Глава 1. Тени замка Уссон

Ветер воет за толстыми стенами Уссона так, словно сам Дьявол скребется в мои окна, требуя отдать ему долг. Но я, Маргарита де Валуа, дочь королей, сестра королей и жена короля, давно расплатилась со всеми долгами. И с Богом, и с Дьяволом, и с Францией.

Я сижу у огромного камина, чуствуя, как тепло от гудящих дубовых поленьев с трудом проникает в мои озябшие кости. Мои пальцы, когда-то сводившие с ума лучших мужчин Европы, теперь покрыты старческой пигментацией и слегка дрожат, когда я беру в руки гусиное перо. Говорят, что старость — это время покаяния. Вздор. Старость — это время, когда тебе больше не нужно лгать. Ни кому. Даже самой себе.

Господин Брантом, этот милый льстец, написал обо мне возвышенные строки, воспевая мою красоту и добродетель. Читая его писанину, я долго смеялась, пока смех не перешел в сухой, лающий кашель. Добродетель Маргариты Наваррской! Какая нелепость. Если бы стены Лувра могли говорить, они бы захлебнулись от историй о пролитой крови, сладком яде и простынях, смятых в приступах животной страсти. Я хочу написать правду. Свою правду, пахнущую мускусом, порохом и ржавой кровью.

Я закрываю глаза, и гул осеннего ветра в трубе кажется мне гулом огромного, ненасытного улья, которым был королевский двор моего брата, Карла IX.

Запах… Первое, что возвращается ко мне из бездны времени, — это запах Лувра. Это не аромат роз, как думают наивные простаки. Дворец пропах застарелым потом сотен немытых тел, конской мочой, псиной и тяжелой, удушливыми духами, которыми придворные дамы и кавалеры пытались заглушить вонь. Но сквозь эту смесь всегда, каждую минуту, пробивался другой, тонкий и страшный аромат. Запах страха.

Мне было восемнадцать. Я была свежа, как утренний персик, но моя душа уже начала покрываться тонкой коркой льда. Жить во дворце Валуа и оставаться невинной овечкой было невозможно — вас бы сожрали еще до ужина. Моя мать, Екатерина Медичи, эта черная флорентийская вдова, научила меня главному уроку: тело женщины — это разменная монета, а ее улыбка — кинжал, спрятанный в рукаве.

Я помню то утро. Я стояла перед венецианским зеркалом в своих покоях. Моя камеристка, Жилонна, затягивала на мне жесткий корсет, впивавшийся в ребра. — Сильнее, — приказала я, чувствуя, как не хватает воздуха. Моя грудь, уже налившаяся тяжелым, юным соком, должна была высоко и гордо вздыматься над глубоким вырезом платья из темно-зеленого бархата. Я смотрела на свое отражение: густые, темные волосы, огромные, блестящие глаза, полные губы, которые так и просили, что бы их смяли поцелуем. Я уже знала, какую власть эта оболочка имеет над мужчинами. Я видела, как соловеют их взгляды, когда я прохожу мимо. В этом было что-то пьянящее — чувствовать, как в животе разливается тепло от одного лишь понимания собственной власти.

Но эта власть была иллюзией. Я была лишь красивой куклой в руках матери.

В то утро в Лувре было неспокойно. Воздух звенел от напряжения. В коридорах шептались о гугенотах, о принце Конде, о новой войне. Я вышла из своих покоев, в сопровождении двух фрейлин, ступая по натертому паркету, и почти сразу столкнулась со своим братом, королем Карлом.

Он тяжело дышал. Его глаза, желтоватые и безумные, бегали из стороны в сторону. От Карла несло псарней и свежей кровью — он только что вернулся с утренней охоты, где собственноручно вспорол брюхо загнанному оленю. Его камзол был покрыт бурыми пятнами. — Марго… — прохрипел он, хватая меня за плечо своими длинными, потными пальцами. Его ногти впились в мой бархат. — Эти проклятые еретики… они хотят забрать мое королевство. Я их всех вырежу. Слышишь? Выпущу им кишки!

Он часто так говорил. С детства я привыкла к виду смерти. Помню, как нас, совсем еще детей, мать вывела на балкон в Амбуазе, чтобы показать казнь заговорщиков. Людей вешали на железных крюках, их тела дергались в агонии, а толпа внизу ревела. Мать стояла с неподвижным лицом, словно смотрела театральное представление, а мой брат Генрих, будущий герцог Анжуйский, изящно подносил к носу надушенный платок. Тогда я впервые поняла: в этом мире есть только палачи и жертвы. Я поклялась себе, что никогда не стану жертвой. Нет,я тогда понимала, как жестоко ошибаюсь.

Карл отпустил меня и побрел дальше по коридору, оставляя за собой шлейф запаха смерти. Я стряхнула невидимую грязь со своего плеча. Мое сердце билось ровно. Я уже умела носить маску.

Вечером того же дня должен был состояться бал. Обычный луврский бал, где за мазуркой и гальярдой решались судьбы государств, а в темных альковах шептались заговорщики. Я готовилась к нему как к сражению. Я знала, что за мной будут наблюдать десятки глаз. Гугеноты, католики, шпионы Испании, осведомители Англии… Но мне было плевать на политику. В моей крови бурлила юность, требующая своего.

Я спустилась в бальную залу, когда музыканты уже играли бранль. Сотни свечей плакали горячим воском, заливая зал желтым, неестественным светом. Духота стояла невыносимая. Мужчины в тесных колетах, женщины в тяжелых робах, расшитых жемчугом. Лицемерие, возведенное в абсолют. Я скользила сквозь толпу, одаривая придворных холодной, заученной улыбкой.

«Смотрите на меня, — думала я. — Любуйтесь. Желайте меня. Но вы ни когда меня не получите».

Именно тогда, в этой душной, пропахшей ядом и духами толпе, золотой луч прорезал луврский мрак. Толпа расступилась, словно море перед пророком. И я увидела его.

Высокий, статный, с гривой светлых волос и глазами цвета грозового неба. На нем был серебристый камзол, сидевший на его широких плечах так, будто он в нем родился. Он шел с легкой, хищной грацией породистого барса, и при каждом его шаге женщины замирали, забывая дышать.

Генрих де Гиз. Герцог Лотарингский.

Мой взгляд столкнулся с его. И в этот миг стены Лувра, шепоты заговорщиков, безумный брат-король и страшная мать — все это перестало существовать. В низу живота сладко заныло, по спине пробежала горячая дрожь. Я почувствовала то, чего так долго ждала — сокрушительную, слепую, звериную тягу.

Он подошел ко мне, не сводя своих опасных, смеющихся глаз с моего лица. — Ваше Высочество, — его голос был глубоким, бархатным, пробирающим до костей. Он поклонился, и, беря мою руку для поцелуя, его губы задержались на моей коже на мгновение дольше, чем позволял этикет.

Это было как ожог. В этот момент юная Маргарита умерла. Родилась королева Марго. И ее путь был выстлан не лепестками роз, а осколками сердец и лужами крови.

Я переворачиваю исписанный лист. Камин в Уссоне продолжает гудеть. Тени прошлого столпились за моим креслом, они ждут, когда я назову их имена. Я обмакиваю перо в чернильницу. Все только начинается.

Глава 2. Золотой мальчик

После того бала Лувр стал кажется мне совершенно другим. Словно с него сорвали пыльный, тяжелый гобелен, обнажив тайные двери и узкие, темные коридоры, пульсирующие скрытой жизнью. До той встречи я была просто принцессой Франции, послушной дочерью своей матери, запертой в золотой клетке этикета. Но взгляд Генриха де Гиза пробил эту клетку на сквозь.

Я не могла уснуть. Моя кровать под тяжелым балдахином казалась мне душным склепом. Я ворочалась, сминая тонкие батистовые простыни, и мое тело, словно пробудившееся от долгого летаргического сна, горело незнакомым, пугающим огнем. Я чуствовала каждый дюйм своей кожи: как ткань трется о бедра, как прохладный ночной воздух касается разгоряченных плеч. В низу живота тянуло так сладко и мучительно, что я до крови прикусила губу, чтобы не застонать в темноту.

Не выдержав, я отбросила одеяло. Жилонна, моя верная камеристка, спала в соседней комнате, тихо посапывая. Я не стала ее будить. Накинув поверх легкой ночной сорочки тяжелый бархатный плащ на подбитый куницей, я босиком выскользнула за дверь.

Ночной Лувр — это чудовище, которое только притворяется спящим. Сквозняки гуляли по длинным галереям, заставляя пламя редких факелов биться в агонии и отбрасывать на каменные своды уродливые, пляшущие тени. Пахло сгоревшим воском, сыростью стен и той неистребимой, сладковатой вонью нечистот и старой крови, которую не могли заглушить ни какие благовония. Я шла бесшумно, как привидение, сама не зная, куда меня ведут ноги. Вернее, мой разум отказывался признавать то, что уже давно решило мое тело.

Я спустилась по винтовой лестнице в галерею, соединяющую крыло короля с покоями королевы-матери. Сдесь было почти темно. Только лунный свет, пробиваясь сквозь высокие, узкие окна, рисовал на полу бледные квадраты.

И вдруг я услышала шаги. Уверенные, легкие, сопровождаемые тихим звоном шпор. Сердце прыгнуло к горлу и забилось там, как пойманная птица. Я отшатнулась в глубокую нишу окна, вжавшись лопатками в холодный камень.

Из мрака вынырнула высокая фигура. Даже в этом тусклом свете луны я сразу узнала его. Широкие плечи, небрежно накинутый колет, золотистая грива волос, перехваченная черной лентой. Генрих. Лотарингец. Он шел не таясь, словно весь этот дворец, со всеми его интригами и ядами, уже принадлежал ему.

Поравнявшись с моей нишей, он внезапно остановился. Охотник почуял добычу. Медленно, грациозно, как огромный кот, он повернул голову. Его глаза, мерцающие в темноте, безошибочно нашли меня.

Он не сказал ни чего. Просто шагнул ко мне, вторгаясь в мое личное пространство, отрезая путь к бегству. От него пахло дорогим испанским седлом, мускусом и свежестью ночного ветра. Я замерла, врятли даже понимая, дышу я или нет.

— Ваше Высочество, — его шепот был похож на шорох шелка. — Опасно гулять одной по Лувру в такой поздний час. Призраки прошлого могут напугать вас.

— Я не боюсь призраков, монсеньор, — мой голос дрогнул, предательски выдавая волнение. — Я боюсь живых.

Генрих усмехнулся. В этой улыбке было столько дерзости и мужской силы, что у меня перехватило дыхание. Он поднял руку. Медленно, словно давая мне время отстраниться, он протянул пальцы к моему лицу. Я стояла как парализованная. Его жесткие, мозолистые от постоянного обращения с эфесом шпаги пальцы коснулись моей щеки. Это было легкое, почти невесомое прикосновение, но оно обожгло меня, как удар раскаленного клейма.

Дрожь прошила мое тело от макушки до пят. Я невольно подалась на встречу его руке, закрывая глаза. Бархатный плащ соскользнул с моих плеч, обнажив шею и ключицы, прикрытые лишь тончайшим батистом сорочки.

Гиз сделал еще один шаг, вплотную прижав меня к холодной стене окна. Его грудь, твердая как кираса, коснулась моей груди, и я почуствовала, как часто и гулко бьется его сердце.

— Вы прекрасны, Марго, — хрипло выдохнул он. Он впервые назвал меня по имени, без титулов, и в этом было столько собственнической наглости, что я должна была бы дать ему пощечину. Должна была позвать стражу. Но я лишь запрокинула голову.

Его губы коснулись моей шеи. Горячие, влажные. Он целовал пульсирующую венку, вдыхая аромат моей кожи, и его руки скользнули по моей талии, жестко и властно прижимая меня к себе. Мои пальцы сами собой зарылись в его густые, золотые волосы. Я не могла сопротивляться этой дикой, первобытной силе, которая исходила от него.

Это не было похоже на те галантные, скучные поцелуи рук, к которым я привыкла. В этом была животная жажда, предверие битвы. Его губы накрыли мои. Сначала нежно, пробуя на вкус, а затем, когда я ответила на поцелуй, приоткрыв рот, он смял мои губы с пугающей, жадной страстью. Его язык проник внутрь, исследуя, подчиняя. Я задыхалась от нахлынувшего желания, мои ногти впивались в ткань его камзола. В этот момент я забыла о короле, о матери, о том, что Лотарингцы — враги дома Валуа. Были только его горячие губы, жесткие руки, скользящие по моему бедру сквозь тонкую ткань сорочки, и пульсация крови в висках.

Внезапно где-то в глубине коридора хлопнула дверь, и раздался пьяный, надрывный крик — кто-то из швейцарских гвардейцев затеял драку. Этот звук, грубый и уродливый, разрушил колдовство.

Генрих резко отстранился. В его глазах еще плескалась темная, мутная страсть, но разум уже брал верх. Он тяжело дышал, глядя на мои припухшие, влажные губы.

— Нам нужно идти, моя королева, — тихо сказал он, поднимая с пола мой бархатный плащ и заботливо укутывая мои дрожащие плечи.

Он поклонился, на этот раз почтительно, но в его взгляде читалось обещание. Обещание, от которого по моей спине побежали мурашки восторга и ужаса. Он растворился в темноте коридора так же внезапно, как и появился.

Я осталась одна, прислонившись к ледяному камню стены. Мои колени подкашивались, а губы горели от его первого, запретного поцелуя. Возвращаясь в свои покои, я не замечала ни страшных теней Лувра, ни запаха тления. Я несла в себе эту новую, горячую тайну, не подозревая, что за этот короткий миг слабости мне придется расплачиваться кровью, слезами и отрезанными головами тех, кого я любила. Но если бы дьявол в ту ночь предложил мне вернуть время назад, я бы ни когда, ни за что не отступила от этого окна.

Глава 3. Глаза Медузы

Говорят, что Медуза Горгона обращала людей в камень одним лишь своим взглядом. Те, кто сочинял эти древние мифы, просто ни когда не встречали мою мать. Екатерине Медичи не нужны были змеи вместо волос, что бы заставить кровь стыть в жилах. Ей достаточно было просто посмотреть на вас своими тяжелыми, немигающими глазами, цвет которых напоминал болотную воду, чтобы вы почуствовали себя мышью, парализованной перед броском гадюки.

После той ночи в коридоре я летала как на крыльях. Я была глупой, опьяненной первым глотком страсти девченкой. Мне казалось, что наша с Генрихом тайна скрыта от всего мира. Мы обменивались мимолетными взглядами на мессах, наши руки случайно соприкасались, когда он подавал мне перчатку. Я думала, что мы невероятно осторожны. Какая непростительная, самоубийственная наивность. Если у стен Лувра были уши, то у моей матери были глаза в каждой замочной скважине.

Кара настигла меня на третий день.

Вечером должен был состояться большой прием в честь послов Савойи. Дворец гудел, готовясь к торжеству. Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука отворилась, и на пороге возник мадам де Сов, одна из "летучего эскадрона" матери — тех красивых, безжалостных фрейлин, чьими телами Екатерина расплачивалась за политические секреты.

— Ее Величество королева-мать желает видеть вас, принцесса, — произнесла она с вежливой, но пустой улыбкой. — Немедленно.

Внутри у меня все оборвалось. Жилонна, расчесывавшая мои волосы, выронила гребень. Я встала, стараясь сохранить на лице маску высокомерного спокойствия, и пошла вслед за фрейлиной.

Покои Екатерины Медичи находились в самом сердце Лувра, но воздух сдесь всегда казался другим. Он был тяжелым, пропитанным запахом амбры, жженых трав, старой бумаги и чего-то неуловимо-сладковатого. Придворные шептались, что так пахнут мышьяк и аконит, которые флорентийка добавляет в свои знаменитые духи.

Когда я вошла, мать стояла спиной ко мне, рассматривая какую-то астрологическую карту на массивном дубовом столе. На ней было ее неизменное глухое черное платье, которое она носила в знак траура по моему отцу, хотя с его смерти прошли уже годы.

— Оставь нас, — бросила она мадам де Сов, не оборачиваясь. Дверь тихо закрылась. Мы остались одни.

Мать медленно повернулась. В ее пухлых, покрытых дорогими перстнями руках была сжата тонкая хрустальная пробирка. Она посмотрела на меня, и под этим тяжелым, липким взглядом я почуствовала, как съеживается моя душа.

— Маргарита, — ее голос был тихим, почти ласковым, и от этого становилось еще страшнее. — Ты растешь. Твоя грудь налилась, а глаза блестят так же, как у тех уличных девок с улицы Сен-Дени, когда им бросают золотой экю.

— Мадам... — начала я, но она подняла палец, призывая к молчанию.

— Ты думаешь, я слепая? — голос Екатерины внезапно лязгнул, как клинок, выхваченный из ножен. — Ты думаешь, твои собачьи переглядывания с этим лотарингским щенком ни кто не замечает?

Я побледнела. Земля ушла из-под ног.

— Гизы хотят сожрать нас, глупая девченка! — она шагнула ко мне, и я инстинктивно вжалась в дверной косяк. — Они метят на трон моего сына. Лотарингец не любит тебя, дура. Он хочет влезть в твою постель только для того, что бы намотать на свой член корону Франции! А ты, как течная сука, готова раздвинуть перед ним ноги при первом же вздохе!

Ее слова были грубыми, грязными, они хлестали меня по лицу больнее любой пощечины. Я хотела закричать, броситься вон, но страх приковал меня к полу.

В этот момент снизу, из подземелий, располагавшихся прямо под крылом матери, донесся звук. Глухой, нечеловеческий вой, от которого завибрировали половицы. За ним последовал сухой, отчетливый хруст — так ломается толстая сухая ветка под сапогом дровосека.

Мать даже не вздрогнула. Она подошла к небольшому окну, забраному кованой решеткой, и прислушалась.

— Слышишь? — спокойно спросила она. — Это месье де Ланабур. Гугенот. Он тоже думал, что умнее всех, когда передавал письма адмиралу Колиньи. Сейчас метр Кабош тянет его на дыбе. Говорят, на третьем обороте ворота у человека лопаются суставы в плечах, а на пятом — рвутся мышцы бедер.

Снизу снова донесся крик, перешедший в булькающий хрип. Я закрыла рот рукой, чуствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Политика, Марго, это не романтические стишки, которые вам читают в садах Блуа, — Екатерина подошла ко мне вплотную. От нее пахло ладаном и властной, холодной смертью. — Политика — это кровь, пот и дерьмо. И если ты не будешь слушаться меня, если ты еще раз посмеешь строить глазки этому золотоволосому ублюдку, я лично прослежу, чтобы его красивую голову отрубили и принесли тебе на серебряном блюде. А тебя я запру в монастыре, где ты сгниешь заживо.

Внезапный приступ тошноты отступил, уступив место холодной, как лед, ярости. Я посмотрела в эти глаза Горгоны и поняла: она не шутит. Моя жизнь, мое тело, моя любовь — все это принадлежало ей, пока я не научусь быть сильнее.

— Я поняла вас, мадам, — мой голос был до странности твердым, хотя колени предательски дрожали.

— Вот и славно, — мать отвернулась к своим картам, словно потеряв ко мне интерес. — Иди, переоденься. Скоро начнется бал. Ты должна блистать. И улыбайся, Марго. Ради всего святого, улыбайся.

Я вышла из покоев королевы-матери, словно оглушенная. В ушах все еще стоял хруст выворачиваемых костей месье де Ланабура.

Через два часа я стояла в парадной зале, залитой светом тысячи восковых свечей. На мне было платье из золотой парчи, усыпанное рубинами, которые блестели на моей груди, как капли свежей крови. Музыканты на галерее заиграли веселую вольту.

Генрих де Гиз подошел ко мне, сияющий, великолепный, готовый к новой игре. Он поклонился, его глаза обещали мне райские наслаждения. Но когда он протянул руку, я отвела взгляд.

— Мне душно, монсеньор, — произнесла я ледяным тоном, так громко, чтобы услышали стоявшие рядом придворные. — Ваш камзол слишком сильно пахнет конюшней. Отойдите.

В его глазах промелькнула растерянность, а затем гнев, но мне было все равно. Сквозь звуки скрипок и смех придворных дам я все еще слышала, как внизу, в сырой темноте подземелий, рвутся человеческие сухожилия. Я сделала свой первый шаг в бездну, имя которой было — выживание. И кто-то мог бы меня за это осудить?

Глава 4. Запретный плод

Страх — сильное чувство. Он сковывает внутренности ледяным панцирем, заставляет сердце биться с перебоями и диктует нам самые благоразумные поступки. Но когда тебе шестнадцать, когда по твоим венам течет горячая, густая кровь Валуа, желание сгореть в огне кажется гораздо слаще, чем необходимость всю жизнь дрожать в тени.

Я искренне собиралась подчиниться матери. Целую неделю я избегала Гиза. Я смотрела сквозь него на приемах, отворачивалась, когда он проходил мимо, и почти убедила себя, что этот золотоволосый демон мне больше не нужен. Но мое тело жило своей собственной, предательской жизнью. По ночам я просыпалась в холодной испарине, содрогаясь от фантомных прикосновений его грубых, сильных рук. Я ненавидела себя за эту слабость, но ни чего не могла с ней поделать.

На восьмой день, во время утренней мессы, я открыла свой украшенный жемчугом часослов и обнаружила между страницами сложенный клочок пергамента. Бумага пахла мускусом и лошадиным потом — его запах. Там было написано всего несколько слов:«Полночь. Старая шпалерная в заброшенном крыле. Если ты не придешь, я сам выбью дверь твоих покоев и перережу глотки швейцарцам. Твой Генрих».

Он был безумцем. Наглым, самоуверенным безумцем. И именно это сводило меня с ума.

В половину двенадцатого я выскользнула из своей спальни. На мне было простое темное платье без жесткого корсета и плотный плащ. Я кралась по переходам Лувра, вздрагивая от каждого шороха. Старое крыло дворца давно не использовалось, пахло здесь пылью, мышиным пометом и сырой штукатуркой.

Когда я толкнула тяжелую дубовую дверь шпалерной, петли предательски скрипнули. Внутри было темно, лишь узкая полоска лунного света падала на свернутые в рулоны старые фламандские гобелены.

Чья-то стальная хватка сомкнулась на моем запястье, рывком втягивая меня внутрь. Дверь захлопнулась. Я оказалась прижата к стене, а надо мной нависла высокая фигура.

— Ты заставила меня ждать, — его шепот был злым и хриплым. Генрих тяжело дышал, словно после долгой скачки.

— Вы с ума сошли, монсеньор, — я попыталась вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в мое запястье. — Если нас здесь найдут… Моя мать…

— К черту твою мать! — он резко дернул меня на себя, его лицо оказалось в дюйме от моего. Глаза Гиза в лунном свете казались черными, как провалы. — Ты унизила меня перед всем двором, Марго. Ты сказала, что от меня пахнет конюшней!

— Это было нужно, что бы спасти нас! Она знает, Генрих! Она угрожала отрубить вам голову!

Он вдруг рассмеялся. Это был тихий, бархатный, совершенно бесстрашный смех.

— Пусть попробует. Лотарингцы не бояться флорентийских отравительниц и их ручных палачей. Я не отдам тебя ни кому. Слышишь? Даже если мне придется утопить этот чертов дворец в крови.

В его словах была такая первобытная сила, что мой разум окончательно капитулировал. Все доводы рассудка, все угрозы Екатерины Медичи рассыпались в прах. Я смотрела на его дерзкое, прекрасное лицо и понимала, что готова пойти за ним хоть на плаху.

— Генрих… — выдохнула я, и в этом единственном слове была вся моя капитуляция.

Он больше не произнес ни звука. Его губы обрушились на мои — жадно, властно, стирая все границы. Это был поцелуй завоевателя, берущего штурмом крепость. Я ответила ему со всей безумной яростью своей юности. Мои руки обвили его шею, пальцы зарылись в золотые волосы. Мы целовались так, словно пытались выпить друг друга до дна, задыхаясь, кусая губы до солоноватого привкуса крови.

Его руки нетерпеливо заскользили по моему телу. Он не стал возиться с мелкими пуговицами на спине моего платья — я услышала треск рвущегося шелка. Прохладный воздух коснулся моих обнаженных плеч, но в следующее мгновение меня обожгло жаром его тела.

Генрих подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и опустил на стопку свернутых гобеленов, бросив поверх них свой тяжелый плащ. Я лежала перед ним, раскинув волосы по пыльной ткани, полураздетая, дрожащая от холода и невыносимого желания.

Он опустился на колени, стягивая с себя колет и рубашку. Его грудь и плечи были литыми, покрытыми старыми, побелевшими шрамами от тренировочных мечей. Настоящий бог войны, спустившийся ко мне в грязную пыльную комнату.

Его губы коснулись моей груди, обжигая нежную кожу. Я тихо застонала, выгибаясь на встречу его ласкам. Мое тело было натянуто, как тетива лука. Каждый поцелуй, каждое скольжение его мозолистых ладоней по моим бедрам отзывались внутри сладкой, пульсирующей тягучей болью.

— Ты моя, Марго, — хрипел он, покрывая поцелуями мой живот, спускаясь все ниже. — Только моя.

Когда он навис надо мной, раздвигая мои колени, я на секунду испугалась. Инстинктивный девичий страх перед неизведанным заставил меня сжаться. Генрих почувствовал это. Он замер, заглянул мне в глаза, тяжело дыша, и мягко, успокаивающе поцеловал в висок.

— Не бойся, девочка моя. Я буду нежен.

Он солгал. В нем не было нежности — только дикая, всепоглощающая страсть. Когда он вошел в меня, резкая, разрывающая боль пронзила мое тело от низа живота до самого горла. Я вскрикнула, слезы брызнули из глаз, мои ногти до крови впились в его спину. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, сцеловывая слезы с моих щек, а затем начал двигаться.

С каждым его толчком боль отступала, растворяясь в горячем, пульсирующем ритме. На ее место приходило нечто иное — темное, пьянящее чувство всевластия и подчинения одновременно. Запах пыли, старой шерсти и терпкий мужской пот смешались в дурманящий коктейль. Мы катались по гобеленам, задыхаясь в объятиях друг друга, не замечая ни жесткого пола, ни холода.

Где-то далеко в ночи пробили часы на башне Сен-Жермен-л’Осеруа, но мы не слышали их. В тот миг в мире существовали только его сильное тело, вбивающее в меня сладкую дрожь, и мой сдавленный, хриплый стон, разорвавший тишину заброшенной комнаты.

Когда все закончилось, мы долго лежали на скомканном плаще, тяжело дыша. Генрих гладил мои спутанные волосы. Я прижалась щекой к его влажной груди, слушая, как успокаивается стук его сердца. Внизу, на грубой ткани гобелена, расплывалось небольшое темное пятно моей девичей крови. Плата за вход в мир взрослых.

Я думала про эту кровь и понимала, что пути назад больше нет. Я нарушила приказ матери. Я отдала свою чистоту врагу короны. Я совершила государственную измену.

И, видит Бог, я ни о чем не жалела. По крайней мере, тогда. Пожилая королева, пишущая эти строки в одиноком замке, знает, какую цену придется заплатить за этот украденный час на пыльных гобеленах. Но юная девочка Марго просто закрыла глаза и провалилась в счастливый сон на плече своего золотого мальчика.

Глава 5. Удар хлыста

Утро после моей первой ночи любви казалось мне самым ослепительным утром во всей истории Франции. Я проснулась в своей постели — под утро Жилонна, трясясь от страха, тайком провела меня обратно в мои покои. Мое тело гудело от сладкой усталости, мышцы тянуло, а между ног еще сохранялось влажное, тягучее тепло, хранившее память о Генрихе.

Я стояла перед зеркалом, пока камеристки одевали меня в великолепное платье из нежно-голубого лионского шелка. Ткань струилась по моему телу, словно вода. Я смотрела в свое отражение и видела совершенно другую женщину. В моих глазах больше не было той пугливой настороженности. Там плясали золотые искры торжества. Я обманула саму Екатерину Медичи. Я отдала себя тому, кого выбрала сама. Какая же я была глупая, самонадеянная девчонка. Врядли я понимала, что во дворце Валуа у каждой тени есть глаза, а у каждого вздоха — цена. И платить по счетам мне предстояло немедленно.

Едва Жилонна успела заколоть последнюю шпильку в моей высокой прическе, как дверь покоев с грохотом распахнулась. На пороге стоял капитан швейцарской гвардии де Нансэ. Его лицо было бледным и напряженным.

— Ваше Высочество, — коротко поклонился он, не смея поднять на меня глаз. — Король требует вас к себе. Немедленно.

Мое сердце пропустило удар, но я заставила себя улыбнуться.

— Я как раз собиралась засвидетельствовать свое почтение государю-брату.

Я шла по коридорам Лувра, и с каждым шагом мое напускное спокойствие таяло. Воздух казался густым, как кисель. Придворные, попадавшиеся мне на встречу, почему-то поспешно отводили взгляды и вжимались в стены. Предчувствие надвигающейся катастрофы холодными пальцами сжало мое горло.

Покои Карла IX располагались на втором этаже. Когда де Нансэ распахнул передо мной тяжелые двустворчатые двери, в нос сразу ударил резкий, тошнотворный запах кислого вина, псины и не мытого человеческого тела. Карл не любил мыться.

Я шагнула внутрь. Кабинет был полутемным, окна задернуты тяжелыми портьерами. Посреди комнаты, сгорбившись, как огромный стервятник, расхаживал мой брат-король. Его глаза воспалились, волосы были всклокочены, а на губах пузырилась белая пена. В углу, небрежно прислонившись к каминной полке, стоял мой другой брат — Генрих, герцог Анжуйский. Он медленно очищал апельсин серебряным ножичком. На его красивом, женоподобном лице играла тонкая, садистская улыбка.

Я поняла все еще до того, как Карл открыл рот. Они знали.

— Ваше Величест… — начала я, опускаясь в глубоком реверансе.

— ШЛЮХА!

Рев Карла был таким страшным, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка. Он бросился ко мне с грацией бешеного волка. Я не успела даже выпрямиться. Его тяжелый кулак, на котором блестел массивный перстень с печаткой, врезался мне прямо в лицо.

Голова мотнулась назад. Я почувствовала, как во рту лопнула кожа, и горячая, соленая кровь мгновенно заполнила горло. Удар был такой силы, что я отлетела на несколько шагов и тяжело рухнула на натертый паркет. Мое изысканное голубое платье взметнулось облаком шелка.

— Лотарингская подстилка! — визжал Карл, брызгая слюной. Он подскочил ко мне и с размаху ударил тяжелым охотничьим сапогом в живот.

Я задохнулась. Боль была парализующей, ослепляющей. Я скорчилась на полу, пытаясь вдохнуть воздух, но легкие отказывались работать.

— Вы только посмотрите на эту гордость династии Валуа, — лениво, словно комментируя театральную постановку, протянул из угла герцог Анжуйский. Он бросил кожуру апельсина в камин. — Наша маленькая сестренка раздвигает ноги перед Гизом на грязных пыльных коврах, как последняя рыночная девка. А ведь мы так заботились о ее добродетели.

— Я убью тебя! — Карл схватил меня за волосы, безжалостно вырывая шпильки, и вздернул на колени. Мои глаза слезились от боли, кровь из разбитой губы капала на голубой шелк на груди, оставляя на нем уродливые багровые пятна. — Ты хотела отдать ему Францию?! Хотела, что бы этот белобрысый ублюдок смеялся надо мной, сидя в моей же спальне?!

— Сир… пустите… — прохрипела я, сплевывая кровь. — Ни кто… ни кто не предавал вас…

— Лжешь! — взревел король.

Его свободная рука взметнулась вверх, и звонкая пощечина снова отбросила меня на пол. Я попыталась отползти, инстинктивно закрывая голову руками, но Карл обезумел от ярости. Он набросился на меня, пиная ногами, нанося удары куда попало — по спине, по бедрам, по плечам.

Сквозь гул в ушах я слышала треск рвущейся ткани. Мой прекрасный голубой шелк лопался под его сапогами. Корсет треснул, впиваясь китовым усом в ребра.

— Бейте ее, сир, бейте, — ядовито подзадоривал Анжуйский, подходя ближе. Он изящным движением носка своего сапога ударил меня под ребра. — Из нее нужно выбить эту лотарингскую дурь. Матушка будет очень расстроена, если узнает, что товар попорчен до брачной ночи.

Животный ужас сковал меня. Они действительно могли забить меня до смерти прямо здесь, на этом красивом паркете, под равнодушными взглядами нарисованных на гобеленах античных богов. И ни кто бы не посмел вмешаться. Я закричала — долго, протяжно, срывая голос.

Карл тяжело дышал. Он остановился, глядя на свои руки, перепачканные моей кровью. Безумие в его желтоватых глазах начало медленно сменяться каким-то тупым, животным испугом перед тем, что он наделал.

Он попятился назад, вытирая окровавленные руки о свой камзол.

— Заприте ее, — прохрипел король, отворачиваясь. Его трясло. — Заприте эту суку в ее покоях. И если она попытается хоть с кем-то заговорить, я лично вырежу ей язык.

Анжуйский холодно посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни капли жалости — только брезгливое удовлетворение. Он развернулся и вышел следом за братом. Двери с грохотом закрылись.

Я осталась одна, лежа на полу в луже собственной крови и обрывках голубого шелка. Все мое тело было одним сплошным, пульсирующим комком боли. Я попыталась пошевелиться, но острая боль в ребрах заставила меня тихо заскулить. Я прижала дрожащую, перепачканную кровью руку к животу.

В то утро на полу королевского кабинета умерла последняя частица моей юношеской наивности. Они хотели сломать меня. Выбить из меня любовь и непокорность сапогами и кулаками. Но они не понимали одного: железо, когда по нему бьют тяжелым молотом на наковальне, не ломается. Оно закаляется.

Я медленно, стиснув зубы, опираясь на ободранные в кровь ладони, заставила себя подняться на четвереньки. Мои волосы спутанной, окровавленной гривой падали на лицо. Я слизала с разбитой губы густую, железистую кровь. Она была теплой.

— Я не прощу, — прошептала я пустому кабинету, и мой голос, несмотря на хрип, звучал тверже камня. — Никогда....ублюдки....

Я знала, что Гиз не придет меня спасать. Он умен, он не станет рисковать своей головой ради избитой принцессы, когда против него весь двор. Я была совершенно одна в этом замке из яда и кинжалов. И теперь я должна была научиться бить в ответ. Не кулаками. А так, как учила мать — улыбаясь и подмешивая яд в сладкое вино.

Я подтянула к груди разорванные края лифа, скрывая обнажившуюся грудь, и, шатаясь, побрела к дверям. Моя спина была прямой. Принцессы не ползают перед палачами.

Глава 6. Разлука

Синяки сходят долго. Сначала они наливаются густым, гнилостно-сливовым цветом, затем начинают цвести по краям уродливой зеленоватой желтизной, и лишь потом медленно растворяются, оставляя после себя лишь фантомную боль при резком вдохе. Но душевные раны гниют иначе. Они не меняют цвет. Они просто покрываются тонкой коркой льда, под которой навсегда остается пульсирующая темнота.

Я провела в своих покоях две недели. Король сдержал слово: у моих дверей круглосуточно дежурили два алебардиста из швейцарской гвардии, ни кого не впуская и не выпуская. Моим единственным обществом была верная Жилонна, которая, глотая слезы, втирала в мои отбитые ребра и спину едкие мази из арники и гусиного жира.

В первые дни я лежала в горячечном бреду. Мое тело горело, губы потрескались. Сквозь липкую пелену жара я все ждала, что дверь с грохотом распахнется, и на пороге появится он — мой златоволосый бог, Генрих де Гиз. Я представляла, как он прорубит себе путь сквозь охрану, подхватит меня на руки и увезет далеко от этого проклятого дворца, пахнущего кровью и страхом. Я была наивной, начитавшейся рыцарских романов дурочкой. Вряд ли я тогда понимала, что в большой политике рыцарей не бывает. Бывают только выжившие и мертвецы.

На пятый день жар спал. Я сидела в кресле у окна, кутаясь в теплую шаль, и смотрела на серый, моросящий парижский дождь. Жилонна вошла в комнату с подносом, на котором стояла тарелка ненавистного мне жидкого бульона. Ее глаза были красными и опухшими.

— Говори, — хрипло приказала я. Мой голос все еще срывался после того, как Карл едва не выбил из меня дух.

— Ваше Высочество… — Жилонна поставила поднос на стол и упала на колени, пряча лицо в складках моего платья. — Простите меня, мадам…

— Что случилось? Говори немедленно! — я дернула ее за плечо, и боль в ребрах отозвалась острой вспышкой.

— Герцог де Гиз… он покинул двор, мадам. Король грозился отрубить ему голову за связь с вами. И… чтобы доказать свою невиновность и отсутствие притязаний на вас, герцог… он женился.

Слова падали в тишину комнаты, как тяжелые камни в глубокий колодец.

— Женился? — мой голос прозвучал так бесцветно, словно принадлежал чужому человеку. — На ком?

— На Екатерине Клевской, мадам. Вчера утром. Венчание было тайным и очень поспешным. Они сразу же уехали в Лотарингию.

Я не закричала. Я не упала в обморок. Я просто сидела и смотрела на капли дождя, ползущие по мутному стеклу. Внутри меня что-то тихо и окончательно надломилось.

Он предал меня. Мой смелый, дерзкий лев, обещавший утопить Лувр в крови ради меня, трусливо поджал хвост при первой же угрозе. Он предпочел бросить меня на растерзание обезумевшему брату, а сам нашел спасение в чужой постели, прикрывшись юбками Екатерины Клевской.

— Выйди, Жилонна, — тихо сказала я.

— Но мадам…

— Пошла вон! — рявкнула я с такой яростью, что девушка пискнула и пулей вылетела за дверь.

Я осталась одна. Я встала, сбросила с плеч шаль и подошла к высокому венецианскому зеркалу. На меня смотрело привидение. Впалые щеки, огромные, лихорадочно блестящие глаза, запекшаяся ссадина на губе. На шее и ключицах, не скрытых вырезом простой сорочки, желтели уродливые пятна синяков.

Я вспомнила его горячие руки, сжимавшие эти самые плечи в пыльной шпалерной. Вспомнила его шепот: «Ты моя». Какая жалкая, пошлая ложь. Каждое его слово, каждый стон были лишь инструментом в игре, где я была даже не фигурой, а просто клеткой на шахматной доске.

Глубоко внизу живота, там, где еще недавно пульсировало горячее, сладкое чувство первой любви, начал зарождаться холод. Сначала это был легкий озноб, но с каждой секундой он креп, расползался по венам, замораживая кровь, выстужая сердце. Я смотрела в глаза своему отражению и видела, как в них умирает девочка Маргарита.

Я подняла руку и медленно провела пальцами по холодной поверхности зеркала, словно прощаясь с той слабой, доверчивой дурой, которой была еще неделю назад.

— Больше ни кто, — прошептала я отражению. — Больше ни кто и ни когда не увидит моих слез. Ни кто не узнает, что мне больно. Вы хотели получить куклу? Вы получите ледяную статую.

В тот день я начала создавать свою маску. Это был кропотливый труд. Я училась улыбаться так, чтобы улыбка не затрагивала глаз. Училась говорить ровным, мелодичным голосом, когда внутри все выло от ненависти. Я тренировалась часами, стоя перед зеркалом, добиваясь идеального, непроницаемого выражения лица. Я поняла, что моя красота — это не проклятие, как я думала раньше, а мое самое страшное оружие. Мой доспех.

Когда через полторы недели дверь моих покоев наконец открылась по приказу королевы-матери, и мне было дозволено спуститься к ужину, Лувр замер.

Я вошла в Большую залу не торопясь. На мне было платье из плотного черного бархата, расшитое серебряными нитями, скрывающее все еще не сошедшие синяки на теле. Мои волосы были убраны в строгую, сложную прическу, переплетенную жемчугом. Лицо было выбелено пудрой до мраморной бледности, а губы ярко накрашены кармином.

Придворные расступались передо мной, как перед призраком. В их глазах я читала жадное любопытство, смешанное с испугом. Они ждали увидеть сломленную, заплаканную жертву. Но на встречу им шла королева.

Я подошла к королевскому столу и опустилась в безупречном, грациозном реверансе.

— Ваше Величество, — мой голос прозвенел в абсолютной тишине залы, как удар серебряного колокольчика. — Мадам матушка.

Карл, все еще бледный и дерганный, отвел взгляд, судорожно комкая в руках салфетку. Он боялся меня. Боялся того неестественного спокойствия, которое от меня исходило. Екатерина Медичи же, напротив, впилась в меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. Она узнала в моем ледяном спокойствии свою собственную породу.

Я села за стол. Я пила вино, смеялась шуткам придворных поэтов, изящно поддерживала беседу с испанским послом. Мои движения были плавными, взгляд — призывным, но холодным, как лезвие стилета. Я чувствовала на себе сотни взглядов мужчин, которые мысленно уже срывали с меня это черное платье, но теперь я знала цену их желаниям.

Генрих де Гиз был далеко, наслаждаясь своей молодой женой и сохраненной жизнью. Я больше не злилась на него. Ненависть — слишком горячее чувство, а внутри меня остался только лед. Я стала неприступной крепостью, ключи от которой выбросила в Сену. Я была готова к новой игре. И в этой игре я больше не собиралась быть пешкой.

Глава 7. Медведь из-за гор

В политике нет ни чего более отвратительного, чем вынужденные союзы. Это сродни тому, как если бы вас заставили лечь в одну постель с прокаженным, уверяя, что его язвы — это благословение господне. После бегства Гиза и моего перерождения в ледяную статую, я думала, что меня уже ни чем нельзя удивить или напугать. Я научилась смотреть на мужчин, как на марионеток, чьи ниточки можно дергать с помощью томного взгляда или случайно оброненного платка. Но я забыла, что главная кукловодка Франции — моя мать, Екатерина Медичи — играла в игру, масштаб которой я тогда врятли могла постичь.

Двор гудел, как растревоженный улей. Жара тем летом стояла невыносимая, густая и липкая, как патока. В коридорах Лувра пахло скисшим вином, потом и тяжелыми духами, которыми придворные пытались заглушить вонь немытых тел. Но сквозь эту привычную, удушливую атмосферу пробивался новый, электрический ток тревоги. Мы ждали еретиков.

Мать объявила о своем гениальном плане примирения враждующих сторон. Католики и гугеноты должны были забыть о реках пролитой крови, о сожженных деревнях и вспоротых животах младенцев. И залогом этого великого мира, белым голубем, которого выпускают над полем брани, должна была стать я. Маргарита де Валуа. Меня отдавали в жены Генриху де Бурбону, королю Наваррскому, предводителю протестантов.

Я помню день его прибытия во дворец. Королевская семья встречала делегацию гугенотов в Большой галерее. Мой брат Карл, издерганный, с лихорадочно блестящими глазами, то и дело теребил эфес своей шпаги, словно готовясь в любой момент начать резню. Анжуйский брезгливо морщил свой напудренный нос, прижимая к лицу кружевной платок, пропитанный мускусом. Я стояла рядом с матерью, прямая, как клинок, в глухом черном платье, расшитом мелким жемчугом, который походил на застывшие слезы. Мое лицо было непроницаемо.

Когда двери распахнулись, в галерею ворвался ветер, пахнущий пылью, конской сбруей и долгой дорогой. И вместе с ним вошли они.

Свита Наваррского выглядела так, словно стая черных, облезлых воронов приземлилась посреди павлиньего двора. На них не было ни шелка, ни бархата, ни золотого шитья. Только сукно, потертая кожа, тяжелые дорожные сапоги со шпорами и длинные, мрачные плащи. Лица этих людей, обожженные южным солнцем и иссеченные шрамами, были суровы и угрюмы. Они смотрели на нас, разряженных католиков, с не скрываемым презрением и фанатичной ненавистью.

Но мое внимание было приковано к их предводителю.

Генрих Наваррский. Мой будущий муж. Я смотрела на него, и ледяная маска на моем лице едва не треснула от брезгливого изумления.

Я ожидала увидеть короля. Пусть еретика, пусть мятежника, но человека королевской крови. Вместо этого к нам шел какой-то неотесанный гасконский разбойник. Он был среднего роста, жилистый и невероятно подвижный, словно дикий кот. Его черные, жесткие волосы были всклокочены, а борода топорщилась в разные стороны, как куст чертополоха. Одет он был в потертый кожаный колет, на котором явственно виднелись застарелые пятна от вина и, кажется, крови.

Но хуже всего был запах. Когда он приблизился к возвышению, где стояли мы, в нос мне ударила такая густая, сшибающая с ног вонь, что я невольно задержала дыхание. От него несло конским потом, немытым мужским телом, дешевым кислым вином и застарелым чесноком. Этот чесночный дух был настолько сильным, что, казалось, разъедал глаза. Медведь, спустившийся с Пиренейских гор, чтобы осквернить своими грязными лапами мраморные полы Лувра.

— Ваше Величество, — он поклонился Карлу. Его движения были угловатыми, лишенными всякого изящества, но в них чуствовалась скрытая, опасная пружина. Голос его оказался хриплым, с сильным, режущим слух южным акцентом.

Мать выступила вперед, растянув губы в своей знаменитой, змеиной улыбке, от которой у придворных стыла кровь.

— Сын мой, — пропела она, протягивая ему свои пухлые руки. — Мы счастливы приветствовать вас в Париже. Позвольте представить вам вашу невесту. Мою драгоценную дочь, Маргариту.

Наваррский повернулся ко мне. Я смотрела прямо на него, не опуская глаз, как того требовал этикет стыдливой девственницы. В моем взгляде был арктический холод.

Он подошел ближе. Его тяжелый, звериный запах окутал меня, заставляя внутренности сжаться от тошноты. Он посмотрел на мое лицо, выбеленное пудрой, затем его взгляд скользнул ниже. Без всякого стеснения, с откровенной, грубой похотью деревенского мужлана, выбирающего кобылу на ярмарке, он уставился на мою грудь.

В его глазах — темных, хитрых и невероятно живых — вспыхнул плотоядный огонек.

— Мадам, — он попытался изящно взять мою руку, но его пальцы, шершавые, как кора дуба, лишь неуклюже царапнули мою нежную кожу. Его губы, влажные и горячие, прижались к моему запястью, оставив на нем влажный след и резкий запах лука. — Слухи о вашей красоте не лгали. Вы — настоящий бриллиант. Я буду счастлив приколоть его к своей шляпе.

Какая пошлость. Какая невыносимая, вульгарная наглость.

— Боюсь, сир, этот бриллиант слишком тяжел для вашей шляпы, — мой голос был тихим, но он резал, как стекло. Я медленно, с подчеркнутой брезгливостью, выдернула свою руку из его пальцев. — Вы рискуете свернуть себе шею.

В галерее повисла мертвая тишина. Придворные затаили дыхание. Карл дернулся, рука матери впилась в мой локоть с такой силой, что я едва не вскрикнула. Но Наваррский не смутился. Он вдруг запрокинул голову и расхохотался. Это был громкий, лающий смех человека, который привык спать на голой земле и жрать мясо с ножа.

— Острая на язычек! — весело воскликнул он, сверкнув белыми, на удивление крепкими зубами. — Мне нравятся норовистые кобылицы, мадам. Их интереснее объезжать.

Меня обдало жаром от не нависти и стыда. Я, принцесса крови, ради которой лучшие поэты слагали сонеты, стояла сдесь и выслушивала сальности от пропахшего чесноком еретика, пока моя семья молчаливо продавала меня ему.

Вечером того же дня я сидела в своих покоях, не позволяя Жилонне даже приблизиться ко мне. Я яростно терла запястье куском мыла с ароматом лаванды, пытаясь смыть с кожи прикосновение его губ. Но мне казалось, что запах этого горного медведя въелся мне прямо в поры, отравил мою кровь.

— Выйдешь за него, — голос матери, внезапно появившейся в моих покоях, заставил меня вздрогнуть. Она стояла в дверях, огромная и черная, как сама судьба.

— Мадам… он же животное, — прошептала я, бросая полотенце. — Он смердит. У него грязь под ногтями. Он смотрит на меня, как на кусок мяса.

— Какое мне дело до его ногтей, дура! — зашипела Екатерина, подходя ближе. Ее глаза сузились, превратившись в две черные щели. — Ты думаешь, я отдаю тебя ему ради твоего удовольствия? Ты — наживка. Кусок свежего, кровоточащего мяса на крючке, который я забрасываю в мутную воду.

Она схватила меня за подбородок своими пухлыми, властными пальцами, заставляя посмотреть ей прямо в глаза.

— Все эти гугеноты, эти напыщенные индюки, приехали в Париж на вашу свадьбу. Они слетелись сюда, как мухи на мед. И когда они все соберутся в одном месте, расслабленные и пьяные… — она не договорила, но ее плотоядная улыбка сказала больше любых слов.

Внутри меня все похолодело. Я вдруг поняла весь масштаб ее дьявольского замысла. Свадьба. Праздник примирения. Ловушка захлопнется, когда жертвы будут пить вино за мое здоровье.

— Ты выйдешь за него, Марго, — тихо и веско повторила мать, отпуская мое лицо. — Ты ляжешь под этого смердящего медведя, раздвинешь ноги и будешь терпеть его чесночное дыхание. Потому что этого требует Франция. А если ты попытаешься взбрыкнуть… вспомни, что сделал с тобой Карл. Мой гнев будет в тысячу раз страшнее.

Она развернулась и тяжело поплыла к выходу, оставив меня одну в полумраке комнаты.

Я подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе Лувра, горели факелы. Там, горланя какие-то свои дикие, неотесанные песни, пили вино люди Наваррского. Они не знали, что уже мертвы. Что этот дворец станет их огромным, роскошным склепом.

И я, Маргарита де Валуа, буду той приманкой, из за которой они все погибнут. Я опустила голову на холодное стекло и впервые за долгое время почуствовала, как по щеке катится одинокая, обжигающая слеза. Не от жалости к еретикам. А от того, что я осознала свою истинную цену в этом проклятом замке из пепла и роз. Я была всего лишь красивым куском мяса на алтаре большой политики. И мне предстояло венчаться со смертью.

глава 8.Осколок в глазу Господа

Иногда, долгими зимними ночами сдесь, в Уссоне, когда ветер воет в каминной трубе голосами давно умерших людей, я задаю себе один и тот же вопрос. В какой именно миг Франция соскользнула в эту кровавую зловонную яму? Когда именно Бог отвернулся от нас, позволив брату убивать брата, а матерям — травить своих детей?

Варфоломеевская ночь была лишь кульминацией, гнойным нарывом, который наконец прорвался. Но заражение началось гораздо раньше. Оно началось летом 1559 года. Мне было всего шесть лет, но память ребенка цепка, как когти стервятника. Я помню все до мельчайших, тошнотворных подробностей.

Лето выдалось удушливым, жарким, пропитанным запахом конского пота, розовой воды и жареного мяса. Париж гулял. Заключение Като-Камбрезийского мира с Испанией и двойная свадьба — моей старшей сестры Елизаветы и тетки Маргариты — превратили столицу в один сплошной, оглушительный праздник. Мой отец, король Генрих Второй, устроил грандиозный рыцарский турнир на улице Сент-Антуан.

Отец был невероятно красивым мужчиной. Высокий, широкоплечий, с темной, окладистой бородой и мощными, литыми бедрами наездника. Даже я, совсем еще несмышленая девченка, чуствовала ту тяжелую, властную мужскую силу, которая исходила от него. Он носил черное с белым — цвета своей вечной любовницы, Дианы де Пуатье, ни сколько не стесняясь моей матери, Екатерины Медичи. В нем было столько жизненного сока, столько дикой, звериной энергии, что казалось, сама Смерть врятли посмеет подойти к нему близко.

29 или 30 июня — сейчас даты сливаются в моей голове в одно кровавое пятно — отец решил сам выйти на ристалище. Трибуны ревели. Воздух дрожал от зноя и пыли, поднятой тяжелыми копытами дестрайеров. Дамы махали надушенными платками. Я помню, как блестели на солнце золотые заклепки его доспехов.

Его противником был Габриэль де Монтгомери, молодой капитан шотландской гвардии. Крепкий, яростный юноша. Когда они сшиблись в первый раз, треск копий был похож на пушечный выстрел. Во второй раз все прошло так же гладко. Но отец, опьяненный азартом и кровью, бурлящей в венах, потребовал третьего поединка. Мать умоляла его остановиться. Ей снились дурные сны, ее астрологи шептали о зловещем положении звезд. Но разве настоящий мужчина, ослепленный собственной силой и похотью битвы, послушает женщину?

Они разогнались. Кони храпели, выбрасывая из ноздрей клочья пены. Удар!

Копье Монтгомери ударило в панцирь отца и со звонким хрустом разлетелось на куски. И тут произошло то, о чем потом будут спорить десятилетиями. Господин Франсуа де Вьевиль божился, что виной всему была непростительная, идиотская неловкость Монтгомери. Вместо того, что бы отбросить обломок расщепленного копья, этот неуклюжий болван удержал его в руке и на полном скаку, по инерции, ткнул им прямо в забрало короля, кожаные ремешки которого лопнули от чудовищного удара.

Другие шептались, что забрало золоченого шлема просто приоткрылось само, и злой рок направил острые, как бритва, щепы прямо в лицо отца.

Я не видела самого удара из за спин фрейлин. Я услышала только крик. Это был не человеческий крик, а рев смертельно раненого зверя, от которого у меня кровь застыла в жилах. Огромная щепа вонзилась отцу прямо в правый глаз, пробив глазное яблоко, и глубоко ушла в мозг, другая вонзилась в лоб.

Ристалище превратилось в сумасшедший дом. Отца, залитого кровью, которая густыми багровыми толчками хлестала сквозь пальцы, снимали с коня. Его доспехи, еще минуту назад сверкавшие на солнце, были перепачканы вязкой, липкой грязью.

То, что последовало за этим, было хуже Дантова ада. Десять дней. Десять долгих, мучительных дней король Франции гнил заживо в своих роскошных покоях во дворце Турнель.

Лучшие умы Европы собрались у его постели. Великий анатом Андреас Везалий, специально присланный испанским королем, и наш мэтр Амбруаз Паре. Эти светила науки суетились вокруг постели, как мясники на бойне. Я помню, как однажды тайком пробралась к дверям его спальни. Запах… Боже милосердный, этот запах будет преследовать меня до самой могилы. Сладковато-гнилостный, тошнотворный смрад разлагающейся плоти, гнойного сепсиса. Пахло смертью, прокисшим вином и сукровицей.

Хирурги приказали отрубить головы четверым преступникам в тюрьме Шатле. Они вбивали обломки копий в их мертвые глаза под тем же углом, пытаясь понять, как извлечь занозу из головы монарха, не повредив мозг окончательно. Но все их попытки вытащить острые фрагменты щепы из глаза отца натыкались на его чудовищную, непереносимую боль. Когда щипцы касались раны, отец кричал так, что стекла дрожали в свинцовых переплетах. Этот сильный, властный мужчина сучил ногами, как раздавленное насекомое, умоляя о смерти, умоляя прекратить пытку.

Осколок нельзя было извлечь. Гной медленно пожирал его мозг. Лицо короля распухло, став багрово-черным, правый глаз вытек желтоватой слизью на подушку. 10 июля 1559 года Генрих Второй испустил дух. И в этот момент вместе с его последним, хриплым вздохом, умерла прежняя Франция.

Его смерть открыла ящик Пандоры. На трон сел мой болезненный, слабый брат Франциск, и стервятники почуяли кровь. Гизы, Бурбоны, Монморанси — они вцепились в горло друг другу, прикрываясь святыми лозунгами.

Я сижу у камина и думаю о гугенотах. О католиках. О всех тех, кто уже столько лет рвет нашу страну на кровавые ошметки. Они называют себя истинно верующими. Гугеноты поют псалмы Давида, идя в бой. Католики служат мессы перед тем, как резать глотки младенцам в колыбелях.

Какое невыразимое, тошнотворное лицемерие. Они говорят о милосердном Боге, о Христе, который учил подставлять другую щеку. Но я видела, как люди с именем Иисуса на устах вспарывают животы беременным женщинам-еретичкам, чтобы намотать их кишки на пики. Я видела, как протестанты сжигают священников заживо, поджаривая их на медленном огне, словно каплунов к рождественскому столу, радостно распевая свои гимны.

Как Господь допускает это? Если Он сидит там, на Своем золотом троне в небесах, неужели Ему нравится запах горелого человеческого мяса? Неужели крики женщин, которых насилуют на алтарях разграбленных церквей, звучат для Него слаще ангельских хоров?

Иногда мне кажеться, что религия — это просто самый удобный предлог для зверя, сидящего внутри каждого мужчины, чтобы вырваться наружу. Им не нужен Бог. Им нужна кровь. Им нужна власть. Гугеноты кричат о свободе совести, но на самом деле их вожди — такие же алчные псы, как и лотарингские герцоги. Генрих Наваррский, мой так называемый муж, молился своему протестантскому Богу, но это не мешало ему валяться в постелях католических шлюх и убивать людей с холодным расчетом мясника.

Этот мир жесток. Он пропитан жестокостью до самого основания. В нем нет справедливости, нет высшего замысла. Есть только слепой случай, как та дурацкая щепа, вылетевшая из-под копья неловкого шотландца. Одна крошечная, острая щепка из ясеня — и великий король гниет заживо, изрыгая гной и проклятия, а цветущая страна на полвека погружается в пучину гражданской войны, где брат с улыбкой всаживает кинжал в спину брата.

Моя мать поняла это первой. Стоя у смертного ложа моего отца, глядя на его разлагающееся, обезображенное лицо, она навсегда усвоила урок: в этом мире правит не Бог. Правит тот, кто держит в руках яд и кинжал. И я, маленькая девочка, слушавшая из-за дверей предсмертные хрипы самого могущественного человека в Европе, тоже получила свою первую, страшную прививку.

Я поняла, что человеческая плоть слаба, уродлива и смертна. Что даже самая пылкая любовь и самая искренняя вера врятли стоят больше, чем кусок гниющего мяса. Что любить в этом мире — значит подставить свое горло под нож.

Может быть, именно поэтому я так жадно искала плотских утех, бросаясь из объятий одного любовника в объятия другого? Может быть, в этих жарких, влажных, задыхающихся от страсти сплетениях тел, в мимолетной боли укусов и царапин я пыталась заглушить тот самый крик отца, который до сих пор звучит в моей голове? Я брала от мужчин их силу, их соки, их страсть, чтобы доказать самой себе, что я еще жива. Что я не гнию на парадном ложе, как тот, кто дал мне жизнь.

Я подкидываю в камин еще одно полено. Искры взмывают вверх, как маленькие, злые души убитых еретиков. Господь, наверное, смотрит на нас сверху и смеется. А если не смеется, значит, Он так же слеп, как был мой отец в свои последние часы. Осколок копья поразил не только глаз короля Генриха Второго. Он вонзился в самое сердце Франции. И эта рана до сих пор кровоточит, источая смрад, к которому я, королева Марго, так привыкла, что он стал моими любимыми духами.

Глава 9. Смерть королевы

Жанна д'Альбре, королева Наваррская и мать моего будущего мужа, приехала в Париж не как гостья, а как инквизитор. Если мой жених казался мне неотесанным горным медведем, то его мать была настоящей фанатичной волчицей, тощей, больной и безжалостной.

Когда я впервые увидела ее, мне показалось, что в сверкающие, пропитанные духами залы Лувра внесли старый, изъеденный древоточцем гроб. Жанна носила только грубую черную шерсть, презирая шелк и кружева. Ее лицо, изможденное чахоткой и постоянными постами, было пепельно-серым, а губы превратились в тонкую, бескровную линию. Она смотрела на наш двор, на декольте фрейлин и расшитые золотом гульфики кавалеров с таким не скрываемым отвращением, словно оказалась в самом центре преисподней, среди извивающихся блудниц и демонов.

Наша первая личная встреча проходила в покоях королевы-матери. Жанна долго, бесцеремонно изучала меня своими колючими, фанатичными глазами. Она смотрела не на принцессу, не на девушку, а на племенную кобылу, которая должна была выносить наследников для ее драгоценного протестантского дела.

— Она слишком накрашена, мадам, — сухо, сопровождаемая тяжелым, булькающим кашлем, произнесла Жанна, обращаясь к моей матери. — Под этим слоем флорентийской пудры врятли можно разглядеть ее истинное лицо. И этот корсет… он деформирует внутренности. Как она будет рожать здоровых детей, если ее грудная клетка сдавлена, как в испанском сапоге?

Я вспыхнула от негодования, но мать лишь мягко, по-змеиному улыбнулась.

— Ах, моя дорогая сестра, — пропела Екатерина Медичи своим самым сладким голосом, от которого у меня обычно мороз пробегал по коже. — Молодость так любит украшать себя. Маргарита — цветок нашего двора. Но уверяю вас, ее бедра достаточно широки, а кровь — горяча. Она подарит Наварре прекрасных принцев.

Жанна презрительно фыркнула и приложила к губам простой батистовый платок. На белой ткани осталось розоватое пятно крови из ее гниющих легких.

Не нависть между нами вспыхнула мгновенно. Я ненавидела ее аскетизм, ее пуританскую злобу и то, как она смотрела на меня — как на грязную католическую девку, недостойную ее сына. Она же видела во мне воплощение всех пороков дома Валуа. Но политика связала нас крепче любых цепей. Жанна приехала в Париж, чтобы торговаться за условия брачного контракта, и моя мать уступала ей шаг за шагом, усыпляя ее бдительность своей елейной покорностью.

Екатерина Медичи умела ждать. Она плела свою паутину медленно.

Я помню тот день, когда мать решила сделать Жанне подарок. Это было так трогательно, так изысканно.

— Мадам, — сказала Екатерина, когда после очередных изнурительных переговоров Жанна собралась уходить. — Парижский воздух так дурно влияет на вашу грудь. Вы кашляете. Я приказала моему личному парфюмеру, мэтру Рене, изготовить для вас особенные перчатки. Тончайшая испанская кожа, пропитанная целебными эссенциями, которые облегчат ваше дыхание.

В руках матери лежала шкатулка из черного дерева. Она открыла ее. На красном бархате покоились перчатки удивительной красоты. От них исходил сильный, дурманящий аромат. Это был запах амбры, флердоранжа и чего-то еще… чего-то тяжелого, сладковато-металлического, от чего у меня на мгновение закружилась голова.

Жанна д'Альбре, презиравшая роскошь, все же была женщиной. И она, как наивная дура, приняла этот дар. Она сама натянула их на свои сухие, костлявые пальцы, глубоко вдыхая аромат.

— Вы очень добры, мадам, — сухо поблагодарила она, и это были последние слова, которые она сказала моей матери.

Через три дня королева Наваррская слегла.

Сначала говорили, что парижская сырость окончательно добила ее слабые легкие. Потом поползли шепотки о плеврите. Жанна кричала от боли. Ее агония была страшной, она задыхалась, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Врачи пускали ей кровь, ставили банки, но ей становилось только хуже. Ее рвало желчью и кровью.

Она умирала пять дней. И на пятый день, душным июньским утром, ее не стало.

Когда весть о ее смерти разнеслась по Лувру, двор замер. Гугеноты были в панике, подозревая отравление, но лекари, купленные золотом моей матери, в один голос клялись, что королеву свел в могилу запущенный абсцесс в легких.

Мне было страшно. Липкий, холодный ужас сковал мои внутренности. Я должна была увидеть это своими глазами, что бы понять, с чем мне предстоит жить дальше.

Вечером, подкупив стражу, я пробралась в Отель-де-Конде, где лежало тело Жанны. В комнате царил полумрак, горели лишь высокие восковые свечи у изголовья кровати. Воздух был тяжелым, спертым. Пахло уксусом, ладаном и сладковатым запахом гниющей плоти.

Я подошла к постели на не гнущихся ногах.

То, что лежало на смятых простынях, врятли можно было назвать человеком. Тело Жанны д'Альбре, и без того худое, высохло, превратившись в обтянутый кожей скелет. Но страшнее всего был цвет. Ее лицо, шея и обнаженные руки стали не естественно темными, цвета сливовой падалицы или запекшейся крови. Кожа пошла жуткими багрово-черными пятнами, словно ее жгли на медленном огне изнутри. Губы почернели и вздулись, обнажив десны, из-за чего казалось, что мертвечиха скалится в предсмертной усмешке.

От трупа исходил такой невыносимый, резкий смрад разлагающихся внутренностей, что меня едва не стошнило прямо на ковер. В ядах мэтр Рене был гениален, но они превращали плоть в гниющую жижу с ужасающей скоростью.

И тут мой взгляд упал на столик у кровати. Там, рядом с молитвенником и медным распятием, лежала та самая пара изысканных перчаток. Тонкая кожа слегка сморщилась, словно впитав в себя пот и агонию своей владелицы. И от них все еще исходил тот самый тяжелый, сладковато-металлический аромат, перебивающий даже запах смерти.

Я отшатнулась от кровати, зажав рот рукой.

— Она выглядит неважно, не правда ли?

Голос раздался из темного угла комнаты. Я вздрогнула и резко обернулась. В кресле, сливаясь с тенями, сидела Екатерина Медичи. На ней было обычное черное платье. В руках она держала четки, медленно, с легким костяным щелчком перебирая бусины.

— Мадам… — прохрипела я, чуствуя, как подкашиваются колени. — Вы… вы здесь?

— Я пришла помолиться за упокой души моей дорогой сестры, — спокойно, без тени эмоций ответила мать. Она встала и медленно подошла ко мне. В свете свечей ее бледное, одутловатое лицо казалось маской из алебастра.

Она посмотрела на почерневший, воняющий труп Жанны с таким же безразличием, с каким кухарка смотрит на ощипанную курицу перед тем, как бросить ее в котел.

— У нее были такие слабые легкие. Какая трагедия, — вздохнула Екатерина, перекрестив труп. Затем ее тяжелый взгляд остановился на мне. Она видела мой животный ужас. Она видела, как меня трясет.

Мать протянула свою мягкую, холодную руку и ласково погладила меня по щеке. От этого прикосновения я чуть не потеряла сознание.

— Запомни этот запах, Марго, — прошептала она мне на ухо, и от ее дыхания пахло засахаренными фиалками. — Так пахнет власть. Если на твоем пути стоит препятствие, ты не должна пытаться его перепрыгнуть или пробить лбом. Ты должна найти правильного парфюмера.

Она отстранилась и посмотрела в мои расширенные от ужаса глаза.

— Свадьба состоится через два месяца, как и было запланировано. Наваррский теперь король, он сирота, и он будет искать утешения в твоих объятиях. Будь с ним ласкова. А теперь иди спать, дитя мое. Сдесь слишком дурно пахнет.

Она отвернулась и продолжила перебирать свои четки, шепча молитвы на латыни.

Я бежала по ночным улицам Парижа, задыхаясь от нехватки воздуха. Мне казалось, что запах ядовитых перчаток и гниющей плоти преследует меня, проникая в поры, впитываясь в волосы. Вернувшись в свои покои, я сорвала с себя платье и приказала Жилонне принести кувшины с ледяной водой. Я терла свое тело жесткой мочалкой до крови, пытаясь смыть прикосновение матери.

В ту ночь я окончательно поняла, чья я дочь. Во мне текла кровь не только безумцев Валуа, но и флорентийских отравителей. Я была дочерью чудовища, для которого человеческая жизнь стоила не больше, чем пара надушенных перчаток. И если я хотела выжить в этой бойне, мне нужно было стать еще страшнее, еще хитрее, чем она.

На следующий день я приказала сжечь все свои перчатки. Я больше ни когда, до самой старости, не носила их, предпочитая морозить руки, но чувствовать кожей то, к чему я прикасаюсь. Ибо в Лувре смерть могла прятаться даже в самом изысканном подарке, завернутом в бархат и пропитанном сладким ароматом флердоранжа.

глава 10. Торг

У каждой женщины при дворе Валуа была своя цена. Одни стоили титула барона для своего плешивого мужа, другие продавались за сундук флорентийских шелков, третьи, совсем уж дешевые девки, раздвигали ноги за пригоршню золотых экю или просто из страха. Я всегда знала, что стою дорого. Но только в душный, пропитанный грозой августовский день 1572 года я поняла, какова истинная цена принцессы крови.

Официальное оглашение нашего брака и подписание контракта проходило в Малом совете. Воздух в комнате был таким плотным и горячим, что, казалось, его можно резать ножом и подавать на блюде. Окна были плотно закрыты из за страха короля перед сквозняками. Мухи, жирные, навозные мухи, лениво кружили над длинным дубовым столом, садясь на пергамент и золотые чернильницы.

Я стояла у окна, затянутая в парадный корсет, который сдавливал мои ребра так, что я могла дышать только короткими, поверхностными глотками. На мне было платье из тяжелой золотой парчи, стоившее целое состояние, но в этот момент я чувствовала себя голой. Я была товаром. Куском отборного, молодого мяса, выложенным на прилавок.

С одной стороны стола восседала моя семья. Карл IX, бледный, потный, с безумным блеском в желтоватых глазах, то и дело нервно почесывал покрытую язвами шею. Рядом с ним, неподвижная, как паучиха в центре паутины, сидела мать — Екатерина Медичи. Ее глухое черное платье всасывало в себя свет. С другой стороны стола расположились они — гугеноты.

После смерти Жанны д'Альбре, которую спешно и без почестей закопали, Наваррский стал полноправным королем. Теперь он сидел напротив моего брата. Он сменил свой потертый кожаный колет на черный бархат, но от этого врятли стал выглядеть аристократичнее. Он все равно походил на дикого кабана, которого силой нарядили в кружева. За его спиной возвышался адмирал Гаспар де Колиньи — духовный лидер еретиков. Старый, сухопарый, с лицом, изрубленным морщинами, как кора старого дуба. Колиньи смотрел на нас с ледяным презрением фанатика, уверенного, что сам Бог диктует ему условия.

Начался торг.

Они даже не смотрели на меня. Я была лишь предметом сделки, вещью, которую передавали из рук в руки.

— Триста тысяч золотых экю, — скрипучим, сухим голосом произнес Колиньи, постукивая костлявым пальцем по пергаменту. — Таково приданое принцессы, оговоренное ранее. Плюс земли Арманьяка и отмена всех долгов Наваррского дома перед короной Франции.

— Вы требуете слишком много, адмирал, — мягко, по-кошачьи промурлыкала моя мать, не меняя позы. — Триста тысяч экю — это казна небольшой страны. А Франция истощена вашими... религиозными спорами. Двести тысяч. И земли Арманьяка останутся под юрисдикцией короны.

— Мой король, — Колиньи положил руку на плечо Наваррского, — берет в жены католичку. Женщину, чья вера глубоко противна нашим убеждениям. Это требует... компенсации. Триста тысяч, мадам. Иначе мы разворачиваем лошадей и едем обратно в Беарн.

Меня оценивали в золоте. Моя красота, моя молодость, моя гордость — все это конвертировалось в звонкие монеты, в акры земли, в количество солдат. Я слушала, как они торгуются из-за каждого экю, и чуство тошноты медленно подкатывало к горлу.

Генрих Наваррский сидел молча, откинувшись на спинку стула. Его хитрые, живые глаза бегали от Колиньи к моей матери. Внезапно он поймал мой взгляд. В его глазах не было ни извинения, ни смущения. Там была только холодная, звериная оценка. Он смотрел на меня так же, как Карл смотрел на породистую гончую перед покупкой: проверяя зубы, стати и ширину крупа.

— Триста тысяч, — наконец истерично выкрикнул Карл IX, ударив кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Дайте им эти проклятые деньги, матушка! Лишь бы этот мир состоялся! Я хочу, что бы мои подданные перестали резать друг другу глотки!

Екатерина Медичи чуть прикрыла глаза. Я знала эту ее гримасу. Она соглашалась. Она отдавала им все: золото, земли, меня. Отдавала легко, потому что знала то, чего не знали эти напыщенные еретики. Мертвецам не нужно золото. А земли, переписанные на покойников, легко возвращаются обратно в казну.

Моя мать продавала меня не Наваррскому. Она продавала меня Смерти. И цена этой сделки — сотни отрубленных голов, которые скоро покатятся по луврским лестницам.

— Договорились, — тихо произнесла Екатерина. — Пусть канцлер зачитает текст.

Канцлер Бираг начал монотонно бубнить статьи контракта. О свободе вероисповедания принцессы в Наварре, о гарантиях безопасности, о правах будущих наследников. Наследников... При этом слове я невольно сжала кулаки. Они ждали, что я буду рожать от этого смердящего чесноком медведя. Что я буду раздвигать перед ним ноги, позволяя ему вливать в меня свое семя, смешанное с еретической кровью. И ни кто, ни один человек в этой душной комнате не спросил, чего хочу я.

Я, Маргарита де Валуа, была просто сосудом для их амбиций. Пешкой на залитой кровью шахматной доске. Я вспомнила пыльные гобелены и жаркие объятия Гиза. Какая глупая, сентиментальная девченка. Я думала, что могу сама распоряжаться своим телом. А теперь мое тело, по кускам, распродавали государственные мужи.

Когда чтение закончилось, наступило время подписания.

Первым подписал Карл. Затем перо взял Наваррский. Он нацарапал свое имя размашисто, коряво, оставив на пергаменте жирную кляксу. Когда канцлер поднес перо мне, мои пальцы дрожали.

Я посмотрела на бумагу. Черные строчки сливались перед глазами в одну сплошную решетку. Решетку моей новой, наваррской клетки. Я опустила перо в чернила и вывела: Marguerite. Каждая буква давалась с трудом, словно я расписывалась кровью на собственном смертном приговоре.

Когда все формальности были улажены, Карл, сославшись на мигрень, поспешно покинул зал. Екатерина, кивнув Колиньи, удалилась следом. Мы с Наваррским остались одни, не считая нескольких секретарей, собиравших бумаги.

Он подошел ко мне. Вблизи от него все так же несло кислым вином, конским потом и немытым телом, но теперь к этому запаху добавился аромат власти.

— Торг окончен, мадам, — произнес он, и в его южном акценте проскользнула циничная насмешка. — Поздравляю. Вы проданы за весьма солидную сумму.

— Мы оба проданы, сир, — ледяным тоном ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Только я стою триста тысяч экю, а вы — всего лишь кусок пергамента с королевской печатью.

Он усмехнулся, обнажив крепкие, белые зубы, и вдруг сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Его шершавая, мозолистая рука легла на мою талию, грубо, по-собственнически сдавив жесткий шелк платья.

— Вы злитесь, Марго, — прохрипел он мне в самое ухо. — Это хорошо. Злость — горячее чуство. Оно нам понадобится. Думаете, мне приятно брать в жены католическую шлюху, о похождениях которой шепчется весь Париж? Думаете, я не знаю про Гиза?

Мое сердце оборвалось, но лицо осталось неподвижным. Я даже не моргнула.

— Вы верите дворцовым сплетням, сир? — ядовито спросила я. — Для короля это признак слабоумия.

Он рассмеялся, и его рука сильнее сжала мою талию, так, что китовый ус корсета больно впился мне под ребра.

— Мне плевать на вашу невинность, мадам, — жестко, без тени улыбки сказал Генрих Наваррский. — Мне нужна корона. И если для того, чтобы удержать ее на своей голове, мне нужно лечь в постель с дьяволом в юбке, я сделаю это с радостью. Мы с вами теперь в одной лодке, Марго. И если она пойдет ко дну, мы утонем вместе. Постарайтесь не пробить дно своими шпильками.

Он резко отпустил меня, повернулся на каблуках и, прихрамывая, вышел из зала.

Я осталась стоять одна посреди пустой комнаты, где только что продали мою жизнь. Мухи продолжали жужжать над остатками сургуча на столе. В этот момент я окончательно похоронила все свои девичьи иллюзии. Любовь, нежность, свобода — все это сказки для простолюдинов. Сдесь, на вершине мира, есть только голый расчет, золото и кровь.

Я выпрямила спину. Если я пешка, то я стану той пешкой, которая дойдет до конца доски и превратится в королеву. Я выживу. На зло матери, на зло безумному Карлу, на зло этому смердящему беарнцу.

Я подошла к дверям. За ними меня ждала свадьба, которая войдет в историю как самое кровавое венчание во всей христианской истории. Но тогда я просто расправила складки своего золотого платья и шагнула на встречу судьбе. Ни кому не позволено видеть слабость дочери Франции.

Глава 11. Венчание без согласия

Восемнадцатое августа 1572 года. Этот день впечатался в мою память запахом плавящегося воска, раскаленной на солнце пыли и кислого пота тысяч людей, запрудивших площади Парижа. Воздух был таким густым и горячим, что кажется, его можно было резать кинжалом.

С самого рассвета меня готовили к алтарю. Мое свадебное платье весило, должно быть, целую тонну. Это был жесткий панцирь из синего бархата, расшитый золотыми лилиями и усыпанный таким количеством жемчуга и бриллиантов, что мне было тяжело дышать. Огромный шлейф из горностая тянулся за мной, словно хвост убитого зверя. На мою голову водрузили тяжелую корону, и ее золотой обод немилосердно давил на виски. Я смотрела в зеркало и видела не счастливую невесту, а богато украшенную жертву, которую ведут на заклание языческому богу.

Мое лицо было похоже на алебастровую маску. Ни одной эмоции. Ни одной слезинки. Я запретила себе чувствовать.

Венчание не могло проходить внутри собора Нотр-Дам. Мой жених был еретиком, и католическая церковь отказывалась пускать его под свои священные своды для совершения таинства. Поэтому для нас выстроили специальный деревянный помост прямо на паперти, перед главными вратами.

Когда я ступила на этот помост, толпа внизу взревела. Это был странный рев — смесь восторга, любопытства и затаенной ненависти. Сдесь, под палящим августовским солнцем, собралась вся Франция. По одну сторону стояли католики — в шелках, бархате и золоте, благоухающие мускусом. По другую — гугеноты. В своих темных, строгих одеждах они походили на стаю голодных воронов, зорко следящих за каждым нашим движением. Напряжение между ними было таким, что от случайной искры мог вспыхнуть весь Париж.

Генрих Наваррский ждал меня у алтаря. Ради такого случая он сменил свой потертый кожаный колет на роскошный наряд из светлого атласа, но это не сделало его похожим на принца из сказки. Он потел. Крупные капли катились по его загорелому, обветренному лицу, а в его темных глазах металась настороженность загнанного в угол зверя.

Церемонию вел кардинал де Бурбон. Старик монотонно читал латинские молитвы, его голос тонул в гуле толпы. Жара становилась невыносимой. Корсет впивался мне в ребра, пот струйками стекал по спине под тяжелым бархатом. Я чувствовала, что еще немного — и я просто упаду в обморок.

И вот настал момент истины. Кардинал повернулся ко мне.

— Согласны ли вы, Маргарита де Валуа, взять в законные мужья Генриха де Бурбона, короля Наваррского?

Над помостом повисла мертвая, звенящая тишина. Даже ветер перестал трепать знамена. Тысячи глаз уставились на меня. Моя мать, стоявшая в первом ряду, впилась в меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.

А я молчала.

Мое горло сжало спазмом. Я смотрела на этого чужого, пропахшего лошадьми и чесноком мужчину, и вся моя королевская гордость взбунтовалась. Я не могла сказать "да". Это слово означало бы мое окончательное поражение, признание того, что я — лишь кусок мяса, проданный за триста тысяч экю. Я стояла, упрямо сжав накрашенные кармином губы, и смотрела прямо перед собой.

Секунды текли, как густая смола. Кардинал растерянно переводил взгляд с меня на короля Карла. По толпе пробежал недовольный шепоток. Генрих Наваррский нахмурился, его рука инстинктивно дернулась к эфесу шпаги.

Внезапно сзади ко мне подошел Карл. От него несло винным перегаром и безумием. Он встал прямо за моей спиной.

— Отвечай, маленькая дрянь, — прошипел он мне в самое ухо так, чтобы ни кто не услышал.

Я не шелохнулась.

Тогда Карл поднял свою тяжелую руку и с силой, наотмашь, ударил меня ладонью по затылку.

Удар был таким резким, что моя голова непроизвольно дернулась вперед. Тяжелая корона больно впилась в лоб, а шея хрустнула. Это выглядело как глубокий, покорный кивок.

— Она согласна! — радостно, с истеричной ноткой выкрикнул Карл IX, обращаясь к кардиналу.

Кардинал облегченно вздохнул и торопливо закончил обряд. Нас объявили мужем и женой. В этот миг я поняла, что меня изнасиловали прямо здесь, на глазах у всего Парижа. Не физически, но морально. Мое согласие было выбито силой.

После венчания я, как добрая католичка, отправилась внутрь собора слушать мессу. Мой муж остался стоять на улице, меряя шагами деревянный помост, как цепной пес. Это было абсурдно, смешно и страшно одновременно. Мы были единой плотью по закону, но нас разделяли каменные стены, религия и реки пролитой крови.

Вечер принес избавление от жары, но не от унижения.

Брачная ночь. Во всех романах, которыми зачитывались глупые фрейлины, это было время нежных поцелуев, робких вздохов и сладкого соединения любящих сердец. Для меня это была деловая сделка по передаче имущества в эксплуатацию нового владельца.

Меня раздели, сняли тяжелый панцирь платья, расчесали волосы и уложили на огромную кровать под балдахином красного бархата. Постельное белье пахло свежей лавандой, но меня тошнило. Я лежала в тонкой батистовой сорочке, глядя в потолок, и ждала.

Дверь отворилась, и вошел он. Генрих Наваррский.

Он был в одном халате, накинутом на голое тело. Надо отдать ему должное — он вымылся. Чесночный дух почти исчез, уступив место запаху крепкого мыла и резкого, терпкого мужского пота, который, кажется, навсегда въелся в его кожу.

Свита удалилась. Двери захлопнулись. Мы остались одни.

Генрих подошел к кровати. Он не стал говорить красивых слов. Не стал играть в пылкого влюбленного. Он просто сбросил халат на пол.

Его тело было сплошь покрыто шрамами, мускулы на ногах и руках напоминали переплетенные стальные канаты. Он был жилист, груб и совершенно лишен той изящной, аристократической красоты, которая была у Гиза. Но в нем была какая-то дикая, первобытная мужская сила. Сила самца, привыкшего брать свое силой.

Он откинул одеяло и лег рядом со мной. Матрас прогнулся под его тяжестью.

— Не дрожи, Марго, — его голос прозвучал на удивление спокойно, без утренней насмешки. — Мы оба знаем, что это фарс. Но этот фарс нужно доиграть до конца. Если на простынях не будет крови, твоя матушка и мой адмирал сживут нас со свету.

— Я не дрожу, сир, — холодно ответила я, хотя мои руки были ледяными. — Делайте то, за что вам заплатили триста тысяч экю. И покончим с этим.

Он усмехнулся в темноте. Его мозолистая, шершавая рука легла на мой живот, обжигая сквозь тонкую ткань сорочки.

— Вы дерзкая девчонка. Но мне это нравится.

Он не был нежен, но и не был жесток. В его движениях была холодная, деловая уверенность человека, исполняющего необходимую, хоть и приятную обязанность. Он задрал мою сорочку до груди. Его пальцы грубо, без прелюдий, смяли мои соски, заставив меня невольно выгнуть спину. Я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука. Я не доставлю ему удовольствия слышать мои стоны.

Его губы коснулись моей шеи — горячие, влажные, требовательные. Он навалился на меня всем своим тяжелым телом, раздвигая мои колени своими мозолистыми ногами. Я чувствовала его возбуждение — твердое, горячее, упирающееся мне в бедро.

Он не стал растягивать удовольствие. Генрих проник в меня резким, сильным толчком. Я глухо охнула, впившись ногтями в шелковые простыни. Больно не было — мое тело помнило страсть Гиза, — но было не выносимо противно от того, что в меня вторгается чужак.

Он двигался ритмично, тяжело дыша мне в лицо. В этом не было ни капли романтики, ни капли любви. Это была чистая физиология. Трение плоти о плоть. Я лежала под ним, как деревянная кукла, уставившись в расшитый золотом балдахин. Я чувствовала тяжесть его тела, запах его пота, слышала его хриплое дыхание. Мое тело отзывалось на его толчки непроизвольными содроганиями, но душа моя была далеко отсюда. Она стояла в темном углу комнаты и с циничной усмешкой наблюдала за тем, как скрепляется политический союз католиков и гугенотов.

Все закончилось довольно быстро. Генрих застонал — грубо, по-животному, — его тело напряглось, и он тяжело рухнул на меня, придавив своей тяжестью. Мы лежали так несколько минут. Моя грудь вздымалась от нехватки воздуха.

Наконец он скатился в сторону, тяжело дыша.

— Контракт подписан, мадам, — хрипло бросил он, не глядя на меня.

Он дотянулся до небольшого ножичка, лежавшего на прикроватном столике, и, не моргнув глазом, полоснул себя по предплечью. Выступила кровь. Генрих равнодушно вытер рану о белоснежную простынь между нами, оставив на ней яркое, багровое пятно.

— Спите, Марго. Завтра будет тяжелый день. Нам предстоит изображать счастливую пару.

Он отвернулся к стене и уже через пять минут ровно, по-солдатски захрапел.

Я же не сомкнула глаз до самого рассвета. Я смотрела на пятно крови на простыне. Это была не моя девичья кровь, а кровь еретика, которую он пролил, чтобы обмануть мою мать. Мы были повенчаны обманом, насилием и чужой кровью.

Я еще не знала, что эта капля на простыне — лишь робкая предтеча того багрового океана, в котором Париж утонет всего через несколько дней. Я лежала в темноте, слушая храп своего мужа, и внутри меня рождалась новая, страшная сила. Сила королевы, которой больше нечего терять.

Глава 12. Духота августа

Август 1572 года выдался в Париже таким, словно сам Дьявол решил подогреть этот город на огромной адской сковородке. Духота стояла такая, что, кажеться, сам воздух превратился в раскаленный свинец, обжигающий легкие при каждом вздохе. Сена обмелела, обнажив грязные, илистые берега, от которых тянуло гнилой рыбой и нечистотами. Но эта вонь была ни чем по сравнению с тем ядовитым, невидимым миазмом, который окутал Лувр. Это был запах предчуствия. Запах надвигающейся резни.

После нашей фальшивой, залитой чужой кровью свадьбы, гугеноты потеряли последние остатки осторожности. Они расхаживали по коридорам дворца с таким наглым высокомерием, словно уже завоевали Францию. Эти суровые, закованные в черное сукно и потертую кожу мужчины громко пели свои гнусавые псалмы, с презрением глядя на наших разряженных придворных. Они хлопали по эфесам своих тяжелых шпаг и отпускали сальные шуточки вслед моим фрейлинам. Врятли они понимали, что ведут себя как откормленные свиньи, которые радостно хрюкают, заходя на бойню, принимая висящие на крюках туши за украшения.

Мой новоиспеченный муж, Генрих Наваррский, целыми днями пропадал со своими офицерами или играл в мяч с королем Карлом. Наша «супружеская жизнь» свелась к кивкам при встрече в коридорах. Ночью он ложился на свою половину огромной кровати, отворачивался к стене и засыпал. Меня это более чем устраивало. Мое тело было свободно от его мозолистых рук, а душа — от необходимости притворяться. Я носила свою ледяную маску с изяществом, которое сделало бы честь самой Екатерине Медичи.

Но 22 августа этот натянутый до предела струнный инструмент лопнул.

В адмирала Колиньи стреляли. Какой-то наемник пальнул в него из аркебузы из окна пустующего дома, когда старик возвращался из Лувра. Пуля оторвала ему указательный палец и раздробила левую руку.

Дворец сошел с ума. Гугеноты взвыли от ярости. Они ворвались в покои Карла, требуя правосудия, угрожая, бряцая оружием прямо перед носом у короля. Карл бился в истерике, клялся страшными клятвами найти убийцу, но я видела его глаза. В них плескался тот же животный, загнанный страх, что и в день, когда он избивал меня ногами.

Моя мать была единственным человеком, сохранившим абсолютное, пугающее спокойствие. Она сидела в своих покоях, перебирала четки и отдавала короткие приказы. Капкан, который она так долго и терпеливо готовила, захлопнулся. Наживка сработала. Медведь попал лапой в стальной зажим.

Наступил вечер 23 августа. День накануне праздника Святого Варфоломея.

Я ни когда не забуду этот вечер. Сгущающиеся сумерки не принесли ни капли прохлады. Воздух в Лувре был тяжелым, спертым, пропитанным запахом пота и горячего воска. Во дворце творилось что-то странное. По коридорам сновали люди с бледными, решительными лицами. Шепотки, зловещие шепотки доносились из каждого темного угла. Кто-то точил оружие, кто-то раздавал белые повязки. Гвардейцы швейцарской гвардии, обычно расслабленные, теперь стояли навытяжку, сжимая алебарды так, что белели костяшки пальцев.

После ужина, на котором ни кто куска не мог проглотить от напряжения, я пошла в спальню королевы-матери, как того требовал этикет.

Мать сидела на стуле, неестественно прямая, ее лицо напоминало гипсовую маску. Рядом с ней сидела моя старшая сестра Клод, герцогиня Лотарингская. Клод была доброй, мягкой женщиной, совершенно не приспособленной к ядовитой атмосфере нашего дома. Когда я вошла, она посмотрела на меня, и я увидела, что ее глаза красные и опухшие от слез.

— Доброй ночи, мадам, — я присела в реверансе.

Екатерина Медичи даже не кивнула. Она буравила меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.

— Иди спать, Марго, — холодно бросила она. — Иди в покои своего мужа.

Я уже повернулась к двери, когда Клод вдруг вскочила с места, подбежала ко мне и вцепилась в мои руки. Ее пальцы были ледяными, ее трясло.

— Нет! Матушка, умоляю! — зарыдала она, прижимаясь ко мне. — Не пускайте ее туда! Сестренка, ради всего святого, останься сдесь! Не ходи к нему! Тебя там убьют!

Внутри у меня все похолодело. Мое чуство опасности, обостренное до предела, закричало в голос. Я посмотрела на сестру, затем на мать.

Екатерина Медичи медленно встала. В ее движениях была угрожающая, тяжелая грация хищника. Она подошла к Клод, оторвала ее от меня и с силой отшвырнула на кресло.

— Замолчи, идиотка! — зашипела мать, и в ее голосе зазвучал неприкрытый яд. — Ты хочешь все испортить? Если она не пойдет к мужу, еретики что-то заподозрят!

— Но ее же убьют! — захлебываясь слезами, пискнула Клод. — Если они начнут сопротивляться, они убьют ее первой!

— Если Богу будет угодно, она останется жива, — ледяным тоном ответила королева-мать, поправляя кружева на рукаве. — А если нет... значит, такова ее судьба. На алтарь Франции иногда нужно класть и собственных детей. Иди, Маргарита. И чтобы я больше не слышала ни слова.

Она смотрела на меня. Я смотрела на нее. И в этот момент я поняла, что она действительно готова пожертвовать мной. Триста тысяч экю были уплачены, гугеноты собрались в одной клетке. Приманка больше не нужна. Если в грядущей бойне Наваррский проткнет меня шпагой от отчаяния — что ж, мать просто устроит мне пышные похороны.

Я не сказала ни слова. Я отвернулась, вышла из покоев и пошла по длинной темной галерее.

Мои шаги гулко отдавались от каменных сводов. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его стук слышен всему Лувру. Я знала, что иду в ловушку, но бежать было не куда. У дверей стояли стражники с факелами, их лица были суровы и скрытны.

Когда я вошла в свои покои, там было полно людей. Тридцать или сорок гугенотских дворян из свиты моего мужа. Они сидели на сундуках, стояли, прислонившись к стенам, пили вино и громко, с яростью обсуждали ранение Колиньи. Они клялись отомстить, требовали от Генриха Наваррского немедленно пойти к королю и вырвать правосудие силой. Наваррский сидел на краю кровати, мрачный, как туча, и грыз ногти.

Меня они даже не заметили. Я была для них пустым местом, просто католической мебелью. Жилонна, дрожа от страха, помогла мне раздеться. Я легла в постель, натянув простыню до самого подбородка. Духота была не выносимой. Пот струился по моему телу, сорочка прилипла к спине.

Гугеноты спорили до самой глубокой ночи. Их хриплые, возбужденные голоса били меня по натянутым нервам, как молотки по наковальне. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в полумрак комнаты, освещенный лишь парой оплывших свечей. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью.

Наконец, когда за окнами уже начала сереть мгла, Генрих Наваррский встал.

— Идемте, — хрипло приказал он. — Мы спустимся во двор и будем играть в мяч, пока король не проснется. А потом мы потребуем правосудия.

Они гурьбой вывалились из спальни. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в огромной, душной комнате. Жилонна заперла дверь на засов и, свернувшись калачиком на коврике у моих ног, мгновенно заснула тяжелым, нервным сном.

А я не могла уснуть. Мое тело было натянуто, как тетива арбалета. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. Мне казалось, что из каждого угла на меня смотрят пустые глазницы черепов.

Тишина, наступившая после ухода гугенотов, была еще страшнее их криков. Это была неестественная, плотная тишина. Тишина перед ударом топора, когда палач уже занес его над плахой.

Я лежала, прислушиваясь к биению собственной крови в висках. И вдруг сквозь эту мертвую тишину ночного Лувра прорвался звук. Сначала тихий, шаркающий, затем все более явственный. Это был звук тысяч осторожных шагов по каменным плитам двора. Звук тихо лязгающего металла.

По спине пробежал ледяной холод, несмотря на невыносимую духоту. Я поняла, что замок окружен. Я поняла, что матушкина жатва началась.

Где-то далеко в ночи, разрывая душный августовский мрак, тяжело и страшно ударил колокол церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Это был не призыв к мессе. Это был набат.

Ад открыл свои врата, и из них хлынули демоны.

Глава 13. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа

Первый удар колокола разорвал душную августовскую ночь, как мясницкий тесак разрубает тушу. Тяжелый, низкий, вибрирующий гул прокатился над крышами Парижа, ударился о каменные стены Лувра и стек в приоткрытые окна, заставив пламя свечей в моей спальне испуганно пригнуться.

Я резко села на постели. Сердце колотилось где-то в горле.

Второй удар. Третий.

Это был не мерный звон, созывающий к заутрене. Колокол Сен-Жермен-л’Осеруа бился в истерике, захлебываясь собственным медным криком. Набат.

И почти сразу же, словно этот звук сорвал невидимую плотину, тишину ночи разорвали другие звуки. Сухой, резкий треск аркебузного выстрела. За ним еще один, и еще, сливающиеся в сплошную, трескучую пальбу. А потом со двора Лувра, прямо из-под моих окон, поднялся крик.

Это не был крик боли или страха. Это был первобытный, звериный рев сотен глоток, опьяненных предвкушением крови.

— Убивай! Убивай их всех! Смерть еретикам!

Жилонна, спавшая на коврике у моей кровати, вскочила, пронзительно завизжав. Она бросилась к окну, отдернула тяжелую бархатную штору и тут же отшатнулась, закрыв лицо руками.

— Мадам! Боже милосердный, мадам! — завыла она, падая на колени и трясясь всем телом. — Они режут их! Они режут их прямо во дворе!

Я сбросила простыню и босиком, в одной тонкой батистовой сорочке, подбежала к окну. То, что я увидела, навсегда выжглось на моей сетчатке уродливым багровым клеймом.

Двор Лувра, залитый не ровным светом факелов, превратился в бойню. Швейцарские гвардейцы короля, эти спокойные, флегматичные гиганты, сейчас походили на бешеных псов. Они набросились на гугенотов из свиты моего мужа, которые всего час назад вышли из моей спальни, чтобы поиграть в мяч.

Еретики были беззащитны. Многие в одних рубашках, без кирас, спросонья не понимающие, что происходит. Я видела, как высокий гасконец, еще недавно громче всех требовавший мести за Колиньи, попытался вытащить шпагу. Швейцарец с размаху опустил свою тяжелую алебарду ему на плечо. Лезвие с тошнотворным хрустом разрубило ключицу и вошло глубоко в грудь. Из раны ударил густой, черный в свете факелов фонтан крови. Гасконец упал, захлебываясь, а гвардеец наступил ему на лицо тяжелым кованым сапогом, чтобы выдернуть застрявшее оружие.

— За короля! За Господа! — ревели убийцы.

Они кололи, рубили, вспарывали животы. Я видела, как молодого дворянина, совсем еще мальчика, прижали к стене и методично, раз за разом, всаживали в него кинжалы. Его внутренности вывалились на мостовую дымящейся, сизой кучей. Запах... В открытое окно хлынул запах пороховой гари, паленой шерсти, выпущенных кишок и свежей, горячей крови. Этот смрад был настолько густым, что его можно было попробовать на вкус.

Меня парализовало. Я не могла отвести взгляд от этого завораживающего, чудовищного зрелища. Моя мать сделала это. Екатерина Медичи открыла врата ада. Триста тысяч экю, мой брак, фальшивые улыбки — все это было лишь для того, чтобы собрать их в этом каменном мешке и перерезать, как баранов.

Внезапно ад ворвался внутрь дворца.

Из коридора за моей запертой дверью донеслись топот тяжелых сапог и лязг железа. Кто-то бежал, скользя по натертому паркету.

— Наварра! Ко мне! — отчаянный, срывающийся голос.

За ним последовал глухой удар тела о стену, звон скрестившихся клинков и жуткий, булькающий хрип. Кого-то убивали прямо на моем пороге.

— Сюда! Ищите их везде! Ни кого не оставлять в живых! Приказ короля! — рявкнул грубый голос, в котором я с ужасом узнала капитана гвардейцев де Нансэ.

— Мадам, они убьют нас! Убьют! — Жилонна ползала по полу, цепляясь за подол моей сорочки, оставляя на белом батисте мокрые следы от своих слез.

Я оторвалась от окна. Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко внутри, наконец проснулся, ударив по нервам ледяной плетью. Я метнулась обратно к кровати, запрыгнула на нее, подтянув колени к груди, и забилась в самый дальний угол под балдахином, натянув на себя простыню. Меня трясло крупной, не контролируемой дрожью. Я была дочерью Франции, но в эту ночь короны не имели значения. Смерть не разбирала титулов, она была слепа и ненасытна.

За дверью раздался грохот. Кто-то тяжело навалился на толстые дубовые доски.

— Откройте! Во имя Господа, откройте! — хрипел кто-то снаружи. Голос был слабеющим, полным не человеческого отчаяния.

Жилонна зажала уши руками и забилась под стол.

Дверь содрогнулась от мощного удара снаружи. Потом еще одного. Алебарды гвардейцев крошили дерево. Засов жалобно скрипнул, выгибаясь.

Я сидела, вцепившись побелевшими пальцами в шелковую простынь. Мои глаза расширились от ужаса. Кажется, я забыла, как дышать.

С жутким треском дубовая створка раскололась, железный засов вырвало с мясом. Дверь распахнулась настежь, ударившись о стену так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В спальню ввалился человек.

В первое мгновение я подумала, что это оживший мертвец. Он был без камзола, в одной разодранной белой рубашке, которая превратилась в сплошной багровый лоскут. На его правом плече зияла страшная, рубленая рана, из которой толчками хлестала кровь, заливая грудь и руку. Левой рукой он зажимал бок, но между его дрожащих пальцев просачивались темные, густые сгустки. Его лицо было бледным, как воск, искаженным дикой болью и животным страхом, а волосы слиплись от крови и пота.

Это был Гастон де Леран, один из самых блестящих дворян в свите моего мужа. Еще вчера вечером он галантно целовал мне руку и сыпал изящными комплиментами, а теперь превратился в загнанного, освежеванного зверя.

Он тяжело дышал, оставляя на паркете большие, жирные красные следы. За его спиной, в полумраке коридора, уже мелькали шлемы гвардейцев и блестели окровавленные лезвия алебард.

— Туда! Он у принцессы! Добить ублюдка! — заорал де Нансэ.

Леран затравленно оглянулся. Его остекленевший взгляд скользнул по моей роскошной спальне и остановился на огромной кровати под красным балдахином. На мне.

В его глазах вспыхнуло безумие. Инстинкт загнанной в угол жертвы, ищущей любое укрытие, даже если это укрытие — постель католической принцессы.

Он издал какой-то не членораздельный, хриплый вой и из последних сил бросился к моей кровати.

Я попыталась закричать, попыталась отползти, но тело не слушалось. Леран прыгнул на постель. Его тяжелое, липкое от крови тело обрушилось прямо на меня.

— Спасите... мадам... умоляю... — прохрипел он, обдавая меня запахом пробитой плоти, пороха и чеснока.

Он вцепился в меня мертвой хваткой. Его окровавленные, скользкие руки обвили мою талию. Мы повалились на подушки. Моя тонкая сорочка мгновенно пропиталась его горячей, липкой кровью. Я почувствовала, как эта обжигающая влага прилипает к моей голой коже — к животу, к груди, к бедрам.

Он прижался ко мне так плотно, словно пытался спрятаться внутри моего тела, слиться со мной, чтобы спастись от алебард палачей. Его лицо, искаженное судорогой, уткнулось мне в шею. Я чувствовала, как судорожно бьется его сердце, как хрипит порванное легкое. Мои руки рефлекторно обхватили его за широкие, дрожащие плечи. Мои пальцы погрузились в вязкую, горячую жижу его раны.

В этот момент, придавленная его весом, задыхаясь от медного запаха чужой крови, пачкаящей мою грудь, я испытала странное, жуткое чуство. Это не было отвращение. Это был первобытный, пугающе интимный шок. В этой схватке на залитых кровью простынях было больше животной, дикой страсти, чем в моей брачной ночи с Наваррским. Жизнь и Смерть сплелись в моей постели в чудовищном, кровавом объятии.

В проломе выбитой двери выросли фигуры четырех швейцарских гвардейцев с занесенными алебардами, с которых капала кровь гугенотов. За их спинами стоял капитан де Нансэ.

Они остановились, пораженные открывшейся им картиной. Дочь Франции, полуголая, растрепанная, придавленная к постели истекающим кровью еретиком, чьи руки судорожно сжимали ее талию. Мое лицо было измазано его кровью, белая сорочка превратилась в багровую тряпку, плотно облепившую грудь.

— Ваше Высочество... — растерянно выдохнул де Нансэ, опуская шпагу. Но его глаза, опьяненные резней, были беспощадны. Он сделал шаг в спальню. — Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса.

Глава 14. Залитая кровью постель

Слова де Нансэ повисли в спертом, пропитанном железистым смрадом воздухе спальни. «Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса».

Время остановилось. Я видела, как тяжело вздымается грудь капитана гвардейцев в помятой, забрызганной чужими мозгами кирасе. Видела, как мерцает в неверном свете свечей широкое лезвие алебарды, с которого на мой начищенный паркет с гулким стуком падали тяжелые, черные капли. И я чувствовала Гастона де Лерана.

Он лежал на мне, вдавливая меня в пуховики. Его лицо было зарыто в изгиб моей шеи, его горячее, прерывистое дыхание обжигало ключицу. Его руки — сильные мужские руки, еще вчера сжимавшие эфес изящной дуэльной шпаги — теперь судорожно, до синяков, сжимали мои бедра сквозь влажную ткань. Тонкий батист моей ночной сорочки, насквозь пропитанный его кровью, стал прозрачным и прилип к телу, как вторая кожа. Мои груди, тяжело вздымающиеся от ужаса, с набухшими, отвердевшими сосками, были выставлены на всеобщее обозрение, измазанные багровыми разводами.

Мы сплелись на этой залитой кровью постели в позе, которая при других обстоятельствах показалась бы верхом разврата. Его кровь, густая и липкая, заливалась мне между ног, склеивая волосы, пачкая белоснежные шелковые простыни. Это было не мыслимо. Это было омерзительно. И это было пугающе интимно.

— Вы оглохли, мадам? — де Нансэ сделал еще один шаг. Его сапог чавкнул по луже крови на полу. — Приказ короля Карла! Ни кого не оставлять в живых! Отойдите, или мои люди проткнут его прямо сквозь вас!

Один из швейцарцев, гигант с тупым, налитым кровью лицом и рыбьими глазами, опустил алебарду, нацелив острие прямо в спину Лерана. А значит, и в мою грудь.

В этот миг страх, который до этого парализовывал меня, превратился во что-то другое. Внутри меня словно лопнула какая-то струна, и из образовавшейся пустоты хлынула ледяная, кристально чистая ярость. Это была не девичья истерика. Это проснулась кровь Валуа. Кровь королей, которые привыкли, что перед ними падают ниц, а не угрожают грязными железками в их собственных спальнях.

Эти простолюдины, эти мясники, воняющие потом и дешевым вином, посмели ворваться в мою святая святых. Посмели указывать мне, дочери Франции!

Я не отстранилась. Наоборот. Я инстинктивно обхватила Лерана обеими руками, прижимая его истекающее кровью, дрожащее тело к своей обнаженной груди, словно защищая своего любовника.

Я приподнялась на подушках, не обращая внимания на то, что моя разорванная, насквозь мокрая сорочка сползла с плеч. Мои волосы, растрепанные и слипшиеся от крови, падали на лицо. Я посмотрела на де Нансэ. В моем взгляде был такой концентрированный, смертельный холод, что капитан невольно запнулся.

— Пошел вон, — мой голос прозвучал тихо, но он хлестнул по гвардейцам, как удар бича. — Пошел вон из моей спальни, животное.

Де Нансэ побледнел под слоем копоти на лице.

— Мадам, вы не понимаете... Это гугенот. Он...

— Сдесь нет гугенотов! — закричала я, и мой голос сорвался на пронзительный, властный визг. — Сдесь есть только Маргарита де Валуа, королева Наваррская! И вы, грязные свиньи, ворвались в мои покои! Вы смеете угрожать мне оружием?! Вы смеете пачкать мой пол?!

Я смотрела на швейцарца с занесенной алебардой.

— Давай! — ядовито выплюнула я, выгибая спину так, чтобы Леран оказался прикрыт моим телом. — Бей! Проткни меня насквозь! Но я клянусь тебе, ублюдок, если на моем теле появится хоть царапина, завтра моя мать прикажет содрать с тебя кожу живьем! Тебя будут четвертовать на Гревской площади, и вороны будут клевать твои кишки! Бей!

Гвардеец опустил глаза и попятился. Они были опьянены кровью, но убить принцессу... на это у них не хватало духу. Магия королевской крови, даже смешанной с грязью и потом, все еще действовала.

Де Нансэ заметался. Он был солдатом, привыкшим выполнять приказы, но перед ним стояла разъяренная полуголая фурия, испачканная кровью и не скрывающая своего тела. Моя нагота, моя ярость и эта жуткая, кровавая постель лишили его воли.

— Ваше Величество... я... я должен доложить королю Карлу, — пробормотал он, отступая к развороченной двери.

— Докладывай кому хочешь! — прошипела я. — А теперь убирайтесь. И поставьте охрану у моих дверей. Если сюда войдет еще хоть один человек с оружием, я лично перережу ему глотку!

Де Нансэ неуклюже поклонился, схватил за плечо тупого швейцарца и вытолкал его в коридор. Остальные выскользнули следом. Я услышала, как снаружи кто-то придвинул к разбитой двери тяжелый дубовый сундук.

В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим дыханием Лерана и воем Жилонны, которая все еще сидела под столом, зажав уши.

Я тяжело откинулась на подушки. Мои силы иссякли. Меня начало трясти так, что зубы стучали друг о друга. Я только что бросила вызов бойне. Я спасла человека, рискуя быть насаженной на пику. Зачем? Из жалости? Или просто из отчаянного желания доказать матери, что я больше не безмолвная пешка?

— Мадам... — едва слышно прошептал Леран. Его пальцы, цеплявшиеся за мои бедра, разжались. Голова безвольно скатилась с моего плеча на подушку. Он потерял сознание.

— Жилонна! — рявкнула я, сбрасывая с себя оцепенение. — Вылезай из-под стола, дура! Неси воду, много воды! И чистые простыни! Рви их на бинты!

Камеристка, всхлипывая, бросилась исполнять приказ.

Я попыталась спихнуть с себя тяжелое тело Лерана, но он был как тряпичная кукла. Я с трудом перекатила его на спину. Зрелище было ужасным. Правое плечо было разрублено почти до кости, ключица торчала белым осколком среди кровавого месива. Из неглубокой колотой раны на боку пульсирующими толчками вытекала темная венозная кровь.

Я сбросила с себя то, что осталось от моей ночной сорочки. Оставшись совершенно голой, не обращая внимания на Жилонну, я схватила кувшин с ледяной водой и плеснула прямо на раны гугенота, смывая грязь и запекшиеся сгустки.

Леран застонал в беспамятстве.

— Потерпите, сударь, потерпите, — бормотала я, скорее успокаивая себя, чем его.

Я взяла батистовую рубашку и начала промокать его грудь. Его кожа под слоем пота и крови была горячей, гладкой, с красивым рельефом мышц. Даже сейчас, находясь на краю гибели, он был дьявольски красив. Эта красота породила во мне странное, противоречивое чувство. Я промывала его раны, касаясь его груди, его живота, и мои пальцы скользили по влажной коже. В этом было что-то порочное. Я спасала его жизнь, но одновременно изучала его тело, словно присваивая его себе.

Он был моим трофеем. Единственным человеком в Лувре, которого я отвоевала у Смерти в эту ночь.

Мы с Жилонной туго перетянули ему плечо и бок полосами, разорванными из моих лучших шелковых простыней. Кровотечение замедлилось, хотя он оставался пугающе бледным.

Я приказала камеристке принести мне другую сорочку и таз с теплой водой. Я стояла посреди разгромленной спальни и смывала с себя его кровь. Губка скользила по моей груди, по животу, по внутренней стороне бедер. Вода в тазу быстро стала темно-розовой, пахнущей железом и мужским потом. Я мылась, а за окном продолжали кричать люди. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа все еще гудел, сводя с ума.

Где сейчас мой муж? Жив ли он? Или его тоже зарубили где-то в коридорах? Странно, но мне было все равно. Мой мир сузился до размеров этой комнаты, где на моей кровати, вдыхая запах моих духов, лежал спасенный мной мужчина.

Я оделась, накинув поверх чистой сорочки тяжелый утренний капот, и села в кресло рядом с кроватью. Гастон де Леран дышал неровно, его грудь вздымалась под шелковыми бинтами. Я смотрела на его спокойное, бледное лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на впалые щеки.

Он не был моей первой любовью. Вряд ли он вообще станет моим любовником — если выживет. Но в ту ночь, когда Париж захлебывался в крови гугенотов, а Сена окрасилась в багровый цвет, этот израненный юноша стал для меня символом моего собственного воскрешения. Екатерина Медичи хотела сделать меня соучастницей резни. А я стала спасительницей.

Я потянулась и нежно убрала прилипшую ко лбу прядь его волос. Мои пальцы, еще недавно дрожавшие от страха, теперь были твердыми. Королева Марго родилась в пыльной шпалерной, но боевое крещение она приняла здесь, на этой залитой кровью постели. И теперь я была готова к войне. Ко всем войнам, которые приготовил для меня этот жестокий мир.

Глава 14. Утро мертвецов

Утро наступило неохотно. Солнце взошло над Парижем, как воспаленный, налитый густой кровью глаз. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа наконец умолк, сорвав свою медную глотку, но тишина не принесла облегчения. На смену колокольному гулу пришел другой, не менее страшный звук — монотонное, деловитое жужжание тысяч жирных мясных мух, слетевшихся со всех окрестностей на невиданный пир.

Я сидела в кресле, прислушиваясь к хриплому дыханию Гастона де Лерана, спавшего под воздействием макового отвара, который Жилонна чудом отыскала в моей аптечке. Мое тело онемело. Всю ночь я слушала крики убиваемых, звон оружия и предсмертные хрипы, доносившиеся из-за запертых дверей. Но сейчас, когда рассветный свет окрасил стены спальни в пепельно-серый цвет, я поняла, что сидеть сдесь больше нельзя.

Я должна была узнать, жив ли мой муж.

Не из любви. Господь свидетель, любви к этому неотесанному беарнцу во мне не было ни на грош. Но он был моей единственной защитой от полного поглощения матерью. Если Генрих Наваррский мертв, я снова становлюсь вдовой, никчемной пешкой, которую Екатерина Медичи в очередной раз продаст кому-нибудь за политические выгоды. Моя сделка с дьяволом должна была иметь смысл.

Я приказала Жилонне принести мне самое простое, темное платье из плотной шерсти. Ни каких корсетов, ни каких фижм и кружев. Я не собиралась красоваться перед мертвецами. Обув мягкие кожаные туфли, я велела камеристке запереть дверь за мной изнутри и ни кому не открывать, пока я не вернусь.

Отодвинув тяжелый сундук, я шагнула за порог.

Воздух в коридорах Лувра был спертым, тяжелым. Он пах медью, пороховой гарью, пробитыми кишками и экскрементами — смерть всегда сопровождается потерей контроля над телом. Я сделала несколько шагов и едва не упала. Пол, великолепный натертый воском паркет, которым так гордился мой брат, был скользким.

Я опустила взгляд. Весь коридор был залит липкой, уже начавшей сворачиваться багровой жижей.

Я шла, высоко приподняв подол своего платья, стараясь не наступать на тела. Их было десятки. Вчерашние блестящие кавалеры, с которыми я танцевала гальярду, теперь валялись, как разрубленные мясные туши. Вот барон де Пардайян. Его голова была почти отделена от туловища чудовищным ударом алебарды, а изящный шелковый колет превратился в кровавые лохмотья. А там, прислонившись к гобелену, изображающему триумф Дианы-охотницы, сидел мертвый граф де Ларошфуко. Его внутренности вывалились ему на колени, а на лице застыла маска невыразимого удивления.

Я шла по этому лабиринту смерти, и мое сердце превращалось в кусок льда. Я не плакала. Я не кричала. Я просто смотрела на то, во что превратилась блестящая династия Валуа. Мы стали династией мясников. Кажеться, сама Смерть поселилась в этих стенах, довольно потирая костлявые руки.

Потом говорили ,что на нижнем балконе стоял мой брат-король. Карл IX был в расстегнутом камзоле, его волосы слиплись от пота, а глаза выкатились из орбит, вращаясь в приступе абсолютного, клинического безумия. В руках он держал тяжелую охотничью аркебузу. Рядом суетился паж, заряжая второе ружье.

По реке, пытаясь спастись вплавь, барахтались несколько гугенотов.И он их отстреливал как фазанов.

Полная чушь! Мой трусливый братец отсиживался за юбкой нашей матери!

Где-то в этом залитом кровью дворце находился мой муж. Я должна была найти его раньше, чем Карлу придет в голову поохотиться на коронованного медведя.

Я бросилась к лестнице, ведущей в покои короля, интуитивно понимая, что пленники такого ранга могут быть только там. У дверей кабинета стоял двойной кордон швейцарцев. Они были перепачканы кровью с ног до головы, их глаза были стеклянными от усталости и убийств.

— Дорогу, — властно приказала я, не сбавляя шага.

Они попытались скрестить алебарды, но я, не раздумывая, ударила одного из них по плечу.

— Я королева Наваррская, свиньи! Прочь с дороги, если не хотите, чтобы я приказала отрубить вам руки!

Мой тон, ледяной и пронзительный, заставил их инстинктивно расступиться. Магия власти работала даже в аду.

Я толкнула тяжелые двери и ворвалась в кабинет.

Там пахло ненавистью и страхом. Карл IX, тяжело дыша сидел за столом, сжимая в руке обнаженный кинжал. В углу, как всегда неподвижная и спокойная, сидела Екатерина Медичи, медленно перебирая свои четки. А в центре комнаты стояли они.

Генрих Наваррский и его кузен, принц де Конде.

Они были без оружия. Камзол Генриха был порван, на скуле наливался огромный синяк, а руки были скручены за спиной грубой веревкой. Но он стоял прямо. От него несло тем самым кислым, тяжелым мужским потом, смешанным с запахом животного страха, но в его глазах не было покорности. Это был взгляд волка, попавшего в капкан, но готового перегрызть себе лапу.

Вокруг них полукольцом стояли гвардейцы с алебардами, нацеленными пленникам в грудь.

— Месса, смерть или Бастилия! — хрипло выкрикнул Карл, ударив кинжалом по столу так, что лезвие глубоко вошло в дуб. — Выбирайте, еретики! Я очищу Францию от вашей заразы!

— Я принц крови, сир! — горячо воскликнул Конде, пытаясь вырваться. — Вы не смеете убивать нас!

Генрих Наваррский молчал. Он судорожно сглотнул, желваки играли на его скулах. Он понимал, что слова здесь не помогут. Вряд ли безумец, стреляющий в людей из окна, способен внять голосу разума.

Карл вскочил, вырвал кинжал из стола и, спотыкаясь, подошел к Наваррскому. Он приставил острие кинжала к горлу моего мужа. На загорелой коже проступила капелька крови.

— Ты, лохматый пес! — прошипел король. — Ты думал, что заберешь мою сестру и половину королевства? Я выпотрошу тебя прямо сдесь!

Генрих не закрыл глаза. Он смотрел в безумные глаза Карла, и я увидела, как напряглись его мускулы, готовясь к последнему, смертельному броску.

Я не стала раздумывать. Я шагнула вперед, расталкивая гвардейцев.

— Оставьте его, сир!

Мой голос прозвенел под сводами кабинета. Карл вздрогнул и обернулся. Екатерина Медичи перестала перебирать четки, ее глаза-буравчики впились в меня.

Я подошла вплотную к Генриху, бесстрашно отводя алебарды гвардейцев руками. Мое темное платье пахло кровью Лерана, мои волосы были всклокочены.

— Убери оружие, брат, — я смотрела на Карла с холодным, уничтожающим презрением.

— Марго... — прохрипел Карл, его губы дрожали. — Отойди. Это еретик. Он должен умереть.

— Он мой муж! — отрезала я, вставая так, что бы заслонить Генриха. Я чувствовала спиной жар его тела, его сбитое дыхание. — Вы сами отдали меня ему вчера утром. Венчали нас перед лицом всего Парижа. А теперь хотите сделать меня вдовой, не дав даже сносить брачного платья?

— Он враг...

— Он король! — повысила я голос. — Если вы убьете его сейчас, скрученного, как вора, вся Европа назовет вас не справедливым государем, а подлым мясником. Вы думаете, убив его, вы решите проблему? Вы лишь сделаете из него мученика! И тогда на Наварру двинутся не гугеноты, а наемники Англии и Германии!

Карл заморгал, его безумие натолкнулось на мою ледяную, расчетливую логику. Он опустил кинжал, но его руки продолжали трястись.

Я повернулась к матери. Я знала, кто здесь принимает решения.

— Вы умны, мадам, — обратилась я к Екатерине Медичи, глядя прямо в ее черные глаза. — Вы знаете, что мертвый Наваррский — это символ для восстания. Живой Наваррский, перешедший в лоно католической церкви — это ваш триумф. Не ломайте свою же игру из за минутной прихоти.

В комнате повисла тяжелая тишина. Мать смотрела на меня долго, оценивающе. Она видела, что я изменилась. Что девчонка, дрожащая перед ней в слезах, умерла прошлой ночью, задохнувшись в крови. Перед ней стояла женщина, готовая торговаться за свою власть.

Уголки губ Екатерины чуть дрогнули.

— Опустите оружие, — тихо приказала она гвардейцам. Затем она посмотрела на Генриха. — Моя дочь права. Вы не стоите того, чтобы пачкать кровью королевские ковры. Но мессу вы отслужите. Или завтра же отправитесь в Бастилию, откуда живым еще ни кто не выходил.

Генрих Наваррский тяжело выдохнул. Он посмотрел на меня. В его глазах не было благодарности — только пронзительное, циничное понимание. Мы оба знали, что я спасла его не из милосердия. Я спасла свой собственный капитал.

— Я пойду к мессе, мадам, — хрипло произнес он, опуская голову. Горный медведь сдался, чтобы выжить.

Охранники разрезали веревки на его руках. Он потирал затекшие запястья, стоя рядом со мной. Наши плечи соприкоснулись. От него исходил жар, и в этом жаре была какая-то животная, не истребимая жажда жизни. Мы были повенчаны кровью еретиков, и теперь мы стали настоящими союзниками. Два хищника, запертые в одной клетке с безумцами.

Я развернулась и пошла к выходу, не кланяясь ни королю, ни матери. Мой муж пошел за мной. Утро мертвецов было в самом разгаре, но мы двое, живые и не навидящие этот дворец всем сердцем, только что начали свою собственную игру на выживание. И я была намерена выиграть эту партию, даже если бы мне пришлось идти по трупам до самого алтаря.

Глава 15. Союз во спасение

Мы шли по коридорам Лувра бок о бок. Вокруг нас все еще кипела суета смерти. Гвардейцы волокли трупы за ноги, оставляя на паркете широкие, влажные багровые полосы. Слуги с ведрами, полными песка и опилок, пытались засыпать самые большие лужи крови, но этот мокрый, железный запах, смешанный с запахом распоротых кишок, врятли можно было чем-то заглушить.

Генрих Наваррский шел молча. Его руки, освобожденные от веревок, все еще хранили красные борозды. Он тяжело припадал на одну ногу, но спину держал неестественно прямо. Я шла рядом, чувствуя, как подол моего шерстяного платья становится тяжелым и липким от крови, в которую я невольно наступала. Мы не смотрели друг на друга. Мы были как два выживших после кораблекрушения, которых выбросило на один враждебный берег.

Мои покои были разгромлены, там, одурманенный маком, лежал Леран, поэтому мы направились на половину Наваррского.

Когда мы вошли в его спальню, я невольно поморщилась. Сдесь прошел настоящий ураган. Сундуки были взломаны, одежда выброшена на пол, гобелены сорваны со стен — швейцарцы искали спрятавшихся еретиков и заодно мародерствовали. Но трупов сдесь не было. Только хаос и перевернутая мебель.

Генрих подошел к двери и сам, своими руками, задвинул тяжелый кованый засов. Звук падающего железа отрезал нас от обезумевшего дворца.

Мы остались одни.

Муж повернулся ко мне. Он тяжело дышал. Без своей вечной свиты, без этого напускного, шумного гасконского добродушия, он выглядел совершенно иначе. Маска неотесанного горного медведя, любителя сальных шуток и чеснока, сползла, обнажив истинное лицо. Передо мной стоял умный, расчетливый, бесконечно опасный хищник, загнанный в угол. Его темные глаза, обычно смеющиеся, сейчас были черными, как безлунная ночь.

Он подошел к серебряному тазу с водой, который мародеры почему-то не тронули, зачерпнул воду пригоршнями и начал жадно пить, проливая ее на разорванную на груди рубашку. Затем он плеснул водой себе в лицо, смывая пот и кровь от царапины на шее.

Вода в тазу мгновенно стала розовой.

Генрих вытер лицо краем сорванного гобелена и посмотрел на меня.

— Зачем вы это сделали, Марго? — его голос звучал тихо, без малейшего южного акцента. Это был голос образованного, циничного принца.

Я подошла к уцелевшему креслу и медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не выдать дрожь в коленях, опустилась в него.

— Вы о чем, сир?

— Не притворяйтесь дурой, мадам. Вам это не идет, — он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло адреналином и мокрым полотном. — В кабинете вашего брата. Вы заслонили меня собой. Вы пошли против матери. Зачем? Вы же ненавидите меня. Вчера ночью вы лежали подо мной, как кусок мрамора. Вы предпочли бы видеть меня мертвым, чтобы вернуться к своему лотарингскому жеребцу. Так зачем?

Я подняла на него глаза. В этот момент между нами исчезли все титулы, все политесы. Осталась только голая, безжалостная правда.

— Гиз трус. Он предал меня при первой же угрозе, — ровным, ледяным тоном ответила я. — А что касается вас, Генрих… Вы стоите триста тысяч экю и корону Наварры. Если бы Карл перерезал вам глотку, я стала бы вдовой. Игрушкой. Мать заперла бы меня в монастыре или продала бы какому-нибудь немецкому принцу-импотенту. Живой вы нужны мне гораздо больше, чем мертвый. Вы — мой щит.

Он долго смотрел на меня. В его взгляде промелькнуло удивление, которое медленно сменилось мрачным, глубоким восхищением. Он вдруг усмехнулся — не широко и весело, а одними губами.

— Ваша матушка воспитала чудовище, Марго. Идеальное, прекрасное чудовище, — он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на разбросанную по полу одежду. Наши лица оказались на одном уровне. — Вы знаете, что нас ждет дальше?

— Вы пойдете к мессе, — сказала я, глядя прямо в его черные зрачки. — Вы отречетесь от своей веры. Вы будете стоять на коленях перед алтарем Нотр-Дам и причащаться католической облаткой, пока кровь ваших друзей будет течь по улицам Парижа.

— Да, — он даже не вздрогнул. — Я сделаю это. Иисус Наваррский простит мне эту ложь, потому что мертвые короли не выигрывают войн. Я стану самым усердным католиком при этом проклятом дворе. Я буду льстить вашему брату. Я буду целовать руки вашей матери. Я буду играть роль послушного щенка. Но мне нужна помощь.

Он протянул руку и легким, почти нежным движением коснулся моего колена сквозь плотную шерсть платья. Его пальцы были горячими.

— В этом дворце у меня больше нет никого. Мои люди гниют во дворе. Моя шпага сломана. Если мы хотим выжить, мы должны стать одним целым. Не в постели, мадам, — он скривил губы. — А сдесь. В этой змеиной яме. Вы знаете их слабости, вы знаете, как плетет свои сети Медичи. Вы будете моими глазами и ушами. А я… я буду вашей единственной опорой, когда династия Валуа начнет жрать саму себя. А она начнет, поверьте мне. Кровь на губах сводит с ума.

Я слушала его, и внутри меня что-то резонировало с его словами. Он предлагал мне то, чего не предлагал ни один мужчина. Не любовь, которая преходяща и лжива. Не страсть, которая заканчивается пустотой. Он предлагал мне равноправное партнерство. Союз двух циничных умов ради одной цели — выживания.

— Что я получу взамен, Генрих? — спросила я, не отстраняясь от его руки.

— Когда придет время — а оно придет, Марго, — я вырвусь из этой клетки. Я уеду на юг. И вы уедете со мной. Вы будете не просто женой, которую терпят. Вы будете полноправной королевой. Вы получите свой собственный двор, свободу и власть, о которой ваша мать сможет только мечтать. Но до тех пор мы должны быть идеальной парой. Ни кто не должен заподозрить, что между нами есть сговор.

— Вы просите меня лгать собственной семье.

— Ваша семья сегодня утром пыталась проткнуть вас алебардами, — жестко напомнил он.

Он был прав. Карл ударил меня по лицу, мать продала меня, как скот, а Анжуйский смеялся над моей болью. У меня больше не было семьи. У меня был только этот пропахший потом и кровью мужчина, стоящий передо мной на коленях.

— У меня есть условие, — произнесла я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — В нашей постели. Мы можем делать вид перед всем двором, что мы влюблены. Мы можем спать под одним балдахином. Но вы ни когда больше не прикоснетесь ко мне без моего согласия. Я не инкубатор для ваших еретических семян.

Генрих рассмеялся. Сухо, коротко.

— Договорились. Я найду, где удовлетворить свою похоть. Фрейлин вашей матушки вполне устроит король, пусть и плененный. А вы вольны заводить себе любых любовников, Марго. Главное — будьте осторожны.

— И еще одно, — я наклонилась к нему. — Мы не лжем друг другу. Ни когда. Что бы ни случилось, как бы страшно ни было. Между нами — только голая правда. Оставим ложь для Карла и Екатерины.

Он протянул мне руку. Шершавую, мозолистую ладонь, на которой запеклась чужая и собственная кровь. Я вложила в нее свою изящную, белую кисть. Он сжал мои пальцы с неожиданной силой.

— Союз во спасение, мадам, — хрипло выдохнул он.

В этот момент, глядя в его дикие глаза, я почувствовала странную дрожь. Это не было девичье трепетание, как с Гизом. Это был мощный, темный выброс адреналина. Мы только что обманули смерть, мы стояли по колено в крови, и эта близость опасности опьяняла почище самого крепкого бургундского.

Он не отпустил мою руку. Вместо этого он притянул меня к себе, заставляя сползти с кресла прямо на пол, на разбросанные вещи. Я оказалась прижата к его груди. От него исходил такой дикий, первобытный жар, что у меня перехватило дыхание.

— Вы вся в крови, — вдруг глухо произнес он, заметив багровые пятна на моем платье и проглядывающую под ним сорочку. — Вы ранены?

— Нет, — я тяжело дышала, глядя на его губы. — Это кровь Гастона де Лерана. Я спрятала его в своей постели, когда за ним пришли ваши швейцарцы.

Генрих замер. В его глазах вспыхнул сложный коктейль эмоций: недоверие, шок, а затем — какая-то извращенная, темная благодарность.

— Вы пустили в свою постель истекающего кровью еретика? Моего человека? — прошептал он, и его рука скользнула по моей талии, жестко впиваясь в тело. — Вы не перестаете меня удивлять, Марго. Вы дьяволица. Прекрасная, ледяная дьяволица.

Его губы обрушились на мои. В этом поцелуе не было ни капли нежности, ни капли той деловой отстраненности, что была прошлой ночью. Это был поцелуй двух выживших зверей. Он был соленым от пота и крови. Наши зубы стукнулись, я прикусила его губу, почуствовав на языке солоноватый вкус. Мои пальцы впились в его плечи, комкая разорванную рубашку. Мы целовались отчаянно, яростно, словно пытаясь доказать друг другу и всему этому мертвеющему дворцу, что мы еще живы.

Это не была любовь. Это была жажда жизни, сублимированная в плотский голод.

Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. Я смотрела на него, сидя на полу разгромленной спальни, и понимала, что только что заключила самую страшную и самую важную сделку в своей жизни.

— А теперь, жена моя, — Генрих поднялся, подавая мне руку. Его голос снова стал спокойным и расчетливым. — Помогите мне заштопать этот камзол. Я должен выглядеть пристойно, когда пойду к своему брату-королю благодарить его за то, что он сохранил мне жизнь.

Я встала, отряхнула юбки и пошла искать иголку. Варфоломеевская ночь закончилась. Начиналась долгая, изматывающая игра, где ставкой были наши головы. И мы собирались играть в нее краплеными картами.

Глава17. Анатомия яда

Когда ночные тени удлиняются, превращая углы моей спальни в бездонные черные провалы, я часто думаю о ней. О женщине, чрево которой выносило меня, но чье сердце всегда оставалось для меня запертым сундуком, полным смертельных секретов. О Екатерине Медичи.

Двор шепчется за ее спиной. Ее называют «Флорентийской паучихой», «Черной вдовой», ведьмой, отравительницей. Гугеноты проклинают ее имя, католики боятся ее тяжелого, немигающего взгляда. Но когда я смотрю на свою мать, я вижу не только монстра. Я вижу архитектуру этого монстра. Я понимаю, как именно он был создан.

Монстрами не рождаются во флорентийских колыбелях. Их куют на наковальнях бесконечного, многолетнего унижения.

Я пытаюсь представить ее юной. Девочка-сирота из рода торговцев, которую бросили в блестящую, надменную пасть французского двора. Она приехала сюда с сундуками золота, но для принцев крови она всегда оставалась лишь «итальянской купчихой». Никто не любил ее. Но хуже всего было то, что ее не любил собственный муж.

Мой отец, король Генрих II, был очарован Дианой де Пуатье — женщиной, которая годилась ему в матери. Более двадцати лет моя мать, законная королева Франции, была вынуждена делить своего мужа, свой дворец и свою власть с надменной фавориткой.

Я часто задаю себе вопрос: сколько яда нужно проглотить гордой женщине, чтобы улыбаться той, которая спит с ее мужем?

Моя мать глотала этот яд каждый день. Она научилась прятать свои слезы за густой вуалью безразличия. Она научилась быть невидимой. Она стояла в тени роскошных балов, наблюдая, запоминая, вычисляя чужие слабости. Именно там, в этой унизительной тени, выковался ее страшный, ледяной разум.

А затем копье графа Монтгомери пробило золотой шлем моего отца. Король умер в страшных муках. И в тот день, когда Генрих II испустил последний вздох, таинственная, забитая итальянка умерла вместе с ним. На ее месте из пепла и крови восстала истинная Екатерина Медичи. Она надела черное платье вдовы и больше никогда его не снимала. Траур стал ее броней, а Франция — ее личной, неприкосновенной собственностью.

Она никогда не читала нам моралей. Ее воспитание было жестоким, безмолвным и наглядным. Глядя на то, как она правит распадающимся королевством, я усвоила главные, неписаные законы выживания в роду Валуа:

Любовь — это непозволительная слабость. Чувства делают тебя уязвимым. Тот, кто любит, отдает свое горло в руки врага. Матушка отсекла от себя эту слабость навсегда.

Дети — это шахматные фигуры. Мы не были для нее сыновьями и дочерьми в привычном смысле. Мы были ее армией, ее дипломатическими пешками, ее живым щитом. Она стравливала моих братьев друг с другом, чтобы ни один из них не стал сильнее ее самой.

Терпение страшнее кинжала. Она умела ждать. Она могла улыбаться своему злейшему врагу годами, осыпать его милостями, чтобы в один прекрасный день, когда тот расслабится, нанести единственный, смертельный удар.

Страх надежнее преданности. Людей можно подкупить, они могут изменить свои идеалы или веру. Но страх — это инстинкт, который не поддается контролю. Она правила нами через страх.

Матушка выжгла в себе всё человеческое, чтобы сохранить корону для своих безумных, хрупких сыновей. Она взвалила на свои полные плечи гниющую Францию и тащила ее сквозь религиозные войны, не гнушаясь ни ядами мэтра Рене, ни кинжалами наемников.

Я ненавижу ее. Я ненавижу ее за то, что она бросила меня в постель Генриха Наваррского, превратив мою свадьбу в кровавую бойню. Я ненавижу ее за холодные глаза, которыми она смотрит на мои страдания.

Но, стоя перед зеркалом и вглядываясь в свое бледное лицо, в жесткую складку губ, я с ужасом понимаю самое страшное. Я восхищаюсь ею.

Чтобы выжить в этом проклятом замке, где каждый камень пропитан предательством, недостаточно быть просто красавицей или принцессой. Нужно стать такой же, как она. Нужно превратить свое сердце в кусок овернского гранита. Я проклинаю Екатерину Медичи, но с каждым днем, с каждой новой потерей, я всё больше чувствую, как в моих венах пульсирует ее ледяная, расчетливая кровь. Я — истинная дочь своей матери. И, видит Бог, этот дворец еще узнает, насколько хорошо я усвоила ее уроки.

Глава 18. Жозеф де Ла Моль

Париж отмывали от крови уксусом.

Этот резкий, кислый запах въелся в камни мостовых, пропитал гобелены Лувра и, казалось, осел глубоко в моих собственных легких. Всю осень слуги скребли натертый паркет жесткими щетками, пытаясь вывести багровые пятна, но дерево жадно впитало человеческую жизнь, и там, где падали гугеноты, пол навсегда остался подозрительно темным. Мясные мухи, разжиревшие на трупах, не исчезали до самых ноябрьских холодов. Они лениво кружили над обеденными столами, садились на засахаренные фрукты и открытые декольте фрейлин, постоянно напоминая нам о том, на чем стоит наше кажущееся благополучие.

Двор сошел с ума от лицемерия. Те самые дворяне, которые еще вчера вспарывали животы младенцам и насиловали еретичек на церковных алтарях, теперь заказывали пышные мессы и жертвовали золото на приюты. Карл IX, мой обезумевший брат, по ночам кричал так, что его вой был слышен в дальних галереях — к нему приходили окровавленные призраки. А днем он играл в мяч с моим мужем, Генрихом Наваррским, который стал самым усердным, самым подобострастным католиком во всей Франции. Наш с ним «союз во спасение» работал безупречно. Мы изображали мирную супружескую пару, деля постель, но не касаясь друг друга. Генрих удовлетворял свою плоть с фрейлинами моей матери, а я… я застыла.

После той ночи на залитых кровью простынях, когда я спасла Гастона де Лерана (которого мой муж позже тайно переправил за пределы Парижа), мое тело словно погрузилось в летаргический сон. Я чуствовала себя пустой, как выпитый кубок. Не нависть к матери, презрение к Гизу, холодный расчет с Наваррским — все это выжгло во мне способность желать.

Пока не появился он.

Это случилось в конце ноября. Королева-мать, желая разогнать мрачные мысли короля, устроила грандиозный бал-маскарад. Лувр был украшен тысячами свечей, музыканты рвали струны лютен, а придворные, нацепив маски античных богов и мифических чудовищ, кружились в неистовой вольте. Пляска на могилах.

Я сидела на возвышении, одетая в костюм Дианы-охотницы: легкая туника из серебристого шелка, оставляющая открытыми плечи и часть груди, серебряный полумесяц в высоко взбитых волосах. Мне было скучно. Я смотрела на потеющих под масками мужчин и видела в них лишь мясников в шелковых перчатках.

Вдруг толпа расступилась, пропуская моего младшего брата, Франсуа д’Алансона. Он всегда любил окружать себя новыми лицами, плетя интриги против Карла и Анжуйского. В этот раз за его правым плечом шел молодой человек, при виде которого мое сердце, давно привыкшее биться ровно и холодно, вдруг споткнулось.

Его звали Жозеф де Ла Моль.

Позже я узнала, что он был провансальским дворянином, гугенотом, который чудом пережил Варфоломеевскую ночь, пролежав сутки под грудой трупов своих друзей на кладбище невинных. Он принял католичество под угрозой смерти, но его душа осталась там, среди окровавленных тел. И это читалось в каждом его движении.

Он не был похож ни на грубого, животного Наваррского, ни на наглого, сияющего Гиза. В нем была утонченная, трагическая красота. Высокий, поразительно стройный, с бледным, как каррарский мрамор, лицом и смоляными волосами, спадающими на высокий лоб. Он был одет в строгий черный бархат без единого украшения, что резко выделяло его среди павлиньего двора. Но главное — это были его глаза. Огромные, темные, полные такой невыносимой меланхолии и затаенного огня, что, взглянув в них однажды, вряд ли можно было оторваться.

Брат подвел его ко мне.

— Моя прекрасная сестра, — Франсуа поклонился, кривя тонкие губы. — Позвольте представить вам моего нового дворянина, месье де Ла Моля. Он только что прибыл ко двору и уже сражен вашей красотой.

Ла Моль опустился на одно колено. Его движения были лишены той развязной грации, свойственной завсегдатаям Лувра. В них сквозила трепетная, почти религиозная искренность.

— Ваше Величество, — его голос оказался нежным, вибрирующим, с легким южным акцентом, но без грубости моего мужа. — Я думал, что оказался в аду, прибыв в этот город. Но теперь я вижу, что ангелы спускаются даже в преисподнюю.

Обычный придворный комплимент. Я слышала таких тысячи. Но то, как он это сказал... Его губы слегка дрожали, а взгляд, устремленный на мое лицо, был полон не похоти, а фанатичного обожания. Он смотрел на меня не как на кусок мяса, который можно купить или завоевать, а как на божество, у алтаря которого он готов был принести себя в жертву.

— Вы льстите мне, сударь, — я протянула ему руку, затянутую в тонкую перчатку (материнские уроки не прошли даром, я до сих пор боялась голых прикосновений).

Он не стал целовать перчатку. Он склонил голову, и его губы едва ощутимо коснулись моего обнаженного запястья чуть выше края шелка. Его дыхание обожгло мою кожу. Этот легкий, почти целомудренный жест пронзил меня, как разряд молнии. Внизу живота, в той самой ледяной пустоте, вдруг вспыхнула жаркая, сладкая искра.

Музыканты заиграли павану.

— Вы подарите мне этот танец, мадам? — спросил он, поднимая глаза. В них была мольба человека, просящего глоток воды в пустыне.

Я должна была отказать. Королевы не танцуют первые танцы с безвестными провинциалами. Моя мать уже сверлила меня своим тяжелым взглядом из противоположного конца залы. Но я, как зачарованная, встала и вложила свои пальцы в его ладонь.

Мы вышли в центр залы. Павана — танец медленный, торжественный, не предполагающий тесного контакта. Но когда мы сошлись в первой фигуре, и он обнял меня за талию, я почуствовала, как от его тела исходит удивительный, пьянящий жар. От него не пахло ни потом, ни чесноком, ни удушливым мускусом. Он пах ладаном, чистым бельем и какой-то горьковатой, степной травой.

Мы кружились среди разряженных монстров этого двора, и мне казалось, что мы одни во всем мире.

- Вы дрожите, мадам, — тихо произнес Ла Моль, когда фигура танца свела нас почти вплотную. Его темные глаза смотрели прямо в мою душу.

— В Лувре всегда холодно, месье, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Но мое дыхание сбилось. Я чувствовала твердость его бедра, когда наши шаги совпадали, чувствовала силу его пальцев на своей спине.

— Это не холод камня, это холод смерти, — прошептал он с пугающей откровенностью. Для новичка при дворе такие слова были равносильны самоубийству. — Я чувствую запах крови на этих стенах. Я закрываю глаза и вижу их лица. Но когда я смотрю на вас... я хочу жить.

Танец закончился. По этикету он должен был отвести меня на место и удалиться. Но вместо этого он, пользуясь суетой масок, увлек меня в глубокую нишу окна, скрытую тяжелой бархатной портьерой.

Там было полутемно. С улицы тянуло ноябрьским холодом, но рядом с ним мне было жарко. Я стояла, прижатая спиной к холодному стеклу, а он нависал надо мной, опираясь руками о стену по обе стороны от моего лица.

— Вы безумец, — выдохнула я, глядя на его побледневшие губы. — Если нас здесь увидят...

— Пусть убивают, — фанатично ответил Ла Моль. — Жизнь без этого мгновения не имеет смысла.

Он не набросился на меня, как дикий зверь, как это делали другие мужчины. Его рука, длинная, с тонкими, аристократичными пальцами, медленно поднялась и легла на мое обнаженное плечо. Прикосновение было невесомым, трепетным, но оно прошило мое тело током. Я тихо охнула, непроизвольно подавшись вперед, навстречу его руке.

Моя грудь, стесненная корсетом, тяжело вздымалась. Жозеф провел тыльной стороной ладони по моей ключице, затем по шее. Его пальцы путались в моих выбившихся волосах. В его прикосновениях была такая невыносимая, болезненная нежность, что у меня на глаза навернулись слезы. Я так долго была окружена жестокостью, так долго носила ледяную броню, что эта нежность стала для меня самым острым, самым пронзительным оружием.

Он наклонился. Его губы коснулись моей шеи, там, где бешено билась пульсирующая жилка. Поцелуй был мягким, влажным, обжигающим. Я закрыла глаза, запрокинув голову. Мои руки сами собой легли на его плечи, сжимая черный бархат.

Я почуствовала, как его губы скользят выше, к мочкам ушей, к линии скул. Он вдыхал аромат моей кожи так, словно я была спасительным фимиамом. Когда наши губы наконец встретились, это не было грубым вторжением. Это было сладкое, томительное слияние. Я приоткрыла рот, впуская его, и мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни безумного Карла, ни отравительницы-матери, ни фальшивого мужа. Был только этот мальчик с трагическими глазами, чья нежность плавила мои внутренности, превращая их в горячий, пульсирующий поток.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала его мужскую силу — твердую, требовательную, но сдерживаемую огромным уважением. Он не пытался задрать мои юбки, не пытался разорвать корсет. Он любил меня в этом поцелуе, отдавая мне свою истерзанную душу.

Внезапно из-за портьеры донесся пьяный смех и звон бьющегося стекла — кто-то из миньонов короля уронил кубок с вином. Этот звук, как удар хлыста, вернул нас в реальность.

Мы отшатнулись друг от друга. Ла Моль тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. В его глазах полыхал пожар.

— Простите меня, моя королева, — прошептал он, отступая на шаг. — Я не властен над собой. Вы — мое наваждение. Моя погибель.

— Идите, Жозеф, — мой голос дрожал. Я поправила сбившуюся тунику. — Идите, пока нас не заметили.

Он низко поклонился и исчез за бархатной шторой, оставив меня одну в нише.

Я прислонилась горячим лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, швейцарские гвардейцы тащили к воротам телегу с какими-то мешками. Возможно, мусором. А возможно, телами тех, кто умер сегодня от ран в подвалах. Кровь и любовь, смерть и страсть всегда шли рука об руку в этом проклятом замке.

Но сейчас мне было плевать. Я прижала пальцы к своим влажным, припухшим губам, на которых все еще оставался вкус его поцелуя. Девчонка Марго была мертва, но королева Маргарита только что поняла, что ее ледяная маска дала трещину. И в эту трещину ворвался горячий, гибельный ветер. Я влюбилась. И на этот раз это было смертельно.

Глава 17. Опасные игры

Любовь в Лувре всегда имела привкус мышьяка и старой крови. Если вы думаете, что страсть — это пасторальные прогулки по садам Блуа и чтение сонетов Петрарки под лютню, значит, вы никогда ничего не знали про двор моей матери, Екатерины Медичи. Здесь, среди отравленных перчаток и кинжалов, спрятанных в складках тяжелого бархата, любовь была самой опасной из всех возможных игр. Она лишала разума, заставляла забывать об осторожности, а за любую оплошность во дворце Валуа платили только одной монетой — отрубленной головой.

Я знала это. Знала каждой клеточкой своего тела, чуствуя, как ледяной ветер пробирается сквозь щели в окнах моей спальни той зимой 1572 года. Но когда Жозеф де Ла Моль смотрел на меня своими огромными, полными трагической нежности глазами, мой разум замолкал.

Наша связь началась почти сразу после того танца. Мой муж, Генрих Наваррский, был слишком занят тем, что разыгрывал из себя набожного католика и волочился за мадам де Сов, одной из самых красивых шпионок моей матери. У нас с ним был уговор. Он не лез в мою постель, я не лезла в его интриги. Мы были идеальной ширмой друг для друга.

Жозеф нашел для нас тайное убежище. Это была крошечная, заброшенная каморка под самой крышей старого крыла Лувра, где когда-то жила прислуга. Там пахло пылью, сухими травами и мышами, но для нас это место стало настоящим раем.

Я помню один из вечеров в середине января. Париж задыхался от жестоких морозов, Сена замерзла так крепко, что по ней ездили тяжелые обозы. Я ускользнула со скучного приема у королевы, завернувшись в темный шерстяной плащ, накинутый прямо поверх домашнего платья. Жилонна, моя верная наперсница, осталась дежурить в коридоре, готовая в любой момент поднять ложную тревогу.

Я поднималась по узкой винтовой лестнице, вздрагивая от каждого шороха. Ступени скрипели. Мне казалось, что из-за каждого поворота может вынырнуть швейцарец с окровавленной алебардой или, что еще хуже, один из безликих шпионов моей матери.

Но когда я толкнула неприметную дверь и шагнула в каморку, страх исчез.

Там было тепло. Жозеф растопил крошечный, пузатый камин. На полу лежал старый, потертый медвежий мех. Но самое удивительное было не это. Вся каморка, несмотря на лютую стужу за окном, благоухала.

Жозеф стоял посреди комнаты в одной расстегнутой белой рубашке. В руках он держал корзинку, доверху наполненную красными розами. Я не представляю, каких сумасшедших денег ему стоило достать эти цветы посреди зимы у королевских садовников, но он не пожалел ни единого экю.

— Моя королева, — прошептал он, опускаясь передо мной на колени.

Он взял мою замерзшую руку и прижался к ней горячими, влажными губами. От него исходил тот самый дурманящий запах степных трав и чистой мужской кожи. Я сбросила плащ.

— Вы сумасшедший, Жозеф, — тихо сказала я, зарываясь пальцами в его густые, смоляные волосы. — Если нас найдут...

— Вряд ли смерть имеет значение, когда я могу касаться вас, — он поднял на меня свои трагические глаза.

Он медленно, словно совершая священный ритуал, начал раздевать меня. Его длинные, аристократичные пальцы расшнуровывали мой жесткий корсет. Когда китовый ус наконец перестал сдавливать мои ребра, я глубоко, с наслаждением вздохнула. Моя грудь, тяжелая и налитая желанием, освободилась от оков. Жозеф стянул с меня платье, оставив только в тонкой батистовой сорочке, которая почти ни чего не скрывала в отблесках каминного пламени.Он взял корзинку и начал вынимать розы, обрывая лепестки. Он бросал их на медвежью шкуру, создавая для нас багряное ложе.

Я смотрела на него, и мое сердце сжималось от щемящей нежности. Я опустилась на колени рядом с ним, потянулась и сбросила с его плеч рубашку.

Его кожа была бледной, почти прозрачной, с легкой синевой вен. В свете огня он казался высеченным из мрамора ангелом. Я взяла горсть красных лепестков и медленно, наслаждаясь каждым мгновением, рассыпала их по его груди. Они падали на его кожу, как капли свежей крови. Этот контраст — белая плоть и кроваво-красные лепестки — был невероятно возбуждающим и одновременно пугающим, напоминая о резне, которую мы оба пережили.

— Вы прекрасны, Жозеф, — выдохнула я, наклоняясь и собирая лепестки с его груди губами.

Мой язык коснулся его кожи. Он вздрогнул, издав тихий, прерывистый стон. Я почуствовала, как напряглись мышцы на его животе. В отличие от грубого, животного напора Наваррского или наглой уверенности Гиза, в Ла Моле была дрожащая, оголенная страсть. Он поклонялся мне.

Его руки легли на мои бедра, скользнули под сорочку. Его пальцы были горячими и жадными, но невероятно деликатными. Он гладил мою кожу так, словно боялся сломать меня, но его ласки заставляли меня выгибаться дугой. Я стянула через голову сорочку, оставаясь совершенно обнаженной на мягком меху, усыпанном розами.

Он навис надо мной. Его темные волосы падали мне на лицо, щекоча щеки. Жозеф целовал меня долго, глубоко, выпивая мое дыхание. Его губы скользили по моей шее, спускаясь к груди. Когда он взял в рот мой сосок, слегка прикусив его, сладкая, тягучая боль пронзила низ моего живота. Я застонала в голос, запрокинув голову.

Мы сплелись на этой звериной шкуре, давя своими разгоряченными телами красные лепестки. От них по каморке поплыл тяжелый, сладкий аромат розового масла. Он вошел в меня медленно, глядя мне прямо в глаза, словно хотел слить воедино не только наши тела, но и наши истерзанные души. Каждый его толчок отзывался во мне горячей, пульсирующей волной. Я обхватила его ногами, прижимая к себе так сильно, словно хотела спрятать его внутри себя от всего этого жестокого мира. Мы задыхались от страсти, наши тела блестели от пота, сливаясь в свете огня.

Когда наслаждение накрыло меня, я вскрикнула, впившись ногтями в его бледную спину, оставляя на ней красные полумесяцы царапин. Жозеф замер, его тело свело судорогой, и он тяжело упал на мою грудь, целуя мое плечо.

Мы долго лежали в тишине. Я гладила его волосы, прислушиваясь к тому, как успокаивается его сердцебиение. Запах раздавленных роз, мускуса и мужского пота кружил голову. Это была иллюзия счастья, украденная у смерти.

— Вы плачете, Марго? — вдруг тихо спросил он, приподнявшись на локте. Он сцеловал слезинку, скатившуюся по моей щеке.

— Я боюсь за вас, Жозеф, — прошептала я, чуствуя, как ледяной холод реальности снова заползает в душу. — Вы не знаете этот двор. Вы думаете, что ваш покровитель, мой брат Франсуа д’Алансон, защитит вас?

При упоминании имени Франсуа лицо Ла Моля посуровело. В его глазах фанатика снова вспыхнул опасный огонь политических амбиций.

— Герцог Алансонский — благородный человек, мадам. Он сочуствует нашему делу. Мы, «Недовольные», не потерпим тирании Карла и вашей матери. Мы собираем силы. Наваррский, принц де Конде, мой друг Аннибал де Коконнас... мы готовимся к тому, чтобы освободить Францию.

Внутри меня все оборвалось. Какая непростительная, самоубийственная глупость!

Я резко села, прикрыв нагую грудь смятой сорочкой.

— Жозеф, послушайте меня! — я схватила его за плечи, глядя в его упрямые глаза. — Мой брат Франсуа — это ядовитый паук. Он плетет интриги не ради Франции и не ради гугенотов. Он делает это только из зависти к Карлу и Анжуйскому. Ему нужна корона! И как только запахнет жареным, как только моя мать узнает о вашем заговоре — а она узнает, поверьте мне! — Франсуа сдаст вас всех палачу, лишь бы спасти свою собственную шкуру. Он перешагнет через ваш труп и даже не обернется.

Ла Моль снисходительно улыбнулся. Эта улыбка человека, ослепленного идеалами, взбесила меня.

— Вы судите о нем слишком строго, любовь моя. У нас все готово. Скоро мы выступим.

— Вы глупец! — зашипела я, чуствуя, как страх сдавливает горло. Внезапно я вспомнила хруст костей месье де Ланабура в подземельях Лувра. — Они будут пытать вас. Они раздробят вам кости испанским сапогом. Я не хочу... я не хочу видеть, как вас убивают! Умоляю, уезжайте из Парижа. Бросьте Франсуа! Уезжайте в Прованс, я буду посылать вам письма...

Жозеф мягко, но непреклонно убрал мои руки со своих плеч. Он был рыцарем из старых легенд, попавшим в эпоху, где правили крысы и отравители.

— Я не могу предать своих друзей, Марго. Честь дворянина не позволяет мне бежать. Я останусь. Ради Франции и... ради того, чтобы быть рядом с вами.

Я поняла, что спорить бесполезно. Этот прекрасный, страстный мальчик был обречен. Он сам шел на плаху, ведомый своими благородными, но совершенно не уместными здесь идеалами.

Где-то далеко внизу, под крышами дворца, раздался крик. Протяжный, полный не человеческой боли. Может быть, это пьяные гвардейцы затеяли драку, а может, в подвалах кого-то уже допрашивали. Звук эхом прокатился по каменным коридорам и затих.

Ла Моль обнял меня за плечи, пытаясь согреть. Но мне было холодно. Лепестки роз на его бледной груди больше не казались мне символом любви. Теперь я отчетливо видела, что это были капли крови. Крови, которая скоро прольется по-настоящему.

Я прижалась к его плечу, закрыла глаза и молча, чтобы он не видел, заплакала. Я плакала по нашей обреченной любви, по его красивому телу, которое скоро будет истерзано палачами, и по себе, девченке, которая снова поверила, что в замке из пепла и роз может вырасти что-то чистое. Опасные игры только начинались, и я уже знала, кто выйдет из них побежденным.

глава 20.

Глава 17.5. Призраки белого шелка

Иногда, когда густые тени Лувра начинают душить меня, а запах запекшейся крови и матушкиных ядов проникает, кажется, в самые кости, я закрываю глаза и бегу. Бегу в свои воспоминания, в то единственное, мимолетное время, когда этот дворец не был проклятым склепом, а мир вокруг казался сотканным из света, весеннего ветра и золотых нитей.

Мне было всего семь лет, но память ребенка, выросшего при дворе, цепка и безжалостна. Я помню 1560 год. Помню моего старшего брата, короля Франциска II, и его юную жену, Марию Стюарт.

Тогда коридоры Лувра еще не знали беспросветного мрака Варфоломеевской ночи. Никто не прятал стилеты в складках плащей, а братья не смотрели друг на друга волчьими, голодными глазами, прикидывая, кто кого отправит на эшафот. Воздух звенел от стихов Ронсара и дю Белле, от переборов лютни и звонкого, беззаботного смеха.

Франциск, мой бедный, хрупкий Франциск... Он был почти мальчиком, когда тяжелая корона Франции опустилась на его бледный лоб. Он всегда казался болезненным, полупрозрачным, словно вылепленным из тончайшего севрского фарфора. Его мучили простуды, ему не хватало воздуха, но стоило Марии войти в залу, как он преображался. В его темных, лихорадочно блестящих глазах вспыхивал такой чистый, такой неистовый свет обожания, которого я больше никогда не видела ни в одном из мужчин. Он не был королем, играющим в политику. Он был юношей, до безумия, до благоговения влюбленным в свою жену.

А Мария... О, Мария Стюарт была не просто женщиной. Она была живым божеством, сошедшим на мраморные полы французского двора.

Высокая, с кожей, отливающей жемчугом, и тяжелой копной золотисто-каштановых волос, она несла в себе магию истинного Возрождения. Когда она шла по галереям, окруженная своими шотландскими фрейлинами, казалось, что сами стены раздвигаются, впуская солнечные лучи. Она была так добра ко мне, маленькой Марго. Я помню тепло ее длинных, унизанных кольцами пальцев. Помню, как она усаживала меня к себе на колени, пахнущие лавандой и миндалем, и пела мне баллады на своем странном, гортанном языке, который в ее устах казался музыкой фей.

Для нас, младших Валуа, она была старшей сестрой из сказки. Карл тогда еще не сошел с ума от крови, Анжуйский не напудривал лицо, превращаясь в извращенного демона, а Франсуа Алансонский был лишь неуклюжим малышом. Мы все тянулись к свету, который излучали Франциск и Мария.

Екатерина Медичи, наша грозная мать, в те дни еще держалась в тени. Балом правили молодость и любовь. Мир был ослепительно юн. Мы верили, что так будет всегда: турниры, где копья ломаются только ради дамских улыбок, стихи, охоты в зеленых лесах Амбуаза и бесконечный, беззаботный праздник.

Но династия Валуа проклята, и светлые боги не приживаются в нашем роду.

Сказка разбилась в декабре, в холодном и сыром Орлеане. Гнойный нарыв в ухе свел моего брата Франциска в могилу всего за несколько дней. Ему было шестнадцать лет. Я до сих пор помню его крики агонии и то, как Мария, бледная как смерть, не отходила от его постели, стирая кровавую пену с его губ. В ту ночь, когда он испустил дух, детство для всех нас закончилось. Лувр навсегда закрыл свои солнечные ставни.

Мария надела «белый траур» — deuil blanc. Белые шелковые платья, белая вуаль, подчеркивающие ее трагическую, ломающую сердце красоту. Она ходила по замку, как прекрасный, потерянный призрак, а вокруг нее уже начинали смыкаться челюсти стервятников. Матушка не собиралась терпеть при дворе вдовствующую королеву, затмевающую ее собственную власть.

Вскоре Мария Стюарт отплыла в свою холодную, туманную Шотландию. Я стояла на пристани и плакала, понимая своим детским сердцем, что вместе с её кораблем от берегов Франции навсегда отчаливают красота, нежность и милосердие.

Она уехала навстречу своей страшной судьбе — предательству, тюрьме и топору английского палача. А мы... мы остались в Париже, чтобы погрузиться в пучину религиозных войн, ядов, Варфоломеевской резни и братоубийства.

Иногда, глядя в зеркало на свою собственную ледяную, выбеленную пудрой маску, я ищу в своих чертах ту маленькую Марго, которая искренне смеялась под звуки лютни Марии Стюарт. Но от нее не осталось и следа. Эпоха золотого света умерла вместе с Франциском. Наступило время волков. Но этот белый мираж, это видение двух юных, прекрасных и обреченных влюбленных, до сих пор живет на самом дне моей души, согревая меня в те ночи, когда холод моей нынешней жизни становится невыносимым.

Глава 21. Шелк и пустота

Когда на Лувр опускается ночь, дворец меняет свой голос. Дневной грохот швейцарских алебард и официальные речи послов уступают место совсем иным звукам — тихому шелесту тяжелого шелка, приглушенному смеху в темных нишах и скрипу потайных дверей. В эти часы в свои владения вступает «Летучий эскадрон» моей матери.

Я стояла в тени галереи Аполлона, скрытая за тяжелым бархатом портьеры, и наблюдала, как они проходят мимо. Фрейлины Екатерины Медичи. Тридцать самых красивых, самых грациозных и самых беспринципных женщин Франции.

Они скользили по коридорам, словно стайка райских птиц, выпорхнувших из золотой клетки. Их платья были сшиты так, чтобы открывать взору ровно столько обнаженной кожи, сколько требовалось для того, чтобы свести мужчину с ума, но не позволить ему утолить голод сразу. Их волосы благоухали фиалковым корнем и мускусом, а на губах, искусно тронутых кармином, играли обещания неземного блаженства.

Но я, выросшая среди этих разрисованных стен, видела их насквозь. За этой ослепительной красотой скрывалась ледяная, расчетливая пустота.

Взгляд мой выхватил из толпы Шарлотту де Сов.

Баронесса де Сов была жемчужиной материнского эскадрона. Нежная, с огромными, влажными глазами лани и пухлыми губами ребенка, она казалась воплощением невинности. Но в ее груди билось сердце опытной паучихи. Именно ее матушка бросила в постель моего мужа, Генриха Наваррского, чтобы держать беарнского медведя на коротком поводке. И именно ее она заставила соблазнить моего младшего брата, Франсуа Алансонского.

Шарлотта играла с ними обоими, стравливая принцев крови, заставляя их ревновать, ненавидеть друг друга и забывать о политических союзах. Я видела, как она улыбается мужчинам — покорно, жарко, обещая всё. А утром она так же покорно шла в кабинет королевы-матери, чтобы слово в слово пересказать всё, что эти глупцы шептали ей на ухо в пылу страсти.

Они не знают любви.

Я прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Любовь в моем понимании — это жертва. Это ангельский лик Жозефа де Ла Моля, готового пойти на дыбу, лишь бы не произнести мое имя. Любовь — это когда две души сливаются в единое целое на краю бездны, бросая вызов самому Дьяволу.

А эти бесшабашные, развратные красотки не имеют душ. В их мире не существует ни верности, ни самопожертвования. Ими правят лишь два господина: животная, слепая похоть и железная воля Екатерины Медичи.

Матушка выдрессировала их безупречно. Она научила их использовать стоны и поцелуи как отмычки к государственным тайнам. Их спальни — это не альковы страсти, это допросные камеры, где вместо пыточных инструментов используются шелковые простыни и обнаженные бедра. Они — идеальное оружие, не дающее осечек. Солдаты могут дрогнуть на поле боя, но фрейлина Екатерины никогда не дрогнет перед мужчиной.

«Какая низость, — думала я, глядя, как Шарлотта де Сов скрывается за дверью покоев моего брата. — Какая унизительная, грязная игра».

Они считают себя властительницами мужских сердец, но на самом деле они — самые жалкие рабыни в этом дворце. Их красота увянет, их тела рано или поздно наскучат королям и герцогам. И тогда матушка просто заменит их новыми, свежими куклами, а этих выбросит за ненадобностью, как изношенные перчатки.

Я отвернулась от коридора и медленно пошла в свои покои. Мой брак с Наваррским был политическим фарсом, но я никогда не позволю себе опуститься до уровня де Сов. Я — Маргарита де Валуа. Мое сердце может быть разбито, оно может истекать кровью, но я буду любить и ненавидеть по собственной воле. Я оставлю грязные интриги в постелях «Летучему эскадрону». Мое предназначение — не служить чужой воле, а выжить в этом змеином гнезде, сохранив хотя бы крупицу истинного величия.

Глава 22. Заговор «Недовольных»

Февраль принес на хвосте сырые, удушливые туманы, которые наползали с Сены и окутывали Лувр липким саваном. В Париже говорили, что это не просто туман, а дыхание мертвецов, которых так поспешно и небрежно закопали полгода назад. Отсыревшие стены дворца покрылись серой плесенью, а из каминов немилосердно несло копотью.

Но воздух Лувра был отравлен не дымом. Он звенел от заговоров.

Мой младший брат, Франсуа д’Алансон, напоминал мне в те дни мелкого лесного хорька, который тщетно пытается казаться матерым волком. Его лицо, обезображенное оспой, постоянно кривилось в нервной ухмылке, а пальцы судорожно теребили кружевной воротник камзола. После того как нашего среднего брата, Генриха Анжуйского, с почетом услали править Польшей, Франсуа возомнил, что путь к французскому престолу открыт. Карл IX угасал на глазах — его кашель становился все более глубоким, на ладонях после приступов оставалась густая, темная кровь, а рассудок короля окончательно погружался в сумерки.

Франсуа решил, что пришло его время. Он сколотил тайный союз, который назвали партией «Недовольных».

Это была безумная, пестрая и глубоко порочная компания. Католические дворяне, недовольные засильем итальянцев при дворе матушки, объединились с уцелевшими гугенотами, жаждущими мести и свободы вероисповедания. Мой муж, Генрих Наваррский, тоже вплёлся в эту сеть. На людях он по-прежнему истово крестился и заискивающе заглядывал в глаза королю, но по ночам в его комнатах за закрытыми ставнями шел совсем другой торг.

Тайные собрания проходили под покровительством Алансона в уединенных комнатах старого Лувра или в загородных резиденциях. Я присутствовала на них дважды — не потому, что Франсуа доверял мне, а потому, что Генриху Наваррскому нужен был мой острый ум, чтобы распознавать ловушки королевы-матери.

Я помню ту ночь в середине февраля. Мы собрались в полуподвальной зале Отеля-де-Бове. Горели всего три сальные свечи, коптили немилосердно, отчего лица заговорщиков казались уродливыми масками. За столом сидел Франсуа Алансонский, бледный, с лихорадочно блестящими глазами. Рядом с ним — граф Аннибал де Коконнас, огромный, свирепый пьемонтец, бретер и наемник, чьи руки были по локоть в крови гугенотов во время Варфоломеевской ночи, но который теперь примкнул к мятежникам ради денег и славы. Мой муж Генрих сидел чуть поодаль, в тени, лениво вертя в руках пустой кубок.

И, конечно же, там был мой Жозеф. Мой Ла Моль.

Он стоял за стулом Франсуа, прямой, изящный, в своем неизменном черном бархате. Его бледное лицо в колеблющемся свете свечей казалось ликом святого, идущего на мученичество. На его груди, поверх рубашки, покоился тяжелый золотой ладанку — подарок, который я сделала ему в один из наших редких часов уединения.

— Все готово, — горячо шептал Франсуа, подаваясь вперед и пачкая манжеты в пролитом вине. — Егеря в Сен-Жерменском лесу на нашей стороне. В назначенный день мы устроим фальшивую охоту. Карл слишком слаб, он останется в замке. Мы поднимем верные полки, захватим Лувр, изолируем матушку и объявим меня регентом Франции до выздоровления короля. Или... — он запнулся, и на его губах появилась зловещая, трусливая улыбка, — до его кончины.

— А что будет с нами? — хрипло спросил Коконнас, поглаживая рукоять своего тяжелого палаша. — Гугеноты юга ждут сигнала. Нам нужны твердые гарантии, монсеньор. Деньги и города.

— Вы получите все! — Франсуа ударил ладонью по столу. — Свободу совести, права, должности. Ла Моль, подтверди им. Колиньи мертв, но новая Франция родится из наших рук.

Ла Моль сделал шаг вперед. Его темные глаза фанатика вспыхнули чистым, гибельным огнем. Он верил каждому слову этого ничтожества, моего брата.

— Мы поднимем Прованс и Лангедок, — его вибрирующий голос заставил мое сердце сжаться от невыносимой боли. — Люди устали от тирании флорентийки. Господь благословит наше оружие, потому что мы идем спасать невинных.

Какая глупость. Какое святое, самоубийственное безумие.

Я перевела взгляд на своего мужа. Генрих Наваррский по-прежнему молчал, но на его лице играла едва заметная, циничная усмешка. Он поймал мой взгляд, и в его глазах я прочитала то же самое, что знала сама: этот заговор обречен. Франсуа Алансонский — трус и ничтожество. Он раздаст клятвы, а при первом же шуме гвардейцев заползет под матушкину юбку. Наваррский участвовал в этом только для того, чтобы устроить суматоху и под шумок бежать из Парижа на свой родной юг. Ему было плевать на идеалы Ла Моля и на амбиции Франсуа.

Когда собрание закончилось, и заговорщики начали расходиться поодиночке, я задержалась в темном переходе. Ла Моль шел последним.

Я схватила его за рукав черного камзола и рывком увлекла в сырую нишу за тяжелой портьерой. Пахло плесенью и мышами.

— Жозеф... — я прижалась к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце. — Умоляю тебя, остановись. Ты ходишь по краю пропасти.

Он обнял меня за талию, жестко, властно, но в его поцелуе, которым он накрыл мои губы в темноте, была какая-то обреченная, горячечная страсть.

— Марго, любовь моя, — прошептал он, отрываясь от моих губ и вдыхая аромат моих волос. — Мы победим. Франсуа обещал...

— Франсуа — предатель! — зашипела я, зажимая ему рот рукой. — Он сдаст тебя матушке при первой же опасности! Моя мать... Екатерина Медичи... ты думаешь, она ничего не знает? Ее шпионы повсюду. Мадам де Сов спит с моим мужем и докладывает матери о каждом его вздохе. Твой друг Коконнас болтлив в трактирах. Вы — покойники, Жозеф! Вы уже гниете, просто еще ходите по земле!

Ла Моль мягко перехватил мои запястья. В его глазах не было страха. Там была та пугающая, фанатичная решимость, которая бывает только у людей, готовых умереть за красивую идею.

— Если мне суждено умереть, Марго, я умру с твоим именем на губах, — тихо и веско произнес он. — Но бежать я не стану. За мной идут люди. Честь Ла Молей не продается и не покупается.

Он снова прижал меня к себе, и его губы нашли мою шею, обжигая нежную кожу. Его руки скользнули под мой плащ, сминая плотный шелк платья, прижимая мое бедро к своему. В этом объятии посреди грязного, сырого подвала было столько невыносимой, отчаянной эротики, замешанной на запахе близкой смерти, что у меня подкосились колени. Я ответила на его поцелуй со всей яростью своего отчаяния, кусая его губы, пытаясь запечатлеть себя в его памяти навсегда.

— Иди, — прошептала я, отталкивая его, когда в конце коридора послышался шаркающий шаг ночного сторожа. — Иди, мой безумный ангел. Но помни: если они тебя схватят, я переверну всё королевство, но не дам им тебя сломать.

Он скрылся в тумане, растворившись как призрак.

Я осталась стоять одна в темной нише. Мои пальцы коснулись губ — они горели и были влажными от его поцелуя. Заговор «Недовольных» сплетался всё туже, но я уже видела, как над головами этих благородных глупцов заносится тяжелый, ржавый топор королевского палача. Игра переходила в свою самую кровавую, финальную стадию.

Глава 23. Предательство

Весна 1574 года вползала в Сен-Жермен-ан-Ле, куда переехал умирающий двор Карла IX, вместе с трупным запахом и сырыми, удушливыми туманами. Замок, окруженный вековыми лесами, казался не королевской резиденцией, а гигантским, богато украшенным склепом. Карл угасал мучительно: кожа его истончилась, став почти прозрачной, а сквозь поры проступала кровавая роса, пачкавшая белоснежное белье. По ночам его безумные крики разрывали тишину коридоров — ему чудились призраки гугенотов, всплывающие из Сены.

Но для заговорщиков его агония была сигналом. Все было готово к побегу и мятежу. День охоты должен был стать днем триумфа «Недовольных».

Я не находила себе места. Мое тело, истосковавшееся по Жозефу, горело в лихорадочном ожидании, но интуиция — этот страшный дар, унаследованный от флорентийской матери — кричала об опасности. В воздухе замка пахло не весенней свежестью, а затаенной, змеиной радостью Екатерины Медичи.

Все рухнуло в один миг, душным апрельским вечером.

Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука распахнулась, и на пороге возник мой младший брат, Франсуа д’Алансон. На нем не было лица. Его оспенная кожа стала серой, как зола, губы мелко дрожали, а глаза безумно бегали из стороны в сторону. Он походил на пойманную в силки крысу.

— Все кончено, Марго... все кончено! — запричитал он, бросаясь ко мне и хватая своими липкими от пота пальцами за рукава платья. — Матушка... она всё знает! Рене... этот проклятый парфюмер, нашел у Ла Моля восковую фигурку короля, проткнутую иглами! Это колдовство! Это измена!

Внутри меня все обрушилось в темную, ледяную бездну. Восковая фигурка... Я вспомнила, как Жозеф, ослепленный своей фанатичной верой и отчаянием, заговаривал какую-то нелепую безделушку «на любовь и верность короля к Алансону». Для него это было невинным провансальским суеверием, но в руках моей матери это превращалось в неопровержимое доказательство заговора и покушения на жизнь монарха с помощью черной магии.

— Франсуа, успокойся, — я с силой встряхнула его за плечи, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Где Жозеф? Где Наваррский? Что ты сделал?

Брат поднял на меня взгляд, и в его глазах я прочитала такую бездонную, животную трусость, что мне захотелось ударить его по лицу.

— Я... я должен был спастись, Марго! — заикаясь, выплюнул это ничтожество. — Матушка вызвала меня в свой кабинет. Там стояли швейцарцы с обнаженными мечами. Она держала в руках эту фигурку и улыбалась... Боже, как она улыбалась! Она сказала, что если я не назову имена всех заговорщиков, завтра мою голову выставят на воротах Лувра. Я... я рассказал всё.

— Всё? — мой голос сорвался на свистящий хрип. — Ты сдал Ла Моля? Своего фаворита? Человека, который верил тебе как богу?!

— У меня не было выбора! — завизжал Франсуа, пятясь к двери. — Он гугенот, его все равно бы убили! Я спас Наваррского, я сказал, что Генриха втянули силой... Но Ла Моль и Коконнас... они должны заплатить за всё. Гвардейцы уже идут за ними!

Он развернулся и трусливо выбежал вон, оставив меня одну в пустой комнате.

— Тварь! Ничтожество! — закричала я вслед, но стены замка лишь глухо отозвались на мой крик.

Страх за Жозефа ударил по нервам раскаленным железом. Я сбросила тяжелые туфли и в одних чулках, накинув на плечи темный плащ, бросилась бежать по бесконечным переходам замка. Я должна была предупредить его, спрятать, спасти от лап матушкиных мясников. Мое сердце колотилось так, словно готово было пробить ребра.

Но я опоздала.

Когда я выбежала в Большую галерею, ведущую к покоям Алансона, путь мне преградил двойной кордон королевских гвардейцев. В воздухе пахло пороховым дымом, факелы чадили, отбрасывая на стены зловещие, уродливые тени.

Посреди галереи, окруженный швейцарцами, стоял Жозеф.

Его черный бархатный камзол был разорван на плече, роскошные смоляные волосы спутались и падали на лоб. На его бледной щеке багровела свежая ссадина, из которой сочилась тонкая струйка крови, стекая к подбородку. Его руки уже были стянуты за спиной грубыми пеньковыми веревками, въедавшимися в кожу до белизны костяшек. Рядом с ним, неистово ругаясь на пьемонтском диалекте и пытаясь брыкаться, стоял огромный Аннибал де Коконнас, которого гвардейцы удерживали вчетвером.

Но Ла Моль не сопротивлялся. Он стоял прямо, с высоко поднятой головой, и в его облике было столько трагического, царственного величия, что гвардейцы казались рядом с ним безродными псами.

В этот момент он повернул голову и увидел меня.

Наши взгляды встретились сквозь лес пик и алебард. В его огромных темных глазах не было ни страха, ни упрека, ни отчаяния. Там полыхал всё тот же чистый, фанатичный огонь обожания, с которым он впервые посмотрел на меня на балу. Он смотрел на меня так, словно я была не принцессой, бессильной помочь ему, а Пресвятой Девой, явившейся ему перед казнью.

Жозеф едва заметно улыбнулся своими окровавленными губами. Он шевельнул плечом, и я увидела, что из-под разорванного ворота его рубашки по-прежнему поблескивает золотой ладанку — мой подарок. Он сохранил его. Спас от грязных рук стражников.

— Маргарита... — беззвучно, одними губами произнес он мое имя.

- Назад, Ваше Высочество! — капитан гвардейцев де Нансэ бесцеремонно выставил передо мной руку, преграждая путь. — Приказ королевы-матери. Государственные преступники отправляются в Париж, в Консьержери. Не вмешивайтесь.

— Жозеф! — закричала я, пытаясь прорваться сквозь стальные кирасы швейцарцев. — Жозеф, я спасу тебя! Я пойду к королю! Я найду способ!

Гвардейцы грубо толкнули его в спину древками алебард, заставляя двигаться к выходу. Коконнас завыл, как раненый вепрь, а Ла Моль шел ровно, не оборачиваясь, унося с собой мою душу, мою страсть и последние остатки тепла, которые еще сохранялись в моем сердце.

Я осталась стоять на скользком полу галереи, тяжело дыша, впиваясь ногтями в ладони до крови. Из темного угла, шурша черным шелком, медленно выползла Екатерина Медичи. Она остановилась рядом со мной, перебирая свои вечные костяные четки. От нее пахло ладаном и засахаренными фиалками — запахом неотвратимой, расчетливой смерти.

— Твой Франсуа оказался очень благоразумным мальчиком, Марго, — тихо, почти ласково пропела мать, глядя вслед уводимым пленникам. — Он понял, что корона Франции не стоит того, чтобы терять из-за нее собственную голову. Твой провансальский чернокнижник завтра же познакомиться с метром Кабошем. Говорят, в Консьержери отличные подвалы. Там даже самые гордые ангелы начинают петь то, что мне нужно.

Я повернулась к ней. Ледяная маска, которую я так долго ковала, разлетелась вдребезги. На ее месте осталась только испепеляющая, звериная ненависть.

— Если вы убьете его, мадам, — прошипела я ей прямо в лицо, и мой голос был похож на шипение гадюки, — я прокляну вас перед алтарем. Я сделаю всё, чтобы ваш любимый сын Анжуйский ни дня не спал спокойно на французском престоле. Я стану вашей самой страшной кошмаром.

Мать посмотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, и на ее пухлых губах появилась холодная, торжествующая улыбка Медузы.

— Ты моя дочь, Марго. А дочери Валуа умеют только подчиняться или гореть в огне. Посмотрим, сколько пепла останется от твоей любви после завтрашнего утра.

Она развернулась и уплыла в темноту коридора. Я осталась одна под тусклыми факелами. В ушах всё еще звучал далекий топот сапог, уносивших моего Жозефа на дыбу, а в груди медленно, капля за каплей, застывала кровь, превращаясь в чистую, неразбавленную ярость. Предательство совершилось. Начинался самый страшный круг моего личного ада.

Глава 24. Золотая ладанка

Тридцатое апреля 1574 года. В Париже цвели каштаны, их белые свечи казались мне погребальными факелами, расставленными вдоль дорог. Воздух был пропитан ароматом молодой зелени и влажной земли, но для меня он пах только железом и сырыми подвалами Консьержери.

Пытки длились три дня. Три бесконечных, кровавых дня, когда время превратилось в густую, липкую жижу, засасывающую меня на дно. Я не могла ни есть, ни спать. Я сидела в своих покоях в Лувре, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Каждый раз, когда открывалась дверь, я вздрагивала, ожидая услышать, что Жозеф... что он заговорил. Что он предал.

Но вести из Консьержери приходили другие. Мэтр Кабош, главный палач Парижа, был в ярости. Коконнас, этот верзила-пьяница, сломался быстро, выложив всё об интригах Алансона. Но Ла Моль... Мой хрупкий, нежный Жозеф оказался тверже дамасской стали.

Ему забивали клинья в «испанский сапог», дробя кости голеней в кровавое месиво. Его растягивали на дыбе, пока суставы не выходили из пазов с сухим, отчетливым треском. Мать лично навещала его в подземелье, суля помилование в обмен на признание в колдовстве против короля. Но он лишь смотрел на нее своими огромными, темными глазами, в которых застыло бесконечное презрение к палачам, и шептал мое имя.

Он не предал. Он сохранил свою честь, заплатив за нее каждым вершком своей измученной плоти.

Казнь назначили на Гревской площади. Рано утром.

Я хотела быть там. Хотела броситься на эшафот, закрыть его собой. Но Наваррский, мой муж, проявил неожиданную силу — он запер меня в спальне, приставив к дверям своих верных гасконцев.

— Если вы выйдете туда, Марго, матушка убьет и вас, и его прямо на месте, — хрипло говорил он, удерживая меня за плечи, пока я билась в его руках, кусая губы до крови. — Дайте ему умереть красиво. Это всё, что мы можем для него сделать.

В час казни я упала на колени перед распятием. Я чувствовала, как в тот самый миг, когда тяжелый топор опустился на деревянную плаху, внутри меня что-то оборвалось с тонким, хрустальным звоном. Свет в комнате померк. Я знала — его больше нет. Моего ангела, моего единственного света в этом проклятом замке, больше не существовало.

Но я не могла позволить, чтобы его голову, его прекрасное лицо, выставленное на позорном столбе Монфокона, клевали вороны и обдували холодные ветры.

Ночью, подкупив палача огромной суммой золота , я добилась своего. Мэтр Кабош передал моим доверенным людям тяжелый холщовый мешок.

Я встретила их у черного хода. Когда мешок развязали, бледный лунный свет упал на лицо моего Жозефа. Оно было поразительно спокойным, словно он просто уснул после долгой скачки. Я опустилась на колени прямо на холодные камни, не обращая внимания на кровь, пачкающую подол моего черного плаща, и в последний раз поцеловала его ледяной лоб и застывшие губы.

Спустя годы сплетники и борзописцы будут рассказывать бредни, будто я набальзамировала его голову и хранила её в тумбочке у своей кровати. Боже, какие идиоты! Они приписывали мне безумие некромантки, забывая о простых законах природы. Человеческий труп или его отсеченная часть уже через несколько дней после смерти смердят так, что вынести это невозможно, никакие эссенции не способны обмануть тлен. Суньте кусок сырой говядины в свою тумбочку хотя бы на неделю, и вы сами всё поймете!

Нет, я не была сумасшедшей, цепляющейся за гниющую плоть. Я любила живого Жозефа, его горячее дыхание и сияющий взгляд, а не жуткие останки, изуродованные топором палача.

Я взяла острые ножницы и аккуратно срезала одну густую, смоляную прядь с его головы.

— Прощай, любовь моя, — прошептала я.

Я приказала своим самым верным слугам той же ночью тайно похоронить голову Ла Моля в тихом саду аббатства, под сенью старых деревьев, где его покой не потревожили бы ни вороны, ни королевские ищейки. Земля скрыла следы жестокости Валуа, вернув моему ангелу достоинство даже в смерти.

А срезанную прядь я поместила в тяжелую золотую ладанку, которую повесила на грудь. Этот крошечный медальон стал моей святыней на многие годы.

Всякий раз, когда мне было невыносимо плохо, когда предательство брата или интриги матери душили меня, а отчаяние грызло сердце, я запиралась в своих покоях. Я открывала золотую крышечку, осторожно гладила пальцами мягкие черные волосы и тихо разговаривала со своим милым Жозефом. Для меня он навсегда оставался там — живым, сияющим, двадцатичетырехлетним юношей, чья любовь оказалась сильнее дыбы и плахи. Он слушал меня, и его незримое присутствие давало мне силы дышать дальше.

Боль, ломающая психику, медленно трансформировалась в холодную, кристальную решимость. В ту ночь, закрыв ладанку на своей груди, я окончательно перестала быть женщиной, способной на слабость. Я стала Маргаритой Валуа. Месть за Ла Моля станет одним из смыслов моей жизни. И я знала, что первым, кто за это заплатит, будет мой брат Франсуа, чья трусость отправила моего ангела на эшафот.

Я посмотрела в зеркало. Мое лицо было бледным и неподвижным. Глаза горели сухим, беспощадным огнем. Королева Марго, искавшая любви и нежности, умерла. Родилась Медея Лувра. И горе тем, кто встанет на ее пути.

Глава 21. Ледяная королева

Смерть Ла Моля выжгла во мне всё, что когда-то называлось душой. Осталась лишь красивая, искусно раскрашенная оболочка — позолоченный саркофаг, под которым, на самом сердце, теперь вечно покоилась тяжелая золотая ладанка с прядью смоляных волос моей единственной настоящей любви.

Лувр после казни заговорщиков превратился в место, где тишина была громче криков. Мой брат, Карл IX, умирал. Его агония затянулась, превращая некогда могущественного монарха в гниющий заживо призрак. Официальные лекари скорбно качали головами, но стены дворца знали правду. Карл был отравлен. Орудием смерти стала великолепная книга об охоте. Страницы этого смертоносного фолианта были слегка склеены бесцветным ядом, и мой несчастный брат, с детства обожавший псовую охоту и соколов, жадно листал ее, слюнявя пальцы, как нетерпеливый мальчишка. С каждой перевернутой страницей он впитывал в свою кровь погибель. Он харкал кровью, видел в углах своей спальни демонов и всё время звал мать.

Умирая, Карл оставлял после себя не только разрушенную религиозными войнами Францию, но и глубоко несчастную семью. В свои последние дни он часто бредил, и сквозь этот бред проступали имена тех немногих, кто имел для него значение.

Наследие предпоследнего Валуа:

Елизавета Австрийская (супруга): Кроткая дочь императора Священной Римской империи Максимилиана II. Их свадьба состоялась в 1570 году. Она искренне любила своего безумного мужа, но была лишь бледной тенью в его жизни.

Мария Елизавета Французская (законная дочь): Единственный совместный ребенок королевской четы. Девочка отличалась таким слабым здоровьем, что все мы понимали — она не жилец. Она действительно переживет отца совсем ненадолго и умрет в возрасте пяти лет, не оставив наследников.

Мари Туше (официальная фаворитка): Единственная женщина, с которой король обретал покой. Многолетняя любовница, которой принадлежало его истерзанное сердце.

Шарль де Валуа, герцог Ангулемский (внебрачный сын): Рожденный от Мари Туше 28 апреля 1573 года. Карл уходил из жизни, когда мальчику был всего один год. Ирония судьбы: в отличие от своего болезненного отца, этот незаконнорожденный Валуа получит титул графа Овернского, станет видным военным деятелем, проживет долгие 77 лет и оставит многочисленное потомство.

Так как у Карла IX не было законнорожденных сыновей, после его смерти корона неизбежно переходила к нашему младшему брату — Генриху Анжуйскому. В свои последние часы Карл успел поручить заботу о своем крошечном бастарде Шарле именно ему, и Генрих, надо отдать ему должное, позже выполнит это обещание.

Я же в те дни изменилась до неузнаваемости. Те, кто ожидал увидеть меня заплаканной, убитой горем вдовой при живом муже, были разочарованы. Я больше не плакала. Мои слезы навсегда высохли в ту ночь на Гревской площади. Теперь я выходила к столу, выбеленная пудрой до мраморной белизны, с губами, накрашенными так ярко, словно я только что причастилась из кубка с кровью.

Я стала «Ледяной королевой». Это было моё новое оружие.

Я поняла, что мужское желание — это самый надежный способ управлять мужчинами. Если раньше я отдавалась страсти, то теперь я начала использовать своё тело как инструмент политического влияния. Я улыбалась тем, кого ненавидела, я позволяла прикасаться к своей руке тем, чью голову хотела бы видеть на плахе. Но в моих глазах больше не было огня — только холодный, расчетливый блеск.

— Марго, ты выглядишь... пугающе, — шепнул мне как-то мой брат Франсуа д’Алансон, пытаясь заискивающе заглянуть мне в лицо.

Он всё еще боялся меня. И правильно делал. Предательство, совершённое им в Сен-Жермен-ан-Ле, не было забыто. Я смотрела на его оспоренное лицо и видела не брата, а червя, который пожертвовал Жозефом, чтобы спасти свою никчемную шкуру. Да и то-что ему угрожало? Его никто бы не стал избивать ногами как меня....

— В Лувре модно выглядеть пугающе, Франсуа, — ответила я, обмахиваясь веером из страусиных перьев. — Это помогает отпугивать крыс. Будь осторожен, иначе матушка может решить, что ты одна из них.

Он побледнел и поспешно отошел.

Мои отношения с Генрихом Наваррским окончательно превратились в циничный деловой союз. Мы больше не притворялись влюбленными за закрытыми дверями. Генрих открыто спал с баронессой де Сов, а я... я начала коллекционировать фаворитов. Не для любви. Для того чтобы иметь своих людей в каждом лагере, в каждой фракции. Я выбирала молодых, красивых и честолюбивых. Я давала им надежду, я давала им свое тело, а взамен получала информацию. Каждое их признание в любви было лишь очередной деталью в моем плане выживания.

Но всё это было лишь прелюдией к главному столкновению.

В середине мая из Польши пришла весть: Генрих Анжуйский, мой любимый брат-враг, узнав о критическом состоянии Карла, бросил свой польский трон и тайно скачет во Францию. Он ехал за короной.

Екатерина Медичи торжествовала. Анжуйский всегда был её фаворитом, её «золотым мальчиком». Для меня же его возвращение означало начало новой, еще более жестокой главы. Он не любил меня. Он завидовал моей красоте и ненавидел мою гордость. Мы с ним были сделаны из одного теста — оба коварные, оба тщеславные, оба холодные.

Тридцатого мая 1574 года Карл IX испустил дух. Он умер в луже собственной крови, которая просочилась сквозь матрас и закапала пол. Говорят, его последними словами было имя адмирала Колиньи. Мать закрыла ему глаза своими пухлыми пальцами и тут же приказала запереть все ворота Лувра.

В тот вечер я сидела в своих покоях. Моя рука инстинктивно сжала золотую ладанку на груди, чувствуя под металлом мягкость волос Жозефа.

— Смотри, любовь моя, — прошептала я, глядя в темноту комнаты. — Король мертв. Начинается время стервятников. И я клянусь тебе: они все заплатят.

Я встала. На мне было черное траурное платье, которое только подчеркивало мою неестественную белизну. Я надела на шею тяжелую золотую цепь с рубинами. Сегодня я должна была встречать нового короля.

Генрих III въехал в Париж с помпой, окруженный своими «миньонами» — разряженными юношами с напудренными лицами и серьгами в ушах. Он обнял мать, он принял присягу у Наваррского. А когда подошел ко мне, я увидела в его глазах ту же змеиную настороженность, что и у Екатерины.

— Сестра, — он коснулся моей щеки холодными губами. — Вы стали еще прекраснее. Но говорят, ваше сердце превратилось в кусок льда.

— Это правда, сир, — ответила я, приседая в глубоком реверансе. — В этом дворце лед — единственный материал, который не гниет.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и я поняла: война объявлена. Я больше не была маленькой Марго, которую можно избить ногами. Я была королевой Наваррской, женщиной без сердца, владеющей секретами, которые могли взорвать Францию.

В ту ночь я приказала Жилонне принести мне самого крепкого вина. Я пила его, глядя на огни Парижа, и чувствовала, как внутри меня растет холодная, кристальная сила. Я была готова к интригам, к новым смертям и к новой страсти, которая будет служить только одной цели — моей власти. Эпоха Валуа вступала в свой последний, самый кровавый танец, и я намерена была вести в этом танце до самого конца.

Глава 26. Польский побег и возвращение к жизни

Мое превращение в «Ледяную королеву» не означало затворничества. Напротив, закрыв свое сердце на замок и спрятав ключ в золотую ладанку на груди, я открыла двери своей спальни. Мужчины больше не были для меня повелителями или божествами, какими казались когда-то. Они стали инструментами. Лекарством от бессонницы. Источником политических сплетен.

Первым в этой новой, циничной коллекции стал Жиль де Сувр, маркиз де Куртанво.

Жиль не был похож ни на угрюмых протестантов моего мужа, ни на напудренных демонов моей матери. Молодой, поразительно красивый, с легким, насмешливым взглядом и гибким умом, он вернулся во Францию в составе передового отряда моего брата, Генриха Анжуйского. Жиль привез депеши о скором прибытии нового короля, а заодно принес в мои душные, пропитанные трауром покои свежий ветер авантюры.

Однажды душным августовским вечером, когда изнурительная жара Парижа заставила нас откинуть тяжелые бархатные пологи кровати, Жиль лежал рядом со мной. Его пальцы лениво перебирали мои распущенные волосы. Я молчала, глядя в потолок, привычно погруженная в свои мрачные мысли, когда он вдруг тихо рассмеялся.

— О чем вы думаете, маркиз? — спросила я, не поворачивая головы. Мой голос был ровным, почти бесцветным.

— О нашем новом государе, мадам, — Жиль приподнялся на локте, и в его глазах заплясали озорные огоньки. — Весь Париж замер в священном трепете. Лигисты молятся, гугеноты точат шпаги. А я... я никак не могу выбросить из головы картину того, как именно Его Величество покинул свое предыдущее королевство.

Я чуть повернула голову. Мой брат Генрих всегда был воплощением высокомерия. Изящный, надменный, помешанный на этикете и жемчугах, он считал себя полубогом. Уязвимый Генрих — это было что-то новенькое.

— Расскажите, — приказала я.

Жиль сел, накинув на плечи шелковую простыню, и театрально взмахнул рукой. О, он был великолепным рассказчиком.

Ужасы сарматского двора

— Вы должны понимать, мадам, что Польша стала для нашего утонченного принца настоящей ссылкой, — начал маркиз, едва сдерживая смех. — Представьте себе Генриха, с его духами, сережками и нежными миньонами, заброшенного в Вавельский замок. Он ненавидел там всё!

Жиль начал загибать пальцы, живописуя страдания моего брата:

Климат: «Зима там длится вечность. Король не вылезал из постели неделями, кутаясь в соболя, потому что от сквозняков во дворце у него постоянно текло из носа».

Обычаи: «Поляки — свирепые, шумные гиганты с бритыми головами и огромными усами. На пирах они пьют густое пиво ведрами и требуют, чтобы король пил с ними. А Генрих, привыкший к легкому анжуйскому вину, после второго кубка падал под стол».

Скука: «Там не было ни итальянских комедиантов, ни интриг, ни нормальных балов. Только бесконечные государственные сеймы на латыни, от которых у Его Величества начиналась мигрень».

— Когда пришла весть о смерти Карла IX, — продолжал Жиль, наклоняясь ко мне ближе, — Генрих понял: это шанс. Трон Франции пуст! Но польские сенаторы и слышать не хотели об отъезде своего монарха. Они выставили охрану у дверей его спальни. Король Польши оказался пленником в собственном дворце.

Я приподнялась на подушках. Образ моего спесивого брата, запертого суровыми усатыми шляхтичами, начал пробуждать во мне мстительное любопытство.

— И что же он сделал? Неужели вызвал их на дуэль? — саркастично спросила я.

— Если бы! — расхохотался Жиль. — Он сбежал, мадам! Сбежал, как проворовавшийся конюх!

Жиль вскочил с кровати и начал расхаживать по комнате, разыгрывая этот фарс в лицах.

— Ночь на девятнадцатое июня. Король устраивает грандиозный пир, напаивает польских сенаторов до беспамятства, а сам делает вид, что идет спать. В полночь, переодевшись в неприметный темный плащ, Генрих Валуа, помазанник Божий, на цыпочках крадется через потайную дверцу в часовне! Мы ждали его за стенами с оседланными лошадьми.

— Вы хотите сказать, что он даже не взял с собой багаж?

— Какой багаж, мадам?! У него в кармане были только бриллианты короны, которые он успел выковырять из оправ, да пара сменных рубах! Мы вскочили в седла и погнали лошадей к границе. Но поляки быстро спохватились. За нами в погоню бросился краковский кастелян Ян Тенчинский с отрядом татарской конницы!

Жиль остановился у изножья кровати, тяжело дыша от смеха.

— Представьте себе эту картину, Марго. Темный, дремучий лес. Грязь по колено. Мы скачем, загоняя лошадей насмерть. За нами слышится дикий топот и крики на непонятном языке. Кастелян Тенчинский догоняет нас у самой границы, машет руками и кричит на ломаном французском: «Сир! Ваше Величество! Зачем вы убегаете?! Вернитесь, мы же вас любим!» А Генрих, весь в грязи, без шляпы, с растрепанными волосами, бьет коня хлыстом и визжит: «Вперед! Вперед! Только бы не остаться в этом снежном аду!»

Жиль упал в кресло, содрогаясь от хохота.

Я смотрела на него. В моей голове живо нарисовалась эта сцена. Генрих, мой злейший враг, человек, который отдавал приказы об убийствах с ледяным спокойствием, несся по грязному польскому лесу, подгоняемый воплями обиженных шляхтичей. Великий и ужасный Валуа, превратившийся в жалкого беглеца.

Впервые за долгие месяцы после гибели Жозефа что-то дрогнуло в моей замороженной груди. Уголки моих ярко накрашенных губ поползли вверх. Сначала робко, неуверенно, а затем напряжение, сковывавшее мое лицо, лопнуло.

Я улыбнулась.

Это не была нежная улыбка влюбленной девушки. Это была тонкая, циничная, торжествующая улыбка женщины, которая поняла, что короли — всего лишь люди, такие же нелепые и жалкие, как и все остальные. И если Генрих III, этот напудренный идол, мог быть таким смешным в своем страхе, значит, я смогу его победить.

Жиль замер, увидев мою улыбку. Он подошел, снова сел на край кровати и осторожно коснулся моей щеки.

— Вот видите, мадам, — тихо сказал он. — Даже в самые темные времена есть место для комедии.

Я опустила глаза , где в ложбинке между грудей блестела золотая ладанка. Мой ангел был мертв, но я — жива. И, возможно, Жиль де Сувр был прав. Этот смехотворный мир не заслуживал моих бесконечных слез. Он заслуживал лишь моей холодной, расчетливой игры.

— Вы забавный любовник, Жиль, — произнесла я, притягивая маркиза к себе. — Оставайтесь. Вы нужны мне... чтобы напоминать, как жалко выглядят короли, когда теряют свою корону.

Глава 27. Шут, о котором промолчат мои мемуары

Я сижу у распахнутого окна в своем парижском дворце. Свеча бросает неровные тени на исписанные листы пергамента. Я диктую Историю. Я препарирую свое прошлое, вытаскивая на свет Божий каждую ложь, каждое предательство моих братьев и моей матери. Мое перо методично вычерчивает имена тех, кто танцевал в кровавом балете эпохи Валуа.

Я дошла до того момента, когда на трон Франции взошел Генрих III, вернувшийся из своего унизительного польского побега. Двор мгновенно преобразился. Он наполнился запахом тяжелых мускусных духов, звоном серег в мужских ушах и истеричным смехом королевских миньонов. Но среди этой напудренной, изнеженной своры на небосклоне Лувра взошла совершенно иная звезда.

Мое перо замирает над бумагой. Чернильная капля срывается с кончика и падает на пергамент, расплываясь черной кляксой.

Я пишу имя: Жан-Антуан д’Анжлер.

Двор знал его под другим коротким, хлестким прозвищем — Шико.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. В моей памяти мгновенно всплывает этот долговязый, жилистый силуэт. Шико. Официальный «королевский шут». Но Господи, как же смешно было называть этого человека дураком!

В отличие от традиционных паяцев, он никогда не носил дурацкого колпака с ослиными ушами и не звенел бубенцами. Он носил дворянский колет, чин лейтенанта и тяжелую шпагу, которой владел с убийственным, пугающим изяществом. Шико был гасконцем — земляком моего немытого мужа, Наваррского. И в нем текла та же дерзкая, горячая, не признающая авторитетов кровь.

В то время как другие придворные гнули спины перед Генрихом III, ловя каждое его слово, Шико разваливался в кресле короля, ел из его тарелки и называл помазанника Божьего «мой сынок» или «мой милый Генрих». Он был единственным человеком во всей Франции, кому дозволялось говорить монарху любую, самую горькую и жестокую правду.

— Сир, вы окружили себя накрашенными павлинами, а страной правят Гизы, пока вы играете в бильбоке, — мог лениво бросить Шико, ковыряя в зубах кинжалом.

И Генрих не отправлял его на плаху. Король, который за косой взгляд мог приказать своим гвардейцам перерезать человеку горло, безгранично доверял этому дерзкому гасконцу.

Я наблюдала за Шико из тени своих покоев. Я видела то, чего не замечали глупые миньоны. Острый ум этого «шута» был опаснее любого яда моей матери. Под маской ленивой насмешки скрывался блестящий политический советник, шпион и безжалостный аналитик. Он читал людей как открытые книги. Я помню его взгляд — цепкий, пронзительный, от которого невозможно было скрыться даже за самым толстым слоем пудры «Ледяной королевы».

Мы с ним были похожи. Мы оба видели этот двор насквозь. Мы оба презирали его. Но я использовала для выживания свою плоть и интриги, а он — свой интеллект и статус неприкосновенного безумца.

Я смотрю на пергамент. Клякса высохла.

Нет. Я медленно беру перо и жирной черной чертой зачеркиваю имя «Шико». Я откладываю перо в сторону и отодвигаю от себя чернильницу.

О Шико я не буду писать в своих мемуарах.

Моя книга — это хроника ядов, слабостей, предательств и низменных страстей. Это книга о монстрах и жертвах. Шико не был ни тем, ни другим. Он был единственным по-настоящему свободным человеком в этой золотой клетке, где все остальные были рабами своих амбиций. Он не вписывается в этот паноптикум тщеславия.

Если я напишу о нем, я раскрою его главную тайну — тайну умного дворянина и блистательного фехтовальщика, который вынужден был надеть маску шута, чтобы сохранить жизнь своему королю. Такие люди не заслуживают того, чтобы их препарировали в мемуарах. Они заслуживают того, чтобы стать легендой.

Пусть историки гадают, кем он был на самом деле. А я сохраню молчание. В знак глубокого, невысказанного уважения к единственному мужчине при дворе Генриха III, у которого под бархатным колетом билось настоящее, бесстрашное сердце.

Я переворачиваю страницу. Мой рассказ продолжится без него.

глава 28. Кружева и клинки

Когда во дворце затихает дневной государственный гул, Лувр погружается в иную, душную и пугающую реальность. Это время маскарадов. Время, когда мой брат, король Франции Генрих III, окончательно сбрасывает с себя маску сурового монарха и надевает ту, в которой чувствует себя по-настоящему свободным.

Я стояла на галерее Большой залы, скрытая тенью колонны, и смотрела вниз, на кружащуюся в танце толпу. Мои пальцы бездумно теребили нить жемчуга. Внизу разворачивался спектакль, от которого даже у видавших виды итальянских послов стыдливо опускались глаза.

Двери распахнулись, и герольды возвестили о прибытии короля. Но в залу вошел не государь. Вошла государыня.

Генрих появился в ослепительном женском платье из персикового шелка. Его талия была затянута в корсет так туго, что, казалось, вот-вот треснут ребра — туже, чем у любой из моих фрейлин. На его груди, выбеленной густым слоем пудры, покоились тяжелые нити бриллиантов и жемчуга, а в ушах покачивались массивные золотые серьги. Его лицо было искусно накрашено: щеки горели ярким кармином румян, брови были выщипаны и подведены сурьмой, а тонкие губы чувственно изогнуты. Он скользил по паркету с нарочитой, манерной женской грацией, обмахиваясь веером и бросая из-под полуопущенных ресниц томные взгляды.

Это было смешно, гротескно и в то же время до одури страшно. Самый могущественный человек Франции, главнокомандующий, чьего приказа было достаточно, чтобы утопить страну в крови, играл в переодетую нимфу.

— Вы только посмотрите на нашего августейшего брата, — прошептал возникший рядом со мной Франсуа д’Алансон. Его голос дрожал от смеси презрения и зависти. — Король-гермафродит. Он тратит на свои прически больше времени, чем на чтение государственных депеш.

Я промолчала, не сводя глаз с Генриха.

Матушка всегда учила нас скрывать свои истинные желания. Но Генрих, взойдя на трон, решил, что абсолютная власть дает ему право на абсолютную откровенность. Его любовь к мужчинам, которую он в юности еще пытался маскировать увлечениями придворными дамами, теперь вырвалась наружу с бесстыдством рыночной девки.

Его окружала свита «миньонов» — Келюс, Можирон, д’Эпернон, Сент-Люк. Стая породистых, невероятно красивых и бесконечно жестоких юношей. Они носили огромные гофрированные воротники, из-за которых их головы казались отделенными от туловища, и благоухали фиалкой сильнее, чем шлюхи с улицы Сен-Дени. Но пусть их напудренные лица не обманывают вас — под этими бархатными колетами скрывались безжалостные убийцы, лучшие бретеры Парижа.

Я смотрела, как Генрих подошел к Келюсу. Король Франции — помазанник Божий, женатый на скромной Луизе Лотарингской, — на глазах у всего двора нежно провел рукой по завитым кудрям своего фаворита. В его взгляде, устремленном на этого юношу, было столько голодной, неприкрытой, животной страсти, что мне на мгновение стало душно. Он любил их. Он сходил по ним с ума. Позже, когда кто-то из них погибнет на дуэли, Генрих будет рыдать над их телами, как безумная вдова, собственноручно срезать их светлые локоны и целовать мертвые губы.

Какая жестокая, извращенная ирония судьбы.

Я, женщина, рожденная с мягким сердцем, была вынуждена вытравить из себя всю слабость, надеть ледяную броню и научиться мыслить, как жестокий, расчетливый мужчина, чтобы просто выжить. А он, мужчина, рожденный с властью над миром, отчаянно пытался убежать от своей природы, прячась в женские платья, корсеты и духи. Мы оба были узниками своих тел и своей судьбы.

Генрих обернулся и, словно почувствовав мой взгляд, посмотрел на галерею. Его глаза, обведенные черной краской, встретились с моими. В них не было смущения. В них был вызов. «Да, я таков, — говорил этот взгляд. — Я король, и я буду носить кружева, пока мои враги гниют в темницах».

Я отвернулась и пошла прочь по темным коридорам Лувра. Династия Валуа гнила заживо. Наш род заканчивался не грохотом пушек и не великими свершениями. Он заканчивался запахом мускуса, шелестом женских юбок на мужских бедрах и звоном серег в ушах последнего, обезумевшего от собственной безнаказанности короля. И в этом маскараде смерти мне оставалось лишь быть безмолвной зрительницей, дожидающейся, когда опустится финальный занавес.

Тайная глава. Изнанка ненависти

В глазах всего Лувра мы были заклятыми врагами.

Когда я, затянутая в глухой черный бархат и ослепительно бледная, проходила по галереям, Шико непременно отпускал мне вслед какую-нибудь ядовитую шутку. Он разваливался на табурете у ног Генриха III, жонглируя апельсинами, и громко, так, чтобы слышала вся свита, тянул своим раскатистым гасконским говором:

— Сир, прикажите принести жаровни! От вашей августейшей сестрицы несет таким арктическим холодом, что у меня в кубке замерзает вино. Говорят, вместо сердца у нее кусок горного хрусталя!

Я не оставалась в долгу. Останавливаясь, я смеривала его ледяным, уничижительным взглядом и бросала в ответ:

— А вам, месье шут, стоило бы меньше пить. Впрочем, чего еще ожидать от гасконского мужлана, чей ум так же изношен, как и подошвы его сапог.

Генрих III истерично хохотал, миньоны хихикали в надушенные платочки. Двор упивался нашей враждой. Никто из этих накрашенных павлинов не догадывался, что каждый наш публичный выпад был лишь искусно отрепетированной пьесой. Маскировкой, скрывавшей единственную настоящую дружбу в этом змеином гнезде.

Мы поняли друг друга без слов, столкнувшись однажды ночью в библиотеке, куда оба пришли искать не книги, а одиночество. Мы были двумя самыми умными и самыми одинокими хищниками во дворце. Я — королева, вынужденная играть роль бездушной стервы, чтобы выжить. Он — блестящий дворянин и смертоносный бретер, вынужденный носить маску дурака, чтобы сохранить жизнь своему королю.

Наша дружба вспыхнула внезапно, как искра от удара кресала о кремень. И, по извращенным законам Лувра, где любой союз традиционно скреплялся в постели, мы решили закрепить этот альянс так же.

Это была ошибка. Самая нелепая и откровенная ошибка в моей новой, расчетливой жизни.

Той ночью он проскользнул в мои покои через потайную дверь. Без дурацких ужимок, сбросив маску паяца. Обычный мужчина — жилистый, с телом, испещренным шрамами от старых военных ран. Когда мы оказались на шелковых простынях моей кровати, произошло то, чего я никак не ожидала.

Гасконец, рубивший врагов насмерть, оказался нежным.

Он гладил мои плечи, его губы касались моей шеи бережно, почти с благоговением. Он искал в моих глазах отклик, он хотел медленной, тягучей ласки. Он пытался разбудить во мне женщину, спрятанную под ледяной броней.

Но каждое его нежное прикосновение вызывало во мне глухое, паническое отторжение. Нежность принадлежала Жозефу де Ла Молю. Ласковые поцелуи были похоронены вместе с его отрубленной головой в саду аббатства. Я не могла, не имела права чувствовать это снова — потому что за нежностью всегда следовала невыносимая боль потери.

Мне нужен был другой секс. Грубый. Злой. Унизительный.

Я хотела, чтобы мужчина вмял меня в матрас, чтобы его пальцы оставляли синяки на моих запястьях, чтобы он брал меня жестко, без слов и сантиментов. Я хотела чувствовать себя слабой, раздавленной жертвой. Физическая боль и грубость были единственным способом заглушить ту черную, грызущую пустоту внутри. Только превратившись в кусок мяса, в покорную куклу, которую ломают, я могла на несколько минут забыть о том, кто я есть.

Я впилась ногтями в его спину, пытаясь спровоцировать его.

— Жестче, гасконец, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Ты мужчина или один из миньонов моего брата? Сделай мне больно!

Шико замер. Он посмотрел на меня своим умным, пронзительным взглядом, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего — понимание и жалость. Он разгадал мою психопатию. Несмотря на свою смертоносность, Жан-Антуан д’Анжлер не был садистом. Он отказывался причинять боль женщине, которую уважал, и отказывался играть роль палача для моих внутренних демонов.

Наш акт завершился быстро, скомкано и оставил после себя лишь чувство неловкости. Страсти не случилось. Мы были как два несовпадающих механизма, чьи шестеренки скрежетали, не находя сцепления. Ему была отвратительна моя тяга к саморазрушению, а мне была невыносима его неуместная человечность.

Мы отстранились друг от друга. Я молча натянула на плечи пеньюар из тонкого кружева, чувствуя холод ночного воздуха. Шико, не говоря ни слова, натянул рубашку и застегнул колет, снова превращаясь в неуязвимого шута.

Я посмотрела на него. Вся неловкость ситуации вдруг показалась мне до того абсурдной, что лед внутри меня треснул. Я рассмеялась — тихо, искренне, без капли яда.

— Мы будем друзьями, месье Шико, — улыбнулась я, поправляя растрепавшиеся волосы. — Ты хорош в других делах.

Шико облегченно выдохнул, и на его лицо вернулась привычная лукавая усмешка. Он взял мою руку и галантно, с достоинством истинного дворянина, поцеловал кончики моих пальцев.

— Клянусь честью, мадам, это был худший бой в моей жизни, — усмехнулся он. — Обещаю впредь служить вам исключительно шпагой и умом. А постельные баталии оставим тем, кто умеет наслаждаться вашими ледяными шипами.

Мы расстались на рассвете, проникнувшись еще большим уважением друг к другу,чтобы через несколько часов снова встретиться в Большой галерее Лувра и осыпать друг друга проклятиями на потеху королю. Никто не знал, что под этими проклятиями скрывался нерушимый пакт двух людей, которые потерпели фиаско в постели, но обрели нечто гораздо большее — идеального союзника в войне за выживание.

глава 30.Польское наследство

Мой брат Генрих ненавидел Польшу всей душой. Он бежал из своего заснеженного сарматского королевства под покровом ночи, роняя бриллианты и проклиная «дикие» обычаи усатой шляхты. Однако была одна вещь — всего одна! — которая привела нашего изнеженного монарха в такой неописуемый, детский восторг, что он забрал эту идею с собой в Париж.

Чтобы понять масштаб этого потрясения, нужно вспомнить, чем пах великий и блестящий Лувр.

Под густыми слоями мускуса, амбры и розовой воды, под ароматами жареной дичи и воска наш дворец столетиями источал удушливый, едкий смрад. Блистательные кавалеры и прекрасные дамы, не стесняясь, справляли нужду на черных лестницах, за тяжелыми гобеленами, а порой и прямо в пустующих каминах Большой залы. Утром слуги выносили сотни ночных горшков, выплескивая их содержимое в сточные канавы или прямо на головы зазевавшихся парижан.

Но в Вавельском замке в Кракове Генрих узрел чудо инженерной мысли. Поляки, которых он считал варварами, выстроили самую передовую канализационную систему того времени. Из специально спроектированных каменных желобов и шахт все нечистоты замка смывались водой и уходили далеко за пределы крепостной стены. Дворец благоухал свежестью!

Едва усевшись на французский трон, Генрих Третий, обожавший чистоту и менявший кружевные рубашки по три раза на дню, издал указ, повергший старых придворных в шок. Он распорядился немедленно прорубить стены Лувра и других королевских резиденций, чтобы построить такие же хитроумные сооружения.

Дворец огласился стуком кирок. Застучали молотки, полетела каменная крошка. Вскоре Лувр обзавелся первыми настоящими туалетами. Нечистоты теперь цивилизованно отводились по трубам прямо в Сену.

Разумеется, Париж, вечно недовольный своими правителями, не мог оставить такое новшество без язвительных насмешек. В тавернах, на рынках и в салонах только и говорили, что о королевских уборных. Горожане, набирая воду, острили, что теперь по Сене мимо острова Сите величественно плывет само дерьмо королей.

Я стояла у окна своей библиотеки, наблюдая, как по реке скользят баржи, когда за моей спиной раздался знакомый, чуть ленивый голос.

— Согласитесь, мадам, в этом есть нечто глубоко символичное, — произнес Шико, бесшумно войдя в комнату. Он подошел к окну и встал рядом со мной, скрестив руки на груди.

— Вы о чем, месье д’Анжлер? — я не повернула головы, позволив себе лишь легкую улыбку, предназначенную только для моего тайного друга.

— О нашем гениальном государе и его новых трубах, — Шико философски вздохнул, глядя на мутные воды Сены. — Парижские остряки возмущаются, что река теперь несет нечистоты Валуа. А по-моему, Генрих совершил величайший политический прорыв со времен Карла Великого!

Я вопросительно приподняла бровь, ожидая очередной гасконской дерзости. Шико не разочаровал.

— Подумать только, мадам, — он театрально приложил руку к груди. — Веками монархи делились с народом только налогами, виселицами да пикой в живот на полях сражений. Пропасть между властью и чернью была непреодолима! И вот теперь, благодаря передовому польскому опыту, наш король наконец-то открыто делится со своими подданными своим богатым внутренним миром. Какое трогательное единение монарха с нацией! Вся Франция теперь может причаститься к королевскому естеству, просто зачерпнув кружку воды.

Я не выдержала и рассмеялась, прикрыв рот ладонью. В этом был весь Шико — даже из дворцовой канализации он мог вытащить блистательную, убийственную метафору.

— Вы неисправимы, Шико, — отсмеявшись, сказала я. — Но будьте осторожны. Если матушка Екатерина услышит ваши философские размышления о королевском естестве, она прикажет бросить вас в эту самую передовую систему Лувра головой вниз.

— О, не беспокойтесь, моя королева, — усмехнулся шут, поправляя перевязь своей шпаги. — Чтобы выжить при дворе вашей матушки, я уже давно научился плавать в дерьме, не замочив при этом кружевного воротника.

И он, подмигнув мне, отправился в Большую залу — развлекать короля, который подарил Лувру чистый воздух, но так и не смог очистить его от яда предательств.

Глава 31. Серая мышь и Король-портной

В 1575 году залитая невидимой кровью шахматная доска Лувра пополнилась новой фигурой. Мой брат, Генрих III, обзавелся женой.

Наш двор, привыкший к ядам, интригам и кинжалам, замер в ожидании: кого же выберет этот напудренный монарх, предпочитающий общество смазливых миньонов? Выбор короля ошеломил всех. Ею стала Луиза Лотарингская-Водемон — «Белая королева», как ее позже назовут.

Поначалу этот союз не показался нашей матушке, Екатерине Медичи, выгодным. Лотарингский дом был слишком амбициозен, а Гизы и без того дышали нам в затылок. Но вскоре старая флорентийская паучиха разглядела все неоспоримые плюсы этого брака. Генрих, до смерти уставший от удушающей, деспотичной властности собственной матери, панически боялся взять в жены сильную женщину. Ему не нужна была королева-партнер, ему нужна была покорная, кроткая овечка, преданная помощница, которая будет смотреть на него снизу вверх. Икебана в углу королевской спальни. Екатерина быстро смекнула: нежная невестка без политических амбиций означает, что она, королева-мать, сохранит абсолютное влияние на сына и никогда не будет вытеснена из его кабинета другой женщиной.

Сам Генрих, вероятно, принял это решение, еще перебирая портреты принцесс. Как-то его доверенное лицо, Филипп Шеверни, проболтался в кулуарах о словах короля:

«Мне нужна женщина моей нации, красивая и приятная, чтобы любить её и иметь от неё детей. Я не собираюсь бегать по чужим постелям, как мои предшественники. Мое сердце выбрало Луизу де Водемон».

Услышав это, я лишь цинично усмехнулась. Генрих и супружеская верность? Этот лицемер мог быть верен только своим кружевам и своим миньонам.

Как бы там ни было, в январе Генрих отправил в Лотарингию Шеверни и маркиза де Монгоже делать официальное предложение. Сама Луиза в это время находилась в паломничестве, отмаливая какие-то свои невинные грехи в Сен-Николя-де-Пор. Ее отец дал согласие на брак с королем Франции, даже не спросив дочь.

О, как мне потом со смехом описывали эту сцену во дворце! Луиза, видевшая Генриха еще герцогом Анжуйским и тайно вздыхавшая по нему, даже в самых смелых девичьих снах не рассчитывала на такую блистательную партию. Утром она еще нежилась в постели, когда в ее спальню вошла мачеха. Женщина не произнесла ни слова, но трижды присела перед падчерицей в глубочайшем, церемониальном реверансе, приветствуя её как королеву Франции. Луиза, решив, что это злая шутка, покраснела и начала извиняться за то, что так поздно встала. И только когда в комнату вошел отец и сел на край кровати, кроткая золушка поняла, что сказка обернулась реальностью.

Но сказки Валуа всегда начинаются с жестокости. Чтобы расчистить место для своей «чистой любви», Генрих решил избавиться от прошлого весьма изящным и подлым способом.

Он вызвал к себе Франсуа Люксембургского — неудачливого жениха Луизы — и с непередаваемой наглостью заявил: «Я решил жениться на вашей любовнице, граф. Взамен требую, чтобы вы женились на моей!» — и указал на госпожу де Шатонеф, свою бывшую фаворитку. Бедный Франсуа побледнел, попросил отсрочки и на следующий же день в ужасе покинул двор, сверкая шпорами.

Бракосочетание состоялось 15 февраля в Реймсе, через два дня после коронации. И это был поистине фарс, который как нельзя лучше раскрывал истинную суть моего брата.

В день свадьбы Генрих вел себя не как влюбленный жених, а как обезумевший от собственной значимости кутюрье. Он заперся с невестой в ее покоях на несколько часов. Он сам пришивал жемчуг и драгоценные камни к ее плащу, он доводил до истерики портных и ювелиров, заставляя их переделывать швы по три раза. Более того, король Франции лично, своими напудренными руками, причесывал невесту, укладывая каждый локон!

Луиза сносила все его капризы с безграничным, овечьим терпением, превратившись в красивую куклу-манекен. Из-за этих нелепых парикмахерских проволочек венчальная месса, которую вел кардинал де Бурбон, началась только после полудня, когда весь двор уже валился с ног от усталости и голода.

Я смотрела на эту невинную, святую простоту, стоящую у алтаря, и чувствовала глухое, непреодолимое раздражение.

Накануне их возвращения в Париж мы с Генрихом столкнулись в галерее. Я не стала стесняться в выражениях. Мой голос был пропитан ядом.

— Как же это лицемерно, сир, — процедила я, преградив ему путь. Мои глаза сверлили его напудренное лицо. — Вы угрожали мне смертью, вы смешивали меня с грязью и не разрешали спать с лотаринжцем, когда я любила Гиза. А теперь вы сами тащите в свою постель его родственницу, чтобы наделать детей лотарингской крови!

Генрих лишь скривил губы, обмахнулся веером и прошел мимо, оставив за собой шлейф тяжелого мускуса. Он знал, что я права. Луиза приходилась троюродной сестрой моему первому возлюбленному, герцогу де Гизу. То, что было смертным грехом для Маргариты Валуа, стало государственным благом для короля Генриха.

С появлением Луизы в Лувре пропасть между мной и остальным двором стала еще шире.

Для этой набожной, скромной, постоянно молящейся женщины мой образ жизни был пугающим, непонятным и глубоко аморальным. Она шарахалась от меня, как от прокаженной, осеняя себя крестным знамением каждый раз, когда видела меня в окружении молодых фаворитов или слышала мой резкий, циничный смех.

Я отвечала ей взаимностью. Для меня, женщины, читавшей Платона в оригинале, писавшей стихи и привыкшей вести политические игры наравне с мужчинами, эта тихая, бессловесная королева была абсолютно неинтересной «серой мышкой». В ней не было ни страсти, ни ума, ни собственного политического веса. Она была лишь красивой витриной для моего брата.

Я смотрела, как она молится в часовне, и думала: «Бедная, глупая девочка. Ты думаешь, что попала в рай. Но ты даже не представляешь, какие демоны окружают твой трон. Твои молитвы не спасут ни тебя, ни твоего мужа, когда этот замок снова потребует крови».

Глава 32. Яд насмешек и веревка для брата

К осени 1575 года Лувр окончательно превратился в террариум, где змеи уже не просто шипели друг на друга, но начали сплетаться в смертельные клубки. В центре этой ядовитой возни оказался мой младший брат — Франсуа, герцог Алансонский.

После смерти Карла IX и восшествия на престол Генриха III, Франсуа, как следующий в очереди на корону, стал естественным центром притяжения для «недовольных» — могущественной оппозиционной партии. Но амбиции моего брата всегда превосходили его таланты, а внешность была злой насмешкой природы над королевской кровью. Маленький, с бегающим, трусливым взглядом и лицом, глубоко изрытым оспой, он вызывал у нового короля и его свиты лишь высокомерное презрение.

Генрих III, окруженный своими блестящими, напудренными и смертоносными «миньонами», не упускал ни единого шанса унизить младшего брата. Эти изнеженные юноши — Келюс, Можирон, д’О — чувствуя свою абсолютную безнаказанность, превратили жизнь Франсуа в сущий ад. Они громко обсуждали его прыщи, неуклюжую походку и политическую ничтожность.

— Посмотрите, господа, — жеманно тянул Келюс, обмахиваясь кружевным платочком, когда Франсуа входил в залу. — Жаба снова надела бархат и возомнила себя принцем. Как думаете, если мы поцелуем Его Высочество, он превратится в человека или просто покроется новой сыпью?

Миньоны взрывались визгливым хохотом, а Генрих лишь снисходительно улыбался, поглаживая левретку на своих коленях.

Екатерина Медичи, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, отчаянно пыталась склеить разваливающуюся семью, но тщетно. Франсуа дошел до той точки кипения, когда страх сменяется безрассудством. Развязка наступила сентябрьским вечером, во время одного из пышных маскарадных балов.

Один из фаворитов короля, разгоряченный вином, подошел к Франсуа вплотную и бросил ему в лицо неслыханное, грязное оскорбление. Миньон издевательски поклонился и отвернулся спиной к принцу крови, показывая, что считает его пустым местом. Франсуа резко развернулся и покинул залу.

Спустя час, когда я уже сняла тяжелое бальное платье и сидела в своих покоях, дверь резко распахнулась. На пороге стоял Франсуа. Его трясло. Лицо пошло красными пятнами ярости и загнанного ужаса.

— Марго, — хрипло выдохнул он, бросаясь ко мне. Он вцепился в подлокотники моего кресла, дыша мне в лицо вином и потом. — Ты должна мне помочь. Я больше не могу терпеть. Сегодня они меня оскорбляют, завтра Келюс просто воткнет мне кинжал в спину по приказу Генриха! Умоляю, помоги мне сбежать!

Я медленно отложила костяной гребень. Моя рука рефлекторно коснулась золотой ладанки на груди. В моей памяти мгновенно всплыли Консьержери, кровь на Гревской площади и отрубленная голова моего ангела.

— Вы просите о помощи, Франсуа? — мой голос прозвучал в тишине комнаты, как треск ломающегося льда. — Вы, чья жалкая трусость отправила Жозефа де Ла Моля на плаху? Вы предали нас в Сен-Жермене, спасая свою никчемную шкуру, а теперь смеете приползать ко мне, когда припекло вам?

Он съежился, отводя глаза.

— Я знаю... я виноват перед тобой, сестра, — забормотал он, едва не плача. — Но если я останусь, Генрих меня уничтожит! Мы же одной крови!

Я смотрела на этого жалкого, оспорябленного принца, и в моей голове молниеносно выстраивалась шахматная партия. Если Франсуа останется здесь, он будет вечно глотать пыль из-под сапог королевских миньонов. Но если он сбежит... свободный Алансон, оказавшийся за пределами Лувра, возглавит мятеж. Это будет означать гражданскую войну. Генрих III потеряет покой, а матушка сойдет с ума от ужаса.

Они сами выковали из меня Ледяную королеву. Теперь пришло время насладиться плодами их трудов. Хаос был мне выгоден.

— Встаньте с колен, Франсуа. Вы портите мне ковер, — холодно процедила я, поднимаясь с кресла. — Я помогу вам бежать. Но не ради нашей крови и тем более не из сестринской любви. Я делаю это для того, чтобы вы стали костью в горле нашего августейшего брата.

Мой план был дерзким и простым. Двери Лувра охранялись, но окна моих покоев выходили в пустой, темный ров. Я приказала Жилонне достать самую крепкую и длинную веревку, которую мы использовали для перевязки тяжелых сундуков.

Той же ночью мы втроем привязали конец веревки к тяжелой дубовой балке у окна. Франсуа, накинув темный плащ, перелез через подоконник. Его руки тряслись так сильно, что я боялась, он сорвется вниз и сломает себе шею.

— Держитесь крепче, Ваше Высочество, — прошептала я, глядя на него сверху вниз. — И постарайтесь не предать тех, кто ждет вас за стеной. Во второй раз я веревку не подам.

Он скрылся во тьме. Вскоре снизу донесся глухой стук — Франсуа благополучно приземлился, а затем растворился в ночи, где его уже ждали верные люди с оседланными лошадьми. Я втащила веревку обратно в комнату и бросила её в горящий камин.

Наутро Лувр проснулся от истошных криков. Матушка металась по своим покоям, осознавая катастрофу. Генрих, побледневший от ярости, раздавал приказы поднять конную гвардию, чтобы перехватить беглеца.

Я стояла у окна, спокойно наблюдая за суетой во внутреннем дворе. Мои братья начали открыто жрать друг друга. Я отомстила за унижения, пустив в ход их же собственную ненависть. Здание Валуа дало фатальную трещину, и я, улыбаясь, смотрела, как оно начинает рушиться.

Глава 33. Луи де Бюсси

Если Жозеф был моим ангелом, распятым на дыбе Консьержери, то Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз, явился из самого пекла. Он не просил любви — он требовал поклонения, беря от жизни всё с грацией голодного леопарда. Первый бретёр Франции, любимец моего ничтожного брата Франсуа Алансонского, Бюсси ходил по Лувру так, словно этот дворец построили лишь для того, чтобы подчеркнуть блеск его фамильного герба.

Высокий, мускулистый, с хищным разлетом темных бровей и наглыми, вечно смеющимися глазами, он источал такую сокрушительную мужскую уверенность, что женщины бледнели, едва заслышав звон его шпор. Бюсси презирал смерть. На его счету были десятки убитых на дуэлях, его камзол вечно был забрызган чужой кровью, но Париж прощал ему всё за невероятную, безумную отвагу.

Впервые после казни Ла Моля я почуствовала, как моя ледяная броня начинает плавиться не от нежности, а от бешеного, животного жара. Бюсси не собирался вздыхать у моих ног. Он смотрел на меня так, словно я была крепостью, которую он обязан взять штурмом, разрушив стены до самого основания.

Это случилось еще до бегства Франсуа,душным июльским вечером в замке Фонтенбло.После неудачной охоты все разбрелись по обширному запущенному парку, где вековые дубы сплетались кронами, создавая густую, почти осязаемую темноту. Набежавшая туча закрыла луну, воздух был тяжелым, предгрозовым.

Я гуляла одна по уединенной аллее, пытаясь скрыться от удушливой атмосферы придворных сплетен. Моё платье из тонкого зеленого шелка липло к телу, корсет казался невыносимо тесным.

Внезапно дорогу мне преградила высокая фигура. Из темноты шагнул Бюсси. На нем был расстегнутый у ворота колет, обнажавший сильную шею, а от одежды исходил резкий, терпкий запах дорогой кожи, доброго вина и пороха.

— Ваше Высочество, — его голос, низкий и хриплый, прозвучал в тишине сада как раскат недалекого грома. — Гулять в одиночестве перед грозой — опасная привычка. Призраки могут украсть вашу душу.

— Мою душу давно украли, месье, — холодно ответила я, пытаясь обойти его. — Освободите дорогу.

Бюсси вместо ответа сделал шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство. Его глаза в темноте блестели, как у дикого кота. Он протянул руку и схватил меня за запястье. Его хватка была железной, мозолистые пальцы сжали кожу до боли.

— Пустите, Бюсси! Я закричу! — зашипела я, но сердце моё предательски пропустило удар, а в низу живота разлилось томительное, дурманящее тепло.

— Кричите, Марго, — дерзко усмехнулся он, рывком притягивая меня к себе. — Пусть ваш трусливый братец Франсуа прибежит на помощь. Я проткну его как свинью прямо на этих розах. Вы принадлежите мне. Вы знали это с первой секунды, когда я приехал в Париж.

Он не стал тратить время на галантные уговоры. Его губы, сухие и горячие, обрушились на мои с такой дикой, сокрушительной силой, что у меня подкосились колени. Это был не поцелуй, это была битва. Он кусал мои губы, его язык бесцеремонно ворвался в мой рот, выпивая моё дыхание, подчиняя своей воле. И я, Ледяная королева, сломалась. Мои руки сами собой взлетели вверх, пальцы намертво впились в его широкие, жесткие плечи. Я ответила на этот поцелуй со всей яростью своего долгого одиночества, задыхаясь от нахлынувшей похоти.

Бюсси глухо зарычал. Не выпуская моих губ, он подхватил меня под бедра и понес в глубь зарослей, сминая ногами благоухающие кусты жасмина. Он опустил меня прямо на влажную, теплую траву под сенью старого тиса.

Его руки действовали быстро и грубо. Я услышала жалобный треск рвущегося зеленого шелка — он бесцеремонно разорвал лиф моего платья вместе с тонким батистом сорочки. Моя грудь, свободная и разгоряченная, вздымалась под ночным ветром. Бюсси навис надо мной, его тяжелое, мускулистое тело придавило меня к земле. Его губы скользили по моей шее, кусая ключицы, спускаясь к груди. Когда он грубо, с жадностью голодного зверя смял мой сосок губами, я вскрикнула, выгибаясь на встречу его ласкам.

В его страсти не было святости Ла Моля. Это была чистая, первобытная эротика, замешанная на силе и подчинении. Он задрал мои тяжелые юбки до самой талии. Его жесткая ладонь скользнула по внутренней стороне моего бедра, обжигая кожу, проникая в самое интимное, влажное русло моего желания. Я плавилась под его пальцами, теряя остатки разума. Запах раздавленной травы, жасмина и его мускусного пота кружил голову.

— Ты моя... слышишь, дьяволица? — хрипел он мне в самые губы, раздвигая мои колени своими сильными ногами.

Бюсси вошел в меня единым, мощным толчком. Острая, пьянящая волна наслаждения пронзила моё тело от низа живота до самых кончиков пальцев. Я застонала в голос, не пытаясь сдерживаться, мои ногти до крови процарапали его мускулистую спину сквозь разорванную рубашку. Он двигался в бешеном, яростном ритме, словно пытался вбить меня в эту влажную землю, слиться со мной в одно целое. Каждое его движение отзывалось во мне вспышками огня. Мы катались по траве, задыхаясь, ловя губами капли первого крупного дождя, который наконец хлынул с неба, омывая наши разгоряченные, сплетенные тела.

Когда экстаз накрыл нас, Бюсси издал громкий, победный крик, его тело содрогнулось в финальном порыве, и он тяжело рухнул на мою обнаженную грудь, тяжело и прерывисто дыша.

Гроза бушевала вовсю. Молнии разрезали небо, освещая мертвенным синеватым светом наш дикий альков. Дождь крупными каплями стучал по листьям тиса, смывая с нашей кожи пот и сок раздавленных цветов.

Я лежала, раскинув руки во влажной траве, среди обрывков зеленого шелка, и слушала, как успокаивается стук сердца Бюсси. Моя ледяная маска была разбита в прах, но на её месте не осталось боли. Луи де Бюсси вернул моему телу способность чуствовать. Он подарил мне не любовь — он подарил мне жизнь, дикую и яростную, готовую к новым битвам. Я посмотрела на его красивое, хищное лицо в сполохе молнии и тихо рассмеялась. В этой змеиной яме Лувра у меня появился верный леопард, готовый рвать моих врагов по первому щелчку пальцев. Война продолжалась, но теперь у меня было оружие, перед которым не мог устоять ни один мужчина.

Глава 34. Яд для фаворитов

Воцарение Генриха III превратило Лувр в позолоченный театр абсурда, где декорации были пропитаны кровью, а актеры носили маски из рисовой пудры и помады. Мой брат-король окружил себя «миньонами» — изящными юношами, которые завивали волосы, носили серьги с огромными жемчужинами и пахли так сладко, что в их присутствии начинала кружиться голова. Но за этой изнеженностью скрывались клыки. Миньоны были личной гвардией Генриха, его псами, готовыми вцепиться в горло любому, кто косо посмотрит на их хозяина.

Главной мишенью для их ненависти стали люди моего младшего брата Франсуа и, прежде всего, мой ненасытный леопард — Бюсси д’Амбуаз.

В ту осень 1575 года Париж превратился в арену для бесконечных дуэлей. Вражда между «миньонами» короля и «недовольными» Франсуа вышла за пределы дворцовых шепотков. Они сталкивались на узких улочках, у дверей кабаков и прямо в галереях Лувра. Стычки происходили по любому поводу: косой взгляд, неосторожное слово о цвете лент на камзоле, случайный толчок плечом.

— Посмотри на этих напудренных шутов, Марго, — Бюсси брезгливо сплевывал, глядя, как миньоны короля — Келюс, Можирон и Ливаро — шествуют мимо нас, покачивая бедрами и обмахиваясь веерами. — От них несет борделем и ладаном. Я выпотрошу их всех, как рождественских гусей.

— Будь осторожен, Луи, — я касалась его руки, чувствуя, как под кожей перекатываются стальные мускулы. — Мой брат Генрих не прощает обид своим любимцам. Он использует их как яд. Медленный, вкрадчивый яд, который убивает незаметно.

Но Бюсси не умел быть осторожным. Он жил напоказ. Каждое утро он выходил на дуэль, и каждое утро в Париж привозили трупы молодых дворян с распоротыми животами. Кровь текла по сточным канавам, смешиваясь с грязью и нечистотами. Лувр задыхался от не нависти.

Екатерина Медичи наблюдала за этой бойней со своим обычным непроницаемым лицом. Она позволяла сыновьям рвать друг друга на части, зная, что в этой борьбе ослабевают обе стороны, оставляя власть в её пухлых, пахнущих фиалками руках.

Однажды вечером напряжение достигло предела. В большой зале Лувра, прямо во время королевского ужина, Можирон — один из самых дерзких любимцев короля — позволил себе сальную шутку в адрес моей чести, намекая на мои ночные прогулки в парке.

Бюсси не произнес ни слова. Он просто встал, подошел к Можирону и с размаху плеснул ему в напудренное лицо кубок тяжелого анжуйского вина.

— Твой язык слишком длинный, мальчик, — прорычал Бюсси, и в тишине залы звук его голоса был подобен удару топора. — Завтра на рассвете у заставы Сент-Антуан я укорочу его вместе с твоей головой.

Король Генрих III побледнел, его тонкие пальцы, унизанные перстнями, судорожно сжали край скатерти. Он посмотрел на Бюсси с такой концентрированной, змеиной злобой, что мне стало холодно. В этот миг я поняла: мой брат-король уже вынес приговор. Но не в честном бою. Генрих III не любил честных боев. Он любил интриги и ловушки.

Той ночью я не могла уснуть. Духота в спальне была невыносимой. Я вышла на балкон, глядя на темные очертания города. Внезапно дверь моих покоев тихо скрипнула. Я вздрогнула, рука инстинктивно легла на рукоять маленького кинжала, который я теперь всегда носила в складках платья.

Это был Генрих Наваррский. Мой муж вошел бесшумно, прикрыв дверь за собой. На нем был простой дорожный плащ.

— В замке пахнет серой, Марго, — тихо произнес он, подходя ко мне. — Твой брат-король готовит засаду. Твой Бюсси слишком заигрался. Завтра на рассвете его будут ждать не только миньоны, но и наемники в тени деревьев.

— Откуда ты знаешь? — я впилась пальцами в его предплечье.

— Мои уши везде, — Генрих цинично усмехнулся. — Бюсси — кость в горле у Валуа. Они хотят избавиться от него руками Келюса и Можирона, но подстраховались аркебузирами. Если хочешь, чтобы твой леопард остался жив, передай ему: пусть не едет к Сент-Антуан в одиночку.

Я посмотрела на Наваррского. Мы по-прежнему были союзниками в этом аду.

— Почему ты помогаешь мне, Генрих? Тебе ведь выгодно, если Бюсси исчезнет. Он — правая рука твоего конкурента, Франсуа.

Наваррский пожал плечами, и в его глазах промелькнула та самая звериная хитринка.

— Мне нужно, чтобы в Лувре продолжалась свалка. Пока они режут друг друга, они забывают про меня. А я... я готовлюсь к своему собственному прыжку.

Он ушел так же внезапно, как и появился.

Я немедленно послала Жилонну к Бюсси с запиской, написанной на обрывке кружева. Я предупреждала его о западне, я умоляла его быть осторожным. Но Бюсси лишь рассмеялся, когда прочитал мои слова. Он прислал ответ: «Королевский яд не берет тех, кто пьет кровь врагов. До встречи в твоей постели, моя королева».

Утром я стояла у окна, кусая губы. На рассвете в Париж привезли раненых. Бюсси выжил, прорубив себе путь сквозь толпу наемников, но Можирон был смертельно ранен, а Келюс получил тяжелый удар в грудь.

Лувр погрузился в траур, который был страшнее любой войны. Король Генрих III лично дежурил у постелей своих умирающих любимцев, плача и проклиная Бюсси. Екатерина Медичи лишь молча пересчитывала потери.

Я сидела в своих покоях, сжимая в руках ладанку Ла Моля. Яд для фаворитов был приготовлен, и хотя Бюсси сумел избежать смерти в этот раз, я чувствовала: петля затягивается. В этом дворце нельзя побеждать вечно. Каждая победа лишь увеличивала порцию яда, которую Генрих III готовил для нас всех. Мой леопард был в ярости, мой муж — в ожидании, а я... я снова превращалась в лед, понимая, что следующая порция крови будет принадлежать кому-то из самых близких.

Глава 35. Побег Наваррского

Февраль 1576 года принес в Париж небывалые метели. Снег валил трое суток подряд, укутывая серое чудовище Лувра в пышный, обманчиво чистый белый саван. Но под этим слоем девственного снега по-прежнему дымилась и бурлила грязь тайных заговоров. В воздухе пахло грозой — той страшной, неминуемой развязкой, которую мы с моим мужем, Генрихом Наваррским, приближали каждый день.

Наш «союз во спасение», скрепленный в утро Варфоломеевской резни, подошел к своей критической точке. Из Лувра уже сбежал мой младший брат Франсуа Алансонский, примкнувший к армии мятежников. Генрих III рвал и метал. Каждую минуту мой муж рисковал оказаться в Бастилии или получить отравительный поцелуй от матушкиного парфюмера Рене. Беарнский медведь слишком долго притворялся послушным домашним псом; петля на его шее затягивалась всё туже.

— Пора, Марго, — тихо произнес Генрих, войдя в мою спальню поздним вечером третьего февраля.

Двери были заперты, Жилонна караулила в коридоре. Наваррский сбросил на пол тяжелый парадный плащ. На нем был простой, неброский охотничий колет из толстой кожи, а от сапог несло конским навозом и дегтем. Его хитрые, живые глаза горели сухим, лихорадочным блеском.

— Мои люди ждут у ворот Сен-Марсель. Лошади оседланы. Завтра утром король устраивает большую охоту в лесах Санлиса. Это мой единственный шанс. Если я не уеду завтра, послезавтра меня найдут в постели с перерезанным горлом, а матушка объявит, что я скончался от избытка меланхолии.

Я сидела у туалетного столика, лениво расчесывая свои густые темные волосы. Мое лицо, как всегда, было ледяной, непроницаемой маской.

— Вы рискуете моей головой, Генрих, — ровным, бесстрастным тоном ответила я, глядя на его отражение в венецианском зеркале. — Как только вы сбежите, Генрих III и матушка обрушат весь свой гнев на меня. Я останусь сдесь заложницей. Меня запрут в четырех стенах или...

— Вы сильная, Марго. Вы Валуа, они не посмеют убить принцессу крови открыто, — Наваррский подошел сзади и резко, с силой опустил свои шершавые, мозолистые ладони на мои обнаженные плечи. Его прикосновение обожгло кожу. От него исходил мощный, дикий жар — жар зверя, почуявшего свободу. — Мы заключили сделку на полу моей разгромленной спальни. Я держу свое слово. Помогите мне уйти, отвлеките внимание короля, и я клянусь: как только я закреплюсь на юге, я вырву вас из этой змеиной ямы. Вы будете моей королевой, настоящей, а не этой напудренной куклой для балов.

Я посмотрела на его пальцы, сжимавшие мои плечи. В этом человеке не было ни капли утонченности Ла Моля, ни бретерского блеска Бюсси. Но в нем была неистребимая, первобытная воля к жизни. Он был хищником, который умел выживать там, где другие гнили в могилах. И в этот миг я поняла, что помогу ему. Не из нежности, а потому, что его побег был моим единственным билетом на свободу в будущем.

— Слушайте меня внимательно, сир, — я повернулась к нему, сбросив его руки. Мой взгляд был острым, как лезвие стилета. — Завтра на охоте за вами будут следить миньоны короля — Келюс и Сент-Люк. Вы должны казаться абсолютно расслабленным. Пейте вино, женитесь на фрейлинах, делайте вид, что вас интересуют только собаки и зайцы. Когда охота углубится в чащу у прудов, Сент-Люк отвлечется на королевскую свору. В этот момент вы должны уходить. Не по главной дороге — там засада. Скачите через овраги к аббатству, мои люди подкупят там привратника, ворота будут открыты.

Генрих внимательно слушал, впитывая каждое слово. Желваки ходили на его скулах.

— А вы? Что будете делать вы, когда начнется переполох? — спросил он, вглядываясь в мои глаза.

— Я сделаю то, что умею лучше всего, — цинично улыбнулась я, и мои карминовые губы приоткрылись, обнажив белые зубы. — Я пойду к королеве-матери. Я буду плакать, биться в истерике, кричать, что вы предали мою любовь и бросили меня в позоре. Я разыграю перед ней такой спектакль, что она сама начнет меня утешать. Это даст вам лишних три часа форы, пока гвардейцы будут обыскивать Париж в поисках ваших следов.

Генрих вдруг коротко, хрипло рассмеялся. В его глазах вспыхнуло то самое темное, порочное восхищение, которое он испытывал ко мне каждый раз, когда я демонстрировала свою змеиную породу.

— Вы дьяволица, Марго. Истинная дочь своей матери, — он резко наклонился и впился в мои губы быстрым, жестким, соленым от пота поцелуем. В этом прикосновении не было эротики любви, это было яростное скрепление боевого братства. — До встречи на юге, моя королева.

Он отстранился, накинул плащ и бесшумно, как тень, выскользнул из моих покоев через потайную дверь.

Утро четвертого февраля встретило нас колючим, ледяным ветром. Королевский выезд в Санлис был пышным: лаяли гончие, трубили рога, миньоны в надушенных мехах гарцевали на холеных лошадях. Я провожала мужа со ступеней Лувра, на глазах у всего двора нежно поправив воротник его охотничьего колета и поцеловав в щеку. Король Генрих III удовлетворенно улыбался, глядя на эту сцену и думая, что полностью контролирует своего беарнского пленника. Какая глупость.

Весь день я провела в своих покоях, меряя комнату шагами. Время тянулось, как густая смола. В ушах всё время стоял стук копыт и лай собак. Наверное, так чувствует себя заговорщик, ожидающий взрыва мины, которую он сам заложил под фундамент дворца.

В районе четырех часов дня Лувр содрогнулся.

В коридорах поднялся невообразимый шум: топот сотен сапог, звон оружия, истеричные крики гвардейцев. Дверь моей спальни с треском распахнулась, и внутрь ворвался Генрих III. Его лицо, обычно густо напудренное, было багровым от ярости, глаза выкатились из орбит, а изо рта брызгала слюна. За его спиной стояли швейцарцы с обнаженными шпагами.

— Где он?! — завизжал король, хватая меня за плечи и безжалостно комкая шелк моего утреннего платья. — Где твой смердящий муж, Марго?! Он сбежал! Он обманул моих людей в лесу и ускакал в сторону Луары! Ты знала об этом?! Ты помогла ему?!

Я не моргнула и глазом. Ледяная маска, которую я ковала годами, сработала безупречно. Я мгновенно упала на колени прямо к его ногам, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, надрывно, со слезами, которые я заставила себя выжать из самых глубин своего актерского мастерства.

— Сир! Что вы говорите?! — кричала я, хватая брата за подол камзола. — Он бросил меня?! Этот неблагодарный гасконский пес оставил меня сдесь на позор?! Я ничего не знала, клянусь вам всеми святыми! Он говорил, что едет на обычную охоту! Он предал мою верность!

Из тени коридора медленно вышла королева-мать. Екатерина Медичи пристально смотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, медленно перебирая костяные четки. В ее взгляде боролись подозрение и холодный политический расчет. Она видела мои слезы, видела мою разорванную на груди сорочку, которую я нарочно потянула в порыве «отчаяния».

— Оставь ее, Генрих, — тихо, но веско произнесла матушка, останавливая готового ударить меня короля. — Она Валуа. Наваррский не стал бы доверять женщине нашей крови свой самый главный секрет. Он просто использовал ее как ширму. Изгнанник ушел, но его заложница осталась у нас. Заприте ее. Отныне Маргарита Наваррская не покинет Лувр без моего личного дозволения.

Король брезгливо оттолкнул меня носком сапога и вышел, выкрикивая приказы о погоне. Гвардейцы выстроились у моих дверей, закрывая сундуки и отрезая меня от внешнего мира.

Я поднялась с колен, вытерла слезы краем простыни и подошла к зеркалу. Лицо мое было спокойным. Глаза горели сухим, торжествующим огнем. Генрих Наваррский был на свободе. Медведь сорвался с цепи и теперь собирал армию на юге. А я... я осталась заложницей в Лувре, запертой в золотой клетке, где каждый шорох за дверью мог принести смерть. Но я знала: игра только началась, и теперь у меня был свой собственный король на доске, готовый перевернуть всю Францию, чтобы вернуть свою королеву.

Глава 36. Заложница Лувра

Когда за моим мужем захлопнулись невидимые ворота Парижа, для меня захлопнулись двери самого Лувра. Дворец, который когда-то казался мне сценой для блестящих балов, окончательно превратился в каменную тюрьму, где надзирателями были мои собственные родственники, а судьями — жирные навозные мухи, всё так же лениво кружившие над бархатными портьерами.

Король Генрих III не простил мне побега Наваррского. Мои театральные слезы и разорванный в клочья воротник утренней сорочки дали Генриху Беарнцу драгоценные часы форы, но когда погоня вернулась ни с чем, матушка быстро сообразила, кто срежиссировал этот грандиозный фарс.

Меня заперли в моих покоях, располагавшихся в старом крыле дворца. У дверей круглосуточно дежурили четверо швейцарских гвардейцев из личного отряда короля. Их тяжелые алебарды с сухим стуком опускались на паркет всякий раз, когда Жилонна пыталась высунуть нос в коридор, чтобы выпросить у кухонных слуг хотя бы свежей воды или чистых свечей. Нам устроили настоящую осаду.

— Они уморят нас голодом, мадам! Или подсыплют яд в этот тухлый паштет, который нам приносят раз в сутки! — Жилонна рыдала, забившись в угол между сундуками, и мелко крестилась, глядя на закрытую дверь.

— Замолчи, — ледяным тоном обрывала я её, не отрывая взгляда от венецианского зеркала.

Каждое утро я заставляла себя вставать, умываться ледяной водой и одеваться так, словно меня ждал парадный выход к королевскому столу. Я вшивала жесткий китовый ус в корсет, затягивая его до тех пор, пока дыхание не становилось коротким и прерывистым, высоко вздымая мою обнаженную выше выреза грудь. Я белила лицо рисовой пудрой до мраморной бледности, а губы красила густым кармином. Даже в тюрьме я оставалась Маргаритой де Валуа. Королевы не принимают унижения в растрепанных чувствах и засаленных халатах.

Моё одиночество прерывалось лишь унизительными обысками.

Раз в неделю в мои покои без стука врывался капитан гвардейцев де Нансэ в сопровождении двух безликих шпионок моей матери. Они вели себя как рыночные воры. Переворачивали мои сундуки, швыряли на пол изысканные шелковые платья, расшитые жемчугом, прощупывали подкладку тяжелых зимних мантий и вспарывали ножами перины. Они искали письма. Искали шифры, тайные послания от сбежавшего мужа или от моего леопарда Бюсси, которого король поспешно удалил от двора, лишив всех должностей.

Я стояла посреди комнаты, прямая как стрела, скрестив руки на груди, и смотрела на обыскивающих с таким уничтожающим, царственным презрением, что гвардейцы инстинктивно обходили меня стороной. Моя нагота — духовная нагота заложницы — была прикрыта броней из чистой гордости.

В конце марта туманы над Сеной сменились затяжными, холодными дождями. Заложничество тянулось бесконечно. У меня отобрали книги, мне запретили писать. Мой мир сузился до размеров четырех стен, обитых потемневшими гобеленами, с которых на меня насмешливо смотрели античные боги.

Однажды ночью, когда Париж затих под стук дождя, дверь моей спальни тихо, беззвучно скрипнула. Засов не был задвинут снаружи — король доверял только своим швейцарцам в коридоре.

Я мгновенно проснулась, рука моя привычно скользнула под подушку, где лежал маленький стилет с рукоятью из слоновой кости. В темноте спальни выросла массивная, высокая фигура. От визитера пахло мокрым сукном, ладаном и... засахаренными фиалками. Запах моей матери. Но это была не она.

— Не прирежь меня, сестренка, — раздался тихий, изящный, сочащийся ядом голос.

Генрих III. Мой брат-король.

Он пришел один, без своих миньонов, держа в руке лишь одну тусклую восковую свечу. На нем был длинный черный плащ, а его бледное, напудренное лицо в колеблющемся свете казалось ликом покойника. На ушах его поблескивали крупные жемчужные серьги.

Он подошел к кровати и сел на самый край. Матрас прогнулся. Я приподнялась на подушках, подтянув простыню до самого подбородка, но не выпуская стилета из руки под одеялом.

— Зачем ты пришел, Генрих? — спросила я, и мой голос прозвучал как хруст льда. — Принес мне порцию яда от мэтра Рене? Или решил лично задушить заложницу, раз уж твои гвардейцы не умеют скакать на лошадях так же быстро, как мой муж?

Король тихо, мелко рассмеялся. Этот смех был похож на шорох сухих листьев.

— Ты всегда была слишком остра на язык, Марго. Из-за этого языка ты и сидишь здесь. Твой смердящий гасконец уже в Ла-Рошели. Он снова надел свои грязные гугенотские тряпки, молится своему еретическому Богу и собирает армию, чтобы разорвать Францию на куски. А ты... ты помогла ему.

Он внезапно протянул руку — его длинные, унизанные перстнями пальцы, пахнущие дорогой помадой, бесцеремонно схватили меня за подбородок, заставляя повернуться к свету свечи. Его взгляд, мутный, издерганный, полный затаенной не нависти, впился в моё лицо.

— Ты думаешь, что ты умнее всех, Марго? Думаешь, Беарнец вернется за тобой? — Генрих III сжал пальцы сильнее, так что я почуствовала, как зубы вонзаются в слизистую щеки. — Он использует тебя. Как только ему станет выгодно, он найдет себе другую, протестантскую шлюху, а тебя оставит гнить в этих стенах. Ты сдесь до конца своих дней, сестра. Ты залог его примерного поведения. И если он сделает хотя бы один неверный шаг, если его армия перейдет Луару... — он приблизил свое лицо к моему так близко, что я почувствовала удушливый запах его духов, — я лично прикажу де Нансэ вскрыть тебе вены прямо в этой постели. И матушка не скажет ни слова. Нам нужна покорная Наварра, а не живая принцесса-предательница.

Я смотрела в его воспаленные глаза. Страх попытался поднять голову, но я раздавила его внутри себя с жестокостью истинной Валуа. Я не отвела взгляда. Я медленно, с силой подалась вперед, вынуждая его ослабить хватку на моем подбородке.

— Ты трус, Генрих, — тихо, со всей не навистью, на какую была способна, выдохнула я ему прямо в губы. — Ты боишься моего мужа. Боишься моего леопарда Бюсси. Боишься собственного брата Франсуа. Ты умеешь воевать только с женщинами в их спальнях, окружив замок сотнями швейцарцев. Делай что хочешь. Запирай, мори голодом, вскрывай вены. Но помни: кровь заложницы не смоет твой позор. Она задушит твое королевство.

Генрих III резко отстранился, его лицо перекосилось от злобы. Он вскочил с кровати, едва не опрокинув свечу.

— Сгнивай здесь, сука! — прошипел он, накидывая капюшон плаща. — Сгнивай в своем одиночестве. Ни один мужчина больше не войдет в эту комнату. Ни один лучик света не проникнет сквозь эти шторы. Ты умерла для Франции, Марго. Забудь это имя.

Он стремительно выбежал из спальни, захлопнув дверь. В коридоре снова раздался глухой, зловещий стук гвардейских алебард.

Я осталась одна в темноте. Стилет в моей руке был горячим от пота ладони. Меня била крупная дрожь — дрожь не от страха перед смертью, а от невыносимого, удушливого бессилия заложницы. Меня замуровали заживо.

Я откинулась на подушки и уставилась в невидимый потолок. Дождь за окном продолжал монотонно стучать по свинцовым переплетам, словно отсчитывая капли моей уходящей юности. Но я знала: пока бьется мое сердце, пока я могу дышать сквозь корсет, я буду бороться. Ледяная королева Лувра не сдастся без боя. Игра стала смертельной, и я была намерена выжить в этой каменной клетке, чего бы мне это ни стоило.

глава 37.Изнанка галльского рыцаря

В этот раз Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз, всё же проявил благоразумие, несвойственное его горячей натуре. Вняв моим настойчивым предупреждениям о готовящейся ловушке, он оседлал коня и под покровом ночи покинул Париж. Он умчался в провинцию, под крылышко моего беглого брата Франсуа Алансонского, чьим шамбелланом и главным управляющим он теперь являлся.

Двор вздохнул с облегчением, а юные фрейлины проливали слезы, оплакивая отъезд «безупречного рыцаря».

Я смотрела из окна на пустой двор Лувра и лишь снисходительно кривила губы. О, эти наивные дурочки! Они видели в Бюсси героя рыцарских романов, ожившего Ланселота. Но я, делившая с ним ложе и тайны, знала о нём всё. В моем холодном, расчетливом уме образ Бюсси был лишен всякого романтического флера.

Он не был рыцарем. Он был великолепным, смертоносным и абсолютно беспринципным хищником.

Его жизнь представляла собой сотканный из противоречий гобелен, где изящные шелковые нити переплетались с грязью и запекшейся кровью.

Лицемерный поэт: Бюсси обладал несомненным литературным талантом. Он писал для меня потрясающие любовные стихи, в которых рассуждал о возвышенных чувствах и клялся, что главная добродетель влюбленного — это святая тайна. Но в реальной жизни? Этот «хранитель тайн» был невероятным хвастуном. Едва встав с чужой постели, он спешил раструбить о своих победах на каждом углу. Его длинный язык скомпрометировал не одну знатную даму Парижа.

Смертоносный задира: У него почти не было друзей, зато недоброжелателей — легионы. Бюсси был завзятым бретёром, для которого, как метко говорили при дворе, «повод для вызова мог уместиться на лапке мухи». Он убивал с холодным, жестоким изяществом, наслаждаясь превосходством своего клинка.

Но хуже всего было то, что скрывалось за его военной выправкой. Я помнила Варфоломеевскую ночь. В то время как другие убивали из фанатичной ненависти или животного страха, Бюсси убивал ради выгоды.

Под прикрытием религиозной резни он собрал вооруженный отряд и хладнокровно вырезал своего собственного родственника — гугенота Антуана де Клермона, маркиза де Ренель. И всё это лишь потому, что отец Бюсси вел с маркизом судебную тяжбу из-за земель!

Суд, разумеется, после резни решился в пользу семьи Бюсси. Позже шептались, что той ночью его люди прикончили еще шестерых родственников, чтобы расчистить путь к наследству. Настоящий шакал в львиной шкуре.

Его поездка в Польшу в свите Генриха Анжуйского стала еще одной позорной страницей. В то время как мой брат страдал от холода и скуки, Бюсси развлекался тем, что устраивал дипломатические катастрофы. В одном из немецких городов этот «галантный кавалер» попытался силой взять хозяйку гостиницы. Скандал был чудовищным, и Генриху стоило немалых денег и усилий замять его, чтобы местных жителей не подняли на бунт.

Зачем же он был мне нужен?

Зачем я, Маргарита Валуа, вдова по Жозефу де Ла Молю, чье сердце было навеки заперто в ладанке, взяла этого скандалиста и убийцу в свои любовники?

Ответ был прост: мне нужно было оружие. Идеальное, острое, не знающее сомнений оружие против Генриха III и его разряженных миньонов.

По возвращении из Польши я сама приблизила Бюсси к себе. Я напоила его своей страстью, я стала его покровительницей и именно я буквально за руку привела его на службу к Франсуа. Мой младший брат-мятежник нуждался в цепном псе, а Бюсси идеально подходил на эту роль.

При полном, хотя и тайном, моем одобрении, Бюсси стал терроризировать двор. Он открыто издевался над людьми короля, затевал кровавые ссоры, которые то и дело перерастали в массовые вооруженные столкновения прямо на улицах Парижа. Он был моим мстителем, моим красивым, безжалостным монстром, которого я спускала с поводка, чтобы он рвал глотки врагам.

Я закрыла окно, отсекая шум вечернего города. Бюсси уехал к Франсуа, и теперь провинция содрогнется от их совместных интриг. А я останусь в Лувре. Ледяная королева, которая больше не верит в рыцарей, но в совершенстве научилась управлять чудовищами.

Глава 38. Золотая клетка и предательство на шелковых простынях

Генрих III не простил мне побега Франсуа. Мой венценосный брат прекрасно понимал, что без моего хитроумия и холодной расчетливости Алансон никогда бы не покинул Лувр. В наказание король решил вырвать мне жала, превратив мои покои в изысканную, выстланную бархатом тюрьму.

Дворец стал для меня золотой клеткой. Стража стояла у моих дверей днем и ночью. Мне запретили покидать Лувр, принимать несанкционированных визитеров и даже писать письма без предварительной проверки королевскими ищейками. Я оказалась в полной изоляции, отрезанная от пульса Франции. Генрих думал, что задушит меня тишиной. Но при всей своей изощренной жестокости он забыл одно из главных неписаных правил нашего двора: никогда не ставьте мужчину охранять женщину, если эта женщина — Валуа.

Моей новой целью стал офицер королевской гвардии, приставленный следить за мной — молодой, пышущий здоровьем дворянин, чье имя история может смело забыть. Назовем его шевалье де Кревкёр.

Он был предан своему королю, но его солдатская прямолинейность быстро разбилась о мою порочную изощренность. Я не играла с ним в любовь, не вздыхала при луне и не читала стихов Ронсара. Я соблазнила его ледяной властностью. Я позволила ему перешагнуть порог моей спальни, заставив поверить, что этот грубый вояка укрощает саму Ледяную королеву.

Наши встречи были лишены всякой нежности. Пока он с животной, слепой страстью сминал мои простыни, я методично, по капле, вытягивала из него то, что ценилось в Лувре дороже золота и алмазов — информацию.

Однажды ночью, тяжело дыша после близости, он лежал рядом. Я рассеянно перебирала его жесткие, влажные от пота волосы, дожидаясь, когда расслабленность окончательно развяжет ему язык.

— Ваш венценосный брат в бешенстве, мадам, — прошептал гвардеец, прижимаясь губами к моему плечу. — Дворец гудит, как растревоженный улей. Король не спит уже третью ночь, а королева-мать рвет на себе волосы.

— Что же лишило сна нашего повелителя? Очередная морщина на лице Келюса? — лениво и равнодушно спросила я, хотя внутри меня всё натянулось, как тетива арбалета.

И тогда он рассказал мне всё. Эти новости стоили того, чтобы терпеть запах казармы и тяжесть его тела в моей постели.

Политическая карта Франции вновь полыхнула огнем. Шахматные фигуры пришли в движение:

Мятеж Франсуа: Мой брат Алансон не просто скрылся в провинции. Он поднял знамена мятежа, собрав вокруг себя армию «недовольных» — могущественных дворян, уставших от тирании Генриха и засилья его напудренных фаворитов.

Побег Наваррского: Мой законный супруг, который годами мастерски разыгрывал роль покорного пленника и ревностного католика, нанес свой удар. Под предлогом охоты в лесах Санлиса Генрих Беарнский вырвался из-под надзора. Едва оказавшись в безопасности на юге, он публично отрекся от католической мессы, вновь надел маску предводителя гугенотов и бросил открытый вызов короне.

Смертоносный альянс: Самый страшный кошмар матушки Екатерины стал реальностью. Мой брат и мой муж объединились. Католическая оппозиция и протестантские полки слились в единую разрушительную силу.

— Они раскачивают страну, мадам, — голос моего любовника дрогнул, выдавая солдатский страх. — Надвигается новая гражданская война. Говорят, объединенная армия принцев готова идти на Париж.

Я мягко отстранила гвардейца, сославшись на головную боль, и отвернулась к стене. В спальне царил полумрак, и никто не мог увидеть, как мои ярко накрашенные губы изогнулись в широкой, торжествующей улыбке.

Моя изоляция потеряла всякий смысл. Пока Генрих III параноидально запирал меня в клетке, считая корнем всех зол, настоящая буря сорвалась с цепи за стенами столицы. Мой муж и мой брат — два человека, которых я презирала за трусость, но чьи судьбы были намертво связаны с моей, — наконец-то показали зубы.

Они ввергали Францию в пучину новой кровавой бойни, и я точно знала, что будет дальше. Когда заговорят пушки, а королевская казна опустеет, Генриху III понадобятся не истеричные миньоны. Ему понадобятся искусные переговорщики, способные договориться с лидерами мятежников. И тогда тяжелые засовы на моих дверях неминуемо рухнут.

Я прижала ладонь к холодному металлу золотой ладанки на своей груди.

«Слышишь, Жозеф? — беззвучно прошептала я во тьму. — Кровь снова польется рекой. Валуа начинают пожирать сами себя, и я буду смотреть на этот пир из первого ряда».

Глава 39. Фальшивый мир и гасконское лезвие

Осада моей спальни длилась долгие месяцы. Стража у дверей сменялась, замки лязгали, но настоящая жизнь текла за этими толстыми стенами.

Однажды ночью, когда тяжелый, душный мрак опустился на Париж, гобелен с изображением Дианы-охотницы едва заметно дрогнул. Из потайного хода, о существовании которого я даже не подозревала, бесшумно выскользнула долговязая тень.

Это был Шико.

Он не шутил и не улыбался. Его лицо, обычно скрытое под маской ленивой насмешки, было серьезным и сосредоточенным. В руках он держал темный плащ.

— Одевайтесь, мадам, — тихо бросил гасконец, подходя к моей кровати. — У меня есть лошади у Сены и верные люди. Через три дня вы будете в Наварре, вне досягаемости когтей вашего августейшего брата. Мы уходим сейчас.

Я приподнялась на локте, глядя на этого удивительного человека. Он рисковал головой — не просто должностью шута, а самой жизнью, чтобы вытащить меня из этой бархатной тюрьмы. Внутри меня шевельнулось давно забытое чувство теплой благодарности, но мой разум, натренированный матушкой Екатериной, оставался ледяным.

Я медленно покачала головой.

— Еще не время, мой друг, — ответила я, откидываясь на подушки. — Если я сбежу сейчас, я стану просто еще одной беглой пешкой, испуганной женщиной, прячущейся по темным углам. Я покину Лувр только тогда, когда Генрих сам, стиснув зубы, откроет передо мной парадные двери.

Шико долго смотрел на меня своим цепким, пронзительным взглядом, затем усмехнулся, бросил плащ на спинку кресла и исчез в стене так же незаметно, как и появился. Он понял. Мы оба знали, что политический шторм долго не продлится.

И я оказалась права.

Екатерина Медичи, великая ткачиха компромиссов, снова взялась за работу. Увидев, что объединенная армия моего мужа и брата грозит смести династию Валуа с лица земли, она поспешила навстречу мятежникам с золотом, лестью и уступками. В мае 1576 года был подписан знаменитый Эдикт в Болье, который при дворе метко прозвали «Миром Месье». Матушка залила пожар ценой невероятных унижений для короны.

Моя изоляция закончилась. Двери распахнулись. Мятежники получили неслыханные права.

Но самое смешное в этом фальшивом мире было то, как по-разному распорядились победой два главных бунтовщика.

Генрих Наваррский, мой немытый Беарнец, доказал, что под его грубоватой внешностью скрывается ум гениального тактика. Ему хватило мудрости не возвращаться в Париж. Забрав все преференции и свободы, дарованные гугенотам, он остался на Юге, наслаждаясь своей властью и подальше держась от матушкиных ядов и кинжалов. Он был в безопасности.

А вот Франсуа... О, мой глупый, тщеславный брат!

Он явился ко двору как настоящий триумфатор. По условиям мира он получил баснословный удел и новый, сверкающий титул — герцог Анжуйский. Тот самый титул, который когда-то носил нынешний король Генрих III. Франсуа вышагивал по галереям Лувра, распушив хвост, словно павлин, свято веря, что теперь он на равных с монархом.

Его триумф был омерзителен Генриху III. Король скрежетал зубами, глядя на самодовольную, изрытую оспой физиономию младшего брата, но открыто нарушить свежий мирный договор не смел.

И тогда на сцену вышел Шико.

Генрих использовал своего шута как идеально отточенный скальпель, чтобы публично вскрывать гнойники тщеславия Франсуа. Это произошло в Большой зале, при всем дворе. Франсуа, облаченный в расшитый золотом бархат, принимал поклоны придворных, когда Шико, развалившись на ступеньках трона у самых ног ухмыляющегося короля, громко зевнул и потянулся.

— Скажи-ка мне, Генрих, сын мой, — раскатисто протянул Шико, указывая огрызком яблока на новоиспеченного герцога Анжуйского. — Я всегда думал, что титул подобен плащу. Если плащ снят с плеч гиганта и наброшен на карлика, то карлик просто путается в полах и выглядит еще смешнее, не так ли?

В зале повисла мертвая тишина. Франсуа пошел багровыми пятнами.

— Что ты несешь, дурак?! — взвизгнул он, хватаясь за эфес шпаги.

— Я лишь рассуждаю о географии, Ваше Высочество! — невинно захлопал глазами Шико, ничуть не смутившись. — Вы получили Анжу, Турень и Берри. Огромные земли! Но как я ни вглядываюсь, я вижу всё ту же маленькую, дрожащую жабу, которая однажды ночью так неуклюже сползала по веревке в луврскую канаву, что едва не отбила себе королевское достоинство. Поразительно! Титул вырос, а человек в нем так и остался... недоразумением.

Миньоны короля разразились визгливым смехом. Генрих III закрыл лицо веером, чтобы скрыть мстительную, жестокую улыбку, но его плечи тряслись от хохота.

Франсуа стоял посреди залы, уничтоженный, раздавленный, превращенный в посмешище. Все его земли и новые титулы рассыпались в прах перед метким, безжалостным словом гасконца.

Я стояла в стороне, обмахиваясь черным кружевным веером, и смотрела на Шико. Наши взгляды на мгновение встретились. Я чуть заметно кивнула ему в знак восхищения. Он ответил мне легким салютом надкусанного яблока.

Мир в Болье был подписан на бумаге, но в коридорах Лувра война никогда не прекращалась. Она просто меняла оружие. И пока Франсуа тешил себя иллюзиями победы, мы с Шико прекрасно понимали: этот двор не прощает тех, кто заставляет короля унижаться. Кровь еще прольется.

Глава 40. Кровь на шелке и возвращение леопарда

Вместе с моим тщеславным братом Франсуа в развращенный, гудящий от сплетен Париж вернулся и мой цепной хищник — Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз.

Если Алансон въезжал в Лувр с напыщенностью раздувшегося индюка, то Бюсси ступал по дворцовым плитам с грацией и высокомерием истинного леопарда. За время пребывания в провинции он ничуть не растерял своей дерзости. Напротив, теперь, чувствуя за спиной мощь титула главного управляющего герцога Анжуйского, он окончательно перестал считаться с кем-либо, включая самого короля.

Двор затаил дыхание. Столкновение было неизбежно.

Королевские «миньоны» — Келюс, Можирон, Шомберг и д’Эпернон — ненавидели Бюсси до скрежета зубовного. В их глазах он был наглым выскочкой, а в его глазах они были лишь разряженными куклами, недостойными носить шпаги. Бюсси не упускал случая пройтись по их напудренным лицам и кружевным воротникам самыми грязными, площадных насмешками.

Взрыв прогремел ясным днем, прямо у ворот Лувра.

Никто уже и не помнил, что послужило формальным поводом — небрежно брошенный взгляд, не уступленная дорога или очередная колкость. Сталь со звоном вырвалась из ножен. Бюсси, один против нескольких любимцев короля, дрался с пугающим, первобытным остервенением. Это был не изящный придворный поединок до первой крови, а настоящая уличная бойня.

Когда подоспела швейцарская гвардия, чтобы разнять дерущихся, камни мостовой были щедро залиты кровью. Один из миньонов корчился на земле с пробитым плечом, другой зажимал распоротое бедро. Бюсси же, вытерев окровавленный клинок о бархатный плащ поверженного противника, лишь надменно расхохотался прямо в лица подоспевших офицеров и неспешно удалился.

Король бушевал. Франсуа трусливо прятался в своих покоях. А я… я ждала наступления ночи.

Он вломился в мою спальню за полночь, отбросив тяжелую портьеру. Бюсси не стал переодеваться после драки. Его одежда была разорвана, на рукаве темнело свежее, липкое пятно от скользящего удара чьей-то шпаги.

От него исходил густой, тяжелый дух дикого зверя. Он вонял конским потом, пылью, дешевым вином, которым промывал рану, и железом — острым, солоноватым запахом свежей человеческой крови.Он явился во дворец сам.Он не боялся ни бога,ни дьявола,а уж тем более короля Генриха!

В нем не было ни капли той поэтической возвышенности, которой он так кичился в своих стихах. Передо мной стоял не придворный кавалер, а первобытный самец, разгоряченный недавним убийством и адреналином схватки.

— Ваша величество, — выдохнул он, и в его глазах полыхнул темный, неистовый огонь.

Он не стал тратить время на изящные поклоны и долгие прелюдии. Бюсси шагнул ко мне, схватил за плечи своими жесткими, мозолистыми руками и с силой швырнул на кровать. Шелк моего пеньюара затрещал по швам.

Его поцелуи были похожи на укусы. Он брал меня грубо, неистово, сминая мое тело с безжалостной силой бретера, привыкшего брать крепости штурмом. Его тяжесть вдавливала меня в матрас, мне не хватало воздуха, а его окровавленный рукав пачкал мои белоснежные кружевные подушки.

И я была в полном, абсолютном восторге.

Я впивалась ногтями в его спину, отвечая на его агрессию с не меньшим остервенением. В этой животной, грязной грубости я находила свое извращенное спасение. Только когда меня ломали, только когда чужой пот капал мне на лицо, а боль от грубых хваток затмевала сознание, я могла забыть о своем ледяном троне.

«Да, — билась в моей голове безумная мысль под ритм его жестоких толчков. — Рви меня на части. Будь моим палачом. Сделай так, чтобы я не могла думать!»

Шико был прав: нормальная человеческая нежность была мне противопоказана. Нежность убивала меня, напоминая о Жозефе. А Бюсси давал мне именно то, в чем нуждалась моя искалеченная психика — полное физическое подчинение, боль и животную страсть, за которой не стояло ни капли настоящей любви.

Когда всё закончилось, он тяжело рухнул рядом со мной, тяжело дыша и размазывая кровь по шелку простыней. Мои губы были искусаны, на запястьях уже наливались темные синяки, а всё тело ныло от его безжалостной хватки.

Я повернула голову и посмотрела на своего леопарда.

— Вы сегодня были великолепны на площади, сеньор д’Амбуаз, — хрипло произнесла я, слизывая каплю крови с прокушенной губы. — И еще более великолепны в моей постели. Продолжайте в том же духе, и, клянусь, мой брат-король скоро захлебнется от бессильной ярости.

Впервые за долгое время Ледяная королева чувствовала себя по-настоящему живой. И для этого ей понадобился не ангел с небес, а дьявол, пропахший кровью и потом.

Глава 41. Пепел Иссуара и чужие тайны

Мой августейший брат, король Генрих III, любил кружева и собачек, но когда дело касалось удержания короны, его напудренный мозг работал с безжалостной четкостью флорентийского кинжала.

Пока мой муж прохлаждался в Наварре, а Гизы плели свои католические сети, тайно претендуя на французский престол, король нанес гениальный политический удар. Ультракатолики создали могущественную Священную Лигу, чтобы диктовать короне свои условия? Отлично! Генрих просто перехватил их знамя. Он публично объявил себя главой этой Лиги, выбив почву из-под ног лотарингского клана, и 6 декабря 1576 года с легким сердцем разорвал Эдикт в Болье.

Фальшивый мир рухнул. Франция снова захлебнулась в крови.

Гугеноты, наивные в своей вере в человеческую порядочность, вновь обратили взоры к моему младшему брату. Они умоляли Франсуа, герцога Анжуйского, снова возглавить их армию. Но они забыли, с кем имеют дело. Франсуа был истинным Валуа — он предавал с той же легкостью, с какой дышал. Оценив расстановку сил, мой рябой братец цинично отвернулся от своих вчерашних союзников и встал под знамена короля.

Военная машина католиков заработала на полную мощь, сметая всё на своем пути. Сидя в своих покоях, я получала сводки с фронтов, напоминавшие опись скотобойни:

Триумф предателя: Армия под командованием Франсуа взяла Ла-Шарите и Иссуар. В Иссуаре мой трусливый братец, внезапно опьяненный кровью и безнаказанностью, приказал перебить три тысячи гугенотов. Мужчины, женщины, дети — все пошли под нож.

Успехи Гизов: Армия герцога Майеннского (младшего брата Гиза) захватила Рошфор, Маран и Бруаж.

Морские победы: Флот города Бордо разгромил ларошельских гугенотов на море, потопив их корабли и надежды.

Но Генрих III был слишком хитрым политиком, чтобы позволить католикам одержать абсолютную, безоговорочную победу. Полный разгром протестантов означал бы непомерное возвышение Гизов, а этого король боялся больше, чем всех еретиков вместе взятых. Едва почувствовав, что чаша весов слишком сильно накренилась, он дернул за поводья.

Спустя несколько месяцев кровавой бойни, в сентябре 1577 года, король инициировал мирные переговоры. Был подписан Бержеракский договор. Он существенно урезал свободы гугенотов, но милостиво сохранил за ними несколько крепостей на юге. Это был классический компромисс в стиле моей матери Екатерины Медичи — договор, который не устроил абсолютно никого и лишь заложил мину под следующие десятилетия.

Болтовня на измятых шелках

Пока Франция корчилась в судорогах большой политики, в моей парижской спальне разворачивался свой, не менее циничный спектакль.

Война войной, а Луи де Клермон, сеньор де Бюсси, регулярно находил дорогу в мой альков. После наших диких, пропитанных звериной страстью и грубостью ночей, он имел обыкновение лежать на моих измятых простынях, раскинув свои мускулистые руки, и пить вино прямо из кувшина.

В эти часы «безупречный рыцарь» превращался в самого вульгарного рыночного хвастуна.

Я сидела у туалетного столика в полупрозрачном пеньюаре, расчесывая свои длинные волосы, и с отстраненной улыбкой слушала его нескончаемую болтовню. Поэт, писавший в своих сонетах о святости любовной тайны, без зазрения совести вываливал передо мной грязное белье половины парижских салонов.

— А мадам де Сов, представляете, Марго, плакала, когда я уходил от нее на рассвете, — самодовольно вещал Бюсси, поигрывая пустым кувшином. — Пришлось пообещать ей, что я вернусь. Наивная дурочка! Она думает, что её дряблые бедра могут удержать того, кто вкусил прелестей самой королевы Наваррской. А на прошлой неделе графиня де... ну, вы знаете, та самая, что строит из себя недотрогу на мессах короля... так вот, она сама прислала мне ключ от своей спальни!

Любая другая женщина на моем месте устроила бы скандал. Другая пришла бы в ярость от ревности, влепила бы ему пощечину или приказала страже вышвырнуть этого наглеца вон.

Но я лишь тихо, мелодично смеялась.

— Вы неисправимый мерзавец, Луи, — говорила я, глядя на его отражение в зеркале. Мой голос был спокоен, в нем не было ни капли уязвленного самолюбия.

Бюсси приподнялся на локте, удивленно вскинув брови.

— Вас это не задевает, моя госпожа? Вы не ревнуете?

— К кому? К этим пустым куклам? — я отложила гребень и повернулась к нему. Мой взгляд скользнул по его обнаженной, испещренной шрамами груди. — Чтобы ревновать, нужно обладать сердцем, сеньор д’Амбуаз. А мое, как вам известно, надежно спрятано.

Я подошла к кровати, забрала у него кувшин и наклонилась, позволяя своим волосам упасть ему на лицо.

— Вы мне нравитесь именно потому, что вы чудовище, Бюсси, — прошептала я, касаясь его губ. — Ваш длинный язык и ваша беспринципность — моя лучшая защита. Вы никогда не потребуете от меня настоящей любви, потому что сами не способны на нее. Вы просто великолепное животное. А мне сейчас нужно именно животное, чтобы забыть о том, что мой брат только что сжег три тысячи человек в Иссуаре.

Он издал низкий, рычащий смех и рывком потянул меня обратно на залитые вином простыни.

В этом был весь ужас и всё очарование моей новой жизни. Я питалась его пороками. Пока Бюсси хвастался своими победами над чужими женами, я праздновала свою победу над самой собой: Ледяная королева достигла совершенства — она разучилась чувствовать боль.

Глава 28. Турнельская бойня и новые куклы Валуа

Весна 1578 года выдалась в Париже на удивление теплой. Но вместо того, чтобы наслаждаться ароматом цветущих садов, наш двор дышал концентрированной, спертой от ненависти атмосферой. Напряжение между напудренными фаворитами Генриха III и суровыми дворянами из свиты моего брата Франсуа и Гизов достигло той черты, за которой слова заканчиваются, и начинает говорить сталь.

Развязка наступила 27 апреля в парке Турнель.

Это не была дуэль чести в привычном понимании. Это была настоящая бойня бешеного молодняка. Трое королевских миньонов — Келюс, Можирон и Шомберг — сошлись в смертельной схватке с тремя анжуйцами. Они дрались с первобытной, исступленной яростью, забыв о правилах фехтования, рубя друг друга в куски на молодой весенней траве.

Весть о результатах этого побоища разорвалась в Лувре как пороховой заряд:

Шомберг и Можирон остались лежать мертвыми прямо на месте дуэли, захлебнувшись собственной кровью.

Келюс — главный и самый любимый фаворит короля — получил девятнадцать ножевых ранений. Он будет мучительно умирать в течение месяца, пока лихорадка и гангрена не довершат работу клинков.

То, что происходило с Генрихом III после этой дуэли, вызывало у старой аристократии отвращение, а у меня — холодную, циничную брезгливость.

Король Франции, главнокомандующий и помазанник Божий, вел себя как безумная вдова. Он заперся в своих покоях, воя от горя так, что стража в коридорах бледнела. Когда тела Можирона и Келюса принесли во дворец, Генрих лично обмывал их. Он целовал их мертвые, обескровленные губы, заливая их лица слезами. Своими унизанными перстнями руками он срезал их белокурые локоны, чтобы спрятать их в медальоны на своей груди.

— Посмотрите на нашего государя, — шепнула я Шико, когда мы стояли в нише галереи, наблюдая за траурной процессией. — Он не оплакивал так родного брата Карла, как оплакивает этих накрашенных мальчишек.

Генрих повелел воздвигнуть в память о павших миньонах великолепную, баснословно дорогую мраморную усыпальницу в церкви Святого Павла. Скульпторы высекли их фигуры в натуральную величину. Казалось, сердце монарха разбито навсегда, и Лувр погрузится в вечный траур.

Но память Валуа так же коротка, как и их преданность.

Не прошло и года, как роскошная усыпальница покрылась первой пылью, а слезы на щеках короля высохли. Генрих III не мог существовать в пустоте. Ему требовались новые объекты для обожания, новые куклы, которых можно было наряжать в бархат и осыпать жемчугами.

И они появились. Свято место в королевском алькове заняли Анн де Жуайез и Жан Луи де Ногарэ де Ла Валетт, вошедший в историю как д’Эпернон.

Эти двое были еще красивее, еще надменнее и еще амбициознее своих предшественников. Генрих, словно пытаясь компенсировать свои прошлые потери, осыпал их милостями, которые не снились даже принцам крови. Он в одночасье сделал обоих герцогами и пэрами Франции.

Древняя знать, чьи предки столетиями проливали кровь за корону, чтобы получить хотя бы баронство, взирала на это с немым остолбенением. Безродные красавчики получали высшие государственные титулы исключительно за умение правильно носить кружевные воротники и ублажать меланхолию монарха! Жуайез и д’Эпернон расхаживали по Лувру с таким высокомерием, словно сами небеса делегировали им право попирать всех остальных сапогами.

Развязка этого фарса, как всегда, принадлежала Шико.

Однажды вечером, когда двор собрался в Большой зале, новые герцоги стояли по обе стороны от королевского кресла, сверкая свежими бриллиантами и бросая на придворных презрительные взгляды. Шико, одетый в свой потертый дворянский колет, неспешно подошел к трону. Он обошел Жуайеза и д’Эпернона кругом, принюхиваясь к ним, как гончая, а затем с преувеличенным изумлением уставился на Генриха.

— Сир! — раскатисто на весь зал воззвал гасконец, падая на колени и воздевая руки к расписному потолку. — Я требую, чтобы вас немедленно сожгли на костре как величайшего колдуна!

Генрих, любивший выходки своего шута, благосклонно улыбнулся.

— И в чем же состоит мое колдовство, Шико?

— В алхимии, мой мальчик! В чистейшей, черной алхимии! — Шико вскочил на ноги и ткнул пальцем в перекошенные от возмущения лица фаворитов. — Самые мудрые старцы веками бьются в лабораториях, пытаясь превратить свинец в золото. А вы, сир, превзошли их всех! Вы одним щелчком пальцев превращаете обыкновенные постельные грелки в пэров Франции!

В зале повисла звенящая, опасная тишина. Лица Жуайеза и д’Эпернона пошли густыми, бурыми пятнами. Жуайез схватился за эфес шпаги, задыхаясь от ярости.

— Я вырежу тебе язык, мерзавец! — прошипел новоиспеченный герцог.

Но Шико даже не моргнул. Он лениво положил ладонь на рукоять своего тяжелого палаша и посмотрел на фаворита взглядом убийцы, внезапно проступившим сквозь маску паяца.

— Осторожнее с острыми предметами, господин герцог, — ласково мурлыкнул гасконец. — А то неровен час порежете свои новые герцогские кружева. Кто же тогда будет согревать простыни Его Величества?

Генрих громко, истерично расхохотался, тем самым давая понять, что Шико неприкосновенен. Миньонам оставалось лишь проглотить оскорбление, давясь собственной злобой.

Я стояла у мраморной колонны, пряча торжествующую усмешку за развернутым веером. Мой взгляд встретился со взглядом Шико. В этом сумасшедшем доме, где титулы раздавались за красивые глаза, а мертвых забывали быстрее, чем остывал воск на поминальных свечах, только мы вдвоем сохраняли трезвость рассудка. И это знание стоило больше, чем все герцогские короны Франции.

Глава 43. Фламандские миражи и пикардийская замена

В 1578 году, пока Генрих III проливал мраморные слезы над могилами своих миньонов и раздавал герцогские короны новым фаворитам, моего мятежного брата Франсуа в Париже не было. Его амбиции, всегда опережавшие его таланты, наконец-то выплеснулись за пределы Франции. Франсуа обратил свой жадный, бегающий взор на север — во Фландрию.

Нидерланды полыхали восстанием против испанской короны, и мой рябой братец решил, что это его звездный час. Он всерьез вознамерился примерить на свою голову корону герцога Брабантского и стать единоличным повелителем Фландрии. Разумеется, вместе с ним в эти грязные, пропахшие порохом земли отправился и его бессменный шамбеллан, мой цепной хищник — Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз.

Пока Франсуа строил из себя великого полководца в штабных шатрах, плетя интриги с голландскими кальвинистами, Бюсси делал то, что умел лучше всего — сеял смерть и хаос. До меня доходили слухи о том, как мой леопард бросался в атаки на испанские терции с безрассудством дьявола, как рубил головы во фламандских болотах и как, по своему обыкновению, заводил скандальные романы с женами местных бюргеров прямо под носом у их мужей.

Париж без него опустел. Лувр стал казаться мне слишком пресным, слишком надушенным и невыносимо скучным.

Чтобы хоть как-то разогнать эту скуку и заглушить зудящую пустоту, я завела себе нового любовника. Это был молодой лейтенант королевской гвардии, прибывший ко двору откуда-то из глухой Пикардии. Имя его не стоило того, чтобы заносить его в мемуары или память, поэтому для себя я называла его просто — «Пикардиец».

Он был молод, здоров, как бык, и столь же обделен интеллектом. В нем не было ни капли той извращенной, пугающей грации, которой обладал Бюсси. Пикардиец был груб, но это была не изощренная, доминирующая грубость хищника, а тяжелая, животная неуклюжесть.

Когда он проникал в мои покои, он сбрасывал свой форменный колет с поспешностью голодного пса, дорвавшегося до куска мяса. Его руки, привыкшие сжимать тяжелую алебарду, оставляли на моей белой коже широкие синяки, но он делал это не из садистского удовольствия, а просто потому, что не умел рассчитывать силу. Он брал меня с прямолинейностью тарана, пробивающего крепостные ворота, громко дыша и заливая мое лицо липким солдатским потом.

Я позволяла ему это. Я закрывала глаза, впивалась ногтями в его широкие, покрытые веснушками плечи и представляла, что это не неуклюжий провинциал, а другой мужчина.

Но это была лишь временная замена. Дешевое, колючее сукно вместо опасного, струящегося бархата.

После наших встреч Пикардиец засыпал мгновенно, храпя на моих шелковых подушках, как уставший грузчик в таверне. А я лежала без сна, глядя в темный балдахин кровати, и чувствовала, как внутри меня растет глухое, холодное раздражение.

Я скучала по своему леопарду.

Мне до одури не хватало его запаха — смеси крови, мускуса и дорогого анжуйского вина. Мне не хватало его циничных, ядовитых рассказов на измятых простынях, его убийственной, расчетливой жестокости, с которой он вминал меня в матрас, заставляя забыть обо всем на свете. Пикардиец был всего лишь живым инструментом, брошенным в клетку к скучающей королеве. Он мог утолить голод тела, но был абсолютно неспособен накормить моих внутренних демонов.

Я касалась пальцами золотой ладанки на груди и думала о холодной Фландрии.

«Возвращайся скорее, Бюсси, — мысленно приказывала я, морщась от храпа гвардейца. — Этот двор гниет от интриг напудренных мальчишек, а я смертельно устала от дилетантов. Возвращайся, мой монстр. Ледяная королева снова жаждет твоих когтей».

Глава 44. Смерть Бюсси

Иногда мне кажеться, что Смерть — это самый верный и преданный из всех моих фаворитов. Мужчины, которые прикасались к моему телу, которые вдыхали аромат моих волос и клялись мне в вечной верности, один за другим отправлялись на свидание к палачу или становились добычей наемных убийц. Мое ложе было проклято. Тот, кто ложился на него, неизбежно примерял на себя саван.

Новости о гибели Луи де Бюсси д’Амбуаз пробили толстые стены моей луврской тюрьмы в конце августа 1579 года. К тому времени мое жесткое заложничество было слегка смягчено — король Генрих III, увязший в новой войне, вернул мне видимость свободы, позволив выходить в сад и принимать редких гостей. Но это было лишь очередным лицемерием. Они просто сменили железную клетку на шелковую нить, которая душила ничуть не хуже.

В тот душный, грозовой день Жилонна вошла в мою спальню без подноса с утренним шоколадом. Ее лицо было бледным, как каррарский мрамор, а губы мелко дрожали. Она не плакала — она была слишком напугана.

— Мадам... — прошептала она, опускаясь на колени прямо у порога. — Месье де Бюсси... Его больше нет.

Внутри меня что-то оборвалось и с глухим стуком упало на дно души. Мой леопатд. Мой неистовый, дикий Бюсси, который брал мое тело с яростью штурмующего крепость солдата, погиб.

— Как? — мой голос прозвучал до странности ровно, словно я спрашивала о погоде за окном. Ледяная маска, которую я ковала годами, снова приросла к моему лицу.

— Это была ловушка, мадам, — Жилонна схватила меня за подол платья, пряча лицо в складках черного бархата. — Граф де Монсоро... Он узнал о связи своей жены, Франсуазы, с месье де Бюсси. Говорят, сам король Генрих III тайно передал графу перехваченное письмо Бюсси, где тот хвастался своей победой над «дикой ланью Монсоро». Граф заставил жену написать Луи записку с приглашением на ночное свидание в замок Анкре...

Я закрыла глаза, и перед моим мысленным взором мгновенно встала эта картина. Бюсси, наглый, самоуверенный, презирающий любую опасность, скачет по ночной дороге, предвкушая жаркие объятия женщины. Он не взял с собой охрану — бретеры его уровня считают, что одного их имени достаточно, чтобы разогнать стаю крыс. Какая непростительная, самоубийственная гордость.

— Рассказывай всё, — приказала я, чувствуя, как в груди начинает разгораться знакомый, душный огонь не нависти к брату-королю. — До мельчайших кровавых подробностей.

— Его ждали, мадам, — всхлипывая, продолжала камеристка. — Едва он переступил порог комнат Франсуазы, двери заблокировали. Из темноты выскочили десятеро наемников графа Монсоро, закованных в железо. Но месье Бюсси... О, он дрался как сам Дьявол! Он забаррикадировал дверь столом, выхватил шпагу и кинжал. В узком коридоре он один сдерживал всю эту свору.

Я слушала её, и в моих ушах явственно зазвучал звон скрестившихся клинков, хриплое дыхание убийц и яростный, победный рев моего леопарда. Бюсси не умел просить пощады. Он умел только убивать.

— Он уложил четверых, мадам! — голос Жилонны дрожал от ужаса и извращенного восторга. — Весь коридор замка был залит кровью, наемники скользили по кишкам собственных друзей. Бюсси распорол живот племяннику графа, его шпага сломалась о стальную кирасу, но он продолжал драться обломком клинка, а потом — тяжелым дубовым стулом! Израненный, истекающий кровью, он прорубил себе путь к окну. Он прыгнул...

Жилонна запнулась, зажав рот рукой.

— Ну?! Что дальше?! — я резко дернула ее за плечи, китовый ус моего корсета больно впился под ребра, выжимая воздух из легких. Моя грудь, высоко вздымающаяся над глубоким вырезом, тяжело ходила ходуном.

— Окно выходило во внутренний двор, мадам. Но там... там была железная ограда с высокими, острыми прутьями. Месье Бюсси упал прямо на эти прутья. Железный шпиль пробил ему бедро и вышел сквозь пах, зажав его тело, как на вертеле. Он висел там, истекая кровью, беспомощный, но всё еще проклинающий своих убийц. Сам граф Монсоро подошел к нему сверху, по стене, и... и выстрелил ему в голову из пистоля в упор. Его прекрасное лицо разнесло на куски, мадам.

В спальне повисла мертвая, удушливая тишина. Мухи лениво жужжали у окна, садясь на стекло.

Я медленно поднялась с кресла. Мои колени подкашивались, но я заставила свою спину быть прямой. Бюсси мертв. Его сильное, мускулистое тело, которое вжимало меня во влажную траву под сполохами молний, теперь мертвое, пробитое ржавым железом. Король Генрих III получил то, чего хотел — его лучший миньон Можирон отомщен, а мой брат Франсуа лишился своего самого опасного и преданного защитника.

Я подошла к своему туалетному столику. Посмотрелась в зеркало.Я холодна и спокойна.Да.Я сжала кулаки давя крик в груди.

В этот момент в глубине коридора раздался изящный, заливистый смех — это миньоны короля Келюс и Сент-Люк шествовали к государю, обсуждая новую моду на огромные брыжи. Они праздновали. Они знали о смерти Бюсси и радовались ей, как гиены, празднующие гибель льва.

Не нависть, чистая, дикая, неразбавленная не нависть, которой я научилась у своей матери, ледяной волной затопила мое существо. Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Лицо мое было неподвижным, губы ярко-карминовыми, но в глазах застыл арктический холод.

Они думали, что сломали меня, забрав моих мужчин. Они думали, что заложница Лувра будет покорно плакать над обрывками зеленого шелка. Какая непростительная глупость. Каждая смерть лишь утолщала мою броню. Каждая капля пролитой крови моих любовников становилась каплей яда, которую я копила для своих врагов.

Я повернулась к Жилонне, которая всё еще дрожала на полу.

— Встань, — приказала я, и мой голос прозвучал как удар бича. — Принеси мне платье из самого тяжелого, самого темного пурпурного бархата. И рубины. Сегодня вечером на королевском приеме я буду танцевать. Я буду улыбаться королю, я буду пить вино за здоровье Монсоро. Пусть они думают, что победили. Но я клянусь памятью всех моих мертвецов: этот замок захлебнется в собственной крови.

Я выпрямилась, расправив плечи так, чтобы моя грудь гордо вздымалась над вырезом. Луи де Бюсси ушел в небытие с шумом и грохотом, как и жил. А мне предстояло остаться в этой змеиной яме, чтобы продолжить плести свою собственную паутину. И видит Бог, палачи скоро сами позавидуют своим жертвам.

Глава 45. Письмо, пропитанное слезами

Смерть Бюсси окончательно превратила Лувр в заиндевевший склеп. В те дни я поняла, что у горя есть предел, за которым наступает абсолютная, звенящая пустота. Ла Моля я оплакивала как ангела, но Бюсси... Бюсси был самой жизнью, яростной и неопозданной. Его гибель на железных шрутьях замка Анкре вырвала из меня остатки тепла.

Я сидела в своих покоях, глядя на серое парижское небо сквозь свинцовые переплеты окон. Дождь монотонно стучал по стеклу, словно отсчитывая удары топора. Перед мной на секретере лежал лист бумаги , переданный мне тайно одним из верных людей моего мужа. Это было последнее письмо Бюсси, написанное им за час до той роковой встречи с Монсоро.

Пергамент был измятым, с пятнами засохшей грязи и — Боже мой — расплывшимися чернилами там, где падали мои собственные слезы. Я читала его в сотый раз, и слова жгли мне глаза: «Моя королева, дикая лань заманивает меня в чащу, но моё сердце всё равно остается в твоём алькове. Если я не вернусь, знай: я умер так же, как жил — с твоим именем на губах и шпагой в руке. Не плачь по мне, Марго. Леопарды не стоят слез богинь».

— Лжец... Ты всегда был великолепным лжецом, Луи, — прошептала я, прижимая письмо к своей груди, высоко вздымающейся над корсетом.

Внезапно дверь моих покоев с грохотом распахнулась. Я едва успела спрятать письмо в складки платья. На пороге стоял Генрих III. Он был одет в вызывающе роскошный костюм из лилового атласа, его лицо было густо напудрено, а глаза блестели от плохо скрываемого торжества. За ним, как тени, следовали его миньоны — Келюс и Можирон, на лицах которых застыли издевательские ухмылки.

— Сестра! — король почти пропел это слово, подходя ко мне и бесцеремонно хватая за подбородок своими холодными, пахнущими мускусом пальцами. — Почему вы так бледны? Неужели смерть этого заносчивого бретера Бюсси так сильно задела ваше чувствительное сердце? Говорят, граф Монсоро проявил истинное мужество, защищая свою честь.

Я смотрела в его воспаленные, змеиные глаза. Внутри меня всё клокотало от не нависти, но лицо оставалось неподвижным, как маска из алебастра.

— Ваше Величество, — мой голос прозвучал как хрест льда под сапогом. — Вы ошибаетесь. Смерть месье де Бюсси — это лишь досадная потеря для гвардии вашего брата Франсуа. Моё сердце принадлежит только моему мужу, Генриху Наваррскому.

Генрих III расхохотался, и этот звук был похож на хрип висельника.

— Вашему мужу! Тому самому, что сейчас скачет по дорогам Гаскони, собирая армию еретиков, чтобы пойти на Париж? Марго, не играйте со мной. Вы заложница, и ваша жизнь висит на такой же тонкой нити, как жизнь вашего леопарда. Один мой кивок — и де Нансэ принесет мне вашу голову в корзине для грязного белья.

Он резко отпустил мой подбородок и повернулся к своим миньонам.

— Посмотрите на неё! Наша гордая принцесса Валуа. Она думает, что её слезы имеют значение.

Я встала. Плотный пурпурный бархат моего платья зашуршал. Я выпрямилась во весь рост, глядя на брата сверху вниз, хотя он был выше меня.

— Слезы принцесс Франции, Генрих, всегда превращаются в яд для королей. Помни об этом, когда будешь пить свое вино. Бюсси умер, но его шпага еще найдет свою жертву....

Король побледнел под слоем пудры. Его рука инстинктивно дернулась к кинжалу на поясе, но он сдержался. Магия крови Валуа еще действовала, удерживая его от открытого братоубийства в стенах Лувра.

— Уходим, — бросил он своим фаворитам. — Сдесь слишком пахнет меланхолией и тухлыми надеждами.

Когда двери за ними захлопнулись, я обессиленно опустилась в кресло. Моё тело дрожало. Я снова достала письмо Бюсси. Чернила окончательно расплылись от влаги. Это был конец главы. Пепел моей второй страсти остывал, оставляя в душе выжженную пустыню.

Я подошла к зеркалу. Глаза мои были сухими и жесткими. Я взяла кисточку с белилами и начала методично покрывать свое лицо новым слоем пудры. Слой за слоем, я создавала свою новую броню. Ледяная королева вернулась. И теперь я знала: в этом замке выживает только тот, кто умеет превращать свою боль в холодную, расчетливую ярость. Письмо Бюсси будет сожжено в камине, но его слова навсегда останутся в моей памяти как призыв к войне. Против брата, против матери, против всего этого гнилого мира, который посмел забрать у меня жизнь.

Глава 46. Полет в вольте и ловушка свободы

Лувр обожал скандалы, и ничто не возбуждало этот напудренный, пресыщенный двор так, как скандал, облеченный в форму искусства. В тот вечер в Большой зале давали бал, и главным блюдом этого роскошного пиршества тщеславия была вольта.

Церковь проклинала этот танец, называя его бесовским изобретением. Матери запрещали юным дочерям даже смотреть на него. Но мы, Валуа, устанавливали свои собственные правила.

Моим кавалером в тот вечер был герцог де Субиз — мужчина сильный, ловкий и не обремененный излишней стыдливостью. Музыканты ударили по струнам, задавая быстрый, пульсирующий ритм. Мы закружились. Субиз притянул меня к себе непозволительно близко, его рука жестко легла на мою талию, а колено уверенно уперлось в мои юбки, давая точку опоры.

А затем последовал прыжок.

Герцог с силой подбросил меня в воздух. В этот момент законы гравитации и придворного этикета перестали существовать. Мое тяжелое шелковое платье взлетело колоколом, обнажив ноги гораздо выше колен. Я краем глаза уловила, как ахнули чопорные фрейлины матушки, как жадно вспыхнули глаза королевских миньонов и послов.

Другая женщина на моем месте сгорела бы от стыда. Но я лишь запрокинула голову и звонко, раскованно рассмеялась прямо в лицо летящему навстречу потолку.

Я знала, как я хороша. Я знала, что у меня безупречные, идеально вылепленные природой ноги, туго обтянутые белоснежным шелком чулок. Мое тело было моим оружием, моим доспехом и моим капиталом в этой политической игре. Пусть смотрят. Пусть давятся слюной и завидуют, понимая, что эта красота им не принадлежит.

Когда танец закончился, я, слегка запыхавшаяся, с пылающими от азарта щеками, сделала глубокий реверанс своему кавалеру. Музыка смолкла, уступив место придворному гулу, но ко мне уже спешил паж.

— Ваше Величество, — мальчишка низко поклонился. — Король желает видеть вас.

Генрих III восседал в своем кресле на небольшом возвышении, обмахиваясь веером из страусиных перьев. Рядом с ним, словно изваяние из темного базальта, застыла наша мать — Екатерина Медичи.

Я подошла и присела в реверансе, ожидая очередной ядовитой колкости по поводу моего непристойного танца. Но Генрих смотрел на меня без привычной насмешки. Его взгляд был холоден и по-деловому расчетлив.

— Вы танцуете так, словно готовы улететь из Лувра, сестра, — процедил король, складывая веер с сухим треском. — Что ж, я решил предоставить вам эту возможность. Ваш немытый супруг, король Наваррский, плешь мне проел своими бесконечными письмами. Он требует вернуть ему законную жену.

Внутри меня всё оборвалось и ухнуло вниз, словно Субиз снова подбросил меня, но забыл поймать. Я замерла, не веря своим ушам.

— И я внял его мольбам, — небрежно продолжил Генрих. — Вы отправляетесь в Наварру, Марго. Собирайте вещи.

Шок на мгновение лишил меня дара речи. Генрих, который годами держал меня под замком, который приставил ко мне гвардейцев и перехватывал каждое мое письмо, внезапно дарует мне свободу? Просто потому, что Беарнец написал ему пару слезных писем? Какая нелепость!

Я медленно подняла глаза и посмотрела поверх напудренной головы брата. Мой взгляд столкнулся с тяжелым, немигающим взглядом Екатерины Медичи.

Губы матушки были плотно сжаты, а на дне её темных глаз плескалась многослойная, непроглядная интрига. В этот момент я всё поняла. Это не было жестом доброй воли короля. Это была блестящая политическая многоходовка флорентийской паучихи.

Они отправляли меня к моему мужу-мятежнику не как верную жену, а как троянского коня. Им нужно было, чтобы я умиротворила Беарнца, чтобы я стала их глазами и ушами на Юге, а возможно — чтобы внесла раздор в стан гугенотов. Мать и сын снова пытались использовать меня как красивую пешку на своей кровавой доске.

— Как прикажете, сир, — ровным, ничего не выражающим голосом ответила я, склонив голову.

Но когда я развернулась и пошла прочь из залы, мое сердце колотилось как безумное. Пусть они думают, что я их марионетка. Пусть плетут свои интриги. Главное свершилось: клетка открылась.

Сборы были недолгими. На рассвете, когда Париж еще был укрыт жемчужным туманом, мой кортеж пересек внутренний двор Лувра. Моя свита была демонстративно невелика, а конвой, выделенный королем — до смешного крошечным. Генрих словно хотел подчеркнуть мою незначительность или, напротив, спровоцировать нападение в пути.

Но мне было всё равно.

Когда тяжелые ворота Лувра со скрежетом закрылись за моей спиной, я откинула бархатную занавеску кареты и вдохнула утренний воздух. Он пах сыростью, конской сбруей и дорожной пылью.

Моя рука легла на грудь, нащупав под тканью дорожного платья золотую ладанку.

Впервые с той проклятой ночи на Гревской площади, впервые за долгие, выматывающие годы, проведенные в эпицентре ненависти, я чувствовала себя по-настоящему свободной. Ледяная королева покидала свой морозный замок. Впереди лежала Наварра, новые политические игры и целая жизнь, в которой я больше не намерена была подчиняться ничьим правилам, кроме своих собственных.

конец первой книги.