Пролог

Холодно…

Мы с бабушкой трудились весь день. Перебирали зверобой — траву от тысячи недугов, вывешивали иван-чай на полатях, перетирали листья полыни в порошок и заваривали настой травы-любистка для девчат.

Липкий сок трав проникал в маленькие царапины на руках, лёгким покалыванием жёг пальцы. Это наше время — лучший сезон для травниц и лекарей пополнять запасы. Запах лаванды и едва уловимый дым отвара из лекарской половины убаюкивали.

Уставшие поздно вечером мы пошли спать. Голова лишь коснулась подушки, мягкая перина заключила меня в объятия, и я тут же погрузилась в глубокий сон.

Холодно…

Вместо лёгкого аромата лаванды запах сырой листвы, травы и тёмного леса проникал в ноздри.

Тонкие иглы холода впивались в спину, обжигали кожу, вызывая дрожь. Словно ведро ледяной воды вылили на тело. Мокрая ткань прилипла к коже, холодный ветер просочился под одежду.

Казалось, что у холода были руки и пальцы: они гладили лицо, сжимали горло, опускались на грудь, считая удары испуганного сердца.

Проснувшись, я не смогла открыть глаза, стряхнуть наваждение, пошевелить пальцем. Но тело стало чужим. Не в силах закричать, я мысленно прокручивала слова:

— Тебе это снится…

Под пальцами вместо привычной перины простиралась шелковистая поверхность мха, покрывающая холодный камень.

Наконец я смогла открыть глаза. И сперва увидела густую, почти непроглядную тьму. Постепенно зрение прояснилось: надо мной повисло тёмное небо, между ветвями пробивался бледный лунный свет. Лунный диск был полным, а неестественно яркий свет слепил глаза.

Я лежала в лесу, не просто в лесу, а в Чёрнолесье.

Деревья стояли неподвижно. Все привычные лесные звуки исчезли. По лесу разносился странный скрип, казалось, что у этих деревьев есть голос и они сейчас обсуждают меня.

Я чувствовала ледяное дыхание у самого лица, слышала шёпот у уха. Воздух стал плотным и принёс с собой запах старого железа, прелых листьев и сухих трав, давно утративших аромат жизни.

Вокруг меня ветер сгущался, сгонял клубы тумана, постепенно воздух уплотнялся, становился белым, как парное молоко. В его очертаниях и движениях всё чаще прослеживалась мужская фигура.

Лунный свет скользнул по его лицу: кожа тонкая, как пергамент, натянута на острые кости; веки полупрозрачны, и даже закрытые они не скрывали глаз: он смотрел на меня не отрываясь.

Я попыталась запомнить его черты и не смогла. Стоило моргнуть, и лицо растворялось, оставляя лишь холодное чувство, что посторонние силы непрерывно следят за иной. Он наклонился ближе. Я хотела закричать, и едва открыла рот, как прохладный палец коснулся моих губ.

— Тсс… — сказал он тихим, неприятно скрипучим голосом. — Теперь я решаю, когда ты будешь говорить.

Губы сомкнулись сами собой. Он не трогал меня, но его слово обладало такой силой, что я не могла ослушаться приказа.

Я хотела оттолкнуть его, побежать, но вместо этого мои руки слегка дрогнули. Заметив это, он легко, почти ласково поднял мои руки и сложил их у меня на животе. И моё тело слушалось, беспрекословно подчинялось воле леса.

— Ты чистая, холодная как сама река.

Холодными пальцами он откинул прядь с моего лица.

Его губы едва коснулись моих — мой первый поцелуй.

Голова закружилась, он своим дыханием пропустил лёд внутрь моего тела. Я почувствовала, как холод обжигает грудь, сжимает лёгкие, мешая дышать, сочится по телу до кончиков пальцев.

Легким движением руки он поднял меня, моё тело не имело веса для него. Он понес меня в лес, перед ним расступались деревья, склоняя свои ветви вниз, как перед хозяином. Он уносил меня всё глубже в лесную чащу. И тихо повторял:

— Привыкай ко мне… Это твой вещий сон.

Резкий сигнал горна ворвался в лес.

Я открыла глаза. Я всё так же лежу в своей кровати, с полатей свисает трава, на дворе ночь. А по деревне разносится вибрирующий звон тревожного горна…

На секунду мне показалось, что мужчина из сна здесь, со мной, тянет свои руки ко мне, как в следующее мгновение раздался повторный звук горна, и наваждение рассыпалось…

Тревожный горн звучал вновь и вновь…

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мою новую историю!

Эта книга — путешествие в авторский мир, населённый самыми разными существами, в основе которых лежит богатый и разнообразный славянский фольклор.

Для меня, как для начинающего автора, ваши комментарии очень важны: они помогают взглянуть на сюжет шире, понять, как воспринимается история, и не чувствовать себя один на один с пустым экраном. Поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь делиться мнением — ваша обратная связь для меня бесценна!

Если вы хотите поддержать автора, добавьте книгу в библиотеку, поставьте «мне нравится» и подпишитесь на автора — от этого я стану чуть-чуть счастливее!

Спасибо всем, и добро пожаловать в новый мир!

Глава 1

Резкий звук разорвал мой сон, вырвав из тягучего озноба кошмара.

Горн вновь и вновь рассекал ночную тишину, уже не в фантазиях, а в реальности. Я чувствовала остатки сна на теле, всё ещё сковывающие движения. Язык и гортань онемели от холода, губы опухли, и резкая стужа отдавала в голову.

Мощный зов часового прокатился по всей деревне, стучал по стенам изб и сараев, ворвался в окна и, словно удар в грудь, взбодрил меня.

Я вскочила, некогда было расслабляться. Глубоко вздохнув, я стряхнула с себя оковы холода. Стерла с лица следы слёз и пота: этот сон снился мне уже не первую ночь, и каждый раз становился всё реальнее. А тот пугающий человек — всё отчётливее.

Дождь барабанил по ставням, рог умолк, но от этого становилось только тревожнее. Я прислушалась: снаружи не доносилось ни крика, ни топота, ни шума сражения; лишь влажное дыхание ночи.

Где-то вдалеке кричали вороны, а лес отвечал им своим шорохом, приглушённым шумом ветвей.

Я подбежала к окну и прижалась ладонями к деревянной раме. Ставни были закрыты, но щели выдавали происходящее: в одних избах свет зажигался, в других — гас. Люди двигались тихо, осторожно: в деревне знали, что тишина спасает.

Но то, что не доносилось ни разговоров, ни звуков борьбы, пугало ещё сильнее. Неизвестность — самый страшный враг.

— Опять, — прошептала я. — Снова что-то неладное.

Дверь в задней комнате скрипнула. Показался дедушка Тихон, высокий, сухой, с уставшими, но всё ещё горящими глазами. Он окинул меня беглым взглядом, кивнул, спрашивая, что происходит. Я лишь пожала плечами.

Возраст уже не позволял дедушке быстро собираться, но каждое его движение оставалось точным и продуманным. Он придвинул к печи тяжёлые бревна, подтащил ведро с щепками для розжига, сел на табурет и занялся своей частью работы.

— Бабушка? — позвала я.

— Здесь я, не шуми лихом, Лиска, — тихо отозвалась она. На бабусе уже были плотный платок, завязанный под подбородком, и тёплая жилетка. Она окинула меня внимательным взглядом.

— Тихон, зажигай печь. Ох, девка, ты б оделась. Если будут раненые, то их приведут к нам. Не дело, чтоб ты в таком виде перед мужиками стояла.

— Да коли они ранены, будет им до меня? — буркнула я, но всё равно схватила жилетку и накинула её поверх ночного платья, не со стыда, так от холода.

Мы привыкли к этому.

Жители Чёрнолесья, твари Мёртвой Земли, разгневанные духи, кочевники, грабители, да кто угодно мог нагрянуть ночью. Но каждый в нашей деревне знал свой долг.

Я подтащила ведро к печи, наполнила котелок водой и повесила его над медленно разгорающимся огнём. Бабушка села у рабочей зоны; по её испещрённому морщинами лицу я видела, что она перебирает в голове запасы наших трав.

Я достала из сундука нарезанные лоскуты, затем схватила ларец с металлическими иглами и тонкими железными резчиками, а рядом — косторез, тяжёлый, с матовым лезвием.

«Хоть бы не сегодня…» — подумала я и трижды сплюнула через левое плечо, постучав по деревянному столу.

Следом вынула шелковые нитки — это редкость невиданная, выменянная у заморских купцов. Нити мягко поблёскивали в свете печи; самое ценное, что было в нашем доме.

Я поставила ларчик на стол, рядом с деревянной ложечкой для мазей и маленьким глиняным горшочком, в котором мы держали раствор для обработки ран. Шины из лозы и берёзы, костоправные ремни, кусочек железа на деревянной ручке для прижигания — всё было готово.

Дед, закончив с огнём, подтащил широкую лавку ближе к печи, чтобы раненого было на что уложить.

— Будем шить: и света хватит, и больного отогреем, — пробормотал он. — Мало ли с чем нам сегодня придётся сражаться.

Я натянула свежую простыню на больничную койку, затем сменила и на своей, если придётся кому-то уступить место, сама лягу с бабусей. Достала мешочек с плакун-травой, приготовила зверобой.

Мы сидели втроём, слушали дождь, слушали ночь. Ждали.

Через час раздался стук, нарушая наше и без того тревожное ожидание. Я вскочила и распахнула дверь. На пороге стояли трое мужиков: староста нашей деревни Яче; крепкий, как дуб, кузнец Твердан; и Радан — мужчина моего сердца, молодой, широкоплечий, со светлыми глазами, в которых всегда жила тревога за меня.

Я поискала взглядом раненого, но за их спинами никого не было.

— Лиска, дай пройти, — грубо рявкнул староста.

— Проходите, — пискнула я, не узнавая собственного голоса, и распахнула дверь шире. Я старалась заслужить его уважение, и согласно всем приличиям поклонилась.

— Спасибо, Лисения, — поклонился кузнец, назвав меня полным именем.

Староста смерил меня долгим взглядом: от голых ключиц до подола ночнушки. Я ощутила, как заливаюсь краской, запахнула жилетку и поспешила за платком.

Это младший, — сказал староста. — Дурак. Завидел ветку да услышал шорох в лесу и со страху вздумал рогом трубить. Я ему всыплю, но после смены.

— Яче, он ж малой ещё, — тихо заметил дед Тихон. — Не горячись. Нам не тяжело.

Староста обернулся к нему, кивнул с уважением.

— Рад, что ваша семья, как всегда, по-первой делом занялась, и печь затопили, и травами запаслись, — сказал он, старательно отводя взгляд от костореза и прочих ножей на столе.

— Вот, у вашей девки и работа… бррр… — буркнул он тише, невольно вздрогнув от блеснувшего в свете огня металла.

Вспомнив о приличии — хоть и ночь глубокая, — я решила напоить гостей чаем. Поставила самовар на печь, подкинула дров, засыпала в кружку расслабляющий сбор. Приготовила чай для всех, а любимому моему добавила мяты да мёду так, как он любил.

Для остальных принялась накрывать на стол: поставила горшочек с медом, сушенные фрукты, варенье и тарелку утренних булочек.

Пока я собирала чашки, ко мне со спины подошёл Радан. Его широкая спина заслонила нас от остальных, и рука, скрытая от старших, мягко скользнула по моей спине, опускаясь неприлично низко.

Он навис надо мной, и с его мокрых после дождя волос капли падали на мои плечи, вызывая мурашки по всему телу. Он наклонился и тихо прошептал, едва касаясь губами моей шеи:

— Сегодня я охранял вашу избу.

— Спасибо, Радан— кивнула я, закрывая глаза и стараясь сдержать дрожь, пробегающую по телу.

— Лиска, я волнуюсь за тебя постоянно. Думаю о тебе… А ты — то раненых принимаешь, то светом в окнах нечисть манишь, то одна в лес за травами ходишь. Ох, тяжко мне с такой…

Я усмехнулась:

— Так ты попробуй рану в темноте зашить, да ещё и травы нужные дикие в деревне собрать.

Он рассмеялся, но взгляд его остался строгим:

— Ты в следующий раз оденься. Не гоже, чтоб мужчины хоть и раненные на тебя таращились. Уж больно красивая ты вышла.

Тёплая ладонь сжала мне талию, а пальцы другой руки проскользнули вперед, нежно поглаживая мой живот — и я на миг забыла и про ночь, и про тревогу, про старших в комнате, я была спрятана за могучей спиной от всего мира.

Но староста кашлянул:

— Молодёжь… где же чай?

— Несу! — всполошилась я.

Мы пили чай в тишине. Радан почти не смотрел в мою сторону, лишь изредка бросал быстрые взгляды, будто между делом. Он весь был поглощён разговором, слушал новости, что обсуждали мужчины.

А я сидела и думала, как же нелепо: вот мы — молодые, влюблённые, а сидим по разным концам стола.

Кузнец, глядя на наш самовар, заговорил хмуро:

— Не вывозим мы. Сил не хватает. Торговля растёт, ремесленники у нас хорошие, поголовье скота увеличилось — всё бы хорошо, да лес рубить приходится чаще. А там чужие глаза на нас смотрят. Только начнём рубить — нападут. Я завтра на совете скажу, что просить защиты у князя надо.

— Твердан, а погоди! Подати будут, и поголовья твоего не будет, — заметил староста.

— Так и так не будет! Волки сожрут не только скот, так и девок унесут молодых. А корчуны всё раздерут и детишек уведут, — вмешалась бабуся.

— Сплюнь, бабка, — махнул кулаком староста.

— Потянем подати, — отрубил кузнец. — Детей много, скота много. Соседний хутор как эти с Чернолесья потрепали — значит, и наш черёд скоро будет.

Я слушала и соглашалась. Мы давно обжились, зажили сыто. Может, слишком сыто.

Когда мужчины встали, староста поклонился:

— Спасибо за чай, Тихон, за заботу, Дарина. Лиска. Пусть хранят ваш дом домовые духи.

Дедушка и бабушка поднялись и поклонились в ответ, повторяя те же молитвы.

Радан было хотел задержаться, но староста, от чьего взгляда ничто не укроется, окликнул:

— Пойдём, сынок, завтра ещё на ярмарку.

Когда они ушли на свои посты, я закрыла двери, потушила свечи и подошла к красному углу. Деревянные лики духов смотрели на меня неподвижно, но я чувствовала от них тепло, будто они слушают.

— Храните нас, — шепнула я. — Пусть наша деревня живёт и дальше. Пусть холод обходит нас стороной.

Глава 2

Иванов день приближался. Воздух звенел, духи звали, трава под пальцами становилась горячей, будто впитывала силу солнца. Девицы готовились к празднику, каждая собиралась по-своему, и мне тоже нужно было пополнить заготовки.

Я решила заранее собрать ароматные травы для бани: мяту, чабрец, душицу. Считалось, что они очищают тело и усиливают женскую притягательность, да ещё и нечисть отгоняют. На поле нарвала васильков и ромашки для девичьих венков, чтоб на Купалу светиться красотой.

По бабушкиной просьбе я в этот день далеко не отходила. Лес снова рубили мужики, и бабуля причитала с самого утра: «Разбудят, Лиска, абы кого, а ты в лапы попадёшь».

Я посмеялась, но в лес идти не хотелось и мне самой. В воздухе было что-то неспокойное, словно сама земля прислушивалась к нам, наблюдала.

Но и на поле я не нашла спокойствия. Мужиков вышло много, и некоторые смотрели на меня так, что хотелось спрятаться за корзину.

Я была уверена в том, что прохвост Тарак опять языком молотит. Он как всегда шустрый, громкий, без стыда и совести. Вместо того чтобы траву косить, доски носить и кострища закладывать, он глазел на меня во все глаза и через пол-поля выкрикивал:

— Как же так вышло? Бабка твоя черноглазая, черноволосая в молодости была, дед тоже, волосы как смоль. А внучка, посмотри, локоны белее пшеницы!

— В отца пошла, — ответила я терпеливо.

— Да кто его видел? И на мать бы твою поглядеть… — прокричал он, воодушевленно хватаясь за разбитое сердце.

— Успеешь, — огрызнулась я.

Но Тарак только ухмылялся, не понимая намек сироты.

Я ходила по краю поля, искала у деревьев любисток: девицы скоро придут за отварами. Каплю в купель нужно добавить, и будешь сердцу мила и красотой привлекательна для нужного взгляда.

— Эх, всё заготовки делаешь? — донёсся до меня голос Тарака, приторно сладкий. А пальцы его достали листочек травы. — Для меня в купели купаться пойдёшь? Мне ты и так люба. И без ваших колдовских штучек.

— Я лекарка, — сухо ответила я. — Продавать буду.

— Так себе-то оставь немного отварчика, — хмыкнул он и вдруг ловко выхватил из-за уха прядь моих волос. — Нечего противиться. Кому ты такая нужна? Я вот, смотри, благородный, и такую как ты в жёны готов взять.

— Какую такую? — спросила я, зная, что ничего умного не услышу.

— Да какому мужику нужна такая невеста? Для деревни лекарка — хорошо. Но сколько мужских тел ты видела! Ладно бы одним глазом, да руками трогаешь… А травы ваши, сами знаете, от чего девкам помогаете, чтоб подол не тянул. Всё не так это… Коли боги пошлют…

Слова резали хуже ножа. Я замахнулась: ладонь уже чувствовала будущую пощёчину. Но он поймал мою руку налету, и так довольно смотрел, что в глазах у меня защипало.

Я вырвалась, отшвырнула руку, будто обожглась, и что есть силы побежала домой. Ноги путались в траве, и слёзы струились по щекам.

— Сто-ой! — крикнул Тарак. — Я ж не хотел! Я просто…

Но я не слушала. Обидно было до боли. Сколько раз к нам приходили девицы и просили трав этих обережных, чтоб с такими как он на свидания ходить. А сколько невест приходили за травой от боли, боялись. Мы с бабушкой их не осуждали, но и никогда не брали грех на душу. Помогали только.

А его язык… как помело. Распускает слухи, будто ему за это платят.

Я уже почти добежала до крыльца: три шага, и я бы была в тепле, под крышей, в безопасности… Но не успела. Чьи-то сильные руки схватили меня сзади, прижали к себе. Ладонь легла на мой рот, заглушая крик, и сильные руки резко потащили меня за забор, туда, где не увидит ни одна душа.

Сердце упало вниз: Тарак осмелел?

Слезы высохли одно мгновенье. Я рванулась, отбивалась как могла. Корзина с травами вылетела из рук, васильки рассыпались по траве. Я вцепилась ногтями в чужую руку, брыкалась, что есть сил, и со всей дури наступила босой ногой на его пальцы в кожаных сапогах. Обидчик охнул, хватка ослабла и я уже замахнулась, чтобы ударить.

— Лиска… Лиска, что за бес в тебя вселился⁈

Я замерла. Голос был знакомым.

— Радан? — выдохнула я, оборачиваясь и всё ещё тяжело дыша.

Он стоял передо мной, потирая руку, в которую я почти впилась когтями и зубами.

— Хотел с тобой поговорить… наедине, — сказал он, глядя на содранную кожу на предплечье. — И что мне теперь сказать отцу? Что на меня дикие коты набросились в лесу?

— Про кота не говори, — фыркнула я, убирая с лица выбившуюся из косы прядь. — Баюн тебя бы съел. Скажи… что ветки крыжовника, если спросят.

Я не смотрела на него, всё ещё злилась, но от такого объяснения мне стало смешно. Что я уверенно подняла глаза и посмотрела на Радана, он улыбнулся уголком губ с легкой иронией, но ни радость, ни веселье не коснулись его глаз. Он собирался говорить о серьёзном.

И я только теперь смогла его рассмотреть: на нём была парадная рубаха, шитая серебристыми нитями, кожаный красный пояс, плотные тёмные штаны. Такой нарядный, он казался мне чужим, городским, не сын старосты, а словно старший сын князя или вовсе сам князь.

— Где ты был? — спросила я удивлённо, осознавая, что не видела его весь день ни на работах, ни в поле с другими, ни в кузне, ни между домами в деревне.

Он провёл ладонью по коротким волосам.

— В городе был, — сказал ровно. — С отцом. Нашему хутору выпала честь… Делегацию городскую встречать. Праздновать у нас будут Ивана Купалу.

Новость звучала хорошо, мне стало ясно, к чему деревня так готовится. Но Радан отводил от меня взгляд, не договаривал что-то. Я положила ладони на его щеки и посмотрела ему в глаза, выискивая правду.

— Ты что-то ещё скажешь, — произнесла я тихо.

Он отвёл взгляд, втянул воздух, будто собирался сделать шаг в холодную воду.

— Скажу. И прошу не сердиться.

— Как я могу на тебя сердиться? — я шагнула к нему, прижалась к его груди. — Говори.

Он погладил меня по спине и неожиданно опустил руки.

— Нам нужно скрывать нашу помолвку ещё какое-то время.

Слова упали между нами.

— Как же так? — я отступила на шаг, упираясь руками в его грудь. Голос от волнения стал тоньше.

Он уже говорил это раньше. Нужно подождать, потерпеть, «чтобы всё было как надо» стало: и выкуп, и благословение.

«Отец не готов женить сына на дочери травников…»— говорил он мне ни раз.

Но я верила, что всё близко. Ещё чуть-чуть и вот он придёт с выкупом, со сватами к моим дверям.

— Князь едет, — выдохнул Радан, почти шёпотом. — Я хочу проситься в его дружину. А он теперь семейных не берёт. Все новобранцы — одинокие мужчины. А мне нужно место. Хочу научиться с нечистью сражаться. Сам решать свою судьбу.

Он опустился на колени, обнял меня за живот, прижался лбом к моей груди. Его дыхание просачивалось тонкую ткань.

— Ты знаешь, Лиска… как это важно. Службу отслужу, и выкуп будет большим. Мы всё сделаем правильно. Обещаю тебе.

Я погладила его волосы. Я всегда понимала или хотела понимать, но где-то глубоко, под рёбрами, сердце тонко, жалобно завыло. Если он уйдёт… если днём его не будет, а если ночью уйдет в лес, забредет в чернолесье… один… а там…

И останусь я одна в этой деревне на границе с другим миром.

— Я понимаю, — сказала я. — Подождём.

Он вскочил так быстро, ладонями захватил моё лицо и поцеловал в лоб так мягко, едва касаясь, что у меня перехватило дыхание.

— Но я всё придумал. Готовлю кое-что для тебя.

Он улыбнулся, и я снова поверила да так, что внутри в душе у меня растаяли все обиды.

И на мгновение я забыла и про Тарака, и про страхи, и про ужасный разговор.

— Один поцелуй подаришь?

— Укради, — прошептала я.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Поцелуй был быстрым, мимолетным. И тут же он отпрянул, будто его окатили холодной водой, оглядываясь по сторонам — вдруг увидел нас кто.

— На празднике увидимся, красавица, — сказал он и легко перепрыгнул через забор.

Как только Радан убежал, бабуся протиснулась в дверной проём, опираясь на косяк. Платок её съехал на бок, а мои щеки вспыхнули от волнения под её пристальным взглядом.

— Кто это был? А то не разглядела я, — прищурилась она. — Смотри у меня, дочка, не нагуляй в подоле.

— Если нагуляет, — буркнул дед Тихон, высовываясь из-за её спины, — значит, Купала помощника в семью послал. Ты, дочка, мужика хорошего выбирай, чтоб деточка крепкая родилась.

— Ох, глупости не неси, старый, — бабуся махнула в сторону деда полотенцем, отгоняя надоедливую муху. — Выбирай такого, чтоб не только дитя крепкое родилось, но и чтоб отец ребенка признал.

Она перевела строгий взгляд на меня и на корзину, что лежала посреди дорожки. Посмотрела с укором на васильки и ромашки раскиданные по земле и растоптанную мяту.

— Ну, и что стоим? — вздохнула бабушка Дарина, спускаясь с крыльца. — Работа не ждёт, а праздник близится. Травы твои жалко до слёз… Лиска, Лиска…

Она цокнула языком, нагнулась, подняла одну веточку душицы, встряхнула, словно проверяя, можно ли её ещё заварить или засушить.

— Сколько силы зря ушло, — пробормотала она. — Ты хоть скажи, что случилось, а то гляжу на тебе, а ты взъерошенная вся, глаза мокрые.

Дед подошёл ближе, хмыкнул, рассматривая следы на земле.

— Вдруг нехорошее сказал кто, — заметил он, нахмурившись. — Обидел?

Бабуся зыркнула на него.

— Не пугай девочку. Сама скажет, если захочет.

Глава 3

Я сидела у стола, склонившись над венком. Пальцы перебирали травы, отбирая самые свежие, самые упругие цветки: ромашку, васильки, зверобой, душицу и полынь горькую — травы для защиты, для красоты, для силы. От каждой травинки, веточки, лепестка шёл свой запах: лёгкий, солнцем согретый аромат с ноткой смолы и лета.

Бабушка сидела на лавке рядом со мной, на столе перед ней лежал высокий плетёный лукошник, в него бабушка осторожно перекладывала с досок подсушенные ломтики яблок, из которых зимой можно будет сварить отличный узвар.

На полу в тканевых мешках лежали лук, чеснок собранные с нашего небольшого огорода. После того, как закончу с венком, нужно не забыть спустить их в погреб: там, в темноте и прохладе, они сохранятся дольше.

Бабушка напевала под нос тихую, старую мелодию: про лето, про сенокос, про девичьи венки, пущенные по реке. Протяжная, как ветер, печальная песня холодила сердце, разводила тоску на душе.

Иногда она замолкала и проговаривала вслух, нашёптывая сама себе:

— Ночи что-то всё холоднее… всё холоднее. — Она тронула пальцами подсохший ломтик фрукта, проверяя его готовность. — А ведь середина лета. Не к добру, Лиска… воздух колючий стал, будто зима рядом шепчет.

Я подняла голову.

— Бабуль, жарко же днём, — сказала я тихо. — А по ночам просто ветер гуляет, приносит холодный воздух. Хорошо же, прохладно.

Бабушка снова запела, но уже тише.

Я возвращалась к венку, вплетая в него свежие стебли. Травы мягко похрустывали под пальцами.

В дверь избы застучали да так громко, что сердце у меня ушло в пятки. Обычно так стучат только в редких случаях, когда случилась беда. Я бросила венок на стол и почти бегом подскочила к входу.

Едва приоткрыла дверь, как на пороге показалась Мориса. Одна без раненых или больных. Я посмотрела на девушку с немым вопросом, стоит ли нам бежать к ней домой, всё ли в порядке с семьей? Но девушка стояла невозмутимо, явно давала понять, что намерена войти в избу и говорить только там.

Красивая, яркая, с толстой косой роскошных чёрных волос, алыми губами и взглядом, который блуждал по моему лицу, искал, выискивал слова, с которых стоит начать разговор. Передо мной стояла Мориса, краса нашей деревни. Незамужняя, хоть и старше меня на несколько лет, посему мы почти не общались: уж слишком разнились наши интересы.

А вот с её младшей сестрой мы были близки. Мирелава часто забегала в гости, помогала мне плести травяные куколки для детей, венки, собирала коренья, хоть сама врачеванию и не училась.

Мориса стояла на пороге, дышала чуть чаще обычного, спешила или волновалась. На щеках играл румянец — она явно пришла не просто так.

— Ой, Лиска, — пропела девушка, — позови бабушку. Мне бы с ней наедине поговорить.

— Бабуль! — крикнула я, оборачиваясь. — Тут к тебе!

На мой крик из спальной комнатки вышел дед Тихон, потирая заспанные глаза.

— На часок прилёг, — пробурчал он, зачерпывая из ведра кружку воды. — Чего расшумелись?

Мориса надула губы и уставилась прямо на бабушку.

— Мне бы… тайно, — почти прошептала она.

Бабуся фыркнула и опёрлась рукой о косяк.

— Тайно — это не к нам. Говори при дочке. Она учиться должна.

Тихон, поняв намёк, поставил кружку, поднялся с лавки и побрёл к выходу, ворча:

— Дров надо принести…

Мориса томно вздохнула, скосив глаза в сторону, собралась с духом и как сказала:

— Мне трава нужна… чтоб понести.

У меня руки сами разжались, а корзина едва не выскользнула на пол.

— Чтоб… что?

— Да, ну чтоб ребёнка, — она прошептала свой замысел, щёки её запылали, но дерзкий блеск в глазах не исчез. — У меня ухажёр есть… только нерешительный. Но на Купалу точно венок мой поймает. Да и папоротник вместе пойдём искать… вдвоём.

Мне пришлось усилием заставить себя дышать ровно. Я не осуждала страсть и влечение, праздник Купалы на то и нужен. Но ловить человека в силок через дитя специально… это уже другое.

Мне не давали покоя слухи о моей матери. Народ за спиной шептал, что нагуляла меня мать, да на бабушку с дедушкой перекинула все заботы. Грустно мне от этого, и пусто на сердце было. Какому ребенку понравится слушать за спиной «нагуляли», «не признали», «подкинули бабке с дедом».

— А что? — продолжила Мориса. — Купала даст знак, значит вместе время проведём. Все знают: если сам праздник послал, то союзу быть.

Я уже приготовила длинную речь: про честное слово, про открытость, про то, что чужая воля не заменит мужской ответственности…

Но она перебила быстро, боялась наткнуться на отговорки.

— Я старше, он младше. Боится, понимаешь? Говорит, любит, но просит подождать. А если дитя будет, то уже не отвернётся! Он честный и не оставит меня!

Бабуся стукнула кулаком по столу так, что птицы на ближайшем дереве хлопнули крыльями и улетели в небо.

— Эх ты, дурища… Если он с тобой при всех не стоит, то не твой он мужик! Раз признаться не может — не водись с таким!

В этот раз и мне от стыда и лжи пришлось глаза опустить. Не рассказывала я бабушке о своей тайной любви, да и скрывала от всех в деревне свою симпатию. Но то, другое.

— Так я ж скрывать не буду, — упрямо вскинула подбородок Мориса. — Народное женило само сработает, если правда всплывёт! Купала же… святой день! Люди сами будут требовать благословенной свадьбы.

Я закусила губу, прокручивая в голове её слова.

— Вот, держи любисток, — протянула я ей сухую веточку. — В баню с ним сходи, и настой тебе дам, в водицу накапаешь и будешь для него самой желанной.

— А другого ничего нет? — недовольно скривилась она. — Чтоб… ну… наверняка?

— Свадебные амулеты на груди носить будешь? — спросила я. — Подарки богини плодородия с пол ладони размером? Спрячешь?

Она фыркнула:

— Да идите вы! Нет бы помочь по-женски.

Хотела ещё что-то сказать, но раздался громкий стук и через минуту снова отворилась дверь.

Дед Тихон ввалился внутрь: волосы его растрёпаны, рубаха наполовину распахнута, по тяжёлому дыханию слышно, что бежал быстро, не по возрасту.

— Вот беду по пути встретил! — крикнул он. — Лиска, готовь иглу!

За ним в избу влетели три мужика, а между ними, на руках, лежал Тарак. Лицо белое, как мука, штанина разодрана, а из ноги кровь хлещет. Мориса лишь только мельком поглядела на рану, схватила траву и убежала за дверь.

— Косил он, дурень, — бубнил мужик справа. — А зайка в поле спал, да чуть под косу не попал, испугался, подскочил, а наш храбрец принял его за хищника, испугался и сам себе ногу резанул. Да, сами посмотрите, хорошо прошелся по своей ноге.

— Хищник, какой там, — простонал Тарак. — Я его спас… от себя…от своей косы.

Мужики помогли его уложить в лекарской половине.

Я только наклонилась над ним, рассматривая его рану, я думала, как же снять или порезать его штанину, а он вдруг словно ожил:

— Ой, Лиска… только ты меня лечи. Бабуся твоя дряхлая, дед слепой. Я благодаря твоим ручками и молитвам жить хочу!

Я покраснела от такого внимания.

— Замолчи, — прошипела бабуся. — Не отвлекай девчонку, а то, как же она тебе ногу зашьет.

Я присела рядом с койкой, и работа сама пошла, пальцы помнили то, чему бабуля учила с детства. Я разорвала ткань вокруг раны, чтобы лучше видеть разрез. Коса прошлась неровно: края рваные, но на вид не глубокие.

— Держи его, — кинула я мужикам, а сама уже тянулась к кувшину.

Первым делом нужно было промывать. Я полила тёплой водой с настоем полыни и зверобоя. Вода темнела, вымывая кровь и грязь. Тарак зашипел, выгнулся, теряя весь свой задорный настрой, но я только крепче прижала его ногу лоскутом к кровати.

— Потерпи, — сказала я. — Скоро всё закончится.

Промыла второй раз, теперь осторожнее, кончиками пальцев проверяя глубину. Волокон мышц не задело, но края раны расползались. Бабуся подала мне холщовую тряпицу, смоченную в уксусном настое, чтобы остановить кровь.

— Прижимай сильнее, доченька, — наставляла меня бабушка.

Раздался звук горна, но не такой как звучал прошлой ночью, а парадный, приветственный: три сигнала к ряду. Мужики вздрогнули, переглянулись и тут же начали перешёптываться между собой, но уже тише и почтительнее, чем обычно:

— Это… князь, должно быть. — сказал один, практически забыв о раненом.

— Сам Драган Муром… — шепнул один.

— С дружиной, поглядеть бы на них…

— Надо поспешить. А то как мы встречать не выйдем, стыдно будет потом к общему столу идти.

И смерили меня они недовольным взглядом, упрашивали ускориться. Я же попросила их не отвлекаться и прижала лоскут сильнее, считала до двадцати, ждала, пока кровь перестанет биться под пальцами, потом достала иглу, раскалённую над огнём, и нитку из конского волоса, тонкую, но крепкую, шелковые приберегу, на потом, для более серьезных и глубоких ран.

— Ровными швами, — подсказала бабуся. — Не порви.

Я поддела край кожи иглой, и он поддался, как плотная ткань.

Первый стежок оказался самым трудным. Кровь выступила снова, но уже лениво, маленькими капельками. Второй — чуть ровнее. Третий — уверенный. Оставалось совсем немного.

Тарак то прикусил кулак, то взвыл, то смотрел на меня хищно и глупо одновременно, пытался выдать какую-то шутку.

— Молчи, — сказала я ему, не поднимая глаз. — А то криво сошью, потом хромать будешь.

— Мужики, — сказал дедушка Тихон, — подождёте? Унесёте его, как закончим.

— Мы? — охнули они. — Да он тут лучше под присмотром останется. А мы сразу поспешим.

Ещё один стежок, и Тарак выдохнул, задрожал, его глаза закатились, а под конец он просто лишился чувств.

После швов я взяла смесь смолы, свиного жира и растёртого подорожника: всё это мы держали в маленьком горшочке. Намазала поверх швов, а бабуся подала чистую полоску холстины.

— Перевяжи, потуже, — сказала она.

И как мы закончили спросила:

— Ты чего его так? — бабуся нахмурилась. — Совсем чуть-чуть обезболила!

— Хотела проучить… — пролепетала я. — А потом горн услышала, мужики заторопились, и всё из головы вылетело… И про дурман забыла и про мазь.

— Эх ты… — бабка покачала головой. — Но и он заслужил, глядел так на тебя жадно. Спать со мной будешь. Не хватало ещё, чтоб он ночью в бреду к тебе пополз.

— Настой хороший сварим, — сказала я, все еще испытывая чувство вины. — Проспит до утра.

Мы с бабусей перевернули Тарака, плотнее укутали, подложили травки под подушку для крепкого сна. Задобрили духов: принесли им угощение, помолились за здоровье раненого.

Пока я возилась с лечением, волосы выбились из косы, лезли в глаза, и я перепачкалась с ног до головы: и в золе, и в сале из мази, и в крови нашего дорогого гостя. Платье липло к коже, в волосах засохла смола.

Но я решила, что пока я не умылась, самое время спуститься в погреб. И ко всей этой боевой красоте добавилась пыль и земля…

— В баню? — спросила бабушка, оглядывая мой внешний вид.

— Не пойду, — отмахнулась я. — Там может князю или гостям затопят. Да и гуляния на площади вон какие стоят, песни аж до нашего дома доносятся. Никого нет на берегу, не пойдет никто туда, а вот я схожу и искупаюсь.

Я дошла до ручья. Солнце ещё держало тепло, и воздух был тёплым, вода чистейшая, как слеза. Я сняла сарафан, верхнюю одежду оставила в кустах, осталось на мне одно белое нижнее платье. Села на камень у воды, склонилась, начала смывать с волос травяной сок. Вода бежала холодная, но ласковая.

Вскоре… я не удержалась и нырнула в воду, как в детстве. Ушла под воду так глубоко, до тех пор, пока всё вокруг не стало синее и тихое.

Доплыла до середины реки, легла на спину, глядя в небо и медленно гребла руками, поддерживая себя на плаву. Солнце клонилось к закату. Я улыбнулась: так спокойно не было давно на душе.

Заходящее солнце напоминало, что мне уже пора, да и в воде холодной я замерзла, подушечки пальцев напитались водой и покрылись морщинками. Я обернулась и быстро поплыла к моим вещам. Но стоило мне оказаться близко к берегу, где вода доставала до груди, как я заметила чужака.

На берегу стоял взрослый мужчина, с проседью в бороде, он был не из нашей деревни.

А в руках у него лук и горящая стрела, направленная прямо мне в сердце.

Елена Баранова (Крамс),

Спасибо большое за поддержку и награду!

Глава 4

Холод пробирался всё выше, поднимаясь к плечам, к шее. Часть мокрых волос прилипла к лицу, закрывая обзор и мешая дышать. Ветер завывал над рекой, снимал маленькие капли с глади воды, и уносил их вдаль.

Обдуваемая пронзительным ветром, стоя в воде лишь по грудь, я стремительно замерзала. Холод впивался в кожу, в кости, и дрожь волнами проходила по телу, становясь сильнее с каждым мгновением.

Но я не могла двинуться.

От стрелы не уплывёшь, а выходить на берег страшнее, чем остаться в ледяной воде.

Мужчину я прежде не видела.

Если он здесь проездом, если надумал надо мной надругаться, то ни обвинить, ни опознать потом не удастся. На помощь я тоже не могла расчитывать, не докричусь: вся деревня гуляет на площади, и веселье только в самом разгаре. Бабушка тоже сразу искать не пойдёт, она знает, как я эту реку люблю.

Может это один из гостей деревни? — подумала я.

Я пыталась через пелену волос разглядеть его глаза, хоть что-то понять об этом человеке.

Кожа у него была красная, обветренная, словно он неделями ходил под солнцем. Шрамы пересекали щёку и подбородок, небритость делала его похожим на зверя, только что вырвавшегося из леса.

Он выглядел как наёмник… как разбойник.

Чем дольше я смотрела, тем яснее понимала: он мне в отцы годится. Седина в бороде, морщины вокруг глаз, а годы лежали на нём тяжёлым слоем.

Я хотела хоть как-то шевельнуться, показать лицо, сказать что-нибудь, что остановит его. Вдруг и у него есть дочь моего возраста…

Я только вытащила руки из воды, как он качнулся, едва удержав равновесие, чуть не выпустил стрелу, вздрогнул и сжал лук крепче. В его руках была горящая стрела и он снова направил её прямо мне в сердце.

— С-с-стоять! — выдохнул он, язык заплетался. — Не подходии…сь, рыбья трясина!

Я застыла. Холод реки был ничем по сравнению со страхом быть убитой как нечисть. Он принял меня за водяницу!

На миг перед глазами всплыли все известные мне способы охоты на водяниц: огненная стрела в сердце, раскалённое железо, которым прижигали руки, порошок полыни, который сыпали в воду: от него русалки корчились в мучительной чесотке, будто кожа-чешуя сама пыталась сбежать с тела хозяйки. А если такую нечисть всё-таки ловили, её могли облить ещё более едким настоем, чтобы дух воды страдал, а тело русалки слабело и таяло на глазах.

Мужчина сделал шаг вперёд, споткнулся о корень, лук дёрнулся в его руке, и стрелу чудом не сорвало с тетивы. Я же зажмурила глаза от испуга, защищаясь руками от стрелы.

— Я… Лиска… я знахарка… — попыталась я заговорить, голос дрогнул. — Тут моя бабушка и дедушка… я не…

Он перебил меня.

— Я те-е-бя вижу, ты окаянная… — бормотал он, силясь сфокусировать взгляд. — Водяница… русалка… что вы там делаете… ш-шепчете… тянете, чтоб мужчин к себе уволочь…

И вдруг он запел громко, фальшиво, путая слова, будто пение могло спасти его жизнь.

— Водяница-рыба-девка,

Не дотронется до человека…

У меня пропал дар речи от потрясения.

Сколько ж бочек им было выпито?

Он был так пьян, что еле держался на ногах, но стрела всё ещё смотрела мне прямо в грудь.

Когда мужчина, наконец, выдохся и остановился, чтобы перевести дыхание, я воспользовалась мгновением и закричала, что было сил:

— Я не водяница!

Но сама природа и ветер были против меня, порыв воздуха утаскивал мои слова, рвал их в клочья. А мужчина слышал только собственный голос.

Мужчина снова вскинул голову, щурясь и покачиваясь.

— Синяя кожа… белые волосы… девичье зло… тянет… тянет мужика на дно…

Он попытался сложить ещё одну строчку, уже почти нараспев:

— В волосах светло-светло…

А на душе от греха темно…

И тут меня осенило: водяниц же пугает шум.

Может, он именно поэтому так орал, фальшиво пел?

Он хотел прогнать меня, как прогоняют нечисть? Может, мне просто развернуться и уплыть, дать ему поверить, что его крики работают?

Но рука у него всё так же дрожала, лук ходил из стороны в сторону, и я никак не могла понять, что же сделает его отравленный вином разум: отступит, выронит стрелу… или выпустит её мне в грудь.

В этот момент из-за кустов появился молодой мужчина. Он остановился, оценивая сцену: пьяный мужик стоит на шатких ногах, держит лук с горящей стрелой, а напротив я, по грудь в воде, дрожащая и беспомощная в белом нижнем платье с белыми волосами, скрывающими лицо.

— Отпусти лук, — тихо, но твёрдо сказал пришедший.

Он двигался к стрелку. Приближался медленно: шаг за шагом, сокращая расстояние. Но стоило ему приблизиться к берегу, как мужик с луком в руках взвился, словно с цепи сорвался, и завопил на весь берег:

— Не подходи! — заорал он, икнув. — Княже! Ты молодой! Красивый! Такие речным девкам и нужны… молод… не женат… вот она тебя и манит! Слышишь? Манит!

Княже. Князь.

Значит, это и есть князь Драган.

Сердце упало в пятки. Сам князь может меня сейчас за водяницу принять. Вот я и встретила защитника наших краёв.

Драган Муром расставил широко руки, шел на встречу мужику с распахнутыми объятиями, как к старому другу. Приближался он медленно, да так уверенно, и с дружелюбной улыбкой на лице, князь всё просил старшего вояку опустить лук.

А тот, как заведённый, снова и снова, кричал, что нечисть я.

Страх снова охватил меня. Если князь поверит, то обвинителей станет двое. В горле пересохло, но я решила кричать:

— Не верьте ему! Я знахарка! Я из этой деревни! Вы пугаете меня. Замерзла уже тут в воде!

Я осмотрела князя: каждое движение чёткое, уверенное, нет тумана в его глазу. Если от пьяного мужика у меня и были шансы уйти, увернуться от его стрелы, то как только князь решит взять лук и стрелы — я пропала.

Старик пятился от князя, но лук не отпускал, наоборот, натягивал тетиву сильнее.

— Не двигаться, — резко бросил князь. — Стой девушка, где стоишь. Мирдан, а ну опусти лук. Дай я возьму, я меткий.

Но тот словно не слышал, очарованный своими идеями, продолжал шептать:

— Голосом они манят! Слышал, как она для тебя заголосила⁈ А волосы белые! Я в этих краях таких не видел! Вот и ты решил ей помочь! Она тебя сейчас благодарить будет и на дно утащит! Говорю тебе, княже…

Князь на секунду замер, нахмурился. А я видела, как он глазами проверяет берег. Догадка тут же посетила меня, он ищет одежду мою. А её нет — спрятана в кустах. Так надёжно, что если не знаешь, то никогда не найдёшь.

Все взрослые были на празднике, а ребятишки бегали по деревне сами по себе, и такие хулиганы могли, если заметят, одежду на берегу утащить шутки ради.

Моя осторожность стала моей же ловушкой.

— Убери лук, — голос князя стал резким, громким.

Старик заорал в ответ:

— Не подходи, княже! На тебя её чары сильнее лягут! Молодой ты, кровь сильная, внешность славная, их на такое тянет! Я ж тебе говорил!

Князь Драган Муром посмотрел на меня долгим, испытывающим взглядом.

— Кожа у неё синяя, — вдруг бросил мужик. — Волосы белые. И ни одной вещи на берегу. Что мне думать?

— Я… я спрятала одежду! — выкрикнула я. — Чтобы не утащили! Я из деревни! Я лекарка!

Старик глухо расхохотался:

— Лекарка! Ха! Водяницы тоже лечат… на тот свет…

— Хватит, — князь сделал шаг вперёд. — Уйдём. Пусть и у твоей водяницы будет сегодня свой праздник. — сказал он мужику, и несколько раз кивнул в сторону деревни.

Но пьяный только выше поднял лук:

— Она тебя сгубит! Голос её уже в голове твоей! Говорил же: не слушай! Платье белое… ледяная… глянь на неё, княже! Нечисть! Я её сейчас… сейчас…

Он дёрнул рукой, натягивая тетиву лука, старался прицелится одним глазом и дрожащими руками навёл на меня стрелу.

И в ту же секунду князь бросился вперёд. Они столкнулись так резко, что оба рухнули на землю. Лук вырвался из руки старика, покатился по камням. Мужчины сцепились, перекатываясь по берегу.

Я не ждала второго шанса, сделала глубокий вдох и нырнула в чёрную глубь. Холодная воды ударила в грудь и в уши, но я старалась держаться ближе ко дну и поплыла на середину реки.

Вода сомкнулась надо мной тяжёлым слоем, а течение подхватило и с силой потащило вниз по реке, не давая всплыть наверх.

Глава 5

Течение сильным ударом откинуло меня в бок, отнесло вниз по реке. Я хваталась пальцами за водоросли, за огромные камни, покрытые зелёными скользкими водорослями, и, снова проигрывая силе воды, уносилась вдаль.

Как только река сделала изгиб, течение ослабло, вода перестала тащить меня прочь, и я, схватившись за дно, смогла вырваться из этой ловушки, оттолкнуться и поплыть к берегу.

Руки уже ныли, тяжелея от холода и усталости, а каждое движение давалось всё труднее. Я расслабилась и просто задержалась на поверхности реки. Как только страх отступил, я снова набралась сил, смогла поплыть назад, в сторону берега.

Поверхность воды передо мной рябила от ветра, а на самом краю реки стояла одинокая ива. Её длинные плаксивые ветви, звенящие каплями, тянулись вниз, касались воды.

Я ухватилась за них ледяными ослабевшими пальцами и, опираясь на эту живую опору, выбралась на мелководье. Колени подогнулись, босые ступни дрожали, кашель раздирал моё горло. Я упала на мелкий речной песок, перевернулась на спину и смотрела на звёздное небо, пока успокаивала своё дыхание.

В отличие от других девчат, я любила не просто плескаться в речке — я жила водой. Мне казалось, что ничего на свете не сравнится с прыжком в прохладную воду в конце тяжёлого знойного летнего дня.

Однажды я упросила деревенских мальчишек обучить меня их хитростям: как рассекать воду ладонью, как ловить течение плечом, отталкиваться ногами, придавая себе скорость, как ползти под водой по дну.

Плавание приносило мне такое удовольствие, что казалось: в воде моё тело становилось легче, а движения — свободнее. С детства я ныряла глубже всех, умела задерживать дыхание так долго, что бабуся качала головой и ворчала, что я как рыба.

И вот теперь эта любовь и интерес спасли мне жизнь.

Мокрый нижний сарафан, который минуту назад тянул меня на дно, теперь висел на мне тяжёлым холодным грузом, облепив тело, как вторая ледяная кожа. Я поднялась, и в тот же миг порыв ветра ударил в грудь, прошёл сквозь тонкую намокшую ткань. Холод резанул по телу так остро, что я услышала звук собственных зубов, клацающих от дрожи.

Одежда… Вся моя одежда осталась лежать в кустах у того берега.

Мне стало дурно: нет у меня ни платка, ни пояса, ни запасной одежды, а сорочка… сорочка вцепилась в меня, прилипла, как банный лист, и из-за воды стала почти прозрачной.

Стоило бы выйти на людскую тропу, но каждый встречный увидел бы всё, что должен видеть лишь мой будущий муж.

Я огляделась. По главной дороге идти нельзя — там праздник: музыка, смех, девушки с венками, парни во хмелю. Не дай духи, кто-то встретит меня в таком виде… да даже не пьяный, а просто любой сплетник из деревни.

Я вспомнила слова Тарака, как он высказывался о моём ремесле, как легко бросал тень на честь лекарки. Он говорил глупость… но ведь найдутся и те, кто скажут такое всерьёз. Если я сейчас пройдусь по деревне мокрая, нагая, в прозрачной сорочке… потом никакая правда меня не отмоет от людских пересудов.

Обняв себя руками, я направилась к тёмной полосе леса. Платье липло к коже, ступни скользили по мокрой земле, но я упрямо шла вперёд. Нужно было обойти деревню по узкой тропинке вдоль чащи: наш дом стоял на противоположном краю, почти у самой лесной кромки, где легче всего проскользнуть незамеченной.

У нас, в этих краях, так повелось: лекарские избы ставят в стороне от людской дороги, словно на полшага в тень. На случай хвори и чумы, чтобы оградить и больных, и тех, кто за ними ухаживает. Дом у нас добротный, пусть и не богатый: бревна крепкие, крышу дед Тихон сам перебирал каждую весну, внутри лавок достаточно, чтобы положить нескольких постояльцев.

И хоть лекарские избы выглядят точно также, как у зажиточных, богатства в них нет. Лекари живут трудом и добротой людей, а не достатком. Дом нам строила вся деревня: кто брёвнышко принесёт, кто соломы подкинет, а кто крышу поможет латать.

Всё это в уплату за будущую помощь, за мази, травы да ночи без сна, что мы тратим на тех, кто приходит к нашему порогу.

И сейчас я благодарила судьбу за то, что наш дом стоит на отшибе.

Я ступала босыми ногами по мягкой, сырой земле, по узкой петляющей тропинке, проходя вдоль плотных кустов. Лес вокруг просыпался, оживал: вдруг взмоет стая птиц, встревоженная моими шагами, листва начнет шелестеть, будто кто-то прячется под ней, сова сипло выскажет своё слово.

Я шла, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый звук. И когда под моей ногой хрустнула сухая веточка, я вздрогнула всем телом, словно кто-то стоял за моей спиной, наблюдал за мной.

Вдруг раздался волчий вой. Я вслушалась. Одинокий, протяжный, далекий вой от такого звука кровь стынет в жилах. Я остановилась, прислушалась, ждала ответа стаи.

Но лишь тишина прозвучала в ответ.

Лес, который миг назад кипел жизнью, вдруг замер. Все существа застыли от страха перед ночным хищником.

Снова вой, он раздавался всё ближе. И в конце волчьего зова странная дрожь поглотила этот звук, словно вой плавно перетёк в человеческий крик… и резко оборвался.

В лесу стояла мертвая тишина: звук крыльев комара можно услышать в любой точке леса.

Я ускорила шаг к дому, побежала прочь из этой тени. Но гонимая пугающим воем, я быстро свернула к выходу из леса, решив, что лучше встретить пьяного мужика, чем попасть в пасть к одинокому отчаянному волку.

Я брела домой, почти не чувствуя ног. А в голове звучал только один вопрос:

Показалось ли мне?

Когда я добралась до избы, я не решилась войти сразу во двор. За воротами раздавались голоса. Сердце всё ещё стучало как бешеное. Я прижалась к прохладным доскам забора, пытаясь спрятаться и прислушаться к разговору.

Из-за ворот доносился голос, и принадлежал он не моим родным.

Слова звучали слишком быстро, так что я различала только интонации: мужской голос бодрый, взвинченный, немного растянутый… и бабусин — укоризненный, но спокойный.

Я не понимала, о чём они. Но по тому, как гость то повышал, то понижал голос, я легко могла представить, что он только встал из-за стола: наверное, уговаривают бабушку прийти на праздник, присоединиться к веселью, приглядывать за пьяными да безумцами, которые за ночь могут натворить ещё бед.

Разговор внезапно оборвался. Чужие шаги быстро пронеслись по двору, хлопнули ворота.

Гость ушёл.

Я тихонько выдохнула и выбралась из-за забора. Опустив голову вниз, я внимательно изучила свои босые ноги, мокрое платье, тину, перепачкавшую белую ткань, и песок на руках и ногах, даже в волосах моих повисли речные водоросли.

Сначала нужно привести себя в опрятный вид. Нечего на ночь гладя своих стариков пугать, — решила я.

И уже чистой можно входить в дом. Я подошла к большой бочке с дождевой водой, которую мы используем, чтобы поливать огород. Не раздумывая, ухватилась за край и целиком окунулась в согретую за день воду.

Вода смыла с меня грязь, страх и речной ил. Вынырнув, я шумно втянула воздух и, дрожа, схватила с бельевой верёвки полотенце. Растёрлась до жара, накинула сухой сарафан, который соседствовал с полотенцем, и пригладила волосы ладонями, выжимая из них влагу.

Губы всё ещё подрагивали, но теперь я не выглядела заблудившейся водяницей. И своим видом не напугаю бабулю, которой лишние переживания ни к чему.

Я вдохнула поглубже, отряхнула подол и направилась к дверям избы.

— Бабушка, кто-то приходил? — крикнула я, входя в избу.

— Да, заходил подручный старосты и приезжий, — отозвалась она.

Дарина обернулась, посмотрела на меня во все глаза и всплеснула руками:

— Лиска… ну и посинела же ты в этой реке. Иди к печке, отогрейся!

Бабушка тут же засуетилась: подкинула в печь щепок, принесла мне тёплые носки, причитая под нос о моём здоровье и о том, что из меня холод весь разум выбил.

Стоило мне только расслабиться, сесть на лавку, облокотиться о печь и закрыть глаза…

— Лиска, ты тут что ли? — раздался за шторкой знакомый голос Тарака.

Я увидела, как его рука уже тянется отдёрнуть занавеску, отделяющую нашу лекарскую половину.

— Осматривать мою рану собираешься?

Бабушка тут же перехватила инициативу. Схватила стоящий рядом настой для крепкого сна, подбежала к нему и сунула кружку Тараку в руки и, подмигнув мне, сказала:

— Погоди, Тарак. Сначала обезболивающий настой выпей, потом уж Лиска тебя и осмотрит.

Я пересела на свою кровать, накинула полотенце на подушку — не было сил сушить волосы — укрылась одеялом, поджав к телу озябшие ноги, закрыла глаза.

Сон накрыл меня почти мгновенно.

И снова я видела тёмный, пугающий лес, и руки, возникшие из белого тумана. Худые пальцы тянулись ко мне, преследовали, гнали прочь через лес.

Глава 6

Как только голова девушки скрылась под водой, князь, не думая ни минуты, рванул к воде, собирался нырнуть следом. Чутьё, которое ещё ни разу не подводило его, шептало, что допущена ошибка и девушку нужно спасать.

— Княже! — Мирдан, ещё еле державшийся на ногах, вдруг будто протрезвел и схватил его за руку, пытаясь оттащить назад. — Уплыла она! Этого и добивалась! Теперь манит вас следом!

Князь резко обернулся к дружиннику.

— Раз ты так уверен, что девица — водяница, кипятите воду, — бросил он коротко, ожидая исполнения приказа так же, как на поле боя.

Драган сорвал с пояса дружинника мешочек с полынью, выдернул из рук стрелу с железным наконечником на всякий случай и, резко вывернувшись из хватки Мирдана, добежал до воды. В тот же миг брызги взлетели веером.

Мирдан хотел было броситься к своим — звать на помощь, поднимать людей на охоту, — но сподручные князя, его сослуживцы, уже сами сбегались на шум. Это были опытные, бывалые воины, знающие, как ведёт себя нечисть. Серьёзные, трезвые лица; движения отточенные; ни следа былого веселья. Это были не простые деревенские мужики, а дружинники, которые видели тварей ни один раз и ни два.

— Княже, ты бы вышел, — сказал один, заходя в воду по щиколотку. — Сейчас полыни добавим — как вода забурлит, водяница не выдержит. На тебя её ярость и обида придутся!

Обряд начался почти без приказов — люди сами знали, что делать.

По команде в реку опускались железные сети тяжёлые, чёрные, звенящие в такт течению. Их расправляли веером, создавая ловчую чашу, в которой нечисть должна была запутаться.

В землю забивали железные колышки, выстраивая круг охраны — старинный оберег, который отсекает путь духам воды в лес.

Полынь бросали горстями: сухие зелёные хлопья, коснувшись воды, расползались мутными разводами. Казалось, будто река вдруг заболела: пятна зелени набухали, словно в море зацвела тина, хотя только середина лета, июнь, а не сентябрь.

Запах горькой травы поднялся над берегом резкой волной, щекоча ноздри. Другим он внушал уверенность, чувство безопасности, а вот водянице, по поверью, должен был резать нюх, ослаблять зрение, приносить острую боль в самое сердце.

Воины действовали слаженно, тихо, как на настоящем поле боя.

И всё же вода оставалась гладкой, лишь трава колыхалась в такт с ветром.

А князь… князь всё нырял.

Раз за разом, без паузы, без отдыха, словно сама река бросала ему вызов.

В его движениях уже не было уверенности, только скрытая ярость, похожая на страх, на вину за то, что могло случиться с девушкой.

Он выныривал рывком, хватал воздух, коротко, жадно, и каждый раз выбрасывал на берег комки речной тины, водоросли, мокрый мусор. Проверял ложбины, коряги, омуты: каждый тёмный обрывок дна.

— Проклятая… трясина… — выдохнул он, отбрасывая очередной тяжёлый сгусток.

От парадной одежды князя почти ничего не осталось: когда-то светлая расшитая рубаха теперь выглядела не лучше простой холщовой, изрядно помятой и потрепанной тяжелым трудом.

Белая ткань приобрела болотный, зеленоватый оттенок; серебряная нить перестала блестеть.

В волосах князя застряли мелкие порошинки полыни, а рукава были облеплены илом и тиной — так, что он походил не на городского управленца, война, а на бродягу упавшего в речной брод.

Сжав зубы, он ладонью сдвинул с поверхности воды плавающий слой травы, попытался смыть с лица грязь и направился к берегу, тяжело дыша.

Железная сеть едва коснулась его колена, и дружинник тут же опустил её ниже, освобождая князю путь — осторожно, с уважением.

А над рекой стоял зелёный дымок: пар полыни, вознесшийся над водой. Лепестки и порошинки травы плавали в воздухе, кружились, словно маленькие искры волшебного пламени.

На шум у берега наконец-то сбежались и местные. Впереди всех — староста Яче, запыхавшийся, с перекошенным от тревоги лицом, а за ним шли трое деревенских мужиков с рогатинами наперевес.

— Что у вас здесь творится?— спросил староста, переводя взгляд с железных сетей на полынью воду, а затем и на мокрого князя.

— Так водяницу вашу ловим, — важно ответил Мирдан, почесав спутанную бороду. Его глаза так и лезли из орбит от ожидания: он всё смотрел на гладь реки, будто надеялся, что сейчас вода взорвётся пузырями и оттуда выскочит девичья фигура с клыками во всё лицо.

— Да-да… водяница… — пробормотал староста, как только узнал князя среди присутствующих. Старик никак не ожидал увидеть князя по колено в воде, особенно, когда водяница тут. Он бы сам на ни шаг к линии воды не подошёл.

И как только староста понял, осознал всю пользу ситуации, мгновенно поменялся в лице:

— С чем помогать? — Его спина согнулась почти вдвое от услужливости, а улыбка расползлась по лицу, как масло по горячему хлебу. Он даже осмелился осторожно похлопать князя по плечу, хотя доставал тому едва до груди.

— Это хорошо, что вы занялись этим… очень хорошо! Нечисть — дело тонкое, сами мы-то… сами боимся.

Слова его сыпались мелким дождём, в голосе плескалась радость, будто он не о водянице слышал, а узнал, что его самого на княжий пир зовут, да в князья назначать будут.

— И то, что вы сами тут вместе с нами на охоте, княже… честь для нашего хутора… — уже бормотал Яче, низко кланяясь. — А мы уж поможем! Мы люди простые, но старательные…

Мужики за его спиной тоже согласно закивали — кто с уважением к князю, кто со страхом перед мнимой водяницей, кто просто привык поддакивать старосте.

А Мирдан, не отрывая глаз от воды, добавил шёпотом, будто боялся спугнуть:

— Вот-вот… сейчас забурлит…

Князь выдохнул, и на секунду взгляд его потускнел — словно он куда охотнее продолжил бы нырять в холодную речную муть, чем слушать паническую учтивость и навязчивые поклоны старосты.

— Щас-щас выскочит, думаю! — буркнул Мирдан, нервно переступая с ноги на ногу. — Эта-то, должно быть, бывалая… биться будет.

— Прям биться? — спросил один из юношей, того в деревне все называли то непутёвым, то младшим — он, похоже, ещё никогда не видел нечисти вблизи.

Князь и сам водяницу не видел никогда, приходилось полагаться на опыт своих людей.

Водяницы, по рассказам охотников, встречались двух видов.

Молодые, ещё вчера бывшие девушками, ушедшие в Навь по собственной воле. Такие плакали до последнего, тянули руки к людям, просили пощады, стремились ударить исподтишка, затянуть тебя в воду плачем да обаянием.

А вот те, что давно стали заложницами мёртвого мира, — совсем иное дело. Они выскакивали из воды стремительно, словно чёрные щуки: синие лица у них наполовину покрывались кроваво-красным оттенком, а передние зубы вытягивались острыми, как иглы, клыками. Эти бились до конца, не зная страха и жалости.

Если водяница заводилась в реке, то сразу начинала искать подруг. Звала к себе тех девушек, кто приходил к воде оплакивать судьбу, унижение или бесчестье. Нечисть шептала, уговаривала, обещала — ведь водяницы всегда находили, что предложить тем, чьё сердце раскололось от боли.

А уж если в реке собиралась стайка бывалых водяниц, то берегись: они нападали группами, поднимали свои зыбкие, протяжные песни и утаскивали под воду целые ряды дружинников.

— Князь, княже! Ты бы отошёл от воды! — крикнул ему Мирдан напоследок, уже не скрывая тревоги.

Но Драган всё смотрел на воду напряжённо, сосредоточенно, как на противника, с которым обязан столкнуться лицом к лицу. Вода принимала железо молча, не шипела от полыни, не бурлила, не дрожала: ни единого признака, что в глубине таится дух или хоть что-то живое.

Трое дружинников уже зашли в реку по пояс, таща перед собой тяжёлую металлическую сеть. Та уходила в глубину, звенела, дрожала, цеплялась за камни и скрытые под водой коряги — и всё же не встречала сопротивления. Никакой тени, никакого рывка снизу. Только холодная, равнодушная тьма воды.

— А могла водяница уйти? — робко спросил младший.

— Обычно они держатся своего места, — ответил один из княжеских людей, медленно натягивая тетиву лука. — Уходят только в самый последний момент. Когда вода уже пузырится и выхода у них другого нет…

Он кивнул ещё двоим воинам, и те тоже подняли луки, направляя стрелы в гладь реки, будто ждали, что в следующую секунду оттуда вырвется чудовище.

В воздухе стояла звенящая тишина, деревенские замерли, боясь лишний раз вдохнуть, но все сторонились берега реки, держались за руки.

Мирдан шептал проклятия себе под нос.

А вода всё молчала.

И вот уже полдеревни стоит на берегу, глядя на воду, молча, жители напряжённо наблюдаею, не отрывая глаз, будто сама река держит всех за горло невидимой рукой.

Плеск… ветер… редкие всхлипы птиц, кваканье лягушки, издалека доносится песнь сверчка — и ничего больше.

Первым не выдержал младший, чересчур любознательный, впечатлительный паренёк лет четырнадцати. Давление тишины для него стало невыносимым, как и само ожидание.

— А как выглядят водяницы? — пискнул он.

— Щас увидишь, — довольно протянул Мирдан, потирая руки. Он аж губу прикусил от предвкушения, будто ждал не опасности, а зрелища.

Князь, стоявший чуть поодаль, уже заметно устал от ожидания. Его взгляд, обычно уверенный, теперь блуждал по тёмной глади воды задумчиво, сомневаясь.

Он вспоминал девушку.

Белые почти серебристые волосы.

Кожа бледная, да… но разве долгое купание в реке не делает любого белее?

Песен она не пела. Чары не нашёптывала. В воду его не заманивала, не было наваждения.

Она похожa на водяницу… И правда похожа, чем больше он вспоминал её внешность, тем больше понимал, о чем говорил Мирдан.

Но слишком много в ней не сходилось с рассказами.

Тем временем один из пришлых мужиков, старше других и явно любитель пересказать страшилки, заговорил охотно, как будто долго ждал момента блеснуть знанием:

— Один знакомый рассказывал, что в деревне дальней одна как-то уволокла молодого парня, ему и двадцати лет не было. Красивая ж ведьма… Выходят они из воды: в белом, в облегающем платье. Волосы у них будто продолжение ткани, белые-белые. Глаза такие, что смотришь и разум покидает. Губы красивые пухлые. Пальчики тонкие, но холодные… Вот глянешь на нее одним глазом и пойдёшь следом, и ничего больше не надо в жизни. А там, она тебя под воду утащит и покажет рыбью пасть.

Младший округлил глаза:

— А эта… которая сейчас… тоже такая была?

— Ага! Красивая жуть, — кивнул мужик. — Такой белокурой красавицы в жизни не встретишь… только в Нави.

Паренёк поёжился, но не удержался и добавил:

— Да у нас есть такая… Лисения… только пасти у неё нет, — пробормотал он, краснея. — Уж лучше на неё смотреть, чем к речке ходить…

Он сказал это тихо, но в напряжённой тишине услышал каждый. Парень гордился, что у них вот в деревне такая необычная девушка живет.

У князя чуть заметно дёрнулся глаз.

Слова словно ухватились за его мысли и закрепились в голове.

Лисения.

Белые волосы.

Местная.

И вдруг охота на водяницу стала казаться ему ещё более нелепой.

Князь, услышав последние вздохи мальчишки, резко развернулся. В два шага оказался перед пареньком, схватил его за рубаху и рывком подтянул к себе.

— У вас здесь водяницы вообще водятся?

Голос князя сотрясал воздух вокруг, заставляя младшего нервничать и заикаться, он то вообще ничего о водяницах не знал.

— Уходили ли девы в Навь по своей воле? Хоть одна?

Мальчишка побледнел, губы задрожали:

— Я… я откуда знаю… я таких не видел…

Князь зло выдохнул и метнул взгляд на старосту, тот аж втянул голову в плечи.

— Отвечай.

— Не было таких… — пробормотал староста, и по толпе прошёл общий вздох: облегчение, страх, непонимание.

— Да как же так… — выругался сквозь зубы князь и повернулся к помощнику старосты, который в этот момент больше увлекался кружкой медовухи, чем делом.

— Знаешь, где ваша белокурая живёт?

— Лисения, — тихонько подсказал тот же младший паренёк.

Князь шагнул к нему так резко, что мальчишка пискнул.

— С кем живёт девчонка? С мужем?

— Ни мужа, ни жениха у неё нет, — поспешил ответить староста. — Она из этих… ну… лекарка. Живёт с бабушкой и дедом. Старики они, не помощники тут.

Князь выругался так, что младший паренёк аж округлил глаза, запоминая, добавляя каждое слово в копилку запрещённых выражений.

Драган повернулся к помощнику старосты и ткнул пальцем ему в грудь:

— Ты сейчас идёшь к их дому. Спросишь только две вещи: кто дома и собирается ли Лисения на праздник.

Он сделал паузу.

— И ни слова лишнего. Ни намёка. Понял? Кивни.

Тот кивнул энергично, и как трусливая курица, и побежал в нужном направлении.

Князь же повернулся к Младшему:

— А ты бежишь на праздник. Быстро. Смотри за толпой. Ищи белокурую голову. Если увидишь — сразу ко мне. Бежишь, пока лёгкие не лопнут.

Парнишка сорвался с места так стремительно, будто кто-то поджёг факел за его спиной да принес вилы, только пятки сверкали по тропе.

Князь же стоял у воды, напряжённый, как натянутая струна, и впервые на его лице появилось не раздражение… а тень понимания.

Помощник вернулся, запыхавшись, будто бежал без остановки.

— Старая лекарка сказала, — начал он, сглатывая, — что внучка её устала и к празднику… не присоединится, но сейчас ушла Лиска прогуляться. Тетя Дарина просила внучку не тревожить и всем… веселиться без них сегодня.

На лицах дружинников мелькнуло осознание, но князь только коротко кивнул. Он не выглядел ни испуганным, ни довольным. Наоборот, он был сосредоточен и решителен, а напряжение в воздухе стало ещё сильнее.

— Оставить троих в воде. Продолжать нырять, пока есть силы, искать девчонку — приказал он.

Остальных он разделил на поисковые группы:

— одни пошли вдоль берега, прочёсывая кусты и корни деревьев;

— другие — выше по течению, проверяя, не вынесло ли девушку на мель;

— третьи, вместе с местными, отправились к поворотам и омутам, где река любит прятать утонувших.

Сам князь двинулся вдоль реки: куда уносило подводное течение. Шёл он быстрым шагом, порой переходя на бег, заставляя старосту бежать, едва успевая за ним. Яче был недоволен всем сразу: и пропажей девчонки, и тем, что его сын, вместо того чтобы мелькать перед глазами у князя, пропал на целый вечер.

Теперь к этому добавилось ещё и хмурое лицо Драгана Мурома, да неожиданные «прогулки» бегом, окончательно испортившие старосте настроение. Но вскоре он уловил в глазах князя другое: тяжёлое, давящее чувство вины.

И вот староста плёлся рядом, то прижимая руки к груди, то ахая, то шепча молитвы… хотя по тому, как жадно поблёскивали его глаза, было ясно: мысленно он уже перебирает, какую выгоду можно извлечь из случившейся трагедии.

«Помощь княжеская, защита… подати снизить… дорогу бы починили…»

Ночь тянулась бесконечно.

Они искали до тех пор, пока луна побледнела и уступила место серому рассвету.

И — ничего.

Ни девушки.

Ни тела.

Ни клочка ткани.

Даже река звенела пустотой, будто поддразнивая: ищите-ищите, вам всё равно не найти.

Уставшие, злые, с промёрзшими руками и ногами, князь и староста, дружинники и добровольцы, наконец, повернули обратно. Распустили всех людей отдыхать по домам. Вечером объявят, что унесла быстрая и шумная река молодую жизнь.

У лекарского дома князь лично собирался объявить старикам страшную весть…

И вот Драган уже собрался с силами, подобрал подходящие слова, он всегда предпочитал говорить с родственниками сам, особенно, если по его вине погибали люди.

И вдруг остановился, не веря своим глазам.

Во дворе стояла девица…

Волосы её, хоть и растрёпанные, сияли на утреннем солнце, а на щеках играл ровный розовый румянец.

Она, мирно напевая себе под нос, снимала с верёвки высохшую одежду.

Глава 7

Я проснулась раньше обычного, на удивление почти отдохнувшая, если вспомнить всё, что пережила прошлой ночью. Сначала я просто лежала, прислушиваясь к тишине.

С леса доносился лёгкий, одинокий стрёкот сверчка, постепенно тающий и переливающийся в зыбкие звуки рассвета. Не скрипела ни одна калитка, не бродили по дворам куры, не звякал ухват в печи, пастух не гнал скот на пастбище, женщины не шли доить коров.

Будто все люди покинули хутор, и жизнь в нём затаилась.

Сквозь щели ставен пробивался ранний серый свет, рисуя на полу тонкую холодную полосу.

Я перевернулась на другой бок, попыталась укрыть голову одеялом, но сон не возвращался.

Из-за холщовой шторы, из нашего лекарского угла, тянулся тихий, глубокий храп Тарака. Из соседней комнатки ему вторило слабое, едва слышное сопение дедушки Тихона. Они спали почти в унисон — странный дуэт, который только сильнее мешал мне расслабиться.

Спать дальше уже не было ни сил, ни смысла.

Что теперь делать?

Я боялась наступления нового дня. Стоит ли самой пойти к князю, показаться, назвать своё имя? Или наоборот, посидеть в избе, подождать, когда староста утром пришлёт за мной людей?

А он пришлет! Как только князь расскажет всем, как ловко я от них уплыла… а староста, услышав первое же слово о моих волосах, тут же поймёт, кто была та «водяница».

Я впервые в жизни пожалела, что так бросаюсь в глаза.

Но ведь у князя свои дела, встречи, важные решения. Он человек значимый.

Вчера вот гулял с городскими людьми, принимал угощение, наверное, устал.

Кто я такая, чтобы тревожить его с утра пораньше?

Да и я — всего лишь деревенская лекарка… та самая, что ночью выставила его дружинника полным дураком.

Я лишь вздохнула, староста меня и так невзлюбил, теперь ещё и это.

Может, поговорить с самим виновником? С Мирданом, кажется.

Но стоило вспомнить его пьяное, перекошенное лицо у реки, как по коже пробегал холод. Он опять начнёт кричать, что я водяница, ведьма… а вдруг и правда столкнёт в воду?

Нет. Ему я точно не доверюсь.

И на реку не пойду, пока в деревне важные гости.

Я подтянула одеяло к подбородку, будто могла спрятаться под ним до самого утра. Но тепло не приносило ни спокойствия, ни защиты.

Сидеть и ждать беды, придумывая себе новые страхи, я не видела смысла — как и лежать без дела.

Я вышла во двор, вдохнула полной грудью свежий утренний воздух и потянулась к первым лучам восходящего солнца, наслаждаясь редкими, тихими мгновениями тишины.

Трава холодила босые ступни: роса легла крупными, тяжёлыми каплями, словно после ночного дождя. Небо было чистым, прозрачным, и день обещал быть ясным.

Мне нужно было занять руки. Я вытащила на солнце доски с подсушенными фруктами, от них ещё тянуло лёгким, нежным запахом лета: дольки яблок, груши, половинки абрикос. Через пару дней влага уйдёт полностью, и я сложу всё в тканевые мешки — пусть дожидаются зимы.

Потом пошла к верёвкам проверить бельё; вчера вечером не сняла, и после росы оно могло остаться влажным. Я перебирала ткань пальцами, снимая, то что высохло, тихо напевала про себя забытый мотив.

Внимание, обращённое на меня, я ощутила мгновенно: острый, почти обжигающий взгляд. Я чувствовала себя зайцем, за которым без устали следили хищники.

Я медленно повернулась к калитке, и там стояли двое мужчин.

Князь Драган Муром собственной персоной.

Мрачный, уставший, с напряженными плечами и скрещенными на груди руками. Его рубашка: парча, та самая, что должна быть белее снега и переливаться серебряной нитью, теперь была цвета лесного болота. На плече болтался тоненький листочек зеленой тины, рукава местами приобрели синеватый оттенок из-за речного ила.

Мужчина выглядел так, будто действительно провёл всю ночь в реке.

И кто из нас после этого водяница?

Я опустила голову, пряча глаза и улыбку. Но стоило взглянуть на второго человека, как всякое веселье тут же исчезло.

Староста Яче.

Не ступавший ночью в воду, но выглядевший так, будто попал под жернова. Лицо посерело, под глазами пролегли тяжёлые синевато-коричневые тени. И смотрел он на меня с такой злостью, что у меня едва не выпала из рук наволочка.

Князь пошёл прямо ко мне.

Я застыла на месте, зачарованно глядя в его глаза, не в силах ни сделать шаг, ни вдохнуть глубже. Лишь сейчас до меня окончательно дошло, какую огромную глупость я сотворила ночью, и я виновато опустила взгляд.

Он остановился настолько близко, что заслонил собой и от ветера и от прожигающего взгляда старосты. Его присутствие будто вытеснило всю утреннюю прохладу, и вместе с тем добавило нового, внутреннего страха.

Князь молча рассматривал меня, а я разглядывала собственные босые пальцы на влажной земле.

Он поднял руку, а я не удержалась, не смогла подавить желание зажмуриться. Но когда открыла глаза, увидела, что князь держал мой выбившийся локон, проворачивал его между пальцев.

Свет ложился на прядь золотисто-бледным отблеском, и князь смотрел на неё так, будто сравнивал оттенок со сказаниями ведающих. Я почти чувствовала, как в его памяти перекатываются образы существ из Нави, духов Чернолесья: тех, чьи волосы, по легендам, сияют белее снега и мела.

Князь аккуратно, почти бережно, заправил локон мне за ухо. Задержал взгляд еще на секунду. Одну короткую, но ощутимую секунду.

— Жива, значит, — произнёс он тихо. — Хорошо.

В голосе князя не прозвучало ни удивления, ни упрёка, он просто озвучил то, что ясно видел перед собой. Уже у самой калитки обернулся, коротко кивнул мне, и уверенно направился прочь, в сторону центра деревни.

А вот староста…

Он зло сплюнул в пыль.

— Эх ты… — проговорил с такой обидой, будто это я гоняла по реке его мужиков. — Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.

Словно я лично просила их об этом.

Не дав мне и слова вставить, он развернулся и поспешил за князем семенящей походкой, громко шаркая лаптями по дороге, он будто хотел своим шарканьем вызвать сочувствие у каждого, кто его услышит.

Я смотрела им вслед, чувствуя, как от стыда и неловкости кровь приливает к щекам, горячит лицо.

День Ивана Купалы приближался стремительно. Девушки уже перебирали лучшие рубахи, собирали васильки для венков, договаривались, кто с кем пойдёт в баню: омываться нужными травами, которые придадут красоту и удачу. А я… а у меня даже отвар толком не готов.

Я взяла ведра и направилась к колодцу за чистой водой. Пока шла, думала о делах, о празднике, о том, что неплохо бы на время забыть о князе, водяницах и ночных кошмарах. Стоило мне приблизиться к бревенчатому срубу колодца, как позади раздались быстрые шаги.

— Лиска! — Голос родной, знакомый.

Радан подлетел ко мне и обнял так резко, что ведра выскользнули из моих рук и с грохотом покатились по земле. Я дернулась, оглянулась вокруг, боясь лишних глаз. Но мы были одни.

— Я так рад, что с тобой всё в порядке, — он поцеловал мою макушку, а в следующую секунду отстранил от своей груди, рассматривая с головы до пят. Я видела, как он тревожится обо мне. Как взгляд его заботливо скользит по моему телу.

— Какая же ты дурёха у меня… Отец на тебя так зол. Говорит, выставила дураком самого князя.

Радан поднял ведра, словно он как мужчина просто обязан был всё сделать сам, и уверенно зашагал к колодцу.

Я догнала его уже у колодца, когда он уже почти вытащил одно ведро.

— Ты только сейчас узнал, что случилось? — осторожно спросила.

— Да, — коротко бросил он.

Но, увидев недоверие в моих глазах, нехотя добавил:

— Я… знал, что тебя не будет на празднике. И… ушёл спать. Проспал всё. А узнал за завтраком, когда уже весь двор обсуждал, какое ужасное недоразумение вышло.

«Недоразумение», — эхом отозвалось во мне, выбранное им слово. Как будто я специально полезла под стрелу.

Я опустила взгляд вниз, чтобы он не увидел, как мне горько от его слов. Я боялась, что князь откажет деревне в защите, а жители будут винить в этом меня.

— Я всё думаю, как нам лучше поступить, — продолжил Радан, заметив тень печали на моём лице. — Лиска, ну не грусти. Я всё придумал. Мы с отцом решили, что тебе не стоит перед князем извиняться. Лучше вообще не высовываться. Не напоминать о… проступке.

«Проступке».

Ещё одно острое слово.

Он наполнил ведра ловко и быстро, будто хотел скорее уйти от неприятного разговора.

Мы пошли по деревне к моему двору. Солнце уже поднималось, люди начинали выходить на улицу. А я шла рядом с Раданом, но перестала слушать его, полностью упуская смысл сказанных им слов.

Я резко остановилась посреди улицы, будто споткнулась обо что-то невидимое. Я не могла даже вздохнуть. Страх накрыл меня мгновенно, холодной волной.

— Мирдан, дружинник этот, до сих пор кричит, что раз ты не водяница, значит ведьма! Представляешь, Лиска, ведьма! — он хохотнул.

Я слушала.

Но голос Радана еле доносился. А вот другое… всё вокруг звучало слишком ясно.

Знакомые деревенские звуки: хлопок калитки, скрип телеги, шорох соломы на крышах, вдруг стали протяжными, тревожными, словно кто-то растягивал их, как старую пряжу.

Но главное любой шум деревни был перекрыт голосом леса. Природа шумела иначе, чем обычно. Словно живой, лес становился всё громче… всё ближе.

Я слышала, как ветер рвёт листья с веток. Как деревья стучат друг о друга, словно огромные барабаны. Как вырываясь из земли корни, упругие и шустрые… как змеи, ползут в сторону деревни.

Птицы взлетали из чащи, напуганные и изгнанные, перелетали через улицу, так низко, что почти задевали крыши. А над деревней уже кружили вороны, как чёрные точки на сером небе.

Ставня где-то в конце улицы ударила о ствол дерева, и этот звук, обычный, простой, прозвучал, как сигнал тревоги. Моё сердце сорвалось и побежало быстрее, чем смогли бы ноги.

Кожа стала чувствительной до боли: каждый порыв ветра ощущался чьей-то холодной рукой, скользящей по шее, по плечам, оставляя мурашки.

— … и до Купалы лучше в деревню не ходи… — продолжал говорить Радан где-то рядом.

Глава 8

Я остановилась посреди дороги, ноги не слушались, горло стянуло так сильно, что я не могла вымолвить ни слова. А Радан всё ещё что-то говорил, предлагал отдохнуть, посидеть дома, заняться травами и кореньями.

— День Купалы проведем вместе. — говорил он.

Голос его утопал в нарастающем гуле. Радан спокойно шёл к калитке моего дома, раскачивая ведра в своих руках, вода переодически проливалась, оставляя на земле витиеватые узоры.

Я огляделась. Вся деревня вокруг жила своей обычной жизнью: женщины вывешивали бельё, старики делили сушёные фрукты, дети гонялись за курицами.

Лес шумел свежей листвой, ветер играл соломой на крышах. Как будто только меня трогал этот странный, тяжёлый звук, который становился всё явственнее.

Может, это лишь последствия тяжёлой ночи? Пустая тревога? Я повернулась к огородам — вдруг там ломают хворост? Или старая калитка снова стучит от порыва ветра?

Но звук не прекращался, не стихал ни на тон, а с каждой секундой он становился громче.

Треск. Скрип. Рывок.

Словно где-то неподалёку десяток сильных мужчин пытались вырвать из земли вековой дуб — упрямый, живой, крепко держащийся корневищем.

Треск был не громким, он был чужеродным. Слишком глубоким, слишком тяжёлым. Словно он разносился не по воздуху, а шел из земли, из глубин самого леса, из тех мест, куда человек не ходит даже днём.

По спине пробежал холодок, и я вдруг поняла: что бы не происходило — это не ветер, не мужики ломающие хворост и, точно, не моё воображение.

Раздался одинокий лай старого пса, следом словно в поддержку друга завыла другая собака. Короткий нервный отлик пса с другой улицы. А потом все собаки разом подняли голос: одни тянули тревожный вой, другие облаивали воздух рывками, но в итоге их голоса слились в один глухой, предупреждающий звук.

Перед моими глазами стоял Яче:

«Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.»

Я сорвалась с места и побежала к дому старосты, где остановился князь с дружиной.

Если ночь была тяжёлой… если стражники разошлись по домам, так бывало не раз…

Ночью дозор велся тщательно, а днём нечисть почти никогда не осмеливалась нападать.

Почти…

Снова раздался грохот: что-то огромное ломало ветки, продираясь из лесных глубин. Деревня ожила: люди начали метаться по дворам, хватать самое ценное, прятаться в домах и погребах. Мужчины, кто оказался посмелее, хватались за вилы, за грабли, за что придётся, лишь бы был в руках хоть какой-то металл в руках.

Я бежала что есть силы. Сердце колотилось так громко, что я почти не слышала собственных шагов. И только, когда достигла сторожевых идолов, я позволила себе остановиться и отдышаться.

По земле из леса полз туман, затягивая стволы деревьев призрачной дымкой. Виднелись только вершины, и те покачивались в разные стороны, словно ветер дул со всех сторон.

Деревья скрипели, хрустели, а затем… прогибались, словно кто-то изнутри давил на них своей тяжестью. И лес, нехотя, но уступал. Он выпускал существ наружу.

Земля дрожала, шевелилась под моими ногами.

В тумане, между стволами, сначала мелькнуло тихое скольжение, еле заметное. По земле тянулись тысячи тонких верёвок, цепляясь, переплетаясь. И вот, одно мгновение, туман на миг рассеялся, позволив увидеть то, что скрывалось в глубине.

Корчуны.

Лесные стражи, духи, которые своими ветками-руками прорывали дорогу из чащи.

Они выдвигались вперёд, наклоняя молодые стволы, цепляясь за землю корневыми пальцами. Корчуны напоминали старые, перекорёженные пни, поднявшиеся на ноги. Вместо лиц была глухая маска, тёмный провал, в котором не было ни глаз, ни рта, только безмолвие и древняя пустота. Руки-ветви хрустели, разрывая воздух, словно искали, кого схватить. А вместо тела — перекрученная, живая древесина, обросшая корнями и трещинами.

Первый — старый, словно мёртвый пень среднего размера, облепленный мхом и паутиной. Его длинные ветки-когти упирались в землю, и он медленно перемещался вперёд, как древний зверь, который не спешит, потому что уверен в своей силе.

Второй — большой, самый мощный. На его голове торчали наросты, похожие на рога. Он шёл, наклонившись вперёд, как разъярённый олень, а выглядел как деревянный таран. Каждое его движение было тяжёлым, гулким, земля под ним вздрагивала.

Третий — маленький, но самый быстрый. Ловкий, как комок живых веток. Он уже пустил во все стороны тонкие побеги, словно щупальца.

И когда один из них остановился, моё сердце провалилось в пятки от страха.

Пока корчуны двигались обычным шагом, они были медлительны, почти не страшны. Но стоило им укорениться, впустить корни в землю — всё менялось. Тысячи тонких отростков начинали расползаться по земле ковром, ощупывая, исследуя, выискивая будущую жертву.

И когда существо находило того, за кем пришло, оно растворялось в воздухе, и в следующее мгновение появлялось на конце одного из своих корней-лазутчиков.

Предсказать, где именно возникнет дух, было невозможно.

Я боялась даже дышать. Знала: зрения у них нет, но земля говорит с ними. Через корни, через дрожание почвы, через малейший толчок — они слышат нас, чувствуют нас.

Стоит мне сделать неверный шаг — и второй попытки не будет.

Я огляделась. Младшая дочь кузнеца жалась к бочке с дождевой водой — плохое укрытие, но лучше чем стоять на голой земле.

Тем временем корни одного из корчунов уже ползли под землёй, как живые. Я ощущала, как почва под моими ступнями едва заметно шевелится, будто под ней кто-то перебирает пальцами, определяя, что где стоит.

Становилось ясно: если я двинусь, то они, корни, полезут за мной.

В следующий миг деревянный забор: плотные брусья, служащие нам защитой, вздрогнул и разлетелся в клочья.

Рогатый корчун, вырвавшийся из тумана, ударил в него всем своим тяжёлым телом, и дерево не выдержало: доски взмыли в воздух, щепки полетели во все стороны, взрывная волна ударила по коже, по стенам домов, по земле. Люди закричали.

Раздался тревожный горн над деревней. Кто ещё не успел укрыться — бросился к своим дверям. Те, кто помнил сказы о природе корчунов, о том, что они чувствуют шаги по земле, бежали в сторону крылец, запрыгивали на террасы, на бочки, на колодезные срубы, лишь бы оторваться от почвы.

А я…

Я не шевельнулась.

Просто стояла посреди площади, застывшая, мне не добежать никуда. Любое движение, и корни рванут ко мне.

Пока рогатый корчун уходил в сторону скопления домов, круша всё на своём пути, средний уже стоял совсем недалеко от меня. Его толстые, жилистые корни вырывались из-под земли, вспарывали почву, ломали сваи ближайших построек. Другие, тонкие, быстрые, уходили под землю, разветвляясь, как змеиные языки, в поисках новых целей.

Я лихорадочно искала, где спрятаться от «взора» лесного духа, скрыться от его чутья, от корней под землей, которые просматривали местность лучше любой птицы.

И тут заметила: младшая дочь кузнеца всё ещё стоит на земле. Она не залезла на бочку, не забежала на крыльцо. Просто прижалась к боку бочки, плакала, дрожала, топталась на месте, не понимая, что пока её ноги на земле — она первая добыча.

Я видела, как корни уже ползут к ней, быстрые, тонкие, будто змеи, они подбирались к девочке всё ближе. Я сорвалась с места, бежала так, как ещё никогда в жизни. Схватила девочку на руки, и вместе с ней рванула к соседней избе, к крыльцу: туда, где можно было бы оторваться от земли хоть на одну ступень.

Мне оставался один шаг. Один-единственный шаг.

И в этот миг корень прорвался из земли, как живая удавка, обвил мою щиколотку, разорвал ткань, ударил больно по ноге, от трения моя кожа просто горела. Корчун корнем потащил меня назад. Мир перевернулся, и я ударилась боком о ступени, едва не выронив ребёнка.

Я закрыла голову девочки руками, прижимая её к себе, а сама пыталась дотянуться до столба или перил, пыталась хоть за что-нибудь ухватиться. Но пальцы скользили по древесине, и корень тащил меня вниз, в сторону площади.

Я перевернулась на спину, ударяя и отбрасывая корень свободной ногой. Но девочка, лежащая на мне сверху, вцепилась в меня мёртвой хваткой: пальцы её сомкнулись у меня на шее и плечах так сильно, что я не могла её оторвать от себя, отодвинуть или заставить подняться.

— Беги! — кричала я ей, хрипя, но ребёнок лишь сильнее вжался в меня, всхлипывая и закрывая глаза, будто надеялся, что всё сейчас исчезнет.

А корень уже тянул нас обоих…

Меня он, скорее всего, зашибёт, а девочку повяжет корнями к своему телу и утащит в лес.

О корчунах всегда ходили легенды: они забирают детей и оставляют блуждать среди деревьев, чтобы лесные жители пополняли свои ряды. Встретит ребенок лешего — вырастет и станет ему женой, дочкой или подругой, встретит ведьму — будет наследницей сил и ученицей, оборотня — станет тому едой. А если корчун захочет оставить ребенка себе, то он сделает из человеческого дитя лесного духа.

Я хваталась за землю пальцами, ногтями, я старалась удержаться на месте. Но почва подо мной жила, шевелилась, как ковёр, который скатывается сам собой, перемещая нас в лапы к корчуну. Его длинные сучковатые пальцы уже тянулись ко мне, к нам.

И тут раздался резкий стук металла о камень.

Радан возник словно из воздуха. Его топор блеснул, и с глухим треском он отсек корень, обвивающий мою ногу. Захват ослаб, и я с девочкой на руках смогла ползти в сторону крыльца, я надеялась оказать на террасе, как утопающий молил о лодке.

Раздался протяжный, глухой, нечеловеческий вопль.

Я никогда прежде не слышала крика лесного духа, но звук был похож на то, как ломается вековое дерево под бурей: стон, треск, скрежет, от которого внутри всё замирает.

Огромный корчун взревел от боли. Его тело зашевелилось, раскидывая лапы-ветви.

Ветки отламывались, но сразу же росли новые. Ноги толстели, корни выгибались, уходя глубже в землю.

Корчун рос, увеличивался прямо на глазах.

Вокруг меня стоял такой скрип, будто сама земля трещала. Я зажимала руками уши, но звук всё равно проходил сквозь пальцы, резал, вибрировал, раскалывал голову напополам.

Девочка, прижатая ко мне, кричала так громко, но её голос тонул в этом вопле.

Корчун искал нас, и теперь, он был в ярости.

Я видела, как Радан стоял между мной и корчуном, как отвлекал на себя внимание лесного чудовища. Я ползла к ближайшей избе, прижимая девочку к груди. Но корней у корчуна становилось всё больше: они, словно живые плети, разносили всё вокруг.

На фоне этого чудовища Радан с топором казался хрупким, даже маленьким. И чем яростнее он рубил ветви, тем сильнее бешенствовал лесной страж.

Я забарабанила в дверь избы, но никто не открыл: люди, укрывшиеся в погребах, не рискнули подняться и проверить, кто ломится к ним домой. Корни вырвали крыльцо, поддев доски-ступени, и уже тащили их, и нас вместе с ними, обратно, к корчуну.

Радан больше не мог отбиваться от бесчисленных веток и побегов. Он развернулся и рванул прямо к стволу. Ещё немного и разрубит, отделит верхушку, словно голову, от тела. Я видела, как он занёс топор. Моё сердце билось так, будто отсчитывало последние мгновения.

И тут, словно из воздуха, появился князь.

Он ударил не корчуна, а Радана: черенком лопаты в живот. Удар был точным и сильным, что Радан согнулся пополам, захлебнувшись воздухом. К месту уже подбежали люди князя, человек пять. Один из них сунул Драгану факел и трещётки из берёзы.

Трещётки взревели так громко, так резко, что у меня заломило виски.

Корчун дёрнулся, раскинул ветви и начал втягивать их обратно, словно сворачивая огромную ловчую сеть. Шум огня и треск деревянных пластин били по нему не хуже любого железа.

Князь подошёл ко мне, всё ещё лежащей на вырванном крыльце, среди разломанных досок. Корни вновь обвили мои ноги, холодные, влажные, цепкие, как змеи. Драган наклонился надо мной и направил факел прямо к ним.

Я уже раскрыла рот, чтобы закричать от жара, но хватило малейшего тепла: побеги дернулись, отпрянули, съежились, и цепкие путы отпустили мои ноги и поползли назад: туда, к своему хозяину.

Я села, переводя дыхание, и огляделась вокруг. Вместо трёх корчунов, вышедших из леса, остался только один — средний, а уже и самый большой. Двое других уже исчезли, растворились в тумане или убежали по корням, спасаясь от огня и треска.

Люди князя взяли оставшегося духа в плотное кольцо. Они двигались слаженно: кто-то грел факелами корни, заставляя их сворачиваться, кто-то щёлкал трещётками, отгоняя от домов, кто-то ловко указывал направление существу, толкая его к лесу своим огнём, будто загонял злого быка обратно в загон.

— Младший, неси мешок, — произнёс князь негромко, но так, что все услышали.

Мальчишка, почти как настоящий участник его дружины, метнулся к телеге, ухватил тяжёлый мешок, едва не упал под его весом, но побежал обратно. Он посыпал золу прямо на следы от корней корчуна, широкими чёрными полосами, как барьер, заставляя духа забыть дорогу к нам.

Князь обходил всё вокруг дважды, грел края корней пламенем, показывал Младшему, куда сыпать золу, лишь одним взглядом, коротким кивком.

И это работало: Корчун успокаивался, пятился, отступил в туман, скрывая массивный силуэт в серой гуще леса, растворяясь в ней.

Князь оглядел меня, взъерошенную, перепачканную, всё ещё дрожащую, и девочку, которую я прижимала к себе так крепко, что у меня ныли руки. Его взгляд пробежал по нашим лицам, по содранным коленям ребёнка, по следам корней на моей ноге.

— Бегите быстрее, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Если увидите корчуна, то в подвал. Никогда. Лезьте выше: на крыльца, на перекладины, хоть по лестнице на крышу. Земля — это его союзник.

Он осторожно коснулся девочки, пригладив её растрёпанные волосы. Девчонка всхлипнула, но уже не плакала.

— Ты молодец, слышишь? — сказал князь мягче, чем я ожидала. Он успокаивал девочку. — Храбрая. И сегодня, завтра, в этом месяце корчуны в деревню больше не сунутся. Не так скоро.

Он отступил на шаг, и в этот момент к нам, почти спотыкаясь, уже бежал Радан. Лицо его было перекошено от испуга и ярости одновременно.

— Лиска! Ты как⁈ — выдохнул он, пытаясь рассмотреть, цела ли я.

Но Радан не успел даже подбежать ко мне, как князь резко перехватил его, ударил ладонями в грудь, толкнул к стене ближайшей избы и пригвоздил его взглядом, тяжёлым, как камень.

— Что за глупости ты творишь? — голос князя прозвучал низко, ровно, но так, что даже воздух вокруг нагрелся от напряжения и гнева. — Когда мы отвлекли двух других и загнали самого крупного обратно в лес, этот вырос вдвое. Вдвое, Радан! И ты до сих пор не понял почему?

— Но он… хотел нас спасти! — выкрикнула я, прижимая девочку ближе. — Если бы не он, нас бы корнями опутало!

Князь даже не повернул голову в мою сторону.

— Хотел, ага, — сказал он жёстко, но без злобы. — А вот думал ли? Он мечтает вступить в дружину, уверял, что обучен. А по сути, чуть не погубил себя, тебя, ребёнка и половину деревни.

Он наклонился ближе, почти касаясь своим лбом Радана, и прошипел:

— Все мои люди знают: лесных духов нельзя убивать. Они мстят за каждую рану, за боль, причиненную дереву, зверю, самой земле. Отрубишь ветки — корчун растёт. Убьёшь одного — на его место придут двое, они будут злее, умнее, быстрее.

Радан стоял, опустив голову, пальцы его едва заметно дрожали. Князь же не смягчился ни на миг.

— И если ты не знаешь таких вещей… — он отстранился, давая Радану вздохнуть, — в дружине тебе не место. Пока не место. Езжай в княжество, учись у тех, кто знает, как с нечистью бороться. Пока из-за своей горячности, ты чуть не погубил не только себя, но и всех вокруг.

Князь резко выхватил мешок с золой у ближайшего дружинника и направился по следам корчуна, перепроверяя работу младшего, тщательно досыпая золу там, где Младший мог пропустить.

Я смотрела на поникшее лицо Радана. Он стоял, опустив голову так низко, будто пытался спрятать свой стыд в земле. У меня сжалось сердце: я знала, что он хотел как лучше.

— Князь был груб с тобой… — прошептала я, осторожно протягивая руку. — Но он точно даст тебе шанс. Ты просто испугался за нас и… забыл. Такое бывает. Не кори себя.

Я едва коснулась его плеча, хотела обнять, прижаться к нему.

Радан сбросил мою руку так резко, что пальцы мои свело от боли. Он посмотрел на меня холодным взглядом, в котором смешалось унижение и злость, которых я никогда раньше не видела в его глазах.

— Молчи. — выдохнул он хрипло, будто слово это, было горьким на вкус.

Радан пнул ближайшую доску: ту, что ещё недавно была ступенью крыльца, и доска, перелетев через двор, ударилась о стену. Он развернулся и ушёл прочь, ругаясь себе под нос, не оглядываясь на меня.

А я осталась одна: посреди разгромленного двора, среди щепок, корней и пыли…

С девочкой на руках, у которой всё ещё дрожали плечи.

Глава 9

Девочка дрожала у меня на руках, словно осиновый лист на ветру. В нашей избе я усадила её на лавку между окном и печью, поближе к свету, и осторожно развязала узелок с чистыми тряпицами. Колени у неё были сбиты, ладони исцарапаны, а на щиколотке тянулась длинная красная полоса: корень оплёл не только меня, но и детскую ножку.

— Тихо, солнышко, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я сняла с огня подогретую воду и начала аккуратно смывать грязь с ран. Девочка кивнула, она послушно терпела, но губы её всё равно дрожали. Я промывала ссадины тёплой водой с отваром подорожника и тысячелистника. Малышка морщилась от боли, но не плакала, она лишь сжимала кулачки и смотрела на меня большими, слишком взрослыми для её лет глазами.

Я сменила воду в чане и размешала соль. Ссадины на моих руках жгло так, будто их обсыпали угольками, но мне не хотелось, чтобы ребёнок страдал дольше, чем нужно.

— Осталось совсем чуть-чуть, — прошептала я, скорее себе, чем ей. И быстро смочила раны девочки.

Все знали: соль не пускает гниль и нечистое в рану. На мелкие порезы я нанесла настой целебных трав с мёдом, а на ссадину на ножке — тёртый подорожник, после чего аккуратно перевязала рану льняной повязкой.

Девочка дёрнулась лишь однажды, когда соль коснулась самой глубокой царапины. Я тут же бережно подула на её ножку, облегчая жжение, промыла рану чистой водой, быстро, почти шёпотом проговаривая заговор на здоровье.

Я поцеловала девочку в лоб, остро ощущая ответственность, которая легла мне на плечи.

— Всё уже позади, — сказала я тихо, придавая голосу уверенности.

Когда всё было закончено, в избу вошёл кузнец. Огромный мужик, с запёкшейся кровью на виске. Твердан стоял у самых ворот, сжимая в руках вилы, а корчун, прорываясь, снёс его вместе с воротами, словно соломинку.

На его лице читался страх, но не за собственное здоровье, а за дочь. Он остановился на пороге, будто не верил, что всё это уже позади.

— Жива… — выдохнул он, увидев девочку. Потом посмотрел на меня. — В долгу буду, Лиска. Клянусь. Жизнь дочке спасла, а такое не забывается.

Твердан снял с шеи кожаный ремешок с маленьким железным оберегом и положил его на стол.

— По обычаю. Не как плату, а как память. Если что понадобится, проси.

Я кивнула кузнецу в сторону лавки, прося присесть, и принялась обрабатывать и его рану. Тихо напевала заговор от боли на долголетие и здоровье. Так уж повелось: то ли людям был по сердцу мой голос, то ли наговоры и вправду работали, но обращавшиеся не раз говорили, что мои заговоры облегчают боль быстрее.

Для кузнеца я заварила ромашковый чай с мятой, отсыпала немного зверобоя, на случай, если боль усилится, и велела отлежаться в темноте, приложив к голове холодную повязку, хотя бы на время.

Когда кузнец увёл девочку, в избе стало непривычно тихо. Даже печь, казалось, перестала потрескивать. Я только начала раскладывать травы и заготавливать тряпицы, ожидая следующих пострадавших, как дверь в избу резко распахнулась.

За порогом стоял Радан.

Он вошёл быстро, слишком резко, как к себе домой, не спрашивая разрешения и даже не задержавшись в сенях из вежливости. Первым делом отдёрнул штору шире, заглянул вглубь лекарского угла, проверяя, нет ли там кого. Затем медленно окинул взглядом комнату.

— Тарак где? — спросил глухо, не глядя на меня.

— Ушёл. Дедушка Тихон с бабушкой ещё вчера отправили его домой. Ему уже лучше, — ответила я, и внутри сердце настороженно сжалось.

Радан кивнул, но взгляд его лишь потемнел. Он прошёлся по избе, тщательно заглянул в каждую дверь, словно подмечал каждую деталь в комнате, и только убедившись, что мы одни, повернулся ко мне.

Он шагнул вперёд.

Я отступила — раз, другой. Впервые Радан смотрел на меня так, что мне стало по-настоящему страшно. Нога упёрлась в край лавки, дальше отступать было некуда.

— Сядь, — сказал он.

— Зачем ты так… — начала я, но не успела договорить.

Радан не ответил, просто подтолкнул меня к лавке. Я потеряла равновесие и тяжело опустилась на сиденье. Он нервно пододвинул к себе таз с мутной водой, схватил бинты со стола, нагнулся и вдруг резко потянулся к моему подолу.

Он попытался задрать юбку, его пальцы сомкнулись на ткани, потянули вверх, другой рукой он схватил меня за щиколотку.

— Что ты делаешь⁈ — вскрикнула я, рывком одёрнув подол и прижав ногу к себе.

Радан выпрямился. Глаза его сверкнули, не гневом даже, а холодной, колкой злостью.

— А чего ты ноги прячешь? — бросил он. — Я, между прочим, как жених, лечить тебя пришёл.

Он усмехнулся криво, без тени тепла. И ногой пнул таз, разбрызгивая воду по полу.

— Или я тебе теперь не жених? Перед князем, значит, можно в одном ночном платье прыгать… а передо мной — стыдно?

— Зачем ты так со мной разговариваешь? — голос мой стал тихим, но я не отступила.

Он шагнул ближе.

— Потому что только сейчас понял, — процедил он. — Опасность случилась, а ты не ко мне поспешила. Ты к князю побежала. А до этого хвостом перед ним виляла, как свободная девка!

Моё терпение тут же закончилось.

Я выхватила бинт из его рук, нога моя соскользнула с лавки, ударив его по колену. Я встала на носочки, стараясь быть выше и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я побежала не к князю, а к дружинникам! Потому что твой отец сказал, что я мужиков деревни утомила! Я испугалась, что дозор не вышел днём! Днём, когда, как все знают, ничего не случается! Когда нечисть спит!

Я распахнула дверь так резко, что она ударилась о косяк.

— Уходи, Радан! — крикнула я. Голос сорвался, ярость стучала в висках.

— Я спасала ребёнка. Да, ни тебя, здорово парня, ни князя, а ребёнка!

Я указала на дверь.

— Уходи. Сейчас же.

Он стоял ещё мгновение, тяжело дышал, потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.

Я опустилась на лавку и только тогда поняла, как сильно дрожат у меня руки.

Мне было не по себе, грустно, тяжело на душе. Но жители деревни, заходившие один за другим, не дали утонуть в этих мыслях: приходили и наши деревенские, и даже несколько людей из княжеской дружины.

К счастью, сегодня никто не погиб: все отделались лишь мелкими царапинами да ушибами. Казалось, к нам заглянула вся деревня. Дедушка с бабушкой работали рядом со мной без передышки: принимали, перевязывали, успокаивали.

Лишь один человек так и не переступил наш порог.

Князь в нашу избу за лечением не пришёл.

Глава 10

Близился день Ивана Купалы.

Я встала рано и уже с утра хлопотала в избе, убиралась и варила травяные растворы. В одном чане томился настой, в другом вода едва начинала дышать теплом.

Бабушка сидела рядом, ловко переплетая веточки папоротника, полыни и зверобоя в небольшой пучок гадальных трав.

— Я тебе, Лиска, сделаю один, — приговаривала она. — И для подружки твоей Миры, и для её старшей сестры, непутёвой. Так что занесёте и Мориске. Пусть под подушку положит… глядишь, и увидит суженого своего настоящего, перестанет за юношами бегать, да мужика поищет хорошего.

Я смотрела, как в котелке медленно темнеет вода. Один настой варила из крапивы: для волос, чтобы блестели и были крепкими. Второй — для души и сердца: чтобы привлечь жениха, милого душе в эту долгожданную ночь.

А в голове всё крутилось другое: наша последняя встреча с Раданом. Как он мог так схватить меня за юбку? Как он мог так меня обидеть?

Я и сама не заметила, как начала напевать.

— Не пой, — тихо сказала бабушка. — Целебные свойства сдуешь грустной песней.

В этот момент дверь резко хлопнула, и я, признаться, сердцем уже ждала Радана. Я была уверена, что это он.

Но шумная Мирелава влетела в избу, будто вихрь. Не здороваясь толком, она сразу подскочила к бабушке и крепко обняла её.

— Тётя Дарина! А вы и на меня вяжете? — рассмеялась она. — Мне-то больше других суженого искать надо!

— Эх ты, — усмехнулась бабушка. — Как же без тебя. Я и о сестрице твоей подумала.

Она подвинула пальцами готовые пучки к Мирелаве. Та довольно закивала, а потом вдруг вытащила из-за пазухи два яйца и положила их на стол.

— А я о вашей внучке тоже позабочусь, вот, свежие! — сказала она заговорщицки. — Яйцо волосы кормит. Потом крапивой промоем, травами ополоснёмся, и не будет во всём селе краше.

Она подмигнула мне, и в её смехе уже слышалось предвкушение Купальской ночи.

Я лишь улыбнулась и попросила подать чаши для крапивного раствора.

— Мне, наверное, ещё и сок ягодный нужен для румян, — сказала Мирелава с загадочной улыбкой. — Не хочу последней из подруг без ухажёра выхаживать.

Бабушка в это время отошла в другую комнату за ткаными мешочками для трав.

— Ну так что, Лиска? — подружка тут же подскочила ко мне, сияя, и легонько толкнула локтем в бок. — И не скажешь ничего?

— А что сказать? — я пожала плечами. — Венки сплела, раствор почти готов.

— Ага-ага, — прищурилась Мира. — А я баню для нас застолбила, ту, что поменьше. За девчонками зайдём, попаримся… Только не это мне интересно.

Она снова и снова заглядывала мне в глаза, словно выискивала ответ.

— Я… не знаю, что сказать, — осторожно ответила я. — Ты что, что-то знаешь?

— Не хочешь говорить, ну и ладно, посмотрю, с кем папоротник пойдешь искать! — рассмеялась подруга и обняла меня крепко, целуя в щеку.

Внутри у меня всё сжалось. Неужели она видела нас с Раданом? Или слышала что-то?

Я обещала ему молчать и собиралась сдержать слово. И всё же сердце тревожно ёкнуло: как же мне не нравилось хранить тайну от самой близкой подруги.

Мирелава дождалась, когда я закончила готовить настой, разлила по чашам. Подруга посмотрела на меня внимательно, по-женски, и испробовала другой подход.

— В баню пойдём, — сказала она мягко. — Купала всё-таки. И… — она наклонила голову, — если захочешь что рассказать — я рядом.

К бане мы сначала шли вдвоём, но по дороге к нам одна за другой присоединялись девчата из соседних домов. Так и собралась наша шумная стайка, направлявшаяся к одной из бань — маленькой, но уютной, стоявшей среди домов: не в самом центре деревни и не на окраине. До кузницы и полей было далеко, а значит — лишняя безопасность от любопытных глаз.

Бань в деревне хватало, но эта была нашей любимицей.

Девчачья баня — так мы её и называли.

Солнце ещё держалось над лесом, тени ложились мягко и коротко. Для бани было даже жарковато, но никто не хотел опоздать к празднику. Девчонки смеялись, переговаривались: кто-то нёс в узелке травы, кто-то — полотенца, а кто-то шёл босиком, наслаждаясь теплом земли под ногами.

Деревянный домик мы увидели издалека. Дедушка Тихон вместе с отцом одной из наших подруг заранее натаскали дров и хорошенько растопили баню. От стен уже тянуло тёплым, живым жаром.

Мирелава, как всегда, была впереди, она болтала без умолку, то оглядывалась на отстающих, то подпрыгивала, будто сама ночь Купалы уже звала её, готовила к прыжку через костер. Мориса шла чуть в стороне, держалась прямо, с высоко поднятой головой, коса её чёрных волос лежала на груди тяжёлым блеском. Девушка улыбалась редко, но когда ловила на себе взгляды — делала это нарочно, словно признавая свою красоту.

В этот вечер баня была только нашей. Мы плотно закрыли дверь, заткнули щели тряпицами — таков обычай: чтобы ни слово, ни смех не ушли наружу, чтобы всё сказанное осталось между нами.

Каждая знала: в Купальскую баню заходят молча.

Мы раздевались в предбаннике, аккуратно складывая одежду на лавку.

Мориса, первой скинувшая с себя наряды, распахнула дверь и шагнула в жар. Я тоже разделась быстро, я не затягивала завязки, заранее знала, что мне нужно войти одной из первых. Остальные подождут: сначала баню надо как следует заготовить.

Я открыла дверь и шагнула следом. Мориса уже схватила черпак, выбрав для себя роль поливальщицы камней.

— Злой пар сделаем? — спросила она лукаво, оглядываясь.

— Давай мягкий, густой, — ответила я, поджигая пучки трав для запаха. — Посидим подольше.

Я в бане — не одна,

со мной огонь и вода.

Судьбой моей дорожи, да скрытое покажи…

Я тихо повторяла слова заговора, почти беззвучно, рассыпая травы по углам. Делала это медленно, сосредоточенно, чувствуя, как пар ложится на кожу плотной пеленой.

Мориса тем временем зачерпывала воду и обливала камни: горячей, почти кипящей водой. Камни отзывались глухим шумом, и баня наполнялась густым, молочным паром, в котором очертания наших тел начинали расплываться и теряться.

— Лиска…

Я подняла голову. Мориса стояла напротив: с черпаком обжигающей воды в руке. Пар клубился между нами, и на миг показалось, что расстояние исчезло вовсе.

— Что? — отозвалась я, всё ещё сидя на корточках и засыпая защитную соль в последний угол у печи.

Мориса покачала головой, глядя на меня внимательно, почти строго.

— Ну ты… аккуратнее. Так к печи подползла. Под кипяток попадешь.

Я прошептала последние слова заговора и резко отпрянула в сторону — и в тот же миг Мориса отвела руку и выплеснула воду на камни.

Пар взметнулся вверх, шумно, густо, накрывая нас обеих.

Девчонки одна за другой присоединились к нам, расселись по полкам. Те, кто любил погорячее, полезли наверх, под самый потолок. Мне же там было тяжело дышать, и я устроилась внизу, у ног Морисы, которая сидела на ступени выше.

Мориса своими пальцами гладила мои волосы, девушка тихо напевала мотив. Пришел черед, и я достала из предбанника яйца и раствор, каждая из нас смазала для блеска волосы желтком да смыла крапивой.

— Глянь, какие у тебя волосы, Лиска, — сказала Мира, трогая мои пряди. — Будто светятся.

— Купала полюбит, — хмыкнула одна из девок.

— Или кто-то другой.— прошептала Мира мне на ухо.

Мориса, последней промывшая волосы крапивным настоем, тем временем аккуратно разливала по чашам свой отвар с любистком. Делала это уверенно, словно точно знала: подействует. С серьёзным, почти торжественным лицом она окропляла каждую из нас, негромко напевая стихи.

В бане повисла тишина.

Каждая думала о своём суженом ненаглядном. Кто-то уже представлял конкретное лицо, а кто ещё не встретил, не узнал, повторял про себя одни и те же слова, будто заклинал судьбу:

Красивый. Заботливый. Здоровый. Нежный. Богатый. Сильный. Видный…

И то ли от злости, то ли от обиды, не могла я представить лицо Радана, вот как не старалась, не шло. Убегал от меня его лик. И я тихо про себя со всеми повторяла слова:

Верный. Честный. Заботливый…

Я взяла у Морисы черпак. Она закрыла глаза, и её губы беззвучно зашевелились: слова, которым не суждено было быть услышанными. Я осторожно брызнула на неё водой. Мориса была старшей из нас, и я искренне, от всего сердца, попросила духа этой ночи даровать ей судьбу, именно в Купальскую ночь.

Смеяться всё ещё не смели: терпели, ждали, как положено, пока духи уйдут, унесут наши просьбы.

А потом тишина лопнула.

— Ну что, — первой не выдержала Мира, — чья грудь краше?

— Морисе повезло.

— Нет, у Миры краше… — Смех взорвал баню. Девки заговорили все разом: сравнивали волосы, глаза, плечи.

— Лиске-то повезло, — сказала кто-то. — Волосы — мечта. Жаль только, приданого нет.

Я почувствовала, как слова кольнули, но промолчала.

Мориса усмехнулась:

— Приданое — дело наживное. Главное, чтобы на девчонку глядели.

В воздухе уже стоял густой запах нагретых трав: мята, чабрец, полынь, крапива. Пар был мягкий, плотный, он обнимал тело, ложился на кожу нежно, заставляя расслабляться, расплываться по тёплым деревянным лавкам.

Мира тем временем парила одну из наших подруг. Впрочем, парила — громко сказано: они больше дурачились, чем всерьёз занимались делом. Хлестали друг друга вениками ради смеха, визжали, хохотали, уклонялись, будто играли, а не прогоняли пар.

Дошла очередь и до меня: разогнать кровь, пробудить тело. Я попросила Миру, и она лишь слегка касалась веником моих плеч, спины, бёдер, осторожно, без усердия, она знала меру.

А девчонки тем временем без всякого стеснения обсуждали парней. Под их нечестный и беспощадный суд попадали все подряд: и местные, и городские, и приезжие, и дружинники, а потом, само собой, и сам князь. Так же ловко выбирали, у кого глаза добрее, плечи шире, руки мужественнее, а характер, для той самой ночи, нежнее.

Смеялись, спорили, перебивали друг друга, обсуждали с азартом и весельем.

Не говорили лишь об одном: с кем каждая из них хочет пойти в лес в эту ночь.

Нам оставалось лишь омыть лицо и тело холодной водой, прочитать последние строки заговора и выходить: всё в лучших традициях Купалы.

И вдруг дверь бани резко распахнулась. В предбанник вошли люди.

Мы услышали скрип петель, шаги, чужое присутствие. Девчонки взвизгнули, кто успел — тот схватил веники, тазы. Девушки прикрыли наготу, сбились в кучу, скрываясь за паром и руками.

А я…

Я так и стояла у самой двери, неприкрытая ничем, кроме собственных волос. Стояла, не успев ни отступить, ни отвернуться, ни скрыться.

И первой встретила незваных гостей.

Глава 11

Дверь в баню распахнулась настежь, и вместе с клубами пара внутрь шагнули двое.

Первая гостья — нарядная городская девушка, наверное, приехала вместе с людьми князя. Платье на ней было плотное, дорогое, не для бани и не для деревенского вечера: тёмная ткань, вышивка по подолу, украшения на поясе поблёскивали даже в полумраке. За ней, тяжело ступая, вошла старая бабка в платке, с узким ртом и цепким взглядом. Она сразу же заголосила, не скрывая недовольства:

— Ох, зря ты так, не гоже, не гоже девкам Купалу портить… Нечисть приманивать, беспорядок да визг разводить, не к добру…— причитала она, оглядывая нас поочерёдно, словно пересчитывая.

Городская даже не обернулась. Усмехнулась холодно, с уверенностью человека, привыкшего, что ему во всём уступают.

— Каким девкам? — бросила она лениво. — Достойным я бы не портила.

Она окинула нас быстрым, оценивающим взглядом.

— А эти, что уж тут… переживут и без милости Купалы.

В бане стало тихо.

Мира одной из первых склонила голову из уважения к почётным гостям деревни, скорее по привычке, чем по желанию. За ней и другие девчонки: кто медленно, кто нехотя, но все призадумались. Никто не сказал грубого слова гостье.

Мориса же не склонила головы. Она сидела прямо, сжав губы, и смотрела на незваных гостей с угрюмым, рассерженным взглядом. Её раздражение было почти осязаемым, и я разделяла её чувства: Купальская баня, святое девичье время было прервано, да так грубо, без спроса, без уважения.

Тряпицы, которыми мы затыкали щели, вывалились с первым порывом ветра. В баню ворвался холодный воздух, резкий, чужой. Пар стал редеть, уплывать наружу, унося с собой тепло, запах трав и наше настроение.

Дверь так и осталась распахнутой.

Прохлада, ворвавшаяся вслед за девушкой сквозь распахнутую дверь, больно коснулась разогретой кожи. Меня передёрнуло, не от стыда, а от ощущения вторжения. Чужой взгляд медленно, без спешки скользил по телу, взвешивал, измерял, и от этого хотелось спрятаться, исчезнуть. Я стояла обнажённая и уязвимая, лишённая защиты, слишком ясно чувствовала, насколько мы неравны в этот миг.

Городская девушка сделала шаг вперёд медленно, нарочно не торопясь. Она смотрела долго, открыто, без смущения, сверху вниз, будто я была не человеком, а вещью, выставленной на торг. Глаза скользнули по плечам, груди, бёдрам… и задержались на волосах.

— Вот ты какая, — сказала она спокойно, почти с любопытством. — Я тебя сразу узнала.

Она протянула руку и, не спрашивая дозволения, взяла прядь моих волос между пальцев, приподняла, рассматривая в свете лучей, проникающих из предбанника.

— Белые, — добавила с лёгкой усмешкой. — Почти серебро. Не удивительно, что перепутали.

В бане стало совсем тихо. Я слышала только, как капает вода с полок, и как за стеной скрипит дерево в печи.

— Значит, это ты была у реки, — продолжила она, уже без вопроса. — Та самая «водяница».

Её бабка хмыкнула за спиной, но промолчала.

Городская оглядела меня ещё раз: теперь уже холодно, с презрением, как мастер, проверяющий чужую сломанную вещь.

— Не волнуйся, — сказала она вдруг мягче, но от этого тона слова стали только неприятнее. — Угрозы я в тебе не вижу.

Она отпустила мои волосы, стряхнула влагу с пальцев, будто брезгуя.

— Просто запомни одно, деревенская.

Девушка потянула свои пальцы к моему телу, но вовремя остановилась, сжав руки в кулаки. Она наклонилась чуть ближе, так, что я почувствовала запах дорогих масел и холод металла её украшений, задевающих мой всё еще горячий живот.

— Знай своё место. И не лезь туда, где тебе не быть. Не мозоль глаза мужчине, которому ты не нужна.

Мориса резко поднялась со своего места, но Мира успела схватить её за руку. Девчонки молчали. Никто не хотел портить отношения с нужными для блага деревни людьми.

А городская девица уже отворачивалась, разговор был окончен.

— Закрывай дверь, — бросила она через плечо. — Пар выпускаешь.

Пар уходил наружу белыми клочьями, будто сам дух Ивана Купалы отвернулся от нас. Дверь бани хлопнула, как крышка сундука, глупо и обидно.

Мы зашевелились разом. Кто-то торопливо натягивал рубаху, путаясь в завязках, кто-то хватал полотенце и прикрывался им, не глядя. Смех исчез, будто его и не было, осталась только неловкость, злость и холод, быстро заползающий под кожу.

— Вот и попарились… — пробормотала одна из девчонок, сердито завязывая пояс.

— День Ивана Купалы испортили, — отозвалась другая.

— А я говорила, — шепнула третья, не глядя на меня. — Не надо было…

Я почувствовала это сразу: взглядом мне сверлили спину. Кто-то вздохнул с укором, кто-то демонстративно отвернулся. Никто не сказал прямо, но они считали виноватой меня, и это чувство повисло в воздухе, липкое, как убежавший пар.

Мориса одевалась молча, резкими движениями. Губы у неё были сжаты в тонкую линию. Мира металась между лавками, помогала застегнуть завязки, подхватывала чьи-то упавшие ленты, но и она уже не шутила.

Мы вышли из бани почти бегом, но не гурьбой, как пришли, а по двое, по трое, будто каждая хотела поскорее раствориться в сумерках.

Мы с Мирой пошли вдвоём.

Она шагала быстро, почти подпрыгивая, потом вдруг сбавила шаг и хмыкнула:

— Эх плохая примета, лицо не омыли, да пар выпустили. Но оно стоило того.

Я всё ещё обдумывала эту странную встречу.

— Ну всё, Лиска. Теперь уж точно нечего скрывать. — канючила она.

Я остановилась.

— Что скрывать? — искренне не поняла я. — Мира, ты о чём? Ну да… меня приняли за водяницу. Ну да, мужики не спали ночь. Но я-то при чём? Я что ли виновата, что взрослый мужик упился до беспамятства? А его князь, глава дружины, остановил неугомонного от преступления?

Мира рассмеялась — легко, но как-то слишком понимающе.

— Ой, да не про это я. Хотя и про это тоже… Ты что, правда не знаешь?

Я нахмурилась.

— Чего не знаю?

— Талиса, — сказала она с нажимом. — Та самая. Она с отцом приехала. Купец он, богатый. У них там… разговоры. Про брак. Договорной, говорят. А кто-то шепчет, что князь к ней уже и сватался.

Я замерла.

— И что?

— А то, — Мира пожала плечами, — что князь Муром с дружиной сейчас по деревням ходит, нечисть они ищут. Вот и сюда занесло. Говорят, будущие супруги толком и не видели друг друга. Не могли, что ли, жених с невестой в другом месте друг друга узнавать? Нет, им тут понадобилось. Праздник, Купала, всё удобно.

Она помолчала пару шагов, потом добавила, уже тише:

— А ещё… Мать моя к старосте в дом помогать вызвалась. Завтраки, ужины: гостей-то много. Так вот… князь каждый раз про тебя спрашивал.

Я резко посмотрела на неё.

— Про меня?

— Про тебя, — кивнула Мира. — Кто родители? Где они? Даже спрашивал, могилку посмотреть… Ну, про мать твою, ты понимаешь. — она запнулась.

— Давно ли вы здесь с бабкой да дедом. Про волосы твои: особенно интересовался. А после нападения корчунов, снова о тебе заговорил. Сколько тебе лет, чем занимаешься, как давно в деревне. С таким… любопытством расспрашивал. Вот же зацепила ты мужика.

— Нет, Мира. Я унизила самого князя Драгана Мурома и дружинника его. — выдохнула я устало.

Мира продолжала делиться со мной новостями:

— Староста наш, бедный, весь день потом ходил злой. Он за завтраком сидел, пытался о делах говорить, а тут ты всё время у князя на языке. И Радан насупился… Князь-то его в дружину не взял, зато в город бумагу написал, велел ему ехать ратному учиться.

Она остановилась и повернулась ко мне лицом.

— Так что да. Эта городская, небось, приревновала. Ещё бы.

Мира смотрела на меня внимательно, выжидающе, словно ждала, что я вот-вот кивну, подтвержу всё одним словом, признаюсь. А я в это время думала лишь о Радане: о его замысле заслужить место, заработать деньги, вырваться вперёд и о том, как всё поменялось в одно мгновение.

Скоро начало смеркаться. День ещё держал тепло, но небо начало постепенно терять свою яркость, тени домов вытянулись, стали гуще, и воздух наполнился особым ожиданием, которое бывает только перед праздником Купалы.

Мира убежала наряжаться, на ходу крикнула, что зайдёт за мной позже, а я осталась одна в избе.

Я достала из сундука белую рубаху — простую, праздничную, с вышивкой по вороту, и красный пояс, который надевали только по большим дням. Пальцы сами пригладили ткань, хотелось по особенному принарядиться сегодня.

Я как раз собиралась завязать пояс, когда почувствовала, не услышала, а именно почувствовала, чужое присутствие.

Радан пришёл тихо, почти неслышно, обошёл избу, заглянул в окно и лишь через мгновение постучал.

— Лиска… — шёпотом позвал он. — Выйди. Поговорим во дворе.

Я замерла на секунду, задумалась, но потом всё-таки вышла. Во дворе уже стелилась вечерняя прохлада. Радан стоял у забора, спиной к избе, и первым делом огляделся по сторонам: на калитки соседних домов, на окна, на дорогу, на темнеющий край леса.

— Дома кто есть? — спросил он тихо.

— Бабушка с дедушкой ушли к соседям, — ответила я. — Скоро вернутся.

Он кивнул, будто этого и ждал. Сделал шаг ближе.

— Я расстроился, Лиска… — сказал он наконец. — Очень.

Он провёл рукой по затылку, приглаживая свои волосы, устало выдохнул.

— В дружину не взяли. Князь сам говорил. Не просто отказал, отправил в город, учиться. Сказал, рано мне ещё. Представляешь? — грустно усмехнулся Радан.

Я молчала, не зная, что сказать.

— Прости меня, Лиска.

Радан вдруг шагнул ко мне и крепко обнял так, как будто мы видимся в последний раз. Он смотрел на мои губы, не отрывая взгляда, а потом резко, поцеловал, не спрашивая. И целовал он меня так горячо, со смесью обожания, дерзости и какой-то неуверенности, что я вынуждено облокотилась на стену.

И тут же сам отстранился, он снова бегло осмотрел улицу, и вгляделся в синюю глубь леса.

— Волки? — спросила я.

— Нет, — ответил он быстро. — Нет волков на наших землях давно.

Потом добавил, будто оправдываясь:

— Померещилось что-то.

Я нахмурилась.

— А я недавно волка слышала. Он выл… странно. Будто человек кричал.

Радан качнул головой:

— И тебе показалось. Духи чудят перед праздником. Лес песни поёт.

Он снова наклонился, поцеловал меня быстро, почти украдкой, и отступил, словно сам себя одёрнул.

— Послушай, — сказал он уже серьёзно. — Пообещай мне.

Радан взял мои руки в свои.

— Пообещай, что ты теперь моя. Что мы вместе будем в Купальскую ночь. Если сам дух Ивана Купалы нас свяжет, то отец уже не отвертится. — Голос его стал ниже.

— А дальше? — спросила я тихо.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я люблю тебя. А ты меня любишь?

Я не ответила вслух. Только кивнула.

— Будь со мной, Лиска! Возьми эту ленту от меня, в знак того, что я теперь твоя опора, что я теперь в ответе за тебя. Возьмешь мой дар и мое слово?

Глава 12

Руки Радана сжали мои пальцы крепко, почти болезненно, мешая мне вырваться и отступить. Он пригнулся, опускаясь к моему лицу так близко, что наши взгляды оказались на одном уровне. И в его глазах я увидела то, что сбивало с толку сильнее любых слов: нежность, тревогу, ту юношескую неуверенность, с которой смотрят, когда боятся услышать отказ и уже заранее к нему готовятся.

Его губы едва шевельнулись — голос был тёплый, приглушённый:

— Будь со мной, Лиска… Давай будем вместе.

Моё тело вдруг перестало мне подчиняться. Я не могла ни отвести взгляд, ни сделать шаг назад. Мысль засела прочно в моей голове: как мы можем быть вместе, если его отец не даст благословения? А Радан… Радан никогда бы не пошёл против воли семьи. По крайней мере, мне всегда так казалось.

— Радан… но как же?.. — спросила я неуверенно, почти шёпотом.

— Лес живой… и день сегодня особенный, — сказал он тихо. Его ладонь тёпло легла на мою щёку, большой палец осторожно проскользнул по коже. — Я ходил на поляну один. Я видел папоротник. Лес не зря показал его мне.

Он говорил так уверенно, так бережно, как читают молитвы:

— Ночь Ивана Купалы — не шутка. Если папоротник зацветёт для нас, значит, такова воля. Тогда никто не посмеет сказать и слова против.

Моё сердце застучало быстрее. Летняя ночь и правда не знала шуток. Лес был живым: он всё помнил, всё слышал, всё решал. Во всём мире не существовало знака любви чище и сильнее, чем цветок папоротника, дарованный влюбленным.

Радан обнял меня крепко, его ладонь скользнула по моим волосам, и он наклонился к моему уху, шепча почти неслышно, с нежностью, от которой перехватывало дыхание:

— Отец верит, вся деревня верит, и я верю в эту ночь… Мы увидим цветок, значит, нам суждено быть вместе. Никто и слова не скажет.

— А если нет? — прошептала я, разглядывая камешки на тропе, скрывая своё сомнение.

— А если вдруг что-то пойдёт не так, — ответил он сразу, не давая страху укорениться, — утром, после праздника, мы уедем в город. Вместе. Как пара. И там, на площади, при честном народе, я назову тебя своей женой. Я буду учиться на дружинника, а ты… ты себе занятие найдёшь, я в этом не сомневаюсь.

Он поцеловал меня в висок, и, не отпуская, начал тихо говорить о моих волшебных руках, о знании трав, о том, как люди тянутся ко мне, и что в городе такая как я легко сможет найти себе место.

— Я уверен, Купала нас связал.

— Я боюсь так поступать, — призналась я. — Мне о бабушке и дедушке нужно думать…

— Я прошу тебя поверить мне, довериться — сказал он мягко, но настойчиво. — Если передумаешь — мы вернёмся.

Он наклонился ближе, и голос его стал почти шёпотом:

— А если будешь не готова… просто сорвём листья папоротника и пойдём назад. Я никогда тебя не обижу. Но прошу — не отказывайся совсем от моей любви.

Радан снова протянул мне ленту. Он смотрел прямо в душу тёпло, открыто. Человеку с такой улыбкой невозможно было отказать. И я поняла: я не могу его подвести. Радан слишком верил в нас.

— В знак своих намерений, — сказал он серьёзно, — я принимаю тебя в свой род. Обещаю заботиться о тебе. Теперь твоё будущее — моя ответственность.

Он повязал ленту на моём запястье и, склонившись, нежно поцеловал его.

Мы с Мирой шли по деревне не спеша, предвкушая, что вот-вот шагнём в Купальскую ночь. Где-то хлопала калитка, кто-то смеялся во дворе, из окон доносился звон посуды: хозяйки спешили вынести последнее к столам.

Волнение поселилось у меня в груди, моя юбка развивалась от легчайшего ветерка, нежно обнимая ноги, красный пояс тянул талию, напоминая о празднике и о том, что сегодня особый день. Мира шла рядом, время от времени поправляла венок, девушка украдкой улыбалась проходящим мимо парням.

Чем ближе мы подходили к поляне, тем громче становились звуки праздника. За изгородями уже виднелись длинные столы, вынесенные из домов: неровные, тяжёлые, но заботливо накрытые. На них стояли глиняные миски с ягодами, хлеб, круги сыра, кувшины с мёдом и тёмными настойками.

Над всем этим великолепием поднимался тёплый дым, пахнущий берёзовыми поленьями и травами. На краю поляны парни уже складывали большой костёр. Брёвна ложились одно на другое с глухим стуком, искры сыпались на землю, а парни смеялись и спорили, чей костёр разгорится выше.

Чуть поодаль разводили меньшие огни для прыжков и гаданий. Девчонки суетились, поправляли друг другу венки, перекликались, как птицы перед полетом на юг.

Я всматривалась в толпу, выискивала знакомое лицо. Искала его: среди мужиков, занимающихся огнем, у столов, возле старших.

Но Радана не было. Ни у огня, ни среди смеющихся парней, ни рядом с отцом.

К нам подошёл Тарак и, не здороваясь, бросил:

— Да не ищи ты его.

— Кого? — спросила я, делая вид, будто разглядываю поляну и огни, предвкушая праздник.

— Князя с дружинниками. Они тропы в лесу золой да солью посыпают.

— Я не их искала, — ответила я и нарочно уставилась на яблоки в карамели и сахарных петушков, которые как раз несла мимо тётушка на широкой тарелке.

— Ну не меня же ты ищешь, — усмехнулся он. — Смотри, Лиска, выбирать надо того, кому ты по-настоящему нравишься. Того, кто рядом крутится, вьётся.

— Это тебя, что ли? — тут же вмешалась Мира. — Не из-за тебя ли она в прошлый раз ревела? Что ты ей наговорил?

— Да ты что! — всплеснул руками Тарак. — Из-за меня никогда не реви. Ну, разве что если совсем заскучаешь.

Мира расхохоталась ему прямо в лицо. Она толкнула его ладонью в грудь и тут же принялась припоминать все его детские проказы: как он таскал нашу одежду из бани, как намазал ей спину мёдом, и за ней весь день носились пчёлы, как мне однажды подсунул жабу.

Меня эти старые обиды уже не занимали. Я снова вгляделась в толпу, пытаясь выхватить знакомый силуэт.

— Несносный ты, — громко бросила Мира. — Тебе бы в лес уйти да в избе жить одному нам всем на радость!

— А вот и нет, — самодовольно протянул Тарак. — Меня князь в дружину возьмёт.

— Ага, конечно! — фыркнула Мира. — А я тогда княгиня!

Их спор доносился до меня обрывками.

— Возьмёт, — упрямо продолжал он. — И Младшему сказал — через пару лет приходить. Все вы ставки на Радана делали, а теперь вот я — ваш защитник. Не сын старосты, а я.

Я посмотрела на него внимательнее, наконец, прислушиваясь к их беседе.

— Из всех этих мужиков, — Тарак кивнул в сторону группы парней у забора, — князь отметил только двоих. Меня и Младшего.

Он так высоко задрал нос, что я даже моргнуть не успела.

— Поздравляю! Может выйдет толк!— выкрикнула Мира, хлопнув его по плечу.

А я лишь вздохнула. То, что князь выделил Тарака, ладно. Но младшего… Мне стало горько за Радана. Старик Яче не удержится, замучает упрёками, обязательно припомнит, что младший его обскакал. Я бросила на Тарака строгий взгляд, надеясь, что хоть сегодня он прикусит язык.

Но Тарак, довольный собой, уже обнял нас с Мирой за плечи и потянул к гадальным бочкам.

У бочек толпился народ. Все девчонки знали: сегодня та самая ночь, когда духи указывают путь к любви и счастью. У многих уже были припасены травы, те, с которыми ложатся спать, чтобы во сне увидеть суженого. Кто-то шёл к бочкам за ответом, а кто-то просто за надеждой. Все, как одна, девицы на выданье: с венками, с распущенными волосами, с румяными щеками и светлыми лицами.

Медовуха лилась рекой: отмечающие ели, молодые плясали, старики рассказывали истории из жизни, а парни всё подкидывали и подкидывали дрова в костёр, заставляя пламя тянуться всё выше к небу.

Мы встали в очередь к гадальным бочкам. У многих девчонок в голове уже было заветное имя, а кто-то шёл гадать, не зная, что именно хочет спросить у судьбы.

Тарак никак не мог угомониться:

— И вам с Мирой надо погадать. А то совсем в неведении прозябаете.

Каждая девушка дула на воду, тёрла пальцами кольцо из чистого золота, привязанное к ветке могучей ивы. Кольцо начинало крутиться, вертеться, а луна, пробиваясь сквозь листву, пропускала лучи сквозь кольцо, показывая на воде очертания буквы — первой буквы имени суженого.

Девчонки перед нами шептали одно и то же:

— Пусть будет «Д»… пусть будет «Д»…

Имя князя.

Но вода упрямо показывала другое: кому «А», кому «В».

И вот очередь дошла до Морисы. Все наклонились ближе, вглядываясь. Сначала показалось — «Р». Потом будто бы «Т». Непонятно. Не помогли ей духи в эту ночь, еще год ходить, не зная имени суженного.

Тарак уговаривал нас долго, и я всё-таки согласилась, но нехотя. По обычаю я подула на кольцо и ожидала, задержав дыхание.

Но кольцо ничего не показало. Оно раскачивалось, и всё никак не могло остановиться, будто не желало давать ответ. И вдруг нитка резко лопнула, и кольцо сорвалось вниз!

Звон металла о край бочки прозвучал слишком громко.

Все вздрогнули. Кто-то охнул, кто-то начал причитать. Женщины постарше зашептались, советуя бросить в воду соль, девчонки начали читать молитву вполголоса. В толпе повеяло тревогой.

Мира тут же потянула меня за рукав, уводя в сторону:

— Да нитка у них старая была, пожалели новую повесить, вот и порвалась. Не грусти.

Тарак тоже попытался найти слова утешения, но выходило у него всё неловко, только хуже становилось. Вот тебе и погадали на имя суженого.

Где же Радан?

Ветер обдул мои плечи. Я заметила, как флажки на деревьях начали резко биться о ветви, у костра у мужиков покатились брёвна по сухой траве, их спешно тушили, суетились. Собака неподалёку нервно нюхала воздух, тихо поскуливая. Дурное предчувствие лёгло на плечи тяжёлым грузом. Мне вдруг показалось, что лес злится. Я сказала об этом Мире, сама не понимая, откуда взялось это чувство.

— Ты что, тоже из той бочки пила? — усмехнулась Мира. — Теперь понимаешь, почему так легко тебя за водяницу приняли?

Мира и Тарак рассмеялись вместе, легко, беззаботно, будто ничего вокруг не могло быть опасным.

— Нет… — покачала я головой. — Нет, лес… он что-то говорит.

Я говорила почти шёпотом, не отрывая взгляда от тёмной кромки чащи. Оттуда тянуло сыростью, холодом и чем-то тревожным, будто между стволами затаилось что-то темное, мрачное.

Меня резко хлопнули по плечу: ребята потянули в хоровод, и толпа закружила меня в танце.

Я снова и снова искала Радана глазами. Мы должны были встретиться на полянке у края леса. Но до того он должен быть здесь, на празднике, среди всех. Может, он узнал про младшего и Тарака? Расстроился? Разозлился?

Когда я, наконец, вырвалась из этого движения, я увидела его.

Радан сидел за столом вместе с отцом и князем. Лица у них были серьёзные. Рядом — старшие деревни, люди князя, и прекрасная Талиса среди них.

Я ждала, что Радан подойдёт к нам, ко мне. Но он лишь кивнул в сторону князя и отца, оставаясь на месте. Но иногда во время их беседы он поднимал взгляд и смотрел на меня.

А потом одними губами прошептал:

Скоро.

Глава 13

Мы с Мирой решили перекусить и немного передохнуть. Устроились на широком бревне у самого края поляны, там, где огонь от костров уже не слепил глаза, а лишь мягко грел спины. Кора бревна была тёплой и шершавой, а воздух пах смолой и дымом.

Яблоки в карамели хрустнули почти одновременно: тонкая сахарная корочка треснула, липкая, янтарная, и сладость тут же прилипла к губам. Мы жевали медленно, смакуя вкус и то редкое чувство счастья и тайны, которое возможно лишь в эту ночь.

Чуть дальше, у длинных столов, женщины раскладывали угощение. Медовуха переливалась из бочки в кружки, а за столами остались самые серьёзные люди деревни: управленцы, старцы и мудрецы, местные и приезжие купцы, важные гости деревни. Я была уверена: именно там дух праздника ощущается меньше всего.

Я повернулась лицом к теплу. Перед нами полыхали костры: пламя взлетало вверх, искры срывались и гасли в тёмном небе. Парни подбрасывали дрова, смеялись; кто-то уже прыгал через огонь, сначала осторожно, по одному, потом смелее, парами. Оттуда доносились крики, визг и звонкий, беззаботный смех.

Тарак в этот вечер будто приклеился к нам намертво как банный лист, ни отстанет, ни шагу в сторону без него не ступить. Стоило нам с Мирой подняться с бревна, как он тут же ухватил нас за локти и потащил к костру.

Вокруг огня уже собралась толпа. Парни расступались, освобождая проход, пропуская тех, кто решался прыгнуть. Пламя взметнулось высоко, трещало, дышало жаром, словно живое, почти разумное существо.

— Давай, Тарак, — хохотнула одна из девчонок. — Тебе первому надо!

— Ага! — подхватила другая. — Сколько грехов за год набрал, одним прыжком боюсь и не сжечь всё!

— Это с чего? Это я то? — возмутился он, но уже пятился.

— Да ты один столько нагрешил, что костру мало будет! — крикнула Мира и легонько толкнула его в спину.

Смех прокатился по кругу. Говорили, если прыгнешь один, то сожжёшь всё тёмное, что налипло на душу за год. А кто выше всех перелетит — тому счастье само в руки пойдёт.

А если пара прыгнет, да рук не разожмёт, то быть им вместе, как ни крути.

Мира прыгнула первой, легко ступив на землю, звонко рассмеялась уже по ту сторону огня.

Моя очередь. Я огляделась по сторонам. Вдруг… вдруг Радан сейчас подбежит, возьмёт за руку, скажет что-нибудь глупое и смелое и поведёт меня к костру.

Но рядом был только Тарак. Он потянул меня за ладонь, уверенно, будто всё уже решено, но я резко высвободилась. Сердце ёкнуло, и я шагнула вперёд сама.

Пламя лизнуло воздух, жар ударил по ногам, я перепрыгнула огонь в одиночку, не оглядываясь. И уже по ту сторону подбежала к Мире, выдыхая и смеясь от нервов.

— Я так задумалась, что даже юбку не подняла, — вырвалось у меня. — Думала, загорюсь ярким пламенем.

— Ох, всё хорошо прошло, — Мира сжала мою руку. — Но ты больше так не подставляйся. Хватит с тебя дурных знаков на сегодня.

Старики начали собирать всех желающих к реке — пришло время пускать венки. Я пошла вместе со всеми, всё время оглядываясь, выискивая Радана. Его снова нигде не было. Неужели и правда отправили в дозор?

Я бросила взгляд на столы, где недавно сидели староста, кузнец, купцы и сам князь. Лавки опустели. Значит, правда, ушли проверять контур из соли и золы. Для нас этот день святой, но и для существ Чернолесья он не простой, в такую ночь границы тоньше обычного.

К реке уже тянулась весёлая толпа. Осмелевшие девчонки тащили князя за рукав, громко смеялись. Эх, видно, зря так прилегали к бочкам с медовухой. Князь упирался, но всё же пошёл. Талиса бросала на него острые взгляды, однако тоже поспешила следом, держась рядом со своей старухой. Она выбирала место у воды внимательно, осматривала всё цепким, оценивающим взглядом.

Я потянула Миру за руку, уводя нас подальше от этой пары.

У меня был свой выбор.

И я продолжала искать в толпе знакомое лицо. Ну хоть венок он должен поймать… Глупо надеяться лишь на папоротник.

Девушки одна за другой подходили к воде и отпускали венки. Я сначала не решалась, хотела, чтобы мой венок попал прямо в руки Радана. Но его всё не было.

Я наклонилась к воде, провела пальцами по глади, и тихо прошептала:

— Не подведи… — у меня к воде всегда была особая любовь.

И опустила венок в воду.

Мой венок плыл медленно, покачиваясь на воде. Я не сводила с него глаз, боясь, что он вот-вот упадет камнем на дно. Мы с подругами плели венки одинаково: те же травы, те же узоры, только ленты разные, но их венки легко перескакивали через мелкие волны ручья, ловко входили в течение и уверенно плыли к изгибу берега, где уже поджидали парни.

А мой венок вдруг начал медленно тянуться к берегу.

Ну что ж… застрянет в траве — и ладно. Значит, не судьба в этом году.

И тут раздался пьяный смех: дружинники, подталкивая друг друга, буквально втолкнули князя в воду. Волна, поднятая его шагом, прокатилась по реке — и подхватила мой венок, сорвав его с тихой заводи. Венок резко развернуло, и он ушёл в темноту, на самую середину реки.

Мира положила ладонь мне на плечо.

— Ну, не в этом году, — тихо прошептала она. — В следующем точно будет тебе жених. Я уж думала, что твой венок к князю поплывёт… ну и ладно.

В этот миг в голову мне вдруг пришла мысль: дозорные иногда ходят по другой стороне реки.

А что если венок сам тянется к Радану? Пусть он его и не поймает, но ведь венок выбрал путь к нему.

Я подняла голову и увидела, как туман медленно заволакивает мой венок, утаскивая его всё дальше, на середину реки, к противоположному берегу. Я сжала пальцы. Я не позволю своему духу упасть, надежда не покинет меня, не в эту ночь.

И тут раздался волчий вой: такой скрипящий, звонкий, что пробрал до костей. Он тянулся, ломался, переходил в человеческий крик, а потом резко оборвался.

Я посмотрела на Миру. Но подруга смотрела вдаль: туда, где исчезал её венок, не отрывая взгляда от воды, будто не услышала или не хотела слышать этот звук.

— Смотри, смотри, — Мира трясла меня за руку, не скрывая восторга.

— Вон тот дружинник… какой он хорошенький! И плечи широкие. Я бы с ним и через костёр прыгнула, и папоротник в лесу поискала. Пусть мой венок выловит, — она прикрыла рот ладонью, скрывая томный вздох.

Мира положила руки мне на плечи и подпрыгнула, вытягиваясь, чтобы лучше разглядеть его в толпе.

Я только успела подумать, что не лучший это замысел — идти в лес с незнакомцем, пусть даже и красивым, как вой раздался вновь.

Но, в отличие от всех вокруг, этот вой отчётливо услышала только я.

Может, дело в медовухе и веселье: я так волновалась перед походом в лес, что ни разу не пригубила стакан, а остальные уже смеялись и не прислушивались к ночи. А может наоборот, страх и неуверенность играли со мной злую шутку, заставляя слышать то, чего, казалось бы, и нет.

Оглянувшись по сторонам, я заметила князя. Он не смотрел на венки и не собирался ни плыть за ними, ни ловить понравившийся, а венок красавицы Талисы и вовсе остался незамеченным. Драган Муром сначала стоял, как и все вокруг, улыбался, отвечал на шутки дружинников, подбадривал их попытки заплыть подальше и «отыскать судьбу».

Но когда волчий вой пронёсся в воздухе в третий раз, лицо князя мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, взгляд стал жёстким и устремился к тёмной кромке леса. Я видела, как люди князя, уловив эту перемену без слов, один за другим выходили из реки и направлялись к берегу.

Князь резко схватил Тарака за руку.

— Время идти на площадь, в центр деревни. Там будет медовуха, городская, — сказал он коротко. — Чего стоишь? Иди, кричи.

Деревенские всё ещё пили и веселились, не замечая тревоги. А вот люди князя напряглись: кто-то полез за оружием, кто-то схватил факелы.

Парни, успевшие поймать венки, выбирались из воды, весёлые, шумные, пробирались сквозь поток, оглядывались на девчонок, не понимая, что веселье должно закончиться.

— Прежде чем к огню возвращаться да забавы продолжать, — пойдёмте на площадь, попляшем! — раздался на всю деревню голос Тарака. — Князь Муром угощает медовухой, особенной, из города заморского!

Откуда ни возьмись, дружинники князя подхватили крик Тарака. Они ловко врезались в толпу, хватали самых шумных и разгорячённых и уводили их вглубь деревни, будто так и было задумано с самого начала.

Один здоровенный дружинник подхватил нашу красавицу Морису на руки и понёс к площади, смеясь и выкрикивая, что венок она опознает сразу после кружки медовухи. Другой, явно прикинувшийся пьяным, вдруг заорал во всё горло, обещая золото тому, кто его перепьёт. Смех вспыхнул, люди потянулись следом.

Парочки, которые уже собрались после венков, держась за руки, прыгнуть через костёр и уйти в лес искать папоротник, тоже были остановлены и так же направлены в сторону деревни под предлогом веселья, угощений и новых танцев.

Мира побежала вместе со всеми, увлечённая общим движением.

А я осталась на месте ещё на миг, поражаясь слаженности этой работы. Толпа постепенно уходила за оборонные стены, даже не подозревая, что над нами нависла беда.

Но я не могла найти лишь одного человека.Радана не было в толпе, ни среди дозорных, ни среди веселящихся на этом празднике.

Куда же он пропал?

Глава 14

Я занервничала. Страх давил на грудь, кровь стучала в висках, и вместо шума толпы я слышала лишь собственное сердце. Среди весёлых лиц я заметила одного из друзей Радана и, не раздумывая, рванула к нему.

Мне пришлось идти против потока: проскальзывать между смеющимися парами, пригибаться, протискиваться сквозь хороводы. И как только я догнала юношу, который часто бывал с Раданом в дозоре, я схватила его за плечо и резко развернула к себе.

— Где Радан? — выпалила я, не успев подумать.

— А тебе зачем, водяница? — усмехнулся он. В его глазах мелькнули и насмешка, и снисхождение. Видимо, для него в эту ночь все девицы искали одно: удачную судьбу, ведь с Купалой, говорят, не поспоришь.

О наших с Раданом чувствах никто не знал. Но придумывать объяснения, изворачиваться и терпеть шутки я не могла, у меня не было ни сил, ни времени.

Я схватила дозорного за рукав, почувствовала, как ногти царапнули его кожу, и уже серьёзным, жёстким голосом повторила:

— Скажи. Где он? Ты видел его?

— Я своих не сдаю, — хмыкнул парень. — Влюбилась — так сама и ищи своё счастье. Не мешай нам веселиться.

Он присвистнул специально так громко и неприятно, хотел показать, что разговор для него окончен.

Вой не отпускал меня, продолжал пугать снова и снова. Иногда он звучал жалобно, словно одинокий зверь потерял стаю. Иногда резко и яростно, словно соль и зола жгли его, не давая добраться до цели. А порой превращался в тоскливую мелодию, похожую на завывание ветра в кронах деревьев. Он был таким тихим, что легко терялся среди смеха и весёлых голосов.

Я наклонилась ближе и, не выдержав, прошептала парню прямо в ухо:

— Открой глаза, умник. Нас всех уводят в центр деревни, за оборонительные стены. Никого не пускают ни в лес, ни на поляну. Что-то плохое сейчас случится, и люди князя просто не хотят допустить паники.

Его маленькие глазки заметались из стороны в сторону. Он заметил, как ловко дружинники свели всех в группы, как некоторые мужчины похватали мечи и привязали к поясу. Весёлость мгновенно слетела с лица юноши.

— Я не знаю, где он, — пробормотал он уже тише. — Сказал, что дело у него важное и нужно уйти. И ещё… не хотел, чтобы отец припахал его к какой-нибудь работе на всю ночь. Прячется где-то… Может, уединился с кем-то…

Я лишь тянула его за рукав, не в силах поверить услышанному.

— Мне откуда знать. — воскликнул он, вырывая свою руку, словно я обвиняла его в чем-то.

И тогда я поняла: время нашей встречи на поляне близилось. Значит, Радан уже направился туда.

В лес.

Страх сжимал, давил всё сильнее. Я поняла ясно и без всяких сомнений: за контур никто не выйдет. Ни сегодня, ни сейчас. До самого утра.

Люди князя сделали всё, чтобы никто даже не подумал пойти в лес.

А если я открою рот, если скажу вслух, что Радан ушёл туда один, — меня просто задержат. Сначала я буду объяснять всем, что он ждёт меня на поляне, потом дружинники обыщут деревню. Меня схватят за плечи, уведут, скажут «утром», «потом», «разберёмся», «не женское дело». Не захотят дружинники ночью идти на поиски, когда вой терзает со всех сторон.

Но лес заберёт его душу раньше, чем наступит утро.

Я огляделась. Праздник шумел, каждый житель деревни смеялся, пел — ничего не происходило. Костры горели ровно, медовуха лилась, люди плясали, и только я и дружинники князя чувствовали, ощущали, как ночь сгущается, сжимается вокруг деревни.

На столе, среди закусок и угощений, я заметила мешочек.

Соль и зола.

Младший оставил его небрежно, когда побежал за всеми на площадь.

Сейчас. Сердце пропустило удар. Сейчас. Руки дрогнули, я схватила мешочек и прижала к груди. Морская соль, песчинки, щекочущие пальцы через ткань, — защита, пусть слабая, но всё же защита.

Я глубоко вдохнула и двинулась прочь от огней.

Не бегом — сначала иду медленно, вдоль домов, словно уставшая от веселья бреду домой. Я обходила толпу по краю, пряталась в тенях, скользила между спинами, пока смех и музыка не стали тише. Каждый шаг давался тяжело: казалось, вот-вот кто-то окликнет, схватит за руку, спросит, куда я.

Но никто не обращал внимания.

Когда я оказалась у самой тропы, ведущей в лес, сердце забилось так громко, что я испугалась: не услышат ли звери в лесу. Тьма впереди была плотной, живой. А лес дышал, ждал.

Я обернулась в последний раз, окинув взглядом родные места.

Я не могла решиться, не могла шагнуть в лес. Сначала остановилась у самой кромки, мое тело словно каменное отказывалось подчиниться, а разум прощался с последним клочком света.

Воздух здесь был другим: влажным, тяжёлым, лес пах прелыми листьями, мхом и холодной землёй. От этого запаха перехватывало дыхание, сжимало грудную клетку. Я собиралась войти в чужой дом, где меня не ждали, куда меня не приглашали.

Тьма под пологом ветвей сгущалась мгновенно: огни праздника погасли за спиной, а впереди осталась лишь лунная полоска, теряющаяся между стволами.

Я сделала шаг, потом ещё один. Под ногами мягко проминалась земля, сырая и скользкая, каждый звук, шорох травы, треск веток под ногами звенели на весь лес. А лес дышал вокруг меня, размеренно и глубоко, и от этого дыхания кожа покрывалась мурашками.

А потом я побежала.

Я бежала, не разбирая дороги, мне казалось, что лес хотел меня запугать. Ветки-пальцы тянулись ко мне, цеплялись за волосы, за рукава, за подол рубахи. Под ногами чавкала грязь, я поскользнулась, едва не упала, удержалась чудом, оцарапав ладони о кору. Над моей головой сова сорвалась с ветки и пронзительно ухнула. Я вскрикнула и тут же прикусила язык, испугавшись собственного голоса.

Вой снова прокатился по лесу: то ближе, то дальше, будто зверь играл со мной, заставлял бояться и ходить кругами.

Мне показалось, что деревья начали меняться местами. Стволы, только что стоявшие справа, оказывались слева, тропа исчезала под ногами, словно её и не было. Я подняла голову и увидела только луну. Звёзды будто погасли разом, небо стало пустым, глухим. Без них путь искать тяжелее.

Вдруг впереди мелькнуло движение. Я резко присела, закрыла рот ладонью, боясь выдать себя звуком. Замерла, не шевелилась, слушала. Это лес обсуждал свои новости.

Я молилась, чтобы судьба не сыграла со мной злую шутку. Хоть я и рядом с Чернолесьем, но пусть ноги мои не занесут меня на земли другого мира.

И вдруг лес стал редеть. Стволы отступали, ветви размыкались, лунный свет освещал всё вокруг. Идти было проще. Впереди виднелась поляна.

Туман здесь не заполнял всё пространство собой, а стелился ровным, плотным ковром, доходя почти до колен. Лунный свет вяз в нём, будто в паутине. И посреди этого молочного марева стоял Радан.

Он не двигался.

— Радан… — выдохнула я, но голос утонул в тумане.

И тогда из марева начало подниматься тело.

Сначала — тень, потом очертания плеч, вытянутая шея, голова. Туман стекал, как вода с камня, открывая иссохшее, бледное, нечеловеческое лицо и тело.

Он высокий, слишком высоким для живого. Кожа его казалась не просто бледной, а замерзшей, как старая кора покрытая зимним инеем. Щёки впалые, губы тонкие, почти исчезнувшие, а глаза — тёмные, глубокие, будто пустоты в земле. Ни дыхания, ни тепла. Только древняя сила и власть.

На нём была тёмная, расшитая одежда, тяжёлая от знаков и медальонов. Золото на его груди не просто блестело, сияло ярче солнца и звезд. Длинные, костлявые пальцы покоились у сердца, словно он держал там что-то невидимое.

Я узнала его раньше, чем разум успел осознать.

Мёртвый царь.

Тот самый.

Из моего сна.

Они говорили.

Я слышала слова, обрывки фраз, которые приносил мне ветер:

— … обещана…

— … моё…

— … наказан…

— … жизнь…

Смысл слов ускользал. Радан не отвечал, не делал ни шага — и в тот миг я поняла: он и не мог уйти, не мог убежать.

Он висел, едва касаясь земли носками сапог. Вокруг его тела туман сгущался, стягивался в плотные жгуты, обвивал руки, грудь, шею. Живые, холодные верёвки держали его крепко, не оставляя ни единого шанса на движение. Лицо Радана было бледным, почти бескровным, а глаза — широко раскрытыми и пустыми.

Это моя вина.

Страх сдавил грудь так, что стало больно дышать.

Я поняла: если я сейчас не сделаю шаг — я потеряю его. Навсегда.

Рука сама нашла на земле сухую, обломанную, старую ветку. Я сжала её так крепко, что заныло запястье, и прошептала, едва слышно, заговор от мёртвых глаз. Слова слетали с губ тихо, неуверенно, но я повторяла их снова и снова, делая шаг за шагом к поляне.

И в тот миг, когда моя нога коснулась тумана, холод мгновенно поднялся, впился в кости, пробрался под кожу, завладел телом, я перестала принадлежать себе.

Мёртвый царь медленно повернул голову. Его тяжёлый, пустой взгляд нашёл меня сразу, безошибочно, словно он ждал именно этого мгновения.

А следом, будто очнувшись от глубокого забытья, поднял глаза Радан. Туман вокруг него дрогнул, натянулся, и я увидела, как жгуты стали туже, плотнее. В его взгляде вспыхнул страх живой, отчаянный, настоящий.

И вдруг туман поднялся стеной.

Тысячи тонких, белёсых нитей метнулись ко мне, оплели руки и грудь, проникли в нос и в рот, закрыли глаза слепящей повязкой. Я попыталась закричать, но голос утонул в холоде. Тело стало мягким, податливым, словно чужим. Ноги подогнулись, и я поняла: я падаю не просто на землю, я проваливаюсь в сон.

Последнее, что я увидела сквозь мутную пелену, — была улыбка.

Коварная улыбка Мёртвого царя.

Глава 15

Я очнулась ото сна. С мучительным усилием поднималась со дна тяжелого небытия: веки не слушались, отказывались открываться. Перед глазами стояла густая вязкая тьма, в которой не ощущались ни небо, ни земля. И лишь через несколько мгновений мир вокруг начал обретать свой черты: бледный лунный свет пробился сквозь мрак и медленно начал вычерчивать силуэты в темноте.

Пальцы ощутили мягкую, бархатную поверхность мха. Сквозь ткань проступала влага, холод проникал в тело, сковывая его изнутри. Но я даже не дрожала, я просто не владела собой. Я попыталась приподняться, но невидимая тяжесть легла на грудь, придавила меня к камню, не давая вдохнуть полной грудью.

Ветви деревьев сомкнулись надо мной, образуя неровную, живую раму. Их силуэты чернели на фоне неба, ветки застыли, ни один лист не шевельнулся на ветру. И в такой пугающей неподвижности треск веток раздавался грохотом. Деревья разговаривали, обсуждали то, что видят перед собой. Скрип веток сопровождался жутким ощущением — я знала, чувствовала кожей: за мной наблюдают.

Страх накрывает меня, а по щекам текут слезы.

Я хотела уйти, убежать из этого места, покинуть Чернолесье. Для человека просто находиться в этом месте было испытанием. Но невидимые путы всё так же держали меня на месте.

Мне удалось немного усмирить внутренний страх, я начала жадно вглядываться в каждую доступную моему взгляду деталь. Я поняла, что вокруг раздается не только треск деревьев, но и протяжное мурчание: тихое, глухое, будто доносящееся из глубины леса.

Этот звук долго оставался тихим, почти незаметным, пока внезапно не изменился: он потяжелел, сорвался в рычание. Я попыталась встать, пошевелиться, вернуть себе контроль над телом.

Все привычные лесные звуки исчезли. Не было ни птиц, ни насекомых, ни шелеста листвы. Оставалось только громкое биение моего сердца.

Я лежала и чувствовала, что сам лес не одобряет происходящего.

Белый туман начинал сгущаться, сливаться, сплетаться в одном месте. Воздух стал плотным, тяжёлым и принёс с собой запах старого железа, прелых листьев и сухих трав, давно утративших аромат жизни.

Мне хотелось закричать, но горло сковал холод, будто кто-то сжал его изнутри. И вдруг мне удалось пошевелить пальцем. Я медленно повела им в сторону, и вместо холода и мягкой нежности мха нащупала грубую, шершавую поверхность необработанного полотна, с крупным песком внутри.

Соль.

Я повесила мешочек на пояс перед тем, как зайти в лес. Теперь моя рука лежала на ткани, и сквозь неё проступала пыль соли и золы.

Песчинки соли рассыпались под кожей, царапнули, и от этого крошечного ощущения мне стало легче. Я замерла, боясь спугнуть это чувство, и осторожно, почти не дыша, пошевелила пальцем ещё раз. И тогда я поняла: не всё потеряно.

Рука всё ещё была тяжёлой, чужой, но пальцы слушались. Я медленно, с усилием растёрла соль между пальцами, надавила на мешочек, со всей силы растягивая слабо запутанный узел. Частицы заговорённой смеси высыпались мне под ладонь.

Прошло несколько секунд: они тянулись вечностью, прежде чем я смогла пошевелить рукой. Я набрала столько соли, сколько смогла удержать, и положила её себе на живот. Часть золы и соли втерла в грудь. Дышать стало легче, словно с меня сняли тяжёлый груз.

Тогда я собралась и, стиснув зубы, подняла руки к голове. Пальцы дрожали, но я всё же коснулась лба, висков, провела по волосам. Соль осыпалась вниз, и вместе с ней осыпались и путы.

Мысли прояснились. Мир вокруг стал ярче. Я вскочила на ноги.

Туман уже заполнял поляну, тянулся к алтарю, на котором ещё совсем недавно лежало моё тело.

Я не хотела ждать мёртвого царя. Сорвалась с места и побежала вглубь леса. Яне смотрела на звёзды, не пыталась угадать направление, я бежала от тумана, спасаясь от скорой смерти.

Я бежала, не разбирая дороги, цепляясь руками за ветки, которые хлестали по лицу и плечам, будто нарочно тянулись ко мне из темноты. Деревья вставали на пути внезапно, вырастали перед самым носом, и мне приходилось резко уходить в сторону, пригибаться, нырять между стволами. Ноги путались в корнях, скрытых под листвой, я спотыкалась, едва удерживая равновесие, перепрыгивала через тёмные ямы и скользкие камни, задирая юбку, чтобы она не сковывала шаг.

Лёгкие жгло, сердце стучало как бешеное, а лес трещал и стонал вокруг, гнал меня дальше. И вдруг, замедлившись, я обернулась и увидела, что белый туман остался позади, расползаясь между деревьями, а здесь, впереди, воздух был темнее и чище.

— Мрррр…

И только я хотела выдохнуть, остановиться, сменить утомляющий бег на шаг, поднять голову и взглянуть на звёздное небо, как меня настиг голос. Мягкий и бархатный, он ложился на слух, как тёплый мёд. Его обладатель рассмеялся тихо, почти ласково:

— Ай-ай… Бессмертному стоило тщательнее обыскивать невесту.

Этот смех не просто скользнул по воздуху: он проник в голову, прозвучал слишком близко, слишком искренне, словно говорили прямо мне на ухо.

Между веток метнулось что-то чёрное и огромное.

Я успела различить лишь движение: слишком быстрый прыжок, слишком плавный бег для зверя или птицы.

И два желтых глаза вспыхнули в темноте.

Я сорвалась с места.

Ветви хлестали по лицу, цеплялись за волосы, рвали платье, но я бежала, не разбирая дороги. Я не видела охотника — он скрывался в темноте. Возникал между деревьев, играл со мной, спрыгивал вниз чёрным пятном, рычал, но всё так же гнал меня дальше, глубже в лес.

А его голос бежал рядом со мной.

— Не спеши… — звучал он всё так же мягко, почти заботливо. — Я устал вместе с тобой. Ляг, отдохни. Мох тёплый, как постель. Закрой глаза…

Я не отвечала. Я бежала вперед.

Тогда голос изменился: сорвался, огрубел, наполнился яростью.

— Я разорву тебя, — прорычал он, и в этом рыке было что-то звериное, смертельно опасное. — Я разорву твоё тело и растащу кости по корням.

Я споткнулась, но удержалась на ногах.

И вот голос изменился вновь, он звучал тягучей, сладкой песней, словно любимая колыбельная.

— В такую ночь чудеса сбываются… Не ты ли, красавица, счастья ищешь? Сказки о тех, кто потерялся в чаще, слышала? Хочешь, я расскажу тебе одну… Пррррисяяяядь…

И тогда я увидела его.

Огромный чёрный кот нёсся рядом со мной. Его движения были легкими, невесомыми, словно сама земля выталкивала его вперёд. Шерсть поглощала свет, жёлтые глаза горели хищным огнём. Он бежал, не отставая, и говорил, не сводя с меня взгляда.

Меня охватил страх. Я дёрнулась в сторону, попыталась увернуться, вырваться, спрятаться.

Ветка ударила по лицу, другая хлестнула по ноге. Я оступилась и рухнула в грязь. Влажная земля прогнулась подо мной, мелкие веточки впились в кожу, щепка больно вошла в ногу, и я не сдержала крик.

Кот спрыгнул с дерева прямо на меня.

Удар был такой силы, что мир перевернулся. Мы покатились вниз по склону; земля, камни, корни мелькали перед глазами. Я ударялась плечом, спиной, боком. И вдруг всё остановилось. Перед моими глазами черное небо и нежный круг луны.

Я лежала, задыхалась.

Кот сидел напротив. Так спокойно, словно еще секунда и начнет вылизывать лапы. Хвост обвивал его тело. Он смотрел, как я медленно поднимаюсь, стараясь казаться больше, шире, опаснее, чем есть на самом деле.

— Купальская ночь… — промурлыкал он. — И такая красивая девушка одна в лесу. Неужели за папоротником побрела?

Он моргнул — и передо мной уже стоял юноша.

Высокий, тёмноволосый, с мягкой улыбкой и тёплым, почти доверчивым взглядом. Его голос стал человеческим, манящим. Он шагнул ближе, протянул руку, наклонился к моим губам.

Я схватила первую попавшуюся ветку и ударила его по лицу.

Он отшатнулся, а я вскочила и снова побежала.

И тогда я увидела корчуна. Лесной дух шёл навстречу мне.

Дух шёл медленно, тяжело, своей обычной, не спешащей походкой. Корчун не использовал свои корни: его ноги, огромные, как бревна, ступали мягко, почти нежно, не оставляя следов. Стволы деревьев тянулись к нему, корни подрагивали, будто узнавали хозяина.

Я вжалась в ближайшее дерево, закрыла глаза и медленно сползла вниз, чувствуя, как кора царапает спину.

В памяти вспыхнуло нападение на деревню: бешеная скорость существа, ворота, разлетевшиеся в щепки, жгучие корни, тянущие меня вглубь леса, обвивающие ногу, впивающиеся в кожу, и то дикое, животное чувство страха.

Я почти сидела на земле. Не дышала. Пальцы вцепились в кору так, что занемели. Из горла вырвался тихий, сдавленный всхлип.

И в этот момент меня схватили.

Чужая рука сжала ворот платья и рывком вытащила меня на свет.

Юноша-оборотень с нечеловеческой силой потащил меня навстречу корчуну. Я упиралась ногами в землю, повисла на собственном платье, но он дотащил меня до открытого места и встряхнул, как тряпичную куклу.

Оборотень низко поклонился корчуну, утягивая меня, только вставшую на ноги, снова вниз.

— Мы, дети Чернолесья, приносим тебе поклон, старший леса, — произнёс он почтительно. — Приветствуем тебя. Мы тут в свои игры играем. Проходи дальше. Не беспокойся за нас, детей твоих.

Его пальцы сжались сильнее на моей шее, заставляя меня кланяться вместе с ним: низко, до самой земли.

Раз.

Два.

Третий поклон.

— Храни духи природы этот лес, — сказал он.

Корчун поклонился в ответ. Его корни прошлись по земле, пуская лёгкую дрожь сквозь наши тела.

Когда шаги лесного духа стихли, рука не отпустила меня. Наоборот, стала ласковой. Он держал меня за запястье, другой рукой провёл по щеке.

— Ты видишь во мне любимого своего, — прошептал он. — И тех, кто ушёл от тебя. Ты доверяешь мне.

Воздух стал мягким, как тёплое одеяло. Мох под ногами казался нежнее любой перины. Глаза сами закрывались.

— Спи, — напевал он. — Ты такая нежная… такая вкусная…

Я смотрела на него сквозь пелену сна.

Красивый, чёрноволосый, улыбающийся парень. Мечта всех девушек.

И вдруг его глаза стали ярко-жёлтыми. Улыбка вытянулась. Зубы медленно превратились в клыки. Но он продолжал напевать.

Глава 16

Жёлтые кошачьи глаза сияли во тьме. Улыбка медленно растянулась, превращаясь в оскал: единственное, что отчётливо выделялось на лице. Само же лицо растворялось в тумане; я понимала, что стоит мне отвернуться и его черты исчезнут из памяти, смешаются с тысячей других лиц. Но этот оскал будет преследовать меня во сне.

Оборотень сбавил шаг, расслабился, стал нарочито медлительным, перестал обращать внимание на детали, как будто он знал: спешить больше некуда.

Я замерла. Пальцы нащупали мешочек с солью и медленно стянули его с пояса.

Оборотень смотрел на меня так, словно моя судьба решена, а исход нашей встречи предопределён.

— Ну вот… так-то лучше, — промурчал он.

Его яркие глаза, как два золотых диска удерживали на месте, опутывали сознание. Я чувствовала, как взгляд проникает глубже, путает мысли, мешает дышать. Оборотень наклонился совсем близко.

И тогда я швырнула соль ему в лицо.

Побежала.

Я не оглядывалась. Я не могла позволить себе потерять ни мгновения.

За спиной разнёсся рык. Низкий, яростный гул разрывал спокойствие леса. Когти с треском вцепились в кору деревьев, раздался глухой удар о камень, затем вопль, полный боли и злости.

Я бежала, прорываясь сквозь ветви, царапающие лицо и руки. Впереди показалась поляна. Я надеялась, что выбегу на ту самую поляну, что разделяла наш лес и Чернолесье, населенное существами Нави.

Но, добежав, я поняла: всё не так.

Под ногами была не трава, а промёрзшая земля, покрытая инеем. Каждый мой выдох тут же уносился, втягивался невидимой силой в тёмный лес. Холод растекался вокруг.

В центре поляны возвышалось странное сооружение.

Огромные столбы, в два человеческих обхвата, чёрные обугленные, зависшие над землёй, они тянулись к небу. И служили столбы опорой дому без окон и дверей, похожему на грубо сколоченный сундук. Доски, облицовывающие сооружение, почернели от огня, покрылись зелёным мхом. По углам тянулись распорки — длинные лестницы без перил, шаткие, скрипящие, уводящие вверх, туда, где не возможно было различить детали.

Я замерла, просто стояла неподвижно, я боялась пошевелиться, моё тело окаменело. А вот сердце билось с бешеной скоростью, лоб мгновенно покрылся холодной испариной. За это короткое мгновение страх накрыл меня целиком так, что я боялась даже моргнуть, боялась отвести взгляд от этого странного строения.

Между столбами клубился густой как молоко туман, а за ним проступали синие, призрачные силуэты деревьев. Это — мёртвая земля.

Мысли путались. Я не могла так ошибиться. Всё это время я бежала не к деревне, я уходила всё глубже, теряясь в лесах Чернолесья.

Я попыталась осторожно двинуться обратно, в темноту между деревьями. Но тело не слушалось. Вместо плавных, тихих шагов, мои ноги закаменели, стали прямыми, деревянными, я не могла даже согнуть колен. И всё же снова и снова пыталась сделать шаг назад, не в силах оторвать взгляд от пугающих ворот и ящика над ними.

Ещё шаг — и внезапно наткнулась на твёрдую грудь моего преследователя. Я вздрогнула от неожиданности. Кот подошёл так тихо, что страх ударил волной. Я лишь мельком посмотрела на него. Мы оба уставились на деревянный дом перед нами, и туман, который сочился между столбов.

Оцепенение спало, но легче не стало. Кот-оборотень одним своим присутствием заставлял кровь кипеть от ужаса. Я успела заметить лишь жёлтый блеск его глаз, как он грубо толкнул меня вперёд. Я поскользнулась на промёрзшей траве и рухнула, ладонями ощутив хруст льда, покрывающего землю.

Мне пришлось сесть, спиной к этому сооружению, и нервно отползти от оборотня. Он же лишь усмехнулся, сдул с глаз прядь волос и, будто между делом, бросил:

— Могла бы сразу сказать, что ты не еда. Зачем вот эта гонка?

Он пошёл прямо на меня. А я, перебирая ногами, отползала прочь, то и дело оглядываясь назад. Я не хотела так глупо и так бессмысленно уйти в иной мир.

Ноги скользили по мёрзлой траве, пятки цеплялись за комья земли. Оборотень шёл медленно, краем глаза поглядывал на странное сооружение, но взгляд его всё равно возвращался ко мне. Он весело смеялся, словно вся эта сцена была для него игрой.

И вдруг за моей спиной раздался недовольный женский голос.

— За каким лешим ты её сюда притащил? Я же просила… С глаз долой…

Я не успела даже обернуться.

— Всё сама… всё сама… — пробормотала женщина, и в следующую секунду она напала на меня.

Ведьма сбила меня с ног, и мы покатились по холодной, обледеневшей земле. Я слышала её тяжелое дыхание и звонкий, истеричный смех оборотня, пробирающий до костей. Он смеялся так искренне, словно не видел ничего смешнее.

Я пыталась вырваться, била руками, царапалась, пыталась оттолкнуть ведьму, но силы быстро покидали меня. Женщина оказалась лёгкой, костлявой, но при этом неимоверно сильной. В какой-то миг она уселась на меня, прижав к ледяной траве. Её тонкие сухие пальцы сомкнулись у меня на горле.

Мир начал тускнеть, краски поплыли, звук еле доносился до моих ушей. И тогда вмешался кот. Он легко оттащил её от меня, будто она ничего не весила. Я перекатилась на бок, закашлялась, жадно глотая воздух. Кот удерживал ведьму, пока я приходила в себя.

— Зачем⁈ — её голос сорвался на визг. — Сам не смог! Слабый, бесполезный комок шерсти!

Слова долетали до меня сквозь звон в ушах.

— Так девица не хотела сама, — спокойно отозвался он. — Вскочила, побежала. Ни лесного духа не уважила приветствием, ни меня. А потом и вовсе солью да золой кинула в друга твоего.

— Вскочила?.. — протянула женщина и медленно повернулась ко мне.

Она рассматривала меня с ног до головы. И я в ответ тоже смотрела на неё. Чёрный плащ, кожаные сапоги: красивые, добротные, а волосы цвета воронова крыла, туго заплетённые в косу. На шее — ожерелье из красных бусин… таких же красных, как её безумные глаза. Она была куда старше меня, и при этом не уступала ни в силе, ни в ловкости.

— Всё равно дурак, — бросила она и отвесила оборотню подзатыльник, будто это был не хищный зверь, а простой парнишка, который в баню сырых дров натаскал.

— Ну чего… — протянул он, ловко уклоняясь от второго удара. — Я её съесть хотел. Пел, заговаривал, но она не слышит. Думал, сила моя ослабла. Но вчера вот для одного глупца пел, он — дурак, в лес полез, а как видение красавицы увидел, так и поплыл…

Кот хищно облизнул губы, и на миг мне показалось, что перед нами не человек, а зверь, натянувший его обличье.

Я медленно отползала от этой опасной парочки. Но ведьма вновь вцепилась в меня взглядом. В один миг она оказалась рядом, нависла надо мной, жадно вдыхая воздух у моих волос.

— Так-так-так…

Она схватила меня за руку, резко отдёрнула рукав, потом взялась за вторую, разглядывая кожу рук.

— Врёшь. — сказала ведьма коту.

Я снова попыталась отползти, но она догнала меня мгновенно.

— Я… я ступила в туман, проснулась на алтаре и побежала, — сбивчиво заговорила я. — Я думала, бегу домой, в деревню. Отведите меня туда. У меня есть семья и жених.

— Хах. Семья… жених… — усмехнулась ведьма.

Она отвернулась и пошла к странным воротам.

— Баюн, не стой, — бросила она коту через плечо. — Как поднимешь её ко мне в избу — мне безразлично. Но ждать я не намерена.

— Баюн? В избу?.. — выдохнула я, глядя то на кота — древнейшего духа этих земель, то на чёрный ящик без окон и дверей.

Ответа мне не дали. Кот ухватил меня за шиворот и потащил к хлипкой лестнице, что шаталась на ветру, скрипя так, будто вот-вот рассыпется под ногами. А из загадочного прохода между столбами сквозил туман и доносились стоны.

Глава 17

Я не заметила, в какой миг ведьма исчезла из виду. Я посмотрела вверх на избу, которая всё ещё не выглядела обжитым пространством, потом оглядела хлипкую лестницу: не могла же эта женщина так быстро подняться по ней.

Ноги налились тяжестью, а грудь сдавило так, что холодный воздух царапал легкие. Моё тело ослабло, не осталось сил ни убегать, ни бороться. Я резко осознала, что выхода из этой избы, могу и не найти. Да и в этом непроходимом лесу меня ожидали лишь ужас и ночь.

Пока мы с котом двигались к парящему ящику, от темных очертаний которого невозможно было отвести взгляд, воображение услужливо рисовало то, что ждёт внутри. Перед глазами стояла сырость, распространившая по стенам, мне казалось, что там преобладал запах гнили и застоявшейся земли. Я представляла кости, небрежно сложенные по углам, мёртвых крыс с пустыми глазницами, черепа на полках, смотрящие в темноту. Дом тёмной ведьмы не мог быть иным.

Я готовилась к худшему заранее, ничто из увиденного не должно было застать меня врасплох. Но чем яснее становились эти образы, тем гуще сгущался страх.

— Матушка-Вода, смой с меня страх и след чужой. — одними губами шептала я.

Кот-оборотень, услышав мою речь, лишь пожал плечами и подтолкнул меня к лестнице. Он первым шагнул на перекладину, легко и уверенно балансировал на перекладине, развернулся ко мне лицом и улыбнулся хитрой улыбкой, протягивая мне свою руку.

Как только моя ладонь коснулась его руки, он промурлыкал что-то неразборчивое себе под нос, и невидимая сила схватила нас и потянула вверх. Быстрое движение напугало так, что я на секунду закрыла глаза. Но как только я смогла посмотреть по сторонам: туман клубился как над моей головой так и под моими ногами.

Если снизу изба выглядела как жуткий, безжизненный ящик, то стоило ногам коснуться верхней платформы: передо мной возникла чёрная резная дверь, которая открылась сама, с тихим скрипом, приглашая нас внутрь.

Кот легонько хлопнул меня по плечу. Для него эта дверь вовсе не была пугающей.

— Проходи. Там хорошо…

Я шагнула первой, а кот за мной. Раздался громкий хлопок двери, которая сама закрылась за нами.

И если снаружи изба казалась мрачной и пустой, похожей на сырой земляной погреб, повисший в небе, то внутри горел согревающий огонь. Пламя в печи тихо потрескивало, даруя всем предметам теплый домашний вид, а в печи выпекался хлеб: этот запах согревал теплом, напоминая о домашнем уюте.

Передо мной стоял тяжёлый деревянный стол, по обе стороны от него располагались две лавки, дальше — широкая печь, на которой была устроена лежанка. В углу темнело большое деревянное корыто: достаточно глубокое, чтобы в нём можно было вымыться целиком. На полатях лежали одеяла и теплые вещи, свойственные для обычных сельских изб. И как у нас дома в деревянные доски были вкручены крючки, а на них висели самые разные пучки трав и кореньев.

Казалось бы, внутри такого ящика скрывалась уютная домашняя обстановка, но…

С одной стороны избы всю стену занимало большое окно. И если в первую очередь меня удивили размер и прозрачность дорогой слюды, то потом я заметила вид за этим окном.

Синие, высохшие деревья стояли одиноко на поляне, они застыли во времени. Густой, как молоко, туман стелился у земли, пряча корни и тропы. Изредка проглядывающая трава казалась мёртвой, из-за своего серого безжизненного цвета. А дальше тянулась река, наполненная чёрной, неподвижной водой, в которой не отражалось ни небо, ни свет.

За этим окном был не наш мир, а Навь.

Я подошла ближе как зачарованная, не в силах отвести взгляд от окна. Мир за слюдой тянул к себе, звал беззвучно. Пол под ногами едва заметно дрогнул, и снизу донёсся глухой, тяжёлый стук и стон, словно кто-то прорывался в избу.

Я вздрогнула и обернулась к Баюну.

— Неспокойные души, — лениво пожал плечами кот и, будто речь шла о чём-то обыденном, направился к лавке.

Ведьма тем временем поставила на огонь котёл с водой. Металл глухо звякнул, нарушая тишину. Женщина подошла ко мне вплотную, она осмотрела меня так пристально, так внимательно, словно видела не только лицо, но и то, что обычно скрыто от взгляда.

— Значит, говоришь, не знала… — медленно проговорила она так, словно умела читать мысли. — Он не трогает тех, кто не откликнулся.

— Что это значит? — спросила я, не отрывая взгляда от окна, будто боялась, что хрупкую преграду разобьет стучавший.

— Скоро сама увидишь, почувствуешь… — ответила ведьма тихо, поглядывая на мои руки. — Навь уже отметила тебя, идёт за тобой, тянет в тот мир.

Я хотела возразить, сказать, что она лжёт, что такого просто не может быть, следом хотела отмахнуться, найти разумное объяснение. Но в тёплом свете огня мои руки выглядели чужими, они были безжизненно-серыми, ледяными, как будто из них ушла кровь. Холод сковывал запястья и щиколотки, надев на меня невидимые браслеты. Я чувствовала, что именно такая сила и тянет меня в Навь.

— Но как же так?.. — прошептала я, уже не зная, к кому обращаюсь: к ведьме, к самой себе или к высшим духам.

Кот, устроившийся за столом, лениво постукивал по нему деревянной кружкой.

— С мёртвыми поведёшься и сама такой станешь, — протянул он. — А там и красота уйдёт, и молодость. За красоту, конечно, особенно обидно.

Он уже тянулся к миске с пирожками и яблоками, как ведьма резко толкнула её в сторону. Яблоко выпало и покатилось прямо ко мне, остановившись у самых ног.

— Вспомни, девица, — сказала она, не сводя с меня глаз. — Может, пообещала что-то, не подумав. Или у древних духов помощи просила, забыв о цене.

— Ошиблась ты… Глупости…— прошептала я. — Я просто замёрзла на твоей поляне.

Ведьма резко выпрямилась, одним движением задрала юбку и поставила на лавку костяную ногу. Кость была сухая, белёсая, лишённая плоти, словно мяса на ней не было никогда.

Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала её дыхание, и прошептала:

— От тебя Навью пахнет. Я этот запах знаю.

Жар ударил в голову внезапно, липкий пот выступил на коже, сердце сбилось с ритма, руки задрожали, а мир перед глазами начал крошиться, распадаться на отдельные пятна и тени. Съеденные на празднике яблоки в карамели тяжело заворочались в животе, вызывая тошноту.

Кот молча посмотрел на меня, неторопливо выложил пирожки и яблоки из миски, придвинул ко мне чашу. А сам продолжал есть, больше не прерываясь на пустяки.

Сознание поплыло. Перед глазами осталась только костяная нога. А потом весь мир сжался в одну чёрную точку, и я провалилась в темноту.

Я приходила в себя медленно, постепенно возвращаясь в избу.

Перед котом на столе осталось всего два румяных пирожка с тёплым запахом теста. Над его кружкой поднимался пар: терпкий аромат заваренных трав смешивался с дымом выпечки из печи. Ведьма сидела напротив и медленно намазывала масло на ломоть ещё тёплого хлеба.

Она не посмотрев на меня, налила горячий чай и протянула мне кружку.

— Пей, ешь. — женщина придвинула ко мне хлеб, масло и варенье. — Подкрепиться не помешает.

Мы ели в тишине. Я осторожно брала только то, к чему притрагивались обитатели этого дома. Когда еда была убрана, женщина поднялась, поставила ведро с водой на огонь и коротким жестом указала на корыто.

— И вымойся. Запах жуткий, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Я невольно взглянула на кота.

— Я… дух. Существо бесполое. — сказал он, мелодично растягивая слова.

— Не зли меня, — рявкнула ведьма.

Кот тут же изменился: мужская фигура сжалась, одежда превратилась в темное облако, и на столе уже сидел обычный чёрный кот. Он уставился на меня жёлтыми глазами, неподвижный, как каменная статуя.

— Ну-ну, — пробурчала ведьма и распахнула окно.

Кот недовольно стукнул хвостом по столу и исчез в Нави, растворившись в тумане за стеклом. Я смотрела ему вслед, поражённая, ведь только сейчас осознала, с какими силами оказалась под одной крышей.

— Не смотри так, — сказала ведьма. — Я знаю, кто он. А меня можешь звать Яганой. Ведьма — мне не к лицу.

Я медленно сняла с себя разорванную одежду: рубаху, пропитанную мхом, холодом и моим страхом, красный пояс, выдержавший эту ночь.

Я смыла с себя грязь, вычистила из волос землю и прелую листву, долго тёрла кожу, пока не перестала чувствовать холод. Потом надела одежду, которую предложила Ягана. Она, правда была вся чёрная, но простая и плотная, сшитая для удобства и тяжёлой работы.

Нога всё ещё саднила, пульсировала тупой болью. Я подошла к рабочему столу ведьмы, а там лежали лечебные приспособления, мази, травы, истёртые корни, всё разложено аккуратно для удобства хозяйки.

— Я возьму… — сказала я тихо и протянула руку к льняному лоскуту, подорожнику и соли.

Я промыла рану, посыпала солью, задержав дыхание и стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, потом смазала ссадины мазью так, как лечила всех сама. Ягана всё это время молчала, наблюдала, не вмешивалась, но когда я уже собиралась завязать повязку, она резко шагнула ближе, выхватила у меня лоскут, расплела повязку и перевязала рану по-своему.

— Так лучше будет, — сказала она коротко.

— Спасибо, — ответила я, глядя на узел. Он и правда был сделан мастерски.

Ягана подняла на меня взгляд, в котором не было ни сочувствия, ни злости.

— Я тебе скажу, как поступить. А ты уже сама решай.

Дорогие читатели!

Сегодня вечером мы все вместе будем встречать Новый год, и мне очень хочется поздравить каждого из вас. От всего сердца желаю крепкого здоровья вам и вашим близким — это самое главное и самое ценное.

Спасибо вам за поддержку, за то, что остаётесь со мной! Для меня это действительно важно!

В свою очередь, я искренне надеюсь порадовать вас новыми историями в 2026 году.

Всем быстрого интернета, мандаринов и шампанского!

Глава 18

Нас всегда учили бояться и уважать Чернолесье: в нашей деревне каждый знал разницу между обычной чащей лесной и пограничным миром. В обычном лесу, например, самой большой опасностью для человека является медведь. Чернолесье же остаётся неизведанным, пугающим. Многие храбрецы, обвешавшись амулетами и оберегами, заходят в Чернолесье, некоторые возвращаются с находками и знаниями, но лишь немногие могут по-настоящему почувствовать этот лес.

За три дня и три ночи в доме Яганы мои взгляды на жизнь изменились. Сначала я боялась за собственную судьбу, всем известно, что простому смертному не преуспеть рядом с темными духами, чья сила не знает меры. Потом страх отступил, уступив место любопытству. Я начала вслушиваться в тайные знания, закрытые для людских душ. Я училась слушать и слышать лес. Ходила за кореньями и ягодами одна: без соли, без сопровождения.

И вот я снова здесь в Черном лесу, окруженная необычным сине-зелёным светом, сижу на бревне и ем пироги, заготовленные Яганой. Сквозь ветви разглядываю бескрайнее голубое небо, стоит лишь отвести взгляд, как оно медленно темнеет, встречая ночь.

Мне пора идти. Я обещала ведьме собрать ядовитые ягоды. Я уже знала: яд — не всегда смерть. В малой дозе и при верном применении он может унять боль, погрузить в спокойный сон.

Мы договорились, что я буду гостем у Яганы не больше недели. Ведьма обещала помочь мне сбежать от судьбы. Я же просила у неё большего: обучить меня секретам врачевания, научить понимать Чернолесье.

Уже второй день я брожу по узким тропам Чернолесья, собирая травы и коренья, но только те, что значились в списке Яганы, а лишнего брать не велено. Вокруг звучат голоса птиц, стрекот насекомых, шорох странных существ, имён которых я не знаю. Эти звуки задают ритм: помогают двигаться быстрее, ловко выкапывать коренья.

Чёрный плащ тянется по траве, защищает от холода и недобрых взглядов. Каждое существо в этом лесу узнает ведьмин плащ.

Из-за корней и поваленных веток вдруг выскочили блуждающие огоньки, потерянные души, сбивающие путников с дороги. Они метнулись ко мне, закружились вокруг меня в радостном приветственном танце, но тут же замерли, не признав во мне хозяйку плаща. Огоньки зашипели, тревожно подпрыгивая к моему лицу, заглядывая в глаза.

— Я помощница ведьмы. Живу временно у Яганы, вот собираю травы и коренья, пригодные для её зелий. А сейчас ищу вот эти ядовитые ягодки. — сказала я тихо и протянула им корзинку, а потом медленно показала одну ягодку, как пример.

Огоньки вспыхнули ярче, переглянулись между собой. Один из них подлетел ближе, моргнул дважды. Блуждающие души замерцали, потянулись вглубь чащи, заманивая за собой.

— Туда? — прошептала я, сомневаясь.

И светясь, они устремились в лес, прокладывая мне дорогу и быстро исчезая в глубине леса. Мне оставалось, лишь поспешить следом за ними.

«Вот так и исчезают люди в лесу ,пойдя за этим ласковым, манящим светом, который обещает путь, а ведёт в никуда» .— подумала я, ускоряя шаг, а после и вовсе переходя на бег.

Передо мной открылась поляна. Огоньки дрожали у куста, увешанного красивыми, спелыми, но нетронутыми ни зверем, ни птицей ягодами. Я низко-низко поклонилась маленьким духам и прошептала:

— Благодарю вас за помощь.

Я стала осторожно снимать ягоды дрожащими синими пальцами: так, чтобы ни одну не раздавить и сам куст не обидеть. Между делом я поглядывала на небо: ночь уже подкралась незаметно. Ягана велела возвращаться до темноты, да и по дому помочь надо, а то вдруг Баюн объявится. Ведьма говорила, что с сытым котом и разговоры вести легче, а дела спокойнее идут.

Вдруг из тёмной чащи донёсся шорох.

Огоньки встрепенулись, вспыхнули тревожно и тут же исчезли между деревьями, оставив меня одну. Без их мягкого света поляна сразу стала чужой и пугающе тёмной. Я замерла, чувствуя опасность спиной. Медленно опустила корзину на мягкий настил из мха и травы. Сердце моё стучало быстро, неровно, и чтобы не поддаться страху, я тихо запела ту самую добрую, простую мелодию, что успокаивала меня в детстве, когда я пряталась под кроватью от нападавших на деревню существ.

Вот и настал тот час, о котором предупреждала Ягана. Он нашёл меня, пришёл на эту лесную поляну и сейчас должен утащить меня в Навь.

Пальцы онемели от напряжения: я сжимала посох, спрятанный под плащом, с такой силой, что ногти впивались в собственную ладонь. Но я боялась хоть на секунду ослабить хват.

Ягана не раз повторяла: чтобы закрепить сделку, Мёртвый царь должен подойти сам ко мне, прошептать нужные слова, закрепить своё обещание поцелуем, вытянуть из меня жизнь и только тогда, он сможет утащить меня в Навь. И защиту мою, единственное средство, я со всей силы сжимала в руках, благодаря ведьму за подаренный посох.

Я ждала. Вот сейчас… Сейчас поляну затянет белым, густым как молоко туманом, а воздух заклубится, станет плотным, вязким. И из этой пелены, словно из невидимых врат, выйдет он.

Мёртвый царь.

Я слышала шорохи вокруг. Лес тревожился вместе со мной: ветви деревьев склонялись, указывая путь к бегству, листья шептали, шуршали: уговаривали бежать. Но туман не приходил.

Я стиснула зубы и едва слышно прошептала, борясь со страхом:

— Я заключила с ведьмой договор. Мне его и исполнять.

Неужели Мертвый царь решил сперва сломить меня, напугать? Или послал за мной своих слуг? Ягана говорила: колдун он сильный, и никто не ведает, как он может поступить.

Я медленно прошлась по поляне, стараясь не выдавать тревоги.

Назначенный час давно миновал. Тумана не было и нет.

Он не пришёл, показалось — признала поражение я.

Я решила уходить в сторону избы. Я не сделала и пары шагов в сторону тропы, как снова раздался легкий треск. Я обернулась — никого. И только вновь повернулась спиной к опушке леса, как сзади раздались быстрые, тяжёлые шаги. Я не успела ни побежать, ни выхватить посох.

На голову мне резко натянули мешок из грубой холстины. Пыль ударила в лицо, осела во рту, забилась в нос и глаза. Волокна ткани царапали щёки, а тугая верёвка мгновенно сжала горло, лишая воздуха. Посох выскользнул из плаща и откатился в сторону. Я судорожно вцепилась в верёвку, стараясь ослабить петлю, возвращая себе способность дышать.

Меня грубо повалили на холодный, влажный мох. Коленями я ударилась о землю. Кто-то быстро, умело связал мне ноги. Другие руки заломили запястья и притянули их к животу, затянув узлы так крепко, что я даже пальцем пошевелить не могла.

И меня оставили лежать на сырой поляне.

Когда паника немного отступила, я осознала тщетность моих попыток выбраться из этих веревок. Успокоилась, а кашель перестал рвать грудь, наконец, я смогла вдохнуть глубже. Сквозь пыль, слёзы и темноту мешка я услышала тяжёлые шаги: кто-то медленно обходил поляну, проверяя, всё ли сделано как надо.

— Лукошко брать? — доносился мужской голос, сквозь звон в ушах.

— Бери.

— А эту… жуть мерзкую?

— Руками не тронь. Мешком возьми. Кто его знает, какую заразу вещица на простого человека напустить может.

— Солью ведьму осыпать, — сказал кто-то другой, совсем близко ко мне. — Пусть силушки своей лишится.

И в следующую секунду, меня резко ударили ногой, тяжелый сапог врезался в бок, грубо переворачивая меня на спину. Мужчина не убрал подошвы с моей груди, он вдавил меня в землю. Воздух вышел из лёгких так резко, что я застонала, не сумев сдержаться.

Соль посыпалась на мою голову, на моё тело. Я дернулась в попытке закрыть лицо, закашлялась, попыталась отвернуться, но тяжелые ладони схватили меня за плечи, сковывая, лишая последней свободы.

— Я не ведьма… — слова вырвались сами, сорвались в плач. — Я человек… прошу вас…

Мой голос дрожал. Мешок сорвали с головы.

Я вдохнула свежий ночной воздух, сдувая пряди волос с глаз. Я старалась разглядеть лица, но пыль, попавшая в глаза вместе с солью, жгла. Я старалась всмотреться в лица, понять, кто передо мной, но видела нападавших сквозь пелену и слезы.

Они были выше, крупнее, на груди у многих красовалась броня, за поясами висели мечи. Никто не смотрел прямо на меня.

В следующую секунду мне в рот грубо втиснули кляп. Резким движением, туго завязали повязку, причиняя боль, а слёзы брызнули сами. Ткань царапала лицо, мешала дышать. И снова мешок, пропахший старым потом и землёй, опустился на голову.

— Глаза-то… не те, — донёсся сомневающийся голос.

— А ты откуда знаешь, какие у них глаза? — резко ответил другой. — Обман это всё. Видел же: души заблудшие по её слову вышли. Видел, как она им кланялась. На плащ посмотри. На череп… — голос понизился. — Я такого страху сроду не испытывал.

— Тьфу, ведьма…

В предновогодней суете праздничных дней я совсем забыла поблагодарить читателей, наградивших эту книгу.

Спасибо вам большое, Елена, Эльвира Максеева и анонимный пользователь!

Глава 19

Сомнений больше не оставалось. Чем дольше мы ехали, тем яснее я понимала: похитили меня не по воле Мёртвого царя, и не его это были бессмертные слуги. Обитатели Нави не будут так переживать, им нечего бояться в этом лесу.

А меня увозили именно люди. Сначала они волокли меня по узким лесным тропам, я спотыкалась о корни и камни, а потом, они не церемонясь, закинули меня на коня, словно тяжёлую ношу. Мужчины спешили. Ночь быстро спускалась на эту землю, туман сгущался, а лес темнел у них за спиной.

Люди боялись этого места, осыпали тропы золой и солью, бормотали заговоры на удачу, вздрагивали от каждого треска ветки, от каждого шороха листвы.

Тот самый мужчина, который так грубо перекинул меня через седло, то и дело перескакивал с заговоров на ругань. Его голос дрожал, наполненный злостью и страхом.

— Ну, сказали нам, мол, ведьма нужна… — бурчал он сквозь зубы. — Вот вам и ведьма. Да ещё и в лагерь тащить… Чтоб ей пусто было…

Вскоре я перестала различать голоса похитителей, перестала понимать суть их разговора. Кровь прилила к голове, в висках глухо стучало. Ноги онемели от неестественной, перекошенной позы. Я чувствовала, что на животе останется большой синяк от жёсткого седла. Верёвка впилась в рёбра, стянула грудь, не давая ни повернуться, ни облегчить натяжение. Каждый шаг лошади отзывался в теле глухой болью. А тошнота подкатывала к горлу, скручивая внутренности.

Мешок на голове лишь усиливал мучение. Он не только глушил звуки, превращая голоса в глухой гул, но и душил: завязка стягивала шею, словно петля. Мешковина была пропитана землёй и солью — явно до меня в нём таскали картошку. Я не могла дышать носом. Кляп же наглухо перекрывал рот, лишая меня возможности вдохнуть полной грудью.

Вырваться, освободиться было просто невозможно.

Мы остановились. Меня стащили с лошади резко, без предупреждения. Мир перевернулся, ноги подломились, и я тяжело ударилась коленями о землю. Боль вспыхнула ярко. Я бы упала лицом в грязь, но чья-то рука удержала меня за плечо.

До меня доносились звуки лагеря: тихое бормотание мужчин, потрескивание костра, тяжелое дыхание лошадей, глухой стук копыт. Кто-то точил нож, с противным скрежетом ударяя металл о камень.

Сквозь грубый ворс мешка пробился тёплый, дрожащий свет. Я почувствовала кожей обжигающий жар факела у лица.

— Мужики, а ну расступись… — раздался уверенный голос.

— Ну что, привели?

— Как приказывали, — ответил другой, с явным довольством. — Ведьма. Одна в Чернолесье. В черном плаще. С жутким черепом. Всё как надо.

— Не брыкалась?

Кто-то хмыкнул, усмехнулся, а потом коротко и зло сказал:

— Да куда ей. Говорить, бормотать что-то жуткое начала, а потом затихла. Кляп же…

Я нащупала пальцами землю и невольно присела, пытаясь удержать равновесие, а вокруг меня повсюду раздавались мужские смешки.

— А я говорил, ничего с вами не будет. Соль — дело верное.

— Верное, — подхватили другие. — Гляди-ка, живая ведьма. И не такая уж и страшная.

— А ты подойди, мешок сними? — снова хохот.

Тени двигались вокруг меня, приближались и отступали, но я не могла различить ни лиц, ни фигур. Я слышала лишь голоса и смех вокруг. Я попыталась сосчитать людей, но если говорили от силы пятеро, то смеялась, казалось, целая дружина.

— Старшина, что с ней делать?

— Ко мне. В палатку.

Руки снова вцепились в мои плечи. Меня резко потащили вперёд, и я едва успела подняться. Я шла вслепую, спотыкалась, сбивалась с шага. Под ногами хрустела и крошилась соль — ею были щедро осыпаны дорожки лагеря.

Меня грубо толкнули внутрь палатки. Я споткнулась о край настила, не удержавшись на ногах. Под подошвой хрустнула сухая солома.

— Встать, — коротко приказал голос.

Я медленно поднялась, стараясь сохранить остатки достоинства, отряхнула платье. Ожидание затянулось всего на миг. Меня резко дёрнули за плечо, заставив выпрямиться, и в ту же секунду с головы сорвали мешок. Следом грубо выдернули кляп. Ткань обожгла губы, я закашлялась, жадно хватая ртом воздух.

Верёвки всё ещё стягивали тело, мешали двигаться; я не могла понять, что сильнее жжёт: впившиеся в кожу узлы или ссадины, полученные в дороге. Пальцы сами потянулись к рёбрам и животу, я ощупывала ушибы, а сдержать стон оказалось непросто.

— Тихо, — рявкнул мужчина напротив. — Лишнее слово или движение — и кляп вернётся на место.

Передо мной стоял высокий, крепкий человек. Копна тёмно-каштановых волос падала на плечи, борода того же цвета уже была украшена сединой. Его взгляд был тяжёлым и холодным.

Мужчина стоял напротив меня, внимательно изучая взглядом, двое стояли по бокам, почти вплотную к мне, и ещё один у входа в палатку, спиной, перекрывая вход. Тот, что назвался старшиной, явно нервничал. Он прошёлся по палатке, остановился, бросил взгляд на сундук у стены. На крышке уже лежали мои вещи: корзинка с травами, мешок с лекарскими инструментами и посох. На нём мужчина и остановил свой взгляд.

Ягана подарила мне особый посох: короткую, тёмную палку с черепом на верхнем конце. В пустых глазницах алели рубины, такие же ярко-красные, как глаза самой ведьмы. Посох был не прост: тёмную силу в нём я ощущала даже сейчас, не касаясь его.

— Посмотри по сторонам, — наконец заговорил воевода, не отрывая от меня злой взгляд.

— У моих людей мечи железные.

Один из клинков тут же коснулся моей шеи.

— Мешки соли наготове, — продолжил он, — и огонь уже развели.

Старшина сделал шаг ко мне, навис, он давил на меня своим взглядом.

— Слушай сюда, ведьма. Если хочешь жить — то будешь помогать нам. Сделаешь то, что скажем.

— Я не ведьма… — успела выдохнуть я.

Дружинник, державший меч, сильнее надавил лезвием на мою шею, царапая кожу.

— Врать не вздумай, — процедил старшина. — И колдовать нам во вред — тоже.

Я смотрела на них и не понимала, чего именно они ждут от ведьмы и почему так слепы. Разве не видно, что на мне лишь ведьмин плащ да жуткий посох, а силы то во мне и нет.

Старшина подошёл ближе, в руках у него был мешок.

— Ты вылечишь одного человека словом своим, — сказал он тихо. — Без вопросов. Без хитростей. Душу его из Нави вытащишь. А взамен мы сохраним тебе жизнь.

— Но я не… — начала я, но договорить мне не дали.

Мешок вновь натянули на мою голову. Сильная рука с правой стороны вцепилась мне в локоть, с другой стороны меня так же крепко схватили за руку, удерживая на этом месте. Но они хотя бы развязали веревки.

Мы вышли из палатки. Я почувствовала, как лица коснулся прохладный ночной ветерок, услышала глухие шаги и лязг оружия. Через несколько мгновений меня уже втолкнули в другую палатку.

Здесь пространство ощущалось иначе. Под ногами была не солома, а плотный плетёный ковёр. Палатка как будто была больше, потолок выше. Плотная ткань стен не пропускала ни ветра, ни звуков снаружи, создавая глухую, давящую тишину. Сбоку тянуло теплом от металлической жаровни. Такое убранство могло принадлежать только важному человеку.

Я втянула воздух носом. Запахи могли рассказать больше, чем глаза: мужской пот, каленое железо, испорченный лечебный настой, сваренный наспех.

И только я начала складывать догадки воедино, как всё решилось за меня. Меня резко схватили за руку и потянули вперёд. В следующую секунду на плечи опустились тяжелые ладони, давящие вниз, заставляя меня опуститься на колени. Я не успела ни воспротивиться, ни обдумать происходящее, как мою руку грубо положили на что-то тёплое и влажное.

Понадобилась всего секунда. Под рукой едва различимо дрогнуло слабое биение сердца. Я сдвинула ладонь ниже, пальцами скользнула по коже… и сразу всё поняла. Я касалась мужской груди.

— Это рваная рана! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Такое ни одним наговором не вылечить!

— Лечи! Читай свой наговор! — рявкнул рядом знакомый голос старшины.

Больной захрипел, тихо простонал, каждый вдох его сопровождался огромным усилием и невыносимой болью. Воздуха ему явно не хватало, грудь под моей ладонью то поднималась, то замирала. И эти паузы длились слишком долго.

— Делай, тебе сказано! — и холодное прикосновение металла к моей шее, меч вновь оказался у моего горла.

Я вздрогнула, но вместо того чтобы отпрянуть, осторожно оттолкнула лезвие тыльной стороной ладони. Медленно наклонилась ближе к груди раненого мужчины, прислушиваясь. Я считала удары его сердца: раз удар… ещё… тишина… удар… и снова тишина…

Другой рукой я коснулась его лба. Жар ударил в ладонь, будто я приложила руку к раскалённому камню.

— Не к добру всё это. — тихо пробормотала я, боясь сказать правду. Так горит тело, которое проигрывает борьбу. В деревне я бы отказалась такого лечить, любая попытка лишь продолжение агонии. Эта рана убивала его.

Я резко выпрямилась и одним движением сорвала мешок с головы. В тот же миг меня грубо толкнули в сторону, я упала на пол, откатившись от ложа больного.

Но никто не бросился ко мне.

Человек, лежащий на лавке, застонал громче. Его тело выгнулось от боли, лихорадка трясла его, дыхание сбивалось, превращаясь в хрип. Этот звук перетянул на себя всё внимание. Я смотрела на распростёртое тело, на разорванную на груди рану, почерневшую по краям. На свои липкие ладони, красные от крови.

И тогда я узнала его.

Слова сорвались с губ сами, и едва слышно, я прошептала:

— Князь… Это же князь…

Глава 20

— Князь… Это же князь…

Старшина и ещё один мужчина одновременно подскочили к лавке. Они склонились над князем, почти столкнулись лбами, вслушиваясь в его хриплое дыхание, в едва различимые слова, срывающиеся с пересохших губ.

— Тише… тише, княже… — зашептал старшина, — ведьма сейчас вас подлатает.

Я сидела на полу, не в силах пошевелиться: передо мной лежал человек, знаток Чернолесья, не раз переступавший границу. Он — залог безопасности и защиты, не только города, но и нашей деревни. И вот он лежит здесь на границе миров, беспомощный, истекающий кровью, не в силах сказать и нескольких слов.

— Ведьма…

На меня смотрел старшина, требуя невозможного. Но его резко прервал другой мужчина, выскочивший из-за моей спины.

— Не просто ведьма это! — выкрикнул мужчина, проталкиваясь вперёд. Его глаза блестели недобрым огнем, а лицо было перекошено злой гримасой.— Это водяница! Я узнал её!

— Я говорил! Я с самого начала говорил, что нечистая она! Водяница проклятая!

И в этот момент, я тоже узнала его в ответ. Мирдан. Он ткнул в меня пальцем, как будто я и есть источник бед.

— Из-за неё ему хуже стало! — продолжал Мирдан, задыхаясь от ярости. — Как она вошла, так князь и захрипел! Это её колдовство, её! Она Навь за собой таскает!

В палатке повисла тишина, дружинники молчали, а взгляды свои они обратили на меня. Я испугано озиралась по сторонам, ощущая эту давящую, пугающую обстановку. Поверят ли они мне? Слово дружинника против моего, а на мне чёрный плащ, ведьмин, и посох с черепом, который просто кричит о колдовстве. Найдётся ли здесь хоть один человек, который был в деревне с князем, видел меня раньше, вспомнит и скажет вслух, что князь не признал меня водяницей, не назвал нечистью?

Пока я лихорадочно подбирала слова, старшина молча рассматривал меня. Двое других дружинников стояли с разных сторон от меня, один из них переступал с ноги на ногу, неспособный стоять спокойно, а другой и вовсе не убирал ладонь с рукояти меча. А я… я просто боялась, что они поддадутся страху и ярости, и в этой палатке может оказаться при смерти не только князь.

Драган Муром вновь закашлялся. Грудь его судорожно поднялась, и сквозь ткань рубахи проступила тёмная влага, пугающего почти чёрного цвета. Князь вскрикнул от боли и вдруг распахнул глаза.

— Все вон. Вон! — распорядился князь, уверенным голосом, словно ранения и не было, словно не лежал он тут на лавке, а сидел на стуле своём, отдавая приказ.

Муром перевёл взгляд на старшину и уже тише, почти шёпотом, добавил:

— Волемир… скажи всем уйти.

Старшина выпрямился, резко махнул рукой и рявкнул так, что я, перепуганная, вздрогнула:

— Выполнять приказ князя! Все — вон!

Дружинники нехотя отступили, через плечо поглядывая то на князя, то на меня. Мирдан бормотал наговор, второй дружинник жестом указывал мне пойти с ними, и вот, медленно, один за другим, они покинули палатку, пока не остались лишь мы трое: князь, старшина и я.

— Волемир… — голос князя ослаб, стал едва слышным. — Сделай… что должно… пока не поздно…

Его веки дрогнули, взгляд помутнел, и он снова провалился в лихорадочный сон. Я сделала шаг вперёд. Старшина бросил на меня сердитый, почти яростный взгляд, но я не обращала на него внимания. Руки действовали сами: я потянула полы окровавленной рубахи, оголяя грудь князя.

То, что я увидела, испугало меня. Рваная рана была глубже, чем я ожидала, края воспалены, плоть почернела, кровь выступила неровно. Я прислушалась: князь еле дышал.

— Я удивлена, что он ещё жив… — размышляла я вслух. В деревне мы уважаем смерть, и если она пришла, то мы провожаем человека в последний путь, облегчая агонию.

Мои слова окончательно лишили Волемира самообладания. Он не лекарь — ему не понять. Старшина шагнул ко мне и поднял меч: лезвие блеснуло у моего лица. Я медленно подняла на него взгляд, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Лечи, ведьма, — прорычал он. — Или клянусь, ты умрёшь здесь же.

Я направилась к сундуку с припасами, который небрежно стоял открытый в углу палатки, опустилась рядом и начала перебирать содержимое, стараясь успокоить дрожь в пальцах.

В сундуке было много трав, перемешанных друг с другом, плохо рассортированных. Я быстро выбрала нужные: подсушенные листья, коренья, пучок горькой полыни. В глубине сундука нашёлся кожаный мешочек. Я раскрыла его и выдохнула с облегчением. Внутри лежали хорошие лекарские инструменты: острый железный нож, изогнутая игла, аккуратно смотанный конский волос и железный прут, таким как раз прижигают раны.

Я обернулась, подняла взгляд на старшину, я старалась придать своему голосу уверенность, ведь я собиралась говорить правду:

— Я не ведьма, всего лишь лекарка родом из деревни Моховец. Зовут меня Лисенией. Князь останавливался у нас в деревне несколько дней назад, и вас я там не видела. — Я на мгновение сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я помогу, я сделаю всё, что смогу: всё, что во власти человека.

Я посмотрела на князя, и одинокая слеза скатилась по щеке. За годы лекарской практики я научилась держать руки твердо, но сердце… сердце так и не стало каменным.

Старшина молча наблюдал за каждым моим движением, за тем, как я раскладываю инструменты, как проверяю лезвие ножа большим пальцем. Он выслушал меня до конца, затем криво усмехнулся и бросил хрипло:

— А у нас выбор есть? Мы готовы были ведьму с поляны тащить. — Он кивнул в сторону князя. — Делай своё дело.

Я поставила маленький котелок на жаровню: нужно было приготовить новый лекарственный настой, попросила побольше воды натаскать. Старшина помогал как мог, искал соль в сундуке да травы, слушал меня внимательно, не спорил.

Я склонилась над грудью князя, раздвинула края разорванной ткани, осмотрела рану. Я часто проговаривала свои действия, сначала меня бабушка да дедушка слушали, проверяли, потом привыкла так: легче было соблюсти порядок, не упустить ничего.

— Золу сюда нельзя было… Не на такую рану. Гниль только глубже пойдет. — расстроено выдохнула я, продолжая осматривать рану.

Волемир, который забыл свою злость, был мне помощником. Взрослый мужчина смотрел в пол, признавая свою вину.

— Теперь нужно промывать с солью.

Я обмакнула ткань, осторожно промыла края, смывая тёмную, густую кровь и остатки смолы. Князь тихо застонал, пробуждаясь ото сна, мешая мне делать свою работу.

Я заметила, что старшина забрал моё лукошко, держал его при себе и принес в палатку к князю. Я достала маленькую ягодку, которую собирала по указу Яганы. Ягода перекатывалась между пальцами легко, и при легком нажатии пускала сок. И маленькую каплю, прямо с пальца, я уронила в горячий отвар. Всего одну каплю, но этого было достаточно, чтобы снова увидеть перед собой меч.

— Ты что делаешь⁈

Я перевела взгляд с меча на лицо мужчины, который снова сменил милость на гнев.

— От одной капли он будет крепко и долго спать. Я дозу точную у ведьмы узнавала, ягода — эта яд, если горсть этих ягод съесть — сердце встанет. А так… Даже сильная боль его не разбудит. — мой голос дрожал, старшина продолжал держать меч.

Я поднесла кружку к губам князя, но в этот миг старшина резко схватил меня за руку:

— Князь просто уснёт. Он не умрет от боли. — снова объясняла я, теряя драгоценное время.

Муром сделал глоток и вдруг открыл глаза. Его взгляд был мутным, блуждающим, казалось, что он не понимал, где он, не знал, кто перед ним.

— Не все… — прошептал он едва слышно. — Не все существа Чернолесья — зло…

Он посмотрел сквозь меня, губы его дрожали, а слова путались. Я неуверенно поддерживала его голову, старалась вливать отвар осторожно, по капле.

— Я вот… рад, что тебя не убил… — тихо бормотал князь так, что его слова превратились в бессвязный шёпот. Хорошо, что его услышала только я.

Я приложила ладонь к его лбу, кожа была обжигающе горячей.

— Лихорадка, — сказала старшине. — Сильная.

Драган Муром снова закашлялся, веки задрожали, а тело его покрывал липкий холодный пот. Времени у князя оставалось мало. А я даже не подумала расспросить ведьму, как скоро начинает действовать зелье с соком ягоды, и сколько держится его сила. Теперь всё приходится решать на ходу.

— Держи его крепко, старшина, — попросила я. — А я начну.

— Так а зачем? — недоумённо буркнул он. — Раствор же твой?

Я сердито посмотрела на него. Во всей дружине ни одного толкового лекаря. И как только они выживали здесь, в Чернолесье? Привыкли, видно, все раны золой осыпать да огнём прижигать. Они даже землю и клочья шерсти из раны не убрали, и от факта этого у меня от злости сжимались зубы.

Старшина всё же подчинился: положил руки князю на плечи и прижал его спиной к широкой лавке, удерживая, пока я готовилась начать лечение.

Я промыла рану: сперва обычной тёплой водой, смывая золу, затем промыла солёной, чтобы сразу убить заразу и не дать гнили пойти вглубь. Князь вначале не давался: он дёргался, стонал, пока зелье окончательно не утянуло его в тяжёлый сон.

Я взяла нож и аккуратно срезала омертвевшие ткани, выравнивая края раны, потом засыпала прямо внутрь порезник, лечебную траву останавливающую кровь. И только после этого взялась за иглу, ровно стягивая края. К тому времени Драган уже спал крепко, лишь изредка вздрагивал и шевелился во сне. Когда шов был закончен, я покрыла рану густой мазью из смолы редких хвойных, растущих лишь тут, в Чернолесье, и с помощью старшины туго перевязала грудь больного.

Я работала не первый час, и когда, наконец, опустила руки в тёплую воду и стала смывать с них засохшую кровь, рассчитывая на отдых, старшина заговорил.

— Плохо, что он бредит… — прошептал старшина, не отрывая взгляда от спящего князя.

Я снова коснулась тела Мурома и ощутила ладонями сильный жар. Я знала: за мной тянется след Нави, мои руки с каждым днём становятся всё холоднее. Но раз и старшина чувствовал тот же жар, значит, дела и вправду плохи. Князь горел изнутри.

— Жар, — тихо сказала я. — Сделаем раствор. И уксусом тело протирать нужно.

Я только собралась отойти к жаровне с настоем, как старшина резко схватил меня за руку.

— Делай, — глухо сказал он. — Если понадобится, мы всю ночь просидим. И наговоры пой.

Я и не собиралась князя в таком состоянии оставлять. А старшина хоть меч не достал, уже ставший мне за ночь близким другом. Я заметила: на каждый хрип князя рука Волемира тянулась к рукояти. Я налила раствор и вернулась к лавке, осторожно поднося чашу к губам князя, нас ожидала длинная ночь.

— Не зверю тебя забирать, не Чернолесью тебя призывать,

живому — жить, а крови по венам бежать…

Тихо бормотала я, протирая лоб князя уксусом, я поила его отваром, вытирала вспотевшее от жара тело. Под утро старшина вышел из палатки. А когда вернулся, он крепко схватил меня за руку.

— Теперь ты гостья нашего лагеря, пока князь жив, — уточнил он.

— Я рассказал о тебе мужикам, не обидят. Сейчас иди, возьми еды у костра, в моей палатке отдохни. Но чтобы ни слова о ране князя, поняла?

Глава 21

Перед уходом я в последний раз взглянула на князя. Его грудь тяжело поднималась, хоть и дышал он ровно. Я знала: я сделала всё, что могла, сейчас он справится и без меня. Но всё же испытывала стыд и вину, оставляя его одного.

— Иди, иди… Если что-то случится, я сразу найду тебя. — пробормотал старшина, не отрывая глаз от князя.

— И без глупостей, девушка.

Я шагнула наружу, в лицо ударил прохладный утренний воздух. Солнце лениво поднималось из-за тёмных вершин деревьев. Всю ночь я провела в палатке князя, борясь со сном и усталостью, а лагерь дружинников, напротив, только просыпался и начинал жить. Я пошла вдоль палаток и повозок, заваленных оружием, к костру — на запах утренней похлёбки.

Громкий насмешливый свист раздался за моей спиной.

— Эх, что за девушка у нас в лесу нашлась… да ещё и одна…

Сзади меня стоял мужчина. Он выглядел старше меня с густой бородой и огромными ручищами. Одной рукой держался за ремень, а другой опирался на копьё. С развязной ухмылкой он окинул меня взглядом с головы до ног. Так откровенно, что я на миг пожалела, что старшина сообщил всем: я — не ведьма. И теперь они меня совсем не боялись.

Другой дружинник тут же ткнул его локтем под бок.

— Не лезь, — буркнул он. — Старшина сказал: гостья князя.

Бородатый многозначительно хмыкнул, но замолчал.

— Да и князь вернётся — шкуру сдерёт, — добавил второй уже тише. — Он не любит, когда с девками… так.

Я чувствовала их взгляды кожей, спряталась в тёмной ткани ведьминого плаща. Если бы могла — я бы побежала отсюда. В лагере были одни мужчины, и почти каждый, кто попадался мне на пути, смотрел на меня. Кто-то — без стеснения. Кто-то смущаясь отводил глаза.

В центре лагеря горел костёр, над ним висел котелок. Один из мужиков разливал похлёбку, вокруг сидели дружинники. Одни молча ели, другие, окруженные компанией друзей, громко затяжно смеялись. Но стоило мне подойти ближе, как разговоры стихали, а взгляды снова притягивались ко мне. Я не знала, где взять плошку, к кому обратиться, и просто стояла, растерянно оглядываясь, чувствуя себя чужой среди этих людей.

— Лиска! Эй!! Лиска!! — ко мне подскочил худой парень и обнял меня, не давая прийти в себя. И лишь, когда я выбралась из крепких объятий, парень неловко отступил, позволяя мне разглядеть его. Он выпрямился, плечи расправил и посмотрел на меня взрослым взглядом.

— Младший⁈ Младший? — я была так рада увидеть знакомое лицо, что сама обняла его снова.

— Пойдём, — сказал он уже увереннее. — Я тебе место займу.

Он провёл меня к костру, пододвинул чурбак поближе к огню, усадил меня, а сам побежал к раздаче за плошками. Когда он вернулся, в моих руках оказалась теплая, только что сваренная еда. Милан сел рядом, неловко потер ладони о штаны.

— Это что?.. — голос у Младшего дрогнул, он обеспокоенно смотрел на мои руки.

Я сжала пальцы, под своими ногтями я все еще ощущала засохшую кровь князя.

— Маленькая царапина. — пожала плечами, наслаждаясь едой.

Мне оставалось только порадоваться что одежда черна, как воронье крыло. И следов врачевания на ней не видно. А то, у Младшего вопросов могло быть куда больше.

Сзади раздался смешок.

— Гляньте-ка на него, — протянул кто-то. — Важный стал, как девушку увидел. А, Младший…

— Эй, Младший, — подхватил другой, — не теряйся, а то убежит! Что ж ты воды девчонке не принес?

На щеках младшего появился легкий румянец.

— Я не Младший, — упрямо сказал он. — Меня зовут Милан. А Лиска, она из деревни моей…

— Милан! — расхохотались дружинники. — Ну милуйся, Милан, милуйся!

Они ушли, продолжая смеяться.

— Не обращай на них внимания… Я просто так обрадовался, что ты… Ты… ты жива, — выдохнул он и тут же смутился. — Я думал…

— Милан… — я понизила голос. — Что значит жива? Что случилось в деревне?

Младший сразу перестал улыбаться. Посмотрел в огонь, словно не знал с чего начать, а потом сбивчиво заговорил.

— Князь всё правильно сделал, — начал он. — Всех согнали за охранные столбы, как положено. Дружина сработала чётко. А потом раздался протяжный волчий вой. Народ занервничал: кто-то кинулся своих искать, кто-то сразу по домам побрёл. Многие вообще не сразу поняли, что происходит.

— Ну так за обережными столбами были же они? — не в силах терпеть, перебила я. — И зола с солью хорошо защиту держат!

Он сглотнул.

— И тут крики… с другой стороны деревни.

— Волк? — тихо спросила я.

Милан кивнул.

— Огромный. Глаза его светились пламенем. Я такого никогда не видел. Он будто… не по земле шёл. Зверь прыгал по крышам. — Милан вскинул руку, показывая дугу от одного дерева до другого.

У меня похолодело внутри.

— Столбы обережные же? — нервно повторила я.

— Ребята, что на стреме стояли… — он поморщился. — Напились и через костёр прыгать ушли, с девчонками заигрались. Они солевые контуры не соединили. Вот волк и прорвался в деревню.

Я сжала пальцы.

— Морису… — он замялся.

— Ну, что? — воскликнула я. — Младш… Милан, не молчи!

— Её задело. Волк её лапой по лицу. Но ей дружинники помогли. Жива, но вот лицо… — он не договорил, провёл пальцем по щеке, от глаза до рта, и в сторону отвёл взгляд.

Я кивнула. Сердце бешено стучало, но я заставила себя спросить дальше:

— А подруги? Мира?

— С ними всё хорошо, — быстро ответил он.

— А… — голос всё же дрогнул.

— Волк купцов приезжих разорвал, да дружинника одного. Никого больше не потеряли. Только… — он запнулся. — Тебя наутро погибшей признали.

— Решили, волк в лес утащил, — тихо добавил Милан.

Я молчала несколько секунд.

— А Радан?… А бабушка? Дед? Они?

Милан пожал плечами.

— В трауре, — честно сказал он. — Бабушка Дарина да Тихон в трауре: свечи ставят, но пока не поминают. Верят и ждут.

Я прикрыла глаза.

— Так а Радан? — я опустила взгляд вниз. — Мы были рядом у леса, там где костры… а потом прятались в лесу…

— Не знаю. Не слышал я о нем ничего. На утро князь с дружиной собираться начал в лес. Говорят, волк не первый раз напал. И в других деревнях людей много загрыз. Долго его выследить не могли, а тут такой шанс. По следам можно и найти.

Он вдруг выпрямился.

— Я потому к князю и пришёл, — выпалил он. — Взрослый уже. Я сирота, ты знаешь. В общем, попросил меня в дружину принять.

— И что князь? — спросила я, зная ответ наперёд.

— Не хотел брать, — Милан криво усмехнулся. — Но я… я настоял!

Младший посмотрел на меня с гордостью и упрямым блеском в глазах.

— Мне бы прилечь, — сказала я наконец.

От долгого недосыпа и переживаний, тело стало словно чужим, а ноги и руки неподъемно тяжелыми. Я направилась к палатке старшины, Милан, как мой единственный друг, вызвался меня проводить. И я этому была несказанно рада.

— Старшина разрешил мне поспать в его палатке. — сказала я, заметив его удивленный взгляд.

— Я думал… — он замялся. — Ну, что тебе палатку князя дали. Пока он не вернулся.

— Я не сама решаю, где мне спать. Куда велят — туда и иду. — ответила я, усмехнувшись.

— Тогда… — Милан поднялся. — Ты выходи к ужину, ладно? Если потеряешься, иди на запах — не ошибешься. Сегодня хороший мужик готовит. Вкусно. А я тебе место займу рядом с собой.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Он улыбнулся, неловко смущаясь, разглядывая больше свои ботинки, чем меня. И убежал в сторону костра. А я быстрым шагом направилась к палатке старшины. До входа оставалось всего несколько шагов, когда за спиной донёсся приглушённый голос:

— Пил? Ну ты, пил? — звук, как от удара по затылку, напугал меня еще больше. И в испуге я прислушалась к голосам, опасаясь пьяных мужиков.

Будут крутиться у палатки — побегу к старшине.

— Нет, ну правда… голая нимфа… там вот… эх, какая…

Глава 22

Как только я вошла в шатёр старшины, не раздеваясь и не снимая плаща, сразу забралась на деревянную лавку. Она была приподнята всего на ладонь от земли, но и этого хватало, чтобы не тянуло холодом.

Я не успела даже подумать о своём дне, как сон накрыл меня мгновенно. Я так крепко спала, что не заметила, как старшина вошёл в палатку, и испугалась, когда он резко потряс меня за плечо, вырывая из дремы.

— Девушка, — сказал он коротко. — К князю.

Я пошла за ним без лишних слов.

В палатке князя было душно и темно. Я приоткрыла полы шатра, впуская свежий воздух, подтянула поближе жаровню и села рядом с лавкой. Князь выглядел плохо: губы его побелели, лоб снова горел, будто раскалённая печь.

— Тише… — пробормотала я, наклоняясь ближе. — Сейчас.

Драган Муром спал беспокойно. От его постоянных движений повязка съехала, оголяя кожу, а у рёбер ткань и вовсе передавила рану. Я сняла повязку осторожно, слой за слоем. Ткань была вся пропитана кровью. Рана выглядела плохо, но уже не так страшно, как ночью: края не расползлись, и кровь не текла рекой.

Я промыла рану, обновила мазь, наложила чистую повязку и туго стянула её. Потом смочила ткань уксусом и положила князю на лоб. Пока я работала, я тихо шептала наговор.

Моя рука ещё лежала на груди князя, когда я почувствовала, как он сделал глубокий вдох, и судорога отпустила его тело.

— Вот… — выдохнула я. — Дыши. Так.

Дыхание его выровнялось, и он погрузился в так необходимый ему сон.

Волемир всё это время стоял рядом молча. И только когда я отступила на шаг от больного, подтверждая, что всё в порядке, он тихо сказал:

— Я делал всё то же самое. С уксусом. То ли у тебя голос волшебный, то ли руки у меня кривые, — мужчина пожал плечами и опустился на пень, спрятав лицо в ладонях.

Он тяжело вздохнул.

— Лес нас выматывает, — проговорил он после паузы. — Не только тело. В голову лезет, в мысли.

Я смотрела на него удивлённо, не понимая, к чему он ведёт. А старшина, будто меня в палатке и не было, продолжал:

— В Чернолесье часто видишь не то, что есть на самом деле. Мысли слышишь не свои. А иногда и вовсе кажется, что разум с тобой заигрывает.

Я молча кивнула, собирая тряпки.

— Тут твари такие, — продолжил он, глядя в пол. — Иной раз взглянешь — красота у дерева стоит, отведешь глаза, а там густая черная тьма.

Я ничего не ответила. Просто вышла из шатра, оставив Волемира следить за князем. Благодаря ему я многое поняла и лишь надеялась, что «нимфа» всё ещё остаётся у той поляны.

Я тихо обошла палатку старшины и направилась к лесу. О моём присутствии в лагере уже знали: почти никто не глазел, все были заняты делом. Вечерело.

Я почти дошла до выхода — до того места, где под ногами белела соль, — когда меня окликнули знакомым голосом:

— Лиска! Ты ужин пропустила!!

Милан.

Он быстро подошёл, нахмурился, посмотрел мне под ноги.

— Ты куда собралась? — сказал он. — Смотри, тут барьер. Соль.

— Я видела, — ответила я, опуская глаза. — Мне тут нужно… — я запнулась, растерявшись, так и не смогла найти подходящих слов.

Он вскинул на меня взгляд, и я поняла: догадался.

— Куда ты идёшь? — выдохнул он.

И тут же, не давая мне ответить, затараторил быстро:

— Это всё глупые шутки были, не для девичьего уха. Ты не бойся мужиков. Они, да, языки распускают, но не тронут. Князь с ними строг. А если что — я за тебя биться буду.

— Спасибо, — сказала я, положив ладонь ему на плечо. — Спасибо.

А сама всё всматривалась в глубь леса. Милан не уходил.

— Мне нужно… буквально на несколько минут выйти за барьер, — тихо сказала я. — Не спрашивай. Пожалуйста.

Я уже собиралась шагнуть вперёд, как заметила: младший развязал мешочек с солью и перевесил его вперёд, да так, чтобы удобнее было дотянуться рукой.

Я наклонилась к нему ближе.

— Ты бы выполнил просьбу хорошего друга? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

— Конечно. Любую, — кивнул он и тут же добавил упрямо: — Я пойду с тобой, Лиска.

— Тогда и мою просьбу выполни, — сказала я тихо. — Ты же доверяешь мне?

Он без промедления кивнул.

— Я пойду одна, — продолжила я. — Я знаю, со мной ничего не случится. Просто подожди меня здесь.

Младший смотрел мне в след грустными глазами, но слово сдержал.

Я уже отошла от лагеря на приличное расстояние. Становилось все холоднее, и лунный свет сквозь ветви проникал всё меньше. Дальше идти становилось страшно.

— Ну где ты, котик, — прошептала я. — Видишь ли какой… нимфа.

Я уже подумала, что оборотень ушел, а может и не он вовсе по лесу дружинников пугал. Как сверху с ветки упала темная тень, приземлившись без шума, ещё секунда и он коснулся моего плеча, а другой ладонью закрыл рот, не давая закричать.

— Ну что ты, напугалась что ли? Сама же? Котик, котик…

Он толкнул меня, а сильные руки прижали тело к стволу, дыхание обожгло шею.

— Ты что это, Ягану ведьму, обмануть решила? — прошипел он. — Сделку ты сама с ней заключила, зачем прятаться? Думаешь, в соляном круге вечно прятаться, и даже Мёртвый царь тебя не найдёт?

— Я не обманывала! — выдохнула я. — Я держу своё слово.

— Врёшь, — он сжал сильнее мои плечи.

— Не вру, — возразила я, сбрасывая его руки.

Он усмехнулся.

— Скажи ещё, не по своей воле в лагерь пошла? В шатре спала против воли? И еду тебя заставляли есть? Да?

— Не сама. Они меня с ведьмой перепутали. Схватили на поляне и вот.

— Зачем же им сама Ягана понадобилась? Такая могущественная ведьма? — фыркнул он. — Неужели у всей дружины нашлась смелость?

Баюн смеялся не человеческим злобным смехом.

— Князь ранен, — сказала я тихо. — Серьёзно.

В этот миг раздался вой. Я вздрогнула. А желтые глаза пронзительно посмотрели на меня.

— Неужто волк его покусал? — спросил он.

Я кивнула, я не хотела говорить правду, но и врать такому могущественному существу не могла.

— О как… — протянул он, облизывая губы. — Жаль. Хотя я не против кровавых перемен. Равновесие, знаешь ли. Не будет князя — следить будет некому. Красота!

Я сама не поняла, как схватила юношу за ворот рубахи и потянула на себя. Не ожидала от себя такой силы и такой злости.

— Нельзя никому смерти желать, — сказала я сквозь зубы.

— Хочешь спасти его? — прищурился он. — А как? Не живой же водой отпаивать собралась?

— Отличная идея! — вырвалось у меня, и я чмокнула его в щёку.

В этот момент, он схватил меня за руку и притянул её к своей щеке. Баюн замер и не отпускал мою ладонь. Он смотрел на меня долго, словно решал, стоит ли говорить.

— Холодные, — сказал он тихо. — Просто ледяные руки. Может, и ты сможешь в Навь зайти.

Снова раздался вой. Я дёрнулась, собираясь бежать. Но оборотень снова удержал меня.

— Слушай внимательно, — прошептал он. — Не просто так ведьма сделку вашу предложила. А коли решишься, за живой водой идти, нужно быстро. Поняла?

Где-то в лесу вой уже перешёл в человеческий хрип.

— Нам бы поторопиться, — усмехнулся он. — Уже псиной пахнет.

— Ты боишься волка? — спросила я.

— Я? — переспросил он обиженно. — Я древний дух. Но признаю, никто не любит зализывать раны.

Ещё секунду Баюн смеялся, и даже лизнул собственную руку, подражая кошачьим. А потом стал серьезным:

— Не я, а князь должен свою работу выполнять. Эта душа на его счету должна быть.

Он рассмеялся и прыгнул на ветку, снова превращаясь в зверя.

— Хотя… — донёсся его смех. — Может, вашими стараниями мне придётся двух волков жизни лишить.

Глава 23

По просьбе Волемира я перебралась в шатёр к князю. Стоило лишь оставить их вдвоём, как князю становилось хуже. Шутка это или нет, но моё присутствие, и правда, шло князю на пользу.

Дни слились в одну бесконечную борьбу с болезнью: просыпаюсь утром, забираю вёдра с водой — хорошо, что их приносят прямо к шатру, — варю настой, меняю повязку князю, иду за едой к общему костру, младший, как уже повелось между нами, занимает мне место. Если нет трав — иду в лес под присмотром старшины.

Снова князь. Лёгкий перекус с сыром и хлебом — и опять к нему. Вновь проверяю рану, читаю наговор на здоровье.

Прогулка с младшим по лагерю, кости с мужиками, варю мясной бульон для князя под любопытными взглядами Волемира или Мирдана. Снова отвар. Не забыть мазь. Повязка. Опять жар — обтираю уже привычное моему взгляду тело война. Не помогло. Переодеваю его, с помощью двоих помощников. Кладу прохладную ткань на лоб, даю отвар. Помогло.

Ужин у костра, страшные байки, дружинники словно соревнуются, кто расскажет страшнее, кто напугает меня так, чтобы я ушла в шатер к князю. Сон на соседней лавке. Утро и всё по-новой.

Кот-оборотень больше не приходил, и от дружинников я не слышала странных рассказов. От них скрывали ранение князя. Да и сами мужики и не спрашивали: к долгим отсутствиям князя Мурома здесь привыкли.

Время тянулось очень медленно и скука постепенно брала верх. Шутки становились всё более навязчивыми, смех звучал громче, истории у костра вовсе стали жуткими, а поведение — разгульным.

Старшина хоть и способен угомонить любого: одних взглядом, буйных —словом. Но принимать решения он за князя отказывался. Я не раз пыталась уговорить его отнести князя к вратам Нави. Но он сам не хотел идти, и мне такой свободы не давал.

Князь ворочался в беспокойном сне: то шептал неразборчивые слова, то резко переворачивался. Я подошла ближе, тихо наклонилась к его груди и прислушалась к дыханию. Осторожно, одними пальцами, придержав голову, я поцеловала его в лоб.

Жар. Снова жар.

Я коснулась губами своих ладоней. Они становились всё холоднее, пальцы окрасились в бледно-серый цвет. Ведьма предупреждала, но я не думала, что Навь придёт за мной так скоро.

Князь снова пошевелился во сне, и я вместо повязки с уксусом положила ему на лоб свою ладонь. Мои руки были холоднее любого компресса.

Я тихо напевала заговор на здоровье, а как только закончила, не желая страдать от скуки, начала шепотом пересказывать ему свои любимые сказки.

— Знаешь, а мы с тобой похожи. — сказала я едва слышно, убирая пальцами пряди с его влажного лба.

Я грустно усмехнулась.

— Похоже, времени у нас немного. И помочь нам никто не спешит. Твой старшина надёжен, да только до жути нерешителен…

Веки Драгана подрагивали, его глаза даже во сне не находили покоя. Я устало вздохнула и облокотилась на край деревянного настила, прижавшись плечом к его боку. На душе было тоскливо и пусто. Я сама не заметила, как сама погрузилась в сон…

Темнота. Едва очерченные тени сухих ветвей, похожих на костлявые пальцы. Легкий свет луны едва проникающий через колючие заросли. Под пальцами холодный бархатный мох, покрывающий вековой камень. Высокая фигура мужчины, проявляющаяся в белом молочном тумане.

Опять кошмар.

Я проснулась в холодном поту. Присутствие Мёртвого царя ощущалось всё отчётливее: с каждым разом он подбирался ближе. Я вздохнула полной грудью, успокаивая своё тело.

И только потом поняла: уснула я, сидя, привалившись к лавке, прямо под боком у князя. А сейчас лежу на просторном настиле, укрытая тканевым одеялом. И постель эта была куда шире той лавки, на которой я провела последние ночи.

Я услышала разговор, в шатре находились несколько мужчин. Тут же затаилась, сделав вид, будто сплю. Первым я узнала голос Волемира.

— Да, не ведьма она. — устало пробормотал он, отмахиваясь от своего собеседника. — Не ведьма.

Я приоткрыла глаза, и совсем чуть-чуть повернула голову, чтобы осмотреть мужчин.

— Я всегда был вам верен, князь, — неприятный голос почти звенящим эхом разнёсся по шатру.— Но вы сами посудите: вы поднялись слишком быстро. Это говорит не в её пользу.

Мужчин было трое: старшина, Мирдан и князь. На секунду мне показалось, что взгляд князя направлен на меня.

— Хватит, — оборвал его князь. — Лекарка. На этом разговор окончен.

Повисла пауза.

— А ты, Волемир, — продолжил он холодно, — нарушил мой приказ. И за это будешь наказан.

Я услышала, как старшина рухнул на колени.

— Я не смог, — глухо сказал он. — Не поднялась рука. Не мог обезглавить. И рад, что… что теперь всё обошлось.

Раздался резкий удар — князь стукнул по столу кулаком.

Я вздрогнула и едва слышно пискнула. И тут же замерла. Я надеялась, что они не заметят, что я давно проснулась.

И он тихо, но яростно сказал:

— Я говорю говорю — ты делаешь. Думаешь, я хотел бы перегрызть весь лагерь? Убить столько людей своими руками? Вы даже за соляной круг меня не вынесли. Умно. Очень умно.

Я увидела, как на мгновение по лицу Драгана скользнула гримаса боли. Он сжал пальцы в кулак так, что побелели костяшки. Таким злым и опасным я его ещё никогда не видела.

— Хорошо, что мы вас не убили, — вставил Мирдан. — Вон, ведьма вылечила, волчьего проклятия не будет. Убьём волка и домой вернёмся.

— Уходите, — отрезал князь. — Мне нужно подумать.

В шатре стало тихо. Я не смогла побороть любопытство и приоткрыла глаза.

Князь пристально смотрел на меня. Лоб его блестел от пота, крупные капли стекали по вискам. Он сидел на лавке, оперевшись на стол, другой рукой он прижимал рёбра. Я видела, как на его шее бешено пульсирует вена.

Князь Муром резко обратился ко мне:

— Хватит прикидываться. Вставай.

Я поднялась, растерянная, не зная, как себя вести: стоит ли оправдываться или, может, представиться. И сделала самое глупое, что могла: начала наводить порядок, аккуратно сложила покрывало, разгладила складки и стряхнула пыль. Я повернулась к нему спиной, подошла к очагу, снова принялась готовить для него свежий настой. Князь лишь смотрел на меня, не отрывая взгляд.

Спустя некоторое время он заговорил:

— Спасибо, что вытянула меня.

— Я этого не сделала, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Рану я могу залечить. Но проклятье зверя… — я замялась. Мне не хотелось говорить, что я не в силах ему помочь. Но и лгать, будто всё позади, я не могла.

Мне показалось, что в полумраке его глаза на мгновение блеснули жёлтым огнём.

— Князь, я сейчас сделаю настой, а потом… — как ни в чём не бывало продолжила я. В это время я обычно меняла ему повязку, рассказывая легенды.

Он тихо рассмеялся.

— Думаешь, я не знаю, что со мной происходит? — произнёс он. — Лисения… Так тебя зовут? Во мне просто кипит ярость. Я чувствую эту злость в своей крови.

Я замерла, внимательно разглядывая ступку с травами. Мне трудно было просто посмотреть ему в глаза.

— Уходи к костру. Там рассказывай свои истории. Сейчас же.

Он резким движением поднялся с лавки, стремительно подошел ко мне и посмотрел на меня с такой яростью, что я, оставив настой, выбежала из палатки.

Глава 24

Я сидела у костра, угрюмо разглядывая переваренную кашу. Ответственный за еду дружинник раздал нам сухой хлеб и по кусочку вялого мяса в дополнение. Мне же ни один кусок в горло не лез.

А, впрочем, чего я ожидала?

«Здравствуй, князь. Раны я тебе залечила, а вот от волчьей болезни не спасла. Будешь бегать по лесам диким зверем, охотиться на своих же друзей.»

«Лисения, моя спасительница, без помощи твоей не справился бы я…»

«Князь, скоро твоё тело болеть будет ужасно, и кости будут трещать…»

«И за это тебе спасибо, предупредила».

Прокручивая эти глупые, горькие диалоги в голове, я и не заметила, как перестала слышать всё вокруг.

— Лиска…

— Эй, Лиска? — голос Милана выдернул меня из вязких, словно трясина, мыслей.

— Что-то тебя совсем Чернолесье в грусть да тоску затягивает, — сказал он. — Говорят, с непривычными такое бывает.

Милан на секунду замолчал, нахмурился, будто обдумывал что-то про себя.

— Говорили, и меня затянет, — добавил он. — А я, выходит, не слишком к этим лесам восприимчивый.

Я посмотрела на его неуклюжие, но искренние попытки развеселить меня и невольно улыбнулась. Младший давно заметил, что кашу с мясом я почти не ем, а больше люблю сладкое, и потому без лишних слов утащил у меня кусок мяса, заменив его горстью ежевики из своего кармана.

— Ты бы это… — продолжил он, — заканчивала одна в шатре сидеть. Я тут у мужиков видел бирюльки. А завтра дружинники вообще кулачные бои хотят устроить.

Он широко раскинул руки и тут же начал драться с воображаемым противником. Я едва успевала уклоняться от его локтей, чтобы он ненароком не задел и меня. Милан явно выходил победителем в этом неравном, но очень серьёзном бою.

— Вот, Лиска, — выдохнул он, изображая победный удар, — выберешь себе чемпиона. Весело будет…

Мужики перестали смеяться, лагерь затих. Милан вдруг осёкся на полуслове и резко выпрямился.

Я подняла голову и увидела князя Драгана Мурома.

Он шёл со стороны шатров; рядом — староста и ещё несколько мужиков. Под плотным плащом угадывалась кольчуга, так ловко скрывающая повязки. Он держался ровно, шагал быстро, твёрдо чеканя шаг. Если бы я не знала наверняка, ни за что не поверила бы, что под этим плащом прячется рана, а за спокойным, рассудительным взглядом князя скрывается зверь.

Как только князь подошёл к кострищу, лагерь зашевелился.

— Князь! — дружинники спешили поздороваться лично.

— Долго мы ждали вашего возвращения!

Мужики поднимались с мест: кто-то радостно окликал его, кто-то низко склонял голову.

Драган Муром остановился у костра.

— Веселье сворачиваем, — сказал он негромко, но так, что слышно было всем. — Никаких кулачных боёв. Мне тут ещё избитые дружинники посреди Чернолесья не нужны. Я ясно выразился?

Смех стих.

— Как скажешь, княже…

— Младший, — он повернул голову к Милану. — Передай всем. И скажи, что дозорных я проверю лично. Чтобы все были на местах.

Милан, ещё секунду назад расслабленно сидевший у костра, не сразу понял, что это приказ, который исполнить нужно сейчас. Но пристальный взгляд князя заставил его вскочить с места.

— Есть, князь.

Младший улыбнулся, махнул мне рукой и быстро исчез между шатрами.

— А как вернёмся в город, — продолжил князь, — устрою вам тренировочные бои. Всем веселья хватит.

Кто-то снова склонил голову, кто-то облегчённо выдохнул.

— Рады, что вы вернулись, князь, — донеслось от сидевших с другой стороны костра. — А то скука тут нас совсем одолела. Волка-то выследили?

— Нет, — ответил князь тихо. — Он ушёл вглубь леса.

И на одно короткое мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнул жёлтый, жадный до расправы блеск.

— И за лесом смотреть нужно лучше, — продолжил князь. — Не расслабляться. Мы тут давно не одни.

Он обвёл лагерь строгим взглядом. Смех исчез окончательно. Кто-то нервно кашлянул, кто-то подтянул ближе своё оружие.

Я опустила глаза.

Неужели он почуял? Но как? Он не мог знать. Просто не мог.

Баюн частенько ошивался вокруг лагеря. Уж больно, коту-оборотню полюбилось бродить здесь в обличье молодых девиц: звать, манить, заманивать, а потом гонять по лесу слишком храбрых и самоуверенных дружинников князя.

Князь перевёл взгляд на меня и кивнул в сторону шатра.

— Лисения. Доешь, и зайди ко мне.

Едва полог шатра опустился за моей спиной, князь резко обернулся и посмотрел на меня.

— Старшина рассказал мне о твоём предложении, — сказал он без предисловий.

Драган Муром шагнул ближе, схватил меня за запястье так крепко, что вырваться я не смогла, и притянул мою ладонь к своему лицу.

— Откуда такая уверенность, что мы с тобой вдвоём через эти ворота пройдём? — спросил он тихо.

Сильные пальцы сжали моё запястье. Князь наклонился слишком близко, настолько, что я чувствовала его дыхание у самого уха. Другая его ладонь легла мне на плечо, удерживая, не позволяя ни отступить, ни отвернуться.

И в его жестах, в каждом движении было что-то чужое, совсем не человеческое. И такая близость к нему пугала меня до дрожи. Я попыталась вырвать ладонь из его руки, но он лишь притянул меня ближе.

Князь наклонился, уткнулся лицом мне в волосы и принюхался, как дикий зверь.

— Сладко пахнешь, — произнёс он почти шёпотом. — Но запах… не только твой.

Боль вспыхнула в плече: его пальцы сильнее сжали мою руку.

— Будь осторожнее, лекарка, — сказал он.

Я по-настоящему испугалась.

— Ещё раз спрошу, — тихо произнёс он. — Откуда такая уверенность, что мы с тобой вдвоём пройдём через эти ворота? И сумеем вернуться назад?

— Я знаю точно…

— Слова нужно выбирать, — перебил он. — Особенно, когда от тебя тянет таким особым запахом.

Он медленно втянул воздух, раздувая крылья носа, и мне стало ясно: зверь в нём чувствует всех, с кем я говорила в последние дни.

— Это не я, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это кот-оборотень. Баюн. Он мне подсказал.

Князь замер. А потом насмешливо улыбнулся. Он отпустил меня из своих объятий. Налил из железного котелка приготовленный для него отвар в кружку, сел на лавку и посмотрел на меня.

— Тогда расскажи всё.

— Я заключила сделку с ведьмой, — начала я, стараясь говорить быстро и не упускать деталей. — И в лесу встречала Баюна. Они оба уверены: меня пообещали Мёртвому царю… Рано или поздно он придёт за мной и утащит мою душу в Навь. Кот подсказал про живую воду…

Князь смотрел на меня, не перебивая, спокойно попивая отвар.

— Ты правда думаешь, что сможешь обхитрить Мёртвого царя? — хмыкнул он. — Я-то полагал, ты умнее.

— Нет, — ответила я. — Я просто хочу снова стать частью мира живых. Поэтому и думаю идти за живой водой.

Он пристально смотрел на меня, и теперь, в тусклом свете жаровни, его глаза отчётливо блестели в темноте.

— В Навь? — переспросил он. — В мёртвый мир?

Я нервно прошлась вдоль шатра, затем села на лавку напротив него. Князь же, не теряя времени, стянул через голову кольчугу и бросил её на пол.

— Мои руки холодеют. Я всё ближе к тому миру. А вы, мой князь… — я запнулась на мгновение, но всё же договорила: — вы уже почти мертвец. Очень скоро в вас будет больше от зверя, чем от человека.

— Не буду я волком, — отрезал он.

Я посмотрела на него с откровенным недоверием.

— Будете, — тихо сказала я. — Это в вас зверь спорит.

Он резко стянул с себя рубаху и, поморщившись, попытался сам распустить повязку.

— Поможешь, — попросил он и сел ко мне спиной.

Я подошла ближе. Руки дрожали от близости и осознания того, что сейчас он не спит. А в палатке мы одни. Я осторожно взялась за бинт, начала разматывать его слой за слоем.

— Поднимите руку, князь Муром, — тихо попросила я.

— Драган.

— И… повернитесь немного.

Он послушно сдвинулся, пересел и теперь оказался лицом ко мне. Я стояла между его колен, стараясь не задерживать взгляд на его лице. Пальцы путались, ткань прилипла к ране, и я никак не могла её оторвать. Я злилась на себя за эту неловкость.

Князь первым нарушил тишину:

— Я не должен стать волком.

Я старалась не касаться его оголённой кожи, он же умело смущал меня. Старый бинт никак не хотел отходить от раны. Мне пришлось потянуться за мокрой тканью, и осторожно размачивать сухую, застывшую кровь.

— Как только появятся первые признаки… шерсть, клыки, — он качнул головой. — Мирдан с Волемиром должны убить меня.

Я замерла, сжимая бинт в руках.

— Ты им поможешь, — продолжил он.

— Я? У меня нет такого опыта, князь…

— Ты скажешь им, когда придёт время, — перебил он. — Как только увидишь, что человеческого во мне больше нет. Сразу побежишь к ним и скажешь одно слово: «Пора». Решение будет на тебе, Лисения.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Но пока… — он выдохнул, словно принимая собственный приговор, — мы с тобой отправимся в Навь.

Глава 25

После «возвращения» князя Мурома в лагерь дружинники, ещё недавно жаловавшиеся на скуку, готовы были выть от усталости и изнеможения. Князь, который и сам не оправился до конца, не жалел ни себя, ни других.

Старшина обходил стоянку, проверяя оружие; двое дружинников точили мечи и ножи, проверяя остроту копий. Ещё один мужик заготавливал стрелы, а в другом углу, у костра, несколько человек перетягивали щиты свежей кожей. Простоя не было, как и отдыха. Каждый был занят делом, и даже разговоры велись вполголоса.

С самого утра Мирдан, по его же мнению, без вины наказанный, был приставлен помогать мне. Он перетаскал в шатёр старшины, куда меня переселили, все травы и все лечебные инструменты.

А мне предстояло проверить каждую связку и каждую склянку, подготовить походные сумки с лекарствами первой необходимости. Собрать большой сундук с бинтами, травами и растворами на случай тяжёлой болезни или ранения в лагере. Заготовить простыни и чугунки, составить список недостающего. Мне даже выделили охранников, чтобы сходить с ними в лес и собрать необходимые травы.

Князь сам тщательно осмотрел узлы, объяснил одному из дружинников, какие продукты лучше везти вместе, а какие — отдельно. Велел не хранить все запасы в одной телеге. Потом вовсе удивил молодого парня заданием: самому разложить мешки так, как он счёл бы правильным для погрузки. И громко добавил, что позже придёт проверить.

Я стояла у шатра и наблюдала за этой суетой. От запаха множества трав у меня закружилась голова, а от бесконечного ворчания Мирдана хотелось сбежать одной в лес.

— Вы так оси проверили? — громкий голос князя пронёсся по лагерю.

— Ну…

— Телегу перевернуть, колёса прокрутить! Я говорил проверить, а не просто посмотреть на них! Живо!

— Да, княже, — отозвались те самые люди, что ещё вчера изнывали от скуки.

Князь сам схватился за низ большущей телеги. К нему тут же подскочил староста, а следом — и те пятеро дружинников, которые всего несколько мгновений назад радовались, что им досталась лёгкая задача: всего лишь взглянуть на колёса телег.

Когда колёса взлетели в воздух, князь прошёл мимо меня, раздавая новые указания. А под плотным плащём, у самого сердца, начала темнеть ткань его кожаных одежд. Я заметила это сразу же.

— Чего смотришь? — голос Мирдана раздался совсем рядом.

Я вздрогнула и обернулась. Мужчина стоял, скрестив руки на груди. Он проследил за моим взглядом и сразу понял, на кого я смотрю.

— Князь работает, и тебе хватит отлынивать. Пошли, насмотрелась, — грубо рявкнул он, хватая меня за плечо.

— Доспех потемнел, — сказала я негромко. — Князь рану растревожил.

Мирдан помолчал. Ещё раз проследил за князем, внимательно уставился ему на грудь и еле заметно кивнул.

— Ну тогда иди, — бросил он уже тише. — Помоги ему. Чего встала.

— Князь, у тебя… — крикнула я.

Я уже собралась сделать шаг вперёд, позвать его громче, потому что князь быстро удалялся от шатров, как вдруг Мирдан схватил меня за запястье и дёрнул с такой силой, что рука заныла от боли.

— Тебя просили держать ранение в тайне, — сказал он, уставившись на меня свирепым взглядом. Его лицо оказалось так близко, что я чувствовала дыхание на своей щеке.

— Он вернулся живой. Его видели все. Какой смысл скрывать?

— Видели, но они не знают о ране. Тут, в лесу, может, и самые верные люди, — Мирдан понизил голос ещё сильнее. — Но мы скоро идём в город, а там всё иначе.

Я вырвала руку из его цепкой хватки.

— Объясни, — сказала я. — Я не понимаю, о чём ты.

— Драган, может, и родился сыном князя. Да только над дружиной, что по Чернолесью ходит и войском управляет, стоит тот, за кого голос отдали. А в раненом могут и усомниться. Поняла?

Я сделала шаг назад, отступая от такого напора, и наконец смогла посмотреть ему в глаза.

— Князь не просил меня молчать, — ответила я. — И, думаю, он сам разберётся, что говорить, а что — нет.

Мирдан посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом плюнул мне под ноги, распахнул полог шатра.

— Я тут запах трав выветрю. А ты не стой. Рана сама себя не залатает.

Князь ушёл так быстро, что я потеряла его из виду. Лагерь, который раньше хорошо просматривался, теперь казался переполненным людьми: все ходили из стороны в сторону, занятые делами. Я пошла между палатками, обходя мешки с запасами и оружие, оставленное на время прямо на земле.

Меня догнал Милан. Он тоже был занят поручениями князя, и я уже думала, что не увижу его до самого ужина.

— Жаль, меня к тебе не приставили, — пробормотал юноша.

— И правда, с тобой точно было бы веселее. Но ты не думай, что там легко. Мирдан и мешки, и сундуки таскает.

— Так и я ношу. Соль грузил, — сказал он, пряча руки за спиной.

— Что там у тебя? Ты поранился? Дай посмотрю, — сказала я, стараясь заглянуть ему за спину.

Парень ловко увернулся и отскочил назад.

— Я думал подарок тебе сделать. Представь, шёл вдоль лагеря и вдруг увидел цветок. Сразу сорвал, чтобы не потерять из виду, и тут же к тебе побежал. Это же тот самый, что ты искала?

Он протянул ладонь с маленьким полевым цветком: абсолютно бесполезным в лечебных целях.

— Нет, не такой, — сказала я, смеясь.

— Ну вот… А я думал, ты обрадуешься и обнимешь меня в благодарность.

— Давай я лучше потом расскажу тебе, как выглядят лечебные цветы, — ответила я.

— Жаль, — он почесал затылок. — Мне… нравилось с тобой тут говорить. Когда в город вернёмся, ты, наверное, в деревне останешься. Я буду скучать.

И я заметила князя. Быстро попрощавшись с младшим, я побежала за ним.

Муром и правда стал строже, чем прежде. Останавливал дружинников, придирался к мелочам: не так держат копьё, неаккуратно стягивают щиты, неверно распределяют мешки.

— Князь, — тихо позвала его я.

Драган Муром стоял, неотрывно глядя вглубь леса. День постепенно клонился к вечеру, тени удлинялись, небо заволакивало темно-синей пеленой.

— Князь… — я осторожно взяла его за руку.

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Рана, — я кивнула на его бок, на медленно расползающееся пятно проступающей крови. — Моя работа пропадает понапрасну.

— Ну, пойдём.

Он развернулся и зашагал к лагерю широкими, уверенными шагами. Я побежала следом: там, где он делал один шаг, мне приходилось делать три. Он вошёл в палатку первым, и я, едва догнав его, тут же последовала за ним.

Князь уже успел снять кожаный доспех и как раз собирался стянуть рубаху. Я отвернулась и направилась к очагу за горячей водой. Чувствовала: снова придётся отрывать этот бинт.

— Почему ты отвернулась? Ты же видела всё, — спросил он, присаживаясь на лавку и отбрасывая испорченную рубаху в сторону.

— Не всё, — ответила я. — Я точно вижу лишь одно: как вы, князь, собрались умирать. Вот это я вижу.

Перевела я тему, а он перестал улыбаться и посмотрел на меня серьёзным взглядом.

— Я с тобой в Навь собрался, а не умирать.

— Нет, это не одно и то же. Вы не верите в исцеление.

Я подошла к нему. Пока он сидел прямо, рана оставалась в тени. Я надавила ладонью ему на грудь, заставляя откинуться назад. И теперь, в свете огня, я могла разглядеть рану. Он, сидя на лавке, облокотился о столешницу: слишком уж расслабленно для человека с таким ранением.

Он с вызовом смотрел на меня.

С тех пор как в нём поселился волк, я не всегда могла по взгляду понять, злится он или пребывает в хорошем настроении. Я наклонилась к его груди и принялась медленно отводить края повязки в сторону, стараясь не повредить уже наложенные швы.

— Да? И с чего ты это взяла? — рассмеялся он и перекинул косу мне за спину.

— Щекотно, — объяснил князь, заглядывая мне в глаза.

Я не собиралась отвечать. Но он перехватил меня за руку, не давая промочить прилипший бинт.

— Вам же больнее будет…

— Расскажи, почему ты так решила.

Я устало выдохнула, принимая участие в играх этого человека.

— Князь.

— Драган, — поправил он меня.

— Драган, вы заставляете всех переделывать работу по нескольку раз, объясняете каждое своё действие, хотя порой достаточно было просто приказать. Вы при мне показали старшине, где лежат важные бумаги и вещи, — сказала я, загибая пальцы.

— А ещё вы не велели мне хранить вашу рану в секрете. Вы просто решили умереть.

Он перестал улыбаться и посмотрел на меня грустным, усталым взглядом.

Пользуясь его задумчивостью и редким спокойствием, я принялась поливать его грудь тёплой водой, осторожно снимая бинт. Затем нанесла в рану свежий слой мази и смазала засохшую корочку маслом, чтобы новый бинт не приклеился и не причинил ему лишней боли.

Я собрала всё, что нужно было сжечь в костре, и направилась к выходу.

— Я знаю, что такое смерть. Я принимаю её и уважаю решение богини смерти, — тихо прошептал он.

— Я тоже знаю, что это такое. Я лекарь, меня так учили, — ответила я.

Когда я вышла из палатки, ночь уже опустилась на лагерь. Воздух был холодным, липким, а ветер бродил между шатрами, цеплялся за пологи, тихо скрипел верёвками.

Я привыкла к вечерам в лагере. Обычно в это время слышался смех, ругань, звяканье котелков, пахло мясом и дымом. Сегодня же было на редкость тихо. Несколько приглушённых голосов доносились издалека, кто-то ещё остался у костра.

Я подумала, что завтра мы, должно быть, снова тронемся в путь, и решила подойти к огню: поесть и вернуться спать.

Я шла одна вдоль телег. Странные корявые тени деревьев поглощали свет вокруг. Колёса в ночи выглядели слишком большими, казалось, что за ними скрываются лесные твари.

С каждым шагом ощущение чужого взгляда становилось всё более навязчивым. Мне показалось, что огромная бесшумная тень, выбежав из-за телеги, проскочила за палатку, и, словно дикий зверь, кружила вокруг меня.

Я представила, что кто-то из дружинников решил пошутить, напугать меня.

Или просто один из них отошёл за телегу по своим делам?

Я прислушивалась к этой подозрительной тишине. Ждала шагов, приглушённого смеха, грубого окрика.

И тут раздался звук. Когти медленно прошлись по деревянным доскам.

— Кто здесь? — шёпотом спросила я, избавляясь от этого дурацкого наваждения.

— Выходи немедленно, мне не смешно.

Я резко обернулась. Позади никого не было. Только телеги, несколько мешков и дрожащие тени. Я колебалась: идти дальше к костру или побежать в палатку к князю. Но стоять на месте оказалось страшнее всего.

Ветер принёс запах гнили, мокрой шерсти и сырого мяса.

Я решила бежать к костру на свет. И только собралась сделать шаг, как в звенящей тишине раздалось глухое, протяжное рычание. Страх сковал моё тело так, что я не могла даже повернуть голову.

Когти снова процарапали дерево, оставляя след.

Я снова огляделась, уже медленно, стараясь не делать резких движений. В темноте, над телегой, светились жёлтые глаза огромного хищника.

Глава 26

Жёлтые глаза смотрели прямо на меня. Зверь не моргал, не двигался.

Я думала, может, смогу проскочить мимо, может, мне хватит сил добежать до костра, позвать на помощь. Но огромный зверь, наблюдавший за мной сверху, медленно подошёл к краю телеги. Он пригнулся так, что живот коснулся досок, а из-за бортов телеги торчали уши и спина.

Я огляделась по сторонам в поисках людей. Вокруг не было никого.

Волк укрылся от меня в засаде. Но яркие глаза всё так же следили за мной сквозь щели. Я видела, как тело зверя вибрирует мелкой дрожью, готовое сорваться за добычей. Он играл со мной.

Я медленно развернулась, стараясь всё время стоять лицом к телеге, к волку, и маленькими осторожными шагами начала отступать.

Хоть бы не упасть.

Раздался скрежет когтей по дереву и огромная туша взлетела в воздух тёмным, тяжёлым пятном. Волк приземлился на землю мягко, почти бесшумно. Запах мокрой шерсти стал сильнее и отчётливее. От страха мне скрутило живот.

— Хороший… мальчик… ты же хороший волк? — я пятилась назад, не сводя с него глаз.

Я боялась отвести взгляд и не могла смотреть ему прямо в глаза. Я не знала, что он сочтёт слабостью, а что — угрозой. Я смотрела в одну точку: на его огромную пасть. Волк демонстрировал пугающий оскал, показывая все свои зубы. Белая пена стекала с клыков и капала на землю, внушая ещё больший ужас.

— Всё хорошо… да? — я выставила руки перед собой в защитном жесте.

Так глупо — пытаться заговорить, отвлечь волка. Но я надеялась, что кто-нибудь услышит мои слова или рычание зверя. Хищник же медленно наступал, заставляя меня отступать с тропинки вглубь лагеря. Мне казалось, что ему нравится пугать меня, что его забавляет мой страх.

Но стоило мне замолчать, перестать говорить с ним, называть его хорошим или красивым зверем, как волк тут же пугал меня: то низким, утробным рычанием, то вспахивая землю огромной когтистой лапой.

Волк резко посмотрел в сторону. Он злобно зарычал и начал оглядываться.

Я услышала шёпот: вокруг меня, между телегами и палатками, люди сходились в плотное кольцо. Я различила голос князя:

— Медленно подходим. Ещё шаг вперёд.

Я видела, как мужики с рогатинами осторожно окружали нас. Волк лишь сильнее злился: пригибался, рычал, резко бросался в разные стороны, оборачиваясь на каждый шум. А воины тем временем стекались со всех сторон, сжимая круг.

— Плотнее. Держать кольцо…

Блеск множества наконечников появлялся из-за телег и оград. Люди князя Мурома знали, что делают: они по очереди кричали на зверя с разных сторон, заставляя его нервничать, метаться, переключаться с одной цели на другую.

Внезапно стало светло. С разных сторон вышли мужики с факелами. Я заметила Волемира, он как раз поджигал их и раздавал дружинникам. Те тут же сомкнули круг, отрезая волку путь огнём.

В воздухе мимо меня пролетела стрела. Она вонзилась волку в бедро, заставив зверя взреветь.

— Не стрелять! — прокричал князь, делая шаг вперёд.

Волк-оборотень был куда больше обычного зверя, и такая рана не сковала его движений. Стрелы лишь злили его. Он начал метаться, наступать, будто проверяя каждого из людей князя на прочность. Рычал на одного, переводил взгляд на следующего, выискивал слабину.

Окружённый толпой, волк бросался на людей. Повсюду раздавались крики, лязг металла и звериный вой. И снова — крик.

И вот оборотень снова вспомнил обо мне.

Хищник сделал свой выбор. Чёрное тело зверя рванулось ко мне. Его пасть оказалась прямо перед лицом. Я почувствовала смрадный запах дыхания, горячий и гнилой.

— Лиска, беги! — в этой суматохе я сумела разобрать крик Младшего.

Резкий удар пришёлся в бок. Меня отбросило в сторону, я вцепилась пальцами в траву. Перед глазами мелькнул лишь плащ князя.

Волк снова отскочил, он не стал нападать на князя, а тут же прыгнул на дружинника, спешившего мне на помощь всего с одним клинком.

Но этого клинка было недостаточно. Короткое лезвие не позволяло держать дистанцию. Волк мгновенно сократил расстояние, обрушился на человека и повалил его на землю.

Раз и брызги крови окропили траву.

Я зажмурилась. Звуки стали в сто раз громче: крики мужиков, рычание зверя, рвущего свою добычу, лязг металла.

А потом всё поглотила тишина.

Когда я открыла глаза, передо мной стоял князь, краем плаща стирал кровь со своего меча. Но смотрел он не на клинок. Я проследила за его взглядом.

— Младший… Милан, — тихо позвала я.

Он лежал посреди тропы, на спине, глядя в небо. Младший не двигался и не говорил ни слова. Его грудь не поднималась. Часть меня, которую я отчаянно отказывалась слушать, шептала, что всё закончилось не так, что этого просто не может быть.

Мне не хватило сил подняться, и я поползла к нему. Слёзы застилали глаза, руки дрожали. Я поднесла пальцы к его носу: хотела почувствовать дыхание. Но я не смогла совладать с дрожью в руках и просто легла ему на грудь. Я боялась, что не услышу удара его сердца.

— Контур. Восстановить контур. Проверить лагерь, — раздавался над нами суровый голос князя.

— Мешок у парнишки остался…

Князь наклонился и попытался отвязать мешок с солью и золой от пояса Младшего.

— Он сейчас оправится, встанет и сам… Это его работа… — тихо шептала я, отталкивая руки князя.

Я не могла смириться с тем, что кто-то другой заберёт его вещь. Мне было так больно, я хлопала его по щекам, звала по имени, умоляла проснуться.

— Лисения, — рука князя коснулась моего плеча.

— Сейчас нужна твоя помощь раненым, — сказал он и попытался поднять меня, оттащить в сторону.

Но я верила, что вот сейчас Младший откроет глаза. Я не слышала, что говорил князь. Для меня его не существовало: он был где-то далеко.

Когда же сильные руки Мурома потянули меня прочь, на меня навалилась страшная паника и безысходность. Глаза застилал туман. Я била его по груди, царапала руки, но железная хватка не ослабевала. Тогда князь резко прижал мою голову к своей груди и одной рукой перехватил мои запястья, заглушая мой крик и подавляя волю.

Я слышала, как он спокойно продолжал отдавать приказы, словно ничего не произошло.

— Волемир, промыть раны тем двоим.

— Лекарка?

— Не поможет нам до утра…

Он говорил обо мне так, будто меня здесь не было, будто я не стояла среди них. А потом и вовсе оторвал меня от земли и потащил в сторону.

Я билась из последних сил, мне так хотелось вырваться, убежать, остаться с Младшим. Я не заметила, как оказалась на княжеской лавке, завернутая в одеяло и придавленная тяжёлым телом князя, который удерживал меня.

Когда силы окончательно оставили меня, я просто перестала сопротивляться. Тело вдруг стало чужим и тяжёлым, руки не слушались, я не могла пошевелить даже пальцами. Князь почувствовал это сразу и отпустил.

Он молча сел рядом, подтащил чан с водой поближе. Я услышала, как плеснула вода. Потом князь намочил тряпку в том самом тазу, который я использовала уже не раз, промывая его раны.

Муром начал умывать моё лицо, шею, руки. А я просто смотрела на воду, не открывая глаз. Наблюдала лишь, как вода постепенно темнеет, становится красной.

— Скажи, что он жив… — прошептала я. — Может, живая вода?..

Глава 27

Над головой нависало тяжёлое серое небо. Тучи были настолько плотными, что затянули собой и солнце, и луну. Вязкие капли дождя застыли в воздухе, прилипали к одежде и коже. Лес за поляной казался синим: дальние стволы сливались в холодную, мутную стену. Ветер почти не шевелил ветви.

Стояла ужасная жара, мешавшая и жить, и дышать.

На холме сухие брёвна лежали друг на друге; между ними просачивались мох и земля, а с краёв деревянных помостов свисала ткань. Это два могильных алтаря.

На первом сооружении из брёвен лежал Милан. Он спал.

Руки были сложены на груди, пальцы чуть согнуты, словно он всё ещё держал что-то важное и не хотел отпускать. Лицо оставалось слишком спокойным. Кожа уже потеряла тепло, стала матовой, бледной. А взгляд был пугающе пустым.

Между пальцами я крутила цветок с жёлтыми лепестками, который легко перепутать с лечебным. Он уже начинал вянуть: лепестки поникли, стебель согнулся, а оранжевый сок окрасил мои пальцы. На поясе у меня висел мешочек с солью и золой, перевязанный красной тесьмой.

Я держалась за эти предметы, потому что только они придавали мне сил.

Я ни с кем не говорила. Просто не могла говорить. Даже если ко мне обращались, я не слышала слов. Смотрела вперёд: сквозь ткань, сквозь брёвна. И в какой-то момент изображение перед глазами начало расплываться, превращаясь в бесформенное, мутное пятно.

Мои глаза, несмотря на всё внутреннее сопротивление, тянулись к соседнему постаменту. На таких же брёвнах, как и у моего Милана, лежал волк, пропитывая своей кровью белоснежную ткань.

Тело оборотня после смерти изменилось. Оно не стало человеческим и не осталось звериным. Кости проступали под кожей странными изломами; морда вытянулась и одновременно словно осела, лапы искривились, но так и не стали прямыми до конца. Шерсть сбилась клочьями, местами облезла, обнажая серую кожу.

Он не стал человеком после смерти, не сбросил звериную форму, не вернулся обратно. Тело его застыло в неподходящий момент.

Я ненавидела его за это.

За то, что он не смог остаться человеком, за то, что не подавил свой голод, за то, что убил.

Князь медленно обошёл алтари. Муром подошёл к волку. Сначала бережно закрыл существу глаза, подложил под голову целебные травы, положил руку ему на грудь.

Князь закрыл глаза и начал читать молитву. До меня не доносилось ни звука. Но я видела это по его лицу: по тому, как сжимались губы, как опускались плечи.

Он молился за волка.

Все чувства, все невысказанные слова навалились на меня разом. Грудь разрывала ярость, слёзы душили.

Ненависть во мне была настолько сильна, что стоило мне задержать взгляд на волке, как возникало желание собственными руками разрушить этот алтарь, раскидать каждое бревно по полю. Он не заслужил этого очищающего душу огня.

Но у меня не было сил.

Я едва дошла до алтаря. Ноги будто налились свинцом, к носу подступал тяжёлый запах шерсти. Волк и здесь не давал нам с Миланом остаться вдвоём.

Я опустилась рядом с младшим, с трудом удерживая равновесие. Осторожно разжала пальцы и вложила ему в ладонь мешочек с солью и тот самый полевой цветок.

— Прости… — прошептала я, уже не в силах сдерживать слёзы.

Как только я отступила назад, Муром коснулся факелом сначала сена под ногами Младшего, потом — тела волка. Сильный огонь мгновенно объял их. Волна жара хлынула на меня, дым повалил со всех сторон, глаза пронзила резкая боль.

Я сделала ещё шаг назад, не в силах отвести взгляд. В воздух взметнулся пепел, искры цеплялись за него, и реальность стала непроглядно серой.

А потом я просто ушла.

Весь день я игнорировала всех остальных, хотя и слышала их разговоры. Слышала, как князь запретил искать причины, обсуждать, почему контур не замкнулся, гадать и искать виноватых.

Согласились, что так будет правильнее. Пересказывали смешные и глупые истории про Младшего. И от этого мою душу разрывало ещё сильнее.

А я знала причину. Я была уверена. Знала, что волк выбрал не того.

К вечеру в сердце образовалась огромная дыра. Я с трудом дошла до шатра, в котором жила последние дни. С каждой минутой мне становилось всё хуже. Ярость и злоба ушли, осталась лишь печаль, давящая с такой силой, что я могла только лежать. Я забралась на лавку, прижала ноги к животу и смотрела, как тихо гаснет огонь. Потом — как тлеют угли. А затем перед глазами остался лишь мрак.

Стоило мне закрыть глаза, и я снова видела его лицо.

И чувство вины наваливалось вновь.

Не знаю, сколько времени я так пролежала, но вдруг полог шатра резко отворился, впуская тихие звуки лагеря и аромат свежеприготовленного ужина.

Я лежала на лавке, когда пришёл Волемир. Это была его палатка, его вещи — не могла сердиться на него, но и рада его присутствию не была. Я перевернулась на другой бок, оказавшись к вошедшему спиной, и принялась разглядывать еле различимые узоры плетения ткани шатра.

За моей спиной раздались шаги, но я чувствовала, что он всё ещё здесь, в шатре.

— Я это… в общем… — неуверенно начал он.

— Я хотел сказать, что ты же лекарка. Ты бы зашла к князю. Понимаешь, о его ранении знает всего несколько человек. И никто из нас не может помочь лучше тебя. Да и сам князь никого к себе не подпускал вчера…

Его голос постепенно растворялся в тишине, превращаясь в лёгкое бормотание.

— Я имел в виду, чтобы ты прямо сейчас зашла. — сказал он громче.

Волемир коснулся моего плеча, возвращая меня в серую реальность.

Я сама не понимала, как поднялась и как так быстро добралась до княжеской палатки. Но стоило откинуть полог, как перед глазами предстала тяжёлая картина.

Князь сидел на лавке без рубахи, сгорбившись. Рана снова разошлась: порванные нити торчали в стороны, кровь стекала по боку и тягучими каплями падала вниз.

Неловкими пальцами он снова ухватился за нить и потянул её. На лбу выступили капли пота, края раны разъехались ещё сильнее, и вид у неё стал совсем плохой. Таз с горячей водой для промывания стоял в стороне, нетронутый.

— Ты только хуже делаешь, княже, — сказал Волемир, подходя ближе.

В другой день я была бы полностью на стороне старшины и сама отчитала бы князя. Но сегодня у меня просто не было ни желания, ни сил. Я сняла воду с огня и подошла вплотную к князю. А Муром, будто меня вовсе не было в комнате, продолжал тянуть за нити. Смотреть на это было невыносимо.

Я резко подалась вперёд и оттолкнула его руку. Князь поднял голову. Наши взгляды на секунду встретились, и я тут же отвернулась. Молча начала доставать инструменты.

Князь, облокотившись на стол, закрыл глаза и больше не сопротивлялся.

Как только я закрепила бинт, стало ясно, что в комнате мы остались одни. Князь Муром внимательно смотрел на меня. Когда он выпрямил спину, я, хоть и стояла, была выше, всё равно почувствовала, как его взгляд давит, прижимает к месту.

— Лисения… — начал он тихо.

Я хотела отойти, но он потянулся ко мне. Поднял руку, коснулся талии, его пальцы сжали мой бок. Он хотел притянуть меня к себе.

Я сделала шаг назад, скинув его руку, и быстро направилась к выходу.

Мне не нужна была ни жалость, ни его поддержка.

Уже за пологом почувствовала, как глаза жжёт. Слёзы выступили сами собой, и я стёрла их ладонью, не останавливаясь.

Ночью, когда весь лагерь уснул, я слушала звуки леса: где-то вдалеке свои истории рассказывала сова, а деревья переходили с места на место.

Я чувствовала, как тяжелеют веки, а желудок сводит от голода.

Снова открылся полог. Звук ткани, тянущейся по земле, показался оглушающе громким. Шаги приблизились, и я почувствовала, как надо мной нависла чья-то тень.

— Хватит. Поешь. Завтра тебя ждёт тяжелая дорога.

Глава 28

После знойной, липкой жары и дыма, осевшего в лёгких, ночной ливень принёс облегчение. Пусть ноги вязли в грязи, но я, наконец, могла дышать прохладным воздухом, наполненным запахом свежей травы.

Перед моим лицом маячил плащ князя. Он шёл быстро, уверенно, легко перепрыгивая через поваленные ветром деревья. Сначала Муром останавливался и подавал мне руку, старался придержать. Но его касание ощущалось неверным, неправильным. Я отступала, делала шаг назад, ждала, пока он уберёт руку.

Теперь князь не предлагал помощи и не пытался заговорить со мной. Он перебирался через очередное бревно, разворачивался, складывал руки на груди и молча следил за тем, как с этим препятствием справляюсь я.

Когда в очередной раз я поскользнулась и чуть не упала лицом на мокрое бревно, он резко схватил меня за локоть и раздражённо прошептал:

— Потерпишь, а то мы совсем не дойдём.

Мне пришлось признать его правоту. В конце концов князь решил поступить иначе, видимо, ему надоело ждать и оборачиваться. Он пропустил меня вперёд и шёл следом, не отставая ни на шаг, подхватывая меня сзади, когда я оступалась. Лишь изредка он останавливал меня, кивком указывая направление.

Дважды мы останавливались на перекус. Ели в полной тишине припасённые лепёшки.

Мы шли заметно быстрее, минуя поляны и заросли кустов. Драган не смотрел на карту и не держался тропы. Но его уверенность заставляла меня думать, что он знает, куда мы идём. Потеряться в Чернолесье никак не входило в мои планы.

Солнце медленно клонилось к горизонту. Совсем скоро ночь спустится на лес. Я хотела спросить князя, где мы заночуем. Идём ли мы в Навь вообще? Знает ли он, как туда попасть? Но упрямство мешало мне озвучить эти вопросы.

Постепенно лес перестал быть таким ярким, деревья вдали начинали сливаться в серую полосу. И вдруг я заметила движение.

Просто ветер — подумала я.

Но в тот же миг часть веток отклонилась в сторону, противоположную движению остальных деревьев. Я моргнула, протёрла глаза. Нет, не показалось.

Это был корчун. И он шёл на нас.

Я остановилась и резко начала отступать, пока не врезалась в князя. Обернулась и схватила его за руки, пытаясь подтолкнуть к дереву, спрятаться за стволом. Но князь стоял на месте, неподвижный, словно каменная стена.

Он посмотрел на меня, потом на корчуна, который уже почувствовал нас, заметил. Ещё секунда, и под ногами зашевелилась земля. Длинные корни, извиваясь, как змеи, уже скользили под нами.

С нами не было друга леса — Баюна. И как раз в тот миг, когда я хотела закрыть глаза, князь схватил меня за талию, резко развернул, поставив лицом к корчуну, оттолкнул вбок и встал рядом со мной.

Князь взял меня за руку. Я чувствовала тепло его ладони и думала, что всё закончится именно так.

— Мы, дети Чернолесья, приносим тебе поклон, старший леса.

Он поклонился и потянул меня за собой. Один из корней обвился вокруг моей ноги.

— Приветствует тебя твой верный сын.

Мы поклонились ещё раз.

— Храните, духи природы, этот лес.

Мне уже не нужна была подсказка: я помнила, что в знак уважения к духам Баюн кланялся трижды.

И это сработало: корчун поклонился в ответ. Корни отпустили нас. Раздался громкий скрежет и треск: огромный ствол проскользнул мимо на неестественно быстрой скорости, а затем, приблизившись к другим деревьям, перешёл на размеренный шаг.

Я посмотрела на князя, постепенно приходя в себя.

Мы продолжили путь, и дорога вывела нас на знакомую поляну. Тропа вела прямо к дому Яганы. Я вспомнила о долге: ведьме я всё ещё была должна. А в лагере у князя я задержалась больше чем на неделю.

Я остановилась и, положив руку князю на плечо, задержала и его.

— Не самое лучшее место для ночёвки, — тихо прошептала я.

Но князь лишь усмехнулся. Я ждала объяснений, но он словно не услышал меня. Не останавливаясь, он направился к избе и потянул меня за собой.

Мы подошли к огромным деревянным столбам, на которых держалась изба. Я вспомнила об необычном окне: там, за ним, начинался путь в Навь. Я схватила князя за руку и потянула на себя.

— Ты же не полезешь без приглашения к ведьме в избу?

Он не ответил.

Князь подошёл вплотную к белому туману, клубившемуся между столбами.

— Нам не нужно лезть в избу, — наконец сказал он. — Она и так стоит на вратах в Навь. Изба и есть врата.

Князь шагнул первым в проход между опорами. Белый туман начал окутывать его тело. Щупальца молочного дыма обвивали, ощупывали, обыскивали, а затем расползлись в стороны, открывая проход. Князь сделал шаг назад и протянул мне руку.

Я уже была готова шагнуть вперёд, когда раздался грозный вопль Яганы:

— Стой! Не смей!

Рука князя сжала мою ладонь. Он потянулся ко мне и тихо сказал:

— Пойдём.

И я сделала шаг, ощущая на спине цепкий взгляд ведьмы. Как только моя нога ступила на сухую, рассыпающуюся, как песок, землю, я обернулась.

Привычный мне мир теперь остался там: между столбами. На поляне, среди зелёной травы, стояла Ягана и злобно смотрела нам вслед.

Под моими ногами лежала мёртвая трава. Туман тянулся к земле, обволакивал ступни, затягивал их так, что следующий шаг был неясен. Я подняла глаза к безжизненному серому небу без единого облака. Казалось, вместо неба над нами нависал железный свод.

Я хотела повернуться, попросить князя подождать меня, но увидела его.

Глава 29

Я смотрела сквозь синеву на знакомую фигуру, в слабом свете едва различала до боли знакомые черты лица. Он стоял далеко, расплывался в тумане. Мне казалось, что Милан хотел позвать меня, что он улыбается. Я хотела побежать к нему, обнять.

Но князь резко дёрнул меня за плечо.

— Ты как? — спросил он, сжимая моё лицо в ладонях.

Я сбросила руки князя и снова посмотрела вперёд, но Милан уже растворился в синеве.

— Ты побледнела. Всё в порядке?

— Да… — ответила я, продолжая вглядываться в даль.

Наверное, показалось.

Князь резко полез в дорожную сумку.

— Я подумал, ведьма дала тебе его не просто так.

В его ладонях лежал посох с навершием в виде черепа: с красными, как рубины, глазами, точь-в-точь как у ведьмы. Я взяла посох и спрятала его под плащом.

Мы шли по мёртвой траве, ноги цеплялись, скользили. Мне казалось, что князю знаком и этот мир. Я больше не сомневалась и не гадала: просто шла вперёд и вглядывалась в синеву, обыскивая взглядом и мёртвые деревья, и острые чёрные камни.

Неужели душа Милана застряла где-то здесь?

Потом под ногами появился синий песок. Холодные мелкие кристаллики впивались в кожу, резали ступни. Идти стало совсем невыносимо, я думала о том, что скоро на коже моих ботинок проступят кровавые пятна. Хотелось закричать от боли, а то и вовсе скинуть обувь.

Князь предложил присесть. Я сняла ботинки: ни ран, ни крови не было.

Когда мы пересекали равнину, я снова увидела его.

Милан.

Он стоял один, в густом молоке тумана, махал мне рукой. Я отчётливо видела его добрую, заботливую улыбку. Губы Милана шевелились, складываясь в слова. Юноша не кричал, он тихо шептал что-то неразличимое.

— Ты куда… — раздался в тишине приглушённый голос князя.

Но в этот раз я не могла отвернуться от Милана. Я не хотела давать ему шанс раствориться в тумане. Приподняв юбку, я пошла навстречу, не в силах остановиться, не в силах отвести взгляд от его губ.

— Лисения… — всё тише звучал голос князя.

Губы Младшего шевелились, но чем ближе я подходила, тем тише становился его голос.

Вдруг его тело заволокло туманом. Плотный белый пар обвивал его, и я видела: этот дым причинял нестерпимую боль. Милан шептал моё имя, тянулся ко мне. А на его лице застыл страх.

Я должна помочь…

— Стой… — голос князя прозвучал справа от меня.

Но я не могла остановиться. Я просто не могла подвести Милана во второй раз. Осознание того, что он не закончил контур из-за меня, сдавливало сердце. Он ведь и правда думал, что нашёл тот самый редкий цветок папоротника, который цветёт раз в несколько десятков лет. Он бросил свой пост, сделал всё это ради меня.

Я вязла в мягкой земле, но продолжала бежать вперёд. Милан начал мерцать: то исчезал, то появлялся вновь в облаке белого тумана с маской ужаса на лице. Я не слышала его слов, но знала. Ему плохо здесь. Он не должен был оказаться в этом месте среди потерянных душ.

— Лисения…

Слёзы застилали мне глаза. Голос князя еле доносился до меня, он отстал. Но я не могла обернуться, не могла позвать князя Мурома, попросить о помощи. Я была уверена: стоит остановиться, и Милан снова исчезнет.

Но как князь мог перестать бороться за него?

Как он мог оставить Милана здесь?

Почему он не идёт за ним рядом со мной?

Я не заметила, как почва под ногами начала поглощать меня. Я увязла по щиколотки; вязкая трясина сковала ноги, замедляя каждый шаг. А Милан всё так же тянул ко мне руки.

— Прости… — шептала я. — Я сейчас.

Сквозь слёзы и боль я вырывала одну ногу из трясины и делала следующий шаг, и каждое новое движение лишь сильнее затягивало меня вглубь.

И вдруг я почувствовала железную хватку, сжавшую моё тело, словно щипцы.

Потом раздался странный звон.

Раз. Два. Три. Звон.

Сильный рывок оторвал меня от земли. Меня потащили в сторону, прочь от Милана. Туман рванулся следом. Я видела, как исказилось лицо Младшего: он страдал. Его руки ломались, извивались, причиняя ему невыносимую боль, и тянулись ко мне.

Туман шёл по пятам. Я протягивала руки вперёд и пальцами, касалась лёгких завитков дыма словно сотканных из ваты.

Меня швырнули на землю: на острый, стеклянный песок.

Раз. Два. Три. Звон.

Туман отступил с правой стороны от меня. Раздались шаги. Чёрный плащ князя пролетел перед самым лицом.

Раз. Два. Три. Звон.

Туман вновь потянулся к Милану. Он словно возвращался назад, сворачивался у его ног. Но князь шагнул следом, не отставая от сгустков тумана ни на шаг. В одной руке у него был меч, в другой — небольшой кинжал. Подражая звону колокольчика, князь бил кинжалом о клинок, и каждый удар заставлял туман отступать.

Руки Милана начали уменьшаться, чернеть. Кожа покрылась угольной золой, вместо ногтей на пальцах выросли длинные чёрные когти. Лицо исказилось так, что в нём уже невозможно было узнать Милана, а на голове проступили рога.

Князь продолжал идти вперёд, и существо отступало. Тот, кто прикидывался Миланом, сделал шаг назад и, вспыхнув синим пламенем, провалился под землю.

Я смотрела на всё это, не в силах поверить увиденному.

И лишь тогда князь обернулся и посмотрел на меня. Он убрал меч в ножны, кинжал повесил на пояс и сдул упавшую на глаза прядь волос.

Я не знала, что сказать.

Он подошёл ближе и протянул руку, помогая мне встать. Я смотрела на его грубую ладонь, на мозоли от рукояти клинка. Неуверенно, осторожно я коснулась его ладони пальцами.

Но вместо того чтобы сжать мою ладонь и потянуть вверх, князь наклонился и обхватил меня другой рукой, поднимая на ноги.

Мои пальцы лежали в его ладони. Он вёл меня сквозь песок. Мы остановились между высоких чёрных камней. Князь оставил меня на секунду и притащил сухое бревно, чтобы я могла сесть, затем собрал мелкие веточки для костра.

Я смотрела на грязно-зелёный огонь. Он отражал в себе металлический, безжизненный оттенок неба, будто поглощал его. Никогда прежде я не видела такого пламени.

— Анцыбал, — сказал князь, протягивая мне кусок хлеба.

— Что?

— Анцыбал. Болотный чёрт. Он заманивает человека в трясину. Использует людей: их страхи, вину и слабости.

Князь пожал плечами, как ни в чём не бывало, не отрывая взгляда от огня.

— Тебе нужно понять: в смерти Милана нет твоей вины. Ты не должна позволять чёрту…

— А чья вина? — я чувствовала, как злость и обида за такую напрасную смерть моего друга наполняют меня.

— Здесь нет ничьей вины, — спокойно сказал Муром.

Он продолжал ломать хлеб, пил кефир, будто мы обсуждали погоду или будущий посев, а не смерть близкого человека.

— Вот так, у вас всё легко, да, князь? Здесь никто не виноват⁈ — вскочила я, сжимая руки в кулаки. Я чувствовала, как ногти впиваются в собственные ладони.

Он лишь мельком посмотрел на меня, продолжая есть.

— Может, в этом есть твоя вина, Драган? Ты— князь, который привёл в Чернолесье подростка! — кажется, я впервые так яростно выкрикнула его имя.

— Если бы ты спросила вежливо и с уважением, я бы ответил тебе. Сейчас я не хочу ничего объяснять.

Князь поднялся, он собирался уйти, закончить разговор. Но я не могла остановиться, не могла унять злость, разгоравшуюся во мне всё сильнее. Его спокойствие провоцировало меня.

Как это⁈ Он не ответит? Он просто уйдёт? — злые мысли стучали в висках.

— То есть я не достойна ответа, а волку, убийце моего друга, ты с лёгкостью оказал честь? — слова вырвались на свободу сами собой. — Ты прочитал молитвы, сжёг на одном костре убийцу вместе с жертвой. Волку ты, князь, отдал своё уважение?

Я и сама не поняла, откуда взялись силы. Я схватила его за плечо и заставила развернуться, заставила посмотреть на меня.

Вена на его шее пульсировала с бешеной скоростью, на лбу залегла глубокая морщина, глаза светились яростным, злым огнём. Челюсти сжались так, что на щеках заходили желваки.

Он перехватил мою руку, сжимая пальцы до боли.

— Милая Лисения… — голос его был низким и опасно спокойным. — А кто, по-твоему, достоин молитв? Я достоин молитв?

Ярость завладела его лицом: зрачок будто растворился в жёлтом огне. Я сама разозлила его. Мне хотелось отступить, вырвать руку из его хватки, но князь лишь потянул меня вверх, вынуждая встать на носочки.

— Так что, Лисения, я достоин молитвы? — спросил он, злобно швыряя слова мне в лицо.

Я хотела сказать, что это другое. Но под тяжестью его взгляда не могла найти нужных слов.

— Ясно, — прорычал он.

Князь поднял с земли какой-то мешочек и бросил его прямо в меня. Я ощутила кристаллики соли сквозь ткань. Он скрылся за камнями так быстро, что я не успела опомниться.

И уже издалека донёсся звук удара бревна о камень и его яростный крик:

— Позаботься о себе, пока тебя не прибил недостойный молитвы волк!

Глава 30

Ушёл и ушёл! Он сам не захотел выслушать меня, — я подогревала в себе гнев на князя.

Металлический небосвод начинал темнеть. Завывания ветра, проскальзывающего между камнями, пугали меня. Иногда порывы были настолько сильными, что сметали соляной барьер.

Мне было страшно оставаться в этом мире одной. Я взяла мешочек и очертила совсем маленький круг: прямо вокруг себя. Подтянула колени к груди и, медленно раскачиваясь, вспоминала песни, которые обычно успокаивали.

Мой барьер, словно невидимый забор, спасал меня. Я видела, как белый дым кружил вокруг, как он обволакивал землю рядом со мной, но не смел коснуться круга. Иногда особенно сильный порыв ветра ударялся о невидимую стену и с глухим звуком разлетался в разные стороны.

Я боялась за князя, ведь он там один. Соль он оставил мне, а с собой у него был только меч.

Спустя несколько часов с одними мыслями наедине, я перестала его винить. Постепенно я начинала понимать, что для него волк — не просто убийца, не безумный хищник. Медленно до меня доходило, что именно он услышал в моих словах.

Чувство вины постепенно захватывало мои мысли, а в сердце поселялась тревога.

С трудом преодолевая страх, я отрывала взгляд от носков ботинок и вглядывалась вдаль. В каждой тени мне чудилась его фигура, в каждой изломанной ветке мерещилось существо, преследующее его.

Видения накатывали одно за другим. Камни превращались в существ, эти гиганты менялись местами, сталкивались, ударялись друг о друга. Вещи, оставленные за соляным кругом, летали вокруг меня.

Но стоило мне отвернуться, закрыть глаза, досчитать до десяти — и всё снова вставало на свои места.

Я зажала уши ладонями и закрыла глаза. Тихо молилась, чтобы князь сам пришёл за мной и так же уверенно увёл с этой земли, как доставил сюда.

Но Навь снова играла со мной.

От усталости веки наливались тяжестью, глаза сами собой закрывались, но малейший шорох вновь выдёргивал меня из забытья.

Я сидела так всю ночь.

Днём стало спокойнее, но я боялась, что это лишь обман. Я не покидала соляной круг. Чувство вины и безысходности разъедало изнутри. Тёмное, страшное предчувствие тихо закралось в мою душу и медленно росло, не давая покоя.

А вдруг он не вернётся вовсе?

Если жители Нави утянут его навсегда…

К вечеру всё началось снова. Туман выполз из-под камней и потянулся в мою сторону, стелясь по земле. Я закрыла глаза и мысленно читала молитвы, шёпотом напевала любимые песни бабушки.

Раздался скрежет, звон и тихое бормотание князя. Я увидела его: он наматывал туман на меч и что-то шептал, обходя меня по кругу. Я просто закрыла глаза.

За столько времени я не знала, что есть правда, и не видение ли разгулялось вокруг меня.

Через несколько минут, когда шум стих, он поднял меня и пересадил на бревно.

Он пересёк соляной круг.

Он настоящий. Он живой.

Князь, как будто он не уходил вовсе, начал вырисовывать новый большой круг из соли. Достал веточку полыни и поджёг её, наполняя воздух особым ароматом.

Я вскочила и бросилась к нему. Повисла на его шее. Голова закружилась от такого резкого прыжка, я едва не упала, и вновь схватилась за него. Князь осторожно удержал меня.

— Прости… прости меня. Я не то имела в виду.

Драган лишь молча кивнул и снова принялся разводить потухший огонь. Он не смотрел на меня. А я ждала, я хотела всё объяснить, подобрать слова, переиграть то, что было высказано слишком резко.

Он бросил какие-то грибы в воду, в маленький походный котелок, подержал их в горячей воде и передал мне в деревянной миске, которая, как оказалось, тоже была среди наших вещей. Князь достал хлеб, разломил его пополам, а себе взял железный котелок с оставшейся едой.

— Эти грибы можно есть, — сказал он, вылавливая ложкой один и отправляя его в рот.

— Спасибо.

Мы ели несколько минут в полной тишине. В свете зелёного огня я видела, что он тоже не спал прошлой ночью: синяки под его глазами потемнели, приобрели пугающий бордовый оттенок.

— Я не то имела в виду. Ты — совсем другой случай. — неловко начала я.

— Любой волк может стать человеком, как закончится действие луны. Он мог обратиться, мог заковать себя цепью, но выбрал поддаться искушению, тьме и свободе. Он не вернулся в своё человеческое обличье, он решил убивать. Тот мужчина сам сделал выбор остаться зверем, — тараторила я.

Князь лишь смотрел на пламя.

— Я знаю, ты не такой, — сказала я и подсела ближе.

— Всё не так, — тихо ответил Драган и лёг на плащ у костра. Его взгляд устремился в небо.

— Обращённый в волка теряет свою душу. В мире людей у него больше нет семьи и друзей, в мире зверей — нет стаи. И человек, оставшись в одиночестве, теряет любые ориентиры. Он не может найти покой. В таком состоянии душа теряет путь к человеческому внутри себя и уже не может вернуться назад. Волком движет лишь ярость.

Я легла рядом с князем. Нащупала его руку и сжала ладонь. Он не ответил, не сжал мои пальцы, не дотронулся до меня.

— С тобой так не будет, — тихо прошептала я.

— Не будет.

Он хотел перевернуться на бок, спрятаться от меня, избежать этой темы, но я удержала его.

Я хотела разговаривать с ним.

— Скажи, пожалуйста, что ты имел в виду, когда говорил, что у тебя не было выбора. Что ты не мог отказать Милану?

Князь, скрестив руки за головой, смотрел в небо и молчал. Я была рада, что он не отвернулся от меня. Я положила голову ему на плечо и тоже уставилась в тёмно-серое небо, на котором не было облаков, в котором не чувствовалось глубины.

— Каждый юноша имеет право войти в Чернолесье сам. Каждому отведён свой срок. Как только парень попадает в лес, он ищет свою судьбу, своё существо. Говорят, первый, кого встретит, либо одарит его, либо заберёт с собой в Навь.

Я приподнялась и посмотрела на него, не перебивая, давая понять, что хочу услышать больше.

— Юноша заходит в лес ребёнком, а выходит уже мужчиной. Возвращается с опытом за плечами и подарком от Чернолесья в руках.

— И что Милан? Он знал о такой традиции? Я не слышала о таком, — спросила я.

— Сейчас многие не рискуют. Не всем даются дары. Чернолесье меняет людей.

Князь впервые посмотрел мне прямо в глаза.

— Милан пришёл ко мне, к старшине деревни и потребовал свой шанс. Никто не имел права ему отказать. Я лишь взял его с собой, хотел подготовить, обучить. Но, как видишь, первое существо всегда само находит тебя.

Князь коснулся моей спины, взял за плечо и притянул к себе. Моя голова легла ему на грудь. Он гладил мои волосы. Я слышала, как замедляется его сердце, как дыхание становится ровнее, как он тихо погружается в сон.

— Драган… — позвала его я.

— Ты же ходил в Чернолесье? Сколько тебе было лет?

Князь устало выдохнул: он не хотел отвечать.

— Мне захотелось войти в Чернолесье в двенадцать лет.

— И они отпустили тебя? Жители города, старейшины? Отец? — не выдержав, воскликнула я.

— Никто не вправе отговорить юношу от встречи с его судьбой.

Он притянул меня ещё ближе к себе, обнял и снова начал засыпать. Его ладонь на моих волосах двигалась всё медленнее, тяжелее.

— Драган… кого ты встретил в лесу?

Он крепче обнял меня, опустив лицо в мои волосы, устроился удобнее и тихо прошептал:

— Лисения, спи.

Глава 31

Я открыла глаза. За спиной не было тепла: князь уже встал. Тихо прислушавшись к звукам вокруг, я поняла, что он подбросил дров в костёр: поленья медленно потрескивали, убаюкивая ровным ритмом. Над огнём висел котелок, раскачиваясь на железной дуге, издавал тихий протяжный скрип. От огня тянулся аромат заваренных трав.

Повернувшись, я встретилась взглядом с Драганом.

Словно вчерашнего разговора и не было, он сидел серьёзный и ел свою лепёшку. Рядом, у второго места у костра, уже лежала ещё одна. Я налила себе отвар в деревянную чашку, стоявшую возле сумки, взяла хлеб, подсела ближе к огню и молча начала есть.

Его взгляд, не отрываясь, следил за мной. А я смотрела ему в глаза, пока в руках не осталось меньше четверти пшеничного круга. Между нами словно повисла нить.

Князь отвёл глаза первым, собрал и упаковал наши вещи, затушил костёр и указал вглубь синей чащи, повязал мешочек с солью себе на пояс и, не глядя на меня, сказал:

— Здесь меньше получаса пути.

Мы вошли в синий лес вместе. Здесь не было птиц, и, наверное, не водились животные. Мне хотелось верить, что я не встречу тут никаких существ, способных заманить меня в ловушку.

Вдали темнела чёрная река. Но через неё не было ни моста, ни переправы. Князь вёл меня к берегу. В этой местности трава напоминала белые сухие нити, похожие на шерсть, и с каждым шагом к воде всё больше напоминала иней, украшая землю причудливыми узорами.

Вода пугала меня не только своим чёрным цветом, но и застывшей, мёртвой неподвижностью.

— Иди вперёд и не бойся ничего. Меня не ищи, — сказал князь, разглядывая поверхность воды, похожую на чёрную гальку у берега нашей родной реки.

— Что? — я не могла понять, о чём он говорит.

— Куда мы идём? — снова спросила я.

Ответа не последовало. Князь всё так же смотрел на реку, не отрывая взгляда. А я почувствовала, как по спине пробежал холод, кожа покрылась мурашками.

— Зачем мы здесь? — спросила я и решительно схватила Драгана за руку.

Он, наконец, обратил своё внимание на меня.

— Это была твоя идея — искать Морану Тёмную.

Я не в силах была поверить услышанному и принялась разглядывать каждый клочок берега, пытаясь найти хоть какой-то знак: надпись, порог, отметину. Но князь лишь усмехнулся.

— Она живёт в своём мире. Ей не нужны условности, присущие нам, людям, — сказал он, словно прочитав мои мысли.

Князь кивнул в сторону реки. Мне хотелось услышать объяснения, получить ответы на все вопросы, но его суровый взгляд мог заставить замолчать любого. И я пошла.

Мы спустились к берегу. Здесь небо казалось темнее, будто отражало чёрную поверхность воды. Князь сделал шаг вперёд и ступил к самой кромке реки.

Я последовала за ним, и как только сделала шаг, глаза перестали видеть. Словно на голову опустилась плотная ткань. Не было ни силуэтов, ни теней, лишь густая тьма.

Вытянув руки вперёд, я боясь сделать следующий шаг. Медленно прощупывая пустоту, я водила руками из стороны в сторону, пыталась поймать руку князя: он был рядом, всего в шаге от меня, когда упала тьма. И как раз в тот миг, когда я хотела позвать, в голове прозвучали его слова:

Не ищи меня.

Я осторожно проскользнула правой ступнёй по земле, сделала маленький шаг, не отрывая ноги от поверхности. Затем — второй. Я не ушла под воду и не почувствовала камней под ногами. Подо мной был идеально гладкий пол: такого совершенства не смог бы добиться из камня или дерева даже самый искусный мастер.

Сначала мне было страшно.

Потом я решилась на шаг вперёд. Не знаю, как долго я скользила по поверхности: вперёд, назад, вправо и влево. Выхода из этой тьмы не было.

Меня захлестнуло отчаяние.

А если князь ошибся?

Если мы попали в ловушку ещё одного шутника? Беса или Чёрта?

Я попыталась понять, как далеко отошла от берега. Решила идти в одну сторону на пятьдесят шагов, потом возвращаться обратно и так проверить все направления. Рано или поздно я должна была выбраться из этой темноты.

Когда, уже отчаявшись, я руками ощупывала гладь, не холодную и не горячую, не сухую и не мокрую, я почувствовала, как поверхность под пальцами зашевелилась, ускользая от меня. Вокруг начали расти стены. И тогда я смогла видеть: откуда-то появился свет.

Стены поднялись вокруг меня, словно колодец. На ощупь они были такими же гладкими, как и пол. Теперь я видела, но осталась одна, как жук на дне бочки.

Ничего не происходило.

Стены лишили меня любой возможности спастись.

Безвыходность ситуации, страх, злость на князя и на саму себя заставили меня подбежать к стене. И в тот миг, когда я уже хотела ударить по ней, я разглядела своё отражение.

Зеркала такого качества свет ещё не видел. Я прильнула к гладкой поверхности, разглядывая свои глаза, нос, губы, волосы. Мне захотелось повернуться: и я закружилась, наблюдая, как развевается моё платье.

Но отражение было не моим.

Я взмахнула рукой вверх, и мой двойник поднял руку тоже. Не зеркальную, а правую, точно так же, как я. От страха я отскочила назад, уперевшись спиной в стену.

Мой двойник оказался у меня за спиной. Я стояла в центре своей ловушки, а она, моя точная копия, ходила вокруг и смеялась. Затем остановилась прямо напротив меня, повторив мою позу, как и положено отражению.

Её глаза вдруг стали белыми, как иней.

А по губам расползлась пугающая улыбка.

— Вижу, ты меня заждалась… — сказала она моим голосом. — Но благословленного моей рукой стоило выслушать первым.

Она сделала шаг, выходя с поверхности зеркала.

— И правда… это была твоя идея: искать меня?

Осознание пронзило меня мгновенно. Ноги стали ватными, колени перестали держать. Я рухнула на колени перед богиней и шёпотом начала читать приветственную молитву.

— Таким образом меня нужно приглашать, — рассмеялась она. — А я уже здесь.

Её рука легла мне на плечо, пальцы запутались в моих волосах.

— Проси, дитя.

Её тело резко начало уходить вниз, тонуть, вязнуть в чёрной ночной глади. Тёмная вода доставала ей до пояса, ноги укрылись за этой тёмной гладью, а лицо остановилось на уровне моего.

— Ты можешь?.. — голос сорвался, исчез.

Я опустила взгляд, пальцы судорожно сжали ткань платья.

— Ты можешь вернуть к жизни человека?

— Для себя проси, дитя, — сказала богиня.

Её голос больше не был похож на мой. По моей щеке скатилась слеза. Её чёрные, как ночь, пальцы коснулись моего лица, и влага исчезла вместе с прикосновением.

— Для себя проси.

— Я… — дыхание сбилось. — Я бы хотела жить. Жить в мире людей, — прошептала я.

Она внезапно поднялась вновь, возвышаясь надо мной, давя своей силой, своей сутью. Пространство вокруг нас сжалось. Мне стало трудно дышать.

— Встань.

Я подчинилась.

Она взяла мои руки и приложила их к своим щекам.

— Я не могу дать тебе живой воды, — произнесла она спокойно. — Сделка совершена. Плата получена. В тебе меньше человеческого, чем ты думаешь.

Её взгляд прошёл сквозь меня.

— Ты пахнешь Навью. Твоё место здесь.

— Но как же справедливость… честность? — тихо прошептала я.

— Тебе понравится в Нави, — ответила она спокойно. — Твоя дорога ведёт сюда.

Я грустно опустила вниз глаза ни в силах наблюдать за своим отражением.

— Не сейчас. Можешь попрощаться с семьёй, вернуться в свою деревню. Время ещё есть. — успокоила меня Морана.

Образ богини с моей внешностью начал медленно растворяться, словно дым от костра, уходящий вверх.

— Постой… а князь? — вырвалось у меня.

Она посмотрела на меня с лёгким весельем в глазах.

— За себя проси, дитя. — в который раз повторила богиня.

— А у него будет свой выбор. Своя жизнь.

Стены рухнули.

Я стояла одна посреди реки, а над головой нависало холодное, как доспех, небо. Под ногами лежала чёрная, неподвижная гладь.

Я огляделась. От прежней тьмы не осталось и следа. За рекой синел лес, а на берегу сидел князь. Драган смотрел на камни у воды. В его глазах стояла тяжёлая грусть.

Слёзы вырвались из моих глаз.

Глава 32

Не так я представляла себе возвращение в лагерь. Совсем не так.

Я думала, я надеялась, что Морана Тёмная укажет нам путь, даст живой воды.

В мыслях я уже омывала рану князя мёртвой водой, видела, как затягивается разорванная плоть. Мы вместе пили живую воду: и Мёртвый царь больше не искал свою жертву, Навь забыла про меня, и проклятье зверя не тянуло разум Драгана в темноту.

Но всё вышло иначе. Поникшие, усталые мы брели назад, не забывая о своей скорой судьбе.

Князь Муром помогал мне пересекать мёртвую, острую, как иглы, пустыню Нави: подавал руку, поддерживал, когда я взбиралась на холмы. И всякий раз, когда наши взгляды встречались, я видела в его глазах тяжёлую, вязкую грусть, в которой мерцали отблески жёлтой ярости.

Мы молча пробирались сквозь лес, а я снова и снова прокручивала в памяти разговор с богиней.

— Проси за себя… — звучал её голос.

Сдаваться я не собиралась. Посох под плащом жёг ладонь, напоминая о заключённой сделке. Я всё ещё держалась за свой шанс, помнила о сговоре с ведьмой. Если у меня ещё оставался хоть какой-то план спасения, то у князя шанса просто не могло быть. Последняя надежда ускользнула сквозь его пальцы.

Как я могла так наивно, так глупо вселить в него веру в исцеление?

Убедить, что смерть не коснётся наших тел? И что Навь не заберёт нас?

Как я могла заставить его поверить, что живая вода исцелит?

Я должна была подумать, предположить, что Морана захочет оставить в своём мире такую сильную душу, душу самого князя Драгана?

Чем дольше мы шли, тем сильнее меня одолевали сомнения.

Почему богиня нам не помогла?

Отгоняя от себя тяжёлые мысли, я вдруг заметила впереди знакомые столбы, на которых держалась изба Яганы. Между громадными колоннами открывался вид на сине-зелёные леса Чернолесья. Сквозь врата уже просматривались голубое небо и привычная, мягкая зелёная трава.

Я потянулась к его руке и осторожно сжала ладонь. Мне хотелось сказать, что он не один. Что я рядом.

В этот раз сквозь врата мы шагнули вместе.

Держась за руки, мы шли по дороге к лагерю, обречённые, одни против всего мира. И с каждой минутой идти становилось всё тяжелее.

У самого лагеря князь крепче сжал мою ладонь. И то ли по привычке испугавшись общественного осуждения, то ли желая сохранить приличия, я осторожно высвободила руку.

Мне показалось, что в его глазах мелькнули боль и разочарование.

Нас встретили обрадованные дружинники. Они наперебой рассказывали, как провели эти несколько дней без нас. Мужики сварили похлёбку на костре, спорили, кто хуже управляется с огнём и готовкой, а кому сама богиня даровала талант.

В лагере стоял гул голосов. Все обсуждали скорое возвращение домой, предвкушали встречи с семьями. Молодые, холостые смеялись громче всех, говорили о праздниках, о девушках, о новых знакомствах. Рядом один парень, краснея, признавался, что давно влюблён в соседку. Его поддразнивали, хлопали по плечу.

Все смеялись, радовались, строили планы, а мне казалось, что напротив меня сидит только князь один. Потому что только он мог понять меня, а я — его.

Вечером, оставшись одна в палатке старшины, я не могла ни уснуть, ни перестать думать о смерти. Мысли кружили, не давая покоя.

Я ведь толком не успела пожить: не стала известной лекаркой, не съездила в город, не увидела большую воду, я даже ни разу не плавала на корабле и не была с мужчиной. Я не хотела умирать так: не попробовав жизнь на вкус, не познав её радостей, не согрешив и не попросив прощения, не ошибавшись и не рискнув.

Интересно, как там князь?

А вдруг он сейчас один, у себя в палатке? Вдруг ему тоже нужна поддержка?

Может он захочет со мной поговорить?

В отличие от меня, князь прожил свою жизнь ярко. В этом я была уверена. Ему есть что вспомнить, есть о чём помечтать.

Устроившись поудобнее на лавке, я села, оперевшись локтями о стол, и принялась рассеянно разглядывать вещи в палатке старшины. В полумраке поблёскивали металлические застёжки, висели ремни, кожаные доспехи, щит, а в углу стоял сундук с травами и свёрток с лекарскими инструментами.

Травы и инструменты.

И тут перед глазами всплыл образ князя. Он сидит у костра чуть поодаль от остальных. Правая рука невольно прижата к рёбрам. Он не смеётся так громко, как дружинники, не поддерживает шутки. Только слушает, ест и молчит.

Кажется, бинт потемнел, кровь выступила через повязку.

Я моргнула, пытаясь отогнать видение.

Наверное, сейчас князь позовёт меня. Волемир откинет полог палатки, неловко извинится и, как раньше, скажет, что князю нужна моя помощь. Я представляла, как встаю с лавки, беру сумку с мазями и иду к нему.

Но никто не приходил, не звал меня.

Я закрыла глаза, и князь предстал передо мной так ясно, словно сидел напротив. Я помнила его тело: ширину плеч, напряжённые мышцы, шрамы, оставшиеся от прежних битв. В мыслях я снова разматывала бинт, осторожно касалась твёрдого живота, ладонью упиралась ему в плечо, чтобы не мешал мне делать своё дело.

Но на этом моё видение не остановилось.

В воображении я задержала руку на его коже чуть дольше, чем нужно лекарю. Провела пальцами по широкой шее, убрала волосы с влажного лба. Вторую ладонь положила на чёткую линию живота.

Я сама наклонилась к его лицу, коснулась губами прямого носа, поцеловала щёки, всё ближе и ближе подбираясь к губам. Пальцами провела по колючей щетине, держала подбородок и нежно смотрела в его серые глаза, не замечая чужеродной желтизны. И вновь поцеловала его, уже не скрывая желания.

Сердце бешено билось, щёки пылали, в висках гудело. Я нервно ходила из одного угла шатра в другой; в теле томилось желание, а вместе с ним крепла решимость.

— Проверить рану — долг любого лекаря, — тихо повторяла я.

Разумный повод прийти к нему в палатку в такой час. А провести ночь с мужчиной — нормальное последнее желание для юной девы. Вновь и вновь я убеждала в этом саму себя.

Пока я приближалась к шатру князя, я пыталась решить, как поступить.

Что стоит сказать? Или, может быть, лучше просто подойти и поцеловать?

Драган ведь всё поймёт. Он в такой же ситуации, как я.

Полог шатра был приоткрыт, внутри горела лампа. Князь сидел на лавке без рубахи, полубоком ко входу, так что огонь освещал его профиль, свет подчеркивал его широкие плечи, а кожа в отблесках огня казалась бронзовой. Рана стянулась, но края оставались воспалёнными.

Я замерла на пороге. Он был без рубахи. И он был не один.

Глава 33

Я осторожно огляделась: дозорные держались поодаль от шатров у самого края лагеря, у костра звучали голоса дружинников, засидевшихся допоздна. Рядом с княжеским шатром никого не было, я ушла с основной тропинки и подкралась с другого края.

Меня никто не мог увидеть, а вот тонкая полоска света, пробивавшаяся из шатра, открывала мне обзор.

Князь сидел на лавке, огонь освещал его профиль, вычерчивая скулы и нос. Волосы падали на лоб. Драган смотрел в сторону, он с кем-то говорил:

— Я могу вас выслушать… — сказал так тихо, что мне пришлось вглядываться в его лицо, читать по губам. — Но решение всегда за мной.

Изнутри доносились звуки: кто-то помешивал травяной отвар, глухо звякнул металл, на огонь поставили глиняный котёл. Я напряглась. Кого Драган выбрал вместо меня? Неужели за наше отсутствие успели привести лекаря из города?

Неприятное, жгучее чувство ревности и обиды зашептало внутри: лучше меня в лагере никто не мог позаботиться о его ране. Им следовало позвать меня.

Я осторожно коснулась полога и кончиками пальцев чуть отодвинула ткань, расширяя щель.

— Это глупость! Девчонка должна умереть… — сказал знакомый мне дружинник.

Точно. Мирдан.

Если голос князя я уже научилась различать среди десятков других: он успокаивал, грел, даже когда князь говорил сурово. А вот голос Мирдана я переносила с трудом: слишком резкий, громкий, взвинченный, как и характер обладателя этого голоса. Во всём лагере не было человека, который относился бы ко мне с большим предубеждением. С первого дня он смотрел на меня так, будто я уже была виновата во всех бедах.

— Князь, богов нужно слушать. Морана всегда указывала вам путь. Всевидящая благоволила именно вам.

Это сказал Волемир. Он подошёл ближе, попытался промыть рану, но Драган перехватил у него ткань и сам небрежно провёл ею по сухим, стянутым краям.

— Вот именно! Против воли Мораны Тёмной никто не пойдёт. А она — водяница! То же самое порождение Нави! — выкрикнул Мирдан, упрямо повторяя свою прежнюю ложь.

— Что? — старшина замер, переводя взгляд с говорящего на князя. — В нашем лагере? Водяница, сейчас в нашем лагере?

— Князь сам увидел её суть. Ещё в деревне! Дар Мораны не врёт! — Мирдан выступил вперёд так резко, что я поспешно отпустила полог и отступила, сужая щель, чтобы меня не заметили.

— Князь?.. Как же? Как же так? — в голосе Волемира звучало искреннее недоумение.

— Волемир, девочка была дарована семье ещё во младенчестве, — спокойно произнёс Драган.

— Да этот прохвост, лекарь хуторской! — зло перебил Мирдан. — Не могли они детей иметь, вот и пошёл к реке, поплакался деве. Водяница и притащила ему приплод! Вся деревня с той водицей живёт!

Князь встал и отошёл в другой конец шатра. До меня донёсся тихий всплеск воды: он промывал повязку.

— Водяницами становятся девушки, что сами ушли в воду, опороченные перед роднёй. Они не вредят ни девам, ни старикам. А последних, как видно, и одарить могут, — произнёс он с лёгкой усмешкой.

Драган вернулся на прежнее место, сел на лавку и неловкими, почти грубыми движениями начал наносить мазь на разошедшиеся края раны. Он делал всё неправильно. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этого. Осталось только слушать.

— Я и правда вижу её суть. Она сама не знает, что не просто человек. А Тихон с Дариной — хорошие люди. Они заслужили дитя, — спокойно добавил Драган.

Я слышала каждое слово, но не могла осмыслить. Не верилось, что вот так, в княжеском шатре, среди чужих людей, обсуждают мою жизнь. Так же буднично, как завтрашний путь, цену на сено или дорогу домой.

— Но тебе же, княже, богиня дала живую воду. Даровала шанс на жизнь. Лунный диск уже полнится…

— У волка есть три лунных месяца до потери человеческой души. Время у меня есть.

В руках князя был маленький флакончик.

— Ну, князь! — Мирдан рухнул перед ним на колени. — Вам не нужно ждать до приезда в город. Девка не обманет. Вы можете дать ей живую воду, приказать, и она приготовит для вас настой! Мы проследим!

— Все почему-то забывают, — грубо оборвал его Драган. — Я повторю: решение за мной.

От его интонации по коже пробежали мурашки. Руки задрожали. Я стояла, как вкопанная, и слушала этот печальный для меня разговор.

Волемир присел рядом с князем.

— Жалко девчонку. Толковая, — тихо сказал старшина.

— Да богиня же ясно сказала! — снова вспыхнул Мирдан.

Князь ударил кулаком по столу так резко, что я вздрогнула. Доска треснула, проломилась. Из его ладони торчали щепки, по запястью потекла кровь.

Мирдан умолк. Волемир смотрел на князя с изумлением.

Волчья сила просыпалась в нём.

Драган взглянул на свою ладонь и небрежно выдернул из кожи щепки. Он будто и не чувствовал боли, казалось, что тело его оставалось здесь, а душа уже ушла куда-то далеко.

Князь сидел так, что я отчётливо видела его лицо: в глазах тлел зловещий жёлтый огонь, резкие скулы отбрасывали тени, прямой нос казался ещё жёстче в отблесках лампы. Его спокойствие пугало сильнее, чем яростный рык.

— Да, богиня так и сказала, — обречённо выдохнул он и провёл ладонями по лицу, отбрасывая волосы назад.

— Лисения обещана. И она должна вернуться в Навь. Туда, где ей и место…

Я больше не могла там стоять. Не хотела оставаться в этом лагере, среди этих людей. Опустив полог, я сделала шаг назад. Потом ещё один. Несмотря на шорох ткани и мои шаги, дружинники и сам князь не заметили моего присутствия.

Его последняя фраза снова и снова звучала в моей голове.

Обещана. Навь. Где ей и место…

Каждое слово, словно маленький молоточек, стучало особенно громко, причиняя мне боль. Грудь сковало холодом, мне стало так тяжело дышать. Во всём лагере не осталось ни глотка воздуха для меня.

Я развернулась и побежала, не разбирая дороги.

Костры лагеря остались за спиной, шум голосов быстро стих и растворился в темноте. Под ногами хрустели ветки, цеплялись за юбку колючие кусты. Я бежала всё быстрее, пока деревья не сомкнулись вокруг плотной, почти враждебной стеной.

— Значит, вот так… — выдохнула я, задыхаясь.

Обещана.

Меня никто не спросил! Не поговорил со мной. Они там всё решили сами!

Я со злостью пнула сухой корень. Он даже не шелохнулся. Я ударила ещё раз, потом обежала вокруг небольшой поляны, разбрасывая ногами ветки.

— Я решила разделить с ним свою боль… Поддержать его… А у него, выходит, всё хорошо.

Я снова ударила по старому пню, но мне от этого легче не стало.

— Конечно, — прошептала я, глотая слёзы. — Князь будет жить. А я отправлюсь туда, где мне и место.

Слова Мораны вспыхнули в памяти, будто кто-то произнёс их рядом с моим ухом.

«К благословлённому моей рукой я явилась первой».

Всё так просто. Всё лежало на поверхности.

«Проси за себя», — сказала она.

И что я должна была просить? Отсрочку? Милость? Что?

Я и сама не заметила, как перестала плакать. Истеричный, звонкий смех наполнил поляну. Он разнесся по поляне, спугнул всех птиц.

Это смеялась я.

— Может, и правда не ждать? — прошептала я сквозь смех. — Может, проще самой уйти? Прямо сейчас отправиться в Навь.

Я шагнула глубже в лес. Ветки цеплялись за подол, царапали руки, корни выступали из земли, замедляя шаг. Почти полная луна висела в небе, освещая тропу холодным светом. От деревьев тянулись длинные, изломанные тени, которые словно пальцы старались схватить, удержать меня.

Устала.

Силы будто разом покинули меня, а ярость и злость уступили место тяжёлой тоске. Мне вдруг отчаянно захотелось вернуться в свою избу: обнять бабушку с дедушкой, выпить горячего чаю, послушать рассказы о заморских чудесах и новых товарах на ярмарке.

Я не могла вот так просто взять и уйти. Да и богиня сказала: время у меня есть. Медленно развернувшись, я побрела обратно к лагерю.

Ночь прошла без сна.

Утром всё выглядело так, будто ничего не произошло.

Дружинники рубили дрова, спорили о дороге, собирали шатры в путь, кто-то чистил лошадей. Смех то и дело звучал у костров: вспоминали шутки да праздники.

Мирдан стоял у огня, о чём-то переговаривался с двумя воинами. Увидев меня, он сжал губы в тонкую, недобрую линию. Позже он вместе с несколькими дружинниками ушёл за пределы лагеря: по поручению князя они что-то строили в стороне, за кромкой леса.

Я не обращала на него внимания, просто делала своё дело. Перевязала порез на ладони одному, промазала ушиб другому, на всякий случай сварила отвар от простуды. Хотела пойти за травами, но зачем?

Князь весь день не выходил к людям.

Когда на лагерь опустилась ночь, я устроилась поудобнее на лавке в шатре старшины. И вдруг со стороны послышались шаги.

Мысль о том, что слухи обо мне, как о водянице, уже разошлись по лагерю, тревожно сжала сердце. Я резко вскочила, схватила копьё, первое, на что упал взгляд, и спряталась сбоку от входа.

В шатёр вбежал молодой дружинник. Лицо бледное, глаза широко раскрыты.

— Лекарка! Лекарка! Ты где?

Глава 34

— Лекарка! Лекарка! Ты где?

Я внимательнее присмотрелась к молодому дружиннику. Неловкий, с короткими волосами, которые падали на глаза, и с раскрасневшимися щеками. Его взгляд метался по шатру старшины, руки заметно дрожали. Нечего тут бояться.

Я вышла из-за полога и опустила копьё на пол.

— Я здесь. Что случилось?

Юноша вздрогнул, услышав мой голос, и тут же быстро заговорил:

— Мы там строим… По приказу князя строим. Комната будет в лесу, стены крепкие. И копаем. Нам велено — вот мы и копаем, ямы вокруг с кольями…

Я почти не понимала, о чём он говорит. Подошла к нему ближе и, сама измотанная тревожными мыслями, надавила на его плечо, заставляя присесть на лавку.

— Объясни ещё раз. По порядку.

— Мы копаем ямы вокруг… ловушки с кольями деревянными…

— Ближе к делу, — не выдержала я.

Парень и без того побледнел. Губы его посинели, а слова путались всё сильнее.

— Я… я соврал. Я крови боюсь. Но сражаюсь я хорошо… — пробормотал он, опуская взгляд.

— Там кровь?

— Говорят… и кость! — выпалил он.

— Как же тебя такого в дружинники взяли… — тихо пробормотала я, хватая свою сумку, привычно проверяя содержимое. Добавила металлические шины, если речь и правда о костях, они пригодятся.

— Там… один из дружинников. Он… отлучился по нужде к северной кромке. Нога в капкан попала. Говорят, зубья железные глубоко вошли. Мужики побоялись тянуть, сказали, только хуже сделают. А я вызвался тебя искать.

— Далеко? — спросила я, уже выскакивая наружу.

Солнце давно уступило место луне, и её бледный свет заливал лагерь холодным сиянием. Тени вытянулись, легли на землю изломанными, пугающими узорами.

Мне было тревожно. Да и новобранец, шедший рядом, храбростью не отличался. Он вдруг заговорил, неспособный вынести ни тишину, ни темноту леса. Всерьёз начал делиться надеждами: как вернётся в город, продолжит дело отца, займётся торговлей, женится. Меч держать он, конечно, умеет, да и пригодится такой навык, но уже не для ратного дела.

Я не могла осудить его. Всю дорогу думала, как сильно он напоминает мне Младшего, и именно такой судьбы, такого будущего я желала Милану: торговля, дом, семья. Жить мирной жизнью, а не погибнуть в этом лесу.

— Зоран! Тебя за смертью посылать. Бесполезный, — вдруг раздался мужской голос у нас за спиной.

Из-за тени деревьев вышел ещё один дружинник и окликнул юношу.

— Та я… Вот… — растерялся Зоран.

— Всё с тобой ясно. Иди к постройке, проверь, чтобы двери были закрыты. Помни, что открывать их нельзя, — сухо приказал старший. — Ох, неспокойно в лесу. Раненый наш половину лесных чудищ воплями созвал…

Молодой дружинник на мгновение отвлёкся, и по доброму, почти по-детски наивному лицу юноши пробежал страх.

— Что стоишь? Побежал! — рявкнул мужчина с сальными волосами и глубокими складками у лба.

Зоран резко закивал и метнулся в сторону, исчезая между деревьями.

Я осталась одна в лесу с дружинником.

Его лицо показалось мне знакомым: один из тех, кто позволял себе грубости и грязные намёки. В зубах у него торчала зубочистка, которую он лениво перекатывал из стороны в сторону, издавая неприятное, причмокивающее цоканье. В лагере я старалась держаться от него подальше. Ни он, ни его дружки доверия мне не внушали.

— Ну что, красавица, пойдём. Тут недалеко, — сказал он и указал на едва заметную в лунном свете тропинку.

Мужчина отступил в сторону, вытянув руку, пропуская меня вперёд.

В лесу было сыро и тревожно. Тени то и дело играли с воображением, любой треск ветки заставлял сердце колотиться быстрее. Я старалась идти уверенно, не оборачиваясь. Но чувство, что этот неприятный человек всё время у меня за спиной, заставляло прислушиваться к его шагам, рассчитывать расстояние между нами, следить за его тенью, которая упрямо ползла за мной по земле.

— Пришли.

За поваленным бревном показалась голова человека. Он сидел неподвижно.

— Почему вы оказались так далеко от лагеря? — спросила я, не отрывая взгляда от своего провожатого. — Совсем скоро начнётся Чернолесье. А дальше — ведьмина земля.

Мы были далеко от лагеря: ночью, в тёмном лесу, без соли и без защиты. И в отличие от юного дружинника, что звал меня на помощь, этот человек не выказывал ни тревоги, ни спешки. Он не смотрел на «раненого», не прислушивался к стонам. Всё его внимание было занято зубочисткой да пристальным наблюдением за мной.

— Он точно ранен? — спросила я, делая осторожный шаг назад, вглубь леса.

Звонкий смех разлетелся по поляне.

— Я расскажу всё князю о ваших шутках, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Мне нужно было напугать их. Дать понять, что для князя моя жизнь и помощь значат больше, чем им кажется. — Он с вами разберётся. Князь Муром не терпит, когда с девушками ведут себя неподобающим образом.

— Ишь ты… Кто это будет решать, что правильно, а что нет? Какая умница, — протянул мой провожатый с кривой усмешкой.

Мужчина, что сидел у бревна, тот самый «раненый», вдруг легко поднялся на ноги и обошёл поваленный ствол. Лунный свет упал на его лицо, подсветив знакомые черты.

Мирдан.

Последний человек, с которым я хотела бы оказаться ночью в лесу.

От осознания происходящего сердце заколотилось так сильно, что кровь прилила к лицу, ладони стали влажными. Я сделала шаг назад. Ещё один. В голове мелькнула мысль: срочно бежать. Просто рвануть в лес, не оглядываясь.

Но второй мужчина, который шёл позади меня, раскинул руки, словно мы играли в прятки. Стоило мне шагнуть в сторону, то он тут же оказывался за моей спиной, перекрывая путь, исчезал из поля зрения и вновь появлялся с другой стороны.

— Понимаешь, милая Лисения… Так ведь тебя зовут? Ли-се-ни-я… — он растягивал моё имя по слогам, почти напевая.

— Странное имя для простой селянки, необычное, с секретом.

Мирдан медленно приближался. В лунном свете в его руке блеснул нож.

— Князь бы не позволил так со мной поступить… — я резко повернулась спиной к Мирдану, глядя на второго. Я и сама не знала, верю ли в собственные слова.

А вдруг это сам князь приказал Мирдану «решить вопрос»?

Но я понимала одно: с двумя мужчинами мне не справиться. Мне нужно было посеять сомнение хотя бы в одном из них.

— Понимаешь, — тихо сказал тот, что стоял за моей спиной, — мы все кого-то потеряли на этой войне с существами Чернолесья. И мы с другом знаем, как опасны бывают водяницы. Как легко они пробираются под кожу, как их пение ломает волю, как быстро и внезапно они утягивают тело друга под воду.

— Князь слишком много времени провёл с тобой, — Мирдан сделал ещё шаг вперёд, лезвие ножа блеснуло ближе. — Я не позволю ему так сильно ошибиться.

Я отступила, оказавшись на равном расстоянии от них: зажатая между двумя вооружёнными, обученными дружинниками. Бежать некуда. А позади тёмный лес.

От безысходности я набрала в грудь воздух и закричала изо всех сил:

— Князь!.. Помогите!..

Лес будто подхватил мой крик. Звук прокатился между стволами, ушёл вглубь. Где-то вспорхнули птицы, зашуршала листва, а потом вокруг воцарилась густая тишина.

— Смотри, какая луна, не до тебя ему… — Мирдан поднял палец к небу. — Занят он. Да и прикованному железной цепью к стене, запертому в деревянном ящике трудно будет тебя услышать, найти. А утром мы сами расскажем, как существо Нави утащило молодую девку…

— Эх, жалость какая. — засмеялись они что есть мочи.

Я отступила в сторону леса, наступила на толстую ветку. Она не сломалась, лишь качнулась подо мной, и я едва не потеряла равновесие. Осторожно нагнувшись, не спуская с них глаз, я подняла её и выставила перед собой, словно меч. Я размахивала веткой, будто это был факел или клинок, но это лишь забавляло их.

— Жаль, конечно, что ты тварь лесная… — протянул один из них, смеясь.

Минуты тянулись бесконечно. Я устала, запыхалась, руки дрожали, а палку становилось всё труднее удерживать навесу. Со стороны, наверное, это больше походило на то, будто я очерчиваю вокруг себя круг, пытаясь отгородиться невидимой чертой.

Они же, смеясь, подходили всё ближе, взяли меня в кольцо. Стоило мне рвануться к краю поляны, как они тут же ловили меня, отталкивали обратно, как зверя в ловушке.

В один из таких рывков я не удержалась и упала. Земля больно ударила в спину. Надо мной навис Мирдан, и в его руке блеснул нож, отражая свет полной луны, повисшей высоко над головой.

И тогда по лесу прокатился волчий вой.

В этот миг боялась уже не только я.

Глава 35

Во второй раз по лесу пролетел вой, теперь совсем близко.

Каждый из нас озирался по сторонам, но в густой темноте между стволами невозможно было понять, откуда выскочит зверь. Луна заливала поляну холодным светом, и мы, застыв в самом центре, оказались словно выставленными на яркое блюдо.

— Князь же убил того волка… — нервно прошептал один из дружинников.

— Тихо! — рявкнул Мирдан, резко оборачиваясь.

Мне казалось, хищник уже здесь. Он скользил между деревьями, кружил вокруг, играя с нами. То с одной стороны доносился скрип веток, то с другой — шорох листвы. С каждой секундой тревога становилась всё более ощутимой, а страх лип к коже.

— Гадство, он проверяет нас! — выкрикнул Мирдан, вертясь на месте, как юла.

И словно в подтверждение его слов с разных сторон леса донеслось клацанье зубов, глухой рык, звук когтей, сдирающих кору с дерева.

С каждой секундой страх только усиливался. Ладони вспотели, сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди. Я металась взглядом по поляне и понимала: у них хотя бы ножи, а я — лёгкая добыча.

И всё же, вопреки собственным опасениям, я шагнула ближе к мужчинам.

Если прежде лес отзывался рыком и шорохами, то теперь он будто провалился в тишину: ни треска ветки, ни шелеста листвы.

И от этой тишины стало только страшнее.

Сообщник Мирдана, видимо, пришёл к тому же выводу, что и я, двинулся ко мне. Он резко схватил меня за плечо, больно сжав мышцу у шеи. Так сильно, что у меня подогнулись колени. Во второй его руке блеснул нож.

Страшная догадка пронзила меня.

Он использовал меня как щит.

Я с ужасом поняла, какой может оказаться его следующая задумка. Они ранят меня, оставят истекать кровью, беззащитную перед волком, и, пока зверь будет рвать добычу, сами успеют скрыться в лесу.

Пока эта мысль окончательно не оформилась в его голове, я изо всех сил вцепилась ногтями в руку, сжимавшую моё плечо.

— Дрянь! — взвыл он.

Он потащил меня с такой силой, что я едва удержалась на ногах. Я развернулась и изо всех сил ударила его ногой в живот. Он согнулся, и я, не теряя мгновения, поцарапав его лицо, оттолкнула его от себя.

Дружинник отпустил меня.

Я уже собиралась бежать, но в следующую секунду тяжёлый удар обрушился мне на голову. Перед глазами вспыхнули искры. Я упала, перекатилась, упёрлась локтями в землю и, перевернувшись на спину, увидела его над собой. Я отползала, отбиваясь ногами, стараясь держать расстояние между нами.

Мирдан до этого стоял в стороне, наблюдая. Но стоило мне упасть, как и он двинулся вперёд.

— Только не так… — прошептала я.

Они шли ко мне с ножами.

И в этот миг из леса сбоку вырвалась огромная тень.

Волк, необычайно крупный и быстрый, выскочил и вцепился в ногу мужчине с сальными волосами, он укусил его под коленом, вырывая плоть. Тот закричал и упал на землю не в состоянии стоять. Зверь дёрнул его за ступню и потащил по земле.

Крик разнесся по поляне.

Дружинник не смог подняться. Он, как и я минуту назад, развернулся на спине к противнику и начал размахивать ножом перед мордой зверя.

Волк оскалился. Белая пена стекала с его клыков.

Я в ужасе смотрела, как зверь рванулся вперёд и сомкнул челюсти на его руке. Он тряс её, грыз, пока пальцы не разжались и нож не упал в траву. Затем волк поставил лапу на грудь своей жертвы и медленно, неторопливо наклонился к его лицу.

Мирдан, оценив происходящее, резко развернулся и бросился в лес.

Волк метнулся следом.

Мельком взглянула на второго дружинника: он ещё был жив, корчился, хватаясь за грудь. Я собиралась оставить его здесь: Мирдан далеко не убежит. У меня не было времени ни спасать жизнь ему, ни оказывать помощь.

Я метнулась в противоположную сторону. Нужно было добраться до дерева: взобраться как можно выше и переждать до утра. Я бежала из последних сил. Не могла дышать, лёгкие жгло огнём.

Широкий ствол с удобными низкими ветвями был уже совсем близко — ещё шаг, ещё один…

Как вдруг тяжёлый удар сбил меня на лету. Воздух вышибло из лёгких, мир закружился вокруг. Я рухнула на землю.

Надо мной навис волк. Он приближался ко мне медленно, мягкими, бесшумными шагами. Одна его лапа была размером с мою ладонь. Его морда сморщилась в глухом рычании. Жёлтые глаза горели огнем.

Я не могла отвести взгляд от его глаз. В этот миг я была уверена, что передо мной князь.

Поддавшись странному порыву, я медленно протянула к нему руку. Волк тут же глухо зарычал, будто наслаждался игрой с добычей.

— Ты же не хочешь мне навредить… да? — прошептала я.

Его уши едва заметно дрогнули, ловя звук моего голоса.

— Тише… вот так… успокаивайся…

Я понимала, что это может быть самообман. Волку безразличны слова. Он уже напал. Уже убил двоих. И всё же впервые я по-настоящему поверила в то, что я — водяница. Я лишь надеялась, что во мне есть хоть отголосок их силы. И что в волке всё ещё жив человек.

Устав от напряжения, я закрыла глаза. Так было не так страшно.

Я запела, тихо, почти шёпотом, свою любимую песню. Ту самую, которую бабушка не любила слушать. Говорила, от неё сердце сжимает тоска. Я перестала видеть лес, перестала помнить о волке. Просто рассказывала песней историю потерянных душ.

Почувствовала его тяжёлое дыхание на своём лице: зверь обнюхивал меня. Шерсть касалась моих рук, лица. А потом тяжёлая туша опустилась мне на ноги. Стоило мне замолчать, попробовать пошевелиться, как лес снова наполнялся его недовольным, глухим рыком.

Я будто замёрзла изнутри. Не открывая глаз, продолжала напевать. Горло начинало неметь, голос слабел. Постепенно тело зверя расслабилось. Волк заснул. Я осторожно пошевелила рукой, уткнулась пальцами в густой мех и прислушалась. Тишина.

Провела ладонью по шерсти, а волк лишь тяжело перевернулся, устраиваясь удобнее.

Я не смогу петь всю ночь. Голос уже садился, горло жгло. И стоило мне замолчать, как волк медленно открыл свои желтые глаза. Он смотрел на меня настороженно, отслеживая каждое движение.

— Моё горло… — прошептала я. — Я могу говорить с тобой. Слышишь?

Волк тихо фыркнул и подсунул морду под мою ладонь. Снова прикрыл глаза. Я осторожно гладила его по голове, по шее, чувствуя под пальцами тёплую, густую шерсть.

Стоило мне остановиться, и вдруг, гладкие клыки мягко, но ощутимо сомкнулись на моей руке.

Я всё поняла. Мне оставалось лишь говорить с ним, гладить его шерсть, шептать разные истории. Всю ночь.

И надеяться дожить до рассвета.

Глава 36

Жарко.

Одежда прилипла к телу, тяжёлый груз придавливал к земле. Корни больно впивались в спину, под головой была только влажная подушка из листьев. Рукой я нащупала мягкую шерсть. Щекотно.

Мысли одна за другой пробивались сквозь густой туман сна.

Не до конца понимая, где я нахожусь, я упёрлась ладонями в тяжесть на груди и попыталась спихнуть источник тепла.

В следующее мгновение по лесу пронеслось глухое рычание, быстро возвращая меня в реальность. Я замерла и медленно открыла глаза.

Волк спал на мне. Его морда и лапы лежали на моих ногах, часть тяжёлого туловища — на грудной клетке. Он свернулся клубком, словно старался уместиться целиком на моём теле. Стоило мне шевельнуться ещё раз, как зверь приоткрыл глаз и с настороженным любопытством посмотрел на меня.

Мы пролежали так, не двигаясь, ещё какое-то время. Тьма постепенно редела, синее небо светлело, приобретая сероватый оттенок. Совсем скоро солнце должно было подняться из-за горизонта. Приближался день.

Волк беспокойно зашевелился. Он начал оглядываться по сторонам, хвост с силой рассекал воздух и бил по земле, разбрасывая сухие листья и мелкие камни. Когти впивались мне в ногу. Я чувствовала, как напряглось его тело, осторожно потянулась к нему, хотела погладить. Волк мгновенно ощетинился и глухо зарычал. Я снова замерла.

Дыхание его стало тяжёлым, рваным. По телу пробежала дрожь. Зверь тихо заскулил, и от этого звука у меня болезненно сжалось сердце.

Я едва коснулась его шерсти, но он тут же резко щёлкнул зубами, чуть не схватив меня за руку.

Вскочил. И умчался в лес, скрываясь между деревьями.

Началось.

Я побежала следом, но старалась держаться на расстоянии. Слышала вой, скрежет когтей о кору, тяжёлые метания между деревьями. Когда на мгновение всё стихло, я решилась подойти ближе.

Вокруг валялась содранная кора, кусты были вырваны с корнем, трава взрыта странными, рваными узорами. Князь уже вернулся в человеческий облик. Он лежал на земле, тяжело дышал, а пальцы его впивались в землю, сжимая траву. Кожа, покрытая потом, блестела в утреннем свете.

Я — травница, лекарь… но его полная нагота смутила меня. Я старалась смотреть только ему в глаза. Сняв с себя плащ, я укрыла его и села рядом, осторожно положив руку ему на плечо.

Когда дрожь начала утихать, он медленно попытался подняться. Я подставила ему своё плечо. Князь выглядел растерянным, сбитым с толку. С ужасом оглядывал поляну, рассматривая то куски коры, то огромные ямы. А затем его внимательный, изучающий взгляд остановился на мне.

— Всё в порядке, — тихо сказала я, подхватывая его за локоть.

Несмотря на слабость и растерянность, князь уверенно указал направление, и мы двинулись по тропинке. Я подстраивалась под его шаг, поддерживая, чувствуя, как он постепенно берёт себя в руки.

— Я не должен был выйти… — пробормотал он едва слышно. — Всё было чётко спланировано.

— О… спасибо тебе, — вырвалось у меня, и я сама удивилась, как странно прозвучали эти слова.

На долю секунды под его пристальным взглядом я почувствовала укол вины. Мне показалось, что я ужасный человек. Но ощущение справедливости, отмщения оказалось сильнее. Я с трудом придала лицу скорбное выражение и опустила глаза.

И чем дальше мы шли, тем громче в голове звучали муки совести.

Что будет с князем, когда он узнает, что именно он совершил?

Я украдкой разглядывала его: чёрные волосы, прилипшие ко лбу, синяки под глазами, бледную кожу. Он придерживал себя под ребра, и по телу время от времени пробегала дрожь. Плащ едва прикрывал его до колен, и он всё плотнее запахивался в него.

Но с каждой минутой князь будто возвращался к себе прежнему: шаг становился увереннее, опора на моё плечо слабела.

Вдруг он резко остановился и, перехватив меня за талию, отдёрнул в сторону. Ногой раздвинул сухое сено. Под ним зияла глубокая яма, утыканная кольями.

— Бессмысленное оказалось занятие… — тихо сказал он.

Я не сразу поняла, о чём речь, и потянула его за руку, вопросительно глядя в лицо.

— Волк. Я в его теле был достаточно разумен, чтобы не попасться в ловушки.

— Но если ты…

— Я не знал, где именно они будут. Просто приказал выкопать ямы, развесить сети и поставить капканы вокруг…

— Вокруг?.. — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то холодеет.

И тогда я заметила чёрный сарай. Он чем-то напоминал избу Яганы, только меньше и грубее. Вместо столбов был деревянный настил, исцарапанный глубокими следами когтей, местами потемневший от крови.

Окон не было, лишь одна тяжёлая дверь с огромным засовом снаружи. Теперь она висела на одной петле, перекошенная. Сорванная доска засова валялась рядом. На настиле неподвижно лежало тело.

Князь коротко взглянул на меня и мягко, но решительно оттеснил за свою спину. Мы поднялись на настил. Я осторожно выглянула из-за его плеча и узнала молодого дружинника: того самого, что выманил меня из лагеря.

Когда князь убедился, что опасности нет, опустился рядом с юношей. Я обошла с другой стороны и тоже присела. Похоже, тот получил удар дверью или упал, потеряв сознание.

Мы аккуратно перевернули его на спину.

Юноша слабо застонал и начал приходить в себя.

Пока я осматривала юношу, князь вошёл в избу. Вышел он уже одетым, а его мокрые волосы прилипли к вискам. В руках держал дорожную сумку и кувшин с водой. Он молча передал вещи мне, а сам присел рядом с парнем, осторожно приподнял его голову и плеснул водой на лицо.

Юноша закашлялся, застонал и окончательно проснулся.

— Что ты делаешь здесь? Почему не в лагере? — голос князя звучал жёстко.

— Мирдан… он отправил меня сюда, — парень схватился за голову, часто моргая.

По его виноватому, растерянному виду было ясно, что перед нами совсем ещё юноша. А то, с каким трепетом он смотрел на князя, почти благоговейно, мешало ему говорить прямо и по существу.

— А дальше?

— Я… услышал ваш голос. Подумал, кто-то запер замок. Ну то есть, вы князь заперты…Случайность какая-то… Я снял засов… А потом что-то с бешеной силой ударило в дверь… и всё потемнело. Я даже не понял, как упал…

Мы с князем одновременно переглянулись, молча оценивая услышанное…

Драган достал из сумки хлеб и молоко. Мы перекусили наспех, почти не глядя друг на друга, и он отправил юношу в лагерь.

Когда тот, шатаясь, пошел к деревьям, мы с князем, под его всё ещё любопытным взглядом, направились в другую сторону: к поляне, где ночью произошло нападение.

— Я хотела сказать… что вам не стоит чувствовать вину… Я просто… там… — слова путались. Я и сама не понимала, что именно хочу объяснить ему, как рассказать о том, что произошло ночью.

— Я не испытываю чувство вины, — спокойно ответил он, уверенно шагая к месту бойни.

Мне пришлось ускорить шаг, почти побежать, чтобы поравняться с ним, а затем я обогнала его и встала перед ним, заставляя остановиться.

— У меня есть проблески воспоминаний, — продолжил князь, внимательно всматриваясь в моё лицо. — И, странно, но я не чувствую себя виноватым.

Князь говорил спокойно, не оправдывался и не сожалел.

— Больше пугает другое… — его взгляд на мгновение потемнел. — Разум и тело мне будто не принадлежали.

Он не стал пояснять, что именно помнит, а что исчезло из его сознания. Просто обошёл меня и пошёл дальше.

— А как же? — тихо пробормотала я, едва поспевая за ним.

Тело первого дружинника мы нашли сразу. Он лежал на спине, раскинув руки. Штаны на ноге были разодраны, ткань пропиталась тёмной, почти чёрной кровью.

Князь остановил меня жестом: так далеко, что я едва могла разглядеть его раны. Сам же шагнул вперёд, опустился рядом и тихо прочёл молитву. Не глядя на меня, он снял с плеч плащ и аккуратно завернул в него тело.

Потом поднял погибшего и пошёл вглубь леса: всё дальше от поляны. Я шла следом, стараясь не отставать.

К моему удивлению, он остановился у одной из ям-ловушек. Некоторое время молча смотрел на колья внизу, затем прыгнул в яму, вытащил заострённые копья и сложил их в сторону. Осторожно уложил тело на дно и начал засыпать яму землёй.

Пока князь работал, я видела, как тяжело даётся ему каждая горсть земли. Иногда он замирал, опирался ладонями о край насыпи и глубоко дышал. Рука его невольно прижималась к грудной клетке, к тому месту, где ещё недавно зияла рана. На мгновение мне казалось, что он сейчас остановится, передохнёт. Но уже через секунду князь снова брался за работу.

Драган всё делал молча. Ладони в грязи, лицо в поту, он тяжело дышал.

После он поднял плоский камень и поставил его у изголовья насыпи. Когда вместо ловушки перед нами вырос неровный холм, князь, измазанный землёй, выпрямился и тихо произнёс:

— Такова его вера.

К этому моменту прошла добрая половина дня. Солнце стояло высоко, а воздух стал тяжёлым и вязким. Такой зной бывает только перед дождём. Но нам нужно было найти второе тело.

И его не было на поляне, сплошь усеянной следами борьбы.

Князь молча посмотрел на меня. Я кивнула в сторону леса: туда, куда ночью убежал мужчина. Нам ничего не оставалось, кроме как идти по следам.

Трава была примята, кое-где темнели пятна крови.

— Волк недолго… преследовал его, — тихо сказала я. — Должно быть, где-то здесь.

Я уже заранее готовилась увидеть то, что потом будет приходить ко мне во снах. Но следы продолжались. Они уводили всё дальше и дальше вглубь леса.

— Волк бежал за ним всего несколько минут, — продолжала я упрямо говорить о звере в третьем лице, будто речь шла о ком-то постороннем. — Я не успела далеко уйти…

Князь остановился, всматриваясь в следы, коснулся земли.

— Пойдём назад.

Он повернулся ко мне спиной.

— Стой… а как же Мирдан?

Князь ответил не сразу. Его взгляд выражал беспокойство, а плечи были напряжены:

— Теперь только Чернолесье решит его судьбу.

Глава 37

Сегодня солнце будто застыло в самой высокой точке неба. Его лучи пробивались сквозь листву и опаляли кожу. Свет был таким ярким, что слепил глаза, а пыль, зависшая в воздухе, мерцала, словно золотистая пыльца редких трав.

Снова мы шли вдвоём в лагерь. Снова поникшие и разочарованные. Снова мы шли в полной тишине.

Князь шагал впереди, всего на полшага быстрее меня. Со стороны могло показаться, что он не нуждается в поддержке, но от моего взгляда не ускользали мелочи: как он иногда невольно прижимал ладонь к рёбрам, через мгновение, будто вспомнив обо мне, выпрямлялся и делал ровный вдох.

Иногда его шаг замедлялся. Но стоило мне поравняться с ним, как он тут же ускорялся снова, он не позволял мне увидеть слабость, не позволял помочь ему.

После того как мы засыпали могильную яму, мы так и не взглянули друг другу в глаза. Ни слова не сказали о том, что будем говорить в лагере: какую историю расскажем, кому мы можем доверять.

Я вновь и вновь прокручивала в памяти ночь, не упускала деталей, могла объяснить каждое своё действие. Но ровно до того самого момента, как появился волк.

Волк?

Скажет ли князь о нём? Должна ли я упомянуть зверя в своей истории? Или лучше молчать? А если спросят? Предстанем ли мы перед людским судом?

В лесу резко и тревожно закричала птица. Взмах крыльев и стая птиц слетела с деревьев.

Там кто-то есть.

Я остановилась и начала вглядываться в чащу, в каждую ветку, в каждую тень, где мог притаиться человек.

Мысль о том, что Мирдан всё ещё где-то здесь не отпускала. Я точно помнила, что у него остался нож. А как только я начинала думать о нём, перед моими глазами всплывало его лицо, наполненное злобой и ненавистью. Такой опытный, хитрый дружинник точно выживет в этом лесу.

Я сама подпитывала свой страх, усиливая свою тревогу с каждым шагом.

А что, если Мирдан уже вернулся в лагерь?

А если нас встретят вилами и факелами?

Я уже не просто волновалась, я боялась идти в лагерь.

— Стой… а стоит ли нам вообще возвращаться в лагерь? — вырвалось у меня.

Драган остановился, снял с плеча мешок и с самым серьёзным видом заглянул внутрь, будто впервые видел его содержимое. Я была уверена: он и так знает там каждую мелочь.

— Одна лепёшка. Немного сушёного мяса. Маленький нож. Даже огнива нет. Мы, конечно, можем справиться, но сама видишь…

Я не дала ему договорить:

— А если Мирдан уже всё рассказал? Если твои же люди захотят нас убить?

Князь тихо усмехнулся.

— Убить меня — не самое плохое решение, — сказал он неожиданно спокойно. — Но ты забываешь об одном.

Я отрицательно покачала головой, смахивая прядь волос с глаз.

— Оставаться в лесу опасно. И в первую очередь для тебя.

На этом он закончил разговор, закинул мешок обратно на плечо и пошёл в сторону лагеря так быстро, что мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать.

Как только мы вошли в лагерь, я невольно замедлила шаг и тревожно огляделась.

Никто не бросился к нам с криками, никто не схватился за оружие. Те, кто собирал вещи, чинил упряжь или запаковывал грузы, лишь мельком подняли головы и снова вернулись к делам. Пара свободных дружинников подошли, как обычно, хлопнули князя по плечу, что-то спросили про дорогу и планы.

К нам поспешно подошёл старшина.

— В лагере ночью всё спокойно было, — сказал он. — Из леса, правда, доносились звуки… да, похоже, духи шалят. Всё хорошо прошло? — и по привычке хлопнул князя по плечу.

— Не так хорошо, как ты думаешь, — ровно ответил Драган.

Старшина перевёл взгляд на меня. Его глаза задержались на моём плаще: на засохших пятнах крови, смешанных с грязью и жёлтым соком травы. Лицо его стало серьёзным. Но князь ничего не пояснил.

Драган вместе со старшиной довёл меня до шатра, того самого, что за последние дни стал почти моим домом. Поднял полог, пропуская меня вперед.

— Сиди здесь и не выходи, — сказал он тихо. — Я пришлю к тебе Волемира. Ему можешь доверять.

Потом повернулся к старшине:

— Для тебя будет важное дело. Пойдём.

Полог опустился прямо перед моим лицом.

Мне принесли вёдра с водой и походную ванну. Я долго смывала с кожи и волос следы прошедшей ночи. Вода быстро темнела, вызывая всё больше неприятных воспоминаний.

В углу шатра я нашла свой посох: с пугающим черепом и рубиновыми глазами. Я провела пальцами по холодной кости и крепко сжала древко. Без него я больше никуда не пойду. Ведьма ясно сказала, что он защитит от недобрых сил. Сейчас мне хотелось верить в это больше, чем когда-либо.

Позже старшина лично принёс мне еду.

— Я пленница? Или почему я здесь? — спросила я прямо.

— Князь велел тебе отдохнуть. И чтобы ты спала здесь, — коротко ответил он.

Через приоткрытый полог я видела, как медленно садится солнце, окрашивая лагерь в тёплый медный свет. Постепенно ночь спускалась на лагерь.

От старшины пахло гарью: не тем уютным дымом костра, где варят похлёбку, а резким, тяжёлым запахом жжёного железа. На его ботинках и плаще чернели пятна сажи.

В лагере не было настоящей кузни. Но я сама видела яму, наковальню под навесом. И всякий раз, когда князь отлучался, кузнец радовался передышке и чинил мечи или латал доспехи.

Сейчас же запах был свежим и таким сильным, что щекотал нос.

Что такого важного могли ковать, что сам старшина, а может, и лично князь, отправились это контролировать?

Я вспомнила его слова про опасность в лесу.

— Он опять пойдёт в тот сарай? Думает, что и в эту ночь станет волком? — воскликнула я.

— Тихо ты, — цыкнул на меня Волемир, резко задёргивая полог моей палатки. — С ума сошла?

Он стоял у входа, заслоняя свет.

— Князь вот-вот направится в лес. Но сказал, чтобы ты оставалась здесь. Я буду сидеть снаружи. Тебе не о чем волноваться.

Я не собиралась его слушать.

Молча надела плащ, засунула посох под пояс. Не смущаясь хозяина палатки, подошла к сундуку и выбрала самый лёгкий нож в ножнах из его сундука. В тряпичную сумку положила хлеб и несколько яблок.

— И куда это ты? — недовольно спросил Волемир, наблюдая за моими метаниями по палатке.

Я не ответила.

Ловко проскользнув под его рукой, выскочила наружу и направилась к княжеской палатке.

В палатке уже никого не было, а в жаровне тлели последние угли, едва давая свет — Драган ушёл. Не раздумывая, я направилась в сторону леса. Позади послышались быстрые шаги. Старшина побежал за мной.

— Вернись!

Я не остановилась.

— На вашем месте я бы ушла в лагерь. За солевой круг, — бросила через плечо.

У самой поляны Волемир догнал меня и схватил за руку.

— Князь не хотел, чтобы ты была без охраны. Я не пойду, и ты не пойдёшь.

Я резко развернулась и со всей силы толкнула его в грудь. Он отшатнулся на шаг.

— Я уже выжила один раз с волком в лесу, — процедила я.

Подошла совсем близко к нему, я ткнула пальцем в его грудь. Он нахмурился, внимательно следя за моими руками.

— Вы сами обсуждали мою судьбу, — продолжила я, не отрывая взгляда. — Держали в тайне, кто я есть. Так вот. Я пойду в лес и смогу помочь, если что-то случится. Я — существо Нави. Это ваши слова.

Я сделала ещё шаг, заставляя его отступить.

— А вы — старшина. Вы сможете остаться в Нави? И неужели князь не оставил вам приказа, что делать поутру, как позаботиться о его людях? Или вы хотите рисковать собой? Как же ваше важное дело?

Я смотрела ему прямо в глаза. Он должен был понять, что я не отступлю.

Мужчина недовольно смотрел на меня: он оценивал ситуацию, думал, стоит ли силой уволочь меня в лагерь, думал, что бы в такой ситуации приказал ему сделать князь. Я читала это по его глазам. В груди кипела злость, и я не собиралась её скрывать.

—Волемир, уходи ! — приказала я ему.

Он колебался, сжал зубы, взгляд его помутнел. На мгновение мне показалось, что старшина всё же схватит меня. Но к моему удивлению, через секунду старшина лишь коротко кивнул. Дружинник не стал спорить, не последовал за мной, а медленно развернулся и направился обратно к лагерю.

Я же побежала к лесу: к тому сараю, где должен был сидеть князь.

Но, помня о ловушках, я не могла мчаться так быстро, как хотелось. Темнота сгущалась, и лишь холодный свет луны освещал тропу. Я подобрала длинную палку и, ступая осторожно, проверяла каждый шаг перед собой, прежде чем поставить ногу.

И вот, наконец, я наткнулась на князя. Он остановился посреди тропинки и внимательно оглядывался по сторонам. Стоило мне сделать ещё один шаг, как он тут же устремил на меня взгляд. Он был так зол, а в глазах его сияло жёлтое пламя.

Я сделала осторожный шаг в его сторону.

— Лисения, ты? Но зачем? — грубость в его голосе пугала меня.

— Я хотела помочь… — пробормотала я.

Он махнул рукой, а затем приложил палец к губам, приказывая молчать. Его поведение, повадки пугали меня: он пригнулся, словно зверь, выставил руки вперёд. Драган закрыл глаза и глубоко вдохнул сырой ночной воздух, будто принюхиваясь. Затем резко открыл их и начал оглядываться по сторонам, оборачиваясь на каждый шорох. Его взгляд с бешеной скоростью скользил по лесу, устремляясь в пугающую темноту.

— Лисения, подойди быстро ко мне, — сказал он тихим, пугающим голосом.

На секунду я замерла. Но как только он протянул мне руку, вместо ярости и злости я смогла разглядеть просьбу в его глазах — тут же побежала к нему. Сразу же я оказалась в его объятиях: он прижал меня к себе, а затем поставил за своей спиной, продолжая настороженно озираться по сторонам.

Контур луны медленно проступал над горизонтом, бледный и холодный.

Между деревьями медленно, словно волнами, к нам стягивался белый туман. В лесу стояла мёртвая тишина: ни один листочек не шевелился, ветра не было вовсе. Лишь туман, гонимый неизвестной силой, тянулся к нам своими щупальцами.

Князь прошептал:

— Мы здесь не одни.

Глава 38

В лесу было непривычно тихо. Траву и стволы деревьев окутывал густой липкий туман. Он стелился по земле, цеплялся за ноги, оставляя после себя холодное, вязкое ощущение.

— Странно… — успела прошептать я, обращаясь к князю.

И в тот же миг туман будто обрёл плоть. Белые путы сжались вокруг его ног, обвили тело.

— Лиска… беги… — прохрипел он, пытаясь стряхнуть с себя эти молочные оковы.

Его отбросило от меня, словно тряпичную куклу. Туман клубился, шептал, расползался по поляне. Он уже поднялся к моим коленям.

Я хотела броситься к князю, помочь ему подняться, но не могла даже пошевелиться. А белое, тяжёлое покрывало прижимало его к земле, душило, тянуло вниз.

Драган всё ещё хрипло повторял одно и то же:

— Беги…

Некоторые завитки молочного дыма жили своей собственной жизнью. Они подпрыгивали, тянулись ко мне, почти ласково касались пальцев, как будто узнали меня и приветствовали.

Это выглядело пугающе: князь корчился от боли, прижатый к земле, а я стояла, скованная прозрачными путами, не в силах сделать ни шага. С огромным усилием мне удалось опустить руку в карман плаща.

Похолодало. Повисшее передо мной облако дыма вытянулось, сгустилось, а потом превратилось в руку. Я ощутила тяжесть на плече. Ледяные пальцы сжали моё плечо.

Тихий шёпот, из-за которого уши пронзила острая боль, звучал повсюду:

— Я обещал. Я пришёл.

Я не смотрела на эту руку на своём плече. Не хотела и не могла. Я помнила, какую власть Мёртвый царь имел надо мной в том сне, как легко он подчинил моё тело. Мои пальцы сомкнулись на посохе ведьмы. Я сжала его так крепко, что ногти оцарапали ладонь.

Я ждала. Вот-вот должна появиться ведьма. Она обещала помочь: просила меня не прятаться от царя в соляном кругу, предлагала вместе сразиться с ним. Вот сейчас она явится. Мы же договорились, обсудили, что делать, когда он придёт за мной.

Мне показалось, что в глубине леса вспыхнули два красных огонька. Я жадно всматривалась туда, в тень между стволами. Пусть это будет она, пусть ведьма поможет нам.

Не отрывая взгляда от этого места, я едва слышно шептала:

— Помоги… помоги…

— Не поможет, — прошептал голос совсем рядом. — Тебя обещали мне. И теперь ты моя. Твоя молодость, твоя жизнь — всё принадлежит мне.

Туман сгущался, уплотнялся, темнел, собирался в фигуру. Силуэт начинал обретать человеческие очертания.

А красные огоньки и та тень, на которую я надеялась, тихо растворились за деревьями.

И вот передо мной стоял он — Мёртвый царь.

Кожа его была бледной, почти бумажной, настолько тонкой, что под ней проступали вены и кости. Его пустые, безжизненные глаза ярко выделялись на фоне бело-серой кожи. Длинные, корявые пальцы тянулись ко мне, и с каждым прикосновением я чувствовала, как из меня уходит тепло, уходит жизнь.

— Ты знаешь, что ты была обещана мне, — произнёс он мягко. — Нет смысла сопротивляться.

Я не могла пошевелиться. Тело больше не принадлежало мне. Я закрыла глаза, надеясь, что всё это всего лишь сон. Что стоит только проснуться и туман рассеется.

— Один поцелуй… и мы уйдём в Навь. Признай свою судьбу…

Путы ослабли на мгновение. Я смогла едва заметно кивнуть.

Когда я вновь открыла глаза, его лицо оказалось ближе. Черты стали отчётливыми: я могла разглядеть и линию скул, тонкие губы и узкий прямой нос. В чёрных глазницах светились бледно-голубые, почти белые глаза с яркими чёрными зрачками.

Чем ближе он подходил, тем сильнее нагревался посох в моих руках. Древко пульсировало, будто живое.

Мёртвый царь приближался, и я ничего не чувствовала, не боялась, я просто смотрела на его хищную улыбку и ледяные глаза. Я не могла просить о пощаде, не могла плакать. Чувства будто выключились, вытянутые из моей души этим холодом.

— Будем надеяться, в этот раз мне повезёт, — сказал он, склоняясь ко мне.

Посох обжигал пальцы всё сильнее. Он задрожал в моей руке. И я вдруг поняла, что могу пошевелить пальцем. Могу поднять руку.

— Моя жизнь… моя красота… — прошептал он, приближаясь.

В этот миг князь попытался подняться. Я слышала его голос: тихие слова, которыми он медленно отгонял от себя туман. Но Мёртвый царь лишь мельком взглянул на него, сжал свои корявые пальцы, и кольцо тумана сомкнулось вокруг тела Драгана. Белый воздух вдруг обрёл тяжесть каменной плиты и обрушился на него.

Я вглядывалась в ту сторону, надеясь увидеть хоть какое-то движение. Но туман застыл. Там, где ещё мгновение назад шла борьба, теперь была лишь неподвижная непроницаемый стена.

Стоило мне снова перевести взгляд на Мёртвого царя, на его злую улыбку, как он тут же оказался прямо передо мной. От его близости веяло холодом. Тонкие путы ледяного воздуха медленно поднимались всё выше, сжимаясь вокруг моей шеи.

Когда он потянулся ко мне, когда его губы коснулись моих, холод ворвался в грудь. Я почувствовала, как лёд разливается по телу, как замедляется сердце, исчезает любое желание сопротивляться. Тело больше не боролось за жизнь.

Его губы не отпускали меня. Это не сон. Вот он, мой последний день.

Я решила смотреть в глаза своей судьбе. Посох обжигал ладони, не давал силе колдуна подчинить мою руку.

Посох сам пошевелился в моей руке. Мёртвый царь не заметил этого. Его лицо было совсем рядом, так что я увидела отражение своего лица в его пустых глазах. Я взмахнула рукой и со всей силы ударила его в грудь. Острый конец посоха вошёл в тело так легко, словно он сам был соткан из тумана.

Мёртвый царь упал. Он смотрел на меня с такой яростью, с такой злобой, что от одного этого взгляда хотелось отступить.

В следующий миг его крик пронесся над лесом, такой же пронзительный, как крик раненой птицы. Ледяные осколки попали мне в пальцы, руку пронзила боль. Посох торчал из его груди. А череп на наконечнике словно раскрыл пасть в беззвучном смехе, его рубиновые глаза пульсировали алым светом всё ярче и ярче.

— Ты! — прохрипел он, протягивая ко мне костлявую руку, пытаясь схватить за шею.

Я оттолкнула его. Он повалился на траву, схватился за грудь и тяжело задышал.

— Ты всё равно умрёшь… Ты уже отмечена Навью.

Он рассмеялся диким, нечеловеческим смехом. Звук ударил по ушам колючей волной. Я упала на колени, закрывая уши ладонями, чувствуя, как между пальцами течёт ледяная вода.

Когда звук стал совсем невыносимым, я навалилась на него, прижала коленом к земле и толкнула посох глубже в грудную клетку, надеясь заставить его замолчать, прекратить эту пытку.

Едкий туман вокруг нас начал редеть, слабеть.

— Я не заключала с тобой сделку! — выкрикнула я.

По моим рукам струилась ледяная вода.

Вдруг сильные руки обхватили мою талию и с нечеловеческой силой оттащили от Мёртвого царя к краю поляны. Над телом колдуна уже склонилась ведьма. Ягана появилась словно из воздуха.

— Ты молодец, — прошептал мне на ухо Баюн, не выпуская меня из своей железной хватки.

Ягана шептала заклинания. Рубины в глазницах черепа, украшавшего посох, разгорались всё ярче. Нижняя челюсть с тихим щелчком опустилась, и густой тёмный дым начал окутывать тело ведьмы.

Ужасные звуки разрывали поляну. Тяжёлая волна силы придавливала меня к земле.

Ягана всё глубже погружалась в чёрный туман, и вскоре от неё остался лишь едва различимый силуэт. Ветер поднимался всё сильнее.

Баюн в своём нечеловеческом обличье прижимал меня к земле тяжёлыми лапами. Когти упирались в спину. Лес закружился вокруг нас в бешеной карусели. Пыль и туман поднялись вихрем, полностью поглощая поляну.

И когда всё стихло, над телом Мёртвого царя стояла девушка.

Чёрный туман стекал по её фигуре густой водой. На вид она была даже моложе меня. Ведьма с искренним удивлением разглядывала свои руки, и на её лице сияла яркая, почти детская улыбка. Лишь красные глаза выдавали в ней Ягану.

Кот отпустил меня и снова стал юношей. Он сразу подбежал к ведьме, внимательно разглядывая её, будто не верил собственным глазам.

Я облегчённо выдохнула. Всё закончилось.

На дрожащих ногах я поднялась и медленно пошла к ней. Моя часть сделки выполнена. Теперь Ягана должна помочь мне. Она обещала.

— Глупая… — прохрипел Мёртвый царь с земли. — Она соврала тебе. Для тебя всё уже решено.

Я остановилась лишь на мгновение, но потом всё равно пошла дальше. Я не верила ему.

— Ты же не обманула меня? — тихо спросила я, подходя ближе.

Молодая Ягана лишь опустила взгляд. Ведьма смотрела на меня с сочувствием, но не сказала ни слова. Она уже собиралась уйти, просто оставить меня здесь.

— Как ты могла? — воскликнула я.

Я шагнула к ней и хотела ударить по лицу, но она легко перехватила мою руку на лету.

— Я забрала своё, — спокойно сказала она, направляясь к лесной чаще.

— Стой! Это всё, что ты хочешь мне сказать? — крикнула я ей вслед. — Он не соврал? Я умру?

— Да, да, да! — расхохотался кот. — Мы врём! Мы же существа Нави. Чего ты ещё от нас ждала?

— Ты поступила со мной ещё хуже, чем Мёртвый царь с тобой! — выкрикнула я. — Ты ведь сама заключила с ним сделку, так? И спасла только себя?

Ведьма остановилась. Она нехотя кивнула. Я схватила ведьму за руку и дёрнула на себя, не позволяя ей просто так уйти. Ягана резко толкнула меня: так что я отлетела в траву и больно ударилась спиной.

— Слушай! — она нависла надо мной. Сдув чёрную шелковистую прядь со лба, она посмотрела на меня яростным взглядом. — Я виновата, признаю. Чего ты хочешь? Что я должна сделать? Я и так беру на себя Мёртвого царя. Хочешь — живи в моей избушке. Попроси, и я устрою тебе лёгкий переход в Навь.

Ведьма отступила на шаг, заправляя волосы за ухо.

— Это всё, что я могу.

Кот усмехнулся, посмотрел на луну, потом снова на ведьму. Словно на его плечах не было тяжёлой ноши, он мгновенно оказался рядом с Яганой.

— Если ты вдруг забыла, — лениво протянул Баюн, — я буквально кот. А этот… — он кивнул в сторону князя, который медленно поднимался с земли, — вдруг он обратится. Сегодня не самая подходящая ночь для встречи с волком.

Ведьма подняла свой посох, быстро оглядела поляну и, не сказав больше ни слова, вслед за котом исчезла в лесной чаще.

Глава 39

Я смотрела сквозь деревья туда, где только что исчезли ведьма и Баюн. Они словно растворились в синей чаще ночного леса. Я, оглушённая внезапным теплом и снова ожившей природой: шумом листвы, звуками леса, — стояла и никак не могла прийти в себя. Тепло резко ударило по телу, а силы медленно покидали меня.

Крик Драгана вновь вырвал меня из тревожных мыслей.

— Убегай!

Князь попытался подняться, но снова упал на колени. Он посмотрел мне в глаза. Его тело вдруг согнуло пополам, будто невидимая сила ударила его изнутри. Он повалился на землю, перевернулся на бок, схватился за живот, и в следующую секунду его тело выгнулось дугой.

Я испугалась, что он может навредить себе, удариться головой о камень.

— Драган! — вырвалось у меня.

Я бросилась к нему, падая на колени рядом. Его плечи дрожали, пальцами он рвал траву. Я схватила его за плечо.

— Перевернись!

Он мотнул головой, пытаясь оттолкнуть меня. Всё ещё сопротивлялся, но очередная судорога прокатилась по его телу, и я сама толкнула его. Князь тяжело перевернулся на спину.

Луна как раз поднялась над деревьями, и бледный свет упал на его лицо.

Я быстро села на него сверху, прижав коленями его грудь, чтобы он не переворачивался. Его руки дрожали, он потянулся ко мне, но в следующую секунду вцепился в корень дерева. Раздался громкий треск — сухая древесина сломалась в его пальцах.

— Смотри на луну, — тихо сказала я.

Он тяжело дышал. Глаза его были мутными, и в них уже начинал проступать знакомый жёлтый отблеск. Я наклонилась ближе, не признавая в нем зверя. Каждым своим словом, действием, я давала ему понять, что хочу видеть человека.

— У тебя всё хорошо, — тихо сказала я. — Слышишь? Всё хорошо.

Его тело снова дёрнулось, но уже слабее.

Я всем своим весом надавила ему на грудь и повторяла, как нужно дышать. Когда я почувствовала, что судороги прекращаются, а его тело перестаёт быть твёрдым, как камень, я облегчённо выдохнула.

Несколько долгих секунд Драган просто лежал. Я смотрела прямо ему в глаза. Жёлтый звериный отблеск медленно таял, и в его взгляде снова проступал знакомый серый цвет.

— Мне… нужно идти, — хрипло сказал он.

— Куда?

Я слезла с него и помогла подняться. Князь опёрся на меня всей тяжестью своего тела, и на мгновение мне показалось, что он сейчас снова рухнет на землю, но в этот раз вместе со мной.

Драган оттолкнул меня рукой.

— Уходи. Я пойду в дом для… для волка.

— Нет.

Он зло посмотрел на меня.

— Лисения…

— В лесу мне будет лучше с тобой, — перебила я. — Я пойду с тобой, закрою дверь на засов и буду ждать снаружи.

Он долго смотрел на меня, обдумывая услышанное.

— Если я скажу «беги»…

Он сделал шаг ближе.

— Ты бежишь.

Я молчала. Его голос вдруг стал жёстким. Он схватил меня за плечи и со всей силы встряхнул.

— Поняла⁈

Я вздрогнула и быстро кивнула.

Несколько секунд он ещё смотрел на меня, потом тяжело вздохнул и направился через тёмный лес к дому, построенному специально для того, чтобы удержать волка.

Как только мы вошли в дом, князь сразу принялся осматривать комнату, проверяя оставленные здесь вещи. Он не дал себе даже секунды отдыха.

А я стояла неподвижно и смотрела на предмет, которого здесь точно не было в прошлый раз.

Посреди комнаты лежал огромный камень. Наверное, понадобилось трое или четверо мужчин, чтобы притащить сюда такую глыбу. Из камня торчала металлическая петля, к которой была прикреплена тяжёлая цепь.

Когда я повернулась к князю, он как раз доставал из своего мешка металлический ошейник.

У меня пересохло во рту.

— Ты же не собираешься… — тихо спросила я.

И сама потянулась к фляге с водой, висевшей у него на поясе.

— Это моя вода, — сказал он и протянул мне другую флягу из сумки. Затем достал кусок хлеба, плащ и кивком указал на дверь.

— Тебе же ясно сказали, где быть?

— Я тут подумала… — тихо пробормотала я. — Что могу остаться с тобой. А не сидеть на улице у двери.

— С чего же ты так решила?

— Ну… пока у тебя даже глаза не жёлтые… — тихо сказала я.

Князь лишь смотрел на меня с любопытством, и мне пришлось объясниться:

— Когда ты злишься, мне кажется, я вижу зверя в твоих глазах. А сейчас его там нет.

Я отошла к противоположной стене и села на пол, прислонившись к брёвнам.

— Сегодня в лесу будет тихо. Тебе нечего бояться.

— Почему ты так решил?

— Всем существам Нави любопытно, что задумала ведьма. Сама ли она решилась на такой шаг… или боги помогли.

Князь отвернулся от меня и начал снимать одежду, бросая её в дальний угол комнаты.

Всегда, когда я обрабатывала его рану, я знала, куда смотреть, и старалась не обращать внимания на всё остальное. Я просто делала свою работу. Сегодня же такой цели у меня не было.

Я следила за его движениями, смотрела, как под кожей перекатываются мышцы. И стоило ему лишь взглянуть на меня, как на моих щеках вспыхнул румянец, а всё тело словно охватил внутренний жар.

Заметив моё смущение, князь накинул на плечи плащ.

Когда он взял в руки ошейник, я увидела, насколько неловким и неприятным был для него этот жест. Я понимала, что он отделяет себя от зверя, и как ранит такого сильного, свободного и гордого человека идея, сидеть на цепи как зверь, пусть даже ради нашей сохранности.

— Дай мне, — тихо сказала я, протягивая руку.

Как только ошейник оказался у меня, князь опустился передо мной на колени, позволяя застегнуть его.

— Я оставлю немного места, — сказала я, просовывая пальцы между его шеей и металлом. — Мне кажется, у волка шея шире.

Я вернулась на своё место у стены, а князь, с неприятным звоном протянув тяжёлую цепь, сел напротив меня.

— Ты думаешь, они убьют Мёртвого царя?

Он тихо засмеялся.

— Конечно, нет. Как же его можно убить?

— Но ведьма? А Баюн?

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Ведьма лишь наполовину имеет силу Нави. А вот то, что на её сторону стал такой хитрый и самовлюблённый кот… это странно.

— Ты думаешь, он предаст её? — спросила я, не скрывая любопытства.

Князь лишь пожал плечами.

— Доверять в этом мире становится всё труднее, — я опустила взгляд. — Я думала, ведьма освободит меня от сделки. Думала, что вернусь в деревню и заживу новой жизнью.

— Какой? — тихо спросил он.

— Не знаю. Просто раньше мне так хотелось понравиться Яче, нашему старосте, — пояснила я, умолчав про Радана. — Его жене, кузнецу, который был не последним человеком в совете, мужикам, что охраняли нашу деревню… Я старалась понравиться буквально всем. Лечила молча тех, кто осуждал меня за такую работу, выслушивала оскорбления, терпела, надеялась стать лучше в их глазах.

— А теперь?

Я покачала головой.

— Зря всё это. Пустое. Теперь мне хочется жить для себя, не давать себя в обиду. И ни о чём не жалеть.

— Рад, что сейчас ты ни о чём не жалеешь, — сказал он, закрывая глаза и откидывая голову назад.

— Вообще-то жалею, — сказала я, привлекая его внимание.

Я встала и медленно направилась к нему.

— Во время гуляний я вот ни разу в лес не ходила. Не искала цветок папоротника.

Я медленно сняла с себя плащ, затем верхнее платье, распустила волосы и, оставшись в одном белом платье, села напротив него совсем рядом.

Он так и сидел, просто смотрел на меня и ничего не делал.

«Раз так… хорошо.»— подумала я, ожидая от него большей реакции.

Я уже давно всё для себя решила: если мне и суждено уйти в Навь, то сделаю я это на своих условиях. Проведу ночь с тем мужчиной, который мне нравится, и мне безразлично, что скажет община. Поговорю с бабушкой и дедушкой, если успею, то поеду посмотрю на город, а может, и на большую воду.

Но князь всё так же ничего не делал. Он лишь наблюдал за мной своим хитрым взглядом.

Мы молча смотрели друг другу в глаза, и ни один из нас не пошевелился. Напряжение словно повисло в воздухе. Я понимала, что мне не стоит так себя вести, но разворачиваться на полпути не хотелось.

Я потянулась к его плащу и распахнула его, открывая грудь. Осмотрела шрам, который постепенно затягивался: кожа, похожая на засохшую корочку, уже осыпалась. Рана заживала удивительно быстро. Я провела пальцем от груди к животу, осторожно касаясь неровного рваного шрама.

— Ты лучший лекарь из всех, кого я встречал, — сказал он. — И первый лекарь, который сам разделся перед раненым.

Кровь прилила к лицу, сердце ускорилось. А я так боялась, что у меня вот-вот задрожат руки. Он взял мои пальцы в свои ладони и поцеловал руку. Я жадно следила за его губами, за хитрым взглядом, который медленно скользил по моему телу.

Отпустив мою руку, князь коснулся моего лица. Его пальцы нежно погладили мой подбородок, очертили линию губ. Затем ладонь скользнула по моей шее и медленно опустилась ниже.

Я не хотела сидеть рядом безвольной куклой: сама придвинулась к нему, села ему на ноги. Почти как отражение, я повторила каждое движение его руки. Так же очертила пальцами его мужественный подбородок, провела по чётко вычерченным губам, коснулась шеи… и ошейника, который напоминал о грустной реальности.

Я опёрлась на его плечо, пытаясь устроиться удобнее. Его руки оказались на моей талии, и резким движением князь притянул меня к себе. Мы дышали одним воздухом. Наши губы были так близко.

Мне хотелось поцеловать его: коснуться губами, изучить острую линию скул, прикусить его волевой подбородок. Я точно знала, что сделаю это. Закрыла глаза и сама потянулась к нему.

Но его губы коснулись моего уха, и тихий шёпот пробрался под одежду:

— Ты уверена, что раньше не ходила искать папоротник?

Он сказал это и поцеловал мою шею. Я почувствовала его улыбку на своей коже, а легкий смех щекотал мою шею.

Каждое место, которого касались его губы, становилось очагом горячего, почти обжигающего пламени. И я вдруг почувствовала себя настолько смелой и уверенной, что сама подняла руки, приглашая его помочь мне избавиться от одежды.

Как только ткань упала на пол, я вновь посмотрела в его глаза. Жёлтый огонь почти полностью поглотил серую радужку. Я не успела испугаться, оттолкнуть его, отползти на то расстояние, куда не доставала цепь. В следующий миг он повалил меня на пол и накрыл своим телом.

Он был так нежен и осторожен в своём исследовании моего тела, что я почти забыла о странном блеске в его глазах. Мои руки сами тянулись к нему, изучая каждую линию его тела.

Раньше я могла лишь смотреть, когда обрабатывала его раны, но теперь закрыла глаза, наслаждаясь каждым прикосновением к его коже.

Когда я уже вся горела от впервые накрывших меня чувств, он нежно провёл пальцами по моему лицу. Затем снова поцеловал меня, обнимая и осторожно прижимая к грубому деревянному полу.

Это произошло, короткая боль пронзила моё тело и почти сразу отступила, растворившись в новых ощущениях. Он остановился. Его глаза поймали мой взгляд, а руки нежно поглаживали мою грудь и живот.

Драган не двигался, внимательно разглядывая каждую эмоцию на моем лице.

И тогда я сама притянула его к себе.

— Только не смей превращаться сейчас, — прошептала я ему на ухо, наслаждаясь его тихим, нежным смехом.

И снова его тело опустилось на моё. Влажные поцелуи вновь и вновь скользили по моей коже, а уверенные движения отзывались удовольствием, смешанным с лёгкой болью где-то глубоко в животе. Цепь звенела каждый раз, ударяясь о деревянный пол.

Нам было так хорошо.

Казалось, что мы так провели всю ночь.

Уставшая, я лежала на его груди. В голове роилось столько вопросов.

— Зря я всё время отказывалась ходить на поиски цветка папоротника в лес, — тихо прошептала я.

Его пальцы вдруг сильнее сжали мой бок.

— Всегда ли это так? — спросила я.

— Наверное, нет.

— Почему так? — спросила я, приподнимая голову.

Но его тяжёлая ладонь легла мне на затылок, и князь мягко прижал мою голову к своей груди.

— Спи, — сказал он.

Мне нужно было поцеловать его снова. Я наклонилась, коснулась губами его щеки и тихо прошептала:

— Смотри свои сны…

Пока я лежала на его груди и чувствовала, как он медленно погружается в сон, мой палец выводил узоры на его животе, а мысли уводили меня всё дальше.

Я понимала, что точно запомню эту ночь, радовалась, что выбрала именно Драгана своим первым мужчиной. Мы столько прошли вместе. Я так часто лечила его раны, я узнала его душу и его тело. И он был именно тем человеком, который заслуживает жить. Именно он — тот самый князь, который сможет понять и Навь, и людей. Драган, как никто другой, заслужил этот глоток живой воды.

Его сердце так успокаивающе билось под моей щекой.

Я закрыла глаза.

Глава 40

Проснулась я от резкой боли в шее. Под моей спиной не было ни тюфяка с соломой, ни мягкой перьевой подушки, только сухой дощатый пол.

А князь, на груди которого я заснула, согретая теплом и лаской, исчез. Вместо него на полу лежал ошейник, который я сама застегнула на его шее. Я провела рукой по холодному металлу, попыталась подтянуть его к себе кончиками пальцев. Но он оказался неожиданно тяжёлым.

Как же, наверное, у него болит шея?

Как только я подумала об ошейнике, перед глазами сразу возникла его спина, шея, волосы под моими пальцами. Я снова увидела его губы и подбородок, вновь мысленно коснулась их поцелуем. О прошлой ночи напоминала и ноющая боль внизу живота. Но я запретила себе думать о случившемся.

Одевшись, я отправилась на поиски Драгана. И стоило мне открыть дверь, как я сразу увидела его высокую фигуру: он стоял у края поляны и смотрел вдаль.

Не обуваясь, лишь накинув плащ поверх нижнего платья, я побежала к нему.

Но когда я приблизилась, заметила второго человека, скрытого от моего взгляда деревьями.

Волемир.

Он первым увидел меня. От его цепкого взгляда не укрылись ни мои босые ноги, ни отсутствие верхнего платья. Его взгляд остановился на моих распущенных волосах. Я ясно увидела разочарование и злость в его глазах.

Но Волемир точно не был тем человеком, чьё мнение могло повлиять на мою новую жизнь.

К щекам прилила кровь от смущения, я поспешно опустила глаза, торопливо поправила платье, перекинула волосы на плечо и только после этого подошла ближе, стараясь выглядеть так, будто ничего необычного не произошло.

Они обратили на меня внимание. Князь повернулся ко мне лицом, бегло осмотрел с головы до ног, а затем снова перевёл взгляд на Волемира.

— Раз всё собрано, выдвигаемся. Лисения, забери всё, что тебе нужно из домика, и мы пойдём, — обратился он ко мне.

Под их пристальными взглядами я направилась назад. Обулась, зашнуровала платье, аккуратно заплела косу. Когда я вышла на улицу, князь снова был не один. Волемир не спешил уходить и всё так же что-то настойчиво говорил князю.

Мы втроём дошли до лагеря. К моему удивлению, телеги и правда уже были собраны.

А дальше всё закрутилось. Князь проверял маршрут, лично следил за подготовкой. Его то и дело подзывали, требуя решить какой-нибудь важный вопрос. И, к сожалению, мне никак не приходило в голову, о чём же таком важном могла бы спросить его я.

Мне выделили место на телеге, даже принесли мягкий плед. И мы двинулись в путь.

Князь шёл впереди, задавая быстрый темп. Никто не хотел задерживаться в этих лесах дольше, чем нужно. Мы двигались почти без остановок, лишь иногда делая короткие привалы у воды.

Пока у меня были силы, я шла сама. Но потом, признав усталость после бессонной ночи, забралась на телегу, укрылась одеялом и уснула.

Когда я просыпалась, дружинники всё так же шли дальше. Рядом со мной то появлялась фляга с водой, то лежала свежая лепёшка хлеба.

К моему разочарованию, на ночлег мы останавливались на полянах, чаще всего у одинокого дерева с широкой кроной. Сейчас только начало осени, солнце тёплое, земля ещё хранила дневное тепло, и дружинники не хотели снова ставить палатки на столь короткий срок. Спали прямо под открытым небом. Для меня по-прежнему оставалась телега.

В такой обстановке, где все сидели плечом к плечу, я тоже не могла выбрать момент, чтобы поговорить с Драганом, вечно окружённым своими людьми. И так повторялся каждый день, пока мы не подошли к краю леса и перед моими глазами не показалась дорога, ведущая к лёгкому дыму из печных труб, так ясно указывающему направление к нашей деревне.

Лишь изредка наши взгляды пересекались.

Я не раз слышала, как люди князя перешёптывались, обсуждая, что в деревню князь заходить не собирается и сразу поедет в город. Только меня нужно было завезти домой. Зная всё это, я спрыгнула с телеги прямо в траву, собираясь прямиком направиться к своему дому.

Не успела я отойти от дружинников, как сильная рука князя потянула меня назад.

— Не делай глупостей, — сказал он. — Я, как только решу все дела, приеду в деревню к тебе попрощаться.

— Ага… — я просто не смогла скрыть разочарование и боль.

— Мы решим, как поступить.

Я постаралась улыбнуться самой искренней улыбкой, но сил на это уже почти не осталось. Столько отчаянных попыток остаться в этом мире лишили меня всякой надежды. Теперь я лишь хотела увидеть Тихона и Дарину. Похоже, настало время проститься с родными. Так мне сказала сама Морана Тёмная.

Я чувствовала взгляды на своей спине. Кому-то было просто любопытно, почему князь ждёт, пока я дойду до деревни. Кто-то, я уверена, уже придумал свою историю. А близкие друзья Волемира, наверное, и вовсе будут смаковать детали.

Они ведь не первый раз обсуждают мою жизнь.

И хоть я решила быть сильной, ни о чём не жалеть, именно в этот момент я почувствовала себя такой чужой: ни человеком, ни созданием Нави.

Увязнув в этих мыслях, я добралась до избы, открыла дверь, и тишину тут же перебил плач и причитания родных.

Дарина, моя любимая бабушка, словно вновь обрела вторую молодость. Она с невероятной скоростью подскочила ко мне, расплакалась, обняла так крепко, что мне стало трудно дышать, и всё причитала, что не могла поверить, что этот день всё-таки настал и я снова с ними.

Тихон оказался более сдержанным в своих чувствах. Увидев меня, он молча снял с головы шапку, прижал её к груди и тихо повторял:

— Ты прости нас, дочка.

Пока поставили воду, достали майский мёд, бабушка уже принялась печь пироги. Ведь повод, как мы все решили, был. И пока мы всей семьёй готовили ужин, я рассказывала о своих приключениях.

— Какая она? — спросила с придыханием Дарина.

— Не могу сказать, как она выглядит… Она была мной. — попыталась я вспомнить облик Мораны Тёмной.

— А говорит она как? Зло? — перебила Дарина.

— Плохого я не почувствовала. Но с её волей невозможно бороться.

— Ох… — Тихон тяжело опустился на край лавки. — Что же тебе выпало.

— Так всё же? Многие меня водяницей звали… — спросила я, надеясь услышать правду.

— Да не утаишь шила в мешке. Мы… в общем, детей своих иметь не могли… — начал Тихон, но Дарина перебила его.

— Не получалось у меня. Отчаялась. Думала уже в Навь идти… Поругалась с ним тогда, выгнала из дома, чтобы подумал, нужна ли ему жена такая. Он ушёл в лес один… а вернулся с ребёнком.

Слёзы текли по морщинистым щекам Дарины.

— Я сидел на берегу… — тихо начал Тихон. — Тут из чащи вышла девушка. Красивая, бледная. Она пела мне. А мысли всё вокруг Дарины крутились.

Он тяжело вздохнул.

— Потом девушка присела рядом и спросила, чего я такой грустный.

— Да, заманивала его… — тихо сказала Дарина. — А он и не понял…

— Не понял, — кивнул Тихон. — Но выслушать меня она сама захотела. Я ей всё и рассказал. И о чудо: она ушла в воду, а вернулась уже с девочкой. С тобой.

Он посмотрел на меня, но быстро отвёл взгляд.

— Сказала, что многие водяницами сами становятся по своей воле, отказавшись искать выход. Бывает, что они невинные души за собой утягивают в Навь… От отчаяния и нелегкой судьбы, понимаешь? — он замолчал на мгновение. — В общем, отдала водяница мне девочку.

— Только сказала… — тихо добавил он, — что в Навь ты уйдёшь рано. Чтобы я знал… и не мешал.

На дедушку с бабушкой было тяжело смотреть. Они опустили головы и не смели поднять глаз.

— Так поэтому меня никто не искал? Да? — только сейчас до меня дошло, что ни сигнального огня на выходе из леса, ни гонцов к князю… ничего этого не было. Жители деревни все разом проигнорировали мою пропажу.

Тишина повисла в избе.

— Прости нас, дочка… — тихо сказал Тихон.

Видеть Тихона таким было непривычно, но у меня не было на него зла.

Да, соврали. Не сказали мне правду. Но не было у меня ни обиды, ни злости.

— Как я забрал тебя, так мы из дальней деревни сюда и переехали, — тихо продолжил Тихон. — Чтобы разговоров было меньше. Только старосте да кузнецу правду сказали. И князю тоже. Он как тебя увидел, послал за мной да и спросил о тебе. Я его на коленях молил… Но он сказал, что не тронет тебя, пока душа твоя чиста.

Тихон перекрестился и тихо зашептал молитву, прося о здоровье князя.

— А как ты пропала, я к старосте пошёл. Сказал, что забрал тебя лес. Сказал, что искать не нужно.

— А он что? — спросила я, надеясь услышать хоть какие-то тёплые слова. Может, про помощь, которую Яче мог оказать моим родным.

— А Яче наш занят был… — вздохнул Тихон. — Сына своего, Радана, в столицу собирал…

Глава 41

Я смотрела на морщинистые пальцы бабушки Дарины и усталые светлые глаза Тихона, вспоминая своё счастливое детство. Я благодарила их за эту жизнь. А каждый предмет в нашей избе напоминал мне о тех счастливых годах.

Осенью время в деревне словно летело, а я старалась двигаться ещё быстрее.

Поразмыслив, я была рада, что Радан уехал в город, что он выжил в тот день в лесу. Мне было стыдно признаться даже самой себе, что я была так потрясена, так занята собственными мыслями, что не искала его.

Я радовалась, что мне не придётся говорить близкому человеку, что скоро духи Чернолесья заберут меня в Навь. И чувствовала странное облегчение от того, что его отсутствие избавило меня от необходимости признаться в том, что я его разлюбила…

Смерть младшего, который погиб прямо у меня на глазах, и вовсе затмила все остальные потери. Общества деревенских я не искала.

Местные были заняты жатвой и сбором урожая. Изредка я присоединялась к женщинам на поле, но чаще занималась своим делом: нарезала бинты, заготавливала мази и лекарственные настои, сушила полезные травы и перетирала их в порошки.

Я давно уже пополнила все необходимые запасы в нашей избе, так, чтобы их хватило на несколько сезонов. И уже начала готовить другую часть на продажу. С кузнецом я договорилась: он должен отвести меня на торги.

Я не знала, как скоро за мной явится Навь, но стариков не хотела оставлять без защиты.

В сумке, которую для меня собрал князь, я нашла кинжал и флягу. Обе вещи были из серебра и украшены камнями. Флягу я решила припрятать к уже скопленному. Если продать такую вещь важному купцу в городе, бабушке и дедушке денег хватит прожить ещё не один сезон.

А вот на клинок у меня появились совсем другие планы.

Ранним утром я неуверенно подошла к дому подруги. Стыдно признаться, но за всё это время я так и не зашла к ней в гости. А до Мирелавы, наверное, уже дошли слухи, что я вернулась несколько недель назад.

Я не хотела, да и не могла увидеться с ней раньше.

— Ты чего пришла? — вышла мне навстречу подруга, уводя меня подальше от двора.

— Здравствуй, — сказала я и крепко её обняла.

Как же тяжело мне было признать, что я так сильно скучала. Я не хотела рассказывать о своей судьбе, не хотела видеть на её лице жалость или скорбь. Просто не могла позволить себе раскиснуть, увязнуть в собственной печали. Но сейчас, обнимая подругу, я тихо заплакала.

— Ну ты чего? Я не обиделась так сильно. Ты ко мне не пришла, избегала меня сама. А я ведь приходила к вашему дому…

— Я ни к кому в гости не ходила, ни с кем не говорила — ответила я, утягивая её на лавочку.

Рассказала я подруге о том, как оказалась в лесу той ночью, как повстречала оборотня Баюна и хитрую ведьму. Не умолчала и о том, что дружинники утащили меня в лагерь. Скрыла от неё лишь одно — волчью болезнь князя.

Сейчас я уже была уверена, что он выпил живой воды, и о болезни остались только воспоминания.

Эта часть истории далась мне особенно тяжело. Один месяц уже прошёл, второй почти подходил к концу, а он так и не приехал, а ведь обещал.

Я достала из сумки кинжал.

— Навь явится за мной. Может, и не в обличии Мёртвого Царя, но точно придёт. Сама Морана Тёмная сказала мне об этом, — я положила кинжал в её руки и сжала ладонь.

— Что?

— Этот клинок мне даровал князь. Камни в нём ценные, и серебро на рукояти настоящее. Можешь продать его и деньги положить к приданому, а можешь передать мужу в таком виде. Но я прошу тебя позаботиться о моих…

Мне стало совсем тяжело говорить. Горло пересохло, а слёзы сами потекли по щекам.

Мы так и просидели ещё несколько часов, рассуждая о жизни, смеясь, а потом снова рыдая друг у друга на плече. Я почти проводила Мирелаву до дома, когда из ворот её двора выскочила тень и быстро направилась в сторону бани.

— Это сестра моя, не спрашивай… — махнула рукой подруга.

А перед моими глазами вдруг возник Милан и его рассказ о той ночи, когда я пропала. Столько воды утекло с тех пор, что мы даже не поговорили о нападении того волка. Всё, что я знала, было лишь со слов Милана, а пострадала как раз она… Мориса…

— Я поговорю с ней, — сказала я и направилась следом.

— Не стоит… лучше не надо… — донёсся мне вслед голос подруги.

Я нагнала Морису у самой бани и схватила её за руку. Стоило ей повернуться, как я сразу заметила рваный шрам от уголка глаза до самого подбородка. Но моё внимание привлекла её рука, которой она прикрывала едва округлившийся живот.

— Ох… — пробормотала я, неловко отступив назад.

— Не такой уж и страшный шрам. Можешь смотреть мне в лицо, коли остановила меня, — бросила девушка с вызовом.

— Да не об этом я… — тихо пробормотала я, опустив глаза.

— Заметила, значит. — Мориса села на лавку у бани и уставилась вдаль пустым взглядом. — Права была бабка твоя. Не тот мне попался мужик.

Я взяла её за руку и нежно сжала ладонь.

— Милан рассказал мне о твоём шраме. Хочешь, попробую глину отбеливающую приложить? Могу сделать крем из жира и сока заживляющих трав.

— Мне жаль, — тихо прошептала она, ловко меняя тему. — Новость о Милане потрясла всю деревню.

Мы молчали, глядя на уходящее солнце.

— Младший же тоже ничейный. Богом дан, да всем миром выкормлен.

— А отец твоего ребёнка что? — повернулась я к ней.

— Сначала думала, что он из-за шрама ушёл. Знала бы ты, как я тогда хотела услышать твоё предложение о кремах… в ту ночь. Не представляешь, как я проклинала того волка. Думала, зверь разрушил мою судьбу. Да не он.

Она горько усмехнулась.

— Я-то думала: раз он мне ленту дал и в род свой принял… Слова сказал, что ответственность за меня берёт, что решения теперь на нём, то у нас серьёзно всё. Я ж потому и захотела тогда ребёнка.

Мориса достала ленту. Точно такую же, как и у меня.

— А оказалось… его отец деньги на выкуп невесты собирал. Да не простой. Сестру княжескую позвать захотел… Говорят, когда князь Муром останавливался у нас в деревне, они тогда всё это и обговорили.

В моей голове плясали мысли: ответственность взял… все важные решения… выкуп большой… аж за сестру князя…

Как же больно мне стало в этот момент. Не из-за того, что не любил, а из-за того, что так жестоко предал. И обманул не только меня.

Я не могла даже заговорить. Силы словно покинули меня, а издалека доносился размеренный голос Морисы:

— А он и не смог отцу отказать. Не возразил. Я ещё не пришла в себя, как он уже в город уехал…

Она закрыла лицо руками, и я крепче обняла её.

— Радан… Радан ответит за содеянное, — тихо прошептала я ей на ухо.

Она оттолкнула меня. Её испытывающий взгляд пронзил меня насквозь. Я вновь не могла сказать ни слова. Просто кивнула и снова обняла её, разделяя нашу общую боль.

Глава 42

Колёса телеги ударились о камень мостовой и тут же разбудили меня. Со всех сторон звучали голоса. Я приподнялась и огляделась вокруг.

Ещё до того, как я смогла как следует осмотреться, из-за шума вокруг я была уверена, что мы уже в самом центре базарной площади. Но на деле мы только подъехали к городским воротам.

Передо мной возвышались широкие деревянные стены с башнями. По ним пробегали лучники и дозорные, на углах башен стояли сторожевые тотемы. А за воротами уже шумела ещё более бурная жизнь.

В нашей деревне дома стояли свободно. Здесь же домики, словно зубы, прижимались друг к другу стенами, а узкие улочки расходились в разные стороны.

Как только я спрыгнула с телеги, сразу почувствовала под ногами деревянный настил. В отличие от нашей деревни, здесь всё было покрыто досками или выложено камнем.

Первый раз в городе.

Я не могла налюбоваться тем, что происходило вокруг.

— Не стой, — буркнула одна из женщин, уже спрыгивая с телеги. — Пока места хорошие на рынке не заняли, нужно бежать. Лиска, не теряйся… Ишь приехала… гулять…

Женщина из моей деревни поправила платок, подхватила корзину и почти бегом направилась к рынку. Я торопливо достала из сумки свёрток с мазями и сунула его знакомой тётушке.

— Продашь несколько моих баночек? Там мазь… Деньги поделим. Я позже подойду.

Та мельком глянула на меня, кивнула и уже через секунду растворилась в людском потоке. За ней потянулись и остальные — всё-таки наши люди нечасто ездили в большой город.

— Эй.

Моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Кузнец Твердан, наш извозчик, схватил меня за локоть, не давая уйти.

— Куда это ты?

— Осмотрюсь, — ответила я, осторожно высвобождая руку. — У меня дело есть.

Твердан прищурился, посмотрел на меня, словно пытаясь понять, сколько правды прозвучало в моих словах.

— Осмотришься… — протянул он, но отпускать не спешил.

Я уже хотела отступить, но он вдруг вздохнул и махнул рукой в сторону узкой улицы.

— Вон там постоялый двор. Видишь вывеску? Там комнату возьму, женщины наши там заночуют.

Проследив за его рукой, я увидела деревянную вывеску с поблёкшими красками: «Серый заяц».

— Для тебя место тоже будет, — добавил он.

— А ты?

— А я… — он усмехнулся. — Я к телеге поближе, в сарае переночую.

Кузнец наконец отпустил мою руку, но шагнул ближе. Я подняла на него взгляд.

— Допоздна не задерживайся. И как вернёшься, и в сарай загляни. А то пойду тебя искать. Негоже незамужней девке ночью в городе одной бродить. Негоже.

Я стояла спиной к деревянным воротам, и в разные стороны от меня расходилось множество дорог: мелкие улочки, проходы между дворами, улицы, по которым мог с лёгкостью проехать всадник и даже телега, и одна широкая дорога, уводящая к центральной площади.

Улицы, несмотря на каменную кладку по центру, были изрыты колёсами. По обе стороны стояли дома, но не такие, как у нас в деревне: выше, крепче, с высокими крышами, с тёмными от времени брёвнами, с резными наличниками на окнах.

Люди шли непрерывным потоком: мужики в грубой одежде, подпоясанные верёвками, купцы в дорогих кафтанах, женщины в сарафанах и плащах, как у меня, а другие в нарядных платьях из заморских тканей, с украшениями на шее и с охраной рядом.

На рыночной площади казалось, что все останавливались: одни громко говорили, перебивая друг друга и споря, другие смеялись, кричали. Со всех сторон доносились обрывки фраз: цены на меха, ругань за плохой товар, мольбы о хорошей погоде.

Никто не останавливался, толпа всё так же двигалась вперёд.

Я медленно шла, стараясь держаться у края улицы. Под ногами чавкала грязь, перемешанная с соломой и чем-то липким, и я всё время смотрела, куда ступаю, чтобы не оступиться и не упасть на мокрые доски.

Постепенно рынок сменялся другими постройками: кузницами, мастерскими. Удары молота, искры и щепки вылетали наружу сквозь щели.

Всё казалось чужим и огромным. Даже небо было узким, зажатым между крышами.

Чем дальше я шла, тем тише становилось вокруг. Улицы становились чище и шире. Люди уже не толкались так сильно, прохожие смотрели внимательнее, словно знали всех вокруг и пристально разглядывали каждого чужака.

В конце дороги уже просматривалась большая площадь и княжеский двор, который стоял выше всех построек вокруг. С каждым моим шагом стены возвышались всё выше. Дозорные стояли у ворот, лучники ходили по смотровым площадкам.

А на самой площади почти никого не было, только ребятишки бегали по деревянному помосту, догоняя друг друга и перекрикиваясь.

— Добрый день. Князя увидеть можно? У меня к нему дело, — спросила я у самого молодого дружинника с дружелюбной улыбкой, расслабленно стоящего у ворот.

Стражники переглянулись.

— Отчего ж нельзя, — усмехнулся один.

Я на мгновение поверила своей удаче.

— Вон, — лениво кивнул второй, — на судебный день приходи. Там и посмотришь.

Они расхохотались.

— А если мы каждую «с делом» пускать начнём, — добавил первый, — у нас тут терем красавиц соберётся.

Смех стал громче. Они словно по кругу повторяли свои шутки.

Я сжала губы. Уже собиралась упрашивать их да так, чтобы дослушали меня до конца.

Как вдруг со стороны соседних ворот донёсся звук копыт: группа всадников возвращалась назад. Один из них громко крикнул:

— Поделитесь шуткой!

Я посмотрела на дружинников в надежде узнать среди всадников хоть одного приближённого князя. Кто-то ведь должен был подтвердить, что я знаю князя лично, что я его лекарь, что мы вместе с ним были в Чернолесье.

Но, вглядываясь в лица, я узнала лишь одного.

Радан.

— Ты! — вырвалось у меня.

Но он даже не обернулся, не посмотрел на меня. Проехал мимо, словно не знал.

Я осталась стоять, глядя ему вслед, пока он не исчез за воротами. Потом медленно подошла к помосту и села на край, чувствуя, как внутри поднимается гнев.

Я не знала, куда можно еще пойти и решила, что нужно ждать князя здесь. Другого выхода у меня не было.

— Как ты сюда добралась?

Голос раздался прямо над головой. А в следующее мгновение Радан ловко спрыгнул с помоста.

Я вскочила и, не думая, толкнула его в грудь.

— Как ты…

Он резко схватил меня за запястья.

— Тише. Не здесь.

Его сильная хватка причиняла мне боль, пальцы почти сразу начали неметь. Он быстро огляделся и потянул меня в сторону: в узкий проулок между домами.

Там было сыро и темно. Казалось, стоило нам свернуть, и нас уже никто не видел ни с площади, ни с улицы.

Он отпустил меня и посмотрел прямо в лицо.

— Ты жива. Я молился о тебе.

— Для человека, который уехал на следующий день после того, как я пропала, ты и правда много страдал. А как так получилось, Радан? — я со всей яростью толкнула его руками в грудь.

Я уже не смогла сдержаться, обличая его ложь.

— Как ты выбрался из леса живым? Я видела тебя с самим Мёртвым…

— Тише. Я сказал, — он резко прижал меня к стене, закрывая рот рукой.

— Ты знаешь, что сделал. Ты знаешь, как подло поступил! — воскликнула я, как только он отпустил меня.

Он снова прижал меня к стене, склонился ближе и тихо прошептал:

— И ты будешь молчать.

— Почему это вдруг? — тихо спросила я.

Он улыбнулся холодной улыбкой, от которой по моей спине пробежал неприятный холодок.

— Потому что я знаю, кто ты. Я знаю… и мой отец знает, как поступил твой дед. Мы знаем из какого леса тебя приволок Тихон.

Я замерла.

— Скажешь хоть слово, — продолжил он, наклоняясь ещё ближе, — и завтра вся дружина будет знать, что ты не человек. А знаешь, у некоторых из них водяницы утащили под воду друзей да сыновей. И тогда тебя, в лучшем случае, будут судить. Поняла?

Его пальцы снова сжали мои руки. Он смотрел мне в глаза и, как в старые времена, вдруг почти нежно провёл пальцем по моей ладони.

— Уезжай сегодня, — наконец, он отпустил меня.

— Второго шанса у тебя не будет, — бросил он, не оборачиваясь и даже не взглянув на меня.

Дорогие читатели!

Книга уже подходит к своему завершению, и мне очень важно ваше мнение. Если вам нравится история или герои, буду рада вашим комментариям, пожеланиям, критике!

И, конечно, если вы вдруг захотите поддержать автора — огромная благодарность за «мне нравится» и подписку на мою страницу!!

Спасибо!

Глава 43

Не так я представляла нашу встречу. Не те слова должна была сказать и уж тем более услышать.

Я уныло брела к постоялому двору по широкой улице города. Сдаваться я не собиралась. Но размеры города, княжеского двора не просто впечатляли, они превосходили любые мои фантазии.

Увидеть князя и вовсе казалось невозможным.

Не верилось, что совсем недавно мы делили одну избу и шатёр. Но в Чернолесье законы сильно отличались от людских.

Я была уверена, что скоро придумаю план, найду тех дружинников, которые были с нами в лесу. А если Радан и узнает, что я задумала — ну пусть. Что мне суд людской, когда за моей спиной уже скребется Навь.

Свернув к рынку, я собиралась быстро найти наших женщин и забрать вырученные деньги за мазь. Вдруг у меня получится подкупить стражников у ворот?

Как только я ни представляла себе этот разговор, каждый раз перед моим взором возникало самодовольное лицо стражника у ворот, и звучал звонкий смех его друзей дружинников.

У одного из ярких ларьков была странная суета. Хозяин лавки выбегал из-за прилавка, подбегал к молодой девице, кланялся ей в ноги и лично подносил резные шкатулки, громко расхваливая камни и восхваляя покупательницу.

Вот это купец!

Я решила подойти поближе и последить за его работой.

И тут девушка с чёрными волосами, в красном плаще, подбитом мехом, обернулась и посмотрела на меня.

Талиса. Названная невеста князя.

Девушка выглядела лучше, чем в нашу прошлую встречу. Рядом с ней стояла знакомая старуха, сопровождавшая свою воспитанницу, а чуть поодаль — трое дружинников, опустивших руки на рукояти клинков.

Вина резко затопила моё сердце, а щёки начали гореть. Я обернулась, спеша укрыться и убежать, ведь лишней здесь была я.

Но зачем?

Не этого ли шанса я так старательно весь день искала? Вот он — путь к дому князя, прямо передо мной.

Прокручивая в голове неловкие фразы, я медленно шагнула вперёд.

— Здравствуй… — тихо сказала я. — Приветствую тебя, госпожа, — чуть громче повторила.

Талиса обернулась, цепким взглядом осмотрела меня и, словно я пустое место, снова стала разглядывать содержимое шкатулки, поглаживая бусы с сердоликом, так выгодно выделяющиеся на фоне медных и стеклянных украшений.

— Я примерю украшение? — спросила она, не отрывая взгляда от шкатулки.

Торговец закивал и вновь, как заведённый, подскочил, расхваливая прелести камня.

— Простите… вы, наверное, меня не помните. Мы встречались в деревне. Вы приезжали туда вместе с князем Драганом Муромом.

Глаза всех присутствующих устремились на меня: и старухи, и сопровождающих дружинников, и старого купца. Лишь девица никак не хотела посмотреть в мою сторону.

— Я — лекарь князя. Я лечила его в лесу.

Девушка развернулась и пошла прочь, подзывая дружинников.

— Подожди, — я схватила её за руку.

— Кого ты хватаешь? — тут же вступила старуха, размахивая руками.

— Я лекарь князя, и у меня к нему дело. Но я не могу попасть на княжеский двор. Не могли бы вы передать, что я здесь? Я остановилась в «Сером Зайце».

— Врёшь, — сказала старуха, — князь служат лишь мужчины в лесу.

А девушка смотрела на меня холодным, злым взглядом, старуха причитала об испорченном поколении, обвиняя меня во всех бедах. В мою сторону уже бежал дружинник. Я от страха отпустила руку Талисы и отступила назад.

— Госпожа, — подбежал юноша со смутно знакомым лицом.

— Лисения… эта девушка — исправился он, указывая на меня пальцем. — Она говорит правду. Лисения с нами в лесу была, нас лечила и жила в шатре Волемира. Князь Муром был добр к ней. Нужно ему всё же доложить, сударыня. Или позвольте нам самим сгонять?

— «Серый Заяц», говоришь… — тихо произнесла она, оборачиваясь и покидая рынок.

А я лишь надеялась, что теперь или она сама, или дружинник, доложат князю о моём приезде. Я направилась на постоялый двор, в надежде, что Драган пришлёт за мной сразу же, как узнает, что я в городе.

Как только я зашла за ворота, сразу же окликнула Твердана, устроившегося на телеге.

— Иди, милая, женщины уже там, а я как раз спать лягу, — бросил он, переворачиваясь на бок.

В арендованной кузнецом комнате было множество лавок да сенных тюфяков. А так как я задержалась, мне досталась лавка, сколоченная из самых корявых досок.

Женщины тут же усадили меня и принялись показывать покупки.

Одна из них для дочери в подарок крошечное зеркальце из слюды прикупила, другая шерстью затарилась, третья ступку для трав взяла.

После покупок обсуждали город.

Чтобы столько продать в нашей деревне, пришлось бы несколько дней стоять на рынке или по домам ходить, предлагать. А здесь вся площадь просто кишела покупателями. Нам было так весело, что своей компанией мы с легкостью заглушали шум, долетающий из соседней таверны.

Дверь широко распахнулась, и женщины, которые уже успели снять верхние платья, отскочили в сторону. Раздались крики и шум: кто-то хватал покрывала, кто-то торопливо натягивал одежду, одна из бойких девушек выставила вперёд новую скалку.

Я же сидела в самом дальнем углу и лишь успела опустить ноги на пол. Я осмотрела лица мужчин, но не смогла разглядеть в них знакомых черт.

— Так, успокоили шум. Мы за Лиской. Пусть идёт с нами.

За мной прислали. Я выдохнула с облегчением, застегнула платье и сунула ноги в башмаки. Изо всех сил старалась скрыть улыбку.

— Кто послал? — спросила старшая из женщин.

— Сам князь послал. Кто я вам, что перед бабами отчитываться должен?

— Куда это приличная девка на ночь глядя с мужиками пойдёт? — тётушка, что продавала для меня мазь, вскочила и начала собираться, она готова была пойти со мной.

Но дружинник тяжёлой рукой оттолкнул её. Женщина с криком упала на пол и ударилась головой. Я тут же подбежала к ней, сначала осмотрела её голову, а уже потом обняла.

В комнате стало тихо.

Женщины сбились в один угол, хватая друг друга за руки.

А мужик лишь плюнул себе под ноги, показал мне руками на дверь и проворчал, чтобы я поторапливалась.

— Беловолосая, на выход, — недовольно бросил он.

Люди князя не могли вот так открыто толкнуть женщину, не боясь последствий. Я ещё раз оглядела мужчин. Дружинники князя, хоть каждый и чинил доспехи по-своему, всё равно использовали одинаковую ткань да шерсть. А если кто и выделялся, то незначительно.

Эти же были одеты вразнобой: доспехи нечищеные, заплатки из разных кусков ткани, у одного вместо ремня была бечёвка, дважды обмотанная вокруг талии.

— Поторапливайся. Всё в порядке с бабой этой.

Женщины закричали, что не им меня отдадут. Поднялся шум. Один из мужчин отмахивался от них, схватил одеяло, скрутил его и размахивал им вокруг себя. Второй упрямо тащил меня за плечо.

— Я сама пойду, отпусти! — воскликнула я.

Женщины замолчали. Мужчины встали по обе стороны от меня.

— Вы тут без шума. Помните: нас князь послал, — сказал один из них.

Я лишь едва заметно покачала головой, надеясь, что женщины поймут и обратятся за помощью.

Как только мы вышли за двор, один из них тяжёлым ударом по затылку выбил у меня почву из-под ног. Я схватилась за забор, стараясь сосредоточиться и прийти в себя, но постепенно меня поглощала тьма.

Колени подогнулись, я ударилась головой о дощатый пол, и последним, что я увидела, был дырявый носок ботинка.

Глава 44

Запах прелых овощей и затхлости пробирался в нос. Щекой я чувствовала холодную сырую землю. Казалось, что я снова оказалась в лесу и лежу среди болот. Голова гудела, протяжная ноющая боль мешала думать.

Я открыла глаза — темнота. Ничего не вижу.

Тишина давила на уши. В висках запульсировало. Мне стало страшно. Я закрывала глаза и снова открывала их, вглядываясь в черноту.

Я не была готова просто лежать и умирать. С огромным усилием, чувствуя боль в правом боку, я встала на четвереньки и медленно поползла, прощупывая пол вокруг. Под пальцами проминалась мягкая, сырая земля. Кожа мгновенно покрывалась липкой сыростью, а ногти цепляли мелкие корешки. Вытянула руку, потянулась и ударилась пальцами о деревянную доску. Провела ладонью дальше, нащупала корнеплод.

Погреб.

Я в чьём-то погребе.

Тихо выдохнув, я попыталась успокоить страх. Самое страшное, что может поджидать меня тут, так это пауки. Я медленно начала вставать, вытягивая руку вверх. Вдруг он неглубокий — не хотелось бы удариться головой. Когда я встала в полный рост, одной рукой коснулась полки, другой рассекала воздух в поисках лестницы.

Аккуратно передвигаясь по большому погребу с запасами лука, картофеля, засоленного мяса и рыбы, я уже понимала: во-первых, с голоду я не умру; во-вторых, я в очень богатом доме.

Только я набрала полную грудь воздуха, собираясь закричать, как вдруг мне показалось, что с улицы доносится шум. Я замерла, старалась не шевелиться, прислушиваясь к мельчайшему шороху. Надо мной, открылась дверь, наверху раздались тяжёлые шаги, и с потолка посыпалась сухая земля и пыль, оседавшая на лицо и плечи.

Открылся люк. Яркий свет ослепил меня, заставляя остановиться и закрыть глаза рукой. Резкая боль вновь пронзила голову. Но я выпрямилась и, разглядев лестницу, сделала шаг вперёд.

Я уже решила, что вот сейчас увижу Радана — подлости ему не занимать.

Но сверху, окруженная ярким слепящим светом, на меня смотрела Талиса.

— Не знаю, с чего ты решила, что он примет тебя. Я вот думала, что сейчас для него дела важнее всего.

Она прошлась вдоль люка, глядя на меня сверху вниз.

— Он вернулся больше месяца назад. Разорвал свадьбу даже не поговорив со мной, они всё решили через отца.

Девушка заметила, что я, пользуясь моментом, забралась на одну ступеньку выше, и резко ударила ногой по полу. Поднялось облако пыли с песком, и весь этот сор полетел мне в глаза.

Я закашлялась, схватилась за лестницу и чуть не сорвалась вниз, вынужденная снова спуститься на земляной пол. Пальцами я пыталась вытереть глаза, но песок лишь сильнее щипал и раздражал глаза.

— А теперь он просто взял и позвал тебя в свой личный укромный дом, о котором и не знал никто!

Я не видела её, только слышала. Тысячи мелких песчинок жгли глаза.

— Ничего. Я сама схожу, вместо тебя, поговорю с ним. Он задолжал мне объяснение! А потом, может, и тебя выпущу.

— Давай вместе пойдём к нему? И вы поговорите, — тут же закивала я.

— Зачем? Ты мне там не нужна. О тебе и так слухи ходят, говорят, что околдовала самого князя.

С трудом я посмотрела на неё. Талиса опустилась на корточки и внимательно вгляделась в моё лицо. Казалось, что она искала подтверждение своим словам.

— Я считаю, что я как никто другой заслужила и разговора, и объяснений. Я не девица из деревни без связей и приданного. Со мной так нельзя. Сиди тихо, лекарка. Завтра выпущу тебя.

— Закрывай, — приказала она.

Я не успела даже возразить, как люк с громким стуком захлопнулся, погружая меня в темноту.

Я сидела в сыром погребе, прижимая колени к груди. Люк не поддавался, а с такой хлипкой лестницы в темноте я уже дважды сорвалась вниз, теперь оставалось только ждать утра. От влажности мой сарафан промок, неприятно прилипал к телу и холодил душу. В погребе стояла зима. Я не знала и не понимала, как долго я здесь и сколько ещё мне сидеть в этом погребе.

Резко открылся люк, и я лениво повернула голову в сторону света.

Твердан! Волемир!

Я подскочила и тут же побежала к ним.

— Ох, Лиска… что за беда на твою голову, — кузнец оглядывал меня взволнованным взглядом.

Трудно было представить, какой я предстала перед ними. Сарафан весь в земле, ботинки, руки и даже лицо — всё в грязи.

За спинами моих спасителей стоял богато одетый мужчина. Он скрестил руки на груди и недовольно смотрел на меня.

— Вы её встретили? Она вам сказала, где я? — осторожно спросила я, поднимаясь по лестнице.

— Кого встретили? — переспросил Волемир.

— Талису. Она наняла наёмников, и они заперли меня здесь.

— Моя дочь тут ни при чём. Какие-то посторонние люди вломились в нашу летнюю кухню и без нашего ведома воспользовались погребом. Так всё и было, — богато одетый купец сверлил упрямым взглядом Волемира, а тот лишь согласно кивнул.

— Лисения, одна из девушек, что делила комнату с тобой, проследила за наёмниками. Другие разбудили вашего сопровождающего — кузнеца. А дальше поднялся такой шум у княжеских ворот, что и мне пришлось прийти, — объяснял старшина.

Ох… а прийти всей толпой и кричать мне и в голову не пришло, — мимолётно подумала я.

— Дочь такого знатного боярина точно ни при чём.

— Вот именно, старшина! — воскликнул мужчина, недовольно скрестив руки на груди.

— А князь? Он встретит меня?

— Он собирался позвать тебя. Но, думаю, уже нет. Поздно для визита, — Волемир опустил глаза в пол.

— Конечно. К нему в дом уже направилась Талиса, — раздраженно высказалась я.

Купец, помощник князя, в котором с лёгкостью угадывались семейные черты Талисы, подскочил ко мне, сильными руками схватил за плечи и начал трясти.

Твердан тут же встал рядом со мной и помог разжать его хватку.

— Что ты сказала? Где она? — кричал он мне в лицо.

Я никак не могла понять, что произошло.

Но Волемир посмотрел в окно и тихо прошептал:

— Уже полная луна.

Мужчина, потрясённый, лишился сил, отступил назад и начал шептать:

— Нужно отправить людей… Искать мою дочь…

— Мы проверим. Но никто не войдёт туда до утра, и ты близко не подходи к тому дому… — твёрдо сказал старшина.

— Помоги…

— Таков указ.

Мужчина, который ещё секунду назад выглядел сильным, решительным и наглым, осторожно опустился на лавку и уставился на серебристый диск луны, блестящий в небе.

— Потерял дочь… потерял. Что ж я теперь жене скажу? Такую молодую потерял… Талиса…

Аккуратно приблизившись к нему, я положила руку ему на лоб. Он весь вспотел. Глаза пустые, словно остекленели. Купец выглядел так, будто перед ним не чистое небо и высоко зависшая луна, а самый страшный кошмар, явившийся наяву.

Я отвела от него взгляд и уставилась на Волемира, требуя ответа. Тот завязывал доспехи и наспех пристегивал меч.

— Времени нет. Сегодня ночь волка, — сказал он, быстро направляясь к выходу. — Мы пытались опоить князя, в надежде усыпить и зверя. В прошлый раз не сработало: волк проснулся и так рвался наружу, что едва не вынес дверь. Сегодня князю дали другой отвар.

Я едва успевала за его быстрым шагом.

— А купец?

— Он был свидетелем прошлого раза. А теперь там его дочь…

Волемир позвал двоих дружинников с улицы и велел им держать купца здесь, в его доме: куда бы он ни попытался пойти — не выпускать. А если понадобится, то запереть в погребе.

Сам же направился во двор, он кричал на людей, велел им быстро приготовить оружие. Догнав его у самой лошади, я смогла вырваться вперёд, преградить дорогу.

— Почему князь всё ещё волк? У него же есть живая вода!

Волемир вновь опустил взгляд. Я видела, как на его лбу проступила вена.

— Нет у него воды. — он грубо оттолкнул меня, забираясь в седло.

— Возьми меня с собой! Я провела с ним ночь!

Я схватила поводья его лошади и потянула на себя.

— Не думаю, что это тебе поможет. Уж точно не в эту ночь. Приказ был ясен: вырвется наружу — убить!

— Я говорю, что провела ночь с волком! — упрямо крикнула я. — Я говорю правду! Я спала в лесу с ним, и он меня не убил. Ты же слышал: я водяница. Он, хоть и волк, но слушает меня, как зачарованный мужчина, — нагло врала я.

Волемир замешкался лишь на долю секунды, а потом подхватил меня, затягивая в седло перед собой.

Выехав за стены города, мы направились в сторону леса. У самого края стояла деревянная постройка, так похожая на ловушку для волка в Чернолесье. Но эта была намного больше, массивнее.

Подъехав ближе, мы не услышали никакого шума. Эта мёртвая тишина пугала ещё больше. Люди князя нервничали и сжимали копья.

— Не ходи. Талиса, наверное, уже мертва. И волк ищет, как выбраться наружу.

Отрицательно покачав головой, я направилась к дому. Но Волемир и здесь преградил мне путь.

— Давай подойдём к стенам и послушаем. Вдруг он там просто спит? — взмолилась я.

Волемир решил идти впереди, заслоняя меня ладонью. Мы старались прислушиваться, но пронзительный ветер уносил все звуки. Старшина уже начал обходить дом по кругу, я же остановилась напротив двери. Сгорая от любопытства и тревоги, я подошла вплотную к стене, прильнула к доскам, вслушиваясь в каждый шорох.

Вдруг раздался глухой удар, лязг цепи, бьющейся о доски, и, как мне показалось, звук когтей, высекающих щепки.

Я уже хотела побежать, догнать Волемира, рассказать об услышанном, как среди глухих ударов и лязга металла услышала женский крик. Я тут же скинула засов, распахнула дверь и заскочила внутрь.

Князь лежал на полу, без одежды, весь мокрый. Он бил руками по доскам и тихо шептал:

— Уходи…

Ещё немного и прямо на моих глазах его кости начнут ломаться. Талиса стояла над ним. Упрямая девица пыталась отстегнуть ошейник.

— Ты околдован… Кто так с тобой поступил? Проклятье какое-то… Сейчас… сейчас… я тебе помогу, Драган… — говорила она, с усилием пытаясь расстегнуть замок.

Её руки дрожали. Казалось, она была так увлечена этим ошейником, что не понимала, какой ужас разворачивается вокруг.

Князь смотрел в пол. Мышцы под его кожей словно зажили собственной жизнью: то выступали рельефнее, то скручивались, причиняя ему ужасную боль. Я подлетела к ней, схватила её за руку и потянула на себя. Она ударила меня по щеке и, в то же мгновение, резко отстегнула замок.

Ошейник с грохотом упал на пол.

Раздался ужасный рык.

Мы обе отшатнулись назад. Князь повернул голову в нашу сторону, и жёлтый блеск вновь поглотил радужку его глаз.

— Вставай, — она собралась наклониться к нему. — Я отведу тебя к лекарю, тебе помогут. Снимут эти чары…

— Дура… лекарь здесь я, — громко сказала я, надеясь, что она услышит.

Талиса сбросила мою руку и снова направилась к нему.

Девушка словно нарочно игнорировала опасность. Ни одно предчувствие не подсказывало ей бежать, в отличие от моего внутреннего голоса, который уже кричал, что нужно спасаться.

Я уже была так зла. Быстро шагнула к ней, схватила за волосы, а другой рукой сжала шею и потащила к выходу. Мы боролись у самой двери, и ударив её кулаком в нос, я распахнула дверь и вытолкнула Талису за порог, прямо в руки Волемира. И перед лицом старшины захлопнула дверь, опуская засов.

Но стоило мне обернуться, как я замерла.

Там, где только что был князь, лежал лишь ошейник. И всю избу окутывал рык.

Глава 45

Изба для волка напоминала заколоченный ящик. Правда, этот, городской, был больше, просторнее, чем построенный на скорую руку в лесу: с двумя комнатами и щелями под потолком, через которые проникал лунный свет.

В слабых бликах этого белого света лежал ошейник, остальная часть избы постепенно уходила в темноту. Мои глаза уже привыкли: я могла не только различать силуэты, но и рассмотреть мелкие детали этого скромного быта.

Но волк не мог убежать: у этой ловушки была только одна дверь. И он точно не сидел на цепи.

Я боялась пошевелиться, замерла и, затаив дыхание, всматривалась в темноту. Взгляд плыл: стены едва заметно давили на меня, в висках стучала протяжная боль. В полной тишине я не слышала ни единого шороха, только своё дыхание и глухое биение сердца.

Я испугалась его…

После ночевки в лесу я никак не ожидала, что могу испытать страх.

Я прищурилась, пытаясь зацепиться взглядом за тень в углу… И в тот же миг волк резко выступил из темноты. Зверь стал больше, вырос, изменился с той встречи в лесу: шерсть потемнела и торчала клочьями. Он шагал тихо, ступая на подушечки лап.

Я развернулась к нему и посмотрела в его горящие жёлтым огнём глаза. И волк перестал скрываться, тут же вышел на свет. Он больше не старался ступать бесшумно: его когти звонко ударялись о деревянный пол, из груди разносился глубокий, утробный рык.

Он шёл по дуге, заходя ко мне сбоку.

Я сделала маленький шаг назад, надеясь медленно отступить к двери.

Как я могла так легко подумать, что волк не тронет меня? — пробормотала я про себя.

В ответ на мой шаг волк замер. Жёлтый взгляд прилип ко мне. Он наклонился, почти прижав живот к полу, хвост опустил. Лишь уши едва заметно шевелились, улавливая любой звук. Я видела, как смещается вес его тела, как он готовится к прыжку.

У меня не было ни единого шанса: против большой собаки так стоять, и то страшно, а тут редкого вида огромный волк, запертый по чужой воле вдали от леса, который звал его.

Но я всё равно, поддаваясь привычке, присела, не сводя с него взгляда. Камня под рукой не оказалось. Я сняла башмак, надеясь спугнуть, отвлечь зверя, а самой успеть открыть дверь.

Но стоило мне сделать шаг назад, как волк громче зарычал, мягко скользнув ближе ко мне.

Тело меня не слушалось, мысли будто покинули голову, словно я смотрела на всё со стороны. Дружинники шли на волка вдесятером, а я решила, что справлюсь одна: со «смертоносным» башмаком в руках.

Не контролируя себя, я усмехнулась. Мой голос звучал как чужой. А когда я увидела, как у волка неловко дёрнулись уши и вытянулась от удивления морда, смех захватил меня, я не могла не перестать, не замолчать. Живот скрутило тянущей болью, слезы выступили из глаз. Но мне всё так же было смешно.

От смеха мне становилось трудно дышать. Я сама испугалась своей реакции.

— Ну вот и всё… — Я закрыла глаза, ожидая прыжка.

Минуты тянулись бесконечно. Я снова могла дышать, но тело отказывалось подчиняться. На место неконтролируемому смеху пришёл страх, заполняющий душу.

Тяжёлая морда нависла над моим лицом. Горячее дыхание обжигало щёку. Тихий рык обдувал шею. Одна из лап встала на мою юбку, пригвоздив меня к полу. Ткань натянулась. Волк медленно втянул воздух, обнюхивая мои волосы, руки. Его мокрый нос почти касался кожи.

Я протянула к нему ладонь, как это уже было в лесу, хотела коснуться его меха. Но он резко клацнул зубами рядом с моей рукой, и я отдёрнула её, отклонилась назад. Хвост его нервно бил по спине.

Я замерла, ожидая, какое решение примет волк.

Как только волк полностью меня изучил, он отступил и вернулся в тень. Я хотела пойти к двери, но стоило мне обернуться, как снова раздался рык.

— Поняла… — тихо прошептала я и направилась в противоположный от занятого волком угол.

Сама не помнила, как заснула, как ночью замёрзла, как была согрета тёплой спиной.

А вот стоило открыть глаза, и солнце ослепило меня. Яркие лучи уже проникали сквозь щели, подсвечивая пыль и шерсть, зависшую в воздухе. Весь пол был исцарапан, как следы на замёрзшей реке.

Князь сидел в том же углу, где до этого скрывался волк. Он уже был собран и, к моему удивлению, полностью одет. Он смотрел на меня как на виноватую, как на преступницу или воровку. В его взгляде сквозило презрение. Я же считала, что ни в чём не виновата, и просто отвернулась к другому углу.

Если он хочет молчать, то мы будем молчать.

— Зачем ты сняла ошейник⁈ — резко спросил он.

— Это не я!

— Тогда кто? — и снова недоверие прозвучало в его словах.

— Твоя невеста!

— Ну и дура же…

— Ага, именно так я ей и сказала.

Драган усмехнулся, и казалось, вот теперь он всё объяснит. Но снова в воздухе повисла тишина.

При свете дня я уже могла разглядеть и тяжёлый камень, в который была вмурована цепь, и пушистое, мягкое одеяло, на котором ночью спал хитрый зверь.

— Ты обещал прийти попрощаться со мной через месяц? — я устала ждать от него первых слов.

— Я не закончил дела, — он посмотрел на меня странным взглядом.

— Но ведь я могла уже уйти.

— Ну и что? — спросил он. — До знакомых тебе деревень всего день пути. Я бы подождал или поехал за тобой.

— В Навь… Я могла уйти в Навь… — тихо прошептала я, не понимая, о каких деревнях он говорит.

— Тебе давно не нужно идти в Навь… Никто не заберёт тебя.

Я смотрела в его жёлтые глаза, которые даже в человеческом облике приобрели неестественно яркий оттенок. Он тоже смотрел на меня с немым вопросом.

И тут я вспомнила разговор с Волемиром. Я была уверена, что он сказал: живая вода не помогла князю. Но теперь, стоило Драгану заговорить, я поняла, что давно не чувствовала холода в руках. Проступившие раньше синие вены исчезли, кожа снова порозовела. Я чувствовала себя живой.

— Но как? И когда?

— Морана сказала, что может дать мне лишь одну каплю, но точно не сказала, кто должен её выпить.

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова. А потом по его взгляду поняла всё.

— Ты не собирался вообще ко мне идти?

Он так долго молчал, а потом так легко сказал:

— Я не хочу сейчас тебе врать.

— Не сказав ни слова, хотел уйти в Навь? — как же я злилась на его поведение, на его желание всё решить самому, на его спокойствие, которое раздражало больше всего.

— Я сомневался.

— Ты же обещал, что твоя судьба будет в моих руках! — не на шутку обиделась я.

— До того, как я стал волком, ты могла решать. Теперь же богиня решила за нас.

Мы снова замолчали, и гнетущее напряжение повисло между нами.

— Я ждал от тебя других слов, — с лукавой улыбкой сказал он.

Я хоть и злилась на него, ведь Драган сам уже собирался перестать бороться за жизнь. Но я не могла не оценить тот светлый дар, который он отдал мне, ничего не попросив взамен.

— Я бы могла пойти с тобой в Навь…

Он поднял на меня удивлённый взгляд.

— Ни одной молодой девушке не нужно связывать свою жизнь с человеком с проклятием волка. Особенно с таким, как я. Уже во второй раз я без цепи и всё так же подвергаю тебя опасности.

— Я же сама пришла. И почему не пойти в Навь, я уже свыклась с этой мыслью.

В его глазах оранжевыми огоньками вспыхнула злость:

— Мне твои жертвы не нужны!

— Вообще-то мне нравится волк, — без труда соврала я.

Князь с недоверием посмотрел на меня.

— У него характер в точности как у тебя, — добавила я, прикрывая ложь правдой.

Князь откинулся головой на стену и тихо прошептал:

— Никогда такого не было: то злыдень забрёл в деревню, бесы напали на путников, корчуны выходят из леса, рушат дома…

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Нас с детства пугали: если злыдень сел тебе на шею, пока не высосет из тебя всё благополучие и здоровье, не слезет, а потом сразу же переползёт на другого. И так, пока вся деревня не превратится в обедневшее болото.

— Даже водяницы и те обозлились на людей. — не без намека продолжил он.

Я лишь улыбнулась в ответ.

— Волка я уже второго убил… сам третьим стал. Теперь Волемир нашёл другую причину, чтобы я тут задержался.

— Этот дом работает. И от живого тебя больше пользы.

— Ты не представляешь, как я их всех напугал в прошлый раз…

Раздался нервный, громкий стук в дверь. Затем крик Волемира:

— Княже, всё моя вина. Двух девчонок, глупый, упустил!

Князь смотрел прямо на меня, но не отвечал.

— Лисения сама закрылась с волком, тут нет вашей вины…

Я встала и открыла дверь, тут же оказалась в крепких объятиях. Старшина оторвал меня от пола и закружил.

— Я уж думал, на мне грех…

Старшина обернулся, взгляд его метнулся к расстёгнутому ошейнику на полу, затем к князю и снова ко мне.

— Ох, правду говорят… водяница. Думали, нет на волка управы, да заболтала она…

Князь встал, подошёл к нам и сильно хлопнул старшину по плечу так, что тот пошатнулся вместе со мной в его руках.

— Хватит, поставь девушку на землю.

— Князь, там дружинникам интересно… Все боялись, но ждали утра, — он неуверенно сглотнул, поглядывая на меня, — да и о Лисении вашей давно слухи ходят.

Как только он это сказал, щёки мои залило жаром. Ошибается он. Не быть мне «его» девушкой. Князь мне ничего такого не предлагал. Да и как он мог? Я же деревенская лекарка, а он потомственный князь, одарённый самой Мораной не раз.

Драган вышел на улицу, и я последовала за ним под удивлённые возгласы толпы. Я уже собиралась подойти к Волемиру, договориться, чтобы он или кто-то из его людей довёз меня до постоялого двора, но стоило мне только взглянуть в сторону старшины, как тяжёлая рука князя легла мне на плечо.

— Поедешь со мной. Покажу тебе княжеский двор…

Дружинники радостно обсуждали тихую ночь: если волк не опасен, то, выходит, сам князь стал только сильнее. Обсуждали и мой дар: громко спорили, хорошая ли я лекарка, потому что Дарина и Тихон молодцы, или же все водяницы умеют лечить, да не хотят.

Я сидела впереди князя, на его коне, и, как ни старалась, не могла держать между нами расстояние: стоило лошади пойти в горку или дёрнуться, как я тут же скатывалась к нему на грудь.

Я думала, что как въедем в город он пересадит меня или спустит с коня, но нет, так я и ехала до самой площади, в объятиях князя.

— Что за повод? — спросил князь, оглядывая огромную толпу на площади.

— Не знаю, сегодня же не судный день.

Но всё свидетельствовало об обратном. На деревянном помосте стояли стулья, на которых восседали старейшие члены города. Вокруг собралась толпа. У кого-то в руках поблёскивали вилы, кто-то даже в утренний час держал незажжённый факел.

Люди расступались перед князем, и со всех сторон доносился тихий, глухой шум.

В нашу сторону бежал один из дружинников:

— Княже, тут совет.

— На сегодня не было совета, — сказал Драган спустившись сам, а потом снимая и меня с коня.

— Есть княже,… просто срочный совет, в преступлении обвиняют вас… — опустив голову прошептал дружинник.

Глава 46

— Я хотел сказать, княже, что… просто срочный совет, вас там хотели видеть… — опустив голову, прошептал городской страж, сбившись в словах.

И хоть во второй раз обвинение князю не прозвучало, от этого на душе стало только тревожнее.

Драган Муром улыбнулся, кивнул и направился в гущу толпы.

До того как я услышала эти слова, мне казалось, что вилы, молотки для ковки, топоры, грабли — это лишь инструменты, которые простые горожане захватили с собой, выбегая на главную площадь, гонимые любопытством и обещанием будущего зрелища.

Теперь я отчётливо видела опасность: крепкие пальцы мужиков сжимали рукояти, всё больше напоминавшие оружие. А женщины с любопытством поглядывали на помост. Толпа ждала расправы, зрелища.

Я чувствовала, как не хватает воздуха, как крики давят на уши. Трудно поверить, но я снова хотела оказаться в лесу, среди духов Нави.

Драган быстро и уверенно направился в самую гущу толпы. С трудом догнав его, я успела остановить князя, прежде чем нас заметили. Я схватила его за локоть и потянула к себе. Толпа не обращала на нас внимания, их взгляды были прикованы к помосту. Они не понимали, что тот, кого все ждут, стоит у них за спинами.

— Что-то не так… У меня плохое предчувствие, — тихо прошептала я, не отрывая взгляда от застёжки его плаща. Я хотела попросить его уйти со мной, но знала, что он не согласится, не сдастся так легко.

— Будь осторожен… — почти неслышно добавила я.

Он улыбнулся и, в который раз забыв о приличиях, притянул меня к себе. Князь обнял меня так крепко, прижал к груди, поцеловал в затылок, а затем, подняв пальцами мой подбородок, посмотрел мне в глаза.

— Не заходи на помост. Оставайся во втором ряду, так, чтобы я тебя видел, но не видели они. Поняла?

Он снял с себя плащ и накинул мне на плечи, закрыв лицо тенью капюшона.

Драган не отводил от меня взгляда, пока я не кивнула, соглашаясь молчать. Я боялась, что он скажет, что мне и вовсе нужно уйти.

Князь направился к помосту, я пошла следом. Голоса стихли, и все взгляды тут же прилипли к нему, как только он ступил на первую ступень. Стоило Драгану приблизиться к стульям, где восседали старейшины и богатейшие люди города, как один из них — полный мужчина с румяным лицом, в робе, расшитой шёлковой нитью, — поднялся и встал перед ним.

— Светлейший князь Муром, — поклонился смельчак, — боюсь, не тебе восседать на этом стуле сегодня. Есть к тебе вопросы у нас.

Князь был выше ростом, а тот, хоть и согнулся едва ли не вдвое, опустив плечи, вжимаясь в землю, всё равно хитро и рьяно жалил словами.

— Ответ держать перед народом придётся.

— Да как ты посмел! — воскликнула богато одетая девушка с суровым взглядом и выступила вперёд.

Князь поднял руку, призывая к тишине. Девушка, с трудом совладав с эмоциями, остановилась, зло поглядывая на советника.

— Раз говоришь, место не моё, раз так уверен в своём праве, то укажи на того, кто, по твоему мнению, должен там сидеть. Перед кем, говоришь, я должен держать ответ?

Я не смогла сдержать улыбки. Советник — купец в дорогих шелках — явно не ожидал такого вопроса и весь задрожал. Он не мог вымолвить ни слова, лишь сорвавшееся заикание выдало его. Но взгляд, нервно метнувшийся от князя к дощатому полу, вдруг остановился на чьём-то лице в толпе.

— Вот это да… — выдохнула я от удивления.

Я сразу узнала старика Яче, хоть он и выглядел теперь иначе: борода аккуратно острижена, на знатный манер, одежда дорогая, да и окружён он был богатыми купцами. Яче что-то прошептал мужчине, и тот, словно собравшись с духом, шагнул вперёд.

— Князь… в такое тяжёлое время, боюсь, нам… мне… — он запнулся, затем резко выпрямился. — Мне придётся выступить против того, кто долгие годы был защитником рода человеческого от нечистых духов и помыслов, того, кто служил этому городу… но, боюсь, пришла пора…

Девушка, до этого защищавшая князя, снова сорвалась с места, вышла вперёд. К моему удивлению, Радан следом ловко запрыгнул на помост.

— Ольга, остановись, — прошептал он.

Радан попытался схватить её за руку, но она выдернула ладонь.

— Княжна, — поправила она, гордо выступая.

Князь с громким звуком подвинул стул:

— Садись, сестра.

Как только девушка опустилась на место, он легонько сжал её плечо. Она выдохнула, успокаиваясь, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Продолжай… — спокойно сказал Драган, всё так же не отходя от сестры ни на шаг.

— Говорят, князь, что ты волком-оборотнем стал, что зверем диким теперь бродишь по этим лесам и нападаешь на невинных людей… — выступил Яче вперёд.

И если до этого люди, окружившие помост, шептались и переглядывались, то теперь все замолчали, прислушиваясь к каждому слову.

Как только эти слова прозвучали, мужчина, стоявший передо мной, отступил и, случайно толкнув меня, едва не сбил с ног. Капюшон соскользнул с моей головы. Я хотела снова накинуть его, но цепкий взгляд Яче уже узнал меня. Я ответила ему взглядом, полным ненависти, выпрямилась и убрала волосы с лица.

— Это ещё не всё, что говорят. Водяница объявилась в моей деревне, да вот сбежала. А теперь люди твердят, что появилась она тут, и голосом своим волком управляет. Есть свидетель: говорит, сначала князь хотел убить девчонку, а после одного взгляда на неё увёл с собой в леса. Проклятье волчье легло на его душу, зверем он стал. И вдвоём с водяницей они пропадали ночами, творя страшные дела…

Он говорил громким, чётким голосом, и слово его разносилось по площади, доходило до каждого в толпе. А когда закончил, взмахнул рукой и указал на меня пальцем, украшенным кольцом.

Толпа расступилась. Люди наступали друг другу на ноги, вжимались в соседей, лишь бы не стоять рядом со мной.

Послышался тихий шёпот. Те, кто стоял вдалеке, вытягивали шеи, все хотели разглядеть меня. Они обсуждали мои волосы, моё лицо. Кто-то верил, что я водяница, кто-то — нет.

— Не водяница… я бы в воду к ней не пошёл.

— Так и молчит она, глупый: заговорит — пойдёшь, — ворчала женщина рядом со мной, оттягивая своего мужика в сторону.

Я испуганно огляделась, попыталась отступить назад, но толпа шагнула вместе со мной.

В глазах князя вспыхнул жёлтый, яростный огонь. Он положил ладонь на рукоять меча, и в толпе я заметила дружинников, бывших с ним в лесу, всё ещё верных ему людей. Они, будто по сигналу, повторили его движение.

Но князь резко встряхнул головой, отпустил рукоять и положил руку на спинку стула, где сидела его сестра.

Напряжение ненадолго отпустило площадь. Я почувствовала, как от страха задрожали ладони, но стоило дружинникам опустить оружие, как дышать стало легче.

— Говоришь, князь волком стал и страшные дела творил… — на помост поднялся Волемир.

— Говоришь, князь в лесу вместо того, чтобы со своей дружиной быть, на людей охотился, управляемый словом водяницы?

Он шагнул вперёд, будто расставляя всех по местам.

— Раз ты это говоришь, наверное, сам там был? А может, ты? — старшина посмотрел на Яче, а потом подошёл к богатому купцу, советнику и подельнику старосты деревни. Кивком указав на его живот, который не скрывала даже свободная одежда, Волемир продолжил:

— Может, и ты с нами меч против нечистой силы держал?

В толпе раздались ехидные смешки. Одни поддерживали старшину, другие всё еще жаждали расправы надо мной, обвиняя во всех бедах.

— Откуда тебе известно, чем занимались дружинники и сам князь в Чернолесье? Что же тебе известно, советник, если ты ни разу не заступал за защитный круг?

Советник злобно оглядывал усмехающихся людей в толпе. Казалось, он запоминал каждого, чтобы потом отомстить. Но больше всего презрения обрушилось на Волемира, который так рассудительно переубеждал людей.

— Я там был… Это я ему говорил… — раздался неприятный, но знакомый голос.

«Вот же, жив мерзавец», — мелькнуло у меня в голове, а я сама поразилась своим кровожадным мыслям.

Сквозь толпу, проталкиваясь к помосту, шёл Мирдан.

— Ну так расскажи, — радостно воскликнул советник.

— Девку и правда стоило убить… да князь поплыл! Заговорила она его!

По толпе прокатился вздох удивления, и среди сотен лиц я узнала Талису, она утвердительно кивала, прикрывая рот платочком.

Князь выпрямился и спокойно сказал:

— Так расскажи нам свою историю, Мирдан.

— Не томи! Мы все хотим знать!— кричали люди из толпы.

Мужчина рядом со мной выкрикнул угрозы расправы над водяницами, подаваясь вперёд. Толпа тут же подхватила:

— Говори! Говори!

— Найти!

— Изгнать!

Я стояла, не в силах пошевелиться. Лишь уверенный взгляд князя удерживал меня от паники.

— Значит, повели мы с товарищем девку в лес…

— Зачем? — резко спросил Волемир.

— Как зачем? Водяницу, коли обнаружил, так нужно убить.

Он усмехнулся и продолжил:

— А потом из кустов выскочил волк. Огромный зверь, размером с лошадь.

Повсюду раздавались вздохи испуганной толпы, женщины охали и хватались за грудь, мужчины, наоборот, тихо выступали вперёд, не желая упустить ни единой подробности.

— Огромный волк, ярко-желтые глаза, бесшумный шаг. Идеальный убийца, внушающий страх. По его пасти стекала слюна, а дыхание смердело так, как пахла сама смерть…

Дорогие читатели!

Совсем скоро выйдет вторая часть этого суда, и до финала истории осталось уже совсем немного.

Благодарю вас за поддержку!

Завтра я сменю обложку: душа просит перемен. Очень надеюсь, что вы не потеряете книгу, а новая обложка вам понравится!

Глава 47

— Так вот из кустов выскочил волк.И как ручной пёс сел он у её ног. Страшный волк!

Мирдан, повторяя одно и тоже, запугивал, разогревал толпу, нагонял на них страх.

— Водяница приказала ему, волк пригнулся, шерсть встала дыбом, он прыгнул на моего товарища. — Мирдан опустил голову вниз, голос его дрожал, руки сжимали край ремня.

— Волк жестоко его убил, разорвал. Повсюду была кровь. А я побежал, волк же, закончив с товарищем, погнался за мной по лесу, да я, петляя между деревьями, скрывая свой след, убежал. Лишь на второй день я смог прийти на поляну, тела не было. Он его съел…

Страх от услышанного обвинения тут же захватил меня. Я жадно всматривалась в лицо Драгана, я искала ответ. Но он был спокоен, не смотрел ни на меня, ни на Мирдана. Они с Волемиром переглядывались, шептались о чем то. А я никак не могла понять, чего ждать. Дружинники, разбросанные по площади, тоже стояли спокойно, ни удивления, ни страха не было в их глазах.

— Волки-оборотни часто стали появляться в наших землях. Но не водяницам обычно служат они, колдунам говорят… — сказал Волемир.

— да но… — начал было Мирдан, — эта хитра…

Но тут резко князь призвал его к тишине:

— Волемир, старшина дружины, к нему обвинений нет. Его слово имеет вес. Не мешай ему говорить!

Лицо Яче стало багровым, а на лбу выступили глубокие морщины, не скрывающие его раздражения. Но под одобрительные кивки старейшин ему оставалось только молчать.

— Мирдан, ты был с тем самым дружинником, что на девчонку в деревне напал? С тем самым дружинником, который всему городу задолжал, которого на городском совете собирались судить? Именно этот человек не погнушался пойти с тобой в лес, чтобы беззащитную травницу убить.

В этот момент из толпы крикнул один из дружинников:

— Он самый, Волемир. Не первый раз жалобы были на мужика. Яма его ждала. Князь прилюдно обещал ему за годы службы честный суд, да сбежал он, наверное, трус…

Толпа приходила в смятение: взгляды людей метались от одного говорившего к другому. Вспоминали истории о друге Мирдана. Многие женщины его не любили, а мужчины не могли вспомнить о нём ничего хорошего.

Кто-то кричал, что мужик задолжал, что руку поднял на дочь работника таверны, лавку сломал в гостевом доме…

Снова князь призвал всех к тишине.

Волемир, словно растягивая затянувшуюся паузу, вышагивал вдоль помоста, и за ним следили тысячи глаз.

— Сколько людей нужно, чтобы загнать волка-оборотня?

— От силы десять крепких мужчин, — не задумываясь, быстро ответил Мирдан.

— Все знают, что волка-оборотня влечёт ярость, ему хочется убивать. Если дружина застаёт его в лесу без защитного круга, без копий, позволяющих ранить зверя на расстоянии, без широких мечей, то смертей не избежать. А представить, что человек без оружия смог убежать, да ещё и ночью, в Чернолесье…

Князь смотрел на происходящее спокойным, невозмутимым взглядом. Я не могла поверить, что у него в груди всё так же спокойно. Особенно, когда у меня по телу яростным огнем разливался гнев.

Волемир устремил испытующий взгляд на Мирдана, осматривая его с ног до головы, будто подчёркивая слабость человека, который якобы смог убежать от волка в лесу.

— В одиночку от волка ещё никто не убегал… кроме тебя.

В толпе раздались смешки, людям тяжело было поверить в рассказанную историю. Как же быстро изменилось мнение толпы. Страх сменился недоверием.

Князь снова кивнул Волемиру.

— Ладно, Мирдан, почему ты девушку-то убить захотел?

— Так водяница она.

Отец Талисы, которого я не заметила до этого момента, занимал место на стуле во втором ряду. От страха у меня подогнулись колени, неужели он так отомстит за то, что ночью чуть не погибла его дочь. Но купец встал и громко заявил:

— За клевету в наших краях тоже наказание есть.

Я никак не ожидала от него услышать таких слов поддержки и тут же вопросительно уставилась на купца.

— Ты был один на один с водяницей в лесу, и она не заговорила тебя, не утащила на речное дно.

— Так может, наполовину водяница она, — воскликнул Яче.

— Не её ли мы полынью жгли, а она живая на берег вышла, а с утра, как ни в чём не бывало, на поле работать пошла, — поддержал Волемир.

— Князь волком ещё в лесу стал, так? Три луны назад?

— Да…

И тут снова по толпе пошли разговоры: за три месяца от волка-то никто не погиб. Обычно, если в лесу объявлялся волк, уже через неделю об этом знали во всех городах и деревнях. А тут, два месяца в городе, и ничего.

Толпа уже не верила ему, все смеялись: и над тем, как он от волка ушёл, и от водяницы спасся, да вот от пьянства и жадности, видимо, убежать не сумел.

Мирдан совсем сбесился, рванул к краю, где стояла я. Но на лету его схватил князь.

— Ты по своей воле сам зашёл на этот помост слово давать. Пока не разберёмся во всём, не тебе с него и спускаться.

— Я сам видел, как ты, князь, выбрал её, а не нас. Князь против людей, он выбрал Навь!!!

Драган скрутил его, ожидая, пока поток ругани и оскорбительных слов в мою сторону, да и в сторону самого князя, не иссякнет. А после толкнул Мирдана в руки двум другим мужикам.

Волемир сказал:

— Я думаю, закончили мы. Водяница, чей голос должен лишать воли мужчин, оказалась в лесу в ловушке и не смогла заговорить своих жертв. Огромный волк-оборотень не смог убить одного мужика в Чернолесье и без оружия? А преступник, который обесчестил девчонку и собирался сбежать из дружины, говоришь, был убит волком-оборотнем в лесу, да съеден целиком?

Снова встал со своего места отец Талисы:

— Как удачно получилось, что другой обвинитель огромный выкуп заплатил за сестру князя. В жёны вот сыну своему Ольгу сосватал, на правах отца жениха не первый месяц тут расхаживает. А муж княжны Ольги после князя будет все права на наследство иметь и на княжеский стул претендовать. Хорошо хоть в дружине должность выбирается, а то и туда бы направился хитрый врун.

И тут же всё внимание перешло на старосту Яче.

— Давно брак этот планировался, ещё при отце князя первая часть выкупа внесена была, — упрямо повторял Яче.

Шёпот стал совсем громким: люди переглядывались да обсуждали.

А сквозь толпу пробирались наши деревенские: тётушка, Мориса в город приехала да рядом шла, опираясь на руку кузнеца Твердана, среди деревенских и её родители, да Мирелава.

— Тут и нам есть что сказать, княже, — сказал кузнец и внимательно посмотрел то на князя, то на Морису. — У нас тоже дело есть к Радану, дружиннику твоему, да и к отцу его, как к главе семейства… Односельчане мы ему. Решение бы твоё по этому вопросу выслушать…

Кузнец замолчал, неловко опустив глаза. Он не знал, как начать. Я же не могла поверить, что Мориса захочет прилюдно сказать, что носит ребёнка без мужа.

— Это что за вопрос такой, о котором на людях говорить не стоит? — воскликнул Яче. — Если дело постыдное, то и вовсе обсуждать не стоит.

Мориса, не выдержав, вышла вперёд:

— Ребёнка под сердцем ношу от дружинника твоего, князь.

Всегда были такие дети в деревнях такие: общие, наши. Но прилюдно, на совет, на суд девушки выходить боялись. Многие, хоть и хотели заставить отца ребёнка взять в жёны и признать дитя, да не решались. Все как одна боялись разговоров толпы.

— Ишь ты что удумала, женить захотела? — тут же перебил её Яче.

— Сын мне твой не нужен, староста, да вот сестру князя предупредить хочу.

Ольга, которая после первых потрясений уже давно поняла, что не быть Радану её мужем, а Яче к княжеской семье и близко не подползти, улыбнулась и кивнула девушке, благодаря за такое признание.

— Нагуляла во грехе, да имя чужое пачкать пришла.

Мориса шагнула вперёд и бросила на доски ленту.

— Он обязательства взял, да не только передо мной. Сначала ещё у одной девушки я увидела ленту, точно такую же, как у меня, а потом нашла и других. Я многих девушек в деревнях опросила.

— А зачем же так много лент? Девушки и без этого за папоротником пойти могут. Я вот позову, и они пойдут, — нагло сказал Радан, впервые набравшись смелости взять слово на этом собрании.

— Твоё слово против нашего, — тут же добавил Яче, с хитрым прищуром.

Толпа разделилась: кто-то винил девушку, нахваливая красивого юношу, за которым любая могла пойти, соблазнительницей её называли. Он ведь и при службе, и богат, раз покойный князь согласился на его брак со своей дочерью.

Другие же, напротив, сопереживали девчонке, верили её словам. Женщины знали, какими хитрыми могут быть парни.

Мориса отчаянно посмотрела на меня, и я поняла, что не могу оставить её одну. Я медленно поднялась на помост, обдумывая, что же могу сказать.

— Я тоже получила ленту. Сказала ему «да».

Мне было безразлично, как зол на меня Радан. Пусть и дальше сжимает кулаки. Я внимательно посмотрела на князя, стараясь разглядеть перемену в его глазах: не изменилось ли его отношение ко мне.

— Я доверила Радану свою судьбу, согласилась пойти с ним в лес. Там меня ждал не он, а колдун. Мёртвый царь, меняющий богатства на души и молодость людей. Только староста с сыном не свои души предлагали, — громко сказала я, складывая все события в одну историю.

Люди перешёптывались, свист раздавался со всех сторон, кто-то требовал наказания, кто-то — расправы. Толпа вновь ожила, единым зверем.

Яче резко подлетел ко мне, схватил за плечи, затряс:

— Ложь! — кричал он.

И только его рука нависла в воздухе над моим лицом, как князь повалил его. Драган надавил коленом старосте на грудь, рукой упёрся ему в горло. Я боялась, что он убьёт старика прямо здесь, но князь склонился над ним и тихо прошептал:

— Дважды подумай, что ты сейчас будешь говорить…

Он резко ударил его о доски, оттащив подальше от ушей толпы.

— Лисения тут, жива, молода, напилась и спаслась живой водой. Нет над девушкой власти у Нави. Не сможет забрать её душу Мёртвый царь. Вот, посмотри на неё.

Князь, схватив рукой щёки Яче, повернул его голову ко мне.

— Мёртвый царь жив. Он, наверное, ужасно зол. Золото-то ты взял, сына князем сделать обещал — обещал. Молодость невинных дев предложил. А теперь что? Одна беременная, другая вот под защитой воды. Остальных я найду и уберегу. И вот когда Мёртвый царь придёт за тобой, угадай, будет ли дружина за тебя биться или выкинем мы тебя за соляной круг?

Яче весь побагровел, губы у него посинели. Я, обняв князя, потащила его на себя, шепча на ухо, что старику уже плохо. Но князь продолжал:

— Или я сам в Навь пойду, Мёртвого царя найду и сам к воротам его приведу! Думай, староста, сколько золота ты успел спустить. Что же будет с твоей бессмертной душой? Во что превратит её Мёртвый царь?

Как только князь встал, я увидела, что Радана тоже держали Волемир и двое других мужиков. Он сразу же бросился к отцу с криком, о том, какой это ужасный беспредел.

— Обвинения — ложь…

Яче, сгорбившись, стоял на коленях. Руками он сжимал горло, ртом жадно хватал воздух. По шее и щекам проступили багровые пятна. Его хитрые глаза метались по помосту взад и вперёд.

Но тут Яче прервал возмущения сына рукой:

— Молю о сохранности своей души…

И больше ничего: ни раскаяния в содеянном, ничего. По площади разносились слова: женщины наши шептали, что, когда Яче был молод, он жил в другой деревне. Был он бедный, да красивый, а потом вдруг резко разбогател и переехал старостой в другие.

Правда давно растерялась в этих голосах. Кто-то вспоминал имена пропавших девушек.

— Выдворить их в Чернолесье! Отдать духам на расправу, а потом молить богов, чтоб не наказали нас за их грехи! Сжечь! Казнить! В яму посадить! — крики разносились со всех сторон.

Люди злились. Ярость охватывала толпу. Я отступала назад, радуясь, что гнев касается не нас. Народ хотел отдать их в лес.

— Хватит! Добрые люди этого города, мы сами опросим жителей деревень! Девушек всех найдем,— громко воскликнул князь.

Снова и снова призывая топу к порядку.

— Судьбу их не только мне решать, — сказал князь и посмотрел на меня.

Но у меня не было ни злости, ни боли. Радан смотрел на меня умоляющими глазами, шептал слова о любви и страшной ошибке. Я не в силах была выносить его лица, вновь посмотрела в жёлтые, злые глаза князя и указала в сторону Морисы.

Князь, не спрашивая меня дважды, ушёл к девушке, которая склонила голову перед ним. Он говорил ей что-то очень тихо, их разговор терялся в шуме разозлённой толпы.

— Староста Яче больше не управляет деревней. Сын его больше не служит в дружине, — громко произнёс князь.

— Оба получат клеймо обманщиков и воров и будут трудиться в каменоломнях, отдавая долги. Радан будет платить матери своего ребёнка половину жалования. Староста Яче будет работать на благо деревни. Если мы найдем других жертв, то будет другой суд. А за каждым их шагом будут следить.

Князь взял меня за руку и потянул за собой, мы спустились с помоста. По пути он остановился перед Волемиром:

— Вели собрать всё золото, полученное от Мёртвого царя. Пусть пишет имена, кому и что он платил. Нужно вернуть всё до копейки в лес, иначе Мёртвый царь будет в своих правах!

— Да помолимся все, чтобы старый Яче не расплачивался этим золотом по всему княжеству! — воскликнул Волемир.

Толпа не хотела расходиться: каждому было что сказать.

Яче с Раданом с трудом удалось увести с площади. Толпа мешала, многие хотели подойти высказаться, схватить виновников. Ради их же безопасности обоих виновников бросили в яму.

Я же впервые шла за Драганом к княжескому двору. Он вёл меня, закрывая от толпы: накинул плащ мне на голову и крепко прижимал к своей груди.

Крики, жажда расправы, требование казни — жестокость народа, который в одну секунду готов был слушать обвинения против князя, а в другую уже жаждал убить тех, кому ещё мгновение назад доверял… Всё это повергло меня в такой шок, что я и не заметила, как силы покинули меня. Страх затопил душу.

Я всё больше боялась и за жизнь князя, и за себя.

А что, если правда всплывёт? Если Волемир решит предать его, если отец Талисы пойдёт на шантаж… Я ждала, когда мы останемся одни. Я хотела умолять его уехать со мной.

Мы миновали ворота. Я не помнила, как мы вошли в дом, как оказались в большом зале. Я просто шла за ним, держась за его руку, слушая его тихий голос.

Драган же показывал мне комнаты княжеского двора, объяснял где чьи покои, и куда нужно идти. Пока не привел в большой зал. Как только двери отворились, его тут же окружили. Руки ложились ему на плечи, его трясли, обнимали, поздравляли, хлопали по плечу, смеялись. Голоса сливались в один гул, и я не могла разобрать ни слова.

В какой-то момент мы стояли окруженные толпой верных дружинников. В следующую секунду я уже сидела во главе стола, на княжеском стуле. Я не помнила, не понимала, как это произошло.

Драган стоял за моей спиной. Он сам ни разу не сел, он обходил комнату, общался с разными людьми. Когда же возвращался на место, неизменно вставал за моей спиной, а его тяжелая рука ложилась мне на плечо.

— Нечего бояться, —тихо прошептал он мне на ухо, подвигая ближе поддон с едой.

Несмотря на то что я не помнила, когда ела в последний раз, мне и кусок в горло не лез.

— То есть всё из-за него?

— Вот прохиндей… столько сделок с колдуном заключил, Навь разгневал, а сам жив останется?

Все в зале без устали обсуждали события последнего дня.

— Непорядок, князь!

— Да нашли его соседей. Говорят, в один день сначала вдруг здоровьем налился, а потом как разбогател… — воскликнул купец справа от меня.

Голоса сливались в гул, один говорящий перекрикивал другого.

— Продешевил в первый раз: старостой стать попросил. А прошлого старосту их деревни волк-оборотень разорвал… Уж не по приказу ли…

Услышав это, я тут же схватила Драгана за ладонь и подняла на него взгляд. Он сперва посмотрел на говорившего, а потом — на меня. Я сжала его пальцы сильнее. Я же самое яркое доказательство, что он не такой, что он не дикое животное. Мне так хотелось сказать ему, что буду с ним, что не отвернусь.

— Прости, князь… — сказал дружинник.

Я посмотрела в глаза Драгану, но на его лице не было ни капли злости.

— Золото… это чёртово золото невозможно найти. Князь, ты не можешь уйти, — сказал один из дружинников, прижимая шапку к груди. — Мы давно так близко не были к победе.

— Мы вовсе не близки, — спокойно ответил князь. — Мы только узнали причину нападений. Золото с мёртвых земель привлекает заблудших тёмных существ. Но это ничего не меняет, скоро я должен уйти.

Тут Талиса вскочила с места. Я даже не заметила, что она была здесь.

— Как уйти? А брак? Я же буду княжной!

Её отец тут же схватил девушку за руку и потянул назад.

— Рано тебе на таких собраниях быть. Прости меня, князь. А ты за него не выйдешь. Я тебе запретил.

А потом, уже тише, добавил, чем невольно развеселил самого князя:

— Слушай лучше, глядишь, до ума дойдёт, что тут происходит.

Долго ещё люди решали, когда князю лучше уйти. Кто-то кричал, что золото нужно найти всё до последней крупицы, кто-то уже предлагал сначала Ольге мужа подыскать, а кто-то и вовсе говорил, что раз волк такой ручной, то и уходить никуда не нужно.

Когда толпа наконец разошлась и мы с князем остались одни в огромном зале с накрытым столом, Драган вновь придвинул ко мне фрукты, обошёл длинный стол и сел напротив меня.

Я впервые за вечер смогла как следует вглядеться в его лицо: тяжёлые тени залегли под глазами, кожа казалась серой, усталость отпечаталась на его лице. Он сидел напротив меня и нежно улыбался. Он никуда не спешил.

— Не могу я тебя просить о таком…

— О чём? — я посмотрела ему в глаза.

— Жизнь свою разделить с волком и со мной. А когда время придёт уйти со мной, жить среди духов, в Нави… — Драган опустил взгляд.

Я не смогла промолчать:

— А к волку у меня, князь, претензий нет. После площади — жить в Нави среди духов согласна тоже.

Он удивлённо вскинул голову.

— Да, вот волк от меня ничего не скрывал. А ты всей дружине о своих подозрениях, о своём плане рассказал, а меня попросил стоять во втором ряду и переживать. Я видела, как Волемир на тебя смотрел, даже отец Талисы, и тот всё знал.

— Не должно тебя было быть на этой площади. Не сегодня я планировал этот день.

— Вот об этом я и говорю! Волка я люблю больше — он честен со мной.

Князь, словно забыв, о чём мы говорили, резко встал из-за стола. За считанные секунды оказался рядом со мной, отодвинул мой стул и потянул меня к себе.

Когда мы оказались лицом к лицу, он тёплыми ладонями обхватил моё лицо.

— Ты сказала, что любишь меня? — тихо прошептал он, склоняясь к моей щеке.

— Я сказала, что волка люблю больше.

— Ты любишь меня…

Стоило мне лишь слегка кивнуть, как его горячие губы коснулись моих. Он целовал меня долго, нежно, не отпускал. Прерывался, чтобы коснуться губами моего носа, щёк, шептал, что любит меня.

Я шептала ему в ответ то же самое.

Мы могли бы простоять так всю ночь.

Эпилог

Говорят, в тех лесах дивные дела творились, и не всякий путник решался туда ступить.

Жил в те времена князь, и хворь его одолела, сам лес и земля тянули его к себе. Ни лучшие лекари, ни редкие травы не могли вернуть ему здоровье.

И случилось так, что в лесу встретил он простую девушку — деревенскую травницу. Не княжну и не боярыню, а ту, что знала заговоры. Обратился к ней князь за помощью, и она вылечила его.

Но, как шепчутся свидетели, не до конца.

Когда князь поднялся на ноги, он покинул лес, оставил девушку, вернулся в город. О спасительнице своей забыл. Только хворь не забыла о нём. Заболел он сильнее прежнего.

Но прежде, чем за ней послали, она сама пришла к княжьему двору. Стража не пустила её, не признали в простой девушке ту, от кого зависит жизнь их господина. Сам князь пошёл за ней, в княжеский двор привёл, на стул свой посадил.

Говорят, не долечила она его в тот день. Хитростью своей сделку предложила ему, говорят сделал князь травницу своей женой. А когда время пришло, ушёл вместе с ней в лес.

Другие же говорили иначе.

Сказывали, будто не хитростью и не сделкой связала травница князя, а сердцем. Полюбил он простую девушку из деревни и, вопреки людскому шёпоту, взял её в жёны. И не отступила она от него в болезни страшной.

Настигло князя проклятье волчье, и не отвернулась и тогда невеста от него. Говорили, что сам зверь, живший в нём, признал её, и слушался её, охранял и любил.

Люди клялись, будто не раз видели, как огромный волк покидает стены города и уходит в леса, сторожит их от существ Нави, охраняет леса. И будто на его спине сидит женщина с белыми волосами да сладкую песню поёт для него.

Многое говорили люди. Но доподлинно известно было одно: у князя Драгана Мурома жена и впрямь была травницей, и в браке том родились здоровые дети. И правили Лисения и Драган Муромы этими землями ещё долгие годы, пока не передали власть сыновьям своими, а потом и в Навь ушли.

На поляне под полной луной лежал огромный волк с шерстью темной, как сама ночь. А на звере, как на подушке, спала девушка с белыми волосами. Вечные, не стареющие, не знающие слабости — они стали новыми верными слугами Мораны Тёмной, стражами границ и безжалостными охотниками на нечисть.

Сама Морана помнила, как они пришли к ней, отчаявшиеся, просить живую воду.

Давно уже зрела в ней воля покарать мёртвого царя, давно искала того, кто сможет его заменить.

Перед ней нитями виднелись многие пути. В одном, она и князю и Лисении давала по капле живой воды, и каждый из них продолжал бы свою жизнь, как было прежде, один правил в городе, другая бы в деревне жила. В другом, не давала вовсе, и тогда мёртвый царь вновь обретал силу, лишая девушку молодости и сил, а князь, терзаемый болью, одиночеством, зверем бы стал и рвал бы её леса, не зная ни покоя, ни жалости.

Но был и третий путь.

Морана верила, что рано или поздно князю суждено будет занять место мёртвого царя. И верила, что иного способа заполучить их души у неё не было.

Богиня не ошиблась: одно лекарство на двоих и правда принесло ей две верные души.