол у них всегда ломится. Мясо нескольких видов. Салаты экзотические. Бутерброды с икрой. После — обязательно кофе со сладостями.
Скатерть новая. Салфеточки праздничные. Посуда — самая лучшая.
Только мне все равно не по себе, какой бы уют здесь ни царил, потому что я знаю, чем рано или поздно закончатся семейные посиделки.
— Стас Кате предложение сделал. И Лилька замуж выходит за Арсения в следующем месяце, представляешь? — Эвелина Андреевна вполголоса делится с дочкой последними новостями, попутно вытаскивая из духовки противень с мясными лепешками.
Я же запускаю обратный отсчет.
Три. Два. Один.
— Ну а вы уже когда, Гордей?
Как ни странно, бестактный вопрос задает не кто иной, как моя мама. Не знаю, почему она считает жизнь без штампа в паспорте и кольца на безымянном пальце неполноценной, но и грубить ей не могу.
Поэтому выдерживаю продолжительную паузу, выпуская пар из ушей, и выдавливаю максимально нейтральное.
— А куда торопиться? Успеется.
— Как куда? Годы-то идут. Вы с Дилечкой не молодеете. Сейчас не хотите, а потом не сможете детей завести.
Оседлав любимого конька, Эвелина Андреевна вклинивается в нашу беседу и по привычке наступает на больной мозоль. Только если раньше я внутренне ощетинивался при любом упоминании о ребенке и задумывался о том, что со мной не так, то теперь выдыхаю с облегчением и реагирую иначе.
Наверное, хорошо, что Диляра не успела залететь. Она-то и Нику с вполне взрослой и самостоятельной Сонькой не вытерпела дольше двух дней, а что бы было, если бы ей пришлось ухаживать за маленькой постоянно кричащей крохой?
Менять памперсы, спать урывками и вскакивать посреди ночи, чтобы покормить малыша грудью? Угадывать, что ему надо? Волноваться, почему поднялась температура. Из-за бронхита, режущихся зубок, сделанной накануне прививки или просто активизации иммунной системы?
Пытаюсь примерить роль молодой мамы на свою невесту, но с треском проваливаю эту миссию. Представить Дилю с растрепанным пучком на голове, в домашних штанах и футболке со следами от яблочного пюре никак не получается.
Как ни стараюсь, не могу поверить, что она откажется от регулярных походов к косметологу, колористу и фитнес тренеру и отдаст предпочтение сидению в очереди в кабинет к гинекологу во имя беременности.
— Или ты зациклен на своей карьере и не хочешь детей?
Продолжает гнуть свою линию свекровь и мне, в присутствии толпы родственников, не остается ничего другого кроме, как ответить.
— Хочу.
— И я хочу!
Пропустив намек на фальшь в моем голосе, восклицает Диляра и, опустившись на стул слева от меня, мечтательно вздыхает.
— И свадьбу хочу. С пышным платьем и длинной фатой. С орхидеями и фрезиями. С трехъярусным тортом. С фотосессией с лучшим фотографом. И с салютом.
Вдохновенно перечисляет Диля, отчего мама вместе с тетей Эвой синхронно смахивают слезы умиления. У меня же от картинок, подкинутых воображением, сахар скрипит на зубах, и случается самый настоящий передоз ванили.
Правда, я не единственный, кого не вставляют эти приторные зефирные темы. Марк, поймав мой хмурый взгляд, едва не давится соком и начинает дико ржать. Нарушает воцарившуюся идиллию и по традиции игнорит вежливые манеры и правила приличия.
Самый младший из нас троих, Марк с самого детства делает, что хочет и где хочет, вызывая у окружающих попеременно то ступор, то шок, то чувства стыда. И это не лечится. Ни отцовским ремнем, ни длинными монотонными нотациями, ни самыми убедительными уговорами.
— Прошу меня простить. Нужно сделать срочный звонок.
Опередив возможные упреки, он встает из-за стола и, изображая высшую степень занятости, сваливает, чтобы так и не вернуться ни к началу обеда, ни к его середине.
И в этом я Марку откровенно завидую. Его бесшабашности, свободе и первоклассному пофигизму. Мне вот совесть не позволяет найти предлог и смыться, оставив Дилю у родителей.
Поэтому я стискиваю зубы и стоически выслушиваю всю чепуху про совместимость по резус-фактору, благоприятные дни для зачатия и даже модные тренды в детской одежде. Но последней каплей становится обсуждение нумерологии и составление гороскопа по дате рождения ребенка.
Так что к моменту, когда в кармане моего пиджака телефон разражается трелью, я похожу на гранату с выдернутой чекой, готовую вот-вот сдетонировать.
— Что? Я немедленно выезжаю, — едва не кричу в трубку бездушному роботу, который безэмоционально сообщает, что я получил шанс выиграть два миллиона, и поясняю застывшим родственникам, копируя брата. — Прошу меня извинить. В офисе прорвало трубу, необходимо мое присутствие.
— Я с тобой, — тут же порывается вскочить на ноги Диляра, но я ловлю ее за плечи и моментально усаживаю обратно.
— Не нужно. Отдыхай. Вы с родителями давно не виделись.
— Ты надолго?
— Не знаю. Как получится. Пока аварийщики все починят. Пока бумажки составим.
Вру напропалую и, чмокнув маму на прощание, выскальзываю в коридор. Одеваюсь так резво, как будто планирую побить свой армейский рекорд, и так же быстро выскакиваю на улицу, как будто за мной гонится стая голодных бультерьеров.
Вру теперь не только Диляре, но и родным, и не испытываю по этому поводу и тени раскаяния. Напротив, чувствую, как улетучивается неловкость, и как с лодыжек падают привязанные к ним гири. Второпях прогреваю двигатель и на четвертой скорости несусь к Нике, рискуя нарваться на патруль.
Но судьба явно мне благоволит. Менты, как и все нормальные люди, давно отмечают праздник в кругу семей, и я добираюсь до конечной точки своего маршрута без промедлений и штрафов.
Пулей миную фойе. Тороплю ползущий, словно черепаха, лифт. Открываю своим комплектом ключей дверь и приклеиваюсь к коврику, слыша мужской голос, доносящийся из кухни.
Срывает по какой-то неведомой причине капитально. Захлестывает то ли ревностью, то ли злостью.
По крайней мере, я не помню, как скидываю обувь и швыряю на тумбочку пальто. В себя прихожу только тогда, когда переступаю порог, и обнаруживаю на диванчике брата.
Обхватив кружку ладонями, Марк пьет сваренный Вероникой кофе. Ника стоит рядом бледная, как полотно. А я гадаю, что умудрился пропустить за какие-то пару часов.
— Хорош, Гордей. Не пали на меня так — дыру прожжешь, — нагло ухмыляется брательник и уточняет до того, как я отвешу ему подзатыльник. — Динка проболталась, что ты тут гостей прячешь. Ну и мне, конечно, захотелось узнать — кого.
Звонок в дверь раздается ровно тогда, когда я опускаюсь на тумбочку и неторопливо разминаю пальцами ступни, пока еще не привыкшие к новеньким сапожкам на изящной шпильке.
Заливистая трель звонко врезается в барабанные перепонки и заставляет забыть и о легком покалывании, и о небольшой усталости после нашей с Сонькой прогулки.
На ноги я не то что поднимаюсь — взмываю. Окрыленная надеждой, даже не смотрю в глазок и быстро отпираю замок, чтобы тут же оцепенеть и выдохнуть короткое резкое «оу», которое тонет в чужом грубом возгласе.
— Ника? Вот это сюрприз.
Опершись локтем о косяк, напротив меня стоит Северский. Только не тот, которого я жду. А Марк — младший брат Гордея. Он ехидно щурится и пристально меня изучает, отчего противная липкая паника струится вдоль позвоночника холодным потом. Мне кажется, он видит меня насквозь.
— Войду?
Спрашивает Марк, и я, как по команде, отшагиваю в сторону, чтобы его пропустить. В сотый раз отмечая, что мужчины-Северские имеют на людей какое-то космическое влияние.
Стоит им только выгнуть бровь, как ты теряешь волю и бежишь выполнять любую их команду. Язык приклеивается к нёбу, поджилки трясутся, желудок совершает немыслимые кульбиты.
Вот и сейчас, пока Марк неторопливо снимает пальто и критически смахивает с него несуществующие пылинки, мои внутренности скручиваются в тугой жгут, а спазм хватает напряженные мышцы.
На нем обычная черная водолазка и светло-голубые потертые джинсы. Но почему-то этот ансамбль выглядит так по-пижонски дорого, что я в своих обновках становлюсь бедной сироткой и скромной Золушкой и ощущаю желание найти ведро с тряпкой и тут же начать мыть полы.
— Ну что, Ника-клубника? Вернулась, чтобы снова портить жизнь моему брату?
Хмыкает Марк, освобождаясь от высоких черных кроссовок и прочесывает смоляную шевелюру пятерней. Мою же шею от его слов стягивает воображаемой удавкой. Язык немеет, комок подкатывает к горлу, и слезы обиды готовятся вот-вот прорвать плотину и затопить все вокруг.
Правда, на дне почти черных глаз Марка кроется что-то такое, что не позволяет мне разрыдаться в голос.
— Расслабься. Я пошутил. Ты же знаешь, у меня с… воеобразное чувство юмора, — ухмыляется уголком преступно полных для мужчины губ Северский-младший и кивком головы указывает на дверь в кухню. — Сваришь кофе?
— Да, конечно.
Гулко сглотнув, я опережаю Марка и принимаюсь хлопотать. Кидаю зерна в кофемолку, достаю турку, наполняю ее водой и ставлю на плиту, радуясь, что Сонька сейчас занята мультфильмами или аудиокнигами, которые мы для нее скачали, чтобы стать свидетельницей нашего разговора.
— Ну рассказывай, что у тебя случилось.
— В смысле?
— Если бы в твоем ограниченном мирке все было в порядке, ты бы никогда не потревожила моего брата. Так что происходит, Вероника?
С нажимом спрашивает Марк, а я окончательно перестаю сомневаться в его экстрасенсорных способностях, когда он начинает вальяжно перечислять.
— Сломалась молния на любимом пуховике. Уволили с работы. Муж изменил. С лучшей подругой.
— Все и сразу, Марк. Все и сразу.
Соглашаюсь, не находя никакого смысла отрицать очевидное, и хрипло смеюсь от сюрреализма всего происходящего. Вадик который день тусит с Викой и совсем не пытается наладить контакт со мной или Сонькой. Я вываливаю всю подноготную брату Гордея.
Любовная лодка разбилась о быт. Только была ли любовь в нашей с Беловым истории? Не знаю.
Хмурюсь, гадая, в какой именно момент наш поезд под названием «счастье» сошел с привычных рельс и покатился в тартарары, и едва не позволяю кофе сбежать. В последнее мгновение снимаю турку с плиты и выливаю ее содержимое в пузатую черную кружку.
— Ты до сих пор его любишь, да, Ника?
Снова читает меня, как какую-то азбуку, Марк, а я не могу скрыть дрожь, колошматящую мое тело. Мои руки вместе с чашкой разбивает неконтролируемый тремор. И, даже если я собиралась все отрицать, эта красноречивая реакция ставит на жалких попытках жирный крест.
По крайней мере, младший Северский не дожидается ответа и, отхлебнув кофе, заключает.
— Любишь, конечно. Всегда любила.
— И ты ничего ему не скажешь. Не нужно беспокоить Гордея беспочвенными домыслами, — я отчаянно стараюсь сохранить лицо, но Марк будто меня не слышит.
— И замуж за этого придурка выскочила Гордею назло. Только я думал, разведешься быстрее, чем залетишь.
Марк зачем-то продолжает делиться со мной внезапными откровениями. Я же отступаю назад и, упершись ладонями в столешницу, до боли сжимаю ни в чем неповинную древесину.
Цепенею. И борюсь с потребностью зажмуриться, словно это меня спасет от материализующегося в проеме Гордея. Его ноздри широко раздуваются, грудная клетка ходит ходуном, а в глазах читается что-то настолько яростное и опасное, что хочется провалиться под землю или телепортироваться на другой край света.
Вокруг него даже пространство наэлектризовано и искрит. Но младшего Северского это ровным счетом не парит. Марк спокойно цедит не успевший остыть кофе и расплывается в совсем уж наглом оскале.
— Хорош, Гордей. Не пали на меня так — дыру прожжешь. И Нику заканчивай пугать своим видом — еще чуть-чуть, и бедная девчонка в обморок свалится, — взывает к здравому смыслу брата он и поясняет причину своего спонтанного визита. — Динка случайно проболталась, что ты у нее на хате гостей прячешь. Ну и мне, конечно, захотелось узнать — кого.
Мотнув головой, Гордей шумно выдыхает и больше не походит на агрессивную гранитную глыбу, о которую можно пораниться. Сейчас едва уловимая улыбка освещает его лицо и заставляет отмереть вместе с ним. Поправить взъерошенные волосы, податься к холодильнику, застыть на полпути и лихорадочно зачастить.
— Чай, кофе? Запеканка. Пирожки с картошкой. Отбивные. Что будешь?
— А давай все.
Окончательно расслабившись, произносит мой Северский и усаживается напротив брата в то время, как я ставлю чайник и суетливо достаю все, что перечисляла пару мгновений назад.
Отправляю сначала мясо в микроволновку и внимательно впитываю каждое слово, которое ввинчивается в барабанные перепонки.
— Че, предки аппетит испортили?
— Естественно. Поешь с ними — кусок поперек горла станет.
— Только не говори, что тебя задолбала их шарманка про внуков. Сам недавно…
— Задолбала.
Откинувшись на спинку стула, Гордей резко осекает Марка и выразительно на него косится, чтобы тот не сболтнул лишнего. С благодарностью принимает кружку из моих рук и восторженно нахваливает приготовленные мной пирожки.
Уминает три штуки за каких-то пол минуты, как будто не ел целые сутки, и следом съедает две отбивные. А после удаляется на балкон вместе с Марком, и я не могу ничего поделать со своим любопытством. Крадусь за ними, как мелкий воришка, и втайне радуюсь, что они не закрывают плотно дверь.
— Мать в курсе, что у тебя тут происходит?
— Нет.
— О, ее удар хватит, когда узнает, что ты снова связался с Солнцевой.
— Я не сказал, и ты не говори. Это только между нами с Никой. Она попала в сложную жизненную ситуацию. Я ей помогаю.
— А Диляра как? В экстазе?
— Перебесится. Слушай, малой, не лезь, а. Без тебя геморроя выше крыши.
Устало произносит Гордей, а я в очередной раз падаю в чан из вины и раскаяния. Сердце взволнованной птицей бьется о ребра, досада сворачивается притихшей змеей за грудиной, пальцы ног поджимаются и начинают неметь.
И в этот самый момент, когда я отчаянно корю себя, в комнату по закону жанра маленьким смерчем врывается Соня. Врезается в сушилку для белья, опрокидывает вещи и замирает с носком с изображением единорога между пальцев.
— Упс.
Роняет моя дочка несмело, а мужчины как по команде вытягиваются в струнку. Марк по-детски, словно его застала за курением строгая учительница, прячет сигарету за спину и перекатывается с пятки на носок и обратно.
Гордей же, мазнув по мне неопределенным взглядом, делает шаг вперед и по традиции широко раскидывает руки.
— Ну здравствуй, принцесса.
— Привет, дядя Гордей.
Чуть потоптавшись на месте, Сонька влетает в его распахнутые объятья и, будучи подброшенной вверх, прислоняется к щеке Северского. Рассказывает ему про мультфильм, который мы посмотрели в кинотеатре, активно жестикулирует и мастерски передразнивает Бабу Ягу, влюбляя в себя Гордея еще больше.
За какие-то пару секунд между ними воцаряется такая идиллия, которую грех нарушить, поэтому я стою недвижимо, пока эта гармоничная парочка удаляется в сторону кухни, и вздрагиваю, когда ладонь Марка опускается мне на плечо.
— Если бы я не знал, что Вадик — ее отец, я бы подумал, что Соня — дочка Гордея.
Задумчиво изрекает Северский-младший и вряд ли подозревает, что полосует мое нутро этой фразой. Его утверждение тараном врезается в солнечное сплетение и заставляет вернуться с небес на землю.
Это сейчас, пока у нас проблемы, все хорошо. А что будет тогда, когда Диляра забеременеет, и Гордею придется сместить фокус внимания на свою настоящую семью?
Я в красках рисую Сонино разочарование и свои нелепые объяснения, почему дядя Гордей не пришел на ее день рождения, и с силой трясу головой, пытаясь отогнать непрошеные мысли.
Иду на звук голосов с полной решимостью мягко, но твердо выставить Северских за дверь, а после снять жилье и съехать с чужой квартиры, но почти моментально проваливаю миссию.
— Знакомые пушки! Черная жемчужина! Говорят, они грабят суда и порты уже десять лет и не оставляют никого в живых.
Таинственно шепчет Гордей, и я попадаю под очарование его низкого хриплого баритона. Воочию представляю трехмачтовый галеон с черными парусами, вижу, как матросы несутся по палубе и заталкивают ядра в жерла двенадцатифунтовых орудий, и ухмыляюсь, когда дерзкий пират лукаво подмигивает собеседнику, роняя неизменное: «Сынок, я капитан Джек Воробей, смекаешь?».
Я, конечно, не единственная, кто заслушивается. Соня тоже боится пропустить хоть слово и взволнованно ерзает на коленях у Гордея. Крепко держится за его широкие плечи, когда он изображает морскую качку, и звонко смеется, когда он сыплет шутками из пиратской саги.
И я вдруг понимаю, что момент упущен. Слишком поздно их разъединять и пытаться ограничить общение. Северский слишком глубоко проник в жизнь Сони, да и мне въелся под кожу, если быть честной. И вырывать его с корнем я не хочу.
Свыкаюсь с этим внезапным открытием и не сразу реагирую на негромкое покашливание, раздающееся откуда-то сбоку.
— Все, хозяйка. Спасибо за чай. Я сваливаю. Провожать не надо.
Засунув большие пальцы в карманы джинсов, еле заметно кивает Марк и испаряется по щелчку пальцев. Правда, больше деликатности младшего Северского меня удивляет Гордей.
Уложив Соню спать, он на цыпочках выскальзывает в коридор, ловит мое запястье и нерешительно просит.
— Можно я сегодня переночую у вас?
В это Рождество все идет настолько наперекосяк, начиная от набившей оскомину «детской» темы за обедом, заканчивая появлением Марка у Ники, что я хочу хотя бы остаток дня провести в гармонии с самим собой.
Не психовать на Дилю за то, что в своих фантазиях она уже организовала нам пышную пафосную свадьбу с банкетом на пятьсот человек. Не корить маму за ее матримониальные планы. И не скатываться в ничем не обоснованную ревность. Не думать о том, что у малого может быть что-то с Солнцевой, ведь это полнейший бред.
— Не против, если я останусь сегодня у вас?
Притворив дверь в комнату, где сладко сопит Сонька, я торможу Веронику на полпути и до конца не осознаю, что творю. Кладу болт на то, как моя просьба выглядит со стороны, и невесомо веду пальцами по тыльной стороне Никиной ладони.
Застываем оба. Я не стремлюсь замаскировать внезапный порыв каким-нибудь благовидным предлогом. Ника пугается. Вздрогнув, торопливо выцарапывает у меня руку и почему-то избегает смотреть мне в глаза.
— Оставайся, конечно. Я постелю.
Лихорадочно тараторит Вероника и ретируется в гостиную. Успевает достать постельное белье и даже заправить одеяло в пододеяльник прежде, чем я умоюсь и нарушу ее уединение.
Ненадолго между нами воцаряется вязкая тягучая тишина, и я некстати вспоминаю одну из наших ночевок, когда мы смотрели какой-то ужастик, и Ника уснула у меня на груди, а я полночи боялся пошевелиться и потревожить ее.
— Спокойной ночи, Гордей.
— Сладких снов, клубника.
Взбивая подушку, произносит Вероника, а я называю ее давно забытым прозвищем и с маниакальным удовлетворением наблюдаю за тем, как румянец окрашивает ее щеки. Правда, больше никаких действий не предпринимаю.
Трогать Солнцеву сейчас, когда я сам не определился, чего хочу от жизни, неправильно. Дарить обманчивые надежды, когда у самого в башке хлам, тем более.
Поэтому я делаю шаг в сторону, освобождая Нике путь, и только потом стягиваю одежду. Падаю на кровать и широко раскидываю руки, уставившись в потолок.
Не нахожу на ровной поверхности ни тайных знаков, ни откровений. И далеко не сразу спохватываюсь, что не предупредил невесту о своем отсутствии.
Сообщение «Ты где?» мерцает непрочитанным уже более пары часов и заставляет проснуться задремавшую совесть.
Отправляю короткое послание и тут же блокирую звук на телефоне, не испытывая желания продолжать переписку.
Похоже, вранье постепенно становится моей хреновой привычкой, но я не могу пересилить себя и признаться Диляре в том, где на самом деле нахожусь. Она вряд ли поверит в то, что я сплю на диване в отдельной комнате, и у нас с Никой ничего не происходит. А я вряд ли смогу внятно объяснить, почему мне не хочется туда, где меня ждет красавица-невеста.
Мысленно поставив отметку проанализировать весь этот сюр позже, я откидываюсь на подушки и спустя пару мгновений проваливаюсь в крепкий сон безо всяких сновидений.
На новом месте мне спится, на удивление, спокойно и комфортно настолько, что поутру я не слышу настойчивую трель будильника, и открываю глаза только тогда, когда Ника склоняется над постелью и мягко, но твердо касается моего запястья.
— Вставай, Гордей. Опоздаем.
Убедившись, что я с трудом, но все-таки разлепил веки и приподнялся в кровати, Вероника выскальзывает из комнаты, словно речная нимфа или мифическая русалка, а я еще долго воспроизвожу ее образ и старательно выжигаю его на подкорке.
Темные волосы, рассыпавшиеся шоколадными волнами. Манящие чуть приоткрытые губы. И дурманящая естественность. Ни агрессивного яркого макияжа. Ни флакона тяжелых сладких духов, вылитых на кожу. Простая хлопчатобумажная маечка на тонких бретельках и широкие серые штаны, свободно болтающиеся на бедрах.
Оказывается, иногда это сочетание может восхищать гораздо больше, чем боевой раскрас от лучшего стилиста и украшения, идеально подобранные к вечернему наряду.
— Омлет?
Наскоро одевшись и сполоснув помятое лицо, я вплываю в кухню и приближаюсь к стоящей ко мне спиной Нике, упираясь подбородком в ее плечо. С интересом изучаю содержимое сковородки и ощущаю, как слюна стремительно заполняет рот.
Желудок громким урчанием сообщает о том, что в него пора что-то закинуть, а Солнцева принимается перечислять, решая окончательно меня добить.
— Омлет. Гренки. Каша. Что будешь?
— Все и побольше.
Хохочу я, отражая кристально чистый Никин смех, и готовлюсь вкусить все прелести раннего завтрака.
На безоблачном небосводе сияет январское солнце, проникая лучами сквозь приоткрытые шторы. Аппетитный аромат домашней еды витает в воздухе и приятно щекочет ноздри. Ника тепло улыбается, разливая по кружкам кофе.
И все в этом утре идеально, кроме вибрирующего на краю стола телефона.
— Гордей, ты охренел? — приняв вызов, я морщусь от воплей Марка, долбящихся в барабанные перепонки, и отношу трубку подальше от уха, невозмутимо утаскивая с тарелки гренку.
— Допустим. Конкретней, бро. О чем речь?
— О том, что твоя невеста какого-то черта вытаскивает меня из кровати ни свет, ни заря и пытается найти твою задницу в моей берлоге!
Выплеснув эмоции, Марк замолкает, а я нагло продолжаю жевать гренку, запивая ее горячим капучино с умопомрачительной пенкой. Несмотря на предчувствие витающего в воздухе скандала, настроение упрямо стремится к отметке «превосходно».
Я не собираюсь выпрыгивать из штанов, бросать все дела и сломя голову нестись к Диляре. Напротив, я планирую спокойно закончить завтрак, отвезти Соню в детский сад и засесть в офисе. В конце концов, сегодня очередной рабочий день, и я не вижу причин, по которым стоит его пропустить.
— Ты че, жрешь там?
— Ага. Так что ты ей сказал?
— Что ты уехал в контору, а я остался досыпать, — выдержав паузу, недовольно цедит Марк и ненадолго примеряет на себя роль старшего брата. — С каких пор ты стал таким беспечным, Гордей? Предупреждай хотя бы заранее в следующий раз.
— Лады. Спасибо тебе.
Благодарю сопящего на том конце провода малого и отключаюсь, встречаясь с Никиным задумчивым взглядом.
— Проблемы?
— Нет.
Пожимаю плечами, а дальше мы оба переключаемся на присоединяющуюся к нам Соню, трущую заспанные глаза. Вняв моей короткой лекции о пользе овсянки, малышка послушно съедает свою порцию каши и бежит переодеваться вместе с Вероникой.
Дорога до детского сада не занимает слишком много времени, и вскоре мы сдаем Соню на попечение заботливой воспитательницы, выслушиваем, какая у нас растет замечательная дочка, и в тишине грузимся в машину.
Ника забавно краснеет из-за того, что Ирина Викторовна принимает меня за Сониного отца, а я не горю желанием ее переубеждать, и неловко царапает ногтем подлокотник. Трогательная такая и немного смешная в своем смущении.
А еще абсолютно открытая. Все, о чем она переживает, крупными буквами написано у нее на лбу, и это расслабляет. Ведь не париться о том, что твоя спутница что-то утаивает, реально круто.
— Я дал Лиде несколько отгулов. Справишься? — спрашиваю Нику, распахивая перед ней дверь офиса, и радуюсь, когда она твердо откликается.
— Конечно.
— Отлично. Рассортируй, пожалуйста, почту и подготовь запрос в опеку.
— Хорошо.
Решительно кивает Вероника и, повесив пальто в шкаф, идет к столу. Смотрится шикарно на месте Трофимовой, что уж греха таить. Ее пальчики стремительно летают по клавиатуре, нижняя губа закушена.
Она сосредоточена настолько, что не обращает на меня ровным счетом никакого внимания. И я определенно заношу ей это в плюс. Солнцева всегда была ответственной, вот и сейчас, я уверен, она справится с новыми обязанностями и надежно прикроет мои тылы.
Ближе к обеду, когда я успеваю совершить несколько звонков, договориться о встрече и нацарапать Диле дежурное сообщение, что буду сегодня к ужину, Ника приносит мне свежезаваренный кофе. Делает это очень вовремя и тихой мышкой ускользает в приемную.
Мне же до странного покалывания под ребрами хочется ее остановить. Усадить на диван, вручить чашку американо и говорить обо всем.
О том, что я могу помочь ей с кредитом, если она надумает приобрести собственное жилье. О том, что подберу хорошую бригаду ремонтников, если понадобится. И о том, что подготовлю иск о разводе.
Безвозмездно, разумеется. Потому что меня до сих пор калит при мысли, что формально она все еще принадлежит уроду-Белову.
Шумно выдохнув, я тушу этот необъяснимый порыв и старательно отвлекаюсь на новостную ленту. Курс евро снова скакнул, нефть, наоборот, упала в цене, какой-то неудачливый блогер застрял в Шри-Ланке.
Читаю это все без особого интереса и с радостью сворачиваю браузер, когда в кабинет вваливается сияющий, словно медяк, Платонов. С бронзовым загаром, с улыбкой во все тридцать два, он выкладывает передо мной несколько упаковок с экзотическим чаем и сверток с папайей и плюхается напротив меня, закидывая нога на ногу.
— С прошедшими праздниками, Север. Как дела?
— В порядке. Как сам? Снова привез какую-нибудь туристочку из Тая?
— Не-не-не. Я завязал.
Заливисто хохочет партнер и тут же переключается на шепот, подаваясь вперед.
— А я смотрю, ты времени зря не терял. Замену Лидке нашел. Хорошенькая, — мечтательно тянет Роман, а у меня от его предвкушающих интонаций шерсть встает дыбом, и что-то темное ворочается на задворках души.
— На чужой каравай рот не разевай.
— В смысле? У тебя ж невеста была. Или ты с ней расстался? — абсолютно искренне недоумевает Платонов и щурится, когда я высекаю короткое резкое.
— Нет.
— Играешь на два фронта? Не ожидал. Ты всегда такой правильный до зубовного скрежета, и вдруг…
Прочесав светлую шевелюру пятерней, уважительно присвистывает этот ловелас, отчего я чувствую себя пойманным с поличным, хоть ничего предосудительного и не сделал.
— Ника — моя хорошая подруга. Между нами ничего нет. Она оказалась в сложной ситуации, и я ей помогаю. Не морочь девчонке голову.
— Но…
— Не подкатывай к ней, Платон.
— А если она сама захочет?
— Не захочет. У нее хрень адская с мужем. Тебя для полного счастья не хватало. Не трогай ее, ладно?
Объясняю максимально бесстрастно и откидываюсь в кресле, сцепляя руки в замок. Слежу за азартным блеском, зажегшимся в глазах Платонова, и до конца не могу объяснить, почему меня так бесит его поведение.
Наверное, я просто не хочу, чтобы кто-то, тем более мой давний партнер, ранил Нику. Не после того, как ей изменил самый близкий человек.
Неделя после Рождества пролетает сумбурно, как будто кто-то неведомый поставил время на перемотку.
Соня познает прелести нового детского сада и успешно вливается в коллектив. Она успела подружиться с рыжеволосыми двойняшками Наной и Лалой, влюбила в себя педагогов и даже обзавелась поклонником. Светловолосым пухлощеким мальчишкой по имени Миша, который регулярно пытается уступить ей свою порцию запеканки и дарит смешные поделки из пластилина или картона, которые они сооружают в творческой мастерской.
Ирина Викторовна души не чает в моей дочери и постоянно нахваливает ее вокальный дар. Елена Евгеньевна в те редкие вечера, когда мы ее встречаем, уверенно вторит своей подчиненной.
Но я подозреваю, что главная причина такой любви кроется не столько в природном обаянии моей малышки, сколько в пожертвовании, которое Гордей перечислил на счет детского сада.
Этим миром правят деньги и связи. Хорошо, когда у тебя есть и то, и другое.
Я в сотый раз превозношу Северского до небес и с утроенным усердием принимаюсь разбирать почту. Люди словно очнулись ото сна, доели тазики с оливье, уничтожили годовой запас мандаринов и вспомнили, что у них накопилась масса незакрытых гештальтов, и срочно нужно поделить квартиру на Малой Бронной, распилить пополам новенький «Мерседес» и решить, с кем останется неуклюжий долговязый подросток с пшеничными волосами, торчащими в разные стороны.
Из трех новых дел, за которые планирует взяться Гордей, два — о разводе. Такая вот грустная статистика. Правда, мне от нее становится чуточку легче.
Не мне одной изменяют накануне самого волшебного праздника. Не я одна учусь жить заново и восстанавливаю рухнувшую ниже плинтуса самооценку из пепла.
И дело вовсе не во внешности, с катастрофическим запозданием осознаю я. Ведь одна из клиенток, сидящая сейчас в офисе у Северского, будто сошла с обложки глянцевого журнала. Третий размер бюста, осиная талия, гипнотические ярко-голубые глаза и абсолютно роскошная темно-каштановая грива, каскадом спадающая на острые плечи.
Если таких женщин меняют на кого-то другого, что говорить о совершенно среднестатистической мне?
— Ваш кофе.
Я осторожно приоткрываю дверь и мышкой проскальзываю внутрь кабинета. Осторожно расставляю чашки на столе, до одури боясь пролить американо на белоснежные листы, и чуть подрагивающими пальцами перемещаю сахарницу с подноса.
Обладательница роскошной груди не замечает меня, словно я являюсь частью интерьера, серой и безликой. Зато Гордей отвлекается от контракта и внимательно залипает на моих скулах. Спускается взглядом по шее и останавливается в зоне декольте, хоть моя строгая рубашка наглухо застегнута на все пуговицы.
От этого его пристального внимания кровь закипает в венах и согревает внутренности. Мурашки обсыпают кожу, но я старательно борюсь с охватившим меня смущением и списываю все на игры разума.
— Спасибо, Вероника Александровна.
Подчеркнуто деловым тоном благодарит Северский, и я покидаю его обитель на негнущихся ногах. Остаток рабочего дня сортирую почту, рассылаю запросы, которые он подготовил, вношу изменения в его насыщенный график, и искренне удивляюсь, когда настенные часы показывают полшестого.
— Ну что, закругляемся?
Гордей неслышно подкрадывается ко мне со спины, заставляя вздрогнуть, и подает руку. По сложившейся уже привычке заезжает в детский сад за Соней, отвозит нас на квартиру и неловко мнется в проходе.
— Завтра буду занят. У меня… семейное мероприятие.
— Понятно. Тогда до понедельника.
Отвечаю глухо и пытаюсь спрятать стремительно ухнувшее вниз настроение за фальшивой улыбкой. Рациональная часть меня понимает, что у Северского полно дел и он совершенно точно не должен нянчиться со мной и с моей дочкой. А вот другая, безрассудная часть расстраивается и испытывает ревность, на которую не имеет никакого права.
— До понедельника, Ника. Я буду скучать.
Мазнув ладонью по моей щеке, зачем-то обнадеживает Гордей и заставляет бабочек в моем животе встрепенуться и яростно заработать крыльями. Провожаю его со смесью досады и ничем не объяснимого предвкушения и, стремясь заполнить свободные выходные, принимаю приглашение свекрови.
Тамара Николаевна целую неделю написывала мне с предложением встретиться, поэтому на следующий день я одеваю Соню в новое голубое платье, идеально гармонирующее с цветом ее глаз, и отправляюсь в небольшую уютную кофейню, расположенную на другом конце Москвы.
— Добрый день, Тамара Николаевна.
Произношу негромко, водружая пальто на рогатую деревянную вешалку, и сталкиваюсь с неприкрытым любопытством. Оно сквозит в каждом жесте свекрови, легко читается на ее высоком лбу с прочертившей его линией и вынуждает зябко поежиться.
— Привет, Никуль. Отлично выглядишь. Не пойму, что изменилось. Покрасилась?
— Постриглась. Немного.
Сообщаю отстраненно и неловко опускаюсь на стул, готовясь к артиллерийскому обстрелу из вопросов. Соня играет в детском уголке, пока мы озвучиваем официантке заказ, поэтому ничто не мешает Тамаре Николаевне ими меня забросать.
— Я думала, что у тебя проблемы из-за увольнения. Хотела предложить немного денег. Но вижу, ты в них не нуждаешься.
Из ее уст обычные вроде бы фразы звучат обвинительно. И я подбираюсь. Если беседа пойдет в таком русле, придется выпустить шипы.
— Спасибо, все в порядке. Я устроилась на новую работу. Друзья помогли подыскать жилье.
Перечисляю прохладно и тарабаню ногтями по столешнице, пока свекровь рассматривает мой свежий нюдовый маникюр. Изучает бледно-розовый джемпер, который достался мне с внушительной скидкой. Засматривается на сережки, болтающиеся в ушах, и длинно протяжно выдыхает.
Я выгляжу гораздо лучше, чем в день нашей последней встречи, и прекрасно об этом знаю.
Ненадолго между нами повисает неловкая красноречивая тишина. Вопреки всему, мне больше не хочется тушеваться. Слабый огонек уверенности разгорается в спокойное ровное пламя, а вот Тамара Николаевна, напротив, нервозно ерзает на стуле и все-таки задает волнующий ее вопрос.
— Ты какая-то другая стала. У тебя кто-то появился, Никуш?
— Нет.
Отвечаю ей твердо и горжусь тем, что мой голос не дает петуха. В общем-то, я не кривлю душой. У Северского есть невеста, и рассчитывать на то, что его помощь мне вдруг перерастет во что-то романтическое — глупо.
Мне нечего стыдиться. И извиняться тоже не за что.
И только я планирую сказать об этом свекрови, как она сама нарушает затянувшуюся паузу.
— Мне жаль, что у вас так получилось с моим сыном. Вадик — полный дурак. Кто другой мог променять семью на минутное удовольствие? — всплескивает руками она и обхватывает сухими пальцами кружку с горячим чаем, что ставит перед ней официантка. — Вика твоя если кого любит, то только себя. Развлечется, охладеет и пойдет дальше по головам. Ты не такая.
— Вика из высшей лиги. Ей нужен другой мужчина. Статуснее. Солидней. Вадим до нее никогда не дорастет, — я озвучиваю очевидное, соглашаясь с Тамарой Николаевной, и понимаю, что была к ней несправедлива.
Весь наш брак свекровь играла на моей стороне. Нянчилась с Софией, когда я валялась с простудой, и часто меня поддерживала. Восхищалась моими блинчиками и куриными рулетиками, хвасталась перед подругами тем, какая у нее замечательная невестка, и не раз отчитывала собственного сына.
За то, что забывал о нашей годовщине и не приносил мне цветы. За то, что бывал не внимателен. За то, что часто засиживался в офисе до полуночи и уделял мало внимания дочери.
— Никуш, хорошая моя, что бы у вас ни происходило с Вадимом, мы с папой всегда рады тебя видеть. Звони в любое время, приезжай. Не запрещай нам встречаться с Сонечкой, пожалуйста.
— Я и не собиралась.
Округляю глаза, удивляясь тому, что Тамара Николаевна могла обо мне подумать, и непроизвольно перетекаю мыслями к Белову. В отличие от своей матери, он так и не поинтересовался, как у нас с Соней дела, и не изъявил желания сводить куда-нибудь дочку.
Будь то каток. Кинотеатр. Или маленький уютный кафетерий, где подают самое лучшее мороженое, которое Софья так любит.
— Никуль, я не сомневаюсь. Вадик обязательно пожалеет о том, что сделал. Раскается и упадет тебе в ноги.
Откашлявшись, произносит Тамара Николаевна, но давшееся ей с трудом признание не производит должного эффекта. Ванильный флер, если он и был на первых порах, давно исчез, и я уже ничего не хочу от этого брака.
Даже если Вадим приползет ко мне на брюхе и будет заливать, что связь с Викой была ошибкой, а я единственная и неповторимая женщина в его жизни, я не смогу его простить.
Слишком подлым было предательство.
— Это уже не важно, Тамара Николаевна. Больше не важно.
Встряхнув волосами, жестко роняю я, и мы больше не поднимаем эту щекотливую тему. Официантка приносит круассаны и медовик, который мы заказали, и разливает по чашкам фруктовый чай. Тут же к нам присоединяется Соня, и я с гордостью рассказываю о ее успехах в детском саду.
И мое материнское сердце каждый раз заходится от искрящегося, словно пузырьки шампанского, счастья, когда я невзначай поворачиваюсь к дочке и вижу, как она улыбается.
Надеюсь, что мы вместе с ней справимся с ситуацией, и мой с Вадимом развод не сильно на ней отразится.
— Звони нам с папой, пожалуйста, Никуш. Не забывай.
После того, как мы закрываем счет, просит Тамара Николаевна и осторожно обнимает сначала меня, а потом Соню. После чего мы выскальзываем на улицу и рассаживаемся по разным машинам.
Остаток вечера проходит без треволнений. Так же проносится и воскресенье — за дежурной уборкой, играми с Сонькой и просмотром легкого фильма. Героиня которого вышла замуж за первого встречного, застукав жениха с любовницей.
Какая ирония.
А вот понедельник с самого утра наполняется яркими красками.
— Спускайтесь. Я приехал. Жду.
Сообщает трубка бодрым голосом Гордея, и я слетаю со ступенек, паря над землей. С коротко стрижеными волосами, в пальто нараспашку, около дорого автомобиля представительского класса он выглядит как голливудский актер.
Такой же потрясающий и недостижимый. Только в глубине его глаз пляшут озорные черти.
— Ваша карета подана, принцесса. Прошу.
Так шутливо он приветствует мою дочку. Помогает ей забраться в кресло, после чего распахивает передо мной дверь. А в салоне одуряюще пахнет свежезаваренным кофе.
Я непроизвольно кошусь вбок, натыкаюсь на одноразовый бумажный стаканчик с известным черно-зеленым логотипом и, сглотнув слюну, вздрагиваю от того, что Северский словно читает мои мысли.
— Это тебе. Мятный латте. Пей.
Гордей будто извиняется за свое отсутствие, а я делаю глоток и блаженно жмурюсь от выпрыскивающегося в кровь удовольствия.
Весь путь до детского сада, а потом и до адвокатской конторы я молчу, наслаждаясь безупречным вкусом напитка, и не перестаю удивляться Северскому, когда на стол передо мной опускаются испещренные сложными формулировками листы.
— Подпиши здесь и здесь.
Не знаю, как он умудрился выкроить время среди домашних дел, ведь скучавшая по нему все будни Диляра наверняка вцепилась в него зубами, но передо мной лежит иск о расторжении брака. С кучей приложений. И оплаченной пошлиной.
Остается лишь все отсканировать и загрузить в систему.
— Спасибо, — шепчу я растроганно и ставлю размашистую подпись на требуемых страницах.
Но это еще далеко не все сюрпризы, которые мне приготовил Гордей.
— Завтра в семь состоится одно важное мероприятие. У тебя есть прекрасное платье, подходящее для этого случая.
— Ты предлагаешь мне…?
— Да. Составь мне компанию, Ника.
Десяток вопросов проносятся в моем мозгу изломанным калейдоскопом. А как же Диляра? Почему ты не хочешь пойти вместе с ней? Что будет, когда она узнает? А она обязательно узнает, ведь на вечеринке, приеме или что это будет, соберется толпа людей. И обязательно найдется кто-то, кто доложит ей, что Северского сопровождала девушка.
Другая девушка. Не невеста.
Оцениваю масштаб возможных последствий, которые могут на меня свалиться, и принимаю решение. Я очень хочу выгулять платье, которое мы купили с Гордеем. Болтать ни о чем, смеяться и сиять. Эта потребность горит куда ярче гипотетических проблем, поэтому я робко выдыхаю.
— Хорошо.
И с удивлением обнаруживаю, что Северский уже нанял няню из агентства на завтрашний вечер. Все-таки он невозможный. Упрямый, непробиваемый и до безобразия напористый, когда поставил перед собой какую-то цель.
Мне этих качеств не хватает. Я не умею открывать ногой двери, расшибать лбом стену, чтобы добиться своего, и настаивать, если мне отказали, тоже не могу.
Но это не мешает мне ехать в один из лучших салонов красоты Москвы на следующий день и чувствовать себя той самой Золушкой, у которой появилась добрая крестная-фея.
— Я записала тебя на укладку на четыре. Сейчас скину геолокацию. После обеда ты свободна, Гордей Алексеевич распорядился.
Слова Трофимовой до сих пор стоят в ушах, когда я перешагиваю порог стильной студии «Сорбет», и греют меня изнутри. Конечно, название куда больше подошло бы для небольшого кафе с уютной верандой, но здесь работают определенно профессионалы.
В ту же секунду, как только звенит колокольчик, ко мне подлетает брюнетка-администратор в черном костюме, сверяет что-то на своем планшете и проводит к мойке, у которой стоит фриковатого вида парень.
Крашенный блондин с неестественно голубыми глазами, ассиметричной стрижкой и татуировкой-паутиной, покрывающей всю его правую руку от запястья до локтя, представляется Аристархом и улыбается так широко, как будто я прихожусь ему лучшей подругой.
Поправив свой фартук, он плотно фиксирует на моей шее пеньюар, помогает мне расположиться в кресле и бросает, включая воду.
— Можете звать меня Арсом.
А дальше его пальцы творят самую настоящую магию. Бережно массируют кожу головы, втирают в волосы какие-то шампуни, бальзамы, маски. Так же ловко орудуют феном, расческой и утюжком.
И уже спустя каких-то сорок минут из зеркала на меня взирает красотка с изящными локонами, уложенными в не слишком тугую ракушку, и ошарашенно хлопает ресницами.
И, пока я открываю и закрываю рот, свыкаясь с преображением, меня передают в заботливые руки визажистки — хрупкой девчонки лет двадцати. Она прислушивается к моим пожеланиям и не перебарщивает с красками, дополняя мой образ идеальным насыщенно-коричневым смоки.
За долгое время я ощущаю себя настолько женственной, что верю в комплименты, которые сыплются на меня из уст сотрудников индустрии красоты.
— Сегодня вы затмите всех.
— У вас очень необычная внешность. Эффектная, запоминающаяся.
— Спасибо. Сколько я вам должна?
— Нисколько. Гордей Алексеевич уже все оплатил. Хорошего вам вечера, Вероника Александровна.
Как о само собой разумеющемся сообщает администратор, и мне не остается ничего другого, кроме как вызвать такси, отправиться домой и там завершить сборы.
Черное платье-футляр. Сапоги на шпильке. Пальто. Клатч. Помада. И телефон.
— Мамочка, ты такая красавица!
Восклицает Соня, выбегая в коридор, чтобы со мной попрощаться. Ей же вторит подоспевший Гордей.
— Ты роскошно выглядишь, Ника. Только не хватает одной маленькой детали. Не возражаешь?
Скорее предупреждает, нежели спрашивает он и открывает коробку с потрясающими серьгами, при виде которых у меня натурально отвисает челюсть. В неярком свете ламп они так переливаются и блестят, что захватывает дух.
Что же будет тогда, когда мы окажемся при другом освещении?
— Зачем? Не стоило…
Робко возражаю я, но Северский меня не слушает. Аккуратно защелкивает застежки и отходит на шаг, чтобы еще раз оценить получившийся образ и удовлетворенно кивнуть.
— Я просто хотел сделать тебе приятное. Тебе нравится?
— Очень. Но они же наверняка дорогущие, Гордей!
— Не забивай глупостями свою хорошенькую голову, Ника. И учись принимать подарки. Нормальным мужчинам нравится их делать.
Спокойно объясняет свой жест Северский, а я еще больше тушуюсь и растерянно мну полы пальто.
Что значат его фразы? Что он планирует дарить мне что-то чаще? Или что моего супруга нельзя отнести к нормальным?
Обдумать это все как следует я не успеваю, потому что подходит время обнимать Соню и целовать ее в нос и выскальзывать вслед за Гордеем на лестничную клетку.
Только на этот раз, когда мы оказываемся в кабине лифта вдвоем, мне вдруг становится тесно. Пространство словно сужается и начинает потрескивать. Ноздри щекочут хорошо знакомые мне нотки хвои и морского бриза. И я точно знаю, что больше не буду ассоциировать этот запах ни с кем, кроме Северского.
Напряжение шкалит на максимум, а тишина давит на барабанные перепонки так сильно, что мне срочно нужно ее чем-то заполнить. Поэтому я откашливаюсь, проталкивая комок в горле, и задаю свербящий еще со вчера вопрос.
— Так куда мы едем?
— В «Сиксти». Там мой приятель, Богдан, сегодня отмечает слияние «Багиров-групп» с «Авеню» и «Строй-Альянсом».
— И почему я, Гордей?
— На это есть, как минимум, две причины. Во-первых, я хотел провести этот вечер с тобой.
— А во-вторых?
— Багировы не слишком жалуют Диляру.
С одной стороны, мне нравится прямолинейность Гордея. Он не изворачивается, не вертится, как уж на сковородке, а говорит, как есть. С другой стороны, его слова о невесте цепляют. Задевают за живое.
Мне не хочется быть ее заменой только лишь потому, что в том месте, куда мы едем, к ней относятся с прохладцей.
Катаю эти мысли так и эдак, пока мы проделываем путь до бизнес-центра, но вскоре о них забываю. Потому что расположенный на шестьдесят втором этаже высоченной башни ресторан потрясает воображение и заставляет ошарашенно оглядываться.
— Отсюда хорошо любоваться рассветами и закатами и наблюдать за полетом птиц.
Северский негромко комментирует открывающийся перед нами вид, а я едва не прилипаю носом к панорамному окну. Уверена, в пасмурную погоду облака здесь лежат под твоими ногами пушистыми белыми подушками.
— Как красиво.
Я восклицаю, не в силах сдержать неземного восторга, на что Гордей улыбается краешком губ. Для него подобные картины — не редкость, скорее, рутина. А вот меня переполняет фонтан эмоций. Я жадно впитываю каждую деталь, бережно складывая ее в сундук с самыми яркими воспоминаниями, и, как ребенок, радуюсь.
Словно заботливые родители подарили мне подарок, о котором я так давно мечтала.
— Ты красивее.
Переждав, пока эйфория от увиденного немного спадет, шепчет мне на ухо Северский. И я краснею от его незатейливого комплимента словно школьница, которую пригласил на выпускной бал старшеклассник. Все подружки по нему сохнут, а он почему-то выбрал тебя.
Такое у меня сейчас чувство.
— Спасибо.
Благодарю его, прикладывая ладони к пылающим щекам, и больше ничего не произношу. Потому что к нам подплывают хозяева сегодняшнего вечера — Багировы.
На Богдане — черная рубашка с закатанными рукавами и демократичные голубые джинсы. На его супруге, миловидной брюнетке с роскошными каштановыми волосами и огромными оленьими глазами — скромное летящее платье сиреневого цвета.
Они оба идеально дополняют друг друга. Он — мужественный и суровый. Она — мягкая и нежная. А еще от них исходят удивительный свет и тепло. Сразу заметно, что между ними любовь, трепет и взаимопонимание.
— Гордей, сколько лет, сколько зим! Думал, не вырвешься к нам из своей конторы, — Багиров тянет Северскому ладонь для рукопожатия и попутно представляет мне свою спутницу, бережно придерживая ее за талию. — Это Камилла. Моя жена.
— Это Ника. Мой давний хороший друг, — отвечает вместо меня Гордей и невесомо пробегается пальцами по моему предплечью.
И этот жест у него получается какой-то естественный и собственнический, что ли.
— Приятно познакомиться.
Поправив выбившийся из прически локон, я отдаю дань вежливости и без особого труда читаю любопытство, сквозящее в шоколадных озерах Камиллы. Оно такое осязаемое, что его можно пощупать.
— Не будем вам мешать. Обсуждайте свои важные мужские дела, а мы пока посплетничаем.
Подтверждая мои догадки, подмигивает супругу Камилла и утаскивает меня к накрытому на десять персон столику. За ним пока никого нет — мы приехали раньше всех. Побоялись встать в пробку.
— Чай, кофе, коктейль. Что будешь?
— Давай коктейль.
— Нам, пожалуйста, один «Бикини Райз» и стакан томатного сока, — подозвав официанта, перечисляет Багирова и объясняет свой выбор. — Вообще-то, я терпеть не могу томатный сок. Но с беременностью все перевернулось с ног на голову.
А я смотрю на выгибающую брови домиком девушку и вспоминаю, какие у меня были дикие вкусовые пристрастия, когда я носила Соню.
— Это ты еще не ела соленые огурцы с арахисовой пастой и не добавляла в творог горчицу.
Хохочу я, утирая слезы, и Камилла подхватывает. А, отсмеявшись, наклоняется ближе ко мне, как будто нас кто-то может подслушать.
— Признавайся, это из-за тебя Гордей не пришел на вечеринку перед Новым годом.
— Да, но…
— Я сразу поняла, как только вас увидела. Он с тобой совсем другой. Покладистый, приветливый. Не то что с Дилярой. Она ему совсем не подходит, — откровенно выпаливает Камилла и тут же испуганно прикрывает ладошкой рот. — Извини, это, несомненно, не мое дело. Во всем виноваты дурацкие гормоны. Никогда не была такой импульсивной.
Принимается искренне извиняться Багирова, трогая меня за запястье. И только я хочу ей сказать, что все в полном порядке и мне нравится ее компания, как боковым зрением фиксирую знакомый силуэт и цепенею.
Чуть волнистая шевелюра, уложенная набок. Идиотская татуировка-крыло на шее. Широкий разворот плеч. Синий костюм, который был куплен на распродаже в Милане.
Спиной ко мне стоит Вадим. Держит Вику за руку, рисует что-то там подушечками пальцев на ее ладони и смотрит на нее таким преданным взглядом, что меня начинает тошнить.
— Это…?
— Мой муж, с которым я развожусь. Застукала их в нашей спальне. Поэтому Гордей и пропустил вашу вечеринку.
— Вот же урод!
— Прости. Мне надо освежиться.
Высвобождаю свое запястье из захвата Камиллы и поднимаюсь на ноги, задевая бедром столик. Острая вспышка боли мгновенно отрезвляет и прочищает мозги.
Я совершенно точно не испытываю больше теплых чувств к Вадиму. Мои колени при виде него не подкашиваются. А сердце не выпрыгивает из груди. Но видеть их вместе с Викой по-прежнему неприятно.
Поэтому побег в туалет — это то, что мне сейчас нужно.
Проскользнув мимо что-то жарко обсуждающих Гордея с Богданом, я захожу в дамскую комнату и двигаюсь к раковине. Открываю кран, неторопливо умываюсь и ощущаю, как досада утекает вместе с водой в водосток.
Катастрофы не произошло. Самолет моей жизни не потерпел крушение. Поезд не соскочил с рельс. У меня даже не болит за грудиной, и я готова вернуться в зал с гордо поднятой головой и на полную катушку веселиться этим вечером.
Только у судьбы на мой счет иные планы.
У меня за спиной открывается дверь, и я нос к носу сталкиваюсь с Викой.
— Ника? Я тебя даже сразу не узнала. Не думала, что ты можешь быть такой… эффектной.
— Могу. Хотела бы сказать, что рада встрече. Но нет. Не рада. Позволишь? — я кивком головы указываю на выход, но бывшая подруга не торопится меня пропускать.
— Ник, послушай, — неловко мнется она и разительно отличается от уверенной версии себя, к которой я привыкла. — Вадим говорил, что ваш брак давно уже не больше, чем формальность. Вы чужие люди, спите на разных кроватях и в отпуск ездите поодиночке.
— Я не помню, когда последний раз была в отпуске. Сначала беременность, академ. Потом дистанционная учеба, декрет, работа. Но это не важно. Мы, действительно, разводимся, Вик. Я не собираюсь липнуть к Вадику и умолять его вернуться. Не волнуйся.
Ника задерживается в туалете, и это меня почему-то тревожит. Я вполуха слушаю Богдана, а сам то и дело кошусь на дверь.
Спустя пять минут, когда я уже всерьез задумываюсь о том, чтобы двинуться к дамской комнате и постучать, Солнцева, наконец, выходит. С ней вроде бы все в порядке, только глаза лихорадочно блестят.
— Все нормально?
Спрашиваю, когда она ровняется со мной, и ловлю ее за талию. Аромат ее духов, легких, с ноткой ванили, щекочет ноздри и дразнит. Вопреки здравому смыслу, хочется наклониться и лизнуть языком ее щеку. Как бы глупо это ни выглядело со стороны.
— Все окей. Призраки прошлого. Не обращай внимания.
Просит меня Ника, а у меня не получается забыть и забить. Я видел ее недомерка-супруга и его блистательную пассию, так что сложить два и два не сложно. Веронике, скорее всего, неуютно от этой случайной встречи.
И я злюсь из-за того, что не смог ее оградить. От дискомфорта. От горчащих предательством воспоминаний. И от разговора, который наверняка состоялся у нее с бывшей подругой.
— Точно? Если хочешь, мы извинимся перед Богданом, и уедем домой.
— Нет. Я не собираюсь прятаться, Гордей. Я собираюсь веселиться.
Гордо вскинув подбородок, сообщает Ника, и я на несколько мгновений впадаю в ступор. Сейчас она совсем не походит на ту бледную тень самой себя, которая мялась на пороге моего дома еще недавно.
В ней появились королевская стать и спокойная уверенность. Из блеклой гусеницы она превратилась в яркую бабочку, которой невозможно не любоваться.
И я любуюсь. Залипаю на точеные скулы и на тронутые мерцающим блеском губы и ловлю себя на мысли, что лучше спутницы на этот вечер и вообразить нельзя.
— Значит, будем веселиться.
Соглашаюсь покладисто и веду Веронику к столу, куда потихоньку начинают подтягиваться гости. Пока мы беседовали, рядом с Багировыми уже успела расположиться чета Лебедевых. Никита, как обычно, искрометно шутит и оправдывает прилипшее к нему звание души компании. Кира, его супруга, звонко смеется и накладывает ему в тарелку какой-то салат.
В каждом ее жесте сквозит забота, и я немного завидую другу. Испытываю потребность, чтобы кто-то смотрел на меня так же восторженно и так же трогательно ухаживал. Потому что это естественнее, чем просыпаться по утрам и чем дышать.
— Север, здорово! Неужели ты почтил нас своим присутствием?
Лебедев отвлекается от очередной интригующей истории и тянет ладонь для приветствия. Я же крепко ее жму, после чего выдвигаю для Ники стул. Сам опускаюсь рядом и непроизвольно кладу ладонь на ее плечо.
От прикосновения к бархатной коже меня простреливает разрядом высоковольтного тока, но я стараюсь не отвлекаться. И не палиться, что млею рядом с Солнцевой, как зеленый пацан.
— Это Ника. Моя давняя подруга.
— Приятно познакомиться.
Разносится с разных краев стола и проливается живительным бальзамом. Ни Лебедевы, ни хоккеисты — приятели Богдана, примчавшие его поддержать, не заикаются про Диляру, и я им за это благодарен.
Меньше всего мне бы хотелось объяснять, почему вместо невесты со мной сидит другая девушка, а я зорко слежу за тем, чтобы она что-то поела. Потому что боюсь, что столкновение с Беловым напрочь отбило ей аппетит.
— Ну что, выпьем за успех? Пусть твое дело процветает, Богдан.
Звучно тостует Лебедев, и мы все поднимаем бокалы. Звон стекла наполняет пространство праздничным торжеством, а искренние пожелания убеждают в том, что каждый из присутствующих получил приглашение по праву.
Все гости радуются триумфу Багирова, как будто это они причастны к строительству огромной империи. И это дорого стоит.
Запеченный с лаймом мурманский палтус и белые грибы с красным луком заслуживают высшей похвалы. Коктейли льются рекой и развязывают языки. Никита с нескрываемой гордостью рассказывает о достижениях сына, Мити, в спортивной секции. Богдан делится проделками дочери, Миры, и незаметно сжимает Камиллину ладонь.
А я чувствую, как шипастый таран врезается в грудину и оставляет на коже незримые царапины. В эту секунду, когда друзья на полную катушку наслаждаются прелестями отцовства, мои собственные неудачи воспринимаются особенно остро.
Еще недавно я даже и не предполагал, как сильно мне бы хотелось вот так же хвалиться первыми прорезавшимися зубками у ребенка. Или с ухмылкой шутить о том, как моя дочка или сын разрисовали обои. Или…
— Потанцуем?
От самокопания меня спасает лиричная мелодия, растекающаяся по залу. На небольшом импровизированном подиуме располагается бойзбенд и принимается играть джаз. Так что я хватаюсь за подвернувшуюся возможность, как за соломинку, и протягиваю Нике ладонь.
Она же мягко вкладывает свои маленькие пальчики в мою лапищу и позволяет себя вести. Двигается грациозно в такт музыке и заставляет стереть в пыль раздиравшие меня пару секунд назад противоречия.
— Ты ослепительна.
Шепчу ей на ухо и сокращаю и без того крохотную дистанцию, разделяющую нас. Даже сквозь несколько слоев одежды ощущаю тепло ее тела, и понимаю, что окончательно пропал.
Провалился в нее по самую макушку. Вмазался. Втрескался. Бесповоротно. Неотвратимо.
И чем дольше я тяну с принятием этого неоспоримого факта, тем серьезнее будут последствия.
Думаю об этом, когда прощаюсь с Багировым и обещаю вместе с Никой посетить открытие нового элитного комплекса, возведение которого вот-вот завершит «Строй-Альянс».
Думаю об этом, когда забираю из гардероба вещи и помогаю Веронике надеть пальто. И когда усаживаюсь на заднее сидение такси и подаюсь к Солнцевой так, что между нашими носами остается едва ли больше пары сантиметров, тоже думаю.
Волна страсти, перемешанная с диким желанием обладать застывшей рядом девчонкой, захлестывает меня с головой и по щелчку отключает разум.
— Гордей…
Протестующе сипит Ника, упираясь ладошкой мне в грудь. Но я ее не слушаю. Делаю глубокий вдох, как перед прыжком в прорубь, и жадно впиваюсь в манящие пухлые губы.
Захлебываюсь возбуждением. Оно вязкое, тягучее, маниакальное. Оно дурманит и кружит голову крепче, чем чистый виски.
Я больше не управляю собой. Мной движут инстинкты.
Пальцы сами раздвигают полы Никиного пальто. Скользят вверх по предплечью и находят неистово трепыхающуюся жилку на шее. Сжимают, растирают, гладят.
Эйфория проникает в кровь и поджигает каждую клеточку тела. Я — пожар. Я — огонь. Столп пламени, вздымающийся до небес и грозящий спалить все вокруг.
И себя. И дрожащую от моих прикосновений девчонку. И целый гребанный мир.
Я с рыком прикусываю ее нижнюю губу. Надавливаю Веронике на затылок и толкаю ее к себе.
Мне ее катастрофически мало. Хочется сдернуть с Ники одежду. Сорвать белье. Мучить ее долго и со вкусом. А потом смотреть, как она распластается на смятых простынях, лишившись сил.
— Поехали в отель.
Отстраняюсь от нее ненадолго и на полном серьезе думаю изменить конечную точку маршрута.
На квартиру к Дине нельзя, ведь там сейчас Соню укладывает спать няня. Ко мне домой — тем более.
— Гордей…
Пытаясь выровнять сбившееся дыхание, лепечет Ника. И я не знаю, чего в ее шепоте больше. То ли странной мольбы, от которой выкручивает внутренности. То ли робкого протеста, который рассыплется от любого моего аргумента. Или затаенного предвкушения, швыряющего меня в адский котел.
Сдохну, если не сделаю ее своей. И плевать, что на ее безымянном пальце все еще болтается обручальное кольцо. Я сниму его и выброшу в урну, чтобы ничего не напоминало о ее неудачном браке.
И только я собираюсь похлопать по плечу водилу и сказать, чтобы мчал в «Рэдиссон», как пространство раздирает громкая трель звонка.
Это мой мобильник оглушает нас с Никой и продолжает орать даже после того, как я во второй раз скидываю такой неуместный вызов.
— Алло.
Отвечаю грубо и морщусь. Недовольство стремительно достигает критической планки и норовит обрушиться на невидимого собеседника.
— Вы — Северский Гордей?
— Да.
— Вы указаны у Ахметовой Диляры Ренатовны первым в списке важных контактов.
— И что? — спрашиваю холодно и свободной рукой обнимаю Нику.
Не хочу растрачивать то тепло, которое вот-вот перельется через край, хоть Солнцева и пытается отодвинуться. Поправляет смятое мной платье, трет запястье и смотрит в одну точку перед собой.
Я же прижимаюсь губами к ее виску. Слизываю капельку пота. И отчаянно жалею, что не отключил гаджет.
— Ее привезли на скорой. Готовят к операции. Вы не могли бы подъехать.
Пауза. Неверие. Обреченное принятие. И мое ледяное.
— Наверное. Да. Твою ж мать.
Остаток пути до Динкиной квартиры мы проделываем в полном молчании. Оно угрюмое и напряженное, невзирая на то, что я не выпускаю Веронику из своих объятий. Целую ее невесомо — в щеку, подбородок, ключицу.
Меньше всего я хочу ее отпускать. Поднимаюсь наверх, как будто на лодыжки повесили пудовые гири, и долго стою у двери. Даже когда Ника исчезает за ней и неловко гремит ключами.
Некогда взятые на себя обязательства, которые раньше не обременяли, теперь тянут меня ко дну. Вынуждают перешагнуть через пульсирующее огромным комком желание и направляться в больницу. Напяливать на ботинки бахилы, прочесывать волосы пятерней и потерянно брести к регистрационной стойке.
— Добрый вечер. Я — Северский Гордей.
— Здравствуйте. Вы насчет Ахметовой Диляры, — скорее констатирует, нежели спрашивает дежурная медсестра и вписывает мое имя в электронный журнал посещений. — Она сейчас в операционной. Привезли с острым аппендицитом. Вы можете оплатить одноразовый халат в кассе. Потом поднимайтесь на третий этаж.
Выхватываю информацию кусками и двигаюсь по заданному маршруту, как механический робот. Прикладываю карту к терминалу, просовываю немеющие руки в рукава и не спеша иду по лестнице.
Разворачиваюсь боком, чтобы пропустить бегущего врача в съехавшей набок шапочке, и рассеянно вываливаюсь в длинный больничный коридор.
Шаг. Второй. Третий.
— Мама?
Если бы я сосредоточился, я бы вспомнил, что Ахметовы всем семейством укатили на целую неделю в Казань. Но я напрочь об этом забыл. Близость с Никой и поселившийся за грудиной трепет вымели все из башки.
В черепной коробке сейчас гуляет один лишь ветер. Завывает и свистит.
— Где ты был, Гордей? — шипит мама, с ходу на меня набрасываясь, и смотрит укоризненно исподлобья. Как тогда, когда я маленький разрисовал ее помадой обои или когда первый раз подрался с одноклассником и пришел домой с разорванным воротником рубашки. — Где. Ты. Был?
Повторяет она негромко, памятуя о том, в каком месте мы находимся, и грозно насупливает брови.
А у меня нет сил ей что-то объяснять. Ресурс истощен. Он на нуле.
— Какая разница? — роняю устало и тут же получаю осколочный взрыв.
— Какая разница⁈ — моментально взвивается мать и трясет меня за плечи, пытаясь растормошить. — Девочка оборвала тебе телефон. Звонила и звонила, корчась от боли. А ты не поднимал трубку!
— Я был занят.
— Занят⁈ Чем? Или кем? Развратной девкой? Ты ведь с ней был, да? С этой Солнцевой? — родительница продолжает меня распекать и непроизвольно спускает курок.
По крайней мере, я выпутываюсь из анабиоза и вскидываю подбородок, сужая глаза. На смену невыразительной серой апатии приходит хладнокровная ярость.
Это она заставляет скинуть мамины ладони с плеч и жестко по слогам процедить.
— Не смей. Ее. Так. Называть. Да, я был с Вероникой. И она, уж точно, не сделала ничего плохого, за что ты бы могла ее осудить.
— У тебя вообще-то есть невеста, Гордей. Или ты забыл?
— Кстати об этом, — пропускаю мимо эти фразы и уверенно встречаю мамин неодобрительный взгляд. — Я собираюсь расстаться с Дилярой. Как только ей станет лучше, разумеется.
Я стою посередине коридора и облизываю искусанные Гордеем губы. На коже до сих пор горит след от его поцелуев, и я все еще нахожусь в прострации.
Каких-то двадцать минут назад я была готова поехать за ним не то что в отель — на край света. Была готова забыть обо всем. О том, что на моем безымянном пальце все еще красуется обручальное кольцо. О том, что формально я пока что являюсь супругой Белова. И о том, что предательство близкого человека — это больно.
Я была готова позволить Северскому все. Стащить с меня пальто, сдернуть одежду и даже порвать белье. Мне бы было не жалко черного кружева с четверкой нулей на бирке ради такого случая.
Я бы плавилась от ловких умелых прикосновений. Выгибалась бы навстречу сильному мускулистому телу. Заполучила бы яркие клейма на бедра или чувствительное местечко возле ключицы. И, возможно, перебудила бы постояльцев соседних номеров своими оглушительными криками прежде, чем сгореть в пламени по имени Гордей.
Только вот ничего из того, что рисует моя бесстыдная развратная фантазия, не произошло. И это, пожалуй, к лучшему.
— Доброй ночи, Вероника Александровна. Я уложила Сонечку, она спит. Я могу быть свободна или остаться до утра?
Хоть я не произвожу ровным счетом никакого шума и даже не утруждаю себя тем, чтобы раздеться, в прихожую ко мне выскальзывает нанятая Северским няня. Молоденькая девчонка в клетчатой рубашке и с коротким хвостиком на затылке мне сразу понравилась.
С широкой открытой улыбкой, плавными жестами и внутренним обаянием она вызывает доверие и сразу располагает к себе. С первой минуты она заговорила с моей дочерью на одном языке и заинтересовала ее какой-то логической загадкой так, что не осталось и тени сомнения. Соня с ней обязательно подружится.
— Можешь быть свободна, Лесь. Тебя кто-то заберет?
— Сейчас вызову такси. А дома мама встретит.
— Не ругается, что ты возвращаешься так поздно?
— Я же не на метро. Не хожу по темным улицам одна. Не даю ей повода волноваться, — рассудительно замечает взрослая не по годам девчонка и торопливо запрыгивает в ботинки на толстой подошве и резво их зашнуровывает. — Машина уже подъехала. Побегу. До свидания, Вероника Александровна.
— До встречи, Олеся.
Проводив взглядом веселый оранжевый пуховик, втиснувшийся в лифт, я запираю замок и прислоняюсь лопатками к двери. Неуклюже сползаю вниз и зажмуриваю веки.
Внутри разрастается колючий ком из черных разрушительных эмоций. Первой из которых является жгучая ревность, выкручивающая наизнанку суставы. Это так глупо ревновать Гордея к невесте, тем более что та загремела в больницу, но вместе с тем так естественно. Как чистить по утрам зубы. Готовить ароматный кофе. И вытаскивать треугольнички хлеба из тостерницы до того, как они подгорят.
Следом за ревностью идет досада. Мне до слез обидно, что обещавший стать волшебным вечер заканчивается вот так тривиально — на теплом полу с подогревом в коридоре, где я не могу ни застыть, ни заболеть. Спасибо благам современной цивилизации.
И замыкает это омерзительное трио одиночество. Мне тоскливо от того, что не с кем сейчас поговорить по душам. Не для кого заварить травяного чая. И разогреть оставшуюся со вчера запеканку тоже не для кого.
— Ты — плохой человек, Ника.
Негромко говорю я себе и медленно поднимаюсь на ноги. Ставлю сапоги на полку, вешаю пальто на крючок и стаскиваю колготки, бросая их в корзину для стирки белья.
Так же не спеша споласкиваю руки под ледяной водой, как будто пытаюсь охладить текущую по венам лаву. По какой-то необъяснимой причине поправляю макияж, удаляя крохотные черные точки с века, хоть его было логичнее стереть. И надолго зависаю перед зеркалом.
На себя прежнюю, ту, которая брела по сугробам в старом жутком пуховике и растоптанных ботинках и глотала горючие соленые слезы, я похожа не больше, чем Солнце — на Луну.
Из взгляда исчезла затравленность и покорность. Глаза горят порочным огнем. И это мне, черт возьми, нравится.
До такой степени, что я подмигиваю собственному отражению, делаю глубокий вдох, выпуская вместе с воздухом тоску, и иду ставить на плиту турку. Планирую добавить в кофе капельку-другую ликера, и мне за это не стыдно.
— Однажды кто-то мне скажет: «Малая, хватит быть сильной». Я спрячусь за его спиной, а за моей вырастут крылья. Однажды мы пересмотрим в обнимку лучшие фильмы. В его майке, без мейка я для него буду самой красивой.
1
Внезапный ночной звонок раздается, когда я напеваю заевший пластинкой в мозгу трек, и дезориентирует. Я едва не выпускаю из рук кружку и за малым не наблюдаю, как она разлетается на разнокалиберные острые осколки. В последнюю секунду успеваю отставить турку в сторону и едва не обжигаюсь.
Трясущимися пальцами хватаю мобильник. Ошарашенно смотрю на дисплей, где высвечивается фантастическое «Гордей». И далеко не с первого раза попадаю на кнопку принятия вызова.
— Алло.
— Извини, если разбудил…
— Все в порядке. Я не спала, — тараторю лихорадочно и ежусь от того, каким глухим и надтреснутым мне кажется голос Северского.
— Ник, я понимаю, это, наверное, не совсем уместно. Но…
Пауза. Падение вниз с головокружительной высоты. И растаскивающее меня на части непостижимое.
— Можно я к вам приеду?
На какое-то время меня выносит в вакуум. Конечности покалывает сотней маленьких иголок, язык немеет и отказывается мне подчиняться, а чувство стыда окатывает удушливой волной.
В это мгновение, когда я готова ответить Гордею согласием, я до рези под ребрами напоминаю себе Вику. Чем я лучше нее? Я принимаю внимание мужчины, у которого есть невеста, хожу с ним на светские мероприятия и не прекращаю общения с ним.
Напротив, ищу поводы, чтобы находиться возле него чаще и дольше.
— Ладно, не бери в голову, Ник. Я не должен был тебе звонить, извини.
Пока я раскладываю все свои доводы на чашу весов, Северский успевает по-своему расценить мое молчание и практически вешает трубку, когда я отмираю и начинаю суматошно тараторить.
— Я не против, Гордей. Приезжай, конечно.
— Спасибо.
Негромко произносит Северский, и мне чудится, что в его интонациях сквозит нешуточное облегчение. Он вещает трубку, а я витаю в какой-то прострации.
То и дело подхожу к окну, хотя еще рано, чтобы во дворе появилась его машина. Заламываю пальцы и несколько раз забегаю в ванную, чтобы проверить, что макияж не поплыл, и тушь не осыпалась.
К моменту, когда Гордей давит на кнопку дверного звонка, пульсирующее в каждой клетке моего тела напряжение достигает предела. Губы искусаны в хлам. Щеки пылают.
— И снова здравствуй.
— Проходи. Чаю?
— Чаю.
Согласно кивает Северский и вешает свое пальто на крючок рядом с моим. В его шоколадных волосах серебрятся крупинки снега и тут же тают. А у меня дух захватывает от того, какой он красивый и мужественный.
Единственное, что портит безупречную картинку, так это синеватые тени, залегшие у него под глазами.
— Устал?
— Дико.
Спрашиваю после того, как Гордей споласкивает руки и занимает место за столом. Засыпаю зеленый чай в заварник и надеюсь, что он не замечает, как сильно дрожат мои пальцы.
— Не мог остаться с тобой, прости. Диляру отвезли в больницу. Острый аппендицит.
Поясняет Северский, грея ладони о кружку, а я не могу перестать им любоваться. Чувствую, как просыпаются старые чувства, которые я когда-то похоронила, и понимаю, что влюбляюсь в него все больше с каждым днем.
В широкие крылья носа. В разворот мощных плеч. И в его отношение.
За какие-то пару недель он дал мне гораздо больше, чем муж за все годы брака.
— С ней… все в порядке?
— Нормально. Прооперировали. Угроза миновала.
Поморщившись, сообщает Гордей и перетаскивает меня к себе на колени. Наверное, он, как и я, не хочет развивать эту тему.
Потому что его нос невесомо касается моей щеки, а пальцы принимаются вытаскивать шпильки одна за другой, ломая прическу.
Волосы рассыпаются каскадом по плечам. Дыхание учащается.
— Весь вечер хотел это сделать.
Признается Северский и, нащупав триггерные точки, нежно массирует мою шею. Отчего расслабление перемешивается с граничащим с пороком наслаждением и заставляет меня издать протяжный сиплый стон.
Неправильность происходящего застывает где-то на границе сознания и вскоре превращается в абсолютный ноль. Мне настолько нравится то, что вытворяет Гордей, что я теряю рассудок и забываю о морали.
Хочется вот так качаться на волнах эйфории, плавиться в его жарких уютных объятиях и не возвращаться в серую реальность.
— Поздно уже. Пойдем, я тебе постелю.
Разомлев от неги, я все-таки предлагаю Гордею и получаю утвердительный кивок. Осторожно выскальзываю из его рук и кривлюсь, лишаясь живительного тепла.
Достаю свежее белье. Заправляю одеяло в пододеяльник. И выпрямляюсь, ощущая покалывание в затылке. Мне не нужно оборачиваться, чтобы проверить. Я итак знаю — Северский стоит позади.
— Посиди со мной, пожалуйста.
Ударяется тихое между лопаток, и я послушно опускаюсь на край кровати. Кладу ладони на колени и отрешенно изучаю маникюр, пока Гордей расстегивает пуговицы на рубашке, снимает штаны и вешает одежду на стул.
— Почему у нас ничего не вышло? Тогда.
Роняю безрассудно, когда Гордей растягивается на постели, и тут же прикусываю язык. Но слова уже падают между нами увесистыми булыжниками, нервы дребезжат и звенят.
Между нами повисает длинная выразительная пауза. И я уже думаю, что мой вопрос останется без ответа, когда Северский прокашливается и начинает говорить.
— Потому что я был глупым, зеленым и несерьезным. Понимал, что с тобой если и можно, то на всю жизнь. А я не нагулялся к тому моменту. Не был готов к ответственности, обязательствам.
Признается Гордей, и я благодарна ему за честность. Как бы сильно я ни обижалась на него за то, что он когда-то меня отверг, приятно осознавать, что дело было не во мне. Это он не созрел. Не дорос до семьи и крепкого брака.
— А ты всегда была неземной. Хрупкой. Страшно было тебя ранить. Помню, как ты стояла на школьной линейке в этой летящей струящейся блузке и короткой юбочке, и на тебя засматривались все одноклассники. Этому, который с тобой вальс танцевал на последнем звонке, я вообще хотел свернуть челюсть, чтобы не прижимался так тесно и не пускал слюни.
— Правда?
— Ага.
Раскатисто смеется Гордей, и я как-то упускаю тот момент, когда он укладывает меня рядом с собой и укрывает одеялом. Моя голова прилипает к его груди, дыхание выравнивается, и я засыпаю, чувствуя горячие руки на своей талии.
А утро встречает нас неприятным сюрпризом. На пороге квартиры появляется мать Северского и сурово хмурит изогнутые брови.
1
Строчки из песни «Однажды», исп. TEMNEE, Клава Кока
Несмотря на выжавшие меня досуха сутки, я просыпаюсь полным сил и энергии. Ночь, проведенная рядом с Никой, творит чудеса.
Она лежит, прижавшись ко мне, и умильно сопит. А мои пальцы легко поглаживают ее талию. Так хорошо мне не было, наверное, никогда.
Умиротворение, покой и блаженство поселяются в моем теле. И я надеюсь, что надолго.
— Доброе утро, соня.
Приветствую Веронику, когда она приоткрывает один глаз и потягивается, словно кошка. Грациозная и пластичная. Совсем не тот угловатый подросток, которого я увидел в нашу первую встречу.
— Доброе.
Ника откликается, приподнимаясь в постели, и с удивлением изучает свое смятое платье.
— Мы так спали, да? Совсем не помню, как отрубилась.
Признается она, сладко потягиваясь, и даже не подозревает, какая она красивая в эти минуты. Со слегка спутанными волосами, рассыпавшимися по плечам. С очаровательной ямочкой на щеке. С румянцем, что стал ее постоянным спутником, окрашивающим лицо.
— Ой! Надо скорее вставать, пока Соня не проснулась и не начала нас искать.
Спохватившись, Ника торопливо выпутывается из одеяла и опускает ступни на ковер. Вихрем проносится по комнате, едва не сшибает стул с моей одеждой и убегает в ванную наводить марафет.
Я же лежу на кровати, раскинув руки, и мечтательно пялюсь в потолок. Намерение покончить с Никиным разводом и присвоить ее себе крепнет.
По-моему, из нас может получиться отличная семья. В Солнцевой есть все, что мне нужно. Мягкость, покладистость и неповторимый шарм.
Потрясающе, как она раскрылась за каких-то пару недель. Из гусеницы трансформировалась в экзотическую бабочку с яркими крыльями. Распустилась, как распускается бутон тюльпана по весне.
— Спасибо, что не прогнала.
Смеюсь я, выползая из коридора, и ловлю Нику на выходе из ванной. Она успела избавиться от платья и переодеться в свободную белую футболку и голубые хлопчатобумажные штаны. Но даже в таком домашнем прикиде она кажется мне самой красивой женщиной на свете, о чем я и собираюсь ей сообщить.
Глажу осторожно ее предплечья, тотчас покрывающиеся мурашками, тону в океане ее сияющих глаз и далеко не сразу отвлекаюсь на трель дверного звонка.
— Ты кого-то ждешь?
Не могу скрыть нотки ревности, сдабривающие голос стальной хрипотцой, и поражаюсь тому, как быстро я превратился в закоренелого собственника.
— Нет. Не знаю. Может, соседи?
Ника отрицательно качает головой, отталкивается от моей груди и идет отпирать замки, чтобы через пару мгновений застыть на пороге каменной статуей.
На лестничной клетке напротив нее стоит моя собственная мать, и это ни хрена меня не радует.
— Мама?
— Гордей?
Судя по взлетающим вверх бровям, родительница ожидала найти меня, где угодно, только не в Динкиной квартире. Что ж, мама, сюрприз.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю напористо и приближаюсь к Нике, чтобы притиснуть ее к себе и заключить в кольцо рук.
Инстинкты опережают туго соображающий спросонья мозг и кричат о том, что Веронике потребуется моя поддержка и защита.
— Хотела посмотреть в глаза этой твоей.
Отмерев, мама подбородком указывает на Нику, а я вспыхиваю, как подожженная спичка. Абсурд ситуации зашкаливает и бесит до хруста костяшек.
— Даже не вздумай устроить скандал, — произношу я негромко, но достаточно жестко, чтобы мама охнула и изумленно распахнула рот. — В доме спит ребенок. И если ты потревожишь Соню, я самолично выставлю тебя за дверь. Договорились?
— Гордей!
Мама опешивает от подобной наглости и растерянно хлопает ресницами. Я же наклоняюсь к Веронике и тихо ее прошу.
— Поставь, пожалуйста, чайник.
— Хорошо.
Выходит из стопора Ника и убегает на кухню, оставляя нас с мамой наедине. Ну а я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, скрещиваю руки на груди и продолжаю давить на мать, недобро щурясь.
— Откуда ты узнала, что Ника здесь живет?
— Мне Дина сказала.
— Она не могла тебе сказать.
— Конечно, не могла. Вы же всегда объединяетесь против меня, — патетически восклицает родительница и ошарашивает меня внезапным признанием. — Я была у них в гостях, залезла в ее телефон и прочла вашу переписку.
— Мама!
— Что, мама⁈ Ты же не думал, что я буду покорно смотреть, как мой любимый сын рушит свою жизнь!
— Ничего я не рушу, — гаркаю я так, что мать вздрагивает, и устало тру виски. — Я был абсолютно серьезен, когда говорил тебе, что планирую расстаться с Дилярой. Я дождусь, когда Ника получит развод, и сделаю ей предложение. Нравится это тебе или нет.
— Ты с ума сошел, Гордей! Ты забыл, как ее брат тебя подставил?
— Вероника не несет ответственности за действия Сергея.
— А что если она просто охотится за твоими деньгами, сын? Повесит тебе на шею ребенка, и ты будешь тянуть их двоих!
— Не мели чушь, ма. Ника не содержанка. Она работает.
— Где?
— У меня. Я устроил ее на место своего секретаря, пока та будет в декретном отпуске.
Не знаю, зачем посвящаю мать в эти детали. Наверное, хочу донести до нее, что Солнцева совсем не похожа на алчных девок, которых полно вокруг. Но мои усилия предсказуемо идут прахом.
Мама кривится, как от острой зубной боли, и предпринимает еще одну попытку до меня достучаться.
— Помирись с Дилечкой, пока не поздно. Извинись. Она тебя простит.
— Я не собираюсь мириться с Дилярой. И решение менять тоже не буду. И ради бога, не поднимай больше эту тему, если не хочешь, чтобы мы с тобой разругались.
Мы стоим и жжем друг друга непримиримыми взглядами. Напряжение не спадает — только растет. Но я не собираюсь уступать.
— Мне не пять лет. И даже не восемнадцать. Я достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки.
Заключаю напоследок и скрываюсь в глубине квартиры, не приглашая маму на завтрак. А навстречу мне вылетает сонная растрепанная Сонька и разом смывает клубящийся негатив своим появлением.
— Доброе утро, принцесса.
Я радостно подхватываю ее на руки и несу на кухню, а она прижимается носом к моей щеке и жалобно замечает.
— Разве утро может быть добрым?
Смеюсь от этой слишком взрослой реплики и усаживаю ее на стул, подмигивая.
— Бывает, если рядом родные люди.
Каким бы странным это не было, здесь в компании Солнцевой и ее не по годам смышленой дочурки я чувствую себя намного свободнее, чем в окружении собственной семьи.
Тут каша кажется вкуснее. Апельсиновый сок — сочнее. И малиновое варенье, намазанное на сырники — слаще. Вот такой парадокс.
— Мне нужно отлучиться по делам. Распечатай Платонову те документы, что я скинул. А ближе к вечеру я тебя заберу. Идет?
— Идет.
Согласно кивает Вероника, когда мы на пару разгребаем тонну корреспонденции и заканчиваем обедать. Отправляет пустые контейнеры из-под пюре с котлетами в мусорку, поливает орхидею на подоконнике и так мягко улыбается, что мне не хочется портить ей настроение лишними подробностями.
Говорить, что после жаркого процесса я поеду в больницу к Диляре. Она ведь не знает, что наши отношения потерпели крах, и наверняка меня ждет.
— Не скучай.
Мазнув пальцами по Никиной скуле, я буквально выволакиваю себя на улицу. Вдыхаю колючий морозный воздух и ругаю себя за то, что не разрешил все с Дилей до того, как отправился на вечеринку к Богдану.
А в суде все идет наперекосяк. По ходу дела вскрываются новые подробности, оппонент вытаскивает дополнительные возражения, как фокусник — козыри из рукава, и судья откладывает заседание.
Так что в клинику я прибываю в дурном настроении. Отмечаюсь у регистрационной стойки, напяливаю бахилы и одноразовый халат и топаю в хирургическое отделение.
Мама договорилась с врачом, заплатила медсестрам, и Диля обзавелась комфортной одиночной палатой, в которой даже есть небольшой телевизор.
— Привет.
Роняю я негромко и подвигаю стул, чтобы сесть рядом с Диляриной койкой.
— Гордей, ну наконец-то! Ты приехал.
Констатирует очевидный факт она и пытается взбить спутанные волосы. Выглядит паршиво — как и полагается после серьезного широкополосного вмешательства.
Бледная. С сине-фиолетовыми тенями под глазами. Пожалуй, я впервые за последние полгода вижу ее без косметики.
— Как себя чувствуешь?
— Плохо. Они истыкали мне иголками все вены.
Жалуется Диляра, демонстрируя мне левую руку, и прикусывает нижнюю губу. Бурные мыслительные процессы отражаются на ее лице и выливаются в закономерный вопрос.
— Где ты был вчера, Гордей? Я звонила тебе, наверное, сотню раз.
— На деловом ужине.
Выдаю нечто компромиссное, умалчивая о том, что это были, скорее, дружеские посиделки. Но Диляру вряд ли устраивают подобные объяснения.
— Почему без меня?
— Ну ты же встречаешься без меня с подружками. Мы не сиамские близнецы. К тому же, тебя не было в списке гостей.
— Меня не было, а Вероника, значит, была?
Удивляюсь тому, как быстро разлетаются сплетни в огромном мегаполисе, но не подаю виду. Выдыхаю длинно и упираю локти в колени, сцепляя пальцы в замок.
— Вероника — мой секретарь. Заменяет Трофимову. Ей положено по статусу.
— А что положено по статусу мне, Гордей? — моментально взвивается Диляра, придираясь к формулировкам, и умело давит на ворочающуюся где-то в глубине моей души совесть. — Корчиться от дичайшей боли, трястись в скорой и молиться, чтобы не лопнул аппендицит?
Ее справедливые, в общем-то, обвинения повисают между нами обрубками фраз и заставляют меня вытолкать невнятное.
— Прости, что не был с тобой рядом в этот момент.
Я не собираюсь оправдываться перед ней за то, что не взял ее к Багировым. В конце концов, это она настроила против себя и Богдана, и его Камиллу, с которой ладят все вокруг. Поэтому просто молчу, уставившись в одну точку на стене — чуть выше Диляриной головы.
В ответ на это Диляра тоненько всхлипывает и меняет тактику, понимая, что большего от меня не добиться.
— Гордей, я тут подумала, — нерешительно мнется она и вываливает то, что я не ожидаю от нее услышать. — Раз уж у нас не получилось традиционным способом, давай попробуем ЭКО? Пройдем все необходимые анализы, будем соблюдать рекомендации и родим крепкого здорового сына.
С энтузиазмом перечисляет Диля, а я впадаю в ступор. Ирония происходящего заключается в том, что до возвращения Ники в мою жизнь именно я настаивал на ребенке и таскал Диляру по многочисленным клиникам. Не находил изъяна ни в себе, ни в ней, бесился и продолжал наматывать круги от одного кабинета к другому, от одного светила отечественной медицины к другому.
Только вот теперь мне это больше не нужно. Не актуально. Бессмысленно. Незачем.
— Давай не будем торопиться. У тебя впереди длительная реабилитация. Операция была сложной.
— Несколько месяцев пролетят незаметно, если я буду жить этой мечтой. А потом…
— Потом…
И только я собираюсь сказать Диляре, что никакого «потом» нам с ней не светит, как приоткрывается дверь, и внутрь просачивается медсестра.
— Часы для посещения истекли. Пациентке нужно поставить капельницу.
Заявляет безапелляционно эта служительница Панацеи, а жестокие слова прилипают к языку и вызывают чувство острого неудовлетворения.
С отъездом Гордея в офисе отчего-то сразу становится холодно и неуютно. Мерно гудит процессор, стрелка настенных часов отщелкивает секунды, а я кутаюсь в пиджак и кусаю губы.
Сама не заметила, как пристрастилась к присутствию Северского в моей жизни. Привыкла к его ненавязчивому, но такому необходимому вниманию. Подсела на мимолетные невесомые касания и красноречивые жесты. Втюрилась, в общем.
Катастрофически и необратимо.
А теперь безумно по нему скучаю. Малюю что-то абстрактное на клочке бумаги и рисую в воображении картинки его вчерашнего визита. Как бережно он вытаскивал шпильки из моих волос. Как прижимался носом к щеке и выдыхал шумно. Как умело разминал затекшую шею.
В своих непозволительных фантазиях я захожу слишком далеко и резко выныриваю из гипнотического марева, когда распахивается входная дверь, и на пороге появляется не кто иной, как Марк.
Он шутливо мне салютует, сбивает с ботинок на рифленой подошве снег и улыбается своей фирменной улыбкой, от которой девчонки наверняка начинают таять и превращаются в ванильные лужицы.
Правда, на меня его обаяние не действует. Мое сердце, к счастью, занято другим мужчиной.
— Привет, красавица. Сделаешь кофе?
— Здравствуй, Марк. Если ты к Гордею, то он уехал.
— Но обещал вернуться?
— Ближе к вечеру, да.
— Ничего, я подожду. Вопрос не терпит отлагательств.
— Ты похитил президента, потребовал за него выкуп, и теперь тебе нужен адвокат, который тебя отмажет?
— Мне нужен грамотный специалист по разделу совместно нажитого имущества.
— Я чего-то о тебе не знаю?
— Приятельница попала в неприятную ситуацию, — комментирует свой запрос Северский-младший, но я почему-то ему не верю. Засыпаю зерна в кофемашину, протираю блюдца салфеткой и, поддавшись интуиции, решаю уточнить.
— Приятельница?
— Невеста! Довольна?
Плюхнувшись в кресло, взрывается Марк, а я изумленно округляю глаза и не удерживаю громкого «оу».
Развязный вид Северского, эта его утепленная косуха и неформальный свитер с уродливым черепом на груди, а еще разгульный образ жизни, о котором я наслышана, никак не вяжутся с его заявлением.
Марк похож на примерного семьянина так же, как я — на изящную худосочную балерину.
— Шутишь? — смотрю на него, как на восьмое чудо света, и едва не выпускаю чашку из рук, так сильно я шокирована.
— Нет.
— Еще скажи, что она из обычной семьи.
Ухмыляюсь я, наконец, разливая американо по кружкам, только вот на лице Марка нет ничего, отдаленно напоминающего усмешку. Его темно-карие глаза серьезны, как никогда, и я со своей абсурдной догадкой, видимо, попадаю в самую точку.
— Родители живут в области. Мама подрабатывает репетиторством на дому. Отец вырезает что-то там по дереву.
— И как тебя угораздило?
— Ну, она едва не сбила меня с ног перед входом в ЗАГС, потом пришла на собеседование ко мне в клуб, а в довершение ко всему попросила, чтобы я стал ее мужем.
Насмешливо произносит Марк, и я громко хохочу вслед за ним, в мельчайших деталях представляя эту сцену из сопливой мелодрамы. Утираю ладошкой выступившие слезы и сталкиваюсь взглядом с вернувшимся Гордеем.
Он размашистым шагом пересекает разделяющее нас расстояние. Прижимается холодными губами к моему виску, заявляя свои права на меня. И кладет роскошный букет белых пионов мне на колени.
— Спасибо!
Восторженно пищу я и боюсь представить, сколько он за них выложил. Зарываюсь носом в нежные лепестки и упиваюсь дурманящим ароматом. Сердце трепещет от того, как красиво ухаживает Гордей, но Марк, по обыкновению, все портит.
Так было всегда. Он угонял отцовскую тачку и рассекал по городу без водительских прав. Вваливался на закрытые вечеринки, куда его не приглашали, и превращал их в самый настоящий хаос. Попадал в отделение полиции за хулиганку и ждал, пока старший брат приедет за ним и все разрулит.
Вот и сейчас Северский-младший выразительно хмыкает и интересуется вроде бы невзначай, барабаня по подлокотнику кресла длинными пальцами.
— Сказал?
— Нет. Позже. Не сразу же после операции, а.
— Слабак!
С превосходством восклицает Марк, а я старательно давлю любопытство и не уточняю у Гордея, что именно он должен был сказать Диляре. Ведь о ней идет речь.
Прокручивая в голове с десяток возможных вариантов, я наблюдаю за тем, как мужчины скрываются в Гордеевском кабинете, и еще какое-то время любуюсь потрясающими цветами прежде, чем поставить их в вазу.
Слоняюсь от стола к кофемашине и обратно и застываю около панорамного окна, когда в ладони оживает мобильный.
— Здравствуйте, Тамара Николаевна.
— Никуля, привет. Как у вас дела?
— Все хорошо. Я работаю. Соня вовсю осваивается в детском саду и готовится к вокальному конкурсу.
— Это замечательно, — деловито соглашается свекровь и переходит к тому, зачем, собственно, позвонила. — А привози Сонечку к нам в следующую субботу. Папа возьмет выходной, я куплю билеты в цирк. На Каширке недавно состоялась премьера «Волшебника Изумрудного Города». Ей понравится.
— Я спрошу у Сони. Если она не против, привезу, конечно.
Не вижу причин, чтобы отказывать Тамаре Николаевне, и уже собираюсь с ней попрощаться, когда она с шумом выпускает воздух из легких и понижает голос до заговорщического шепота.
— Может, тебе не интересно, но я все равно скажу. А Вадик-то с Викой расстался.
— И когда успел?
— Вчера.
А что так? Не выдержал ее высоких запросов? Устал водить по дорогим ресторанам? Не справился с ее огненным темпераментом? Соскучился по моим борщам?
Последняя догадка и вовсе вызывает смех, который я старательно глушу.
Не озвучиваю ничего из того, что приходит в голову, и лишь отстраненно произношу.
— И вы решили нас помирить?
— Нет, Никуль. Вы люди взрослые. Я не буду лезть в ваши отношения. Разбирайтесь сами.
Горячо отнекивается свекровь, и я ставлю ей плюсик за это в карму. Меньше всего я хочу, чтобы кто-то нас сводил, убеждал простить мужа-изменника и уговаривал закрыть глаза на его предательство.
Попрощавшись с Тамарой Николаевной, я еще раз проверяю рабочую почту, а спустя десять минут из кабинета выходят братья Северские. И есть что-то неуловимо похожее в их жестах.
Оба уверенные. Властные. Решительные. Таких называют победителями по жизни.
— На вечеринку в честь помолвки-то позовете? — озорно ухмыляется Марк, а я чувствую, как что-то теплое расползается в груди. Мне нравится, что он говорит об этом, как о чем-то неизбежном.
— Марк, — шикает на него Гордей, но и сам улыбается по-мальчишески, как будто эта мысль доставляет ему удовольствие.
— Что Марк? Я вообще-то за вас болею. И даже готов побыть шафером на вашей свадьбе.
Не унимается Северский-младший. Прямолинейный, он наверняка часто ставит собеседников в неудобное положение. Вот и Гордей растерянно поправляет манжету рубашки и ненадолго зависает прежде, чем его выпроводить.
Помогает мне надеть пальто, закутывает в широкий темно-фиолетовый шарф и заезжает в кофейню за сладостями. Забирает Соню из детского сада, внимательно выслушивает ее рассказ о том, как они с воспитательницей разучивали новую песню, и помогает ей с небольшим домашним заданием, пока я готовлю ужин.
Так и проходит вся следующая неделя. Часть вещей Гордея перекочевывает к нам. В стаканчике в ванной поселяется его зубная щетка, а на раковине появляется станок и гель для бритья. В гостиной в шкафу висят отглаженные мной рубашки и несколько пиджаков.
И мне начинает казаться, что нет ничего естественнее его присутствия в нашей жизни. Древесный аромат его терпких духов оседает на моей коже. А дежурный поцелуй в щеку и легкое прикосновение пальцев к талии воспринимаются теперь как что-то само собой разумеющееся.
Он читает Соньке сказки на ночь по очереди со мной и прекрасно заменяет отсутствующего отца. И я практически забываю, что Вадим когда-то существовал с нами на одной орбите, но в ту самую субботу, когда я собираюсь везти Соню к бабушке с дедушкой, она мне о нем напоминает.
— Мамочка, а папа еще долго будет в командировке?
— Долго, моя хорошая.
Ответ непроизвольно срывается с моего языка и заставляет поморщиться. Я продолжаю скрывать правду от своего ребенка и по-прежнему ищу подходящие слова, но все никак не могу себя заставить начать разговор.
Даю себе еще одну отсрочку и переключаю ее внимание на мюзикл, который ей предстоит посетить. Показываю ей фотографии Элли и Железного дровосека, пока мы едем в такси, и заботливо поправляю ее шапку, когда мы выходим на улицу.
А около подъезда нас уже ждут свекр со свекровью. Улыбаются доброжелательно и ничем не выдают обиды, даже если она у них есть.
— Никуля, дочка, привет. Как твои дела?
Геннадий Семенович заключает меня в свои медвежьи объятья, беззлобно ворчит, что я выскочила на мороз без шапки, и попутно отвешивает комплименты.
Я и умница. И красавица. И вообще самый настоящий бриллиант.
— Никуш, может, с нами?
Робко спрашивает Тамара Николаевна, но я отрицательно качаю головой. Не хочу перетягивать Сонькино внимание на себя, пусть веселится с бабушкой и дедушкой. Я ведь обещала не препятствовать их общению.
— Нет, спасибо. Заберу тебя вечером, хорошо?
Целую Соньку в прохладный нос и провожаю взглядом три удаляющиеся фигуры. Со свекрами мне повезло, чего нельзя сказать о муже.
Подняв воротник пальто, я решаю немного прогуляться. Погода сегодня чудесная. Снег хрустит под ногами, ни дуновения ветерка, яркое зимнее солнце ползет по небосводу и немного слепит.
И я шагаю по заснеженным улочкам. Останавливаюсь у витрин магазинов и подолгу рассматриваю наряды, которые теперь могу себе позволить. Стильные кардиганы. Элегантные платья. Удобные ботиночки и изящные сапоги.
Притормаживаю у вывески стилизованного под итальянское кафе. Раздумываю о том, что было бы неплохо съесть пиццу или какой-нибудь салат. И вздрагиваю, когда чьи-то пальцы дотрагиваются до моего запястья.
— Здравствуй, Ника.
В полуметре от меня стоит дражайший супруг. Держит в свободной руке небольшой букет альстромерий, свидетельствующий о том, что наша встреча вряд ли случайна.
И мне бы хотелось сказать, что Вадик выглядит хреново. Но нет. На его расстегнутом пальто ни пылинки. Рубашка отглажена, и мне нет дела, кем. Лицо гладко выбрито.
— Ну, здравствуй, Вадим.
Отвечаю не слишком приветливо и настойчиво высвобождаю из его захвата ладонь. Прячу ее в карман и делаю шаг в сторону, намекая на то, что не настроена на светскую беседу.
Но он шагает следом за мной, как будто боится, что я могу убежать. И всучивает мне цветы, которые я не горю желанием принимать.
— Я хотел с тобой поговорить.
— Говори.
— Холодно. Замерзнешь, заболеешь. Давай хотя бы зайдем внутрь.
— С каких пор ты стал беспокоиться о моем самочувствии?
Роняю колко, но, вопреки доводам здравого смысла, все же протискиваюсь внутрь кафе. Сажусь за ближайший столик у окна, заказываю себе капрезе и чай с апельсином и имбирем и изучаю Белова из-под полуопущенных ресниц.
Не екает. Не мурашит. Не волнует.
У меня к нему — бескрайняя пустота. И разве что толика банального женского любопытства.
— Послушай, Ник. Я…
— Совершил большую ошибку, когда спутался с Викой?
— Не язви, Ник. С каких пор ты стала такой колючей? Я, действительно, был не прав и очень хочу тебя вернуть.
— Ник, что взять на ужин? Пасту, сациви, шашлык?
— Давай пасту.
Застенчиво отвечает Вероника, а я делаю себе пометку заехать в недавно открывшийся итальянский ресторанчик.
Всю эту неделю я провожу с Солнцевой на Динкиной квартире и как-то незаметно для себя самого втягиваюсь в быт. Он не тяготит меня и не приедается.
Мне нравится читать Соньке сказки на ночь. Нравится пить чай с Никой на кухне и строить планы на отпуск. Нравится касаться ее ненароком и видеть, как румянец заливает алым цветом ее щеки.
И я бы пошел дальше, но не могу. Незавершенное дело лежит на плечах неподъемным грузом и тянет к земле.
Так что лучшее, что я могу сейчас сделать — это забить в навигатор адрес больницы и влиться в поток автомобилей.
— Я за Ахметовой Дилярой.
Сообщаю медсестре и, вооружившись бахилами и халатом, поднимаюсь на третий этаж. Девчонка узнает меня и не требует никаких документов.
— Пищу принимать пять-шесть раз в сутки, небольшими порциями. Вся еда должна быть вареной или приготовленной на пару. В сутки нужно выпивать около двух литров жидкости. И никакого алкоголя! Если почувствуете недомогание, сразу звоните.
Перечисляет рекомендации врач, а я благополучно пропускаю их мимо ушей, рассчитывая, что Диляра все запомнила. Всучиваю доктору несколько пятитысячных купюр и открываю для Дили дверь.
Двигается она аккуратно. Медленно переставляет ноги и бережно придерживает живот, хотя в этом вряд ли есть надобность. Ведь на ней надет бандаж, который позволит сохранить целостность швов и избежать образования рубцов.
Так же осторожно Диляра усаживается на пассажирское сидение и выпускает длинный вздох, пока я плюхаюсь на водительское место. Завожу двигатель и медленно выкатываюсь с территории клиники.
— Я так скучала!
Подавшись в сторону, Диля мажет губами по моей щеке, а я крепче стискиваю оплетку руля и превращаюсь в каменное изваяние. Не могу ответить ей тем же, поэтому включаю радио, чтобы оно заполнило образовавшуюся пустоту.
— Ты говорил, она милее улыбается. Не достает звонками, когда с пацанами. Ты говорил, она нежнее моих грубых рук. Ты же говорил, она просто друг.
1
Выводят колонки и резонируют с тем, что творится у меня на душе.
Въезжаем во двор жилого комплекса в тягучей вязкой тишине. В таком же неловком молчании поднимаемся на лифте. И замираем посреди коридора, так и не успев раздеться.
Диляра выглядит лучше, чем неделю назад. Но операция все же не прошла бесследно. Болезненная бледность ее не красит. Хотя отсутствие косметики ее не портит, что бы она ни думала.
Прокручивая в мозгу успевшие набить оскомину фразы, я помогаю ей раздеться и топаю в кухню. Потому что начинать не простой разговор в прихожей вряд ли хорошая идея.
— Диль, нам надо расстаться.
Произношу то, что вертится на языке уже давно, и сцепляю руки в замок. Отгораживаюсь. Выстраиваю непроницаемый барьер так, чтобы Диляре не пришло в голову его расшибить, и ощущаю, как с плеч падают пудовые гири.
Простирающаяся между нами тишина оглушает. Давит на затылок и забивается ватой в уши.
Минуты текут медленно и напряженно. И я уже начинаю сомневаться, что произнес все это вслух.
— Ты меня слышишь, Диль? Мы не можем быть вместе. В этом больше нет смысла.
Озвучиваю принятое мной решение твердо и не шевелюсь. Диляра же отмирает. Таскает воздух шумно ноздрями и полосует зубами нижнюю губу.
— Какого черта, Гордей⁈ Это все из-за твоей Солнцевой? Ты спутался с ней, пока я лежала в больнице?
Глупо говорить, что в нашем расставании Вероника не сыграла никакой роли, поэтому я внутренне подбираюсь и не планирую унижать Диляру ложью. Разминаю затекшие пальцы, выдерживаю гневный укоризненный взгляд и честно признаюсь.
— Да. У меня есть чувства к Нике. Я не буду тебя обманывать. Но это не главное.
— А что главное, Северский?
— То, что у нас ничего не получится, Диль. Я больше не хочу от тебя детей. Анализов этих, клиник, врачей. Пышной свадьбы. Торта этого трехъярусного. Салюта. Сотни гостей. Не хочу.
Убиваю Диляру своей прямотой. Но искренне верю в то, что лучше поставить точку здесь и сейчас. Чтобы не тащить и дальше за собой чемодан без ручки.
Понимаю, что мое откровение звучит жестко. Поэтому не вижу ничего странного в том, что мои слова оказывают эффект сдетонировавшей бомбы. Снаряд разрывается громко и болезненно. Растаскивает нас обоих на куски, оставляя кровавые ошметки.
— Ну ты и козел, Северский!
Диляра хватает первую попавшуюся ей под руку тарелку и запускает ею в меня. Уклоняюсь.
Посудина пролетает в паре сантиметров от моего лица и врезается в стену. Падает вниз и разлетается на десятки крупных и мелких осколков.
— Нет, ну какая же я дура! Имел ее, пока я ждала тебя дома! Лапшу мне на уши вешал. Мудак!
Вслед за тарелкой отправляется ее любимая кружка с изображением Праги. Вновь не достигает цели и так же рассыпается на черепки.
Нет сомнений в том, что Диляра собирается расколотить весь сервиз, по несчастному случаю оказавшийся на столе. Но я выплываю из глубоко анабиоза и гаркаю на всю комнату.
— Хватит!
Как ни странно, грубый окрик отрезвляет Диляру. Она застывает с пиалой в руках и судорожно всхлипывает. Роняет на пол несчастную утварь и больше не может сдержать истерики.
Крупные слезы катятся по ее щекам. Уродливая маска искривляет ее лицо. А я окунаюсь в котел кипящей всепоглощающей вины.
— Ты только после операции, Диль. Тебе противопоказаны резкие движения.
Говорю мягче, но это нисколько не успокаивает Диляру. Она размазывает влагу по щекам и желчно швыряет мне в лицо.
— Тебе-то какая разница⁈
— Я не желаю тебе зла. Когда-нибудь ты это поймешь. Просто… мы оба заслуживаем быть счастливыми. Жить с теми, кого любимым, а не с теми, к кому привыкли.
— Привыкли? Значит, все твои слова про детей, крепкую семью — сплошное вранье?
— Выходит, что так.
Киваю согласно. Не вижу смысла спорить. Диляра сейчас все равно что обиженный ребенок, которому ничего не объяснить. Или как террорист-смертник с гранатой, которого бесполезно в чем-то убеждать.
Он твердо решил на ней подорваться.
— Отвези меня к родителям, Гордей. Я не хочу здесь оставаться.
Капризно требует Диля, и это последнее, в чем я ей потакаю. Делаю скидку на то, что трястись в таком состоянии в такси не лучшее, что может с ней случиться.
Достаю чемодан и помогаю ей собрать вещи. Несколько свитеров, ночную рубашку и пару домашних костюмов. Придерживаю ее за локоть, пока мы спускаемся в холл и идем к машине, и не испытываю ничего, кроме облегчения.
Я на верном пути. Об этом говорит и блаженная невесомость, поселяющаяся в теле. И терпкое предвкушение от маячащей на горизонте встречи с Никой.
Мне не терпится поделиться с ней тем, что я поставил точку в наших с Дилярой отношениях и теперь свободен, как ветер.
— Гордей. Диля. Девочка моя, как ты?
Дверь в дом Ахметовых нам открывает Ренат Ильясович. Ощупывает Диляру осторожно, как хрупкий стеклянный сосуд. Гладит ее по выпирающим лопаткам, пока она тонко всхлипывает, и насупливается, натыкаясь взглядом на чемодан, зажатый в моей руке.
— Это что еще такое здесь происходит?
Басит сурово и нахмуривает кустистые седые брови. Плотно сжимает челюсти, сглатывает шумно и успешно складывает два и два.
— Гордей?
— Мы с Дилярой расходимся.
Отвечаю честно и напарываюсь на изумленный вздох Эвелины Андреевны. Она выскочила в коридор следом за главой семейства и сейчас негодует вместе с ним.
Перенимает у него эстафету, распахивая для дочки объятья, и смотрит на меня волком. Не мудрено. В ее глазах я мужчина, который обидел ее любимого ребенка. А значит — враг.
— Пойдем ко мне в кабинет.
Отшагивая в сторону, роняет мой несостоявшийся тесть и демонстрирует мне спину. Я же волочу жалобно скрипящий колесиками чемодан по полу и двигаюсь за ним.
Конечно, я бы мог развернуться и уйти. Но это не в моем характере. Я уважаю свой выбор и время, которое мы провели с Дилярой, поэтому считаю, что Ахметовы имеют полное право на объяснения.
В большой полутемной комнате с портьерами насыщенного коричневого цвета и массивной мебелью из дуба я оказываюсь не впервые. Окидываю взором стол, скольжу по фотографии, на которой изображены Диляра с отцом, и располагаюсь в кресле, хоть никто и не предлагал мне присаживаться.
— Ну что. Значит, не устраивает тебя моя девочка? Недостаточно хороша для тебя? Наигрался и решил вернуть, как бракованный товар?
Все это Ренат Ильясович бросает мне скупо через плечо, хоть внутри него и бурлит коктейль из гремучих эмоций. Я уверен, что он с удовольствием оттаскал бы меня за ухо, как непослушного мальчишку, или отвесил бы смачный подзатыльник.
Учитывая, что он души не чает в дочери и пылинки с нее сдувает, он неплохо справляется. Выуживает из секретера бутылку с виски и щедро плескает янтарной жидкости в бокал.
— Это не так, Ренат Ильясович. Диляра — замечательная молодая женщина. И последнее, чего она заслуживает, так это того, чтобы кто-то унижал ее нелюбовью.
— Любовь? Думаешь, на этом строится брак? — Ахметов хмыкает саркастично и плюхается в кресло напротив, обнимая пальцами бокал. — На взаимном уважении — да. Доверии. Заботе. Ну а страсть улетучивается так же быстро, как и вспыхивает. Оставляет после себя лишь пустоту и пепелище.
— И все же я не хочу тешить вашу дочь напрасными надеждами. Чем быстрее мы друг друга отпустим, тем быстрее она найдет того, кто положит к ее ногам целый мир. К сожалению, это не я.
Произношу, на удивление, спокойно и поднимаюсь на ноги. Нутром чувствую, что наша беседа себя исчерпала. И не ошибаюсь.
— Это твой выбор. Теперь двери нашего дома для тебя закрыты.
— Я и не рассчитывал, что вы меня поймете. Я виноват перед вами и перед Дилярой.
— Это не мужское поведение, Гордей. Поступок сопляка.
Ренат Ильясович залпом осушает бокал и тянется к початой бутылке. Я же вываливаюсь в коридор, где Эвелина Андреевна продолжает бережно обнимать Диляру.
Замираю на долю секунды и торопливо обуваюсь. Мне здесь больше не рады.
— Я желаю, чтобы у вас ничего не вышло с этой стервой!
— На чужом несчастье счастья не построишь!
Надсадно кричит Диля. Так же хрипло вторит ей мать.
А я кубарем выметаюсь на лестничную площадку и так же стремительно вылетаю на улицу. Хапаю большой глоток холодного морозного воздуха и возвожу к небу глаза.
Пушистые перистые облака медленно плывут по небу. Красиво.
— Ты сейчас где? Дождись меня. Скоро тебя заберу.
Звоню Нике с бухающим в горле сердцем и крепче стискиваю мобильный, выпадая в нирвану от ее нежного мелодичного голоса.
Гоню через полгорода, как сумасшедший, и врезаюсь в невидимую стену, когда из маленького итальянского кафе выходит Ника, а следом за ней Белов.
Ярость ослепляет меня и мешает трезво мыслить. А букет каких-то непонятных цветов в ее ладонях и вовсе воспринимается, словно красная тряпка для быка.
1
Строки из песни «Ты говорил», HAFASA.
— А я тебе, что, котенок? Которого можно на время отдать соседке, а потом забрать обратно? Или Хатико, который будет ждать хозяина вечность? Почему ты думаешь, что все так просто, Вадим? Надоела жена — уйду к другой. Нагуляюсь — вернусь.
Слова льются непрекращающимся потоком, но вместе с тем я не чувствую обиды, которая глодала меня еще неделю назад.
Говорю это все из банального расчета. Простить Белова и принять его измену — все равно что с разбегу прыгнуть на грабли, прекрасно зная, что они треснут тебя по лбу черенком.
Глупо. Бессмысленно. И определенно болезненно.
— Любой человек заслуживает второго шанса. Я оступился. Я раскаиваюсь. Прости меня, Ник.
— Нет.
— Нет?
— Не делай из меня дуру, пожалуйста, Белов. Я готова поспорить, что Вика дала тебе от ворот поворот, и ты решил отыграть все, как было. Воскресить привычный налаженный быт.
Чеканю все это жестко и замечаю, как вытягивается лицо Вадима. Судя по панике, мелькнувшей в его глазах, я прочитала его, словно раскрытую книгу, и он теперь спешно пытается найти себе оправдание.
Жалкий и фальшивый, как вся наша прошлая жизнь.
— Только не унижай меня глупыми отмазками, ладно? Счет, пожалуйста.
Я торможу идущую мимо нас официантку и неторопливо доедаю салат. Так же медленно пью чай и радуюсь, что на меня снизошло прозрение.
А ведь я могла потратить еще годы впустую.
Выдыхаю облегченно от того, как все повернулось, и с детской радостью смотрю на экран мобильного, где высвечивается имя Гордея. Предвкушение жаркой волной растекается по венам и заставляет меня пропускать мимо ушей слова Вадима.
— Ты завела себе любовника?
— А?
— Я спрашиваю, у тебя кто-то появился, Вероника?
— Это не то, что должно тебя волновать.
Произношу безразлично и поднимаюсь из-за стола. Не помню, как букет альстромерий оказывается у меня в руках. Как выскальзываю из кафе, оставляя Вадима позади, тоже не помню.
Единственное, на чем концентрируюсь — это на Северском, облокотившемся о капот машины.
С взъерошенными волосами, расстегнутой на несколько верхних пуговиц рубашке, в распахнутом пальто он даст фору любому голливудскому актеру и, уж тем более, заткнет Белова за пояс.
В груди что-то сладко екает. Во всем теле поселяется волнительная дрожь. И я бегу к Гордею со всех ног.
Цветы выскальзывают и падают на белоснежное покрывало розовым облачком. А я влетаю в объятья Северского и висну у него на шее.
— Привет.
Шепчу сипло и трусь носом о его холодную щеку. Зарываюсь пальцами в его густую шевелюру. И слышу, как громко стучит его сердце.
Или это тарабанит мое? Влюбленное.
— Привет, Ника.
Откликается он негромко и впечатывает ладони в мою талию. Приподнимает над землей, заставляя взвизгнуть, и целует жадно и отчаянно прямо на виду у Вадима.
Заявляет на меня неоспоримые права. Метит территорию. И развеивает сомнения в том, что у меня появился другой мужчина, если они еще оставались у Белова.
Истерзав мои губы, отрывается от них неохотно, и хитро прищуривается, теснее притискивая меня к себе.
— У меня есть повод ревновать?
— Гордей!
Я шутливо бью его кулачком в грудь и отрицательно качаю головой, рассчитывая на то, что Северский прочтет все по моим глазам.
То, что я фанатею по нему, как наивная школьница по кумиру из рок-группы. То, что расцветаю, как майская роза, от его настойчивых прикосновений. И то, что ни за какие коврижки не откажусь от разбуженных им чувств, пылающих во мне ярким пожарищем.
— И чем ты лучше меня, Ника? Чем?
Пытается вклиниться в нашу идиллию Вадим, но я заключаю лицо Гордея в свои ладони и нежно очерчиваю его скулы, хоть он и дергается, чтобы решить вопросы с моим пока еще супругом по-мужски.
— Не надо. Он того не стоит.
Прошу тихо-тихо, не разрывая нашего контакта. И, наверное, есть в моем голосе что-то по-настоящему убедительное, раз Северский на этот раз коротко меня целует и ведет к машине.
Усаживает на пассажирское сидение, бережно поправляет пальто и мимолетно касается рассыпавшихся по плечам волос. Напоследок он бросает что-то Белову сердито, но я ничего не слышу, потому что дверь захлопывается и отрезает меня от уличного шума.
— Куда поедем?
Спрашивает он спустя пару минут, огибая авто, и вальяжно откидывается в кресле.
А я не могу перестать залипать на его мускулистых руках, увитых крупными венами. Скольжу вверх — к упрямому подбородку, и не без труда восстанавливаю утраченный дар речи.
— Не знаю. Соню надо забрать у свекрови часа через три.
— Заберем.
Лукаво ухмыляясь, кивает Гордей и топит педаль газа в пол, рисуясь то ли передо мной, то ли перед моим почти бывшим мужем. Снег фонтаном брызг вылетает из-под колес и, возможно, окатывает Вадима.
Но я этого не вижу. Наслаждаюсь мягкой тишиной, простирающейся между нами, и запахом морского бриза, расползающимся по салону от новенького ароматизатора. И закашливаюсь, когда Северский обрушивает на меня потрясающее мой маленький мир признание.
— Я расстался с Дилярой. Отвез ее после больницы к родителям.
— Почему?
Выпаливаю прежде, чем успеваю хоть что-то сообразить, и не могу до конца поверить, что в это мгновение оживают мои самые несбыточные фантазии.
— Потому что я хочу строить отношения с тобой. Хочу воспитывать Соньку не как приходящий дядя Гордей, а как настоящий отец. Хочу надеть кольцо тебе на палец, когда суд разведет вас с Беловым. Ребенка от тебя хочу, Ника.
Его откровение обезоруживает меня полностью. И заставляет поверить в то, что нарисованная моим воспаленным мозгом сказка может превратиться в реальность.
У нас может быть свой уютный дом с красиво обставленной детской для Сони и самым настоящим камином. С большим рыжим котом, ластящимся о ноги. С фотографиями нас троих в рамках, хоть это сейчас и не модно.
Может быть все, что мы только осмелимся пожелать.
Картинки настолько яркие, что мне кажется, я могу пощупать их руками. Вдохнуть аромат утки с яблоками, запекающейся в духовке. Надкусить приготовленный мной кекс и ощутить лимонную сладость на языке.
— Что скажешь, Ника? А? — Гордей едва уловимо касается моего запястья, а я медленно выпутываюсь из царства грез и ловлю его ладонь до того, как она переместится на руль.
— Что ты — самый лучший мужчина на свете.
От моих слов на лице у Северского расплывается довольная широкая улыбка. Она освящает все вокруг и затмевает январское послеполуденное солнце.
Гордей паркует машину на стоянке перед небезызвестным отелем, а я изумленно открываю рот и верчу по сторонам. Иду за ним, как приклеенная, вцепившись в его локоть. Миную просторный светлый холл и замираю у стойки, за которой стоит администратор в белой рубашке и черном жакете.
— Нам, пожалуйста, люкс.
Северский достает карту, чтобы расплатиться, а я ощущаю укол ревности от того, что девушка приветственно кивает ему, как старому знакомому.
Сколько женщин он водил в «Мариотт» до меня?
Задумываюсь об этом на пару мгновений и тут же гоню прочь глупые мысли. Какое это имеет значение, когда он смотрит на меня, как на божество, и окружает поистине королевской заботой?
Получив магнитный ключ, мы поднимаемся на лифте на третий этаж и заходим в огромный номер, в котором можно потереться.
Панорамные окна до самого пола. Стильная мебель. Роскошная кровать, на которой можно поместиться вдесятером. Все это остается на периферии моего сознания, потому что центр его занимает Гордей.
Привычным движением он помогает мне снять верхнюю одежду. Замирает, обжигая пронзительным огненным взглядом. И торопливо стаскивает с себя пальто.
В эту секунду он представляется мне тем парнем из прошлого, в которого я втрескалась по самые уши. Бесшабашным, напористым, не знающим слова «нет».
Прибегая к какой-то запрещенной магии, он поворачивает время вспять и с легкостью стирает все, что было до него.
— Ты для меня — единственная, Ника. Запомни. Других не будет. Больше нет.
Он заверяет меня в серьезности своих намерений, хоть я и так в них не сомневаюсь. Неловко избавляюсь от сапожек, бросаю сумочку на секретер и попадаю в кольцо сильных рук.
Шумно втягиваю воздух ноздрями и не успеваю выдохнуть, когда его губы жадно впиваются в мой рот. Его поцелуй жадный и требовательный. Такой, что у меня подкашиваются колени и внутренности стремительно превращаются желе.
Его ловкие пальцы скользят вдоль позвоночника и осторожно, но твердо сжимают шею. Запутываются в моих волосах, надавливают на затылок и не оставляют мне ни единого шанса выстоять в этом смертоносном торнадо.
— Я люблю тебя, Гордей. Люблю…
Я шепчу сипло, когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, и окончательно теряюсь в пространстве.
Не понимаю, как мы перемещаемся из коридора в спальню. Как рубашка Северского летит на пол. И как следом за ней на ковер приземляется мой персиковый джемпер. В реальность я прихожу только тогда, когда Гордей отщелкивает пуговицу на моих джинсах и тянет вниз молнию.
Крупная дрожь прошивает тело от самой макушки до пяток. Предвкушение вибрирующим комом скапливается внизу живота.
Северский в рекордно короткие сроки избавляет меня от белья, как будто от этого зависит, по меньшей мере, его жизнь и толкает меня на кровать, нависая сверху.
А я утопаю в его темно-карих омутах, ставших практически черными. Захлебываюсь жаждой, плещущейся там — на дне. И подаюсь вперед, сгорая от нетерпения почувствовать жар его кожи.
Ощущения от прикосновения к горячему каменному телу Северского подобны удару тока. Они такие же мощные и болезненные и вместе с тем невероятно томительные.
— Это лучшее, что со мной случалось…
Бормочу я нестройно и выгибаюсь, когда зубы Гордея прикусывают пульсирующую венку. Его язык выписывает невообразимые узоры на моей шее и дарит ни с чем несравнимое блаженство. Ладони с силой впечатываются в бедра, как будто решают оставить на них навечно след. И я больше себя не контролирую.
Сейчас я — поток неиссякаемой энергии. Проводник порочного удовольствия. И самая счастливая женщина на земле.
— Сладкая. Моя.
Хрипло роняет Северский, помечая меня короткими жалящими поцелуями, и больше ничего не произносит, пока мы сжигаем друг друга в бушующем пламени страсти.
Двигаемся в унисон. Проникаем друг другу под кожу. И вместе взбираемся на вершину, где мне никогда не доводилось бывать.
Перед глазами рассыпаются алмазные пятиконечные звезды. Ослепляют и поражают своей красотой. И единственное, на что у меня остается сил, так это на то, чтобы прильнуть к вздымающейся груди Гордея и крепко зажмуриться, мечтая поставить это мгновение на паузу.
Потом мы долго лежим, обнимая друг друга. Уставшие, вымотанные, но довольные до безумия. Вкусившие пьянящего удовольствия и каким-то чудом не рассыпавшиеся в пыль.
И я понимаю, что то, с какой щемящей нежностью Северский скользит подушечками пальцев по моим лопаткам, гораздо важнее любого интима.
От этих касаний я едва не уплываю в приятную дрему и невольно проваливаюсь в воспоминания девятилетней давности.
От невесомого дыхания, обжигающего мочку уха, картинки прошлого истаивают как сизый дым. Они испаряются, как призрачный мираж у воды, и совсем не портят взметнувшегося до отметки «волшебно» настроения.
Мне так хорошо в объятьях Гордея, что выпутываться из них — самое настоящее преступление.
Если бы не обещание, данное Соне, я могла бы лежать у Северского под боком вечно. Вычерчивать хаотичные рисунки на его рельефной груди. И радоваться тому, что этот шикарный мужчина с жестким характером и кубиками совершенного пресса мой.
— Надо было давно сделать тебя своей.
Смеется Гордей, просовывая руки в рукава помятой рубашки, а я покрываюсь мурашками от чувственной хрипотцы его голоса и не могу ни на чем сфокусироваться.
Промахиваюсь мимо штанин. Долго ищу невесть куда подевавшиеся капроновые носочки. И никак не могу справиться с застежкой бюстгальтера.
— Иди сюда.
Ласково зовет меня Гордей, и я делаю несколько шагов, поворачиваясь к нему спиной. Он ловко справляется с крючочками, которые не желали мне поддаваться, и оставляет нежный поцелуй на моей шее.
Сейчас его прикосновение не имеет ничего общего с той страстью, в которой мы горели совсем недавно. От каждого его движения веет нежностью и заботой.
— Мне так нравится, когда ты улыбаешься.
Признается Северский, когда мы с ним усаживаемся в прогретый салон автомобиля, и уголки моих губ невольно ползут еще выше.
Близость с Гордеем окончательно стерла те крохи сомнений, что терзали меня, пока он проводил время с Дилярой в больнице. И теперь я чувствую себя наполненной до краев.
Припарковавшись на территории жилого комплекса, где находится квартира Беловых, мы недолго сидим в машине, и синхронно выскальзываем наружу, когда из-за угла выворачивает свекры с Сонечкой.
Моя малышка что-то оживленно им рассказывает и мгновенно срывается с места, стоит ей только заметить нас.
Влетает в объятья Гордея маленьким смерчиком и звонко смеется и смешно болтает ногами, очутившись высоко над землей. Северский прижимает ее к себе бережно, как самое драгоценное сокровище. А я тру грудь от переполняющих меня эмоций.
И все в этом моменте идеально, кроме Вадима, появляющегося на горизонте. Размашистым шагом он пересекает аллею и застывает в нескольких метрах от нас.
— Папочка?
Неверующе бормочет Соня, продолжая держаться ладошками за шею Гордея. Я же вытягиваюсь в струну и с силой впечатываю каблуки в снег.
Не знаю, чего ожидать от супруга, поэтому нервничаю. Тереблю дрожащими пальцами полы пальто и борюсь с желанием попросить Северского усадить нас в машину и дать по газам.
И, если я теряюсь перед новыми вводными, то Гордей, по обыкновению, олицетворяет само спокойствие. Вальяжно идет навстречу Белову и невозмутимо опускает Соню на землю, чтобы она могла поздороваться с отцом.
— Привет, малышка!
— Привет, папочка. Ты вернулся?
— Да.
— Ненадолго.
Я оживаю, сокращая разделяющее нас расстояние, и жестко перебиваю Вадима до того, как он успеет наобещать дочери золотые горы и полцарства в придачу.
Прохожусь по нему пренебрежительным взглядом и жестом намекаю, чтобы даже не думал выкинуть что-нибудь безрассудное.
— А пойдемте к нам чай пить. Нечего мерзнуть в такой холод.
С присущей ей мудростью, Тамара Николаевна спасает ситуацию. Морщится от напряжения, висящего между нами, транслирует что-то сыну безмолвно и, к моему огромному облегчению, забирает у него Сонечку.
А спустя каких-то пять минут споро накрывает на стол и вручает мне полотенце. Чтобы я натерла и без того блестящий сервиз.
Достает из холодильника овощное рагу и говяжьи биточки, разогревает их в микроволновке и умело командует всеми нами.
По крайней мере, никто не решается с ней спорить и, уж тем более, затевать скандал.
— Понравилось тебе представление, малыш? — разложив столовые приборы рядом с тарелками, я усаживаюсь рядом с дочкой и нежно растрепываю ее пшеничные волосы.
— Да. Очень. Там были такой смешной Страшила и клевый Дровосек.
Соня болтает без умолку и делится своей новой мечтой. Стать актрисой, когда вырастет.
А я ощущаю, как распрямляется стальной обруч, сдавливавший грудную клетку. Теперь мне дышится намного легче, особенно, когда Гордей обнимает меня за плечи и мягко мажет губами по виску.
Все это не укрывается от Белова, мрачнеющего, словно грозовая туча. Но меньше всего меня сейчас волнуют его душевные терзания.
За исключением его явного неудовольствия, остаток ужина проходит ровно и без эксцессов. Мы с Северским нахваливаем стряпню Тамары Николаевна и обещаем свекрам заскочить через пару недель.
Гордей жмет руку Геннадию Семеновичу, хоть это и смотрится немного странно, и помогает Соне застегнуть молнию на курточке. Я же улучаю минуту и подаюсь к Вадиму, понижая голос до предупреждающего шепота.
— Если ты вдруг надумал манипулировать Сонечкой…
— Ника!
— Повторяю еще раз. Я не собираюсь мешать вашим встречам. Не планирую ограничивать ваше общение. Не буду ее настраивать против тебя. Но если ты попытаешься ею манипулировать, я сотру тебя в порошок, Белов.
Не знаю, откуда во мне берется эта агрессия, но я и правда готова растерзать Вадика на куски, как тигрица, защищающая своего детеныша.
Чувствует это и Белов. Отшатывается так, как будто я отвесила ему оглушительную пощечину. И изучает меня пристально, словно видит впервые.
— Ты изменилась, Вероника. Очень изменилась.
— Богдан, а подгони-ка мне строительную бригаду.
— Без проблем. Для тебя все самое лучшее, Север. Отправлю к тебе пацанов после обеда.
Весело откликается Багиров на том конце провода, а я слышу, как он сюсюкается с дочерью, и не могу сдержать расплывающейся улыбки.
Удивительно, как одна забавная кроха превращает сурового бородатого мужика в ванильное облако. Да я и сам таю, когда смотрю мультфильмы с Сонечкой или читаю ей сказки.
Рассматриваю фотографию в рамочке, на которой изображены смеющиеся Ника с дочерью, которая перекочевала ко мне на стол со дня выставки ледяных скульптур, и чувствую, как в груди растекается тепло.
С появлением Солнцевых в моей жизни все переменилось. Теперь я встаю раньше будильника, чтобы не разбудить спящую рядом любимую женщину. Иногда успеваю приготовить ей завтрак и сорвать утренний поцелуй с пухлых сочных губ. И даже деньги я зарабатываю с утроенной мотивацией.
Потому что на них можно свозить моих девчонок в отпуск в какую-нибудь экзотическую страну. Накупить им гору новых платьев. А еще сделать ремонт в пентхаусе.
Потому что я хочу перевезти Нику с Соней в жилье попросторнее, но не хочу, чтобы хоть что-то в моем доме напоминало о Диляре. Не желаю, чтобы Вероника натыкалась на оставленные Дилей заколки или косметику и морщила свой хорошенький лоб.
— Твой кофе, Гордей.
Постучавшись, Солнцева вплывает в мой кабинет и ставит передо мной чашку свежезаваренного американо и тарелку с сэндвичем. Кокетливо поправляет выбившийся из рыхлого пучка локон и улыбается так заразительно, что я плюю на субординацию и установленные мной самим правила и рывком дергаю ее к себе на колени.
Утыкаюсь носом ей в висок, пробираюсь пальцами под блузку и наслаждаюсь бархатом кожи. Время будто бы замирает, и настенные часы останавливают свой бег. Позволяя мне плыть по волнам нежности и зацеловывать раскрасневшуюся, словно неопытная школьница, Веронику.
— Люблю тебя, ты в курсе?
Выпускаю ее из объятий с явной неохотой и сдерживаю смешок, наблюдая за тем, как она вскакивает на ноги и неловко защелкивает расстегнутые мной пуговицы. Разглаживает заломы на узкой черной юбке ниже колена и проводит кончиком языка по искусанным мной губам.
— Я тоже люблю тебя, Гордей.
Ближе к полудню я вливаю в себя еще одну чашку кофе и выхожу в приемную, сталкиваясь взглядами с Никой. Хоть она ничего не спрашивает, видно, что переживает.
На три назначено заседание по их с Вадимом разводу, и ей явно не терпится со всем этим расквитаться. Оставить неудавшийся брак в прошлом и получить вожделенное свидетельство и официальную свободу.
— Все будет хорошо. Не волнуйся. Я позвоню, как закончим.
Я обещаю Нике, напоследок обнимая ее до хруста костей, и выскальзываю на улицу, рассчитывая проветрить мозги. В голове сейчас сплошной розовый туман и нестерпимое желание сграбастать Солнцеву и отправиться в заснеженное шале в горы.
Туда, где не будет ловить связь.
Несмотря на яркие картинки, которые услужливо подсовывает воображение, к зданию суда я приезжаю собранным. Показываю удостоверение приставу, сдаю пальто в гардероб и поднимаюсь на второй этаж.
Там на скамейке уже сидит Белов в компании своего адвоката. Родина я знаю по другим делам и невольно кривлюсь. Он не чист на руку и не гнушается самыми грязными методами, но в случае со мной его уловки вряд ли помогут.
— Добрейшего денечка.
Оскалившись, я опускаюсь слева от Вадима и отстраненно изучаю его одежду. Воротник его светло-голубой рубашки немного примят. Галстук повязан криво. А трехдневная щетина совсем его не красит, прибавляя ему лет пять.
— Выглядишь паршиво.
— Твоими молитвами.
Хмуро отгавкивается Белов и сцепляет пальцы в замок, упирая локти в колени. Судя по насупленным бровям и сжатым в тонкую линию губам, он не настроен на конструктивную беседу, но я намерен сказать ему еще кое-что до того, как нас вызовут в зал суда.
— Не приближайся к моей женщине, ладно? Сведи контакты к минимуму. Общайся сугубо по делу. Только если это касается Сони. И веники больше Нике не таскай, — я требую безапелляционно, а Вадим резко вскидывает подбородок и таращит на меня блеклые, будто выцветшие глаза.
— Да кто ты такой⁈
— Я тот, кто испортит тебе жизнь и похоронит твою карьеру. Если ты ко мне не прислушаешься.
Сообщаю невозмутимо, ощущая, как стальная решимость расползается по венам, и прерываюсь, потому что секретарь приглашает нас пройти внутрь.
За проверкой документов следуют формальности, а потом слово берет Родин, и мне становится противно.
— Квартира была куплена ответчиком до брака, соответственно не является совместно нажитым имуществом. Истица не может на нее претендовать.
Ушлый адвокат старается на максимум отработать полученный гонорар, приобщает какую-то кипу бумаг, а я поражаюсь, как сильно измельчали некоторые представители мужского пола.
Кто-то оставляет жене и ребенку всю недвижимость и даже машины, начиная все с нуля. А кто-то выставляет родных людей на порог с одной лишь спортивной сумкой.
— Следующее заседание состоится…
Заслушав наши доводы, судья предсказуемо откладывает рассмотрение еще на неделю и предлагает сторонам примириться. А я улучаю момент, пока Родин подписывает уведомление, и ловлю Белова в коридоре.
Не больно стискиваю его запястье и заставляю посмотреть мне в глаза.
— Веронике ничего от тебя не нужно. Я с радостью обеспечу ей безбедное существование. Но будет честно, если половину квартиры ты подаришь дочери.
— Честно?
— Конечно. Ника рожала твоего ребенка восемь часов. Не спала, пока у Сони резались зубки. Сидела в очередях в больнице, водила малышку на разные кружки и в детский сад, пока ты имел возможность карабкаться вверх по карьерной лестнице.
Произношу это все запальчиво и вместе с тем понимаю, что трачу энергию впустую. Есть люди, которые считают себя центром вселенной, и свято верят в то, что все вокруг им что-то должны.
Будь-то деньги. Признание. Непыльную работу.
И Вадим, судя по глубокой линии, прочертившей его лоб, именно из таких. Он явно не жаждет мчаться к нотариусу, отписывать половину доли кому бы то ни было и принимать те прописные истины, которые я пытаюсь втемяшить в его башку.
— В любом случае, алименты ты будешь платить. Причем со всего дохода, а не только с официального оклада. Не сомневайся.
Мысленно поставив на Белове крест, я оставляю последнее слово за собой и трачу полдня на составление и отправку запросов. В фирму, где Вадим числится. Клиентам, которым он оказывал услуги в черную. И в несколько организаций-посредников, где он засветился.
Следующую неделю я разрываюсь между офисом, квартирой и строительными магазинами. Выбираю новую плитку в ванную комнату, паркет в кухню, а вот интерьер перекладываю на Нику.
Хожу за ней хвостом и отвечаю на вопросы, которые она изредка задает.
— Круглый или овальный?
— Овальный.
— Белый с бежевым или с серым?
— С бежевым.
Вместе мы покупаем новые светильники, пледы, постельное белье и кучу мелочей, которые совершенно необходимы, по мнению Вероники.
Ароматизированные свечи. Кружки со смешными надписями вроде «утренние лужи — это слезы людей, которые не хотят идти на работу». Пушистые домашние тапочки-зайцы для нее и для Соньки.
И если прошлый ремонт я целиком спихнул на дизайнера и прораба, то в этот раз я предпочитаю все контролировать. Заставляю строителей доводить работу до идеала, придираюсь к крохотным недостаткам и превращаюсь в лютого перфекциониста.
Мне почему-то очень важно, чтобы Ника осталась довольна.
Как я и предполагаю, Белов не объявляется и не предлагает заключить мировую. Зато активизируется мама. Названивает по три раза на день — утром, в обед и вечером, и обсуждает со мной все, начиная от прогноза погоды, заканчивая цветом штор, которые она хочет повесить в гостиной.
И я порядком устаю от ее повышенного внимания.
— Ма, у тебя что-то срочное? Я занят, — придерживая ухом трубку, я принимаю кровать для детской и пару плетеных кресел и кожей ощущаю грядущий подвох.
— Я быстро, сынок. Там Диляра переезжает от родителей. Ты не мог бы ей помочь?
— А я какое теперь имею к этому отношение? Пусть наймет грузчиков. Ахметовы вроде не стеснены в средствах.
— Девочка недавно после операции. Не будь таким черствым, Гордей. Прояви благородство, ей будет приятно.
— Ладно, мам. Я подумаю. Пока.
Выдаю нечто нейтральное, чтобы потом нельзя было придраться к моим словам, и отключаюсь.
Прекрасно осознаю, что мама, вопреки здравому смыслу, все еще надеется свести меня с Дилей, поэтому ни к каким Ахметовым заезжать не планирую. Еще раз внимательно осматриваю новехонькую мебель, подписываю накладные и мчу в контору за Вероникой.
Странно, но чем больше я провожу с ней времени, тем острее на меня начинает действовать ее отсутствие.
Ладони покалывает от нетерпения. А в груди закручивается бушующее торнадо.
— Я на месте. Выходи.
Отправляю ей сообщение, паркуясь рядом с выходом, и тут же выскальзываю наружу, чтобы открыть для нее дверь авто.
Но прежде ловлю ее в свои объятья, отрываю от земли и кружу до тех пор, пока картинка не начинает расплываться и у меня перед глазами.
Опускаю Нику на тротуар осторожно. Прижимаюсь носом к ее виску и запутываюсь пальцами в густых каштановых волосах.
Я словно подросток в пубертат запал на самую популярную девчонку в школе и сдурел, когда из всех она выбрала меня.
— Голодная? Я — как волк.
Отлепляюсь, наконец, от своей женщины и медленно выезжаю на трассу. Вливаюсь в поток спешащих кто куда автомобилистов и наслаждаюсь ароматом Никиных духов, расползающимся по салону.
Сочетание мандарина и сандала прекрасно ей подходит, а еще прочно ассоциируется у меня с Новым годом. Который из праздников «для галочки» перекочевал в категорию «самый любимый», потому что подарил мне настоящее чудо и вернул веру в любовь.
— Как насчет ребрышек?
— И картошки фри с сырным соусом? Положительно.
Мазнув взглядом по вывеске недавно открывшегося ресторана, соглашается Ника, а я тащусь от того, какая она естественная.
Не стесняется щеголять передо мной без макияжа в одной футболке на голое тело. Не изнуряет себя бессмысленными диетами, не забивает холодильник одними лишь зелеными овощами и иногда может позволить себе что-нибудь вредное. А еще не боится спорить со мной и не превращается в вечно согласную тень, лишь бы мне угодить.
И эта ее искренность вставляет меня гораздо больше, чем Дилины сдержанность и манерность.
— Там работы осталось максимум дня на три-четыре, и можно переезжать.
Отчитываюсь я перед Никой, помогая ей снять пальто, и сам предвкушаю, как мы сменим Динкину квартиру на более просторные апартаменты. Завалим Сонину комнату игрушками, приготовим мясную запеканку в новой посуде и опробуем громадную двуспальную кровать, которую доставят завтра.
Я в мельчайших подробностях представляю каждое из своих действий, смакую их, как самый настоящий гурман, и не сразу разбираю речь, доносящуюся от соседнего столика. Но спустя пару секунд знакомый голос ввинчивается в барабанные перепонки и заставляет насторожиться.
— Подруга, ты жутко выглядишь? Бледная, как моль. Исхудавшая. Ты, что, поругалась со своим Гордеем?
— Мы расстались, Аэлит.
— Расстались?
— Он меня бросил, представляешь? Променял на серую мышь. Сиротку. Вечно ему нужно кого-то спасать.
— Да-а-а. Треш!
— Я уже даже была готова ему родить. Сказала, что хочу ребенка. А он все равно меня кинул.
— Но ты же…
— Пила таблетки, лишь бы не забеременеть? Да. Я ненавижу детей. Этих орущих пищащих проглотов, из-за которых тебя разносит, как бегемота! Из-за которых ты не можешь нормально питаться, тусить, спать и выпадаешь из нормальной жизни хрен знает, на сколько. Но я думала, это единственный способ его удержать.
Я слышу эти фразы, наполненные ядом, так четко, как будто Диляра произносит их в громкоговоритель. На пару мгновений впадаю в ступор от циничности сказанного. А потом разражаюсь диким хохотом, только сейчас понимая, каким был идиотом все это время.
— Вероника Александровна? Распишитесь за доставку, пожалуйста.
Сначала в приемную вплывает огромный букет в крафтовой бумаге, а потом уже протискивается щуплый парнишка-курьер. Стряхивает снег с кепки, топчется у порога и протягивает мне сначала планшет прежде, чем вручить цветы.
Пионы «Дюшес» молочно-белого цвета.
Их упоительный запах в это же мгновение расползается по всей комнате и кружит голову.
Гордей с утра пораньше укатил куда-то с Платоновым и так, наверное, компенсирует свое отсутствие.
— Спасибо.
Поблагодарив парнишку, я забираю у него букет и прячу нос в еще не раскрывшихся до конца бутонах. Мой внутренний эстет буквально попискивает от восторга.
Вдоволь насладившись пьянящим ароматом, я ставлю пионы в воду и тянусь за телефоном, чтобы поблагодарить Гордея. Правда, мобильник оживает в моей ладони до того, как я успеваю послать вызов, и демонстрирует мне вызывающее отторжение «Вадим».
— Алло.
— Здравствуй, любимая.
— Прекрати, Белов. Давай коротко и по делу.
— Ты получила цветы?
— Так они от тебя?
Я отвечаю вопросом на вопрос и глотаю разочарование, оседающее вязкой пленкой на языке. И дело вовсе не в том, что Северский не уделяет мне достаточно внимания — напротив, он перевыполнил годовую норму по подаркам за какие-то две недели.
Просто я не хочу принимать ничего от бывшего (я надеюсь, в следующее судебное заседание он им станет) супруга.
— Ник, возвращайся ко мне, а.
— С какой стати? — от подобной наглости я давлюсь воздухом и выразительно прокашливаюсь, намекая собеседнику на абсурдность его предложения.
Но он как будто не хочет замечать жирных намеков.
— Ты быстро надоешь этому своему адвокатишке. Скоро он с тобой наиграется и свалит к какой-нибудь модельке.
— Вадим, — я осекаю его спокойно и произношу едва ли не по слогам. — Если ты еще раз затронешь тему Гордея, я внесу твой номер в черный список. Заблокирую все мэссенджеры и даже электронную почту. И мне плевать, как ты будешь искать нас с Соней. Ясно?
Не знаю, откуда во мне эта стальная решимость, но Белов на том конце изумленно выдыхает и замолкает на пару секунд. Переваривает, что его жена больше не послушная собачонка, которая будет вечно бежать следом за хозяином, и не бессловесная серая мышь.
Неприятное, наверное, открытие.
— Ясно. Ник, я…
— Больше не будешь мне ничего присылать. Никаких веников, сладостей и прочей дребедени. Поезд ушел, Вадик.
Отрезаю твердо и кладу трубку, не дожидаясь, пока Белов пропустит мимо ушей мое требование и начнет вымаливать еще один шанс, который, несомненно, потратит впустую. Или в его фирменном стиле примется обвинять меня в том, что это я не сохранила наш очаг.
Ухмыльнувшись, я кидаю короткий взгляд на пионы — они ведь не виноваты в том, что их прислал идиот, и возвращаюсь к работе. Проверяю график Гордея, делаю несколько созвонов, чтобы подтвердить встречи, запланированные на следующую неделю, а в обед решаю пробежаться по ближайшему торговому центру.
Хочу сделать ему сюрприз. Купить какую-нибудь приятную безделушку, чтобы стереть неприятные воспоминания, оставшиеся у него после вчера.
Когда Диляра вываливала на подружку свои откровения, паршиво было даже мне. Гадко, от того, что под красивым глянцевым фасадом скрывается лживая бездушная дрянь.
По крайней мере, совесть больше не грызет меня за то, что я увела чужого мужчину.
Я думаю об этом, пока слоняюсь по бутикам, и теряюсь, что можно подарить мужчине, у которого все есть.
Набор для барбекю? Систему радиопоиска ключей и других аксессуаров? Скретч-карту мира? Умный кошелек с зарядкой? Три дэ светильник из органического стекла? Картину-постер с Марадоной на стену в кабинет?
Так и не определившись, я застываю неподалеку от островка с электронной техникой и зарываюсь пальцами в волосы. Не замечаю людского моря, вынужденного огибать меня, и вздрагиваю от знакомого голоса, царапающего барабанные перепонки.
— Ника?
Инстинкты вопят оттолкнуться от кафеля и сорваться куда подальше с высокого старта. Но я лишь длинно выдыхаю и медленно поворачиваюсь, чтобы столкнуться лицом к лицу с бывшей подругой.
Вика такая же ухоженная, как и всегда. В черной блузке с глубоким треугольным вырезом, в красных брюках, облепляющих ее соблазнительные бедра, с пальто, перекинутым через руку, она примагничивает мужские взгляды и купается в их восторженном жадном внимании.
— Привет.
— Здравствуй.
Мы приветствуем друг друга неуклюже и замолкаем на пару мгновений. Она с любопытством исследует мой ангоровый свитер нежно-желтого цвета под горло, призванный скрыть следы бурной ночи. Я изучаю новую подвеску в форме остроконечной звезды у нее на шее и такие же новенькие часы на ее тонком изящном запястье.
— Поклонник подарил? — я подбородком указываю на украшение и не удивляюсь, получая нестройное.
— Да.
— Не Вадим?
— Нет, — яростно качает головой Вика и, опустив глаза в пол, робко предлагает. — Пойдем где-нибудь посидим. Кофе выпьем. Я угощаю.
Я молчу недолго. Прикидываю, чем мне грозит общение с Викторией, и вдруг осознаю, что больше не злюсь на нее.
По большому счету, мне стоит сказать ей спасибо за то, что помогла избавиться от человека, который никогда по-настоящему меня не ценил.
Из массы заведений, расположенных на третьем этаже торгового центра, мы выбираем небольшую кофейню. С уютными кожаными креслами и с кадками цветов возле столов.
Усаживаемся друг напротив друга. Заказываем по чашечке капучино и по Анне Павловой. И какое-то время молчим.
— Я встретила мужчину, — застенчиво признается Вика и ковыряет ноготком обложку глянцевого меню. Делает глубокий вдох и начинает частить как та нескладная школьница, какой я ее помню. — Он старше. Мудрее. Он особенный. Не такой, как другие. Он так заботится, так ухаживает, что я превращаюсь в мороженое, растаявшее на солнце.
— Ты…
— Влюбилась в него? Наверное.
Стыдливо произносит она, а я едва удерживаюсь от того, чтобы не прочистить уши. Амплуа игривой мартовской кошечки настолько не вяжется с привычным Викиным образом, что рушатся все стереотипы.
— И Вадим от тебя, конечно же, не ушел. Ты его бросила. Да?
— Да.
Вика осторожно подтверждает мои догадки и нервно ерзает на стуле. Я же болтаю ложкой в кружке и издаю саркастичный смешок.
Самолюбие не пострадало. Я ни капли не сомневалась, что для Белова я лишь запасной аэродром, так что Викино откровение не ранит. Скорее, в очередной раз заставляет убедиться в правильности развода.
— Ник, я очень перед тобой виновата. Если бы я могла повернуть время вспять, я бы поступила иначе.
— Брось, я не священник, чтобы отпускать твои грехи, — я небрежно отмахиваюсь от подруги и нацеливаюсь на десерт. Отправляю в рот ягодку малины и, заметив, как грустно ползут вниз уголки Викиных губ, сжаливаюсь над ней. — Я не обещаю тебя простить. Но плохого тебе не желаю. Строй свою жизнь. И будь счастлива.
Допив кофе, я позволяю Вике оплатить счет, раз уж она обещала меня угостить, и оставляю ее позади с легкой душой. Одним закрытым гештальтом больше, и это прекрасно.
Меня не тяготит больше ничего, кроме штампа в паспорте. И это ненадолго.
Я ничуть не сомневаюсь в Гордее и верю, что он решит и эту мою проблему. Выбираю клубнику в шоколаде для него, наткнувшись на маленький бутик со сладостями, и на миг замираю рядом с улыбчивой девушкой, протягивающий мне пакетик с покупкой.
Между лопаток жжет, как если бы кто-то пытался протереть дыру у меня в спине.
Расплатившись, я медленно оборачиваюсь и мажу рассеянным взглядом по толпе, сгрудившейся у витрины с ювелирными украшениями, и выхватываю из множества силуэтов один. Неуловимо знакомый.
Правда, мужчина исчезает с горизонта быстрее, чем я успеваю как следует разобрать его черты. Так что я решаю не забивать себе голову глупостями и возвращаюсь в офис.
Спустя пару часов приезжает Северский, и я благополучно забываю обо всем. Утыкаюсь носом в его рубашку, обнимаю крепко за талию и мягко шепчу.
— Как ты?
— В полном порядке.
— Не паришься из-за вчерашнего?
— Нет. Это все в прошлом. Пусть там и остается. Я не собираюсь тратить наше с тобой драгоценное время на подобную дичь.
Гордей нежно гладит мои предплечья, и я позволяю себе раствориться в блаженной неге. Краешком сознания отмечаю, как быстро он меня приручил и приучил к ставшим необходимыми больше воздуха прикосновениям.
— На следующей неделе у отца юбилей, — продолжая прижимать меня к себе, говорит Северский, а я настороженно вздергиваю подбородок и с размаха ударяюсь о медовое море его глаз.
— Это значит, что ты должен быть там? Диляра тоже приглашена? — я интересуюсь с напускным безразличием, но Гордей считывает его на раз и морщится, разминая мои окаменевшие плечи.
— Я пропущу празднование, если тебе будет комфортнее. Но мне бы хотелось, чтобы ты появилась там вместе со мной.
К его чести, Северский не выставляет мне никаких ультиматумов и не пытается меня продавить. И эта его гибкость и готовность пойти на компромисс склоняют чашу весов в его пользу.
В отличие от меня, у Гордея есть семья. И требовать от него отречься от родственников из-за каких-то моих обид, по меньшей мере, неправильно.
— Значит, нужно заранее подготовиться. Купить твоему отцу подарок.
Я отвечаю коротко и трусь носом о его колючий подбородок. Гордей же стискивает меня сильнее в своих объятьях и с облегчением выдыхает.
Вечер мы проводим в блаженном умиротворении. Смотрим новую серию комиксов про человека паука, готовим пончики с разноцветной глазурью и играем втроем в монополию.
А утро встречает меня необъяснимым предчувствием чего-то дурного. Тревожное ощущение поселяется в груди. Сердце сжимается и заполошно тарахтит. И я никак не могу отделаться от ощущения чужого присутствия.
По пути в Сонин детский сад, а потом и на работу мне кажется, что за нами кто-то следит. Но до обеда ровным счетом ничего не происходит.
Меня накрывает шквалом телефонных звонков. Северский отбывает на слушание по очередному делу. Стрелка часов монотонно отщелкивает секунды.
И я уже успеваю списать свои страхи на расшалившиеся гормоны, когда дверь в офис распахивается и с грохотом ударяется о стену.
— Сережа⁈
Имя брата с клекотом вырывается из горла и царапает связки. Я вскакиваю с кресла, упираюсь ладонями в столешницу и пытаюсь устоять на подгибающихся ногах.
С появлением брата обретенный баланс рассыпается в прах. Слезы непроизвольно наворачиваются на глаза и жгут слизистую. Равновесие теряется.
И я не знаю, чего во мне больше в это мгновение. Злости за то, что Сергей игнорировал меня столько лет. Или радости из-за того, что он стоит напротив меня целый и невредимый.
Побеждают родственные связи. Не зря же говорят — кровь не водица.
Ноги сами несут меня вперед. Картинка размазывается от текущих по щекам ручейков. Я спотыкаюсь и повисаю на шее у брата.
Всхлипываю тоненько, как в детском саду, когда я разбила коленку и боялась идти к маме, а Сережка прикладывал к ране подорожник и дул на нее, чтобы не щипало. И осторожно ощупываю его лицо. Подбородок. Скулы.
Словно пытаюсь убедиться, что он настоящий. Не приведение.
— Сереж, ну как так? Почему ни разу не позвонил? Хоть бы полслова написал? А то я тебя уже и заграницу отправила, и похоронила, и воскресила.
Завожусь и бью непутевого братца кулачками в грудь. Он же без особого труда перехватывает мои запястья и раскатисто смеется.
— Все, мелкая. Не бушуй. Сделай мне лучше кофе. Пожалуйста.
Просит Сергей, а я послушно бегу к кофейному аппарату.
Что бы у нас ни происходило в прошлом и как бы сильно я ни сердилась на брата за то, что он подставил Северского, Сережка — мое связующее звено с погибшими родителями.
Мы одни друг у друга расстались.
— Ну не молчи. Рассказывай. Почему пропал так надолго? Почему Гордею долг не вернул? Ты же решил все проблемы, правда?
Я трещу, как неугомонная сорока, и попутно суечусь вокруг брата. Стаскиваю с него пуховик, пока машина перемалывает зерна. Насыпаю в пиалу соленых крекеров и распечатываю коробку подаренных кем-то из клиентов конфет.
Сейчас в моей жизни все настолько радужно, что появление Сережи прекрасно вписывается в идеальную картину и отправляет меня витать в облаках. Я радостно фантазирую, как скоро утрясутся все разногласия, стоит только мужчинам сесть и поговорить, и в упор не замечаю очевидного.
— Слышал, ты с Беловым разводишься. Не врут? — интересуется брат, игнорируя заданные мной вопросы, и кидает в капучино два кубика сахара. Я же складываю на груди руки и коротко киваю.
— Развожусь. Он мне изменил.
— А мы с Гордеем…
— Говорили, что он козел. Помню. Давай только без нотаций, ладно? Толку от них.
— Ладно, — на удивление покладисто соглашается Сережка и хитро косится на меня из-под длинных черных ресниц, которым я всегда завидовала. — С Севером, значит, сошлись. Это хорошо.
— Почему?
— Потому что как за каменной спиной за ним будешь. С их-то деньгами и связями.
Пожимает плечами брат, как будто я выпалила что-то неимоверно глупое, и неторопливо отхлебывает кофе.
Меня же не то что точит — грызет червячок сомнений.
Выхожу из здания суда измочаленным.
Да, мне удалось отстоять интересы клиентки, но это стоило немало нервов и сил.
В качестве оппонента мне снова достался Родин. Он извивался, как уж на сковородке. Скакал, как гороховый шут на ярмарке. И вытаскивал все новые и новые доказательства, словно шулер — тузы из рукава, и пытался приобщить их к материалам.
Благо, судью его представление утомило не меньше, чем меня, и она отмела все доводы за несостоятельностью. Вынесла справедливое законное решение, чем удивила нас обоих.
Я уже почти счел дело проигранным. Но, видимо, не сработали Родинские рычаги.
Поймав его хмурый раздосадованный взгляд, я залихватски ему салютую и вываливаюсь на улицу, запрокидывая голову вверх. Ловлю снежинки языком и блаженно зажмуриваюсь прежде, чем обернуться на резкий окрик.
— Брательник, тащи сюда свою задницу, пока не отморозил!
Из окна ярко-желтой с двумя черными полосками на капоте «камаро», такой же пижонской, как и он сам, высовывается Марк. Машет мне призывно и выражает такую степень нетерпения, что мне становится смешно.
По мановению волшебной палочки я переношусь в те времена, когда брату было семь, и он был способен прогнуть всю семью, лишь бы получить желаемое.
Будь то огромное облако сахарной ваты. Ведро с карамельным поп-корном. Или несколько плиток молочного шоколада. Пористого, с фундуком или с кокосом.
Мама переживала, что мелкого высыплет от аллергии, но его вредный организм перерабатывал попадавшее в него сладкое на ура и требовал добавки.
— Да иду я. Иду.
Вынырнув из омута теплых воспоминаний, я пересекаю разделяющее нас расстояние и падаю на пассажирское сидение. Разматываю шарф, сдергиваю с себя галстук и утаскиваю из подстаканника кофе, который предназначался явно не мне.
В это же мгновение ко мне на колени перекочевывает не слишком пухлая потрепанная папка, и брат долго и выразительно прокашливается прежде, чем выдавить из себя несмелое.
— Посмотришь на досуге, что можно с этим сделать? Пожалуйста.
Малой в принципе не умеет просить, поэтому срывающиеся с его языка слова прилично меня удивляют. Заставляют вытаращивать глаза, прочищать уши и щупать прохладный лоб Марка, чтобы убедиться, что он не в горячке и не в бреду.
— Хотел бы я познакомиться с той женщиной, которая делает из моего младшего брата человека. Нам всем не удалось, а у нее получается. Надо же.
Бормочу я и получаю шутливый тычок в бок и предупреждающее.
— Гордей!
— Что, Гордей? Я заочно ей восхищаюсь.
— На юбилее ее представлю.
Сильнее стискивая кожаную оплетку, сообщает Марк и нервно закусывает нижнюю губу.
Я же изо всех сил стараюсь не расхохотаться, представляя, какая феерия ждет нас в самом ближайшем будущем.
Этот день рождения точно запомнится отцу надолго. Мало того, что я намереваюсь объявить о нашей с Никой помолвке, и плевать, что ее с Беловым пока официально не развели.
Так еще и мелкий притащит невесту, которую никому пока что не посчастливилось лицезреть.
— Не только невесту, но и ее семилетнего сына.
Марк поправляет меня, стискивая руль, очевидно, потому что я озвучиваю свои мысли вслух. Я же громко прыскаю от смеха и в мельчайших подробностях представляю, какой скандал нам закатит мама.
— Все у тебя через задницу, бро. Нормальные люди в подарок на Новый год получают элитный алкоголь, часы там, запонки. А тебе ребенок достался.
— Тебе вообще-то тоже, если ты забыл.
Парирует брат, круто поворачивая, и подрезает недовольно сигналящего нам мужика на черном мерине. Остаток дороги мы с Марком проделываем в тишине.
Я представляю, как сгребу Нику в объятья, как преподнесу ей обручальное кольцо и надену на худенький пальчик. Фантазирую, как она прильнет ко мне, нежная и податливая, и застываю в небольшой прихожей, с разгона врезаясь в суровую действительность.
Прикладываю палец к губам, намекая Марку, чтобы молчал, и прислушиваюсь к фразам, доносящимся из приоткрытой двери.
Голос Ники касается слуха и в очередной раз переворачивает мой мир вверх тормашками.
— Не говори глупостей, Сереж. Я с Гордеем не из-за его финансового положения, и не из-за связей его семьи. Я его люблю. И всегда любила, — пылко откровенничает моя малышка и раскрашивает пространство вокруг в яркие краски.
Приятно слышать, что я важен для Ники сам по себе. А не как кошелек или статус.
— И он тебя любит. Иначе никогда не пошел бы против родителей. Его мать тебя терпеть не может, — с чудовищной циничностью Сергей давит сестре на больное, и в следующую секунду я понимаю, зачем. — И раз он от тебя без ума, то не откажет своей женщине в одной маленькой просьбе.
— Какой.
— Мне нужны деньги, сестрен. Миллион-два. Не больше.
— Ты совсем обалдел, Сереж? Ты еще старый долг Гордею не отдал. Я не стану ничего просить для тебя.
— Значит, тогда меня поставят на счетчик и, возможно, отправят на дно Москвы-реки. И ты будешь в этом виновата.
Окончательно попутав берега, Солнцев виртуозно манипулирует Никой, нагружая ее чужой ответственностью. И меня от его беспардонной наглости срывает по щелчку.
Желание вправить мозги Серому уничтожает все рациональное в моей голове и оставляет лишь голые инстинкты.
А происходящее дальше больше напоминает компьютерную игру — не реальность.
Переступаю через порог и выразительно откашливаюсь. Сергей поворачивается. Вскакивает. Делает несколько шагов в мою сторону. И напарывается на мой кулак, несущийся ему в челюсть, как многотонный бронированный состав.
Отшатывается. По-идиотски хлопает глазами, как будто не догоняет, за что ему прилетело. И получает еще несколько ударов прежде, чем кулем осесть на пол.
— Тормози! Хватит, Гордей!
Это Марк подрывается ко мне со спины и надежно фиксирует предплечья, сдавливая их стальным захватом. Да я уже и сам не хочу продолжать бойню — бессмысленную и беспощадную.
Если человек — законченный мудак, это не лечится. Ни тумаками, ни душеспасительными беседами.
— Отпускай. Я в порядке.
Моргнув, я прошу брата и длинно гулко выдыхаю. Ощущаю, как ладони Марка скатываются с рукавов моего пальто, и неторопливо огибаю Сергея, пытающегося остановить кровь, льющуюся из носа.
Опускаюсь перед креслом, в котором сидит Ника, на корточки и смотрю на нее снизу-вверх. Долго. До тех пор, пока ржавый гвоздь не начинает выцарапывать какие-то непонятные надписи на ребрах, а сердце разбухает в громадных размеров ком и подпрыгивает к горлу.
Все это время Вероника сидела недвижимо и наблюдала за разворачивающимся действом округлившимися от удивления глазами. Вот и сейчас она по-прежнему не шевелится. Только дышит часто, отчего ее грудь вздымается и опадает.
— Прости.
Подавшись вперед, я утыкаюсь лицом в Никины колени, и очень надеюсь, что она простит меня за несдержанность. Не вываливаю то, что гремучей смесью кипит внутри. Но оно ей и не нужно.
Спустя несколько бесконечных секунд Вероника отмирает и зарывается пальчиками в мои волосы. Скользит дальше — к шее. И невесомо-нежно ласкает кожу. А говорит в противовес жестко.
— Уходи, Сергей. Никаких денег от Гордея ты больше не получишь. Я не куплюсь на твой шантаж.
Ошеломляет не только меня. Солнцева тоже.
Он неторопливо поднимается на ноги и рассеянно изучает бордово-красные капли, заляпавшие серый свитер.
Это я замечаю, поднимая голову и поворачиваясь в пол-оборота. Слежу за тем, как бывший друг надевает пуховик и натягивает шапку, и не испытываю к нему и капли жалости.
Манипулировать близкими — подло. Присасываться к ним, как пиявка — мерзко.
— Все, Северские, я тоже погнал. Мне еще Ваньку надо забрать из школы.
Проводив взглядом нашего незадачливого визитера, Марк разряжает обстановку, присваивает Нике мою фамилию и лукаво ей подмигивает. Но я больше не испытываю ревности и не ведусь на такие топорные провокации.
Доверяю будущей жене и брату больше, чем самому себе.
Бросаю мелкому в спину «увидимся на юбилее» и снова попадаю в плен колдовских Никиных глаз.
Ныряю в кристально чистую синеву и всецело ей подчиняюсь.
— Извини, если напугал.
— Не напугал. Выручил. Опять, — мягко улыбается Вероника и парой фраз снимает все мои тревоги. Утыкается носом мне в грудь и тихо-тихо шепчет. — Без твоей помощи я бы не смогла сказать ему «нет». А он бы так и продолжал мной пользоваться. Тяжело отказать родному человеку, каким бы бессовестным он ни был.
«Гордей тебе ни в чем не откажет, если ты его попросишь. Мне нужны деньги, сестрен. Миллион-два. Для Севера это — сущие копейки».
Брошенные Сергеем фразы до сих крутятся в моем мозгу, хоть с нашей встречи и прошло уже больше суток. Я ума не приложу, что с ним случилось, и как он из нормального парня с хорошим воспитанием превратился в циничного вымогателя.
Родители прививали нам взаимовыручку и порядочность. Убеждали, что усердный труд всегда будет вознагражден. Мне бы и в голову не пришло присвоить чужие деньги. А ему…
Тяжело вздохнув, я избавляюсь от неприятных мыслей и обещаю себе не грустить. В конце концов, я столько времени спокойно существовала без брата, так почему я должна убиваться теперь?
Особенно тогда, когда в моей жизни прочно обосновался Гордей и раскрасил ее в самые экзотические краски.
«У тебя сегодня выходной. Помнишь?».
Будто подслушав то, о чем я рассуждаю, Северский очень вовремя напоминает о себе. И я стою в центре коридора в одном ботинке, по привычке собираясь на работу, и глупо улыбаюсь, пялясь в экран.
Со звонким смешком я скидываю обувь в угол. Меняю строгий костюм на пижаму и падаю на диван, включая плазму.
Соня гостит у свекрови. Полы натерты до блеска. На мебели ни пылинки. А холодильник ломится от еды.
В общем, мне совершенно нечем заняться, кроме как залипать на сериалах с утра до вечера. Так я размышляю, врубая брошенный на середине триллер о маньяке с Куршской косы, и снова не успеваю его досмотреть.
Потому что телефон пиликает оповещением и приковывает все мое внимание.
«Ты же не думала, что я позволю тебе скучать дома? Одевайся. Такси приедет через полчаса».
И хоть Гордей дает мне достаточно времени, я трачу его впустую. Перетряхиваю изрядно увеличившийся с его легкой руки гардероб, критично осматриваю вешалки с новыми комбинезонами, юбками, брюками и все-таки останавливаю выбор на том самом черном платье, которое выбирал для меня Северский.
— Счастливое.
Подмигиваю своему довольному отражению и быстро подкрашиваюсь. Наношу дымчатые тени на веки, трогаю ресницы тушью. Блеск же откладываю в сторону.
Зачем кормить своего мужчину косметикой?
Нырнув в пальто, я так же торопливо застегиваю молнию на сапожках и слетаю вниз грациозной ланью. Усаживаюсь на заднее сидение темно-синего «Ягуара» и прилипаю носом к стеклу.
Он мчит меня к «Мариотту», отчего мурашки беспокойным табуном прокатываются вдоль позвоночника. Волоски на коже встают дыбом от предвкушения, и я влетаю в уже знакомый холл окрыленная.
«Триста девятый».
Лаконично сообщает Гордей, и я вбегаю в лифт, как девчонка, потерявшая голову от любви. Рассматриваю в зеркале свои пунцовые щеки, кусаю губы и ничего не могу поделать со смерчем, бушующим в груди.
Я все еще ощущаю себя Золушкой, попавшей в сказку. Где добрая фея избавила ее от чистки кастрюль, гороха и чечевицы и подарила необыкновенной красоты платье и хрустальные туфельки.
— Привет, малышка.
Гордей ловит меня сразу же, как только я переступаю порог, и прижимает к себе бережно. Мечтательно перебирает мои локоны пальцами и ни на секунду не позволяет усомниться в моей привлекательности.
Привычным жестом он снимает с меня пальто. Придерживает за локоть, пока я разуваюсь. И ведет вглубь номера с той самой роскошной кроватью.
— Вот.
Он скромно вручает мне скрепленные печатью листы и терпеливо молчит, пока я вчитываюсь в расплывающиеся перед глазами строчки.
— Разведена? Свободна!
— Технически нужно подождать еще месяц. Вдруг Белов решит это обжаловать.
Поясняет Северский, но я его не слушаю. С победоносным кличем висну у него на шее и зацеловываю родное лицо.
— Спасибо! Спасибо! Спасибо!
Благодарность переполняет меня и обрушивается на Гордея снежной лавиной. Я тараторю, какой он замечательный, поразительный, смелый. И глажу подушечками пальцев его скулы, подбородок, рот.
Мурчу мартовской кошкой, хоть за окном правит суровый январь. И с явной неохотой отпускаю Северского, чтобы он открыл дверь. Официант в кипенно-белой рубашке и бабочке закатывает внутрь тележку с какими-то тарелками и ведерком со льдом и бутылкой шампанского, и испаряется.
Я же перемещаюсь к панорамному окну и замираю. Там за стеклом торопятся куда-то прохожие. Кутают покрасневшие носы в шарфы и воротники курток и прячут ладони в карманах.
У меня же внутри плещутся такие умиротворение и теплота, что я сама себе завидую.
Завидую тому, в какую очаровательную леди, я превратилась. Тому, какой потрясающий у меня мужчина. И тому, как преображается все вокруг, стоит ему появиться.
— Ника…
Выразительно откашливается Гордей у меня за спиной и затихает.
Я поворачиваюсь к нему медленно и прирастаю ступнями к ковру. Лихорадочно вентилирую легкие и часто-часто моргаю.
— Я понимаю, что пока еще рано. И расписаться вот прямо сейчас мы не можем. Но больше не могу ждать.
Как в лучших голливудских фильмах, Северский опускается передо мной на одно колено и протягивает бархатную коробочку, в которой красуется изящное кольцо с переливающимся всеми цветами радуги камнем.
— Выходи за меня замуж. Я обещаю сделать тебя самой счастливой женщиной на свете.
— Я и так самая счастливая.
— Это значит — да?
— Да.
Шепчу я охрипшим голосом и позволяю надеть это произведение ювелирного искусства мне на палец.
А позже, когда я лежу у Гордея на груди и рисую дорожку от его ключицы к пупку, я думаю, что нужно, наконец, поговорить с Соней и все прояснить.
Ближе к вечеру мы едем к Тамаре Николаевне и Геннадию Семеновичу, и я инстинктивно боюсь столкнуться там с Вадимом. Переживаю, что он попытается манипулировать дочерью и будет настраивать ее против Северского.
Но Вадима не наблюдается на горизонте, и я облегченно выдыхаю. Сгребаю малышку в свои объятья. А позже, когда мы сидим в ее комнате, ерзаю на кровати и не знаю, с чего начать разговор.
— Сонечка, мы с папой…
— Разводитесь? — спрашивает моя смышленая крошка в лоб и повергает меня в ступор.
Я мну край серой футболки и шумно таскаю ноздрями кислород.
— Ты только не ругайся, пожалуйста. Я подслушала бабушку с дедушкой.
Соня выглядит виноватой, а я абсолютно не могу на нее злиться. Придвигаюсь ближе к ней и беру с тумбочки щетку, чтобы расчесать ее волосы и заплести косу.
— Малышка, иногда люди перестают любить друг друга. Так бывает. Я уважаю твоего отца. И благодарна ему за то, что ты появилась на свет. Только сейчас наши пути расходятся.
— Но ты же меня не бросишь?
Сонечка поворачивается и прижимается ко мне сильно-сильно. Обнажает потаенные страхи и выбивает воздух у меня из груди. Я бережно глажу ее по спине, восстанавливая рваное дыхание, и целую в растрепанную макушку.
— Никогда. Ты — самое дорогое, что у меня есть.
Вкладываю максимум ласки в свое признание и отвлекаюсь на шаги, раздающиеся у меня за спиной.
— Клубника для моих девчонок. Будете?
Это Гордей нарушает наше одиночество и падает рядом. Кормит нас Сонькой из рук и с энтузиазмом рассказывает, как продвигается ремонт.
— Завтра рабочие заканчивают с кухней, и можно переезжать.
— Это значит, что теперь мы будем жить вместе? Втроем?
Допытывается моя любопытная кроха, а Гордей коротко ей кивает и произносит совершенно серьезно.
— Да. Если ты не против, конечно.
— Я не против!
Соглашается Соня, а я чувствую, как с плеч падает тяжелый груз. Гроза миновала, обойдя нас стороной, и я искренне верю, что впереди нас ждет только счастье.
Какое-то время мы еще болтаем обо всяких мелочах и даже обещаем Соне подумать о том, чтобы завести собаку. Засыпаем втроем, прямо в детской, а через неделю отправляемся на юбилей в такой же компании.
На входе в фешенебельный ресторан, где должно состояться торжество, я застываю и кутаюсь в свои озябшие руки. Волнуюсь, как перед вступительными экзаменами, и не могу унять дрожь, поселяющуюся в теле.
Мягко говоря, родители Гордея относятся ко мне с прохладцей. А если узнают, что мы обручились, то наверняка воспылают ненавистью.
— Не переживай. Все будет хорошо. Я не дам тебя в обиду, родная.
Твердо убеждает меня Северский и нашептывает на ушко всякие нежности. Поправляет прядь волос, выбившуюся из прически, и подталкивает меня вперед.
Мы сдаем верхнюю одежду в гардероб и останавливаемся напротив громадного зеркала в позолоченной раме. Честно признаться, выглядим на все сто.
На Гордее белоснежная рубашка, выгодно оттеняющая его смуглую кожу, и классические брюки, идеально сидящие на его крепких бедрах. На мне — темно-фиолетовое платье со скромным вырезом и открытой спиной. На Соне — модный костюмчик в тон.
— Мы могли бы украсить обложку любого журнала. Не находишь?
— Ага.
— Ну что, встряхнем это скучное место?
Заразительно смеется Северский, стирая остатки моего напряжения, и устремляется в просторный зал. С ломящимися от деликатесов столами, золотыми шарами и большущим баннером с надписью: «С юбилеем!».
Первый, кого мы встречаем — Марк.
— Привет, родственнички.
Он лукаво мне подмигивает, галантно целует Сонькину ладошку и со сдержанной гордостью представляет свою спутницу.
Аня, хрупкая миниатюрная шатенка с серо-голубыми глазищами на пол-лица, одета неброско, но элегантно. Скромное коктейльное платье цвета шампанского струится вдоль соблазнительных изгибов, но оставляет достаточно простора для фантазии. Ее роскошные густые волосы собраны в аккуратную ракушку. А на безымянном пальчике красуется простое кольцо.
Это мы не одни обручились, получается?
— Анна, вы, случайно, не модель? — приобнимая меня за талию, Гордей отвешивает комплимент спутнице брата и получает.
— Аня работает администратором у меня в клубе.
— Так вот где ты ее нашел.
И пока мужчины перебрасываются остроумными шутками и безобидными подколами, мое внимание плавно перетекает к Аниному сыну.
Серьезный парнишка лет восьми, одетый в костюм темно-синего цвета, что-то рассказывает моей дочери и протягивает ей золотистого ретривера.
— Это Марли.
— Клевый.
— Можешь погладить. Не бойся, он не кусается.
— Мамочка, я тоже хочу собаку!
Придя в полный восторг, восклицает Соня, и мы все упускаем момент, когда Марли соскакивает с Ваниных рук и дает деру, скрываясь в разодетой толпе.
Спустя пару секунд с противоположного конца зала доносятся взбудораженные крики и подозрительный звон. Дети тут же убегают ловить неугомонного питомца, а я прикрываю веки и предчувствую сокрушительную бурю.
С грацией танкера к нам движется Виолетта Константиновна и норовит врезаться в официанта, несущего на подносе бокалы с шампанским.
Фужеры опасно кренятся, но вихрастый парень в последнюю минуту спасает выпивку и выдыхает облегченное «уф».
— Кто додумался притащить собаку в ресторан?
Опуская приветствие, эта суровая женщина в свободном зеленом платье по очереди изучает нас и, в конце концов, останавливается на мне. Полосует и препарирует пристальным взглядом.
Так что я сильнее вжимаюсь в Гордея и бессовестно обнимаю его двумя руками за талию. Готовлюсь выслушать много нелицеприятных эпитетов, но с присущей ему наглостью ее осекает Марк.
— Я притащил. А что? Это проблема?
— Маркуша, ну как же… А если он разобьет посуду?
— Компенсируем. Фигня — вопрос.
Отмахивается от матери, как от назойливой мошки, Марк и на всякий случай задвигает спутницу за спину. Защищает. Бережет.
Неспособная противопоставить что-то своему избалованному младшенькому, Виолетта Константиновна исчезает так же стремительно, как появилась.
А Гордей скользит подушечками пальцев вдоль моего позвоночника и бросает Ане звонкое.
— Добро пожаловать в семью.
— Я не…
Невеста брата пытается что-то мне возразить, но мы все, как по команде, отвлекаемся на истошный вопль, разрезающий пространство.
— А-а-а! Да уберите уже эту собаку кто-нибудь!
Это кричит невысокая полная женщина с пепельно-серыми волосами, убранными в замысловатую прическу. Прижимает ладонь к груди и картинно закатывает глаза, словно готовится упасть в обморок.
И если я думал, что наш с Никой выход произведет фурор, то Марк нас определенно перещеголял. Я до сих пор поражаюсь, как ловко он умудряется превратить даже самое скучное тоскливое мероприятие в полный хаос.
— Мамочка, Ваня с Марли ни в чем не виноваты. Не ругай их, пожалуйста.
Спустя пару минут в поле нашего зрения появляются дети. Соня храбро защищает своих новых друзей, а мы изо всех сил стараемся оставаться серьезными и сдерживаем подступающий к горлу смех.
У Ваньки на подбородке — малиновый джем. У Соньки на щеке — заварной крем. Нос озорного щенка испачкан в сахарной пудре.
В общем, картина Репина «Приплыли».
— Так, марш умываться. И ни слова больше.
Встряхнув головой, командует мой боевой генерал Солнцева и под шумок уводит маленьких проказников из зала, пока я пытаюсь оценить масштаб разрушений.
Там, где совсем недавно происходило стихийное бедствие, по полу катается несколько бутылок шампанского. Праздничный торт из нарядного шедевра превратился в унылые графские развалины. Канапе с оливкой и моцареллой застряло в гнезде у той самой орущей женщины.
— Это катастрофа.
Сделав круг почета, мама возвращается к нам и театрально сжимает виски. Дышит шумно, имитируя приступ, и цепенеет, вонзаясь взглядом в мой безымянный палец.
— Значит, вы…?
— Обручились, да. Ждем, пока постановление о Никином разводе вступит в законную силу, чтобы сыграть свадьбу.
Рапортую я бодро. Мама же белеет еще больше и хватается за вовремя подставленный Марком локоть.
— Нет, Гордей, ты, конечно, давно уже взрослый и вправе сам принимать решения. Но когда эта вертихвостка тебя разорит и сбежит на яхте с каким-нибудь олигархом, не говори, что я не предупреждала.
— Не суди всех по Диляре. Не надо, мам, — парирую я беззлобно и наклоняюсь ближе к родительнице, чтобы сказанное мной услышала только она. — Я советую тебе как можно скорее принять Нику и Соню. Потому что, если ты этого не сделаешь, я не привезу к тебе внуков. А они у тебя обязательно появятся.
Поставив точку в нашей беседе, я подмигиваю Марку и отправляюсь на поиски отца. Нахожу его рядом со столиком с элитным алкоголем и приветственно хлопаю его по плечу.
— С днем рождения, бать.
— Спасибо, сынок.
— Извини за кавардак, который мы тут устроили.
— Брось. Все прекрасно. Повеселили старика. А то у меня эти нудные приемы уже поперек глотки.
— И у тебя тоже?
— Ага. Только маме не говори.
Смеется отец, и я хохочу вместе с ним. По сути, он у меня мировой мужик, когда не заморачивается акциями и курсом валют и не потакает матери.
— Твоя?
Кивнув в сторону входа в зал, где как раз появляется Ника с детьми, спрашивает батя, и я разворачиваюсь всем корпусом к ней.
Тепло разливается за грудиной. А подушечки пальцев покалывает от нестерпимого желания прижать ее к себе и не выпускать из объятий, чтобы каждый из присутствующих на празднике мужчин понял, чья она женщина.
— Моя.
— Красивая. Одобряю.
— Да?
— И я сейчас не только про внешнюю красоту.
Уточняет отец, чем окончательно меня удивляет.
— Когда ты успел переменить мнение?
— Как только узнал, что Диляра морочит тебе голову. Ахметовы — премерзкая семейка.
— Поэтому ты их не пригласил?
— И поэтому тоже. Ренат пытался у меня госзаказ из-под носа увести, представляешь?
— И что, даже не будет нотаций на тему «присмотрись хорошенько, Вероника не твоего круга»?
— Нет. Если она делает моего сына счастливым.
— Самым счастливым, бать.
Улыбаюсь я глуповатой улыбкой и делаю шаг навстречу Нике. Притискиваю ее крепко к себе и устраиваю ладонь на точеной талии.
С ней все иначе, чем с Дилей. Не напоказ. Не ради статуса. По-настоящему.
— Алексей Викторович.
— Вероника. Рад видеть.
— С днем рождения.
— Спасибо.
Коротко кивает отец и огибает наши сплетенные тела, чтобы присесть на корточки перед Сонькой, прижимающей к груди Марли. Батя внимательно изучает малышку и пленяет ее своим обаянием.
— А это что за прекрасная принцесса к нам пожаловала? Как тебя зовут, милая?
— Соня.
— Приятно познакомиться. Я для тебя — дедушка Леша. Если кто-то будет обижать, сразу мне говори. Хорошо?
— Хорошо.
Потрепав Соню по макушке, батя поднимается на ноги и уводит малых к детской зоне с оборудованной горкой, игрушечным конем, медведем и шарами. Вещает что-то про пиратов и трехмачтовые бриги и молодеет лет на пять.
Не удивлюсь, если Сонечка после общения с ним попросит домой настоящий корабль.
— Что это было? — округлив глаза, Вероника шепчет мне на ухо и вцепляется подрагивающими пальчиками в полы моей рубашки.
— По-моему тебя только что официально приняли в клан Северских. А у Соньки появился дед, который порвет за нее любого.
— Вот так просто?
— Люди меняются, Ник.
— Не все.
— Не все, — соглашаюсь я с ней, невольно вспоминая опустившегося в край Сергея, и испытываю гордость за собственного родителя. — Но мой отец — приятное исключение.
Вероника ошарашенно хлопает ресницами, а я проглатываю смешок и веду ее к столу, где Марк с Аней разграбляют тарелку с канапе. Приблизившись к ним, я вручаю Нике шампанское и поднимаю бокал, купаясь в абсолютной безмятежности.
— Ну что, за семью?
— За семью!
Чокнувшись со своей спутницей, а потом и с нами, брат охотно поддерживает мой тост. Мы наслаждаемся искрящимся напитком, пузырьки дарят необычайную легкость, и я краем глаза слежу за Марком.
Не могу не отметить того, как сильно он возмужал. Превратился из безалаберного тусовщика в достойного представительного мужчину.
Он даже сменил привычные драные джинсы с извечными толстовками на стильный стальной костюм. И я готов поставить не один свой гонорар на то, что сделал это не ради отца. А ради прилипшей к его боку девчонки с глазами пугливой лани.
— А теперь я хочу выпить за вас, Аня. Вы положительно влияете на моего брата.
— За тебя.
Робко поправляет меня девушка, и я коротко киваю ей в знак согласия.
Алкоголь быстро развязывает нам языки. И вот мы уже болтаем обо всем, начиная с ремонта и того, где лучше заказывать мебель, заканчивая «Опасными связями», которые идут в Моссовете, и которые мы хотим посетить.
И если мы вчетвером как-то играючи ловим одну волну и чувствуем себя так, будто знакомы не один год. То мама по-прежнему пребывает не в духе.
Улучив момент, когда Ника с Аней убегают к детям, потому что те за малым чуть не развалили горку под предводительством моего отца, она приближается к нам с Марком и рассматривает нас обоих с укоризной.
— Вы меня, конечно, расстроили мальчики. Одна Диночка радует.
К нашей сестре, действительно, нельзя подкопаться. Уравновешенная, она не позволяет себе лишних эмоций, никогда не спорит с родителями и является воплощением идеального ребенка.
Она никогда не отстаивает личные границы. Не обостряет конфликты. И пытается сгладить острые углы, которых достаточно в нашем с Марком поведении.
Только сегодня система дает сбой, и Вселенная растрескивается. Дина прибывает на праздник с приличным опозданием, безуспешно выравнивает заломы на кремовой юбке и прячет подозрительно покрасневшие глаза.
— Привет, Льдинка.
Я первым стискиваю сестру до хруста костей, соскучился, и успокаивающе веду ладонью по ее спине. Мама же впивается пронизывающим взглядом в ее переносицу.
— А где Димочка?
— Вызвали на работу, — споткнувшись, несмело сообщает Динка и жмется ко мне теснее.
— Неужели нельзя было взять отгул?
— Мам, ну ты же знаешь, органы…
Не слишком убедительно оправдывается Дина и выдыхает устало, когда мама небрежно отмахивается и удаляется встречать запоздавших гостей. Я же наклоняюсь ближе к сестре и негромко спрашиваю.
— Что у вас случилось?
— Поругались, — сипло роняет она и мнет свою многострадальную юбку.
— Почему?
— Это какое-то сумасшествие, Гордей, — привыкшую держать все в себе, Дину словно прорывает, и вот она уже лихорадочно тарабанит. — Внеплановые дежурства. Вновь открывшиеся обстоятельства. Допросы свидетелей. Планерки бесконечные. Я его дома почти не вижу.
— Ну тише, тише, маленькая. Это временные трудности. Все обязательно наладится.
Я с жаром заверяю сестру, но, если быть до конца честным, сам не верю в сказанное. Как бы сильно ни был занят мужчина, он обязан делать свою женщину счастливой. Точка.
— На. Выпей.
Всучив Дине бокал с шампанским, я упорно стараюсь ее растормошить. Засыпаю тупыми шутками, отвлекаю веселыми детскими воспоминаниями и даже вытаскиваю на танцпол.
В остальном, юбилей проходит прекрасно. Батя воодушевленно принимает поздравления, распаковывает многочисленные подарки и громко хохочет, уставившись на шарж, который мы преподнесли ему с Марком. В качестве бонуса к именному банному набору, разумеется.
Домой с Никой мы возвращаемся довольные, но уставшие. Ноги гудят. А пульс продолжает бойко тарабанить, словно повторяет страстные латино-американские ритмы, под которые мы зажигали.
Сонная, Соня трет кулачком слипающиеся глаза, и я иду ее укладывать, пока Ника умывается в ванной.
— Спокойной ночи, солнышко.
Заботливо подоткнув края одеяла, я целую малышку в лоб и получаю внезапный удар под дых.
— Дядя Гордей, а вы же поженитесь с мамой?
— Обязательно.
— А можно тогда я буду называть вас папой?
— Нужно.
Отвечаю я горячечно и прижимаюсь губами к детскому виску. Испытываю непередаваемый калейдоскоп ощущений и растираю грудь, где бушует неистовый торнадо.
Из комнаты я выскальзываю ошалевший и долго не могу поверить своему счастью. Мне нет дела до того, что в Сониных венах течет не моя кровь. Я давно уже ощущаю ее частью себя и радуюсь, как ребенок, от того, что она принимает меня безоговорочно.
— Соня спросила, может ли она называть меня папой! Представляешь?
Не справляясь с зашкаливающей эйфорией, переливающейся через край, я подхватываю выходящую из ванной Нику на руки и кружу ее до тех пор, пока мир вокруг нас не начинает расплываться.
Жарко целую ее скулы, губы, нос. И слышу, как беспорядочно стучит ее сердце.
— Ты будешь замечательным отцом, Гордей. Самым лучшим. Я никогда в этом не сомневалась.
Произносит Ника, когда я бережно опускаю ее на пол, и обхватывает мое лицо ладонями. Светится ярче сотни новогодних лампочек и окунает меня в океан бескрайнего чистейшего счастья.
После бессонной ночи, когда мы с Гордеем уснули практически под утро, я сижу сонная перед монитором и отчаянно клюю носом. Не бодрит ни яркое февральское солнце, ни крепкий чернильно-черный кофе, дымящийся в кружке.
Пожалуй, надо было взять предложенный выходной.
Единственное, что приводит меня в порядок и заставляет разлепить слипающиеся веки — это падающее на электронку письмо.
«Вам надо заполнить заявление на регистрацию брака».
Я прохожу по ссылке и быстро заканчиваю с формальностями, пока в груди разливается живительное тепло. Признаться честно, я в восторге от современных технологий.
Не нужно куда-то ехать, стоять в очередях, переписывать испорченные бланки. Достаточно поставить несколько галочек и оплатить пошлину. Все.
— Доброе утро, жена.
Спустя пару минут в офис вплывает сияющий, словно начищенная монета, Северский. От него пахнет морозом и лемонграссом. А еще такой непрошибаемой уверенностью, что мне хочется стереть самодовольную улыбку с его лица.
— Но-но. Не торопи события. Я ведь могу отозвать заявление.
— Не можешь. Я заберу у тебя телефон, прикую наручниками к батарее и отпущу в день, когда нам выдадут свидетельство.
Смеется Гордей, подходит ко мне ближе и кладет на стол бумажный пакетик с круассаном с бужениной и солеными огурчиками.
Обильная слюна тут же заполняет рот, а желудок предательски громко урчит, выдавая меня с головой.
— Приятного аппетита.
Желает мне Северский и невыносимо нежно ведет костяшками пальцев по моей щеке.
Мы решили пока обойтись без помпезного торжества, потому что он закопан в процессах по самые уши, а я не могу требовать от него бросить все и улететь со мной на Бали.
К тому же, Соня готовится к своему первому выступлению, и было бы неправильно выдергивать ее куда-то сейчас.
Я жадно вгрызаюсь в воздушное тесто и блаженно жмурюсь. Вопреки моим опасениям, работать с Гордеем — сплошное удовольствие. Он бережет меня, заботится и раскрашивает будни во все цвета радуги.
Часы летят за часами, недели проносятся, как на ускоренной перемотке, а мне по-прежнему его мало. Не хватает двадцати четырех часов в сутках, чтобы насладиться друг другом.
Свидетельство мы получаем через положенные тридцать дней и идем отмечать наше маленькое значимое событие в ресторан с застекленной верандой. В проходах стоят светильники на длинных ножках с огнем внутри, на столах — небольшие фонарики с эффектом пламени.
И все это так уютно и сказочно, что руки чешутся достать телефон и запечатлеть это великолепие на снимках.
— Ну что, молодожены! Поздравляем. Совет да любовь.
Первым на террасе появляется Марк. Он протягивает мне роскошный букет белых пионов, выразительно подмигивает и крепко жмет ладонь Гордею.
Чуть поодаль стоит его Анюта в вязаном платье лавандового цвета, облепляющим изящную фигурку. Рядом с ней крутится неугомонный Ванька с Марли на руках.
Мы специально больше никого не пригласили, потому что хотели насладиться «нашим» моментом в компании тех людей, которым мы по-настоящему дороги. Родители Гордея пока в этот вкруг не вписываются, но я надеюсь, что все изменится со временем.
Что моя свекровь немного умерит свой гонор, а я забуду ее неприязнь.
— Будьте счастливы.
— Спасибо!
Произносим мы с Аней в унисон, и я распахиваю для нее свои объятья. Она подходит Марку гораздо больше тех напомаженных девиц, которых я видела рядом с ним когда-то.
Мы засиживаемся в этом замечательном ресторанчике до самого вечера. Радуемся за наших детей, нашедших общий язык и прекрасно ладящих. А на следующее утро едем к Сонечке в детский сад.
Смотреть концерт, приуроченный к восьмому марта.
Воспитательницы квохчут вокруг своих подопечных, словно курицы-наседки. Ведущая поправляет все время выпадающий из прически локон и то и дело подтягивает сползающий лиф платья. А всей этой суматохой руководит бессменный директор.
Елена Евгеньевна быстро рассаживает родителей по местам, дает отмашку, и мы все, как один, приклеиваемся взглядами к оформленной белыми и золотыми шарами сцене.
Детки очень стараются. Группка из пяти малышек-подснежников усердно выводит заученные па. Серьезный вихрастый парнишка сосредоточенно декламирует поздравительный стих. И я отбиваю ладони вместе с остальными взрослыми, купая наших артистов в аплодисментах.
Через два номера на помост поднимается моя Соня, и я забываю, как дышать. Ерзаю на вдруг ставшем неудобным стуле, кусаю губы и переживаю куда больше своей крохи.
— Если долго, долго, долго. Если долго по тропинке, если долго по дорожке топать, ехать и бежать…
В аккуратной шляпке и милом платьице Соня блестяще исполняет песню Красной Шапочки, пританцовывая, и срывает шквал бурных оваций. А у меня даже слезы выступают на ресницах от гордости за своего ребенка.
Получив подарок для нашей крохи и от всей души поблагодарив воспитателей за этот праздник, мы загружаемся в автомобиль, переполненные эмоциями. К которым у меня примешивается нешуточное волнение.
Мне нужно сообщить Гордею одну новость. И, хоть он и прекрасно справляется с ролью Сониного отца, и мечтает о сыне, я все равно не могу унять нервозного мандража.
Я украдкой кошусь на Нику, на пару секунд отвлекаясь от дороги, и в тысячный раз убеждаюсь, какая она невероятная.
Красивая. Но не той броской красотой, от которой слепит глаза, и которая на поверку оказывается дешевой стекляшкой. А гипнотическим природным очарованием.
К ее ногам хочется положить весь мир. Достать ради нее звезду с неба. Открыть новую планету или целую галактику. И сделать так, чтобы она больше никогда не плакала.
А если бы слезы и появлялись на ее длинных пушистых ресницах, то только от искрометного счастья.
— Все в порядке, родная?
Я замечаю, что сегодня Вероника то ли рассеянная, то ли немного отстраненная, и спешу накрыть ее ладонь, лежащую на подлокотнике, своей. Электрический импульс передается от меня к ней и возвращается обратно, прокатываясь от кончиков пальцев до самой макушки.
— Все хорошо, Гордей. Красный.
Предупреждает меня Ника, устремляя взгляд вперед, и я мягко оттормаживаю перед стоп-линией.
Сонечка дремлет в детском кресле на заднем сидении. Ее немного укачивает в машинах. Негромкая музыка льется из колонок. А я ощущаю себя баловнем судьбы.
Мне достались две самые лучшие девчонки на свете.
Я и раньше водил достаточно аккуратно. Но с тех пор, как Солнцева вернулась в мою жизнь, я стал еще более предусмотрительным. Я не хочу подвергать их жизни ни малейшей опасности и стараюсь стать образцово-показательным отцом.
Я уверен, слабак-Белов скоро сольется с нашего горизонта. И я готов его заменить.
— Приехали.
Негромко произносит Ника, обрывая поток моих мыслей, и ждет, пока я заглушу двигатель и открою для нее дверь. Я приучил ее к тому, что мужская забота — это нечто само собой разумеющееся, и она больше не должна тянуть ничего одна.
Улыбнувшись, Вероника вкладывает свои пальчики в мою лапищу и ступает на асфальт. Кругом еще лежит плотный слой снега, но солнце светит уже по-весеннему.
Дотронувшись губами до Никиного виска, я иду к Соне. Отстегиваю ремень безопасности и беру ее на руки.
Малышка не просыпается. Только сопит сладко и прижимается щекой к моей груди, отчего сердце стучит в два раза быстрее.
Поднявшись в квартиру, я укладываю Соню, поправляю одеяло и мою руки. Избавляюсь от костюма. Ныряю в свободные домашние штаны, иду на кухню и понимаю, как сильно я изменился за несколько месяцев.
В отношениях с Дилей мне бы и в голову не пришло стоять у плиты. А вот для Ники хочется приготовить что-нибудь вкусненькое.
— Пасту с морепродуктами заказывали?
— Я помогу.
— Отдыхай. Лучше расскажи мне что-нибудь.
Я мягко надавливаю Веронике на плечи, призывая ее расслабиться, и топаю к холодильнику. Достаю продукты, а за спиной журчит мелодичный родной голос.
— Знаешь, Гордей. Мне кажется, я всегда тебя любила. С нашей первой встречи. Когда ты ввалился в антикафе в этой твоей черной косухе нараспашку, взъерошил волосы пятерней и пригвоздил меня своим фирменным взглядом к диванчику. Я сравнивала тебя со своими сверстниками, друзьями, и все они меркли на твоем фоне. К Вадиму я не испытывала и половины того, что чувствовала к тебе.
— А я думал, причина в том, что я круто целуюсь.
— И в этом тоже.
Звонко смеется Ника, а у меня в груди вспыхивают фейерверки. Ее признание окрыляет и превращает меня в какого-то сверхчеловека.
Спустя двадцать минут я выкладываю пасту на тарелки, снова касаюсь Вероники ненароком и откупориваю бутылку лучшего итальянского вина. Разливаю его по бокалам и пытаюсь вручить напиток Нике.
Но она отрицательно качает головой и уязвимо прикусывает нижнюю губу. Мнется, как девочка-подросток, и робко прячет глаза.
— Я хотел отметить.
— Мне нельзя, Гордей.
— Ты…?
— Кажется, беременна. Да.
Тихо-тихо выдыхает Ника, а у меня мир переворачивается вверх-тормашками.
Сначала я изучаю ее пристально, а потом подрываюсь с места и сгребаю свою женщину в охапку. Обнимаю осторожно, как будто она хрустальная ваза, которая требует максимально бережного отношения, и скольжу ладонями по ее волосам, лопаткам, пояснице.
Во мне столько эйфории, что я не могу сложить слоги в слова. Из меня вылетают только разрозненные междометия и дикие хрипы.
— Ты рад?
Робко интересуется Вероника, цепляясь пальчиками за мои плечи, и я жадно впиваюсь в ее губы прежде, чем дать ответ.
— Безумно, родная. Безумно.
Остаток дня окрашивается в теплые тона, и я до самого вечера не выпускаю Нику из рук. Глажу ее пока еще плоский животик. Рисую узоры на острых ключицах. И не оставляю ни единого сантиметра на ее теле не зацелованным.
Я засыпаю безмятежно, крепко прижав ее к себе. А на следующее утро везу в клинику, чтобы убедиться в том, что показывает тест-полоска.
— Беременна.
Подтверждает Ника, выскальзывая из кабинета врача, и любовно прижимает к груди медицинскую карточку, как самое драгоценное сокровище.
В честь такого события я скупаю в магазине целую груду фруктов и выбираю громадный торт со сливками, чтобы отпраздновать. Топчусь на пороге Сониной комнаты и захожу внутрь, опускаясь перед малышкой на корточки.
— Сонечка, а ты бы хотела братика или сестричку?
— Я давно прошу маму о братике, — сообщает кроха, и меня снова кидает в водоворот искрящегося счастья.
— Значит, мы тебе его подарим.
— Скоро?
— Надо немного подождать. Месяцев девять. Справишься?
— Справлюсь.
Соня гордо приподнимает подбородок, демонстрируя непреклонную решимость, и обвивает меня руками за шею.
Моя часть. Моя кровь, и речь сейчас не о ДНК. Дочка.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: