Дина

— А сейчас я хочу поднять бокал и выпить за мою красавицу-жену…

Стоящий на небольшом возвышении в паре метрах от меня муж широко улыбается и салютует собравшимся хрустальным фужером.

В стекле плещется золотистый напиток с игривыми пузырьками. За соседним столиком о чем-то перешептываются наши с Димой родители. Друзья оживленно галдят и спорят о том, кто следующий будет поздравлять меня с тридцатилетием.

Вышколенные официанты в белых рубашках с черными галстуками-бабочками скользят в проходах и пристально следят за тем, чтобы тарелки гостей не пустели.

Каре ягненка в гранатовом соусе одуряюще пахнет. Салат с грушей и сыром дор блю представляет самое настоящее произведение искусства. Золотые и черные шары, украшающие зал, гармонируют с моим маленьким черным платьем.

В общем, в этом вечере идеально все, кроме одной маленькой детали.

Едва различимый во всеобщем гвалте сигнал входящего сообщения пробивается ко мне, как сквозь вату, и привлекает внимание.

По ошибке я хватаю телефон супруга и прочитываю безликие строчки, пришедшие с неизвестного номера.

«Скажи своей, что тебя срочно вызвали на задержание и приезжай».

Я не имею привычки копаться в переписках мужа, доверяю ему целиком и полностью и уже хочу отложить гаджет в сторону, но шестое чувство меня тормозит.

Мобильник снова вибрирует в моих пальцах, и вот я уже не могу оторвать взгляда от плоского экрана.

«Я так по тебе соскучилась».

«Приготовила твою любимую лазанью».

«Взяла бутылку Пино Нуар».

«Надела самое развратное белье».

«Жду».

Жуткие фразы вонзаются в мозг отравленными стрелами и дезориентируют.

Сердце едва не останавливается. Пульс превращается в тонкую ниточку. Все жизненно важные системы замедляют ход. А потом разгоняются, норовя за пару секунд достигнуть критической отметки.

По вискам кто-то невидимый беспощадно долбит кувалдой. Уши закладывает, словно я нахожусь на предельной высоте. Кровь приливает к щекам и бурлит, образуя неровные багровые пятна.

— Дина, родная! Я хочу сказать, что восхищаюсь тобой. Твоим трудолюбием, упорством, целеустремленностью. Я преклоняюсь перед тобой, как перед богиней. Персефоной. Нет! Афродитой.

Ничего не подозревающий муж продолжает купать меня в похвале, но я практически ничего не слышу. Плескаю в пустой стакан холодной воды, проливаю ее на подол и резко вскакиваю из-за стола.

Бам!

Это Димин телефон выскальзывает из моих подрагивающих рук и грохается на пол со страшным скрежетом. Экран идет паутиной маленьких трещин, а вместе с ним лопается и мое самообладание.

— Дина!

Встревоженный возглас врезается между моих лопаток, но я лишь ускоряю шаг и вылетаю из зала пробкой из-под шампанского. Бегу к туалету, словно за мной гонится стая рассвирепевших волков, и не могу принять, что в эту секунду рушится мой мир.

— Это не по-настоящему! Какая-то ошибка… Нелепая случайность…

Бормочу я растерянному отражению, пытаясь убедить себя в нереальности происходящего, и сую кисти под ледяную воду. Крупные мурашки тут же расползаются по коже. Слезы повисают на кончиках ресниц.

Позади щелкает замок. Хлопает дверь.

Я дергаюсь, как от удара плетью. И круто поворачиваюсь на каблуках, чтобы столкнуться испытующим взглядом с собственным мужем.

— Детка, с тобой все в порядке? Бледная. Странный румянец.

Застыв на полпути ко мне, Дима пристально изучает мой далекий от совершенства внешний вид. Я же пытаюсь обнаружить на дне его карамельно-ореховых глаз доказательства измены, но не нахожу там ничего, кроме неподдельной тревоги и искреннего беспокойства.

— Да. Все нормально.

Я шепчу осипшим, как у курильщика со стажем, голосом и не могу пошевелиться, пока муж преодолевает разделяющие нас метры и заграбастывает меня в заботливые объятья.

Целует в макушку. Гладит бережно по голым лопаткам. И ничем не напоминает коварного предателя.

— Ну чего ты, малышка?

— Твой телефон… там… сообщения…

Бессвязные слова булыжниками срываются с моего языка и падают между нами, заставляя меня снова дрожать.

Дима же аккуратно подцепляет пальцами мой подбородок и проникновенно смотрит мне в глаза.

— Спам какой-то. Ссылка на сайт знакомств была. Мошенники. Новый развод. Я все удалил. Неужели ты подумала, что я тебе изменяю? Разве я дал тебе повод?

Супруг неверующе качает головой, словно я оскорбила его в лучших чувствах и обвинила, по меньшей мере, в убийстве Кеннеди. Я же утопаю в удушливом стыде и виновато закашливаюсь.

Дима служит в полиции. Ловит грабителей. Восстанавливает справедливость. Охраняет правопорядок. И никогда мне не врет.

Он патологически не приемлет любую, даже самую невинную ложь.

— Димочка, прости меня, пожалуйста. Просто я очень сильно тебя люблю!

Извиняюсь, мысленно отругав себя излишнюю мнительность, ведь на самом деле все оказалось банально. Привстаю на цыпочки и прижимаюсь губами к Диминым губам. Он в ответ целует меня жадно и требовательно, выбивая почву из-под ног.

Ласкает шею. Спускается ладонями вниз по предплечьям. Перемещает горячие руки на талию. А после с силой сжимает бедра.

И от этих его умелых прикосновений я забываю обо всем на свете. О своих глупых подозрениях, развеянных супругом в пыль. О гостях, наверняка успевших нас потерять. И о том, что официанты с минуту на минуту должны вынести праздничный торт.

С азартом я поддаюсь охватившей нас страсти. Плыву по волнам искрящейся эйфории. Пропускаю момент, когда оказываюсь сидящей на столешнице рядом с раковиной. И не думаю о том, что в туалет может войти кто-то посторонний и стать свидетелем весьма пикантной сцены.

— Я тоже люблю тебя, родная.

Стаскивая бретельку с моего плеча, гортанно произносит Дима и демонстрирует глубину своих чувств размашистыми движениями.

В зал мы возвращаемся минут через пятнадцать. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся и абсолютно счастливые. Держимся за руки, как втрескавшиеся друг в друга по уши школьники, планируем, куда бы нам хотелось поехать в отпуск, и занимаем пустующие места за столом.

Я принимаю еще одну порцию поздравлений, задуваю свечи на именинном наполеоне и предвкушаю продолжение вечера. Свекры обещали забрать нашу дочку Марусю к себе с ночевкой, чтобы мы с Димой могли насладиться уединением.

Отсчитываю секунды до того момента, когда гости постепенно начинают расходиться. Ныряю в прогретый мужем салон автомобиля и поджимаю пальцы ног.

Я тороплю светофоры, горящие красным. Никуда не спешащих водителей в правом ряду. Нетерпеливо сдергиваю с себя пальто, когда мы, наконец, добираемся до дома. Забегаю в ванную комнату, чтобы немного освежиться.

Стираю помаду с губ. Растрепываю рассыпающиеся по плечам волосы. Наношу капельку духов на запястье и за ушко. Соблазнительно улыбаюсь, переступая через порог спальни, и получаю сокрушительный удар под дых.

— Дин, прости, мне надо уехать. На работу вызывают.

Дина

Романтический настрой улетучивается по щелчку.

Я кутаюсь в руки вместо пледа. На коже проступают крупные мурашки. Подозрения снова возрождаются, как феникс из пепла.

— Динусь, извини. Мне, правда, очень жаль, что так получается.

Дима встает с кровати, прочесывая светлую шевелюру пятерней, и впихивает телефон мне в ладонь.

— Поговори. Это Геннадич. Тебя.

— Диночка, привет, моя золотая!

На том конце провода раздается звучный баритон Семина Степана Геннадьевича. Когда-то они с отцом учились в одном вузе, только папа ушел в бизнес и запустил стартап. А Семин решил продвигаться по карьерной лестнице в органах.

— Здравствуйте, Степан Геннадьевич, — я отвечаю с показным энтузиазмом и прислоняюсь к дверному косяку, наблюдая за тем, как муж торопливо натягивает на себя штаны и выуживает из шкафа чистую рубашку.

— С днем рождения, моя хорошая. Счастья. Достатка. Семейного благополучия. Здоровья. Ты прости старика, что кайф вам обламываю. Но без Димки никак.

— Все нормально, Степан Геннадьевич. Спасибо за поздравления.

— Ты не грусти там. Ложись отдыхай. Завтра верну тебе твоего рыцаря.

— Спокойной ночи.

Вытаскиваю из себя со скрипом и отбиваю вызов.

Хочется реветь от того, что все планы превращаются в белесый пепел. Но я держусь. Впиваюсь ногтями в предплечья. Полосую губы зубами. И дышу часто-часто, чтобы не позволить слезам пролиться.

— Родная, ты не обижайся, пожалуйста. Мы эту цепочку полгода распутывали. Вышли на след главаря группировки. Если все пройдет по плану, может, и премию выпишут, и звездочку на погоны повесят.

— Я все понимаю. Езжай.

— Правда?

— Конечно. Все в порядке.

Наступив себе на горло, я собираю волю в кулак и с фальшивой улыбкой вру мужу. Хоть в эту секунду отчаянно мечтаю вцепиться в полы его рубашки, повиснуть у него на шее и никуда не отпускать.

— Спасибо. Ты у меня лучшая, Динусь!

Дима звонко целует меня в висок и скрывается в коридоре. Обувается, хватает ключи и с размаха хлопает дверью, поддаваясь бурлящему в крови азарту и превращаясь в хищника.

Я же бесхребетной массой стекаю вниз по стене и прижимаю к груди колени. Сижу так долго, уставившись в пустоту, до тех пор, пока не начинают неметь конечности.

Поднимаюсь медленно, ведь мне некуда торопиться. Я не хирург, спасающий жизни, останавливающий кровотечения и проводящий сложные операции. Не фельдшер скорой помощи, спешащий на вызов к сложному пациенту. Не спасатель, мчащийся, чтобы достать людей из-под завалов. И не пожарный, каждую смену сражающийся со смертоносным огнем.

Я обычный преподаватель в языковом центре. Пусть этот центр и был открыт на деньги родителей и теперь принадлежит мне.

Остро ощущая собственную никчемность, я стаскиваю с дрожащего тела платье. Ныряю под одеяло. И принимаюсь считать воображаемых баранов, прыгающих через невысокий забор на лужайке, потому что сна ни в одном глазу.

Отправляюсь в объятья Морфея глубоко за полночь и ближе к рассвету сквозь дрему слышу родные шаги. Матрас прогибается под Диминым весом, горячие ладони ложатся на талию, острый нос утыкается в чувствительное местечко за ушком.

От мужа пахнет табаком, как будто все это время он находился в прокуренной маленькой комнатке. И чем-то пряным. То ли корицей, то ли перцем, то ли кардамоном.

Улавливаю эти детали краем сознания и удобнее устраиваюсь в уютных объятьях. Истома расползается по телу. Тепло окутывает ступни, внутреннюю поверхность бедра и даже ключицы.

Как же хорошо!

— Доброе утро, соня!

Дима будит меня в районе десяти. Гладко выбритый, с переброшенным через плечо полотенцем, в домашних серых штанах, он протягивает мне поднос с завтраком и широко, довольно улыбается.

Насыщенный аромат только что сваренного кофе щекочет ноздри. Омлет с беконом дымится на фарфоровой тарелке. Круассан с карамелью заставляет желудок громко урчать.

— Еще раз с днем рожденья, родная!

Муж осторожно опускается на край постели рядом со мной и томительно-нежно ведет кончиками пальцев по моему запястью. А на тумбочке у кровати красуется шикарный букет из двадцати пяти чайных роз.

От восторга у меня перехватывает дыхание.

Какой у меня все-таки замечательный супруг! Предупредительный, заботливый, внимательный.

Качаясь на волнах блаженства, я с аппетитом уминаю все, что он для меня приготовил. Только не успеваю насладиться этой идиллией сполна.

Дима стирает с уголков моих губ капельки карамели, мимолетно меня целует и поднимается на ноги, чтобы начать одеваться.

Я же пребываю в полнейшем ступоре.

Радость от практически идеального утра стремительно истаивает. На смену ей приходит глухая досада и мрачная апатия.

Как я ни стараюсь себя убедить, что работа важнее, обида упрямо пробирается в сердце и поселяется там притаившейся змеей.

— Дим, ты куда опять?

— На допрос надо. Часа на два-три, не дольше. Не скучай без меня. Скоро вернусь, и поедем с тобой в самый лучший ресторан. Идет?

— Идет.

Проследив за тем, как супруг в очередной раз исчезает из нашей квартиры, как какой-то мираж, я откидываюсь на подушки, подцепляю телефон и открываю вкладку браузера, читая название первой попавшейся статьи.

— Как понять, что муж вам изменяет?

27 явных признаков…

218 ответов…

100 % признаки того, что супруг вам не верен…

От обилия материалов на эту тему рябит в глазах, и колючий ком разбухает в горле. Дерет шипами гортань и заставляет часто и глубоко дышать. И я принимаюсь читать расплывающиеся строки.

— У него увеличился рабочий день. Появились сверхурочные.

Мимо. Дима всегда пропадал на службе. Это его призвание. А ненормированный график — обратная сторона медали.

— Он стал милее к тебе. С одной стороны, у него бурлят гормоны и он чувствует себя мужественнее. С другой стороны, он ощущает вину и хочет загладить свою измену.

Тоже мимо. День рождения — все-таки весомый повод, чтобы сделать подарок, приготовить завтрак в постель и купить цветы.

— Он постоянно отслеживает, где ты находишься. Представь себя на месте мужчины, который завел интрижку. Наверняка ты не захочешь столкнуться с женой во время ужина с другой женщиной.

Чушь. Дима всегда заботился обо мне. И переживал, чтобы я не возвращалась одна домой поздно.

— Он стал пахнуть иначе, приятнее.

И снова бред. Я сама подарила мужу одеколон на прошлой неделе.

От банальной информации, не принесшей мне ничего нового, начинает раскалываться голова, и я злюсь на себя. Закрываю все вкладки, чищу историю браузера и выбираюсь из постели.

В конце концов, отсутствие супруга не та причина, по которой стоит целый день валяться в кровати, смотреть в потолок и жалеть о том, что выходной проходит впустую.

С этими мыслями я договариваюсь о встрече с подружками, умываюсь и наношу легкий макияж. Выбираю свой самый нарядный сарафан — светло-голубой, летящий. Прихватываю пиджак на случай, если похолодает. И вызываю такси.

Еду в облюбованный нами с девчонками ресторан паназиатской кухни. Подмигиваю своему отражению в панорамном окне. И спешу к уединенному столику на втором этаже, где меня уже ждут Таня, Лиза и Вера.

Все они трудятся в языковом центре вместе со мной.

— Привет, красотки!

— Привет, Арская!

— Выглядишь потрясно!

— Цветешь и пахнешь.

— Спасибо.

Подружки наперебой засыпают меня комплиментами и по очереди расцеловывают в обе щеки, а Лизка косится на мое запястье и восхищенно присвистывает.

— Браслет классный! Новый?

— Ага. Дима подарил.

Протягиваю Свободиной руку, чтобы она могла лучше рассмотреть изящное плетение, и млею от зарождающегося в груди тепла.

Все у нас с мужем хорошо. Как прежде. Просто я зачем-то себя накрутила.

Опускаюсь в свободное кресло и листаю меню, замечая, как по хорошенькому Лизкиному личику пробегает тень. Спросить ничего не успеваю, приятельница сетует на проблемы сама

— А от моего не дождешься. Весь в кредитах. Никак за машину не выплатит, а мы ее еще и ударили. Ремонт надо делать косарей на тридцать, а у нас нет.

— Возьми допы. Там у нас группа новая как раз набирается. Отдадим ее тебе.

В знак поддержки я мягко сжимаю тоненькие Лизины пальчики и отвлекаюсь на подошедшую официантку. Заказываю чашку орехового капучино и медовик и откидываюсь в кресле.

Беседа течет непринужденно. Мы обсуждаем современные тренды в преподавании и курсы повышения квалификации, которые планируем посетить через пару месяцев, болтаем о бывших одноклассниках, повысившемся проценте по ипотеке, лифчиках и прочей ерунде.

И, когда ненадолго между нами повисает небольшая комфортная пауза, Вера нас ошарашивает.

— А мы со своим разводимся.

— Как?

— Почему?

— У вас ведь все хорошо было. Замечательные близнецы. Дом свой огромный. Пес.

— Он мне изменил.

Тихо-тихо произносит Соболева и беспощадно комкает салфетку. Ее пухлые губы сжаты в тонкую линию. Ноздри трепещут. Жилка на шее бьется нервно и лихорадочно.

А мы лишь изумленно открываем и закрываем рты. Не знаем, что сказать.

— И как ты это обнаружила?

Первой из нас отмирает Танька. Подвигается ближе к Вере и осторожно обнимает ее за плечи. Я же невольно подаюсь вперед и упираюсь локтями в столешницу — так сильно меня волнует затронутая тема.

— Переписку его прочла. Никогда раньше так не делала. Уважала его личные границы. А тут что-то торкнуло. Он пароли начал менять вдруг. Стал выходить из комнаты во время телефонных звонков. И даже ванную начал принимать с телефоном.

Соболева транслирует слово в слово то, что я совсем недавно читала в глупых статьях, и от этого внутренности покрываются изморозью. Я примеряю чужую ситуацию на себя и бессознательно вспоминаю те моменты, когда Дима выскальзывал из спальни, чтобы ответить на звонок.

Я просто спала, и он не хотел меня тревожить.

Повторяю мысленно, как мантру, и снова корю себя за беспочвенные подозрения. Если я перестану доверять мужу и буду во всем искать подвох, сколько протянет наш брак?

Долго? Вряд ли.

— Ей всего двадцать, представляете? Молоденькая совсем. Студенточка. Познакомился с ней на вечеринке у друга и все. Появились командировки какие-то. Совещания внеплановые. Он даже на курорты ее возил. А самое паршивое знаете что?

— Что?

— Она не в курсе, что он женат. Повелась на его. Ухаживания. Влюбилась.

— А ты-то откуда знаешь?

— А я с ней виделась. Сохранила номер телефона. Встретилась. За чашечкой чая. В глаза ей хотела посмотреть.

— Посмотрела? А дальше что? — сочувственно шепчет Таня и крепче обнимает окаменевшую Веру.

— Держать не буду. Пусть валит на все четыре стороны.

— А как же семья? Дети?

— Нет никакой семьи. Сплошное вранье.

Твердо высекает Соболева, встряхивая головой, а я ощущаю горечь, оседающую на языке.

Смогла бы я так же решительно сжечь мосты?

Дина

Думаю об этом, когда захожу в ювелирку и отрешенно изучаю витрины, где выставлены драгоценности. Массивные колье. Изящные цепочки. Стильные браслеты из белого золота. И кольца — скромные тонкие полоски и вычурные перстни с крупными камнями.

Продавец-консультант делает в мою сторону шаг, но моментально меняет направление, стоит в магазин зайти вальяжному толстосуму и его молоденькой спутнице.

На вид мужчине около сорока. У него с десяток лишних килограмм. Второй подбородок. И телефон последней модели, который стоит примерно как поддержанный автомобиль.

Девчонке же на вид едва больше двадцати. Она пышет красотой и молодостью. Демонстрирует идеальные длинные ноги и белозубую улыбку. И заглядывает своему папику в рот, чем вызывает у меня приступ отвращения.

— Котик, а когда мы полетим на Мальдивы?

— Не знаю, пупсик. Моя забеременела. Анализы там всякие, обследования, клиники. Как я сейчас уеду?

— Ты же сказал, что вы разводитесь.

— Потерпи немного, малыш. Заберу ребенка и женюсь на тебе. Верь мне, хорошо?

Начинающий лысеть обрюзгший мерзавец явно вешает любовнице лапшу на уши, и она восторженно его слушает. Радостно обманывается, глупо хихикает и принимает в подарок набор — дорогущее кольцо и сережки с бриллиантами.

Мне же настолько тошно от этого лицемерия, что я стремительно выскакиваю из этого бутика и пытаюсь протиснуться сквозь толпу, сгрудившуюся в очереди за кофе.

Но люди стоят настолько плотно, что я спотыкаюсь, роняю сумочку и врезаюсь в чью-то каменную грудь. Сталкиваюсь взглядом с обладателем ярко-синих глаз и непозволительно пухлых губ и отчего-то прирастаю к полу.

Похожий на греческого бога мужчина улыбается краешком губ и присаживается на корточки, принимаясь собирать мои рассыпавшиеся вещи. Возвращает мне все в целости и сохранности и протягивает мощную ладонь.

— Андрей.

— Спасибо, что помогли, Андрей.

— А вас как зовут?

— Дина.

— Приятно познакомиться, Дина. Не хотите составить мне компанию и выпить чашечку ароматного капучино?

Мой новый знакомый подается немного вперед, вторгаясь в личное пространство, а я невольно кошусь на его безымянный палец и замечаю полоску незагорелой кожи.

Киваю выразительно на неоспоримое доказательство и вопросительно выгибаю бровь.

— А вы…?

— Формально женат. Но у нас уже давно нет секса с супругой. Мы даже спим в разных кроватях. Просто сынишка только в школу пошел, у него и так стресс. Как мы ему скажем, что мама и папа разводятся?

Андрей заливается соловьем и пытается поймать меня за запястье. Я же ловко уклоняюсь, качаю головой и саркастично интересуюсь.

— И со многими это срабатывало?

— Со всеми.

Поняв, что со мной этот номер не прокатит, признается мужчина и небрежно ведет плечом. Я же спешу затеряться в стайке студенток, проходящих мимо, и гадаю, что с этим миром не так.

Соболева своим рассказом словно запустила парад измен в моей жизни, и теперь они преследуют меня повсюду. Я встречаю предателей в гипермаркете, на заправке, на парковке у дома и даже в библиотеке, куда я направляюсь, чтобы нарыть материал для научной статьи.

Но вишенкой на торте становится Верин звонок спустя пару дней и пропитанное горечью тихое.

— Дин, ты прости меня, пожалуйста…

— За что я должна тебя прощать?

— Я сейчас стою напротив итальянского ресторанчика и смотрю, как твой муж заводит туда другую женщину.

Мой мир надламывается. Идет крупными трещинами. Крошится в серый пепел.

Я выпадаю в вакуум и пытаюсь переварить безжалостные слова.

— Дин, ты тут? — напоминает о себе Вера, и я до боли в костяшках сжимаю корпус телефона.

— Да. Скинь мне геолокацию, пожалуйста.

Спустя пару секунд мне прилетает точка, отмеченная на карте, и я забиваю на все. На встречу со спонсорами, намеченную после обеда. На урок, к которому мне нужно подготовиться. И трясущимися пальцами вызываю такси.

Выбегаю из центра, забыв сумочку в кабинете. И откидываюсь на заднее сиденье, прикрывая веки.

Везет меня девушка. К счастью, всю дорогу она молчит. Не пытается меня разговорить. Не беседует ни с кем по телефону. И не ругается, когда нас подрезает какой-то хам.

— Спасибо за поездку.

— А можете здесь подождать? Простой я оплачу.

Я перебиваю ее на полуслове. Вываливаюсь из салона, превращаясь в дрожащее желе, и медленно переставляю ноги.

Боюсь столкнуться с неотвратимым.

До ресторана не дохожу. Трушу. Боюсь убедиться в том, что муж мне изменяет.

Но реальность делает все сама.

С расстояния метров в десять я замечаю Диму, сидящего за столиком с женщиной. На вид ей примерно так же, как и мне. У нее густые каштановые волосы. И королевская осанка.

Это все, что мне удается рассмотреть.

Легкие полыхают огнем. В горле першит. И я, вместо того чтобы ворваться внутрь и учинить громкий скандал с битьем посуды, просто отворачиваюсь.

Делаю шаг, второй. И выуживаю из кармана телефон.

Звоню мужу. И он, к моему удивлению, практически сразу берет трубку.

— Алло.

— Привет. А ты где? На службе? — спрашиваю хрипнущим вмиг голосом и дышу часто-часто.

Обманет? Сочинит сказку про какой-нибудь арест или план-перехват?

— Нет. Катаю жену начальника. А что такое, Динуль?

— Ничего важного. Думала, может, получится вместе пообедать.

Вру я. Скомкано прощаюсь и практически бегом возвращаюсь к ждущей меня машине.

Дима ничего от меня не утаивает и спокойно рассказывает о своей спутнице. Я же чувствую себя отвратительно. В который раз за несколько дней ставлю под сомнение его верность и веду себя, как героиня третьесортных фильмов.

Слежу за собственным супругом вместо того, чтобы открыто поинтересоваться, где он и с кем.

— Муж изменяет? — сочувственно тянет таксист, когда я ныряю в салон, и припечатывает едким. — Козел.

На что я машу руками и выдавливаю лживое.

— Обозналась.

В центр я возвращаюсь взвинченная, хоть поводов для самобичевания нет. Пытаюсь почитать приготовленный с вечера материал, но строчки расплываются перед глазами. А потом мне становится ни до чего.

Ни до занятия, которое я должна провести. Ни до радостной новости о том, что мы получили грант. Ни до спонсоров, которые прибудут с минуты на минуту.

Звонят из лицея, где учится моя Маруська, и окунают меня в котел плохо контролируемой паники.

— Как потерялась? Конечно, я сейчас буду!

Я пулей выметаюсь в коридор и несусь, едва касаясь пола. Попутно пытаюсь связаться со своей малышкой, но ее мобильник не отвечает.

Бегу к расположенному неподалеку от нашей школы парку, где у Марусиного класса проходила экскурсия, и совсем ничего не соображаю.

Длинные гудки на том конце провода царапают звенящие нервы. Тревога за мою крошку взмывает до небес. А дочкин рюкзак, зажатый в руках у виновато опустившей глаза учительницы, только ее усиливает.

— Она же совсем маленькая. Одна. Без средства связи! Как же вы так не досмотрели?

— Извините, я… — нестройно лепечет недавно выпустившаяся из пединститута совсем еще зеленая девчонка, но я грубо ее осекаю, не справляясь с растущим в геометрической прогрессии волнением.

— Вызывайте полицию!

— А вы?

— А я пойду искать дочь.

Забрав Марусин рюкзак, я срываюсь с места и принимаюсь методично курсировать по территории парка.

— Маруся! Маруся! Девочка моя!

Кричу надсадно, распугивая праздно шатающихся прохожих своим видом. Сбиваю ноги в кровь из-за новых туфель. И только сейчас соображаю, что надо скорее позвонить мужу.

Он-то точно поднимет кого надо. Задействует спецов. И в два счета отыщет нашу малышку.

И, стоит мне найти его номер в избранных контактах, как в глубине аллеи я различаю массивный мужской силуэт и замершую на руках у незнакомца девчушку, очень похожую на мою дочь.

Огонек надежды разгорается в груди, и я снова перехожу на бег. Как профессиональный спринтер, преодолеваю немаленькое расстояние и требовательно высекаю.

— Отпустите мою дочь!

В эту секунду в моей голове роятся самые разные мысли. Что, если этот мужчина маньяк, пытающийся похитить мою малышку? Что я буду делать, если он откажется ее отдавать и попробует скрыться?

Как я буду его останавливать? Какое окажу сопротивление?

Гадаю лихорадочно и жалею, что не ношу с собой перцовый баллончик.

Но действительность оказывается куда более благосклонной к моей дочери. И намного более безжалостной ко мне.

Я спотыкаюсь. Роняю телефон на тротуарную плитку. И опускаю подбородок, боясь встречаться с мужчиной взглядом.

Потому что никакой он не незнакомец. А моя первая любовь. Жестокая и болезненная.

— Дина, надо же. Сколько лет, сколько зим.

— Здравствуй, Грозовский.

— Не ожидал тебя здесь встретить.

— Я тебя тоже. Отпусти Марусю, пожалуйста.

— Обязательно отпущу. Вот только съездим в клинику. Сделаем один тест. И отпущу.

Ровно произносит Роман, скользя нечитаемым взором по моему подбородку, а у меня желудок ухает в пятки, и руки начинают дико трястись.

Роман

День выдается погожий.

Сентябрьское солнце ласково припекает. На небе ни единого облачка.

Синоптики снова ошиблись. Грозы с градом явно не ожидается.

На сегодня у меня запланирована куча дел.

Встреча с руководителем лицея, который планирует спонсировать наша с отцом компания. Вручение очередной бесполезной грамоты в департаменте. И семейный ужин.

А хочется забить на все. Купить мороженое. Скинуть пиджак. Развязать галстук. И усесться в брюках, сшитых специально по моим меркам, прямо на траву.

Подставить лицо теплым лучам. Измазаться в лакомстве. И ни о чем не думать.

— Роман Всеволодович, опаздываем.

За спиной раздается голос Сергея, моего охранника, но я делаю ему знак, чтобы замолчал и немного отстал.

Шагаю неторопливо, наслаждаясь такими редкими минутами покоя, и справедливо решаю, что суета подождет.

Дойдя до конца тихой уединенной аллейки, я замечаю хрупкую детскую фигурку на отдаленной лавочке, и озираюсь по сторонам. Рядом с ребенком нет взрослых, и это настораживает.

Так что я плюю на увеличивающееся опоздание, и шагаю вперед. Присаживаюсь на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз девчушки лет семи, и негромко спрашиваю.

— Ты заблудилась, малышка?

— Да-а-а!

Согласно кивает сидящая на скамейке белокурая кроха и ревет так жалобно, что мое черствое сердце обливается кровью и не выдерживает.

Я поднимаюсь и подхватываю девчонку на руки. Глажу ее по хрупкой спинке и всеми силами стараюсь приободрить.

— Отставить панику на корабле. Ничего страшного не случилось. У тебя ведь должен быть телефон? Сейчас позвоним твоим родителям, и они быстренько тебя заберут.

— Рюкза-а-ак потеря-а-ала. А в нем телефо-о-он.

Девчонка испуганно цепляется за лацкан моего пиджака, как будто боится, что я могу бросить ее на произвол судьбы. И я мысленно клянусь устроить ее непутевой мамаше серьезную выволочку. Прочитать кукушке нотацию о том, как нужно обращаться с ребенком. И пригрозить органами опеки, если будет нужно.

Но мой запал стремительно гаснет, стоит стройной блондинке появиться на горизонте.

— Отпустите мою дочь!

Твердо требует девушка из моего прошлого, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, и только сейчас меня узнает.

Ахает звонко. Выпускает мобильник из трясущихся пальцев. И боязливо отводит глаза, будя во мне нехорошие подозрения.

Я долго рассматриваю Снежную королеву, проткнувшую когда-то мое сердце ножом. Подсчитываю возраст притихшего у меня на руках ребенка. И недобро ухмыляюсь.

— Обязательно. После того как съездим в клинику. И сделаем один тест.

Конечно же, я блефую. Выдаю чушь про больничку наобум. И непроизвольно попадаю в яблочко.

Стоящая рядом Дина нервно вздрагивает. А я все больше убеждаюсь, что она непозволительно много от меня скрыла.

— Мы не успели познакомиться. Как тебя зовут, принцесса?

— Маруся, — робко откликается прижавшаяся к моей щеке малышка, и я осторожно ставлю ее на тротуар, чтобы она могла подбежать к матери и крепко обнять ее за ноги.

Пока Дина притискивает к себе дочку, я испытываю противоречивые чувства. С одной стороны, мне хочется развернуться и свалить до того, как похороненная ненависть восстанет из пепла. С другой стороны, я хочу вытащить из нее все ответы.

Поэтому следую за ней на небольшом отдалении и изучаю изящную фигурку. Плавный изгиб бедер, осиная талия, тоненькие лодыжки, и длинные платиновые волосы.

Такая же обворожительная, как восемь лет назад. Даже красивее.

Когда мы приближаемся ко входу в парк, там деловито снуют полицейские. Опрашивают прохожих. И косятся на нас подозрительно. Тормозят Дину небрежно и явно планируют впаять ей штраф за ложный вызов.

— Вы — Арская? А это ваша пропавшая дочь. Я правильно понимаю?

Ледяным тоном уточняет хмурый мент с проседью в волосах и осекается, встречаясь со мной взглядом.

— Роман Всеволодович, здравствуйте.

Мужик быстро напяливает на лицо доброжелательную улыбку и вытягивается по струнке, а я тихо усмехаюсь.

Моя физиономия висит на баннере у него за спиной. Было бы странно, если бы он меня не узнал.

— Вы все верно понимаете. Произошло досадное недоразумение. Которое, к счастью, уже разрешилось. Спасибо за службу.

Я сую законнику пару банкнот и отправляю его восвояси. Беру Дину за локоть и подталкиваю к запаркованной неподалеку машине.

Арская, такую фамилию она теперь носит, цепенеет и пытается вырваться из моих рук. Но я не позволяю.

— Ты ведь директор языковой школы. Так?

— Так.

— А я твой потенциальный спонсор. Так что у нас впереди долгий содержательный разговор.

Под «содержательным» я имею в виду вовсе не финансовую помощь, и Дина это понимает. Скукоживается на заднем сидении джипа, затаскивая дочку к себе на колени, и не произносит ни слова, пока мы добираемся до ее центра.

Передает Марусю какой-то из своих сотрудниц и приглашает меня в кабинет.

— Чай? Кофе? — ее звучный бархатный голос срывается, да и она сама явно нервничает.

Поправляет идеально сидящую блузку. Одергивает черную узкую юбку. Облизывает искусанные губы.

Мне же доставляет удовольствие за ней наблюдать.

— Кофе.

— Черный. Без сливок и молока. С двумя ложками сахара.

Скорее констатирует, нежели спрашивает она и перемещается к кофемашине. Я в это время опускаюсь в добротное кожаное кресло и изучаю окружающую обстановку.

Не слишком дорогая, но качественная мебель. Фикус в большой кадке. Кактусы на подоконнике. И безупречный порядок на столе.

Папочки сложены в аккуратную стопку на краю. Несколько ручек в органайзере. Блокнот с серебристым тиснением.

Уютно.

— Рассказывай, Дина, — я принимаю у нее из рук чашку и прилипаю взглядом к пульсирующей жилке на шее. — Как поживаешь? Не бедствуешь, я смотрю. Свой центр. Грант от государства. Дочь замечательная растет. Не знал, что ты родила.

Улыбаюсь уголками губ, хоть внутри бесятся демоны. Отхлебываю горячий напиток. Сцепляю пальцы в замок. И выбиваю воздух из груди Дины всего парой фраз.

— Маруся не от твоего мужа, верно? Совсем не похожа на него.

— Что за глупости? Брось!

Арская смеется хрипло и пытается держать хорошую мину при плохой игре. Но реакции ее выдают. Кровь отливает от щек, потом снова приливает к коже и превращает ее в пунцовеющую свеклу. Венка начинает трепыхаться лихорадочней. Ладони трясутся.

Я сканирую ее долго. Пристально. И продолжаю давить, как прущий напролом танк.

— Нет! Конечно же, нет.

Дина бросает слишком поспешно и этим окончательно палится. Я практически не сомневаюсь в том, что принимал непосредственное участие в зачатии белокурого ангелочка.

И все это меня неимоверно злит. Девчонке семь с половиной лет, если я не ошибся в расчетах, и все это время она называла другого мужика папой.

— Ты произносишь это так уверенно. Интересно, тест ДНК скажет то же самое?

Захлебываюсь в гремучей смеси разрушительных эмоций и не разрываю зрительного контакта. Мне кажется, еще секунда, и я вытащу Арскую из кресла, припру ее к стене и выбью из нее правду.

Я даже привстаю, угрожающе наклоняясь вперед, но в это мгновение позади распахивается дверь, и в кабинет забегает очаровательное солнышко.

Маруся одним своим появлением разгоняет сгущающийся мрак, освещает все вокруг и не замечает потрескивающих между нами с Диной разрядов.

Девчушка робко улыбается мне, как своему спасителю. Прижимает к груди плюшевого единорога. И скромно шаркает ножкой.

— Инге Сергеевне пора на урок. Можно я с вами побуду?

— Конечно, милая. Тем более, дядя уже уходит.

— Отчего же? Я никуда не тороплюсь. И с удовольствием посмотрю, как у вас здесь все устроено. В конце концов, я должен понимать, куда собираюсь вкладывать деньги. Проведете для меня экскурсию?

Я знаю, что мои доводы звучат разумно и правильно. А еще прекрасно осознаю, что они бесят Арскую так сильно, что она крепко стискивает зубы, сжимает в пальцах карандаш и несколько раз глубоко выдыхает.

Проглатывает готовый сорвать с пухлых губ отказ и примеряет вежливую маску.

— Конечно, Роман Всеволодович. С чего начнем? Может быть, с класса для аудирования?

— Как пожелаете, Дина Алексеевна.

Голос Арской сочится арктическим холодом. Синие омуты походят на покрывшиеся инеем сосульки. Да и сама она превращается в бесстрастную ледышку. И я невольно проваливаюсь в прошлое и вспоминаю, как мы с ней познакомились.

Девять лет назад.

В коридоре шумно. Мы высыпаем из аудитории взбудораженной взъерошенной толпой и притормаживаем у подоконника.

За плечами остается один из самых сложных экзаменов в семестре, и это не может не радовать.

В моей зачетке красуется с горем пополам выторгованная тройка, но отметки давно меня не парят. Я снимаю с другом квартиру, потому что места в общежитии не нашлось. Таскаюсь с одной подработки на другую. По ночам разгружаю фуры. И практически не уделяю времени учебе.

Как показывает чужой опыт, в этой жизни наверх пробиваются не более эрудированные, а более наглые и изворотливые.

— Позади еще один семестр! Ура!

— Не, ну Романовский зверь! Я думала, он меня завалит. Сорок минут мучил, урод!

— Шестьдесят пересдач на поток! Да он совсем ополоумел!

Переговариваемся с одногруппниками громко, уже не боясь вредного въедливого старикана в зеленом твидовом пиджаке, и заливисто смеемся.

Искрящаяся радость несется по венам.

Мы выдержали. Выдюжили. Справились.

И вполне можем рассчитывать на какой-никакой диплом, а не на вшивую справку.

— Ну что, погнали вечером в «Пьяную вишню»?

— Погнали.

Я соглашаюсь без промедления, планируя как следует оторваться, и то и дело скашиваю взгляд в сторону. Смотрю на одинокую фигурку, застывшую у дальнего подоконника, и не могу разобраться в том, что испытываю к девчонке.

С одной стороны, Северская меня бесит. В застегнутой наглухо блузке и черной юбке до колен, она без конца умничает и знает ответы на все вопросы. Умничает на парах, всегда получает высший балл и ладит с самыми принципиальными преподавателями. Никогда не опаздывает, не пропускает сроки сдачи работ и не допускает даже малейших оплошностей.

С другой стороны, Дина будит во мне нездоровый интерес. До странной чесотки хочется проверить, такая ли она ледяная, какой кажется.

— Полегче, Гроза! Северская явно не птица нашего полета. Забей.

Это Арс, мой друг и по совместительству сосед, дергает меня за рукав и раскатисто ржет. Копирует Динину мимику, жеманно дует губы и картинно хлопает ресницами, вызывая у стоящих девчонок смех.

Я же протягиваю ему ладонь и выразительно выгибаю бровь, намереваясь отправиться на баррикады.

— Спорим, я вытащу ее сегодня в клуб?

— Спорим.

Легко соглашается Арсений и упирается бедрами в подоконник, чтобы было удобнее следить за моим поражением.

Ну а я отклеиваюсь от пола и плавно двигаюсь к листающей конспекты девчонке. Опускаю руку ей на плечо, наклоняюсь и обдаю аккуратное ушко горячим шепотом.

— Поехали с нами в «Пьяную вишню» вечером.

Предлагаю ей раскованно. Дина же вздрагивает.

Сбрасывает мою ладонь. Отшагивает в сторону. И поливает меня пламенным огнем небесно-голубых глаз.

— И что я там забыла? Содом, Гоморру и разврат?

— Фу, как некрасиво, Северская. Считаешь нас недостойными своего общества? Или просто не умеешь веселиться?

— Я?

— Ты.

Киваю коротко и сокращаю разделяющее нас расстояние. Впаиваю ладони в Динины хрупкие предплечья и утыкаюсь лбом в ее лоб.

Таскаю воздух ноздрями со свистом и откровенно ее провоцирую.

— Трусишь, Снежная королева? Докажи мне, что я не прав, и ты не такая душная, как все считают.

Время загустевает. Кто-то невидимый ставит происходящее на «стоп», и мы с Северской выпадаем в вакуум.

Только сейчас я замечаю, какие гипнотические у нее глаза. Крапинки маленькие на льдисто-голубой радужке. Ресницы пушистые, обрамляющие это великолепие.

Девчонка трясется, как флаг на ветру. И мне по какой-то необъяснимой причине передается ее тремор.

Дрожим так бесконечно долго. И полируем друг друга непримиримыми выразительными взглядами.

Спровоцированный мною контакт приносит слишком много. Неконтролируемые судороги, скручивающие мышцы. Гребанную тахикардию, от которой я никогда не страдал. И тянущее чувство внизу живота, потому что вся кровь спустилась туда.

Я съезжаю пальцами по Дининым предплечьям вниз и сковываю узкие запястья надежной хваткой. Улавливаю легкий аромат цветочных духов. И непроизвольно облизываю губы.

— А кто ты такой, чтобы я что-то тебе доказывала? — спустя вечность Северская все-таки смахивает с себя наваждение и отстраняется.

Косится на меня исподлобья, как будто я посмел покуситься на святыню. И дышит часто-часто, отчего ее грудь беспокойно вздымается.

Я, как любой нормальный мужик, приклеиваюсь к вырезу ее блузки. Самодовольно ухмыляюсь. И выдаю абсолютно пафосное.

— Тот, кто прогнет этот мир под себя. И тебя тоже.

Моя фраза звучит самонадеянно и глупо.

Дина на это лишь фыркает и сбегает, окутывая меня шлейфом дурманящего парфюма.

Фиалка. Бергамот. Ирис. И пачули.

Я раскладываю запах на составляющие. И пропитываюсь им.

А вечером переминаюсь с ноги на ногу и постоянно смотрю в сторону выхода. В клубе собираются почти все наши. Только вот Северской нет.

Она никогда не посещает подобные мероприятия. Так что было бы верхом идиотизма полагать, что моя речь произвела на нее неизгладимое впечатление.

— Да плевать! Макс, рома мне налей. Тройную порцию.

Поставив на Дине крест, я приземляюсь на высокий стул и с энтузиазмом принимаю у бармена бокал. Делаю глубокий глоток, гоняю во рту пряную жидкость и едва не давлюсь, когда Арс размашисто хлопает меня по спине.

— Воу-воу-воу! Ты посмотри, какие люди! Гроза, ты страшный человек, в натуре. Ты что пообещал этой ботанше, что она сюда притащилась, и еще и так разоделась?

Шахов подбирается, словно гончий пес, я же поворачиваюсь вальяжно и медлительно. Будто меня не парит вообще ничего, кроме алкоголя в моем роксе.

— Ничего.

— Гонишь! Ты сколько бабла отстегнул, чтобы она сюда притащилась, лишь бы выиграть пари?

— Нисколько.

— Да хорош заливать, Грозовский!

Друг шутливо тычет меня в бок, не переставая ржать. Но тут же осекается и отшагивает на безопасное расстояние, выставляя ладони вперед.

Видимо, в моем взгляде мелькает что-то опасное и дикое, раз уж безбашенный Арс включает заднюю и феерично сливается с темы.

Но меня в это мгновение не парит ничего, кроме знакомого силуэта, застывшего в зоне фэйс-контроля. Северская что-то обеспокоенно объясняет двум бугаям, вряд ли способным сложить два и два.

Я же стекаю со стула, впихивая ром в ладонь друга, и клинком разрезаю толпу. В два счета преодолеваю метров пятьдесят и дергаю Дину на себя.

— Она со мной, парни.

— Ты бы сразу предупредил, мы бы ее не мурыжили на входе.

— Извини, брат.

Ребята, с которыми мы разгружаем вагоны по субботам и раскладываем товары на маркет-плейсах по воскресеньям, с треском вылетевшие с первого курса, вешают Северской салатовый кислотный браслет на запястье и расплываются в широкой улыбке.

Я же бросаю им беззлобное «спасибо, пацаны» и увлекаю Дину за собой на танцпол.

Признаться честно, она меня удивила.

Пай-девочка, обычно закованная в броню деловых костюмов и строгих классических платьев, сегодня решила порвать все мыслимые и немыслимые шаблоны.

На ней короткий белый топ, едва прикрывающий аппетитную грудь. Тонкий кружевной лиф, прекрасно различимый под тонкой полупрозрачной тканью. Расстегнутый графитовый бомбер с абстрактными красными линиями. Черные джинсы, облепляющие бедра, словно вторая кожа. Высокие грубые ботинки на шнуровке. И кулон на серебряной цепочке, сползающий в декольте.

Губы тронуты алым блеском. Скулы выделены чем-то мерцающим. Веки подведены чернильно-черной подводкой.

В общем, образ Северской настолько соблазнителен, что у меня все системы горят красным ' alert ' и начинает дымиться в штанах.

— Судя по твоей реакции, я уже доказала, что не душнила, не ботанша и не синий чулок?

Дина примеряет на себя образ роковой соблазнительницы, хоть в этом нет никакой необходимости, и я уже нехило поплыл. Царапает острыми ноготками мои бицепсы. И крутится вокруг оси, позволяя рассмотреть все ее изгибы, впадинки, трещинки.

Она дезориентирует меня настолько, что плавятся предохранители. Мозги превращаются в наполовину растаявшее желе. А язык набухает и прирастает намертво к нёбу.

Так что мне приходится судорожно сглатывать, долго откашливаться и восстанавливать рваное дыхание прежде, чем вернуть дар речи.

— Ты не синий чулок, детка. Ты — огонь!

Я шутливо вскидываю руки ладонями вперед, признавая свое поражение. А в следующую секунду жадно впиваюсь в манящие губы и издаю хриплый рык.

То ли меня так вшторивает Динина недоступность и ее внезапное потепление. То ли так сказывается ее охренительная чувственность и податливость. То ли играет роль последний отъезд на игры и вынужденное трехнедельное воздержание.

Но все мои реакции адски обострены. Эмоции доведены до пика. А наркотическая эйфория выпрыснулась в кровь и спалила к хренам клеммы.

Радует только одно. Северскую наша близость ошеломляет не меньше. Дина вцепляется мне в плечи. Скользит подушечками пальцев по шее. И придвигается ко мне так, будто стремится стать со мной одним целым.

Дина

Маруськина пропажа и внезапное появление Грозовского так сильно выбили меня из колеи, что я упустила подходящий момент, чтобы ответить Роману отказом и вытолкать его взашей.

И теперь я вынуждена вести его по коридору нашего центра и натянуто улыбаться так, что начинают болеть уголки губ.

— Кабинет оснащен новейшим оборудованием. В рамках обучения клиентам доступы индивидуальные онлайн-уроки, которые на восемьдесят процентов состоят из практики. Также в курс входят интерактивные задания и участие в разговорном клубе с приглашенными спикерами. Это помогает сломать языковой барьер. Программ много. Они рассчитаны на разные возраста.

Пропустив Романа с дочкой вперед, я принимаюсь нахваливать свою школу. Волнуюсь почему-то до чертиков. Мне страшно, что Грозовский надменно вскинет бровь и скажет, что-нибудь про дилетантский подход, не стоящий финансирования.

Но он выслушивает мою речь даже с повышенным вниманием. Не пропускает не единого слова. Кивает. И внезапно подхватывает Марусю.

Странный жест, но неприятия у моей дочери он не вызывает. Лишенная частого общения с отцом из-за его работы она устраивается на руках у Романа с комфортом и улыбается.

Я же не смею просить его ее отпустить.

Мне кажется, мое положение и так слишком шаткое, чтобы я выдвигала ему какие-то ультиматумы.

— Ты умница, Дина. Мне нравится это место. Я предполагаю, у всех преподавателей есть международные сертификаты?

— Верно.

Похвала Грозовского бальзамом проливается на мои дребезжащие нервы, и я шумно выпускаю воздух из легких.

Оказывается, все это время, пока я тараторила и ждала его вердикта, я не дышала. И сейчас усиленно восполняю нехватку кислорода в крови.

Краснею, когда он проталкивается мимо и ненароком меня задевает. И злюсь на себя.

У меня складывается впечатление, что с того момента, когда Рома нашел в парке мою дочь, моя жизнь больше мне не принадлежит. Над головой словно занесли острый меч, и он вот-вот опустится на мою шею.

— Послезавтра я привезу в центр журналистов. Подготовься, пожалуйста, к интервью, Дина. Снимем коротенький репортаж. Запустим рекламу. Будем готовиться к открытию филиала.

В отличие от меня, Грозовский не испытывает ни капли неловкости. Он вальяжно прохаживается по моему кабинету, изучает многочисленные дипломы, висящие на стене, и усаживает Марусю в кресло, шутливо щелкая ее по носу.

— Си ю лэйте, Мэри.

— Бай.

Махнув нам на прощание, Роман выскальзывает наружу — туда, где его ждет хмурый молчаливый охранник. А я отстраненно опускаюсь на диван и вытягиваю гудящие ноги.

Они дрожат. Да и я вся дрожу.

При мысли о том, что нам с Грозовским теперь придется встречаться на регулярной основе, холодеют руки и липкий пот струится вдоль позвоночника. Начиная с сегодняшнего дня, я буду вынуждена балансировать на тонкой грани.

— Мамочка, а дядя еще к нам придет, да? По-моему, он хороший.

Бойко щебечет Маруся, подцепляя статуэтку рыбы на гребне волны двумя пальчиками. Внутри меня же лопается невидимая струна, и я болезненно прикусываю нижнюю губу, чтобы не разрыдаться.

Домой возвращаюсь в каком-то раздрае.

Димы еще нет. И я принимаюсь готовить ужин, пока дочка играет в куклы.

Мариную мясо и отправляю его в духовку вместе с картофелем. Нарезаю овощи. Заправляю салат. И дергаюсь, когда до слуха доносится щелчок открываемого замка.

Хоть я и не сделала ничего постыдного, паника окутывает тело и замедляет движения. На автомате я вытираю руки, вешаю полотенце на крючок и угождаю в объятья мужа.

— Привет, детка.

— Привет.

— Как прошел день?

Невинный вопрос прилетает в цель и в одно мгновение раскачивает лодку моего спокойствия. Я избегаю встречаться глазами с собственным мужем, дышу через раз и выдаю нейтрально.

— Хорошо. Спонсоры приезжали. Остались довольны. Будем готовиться к открытию филиала.

— Здорово!

Я опускаю новости об исчезновении дочери и ее чудесной находке. Намеренно не говорю о встрече с Грозовским. И, отступив на шаг, приклеиваюсь взглядом к воротнику Диминой рубашки.

Там красуется малиновое пятно, подозрительно напоминающее след от губной помады. И у меня сейчас нет ни ресурса, ни морального права обвинять в чем-то супруга, но я все равно спрашиваю.

— Это что у тебя такое?

— Испачкался где-то. Не знаю.

— Снимай, брошу в стирку.

Дима избавляется от рубашки, демонстрируя идеальный торс с рельефными кубиками пресса. И я стараюсь не думать ни о чем.

Скрываюсь ненадолго в ванной. Засыпаю в машинку порошок. И долго умываюсь, прибегая к дыхательной гимнастике.

Хоть я старательно притворяюсь, что все в моих буднях идет четко по плану и ничего страшного не происходит, опутавшая меня еще утром тревога не испаряется.

Я сижу на иголках, пока мы ужинаем. Комкаю край футболки. И проливаю чай на белоснежную скатерть.

Подхватываюсь, чтобы ликвидировать расползающееся по ткани пятно. Со звоном роняю чашку в раковину. И ловлю на себе настороженный Димин взгляд.

— Дин, все в порядке? Точно?

— Да. Просто устала. Переживала из-за спонсоров.

Как там советуют? Если хочешь обмануть человека, говори ему полуправду.

Вот и я утаиваю способные рассекретить меня детали. И долго ворочаюсь в постели с боку на бок.

Дима засыпает практически сразу. А вот мой сон смывает приходящее на телефон сообщение, которое я прочитываю и тут же стираю.

«А твой муж знает, что Маруся не его дочь?».

Я долго смотрю в одну точку перед собой. Мобильник лежит под подушкой. А я боюсь даже пошевелиться.

Страх разоблачения настолько велик, что отключаюсь я ближе к утру, когда за окном уже рассветает. И дремлю едва ли больше двух с половиной часов.

Конечно, после пробуждения бодрости во мне ни на грамм. На лодыжки будто повесили пудовые гири. Веки засыпали песком. На плечи положили гранитные глыбы.

Сейчас больше всего на свете мне хочется спрятаться под одеялом, никак не контактировать с внешним миром и не отвечать на звонке.

Но я пересиливаю себя и рисую на лице беззаботную улыбку.

— Доброе утро, родной.

Я мягко целую его в висок, пока он распахивает заспанные глаза и сладко зевает, и убегаю в ванную. Телефон забираю с собой на случай, если Грозовскому вздумается позвонить спозаранку или отправить очередную провокационную эсэмэс.

Теперь я веду себя, как изменница из тех статей, которые в избытке читала совсем недавно. Не оставляю без присмотра гаджет. Для подстраховки меняю пароль. И торгуюсь с собственной совестью.

Убеждаю ее в том, что ничего плохого не совершаю. Просто не хочу расстраивать мужа. Это ведь не преступление, верно?

— Тебе кашу или оладушки?

— Давай все.

Я заискивающе спрашиваю у Димы, когда он заходит в кухню после душа жизнерадостный, энергичный и гладко выбритый. И гадаю, не перебарщиваю ли с заботой.

Но судя по тому, что муж затаскивает меня на колени, проводит ладонью вдоль позвоночника и невесомо касается талии, все в порядке.

— А кашу ты пересолила. Влюбилась?

— Правда?

Перехватив у Димы ложку, я пробую овсянку, но она идеальна на вкус. Всего достаточно. Сахара, соли, масла.

— Арский!

— Да шучу я, шучу. Ты чего так побледнела. Все отлично.

Заливисто смеется муж, а я тайком перевожу дыхание. Совсем дерганая с Грозовским стала.

— Отвезешь Маришку в школу, Динусь? Я уже не успеваю.

— Да, конечно.

Сгрузив посуду в раковину, я провожаю Диму до дверей, помогаю дочке собраться и закидываю ее на учебу. Сама же отправляюсь в центр.

Дел там сегодня невпроворот. Нужно провести собеседование с претенденткой на должность преподавателя испанского языка. Оформить заявку на канцелярию. И подготовиться к завтрашнему интервью, которое тяготит меня больше всего.

Я плохо контактирую с прессой. Могу растеряться в присутствии большого количества людей. И опозориться.

А подводить Романа, несмотря на мои прошлые обиды, не хочется.

Представив, как буду краснеть, бледнеть и заикаться перед телекамерой, я старательно штудирую выжимки из учебника по ораторскому мастерству. Увлекшись, забываю пообедать и сломя голову несусь на занятие к группе одинадцатилеток.

И только я успеваю войти во вкус и поймать ритм, как в приоткрытую дверь заглядывает Вера и заговорщически манит меня пальцем.

— Там к тебе какой-то мужик! Солидны-ы-ый, — шепчет подруга бойко и выдергивает меня в коридор. — Беги. Я подменю.

В кабинет я заскакиваю с замирающим сердцем. Ожидаю увидеть кого угодно от инспектора пожарной службы до специалиста санэпидстанции и уже готовлюсь показывать многочисленные документы, которые у нас оформлены по букве закона.

Но снова натыкаюсь на Грозовского.

Спотыкаюсь о порог, проклиная свои чертовы каблуки, и пролетаю несколько метров прежде, чем уткнуться Роману носом в грудь.

Пахнет от него потрясающе. Мускатным шалфеем. Кедром. И листьями горького апельсина.

Я глубоко вдыхаю этот густой пьянящий аромат и злюсь на собственное тело, предательски реагирующее на случайную близость.

Колени подкашиваются. От кончиков пальцев ног до самой макушки мчится мелкая горячая дрожь.

— Привет.

— Здравствуй.

Я отступаю от Грозовского слишком поспешно. Зачем-то одергиваю блузку. И сцепляю руки в замок в попытке отгородиться.

Роман же на это лишь ухмыляется.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Какой?

— Твой муж в курсе, что Маруся не его дочь?

Безобидные, в общем-то, слова с легкостью прорезают мою хлипкую броню и заставляют дернуться, как от пощечины. Я чувствую себя загнанным в ловушку зверьком. Роман же сканирует меня рентгеновским взглядом, от которого пульс лихорадочно шкалит.

— Дима обо всем знает. У меня нет тайн от супруга.

— Значит, у вас крепкая семья, построенная на доверии и взаимном уважении? Похвально.

Абсолютно серьезно произносит Грозовский. Только я никак не могу отделаться от ощущения, что он вкладывает в эти фразы известный ему одному смысл и просто надо мной издевается.

— Если ты пришел побеседовать о моем браке…

— И пообедать. Пойдем что-нибудь перекусим. С самого утра ничего не ел.

Беспечно сообщает Роман, а я смотрю на него как на умалишенного.

Он по-прежнему ничего от меня не требует и не настаивает на экстренном проведении теста ДНК, и это настораживает. Зная Грозовского, он без особых усилий может испортить мне жизнь, оставить после себя руины и исчезнуть так же молниеносно, как появился.

— Ты же не будешь морить меня голодом, Ледышка? Заодно репортаж обсудим.

Резонно предлагает Рома, и я послушно иду за ним, как на привязи.

В ресторанчике в квартале от школы подают вкусную пиццу четырех видов, неплохую пасту и сочные отбивные. Здесь мы и устраиваемся. Пьем горячий терпкий кофе, заказываем пирожные на десерт и болтаем так, словно не было между нами океана из непонимания и предательства.

А, когда Грозовский достает бумажник, чтобы расплатиться, в помещение заходит Дима, и меня окатывает кипятком от волнения.

Дина

Я неуклюже вскакиваю и задеваю бедром столешницу. Остатки кофе расплескиваются по скатерти. Чашка летит на пол и разбивается вдребезги — на десяток больших и маленьких осколков.

Вместе с ней трескается и мое самообладание.

Я искоса смотрю на мужа и начинаю сгорать от стыда.

В руках у Димы пышный букет лилий. И, хоть я больше люблю ромашки или пионы, сердце начинает истошно трепыхаться в груди.

Супруг в несколько размашистых шагов приближается к нам. А я предпочитаю мимикрировать под окружающую обстановку, слиться по цвету со стеной или вовсе провалиться под землю.

Грозовский же хладнокровно опускает в банку для чаевых несколько банкнот и поднимается на ноги. У него с невозмутимостью полный порядок.

Складывается впечатление, что если бы рядом упал фугасный снаряд или разорвалась водородная бомба, он бы стряхнул пылинки со своего иссиня-черного пиджака и даже не повел бровью.

— Гроза? Какими судьбами?

— И тебе не хворать, фараон. У нас с твоей женой ОБЩИЙ проект. Разве она не сказала?

Лениво растягивая слова, Роман сдает меня с потрохами, и я виновато опускаю голову и кляну Грозовского последними ругательствами. Делаю это про себя, конечно же.

На пару мгновений между нами виснет тяжелая гнетущая тишина, а в следующую секунду мир взрывается звуками.

Моего грохочущего сердца. Сиплых выдохов. И Диминого укоризненного.

— Это правда, Дин?

— Да. Компания Романа спонсирует открытие нашего филиала. Я не успела вчера с тобой поделиться. Прости.

Я вытаскиваю из себя не выдерживающее никакой критики извинение и мстительно вдавливаю острый каблук в туфлю Грозовского. Только вот он даже не морщится. Приподнимает меня над землей, словно пушинку, и легко переставляет в сторону.

— Был рад встрече. Надолго не прощаюсь.

Махнув нам рукой, Роман устремляется вдоль прохода. А я не поднимаю глаз до тех пор, пока Дима не подцепляет пальцами мой подбородок и не вынуждает на него посмотреть.

В его темно-карих глазах сквозит решительное осуждение и укоризна. И это медленно меня убивает.

— Почему вчера промолчала, Дин? Ведь не сегодня Грозовский нарисовался.

— Не хотела тебя тревожить. Я ведь знаю, как ты на него реагируешь.

Шепчу я не смело и захожу на двадцатый круг самобичевания.

Это Дима утешал меня, когда я рассталась с Романом. Вытирал лившиеся нескончаемым потоком слезы с моих щек. Кутал мои наглухо промерзшие ступни в шерстяные носки, которые вязала его бабушка. Варил для меня сладкий горячий какао. И позвал замуж несмотря на то, что я носила чужого ребенка.

Конечно, с тех пор он люто ненавидит Грозовского и любое упоминание о нем.

— Тревожить ты не хотела! А идиотом выставить хотела?

— Прости.

Я извиняюсь по десятому кругу. Облизываю пересохшие губы. И напарываюсь на досадливое.

— Ты забыла?

— М?

— У родителей сегодня серебряная свадьба. Они ждут нас на ужин.

В этот момент я чувствую себя последней сволочью. С расшатавшим мою Вселенную к чертям я напрочь забыла обо всем на свете. И о поделке, которую обещала смастерить с Марусей. И о наборе юного художника, который нужно было забрать из пункта доставки еще вчера. И о годовщине, важной для моего мужа.

Мысленно я себя распинаю. Водружаю терновый венок на макушку. Вколачиваю гвозди в запястья. И прохожусь фантомной плетью вдоль позвоночника.

Только внешне я стараюсь оставаться спокойной. Улыбаюсь заискивающе. Хвалю подарок, который Дима заранее приобрел для родителей. Серебряную турку ручной работы для отца. И колье с голубым сердцем из серебра для мамы. И прижимаю к груди лилии.

По пути на торжество мы забираем Марусю из школы. Заезжаем за роскошным букетом из двадцати пяти чайных роз в цветочную лавку. И не произносим ни единого слова до конечной точки нашего маршрута — японского ресторанчика, где для нас забронирован столик.

Дима, по обыкновению, распахивает для меня дверь авто и привычно придерживает за локоть. Но все его движения резкие и порывистые. От него веет недовольством и переполняющим его гневом.

Правда, при виде матери он меняется по щелчку. Расплывается в широкой улыбке. Вручает ей розы. Обнимает ее и недолго кружит.

— С праздником, ма! Живите вместе еще пять раз по столько же и берегите друг друга!

— С серебряной свадьбой, Анна Аркадьевна. Пусть ваша любовь с годами только крепнет.

Я робко присоединяюсь к поздравлениям, пока Маруська убегает внутрь зала к деду. Дима устремляется следом за ней. Свекровь же внимательно меня изучает и выносит неутешительный вердикт.

— Что-то ты какая-то бледная, Диночка. Может, надо показаться врачу?

— Да нет, все в порядке. Спасибо, Анна Аркадьевна. Чувствую себя хорошо.

— Работаешь много?

— Не без того. Расширяемся. Забот много. Нанять квалифицированный персонал для нового места. Запустить рекламу. Убедиться, чтобы оборудование привезли в срок.

Разговоры о любимом деле заставляют меня расцвести и взбодриться. Я с энтузиазмом рассказываю о том, что уже сделано. Расписываю перспективы. На что свекровь цокает языком и вперивает пронзительный взгляд мне в переносицу.

— Разве ты нуждаешься в деньгах, Дин? Какая необходимость прозябать с утра до вечера в офисе. Найми управляющего. А сама отправляйся за вторым ребеночком, — я открываю рот, чтобы ей возразить, но Анна Аркадьевна останавливает меня жестом, припечатывая. — Мужа надо привязывать детьми, милая. Пока за тебя это не сделал кто-то другой. Дима сколько уже тебя просит о сыне?

— А вы это с позиции собственного опыта говорите, дорогая свекровь? — я с некоторым вызовом вздергиваю подбородок и небрежно веду плечом. — Это ведь вы, если мне не изменяет память, расписались с дядей Сашей, когда Диме исполнилось шесть лет и вы были на пятом месяце беременности.

На самом деле, я не планировала говорить гадости и портить кому-то вечер, но язык опережает мысли, и я пулеметной очередью выпаливаю все, что думаю и даже больше.

Почему-то именно сегодня с меня слетает маска покладистой правильной девочки, и наружу прорывается самая настоящая стерва.

Может быть, потому что на меня постоянно кто-то давит? Мама то и дело учит, как жить. Папа периодически уговаривает оставить школу и влиться к нему в бизнес, ведь там прибыльнее. Свекры неустанно лезут в нашу с Димой постель и настаивают на том, что давно пора заводить ребенка.

А я болезненно реагирую на эту тему. И с трудом переношу нарушение наших личных границ.

— Извините, Анна Аркадьевна. Я не хотела.

Переступив через себя, я все-таки комкано извиняюсь и боком протискиваюсь в зал. Надеюсь успеть до того момента, когда свекровь отомрет и примется просвещать меня на тему, как должно происходить идеальное зачатие, под каким углом закидывать ноги на стену и что лучше употреблять в пищу.

— Дин, ты с утра сама не своя. Это из-за Грозовского? Он что-то обещал тебе? Приставал? Предлагал нечто интимное?

Дима улучает мгновение, когда я опускаюсь на стул рядом с ним и расслабленно выдыхаю, и засыпает ворохом неприятных вопросов. Стреляет в меня многозначительным взглядом. И сильнее обычного сжимает мои пальцы под столом, как будто опасается, что я могу вдруг исчезнуть.

Некстати вспоминается запечатлевшаяся на подкорке каленым железом статья в женском электронном журнале.

«Если ваш супруг начал остро реагировать на всякие мелочи. Стал ревновать вас к каждому встречному парню. Если он начал искать в вас изъяны. И старается уличить вас в каком-то неблаговидном поступке. Поздравляем! Очень вероятно, что он вам изменяет».

Мотнув головой, я отгоняю непрошеные мысли и стараюсь разубедить Диму.

— Нет. Конечно, нет. Его фонд спонсирует еще несколько школ и лицеев и даже приют для бездомных животных. Это нужно ему для предвыборной кампании.

— Значит, Гроза решил баллотироваться на выборах? Интересно.

Дима впивается в подброшенную мной новость, как клещ, и принимается серфить в интернете всю информацию, какую только можно найти о Романе. Я же скучающе смотрю по сторонам, ковыряюсь в остывающей лапше и мечтаю как можно скорее ретироваться из ресторанчика.

Потому что Анна Аркадьевна явно на меня обижается, косится неодобрительно и дует губы. А дядя Саша не рассчитывает свою меру, перебирает с алкоголем и задвигает длиннющий тост о внуках, которых мы должны непременно сделать.

В общем, спустя час я начинаю откровенно звереть. Психую от сыплющихся на меня лавиной советов. Сославшись на разыгравшуюся мигрень, уговариваю Диму уехать. И не ожидаю, что по дороге домой он заведет набившую оскомину шарманку.

— Малыш, а как ты смотришь на то, чтобы уйти в декрет? Перестанем предохраняться. Забеременеем. Наймем управляющего. И ты сможешь оставить чужих детей, чтобы заняться своими.

Лучась энтузиазмом, вещает супруг, повторяя слово в слово посыл свекрови. Я же ненадолго прикрываю веки, прислоняюсь лбом к запотевающему стеклу и рисую в воображении не слишком-то радостную картину.

Я откажусь от того, что с огромной любовью выстраивала не день, не неделю и даже не месяц. Позволю постороннему человеку руководить расширением вместо меня, перерезать красную ленточку, улыбаться журналистам и пить шампанское с радостным персоналом.

Я больше не буду спешить в центр по утрам. Перестану готовиться к занятиям. Впихну группу своих озорников, к которым безумно прикипела, Вере или Тане. Начну высыпаться.

А Дима…?

— А ты, Дим? Что будешь делать ты? Будешь мотаться по вызовам? Пропадать на дежурствах по ночам? Будешь выскакивать из постели и мчаться неизвестно куда по первому звонку? Зачем тебе этот ребенок, если ты все его детство пропустишь?

Распахнув ресницы, я часто моргаю и лихорадочно тарабаню, вонзая ногти в ладони. Привожу те аргументы, которые я приводила сотню раз, и злюсь.

Почему я должна ломать себя, жертвовать своими интересами и превращаться в домохозяйку тогда, как Дима продолжит жить жизнь, которую ему хочется.

Яркую. Насыщенную. Опасную. Полную перестрелок, очных ставок и перекрестных допросов. Ту, где едва ли хватает места для нас с Марусей.

— Порой мне кажется, что ты меня не любишь, Дина. И никогда не любила.

Все это я, видимо, произношу вслух, забывшись.

Потому что муж резко тормозит в пяти метрах от нужного подъезда, высаживает нас с дочкой и, нахмурив брови, топит педаль газа в пол. Шины оставляют на асфальте черные следы, дым от паленой резины витает в воздухе.

У Димы заболел коллега, и ему приходится его подменять сверх графика. Ну а мне не остается ничего другого кроме, как коротать очередной вечер в одиночестве.

— Сладких снов, моя любимая девочка.

Уложив Марусю, я нежно целую ее в лоб, подтыкаю края сползшего одеяла и на цыпочках выскальзываю в коридор. Никуда не спеша, я долго нежусь в горячей ванной с ароматной пеной, кутаюсь в халат и сооружаю на голове тюрбан из полотенца.

Я никого не жду. Но в прихожей раздается трель дверного звонка. Глупое сердце ударяется о ребра, и ровно восемнадцать секунд я питаю надежду, что это вернулся Дима.

Но моим иллюзиям суждено рассыпаться в пыль. На пороге стоит курьер в ярко-салатовой униформе с громадным букетом из желтых тюльпанов и фиолетовых ирисов.

— Арская Дина Алексеевна? Вам доставочка. Распишитесь, пожалуйста, здесь.

Черкнув подпись рядом с галочкой, я запираю замки. Прижимаю цветы к груди и тяну ноздрями умопомрачительный запах. Прямоугольную карточку с пометкой «Доброжелатель» и пухлый конверт замечаю не сразу.

Но как только начинаю его распечатывать, не могу отделаться от предчувствия, что его содержимое перевернет все вверх дном.

Именно так и происходит. Красочные фотографии вылетают из моих ослабевших пальцев и приземляются на пол.

А на них мой муж. Другая женщина. И ребенок.

Очаровательный мальчуган с до боли знакомыми карими глазами и волосами цвета спелой пшеницы.

Роман

После встречи с Арским я еду домой.

Окидываю взглядом еще не обжитую квартиру. Встаю под струи горячей воды. Выдавливаю на ладонь мятный гель для душа. А перед глазами Дина стоит.

Улыбается, как только она умеет. Накручивает платиновую прядь волос на палец. И поправляет оголившую плечо блузку.

Красивая, зараза. С вылепленными талантливым скульптором скулами. С хрупкими ключицами. Горделивой осанкой. Аристократка.

Несмотря на то, что с нашего расставания прошла прорва лет, я слишком хорошо все помню. Изящные изгибы, которые хочется очертить. Манящие впадинки. И пухлые губы, умеющие дарить неземное блаженство.

Наспех обтершись полотенцем, переодеваюсь. Меняю костюм на более привычное худи и потертые джинсы. Галстук забрасываю куда подальше, чтобы не душил.

Цвет настроения — черный.

Машину оставляю на подземной парковке. Вызываю такси, потому что хочу расслабиться. И еду в клуб, где меня уже ждет Арс. Друг сидит за дальним столиком в углу, а меня накрывает ностальгией.

Здесь мы кадрили девчонок. Играли в пьяные шашки. И устраивали такие вечеринки, после которых универ гудел целую неделю.

— Здорово, братка.

— Здоров!

Я крепко жму руку другу и падаю рядом. Заказываю двойную порцию виски, картошку и бургер и расслаблено откидываюсь на спинку дивана.

Публика вокруг снует разношерстная. Студенты, забежавшие сюда после пар. Офисные работники, уставшие после трудовых будней. Кокетки, строящие мужикам глазки в надежде заполучить халявную выпивку.

Атмосфера стоит праздничная. И у меня внутри разливается веселье. А еще предвкушение, смешанное с львиной долей злорадства.

— Ну что, достал?

— Обижаешь, Гроза. Сделали все в лучшем виде.

Хлопнув меня по плечу, скалится Шахов и раскладывает на столе ворох фотографий.

Снимки и, правда, превосходного качества. На них видно, как муж Дины нежно придерживает привлекательную загорелую женщину в бордовом платье за поясницу. Как жадно ее целует. Как давит ей на затылок и буквально впаивает в себя. Как трогательно кружит над землей малолетнего пацана.

Идеальная картинка, если не знать, что чувак женат на другой.

— Точно его сын?

— Сто процентов. Он даже записан в свидетельстве о рождении отцом. Да ты на парнишку посмотри. Копия Арский.

Подтверждает то, что я вижу и сам, Арс и подзывает официантку, чтобы лукаво ей подмигнуть и попросить бокал неразбавленного виски.

Недолго мы едим в тишине, а потом приятель внимательное на меня косится и изрекает задумчивое.

— Ты уверен, что ты этого хочешь?

— Уверен.

— Оставил бы девчонку в покое. Столько воды утекло. Ну не вышло у вас с ней. Зачем ворошить прошлое?

Не могу понять, почему, но слова Шаха заставляют меня ощетиниться.

Я и сам не знаю, чего хочу больше. Утереть нос Арскому. Отомстить Дине за то, что все это время скрывала от меня дочь. Или открыть ей глаза на то, что муж ей изменяет.

— Может, я ей одолжение делаю. Спасаю. Много лет жить рядом с изменником и ни о чем не догадываться.

Произношу небрежно, хоть внутри грозит извергнуться настоящий вулкан, и вызываю курьера. Спустя полчаса вручаю парню в оранжевой кепке букет и конверт с фотографиями и начинаю отсчитывать минуты.

Получаю уведомление, что посылка доставлена. Выжидаю, пока Дина насладится моим «подарком». И звоню ей.

— Алло. Рома?

Ее голос ломается и дребезжит. В нем отчетливо слышатся грустные нотки. И я вдруг осознаю, что не получаю никакого удовлетворения от своего поступка. Напротив, жалею всхлипывающую на том конце провода девушку и сильнее стискиваю бокал с плещущейся на донышке янтарной жидкостью.

Делаю глубокий глоток и резко тяну ноздрями воздух. Пойло обжигает пищевод и горячим комом падает в желудок.

— Привет, Дин. С голосом что-то. Ты плачешь?

— Да нет. Все в порядке.

— Врешь.

Припечатываю резко и злюсь на самого себя. Желание мести тлеет потухшими угольками, как будто кто-то залил их ледяной водой. И говорю совсем не то, что собирался.

— Мне приехать?

— Не нужно. У тебя, наверное, планы на вечер.

— Ничего важного.

— Тогда приезжай.

Немного помешкавшись, соглашается Дина, а Арс полирует меня красноречивым выразительным взглядом и негромко ржет.

— Сам рушишь ее жизнь. Сам утешаешь. Какой ты…

— Мудак. Знаю.

Киваю, не находя резона спорить, и оставляю Шахова развлекаться без меня. Не сомневаюсь, что грудастая официанточка с васильковыми глазами испуганной лани не даст ему заскучать.

К дому Дины я приезжаю примерно через час. Пишу ей, чтобы спускалась, и прячу ладони в карманы.

Она выходит из подъезда минут через пять, нерешительно переставляет ноги и кутается в руки, как будто ей очень холодно.

Не удивляется, откуда я узнал ее адрес. Так погружена в растаскивающие душу на части переживания.

— Маруся?

— Уложила ее недавно. Вряд ли проснется до самого утра. У нее хороший крепкий сон.

— А ты?

— А я не могу.

Охрипше шепчет Дина, словно надорвала связки и не может говорить громче, и шаг за шагом сокращает разделяющее нас расстояние.

Комкает длинными тонкими пальцами злосчастный конверт. Замирает, не дойдя до меня каких-то двадцать сантиметров. И охает, когда я дергаю ее на себя.

Позволяет себя обнять. Замирает. И впивается зубами в нижнюю губу, когда я выворачиваю ей нутро вопросом.

— Что-то случилось?

— Да. Я узнала, что Дима мне изменяет.

Хоть для меня это и не новость, со словами я не нахожусь. Фразы встают поперек горла. И единственное, что я могу сделать, это сильнее стиснуть Дину и ободряюще похлопать ее по спине.

— Пойдем. Посидим где-нибудь. На улице дубак. Промерзнешь вся.

Хоть всего десять минут назад было тепло, внезапно задул порывистый ветер, от которого колючие мурашки расползаются по телу. Я веду Дину к кафе, расположенном на первом этаже высотки, а она и не думает сопротивляться. Так ошеломлена.

Мне даже кажется, что, если бы я запихнул ее в тачку и повез бы на край света, она бы просто покорно юркнула на пассажирское сидение и свернулась бы в дрожащий клубок.

— Нам, пожалуйста, чай с мятой и пару эклеров.

Я озвучиваю заказ подошедшей официантке, потому что Арская в этот момент не способна ничего выбрать, и опускаюсь на кожаный диванчик.

Я исподволь изучаю сидящую напротив девчонку и сглатываю разбухающий шипастый ком, царапающий пищевод.

Дина в это мгновение настолько уязвима, что я чувствую себя последним мудаком. С собранными на затылке в хвост волосами, без грамма макияжа, с опухшими глазами, она совсем не похожа ни на заботливую мать, требовавшую отпустить ее ребенка, ни на уверенную в себе бизнес-леди, устраивавшую мне экскурсию по языковому центру.

Облизнув искусанные губы, она ныряет в карман толстовки и достает фотографии, которые я совсем недавно держал в руках. Но я делаю вид, что внимательно их рассматриваю.

— Похоже на фотошоп? Может быть, монтаж? — спрашивает она с такой тоской в голосе и с робкой надеждой, что меня пробирает до самого нутра.

— Вряд ли.

Я отвечаю твердо, даже немного жестковато. Не собираюсь подслащивать горькую пилюлю, ведь рано или поздно Дине все равно придется столкнуться с суровой реальностью. Как бы она ни старалась от нее сбежать.

Какое-то время мы сидим молча. Арская обнимает обеими ладошками кружку и пьет чай маленькими глотками. Трет розовеющими пальчиками мочку уха. И прижигает меня обвиняющим взглядом, как будто что-то знает.

— Почему? — высекает она тоскливо, а я замечаю, как огонь в ее голубых омутах потухает, и вместо него там поселяется промораживающая насквозь пустота.

Не знаю, что ей ответить. Сказать, что мужчины по природе своей полигамны и в какой-то момент начинают изменять своим избранницам? Так это бред. Сослаться на заевший супруга быт и исчезнувшую перчинку в отношениях? Еще большая чушь.

— Так бывает.

Это максимум, который я способен выдать. И он, конечно же, не устраивает Дину. Она резко отворачивается к окну и принимается вытирать тыльной стороной ладони катящиеся по щекам слезы.

Я же не справляюсь с ее эмоциями, которые расшатывают и меня. Встаю, чтобы пересесть к ней на диван, и подгребаю ее к себе.

Мои действия не объяснить логикой. Просто внутри зреет потребность утешить расстроенную женщину, и я иду на поводу у инстинктов.

Глажу ее лопатки, предплечья, запястья. Прижимаюсь ртом к виску. И вместе с Диной переживаю истерику.

Шарашит нас обоих нещадно. Сердечная мышца работает на износ. Губительный огонь воспламенят каждую клетку. Электрические импульсы доставляют боль.

— Спасибо, что приехал. Мне нужно было хоть с кем-то поделиться.

Позже, когда мы стоим около ее подъезда, негромко благодарит меня Дина и исчезает за железной дверью. Я же еще долго растираю полыхающую грудь.

А на следующее утро мы встречаемся в центре, и ничего не напоминает о вчерашнем.

Арская собрана и серьезна. На ее губах мерцает перламутровый блеск. На веки нанесены дымчатые тени. Пушистые ресницы подкрашены тушью. Она одета в платье футляр цвета морской волны. На шее — лаконичная подвеска с лазуритом.

И, если бы я лично не утешал ее накануне, я бы ни за что не поверил, что эта ухоженная ослепительная женщина проплакала весь вечер, а, может, и всю ночь.

Выпив по чашечке кофе у Дины в кабинете, мы не говорим о пресловутых фотографиях. Перемещаемся в небольшой зал, заполненный людьми. И занимаем приготовленные для нас места.

После короткой беседы с моим пиар-менеджером, пресса настроена дружелюбно. Никто не собирается топить Арскую, выискивать недочеты в хозяйственной деятельности. Напротив, журналисты хотят состряпать добротную статью, за которую они получат неплохое вознаграждение.

Первой встает совсем еще зеленая девчонка с короткими темно-каштановыми волосами и обращается к Дине.

— Здравствуйте. Лика Литова. Издательство «Просвещение». У вас в школе очень уютно. Небольшие светлые классы, оборудованные по последнему слову. Талантливые педагоги. Положительные отзывы. Подскажите, пожалуйста, что вдохновило вас на создание центра?

— Здравствуйте, Лика. Знаете, у меня растет любознательная семилетняя дочь. И мне, в первую очередь, хотелось, чтобы она ходила сюда с удовольствием. Чувствовала себя как дома. Была окружена приятными мелочами. Чтобы могла разместиться в удобном кресле-мешке, пока будет смотреть что-то на проекторе. Порисовать на перемене. Или решить какую-нибудь головоломку на магнитной доске. Комфорт самых маленьких наших учеников — наша основная задача.

Ответив на первый вопрос, Дина заметно расслабляется. Ее речь течет плавно и размеренно. Можно увидеть невооруженным глазом, что она гордится своим детищем.

Интервью проходит без сучка и задоринки. Попрощавшись с прессой, мы возвращаемся к Арской в кабинет и еще долго обсуждаем перспективы и ближайшие планы.

А через день, я узнаю, что Дина улетела в горы вместе с мужем. И это ввергает меня в ступор.

Дина

Сидеть рядом с Грозовским после того, что у нас когда-то было, странно. Натирать до скрипа блестящий и без того заварник. Разливать по чашкам черный чай с мелиссой, который любил Роман. И греть пальцы о стенки кружки.

Вчера Грозовский терпеливо выслушивал мою истерику и, словно маленькой девочке, вытирал слезы. Сегодня предупредительно придерживал передо мной дверь, отодвигал для меня стул и невзначай задевал запястье, когда меня уносило не в ту сторону в интервью.

И я, как не стараюсь, не могу понять причин его поведения.

Воспылал былыми чувствами, как увидел спустя столько лет? Нет, конечно.

Я отпиваю большой глоток дымящейся жидкости и вновь изучаю Романа.

Все-таки он изменился. Раздался в плечах. Приобрел хищный прищур. Заматерел.

Он и раньше был безбашенным и дерзким. А теперь возвел эти качества в квадрат.

В каждом его жесте сквозит спокойная властность. В каждом движении — непреклонная уверенность.

Так что я невольно теряюсь в его присутствии. Забываю, как дышать. Кусаю истерзанные губы. И постоянно тереблю подол платья.

Глупая. У меня жизнь рушится, а я залипаю на крылья носа, скулы и упрямый подбородок Грозовского.

— Ты хорошо справилась с интервью, Дина. Молодец.

Сдержанно хвалит меня Роман, вытаскивая из омута опасных мыслей, и залпом осушает содержимое чашки. Поправляет воротник идеально отутюженной белоснежной рубашки и коротко кивает.

— Спасибо. Я, на самом деле, очень люблю этот центр. Всю душу в него вложила. И мне радостно, что он развивается.

— Это заметно.

Соглашается Грозовский и предлагает меня подвезти.

Не отказываюсь. Потому что за окном клубятся низкие свинцовые тучи, собирается пролиться обильный ливень, и цены на такси уже наверняка поднялись до небес.

А я оставила машину на парковке. После пережитого потрясения и бессонной ночи руки тряслись так, что сесть за руль было бы несусветной глупостью.

— Прошу.

Безупречный, Роман помогает мне разместиться на пассажирском сидении, а я все время жду от него подвоха. Готовлюсь, что он напомнит о предательстве Димы и будет ковыряться в моей израненной душе. Или вернется к необходимости сделать тест на отцовство и заявит права на Марусю.

Но Грозовский лишь включает обогрев и плавно выруливает с территории школы.

— Тебе куда? К подружке? К родителям? В кафе?

— Домой.

Отвечаю рассеянно и боковым зрением фиксирую, как брови Романа съезжаются к его переносице. Злится, что я не собрала чемодан и не ушла от мужа сразу же, как только увидела фотографии? Бред.

Всю дорогу мы едем молча. Грозовский стискивает пальцами оплетку руля и внимательно следит за трассой. Я тоже не обременяю ни его, ни себя болтовней. Утыкаюсь лопатками в кожаную спинку кресла и прикрываю веки, вслушиваясь в мелодию, льющуюся из динамика.

— Расскажи мне, как тебе там не спится. Живанши не спасет мокрые ресницы. Море вместе нас с тобой так и не увидит…

«Давай навсегда», — как в ее песне друг другу шептали.

Скажи мне, когда наше «давай навсегда» мы потеряли*.

Подпеваю негромко и бессознательно думаю о том, что было бы, если мы встретились с Роман только сейчас. Если бы у нас не было болезненного прошлого и не выкорчеванных из сердца обид?

Задел бы он меня? Зацепил бы? Затронул бы струны души?

Рисую картинки наших встреч и возможных посиделок за чашечкой чая в кабинете, на летней террасе или в японском ресторанчике и злюсь на себя.

До вонзающихся в ладони ногтей и белеющих костяшек злюсь.

— Спасибо, что подвез.

Шепчу, сбрасывая с себя нахлынувшее наваждение, и берусь за ручку, чтобы открыть дверь.

Дождь все-таки начинается. Сначала одна крупная капля ползет по стеклу. А потом к ней присоединяются и другие и образуют мощный поток.

— Дин.

Грозовский внезапно тормозит меня, заставляя повернуться и столкнуться со штормом, бушующем на дне его глаз. Ловит двумя пальцами за подбородок и смотрит так пристально, будто пытается проникнуть под кожу.

Дрожь разлетается по всему телу. Сердце застревает где-то в горле.

— Ты уверена в том, что делаешь?

— Да.

Высекаю твердо, хоть внутри убийственный ураган крушит все мои системы, и стремительно вылетаю на улицу. Попадаю в лужу, промокаю до нитки за считанные секунды, пока добегаю до подъезда, и не беспокоюсь о поплывшем макияже.

В квартире, где никто меня не видит, позволяю себя сползти вниз по стене и так и сижу, жалея себя. Медленно снимаю туфли, разминаю заледеневшие ступни и так же неторопливо поднимаюсь.

Стаскиваю влажное платье и звоню маме прежде, чем спрятаться в ванной.

— Мамулечка, привет! Как ваши дела? Все в порядке? — пытаюсь придать голосу бодрости и скрещиваю пальцы, надеясь, что она ничего не почувствует на расстоянии. — Не могла бы ты забрать Маруську из школы? С ночевкой. Я хотела устроить Диме романтический ужин.

Откровенно вру, но мама буквально расцветает, с энтузиазмом воспринимая мою просьбу.

— Заберем, конечно. Давно пора заделать ребеночка.

Стискиваю зубы, чтобы не ляпнуть ничего лишнего, и отключаюсь. Наполняю ванную горячей водой и долго отогреваюсь до тех пор, пока тепло не растекается по венам и не начинает покалывать кончики пальцев ног.

Обтираюсь, укутываюсь в теплый халат и собираю волосы в небрежный пучок. Остатки косметики удаляю безжалостно, не планируя прихорашиваться. И, конечно, не заморачиваюсь тем, чтобы соорудить какое-нибудь сложное блюдо или переодеться во что-нибудь праздничное.

К приходу мужа готовлюсь, словно к войне. Еще раз внимательно рассматриваю снимки, которые и так отпечатались на подкорке, и иду в коридор — на звук открываемой двери.

Дима кажется уставшим. Как будто целый день вагоны разгружал или пахал на стройке. Скидывает обувь, мажет губами по моей щеке и вешает куртку на крючок.

Я впиваюсь в него цепким взглядом. Ищу доказательства, которые могли бы намекнуть на присутствие другой женщины в его жизни. Следы от губной помады на рубашке или на подбородке. Запах чужих духов. Но ничего не обнаруживаю.

— Привет, малыш.

Бросает мне муж и треплет по плечу прежде, чем запереться в ванной. А мой запал понемногу гаснет. Не исчезает совсем, но пылает уже не так ярко, как десять минут назад.

В кухне я нервно переставляю чашки с места на место. По привычке разогреваю ужин и на автомате сервирую стол. Я не очень люблю ресторанную еду, поэтому в тарелках появляется домашняя запеканка и салат из свежих овощей.

Хлеб нарезаю тонкими ломтиками, как предпочитает Дима. В заварник кидаю к черному чаю щепотку мяты. И не спешу закатывать скандал.

Жду, пока супруг поест после тяжелого дня. А самой кусок в горло не лезет.

Слова застывают на языке. Подозрения блекнут. Особенно, когда муж мягко улыбается и нахваливает мою стряпню.

Все у нас спокойно. Ровно. Без фейерверков и спецэффектов.

Но я все-таки решаюсь разбавить мирную рутину и выразительно прокашливаюсь.

— Дим, есть разговор.

Смотрю в его медово-карие глаза. И увязаю в этих бездонных колодцах.

— Случилось что-то? В школе? Интервью пошло не по плану?

Ни о чем не догадываясь, вполне искренне интересуется супруг. Я же поднимаюсь, чтобы достать из верхнего шкафчика спрятанные там фотографии.

— Не в школе.

Убрав грязную посуду, я раскладываю перед ним снимки веером и замолкаю. Воздух между нами словно потрескивает от сгущающегося напряжения.

— Что это такое? — покосившись на меня с недоумением, грохочет муж, а я больше не чувствую себя такой уж правой.

Сомнения закрадываются в душу и пекут за грудиной.

— Это я у тебя хотела спросить. Что это, Дим, а?

— Хренотень какая-то, — зло высекает он и тоже встает, чтобы приблизиться ко мне и хорошенько встряхнуть. — Тебе не кажется, что кто-то планомерно пытается разрушить нашу семью?

— Я… не знаю.

Отвечаю несмело и втягиваю голову в плечи. От супруга несет таким беспощадным гневом, что по коже разбегаются испуганные мурашки, и начинает сосать под ложечкой.

— Ну и где ты их взяла?

— Курьер принес.

— Когда?

— Вчера вечером.

— Отлично. Значит, ты целые сутки накручивала себя прежде, чем мне сообщить? Разве я дал повод во мне сомневаться?

— Нет, — блею растерянно и окончательно теряюсь оттого, что Дима впивается пальцами мне в плечи и шумно выдыхает.

— Почему все катится к чертям, когда Грозовский появляется на горизонте? Стоило ему вернуться, и ты начинаешь меня подозревать в том, чего я не совершал?

— Прости.

От его слов становится совсем уж паршиво. Я ощущаю себя так, будто прошлась в грязных ботинках по нашим чувствам, а потом проехалась по ним гусеницами танка.

Стыд затапливает меня от самой макушки до пят и окрашивает щеки в лихорадочный румянец. Ну а Дима не планирует останавливаться и забрасывает меня едкими вопросами.

— Ты не думала, что он все это подстроил? Слепил корявые фотки и теперь развлекается? Мстит?

— Нет.

Шепчу полузадушено, потому что горло стягивает невидимой удавкой, и прикрываю веки.

В теории мужа есть здравое зерно. С Грозовским мы расстались вовсе не мирно, и ему определенно есть за что мне мстить. Что, если я просто пешка в его игре? Фигура, которую не жалко использовать, а потом принести в жертву.

— Извини.

Всхлипнув, я повисаю у мужа на шее. Прячу лицо у него на груди и вдыхаю родной запах. Он не такой терпкий и насыщенный, как у Романа. Но это даже к лучшему.

Дима — моя тихая гавань, где можно укрыться от штормов. Надежная шлюпка, увозящая меня с тонущего корабля, получившего пробоину. Спасательный жилет.

— Дин, давай я возьму отгулы, и мы куда-нибудь уедем вдвоем. Хочешь?

Не веря своим ушам, я резко вздергиваю подбородок и пытаюсь убедиться в том, что он не шутит.

— А тебя отпустят?

— Договорюсь. Хочешь?

— Конечно, хочу!

Восклицаю горячо и обвиваю мужа руками за талию. Он же выуживает мобильник из кармана штанов и принимается звонить начальству.

Выторговывает несколько выходных, клятвенно обещает разгрести все завалы по возвращению и, получив добро, целует меня в макушку.

А моему счастью нет предела. Мы так давно никуда не выбирались, что я успела забыть, каково это вальяжно прохаживаться на каком-то курорте, пить коктейли и никуда не спешить.

Мягко улыбнувшись, Дима связывается с туристическим агентством и бронирует для нас билеты и коттедж. Ну а я бегу собирать чемодан, предвкушая скорую поездку.

Кладу парочку спортивных костюмов, свитер, штаны. Пакую на всякий случай куртку и утепленные ботинки. И едва не подпрыгиваю на месте от распирающего меня восторга.

— Мамуль, мы с Димой решили на несколько дней слетать в горы. Отпустишь? Присмотрите за Маруськой?

— Конечно, присмотрим. Вам давно пора побыть вдвоем.

Мама легко соглашается и радуется вместе со мной. Обещает каждый день присылать фотоотчеты. И тихо смеется, когда я заваливаю ее благодарностями.

Пока я думаю, брать или не брать вечернее платье на всякий случай, на телефон приходит сообщение от Грозовского и с неизвестного номера. Но я их не открываю.

Абонент временно недоступен. Для всех. Кроме мужа.

* строчки из песни «Мокрые ресницы», TARAS.

Дина

На следующий день Грозовский звонит еще несколько раз, но я сбрасываю вызов и отправляю мобильный в авиарежим. Прижимаюсь носом к иллюминатору и затаиваю дыхание, когда самолет начинает взлетать.

Желудок ухает в пятки. Сердце бешено тарахтит в грудной клетке. И я с силой сжимаю ладонь мужа и делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

Как мало мне все-таки нужно для счастья. Немного внимания, пара ласковых слов, совместный отдых, и вот я уже растаяла, как ванильное мороженое на солнцепеке.

Сейчас, когда Дима сидит в соседнем кресле и мягко приобнимает меня за плечи, я не хочу вспоминать о наших ссорах и разногласиях. Не хочу подкармливать внутреннего монстра беспочвенными подозрениями.

Единственное, чего я хожу — это взять максимум от нашей поездки.

— Девушка, можно нам шампанского, пожалуйста?

Подозвав стюардессу, просит муж, и спустя несколько минут в моих руках оказывается изящный бокал на тонкой ножке. Пузырьки в нем игриво искрятся. И я широко-широко улыбаюсь, как будто получила самый дорогой подарок на Рождество.

— За нас! — коротко произносит супруг, чокается со мной, выпивает свою порцию и нежно целует меня в губы.

Сегодня, когда ему не нужно ловить преступников, опрашивать потерпевших и торопиться на задержание, Дима — само обаяние и галантность.

Он то и дело касается моего запястья. Мажет подушечкой пальца по скуле. И поправляет сползший палантин, наброшенный мной поверх тонкой кремовой блузки.

Жестами, взглядами муж как будто старается компенсировать свое отсутствие и частые ночные дежурства. Он бережно придерживает меня за локоть, когда мы спускаемся с трапа. Помогает натянуть куртку, потому что на улице достаточно свежо. С легкостью подхватывает мой чемодан. И помогает забраться на заднее сидение ждущего нас внедорожника.

Джип стремительно катит прочь от аэропорта. А я едва не подпрыгиваю на месте от предвкушения.

Дима негромко переговаривается с кем-то по телефону и едва уловимо хмурится. Я же вставляю наушники в уши и включаю музыку, чтобы не подслушивать и не отвлекать его.

Это у меня в центре девчонки прекрасно проживут несколько дней без моих указаний. А у них на службе все намного сложнее и строже. Чудо вообще, что его отпустили в этот мини-отпуск, когда один из коллег болеет, а второй увольняется.

Прижавшись к боку мужа, я подпеваю малоизвестной английской певички с потрясающим глубоким тембром и не замечаю, как проваливаюсь в сон. Глаза распахиваю, когда автомобиль тормозит, мягко шурша шинами по снегу, и понимаю, что прошло около трех часов.

— Добро пожаловать в сказку, принцесса!

Дима первым спрыгивает с подножки и по-джентльменски подает мне ладонь. Я на нее опираюсь, выскальзываю наружу и захлебываюсь горным воздухом.

Он такой морозный и чистый, не то что в мегаполисе, что начинает кружиться голова.

Вцепившись в Димин локоть, я с любопытством оглядываюсь по сторонам. Стоим мы у входа в гостиничный комплекс с самыми разными зданиями — четырехэтажным отелем, двухэтажными коттеджами и одноэтажными шале. Вокруг, до самого горизонта раскинулись разлапые ели.

И меня настолько завораживает эта картина, что я не с первого раза слышу доносящийся, как сквозь вату, вопрос, и прошу Диму его повторить.

— Что?

— Не против, если за ужином к нам присоединятся мои студенческие друзья? Представляешь, Матвей и Игнат тоже здесь отдыхают.

— Нет, конечно.

Отмахиваюсь, потому что мне, по большому счету, все равно, кто составит нам компанию, лишь бы муж был рядом. И неторопливо поднимаюсь по ступенькам, держась за перила и любуясь пейзажем, чтобы вместе с Димой встать в хвост небольшой очереди, собравшейся у ресепшена.

Спустя минут десять улыбчивая девушка-администратор с двумя тугими косичками и бейджем, на котором значится «Кристина», бегло проверяет наши паспорта, заполняет все необходимые документы и кладет на стойку ключи, выдавая отрепетированное.

— Желаю вам приятного отдыха!

И, когда супруг уже катит наши чемоданы к выходу, а я немного мешкаюсь, выпуская из рук клатч, добавляет.

— Вы перекрасились? Мне кажется, в прошлый раз у вас был более темный цвет. Вам очень идет!

Внезапный комплимент, произнесенный искренним тоном, выбивает почву у меня из-под ног и резко перекрывает подачу кислорода. Я наклоняюсь, чтобы поднять сумочку, с силой проталкиваю в легкие кислород, и поднимаюсь, стараясь удержать на лице доброжелательную маску.

— Вы, наверное, ошиблись. Это мой родной цвет.

— Да? Извините, пожалуйста! — жалко лепечет девушка и в считанные секунды бледнеет до состояния только что распакованной кипенно-белой простыни.

— Ничего страшного. Все в порядке.

Произношу я беспечно, хоть на душе скребут кошки, и тяну улыбку так, что начинают болеть уголки губ.

Отдаляясь от ресепшена, я не спешу догонять мужа. Вяло переставляю враз потяжелевшие ноги и натужно складываю воедино кусочки паззла.

Извечные ночные дежурства. Срочные вызовы. Внезапные командировки. Попытки выставить меня виноватой из-за вспыхнувших подозрений. Экстренный отъезд в горы, чтобы усыпить бдительность и убедить меня в том, что все прекрасно, когда запахло жареным.

Нужно быть полной дурой, чтобы и дальше отрицать очевидное. Ну, или законченной мазохисткой.

Выскользнув из здания отеля, я прохожу несколько метров и останавливаюсь прямо посреди дворика. Меня огибают счастливые отдыхающее, с энтузиазмом обсуждающие цены на ски-пасс, бани и спа, которые предлагает курорт. А я отрешенно смотрю на сверкающий в лучах солнца снег и чувствую, как начинают слезиться глаза.

— Дин, ну чего ты там застряла? Догоняй!

Муж оборачивается, только сейчас обнаруживая, что я отстала, и мягко меня поторапливает. Ждет, пока я с ним поравняюсь, и мажет носом по щеке.

Я же мечтаю оказаться на другом краю света или провалиться под землю, лишь бы не стоять рядом с ним и не притворяться, что ничего критичного не произошло.

— Динусь, что с лицом? Ты чего такая кислая? Что-то не нравится?

— Все хорошо, Дим. Просто голова разболелась. Наверное, от местного воздуха.

— Да, он здесь разреженный. Скоро привыкнешь.

— Привыкну.

Я повторяю за мужем нестройным эхом и всматриваюсь в две карамельно-карие бездны, решая, что предпринять.

Если я закачу скандал прямо сейчас, Дима в очередной раз выставит меня идиоткой и неуравновешенной истеричкой. К тому же, я хочу поймать его на горячем и убедиться, что не ошибаюсь в сделанных выводах.

Поэтому я принимаю беспечный вид и прячу бурлящий гнев за легкой отстраненностью. Избегая лишних прикосновений, я поспешно распаковываю чемодан, достаю халат и запираюсь в ванной, прихватив с собой телефон.

Открываю кран. Лью гель до тех пор, пока пена не поднимается высокой шапкой. Избавляюсь от одежды, складывая ее в аккуратную стопку на небольшую тумбу. Погружаюсь в горячую воду до самого подбородка и звоню маме.

— Здравствуй, мамуль.

— Привет, моя хорошая! Как вы долетели?

— Нормально. Без воздушных ям и задержки рейса.

— Разместились? Все в порядке?

— Да.

— Как условия? Я слышала, там потрясающие шале, баня из вековых кедров и лиственницы, термальный центр, соляная комната с гималайской солью, купель с родниковой водой, каменный бассейн…

Мама перечисляет с таким кипучим энтузиазмом, как будто является сотрудником туристического агентства, пытающимся продать тур. Я же вонзаю ногти в ладони и выталкиваю сквозь зубы.

— Все как на картинке в рекламной брошюре, да.

— Завидую тебе белой завистью, дочка.

— Не надо, мам, — качаю головой, как будто она может меня видеть, и понижаю голос до шепота. — Мне кажется, Дима мне изменяет.

— Что ты такое говоришь, дочь? Муж в тебе души не чает. А то, что на работе пропадает, так служба у них такая. Вспомни Селиных. Эдуард Сергеевич, пока на пенсию не вышел, тоже дома урывками появлялся.

Мама отчитывает меня, словно несмышленого ребенка, транслирующего несусветную глупость, а я нервно кусаю губы и пытаюсь ей объяснить.

— Меня перепутала с другой женщиной администратор отеля. Значит, Дима и раньше сюда приезжал. Только не со мной!

— Чушь! Ты хоть представляешь, сколько людей через них проходит каждый день? Это не аргумент, Дина. Девушка просто могла запутаться, а ты нафантазировала себе невесть чего.

— Мне прислали фотографии. На них Дима с другой семьей. Симпатичной кареглазой шатенкой и мальчишкой лет пяти, похожей на Диму, как две капли воды.

— Господи, дочь, ну что ты как маленькая? Ты хоть представляешь, сколько у твоего мужа недоброжелателей? В наш век информационных технологий можно нафотошопить все, что угодно. Даже мартышку на квадроцикле на Марсе. И ты и в это поверишь?

— Но мам…

— Все, милая. Выкинь эти бредни из головы и наслаждайся, пожалуйста, отдыхом с мужем.

— Ладно, спасибо, ма. Маруську от меня поцелуй.

— Поцелую. Я люблю тебя, дочь. И желаю тебе самого лучшего.

— Я тебя тоже.

Прощаюсь с матерью сдавленно, а внутри царит самый настоящий раздрай. Мысли в черепной коробке мечутся с бешенной скоростью. И я, как ни стараюсь, принять чужие доводы и расслабиться, не могу.

Обтершись полотенцем, укутываюсь в халат, туго повязываю пояс и просушиваю волосы полотенцем. Выхожу к Диме, с трудом поймав душевное равновесие, и жалуюсь на усиливающуюся мигрень.

— Я сегодня, пожалуй, останусь тут и полежу. А ты иди к ребятам.

— Точно? Может, побыть с тобой, Динуль?

— Точно. Такое удачное совпадение. Когда еще увидитесь с ними.

— Ты такая понимающая у меня. Спасибо, малыш. Не скучай.

Муж не слишком рьяно со мной спорит. Ныряет в серый свитер, накидывает куртку и, поцеловав меня в макушку, выскальзывает за дверь.

Я же выжидаю полчаса и устремляюсь к тому клубу, куда он направился.

Роман

Сколько я ни пытаюсь понять женскую логику, не получается. Вот уж поистине, чужая — душа потемки.

Дина получила такие фотографии, которых мне бы хватило, чтобы поставить на человеке большой жирный крест. А она свалила все дела на помощниц и укатила с мужем в горы.

И это совсем не укладывается у меня в голове. Как я не кручу варианты. Как не перебираю детали. Паззл не сходится.

Отвлекшись от деловой переписки, я снова ей набираю, но она не отвечает на звонок. И этот ее игнор раздражает.

Отложив телефон в сторону, я какое-то время пялюсь на коммерческое предложение, но цифры плывут. Рабочий настрой утерян. И принимать решения в таком состоянии, когда мысли витают где-то далеко, вряд ли хорошая идея.

Поэтому я выключаю компьютер. Накидываю пиджак на плечи. И еду в давно полюбившийся нам с Шаховым бар.

Сегодня там даже более многолюдно, чем в прошлый раз. И мне немного льстит, что хозяин заведения по старой дружбе придерживает для нас столик. Падаю на диванчик. Листаю меню. И, подняв подбородок, утыкаюсь в глубокое декольте подошедшей официантки.

— Добрый вечер. Меня зовут Мила. И я буду рада вас обслужить.

Молоденькая девчонка лет двадцати, может, чуть старше, широко улыбается и нарочно поправляет бейдж. Я же глотаю понимающий смешок.

Если она надеется на щедрые чаевые, то я их непременно оставлю. Если рассчитывает на что-то большее — зря.

— Здравствуй, Мила. Виски со льдом мне принеси, пожалуйста.

— Может, что-то еще? У нас вкусные крылышки в кисло-сладком соусе. Замечательное жаркое с грибами.

— Нет. Спасибо. Только виски.

Я жестом отправляю ее выполнять заказ, а сам невольно кошусь на расположившуюся неподалеку группу студентов. Голубоглазый блондин о чем-то горячо спорит с длинноволосой шатенкой, смешно морщащей кончик носа, и повадками напоминает прежнего меня.

Накатывает ностальгия.

Когда-то я также ухлестывал за Диной. Задирал ее по поводу и без. А потом иступлено целовал на заднем сидении вишневой девятки Арса.

— Здорово, дружище!

Это Шахов вихрем врывается в мое пространство, вытаскивая из омута мыслей, и крепко хлопает по плечу.

— Здорово, брат. Как сам?

Фраза повисает в воздухе, потому что в этот момент возвращается Мила и аккуратно ставит передо мной бокал с янтарной жидкостью. Чуть помявшись, она, как ей кажется, незаметно кладет рядом салфетку с номером телефона, на что я выразительно выгибаю бровь.

Не дождавшись от меня никакой реакции, девчонка пунцовеет и, круто развернувшись, убегает. Арс же звонко ржет.

— А ты времени зря не терял, я смотрю. Официанточку закадрил.

— Хочешь? Дарю.

Пожав плечами, я толкаю салфетку к другу и делаю большой глоток виски.

— А ты что?

— А мне не интересно.

— Конечно, тебе ж подавай проблемную. С заморочками. Продолжаешь блюсти целибат по Арской?

— Кстати о ней. Ты отослал ей то видео? — не ответив на вопрос, я переключаюсь на то, что меня, действительно, волнует, хоть и пытаюсь оставаться бесстрастным.

— Отослал.

— И?

— Не прочитано. До сих пор.

Хмурюсь, потому что такой расклад меня не устраивает совершенно. На видео измена Арского запечатлена во всех подробностях и со всех возможных ракурсов. Только Дина вместо того, чтобы расставить все точки над i, игнорирует сообщения с чужого номера так же, как и мою персону.

И пока я строю планы, как усажу ее силой и заставлю посмотреть собранный нами компромат, Шахов заказывает и куриные крылышки, и жаркое.

— Воу воу. Тебя дома не кормят, что ли?

— Шутишь? Мы с Полькой разводимся. Думаешь, она будет стоять у плиты, если и раньше этого не делала?

Беспечно отмахивается друг и вроде бы не испытывает досады от того, что его брак трещит по швам. Я в его личную жизнь тактично не лезу. А вот он бесцеремонно ковыряется в моей.

— Скажи мне, Гроза, на кой тебе сдалась эта Арская. Других девок разве мало? Ее все устраивает в это мудаке, раз она глаза разувать не хочет. Слушай, может, она вообще в курсе всех его измен, и для нее это ни фига не новость?

Задумываюсь ровно на секунду. Вспоминаю, какой принципиальной и непримиримой была Дина, когда дело касалось предательства и вранья, и не верю, что она кардинально переменилась.

— Нет. Готов забиться, что нет.

— Ладно. Дело твое. Мне и дальше копать под ее муженька.

— Копай.

— Страшный ты человек, Грозовский.

Обреченно закатывает глаза Шах, на этом мы и прощаемся. Ночую у себя, потому что продолжать вечер в клубе и гудеть до утра, как в старые добрые, мне не улыбается.

А на следующий день перекраиваю график и переношу встречу, к которой готовился целых две недели. По непонятной даже мне самому причине я еду в детский мир и долго брожу вдоль рядов, выбирая игрушку.

Покупаю на кассе милого медвежонка с розовым бантиком на ухе и любимую всеми девчонками куклу Барби и бессовестно намереваюсь манипулировать Диной через дочь.

В коридоре ее языкового цента тихо — идут занятия. И я рассчитываю незаметно проскользнуть в кабинет Арской и, может быть, даже покопаться в ее ноутбуке, но на полпути натыкаюсь на одну из ее подруг.

Пухлощекая шатенка с озорными кудряшками, кажется, Таня смешно прижимает ладошку ко рту и совсем не картинно охает.

— Здравствуйте, Роман Всеволодович. Вы бы предупредили, что заедете.

— И что бы вы сделали? Ковровую дорожку постелили. Не суетись, Татьян. Маруська в школе?

— Да.

— Приведешь, как закончится урок?

— Да-да. Конечно. Может, вам кофе сделать, пока ждете?

— Не нужно, спасибо. С кофейным аппаратом я как-нибудь справлюсь сам.

Отмахнувшись от любезного предложения, я-таки направляюсь к Дининому кабинету в одиночестве. Изучаю обстановку намного внимательнее, чем в прошлые несколько раз.

Упершись взглядом в горшки с кактусами отмечаю, что на одном из них расцвел аккуратный белый цветок. Тыкаю пальцем землю в кадке с фикусом и зачем-то его поливаю, потому что грунт подсох. Включаю ноутбук Арской и тщетно пытаюсь подобрать пароль. Спустя минут десять забиваю на эту бесполезную затею и открываю блокнот, всматриваясь в знакомые элегантные буквы, выведенные каллиграфическим почерком.

Именно за этим занятием меня и застает Маруська.

Робко перешагнув через порог, она любопытно приподнимает подбородок, узнав меня, выдергивает ладошку из Татьяниной руки и бежит ко мне намного смелее.

Подхватываю ее на автомате и усаживаю на колени так легко и естественно, как будто делаю это постоянно. Я не могу сказать, что воспринимаю девчонку, как родную дочь и как часть себя, и принимаю безоговорочно, но мне определенно хочется узнать ее поближе.

— Здравствуйте, дядя Рома, — малышка приветствует меня важно и тут же теряет всю серьезность, стоит ей только увидеть сидящих на столе медведя и куклу. — А это кому? Мне?

— Здравствуй, принцесса. Тебе, конечно. Я не знал, какие игрушки ты больше любишь, поэтому взял две.

— Спасибо!

Маруська улыбается мне так искренне, отчего сердце странно екает в груди. Хватает сначала мишку и бережно прижимает к себе, принимаясь его поглаживать. Я же одними губами обращаюсь к застывшей в пяти метрах от нас Татьяне.

— Дина Алексеевна в отъезде, как мне сообщили. А кто забирает малышку?

— Бабушка. Правда, Виолетта Константиновна только часа через полтора приедет. А мне на урок надо.

— Прекрасно. Мы пока пообедаем с Марусей. Здесь недалеко есть неплохая кафешка.

— Ой, вы меня очень выручите, Роман Всеволодович, — не находя в моих словах никакого подвоха, рассыпается в благодарности Динина подруга, я же коротко ей киваю.

— Запиши мой номер на всякий случай.

Продиктовав цифры, я провожаю Танину спину, поднимаюсь на ноги вместе с девчушкой и ее новым плюшевым другом. Опускаю Марусю осторожно на пол и протягиваю ей свою лапищу. Кроха доверчиво вкладывает тоненькие пальчики в мою ладонь, и я вдруг ощущаю, как в месте нашего контакта, расползается уютное тепло.

У меня нет родных братьев и сестер, и нет племянников, с которыми я бы нянчился. Единственный, за кем я когда-то присматривал — это сынишка Шахова. Но с парнями проще. Приставка, рыбалка, футбол — это универсальные увлечения, которые добавят тебе сразу пятьдесят очков в копилку.

А вот чем занять семилетнюю любознательную малышку?

Думаю об этом, пока мы с Марусей рука об руку выходим из здания центра и топаем к ресторанчику, в котором мы совсем недавно сидели с Диной. Благо, здесь подают не только вкусную еду, но и детские шарады и раскраски для маленьких посетителей.

— Дядь Ром, а давайте закажем пиццу! Ну пожалуйста! — заметив яркую картинку в глянцевом меню, Маруська смотрит на меня глазами кота из Шрека и без особых трудностей ломает мою оборону.

— Пепперони или четыре сыра? — сначала уточняю, а потом спохватываюсь и сурово хмурю брови. — Только сначала съедим суп. Договорились?

— Договорились.

Соглашается кроха не слишком охотно и смешно морщит кончик крохотного носа. С энтузиазмом разрисовывает русалочий хвост зеленым, пока готовится наш заказ. А я невольно ищу в малышке свои черты.

Хоть она больше похожа на Дину, мне все равно чудится в ней наша порода. Грозовская. И это заставляет меня незаметно прятать Маруськину расческу в карман и придумывать дурацкую игру «оближи ватную палочку».

К счастью, Маруся еще слишком мала, чтобы догадаться об истинной причине моих действий. Она с энтузиазмом присоединяется к организованной мной забаве, и так же легко о ней забывает, переключаясь на тарелку с куриной лапшой, которую ставит перед ней рыжеволосая веснушчатая официантка.

Вопреки моим опасениям, что с семилеткой может быть трудно, время мы проводим отлично. От Маруськи я узнаю, что в кино, на каток или в бассейн она ходит, чаще всего, с мамой. Папа много работает и редко бывает дома. Еще я узнаю, что моя маленькая спутница обожает клубнику и шоколад. Правда, от последнего ее высыпает, если она съест две плитки целиком.

Вдоволь насмеявшись и запомнив немало полезных подробностей, я расплачиваюсь по счету, обещаю Марусе заглянуть в центр и завтра и выхожу вместе с ней на улицу, наталкиваясь на свою несостоявшуюся тещу.

Виолетта Константиновна приехала чуть раньше, чем планировалось, и теперь полирует мою переносицу тяжелым мрачным взглядом.

— Грозовский, ты? — прищуривается внимательно, хоть у меня и нет сомнений в том, что она меня узнала, и нехотя выталкивает сквозь зубы. — Спасибо, что присмотрел за моей внучкой.

Северская-старшая, судя по всему, не желает закатывать скандал при ребенке, чем я нагло пользуюсь. Отвешиваю ей шутливый поклон и выразительно подмигиваю.

— Обращайтесь. Маруся — замечательная собеседница. Буду рад повторить. До встречи, принцесса.

Помахав крохе на прощание, я удаляюсь, широко шагая. Чувствую, как между лопаток покалывает от чужого чересчур пристального внимания. А вот внутренний карман пиджака жжет конверт с Маруськиным биоматериалом.

Дина

Дима уходит, а мне почему-то становится легче. С плеч падает гранитная плита, придавливавшая меня к земле. Обруч, стискивавший легкие, лопается со звоном и больше не мешает дышать.

Я сижу на диване, подобрав под себя ноги, и прислушиваюсь к своим ощущениям.

Я чувствую, как мой брак катится в тартарары, и ничего не могу предпринять.

Я не верю собственному мужу и теперь в каждом его жесте ищу скрытый смысл и подвох. Я жду, когда он совершит ошибку и на чем-то проколется. Лгуны часто палятся на мелочах.

Распустив полотенце, я методично прочесываю волосы. Ныряю в серый свитер с широким горлом. Надеваю черные брюки. Шнурую ботинки. Застегиваю пуховик. И выскальзываю из шале.

От ощущения праздника не осталось ничего. Пустота.

На улице морозно. Из низких пушистых облаков сыплется крошкой снег. И я ненадолго застываю у витрины одного из местных магазинчиков и рассматриваю сувениры.

Захожу внутрь, чтобы купить для моей малышки смешную фигурку йети, и взглядом цепляюсь за инкрустированный рог для вина. Думаю о Грозовском в это мгновение и, поддавшись порыву, прошу консультанта запаковать этот самый рог.

Странно, но по мере того, как я приближаюсь к клубу, где супруг должен был встретиться с друзьями, напряжение во мне не скапливается. Я широко улыбаюсь секьюрити на входе, позволяю администратору повесить бумажный браслет мне на запястье и сливаюсь с толпой.

— Девушка, а давайте к нам!

Путь мне преграждает парнишка-студент с недавно начавшей пробиваться на подбородке щетиной, и я легко принимаю его приглашение. Хочу хоть немного побыть беспечной и беззаботной, как в далекие университетские времена прежде, чем вернуться к суровой реальности.

Отплясываю на танцполе, как в последний раз. Сбиваю ноги. Хохочу. И горланю песни с двадцатилетними ребятами.

— Мы вышли из дома, когда во всех окнах погасли огни. Один за одним.

Мы видели, как уезжает последний трамвай.*

Сорвав связки, я отделяюсь от этой шумной компании, заражающей всех вокруг весельем, и торможу у барной стойки. Заказываю глинтвейн. Делаю большой глоток. Пряная жидкость согревает внутренности. И взглядом выхватываю расположившийся в паре метров от меня знакомый силуэт.

Приближаюсь к мужчинам незаметно, не спеша обнаруживать свое присутствие, и цепляю кусок разговора.

— Димас, а ты на хрена в Тулу со своим самоваром? Зачем свою сюда притащил?

— Так было нужно.

Грубо шипит на друга муж, и я прощаюсь с последними иллюзиями, которые еще теплились в глубине души. Вся эта поездка не больше чем жалкая подачка. Попытка усыпить бдительность. А никак не искреннее желание провести время вдвоем.

Мне больно? Уже нет. Наверное, я смирилась с его предательством и уже приняла его. Сначала на своем дне рождении. Потом, когда получила злосчастные фотографии. Только зачем-то пыталась сохранить то, чего нет.

Отвлекшись, я спотыкаюсь и проливаю остатки плещущегося на дне стакана вина на супруга. Ахаю с притворным изумлением.

— Дима?

— Дина?

Сталкиваемся друг с другом пронзительными взглядами. Я ищу очевидные ответы на глупые вопросы в его глазах. Он справляется с первым шоком и торопливо натягивает одну из своих масок.

Улыбается широко. Только мне кажется, что от его улыбки за версту разит фальшью.

— Малышка, тебе стало лучше? Голова прошла?

— Да, все отлично.

Киваю легкомысленно и выхватываю из его пальцев бокал. В нем что-то покрепче, чем мой глинтвейн. И это покрепче прекрасно подходит, чтобы залить бушующий за грудиной ураган.

Мне не с руки устраивать сейчас скандал. Да и трясти грязным бельем при посторонних я не приучена.

— Динуль, это мои студенческие друзья. Матвей. Игнат.

Супруг по очереди представляет воззрившихся на меня с неподдельным интересом мужчин. Я же салютую им мужниным виски.

— Рада знакомству!

Я одним махом осушаю алкоголь и прошу бармена повторить. Дима странно на меня косится, но ничего не говорит. Возможно, стесняется меня перед приятелями. Но это меня нисколько не тревожит.

Этим вечером я отрываюсь на полную катушку, рисуя жирный крест на своей супружеской жизни. А следующие два дня до отъезда всеми возможными способами избегаю Диму.

Выталкиваю его на одни склоны, сама же спускаюсь с других. Настаиваю на том, чтобы он больше времени проводил с друзьями, ведь когда еще выпадет такой шанс, и без малейших сожалений пакую чемодан, когда наш импровизированный отпуск подходит к концу.

По возвращении я наспех принимаю душ, наношу легкий нюдовый макияж и облачаюсь в брючный костюм. Дима за моими сборами наблюдает с затаенным подозрением.

— Ты не останешься дома? Я думал, ты отдохнешь после дороги.

— Нет, в центр поеду. Много дел накопилось. Тебя на работе, наверное, тоже заждались.

Бросаю едко и выпархиваю из квартиры до того, как супруг успеет мне что-то возразить.

В школу еду в приподнятом настроении, потому что обожаю возиться со своими маленькими воспитанниками. Дарю им свое тепло и знания и подпитываюсь от них энергией.

Планирую на досуге почитать тонкости подачи заявления на развод. Влетаю в собственный кабинет, да так и торможу на пороге, напарываясь на Грозовского, по-хозяйски расположившегося в моем кресле.

У него на коленях сидит моя дочь и что-то увлеченно ему рассказывает.

Предчувствие чего-то непоправимого так и витает в воздухе. Мне страшно, что Роман сейчас вздернет подбородок и во всеуслышание объявит, что Маруся — его ребенок. Разрушит мой образ идеальной матери для малышки. И вобьет между нами клин.

Но Грозовский, заметив меня боковым зрением, что-то тихо шепчет на ухо моей дочери и аккуратно спускает ее с колен. Чтобы она могла вихрем пронестись через всю комнату и нырнуть в мои объятья.

— Мамочка приехала!

— Привет, солнышко. Я очень по тебе соскучилась!

— Мы тоже по тебе скучали, Ди — на.

Растянутое на два слога имя размашисто ударяет по нервам и заставляет отвлечься от прилипшей к моему боку Маруське. Грозовский приближается к нам, как какое-то неотвратимое бедствие, и своей аурой подавляет волю.

Как сильно он все-таки изменился! Раньше я так не цепенела в его присутствии. А теперь меня словно связали по рукам и ногам и оглушили пыльным мешком.

— Ой, а я там сувенир для тебя привезла. Только он дома. Я как-то не рассчитывала на встречу сегодня, — лепечу я растерянно, пытаясь заполнить возникшую неловкую паузу, и врезаюсь в ледяное крошево в Ромином взгляде.

Остром. Колком. Пронизывающем.

— Не страшно. Завтра вручишь. Я думаю, у нас накопилось много тем для беседы, — недобро щурится Грозовский и меняется, словно по мановению волшебной палочки, обращаясь к Марусе. — До встречи, принцесса.

— До свидания.

Остаток дня я провожу в коматозе. Отвечаю коллегам на автомате. Не делаю практически ничего из того, что планировала. И с облегчением выдыхаю, когда наступает время возвращаться домой.

А квартира, по обыкновению, встречает меня пустотой.

Я кормлю дочку ужином. Помогаю ей с уроками на завтра. И прочитав ей на ночь сказку, ухожу к себе.

Пересиливаю себя и вытаскиваю из архива переписку с левым номером, чтобы открыть валяющееся там видео. К которому, помимо имеющегося, добавилось еще три.

И на каждом из них мой муж ласкает другую женщину. Целует ее пухлые губы. И дарит ту нежность и страсть, которые должны были предназначаться мне. Его законной супруге.

Съемка слишком подробная и красочная, чтобы я могла в ней усомниться и снова поверить в монтаж. А еще такая мерзкая и тошнотворная, что мне хочется не вылезать из ванной и долго тереть кожу мочалкой, чтобы смыть всю эту грязь.

К счастью, Дима не радует меня сегодня своим появлением. Ссылается на горящие сроки и документы, которые ему срочно нужно закрыть. Говорит, что поспит пару часов на кушетке в дежурке, как делал это не раз и не два.

И я остаюсь в одиночестве с самой собой.

А на следующий день, закинув Марусю в школу, пишу ему лаконичное сообщение.

«Приезжай домой. Срочно!».

И отключаю телефон.

* строчки из песни «Видели ночь», гр. Кино

Дина

«Я от тебя ухожу».

Нет. Не так.

«Я подаю на развод».

Я репетирую обвинительную речь перед зеркалом. Прогоняю грехи мужа на быстрой перемотке в мозгу. И смотрю в зеркало на свое хмурое отражение.

Синева на нижнем веке. Потухшие глаза. Глубокая линия-борозда, прочертившая лоб.

Я несколько лет отказывалась замечать очевидное. Повесила Диме на голову нимб. И чуть ли не возвела его в ранг святых. А реальность оказалась гораздо более прозаичной.

— Дин, ну что там у тебя случилось? Рассказывай быстрее. Я с работы совсем ненадолго вырвался.

В коридоре лязгает замок, хлопает входная дверь. И я, хоть и готовилась к предстоящему разговору, едва не подпрыгиваю на месте.

Делаю несколько глубоких вдохов, так же шумно выдыхаю и иду встречать о неверного мужа.

При виде меня он широко раскидывает руки и улыбается как ни чем не бывало. Я же стопорюсь на полпути. Мысленно рисую красную линию, через которую мне не стоит переступать. И лишь коротко качаю головой, изучая предателя.

Супруг красив настолько, что заламывает за грудиной.

Темно-карие выразительные глаза. Пушистые угольно-черные ресницы. Аккуратный нос с маленькой горбинкой. Полные губы. Упрямые угловатые скулы. Широкие ладони с длинными пальцами, больше подошедшие бы пианисту, чем полицейскому. Широкие плечи. Узкие бедра. Волосы цвета спелой пшеницы.

Эдакий греческий бог, сошедший с Олимпа. Такой же впечатляющий. И такой же эгоцентричный.

— Порой внешность бывает очень обманчива…

— Что?

Дима не получает от меня ни восторга, ни трепета. Скользит по моему лицу пристальным заинтересованным взглядом. Ну а я наполняю легкие кислородом и возбужденно тарабаню.

— Я требую развод, Арский!

И, если мое тело бьет крупной предательской дрожью, то мужа будто бы забавляет происходящее. Он весело ухмыляется, словно я только что очень смешно пошутила, и отклеивается от пола.

Делает шаг, второй, третий. И замирает в каких-то десяти сантиметрах, выдыхая мне прямо в губы.

— Почему?

— Ты мне изменил.

Выпаливаю мужу прямо в лицо и захлебываюсь бешеной злостью. И пусть я пару дней назад получила неопровержимые доказательства его измены, мне до одурения хочется, чтобы он убедил меня в том, что все это неправда.

Гнусная ложь. Наглый монтаж. Вопиющая подстава.

Но чуда не происходит. Дима лишь равнодушно пожимает плечами и хватает меня за запястья, роняя циничное.

— Всем изменяют.

Ба-бах.

Это раскалывается на осколки большое светлое чувство. Они, эти зазубренные стекляшки, кромсают внутренности изнутри. Полосуют. Глубоко ранят.

Так что я далеко не сразу нахожусь с ответом. Открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыбина. Хлопаю ресницами, как круглая идиотка. А потом все-таки слетаю с катушек. И отвешиваю ему звонкую пощечину.

С размаху впечатываю ладонь ему в скулу и слежу за тем, как красное пятно расползается по его коже. Кричу.

— Я — не все! Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Проваливай к своей любовнице! Оставь меня, Арский! Оставь!

Хочу еще раз его ударить. Но он ловит меня и обездвиживает.

Я бьюсь в Диминых сильных руках, как пойманная в силки птица. Скатываюсь в безобразную истерику. И практически ничего не вижу из-за застилающей глаза пелены.

Только мужа мои слезы совсем не трогают.

Он продолжает крепко сжимать мои кисти, чтобы я не высвободила руку и не отвесила ему еще одну затрещину. Выжидает пару секунд и спрашивает тихо так, вкрадчиво.

— Ты, действительно, этого хочешь, Дина? Подумай хорошенько. Потому что если да, то у меня хватит желания и возможностей превратить твою жизнь в ад. Я заберу у тебя дочь, и ты ее больше никогда не увидишь.

Оказываюсь не готова. Цепенею.

На меня словно выливают ведро ледяной воды. Конечности немеют. Кровь застывает в венах. И я сама превращаюсь в неподвижную статую.

Больше не пытаюсь избавиться от жестких цепких пальцев. Не трепыхаюсь. И даже почти не дышу.

Только вглядываюсь в родные черты, искривленные сарказмом, и гадаю, как далеко на самом деле способен пойти мой муж.

— Зачем я тебе, Дима? У тебя вон вторая семья, оказывается, давно есть. Сыночек прекрасный растет. Наследник. Отпусти нас с Маруськой…

Я говорю ровно, без лишних эмоций. Прячу в дальний сундук разрывающую меня на клочки обиды. И надеюсь, что супруг согласится с моим разумным, в общем-то, предложением.

Но у Арского на все свои мотивы и давно написанный для нас двоих сценарий.

— Я хочу пойти в политику. Уволиться со службы. Баллотироваться на какой-нибудь непыльный пост. Так что скандал с разводом на самой заре карьеры, дорогая женушка, мне ни к чему. Извини.

Теперь, когда все вскрылось, Дима даже не пытается притворяться. Он резко сдергивает с себя маску любящего мужчины и обнажает прогнившее насквозь нутро.

И, если я думаю, что мое разочарование в нем достигло максимальной границы, то я глубоко ошибаюсь.

Отпустив мои ладони, Арский мажет подушечкой большого пальца по моим открытым губам, и жутковато подмигивает.

— И еще кое-что, Льдинка. Я убедительно прошу тебя не рассказать ничего предкам. Потому что последствия тебе не понравятся.

— Ты мне угрожаешь?

— Предупреждаю. Всякое может случиться. Мало ли. Вдруг у тебя в сумочке или пиджаке найдут, например, кокаин. Или героин. Или синтетику. Ты загремишь за решетку. Потеряешь лицензию на образовательную деятельность. А я буду вынужден воспитывать дочку один. Пожалуй, такой сценарий меня тоже устроит.

Заставив меня отпрянуть, Дима торжествующе ухмыляется и скрывается в кухне. Перехватывает там пару бутербродов, выпивает чашечку кофе и сваливает, оставляя меня наедине с удушающей паникой.

Я же стекаю вниз по стенке безвольной массой. Закусываю до боли тыльную сторону ладони. И покачиваюсь из стороны в сторону.

Я почему-то не сомневаюсь в том, что супруг сможет претворить в жизнь леденящее жилы обещание.

— Думай, Дина! Думай!

Я шиплю на себя сквозь зубы. Отметаю вариант за вариантом. И с сожалением прихожу к выводу, что к родственникам обращаться нельзя.

За родителей я очень переживаю. Что, если злую шутку сыграет возраст, и, не дай бог, у мамы или папы от подобной новости не выдержит сдюжившее массу неприятностей сердце.

Их госпитализации и ухудшения болячек я себе не прощу.

Братья банально крутятся не в тех кругах, чтобы противостоять Арскому. Гордей, хоть и талантлив, привык решать вопросы в правовом поле. А Дима — винтик в отлаженной коррумпированной системе, способной перемолоть многих в своих жерновах.

Марк же, как бывший боец, не утративший навыков, легко потеряет рассудок и угодит под статью из-за меня.

Нельзя. Нельзя. Ну никак нельзя.

С каждым моим вздохом, с каждым выдохом надежда на благополучный исход тает. И я отчаянно цепляюсь за последнюю возможную опцию, как хватается за соломинку утопающий.

Еще вчера я бы лучше отгрызла себе руку, чем обратилась за помощью к Грозовскому. Но у меня не осталось выбора.

Поэтому я звоню человеку, которого так старательно вычеркивала из жизни, и трясусь, пока в трубке раздаются протяжные длинные гудки.

— Алло.

— Здравствуй, Ром. У меня к тебе есть серьезный разговор.

— Приезжай.

От хриплого звучного голоса на том конце провода волоски на моей коже встают дыбом. А спустя какой-то час я оказываюсь в кабинете своего первого мужчины.

Мнусь, как школьница, на пороге. Мешком падаю в мягкое кожаное кресло напротив Грозовского. Судорожно таскаю ноздрями кислород. И открываю рот, чтобы совершить одну из самых больших глупостей.

— Ром, мне и моей дочери очень нужна твоя помощь.

Чувствую себя неловко. Как будто пришла простить милостыню и стою с протянутой рукой на паперти.

Стыдно. Позорно. Уязвимо.

Роман же вальяжно меня изучает и не торопится с ответом. Стучит кончиком ручки по столешнице, как будто проверяет меня на прочность.

Время превращается в вязкую жвачку. Застывает. Загустевает. Стопорится.

Я ерзаю в кресле. Нервно стискиваю пальцы. И выкручиваю их до ломоты, когда Грозовский стреляет в меня справедливым, в общем-то, вопрос.

— А почему ты решила, что я буду вам помогать?

— Потому что ты был прав. Маруся, действительно, твоя дочь.

Признание выдыхаю приглушенно. Как будто оно может расколоть меня надвое. Но термоядерной реакции не получаю.

Роман выразительно хмыкает и припечатывает меня суровым.

— Я знаю.

— Откуда?

Взволнованно слетает с моих губ и падает между нами булыжником.

— Я сделал тест на отцовство, пока ты развлекалась.

Последнее слово Грозовский произносит с явной издевкой, но я сейчас не в том положении, чтобы набрасываться на него с нападками. Поэтому проглатываю его шпильку и замираю.

Мысленно считаю до трех, смиряя гордыню, и стараюсь добавить в голос мягкости.

— Ром, Дима грозится отобрать у меня Маруську. И я до одурения боюсь, что с его влиянием у него это может получиться. И тогда он будет воспитывать НАШУ дочь. Не я. Не ты. Позволишь ему?

Вытаскиваю из рукава последний козырь. Но, кажется, он не слишком впечатляет Грозовского. Тот откладывает в сторону ручку, пронизывает меня нечитаемым взглядом и молчит.

Меня же его молчание убивает. Раздирает изнутри. И перечеркивает теплившуюся в глубине души надежду.

— Ладно. Извини, что побеспокоила.

Сиплю я простужено, как будто перетрудила связки и они отказываются мне подчиняться, и отталкиваюсь от подлокотников кресла. Делаю шаг, другой, третий. Медленно умираю.

И не жду, что Роман меня окликнет.

— Постой.

Торможу. Спиной ощущаю его приближение. И невольно съеживаюсь.

Ненавижу себя за эту слабость и за неспособность играть на равных в мире мужчин. Но ничего не могу противопоставить ни мужу, ни Грозовскому.

Пока я корю себя, сильные ладони опускаются мне на плечи, с легкостью меня успокаивают, и я снова бьюсь об лед Роминых глаз.

— Отомстить хочешь?

— Хочу.

— Похвально. А то я уже начал думать, что от прошлой Льдинки в тебе ничего не осталось. Ни гордости. Ни достоинства. Ни самоуважения.

Брошенные с нескрываемым сарказмом реплики хлестают меня наотмашь. Неприятно ранят. И заставляют вскинуть подбородок.

Но и этого Грозовскому мало. Он подушечкой большого пальца мажет по моим губам и выдает насмешливо.

— И на что ты готова ради мести, Ди — на?

Закашливаюсь. Рисую в голове самые разные картинки. И боюсь, что Рома потребует что-то непристойное.

Он же лишь ухмыляется и беспечно отмахивается.

— Ладно, забей. Поехали.

— Куда?

— Домой к вам. Вещи заберешь.

— А что я скажу дочери?

— Что угодно. Что вас затопили соседи, и нужен срочный ремонт. Соври что-нибудь. У тебя это отлично получается.

Грозовский снова меня провоцирует. Но я не поддаюсь. Первой выскальзываю из его кабинета и иду к лифту.

Спускаемся вниз в оглушающей тишине. Я слышу, как заполошно стучит мое сердце, норовя протаранить грудную клетку. Слышу, как размеренно дышит Роман. И вползаю на пассажирское сиденье его внедорожника обессиленная.

Беседа с ним высосала из меня все соки. И не обеспечила никаких гарантий. Но я очень хочу верить, что Грозовского хоть чуточку, но волнует будущее его дочери.

— У меня есть квартира. Родители купили на день рождения. Сейчас она пустует. Может, потом туда?

— Муж знает ее адрес?

— Значит, не вариант. Ты ведь не хочешь, чтобы он штурмовал ее с десантниками?

Роман отрубает резко, стискивая оплетку руля. А я морщусь.

Я не готова к прямой конфронтации с супругом. У меня нет иллюзий, что из нее я выйду победительницей. Поэтому соглашаюсь с Грозовским безропотно.

— Не хочу.

Изучаю его орлиный профиль. Засматриваюсь на мощные ладони. На то, как под тканью его белоснежной рубашки перекатываются бугрящиеся мышцы. И, вопреки нашим запутанным отношениям, чувствую себя в безопасности, и втайне признаюсь себе, что рада его возвращению.

В дороге меня немного укачивает. Веки начинают слипаться. По телу растекается приятное тепло.

Я уже не хочу собирать вещи. Не хочу биться насмерть с мужем. А хочу нырнуть в постель, укутаться в одеяло до самого носа и проспать так целую вечность.

Поправив упавшую на лоб прядь, я выскальзываю из нагретого салона, вкладываю пальцы в протянутую Грозовским ладонь, отчего меня прошибает разрядом тока, и делаю несколько шагов прежде, чем застопориться.

Неподалеку от подъезда расхаживает Марк, мой младший брат. Конечно же, замечает нас и наши сплетенные пальцы. И зло суживает черно-карие глаза, готовясь перейти в нападение.

— Что он здесь, на хрен, делает⁈

Марк высекает грубо и с силой сжимает кулаки. А я невольно проваливаюсь в воспоминания.

Девять лет назад.

Я взволнованным смерчиком ношусь по небольшой комнатенке в студенческом общежитие и то и дело натыкаюсь на заинтересованный взгляд Лидки, мой единственной подруги.

Она никак не комментирует мои хаотичные перемещения. Лишь ухмыляется хитро и накручивает на пальчик озорной локон.

— Лидка, скажи, что я совершаю огромную глупость!

— Нет. Ты училась, как проклятая, весь семестр. Имеешь полное право оторваться.

— А что, если я встречу кого-то из знакомых в клубе, и они все расскажут родителям? Мама будет в полнейшем ауте!

— Да кого ты там можешь встретить, Дин? Ребята из твоей тусовки не ходят в подобные заведения. Кончай уже трусить, Северская.

Закидывая нога на ногу, подбадривает меня приятельница. И я сдаюсь.

Медленно стягиваю с себя классические брюки. Снимаю рубашку. И прячу их вместе с пиджаком в объемный пакет.

По легенде сегодня я ночую у одногруппницы. Мы делаем совместный проект. Все-таки у отличной зачетки есть свои плюсы. Родители верят, что я по уши погружена в учебу, и не догадываются, что я собираюсь уйти в загул.

В приготовленную заранее одежду я ныряю торопливо. Одергиваю край тугого топа, поправляю лямку бюстгальтера и неуверенно кошусь на Лидку.

— Не слишком… вызывающе?

— Нет, Динка! Огонь! Я и не знала, что у тебя такая аппетитная грудь.

Звонко хохочет подруга и помогает мне нанести макияж. Достает пухлую косметичку. Вручает мерцающие тени. И настаивает, чтобы я выбрала алый блеск.

Подчиняюсь ей беспрекословно. Накидываю на плечи бомбер. И запрыгиваю вместе с Лидой в подъезжающее такси, отметая сомнения.

В конце концов, я точно такая же студентка, как и все. И я не желаю потратить всю молодость на дурацкие конспекты, курсовые и контрольные.

Убеждаю себя, топчась у входа в злачное место. И радуюсь, когда Грозовский приходит мне на помощь.

— Парни, пропусти ее. Она со мной.

Самонадеянно роняет Рома и, дождавшись, пока охранник повесит мне на запястье кислотный браслет, утягивает меня на танцпол. Он пожирает меня таким тяжелым выразительным взглядом, что в голове поселяется легкий дурман.

Происходящее начинает восприниматься острее. Реакции накалены. Я превращаюсь в наэлектризованный провод. Тронь — заискрю.

Я впитываю терпкий мужской интерес до последней капли и обнаруживаю в себе ту сторону, о существовании которой не подозревала раньше.

— Судя по твоей реакции, я уже доказала, что не душнила, не ботанша и не синий чулок?

Произношу негромко с придыханием и царапаю ноготками бицепсы Грозовского. Они у него литые. Каменные.

Насладившись его откликом, я кручусь вокруг себя, позволяя Роману как следует рассмотреть мой прикид, и чувствую, что лечу в бездну, из которой не будет пути назад.

Я утопаю в глади его серо-стальных глаз, в этом освещении кажущихся практически черными. И на космической скорости несусь навстречу неизбежному.

— Ты не синий чулок, детка. Ты — огонь!

Грозовский наваливает на максималках, и в следующую секунду набрасывается на мой рот, как дикарь. Он впивается в мои губы, кусает их и ласкает так умело, что меня вышвыривает в другое пространство.

Я с силой вцепляюсь в его мощные плечи, потому что земля начинает уходить из-под ног. Скольжу подушечками пальцев по его шее и дурею от ошеломляющих контрастов.

Его кожа грубоватая и немного шершавая. Моя — мягкая и шелковистая. Он — гранит. Я — растопленное масло.

Но вместе мы жгучее пламя, оранжевыми всполохами поднимающееся до небес.

То, что я творю, не поддается никакому логическому объяснению. Ведь с самого начала обучения мы с Ромой цепляли друг друга, выводили на эмоции и провоцировали.

Но сейчас я веду себя так, словно Грозовский — единственный мужчина на всем белом свете, по которому я фанатею. Это я придвигаюсь ближе к его мускулистому торсу, шиплю от того, что по телу прокатывается болезненная лихорадочная дрожь, и позволяю ему углубить поцелуй.

Его ладони пробираюсь ко мне под бомбер. Вплавляются в поясницу. И вызывают самый настоящий бунт мурашек.

Потеряв счет времени, мы, наконец, отклеиваемся друг от друга. Я шатаюсь, как пьяная. Плохо ориентируюсь в пространстве. И наверняка выгляжу буйно помешанной с дико горящими глазами и искусанными губами.

— Если бы я знал, что ты такой пожар, Льдинка, я бы давно вытащил тебя на тусовку!

Хрипло смеется Грозовский, непринужденным жестом поправляя штаны. А в следующее мгновение я цепенею и отшагиваю назад, врезаясь спиной в Ромину грудь.

Все это время, пока мы с Грозовским пожирали друг друга, в паре метрах от нас стоял Марк. И теперь он приближается, недоуменно вскидывает бровь и припечатывает меня едким.

— Так вот как ты готовишь проект, сестренка.

Роман

Дичь какую-то исполняю.

Завтра к нам приезжают серьезные люди с Урала. Обсуждать перспективы строящегося там завода и мое потенциальное участие.

А я забываю на столе стопку смет и графиков. Не ставлю управляющего в известность ни о чем. И срываюсь на другой конец города с женщиной, которую не так давно хотел растоптать и унизить.

Правда, с этой задачей без моего вмешательства прекрасно справился ее муж. Слил годы «счастливой» супружеской жизни в унитаз и не поморщился.

И, как сильно я ни пытаюсь найти глубоко в душе хоть что-то похожее на эйфорию или торжество от того, что к Дине вернулся кармический бумеранг, не получается.

Мне искренне жаль эту утратившую лоск девчонку, сжавшуюся в трепещущий комок.

Самооценка потрепана. Гордость уязвлена. В глазах вместо привычного пламени — сероватый пепел.

И я по всем законам логики должен испытывать радость от того, что переменчивая фортуна поставила ее на место. Но не испытываю.

Украдкой наблюдаю за тем, как мерно вздымается Динина грудь. За тем, как бьется венка на ее шее. За тем, как широко распахиваются ее ресницы, когда я плавно торможу неподалеку от нужного подъезда и глушу двигатель.

И злюсь на себя за то, что из каких-то мазохистских побуждений не могу от нее отстраниться и наплевать на ее боль.

Огибаю машину молча. Так же молча подаю Дине руку. И сцепляюсь с ней взглядами.

Она доверчиво вкладывает пальчики в мою ладонь, и меня засасывает в водоворот мыслей. Может, мне не стоило сюда возвращаться? Не стоило разворачивать всю эту бучу с компроматом? Стоило прикупить домик где-нибудь в Сочи или в Ялте и оттуда вести дела?

Думаю об этом, представляя домик у моря и лазурные волны, и не сразу замечаю находящегося на небольшом отдалении от нас Марка Северского. По рваным движениям и ставшему диким лицу понимаю, что он на взводе, и едко ухмыляюсь.

— И что он, на хрен, здесь делает?

Кивком башки указывает на меня Динин брат и подбирается, словно охотничий пес, принимая стойку. Только в отличие от событий восьмилетней давности за спиной у него никто не стоит.

И не факт, что он выгребет драку в одиночку.

— Я? — изумляюсь картинно и вальяжно растягиваю слова. — Помогаю твоей сестре…

Осекаюсь, потому что Дина судорожно сжимает мою ладонь и отчаянно мотает головой. Так что я проглатываю окончание фразы и позволяю ей перехватить инициативу.

— Я попросила Рому помочь мне перевезти вещи.

— Чего-о-о? — Марк грохочет, как пробуждающийся вулкан перед извержением, а я честно стараюсь не ржать.

От сюрреализма ситуации пробивает на хохот.

— Ты знаешь, что у нас с Димой последнее время не все гладко. Я хочу взять паузу и побыть одной.

— А мне или Гордею ты не могла позвонить? — Северский продолжает разоряться, я же наблюдаю за разворачивающейся сценкой с искренним любопытством.

Кинется или нет?

— Да вам разве до меня? У тебя Аня на восьмом месяце. Гордей по уши закопан в делах, к родителям никак не выберется в гости. Я не хотела вас тревожить.

Сбивчиво лепечет Динка, а меня по какой-то причине раздражает, что она оправдывается перед братом. Она взрослая самодостаточная женщина и давно уже вправе принимать свои решения, а не жить по чужой указке.

Вскипаю стремительно и мягко подталкиваю ее вперед.

— Тем более, что мне было не сложно. Пойдем, Дина.

Удивительно, но она подчиняется. Отлепляется от асфальта и шагает вперед. Я невозмутимо следую за ней, задеваю Марка плечом, чтобы посторонился и получаю запоздалое.

— Систер, ты вообще уверена, блин, в том, что творишь⁈

— Уверена. Северский, отвянь.

Бросаю, не оборачиваясь, и вместе с Арской скрываюсь в подъезде. Никак не комментирую недавнее столкновение и приземляюсь на диван в гостиной, куда она меня усаживает.

Дина перемещается по комнатам хаотично. Кажется, что соображает заторможено. Застывает в полуметре от меня с кремовой блузкой в руках и вздрагивает, когда начинает трезвонить ее телефон.

Роняет шифоновую ткань на пол. Долго смотрит на экран с нескрываемой усталостью. И все-таки принимает вызов.

Я же прекрасно слышу ее разговор с матерью.

— Дина, объясни, пожалуйста, что там у вас происходит?

— Марк заложил?

— Что значит, заложил? Вообще-то, брат о тебе беспокоится. И я тоже.

— Я съезжаю от Димы.

— Зачем?

— Мне нужно пространство, мама! — наконец, взрывается Дина и больше не напоминает испуганную светом фар лань. — Я хочу какое-то время побыть одна. Все хорошо обдумать. И принять решение.

— Ты хочешь развестись с мужем?

— Пока не знаю.

Произносит отстраненно Арская. И по тому, как сжимаются ее пальцы на корпусе мобильного и трепещут ноздри, я понимаю, что она врет. Намеренно выторговывает отсрочку и прекрасно осознает, что очень скоро угодит в эпицентр скандала.

Шила в мешке не утаить. Тайное обязательно выплывет наружу.

Но сейчас она к этому не готова. Поэтому в сердцах тапает по кнопке отбоя и с шумом выпускает воздух из легких.

Кайфовая такая в этой своей ярости. Зажигалка.

— Что? — смотрит на меня с вызовом, а я тяну губы в широкой глуповатой улыбке в третий раз за каких-то десять минут.

— Ничего. Мне нравится, как ты злишься.

— Грозовский, ты неисправим.

— А ты все так же зависишь от чужого мнения. И не можешь угомонить мать. Тебе не пять лет и не пятнадцать, чтобы ты благоговейно заглядывала ей в рот и потакала ее желаниям.

Высекаю прямолинейно, не щадя чувств Дины. Потому что в противном случае она никогда не выберется из панциря, к которому прикипела, и так и будет продолжать прятать голову в песок, словно страус.

Вижу, как подрагивают ее руки. Как слезы затуманивают ее глаза. И резко встаю с дивана.

Встряхнуть ее хочу. Вытолкать из этого крутящегося колеса, в котором она застряла. Поэтому дергаю ее резко к себе и впиваюсь в приоткрытые губы. Лишаю ее дыхания. Выбиваю стон из груди. И с силой впечатываю ладони в осиную тонкую талию.

Время загустевает, и мы оба увязаем в нем, словно две мушки, попавшие в мед. Мои пальцы невыносимо медленно скользят вверх вдоль позвоночника, очерчиваю края острых лопаток и надавливают на изящную шею, вынуждая Дину пошатнуться и податься еще ближе ко мне.

Последние миллиметры между нами исчезают, и я отчетливо ощущаю жар девичьей кожи даже через несколько слоев одежды. Пьянею от эйфории, захлестывающей меня от макушки до пяток, подцепляю край джемпера и вдруг ощущаю странную пустоту.

Арская отшатывается от меня, дышит шумно и в сердцах влепляет мне пощечину.

Раскрасневшаяся. Взлохмаченная. Психованная.

Она больше не походит на ледяную статую, и я считаю это своей заслугой.

— Отмерзла, Снежная королева? Давай заканчивай паковать чемоданы, и поехали. Мну тусить в вашем гнездышке не улыбается.

Обвожу комнату красноречивым взглядом и скалюсь, как ни в чем не бывало. Как будто это не я стер границы, проложенные Диной, и нахально переступил через стоп-линии пару минут назад.

Как ни странно, такое мое наглое поведение вкупе с цинизмом прекрасно работает. Арская заканчивает собираться минут за пять. Косится на меня исподлобья. И пыхтит, словно маленький обиженный ежик.

Меня же ее реакция забавляет настолько, что я пребываю в прекрасном настроении всю дорогу до Маруськиной школы и первым выпрыгиваю из автомобиля, чтобы у ворот встретить малышку.

— Привет, принцесса. Давай рюкзак.

— Здравствуйте, дядя Рома. А где мама? И почему вы сегодня за мной приехали?

— А мама ждет нас вон в той машине, — я указываю подбородком на мой внедорожник, припаркованный неподалеку, и вдохновенно лгу крохе, внимательно ловящей каждое мое слово. — У вас дома прорвало трубу, и теперь квартира нуждается в ремонте. Так что вам с мамой придется какое-то время пожить в другом месте, куда я вас и отвезу.

— Ну ла-а-адно.

Тянет задумчиво мелочь, пока я пристегиваю ее ремнями безопасности в детском кресле, и быстро переключается на планшет, который я догадливо оставил на заднем сидении.

Целый час, пока я пытаюсь не встрять в пробки и как можно скорее добраться до конечной точки нашего маршрута, Маруся увлеченно залипает на мультики и радостно подпевает то беспечному снеговику Олафу, то простоватому торговцу льдом Кристоффу и его друзьям — троллям.

Дина же все это время судорожно отбивается от звонков. Отклоняет вызов за вызовом и в отчаянии закусывает нижнюю губу, когда на экране ее телефона в очередной раз высвечивается успевшее надоесть даже мне «мама».

— С вашей дочерью все в полном порядке, Виолетта Константиновна. Как и с внучкой. А теперь дайте нам немного личного пространства и перестаньте обрывать провода.

Выхватив из прохладных Дининых пальцев мобильник, я раздраженно рычу в трубку и, не дослушав поток хлынувших на меня обвинений, вырубаю устройство. Получаю укоризненное «Роман», громкий фырк и небрежно веду плечами.

— Если ты не в состоянии хоть немного приструнить свою мать, это сделаю я.

— А с каких пор ты, Грозовский, решил, что вправе распоряжаться моей жизнью?

— С тех самых, когда ты появилась на пороге моего кабинета и слезно умоляла о защите. Забыла? Так мы можем легко отменить наши договоренности. Хочешь?

Я намеренно накаляю обстановку и пробую Арскую на прочность. Знаю, что она прогнется, потому что сейчас лишена каких-то других мало-мальски приемлемых вариантов. И вполне прогнозируемо добиваюсь хмурого пасмурного.

— Нет.

Мысленно распилив меня на десяток частей, Дина отворачивается к окну и так и не отлепляется от него до тех пор, пока мы не въезжаем на территорию закрытой хорошо охраняемой многоэтажки. Выскакивает наружу прежде, чем я успею выйти и обогнуть автомобиль, и плотно сжимает губы в одну тонкую линию.

Я же беспечно болтаю с Марусей, пока мы минуем подземную парковку и заходим втроем в лифт на нулевом этаже.

— Марусь, давай предположим. Если бы тебе предложили выбрать кого-то из принцев, на кого бы ты обратила внимание?

— На Аладдина.

— Почему? Он же уличный воришка и плут.

— Зато он смешно шутит. У него есть волшебный ковер и озорная обезьянка. А еще он добрый.

— Ох уж эта загадочная женская душа. Сотне королевских особ она предпочитает простолюдина.

Ловлю себя на том, что мне нравится ход Марусиных рассуждений. А вот Дина по какой-то причине чувствует себя неловко. Ковыряет носком туфли пол, отводит глаза в сторону и первой выскакивает из кабины, когда мы поднимаемся на нужный этаж, как будто страдает от нехватки кислорода.

Замирает, пока я выкатываю чемодан и качу его к дальней двери. Следует за мной неотрывно. И, убедившись, что Маруся скрывается в недрах квартиры, рвано выдавливает.

— Во сколько мне обойдется твоя помощь?

Дина

Из меня словно вытащили несколько важных винтиков, и теперь я неполноценная. Поломанная.

Меня то кидает в пучину апатии. То накрывает волной искрометного гнева. То снова возвращает в странный анабиоз.

Я будто попала в бурлящий поток, несущий меня неизвестно куда, и не могу из него выгрести и доплыть до ближайшего берега.

Именно поэтому я позволяю Грозовскому вести. Цепляюсь за него, как за спасительный буек, возникший из ниоткуда в море, и кое-как барахтаюсь на поверхности.

Это он не дает мне нахлебаться воды и камнем уйти на дно. Пусть и делает это в своеобразной манере. Ошарашивает. Встряхивает. Тормошит.

Зачем-то конфликтует с матерью, которая и так не питает к нему теплых чувств. Провоцирует Марка на драку. И нежничает с Марусей, как будто она имеет для него какое-то значение. И везет нас на квартиру, которую снимает его фирма.

Все это время он ни слова не говорит о плате, и это нервирует.

Поэтому я дожидаюсь, пока дочка убежит исследовать новое жилье, и скольжу по нему затравленным взглядом.

— Сколько будет стоить твоя помощь?

Мой голос звучит хрипло, словно плохо смазанные петли. И я гулко прокашливаюсь. Грозовский же остается непрошибаем, словно скала.

— Обсудим потом.

— Ром!

— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать взвешенные решения, Льдинка. Отложим разговор до лучших времен.

Равнодушно ведет плечами Грозовский и уходит, бросая меня наедине с собственными демонами.

Он не понимает, что сейчас я бы предпочла чью угодно компанию, лишь бы не ковыряться в себе. Но гордость не позволяет нестись за ним вслед.

Поэтому я долго восстанавливаю свое лихорадочное дыхание, приклеиваю на лицо фальшиво-бодрую маску и иду изучать квартиру, где нам с Марусей предстоит жить.

Мебель здесь добротная, качественная. Сантехника новая. В шкафчике чистые полотенца, халаты и несколько наборов нетронутых зубных щеток. Ничто не намекает на присутствие посторонних.

Ни расчесок с женскими волосами. Ни шпилек. Ни использованных баночек с кремами или гелем для душа.

Расслабившись, я методично раскладываю вещи и отвлекаюсь на рутину. Очень стараюсь вытеснить весь негатив и всю оставшуюся энергию направляю на дочку.

Нахожу в интернете видео с новой прической и увлеченно заплетаю ей косы. Завязываю банты из атласных лент. И играю с ней в ребусы.

— Как тебе наш новый дом, Марусь?

— Нравится. А мы здесь надолго?

— Как получится.

Отвечаю уклончиво и переключаю дочуркино внимание на мультик. Мы вместе смотрим сказку про храбрую рыжеволосую принцессу, виртуозно управляющуюся с луком. И укладываемся спать тоже вместе.

А утро течет по накатанной. Кофе. Овсянка. Сэндвичи. И тихая уютная дорога в школу.

Маруська что-то болтает о поделке, которую ей нужно сдать на следующей неделе. Я же погружаюсь в свои мысли и озираюсь по сторонам, боясь столкнуться с собственным мужем.

Но, к счастью, никто не ждет нас у ворот. Я спокойно передаю дочурку на попечение классного руководителя и еду в центр. С упоением вожусь с дошколятами, ненадолго забывая о свалившихся на меня проблемах, и улучая минутку в перерыве, чтобы выпить чая.

Через пять минут ко мне заглядывает Вера. С легкостью принимает предложение составить мне компанию, и я все выкладываю ей, как на духу. Потому что она не понаслышке знает, что такое измена, и обязательно меня поймет.

— Грустно, конечно, это все. Но ожидаемо, — разводит руками подруга и утыкается носом в кружку.

— В смысле?

— Служивые часто гуляют от жен. У них у многих по семье в другом городе. А то и не по одной. Сама посуди. Часто тебя твой Дима видит? А мужикам ласка нужна. Постоянная. Забота. Нежность.

С чужой подачи я смотрю на ситуацию под другим углом. Но все равно не могу найти в себе ни принятия, ни прощения. Кривлюсь ехидно и с нажимом спрашиваю.

— Получается, ты его оправдываешь?

— Нет. Просто говорю, что рано или поздно это должно было случиться. Уж извини, Дин.

Беседа с Соболевой оставляет горькое послевкусие, но я стараюсь на ней не зацикливаться. С головой ухожу в следующий урок, упорно работаю над произношением моих подопечных и не отвечаю ни на чьи звонки.

А на следующий день еду на долгожданное открытие нового филиала вместе с Грозовским. Дожидаюсь, пока он предупредительно распахнет передо мной дверь внедорожника, вкладываю пальцы в его ладонь и часто-часто моргаю от ослепляющих нас вспышек.

Складывается такое впечатление, что прессы здесь больше, чем на дне рождения столицы или на приеме у губернатора.

— Рома, а это все обязательно? — окидываю расфокусированным взором толпу, через которую мы продираемся и инстинктивно прижимаюсь к боку Грозовского.

Рядом с ним не так волнительно.

— Обязательно. Привыкай, Арская. Хорошая реклама — двигатель торговли.

Твердо шепчет мне на ухо Грозовский, а меня отчего-то царапает фамилия мужа.

— Не называй меня так больше, пожалуйста. Ладно?

— Не нравится?

— Нет.

— Тогда, может, стоит поторопиться с разводом?

— Может.

Киваю согласно и вздрагиваю, когда Рома впечатывает меня в грудь.

— Улыбайся, Дин. Улыбайся. Снимки должны получиться отличные. Ты разве не счастлива?

Последнее из его уст звучит, как издевка. Но я попросту ее игнорирую.

Ладонь сама ложится на предплечье Грозовского. Пальцы прилипают к гладкой ткани его безупречного пиджака. А уголки губ тянутся вверх.

Сегодня мой день. И я не позволю ничему его омрачить.

Я набираю полные легкие воздуха и улыбаюсь. Сияю с кровоточащим сердцем, с обрезанным крыльями и с полной сумятицей в голове. Сияю, черт возьми, ярче драгоценных бриллиантов, ярче сверхновой, ярче вспышек на Солнце.

Дина

Прошлое должно оставаться в прошлом.

Я настойчиво повторяю себе и стараюсь запихнуть воспоминания в большой сундук и повесить на него амбарный замок.

Странно все-таки. Столько времени прошло, а я до сих пор помню и саркастичную ухмылку, искривившую пухлые Ликины губы. И татуировку на ее левой ключице.

Стая ласточек. Банально и пошло.

Мосты между вами давно сожжены.

Говорю себе, пока сижу с Грозовским в кофейне и отщипываю кусочек от круассана. Пока он расплачивается по счету и получает блаженную улыбку от растаявшей в его присутствии официантки.

Бабники не меняются, Дина!

Убеждаю себя следующие две недели. Сопровождаю Романа на какие-то презентации, зачем-то знакомлюсь с его партнерами и изображаю ресурсную женщину, у которой ничего не болит внутри.

И как-то незаметно привыкаю к его присутствию. Поэтому не возражаю, когда он вызывается поехать вместе со мной в школу к Марусе.

У них там какой-то праздник, посвященный осени. Счастливые родители толпятся в коридоре, учителя снуют туда-сюда с папками, поделками, журналами.

Мы с Грозовским пристраиваемся в самый конец очереди. Я рассеянно озираюсь вокруг и стопорюсь, наталкиваясь взглядом на супруга. Он переступает порог, высоко поднимая подбородок, и галантно придерживает за локоть мою мать.

Бам.

Этот сюр воспринимается мной, как предательство. Кровь отливает от щек и стынет в жилах.

Я не хочу видеть его. Не хочу с ним контактировать. И что-то ему объяснять.

Но Арский решительно движется в нашу сторону и застывает в полуметре, пристально меня рассматривая.

— Надо же, в органах какой-то праздник? Все преступники разом взяли выходной? Никто никого не режет, не душит, не убивает?

Слова острыми дротиками слетают с моих губ прежде, чем я успеваю подумать, и заставляют мою мать изумленно вскинуть бровь.

— Дина, дочка, зачем ты так? Димочка договорился с начальством, выпросил отгул, чтобы находиться здесь рядом с тобой.

— А я его об этом просила?

— У моего ребенка важное событие. Маруся первый раз выступает на сцене. Семья должна быть вместе, — парирует супруг, игнорируя мое недовольство, и шепчет что-то на ухо моей матери.

Лапшу вешает, не иначе. Наверняка сетует на неверную жену, предпочитающую компанию другого мужчины. И лепит фальшивую картинку, на которой он примерный муж и прекрасный отец.

Гадко.

Гулко сглотнув, я зажмуриваюсь. Потому что не могу смотреть на разыгравшийся фарс. Грозовский же резко дергает меня на себя и ловит в стальные объятья.

Его широкая ладонь ложится на мою поясницу. Прерывистое дыхание обжигает висок. И этот жест по какой-то причине кажется мне очень интимным.

— Расслабься, Льдинка, — по-доброму хмыкает Роман и откровенно бесит мою мать.

— Не ожидала от тебя, Дина. Постеснялась бы при живом муже.

К моей огромной радости, нашу перепалку, грозящую перерасти в отвратительный скандал, прерывает объявление о том, что все мы можем пройти в актовый зал.

Толпа оживает и начинает двигаться к лестнице. Мы с Грозовским ускоряем шаг и спешим подняться на третий этаж в первых рядах. Места занимаем ближе к сцене. Опускаемся на свободные стулья. И не выдавливаем из себя ни единого слова.

У меня просто-напросто язык примерзает к нёбу. Ладони против воли сжимаются в кулаки. В носу нещадно печет.

Арский все время пропускал Маруськины утренники в детском саду. Мотался по задержаниям, или свиданиям со своей любовницей, кто его знает. И я, конечно, не ожидала увидеть его сегодня.

С шумом выпустив воздух из легких, я явственно ощущаю, как сдуваюсь, словно проткнутый иголкой шар. Из меня словно вынимают стержень. И я старательно ищу опору, способную меня поддержать.

Перегибаюсь через подлокотник. Кладу голову Грозовскому на плечо. А он меня обнимает.

— Это просто хреновая пятница. И ее надо пережить. Завтра будет лучше.

Произносит он твердо, притискивая меня к себе, и я вымученно улыбаюсь. Мне как никогда нужна его непоколебимость и сила.

Без них я просто не выгребу.

Паршиво мне или нет, но я, наверное, родилась под удачной звездой. Кресла рядом с нами быстро занимают, и Арскому вместе с матерью приходится разместиться на другом конце зала.

Все представление я ощущаю тяжелый взгляд, вонзающийся мне между лопаток, и стараюсь не обращать внимания на дискомфорт. Внимательно слежу за выходящей на сцену дочуркой и испытываю абсолютную гордость.

— Рдяны краски, воздух чист. Вьется в пляске красный лист*.

Моя малышка справляется с выступлением блестяще. Читает стихотворение выразительно, без единой запинки и срывает бурные аплодисменты.

Я сама отбиваю ладошки. Грозовский кричит «Браво», никого не стесняясь. А у меня снова вся спина полыхает.

Дима, вероятно, пытается прожечь меня насквозь.

Как я не спешу поскорее покинуть актовый зал, когда все заканчивается, Арский с матерью нас догоняют.

— Дина, постой! Куда вы сбегаете? Я с огромным трудом выкроил выходной, чтобы провести его вместе с тобой и с дочерью. Ты же не собираешься ее сейчас увезти?

— Собираюсь!

Кричу я, взрываясь, и пугаю представляющейся ненормальной вспышкой эмоций молодую пару в метре от нас. Девушка с ярко-рыжей копной волос неодобрительно косится в нашу сторону и что-то шепчет мужу.

Правда, меня совсем не волнует реакция окружающих. В этот момент во мне плещется такая сильная ненависть, которая способна смести все на своем пути.

— Не притворяйся, что все у нас с тобой в полном порядке. Ни хрена не в порядке, Арский! Мы разводимся. Если ты вдруг забыл.

Меня швыряет из апатии в гнев и обратно со скоростью света. Я то готова орать, то реветь, то опуститься на корточки и уронить голову на колени. Я не вывожу эту ситуацию от слова совсем и явственно ощущаю, как силы покидают тело.

Большая удача, что Грозовский снова приходит мне на помощь. Он обнимает меня собственническим жестом, притискивает к себе и меряет Диму чернеющим взглядом.

— Свали в туман, Арский. Ты потерял право командовать, когда изменил своей жене.

— А ты с каких пор его приобрел?

— С давних. Напомнить?

Романа будто вообще ничего не трогает. Возмущение моего мужа он пропускает мимо ушей. Мать тоже игнорирует, словно она пустое место или бессловесный предмет.

И я даже завидую этой его невозмутимости.

В коридор он меня выводит с грацией гепарда. Уверенно идет за кулисы. И подхватывает мою малышку на руки. Несет ее, как пушинку, а она оборачивается и замечает Диму в толпе.

— Папа! Мама, там папа!

Восклицает Маруся, цепляясь пальчиками за плечи Грозовского, а я старательно глотаю вертящиеся на языке проклятия и бесцветно роняю.

— Я знаю, малыш. Он уже уходит. Его ждут на работе.

Мысленно ругая себя, я скармливаю дочери очередную ложь, но ее мое объяснение вряд ли устраивает в полной мере.

Она не отрывает взгляда от того, кого привыкла считать своим отцом до тех пор, пока мы не скрываемся за поворотом, и раздосадовано выдыхает.

— Мамочка, но почему папа так редко с нами бывает. Он нас не любит?

Не любит. Он вообще никого не любит, кроме себя.

Транслирую молчаливо и не спешу рушить хрупкий детский мир. Ведь у моей малышки на пути наверняка встретится немало разочарований.

— У папы трудная служба. Без него там никак.

Я намеренно избегаю ответа на простой вопрос дочери и с облегчением выпускаю воздух из легких, когда мы втроем размещаемся в машине Грозовского.

К счастью, никто не гонится за нами вслед. И даже мама не спешит продолжать скандал.

Мой телефон подозрительно молчит, хотя по логике должен разрываться от звонков. Но я убеждена, что это ненадолго.

Вжавшись лопатками в спинку кресла, я прикрываю веки и испытываю безграничную благодарность к Грозовскому за то, что всю дорогу он развлекает мою дочку.

Нашу дочку.

Роман рассказывает ей что-то о космосе, метеоритах и астероиде. А она завороженно его слушает.

Идиллия.

Перед тем, как вернуться домой, мы обедаем в уютном ресторанчике. Я растерянно молчу и перебираю в памяти недавние события. А Грозовский говорит за нас троих.

И за это я добавляю еще очков ему в копилку.

В квартиру я вползаю измотанная, словно полдня таскала тяжести и разгружала вагоны с цементом. Безвольно стаскиваю с себя туфли, отстраненно глажу Марусю по голове и ненадолго прячусь в ванной.

Смываю макияж. Апатию тоже пытаюсь смыть, но она прилипает ко мне намертво и обещает стать постоянной спутницей.

Сил ни на что нет. Настроение ни к черту.

И мне бы упасть на постель и укутаться в одеяло по самый нос. Но нельзя.

— Ты должна во всем признаться дочери, Дина.

Заявляю своему отражению твердо и подставляю запястья под ледяные струи воды. Холод отрезвляет, промораживает меня до костей и укрепляет в принятом решении.

Не стоит с этим тянуть. Дальше будет только хуже.

На горизонте маячит развод. Машут ручкой вполне осязаемые дрязги.

Дима наверняка постарается настроить Марусю против меня. И я никак не могу ему позволить это сделать.

Длинно выдохнув, я выползаю в коридор и нехотя плетусь в детскую. Ноги переставляю с титаническим трудом и сажусь на пол рядом с моей малышкой.

Провожу ладонью по ее хрупким плечикам, невесомо касаюсь ее волос и шагаю в разверзающуюся подо мной пропасть.

— Маруся, солнышко, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Произношу несмело и из взрослой уверенной в себе женщины превращаюсь в потерянного смущенного подростка. Слова вязнут в горле липкой массой и приклеиваются к языку, который стремительно разбухает.

Но я перебарываю себя и продолжаю свою сумбурную речь.

— В прошлом случилась одна неприятная ситуация, и твоему родному папе пришлось покинуть семью. Все это время мы воспитывали тебя с Димой. А теперь твой родной папа вернулся. Дядя Рома — твой настоящий папа.

Я выпаливаю это все, захлебываясь воздухом, и отчаянно боюсь того, как отреагирует моя дочурка. Тру кисть, кусаю губы и морщусь, потому что в носу начинает нещадно щипать.

Маруся же молчит выразительно, моргает часто-часто и принимается засыпать меня вопросами.

— Дядя Рома? Мой папа? Но почему он не приезжал к нам так долго? Где был?

— Так сложились обстоятельства, моя хорошая. Я сильно на него обиделась и не сказала ему, что ношу тебя под сердцем. За что мне очень и очень стыдно. Он жил далеко, очень много работал. И только сейчас узнал, что ты у него есть, и безмерно этому обрадовался.

Заметив испуг, плещущийся в Марусиных омутах, я крепко ее обнимаю и утыкаюсь макушкой ей в подбородок. А потом говорю, говорю, говорю.

О том, какой дядя Рома хороший. Честный. Надежный. Благородный.

Я старательно избегаю острых углов. Утаиваю детали о Ромином предательстве. И несколько раз повторяю, что Марусино появление на свет — самое большое счастье в нашей жизни.

На какие-то мгновения между нами повисает длинная мучительная пауза, а потом дочурка расслабляется и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Дядя Рома хороший. Он мне куклу подарил. И медвежонка. А еще обещал сводить в цирк к пони, тиграм и медведям.

* строки из стихотворения М. Волошина «Осенью».

Роман

Я не люблю детей. Не умиляюсь, когда какая-нибудь женщина фотографирует свое чадо с грамотой или с медалькой и выкладывает десяток снимков в соц сети. Не испытываю неуемного восторга, когда взрослый мужик сюсюкается с дочкой и поправляет ей съехавшие набок бантики.

Только вот, несмотря на весь мой скепсис, Динкина Маруся почему-то торкает. Я по-прежнему до конца не осознаю, что девчонка — часть меня, хоть результаты теста показывают красноречивые более девяносто девяти процентов.

Но тянусь к ней неосознанно. Слушаю внимательно, что происходит у нее в школе. Даю советы. И обещаю ей поход в цирк, как будто нас ждет беспечное будущее.

Дурак.

Потерев виски, я в десятый раз перечитываю слипающиеся в черную муть буквы и трясу головой. Арс же выцарапывает у меня уведомление и пробегается по нему глазами сам.

— Налоговая. Камеральная проверка. Интересненько. Это ты своему погону хвост оттоптал?

— Наверное. Кто еще? Да плевать. На фирме все четко. Три месяца назад трясли, не нашли ничего. И сейчас не найдут.

— И стоит оно того?

Упав в кресло, Шахов закидывает нога на ногу, подкатывает рукава так, словно собирается, по меньшей мере, собирается разгружать вагоны с картошкой, а не просматривать отчетность и ворох платежек, покоящихся на столе.

— Не знаю.

Признаюсь честно и получаю ехидный смешок.

— Ну ты и тип, Гроза! Северские тебя с грязью смешали. Льдина твоя восемь лет с другим мужиком жила. А как запахло жареным, за помощью к тебе прибежала. Нужны тебе эти грабли?

— Справедливости ради, я сам устроил ей этот ад. Не без твоего, кстати, участия.

— Ад? Ты просто доставил бумеранг, который она заслужила.

Лениво пикируясь, приводит резонные, в общем-то, аргументы друг, только я все равно отрицаю его философию. После того, как Дина глотала слезы в моих руках, что-то кольнуло под ребрами и сидит там до сих пор.

Не отпускает.

Ну не могу я забрать слова обратно, вышвырнуть их со съемной квартиры, как последний мудак, и притвориться, что она мне чужая.

— Ты разве не отомстить хотел, брат? Дело сделано. Отряхнись и двигайся дальше. Бабы зло. Пройдет время, и она тебя предаст.

— А если не предаст?

Спрашиваю отрешенно и отвлекаюсь на мерцающий селектор.

— Роман Всеволодович, к вам Арский.

— Кто? — туплю нещадно, потому что думаю сейчас о другом.

О том, как Дина обживает новое место. О том, что чувствует. Переживает ли после стычки, случившейся в школе.

— Арский Дмитрий Анатольевич. Из органов. Возмущается, что не пропускаем. Ксивой размахивает.

— Проводи.

Вынырнув из омута мыслей, отвечаю охраннику и прошу Арса ненадолго оставить кабинет. Потому что мне кажется, что нам с Дининым мужем не нужны свидетели.

Порог он переступает решительно. Чувствуется и военная выправка, и привычка открывать любые двери с ноги. Скептически изучает обстановку, садится в кресло, которое еще недавно занимал Шахов, без разрешения и полирует меня тяжелым взглядом.

В нем сквозит и пренебрежение, и застарелая ненависть, и неприкрытая злость.

Гордость задета. Самолюбие уязвлено.

— Козырно живешь, Гроза. Мак последней модели. Костюмчик из новой коллекции.

— Не жалуюсь.

— И деньги в казну исправно башляешь?

— Естественно. До последней копейки. Не подкопаешься, можешь не стараться.

Парирую, натянув на лицо фальшивую улыбку, и стараюсь беспристрастно оценить соперника.

Статный. Плечи широкие. Крупный нос. Высокий лоб. Крепкие ладони. Лишним жиром не оброс, как большинство ментов.

Только гнилой внутри. Как изъеденное червями яблоко.

На него ты меня променяла, Ди-на?

Сравниваю нас невольно, пристрастно присуждаю победу себе, а Арский прерывает затянувшееся гнетущее молчание.

— Ты бы оставил мою семью в покое, Гроза. Целее будешь.

— Угрожаешь? — насмешливо изогнув бровь, интересуюсь я с ухмылкой и жду феерического продолжения, которое прогнозируемо следует.

— Предупреждаю.

— А, может, мне скучно. Развлечений в столице не хватает. Приелись.

— Так купи себе абонемент в стрип-клуб. А от Дины отвали. Не отступишься, налоговая покажется тебе детским лепетом. Дело уголовное заведут. Затаскают. Зачем тебе этот геморрой?

— Ты меня на понт не бери, не мальчик. Если все сказал, выход там.

Я абсолютно невежливо указываю нежданному гостю на дверь, а он вскипает, словно промоченный в керосине фитиль. Подается вперед, упирая локти в столешницу, и стремительно багровеет.

— Я не позволю ей с тобой быть. Ни с кем не позволю. Она еще приползет ко мне и будет на коленях вымаливать прощение. Распинаться будет, валяться в ногах, а ты ничего не сможешь предпринять, потому что будешь чалиться на нарах.

Угрозу всерьез не воспринимаю. Плевать я хотел, даже если у Арского, действительно, хватит влияния, чтобы поднять на уши всех силовиков Москвы и устроить охоту на ведьм.

Но что-то внутри щелкает. То ли из-за самодовольства, проступившее крупным буквами у мудака на лице. То ли из-за брезгливости, с которой он говорит о Дине.

Грудину заливает трескучим огнем. Мышцы скручивает. Забрало падает.

Я теряю контроль и больше не отдаю отчета своим действиям.

Вскакиваю на ноги, как будто меня толкает невидимый бешеный ураган. Так же молниеносно огибаю стол. И, пока Арский тормозит, со всей дури впечатываю кулак в его нос так, что он валится на пол вместе с креслом.

Кровь заливает его рубашку бурыми пятнами. Мотнув башкой, он поднимается и несется на меня, как слетевший с катушек питбуль. А я мысленно переношусь в прошлое.

Около девяти лет назад.

— Роман, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет.

Елена Львовна, наш преподаватель по моделированию экономических процессов, смотрит на меня поверх очков, поправляет выбившийся из прически локон с благородной проседью и неторопливо разворачивается на невысоких каблуках.

Я же плетусь следом за ней, как преданная дворняга.

В горле пересыхает. Ладони предательски потеют.

От решения, которое примет комиссия, зависит мое будущее. Если им зайдет проект, над которым я корпел пару месяцев, то у меня появятся свободные финансы и шанс найти место под солнцем.

Я смогу подкинуть маме деньжат. Сниму квартиру получше. И перестану считать копейки, которых едва хватает, чтобы дотянуть до конца месяца.

— Проходи, Роман. Присаживайся. Будешь чаю? — Семагина неосознанно тянет резину, а я сгораю от нетерпения — так хочется услышать их вердикт.

— Нет. Спасибо.

От чая отказываюсь, хоть пить хочется дико. Но в кресло все-таки опускаюсь. Складываю руки на груди и прячу бурлящее внутри волнение в недрах души.

Со стороны я — гребанный образец спокойствия и хладнокровия.

— Не скрою, твой бизнес-план показался нам интересным.

— Но?

— К сожалению, мы вынуждены тебе отказать.

— Почему?

Вытаскиваю со свистом и разочарованно бью кулаком по колену.

Надежды рушатся, как карточный домик от порыва ветра. Беспечная маска крошится и обсыпается разрозненными кусками к ногам.

Вдох. Выдох. Досадно и ни хрена непонятно.

— Арский тебя опередил. Представил обширное исследование, детальные выкладки, расчеты. Глубокая работа. Перспективная.

Сняв очки, Елена Львовна устало трет переносицу, как будто ей неприятно сообщать мне эту новость, и отводит взгляд, наполненный искренней жалостью. Перевернув груду бумаг на столе, она находит аккуратную черную папку и молча передает ее мне.

Я же захлебываюсь гневом, открывая первую страницу и вчитываясь в знакомые строки.

Здесь все мое. Мои прогнозы. Мои графики. Диаграммы. Анализ.

— Вот сука!

В воображении я уже разделываю Арского на несколько пропорциональных частей, как мясник свежует тушу.

Возвращаю бумаги застывшему преподавателю и притворно равнодушно интересуюсь, хоть не питаю никаких иллюзий по поводу исхода дела.

— А если я скажу, что гаденыш присвоил мой проект?

— Грозовский! Этого просто не может быть. Дима — хороший мальчик. У него сплошные пятерки в зачетке. Отличные характеристики от моих коллег. Ни одного нарекания по поведению за все время учебы.

— Не то что у меня, да?

— Скандал ничего не изменит, Роман. Грант достанется ему. Ректор уже подписал необходимые документы. Мне жаль.

Елена Львовна взывает к моему здравому смыслу, но я ее толком не слышу. Выскакиваю из кресла, как ужаленный. Вываливаюсь из ее кабинета, не различая ничего вокруг. И спешу как можно скорее покинуть здание универа.

От очередной несправедливости, не первой, не второй, и даже не двадцатой, становится тошно.

Ты можешь быть сколько угодно гением и вундеркиндом, но на финишной прямой тебя все равно обойдет «хороший мальчик» с нужным связями и безупречной репутацией.

— Фак.

От черного коктейля из злости и гнева, текущего по венам, хочется крушить и уничтожать. А еще хочется курить до противного зуда за грудиной.

Так что я выуживаю смятую пачку из кармана, щелчком выбиваю сигарету и жадно затягиваюсь едким дымом.

Не отпускает совсем. Как я ни стараюсь убедить себя в том, что будут еще варианты получить какую-нибудь повышенную стипендию и побороться за другой грант.

— Гроза, че случилось? Ты из кабинета Семагиной вылетел, как ошпаренный, англичанку чуть не снес и даже не извинился.

— Арский, сука. Спи… присвоил себе мое исследование, прикинь?

Это Шахов выскальзывает следом за мной на крыльцо, сжимает мое плечо в знак поддержки и недобро щурится, указывая подбородком на ворота.

— А вот, кстати, и он. Легок на помине. Нарисовался — хрен сотрешь.

— Прекрасно.

Цежу я с угрозой и стремительно отталкиваюсь от ступеней.

— Гроза, тормози! Куда? Мало тебе выговора в этом месяце⁈

Несется встревоженное мне в спину, но я определил цель, наметил мишень у мудака на лбу и не сверну с пути, даже если шарик тряхнет землетрясением.

— Ну че, Димон, папаша занес бабла куда надо?

Опускаю приветствие, преграждая Арскому дорогу, и прощаюсь с остатками контроля.

Кулак летит вперед, как отбойный молот, сказывается опыт уличных драк и привычка с первого удара укладывать соперников на лопатки, и врезается в нос одногруппнику.

Раздается оглушительный треск. Чей-то истошный визг. И козел заваливается назад и плашмя падает на землю.

Но мне и этого мало.

Хапнув глоток кислорода, я оказываюсь сверху на Арском, фиксирую его, чтобы не мог увернуться, и принимаюсь жестко месить. Запах железа щекочет ноздри и будоражит кровь.

Глупый поступок. Очень глупый. Но от него я испытываю ни с чем несравнимый кайф.

— Все, Гроза, хорош! Тормози, кому говорят! Да оставь ты его, слышишь?

Это Шах при помощи еще двух парней из футбольной команды оттаскивают меня в сторону, как озверевшего пса. Держат крепко — не вырваться. И вместе со мной наблюдают за тем, как Димон приподнимается, озирается расфокусировано и рукавом идеального светло-коричневого джемпера оттирает бордовую юшку с лица.

Бам.

Это кулак Арского врезается мне прямо в ребра.

Вжух.

Это я выскальзываю из его захвата и с локтя пробиваю ему в подбородок.

Мощно. Жестко. Выверено.

Так, что с треском клацают его зубы.

Бам. Бам. Бам.

Это я провожу серию ударов. В корпус. В солнышко. В скулу.

Вижу перед собой только красные точки и превращаюсь в машину для убийств. Бездушную. Расчетливую. Беспощадную.

— Гроза, стой! Тормози!

Это Шахов врывается на устроенный нами шум и с некоторой опаской оценивает ситуацию. Качает укоризненно головой, роняет снисходительное «Ой, дурак», а меня накрывает острым ощущением дежавю.

Это все уже было. И повторится еще не один раз, если Арский не исчезнет из моего поля зрения. А он не исчезнет.

— Ну же, Грозовский. Продолжай и дальше себя закапывать. Я сниму побои, — выплевывает этот козел, пытаясь меня спровоцировать, на что я лишь вяло отмахиваюсь.

Адреналин стихает. Остается опустошение.

— Накатаешь заяву. Подключишь коллег. Знаем, плавали. Иди уже. Только избавь нас от своего присутствия.

Я снова указываю Арскому на выход, и он, наконец, сваливает, сплевывая сгусток крови на пол и бормоча что-то про бумеранг. Шахов же спокойно поднимает кресло и принимается звонить кому-то из своих, чтобы замяли скандал, если что-то просочится в прессу.

— Все беды из-за баб. Адама изгнали из Рая из-за Евы и чертова яблока. Троя пала из-за Елены и слепой любви Париса. И ты туда же.

— Дину не приплетай. У нас с Арским свои счеты.

— На которые ты бы благополучно забил, если бы не эта женщина.

Парирует Арс убежденно, а я прочесываю пятерней по волосам и понимаю, что ни о чем не жалею. Если бы у меня была возможность повернуть время вспять и проиграть минувшие события сначала, я бы поступил точно так же.

Сломал бы обидчику нос и втрамбовал бы его в паркет.

— Братиш, ты — серьезный уважаемый человек. Под тобой целая империя. Ты не можешь себя вести, как пацан с улиц.

— Ага.

— Подумай о репутации. Какие заголовки сейчас полетят? Кандидат в депутаты Грозовский устраняет соперников физическим насилием?

Шахов пытается воззвать к моему рассудку, но я пропускаю его слова мимо ушей.

Забрало упало. Предохранители сплавились.

Я хочу уничтожить Арского. Стереть его в пыль. И развеять пепел по ветру.

— Я постараюсь быть сдержанней. Но ничего не обещаю.

— Да уж постарайся.

— Спасибо, что прикрываешь мою задницу.

Благодарю я друга тепло, вспоминая бессчетное количество раз, когда он меня выручал, и еду туда, где меня всегда ждут. К маме.

Сейчас она живет в большом двухэтажном доме за городом, против покупки которого она так рьяно возражала, но я настоял. Столько лет она пахала, не покладая рук, чтобы обеспечить нам безбедное существование, и определенно заслуживает самого лучшего.

Папа ушел рано, когда мне было восемь. Инсульт. И она осталась одна. Хваталась за любую работу, мыла полы, устраивалась официанткой и поваром на две ставки, лишь бы иметь возможность купить мне новые кроссовки и спортивную форму.

Так что я давно считаю своим долгом отплатить ей сполна и окружить заботой.

— Ма, я дома!

Кричу я с порога, скидываю ботинки в угол и расслабленно потягиваюсь. Мышцы немного ноют после того, что я устроил в офисе.

— Ну здравствуй, сынок.

Мама выскальзывает в коридор спустя пару минут. Поправляет воротник свободного мятного джемпера. А я невольно ей любуюсь — выглядит сногсшибательно.

С уложенными в аккуратную ракушку каштановыми волосами, в широких брюках, струящихся вдоль еще стройных ног, с сережками-кольцами в ушах, она вполне может украсить обложку любого модного журнала.

— Все-таки ты у меня шикарная женщина.

— Ладно тебе, Ром, прекращай.

Отмахивается она смущенно, заливаясь краской, а я сгребаю ее в медвежьи объятья. Целую ее нежно в щеку и отрываю от пола, чтобы покружить.

— Имею право засыпать тебя комплиментами. Люблю тебя, мамуль.

— И я тебя, милый. Кушать будешь?

— Буду. Голодный, как волк.

У мамы, как всегда, наготовлено. Она балует меня мясными рулетиками, тонкими ажурными блинчиками и румяным картофелем, который так бомбезно запекать умеет только она.

На десерт у нас сегодня воздушный «Наполеон», от которого у меня текут слюни и который просто тает во рту.

Улыбнувшись, мама наблюдает за тем, как я с азартом опустошаю тарелку, а после мы располагаемся в гостиной. Она садится на диван, а я кладу голову ей на колени и блаженно прикрываю глаза.

Как же хорошо.

Мама кончиками пальцев проводит по моей скуле, где виднеется пока еще не слишком заметная синева, и негромко спрашивает.

— Ром, ты опять подрался с кем-то из-за этой девочки?

Не знаю, как мама определяет причину конфликта, но попадает в яблочко. Так что я медленно распахиваю веки и нехотя признаюсь.

— Ага. Будешь ругать?

— Не буду. Если ты решил, что так нужно, значит, все правильно. Ты у меня справедливый. Не будешь размахивать кулаками просто так.

Мама всегда остается на моей стороне и меня оправдывает, чтобы я ни сделал. И от этой ее безграничной веры и принятия тепло затапливает грудину.

Я наощупь нахожу ее руку, мягко сжимаю ладонь, а она снова заставляет меня чувствовать бесконечную благодарность.

— А знаешь что, сын? Привози-ка свою девочку ко мне. Возьми выходной. Приготовим что-нибудь вкусненькое. Посидим. Поговорим.

Обдумываю ее предложение на полном серьезе. Оно, конечно, подкупает. Но есть маленький нюанс.

Мама не в курсе, что у нее растет очаровательная озорная внучка.

Дина

«Заканчивай уже с этим спектаклем».

«Поигралась и хватит».

«Собирай вещи и возвращайся домой».

«Не заставляй меня давить. Тебе не понравится».

Сообщения всплывают одно за другим на экране мобильного, но я упрямо их игнорирую, смахивая уведомления в сторону.

Последнее, чего я сейчас хочу, так это расшатывать свое хрупкое душевное равновесие и вступать в глупую переписку, которая не принесет мне ничего, кроме очередного разочарования.

— Да пошел ты к черту, Арский.

Пробормотав себе под нос, я выключаю звук на телефоне, прячу его в сумочку и иду в кабинет, где меня уже ждут забавные малыши.

Веснушчатый мальчик Алеша, который засыпает меня самыми разными, даже не относящимися к предмету, вопросами. Язык дается ему тяжело, но он очень старается.

Загадочная девочка Алиса с двумя длинными косами темно-каштанового цвета и пытливыми черно-карими глазами, которые смотрят, кажутся, в самую глубину души. У нее есть определенный барьер в разговорной речи. Но с письменными заданиями она справляется блестяще.

Маша и Миша — озорные близнецы с одинаковыми ямочками на левых щеках, вздернутыми курносыми носами и милой улыбкой, которой нельзя верить. Оставишь их без присмотра — разнесут все вокруг и камня на камне не оставят.

— Гуд морнинг, бойз энд герлз. Летс старт ауэ лессон. *

Я тепло приветствую своих подопечных и с головой погружаюсь в наш маленький уютный мирок. Показываю на проекторе картинки животных, сопровождая их названиями и транскрипцией, и слежу за тем, чтобы мои малыши не заскучали.

Эта тема дается детям легко, наверное, срабатывает эмоциональный аспект и визуализация. По крайней мере, к концу занятия все без исключения, и даже Леша, вполне уверенно оперируют двумя десятками новых слов, а я ощущаю, как удовлетворение заполняет каждую клеточку тела.

Победам своих учеников, пусть и самым маленьким, я всегда радуюсь от всего сердца, обнимаю их крепко по очереди и выскальзываю во главе стайки в фойе, чтобы проследить, что за каждым ребенком пришел родитель.

— Здравствуйте, Дина Алексеевна! Ну как там мой оболтус? Опять ничего не усвоил?

Лешин отец оглашает коридор громким басом, от которого окружающие невольно съеживаются, а мне хочется закрыть грудью жмущегося ко мне воспитанника и как следует отчитать его непутевого папашу.

Объяснить, что давление — не самый лучший метод воспитания, и порой добрыми словами можно добиться куда большего, чем криком. Донести, что сынишку надо любить и уважать, чтобы через несколько лет его искренняя открытая улыбка не превратилась в надменный оскал, а сам он не стал обозлившимся на весь свет циником.

— Здравствуйте, Сергей Анатольевич. Напротив, Алеша сегодня очень старался. Просто кому-то нужно чуть больше времени, чтобы освоить чужой язык. Это нормально. Я хочу вас попросить, будьте к нему чуть более снисходительны, результат не заставит себя долго ждать. Вы будете гордиться сыном.

Странно, но двухметровый бородатый мужик, ворочающий миллионами, теряется от моей сумбурной горячечной тирады. Скребет подбородок пальцами, сопит шумно и смотрит на Лешу, как будто увидел его впервые.

— Я постараюсь. Спасибо вам, Дина Алексеевна. Ну что, герой, пойдем? Купим тебе самокат.

— Правда?

— Конечно, правда! А потом заберем маму и поедем в кино.

— Ура!

И, если в семье Акуловых все, очевидно, налаживается, то в моей, наоборот, трещит по швам.

Я ухожу на перерыв в кабинет и снова гипнотизирую взглядом экран телефона.

«Если ты забыла, Маруся такая же моя дочь, как и твоя».

«Я имею полное право проводить с ней время, и я обязательно приму меры, если ты и дальше будешь ограничивать наше общение».

«Думаешь, Грозовский тебя защитит? Давно ли он стал для тебя идеальным?».

Муж продолжает атаковать меня сообщениями, а я, вместо того, чтобы вступать с ним в перепалку, открываю профиль Романа и невольно залипаю на фотографиях.

Вот он на каком-то курорте вместе с мамой. Прячет глаза за солнцезащитными очками, идет неспешно по побережью и потягивает коктейль через соломинку.

Вот присутствует на открытии автосалона в окружении трех нимф — белокурой длинноногой красотки, жгучей брюнетки с роскошными волосами, убранными в высокий хвост, и яркой шатенки с ассиметричным каре. Девушки льнут к нему, как к магниту, а он принимает их внимание как должное.

Вот тренируется в спортзале — тягает штангу и щеголяет голым торсом, по которому стекают капельки пота.

И я так откровенно залипаю на этом снимке, что пропускаю момент, когда щелкает замок и распахивается дверь.

Грозовский ловит меня за разглядыванием его персоны, отчего краснею я вся — вплоть до кончиков ушей.

— Привет.

Здоровается он хрипло и становится позади, упирая ладони в спинку моего кресла.

— Привет, Ром.

Я выдыхаю несмело и второпях сворачиваю приложение. Правда, все, что было нужно Грозовскому, он уже видел.

— Какие планы?

К чести Романа, занятие, за которым он меня застал, он никак не комментирует. Огибает стол и садится напротив, пряча самодовольную ухмылку в уголках губ.

— Планирую провести еще одно занятие и потом пообедать.

— А давай заберем Марусю из школы и поедем к маме? Она приглашала.

Бам.

Это сердце толкается в ребра и принимается лихорадочно стучать.

С одной стороны, мне очень хочется познакомиться поближе с женщиной, воспитавшей такого шикарного во всех отношениях мужчину, как Грозовский. Ведь мы с ней редко контактировали в прошлом — она набирала побольше смен, чтобы обеспечить себе и сыну достойную жизнь. Рома и сам пропадал на стройках, шабашках, погрузках-разгрузках.

С другой стороны, мне до одурения страшно, что в ее доме мы придемся не к месту.

Поэтому холодный пот начинает струиться вдоль позвоночника, язык предательски приклеивается к нёбу, и я не могу вымолвить ни единого слова.

Молчу, пока Грозовский препарирует меня пристальным взглядом, и то и дело тереблю воротник своей лавандовой блузки.

— Что такое, Дин?

— Боюсь.

Немного помешкав, все-таки признаюсь, чем заслуживаю мягкую завораживающую улыбку, застывающую в уголках Роминых губ. А его невероятные глаза в этот момент источают столько тепла, что им можно согреть не только меня, но и какое-нибудь поселение в далекой снежной Сибири.

— Не дрейфь, Льдинка. Ты же никогда не была трусихой. Моя мама не кусается, не ест маленьких детей на завтрак. Разве что может накормить до отвала. Но это не смертельно, правда?

По-доброму потешается надо мной Грозовский, словно я первоклашка, испугавшаяся сказок про бабайку, живущего под кроватью. А я невольно залипаю на едва различимой ямочке у него на щеке, на его мужественном подбородке и на том, как дергается его кадык, когда он сглатывает.

Каждую мелочь о нем знаю. То, как он выгибает левую бровь и ожесточенно тарабанит по столешнице, когда кто-то сообщает ему плохую новость. То, как закусывает нижнюю губу и размеренно разминает костяшки, когда принимает какое-то важное решение. И то, как жадно и сумасшедше он целуется, вышибая почву из-под ног и подпаливая коротящие предохранители.

Все эти детали когда-то целого паззла до сих пор хранятся в шкатулке моих воспоминаний, и сейчас сцепляются воедино и тараном врезаются мне в грудь. Заставляют дышать часто-часто и заливаться краской. А еще дарят приятное послевкусие.

«Ты не должна им очаровываться, Дина. Только не снова!».

«Ты не можешь простить ему предательство».

«Не забывай, сколько боли он тебе причинил!».

Внутреннее я утверждает почему-то маминым голосом с теми же стальными нотками и твердым нажимом. Но я от него отмахиваюсь.

Киваю Грозовскому согласно, роняю «правда» и ретируюсь из кабинета, потому что и дальше находится с ним рядом опасно. Воздух между нами сгущается от напряжения и потрескивает. Кажется, подожги спичку, и неминуемо случится взрыв.

Раскидает на атомы — не соберешь.

Все это визуализирую в самых ярких красках и крайне реалистичных образах. Представляю, как от нашего с Ромой столкновения детонирует снаряд, крыша центра отделяется от его и отлетает на несколько сотен метров, а само здание складывается, как карточный домик, погребая нас под обломками.

Ругались мы всегда с сокрушительными спецэффектами. Ну а мирились еще более убийственно, так что потом приходилось сметать с пола осколки тарелки или чашки, которую мы ненароком снесли, не замечая ничего вокруг, или чинить сломанный диван.

Я снова утопаю в омуте памяти, но собираю волю в кулак и вхожу в класс с дежурной улыбкой.

— Гуд морнинг, бойз энд герлз.

Приветствую группу ребят чуть постарше и максимально концентрируюсь на уроке. Сегодня у нас по плану изучения достопримечательностей Лондона, и я с большим удовольствием переношусь на Туманный Альбион и рассказываю о популярной среди туристов часовой башне Биг Бен. О Музее мадам Тюссо, или «королевстве двойников», где выставлены самые разнообразные восковые фигуры.

И о знаменитом Лондонском Тауэре, расположенном на берегу Темзы. Эта величественная башня более девятисот лет была местом казни заключенных. Бесчисленное множество людей погибло в замке со дня его основания, и поговаривают, что приведения блуждают по нему до сих пор.

Затронутая тема увлекает меня настолько, что я теряю счет времени. Отведенные сорок пять минут истекают преступно быстро, поэтому воспитанники забрасывают меня еще десятком вопросов, оживленно перешептываются о призраке Анны Болейн и отца Бенедикта и только потом гомонящей стайкой выскальзывают в коридор.

А на смену им приходит упакованная в строгий брючный костюм серо-стального цвета Соболева. Становится напротив меня, упирается бедром в стол, округляет подведенные черным глаза и взбудоражено произносит.

— Там у тебя в офисе опять этот шикарный мужик!

— Грозовский? Ага.

— Бизнесмен. Кандидат в депутаты. Филантром. В общем, Тони Старк русского разлива?

— И мой бывший, — я ошарашиваю приятельницу так, что она широко открывает рот и выдает что-то, вроде «ну ты и ящик Пандоры, Арская», после чего затрагиваю болезненную для нас обеих тему. — Как у тебя дела, Вер? Как с мужем?

— Разводимся. В лучших традициях бразильских сериалов. Делим детей, пса, магнитики с холодильника и даже трусы. Его любовница трезвонит мне по ночам и требует дать им спокойно жить.

— Треш.

— Лютый. А у тебя как?

— Вчера подала заявление.

— И что твой?

— Я думаю, что он его пока не видел. Иначе стоял бы у нас во дворе с нарядом ментов.

Я воочию представляю, как нас с Соболевой вяжет ОМОН и укладывает лицами в пол, и истерично смеюсь. Нервы последнее время совсем ни к черту.

Вера, правда, моего веселья не разделяет. Косится подозрительно, словно раздумывает, пора уже обращаться к врачам за помощью, или нет, и задает резонный, в общем-то, вопрос.

— А ты не хочешь натравить на него Грозовского? Мне кажется, у твоего магната достаточно связей и яиц, чтобы поставить на место этого зарвавшегося козла?

— Уже. Я обратилась к Роману за помощью.

— И что он попросил взамен?

— Ничего, — выдыхаю я робко и наталкиваюсь на неверующий взгляд, полный скептицизма.

— Моя хорошая, неужели ты не знаешь, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке? Смотри, как бы не пришлось потом продавать дьяволу душу.

Слова Соболевой ударяются мне в спину и не имеют должного эффекта. Потому что идея отдаться на милость демону Грозовскому кажется гораздо привлекательнее, чем перспектива и дальше существовать бок о бок с Арским и втаптывать свою гордость в грязь.

Именно с этими мыслями я заглядываю в собственный кабинет, где вольготно расположился Роман, и сообщаю ему, что готова ехать.

Хоть к его маме. Хоть на край света. Хоть на Луну.

Рядом с Грозовским мне очень надежно. Странное чувство, но такое одухотворяющее.

Он спрашивает, не мерзну ли я. Включает обогрев сидений. И тормозит у кафе, чтобы взять нам кофе с корицей.

И я растекаюсь от блаженной неги и не возражаю, когда он идет забирать ждущую нас на крыльце Марусю. Роман бережно, как будто держит в руках драгоценность, усаживает ее в кресло, пристегивает ремень безопасности и озорно ей подмигивает.

А моя малышка смотрит на него восторженно и непосредственно интересуется.

— А как мне теперь вас называть? Дядей? Или папой?

Вопрос ненадолго повисает в воздухе, но не заставляет Грозовского растеряться. Он неторопливо выруливает с парковки и произносит с абсолютной серьезностью.

— Как тебе нравится. Но я буду очень рад, если когда-нибудь ты назовешь меня папой.

От его слов у меня комок застревает в горле. И всю дорогу до дома его матери я украдкой вытираю пытающиеся пролиться слезы и тру переносицу.

Расшатывает меня прилично. Разбалтывает. Что не укрывается от пронзительного Роминого взгляда.

Он подхватывает меня под локоть, чтобы я не споткнулась, и проникновенно шепчет.

— Я не злюсь, Дин. Больше нет. Наверное, ты имела все основания утаивать от меня правду.

Конечно, имела!

Думаю так. Но не озвучиваю то, что вертится на языке.

Я не хочу возвращаться в прошлое и вытаскивать скелеты из шкафа. Пусть пылятся там.

К счастью, этого от меня и не требуется.

Оказавшись на пороге внушительного особняка, я полностью погружаюсь в его изучение. Отмечаю и аккуратно подстриженный газон. И высаженные в ряд декоративные туи. И потрясающее воображение внутреннее убранство.

Здесь роскошно, но не вычурно. Ничего гротескного, вычурного, излишнего. Никакой позолоты, аляповатости, вульгарности.

Все в этом доме свидетельствует о наличии вкуса у его хозяев.

Мать Грозовского тоже выглядит стильно. Она выходит встречать нас в свободном костюме бирюзового цвета, заправляет за ухо выбившийся локон и приветствует меня с теплотой в голосе.

— Добро пожаловать, Дина. Здравствуй, принцесса.

— Меня зовут Маруся.

— Ну здравствуй, Маруся.

— Здравствуйте.

— Можешь называть меня бабушка Ника.

Улыбается она широко, а я гулко сглатываю и размышляю, догадывается ли она о том, насколько близка к истине.

Как и обещал Грозовский, нас уже ждет накрытый стол, который буквально ломится от угощений. Мясные рулетики, утка, запеченная с яблоками, картофель, сладости.

Моя мама не так часто готовит, поэтому я прихожу в полный экстаз от кулинарных изысков и не замечаю, как опустошаю тарелку. Закусываю виновато нижнюю губу, а Вероника Степановна, напротив, радуется.

— Кушай, милая. Не стесняйся. Ваш аппетит — лучшая моя похвала.

В общем, обед проходит спокойно и безо всяких эксцессов. Рома не поднимает серьезных тем и не спешит меня разоблачать. Увлеченная малиновым пирогом, Маруся тоже не ставит меня в неловкую ситуацию.

И я уже собираюсь поблагодарить хозяйку и откланяться, но она не спешит нас отпускать.

— А знаете, что, дети? Оставайтесь-ка на ночь.

— Нет, спасибо. Мы, пожалуй, поедем, — пытаюсь возразить я, но мои намерения разбиваются о ее железобетонные аргументы.

— Куда? В такую погоду? Посмотри в окно.

И, действительно, пока мы опустошали запасы Вероники Степановны, на улице разыгралась гроза. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, молнии сверкают то тут, то там, как будто сам громовержец сошел с Олимпа.

— Мама права, Дин. Сейчас на трассу лучше не соваться.

Дотронувшись до моего запястья, роняет Грозовский, и я покорно киваю.

В конце концов, ничего страшного не случится, если квартира немного попустует без нас с Маруськой.

— Пойдем.

Встав из-за стола, Роман увлекает меня за собой. Переплетает наши пальцы, отчего разряды тока прошивают тело, и ведет на второй этаж — в его комнату. Достает футболку, насквозь пропахшую им, и застывает меньше, чем в полуметре от меня.

Пространство между нами неумолимо накаляется. А я не могу ни пошевелиться, ни выдохнуть. Смотрю, как завороженная, на его губы и забываю обо всем.

* в переводе с англ. — «Доброе утро, мальчики и девочки. Давайте начнем урок».

Роман

Дина убегает из кабинета, чтобы провести для своих малышей занятие, а я провожаю ее задумчивым взглядом и, наконец, оформляю в мысли то, что давно варится внутри.

Она выкинула меня из своей жизни. Втоптала мою гордость в грязь. Много лет молчала о том, что у нас есть общая дочь. И я имею полное право на нее злиться.

Но я не злюсь.

Я не испытываю ни ярости, ни досады, ни разочарования.

Напротив. Я психую, когда кто-то вроде ее матери или Арского пытается вывести Дину из равновесия. Зверею, когда вижу ее опухшие от слез глаза. И совершенно искренне беспокоюсь, когда отмечаю, как начали выпирать ее острые ключицы.

Именно поэтому я снова скидываю половину своих обязанностей на надежного, словно каменный бастион, Шахова и везу Дину с Марусей к маме. Слежу за тем, чтобы Динина тарелка не пустовала и, словно ребенок, ликую, когда здесь, за городом у нее просыпается завидный аппетит.

И я так отчаянно желаю растянуть эти полные умиротворения мгновения, что сама природа встает на мою сторону.

Пока мы переговариваемся обо всяких мелочах и допиваем заваренный мамой чай, небо заволакивает грозными лохматыми тучами. Крупные капли ударяются в стекла, а потом и вовсе превращаются в бурный поток, способный смести все на своем пути.

Разыгравшееся за окном зрелище напоминает Апокалипсис, и я, конечно, отказываюсь куда-либо выезжать в такую грозу.

— Пойдем.

Я мягко, но требовательно выдергиваю Дину из-за стола и веду в свою старую комнату. Выуживаю из шкафа футболку и приближаюсь к застывшей на расстоянии вытянутой руки от меня девушке.

Я шаг за шагом преодолеваю разделяющие нас сантиметры и ощущаю, как перехожу невидимую черту. Я словно стираю воображаемую границу, поворачиваю время вспять и откатываю все до заводских настроек.

Моя грудь ходуном ходит — чувствам в ней тесно. Ноздри с шумом тягают воздух и вместе с ним таскают Динин аромат. Кровь закипает, как будто в нее впрыснули зажигательную смесь и подожгли.

Никогда не мучившая меня аритмия вдруг атакует.

Но не я один сгораю в этом фантомном огне.

Дину тоже подрывает. Она то сцепляет пальцы в замок, то прячет ладони за спину. То опускает подбородок, то резко его вскидывает, топя меня в невыносимой синеве своих омутов. То набирает полные легкие кислорода, чтобы что-то сказать, то длинно гулко выдыхает.

Это чистой воды сумасшествие. Фатальная необратимость. Точка невозврата.

Детонация неизбежна. Крушение не отсрочить. Можно только наблюдать за тем, как самолет теряет высоту и уходит в крутое пике.

И мы вместе с ним тоже уходим. Несемся вперед на бешеной скорости. Сталкиваемся. И не разлетаемся.

— Ром, я…

Начинает сбивчивым шепотом Дина, но я не позволяю ей договорить.

Впаиваю ладони в ее тонкую талию. Впечатываю ее в стену. Расталкиваю коленом бедра. И прижимаюсь лбом к ее лбу, чтобы вместе с ней выпасть в вакуум.

Зрительный контакт я не разрываю мучительно долго. Впитываю все, что она транслирует мне невербально и возвращаю ей в десятикратном объеме.

«Я скучала, Грозовский».

«Я тоже скучал».

«Я умирала без тебя».

«Я не жил, Льдинка. Я существовал».

«Я каждый день вспоминала, как ты наполняешь водой турку, как варишь кофе и сколько ложек сахара кладешь. Как виртуозно поджариваешь гренки, ловко трешь сыр и вытираешь масло с моих губ».

«Поначалу я каждый день отправлял тебе букеты. Писал послания. Но ты не ответила ни на одно».

«Я до сих пор храню твою рубашку в самом дальнем ящике в шкафу, чтобы Арский не видел. Рука не поднялась выбросить».

«Я до сих пор ношу на цепочке на шее кольцо, которое хотел тебе подарить. Оно напоминает о том, что мы потеряли».

Между нами простираются километры боли, сотни невысказанных слов и обратившиеся в пепел воздушные замки. Но это больше не имеет ровным счетом никакого значения.

Сейчас все решает близость и только близость.

Будущие бывшие. Бывшие будущие. Настоящие.

Сердце молотит тараном по ребрам. Судорога сводит низ живота. Перегрев достигает критической отметки — плавятся клеммы.

И я набрасываюсь на Дину, как оголодавшая зверюга. Раздвигаю языком ее губы и нагло терзаю чувственный пухлый рот.

Пальцы же живут собственной жизнью. Они подцепляют края Дининой блузки и выдергивают их из-за пояса юбки, расстегивают несколько пуговиц и невыразимо нежно касаются молочно-белой кожи.

От этого моего действия Северскую (хоть она и по недоразумению носит пока еще другую фамилию, теперь я называю ее только так) едва не подкидывает, прошивает током.

Да и меня самого шаращит так сильно, что я не могу различить, общая у нас дрожь на двоих или нет.

Мои ласки становятся все более откровенными, движения — все более нетерпеливыми. И, кажется, ничего не сможет нас остановить.

Ничего, кроме звонкого детского голоска, вытаскивающего нас из блаженного марева.

— Мама! Мамочка!

Зовет Дину Маруся, и мы судорожно отлипаем друг от друга, как едва не попавшиеся на горячем школьники. Я поспешно застегиваю пуговицы на Дининой блузке, которые едва не оторвал. Она пытается пригладить взъерошенные мной волосы и выглядит настолько растерянной и милой, что я не удерживаюсь и коротко целую ее в уголок губ.

— А что вы тут делаете?

Я хохочу гортанно и утыкаюсь лбом Дине в плечо.

Ох уж эти прелести проживания вместе с ребенком.

Ойкнув, Дина суетливо меня отпихивает. Да и я не планирую надолго удерживать наш контакт. Отлипаю от нее стремительно и подхватываю на руки проскальзывающую в комнату Маруську.

— Играем в прятки. Я поймал твою маму. Хочешь с нами?

— Хочу!

Марусины глаза загораются неуемным восторгом. Да и меня самого захлестывает азартом.

Я прячу лицо в ладонях и принимаюсь громко считать.

— Один, два, три…

Дохожу до тридцати, а после отправляюсь на поиски малышки. Намеренно нахожу ее не сразу, хоть кончик косички и торчит из-за дивана. Даю ей насладиться игрой, ловлю за талию, когда она меньше всего этого ждет, и долго кружу прежде, чем опустить на пол.

Потом я катаю Марусю на шее. Играю с ней в крокодила. Изображаю то тигра, то медведя, то бегемота. А спустя полчаса, раскрасневшиеся и довольные, усаживаемся на диван в гостиной и наблюдаем за тем, как моя мама трепетно достает виниловую пластинку и запускает граммофон.

Сегодня в эфире звучат «Бременские музыканты», и я мысленно переношусь в далекое детство. В нашу маленькую, но такую родную квартирку. Тогда папа еще был жив. Мама очень старалась создать уют — выращивала цветы на подоконниках, вышивала картины и мастерила самодельные украшения.

Гирлянды с шарами из ниток. Панно из сухоцвета. Подвесные вазоны-кашпо.

По выходным мы собирались в кухне, пили горячее какао с песочным печеньем и слушали сказки. И я ждал вечер субботы с замирающим сердцем больше, чем любой праздник.

— Ничего на свете лучше не-е-ету, чем друзьям бродить по белу све-е-ету! Тем, кто дружен, не страшны тревоги. Нам любые дороги дороги!*

Тянет Олег Анофриев в роли Трубадура, и мы весело ему подпеваем. Не замечаем, как время переваливает за десять вечера, так увлекаемся любимым мультфильмом.

— Маруся, солнышко. Уже поздно, давай я уложу тебя спать.

Мама давно сетует на то, что я не женился, и так сильно хочет внуков, что с радостью оттесняет нас с Диной в сторону и сама уводит малышку в детскую.

Мы же остаемся вдвоем. Запись заканчивается, я снимаю иглу с пластинки, бережно прячу ее обратно в конверт и не слышу, как Дина ко мне подходит.

Ее мягкие невесомые шаги тонут в ворсе ковра. Негромкое дыхание прерывается. А тонкие пальчики едва уловимо касаются моего запястья, как будто она боится разрушить воцарившуюся идиллию.

Она осторожно проводит ими по полоске кривого шрама, украшающего мое предплечье, и смотрит на меня долго-долго из-под полуопущенных ресниц прежде, чем попросить.

— Ром, а расскажи, как ты проделал путь от студента, перебивающегося от стипендии к стипендии и хватающегося за любую подработку, к финансовому магнату?

— Просто стечение обстоятельств, — роняю я небрежно, но Дину мой ответ совсем не устраивает.

— И все же?

— Спустя полгода после того, как мы расстались, выяснилось, что у мамы есть дальний родственник в Америке. Он пригласил нас погостить, помог с визой и даже предлагал переехать туда насовсем. Мы отказались, но связи поддерживали. Приезжали каждую зиму. А через пару лет у него обнаружили рак. Неоперабельный.

— Мне жаль, — приглушенно произносит Дина, поглаживая тыльную сторону моей ладони, а я, наконец, признаюсь самому себе, что мне льстит ее интерес, и продолжаю свой рассказ.

— У него не было наследников, поэтому он оставил все состояние мне. Я всего лишь продолжил его дело. Перевел часть активов сюда. Перераспределил денежные потоки. Так что если ты хотела услышать историю головокружительного успеха, то вынужден тебя разочаровать. Я не запустил инновационный стартап. Не придумал какую-нибудь крутую видеоигру, которая бы завирусилась, и не создал какое-нибудь гениальное приложение, которое бы стало популярно во всем мире. Просто воспользовался тем, что вручила судьба.

Ненадолго между нами повисает молчание. А потом Дина привстает на носочки, подается вперед и нежно меня обнимает, заключая.

— Не обесценивай свои достоинства, Ром. Сохранить и приумножить капитал — дорогого стоит.

И столько уверенности в ее словах, столько гордости, что меня прошибает. Рядом с Диной я обретаю умиротворение и покой и не хочу отвлекаться ни на что, вроде вибрирующего на краю стола телефона.

А надо бы.

Потому что там лаконичное сообщение от Шахова, не предвещающее ничего хорошего.

«Как и предполагалось, мудак накатал на тебя заяву».

* слова из Песни друзей из мультфильма «Бременские музыканты», Ю. Энтин.

Дина

Еще недавно Грозовский был для меня табу.

Я запрещала себе думать о нем, интересоваться его жизнью и старалась как можно реже возвращаться воспоминаниями к нашему болезненному прошлому.

А сейчас я отпираю заслоны, снимаю блоки и отрываюсь на всю катушку.

Я хочу знать все. Как он существовал это время. Чем дышал. Как уверенно двигался к вершине Олимпа.

Отпустив себя, я превращаюсь в молоденькую наивную дурочку, которой была когда-то, и восторженно заглядываю ему в рот.

Спрашиваю, понравилось ли ему в Штатах. Интересуюсь, легко ли ему далось изучение чужого языка и не хотел бы он вернуться обратно.

И испытываю прилив гордости, когда он рассказывает историю своего успеха.

— Я просто оказался в нужном месте в нужное время. Чужое наследство свалилось мне, как снег на голову. Я не сделал ничего такого, чтобы взобраться на вершину пищевой пирамиды.

Я впервые вижу Грозовского слегка смущенным. Он ухмыляется мягко, растерянно прочесывает шевелюру пятерней и пытается нивелировать свои достижения.

Но я ему не позволяю. Делаю шаг к нему и осторожно прижимаюсь, чтобы обнять.

— Ты лукавишь, Ром. Не дать империи рухнуть и приумножить состояние — не маленький труд. Дурак бы не справился.

Заверяю я твердо и млею от того, что Грозовский оттаивает. Его плечи расправляются, хотя куда уж шире, улыбка озаряет лицо.

Правда вскоре меркнет, стоит ему выудить из кармана брюк телефон и смахнуть какое-то оповещение с экрана.

Роман хмурится, его лоб прорезает глубокая линия-борозда, а скулы хищно заостряются.

И я, с одной стороны, переживаю о том, что он такого вычитал в переписке. А, с другой, цепенею от той силы, которая начинает от него исходить.

Из расслабленного, по-домашнему уютного мужчины он в считанные секунды превращается в дикого зверя. И меня эти перемены не пугают — сражают наповал.

— Что-то случилось? На работе?

Пауза. Шумный вдох. Глубокий выдох. И размеренное.

— Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться. Я все решу, Льдинка.

Не зря говорят, что самая эротичная мужская фраза «я все решу».

От стали, прорезающейся в голосе Грозовского, меня кидает в жар и мурашит. Он словно преграду выстраивает между мной и враждебным миром и дарит ощущение безопасности.

Мне отчаянно хочется верить, что даже если сейчас метеорит упадет на землю или пробудится вулкан и изольется лавой, он сможет меня защитить.

Забытые эмоции. Но такие потрясающие.

— Пойдем спать. Поздно уже.

Роман невесомо поглаживает подушечками пальцев мои ладони, разворачивает меня в сторону выхода и, не разрывая объятий, провожает наверх. Переступает через порог комнаты вместе со мной, помогает заправить постель и опускается на край кровати, пока я ныряю под одеяло.

Изучает меня бесконечно долго. Снаряды внутри меня подрывает своим пронизывающим взглядом. Какой-то магией останавливает кровоток и запускает его с удвоенной скоростью.

Под кожу ко мне проникает. Будоражит все существо. И подчиняет.

Именно поэтому я безропотно подвигаюсь, чтобы освободить для него место.

— Не хочу спать один. Пустишь?

Если судить по властным интонациям, не спрашивает — утверждает. Получает мое молчаливое согласие. И молниеносным жестом избавляется от одежды.

От его веса кровать прогибается. Моя грудная клетка вздымается высоко. Кончики пальцев ног поджимаются. Кислород в легких как-то резко заканчивается, и я хватаю воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Я не буду тебя соблазнять. Сегодня. Спи.

Роман шепчет насмешливо, утыкаясь носом мне в шею, и подгребает ближе к себе. А я люто краснею, как самая настоящая свекла, и радуюсь, что он не видит меня в темноте.

— Сладких снов, Льдинка.

Желает он ласково. Скользит ладонью по талии. И приклеивает ее к моему животу.

И я признаюсь себе, что мы подходим друг другу, как две части единого целого. Совпадаем, как детали паззла. Шероховатостями своими, заморочками, травмами.

Мои изгибы повторяют его. Его руки созданы, чтобы меня обнимать. Моя голова создана, чтобы покоиться у него на плече.

Я для него создана.

После предательства, омерзительного расставания и долгих лет разлуки я вновь обретаю эту истину. Впитываю жар прижимающегося ко мне горячего тела. И улетаю в страну грез.

А просыпаюсь от того, что Грозовский нежно целует меня в ямочку за ушком, выводит пальцами какие-то невообразимые ассиметричные круги на моем бедре, а на тумбочке громкой трелью разрывается мой мобильник.

— Сколько времени?

— Почти двенадцать.

— Офигеть! Мы все проспали!

— Да какая разница? Выходной же.

Пытаясь разлепить все еще слипающиеся веки, я подскакиваю в постели, но Рома укладывает меня обратно. Тянется, чтобы принять вызов, но я шиплю на него и выхватываю телефон.

— Ты с ума сошел? А если это родители кого-то из моих учеников? Что они подумают? — отчитываю Грозовского, как маленького ребенка, и перевожу взгляд на дисплей. — Папа?

— Привет, дочь.

— Доброе утро, па.

— А ты где, Динуль? Я не смог до тебя вчера дозвониться. А твой муж сказал, что вы с Марусей не дома.

— Мы у моей подруги на даче. Ты же знаешь, Дима постоянно на дежурствах. Мне надоело возвращаться в пустую квартиру.

Озвучиваю я полуправду, пока эта самая «подруга» чувственно прикусывает кожу рядом с моей ключицей, и скатываюсь в океан стыда.

Марк пока еще ничего не сообщил отцу. Мама тоже не решилась вызвать огонь на себя. А это значит, что папу ждет сюрприз, до которого осталось…

Один, два, три… семь часов.

— Сегодня в семь в «Метрополе». Помнишь?

Добродушно басит отец, а я враз покрываюсь мурашками.

Выдаю затравленное «конечно» и спешу скинуть звонок, пока папа не задал еще какой-нибудь провокационный вопрос.

Сегодня у фирмы, которую он когда-то создал, юбилей. В знаменитом ресторане соберется весь цвет столицы. И я никак не могу пропустить готовившееся едва ли не полгода мероприятие.

Боюсь, родителя в качестве уважительной причины его пропуска не устроит даже моя смерть.

— Дин, ты в порядке?

Это Грозовский аккуратно высвобождает из моих онемевших пальцев гаджет, кладет его на тумбочку и притискивает меня к себе. Гладит осторожно, как затравленного зверька, и греет озябшую кожу горячим дыханием.

— Нет, — шепчу я нестройно, не кривя душой, и прячу лицо у него на груди. — Ты нужен мне в «Метрополе». В семь.

Хриплю так, будто выкурила пачку сигарет без остановки или надорвала связки, и еще теснее прижимаюсь к Роману.

Мне плевать, как это выглядит со стороны. Сейчас, когда я расшатана по максимуму, я отчаянно нуждаюсь в его близости. Тепле, которое исходит от мощного горячего торса. И уверенности, которая сквозит в глубоком бархатистом голосе.

Да, я собираюсь потащить Грозовского на прием. Пусть его ненавидит моя мать и мечтает придушить младший брат, сегодняшний вечер в одиночку я просто не вывезу.

— Без проблем, Льдинка. Я весь в твоем распоряжении.

Не осознавая весь масштаб грядущего Армагеддона, соглашается Рома и шутливо щелкает меня по носу. Только я не разделяю его оптимизма.

Выпутываюсь из его объятий неохотно, кое-как привожу себя в порядок и спускаюсь на завтрак без настроения.

Кусок в горло не лезет, хоть блинчики Грозовской выше всяких похвал. Воздушные, ажурные, политые сгущенкой. В любой другой день я бы язык проглотила от удовольствия и попросила бы добавки.

Но сейчас вяло ковыряюсь в тарелке и делаю вид, что голодна.

— Вероника Степановна, — я улучаю момент, когда Рома увлеченно объясняет моей дочурке устройство парового двигателя, и подаюсь ближе к Грозовской. — Вы могли бы сделать мне одолжение и занять чем-нибудь Марусю? Нам с Романом нужно будет отлучиться на несколько часов вечером.

Лицо сидящей рядом со мной женщины озаряет хитрая улыбка. И я могу только догадываться, что она себе надумывает. Разубедить ее, правда, не успеваю.

— Конечно-конечно, Диночка. У меня как раз завалялась парочка билетов в Большой Московский цирк. Акробаты и дрессировщики. Клоуны и жонглеры. Тигры и горящие кольца. Я думаю, мы с Марусей прекрасно проведем время.

— Спасибо!

Я горячо благодарю Веронику Степановну и остальное время провожу, как на иголках.

Прошу Рому заехать на съемную квартиру, суматошно перерываю содержимое шкафа и придирчиво изучаю выбранный мной наряд — кружевную блузку пастельного цвета и кипенно-белые узкие джинсы.

Волосы я немного подкручиваю и укладываю в небрежную ракушку, оставляя пару локонов свободно падать. С макияжем не переусердствую — слегка трогаю веки терракотовыми тенями и подкрашиваю ресницы.

С украшениями не заморачиваюсь, памятуя о том, что в моде изящный минимализм. Ограничиваюсь лишь часами с тонким посеребренным ремешком.

— Ты сногсшибательна, Льдинка, — Грозовский ловит меня на выходе из спальни, подцепляет двумя пальцами подбородок и заставляет сердце биться быстрее.

Что-то важное транслирует, как будто за его словами скрывается нечто большее, чем банальный комплимент. Делится стальной уверенностью. И придерживает за талию на протяжении всего пути.

Когда мы едем в лифте с пожилой парой, не утратившей огня. Когда я ныряю в салон его автомобиля. И когда я переступаю через порог широко известного ресторана.

«Метрополь» оформлен в классическом стиле, но присутствуют и нотки авторского дизайна, оживляющего обстановку. Заведение занимает два этажа, представляет собой атриум и потрясает воображение.

Благодаря зеркальной световой композиции, складывается впечатление, что ты обедаешь под открытым солнечным небом. На потолке размещены живописные работы, выполненные в античном стиле. Впечатляют эскизы росписей плафонов, гобеленов и других элементов декора.

В общем, все в этом месте дышит великолепием и богатством.

Только вот на меня все здесь давит. И роскошь атмосферы. И предупредительный метрдотель, встречающий нас на входе. И неизбежная конфронтация.

— Арская Дина Алексеевна? Позвольте, я вас провожу.

Ставшая ненавистной фамилия неприятно режет слух и вызывает глухое раздражение.

Но я делаю над собой усилие, прячусь за фальшиво-любезную маску и иду вглубь зала к накрытым столам. Хватаюсь за локоть Грозовского, как за спасательный круг, и пытаюсь задушить разрастающееся желание развернуться и трусливо сбежать.

Торжество папа затеял грандиозное. Здесь и его партнеры с дочерями и сыновьями. И бывшие однокурсники. Есть даже несколько одноклассников, с кем он не утратил общение до сих пор.

Чуть поодаль от шумной компании расположился Ромин приятель Шахов. Он попивает коктейль в кампании, правда, не законной супруги, а длинноногой брюнетки в ультракоротком ярко-красном платье.

Но мое внимание привлекает не эта экстравагантная девушка с пирсингом в носу и татуировкой-драконом на ключице, а приближающийся к нам Арский.

Он смотрит на меня угрюмо. Делает жадный глоток из бокала с янтарной жидкостью. И разбивает пространство гулким.

— Ну здравствуй, женушка. Надо же, у тебя хватило наглости заявиться сюда с любовником.

Роман

Место, в которое мы приезжаем с Диной, пафосное. Вычурное.

Гости здесь разодетые, надменные. И, хоть я давно привык к этому так называемому «высшему свету», хочется спустить их с небес на землю.

Если бы я мог выбирать, я бы лучше провел время в компании Льдинки, мамы и Маруси.

— Арская Дина Алексеевна? Позвольте, я вас провожу.

На входе в просторный зал с высокими потолками и причудливой росписью нас встречает метрдотель. Лебезит по привычке, въевшейся в подкорку, и разве что не пригибается.

Я шагаю следом за ним, не слишком интересуясь окружающей обстановкой, и ощущаю, как дрожат Динины пальчики, прилипшие к моему локтю.

Она всегда очень сильно зависела от мнения родственников, вот и сейчас дышит часто и полосует зубами нижнюю губу.

Она напряжена, как натянутая струна. Спина ровная, словно Дина проглотила кол. Движения рваные.

И я прекрасно понимаю, в чем причина охватившего ее волнения. На торжестве присутствует Арский.

Отлепившись от компании, он вскидывает подбородок и приближается к нам с бокалом в руках. Окидывает Дину презрительным взглядом, меня не удостаивает внимания и цедит обманчиво вальяжно.

— Ну здравствуй, женушка. Ведешь себя, как последняя дрянь. Об отце не подумала. Явилась сюда с любовником. Не стыдно?

Вжух.

Это лопается канат моего терпения.

Бдыщ.

Это падает забрало.

Бам.

Это срабатывают рефлексы до того, как включается мозг.

Я резко задвигаю Дину за спину, подаюсь вперед и выкидываю руку.

Время растягивается. Словно в замедленной съемке, я вижу, как по короткой траектории летит мой кулак и впечатывается в нос козлу.

Хруст раздается оглушительный. На пару секунд повисает звенящая тишина, именно поэтому отчетливо слышен звук бьющегося стекла.

Это бокал выскальзывает из ладони Арского, приземляется на пол и превращается в десяток сверкающих осколков.

Тах. Тах. Тах.

Стучит заполошно сердце.

— Рома! — полузадушено пищит Дина и бросается ко мне.

По залу прокатывается ропот. Все приходит в движение.

Марк несется откуда-то сбоку, словно набирающий ход бронепоезд. Пружинистой походкой движется к нам Гордей. Арс теряет шутливый вид, проталкивается сквозь сгрудившуюся плотным кольцом толпу и становится между мной и Диниными братьями.

Напряжение растет.

Одна неловкая фраза, неосторожный вздох способны поднять здесь все на воздух.

— Ты не жилец, Грозовский. Я тебя размажу.

Тряхнув головой, шипит Арский и поднимается с колен. Из его носа снова струится багряная юшка, стекает по подбородку и пачкает воротник светло-серую рубашку.

Дина судорожно вцепляется в мое запястье обеими руками, а меня почему-то тянет ржать.

— Умеешь ты, блин, эффектно появиться, Гроза. Ну на хрена, а?

Хмуро бурчит Шахов, как заботливая курица-наседка, и продолжает играть роль буфера. Марк с Гордеем полосуют меня красноречивыми взглядами. И я догадываюсь, что единственное, что их останавливает от того, чтобы отметелить меня на глазах у шокированной публики, это сестра.

Никто не хочет, чтобы ее зацепило рикошетом, если начнется мордобой.

Так мы и стоим в центре зала до тех пор, пока на сцене не появляется виновник торжества.

При виде Алексея Викторовича гости расступаются. Первым делом он изучает разукрашенного Арского и не спешит жать ему ладонь. Затем косится на меня неодобрительно. А после поворачивается к Дине.

— Отойдем, дочь?

Его интонации не вопросительные — приказные. Они заставляют Дину отмереть, гулко вздохнуть и двинуться вслед за отцом.

Только вот я не собираюсь оставлять ее один на один в клетке с тигром. Иду рядом с ней, как приклеенный, чем вызываю очередную порцию недовольства у Северского-старшего.

— Не помню, чтобы я звал тебя, Грозовский.

— Не то чтобы мне нужно было ваше разрешение.

Парирую я небрежно. Алексей Викторович хмурится, демонстрируя вычерченную складку на лбу. Дина мелко трясется.

Отменный праздник. С шоу и спецэффектами. Просто блеск.

— Не хочешь мне ничего объяснить, дочка?

Проглотив мою не слишком уважительную реплику, Северский буквально придавливает Дину своей аурой к земле. Она переминается с ноги на ногу, отступает, упирается спиной мне в грудь и все-таки вытаскивает из себя нестройное.

— Мы с Димой разводимся, папа.

— Почему?

Громыхает Алексей Викторович так раздраженно, что Льдинка съеживается и жалобно всхлипывает.

А меня предсказуемо подрывает в очередной раз. До зуда в костяшках и рези под ребрами меня бесит, что все пытаются приписать Дине предательство и обвинить ее черт знает в чем.

Притиснув Льдинку ближе к себе, я опускаю ладони ей на плечи. Разминаю онемевшие мышцы. Мажу носом по ее затылку. Набираю полные легкие воздуха и раскладываю ситуацию по полочкам.

— Потому что ваш зять, Алексей Викторович, последний мудак. Он изменяет Дине. Давно. У него есть другая женщина, с которой он проводит ночи. А еще у него есть от нее сын. Очаровательный мальчуган. С огромными карими глазами. Волосами цвета спелой пшеницы. С приметным родимым пятном. Он называет вашего зятя папой и души в нем не чает. Как вам такая причина? Достаточно весомая?

Информация, которую я обрушиваю на голову Северского, его оглушает. Он мотает головой из стороны в сторону, как будто отказывается поверить в услышанное, вскидывает брови вверх и скрипуче интересуется у Дины.

— Это правда, дочь?

На миг все застывает.

Мы будто попали в вязкую липкую жидкость и не можем пошевелиться.

Алексей Викторович смотрит на нас пристально и готовится клещами вытаскивать ответы.

Я выдерживаю паузу и даю возможность Льдинке ответить самой.

Она же расстроенно трет нос, как будто вот-вот расплачется, и жмется ко мне сильнее. Глубоко вздыхает, выдыхает длинно и расправляет плечи.

— Да, папа. Это правда. Представляешь? Ваш идеальный зять оказался вовсе не идеальным. Он лгал мне все эти годы.

— Мда-а-а, дела.

Рассеянно тянет Северский, больше не косится на меня волком и вдруг делает размашистый шаг вперед, чтобы вытащить Дину из моих объятий и тут же заключить в свои.

Он гладит ее по волосам заботливо, словно ребенка, целует в макушку и негромко бормочет.

— Ну как же так, малыш. Почему не пришла ко мне раньше? Почему ничего не сказала? Зачем пыталась справиться со всем в одиночку?

— Я боялась, что ты не поверишь. Подумаешь, что это я во всем виновата и не сумела сохранить очаг.

Тоненько всхлипывает Дина, сопит шумно и все-таки дает волю эмоциям. Крупные слезы стекают по ее щекам, размазывают макияж. Но это ее совсем не портит.

Алексей Викторович же сердито хмурит брови, но голос его звучит предельно ласково.

— Мы всегда поддержим тебя дочка. Чтобы ни случилось. Чего бы ты ни сотворила. Семья должна стоять друг за друга горой. Особенно в тяжелые моменты.

Несмотря на многолетнюю неприязнь и множество недомолвок и противоречий, тянущихся из прошлого, в это мгновение я проникаюсь к Северскому невольным уважением.

Он ведет себя, как настоящий мужик и заботливый отец.

Стерев влагу с Дининых щек подушечками пальцев, он размыкает объятья и возвращается к эпицентру событий, где продолжают гомонить гости. Мы движемся за ним неотрывно и тормозим за его спиной.

— Пошел вон.

Окинув пока еще зятя холодным взором, в котором скользит пренебрежение, перемешенная с гадливостью, чеканит он по слогам. И разговоры прекращаются по щелчку.

Теперь отчетливо слышно дыхание, и даже биение сердец.

Арский же предсказуемо обалдевает от происходящего и не может поверить в то, что услышал.

— Что? Что они вам напели, пап?

— Никакой я тебе не «пап» и не «отец». Проваливай отсюда, пока кости целы, щенок. И чтобы ноги твоей не было в нашем доме.

Кадык козла судорожно дергается. Он силится сказать что-то еще, но вовремя прикусывает язык. Прикладывает рукав к носу, прищуривает злобно глаза и протискивается мимо ошалевшей толпы.

Он сыплет проклятьями, пока идет к выходу. Перемежает горячечную речь отборным матом. Желает нам всем жариться на сковородке. И, наконец, скрывается за дверью.

А между нами всеми по-прежнему висит напряжение. Марк изучает меня исподлобья. Гордей смотрит отстраненно и рассеянно, как будто столкнулся с другой, незнакомой ему реальностью, и теперь не знает, что предпринять.

Странно, но молчание нарушает Дина. Аккуратно отлепившись от меня, она трогает отца за рукав и подается к нему.

— Папуль, извини, что испортили тебе праздник. Можно мы с Ромой поедем?

— Куда?

— К Марусе.

— А где она?

— С Роминой мамой. Она обещала сводить Марусю в цирк.

— Значит, мы все едем в цирк.

Заявляет старший Северский безапелляционно, и Льдинка изумленно ахает и прижимает ладонь ко рту.

Людское море оживает. Гудит и волнуется. Кто-то уже, не стесняясь, обсуждает потасовку. Кто-то отходит в сторону, чтобы позвонить. Кто-то увлеченно строчит сообщение в телефоне.

Бьюсь об заклад, что завтра новости будут пестреть кричащими заголовками.

«Магнат Грозовский снова замечен в драке. На этот раз в „Метрополе“. Кто-то накажет зарвавшегося олигарха?».

«В семье Северских раскол. Империя рушится?».

«Наследница многомиллионной компании изменила мужу с депутатом. Как долго продлится ее интрижка?».

Репутационные потери неизбежны. Но возможные последствия меня не парят.

Я ни о чем не жалею. И сломаю Арскому нос еще раз, если он снова приблизится к Льдинке и заставит ее плакать.

— Так, дорогие гости. Банкет оплачен, поэтому рассаживаемся и принимаемся веселиться. Ну а мы с детьми вас покинем, ладно?

Северский-старший командует зычно, и каждый из присутствующих на торжестве безропотно ему подчиняется. Он словно умелый дирижер руководит оркестром. Ненадолго задерживается с партнерами, чтобы что-то обсудить. Не обделяет вниманием ни однокашников, ни сослуживцев.

Поднимает тост за верных друзей и преданность. И срывает целую бурю оваций.

Наверное, так работает магия власти и житейский опыт. Алексей Викторович явно пользуется у компаньонов и товарищей заслуженным авторитетом.

И хоть я и имею определенный иммунитет ко всяким чиновникам и управленцам и редко под кого-то прогибаюсь, я и не думаю ему возразить.

Продолжаю обнимать бережно Дину, словно она хрупкая ваза, под настороженными взглядами ее братьев. Диктую старшему Северскому адрес. И допускаю мысль, что когда-нибудь мы сможем с ним поладить.

Ведь нас объединяет один немаловажный фактор. Мы оба любим Льдинку без меры и хотим для нее счастья.

— Спасибо, Ром. Я так тебе благодарна за то, что ты за меня заступился. За то, что наплевал на чужое мнение. И поставил Арского на место.

— Я всегда был плохим мальчиком, помнишь? И чихать хотел на мнение тех, кого не спрашивали.

Я едва уловимо касаюсь губами Дининого виска, когда мы ныряем в салон автомобиля, и топлю педаль газа в пол.

На сердце теплеет.

Дина

Я неконфликтный человек.

Если есть возможность, я всегда стараюсь избежать острого противостояния. Я не умею агрессивно отстаивать свою точку зрения и спорить до хрипоты. Я чувствую себя жутко вымотанной после визита проверяющего, пусть даже он не составил никакой протокол и не оформил предписание.

Вот и после безобразного скандала, разразившегося в «Метрополя», я напоминаю себе выжатый досуха лимон.

Во рту першит, словно на язык насыпали кайенского перца. Горло стянуло удавкой. Мерзкий липкий пот продолжает струиться вдоль позвоночника.

И я благодарю Бога и Грозовского за небольшую передышку, выпавшую на мою долю.

Мы едем в цирк, где идет представление, на четырех машинах. Самый настоящий кортеж.

И я дико радуюсь, что нахожусь в компании одного лишь Ромы. Мне не нужно напяливать на лицо маску и изображать непрошибаемое спокойствие или фальшивое счастье. Не нужно пересказывать детали Диминого предательства и выслушивать пусть искренние, но успевшие набить оскомину сожаления.

Мне можно побыть уязвимой женщиной. Стянуть с ноющих ступней туфли. Забросить ноги на приборную панель. И откинуться в кресле, издав полный блаженства вздох.

— Держи, Льдинка. Попей.

Предугадывая мои желания, Грозовский, будто волшебник, материализует бутылку с прохладной водой и вкладывает в мои подрагивающие пальцы.

Невесомо-нежно пробегается по запястью. Чувствительно ласкает покрывающуюся мурашками кожу. И только потом, когда я растекаюсь ванильным облачком, возвращает руку на коробку передач.

Хорошо!

Я пью жадно, словно добрых два дня брела по раскаленной пустыне и теперь изнываю от жажды. Вытаскиваю шпильки из слегка растрепавшейся ракушки, распускаю волосы и медленно растираю шею.

Так избавлюсь от скопившегося внутри напряжения и готовлюсь к следующему раунду поединка, который заставит меня мобилизовать все резервы порядком измочаленного организма.

Мысленно я бинтую ладони, как профессиональный боец. Сую в рот капу. И надеваю перчатки.

Только этого не требуется. Никто не собирается на меня нападать.

Мы все паркуемся недалеко от входа в здание Московского государственного цирка. Папа первым огибает авто Грозовского и нерешительно переминается с ноги на ногу, пока я отстегиваю ремень безопасности и опираюсь на протянутую им руку.

— Ты — моя самая большая драгоценность, дочка. Ты и Маруся. Я люблю вас больше жизни и хочу, чтобы вы были счастливы. Прости, что не доглядел. Не уберег.

— Ты ни в чем не виноват, па!

Произношу я с чувством и снова прячу лицо у него на груди. Тоненько всхлипываю и обнимаю его за талию.

В это же время слуха касается разговор Марка и Ромы.

— Он, действительно, ей изменял?

— Да.

— Это что получается? Ты ее защищал?

— Выходит, что так.

Небрежно соглашается Грозовский, и я отчетливо слышу звук крепкого мужского рукопожатия.

Моя Вселенная словно переворачивается вверх тормашками. Я иду по потолку и не падаю. Дышу под водой и не захлебываюсь. Свободно шагаю по поверхности Марса без скафандра и не нуждаюсь в кислороде.

По крайней мере, все эти расклады куда более реалистичные, чем Рома, мирно обсуждающий что-то с моим отцом вполголоса.

И, пока я усиленно сдерживаюсь от того, чтобы не начать тереть веки в попытке прогнать мираж, Гордей с Никой уходят за кофе. Марк целует меня в висок, обещает закопать Арского на Новодевичьем кладбище и уносится к своей Анюте.

А мама мнется чуть поодаль и кусает губы. Теребит манжету небесно-голубой блузки, то и дело поправляет выпрыгивающий из-за уха локон и все-таки перебарывает себя.

Движется ко мне маленькими шажками. Застывает меньше чем в полуметре. Набирает полную грудь воздуха. И прыгает в бассейн с высокого трамплина, словно первоклассный пловец.

Распахивает объятья. Не ждет, пока я в них нырну. Сама меня к себе придвигает. И бережно гладит по выпирающим лопаткам.

— Доченька, прости, что не восприняла твои слова всерьез. Я решила, что это какая-то блажь. Подумала, вы же хотели второго ребеночка, вдруг ты беременна, гормоны играют. А Дима всегда идеальным был. Так за тобой ухаживал, когда ты Маруську носила. Пылинки с тебя сдувал. Пороги обивал, пока ты на сохранении лежала.

— Я не обижаюсь на тебя, мамуль. Ты хотела, как лучше. Это нормально. Все родители желают своим детям только хорошего, — я не хочу культивировать в себе досаду, топлю горечь в теплоте, заполняющей каждую клетку тела, и шепчу маме так, чтобы только она меня слышала. — Дай Роме еще один шанс, пожалуйста. Посмотри на него по-новому. Не вспоминай ему прошлые косяки. Сможешь?

— Я даже не знаю, Диночка…

— Пожалуйста.

— Ладно. Хорошо. Я постараюсь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мой мир, несмотря на то что совсем недавно шатался, как пьяный матрос по палубе в шторм, постепенно приходит в равновесие. Сквозь тучи проглядывает солнце и освещает все вокруг. В конце тоннеля зажигается свет.

И мне отчаянно хочется верить в то, что после самой темной ночи все-таки пришел самый светлый рассвет. И вера эта только крепнет, когда мне в бок врезается маленький ураганчик по имени Маруся, обвивает руками за ногу и смотрит на меня снизу вверх с легко читаемой любовью.

— Ты приехала! Ура! А мы там таких дрессированных медведей видели. Закачаешься!

— И клоуны были?

— И клоуны. Только они какие-то грустные. А еще львы прыгали через горящее кольцо. Тигры ходили на задних лапах. Слониха Петти вставала четырьмя ногами на шар и перекатывала его по кругу.

Восторженные эмоции льются из моей малышки через край и заражают меня кипучим азартом. Волнение уходит на второй план, энергия множится, и вот я уже едва не приплясываю на месте рядом со своей солнечной девочкой.

— Спасибо, что развлекли Маруську.

— Мне только в радость!

Откликается только что подошедшая Вероника Степановна с широкой улыбкой и мягко сжимает мне кисть.

Моя же семья смотрит на эту картину, как на прибытие инопланетян. С неким недоверием и все больше округляющимся от изумления глазами.

Первым, как и всегда в критических ситуациях, оттаивает папа. Приближается к нам, поправляет съехавшую набок Маруськину шапку и коротко кивает Роминой маме.

— Здравствуйте. А, может, заскочим в какую-нибудь кафешку и что-нибудь перекусим. Что-то я проголодался.

— Да-да, конечно. С удовольствием.

Легко соглашается Грозовская. Я же испытываю чувство вины, что так бестактно оторвала отца от банкета и прилетевших ради него из других городов гостей.

И, пока я занимаюсь самобичеванием, все приходит в движение. Гордей с Никой возвращаются раскрасневшиеся, довольные и почему-то без кофе. Рома увлекает нас с Маруськой за собой и ведет к не успевшей остыть машине. Папа усаживает маму и Веронику Степановну в свое авто, попутно занимая их разговором.

И все это одновременно и так странно, и так естественно, что я пускаю вечер на самотек. Не слежу за дорогой, любуюсь профилем Грозовского и даже немного жалею, что мы достигаем конечной точки нашего маршрута, потому что в это мгновение мне максимально тепло и уютно.

— Прошу.

Заглушив двигатель и обогнув джип, Роман протягивает мне ладонь, на которую я опираюсь прежде, чем поставить ногу на тротуар, и легонько дергает меня на себя.

Впечатываюсь в его грудь безропотно и покорно. Вновь пропитываюсь ароматом пряного парфюма, который кружит мне голову. Позволяю Грозовскому накинуть пиджак мне на плечи и с неуемным трепетом слежу за тем, как бережно он расстегивает ремень безопасности и вытаскивает Марусю из детского кресла.

Когда я признавалась Роме в том, что Маруська — его дочь, я не рассчитывала на то, что в нем так быстро взыграют отцовские инстинкты. Но, видимо, кровь взяла свое, и он сам не заметил, как сильно привязался к нашей малышке.

Отвлекшись на собственные мысли, я немного отстаю, запахиваю поглубже полы Роминого пиджака и проскальзываю внутрь итальянского ресторанчика последней. Одобряю выбор заведения и опускаюсь на край темно-зеленого дивана рядом с Грозовским.

На стене у нас за спиной висит картина с изображением безбрежного лазурного моря. На столах — солонки и перечницы ручной работы. В кадках — пышная растительность.

— Тыквенный крем-суп с креветкой. Качукко. Томатная сальса и фета. Опаленный тунец. Тар-тар из лосося. Запеченные перцы с сыром страчателла.

Читаю позиции меню и едва не захлебываюсь слюной. Хочется заказать все и сразу.

К тому моменту, когда я определяюсь с выбором, подъезжает остальное семейство, и пространство тут же наполняет нестройный разноголосый гул.

Правда, Грозовский невольно привлекает к нам всеобщее внимание невинным вопросом.

— Будешь вина?

— Нет. Лучше домашнего лимонада.

Качнув головой, я отрываюсь от глянцевых страниц и моментально попадаю под перекрестье подозрительно поблескивающих взглядов.

Вот как доходчиво объяснить их обладателям, что у меня после американских горок, на которых я каталась благодаря Арскому, до сих пор аритмия и уровень кортизола в крови зашкаливает?

И усугублять это все алкоголем — последнее дело.

— Дочка, ты не…?

Ахает мама и высоко выгибает бровь.

— Систер, да ладно?

Гордей отлипает от своей Ники-клубники и подается вперед, утыкая локти в столешницу.

— Молодой человек, я надеюсь, после такого вы женитесь на моей дочери?

Возводит абсурд в апогей папа и раскладывает Романа на атомы.

Мы же с Грозовским шумно выдыхаем и произносим в унисон.

— Нет, мама. Я не беременна.

— Конечно, женюсь. Сразу, как только суд аннулирует их с Дмитрием брак.

На несколько секунд между нами повисает буквально могильное молчание. Все переваривают Ромино заявление, сказанное стальным тоном. Мое же сердце оглушающе грохочет.

Мне неловко. Жарко. И страшно одновременно.

Есть в словах Грозовского что-то настоящее или это желание поскорее закрыть тему и огородить меня от лишних расспросов?

Думаю об этом весь вечер, который протекает без дальнейших эксцессов. Мама с Вероникой Степановной находят общий язык и даже обмениваются рецептами. Маруся доедает десерт, облюбовывает колени дяди Гордея и играет с его массивными часами. Отец допытывается у Ромы о лучших криптовалютных биржах и нюансах торговли криптодеривативами.

Все, что касается интернет-технологий, не слишком привычно для папы. Но он, как говорят, старается «быть в тренде».

Спустя час все начинают разъезжаться. По-английски удаляются Ника с Гордеем. Наши родители прощаются так сердечно и доброжелательно, как будто сегодня мы начали писать новую историю без оглядки на прошлое, и даже договариваются о следующей встрече.

Ну а мы втроем пакуемся в Ромин джип. Через каких-то пять минут Маруся уже сладко сопит в своем кресле. А я гулко сглатываю, крепко зажмуриваюсь и едва различимо шепчу.

— То, что ты сказал сегодня папе, правда?

Роман

Моя жизнь меняется так стремительно, что я не успеваю за всей этой круговертью.

Еще недавно семья Северских, за исключением Дины, люто меня ненавидела. Виолетта Константиновна наверняка втыкала в мою куклу вуду иголки. Гордей стопудово метал дротики в мой портрет, висящий на стене у него в кабинете. Марк мысленно снимал с меня скальп не один десяток раз.

А теперь Алексей Викторович на полном серьезе обсуждает нашу потенциальную с Льдинкой свадьбу.

— Молодой человек, я надеюсь, после такого вы намерены жениться на моей дочери?

— Всенепременно. Как только суд аннулирует их с Арским брак.

Выдаю, невозмутимо поведя плечами, и утаскиваю последний кусок сочной пиццы с салями, помидорами и сладким перцем, присыпанный пармезаном. Динкины родственники косятся в мою сторону так, как если бы у меня вдруг выросла вторая голова.

Но постепенно справляются с шоком и не пытаются поставить мои слова под сомнения. Слишком уж был богатым на провокационные события сегодняшний день.

Свинцовые тучи обиженно хмурятся. Где-то в отдалении громыхает гром. Вспышка молнии разрезает мрачное небо и волшебным образом подсвечивает лицо Льдинки.

Она по-прежнему укутана в мой пиджак. Ее волосы и кожа пропитаны моим запахом. И от этой незначительной детали меня ведет, как сопливого пацана.

— Поехали ко мне, Дин?

Спрашиваю, замерев в каких-то десяти сантиметров от хрупкой изящной фигурки, и гулко сглатываю. Мне почему-то кажется очень важным Льдинкин ответ.

Время течет медленно и тягуче. Ожидание накаляет нервы до предела, хоть длится не больше пяти секунд. А потом Дина морщит хорошенький носик, облизывает губы и согласно кивает.

— Поехали.

И я радуюсь ее согласию, словно маленький ребенок — железной дороге, подаренной на Рождество.

Озорно щелкаю Маруську по носу, проверяю ремень безопасности и прыгаю за руль. Внимательно слежу за дорогой, пока на улице продолжает грозно грохотать. Пропускаю момент, когда малышка подкладывает ладошку под голову и уплывает в царство Морфея. И вздрагиваю, когда Динины пальчики невесомо касаются моего запястья.

— То, что ты сказал сегодня папе, правда?

Она шелестит на грани слышимости, и нас словно отбрасывает в припорошенное пеплом прошлое.

Туда, где мы были счастливы. Где я пахал на двух работах. Уставал, как собака. Откладывал деньги на торжество и на свадебное путешествие. Мечтал о большом уютном доме, пушистом дружелюбном алабае и троих детишках.

Туда, где я возвращался на съемную квартиру выжатый, как лимон. И имел теплые тапочки, горячий ужин и самые нежные женские руки, обвивавшиеся вокруг моей талии.

— Конечно, правда, — произношу я со стальной решимостью и принимаюсь рассеянно рассуждать. — Прости, что озвучил это так спонтанно. Мне стоило сначала утрясти формальности, подобрать подходящий момент…

— Не стоило, Ром, — невесело хмыкает Льдинка, одергивает ладонь, прячет ее в карман моего пиджака и поворачивается к окну. — Пафосное предложение с букетом в сто и одну розу в моей жизни уже было. Как и лживые обещания. Уж лучше так.

Дина задумчиво рисует на стекле сердечки. Я заруливаю на подземную парковку, глушу двигатель и легонько сжимаю Динино предплечье сквозь ткань.

На пару мгновений я даже представляю, что мы давно уже живем вместе. Аккуратно вытаскиваю сопящую Марусю из кресла, бережно прижимаю ее к себе, пока мы поднимаемся в лифте и несу в одну из спален, где Льдинка расстилает постель, пока я мерно качаю малышку.

Укладываем кроху, стараясь ее не разбудить. Вместе подтыкаем край одеяла, нечаянно соприкасаясь руками. И на цыпочках ретируемся в коридор.

Я бесшумно притворяю дверь. И следом за Диной выскальзываю на балкон.

В воздухе пахнет озоном и надвигающейся грозой. Динины ладони опускаются на перила. А мои пальцы непроизвольно вплавляются в ее талию.

— Я больше не отпущу тебя, Льдинка. Не позволю исчезнуть. И никому не отдам.

Обещаю с горячностью, которая пульсирует большим колючим комом под ребрами, и сдергиваю с гранаты чеку.

Резко разворачиваю Дину к себе. Ловлю отблески молний на дне ее омутов. Отмечаю, что зрачки этих невыносимых голубых глаз расширены, и чернота постепенно затапливает радужку, становясь отражением пылающего во мне желания.

С ума схожу, нависая над ней. Улавливаю аромат перечной мяты и корицы. Надавливаю большим пальцем на Динины пухлые губы, на которых не осталось и следа помады — все, как я люблю.

А дальше все размывается. Терпение лопается, как не выдержавшая напряжения гитарная струна. И я плохо отдаю отчет собственным действиям.

Стаскиваю пиджак с изящных чуть заостренных плеч. Выбиваю хриплый стон из вздымающейся груди Льдинки. Спускаюсь дальше по подбородку. Замираю на долю секунды, дотронувшись до выпирающей ключицы, и стремительно расстегиваю пуговицы Дининой кружевной блузки.

Рот наполняет слюна. Предвкушение туманит разум. И я жадно исследую бархатную кожу, прокладываю дорожку к низу плоского живота и заставляю Льдинку вместе со мной потерять рассудок.

— Ты невероятная. Такая моя, что страшно.

Вытаскиваю из себя хрипло. Требовательно впиваюсь в манящий рот. И стремительно несусь навстречу сверхновой, пока первые крупные капли дождя падают на шею и медленно скатываются вдоль позвоночника.

Нас обоих разматывает. Мышцы превращаются в трясущееся желе. Грудная клетка ходуном ходит.

Дышим рвано и шумно.

Ливень полощет стеной. Мощные потоки стекают по телу. Эйфория не утихает.

Я утаскиваю Дину с балкона. Прижимаю ее к себе. И каждой клеточкой ощущаю ее дрожь.

Я мокрый. Она мокрая. И такая уязвимая в этот момент, что я не могу отказать себе в удовольствии.

Подхватываю ее на руки и несу в спальню. Откидываю одеяло, бережно опускаю на ее кровать и устраиваюсь рядом.

Мне не нужно ничего говорить. Она сама прилипает к моему боку, кладет голову на плечо и скользит пальчиками по напрягающемуся прессу.

— Мне тебя не хватало. Господи, как мне тебя не хватало.

Шепчу ей в макушку и сам не замечаю, как вырубаюсь.

Сплю так сладко, как давно не спал. И нехотя разлепляю веки, пытаясь свыкнуться с новой реальностью.

Льдинка обнимает меня крепко. Льнет всем телом. И провоцирует чертовы мурашки.

Разморенная нашей близостью выглядит на тысячу процентов из ста.

— Доброе утро.

Желаю я сипло и исследую и точеные ключицы, и впадинки между ними, и плавный изгиб талии. Если бы не работа и намеревающийся вытрясти из меня всю душу Шахов, я бы не вылезал никуда из постели и Дину бы не отпустил.

Отложив соблазнительную перспективу до лучших времен, я все-таки иду в ванную и долго смотрю на отражение в зеркале.

Волосы взъерошены. Улыбка, как у мартовского кота. Маленький синячок на шее.

Идеально.

Взбодрившись, я обтираюсь полотенцем, натягиваю футболку и спортивные штаны и устремляюсь на запах, ползущий из кухни.

Омлет с беконом. Салат. И только что сваренный кофе.

Путь к сердцу мужчины определенно лежит через желудок.

— Дин, я, пожалуй, возьму тебя в рабство. Ладно?

— Чего-о-о? — Льдинка изумленно выгибает бровь, а я пользуюсь моментом и обнимаю ее со спины.

Приклеиваюсь. Вожу пальцами по плоскому животу. И ухмыляюсь, поддразнивая.

— Того. Этот дом великоват для меня одного. К тому же, ты прекрасно готовишь. А еще я обещал твоему отцу взять тебя в жены. По-моему достаточно аргументов.

— Грозовский, ты абсолютно, совершенно невыносим.

Смеется Льдинка, и ее мелодичный смех разносится по комнате.

А спустя пару секунд позади раздается звук детских шагов, и мне приходится отлипнуть от занимающей все мои мысли женщины.

— Доброе утро, принцесса.

— Доброе.

Маруся трет заспанные глазки, а у меня от этой картины щемит внутри. И чем больше я смотрю на зевающую малышку, прикрывающую ладонью ротик, тем сильнее крепнет желание присвоить этих Златовласок.

— Милости просим к столу.

Покружив немного мелкую, я усаживаю ее на стул. Помогаю Льдинке расставить тарелки и с теплотой наблюдаю за тем, как она обнимает дочку, шепчет ей что-то ласковое на ухо и уговаривает съесть кашу.

Завтрак протекает очень уютно. Я обсуждаю с Диной предвыборную кампанию и ток-шоу, на которое нас пригласили на следующей неделе. Она намазывает масло на мой тост и укладывает сверху ветчину и сыр.

И я невольно корю себя за время, которое мы упустили.

Если бы я был более настойчив, если бы переступил через свою гордость, если бы отчаянно сражался за любимую женщину, Маруся могла бы быть моей дочерью.

— Ой, мы, кажется, опаздываем! — спохватывается Дина, бросая взгляд на часы, а я накрываю ее ладонь своей.

— Успеем. Я отвезу.

Может быть, странно, но этим утром все кажется естественным. И дорога до Марусиной школы под аккомпанемент романтичного блюза. И быстрое прощание на крыльце. И детский рюкзак у меня в руке.

Такими же гармоничными ощущаются и наши с Диной объятия на пороге ее лингвистического центра. Затяжной головокружительный поцелуй, грозящий перерасти в нечто большее. И Динина ладошка, разглаживающая заломы на моем пиджаке.

— Не строй никаких планов на вечер. Ко мне поедем.

Сообщаю твердо, когда мне, наконец, удается оторваться от пленительных губ, и никак не могу стереть улыбку с лица. Мыслями витаю где-то в облаках и прослушиваю половину речи Шахова.

— Гроза, прием! Земля вызывает воздух.

— А?

— Ты серьезно пропустил все, что я полчаса тебе втираю? — нахмурившись, Арс воздевает глаза к потолку и наливает воды из кулера.

— Прости, брат.

— Только не говори, что ты из-за Арской не можешь ни на чем сосредоточиться.

— Северской, — поправляю друга на автомате и пытаюсь избавиться от ванильного флера, которым меня накрыло.

— Северской. Какая хрен разница. Ну и что у вас происходит?

— Я, по-моему, влюбился?

— Опять⁈ — Арс обреченно стонет, а я виновато развожу руками и ляпаю глупое. — Снова.

Через пару минут мне все-таки удается собраться.

Я просматриваю бухгалтерские балансы компании, которую мы планируем приобрести. Изучаю денежные транши. И попутно отправляю Дине всякую дичь.

Платье, которое бы ей пошло. Анонс комедии, которая выходит в кинотеатре на следующей неделе. И тур в горы на несколько дней.

— Роман Всеволодович, к вам Ольховский.

— Проводи.

Бросаю в трубку секретарше и поднимаюсь, чтобы встретить импозантного мужчину пятидесяти пяти лет в идеально отутюженном темно-зеленом костюме. Жду, пока перед ним материализуется кофе, выдерживаю небольшую паузу и интересуюсь обманчиво беспечно.

— Владимир Вячеславович, один вопрос. Почему так дешево?

— Все просто, Роман Всеволодович. Хочу отойти от дел, распродать активы как можно быстрее и переехать с семьей заграницу. К морю, солнцу, кипарисам, агавам и олеандрам.

Речь собеседник звучит гладко и логично. Но я снова выпадаю.

Пришедшее от Дины сообщение ударяет под дых и в очередной раз переставляет приоритеты.

«Ром, меня задержали. Везут в отделение. Мне страшно».

Дина

После ночи, проведенной с Грозовским, каждая моя клеточка звенит и наполняется эйфорией.

Брошенное уверенным тоном «не строй никаких планов на вечер» одухотворяет и заставляет взмывать по лестнице птицей.

Я окрылена. Я гармонична. Я цельна.

И энергична, как никогда.

Мне хочется обнять целый мир. Добавить в него красок. И любоваться тем, как он будет переливаться всеми цветами радуги.

Видимо, дети тоже чувствуют мой настрой и тянутся ко мне, словно цветы к солнцу.

— Дина Алексеевна, а вы нам обещали экскурсию.

— В Большой театр.

— Посмотреть гримерки и царскую ложу.

Галдят они наперебой, а я не могу сдержать широкой улыбки.

Наша программа включает в себя не только обучение иностранному языку, но и посещение исторических и культурных мест. В сентябре мы знакомились с Булгаковской Москвой, в октябре были на шоколадной фабрике. Теперь на очереди «Лебединое озеро» и магия закулисья.

— На следующей неделе пойдем. Обязательно.

— Ура-а-а!

Громко радуются мои воспитанники, а у меня на душе становится тепло от того, что удается увлечь их чем-то, кроме гаджетов и виртуальной реальности.

Три урока пролетают, как один миг. Я получаю колоссальную отдачу, застываю ненадолго у зеркала, изучая свое отдохнувшее отражение, и бегу в кофейню неподалеку, где меня уже ждут девчонки.

Машу им рукой и огибаю несколько столиков, чтобы приземлиться на свободное место рядом с Верой. Таня с Лизой косятся на меня с хитрым прищуром.

Первой не выдерживает Свободина. Откладывает в сторону меню, облизывает губы и произносит.

— Ну выкладывай.

— Что выкладывать? — беспечно пожимаю плечами, прекрасно понимая, на что она намекает.

— Все! — Лизка нетерпеливо ерзает в кресле и гипнотизирует меня проницательным взглядом. — Светишься, как сотня новогодних лампочек. Любовника завела?

— Жениха, — уточняю я, потому что определение «любовник» применительно к Грозовскому абсолютно меня не устраивает.

Наши отношения вряд ли вписываются в формат «короткие встречи по ночам втайне ото всех».

— Кого?

— Жениха. Рома замуж зовет, — признаюсь я и чувствую, как сердце начинает учащенно биться. — Когда суд разведет нас с Арским, разумеется.

— Счастливая ты, Динка!

Мечтательно вздыхает Свободина и тянется через стол, чтобы сжать мою ладонь.

— Ага. А у вас как дела, девчонки?

— Тоже неплохо. Мы кредит закрыли! Мой подработку нашел, машину чинит. Если ничего не накроется, в марте улетим в Тайланд.

Делится радостью Лиза, и мы взахлеб ее поздравляем.

Спустя пару минут официантка приносит нам кофе, салаты и пирожные, и мы ненадолго затихаем. Пьем божественный латте, наслаждаемся творожным десертом и замечаем, что Соболева погружена в себя.

— А ты чего такая молчаливая, Вер? С разводом проблемы?

— Можно и так сказать. Мой просит забрать заявление.

— В смысле?

— Пришел вчера с охапкой белых роз, оббивал пороги, уговаривал дать ему второй шанс.

— А ты?

— Прогнала. А теперь жалею.

— И что будешь делать?

— Не знаю. Дети по нему скучают, спрашивают, когда папа вернется домой. Да и я сама… Столько лет вместе. Привыкла. Люблю его, дурака, наверное.

Смущенно шепчет Соболева, а я пытаюсь влезть в ее шкуру.

Смогла бы я простить Диму, если бы он раскаялся? Если бы ходил за мной по пятам, заваливал подарками и вымаливал рестарт? Забыла бы предательство и ребенка на стороне?

Нет. Определенно нет.

— Только помучай его хорошенько, если решишь с ним сойтись.

Советует Танька, корча зловещее лицо, а я молчу. В конце концов, это Верина жизнь, и ей отвечать за собственный выбор.

В остальном наши посиделки протекают спокойно. Мы расплачиваемся по счету, прощаемся, и я отправляюсь в школу к Марусе. Жду звонка, думая, что лучше приготовить на ужин. Встречаю малышку на крыльце, ласково ее обнимаю и получаю подробный рассказ о том, как прошел ее день.

Так мы и идем к машине, непринужденно болтая, когда путь нам преграждает мужчина в полицейской форме. Он поправляет душащий его воротник кителя, стирает тыльной стороной ладони пот со лба и недобро щурится.

Отчего плохое предчувствие камнем падает на дно живота.

— Арская Дина Алексеевна?

— Здравствуйте. Чем обязана?

Я невольно задвигаю Марусю за спину и вытягиваюсь в напряженную струну.

— Прошу проехать со мной в отделение для дачи показаний.

— Каких показаний?

— Нам поступило сообщение, что вы удерживаете ребенка насильно.

— Что? Это какой-то бред. Позвоните начальству и уточните информацию, пожалуйста. Здесь, должно быть, чудовищная ошибка.

— Значит, вы отказываетесь выполнять распоряжение сотрудника органов правопорядка?

Уточняет мужчина с неприкрытой угрозой, а я каменею. Сжимаю руки в кулаки и жадно хватаю ртом воздух.

Пока никто не применял ко мне силу. Но что будет, если я начну сопротивляться?

— Нет. Вовсе нет.

Качаю я головой и делаю шаг в сторону служебного автомобиля. Я меньше всего хочу напугать свою малышку, поэтому не предпринимаю попыток сбежать.

Послушно опускаюсь на пассажирское сидение, пристегиваюсь дрожащими пальцами и принимаюсь рыться в сумке.

— Я ведь имею право на телефонный звонок?

— Безусловно.

К моему отчаянию, знающий, как себя вести в подобных ситуациях, Гордей не берет трубку. Марка я боюсь тревожить, зная его взрывной нрав. Поэтому печатаю сообщение Грозовскому.

«Ром, меня задержали. Везут в отделение. Мне страшно».

Дорога тянется так долго, что мне хочется лезть на стену и выть волком.

Сигнал светофора переключается на красный, стоит нам только подъехать к перекрестку. Пробка собирается там, где ее отродясь не было. Словно само провидение против того, чтобы меня тащили в этот чертов участок.

Капитан Лосев, как представился этот служитель закона, недовольно бормочет что-то себе под нос, когда мы встаем в очередной затор. Маруся сидит тихо, как мышка. А я накручиваю себя до такой степени, что судорога сводит по очереди каждую часть тела.

Я никогда не страдала клаустрофобией, но в этот момент мне душно и тесно, как будто я нахожусь не в обычной машине, а в маленькой коробке без кислорода и света.

— Приехали. Выходите.

Возвещает оперативник, а я не могу пошевелиться. Мышцы онемели, ноги превратились в вату.

— Дина Алексеевна?

— Да-да.

Сиплю надсадно и кое-как выкарабкиваюсь на улицу. Прижимаю дочурку к себе и жалею, что не имею достаточно власти, чтобы послать куда подальше этого мента и свалить восвояси.

По мере того, как мы минуем тамбур, или как называется это квадратное помещение с клеткой, в которой сидит дежурный, паника нарастает. Мне кажется, что каждый проходящий мимо мужчина в погонах косится на меня, словно на преступницу.

Мне стыдно, как не было никогда в жизни, хоть я и не сделала ничего плохого.

— Девочка побудет пока здесь. А вас прошу сюда.

Лосев подбородком кивает на смежные кабинеты, а меня едва не смывает волной негодования и злости. Протест зреет, ярость замыливает взор, и я крепче вцепляюсь в свою малышку и хочу разодрать капитану глотку.

— Дина Алексеевна, отпустите ребенка. Иначе мне придется применить силу.

Доносится до меня издалека, и я все-таки разжимаю пальцы. Провожаю взглядом чуть сгорбленную Маруськину спину и мысленно хлещу опера по щекам.

Страха больше нет. На место ему приходит чистейший гнев.

— Никто не причинит вреда девочке, расслабьтесь.

— Я буду жаловаться.

Выпаливаем мы одновременно и ненадолго замолкаем. Лосев копается в ворохе бумаг, чтобы выудить распечатанный протокол. Я изучаю его из-под полуопущенных ресниц.

Невыразительный. Блеклый. Серый. Словно служба в органах стерла с него все краски.

— Итак, Дина Алексеевна…

Капитан монотонно зачитывает мне права, но я его совсем не слушаю. Стряхиваю оцепенение только тогда, когда он принимается надоедливо тарабанить кончиком ручки по столешнице.

— Нам поступило сообщение, что вы удерживаете ребенка против воли.

— Чьей воли? Маруся — моя дочь! — я закашливаюсь, давясь смехом, правда, Лосеву совсем не весело.

Он хмурит бесцветные брови, мажет по мне предупреждающим взглядом и интересуется так гадко, что мне еще больше хочется его придушить.

— Значит, и документы у вас есть? Подтвердить можете?

— С собой нет, конечно. Кто носит свидетельство о рождении на работу?

Отвечаю вопросом на вопрос и, судя по всему, только усугубляю свое и без того незавидное положение. Опер подбирается, как акула почуявшая кровь, и начинает строчить, как из пулемета.

— Место прописки? Где вы фактически проживаете? Вы сообщили отцу ребенка, что не появляетесь по адресу регистрации? Вы отказывали отцу девочки во встрече с ней?

Пропитанные сарказмом фразы летят в меня подобно отравленным дротикам. И я бы точно сломалась, если бы не проводила так много времени с Гордеем и не знала бы, как он ведет процесс.

Поэтому я глубоко вдыхаю и рявкаю на капитана так, что он едва не подскакивает в своем неудобном скрипящем кресле.

— Хватит!

— Что?

— Хватит, я сказала. Я имею право не свидетельствовать против себя. Кажется об этом, Андрей Михайлович, вы «забыли» упомянуть.

— Вы, должно быть, пропустили эту часть моей речи, Дина Алексеевна.

— Пусть так. Я ни слова не скажу больше без адвоката.

— А я арестую вас на сорок восемь часов до выяснения личности.

— Арестовывайте.

Роняю я небрежно, расправляю плечи и, вероятно, ломаю систему Лосевских координат. Он косится на меня так, словно столкнулся с ядовитым насекомым, и не понимает, как действовать дальше.

То ли подозреваемые, задержанные им до меня, вели себя в рамках сценария. То ли инструкция, выданная на мой счет, оказалась слишком шаблонной и ограниченной.

— Мне нужно переговорить с начальством. Не покидайте, пожалуйста, помещение.

Цедит он мрачно сквозь зубы. Опрометью вылетает из кабинета. И хлопает дверью настолько сильно, что с потолка осыпаются куски штукатурки.

Я же до боли закусываю губы. И бегло читаю успокоительную мантру.

Если признаться честно, противостояние с капитаном вытягивает из меня намного больше энергии, чем я хочу показать.

Время снова загустевает как тогда, когда мы плелись в конце пробки, и тянется неимоверно медленно. Я успеваю досчитать до ста и обратно, рассмотреть каждую петельку и затяжку на превратившихся в серые шторы и даже несколько раз перечитать наполовину заполненный протокол.

Я успеваю еще десять раз позвонить брату и снова напороться на длинные гудки. Поглазеть по сторонам и не обнаружить ни кулера, ни графина с водой. И я уже начинаю верить, что Лосев хлопнулся в обморок на ковре у начальства и теперь его спешно откачивают, как за спиной скрипит несмазанная дверь, и раздаются тяжелые шаги, от которых липкий пот струится вдоль позвоночника.

— Ну здравствуй, женушка. Скучала?

Бам!

Это падает крышка на гроб моего терпения. Кто-то невидимый усердно вколачивает в нее гвозди, а я не могу сдержать смеха, рвущегося из груди.

Хохочу так, что на глаза наворачиваются слезы и перехватывает дыхание.

Что бы ни строил из себя Арский, мне не страшно.

Мне противно и мерзко от того, столько времени я потратила впустую. Латала трещащий по швам брак. Надеялась, что мы вернем если не былые чувства, то хотя бы уважение. Полетим к морю, будем бродить босиком по пляжу и неспешно тянуть коктейли через трубочку.

Дура!

Ругаю себя последними словами, а Дима косится на меня так, словно со мной случился припадок и нужно срочно вызывать санитаров.

— Дина?

— Ну привет, — киваю я ему коротко и сразу перехожу в наступление. — Ты совсем крышей поехал, муженек? Выдергиваешь нас из школы, натравливаешь ручных псов и пугаешь ребенка!

— Никого я не пугаю. Просто использую право на общение с дочкой, — растерянно поднимает ладони вверх Арский и не торопится ко мне приближаться, словно боится, что я на него наброшусь.

Не зря, кстати, боится. Потому что гнев во мне плещется через край. Мне даже кажется, что я могу снести его и не поморщиться, так безудержна моя ярость.

— А почему ты не ценил это самое право раньше? Когда «ночевал» в участке? Занимайся своей семьей, играй с сыном, я не держу. Посмотри, в кого ты превратился. Лицемеришь, пакостишь, очерняешь честь мундира. — я обвиняю супруга, превращаясь из испуганной жертвы в хозяйку положения.

По крайней мере, это у Димы перекашивает лицо, и сжимаются в тонкую полоску губы. Не у меня.

— Так это ты со мной сотворила! — оправившись от первого шока, отражает мой выпад Арский и делает несколько шагов, сокращая расстояние между нами. — Ты никогда меня не ценила, Северская! Сохла по своему Грозовскому, пока я пытался положить к твоим ногам целый мир. И стоило ему появиться на горизонте, как ты растаяла и побежала к предателю!

— Положил? Забирай. И только не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Ты завел интрижку задолго до того, как Рома вернулся в Москву.

Я отбиваю подачу, не морщась, потому что в моем арсенале вагон и маленькая тележка аргументов. Крепких, приправленных щедрой порцией сарказма и концентрированным ядом. И даже не вздрагиваю, когда Дима подается вперед и впечатывает кулаки в столешницу.

Не впечатляет. Больше не впечатляет.

— Серьезно, Арский. Вдохни. Выдохни. И так по кругу, пока не отпустит. Сходи на курсы по управлению гневом. Посоветуйся с консультантом, как отмыть испорченную репутацию. И отстань, наконец, от нас с Маруськой.

Супруг гоняет воздух ноздрями так шумно, словно у него гипоксия. Я же не могу остановить поток льющихся из меня слов.

— Вот скажи, к чему было столько лет нас терпеть? Воспитывать неродную дочь, ненавидеть меня за то, что родила от другого, улыбаться на семейных праздниках? К чему насиловать себя, если перегорело и не искрит?

Я стреляю в Арского очередью из банальных вопросов, а он смотрит на меня сверху вниз и озвучивает неприглядную правду, о которой я недавно начала догадываться.

— Я нуждался в поддержке твоего отца, вашего клана. Он должен был поучаствовать в моем выдвижении, свести с правильными людьми, сыграть свою роль в предвыборной кампании. И ты должна была.

Едкий смешок снова слетает с моих губ, и я хочу покрутить пальцем у виска и намекнуть Диме, что ему срочно пора на обследование.

Лечат же у нас душевнобольных. Иногда даже успешно.

— Неужели ты думаешь, что после всего папа встанет на твою сторону? Да он закопает тебя, как только узнает, что ты закрыл нас с его любимой внучкой в отделении.

Мои фразы повисают между нами пудовыми гирями. А дальше начинается самая настоящая вакханалия.

В коридоре раздается такой грохот, как будто туда вломились тридцать три богатыря и теперь крушат стены. Долетает чье-то невнятное блеянье, а следом — знакомый родной баритон.

И спустя пару секунд на пороге кабинета появляется великолепное трио. Тяжелая артиллерия в лице моего старшего брата. И Рома с Марусей на руках.

И с них совершенно точно можно писать картину маслом.

Гордей собран, гладко выбрит и готов привлечь зарвавшихся уродов к ответственности. Грозовский взъерошен, взбешен и явно способен разнести здесь все по кирпичикам. А моя малышка немного испугана и растеряна.

Озирается по сторонам и жмется к Роме, как к самому дорогому человеку на свете.

— Мамочка!

Восклицает она взволнованно, и меня подрывает. Я подскакиваю резко, отчего стул валится на пол. И подбегаю к Грозовскому, чтобы забрать у него дочку.

Ласково глажу Марусю по волосам и не перестаю шептать.

— Все хорошо, солнышко. Это просто досадная ошибка. Недоразумение.

— Арский, ты смертник, я не пойму?

Освободившись от драгоценной ноши, Роман стремительно переключается на виновника царящего произвола и грубо встряхивает его за грудки. От удара и очередного перелома носа нас отделяет всего лишь пара мгновений и ледяное Гордеевское.

— Притормози, Гроза. Дмитрий нам сейчас объяснит, на каком основании Дина Алексеевна была доставлена в отделение. Да, Дмитрий?

Тишина. Звенящая. Оглушающая.

— И протокол задержания имеется? Так вот же он. Не заполнен? По какой причине?

Молчание. Многозначительное. Гробовое.

— Что ж, если у служителей правопорядка нет к нам претензий, я так понимаю, мы можем быть свободны?

Высекает сухо Гордей, а Арский багровеет так, что я не удивлюсь, если его хватит сердечный приступ.

Он срывается позже. Когда за нами закрывается дверь. Орет так, что трясутся стекла, и грозит снять с кого-то погоны.

А нас на улице ждет толпа гомонящей прессы.

Роман

— Дина Алексеевна, поделитесь, почему вас задержали?

— Вам предъявлено обвинение?

— Роман Всеволодович, вы можете как-то прокомментировать информацию о том, что у вас с Диной Алексеевной есть общая дочь?

— Это правда?

— Вы будете подавать жалобу на действия сотрудников правоохранительных органов?

Кольцо вокруг нас сжимается все плотнее. Дина льнет ко мне в поисках поддержки, а я набираю полные легкие воздуха и кидаю в котел интереса журналистов ее брата.

— На все вопросы вам ответит Гордей Алексеевич. А нам нужно ехать. Извините.

Ровно на миг корреспонденты замолкают, а я пользуюсь их секундным замешательством, цепляю Льдинку за локоть и увожу подальше от эпицентра страстей.

Сейчас там разгорится самая настоящая вакханалия, а им с Марусей достаточно стресса на сегодня.

— Дыши, Дина. Дыши. Все позади.

Сначала я усаживаю малышку в кресло, а потом помогаю Льдинке разместиться на пассажирском сидении. Укутываю ее в свое пальто и внимательно осматриваю.

Ее зрачки расширены, руки дрожат. И, кажется, она совсем заледенела, так бледна ее кожа.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Прости, что не смог защитить.

Я легонько стискиваю ее холодные пальцы, и медленно отъезжаю от серого здания, в котором скоро будут лететь головы, погоны, перья и пух. Дина же сжимает мои пальцы в ответ и тихо произносит.

— Ты ни в чем не виноват, Ром. Никто не виноват. Кроме Димы. Нужно быть абсолютным психопатом, чтобы впутать в эти игры ребенка.

— Я должен был все просчитать. Предусмотреть последствия. Принять меры.

Говорю я убежденно и корю себя за то, что Льдинке с Марусей пришлось пережить. Да я и сам чуть не поседел, пока выдергивал Северского из зала суда и гнал в отделение на бешеной скорости.

Вспоминаю, как прессовал молоденького летеху с пушком над губой, как чуть не вмазал мерзкому капитану перед дверью кабинета, куда определили Дину, и невольно морщусь.

Да, все они получат по заслугам. Но нет никакой гарантии, что Арский вдруг угомонится и перестанет нам гадить.

Поэтому мне определенно нужны рычаги, чтобы его приструнить.

Думаю об этом, входя в очередной поворот, и краем глаза кошусь на загорающийся дисплей.

Звонит Шахов.

— Ну что там у вас, брат? Спас свою принцессу из заточения? — интересуется друг шутливым тоном, но в его голосе сквозит искреннее беспокойство.

Вот уж кто всегда надежно прикрывал мои тылы.

— Спас.

— Отлично. В офис тебя ждать?

— Нет. Точно не сегодня. Хочу забуриться домой и не контактировать с внешним миром.

— А с Ольховским что делать?

— Скажи, что нам нужны сутки на принятия решения. На завтра встречу назначь.

— А шведы? Прикатятся к нам после обеда. Забыл?

— Развлеки их как-нибудь, а. У тебя целое агентство по проведению праздников. Устрой им экскурсию по Москве. С баранками, чаем из самовара и медведями.

— Ладно. Будешь должен.

— Сочтемся, — я отбиваю звонок с довольной ухмылкой и поворачиваюсь к Дине вполоборота, пока мы стоим на красном. — Не против, если сегодня побудем у мамы?

— Нет, конечно. Поехали.

Соглашается Льдинка и прячет нос в воротник моего пальто. И мне нравится то, какой беззащитной она в нем выглядит, и то, как пропитывается моим запахом.

— Мамуль, приютишь гостей?

Кричу я с порога, и спустя полминуты на пороге появляется мама. Безупречная, как и всегда, заправляет локон в затейливую прическу, и по очереди нас обнимает.

— Приючу, конечно. Только я не готовила ничего особенного. Ты бы предупредил заранее.

— Брось. У тебя всегда полный холодильник вкусняшек.

Я крепко целую маму в щеку, и только теперь расслабляюсь. Чувствую, как уходит напряжение, мышцы становятся ватными, снижается тестостерон.

Дома хорошо и уютно. Здесь не надо обороняться и каждую секунду ждать подвоха. Здесь можно отправить Дину отогреваться в ванную, а самому посадить Маруську на шею, катать ее, изредка подпрыгиваю, и делиться с мамой событиями минувшего дня.

А потом пить чай с земляничным вареньем. Лакомиться черничным пирогом. И украдкой оттирать чернику с уголков Дининых губ.

— И что теперь? Неужели вашему Арскому ничего за это не будет?

— Ну, он действовал чужими руками. Максимум, влепят выговор.

Возмущенно интересуется мама. Ну а я беспечно пожимаю плечами, хотя внутри до сих пор бурлит ярость. И прокручиваю десяток стратегий и возможных вариантов. А после, когда умаявшаяся от эмоциональных горок Маруся засыпает под колыбельную мамы, веду Льдинку на террасу.

Опускаюсь в плетеное кресло, усаживаю ее к себе на колени, кутаю в пушистый плед и утыкаюсь носом в чувствительное место у нее за ушком.

— Я сделаю все, чтобы вы были в безопасности, Дин. Только оставайся на моей стороне, пожалуйста.

Шепчу я ей с твердой решимостью. А она всхлипывает тоненько, обнимает меня крепко и прижимается щекой к груди. Дрожит, правда, на этот раз уже не от холода. И я отчетливо слышу биение ее сердца.

Держу эти картинки в памяти, когда прошу маму присмотреть за моими девчонками. Когда мчусь по трассе, превышая скорость. И когда миную проходную ментовки.

— Куда? Документы? — пытается тормознуть меня уже знакомой летеха и падает на стул, встречаясь со мной взглядом. — А, это опять вы?

— Арский у себя?

— Вы по записи?

— По повестке. Ага. Провожатый не требуется.

Я хмыкаю так саркастично, что у лейтенанта пропадает дальнейшее желание мариновать меня на входе. Он морщит лоб, хмурится и утыкается в журнал, пока я иду по знакомым коридорам.

Воспоминания о том, как мы вчера с Гордеем чуть все здесь не разгромили, еще свежо в памяти. Оно греет душу и придает сил.

Пробежавшись костяшками по двери, я не жду ответа и вваливаюсь в кабинет к мудаку, словно имею на это право. Словно я здесь хозяин жизни.

И это утверждение, в общем-то, не так далеко от истины. Моя карьера сложилась, преумножился капитал. Я — успешный бизнесмен.

А кто Арский? Обычный мент, который мечтает всеми правдами и неправдами выбиться в политики.

— Слушай сюда. У меня к тебе предложение.

Я приземляюсь на твердый стул и намеренно опускаю приветствие, не собираясь расшаркиваться.

Ну а бывший сокурсник смотрит на меня подозрительно, катает дешевую шариковую ручку по столу и притворно лениво растягивает слова.

— Говори.

— Ты соглашаешься на развод. Отпускаешь Дину. Ей ничего не нужно, ни хаты твоей, ни компенсации. Отказываешься от Маруси. Я же взамен снимаю свою кандидатуру и выхожу из гонки.

Слова падают между нами раскаленными булыжниками. Арский ерзает в своем кресле, препарирует меня недоверчивым взглядом и выдавливает из себя сухое резонное.

— И в чем подвох?

— Ни в чем. Я могу сделать все то же самое через суд. Только это займет больше времени. А я хочу быстро. Поэтому акция действует, — я выдерживаю театральную паузу, выразительно кошусь на часы и стучу по циферблату. — Ровно пять минут. Отсчет пошел.

Одна. Две. Три.

Ровно столько секунд требуется оппоненту, чтобы принять решение. Видимо, любовь к власти за те годы, которые мы не встречались, в Дмитрии только усилилась. И за теплое место он с радостью отречется даже от собственного отца или продаст мать.

Его глаза загораются неуемным азартом. Я же принимаюсь ковать железо, пока горячо.

— Завтра у нотариуса.

Я покидаю ментовку, вызывая нервный тик у задремавшего на посту лейтенанта, и еду к себе в офис. Достаю генетическую экспертизу из сейфа вместе со стопкой фотографий, на которых изображена Маруська.

Дина распечатала их по моей просьбе. Вот годовалое солнышко сидит в кроватке в очаровательном платье цвета слоновой кости. Вот делает первые шаги. Вот рассказывает стишок на утреннике в детском саду. Вот сидит на коленях у Деда Мороза.

От моментов, свидетелем которых мне не посчастливилось стать вживую, щемит в груди. И я убеждаюсь, что все делаю правильно.

Именно за этим занятием меня и застает Шахов. Друг не успевает проронить и слова, когда я огорошиваю его новостью, которая определенно тянет на сенсацию.

— Я снимаю свою кандидатуру.

— Чего-о-о? Ты там башкой нигде не бился, брат?

— В обмен, Арский подпишет развод и откажется от дочери.

— Да их бы и так развели. К чему гнать коней?

— Я так чувствую, Арс. Хочу, чтобы Динка спала спокойно и не вздрагивала во сне. Чтобы Маруську водила спокойно в школу и не боялась, что ее заметут за какое-нибудь несуществующее преступление. Не везти же их в другую страну, пока суд да дело.

— Подумай хорошенько, а. Мы немало вложили в твою кампанию.

— По фиг. Отобьем. Я возмещу. Ты знаешь, я тут подумал, политика — все же не мое. Не хочу существовать под прицелами фотокамер двадцать четыре на семь и светить личное.

Еще пару минут Шах недовольно бурчит, называя меня валенком и каблуком. Но вскоре сдается. Мягко треплет по плечу и выдает сакральное.

— Может, ты и прав. Публичность — лютая хрень, если быть честным.

На этом мы и расходимся. Арс отправляется с сыном на квест по мотивам «Ночи в музее». Я же еду к маме, где меня ждет куриная лапша, пирожки с яйцом и луком, бефстроганов и трепетная забота от трех женщин.

Мама крепко обнимает меня с порога и рассказывает, что они с девочками записались на мастер-класс. Дина прижимается губами к подбородку, стоит так долго, рисуя узоры пальцами на моей грудной клетке, и забирает у меня пиджак, чтобы отправить его в стиральную машину. А Маруська, пропустившая мое появление, вылетает из комнаты, скользит пушистыми розовыми носками по паркету и врезается в меня на полном ходу.

Я ловлю ее с громким смешком, подхватываю на руки и бережно прижимаю к себе.

Вот эти простые домашние ритуалы — то, что нужно после тяжелого насыщенного событиями дня.

— А мы торт испекли. Для тебя! Муравейник.

Отчитывается малышка с гордостью, а я понимаю, что больше любить невозможно. За короткий срок эта солнечная кроха с открытой улыбкой проникла ко мне под кожу, отвоевала место в сердце и заставила считать ее в доску своей.

Не оторвать с мясом.

— Прекрасно. Пойдем дегустировать.

Я несу Марусю на кухню, попутно ероша ее золотистые, как у Льдинки, волосы. Опускаю на диван, старательно мою руки, как мама учила в детстве, и сажусь за накрытый к моему приходу стол.

И так здорово становится от того, что меня здесь ждали, что не передать словами.

Дине о предстоящей сделке с Арским я пока ничего не говорю. Боюсь обнадежить раньше времени. А вот брата ее подключаю, хоть между нами с Гордеем до сих пор искрит и периодически полыхает.

— Вот смотрю я на тебя, Грозовский, и понять не могу. Что моя сестра в тебе нашла? — фыркает Северский, когда мы встречаемся в его конторе, чтобы подготовить необходимые бумаги.

На что я легкомысленно веду плечами и иронично парирую.

— Душу. Большую душу.

Дина

Впервые за долгое время я прислушиваюсь к себе, понимаю, что израсходовала ресурс, и ухожу в отпуск.

Распределяю свои занятия между девчонками, которые с готовностью соглашаются меня подменить. Отпрашиваю Маруську у классной руководительницы, ссылаясь на предстоящую поездку. И вместе с дочкой перебираюсь к Роминой маме на дачу.

Потому что, во-первых, вместе веселее. Во-вторых, воздух здесь на порядок чище загазованного городского. Ну, и, в-третьих, вероятность встретить Арского во владениях Вероники Степановны стремится к нулю.

Целую неделю я с чистой совестью пинаю балду. Рано ложусь, поздно встаю и не думаю о том, что мне нужно куда-то бежать, стоять в многокилометровой пробке и пытаться магическим образом перестроиться из левого крайнего ряда в правый крайний.

И, пока я восстанавливаю душевное равновесие, ищу утраченную гармонию и учусь печь умопомрачительные пироги с черникой под чутким руководством Роминой мамы, сам Грозовский где-то пропадает.

— У тебя неприятности на работе? Это из-за Дмитрия, да? Я могу чем-то помочь?

Наутро я снова засыпаю Рому набившими оскомину вопросами, на что он лишь качает головой, бросает короткое «просто жди меня, ладно?» и голодно набрасывается на мой рот, прежде чем выскользнуть на улицу.

Я машинально прикасаюсь к припухшим от поцелуев губам, растираю грудь и не могу избавиться от предчувствия, что сегодня обязательно должно произойти что-то важное.

Это предчувствие витает в воздухе, сквозит в каждом моем движении и к обеду усиливается настолько, что я становлюсь рассеянной и выпадаю в какую-то альтернативную реальность. Едва не путаю сахар с солью, смотрю на заученный рецепт, как будто впервые его вижу, и стряхиваю с себя оцепенение только тогда, когда на экране телевизора появляется шокирующий заголовок.

«Магнат Грозовский снял свою кандидатуру с предстоящих выборов».

— Взять интервью у самого Романа Всеволодовича нам не удалось. Но мы пообщались с его пиар-менеджером. Как утверждает агент Грозовского, у известного мецената и предпринимателя изменились приоритеты. Все свободное время Роман Всеволодович хочет посвятить семье и недавно обретенной дочери и боится, что будет разрываться между родными и обязанностями политика. Несмотря на выход из гонки, Грозовский обещает довести до конца все начатые им социальные проекты и не планирует урезать выделяемую им на развитие различных фондов благотворительную помощь.

Увлеченно частит молоденькая девушка-репортер с короткой ассиметричной стрижкой и огромными карими глазами на пол-лица, а я никак не могу собрать воедино кажущиеся абсурдными фразы.

Когда Роман вернулся в столицу, он пер к депутатскому креслу напролом, имел продуманную долгосрочную стратегию и четкий план по достижению цели. Что заставило его отказаться от мечты?

Я гадаю, отбрасывая приходящие на ум варианты, выуживаю мобильный из кармана штанов и пытаюсь дозвониться до Грозовского. Но он скидывает вызов, наверное, отбивается от налетевшей на него прессы, и заставляет меня мучиться от неизвестности.

Вероника Степановна сама допекает румяный ароматный пирог. Маруська помогает ей натирать сервиз до блеска. Я же терроризирую несчастный гаджет, отказывающийся связывать меня с нужным абонентом, и отщелкиваю минуты, превращающиеся в вечность.

Когда в коридоре слышится звук открываемой двери, а следом доносится родной голос, втолковывающий что-то собеседнику, я птицей взмываю с дивана. Ноги сами несут меня навстречу Роману, сердце ухает сначала в пятки, а потом подскакивает прямиком к горлу.

Я торможу в паре шагов от Грозовского. И не могу вымолвить ни единого слова.

Рома, напротив, выглядит расслабленным и неприлично довольным. Повесив пальто на крючок, он снимает пиджак, закатывает рукава рубашки до локтей и достает из портфеля не что иное, как… мое свидетельство о разводе.

— Ты свободна, Льдинка. Абсолютно свободна. Марусины документы будут готовы чуть позже.

— Как? Арский…

— Признает, что не является ее биологическим родителем и больше не претендует на отцовство.

— Боже, Ром, ты — волшебник!

Я кричу так громко, что закладывает уши. Висну на шее у Грозовского. И обсыпаю его лицо поцелуями.

Ровно тридцать секунд я испытываю безграничное безмятежное счастье, а потом сталкиваюсь с реальностью и напарываюсь на запоздалое осознание произошедшего.

— Ты угробил свою карьеру ради нас, — колючий ком застревает в горле и мешает нормально дышать. Слезы норовят вот-вот политься, и я утыкаюсь лбом в Ромину грудь и рвано шепчу. — Ты не обязан был этого делать. Это слишком большая жертва…

Понимание масштаба поступка Грозовского ошеломляет. Положить на алтарь блестящие перспективы, а я уверена, он мог победить на выборах, — это огромная ценность.

— Ну чего ты, малышка? Не плачь. Все хорошо, что хорошо кончается.

Роман

В этот день все, что может пойти не так, идет через задницу.

Сначала к нам в офис вламывается инспектор с внеплановой проверкой, и мне приходится перетрясти целую кучу документов, чтобы доказать, что налоги мы платим исправно, в полном объеме и ни от чего не уклоняемся.

Арса я, конечно, не трогаю. Ведь у него сегодня открытие нового филиала, и он с самого утра носится в мыле. Проверяет, чтобы еды хватило на всех, чтобы его аниматоры не налажали, и в сотый раз перечитывает вылизанный до блеска сценарий.

Потом я на лету перехватываю чашечку остывшего кофе и понимаю, что безбожно опаздываю. Но и на этом мои приключения не заканчиваются. Ровно на полпути меня тормозит гаишник, и я снова оправдываюсь, убеждая его, что я не верблюд, что с моей страховкой все в порядке, и что я заехал на разделительную полосу, потому что меня подрезал какой-то олень на бэхе.

Отделавшись предупреждением и сунув менту купюру, в ресторан я приезжаю, когда праздник уже в самом разгаре. Выцеливаю взглядом Дину, сидящую рядом с Шаховым, и с облегчением выдыхаю.

Но судьба снова ставит мне подножку. Стоит мне сделать пару шагов, как меня ловит за рукав пиджака Анжелика — тень из прошлого, о которой я бы предпочел не вспоминать.

— Ромочка, сколько лет, сколько зим! Цветешь и пахнешь. Каким ветром? Не знала, что ты вернулся из-за бугра.

— Здравствуй, Лика. Пожалуй, ты последний человек, которому я бы сообщил об этом, — отмахиваюсь от нее, как от назойливого комара, но она не отлипает.

Улыбается, как ни чем не бывало, и продолжает засыпать меня вопросами.

— Мы так давно не виделись. Ну расскажи, как дела? Бизнес пошел в гору? Твое лицо на каждом билборде. Кто бы мог подумать.

Разливается соловьем она, а я, наконец, стряхиваю с себя ее пальцы, но сдвинуться с места не успеваю. Наталкиваюсь на осуждение, застывшее в родных льдисто-голубых глазах, и каменею.

— Пожалуй, не буду вам мешать.

Льдинка стреляет в меня словами, словно разрывными, и пулей выскакивает из зала. Я же грязно матерюсь и мысленно расчленяю Летову.

— Лика, ты однажды уже испоганила мне жизнь. Вот на хрена ты опять появилась?

Ответа не жду, потому что он мне до лампочки. Вылетаю следом за любимой женщиной и ловлю аритмию, когда вижу, как она сгибается пополам. Отогреть ее хочется, такая она холодная и отстраненная.

— Ну и куда ты в одном платье? Замерзнешь.

Вкладываю в голос максимум нежности, а потом нас поочередно прорывает. Сначала Дина сыплет в меня обвинениями, как будто застигла на месте преступления. Потом я впиваюсь в пальцами в ее плечи и встряхиваю, чтобы пришла в себя.

— Ты не дала мне шанса прояснить все тогда. Теперь же выслушаешь все до последнего слова. Ясно?

Я выдыхаю шумно и переношусь в день, разделивший все на до и после.

Около восьми с половиной лет назад.

— Дин, давай я тебя отвезу, — я внимательно изучаю свою девочку и без труда считываю беспокойство на ее лице.

С ее мамой случился приступ, и она, безусловно, переживает. Кусает пухлые губы и хмурит высокий лоб.

— Не надо, Ром. Отдыхай. Я на такси.

— Точно?

— Точно. Мои и так на тебя волком смотрят. Не будем их провоцировать лишний раз.

Мне неприятно, что семья Северских упорно отказывается принимать меня в свой круг и относиться, как к будущему мужу Дины, но ее спокойствие важнее. Поэтому я целую ее невыносимо нежно, отчего горячая волна прокатывается по телу, и не догадываюсь, что делаю это в последний раз, а потом нас раскидает по разным углам планеты.

Не хочу отпускать ее так сильно, что судорогой сводит мышцы. Долго пялюсь в изящную спину, проталкивающуюся сквозь толпу, и чувствую себя так, будто теряю что-то важное.

Но спорить и догонять ее не решаюсь. Подозреваю, что Динкин отец и братья вряд ли придут в восторг от моего появления. А громкий скандал с мордобоем вряд ли уместен в больничных стенах, где врачи борются за жизни.

Прочесав волосы пятерней, я отталкиваюсь от барной стойки и отправляюсь на поиски Шахова. Нахожу его в компании длинноногой брюнетки и пышногрудой блондинки и усмехаюсь.

На друга девушки липнут, словно пчелы на мед. Только успевай отмахиваться.

— Где Льдинку свою потерял? Смотри, уведут.

— С мамой проблемы. Уехала в клинику.

— Слушай, бро, мне тоже надо отскочить, — мнется Арс и выразительно играет бровями.

— Случилось чего?

— Да так, у знакомой проблемы.

— Помощь нужна?

— Не, я сам. Ты меня лучше здесь подстрахуй. Подменишь именинника?

— Да не вопрос. Удачи, брат.

Я хлопаю Шахова по спине и позволяю пацанам утащить меня за стол. Толкаю тосты за здоровье Арса, отпускаю шуточки, но сам пью только яблочный сок.

Хочу оставить голову холодной, вдруг Дине все-таки понадобится мое участие и придется срочно куда-то лететь.

Так проходит час, другой, третий. К нам присоединяются натанцевавшиеся однокурсницы, и становится еще более шумно. Ко мне подсаживается Анжелика, расписная красавица потока, томно хлопает длинными ресницами, но я притворяюсь, что не вижу ее флирта в упор.

Не интересно. Не актуально. Не торкает.

— А давайте еще раз выпьем за именинника! Такую тусовку организовал.

Восторженно тараторит Лика, и я не замечаю, как в мою руку перекочевывает бокал с янтарной жидкостью.

— За Шаха!

— За баловня судьбы!

— До дна!

Я понимаю, что в стакане был не сок, а виски, когда половина его содержимого уже оказывается в моем желудке. Морщусь, но проглатываю. Не выплевывать же при всех.

А потом меня начинает вести. Зрение расфокусируется. Перед глазами мерцают разноцветные круги. Язык заплетается.

Фразы долетают обрывками.

— Гроза, брат, ты чего?

— Харэ прикалываться!

— Да он совсем никакущий.

— Помогите мне его отнести.

Сознание уплывает, как я ни стараюсь тормознуть этот процесс. Ощущаю только, как чьи-то руки заботливо стягивают рубашку, и радуюсь из-за того, что моя Льдинка вернулась.

Ловлю тонкое запястье. Морщусь от ощущения чего-то неправильного. И проваливаюсь в зыбкий сон.

Просыпаюсь помятым и раздавленным. Во рту сухо, как в чертовой пустыне Гоби. Башка раскалывается так, словно по ней всю ночь молотили, как по наковальне. Мышцы выкручивает болезненный спазм.

Но это далеко не самое хреновое, что со мной происходит. На груди у меня покоится златокудрая голова, и, судя по всему, она принадлежит не Дине.

Поерзав, я стряхиваю с себя девушку и узнаю в ней Анжелику.

— Лика?

Выдавливаю, треща, как несмазанные петли, и нещадно закашливаюсь. Анжелика же выскальзывает из постели, демонстрируя крутой изгиб бедер, и я обнаруживаю, что на ней нет ничего, кроме моей рубашки.

Паршиво.

— Водички? — интересуется Лика, а у меня от ее щебетания гудит в ушах.

— Давай.

Я жадно прикладываюсь к стакану, опустошая его содержимое за раз. Повторяю ритуал трижды. И снова падаю на кровать.

Пялюсь в потолок тупо. Пытаюсь воскресить в памяти картинки вчерашней попойки. Но в мозгах по-прежнему не проясняется.

Ругаю себя последними словами, ведь зарекался не пить. Сгребаю изрядно помятую простынь пальцами. И не придумываю ничего умнее, чем спросить у Анжелики.

— И как ты здесь оказалась?

— Ты, что, совсем ничего не помнишь, Ромочка?

Она картинно хлопает ресницами, плотнее запахивает полы рубашки, пряча грудь и даже обиженно всхлипывает. Но меня эта фальшивая невинность не трогает.

— Не мог я тебя тра… Да не могли мы с тобой переспать, — выдаю я в сердцах, а Лика неопределенно ведет плечиком.

— Ну почему это, не могли. Еще как могли, Ромочка.

Нараспев тянет одногруппница, пытаясь меня убедить, только я чувствую ложь в каждом ее слове. Сползаю с другой стороны кровати, нахожу валяющиеся на полу штаны и кое-как попадаю в брючины.

Рубашку забирать у Анжелики брезгую. Накидываю кожанку на голое тело, хватаю с тумбочки разрядившийся телефон и скатываюсь вниз по лестнице, чтобы столкнуться нос к носу с Шаховым.

Последнее, что я помню, это его просьбу подстраховать именинника. Поэтому мозг сам находит недостающие паззлы, сам складывает картину в единое целое и отдает команду слегка подрагивающим рукам.

Двоечку в солнечное сплетение и в подбородок приятелю пробиваю виртуозно, как будто это не мое безвольное тело было не в состоянии оторвать башку от подушки еще каких-то пятнадцать минут назад.

Не ожидавший такого подвоха Арс складывается пополам и шипит сквозь зубы.

— Ты, че, охренел, Гроза?

— Ты просил подменить именинника. Вчера мне в стакан подмешали какую-то лють как раз тогда, когда ты уехал. Странное совпадение, не находишь?

— Хорошего ты обо мне мнения, Гроза. Мало я твою задницу вытаскивал из неприятностей. Я вообще только под утро вернулся и не знал, что тут у вас происходило, — негромко тянет Шах и распрямляется, оттирая с губы кровь.

Мне же становится стыдно за то, что спустил всех собак на выручавшего меня бессчетное количество раз друга.

Спустя пять минут мы с Арсением перемещаемся к бару. Я пью огуречный рассол, неизвестно откуда взявшийся в клубе. Арс прикладывает к стремительно алеющей скуле завернутый в полотенце лед.

И только услышавший часть нашего разговора бармен видится единственным трезвым и здравомыслящим в нашей компании.

— Ну и зачем твоему другу устраивать эту подставу? Он на твою бабу виды имеет?

— Нет.

— Так и ищи, кому выгодно.

— В любом случае, тебе к Динке ехать надо. Прикинь, если она тебя с этой Ликой застала? Потом уже будешь предателя вычислять.

Резонно замечает Шахов, и я только сейчас в полной мере обрисовываю весь масштаб нависшей надо мной катастрофы. Ловлю такси, включаю мобильник и пытаюсь достучаться до своей Льдинки.

Но абонент меня заблокировал.

Измучив дверной звонок и стесав костяшки о ворота, я опускаюсь на бордюр и вытягиваю ноги. Теряю счет времени, проигрываю самые худшие расклады и резко вскакиваю, когда из-за угла выворачивает автомобиль Дининого отца.

Я намеренно преграждаю путь черному Рэндж Роверу и вынуждаю Алексея Викторовича притормозить и выйти.

— Что вы хотели, молодой человек?

— Мне нужно поговорить с Диной.

— А мне нужно, чтобы вы исчезли из ее жизни.

— Я должен все ей объяснить.

— А она не будет вас слушать. Я настоятельно прошу вас больше не появляться здесь. Иначе я подключу свои связи и упрячу вас за решетку.

Чеканит старший Северский твердо и ныряет в салон автомобиля. Я же не оставляю попыток встретиться со Льдинкой. Я пытаюсь подкараулить ее в деканате, но она там не появляется. Я отчаянно стараюсь выудить хоть какую-то информацию у ее подружки, но та остается непреклонной.

Я снова качусь домой к Северским и там напарываюсь на Дининых братьев. Но нормально разговора не случается.

Профессиональный боец, Марк срывается с цепи, стоит моей тушке материализоваться на горизонте, опрокидывает меня раньше, чем я успеваю открыть рот и что-то сказать в свое оправдание, и трамбует до тех пор, пока я не начинаю захлебываться кровью.

Гордей оттаскивает Марка в сторону, прикладывая титанические усилия. Но мне все равно. Не чувствуя ребер, левого бедра и правой ключицы, я смотрю в голубое небо без единого облачка и понимаю, что упустил шанс.

Через две недели, когда я все еще лежу в больнице на вытяжке, Шахов рассказывает мне, что Дина выходит замуж за Арского. И только в это мгновение мы с Арсом окончательно убеждаемся в том, кто был организатором подставы.

Дина

Пи. Пи. Пи.

Какой-то непонятный прибор противно пищит и раздражает настолько, что хочется подняться и ударить его кувалдой. Но конечности онемели и не хотят подчиняться.

В глаза словно насыпали песка, в горле нещадно дерет, язык прилип к раскаленному нёбу.

Последнее, что я помню — это звонкий звук клаксона и слепящий свет фар. А дальше темнота.

На несколько мгновений мне становится очень страшно. Что если меня сбил автомобиль, я умерла и больше никогда не смогу исправить свои ошибки? Построить с Грозовским счастливое будущее, родить от него второго ребенка, обнять Маруську, купить ее новое платье, заплести косы?

Только сейчас я осознаю, как много не успела сделать. Сказать родителям, что я их очень люблю. Поблагодарить братьев за то, что все время были моей поддержкой и опорой. Пусть даже порой поступали достаточно жестко и бескомпромиссно, но только потому что защищали меня и хотели уберечь от бед.

Но это только начало списка.

Если бы у меня было много времени в запасе, я бы полетела, наконец, на Байкал, отправилась бы в кругосветное путешествие. Я бы научилась танцевать сальсу, занялась бы дайвингом и записалась бы на курсы итальянского языка, которые постоянно откладывала.

Думаю о том, как сильно недооценивала эту жизнь и не наслаждалась каждым ее мгновением. А из коридора доносится звук родного голоса, от которого у меня мурашки расползаются по всему телу.

— Пропустите меня к ней немедленно!

— При всем уважении, Роман Всеволодович, я не могу этого сделать. Пациентка спит, ей нужен покой. Не стоит ее тревожить.

— Я хочу убедиться, что с ней все в порядке.

— С вашей женой все хорошо. Легкое сотрясение мозга. Завтра мы уже ее выпишем. Поезжайте домой и возвращайтесь завтра в районе двенадцати.

Жена?

Повторяю мысленно и улыбаюсь. Это единственное, на чем сосредоточивается мой пока еще плохо соображающий мозг. А вот инстинкты работают прекрасно.

Я ненавижу больничные стены, капельницы и все, что связано с медиками, поэтому с трудом, но разлепляю налитые свинцом веки, облизываю сухие губы и сползаю с кровати.

Пошатываюсь, но не критично. На ватных ногах добираюсь до двери, давлю на ручку и вываливаюсь в коридор в одной сорочке и босиком. Впечатление на всех собравшихся произвожу ошеломительное.

Маруська округляет бровки домиком, выдает радостное «Мамочка, я так скучала!» и врезается в мой бок маленьким бронебойным тараном. Грозовский сначала хмурится, гадая, это я или мой призрак, подсунутый коварным доктором, а потом в два счета пересекает разделяющее нас расстояние и прижимает меня к себе.

— Льдинка, ты не представляешь, как сильно я за тебя переживал…

Рома шепчет куда-то в висок, норовя задушить меня в крепких объятьях. А строгий врач, застывший в полуметре от нашей галдящей скульптуры, остается невозмутимым, как неприступная скала.

Он пробегается кончиками пальцев по аккуратной щетине, хмурит высокий лоб и отчитывает меня, словно провинившуюся первоклашку.

— Дина Алексеевна, вы почему встали? А ну-ка немедленно возвращайтесь в палату.

— Нет.

— Что? — в его пронзительных глазах читается что-то похожее на неверие, но меня его суровое участие ни капли не трогает.

— То. Вы ведь сказали Роману, что со мной все хорошо. Я не хочу обратно в палату. Я хочу домой.

— Но…

— Я готова подписать все, что необходимо. Я прекрасно себя чувствую, умирать не планирую и жалоб никаких подавать тоже не собираюсь. Верните, пожалуйста, мои вещи.

Не знаю, что в конечном счете убеждает доктора пойти у меня на поводу — мольба, написанная крупными буквами у меня на лице, или подаваемые Грозовским знаки, но спустя десять минут очаровательная медсестра с лучезарной улыбкой и тугой косой, достающей до самых лопаток, приносит мне одежду.

Правда, не мою. Она вручает мне серые леггинсы, черную толстовку, коробку с новенькими белыми кедами и пакет и рассыпается в извинениях.

— Дина Алексеевна, ваше платье испачкалось, и Максим Юрьевич распорядился подобрать вам что-нибудь. Все чистое, только из прачечной. Вы не переживайте.

Убедившись, что я вполне адекватна и не намерена закатывать скандал, девчонка убегает на обход. А я торопливо избавляюсь от больничной робы, натягиваю свободное худи и пытаюсь из вороньего гнезда на голове сделать высокий хвост.

К Марусе с Романом я выхожу, гораздо больше напоминая человека, и снова висну у Грозовского на шее. Потом долго зацеловываю Маруську и глажу ее по спине, как будто обрела ее заново. И только после этого прощаюсь с администратором в приемном покое и выскальзываю на улицу.

А там солнце словно светит чуточку ярче. Воздух ощущается более свежим. Да и небо представляется результатом кисти талантливого художника.

— Ром, а что все-таки произошло? Я никак не могу восстановить детали в памяти, — я спрашиваю у Грозовского, когда он помогает мне разместиться на пассажирском сидении, тщательно ощупывает, как будто хочет удостовериться, что все кости в моем теле целы, и дергает ремень безопасности, проверяя, что он надежно защелкнут.

— Этот врач, Вознесенский, вылетел на скорости из-за поворота.

— Но он же меня не сбил, да?

— Успел в последний момент затормозить. Сантиметров за тридцать.

— И я…

— Упала в обморок. Ну и он настоял на том, чтобы отвезти тебя в клинику и провести осмотр на всякий случай. Он хирург.

— А вы с ним успели подружиться, пока я лежала под капельницей?

— Ну, как подружиться. Я на эмоциях врезал ему в челюсть. Потом понял, что он, в общем-то, ни в чем не виноват. Пришлось извиняться. Нормальный оказался мужик.

Произносит с легкой ухмылкой Грозовский, а я перегибаюсь через сидение и льну к его боку. Люблю его со всеми плюсами и минусами. Вспыльчивого, порывистого, импульсивного. Больше всего на свете люблю.

Дина

Авария, которой не суждено было случиться, сильно меняет нас обоих.

Я обретаю новый вкус жизни и каждую мелочь теперь воспринимаю иначе. Вижу позитив в каждом дне. В том, что я проснулась. В том, что с утра выглянуло солнце. В том, что Маруська принесла пятерку из школы или смастерила новую поделку. В том, что в круассане достаточно шоколада, а в кофе — молока.

Как многое все-таки зависит от нашего взгляда на мир.

Сейчас, когда я успела пересмотреть приоритеты, я обрубаю негатив на корню. Отказываюсь ругаться в очереди. Не пилю опаздывающую на урок Веру, потому что она все-таки приняла решение разводиться и теперь регулярно обивает пороги суда. Не читаю нотации Лизке из-за того, что они с мужем взяли новый кредит.

В конце концов, жизнь у нас одна, и нужно отрываться на полную катушку. Брать максимум от каждого дня, потому что, кто знает, каким будет завтра и настанет ли оно?

Что касается, Грозовского, он тоже не остается прежним. Он еще больше сдувает с меня пылинки, отвозит нас с Маруськой в школу, провожает до самого кабинета и не позволяет никуда ездить одной.

— Через неделю играем свадьбу. Я все организую.

Он заявляет решительно, а ровно через семь дней я сижу перед зеркалом в одном из лучших столичных салонов и растерянно хлопаю ресницами, пока парикмахер колдует над моей прической.

Худенькая девчонка с нереально-синими глазами завивает локон за локоном и аккуратно укладывает их на затылке, позволяя нескольким прядям свободно свисать и обрамлять лицо.

— Никакой фаты. Я не верю в приметы. Они не работают.

Я отмахиваюсь от клочка ткани, который расхваливает наш свадебный организатор, и нахожу поддержку в лице парикмахерши. Она тоже бракует этот пережиток из прошлого и украшает мои волосы нитью жемчуга.

Следом наступает очередь стилиста, который лишь немного трогает мои веки бронзовыми тенями, выделяет скулы и завершает образ нежным персиковым блеском.

— Дина Алексеевна, вы прекрасны!

— Очень естественно.

— Ничего лишнего.

Наперебой тараторят сотрудники салона, и я тоже остаюсь довольна получившимся результатом. Из отражения на меня взирает самая настоящая Диснеевская принцесса в шикарном воздушном платье, повторяющем изгибы талии и бедер, с мерцающими сережками в форме капель и тонкой серебряной цепочкой с кулоном-сердечком.

Я очень боюсь переборщить, поэтому выбираю самые лаконичные драгоценности и платье без обилия камней и слепящих страз. И все мои усилия оказываются вознаграждены.

Приезжающий за мной Грозовский буквально роняет челюсть на пол и не может найти слов. Оправившись от первого шока, он притискивает меня к себе за талию, обрисовывает подушечками пальцев овал лица и роняет тихо-тихо.

— Ты у меня потрясающая, Дин. Моя-моя.

Его фраза отдает теплом у меня в сердце и заставляет часто-часто дышать. Прозвище «Льдинка», когда-то данное им в шутку, давно уже не имеет ничего общего с реальностью. В груди у меня пылает самый настоящий пожар особенно, когда Рома переплетает наши пальцы и нежно целует меня в висок.

— Ну что, готова стать Грозовской?

— Девять лет как готова, — фырчу я с коротким смешком и позволяю Роме за мной ухаживать. Открывать передо мной дверь автомобиля, придерживать подол моего роскошного платья и паковать его в салон так, чтобы он не помялся.

Торжество мы празднуем в «Метрополе». Сегодня здесь огромное множество людей. Наши с Грозовским семьи. Папины партнеры. Мамины коллеги. Друзья мои и моих братьев. Мои девчонки из лингвистического центра. Ромкины немногочисленные друзья во главе с Шаховым.

И даже ускоривший нашу свадьбу врач Вознесенский и та хорошенькая медсестра по имени Влада. Они стоят немного в сторонке и явно отличаются от большинства присутствующих в ресторане гостей.

Регистрация состоялась в ЗАГСе заранее, поэтому сейчас мы с Ромой ограничиваемся короткими клятвами. Правда, в них мощи и истины гораздо больше, чем в пространных речах. Каждое слово отпечатывается на подкорке и навечно врезается в память.

— В горе…

— И в радости…

— В богатстве…

— И в бедности…

— Навсегда.

Моя мама утирает платком катящиеся градом слезы. Вероника Степановна громко всхлипывает, уткнувшись в рубашку Степана Геннадьевича. А Арс салютует бокалом и на весь зал заливисто орет «Горько!».

И я оказываюсь застигнута врасплох, когда Ромины губы сминают мои в жадном поцелуем, когда его пальцы скользят вдоль позвоночника и приклеиваются к моей талии, провоцируя бунт бабочек в животе.

В эту секунду в многолюдном зале «Метрополя» мы остаемся одни, словно нас огородили ширмой или занавесом или вовсе вознесли на небеса. Мы зацикливаемся друг на друге и молчаливо транслируем данные уже клятвы.

Мой…

Моя…

Люблю…

До безумия…

Не отпущу…

Свадьба проходит выше всяких похвал. Гости веселятся и не устают говорить тосты. Желают нам традиционного благополучия, долголетия, неувядающей любви и пополнения в семье. Заваливают нас подарками, которые мы будем открывать намного позже, и танцуют до упада.

В конце вечера букет по стечению обстоятельств попадает в руки той самой медсестрички. Правда, я уже не вижу, как округляется ее лицо, потому что Грозовский тащит меня к служебному выходу.

— Что ты делаешь?

— Краду тебя. Устал ждать, когда это все закончится.

Рома смеется, словно мальчишка, и снова затыкает мне рот поцелуем, от которого земля уплывает из-под ног.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.