Слабость ведет к смерти. Эту нехитрую истину я понял ещё в детстве, когда за никчёмный рёв отец ударил меня так, что я отлетел, споткнулся и едва не рухнул в камин. Мой отец, Райли Эс-Кан, командовал седьмым флотом Империи Сирмы, и, когда возвращался из рейдов, был хмур, вечерами пил, после чего любил меня муштровать.

В возрасте первой юности я избавился от такой «заботы», поступив в военную академию в Сирма-урбо, и все годы до совершеннолетия провёл именно там. Здесь собралась лучшая молодёжь Империи — дети высших кланов с перспективами на карьеру, но замашки у них, если честно, были дерьмовые.

Меня сразу прозвали блондинчиком — за платиновые, доставшиеся от матери волосы. Насмешки и намёки сыпались градом и вот-вот перешли бы в унижения, однако пара-тройка дуэлей заставила идиотов прикусить языки. Сказалась папина школа! Одного из противников, парня из клана Ио-Хата, я прикончил. Двух других, менее знатных, отправил в лазарет надолго.

Дуэли, в том числе и насмерть, были в академии в порядке вещей, так что меня не выгнали, но в лице клана Ио-Хата — одной из влиятельнейших семей Сирмы, чей наследник отправился на тот свет от моего клинка — я приобрёл врагов навсегда.

Так мы и жили: осваивали все виды военного дела, а свободное время посвящали дракам и другим развлечениям.

Близких друзей я не заводил, однако хорошее знакомство поддерживал с Ксанте Ке-Орном, единственным сыном клана Аль-Саэхир. С этим Ксанте судьба сведёт меня ещё несколько раз, в конце концов при обстоятельствах очень опасных, но пока не об этом речь. Ксанте любил космос. Его тянуло в далёкую холодную пустоту — туда, где за фронтиром обитаемых миров клубилось и манило непознанное.

Непознанное — это забавно, но мне, по правде говоря, больше нравилась власть. Почему — не знаю, может, потому, что до сих пор командовали в основном мною, а потому я планировал себе карьеру в преторианской страже или, на худой конец, в рядах секретной службы «Консеквенса».

Время шло. Апофеозом учёбы, как всегда, стали финальные игры. Мы, словно гладиаторы древности, разделились на пары по жребию и сошлись лицом к лицу на арене. Так получилось, что драка с Ксанте досталась именно мне. Он был очень ловок и клинком владел превосходно, но я не стал церемониться: зачерпнул пригоршню песка и метнул приятелю в лицо. Пока бедняга протирал глаза, я проткнул ему плечо и закончил поединок чистой победой. Ксанте стиснул зубы, кивнул, признавая поражение, и ушёл обработать рану. Судья объявил мой выигрыш, и я, Элиран Эс-Кан, стал лучшим бойцом и легендой курса.

Следующим утром, накануне отъезда домой, меня вызвали к ректору академии. Разговор с ним получился скользким и тревожным, словно я пытался удержать рукой зубастую, но осторожную рыбину. «Вы, Элиран, подаёте надежды. Да, триумвиры знают о вас. Карьера в „Консеквенсе“ может стать идеальным вариантом, но необходимы дополнительные тесты». На вопрос, что именно мне предстоит, ректор ответил — ментальные тесты и я, как идиот, согласился.

Сам тест не запомнился. Я, вроде бы, спал или, быть может, только грезил и одновременно испытывал боль в голове. Продолжалось это пару часов и закончилось по сути ничем, потому что результат не огласили. Однако вечером того же дня я получил приглашение вступить в ряды службы безопасности под командованием сенатора и генерала Конды Ал-Вона.

До начала службы оставалось двадцать дней отпуска. Я решил отдохнуть дома и вернулся в поместье Эс-Канов, однако отец, узнав про тест, наградил меня бранью. «Идиот, ты позволил копаться в своих мозгах! — орал он, покраснев и сузив вертикальные, как у всех сирмийцев, зрачки. — Не вздумай бегать ко мне жаловаться, когда свихнёшься. И знаешь, сынок, тебя не ждут на флоте, всё верно, Консеквенса — вот самое подходящее место».

Я и не стал спорить. Покинуть клан родителей и отвязаться от отца я мог только через женитьбу, а потому подобрал себе невесту — молодую породистую девицу аристократических кровей — некую Ламию И-Аниру — и вскоре получил согласие её родичей на брак. Оставалось лишь попрощаться с матерью и сестрой Эгелин, потому что с отцом я старался не видеться.

Вскоре я зажил в столице, в собственном доме, приобретённом на выделенную мне долю имущества, с новой женой, которую до свадьбы толком не рассмотрел. Меня не обманули, Ламия была красива — это сложно отрицать, однако, какяледышка, холодна и высокомерна так, что мухи при её виде дохли. К тому же наш брак оказался бездетным, что до поры до времени меня не волновало.

Вскоре я целиком погрузился в работу — опасную и занятную одновременно. Сирма переживала трудные времена, столкнувшись с так называемой экспансией Терранского Альянса. Когда-то, покинув прародину человечества, мы выбрали собственный путь и теперь пожинали заслуженные плоды. Терране остались теми, кем были, зато генетически модифицированные сирмийцы превосходили их во всём — в силе, в ловкости, в здоровье и в сроке жизни. О нашем биологическом превосходстве знали все — каждый колонист и каждый плебей, а не только люди высших кланов.

Так мне тогда казалось.

Противостояние, впрочем, оказалось сложным. Отдельный короткоживущий терранин мог выглядеть слабаком, однако все они вместе переигрывали нас, предлагая нестойким подданным Империи нечто заманчивое — всеобщее равенство и отсутствие иерархии кланов. Задавшись целью «вернуть Ушедших» (то есть нас), Альянс работал неплохо — переманивал к себе перспективные территории и поощрял изменников внутри Сирмы. Тайными делами с их стороны заправлял отряд «Кси» — засекреченная разведка Космофлота — люди, которые служили Терре, не жалея себя.

Этот отряд стал настоящей головной болью для Консеквенсы. Его агентов нам приходилось вылавливать в имперском флоте, в отрядах планетарной обороны и даже в рядах Сената. Занимаясь арестами и допросами, я предпочитал давить на слабые места изменников, играть их душами и пугать. Если люди слишком упирались — за дело брался мой помощник Ра-Санпо по прозвищу «Мясник». Уличённых в предательстве казнили. Болтунов и оскорбителей высылали в колонии или на какой-нибудь забытый во вселенной планетоид.

Так я дослужился до ранга обер-капитана и лишь тогда начал понимать, что сирмийские дела значительно сложнее, чем казалось.

Всё началось с того, что мой прежний приятель Ксанте Ке-Орн женился на моей сестре Эгелин и формально вошёл в клан, который до этого покинул я. Через год Эгелин порадовала семью пополнением — моим племянником Марком. Мой батюшка, адмирал Райли Эс-Кан, очень обрадовался внуку и, вроде бы, в камин его не толкал, но счастье их закончилось быстро и трагически: и он сам, и моя сестра Эгелин погибли на уничтоженном гирканцами лайнере «Волна», а Ксанте оказался единственным законным наследником моей матери.

Вот тут я взбесился — нелепые сирмийские клановые законы лишали меня наследства даже не в пользу родной сестры, а в пользу какого-то паршивого флотского капитана, который имел удачу побыть её мужем пару лет. Клянусь Космосом, терранские порядки на этот раз казались мне разумнее.

Ксанте, впрочем, вскоре сам всё испортил — овдовев, он умудрился жениться снова на какой-то терранке, вернулся в клан собственной матери и лишился права воспитывать сына.

За всеми этими семейными дрязгами я наблюдал с изрядной долей иронии, однако новые события вдруг привели меня на грань жизни и смерти.

Дело в том, что мой непосредственный начальник, сенатор и генерал Конда Ал-Вон, задумал военный переворот.

Конда Ал-Вон вовсе не был поклонником Терры. Он стремился к личной власти и давно мечтал потеснить старшего триумвира Ро-Стеннера. Меня поставил перед выбором — присоединиться к Ал-Вону и поставить на кон карьеру, а то и жизнь, или… получить выстрел в башку немедленно. Я выбрал первое. Мы отключили связь в резиденции первого триумвира, верная Ал-Вону часть преторианской стражи блокировала периметр. Остатки личной охраны Ро-Стеннера кое-как отбивались, но дело уже двигалось к финалу.

В это самое время, довольно, надо сказать приятное, а сумел немного отыграться на Ке-Орне. Обвинить в чём-то серьезном я его не мог, однако я ударил в самое больное место — в тайную дружбу Ксанте с арестованным командиром «Кси». Я добился передачи Марта Консеквенсе, заставил бывшего деверя лично сопровождать арестанта и наслаждался его подавленным состоянием. Для Марта я припас хороший набор пыток и даже, в порядке исключения, собирался взяться за дело сам, но чёртов упрямый терранин всё испортил.

Он бросился на меня со скованными руками, и Ксанте убил пленника одним выстрелом, причём на такой мощности бластера, что сжег тело дотла.

Я вышел из себя и от всей души обругал Ке-Орна. Потому что труп уже не допросить, а там даже трупа не осталось.

Прошло три месяца, а потом мне вручили приглашение на аудиенцию от старшего триумвира Ро-Стеннера.

Его превосходительство встретил меня в кабинете, сидя под пурпурным штандартом Империи, возле голографической карты столицы. Мозаичный пол кабинета изображал звёздную карту, и я, шагая по всем этим созвездиям и туманностям, уже осознавал, что в конце пути получу очень неприятный сюрприз.

Так оно и вышло. Ро-Стеннер бесцеремонно осмотрел меня с ног до головы и так же бесцеремонно хохотнул.

— Ты, Элиран, что-то немного похудел, — обронил он как бы невзначай. — Может, мало спишь? Или не ужинаешь дома?

— Занят делами безопасности, — коротко ответил я.

— Д елами? Прекрасно… У меня есть дело безопасности как раз для молодого энергичного офицера. Бери под команду фрегат «Молния» и отправляйся к сектору Рохары, там бунт в колониях. Дам тебе самые широкие полномочия, утихомирь изменников. Заодно проверяй терранскую границу. Всех терран, которые полезут на нашу территорию, можешь расстреливать на месте.

Я отсалютовал, ударив себя кулаком в грудь, и вышел прочь.

Дело было плохо. Ро-Стеннер, определённо, знал всё.

В офисе «Консеквенсы» меня встретил доверенный лекарь, который переминался с ноги на ногу и вид имел смущённый.

— Ваш агент в некотором роде нездорова, — приглушённо сообщил он.

— В смысле? У неё лихорадка?

— Я бы это так не называл. Правильно сказать — беременность.

Медик, видимо, ждал от меня бурной реакции, но ничего такого не дождался.

— Я уезжаю на год. Позаботься принять роды и нанять ребёнку кормилицу, — сказал я отстранённо, и врач, вроде бы, побледнел.

— А что с матерью? — шёпотом спросил он.

— Мать ребёнка — не твоя проблема. Её заберёт отдел исполнения казней. К сожалению, это всё, — объяснил я, обошёл остолбеневшего медика и отправился к себе в кабинет.

Мои возможности по отсрочке казни закончились, на кону оказалась моя собственная голова. Один неверный шаг — и всё.

На следующий день я поднялся на борт фрегата «Молния», и мы совершили варп-прыжок в сектор Рохара. Здесь, на пыльных задворках великой Империи Сирмы, влачили унылое существование шахтёрские и фермерские миры, по-своему полезные, но такие бедные и серые, что эта серость, казалось, налётом лежала на лицах.

Более четверти населения здесь составляли ссыльные, лишённые всего, даже надежды вернуться. Часть колоний и вовсе жестко голодала, так что бунт тут был лишь вопросом времени.

«Молния», соединившись с карательной эскадрой, зачистила полдесятка поселений. В нас летели камни, пули из допотопных винтовок, заряды станнеров, луч немногих бластеров и всё, что придётся.

Повстанцам мы для порядка предлагали сдаться, а потом разносили упрямцев в пух и прах вместе с их халупами. Немногих пленных сначала грузили на тюремные корабли, но, когда мест всё же стало не хватать, порой бросали в шлюзы. Не то чтобы я одобрял такое — понятно было, что озлобленные люди взбунтуются снова, однако спорить с приказами Ро-Стеннера не собирался. В конце концов, какое мне дело до плебеев и прочих голодранцев.

Так или иначе, бунт потопили в крови, и я приступил ко второй части задания — к патрулированию сирмийско-терранской пространственной границы, чтобы пресечь подстрекательство терран.

Граница эта, проведённая весьма условно, пролегала через туманности, пустоты, поля астероидов и никому не нужные необитаемые системы. Здесь появлялись лишь военные корабли и крайне редко — торговые баржи, которые перевозили грузы на какой-нибудь затерянный в вакууме аванпост.

Одну такую баржу мы встретили на самой границе. Она была терранской, с экипажем из троих людей и двадцати дроидов. Мы взяли посудину на абордаж и проверили груз — он состоял из запчастей, армейских пайков и кристаллического водорода. Капитан был уже стар, он говорил на эсперанто — я неплохо знал этот язык, но его оправдания не слушал. Машинист и помощник, напротив, оказались молоды; они стояли, сжав кулаки, и угрюмо смотрели в пол.

— Фа-Ори, на чьей мы сейчас территории? — спросил я у своего старпома.

— Затрудняюсь ответить, господин оберкапитан! — лихо отрапортовал Фа-Ори, и он был прав.

Близился ионный шторм, и наше навигационное оборудование давало погрешность.

— Здесь сирмийское или терранское пространство? — уже настойчивее спросил я.

— Не могу знать!

— И кто может знать? — прикрикнул я, теряя терпение.

— Там, где находится сирмийская эскадра, там — сирмийская территория, — отчеканил Фа-Ори, проявив, наконец, сообразительность.

— Прекрасно, а раз так — эти люди нарушили границы Империи. Приказываю казнить. Исполняйте.

Капитан баржи, как оказалось, знал сирмийский. Он поднял на меня взгляд и заговорил, с сильным акцентом, но более-менее понятно: «Господин капитан, может, это ошибка навигации, но мне кажется — мы на терранской территории. Если хотите, расстреляйте меня, но парнишек-то… парнишек не трогайте».

Возможно, я бы пощадил всех троих, но не щадить имелось две причины. Первая — категорический приказ Ро-Стеннера. Вторая — его глухое недовольство, которое делало ситуацию опасной. На «Молнии» наверняка находились стукачи, а я не хотел поплатиться из-за терранских дураков, которые оказались не в том месте и не в то время.

Торговцев бросили в шлюз их собственной баржи, но я приказал сначала застрелить осуждённых, таким образом, они особо-то не мучились. «Молния» пробыла в рейсе ещё месяц, а потом мы вернулись на Сирму с победой. Я, признаться, смертельно устал. Ро-Стеннер сделал грязную работу моими руками, а меня повысили в звании до обермайора.

Моя «дорогая» супруга Ламия встретила меня на пороге. Она вырядилась в новое платье, которого я раньше не видел, и держалась особенно надменно. За спиной маячила кормилица с младенцем на руках.

— Поздравляю тебя, дорогой супруг, с рождением нашего сына! — торжественно объявила она, весьма ехидно выделив слово «нашего».

Я только кивнул, ничего не сказал, прошёл в дом и жестом отослал кормилицу.

— Рехнулась, милая. Ты кого собралась обмануть? — заявил я Ламии, как только мы остались наедине.

— Заткнись, идиот! — так же «ласково» отвечала она. — Конечно же, это твой ребёнок от той отвратительной потаскухи. Его принесла кормилица, и я решила, что идея неплоха. Мальчик здоров, я назвала его Гаем.

Насчёт оценки Крамии Ламия была неправа, а вот насчёт признания сына идея была отличной, и я легко согласился.

Ещё через сутки, уже появившись в «Консеквенсе», я вызвал к себе Ра-Санпо и попросил отчёт о казнённых по делу сенатора Ла-Дексы.

Имя Крамии Ла-Фианы стояло там пятнадцатым.

— Как она умерла? — спросил я, откинувшись в кресле и рассматривая светильник на потолке.

— Честно говоря, не знаю, командир, — хмыкнул Ра-Санпо, сразу сообразив, кого я имею в виду. — Понимаете… с казнью пяти последних получилась неувязка.

— Какая неувязка?

— Шли сильные дожди, канал рядом с нашим штабом переполнился, вода хлынула в подвалы, и мятежников пришлось расстреливать за городом. Там, вроде, случился инцидент с командой экзекуторов. Кто-то по ним отстрелялся.

— Но осуждённых всё-таки казнили?

— Не знаю. Свидетелей не осталось. Трава выгорела, грунт тоже, шмальнули, видно, из лазерной пушки издалека и накрыли всех. Этих мятежников разве поймёшь…

Я выслушал помощника и задумался. Шанс на выживание Крамии ещё оставался, но что эта женщина могла? Нищая, гонимая, приговорённая к казни, она была бессильна против меня и, вполне вероятно, уже мертва.

Я успокоился, зажил прежней жизнью и через год убедился, насколько был прав. Гай быстро рос и очень походил на меня — такие же платиновые волосы, только глаза были в мать, карие. Парень оказался отличным наследником, почти не болел, хорошо бегал и прыгал, и через несколько лет я впервые дал малышу облегчённый бластер. Он прицелился по мишени, изображавшей терранина, выстрелил и засмеялся.

Ламия наблюдала за нами исподтишка, изящная и похожая на змею в засаде. Мы не ссорились напрямую, но она любила при случае уколоть, намекая, что знает кое-какую тайну. Моя супруга, к тому же, втайне пила, причём, самые изысканные вина, а потом жевала особые пастилки, чтобы отбить запах.

…Про безвременную кончину Ламии ходили разнообразные сплетни, однако готов поклясться собственной душой — жену я не травил. Она умерла от той странной деградации, которая иногда поражает слишком «чистопородные» кланы аристократов.

В общем, Ламия вскоре упокоилась в склепе, под собственным изваянием, где её представили приукрашенной и с огромными крыльями за спиной. У меня же остался законный наследник и часть достояния сильно поредевшего клана покойной жены.

Время шло, и дела в «Консеквенсе» тоже шли, но совершенно рутинно — крупные заговорщики перестали попадаться нам в сети, привозили в основном мелкую сошку: болтунов, оскорбителей Империи, воришек, покусившихся на военные склады, самых тупых терранских агентов, не нужных, должно быть, даже хозяевам.

Снижение уровня сопротивления выглядело странным, и я задумался… Повстанцы словно впали в спячку или, быть может, у них появился толковый и ловкий главарь, и дела делались незаметно.

На расстрел пойманной швали не стоило тратить боеприпасы, их и не тратили. Преступников наскоро, но беспощадно пороли, а потом высылали в те самые колонии, которые мы не так давно зачищали от других недовольных.

Среди арестованных воровок и болтуний попадались и привлекательные. Надеясь получить поблажку, многие сами улыбались мне и готовы были руки целовать. Порой я пользовался случаем и запирался на полчаса в кабинете, но ничего им не обещал и наказание не смягчал, хотя бы потому, что не мог.

Ни одна из этих трусливых дурочек и в подмётки не годилась Крамии, но моя экс-любовница уже затерялась на просторах Империи или, быть может, канула в вечность.

Вся эта забавная, но скучноватая жизнь тянулась какое-то время, пока в события не вмешался клан Ио-Хата, чьего отпрыска я убил на дуэли ещё курсантом академии. Эти люди, как и положено аристократам, ничего не забыли, не простили и, когда я расслабился, ударили в слабое место — по моему месту в клане И-Анира.

Однажды, вернувшись из «Консеквенсы», я обнаружил дом пустым. Все мои проклятые слуги исчезли — кто-то, наверное, просто сбежал, кто-то валялся на дне канала с перерезанным горлом.

Гай тоже исчез, и вот это оказалось настоящим ударом. В случае гибели мальчишки я терял права на имущество покойной жены, а это были две трети моего состояния.

Забавно, но особняк Ио-Хата не тронули — они отработали чисто и не сломали ни одной вещи. В кабинете, над полированной крышкой моего стола, мерцала оставленная кем-то голограмма.

«Дорогой кузен Элиран Эс-Кан. Ваши обстоятельства нас удивляют. Ребёнок, чьё происхождение сомнительно, не может оставаться в вашем доме. Мы избавляем вас от такой досадной обузы».

Кузен… как же, как же. Я не был им кузеном, но таковы уж правила вежливости нашей чёровой элиты — людей своего круга принято называть кузенами. Кто выдал «кузенам» мою тайну, я легко догадался — это была предсмертная выходка Ламии, вероятно, отсроченное письмо или нечто в том же духе.

Весь следующий день я провёл дома и в Консеквенсе не появлялся. Бесился так, что разбил любимую вазу Ламии и растоптал осколки, а потом швырнул в утилизатор роскошные (и очень дорогие) платья моей женушки. Вечером, уже валяясь на неразобранной постели, я снова слушал, как кричат за окном ночные птицы, и никак не мог остыть. Рассеянный, одетый по-домашнему, без мундира и брони, я не держал под рукой ни клинка, ни бластера, поскольку Ио-Хата не собирались меня убивать — они лишь хотели меня разорить.

Такая беспечность, помноженная на отвратительное настроение, и привела к новым бедам.

Я, видимо, задремал и видел сон — стая хищников окружила меня и, сжимая кольцо, уже начинала рвать на части. Кошмар закончился таким же кошмарным пробуждением — меня ударили по голове и попытались натянуть на неё мешок. Это было грубо и не по правилам кланов. Я, конечно, сопротивлялся, уже сообразив, что явились за мной вовсе не Ио-Хата. К сожалению, у врагов оказался станнер, и его леденящий импульс вскоре вышиб из меня сознание.

Очнулся я во тьме и, вытянув руки, нащупал нечто вроде прутьев клетки. Потом луч фонаря ударил так, что задёргались зрачки.

— Эй, не светите в лицо, — успел буркнуть я, и через миг под потолком затеплились лампы.

Я действительно сидел в клетке. Вокруг были бетонные стены — серые с ржавыми потёками, как в бункерах и катакомбах времён первых сирмийских гражданских войн. Трое людей в чёрных куртках, двое мужчин и одна женщина, разглядывали меня с холодным, почти брезгливым интересом.

Женщину (такой сюрприз) я узнал сразу же.

— Рад видеть тебя, Крами. А ты всё ещё красотка хоть куда! — произнёс я, вытирая разбитый нос и изображая улыбку.

Моя экс-любовница уставилась на меня с ужасом и отвращением. Её спутники — высокий и плотный средних лет бородач и молодой парень с татуировкой на лбу — разом скривились: у этих ребят явно чесались кулаки.

— Радуйся, только недолго, — заявила моя мятежница. — Ты или будешь сотрудничать, или умрёшь, — тут же добавила она.

— Ну, ладно, все когда-нибудь умирают, только слишком уж ты сердита, — парировал я.

— Слишком? Ты отправил меня на казнь!

— Вообще-то на казнь тебя отправил старый пень Ро-Стеннер. Я просто не смог ему помешать.

— Ты меня насиловал!

— Да разве? Я же чувствовал — тебе нравилось.

При этих словах старший из мятежников злобно ощерился, а Крами густо покраснела.

— Ты меня обрюхатил! — взвизгнула она.

— Ну да, я же мужчина.

— Ты отнял моего ребёнка и приказал убить его!

— Ну, вот это уже враньё. Наш сын жив, он мой законный наследник.

— Что⁈ — в этот миг Крамия повисла, зато включился её бородатый приятель.

— Сестра, не слушай! Он тут ломает комедию.

От новости о Гае Крамия, похоже, задохнулась. Мне бы тут замолчать, но я не смог — меня понесло:

— Понимаешь, Крами, я тот, кто я есть, и другим быть не могу. Ты мне приглянулась, и я тебя взял. Моя жена была бесплодна, и я сделал тебе ребёнка. Может, я был жестковат, ну и что? Не я, так кто-то ещё, так пусть лучше я, потому что мне хотелось. Ну и чего ты ноешь?

Бородач смотрел так, словно хотел испепелить меня взглядом. Татуированный парнишка откровенно ухмылялся.

— Ну и придурок, — заговорила Крамия. — Твоя жизнь висит на волоске, и ты больше ничего не можешь сказать?

— Ну, я могу извиниться, но разве это что-нибудь изменит? Что касается Империи, я служил ей как положено, и она давала мне определённые возможности, а я не дурак отказываться.

— Чёртов психопат! — Крамия, определённо, впадала в истерику.

— Сестра, давай грохнем эту мерзотину, он же бесполезен, — пророкотал бородатый, и ствол бластера упёрся мне в грудь.

Вот уж тут бы мне точно заткнуться, но я, раздражённый похищением Гая, опять не сдержался.

— Раз ты так, милая, обижена, можешь в отместку изнасиловать меня. Я совсем не против… — добавил я из озорства.

…Они всё-таки меня не убили — очевидно, имели другие планы, а не избили сразу только потому, что клетка была заперта. Старший смерил меня взглядом, пробормотал «ну-ну, посмотрим», спрятал свой бластер, и вся троица, стуча ботинками, гордо удалилась.

— Э й вы там! Если не убиваете, так хотя бы кормите, — закричал я вслед.

Вскоре мне принесли жестяную миску с каким-то остывшим варевом.

— Сейчас пускай жрёт, а утром его прижмём, — раздался уже знакомый голос бородача.

Я заставил себя проглотить всё, что дали. Позже я узнал, что в этих катакомбах все ели то же самое, и нельзя сказать, что дерьмом кормили только меня. Положение, в котором я оказался, становилось критическим. Я не имел возможности сбежать и почти пришёл в отчаяние, когда в моём усталом мозгу не забрезжила новая, очень интересная идея.

Я понял, что должен вытерпеть всё и продержаться сутки. Через сутки, сорвав злость, они не будут давить так сильно, как в начале. Если сделать вид, что готов сотрудничать, они меня не убьют. А если не убьют, со временем станут относиться получше. Оставаясь среди повстанцев, я получал шанс найти тонкую ниточку — ту самую, которая тянулась к их неизвестному пока что вождю. Информация о нём могла поднять меня на новую высоту в Империи и даже решить проблему с кланом Ио-Хата, однако риск был крайне велик и мне предстояла чрезвычайно тонкая игра.

План отдавал безумием, но другого всё равно не было. Оставаться безвольным пленником мятежников я не собирался.

Утром явился тот самый бородатый Маур.

— Вылезай из клетки, дерьмо. Настало время платить по счетам, — сказал он, вытащил меня и начал бить ногами и кулаками.

Татуированный паренёк, которого звали Роми, устроился неподалёку и держал наготове бластер, чтобы в случае сопротивления быстро и чисто меня пристрелить.

Побои я терпел, незаметно подставляя некритичные части тела, а потом Маур выдохся и решил сделать перерыв.

— Эй, Крами! — кричал я, не сомневаясь, что она слушает где-нибудь в соседней комнате. — Уйми своего громилу, а то он меня прикончит, и ты не узнаешь, где Гай. Ну, ты хотела, чтобы мне стало больно, так вот — больно. Что тебе ещё?

— А о чужой боли ты подумал? — всё-таки отозвалась она.

— Я не думал, но вы же другие! Вы почти как терране. Ну ладно, убей, если надо, а как же наш сын?

— А что там с сыном?

— Парнишку похитил клан Ио-Хата. Без меня его некому защитить.

Эта новость ошарашила Крамию, она на время замолчала, но Маур, похоже, не купился.

— Я бы тебя, тварь блудливая, кастрировал, но сдохнешь ведь, а у нас с тобой ещё работа, — доходчиво объяснил он.

Выругавшись, чёртов революционер начал лупить меня нейрохлыстом, предварительно раздев. Нейрошок добавился к обычной силе ударов, кровь летела во все стороны и, к моему тайному злорадству, пачкала им стены. Я искусал губы, но молчал, сколько мог, чтобы мой будущий слом выглядел натурально. Идейный борец за свободу народа, наверное, забил бы меня до смерти, но я решил, что всё же хватит, и запросил пощады.

— Хватить, достаточно! Сделаю, что хотите! — орал я.

Надеюсь, мои вопли звучали естественно.

После этого «гуманные сирмийцы» оставили меня валяться на ледяном полу, забыв вернуть одежду, и ушли обсуждать, можно ли мне доверять.

Нельзя, идиоты. Ни один аристократ Сирмы не простит врагу то, что они сделали со мной…

…Крамия, впрочем, первой проявила слабину. Я слышал, как она шепталась с Мауром, и разобрал слова «аптечка» и «регенератор». Вскоре она явилась и с тем, и с другим и, трудно поверить, смотрела на меня мокрыми от слёз глазами. Маур бубнил что-то про то, что я сам виноват со своим упорством и что ему не нравится пытать людей.

Вскоре я был пролечен, одет и валялся уже на циновке, а не на полу, хотя в тех же мрачных катакомбах и, честно говоря, стучал зубами от холода.

Так прошёл остаток дня и очень неприятная ночь, а утром меня напоили чем-то горячим, дали поесть, кое-как привели в порядок и поставили на ноги.

Несмотря на регенератор, болело у меня всё, что может болеть, но хотя бы конечности слушались.

— Пошли, будешь нам помогать, — объявил Маур, который, видимо, искренне верил, что пощаду я стану отрабатывать. — Ангар с челноками открыть сумеешь? — тут же добавил он.

Замок ангара открывался биометрией офицеров. Мятежники про это знали. Они могли отрубить мне палец или кисть руки, но такое простое решение почему-то не приходило им в головы. Через час вся компания, включая меня, шла полями в сторону малого космодрома.

Парни Маура, он сам и Крами облачились в броню, а меня оставили как есть — в каком-то поношенном, хоть и относительно чистом комбинезоне, который «великодушно» подарили.

Над пустошью уже взошло тусклое солнце. Космодром маячил на горизонте в сумрачной дымке. Деревья вокруг давно вырубили, но кустарник каждый год упорно боролся за жизнь и в конце концов образовал невысокие, однако очень плотные заросли. В этих самых зарослях мы и лежали, по счастью, на сухой земле, так как дожди не шли уже полмесяца.

— Поднимем шум в стороне, — растолковывал Маур своим боевикам. — Часть охраны метнётся туда, а ты, Крами, берёшь Эс-Кана и тащишь его к ангару, открываете дверь, ты садишься за штурвал и улетаешь.

— А что с самим Эс-Каном?

— По правде говоря, его бы лучше пристрелить, но можешь просто бросить на месте.

Моя экс-любовница кивнула, и её сговорчивость сильно мне не понравилась. Я не собирался покидать компанию настолько быстро, это не вязалось с моими планами, но вслух я, понятно, ничего не сказал.

А потом началась стрельба, бластеры свистели где-то в стороне, и неосторожные парни из охранного дивизиона получили в тот день хороший урок. Я бежал рядом с Крами через поле, каждую секунду ожидая получить шальной луч в спину или в грудь от этих или тех. Я мог удрать, мог не подчиняться, мог её убить, но любое из этих действий ломало мои планы по раскрытию сирмийского подполья — банда Маура просто поменяла бы штаб-квартиру.

Вчерашние побои всё-таки сказывались, двигался я с болью и с трудом, но принуждал себя не отставать и виду не показывать. Чёртовы ангарные ворота маячили где-то в далёкой дымке и никак не становились ближе.

Крами шипела на меня как рассерженная кошка, и в конце концов мы дотянули до цели.

Я прижал ладонь к замку. Ворота со скрипом раздвинулись. В образовавшейся щели сверкнул луч — это стрелял оставшийся в ангаре охранник, но Крами сразу срезала его в ответ. Парень рухнул, загремела броня. Извини, тебе не повезло, приятель.

Челноки были там, внутри. Стояли двумя ровными рядами как серебристые птицы-хищники. Крами уже открыла колпак и влезла на место пилота. Убить меня она не пыталась, но явно собиралась оставить снаружи. Я прижал ладони к стеклу колпака и сделал опечаленное лицо.

— Давай, вали отсюда, я взлетаю! — кричала она из кабины.

— Если бросишь — меня расстреляют, — отвечал я снаружи.

— Да плевать! Ненавижу! Ублюдок! — отвечала она, явно доходя до истерики.

— А как же наш сын? Он вообще-то меня любит.

При этих словах лицо Крами исказилось. Она выдавила нечто вроде ругательства, а потом крикнула: «лезь в грузовой отсек!». Дверца открылась и я втиснулся в узкое пространство, явно не подобающее имперскому офицеру в ранге обермайора. Тонко взвыл двигатель. Челнок стрелой вылетел из ангара и мы очень быстро взмыли в небо. От перегрузки заныли все вчерашние ушибы. Возможно, планетарная оборона по нам и стреляла, но этих выстрелов я, зажатый в ящике для багажа, не слышал. Сердце ёкнуло, когда машина резко пошла вниз, но то было не падение, а приземление. Вскоре шасси ткнулись в грунт. Дверца открылась и наступила тишина — только тихонько свистел ветер.

— Вылезай, — хмуро бросила Крами. — Слушай, ты, багаж, давай, шевелись, и помоги прикрыть машину — возьми генераторы маскировки.

Сама она ничего не делала и уселась в стороне. Мою экс-подружку била крупная дрожь, скорее всего, в пилотирование она вложилась по полной.

Я взял генераторы и сделал всё, как надо. Вскоре нас подобрал фермерский фургон, а ещё через час мы вернулись в штаб-квартиру, и на этот раз мне даже не завязали глаза. Таким образом, у меня появилась пара минут осмотреться, запомнить невысокие горы вдоль побережья, белую кромку прибоя вдалеке…

Маур встретил меня мрачным молчанием и одарил колючим взглядом. Он был бы рад прострелить мою башку, но так и не придумал причины. Я же шёл по бетонным коридорам старого бункера, и на меня таращились все — мужчины и женщины, молодые и постарше. «Белобрысый, кажется, не сдох», — произнёс кто-то вслух. Моему возвращению эти герои не радовались, но в клетку не загнали и оставили свободно ходить по катакомбам.

Вечером вся компания, а было их человек пятьдесят, праздновала победу и порядком напилась. Я тоже напился вместе с ними и произнёс тост «за революцию!». Потом я выразил сожаление, что раньше служил триумвирам. Так я ломал необходимую мне комедию, стараясь, впрочем, не переигрывать, хотя получалось не всегда.

Маур таращился на меня с сомнением.

«Он что — и раньше был такой?» — пробормотал этот вождь, обращаясь к Крами.

«Не знаю, он ко мне в основном трахаться ходил», — честно ответила моя красотка.

«Я всё хотел спросить, но стеснялся… в том самом смысле он как? На человека хоть похож?»

«Фу, какой грязный интерес. Ну, он озабоченный придурок и грубоват, а так — нормально… мне вообще-то сравнивать не с кем».

Так Крами и Маур, сами не особо трезвые, обсуждали меня прямо при мне, но это было забавно и нисколько не задевало. Я хотел стать в этой компании своим и (вот, удача) быстро продвигался к цели.

На ночь они всё-таки выставили часовых. Опьянение уже выветрилось — у меня был хороший метаболизм, я мог сбежать, сломав одну или две шеи, но, вместо этого, валяясь на раскладной койке, перебирал в уме разные варианты событий.

Маур мог быть тем самым лидером восстания, предметом интереса Ро-Стеннера, но, не исключено, за ним скрывалась иная фигура. Всё-таки, если судить непредвзято, этот человек был простоват — хороший тактик, однако не стратег. Никаких других имён ни трезвые, ни пьяные мятежники не называли, а потому оставалось лишь надеяться, что рано или поздно правда выплывет наружу сама, а для этого приходилось оставаться в катакомбах.

Я принял такое решение и спокойно уснул в окружении полусотни повстанцев. Принятая ими терранская этика запрещала ради развлечения казнить пленных.

Прошло неделя, потом вторая, и не случилось ничего. Боевики Маура занимались повседневными делами — чистили оружие, варили безвкусную кашу, которую ели сами и кормили меня. Кто-то ремонтировал амуницию, кто-то настраивал силовую броню.

Броня эта была не имперской и выглядела новенькой — не иначе как подарок от благодарных терран. Я запомнил факт, а потом разнообразил ожидание, предложив Крамии составить план спасения Гая.

Мальчишку следовало изъять у клана Ио-Хата и сделать это руками повстанцев представлялось мне остроумным и верным решением.

— Какая же ты сволочь, Эли, — сказала моя бывшая любовница, сделав свирепую гримасу, которая ей очень шла. — Да, знаю, ты психопат, и чувств у тебя нет никаких, но подумай мозгами — ты бросил меня беременную и сбежал на год. Ребёнка даже не показали, а через сутки потащили меня на казнь. Ты ведь знал, что так и будет?

— Я собирался тебя спасти, но триумвир мне отказал, — ответил я, причём, довольно честно, потому что Ро-Стеннер и вправду бы отказал, его даже просить не стоило.

— И это всё? Все твои сожаления?

— Слушай, Маур уже лупил меня от души. Можешь это зачесть?

Крамия опять подвисла, она не придумала возражений.

— Какой он, Гай? — спросила она, помолчав.

— Светлые волосы, как у меня, зато глаза твои, карие. Хороший парень. Так что — будем его вытаскивать или отдадим Ио-Хата?

Она, конечно, согласилась вытаскивать, и вскоре план был готов хотя бы вчерне.

— Я устроюсь к ним служанкой, — предложила моя героиня. — Долго там торчать не стану, ночью открою дверь, выведу ребёнка, ребята Маура меня подстрахуют снаружи, но к тебе, сукин сын, остаётся хороший вопрос.

— Это какой?

— Ты же офицер Консеквенсы. Какого чёрта не взял своих солдат и не забрал Гая силой? Зачем тянул время?

— Иначе не мог. У клана Ио-Хата на меня компромат.

— Ты, Эли, один сплошной компромат на самого себя.

На этот раз она сказала «Эли», а не «Эс-Кан», не «сволочь» и не «сукин сын», и это был прогресс, очередной маленький шажок. Крами сидела на деревянной скамейке, а я сел на пол, прислонившись плечом к её коленям, и она не пыталась меня толкнуть. Впрочем, вскоре мне это наскучило, и я перебрался за перегородку — туда, где спал на раскладушке и держал свой минимум вещей.

Прошло полчаса, на скамейку рядом с Крами плюхнулся Маур, расселся там, подпёр кулаком седую бородатую голову. Меня он не видел, и в выражениях не стеснялся.

«Хочу предупредить тебя, Крами. Будь осторожна с Эс-Каном, он — имперский сволочной аристократ. Он нам побои не простит, и от тебя не отступится».

«Да ладно, — вяло отозвалась она. — Эли мы сильно вломили, он стал совсем смирный».

«Если бы, если бы… всё же следовало Эс-Кана пристрелить, а теперь уже поздно».

«Почему поздно?»

«Потому что он живёт здесь вместе с нами, смотрит мне в глаза и беззащитен. Понимаешь, я не могу просто взять и убить его. Наверное, я дурак».

Маур, конечно, был дурак, но дурак в мою пользу. Я видел, как мятежники ко мне привыкают, и это было хорошо. Я выждал сутки, а потом снова поговорил с Крамией, подобрав удачный момент. Мы как раз сидели за столом, над картой дома Ио-Хата и намечали пути отхода.

— Послушай, Крами, меня кое-что беспокоит, — осторожно начал я.

— Что именно?

— Маур меня ненавидит. Он в тебя влюблён и ревнует.

— Ерунда. Маур мне как отец.

— Заботливый такой отец — спустил с моей задницы шкуру так, что я думал — умру.

— Да ладно… ты ведь жив, — ответила она, хихикнув.

А я положил свою ладонь поверх её ладони, но Крами тут же рявкнула: «А ну, убрал руку!», и главарь, услышав шум, отправил меня разгружать мешки с сухпайками.

Тем же вечером Маур вызвал меня на разговор в приказном порядке.

«Слушай, ты, щенок имперский, — заговорил он хриплым басом. — Я тебя, падаль, вижу насквозь. Ты хочешь Крамию и хочешь свалить, ну так вот. Свалить не удастся — после акции с челноком тебя свои же расстреляют. А насчёт девушки я не вмешиваюсь, но учти. Если она хоть словом на тебя пожалуется, я тебя больше пороть не стану. Я тебя сразу убью. Понял?»

«Понял», — ответил я, и вправду, что там было не понять.

…Как я теперь понимаю, дела в целом шли отлично, но в поиске корней восстания я не продвинулся, а потому начинал нервничать — мне не хватало терпения. В бункере был устроен узел связи, однако, на двери висел древний замок, и ключ носил с собою всё тот же Маур. Я снова задумался. Ла-Декса главарём быть не мог — этот горе-мятежник умел только трепать языком. Консеквенсу слишком хорошо проверяли, так что изменника следовало искать среди планетарной обороны или внутри Космофлота. Я по памяти перебирал имена офицеров, начиная от оберлейтенанта и старше, но помнил, понятно, лишь малую часть.

Идея проверить логи сеансов связи была заманчивой, однако, трудновыполнимой. Украсть ключ я пока не мог. Что касается угроз Маура насчёт интереса к Крамии, они меня не остужали, скорее, наоборот.

Мысль насчёт возвращения любовницы вызывала азарт охотника, и цель казалась вполне достижимой — уж очень часто Крами на меня смотрела. Лоск аристократа я, конечно, потерял, зато приобрёл имидж бравого повстанца, носил чёрную куртку и волосы не приглаживал, оставляя их живописно свисать на лоб.

Как ни странно, даже после всего, что случилось, я ей всё равно нравился. Наверное, чисто физически.

Идея привязать к себе Крами давала хоть какого-то союзника, но торопиться не стоило — эту птичку я мог и вспугнуть.

Мятежники тем временем сообразили, что я задарма ем их отвратительную кашу, они решили исправить пробел и устроить мне испытание лояльности. На этот раз моя задача была простой как щелчок пальцами — терпеливо сидеть в засаде. Мне выдали броню — такую же как у всех и даже бластер, но с пониженным зарядом, таким разве что с ног можно сбить. Стояла глухая ночь. Где-то вдалеке сверкали лучи — парни Маура брали оружейный склад с боем. Я же проводил время на территории кладбища, в склепе с красивой крылатой статуей и просто ждал какой-то чёртов грузовик. Крами тоже ждала — девушку оставили присматривать за мной.

— Странно тут, тоскливо как-то и жутко, — сказала она, оглядевшись. — парни рехнулись, придумав засаду на могилах.

— Вовсе нет, — возразил я. — Тут усыпальницы высших кланов, обычно пусто и очень прилично. Никто нас не станет искать, дорога хорошея, свидетелей нет.

— Как думаешь, Эли, чья это статуя? — с необычайной тонкой проницательностью вдруг спросила она.

— Ну, вообще-то, моей жены, — честно признался я.

— Так ты что — вдовец⁈

— А я разве не говорил? Ну, извини, забыл.

— О, Космос! Теперь ещё хуже стало — статуя на меня смотрит.

— Да брось ты, не смущайся. Ламии было всё равно. Мы жили каждый сам по себе.

— Да неужели.

— Не сомневайся. Она лишь хотела, чтобы я возвращался ночевать в особняк, и слуги не сплетничали. Ну я и бегал к тебе днём.

— Фу на тебя, распутник!

Крами вовсе не злилась, я это видел по лицу.

— Знаешь, есть одно дело… — начал я осторожно.

— Это какое?

— Ну, когда мы вытащим Гая, он узнает правду, кто его мать. Парень не должен думать, что он незаконнорождённый. Вот брачные браслеты. Сними свою бронеперчатку. Надень один. Я надену второй.

— Эли, ты с ума сошёл. Их же потом не снять.

— Ерунда, мы литанию читать не будем, так что это не свадьба и ничего не значит. А браслеты, если надо, распилим.

— Где ты их достал?

— Сделал на синтезаторе, пока никто не видел.

— Парни узнают — будут хохотать. Роми вообще сдохнет со смеху. А ещё песенку сочинит и будет петь ее при всех.

— А ты спрячь под рукав и не показывай…

Я взял руку Крамии и защёлкнул на ней браслет. Литанию прочитал про себя, а кто сказал, что обязательно вслух? Так, прямо на могиле Ламии, я взял в жены другую женщину, и это была месть мёртвой стерве за её длинный язык и глухую ненависть ко мне.

Крами всё-таки что-то заподозрила, а потому вдруг сильно смутилась.

— Прямо здесь! Это же ужас.

— Не понял, а чего ужасного? — спокойно возразил я. — У Ламии были любовники, и я не интересовался, кто.

— Это ненормально.

— У высших кланов в порядке вещей. Аристократический брак — сделка.

Договаривать не пришлось. Я услышал шум мотора и приглушённые голоса, а потом стрельбу. Крами тут же выскочила наружу и, присев под прикрытие невысокой каменной ограды, открыла огонь. Как я позже понял, наш грузовик наткнулся на патруль планетарной охраны и те успели вызвать подкрепление. Солдаты явились быстро, открыли ураганный огонь и попали в Роми, который как раз сидел за рулём. Он успел включить автопилот, но в круговерти ночного боя повреждённый грузовик ехал как попало, грозя раздавить своих и чужих.

Очень неприятно, но я не мог ничего поделать. Не мог уйти с солдатами — они пристрелили бы меня на месте. Сам в них стрелять я тоже не мог — выданный Мауром бластер сошёл бы лишь за хлопушку. Времени на размышление оставалось в обрез, я бросил бесполезный ствол, сказал Крами «прикрой» и перемахнул через ограду.

Я бежал, петляя. По мне стреляли — солдаты — прицельно, мятежники — случайно. Один луч прошил броню, подпалил рубашку и вскользь прошел по рёбрам. Ожог горел огнём, ткань одежды дымилась, но я всё равно догнал грузовик и запрыгнул на подножку. Роми лежал головой на панели. Я не проверял, жив он или нет и хотел просто выбросить парня из кабины, но такое радикальное действие разозлило бы повстанцев, я и просто перекинул Роми на пассажирское кресло. Следующий луч расплавил лобовое стекло и прошёл рядом с моим виском. Я взялся за руль, выправил ход машины, а потом, по возможности объезжая людей Маура, направил грузовик на солдат. Эти неудачники отпрянули, кто куда мог, а я притормозил, что позволило остаткам боевиков попрыгать в кузов. Я оглянулся, убедился, что Крамия среди них, а потом прибавил скорость до предела. Так мы неслись по предместью под звуки сирены тревоги, пока не вырвались на пустоши за городом и не затерялись в ночи.

В том ночном бою группа Маура лишилась пятерых убитыми, а ещё восемь слегли, раненые тяжело. Если учитывать обстоятельства, не такая уж большая утрата, но мятежников она огорчила. Уже в бункере я снял броню и осмотрел пузыри на обожженной коже. Крами пришла с какой-то мазью и регенератором и аккуратно всё обработала, и мне это понравилось.

Роми умирал. Крови вытекло слишком много, и полевой регенератор не помогал. Возможно, парня спасли бы настоящие врачи, но госпиталь Сирмы-Урбо не для мятежников, так что я принёс ему воды и немного подержал за руку. Так называемой жалости я не испытывал, зато парни Маура очень ценили Роми и, когда он всё-таки умер, тело не засунули в утилизатор, а решили похоронить наверху, под большим раскидистым деревом. Могилу в каменистой земле копали с трудом. Гитару Роми хотели тоже закопать, но потом решили оставить на память. Я ни во что не вмешивался — только наблюдал, но на меня смотрели с симпатией, и после ночной гонки стали по-настоящему доверять. Я мог ходить, где захочу, и заниматься, чем придумается, вылез на поверхность и немного посидел у могилы, но вскоре пошёл дождь, и я снова убрался в бункер.

Тем же вечером Маур устроил поминки. Повстанцы уплетали украденную на складе еду. Маур же сидел, понурившись, и пил за стаканом стакан. «Больно, когда выживают такие, как я, старики, а молодые, как Роми, умирают… — бормотал он. — Одно утешает, когда-нибудь всё переменится, у нас будет жизнь как на Терре и больше никто не умрёт. У тебя, Эс-Кан, пустое сердце, тебе этого никогда не понять, но знай — так и будет».

Потом он ушёл спать, но уронил ключ от пульта связи на пол — вещица просто выпала из дырявого кармана. Ключ я подобрал и сунул в укромную щель, а потом тоже лёг на койку, но лишь дремал, притворяясь спящим, и дожидался середины ночи. В тёмном бункере по углам возились грызуны, на убогих койках стонали раненые.

В два часа пополуночи я встал, убедился, что все спят, вытащил припрятанный ключ и открыл дверь пункта связи. Там был обычный армейский терминал, с возможностью как местной, так и подпространственной связи. Его логи были крайне интересны для Консеквенсы, но я начал с самого важного и одновременно самого простого — отправил сообщение в секретную канцелярию дворца.

Мой полёт на Терру проходил на борту фрегата отряда Кси, но я его не рассмотрел, потому что очнулся в камере гауптвахты корабля. Я ждал допросов, пыток, побоев, но вместо этого меня пристегнули к креслу, и незнакомый оперативник, видимо, псионик, долго трогал мои виски, лоб и качал головой. «Там каша из крови, дряни и самолюбования, хотя кое-что полезное я поймал», — сказал он в конце концов на эсперанто, и я эту фразу отлично понял.

Меня дёргали и крутили, проверяли медисканером, но в конце концов оставили в покое, и это оказалось хуже всего, потому что я оказался наедине с самим собой.

Мне снились трудные сны. Я брёл куда-то по длинной тропе, а справа и слева зияли адские провалы. Крами наводила на меня бластер и стреляла прямо в лицо. Наследник клана Ио-Хата умирал у меня на руках. Терранский капитан умолял отпустить парнишек, а потом все они трое, обледеневшие, с выпученными глазами, плыли в космической пустоте.

Не стану врать — я в своих поступках не раскаивался. Что сделано, то сделано, и сделанного не воротишь, но прошлые события поднялись из памяти, словно взбаламученная псиоником мутная взвесь. Это причиняло почти физический дискомфорт, к которому добавилось двухнедельное одиночество, потому что корабль двигался одному капитану известными путями.

— Поговорите со мной! — орал я на сирмийском в пустом отсеке, но никто не приходил, лишь система наблюдения таращилась на меня фиолетовым глазом.

Ксанте, всё-таки, пришёл. Наверное, ему передали, что я кричу не переставая.

Он принёс табурет, уселся напротив, но по другую сторону решётки и хмуро уставился на меня.

— И зачем ты поднял этот шум? — спросил он усталым видом. — Ты бы, Эли, лучше спал и силы поберег. На Земле пригодятся, за тобой там большой должок.

— А ты много потратил сил, предавая Сирму в пользу Терры?

— Ты, видимо, хочешь поругаться. Хорошо, объясню. Сирму предаю не я, я её пытаюсь спасти.

— От чего?

— От гибели.

— От какой?

— От вторжения, — Ксанте вздохнул. — Странно, что ты ничего не знаешь, хотя, понимаю, Консеквенса давно не видит дальше носа. Если же тебе интересно — зондирование червоточин показало, что лет через сто, при нашей с тобой жизни, в зону Млечного Пути войдёт чужой флот. Он полностью чужой. Им управляют не люди. Я пытался предупреждать триумвиров, наиболее умных сенаторов — они не слушают. Сирму ожидает катастрофа, и не спрашивай, откуда я всё знаю. Спастись мы можем только в союзе с Террой, но этому мешают наша верхушка во главе с триумвирами. У всех, кому дорога Сирма, сто лет времени в запасе, чтобы поменять порядок вещей. Вот для этого нужна Республика. Теперь ты понял?

— Да, — ответил я, и как тут было не понять. — Да, я всё понял, Ксанте, но и ты меня пойми. Сто лет — большой срок, многие к тому времени умрут, и что ты хочешь, чтобы все эти Ио-Хата, Сой-Карны, Ро-Стеннеры и Ал-Воны перестали жрать друг друга? Да им плевать на всё, они тебя не услышат. А твои республиканцы… ну я их видел вблизи. Может, они что-то и переменят, но пока что они били меня точно так же, как бьёт противников Консеквенса. Сирмиец остаётся сирмийцем. Такова наша природа.

Ксанте эти слова не понравились, и он нахмурился сильнее.

— Ладно, Эли, оставим бессмысленный спор. Ты узнал, что хотел, и я ухожу.

— Погоди. Скажи хотя бы, что со мной сделают?

— Пыток точно не будет. Будет суд на Терре.

— Где моя жена и мой сын?

— Они сейчас на борту и тоже летят на Терру. Крамия не хочет тебя видеть.

— Ну а ты что делать будешь? Тоже хочешь на Терру?

— Нет. Я нужен своим людям. Скоро переберусь на «Фениксо» и вернусь обратно на Сирму, так что давай прощаться, возможно, не увидимся никогда.

Я понял, о чём он говорит — вовсе не о моей казни, а о риске его собственной смерти, и эта решимость Ке-Орна обдала меня холодом.

С фрегата Кси на Терру меня перебросили телепортом. С орбиты — сразу в тюрьму, я даже не понял, какой это город. Камера была стерильно чистой, с койкой, умывальником и утилизатором в углу и даже с голографическим экраном на стене. Был там и синтезатор, способный выдавать только два предмета — воду в пластиковой бутылке или пищевую смесь в мягкой упаковке со вкусом, который менялся два раза в неделю. Моё отчаяние не прошло, оно только нарастало по мере того, как я обдумывал все части собственной истории. Голографический экран показывал новости — сирмийский посол из клана Ри-Нагата вручал верительные грамоты президенту Лиги Земли. Со злости я разбил себе руку о стену. Ро-Стеннер крутил свои интриги и с терранами, и с гирканцами, а понадобится — начнёт переговоры и с ксеносами, а я, как сломанная игрушка, валялся на койке и ждал наказания за службу ему, наказания тем более устрашающего, что я не понимал юридическую систему терран.

Разбитая рука опухла. Я думал, что меня отправят в карцер, но получил только замечание. Вывих вправили и под регенератором он быстро зажил, а потом я узнал, что у терран бывает такая штука — защитник на суде.

Меня вытащили из камеры и отвели в комнату,она была даже с окном, пусть и перекрытым силовым полем. Некий терранец сидел по одну сторону офисного стола, а меня пригласил сесть напротив.

— Я — ваш адвокат, Лео Зельцер, — представился он. — Не беспокойтесь, защита на суде будет качественной. Мою работу оплатил благотворительный фонд «За возвращение Ушедших».

Этот терранец говорил на сирмийском, причём очень чисто, я тоже неплохо знал эсперанто, мы отлично понимали друг друга, однако нелепость ситуации меня поразила.

— Вы обязаны меня ненавидеть.

— Не обязан. Моя профессия — помогать людям в трудной ситуации.

— Хотите и в самом деле помочь — достаньте мне яд.

Эта идея очень Зельцеру не понравилась, он даже оскорбился.

— Зачем?

— Затем, что у вас, терран, нет смертной казни. Если я правильно понял, мне грозит стирание личности. Разум умрёт, тело останется, а я хочу уничтожить всё.

— Стоп-стоп-стоп. Есть шанс обойтись без стирания. Вас могут приговорить к ментальной коррекции.

— Стать овощем? Спасибо, я пас.

— Зря вы отвергаете такой вариант. Подумайте — вам сохранят стержень личности и память. Вы проживёте свою невероятно долгую сирмийскую жизнь. Да, не сможете больше произвольно применять насилие, но разве без вашей службы в Консеквенсе вы никто?

— Я действительно никто. Сломанная марионетка, — возразил я. — Да поймите, Лео, это вы не на Терре живёте как хотите, а для нас важна иерархия и продвижение кланов. Я наделал глупостей, из-за этого проиграл. Теперь всё кончено, оставьте меня и не возитесь.

— Вы же знаете, я ваш адвокат и не могу вас оставить. Ладно, вернёмся к сути вопроса. За ваши дела на Сирме вас не могут судить на Земле. Обвинение строится только на убийстве в космосе троих граждан Альянса. Вы это сделали?

— Сделал. Был приказ — казнить на месте терран, пойманных на границе. Эти были безвредными торговцами. Я мог притвориться, будто не видел их посудину. Но я был зол и сделал то, что сделал.

— Вспомните хоть что-нибудь в своё оправдание.

— Нет никаких оправданий.

— Ладно, поищу информацию сам.

Зельцер ушёл, я вернулся в камеру, и попытался уснуть, но спалось очень плохо. В уме я перебирал все альтернативы собственным поступкам и не нашёл ничего подходящего. Я мог не вызывать на дуэль наследника клана Ио-Хата, но тогда он вызвал бы меня. Я мог отказаться от службы в Консеквенсе, но имперский флот делал примерно то же самое, только под другим соусом. Я мог подавить своё влечение к Крами, и тогда она досталась бы Ра-Санпо и умерла восемь лет назад. Наконец, я мог остаться с боевиками Маура и не писать триумвиру, но все мятежники были обречены уже самим фактом мятежа. По крайней мере так мне тогда казалось. Единственное, чего я точно мог не делать — не расстреливать тех торговцев. Вот за них меня и судили.

Суд начался через месяц, мне сказали, что это быстро. Смешно. Империя никогда не мешкала настолко. Судья сообщил, что заседание пройдёт «в закрытом режиме». Это означало, что зрителей не будет — единственный хороший момент во всей этой терранской чёрной комедии. Прокурор со странной фамилией Багиров читал бесконечно длинное обвинение, хотя касалось оно всё тех же несчастных троих торговцев. Он и мой адвокат Лео препирались по поводу расположения сирмийско-терранской границы, точности позиционирования торговых кораблей и возможных ошибок навигации. Меня спросили, как я поступил с торговцами, я ответил, что просто их расстрелял. В итоге меня обвинили в проникновении на территорию Земного Альянса, в убийстве троих гражданских лиц, в уничтожении их судна и тел, и Багиров потребовал стирания личности.

Я уже признал все обвинения, мне было всё равно, но невозмутимый Зельцер вызвал свидетеля защиты. Двери судебной комнаты открылись, и вошёл тот, кого я совсем не ждал — шеф отряда Кси, он же Март, он же Бранку, он же Ставич и ещё много других имён, хотя на суде его называли только Мартом.Шеф Ксисмотрел мимо меня, он занял место свидетеля и начал отвечать на вопросы судьи, прокурора и адвоката.

— Эс-Кана я давно и неплохо знаю. Этот человек — мой… антиколлега с сирмийской стороны. С Консеквенсой у нас отношения напряжённые, у меня от них достаточно шрамов, но… дело Эс-Кана сложнее, чем кажется.

— Поясните, — потребовал Багиров.

— Порядки на Сирме таковы, что все офицеры проходят ментальную обработку ради уменьшения эмпатии. Это довольно грубое психическое вмешательство.

— Эмпатию убирают навсегда?

— У кого как получится. С Эс-Каном получилось хорошо, строго говоря, он психопат поневоле. Заносчивым сирмийским аристократом этот человек был от рождения, но покалечила его именно та обработка.

— У вас есть доказательства?

— Выводы экспертов отряда Кси. Все документы я передал защите.

Март стоял перед мной — обречённый на обычную для терран недлинную жизнь, с морщинами в углах глаз, с седой прядью в жёстких волосах, со шрамом на шее, когда-то оставленным Консеквенсой, и такой, космос его забери, человечный.

Я сорвался и кричал ему «молчи», потом кричал «дай сдохнуть», «да убей же наконец», и судья чуть не удалил меня из комнаты.

Потом я всё-таки замолчал, потому что кое-как овладел собой. Март закончил давать показания и ушёл, не оглядываясь, а процедура продолжилась, но я уже не слушал, лишь пытался сохранить остатки достоинства, хотя там мало что оставалось.

Они приговорили меня к коррекции. Прокурор и адвокат, уходя, обменивались репликами. «Спасли сирмийскому мерзавцу жизнь», — хмыкнул Багиров. «Да ладно вам злиться, я всего лишь делал свою работу», — парировал Зельцер. «Переиграли меня, хитрец». «Переиграл. Но вот о чём я думаю — Лига хочет воссоединения с Ушедшими. А вот теперь представьте себе, коллега, восемь миллиардов таких сирмийцев. Хотите с ними жить? На всех коррекции не хватит». «Да уж, вопрос… пойдёмте, выпьем вместе кофейку».

Они ушли, а меня увели в наручниках. Потом я очутился в стерильно чистой камере, на жёсткой койке, и тут-то напряжение дня сказалось по полной, потому что я начал плакать как последний идиот и никак не мог остановиться.

Я не хотел коррекции. Я хотел смерти.

Место, где они приводили в исполнение свой приговор, называлось Центром ментальной реабилитации, и в этом названии была особая ирония. Меня привезли туда одного, охранник с бластером стоял у стены и следил за каждым моим вздохом. Признаться, была мысль броситься на терранца и получить выстрел в башку, но потом я понял — он прострелит мне ноги, а дальше регенератор и снова коррекция.

Доктор-экзекутор, в отличие от охранника, держался любезно и ради меня говорил по-сирмийски, хотя нужды в этом не было никакой.

— Пожалуйста, раздевайтесь. Да, полностью. Браслет тоже снимите.

— Это обручальный браслет. Он не снимается. Пилить будем?

— Ладно, оставьте, — снисходительно согласился он. — Вообще-то не положено, но можно и с ним. Так. Готовы? Слушайте внимательно. Вас положат в коллоидный раствор и подключат к электростимуляции, чтобы мышцы не деградировали. А вот это — шлем пси-коррекции. Его вам наденут на голову. Вся процедура займёт год.

— Пытка длиною в год… какие же вы, терране, забавники.

Врач надулся и покраснел.

— Вы не правы! — гневно возразил он. — Вас введут в медикаментозную кому. Возможны только сны и грёзы, но физической боли не будет.

— То есть, могут быть кошмары, но они не в счёт.

— Вы не понимаете… Мы хотим сохранить всё лучшее, что есть в вашей душе. Всё, что можно оставить, не в ущерб цели. Вот потому так медленно.

Не знаю, что там могло быть хорошего в моей душе. На ум пришла шутка про скатерть, с которой дроид вывел все пятна, и от неё ничего не осталось.

Один кошмар меня всё-таки накрыл, но я так и не понял, был ли он сонной иллюзией или реальностью, которую я ощущал в коме…

Я лежал голый в ванне с синей жидкостью. Крами стояла надо мной со смешанным выражением жалости и отвращения на лице.

— Боги Сирмы! — воскликнула она. — Может, лучше было пристрелить.

— Ну что вы, что вы… — отозвался голос врача. — Мы исправим его, но не уничтожим. Потом восстановим воспоминания, идентичность сохранится.

— И каким он станет — покорным, слабым, предсказуемым?

— Ни то, ни другое, ни третье. Он перестанет быть психопатом. Возвращайтесь через год, может, вам понравится результат.

— Ну, это едва ли, — с сомнением сказала она, а потом видение смешалось и окончательно утратило смысл.

«Элиран… Элиран Эс-Кан…»

Я понял, что я, и меня зовут, после чего разлепил веки. По белому потолку бродили солнечные блики. Я вдохнул и выдохнул. Воздух отдавал дезинфекцией и еще чем-то странным, может быть, чужой планетой. Я попытался вспомнить все положенные мне кошмары лимба, и не вспомнил ничего — в душе осталось лишь послевкусие глубокого вязкого сна.

— Сожмите кулаки, потом разожмите, — попросил тот же самый голос. — А теперь быстро пошевелите пальцами. Вот так. Согните ногу в колене… вторую. Чудесно. А теперь попытайтесь сесть, только аккуратно.

Я выполнил всё, что голос просил, в конце концов встал на ноги, и после этого даже не упал. Голос приблизился, это оказался санитар, который потыкал в меня медисканером и послал в душ. Уже помытый и переодетый в терранскую одежду, я оказался у другого медика, этот был высокого ранга.

— Я могу называть вас Эли? — без обиняков спросил он, и я молча кивнул.

— Ну так вот, Эли, меня зовут доктор Лирин, и я хочу поговорить с вами лично. Дело в том, что ваш случай… он был трудным. Во-первых, вы сирмиец, а разум сирмийцев несколько иной. Во-вторых, ваш дефект был искусственным, а потом сросся с вашей довольно интересной личностью. В третьих… честно говоря, я думал, что сама попытка вашей коррекции — техническая ошибка. Решение, принятое судом по этическим и юридическим причинам, но увы, невыполнимое на практике. Казалось, что единственный правильный выход, это м-м-м…

— Стирание?

— Да. Но я не принимаю таких решений. Просто пытаюсь исполнить приговор.

— То есть, вы пытались, но у вас ничего не вышло? — спросил я с некоторой надеждой.

— Вышло. — Доктор вдруг лучезарно улыбнулся. — Я долго возился с настройками. Убрал ваш нарциссизм. Потом хотел убавить ваш авантюризм, вашу готовность к риску, сделать вас более э-э-э… покладистым. Однако вы были так витальны… я пожалел портить фактуру. И вот тогда, чтобы обезопасить от вас социум, я чересчур увеличил вашу эмпатию.

— В смысле как — чересчур?

— В смысле, она теперь очень высока. Вы будете сочувствовать — и не только людям. В сочетании с авантюризмом это толкнёт вас на риск ради других. По счастью, Земля — спокойное место, и всё же я прошу вас — будьте аккуратны. Контролируйте порывы и постарайтесь сберечь себя. Вы сейчас просто чудесны. Я как творец не хочу потерять такой шедевр.

…Слова доктора Лирина сильно меня озадачили. Где Эс-Кан и где эмпатия?

— А совесть сильно будет мучить? — на всякий случай поинтересовался я.

— Ну-у-у… попробую объяснить. Вы сохранили память и знаете, что прежде поступали отвратительно, стремление исправить содеянное или хотя бы его не повторять будет достаточно сильным. Однако страдать в банальном смысле вы не будете. Я заблокировал этот вариант переживаний. Мы не создаём несчастных.

Закончив с объяснениями, доктор меня отпустил, и я, следуя вдоль световой линии, отправился к чиновнику департамента исполнения наказаний.

Я был спокоен. Никакого напряжения не чувствовал. Мышцы слушались. Зрение оставалось ясным. Если это терранская кара, то какова их награда?

Чиновник уже ждал меня за офисным столом и разглядывал голограмму-досье. Я даже заметил свой портрет времён ареста отрядом Кси — там был белобрысый тип с кривой ухмылкой в порванной куртке.

— Садитесь на стул, — пригласил чиновник. — Поздравляю, вы отбыли год коррекции, консилиум признал вас не опасным для общества, — продолжил он с кислым видом, наверное, подумав, что слишком мало мне досталось.

— Теперь я могу вернуться на Сирму?

— Нет. На Сирме вам грозит смертная казнь, и в таком случае мы не выдаём инопланетников. Учитывая все обстоятельства, вам запрещено покидать Землю.

— И на что я здесь буду жить?

— На безусловный базовый доход, положенный всем гражданам. Вы не гражданин, но вам его тоже назначили. С голоду не умрёте. Кстати, можете поискать работу.

— Значит, оставаясь на Терре, я свободен?

— На Земле. Называйте планету правильно. Да, вы свободны, можете заниматься чем угодно, кроме, конечно, преступлений. Впрочем, на криминальные действия вы больше не способны. Ещё вопросы остались?

— Где мой сын?

— Сын? Полагаю, с вашей женой, она не пожелала оставить адрес. Частная жизнь людей защищена законами Альянса. Я сказал всё, что мог. Возьмите документы и покиньте здание. Желаю удачи.

…Я забрал сумку. В ней оказался самый простой браслет связи (без них терране вообще не живут), сухпаёк на один день и кулон-идентификатор на шею.

Чиновник, выставляя меня на улицу, сдержанно улыбался вслед.

На улице светило солнце. Оно отражалось миллионами бликов в высоких башнях из стали и стекла. Солнце Сирмы — красный карлик, солнце Терры — жёлтый. Этот золотой блеск чужой звезды слепил мои отвыкшие от свободной жизни глаза. Никакой обещанной суперэмпатии я не ощущал, просто брёл куда-то, заторможенный. Кто-то меня обгонял, кто-то на ходу толкал плечом — это меня не волновало. Флайер пролетел надо мной так низко, что шевельнулись волосы, и тут меня осенило — я посмотрел на своё отражение в витрине, потом на руки. Ногти были короткими, волосы — недавно подстриженными, лицо — гладко выбритым. Вероятно, это сделали до выхода из комы. Вот она, терранская предусмотрительность. Меня немного передёрнуло — всё же неприятно быть бесчувственной куклой в чужих руках. На Лирина я, впрочем, не злился. Мне его даже стало жаль — тяжело, должно быть, возиться с преступниками всех мастей. Я прошёл ещё немного, но, слабо знакомый с правилами терранских городов, едва не попал под автокар. Его владелец, положившись на искин, сладко дремал в кресле, но, заметив меня, перехватил управление, выглянул в окно, покрутил пальцем у виска и осыпал меня градом ругательств. Смешно, но я даже не знал названия места, в котором очутился.

С местом, впрочем, я вскоре разобрался, заметив огромный плакат на эсперанто: «Пуэрто-Лумина — город вашей мечты». Как их мечта сочеталась с наличием в городе того самого центра ментальной реабилитации психов, я не знаю. Может, у терран такое в порядке вещей.

Я вдруг понял, что хочу есть. Еда здесь продавалась везде, но я не понимал, чем и как за неё платить. В итоге мне помог какой-то подросток, и я узнал, что можно сканировать кулон и списывать криптоны с личного счёта. У меня там что-то имелось. В итоге я поел с уличного лотка, но еда оказалась странной — сладкой и солёной одновременно, но мне было уже всё равно. Я шёл, щурился, прикрывал ладонью глаза и читал надписи, которых оказалось очень много. Одна из них гласила: «Акция! Бесплатные образцы солнечных очков», я остановился и тоже взял себе таки, надел их, прикрывая свои сирмийские зрачки.

Так я шёл все дальше и дальше, интуитивно направляясь к океанскому побережью, пока на окраине Пуэрто-Лумины не нашёл некое странное существо. Это было животное из породы прародителей сирмийских боевых кошек. Тоже кошка, но на терранский манер — мелкая и слабенькая. Найденный экземпляр оказался к тому же очень тощим детёнышем. «Пойдём, мой хороший», — сказал я, засунул существо в сумку и пошел в сторону берега.

Близость океана я ощутил раньше, чем его увидел — это был не звук, не запах и даже не ветер, хотя всё это тоже. Нечто огромное и живое — так оно ощущалось. Моря были и на Сирме. Попроси меня назвать что-то совсем уж большое, я бы сказал — космос. В прошлой жизни я довольно часто плавал в воде и, конечно же, летал — не так часто как флотские офицеры, но пару раз в год по варп-прыжку — это точно. Я это делал, но ни космос, ни море никогда меня не трогали. Варп был обычным способом попасть в другое место, на очередную колониальную планету, но и только. Сейчас энергия океана задела мои изменённые нервы и заставила замереть на месте. Я стоял и смотрел на толщу подвижной воды, на белую кромку прибоя и на полёт морских птиц.

— Эй, парень! — раздался вдруг чей-то окрик.

Терранец, который ко мне подошёл, был смугл, лыс и носил пёструю рубашку с картинками — такую, как я потом узнал, называют «гавайка».

— Ты чего здесь стоишь? — заорал лысый. — Или покупай место и развлекайся, или уходи, потому что у тебя кот, а кот, того и гляди, вырвется и в песок насрёт.

Этот парень прервал мои мысли. Я хотел ответить ему погрубее в рамках моего знания эсперанто, но заметил искреннюю тревогу и удержался.

Подбирая слова получше, я инстинктивно снял очки, и тут терранец посмотрел мне в лицо.

— Ну-ка, ну-ка…

Он вдруг взял — и оттянул моё нижнее веко пальцем, не больно, чуть-чуть, но в прошлой жизни я мог за такое убить или, по крайней мере, дал бы нахалу затрещину.

Теперь я только отстранился и довольно прохладно сказал:

— Не трогайте глаз.

Я вдруг увидел этого терранца насквозь — им двигало лишь неуёмное любопытство и восхищение жизнью во всех её проявлениях.

— Вертикальный зрачок, третье веко, — пробормотал он. — Так ты, значит, сирмиец?

— Я — сирмийский э-э-э… эмигрант, — ответил я, немного смягчив правду.

— Значит, сильный и ловкий. Прекрасно. А плавать умеешь?

— Да.

— Чудесно, великолепно. У меня есть для тебя работа. Вот это всё, что вокруг — мой пляж. Каждый год тут тонут беспечные граждане, и мне нужен человек, который будет их вытаскивать. Есть, конечно, спасательный дрон, но он страшный как чёрт, пугает туристов, а вот ты — в самый раз, симпатичный. Только загореть надо, а то какой-то бледный, будто год под солнцем не был. И рубашку купи поярче, примерно как у меня. Платить буду нормально. Жить можешь вон в том бунгало. Кот… ладно, можешь держать и кота, только сам за ним убирай. Если согласен, завтра начинай работу. Ну так что — по рукам?

Так я познакомился с Солом.

Он и вправду дал мне ключ от бунгало. Это был странный дом из дерева с крышей из каких-то стеблей. Я оставил в доме сумку, кота и осмотрел пляж. Широкая полоса белого песка шла от пальмовой (как мне потом сказали) рощи до другого пляжа, иа дно под водой полого уходило в глубину. Я купил обед себе и коту, купил «гавайку», вернулся и поел, сидя на крыльце, потом упал на койку и проспал до вечера.

Около полуночи мне, наоборот, не спалось. Я сидел на песке, смотрел на терранские звёзды и слушал прибой. Мне было плохо, и мне было невероятно, потрясающе хорошо. С одной стороны, хотелось выть на их терранскую луну, с другой — я наслаждался полнотой жизни так, как раньше никогда не мог. Наказание эта коррекция или награда — я и сам не знал ответа.

В три первые недели работы я узнал кое-что новое. Во-первых, мне объяснили, что у кота должно быть имя. Сирмийским боевым кошкам не давали имён, их даже не особо-то приручали. Основным назначением этих существ оставались бои в клетке с довольно высокими ставками на победу, о чем я благоразумно умолчал, полагая, что местным такая правда не понравится.

Своего кота я назвал на эсперанто «Тигро». Разобравшись с этим, я научился управлять терранским грузовиком и выходить в океан на странной двойной лодке под названием «катамаран». На катамаране я выучил одно полезное правило — когда кричат «галс», следует наклоняться, иначе, получив толчок гиком, можно вылететь за борт, то один раз со мной и случилось. Сол в свободное время любил ловить рыбу, он иногда брал меня с собой, оставляя пляж под присмотром дрона, и тут я с облегчением понял, что на некоторых низших животных моя эмпатия не распространяется, потому что они — еда.

Сать мне никого не приходилось, поскольку к счастью, никто пока не тонул. В Пуэрто-Лумине кипела жизнь, здесь обитали представители нескольких терранских рас, которые работали или бездельничали, чего-то добивались, или проводили время, плывя по течению, и, главное, не о чем всерьез не тревожились, по крайней мере ни о чем, что сравнилось бы со смертельно опасными интригами в Сирма-урбо. Очарованный этим, я чуть ослабил свой сирмийский скептицизм и вскоре получил отрезвляющий урок.

… Я попросил на размышления сутки и вернулся в своё бунгало, хотя уже знал, что соглашусь. Сол, которому я в общих чертах кое-что рассказал, сильно встревожился.

— Послушай, Эли, ты бы им лучше отказал. Кси, конечно, герои Земли, но они себя не жалеют, а значит, других и подавно. Ты мне стал как родной, я за тебя беспокоюсь.

Сол не представлял полной степени риска, я многое от него утаил, но кое-что он всё-таки почуял.

Понятно, что в итоге я поступил по-своему, взял у этого добряка двухнедельный отпуск и вскоре очутился на борту крейсера отряда Кси «Манифест».

До точки рандеву мы добрались очень быстро, за один прыжок. Судьба заложников висела на волоске, и Рао торопился как мог. Переговоры с мостиком «Молнии» я не видел, ожидая решения своей участи в транспортном отсеке. Потом Рао, наконец, дал отмашку.

Полыхнул телепорт.

Я снова, как когда-то, очутился на корабле своей родины, шёл по знакомым коридорам, видел приглушённый по сравнению с терранским свет ламп, панели с контурами орла и всю сдержанную имперскую роскошь нашего флота. Правда, на этот раз меня фактически вели под конвоем. Двое сирмийских солдат шли справа и слева, вооружённые до зубов и определённо готовые меня пристрелить. Капитан и старшие офицеры уже ждали «гостя» в отсеке для совещаний. Командиром корабля оказался тот самый Фа-Ори, мой бывший старпом, и теперь он смотрел на меня с ненавистью.

— Оберкапитан, который изменил Империи. Знал бы я заранее, завалил бы вас ещё тогда.

— Ты забыл, Фа-Ори… я обермайор. Получил звание за расстрел колоний. Впрочем, не важно.

— Конечно, не важно, важно то, что вы — предатель.

Что я мог ответить этому парню? Объяснить, что ничего терранцам не сказал и собирался умереть? Вряд ли он хотел такое услышать. В глазах Фа-Ори и его людей стыла обречённость, и эмпатия накатила на меня волной. Мне стало жаль этих людей, загнанных терранцами в ловушку и готовых умереть, отбиваясь до последнего.

— Не будем ругаться, — продолжал я, глядя Фа-Ори прямо в глаза. — Не важно, кем стал твой бывший командир, важно, что теперь делать экипажу «Молнии» и всем вам. Ты же понимаешь — вместе с заложниками фрегат не отпустят.

— Знаю.

— Ты хотел переговоров с кем-нибудь из сирмийцев. Вот, заставили меня.

— Что они сделали с тобой, командир⁈ — воскликнул Фа-Ори, который наконец что-то заметил. — Ты вроде как сам не свой, даже не выругался. Сильно пытали?

— Вообще не пытали. Это пси-коррекция, не обращай внимания. К делу не относится.

Ужас появился на лицах офицеров.

— Если эти терранские ублюдки такое делают с пленными, мы точно не сдадимся. Уж лучше сгорим вместе с кораблём и этими сраными техниками, которые сейчас хнычут в трюме.

— Погоди-погоди… Не надо бестолково умирать. Если не хотите сдаваться, вас выпустят на сирмийскую территорию, но, конечно, заложников придётся отдать.

— Ага, так мы и поверили… Как только телепортируем терранцев на их крейсер, так нам всем и конец.

— Ну, меня же не убили.

— Ты, Эс-Кан, дышишь, когда велят терранцы, и шаг в сторону сделать не смеешь. Явился сюда, чтобы на денёк выйти из тюрьмы отдохнуть от пыток, только вот обломайся. Мы тебя убьём, убьём заложников и умрём сами. Пускай терранцы знают, каковы имперские офицеры.

И что мне было делать с этим упёртым Фа-Ори? Мне было жаль его, жаль его подчинённых, жаль запертых на гауптвахте техников, я досадовал на кривую судьбу и нелепую ситуацию. А вот страха я не испытывал, по крайней мере, пока.

— Слушай, бывший старпом, — снова заговорил я. — Меня не выпускали из тюрьмы, потому что я в ней не сижу. Меня не били и не пытали. Ты удивишься, но эти чокнутые терранцы хотят, чтобы мы вернулись к ним. Все, даже такие, как я.

— Это как? Что значит, вернулись?

— Они хотят снова объединить человечество.

Выражение сильного недоверия появилось на сирмийских лицах.

— Ну, это всё слишком сложно для меня, — фыркнул Фа-Ори. — Ты лучше прямо скажи — тебе что за всё это обещали?

— Ничего.

— Что-то верится с трудом. Допустим, мы согласимся отпустить техников. Нас-то живыми выпустят? Отряду Кси можно верить?

— В такой ситуации — можно. Если хочешь, я до последнего останусь с вами. Отпустите перед варп-прыжком. Сам понимаешь, как я рискую. Мне на Сирме ждёт петля, и это — в лучшем случае.

Офицеры «Молнии» оживились. «Ну, если так, то почему не попробовать? В крайнем случае сдохнем вместе с ним».

Они явно были рады, и напор моей эмпатии ослабел.

— Ведите пленников в транспортный отсек. Свяжитесь с терранцами, пускай их принимают, — распорядился Фа-Ори.

Он налил себе выпить, плеснул немного мне и расстегнул пуговицу на собственном воротнике. Некоторые офицеры ушли, остальные расслабились.

— И как там в столице? — с искренним интересом спросил я.

— Так себе. — Фа-Ори скривился. — Сам знаешь, Эс-Кан, высшие кланы всегда грызутся, но на этот раз всё прогнило, и Ро-Стеннера слегка отравили. Он, вроде, выкарабкался, но уже совсем не тот — стар, болен и отходит от дел. Всем заправляет секретарь канцелярии среднего триумвира — некая Тарла Вол-Кааро. Очень амбициозная госпожа.

— Даже не слышал про такую.

— Конечно, она выдвинулась недавно. Уже устроила дюжину казней. Ладно, на это, конечно, плевать. Плохо то, что происходит в колониях — некоторые совсем отвалились. К терранцам пока не ушли, но приказы не выполняют, а главное, выжечь это клопиное гнездо не получается.

— Почему?

— Потому что твой бывший деверь Ке-Орн создал так называемый республиканский флот. К нему сбежали самые недовольные флотские капитаны, а их оказалось едва ли не треть. А ещё он начал обучать шахтёров, фермеров и прочую плебейскую сволочь. Навигаторы из них никакие, а вот в пилоты истребителей — вполне. Весь этот флот защищает отвалившиеся планеты. Первыми они не лезут, но попробуй кого зачистить — получишь так, что мало не будет. У Ке-Орна отличный корабль, «Фениксо», ну ты знаешь…

— Значит, Ксанте жив…

— Живехонек. Консеквенса хотела казнить всю семью, но Ке-Орн отбился и сбежал вместе со своей женой-терранкой и ребёнком-полукровкой. Он, конечно, изменник Империи, но боец хоть куда…

Я мог бы злиться на Ксанте, ведь это он не дал мне умереть и сдал терранам, однако, узнав, что он выжил, испытал лишь радость.

— А про ксеноугрозу на Сирме знают? — на всякий случай спросил я.

— Да, слышали. Только никого не волнует то, что, может, случится лет через сто.

Я промолчал. Мрак сирмийской жизни был именно таков, как сказал Ксанте. Они не хотели видеть. А если видели, не хотели признавать. Даже если признавали, не собирались реагировать.

— Ладно, пошли, посмотришь на заложников, — подмигнул мой экс-старпом.

Мы пошли, и я их увидел. Бледные, мягкие, как у многих терранцев, лица. Прожжённые грязные комбинезоны, кое-как перевязанные тряпками раны. Всего я насчитал четырнадцать человек.

— Ты хорошо говоришь на эсперанто. Давай, Эс-Кан, объясни им, что капитан милосерден и согласен их отпустить.

Фа-Ори отпускал их под жёстким давлением, а вовсе не из милосердия, однако я не стал спорить и перевёл всё, как просили.

Фигуры терранцев исчезли в зелёно-голубом вихре телепортации, а я остался на «Молнии». Временно, как говорили они. Только до точки варп-перехода, да.

Фрегат отошёл от крейсера подальше, а меня под стражей провели на мостик. Фа-Ори уселся в капитанское кресло. Он сиял как новенькая медаль.

— Рассчитать параметры прыжка. Ты, Кэми, и ты, Тамио, придержите Эс-Кана. Руки за спину. В наручники.

Он совершенно точно не собирался меня отпускать, а скованные за спиной руки не позволяли включить телепортер. На то, чтобы воспротивиться, оставались доли секунды, и я не успел, но не успел в другом смысле — ни Кэми, ни Тамио не выполнили приказ.

— Вы что — оглохли оба? — рявкнул Фа-Ори.

— Нет, капитан, мы не оглохли, но удерживать парламентёра — против чести.

— Правила чести не распространяются на предателей. Я сказал — в наручники его.

— Нет.

— Почему?

— Он спас нам жизнь.

— Зато я постараюсь её сократить, как только окажемся на Сирме. Вас там казнят, идиоты.

— Да неужели! — фыркнул Тамио. — Вы, господин капитан, совсем недавно при нас поносили триумвиров и хвалили республиканский флот. Если вы обвините нас в измене, мы обвиним вас. И каждый на борту подтвердит, что так и было.

Фа-Ори опешил. Он определённо не ожидал такого от своей же команды. Физиономия капитана настолько исказилась, что я немного пожалел его в душе.

— Ладно, — фыркнул он, кое-как овладев собой. — Я же пошутил. Телепортируйте Эс-Кана к его новым приятелям. Да, к тем, кто промыл ему мозги. Это худшее наказание. Выполняйте!

Пока они наводили на меня телепорт, я слегка расслабился — а зря. В самый последний момент, когда сияние уже окутывало меня со всех сторон, Фа-Ори метнул в меня флотский нож. Вероятно, метил в артерию, хотел вернуть терранцам труп, однако попал в плечо, и я рухнул на палубу транспортного отсека крейсера, обливаясь кровью.

Там меня уже ждали.

— Быстро в лазарет, — приказал Рао.

— Что ж вы, Эс-Кан, так подставились, — спросил он позднее, навестив меня в медицинском отсеке. — Хорошо, что рана не опасная, но почему не ушли вовремя? Я же дал вам телепортер.

— Сначала было интересно, что там у них. Потом просто не успел, — честно признался я.

— Вот как… Ладно, спасибо за сотрудничество. Приговор это не отменяет. Коррекция необратима. Запрет на выезд с Земли тоже никто не снимет, но, думаю, вы сами поняли, что вас ждёт на Сирме.

— Понял.

— Отлично. Высадим вас на Земле и живите как хотите.

Несмотря на мою помощь, Кси меня не жаловали, это проявлялось в малозаметных мелочах. Скорее всего, они ненавидели всю Консеквенсу целиком из-за долгого противостояния и причинённых Мартину ранений. Впрочем, что бы ни думал Рао, действовал он безупречно. Меня тщательно лечили, из лазарета перевели в удобную каюту, оставили дверь незапертой, в разговорах избегали острых тем. Спасённых техников тоже расселили по каютам. О моей роли в собственном спасении они почти не знали — я попросил Рао молчать.

— Что — совсем не хотите славы? — с заметным сарказмом поинтересовался он.

— Не хочу. Пускай моё имя не треплет кто попало. Безвестность лучше.

На этот раз оперативник Кси охотно согласился, посмотрел на меня с пониманием, и больше мы эту тему не трогали.

Так я вернулся на Землю и снова явился к Солу.

— Эли! А я думал, ты уже не вернёшься, — с облегчением вздохнул он. — Не думай, я вместо тебя никого не нанял, просто запустил дрона. Давай, переодевайся, а потом топай на пляж, там сегодня много людей и как бы чего не вышло. Кстати, кот твой третий день воет, потом посмотри, что с ним, может, соскучился.

…Жизнь вернулась в прежнюю колею. Золотой сезон заканчивался, и число туристов убавилось. Иногда океан штормил, но в тихие дни я сидел на берегу и бросал плоские камешки в воду. Многократно отскакивая, они прыгали по её поверхности, пока не тонули подальше от берега. Чисто терранская забава.

Однажды на песок упала тень, и я обернулся. Крами подошла сзади и стояла молча, пока я не помахал ей рукой и не сказал: «Привет, ты, что ли?».

— Ну, вроде того, — ответила она. — Приехала на тебя посмотреть.

— А как меня отыскала? — спросил я, вставая с песка.

— Видела ленту новостей, там было про тебя и про спасение какой-то девочки. Сначала подумала — не может такого быть, чтобы Эли ради кого-то полез на дно. Теперь вижу — да, правда, и, вроде, это ты.

Крами смотрела на меня исподлобья. Браслет она так и не распилила, зато надела красную футболку с надписью «Libereco» и больше не закалывала волосы.

— Хочешь кофе или сок? Может, посидим на скамейке? — предложил я.

Она внимательно и в открытую, с ног до головы, разглядывала меня.

— Дураком ты был, Эли, дураком, наверное, и остался, — последовал приговор. — Пить с тобой кофе после того, как ты прикрылся мной от ребят Маура, это, конечно, сильно.

— Извини, очень жаль. Зато встать рядом с тобой к стенке за идеи революции — это было нечто. Я бы даже ещё раз попробовал понарошку — такой драйв.

Тут она фыркнула и почти засмеялась.

— Ты ещё не знаешь, как я с тобой рассчиталась. Пришла к терранским юристам, сказала, что я твоя жена, показала им браслет, показала ребёнка с генетической картой и потребовала твоё судебное дело.

— Ох, чёрт. Надеюсь, тебе отказали.

— Ну так вот — вовсе не отказали, и я прочитала про тебя всё. И как тебя когда-то индоктринировали на Сирме, и чем именно ты насолил терранам, и как ты отказался защищаться в суде, что, кстати, было глупо.

— Вот только жалеть меня не надо.

— И это всё, что ты способен сказать?

— Не всё. Знаешь, в коме я видел интересный сон. Как будто ты пришла, стояла и смотрела.

— Не сон. Я и вправду приходила. Ты лежал в какой-то синей жиже, голый, с открытыми глазами, весь в проводах и походил на труп. Ужас. Хорошо, что не привела Гая.

— Гай всё ещё меня помнит?

— Помнит. Спрашивает, где ты.

— А ты сама как?

— Живу с ребёнком в приюте для беженцев. До этого пыталась найти работу на Марсе, но я плохо говорю на эсперанто, и мне предложили только шахту.

— Правильно сделала, что отказалась.

— Не знаю, не знаю… Теперь мы с Гаем в приюте для беженцев. Там много людей, все инопланетники, но не сирмийцы. Ты не поверишь, я видела хвостатых мутантов. Гаю там не с кем играть, они говорят на непонятных языках, плачут, поют, и это какой-то ад.

В голосе Крами прорывалось подавленное отчаяние, и это меня царапнуло. Лично я годами вредил Терре — и ничего, живу себе нормально. Она всё это время сражалась за республику — и на тебе, осталась на обочине. Увы, терранский гуманизм не всегда равен справедливости.

— Ну так переселяйтесь ко мне, — предложил я. — В бунгало три комнаты… не бойся, я тебя не потревожу, — пришлось добавить на всякий случай.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— А я Гаю купила такую же футболку, как у меня. С надписью «Libereco», — с явным подколом сказала Крами.

Это вышло не обидно — я ничего не имел против свободы, даже наоборот. Хотел ей про это сказать, а потом подумал — огорчится, наверное, что шутка не удалась, и решил промолчать.

— Знаешь, Эли… — вдруг снова заговорила она. — Я кое о чём хочу попросить, но, боюсь, ты не поймёшь и разозлишься.

— Не беспокойся, пойму.

— Ну так вот — ты должен забрать Гая к себе навсегда, а я одна вернусь на Сирму. Корабль полетит через месяц, я выпросила себе место.

Вот эти её слова меня ударили. Я вдохнул, выдохнул и спросил:

— Зачем?

— Затем, что пришло сообщение — Маур умер.

— Убили?

— Нет. Просто остановилось сердце. Он всегда знал, что этим закончится, и дожёг себя до конца.

— Жаль. Мы с ним сильно не ладили, но человек был смелый.

— Понимаешь, Эли, Маура больше нет, теперь я обязана бороться за Республику, и там моё настоящее место.

Вот эта пафосная идея уже совершенно мне не понравилась, кроме того, проклятая эмпатия разошлась не на шутку, и полдень словно померк.

— Послушай, Крами, — осторожно начал я. — Мне, конечно, промыли мозги. Сначала на Сирме в одну сторону, потом на Терре — в другую. В итоге я стал такой, какой я есть — не могу даже пустым бластером целиться в человека. Однако Консеквенсу я помню, знаю Империю, понимаю мотивы людей и скажу тебе правду, которую больше никто не скажет. Мой деверь Ке-Орн не остановится, пока полностью не изменит Сирму. А триумвиры не откажутся от власти по доброй воле. Империю ждёт кровавая баня, и эта война тебя погубит. А теперь подумай — что я скажу сыну? Что его мать убили, а я ничем ей не помог, потому что после коррекции не могу стрелять по людям?

Крами поникла. Она молчала довольно долго, а потом тяжело вздохнула:

— Никогда бы не подумала, что Эли Эс-Кан способен так рассуждать. Да ещё и правду говорить.

— Теперь способен, но и ты подумай… У вашей Республики много бойцов, и они своё дело тоже сделают. А мать у Гая — одна. Не лететь сейчас на Сирму — это не слабость. В твоём случае это долг.

…Мне было очень жаль Крами. Жаль с её трогательной «местью» мне при помощи надписи на футболке, с её наивным желанием снова влезть в сирмийские дела. Я знал — стоит ей уехать, и она действительно умрёт, причём той самой ужасной смертью, от которой я хоть сколько-то прикрыл её девять лет назад. Я больше не мог ни запретить, ни удержать её силой. Мог попытаться убедить, но одно неосторожное слово — и всё пошло бы насмарку. Когда-то я был неплохим манипулятором, но коррекция отсекла это качество…

…Этим летом я спас пятнадцать терранцев, тридцать сирмийцев с «Молнии» и сделал сорок пять зарубок на внутренней стене бунгало. Скольких я прямо или косвенно убил на Сирме, не помню, но когда-нибудь интуитивно пойму, что хотя бы сравнял счёт. Прямо сейчас Гай играет ракушками на песке. Крами сидит на берегу и кидает в воду плоские камешки. До её возможного отъезда осталось три недели. Если уговорю её остаться, будет сорок шестая зарубка.