Марк

— Марк Алексеевич, станьте моим мужем! Пожалуйста.

Рубит с порога Аня, мой администратор, и нервно теребит воротник белоснежной рубашки.

У меня же от ее нелепой просьбы челюсть едва не пикирует на пол, и кофе чуть не идет носом.

Я обжигаюсь горячим американо, который девушка только что принесла. И пялюсь в треугольный вырез ее блузки вместо того, чтобы поднять глаза чуть выше и отчитать сотрудницу за фамильярность.

— Что-о-о?

Переспрашиваю жестко, возвращая себе дар речи, и силюсь понять, что в наших деловых отношениях пошло не так.

— Ничего. Забудьте!

Анечка отмирает от моего громкого окрика и круто разворачивается на своих десятисантиметровых шпильках. Сбегает, как будто в кресле вместо меня сидит огнедышащий дракон, и хлопает дверью.

Оставляя меня наедине с хаосом мыслей.

— Славина, стой!

Рычу я запоздало и тру двумя пальцами переносицу.

Аня, в отличие от трех предыдущих администраторов, которых я без сожаления уволил, ни разу не была замечена в охоте за моим сердцем и состоянием.

Так что не помешало бы выяснить, что заставило ее так резко сменить курс.

Думаю о возможных причинах, поднимаясь из-за стола, и иду искать удивившую меня помощницу.

— А это еще что за филиал детского сада?

Обращаюсь к затылку Славиной, натыкаясь на сидящего на диванчике в приемной парнишку и стоящий рядом чемодан на колесиках, и окончательно перестаю что-либо понимать.

— Мне вообще-то скоро восемь. Я в школе учусь.

Обиженно уточняет мальчишка с огромными серо-голубыми глазами и крепко прижимает к себе щенка золотистого ретривера, как будто я могу его отобрать.

— Твой пацан? — спрашиваю у переминающейся с ноги на ногу Ани и втайне радуюсь, что еще достаточно рано для посетителей.

— Мой.

Славина отмирает, осторожно поворачиваясь ко мне, и по-детски закусывает нижнюю губу так, что запал как следует ее отругать исчезает.

Остается лишь странное желание погладить девушку по голове и сказать, что все обязательно будет хорошо.

— И что он здесь делает?

— В городе гуляет эпидемия гриппа. Школу на карантин закрыли.

— И идти вам некуда. Понял.

Складываю два и два, напоследок мазнув взглядом по внушительному чемодану, и планирую решать проблемы постепенно.

— Марш ко мне в кабинет. Живо.

Командую, распахивая дверь перед растерянной Анечкой, и не могу взять в толк, откуда берется жалость, поднимающаяся из глубины души.

Девушка кажется такой уязвимой и дезориентированной, что я аккуратно усаживаю ее в кресло, несильно надавливая ей на плечи, и топаю к кофемашине.

Делаю капучино, хоть это определенно не относится к кругу моих обязанностей, и вручаю Славиной плитку Риттерспорта с фундуком.

— Шоколад портит фигуру, — откликается невесело девушка, а я, махнув на нее рукой, парирую.

— Зато улучшает настроение. Ешь.

Залипаю ненадолго на трепещущих угольно-черных ресницах и тонких пальчиках, обхватывающих горячую кружку, и только потом возвращаюсь на свое место.

Переворачиваю трезвонящий телефон экраном вниз и подаюсь вперед, упирая локти в столешницу.

— Ну рассказывай.

— Что рассказывать?

— То, например, почему ты хочешь, чтобы я стал твоим супругом.

— Притворились. Ненадолго. Всего на пару дней, — робко уточняет Анечка и отпивает дымящийся капучино, блаженно жмурясь.

Несмотря на то, что ей тридцать лет, на вид девчонке нельзя дать больше двадцати пяти. А сейчас она и вовсе походит на студентку, ерзающую на стуле перед суровым преподом.

Окрашивающий ее щеки неровный румянец выдает волнение, которое она не пытается скрыть.

— Зачем?

— На следующих выходных у моей одноклассницы свадьба. И я не могу пойти туда одна.

— Так у тебя вроде есть муж.

Я красноречиво указываю подбородком на полоску белого золота на ее безымянном пальце, а Славина шумно выдыхает и припечатывает меня глухим.

— Мы разводимся.

— Хреново.

Соглашаюсь я, прослеживая, как бьется жилка на Аниной шее, и постепенно начинаю въезжать в ее мотивы.

Встречи с одноклассниками практически всегда превращаются в парад лицемерия. Так что признаться перед троллившими тебя одиннадцать лет однокашниками, что жизнь покатилась в тартарары, так себе перспектива.

— Забудьте, Марк Алексеевич. Глупости это все.

Неверно трактуя повисшую между нами паузу, произносит Аня и снова собирается сбежать. Но я останавливаю ее коротким жестом, тарабаню пальцами по столу и говорю то, что она меньше всего ожидает от меня услышать.

— Пожалуй, я готов принять твое предложение.

— Правда? — в серо-голубых глазах Славиной, больше похожих на два бездонных озера, загорается огонек надежды и тут же гаснет, когда я твердо высекаю.

— Правда. Только я хочу, чтобы ты в обмен оказала мне одну услугу.

Аня

Утро начинается паршиво.

— Аня, ты собрала вещи?

Кричит из другой комнаты муж, а я прирастаю пятками к полу и глупо пялюсь расфокусированным взглядом в точку на стене.

Кофе с шипением вытекает из турки на плиту. И я не знаю, что больше расстраивает меня в эту секунду.

То ли то, что у мужа есть любовница, и она ждет от него ребенка. То ли то, что вместо крепкого ароматного американо я получила невзрачную коричневую лужицу на керамической поверхности.

— Собрала.

Бурчу я неразборчиво и двигаюсь к раковине, чтобы намочить губку.

Я узнала о том, что Олег мне изменяет, две недели назад, и успела пройти три стадии принятия неизбежного.

Сначала я отрицала очевидное. Отчаянно мотала головой. И затыкала уши, лишь бы не слышать подробности их интрижки.

После упала в котел лютого гнева. Расколотила половину сервиза, подаренного свекровью. И испортила недавно купленную в рассрочку плазму.

Потом торговалась с совестью до жжения в легких. Пыталась убедить себя в том, что еще можно сохранить семью.

Глупая.

— Мамочка, не грусти, пожалуйста! Скоро я вырасту и заработаю нам много-много денег. Мы купим с тобой большой дом и никогда не будем ни в чем нуждаться.

Из омута безрадостных мыслей меня вытаскивает сидевший молчком сын. Косится на меня из-под пушистых ресниц. А я захлебываюсь щемящей нежностью от его непосредственности.

Пересекаю рваным шагом кухню. Опускаюсь рядом с ним и растрепываю его каштановую шевелюру.

— Обязательно купим, сынок. Ты у меня самый лучший мужчина на свете.

Говорю ему со всей искренностью, на которую я только способна, и поражаюсь тому, как быстро взрослеют современные дети.

И мне бы ругать глобализацию и чертовы гаджеты, в которых залипают подростки. Но в глубине души я понимаю — в первую очередь виноваты мы с Олегом.

Это мы лишили собственного ребенка нормального детства.

— Аня, что с кашей?

— Сгорела.

Я отвлекаюсь на переступающего через порог супруга и небрежно пожимаю плечами.

Я вряд ли бы сильно огорчилась, если бы этот дом обуглился дотла. А тут какая-то овсянка.

— Хочешь, возьми бутерброд.

— Аня! Ты же знаешь, я терпеть не могу питаться всухомятку.

— А мне что прикажешь делать? Катеньке своей позвони. Пусть готовит тебе первое, второе и компот.

От упреков, на которые Олег больше не имеет права, во мне просыпается злобная стерва. Это она выразительно выгибает бровь, иронично хмыкает и язвит.

Пытается спрятать за показной броней уязвимость и боль, которая плещется глубоко внутри.

— И ты еще удивляешься, почему я попросил развод?

Муж стоит посередине комнаты, сцепив руки в замок, и смотрит на меня так, как будто мы с ним давно чужие люди. Как будто мы не делили с ним постель, не давали клятвы верности и не обещали любить друг друга до гробовой доски.

И это задевает.

И я уже готовлюсь вылить на него поток обвинений, когда меня перебивает звонок.

— Здравствуйте, Анна Николаевна. У нас очень много заболевших. Школу закрывают на карантин.

Извиняющимся тоном сообщает Ванина классная руководительница, отчего я испускаю разочарованный вздох.

А спустя пятнадцать минут качу чемодан по рыхлому снегу и гадаю, как буду объяснять своему начальнику, что делают в боксерском клубе семилетний ребенок и его игривый щенок Марли.

Проскальзываю во владения Северского, как мелкий воришка, и вешаю в шкаф свое пальто.

И если я рассчитываю, что это утро не может стать хуже, то катастрофически ошибаюсь.

— Анька, привет! — вопреки желанию отключить телефон, я все-таки принимаю вызов от Митиной и морщусь от ее бодрого до безобразия голоса. — Звоню напомнить, что в субботу я жду тебя на свадьбу.

— Тань, я…

— Будешь зажигать круче всех?

— У Ваньки школу закрыли на карантин. Эпидемия. Боюсь, что мы тоже могли заразиться.

— Никакие отговорки не принимаются. А то я решу, что твой хваленый муж и сын — выдумки, и ты на самом деле живешь одна с тридцатью кошками. Дресс-код синий. Чао, Славина.

Звонко смеясь, отключается одноклассница. Я же принимаюсь рассеянно растирать грудь и сдавливаю виски.

Признаваться успешной во всех отношениях Митиной в том, что меня выставили из дома и теперь я мать-одиночка, не хочется. Хочется сбежать в Антарктиду к пингвинам и дрейфовать на льдине с морскими котиками.

Лишь бы не предаваться жалостью к никчемной себе.

— Доброе утро, Ань. Сделай мне кофе.

Мой босс, Северский Марк Алексеевич, внезапно материализуется у меня за спиной и заставляет подпрыгнуть на месте. Подмигивает мне лукаво, прежде, чем скрыться в кабинете, и усиливает и без того неконтролируемую панику.

Трусливо обрадовавшись, что Ванька ушел в туалет вместе с Марли несколькими минутами ранее, я вытираю потные ладошки о юбку и торопливо варю шефу горячо любимый им латте. Делаю глубокий глоток воздуха и проскальзываю в приоткрытую дверь.

Застываю рядом с широким добротным столом и изучаю вальяжно развалившегося в кресле мужчину.

Внешность у Северского выдающаяся. Густые смоляные волосы, зачесанные назад. Упрямые резкие скулы. Волевой подбородок. Темно-карие, практически черные глаза, которые разбили не один десяток девичьих сердец.

Крупные руки с выступающими венами. Длинные пальцы, которые, несомненно, умеют доставлять удовольствие. Широкий разворот плеч.

В общем, в Марке идеально все. За исключением одной малюсенькой детали.

Он бабник. Казанова. Коллекционер. Тот, кто делает зарубку на ножке кровати, и на следующее утро забывает имя спутницы, с которой провел ночь.

Прокручиваю это все в мозгу за считанные секунды, хватаю за хвост бредовую мысль и не успеваю прикусить непослушный язык.

— Марк Алексеевич, станьте моим мужем! Пожалуйста.

Тишина между нами повисает такая оглушительная, что в ушах нещадно звенит, а сердце совершает немыслимый кульбит и ухает на дно желудка.

— Что-о-о? — ревет босс, как взбешенный гризли, которого в разгар спячки разбудили и вытащили из берлоги.

— Ничего. Забудьте!

Забрав свое предложение обратно, я пулей вылетаю из его кабинета, а дальше действую на автопилоте.

В коматозе объясняю Марку Алексеевичу, что в его боксерском клубе делает мой сын, и сгораю от стыда, пока Северский выталкивает меня из приемной, как безвольную куклу, и принимается варить кофе.

Если бы я нервничала чуть меньше, я бы обязательно оценила его старания и несвойственную ему заботу. Но сейчас в голове царят невообразимый бардак и абсолютная вакханалия.

Мысли сталкиваются друг с другом, как непослушные шарики, и отскакивают с противным звяканьем.

— Ну рассказывай. Почему ты хочешь, чтобы я стал твоим супругом? — с любопытством интересуется Марк Алексеевич и смотрит на меня хитро, с прищуром.

— Притворились. Всего лишь на пару дней, — я уточняю до того, как Северскому придет в голову подсунуть мне заявление по собственному, и робею, делясь причиной моего безрассудства. — На следующих выходных у моей одноклассницы свадьба. И я не могу появиться там без спутника.

— Так у тебя же есть муж, — хмурится Северский, силясь собрать воедино частички паззла, а я роняю глухое.

— Мы разводимся.

И невольно переношусь в день, разделивший мое существование на до и после.

Аня, две недели назад

— Олеж, ты скоро?

Я прижимаю телефон плечом к уху и помешиваю лопаткой томящуюся в сковороде курицу в сливочном соусе. Добавляю немножко приправ и пробую на соль соус.

Вкусно.

В кастрюле варится картофель. В духовке запекается пирог с абрикосами. И я очень боюсь не успеть закончить с готовкой до прихода мужа.

— Буду примерно через час.

— Хорошо, — я прикидываю, хватит ли мне оставшегося времени на то, чтобы накрыть на стол, удовлетворенно выдыхаю и напарываюсь на безэмоциональное.

— Нам надо поговорить, Ань.

— Да. Надо.

Соглашаюсь, кивая, как будто Олег может меня видеть, и бросаю в трубку короткое «жду тебя».

Последнее время у нас что-то не клеится. Супруг частенько засиживается на работе допоздна, возвращается домой за полночь и остается спать на диване, чтобы меня не разбудить.

Выглядит измотанным и отсутствующим, закопанный в свалившихся на их компанию проверках и авралах. Забывает контейнеры с едой, которые я заботливо наполняю с вечера. И небрежно отмахивается, когда я пытаюсь его о чем-то расспросить, фыркая, что работы ему хватает там, на работе.

Поэтому сегодня я отвезла сына к свекрови и намереваюсь вдохнуть в наши с мужем отношения вторую жизнь.

Накормить его вкусным ужином. Распить бутылочку прохладного просекко. Сделать ему расслабляющий массаж. И напомнить Олегу, почему мы не отлипали друг от друга в юности и не вылезали из постели, забивая на все на свете.

— Еще пять минут, и можно выключать.

Уменьшив огонь, я старательно накрываю на стол. Достаю из шкафчика лучший сервиз, любовно натираю тарелки и выкладываю на однотонные бордовые салфетки вилки с ножами.

Ставлю в центре стола несколько свечей и любуюсь творением своих рук. Надеюсь, что атмосфера получится достаточно романтичной, чтобы Олег отрешился от всех тревог и забот и смог сосредоточиться на своей женщине, которая изнывает без его внимания.

Убрав сковородку с плиты и выключив конфорки, я перемещаюсь в спальню. Взбиваю локоны прежде, чем сколоть их шпильками на затылке, и тщательно наношу макияж.

Легкий. Естественный. Тот, который подчеркнет скулы и выделит губы. Заставит любого мужчину пылать от нетерпения и восхищаться мной.

Снимаю халатик и успеваю облачиться в нежное пыльно-розовое платье до того, как в замке раздастся звук поворачиваемого ключа.

— Привет.

Выскочив в коридор, я оставляю легкий поцелуй у Олега на щеке и пребываю в эйфории, не замечая, как он украдкой стирает с кожи след от моего блеска.

Принимаю у него портфель, подхватываю припорошенное снегом пальто, вешаю его на крючок и убегаю на кухню, пока муж идет мыть руки.

Старше меня на четыре года, Славин выглядит так же прекрасно, как в тот день, когда мы познакомились. Поджарый и подтянутый, с пепельно-русыми волосами и пронзительными зелеными глазами он очаровал всех девчонок на потоке, а выбрал меня. Вынудив сокурсниц давиться завистью.

Улыбаюсь собственным воспоминаниям и подрагивающими пальцами поджигаю свечи. Тени от них причудливо скользят по стенам и убеждают меня, что все идеально.

— А Ванька где? — спрашивает Олег, возвращаясь из ванной, и усаживается за стол, откидываясь на спинку стула.

— У твоей мамы. Останется на ночь.

Гордясь собственной предусмотрительностью, я накладываю мужу аппетитно пахнущую еду и протягиваю ему штопор.

Олег косится на него с непониманием и откупоривает пробку итальянского игристого. Наполняет бокалы, задумчиво закусывает нижнюю губу и не спешит приступать к трапезе.

Стукает вилкой о тарелку. Комкает салфетку. И стреляет безжалостной фразой в упор.

— Знаешь, Ань, нам нужно развестись.

— Что-о-о?

Мой голос повышается на несколько октав и звучит до противного надломлено.

— У меня есть любовница.

Произносит беспощадно Олег и совсем не жалеет мои чувства. Не оправдывается, не выглядит виноватым и не пытается списать все на глупую интрижку по пьяни на корпоративе.

Его откровение припечатывает меня к стулу. Опускается на макушку каменной глыбой. И вышибает воздух из легких.

Так, что я шумно закашливаюсь и вцепляюсь в бокал, махом опрокидывая в себя все его содержимое.

— Как давно? — уточняю зачем-то я, хотя какое вообще это имеет значение.

— Скоро будет год, — сухо сообщает Олег и с фантомным грохотом захлопывает крышку моего гроба. — Катя носит моего ребенка.

Я мотаю головой из стороны в сторону, как китайский болванчик, и отчаянно отказываюсь принимать услышанное. Сглатываю судорожно и за несколько секунд перемещаюсь со станции «принятие» на станцию «безудержный гнев».

Швыряю бокал в стену за спиной у супруга. И бью посуду, как в дешевом третьесортном кино. Тарелки раскалываются на десяток неравномерных огрызков. Звон не отрезвляет.

Отрезвляет холодный равнодушный тон мужа.

— Полегчало?

— А должно было?

Отвечаю вопросом на глупый вопрос и перекидываю волосы через плечо, заходясь в истеричном хохоте.

Я, как дура, колдовала полдня над плитой. Купила соблазнительное кружевное белье. Надела тончайшие чулки с ажурной кромкой. Пока Олег рассуждал, как преподнести мне сокрушительную новость.

Идиотка!

— Ань, собери, пожалуйста, вещи. И поищи жилье. Я хочу перевезти сюда Катерину.

Я вываливаю на оторопевшего босса подробности личной жизни и прячу глаза в кружке. Странно, но после этой исповеди с нотками горчащей полыни становится легче дышать.

Как будто произошедшее не такая уж катастрофа, раз стало достоянием общественности.

— Хреново.

Северский одним словом характеризует мой интимный рассказ и замолкает. А я последними словами ругаю себя за несдержанность.

— Забудьте, Марк Алексеевич. Глупости это все. Пойду я.

— Сидеть, — командует шеф, отмирая, и сканирует меня нечитаемым взглядом. — Пожалуй, я готов принять твое предложение. Только я хочу, чтобы ты в обмен оказала мне услугу.

Северский еще не расписывает никакие условия, а я уже горю в огне мучительного стыда. Воспаленный мозг услужливо подсовывает мне неприличные картинки и вынуждает пожалеть о собственной опрометчивости.

Марк

— Я хочу, чтобы ты в обмен оказала мне услугу.

Говорю я твердо и замолкаю, внимательно изучая Анино хорошенькое личико.

В это же мгновение ее щеки окрашивает неровный лихорадочный румянец. Дыхание учащается. Тонкая венка пульсирует на шее.

Интересно, что она там успела себе нафантазировать? Что я запру ее в красной комнате и прикую наручниками к кровати? Я же не Кристиан Грей, в конце концов.

Я фыркаю иронично и продолжаю буравить подчиненную заинтересованным взглядом. Азарт разносится по телу и плещется в крови.

— Смотря какую.

Осторожно уточняет Аня и сильнее вжимается лопатками в кресло.

Такая застенчивая и невинная, что хочется спросить. А были ли у нее вообще мужчины. И по фиг, что у нее кольцо болтается на пальце.

Правда, мне приходится усмирять свой внезапный порыв и бросать с притворным равнодушием.

— Пустяковую. Она тебя сильно не обременит.

— Марк Алексеевич, если вы…

— Так, Славина. Давай тормознем до того, как ты успеешь надумать что-то совсем уж неприличное, — рассмотрев в Аниных глазах подозрение, смешанное с испугом, я негромко смеюсь и сталкиваюсь с волной укоризны, летящей в мою сторону от подчиненной. — Мне нужно, чтобы ты сыграла мою невесту. На какое-то время.

— И все?

Моргнув, Анечка выдыхает с облегчением. А я не удерживаюсь и все-таки разражаюсь звонким хохотом. Стираю тыльной стороной ладони выступившие слезы и поясняю до того, как мой ценный сотрудник грохнется в обморок.

— Надоело. Мама одержима идеей-фикс меня женить. Постоянно подсовывает мне дочек ее подруг. Нахваливает, какие Маша-Лена-Женя замечательные. А я задолбался сочинять всякие тупые предлоги, почему я не могу с ними встретиться.

— Богатые тоже плачут?

Фыркает Славина и робко тянет уголки губ вверх. А я вдруг ловлю себя на мысли, что мне нравится ее улыбка. Мягкая. Искренняя.

— Плачут. А еще любят кофе и шоколад. Как простые смертные. Ну что, Ань, согласна на мою сделку, — спрашиваю я у Анюты и получаю достаточно твердое.

— Согласна.

Разрядив обстановку, я протягиваю уставившейся на меня во все глаза девушке руку и наблюдаю за тем, как она осторожно вкладывает свои маленькие пальчики в мою громадную лапищу.

А дальше рабочий день течет абсолютно спокойно. Постоянные клиенты заполняют клуб, оккупируют ринг и с энтузиазмом лупят по боксерским грушам.

Инструкторы придирчиво контролируют процесс. Исправляют технику, делают замечания взрослым мужикам, в зале превращающимся в бесшабашных мальчишек, и напоминают, что я не зря плачу им зарплату и периодически поощряю премией.

Рассудив, что Аня сегодня растеряна из-за свалившихся на нее неурядиц, я сам заказываю обед на троих, и сталкиваюсь с ней на выходе из туалета.

Славина норовит проскочить мимо, но я ловлю ее и аккуратно пригвождаю к стене. Приподнимаю ее лицо за подбородок и замечаю и чуть опухший раскрасневшийся нос, и крупинки туши, осыпавшиеся с ресниц.

— Ревела? — я задаю дурацкий очевидный вопрос и хмурюсь.

Волна недовольства от того, что девчонка льет слезы из-за какого-то козла, невольно затапливает меня от макушки до пяток и подкармливает дикого зверя внутри.

— Марк Алексеевич, я…

— Теперь для тебя просто Марк. Вживайся в роль. И больше не плачь из-за дебилов, не способных оценить сокровище. Они того не стоят.

Заявляю я убежденно и наталкиваюсь на удивление на дне Аниных омутов.

Но я ведь на самом деле не лукавлю. Я искренне верю в то, что говорю.

Я откровенно не понимаю мудаков, изменяющих женам.

И пусть я сам не могу похвастаться слепой верностью, но на моем пальце нет обручального кольца. И я никогда не обещаю своим пассиям ничего лишнего. Чтобы потом не сливаться, блокируя номера, и не извиваться ужом при расставании.

— Ты красивая, Аня. Очень красивая. И не глупая. Тебе обязательно встретится достойный человек. Веришь?

— Не знаю.

Всхлипывает Славина тоненько, и я сгребаю ее в объятья. Не знаю, как еще унять приближающуюся истерику, и на мою удачу угадываю.

Аня постепенно расслабляется, пока мои ладони невесомо скользят по ее лопаткам, и медленно восстанавливает сбившееся дыхание.

— Спасибо, Марк Алексеевич.

— Марк.

— Спасибо тебе, Марк.

Она произносит неуверенно по слогам и убегает на ресепшн. Я же запираюсь в кабинете и просматриваю смету на открытие еще одного филиала, чтобы спустя полчаса услышать ровный Анин голос в селекторе.

— Марк Алексеевич… Марк. К вам… К тебе Карина, в общем.

— Пусть проходит.

«Капучино на кокосовом молоке мне свари» доносится на заднем плане, и я кривлюсь. Нужно сказать Резниковой, чтобы переставала командовать моими людьми. А еще преподнести новость, от которой она будет в полном «восторге».

Рядом со мной любовницы не задерживаются дольше, чем на три месяца. И наш с Кариной срок истек еще на прошлой неделе. Но то я зависал в бильярде с пацанами, то Резникова не вылезала из СПА, так что пересечься и расставить все точки над i не получилось.

— Марк, милый. Эта грымза не хотела меня пропускать, представляешь?

Вынырнув из своих мыслей, я возвращаюсь в прозаическую реальность.

На пороге моего кабинета появляется обладательница бесконечно длинных ног и аппетитного третьего размера груди и недовольно морщит вздернутый нос. Передвигается неуклюже в жутко неудобных туфлях на высоченном каблуке и опускается в кресло напротив меня.

Накручивает на палец золотистый локон и ударяется о стену моего равнодушия.

И, если Карина недоумевает, то я могу думать лишь о том, как она одним только приходом успела утомить меня пафосом и манерностью.

— Моего администратора зовут Анна. Не грымза, не цербер, не горгона. Анна. Запомни.

Уточняю я грубовато, а Карина недоуменно на меня пялится, не понимая, почему я требую от нее заучить имя обычной сотрудницы, и надувает пухлые губы. Только эти ее фокусы меня ни капли не трогают.

— Знаешь, куда мы сегодня с тобой идем? — не найдя никакого отклика, Резникова меняет тему и хлопает густыми наращенными ресницами.

— Куда?

— На концерт Асти. Папа выкупил два последних билета в випке.

— Ты идешь. Я пас, — сообщаю я безразлично в то время, как Каринкино лицо вытягивается.

— Почему?

— Потому что мы расстаемся.

— Если это шутка, Марк, то совершенно не смешная.

— Это не шутка, Карин. «Мы» больше не существует. Я помолвлен на другой.

— И когда ты успел? — недоверчиво хмыкает Резникова, веря, что я стебусь, и вряд ли оказывается готовой услышать невозмутимое.

— Сегодня утром.

— Как…? Но мы же…

— Хорошо провели время вместе? Бесспорно. На этом все.

Я еще раз провожу финишную черту под нашими отношениями, чтобы у Карины не осталось никаких сомнений. Но она никак не хочет принимать суровую действительность.

Натужно морщит лоб, как будто решает в уме сложное уравнение. Вонзается зубами в нижнюю губу. И подскакивает на ноги, пошатываясь на своих ходулях.

Сначала препарирует меня острым взглядом, словно лягушку. А потом не находит ничего лучше, как устроить скандал.

Цепляет стоящий рядом с ней органайзер со стола и запускает его в стену позади меня. Он падает на пол с глухим стуком. Жалобно звякает завалившийся набок степлер. А я спокойно роняю.

— Мимо.

Следом за органайзером отправляется кубок, полученный моими пацанами на региональных соревнованиях. Минуя мою макушку, он едва не сшибает картину с изображением снежного барса, и приземляется рядом с многострадальным степлером.

На этом запал у Резниковой иссякает. Она обхватывает себя ладонями за плечи и резко меняет вектор поведения.

— Марк, нам ведь было здорово вместе. Я выучила, какой кофе ты пьешь и что предпочитаешь на завтрак. Ради тебя я даже записалась в кулинарную школу.

— Это похвально.

— Северский, ну хватит! Я была готова отказаться от тусовок, которые обожаю, и превратиться в покладистую невесту. Печь пироги, варить борщи и ждать тебя с работы.

— В этом нет нужды, Карин, — качаю я головой и гадаю, в какой момент все свернуло не туда. — Я ведь ничего тебе не обещал, правда. Я сразу предупредил, что наша связь не дольше, чем на пару-тройку месяцев. Без привязанностей. Без обязательств.

— Но я надеялась…

— Что я изменюсь?

— Да. Кому-то же ты сделал предложение! Только не говори, что этой своей администраторше! И чем она лучше меня?

— Тем, что не посещает курсы пекарей, чтобы мне понравиться.

Позволяя Резниковой додумать все, что ей заблагорассудится, я не отрицаю брошенное в сердцах предположение и вижу, как сильно уязвлена ее гордость. Она злобно бурчит что-то неразборчивое и максимально быстро, насколько ей позволяет неудобная обувь, выметается из моего кабинета.

Сшибает что-то на пути своего следования. По крайней мере, в барабанные перепонки ввинчивается неприятный звон. И напоследок обвиняет Анечку во всех смертных грехах.

Распаляясь, Карина обещает кары небесные на Анину голову. И допытывается, что такого умеет Славина, раз я на нее повелся.

Правда, распинается Резникова недолго. Она исчезает до того, как я успеваю обогнуть стол и выйти в приемную. Так что все, кого я нахожу там — это пунцовая, словно свекла, Аня, ее сынишка, подозрительно косящийся в мою сторону, и виляющий хвостом щенок.

По-моему, Марли — единственный в этом помещении, кто меня не осуждает.

Тишина между нами со Славиной воцаряется красноречивая и напряженная. Поэтому я подхожу к стойке, опираюсь на нее локтями и стремлюсь разбавить молчание своим.

— Прости. Я не думал, что у Карины так поедет крыша.

— А я не думала, что быть вашей невестой опасно для жизни, босс.

Парирует Аня, не принимая мои извинения, и убегает умываться. И, когда она скрывается в коридоре, у меня за спиной раздается шумное сопение.

Ощущение складывается такое, как будто малец швыряет мне между лопаток воображаемые отравленные дротики.

Беззвучно ругнувшись, я неторопливо разворачиваюсь и иду к нему. Опускаюсь на пол, чтобы не смотреть на парнишку сверху вниз, и скрещиваю ноги по-турецки.

Выдерживаю недлинную паузу и лукаво подмигиваю пацаненку.

— Ну рассказывай.

— Что рассказывать?

— Какой я урод и как сильно тебя бешу.

— Бесите, — Ванька признает без уверток и, высоко вздернув подбородок, интересуется. — Это правда, что вы женитесь на маме?

— Если она захочет.

— И детей с ней родите?

— Если она согласится, — подавившись воздухом, я долго прокашливаюсь и абсолютно не ожидаю, что Иван нахохлится, словно мокрый воробей, и выдаст совсем уж странное.

— И меня выбросите на улицу?

Дикий в своей абсурдности вопрос повергает меня в шок и на несколько мгновений лишает дара речи. Я снова прочищаю горло и изучаю сидящего напротив парнишку пристальнее.

— Нет, конечно. С чего ты взял?

— Просто папа маме сказал, что у него будет новый сынок и ему все равно, где мы будем жить.

Аня

Пульс частит с бешеной скоростью. Кровь прилипла к щекам и не желает отливать. А я безуспешно пытаюсь привести себя в порядок и стереть румянец с кожи.

Льющаяся из крана ледяная вода не справляется с поставленной задачей. Из отражения в зеркале на меня по-прежнему смотрит взъерошенная растрепанная девчонка, не знающая, что ей делать дальше со своей жизнью.

А не взрослая самодостаточная женщина тридцати лет.

Я молчала, пока любовница босса желала гореть мне в аду. Я ничего не возразила Олегу, когда он велел мне собрать вещи. Да и что я могла возразить, если квартира, за которую мы выплачиваем ипотеку, записана на его маму?

Осознание собственной никчемности колет под ребрами и заставляет часто дышать.

Но это все временно. Я обязательно стану сильнее и научусь давать людям отпор.

С этими мыслями я закалываю волосы на затылке, оттираю черные точки от туши с век и возвращаюсь на ресепшн, где Марк уже о чем-то договаривается с моим сыном.

— Правда, можно?

— Если мама не будет против.

— Мамочка, можно я позанимаюсь? Мне Марк разрешил.

— Дядя Марк, — поправляю я на автомате и ловлю сынишку в свои объятья.

Я с настороженностью отношусь ко всяким единоборствам, наслышана о травмах, которые сопровождают профессиональных боксеров, но в Ванькиных глазах плещется столько надежды и волнительного предвкушения, что отказать ему адски сложно.

К тому же, Марк подливает масла в огонь и пытается склонить чашу весов в свою сторону.

— Форму выдадим. У нас есть несколько детских комплектов. Приставим инструктора. Тоха — лучший в своем деле. Ничего страшного не случится.

Мягко, но настойчиво убеждает меня шеф, и я ведусь на магию его низкого с хрипотцой голоса. Взъерошиваю Ванькину шевелюру, коротко киваю и кричу уже в его отдаляющуюся спину.

— Только осторожно. Пожалуйста!

— Все будет в полном порядке, Ань. Я ручаюсь, — твердо заверяет Марк и уводит наш разговор в то русло, которое я бы предпочла обогнуть. — Славина, вот скажи. Ванька твоему мужу не родной, что ли?

— Родной. С чего ты взял? — я разворачиваюсь к Северскому всем корпусом и сталкиваюсь с искренним недоумением на дне его карих глаз.

— Да у меня тогда вообще ничего в башке не укладывается. Как можно вышвырнуть своего ребенка на улицу? Словно кутенка.

— Как показывает практика — просто. Очень просто. Ваньке стоило лишь сказать, что он хочет жить со мной и ни за что меня не бросит, и Олег с легкостью вычеркнул его из списка своих приоритетов.

Роняю я горько, ощущая привкус полыни на языке, и чувствую, как слезы снова накатывают на ресницы. Недавно утихомирившаяся буря снова грозит разломать в щепки установленные мной наспех щиты.

— Давай не будем об этом, ладно?

Прошу я сипло и всхлипываю, чем, судя по всему, снова ввергаю Марка в ступор.

По-моему, он, как и все мужчины, плохо переносит женские истерики. По крайней мере, он во второй раз за утро стремится сгрести меня в объятья и впечатать в свою каменную грудь.

Отчего я теряю равновесие и утыкаюсь носом в его черный джемпер. От Северского еле уловимо пахнет лимоном и розмарином, и я позволяю себе сосредоточиться на щекочущем ноздри аромате и на несколько мгновений забыться.

Нарочито медленно скользить ладонями по рельефным предплечьям, насквозь пропитываться чужим парфюмом и воображать, что меня обнимает влюбленный мужчина, а не ловелас-шеф, который не пропустит ни одной юбки в радиусе километра.

— Спасибо.

Взяв себя в руки, я, в конце концов, отлепляюсь от Марка и убегаю за стойку. Заливаю в соцсети видео с Кубка, который взяли наши воспитанники. Срочно ищу замену заболевшему инструктору. И глотаю вздох изумления, когда передо мной, как по волшебству, опускается пакет из доставки.

От обалденных запахов, туманящих разум, рот наполняется слюной. А вместе с аппетитом приходит и запоздалое осознание того, что я нагло игнорирую свои непосредственные обязанности. Стыд накрывает меня мощной волной и заставляет виновато понурить голову.

— Марк Алексеевич, простите, пожалуйста, — лепечу я застенчиво и мысленно себя ругаю.

Никогда еще я не допускала столько косяков, сколько сегодня.

И если я охотно себя линчую, то Северский из строгого руководителя, способного напугать здоровых мужиков одним только взглядом, превращается в плюшевого медведя.

Мажет пальцами по моей щеке и напоминает о нашей договоренности.

— Марк, Анюта. Для тебя просто Марк. И хватит извиняться. Я же не зверь какой-то. Понимаю, насколько тебе тяжело.

С этими фразами Северский испаряется, а я еще долго хлопаю ресницами и только потом достаю запечатанные контейнеры.

Салат с хрустящими баклажанами. Яичная лапша с овощами и морепродуктами. И на десерт — чизкейк с манго.

Желудок при виде этих деликатесов громко утробно урчит, и я накидываюсь на еду, словно голодала целый месяц. А позже, когда Ванька возвращается румяный, с капельками пота, блестящими на виске, смотрю, как он уплетает свою порцию за обе щеки, и ничего не могу поделать с трепыхающимся сердцем.

Оно со всего маху врезается в ребра и будто бы увеличивается в размерах.

Но окончательно картину моего мировосприятия расшатывает не то, как гармонично мой сын вписывается в атмосферу боксерского клуба, а материализующийся в дверном проеме Северский с щенком на руках.

Марк гладит Марли по холке, что-то ему нашептывает и находится явно в своей тарелке. У меня же возникает жесточайший диссонанс.

За время, что я здесь работаю, я прекрасно изучила ту сторону Северского, которая меняет пассий чаще, чем перчатки, без угрызений совести посылает людей, если они чем-то не угодили, и с высокой колокольни плюет на общественное мнение.

А вот эта домашняя версия меня почему-то пугает и ввергает в шок. Марк кажется гораздо глубже, чем я всегда его рисовала, и это дезориентирует.

Так что я изумленно открываю и закрываю рот и не могу выдавить из себя ни единого звука, пока Северский ко мне приближается.

— Кто ты такой? Верни моего шефа.

Я звонко смеюсь, пытаясь замаскировать неловкость шуткой, и застываю каменным изваянием, когда Марк заглядывает мне через плечо и выдает недоуменное.

— Это еще что такое?

— Квартиры. Я подыскивала варианты. Правда, пока не наткнулась ни на что подходящее.

— Сворачивай все. Будете жить у меня, — припечатывает Северский, и у меня от его безапелляционного тона резко пересыхает в горле.

— А это удобно?

— Удобно, конечно. Не могу же я отправить невесту и ее сына неизвестно куда.

Марк улыбается лукаво, отчего очаровательная ямочка появляется у него на щеке, а я ловлю себя на мысли, что заключила сделку с дьяволом. С хитрым, коварным, обаятельным демоном.

Который без особого труда провернет все так, что ты поставишь подпись на рабском контракте и еще будешь его благодарить за это.

Отмахнувшись от красочных ассоциаций, я кое-как дорабатываю остаток дня и позволяю себе побыть хрупкой девочкой. Иду за Северским, который тащит мой чемодан. Жду, пока он галантно распахнет дверь своего ярко-желтого «Камаро». И ныряю в салон, устало откидываясь в кресле.

С Олегом я так отвыкла от романтики и ухаживаний, что любые, даже самые мельчайшие проявления заботы, вроде включенного обогрева сидения, откликаются во мне с утроенной силой.

— Найди меня под луной. Я задет. И я в ноль.

Мелодия, льющаяся из динамиков, как нельзя лучше отражает мое внутреннее состояние. Марк тонко его чувствует и не произносит ни единого слова за всю дорогу. А Ванька от переизбытка эмоций даже успевает задремать.

На территорию элитного жилого комплекса с большой спортивной площадкой и ухоженными аллейками, припорошенными снегом, мы въезжаем затемно. Оставляем машину на подземной парковке и поднимаемся на лифте на двадцатый этаж.

— Здесь ванная. Там кухня. Твоя спальня там. Ваньке выделим гостиную.

— Целая игровая комната? Ничего себе!

Восхищенно присвистывает мой сын, изучая кресла-мешки, громадный проектор и лежащие на столе джойстики. А я боюсь, что мне придется с боем отрывать его от приставки.

— Мам, можно? — укрепляя мои подозрения, просит он, а я испускаю обреченный вздох.

— Вань…

— Ну пожалуйста!

— Анют, сегодня в качестве исключения. А потом определим график. Ты прими пока душ, а мы с Ванькой зарубимся в Мортал.

Марк мягко меня уговаривает, и я снова ему поддаюсь. Оставляю мужчин в этом царстве геймеров и запираюсь в ванной. Неторопливо стягиваю с себя блузку с юбкой, подцепляю застежку бюстгальтера и аккуратно складываю одежду на полку.

Погружаюсь в теплую воду, взбалтываю пену и, прежде чем раствориться в блаженной неге, думаю о том, что нужно обязательно выстроить границы до того, как общение с Северским выйдет из-под контроля.

Марк

— Ну же! Давай. Давай. Черт!

Ванька смешно ерзает в кресле-мешке, пытаясь уклониться от удара вместо своего игрового персонажа, и, когда я выношу его Кунг Лао, разочарованно тянет.

— Это нечестно-о-о.

— Смотри и учись.

Потрепав пацаненка по макушке, я показываю ему комбинации на джойстике и терпеливо объясняю, как лучше ставить блоки, и что будет, если нажать вниз, вперед и ВР.

Иван впитывает информацию, как губка, и уже в следующем раунде кладет на лопатки моего Джонни Кейджа.

— Вот так! Е-е-е!

Восклицает Ванька, высоко подпрыгивая, и победно вскидывает обе руки вверх.

Я немного ему поддался, но это того стоило. При виде счастливой детской мордашки я вспоминаю самого себя в девять и радостно улыбаюсь.

Правда, сыграть еще одну катку и выяснить, кто здесь абсолютный чемпион, не удается. В комнату к нам заглядывает Аня и морщит свой хорошенький носик, фиксируя кишки Джонни Кейджа на экране.

— Так. Все, мальчики. Брейк.

— Мам, ну можно еще одну?

Ваня пытается выклянчить у нее продолжение игры, и Славина на секунду мешкается. Обреченно качает головой и идет на компромисс.

— Сначала умываться. Потом разбирать вещи. А потом можно еще одну.

Тяжело вздохнув, Ванька поднимается на ноги, а я исподволь изучаю Аню и хочу ей сказать, что не произойдет ничего страшного, если чемодан полежит не распакованным.

Но осекаюсь, вовремя прикусывая язык. В конце концов, это ее сын, и ей лучше знать, как его воспитывать.

— Если его не ограничивать, он намертво прилипнет к приставке. И не оторвешь. Проходили.

Делится со мной Славина, и я подчиняюсь ей, словно большой ребенок. Покладисто вырубаю плейстейшн и думаю о том, что надо будет чем-то кормить гостей.

— Ань, у меня в холодильнике шаром покати. Что закажем? Итальянская кухня? Японская?

— Давай лучше продуктов. Приготовлю что-нибудь домашнее.

Неожиданно предлагает она, отказываясь от ресторанной еды, а я стопорюсь и внимательно прислушиваюсь к себе.

Любовницы не остаются у меня на ночь, не разбрасывают везде свою одежду, косметику, расчески и, уж тем более, не кулинарят.

Вопреки ожиданиям, мысль о том, что Славина будет орудовать на моей кухне сковородками и кастрюлями, не вызывает отторжения. Так что я согласно киваю и открываю приложение, чтобы с Аниной помощью закинуть в корзину картофель, мясо, зелень, хлеб, творог и кучу всего еще.

Спустя полчаса курьер в желтой кепке и в желтой же униформе доставляет нам пакет до двери, и мы с Аней перемещаемся на кухню.

— Помочь?

— Лучше не мешать, — смеется Славина, и я усаживаюсь на стул, бросая шутливое.

— Так точно, товарищ генерал.

Может, это заложено у женщин в крови, раз Аня без особых трудностей находит нужную посуду, впервые попав на мою кухню, и принимается деловито раскладывать продукты.

Чистит картошку. Лепит аккуратные овальные котлеты. Мелко режет укроп и зеленый лук.

Все у нее в руках горит и спорится. Так что я залипаю на тоненьких пальчиках, порхающих над разделочной доской, словно загипнотизированный.

Я знаю точно, я не про семейный очаг, домашний уют и прочую дребедень. Я не возвожу готовку в ранг священнодействия и не испытываю возбуждения при виде девушек, колдующих над плитой.

Но эта рутина дарит Ане спокойствие и позволяет ненадолго забыть о драме с мужем. Поэтому я молча наблюдаю за ней и убеждаю себя в том, что не случится ничего плохого, если Славина немного побудет здесь хозяйкой.

— Попробуешь?

Пока я варюсь в собственных противоречивых мыслях, Аня перемещается ко мне и дует на ложку, где плещется бульон.

А я превращаюсь в того, кем привык быть. Завоевателя. Охотника. И просто мужика с обыкновенными инстинктами.

Внимательно рассматриваю белую майку-алкоголичку, обтягивающую упругую грудь. Пристально изучаю соблазнительную ложбинку. Без контакта ощупываю гибкое тело.

Признаться честно, в домашней одежде Славина выглядит гораздо лучше, чем в строгих костюмах, скрывающих ее достоинства.

— Соли достаточно.

С трудом оторвавшись от впечатляющего зрелища, я делаю то, о чем Аня просила. Слежу за тем, как она переворачивает лопаточкой подрумянившиеся с одного бока котлеты. И сглатываю, когда Славина снова ко мне приближается.

Опускается на стул на безопасном от меня расстоянии и задумчиво кусает нижнюю губу.

— Марк, давай поговорим об условиях нашей сделки.

Решительно произносит она и приподнимает руку, зарываясь пальцами в волосы. От этого машинального движения ее грудь немного приподнимается и не позволяет мне как следует сосредоточиться.

— Давай.

— Я рада, что вы с Ваней поймали волну, и он не воспринял тебя в штыки. Но постарайся сделать так, чтобы он сильно к тебе не привыкал. Ему будет сложно, когда настанет время нам съезжать.

— Ничто не мешает нам общаться с твоим сыном, когда сделка себя исчерпает. Он совершенно точно может продолжать заниматься у меня в клубе. Я, действительно, не нахожу проблемы в том, что мы сблизимся. Раз уж не задалось с биологическим отцом, пусть у Ваньки будет мужчина, который что-то подскажет. Посоветует.

— Ладно, — после секундной паузы соглашается Аня, но я вижу, что есть еще что-то, что ее беспокоит.

— Это все?

— Нет, — выдыхает Славина и ненадолго застывает прежде, чем озвучить то, что крутится в ее хорошей головке. — Наши с тобой отношения должны оставаться в формальных рамках.

— То есть?

— Никакой близости.

Девчонка ставит мне ультиматум и качается на стуле взад-вперед. Я же внимательно ее разглядываю, словно экзотическую зверушку, попавшую ко мне в дом, и прикладываю максимум усилий, чтобы оставаться серьезным.

Она смотрит на меня так воинственно и твердо, как будто собралась штурмовать крепость. А я на всякий случай умалчиваю о том, что запретный плод сладок. Чем больше запретов придумает Аня, тем сильнее будет желание их нарушить.

Такова человеческая логика и природа мужчин.

— Ничего не будет, — веду я плечами равнодушно и, когда мой маленький, но боевой администратор уже расслабляется, вношу небольшое, но принципиальное уточнение. — Если ты не захочешь, конечно.

От моих слов по Аниному лицу расползается краска, а пухлые губы готовятся выдать что-то дерзкое и язвительное. Но по какой-то причине звуки застывают где-то у нее в горле и не идут наружу.

Аня лишь снисходительно качает головой и сбегает к плите, как будто там безопаснее. Выключает огонь, посыпает картофель укропом и перемешивает это все со сливочным маслом. Нарезает хлеб треугольниками, выкладывает на тарелки божественные котлеты, при виде которых у меня текут слюни, и зовет Ваньку к столу.

Ужин течет в приятной непринужденной атмосфере. Ничто не напоминает о нашем серьезном разговоре, кроме Аниных скромно опущенных ресниц. Но ее молчание с лихвой компенсирует Иван. Он трескает котлеты за обе щеки и параллельно умудряется заваливать меня вопросами.

— Дядь Марк, а это правда, что ты тоже занимался боксом?

— Занимался.

— Ого! Круто!

— Только не профессионально. Так на любительском уровне, пока учился в школе. Пару городских соревнований даже выигрывал.

— А почему бросил?

— Сначала вывихнул плечо. Восстанавливался. А потом понеслось. Универ, тусовки, девчонки. Не до спорта было.

Ухмыляюсь я и боковым зрением фиксирую, как насупливается Аня. Шумно выдувает воздух из легких и агрессивно царапает вилкой фарфор, как будто ее немного задел рассказ о моих похождениях.

А может, она все еще дуется на меня за уступку, на которую пошла. Я настоял на том, что в этом доме никто не будет называть меня на «вы», и Ванька в том числе. И не важно, что по возрасту я мог бы быть его отцом.

Я вспоминаю, как импульсивно Анечка размахивала руками, когда я ей это сообщил, и наблюдаю за ней исподтишка, катая в мозгу версию о женской ревности. Правда, тут же отметаю глупую мысль за несостоятельностью. Славина просто хочет, чтобы перед глазами ее ребенка был нормальный пример для подражания.

А не я со своими хаотичными связями и постоянно меняющимися любовницами, не так далеко ушедший от ее козла-муженька.

— Спасибо. Все было очень вкусно.

Я искренне благодарю Аню за ужин, когда мы уничтожаем ровно половину нажаренных ею котлет, и в кастрюле остается пара-тройка картофелин, и помогаю ей сгрузить посуду в посудомойку.

Ненароком я сталкиваюсь с Анечкой то бедром, то плечом, и каждый раз отмечаю, как стремительно ее щеки заливает румянец, и пальчики начинают мелко дрожать.

Я никак не комментирую реакции ее тела. Скорее, провожу осторожную стратегическую разведку, и гадаю, что не устроило Аниного мужа. Вон она какая отзывчивая, чувственная, податливая.

Так и хочется скользнуть пальцами вверх по позвоночнику. Сжать длинную изящную шею. Обрисовать ключицы. А потом спуститься мимо упругих полушарий к плоскому животу.

Тьфу.

Одергиваю себя мысленно, понимая, что это начинает действовать выдвинутое Славиной табу, и торопливо показываю ей комнату, где она будет спать. Достаю из шкафа постельное белье и одеяло и запрещаю себе смотреть в сторону кровати, чтобы не провоцировать неуместные фантазии с моим администратором в главной роли.

Благо, Аня тоже решает как можно скорее избавиться от моего общества.

— Спасибо, Марк. Я сама постелю.

— Спокойной ночи, Аня.

— Доброй ночи.

Ретировавшись к себе, я раздеваюсь, падаю на диван и еще долго пялюсь в потолок прежде, чем сомкнуть веки. Беспокойно ворочаюсь в постели и вскакиваю посреди ночи от неясного чувства, свербящего к груди.

Я собираюсь освежиться и залить в себя пару стаканов ледяной воды, но ноги сами несут меня в противоположную сторону. Туда, где из приоткрытой двери доносятся тихие всхлипывания.

Я прохожусь костяшками пальцев по косяку, но никакого ответа не получаю. Поэтому плюю на правила вежливости с высокой колокольни и протискиваюсь в Анину спальню.

Лунный свет просачивается в не до конца задернутые шторы и змеится по темному ковру. Но я не замечаю ни красоты представившейся взору картины, ни соблазнительной атласной ночной рубашки, в которую одета Аня.

Мой взгляд примерзает к острым выпирающим лопаткам. И в эту же секунду непреодолимая потребность сгрести девчонку в охапку скручивает внутренности тугим жгутом.

Аня снова плачет, если судить по ее трясущейся спине. А я снова хочу открутить башку ее дражайшему супругу.

— Ань…

Зову я девчонку негромко, но она никак не реагирует на мой голос. Так что я снова нарушаю ее личные границы, пересекаю разделяющее нас расстояние и опускаюсь на чужую кровать, приклеивая свои горячие ладони к Аниным холодным предплечьям.

Аня

— Ну и чего мы снова ревем?

Низкий голос с бархатной хрипотцой врезается мне в затылок, и я вздрагиваю.

Торопливо пытаюсь вытереть катящиеся по щекам градом слезы, но они начинают течь еще сильнее. Спускаются по шее к ключицам и ниже и пропитывают топ ночной сорочки.

— Ань, ну чего ты опять развела Ниагару?

Упорствует Марк, не желая оставлять меня наедине с горем. Ну а я подтягиваю колени к груди, упираюсь в них подбородком и упрямо молчу.

Не потому что не хочу с ним разговаривать, а потому что язык прилип к нёбу, а во рту полным-полно хрустящего крошева из стекла.

— Анют…

Тихо зовет меня Северский и садится на кровать. Его сильные пальцы массируют мои плечи, разгоняя застывшую в жилах кровь, и я снова дергаюсь. Как будто меня одновременно прошивает высоковольтным разрядом, и молния бьет в самую макушку.

— Олег прислал мне иск о разводе на электронку.

Шепчу я полузадушено и ищу потерявшийся в простынях телефон, чтобы показать послание Марку. Только вот он вряд ли понимает весь масштаб испытываемой мной трагедии.

— И? Он изменял тебе. Обрюхатил какую-то девку. Выставил вас с сыном на улицу. Только не говори, что ты была готова его простить и дальше жить с ним под одной крышей после всего, если бы он вдруг одумался?

Мой босс звучит жестко, я бы даже сказала жестоко. И я удивляюсь этой его грани, открывающейся для меня впервые. При всей его неразборчивости в связях подобное отношение к измене в браке ошарашивает и подкупает.

— Нет. Просто вплоть до сегодняшнего дня я находилась в стадии отрицания и только сейчас осознала, что это жирная точка. Все. Поезд дальше не идет. Конечная. Знаешь, принять тот факт, что наш брак распался, это как отрезать руку или ногу. Так же больно и мучительно.

Выпаливаю я лихорадочно. Марк же убирает ладони, разрывая физический контакт, даривший тепло, и поднимается на ноги. А уже в следующую секунду отрывает меня от кровати и перекидывает мою несопротивляющуюся тушку через плечо.

Делает это так легко и стремительно, как будто таскает штанги вдвое больше моего веса в спортзале каждое утро, и я невольно им восхищаюсь.

— Знаешь, Славина. Вот есть много обстоятельств непреодолимой силы. Стихийные бедствия, торнадо, там, или тайфуны. Войны. Забастовки. Но женская истерика — худшее из них.

Приговаривает Северский, пока тащит меня в кухню, а я утыкаюсь взглядом в ямочки на его пояснице, и, кажется, краснею.

— Будем лечить твою депрессию сладким. Шоколадное или клубничное?

— Мороженое? На ночь? Марк, да ты с ума сошел!

— Не спорь, Славина! Шоколадное или клубничное? — гаркает босс, опуская меня на теплый пол с подогревом, и тянется к холодильнику.

— Клубничное.

Я быстро сдаюсь под его неудержимым напором и спустя мгновение становлюсь счастливой, почти, обладательницей ведерка с любимым лакомством детства.

Забираюсь с ногами на подоконник и ненадолго отворачиваюсь к окну, чтобы привести в порядок разбушевавшиеся чувства. Обычно я переношу трудности гораздо спокойнее, но эта история с изменой превратила меня в неуравновешенную психичку.

— Знаешь, что самое смешное? Я прекрасно понимаю, с какого момента все полетело к чертям.

Роняю я в пустоту и спиной ощущаю приближение Марка. Волоски на коже становятся дыбом, пульс резко подскакивает, хоть шеф и не сделал ничего предосудительного, а в горле пересыхает.

Словно мы находимся не на двадцатом этаже в роскошной квартире, а посреди раскаленной пустыни Сахары.

— С какого?

— С того, когда я отказалась родить Олегу второго ребенка.

Произношу я твердо и прикрываю веки, мысленно отправляясь в события трехлетней давности.

Мы с мужем сидим в пафосном ресторане, куда нас пригласил его начальник Томин Глеб Борисович. Упакованные в белоснежные рубашки, классические черные брюки и жилетки официанты снуют вдоль столиков. Блюда поражают разнообразием.

А я не испытываю приступа эйфории по этому поводу. Исподтишка кошусь на округлый животик жены Глеба Борисовича и гулко сглатываю, догадываясь, что неминуемо последует.

Одна. Вторая. Третья. После четвертой стопки коньяка Томин смачно целует свою Ирочку и обращается к нам.

— Мы с Иришкой четвертого ждем. А вы когда за вторым пойдете? Неужели не хочешь лапочку-дочку, а, Славин?

— Хочу, конечно, Глеб Борисович. Скоро пойдем.

Широко улыбается муж и кладет руку на спинку моего стула. Я же закусываю нижнюю губу и впиваюсь ногтями в ладонь, борясь с приступом всепоглощающей паники.

Остаток вечера я практически никого не слушаю. Ковыряюсь вилкой в тарелке, не в состоянии оценить по достоинству салат от шеф-повара, и с облегчением выдыхаю, когда мы, наконец, прощаемся с семьей Томиных, засыпая беременную Ирочку комплиментами.

Устраиваемся в вызванном щедрым Глебом Борисовичем такси бизнес-класса. Добираемся домой сквозь многокилометровые пробки. И не боимся никого разбудить, потому что Ваня гостит у бабушки с дедушкой.

— Давай без резинки, Анют? — уговаривает меня супруг после того, как мы принимаем душ и ныряем под одеяло.

Нависает надо мной, упирая ладони по обе стороны от моей головы. Оставляет влажную дорожку от поцелуев на шее. И вклинивается коленом между бедер.

Только я ничего не могу с собой поделать. Сжимаюсь в комочек от страха, сковывающего мои конечности, и никак не могу себя перебороть.

— Нет.

— Я хочу от тебя еще одного ребенка, Ань. Сына или дочку.

— Нет. Не могу. Не сегодня. Прости.

Я лепечу растерянно. Олег же шумно выдыхает и откатывается на свою половину кровати. Конечно, в ту ночь никакой близости между нами не случается.

К этому разговору мы возвращаемся примерно через полмесяца, когда беременеет младшая сестра моего мужа. Она фонтанирует щенячьим восторгом, заспамливает всю ленту постами с характерными подписями и приглашает нас на гендер-пати.

Я вжимаюсь в пассажирское сидение по пути за город и ковыряю подлокотник, провожая взглядом проносящиеся мимо многоэтажки.

На этот раз супруг заходит издалека.

— Со следующего месяца Глеб Борисович поднимет мне зарплату.

— Это прекрасно. Я тебя поздравляю.

— Наши доходы растут.

— И в этом твоя заслуга. Я тобой горжусь.

— Не притворяйся, что не понимаешь, на что я намекаю, Ань. Пора подарить Ване братика или сестричку.

— Олег, я… не готова.

Шепчу я устало и виновато. Муж же насупливается и больше не выдавливает из себя ни единого слова за всю дорогу.

С завидным упрямством он терроризирует меня на эту тему примерно полгода. Шантажирует, манипулирует, просит. Приводит десятки аргументов за. Показывает снимки счастливых Томиных с их «беременных» фотосессий. А потом резко замолкает.

Кадры прошлого проносятся в мозгу хаотичными обрывками и тянут меня на дно вязкой трясины. И я могу еще долго вспоминать наши с Олегом ожесточенные споры и пришедшее им на смену ледяное равнодушие, но Марк осторожно касается моего оголенного предплечья и возвращает меня в реальность.

— Почему ты отказалась, Ань? Переживала за фигуру? Боялась снова погрязнуть в рутине, пеленках, разбросанных по полу игрушках? — спрашивает Северский, перечисляя всевозможные штампы и демонстрируя удивительную подкованность в вопросах детей.

Я же отлипаю от стекла, поворачиваюсь к нему и грустно улыбаюсь.

— У меня была сложная беременность. Вернее, не так. Не беременность, роды. Весь срок я исправно выполняла указания врача, ни разу не лежала на сохранении и практически ни на что не жаловалась. Кажется, ничто не предвещало катастрофы. Но в последнюю неделю меня увезли с отслойкой плаценты в больницу. Экстренная операция, большая потеря крови, реанимация. Нас с Ванечкой долго не отпускали домой. И, естественно, от предложения родить еще одного ребенка я впадала в неконтролируемую панику. Меня душил иррациональный страх. Что если бы все повторилось, только доктора не смогли бы меня вытащить? Ваня бы остался без мамы?

Вывалив на босса огромный пласт информации, от которого большинство мужиков уже бы бежали прочь, сверкая пятками, я затихаю.

Катаю в ладонях ведерко с подтаявшим мороженым и озвучиваю тот вопрос, который давно не дает мне покоя.

— Может, я сама во всем виновата? Олег не получил от меня отклика и нашел его у другой.

Мой голос скрипит, как несмазанные петли, а слезы снова наворачиваются на глаза. И это в очередной раз задевает Северского.

По крайней мере, от него веет здоровой злостью и осязаемым раздражением.

— У твоего мужа, Аня, была уйма вариантов. Он мог дать тебе время, чтобы прийти в себя, немного подождать и позже вернуться к этой теме. Мог вместе с тобой пойти к психологу и попытаться проработать твои фобии. Но он выбрал самый простой — заменить поломанную игрушку. Это не про семью, Ань. Вовсе нет.

Грубовато чеканит Марк, громя мою попытку обелить супруга, а мне вдруг становится очень спокойно. От того, что его выразительные глаза полыхают жгучим гневом. От того, что его руки мягко оглаживают мои плечи, даря утешение. И от того, что он не ищет оправдания измене.

— Измена — это предательство, Ань. В какую обертку его ни упакуй.

Роняет Северский, как будто читает мои мысли, словно раскрытую книгу, и отрывает меня от подоконника.

— Все, Несмеяна. Пора спать. Ты же не хочешь, чтобы суровый начальник оштрафовал тебя за опоздание?

Марк иронично выгибает широкую смоляную бровь, а я давлюсь хриплым смешком и обнимаю его за шею, пока он несет меня в спальню. Он бережно укладывает меня на кровать и помогает подоткнуть одеяло, что никак не вяжется с его образом Казановы.

Не знаю, чем я заслужила такое отношение, но его самоотверженная забота мне нравится. Больше того, она необходима мне, как кислород, чтобы поставить крест на неудавшемся браке, собрать себя из пепла и двинуться дальше.

В светлое будущее.

— Спи уже, — с хитрой ухмылкой командует Марк, а я выдыхаю изумленное.

— Что?

— Думаешь слишком громко. Спи, Ань. Утра вечера мудренее.

Марк

Я вскакиваю рано. Задолго до будильника.

Часы показывают шесть утра. Город укутывает предрассветная дымка.

А я гипнотизирую взглядом потолок и думаю, как сильно моя жизнь изменилась за двадцать четыре часа.

У меня дома спит девушка, ее восьмилетний сын, и где-то, я уверен, носится щенок золотистого ретривера.

Ухмыльнувшись, я перекидываю полотенце через плечо и выхожу в коридор, натыкаясь на небольшую лужу. Неподалеку от нее сидит Марли, поджав уши, и виновато на меня косится.

— И кто это сделал?

Спрашиваю я у песеля, как будто он может ответить, и с тихим смешком топаю в ванную.

Странно, но раздражения не испытываю.

Животное привыкает к новому месту. Это нормально.

Я быстро устраняю последствия маленькой шалости, умываюсь и планирую выгулять Марли до того, как Аня с Ваней проснутся.

Защелкнув карабин на поводке, я спускаюсь в пустынный заснеженный двор и хватаю свежий морозный воздух. Умиротворение растекается по венам.

В пятом классе я очень хотел щенка, но мама не разрешила его завести. Не верила, что моего запала хватит на то, чтобы ухаживать за собакой. Тем более, что тогда мои желания менялись с завидной частотой.

Я просил то рыбок, то хомячка, то лысого сфинкса.

— Ну что, бандит! Развлекайся.

Я отпускаю Марли и наблюдаю за тем, как он резвится. С разбега врезается в сугроб, роет мокрым холодным носом снег и счастливо заливисто лает.

Спустя полчаса мы возвращаемся домой. Я обтираю песелю лапы до того, как он умчится вглубь квартиры и оставит на полу влажные следы.

В общем, восполняю то, что не дополучил в детстве. После чего отправляюсь в свою импровизированную тренажерку, пока вокруг стоит оглушающая тишина.

Вставив наушники в уши, я с упоением таскаю гантели и перерабатываю скопившийся за сутки адреналин. Ощущаю приятную усталость в мышцах и вваливаюсь в ванную, намереваясь смыть с себя липкий пот.

Только не учитываю одной маленький детали. Я больше не один в своей холостяцкой берлоге.

— Ой!

Тоненько вскрикивает Аня, а я прилипаю взглядом к ее фигурке и бессовестно изучаю точеные изгибы.

Ее сорочка аккуратно сложена на тумбочке у входа. На ней самой нет ничего, кроме черных ажурных трусиков и полотенца, которым она успевает прикрыть грудь.

— Прости.

Выдавливаю я из себя подхриповато, потому что голос резко садится на несколько октав, и выметаюсь в коридор. Напряжение, которое я выплеснул чуть раньше на тренировке, снова накатывает и скручивает внутренности жгутом.

Я стараюсь не думать, но все равно думаю. О худых острых лопатках. О гибкой осиной талии. И о маленькой аккуратной родинке слева на ребрах.

Справившись с наваждением, я все-таки завариваю себе кофе и выпиваю пол кружки, когда Славина осторожно вплывает на кухню.

— Я освободила ванную.

Робко сообщает она, и я ухожу остужать взбунтовавшиеся гормоны.

Сначала подставляю голову под ледяные струи, а потом встаю целиком под бодрящий душ.

— Это просто сделка, Северский. Фиктивная невеста. Ничего личного.

Я уговариваю себя не нарушать выстроенных Аней границ, но все равно смотрю на нее, как на женщину. И тогда, когда она готовит омлет и сэндвичи. И тогда, когда она накрывает на стол, водружая передо мной тарелку. И когда заправляет за ушко каштановый локон.

Ваня с Марли снова едут с нами на работу. И мне удается на какое-то время отвлечься от непозволительных мыслей.

Я рассказываю мальчонке, как выиграл свой первый бой, едва удержавшись на ногах. И обещаю ему показать автограф Александра Поветкина, который хранится у меня кабинете.

— Тох, возьмешь Ивана на тренировку?

Я здороваюсь с самым авторитетным из наших инструкторов, получаю утвердительный кивок и замечаю, что от мужиков не укрылся тот факт, что мы прикатили в клуб с Аней вместе.

Кто-то старательно прячет улыбку в густых топорщащихся усах. Кто-то выразительно покашливает. А кто-то изучает Аню так пристально, что мне хочется укутать ее обратно в пальто по самый нос.

Ближе к обеду я собираю парней на планерку. Мы обсуждаем план на следующие несколько недель, подводим итоги этого месяца и утверждаем рекламу, которую для нас подготовили пиарщики.

И, когда наступает время расходиться, Антон на правах лидера озвучивает мучающий всех вопрос.

— Шеф, а вы теперь со Славиной… вместе, что ли?

— Да.

Чеканю я уверенно, потому что наша легенда рано или поздно просочится на свет. И лучше отмести все сомнения здесь и сейчас.

Тоха уважительно присвистывает и негромко бормочет что-то вроде.

— Давно пора остепениться. Аня — замечательная девушка.

И, пока мужики переваривают новые вводные, самый младший из инструкторов Петька разочарованно выдыхает.

— Ну вот. А я как раз думал к ней подкатить.

— Не думай. Аня — моя невеста. Так что никакого неформального общения. Все строго по делу.

Я напираю на своего же сотрудника, как бронебойный таран, и ощущаю странный укол ревности.

Мне не хочется, чтобы рядом с ней крутились посторонние. Задабривали ее шоколадками или фруктами и засыпали предложениями сводить ее на свидание.

Так что после планерки я направляюсь к ресепшену, где Анечка заполняет электронный журнал, и намереваюсь закрепить свой статус.

— Собирайся.

— Куда?

— В магазин. Будем кольцо покупать.

— Но у меня уже есть кольцо.

Нестройно шепчет Аня. А я кошусь на ее безымянный палец так, как будто его хвостом обвивает какое-то омерзительное насекомое.

— Можешь выбросить этот хлам в мусорку. Одевайся.

— А как же посетители?

— Петя тебя подменит.

Я отметаю последнее возражение, и Славина послушно ныряет в пальто. Идет за мной, как привязанная, и никак не комментирует мое странное поведение.

Сидит на пассажирском сидении, смирно сложив руки на коленях, и радует меня своей покладистостью.

В небезызвестный ювелирный салон, расположенный неподалеку от клуба, я вплываю, придерживая Аню за локоток, и мягко подталкиваю ее к витринам.

При виде ценников, которые красуются на драгоценностях, она распахивает свои огромные глаза и отступает на шаг, врезаясь спиной мне в грудь.

— Я не могу, Марк. Это офигеть, как дорого!

— Значит, я сам выберу. Не может же моя невеста ходить с какой-то безделушкой.

Из массы украшений я отдаю предпочтение дорогому, но не слишком вычурному. Оно призывно поблескивает в искусственном свете ламп и притягивает внимание.

— Может, еще сережки в комплект? Будут отлично смотреться, — девчонка-консультант раскручивает меня на дополнительную покупку, и я соглашаюсь, игнорируя робкие Анины протесты.

— Пакуйте.

Спустя пару минут мы уже стоим на кассе. Я расплачиваюсь картой, а Славина смущенно бормочет, что не было необходимости так тратиться ради спектакля.

Вместо ответа я просто прижимаю ее к себе, прячу пакетик с логотипом в карман и на входе натыкаюсь на Резникову. Она сначала окидывает меня томным взглядом, а потом упирается в Аню и смешно дует пухлые губы.

Вот уж поистине, Москва — большая деревня.

Обогнув застывшую рядом с магнитной рамкой бывшую любовницу, я прикрываю Аню собой на случай, если Карина вдруг вздумает отколоть какой-нибудь финт, и веду Славину к следующему бутику.

— Раз уж мы здесь, давай выберем тебе наряд на свадьбу.

Брошенная невзначай фраза звучит так, как будто я планирую купить своей спутнице подвенечное платье, и я глотаю рвущийся наружу смешок. Выхватываю из многообразия одежды красный брючный костюм и мысленно надеваю его на Аню.

— Примерь. Должно быть круто.

— Но дресс-код синий.

— И то синее платье возьми.

Я пожимаю плечами, оставаясь непреклонным, на что Славина обреченно вздыхает.

— Ты абсолютно невыносим, Северский.

— А ты совершенно не умеешь принимать подарки. Иди.

Я надавливаю ей на поясницу, призывая сдвинуться с места, и сам тоже перемещаюсь к примерочным кабинкам. Жду ее, как образцово-показательный муж в компании скучающего в полуметре от меня парня, и цепенею, когда приоткрывается шторка.

Широкие брюки свободного кроя красиво струятся и скрывают идеальные стройные ноги. А вот приталенный пиджак выгодно облегает точеную фигуру и выбивает из моей груди восхищенный выдох.

— Однозначно. Берем.

На кассе я повторяю финт с картой. Аня же вцепляется в рукав моей куртки и произносит совсем уж дезориентирующее.

— Я все тебе верну. Со следующей зарплаты.

— Так, Славина. Никаких возвратов. Долгов. И прочей ерунды. Договорились? Не мешай мне быть мужчиной.

Деньги, которые я на нее потратил, для меня — сущий пустяк. Куда важнее, что на эти полчаса в ее глазах поселились счастливые искорки, и она хоть и ненадолго, но забыла об измене, судебных тяжбах и дележке имущества, которые ей предстоят.

Зарулив в кофейню, я заказываю нам два ореховых латте, и везу Аню обратно в клуб. За это время Антон успевает как следует погонять Ваньку. Со лба мальчонки пот катится градом, но это мелочи. Он едва не подпрыгивает на месте от неуемного восторга.

— Нравится тебе у нас? — с доброй улыбкой я растрепываю Ванькину густую шевелюру и замечаю нежность и трепет, охватывающую Анечку.

И это приятно, черт возьми.

— Не то слово! Пацаны обзавидуются, когда им расскажу.

Гордо вздергивает подбородок Иван, а я думаю, что из него может получиться хороший спортсмен. По крайне мере, он усердно выполняет все Тохины команды и не позволяет себе халтурить, как бы сильно ни устал.

— А когда узнают про автограф Поветкина, вообще позеленеют.

Я заговорщически подмигиваю Ваньке и, оставив его с Аней, ухожу к себе в кабинет. Думаю о том, что было бы неплохо восстановить форму и провести с Антоном пару спаррингов, когда трель телефонного звонка ударяется в барабанные перепонки.

— Привет, ма.

— Здравствуй, сынок, — подозрительно ласково щебечет мама и заставляет меня насторожиться. Я катаю карандаш по столешнице и терпеливо жду, когда она доберется до сути. — А ты что делаешь сегодня вечером?

— Занят.

— Вот так всегда. У тебя никогда нет времени на родную мать.

— Мамуль, ну не начинай. Пожалуйста.

— А давай ты все отложишь и приедешь сегодня к нам?

— Есть повод?

— Конечно. Лидия Сергеевна обещала с дочкой заглянуть в гости. Настенька на днях вернулась со стажировки из Лондона. Пообщаетесь. Может быть, на свидание сходите.

— Не будет никаких свиданий, ма. И Настенек, Машенек, Кирочек тоже не будет. У меня есть невеста.

— Но… как? Кто?

— Представлю ее на папином юбилее.

Попрощавшись с мамой, я отключаюсь и тру пальцами виски. Радуюсь, как вовремя мы заключили взаимовыгодную сделку со Славиной. А вечером нахожу на пороге своей квартиры Дину с тортом.

Аня

Лифт размеренно катит на двадцатый этаж, а я украдкой смотрю в длинное, во весь рост зеркало.

Марк придерживает Ваньку за плечо, на случай если кто-то еще протиснется внутрь и нас заденет. Иван бережно прижимает к себе виляющего хвостом Марли. И раскрасневшаяся с мороза я топчусь с пакетом с нарядами в руках.

Со стороны мы можем показаться семьей. Той, что печатают на первых страницах глянцевых журналов к Новому году или Рождеству. Для полного сходства нам не хватает только одинаковых свитеров.

— Между прочим, Петр хотел к тебе подкатить, — Марк вырывает меня из фантазий, где я примеряю на нас красные джемперы с белыми оленями, и заинтересованно выгибает бровь, наблюдая за моей реакцией.

Я же давлюсь воздухом, закашливаюсь и не могу отделаться от мыслей, что Северский шутит.

— Наш Петька? Да не может такого быть. Ты, наверное, что-то перепутал.

— Еще как может.

Качает головой Марк и пересказывает то, что происходило у них на планерке.

Честно признаться, я долгое время была зациклена на Олеге. Я думала о нем, когда собиралась на работу, влезая в привычную рубашку с юбкой. Думала о нем, когда бежала с работы и стояла в очереди в гипермаркете, сгружая на ленту продукты. И не замечала никаких знаков мужского внимания.

Я не гнушалась сварить чашечку кофе любому из наших инструкторов или сварганить по-быстрому бутерброд, пока сурового босса где-то носило. Поэтому никогда не воспринимала подброшенные на стойку шоколадки и кексы как что-то серьезное.

Взятка за хорошее отношение. Ничего личного.

— И что ты в итоге сделал с Петром? — спрашиваю я, одновременно радуясь, что мой мир, несмотря ни на что, не рухнул, и кто-то еще проявляет ко мне интерес, и переживая за то, что Северскому могло взбрести в голову уволить неплохого, в общем-то, мальчишку.

— Связал и решил пустить на шашлык. Устроит тебя такой ответ?

— Ну Ма-а-арк! — тяну я и почему-то в мельчайших деталях рисую, как Северский достает с антресолей (хотя откуда они в его новомодном пентхаусе) шампуры и спускается во двор, чтобы разжечь угли.

— Велел, чтобы просто так рядом с тобой не крутился. Только формальное общение. Поняла, Славина?

— Поняла.

От собственнических ноток, проскальзывающих в голосе Марка, мне почему-то становится тепло. И пусть все, что происходит между нами, понарошку, мне хочется воображать, что в моей Вселенной есть человек, которому не все равно на меня.

Не все равно на то, что я выскочила на мороз без шапки. Не все равно на то, что я пропустила обед, отвечая на звонки и выкраивая для клиентов окошки. И, конечно, не все равно на то, что я не могу уснуть ночью и поливаю подушку слезами.

В своих фантазиях я захожу так далеко, приписывая своему начальнику массу несуществующих у него качеств, что упускаю момент, когда дверцы кабинки лифта бесшумно разъезжаются, и Марли соскакивает с Ваниных рук и с заливистым лаем несется вперед.

Туда, где стоит роскошная платиновая блондинка с тортом в руках. Ее голубые глаза холодные, словно лед. Губы тронуты перламутровым блеском. Густые ресницы едва ли не достают до самых бровей.

На ней светло-бежевая шуба с капюшоном. Молочные ботиночки на тонком изящном каблучке. И вся она такая идеальная, что я начинаю сравнивать себя с этой Снежной Королевой и выискать в себе недостатки.

Мой обычный ровный нос вдруг начинает казаться большим. Губы — недостаточно пухлыми. А одежда — простой и невзрачной на фоне этого переливающегося пушистого роскошества.

И, пока я ставлю в графе за графой минусы, Марк первым приближается к гостье и приподнимает ее над землей, стискивая в стальных объятьях.

— Льдинка, привет!

— Отпусти, неугомонный.

Я наблюдаю за этим внезапным приливом нежности отстраненно и вдруг ощущаю себя лишней. Хочу взять Ваньку за ладонь и увести его подальше отсюда. Хотя бы спуститься вниз — к заснеженным аллейкам с обледеневшими горками. Лепить неуклюжего ассиметричного снеговика и играть в снежки, потому что в нашу квартиру вернуться мы тоже не можем.

Там правит бал беременная Катерина.

Наверное, на моем лице слишком много всего написано. Раз ровно за секунду до того, как я круто развернусь на пятках и двинусь к не успевшему уехать лифту, Марк опускает блондинку на пол и торопится исправить оплошность. Читает что-то такое в моих глазах, спешит поймать меня за талию и мазнуть губами по виску.

— Знакомьтесь. Дина — моя сестра. Аня — моя невеста. А это Иван — Анин сын. Ну и, конечно, наш четвероногий друг Марли.

Северский за пару мгновений избавляет меня от иррациональной ревности, сдавившей стальным обручем грудь, и тесно прижимает к своему боку. Судя по всему, демонстрирует сестре серьезность своих намерений.

И если я резко утрачиваю к девушке былой интерес, то Дина, напротив, препарирует меня пристальным взглядом, как будто пытается снять с меня слой за слоем и пробраться под кожу.

От ее липкого интереса становится неуютно, и я льну к Марку сильнее. Забывая о том, что еще несколько минут назад хотела от него сбежать.

Благо, он тонко чувствует мое настроение, достает ключи из кармана и, открыв замок, пропускает сестру первой в коридор и припечатывает ее проницательным.

— Колись, мама на разведку прислала?

— Марк, я…

— Ладно. Давай чай пить, раз пришла.

Удивительно, но вскоре неловкость улетучивается, и вот мы уже рассаживаемся за столом и утаскиваем на тарелки куски разрезанного мной торта. Воздушный бисквит, пропитанный вишневым сиропом. Крем из сгущенки со сливочным сыром. Вкуснота.

Ванька быстро уплетает свою порцию и с нашего разрешения убегает в игровую. За ним уносится и Марли, а я методично разливаю черный с бергамотом чай по кружкам и больше не реагирую так остро на чужой интерес.

В конце концов, если бы у меня был брат, и у него внезапно появилась невеста, я бы тоже спешила с ней познакомиться.

— Не пойму, что изменилось, но у тебя как будто уютнее стало.

— Это все Анина заслуга.

Хвалится Марк, пока Дина сосредоточенно озирается по сторонам, и делится тем, как мы спорили, выбирая картины, и покупали дизайнерские часы, стилизованные под старину.

До нашего с Ванькой переезда кухня Северского и, правда, выглядела до безобразия стерильной, словно на ней никто никогда не готовил и не касался плиты. И у меня руки чесались немного ее оживить.

— А как вы…

— Познакомились? Аня работает у меня администратором.

— Служебный роман?

— Ага.

Дина изумленно хлопает своими длиннющими ресницами, а я в глубине души радуюсь, что Марк берет бремя общения с сестрой на себя. Рассказывает ей, как запал на меня, когда я утихомиривала проблемного клиента, перепутавшего наш клуб с борделем. Не перестает нахваливать мой кофе, который я варю ему по утрам.

Мне же остается только улыбаться и согласно кивать.

В общем, в роли фиктивного жениха Северский смотрится весьма органично. Он не забывает ненароком дотрагиваться то до моего запястья, то до локтя, то до скулы. Подливает мне чаю, когда на дне чашки остается несколько капель. И нашептывает что-то смешное на ушко.

Например, то, как в детстве Дина из налепленных бабулей вареников с вишней слепила один большой. Или то, как они с Марком затеяли уборку в его комнате, не смогли вытащить ковер из-под кровати и без лишних слов вырезали его вокруг ножек кровати.

— Честно? Я опешила, когда мама позвонила и сказала, что у Марка появилась невеста. Он просто так долго открещивался от серьезных отношений и так сильно троллил нас с Гордеем, что я сначала решила, что это какой-то розыгрыш. Потом ждала увидеть какую-нибудь пустоголовую модельку с накачанными губами и третьим размером. Извини, Ань.

Осекается Дина, опасливо на меня косясь, но я лишь звонко смеюсь.

— Все нормально. Прежние спутницы босса, действительно, не отличались лишним умом, сообразительностью и естественностью во внешности.

Я не удерживаюсь от того, чтобы подколоть Северского, а он не больно кусает меня за плечо.

К концу вечера мы окончательно развеиваем сомнения Дины в нашей искренности, если они еще оставались. Идем провожать ее до двери, обещаем как-нибудь нанести им с мужем ответный визит вежливости и просим ее посидеть с Ванькой в субботу. Пока мы будем на свадьбе.

— Мы, конечно, можем нанять няню, если тебе неудобно.

— Глупости. С Маруськой своей Ивана познакомлю. Будет весело.

Отмахивается от предложения брата Дина и зарабатывает еще несколько очков к себе в копилку. Если отбросить первое впечатление, когда я приняла ее за соперницу, она больше не кажется мне ни ледяной статуей, ни Снежной Королевой.

Скорее, девушкой, которая знает себе цену, и будет стоять горой за своих родственников.

— Пока, Дин. До встречи.

— До послезавтра.

Стук каблучков Северской разносится по коридору, пока она неторопливо шагает к лифтам. А я напоследок мажу взглядом по ее ровной спине и поворачиваюсь к Марку.

— У тебя хорошая сестра.

— И брат тоже. Хотя в детстве я этого не понимал и часто их доводил. Батя у меня — вообще мировой мужик. Тебе понравится. А вот мама… сложная.

Марк с таким трепетом говорит о родных, что я немного ему завидую. Очевидно, что семья любит его безусловной любовью.

А мне вот постоянно приходится своим что-то доказывать. Что я не залечу на первом или втором курсе и не отчислюсь. Что доучусь до конца и получу диплом с отличными оценками. Что найду нормальную работу в Москве и не вернусь к ним в область.

Только вот одного доказать не удастся. Мой брак распался, как и пророчила мама. И мне надо как-то это им сообщить.

Марк

Нам уже давно пора выходить, а Аня все еще крутится у зеркала и кусает губы. Поправляет крупные локоны, рассыпавшиеся по плечам. В третий раз перерисовывает кажущиеся идеальными черные стрелки. И заставляет меня сдвинуться с места и положить ладони на ее плечи.

— Если ты передумала, мы всегда можем позвонить этой твоей Митиной и сказать, что не придем.

— Я не могу, Марк.

— Почему? Хочешь доказать всем, что твоя жизнь не сошла с рельс? Что у тебя все замечательно? Ты цветешь и пахнешь. Дом — полная чаша. Замечательный сын. Красавец-муж.

— Именно так.

Соглашается она, и, справившись, наконец, с макияжем, поворачивается ко мне. Смотрит в мои глаза долго-долго и, найдя там, на дне что-то важное, признается.

— Я не хочу, чтобы меня жалели. Понимаешь? Чтобы за спиной говорили, что Славина — брошенка. Для нас, девочек, это важно.

— Понимаю.

Наплевав на то, что наша задержка грозит превратиться в катастрофическую, я привлекаю Аню к себе, с шумом выпускаю воздух из легких и скольжу пальцами вдоль ее позвоночника.

Легко. Невесомо. Плавно. Как будто старательно играю на рояле гаммы или арпеджио, хоть музыканта из меня и не вышло. Классе в третьем мама очень старалась сделать из меня пианиста, только я постоянно сбегал в соседний с лицеем двор и гонял там в мяч вместо того, чтобы сидеть на скучных уроках сольфеджио.

Спустя десять наших глубоких вдохов и выдохов Славина осторожно от меня отстраняется, еще раз критически изучает свое отражение в зеркале и торопливо перемещается в коридор, как будто я нажал какую-то кнопку ускорения.

— Быстрее, Марк, быстрее!

Она упирается ладонями в мою спину, выталкивая меня на лестничную клетку, пока я безуспешно пытаюсь застегнуть пальто. И, если быть честным, нравится мне в этом амплуа немного больше.

Поэтому я принимаю абсурдное, в общем-то, решение, кажущееся очень правильным в это мгновение.

— Хочешь за руль?

Я раскрываю ладонь, в которой зажаты ключи от моего Бамблби, и наблюдаю за тем, как округляются Анины удивленные глаза, подведенные дымчатыми тенями.

— Пустишь? Можно? Правда?

— Правда.

Киваю ей серьезно, глотая рвущийся наружу смешок, и в следующую секунду меня едва не сносит ураганом Аниной эйфории.

В салон она ныряет быстрее, чем я успеваю обогнуть машину и распахнуть перед ней дверь. Благоговейно изучает приборную доску и тихонько попискивает от восторга, когда двигатель начинает мерно урчать.

Вопреки моим ожиданиям, на трассе Славина ведет себя раскованно и спокойно, словно каждый день управляется с агрегатом, у которого под капотом четыреста сорок пять лошадиных сил.

Паркуется перед рестораном она тоже по-пижонски, влетая на последнее оставшееся место между серебристым «Мерсом» и матово-черным «Геликом». И мне хочется спросить, у какого Шумахера она брала курсы езды.

— Это было… вау просто! Спасибо, — Аня цепляется за локоть, который я ей подаю, и приподнимается на цыпочки, чтобы прошептать мне на ухо. — Как думаешь, кто-то заметил, что нас не было в ЗАГСе?

— Я думаю, всем по фиг.

Отвечаю предельно честно и прикидываю, что в день собственной свадьбы я бы предпочел обойтись без этих формальностей. По-тихому бы поставил штамп в паспорт, собрал бы заранее чемодан и улетел бы со своей женщиной на Карибы.

Мы бы плавали там с дельфинами. Учились бы кайтсерфингу. Отправились бы на вулкан Монтсеррат. И, конечно же, наслаждались бы ямайским регги и пили бы белый ром с нотками дуба, карамели и ванили.

А не встречали бы дорогих и не очень гостей и не выслушивали бы десяток одинаковых поздравлений.

Я так сильно погружаюсь в пестрые картинки экзотических пляжей, которые услужливо подкидывает мне мозг, что упускаю момент, когда атмосфера неуловимо меняется.

После того как мы оставляем верхнюю одежду в гардеробе и неспешным шагом пересекаем узкое длинное фойе, Аня стремительно бледнеет и спотыкается о выщерблину в паркете так, что мне приходится ее ловить.

— Ань, что?

— Муж.

Славина произносит непослушными губами чуть громче ультразвука, врезается мне в грудь, сминая ткань выглаженной ею же рубашки, и за пару секунд превращается в грустного расстроенного ребенка.

Ее нижняя губа немного подрагивает. Небесно-голубые океаны затуманивают непролитые слезы. А я вздергиваю подбородок и впиваюсь взглядом в Олега. Так, кажется, его зовут.

Метрах в десяти от нас застывает крепкий мужчина среднего роста лет тридцати пяти. Он не бесцветный, скорее, просто обыкновенный. Русые волосы. Болотного цвета глаза. Серый костюм. Ничего выдающегося.

Впрочем, как и в его спутнице, переминающейся с ноги на ногу. Невзрачную шатенку с букетом банальных кремовых роз в руках не спасает даже яркий наряд. На фоне насыщенного красного платья черты лица девушки блекнут.

И, если я отношу эту парочку в разряд «посредственно», то Аня считает иначе. Сомнения в собственной привлекательности проступают крупными буквами у нее на лбу и опускают вниз уголки манящего пухлого рта.

— Хэй. Вдох, выдох, ну. Это всего лишь человек, которого ты совсем скоро вычеркнешь из жизни. Пустое место. Ноль.

Я еще теснее прижимаю к себе Славину свободной рукой и попутно пытаюсь не выронить цветы, предназначенные невесте — фиолетовые эустомы, гармонирующие с цветом Аниного платья.

Но девушка никак на меня не реагирует. Ее взгляд, пустой и стеклянный, поднимает градус моего раздражения до максимума и пробуждает желание вытащить ее любым способом из коматоза, в который она сама себя загнала.

Поэтому я не придумываю ничего лучше, чем впиться в приоткрытые Анины губы, которые она безбожно искусала.

Мимолетное касание, которым я хотел растормошить Славину, перетекает в чувственный затяжной поцелуй. Анины пальчики скользят по моей шее и запутываются в волосах. Ее тело вплавляется в мое, как будто стремится прирасти к нему навечно.

И у меня вылетают пробки. Искрят какие-то предохранители. И все перестает иметь значение в этот момент.

Остается лишь жар, затапливающий каждую клетку. Вкус мяты и клубники, оседающий на языке. А еще неровное дыхание, сбивающееся в хлам.

Многочисленные гости огибают нас с пониманием. Кто-то посмеивается. Кто-то восхищенно присвистывает. Кто-то нашептывает что-то неприличное своему спутнику.

Но все это барахтается где-то на периферии сознания. В эпицентре же — всепоглощающая наркотическая эйфория, которая туманит разум и месит мозги в кашу.

— Кхм-кхм!

Глухое надсадное покашливание доносится до меня, как сквозь вату, и, если совсем честно, практически не отвлекает. Так что я еще какое-то время терзаю Анины губы и отрываюсь от них только потому, что нужно протолкнуть немного кислорода в легкие.

— Олег, это Марк. Мой…

— Жених.

Не знаю, зачем я вклиниваюсь в их с мужем диалог, ведь голос Славиной звучит достаточно твердо и уверенно. Она успела нацепить на себя маску и отгородиться броней, и ни единая деталь теперь не намекает на то, что каких-то пару минут назад она не держала равновесие и дрожала, как осиновый лист.

Наверное, мне просто нравится обламывать людей и смотреть на то, как чужие постные физиономии вытягиваются от удивления, и челюсти норовят спикировать вниз.

Потому что кольцо на Анином пальце, например, стоит раза в два больше, чем платье Олеговой любовницы. И это именно тот редкий случай, когда кичиться деньгами доставляет мне удовольствие.

— А вы уже…

— Обручились. Да, — я отвечаю за нас двоих, обхватывая Анино запястье. Да и она сама не упускает возможность уколоть супруга.

— Что, если ты не один изменял в нашей семье? Что, если мы тоже. Давно. С Марком.

Аня стреляет в мужа словами, как отравленными дротиками, и может смело праздновать победу. Потому что между нами простирается вязкая оглушительная тишина, в которой прекрасно слышно, как сглатывает этот козел.

Насладившись произведенным эффектом, мы покидаем дезориентированную парочку и практически сразу же сталкиваемся с невестой. В чересчур пышном платье с огромной юбкой и длинной фатой она выглядит, как та самая баба на самоваре, но я вовремя прикусываю язык и с радостью позволяю Славиной играть роль первой скрипки.

— Танюша, поздравляем тебя от всей души! Будь самой счастливой. Пусть муж носит на руках, балует, достает звездочки с неба, — Аня на секунду замолкает, чтобы продолжить свою заранее отрепетированную речь, но Митина ее перебивает, понижая голос до заговорщического шепота.

— А вы с Олегом больше не вместе, что ли?

— Разводимся.

— Я не знала. Извини. Просто эта Катя с моим Аликом работает. И мы отправили ей приглашение плюс один. Так неудобно получилось.

— Да все нормально, не бери в голову. Нормально, правда же, Марк?

— А это…?

— Марк Северский — мой жених.

Славина проговаривает с такой нескрываемой гордостью, как будто я спас старушку из горящего дома или накормил не один десяток голодающих африканских детей. Кладет ладошку мне на грудь и опускает голову на мое плечо, словно в этом мире нет ничего более естественного.

Ее полноватая одноклассница выдает что-то вроде «ни фига себе, это тот самый Северский?», но я решаю ничего не уточнять. Вручаю ей букет вместе с конвертом и утаскиваю Аню вглубь безвкусно украшенного зала.

Вычурные бокалы на узорчатых ножках не гармонируют с фарфоровой посудой странной формы. Лиловые орхидеи не попадают в тон с шарами, прикрепленными к резной арке из белого дерева.

В общем, складывается такое впечатление, что неизвестный дизайнер велел молодоженам собрать все самое лучшее и забил на то, что это лучшее совершенно из разных ансамблей.

— Марк, а почему Таня так удивилась, когда я тебя ей представила? — приподнявшись на цыпочки, интересуется Аня и, кажется, больше не думает о муже и его любовнице.

По крайней мере, на дне ее серо-голубых глаз плещется только любопытство и никакого намека на боль. Хотя, может, она просто старательно ее маскирует.

— Может, потому что мой отец достаточно известен в широких кругах?

— М?

— Руководитель финансового холдинга. Держатель акций крупной энергетической компании. Меценат.

— А ты?

— А я хозяин скромного спортивного клуба и к батиным заслугам не имею никакого отношения.

На самом деле, я немного лукавлю, потому что родители мечтают, что когда-нибудь я займу папино кресло и буду руководить взлелеянной им империей, ведь Гордей по уши погружен в свою адвокатскую практику, а Динка души не чает в детях и ни за какие коврижки не бросит лицей, где она преподает азы иностранного языка малявкам.

Только вот мне почему-то нравится проверять Славину и обнаруживать, что ее совершенно не волнует мое состояние, в отличие от той же Резниковой. О чем красноречиво кричит вздох облегчения, срывающийся с Аниных губ и ее бойкое признание.

— Слава богу! А то я ужасно неловко ощущаю себя в обществе всех этих небожителей, вроде твоего отца.

Аня

Лицо мужа, застывшее восковой маской, накрепко врезается в память и немного поднимает пострадавшую самооценку.

Сейчас мною движет не жажда мести, а скорее желание восстановить собственный статус-кво. Доказать даже не миру — самой себе, что я заслуживаю лучшего.

Имею право веселиться на полную катушку. Зажигать в центре танцпола, привлекая к себе чуть больше внимания, чем обычно. И принимать из рук вышколенного официанта с безупречной осанкой и такой же идеально отутюженной белой рубашкой бокал с шампанским.

Неторопливо цедить благородный напиток. Наслаждаться игривыми пузырьками, покалывающими нёбо. И рассматривать фотографии, которые Дина прислала на телефон Марку пару минут назад.

На самом деле, в его мессенджере целая громада снимков. Ванька вместе со светловолосой девчушкой, как две капли воды похожей на Дину, несутся за Марли по длинному коридору.

Ванька с той же девчушкой сидят на небольшой уютной кухне и пьют чай с оладушками вприкуску с клубничным вареньем. Виснут на Дине, о чем-то ее уговаривая. Строят шалаш из одеял и подушек. И, наконец, сладко сопят на той постели, где еще недавно сооружали импровизированный вигвам.

«Дети набегались и спят. Давай не будем их будить? Пусть Ванечка остается у нас до утра».

Просит Дина в сообщении, и мне чудится, что за простыми фразами кроется что-то еще. Потаенное. Невысказанное.

Но я не успеваю довести мимолетную мысль до логического конца, потому что отвлекаюсь на Марка. Он невесомо мажет пальцами по моему запястью и что-то говорит.

Но я не могу разобрать, что именно, потому что в эту секунду слишком занята разглядыванием его острого упрямого подбородка и точеных скул.

— А? — переспрашиваю я неуклюже и краснею от затапливающего каждую клеточку моего тела смущения.

Мне кажется, что Северский видит меня насквозь. Считывает малейшую мою эмоцию. Поэтому ухмыляется так озорно и многозначительно.

— Что думаешь, Ань? Оставим Ваньку у Дины до утра? Зачем тащить его куда-то среди ночи?

В первые пару мгновений, когда Марк озвучивает свое предложение, «я-же-мать» во мне бунтует и противится, требуя забрать ребенка у посторонней, в общем-то, женщины.

И мне приходится несколько раз глубоко вдохнуть и так же длинно выдохнуть, чтобы прогнать ее и призвать на помощь здравомыслящую личность.

Ведь в том, чтобы поднимать сына с постели посреди ночи, действительно, нет никакой необходимости, если отбросить мой чрезмерный контроль, с которым я отчаянно пытаюсь бороться.

— Славина, отомри. И прекращай так сильно париться. У моей сестры дар, вся семья об этом знает. Дети к ней тянутся. Им там точно не будет скучно.

Произносит Марк, поглаживая тыльную сторону моей ладони, и запускает по коже электрические импульсы. Тревоги улетучиваются, как предрассветный туман. Сомнения испаряются. И я решаю нырнуть с головой в омут.

Расслабиться на полную катушку. Оторваться, как будто я завидная тусовщица-студентка, а не серьезная строгая мать. И забыть о неурядицах, которые на меня свалились.

— Хорошо. Ты прав. Пусть отдыхают.

Соглашаюсь с Северским, утаскивая с его тарелки рулетик из баклажана с ореховой начинкой, и снова возвращаюсь на танцпол. Сливаюсь с мелодией, будоражащей кровь, и вспоминаю занятия по стрип-пластике и дансхоллу, на которые бегала в промежутках между парами и подработкой.

В это мгновение мне снова девятнадцать. У меня глаза горят ведьмовским блеском. Румянец заливает щеки. Ресурсы организма не ограничены. Лимитов нет.

Я могу всю ночь размешивать за барной стойкой коктейли и ни разу не ошибиться с рецептом. Потом несколько часов защищать курсовую у самого нудного, самого вредного препода, по чьему предмету у студентов всегда гора пересдач. А после бежать в танцевальный класс через дорогу от универа и с кипучим азартом разучивать новые связки.

И так по кругу. Семь дней в неделю с один перерывом на отсыпной. Четыре недели в месяц.

Отмотав время назад, я полностью отдаюсь оглушительным бойким битам и, судя по всему, перебарщиваю с энтузиазмом. Напарываюсь на темнеющий взгляд Марка и воспламеняюсь от кончиков пальцев ног до самой макушки, несмотря на разделяющие нас метры.

Во рту резко пересыхает. Волоски на коже встают дыбом. И я торопливо ретируюсь из общего зала до того, как произойдет детонация.

Проскальзываю в туалет. Опускаю ладони под ледяные струи. И изумленно изучаю собственное отражение в зеркале с тяжелой бронзовой рамой.

— Эта чертовка с безумными глазами совсем на меня не похожу.

Подавившись воздухом, я сипло выдавливаю из себя и слышу заливистый хохот за спиной. Это Митина одной рукой придерживает свою огромную юбку, в второй вытирает выступившие от смеха слезы.

— Ну Славина! Ну удивила!

— Что?

— В школе такой серой мышкой была. Скромная. Правильная. Уроки зубрила, пока мы отвертку за гаражами пили и на дискотеках зажимались. А теперь. Ты только посмотри. Такого мужика захомутала.

— Какого?

— Офигенского! За ним пол-Москвы охотится, а ты тут ресничками хлопаешь. Беги давай обратно, пока не увели.

Хихикнув, Танька напористо выталкивает меня в коридор и ни слова не говорит про Олега, как будто он в принципе отсутствовал, как факт моей биографии.

Она не касается ни его измены, ни его любовницы, ни того, как мы будем делить имущество и детей. И я безмерно благодарна Марку, что он, пусть и непроизвольно, переместил фокус на себя.

— Аня, это что, твою мать, такое?

На полпути к залу, где гости стараются не уронить пирамидку из рюмок в каком-то глупом конкурсе, меня ловит Олег. Бесцеремонно хватает за запястье и оттаскивает в сторону, как будто не потерял право так со мной обращаться.

Дышит шумно. Скользит взглядом по моему новому платью, которое мы купили с Марком. Останавливается на помолвочном кольце, которое заменило обручальное, и хмурится.

— Аня, это правда?

— Что правда?

— Что ты давно мне изменяешь.

— Да.

Не знаю, когда я научилась так виртуозно врать, но ответ легко слетает с моих губ и падает между нами со Славиным не то что булыжником — гранитной глыбой.

Холод пробегает по моим лодыжкам, затянутым в капроновые чулки. Изморозь катится вдоль позвоночника и леденит тело. И я впервые смотрю на собственного супруга без розовых очков, потому что они разбились стеклами внутрь и поранили меня до крови.

Потому что даже тогда, когда я тащила чемодан по мерзлому снегу и глотала слезы, я пыталась придумать самую фантастическую причину измены и хоть как-то обелить Олега.

Теперь в этом нет никакой нужды. Я вижу его нутро насквозь, и оно мне определенно не нравится.

Прогнившее. Гадкое. Мерзкое.

— Ну и на хрена ты устроила этот спектакль? Строила из себя оскорбленную невинность, а сама крутила денежным мешком.

— Марк не…

— Да, да, конечно. Дело не в бабле, а в его широкой душе. Не думал, что ты такая мразь.

Захлебываясь ядом, Олег выплевывает мне в лицо, а я рефлекторно прикрываю веки. Кожу нестерпимо жжет от подступающих слез, обида выжигает внутри дыру, размером с бермудский треугольник, и я желаю мужу отправиться вместе с его Катенькой прямиком в ад.

Наверное, мои мысли слишком материальны, потому что карма настигает его мгновенно.

Спустя едва ли больше, чем пять секунд слышится глухой хлопок, как будто кто-то выбил пыль из старого потертого бабушкиного ковра. За ним следует подозрительный треск. А потом льется такой трехэтажный мат, которому могут позавидовать пьяные палубные матросы.

— Ань, с тобой все в порядке?

Ставший за какие-то пару дней почти родным голос шефа продирается ко мне сквозь плотную дымку и наполняется нотками неподдельной тревоги. Он задевает потаенные струны души, отчего те начинают мелодично звенеть, и вынуждает меня ошеломленно распахивать глаза.

Чтобы зафиксировать картину, которая небрежными мазками отпечатывается на подкорке моего сознания.

Олег сидит на полу, неуклюже расставив ноги, и зажимает двумя пальцами переносицу. Правда кровь все равно стекает по его подбородку и пропитывает ткань кипенно-белой рубашки, которую совсем недавно заботливо наглаживала Катерина.

— Я… все нормально.

— Точно?

— Точно.

Я чеканю твердо и срываюсь с места, врезаясь в Марка. Утыкаюсь носом в его рельефную грудь и ловлю отголоски его дрожи.

Внешне — он несгибаемая горная порода. Но легкий тремор, поселившийся на кончиках пальцев, выдает его с головой.

Ему не наплевать на оскорбления, которыми меня щедро осыпал Олег, как сильно Северский не пытался бы показать иное.

Или это просто я рисую в воображении образ благородного рыцаря, потому что мне до безумия хочется верить во что-то хорошее в этом мире. В то, что в нем остались настоящие мужчины, способные на поступки с большой буквы. В то, что зло будет наказано, а добро обязательно победит.

— За меня еще никто никогда не заступался, — признаюсь я Марку, переходя на осипший шепот, и получаю полный недоверия взгляд.

Правда, Северский не спешит меня разоблачать. Он заправляет непослушный локон мне за ухо, поправляет сползшую с плеча бретельку и, смахнув с платья несуществующие пылинки, философски замечает.

— Все когда-то бывает в первый раз.

На этом мы оставляем Олега и дальше протирать штанами пол, а сами возвращаемся в гущу праздника. Марк предлагает по-тихому смыться, если меня вышиб из колеи этот инцидент, но я хочу сполна насладиться своим законным выходным.

В конце концов, когда еще мне посчастливится погулять на свадьбе?

Еще раз убедившись, что у Вани все хорошо, я снова отпускаю тормоза и чуть ли не залпом выпиваю несколько коктейлей. Мне срочно нужно затушить разворошенное пепелище за грудиной и вернуть волшебную эйфорию.

И пусть я буду жалеть, что позволила себе лишнего, но все это будет только завтра. Сегодня же я буду произносить самые искрометные тосты, танцевать до упада и флиртовать с Северским, забыв о том, что нас с ним связывает фиктивная сделка и что он мой босс.

Твердо вознамерившись оставить этот день в памяти, я выполняю все намеченное и даже больше.

Выигрываю в трех конкурсах и получаю бутылку шампанского, лотерейный билет и скидку в пиццерию. Зарабатываю звание самой зажигательной гостьи. И оказываюсь в толпе незамужних девчонок, готовящихся ловить букет невесты.

— Но я же замужем! Мне нельзя.

— Ты разводишься.

Строго отрезает Митина, и мои дальнейшие возражения тонут в гвалте и улюлюканье. А уже в следующую секунду мне в руке приземляются нежные чайные розы, перевязанные изумрудной атласной лентой, и Танька принимается меня поздравлять.

Все остальное проносится перед моим взором, как в сизом тумане. Марк, кажется, добывает подвязку, или за что там положено бороться холостым парням. Срывает с моих губ поцелуй и заталкивает мое несопротивляющееся тело в машину.

Дорога быстро меня убаюкивает. И последнее, что я помню — это крепкие заботливые ладони, стягивающие с меня платье и подтыкающее одеяло.

А вот наутро я просыпаюсь в одной постели с Северским и буквально сгораю от стыда.

Марк

На свадебной вечеринке я слишком вживаюсь в роль Аниного жениха.

Слежу за ней чересчур пристально и мысленно матерю парня за соседним столиком, облизывающего Славину похотливым взглядом.

Мне даже хочется подняться, взять его за грудки и разъяснить, что эта женщина занята. Но Аня убегает с танцпола, и внезапный приступ агрессии гаснет так быстро, как будто горячие угли залили холодной водой.

Правда, дзен мне удается поймать ненадолго. Повинуясь внутреннему чутью, которое никогда не подводило меня на ринге, я покидаю зал, где тамада организует очередной тупой конкурс, и натыкаюсь на зрелище, от которого у меня моментально срывает башню.

Олег нависает над Аней и лупит ладонью по стене рядом с ее виском. Девчонка крепко зажмуривается и даже, кажется, задерживает дыхание, а у меня вместо плазмы по венам течет ядовитый раствор.

Вспышка. Детонация. Взрыв.

В два шага преодолев жалкие несколько метров, я отдираю этого хмыря от Славиной и коротко заряжаю ему в нос. Наношу еще несколько ударов, но не анализирую область поражения и сопутствующий ущерб до тех пор, пока урод не бухается на задницу и не начинает заливать кровью свою белоснежную рубашку.

Костяшки покалывает. Ребра облизывает голодное пламя. И я бы обязательно продолжил нашу поучительную беседу о том, что не следует хамить дамам, но лежачих не бьют.

Поэтому я смачно сплевываю в сторону и прячу Аню в своих объятьях.

— Ты в порядке? Он ничего тебе не сделал?

— Все хорошо.

— Точно?

— Все хорошо, Марк. Правда.

Аня трется своим маленьким вздернутым носиком о мою грудину, и я буквально слышу, как довольно урчит мой внутренний дикий зверь.

Я не вступался за девушку курса так со второго и забыл, как это клево, когда в тебе видят защитника. Прижимаются доверчиво, вцепляются тоненькими пальчиками в локоть и засыпают словами благодарности.

— Ань, по-моему, ты все всем доказала. Если тебе здесь некомфортно, давай уедем, — я тяну Славину в сторону выхода, но она упирается каблуками в плитку и активно машет головой.

— Не дождавшись торта? Ну уж нет, Северский.

Несмотря на неприятный инцидент, Аня не торопится сбегать со свадьбы, поджав хвост, и я снова восхищаюсь тем, какой у нее огромный запас прочности.

Кайфую от того, как она сливается с мелодией, звучащей из колонок. От того, как органично меняет стили танца. И от того, как она мило шарахается от букета невесты, который прилетает ей прямо в руки.

Она косится с подозрением на кремовые розы, как будто они способны ее укусить, и не решается отправить цветы в урну, чтобы не обидеть виновницу торжества.

Выиграв все, что только можно и что нельзя, мы покидаем ресторан глубоко за полночь, когда торт уже разрезан и распродан по кускам, а подвязка покоится в нагрудном кармане моего пиджака.

Я внимательно слежу за дорогой, потому что асфальтовое полотно сегодня такое же скользкое, как зеркало. И думаю о том, что, если бы кто-то пару недель назад заявил, что я буду вместе с такими же здоровыми бугаями выпрыгивать за несчастной полоской кружева, я бы покрутил пальцем у его виска и отправил бы этого болезного к психотерапевту.

Но реальность преподнесла мне неожиданный сюрприз. И я не могу сказать, что он мне не нравится.

Сладко сопящая на пассажирском сидении Анечка воспринимается, как нечто само собой разумеющееся. Запах ее духов приятно щекочет ноздри и не вызывает раздражения. Не то что тяжелый парфюм Резниковой, оседавший на коже и пропитывавший весь салон автомобиля так, что его приходилось подолгу проветривать. А наличие бонуса к Славиной в виде ее сына и потешного пса ни капли не парит.

В общем, в этой конкретной точке моего существования все, на удивление, гармонично и размеренно. И даже мама взяла небольшую паузу и не донимает меня набившими оскомину приглашениями на какой-нибудь званый ужин.

— Просыпайся, спящая красавица. Приехали.

Вынырнув из размышлений, я негромко зову Аню, но она лишь переворачивается на другой бок, не размыкая глаз, и подкладывает ладошку под голову.

Так что мне приходится самому отстегивать ремень безопасности, кутать Славину в пальто и бережно нести ее до квартиры. Сосредоточенно смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться, и проделывать невероятные манипуляции, чтобы достать ключ из внутреннего кармана.

Справившись с этой нелегкой задачей, я скидываю ботинки в угол и направляюсь в спальню. Бережно опускаю Аню на постель и на какое-то время залипаю на лунном свете, озорно крадущемся по ее щеке. На пухлых приоткрытых губах. На соблазнительной ямочке. И на румянце, появляющемся на сливочной коже оттого, что в комнате жарко.

Гулко сглотнув, я запечатываю эту картину на подкорке и делаю то, за что Славина меня, возможно, убьет. Освобождаю ее от сапожек. Вешаю пальто в шкаф. И медленно стаскиваю с нее платье, чтобы оно не помялось.

Как махровый эгоист и любой нормальный мужик, я наслаждаюсь чувственными изгибами и разглядываю провокационное белье, которое Аня привыкла скрывать за строгими костюмами, и только потом натягиваю одеяло ей до подбородка. После чего переодеваюсь и падаю рядом, вслушиваясь в нестройный шепот.

— Раньше я была уверена, что ты прожженный циник и пофигист. Но ты не такой. Ты хороший…

Сонно шелестит Славина и придвигается к моему боку, устраивая ладонь у меня на животе.

И мне настолько комфортно рядом с ней, что я практически моментально вырубаюсь. Только моя голова касается подушки, я отлетаю в царство Морфея и инстинктивно накрываю своей лапищей тоненькие пальчики.

Вопреки привычкам закоренелого холостяка, которые прочно въелись под кожу, мне не хочется вытряхивать Аню из кровати, переселять ее в другую комнату и, уж тем более, вызывать для нее такси, чтобы оно умчало ее на другой конец города.

Я не чувствую, что девчонка покушается на мою свободу, поэтому не выстраиваю никаких заградительных барьеров. Меня даже не раздражает зубная щетка, добавившаяся к моей в ванной. И баночки с кремами, выстроившиеся рядком на полке.

Хоть раньше я с маниакальным упорством избавлялся от любых следов пребывания той же Резниковой в моей квартире. Без жалости выбрасывал оставленные ей якобы случайно расчески, выкидывал тюбики губной помады и возвращал ее пиджаки.

Аня же органично вписалась в мои будни, сама о том не подозревая.

Все это я анализирую немногим позже, когда просыпаюсь от солнечного луча, ползущего по простыням, и не спешу потягиваться, чтобы не разбудить продолжающую меня обнимать Славину.

Правда, эту идиллическую картину портит трель дверного звонка.

— Почему ты здесь? Что я делаю в твоей спальне?

Аня подрывается резко, прижимая одеяло к груди, а я выдаю самое что ни на есть банальное.

— Спишь.

Хохочу хрипло и, как настоящий джентльмен покидаю комнату, чтобы девушка могла одеться.

А на пороге стоит Динка с устроившимся у нее на руках Марли. Рядом топчется довольный Иван. Маруська же с разбегу в меня врезается, и я долго ее кружу в нашем традиционном ритуале.

Я пока сам не готов к детям. Это огромная ответственность, куча мороки и бог знает, чего еще. Но племяшку я искренне обожаю и стараюсь баловать, учитывая, что ее отец постоянно пропадает на дежурствах.

— В дом пригласишь?

— Конечно, проходите.

Я пропускаю наших гостей внутрь, бережно ставя Маруську на пол, и оборачиваюсь, чтобы наткнуться на Аню испытующим взглядом.

На ней широкие шорты и моя рубашка, видимо, за отсутствием ее одежды в моей спальне. И это мне охренеть как нравится.

Смотрится, словно флаг на завоеванной крепости, и вынуждает Динку давиться смешком.

— Доброе утро. Как вы вчера без нас отдохнули?

— Классно! У тети Дины тоже есть приставка и домашний кинотеатр. Кайф.

Тарабанит Ванька, позволяя Ане взъерошить его волосы, и упирается подбородком ей в живот. Меня же почему-то таращит от этой связи сына и матери.

Такие они домашние, искренние, что в глубине души просыпается что-то отдаленно похожее на зависть.

Хотел бы я, чтобы мой ребенок так же сильно меня обожал и следил за каждым моим движением? Наверное.

— Вы голодные?

— Нет, мы позавтракали. Но чая попьем.

Отмерев, произносит Дина и помогает Ане накрыть на стол.

Время мы проводим отлично. Я рассказываю про вчерашние конкурсы и то, как я героически отвоевывал подвязку. Славина звонко смеется и молчит и про пойманный ею букет, и про явившегося на свадьбу мужа. А Дина внимательно за нами наблюдает и ухмыляется так, как будто знает даже больше, чем мы сами.

Спустя пару часов они с Марусей уезжают, а мы отправляемся на картинг. Хоть Аня и немного волнуется и то и дело прижимает ладонь ко рту, когда Иван не слишком удачно вписывается в поворот, мы все хапаем такую дозу эндорфинов, которая перекрывает все ее переживания.

Раскрасневшиеся, довольные, мы заруливаем в кафе неподалеку и заказываем три порции вареников с картошкой и луком. Уплетаем их так, что трещит за ушами, а за окнами бушует вьюга.

Ветер кружит в вихре снежинки и завывает, будто дикий зверь. И от этого в помещении с белыми в красную клетку занавесками и красными тарелками в белый горошек становится только уютнее.

Кажется, что мы попали в зимнюю сказку, и из-за угла вот-вот выскочит или Кай с осколками зеркала, или Герда с алой розой, или Снежная королева на своих ледяных узорчатых санях.

Совершенно не предназначенный для семейной жизни, я вопреки всему испытываю от наших посиделок огромное удовольствие и хочу поставить выходные на паузу.

Не нестись сломя голову в клуб. Не заниматься промоушеном боя, который должен состояться после праздников. А просто сидеть в компании Славиной и ее сына и не думать вообще ни о чем.

Но хорошее быстро заканчивается. Воскресенье отсчитывает последние минуты. И на следующее утро мы возвращаемся к рутине. Отвозим Ваню в школу, которая открылась после карантина. Покупаем латте в кофейне. И приезжаем на работу, где нас встречают инструктора.

Аня занимает место за стойкой и начинает день с обзвона клиентов. Я ухожу к себе в кабинет, но и там мне не удается спрятаться от вездесущего Антона.

Инструктор, правивший мне технику, огибает стол по дуге и ждет, пока я приглашу его занять кресло.

— Садись уже. И не томи. Давай сразу к делу.

— Ну рассказывай.

— Что рассказывать?

— Серьезно все у вас с Анечкой?

— Да.

— Так же, как с Кариной, Катей, Машей?

— Не так.

Высекаю сквозь зубы и киплю от того, что меня пытаются отчитать, как сопливого пацана.

— И замуж ее возьмешь?

— Возьму, — киваю, подтверждая нашу легенду, и стискиваю пальцы в кулаки от того, что приходится врать.

— Ты ее только не обижай, ладно? Хорошая девчонка. И так натерпелась.

Мягко просит Антон и выскальзывает до того, как я успею что-то сказать. Судя по всему, доносит до меня мнение всего коллектива. И мне вдруг становится неудобно за устроенный нами спектакль.

Аня

Я чувствую, что заигрываюсь.

Чересчур правдоподобно вживаюсь в роль фиктивной невесты и норовлю уплыть далеко за буйки, где меня унесет подводным течением.

Я преступно часто вспоминаю поцелуй, которым меня наградил Марк на Таниной свадьбе, и который до сих пор обжигает губы. Ищу глубинные мотивы в его заботе, которой он меня окружил. И даже примеряю на себя его фамилию.

— Стоп, Аня! Хватит!

Я жестко одергиваю себя, как будто мне мало одного предательства. И отправляю постоянным клиентам рассылку о праздничных скидках на годовой абонемент, невольно воскрешая те события, которые мозг предпочитает забыть.

Вереницу девиц, сменившихся в постели у Северского. Роскошные букеты, с которых он начинал любые ухаживания, не умещавшиеся в руках. Пафосные рестораны, где я лично бронировала столики для него и его пассий. И неизбежные расставания, которые разбивали девичьи сердца в крошево.

Марк отряхивался, словно ни в чем не бывало, и двигался вперед. А несчастные брошенки обрывали наш телефон, умоляя соединить их с боссом.

В отличие от шефа, часто путающего имена, я могу перечислить всех тех, кого я застала за время работы здесь.

Лида. Хорошенькая флористка с озорными ярко-рыжими кудряшками.

Маша. Студентка последнего курса магистратуры, мечтающая о выдающейся карьере адвоката.

Оля. Профессиональная танцовщица, страдающая расстройством пищевого поведения.

Катерина. Владелица модельного агентства с гипнотическими небесно-синими глазами.

И, наконец, Карина, возомнившая себя богиней. Она свято верила, что никто не скинет ее с вершины Олимпа. Мысленно она уже надела обручальное кольцо себе на палец и поставила штамп в их с Северским паспорта.

Каждая из этих историй выжжена каленым железом у меня на подкорке. Они мое спасение и оберег от необдуманных решений.

Именно поэтому я щипаю себя за запястье, возвращаясь на бренную землю, и принимаюсь искать жилье. Просматриваю несколько десятков сайтов в надежде наткнуться на что-то стоящее, но суровая реальность прикладывает меня кувалдой.

В преддверии Нового года ничего нормального не отрыть. А те редкие варианты, которые попадаются на пятой и седьмой странице браузера вряд ли заслуживают внимания.

— Слишком далеко. Слишком дорого. Слишком неблагонадежно. Да мы же не поместимся здесь с Ванькой и с Марли.

Я выдыхаю тоскливо, изучая крошечную студию со старой мебелью и уродливым трюмо, и вздрагиваю, когда тяжелые ладони ложатся мне на плечи.

Ток прошивает вытянувшееся в струну тело. Мурашки рассыпаются вдоль позвоночника. Внутренности скручивает узлом.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто стоит у меня за спиной. Запах лимона и розмарина, смешанный с морозной свежестью, я узнаю из тысячи.

— А это еще что тут такое?

Вроде бы легкомысленно интересуется Северский, но за этой показной беспечностью скрывается сталь, которую он тут же и демонстрирует.

— Славина, ко мне в кабинет. Живо!

Тихо командует босс, обжигая шею горячим дыханием, но у меня в голове его шепот звучит колокольным набатом.

Я судорожно сглатываю, комкаю ткань юбки и нехотя поднимаюсь с места. Я бреду за Марком на негнущихся ногах, словно загнанная лань, и теряюсь, когда он мягко усаживает меня в кресло и идет варить кофе.

Совсем как в тот день, когда я попросила его притвориться моим мужем.

Флешбеки накатывают на меня волнами. Картинки мелькают, как цветные стеклышки в калейдоскопе. А капучино с воздушной пенкой и вовсе ломают остатки спокойствия.

Так что я вцепляюсь в кружку, как утопающий в спасательный круг, и смотрю на Северского из-под полуопущенных ресниц.

— Тебе плохо со мной?

— Нет. С чего ты взял?

— Зачем бы ты еще стала искать квартиру.

Резонно замечает Марк, а я тяну ноздрями умопомрачительный аромат кофейных зерен и мешкаюсь.

Потому что никак не могу признаться в том, что его присутствие слишком сильно меня будоражит и заставляет строить воздушные замки, которые я совершенно точно не имею права строить. Учитывая измену, развод и пошатнувшуюся веру в мужчин.

Поэтому я осторожно отпиваю горячий напиток и выдаю полуправду.

— Мне кажется, что я тебя обременяю.

— Когда кажется, креститься надо, Славина. У меня огромная хата, в которой можно разместить целую роту солдат. И уж поверь, вы с Ванькой ничуть меня не стесняете. Тем более, Новый год скоро. С кем его надо встречать? Правильно, с семьей. А я тебе кто? Семья. Жених, как-никак.

Ухмыляется Северский уголками рта и подхватывает на руки просочившегося за нами в кабинет и сидевшего все это время тихо Марли. Марк вальяжно почесывает щенка за ухом, проходится подушечками пальцев по мягкой холке и выглядит таким умиротворенно-довольным, что я не нахожусь, что ему возразить.

А потом на экране моего мобильного высвечивается сакральное «мама» и вынуждает забыть вообще обо всем.

Она никогда не звонит мне в разгар рабочего дня, поэтому повод, вынудивший ее отступить от привычки и нарушить график, который она неукоснительно соблюдает, должен быть по-настоящему весомый.

— Аня, и как это все понимать? — слышится в трубке и не предвещает мне ничего, кроме выволочки.

— Что, мам?

— Почему я узнаю от чужих людей, что вы с Олегом разводитесь? Вы разводитесь?

— Да.

Высекаю грубо и замолкаю. Мне не нравится ни ее тон, ни недовольное сопение, которое выливается в режущий по нервам вопрос.

— И когда ты собиралась мне сообщить?

— При личной встрече.

— Подумай о сыне и помирись с мужем, Аня, — напористо требует мама, а у меня все существо взрывается возмущением.

— Он мне изменил! Изменил, слышишь?

— Всякое бывает. Сама виновата. Превратилась в клушу-наседку. Себя распустила. А мужчину надо всегда держать в тонусе. Баловать. Сюрпризы делать. Вот когда ты ему в последний раз устраивала ужин при свечах?

Мама продолжает давить, прокатываясь танком по моей самооценке, и даже не понимает, как больно ранят ее слова.

Так что я просто отбиваю звонок и выключаю телефон, потому что банально не могу терпеть ее упреки. Брошенные фразы осколками стекла проходятся по сердцу. Едкие слезы текут по щекам, отчего фокус размазывается.

— Ань, мама, да? Обидела?

Бархатистый голос доносится до меня сквозь плотный туман. А следом заботливые руки сгребают меня в охапку и несут к другому креслу, словно пушинку.

Спустя пару секунд я оказываюсь на коленях у Марка. Его теплые ладони осторожно оглаживают лопатки и пытаются подарить покой, который я утратила. И я жмусь к нему, как будто он самый родной для меня человек на этом свете, и прячу зареванное лицо у него на груди.

Сегодня на нем черный свитшот с белой надписью «хайп». И, честно признаться, он идет ему гораздо больше, чем строгие костюмы.

— Не плачь, Анют. Родители всегда считают, что знают, как детям лучше. Она успокоится и обязательно извинится.

— Не извинится. Никогда не извиняется.

Всхлипываю я жалобно, сгребая пальцами мягкую ткань толстовки, и позволяю Северскому нежно меня обнимать. Несмотря на брешь, которую мама пробила в моей обороне, в обществе Марка становится легче.

Дыхание выравнивается. Слезы постепенно высыхают. И мир больше не представляется таким серым и угрюмым, каким был еще несколько минут назад.

Я даже улыбаюсь, когда Марли при помощи Марка вскарабкивается ко мне на колени и лижет мой влажный нос.

— Защитник мой. Хороший.

Веду ладонью по пушистой шерстке и не могу сказать, к кому именно обращаюсь.

А после обеда мы едем в школу забрать Ваньку, и я невольно испытываю восхищение от того, что ради нас Северский откладывает все свои дела. Он переносит встречу со спонсором на следующий день, лишь бы я не тащилась через полгорода на метро.

Погода, тем временем, портится. Тучи затягивают небо. Порывистый ветер путает волосы и пробирается за шиворот. И я зябко ежусь и вздрагиваю, замечая у ворот похожий на Олега силуэта.

Впиваюсь пристальным взглядом в высокую фигуру и разочарованно выдыхаю, когда мужчина оборачивается. За грудиной неприятно колет от осознания, что сын не нужен собственному отцу.

С того разговора, когда я спалила кашу, Олег ни разу не позвонил и не поинтересовался, как там Ванька. Переживает ли, спрашивает ли о нем, скучает.

Наверное, я плохая мать, раз допустила все это.

Корю себя и глотаю горькую досаду, пока Ваня несется к нам со школьного крыльца. Врезается в меня и крепко обхватывает за талию, не обращая внимания на сверстников.

— Мамуля, привет! — сынок смотрит на меня снизу-вверх, и я обнаруживаю затаенный страх у него в глазах.

— Привет, мой хороший. Рассказывай. Что случилось?

— Трояк по математике схлопотал. И двойку за поведение, — помявшись, сообщает Иван и смешно закусывает нижнюю губу.

А я просто зарываюсь пальцами в его шевелюру и не могу его отругать. Вспоминаю, как методично меня отчитывала за каждую четверку мама, и меньше всего хочу, чтобы мой ребенок от меня отдалялся.

— Не беда. Исправишь. Я тоже не мог похвастаться отличной успеваемостью. Тренироваться поедем?

Подбадривает Ваньку Марк и получает его одобрительный взгляд и восторженный возглас «конечно». Я с легким сердцем отпускаю сына вместе с Северским на ринг, а сама удаляюсь за стойку и долго массирую виски.

Чтобы, собрав волю в кулак, включить телефон и написать маме короткое «я не приеду на Новый год». Она, конечно, рассыпается в возмущениях и требует, чтобы я была у них, как штык. Но я ей не отвечаю.

Ничто не заставит меня провести зимние каникулы у них, выслушивать бесконечные причитания и терпеть бестактные расспросы.

Я так часто оглядывалась на чужое мнение.

Сначала всеми силами добивалась одобрения родителей. Старалась учиться без нареканий, зубрила сутками, но так и не получила золотую медаль. Поступила не на ту специальность, которую пророчила мама. И устроилась не на ту работу, которой она бы гордилась.

Потом я из шкуры вон лезла, чтобы мной восхищался муж. Пренебрегала своими интересами, балансировала между Ванькиной школой, секцией по плаванию, которую он в итоге бросил, и готовкой. И забывала жить.

И только теперь я делаю то, чего хочется мне. Отказываюсь от семейного праздника, не способного принести мне радости. Наблюдаю за тем, как сын под чутким руководством Антона и Марка отрабатывает удары. И превращаюсь в маленькую хрупкую девочку вечером.

Вымотавшийся, Ванька уснул. А мы с Северским оккупируем кухню. И я восторженно смотрю, как Марк накрывает на стол. Он выкладывает на тарелки запеченную в сливочном соусе форель, откупоривает бутылку белого вина и опускается рядом, осторожно ведя кончиками пальцев по моему запястью.

И от этого простого прикосновения меня охватывает необъяснимый трепет. А в следующую секунду мой желудок ухает в пятки, и я сама лечу вниз с головокружительной высоты.

Потому что Марк выразительно прокашливается и хрипловато просит.

— Ань, давай пересмотрим наши договоренности.

— В смысле?

— Ты мне нравишься. Очень. Хочу попробовать с тобой по-настоящему.

Марк

Анины слезы выбивают меня из колеи. Я буквально слышу, как замыкает какие-то проводки в башке. Закорачивает. И больше не отдаю отчета своим действиям.

По мере того, как я приближаюсь к Славиной, до меня доносятся обрывки фраз, вроде «сама виновата» и «помирись», и окончательно взрывают самообладание.

Мне хочется выдернуть трубку из хрупких подрагивающих пальчиков и наорать на Анину мать. Сказать ей, что прощать изменника — паскудная затея, а общественное мнение — полная хрень, если ее заботит, что будут говорить о разводе Славиных люди.

Но вместо этого я гашу нездоровые вспышки, призывающие творить всякую дичь, и просто подхватываю Аню на руки. Кажется, что она почти ничего не весит.

Уязвимая, она жмется ко мне и вцепляется пальцами в мою толстовку, а я осторожно усаживаю ее к себе на колени и утешаю, как могу.

Веду мягко ладонями по лопаткам. Шепчу какие-то глупости. И прихожу к шокирующему, но весьма логичному выводу.

То, что происходит между мной и Аней, давно вышло за рамки притворства. И если я буду отрицать это, то буду полным болваном.

Мне хочется оберегать эту девчонку. Хочется защитить ее от всего мира. От матери, от ее недомужа, да от любого, кто посмеет испортить ей настроение. А еще до лютого покалывания под ребрами хочется поцеловать манящие вишневые губы.

И мысль об этом настолько навязчива, что к вечеру я не могу думать ни о чем другом.

Сосредоточенно натираю бокалы на высоких ножках. Разливаю в них золотистое вино с нотками экзотических фруктов. И ощущаю лютое волнение, которое я, наверное, не испытывал с четвертого класса, когда сообщил маме, что больше не буду ходить в музыкальную школу.

Гулко сглотнув, я приземляюсь рядом с Аней на диван и невесомо касаюсь ее запястья. Адреналин шпарит так, как будто я только что скатился с самых высоких американских горок. Пульс долбит в виски.

А язык приклеивается к нёбу так, что мне приходится прокашляться и только потом сипло выдавить из себя.

— Давай пересмотрим наши договоренности, Ань.

— Ты о чем, Марк? — недоуменно спрашивает Славина, чуть наклоняя голову набок, а я с разбегу ныряю в холодную прорубь и надеюсь не расшибиться об лед.

— Ты мне нравишься. Очень, — слова падают отрывисто и оставляют странное послевкусие. Но я упрямо топлю до конца. — Хочу попробовать с тобой по-настоящему.

На пару минут между нами повисает неуклюжее молчание, и я, боясь, что Аня ответит отказом, принимаюсь тарабанить.

— Да, тебе может показаться, что я — не про глубокое, что со мной нельзя построить чего-то фундаментального, прочного. Но я так сильно к тебе прикипел, что не захочу отпускать, когда наше представление закончится. Черт возьми, для меня это уже не представление. Веришь?

Выпаливаю это все лихорадочно и снова не позволяю Ане и рта раскрыть.

Скользнув по ее шее, я запутываюсь пальцами в шелковых волосах и с азартом приговоренного к повешению, прикусываю пухлую девичью губу. Набрасываюсь на Славину так, как будто это мой последний поцелуй, и ни о чем не жалею.

Клеймлю жаркими метками выпирающие ключицы. Выбиваю из Аниной груди хриплый вздох прежде, чем оторваться от ее сливочной кожи и перехватить немного кислорода.

— Это не честно, Марк, — роняет Славина судорожно, только блеск ее глаз не оставляет сомнений.

Ей понравилось.

— Что не честно?

— Ты мной манипулируешь.

— Каюсь. Грешен.

С притворным легкомыслием произношу я и продолжаю свое наступление. Одним коротким движением я валю Аню на лопатки и нависаю сверху, теряясь в штормовом море ее омутов.

Вздрагиваю от высоковольтного разряда, прошивающего туловище, и трясусь, как сопливый пацан, впервые дотронувшийся до девчонки своей мечты.

Правда, туплю недолго. Я снова набрасываюсь на соблазнительные до безобразия Анины губы и отпускаю ее только тогда, когда кислорода начинает не хватать нам двоим.

— Ты собираешься целовать меня, пока не добьешься положительного ответа? — смеется Славина тихо, а у меня от ее голоса расплескивается за грудиной эйфория.

— Да, — признаюсь честно и застываю, пока Аня мешкается.

— Хорошо, Марк. Я согласна попробовать. Только пообещай мне, пожалуйста, одну вещь.

— Какую?

— Ты не сделаешь мне больно.

Продолжая скользить подушечками пальцев по Аниным ключицам, я беру небольшую паузу. У меня есть свои заморочки по поводу ответственности, привязанности и такого громкого обязательства, которое я собираюсь принять.

Но желание присвоить Славину и перевести наши отношения из формальной плоскости в реальную перевешивает. Так что я глубоко вдыхаю и выдыхаю Ане в прямо губы.

— Я постараюсь не делать тебе больно.

Заключив эту сделку, к празднованию Нового года я подхожу основательно. Отменяю все договоренности и традиционную поездку с пацанами на горнолыжный курорт. Обшариваю кучу сайтов в поисках подарков для Ани и Вани. И покупаю огромную елку до самого потолка, которую мы наряжаем с утра тридцать первого.

Игрушки из коробок мы тоже достаем новые, потому что мне никогда не приходилось этого делать в собственной квартире. Но Аня улыбается так счастливо, а Ванька клацает столько селфи, что я готов украсить еще сто хвойных красавиц.

— Марк, там, наверное, курьер приехал. Откроешь?

— Иду.

Откликаюсь, когда пространство разрубает трель дверного звонка, и топаю отпирать замки.

Мы, как все нормальные люди, забыли в гипермаркете зеленый горошек и бенгальские огни, недосчитались с майонезом и теперь ждем доставку.

Только вместо парня с объемной сумкой в зеленой форме на пороге стоит Резникова и тычет в меня непонятной картонкой.

— Марк, я беременна.

Марк

Кутаясь в искусственную шубу серого с голубоватым отливом цвета, выдает Карина на одном дыхании, а я пялюсь на нее, как баран на новые ворота.

Издаю истерический смешок и ожесточенно тру переносицу.

Абсурдность ситуации просто зашкаливает. Почему в тот момент, когда я в первый раз в жизни решил построить серьезные отношения, прошлое пытается пролезть в форточку, хоть я и закрыл окно?

Мозг никак не хочет связывать новость с моей персоной, так что я ляпаю первое, что вертится на языке.

— Поздравляю.

— В смысле?

— В прямом, Карин. Поздравляю тебя и того, кому там посчастливится стать отцом.

— Ты отец, Марк. Я беременна от тебя.

В искренность кусающей губы напротив девушки не верится от слова совсем, поэтому я встряхиваю башкой и скрещиваю руки на груди, отгораживаясь.

От друзей, попадавших в подобные ситуации, я знаю о женских уловках все и даже больше и не собираюсь вешать себе на шею заботу о чужом сопляке.

— Не пори чушь. Это невозможно. Мы всегда предохранялись, Карина. Всегда!

Говорю я, не повышая голоса, и подхватываю выскакивающего в коридор Марли на руки. Резникова же не оставляет попыток посеять сомнения в моей голове.

— Марк, ну ты же взрослый мальчик. Должен понимать, что использование презерватива не дает стопроцентной гарантии…

— Хватит, Карина. Иди вешай лапшу на уши кому-нибудь другому. С наступающим Новым годом. И пока.

Я резко захлопываю дверь перед ошарашенной девушкой, опускаю щенка на пол и подавляю зарождающуюся внутри бурю. Надеюсь, что Резникова не будет продолжать штурмовать мой дом. Потому что последнее, что мне сейчас нужно, это громкий скандал, который услышат соседи, и который заставит Аню во мне разочароваться.

К счастью, Карина или вспомнила о собственной гордости, или, действительно, врет, но в любом случае звонок молчит, и я немного расслабляюсь и возвращаюсь на кухню, цепляя на лицо жизнерадостную улыбку.

— А где пакеты? — Аня удивленно смотрит на мои пустые руки.

Я же беспечно пожимаю плечами и в два счета придумываю отговорку.

— Квартирой ошиблись. Искали Филипповых. А у нас таких на этаже нет.

Несмотря на то, что складный обман печет ладони и обжигает горло, Славина верит мне безоговорочно. Приблизившись, трется носиком о предплечье и просит повесить пару оставшихся игрушек, потому что они с Ванькой не достают до макушки.

Я послушно исполняю ее поручение, а потом отрываю Славину от пола и долго-долго кружу. До разноцветных мушек перед глазами, головокружения и смазавшегося в неясное пятно мира.

Все время, пока мы ждем доставку, а потом засыпаем горошек в оливье и заправляем салат майонезом, я убеждаю себя в том, что соврал во благо, что Аня не нуждается сейчас в дополнительной встряске и в том, что Резникова одна из сотни беспринципных манипуляторш.

И эгоист внутри меня такое поведение одобряет.

А зверь внутри меня едва не мурлычет, подмечая, как Славина расслабляется рядом со мной. Превращается из хищного гепарда в безобидного котенка и не упускает случая подставиться под ласку.

Я то и дело цепляю Аню как бы невзначай. Убираю непослушную прядку, щекочущую ее нос. Касаюсь мочки розовеющего ушка. И слежу за тем, как мурашки обсыпают ее кожу.

Раньше я всеми правдами и неправдами сторонился семейного торжества. Сбегал с одноклассниками на площадь жечь огни и горланить песни. Катался с одногруппниками ночью по заснеженному городу. А теперь сам участвую в обустройстве уюта.

— Славина, ты в курсе, что ты ведьма?

— Почему?

— Ты меня приворожила, не иначе. Я никогда ни для кого не готовил.

Смеюсь я приглушенно и достаю из духовки курицу, запеченную с яблоками. Аромат расползается по комнате и заставляет желудок голодно урчать. Аня хохочет вместе со мной и фарширует помидоры сыром.

Время течет медленно и неторопливо. Ванька возится с Марли, а мы сидим в гостиной и смотрим «Иронию судьбы, или С легким паром!», которую показывают каждый год.

Ипполит все так же стоит под душем в одежде. Женя улетает в Петербург вместо друга. А Надя все по-прежнему не умеет готовить заливную рыбу. Хоть что-то в этом мире неизменно.

Ближе к вечеру я надеваю рубашку и по-домашнему закатываю рукава. Аня облачается в струящееся до пола изумрудное платье, облегающее изгибы ее стройного тела, и становится похожа на лесную фею.

Мы располагаемся за столом, поджигаем свечи, укутывая кухню в полумрак. А на плазме позади нас дядя Федор отправляется в Простоквашино.

Ужин проходит легко и непринужденно, перемежаемый моими веселыми историями и Ваниным заливистым хихиканьем. После чего наступает черед дарить подарки.

— Я подумал, что неплохо было бы завтра отправиться на каток.

Я вручаю Ане с Иваном по паре коньков и млею, когда улыбка расползается по хорошенькому личику Славиной. Она радуется моему презенту, как ребенок, и виснет у меня на шее, как будто мы с ней встречаемся уже не один месяц, и в ее паспорте до сих пор не красуется уродливый штамп.

Целует меня нежно и протягивает сверток в крафтовой бумаге, перевязанный синим бантом. Внутри — шарф с именной вышивкой и перчатки в тон. И это гораздо дороже самых новомодных гаджетов и элитного алкоголя.

— С Новым годом, Марк!

— Спасибо, малышка.

Я обращаюсь к Ане мягко, как не обращался давно ни к кому, и, спалив десяток бенгальских огней, утаскиваю в свою спальню, как какой-то неандерталец. Окружаю ее коконом своих рук, мечтательно перебираю переливающиеся в лунном свете пряди ее волос и вспоминаю, как мы познакомились.

Около восьми месяцев назад

Я стою у здания ЗАГСа и переминаюсь с ноги на ногу, испытывая суеверный страх, как вампир перед церковью. Тру шею ладонью, ковыряю носком кроссовка мостовую и хмуро кошусь на приятеля.

— Ну вот, сегодня и тебя потеряем, Кирюх.

Роняю я с ехидной ухмылкой и получаю шутливый тычок под ребра. Из нашей компании неокольцованными остались только мы с Кириллом, и тот собирается повесить на себя ярмо.

— Да ладно тебе, Север! Не в последний путь меня провожаешь.

Громко ржет друг, угорая над моей кислой миной, и настойчиво подталкивает меня внутрь. Он даже хотел сделать меня шафером, но я открестился от его предложения, словно черт от ладана.

Шумно выдохнув, я все-таки протискиваюсь внутрь и чувствую себя немного неловко. Все гости улыбаются, желают что-то жениху и невесте, а я не ощущаю радости при мысли о том, чтобы добровольно взять на себя ответственность за другого человека.

Как-то это чересчур обременительно и отягощающе, что ли.

— Добрый день, уважаемые новобрачные и гости! Сегодня вступают в брак…

Церемония проходит по всем канонам.

Обмен кольцами. Лиричный танец. Росчерки в книге актовой записи.

Я отбываю положенное время и втихаря выскальзываю на улицу. Глотаю раскаленный воздух, обжигающий легкие, и расстегиваю пару верхних пуговиц на рубашке.

Жара стоит несусветная. Ни дуновения ветерка. Я стираю с виска выступившие капельки пота, а в следующую секунду в меня врезается девчонка в расклешенном сарафане кремового цвета. Корсет стягивает ее аппетитную грудь, а подвеска с кулоном бабочкой болтается в соблазнительной ложбинке.

Но все эти детали я подмечаю позже.

Сейчас же мы оба теряем равновесие и летим на землю. Мои лопатки неприятно чиркают по асфальту, а незнакомка приземляется сверху, упираясь коленом в мое бедро. Инстинктивно цепляется за мои плечи и, помимо дискомфорта, вызывает прилив острого возбуждения.

— Если ты думаешь таким изощренным способом затащить меня под венец, то я пас, — я иронично выгибаю бровь, заинтересованно оценивая ее изгибы и округлости, а девчонка вскакивает с меня, как ошпаренная, и демонстрирует безымянный палец с обручальным кольцом.

— Вообще-то я замужем.

— Фу, как невежливо.

Намекаю я на ее выразительный жест, а она сбегает быстрее, чем я успеваю спросить ее имя.

Правда, судьба вскоре сталкивает нас снова. Спустя две недели, когда я с треском выгоняю очередного администратора, на собеседование приходит она. Девчонка-вихрь с пухлыми губами сердечком и колдовскими глазами цвета пасмурного неба.

Осторожно переступает через порог, прижимая к себе не слишком внушительное резюме, и удивленно хлопает ресницами.

— Ну здравствуй, «вообще-то-я-замужем».

Я приветствую ее хриплым смешком и принимаю на работу без всякого собеседования. Потому что мне нравится ее порывистость и непосредственность.

Спустя еще семь дней я подкатываю к ней на корпоративе. Отпускаю недвусмысленные намеки и дико ржу, когда она снова тычет безымянным пальчиком с кольцом мне в нос.

— Вообще-то я замужем, если вы вдруг забыли, Марк Алексеевич.

— Ты прошла проверку, Славина. Рад, что не горишь желанием меня захомутать, в отличие от твоих предшественниц.

Сообщаю ей заговорщическим шепотом и жму ее руку, скрепляя негласную договоренность держать наши отношения в деловых рамках.

Аня

С тех пор, как Марк предлагает мне превратить наши фиктивные отношения в настоящие, я словно разделяюсь на две половины.

Одна часть меня, циничная и трезвомыслящая, держит в уме тот факт, что Северский Марк Алексеевич — известный бабник, ловелас и Казанова. Она помнит каждую девушку, выброшенную им на обочину жизни, и старается навешать на сердце с десяток амбарных замков.

Вторая же часть пребывает в блаженной всепоглощающей эйфории. С детской непосредственностью принимает ухаживания. Радуется букету полевых ромашек или японских пионов, появляющемуся поутру на тумбочке у кровати. И захлебывается от восторга при виде литых мускулов, когда Северский снимает рубашку и ныряет в домашнюю футболку.

Пока эта вторая побеждает.

Наивная девочка внутри меня настойчиво склеивает осколки розовых очков, разбитых Олегом, учится заново верить людям и отказывается ставить на них крест.

Это она вскакивает третьего января до будильника и несется на кухню готовить завтрак. Подсушивает тосты из черного хлеба. Нарезает на тонкие ломтики слабосоленый лосось и свежие огурцы. И достает из холодильника творожный сыр.

Напевает под нос романтическую мелодию. Пританцовывает, пока кофейная машина с мерным гудением перемалывает зерна. И замирает, когда за спиной раздаются негромкие шаги.

— Ань, ну ты чего вскочила ни свет, ни заря? Праздники же.

Чуть укоризненно спрашивает Марк и приближается, устраивая крупные ладони у меня на талии. Гладит кожу сквозь ткань и не форсирует.

Его мятное дыхание обжигает кожу. Нос щекочет мою шею. А бедра касаются моих. Он нежно целует чувствительную впадинку у меня за ухом и отстраняется.

Будто все это так же ново для него, как для меня.

— Вот.

Я с гордостью демонстрирую ему тарелку с бутербродами и сваренные мной яйца пашот. А он беспокойно качает головой.

— Могла еще спать и спать. Я бы что-нибудь заказал из доставки.

— Но мне нравится для тебя готовить. Для тебя и для Ваньки.

Я возражаю Северскому, накрывая на стол, и не говорю о том, что эта рутина позволяет мне держаться в зоне комфорта.

Раньше я каждое утро начинала с каши, сырников или омлета. Это привычный для меня быт. Константа.

И если немного пофантазировать, то можно убедить себя в том, что не было ни измены, ни скандала с битьем посуды, ни чемодана, выставленного за дверь. Ни раскромсанной в хлам самооценки.

Я все так же кухарю для своего мужчины. Он все так же мной восхищается.

— Вкусно, Ань. Очень вкусно!

Марк, словно чувствуя мои внутренние метания, льет бальзам на мою душу и разом сметает несколько тостов, чтобы я уж точно не сомневалась в своих кулинарных способностях.

И больше мы к этому разговору не возвращаемся.

Играем с Ванькой в гонки в три джойстика. Смотрим теплые новогодние фильмы. Выгуливаем все вместе Марли, как самая настоящая семья. Лепим снеговика, в которого приземляется веснушчатая рыжая девчонка из соседнего подъезда, не удержавшая равновесие на самокате. И опробуем подаренные Северским коньки.

— Аня, осторожно!

Кричит Марк, когда на меня на бешеной скорости несется незадачливый хоккеист на переполненном людьми катке, и в последний момент выдергивает к бортику мое окаменевшее тело.

Прижимает к себе бережно. Держит крепко. И медленно облизывает губы, к которым прикипает мой лихорадочный взгляд.

Стайка бабочек взмывает вверх, щекоча стенки желудка. Кровь приливает к щекам, превращаясь в лаву. Сердце колотится быстро-быстро.

Я знаю, что в следующую секунду Марк меня поцелует, и утопаю в этом мучительном предвкушении. Теряюсь в омуте его чернеющих глаз и разлетаюсь на атомы, когда он жадно набрасывается на мой рот.

Пьет меня властно и нетерпеливо. И не обращает ровным счетом никакого внимания на кружащие рядом парочки.

За шесть дней он так естественно и так стремительно приучает меня к себе, приручает, что я почти забываю о том, что когда-то принадлежала другому мужчине, делила с ним постель и лила слезы, когда Олег меня обижал.

Забываю о прошлой жизни.

Правда, она все равно напоминает о себе шестого января, когда Марк везет меня в торговый центр, чтобы я могла присмотреть подарки родителям на Рождество (потому что я все-таки пообещала им, что мы приедем) и укатывает с Ванькой на тренировку в клуб (потому что спортивный режим даже в праздники — это святое).

— Ой! Простите, пожалуйста!

В магазине посуды у стеллажа с порционными формочками и горшочками для запекания на меня налетает девушка. Едва не сбивает с ног, хватается сначала за мой рукав, а потом за полку с чайными сервизами, отчего посуда начинает звенеть и опасно крениться.

Шатенка поспешно одергивает пальцы, прижимая их к груди, а я вздергиваю подбородок и давлюсь шумным выдохом.

— Аня?

— Екатерина?

— Здравствуйте.

Шепчет трясущимися губами любовница моего мужа и торопливо перемещает ладони вниз, пряча небольшой, практически еще незаметный живот, как будто я могу ее ударить.

Сегодня на ней ярко-малиновый свитер под горло. Такого же цвета вязаная юбка длиной в пол. Белоснежное утепленное пальто. Выглядит она хорошо, если не считать немного нездоровой бледности.

Но это, скорее всего, токсикоз.

— Еще раз извините, ради Бога. Я случайно.

Оправдывается девушка, часто моргая. А я порываюсь уйти, но она ловит меня за запястье и умоляюще смотрит своими большими оленьими глазами.

— У меня каша никак не получается, как Олег любит. То недостаточно сахара. То много молока. Не подскажете рецепт? Пропорции?

Вцепляясь сильнее в меня, выдает Катерина, а я недоуменно выгибаю бровь.

Как там говорят? Простота хуже воровства? Она залезла в кровать к моему мужу, а я должна стоять и спокойно рассказывать ей, как правильно готовить овсянку?

Абсурд ситуации просто зашкаливает.

На миг я прирастаю к кафелю и не могу ничего из себя выдавить. Таращусь на девчонку и поражаюсь, как ловко ей удается строить из себя святую невинность.

— Так вы у Олежека и спросите. Из меня плохой советчик.

Я произношу невозмутимо, хоть внутри и раскручиваются смертоносные вихри, и с трудом выцарапываю у Кати свою многострадальную конечность.

Делаю шаг, другой, а потом и вовсе ускоряюсь, переходя практически на бег. Не хочу обсуждать с ней ни секреты стряпни, ни пристрастия супруга в постели. Хочу, чтобы меня оставили в покое, и мы перестали сталкиваться в торговом центре, в ресторане или на вечеринке у друзей.

Взвинченная, я вываливаюсь на улицу, так ничего не купив, и бесцельно брожу вдоль припорошенных машин до тех пор, пока Марк за мной не приезжает.

Не замечаю того, как промерзаю до самых костей и как сильно синеют мои губы, и ужасаюсь собственному отражению в боковом зеркале.

Я не нежная Снегурочка в полушубке. И не гордая Эльза в роскошном голубо-серебристом платье. Я жуткая Белая Колдунья с бесцветными ресницами и бледной пергаментной кожей.

— А где пакеты?

— Я не нашла ничего.

Качаю головой, дуя на заледеневшие пальцы, ведь я даже не удосужилась достать из сумочки перчатки, и чувствую, как быстро нагревается сиденье подо мной.

Марк клацает на какие-то кнопки так, что теплый воздух дует мне в бок и в колени, и мягко ведет ладонью по моей щеке.

— Что-то случилось, Ань?

— Нет, — отрицаю слишком резко, как отрицает вину грабитель, застигнутый на месте преступления, и тут же выдыхаю глухое «да», сдобренное пояснениями. — С любовницей Олега столкнулась.

Сдернув невидимый стоп-кран, я пересказываю Северскому нашу с Катей тупую беседу, и радуюсь, что Ванька тренируется в клубе и меня не слышит. Не слышит тех нелицеприятных эпитетов, которыми я награждаю наглую девицу. Пропускает проклятия, которыми я засыпаю мужа. И не получает очередного подтверждения тому, что на него наплевать собственному отцу.

По взмаху волшебной палочки из принцессы я превращаюсь в портового грузчика, но это ничуть не отталкивает Марка.

Он невесомо целует меня в макушку, поглаживает мои напряженные плечи и не спешит трогаться, пока я переживаю шторм.

— Каждой твари по паре. Она еще наплачется с твоим Олежей. А ты забей.

Утешает меня не слишком умело босс, но, как ни странно, это работает. Пружина внутри распрямляется, и я выталкиваю из головы кажущиеся теперь пылью глупости.

Куда важнее становятся губы Марка, скользящие вверх по шее. Его зубы, впивающиеся в мочку уха. И пальцы, стискивающие бедро.

— Ну что, пришла в себя?

— Ага.

Интересуется Северский с коварной ухмылкой и плавно трогается с места, чтобы отвезти меня в торговый центр на другом конце города. Пробежаться со мной по многочисленным бутикам, помочь выбрать для мамы горшочки для запекания и новый набор инструментов для отца и отстоять километровую очередь в кассу.

Мое настроение выправляется, когда мы сгружаем покупки в багажник, заезжаем за Ваней и забуриваемся в ближайшую пиццерию. Заказываем два цезаря с куриной грудкой, большущую пепперони и три молочных коктейля и занимаем Марли кусочками птицы, чтобы он ничего не учудил.

Правда, хороший настрой улетучивается так же стремительно, как появился, по мере того, как мы приближаемся к поселку городского типа, где живут мои родители.

Волнение жгучей лавой окатывает внутренности. Паника поселяется под кожей.

— Это моя мама — Мария Романовна. Папа — Николай Георгиевич. А это…

Тарабаню срывающимся голосом и закашливаюсь морозным воздухом, дерущим горло. К счастью, Северский заканчивает за меня.

— Марк. Анин жених.

Марк представляется четко, без намека на неконтролируемый тремор, и уверенно шагает вперед, увлекая меня за собой, до того, как мама отомрет и пригласит нас войти.

И если Северскому все дается легко, словно он здесь хозяин положения, то меня растаскивает на множество робких нерешительных Анечек. От липкого пота, струящегося по спине. От судорожно сокращающегося и ухающего в бездну желудка. И от прохладцы, с которой нас принимают родные.

Никто не спешит приветственно жать руку моему спутнику. Не торопится заключать его в распростертые пламенные объятья. И не горит желанием проявлять хваленное деревенское гостеприимство.

Мне самой приходится провести Марку небольшую экскурсию по дому. Показать ему свою старую комнату и ванную. И перевести дыхание у дверного косяка, пока Северский вальяжно споласкивает ладони.

Он размашистым движением вешает полотенце на крючок. Так же небрежно щелкает выключателем. И я уже намереваюсь отлепиться от деревянного короба и развернуться на пятках, когда Северский впечатывает мое тело в ближайшую стенку и упирается лбом мне в переносицу.

Не больно, но ощутимо сжимает запястье и сдирает корочку со старых ран.

— Тебе не обязательно быть маленькой испуганной девочкой, Аня.

— В смысле?

— В прямом. Из взрослой самодостаточной женщины ты превратилась в маленького испуганного котенка. И мне это ни хрена не нравится.

Марк

Поселок, в котором живут Анины родители, мне нравится. Ухоженные аккуратные домики, небольшие дворики, резные заборчики, как из старого доброго «Морозко».

Только вот родственники у Славиной совсем не сказочные.

Анин отец окидывает меня долгим изучающим взглядом, стоит мне вывалиться из автомобиля. Мать и вовсе недобро хмурится, как будто я не их дочку в гости привез, а осквернил святыню.

Только меня их предубеждение не волнует. Куда больше коробит панцирь, в который забирается Аня, пытаясь отгородиться от всего.

Сейчас она очень напоминает мне Дину. Так же пытается угодить, смотрит заискивающе и, кажется, теряет саму себя.

И это бесит меня настолько, что я хватаю ее за плечи и притискиваю к стене, надеясь вернуть своего бойкого администратора, от которого в восторге все наши суровые инспектора.

— Аня, это твоя жизнь. И ты вправе жить ее так, как тебе хочется. Слышишь?

— Да, но…

Я пытаюсь достучаться до закаменевшей девчонки, но все мои аргументы рассыпаются о невидимую броню. Негодование бурлит в крови гремучим коктейлем и грозит выплеснуться наружу.

Я держусь из последних сил, когда мы входим на кухню, и Аня принимается крутиться между плитой и столом, как неугомонная пчелка. Натирает чистые тарелки до скрипа, раскладывает столовые приборы на салфетки-треугольнички и боязливо прячет глаза.

Кожей чувствую, что взрыв неизбежен, и шумно таскаю ноздрями воздух, пока все рассаживаются на свои места и приступают к трапезе.

— Вы замечательно готовите, Мария Романовна. Гусь выше всяких похвал.

Я стараюсь сгладить воцарившуюся между нами и Аниными родичами неловкость, но мой комплимент не достигает нужного эффекта. Атмосфера все такая же напряженная.

И, если я планирую насладиться румяной птицей с золотистой корочкой, то Анина мать намеревается забросать меня вопросами.

— А чем вы занимаетесь, молодой человек?

Сухо интересуется Мария Романовна, надкусывая запеченное яблоко, и едва не давится им, стоит мне открыть рот.

— Боксом. Боями.

Сообщаю с показной беспечностью и делаю большой глоток узвара. В чем-чем, а в еде в этой семье знают толк. Нужно отдать должное.

— Кулаками, значит, машете?

Вклинивается в нашу беседу Анин отец и косится на меня так пренебрежительно, словно я, по меньшей мере, ограбил банк и оскорбил президента одновременно.

— Вообще-то Марк — бизнесмен. У него своя сеть спортивных клубов.

Неожиданно произносит Аня, вступаясь за меня, но ее замечание тонет во вновь разливающейся за столом тишине. Мария Романовна иронично хмыкает. Николай Георгиевич ожесточенно водит ножом по тарелке вместо гуся.

Я же тянусь за картофелем, приправленным маслом и укропом, и не жалуюсь на отсутствие аппетита.

От меня чужое пренебрежение отскакивает, как от слона дробина. А вот Ане кусок в горло не лезет. И мне это все не нравится настолько, что я ловлю ее ладонь и вожу по ней кончиками пальцев.

— Спасибо.

Шепчу с благодарностью и целую Славину нежно в висок, получая очередную порцию неодобрения. Судя по всему, подобные проявления чувств на людях здесь не в чести.

На этом сюрпризы не иссякают. Спустя пятнадцать минут к нам присоединяются Анина младшая сестра с супругом, и я быстро догадываюсь, кто нелюбимый ребенок в этой семье.

— Знакомьтесь, Ася — Анина сестра. Асенька у нас умница. Занимается наукой, работает над диссертацией, — Мария Романовна сообщает с такой гордостью, как будто Ася уже получила, как минимум, премию Пулитцера или Нобеля.

И у меня не получается держать язык за зубами.

— Не то что Аня, да?

— Да. Анна могла продолжить династию, а вместо этого кое-как окончила университет и зарыла талант в землю.

— Аня предпочла нормально зарабатывать, чтобы ни она, ни ее сын ни в чем не нуждались. Разве это плохо?

Аня

Руки Марка живут своей собственной жизнью, взбудораживая притихших бабочек внизу моего живота, и поселяют под кожей необычайное тепло.

Хоть Северский не говорит ничего такого, рядом с ним я чувствую себя, на удивление, важной и ценной. Наверное, потому что беспечный обычно босс сейчас очень внимательно прислушивается к каждому моему слову и пытается вникнуть в истоки моих детских комплексов.

— Именно с того момента началось ваше противостояние? С той дискотеки? Или раньше?

— Я никогда не соперничала с сестрой. Просто принимала тот факт, что все всегда выбирают ее, как данность. Ася с самого детства была более покладистой, талантливой, усидчивой. А я никогда недотягивала до нее. Не хватала с неба звезд.

Я шепчу тихо-тихо, чтобы не отвлекать залипшего в планшете сына, и понимаю, что освобождаюсь от застарелых обид с каждым слогом, каждым выдохом, каждой фразой.

Все эти ситуации, которые я многократно гоняла в мозгу и из-за которых не раз и не два плакала под одеялом, перестают иметь значение. Потому что Марк притискивает меня к себе, запутывается ловкими пальцами в волосах и говорит то, что я всю жизнь мечтала услышать.

— Ты исключительная, Аня. Необыкновенная. Не позволяй никому убеждать тебя в обратном.

Заверения Северского лечебным бальзамом проливаются на мою изрядно потрепанную самооценку, и мы еще какое-то время сидим молча, тесно прижавшись друг к другу. Наблюдаем за тем, как снег заметает двор, и каждый катаем свои мысли.

Спустя десять минут Марк перемещается на диван, потому что Ваньке не терпится что-то ему показать. А я спускаюсь вниз, чтобы наполнить опустевшую пиалу крендельками.

Я крадусь в кухню на цыпочках, надеясь избежать столкновения с членами семьи, но везение — явно не то, чем я могу похвастаться. Перешагнув через порог, я врезаюсь в маму, неуклюже балансирую и с титаническим трудом ловлю выскользнувшую из рук посудину.

Звонко чертыхаюсь, запоздало прикусываю язык и тут же получаю мамин неодобрительный взгляд.

— Аня! Следи за манерами!

— Ну куда мне! Я же не Ася, чтобы питаться радугой и какать бабочками.

На пару мгновений я ввергаю маму в ступор своей нарочитой язвительностью, но она быстро оправляется и подбородком указывает мне на кресло, намекая на необходимость беседы.

Смирившись с неизбежным, я быстро сдуваюсь, пораженная таким ярким и таким непривычным всплеском эмоций по отношению к самому родному человеку, и послушно усаживаюсь, поджав под себя ноги.

Я снова превращаюсь в маленькую робкую девочку, которую родители отчитывали за серьезные и не очень проступки на этой самой кухне, и методично веду обратный отсчет.

Три. Два. Один.

— Аня, этот молодой человек, он твой…?

— Начальник.

— И крупный бизнесмен, я так понимаю?

— Да.

Я киваю сосредоточенно и не понимаю, к чему ведет мама до тех пор, пока она не припечатывает меня жестким и безапелляционным.

— Тебе нужно с ним расстаться.

— Но почему?

— Потому что он все равно тебя бросит. Наиграется и забудет, как десяток, или сколько их там было, девиц до тебя. Ты невзрачная, Аня. Заурядная. Слишком простая. Ты и Олега-то не смогла удержать. Что говорить о твоем боссе? Он явно привык к чему-то более яркому и экзотичному.

Без лишних эмоций, расчетливо чеканит моя собственная мать и снова топит меня в едкой жгучей обиде.

Мне бы горделиво вздернуть подбородок и отбить подачу на ее сторону поля, выдав что-то язвительное и сухое. Но у меня на это нет ни запала, ни эмоций. Апатия опутывает конечности липкой паутиной, маска покладистой дочери слишком сильно прилипает к лицу.

Поэтому я высвобождаю ноги, притискиваю колени к груди и продолжаю сидеть в этом чертовом кресле, больно кусая губы.

Наверное, есть в моей позе и в моем стеклянном взгляде что-то пугающее, раз мама смягчается. Она подходит ко мне осторожно, как к маленькому дикому зверьку, и принимается рассеянно распутывать пряди моих волос, чтобы собрать их в увесистую рыхлую косу.

Выдыхает длинно, разламывая повисшую между нами тишину, и пытается немного выправить ситуацию.

— Анют, дочь, я ведь о тебе беспокоюсь. Хочу, как лучше. Был у меня такой, как твой Северский, когда-то на первом курсе. Сын состоятельных родителей, капитан хоккейной команды, красавец. Я год по нему страдала, когда он к другой ушел, пока твоего папу не встретила.

На пару мгновений я допускаю, что в маминой речи есть здравое зерно и ее поведение пропитано заботой обо мне. Правда, эффект от нее не длится долго. Зреющий внутри протест царапает ребра и заставляет меня отчаянно мотать головой.

— Не надо делать мне как лучше. Оставь, как было хорошо, — я цитирую разлетевшееся в народе двустишие и выталкиваю себя из кресла, распуская заплетенную мамой косу.

Не знаю, действую ли назло или мне просто нужно занять руки.

— Мам, я достаточно взрослая, чтобы самой решать, с кем строить отношения. Марк ничего плохого не сделал. Наоборот, приютил нас с Ванькой и копейки за свое гостеприимство не взял. А вы на него коситесь, как будто он у вас украл последнюю булку хлеба и любимое бабушкино колье. Прекратите, пожалуйста.

Я прошу достаточно настойчиво и выскальзываю из кухни, не дожидаясь ответа. Взлетаю на чердак, едва касаясь дощатых ступеней, и замираю от того, что сердце колотится где-то в горле.

Пока я безуспешно доставала крендельки и пикировалась с мамой, мои мужчины уснули и сейчас мирно сопят на диване. Ванькина голова покоится на сгибе локтя у Марка, Марли свернулся калачиком у них в ногах.

И столько в этой картине умиротворения, что я захлебываюсь щемящей нежностью и тихонько отступаю назад. Неслышно притворяю дверь, боясь потревожить эту идиллию, бесшумно скатываюсь по лестнице и мышкой ныряю в свою старую комнату, где уже расстелена постель.

Торопливо стаскиваю с себя одежду, падаю на кровать и натягиваю одеяло до самого подбородка, надеясь, что сестра не надумает заглянуть. Потому что еще одной душеспасительной беседы я банально не выдержу.

К счастью, никто не тревожит мой покой, и я, на удивление, быстро проваливаюсь в объятья Морфея. Там скатываюсь на санках с горки, запускаю в Северского снежком и громко смеюсь, когда с ближайшей елки на него грохается ворох снега. Так сильно на меня повлияло наше дневное приключение.

А утро встречает меня легким, словно перышко, прикосновением к щеке, и умопомрачительным ароматом только что сваренного кофе. Насыщенный запах растекается в воздухе и озорно щекочет ноздри.

Так что я разлепляю по очереди веки и обнаруживаю рядом довольного, словно мартовский кот, Марка. От него пахнет мятой и океанской свежестью, а еще у него на коленях тарелка с бутербродами, в один из которых Северский с аппетитом вгрызается.

— Ну что, кто ты сегодня? Злолушка, Храпунцель или Ну Лан?

Проглотив внушительных размеров сэндвич с куриной грудкой, помидором и сыром, ухмыляется Марк и отпивает капучино из большой кружки, предназначенной для нас двоих. А я забываю удивляться, откуда он знает названия карикатур на знаменитых диснеевских принцесс.

— Если мама снова попробует тебя уязвить, то буду Злолушкой.

Сообщаю Северскому воинственно, вызывая у него приглушенный удовлетворенный смешок, но так и не перевоплощаюсь в мегеру.

Потому что завтрак в кругу семьи проходит без особых эксцессов. Папа обсуждает с Марком погоду и вероятность попадания «Металлурга» в плей-офф. Мама уговаривает меня забрать половину мясного пирога с собой, потому что они его весь не съедят. А способная проспать до полудня Ася дрыхнет в своей спальне и не привлекает ничье внимание.

В общем, оставшийся с вчера негатив постепенно истаивает, хоть я продолжаю держаться настороже, и ближе к обеду мы сгружаем в багажник пару пакетов с лотками, потому что мама совершенно точно наготовила не на одну, пусть даже большую семью, а на целую роту солдат.

Вернувшись в столицу, мы тюленим целые выходные и не стремимся контактировать с окружающим миром. А в понедельник вливаемся в новую рабочую неделю, такие же дезориентированные и сонные, как вся страна.

Ванька неохотно грызет гранит науки в школе и восстанавливает похороненные под обломками праздников знания. Северский норовит уронить голову на руки и отрубиться прямо за рабочим столом. Даже Марли ленится и не играет с новым мячом.

Ну а я бегу в кофейню напротив за двумя порциями бодрости и врезаюсь там в Олега. Он ловит меня за запястье, хоть я и пытаюсь увернуться от столкновения, и оттесняет мою растерявшуюся тушку за дальний столик, лишая путей к отступлению.

Формально все еще муж смотрит на меня так проникновенно, что я невольно жду от него слов раскаяния и цветастых извинений. Но он не спешит оправдывать моих ожиданий. Подается вперед и едва не мажет своим носом по моему носу.

— Ань, суды — это долго и муторно. Давай решим все полюбовно. Подпишем мировую.

Марк

За выходные я отвыкаю от бешеного ритма и расслабляюсь настолько, что в первое рабочее утро хочется забить на все и никуда не выходить из дома. Уговорить Аню оставить Ивана дома, оформить доставку роллов и весь день смотреть какой-нибудь сериал.

Но трудовые будни и встречу с потенциальным инвестором никто не отменял, так что я соскребаю себя с кровати и вместе с такими же унылыми москвичами вливаюсь в автомобильный поток.

А в кабинете зеваю так душераздирающе, как будто готовлюсь проглотить слона, и едва не молюсь на Славину, когда она убегает в кафе напротив за кофе для нас двоих.

Бездумно смотрю на потухший десять минут назад монитор и отсчитываю еще пять минут прежде, чем начать беспокоиться.

И можно, конечно, списать Анино долгое отсутствие на очередь, образовавшуюся за таким необходимым сейчас напитком бодрости, но внутри что-то свербит.

Нехорошее предчувствие сворачивается змеиным клубком под ребрами и выталкивает меня на улицу, куда я вылетаю без куртки. Морозный ветер ударяет в лицо, сон как рукой снимает, и я вваливаюсь в кофейню уже другим человеком.

Деятельным. Энергичным. И способным разметать здесь все к чертям.

Потому что за дальним столиком я замечаю Аню с мужем и подозрительно быстро закипаю.

— О! Явление Христа народу.

Я оттесняю в сторону этого червяка, вздрагивающего от прикосновения моей ладони, ложащейся ему на плечо, и пробираюсь к Славиной. Хозяйским жестом заправляю прядь волос ей за ухо и беззастенчиво подцепляю несколько листков, усыпавших небольшой столик.

Вчитываюсь в первые строчки и моментально трансформируюсь в Халка.

По крайней мере, мои ноздри бешено раздуваются, а пальцы сжимаются в кулаки и непроизвольно сминают бумагу.

Была б моя воля, я б уже давно разобрал этого маминого сынка на запчасти.

— Это что, твою мать, такое? Да ты охренел, чувак?

Многочисленные посетители кофейни начинают с любопытством на нас оглядываться, только в это мгновение меня меньше всего волнует чужое мнение и мой собственный моральный облик.

Если Славин позволит себе какое-то кривое движение, я точно не сдержусь и закатаю его под ближайший плинтус.

— Забирай эту дичь и уматывай отсюда, пока ветер без камней.

Инстинкт самосохранения у этого слизняка все-таки есть. Трепыхнувшись от моего рыка, разрезающего пространство, он быстро сникает и бочком протискивается между столами, продолжая за нами наблюдать.

Я же поворачиваюсь всем корпусом к Ане и заключаю ее лицо в ладони. Бесконечно долго смотрю в подернувшиеся поволокой глаза и глажу подушечкой большого пальца точеную скулу.

— Я надеюсь, ты не планировала ЭТО подписывать?

Маты так и рвутся наружу, но я себя ограничиваю. С девчонки достаточно пришествия одного урода, чтобы еще я ее пугал.

— Нет. Нет, конечно. Что ты.

Аня яростно мотает головой, и я ощущаю, как постепенно меня отпускает. Мотор начинает работать более размерено, пульс снижается до нормальных величин, напряженные мышцы расслабляются.

Я больше не хочу убивать никого в радиусе ста метров, а вот крепкий кофе хочу до безумия. Снимаю крышку со стаканчика и делаю жадный глоток. Горячая жидкость обжигает стенки желудка и согревает.

Кайф.

— Тебя совсем нельзя оставлять одну. Украдут и потребуют выкуп. Хоть сигнализацию вешай.

— Марк! — Аня шутливо бьет меня кулачком в плечо и следом за мной отпивает американо.

— Что, Марк?

— Ты слишком большой собственник для холостяка. И для бабника.

— Эй, я вообще-то завязал.

Отодвинув стаканчик, я ловлю Анину ладонь и не больно прикусываю нежную кожу. Ну а после, затарившись еще дозой кофеина и круассанами, мы возвращаемся в клуб.

Я помогаю Ане снять пальто, дожидаюсь, пока она займет рабочее место, и подаюсь вперед, упираясь локтями в стойку.

— Мне нужно отъехать. Никуда не уходи, пока я не вернусь. Если что — звони.

Я выматываюсь из здания на первой космической, потому что внутри кипит потребность действовать, и прыгаю за руль. Встреваю в пробку на Тверской и проклинаю все и всех подряд.

Коммунальщиков, чистящих снег. Нерасторопных водил, зевающих на светофоре. И гребанный понедельник.

Спустя час я прикатываю в контору к брату, но его там нет. Разочарование разливается ядом по венам и травит кровь. Конечно, я бы лучше переговорил с Гордеем, но он сейчас недоступен, так что за неимением лучшего приходится выяснять у пассии брата местонахождение его партнера и перехватывать Платонова на полпути к клубу.

Роман обедает в японском ресторанчике, и я решаю к нему присоединиться. Тем более что со всеми этими хаотичными перемещениями и бурлящим до сих пор адреналином у меня разыгрывается волчий аппетит.

Я нагло приземляюсь напротив Платонова, заказываю том-ям и лапшу с курицей и только потом протягиваю ладонь для рукопожатия.

— Здорово.

— Привет, Марк. Каким ветром?

— Попутным. Исключительно попутным.

Ромыч отвлекается от тарелки и изучает меня пытливым взглядом. Его кожу золотит ровный бронзовый загар, на шее появилась новая татуировка. И я непроизвольно задумываюсь о том, что было бы неплохо рвануть куда-нибудь на Шри-Ланку или в Тай вместо того, чтобы разгребать весь этот геморрой.

— Давай. Жги уже.

Поторапливает меня Платон, и я достаточно подробно обрисовываю ему Анину ситуацию. Далекий от юридических премудростей, я рассчитываю, что Роман сможет дать дельный совет, но он лишь скептически хмурится и резко развеивает построенные мной воздушные замки.

— Мне, конечно, нужно сначала посмотреть бумаги. Вникнуть. Но боюсь, что ситуация патовая. Хата оформлена не на мудака, на его мать. Оспорить ту сделку? Сомнительно.

Выслушиваю это все, скривившись, как будто заглатываю разом несколько долек кислющего лимона, и четко осознаю, что легкой прогулки не будет. Судя по всему, Славин сыграл на опережение до заключения брака и подстраховался.

В это мгновение отвращение к Аниному мужу достигает небывалых высот. Это каким нужно быть ублюдком, чтобы оставить собственного сына ни с чем в случае развода?

— Законченным, Север. Законченным.

Забывшись, я озвучиваю риторический вопрос вслух и отставляю тарелку с недоеденной лапшой в сторону. Кусок больше не лезет в горло, причин, чтобы продолжать светскую беседу с Платоновым, нет.

Поэтому я подзываю официантку, закрываю счет и благодарю Романа за то, что он уделил мне время. А на улице свежо, морозно и по-прежнему огромными хлопьями валит снег, словно январь решил выдать двухмесячную норму осадков.

Прочесав пятерней шевелюру, я ныряю в свой «Камаро», постукиваю пальцами по оплетке руля и бездумно пялюсь на приборную доску. Мимо торопливо пробегают случайные прохожие.

Нахохлившаяся, будто воробей, студентка с двумя французскими косами прячет нос в большой серый шарф и любовно прижимает к груди пухлую папку. Полная дама в красном пальто и фетровой шляпке тащит куда-то упирающуюся всеми лапами собачонку — несчастного йоркшира в комбинезоне. Разрумянившаяся стайка школьников играет в снежки и оглашает окрестности звонкими возгласами.

И только я никуда не спешу. Катаю так и эдак тупиковый расклад и дергаюсь, когда телефон разражается трелью.

Резникова…

Карина — последний человек, которого я хотел бы сейчас слышать. Но не могу же я теряться от нее вечно.

Вдох. Выдох. Притушенное негодование. И прохладное.

— Алло.

— Марк, ну наконец-то, — щебечет Резникова на том конце провода так беспечно, как будто мы не расставались, и я не выставлял ее за дверь. — Нам нужно поговорить, Северский.

Банальная фраза ввинчивается в барабанные перепонки и вызывает у меня легкую ухмылку. Наверное, нам с Кариной и, правда, нужно встретиться и расставить все точки над i.

Чтобы она прекратила атаковать мой мобильник и усекла, что у нас с ней нет будущего. Чтобы я убедился, что ее трюк с беременностью обычная лажа и перестал париться по этому поводу.

— Окей. Где ты сейчас? Скинь геолокацию.

Наверное, я сильно удивляю Резникову внезапным согласием, раз она замолкает на добрые полминуты и только потом выдавливает ошарашенное «хорошо» и присылает мне координаты.

К колоритному ресторану русской кухни, который так любят мои предки, я подъезжаю спустя полчаса, сообщаю улыбчивой хостес, что меня ждут, и поднимаюсь вместе с ней на второй этаж.

Интерьер здесь аутентичный. Но я не могу как следует насладиться ни богатыми люстрами, ни старинными часами, ни массивными шкафами из красного дерева с книгами на полках. Я мечтаю скорее закрыть повисший гештальт и навсегда сжечь когда-то соединявшие нас с Резниковой мосты.

— Привет!

Кокетливо взбив идеально уложенные локоны, Карина приподнимается, чтобы меня поцеловать, но я лишь качаю головой и останавливаю ее жестом.

Она принимает мою отстраненность с достоинством в отличие от того раза, когда с упоением громила мой кабинет, и чинно складывает ладони на коленях.

Но я не обманываюсь неизвестно откуда появившейся кротостью. Выразительно выгибаю бровь и начинаю разговор, который не обещает быть приятным.

— Карин, давай сразу к делу, — мельком оценив ее более скромный, чем обычно макияж, я скептически хмыкаю и черство прибиваю ее откровением. — Мне осточертели фотки тестов, которые ты постоянно мне шлешь. Это не смешно, не прикольно и ни хрена не остроумно. Пора завязывать с этим дешевым фарсом.

Я надеюсь, что в моих интонациях достаточно стальных нот, чтобы Резникова впечатлилась. Но она словно пропускает мою тираду мимо ушей и беззащитно хлопает ресницами, играя в пай-девочку.

Уязвимо кусает нижнюю губу. Теребит белоснежную салфетку. И даже выдавливает из себя несколько слезинок, стремительно переполняющих чашу моего терпения.

— Карина! — гаркаю я так, что идущая мимо официантка едва не опрокидывает с подноса оливье, и с силой шарахаю кулаком по столу.

Но мою собеседницу сегодня, похоже, не сможет смутить никто. Ни Зевс-громовержец со сверкающими молниями. Ни владыка подземного царства Аид с трехглавым цербером. Ни мрачная Геката с острым кинжалом.

Резникова от моего окрика даже не вздрагивает. Смотрит мне в глаза пристально и повторяет утверждение, от которого я снова зверею.

— Я не шучу, Марк. И не обманываю тебя. Я, действительно, беременна.

— Пусть так. Значит, ты готова поехать в клинику, которую выберу я, и там сдать анализы?

— Готова.

Отвечает твердо Карина, гордо вздергивая подбородок, и я стопорюсь. Впервые допускаю мысль, что сказанное ею может оказаться правдой, и стремительно угрюмею.

Не представляю себя ни с пеленками, ни с распашонками, ни с погремушками. Не вижу себя у плиты, помешивающего кашу с молоком. И, как сильно ни напрягаю фантазию, я не могу вообразить себя ночью у детской кроватки, укачивающего мальца глупо агукающего.

Вся эта ситуация отдает катастрофическим сюром и никак не укладывается в мою систему координат. Так что единственное, что я способен из себя вытолкать, это сиплый ультиматум.

— Пока твоя беременность не подтвердится, никто не должен ни о чем знать. Тем более, мои родители.

Аня

Марк уезжает, и мне как-то сразу вдруг становится без него пусто и холодно.

Мурашки ползут по коже и вынуждают откапывать в шкафчике запасной бомбер. Натягиваю его неуклюже, застегиваю молнию до самого подбородка и растираю плечи.

Холод расползается по ключицам и жалит грудь.

Я упустила момент, когда присутствие Марка стало чем-то более естественным, чем воздух, и теперь страдаю от его отсутствия, как какая-то малолетка.

Эта зависимость оглушает и пугает одновременно.

— Анна Николаевна, это вам. Держите.

Это Петька врывается в мою сумятицу мыслей и подталкивает ко мне тарелочку с двумя эклерами — ежевичным и малиновым. Обижать парня не хочется, поэтому я молча подтаскиваю к себе сладости и думаю, что небольшая доза эндорфинов сейчас мне не повредит.

— Только Марку Алексеевичу не говорите, — мнется краснеющий, словно свекла, Петр и смешно пожевывает нижнюю губу.

Я же глотаю тихий смешок и шутливо грожу ему пальцем.

— Не скажу. Но и ты больше не оказывай мне знаков внимания. Не надо.

Сразу расставляю все точки над i, потому что понимаю, что подобные жесты могут спровоцировать нехилый взрыв, а мне сейчас ни к чему лишние потрясения. Хватает и дурацкой беседы с Олегом, и поездки к родителям, всколыхнувшей противоречивую бурю чувств.

За время, пока Северский отсутствует, я успеваю выпить три чашки кофе, съесть пресловутые эклеры и трижды проверить его график. Все ли вписала, не допустила ли ошибок.

А когда он возвращается, вылетаю из-за стойки, поддавшись необъяснимому порыву, и висну у Марка на шее. В конце концов, он объявил инструкторам о наших отношениях, и у меня нет причин скрываться.

Прижавшись щекой к его небритой щеке, я сполна наслаждаюсь близостью и игнорирую тающий снег, пропитывающий бомбер. Целую Северского в уголок губ, поправляю его растрепанные волосы и радуюсь, что работаю в мужском коллективе.

Будь у нас полно девчонок, меня бы давно растерзали на клочки фанатки сексуального босса.

— Ты голодный? Я обед заказывала. Могу разогреть.

— Не нужно, Анют. Спасибо. Я по дороге перекусил. Домой заберем.

Произносит негромко Марк, сдает Ваньку на руки Антону и исчезает в кабинете. Я же ухожу обратно за стойку и пристраиваю Марли на колени. Отрешенно глажу золотистую шерстку и постепенно успокаиваюсь.

С появлением Северского все встает на свои места. Распутывается тугой узел под ребрами. Холод уходит, уступая теплу. И привычная рутина не доставляет неудобств.

Я встречаю постоянных клиентов с улыбкой, проставляю печати в абонементе и вношу корректировки в рассылку. А позже варю кофе для потенциального спонсора — сухощавого мужчины с проседью в висках и острым орлиным взглядом.

Подумав, я заношу в кабинет к Марку поднос с печеньем и круассанами и испаряюсь, цепляя справедливую, но жесткую фразу.

— Почему я должен вложиться именно в ваш клуб? Чем он лучше прочих?

Переговоры длятся долго. Я бессчетное количество раз открываю и закрываю почту, бесцельно перекладываю флаеры с одного края стола на другой и подскакиваю, когда дверь офиса распахивается.

По лицу Северского невозможно ничего прочесть, поэтому я дожидаюсь, когда он проводит дорого гостя, и нетерпеливо к нему подскакиваю.

— Ну как все прошло?

— Вроде неплохо. Должен на следующей неделе перезвонить.

Коротко рапортует Марк, поведя плечами, и я снова к нему льну. Потребность поддержать зашкаливает.

— Все получится. Обязательно.

Шепчу уверенно и скольжу подушечками пальцев по увитым венам ладоням.

Остаток дня запоминаю смазано и проваливаюсь в дрему, пока мы едем домой.

Слишком сильно меня размаривает тепло, поселяющееся в салоне. Убаюкивает голос Бортникова, раздающийся из динамиков.

Так что я медленно хлопаю ресницами, когда мы заезжаем на парковку, и двигатель мощной «Камаро» замолкает с мерным урчанием, и кошусь в боковое зеркало, чтобы украдкой поправить слегка смазавшийся макияж.

С Марком меня волнуют подобные мелочи. Мне хочется выглядеть безукоризненно, потрясно, идеально, чтобы он даже не думал смотреть на других женщин.

Чувство, давно забытое с Олегом и восставшее по мановению волшебной палочки.

Сейчас меня больше не устраивают безразмерные халаты и растянутые майки. В моем гардеробе появились простенькие, но стильные костюмы, один из которых я выбираю.

Мятная футболка приятно льнет к телу. Шорты подчеркивают стройные ноги. И я не кажусь себе глупой клушей, погрязшей в быте. Хоть этот самый быт ничуть меня не отягощает.

Я с радостью накрываю на стол, после сгружаю посуду в посудомойку, напевая незатейливый мотивчик, и, уложив сына, перемещаюсь в гостиную.

Марк сидит прямо на полу, сжимая стакан с водой, и смотрит в одну точку.

— Все хорошо?

Спрашиваю я на автомате, усаживаясь в кресло, и обнимаю его за шею. Осторожно разминаю закаменевшие мышцы и считываю напряжение, окутывающее Северского.

— Нормально.

— Точно?

Не знаю, зачем принимаюсь в этом ковыряться, но Марк несколько раз глубоко выдыхает и роняет отстраненно.

— Заморочился чутка. Встречался с юристом насчет твоего развода. Перспективы с квартирой не радужные.

— Ну и бог с ней, — выталкиваю беззаботно, потому что для меня все, что касается Славина — теперь пыль. — Если Олег не считает нужным участвовать в жизни сына, я справлюсь сама. Заработаю. Решу. Пусть давится ипотекой, деньгами. Они все равно не принесут ему счастья.

Выпаливаю горячечно и надеюсь, что Марк меня поймет. Я не испытываю ни малейшего желания бегать за мужем с протянутой рукой, давить на его отсутствующую совесть и выпрашивать подачки.

Я сильная. Самодостаточная. Я справлюсь. А с помощью Северского так и вовсе сверну горы.

— Наверное, ты права. Но я попробую еще перетереть с братом.

После непродолжительной паузы соглашается Марк, но меня не покидает ощущение, что какими-то еще тревогами он со мной не поделился.

Именно поэтому я переодеваюсь в пижаму и иду к нему в спальню. Застываю на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу, и робко выталкиваю шелестящее.

— Можно?

— Можно.

Шагаю к кровати, как русалочка по битому стеклу — нерешительно и осторожно. И поспешно юркаю под одеяло, пока не передумала.

Обхватываю Марка за талию. Прижимаюсь к мощному торсу. И крепко зажмуриваюсь.

То, что происходит между нами в эту секунду — не про секс. Про близость.

Марк

Тихо так. Уютно. Умиротворяюще.

Анины ладошки приклеены к моему животу. Чуть вздернутый аккуратный носик упирается мне между лопаток. Ровное дыхание греет кожу.

Я никогда раньше не испытывал подобного кайфа от пробуждения в постели с девушкой. В те редкие разы, когда мне не удавалось выдворить пассию из квартиры или вовремя сбежать из отеля, я торопливо скидывал с себя чужие руки и мгновенно шел в ванную смывать с себя следы от инородных прикосновений. А после растворялся в предрассветном мареве, стирая ненужные контакты.

Сейчас же боюсь пошевелиться, лишь бы не нарушить хрупкую гармонию, воцарившуюся между нами.

— Пора вставать, да? Доброе утро.

Спустя десять минут сонно бормочет Аня и осторожно отдергивает пальчики от моего пресса, словно обжигается о раскаленную печку. Лихорадочно выскальзывает из постели, словно опасается, чтобы Ванька нас не застал, и выбегает из спальни, скрываясь в недрах коридора.

Я же разминаю затекшие мышцы и буравлю расфокусированным взглядом стену. Возвращаюсь к событиям вчерашнего дня и недовольно морщусь.

Как сильно меня манит Славина, так же мощно отталкивает Резникова. Только я не могу вычеркнуть ее из уравнения до тех пор, пока не удостоверюсь, что она не носит под сердцем моего сына или дочь.

Зациклившись на предстоящей встрече, я апатично тру виски, проглатываю завтрак на автопилоте и отвожу сначала Ивана в школу, а потом Аню в клуб. Мельком проверяю инструкторов, благо они пашут на совесть и не нуждаются в моем дополнительном контроле, и снова приклеиваюсь к стойке, залипая на своем администраторе.

Меня тянет к этой девчонке, как железяку к гигантскому космическому магниту. Как голодного котяру — к пиале со сметаной или сосискам. Как страдающего жаждой путника — к оазису.

Я, как дурак, переминаюсь с ноги на ногу и пристально изучаю ямочку за Аниной ключицей. Выбиваю ее образ у себя на подкорке и нехотя разбиваю тишину.

— Анют, я отскочу. К обеду вернусь. Что тебе взять?

— Давай лапшу с креветками. А ты что будешь?

— И я лапшу.

Мы обмениваемся ничего не значащими фразами, а за грудиной у меня вихрь закручивается. Буйно тарабанит по ребрам. Расшатывает.

И я, было, открываю рот, чтобы честно признаться Ане, куда на самом деле еду, но вовремя одергиваю себя. Прикусываю язык до того, как лишние фразы вылетят наружу и разрушат призрачную идиллию, и малодушно даю себе отсрочку.

Целую Славину жадно и рвано, наверняка пугая ее своим внезапным напором, и выметаюсь из клуба так же стремительно. Чтобы спустя полчаса парковаться у комплекса премиального класса с личным зеленым садом и солярием, где проживает Резникова.

Избалованная, она заставляет меня прождать пятнадцать минут прежде, чем спуститься, и вряд ли догадывается о том, что будит во мне зверя. И что всего пара секунд отделяет ее от того, чтобы я психанул и послал ее к чертям в ад.

— Я не извозчик, и не твой личный водитель, Карина. Если ты еще раз позволишь себе опоздать, я развернусь и уеду. И чхать мне, как ты будешь добираться до клиники. Ясно?

— Извини меня, пожалуйста. Я просто хотела быть красивой. Для тебя, — Резникова намеренно выделяет последние два слова игривым тоном, а я жалею, что не вызвал для нее такси.

Так стремился все проконтролировать.

— Это лишнее. Пристегнись.

Бросаю ей коротко и медленно выруливаю на шоссе. Управляю тачкой надежно и аккуратно, хоть бурлящий в крови адреналин и требует вдавить педаль газа в пол и положить стрелку, и злюсь на себя за то, что когда-то связался с этой пустоголовой куклой.

Дорога до медицинского центра, в котором я уверен на все сто процентов, не занимает много времени. И я не утруждаю себя разговором. Молча подаю Карине руку, вспоминая, что я все-таки джентльмен, а не какое-нибудь неотесанное хамло, и торопливо подталкиваю ее к ступенькам.

— Резникова. На десять утра.

Цежу сквозь зубы исполнительной девчонке с двумя косичками, как у Уэнсдей, на ресепшне, подцепляю приготовленную заблаговременно карту и вместе с Резниковой вваливаюсь в кабинет для забора крови.

— Котик, я ценю твою заботу. Но, может, ты подождешь меня в коридоре? — жеманно тянет Карина, на что я лишь отрицательно мотаю головой и жестом указываю на стул.

— Садись.

Заработная плата в этой клинике приличная, и персонал держится за свое место руками и ногами и не станет менять образцы даже под страхом смертной казни. Но я хочу исключить даже малейшую вероятность ошибки, поэтому внимательно слежу за тем, как медсестра достает сначала жгут, а потом шприц, и куда после прячет пробирку.

— Анализы будут готовы завтра. Мы вам позвоним.

— Благодарю.

Ненадолго задержавшись у стойки администратора, сдаю карту и еще раз проверяю указанные контакты. А спустя пять минут уже завожу двигатель и включаю обогрев сидений и порчу чересчур радужное настроение Резниковой.

— Я хочу, чтобы ты уяснила пару моментов. Даже если беременность подтвердится, это не гарантия, что ребенок от меня.

— Но…

— Никаких «но». Когда позволит срок, мы сделаем тест ДНК. Там, где я сочту нужным. Когда сочту нужным. Я не брошу сына или дочь, кто там родится, если в них течет моя кровь. Буду поддерживать материально, воспитывать. Но это не сделает нас семьей. Я не женюсь на тебе, Карина. Ни при каком раскладе.

— Но я думала…

— У меня есть невеста. И твое положение ничего не меняет.

Я проговариваю каждую букву максимально четко, чтобы у моей спутницы разбились розовые очки, и не осталось никаких иллюзий насчет нашего союза. Ничто не заставит меня наступить себе на горло и надеть Резниковой на палец кольцо.

В конце концов, мы живем в двадцать первом веке, и залет не та причина, из-за которой стоит калечить несколько судеб.

От понимания того, что я не прогнусь, улыбка сползает с лица Карины так же стремительно, как растекается тушь под обильным дождем. Пухлые губы мелко дрожат так, как будто она собирается закатить мне истерику прямо во время движения по загруженной трассе. А тонкие пальцы с темно-вишневыми ногтями такой жуткой длины, что с ними не то что готовить — жить неудобно, вонзаются в подлокотник.

Но меня этот спектакль не впечатляет никоим образом. Я сосредоточенно смотрю на дорогу, не отвлекаясь на то, чтобы достать для Резниковой платок, и радуюсь тому, что в плотном автомобильном потоке образуется просвет, в который мне удается юркнуть.

— Моя семья будет в шоке, когда выяснится, что я стану матерью-одиночкой. Папа просто с ума сойдет! — продолжает канючить Карина, размазывая влагу по щекам, но я упорно давлю ростки жалости, грозящие распуститься.

— У тебя достаточно времени, чтобы придумать, как лучше преподнести им эту новость.

Несмотря на то, что я не выношу женских слез и частенько уступаю в мелочах, стоит маме или сестре только всхлипнуть, в этот раз я остаюсь непреклонным. Высаживаю Резникову у нужного подъезда и бросаю в приоткрытое окно.

— Я позвоню тебе завтра, как сообщат результаты анализов.

— Я и так знаю, что беременна!

Надсадно выкрикивает Карина, громко шваркая дверью, и привлекает внимание прогуливающихся старушек в одинаковых молочно-белых пальто. Бабульки укоризненно вздыхают и окидывают меня осуждающим взглядом, я же криво ухмыляюсь и окончательно себя демонизирую.

— Холодильником так дома хлопать будешь. В следующий раз выставлю тебе счет на ремонт авто.

С места я срываюсь с пробуксовкой, пропуская мимо ушей возмущенное перешептывание, и клятвенно обещаю себе свести общение с бывшей до минимума.

Никаких совместных поездок в клинику. Никаких дружеских обедов в кафе или походов в аптеку.

Только такси, только доставка, только хардкор.

Стиснув руль до ломоты в пальцах, я мчу до следующего пункта своего маршрута, но и там меня ждет сюрприз. Ванька не спешит сбегать со школьного крыльца и запрыгивать в машину. Он нерешительно мнется на ступеньках, то и дело поправляет сползающий с плеча рюкзак и без конца теребит шапку.

— Что случилось, чемпион?

— Кажется, у нас проблемы, — негромко произносит Анин сын и старательно отводит глаза.

Мне же приходится присаживаться на корточки и ловить его за подбородок, чтобы установить зрительный контакт.

Наш молчаливый диалог длится недолго, и я первым нарушаю установившуюся тягостную тишину.

— Рассказывай.

— Родителей вызывают к директору.

— Почему?

— Подрался.

Зафиксировав Ванькино признание, я первым делом изучаю его скулы, лоб, нос. Надолго прикипаю к небольшим кулачкам, не обнаруживаю на костяшках ссадин и удовлетворенно хмыкаю.

— Тренировки пошли на пользу, получается? Ладно, Рембо, веди давай в учительскую.

Не получив логичной, в общем-то, взбучки, Иван шумно выдыхает и косится на меня с такой надеждой, что у меня что-то надламывается внутри, и грудь затапливает лавиной непрошеной нежности.

Я узнаю в мальце себя и хочу защитить его от всего мира, как защищал меня когда-то Гордей. В детстве я тоже был импульсивным и вспыльчивым, постоянно встревал в какие-то передряги и порой возвращался домой с бланшем на пол лица.

Воротник моей рубашки частенько был порван, манжеты испачканы, но старший брат всегда прикрывал меня перед мамой, а потом отлавливал за углом школы моих обидчиков и объяснял, что Северских трогать нельзя — себе дороже.

Окунувшись в прошлое, я украдкой улыбаюсь воспоминаниям и мягко похлопываю Ваньку по спине.

— Не дрейфь. Все разрулим.

Взбодрившись, Иван первым ныряет в недра школы и провожает меня до длинного кабинета с темно-зелеными стенами, внутри которого царит форменная вакханалия.

На стуле по центру, запрокинув голову, сидит белобрысый пацан. Из его носа хлещет кровь. А вокруг него, словно курицы-наседки, носятся учителя. Кто с нашатырем. Кто с ватой. Кто с водой.

Гвалта море. А вот толку ноль.

— По-хорошему нужно дать крови стечь. Прижать крылья носа к перегородке и подождать. Если есть лед, можно приложить его к нёбу.

Оброненные мной элементарные рекомендации производят эффект разорвавшегося снаряда. Все присутствующие моментально замолкают и, как по команде, поворачиваются ко мне.

Первой отмирает, судя по всему, директор — грузная женщина с квадратными очками в тонкой оправе с высоким рыхлым пучком на затылке. Она жадно глотает воздух, как угодившая на берег рыба, и некультурно тычет в меня пальцем.

— Вы?

— Я. А, что, собственно, я?

— Отец Ивана?

— Да.

— Да по вашему сыну инспекция по делам несовершеннолетних плачет! Хулиганье! Шпана!

Разоряется эта неуравновешенная дама, а я отстраненно отмечаю, что количество истеричек на квадратный метр сегодня зашкаливает, и лишь крепче прижимаю к себе Ваньку, отрубая.

— Будьте добры, сбавьте обороты, пожалуйста, и внятно объясните, что здесь произошло.

— Иван избил одноклассника, — споткнувшись о мой невозмутимый тон, гораздо тише сообщает директриса и всплескивает пухлыми руками. Я же продолжаю гнуть выбранную линию поведения.

— Должна же быть какая-то причина?

Спрашиваю резонно, а спустя каких-то пару секунд в учительскую влетает эта самая «причина». Светловолосая девчушка с двумя тугими косичками и огромными глазами василькового цвета встает перед нами и упирает руки в бока, прямо как взрослая.

— Не наказывайте Ваню, пожалуйста. Колька меня обзывал, а Ваня заступился.

Как это часто бывает, «хулиганье» и «шпана» в мгновение ока превращается в благородного рыцаря. Претензии сходят на «нет», а извинений я и не требую.

Под шумок, пока учителя с пристрастием допрашивают Златовласку, я незаметно выталкиваю Ваньку в коридор, шутливо растрепываю его шевелюру и ловлю себя на нескольких мыслях.

На том, что биологический отец Ивана все-таки законченный урод, раз он ни разу не появился в школе и его здесь никто не знает в лицо. На том, что из-за женщин все войны и беды на земле. И на том, что я бы с большим удовольствием променял гемор с Каринкиной беременностью на проблемы с чьим-то расквашенным носом.

— Марк, а давай маме про драку не будем рассказывать? Пожалуйста!

Загоняет Ванька, оказываясь на пассажирском сидении, и такие умилительные глаза делает, что я долго колеблюсь. Завожу мотор, медленно выкатываюсь с территории школы и настойчиво напоминаю себе, что из нас двоих я взрослый и должен вести себя по-взрослому.

— Тайное всегда становится явным. А маму обманывать нехорошо, — выдаю я назидательно и слышу тихий разочарованный вздох. — Но я тебя прикрою. Не вешай нос.

Объяснение с Аней я, действительно, беру на себя, как и обещал. Поначалу она хмурится, но постепенно складочка у нее на лбу разглаживается. По мере того, как я задвигаю про рыцарство и смелость, уголки ее губ тянутся вверх.

Явно гордость за своего сына испытывает. Да и я от нее не отстаю.

— Хороший у тебя пацан растет. Ровный. Ты его не ругай сильно. Он правильно поступил.

Аня

— На его месте я сделал бы так же.

Откинувшись в кресле, доверительно сообщает Марк, а меня на части растаскивает от его признания. Тепло пульсирует внутри, растекается лавой по венам и заставляет стискивать переносицу двумя пальцами.

В наше время ценности настолько сместились, что искренняя мужская забота и заступничество стали большой редкостью. И я просто не могу душить в Ваньке эти порывы и залечивать ему, что решать проблемы кулаками плохо.

Поэтому я коротко киваю Северскому и роняю нестройное.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что разрулил ситуацию. Разобрался с директором. Встал на сторону моего сына. Это дорогого стоит.

Выпаливаю это все импульсивно и осекаюсь, потому что Марк как-то странно на меня смотрит. Ощупывает пронзительным взглядом, щурится и выдает неутешительный вердикт.

— Знаешь, Ань, чем больше я наблюдаю за вами с Ванькой, тем сильнее мне кажется, что твой муж просто законченный урод. Не понимаю, что тебя так долго держало рядом с ним?

— Вера. В то, что брак один на всю жизнь. Что семья — это святое. Дети — высшая ценность.

Перечисляю элементарные для меня постулаты и горько ухмыляюсь. Все эти истины Олег играючи перечеркнул жирным крестом и не слабо по ним потоптался.

Махнув рукой, я поспешно выскальзываю из кабинета Северского, не дожидаясь его ответа, и трусливо прячусь за стойкой. Весь день размышляю о том, что истинно, а что ложно, и не замечаю, как из клуба выходит последний посетитель, а потом и инструктора.

Возвращаюсь в реальность только тогда, когда Марли утыкается мокрым носом мне в лодыжку, а Ванькин голос врезается в барабанные перепонки.

— Ма-а-ам! Поехали домой! Мы тебя уже пять минут зовем.

В отличие от пытающегося меня растормошить сына, Марк деликатно молчит. Терпеливо ждет, пока я внесу изменения в его расписание, о которых он говорил трижды, и о которых я благополучно забыла. И по обыкновению галантно распахивает передо мной дверь машины.

Включает обогрев сидений. Проверяет, что ремень безопасности надежно застегнут. И только после всех этих манипуляций начинает движение.

— Ты не перестаешь меня удивлять, Северский, — я признаюсь тихо, утыкаясь носом в стекло, и рисую пальцем на окне глупые ассиметричные сердечки. — Я всегда считала, что ты пренебрегаешь правилами, любишь риск и гоняешь по городу на скорости сто километров.

— Не тогда, когда у меня в салоне ребенок и девушка, которой я дорожу.

От незатейливого комплимента стайка притихших бабочек просыпается и щекочет крыльями низ живота. Улыбка без спроса озаряет мое лицо. И я сама превращаюсь в растекающееся лужицей ванильное мороженое.

Но Марк не планирует останавливаться на достигнутом. Без единого намека он догадывается, что мне нужна небольшая встряска и доза положительных эмоций и везет нас в сверкающий огнями торговый центр.

С наряженной красными и золотыми шарами елкой на входе. С многочисленными бутиками и огромным фудкортом. И с приличного размера катком на последнем этаже.

— Катайтесь. Я посижу пока с Марли.

Оплатив нам коньки в прокате, Северский подхватывает щенка подмышку и устремляется к ближайшей лавочке. Он неторопливо на нее опускается, пока мы с Ванькой проверяем шнуровку, и размеренно поглаживает золотистую шерстку Марли.

Его движения плавные и вальяжные, а мои, напротив, резкие и порывистые, потому что в эту секунду во мне кипит слишком много эмоций.

Одна моя сторона захлебывается от восторга, ведь мы с Олегом давно не выбирались в подобные места, и я забыла, как здорово проводить время вместе. Рассекать лет заточенными лезвиями, избегать столкновения с заливающимися смехом подростками и ловить у бортика Ваньку, чтобы крепко-крепко его обнять.

А вот вторая, настроенная критически сторона ищет во всем подвох. Выкапывает подводные камни и говорит маминым голосом, что миллионер Северский наиграется с новой игрушкой и скоро ее бросит.

— Ань, берегись! Осторожно!

Кричит Марк, вырывая меня из водоворота противоречивых мыслей, и стремительно подскакивает на ноги. Перегнувшись через борт, он ловит меня за руку и рывком дергает к себе.

Мимо на бешеной скорости проносится двухметровый бугай. Задевает девчонку в розовой курточке и получает яростные проклятия от ее спутника.

Но все это происходит где-то на самом краю сознания. В центре — штормовые омуты Северского.

Взволнованные. Темнеющие. Завораживающие.

Они уволакивают меня на самое дно. Будоражат и примагничивают. Так, что я теряю связь с реальностью и цепенею. В эту секунду весь мой мир переворачивается вверх тормашками. Фобии стираются.

Хоть я и согласилась на серьезные отношения, все это время я страшилась близости, как огня. Обжегшись с Олегом, я дула на воду с Марком. И теперь все мои заморочки кажутся одним сплошным идиотизмом.

Вокруг Северского вьется огромное множество куда более сговорчивых девушек. И я внезапно осознаю, что до одури боюсь его потерять. Уступить его кому-то более расторопному и менее принципиальному, чем я.

— Мам! Я проголодался!

Заложив вираж, Ванька врезается в меня и обнимает со спины, пока я со скрипом перевариваю новые вводные.

— Значит, идем ужинать.

Отвечает за меня Марк, мы же сдаем коньки в пункт проката и поправляем размотавшиеся шарфы. Вместе забуриваемся в небольшой ресторанчик японской кухни и выбираем лапшу с морепродуктами.

Уставшая, но улыбчивая официантка споро приносит заказ, а я сижу, как на иголках. Ерзаю, словно подо мной не удобный стул, а раскаленная лава, и то и дело ловлю красноречивые взгляды Северского.

Он будто настроен со мной на одну волну. Считывает произошедшие во мне перемены. И предвкушает продолжение вечера.

— Марк, а можно я приглашу одноклассницу на тренировку? — помявшись, спрашивает Ванька и смущенно прячет нос в кружке с лимонадом.

Похоже, у него появилась первая влюбленность, а я ее проморгала.

— Похвастаться хочешь?

— Немного. У Петьки — новый телефон. У Кольки — планшет.

— А у тебя крутой инструктор и неплохо поставленный удар. Приводи свою подругу. Устроим ей показательные выступления.

Я в очередной раз поражаюсь тому, как ловко Марк завоевывает Ванькино расположение и с каким интересом относится к его жизни. Пока мы едем домой, я нахожу в Северском все больше достоинств и не обнаруживаю ни одного недостатка.

Он галантно снимает с меня пальто. Насыпает корма для Марли. И отправляется о чем-то шушукаться в Ванькину спальню. И в то время, как Северский наверняка делится с моим сыном секретами обольщения женского пола, я запираюсь в ванной.

Встаю под теплые струи. Лью на ладони цитрусовый гель для душа. И прикрываю веки. Капли воды стекают по телу. Я пытаюсь поймать отголоски дзена, но тщетно. Слишком силен мандраж.

Наскоро обтеревшись, я ныряю в короткий халатик и проскальзываю к себе в комнату. Свет намеренно не включаю.

Я знаю, что Марк придет ко мне так же точно, как то, что Солнце встает на востоке и садится на западе, но все равно собой не владею. Нервно мну прохладную атласную ткань и вытягиваюсь в струну, когда позади слышится звук поворачиваемой ручки и негромкий щелчок запираемого замка.

Тихие пружинистые шаги отдаются грохотом за грудиной. Жидкая магма замещает кровь.

Преодолев разделяющее нас расстояние, Марк утыкается носом мне в шею. Вдыхает шумно и глубоко и не шевелится. Мое же тело простреливает мощный электрический разряд.

— Ты пахнешь домом. И праздником, — он заключает после непродолжительной паузы и подается ближе, запуская волну жара между нами. — Созрела?

— Да.

— Ну наконец-то.

Роняет Северский сипло, и я легко могу вообразить, как на его лице расцветает обольстительная улыбка, а на щеке появляется очаровательная ямочка.

Необратимый процесс запущен. Обратной дороги нет.

Бом. Это мое трепыхающееся сердце с разгона ударяется в грудную клетку.

О-о-ох. Это воздух вылетает из легких со свистом.

Бум. Это детонирует последний предохранитель.

Умелые пальцы Марка в два счета распутывают узел на моем халате, под которым у меня ничего нет. Смятая ткань сползает к моим ступням ассиметричным облачком. Горячие ладони приклеиваются к талии.

— Красивая. Какая ты красивая, Аня.

Этот незатейливый, казалось бы, комплимент, воспламеняет меня всю. Каждая клеточка объята разрушительным пожаром. Огонь везде.

Пальчики ног непроизвольно поджимаются. Кожа покрывается крупными мурашками. И я упираюсь ладонями в подоконник, чтобы не упасть.

Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату проникает лунный свет и добавляет магии происходящему.

Зубы Марка царапают мочку моего уха. Губы прокладывают дорожку из коротких жалящих поцелуев по шее. Его колено вклинивается между моих бедер.

И, хоть я уже готова на все, Северский не торопится. Большой и горячий, словно растопленная печка, он методично исследует мое туловище сантиметр за сантиметром.

Цепляет ключицы. Спускается от яремной впадинки к низу живота и замирает.

Дышит шумно и прерывисто, а я трясусь, как осиновый лист на ветру.

— Останови меня, если будет больно. Я плохо себя контролирую.

С подкупающей откровенностью признается Марк, а меня вышвыривает из этой реальности в какую-то другую Вселенную. Такая его забота окончательно обезоруживает и вызывает буйный восторг.

Уничтожив оставшиеся жалкие сантиметры между нашими телами, Северский начинает двигаться размашисто и сокрушительно. Он подавляет и приручает одновременно. Показывает те грани физического удовольствия, о которых я раньше и не подозревала, и прочно подсаживает на иглу эйфории с нотками ментола и сандала.

— Скажи, что ты затеял все это, переезд, знакомство с родителями, не только ради того, чтобы со мной переспать.

Шепчу едва уловимо, но мои глупые слова мгновенно тонут в наших первобытных хрипах и рычании.

Перед глазами вспыхивает сверхновая. Судорога скручивает мышцы. И я перестаю существовать, распадаясь на множество разрозненных атомов.

Марк

У меня было много женщин.

Блондинки, брюнетки, рыжие. Пышные и худые. Высокие и низкие. Хохотушки и несмеяны. Бизнес-леди и творческие личности, вроде художниц, начинающих актрис, которым не суждено пробиться в мир большого кинематографа, флористок и бог знает кого еще.

Но все это было настолько мимолетно и поверхностно, что их лица давно слились в одно смазанное пятно и не задержались в памяти.

С Аней же вышел другой расклад.

Я вмазался в нее глубоко и бесповоротно. В мыслях давно ее присвоил и заклеймил. Поставил на пьедестал, как какое-то божество, и пообещал себе, что с ней все будет по-другому.

Именно поэтому я не давил на нее и выжидал, пока она перестрадает измену мужа и выбросит его из головы.

Мой воспаленный мозг бессчетное количество раз рисовал нашу близость, расписывал детали. Но реальность оказалась выше всяких похвал.

Податливая, Аня раскрывается передо мной, как цветок — под лучами весеннего солнца, и я делаю то, что раньше зарекался никогда не делать.

Ласкаю ее хрупкую длинную шею. Прочерчиваю линии вдоль выпирающих ключиц. Скольжу невесомо по ребрам, прежде чем приклеить ладони к узкой талии. И шепчу нежности, на которые не думал, что способен.

— Ты меня пленила. Привязала к себе. Ты колдунья, Ань? Ведьма?

Проложив дорожку к низу Аниного плоского живота, я замираю и прошу, чтобы тормознула меня, если вдруг борщану. Это последнее на что меня хватает до того, как инстинкты возьмут верх и затуманят разум.

— Ма-а-арк…

Тягуче выстанывает Аня, когда я зубами впиваюсь в ее плечо, и я окончательно теряю контроль.

Извилины в черепушке давно дымятся. Мотор остервенело гоняет по венам кровь. Терпение, если быть честным, иссякло позавчера.

Прицел. Контрольный. Фаталити.

Выпустив воздух из легких, я с силой впечатываю Аню себе в грудак, сжимаю свободной рукой ее шею и глохну от того, как громко грохочет мое сердце.

Дрожь разбивает наши тела. Электрические разряды гуляют от макушки до ступней и обратно. Пламя лижет кожу, покрывающуюся мурашками.

Та-тах. Та-тах. Та-тах. Та-тах.

Это бешеный пульс, ускорившийся до ненормальных величин, долбит в висках, пока мы со Славиной переживаем космическое наслаждение. Испарина выступает на лбу крупными каплями, тремор все еще шарашит, зрение утрачивает четкость.

А вместе с ним и я теряю способность говорить.

Несколько раз глубоко вдохнув, я прижимаюсь губами к Аниному затылку и ощущаю, как слабость медленно опутывает конечности.

— Живая?

— Вроде. Наверное. Не знаю.

Нестройно произносит Славина заплетающимся языком, и я понимаю, что ее тоже размазало.

Самодовольно ухмыляюсь от того, что Анины ноги трясутся и подкашиваются, и подхватываю ее на руки. Чтобы отнести свою драгоценную ношу на постель, откинуть в сторону одеяло и устроиться на простыне, которую Аня так старательно разглаживала.

На сумасшедший марафон мы потратили столько энергии, что поначалу просто молчим. Немного повозившись, Славина устраивается у меня под боком, а я неторопливо перебираю пряди ее волос. И все в этом мгновении идеально.

И маленькая стройная ножка, покоящаяся у меня на бедре. И неровное, еще не успевшее до конца восстановиться дыхание. И нежные пальцы, выписывающие замысловатые узоры у меня на груди.

— Марк, скажи, почему ты поступился своими принципами? — искусав губы, спрашивает Аня, а я не сразу соображаю, что она имеет в виду.

— В смысле?

— Ты — закоренелый холостяк. Человек без особых привязанностей. Вокруг тебя всегда вьется толпа девушек, готовых на все и даже больше. Почему ты вдруг решил строить серьезные отношения?

— Потому что ты особенная.

Выдаю это, как нечто само собой разумеющееся, но Аня, вместо того, чтобы улыбнуться и расслабиться, хмурится и напрягается. Поджимает пальчики ног и приподнимается, чтобы заглянуть мне в глаза.

Похоже, Славина даже и не подозревает, какая она сейчас волшебная, магнетическая, обворожительная.

— Олег так не считает. Никто никогда не считал. Чем я тебя зацепила?

Упоминание бывшего мужа Аней царапает меня, словно ржавым гвоздем провели по железу, но мой гнев сейчас не на первом плане. Я представляю, насколько сильно его предательство ударило по Аниной самооценке, и очень хочу вернуть ей веру в себя.

— Ты настоящая.

— В плане нос, губы и грудь натуральные? Не по лекалам пластического хирурга?

— Нет, глупышка, — усмехнувшись, я заваливаю Славину на себя и скольжу подушечками пальцев вдоль ее позвоночника, не переставая перечислять. — Ты искренняя. Душа нараспашку. Твои эмоции как на ладони. Ты не притворяешься. Это подкупает. Ты самоотверженная. Добрая. Пылинки с Ваньки сдуваешь. Себе в чем угодно откажешь, лишь бы у него все было. Ты женственная. Хозяйственная. Притягательная. Таких девушек одна на миллион.

От моего незатейливого признания Аня тает. Трется щекой о мою щеку, как маленький котенок. И вскоре начинает сладко посапывать.

Я же еще долго смотрю на ее подрагивающие ресницы и пухлые приоткрытые губы, прежде чем отрубиться. А просыпаюсь от неожиданного телефонного звонка.

Мобильник вибрирует на тумбочке и вызывает зубовный скрежет.

Цепляю его, подхватываюсь и выскальзываю из кровати до того, как Аня проснется.

Выхожу в коридор, притворяя за собой дверь, прочесываю шевелюру пятерней и только теперь кошусь на экран.

Карина.

Ставшее привычным при виде имени бывшей раздражение поднимается волной со дна души и окатывает холодом.

— Да.

Бросаю отрывисто и недовольно морщусь.

— Марк, я плохо себя чувствую. Что-то тянет внизу живота.

А я, что, скорая помощь?

Хочу процедить сквозь зубы, но вовремя одергиваю себя. Все-таки Резникова может носить моего ребенка.

— Вызови на дом врача. Пусть приедет посмотрит.

— Я думала, ты отвезешь меня в клинику.

Расстроенно тарабанит Карина, а я воздеваю глаза к потолку и шумно выдыхаю.

— Я уже говорил, я не буду перекраивать свою жизнь под тебя. Не пытайся меня прогнуть. Позвони специалисту, я все оплачу.

Говорю жестче, чем, может быть, заслужила девушка на том конце провода и отключаюсь.

Благородная половина меня требует сорваться с места и проверить, так ли серьезна ситуация, как воображает Резникова, но здравый смысл не позволяет этого сделать. Я почему-то уверен, что, если уступлю ей сейчас, она и дальше будет покушаться на мою свободу.

Глазом не успею моргнуть, как она заберется мне на шею и свесит ноги.

Избавиться от въедающейся в кожу досады не успеваю. Раздается еще один звонок, и я спинным мозгом чувствую, что он тоже не предвещает ничего хорошего.

— Алло.

— Доброе утро, Марк Алексеевич. Результаты анализов у вас на почте.

Вещает слишком бодрым для такого раннего часа голосом медсестричка, и я заставляю себя выдавить сухое спасибо. Открываю пришедшее пять минут назад сообщение и позволяю себе покрыть все и вся отборным матом, пока меня никто не слышит.

Карина беременна. Без шансов.

И если я еще мог отмахиваться от тест-полосок, на которые могла пописать одна из подружек Резниковой, то на содержание хгч в ее крови я забить не могу.

— Да твою ж мать!

Я заношу кулак, чтобы со всего маха впечатать его в стену, и останавливаюсь за пару секунд до столкновения костяшек с поверхностью.

Нельзя. Я больше не один.

Захлебываясь злостью на самого себя и оформляющиеся в лютую дичь обстоятельства, я заскакиваю в ванную и встаю под ледяные струи. Вода мощным потоком ударяет между лопаток, а я никак не могу остудить воспаленный мозг.

Отрицаю свалившуюся мне на голову новость. Мысленно открещиваюсь от Резниковой. И не справляюсь с тем, чтобы принять теплящуюся внутри нее маленькую жизнь.

Не получается.

Я не хочу связывать себя с ней. Ходить вместе на родительские собрания и на утренники. Сидеть в поликлинике, когда у ребенка подскочит температура, или случится какое-нибудь воспаление. Читать ему на ночь сказки и целовать в лоб.

Я хочу делать все это с Аней. Карина же до такой степени лишняя в моей системе уравнений, что заламывает за грудиной, и выкручивает суставы.

Так и не поймав дзен, я обтираюсь полотенцем, натягиваю спортивные штаны и иду в кухню. Достаю из холодильника яйца, помидоры и зелень. Обжариваю на сковороде бекон. Нарезаю тонкими ломтиками бородинский хлеб.

В общем, занимаю руки, лишь бы не начать крушить все в квартире.

— Ты уже проснулся?

Так глубоко проваливаюсь в невеселые думки, что пропускаю Анино появление.

Она стоит посередине комнаты в серой футболке, едва достающей до середины бедра, и такого же цвета коротких шортиках. Босая. Перекидывает волосы через плечо, смешно чешет кончик носа и улыбается.

Так мягко и так открыто, что внутри защемляет.

Оттолкнувшись пятками от пола, она приближается ко мне и обнимает за талию.

— Доброе утро.

Смотрит доверчиво и восхищенно снизу-вверх. Расслабленная такая и домашняя, что у меня в горле встает противный шипастый ком.

— Как спалось?

Высекаю хрипло, как будто наелся крошеного стекла, и приклеиваю ладонь к ее лопатке.

— Прекрасно. Давно так хорошо не высыпалась. О, завтрак!

Подавшись вперед, Аня утаскивает с тарелки помидорку, а у меня что-то внутри замыкает. Вгрызаюсь в ее рот властным агрессивным поцелуем. Прочерчиваю пальцами дорожку вдоль позвоночника. Вспыхиваю.

Целую начинающую дрожать в моих руках девчонку так отчаянно, как будто кто-то может ее у меня отнять.

— Марк! Кофе!

Прорывается ко мне сквозь плотный дурман и ни хрена не отрезвляет. Я по-прежнему жадно терзаю желанные манящие губы и не хочу возвращаться в реальность.

Но приходится.

Я с сожалением отпускаю Аню, позволяя ей отступить на шаг и поправить растрепавшиеся локоны, и с каким-то безразличием взираю на коричневую лужицу на плите.

— По фиг. Еще сварю.

— Ты ненасытный, вечно голодный тип.

— Прости.

Славина звонко смеется, а я одергиваю топорщащиеся штаны и заливаю бекон омлетом.

Извиняюсь вовсе не за то, что не могу ею напиться, а за то, что утаиваю правду.

Пронзительно изучаю Анино умиротворенное лицо. Купаюсь в нежности, которую излучают ее светящиеся счастьем глаза. И не могу себя пересилить.

Проще отрезать себе ногу, чем вывалить сейчас на Аню клокочущую внутри меня грязь.

До болезненных спазмов под ребрами я боюсь разрушить нашу хрупкую идиллию, поэтому малодушничаю. Трусливо даю себе отсрочку, хоть обычно не отличаюсь безволием.

Потом сообщу. Сначала сделаю тест ДНК.

Так я и отщелкиваю день за днем. Заваливаю Славину подарками, как будто это искупит мою вину и поможет купить ее прощение, когда все вскроется.

Букеты цветов — роскошные и простые. Ромашки, фиалки, пионы и, конечно же, розы. Кремовые, нежные, как сама Аня. Премиальная косметика, которую помогает выбирать уже узнающий меня продавец-консультант. Стильные часы с серебристым корпусом из последней коллекции известного бренда. Теплый бордовый джемпер. Шарф. Перчатки.

— Марк, может, хватит? Я как какая-то содержанка. Неловко. У меня, благодаря тебе, хорошая зарплата. Я и сама могу купить…

Порывается остудить мой пыл в одно из утр, когда я двигаюсь к ней с небольшой бархатной коробочкой, Аня, но я лишь прикладываю палец к ее губам. А потом, пользуясь секундным замешательством, выуживаю тонкий изящный браслет и вешаю его ей на запястье.

— Тшш. Мне нравится делать тебе приятно.

К моей большой удаче, Славина не ищет в моих поступках подвоха. Не догадывается, что так я пытаюсь загладить свой досадный косяк. Изучает благородный металл с вкраплением мерцающих камней и краснеет до кончиков волос.

— Спасибо. Он очень красивый.

Шепчет севшим голосом, а я сгребаю ее в тесные объятья и утыкаюсь носом в висок. Таскаю ноздрями аромат земляники и убеждаю себя в том, что ничего страшного не происходит.

Планета не сошла с орбиты. Ледники не тают и не грозят затопить материк. Небеса не разверзаются громом и молнией.

Еще через неделю на горизонте появляется Резникова. Ее звонок застает меня в тренажерке и заставляет бросить на пол штангу. Грохот долбит в барабанные перепонки. Я оттираю со лба пот.

— Да.

— Марк, у меня снова были боли. Врач меня осмотрел, сказал, положат на сохранение. Приезжай, пожалуйста.

Голос Карины звучит взволнованно и растерянно. В эту секунду она представляется мне испуганной маленькой девочкой, а не набившей оскомину истеричкой или прожженной стервой, пытающейся всеми способами привязать к себе мужика.

Мне становится по-человечески ее жалко. Первая беременность, особенно проблемная — это наверняка страшно. И, если я имею отношение к этому треклятому зачатию, я должен ее поддержать.

Как бы сильно мне ни хотелось внести ее номер в черный список и забыть обо всем, как о кошмарном сне.

Поэтому я все же выталкиваю себя из зала и еду в больницу. Клюющая носом за стойкой медсестричка подхватывается, притворяясь, что не дремала, и принимается лихорадочно частить.

— Здравствуйте, Марк Алексеевич. Ваша невеста в двести одиннадцатой палате.

— Знакомая.

— А?

— Резникова не моя невеста. Просто знакомая. Дочка маминой подруги.

Проясняю зачем-то я и кривлюсь от ярлыка, который вешает на Карину девчонка. Получаю бахилы и одноразовый халат, не слишком охотно поднимаюсь по лестнице и у нужной двери врезаюсь в выходящего из нее доктора.

— Здравствуйте, Марк Алексеевич.

— Здравствуйте.

— С вашей невестой…

— Приятельницей. Просто приятельницей.

Немолодой мужчина глубоко за пятьдесят внимательно осматривает меня с ног до головы, трет двумя пальцами крючковатый нос и не решается никак комментировать мое уточнение.

Только я каждой клеткой ощущаю, что он меня осуждает.

— В общем, с Кариной Дмитриевной все в полном порядке. Плод в безопасности. Мы понаблюдаем ее дней пять и, скорее всего, выпишем. Сейчас вы можете ненадолго к ней зайти. Она вас очень ждала.

С легко читаемой укоризной сообщает врач и, не получив никакой реакции, удаляется. Я же с силой надавливаю на ручку и вплываю в уютную одноместную палату.

Рядом с кроватью стоит капельница. Иголка вставлена в Каринину вену. По длинной трубке маленькими каплями стекает мутная белесая жидкость. Сама Резникова бледная, немного уставшая, с едва заметными синеватыми кругами на нижнем веке.

Все выглядит так, как будто она, действительно, нуждалась в медицинском вмешательстве.

— Марк! Я так рада, что ты приехал. Спасибо.

Щебечет Карина, приподнимаясь, и тут же роняет голову на подушку. Жалость по-прежнему струится по моим венам, но никак не меняет принятое давно решение.

— Как ты себя чувствуешь?

Интересуюсь дежурно и беру стул, усаживаясь в отдалении. За руку ее не беру, не приглаживаю разметавшиеся по белому полотну волосы, чтобы не дарить ложных надежд.

Между нами нет ничего и не будет. Даже если она рассчитывала на что-то другое. Мой приход — банальная дань вежливости, не больше.

— Уже лучше.

— Хорошо. Что привезти из продуктов?

— Шоколада хочу! Белого. До одурения. И рыбку. Маринованную.

— А можно тебе что?

— Сыр. Неострый. Несоленый. И виноград.

Капризно морщится Карина, я же небрежно пожимаю плечами.

— Тебе нужно следить за питанием. Сном. Не волноваться. Если ты хочешь сохранить ребенка.

Произношу сухо, без намека на подлинную заботу, и поднимаюсь. Время визита подошло к концу.

— Марк!

Резникова тормозит меня на пороге и впивается пристальным взглядом мне в переносицу.

— Что?

— Ты до сих пор… с ней?

— Аня — моя невеста. Почти жена. Да, я с ней. И это не обсуждается.

По возвращении в клуб я захлебываюсь горьковатым осадком от нашей с Кариной встречи. Ловлю Аню у кофеаппарата, устраиваю ладони на ее животе и открываю рот, чтобы во всем признаться.

Но она меня опережает. Крутнувшись на носочках, приклеивает ладони к моей груди и нерешительно просит.

— У меня в конце недели встреча выпускников в школе. Составишь компанию?

Аня

«Сбор в эту субботу в 15.00».

Я в третий раз перечитываю короткое сообщение и прислушиваюсь к себе.

Хочу ли я утереть нос одноклассникам? Безусловно.

Я ни разу не была на этих тусовках, пока повзрослевшие мальчишки и девчонки, когда-то переживавшие из-за плохих оценок, делились успехами. Хвастались достижениями — новыми тачками, квартирами, продвижением по службе, бриллиантами, в конце концов.

Я так хотела пройтись с мужем под ручку и показать всему миру, что все у меня сложилось. Дом — полная чаша. Любящий супруг. Чудесный сыночек.

Но у Олега никогда не было времени.

«Ань, сроки горят, не могу».

«Ань, уезжаю в командировку. В этот раз не получится».

«Ань, у нас начальство новое. Совещание. Без меня никак».

Муж находил массу отговорок, а я грустно вздыхала и сидела дома. Стеснялась идти одной и боялась неудобных вопросов.

Вот и сейчас потребность закрыть застарелый гештальт никуда не делась.

Поэтому я упираюсь ладонями в грудь Марка, когда он показывается рядом с моей стойкой, и робко шепчу.

— В субботу встреча выпускников. Пойдешь со мной?

Не знаю, как отреагирует Северский на мое предложение, вдруг у него аллергия на подобные мероприятия, и замолкаю, пожевывая нижнюю губу. Он же хитро прищуривается и саркастично уточняет.

— Ярмарка тщеславия?

— Она самая.

— Желаешь продемонстрировать одноклассницам своего завидного жениха?

— А с самооценкой у тебя все неплохо.

Выдаю с хриплым смешком, а Марк подцепляет мой подбородок двумя пальцами и топит в штормовой глади темнеющих глаз.

— Ну так что?

— Желаю, конечно. Миллионер, спортсмен и просто красавец. Шутка, что ли?

Смеемся вместе. Марк обещает ради такого дела надеть свой лучший костюм, а я отмахиваюсь и заверяю его, что свитшот и обычные джинсы идут ему гораздо больше, чем классическая тройка.

Остаток дня за планированием пролетает незаметно, а через несколько дней я суматошно курсирую от шкафа к зеркалу и обратно и порываюсь все отменить, хоть мы специально заранее отвезли Ваньку с Марли к Дине.

Я снова вытаскиваю сначала зеленое платье с открытой спиной, а потом синий комбинезон с глубоким декольте, как вдруг ловлю себя на мысли, что придаю слишком много внимания мелочам.

Поэтому в итоге ныряю в бордовый джемпер с широким воротом и тугие черные штаны в облипку. Так мне будет гораздо комфортнее и не придется думать о том, не вылезла ли ненароком бретелька.

Из яркого в моем образе — только макияж и украшения. Серые дымчатые тени ровным слоем ложатся на веки, идеальные стрелки подчеркивают разрез глаз, а темно-вишневая помада выделяет губы. Массивные серьги-кольца оттягивают мочку уха. Тонкий браслет из белого золота обвивает запястье.

Потратив бездарно много на сборы, я подмигиваю своему испуганному отражению и выхожу в коридор, где меня вот уже двадцать минут ждет Северский.

— Ты великолепна!

Марк сразу же реагирует на мое появление и ловит меня за талию, грозя обезоружить мою безвольную тушку жадным поцелуем.

Останавливаю его в последний момент, чуть отклоняясь.

— Опаздываем! Подвиг с макияжем в короткие сроки я точно не повторю.

Северский отстраняется от меня с видимым сожалением. Заявляет, что такие жалкие отмазки не остановят его вечером. И помогает застегнуть пальто.

И я млею от его заботы, как в первый раз. Льну к его боку в лифте. Устраиваюсь на пассажирском сидении, наслаждаясь теплом, распространяющимся по салону. И с детским восторгом наблюдаю за тем, как он ведет машину.

Умело. Уверенно. Четко. И самую капельку агрессивно.

Когда мы подъезжаем к зданию школы, на парковке стоит много автомобилей. Но желтый «Камаро» Северского определенно выделяется среди них всех.

Так что на улицу я выскальзываю, словно королева, и гордо пристраиваю руку на локте у Марка. В это мгновение я чувствую себя Золушкой, выпорхнувшей из кареты необычайной красоты, в сопровождении принца.

Я больше не та забитая девчонка, которая донашивала вещи за дочкой маминой подруги и мечтала о новеньком дорогом телефоне, как у Таньки.

— Прошу.

Поднявшись на крыльцо, Северский широко распахивает передо мной дверь, приклеивает ладонь между лопаток и с интересом озирается по сторонам. Я же попадаю в прошлое.

Все здесь дышит воспоминаниями. Тут, на лавочке рядом со столиком охранника мы переобувались. Тут, в маленькой столовой, не способной вместить всех школьников сразу, ели овсяную кашу с сосисками и остывшую пиццу с толстыми краями. Здесь, у подоконника зубрили домашку перед контрольной или шушукались, обсуждая богатенького новичка, по какой-то причине переведшегося к нам из элитного лицея.

— Какие люди! Славина, привет! Здрасьте.

В паре метрах от актового зала меня ловит Митина. Обнимает до хруста костей, осторожно кивает Марку и принимается пересказывать последние сплетни.

— Ваганова не будет. Его сняли с должности, представляешь? Поговаривают, что за крупную взятку. Ведется расследование. Литвинова тоже не приедет. Ее в больничку прямо из парикмахерской отвезли. Рожает раньше срока. Третьего, прикинь? Если опять будет девочка, муж обрюхатит ее в четвертый раз. Сергеев, Першин, Шапина, Резванова уже здесь.

От Таниной трескотни через пару минут у меня начинает гудеть голова. Объем информации не умещается в мозгу. Я слушаю ее рассеянно, упуская детали, и вздрагиваю от жара, прокатывающегося вдоль позвоночника.

Чей-то тяжелый взгляд вонзается в мою спину, и я невольно оборачиваюсь, натыкаясь на поднимающуюся по лестнице парочку.

Олег. И его Катенька.

И как бы мне не хотелось притвориться, что их появление ни капли меня не трогает, возмущение все равно окутывает меня прогорклым сизым облаком.

Я так сильно привыкла к тому, что муж всегда игнорировал подобные сборища, что забыла, что он тоже учился в этой школе. Только на пару классов старше.

Разумеется, тогда он не замечал соплячку в растянутом сером свитере до колен с двумя французскими косами. А я и вовсе сохла по Честеру Беннингтону и до дыр заслушивала гремевший из каждой колонки «Numb».

— Пора! Сейчас все начнется.

Митина дотрагивается до моего локтя, вытаскивая из болота липких воспоминаний, и я отвожу глаза и делаю несколько шагов в сторону актового зала.

К счастью, Марк крепко меня держит. Успокаивающе поглаживает спину так, что тепло просачивается даже через ткань, и касается губами виска.

— Если ты не прекратишь заморачиваться, я прямо сейчас закину тебя на плечо, утащу домой и не выпущу из спальни до самого утра.

Склонившись ко мне, шутливо угрожает Северский, а меня начинает шарашить вполне серьезно. Суетливые мурашки взбудоражено обсыпают кожу. Колени норовят подогнуться. И я вся превращаюсь в подобие подтаявшего желе.

Вцепляюсь в Марка так крепко, как будто он — мой спасательный круг, надежная шлюпка в штормовом океане, и сипло выдуваю воздух из легких.

В общем, шантаж работает безотказно. Я перестаю видеть всех, кроме мужчины, двигающегося плавно и ведущего меня к первым рядам. Не помню, что каких-то пять минут назад я кипела от злости к бывшему супругу. И нервно облизываю пересохшие в раз губы.

— Это запрещенный прием, Северский!

— Какой именно?

— Выучить мои самые большие слабости и нагло ими пользоваться.

Сбросив давивший на мои плечи груз из обид, я напропалую флиртую с собственным шефом и понимаю, что, несмотря ни на что, мне приятно здесь находиться. Существовать в моменте, с любопытством коситься на серьезных взрослых дяденек и тетенек и пытаться угадать, кто из них кто, и то и дело ненароком касаться Марка.

Скользить подушечками пальцев по тыльной стороне его ладони. Сдувать несуществующие пылинки с его чернильно-черной толстовки. И утыкаться носом в его предплечья, улавливая терпкие нотки ставшего родным аромата.

Душистый лесной розмарин. Лимонный тимьян. И что-то не поддающееся описанию, присущее именно Северскому.

Привычные запахи целительно действуют на мои слегка расшатавшиеся нервы. Или виной вовсе не парфюм, а невозмутимый, словно скала, Марк и его уверенные прикосновения.

— Дорогие выпускники! Когда-то вы все покинули стены нашей Альма-матер. Многие из вас стали успешными людьми — именитыми учеными, талантливыми докторами, удачливыми бизнесменами, и прекрасными семьянинами. Вы — гордость нашей школы! И я рада приветствовать всех, кто решил вспомнить юность и пришел сегодня сюда.

Чуть располневшая за то время, пока я ее не видела, директор Инга Аркадьевна вытирает идеально отутюженным платочком катящуюся по щеке слезу, ненадолго окунается в историю любимого учебного заведения и приковывает наше внимание к проектору на стене.

Там уже мелькают кадры из нашего детства. Все выпуски вперемешку. Вчерашние школьники с айфонами в руках. Дети девяностых в спортивных костюмах «Абибас», в джинсах-варенках и в олимпийках кислотного цвета. И даже пионеры в одинаковых белых рубашках с аккуратно повязанными красными галстуками.

Словно по щелчку ностальгия обрушивается на всех присутствующих, и то тут, то там раздаются бойкие возгласы.

— О, смотри! Это же мы!

— А помнишь…

— … как мы писали Анне Юрьевне, что ее любим, на асфальте прямо под окнами ее кабинета…

— … как пытались пронести бутылку вина на дискотеку, и нас поймал…

— … как Петька влетел в козла на физкультуре и…

— … как мы сожгли пирог на трудах и чуть не подпалили Марине Борисовне платье!

Слайд-шоу вызывает у каждого небывалый ажиотаж, возвращая нас в счастливые школьные будни, и сменяется трогательным вальсом от одиннадцатиклассников.

Торжественная часть заканчивается песней школьного хора «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», а потом все разбредаются по классам. Мы с девчонками распаковываем пакеты с заранее купленной едой и перебрасываемся ничего не значащими фразами.

Правда, неудобных вопросов избежать тоже не удается.

— Ань, не сочти за бестактность, но что у вас с Олежеком?

Спрашивает бывшая активистка, а ныне мать совершенно неуправляемых близнецов и образцовая домохозяйка Женя Смирнова, я же продолжаю беспечно раскладывать по тарелкам мясную и сырную нарезку и обнаруживаю, что совсем не злюсь на одноклассницу.

— Разводимся.

— Ка-а-ак? Вы же такой парой чудесной были! Почему?

— Он мне изменил. Так бывает.

— Жесть! И что теперь будешь делать? — сочувственно косится на меня Женька, опуская ресницы, только вот я вовсе не чувствую себя уязвленной.

— Избавлюсь от штампа в паспорте. Буду радоваться жизни.

Парирую, ухмыльнувшись. И в тот момент, когда я тянусь за французскими багетами на другой край стола, горячие ладони ложатся поперек моего живота, а твердый подбородок упирается в макушку.

Это Марк. Заключает меня в кольцо рук. Страхует на случай, если я оступлюсь. И ошарашивает девчонок непрошибаемым.

— И скоро поставит новый. Штамп.

Аня

Заявление Марка звучит настолько уверенно и твердо, что остаток вечера я провожу в состоянии всепоглощающей эйфории. Такой, что даже известие о празднике в честь юбилея отца Северского, на котором нас ждут, ни капли меня не пугает.

Я увлеченно рассказываю одноклассникам о работе и о Ванечке, во весь голос смеюсь над их шутками и обещаю, что обязательно приду на следующую встречу выпускников.

А вот паниковать я начинаю через неделю, когда мы с Марком оказываемся на ступеньках роскошного ресторана с упакованным подарком в руках. Я то и дело облизываю пересохшие губы, переминаюсь с ноги на ногу и начинаю всерьез рассматривать мысль сбежать отсюда до того, как нас кто-то заметит.

Но Северский легонько подталкивает меня вперед и не оставляет шанса пропустить торжество.

— Ну чего ты застыла, Анют? Родаки не кусаются.

Гулко выдохнув, я нерешительно шагаю вперед и пытаюсь заглушить нехорошее предчувствие.

— Анна, вы случайно не модель? Выглядите потрясающе.

— Нет. Аня работает администратором в моем клубе.

Вопреки моим опасениям, брат Марка, Гордей принимает меня тепло. Щедро сыплет комплиментами, улыбается так широко, как будто знает меня всю жизнь и не перестает нахваливать свою спутницу.

Вероника мне, кстати, очень импонирует. Скромная, мягкая, нежная, она не похожа на пафосных чик, обычно сопровождающих наследников успешных корпораций.

А вот мать Северских мне сразу не нравится. Холодная, словно айсберг, женщина проталкивается сквозь толпу, косится на нас пренебрежительно и бросает, опуская приветствие.

— Ну и кто из вас додумался притащить собаку в ресторан? А если щенок разобьет посуду и испортит наряд кому-нибудь из гостей?

— Я притащил? Все компенсируем, ма. Фигня — вопрос.

В отличие от меня не тушуется Марк. Легкомысленно отбривает родительницу, не планируя выслушивать нотации, и притискивает меня к себе. Обнимает крепко так, что я невольно расслабляюсь, и водит пальцами по позвонкам.

— Не обращай внимания, Ань. Добро пожаловать в семью.

Гордей тоже не сильно впечатляется речью матери и пытается сгладить неловкость. И поначалу все идет даже неплохо, и я охотно включаюсь в беседу, но резко осекаюсь, когда по залу проносится истошный крик.

— А-а-а! Да уберите уже эту собаку!

Это визжит невысокая полная женщина с пепельными волосами в платье поросячье-розового цвета. Прижимает к груди ладонь и картинно закатывает глаза, словно готовится упасть в обморок.

А спустя пару минут в поле нашего зрения появляются дети. У моего Ваньки подбородок испачкан в малиновом джеме. У Вероникиной дочери на щеке — заварной крем. Нос Марли измазан в сахарной пудре.

И мне страшно представить масштаб разрушений, которые наши озорники умудрились учинить, пока мы отвлеклись.

— Мамочка, Ваня с Марли ни в чем не виноваты! Это все я. Не ругай их, пожалуйста, — храбро вступается за нового друга Соня, на что Ника лишь обреченно качает головой и указывает рукой на выход.

— Так, марш умываться. И ни слова больше.

Мы удаляемся нашей маленькой делегацией, оставляя мужчин разгребать последствия, и я втайне радуюсь, что мы избегаем столкновения с мамой Марка, Виолеттой Константиновной. Потому что если судить по ее рваной походке и размашистым движением, то она способна разнести по кирпичикам целое здание.

— Это не ребенок, а самое настоящее стихийное бедствие. Смерч в юбке.

Тихонько жалуется Ника, пока мы ликвидируем следы аварии в туалете, но уголки ее губ при этом ползут вверх. Она не злится на дочку и не ругает ее. Убеждается, что крем благополучно стерт, поправляет воротник Сониного костюмчика и переплетает ей косу.

Я тоже не отчитываю Ваньку. Лишь бережно прижимаю его к себе и утверждаю, что ничего страшного не произошло. Это всего лишь опрокинутый поднос с пирожными, а не вселенская катастрофа.

— Пойдем, познакомлю вас с отцом.

Предлагает Марк, когда я нахожу его в зале, и уверенно шагает вперед. Я же мну подол своего коктейльного платья и часто-часто дышу.

Вчера я полдня читала статьи об Алексее Викторовиче в интернете и теперь жутко робею. Он богатый бизнесмен, добившийся небывалых высот своим трудом. Практически небожитель. А я обыкновенная девчонка из простой семьи.

К импозантному мужчине с благородной проседью в висках и волевым подбородком я подхожу на негнущихся ногах и прячу глаза в пол. Поджилки трясутся. Да и я сама дрожу, как осиновый лист на промозглом ветру.

— Ань, это мой батя. Северский Алексей Викторович. Бать, это моя Аня.

С едва прикрытым самодовольством сообщает Марк. Его же отец подается вперед и берет мою ладонь, чтобы легко коснуться ее губами.

Судя по всему, обольщение у мужчин Северских в крови. Так же, как и природное обаяние, и врожденная харизма.

— Приятно познакомиться, Аня. Желаю хорошо провести вечер. А тебе, сын, следует лучше кормить свою женщину. Вон кожа просвечивает.

Получив от нас подарок, Алексей Викторович перемещается к другим гостям, а я ощущаю, как сильно пылают мои щеки. Смущение постепенно истаивает, и я шумно выдыхаю, как будто только что сдала важный экзамен.

— Видишь, это совсем не страшно. Батя у меня — мировой мужик.

— Это точно.

Киваю согласно, справляясь с волнением, и позволяю себе насладиться праздником. Пробую канапе, выпиваю бокал вина и позволяю Северскому увести меня на танцпол.

Расслабляюсь от его дразнящих ласковых прикосновений, но делаю это слишком рано. Потому что спустя полчаса, когда Марк удаляется с Гордеем на утепленную террасу, чтобы обсудить детали моего развода, меня ловит Виолетта Константиновна.

— Вы, значит, невеста моего сына, так?

— На самом деле мы не торопимся со свадьбой.

— Это хорошо. Жизнь — непредсказуемая штука. Все может перемениться в один момент.

— Что вы имеете в виду?

— А вы разве не понимаете? Кариночка скоро родит Марку наследника и тогда…

Конец фразы тонет в гуле, как будто у меня за спиной гудят двигатели набирающего высоту самолета. В ушах шумит, ладони потеют, к горлу подкатывает тошнота.

Я несколько раз встряхиваю головой, пытаясь справиться с навалившейся на меня апатией, и на автомате принимаю у официанта бокал шампанского, чтобы опустошить его в несколько больших глотков.

Жидкость обжигает пищевод и не добавляет трезвости рассудку.

— И тогда вы с радостью примете Кариночку в семью. Я поняла.

Кашлянув, я натянуто улыбаюсь, отчего начинают болеть уголки губ, и стараюсь не показывать того, как сильно меня задела стоящая рядом женщина.

— Вот видите, Анна, вы — мудрая женщина. Отойдете в сторону и не будете мешать счастью моего сына.

Виолетта Константиновна мастерски подливает масла в огонь, и я понимаю, что не могу больше ни секунды находиться в ее обществе. Салютую ей пустым бокалом и позорно ретируюсь.

Одна часть меня, до отчаянной дрожи, хочет найти Марка и закатить ему фееричный скандал. С публичным выяснением отношений и битьем посуды. А вот вторая часть не желает прослыть неуравновешенной истеричкой, расколотившей дорогущий сервиз и швырнувшей бутылку вина в сына именинника.

Поэтому я тщательно вентилирую легкие и с облегчением выхватываю из толпы Ваньку.

— Все в порядке, родной? Ничего не сломали? Не подожгли?

Я ласково треплю сыночка по плечу и шутливо щелкаю его по носу, хоть у самой в груди растекается тупая боль, и окружающее пространство размазывается в неясное пятно.

Остаток вечера я провожу на автопилоте. Вместе со всеми пью за здоровье Алексея Викторовича, ковыряю шедевральные блюда от шефа, хоть толком и не ощущаю вкуса еды и невпопад отвечаю на вопросы Марка.

— Ань…

— А?

— Ты какая-то отстраненная. Что-то случилось?

— Нет. Все в порядке. Немного отвыкла от торжеств. Шумно.

Сейчас, когда к нам прикованы десятки взглядов знакомых Северского, я не хочу обсуждать новость, которую на меня вывалила Виолетта Константиновна. Поэтому, стиснув зубы, досиживаю еще два часа и без сил падаю на заднее сидение приехавшего за нами такси.

Прижимаю к себе Ванечку и мобилизую все внутренние резервы, готовясь к предстоящему разговору.

А время в квартире у Марка, как назло, тянется бесконечно долго. Я успеваю смыть косметику, переодеться в домашний флисовый костюм, заплести тугую косу и в третий раз закипятить чайник до того момента, как Северский уложит моего сына спать, насыплет корма Марли и тормознет посередине кухни и примется внимательно меня изучать.

— Ань, что не так? Рассказывай.

Качнувшись с пятки на носок, негромко произносит Марк, а я беззастенчиво его разглядываю.

Мощные ладони. Длинные сильные пальцы. Упрямый подбородок. Четко очерченные скулы. Босые ступни.

Красивый он. До безумия. И не мой. Больше не мой.

— Северский, ответь мне, пожалуйста, честно на один вопрос, — выпаливаю срывающимся голосом и беру паузу, чтобы продышаться.

— Задавай.

— Это правда, что Карина беременна от тебя?

Глаза Марка начинают бегать туда-сюда, и этого мне оказывается достаточно. Тупая боль трансформируется в острую и безжалостно выкручивает наружу суставы.

Что ж, недолго музыка играла. История Золушки закончилась у мешка с чечевицей и кареты, превратившейся в тыкву. Без «долго и счастливо».

— Резникова, действительно, ждет ребенка, — Северский тщательно подбирает слова, я же отступаю назад и упираюсь бедром в стол. — Но я не уверен, что он мой.

Ухмыляюсь горько, словно проглотила целиком лимон, и наблюдаю за тем, как рушатся взлелеянные мной надежды и построенные воздушные замки.

Все-таки насколько у мужчин все просто. Откреститься от женщины и ее ребенка. Выставить на улицу. Развестись.

От всей этой ситуации я ловлю мерзкое чувство дежавю и в защитном жесте сцепляю пальцы в замок.

— Ань, беременность Карины ничего не меняет. Я не собираюсь бросать вас с Ваней. Я буду перечислять ей деньги. Буду помогать. Но возобновлять с ней отношения я не намерен.

Марк говорит твердо и четко, словно давно все решил и не рассматривает других вариантов, только его слова совсем меня не успокаивают.

Катя лишила моего сына отца. И меньше всего я хочу превратиться в такую же разлучницу и похитительницу чужих мужчин.

— Хорошо.

— Это все?

— Все. А что еще ты хочешь от меня услышать?

— То, например, откуда ты узнала про Резникову.

— От твоей матери. Жаль, что ты не рассказал мне обо всем сам. Но это уже не важно. Будешь чаю?

Мне, на самом деле, больше нечего добавить, поэтому я наполняю чашки и ставлю их на стол. Северский пытается меня поймать и усадить на колени, но я отстраняюсь.

Все наши счастливые моменты, откровенные беседы по ночам, планы на будущее, скользящие вдоль позвоночника пальцы, хриплые стоны, теперь кажутся сплошной фальшью.

Если Марк упорно скрывал от меня факт беременности, о чем еще он врал?

— Ань, я очень виноват в том, что сразу не признался тебе во всем. Хотел, как лучше. Получить результаты теста ДНК. Верь мне, пожалуйста.

— Верю.

Вру, конечно. Не верю больше никому.

— С нами же все будет в порядке? Правда?

— Я сегодня посплю одна. Ладно?

Я намеренно отвечаю вопросом на вопрос и ухожу из кухни и скрываюсь в спальне до того, как Северский успеет меня переубедить и снова очаровать. Усыпить бдительность сладкими словами и лишить рассудка страстными прикосновениями.

Закусив нижнюю губу, я плачу в подушку, а наутро поднимаюсь до будильника и мониторю с десяток сайтов, предлагающих аренду жилья. На двенадцатом мне везет.

— Здравствуйте. Я по поводу квартиры на Троицкой. Не сдали еще?

— Доброе утро. Нет. Можете сегодня подъехать посмотреть.

Марк

Все катится к чертям. И я не знаю, как поставить происходящее на «стоп».

Подобно маленькому кому, обрастающему снегом, несущемуся к подножью горы и превращающемуся в громадную глыбу. Или автомобилю, сорвавшемуся с тормозов и мчащемуся под уклон.

Необратимо. На бешеной скорости.

— Марк, Карина, правда, беременна от тебя?

Спрашивает Аня не своим голосом, и я только сейчас понимаю, как люто налажал. Мечтаю отмотать дни назад, но у меня нет гребанной машины времени.

— Резникова, действительно, беременна. Но я не уверен, что ребенок мой.

Потерев виски, я пытаюсь убедить Славину в том, что между нами ничего не изменится и моя привязанность к ней более, чем искренняя, но она торопливо выстраивает между нами стену.

Наращивает броню и отдаляется. И я не могу этому помешать, потому что сейчас между нами пропасть из недомолвок.

Я понимаю, почему Славина не хочет ложиться со мной в постель. Уважаю ее выбор и не решаюсь напирать.

Боюсь усугубить ситуацию. Спровоцировать скандал. И доломать то, что мы так медленно и так осторожно возводили.

Сплю, конечно же, хреново. Ворочаюсь всю ночь. И отрубаюсь только после рассвета. Встаю сонный и дико злой и едва не перелетаю через порог Аниной комнаты, спотыкаясь.

Она. Собирает. Вещи.

Методично пакует платья на дно чемодана. Стаскивает пиджаки с вешалок. И не трогает драгоценности, что я ей дарил, сложив их на край тумбочки.

— Ань, это что еще такое?

Скриплю, как несмазанные петли, выдавая полную хрень, и подрываюсь с места, приближаясь к Славиной в несколько размашистых шагов. Впечатываю пальцы в ее плечи. Смотрю в подернутые поволокой глаза. И не нахожу там ничего, кроме ледяной пустоши.

— Я нашла квартиру. Недалеко от работы. Недорого. Отличный вариант. Сейчас Ванечка встанет. Позавтракаем. И вызову такси.

— Ань, ну какое такси? Какая квартира? Я вас выгоняю, что ли? Оставайтесь. Живите бесплатно.

— Нет, Марк. Мне нужно личное пространство. Расстояние. Перерыв.

Произносит Аня бесцветным шепотом, и я не успеваю привести ни одного аргумента. Сначала в комнату с заливистым лаем заскакивает Марли. Потом проскальзывает зевающий растрепанный Ванька.

Парнишка окидывает сначала нас, а потом и раскрытый чемодан пытливым взглядом и вздергивает подбородок, изучая застывшую каменным изваянием Аню.

— Мам, что-то случилось? Мы куда-то переезжаем?

— Ничего не случилось, сынок. Мы и так загостились у дяди Марка. А сейчас подвернулось хорошее жилье рядом с моей работой. Нехорошо долго злоупотреблять чужим гостеприимством.

Славина старается звучать беспечно, но хрипотца ее выдает. Ваню же не в полной мере устраивает ее ответ.

— Но мы же будем видеться с Марком? Я не хочу бросать тренировки. Мне нравится бокс! Дядя Антон обещал заявить меня на соревнования через месяц.

Пацан нервно сжимает и разжимает маленькие кулачки. Ничего не понимающий, но заразившийся нашей тревожностью Марли нарезает по комнате хаотичные круги. Славина давится воздухом и украдкой смахивает слезы, навернувшиеся на ресницы.

А я чувствую себя последним мудаком, не оправдавшим надежд хорошей девчонки. Прирастаю к полу и не могу пошевелиться до тех пор, пока Аня не выносит свой вердикт.

— Будем, конечно. И боксом продолжишь заниматься. Только учебой не пренебрегай, ладно?

— Ладно.

Ванька морщится при упоминании о школе, а из моей груди вырывается вздох облегчения. По крайней мере, Славина не планирует увольняться из клуба и сбегать из города.

Значит, у меня еще есть шанс вернуть ее расположение. Взять гордую крепость осадой. Заслужить прощение. И заново ее завоевать.

С этой мыслью я жую кажущиеся безвкусными тосты. Вливаю в себя несколько чашек прогорклого кофе. И ловлю Аню за запястье, когда она пытается протиснуться мимо меня к выходу из кухни.

— Отпусти, Марк. Посуда помыта. Вещи собраны. Пора вызывать такси.

— Я вас отвезу.

— В этом нет необходимости.

— Хватит, Ань. Не глупи. Я сказал, я вас отвезу. Какая нужда самой тащить чемоданы? Неужели тебе настолько неприятно находиться в моем обществе? — на этот раз все-таки давлю на Славину и легонько ее встряхиваю, рассчитывая получить хоть какую-то реакцию.

Но она осторожно отцепляет от себя мои руки и бесстрастно замечает.

— Нет. Вовсе нет. Ты очень много сделал для нас с Ваней в трудный момент. И я всегда буду тебе благодарна за это.

Отступив, Аня выпархивает в коридор и поспешно ныряет в пальто, я же зарываюсь пальцами в шевелюру и удрученно вздыхаю от того, как стремительно испарилась наша идиллия.

Аня больше не смотрит на меня с той нежностью и восхищением, которых было с лихвой еще пару дней назад. И это несказанно удручает.

Спустя десять минут мы все трамбуемся в мой «Камаро» и неуклюже молчим. Я включаю радио, чтобы хоть как-то заполнить тишину, и стискиваю руль до боли в костяшках.

Город видится мне унылым и серым. Снег на обочинах грязный. Здания мрачные. Небо хмурится. Тучи висят низко над головой. Из мира будто выкачали всю радость.

И я отчаянно начинаю скучать по Аниному звонкому смеху и искренней широкой улыбке. Скучаю по ее пухлым губам, которые в это мгновение сомкнуты в тонкую линию. По мягким ладоням, выписывающим дорожки на моих плечах. По сиплым стонам. По мурашкам, обсыпающим ее кожу от моих прикосновений.

Мне не хватает ее уже сейчас, даже когда она сидит рядом на пассажирском кресле. Поэтому я не выдерживаю и выдаю низким шепотом.

— Может быть, передумаешь?

— Не передумаю, Марк.

Тверже, чем мне бы того хотелось, отвечает Славина. И вместе с ней навигатор сообщает, что мы достигли конечной точки нашего маршрута.

А дальше все продолжает идти наперекосяк.

Серый внедорожник закрывает нам въезд. Марли срывается с поводка и уносится куда-то по рыхлому снегу. Аня устало прикрывает веки и несколько раз шумно выдыхает прежде, чем отправиться на поиски неугомонного питомца.

Мне бы греть ее в своих руках. Кутать в теплый плед. И варить глинтвейн с пряностями. Смотреть с Ванькой бой за титул чемпиона по версии Всемирной боксерской ассоциации и читать ему на ночь комиксы. А еще планировать свадьбу.

Потому что я внезапно осознал, что хочу вот это вот все. Торжественную церемонию регистрации. Брачные клятвы с пресловутым «долго и счастливо». Роскошный букет для невесты. Кольцо на палец. И вагон обязательств, которых я так старательно избегал.

Но вместо этого я перепрыгиваю сугробы, зову нашего пропавшего озорника и нахожу его в самом конце заснеженной аллеи под маленькой елью.

— Ну что, бандит! Не хочешь переезжать? Ничего, потерпи немного. Скоро я заберу вас обратно. И Ивана, и тебя, и твою упрямую хозяйку.

Подхватив Марли на руки, я поворачиваюсь и едва не впечатываюсь в Аню. Она смотрит на меня так долго и пронзительно, отчего внутренности скручивает жгутом. Забирает у меня песеля и возвращается к машине.

Я же вытаскиваю из багажника чемодан и качу его к подъезду, не отставая ни на шаг.

Ютимся все в маленьком лифте с истершимися кнопками. И поднимаемся на шестой этаж в полном молчании. А на лестничной площадке нас встречает хозяйка квартиры под номером семьдесят восемь.

Сухощавая женщина лет пятидесяти с заправленными за уши короткими пепельными волосами и мудрыми глазами небесно-синего цвета сразу производит на меня приятное впечатление.

— Здравствуйте, Антонина Георгиевна.

Она не ругается, что мы все в снегу и можем наследить. Лишь изучает внимательно сначала Аню, потом Ваню, а потом уже меня, пока мы по очереди представляемся, после чего провожает нашу разношерстную компанию на кухню.

— Располагайтесь. Знакомьтесь с документами. А я заварю чайку.

Первым делом я листаю ее паспорт, проверяю, действительно ли жилье принадлежит Ливановой Антонине Георгиевне, а затем с любопытством озираюсь по сторонам.

Комнатка небольшая, но очень уютная. Белые ажурные занавески на окне. Пышные растения в горшках на подоконнике. Яркая картина на стене. Недорогая, но добротная мебель.

Хоть у меня и щемит за грудиной от скорого расставания, я не боюсь оставить Аню здесь.

— Втроем жить будете?

— Вдвоем.

Лаконично сообщает Славина, а Антонина Георгиевна, к нашему общему облегчению, не пытается больше ничего из нас выпытать. Разливает душистый зеленый чай по пузатым чашкам, достает из шкафчика пряники и ставит перед нами пиалу с черешневым вареньем.

— Соседи у нас хорошие. Тихие. Мешать вам не будут. На случай отключения горячей воды есть бойлер. Посуда практически новая. Пользуйтесь, не стесняйтесь. Дочка замуж вышла и уехала за супругом в Петербург. Для нее квартиру покупали.

С трепетной нежностью рассказывает женщина, а я радуюсь, что она заполняет неловкую паузу плавно льющейся речью.

Допив чай, я поднимаюсь на ноги и оплачиваю квартиру на месяц вперед, хоть Аня и пытается встрять и рассчитаться сама.

Застываем чуть позже в коридоре у выхода. Врезаемся друг в друга испытующими взглядами и почти не дышим. Антонина Георгиевна же тактично выскальзывает из квартиры и направляется в сторону лифта.

— Ань, я…

— Марк, не надо!

Шарашим синхронно и замолкаем. Я заключаю Анино лицо в ладони и не решаюсь ее поцеловать, хоть потребность ее касаться и перемалывает меня в мясорубке.

Веду подушечками пальцев вдоль точеных скул и замираю. Каждую черточку, ставшую родной, обожаю и четко осознаю — не отдам ее. Никому. Никогда. Как бы она ни упрямилась.

— Я не отпущу тебя, Славина. Буду ждать, пока ты оттаешь. На коврике в прихожей ночевать буду, если понадобится. И я буду за тебя бороться. Знай это.

Частя лихорадочно, разрываю контакт, отступаю, перешагиваю через порог и слышу, как в спину ударяется обреченный судорожный вздох.

С сумбуром в башке я захожу в лифт, где меня ждет Антонина Георгиевна, и стискиваю руки в кулаки.

— Обидел девочку?

— Обидел, — не юлю и не отрицаю очевидное. Мои эмоции сейчас как на ладони. Оголенные провода.

— Ничего. Все мы ошибаемся. Она хорошая у тебя. Простит. Ты только не переставай за нее сражаться. Завоевывай. Женщинам не нужны громкие слова. Им нужны поступки.

Вселяя в меня надежду, делится мудростью Ливанова и мягко треплет по плечу.

— Мало сейчас настоящих мужчин. А мне кажется, ты именно такой.

Махнув мне на прощание, Антонина Георгиевна садится в тот самый джип, который меня подпер. И я прыгаю за руль и нетерпеливо выкатываюсь со двора, чтобы выплеснуть клубящуюся за грудиной ярость.

Пока я таскал вещи, читал договор и пытался примириться с тем, что какое-то время мне придется жить без Ани, досада на собственную мать никуда не делась. Не растворилась в суете.

Поэтому я на всех парах мчу к родительскому дому, криво паркуюсь и вываливаюсь на улицу, готовый разобрать здесь все по кирпичикам. Вламываюсь внутрь дико злой и различаю в гостиной знакомые голоса.

И от этого у меня окончательно срывает башню.

— О, сыночек, мы тебя не ждали. Привет, мой хороший. Чаю?

Мама оборачивается на шум, с которым я перелетаю через порог, и невинно хлопает ресницами, как будто это не она заварила ту кашу, которую я теперь расхлебываю.

Рядом сидит Резникова и ее мать.

Столик сервирован на троих. В центре — белый фарфоровый заварник с золотой каемкой. Нарядные чашки с дымящейся жидкостью. Пиала с клубничным вареньем. Разрезанный на ровные треугольнички Пражский торт.

В общем, картинка идеальная настолько, что меня начинает тошнить.

— А я приперся, да.

Высекаю с ехидной ухмылкой и по очереди рассматриваю каждую из женщин. Карина моего взгляда предсказуемо не выдерживает. Ерзает на диване, комкает атласную изумрудную юбку и съеживается, как будто это позволит ей стать незаметной и избежать моего гнева.

— Ну, и чья была идея рассказать Ане про беременность? Признавайтесь.

Шиплю, как масло, попавшее на раскаленную сковороду, и сцепляю руки в замок. Мотает меня знатно. Столько во мне скопилось токсичных эмоций, что за малым не приближаюсь к Резниковой и не сжимаю пальцами ее тонкую шею.

Молчание между нами повисает буквально могильное. Электрические разряды снуют в воздухе. От напряжения покалывает кожу.

Ни одна из женщин не решается нарушить угрожающую тишину. Но я не собираюсь щадить ничьи чувства.

Перекатываюсь с пяток на носки и обратно и интересуюсь с напускным безразличием.

— А что будем делать, если ребенок не мой?

Резникова-старшая испуганно охает. Моя мать укоризненно вздыхает. А Карина стремительно бледнеет, по цвету сравниваясь с кипенно-белым полотном, и накрывает ладонями живот.

Я уверен, что сейчас она изобразит судороги или внезапный приступ боли, поэтому действую на опережение.

— Давай только без дешевых спектаклей, ладно, Карина? Я урезаю твое содержание. Деньги на счету будут копиться до тех пор, пока анализы ДНК не подтвердят, что ты носишь под сердцем моего наследника.

После моего безжалостного выпада становится еще тише. Если это вообще реально.

Я слышу, как гулко долбит в висках. Таскаю ноздрями разреженный воздух. И ненавижу раскачивающуюся из стороны в сторону девушку всеми фибрами своей черной души.

Ничего не могу с собой поделать. Моя неприязнь настолько лютая, что об нее можно пораниться до крови.

— Марк, что ты такое говоришь? Разве этому мы учили тебя с отцом?

Пытается привстать в кресле мама, но я осекаю ее резким движением и прощаюсь с жалкими остатками контроля.

— Ты очень меня разочаровала, мам. Я снисходительно относился к твоим капризам, терпел странные выходки и списывал все на твою чрезмерную к нам любовь. Но это уже слишком. Моей ноги в этом доме не будет, пока ты не извинишься перед Аней и не получишь ее прощение.

Я твердо выношу давно созревший в голове вердикт и выметаюсь из этого вертепа с грохотом. Шваркаю дверью так, что должна осыпаться штукатурка. И с пробуксовкой срываюсь с места, не щадя резину.

К себе ехать не хочу. Не вывезу опустевшую с уходом Ани квартиру и стопудово буду гонять на повторе болезненные воспоминания. Поэтому мчу туда, где меня не ждут, но точно поддержат.

— Марк? Что-то случилось? — невеста брата смотрит на меня с легко читаемой тревогой и удивлением.

Я же дергаю плечом и криво усмехаюсь.

— Мама моя случилась. Ага.

— Она у вас… экстравагантная женщина, да. Проходи, скорее. Замерз, наверное? На улице минус двадцать, а ты в одной кожанке.

Не задавая лишних вопросов, Ника отмирает и отступает в сторону, пропуская меня внутрь. Суетится так, как будто я здесь самый дорогой гость.

Протягивает полотенце, чтобы я мог просушить промокшие от снега волосы. Достает мягкие тапочки. И помогает повесить куртку в шкаф.

Подталкивает меня вперед, словно я маленький. И силой, откуда она у нее только берется, усаживает на диван в кухне.

Порхает между холодильником и плитой, как экзотическая бабочка. Выдвигает шкафчики. Засыпает в турку молотые кофейные зерна. И за каких-то пару минут выставляет на стол мясную нарезку, три вида сыров, фрукты.

Подогревает в микроволновке куриные ножки и отварной картофель. Раскладывает еду по тарелкам. И окружает меня той заботой, которой совсем недавно окружала Аня.

Хреново становится так, что хочется выть.

— Плохо все, да?

Сочувственно спрашивает Вероника и осторожно гладит мою ладонь.

За этим занятием нас и застает Гордей. Расслабленный после душа, в болтающихся на бедрах штанах, брат сгребает свою женщину в охапку и нежно целует ее в шее, ничуть меня не стесняясь.

Меня же от такого проявления чувств опаляет непрошеной завистью.

Одиночество ощущается острее.

— Чего такой хмурый, малой? И что ты вообще у нас делаешь?

— Мешаю? Могу свалить.

— Да не кипятись ты. Рассказывай, что стряслось.

— Карина беременна. Может быть, от меня. Хрен его знает. Ане не говорил. Хотел ДНК дождаться. А мама все на нее вывалила на юбилее. Прикинь?

— Мда-а-а. Дела-а-а.

Подавившись кислородом, шумно высвистывает брат и по-свойски треплет меня по плечу.

— Ладно, прорвемся. И не из такой задницы выгребались. Ешь давай, остывает. Ника старалась, готовила.

С этими словами Гордей падает напротив меня и усаживает Веронику к себе на колени. Я же задумчиво кошусь на кружку с кофе, прочищаю горло кашлем и нервно тарабаню пальцами по столу.

— А крепче есть что-нибудь в этом доме?

Хочу напиться до розовых соплей. И забыться.

Аня

— Солнышко, доброе утро. Вставай.

Я аккуратно треплю сынишку за плечо и жду, когда он распахнет сонные глаза.

От затапливающей меня нежности щемит за грудиной. И я поддаюсь порыву и взъерошиваю Ванькины густые волосы.

Ребенок у меня замечательный. Вчера, когда Марк помог поднять вещи и уехал, Ваня не задал ни единого вопроса, хоть любопытство легко читалось у него на лбу.

Он всеми силами старался меня растормошить. Рассказывал забавные истории из школы, лишь бы я улыбнулась. Вытаскивал меня на прогулку с Марли вечером. И безропотно мыл свою тарелку после ужина.

А потом мы долго лежали в его комнате. Я читала сказку о мальчике, который выжил. Храбрилась. И старалась не думать о том, что моя жизнь снова пошла прахом.

Иллюзии развеялись в сизый пепел. Рассыпался воздушный замок. Осталась лишь угольная пыль.

— Доброе утро, ма.

Широко зевнув, сыночек сладко потягивается в постели и медленно вылезает из-под одеяла. Трет слипающиеся веки и нехотя бредет в ванную.

Иван терпеть не может ранние подъемы. Так же, как я.

Спустя десять минут мы размещаемся на угловом диванчике в кухне. Молча поглощаем приготовленную мной кашу. Первую порцию я отправила в урну, потому что безбожно ее пересолила. И пьем сладковатый чай.

А потом толкаемся в тесном коридорчике у небольшого шкафа. После просторных хором Северского, арендованная мной квартирка кажется крохотной.

Но я радуюсь этому жилью, как манне небесной. Находиться с Марком в закрытом помещении, пропитываться его запахом и скучать по невесомым дразнящим прикосновениям после того, что произошло на юбилее его отца — выше моих сил.

Переживаю наше расставание остро. Поэтому на улицу выхожу в растрепанных чувствах, поправляю синий вязаный шарф, замотанный вокруг шеи, и жадно глотаю морозный воздух.

Прохлада остужает внутренности, но ненадолго.

В пяти метрах от подъезда стоит Марк. В одной лишь черной толстовке и черных же джинсах. Одной рукой он поправляет съехавший набок капюшон. Второй прижимает к себе огромный букет бледно-розовых пионов.

При виде него мои щеки начинают пылать. Волнение прокатывается от макушки до пяток, захлестывая все мое существо. И пальцы начинают мелко дрожать.

Я все еще испытываю к нему и необъяснимый трепет, и безоговорочную любовь, которую не получается выкорчевать из сердца, как ни стараюсь. И это расшатывает меня окончательно.

— Привет, Ань.

Северский произносит несмело, как будто боится, что я могу сбежать, и делает несколько шагов вперед. Я же выставляю перед собой ладони в попытке отгородиться и растерянно кошусь на хрупкие бутоны.

— Не нужно было, Марк…

— Я не отпущу тебя, Славина. Не отступлюсь. Смирись.

Твердо высекает Марк, протягивая мне пионы, и я только сейчас замечаю тени, залегшие у него под глазами.

— Выглядишь неважно. Что-то стряслось.

— Спал плохо. Нормально все.

Качает головой Северский и распахивает передо мной дверь паркующегося рядом такси.

Сначала мы отвозим Ваню в школу. Прощаемся с ним по очереди, как будто у нас ничего не случилось, и мы продолжаем играть в семью. А потом едем на работу.

В салоне повисает гнетущее молчание. Я задумчиво глажу нежные лепестки пионов. Марк держит на коленях Марли. И я искренне жалею, что не могу стереть новое знание из памяти.

Призрак Карины стоит между нами. Ее беременность расширяет распростершуюся пропасть и не позволяет мне прижаться губами к шее Северского, вычертить дорожку к ключицам, как бы сильно я этого не хотела.

Так что единственное, что мне сейчас остается — это негромко поблагодарить Марка за заботу, опереться на его ладонь, чтобы не поскользнуться на ледяной корке, поставить цветы в вазу и приступить к своим обязанностям.

Заполнять пустующие окошки в таблице, встречать клиентов дежурной улыбкой и не показывать, как тяжело мне это дается.

Ближе к обеду Северский вызывает меня по селектору. И я иду в его кабинет на негнущихся ногах. Жду выволочки или разговора по душам, но вместо этого обнаруживаю у него на столе пакеты из доставки.

В них паста из лучшего итальянского ресторана, салаты, божественный десерт и кофе, без которого мы оба не можем жить.

— Спасибо, я не голодна, — шепчу простужено. Марк же лишь криво ухмыляется и резко высекает.

— Врешь. Садись. Поедим.

Атмосфера между нами накаляется. Мой нынешний босс и бывший любовник гипнотизирует меня тяжелым пристальным взглядом, и я ощущаю себя марионеткой.

Отказать ему не могу. Послушно опускаюсь в мягкое кресло. И рваными движениями распечатываю ближайший ко мне контейнер.

Несмотря на путающиеся мысли и бешено стучащий в висках пульс, ем с аппетитом. Стираю с губ сливочный соус. И дергаюсь, когда начинает звонить телефон Северского.

На экране высвечивается фамилия Карины, но Марк не отвечает на вызов. Наблюдает за мной настороженно. И я не выдерживаю и все-таки озвучиваю мучающий меня вопрос.

— Вы с ней? Вы теперь…

— Нет, мы не вместе, Аня! — Северский взрывается мгновенно и так яростно, что меня едва не опрокидывает волной его гнева. Устало трет переносицу и понижает голос, потому что не хочет меня пугать. — Я уже говорил, что ее положение никак не повлияет на наши с тобой отношения.

И у меня от его тона и сквозящей в низком голосе стальной уверенности растекается умиротворение. Несмотря на то, что я сама отгородилась от Марка и поставила на нем метку «табу», мне по какой-то причине важно, чтобы он не вернулся к Карине.

Восторженная девочка внутри меня где-то откапывает целые розовые очки, цепляет их на нос и эгоистично хочет, чтобы ее добивались. Окружали заботой, дарили цветы и положили к ногам целый мир.

Сейчас я не думаю о том, что веду себя, как собака на сене. Не подпускаю Северского близко, но и не отталкиваю на достаточное расстояние.

Я просто наслаждаюсь его близостью. Жадно вдыхаю ставший родным и въевшийся в кожу аромат его парфюма. И резко зажимаю ноздри ладонью, когда после обеда к стойке подходит новая клиентка с кошмарными приторно-сладкими духами.

Марк в этот момент выходит из кабинета, и эта силиконовая кукла Барби с неестественно пухлыми губами и вылепленной пластическим хирургом грудью принимается строить ему глазки.

Кокетливо хлопает ресницами. Случайно роняет на пол врученный мной рекламный флаер и наклоняется, чтобы его поднять, демонстрируя округлые вторые девяносто и осиную талию.

— Я недавно переехала в этот район и хотела бы присоединиться к вашему клубу. Если я куплю годовой абонемент, мне положена какая-нибудь скидка? Бонусы лояльности?

Может, я паранойю, но мне кажется, что девушка говорит совсем не о финансовой выгоде. В любом случае, меня от ее поведения (или жутких духов) тошнит в прямом смысле этого слова, так что я не выдерживаю и тараторю лихорадочно.

— Извините! Я отойду ненадолго. Марк Алексеевич, поможете Инессе оформить клубную карту?

Избегая зрительного контакта, я протискиваюсь между внушительной фигурой Северского и стеной и мчу в туалет на третьей космической. Едва успеваю защелкнуть замок, склоняюсь над унитазом и опустошаю содержимое желудка.

Спазмы жестоко скручивают внутренности. Холодный липкий пот катится по лбу. И я долго занимаюсь дыхательной гимнастикой и боюсь отлепиться от белого друга.

Так же долго я держу запястья под ледяной водой, стираю с век осыпавшуюся тушь и старательно споласкиваю лицо. Но все равно остаюсь недовольна результатом.

Щеки покрылись неровными багровыми пятнами. Волосы спутались и растрепались. Форменная блузка намокла и прилипла к телу.

Мой убогий внешний вид категорически меня не устраивает. И я, наверное, могла бы просидеть в своем убежище до самого вечера, если бы не короткий требовательный стук и требовательное.

— Ань, ты там живая вообще? Все в порядке?

— Нет.

Пищу я осипше, потому что в горле до сих пор саднит, а в дверь раздается такой сокрушительный стук, что на миг мне кажется, будто Марк просто-напросто снесет ее с петель.

Я отчетливо представляю, как древесина разлетится на мелкие щепки. Трусливо выскакиваю наружу и утыкаюсь носом Северскому в грудь.

Опасаясь непоправимых последствий, я на несколько секунд задерживаю дыхание и вытягиваюсь в струну, но ничего катастрофического не происходит. Напротив, нотки цитруса и хвои проникают в легкие и гасят остатки тошноты.

И я хватаюсь за Марка, как за спасательный круг. Пальцы сами цепляются за плотную ткань и не хотят разжиматься. Северский же критично осматривает меня с головы до ног и кривится, делая какие-то свои неутешительные выводы.

— Паршиво выглядишь, Славина.

— Да в норме я. Сейчас я еще раз умоюсь. И вернусь к рабочим обязанностям.

— Черта с два, Ань. Собирайся, поехали в больницу.

— Нет! Ни за какие коврижки. Лучше сразу похорони меня за плинтусом. Ненавижу врачей. Уколы терпеть не могу. У меня вообще непереносимость литической смеси, чтобы ты знал!

При мысли о докторах, унылой палате с белыми стенами и капельницах, я впадаю в неконтролируемую панику и едва не повисаю у Марка на шее. Он хмыкает иронично, гладит меня по голове, как маленького ребенка, и решает смилостивиться.

— Ладно. Поехали, домой тебя отвезу. Но в клубе чтобы до конца недели тебя не видел, пока не оклемаешься.

Распоряжается твердо Северский и лично контролирует мою доставку до самой квартиры. Упаковывает меня в теплый плед до самого подбородка, заваривает травяной чай и заталкивает в меня тройную дозу аскорбиновой кислоты, малинового варенья и меда.

Он сам забирает Ваню из школы. Выгуливает вместе с моим сыном Марли. И готовит ужин, пока я валяюсь без сил на стареньком потертом, но таком удобном диване.

Как и обещал, Марк на следующий день прекрасно обходится без моего присутствия. Но будит меня совсем другой звонок, стремительно смывающий с меня дремоту и окунающий меня в омут концентрированной тревоги.

— Как Ваня пропал? Что значит, выскочил на перемену и не вернулся? Вы камеры смотрели? Так посмотрите! Сейчас я приеду!

Все еще пребывая в ступоре, я бреду к шкафу на подгибающихся ногах, одеваюсь так быстро, как только могу, и пытаюсь попутно дозвониться сыну. Но металлический бездушный голос безжалостно вещает в трубку стандартное.

— Абонент находится вне зоны действия сети…

Марк

Сегодня я снова сижу у брата. Только не в их с Никой квартире, а в офисе.

Гоняю спутавшиеся в клубок мысли по кругу и молчу. Гордей же подталкивает ко мне чашку с крепким кофе и тарелку с круассаном.

— Спасибо, я не голоден.

— Ешь давай. Никто не обрадуется, если ты протянешь ноги. Мама уж точно не будет в восторге.

— А мне плевать.

— Притормози коней, Марк. Мать была не права и признает это. Она поговорит с Аней и извинится.

— Ой ли?

— Она мне пообещала, — сообщает брат, не позволяя усомниться в его словах, и переключается на волнующую меня ничуть не меньше тему. — В деле твоей Славиной, кстати, наметились подвижки. Этот ублюдок переводил матери деньги, а потом уже она платила за квартиру по счету. Так что будет не сложно доказать, куда шел их семейный бюджет.

— Отлично.

Кровожадно скалясь, я предвкушаю, как мы если не оберем Олега до нитки, то, по крайней мере, восстановим справедливость. С горем пополам заталкиваю в себя завтрак, жму Гордею руку и еду в клуб.

Скольжу скучающим взглядом по пустующей сегодня стойке и натыкаюсь на Ваньку, ерзающего на диване для посетителей. Его руки сложены на коленях. Глаза бегают из стороны в сторону.

И у меня не остается никаких сомнений в том, что он где-то по-крупному накосячил.

Против воли улыбка сама приподнимает уголки губ, потому что я прекрасно помню, сколько раз лажал сам. Как часто оказывался на ковре у директора. Доводил классную руководительницу до белого каления. И едва ли не каждый день выслушивал от родителей нотации о том, как стоит себя вести.

Именно поэтому я не могу ругать парня. Притворяться, что сам безгрешен. И учить его жизни.

Поэтому замаскировав рвущийся наружу смешок кашлем, я подсаживаюсь к Ивану и по-отечески ласково треплю его по плечу.

— Ты почему не в школе, бандит? Что натворил? Опять с кем-то подрался? Двойку получил? Расколошматил любимую вазу Марь Иванны?

— Нет.

— Нет?

— С отметками все в порядке.

— Точно?

— Точно. Я к тебе сбежал. Хотел поговорить.

— Говори. Я тебя слушаю, Вань.

— Это вы из-за меня с мамой расстались? Я больше не буду хулиганить. Честно-честно! Буду выгуливать Марли. И посуду мыть буду. И в приставку не буду часто играть. Только вы помиритесь, пожалуйста.

Взволнованно тарабанит Иван, а я придвигаю его к себе, обнимаю крепко и меньше всего желаю, чтобы из-за нашей ссоры у него развились какие-то комплексы.

— Ну ты чего, чемпион? Ты ни в чем не виноват. Просто у нас с твоей мамой небольшие разногласия, которые мы с ней скоро решим.

— И мы снова к тебе переедем, и все будет, как раньше?

— Обязательно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Ванька облегченно выдыхает и утыкается мне в бок, пряча лицо, я же запоздало вспоминаю об Ане.

— А мама знает, где ты?

— Нет.

Тихо выговаривает мальчишка, стремительно краснея, а я тру левой рукой переносицу, а правой взъерошиваю его шевелюру.

— Ты представляешь, как мама будет волноваться, если не найдет тебя в школе? Будет нервничать, переживать. Ты больше так не делай, пожалуйста. Береги ее, ладно?

— Ладно.

Иван виновато шмыгает носом и клянется больше никогда не расстраивать маму. Ну а я отправляю его к Антону на тренировку, и сам пытаюсь дозвониться до Славиной.

Но безрезультатно. Ее мобильник отключен. По домашнему она тоже не отвечает. И в душу безотчетно закрадывается нехорошее предчувствие.

Оно только усиливается, когда Пашка включает плазму, висящую на стене, и тревожный голос молоденькой ведущей со смешными кучеряшками разрезает пространство.

Девушка ведет репортаж с Малой Бронной, где произошла страшная авария. Из-за снегопада и не успевших расчистить дороги служб столкнулось около десятка автомобилей и два рейсовых автобуса.

Гелик изрядно помят. Реношка почти в кашу. Ужасающее зрелище, от которого холодеют ладони и пересыхает в горле.

— Данные о пострадавших еще уточняются.

Сообщает журналистка и отключается. Телек транслирует следующий сюжет. А я хватаю за хвост разбегающиеся мысли и не вижу ничего перед собой.

Если бы Ане позвонили и сообщили, что Ваня пропал, она отложила бы все дела и помчалась искать сына? Безусловно.

Маршрут от ее съемной квартиры до школы как раз пролегает мимо места происшествия, и от этого осознания у меня сносит башню.

Паника, концентрированная и удушающая, течет по венам. Версии множатся и наносят сокрушительный удар в солнечное сплетение.

Как бы мне ни хотелось спрятаться в раковину, как улитка, и зарыть голову в песок, подобно страусу, по дороге могло случиться все, что угодно.

Водитель такси мог потерять управление на ледяной трассе и врезаться в бетонную опору. Какой-нибудь лихач мог вылететь на встречку и втемяшиться им в лобовую. Недавно получившего права новичка могло занести.

— Нет. С Аней все будет в порядке.

Бормочу себе под нос, стараясь справиться с липким страхом за жизнь одного из самых близких мне людей, пока воспаленный мозг услужливо подкидывает мне картинки одна хуже другой

Накрутив себя до предела, я просто не могу больше медлить, даже если приболевшая Славина просто поставила телефон в беззвучный режим и задремала.

Набросив куртку на плечи, я хватаю ключи от «Камаро», запрыгиваю в салон и газую, не прогревая двигатель. Окатываю девчонку в розовой шапке со смешным помпоном волной снега и мысленно перед ней извиняюсь.

Терпение, в принципе, не то качество, которым я бы мог похвастаться. А сейчас тревога за Славину и вовсе зашкаливает и отключает разум.

Невзирая на нелогичность подобного поступка, мне на полном серьезе хочется вызвать скорую, ментов и МЧСников к Аниному дому и к школе одновременно, лишь бы не бездействовать и не стоять, как баран, в километровой пробке, в которую я угождаю.

Мы движемся, как старые сонные черепахи. Кто-то нещадно тупит. А кто-то бессовестно нарушает правила.

— Глаза разуй, олень!

Закипая, я сигналю какому-то малолетке на папином «Порше», который пытается перестроиться из крайнего левого ряда в крайний правый. Застреваем все вместе — я, он и возмущенная блондинка на белой «бэхе».

Судя по искривленному лицу дивы и ее дергающемуся глазу, она тоже куда-то сильно опаздывает и не меньше моего желает надрать задницу гламурному мажору в коротких джинсах, оголяющих щиколотки.

— Ну наконец-то!

Папиному баловню с титаническими усилиями удается втиснуться в образовавшийся зазор. Я продолжаю с чувством его материть, нетерпеливо хлопаю ладонью по рулю, когда плотный поток все-таки потихоньку рассасывается, и жду зеленого сигнала светофора.

Пока я пересекаю оживленный перекресток, волнение по-прежнему скручивает желудок тугим жгутом, а пульс шарашит так, словно я десять часов подряд пил кофе вперемешку с адреналином и колой.

Подсознание до сих пор транслирует мне жуткий триллер с красочными подробностями в виде кровавых луж и открытых переломов, и я едва не проскакиваю нужный поворот, погруженный в дурные мысли.

Спустя пару секунд я замечаю знакомую фигурку на обочине, отчего сердце подпрыгивает к горлу и проваливает вниз в пятки, и торможу резко, паля резину.

Позади Ани сиротливо стоит форд с приоткрытым капотом. Оттуда валит серый дым. Шофера рядом не видно.

Сама же Славина, в расстегнутом пальто, с разметавшимися по плечам волосами, вскидывает ладонь вверх и отчаянно ловит попутку.

По ее щекам текут слезы. Глаза опухли и покраснели. Губы искусаны до крови.

И это меня охренеть как ранит.

Я торопливо выскакиваю из салона наружу, в несколько шагов дохожу до Анюты и сгребаю ее в объятья, пряча в кольцо рук.

Моя грудная клетка ходит ходуном. Воздух из нее вылетает неравномерными рывками. А пальцы дрожат, как у отъявленного алкоголика в завязке.

— Марк, Ваня… — судорожно всхлипывает Аня и пытается еще что-то сказать, но я качаю головой и запечатываю ее рот подушечкой большого пальца.

— С ним все хорошо. Он у меня в клубе. Тоха за ним присматривает.

— Слава Богу! Ты не представляешь, как я переживала! Самое худшее уже вообразила. Начиная Олегом, заканчивая каким-нибудь чокнутым маньяком.

Суматошно вытирая влагу со щек, тарабанит Славина, улыбается несмело уголками губ и… теряет сознание.

Аня

— С Ваней все хорошо. Он у нас в клубе. Под чутким присмотром Тохи. Не переживай.

Успокаивает меня Марк, а в следующую секунду картинка перед глазами размывается, и я падаю в обморок.

Северский, кажется, меня подхватывает. Не дает завалиться в рыхлый колючий снег. Несет к автомобилю. Бережно усаживает на сидение. Пристегивает ремнем безопасности. И укутывает в пропахшую им насквозь куртку.

Машину он ведет предельно осторожно, опасаясь, чтобы нас не занесло. А я периодически прихожу в сознание.

Правда, то и дело проваливаюсь в дремоту. Чувствую себя отвратительно.

Конечности налиты будто свинцом. Веки потяжелели и все время слипаются. Горло дерет, словно наждачкой.

— Ань, может, в больницу?

— Нет! Нет. Пожалуйста, домой.

Марк интересуется на полпути к квартире, но я отчаянно отказываюсь. Обвиваю его шею ладошками и прячу лицо у него на груди, когда он паркуется рядом с нужным подъездом и снова берет меня на руки.

Обращается со мной, как с хрустальной вазой. Заставляет принять теплый душ, заворачивает в пушистый плед, который волочится по полу, и укладывает в постель.

— Лежи.

Командует твердо, чтобы я не смела вставать. И, судя по звукам, раздающимся из кухни, заваривает чай.

Спустя десять минут ко мне в ладони перекочевывает горячая кружка, Марк же опускается на край кровати и смотрит на меня обеспокоенно.

Прикасается губами к покрытому испариной лбу, тревожно качает головой и уходит искать градусник.

— Совсем плохо?

Косится то на меня, то на поползшую вверх шкалу, и пичкает таблетками.

Весь вечер он обо мне заботится. Приносит влажное полотенце, чтобы оттереть пот. Вливает в меня литры жидкости. И укрывает двумя одеялами.

Обессиленная, я проваливаюсь в неспокойный тягостный сон. И мне чудится, как нежные пальцы касаются скул, очерчивают подбородок, скользят по приоткрытым губам.

Хочется свернуться калачиком, прижав колени к груди, и мурлыкать, как кошка.

Наутро я чувствую себя так же ужасно. В теле ужасная слабость и ломота. Волосы спутались и прилипли к вискам. Руку не поднять.

Марк выглядит тоже не ахти. Складывается ощущение, что он всю ночь батрачил. Разгружал вагоны. Таскал тяжести. И не смыкал глаз.

— Если тебе не станет лучше, вызовем скорую, — констатирует Северский, запихивая градусник мне подмышку, а я свободной рукой ловлю его за запястье.

— Такими темпами медицинская помощь понадобится тебе. Если не перестанешь со мной возиться.

— Ваньку я покормил. Сейчас отвезу в школу. Лекарства на тумбочке.

Марк пропускает мимо ушей мое замечание, убирает в сторону термометр и кормит меня свежей выпечкой из кондитерской напротив.

Следит, чтобы я съела приготовленную им кашу и пирожок с вишней. Снова заваривает чай. Невесомо целует в лоб. И уезжает.

А я расклеиваюсь и позволяю себе поболеть с чистой совестью.

Включаю сопливый сериал про суррогатное материнство, сопереживаю судьбе главной героини, которую обитатели Рублевки называют безликим «контейнер», беру телефон и лезу в соцсети.

Обычно я так не делаю. Но сегодня меня толкает что-то странное, и я нахожу страничку Резниковой. Открываю ее профиль и внимательно рассматриваю выложенные фотографии.

Тест с двумя яркими малиновыми полосками на атласной темно-синей подушке.

«Жду ребенка от любимого».

Вязаные светло-голубые пинетки и такого же цвета комбинезон для новорожденного.

«Выбираю одежду для своего будущего малыша».

Навороченная кроватка с музыкальным мобилем.

«У моего сыночка будет все самое лучшее».

Марк в больничной палате.

«А вот и счастливый отец».

Несмотря на то, что я сама настаивала на том, чтобы Северский помирился с Кариной и не разрушал будущую семью, я захлебываюсь в океане внезапной ревности и до покалывания под ребрами завидую Резниковой.

Отшвыриваю мобильник на другую сторону кровати, словно ядовитую змею, и прячу лицо в подушку. Я борюсь с собственными чувствами и старательно убеждаю себя в том, что еще не рожденный малыш заслуживает папу рядом, а не отца выходного дня.

Но кровоточащее сердце, трепыхающееся, как птица в клетке, со мной не согласно. Оно болит. Ноет. И кричит, что я тоже заслуживаю счастья.

Так и не договорившись с собой, я бездумно пялюсь на экран и приподнимаюсь в кровати, когда распахивается дверь. Суматошно пытаюсь расчесать пальцами спутанные локоны, кусаю губы и падаю обратно на простынь, когда внутрь проскальзывает не Марк — Дина.

Она ступает по ковру мягко, бесшумно и доброжелательно мне улыбается.

Сегодня на ней изящное облегающее платье из серого кашемира. Платиновые волосы уложены в небрежную ракушку, но эта небрежность кажущаяся. Я почему-то уверена, что над ее образом стилист в салоне пыхтел не меньше часа.

На ее веках мерцают перламутровые тени. Губы тронуты персиковой помадой. Она словно сошла с обложки модного журнала. Ну а я чувствую себя еще большей развалиной на ее фоне.

— Привет. Марк прислал для меня няню?

— Привет, Аня. Ага, просил за тобой присмотреть. Он очень за тебя переживает.

Приблизившись ко мне, Дина выкладывает из пакета яблоки и апельсины. Подобно своему брату, находит градусник и заставляет меня померить температуру. И топает на кухню заваривать чай.

Вот уж не зря говорят, кровь — не водица.

Потому что Северская так же заботливо, как Марк, оттирает пот с моего лба, впихивает в мои подрагивающие пальцы кружку и открывает контейнер с ухой.

Меня же от запаха рыбы начинает мутить.

Желудок скручивает так, что я едва не выгибаюсь дугой, а перед глазами появляются звездочки.

Я стремительно выскакиваю из постели, откуда только силы берутся, и опрометью несусь в ванную. Прощаюсь с чаем, который только что выпила, и долго еще обнимаю белого друга, пока спазмы не начинают постепенно стихать.

Умываюсь медленно. Прислушиваюсь к себе. И трясущимися руками закручиваю кран.

В спальню возвращаюсь с опаской. Вяло переставляю ставшие ватными ноги. И кошусь на Дину с подозрением.

Но она уже успела куда-то унести контейнер и даже приоткрыла окно, чтобы проветрить комнату.

— Спасибо.

Я выдыхаю с облегчением, убедившись в том, что тревоживший меня запах испарился, и вновь забираюсь под одеяло. Северская осторожно гладит меня по запястью и берет на прицел льдистых омутов.

— Ты не справедлива к моему брату, Аня.

— В смысле?

— Отталкиваешь его. Отгораживаешься. Зачем?

Дина смотрит на меня испытующе, а я не знаю, как ей объяснить, что до одури боюсь того, что Марк разобьет мне сердце вдребезги и превратит мой и без того расшатанный мирок в выжженное пепелище.

— Я не хочу привязываться к нему сильнее, Дина. Через девять месяцев у него родится сын. Законный наследник. Он будет проводить с ним время. Заботиться о нем. Растить. А я буду только мешать. Ты должна меня понять, как женщина.

— Должна. Но не понимаю, — качает головой Северская и отказывается принимать мою позицию. — Марк меняется рядом с тобой, Аня. Он стал гораздо более ответственным, надежным. В драки больше не ввязывается. Не красуется на обложках бульварной прессы. И Ваньку твоего он любит, как своего. Неужели ты не замечаешь?

Произнесенными ровным спокойным тоном фразами Дина в два счета разбивает все аргументы, застывающие липкой массой у меня на языке, и мягко улыбается. Как будто знает о людях, об отношениях, да о целой Вселенной намного больше, чем я.

Ненадолго между нами повисает тишина, в которой мне, на удивление, комфортно. А потом Северская улыбается хитро уголками губ и интересуется с показной беспечностью.

— Давно у тебя задержка?

— Что-о-о? — я привстаю в кровати и безвольно падаю обратно на подушки.

Даже и мысли не хочу допускать, что мое состояние связано с гипотетической беременностью.

— Месячные. Когда должны были начаться?

— Этого не может быть. Я пью таблетки. Не пропускала прием. Кажется.

С каждым словом я начинаю сомневаться в себе, собственной памяти и даже в том, что Луна вращается вокруг Земли, а не наоборот. Я беспомощно натягиваю одеяло до самого подбородка, а Дина, тем временем, меня добивает.

— Когда.

— Неделю назад. Десять дней.

Подсчитываю в уме сроки и испуганно зажмуриваюсь. Я так увязла в разводе, чувствах к Марку и последовавшем скандале с его бывшей, что попросту перестала следить за циклом.

— Тре-е-еш.

Шепчу я полузадушено, потому что горло сжимает удавкой, и сворачиваюсь в нервно трясущийся клубок. Дина же понимающе хмыкает и поднимается.

— Никуда не убегай. Я схожу в аптеку.

Минуты, пока Северская отсутствует, кажутся мне ужасающей вечностью. Я поддаюсь охватывающей меня панике и принимаюсь гонять тревожные мысли.

Что, если я, и правда, залетела? Как поступить с беременностью? Сохранить плод? Как перебороть свою самую страшную фобию, проросшую корнями так глубоко, что не выкорчевать и с мясом?

К тому моменту, когда в коридоре слышится щелчок открываемого замка, я накручиваю себя до предела. Комкаю одеяло, кусаю губу и дрожу, как осиновый лист на ветру.

Наблюдаю за Диной затравлено и не хочу выползать наружу. Наоборот, я хочу отмотать все происходящее назад и поставить на паузу в том месте, где мы с Марком были счастливы.

Где я засыпала у него под боком. Вырисовывала узоры на его груди. И верила, что впереди нас ждет светлое будущее.

Умиротворенные завтраки на залитой светом кухне. Упакованные для путешествия чемоданы. Парные татуировки. И, чем черт не шутит, может быть даже свадьба.

— Давай, Ань. Ожидание хуже смерти.

С этими словами Дина вкладывает в мою ладонь тесты трех разных изготовителей, и я снова плетусь в ванную.

Изучаю осунувшееся отражение в зеркале. Подмечаю тени, залегшие под глазами. И со свистом втягиваю воздух.

Какое-то время я неуклюже переминаюсь с ноги на ногу. А потом все-таки собираю волю в кулак и проделываю полузабытую процедуру с максимальной дотошностью.

Замираю. Упираюсь руками в стиралку, где в рядок разложены тесты. И слежу за тем, как на них отчетливо проступают две полоски.

Ярко-красные — на картоне. Черные — на электронном индикаторе.

— У-у-уф.

Выдавливаю из себя протяжное. И боковым зрением фиксирую протискивающуюся ко мне Дину.

Мельком глянув на выразительное подтверждение моей беременности, она делает пару шагов вперед и осторожно меня обнимает. Я же рвано таскаю кислород, тру переносицу пальцами и скатываюсь в истерику.

Прорывает. Внутри лопается невидимая струна. И слезы градом катятся по щекам.

— Ну чего ты, Анют? Дети — это ведь счастье. Лучший подарок!

— Мне страшно, Дина! Так страшно, — я всхлипываю, пряча лицо у Дины на плече, и судорожно выдыхаю. — Я очень тяжело рожала Ванечку. Чуть его не потеряла. Сама с трудом выкарабкалась с того света! И я боюсь, очень боюсь, что все повторится.

Не справившись с разбушевавшимися гормонами, я купаю сестру Северского в тяжелых воспоминаниях и с силой вцепляюсь пальцам в ее тонкие кисти.

— Обещай, что пока ничего не скажешь брату, Дина! Пообещай!

Марк

— Марк, а можно я не пойду сегодня в школу?

Ванька устраивается в детском кресле удобнее, треплет Марли по холке и избегает на меня смотреть.

Пока Аня болеет, я взял на себя заботу о ее сынишке и озорном псе и ничуть об этом не жалею.

Я отвожу Ивана на занятия. Забираю его с уроков. И последнее время частенько заменяю Тоху на тренировках. С неожиданным удовольствием я вспоминаю, как ставить кому-то удар, с энтузиазмом объясняю, как эффективнее уйти в блок, и даже сам иногда поколачиваю грушу.

Мне кажется, что между нами с Ванькой протягивается незримая нить, которая становится крепче и крепче. Он делится со мной важными для семилетки вещами — такими, как двойка за поведение, которую по счастливой случайности забыли проставить в электронный журнал. И просит совета, как правильно общаться с понравившейся ему одноклассницей, за которую он недавно вступался.

И я с удивлением отмечаю, что современные дети гораздо более продвинутые, чем мы были в их возрасте. Ивану и в голову не придет подергать Есеню за косички или стукнуть учебником по макушке.

А вот я в свое время частенько подкладывал девчонкам в рюкзаке ужей, лягушек и лабораторных мышей. Получал море визгов, нагоняй от классной руководительницы и ни с чем несравнимое удовольствие.

— Ма-а-арк! А мы, кажется, поворот проехали. Это значит…? — осторожно трогает меня за рукав Ваня, когда я на самом деле проскакиваю нужный перекресток.

Вынырнув из омута воспоминаний, я думаю, что не случится ничего критичного, если сегодня уроки пройдут без моего смышленого пассажира, и заговорщически ему подмигиваю.

— Да, у тебя освобождение, чемпион. Но только на один день. Завтра в школу, и никаких гвоздей. И маме, кстати, об этом пока знать необязательно. Вот выздоровеет, тогда и расскажем. Лады?

— Лады!

Просияв, Ванька жмет протянутую мной ладонь серьезно, совсем как взрослый. Правда, солидную мину держит недолго. Издает победный клич, тискает ничего не понимающего Марли и прижимается носом к стеклу, восторженно наблюдая за проносящимися мимо многоэтажками.

А я поражаюсь тому, как много у нас с ним общего. Я точно так же выторговывал у бати поблажки и думал, что мама не в курсе о моих прогулах.

Я обожал ездить с отцом на рыбалку, восторженно слушал, как он рассказывает о преимуществах той или иной наживки. И уплетал сваренную им на костре уху с таким аппетитом, что трещало за ушами.

Я с замирающим сердцем следил за тем, с какой легкостью он обыгрывает приятелей в бильярд. И невольно копировал его движения, когда в первый раз брал в руки кий.

Я всегда гордился им безмерно и до сих пор очень горжусь.

И все это я хочу дать Ивану независимо от того, чья кровь течет по его венам. Крепкую любящую семью. Надежное плечо, на которое можно опереться. И непоколебимую веру, что тебя поддержат в любой ситуации. Даже если ты оступился, ошибся, упал.

Даже если против тебя весь мир.

А для этого мне нужно как можно скорее помириться со Славиной, вытряхнуть глупые мысли из ее хорошей головки и покончить с ее разводом, который меня порядком достал.

Думаю об этом и о том, что надо будет заскочить к Ане на обед и привезти ей горячего супа и что-нибудь на второе, но судьба смеется над моими планами и устраивает самый настоящий Армагеддон.

— Марк Алексеевич! К нам тут ОМОН нагрянул! Приезжайте, пожалуйста.

Лепечет дребезжащим голосом Агата, администратор другого моего клуба, на что я обреченно закатываю глаза и шумно длинно выдыхаю.

— Так, Тоха, на тебе рекламщики. Иван, ты за главного. Мой кабинет в твоем распоряжении. Окей?

— А ты?

— А я разбираться, почему менты кладут моих клиентов мордой в пол.

Проклиная четверг и загруженный до невозможности город, я плетусь по трассе, словно сонная муха. Собираю все красные сигналы светофора, матерю кортеж какого-то депутата, на полной скорости несущийся по выделенке, и после долгих мучений въезжаю на парковку.

Бросаю тачку поперек ровных вычерченных линий и вваливаюсь в переполненное людьми помещение злющий, как тысяча чертей. Окидываю тяжелым взглядом испуганную Агату и командира небольшого отряда, стягивающего с башки балаклаву, и припечатываю его жестким.

— Ну и что у вас здесь происходит?

— Ошиблись, командир. Ты уж не обессудь.

— Ошиблись? Я ломился через пол-Москвы, как олень ненормальный, чтобы узнать, что вы ошиблись?

— Прости, Марк Алексеевич. Источник левую инфу слил. Мы к тебе без претензий.

— Да ладно? — я продолжаю шуметь, прочесывая шевелюру пятерней, но гнев утекает так же стремительно, как появился. В конце концов, парни не виноваты, что выполняли приказ сверху. Поэтому я пытаюсь поймать дзен и уже спокойнее командую. — Так, Агата, мужикам — чай с печеньками. Посетителям наши глубочайшие извинения и скидку на абонемент. И ничего не перепутать. Справишься?

— Справлюсь.

Разгладив чуть примявшуюся юбку, овладевает эмоциями мой администратор и уносится исполнять указания. Боец благодарно кивает и выдает что-то вроде «от души, Марк Алексеевич! Не ожидали». Я же мчу обратно, игнорируя правила дорожного движения, потому что интуиция истошно вопит SOS, а под ребрами закручивается нервный клубок.

Предчувствие, кстати, меня не обманывает. В центре разгромленного кабинета стоит Резникова. На ее чернильно-черном пиджаке белый порошок, очень напоминающий магнезию. На кончике носа, на щеках и в волосах что-то красное.

Кабинет разгромлен хуже, чем в тот день, когда я сообщил ей о том, что мы расстаемся. Ванька забрался в мое кресло с ногами и прижимает к себе Марли. А я снова выдыхаю с безысходностью и повторяю ставший сакральным вопрос.

— Ну и что у вас здесь происходит?

Тишина повисает могильная. Если вдруг в помещение залетит муха, можно будет с легкостью услышать трепыхание ее крыльев.

Карина нерешительно переминается с ноги на ногу, в одно мгновение превращаясь в невинного ягненка, и пытается оправдаться, хлопая ресницами.

— Этот ребенок совершенно несносный! Никакого уважения к старшим. Марк, я честно пыталась его угомонить.

Сбивчиво тараторит Резникова, а я почему-то не верю ни единому ее слову.

Она достала меня до печенок настолько, что хочется поставить какого-нибудь амбала на вход и распорядиться ни при каких обстоятельствах не пускать ее в клуб. Даже если она будет заламывать руки, визжать и рвать на себе волосы.

Медленно выпустив воздух из легких, я отмахиваюсь от нее, словно от назойливого насекомого, и мягко обращаюсь к Ивану.

— Поехали.

— Куда? — мальчонка недоверчиво косится на меня исподлобья и не спешит оставлять оборонительную позицию. Я же хитро ему подмигиваю и подбородком указываю на дверь.

— Обедать. Ты же наверняка проголодался, пока меня не было.

Просияв, Ванька стремительно соскакивает с кресла и гордо шествует мимо Карины. Разве что язык ей не показывает. Она же застывает на месте и выталкивает растерянное.

— А я? А как же я?

— А ты можешь навести здесь порядок. В конце концов, кто-то же должен отвечать за учиненный погром.

Резникова опешивает. Моргает часто-часто. И дышит, словно выброшенная на берег рыба. Я же безжалостно ее добиваю.

— А еще, Карин, я настоятельно советую тебе подумать.

— О чем?

— О том, готова ли ты к детям.

— Ты предлагаешь мне избавиться от ребенка? — девушка картинно прижимает ладони к груди и закатывает глаза. Но я не собираюсь смягчаться.

— Я предлагаю тебе взвесить все за и против. Воспитание детей — не простой процесс. Это большая ответственность. И она тебе явно не по зубам.

Оставив Карину за спиной, я торопливо догоняю Ваньку и треплю его по макушке. Забираю у него Марли, чтобы он мог надеть куртку и натянуть шапку, и прощаюсь с Антоном.

— Надеюсь, форс-мажоры на сегодня закончились. Звоните, только если в клубе случится пожар. В остальных случаях меня нет.

Пожав Тохе руку, я выскальзываю на улицу и помогаю Ивану разместиться в детском кресле. Проверяю ремни безопасности, щелкаю парнишку по носу и сажусь за руль.

С территории парковки выкатываюсь плавно и невольно смотрю в зеркало заднего вида. Жду, что Карина выскочит за нами вслед и будет бежать за машиной. Но дверь в клуб остается закрытой, и я с облегчением выдыхаю.

Проезжаю несколько перекрестков, останавливаюсь у светофора, загорающегося красным, и поворачиваюсь к Ваньке, когда он несмело трогает меня за рукав.

— Марк, а это правда, что ты никогда не женишься на маме?

— С чего ты взял?

— Тетя так сказала.

— А что еще она тебе сказала?

— Что она твоя невеста. Это правда?

— Нет. Тетя плохая, и тетя тебе соврала.

Отвечаю, осторожно сжимая Ванькину теплую ладошку, и киплю от злости на Резникову. Мечтаю ее придушить, когда она снова попадется мне на глаза, и достаю телефон, с остервенением печатая сообщение.

«Начиная с сегодняшнего дня вход в клуб для тебя закрыт. Еще раз приблизишься к Ивану или к Ане, пожалеешь, что появилась на свет».

Рассчитываю на то, что моя угроза достаточно устрашающая, но мобильный разражается трелью, и первый мой порыв — вышвырнуть его в окно.

Правда, на экране высвечивается вполне приемлемое «батя», и я уже спокойнее принимаю звонок.

— Сын, здорово. Как ты там?

— В порядке, бать. Как сам?

— Нормально. Не помню уже, как ты выглядишь. Совсем забыл о нас с матерью.

— Ты же знаешь, у нас…

— Разногласия. Да. Но это не дело, сынок. Одна семья все-таки. Надо что-то решать.

— Пока мама не сделает то, о чем я просил, я к вам ни ногой.

— Ладно-ладно, не буянь, Марк. Заскакивай на дачу. Я совещание отложу, мясо замаринуем, пожарим шашлык.

Пообещав подумать и перезвонить, я отключаюсь и аккуратно интересуюсь у Ваньки.

— Поедем к дед Леше на шашлык?

— Поедем! Он крутой!

Ни капли не сомневаясь, восклицает Иван, а я не могу сдержать довольной широкой улыбки. Батя у меня и, правда, мировой мужик. Не пытается прогнуть непутевого сына, хоть, в общем-то, мог бы и не навязывает свое мнение, в отличие от матери.

Дорога проносится незаметно. Я негромко врубаю музыку. А Ванька расслабляется и все-таки рассказывает мне, как высыпал на Карину банку с магнезией и опрокинул на нее краску, приготовленную для того, чтобы подновить баннер у ринга.

Хохочем во весь голос. До слез. Хоть это и непедагогично, я не порицаю Ивана за проступок и не стараюсь как-то выгородить Карину. Она получила то, что заслужила.

Будь я на месте, вытолкал бы ее взашей из кабинета и отвесил бы смачный подзатыльник. И вряд ли б меня тормознуло ее «интересное» положение.

Вдоволь насмеявшись, к даче мы подъезжаем спустя примерно час и синхронно шагаем по похрустывающему снегу. Воздух за городом совсем другой — чистый и свежий.

Во дворе красуется разлапистая ель. На воротах — морозные узоры. А отец уже вовсю хлопочет. Готовит мангал. Выносит жидкость для розжига. И приветливо нам машет.

— Добро пожаловать. Сегодня чисто мужской компанией. Без женщин. Погудим как следует.

Дружелюбно грохочет батя. А я смотрю, как Ванька подбегает к нему и ныряет в заботливые объятья, и принимаю захлестывающие меня чувства.

Сыном пацана считаю. И не отдам его никому. Ни его, ни Аню не отдам. Как бы она ни упиралась.

Аня

— Не говори ничего Марку, пожалуйста. Пообещай!

Я повторяю, как заведенная, вцепившись в тонкие Динины кисти, а у самой внутри закручивается ледяной вихрь.

Конечно, Северская может с легкостью меня послать и выложить брату все как на духу. Но я очень надеюсь на женскую солидарность.

Смотрю на нее умоляюще. Кусаю губы. И балансирую на грани — одно неосторожное движение, и я поймаю паническую атаку.

— Хорошо, Аня. Я ничего не скажу Марку. Пока. Но только, чтобы ты могла сама собраться с мыслями и обо всем ему сообщить.

Дина смотрит на меня укоризненно, как будто я толкаю ее на тяжелейшее преступление. Но сейчас мне плевать. Мне очень нужна эта отсрочка.

Шумно выдохнув, я подаюсь вперед и заключаю сестру Марка в объятья. Утыкаюсь лбом ей в плечо. И лихорадочно таскаю ноздрями воздух. Она же поглаживает меня по спине.

— Я не готова, Дин! Понимаешь? В конце концов, тесты могут ошибаться, и что тогда? Сначала надо во всем убедиться…

— Вот и убедимся. Завтра свожу тебя в клинику.

— Я сама. Неужели у тебя прорва времени, и нет личной жизни, чтобы со мной нянчиться?

— Нет, — горько роняет Северская, а я чувствую острый укол совести между ребер и ругаю себя за несдержанность.

Опять язык опережает мозг.

— Прости.

— Ничего страшного. Твоей вины в том, что мой муж сутками пропадает на работе, и я его практически не вижу, точно нет. Так что мне не сложно составить тебе компанию.

— Спасибо.

Сама не знаю, за что именно ее благодарю. То ли за такое горячее участие. То ли за согласие молчать. И удивляюсь тому, как посторонний человек стремительно становится мне ближе родной сестры.

Я не боюсь доверить Дине тайну. И по какой-то причине верю, что она не нарушит данного слова.

После короткой паузы мы расцепляемся. Между нами протягивается незримая нить взаимопонимания и теплоты. И я не хочу сейчас никуда отпускать Северскую и проживать тревоги в одиночестве. Поэтому тащу ее на кухню, ставлю чайник и достаю заварку.

Забираюсь на диванчик с ногами и кутаюсь в плед. Прячу нос в шерстяной ткани и грею промерзшие ладони.

Марк

Мы проводим чудесный день с отцом. Жарим мясо, пока Ванька с Марли наперегонки носятся по двору.

В дом заходим раскрасневшиеся с мороза. Стряхиваем с одежды налипший снег. И топаем накрывать на стол.

Все у нас просто. Без лишних изысков. Выкладываем шашлык в чугунный садж. Быстро строгаем овощи. И вынимаем печеный картофель из фольги.

Запахи по кухне расползаются — закачаешься.

На еду мы втроем набрасываемся с волчьим аппетитом, как будто голодали, по меньшей мере, три дня. Трескаем до отвала. Не обижаем и Ванькиного любимца.

А потом перемещаемся в гостиную, где батя уже растопил камин, и достаем лото. Незатейливая игра волшебным образом объединяет три поколения.

Отец деловито перемешивает бочонки, достает их из мешка, называет цифры. И мы все, как можно скорее, пытаемся закрыть карточки.

— Ура-а-а! Я победил!

Подпрыгивая, весело восклицает Иван, заполняя последнюю клетку. А мы с батей, конечно же, радуемся ему везению. Его глазенки сияют неподдельным восторгом, и я невольно вспоминаю, каким счастливым был в те моменты, когда отец поддавался мне в шашки или уголки и дарил победу.

Это чуть позже я просек фишку и стал требовать, чтобы со мной играли по-взрослому, честно.

Раскатав еще пару партеек и добившись ничьей, мы бережно складываем бочонки туда, где они хранятся. Греемся у камина и слушаем батины байки. Он с удовольствием рассказывает о службе на далекой погранзаставе в Сибири, курьезах, что с ним приключались, и письмах, которые мама писала ему практически каждую неделю.

Шли они медленно. Но в них было столько тепла, что хватало надолго.

Я с интересом слушаю неспешную бархатистую речь и ловлю себя, что немного завидую отцу. Пожалуй, я бы не отказался уехать на какое-то время на край света, получать от Ани любовные послания и знать, что она очень ждет моего возвращения.

Время за оживленной беседой течет незаметно. Ближе к десяти Иван начинает сонно зевать. Веки у него слипаются. Да и немудрено. На свежем воздухе. С такой-то активностью.

Так что я укладываю его в мою бывшую спальню. Заботливо подтыкаю край одеяла. Проверяю, чтобы у Марли в миске было достаточно корма, и он не стал носиться с утра-пораньше по дому и нас будить. И возвращаюсь к отцу.

За это время он успевает нагреть чайник. Заварить чай с шиповником. И теперь протягивает мне полную пузатую чашку.

Недолго мы смотрим на спокойное пламя в камине, каждый думая о своем. А потом отец осторожно отхлебывает горячей жидкости и негромко спрашивает.

— Как у тебя с твоей зазнобой?

— Сложно, — я отвечаю так же тихо и не кривлю душой.

— Что так? Мне Анечка показалась замечательной девушкой. Без закидонов и гонора. Не чета твоим предыдущим.

— В этом и проблема.

— М?

— От меня бывшая забеременела. И это, знаешь ли, несколько осложняет ситуацию.

— Резникова, что ли? Пару раз пересекались с ее матерью. Ушлая дамочка. Уверен, что от тебя?

— Да хрен его. Могла.

Неопределенно веду плечами, в который раз пытаясь рассчитать вероятность, и в этот момент мобильный разражается трелью. Я мрачно кошусь на экран и ничуть не удивляюсь, обнаруживая надоевшее «Резникова».

— Я просил не звонить мне поздно? У тебя внезапно начались схватки на третьем месяце и тебя везут рожать? Нет. Так в чем дело?

— Марк, мне завтра нужно в больницу на обследование. А у меня закончились деньги.

— Это не проблема, Карина. Клиника отправляет счета мне на почту. Завязывай с вечерними звонками, если не хочешь, чтобы я заблокировал твой номер.

Высекаю грубо и отключаюсь, не прощаясь. Тру двумя пальцами переносицу и никак не могу отделаться от ощущения, что мной нагло пытаются пользоваться, как внушительным денежным мешком.

Батя на это все выразительно хмыкает, мягко треплет меня по плечу и, по обыкновению, занимает мою сторону.

— Ты не торопись с ней, сынок. Не торопись. Я попробую пробить кое-что по своим каналам.

Обещает он прагматично, и меня вдруг отпускает, как по щелчку. С плеч словно сваливается гранитная глыба.

Так было всегда. Отец без проблем мог разрулить любую даже самую безвыходную ситуацию. Потянуть за нужные ниточки, задействовать связи в верхах и, как фокусник, выложить козыри на стол, перебивая чужой расклад.

Он не раз вытаскивал нас с Гордеем из приличной задницы, куда мы умудрялись угодить, и никогда нас этим не попрекал.

— Спасибо, бать! Буду должен.

— Да ладно тебе, сын. Мне всякие профурсетки так-то в родственницах тоже не нужны.

Уверовав в то, что с отцовской помощью все обязательно наладится и встанет на нормальные рельсы, я засыпаю со спокойно душой и высыпаюсь, как никогда.

Встаю до будильника. Жарю для Ваньки омлет. Разогреваю мясо. И варю для нас с батей кофе. Пребываю в блаженной эйфории, возвращаясь в город. Раскидываю отложенные на потом дела. И предвкушаю нашу с Анютой встречу.

Представляю, как стисну ее в объятьях. И плевать я хотел на субординацию. Глупо лыблюсь, когда в дверь раздается робкий нерешительный стук. И оказываюсь совершенно не готовым к тому заявлению, которое Славина делает прямо с порога.

— Марк Алексеевич, я хочу уволиться. Подпишите, пожалуйста, заявление.

Смотрю сначала на Аню. Потом на бумажку, зажатую в ее тонких подрагивающих пальцах. Потом снова в ее серо-голубые бездонные омуты. И коротко киваю.

— Неси.

Славина скользит ко мне медленно. Нерешительно. Как будто ступает по минному полю. Я же впитываю каждый ее жест. Каждое едва уловимое движение. И понимаю, что абсолютно не готов ее отпускать.

Аккуратно выцарапываю листок у нее из рук и старательно превращаю его в бумажного журавля с ассиметричными крыльями.

Аня же в ответ на мой финт возмущенно задыхается.

— Марк, это совсем не смешно!

— Не нравится? — я вопросительно выгибаю бровь и, небрежно пожав плечами, рву ее заявление на мелкие клочки.

— Я напишу еще одно.

— Да хоть сто пятьдесят одно. Ты не можешь уволиться без двухнедельной отработки, если я не согласен.

— А потом?

— А потом я еще что-нибудь придумаю. Я не для того ращу ценных кадров, чтобы они от меня сбегали. И вообще, Славина, уйти с должности администратора ты можешь только в декрет.

Улыбаюсь кажущейся мне смешной шутке и не замечаю, как стремительно бледнеет Анюта. Поднимаюсь на ноги, огибаю стол и бережно заключаю ее лицо в ладони.

— Ань, ну что опять произошло? Тебя не устраивает зарплата? Премии маленькие? Так я повышу. Шеф хреновый?

— Нет, ты замечательный. Просто…

— Что просто?

— Я не хочу к тебе привыкать, потому что рано или поздно ты уйдешь. В семью, где у тебя будет расти сын. А я буду выдирать тебя из сердца с корнями и снова собирать себя по частям. Я так не хочу, Марк!

Славину, наконец, прорывает. Она обнажает терзающие ее страхи и уязвимо закусывает нижнюю губу. Я же в очередной раз хочу отчитать мать за то, что вселила эти фобии в мою девочку.

Гулко выдавив воздух из легких, я впечатываю Аню в свою грудь и упираюсь подбородком в ее макушку.

Очерчиваю позвонки под ее рубашкой подушечками пальцев. Спускаюсь вниз к талии. И там и замираю.

— Я не уйду, Ань! Как бы ты ни пыталась меня прогнать. Сколько еще мне нужно повторить, чтобы ты поверила? У меня уже есть сын. Иваном зовут. И от него я тоже не собираюсь отказываться.

Опешив от моей тирады, Славина тихонько всхлипывает. А я осторожно приподнимаю ее подбородок и медленно ее целую. Ласкаю желанные губы, пью ее вздохи и мешаю их с моими выдохами до тех пор, пока Аня не обмякает в моих руках и не прижимается ко мне всем телом.

Трясется лихорадочно. Да и меня самого знатно таскает.

— Мне страшно, Марк. Очень страшно, — шепчет она сипло и тут же замолкает, сталкиваясь с моим решительным взглядом.

— Не бойся. Я с тобой. А знаешь, что? Да пошло оно все. Одевайся!

— Зачем?

— Гулять поедем. Все равно рабочий настрой ни к черту.

Странно, но Анюта больше не сопротивляется. Натягивает послушно пальто. Позволяет мне обмотать шарф вокруг ее шеи. И светится робкой улыбкой.

— Тоха, за старшего.

Командую, собирая пару одобрительных возгласов и совсем уж наглое «без штампа в паспорте не возвращайтесь» от нашего неугомонного Петьки, и тороплюсь вывести Славину из здания клуба.

Везу ее на Красную площадь, где на мостовой еще лежит снег, и вальяжно фланируют никуда не спешащие прохожие, и невольно заражаюсь атмосферой царящего здесь веселья.

— Нам два билета, пожалуйста.

Заталкиваю Аню на платформу с закрепленными на ней лошадками и сам усаживаюсь на серого пони в яблоках. Достаю телефон и делаю несколько десятков фотографий.

Снимаю, как ветер теребит разметавшиеся Анины волосы. Как она смеется и откидывает голову назад. Как поправляет воротник пальто. И как прячет ладошки в карманах.

Залипаю на очаровательных ямочках, появляющихся на ее щеках. И точно знаю, как выглядит мое счастье. Оно пахнет морозной свежестью и ароматом Анютиных духов.

— Я люблю тебя, Ань. Больше жизни, люблю.

Снимаю ее с лошади, когда карусель заканчивает очередной круг, и веду к одной из многочисленных пестрых палаток. Покупаю нам петушков на палочке и яблоки в карамели и вместе со своей спутницей переношусь обратно в детство.

В два счета съедаю лакомство, облизываю пальцы и слизываю карамель с Аниных губ. Ничуть не стесняюсь подобного проявления чувств, пусть на нас укоризненно косятся проходящие мимо бабульки, и втайне радуюсь, что Аня меня не шарахается.

Нагулявшись до тех пор, пока не начинают гудеть ноги, мы едем за Ваней в школу, а потом забуриваемся в пиццерию и обедаем там. Отвожу Ивана с Анютой в их съемную квартиру, мнусь в коридоре и выдаю то, что давно вертится на языке.

— Ань, возвращайтесь ко мне, а. Ну сколько можно? Здесь места мало. А у меня хоть конем гуляй. Тем более, что мне без вас одиноко и пусто.

— Правда, мам! Давай обратно к Марку. У него классно! И зал свой, и приставка!

Мой маленький сообщник активно меня поддерживает, обнимая маму за талию, Славина же смешно морщит кончик носа и не знает, как отказать сыну.

— Ладно. Я обещаю подумать.

— Отлично. Два дня вам на сборы! Спасибо, мужик.

Пожав Ваньке руку, я срываю еще один мимолетный поцелуй с Аниных губ и взбудораженным вихрем слетаю вниз по лестнице. Мчусь в ресторан, где меня уже ждет семья.

Сегодня у Маруськи день рождения, и, хоть я и в контрах с матерью, я не могу его пропустить. Поздравив именинницу и вручив ей огромный кукольный домик, я падаю рядом с сестрой и ненароком цепляю тарталетку с творожным сыром.

Пачкаю рукав и наклоняюсь к Дине.

— Есть влажные салфетки?

— Да, возьми в сумочке.

Ныряю туда и вместо салфеток обнаруживаю тест. Пару секунд вглядываюсь в две яркие полоски и грохочу на весь стол.

— А Дмитрий-то знает, что ты беременна?

— Нет, и не смей ему проболтаться!

Дина шипит на меня, как первоклассная кобра. Только по тому, как ее ногти вцепляются в скатерть и дергается уголок рта, у меня почему-то складывается впечатление, что она врет.

Аня

«Уйти с должности администратора и из моего клуба, Аня, ты можешь только в декрет!».

Эти слова Марка, произнесенные со стальной решимостью, до сих пор крутятся у меня в мозгу. Вызывают плохо контролируемую панику и странную эйфорию одновременно.

Северский не догадывается, как близко он был к истине, когда произносил эту фразу. Но я и не готова сейчас выложить все карты на стол.

Мне по-прежнему до тремора в конечностях страшно признаться Марку в том, что внутри меня уже теплится крохотная новая жизнь. Я все так же боюсь того, как будет протекать эта беременность, которую я не ждала. И я готова все ногти изгрызть, как только представлю, как будут проходить роды.

Болезненные воспоминания все так же свежи, как я ни стараюсь от них избавиться. Что, если все пойдет не так?

Трясу головой и зарываюсь пальцами в волосы. Пока что Северский ни о чем не догадался, и мне следует быть более осторожной. Ведь меня может выдать любая деталь.

И тошнотворная реакция на рыбу. И обнаружившееся пристрастие к фисташковому мороженому, которого я раньше за собой не замечала.

Осушив залпом стакан воды, я прячусь за монитором и с силой барабаню по клавиатуре компьютера. По обыкновению, обновляю график, пересылаю Марку расписание на следующую неделю и вздергиваю подбородок, сталкиваясь со спокойной гладью янтарно-карих глаз.

Плещущееся там тепло согревает в один миг и в очередной раз расшатывает мою оборону. Я застываю буквально в шаге от того, чтобы наплевать на свои принципы, забить на положение Резниковой и вернуться в квартиру к Северскому.

Потому что за достаточно короткий срок я привыкла засыпать и просыпаться в его надежных объятьях. Ощущать жар крепкого мускулистого тела. И нежиться от заботливых ласковых прикосновений, пробуждающих шквал эмоций и заставляющих мурашки маршировать вдоль позвоночника.

Я давно уже не сравниваю Марка с Олегом. Потому что последнего для меня больше не существует.

— Анют, мы с Ванькой сегодня на каток хотели. Ты как? С нами?

Северский отрывает меня от наглого созерцания его персоны и подталкивает ко мне тарелку с шоколадно-вишневым пирожным. Как будто знает что-то о моей повышенной тяге к сладкому.

Отмахнувшись от нелепого подозрения, я не спеша откусываю маленький кусочек десерта и отрицательно качаю головой.

— Давайте без меня. Я, пожалуй, побуду дома. Не хочу снова простыть и овощем валяться в постели.

Малодушничаю. Потому что, если быть честной, я просто боюсь ослабить поводья контроля, заказать в кофейне сочный гамбургер с говядиной, вафлю, политую карамелью, молочный коктейль и закусить это все маринованным огурчиком.

Тогда вопросов будет точно не избежать.

К счастью, Марк трепетно относится к моему здоровью и не планирует меня переубеждать. Он привычно поправляет мой шарф, отвозит меня домой и отправляется в развлекательный центр вместе с Ванечкой.

Я же вешаю пальто в шкаф. Переодеваюсь в свободный флисовый костюм. И сооружаю рыхлый пучок на затылке.

Именно это занятие и прерывает звонок в дверь. Я думаю, что мои мужчины могли что-то забыть и вернулись, но сначала смотрю в глазок. И кого я уж точно не ожидаю там увидеть, так это мать Марка.

Цепенею. Конечно, не тороплюсь открывать. Но Виолетта Константиновна словно чувствует мое присутствие даже через железную преграду.

— Аня, я знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста.

Поняв, что отсидеться в убежище не получится, я шумно выпускаю воздух из легких и все-таки отпираю замки. Отхожу в сторону, пропуская женщину внутрь, и наблюдаю за тем, как она нерешительно топчется на пороге.

Судя по всему, чувствует себя не слишком уютно. Обстановка не по душе? Привыкла к чему-то более роскошному?

Язвительные замечания так и вертятся у меня на языке. Но я их проглатываю. Не хочу первой переводить нашу негласную войну в острую стадию. Ведь если Марк не отступится и продолжит также настойчиво меня завоевывать, я рано или поздно стану частью его семьи, и мне волей-неволей придется контактировать со свекровью.

Так что я делаю усилие над собой, нейтрально приветствую гостью и жестом указываю ей на кухню.

— Здравствуйте, Виолетта Константиновна. Раздевайтесь. Проходите. Будете чаю?

— Буду. Серьезные разговоры на пустой желудок не разговаривают.

Кивнув, соглашается Северская. Я же подозрительно на нее кошусь.

Что она хотела со мной обсудить? Вознаграждение, за которое я откажусь от ее сына и умчусь в Антарктику или Тимбукту?

Подавив порыв вытолкать ее на лестничную клетку до того, как она выльет на меня ушат презрения и приправит его щепоткой брезгливости, я старательно принимаюсь изображать радушную хозяйку.

Ставлю чайник. Несколько раз перетираю сервиз, хоть чашки давно уже блестят. Достаю варенье и яблочную пастилу. Наспех сооружаю сэндвичи с ветчиной и сыром. И пытаюсь унять разлетающуюся по телу дрожь.

В присутствии этой ухоженной женщины с аристократическими чертами лица и гордой осанкой мне не комфортно. Я чувствую себя бедной сироткой на чужом празднике жизни или Золушкой, обманом попавшей на бал.

Медленно опускаюсь в кресло напротив своей непростой гостьи и попадаю под обстрел ее цепких ледяных глаз.

Промораживает до костей. Промурашивает. И я, предсказуемо, не выдерживаю первой.

— Ну и о чем вы хотели со мной поговорить, Виолетта Константиновна?

— Ты беременна от моего сына, так?

— Откуда вы…? Дина, да? — я понимающе хмыкаю и исподлобья кошусь на потенциальную свекровь.

— Ты не злись на нее. Диночка никогда не умела мне врать.

Северская отвечает мне, небрежно поведя плечами, делает глоток чая и ставит чашку на стол со звонким звяканьем. Я же на всякий случай уточняю.

— А Марк?

— Пока ничего не знает.

— И вы не хотите, чтобы узнал, да? Хотите, чтобы я пошла на аборт?

От каменной непрошибаемости Виолетты Константиновны меня прорывает.

Хотя, может причиной всему меняющееся три раза в минуту настроение, шалящие гормоны и повышенная концентрация прогестерона в крови.

Мне хочется то селедки с медом. То киви с бужениной. То обнять унитаз и не отпускать белого друга. То обнять весь свет. То жестоко его расстрелять.

Так что в присутствии дополнительного раздражителя меня, ожидаемо, несет.

Я вываливаю на застывшую с кружкой в руках собеседницу с десяток нелицеприятных эпитетов, припоминаю ей юбилей Алексея Викторовича в мельчайших деталях и обвиняю ее во всех бедах, в которых только возможно.

В глобальном потеплении. В потопе в соседней квартире. И в бешеном проценте инфляции.

Беру небольшую паузу. Наполняю легкие воздухом, чтобы продолжить уничижительную тираду. А она вдруг начинает тихонько смеяться.

И смех у нее такой лучистый и мелодичный, что я теряюсь. Она же пользуется моментом, подмигивает мне многозначительно и вкрадчиво интересуется.

— Выговорилась?

— Ага.

— Полегчало?

— Пожалуй.

Я с изумлением отмечаю, что негатив действительно утекает сквозь пальцы, как вода просачивается в трещину в сухой почве. Прикрываю рот ладошкой и стремительно краснею, потому что подобные перфомансы мне обычно не свойственны.

Я воспитанная разумная женщина, способная найти общий язык даже с самым проблемным клиентом. Я не ругаюсь матом. Уважаю старших и не швыряюсь в них графинами, ручками и степлерами.

Но сейчас веду себя как истеричная беременяшка с прохудившейся крышей из анекдотов или банальных ситкомов.

Стыдно-то как.

— Ты, конечно, имеешь полное право мне не верить, Аня. Но я хотела убедиться в том, что ты любишь моего сына по-настоящему. Что тебе нужен он сам. А не его деньги, связи, положение.

— Так вы меня проверяли? — захлебываюсь растущим удивлением и думаю, что попала в альтернативную реальность.

Потому что ничем иным не могу объяснить мягкую улыбку Виолетты Константиновны и теплоту, появившуюся в ее голосе.

— Да. Ты уж меня прости, дочка. Я давно живу на этом свете и многое повидала. За моими сыновьями кто только не увивался. Вертихвостки, желающие улучшить материальное состояние. Провинциалки, мечтающие с чужой помощью заполучить место на сцене или на подиуме. Но хуже всего невинные овечки с жалобными широко распахнутыми глазами. Сегодня она преданно заглядывает мужчине в рот, а завтра укатывает в кругосветное путешествие на яхте с каким-нибудь более влиятельным бизнесменом. А я слишком люблю своих сыновей, чтобы позволить кому-то их ранить. Такая уж я плохая мать.

Признается Северская, промачивая горло чаем. А я неожиданно ставлю себя на ее место. Как буду реагировать я, когда мой Ванечка подрастет и начнет встречаться с какой-то девчонкой?

Буду так же искать подвоха в ее поведении? Устраивать проверки? И относиться скептически к первой влюбленности?

Не знаю.

Качаю головой, ошарашенная внезапным открытием. А Виолетта Константиновна продолжает говорить.

— Может, это и неправильно. Но Марка я люблю больше всего и больше всего за него переживаю. Наверное, потому что его рождение далось мне нелегко. Половину беременности я пролежала на сохранении. Сдавала постоянно анализы. Пила горстями витамины. Сидела на диетах. И даже угодила в реанимацию сразу после родов. Была большая потеря крови, и врачи несколько часов боролись за мою жизнь.

Ситуация Северской настолько созвучна с моей, что я ахаю. Прилипаю к креслу, слушаю ее с огромным интересом, испытывая облегчение, что я была не одна в таком положении, и хрипло шепчу.

— И как вы решились забеременеть еще раз? Откуда нашли смелости выносить Дину?

— Знаешь, дочка, когда любишь мужчину, веришь, что все у вас будет хорошо и отбрасываешь любые другие исходы. Ты ведь любишь моего сына, Аня? Хочешь, чтобы он был счастлив? Ты сохранишь ребенка?

Своей пламенной речью Виолетта Константиновна в мгновение ока ломает мою прошлую вселенную и выстраивает новую. Я захлебываюсь от избытка переполняющих меня чувств и не замечаю, как по щекам текут слезы.

Именно в таком состоянии меня и застает Марк. Смотрит недобро на мать и пристально изучает окружающую остановку.

Правда, не обнаруживает кровавого побоища. Целехонькая посуда мирно стоит на столе. В кружках дымится чай. А мы с его матерью не таскаем друг друга за волосы.

— Мама, ты обидела Аню?

Северский спрашивает мать без лишних предисловий. Я же кидаюсь на защиту теперь, я уверена, будущей свекрови.

— Нет, Марк. Нет. Твоя мама немного меня растрогала.

Все это время мой сынишка любопытно выглядывает из-за спины Марка. И теперь, когда напряжение постепенно спадает, Виолетта Константиновна дружелюбно к нему обращается.

— Здравствуй, Ванюша. Пойдем, покажешь мне свою комнату? Научишь бабку играть в какую-нибудь игру?

Наверное, есть что-то такое в ее голосе, что мой сыночек вкладывает ладонь в ее протянутую руку и спокойно уходит.

Мы же остаемся наедине с Марком.

Я сцепляю в замок пальцы. Царапаю зубами нижнюю губу. И решительно шагаю в неизвестность.

— Марк, у меня для тебя новость.

Марк

Мы так круто проводим время с Ванькой, что я и сам чувствую себя ребенком. Залихватски выписываю на льду виражи, стираю капельки пота, катящиеся по виску, и сдаю наши коньки обратно в прокат.

После мы забуриваемся в переполненную людьми кафешку, занимаем единственный свободный столик у окна и жадно набрасываемся на сочные гамбургеры и картошку фри.

— Мама будет ругаться, что мы ели фастфуд, — справедливо замечает Иван, но выглядит при этом безмерно довольным.

Я же беспечно отмахиваюсь, чувствую себя великовозрастным подростком.

— Значит, поужинаем супом. Компенсируем, так сказать. Идет?

— Идет!

Легко соглашается мой маленький подельник и с любопытством разглядывает многоэтажки, когда мы возвращаемся домой.

Я до сих пор пребываю в эйфории. Хочу в красках расписать Ане, как здорово мы покатались. Но обнаруживаю ее на кухне в слезах и сходу напираю на мать.

Если она снова пришла, чтобы в чем-то обвинять мою девочку вместо того, чтобы извиниться, я просто-напросто выволоку ее на лестничную клетку и наложу табу на любые контакты.

Со Славиной. С ее сыном. И со мной.

— Ты обидела Аню, мама?

Я тараном пру в наступление, намереваясь смести все на своем пути, но Анюта меня удивляет. Тараторит запальчиво и храбро вступается за ту, что имела осторожность совсем недавно ее оскорбить.

— Нет, Марк, нет. Пожалуйста, остынь. Мы с твоей мамой поговорили по душам, и она немножко меня растрогала.

На пару секунд мне кажется, что я угождаю в параллельную реальность. Туда, где мой выбор принимают безоговорочно, и где мне не надо биться за свою любовь. Доказывать, что Аня — самая достойная женщина на Земле.

Это сбивает с толку. Дезориентирует.

И, пока я перевариваю не желающую укладываться в голове информацию, мама по-тихому сваливает с Ванькой. Мы же со Славиной остаемся вдвоем.

Сопим шумно. Жадно таскаем воздух. И ведем молчаливый диалог.

Я ощупываю пристальным взглядом ее хорошенькое лицо. А Аня поднимается из-за стола и медленно приближается ко мне.

Сердце тарабанит, как отбойный молот, пока она сокращает разделяющее нас расстояние, и делает фантастический кульбит, когда Анюта нестройно шелестит.

— Марк, у меня для тебя есть новость. Важная новость.

В мозгу чего только не проносится. Она все-таки решила со мной порвать? Попробует выторговать увольнение и куда-нибудь сбежать?

Не позволю. Не отпущу.

Подаюсь вперед решительно и застываю, стоит Славиной робко прошептать.

— Я беременна.

— У нас будет ребенок? — переспрашиваю осторожно и с головой окунаюсь во взволнованную гладь Аниных глаз.

Забываю, как дышать. Замираю у края пропасти. И взмываю ввысь, отращивая крылья, стоит слуха коснуться легкого.

— Да.

— У нас будет ребенок!

Ору невменяемо и отрываю Аню от ковра. Кружу ее до тех пор, пока перед взором не начинают плясать мушки, и бережно ставлю обратно.

Из объятий, конечно же, не выпускаю. Зацеловываю ее всю. Нежно прикасаюсь к виску, кончику носа, скуле. А потом голодно впиваюсь в манящие приоткрытые губы и никак не могу ими насытиться.

Терзаю ее долго, аж пол уходит из-под ног. И, наконец, отрываюсь, по-прежнему тесно прижимая Славину к себе.

— Ты рад?

Застенчиво спрашивает Аня, приподнимая подбородок. А я снова ее целую.

— Да ты шутишь? Я на седьмом небе от счастья! Теперь ты точно от меня никуда не денешься.

Довольно смеюсь. А на устроенный нами шум в кухню прибегает мама.

Изучает нас внимательно. И тоже улыбается. Лучезарно.

— Ма, ты скоро станешь бабушкой! Ну, как скоро. Месяцев через восемь.

— Я знаю.

— Почему все всё знают, кроме меня?

Деланно возмущаюсь и продолжаю скользить пальцами по Аниным лопаткам. Новость о ее беременности ни капли меня не пугает.

Я готов вприпрыжку бежать за пеленками, распашонками, игрушками, кроваткой, коляской. Я готов начать ремонт в своей квартире и переделать одну из комнат под детскую.

Я не страшусь грядущих бессонных ночей и походов к врачу. Вместе мы справимся и с режущимися первыми зубками и с коликами.

Я по доброй воле прочитаю всю возможную литературу. И обязательно стану самым лучшим отцом.

— Так! Это обязательно нужно отпраздновать. Да, мам?

— Конечно, сынок.

Безропотно соглашается моя родительница и зарабатывает несколько очков себе в копилку. Она осторожно подходит к нам, будто боится спугнуть, и нерешительно раскрывает объятья.

— Я вас поздравляю, мои хорошие.

— Ты рада, мам?

— Конечно. Я души не буду чаять в этом малыше. Как там говорят? Любите внуков, они отомстят вашим детям.

Мама смеется заливисто, как молодая девчонка. Я же с изумлением обнаруживаю, что не такая уж она непрошибаемая, какой я всегда привык ее считать.

Ничто человеческое ей не чуждо. Вон даже слезинки выкатываются из уголков ее глаз, так размякла.

Отлепившись от растроганных женщин, я принимаюсь накрывать на стол. Усаживаю Аню в кресло, хоть она и пытается сопротивляться и все время норовит вскочить, чтобы мне помочь.

— Я сам. Отдыхай.

Несильно надавливаю ей на плечи и невесомо мажу губами по ее затылку. Расторопно вытаскиваю из холодильника буженину, сыр, котлеты. Достаю шампанское и с гулким хлопком его откупориваю.

Разливаю по двум бокалом игристый напиток. Анюте подаю сок. И попутно набираю Гордею.

— Привет, брат. Что там у нас в суде? — пару минут я выслушиваю сухой подробный отчет и выдаю твердо. — А знаешь, что? Да ну ее на хрен эту хату. Пусть подавится. Выбивай алименты и закрывай дело к чертям. Мне нужен чистый Анин паспорт. Без штампа и без Олега в радиусе пяти километров. Лады?

Получив от брательника обещание закончить слушания на следующем заседании, я чувствую, что способен свернуть горы. И я их сворачиваю. После импровизированного ужина-торжества перетаскиваю Славину к себе на колени и звоню хозяйке квартиры.

— Здравствуйте, Антонина Георгиевна. Мы сегодня съезжаем. Ключи положим в почтовый ящик.

— Здравствуйте, юноша. Все у вас наладилось? Простила Анюта?

— Да!

— Очень за вас рада. Гарантийный платеж верну на карту.

— Не нужно ничего возвращать, Антонина Георгиевна. Пусть вам остается, пока будете искать новых жильцов. Спасибо вам за все!

Попрощавшись, отключаюсь. Ну а Аня смеется, выдыхая мне в шею.

— Марк, по-моему, ты торопишь события.

Я же лишь сильнее притискиваю ее к себе и отрицательно мотаю головой.

— Вовсе нет. Я и так слишком долго ждал. Больше никаких отговорок. Собирайся.

Командую деловито и помогаю Славиной упаковать чемоданы. Все это время Марли путается у нас под ногами, заинтересовавшись новой игрой, и обиженно поскуливает, когда я отрываю его от пола и передаю Ивану.

Спустя полчаса мы вываливаемся из подъезда веселой гурьбой. Долго прощаемся с мамой и даем слово заехать на черничный пирог на следующих выходных. И так же шумно загружаемся в «Камаро».

Складывается такое ощущение, что сегодня удача взяла меня за руку и сопутствует во всем.

На дорогах непривычно свободно. На каждом перекрестке зеленым подмигивает светофор. И домой мы добираемся едва ли не в два раза быстрее, чем обычно.

В фойе нас тепло приветствует седовласый консьерж. В лифте лучезарно улыбается соседка с пятнадцатого этажа, прижимая к себе французского бульдога в сиреневом комбинезончике.

Весь мир словно генерирует киловатты счастья и дарит его нам.

Думаю об этом, когда помогаю Ане снять пальто и вешаю его в шкаф. Когда падаю в кресло-мешок в игровой комнате и сливаю Ваньке несколько раундов в Мортал Комбат. Когда стою под горячими струями душа и даже сквозь закрытую дверь слышу раздающиеся из гостиной голоса.

Квартира больше не кажется пустынной и унылой. Анюта с сыном наполняют ее уютом и жизнелюбием.

— Не знаю, как ты, а я дико хочу спать.

Выскользнув из ванной, я нахожу Славину в гостиной перед монитором. Выключаю телевизор, подхватываю ее на руки и несу в спальню, пока она утыкается носом мне в грудь и тихонько шепчет.

— Не помню, чтобы я соглашалась ложиться в одну постель, Северский.

— А мне надоело спрашивать и ждать, пока ты согласишься. Начиная с сегодняшнего дня у нас в семье патриархат.

— Тиран.

— Сатрап. И деспот. Да-да.

Смеюсь в полголоса и бережно опускаю драгоценную ношу на кровать. Стягиваю штаны, вешаю их на кресло и ныряю под одеяло. Перекатываюсь на середину, прижимаюсь к Ане осторожно и медленно заключаю ее в кольцо рук.

Мажу носом по бархатной мочке ушка. Захлебываюсь едва уловимым ароматом легких духов. Выписываю ладонями круги на пока еще плоском Анином животике и понимаю, что теперь я по-настоящему дома.

Тогда, когда Славина прижимается спиной к моей груди. Когда сонно моргает. Ерзает, устраиваясь удобнее. И сладко зевает в кулачок.

— Я по тебе скучал. Очень.

— Я тоже по тебе очень скучала.

Шелестит Аня еле слышно и вскоре проваливается в дремоту.

А следующий день преподносит мне шикарный, если можно так выразиться, сюрприз.

Батя заглядывает ко мне в клуб с утра пораньше, по-хозяйски падает в кресло и тянет ноздрями, когда Анюта заносит нам две чашки только что сваренного кофе.

— Спасибо, дочка.

Отец тепло благодарит Славину, а она вспыхивает до кончиков ушей. Не привыкла еще, что мужская половина моей семьи давно приняла ее полностью и безо всяких оговорок.

— Пожалуйста.

Лепечет она робко и торопливо скрывается за дверью. Я же кошусь на батю с шутливой укоризной.

— Ты зачем мне невесту смущаешь?

— Ой ли. Смутишь вас, молодежь, как же, — заразительно хохочет отец, отчего уголки моих губ тоже ползут вверх, и, отсмеявшись, серьезнеет. — В общем, так, сын, Резникову теперь можешь гнать поганой метлой. Чтобы дорогу сюда забыла и номер твой стерла.

— А поподробнее?

Подавшись вперед, я заинтересованно выгибаю бровь, и в это же мгновение передо мной на стол ложится небольшая папка.

— Листай.

— Надо же.

Получив батино благословение, я с энтузиазмом закапываюсь в содержимое. Здесь и красноречивые снимки, и распечатки Каринкиных звонков и даже анализ ДНК, свидетельствующий, что я на сто процентов не имею отношения к ее ребенку.

Отпускает молниеносно. С плеч падает тяжелый груз, который я все это время за собой таскал. И дышится с новым знанием охренеть как легко.

— Но как?

— Места знать надо. Буду дела передавать, все тебе расскажу.

Довольно щурится батя, а я в который раз испытываю огромную гордость. Плюю на то, что я взрослый и вроде бы состоявшийся мужик. Вскакиваю с кресла. И сгребаю его в медвежьи объятья.

— Пап, спасибо! Ты не представляешь, что ты для меня сделал.

— Да не за что, сынок. Мы с тобой не пальцем деланные, чтобы какая-то курица нас держала за лохов. Ты только Анюту береги. А то уши тебе надеру. Понял?

— Понял!

Рапортую бодро и, допив кофе, провожаю отца до самой двери. Прощаюсь с ним ненадолго, крепко жму протянутую ладонь. А в крови уже бурлит неуемная жажда действий.

— Карина, ты где?

— В больнице на УЗИ.

— Прекрасно. Дождись меня. Я подъеду.

Сунув драгоценную папку подмышку, я ошеломляю Аню долгим упоительным поцелуем, хоть раньше и не был сторонником публичного проявления чувств, и мчу через полгорода, нарушая скоростной режим.

Машину паркую криво. Меряю стоянку рваными широкими шагами. И вскидываюсь, когда на ступеньках появляется знакомый силуэт.

Забрало падает сразу. Перед глазами мелькают багровые пятна. И я старательно торможу себя, чтобы не сорваться с места и не сомкнуть пальцы на чужой длинной шее.

Делаю глубокий вдох. Так же шумно выдыхаю. И пристально наблюдаю за тем, как Резникова, заметив меня, расплывается в довольной улыбке и спешит подойти, смешно перебирая ногами на своих высоких каблуках.

Никто не говорил ей, что это травмоопасно? Особенно, когда ты ребенка вынашиваешь, блин.

— Марк, милый, привет. Какими судьбами? Что-то случилось?

— Ну здравствуй, красавица. Случилось.

Киваю согласно. Сканирую ее тяжелым пристальным взглядом, призванным вывернуть душу наружу. Скалюсь.

Она же непроизвольно ежится. Кутается неловко в тоненький бежевый кардиган. И резко теряет беспечность, беззаботность, легкомыслие. Хлопает ресницами, как попавший в свет фар испуганный олененок, но меня эта ее наносная уязвимость больше не обманывает.

— Садись.

Указываю ей подбородком на дверь. Сам же огибаю «Камаро» и падаю на водительское сидение.

Стелиться перед Кариной не собираюсь. Как и проявлять банальную вежливость.

Дожидаюсь, пока она скользнет в салон и прилипнет лопатками к креслу. И мучительно медленно раскрываю папку, чтобы швырнуть ей несколько фотографий.

— Глянь, фотки какие бомбезные. Качество огонь. Прекрасно все видно. И даже даты стоят.

— Марк, не спеши с выводами, пожалуйста. Я все объясню! — судорожно стиснув снимки, Резникова бледнеет, как полотно, и полосует губы зубами.

Я же в полной мере наслаждаюсь ее паникой прежде, чем выудить распечатку звонков и бросить листы ей на колени.

— И это объяснишь?

— Это не то, что ты думаешь…

— Хватит! Молчать!

Рявкаю так, что, кажется, дребезжат стекла, и двумя пальцами подцепляю пресловутый тест. Подношу бумагу к Карининому лицу, утратившему все краски, и прячу ее обратно.

— Нет, я всегда знал, что ты пустышка. Брюллики там любишь. Показы модные. Шмотки. Но как-то не думал, что у тебя хватит ума повесить на меня чужого сына. Это, дорогая моя, полный зашквар.

— Марк…

— Не перебивай. Начиная с сегодняшнего дня, ты перестаешь лезть в мою семью. Удаляешь все контакты. Мои, мамины, сестры. И в идеале валишь на другой конец света, чтобы со мной не пересекаться. Потому что я, на хрен, тебя в асфальт закатаю, если ты еще раз приблизишься к Ане и что-то ей ляпнешь. Поняла?

— Д-д-да.

— Вот и прекрасно. А теперь выметайся.

Роняю жестко и газую с места с чувством выполненного долга. В клуб возвращаюсь победителем. Вручаю Анюте букет фиалок, которые она любит, и пакет с апельсинами и в довершение вытаскиваю из папки тот самый тест, как фокусник — кролика из шляпы.

— Это что?

— А это, родная, доказательство. Того, что ребенок Резниковой не от меня. И мы с чистой совестью можем закрыть уже к чертям эту главу. Довольна?

Аня

Сегодня, впервые за долгое время, я высыпаюсь. Под боком у Марка так уютно и так безопасно, что я напитываюсь энергией и буквально фонтанирую ей.

Это сказывается и на моей работе. Я с широкой улыбкой встречаю клиентов, подробно рассказываю им правила поведение в клубе и останавливаюсь на наших преимуществах перед конкурентами, как будто рекламирую свое детище, а не чужое.

Это накладывает отпечаток и на общение с коллегами. Антон по-доброму щурится, когда я вручаю ему несколько сварганенных на скорую руку с утра сырников, и лукаво мне подмигивает.

— Анют, что случилось? Светишься вся. Выиграла в лотерею?

— Миллион, да.

Смеюсь звонко, ощущая, как внутри теплом пульсирует большой шар, и тут же переключаюсь на Марка. Потому что, когда он появляется в помещении, я перестаю видеть всех остальных.

Только к нему прикипаю, прилипаю, увязаю в нем наглухо. И больше этого не боюсь.

На стойку передо мной ложится нежнейший букет фиалок, в которые я сразу же зарываюсь носом. Следом за ним опускается пакет с апельсинами и листок, в который я не вчитываюсь.

— Это что? — спрашиваю, выгибая с интересом бровь, и едва не подпрыгиваю в кресле, когда Северский сообщает.

— Это, родная моя, анализы ДНК. Сын Резниковой не от меня, как я и говорил. Так что давай уже закроем к хренам эту главу моей жизни, ладно? Тем более, что сам я давно ее завершил.

Слова Марка отдаются в висках набатом. Рефреном звучат в голове. И окончательно срывают с меня болтавшиеся на соплях оковы.

Я больше не чувствую себя разлучницей. Стервой, лишающей сына отца. И от этого так легко, что за спиной расправляются крылья. Пушистые. Лебяжьи. Белоснежные.

Неужели никто их не видит?

Еще раз распробовав приятную новость на языке, я плыву по волнам эйфории, а Марк продолжает меня шокировать.

— Мы беременны!

Грохочет он на весь холл. Парни застывают в онемении и любопытно на нас косятся. Я же краснею, как помидор, смеюсь в кулак и выдаю негромко.

— Мы?

— Аня беременна от меня. Я скоро стану папой.

Хохотнув, исправляется Северский и выглядит счастливым до Луны и обратно.

Его заявление стремительно ломает образовавшуюся тишину и инициирует самый настоящий взрыв. Пространство заполняет оживленный гул, и нас буквально заваливает лавиной возгласов.

— Красавчик, брат! Поздравляю!

— От души.

— Кого ждете? Мальчика или девочку?

— А на свадьбу-то нас пригласите?

Инструкторы по очереди жмут ладонь Марку, хлопают его по плечу и засыпают меня пожеланиями. Здоровья, счастья, любви.

И пусть их слова весьма банальны, но столько в них искренности и простого человеческого тепла, что я растекаюсь ванильной лужицей и украдкой вытираю набегающие на глаза слезинки.

Это ведь так здорово, что наш коллектив воспринимает озвученную Северским новость, как свою личную победу. Целый день с меня сдувают пылинки. Таскают мне всякие сладости — печеньки, шоколад, зефир. А семейные делятся всякими премудростями.

Где лучше заказать детскую кроватку. Какая коляска удобнее в эксплуатации. Какие витамины нужно пить.

А Антон даже грозится привезти нам целый багажник игрушек. Потому что у них с женой их столько, что хватит на маленький батальон.

— Спасибо, ребята. Спасибо. Такие вы замечательные!

Я долго благодарю каждого прежде, чем закрыть смену. Прижимаю фиалки к груди. И позволяю Марку крепко меня обнять и погрузить в «Камаро».

Его движения настолько бережные, выверенные и аккуратные, что у меня заламывает под ребрами, и сердце начинает буйно тарабанить.

Честно признаться, я до сих пор привыкаю к его нежности и чуткости. При всей его кажущейся бесшабашности, от которой не осталось практически ни следа, он с легкостью настраивается на мою волну и предупреждает мои желания.

Проветривает салон, чтобы у меня не кружилась голова. Включает обогрев сидений. Кладет на ноги толстый клетчатый плед. Вручает бутылочку с прохладной водой. И ведет предельно мягко, чтобы меня не укачивало.

И эта его забота не иссякает. Напротив, стремится к максимуму.

Дома он стаскивает с меня шапку и вешает пальто на крючок. Подхватывает меня на руки и несет в кухню, чтобы бережно опустить на диван.

— Господи, Марк! Я беременная, а не больная. Тем более, на таком раннем сроке мне не противопоказаны физические нагрузки.

— Так, женщина, не мешай мне за тобой ухаживать. Видишь, мне нравится.

Он шикает на меня шутливо, невесомо целует в нос и принимается готовить ужин.

И я признаюсь себе, что нет ничего более сексуального, чем любимый мужчина, колдующий у плиты. Он искусно выкладывает маринованную курицу на гриль. Умело шинкует овощи. И так божественно запекает грибы, что я ненароком начинаю вспоминать, кому я продала душу, чтобы мне досталось такое чудо.

Проверив мясо и перемешав салат, Северский возвращается ко мне. Падает рядом, заправляет прядь мне за ухо и мучительно-медленно целует в шею. Спускается к ключицам. Вызывает трепетную дрожь и томительный восторг.

После чего отстраняется. И ловким жестом, словно Гарри Гудини, на глазах у изумленной публики вытаскивает откуда-то мой паспорт.

— Поздравляю. Теперь ты официально разведена со Славиным.

Выхватываю у него документ из рук. Судорожно листаю страницы. И в конце нахожу… новый штамп.

Пялюсь на бумагу, как баран на новые ворота, и часто-часто моргаю. Провожу кончиками пальцев по свежей краске, как будто она исчезнет от моего прикосновения. Но она не исчезает.

— Что это такое, Марк? Это вообще законно?

— Нет. Но какая разница, если в братьях у тебя ходит лучший адвокат столицы?

Гортанно смеется Северский и по-мальчишески прочесывает шевелюру пятерней. И столько азарта в его глазах, столько искрометного огня, что я от него подзаряжаюсь и воспламеняюсь.

Залипаю на озорной ямочке на его щеке и не могу всерьез на него ругаться, даже если в паспорте значится, что теперь я замужем за Марком, блин, Алексеевичем.

— Прости, малыш. Ты так долго мариновала меня с переездом. Загонялась. Что я испугался, что ты можешь сбежать.

Марк признается вкрадчиво, окутывая меня бархатным баритоном, и я жмусь к нему, как довольная мартовская кошка. Катаю на языке его фамилию, наслаждаясь рычащими нотками, примеряю ее на себя и остаюсь чертовски довольна.

К чему лукавить, я втюрилась в него безоглядно и бесповоротно. И мне льстит и его напор, и стальная решимость, и бешеное стремление привязать меня к себе.

За меня никто никогда так не боролся. Самоотверженно и упорно.

— Заскочим потом в ЗАГС, подпись свою поставишь, и заберем свидетельство. Возражения не принимаются. А свадьбу чуть позже сделаем по красоте. Где захочешь. В городе белых ночей. В солнечном Сочи. Или вообще на Гоа улетим. Соберем гостей. Купим тебе самое лучшее платье. Закатим такое торжество, обалдеешь. Идет?

— Идет.

Соглашаюсь, немедля ни секунды, и льну к Северскому, как виноградная лоза. В голове нет и мысли с ним спорить, ведь он превращает мою мечту в явь. Раскрашивает мою жизнь палитрой самых ярких красок и делает это так естественно, что я не испытываю ничего, кроме упоительного восторга.

С ним я словно качусь на американских горках, взмываю ввысь и пищу, как глупышка от счастья.

Ни через день, ни через два, ни через неделю моя эйфория не утихает. Я обожаю весь мир и своего роскошного жениха. Разве что немного трушу перед разговором с сыном.

Робко мнусь на пороге его комнаты, прохожусь по косяку костяшками и тихо проскальзываю внутрь. Опускаюсь на пол возле его кровати, поджимаю под себя ноги и осторожно трогаю его за запястье.

— Ванечка, сынок, — зову его негромко и прокашливаюсь, потому что голос внезапно садится. — Я хотела с тобой кое о чем поговорить.

— О том, что вы с Марком подарите мне братика?

— А ты… как? Откуда? — сыплю глупыми вопросами и осознаю, что Северский и здесь меня опередил и успел подготовить почву. — И как ты на это смотришь, мой хороший?

— Круто! Будем вместе играть в Соньку, гонять на каток и выгуливать Марли. Кайф!

С энтузиазмом выпаливает мой маленький взрослый мужчина, а у меня начинает предательски щипать в носу и тарабанить в грудной клетке.

Шмыгнув носом, я сгребаю Ваню в охапку, крепко-крепко его обнимаю и утыкаюсь подбородком в его макушку.

— У меня самый лучший сын в мире!

— И ты у меня самая лучшая, ма.

Обмениваемся с сынишкой похвалами, обсуждаем, что еще можно будет делать вдвоем с братишкой, который скоро появится на свет, и играем в приставку.

Да, я тоже подсаживаюсь на гонки и смешно накрениваюсь вместе с джойстиком, повторяя траекторию несущейся на экране тачки. После уступаю место Марку, позволяя ему порулить, и прилипаю к его боку, наблюдая за отточенными ловкими движениями.

Несколько недель проносятся незаметно. Мы стоим у ринга, болея за Ванечку на соревнованиях. Надрываем связки, приветствуя нашего победителя. Занимаемся клубом и готовимся к открытию еще одного филиала.

В перерывах ездим в рестораны. Изучаем интерьер и меню. Скрупулезно знакомимся с сотней разных блюд. Рассматриваем десятки каталогов свадебных платьев и костюмов жениха. А на выходных отправляемся в ювелирный, расположенный в одном из самых больших торговых центров Москвы.

Я грациозно шагаю рядом с Марком, греясь теплом его прикосновений, и чувствую себя, по меньшей мере, королевой.

— Добрый день.

— Здравствуйте. Нам нужны обручальные кольца.

— Предлагаю вашему вниманию эту линейку. Новое поступление. Минимализм и роскошь. Ничего лишнего.

Останавливаем свой выбор на простоте и элегантном шике. Правда, Северский решает купить мне еще комплект из сережек и браслета с аквамарином. Драгоценный камень потрясающе переливается в искусственном свете и не оставляет мне ни единого шанса отказаться.

Я засыпаю своего мужчину поцелуями и благодарностями, а он смеется, прижимая меня к себе, и ведет в ресторанный дворик.

— Тебе нужно хорошо питаться. За двоих.

Марк играет с прядью моих волос, выбившейся из прически, и вдруг напрягается, когда мы выходим из лифта.

Я прослеживаю направление его взгляда и безотчетно хмурюсь. В десяти метрах от нас стоит мой бывший супруг вместе со своей Катенькой. Ее животик уже округлился и хорошо заметен. Под глазами залегли небольшие синеватые круги. Скулы обозначились резче.

Прислушиваюсь к себе и понимаю, что не испытывают ровным счетом ничего. Нигде не екает, не триггерит и не царапает. Наша встреча кажется мне не большим, чем досадной случайностью.

Так бывает, когда неосторожно наступаешь в лужу и смотришь, как бурые капли падают тебе на ботинок. Немного неприятно. Только и всего.

— Если хочешь, мы найдем другое место, где пообедать, — шепчет мне на ухо Марк, лаская кожу горячим дыханием.

Но я не готова никуда бежать с поджатым хвостом.

— Отчего же. Здесь есть чудесный грузинский ресторанчик. А я голодна как волк. Могу съесть хинкали, хачапури и попросить еще и десерт. Пойдем.

Я сама тащу Северского вперед. Гордо вздергиваю подбородок, минуя Славина, и не удосуживаюсь бросить даже сухое «привет». Он для меня ноль, абсолютное ничто.

Особенно после того, как отказался от общения с сыном и зажмотил лишнюю копейку на алименты.

— Ты шикарная женщина, Анют. Потрясающая. А Славин клинический идиот.

Марк льет бальзам на мою ставшую высокой с ним самооценку, а я краем сознания ловлю чужой разговор.

— Не компостируй мне мозги, Катя. У меня много работы. Я не могу каждый день мотаться с тобой по клиникам и сидеть в очередях, пока у меня там сроки горят.

— Не сваливай с больной головы на здоровую, Олег. Ты уже месяц обещаешь съездить со мной к родителям, и все время находишь какие-то отмазки. Завтра у мамы юбилей.

— Я не могу. Улетаю в командировку.

— Опять? Сам?

— С начальницей.

— Ты мне с ней изменяешь⁈

— Хватит пороть чушь!

Кипятится Славин, разыгрывая искреннее возмущение, только вот я отчетливо слышу нотки фальши в его голосе.

Не злорадствую. Просто наблюдаю, как работает кармический бумеранг в действии. И радуюсь, что эта страница моей жизни перевернута и присыпана пеплом.

Марк

Если бы еще недавно мне сказали, что я не то что рабочий график, всю жизнь перекрою ради какой-то девчонки, я бы рассмеялся этому чудаку в лицо. А вот теперь гипнотизирую взглядом лежащий на столе мобильник и поспешно его хватаю, когда он начинает звонить.

— Может быть, сейчас не слишком подходящее время. Но я очень по тебе соскучилась. Приезжай, пожалуйста, Марк.

Произнесенные с робким придыханием слова переворачивают мой мир вверх тормашками. И я кидаю ключи в карман и пулей выметаюсь из клуба, потому что нужен Анюте.

Так же, как и она мне. Немедленно. Срочно. Целиком.

— Скоро буду, — порывисто обещаю я и сильнее давлю на газ, впаивая пальцы в оплетку руля.

Время в эти мгновения тягуче и невесомо. Спустя каких-то пятнадцать минут (а кажется, что прошло несколько жизней) я стою на пороге нашей квартиры, взъерошенный, с галстуком, съехавшим набок.

После первого же звонка Аня открывает дверь — в спортивных штанах и просторной футболке, такая домашняя, немного растрепанная и, кажется, грустная. Ее настроение в эти дни меняется, словно флюгер на ветру.

Поэтому я прижимаю ее к себе крепко-крепко, чуть ли не до хруста костей. Вдыхаю еле уловимый аромат ее волос — цитрус и мята. Не могу удержаться и легонько целую ее в макушку и теснее притискиваю ее к себе, так что выдохи застревают между нами.

— Прости, что так долго.

Зачем-то извиняюсь, хоть летел домой на всех парах.

А она поднимает на меня свои огромные глазища, кажущиеся сейчас бездонными, и в ту же секунду ко мне приходит осознание: я пропал.

Я обречен, как обречен на крушение корабль, угодивший в смертоносный шторм. Как обречен на виселицу неудачливый попавшийся властям пират. Но дело в том, что я ни капли не хочу сопротивляться и упрямиться. Я хочу утонуть в ней. Хочу раствориться в ней без остатка.

— Ничего. Главное, ты здесь, — Анюта цепляется за мою рубашку, словно боится, что я могу раствориться и пропасть в этот же миг, хоть я и не давал ей ни единого повода.

А я глажу ее по волосам, прижимаю к себе еще крепче, тем самым уверяя ее, что никуда не исчезну.

И между нами снова стираются привычные грани, одежда в беспорядке летит на пол, вина и былые обиды плавятся между телами. Нет больше прошлого. Нет ни Олега, ни Карины, ни Катеньки.

Есть только мы. И эйфория, несущая нас по волнам.

Мы не выпускаем друг друга из объятий целый вечер и всю ночь, ведь накануне бабушка с дедушкой забрали к себе Ванечку с ночевкой, чтобы подышал свежим воздухом. И нам бы продрыхнуть до самого обеда на следующее утро.

Но я дремлю беспокойно и совсем недолго. Просыпаюсь, едва начинает светать и комната еще погружена в мрачные сероватые оттенки. Провожу рукой по соседней половинке кровати, обнаруживаю, что постель пуста, и легкое чувство тревоги врывается в мое сознание.

Приподнимаюсь на локте и с облегчением нахожу Аню на балконе — хрупкая тоненькая фигурка, завернутая в простыню, видится почти призрачной. Ветер с силой треплет ее волосы, края белоснежной ткани, но она не придает ему ровным счетом никакого значения.

Я поспешно натягиваю мятые брюки на голое тело и шлепаю к ней. Она оборачивается на звук моих шагов, и я замечаю, как подрагивает ее нижняя губа, как мелкая дрожь охватывает ее пальцы. «Наверное, ей опять приснился кошмар», — делаю про себя очевидный вывод и негромко интересуюсь.

— Ты совсем не спала? — мягко обрисовываю пальцем овал ее лица.

— Думала, — шепчет Анюта и, не дожидаясь дальнейших расспросов, начинает откровенничать. — Знаешь, иногда мне очень страшно… Страшно, что беременность может пойти не по плану. Страшно, что что-то может случиться с нашим ребенком. А еще очень страшно от того, какое место ты занимаешь в моей жизни. Я знаю, я сама впустила тебя, открыла дверь в свою душу, доверила ключи от сердца. Ты готов сорваться с любого совещания и сломя голову бежать ко мне, стоит мне только позвонить. И я готова идти за тобой хоть на край света. Я тону в тех ощущениях, что ты мне даришь, забываю о реальности. Остаемся лишь ты и я, стоит тебе дотронуться до моих обнаженных плеч. Меня пугают те стороны, что ты открываешь во мне — я становлюсь неистовой, ненасытной, сумасшедшей. Я раньше и не думала, что могу быть… настолько свободной. Мне бы бежать от тебя, но слишком поздно: я принадлежу тебе вся, без остатка. И не важны ни кольца, ни штампы, ни произнесенные когда-то клятвы, превратившиеся в пустой звук. Ничто больше не имеет значения, когда ты прикасаешься к моему запястью, когда ты вот так смотришь в мои глаза, когда твое дыхание обжигает мою шею.

Аня тяжело выдыхает после окончания пламенной речи, как после утомительной марафонской дистанции. Ее глаза горят лихорадочным огнем, а я влюбляюсь в нее снова и снова.

Поворачиваю ее спиной к себе, так, что теперь мы оба смотрим сверху вниз на выпутывающийся из дремоты город.

— Еще каких-то полчаса, и Москва снова оживет. Кто-то будет спешить на работу, хватать по дороге кофе и хот-дог, закидывать детей по пути в садик. Кто-то будет звонить начальству, врать о внезапно свалившейся простуде, отпрашиваться и ехать на свидание к любовнице. Кто-то начнет утро с зарядки и молочного коктейля. А мы сегодня останемся дома. Не будем высовывать носа на улицу, закажем пиццу и обязательно посмотрим что-то душещипательное, — обещаю я, в то время как мои руки уверенно ложатся на Анины озябшие плечи, и вкрадчиво признаюсь. — Знаешь, мне тоже бывает страшно. Страшно, что это все закончится так же внезапно, как началось. Страшно, что ты перестанешь видеть во мне того, кого разглядела, и захочешь уйти, а я останусь наедине со своей одержимостью тобой. Но я уверен, скоро это пройдет. Просто нам обоим нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что мы есть друг у друга.

Аня

Я стою напротив высокого зеркала в пол и улыбаюсь, вспоминая события прошлых трех недель.

Все это время Марк сдувал с меня пылинки и всячески меня баловал. Он заваливал меня пакетами с фруктами, следил за тем, чтобы я правильно питалась и получала все необходимые витамины. Он вскакивал посреди ночи, если вдруг мне снился кошмар, прижимал меня к груди бережно и нашептывал слова ободрения так, что, в конце концов, я поверила, что все обязательно будет хорошо.

Он сопровождал меня в каждый визит в клинику. С трепетом придерживал за локоть, когда я поднималась по ступеням. И не отходил ни на шаг, внимательно выслушивая рекомендации врача.

Мы забронировали один из лучших ресторанов с видом на Москву-реку. Согласовали меню. И разослали пригласительные. И, хоть и сейчас в моде все электронное, я с огромным удовольствием подписывала украшенные золотыми кольцами прямоугольнички и старательно выводила вензеля.

Несмотря на некоторую прохладу в отношениях, мы все-таки съездили к родителям и получили их благословение. Мы долго сидели с мамой на кухне, пока мужчины растапливали баню, и говорили, говорили, говорили.

Как будто наверстывали упущенное.

Я больше не ощущала себя не нужной и отпустила давнишние обиды.

— Первое впечатление бывает обманчиво. Теперь я вижу, что Марк — достойный молодой человек. Надеюсь, тебе повезет во втором браке больше, чем в первом, дочка.

Мама невесомо гладила меня по голове и подливала в кружку липовый чай, а я украдкой вытирала рукавом слезы, потому что растрогалась.

Время летело с космической скоростью, и я увлеченно готовилась к свадьбе. Хоть не так давно клялась, что больше никогда не надену подвенечный наряд и ни с кем не свяжу себя узами брака.

Все эти слова превратились в пыль и стали казаться такой глупостью.

И вот теперь я пристально изучаю собственное отражение и немножко нервно разглаживаю безупречный подол моего идеального платья. С в меру пышной юбкой и элегантным корсетом, расшитым жемчугом, оно тянет на настоящий шедевр портновского мастерства.

— Анечка, ты ослепительна. Просто принцесса.

Это Виолетта Константиновна переминается с ноги на ногу у меня за спиной и тайком промокает глаза бумажным платком. В стильном брючном костюме насыщенного изумрудного цвета она выглядит потрясающе.

— Иди-ка сюда, дочка.

Она обнимает меня очень осторожно, чтобы ничего не помять, отстраняется на пару секунд, еще раз внимательно меня осматривая, и берет мое запястье, чтобы повесить на него серебристый браслет с вкраплением из лазурных камней.

— Какой красивый.

— Что-то старое, взятое взаймы и голубое. Когда-то его подарила мне мама, и я в нем выходила замуж за Лешу. Надеюсь, что он принесет вам с Марком счастье.

— Спасибо.

От жеста свекрови я снова размякаю. Предательски щиплет в носу. И бусины слез повисают на ресницах. И я моргаю часто-часто, чтобы позорно не разреветься.

— Милая, не плачь. Макияж испортим.

Качает Виолетта Константиновна головой, а я кое-как справляюсь с гормонами. Это они виноваты. Шалят и буйствуют, возводя все мои реакции в квадрат.

— Пойдем, Анют. Машина уже ждет.

Я позволяю свекрови меня приобнять, вместе с ней проскальзываю в прогретый салон автомобиля и чертовски волнуюсь. Да, у меня в паспорте уже давно стоит штамп, свидетельство из ЗАГСА мы тоже забрали, но я все равно переживаю при мысли, что родные и друзья скоро станут свидетелями рождения новой семьи.

Переставляю ноги неловко, переступаю через порог ресторана и задыхаюсь, стоит мне только натолкнуться взглядом на Марка, расположившегося неподалеку от ресепшена.

Желудок ухает в пятки с диким грохотом. Сердце неистово тарабанит в грудной клетке. Пульс в считанные секунды взмывает до критической отметки.

И я застываю, приклеившись к полу, и не могу пошевелиться.

Северский сам сокращает разделяющее нас расстояние, заботливо снимает с меня пальто и передает его гардеробщице. А потом дарит мне умопомрачительный поцелуй, от которого бабочки вспархивают растревоженной стайкой. Щекочут меня своими крылышками и купают в блаженной неге.

Губы Марка неистовые и жадные. Его движения ласковые и требовательные. Такие, что заставляют забыть обо всем вокруг и наслаждаться мгновением, которое обязательно отправится в копилку моих лучших воспоминаний.

— Привет, жена. Выглядишь шикарно. Просто отвал башки.

С хриплым смешком произносит Северский, все-таки от меня отлепляясь, а я невольно к нему тянусь, как изголодавшийся по влаге путник — к воде в оазисе.

— Люблю тебя, муж. Выше самого неба.

Отвечаю ему негромко, пока внутри пульсирует теплый наэлектризованный комок. А он подхватывает меня на руки, словно пушинку, и несет в зал.

— А вот и наши молодожены пожаловали. Пора кричать «горько»?

— Погоди, бать. Успеется.

Первым нас встречает Алексей Викторович. Крепко жмет ладонь сыну и хлопает его по спине. Меня обнимает бережно, словно хрустальную вазу, и чуть наклоняется, чтобы спросить.

— Ну что там УЗИ показало? Кого ждем?

— Мальчика.

Шепчу я срывающимся голосом, а свекр, как совсем недавно Марк, громогласно сообщает всему залу.

— Мальчик! Внук! У меня будет внук! За него первый тост и поднимем, пока все собираются.

В носу снова щекочет. Пространство рядом со мной размывается.

Господи, я, кажется, решила за день выполнить месячную норму по слезоразливу. Ох уж этот загадочный девичий организм.

У меня роскошное платье, за которое удавилась бы половина женского населения Москвы. У меня самый лучший муж в мире. И просто потрясающий свекр.

Они вдвоем сдувают с меня пылинки. И даже Виолетта Константиновна сменила гнев на милость, и теперь носится со мной, как курица-наседка с цыпленком.

О чем еще можно мечтать?

Разве что о том, чтобы наш малыш родился здоровенький.

Наверное, мне даже стоит сказать Олегу спасибо. Если бы он мне не изменил и не выставил за порог, я бы никогда не узнала, что бывает так.

Искренне. Умиротворенно. Гармонично.

— Ну чего ты, родная? — Марк ожидаемо замечает малейшие колебания моего настроения и сразу же заключает в кольцо рук, где мне безумно тепло и уютно.

И я льну к его широкой мерно вздымающейся груди. Растворяюсь в нем без остатка. И в полной мере осознаю, что на самом деле означает «быть за мужем».

Как за каменной стеной. Как у Христа за пазухой.

— Растрогалась. Опять.

Всхлипываю тонко и глажу подушечками пальцев рельефные мышцы под тканью белоснежной рубашки.

Как и всегда, Северский выглядит очуменно. Без пиджака и галстука, да кому они вообще нужны. С закатанными до локтя рукавами. В черных брюках, облепляющих крутые бедра. Он словно сошел с обложки модного журнала.

Залипаю на нем бессовестно и упускаю момент, когда к нам приближаются Гордей с Никой. Ее маленькая ладошка утопает в его огромной лапище. Глаза искрятся магическим светом.

Какие они классные!

— Захомутал все-таки? Красавчик, — смеется Гордей, хлопая Марка по плечу, и тянется, чтобы меня обнять. — Будет обижать, мне говори. Сразу уши ему надеру.

— Не будет.

Отвечаю уверенно и радостно принимаю поздравления. Нам желают богатства, взаимопонимания, счастья и бескрайней любви.

От души. От самого сердца.

И я могу без тени сомнения сказать, что это один из самых лучших дней в моей жизни.

— За шефа и его прекрасную даму!

— За будущего наследника!

— Горько!

Столик, за которым расположились парни-инструкторы из нашего клуба и их спутницы, оказывается самым шумным и веселым. Мужчины все время тостуют, соревнуются в красноречии и заставляют нас без конца целоваться.

У меня губы пылают. И щеки. И даже шея окрашивается в малиновый цвет.

Торжество проходит выше всяких похвал.

Детей развлекает юная девушка-аниматор. Придумывает для них всякие игры и не позволяет Ване, Марусе и Соне скучать. Марли, в отличие от юбилея Алексея Викторовича, ведет себя прилично и не торопится опрокинуть наш свадебный торт.

Спустя пару часов мы с Марком перемещаемся в центр зала и танцуем медленный танец. Его ладони бережно скользят по моей талии. Бедра касаются моих сквозь ткань. А глаза завораживают.

Столько в них истинных глубоких чувств, что я в них утопаю и вылетаю в какое-то другое измерение.

Мы словно парим над паркетом. Кружимся под чарующую волшебную мелодию. И даем друг другу безмолвные клятвы.

Я буду любить тебя вечность.

Я никому тебя не отдам.

Ты никогда не будешь со мной плакать. А если будешь, то только от счастья.

Мы разделим все на двоих.

Я положу к твоим ногам целый мир.

Наш танец заканчивается преступно быстро. Я никак не могу отклеиться от Марка. Не могу напиться близостью. Не могу надышаться им.

Но наступает момент, когда я должна бросить букет незамужним девушкам. И мне все-таки приходится отпустить супруга.

Замерев, я прикрываю веки, а потом кружусь на месте и выкидываю перевязанные бледно-зеленой лентой розы высоко вверх. Поворачиваюсь и слышу, как по залу разносятся изумленные вдохи.

— Но… как?

— Дина же уже замужем!

— Это какая-то ошибка!

— Нужно перекинуть.

— Нельзя.

Приглушенные шепотки ударяются в барабанные перепонки. А ошеломленная Дина стоит поодаль, в нескольких метрах от раздосадованных девчонок, и крепко прижимает к себе цветы.

Нервно поглаживает нежные лепестки и заторможено качает головой.

Я же спешу поскорее сместить акценты и переключить внимание гостей на себя.

— Так. Кому торт?

Мы разрезаем лакомство вместе с Марком и раздаем кусочки всем желающим. Долго прощаемся с родителями. Получаем от них напутствия и самые проникновенные пожелания. А после обнимаем Ванечку по очереди и удаляемся.

Сегодня он останется у свекров. А мы возьмем от нашей брачной ночи все.

Пока едем домой, я дико волнуюсь. Мну лихорадочно подол и прячу глаза, как какая-то скромница. Поднимаюсь в квартиру молчаливо и замираю на пороге гостиной.

Она украшена свечами, которые Северский ловко зажигает, и цветами. Есть здесь и фиалки, и мои любимые пионы. И от всего этого великолепия у меня захватывает дух.

Обойдя комнату по кругу и отложив зажигалку, Марк встает у меня за спиной. Его пальцы умело распутывают мою шнуровку. Горячие губы прижимаются к шее, отчего по телу прокатывается крупная дрожь.

Платье медленно облизывает мои ноги и падает пушистым облаком на ковер. А я не могу сдержать протяжного вздоха, рвущегося из груди.

Плавлюсь. Горю. Искрю, словно тысяча лампочек.

И ощущаю себя самой желанной женщиной на всем белом свете.

Марк ласкает меня так, как не ласкал никогда до этого. Обсыпает поцелуями ставшую невыносимо чувствительной кожу. Рисует узоры вокруг пупка и спускается вниз.

Мое сердце грохочет где-то в горле. В животе закручиваются огненные спирали. Пальцы ног поджимаются.

Бом. Бом. Бом.

Это частит пульс. По венам разливается чистейшая энергия. Подсвечивает меня изнутри.

Это какая-то абсолютная нирвана. Блаженная эйфория. Форменное сумасшествие, которое накрывает нас двоих.

— Я буду любить тебя вечно.

Твердо обещает Марк, и я рассыпаюсь на мельчайшие осколки, чтобы позже превратиться в ослепляющую звезду.

Запоминаю это отчетливо. А дальше вспышками мелькают фрагменты.

Неровные хрипы. Сплавляющиеся в одно целое тела. Болезненно-блаженные судороги. Две детали идеально совпавшего паззла.

Вечность на двоих. Божественный абсолют.

Вся моя любовь — тебе.

Вся моя нежность — тебе.

Марк, семь с половиной месяцев спустя

Штамп в паспорте ничего не меняет. Кольцо на пальце. Свидетельство о браке. Чепуха это все. Атрибутика.

По-настоящему меняет только осознание того, что ты больше не один. Что отвечаешь за свою женщину и за вашего ребенка, который растет у нее внутри. Что горы готов свернуть, лишь бы у них все хорошо было.

Думаю об этом, пока Анюта ворочается у меня под боком, и вспоминаю, как текли месяцы ее беременности.

Первое время нам было тяжело, чего греха таить. Мою девочку часто мучили кошмары. Мы оба вскакивали посреди ночи от ее сдавленных стонов, долго сидели, обнявшись, разговаривали обо всем на свете и ложились, когда начинало рассветать.

Чтобы встать спустя пару часов жутко не выспавшимися.

Я варил нам кашу или жарил омлет, хоть Аня и старалась оттеснить меня от плиты. Разливал чай по кружкам. И боялся спугнуть поселившееся в доме счастье.

Я возил теперь уже свою жену на плановые обследования, вместе с ней изучал анализы, записывал рекомендации врачей, потому что не доверял памяти, и стал, наверное, экспертом по части рациона будущих мам.

Гордей изредка надо мной подтрунивал. Подкалывали ребята-инструктора. А вот отец одобрительно похлопывал меня по плечу и говорил, что такую принцессу надо беречь.

— Все правильно делаешь, сын. Не слушай этих балбесов.

Уверенно заявлял батя и шел играть в шашки или уголки с Ваней. Они рубились азартно, иногда теряли фишки и оглашали гостиную веселыми криками. Аня сидела на диванчике рядом и расслабленно поглаживала густую шерстку Марли. А я просматривал отчеты по новому филиалу и составлял пометки.

Часть дел я перенес на дом, чтобы больше времени проводить с семьей. И ни разу об этом не пожалел.

— Родной, сколько там уже? Пора на работу, да?

Осторожно перекатившись на спину, спрашивает Анюта и мягко вытаскивает меня из омута памяти. Сонная такая, уязвимая, что хочется замереть, затаить дыхание, чтобы ее не потревожить.

И в сотый раз повторить, какая она красивая, хоть она мне и не верит, и жалуется, что поправилась до размера упитанного колобка.

— Ань, может, ну его, этот клуб? Я, как порядочный работодатель, давно должен был отправить тебя в отпуск.

— Да я бы от скуки скисла тут дома. Тем более, мы на пару часиков. Сдам дела новому администратору и все. Что может случиться?

Резонно спрашивает Анюта и широко улыбается. А я снова и снова убеждаюсь, что беременность очень ей к лицу. Плавность в движениях теперь заметна сильнее, спокойствие сквозит в каждом жесте, потому что все доктора, как один, твердят: «С плодом все в полном порядке».

Умывшись, мы завтракаем не торопясь, отвозим Ванечку в школу и так же не спеша отправляемся в клуб. Я оставляю Аню у стойки вместе с Олей — девушкой, призванной ее заменить. А сам оккупирую кабинет и жду спортсмена, с которым у меня назначена встреча.

Эмин — парень из глубинки, перспективный боец, которого мы хотим взять под свое крыло. У себя в регионе он провел пару десятков впечатляющих поединков, несколько завершил нокдауном, но на карьеру в столице нужны приличные деньги, которых в его семье нет.

— Марк Алексеевич, ваше предложение очень щедрое.

— Но?

— Я хотел бы попросить вас об одолжении. Если это, конечно, допустимо.

— Говори.

— Такой шанс выпадает одному на миллион. Но мой тренер очень много в меня вложил. Может, у вас найдется и для него место?

Беру небольшую паузу, просчитываю перспективы и согласно киваю. Если все пойдет по намеченному плану, через месяц мы будем открывать еще один филиал, и тогда понадобится расширить штат.

Хорошие специалисты не помешают.

— Не проблема. На этом все или есть еще какие-то вопросы?

— Все.

— Тогда завтра подпишем контракт, если ты готов.

— Готов!

Просияв, отвечает этот прямой, как танк, парень с открытой улыбкой, и нашу беседу прерывает рваный стук в дверь. А в следующую секунду в проем просовывается голова взбудораженной Оли.

— Марк Алексеевич, там…

— Что там, Ольга?

— Ваша жена…

Выскакиваю из-за стола, не дослушав, и опрометью несусь на ресепшен, где Аня осторожно придерживает двумя руками живот и виновато закусывает нижнюю губу.

— Анют?

— Марк, кажется, воды отошли…

Оглушая меня, роняет тихо супруга, а я подхватываю ее на руки и несу к машине.

— Мы всего на пару часиков. Что может случиться.

Передразниваю ее, бурча с ухмылкой себе под нос, опускаю любимую на пассажирское сидение и пристегиваю ремень безопасности. Чтобы вылететь с территории парковки и мчаться в больницу.

Как назло, на какое-то время мы застреваем в пробке. Я стискиваю оплетку руля пальцами и пытаюсь дозвониться до Гордея. А Анечка украдкой вытирает бисеринки пота с виска и прикладывается лбом к прохладному стеклу.

— Дин, домой к нам заедь, пожалуйста. Ключи ведь у тебя есть? Возьми сумку для родов.

В конечном счете напрягаю сестру, которая встречает нас у порога клиники. Меряет широкими шагами крыльцо и бежит нам навстречу.

— Привезла? Умница. Спасибо.

Благодарю ее походу и сдаю Анюту врачам. Сам же брожу по коридору и тереблю полы халата, который сестра заботливо набрасывает мне на плечи.

Волнение в крови бурлит дикое. Адреналин шпарит. Эмоции зашкаливают. Ей богу, кажется, проще самому родить, чем изводить себя в ожидании маленького чуда.

Спустя вечность из родильного отделения выскальзывает доктор. Стягивает с посеребренных проседью волос шапочку и мягко мне улыбается.

— Только не вздумайте тут в обморок падать, папаша. Выдыхайте. Все хорошо и с мамочкой, и с ребенком. Сын у вас. Богатырь. Три восемьсот.

— Можно к ним? Ненадолго. Пожалуйста, — голос срывается и сипнет.

— Не положено.

— Я на пару минут. Одним глазком посмотреть.

Вместе с просьбой аккуратно кладу в карман халата нашей лечащей феи несколько купюр и просачиваюсь в палату.

Анюта цветом практически сливается с простыней. Уставшая, но счастливая. А в руках у нее сверток, в котором наш кроха. Долгожданный. Желанный. С голубыми глазами-бусинами.

Богатырь.

От этой картины у меня, конечно, заламывает за грудиной. Гордости столько, нежности, трепета, не удержать.

Да я и не пытаюсь. Приближаюсь к ним осторожно. Невесомо дотрагиваюсь до Аниного запястья и проникновенно шепчу.

— Люблю вас до одури, слышишь? Спасибо за сына, родная.

Аня, чуть больше трех лет спустя

На дворе декабрь. Снег укрывает пушистым покрывалом землю. Озорник-мороз щиплет щеки. И я прячу нос в объемный шарф и слежу за тем, как Марк с Ванечкой лепят снеговика.

Подросший Марли резвится рядом. Динька ерзает у меня на руках и играет с сережкой в моем ухе. Сыночек мой. Радость моя.

Вопреки терзавшим меня опасениям, роды прошли прекрасно. Ни травматического синдрома, ни кесарева, ни реанимации, ни капельниц. Судьба словно решила отплатить мне за прошлые переживания сполна и подарила чудо.

Выписали меня быстро. Провожали всем отделением. Так полюбился врачам, медсестрам и другим роженицам мой Марк, таскавший в палату вкусности горами.

Никого не забыл. Ни усатого седовласого охранника. Ни бойкую девчонку с косичками на ресепшене. Ни строгую Агату Сергеевну, помогавшую Денису Марковичу появиться на свет.

На крыльце приемного покоя встречали меня всей семьей Северских. Виолетта Константиновна то и дело вытирала катящиеся градом слезы. Дина ревела белугой вместе с ней. Ника не успевала подавать им бумажные платки. А мужчины агукали с шумно сопевшим Дениской.

Праздник закатили такой, словно я не малыша родила, а спасла Вселенную от катастрофы. Весь дом украсили шарами. Детскую забили игрушками. Натащили столько еды, что осталось на целую неделю.

И я окончательно растаяла. Почувствовала себя частью чего-то цельного, величественного, важного. И поняла, что вписалась. В тот круг, который раньше казался недосягаемым.

— Так, мальчишки, оставьте уже снеговика в покое и пойдемте в дом. Скоро гости приедут.

Тряхнув волосами, я заканчиваю предаваться теплым воспоминаниям и первой сдвигаюсь с места. Сегодня мы ничего не отмечаем. Просто собираемся на семейный обед, который стал доброй традицией.

Стол уже накрыт. Тарелки натерты до блеска и расставлены. Разложены вилки с ножами. В духовке томится курица, запеченная с картофелем. Торт настаивается в холодильнике. Салаты давно пропитались.

И мне остается только следить за стрелкой висящих на стене часов и наблюдать за тем, как Ваня с Дениской увлеченно возятся с конструктором. Связь между братьями образовалась такая крепкая с первого дня, как Ванюша увидел Диньку, и только усиливается.

Чему я несказанно радуюсь. Нет в моем старшем сыночке ни капли детской ревности. Только забота и поддержка.

Спустя полчаса в прихожей раздается трель дверного звонка, и я иду встречать наших гостей. Пропускаю внутрь Нику с Гордеем, приветствую Дину и ее Грозовского.

— Ну чего замерли? Не стойте на пороге. Раздевайтесь. Мы вас ждали.

Гордей помогает своей Клубнике снять шубу, сам по-хозяйски вешает пальто на крючок. А вот Дина неловко переминается с ноги на ногу и вцепляется длинными пальчиками за локоть Романа.

Опять что-то не поделили, пока поднимались к нам в лифте?

К Грозовскому, хоть он сполна доказал серьезность своих намерений, братья Северские до сих пор относятся с долей прохладцы, и это совершенно меня не устраивает.

— Марк, Гордей, на два слова.

Я увлекаю мужчин за собой в кухню. Окидываю их по очереди суровым взглядом. И принимаюсь отчитывать, как двух нерадивых школьников, прогулявших урок.

— Вы когда прекратите вести себя, как подростки, и примете уже, наконец, зятя? Не стыдно вам? Не видите, что он делает вашу сестру счастливой. Да она светится рядом с ним. Что вам еще надо?

— Но он…

— Что он? Вырвал Динку из лап этого мерзкого Арского? Да вы благодарны ему должны быть по гроб жизни! — вскипаю, как старенький чайник, свистящий у бабушки на плите, и краем сознания отмечаю, как виновато опускают глаза мужчины Северские. — Чтобы никаких больше подколок и споров. Ясно?

Спрашиваю требовательно и попадаю в кольцо заботливых рук. Гордей технично сваливает, не желая нам мешать. А Марк трется носом о мой висок и тихо выдыхает.

— С каких пор ты стала такой командиршей, родная?

— С тех пор, как ты надел кольцо мне на палец и подарил свою фамилию. Стараюсь соответствовать мужу.

Смеюсь, растворяясь в чувственных смелых ласках, и греюсь в ладонях Марка, сползающих мне на живот.

А чуть позже к нам присоединяются Виолетта Константиновна с Алексеем Викторовичем и остальными внуками. Виолетта Константиновна не устает нахваливать мою стряпню. Мужчины уничтожают курицу со скоростью света. Накормленные до отвала дети играют в гостиной.

Светло у нас и уютно. Но становится еще светлее, когда Марк находит мои пальцы под столом, нежно их сжимает и огорошивает родных новостью, о которой сам узнал только вчера.

— А мы снова беременны.

— Ого!

— Ничего себе!

— Ну ты, братуха, и снайпер.

— Дочку теперь ждем!

Гордо сообщает мой Северский, я в сотый раз убеждаюсь, что с ним ничего не страшно.

Ни в огонь. Ни в пропасть. Ни в жерло вулкана. Ни даже в родильное отделение.

Потому что он поймает. Подхватит. Защитит.

Убережет от любой беды. И укутает в бескрайнюю любовь со вкусом ментола, имбирного пряника и земляники.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Сыночек в подарок, или Станьте моим мужем, босс!