Книгу известного советского поэта, драматурга, видного общественного деятеля, лауреата Государственных премий СССР и РСФСР Анатолия Софронова составляют статьи, очерки, воспоминания. Автор делится мыслями о жизни и литературе, о театре и кино, рассказывает о творчестве М. Шолохова, А. Довженко, Ю. Бондарева, о встречах с зарубежными писателями и деятелями искусства.
Все мысли, которые имеют огромные последствия, всегда просты. Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто.
Да, казалось бы, очень просто; но это бывает только в нашем представлении. Жизнь, ее сложное и противоречивое течение, опровергает это положение. Но, несмотря на каждодневное, временное опровержение, сама мысль остается постоянно верной. Стремление к союзу честных людей неистребимо. Оно переходит из поколения в поколение, и никакие временные неудачи и отступления не могут его вытравить из сознания людей, хотя и временно разобщенных или в ином случае недостаточно связанных друг с другом.
Думается, что Сергей Бондарчук, подняв слова Льва Толстого эпиграфом к своему прочтению великого произведения на экране, сделал это не случайно. Действительно, объединение честных людей, в самом широком смысле слова, и приносит желаемую, пусть даже чрезвычайно трудную победу.
Нелегко, да, пожалуй, и невозможно назвать более глубокое, объемное и многослойное произведение в русской литературе, чем «Война и мир». Можно только поставить в ряд с «Войной и миром» «Клима Самгина» Максима Горького, «Тихий Дон» Михаила Шолохова… Каждое из них является огромным полотном, высвечивающим события жизни русского общества на разных этапах исторического развития.
Художник, решивший экранизировать такое монументальное произведение, как «Война и мир», уже тем самым берет на себя ответственность быть верным впечатлению, что уже сложилось и отстоялось, проникло в сознание и чувства людей; ответственность особую, не только национальную, но и интернациональную, ибо «Война и мир» — книга, созданная гением Толстого и продолжающая жить как произведение глубоко национальное, философски проникновенное, показывающее величие русского духа, в то же самое время стала достоянием всех народов земли.
Я воспользовался словом «экранизация», хорошо понимая, что данное слово не один раз скомпрометировано несостоявшимся воспроизведением на экране книг отличных, близко коснувшихся души миллионов читателей.
Так что же это такое — экранизация или воспроизведение романа Толстого на экране?..
Думаю, что не ошибусь, если скажу, что работа Сергея Бондарчука является талантливым воспроизведением «Войны и мира» — со своим и вместе с тем следующим за Толстым восприятием мира, при скрупулезной точности соблюдения исторических событий, философских и художественных взглядов и, конечно, особенностей творчества великого писателя.
Нас иногда увлекает напряженность сюжета — кто будет спорить, что это достоинство для кинематографии?.. Но бывают произведения — а к ним относится «Война и мир», — когда даже самый малый режиссерский произвол не может удовлетворить зрителя.
То, что сделал Сергей Бондарчук со своим постановочным коллективом, является подвигом в искусстве. Подвигом — даже не по затраченному на съемку труду (сама съемка фильма заняла два года и два месяца), но именно по воспроизведению толстовского духа; воспроизведению той толстовской неторопливости, при которой только и можно заглянуть в душу человеческую и увидеть ее многогранно отражающей свет и тени при разных поворотах судьбы.
Многогеройный роман Толстого, конечно же, не укладывался в простую, подогнанную под жесткий, прокатный регламент схему. В этом случае все, что несет в себе живое дыхание, чем согреваются души героев, питательная среда, в которой они живут, — все это было бы сметено, невозвратно потеряно. Осталась бы только железная проволока конструкций романа. Этого-то и избежал Сергей Бондарчук, избежал счастливо, сдерживая себя от соблазна ринуться в ритмичное, калейдоскопичное современное кино. Соблазн этот слишком велик. Не многие режиссеры позволяют себе роскошь медленного рассмотрения глубин души человеческой. А Сергей Бондарчук позволил. Позволил — и выиграл. Если можно сказать, выиграл свое
Власть истинного искусства такова, что для нее не существует временны́х категорий. Поэтому роман Толстого, оставаясь во времени описываемых событий, всегда близок и нам, людям, живущим в иных общественных условиях, чем жил Толстой и его герои. Впрочем, Толстой и сам достаточно отдаленно отстоял от событий и жизни героев своего романа. Но то, что было, есть и остается гениальным в литературе произведением, не всегда, как известно, получает эквивалентное и в то же самое время свое
Но дело не в
И не так-то уж много по времени — семь-восемь лет всего. А какие изменения в жизни героев! «Жизнь между тем, настоящая жизнь людей со своими существенными интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей, шла, как и всегда, независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте…» — пишет Толстой. Вот эта-то «настоящая жизнь людей со своими существенными интересами» и раскручивается волшебно на экране. И, конечно же, можно только удивиться почти безошибочному выбору актеров, создавших гармонический ансамбль исполнителей главных, да, впрочем, и всех остальных героев фильма «Война и мир».
Наташа Ростова… Восторженная, трепетная, широко раскрытыми глазами смотрящая на мир. Вот она первый раз появляется в фильме, вся — жизнь, вся — порыв ветра, воплощение чистоты и непосредственности. И нет еще горечи в ее глазах, все светло в ее мире, все потрясает воображение… «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, — эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы… Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка».
Как умела она «понять все то, что было в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке».
Это в гостях у дядюшки, после охоты на волков… Сколько еще пройдет времени до той встречи, когда Пьер скажет, смотря из-за очков внимательными глазами в худое, бледное и строгое лицо Наташи: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей». Скажет и увидит глаза Наташи, наполненные слезами…
Людмила Савельева, для которой роль Наташи Ростовой явилась первой ролью в кинематографе, — само воплощение нежнейшего толстовского образа. Не случайно всюду, где смотрят «Войну и мир», — а смотрят ее во многих странах мира, — Наташа — Савельева вызывает самые восторженные оценки.
«Вторая серия грандиозного фильма «Война и мир», поставленного русским режиссером Сергеем Бондарчуком, еще более волнует, чем первая.
В этой серии Наташа выходит в свет, и нам рассказывают о ее несчастной любви к князю Андрею.
Исполнительница Людмила Савельева представляет собой то наилучшее, что открыла в последнее время русская кинематография. Она обладает всеми подкупающими свойствами: грацией, эмоциональностью, задушевностью, сердечностью, внутренней горячностью и непримиримостью… Мастерски направляемая Бондарчуком, она как будто живет самыми сокровенными импульсами романтической героини. У нее нет ни единого взгляда, ни единого малейшего движения, которые бы не вызывали интереса. Можно ли такой юной сочетать в себе больше таланта и обаяния?»
Это отзыв Луи Шовэ из газеты «Ле Фигаро».
Можно бесконечно приводить аналогичные выдержки из многочисленных статей зарубежной печати. И все они в таких тонах оценивают Наташу — Савельеву…
Вряд ли кого может оставить равнодушным образ старого князя Болконского. Роль эту играет вдохновенно и цельно А. Кторов. Трудно представить более точный образ. Гордость, замкнутость, подчинение долгу и обстоятельствам, жертвенная любовь к России, внешняя суровость, которой однажды суждено быть сломленной, рухнувшей под напором горького горя, — все в нем прекрасно, все незабываемо, все — от поворота головы, чем-то напоминающей голову старого орла, до твердой походки воина… Вообще плеяда блестящих мастеров Художественного театра как бы составляет прочную сердцевину фильма. Удивительно разнообразен в роли Ильи Андреевича Ростова В. Станицын, добродушно счастливый, большой и в чем-то беспомощный. Полностью соответствует всей атмосфере дома Ростовых хозяйка этого дома, графиня Ростова — К. Головко. Удивительно хороша в своей холодной светскости А. Степанова в роли Анны Павловны Шерер. Ярок Б. Смирнов в роли князя Василия…
В данном случае мхатовская школа выявила все возможности этих героев фильма, не дав им затеряться в калейдоскопе великосветского общества.
В. Тихонов, исполняющий роль Андрея Болконского, где-то поначалу казался старше, чем полагалось бы по «Войне и миру». Но смотришь дальше, и то ли привыкаешь к образу, то ли сам актер больше вживается в характер Андрея Болконского, но ощущение некоей неудовлетворенности сходит на нет, и из картины уносишь цельный образ, — может, не совсем такой, каким ты привык себе его представлять, но тем не менее свой, непохожий на других, впитавший черты старого Болконского…
В картине занята блестящая плеяда артистов, и нет возможности говорить подробно обо всех, да еще и не преследуя этой специальной цели. Можно только сказать, что И. Губанова — Соня, А. Шуранова — княгиня Марья, А. Вертинская — Лиза Болконская, И. Скобцева — Элен, О. Ефремов — Долохов, О. Табаков — Николай Ростов, молодой С. Ермилов — Петя Ростов, Г. Чохонелидзе — Багратион, Н. Рыбников — Денисов, В. Мурганов — Александр, Г. В. Стрежельчик — Наполеон и другие — все создали те опоры, на которых прочно держится монументальное здание фильма… И все же хочется особо отметить Н. Трофимова и его капитана Тушина. Беззаветная храбрость русского офицера, святая верность воинскому долгу, полная растворенность среди вверенных его началу солдат, отрешенность от величия самого подвига, истинно русская скромность, так гениально обозначенная Толстым, нашли в Трофимове прекрасного исполнителя.
Не один раз приходилось видеть исполнителей роли фельдмаршала Кутузова. Здесь должен был быть свой,
Вот так и написал граф — «гвоздила»!
Трудная задача стояла перед Борисом Захавой, которому была поручена роль фельдмаршала Кутузова! Не ограничиться только портретным сходством, не воспользоваться многократно повторяемыми легендами и версиями о «дремлющем» полководце, а раскрыть главное в его характере — понимание великой
И когда мы видим Кутузова не очень уклюже сидящим на коне, но именно на коне, скачущим вдоль рядов солдат, с которыми вышел он победителем в Отечественной войне 1812 года, можно сказать, что Захава воплотил толстовское понимание сущности кутузовского военного и человеческого гения — цельного, отвергающего любые компромиссы, которые предлагал ему Наполеон… Именно эта сила убежденности в своей правоте дает Кутузову возможность воскликнуть: «Я был бы проклят, если бы на меня смотрели, как на первого зачинщика какой бы то ни было сделки: такова воля нашего народа!»
Правота своего дела — вот что главное. И меркнет Наполеон в своей треуголке и сюртучке, затерянный в Московском Кремле, озаренном багровым заревом пожаров, и невольно вспоминаются слова, сказанные Толстым. «И не на один только этот час и день были помрачены ум и совесть этого человека, тяжелее всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершившегося; но и никогда до конца жизни своей не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого…» Вот так —
Эти мысли — возможно, и не очень новые — возникают после просмотра фильма «Война и мир». Объемность, глубина образов, кажущаяся неторопливость действия, любовь и преданность родной земле, следование толстовскому восприятию исторических событий, философское раздумье о дорогом нам прошлом, всесторонняя разработка характеров героев, подлинная художественность, да и многое, многое другое делают киноэпопею «Война и мир» крупнейшим явлением нашей отечественной кинематографии. В этом огромная заслуга Сергея Бондарчука, осуществившего воистину подвижнический труд. Здесь же хочется сказать и самые добрые слова о создании им обаятельнейшего толстовского образа Пьера Безухова, вечного правдолюбца, удивительно чистого и бесконечно честного человека. Его «хождение по мукам», его становление — от первых моментов растерянности в «свете» до своего особого, человеческого подвига русского человека — раскрыто Бондарчуком мягко и последовательно. Пьер Безухов — в центре киноповествования, и многие события словно бы видятся его глазами… А глаза его широко видят мир, как бы соединяя выдающийся талант режиссера и актера, и соединение этих двух начал доставляет истинное наслаждение зрителям.
И еще об одном думается после просмотра фильма «Война и мир». О его патриотизме, о верности земле русской и своему народу. Здесь все так, как и у Толстого: предельно глубоко, без крика, по существу с ясной позицией художника, любящего свой народ и его историю, хранящего эту историю в сокровенных тайниках своего сердца.
Прошло около трех десятилетий с тех пор, как появилась первая книга «Тихого Дона». Срок достаточно большой и вместе с тем малый для того, чтобы с такой всепокоряющей силой завоевать миллионы читателей во всем мире.
Русская литература, ее лучшие книги никогда не оставались достоянием только русского народа. Они расходились по всему свету, властно завоевывая сердца и души миллионов людей.
За годы Советской власти многие книги советских писателей стали всемирно известными. Но, пожалуй, ни одна из них не приобрела такой любви и не принесла такой популярности автору, как эпопея Михаила Шолохова «Тихий Дон».
И в маленьком индийском городе Амбале, и на японском острове Сикоку, и в далекой Австралии, и в обдутой насквозь атлантическими ветрами Исландии мне приходилось слышать самые восторженные слова о «Тихом Доне» и отвечать собеседникам на вопросы о том, где живет Михаил Шолохов и что он в настоящее время пишет… И всюду это было не простое любопытство к писателю, блеснувшему на литературном небосклоне оригинальной по форме книгой или оригинально-странными высказываниями о жизни, а горячий интерес народа к народу, человека к человеку.
Но, видно, так уж принято, что даже самые большие таланты нелегко входят в литературу: цепляются за них всякие ракушки и чертополохи, стараясь помешать их движению вперед. Нелегок был путь и Михаила Шолохова. Но теперь это уже все позади, а шолоховское широкое полотно народной жизни, которое с полным правом можно поставить рядом с «Войной и миром», захватило и околдовало и тех, кто сегодня оглядывает свой жизненный путь и путь своего народа, и тех, кто только вступает в жизнь, будучи рожденным уже после событий, описанных в «Тихом Доне».
Что же это за сила? Откуда такая власть шолоховского слова? Только ли потому, что в центре эпопеи находится судьба двух страстных характеров — Аксиньи Астаховой и Григория Мелехова? Иному литератору их взаимоотношений хватило бы на короткую повестушку с пресловутым треугольником и всяческими ахами и охами по этому поводу. Но нет, не только судьбой Аксиньи и Григория привлекает «Тихий Дон». В нем, как в зеркале, отражена судьба молодой России тех огненных лет, когда ломался старый, дореволюционный мир, когда Россия вышла на новую дорогу, увлекая за собой новые и новые миллионы людей.
События «Тихого Дона», за исключением страниц, посвященных показу донских казаков на фронтах империалистической войны, связаны почти непосредственно с Доном — маленькой территорией на огромном просторе нашей родины. И в то же время нет в советской литературе более широкого, более мужественного и более глубокого произведения, чем «Тихий Дон».
…В 1937 году мне пришлось побывать в станице Вешенской и в окрестных хуторах. Начиная от самого города Миллерово — а по-старому Миллеровской станицы, от которой около полутораста километров до Вешенской, — все было наполнено шолоховским словом. В какую бы станицу мы ни заезжали, на каких бы казачьих базах ни останавливались, люди, узнав, что мы едем в Вешенскую, старались рассказать какие-то новые подробности биографии Михаила Шолохова и его героев.
Однажды мы ехали верхом по степи с казаком средних лет, и он неторопливо рассказывал о том, как в двадцатом году возвращался из отступа из-под Екатеринодара, как пал под ним конь, как он снял с коня седло и тащил на себе, а потом обменял на полбуханки хлеба, каково было возвращение в родную станицу и что пришлось после этого испытать. Он не был похож, этот заведующий конефермой, на Григория Мелехова. Казак был рыжеват, приземист, все время сплевывал через нижнюю губу остатки цигарки. Кони наши шли шагом, кругом лежала весенняя донская степь, наполненная запахами разнотравья и звоном жаворонков.
Бросив уздечку на шею коня, я слушал моего собеседника, изредка поглядывая на него, все пытаясь увидеть хоть какие-либо черты, роднившие его с Григорием Мелеховым. Но в нем не было ничего похожего на Григория. И в то же время в каких-то подробностях было что-то такое, что связывало судьбу этого казака с судьбой Мелехова и других героев «Тихого Дона». И думалось тогда: а ведь, видимо, и Григорий Мелехов мог бы вот так же, весной 1937 года, сидя на подушках казачьего седла, ехать по колхозной степи, уже немолодой, перегоревший, наполненный полынной горечью воспоминаний о прошлом и раздумьем о сегодняшних днях.
И в каких бы потом хуторах мне ни приходилось бывать, я всегда искал места, описанные Шолоховым в «Тихом Доне» и «Поднятой целине».
Михаил Шолохов никогда не дает читателю никаких надежд на неоправданные, с точки зрения развития характера и исторических необходимостей, повороты в жизненном пути его героев. Известно, что Михаилу Шолохову подсказывали более благополучный конец романа «Тихий Дон» для его основного героя — Григория Мелехова. Но Шолохов, именно Шолохов не мог поступиться высокой художественной правдой, которая перестает быть такой, если она теряет правду жизни.
Десятилетия два назад мы с удовольствием встретили интересный фильм «Тихий Дон», поставленный режиссерами О. Преображенской и И. Правовым. Аксинью в нем играла Эмма Цесарская, а Григория Мелехова — А. Абрикосов. В этой картине было много своих достоинств, но был и один крупный недостаток — отсутствовала широта в показе народной жизни.
С каким же волнением мы направлялись на просмотр первой серии «Тихого Дона», сценарий которого написал Сергей Герасимов! Думалось: сумеет ли с такой же глубиной, проникновением в сложный мир этих, в общем, простых людей экранизировать «Тихий Дон» наш известный кинорежиссер? Нет большей горечи, когда уходишь неудовлетворенным после просмотра картины, сделанной по любимому тобой произведению. Сколько было таких примеров! Неправомерно увлекаются иногда кинорежиссеры второстепенным в литературном произведении, тем самым нарушая широту и стройность замысла писателя. Так недавно было с картиной по роману «Как закалялась сталь», где меньше всего присутствовал Николай Островский — тот Островский, который до последнего вздоха оставался в строю. Да и очень сложно найти актера — исполнителя роли человека, который давно уже перестал быть только литературным образом, а стал словно бы живущим, известным тебе не только по поступкам, но и ощущаемым тобой физически, каждой своей черточкой. Не очень часты бывают такие «попадания».
Киноэпопея «Тихий Дон» будет идти на тысячах экранов. Миллионы людей будут сверять собственные восприятия каждого образа «Тихого Дона» с теми, какие получились в картине. В первую очередь всех, конечно, интересуют Аксинья и Григорий Мелехов.
На одном из просмотров Сергей Герасимов говорил нам:
— Вы спрашиваете о Глебове? Могу сказать, не боясь преувеличить: с ним работать — наслаждение. Образ Григория Мелехова в нем таился уже многие годы. На съемках все открылось. Все понимает! И не только понимает, но и чувствует. Это — главное. Когда есть одно и другое и, конечно, еще талант актера, тогда может получиться.
Мы смотрели «Тихий Дон» и говорили: получилось! Получился этот сложный, многоступенчатый образ, постепенно формирующийся характер человека. В том-то успех и Сергея Герасимова и Глебова, что развитие характера Григория Мелехова происходит на глазах у зрителя. Каждый его поступок, отношение к тому или иному моменту действительности вызваны отношением разных людей к самому Григорию, вызваны его двойственным мировоззрением, усложненным многолетней обособленностью донского казачества.
Вот перед нами Григорий Мелехов поит коня в Дону и загораживает дорогу Аксинье, несущей ведра на коромысле. Он еще совсем молод, беззаботен. Его неудержимо тянет к Аксинье, но любовь эта еще не осложнена психологией.
Много сделано Сергеем Герасимовым для того, чтобы зритель почувствовал всю красоту, своеобразность, неповторимость донской природы и казачьего быта. Немало свадеб мы видели в различных картинах: рекой льется самогон, пляшут девушки и парни, звенят песни. И в сцене свадьбы Натальи и Григория все это есть, но она особенная, непохожая.
…Пришла война. С выбивающимся из-под фуражки чубом сидит на коне Григорий. Приближается время первой атаки. Мелехову не страшно, он ничего не боится. И вот казаки на мчащихся бешено конях идут в атаку. Бросая оружие, панически бегут немецкие солдаты. Скачет с пикой в руках Григорий. Вот он вытягивает руку, пика свистит в воздухе, и, проткнутый насквозь, падает наземь вражеский солдат. Лавина атаки катится дальше. Казаки скачут по улицам небольшого городка. На тротуаре с рыжим ворсистым ранцем за спиной мечется немецкий солдат. Его настигает шашка Григория. Немец замертво валится на тротуар. И все вокруг становится тихо. Григорий медленно спускается с седла на мостовую. С любопытством и страхом потревоженной мысли смотрит он на этого человека, который минуту назад был жив, а теперь лежал мертвым, погибшим от его руки. Мимо проезжают однокашники Григория, окликают его, а он стоит и смотрит завороженным взглядом на мертвого человека… Первое потрясение, первая мысль, новая ступень в жизни и сознании Григория Мелехова.
Много пройдет еще времени, прежде чем Григорий проникнется мыслью о страшной сути империалистической войны и о том, кому она нужна.
Так же как Григорий Мелехов, будет волновать нашего зрителя в картине и Аксинья Астахова. Сумела ли актриса передать страсть, ум, глубину души этой женщины, не похожей ни на какие другие образы во всей мировой литературе? Огромная ответственность стояла перед актрисой, которой выпала честь донести до зрителя чарующий облик донской казачки, прошедшей сложнейшие жизненные и душевные испытания. Не сразу мы привыкаем к Аксинье — Быстрицкой. Как будто она не совсем такая, какой мы ее привыкли видеть в своем воображении. Кто-то придирчиво бросает реплику: «Слишком городская, слишком красивая». Но ведь Аксинья была красивой!
Сменяется кадр за кадром, и вы забываете о своем первом впечатлении. Трудно, чрезвычайно трудно найти полностью совпадающий образ, но чем дальше вы смотрите фильм, тем правдивее раскрывается перед вами неповторимый образ Аксиньи.
А Наталья — воплощение верности и неразменивающейся женской любви? Впервые Наталья — Кириенко появляется на экране во время сватовства Григория Мелехова. Стоит она на пороге комнаты без излишней застенчивости, с достоинством и вместе с тем с трудно скрываемым девичьим любопытством. И потом, в дни ее горькой любви к Григорию, когда тонкая, как степная былинка, она приходит к Аксинье, просит вернуть ей мужа… А вот Григорий, отчаянно избив Евгения Листницкого кнутом, исхлестав Аксинью за измену, возвращается домой. Сколько муки, неожиданной радости и страдания видно в затуманенных глазах Натальи, когда она бессильно склоняется к груди Григория!
…Трудно сказать, какая из двух серий более сильная. Если в первой серии весь зачин «песни о тихом Доне» показан более полно через личные судьбы, то вторая охватывает уже великие исторические события: свержение самодержавия, штурм Зимнего дворца, победу Советской власти, начало гражданской войны на Дону. Широко и правдиво, так же как у Михаила Шолохова, идет в картине повествование о победе большевистской правды, о событиях гражданской войны на тихом Доне. Донское казачество, расколовшееся на две половины: с одной стороны, оказавшаяся на стороне Корнилова, Деникина, Каледина, с другой — меньшая часть, пошедшая с большевиками, — показано в выразительных, скупых и вместе с тем динамических сценах второй серии «Тихого Дона».
В центре этой части эпопеи стоит трагическая судьба Григория Мелехова, судьба революционных казаков Подтелкова и Кривошлыкова, большевика Бунчука.
Какая огромная жизнь прожита героями книги, сколько потеряно хороших людей, в каком труде рождалась новая жизнь! Снова и снова читаешь «Тихий Дон», смотришь фильм — и опять невольно думаешь о мудрости Михаила Шолохова, великой правде жизни и верности художника этой правде.
Вот и последние кадры третьей серии «Тихого Дона». Седой, бородатый человек тяжело идет по донскому льду. Он в потрепанной шинели, за спиной у него солдатский вещевой мешок. В раздумье он останавливается возле небольшой полыньи, бросает в воду винтовку, горстью сыплет патроны. Звучно булькнув, уходят они на дно. Человек затягивает пояс, вздыхает, поднимает голову и идет к берегу. Вот уже и хутор Татарский. Потрескавшиеся стены некогда чистеньких, побеленных хат, повалившиеся плетни. И возле одного из них мальчик, в серой домотканой одежде с черными, звероватыми глазами. Это Мишатка. Бородатый человек наклоняется, поднимает мальчика на руки и идет к родной хате. Григорий Мелехов вернулся домой. И невольно вспоминаются заключительные слова «Тихого Дона»: «Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром».
И хотя этих слов в картине нет (а может быть, и жаль, что их нет), кажется, что они звучат с экрана. Так заканчивается киноэпопея, поставленная Сергеем Герасимовым по роману Михаила Шолохова «Тихий Дон».
Окончился сеанс, и в маленьком просмотровом зале студии имени Горького зажегся тусклый свет. Но мы все еще сидим в креслах, не успев спрятать носовые платки. Снова и снова мы вместе с героями «Тихого Дона» пережили величайшую жизненную трагедию. Увидели, в каких муках, в какой борьбе рождался новый мир, тот мир, в котором сейчас мы живем, живут наши дети и внуки, те, кому познать старую жизнь теперь возможно только из рассказов и книг, из таких вот глубоких и правдивых, потрясающих по своей человечности, какой является «Тихий Дон».
Вы помните начало картины «Тихий Дон»? Молодая, вся в порыве, со скрытыми страстями Аксинья. Григорий Мелехов, беззаботный, болтая босыми ногами, верхом на дурашливом коне, загораживает тропку Аксинье, несущей воду на коромысле. Как давно все это было! Через сколько испепеляющих пожаров прошли души и сердца Аксиньи и Григория? И вот они встречаются снова на том же месте, возле прохладной донской струи. Но какие они уже другие — Аксинья и Григорий. Будто суховей опалил лицо Аксиньи, будто заморозили и посеребрили виски Григория, он стал спокойней, рассудительней и сдержанней. Нет былого озорства, глубокие тени легли под глазами, он спокойно уступает дорогу Аксинье. Люди те же, но время другое, и люди уже в новом качестве, в новом состоянии. Все то же, и все не то! Но что бы ни было, не погас огонь великой любви этого мятущегося, запутавшегося в своих симпатиях и антипатиях человека, отрезавшего себе пути к новой жизни. Суровой правдой овеяны эпизоды фильма, показывающие жизнь семьи Мелехова. Уже нет в живых Петра, и ослепленная ненавистью к красным Дарья убивает казака-коммуниста и сама гибнет в студеных волнах тихого Дона. А до этого, не выдержав всех испытаний, которые выпали на ее долю, умирает Наталья. Гибнет где-то в отступлении Пантелей Прокофьевич, умирает Ильинична. И только Дуняшка находит свое скупое счастье с Михаилом Кошевым, врагом ее брата, непреклонным в своей святой ненависти к контрреволюции.
Трудно выделить наиболее сильные эпизоды третьей серии «Тихого Дона». Можно только сказать, что все настолько вжились в образы, что напрочь пропала малейшая неточность в произношении, в том донском словаре, каким говорят герои «Тихого Дона». Думается, что никто уже не упрекнет актрису Э. Быстрицкую в том, что Аксинья несколько «городская»; что же касается П. Глебова, то, как мне представляется, он идеальное воплощение замысла Михаила Шолохова.
В картине впечатляюще показаны последние судороги контрреволюции на юге России, «помощь» английских интервентов. Замечательны по размаху и по правде кадры бегства белых из Новороссийска, когда сквозь грохот артиллерии катилось могучее «ура» красных кавалеристов, скачущих наметом по новороссийской мостовой.
Еще и еще раз переживаем мы дни гражданской войны, возвращаемся в прошлое, видим это глазами сегодняшнего дня. Прошлое не забывается. Да и как могут быть забыты скупые слова пулеметчиков, с которыми автору этих строк, тогда восьмилетнему мальцу, довелось сидеть в станице Усть-Медведицкой за одним столом, и они делились с ним своим скупым красноармейским пайком и дарили содранные с белых офицеров серебряные ленточки, трофеи, добытые в суровой победе над контрреволюцией! Помнится, над садами и огородами, воя, летели снаряды, а за станицей Усть-Медведицкой, где курганы были опоясаны окопами, пахло горьким чебрецом.
Печаль, такая же горькая, как степная полынь, легла на лицо Григория Мелехова, оказавшегося ненадолго в банде. Это запомнится. Запомнятся сильные руки Григория, когда он поднимает к груди плуг. Запомнится последняя сцена, прямой разговор Михаила Кошевого с Мелеховым. Беспощадные слова Григория, говорящего, что он не верит ни белым, ни красным, а хочет хозяиновать да жить с детьми. Помотало, побросало этого сильного человека, так и не понявшего, что нет и не может быть середины, не может быть нейтралитета в классовой борьбе, в борьбе идеологий. И тот, кто на крутых этапах борьбы пытается увернуться, уйти в сторону, занять позицию нейтралиста, — тот в конце концов силой обстоятельств окажется в болоте. Середины нет!
Объединяя впечатления о всех трех сериях, приходишь к выводу, что Сергею Герасимову удалось во многом сохранить неповторимые особенности шолоховского таланта, его широту, правдивость, беспредельную любовь к родной земле, народную мудрость, изумительный по силе язык, внутреннюю красоту души русского человека. Сергей Герасимов не снизил остроту положений, не упростил сложность ситуаций, не улучшал и не ухудшал героев шолоховского романа. Герои «Тихого Дона» даны в борьбе, в движении, их характеры — в развитии. Несмотря на то что в картине есть жесточайшие сцены, правдиво показывающие борьбу с контрреволюцией на Дону, в ней нет перекоса в сторону натуралистических излишеств и «биологических откровений», мешающих иногда воплощению даже хороших замыслов.
Картина «Тихий Дон» — одно из самых крупных достижений советской кинематографии. Создание этого фильма свидетельствует об огромных возможностях нашего кинематографа в тех случаях, когда художники верны социалистическому реализму и неколебимо стоят на его позициях.
Иногда за рубежом спрашивают: «Любят ли у вас Михаила Шолохова?» На первый взгляд, вопрос праздный. Только люди, которым чужда русская культура, могут не любить Шолохова. Нет, Михаила Шолохова, писателя, стоящего во главе современной советской литературы, любит весь наш народ, миллионы читателей за рубежами нашей родины. Шолохова любят за его сыновнюю преданность родной земле, за его всепокоряющий талант, за глубокое знание жизни, верность Коммунистической партии. Широко известны слова Михаила Шолохова, произнесенные им на Втором съезде советских писателей: «О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством». Все мы помним, как горячо были приняты эти слова на писательском съезде.
Михаил Шолохов любим советским народом еще и потому, что он всей своей жизнью тесно связан с жизнью всех народов нашей страны. Во время съезда писателей Казахстана у Михаила Шолохова нашлись самые сердечные слова, обращенные к братьям-казахам.
Нам довелось быть свидетелями, как принимали украинские писатели Михаила Александровича Шолохова на своем Третьем съезде в Киеве. Герои «Тихого Дона», «Поднятой целины» близки украинцам, белорусам, всем народам, так же как и русскому народу.
Александр Корнейчук и другие украинские писатели с гордостью показывали тогда Михаилу Шолохову достопримечательности Киева. Шолохов побывал в Киево-Печерской лавре, любовался окрестностями Киева. Долго стоял он у памятника великому сыну украинского народа Тарасу Шевченко. У него всегда находились сердечные слова поддержки молодым украинским писателям и поэтам. Он находил время, чтобы побывать у офицеров, студентов, побеседовать, поговорить с ними.
Вернувшись из Чехословакии в Москву, Шолохов говорил:
— Отсюда лечу прямо в Ростов: Виталию Закруткину исполняется пятьдесят лет. Это большая дата в жизни писателя — пятьдесят лет. Хочу побыть в этот день вместе с Закруткиным и ростовскими друзьями.
Все интересует Михаила Шолохова. С глубоким уважением относится он к культуре каждого народа. Известно, что он бывал в Скандинавии.
— Мне понравились Швеция и Норвегия, красивая природа, народ, хорошие там люди, — говорил он.
Михаил Александрович тепло вспоминал о своем пребывании в Чехословакии. Шолохов поехал туда с семьей, чтобы отдохнуть в санатории в Карловых Варах.
— Удалось отдохнуть, Михаил Александрович? — спрашивали мы его.
— Конечно… Правда, в санатории я был мало… Отдых семье нужен… А я был очень рад, что меня приглашали к себе в гости рабочие, писатели, ученые, партийные деятели Чехословакии.
Как и двадцать лет назад, так и сегодня почтальоны приносят бесчисленное количество писем, посланий от избирателей писателю, депутату Верховного Совета Михаилу Шолохову, который всегда старается помочь в просьбах тем, кто к нему обращается.
Раздумывая о путях нашей литературы, читая книги последних лет, видишь, насколько широко творческое влияние Михаила Шолохова на развитие всей советской литературы. Многие десятки, сотни писателей и деятелей искусства учатся у Шолохова проникновению в глубины человеческой психологии. Шолохов не просто поднимает и возвышает человека, его человек всегда действует, и в этом жизненном действии Шолохов умеет видеть окрыляющие человека порывы и поступки. Эти черты, присущие творчеству лучших советских писателей, роднят Шолохова со всей нашей многонациональной культурой. Могучий шолоховский талант оказывает благотворное влияние на современную прозу, поэзию и драматургию. Писатели учатся у Шолохова созданию сильных, сложных, могучих характеров. Можно безошибочно сказать, что это
«Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульному, отшептала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка, текущая откуда-то с верховьев Гремячего буерака… Вот и все!»
Вот и все… Как просто и как сурово сказано! Эти строчки из заключительной главы второй книги «Поднятой целины» как бы подводят итог бурным событиям происшедшим на хуторе Гремячий Лог в годы коллективизации.
Гремячий Лог с его немногочисленными жителями, с его драмами, с простой, на первый взгляд неприметной жизнью вошел в сознание миллионов читателей, стал известен на всей нашей планете. А сами жители Гремячего Лога с их разными судьбами стали близкими людям всего мира так же, как донская казачка Аксинья Астахова и Григорий Мелехов.
Как и герои «Тихого Дона», люди из «Поднятой целины» — Семен Давыдов, Макар Нагульнов, Андрей Разметнов, дед Щукарь, Лушка, Майданников, Варюха-горюха и многие другие — навсегда покорили сердца тех, кому дорог могучий талант великого русского писателя Михаила Шолохова.
Еще были надежды, еще читатели ожидали счастливой судьбы для Давыдова, еще были какие-то расчеты на то, что ему, этому парню, двадцатипятитысячнику с Путиловского завода, улыбнется скупое личное счастье. Но все оказалось напрасным: ушла жизнь из широкой груди Давыдова, наискось простреленной бандитской пулеметной очередью.
Последние годы в нашей литературе как бы были освещены шолоховским творчеством, его неустанным, неторопливым и мудрым трудом. Казалось, сравнительно недавно, перед войной, мы попрощались с героями «Тихого Дона» и первой книги «Поднятой целины». Пришла война, мы встретились с овеянными пороховым дымом героями романа «Они сражались за Родину». В наше сознание, в нашу жизнь вошел простой, суровый солдат из шолоховского рассказа «Судьба человека» Андрей Соколов. Все эти герои как бы чередовались и дополняли друг друга, словно они были в одном боевом соединении, но каждый со своим характером, со своей особой судьбой. И казалось, мы уже привыкли к их непростой жизни и смирились со смертью многих наших любимых героев, как вдруг снова встретились, на этот раз на экране, с трехсерийной эпопеей, рожденной талантливым кинорежиссером Сергеем Герасимовым на основе величайшего произведения художественной литературы двадцатого века «Тихого Дона». Снова перед нами возникла трагическая в своем одиночестве и в смутном непонимании надвигающейся новой жизни судьба Григория Мелехова и его прекрасная и высокая любовь к Аксинье.
Так мы второй раз встретились с героями «Тихого Дона», и это уже словно выбито на камне и никогда не уйдет из сердец многих и многих поколений, которым суждено жить и строить новую жизнь на нашей нелегкой земле.
Когда мы сызнова прощались с героями «Тихого Дона», перед нами на экране, рожденная от источников шолоховского таланта, раскрылась короткая драма — «Судьба человека», воплощенная Сергеем Бондарчуком. Казалось бы, ставить их рядом нельзя — «Тихий Дон» и «Судьба человека»! Но такова уж всепокоряющая сила шолоховского таланта, что и в рассказе была такая драматическая правда, такое проникновение в жизнь народа, такое понимание его исторической миссии, что в судьбе одного человека отразилась судьба миллионов, их героический ратный подвиг и могучая духовная сила. И снова все это рядом, близко друг от друга — прощания и встречи.
А еще в 1954 году в «Огоньке» появились первые главы второй книги «Поднятой целины». И пока окололитературные петушки гадали, будет или не будет дописана «Поднятая целина», все эти последние годы по страницам газеты «Правда» мы медленно продвигались вместе с шолоховскими героями по новой тревожной жизни, наблюдали становление характеров, напряженное развитие событий, в центре которых стояли полюбившиеся нам Давыдов, Нагульнов, Разметнов и другие. Но жизнь этих героев расширялась, появлялись образы других людей, которые хоть и не заняли территориально много места в романе, но каждый из них запомнился, вошел в жизнь со своим характером, со своим взглядом на мир и своим существованием дополнил и обогатил ранее известных нам героев. Так возник случайный попутчик Давыдова пожилой колхозник Иван Аржанов. Эта, казалось бы, не очень обязательная встреча расширила представление Давыдова о людях, живущих рядом с ним. Многое открыл Давыдову Аржанов, и главное — рассказал о том, что собой представляет Яков Лукич Островнов. И кузнец Шалый, запуганный, обычно молчащий, решил открыть свою душу Давыдову. Он предостерегал Давыдова: смотри, что делается в колхозе, почему с виду кажущиеся правильными людьми Островнов, Афонька-кладовщик и другие не выступают открыто на собрании, а втихую поворачивают народ против Советской власти, да и против самого Давыдова.
«— Ты, отец, что-то преувеличиваешь опасность…» — отвечал Шалому Давыдов. Но Шалый не соглашался с ним. Шалому больше было известно, чем Давыдову, виднее. Шалый говорил:
«— По-стариковски, сослепу, может, я и преувеличиваю, как ты говоришь, ну, а ты, парень, вовсе эти ихние опасности не зришь. Молодая суета тебя окончательно затемнила. Это я тебе окончательно говорю».
А задуматься было о чем Давыдову: в Гремячем Логу уже свистели бандитские пули. Давыдов тревожно спрашивает Майданникова:
«— Подымает враг голову, а, Кондрат?
— Что ж, это хорошо, пущай подымает. Поднятую голову рубить легче будет», — отвечал Давыдову Майданников, одним этим ответом показывая, насколько он возмужал и вырос.
Вот она, оказывается, какая на первый взгляд неприметная жизнь шла в Гремячем Логу. Люди трудно строили новую жизнь, выходили в поле, жили в бригадных таборах, пахали, сеяли, косили, колхоз с колхозом спорил из-за добротных участков, а здесь же, под боком у них, орудовала контрреволюционная банда, прикрывавшаяся личиной колхозников. Не просто добирался Давыдов и его товарищи к разгадке многих таинственных событий в Гремячем Логу, пока не откопал на базу у Фрола Рваного вполне пригодный для боя пулемет и гранаты.
Так шли главы «Поднятой целины», трагедийные и драматические, смешные и грустные, пересыпанные соленым словом народной речи, той самой речи, которую так любит и так хорошо знает Шолохов. Герои книги предстают перед читателями в постоянном движении. Если крепнут, закаляются те, кто отдает свои силы новой жизни, то распадаются как человеческие личности Половцев, Островнов и все, кто с ними. В омерзительном злодейском выражении предстал Яков Лукич Островнов, боясь разоблачения, безжалостно загубивший родную мать. А рядом с трагедийной главой — другие, в которых один из любимых героев Шолохова, дед Щукарь, раскрывается во всем своем неистребимом жизнелюбии. Как весенний луч, вошла в роман Варюха-горюха. Что-то новое появилось в жизни Давыдова, посветлела она, отошла на задний план дурманная страсть к Лушке Нагульновой.
Трудным путем шли люди к новому, через смерти и кровь, ломая собственные привычки и характеры. В статье «Слово о Родине», написанной после войны, Шолохов говорил: «Бывает так, что по соседству с пшеничными полями, в цветущем густом разнотравье сизым дымом расстелется, раскустится степная полынь, и вот хлебное зерно, наливаясь и зрея, вбирает в себя полынную горечь. На баловство, на кондитерские изделия мука из такого зерна не годится. Но хлеб от горьковатого привкуса не перестает быть хлебом! И благодатным кажется он тому, кто работает, умываясь соленым потом, и ту же щедрую силу дает он человеку, чтобы назавтра было что тратить ему в горячем и тяжком труде!»
Эти слова во многом раскрывают внутреннюю сущность шолоховского творчества, движение и становление его героев. Вспомним тяжкое возвращение Григория Мелехова домой, его встречу в степи со случайной попутчицей — Зовуткой и горькую мимолетную любовь. В «Поднятой целине» мы видим внешне схожую сцену — поездку Семена Давыдова с Варюхой в Миллерово на учебу. Как сдержан и целомудрен здесь Давыдов! Это уже не тот Давыдов, который вопреки собственному сознанию спешил ночью в степь на свидание с Лушкой. Давыдов, рабочий-путиловец, рядовой солдат Коммунистической партии, предстал в романе во всей своей силе, сложности и вместе с тем цельности характера. И даже, расставшись с ним, прочтя горькие строки о его гибели, трудно представить, что Давыдова нет. Он живет, и его скромная работа вошла в большой труд нашей партии.
Долго писалась «Поднятая целина». Все мы словно сжились и породнились с ее героями. Люди наших поколений невольно вспоминают то время, когда появилась первая книга «Поднятой целины». Не могу не вспомнить тридцать второй год. Еще не закончен «Тихий Дон», но в руках у нас первая книга «Поднятой целины». Помнится, как в Ростове-на-Дону, на «Ростсельмаше», в заводском парке, мы, члены литературной группы, каждый день главу за главой читали вслух «Поднятую целину». Книг было мало, поэтому день за днем после работы мы приходили в читальню, открывали очередную главу и начинали чтение. С каждым днем все увеличивалось количество желающих послушать главы этой замечательной книги. Нас обступали тесным кругом. А когда мы заканчивали, требовали продолжить чтение немедленно. Так мы прочитали вслух всю первую книгу «Поднятой целины». Сколько же прошло времени с той поры и какие испытания прошла наша страна и наши люди! И хотя действие во второй книге «Поднятой целины» происходит в годы «великого перелома», но от ощущения суровых авторских раздумий создается впечатление, будто все ее герои прошли через горнило войны, стали строже и мудрее.
Да, никогда не забыть чтение первых глав в читальне парка завода «Ростсельмаш»! Все события были тогда рядом, многие из нас их видели не только со страниц книги, но и сами были участниками коллективизации, видели эти события, возможно, и не так пристально, как видел их Шолохов, но, во всяком случае, совсем рядом, воочию.
Кто может объяснить работу писателя, да еще такого, каким является Михаил Шолохов? Его поторапливали, вздыхали, а он шутил, отмалчивался и продолжал оттачивать каждое слово романа. И вот наконец наступили заветные часы прощания с героями «Поднятой целины». Да простит меня Михаил Александрович, если я расскажу и о том, как мы в последние дни декабря 1959 года читали заключительные главы «Поднятой целины», еще не знавшие типографского набора.
Михаил Александрович попросил нас почитать вслух эти главы. Как когда-то в заводском парке, мы взволнованно читали последние главы. Шолохов сидел, неторопливо поглаживая рыжевато-седые усы, внимательно слушал, кое-где улыбался, словно удивляясь всему тому, что происходило с его героями, и недовольно останавливал каждого, кто вдруг захотел перемолвиться с товарищем. Он слушал, как бы взвешивая каждое произнесенное слово. Читать было нелегко, слезы душили нас. Мы расставались с Давыдовым и Нагульновым, с людьми, с которыми не хотели расставаться, но волей писателя, жестокой правдой жизни этому суждено было свершиться. Так мы и дошли до авторского отступления: «…Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульному, оттоптала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка, текущая откуда-то с верховьев Гремячего буерака… Вот и все!» Но через боль, через гибель близких нам людей, через жесточайшие испытания люди шли дальше, люди продолжали жить.
Песней жизни, ожиданием новых встреч звучат заключительные слова романа: «Он долго стоял с непокрытой головой, словно прислушивался и ждал ответа, стоял не шевелясь, по-стариковски горбясь. Дул в лицо ему теплый ветер, накрапывал теплый дождь… За Доном бело вспыхивали зарницы, и суровые, безрадостные глаза Разметнова смотрели уже не вниз, не на обвалившийся край родной могилки, а туда, где за невидимой кромкой горизонта алым полымем озарялось сразу полнеба и, будя к жизни засыпающую природу, величавая и буйная, как в жаркую летнюю пору, шла последняя в этом году гроза».
…Вот и закончена «Поднятая целина». В ней снова и снова проявился великий талант Михаила Шолохова — писателя, бесконечно любящего людей, слитого всем своим сердцем с жизнью народа, хорошо знающего его, живущего его трудом, думами, свершениями и подвигами. Человечество получило новый шедевр — книгу, исполненную мудрой, суровой простоты.
Могучее дыхание шолоховского таланта все более захватывает советскую литературу и искусство.
Шолоховский талант, шолоховское
Бывают речки маленькие и шумные, бегут с криком, швыряя во все стороны камни, все норовя что-нибудь зацепить да сбросить в воду: лодку — лодку, козу — козу, корову — корову, все одно, лишь бы что зацепить. Кончились дожди, и смотришь — нет речки, пересохла, так, мутный ручеек струится — ни воды напиться, ни рубаху постирать. А есть реки широкие, добрые, в которых на первый взгляд и течения нет; кажется, будто стоит вода на одном месте. Но это только кажется. Течение в таких реках глубокое и могучее, разливы полноводные, земли они орошают щедро, и жизнь вокруг них цветет яркая, созидательная. Живут люди на берегах таких добрых рек, трудятся, не жалеют сил, словно учатся трудолюбию и мудрому спокойствию у реки. На таких реках и гидроэлектростанции стоят, и бессчетные грузы переправляют; на берегах люди поселяются, новые города и поселки поднимают. Трудно человека сравнить с рекой, но невольно напрашивается такое сравнение, когда думаешь о Михаиле Александровиче Шолохове, выросшем на берегах тихого Дона. Вот действительно писатель, оплодотворяющий нашу родную литературу своим мудрым, глубоко народным творчеством. Недавно стал я свидетелем стихийно возникшего спора. Один из журналистов говорил:
— Могу понять, как пишет писатель Икс, как сочиняет писатель Игрек, почему в такой манере работает писатель Зет, но как пишет Шолохов, понять не могу!
— А что же тут непонятного? Он пишет просто, — возразил молодой журналист.
— Просто пишут многие, да не все их читают.
— Еще потому, что живет в деревне.
— Не в деревне, а в станице… Но не только в этом дело.
— А в чем же еще дело?
— Талант у него свой, особый, шолоховский.
— Это конечно, — согласился молодой журналист, видимо еще не совсем собрав воедино все определения шолоховского таланта.
И он был прав. Вряд ли найдется какой-либо современный литературовед или литературный критик, который сумеет объяснить, почему Шолохов пишет так, а не этак. Главное не в этом. Главное в том, что все, что пишет Шолохов, одинаково интересно и для академика и для колхозного бригадира, для японского учителя и английского шахтера. Вот и задумаешься: почему за тридевять земель разные люди так интересуются жизнью людей Дона, в конце концов маленькой частицы нашей могучей русской земли? Наверно, потому, что в книгах Шолохова выражен дух нашего времени, показаны глубокие, сильные характеры, раскрыты явления революционной эпохи. И все это действительно по-шолоховски просто. Шолохова всегда интересует не орнаментальная жизнь народа, а ее существо.
Совсем недавно довелось нам встретиться с Михаилом Александровичем в Ростове-на-Дону. Принимая активное участие в жизни областной партийной организации, Шолохов часто приезжает в Ростов. Вот и на этот раз он был там на пленуме обкома партии, обсуждавшем вопрос о подготовке к уборке урожая. Мы провели с Михаилом Александровичем несколько часов. Весь он в думах о книге «Они сражались за Родину». «Поднятая целина» закончена. В маленьком рабочем кабинете (не в том, заваленном письмами, которых он получает в день по пятьдесят — шестьдесят, а в другом) на письменном столе лежат перепечатанные страницы новых глав романа «Они сражались за Родину». В этом же кабинете — узкая железная кровать. Шолохов поднимается в четыре-пять утра и в утренней тишине садится к столу. Вот так и рождаются здесь новые страницы романа, окончания которого ждут миллионы читателей с не меньшим нетерпением, чем ожидали развязки судеб героев «Поднятой целины».
Михаил Александрович удивительно скуп на рассказы о том, «что будет дальше». Можно только почувствовать, как он напряженно думает о новой книге, даже во время разговора, казалось бы не имеющего никакого отношения к его нынешней работе. Но потом он словно отряхнется, заулыбается своей доброй, лукавой улыбкой — и снова в центре неторопливо бегущей беседы.
Шолохову много пишут. По серьезным, а бывает, и по незначительным делам, жалуются на мелкие непорядки, устранить которые можно бы и без того, чтобы отвлекать писателя от его основного дела. Шолохов шутит:
— Письма, конечно, получать приятно, но полсотни в день на одного писателя — многовато.
Я сказал Михаилу Александровичу, что читатели «Огонька» интересуются, как он работает и живет. Не будет ли возражать, если мы подошлем нашего фотокорреспондента в станицу Вешенскую.
Шолохов улыбнулся:
— Что же, если читатели просят, я обязан. Только учти, позировать я не люблю. Помучается он со мной.
Трудно сейчас представить советскую литературу, и не только ее, а и всю мировую, без «Тихого Дона».
Да и сама старая казачья станица Вешки прочно вошла в историю нашей литературы.
«Тихий Дон» является классическим произведением современной русской литературы. В этом романе-эпопее на материале жизни донского казачества показана широкая картина событий начала нашего века. Это, может быть, единственный в истории мировой литературы случай, когда через изображение основных событий на географически небольшой территории видны великие революционные перемены, свершившиеся на одной шестой земного шара.
Герои «Тихого Дона» стали в ряд с выдающимися классическими образами всей мировой литературы. Аксинья Астахова и Григорий Мелехов, их трудовая жизнь и судьба известны не только русскому читателю. Куда бы вы ни приехали: в Индию или Австралию, в Японию или Соединенные Штаты Америки, на Цейлон или в Гвинею, — все, кто любит литературу и знает ее, непременно, и притом добрым словом, вспомянут и «Тихий Дон», и его героев.
Да и как может быть иначе! Аксинья, простая донская казачка, крестьянка, по глубине своей души, цельности и человечности образа затмила многих героинь мировой литературы, как бы поднявшись в своей прекрасной сути высоко над ними.
Не случайно и по настоящее время испытываешь какое-то странное волнение, когда, находясь в Вешенской или в ближайших от станицы хуторах, при встрече с незнакомыми казачками невольно всматриваешься в лица, ожидая: не Аксинья ли идет тебе навстречу?
Противоречивый и очень сложный характер Григория Мелехова с его поисками и колебаниями также является одним из самых примечательных образов мировой литературы.
Ильинична, Наталья, Дуняшка, Пантелей Прокофьевич, Мишка Кошевой, Дарья, Петр Мелехов, Штокман, семейство Коршуновых — многие, многие герои «Тихого Дона» во всей своей реалистической ясности рассказывают о событиях жизни целого народа. Этот густонаселенный роман захватил миллионы читателей. Есть книги, которые, однажды прочтя, откладываешь в сторону уже навсегда. «Тихий Дон» хочется читать снова и снова, и всякий раз в каждой строке видишь какие-то не замеченные раньше стороны героев романа и творчества Михаила Шолохова.
Трудно представить, что такой роман был начат двадцатилетним юношей, сразу же после первых двух небольших книжек рассказов. Можно явственно увидеть станицу Вешенскую 1926 года, когда, примостившись у стола, при свете керосиновой лампы совсем молодой человек писал первые страницы «Тихого Дона». Правда, к тому времени Шолохов уже многое видел и знал в жизни. В 1919 году в станице Вешенской клокотало контрреволюционное восстание, поднявшееся в тылу Красной Армии. Шолохов еще мальчиком был свидетелем этого события. Позже он сам нес службу в красноказачьих частях.
Поселившись с 1926 года в станице Вешенской, Михаил Шолохов работал там над «Тихим Доном», романом, который вначале по замыслу писателя должен был называться «Донщина».
Да, действительно трудно сейчас представить, чтобы такой роман, с таким широким охватом событий, мог быть начат и написан очень молодым писателем!
Всем, кто до войны бывал в станице Вешенской, всегда будет вспоминаться голубой деревянный дом, в котором с многочисленной семьей жил простой и радушный человек — Михаил Александрович Шолохов. Помнится, за несколько лет до войны я приехал в Вешенскую. Остановился в Доме приезжих и теплым майским утром, предварительно позвонив Михаилу Александровичу, пришел к нему. Он радушно принял меня, расспрашивал, как живут и что пишут мои друзья, ростовские писатели. Мы поднялись в комнату на втором этаже, комнату, в которой на все четыре стороны выходили окна. Смотря зачарованно на простой письменный стол, я спросил:
— Михаил Александрович, вы здесь пишете?
Шолохов ответил:
— Бывает, что и здесь. Но зимой здесь холодновато, а летом жарко. Так что примащиваюсь где-либо в другом месте.
А я все смотрел на стол, на груды писем, на рукописи, которые лежали на столе, и, помнится, все хотел попросить Михаила Александровича разрешить мне взглянуть на рукопись «Тихого Дона». Но я так и не высказал своей просьбы, слушая Шолохова, рекомендовавшего больше показывать в фильме колхозников.
— Зачем показывать писателя? Труд его незаметен, — говорил Михаил Александрович.
Уже позднее, когда последняя, четвертая книга «Тихого Дона» была напечатана в «Новом мире», захватив свежий номер журнала, я поехал пароходом в станицу Цимлянскую побродить по степным просторам, повстречаться с людьми. В райкоме партии меня попросили рассказать интеллигенции района о литературных новостях и почитать стихи. В конце литературного вечера я предложил собравшимся, еще не знавшим последней части «Тихого Дона», прочитать вслух любую из глав книги. Я выбрал одну из самых последних глав — смерть Аксиньи. Притихшие сидели в зале люди. И сам я чувствовал, что какой-то комок сжимает мне горло. Я читал, стоя на маленькой сцене: «Аксинья умерла на руках у Григория незадолго до рассвета. Сознание к ней так и не вернулось. Он молча поцеловал ее в холодные и соленые от крови губы, бережно опустил на траву, встал. Неведомая сила толкнула его в грудь, и он попятился, упал навзничь, но тотчас же испуганно вскочил на ноги. И еще раз упал, больно ударившись обнаженной головой о камень. Потом, не поднимаясь с колен, вынул из ножен шашку, начал рыть могилу. Земля была влажная и податливая. Он очень спешил, но удушье давило ему горло, и, чтобы легче было дышать, — он разорвал на себе рубашку. Предутренняя свежесть холодила его влажную от пота грудь, и ему стало не так трудно работать. Землю он выгребал руками и шапкой, не отдыхая ни минуты, но пока вырыл могилу глубиною в пояс — ушло много времени.
Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно-побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго…
Ладонями старательно примял на могильном холмике влажную желтую глину и долго стоял на коленях возле могилы, склонив голову, тихо покачиваясь.
Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено».
Я не мог больше читать. У всех на глазах были слезы.
Никогда раньше не видел я рукописных страниц шолоховского романа, а сейчас вот держу их перед собой: черные, красные, синие, фиолетовые чернила, страницы, написанные карандашом, и страницы, отпечатанные на машинке. Все они с авторской правкой. Вот они, пожелтевшие, исписанные густо с двух сторон, некоторые — примятые и разорванные, кое-где с расплывшимися чернилами… И среди них — страница, на которой Шолохов писал гибель Аксиньи. Откуда же взялась эта страница? Разве нашлась рукопись «Тихого Дона»? И вся ли она нашлась? Ведь известно же, что во время войны пропал весь литературный архив Шолохова, находившийся в станице Вешенской.
Попробуем рассказать читателям, как все это было.
Осенью 1941 года Михаил Александрович, побывав на Западном фронте, приехал в станицу Вешенскую, чтобы вывезти свою семью за Волгу. Ящик с черновиками «Тихого Дона», с главами из второй книги «Поднятой целины», а также с уникальными заграничными изданиями «Тихого Дона» он оставил на попечение Вешенского райотдела НКВД. Помимо этого, в ящике находились письма и телеграммы Сталина, адресованные Шолохову, и диплом лауреата Сталинской премии, полученной Михаилом Александровичем за «Тихий Дон».
В июне 1942 года, при стремительном выходе немцев к станице Вешенской, районные организации вынуждены были поспешно отступить, весь шолоховский архив в числе других архивов оказался оставленным на одной из станичных улиц. Всю войну ничего не было известно о том, сохранились ли какие-либо документы из шолоховского архива, рукописи «Тихого Дона» и страницы второй книги «Поднятой целины».
После окончания войны, в ноябре 1945 года, Михаила Шолохова разыскал командир одной из танковых бригад, который на улице станицы летом 1942 года подобрал валявшиеся рукописи. Всю войну он бережно хранил их в своем танке. Этот командир бригады и вернул Михаилу Александровичу поздней осенью 1945 года его рукописи. К сожалению, то ли командир бригады не назвал своей фамилии, то ли фамилия его оказалась забытой, но до сих пор неизвестно имя этого человека. Надо надеяться, что он жив и даст о себе знать или это сделают его товарищи.
…И вот страницы рукописи «Тихого Дона» перед нами. Можно подолгу сидеть над каждой строкой, вчитываясь в каждое слово, как бы незримо наблюдая творческий процесс рождения «Тихого Дона». Я не литературовед и не текстолог, но не могу пройти мимо многих страниц шолоховской рукописи, ибо они показывают великую требовательность писателя к себе, к каждому своему слову.
Первая рукописная страница третьей главы восьмой части. Читаем: «В хуторе стали поговаривать о Кошевом и Дуняшке. Одна из баб, откровенно посмеиваясь, спросила у Дуняшки (Шолохов зачеркивает «откровенно посмеиваясь» и вписывает: «встретив Дуняшку на пристани, спросила с откровенной издевкой»):
«— Аль наняли Михаила в работники? Что-то он у вас с базу не выходит».
Шолохов зачеркивает «выходит» и вписывает «выводится».
Читаем дальше: «Ильинична на все уговоры дочери упорно твердила:
— И слухать не хочу, не отдам тебя за него, нету вам моего благословения!
И только когда Дуняшка заявила, что уйдет к Кошевому, и тут же стала связывать в узлы свои наряды, Ильинична изменила решение».
Рядом с рукописью — линованная страница машинописи с небольшой правкой Шолохова. Затем — вторая страница машинописи с тем же текстом. В ней диалог Ильиничны и Дуняшки уже более развернут:
«— Опамятуйся, куда ты собираешься? Что ж я одна с детишками буду делать? Пропадать нам?
— Как знаете, маманя, а я посмешищем в хуторе не хочу быть, — решительно заявила Дуняшка, продолжая выкидывать из сундука девичью свою справу.
Ильинична, с трудом передвигая ноги, прошла в передний угол.
— Ну, что ж, господь с тобой, дочушка, иди, — прошептала она, снимая икону. — Раз уж ты так надумала…»
И в этом месте Шолохов меняет местами фразы «раз уж ты надумала» и «господь с тобой, дочушка, иди».
Так работал писатель.
Страница за страницей… Вот карандашный набросок главы, посвященной Мишке Кошевому: «В Вешенской, на осмотре врачебной комиссии, доктор коротко сказал Мишке…» (Шолохов зачеркивает «на осмотре» и вписывает сверху «после осмотра на», что является более точным).
Читатель помнит прекрасное начало восьмой части «Тихого Дона»: «С юга двое суток дул теплый ветер. Сошел последний снег на полях. Отгремели пенистые вешние ручьи, отыграли степные лога и речки. На заре третьего дня ветер утих, и пали над степью густые туманы, засеребрились влагой кусты прошлогоднего ковыля, потонули в непроглядной белесой дымке курганы, буераки, станицы, шпили колоколен, устремленные ввысь вершины пирамидальных тополей. Стала над широкой донской степью голубая весна.
Туманным утром Аксинья впервые после выздоровления вышла на крыльцо и долго стояла, опьяненная бражной сладостью свежего весеннего воздуха. Преодолевая тошноту и головокружение, она дошла до колодезя в саду, поставила ведро, присела на колодезный сруб.
Иным, чудесно обновленным и обольстительным, предстал перед нею мир. Блестящими глазами она взволнованно смотрела вокруг, по-детски перебирая складки платья. Повитая туманом даль, затопленные талой водою яблони в саду, мокрая огорожа и дорога за ней с глубоко промытыми прошлогодними колеями — все казалось ей невиданно красивым, все цвело густыми и нежными красками, будто осиянное солнцем».
Рассматриваем черновики. Перед нами линованная страница, исписанная карандашом: «Тихий Дон», ниже — «8-я часть», еще ниже — «глава I». Сбоку страницы, в верхнем углу, чернилами четким шолоховским почерком выведено: «17 декабря 1938 г.». Читаем то, что написано карандашом: «Стала весна над широкой равнинной Кубанью. С моря дул теплый ветер. Сошел последний снег. На полях отыграли пенистые вешние ручьи…»
На следующей странице, уже исписанной густыми фиолетовыми чернилами: «С моря двое суток дул теплый ветер. Сошел последний снег на полях, (слово «отыграли» зачеркнуто, и уже написано «отгремели») пенистые вешние ручьи, отыграли степные лога и речки. На заре третьего дня утих ветер и пали над просторной задонской калмыцкой кубанской степью густые туманы, засеребрились влагой кусты…»
И дальше уже машинописная страница, на которой из трех эпитетов остался один — «задонская степь», в книжном тексте также вычеркнутый. На этой странице оказался вычеркнутым и весь абзац, начинавшийся словами: «Иным, чудесно обновленным и обольстительным, предстал перед нею мир». Как было бы жаль, если б их не оказалось в книге! Но, выправив основательно, Шолохов снова возвращает его в окончательную рукопись.
Страницы «Тихого Дона», — неоценимое пособие для понимания психологии творчества великого писателя. Можно себе представить, с каким вниманием будущие (да и не только будущие) поколения будут рассматривать каждую шолоховскую страницу, каждую его рукопись. В них мы видим подвижническую работу писателя над словом. Как это полезно знать молодым писателям и всем, кто любит художественную литературу.
Вот начало еще одной главы: «Неподалеку от станицы Дурновской (перед этим зачеркнуто — «под хутором Подгорным») полк вешенских казаков в первый раз вступил в бой с отступавшими красными». На странице, в левом уголке, — заметка Шолохова: «Скупой пейзаж» — и дата: «14/II. 29 г.».
Эта же страница переписана. На ней пейзаж значительно щедрей.
Страницы, страницы.
Вот еще одна, посвященная началу верхнедонокого восстания. Четырежды Шолохов начинает эту главу. И все на одном листе бумаги.
Можно привести немало примеров удивительно тонкой правки романа. Вот один из них — Степан Астахов возвращается из плена домой: «Возница торопил упаренных сытых коней; в задке рессорных дрожек полулежал статный немолодой (зачеркнуто и написано: «широкоплечий») мужчина в сюртуке городского покроя и мягкой серой фетровой шляпе («мягкой» зачеркнуто и вписано: «сдвинутой на затылок»). Некоторое время Мишка ехал сзади брички, посматривая на широкие, вислые плечи человека в шляпе, прыгавшие от толчков, на белую запыленную полоску крахмального воротничка, видневшуюся из-под ворота серого от пыли сюртука».
В этой фразе Шолохов последовательно вычеркивает красными чернилами лишние слова, и фраза после этого выглядит так: «Мишка ехал сзади, посматривая на вислые плечи человека в шляпе, прыгавшие от толчков, на белую запыленную полоску воротничка». И дальше: «Нюх Мишкин остро щекотал непривычный запах сигары («непривычный» вычеркнуто и вписано: «незнакомый»).
Еще дальше: «Не веря себе, Мишка, не сомкнув рта, еще раз оглядел знакомое, странно изменившееся лицо хуторянина, окончательно убедился, что рессоры качают подлинно живого Степана, и крякнул, вытирая впечатанный со лба пот».
После правки фраза выглядит следующим образом: «Мишка еще раз оглядел знакомое, странно изменившееся лицо хуторянина, окончательно убедился, что рессоры качают подлинно живого Степана, и, запотев от волнения, кашлянул».
Одним из мест в «Тихом Доне», потрясающих по напряженности, несомненно, является встреча Степана Астахова с Аксиньей в поместье Листницких. Написанная на какой-то одной пронзительной ноте, она захватывает читателя каждой своей строкой. И вот страницы рукописи. Темно-фиолетовые чернила, правленные красными, — о многом они говорят!
Помните, как настороженно и враждебно встретила Аксинья своего мужа… Каждым словом Шолохов старался выразить трагичность и остроту встречи. Читаем: «Шляпу Степан поднимал как тяжесть, кровь била ему в голову, заволакивала глаза. Как только вошли в Аксиньину комнату и присели, разделенные столиком, Аксинья, облизывая ссохшиеся губы, со стоном спросила:
— Откуда ты взялся?» (Вначале было: «Степан неопределенно махнул рукой». Правка красными чернилами: «Степан неестественно весело, по-пьяному, махнул рукой».)
Дальше: «С губ его не сходила все та же улыбка отчаяния, радости и боли». И снова правка: «С губ все еще не сходила все та же улыбка радости и боли».
Мы помним, что было дальше. Степан «достал из кармана небольшой сверточек и, жадно срывая с него тряпку, не владея дрожащими пальцами, извлек серебряные дамские часы-браслет и кольцо с дешевым голубым камешком…
— На что оно мне… погоди… — шептала Аксинья побелевшими губами». (И снова исправлено: «На что оно мне… погоди, — шептали Аксиньины побелевшие губы».)
Так рукописи каждой строкой показывают бесконечно строгую работу, которую вел Шолохов, продвигаясь от страницы к странице «Тихого Дона».
Как художник набрасывает эскизы портретов, так Шолохов по многу раз возвращается к психологическим и внешним портретам своих героев. Несколько раз Шолохов записывает портрет Ольги Николаевны, жены однополчанина Евгения Листницкого — офицера Горчакова. Вот первые наброски: «Маленькая, отягощенная крутым узлом волос. Листницкий осторожно рассматривал хозяйку. У нее мелкие, привлекательные в своей неправильности черты. Ресницы густы и прохладны. Губы тонкие и розово-сухие…» Все это записано на полях страницы и зачеркнуто. Вторая запись: «За обедом только Листницкий осторожно рассмотрел хозяйку. Лицо ее, с мелкими привлекат. в св. неправ. чертами было, пожалуй, самое заурядное. Резко бросался в глаза только рот: тонкие, смугло-красные растрескавшиеся от неведомого жара губы на просвечивающем лице блондинки. Маленькая, не по росту, гордая в посадке голова, может быть казав. горд. от отягощав. ее…»
И вот, наконец, еще одна «во вставку вставка»: «Только за обедом Листницкий как следует рассмотрел хозяйку. И в ладной фигуре ее, и в лице была та гаснущая ущербная красота, которой неярко светится женщина, прожившая тридцатую осень. Но в насмешливых холодноватых глазах, в движениях она еще хранила нерастраченный запас молодости. Лицо ее, с мелкими, привлекательными в своей неправильности чертами, было, пожалуй, самое заурядное. Резко бросался в глаза лишь контраст: тонкие смугло-красные, растрескавшиеся жаркие губы, такие, какие бывают только у черных восточных женщин, и просвечивающая розовым кожа щек, белесые брови. Она охотно смеялась, но в улыбке, оголявшей густые, мелкие, как срезанные, зубы, сквозило что-то заученное. Низкий голос был глуховат и беден оттенками. Листницкому, два месяца не видевшему женщин, за исключением измызганных сестер, она, в сущности, показалась преувеличенно красивой. Да это так и должно было быть. Он смотрел на гордую в посадке голову Ольги Николаевны, отягощенную узлом желтоватых волос».
Это уже почти то, что мы позже встречаем в опубликованном тексте «Тихого Дона».
Здесь же, на одной из пожелтевших страниц, красными чернилами записаны строфы из «Незнакомки» Александра Блока:
В «Тихом Доне» цитируется только вторая из вышеприведенных строф.
Известно, что после окончания «Тихого Дона» вокруг романа возникла шумная полемика. Некоторые читатели с разочарованием встретили суровый и вместе с тем правдивый конец романа.
Анатолий Калинин в своем очерке «Встреча», опубликованном еще в 1940 году, рассказывает о своей беседе с Михаилом Александровичем. «Глядя в окно на Дон, на степь, на вытянувшийся темной полосой вдоль донского берега бор, Шолохов говорит:
— Всем не потрафишь, всем хочется хорошего, легкого конца. А если, скажем, конец будет пасмурным?
Шолохов оборачивается и вопросительно смотрит на собеседника.
— Ну, а все же, что будет с Мелеховым?
Вопрос не праздный. Тысячи читателей с нетерпением ждут ответа. Улыбаясь, Шолохов, в свою очередь, спрашивает:
— Помните, Тарас Бульба говорил Андрию: «Я тебя породил, я тебя и убью»? — И уже серьезно, без улыбки, продолжает: — Могу только сказать, что конец обманет ожидание многих и многих. Последняя часть «Тихого Дона» должна вызвать разноречивые толки и суждения. И затем, нельзя ведь забывать, что писатель должен говорить читателю правду, как горька бы она ни была. Поэтому к оценке каждого художественного произведения нужно в первую очередь подходить с точки зрения его правдивости и убедительности».
Недавно Михаил Александрович вспоминал об этом:
— Долгое время думал я о том, какими словами закончить «Тихий Дон». Без сна проводил ночи. В одну из таких ночей встал и на первом попавшемся листе записал эти строчки.
Вот этот лист перед нами. Слова записаны без единой помарки, без исправлений, выношенные, сложившиеся бессонными ночами. На случайном листе, на какой-то недопечатанной странице… Миллионы людей знают эти строки наизусть: «Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром.
Конец».
…Как святыню, перебираем мы бесценные страницы рукописей «Тихого Дона». Да, «Тихий Дон» — это эпоха в нашей советской литературе.
И сейчас, впервые в жизни встретившись со страницами рукописи, невольно думаешь об огромной ценности, которую она имеет для всего нашего народа. Но когда думаешь об этом, невольно всплывает и горькое чувство: сохранилась только незначительная часть архива. В папке, которую вернул писателю в ноябре 1945 года неизвестный командир танковой бригады, нет рукописей большого количества страниц и целых глав из третьей и четвертой книг, нет глав «Поднятой целины» — нет всего остального исключительно ценного, что хранилось в шолоховском архиве.
Очевидцы вспоминают, что после освобождения Дона от фашистских оккупантов кто-то у какой-то женщины, связанной с немецкой разведкой, видел другие части рукописи. Очевидцы говорят, что эти рукописи у нее отобрали. Но так ли это? Где сейчас находятся остальные страницы «Тихого Дона»?
Их нет в музеях, нет у автора, нет у его близких друзей.
Но когда читаешь и держишь в руках то, что осталось — эту небольшую часть шолоховского архива, — невольно хочется верить, что где-то, у кого-то, в чьих-то надежных, таких же добрых руках, как у пока что неизвестного командира танковой бригады, провозившего с собой всю войну драгоценные рукописи глав «Тихого Дона», находятся остальные бесценные страницы рукописей «Тихого Дона», «Поднятой целины» и других произведений, являющихся нашим национальным достоянием.
Хочется, очень хочется верить, что многое будет найдено, что отыщутся люди, у которых или побывали рукописи Шолохова, или они слышали о том, у кого эти рукописи находятся, а может быть, даже знают, у кого находятся, и подскажут им, что шолоховские страницы должны быть собраны воедино.
Пусть хорошенько вспомнят, поищут, расскажут, напишут, сообщат. Пусть помнят, что каждая страница, каждая шолоховская рукопись принадлежит всему советскому народу, всему человечеству. Мы глубоко уверены в том, что на эти строки откликнутся наши читатели.
Вместе с ростовскими работниками мы — Евгений Поповкин и я — летели к Михаилу Александровичу Шолохову. Накануне получили от него телеграмму: приезжайте, поедем на Хопер, будет добрая уха… Легкий самолет низко пролетал над полями. Четко видны были животноводческие фермы, колхозные постройки, хутора и станицы. Широко лежали поля. Был август 1961 года. Урожай на Дону в тот год собрали превосходный. Председатель Ростовского облисполкома Иван Ильич Заметин рассказывал, как шла уборка. Настроение у наших спутников было приподнятое. Таким настроением заражались и мы, летя в станицу Вешенскую. К этому настроению еще прибавлялось волнение перед встречей с Михаилом Александровичем. В памяти у меня оставался его довоенный дом, в котором я побывал перед войной, и встреча с Шолоховым, когда я, еще желторотый ростовский поэт, приехал к нему, чтобы уговорить его сниматься в короткометражном документальном фильме, который предполагала выпустить Ростовская кинохроника. Помнится, Шолохов посмеивался по этому поводу, говорил, что не умеет позировать, да это и вообще не нужно, раз фильм хроникальный. Я уж и не помню все подробности дипломатических переговоров, но фильм, который мы с режиссером П. Василенко назвали «У тихого Дона», все же был сделан. Сохранился он или нет, не знаю, хотелось бы, чтобы сохранился, так как он запечатлел Шолохова, работавшего в ту пору над четвертой книгой «Тихого Дона».
Шолохов был еще молод в те годы. Ему едва перевалило за тридцать, но он был знаменит не только в писательских кругах, его знали не только в округе Вешенской станицы, но все донское население повторяло легенды о Шолохове, называя его попросту Ляксандрыч. Несколько старых казаков считали, что Щукарь написан с них. Неподалеку от Вешенской расположен хутор Андропов. Я бывал в те дни на этом хуторе, и один из дедов всерьез уверял меня, что это именно он Щукарь. В доказательство дед показывал мне губу, за которую, по его словам, некогда зацепился крючок. Довольно быстро бегал и всячески демонстрировал бойкость. Дед был неграмотным, но все, что написано в «Поднятой целине» про Щукаря, знал отменно.
Очарование, правда «Тихого Дона» окружали каждого, кто бывал в те годы в районе Вешенской. Покорял и сам Шолохов простотой, доступностью людям и каким-то особым проникновением в душу собеседника. С тех пор я и не был больше в станице Вешенской. И вот теперь мы летели в гости к Михаилу Александровичу. Засипела широкая, изогнутая полоса Дона. Замелькали под нами дома станицы Базки, расположенной наискосок от Вешенской. А вскоре мы уже въезжали в шолоховское подворье.
Михаил Александрович встретил нас на крыльце дома. Он стоял в белой рубашке с короткими рукавами, и ветер перебирал уже седые его волосы. Расцеловавшись с нами, Шолохов сказал:
— Ну, братцы, умывайтесь — и за стол. Перекусим немного, а потом отправимся на Хопер.
Но, как и всегда в таких случаях, за столом пошел долгий разговор о самом разном: об урожае, о строительстве дороги, которую прокладывали в ту пору от Миллерова к Вешенской… Михаил Александрович ожидал к себе в гости скандинавских книгоиздателей, с которыми давно поддерживал тесную связь. Он рассказывал нам о том, как предполагает встретить издателей, какие вопросы с ними обсудить. Звучали стихи и песни… Вдруг в комнату вбежала дочь Шолоховых Светлана и закричала:
— Вы здесь сидите, а в космосе летает Герман Титов!
Это была приятная новость. Зазвенели чарки за здоровье Германа Титова, за успех его полета. Михаил Александрович посмотрел на часы и сказал:
— Предлагаю ехать, а то просидим здесь весь день и не увидим Хопра, да и стерляжьей ухи не попробуем.
По мягким проселкам катили машины к Хопру. Он здесь был неширок, быстр и удивительно красив. Невысокий крутой бережок, на котором мы остановились, и противоположный, с песчаными плесами, низко склонившимися к воде вербами. Незаметно пролетели часы на свежем степном ветру, под августовским солнышком. Время от времени мы включали в машине радиоприемник и слушали сообщения о полете Титова… А потом наступил звездный вечер. Ярко горел у берега костер. Зазвучали старые донские песни. Мы услышали, как хорошо, с душой поет Мария Петровна, как выделяется в хоре ее низкий звучный голос. Около костра оказались казаки, близко знакомые Шолохову, и один из них с прибаутками рассказывал, как ходил в отступ, как хлебал горюшко в гражданскую войну. Он говорил, а поглядывал все на сидевшего Михаила Александровича, шевелившего палкой костер. Шолохов хитро улыбался, одними глазами, понимая, что эти байки казак рассказывает не для нас, а для него, но поскольку он уже не единожды их слышал, то пусть послушают и гости.
От реки шла прохлада, мы полулежали вокруг костра и смотрели на звездное небо. И было непросто соединить в одно и рассказы бывалого казачины, и полет в космосе: очень уж короткий срок был между одним и другим.
…Спали мы в большой палатке, на соломе, покрытой брезентом. Раннее солнце разогнало нестойкий туман над Хопром, и все стали выбираться на воздух. Студеная вода быстро согнала сонное оцепенение. До завтрака все разбрелись кто куда. Михаил Александрович присел на деревянный ящик. Утро сияло. Пахло свежескошенным сеном. Небо голубое, чистое, без единого облачка. Шолохов смотрел на сверкающую у ног воду. Он был задумчив и словно бы рассеян. Я спросил:
— Как, Михаил Александрович, пишется?
Шолохов не ответил. Я не стал больше его тревожить вопросами.
— Вот тут все, в этой степи, и прошло… Здесь, — сказал он после долгого молчания. — Не помню, сколько было, пятнадцать или шестнадцать лет мне, приговорили к расстрелу. Круто обошелся с кулаком… Ожесточение было… Два дня ждал смерти… А потом пришли и выпустили. — Шолохов усмехнулся. — Жить очень хотелось.
Бывают у всех людей часы раздумий и воспоминаний… Видимо, и тогда воспоминания нахлынули на Михаила Александровича. В полдень он сказал:
— Поедемте, я вам еще покажу красивые места.
И снова по узкому проселку покатили машины. Кругом нас лежала бугристая степь, поросшая кустарником, пересеченная небольшими балками и оврагами. В одном месте машины остановились. Михаил Александрович пошел впереди всех. Потом остановился и тихо сказал:
— Здесь кругом похоронены мои товарищи. Под каждым бугром.
Мы молчали. Затихли шутки, все как-то посерьезнели. Шолохов нагнулся и среди бурого полынка отыскал несколько жестковатых цветков.
— Бессмертник, — проговорил он, раздавая нам по цветку.
Уезжали мы из Вешенской в Ростов уже машинами. Михаил Александрович со своей семьей стоял на крыльце, все в той же белой рубашке, и махал нам рукой:
— Приезжайте еще…
В апреле 1961 года в журнале «Огонек» я опубликовал статью «Над бесценными рукописями «Тихого Дона». Известно было, что война докатилась до станицы Вешенской. Старый дом Шолохова был разбит. От осколка немецкой бомбы погибла мать Михаила Александровича. Сам Шолохов в то время был на фронте. Наши войска, занимавшие оборону по Дону, находились в Вешенской. Тогда-то и были найдены на земле страницы рукописи «Тихого Дона» и личная переписка Шолохова. Естественно, мало кто мог задуматься, что это и есть драгоценные рукописи. А кто и задумался, то, может, уже и поздно было. Все же часть черновиков подобрал неизвестный танкист и передал Шолохову. К сожалению, за это время остальные исчезнувшие черновики не разысканы. То ли пропали окончательно, то ли у кого еще хранятся. Но есть к другая сторона этого вопроса. Многие читатели «Огонька» отозвались на статью письмами, желанием помочь в розысках рукописи. Эти письма воссоздают картину тех дней в станице Вешенской и свидетельствуют об огромной любви к писателю.
Что же было в станице Вешенской во второй половине 1942 года? Вот как об этом пишет подполковник в отставке Александр Иванович Уркин из города Камень-на-Оби в Алтайском крае: «Я немного в курсе дела. Во время боев в районе ст. Вешенской я был на этом участке фронта. Один из батальонов 97-й стрелковой дивизии, которой командовал в то время генерал-майор Запорожченко Михаил Иванович, располагался в самой станице. Передовая линия фронта проходила по левому берегу Дона. Дом М. А. Шолохова двухэтажный и стоит почти на самом берегу, — он, конечно, был использован как наблюдательный пункт нашим батальоном. Немцы не могли не заметить этого и вели артобстрел этого дома. Были прямые попадания снарядов в дом.
В то время я состоял на службе при штабе 63-й армии и по делам службы был в 97-й стр. дивизии, в том числе и в батальоне, который располагался в Вешенской. Это было в конце ноября или буквально в первых числах декабря 1942 года (а 12 декабря Вешенская нами уже была оставлена, и мы перешли в наступление). Переходя по блиндажам в окопах (дело было ночью), я разговаривал со многими солдатами. В одном из блиндажей было до десяти солдат, с которыми я задержался дольше. Во время разговора закурили. Меня угостил из своего кисета один солдат. Когда я начал отрывать бумажку для цигарки из аккуратно свернутого пакетика, то обратил внимание на то, что бумага исписана фиолетовыми чернилами. Я развернул весь пакетик бумаги и начал читать написанное. С первой же страницы я понял, что это рукописи М. А. Шолохова «Тихий Дон». Солдаты мне рассказывали, что в дом попал снаряд и разбил там шкафы и ящики, а бумагу повсюду разносит ветром.
Пройдя по окопам, я отобрал у солдат рукописи более двадцати листов. Все листы были разрознены, очень мало было порядковых страниц. Вернувшись в штаб батальона, я приказал командиру батальона (за давностью времени фамилии его я не помню) собрать в доме Шолохова все до единой бумажки, запаковать в ящики и отправить в хутор Березовка, где размещался штаб дивизии. Он обещал сделать это с наступлением рассвета, а я уехал в штаб армии с докладом о результатах своей поездки в 97-ю с. д.
В штабе я сразу же рассказал о своей находке заместителю начальника особого отдела 63-й армии подполковнику тов. Беленькому. Он возмутился вместе со мной тем, что местные власти так беспечно отнеслись к сохранению архивов Михаила Шолохова. Ведь архив можно было сохранить без особого риска. Немцев в станице Вешенской не было. Немцы были только против Вешенской на правом берегу Дона. Станица Вешенская с 9 июля по 12 декабря была только на линии фронта, но там все время были наши части. К сожалению, руководители района обитали по хуторам за 15—20 км от Вешек. Мне приходилось кое-кого случайно встречать в Солоновке, в Березовке. А в Вешенской был только один наш батальон. Вот почему так случилось с архивом.
Хотя бы примерное содержание найденных мною страниц сейчас я не помню. Подполковник Беленький взял у меня листы рукописи и обещал доставить их по назначению. Вскоре мы пошли в наступление, а потом меня из этой армии перевели в другую. Больше с Беленьким я не встречался и дальнейшей его судьбы не знаю…»
А вот письмо подполковника С. Д. Заики: «Летом 1942 года, когда немецко-фашистские орды подходили к р. Дон, я работал в то время в штабе артиллерии 28-й армии, руководил в какой-то мере переправой артиллерийских частей армии через переправу в станице Вешенской.
На второй день переправы ко мне подходит командир одного из артиллерийских полков 28-й армии (номера полка сейчас не помню) подполковник Эристов и говорит: «…Пройдись со мной и посмотри, какой я клад подобрал у дома Шолохова. Думаю, что оценивать его в золоте вряд ли возможно…»
Пройдя с тов. Эристовым несколько шагов по направлению к дому Шолохова, мы подошли к грузовой машине. Тов. Эристов забрался в кузов этой машины и начал показывать мне огромные пачки рукописей, приговаривая при этом: «…Смотри, это ведь золото. Это ведь «Тихий Дон», а это «Поднятая целина». После войны за все это мне большое спасибо скажут…»
Фронтовая жизнь сложилась так, что я больше не встречался с тов. Эристовым и не знаю дальнейшей его судьбы, а главное, не знаю дальнейшей судьбы тех рукописных материалов Шолохова, которые были подобраны в станице Вешенской».
Из далекого Приморского края, города Сучана, пришло письмо подполковника Василия Васильевича Зуева. Он писал: «В мае месяце 1942 г., еще до подхода немецких войск к р. Дон, в составе 828-го стрелкового полка 197-й стрелковой дивизии прибыл в станицу Вешенскую. После короткого отдыха наш третий батальон переправился на правый берег р. Дон, где на высотах заняли оборону. Основные силы дивизии находились на левом берегу р. Дон, непосредственно в станице Вешенской. Вторично в станицу Вешенскую я попал 7 ноября 1942 г., после короткого отдыха во втором эшелоне, заняли передний край обороны наших войск в станице Вешенской. Днем многие солдаты и офицеры приходили посмотреть на дом, в котором жил и трудился выдающийся писатель Михаил Александрович Шолохов. Дом был поврежден осколками авиабомб, снарядов и избит пулями. Много во дворе, в квартире валялось листов, которые мы собирали и складывали в оставшиеся ящики и шкафы. В это время в дом приходили старушки, которые много рассказывали о М. А. Шолохове. Они рассказывали, что до войны им помогал М. А. Шолохов. «Наш Мишенька» — так называли они М. А. Шолохова. Приятно было слушать рассказы о замечательном писателе, отзывчивом, душевном человеке. Из рассказов видно было, как он близок простым людям. Говорили так: «Кто мог дать лучше совет — М. А. Шолохов, кто может не отказать в помощи, как не М. А. Шолохов». Они говорили, что кое-что из оставшегося в доме они взяли к себе на сохранность. Жили они на юге-восточной окраине станицы Вешенской в отдельном домике. Может, и сейчас что осталось там.
Мне кажется, что есть надобность, обратиться к бывшим воинам 197-й стрелковой дивизии, которая обороняла станицу Вешенскую с мая 1942 года по декабрь 1942 г. Видимо, помнят эти дни и события политработники 197-й стр. дивизии. Оставшиеся в живых защитники станицы Вешенская помогут разыскать ценные рукописи. К немецкой армии рукописи попасть не могли, т. к. станица Вешенская не сдавалась.
Можно обратиться к моему старому другу, с которым вместе воевали в то время, к бывшему ст. сержанту Сыткову Ивану Васильевичу, который часто бывал в станице Вешенской и, может, помнит что-нибудь о рукописях М. А. Шолохова.
Частая смена местожительства прервала нашу переписку, и я точно адрес не помню. Он жил в г. Прохладном».
И наконец, среди многих писем, еще одно — от Ивана Ивановича Мирошникова, живущего в городе Каменске Ростовской области: «Это было, кажется, в июне или июле 1942 года. После тяжелого боя наша 192-я стр. дивизия вынуждена была отойти с последних позиций на правобережье Дона — хут. Перелазовский, Евстратовский — на ст. Сиротинскую.
Немцы бросили на нас сотни танков, самолетов, и все, что смогло вырваться из огненного пекла, устремилось к переправам через Дон немного южнее станицы Клетской. Зной адский, пыль, грохот, гибель товарищей и трагедия отступления, неимоверное нервное напряжение настолько измотали нас, что мы были похожи на тени. Я командовал тогда взводом ПВО, и наши машины с крупнокалиберными пулеметами прибыли к переправе, когда там уже кипела настоящая каша — в пойме, поросшей лесом, сгрудились тысячи машин, повозок, орудий, но жалкий понтонный мостик не мог пропустить всех.
Несколько женщин проходили мимо наших машин, одна из них, видимо, потеряв остаток сил и надежд уйти от опасности, подошла к нашей машине. Попросила пить. Разговорились. Она сообщила мне, что сама из Вешек, учительница местной школы, бежала вместе с другими жителями во время бомбежки станицы немцами.
— Что они сделали с нашей станицей? — плача, рассказывала она нам. — Налетели, как коршуны, все вверх дном поставили! Над домом Шолохова, звери, специально кружились, десяток самолетов, и бросали бомбы… Одна попала прямо в дом, мать Михаила Александровича убита… Бежим мы мимо, а вокруг дома все бумагами устлано. Прямо в пыли ящики с бумагами стоят — это то, что успели соседи выхватить. Люди берут и по домам тащат. Взяли и мы с девчатами. Я вот полную сумку набила — ведь все равно немцы станицу займут и неохота, чтобы в их руки попали такие бумаги… Может, они ценные?
Ночь вокруг. Темень. Стонут раненые в кузове — мои бойцы, и разве там было до чьей-то одинокой судьбы? На наших глазах гибло все, но мне почему-то захотелось помочь этой девушке. «Бежала, все дома бросила, жизнью рисковала, а бумаги не бросила!» — с уважением подумал я. Подумал и решил переправить ее на левый берег… Мы укрыли ее в своем кузове и, когда пришла наша очередь, перевезли ее с собой.
Она пробыла с нами двое суток. На вторую ночь закипел бой за переправу. Мы били по немецким самолетам. В живых нас осталось мало. Пришлось самому лечь за пулемет — били всю ночь. Я сбил почти в упор «юнкерса». Во время одного из налетов поднялась суматоха, и наша знакомая бросилась спасаться в ровики от машин и затерялась в темноте, — мы рванулись в колонне вперед, а она, видимо, потеряла нас из виду.
Зовут ее не то Поля, не то Тоня. Рост средний, миловидная, русая (вернее — темно-русая), глаза карие, широко открытые. Многое забылось, но лицо это по-прежнему стоит у меня перед глазами — грустное, милое, усталое и беззащитное — я его сразу бы узнал! Мы угощали ее макаронами с маслом, она нас — помидорами, сорванными где-то на огороде, и когда раскрывала сумку, я видел кипы писем, исписанные четким правильным почерком страницы, и должен буду сказать, что только в 1958 году я точно узнал, что почерк этот действительно шолоховский.
Знал я и ее фамилию, но уже забыл. Ее могут помнить мои бывшие бойцы — шофер машины Порох, Петренко (он житель гор. Анапы) и др.».
Из приведенных здесь и других присланных нам писем можно получить представление о том, что происходило в станице Вешенской во второй половине 1942 года. Прошло много времени с тех пор, память могла изменить в чем-то пишущим (в частности, в определении времени, когда рукописи Шолохова оказались на улице), но в остальном, как говорится, факты сходятся.
В рассказах участников событий 1942 года мы видим удивительное единство в отношении к шолоховским рукописям. И то, что часть черновиков не сохранилась, можно отнести за счет чрезвычайной обстановки, в какой оказался дом Шолохова и его архивы в те тяжелые дни.
Рожденные талантом Шолохова на берегах Дона «Тихий Дон», «Поднятая целина», рассказы из «Лазаревой степи», «Судьба человека» принадлежат всему народу. Отсюда они вышли, здесь писатель жил и живет, сюда же они возвращаются, вобравшие в себя опыт жизни всего народа.
Не надо приводить особых доказательств небывалой популярности Шолохова не только в нашей стране, но и во всем мире. Насколько же глубок и интернационален талант Шолохова, если его герои, их жизнь, их характеры становятся близкими миллионам читателей в различных странах! Почему это происходит? Что за тайники заложены в шолоховских произведениях? Этому, кроме огромной талантливости Шолохова, есть еще, пожалуй, очень простое объяснение. Шолохов — глубоко национальный и социальный писатель. События, описываемые в его произведениях, могут происходить только там, где они происходят, а характеры его героев могли сложиться такими только потому, что они выросли на определенной, национальной русской почве. Иногда просто удивляешься тому пониманию, с каким воспринимают и оценивают шолоховских героев зарубежные читатели.
Летом 1962 года мы побывали в Норвегии. Поездка была в основном туристская. Мы вдоволь любовались удивительно красивыми пейзажами Норвегии. Но вряд ли кому может доставить удовольствие молчаливое передвижение поездом и автомашинами, посещение музеев и выставок. Поэтому вместе с В. Кочетовым, Н. Грибачевым, Е. Поповкиным и Г. Мдивани мы старались побольше видеться с людьми разных профессий и через них узнать страну изнутри. Познакомившись с Осло и Тронхеймом, мы после путешествия по воде вдоль норвежских берегов на пароходе ранним утром причалили в Бергене. Я уже бывал в этом своеобразном городе. Но и в этот раз как бы заново смотрел на город, с его пристанями и старыми постройками, с его узенькими улицами и музейными домами. Здесь, как и во всей Норвегии, много наших друзей, активно работающее отделение общества «Норвегия — Советский Союз». И вполне было естественным, что нас пригласили на встречу с активистами общества в кафе Народного дома. В Бергене живет небольшая, но сильная группа норвежских писателей, связанных личной перепиской и знакомством с нашими писателями. У некоторых из них издавались в Советском Союзе книги. Наша группа была составлена тоже из писателей, поэтому беседа, проходившая за чашкой кофе, приняла литературный характер. Зная, что в Норвегии произведения Михаила Шолохова очень известны, мы задали вопрос:
— Чем можно объяснить популярность Шолохова в Норвегии?
— Я могу ответить советским друзьям, — сказал наш старый знакомый, писатель Болстад, — конечно, это — мое личное мнение. Норвежский читатель любит форму хроники. У нас этот жанр пользуется большим успехом. Но если сказать так, то ответ будет неполным. Шолохов обладает исключительным талантом рассказчика. В его произведениях нет ни одного мертвого пункта. Шолохова как бы читаешь двумя парами глаз. Одной парой читаешь то, что написано, а другой — то, что еще под этим подложено. Поэтому наши читатели и приходят в восторг. Шолохов сделал Григория Мелехова врагом, путь его оказался таким. Но весь путь Мелехова описан объективно. Мы имеем возможность рассматривать его со всех сторон. Я, может, выскажу мысль, с которой не все согласятся, но «Тихий Дон» читают не только ваши друзья, но и ваши противники… И, вероятно, многие из них симпатизируют Мелехову. Они не хотят, чтобы он переплыл реку и выбрался на ваш берег.
После Болстада слово взял рабочий-пенсионер Эриксен:
— Я читал Шолохова всего, что издано на норвежском языке. Я читал и старался войти в мир шолоховских героев. Что мне нравится у Шолохова, это — человеческое описание событий. А это больше всего любят такие читатели, как я. У Шолохова всегда человек — основная фигура в произведении. Мы видим, как этот человек переходит от одного жизненного этапа к другому. Это захватывает читателя. Можно сказать, что все, что написано у Шолохова, имеет отношение не только к русским людям, но и к тем, кто живет в Америке и Англии, во всех странах… Это потому, что через героев книг Шолохова мы знакомимся с жизнью народа, с его молодежью, видим, откуда рождается и как воспитывается тип нового человека.
Здесь же, на беседе, присутствовала писательница Юханна Бюгге Ульсен. Она также пожелала принять участие в разговоре.
— Повествование в «Тихом Доне» ведется по форме так же, как в некоторых книгах норвежских писателей. Только, я бы сказала, более красочно и захватывающе. Самое главное в том, что каждый в шолоховских героях узнает себя или того, кого хотел бы он видеть. Читатель всегда имеет возможность сравнить, найти какие-то человеческие черты. Это может быть только с произведениями очень талантливых писателей. Очень важно для писателя, чтобы молодежь хотела быть похожей на тех или иных героев литературных произведений. Это, конечно, относится не только к прозаическим книгам, но и к драматическим произведениям. Если мы сидим в театре и остаемся равнодушными к тому, что происходит на сцене, значит, то, что мы смотрим, — вещь пустая, без сердцевины. Если же мы заражены, волнуемся, значит, автору удалось сказать то, что он хотел. К хорошим книгам хочется возвращаться снова и снова. Так и к «Тихому Дону», я лично перечитываю его бесконечно. Вообще-то этот вопрос можно обсуждать целую ночь…
Да, действительно, достоинства шолоховских книг можно было обсуждать в Бергене целую ночь. А нам еще предстояло ответить и самим на многие вопросы, которые приготовили для нас хозяева.
Уже где-то около полуночи вышли мы на улицу. Путь в гостиницу лежал мимо рыбного базара. Днем здесь на прилавках горы рыбы, креветок и крабов. Сейчас по соседству с базаром сверкали разноцветные фонарики. Работали аттракционы. По торцовым мостовым ходили в обнимку с девушками морячки… Казалось, в этой ночной картине, озаренной бледным лунным светом, не было ничего похожего на родные места. И все же мы шли со странным ощущением того, что прикоснулись к чему-то дорогому. Норвежский город Берген, казавшийся нам поначалу далеким и малопонятным, вдруг словно бы открыл нам свое сердце и сделался близким и знакомым.
В нынешнем году весной в Ростове я встретил Михаила Александровича. Он был здесь уже около двух недель и провел это время в долгих беседах с участником последней войны генерал-лейтенантом Лукиным, бывшим командующим армией на Западном фронте. Генерал Лукин в оборонительных боях был тяжело ранен и захвачен в плен. Суровые испытания пришлось перенести русскому генералу в фашистских концлагерях. И вот теперь он беседовал с Михаилом Александровичем в Ростове. Шолохов был доволен этой встречей. Он сказал мне, что хорошо поработал. И сейчас мы ждем окончания новой книги «Они сражались за Родину».
В мае 1965 года Михаилу Александровичу исполнится шестьдесят лет. Большие годы прожиты писателем, чье имя стоит в одном ряду с такими гигантами русской литературы, как Лев Толстой и Максим Горький. Это будет всенародный праздник — день рождения великого современного писателя, теснейшими узами связанного с жизнью своего народа, познавшего и годины тяжелых испытаний, и счастье могучих побед.
…И все мне видится Михаил Шолохов в легкой белой рубашке, стоящий в полынной степи на Хопре и протягивающий своим друзьям степной цветок с жесткими голубоватыми лепестками — бессмертник.
Было совсем невероятным, чтобы мы в этот погожий апрельский день не могли долететь до станицы Вешенской. В Ростовском аэропорту нам сказали, что «погода есть, можно лететь», и вдруг через час лёта из пилотской кабины грохочущего, как консервная банка, старенького самолета легко выскользнула второй пилот Валя и чуть смущенно сказала:
— Базки закрылись. Где будем садиться — в Боковской или Миллерове?
Поскольку Боковская расположена километрах в сорока от Вешенской, а Миллерово — в ста сорока, то, конечно, мы с Анатолием Калининым избрали Боковскую. Избрали и были наказаны. Минут через тридцать Валя еще более смущенно обратилась к нам:
— Боковская тоже закрылась, придется возвращаться в Миллерово.
Что было делать? Оставалось возвращаться в Миллерово, при всем том, что полет в данном случае не доставлял никакого удовольствия.
На этот раз мы на себе испытали всю сокрушительную силу ветров, хозяйничающих над полями Ростовской области. Вскоре самолет пошел на посадку. Замелькали вперемежку черные и зеленые поля, и мы наконец полной грудью вдохнули наполненного свежим ветром донского воздуха. В Миллерове уже знали о том, что нам пришлось возвращаться, — около места посадки нас ожидала машина. Да, на этот раз мы особенно ощутимо почувствовали преимущество автомобильного транспорта перед «полевой авиацией».
Было неизъяснимо легко и радостно смотреть на поля, на густо зеленеющую озимку. Видеть снова и снова те самые станицы и далекие хутора, к которым нерасторжимо привязано твое сердце. Череда воспоминаний возникла сама по себе. Невольно пришли на память слова одного старого казака, сказанные мне когда-то еще до войны на хуторе Андроповском: «Шолоховские места начинаются от Миллерова». Слова были сказаны до войны, но запомнились некоторой своей несообразностью: «шолоховские места» сейчас всюду, на всем земном шаре, ибо нет сейчас на земле народа, который бы не знал шолоховских произведений.
Течение времени, события истории все больше увеличивают не просто популярность шолоховских произведений, но и понимание миллионами разноязычных читателей потрясающей глубины, высокой правдивости и человечности шолоховских образов. Смешными и нелепыми являются попытки некоторых современных «ценителей» литературы принизить, заземлить то, что такому «заземлению» не поддается.
…Скоро вокруг асфальта замелькали хатки, только-только опушенные зеленой кисеей деревья. Справа вынырнул высокий профиль элеватора. Мы подъехали к реке. Дон катил свинцовые воды. Наплавной мост еще не был протянут. Мы вышли из машины. В ожидании парома на берегу столпилось несколько пожилых женщин в черных плюшевых шубейках. Откуда они, эти шубейки, которые нигде, как на Дону, вы не увидите? И ни в сельпо, ни в каких магазинах не найдете. Значит, сохраняют, хранят из года в год, чтобы в праздники надеть и вот так, как сегодня, отправляясь в соседнюю станицу в гости, покрасоваться в них…
Сколько раз я бывал в Вешенской, и в ту давнюю уже пору, когда у Дона еще стоял покрашенный в голубую краску деревянный дом Шолоховых, и уже в послевоенные, и в совсем недавние годы. Широкий, гостеприимный новый дом, в котором всегда бывало шумно от звонких голосов детей и внучат Шолохова, а то и от гостей, приезжающих к Михаилу Александровичу из Ленинграда, Москвы, Ростова, Грузии, с Кубани, из Финляндии, ГДР и многих других стран. Невольно в этих случаях возникала мысль: когда же писать Михаилу Александровичу? Но Шолохов с неизменным радушием встречал гостей, поглядывал на них своим улыбчивым взглядом, посмеивался и шутил по разным житейским поводам. Здесь когда-то он встречал и Юрия Гагарина, в память которого на станичной площади, на том самом месте, где выступал первый космонавт мира, — сейчас памятная плита.
Михаил Александрович встретил нас на пороге дома.
— Где же вы пропали, неудачные летчики? — сказал он. — Я по всем телефонам звоню, разыскиваю вас. Давайте сразу за стол, а то у Марии Петровны все уже пережарилось.
Шолохов был в хорошем настроении и лишь шутя упрекнул нас, что мы с Анатолием Калининым приехали в Вешки на день позже, не так, как недели за две до этого договаривались в Москве.
В этом году была трудная зима и не менее трудная для хлеборобов весна. Пришлось много пересевать вымерзших из-за отсутствия снега озимых.
— Но мы, кажется, ничего, справились? — обратился Михаил Александрович к секретарю Вешенского райкома партии Николаю Александровичу Булавину.
— Да, справились, все, что следовало, пересеяли, — ответил, скорее, для нас, чем для Шолохова, Булавин.
— Думаем, что и урожай будет приличный? — все так же, обращаясь к Булавину, чуть требовательно спросил Шолохов.
— Надеемся, — ответил Булавин. — Метеорологи дождик обещают.
— Дожди должны пройти… Погода наступила теплая, — сказал секретарь Ростовского обкома партии Михаил Ефимович Тесля.
— Ну, если секретарь обкома по идеологии обещает, дожди должны быть обязательно, — сказал, улыбаясь, Шолохов.
— Михаил Александрович, — спросил я, — какое впечатление от статьи английского писателя Джека Линдсея, которую мы печатали в «Огоньке»?
— Да ничего… Только, по-моему, он перехвалил автора.
— Мы ему не подсказывали, что писать.
— И за то спасибо… А почему это вы решили опубликовать эту статью?
— Редакция «Огонька» готовит для выпуска в издательстве «Правда» к пятидесятилетию вашей литературной деятельности сборник, в котором будут выступать и наши советские и многие зарубежные писатели. Джек Линдсей откликнулся на нашу просьбу. Нам показалась его статья очень интересной, вот мы и решили познакомить читателей с тем, что думает о вашем творчестве один из видных английских писателей… Сейчас мы получаем и другие статьи…
— Да, это верно… В сентябре двадцать третьего года я впервые напечатал в Москве свои рассказы…
— Вам было тогда всего восемнадцать лет?
— Было и восемнадцать, — еще раз улыбнулся Шолохов.
— Михаил Александрович, — сказал Тесля, — книга Константина Приймы «Тихий Дон» сражается» на днях выходит в Ростовском издательстве.
— Прийма написал серьезную книгу, — заметил Анатолий Калинин. — Читатели получат большой материал об истории изданий «Тихого Дона» за рубежом…
За окном садилось солнце. Наш фотокорреспондент Николай Козловский нервно поглядывал то на окрашенные багряным цветом окна, то на сидящих за столом.
— Пойдемте на воздух, — взмолился он. — А то будет темно, ничего не сниму.
Мы вышли во двор. От Дона тянуло сырым ветерком. Михаил Александрович направился к скамейке, стоящей над обрывом, спускавшимся к реке. За Доном в розовато-голубой дымке протянулись кусты краснотала. Где-то слышалась протяжная песня, Шолохов прислушался.
— Хорошо поют станичники, — сказал он.
Мы уже знали о том, что Михаил Александрович недавно был на выступлении Донского ансамбля песни и пляски. Поддержал ансамбль добрым словом, одновременно посоветовал не забывать старые донские песни, а потом вместе с Марией Петровной спел одну из казачьих песен.
Мы спросили у Михаила Александровича о его ближайших планах.
— О литературе мы поговорим завтра с утра, — ответил он.
— А нелитературные планы?
— Гости должны быть у меня из Казахстана… Я почти каждый год наезжаю к ним и поработать в тишине и поохотиться… А этим летом у себя казахов принимать буду… Из Грузии собираются приехать к осени…
— Михаил Александрович, — сказал Тесля, — вы старый друг рабочих «Ростсельмаша». Они в этом году начинают выпускать новый комбайн «Нива». Ростсельмашевцы ожидают вас у себя на заводе.
— Ну, почему же меня одного? Вот с Анатолием Калининым, пожалуйста… С другими писателями…
— И текстильщики в городе Шахты ждут вас… К строительству комбината вы имели прямое отношение… Все знают, что вы ставили вопрос перед правительством о строительстве текстильного комбината. Комбинат начал работать — текстильщики ожидают вас в гости.
— Хорошо, подумаем… Подумаем… Может, они ко мне приедут… — сказал Шолохов.
Солнце уже закатилось за крыши домов, стало совсем прохладно.
— Ужинать будем? — спросил Михаил Александрович.
— Да что вы, после такого обеда!!!
— Ну, хорошо, отдыхайте с дороги… Она у вас сегодня была нелегкой, а завтра в восемь утра встретимся.
…Яркое апрельское утро ослепило окна нашего номера. Я открыл окно. Прямо перед гостиницей виден был Дон и переправа. К причалу неторопливо подходил паром. Когда-то, побывав впервые, за несколько лет до войны, у Михаила Шолохова, я написал стихи «В станице Вешенской». Начинались они так:
И сейчас к берегу подходил паром, но только сплошь забитый грузовыми и легковыми автомашинами. Утром и вся станица с ее новыми зданиями и какой-то новой строгой простотой выглядела удивительно пригоже и чисто. Как и накануне, на пороге нас встретил Михаил Александрович.
— Ну, к столу… Попьем чаю и уединимся.
Вскоре мы перешли в кабинет. На столе лежали горкой письма. Рядом сними — недавно вышедшая поэма Феликса Чуева, посвященная Юрию Гагарину.
— Располагайтесь, — сказал Михаил Александрович.
Он вышел и вернулся с большой папкой.
— Это записи недавно умершего Михаила Федоровича Лукина.
Мы знали о том, что Шолохов встречался не раз с Лукиным. Судьба этого генерала оказалась очень нелегкой. Осенью сорок первого года он командовал на Западном фронте 19-й армией… В октябре в районе Вязьмы армия попала в окружение. Лукин был тяжело ранен. В бессознательном состоянии был взят в плен. Всю войну находился в немецких лагерях. Вел себя очень мужественно. Плюнул в физиономию предателя Власова, предлагавшего Лукину изменить Родине. Затем после победы в числе других вернулся в Москву и работал преподавателем в одной из военных академий.
Несколько лет назад в Ростове генерал Лукин встретился с Михаилом Александровичем. Беседы их продолжались не один день.
Теперь его записки, перепечатанные и аккуратно подобранные лист за листом, Шолохов держал в руках и глуховатым голосом, неторопливо выбирая нужные места, читал нам с Калининым.
— Вот трагическая судьба честного генерала, — сказал Шолохов, оторвавшись от записей. — Не так все просто было на войне, как некоторым кажется. Лукин рассказывал здесь о том, что уже самые первые дни войны показали, учения в мирных, довоенных условиях далеко не соответствовали тому, что поднесла война. И не все и не каждый вели себя одинаково.
— Недавно я читал статью одного из наших критиков, — сказал Калинин. — В этой статье утверждалось, что война сглаживает, делает похожими одного на другого людей, стирает их индивидуальности, унифицирует характеры…
— Как же так стирает? — Шолохов словно бы продолжал свою собственную мысль. — Каски действительно одинаковые, но под касками люди разные, непохожие друг на друга… Да и как можно сгладить характеры? Жизнь человеческая часто складывается драматично, а порой даже трагически… Вот Лукин, как он описывает свое возвращение из плена? Попробуйте сгладить его трагедию… У некоторых товарищей создается неправильное представление о писательском труде… Хотят, чтобы герои были описаны, словно бы они все время находятся на марше, навытяжку стоят перед писательским взором… Конечно, и Лукин мог бы покинуть армию, но не захотел… Совесть не позволила… Уже в плену ему показывали окровавленный партбилет одного из генералов… Он погиб, пытаясь выйти из окружения… Война — это всегда трагедия для народа, а тем более для отдельных людей… Люди обретают себя в подвигах, но подвиги эти бывают разные… Такие, как Лукин, обретают себя как личности и в трагических обстоятельствах… О войне нельзя писать походя. Слишком это все ответственно.
Шолохов говорил, а я вспоминал осень 1941 года. В ту пору я находился в одном из московских госпиталей. Помнится, ко мне приезжали мои друзья, с которыми мы вместе служили в газете 19-й армии «К победе». Они рассказывали о приезде в нашу редакцию Михаила Шолохова, Александра Фадеева и Евгения Петрова. Они в подробностях передавали долгие беседы с нашими армейскими журналистами, среди которых было и несколько ростовских писателей. Таким образом, Михаил Александрович хорошо знал обстановку, сложившуюся осенью 1941 года на Западном фронте.
— Все время думаю, как воссоздать правду о том, что было. Это не так бывает просто, да и не всем хочется иногда читать эту правду… Но хочется читать правду, а неправду писать не хочется… Да и не имеем мы на это права, — говорил Шолохов. — Особенно осторожно надо обращаться с теми, кого называешь собственными именами. Не надо показывать, что если ты писатель, то тебе можно все и выдумывать и преувеличивать, пренебрегая исторической правдой, возвеличивать одних за счет преуменьшения и даже уничижения других… А совсем рядом находясь с событиями, мы, к сожалению, иногда и делаем такие ошибки… Вспомните, через сколько лет Толстой приступил к «Войне и миру»?
…И опять вспомнились слова Александра Александровича Фадеева, сказанные мне летом 1953 года: «Некоторые мои друзья сочувствовали мне за критические замечания, сделанные в мой адрес по «Молодой гвардии». Конечно, мне было не очень приятно все читать… Но теперь, когда прошло время, я узнал новые, дополнительные факты, в частности о том, что в Краснодоне, кроме молодогвардейцев, была еще и подпольная партийная организация. Получается так, что я должен благодарить за эти критические замечания».
— От правды никуда не денешься, — продолжал Шолохов. — Хотя за нее бывает не просто иногда бороться… Так было и с «Поднятой целиной». Помните главу о раскулачивании? Не хотели некоторые деятели пропускать ее. Как же не пропускать, если все это было? Было. Жесткая, но правда. Я не мог публиковать роман без этой главы. Пришлось обратиться к Сталину и рассказать ему о моих трудностях. Вопрос был решен мгновенно. Сталин даже рассердился… Как же можно было без этого? Ведь тогда и события уменьшаются и снижаются до бытовых описаний… Только и всего.
…Снова невольные воспоминания. В 1954 году в «Огоньке» оказались первые главы второй книги «Поднятой целины». Они появились после долгого перерыва. Шла война, и Шолохов отложил, естественно, роман. Досужие литературные сплетники болтали, что второй книги не будет… Но сплетники есть сплетники, а здесь были прекрасные главы, и трагические и насыщенные неповторимым шолоховским юмором. А главное — в них снова была правда жизни. Именно тогда произошла беседа с одним деятелем, который, морща гримасой лицо, говорил мне: «Знаете, как-то нехорошо, что Давыдов встречается с Лушкой в степи… Все-таки председатель колхоза». Я ответил тогда: «А где ж Давыдову еще встречаться с ней?»
Мы тогда опубликовали эти главы в «Огоньке», и читатели восторженно их приняли.
— Я разговаривал недавно с одним добрым собеседником, — говорил Михаил Александрович, — высказывая свои сомнения всяческие, вспоминал историю главы о раскулачивании… Собеседник сказал мне: «Тогда не боялись писать, что ж вам сейчас беспокоиться?» А беспокоиться, конечно, приходится не столько о трудностях при встречах с людьми, боящимися правды, но, главное, о том, как наиболее точно эту правду написать…
— Пишете сейчас? — спросил я осторожно.
— Конечно, пишу… На рассвете, когда никто не мешает и хорошо думается… Каждый день… Медленней, чем хотелось бы, но каждый день…
…Мы уже сидели больше трех часов. Весна разливала за окнами свое тепло… А мы все слушали чуть глуховатый голос Михаила Александровича и любовались про себя им, как всегда, подтянутым, вобравшим огромный заряд мысли, поверявшим нам свои сокровенные думы. И казалось, все ушло куда-то далеко. Был только кабинет, заполненный весенним светом, и рядом сидящий любимый наш писатель. И вдруг в эту тишину ворвался телефонный звонок. Шолохов снял трубку. Это была междугородная. Шолохова вызывал Крым. Михаил Александрович слушал, изредка прерывая далекого собеседника вопросами. А когда разговор закончился, сказал:
— В Крыму много виноградников померзло… Беда. — И вздохнул: — Суровая и бесснежная зима была… У нас тут тоже виноград померз… Вот и Мария Петровна жалуется.
— Я пришлю черенки, — сказал Калинин.
— Спасибо, Толя. — Шолохов тепло посмотрел на Калинина.
Подходила пора отъезда. До вечера мы должны были вернуться в Ростов. Да и не хотелось больше утомлять нашего радушного хозяина, не хотелось мешать ему работать. Мы вышли на крыльцо и остановились возле белой березки, что стоит у дверей шолоховского дома. Теплый воздух шел от переливавшегося под солнцем Дона.
Мы обнялись с Шолоховым.
— Приезжайте, — сказал он. — Приезжай, сынок, — обратился Михаил Александрович к Анатолию Калинину.
Молча мы подъехали к парому и только там, уже переправляясь через Дон, скупо заговорили.
Машины резко пошли в гору. Слева от нас мелькнула дорога в хутор Кружилин. Провожавший нас секретарь райкома партии Булавин сказал, глядя в сторону хутора:
— Здесь родился Михаил Александрович. Мы вернули на место хату, где он родился. Кто-то ее уже передвинул в другое место. Много людей приезжает сюда. Хотят видеть все шолоховское… Мы думали музей открыть в этом доме, да Михаил Александрович сказал: «Рано». Запретил, одним словом.
На границе Вешенского и Боковского районов мы вышли из машины, чтобы попрощаться. Чудодейственная донская весна нахлынула на нас пением жаворонков, первой травой, первыми голубыми и желтыми полевыми цветами. И было радостно и светло на сердце. Что-то еще произошло в жизни такое, что никогда не забудется.
Мы сели в машины, захлопнули дверцы и взяли курс на Ростов.
Когда в апреле прошлого года мы вместе с Анатолием Калининым по приглашению Михаила Александровича Шолохова улетали из Ростова в станицу Вешенскую, стояла ветреная погода, предвестница жары и суховеев, напавших прошлым летом на многие южные области.
В этом году весна запоздала. Холодная погода устойчиво стояла на Дону. Перед вылетом из Москвы в теплый воскресный день я позвонил Михаилу Александровичу. На мой вопрос, как он себя чувствует, Шолохов ответил:
— Я-то себя чувствую хорошо… А вот погода подводит. Пятый день пасмурно, а дождя нет. На улице восемь градусов тепла. — В голосе его были тревога и несвойственное ему раздражение. — Позвони из Ростова.
Утром 24 мая уже из Ростова я позвонил в Вешенскую, чтобы поздравить Шолохова, — в этот день ему исполнилось 68 лет. В трубке зазвучал совсем другой, с бодрой, веселой интонацией голос Михаила Александровича:
— Спасибо… Дожди прошли. Что собираешься делать на Дону?
— Несколько дней хочу провести в Цимле.
— Очень хорошо… А когда вернешься, прилетай ко мне.
— Я думал, из Цимлы машиной…
— Дорога за Цимлой плохая… Придется вернуться в Ростов, а оттуда самолетом. Буду ждать.
…И вот вместе с Николаем Козловским на маленьком самолетике ЯК-12, чем-то напоминающем голубую стрекозу, мы летим в Вешенскую. Уже далеко не молодой летчик, со стриженой седой головой, Тимофей Сафонович Смоляков время от времени оборачивается к единственным сидящим за его спиной двум пассажирам и показывает то направо, то налево, приглашая полюбоваться раскинувшейся под крыльями самолета, омытой щедрыми дождями природой. Около двух часов продолжается этот безмятежный, тихий полет. И вдруг появляется белый элеватор и голубовато-свинцовая полоска Дона.
— Приехали, — говорит Смоляков, направляя свою «стрекозу» к небольшому, стоящему среди волнующихся трав дому.
У самолета нас встречает секретарь Шолохова — Зимовнов.
— В пять часов вас ожидает Михаил Александрович, — говорит он. — Сейчас он отдыхает…
Когда-то, лет тридцать пять назад, впервые оказавшись в станице Вешенской, потрясенный каким-то особым, своим, не похожим ни на что другое верхнедонским укладом казачьей жизни, я написал стихи «В станице Вешенской», посвященные Михаилу Шолохову. Там были такие строки:
Много раз бывая уже после войны в Вешенской, при всех ощутимых для глаза переменах, происходивших в станице, я не мог отделаться от первого впечатления: все мне казалось, что вот-вот появятся незабвенная Аксинья и озороватый по первой своей юности и еще не осознанной глубоко любви и страсти Григорий Мелехов. Так прочно запало все это в память и сердце, что даже трагический исход «Тихого Дона» не мог все эти долгие и драматические десятилетия затемнить те заревые страницы первой книги «Тихого Дона».
Казалось бы, и сейчас все было на месте. Тот же песчаный берег, те же рыбаки с удочками, только сидели они на металлических основаниях наплавного моста.
— Это совсем новый мост, — сказал Зимовнов. — Михаил Александрович помог.
У въезда в станицу, на высоком бугре стоял высокий прямоугольник, сверху вниз по которому было написано: «Вешенская».
— А это новый въезд в станицу, — заметил Зимовнов.
К пяти часам вместе с секретарем райкома партии Николаем Александровичем Булавиным мы отправились из гостиницы к Шолохову. Да нет, уже не скажешь о Вешенской: «Войдешь в станицу — старая она…» На площади белое каменное возвышение, памятное место, где Юрий Гагарин, будучи гостем Михаила Александровича, выступал перед жителями станицы.
Тут же новые высокие здания районных организаций, новый универмаг, а через несколько кварталов новый Дворец культуры с прекрасными зрительным и спортивным залами…
…Во дворе у Шолохова еще цвела сирень. Уже всюду отцвела она, а здесь какая-то особая, выбранная и посаженная Марией Петровной, дымчатая и белая, качала под ветерком крупными, густыми гроздьями.
Михаил Александрович стоял на высоком крыльце своего дома. Он улыбался.
— На этот раз долетели благополучно?
— Вполне…
— Видишь, сколько перемен после твоего звонка из Москвы? Дожди прошли — все стало получше… Булавин даже проволоку собирается продавать.
— Пока обожду еще, Михаил Александрович, — сказал смущенно Булавин.
Шолохов посмеивался.
— Он у нас правильный секретарь… Дождей не было… Район стал закупать проволоку, чтобы заготовить солому для корма. Скотину кормить надо, запасливый человек… Так, значит, не будем продавать?
— Пригодится проволока… Обождем продавать.
— А может, и в самом деле пригодится. Но главное, после таких дождей корма́ будут. Давайте кофе пить…
Мы направились в дом, и беседа как-то незаметно перешла на всякие другие темы. Михаил Александрович вспоминал старых друзей и прошлые встречи. Так возникло имя Александра Александровича Фадеева. «Это был настоящий человек и настоящий писатель», — с какой-то особой теплотой в голосе проговорил Михаил Александрович Шолохов.
Он вспомнил комдива Жлобу, его полный сарказма ответ по поводу одного из невежественных приказов Троцкого… Вспомнил и других, в судьбах которых еще предстоит разобраться истории.
— Обстоятельства острой классовой борьбы во время гражданской войны были таковы, что не всегда одни люди правильно судили о других… Впрочем, закончив «Тихий Дон», я закончил все и с гражданской войной, — как бы подвел итог этой теме Шолохов.
— А как с публикацией новых глав из романа «Они сражались за Родину»?
— Нет… Лучше печатать всю книгу целиком. Так будет более полное впечатление у читателей.
Мы вышли на крыльцо. Солнце катилось к горизонту. Сюда, на шолоховский двор, доносились далекое пение, звонкие мальчишеские голоса.
— Отдыхайте, а завтра поедем к Лебяжьему хутору, — сказал Михаил Александрович, провожая нас.
Мы вышли за калитку, и невольно нас потянуло к берегу Дона.
Там на взгорье несколько веснушчатых мальчишек, как когда-то кавалеристы, собирались бросить свои легкие тела в велосипедные седла.
— Как живете, ребята?
— Каникулы! — прокричал один из них, и все, обгоняя друг друга, устремились к станичной площади…
…Ранним утром мы снова были у Шолохова. Он встретил нас в легкой блузе защитного цвета, поверх которой был надет легкий пиджак.
На выезде из станицы, там, где лежали горкой трубы, Шолохов сказал:
— Вот из этого родника пьет вся станица… Чистейшая вода… Не было бы его, пришлось бы брать воду из Дона, а это значит — строить очистные сооружения… Большие затраты… Выручает родник.
Мы ехали узкой проселочной дорогой, с одной стороны которой густились посадки, а с другой — расстилалось пестрое разнотравье, желтые, алые, голубые и синие цветы.
— Бывают такие годы, — проговорил задумчиво Шолохов. — Пятнадцать лет словно прячутся в земле цветы, а потом вымахает столько их, что и названий всех не знаешь… Какое-то биологическое чудо. Это, — сказал он, указав на чубуки, качающиеся под ветром темно-багряных, с малиновым отливом цветов, — татарник… О нем писал Толстой…
Машина подъехала к крутому, высокому берегу. Здесь Дон делал поворот. На другой стороне зеленел густой, отсюда, сверху, казавшийся малорослым лесок. Налево, под яром, желтел песчаный берег, а направо уходил в туманную роздымь берег, поросший деревьями. Вдали виднелись хаты Лебяжьего хутора… Шолохов подошел к самому обрыву и остановился. Взгляд его был задумчив, даже словно бы рассеян.
— Больше всего люблю я верховья Дона… Где еще такие места найдешь? — сказал он глуховатым голосом. — Нет-нет да и натолкнешься еще на диковатую местность… В низовьях такое не встретишь. — Он стоял на высоком берегу, в этом озаренном солнцем последних майских дней мире, словно бы ушедший в ту далекую, уже очень далекую пору, когда вот здесь, в этих местах, среди балок и яров, рождался «Тихий Дон», а еще до этого овеянные романтикой гражданской войны первые его рассказы, которые и сейчас, через полстолетия, так же волнуют нас накалом острой классовой борьбы, огненной лавой разлившейся здесь, в донских степях. И снова мысли уносились к страницам «Тихого Дона»… Может быть, в такое утро родились эти пронзительные, полные силы жизни строки четвертой книги:
«Туманным утром Аксинья впервые после выздоровления вышла на крыльцо и долго стояла, опьяненная бражной сладостью свежего весеннего воздуха. Преодолевая тошноту и головокружение, она дошла до колодца в саду, поставила ведро, присела на колодезный сруб.
Иным, чудесно обновленным и обольстительным, предстал перед нею мир. Блестящими глазами она взволнованно смотрела вокруг, по-детски перебирая складки платья. Повитая туманом даль, затопленные талой водой яблони в саду, мокрая огорожа и дорога за нею с глубоко промытыми прошлогодними колеями — все казалось ей невиданно красивым, все цвело густыми и нежными красками, будто осиянное солнцем.
Проглянувший сквозь туман клочок чистого неба ослепил ее холодной синевой; запах прелой соломы и оттаявшего чернозема был так знаком и приятен, что Аксинья глубоко вздохнула и улыбнулась краешками губ; незамысловатая песенка жаворонка, донесшаяся откуда-то из туманной степи, разбудила в ней неосознанную грусть. Это она — услышанная на чужбине песенка — заставила учащенно забиться Аксиньино сердце и выжала из глаз две скупых слезинки…»
Покачивали головами махровые татарники и еще какие-то неизвестные цветы. В небе проплывали легкие белые облака, звонко пели птицы. Весь мир был пронизан солнцем, запахом трав и недавних дождей и еще чем-то таким, чему нет названия, но от чего человек чувствует себя сильным и счастливым.
— Когда-то я здесь ловил стерлядь… В ту пору она еще водилась здесь, — сказал Михаил Александрович, словно возвращаясь на землю. — Ну что, поехали дальше?
Минуя хаты Лебяжьего хутора, подъехали мы к пологому в этом месте берегу Дона.
Недалеко от берега в черной просмоленной лодке виднелась фигура рыбака.
— Клюет? — крикнул рыбаку Булавин.
— Не больно клюет, — раздался ответ с лодки.
Узенькой тропкой с бугра к Дону спускалась девушка в синем плащике. Девушка была в очках и оттого казалась очень серьезной. Она подошла к воде, сбросила туфельки и побежала босиком по воде вдоль берега…
— Может, к посевам поедем? — спросил Булавин.
— Поедем, — согласился Шолохов.
Возле ржи машина остановилась. Булавин и Шолохов на ощупь пробовали колосья.
— Сырая еще, — сказал Булавин. — Урожай будет средний.
— По такому году для нас и средний будет хорошим, — заметил Шолохов. — Снега мало было этой зимой. Снег в дефиците оказался.
Пора было возвращаться в станицу. Мы ехали вдоль березовой лесополосы.
— Заяц! — вдруг крикнул шофер.
И в самом деле: по узкой дорожке навстречу машине мчался заяц. Шофер дал резкий сигнал. Заяц остановился, подпрыгнул, а затем как подстреленный кинулся в посадку.
— Знают косые, где спасаться, — улыбнулся Михаил Александрович.
Машина резво шла к станице. Где-то уже возле окраины Вешенской массивный каток трамбовал неширокую насыпь.
— Это к хутору Андроповскому дорогу тянут, — сказал Шолохов.
И я вспомнил: в тот самый первый довоенный приезд в Вешенскую я побывал и на этом хуторе специально для того, чтобы повидать одного старого казака, про которого говорили, что именно с него написан Шолоховым дед Щукарь. Я встретился с дедом. Он с полной уверенностью говорил, что это так и есть, и даже показывал мне едва видный шрам на верхней губе, как свидетельство того, что его действительно кто-то зацепил на рыбалке крючком, после чего за ним и утвердилась кличка дед Щукарь. Для того, чтобы продемонстрировать свою резвость, он даже пробежал тогда, к моему удивлению, метров пятьдесят. Это он сделал уже для того, чтобы у меня не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Щукарь, безусловно, написан с него.
Все это я и рассказал Михаилу Александровичу здесь же в машине.
Шолохов улыбнулся:
— Тут многие деды считали себя Щукарями. Но у того, Ивана Тимофеевича Воробьева, есть и другая особенность… Когда здесь, у Дона, в сорок втором году стоял Фронт, он подносил снаряды нашим артиллеристам, был награжден боевой медалью и очень этим гордился.
Мы подъехали к зданию Вешенского райкома партии, Булавин ушел в райком, а мы остались на улице с Михаилом Александровичем. Вскоре Булавин вернулся.
— Самолет из Ростова пришел.
— Ну что же, привет друзьям. Приезжай еще… — сказал Шолохов.
И в этот момент к Михаилу Александровичу подошли школьники младших классов. В белых рубашках и красных галстуках, они были даже чуть торжественны. Пионеры как-то сразу окружили Шолохова, и один из них, видимо, самый смелый, обратился к нему:
— Михаил Александрович, сколько вы книг написали?
Шолохов улыбнулся и потрепал мальчику его льняной чуб.
А через полчаса снова в «голубой стрекозе» мы взяли курс на Ростов. Шли мы низко, на стометровой высоте, минуя полосы дождя и солнца. Под нами неторопливо проплывали хутора и поселки. Вынесенные в поле пасеки. Лесополосы, животноводческие фермы. Узкие ленты сверкающих серебром речек… Но перед глазами на крутом берегу Дона у Лебяжьего яра все у меня был Михаил Александрович Шолохов, человек и писатель, властной силой своего таланта ставший гордостью XX века, совестью и честью всех светлых сил человечества.
Вот и снова пришла летняя пора, пора налива хлебов, пора сенокоса. Еще в феврале, когда мы вместе с Анатолием Калининым по приглашению Шолоховых были в кругу их семьи и старых, добрых друзей на золотой свадьбе Марии Петровны и Михаила Александровича, Шолохов сказал нам: «Приезжайте, как будет вам удобно».
Немного отодвинулась в этом году поездка в Вешенскую: Михаил Александрович с семьей выезжал в Швецию и Финляндию, да и у нас были свои неотложные дела. Как будто поездка в Вешенскую должна была быть обычной, как и в прошлые лета, но в то же время и необычной. 24 мая Михаилу Александровичу исполнилось 69 лет, и уже меньше чем через год мы все отпразднуем его семидесятилетие. Шолохов очень не любит всяческие пышные и громкие эпитеты, усматривая в них какую-то нескромность по отношению к нему. Однажды, когда за столом кто-то произнес слово «великий», он поморщился и все же, чтобы по вечной своей тактичности не обидеть говорившего, пошутил: «Ну, снизьте немного… На выдающегося я еще могу согласиться…» Представляю, как будет трудно тем, кому предстоит писать статьи в газеты и журналы к 70-летию Михаила Александровича!
…Из Ростова я позвонил в Вешенскую. К телефону подошел Шолохов.
— Мы собираемся с Калининым, Михаил Александрович…
— Давайте… Как закончишь свои дела, приезжайте.
— Надо посоветоваться о художнике и о других вопросах по собранию сочинений.
— Приедешь — обо всем договоримся.
Калинин не смог выехать из своего хутора Пухляковского тотчас же, у него были ранее назначенные встречи с читателями. Я воспользовался этой возможностью и отправился в город Цимлянск. Трудно привыкнуть к новому названию Цимлы, станицы Цимлянской, в которой я бывал много раз и до войны и после нее. Поехал в Цимлу и не пожалел — встретился со старыми друзьями, а главное — снова увидел Цимлянское море, виноградники и сады… В колхозе имени Ленина снова побывал в животноводческой бригаде Клары Федоровны Ковалевой. Вместе с председателем колхоза Валентином Ковериным полюбовался нынешним механизированным сенокосом. Все другое сейчас. Никто косами для всего хозяйства сено не убирает, не хватит рук в колхозе. «Коси, коса, пока роса» — только в песнях да стихах, но трава, люцерна та же. Тот же дурманный, медовый запах, та же непередаваемая стойкая свежесть кружит голову… В эти дни перепадали дожди. А когда возвращались мы в Ростов, то видели вдоль дороги примятые ветром и даже прибитые градом густо-зеленые всходы.
Анатолий Калинин предпочел отправиться из Пухляковки в Вешенскую автомашиной, а мы с Николаем Козловским, чтобы сократить время (все же от Ростова до Вешенской более 400 километров), решили вверить свои бренные тела и беспокойные души «малой» авиации. В восемь утра мы были на Ростовском аэродроме. Нас ожидала грациозная желтокрылая чешская «Морава». Возле нее стоял летчик Борис Дубинский. Есть какая-то притягательная сила в авиации и даже в «малой» авиации. И ничто не может эту силу разрушить. В 1972 году, когда мы с Анатолием Калининым уже подлетали к Вешенской, из-за сильного ветра нас вернули в Миллерово; пришлось этот путь покрывать на машине. В прошлом году, когда мы с Козловским возвращались из Вешенской, сильный ветер буйствовал уже в Ростове — наш сверхлегкий самолет посадили на полевом аэродромике станицы Старочеркасской. Там мы и сидели, пока пролетавший более прочный самолет, идущий с севера области, не приземлился на мгновение, чтобы захватить и нас, грешных.
Теперь мы летели роскошно. Высота — 300 метров. Скорость — 260—300 километров. Легкая облачность, от которой кажется, что солнце все время в прищуре. Внизу виднеются облака и овраги. Озерца. Изумрудные ковры всходов. Все пережившие лесополосы. Катера на Северском Донце… Можно задохнуться от наслаждения. И вдруг летчик, повернувшись вполоборота, говорит:
— Базки не принимают… Сильный боковой ветер.
— Какой ветер? При чем здесь ветер?!
— Предлагают вернуться в Ростов или сесть в Миллерове.
— Мы не можем вернуться в Ростов, — в полном отчаянии хриплю я. — Лучше сесть в Миллерове…
— Летите до Вешенской, — кричит Козловский летчику, — сделаете два круга, я сниму дом Шолохова, и вернемся в Миллерово.
Дубинский согласно кивает головой, и мы летим. Летим к Вешенской… И вот уже виден элеватор в Базках. Летчик делает круг над станицей и вдруг говорит:
— Дали посадку. Что делать?
— На посадку идите, на посадку! Потом сниму, — радостно кричит Козловский.
На вираже замечаю белую машину, сворачивающую с шоссе к домику Базковского аэродрома. Выпрыгиваем из кабинки «Моравы» и видим только что подъехавшего Анатолия Калинина, секретаря Вешенского райкома партии Николая Александровича Булавина и художника Бориса Щербакова с женой. Щербаков здесь уже вторично. Был прошлой осенью и вот снова в Вешках. Пишет шолоховские места.
— Смотри, как синхронно встретились, — говорит Калинин, — я выехал на всякий случай из Пухляковки в пять утра.
В этом составе через некоторое время мы и оказываемся в доме у Михаила Александровича. Первое, что радует, — Шолохов хорошо выглядит, в отличном настроении. Мария Петровна приглашает к столу. Хозяин дома шутит:
— Не за столом будь сказано, а что у вас на первое? Приезжал к нам Сергей Бондарчук со своими актерами, Юрий Никулин только сел за стол и произнес это. Веселый человек… Сначала закусите, а потом поговорим.
— Да мы только от стола… Булавин может подтвердить, — говорит Калинин.
— Подтверждаю.
— Сиди в гостях — распоряжайся дома… Закусывай, Толя. Главное, в чем наша задача? Проявить характер. Знавал я одного человека. Сильный был человек и видом большой, а жена такая смирненькая, маленькая… Сидят как-то за столом. Ну, не без этого… Жена на него смотрит, молчит, но видит он — про себя считает. Тогда он налил ей рюмку, говорит: «Пый». — «Не хочу». — «Пый, говорю!» Выпила. Всем легче стало… Я ведь знаю, Борис Валентинович, что вы работаете здесь, — неожиданно обратился Шолохов к Щербакову. — Как вам тут?
— Очень хорошо, Михаил Александрович.
— Главное, чтоб пришлось по душе. Художников здесь до вас еще не бывало.
— Михаил Александрович, мы смотрели, — сказал Калинин, — это очень впечатляет.
Шолохов кивнул:
— С удовольствием посмотрю.
Меня беспокоил один вопрос: уже сейчас начинаем готовить приложение к журналу «Огонек», приуроченное выходом к семидесятилетию Михаила Александровича собрание его сочинений. Мы привыкли советоваться с Шолоховым. И сейчас прилетели для того, чтобы окончательно все согласовать.
— Михаил Александрович, кому поручим иллюстрации к собранию сочинений? Рисунки должны быть очень хорошими. Мы перебирали разных художников… Даже вспомнили Королькова. Он перед войной иллюстрировал «Тихий Дон»…
— Что ж, Корольков был неплохой художник, — говорит Шолохов. — Дай-ка, Маша, это издание.
Мария Петровна приносит объемистую книгу, выпущенную издательством «Художественная литература» в 1941 году. В этот фолиант вместились все четыре книги романа. Мы знали, что когда-то Михаилу Александровичу нравились иллюстрации тогда еще молодого ростовского рисовальщика. Сейчас в глазах Шолохова было раздумье. Полистав книгу, он открыл страницу с рисунком, где Мелехов на коне занес шашку над австрийцем. Затем перелистал еще книгу и открыл на странице, где был изображен вернувшийся после госпиталя Мелехов. Широко расставив ноги, стоял Мелехов перед крыльцом дома Листницких. Ничего не скажешь, все нарисовано картинно и броско. Пожалуй, даже слишком картинно. Мы эти рисунки хорошо помнили. Михаил Александрович отложил книгу.
— Сколько писем я получил из-за одной неточности художника. Он не изобразил скошевку, что пропущена под пузом коня к седлу. Писали читатели: не знает художник, что рисует. Если без скошевки — от первого удара пикой казак с седла вылетит.
— Он коней хорошо писал.
— Коней — да… Коней хорошо… А вот женщин похуже. — Шолохов перелистал книгу и остановился на рисунке, где у изгороди Аксинья разговаривает с Григорием. Как бы новыми глазами взглянули мы на эти рисунки. Действительно, обаяние, извечное колдовское обаяние Аксиньи тут трудно было заметить.
— Женщины должны быть покрасивее… Не надо их огрублять. У нас какие они… — Шолохов улыбнулся. — Ехал я с дружком одним. Я за рулем, он рядом. В поле казачек встретили. Одна из них — только глаза видны, лицо от загара закрыто. Одни глаза… Остановились. Пошел дружок к казачкам. Я сижу. Смотрю ему вслед. Поговорил он с ней. Идет обратно. «Ну, что?» Махнул дружок рукой. «Едем дальше… Не вырвешься потом». Одни глаза видел… Коней Корольков знал. Он родней крупному донскому конезаводчику доводился. — Михаил Александрович помолчал. — В рисунках должно быть все ясно. Возьмите фадеевский «Разгром». Великолепная книга… Где-то люди воюют… Что-то делают — все видишь. Все понимаешь. Одно с другим не смешаешь… Тонкость для художника необходима. Во время вручения Нобелевской премии был я в Швеции на одном трогательном празднике. Королевой красоты была избрана обыкновенная девушка, дочь рыбака… Нет, нельзя красоту огрублять. Пусть иллюстрирует тот, кто людей привлекательными умеет делать. — Шолохов отодвинул книгу.
— Михаил Александрович, рисунки — это видно… А как переводы ваших книг на другие языки оценить?
Шолохов пожал плечами.
— Как их все проверишь? Вопрос сложный. Тут по-разному бывает. Какой хороший поэт Твардовский… А за рубежом его почти не знают. Не понимают, наверно, переводчики. Переводят некоторых модных… Быть хорошим переводчиком — это большое искусство. — Шолохов усмехнулся. — У меня в Скандинавии был толмачом один студент-датчанин. Как перевести «кирпич», не знает. «Черепицу» — не знает… Даже «бумагу» не знает. Да и где ему, бедняге, знать, когда времени у него нет. Приходит утром, стонет. Я спрашиваю: «Что?» — «Ноги болят». Обут в горные альпийские ботинки… «Почему болят?» — «Игра у нас такая: сидим за столом, пиво пьем, а под столом лупим друг друга ногами». Задрал штанину — вся нога синяя. Где ж ему знать язык? Шекспир — сугубо английский писатель… А как его у нас знают! А почему? Переводчики были отличные. Это большое искусство — перевод.
— Михаил Александрович, но с переводами некоторые издатели тоже штучки выбрасывают. Как было в Англии с «Тихим Доном», а во Франции в свое, правда, время с «Поднятой целиной»? Не такое уж безобидное дело — перевод.
— Конечно, есть и фальсификаторы… Раз существует политика — должны быть и фальсификаторы. В книге Константина Приймы[1] подробно исследован этот вопрос. Серьезная работа нашего земляка… Пришло недавно письмо из ГДР. Жалуются издатели: не хватает «Тихого Дона». Сообщают, издали один миллион четыреста тысяч… Частично и на Западную Германию… Что я им могу ответить? Что не по адресу письмо? Или что рост самосознания? Но это ж друзья пишут. Шутить мы вот тут за столом можем. Но если серьезно — действительно рост самосознания. Это всюду. Но, по-моему, особенно у нас. Как депутат, я получаю много писем… — Шолохов поднялся и пошел в соседнюю комнату. Вернулся, держа в руке конверт. — Прочти, Толя, это письмо из Азова, — обратился он к Калинину.
Автор письма сообщал о том, что он, как и его отец и братья, после войны и ранения уже почти 30 лет работает на Азовской верфи судовым столяром, и что старший сын его также начал работать на той же верфи, и что младший по окончании школы тоже придет на верфь. И что 74-й год знаменателен для него: награжден судовой столяр орденом Трудового Красного Знамени. И что министерство мало уделяет внимания их судоверфи, мало заботится о бытовых нуждах, о жилищах для рабочих. Поэтому молодежь уходит с верфи. А на партийных собраниях хотя и раздаются критические голоса, но они пропадают в потоке общих слов и решений.
На каком-то слове Калинин не разобрал написанное.
— Дай-ка, Толя… — сказал Шолохов. — Я привык угадывать почерки. — И сам дочитал письмо. — Это действительно рост самосознания. Судовой столяр, рабочий, а как заботится о преемственности поколений! О чести предприятия! Это ж государственно мыслящий человек! — горячо говорил Шолохов. — Я и сам не знал, что в Азове имеется верфь…
— Может, опубликовать письмо?
Шолохов на мгновение задумался:
— Не-ет… Письмо этот человек писал мне… Своему депутату… Я сам должен и меры принимать и отвечать ему… Рост самосознания у всех ведь, не только у избирателей. — Шолохов аккуратно вложил письмо в конверт.
— Михаил Александрович, а что сейчас происходит в Миллерове? В газете «Молот» сообщалось о том, что Шолохов оказал большую помощь в строительстве там предприятий.
— А как же иначе? В Миллерове и вокруг него много казачьей молодежи. Надо, чтобы она вливалась в промышленность, в рабочий класс… Тогда не будет уходить молодежь на сторону… Будут в Миллерово тянуться. Пусть соединится одно с другим… Что ты увидела недавно, Маша, в степи? — обратился Шолохов к Марии Петровне.
— Как одно к другому приспосабливается… За станицей боярышник цветет, козы там пасутся… В боярышнике… Пригоняют их из степи — козы боярышником пахнут, а боярышник козами…
И вспомнилось, как в прошлом году, в самом конце мая, вместе с Михаилом Александровичем поехали мы не так-то уж и далеко от Вешенской, к Лебяжьему яру, к прикипевшим к сердцу Шолохова местам. Было раннее утро. Светло и безветренно. На другой стороне голубел лесок, а внизу катил свои вечные волны Дон. Михаил Александрович стоял на самом краю высокого берега и молча смотрел на дрожащие в утреннем мареве дали…
И еще вспоминалось, как однажды, может, уже и десять лет назад, а может, и чуть дальше по времени, оказались мы с ним в изрезанном неглубокими балками, густо шелестящем под летним ветерком леске. Шолохов тихо произнес тогда: «Здесь каждый кусок земли кровью пропитан».
Мы знали, что Михаил Александрович неторопливо продолжает работать над романом «Они сражались за Родину», хотя уже и то, что по главам было собрано в книгу, горячо встречено поклонниками шолоховской прозы. Не так давно обрадовала нас весть и о том, что Сергей Федорович Бондарчук написал по опубликованным главам этой книги сценарий. О том же, что Сергей Бондарчук вместе с актерами, снимающимися в фильме, приезжал к Шолохову, я узнал уже в Ростове.
— Я говорил Бондарчуку: «Погоди, Сергей, закончу роман — тогда и будешь снимать картину», — рассказывал нам, посмеиваясь, Михаил Александрович. — Но не я, а он уговорил меня. А недавно приехал со своими орлами, и просидели за разговорами до четырех часов ночи. Бондарчук, Тихонов, Никулин, Шукшин… Никулин приехал, как был, в выцветшей гимнастерке, — говорит, сниму ее, когда фильм кончим. И еще просил Никулин не убивать Некрасова, поскольку он его играет. Очень понравился мне Шукшин. Серьезно относится к Лопахину. По-моему, подходит по характеру… Приехали за советом: как делать картину? Что я мог им сказать? Не отступайте от правды. «Можно это взять на вооружение?» — Шукшин спрашивал. «Показывайте все, как было». — «Все, как было?» — «Все… Победа-то наша». А когда я спросил, что они сами думают о картине, говорят: не надо спрашивать. Все оказались суеверные… Что же, обождем… Место для съемок они выбрали правильное.
Действительно, место для съемок выбрано правильное. Кто не помнит по сводкам Советского Информбюро станицу Клетскую, в районе которой в преддверии Сталинградской битвы весь август 1942 года шли ожесточенные бои!
Неторопливо текла беседа. Пора было дать хозяевам отдых. Предстояла еще одна встреча, во время которой Щербаков должен был показать Михаилу Александровичу свою работу. Художник ежедневно с холстом направлялся на природу.
Мы вышли на веранду. Ярко светило солнце.
— Урожай в этом году ожидаем хороший, — сказал Шолохов. — Так, Булавин?
— Ожидаем, Михаил Александрович, — ответил секретарь райкома. — Пока все говорит об этом.
— Вот так всегда, пока не уберемся, точного ответа от Булавина не дождешься.
— Помните прошлый год? Какие дожди были!
— Но урожай-то собрали какой?
— В среднем двадцать и шесть десятых центнера на гектар, — скромно сказал Булавин.
— Для нашего района это высокий урожай.
— Будем добиваться еще получше.
Откуда-то, то ли из-за Дона, то ли с соседних дворов, тянуло легким, почти неуловимым запахом скошенного сена. Казалось, все цветет вокруг, так же как здесь, на широком, поросшем густыми деревьями шолоховском дворе.
— До встречи, — сказал, прощаясь, Шолохов. — А рисунки все же, пожалуй, хорошо бы дать Верейского.
«…Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы в мудром молчании, берегущие зарытую казачью славу… Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!»
Трудно более страстно и нежно, до крика в горле, выразить любовь к отчему краю, к родной земле, с которой ты связан и повенчан на веки вечные от первого крика до последнего вздоха. С вишневыми зорями и закатами, на терпком полынном ветру надо было впитать в себя все, что лежало вокруг, уходило далеко в трагические и мужественные страницы истории донского, казачьего края, чтобы потом со всей силой невиданного таланта ответить своей земле, воздать сторицей за любовь и ласку, а главное — за неповторимость самой земля и тех, кто, живя на ней, прошел огненные купели, сохранив в нелегких и непростых своих характерах святую, неистребимую преданность Родине.
…Бывая в станице Вешенской, откровенно говоря, я удивлялся художникам, еще не добравшимся в эти поразительные по красоте, поэтичности, непохожести на другие, пусть так же прекрасные места.
Земля наша богата разнообразными художническими талантами. Огромен диапазон изобразительных средств. Выбирай по душе любой. Думая об этом, я поделился своими мыслями с Борисом Валентиновичем Щербаковым, чье творчество давно привлекает внимание любителей реалистического современного пейзажа. Глубокое проникновение в душу природы, ее философию, тонкость ее оттенков, выраженных столь самозабвенно, что порой удивляешься: как можно это все увидеть, почувствовать и воспроизвести кистью?!
В этом месте, вероятно, кто-либо из знатоков живописи усмехнется. Можно ли быть таким наивным и забывать о Левитане, Айвазовском, Шишкине и других корифеях русского пейзажа? Нет, именно не забывая, а исходя от лих. Природа столь совершенна и первична, что когда видишь ее обогащенной соразмерным талантом художника, то можешь оказаться в роли наивного простака, удивляющегося, казалось бы, обычным вещам.
Но обычным ли?
Восприятие творчества, как и само творчество, глубоко индивидуально. Всегда любопытно слушать из чьих-либо уст, что должно быть
Нелегок путь художника к широкому признанию. Он шел своей дорогой, любя русскую реалистическую живопись и русскую классическую литературу. Так появились прекрасные циклы его пейзажей: пушкинский, толстовский, тургеневский.
Они сами по себе как бы снова и снова подтверждают пушкинскую мысль о том, что равнодушная природа всегда будет красою вечною сиять…
Багряно-золотые осенние дубы-великаны в пушкинских местах Молдавии, впервые увиденные в студии художника, вызвали у меня какое-то жжение в сердце и — не скрою — даже ревность.
— Борис Валентинович, а почему бы вам не отправиться на Дон? Я уверен, вы найдете там совершенно своеобычные пейзажи.
— А как же, — ответил спокойно Щербаков, — мы с женой уже читаем — и в который раз! — «Тихий Дон».
Разговор этот происходил весной 1973 года. В ту пору художник еще приходил в себя после перенесенной им тяжелой болезни, но как только сошел летний зной, он выехал в Ростов. Я в это время был в Ереване, на симпозиуме поэтов Азии и Африки. Узнав, что Щербаков в Ростове, прилетел туда.
Был золотой сентябрьский день, когда вместе с ним мы отправились на левый, пологий берег Дона. Проехали густо поросшие деревьями места, где расположились дома отдыха и пионерские лагеря. Я почувствовал на себе взгляд Щербакова.
— Что, Борис Валентинович?
— Наблюдаю, как на вас действует встреча с родной землей.
— А как на вас действует Дон?
— Весьма благотворно. Я даже попрошу остановить машину. Хочу немного поработать.
Есть золотое правило: художнику не мешай. Машина остановилась. Щербаков с большим блокнотом направился к песчаному берегу, а мы с женой художника Зоей Анатольевной занялись наблюдением, как молодые ростовчане развлекаются на берегу Дона. Вода уже была холодная, но юноши и девушки с визгом бросались в реку…
На другой день я позвонил секретарю Вешенского райкома партии Николаю Александровичу Булавину. Он сказал: «Все сделаем. Только самого Михаила Александровича сейчас в Вешках нет. Он в Москве».
Вечером, сидя в номере гостиницы, я спросил Щербакова:
— И все же, с каким чувством вы отправляетесь в Вешенскую?
— Знаете, — ответил он, — я даже рад, что Шолохова нет дома. Хорошо бы с ним познакомиться, когда уже что-то сделаю. Я ведь отлично понимаю, что мне предстоит не развлекательная поездка, не экскурсия с целью увидеть места, где живет и работает всему миру известный писатель. Предстоит нелегкий труд: попытаться языком живописи сказать свое слово о донском крае. Найти краски неповторимые, найти характерное и во множестве отдельных мотивов, состояний природы попытаться создать цельную, полнокровную картину.
— Земля донская! — продолжал Щербаков. — Это понятие включает в себя так много! И главное — на ней уж около семидесяти лет живет художник с необычайно сильным и острым поэтическим чувством. В своем трагическом четырехкнижии он рисует картины огромной силы. Мельчайшие детали, написанные выпукло и зримо, сочетаются с панорамами, от широты которых захватывает дух. И, представляете, я — «иногородний» новичок — вдруг дерзнул коснуться всего этого богатства своей кистью?! Но все решено, мы отправляемся в Вешенскую. Смогу ли увидеть, почувствовать и полюбить этот особый, своеобычный мир? Я далек от понимания пейзажа как просто изображения дерева, леса, реки, неба. Не сами предметы, а те ощущения, которые они вызывают, хочется мне выразить. Мельчайшую деталь не ради ее самой, а ради выражения общего чувства, состояния природы, размышлений, которые они вызывают.
— Ну что же, ни пуха ни пера.
Прошло много месяцев, пока мы снова в Москве увиделись с Щербаковым.
— Надо еще поработать, — говорил он при случайных встречах.
Но однажды раздался телефонный звонок, и художник требовательно сказал:
— Готов. Хочу показать вам работу и снова отправиться в Вешенскую. Пока там нет большой жары.
В мастерской художника мы смотрели осеннюю сюиту.
— Это только часть задуманного, — словно извиняясь, говорил Щербаков. — Хочу застать Вешенскую, когда там все зелено, все цветет…
— Какие воспоминания остались об осеннем Доне? Подумав, Борис Валентинович произнес:
— Вот сейчас увидите с этой горы все Вешки! Картина! — так торжественно провозгласил шофер, когда мы оказались на взгорье. Действительно, перед нами открылась широкая панорама Дона и мелкий бисер вешенских домиков на том берегу, а на первом плане огромный цементно-серый куб базковского элеватора — гордость всего района. Признаюсь, тогда ни одна струна не дрогнула в моем сердце. Я просто не понял восторгов нашего водителя. Да поначалу и Дон принял нас несколько сурово.
Не переставая дули ветры, неся мелкую песчаную пыль. Я много ездил, высматривал, и постепенно меня все больше захватывали и степь, и холмы с меловыми осыпями, дали, сливающиеся с небом у горизонта, и, конечно, Дон с его неповторимым, ему одному присущим колоритом. Я работал увлеченно, подставляя лицо всем ветрам на вершинах «обдонских гор» и крутых яров, так как меня все больше и неудержимо влекла к себе донская ширь.
Шолохов в ту пору был в Москве, и нам не удалось с ним познакомиться. Мы уехали около середины октября с двенадцатью пейзажами и с надеждой вернуться в Вешенскую в более благоприятное для работы время года. Это время наступило…
И вот на этот раз уже в номере Щербаковых в гостинице Вешенской мы смотрим весенне-летнюю сюиту. Просмотр предварительный. Самый строгий и ответственный впереди — у Михаила Александровича Шолохова.
— Машина стоит у подъезда, — сказал Булавин. — Картины — в машину, чтоб не ходить с ними по станице, а мы пойдем. — Он посмотрел на часы. — Уже без пяти семь. Михаил Александрович будет недоволен, если опоздаем к завтраку.
Михаил Александрович стоял на веранде дома.
— Сначала позавтракаем, а потом посмотрим…
И во время завтрака, за которым из края в край стола перекатывалась оживленная беседа, видно было, что Щербакова не оставляла одна мысль — как отнесется Шолохов к его труду.
— А смотреть пойдем в соседнюю комнату, — сказал наконец Михаил Александрович.
— Можно начинать? — спросил Щербаков, держа в руках первый пейзаж.
Шолохов внимательно посмотрел на художника.
— Конечно, Борис Валентинович. Ждем.
Щербаков поставил картину на стул. На переднем плане виднелось поле щедро созревающей пшеницы.
— Хочу назвать «Добрые всходы. Хутор Тонкинский», — проговорил художник.
Шолохов лукаво посмотрел на Булавина.
— А нельзя ли этот пейзаж пометить 73-м годом? — обратился он к Щербакову.
— Я его написал в этом году, Михаил Александрович.
— По таким всходам Булавина на круг заставят по тридцать центнеров хлеба сдавать. Как, Николай? — обернулся он к секретарю райкома.
— Все может быть, — вполне серьезно согласился Булавин.
Щербаков заменил пейзаж другим. Два огромных тополя оказались на переднем плане. Причудливое сочетание веселой жизни и уходящей в небытие старости виделось в этих тополях. Сочная зелень и отпадающая местами, отжившая, заскорузлая кора. «Бывалые тополя на Мигулянке».
— Да, бывалые, — задумчиво произнес Шолохов. — Старики.
— У вас в «Тихом Доне» в первой книге не о них сказано? — спросил Щербаков.
— И о них…
— За ними ваш дом, — проговорил художник.
— Даже церковь виднеется, — заметила Мария Петровна.
…Помните, в «Тихом Доне»:
«Там, где Дон, выгибаясь, уходит от станины к Базкам, рукавом в заросли тополей отходит озеро, шириной с Дон в мелководье. В конце озера кончается и станица».
Щербаков показал еще один холст.
— Островное, — сказал он.
Как-то особенно поразил всех этот пейзаж, на котором виднелось озеро и посреди него небольшой, поросший леском остров. Расположено оно километрах в семи к востоку от Вешенской, у подножия песчаных дюн, где высятся молодые сосенки и тонкие кусты краснотала.
Молчание прервал Анатолий Калинин:
— Михаил Александрович, не тут скрывался Мелехов?
— Немного ниже, — ответил Шолохов.
— Хорошо, — глубоко вздохнув, сказала Мария Петровна. — Сколько раз по этим местам мы с Мишей на лодке катались! — На глазах у нее заблестели слезы.
— Все это исстари знакомо, — тихо промолвил Шолохов.
— Живу здесь, работаю и все больше впитываю в себя ощущение невиданного простора и шири, — горячо заговорил ободренный добрым отношением художник. — Я много поездил по России. Но такой шири, такой широты еще нигде не ощущал. Теперь я понимаю, как могли родиться такие люди… — Щербаков поставил на стул новый пейзаж. — Лебяжий яр, — проговорил он уже спокойней.
— Здесь, кому ни покажи, все скажут, какие это места, — после молчания сказала Мария Петровна.
— Понимаете, и краски, и цвета в природе здесь какие-то особые.
— Вы нашли эти краски. Придонье несколько отличается от природы Средней России. Там, пожалуй, более влажная природа. — Шолохов не торопясь рассматривал пейзаж. — Это очень хорошо, — сказал он после молчания. — Здесь все завершено. И все самостоятельно.
Сменилось еще несколько пейзажей.
— Вот пока и все, Михаил Александрович, — заключил Щербаков.
— Впервые в жизни вижу глазами художника свои места… Так может писать только человек, глубоко почувствовавший особенности донской земли, — сказал молчавший почти все время Анатолий Калинин.
— Все места нам знакомы, и вместе с тем словно бы заново их видишь, — взволнованно проговорила Мария Петровна.
Щербаков с Булавиным, захватив холсты, вышли из комнаты.
— Может быть, я более сдержан, чем другие, — сказал Шолохов, — но это действительно все хорошо. Даже великолепно.
— Михаил Александрович, а что вам виделось, когда Мелехов переходил Дон? — снова вернулся Калинин к своему вопросу.
— Это, Толя, возле Семеновского, сейчас Калининского хутора.
— А лебеди тоже в тех местах были?
— Да… Лебяжий отсюда и пошел.
Уже провожая нас на крыльце дома, Шолохов крепко пожал руку Щербакову:
— Спасибо вам, Борис Валентинович. Когда снова к нам?
— А я еще не уезжаю. Завтра снова на природу.
Затем мы встретились с художником в его студии, на этот раз вскоре после возвращения в Москву. Щербаков теперь показывал нам все, что было написано за оба приезда в Вешенскую.
Если в шолоховском доме не хотелось задавать художнику вопросов типа: как, почему, откуда пошло, что навеяло? — то в студии мы воспользовались такой возможностью.
— Как вы писали пейзаж «У хутора Лебяжьего»?
Щербаков взял со стола «Тихий Дон».
— Хочу напомнить вам строки, — сказал он, раскрыв книгу:
«А над хутором шли дни, сплетаясь с ночами, текли недели, ползли месяцы, дул ветер, на погоду гудела гора, и, застекленный осенней прозрачно-зеленой лазурью, равнодушно шел к морю Дон».
— Но вы же писали не по книге?
— Нет, конечно, но я очень хорошо помнил это место. И когда увидел в натуре, понял, как мне показалось, что видел и Шолохов. Вдали у горизонта в сиреневатой дымке обдонские холмы. Справа между двумя из них в широком логу хутор Татарский (так, по Шолохову, местные жители именуют сейчас Калининский). В этом месте лебединой шеей изгибается русло Дона. Дул ветер с востока, на небе ни облачка, жестко шелестели травы. Дон, вдали подернутый мелкой рябью, отливал серебром, а под яром зеленел изумрудом. Снизу слышался мерный плеск прибрежной волны… Около недели сидел я над Красным яром у хутора Лебяжьего с кистью в руках и бился над тем, чтобы передать ощущение необъятности донских просторов, опьяняющей чистоты воздуха и той сдержанной, даже несколько суровой нежности, столь характерной для могучей и привольной донской земли. Как получилось, судить не мне.
— Как получилось, вы слышали в Вешенской. Я думаю, хороший подарок вы сделали всем любителям литературы, воспроизведя дом, в котором родился Михаил Александрович.
— Это очень не просто — писать такие дома. Они обычно уже всем известны по фотографиям… Что можно прибавить?
— А что вы прибавили?
— Опять судить не мне.
— И все же?
— Если ехать из Вешенской на Миллерово и на семнадцатом километре свернуть влево, то, проехав совсем немного, попадешь в хутор Кружилинский. Ничем особенным эта местность не привлекает. Если б не протекала через хутор сквозь заросли камышей извилистая Черная речка под склоненными над водой ветками, то и вообще не за что было бы зацепиться глазу. Но разве в данном случае дело в красоте пейзажа?
Инструктор райкома партии Петр Прокопьевич Крамсков, сопровождавший меня, еще не въезжая в хутор, остановил машину и указал налево:
— Вот дом, в котором родился Шолохов!
Я увидел небольшую, под камышовой крышей хату, за палисадником несколько фруктовых деревьев, тополей и акаций, а за ними — степь. Машина ушла, я остался один со своими мыслями и этюдником. Из калитки вышел мальчик лет шести и медленно пошел на меня. Этого мальчика я и набросал, как он был — в синей курточке, все время переносясь воображением к началу века.
— А ветряк? Откуда у вас появился ветряк? Я что-то в районе Вешенской не припомню такого. Правда, до войны встречал их здесь…
— Я тоже думаю, что встречали. В районе Вешенской не видел, это правда. По-моему, как этнографическую редкость встретил где-то возле Белой Калитвы. Но, собственно, какая разница, где я его встретил. — И Щербаков снова потянулся к «Тихому Дону». — Это из третьей книги:
«Выше хутора, на взгорье, доступный всем ветрам, стоял старый ветряк. На фоне надвигавшейся из-за бугра белой тучи мертво причаленные крылья его чернели косо накренившимся крестом».
Художник отложил книгу.
— Однажды на старом «газике» мы ехали по обдонской дороге вверх от Базков. Начинало смеркаться, небо у горизонта пересекалось стрельчатыми облаками, за которыми все ярче разгорался заревой костер. Обычно такое длится лишь несколько минут. Начинают гаснуть краски, менее звучными, глухими становятся силуэты деревьев, и дорога уже едва отличается от седых, полынных троп, только четким силуэтом на фоне неба рисуется старый ветряк да крыши казачьих куреней. Может, в данном случае это было в моем воображении, но это было… Вам не нравится мой ветряк?
— Как же мне может не нравиться донская история?
— А как вы относитесь к «Алешкиной балке»?
— Но почему «Алешкина»?
— На Дону все имеет свою историю. Как-то в разговоре с Михаилом Александровичем я спросил, не имеет ли названия балка, что начинается у Белой горы, на краю Базков. «Как же не имеет? Это Алешкина балка. В молодости я исходил ее вдоль и поперек. Куропаток там было! Ниже Базков Панова балка, а эта Алешкина!» — ответил мне Шолохов. Когда я вспоминаю историю донского края, она перекликается в моем воображении с этими крутыми обрывами. Будто раскололась земля от страшного удара в грудь… Мне самому эта работа очень нравится. Зеленеют местами склоны, ухватились за землю кустарники крепкими корнями, укрепился на осыпи дубок, а выше шелестит под ветерком разнотравье, седая низкорослая полынь, и степной страж — татарник покачивает мохнатыми малиновыми головками.
Жена во время работы читала мне главы из «Тихого Дона», и как-то до иллюзии ощутимы были звуки человеческих шагов и топот копыт по сухой, затвердевшей земле.
— А если вернуться к вашей золотой прошлогодней осени? К прекрасному пейзажу, где на закате виднеется Вешенская?
— Это примерно в пяти километрах от Базков вверх по течению Дона, на одном из обдонских холмов. Стоял конец сентября, солнце катилось за горизонт, последними, уже не греющими лучами освещая задонские дали и станицу Вешенскую. Помните строки из первой части «Тихого Дона»:
«Предосенняя, тоскливая, синяя дрема, сливаясь с сумерками, обволакивала хутор, Дон, меловые отроги, задонские, в лиловой дымке тающие леса, степь».
Что я видел с этого холма? Легкий ветер поворачивает изнанкой листья, чуть серебря пожелтевшую листву молодого тополя, по склону вниз спускаются красноватые кусты терна и боярышника. Я приезжал на это место неделю подряд в предзакатный час, чтоб по крупицам собрать красноватое золото последних минут сентябрьского дня. Что ж еще прибавить к сказанному?
— Что можно прибавить к этому щедрому на краски и чувства пейзажу? По-моему, осень — ваша стихия, Борис Валентинович.
— Люблю и весну и лето. Вот в это «Разноцветье донское» я много сердца вложил. Ехал мимо и неожиданно увидел поляну, полыхающую сиреневым огнем. Лимонно-желтые головки коровяка усиливали яркость голубой кипени. Над всем разноцветьем важно покачивались на тонких колючих стеблях малиновые головки татарника. Такого буйного цветения, такого праздника красок мне еще не приходилось встречать в течение моих сорокалетних странствий по просторам нашей страны.
Было жарко. Гудели пчелы. Работа оказалась неимоверно трудной. Сочетание открытых красок необычайной яркости создавало ощущение светлой радости жизни. Вот это чувство я и хотел выразить. С неделю бился, переписывал и уничтожал написанное, добиваясь, чтобы не пятнами сырой краски, а воздухом и светом насытить небольшой кусок картона… Надо было уезжать. Так и бросал пейзаж, не удовлетворенный своей работой. Но дома в Москве поставил его на мольберт и вновь услышал гудение пчел и пьянящие ароматы разнотравья. Показалось, они заполнили душную мастерскую. И вот что получилось…
Щербаков был весь во власти недавних воспоминаний:
— А этот пейзаж «У Белой горы». Не знаю, может, и ничего особенного. Для меня же было целое откровение. Послушайте:
«С юга дул теплый, ласковый ветер, на западе кучились густые, по-весеннему белые облака. Сахарно-голубые вершины их, клубясь, меняли очертания, наплывали и громоздились над краем зазеленевшей обдонской горы. Погромыхивал первый гром…»
Так все открылось и мне, когда в начале июня я с этюдником расположился на полузаросшей полевой дороге, неподалеку от Белой горы на западной окраине Базков. Светлые, светлей облаков, меловые осыпи на склоне в сочетании с пепельно-голубоватой полынной сединой, темные аккорды кустов боярышника, светлая зелень акаций и многоцветье донских трав составили неповторимо звучащую гамму. Стоял нестерпимый зной. Но вот из-за горы стали появляться белые облачка, и через час надо мной уже громоздились горы, ежеминутно меняя свои причудливые формы. Вдали загремело, потом ближе… Солнце скрылось за облаками. Я лихорадочно работал, стремясь уловить характер силуэтов и движение предгрозовых клубящихся облаков. В течение нескольких дней продолжалась работа над этим мотивом.
Мы уже просмотрели все щербаковские работы. Оставалась последняя — «Дон тихий». Мы долго думали над тем, какой пейзаж определить в центр вешенской сюиты, и наши точки зрения совпали — именно этот, бесконечно широкий, безбрежный, вобравший в себя, казалось, всю трудную историю донского казачества, истоки его мужества и понимания своей роли в общей жизни нашего народа.
— Мне очень хотелось выйти за пределы чистого пейзажа. Помните, у Шолохова?
«Вдоль Дона до самого моря степью тянется Гетманский шлях. С левой стороны пологое песчаное Обдонье, зеленое чахлое марево заливных лугов, изредка белесые блестки безымянных озер; с правой — лобастые насупленные горы, а за ними, за дымчатой каемкой Гетманского шляха, за цепью низкорослых сторожевых курганов — речки, степные большие и малые казачьи хутора и станицы и седое вихрастое море ковыля».
Тут вся поэтическая и, пожалуй, историческая география края, думал я, проезжая на машине по ухабам утратившего свое былое значение Гетманского шляха. За хутором Калининским гряда меловых «обдонских гор» тянется на несколько километров до Рубежного. Перечитывая уже там, на месте, «Тихий Дон», я, потрясенный, иногда думал: где же мера шолоховского таланта? Вы только послушайте:
«…изморозно-белый покров известняковой пыли на придонской дороге, голубым видением вставшие вдали отроги меловых гор, а над ними, над текучим стременем гребнистого Дона, в неохватной величавой синеве небес, в недоступнейшей вышине — облачко. Окрыленное ветром, с искрящимся, белым, как парус, надвершием, оно стремительно плыло на север, и в далекой излучине Дона отражалась его опаловая тень».
Эти строки и, конечно, сама природа приводили меня в такие места, напоенные ароматами земли, окрашенные неповторимым донским колоритом. Что я видел на этих холмах? На западе у горизонта — Вешенскую, на востоке — Елань и высокую колокольню в сухую солнечную погоду. Прямо перед собой излучину Дона, Красный Яр, хутор Лебяжий и широкую пойму, поросшую лесом, кустарником, перемежающимся свежей зеленью нескошенных заливных лугов. Тают дали в сиреневой дымке у горизонта, сливаясь с небом. И все думалось: здесь, на этих безмятежных ныне просторах, более полувека назад обильно лилась кровь человеческая, бушевали страсти, любили и ненавидели герои Шолохова, а Дон в погожие летние дни все так же мерно нос свои воды к Азовскому морю.
— Очень радостно, Борис Валентинович, что вас так глубоко тронула донская земля.
— Для меня это было серьезное испытание. Но я сделал еще так мало! Сейчас, чем дальше отхожу от тех мест, они становятся мне все ближе. С каждым днем открываются новые, волнующие сердце мотивы. Вдруг вспоминаю лес у Пигаревки. Такой красоты мне не приходилось встречать за долгие десятилетия поисков. Как компонуются группы могучих тополей над лесным полузаросшим озерцом! Какая поляна, покрытая сиреневым ковром лесных колокольчиков! Здесь художник может работать месяцами и не исчерпает возможностей для создания все новых и новых картин. А сколько мест, которых я еще не видел?! Я не был на Хопре, в лесном заповеднике, что тянется на двадцать, а то и больше километров вверх по течению левым берегом Дона. Я только сейчас начинаю понимать, что нужны годы, чтобы показать людям всю необычную, особую прелесть донских пейзажей, краски и запахи, с такой остротой и тонкостью запечатленные словом писателя. Находясь там, я все чаще думал о большой правде искусства, будь то литература, живопись или музыка. Общение с Михаилом Александровичем заставило меня взглянуть на мою задачу. Большая любовь к донской земле живет сейчас в моем сердце.
Возможно, я пристрастен к отчим краям. Да иначе и быть не может. Человек, не любящий свой родной край, не помнящий его, вряд ли может беззаветно любить
Кроме маленького шестилетнего мальчика в синей рубахе возле хаты, в которой родился писатель, на картинах Щербакова нет людей. Кажется, каким-то волшебным мановением оказалась без них на короткое мгновение донская земля, что бы все вдруг увидели, какая она сама по себе — без людей, их страстей, страданий и радостей — красивая и мужественная. Что же, художник добился этого таинственного эффекта — она и без людей выглядит, словно бы с ними, со всем, что на ней было, есть и будет еще тысячи, тысячи лет.
Накануне 70-летия писателя художник сделал подарок не только бесчисленным почитателям шолоховского таланта, но и самому Михаилу Александровичу, заслужив талантливой работой его сердечную похвалу и одобрение.
И хочется еще раз повторить ставшие как песня, как клятва вещие слова из «Тихого Дона»:
«Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!»
В конце марта в Москве при встрече с Михаилом Александровичем мы договорились о том, что, как и прошлые годы, где-то перед маем вместе с фотокорреспондентом «Огонька» Николаем Козловским я прилечу в Вешенскую.
— Хорошо… Только позвони из Ростова.
— Позволю еще из Москвы.
За это время вышло три тома издаваемого приложением к «Огоньку» восьмитомного собрания сочинений писателя. О том, какой жгучий интерес вызвало это предъюбилейное издание, можно было судить по бесконечным просьбам многих и многих читателей помочь подписаться «на Шолохова». Обычный тираж приложений к «Огоньку» в 375 тысяч оказался недостаточным. Согласно просьбам читателей и выступлениям членов юбилейного шолоховского комитета, тираж издания был увеличен еще на 200 тысяч экземпляров.
— Шолоховские книги нам приходится выдавать в виде премий особо отличившимся, — сказал на заседании юбилейного комитета первый секретарь Ростовского обкома КПСС Иван Афанасьевич Бондаренко. — А приходится так делать, потому что книг Шолохова не хватает. Поэтому мы и просим увеличить тираж.
К моменту, когда подошел срок нашего вылета в Вешенскую, на редакционном столе лежал четвертый том, в котором заканчивался «Тихий Дон». Рядом с ним — листы верстки восьмого тома, в котором собраны очерки, публицистика, выступления Шолохова. Перечитывая том, я невольно задержался на статье «Великий друг литературы», посвященной памяти Михаила Ивановича Калинина. В ней Шолохов рассказывал об одной из своих послевоенных встреч с всесоюзным старостой, в которой разговор шел и о его романе «Они сражались за Родину».
«— Поймите, мы, читатели, хотим от вас, писателей, не просто книг, а хороших книг, глубоко и всесторонне отображающих нашу жизнь, — передавал слова М. И. Калинина Шолохов. — Этим обстоятельством и объясняется мое, так сказать, «вмешательство» в ваши планы. А о таком грозном событии, как минувшая война, из которой наш народ вышел с победой, с великой честью, мы тем более хотим читать настоящие книги, такие книги, которые жили бы, ну, скажем, десятилетия, если не говорить о большем. А то ведь как у некоторых писателей получается? Не выносил, не выстрадал, не обдумал как следует, поспешил, и вот, извольте, готова книга-поденка, а то, чего доброго, и две в год. А ты ее сегодня прочитал, а назавтра, смотришь, уже забыл этого капитана или лейтенанта — основного героя произведения, — и героиню забыл, и фамилии их не помнишь, и содержание книги с трудом восстанавливаешь в памяти… Прошли перед тобой не живые люди, а серые, бесплотные тени, как же их упомнить? А если к этому добавить еще плохой язык автора и далеко не безупречную форму произведения, то и помнить-то незачем.
…— А хорошая книга, по-моему, та, у которой под обложкой жизнь пульсирует, как кровь под кожей, которая запоминается если не навсегда, то надолго, которую еще раз захочется перечитать… Чеховскую «Степь» вы помните? — спросил, оживляясь, Михаил Иванович и с увлечением заговорил о Чехове, Толстом, Горьком.
Потом он пытливо расспрашивал о жизни колхозников на Дону и, вспомнив свою поездку на фронты гражданской войны, задумчиво сказал:
— Хороший там народ, как и везде у нас. С таким народом и воевать и строить можно. Особенно хороши у вас там женщины: трудолюбивые, упорные, с характером. Тогда, бывало, они при встрече со мной не ныли, не плакали, что вот, мол, ситца нет, мыла нет, иногда, когда уж сильно за живое брало, помню, поругивались… Основательно поругивались… — И, посмеиваясь, прищурившись с эдакой крестьянской, непростой хитрецой, сказал: — Что же, по-моему, лучше выругаться, когда невтерпеж, чем ныть и хлюпать, а? Как вы думаете?
С любовью говоря о несокрушимой жизнеспособности нашего народа, Михаил Иванович рассказал о таком случае:
— …Тогда же, в двадцатых годах, в ваших краях проездом заехал я как-то на пасеку. Война только кончилась, пасека разорена, медком-то побаловались и белые и наши… А пасечник-старик встречает меня веселый, оживленный. Спрашиваю: «Ну, как живешь, дедушка?» — «Хорошо, Михайло Иваныч!» — «Чем же хорошо? Война-то разорила?» — «Тем и хорошо, что разорила, да не совсем: из сорока ульев один остался, и то — слава богу! Семья в этом улье могучая, скоро пчелки отраиваться будут. Приезжай, Михайло Иваныч, годика через три, пасеку не узнаешь, а сотовым медом дорогого гостя и сейчас угостить могу…»
Прощаясь со мной, Михаил Иванович спросил, когда я думаю закончить первую книгу. Я назвал приблизительный срок.
— Тогда я еще дождусь и почитаю, — сказал он. — А впрочем, вы не торопитесь и не особенно считайтесь с нашим читательским желанием: наше дело — жать на писателя, чтобы книга была поскорее, а ваше дело — создать такую книгу, чтобы она была достойна внимания народа, которому вы служите. В конце концов за книгу будете отвечать вы, а не читатель. Об этом не забывайте! — напутствовал меня Михаил Иванович».
В этом же томе напечатана речь Михаила Александровича, произнесенная им в 1946 году перед избирателями станицы Вешенской. Сейчас, когда Вешенская преобразилась, хочется вспомнить слова, сказанные тогда Шолоховым:
«Товарищи избиратели! Разрешите поблагодарить за высокую честь и доверие, которые вы мне оказали, выдвинув своим кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.
Мне приятно выступать перед вами — моими одностаничниками. Все вы меня знаете хорошо, и я вас отлично знаю каждого. Поэтому я не буду говорить о себе. Скажу несколько слов о предстоящих нам с вами задачах. Советское правительство и наша партия требуют от нас скорейшего залечивания ран, нанесенных войной. Надо приложить все старания к восстановлению разрушенного хозяйства. Возрождая сельское хозяйство, тем самым мы усилим мощь нашей Родины.
Нам, вешенцам, помимо общих задач, которые мы будем решать вместе со всем народом, предстоит возродить былую славу и красу своего района. На возрождение Вешенского района правительство отпустило большие средства. Но надо еще много приложить сил и старания для использования местных возможностей. Наша задача — в ближайшие год-два превратить разрушенную Вешенскую станицу в красивую, благоустроенную станицу, какой она была в довоенные годы.
Депутатские обязанности сложны. Депутат должен быть чутким ко всем просьбам и жалобам избирателей. Депутат — активный деятель, ревностный наблюдатель того, как на местах проводятся в жизнь решения правительства.
Я обязуюсь служить вашим интересам. Моя основная профессия — писатель. Я на литературном поприще буду работать так, чтобы вам не было стыдно за меня».
Перечитывая все, что Михаил Александрович включил в этот том, еще и еще удивляешься тому, как тесно соединены в творчестве Шолохова все жанры. Все обращено к народу и черпается из народа!
…Как будто бы совсем недавно летели мы в Вешенскую к Михаилу Александровичу, чтобы решить с ним, чьими иллюстрациями сопроводить собрание сочинений и одновременно вместе с Шолоховым посмотреть пейзажи художника Бориса Щербакова, который с полной отдачей потрудился над созданием «Вешенской сюиты» — галереи родных шолоховских мест. Было это в начале июня прошлого года. Совсем недавно, казалось бы… А сейчас в портфеле лежал четвертый том с памятным для всех читателей рисунком Ореста Верейского — Григорий Мелехов с Мишаткой. Трудно было более выразительно проиллюстрировать заключительные слова «Тихого Дона»:
«Что ж, вот и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына…
Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром».
Ровно стрекотала желтая пчелка, хлопотливая «Морава», искусно ведомая бывшим военным летчиком-истребителем, а ныне ростовским гэвээфовцем Анатолием Сергеевичем Акоповым. Легкий голубовато-синий туман стоял над зелеными коврами озимой пшеницы, над черными, широкими полосами пашни. То и дело под крыльями самолета появлялись большие прямоугольники садов. Они уже цвели, качали казавшимися сверху седыми ветвями. Как старый топографический знак, появился впереди базковский элеватор, а за ним и голубая полоска Дона.
По просьбе Козловского Акопов сделал несколько виражей над Вешенской, сверху видной каждым двором, каждым зданием и домом, и мы пошли на посадку. Еще не остановились винты, как увидели мы седоголового человека, направлявшегося к «Мораве». Это был секретарь райкома партии Иван Филиппович Зимовнов.
— Сегодня пленум райкома партии, — сказал он озабоченно. — На повестке вопросы качества строительства… Вопросам качества мы придаем сейчас большое значение… И в сельском хозяйстве.
Рядом со служебным домиком вешенского аэропорта укладывали асфальт.
— Площадка для посадки вертолетов, — продолжал сообщать вешенские новости Зимовнов.
Машина тронулась в путь.
— Сегодня к вечеру в Вешенской состоится областная планерка по проверке готовности к приему гостей, которые приедут на празднование, — говорил Зимовнов.
Запах горячего асфальта преследовал нас почти до Вешенской. Заново асфальтировали дорогу. По старому понтонному мосту в станицу шли машины.
— Рядом пройдет другой мост, — указал на реку Зимовнов. — Чтоб не ждать машинам на берегу, будет двустороннее движение.
На въезде в станицу возле колонны, на которой сверху вниз протянулась надпись «Вешенская», сидело несколько девушек и ребят. Это были вполне современные девчата и вполне современные ребята.
Может, в предыдущие поездки мы и не очень внимательно присматривались к самой станице, но на этот раз, бродя по улицам, увидели много перемен. На одном из центральных перекрестков появился светофор. Поднялось немало современных зданий: школ, магазинов, почты и телеграфа, Дворца культуры с широкой площадью перед ним.
На ступеньках дворца сидели пожилые казаки в синих шароварах с красными лампасами. Чуть поодаль от них стояли в одноцветных, вышитых кофтах женщины.
— Сегодня репетиция сводного народного хора, который готовит программу к празднику. Пойдем? — спросил Зимовнов.
Был перерыв. Из Дворца культуры появлялись все новые участники самодеятельности.
— Это коллективы шести хоров… Тут есть и кружилинцы. — Зимовнов показал на улыбающихся женщин. — Спойте, девчата, — попросил Зимовнов.
Второго приглашения делать было не надо. Зазвучала старая казачья песня, сменившаяся лихой пляской…
Подошло время встречи с Михаилом Александровичем. Через знакомую площадь мы направились к шолоховскому подворью. Но и на площади нас ожидало новое. Среди цветущих деревьев на темно-красном гранитном постаменте поднялся памятник Владимиру Ильичу.
Чем ближе мы подходили к дому Шолохова, тем больше забирало в полон весеннее цветение, белое и розовое.
Таким же встретил нас и шолоховский двор — в буйном цвету. Михаил Александрович ожидал, как обычно, на крыльце. Он был все в той же старой гимнастерке и кепочке с широким козырьком от ярко сверкающего солнца.
— Что нового привез?
Я протянул четвертый том. Шолохов начал листать книгу, задержав взгляд на том самом рисунке.
— Молодец Верейский, — сказал он. — Пойдем в кабинет, там прохладней.
Присев возле письменного стола, на котором лежала стопка книг «Судьба человека», Шолохов проговорил:
— Приезжал Бондарчук с картиной…
— Да, в «Советской культуре» был отчет.
— В общем, фильм получился, — закуривая сигарету, сказал Шолохов. — Книга писалась в сорок третьем году. Все мы тогда — от солдата до маршала — были полны веры в победу. Именно это и удалось показать Бондарчуку и его товарищам, хотя делать картину было непросто. За книгу писатель отвечает один, а в картине уже целый коллектив во главе с режиссером… Тут все сложнее… Очень хорош в фильме Василий Шукшин. — Шолохов помолчал. — Очень жаль его… Много бы мог еще сделать. Ты видел картину?
— Еще нет.
— Посмотри… Конечно, есть в ней и некоторые недостатки. Пиротехники хватило бы на большое сражение. Крови многовато. Конец фильма можно было бы сделать внушительней… Но в целом картина получилась. Получилась. Тронула меня картина…
Со мной была статья ростовского литературоведа Аркадия Айрумяна, где автор рассказывал о том, как на первых порах Александр Серафимович поддерживал молодо-то Шолохова в нелегких обстоятельствах, возникших при публикации «Тихого Дона». Я попросил Михаила Александровича прочитать статью.
— Давай… К утру прочту.
— Еще просьба. Работники литературной редакции Всесоюзного радио просят записать тебя. У них почти нет твоего голоса на пленке… Они хотели бы приехать в Вешенскую.
Шолохов посмотрел на меня, помолчал и снова улыбнулся:
— Хорошо… Передай своим товарищам из литературного радио, что как приеду в Москву, так и запишусь. Это проще. Вообще, конечно, под юбилей просьб не сосчитать. Много получаю писем…
К высокой спинке старого дивана было прислонено два портрета Шолохова, выжженных на дереве, и акварель с изображением дома, где родился Шолохов.
— Подарки школьников, — тепло сказал Шолохов.
На обороте были обозначены фамилии авторов — учеников 8-го и 10-го классов из города Невинномысска…
— Приходите завтра к восьми завтракать, — сказал Шолохов, когда мы вышли на крыльцо.
— Михаил Александрович, а мне можно раньше? — взмолился Козловский.
— Ладно, вместе или порознь, но к завтраку. Мария Петровна вас ждет.
Мы вышли за ворота и, не сговариваясь, спустились с откоса к Дону. Тихо плескались у песчаного берега волны. Сквозь ажурную сетку зеленеющих тополей видны были рыбачьи лодки. На берегу, вверх просмоленными днищами, лежали баркасы, дожидаясь своей очереди…
Утром во всеоружии Козловский ушел к Шолохову. Но через несколько минут в дверь номера постучала дежурная: «Михаил Александрович просит вас к телефону». Я вышел в коридор. «Приходи завтракать, Мария Петровна ждет». Голос у Михаила Александровича был молодой.
В саду, среди цветущих яблонь, орудовал Козловский. Здесь же были врач Владимир Трофимович Карноушенко и секретарь Шолохова Андрей Афанасьевич Зимовнов.
— Прочитал статью Айрумяна. Хорошая статья, — сказал Михаил Александрович. — В ней все правда. Все правда.
В 8-й том Шолохов включил телеграмму, посланную им А. С. Серафимовичу в 1948 году в связи с его 85-летним юбилеем. «Дорогой Александр Серафимович! По-сыновьи крепко обнимаю Вас. Как и миллионы Ваших читателей, всегда думаю о Вашей жизни с любовью, теплотой, благодарностью».
Несколько лет назад я был в бывшей станице Усть-Медведицкой, ныне городе Серафимовиче. Оттуда позвонил Шолохову. «Приезжай, — сказал тогда он мне. — Это же рядом». — «Я не один, со мной будут секретарь горкома и председатель горисполкома». — «Вам повезло, в Хопре поймали немного стерляди. Приглашаю всех на обед». А потом, за дружеским столом, допытывался, как земляки Серафимовича чтут память писателя, а заодно и смотрят за благоустройством города. С памятью, судя по ответам гостей, дело обстояло благополучно, а вот с благоустройством было неважно. Думается, что Шолохов знал об этом, так как по давней своей привычке не читать нравоучений все же, прощаясь с гостями, сказал: «Город носит имя Серафимовича, так что не только за библиотекой смотреть хорошо бы, но и за всем городом. Александр Серафимович был замечательный человек и прекрасный писатель. Он достоин полного уважения».
Все это и вспомнилось утром в саду, где тихий ветерок, тянувший из-за Дона, покачивал белый цвет на деревьях.
— Ты был в Казахстане? — спросил Шолохов, когда мы уселись за широкий, всегда гостеприимный стол.
— Да, Михаил Александрович, в Алма-Ате. И привез оттуда множество приветов.
— Я сравнительно давно был в Алма-Ате… В ту пору он еще не так бурно строился. Но и тогда город был очень красив.
— Сейчас Алма-Ата удивительно хорошеет, идет большое строительство. Причем строят с большим вкусом.
— Хорошая земля. Я очень любил бывать в Казахстане, отличные люди там. В «Огоньке» будете писать об Алма-Ате?
— Конечно.
— Правильно. О хороших людях всегда надо рассказывать.
— А вот мы только что выпустили, — Козловский протянул Шолохову свежий номер «Огонька», — журнал, посвященный 30-летию освобождения Чехословакии. Здесь тоже о хороших людях.
Михаил Александрович перелистывал журнал, с интересом рассматривая фотографии, на которых были засняты Прага и другие города Чехословакии. Взгляд Шолохова остановился на странице, где печаталось продолжение романа «Берег».
— С интересом читаю Бондарева, — сказал Шолохов. — Хорошо пишет.
— Я тоже читаю. Глубокая книга, — проговорила Мария Петровна.
И я вспомнил разговор двухгодичной давности, когда Шолохов за этим же столом произносил слова одобрения по поводу романа Бондарева «Горячий снег».
— Михаил Александрович, в газетном отчете о встрече с киногруппой, снимавшей «Они сражались за Родину», было написано, что вы собираетесь продолжить работу…
— Да, мы говорили с Бондарчуком об этом… Речь идет о продолжении романа. Пройдет юбилей — вплотную займусь романом. Все время думаю о нем…
Мы поднялись на балкон второго этажа, откуда был виден Дон и вся в цветущих садах станица. Года два-три назад таким же весенним утром Козловский сделал снимок Шолохова на этом балконе. Что-то значительное было в том снимке. Дон, тихий Дон, его берега, деревья и кустарники, но еще голые, без листьев, лежали тогда перед Михаилом Александровичем. Сейчас был тоже апрель, самый конец апреля, но все уже здесь шумело весной. Все было совсем в ином качестве.
— Да, — задумчиво произнес Шолохов, — на три недели раньше расцвели в этом году сады.
Здесь же, на балконе, работали стройные девчата и юноши, шпаклевали и красили дом. В карманах комбинезонов у девчат виднелись веточки сирени. Скромно стоя в сторонке, они молча смотрели на Михаила Александровича.
— Ну, не будем их смущать, — сказал Шолохов, и мы прошли в небольшую комнату, где он работает и отдыхает.
— Как сын? — вдруг спросил Козловского Михаил Александрович.
— Осталось тринадцать лет до того срока, когда он будет читать «Тихий Дон», надписанный вами.
Шолохов улыбнулся.
— Память у тебя хорошая.
Три года назад Михаил Александрович надписал одну из книг маленькому сыну Козловского. «Николаю Николаевичу Козловскому-младшему. Автограф в будущее. Читать через 16 лет. Обнимаю, желаю счастья. М. Шолохов. 9.IV.1972. Вешенская».
— Ну, а теперь пошли на природу, — сказал Шолохов, и мы снова спустились на широкий двор, где высоко шумели молодые тополя и дубки.
— Это все Миша сажал, сын Миша, — тепло проговорила Мария Петровна, смотря на рослые зеленые дубки, окружавшие дом, — пятнадцать лет назад сын посадил их, и вон они какие. Он так любит все это… Все живое любит.
И снова мы прощались с Марией Петровной и Михаилом Александровичем, все у того же широкого крыльца, у тех же стершихся ступенек. Они тепло улыбались нам вслед.
А еще через час над зеленым полем базковского аэродрома появилась желтокрылая «Морава», коротко пробежала по полю и остановилась возле нас. На траву спустился летчик Акопов.
— Можно лететь? — спросил он почти по-военному.
Да, лететь было можно. Лететь с каким-то особым, щемящим чувством радости от этих двух неторопливых и немногословных встреч в доме Михаила Александровича. Все последние годы, каждую весну, мы встречались с ним здесь, на его родной земле, на земле, которая, как мать, питала своего верного сына, давая ему силу и прозорливость, вдохновляла и направляла его талант на новые свершения.
Еще раз, уже сверху, мы увидели цветущие сады Вешенской, песчаные и крутые берега Дона, его излучины и повороты, а затем самолет пошел над полями и оврагами, садами и колхозными фермами, над всей этой щедрой, поющей, весенней донской землей.
На кипучей, шумной московской площади стоит памятник Владимиру Маяковскому. Памятник не академический, нет в нем присущей некоторым скульптурным произведениям меланхолической грусти. Александр Кибальников изобразил поэта словно бы продолжающим шагать по московским площадям и улицам уверенной походкой хозяина жизни. В ясные дни, на рассвете или когда на крыши домов опускается солнце, памятник озарен живым розовато-золотистым светом, и кажется, Маяковский взгромоздился на камень, чтобы могучим голосом провозгласить:
По правую руку от Маяковского в театре идут его пьесы. По левую — в дни революционных праздников на фасаде здания появляются слова:
Жизнь продолжается. Маяковский живет. Живет каждой строчкой своих стихов, живет, потому что годы Советской власти — и те, что уже прошли в трудах и борениях, и те, что идут сейчас, — время Маяковского.
Е. Т. Кабаченко из Ставрополя в письме в редакцию «Огонька» писал: «Мы, читатели, чья юность наступила в ту пору, когда поэзия Владимира Маяковского шествовала по нашей стране, сам поэт выступал перед читателями и рабочими в различных городах: Харькове, Краснодаре, Пятигорске…
В годы Великой Отечественной войны стихи Владимира Маяковского сопутствовали нам в битве за Кавказ, в боях на Висле и у стен Берлина. Я писал об этом в газете «За советскую Родину», в которой нес в годы войны службу. Но это дела теперь уже давно минувших лет. Мне сейчас очень трудно выразить все, что я думаю о судьбе Владимира Маяковского. Но кратко скажу, что те же «силы», которые укоротили годы жизни поэта, кое-где и сейчас отравляют хорошее творческое настроение порядочным людям…
Каждому из мало-мальски осведомленных людей, любящих советскую литературу, известно, что у поэта Владимира Маяковского был подвиг, была
Всегда помнятся словно на камне выбитые слова поэта:
Наплевать! Но памятник творцу этих строк высится в центре Москвы, вне зависимости от иронического отношения поэта к такого рода увековечиванию его жизни. Главное, что Маяковскому и многим похожим на него людям других, более прозаических профессий, отдавшим жизнь за родину, вечным памятником является построенный в боях социализм. Надо было быть ленинцем, провидцем и великим оптимистом, чтобы во вступлении к оставшейся ненаписанной поэме «Во весь голос» так необыкновенно просто и точно провозгласить видимый поэтом построенный в боях социализм. Поэмой является сама жизнь Владимира Маяковского, прожитая во весь голос.
У Маяковского, на первый взгляд, было мало друзей… Но это только кажется, только на первый взгляд. На самом деле у поэта были тысячи тысяч друзей. Для них он жил, писал, к ним обращался стихами и прозой. К ним, прорвав громаду лет, пришла поэзия Маяковского, пришла к тем, кто теперь может только читать Маяковского и что-либо написанное о Маяковском.
Немало за последние годы в литературе нанесено всяческих модных поэтических поветрий, вольно или невольно пытавшихся отодвинуть прямую и честную поэзию Маяковского на задний план, изобразить Маяковского и его поэзию отжившими. Те, о которых поэт обобщенно говорил, как о желающих «отдохнуть у тихой речки», не вывелись и ныне. И временами они становились до невозможности надоедливыми. Этому в большой степени способствовали и различные воспоминания, представляющие в кривом зеркале жизнь Маяковского. Но советские читатели умеют отличать правду от неправды. Думается, абсолютно прав москвич инженер-экономист Р. Б. Гуськов, в своем письме в редакцию «Огонька» написавший следующее: «Хорошо, что накануне 75-летия со дня рождения великого поэта нашей страны начат принципиальный партийный разговор о самом сложном и трагическом периоде в жизни В. Маяковского. Хотелось бы, чтобы этот разговор был продолжен, так как во многом неясны мотивы, приведшие к трагической развязке 14 апреля 1930 года.
Как, например, понять брошенную в мемуарах И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь» фразу о том, что жизнь Маяковского «разбилась о поэзию»?
А журнал «Новый мир» (№ 1 за 1967 год) опубликовал воспоминания Б. Пастернака «Люди и положения», в которых личность великого поэта революции представлена в явно искаженном свете. Пастернак пишет: «Мне кажется, Маяковский застрелился из гордости, оттого, что он осудил что-то в себе или около себя, с чем не могло мириться его самолюбие».
Вообще страницы воспоминаний Пастернака, посвященные В. Маяковскому, нельзя читать без чувства глубокого возмущения несмотря на весь их субъективизм.
И самое обидное, что эти воспоминания, напечатанные в одном из наших ведущих литературных журналов, остались без внимания критики».
Да, действительно записки Б. Пастернака остались в печати словно бы незамеченными. Видимо, объяснить это можно только тем, что самого автора столь субъективистских записок ко времени их опубликования уже не было в живых. Но следовало ли публиковать их, заведомо зная, насколько они ошибочны и порой, как ни грустно об этом писать, злобны? Возможно, сам Б. Пастернак воздержался бы от их публикации, перечитав их и разобравшись в том, что они компрометируют не столько Маяковского, сколько самого Пастернака? Во всяком случае, нам неизвестны попытки Б. Пастернака публикации записок о Маяковском при своей жизни.
Но правда живуча. Правда может какое-то время находиться под спудом, а все же потом прорвется.
Такой правдой является сама жизнь и поэзия Маяковского. Публикация в «Огоньке» статей «Любовь поэта» и «Трагедия поэта» вызвала большой приток писем, свидетельствующих о том, что Маяковский дорог для всех поколений советских читателей. Нет никакой возможности приводить все письма читателей, отозвавшихся на публикации, пролившие новый свет на жизнь и творчество Владимира Маяковского, но и не привести хотя бы некоторые из них тоже невозможно.
А. А. Козлов из Челябинска пишет: «Я абитуриент, прожил 21 год и только лет пять назад открыл для себя Маяковского. Не понимаю, как мог раньше не понимать и не любить его, не восхищаться этим железным поэтом и гражданином. Но до сих пор я даже не подозревал и не догадывался, сколько было врагов у моего любимейшего поэта, сколько самоотверженной убежденности и воли нужно было ему, преданнейшему народу и революции поэту, чтобы служить своему же народу. И тем сильнее мой гнев и возмущение против тех, кто, может быть, и послужил причиной настоящей гибели Маяковского, а потом лицемерно выискивал удобную версию его смерти. Теперь эта «бездарнейшая погань» не смеет и голоса подать против него: всенародная любовь и признание В. В. Маяковского навсегда заставили замолчать их голоса в советской литературе… Имя Владимира Владимировича Маяковского навсегда останется в памяти нашего народа как величайшего поэта советского времени, как выразителя идей своего времени. Его имя стоит рядом с именами Пушкина, Лермонтова и Некрасова. Смело беру на себя ответственность говорить от имени десятков миллионов его почитателей, не многие из них напишут вам, но, прочитав это письмо, они горячо выразят свое одобрение. И, глядя на этот многомиллионный фронт, пусть почувствуют с кое ничтожество те из его хулителей, которые еще живы».
А вот что пишет из Одессы моряк Василий Кузьмич Бирюков: «Маяковский — любимый наш поэт; и мы будем бороться за цели Маяковского, за мир, за коммунизм, как В. В. Маяковский.
В. В. Маяковский — любимый поэт советских людей, он любимый поэт моряков. Он для нас пример, как нужно жить и бороться за победу идей великого В. И. Ленина, за коммунизм».
Любимый поэт моряков… Такой узкой специализации, пожалуй, еще не было в истории поэзии. Но главное в том, что многие, очень многие люди, представляющие очень разные профессии, видят в Маяковском своего поэта.
Офицер В. Колесник из Мурманской области пишет: «Знаю, что как поэт Маяковский жив и будет жить, с каждым днем находя все больше поклонников своего могучего, революционного таланта».
Именно революционного — этим и дорог Владимир Маяковский нашему народу.
А был ли дорог и известен Маяковский нашей молодежи, той молодежи, которая входила в жизнь в горячую пору первых, а еще точней, первой пятилетки?
Очень многие из нас в ту пору, проходили свои университеты на строительстве новых заводов в Сталинграде и Ростове-на-Дону, на Урале и в Донбассе. К нам поэзия Маяковского приходила в чистом виде, не загрязненная мутными пятнами критических выступлений. Но кое-что и у нас осталось в памяти. Помню, осенью 1927 года Маяковский приехал в Ростов-на-Дону. В ту пору я еще учился в седьмом классе, но стихи Маяковского знал, любил и читал на школьных вечерах. Мне посчастливилось, я купил билет на вечер Маяковского. Поэт выступал в Доме Красной Армии. Я сидел совсем близко. Помню, как Маяковский вышел на сцену, снял пиджак, повесил его на стул. Сказал:
— Извините! Я буду работать. Так мне удобней.
Отошел от столика с книжкой стихов в руке к рампе и остановился, внимательно оглядывая зал. Стоял высокий, красивый, в полосатом джемпере. Потом начал читать поэму «Хорошо!». Чтение поэмы часто прерывалось аплодисментами. Закончив чтение, Маяковский сказал:
— А теперь я буду отвечать на записки.
Отвечая, он разговаривал словно бы с каждым сидящим в зале. Одна записка была оскорбительной. Он зачитал ее и спросил:
— Кто писал? Может, у этого человека найдется мужество выйти на сцену и объяснить более подробно, что он хотел сказать?
И тогда из зала на сцену выскочил маленький человечек в очках.
— Я… я писал.
— Пожалуйста, я готов объясниться.
Человечек сбивчиво затараторил:
— Вы… вы, Маяковский… вы не поэт… Ваши стихи умрут раньше вас. Это не стихи. Вас забудут. Вы…
Маяковский молча смотрел на человечка, смотрел спокойно, словно со второго этажа на мусорный ящик, потом спросил:
— Все?
— Все… все… — сказал, задыхаясь, человечек. — Ваши стихи никто не понимает, — и направился в зал.
— Стойте! — повелительно сказал Маяковский. — Стойте!
Человечек остановился. Маяковский грозно зарокотал:
— Я не знаю, когда умрут мои стихи… Но знаю другое: вы не умрете… Вас при жизни обольют металлом, и вы будете сами себе памятником. Памятником наглости и пошлости… Над вами будут летать, каркая, вороны и делать то, что делают иногда в полете птицы… И все это будет валиться на вашу голову, на всю вашу фигуру!
Зал разразился хохотом и овациями. Человечек сбежал со сцены и, провожаемый смехом, понесся к выходу… За ним следом поднялась девушка. Маяковский обождал, пока девушка вышла из зала.
— Здесь этот человек сказал, что мои стихи никто не понимает.
— Понимают! Понимают! — послышались возгласы. — Отлично понимают!
— Давайте проголосуем, — сказал Маяковский. — Кто понимает стихи Маяковского, поднимите руки.
В зале поднялись сотни рук.
— Так… Теперь — кто не понимает? В зале поднялось несколько рук.
Маяковский начал считать. «Непонимающих» оказалось пять-шесть.
— Маловато, — серьезно проговорил Маяковский. — Ну, ничего, со временем и вы поймете.
В это время открылась дверь, и в зал вернулась спутница человечка в очках.
Маяковский зааплодировал и сказал:
— Правильно сделали, что вернулись.
— У меня был один номерок на вешалку с тем товарищем… Один номерок…
— Надо выбирать достойных товарищей, когда идешь на литературный вечер, — уже добродушно проговорил Маяковский. — А теперь, поскольку мы выяснили, что большинство собравшихся понимает стихи Маяковского, давайте слушать стихи.
Маяковский продолжал чтение…
Через два года на строительстве завода «Ростсельмаш», где я в ту пору работал слесарем, была создана литературная группа. Мы писали о том, чем жили. Это было горячее время. Мы строили завод. Бывало и так, что работали по две смены, да еще и без выходных дней. Да, наверно, мы не очень разбирались во всех тонкостях поэзии… Но одного советского поэта именно в ту пору знали отлично — это был Владимир Маяковский. И, конечно же, мы старались подражать ему. Сочиняли поэтические лозунги и плакаты, развешивали их в проходной завода, в цехах, над станками — всюду, где только было возможно. Нам хотелось работать так, как работал Маяковский.
…И вдруг 14 апреля 1930 года до «Ростсельмаша» докатилась страшная весть о гибели Маяковского.
В это действительно невозможно было поверить. Все, что делал Маяковский, вся его звонкая сила поэта безраздельно были отданы атакующему классу. Для нас это были черные дни. В стройке боевой, кипучей мы не знали, что сопутствовало жизни поэта. Мы знали тогда только его стихи. Перед нами стоял образ поэта-агитатора, горлана-главаря. Да, собственно, этот образ остался и поныне. Уже много позже, слушая в Москве на различных вечерах выступления тех, кто знал Маяковского близко, кому выпала возможность личного общения с поэтом, слушая эти воспоминания, порой очень хлесткие, остроумные, пересказывавшие, в общем-то, ответы Маяковского на литературных вечерах, я не раз вспоминал вечер в ростовском Доме Красной Армии и, казалось, незначительный эпизод с человечком, пытавшимся оскорбить поэта. И было уже не смешно, а грустно, ибо смешного в этом мало — отбиваться от окололитературных хулиганов, без удержу топтавших честное сердце поэта. Нет, это не были рабочие, не были студенты и рабфаковцы, не были те, кто в ту пору жадно осваивал культуру и литературу. Те, кто был против Маяковского, отлично понимали его поэзию. Но их не устраивала не форма, а содержание. Дело было в идейной направленности его поэзии. И в дальнейшем, в каждом случае, когда содержание произведения не устраивало вполне разбиравшихся в форме и в содержании «ценителей» литературы, они выступали не против содержания, понимая, что это не будет поддержано, а против формы, что более удобно и, с их точки зрения, более целесообразно, ибо дает большой простор для литературно-критического крючкотворства.
Вокруг открыто тенденциозной поэзии Маяковского шла борьба, завуалированная фарисейски соболезнующими вздохами о «потере формы», и особенно наглядно было видно, куда шло направление главного удара. Наносились удары по таким непревзойденным и поныне вершинам, как поэмы «Хорошо!» и «Владимир Ильич Ленин». Ведь известно, что некоторые поэты, формой стиха пытавшиеся следовать поэзии Маяковского, никогда не были подвергнуты столь сокрушительным критическим ударам. Таких ударов не было потому, что содержание их поэзии не поднималось до вершин содержания поэзии Маяковского.
Даже железобетон не выдерживает столь тяжелых ударов. Железобетон разрушается. А Маяковский был человек. А человеку и поэту мешали работать, так как удары шли по позициям, которые всю жизнь отстаивал Маяковский.
Поэтому так понятны думы и чувства читателей, которые и сейчас скорбят о поэте и человеке, считавшем себя заводом, вырабатывавшим счастье. В число многих написавших в редакцию об этом, может, наиболее выразительно написал геолог из Якутска И. И. Куклин: «У нас написано и опубликовано много воспоминаний о поэте, но они повторяют друг друга, вместо того чтобы дополнять. Слишком много «близких друзей» развелось у поэта через двадцать — тридцать лет после его смерти.
Пора снять с поэта многопудовую бронзу, отодвинуть «гром» «трибуна» — показать человека «из мяса всего», показать его нежную, человеколюбивую душу.
Мы в долгу перед памятью поэта. Мы разделяли его на части: принимали одно и отбрасывали другое. Ему уже не больно — больно памяти о нем. Он хотел, чтобы его восприняли и поняли целиком. Он тяжело переживал, что его не всегда понимали при жизни. Он не хотел быть ни бронзовым, ни трибуном. Он хотел, чтобы в нем видели человека.
В том и заключается его трагедия, что очень чувствительна и легко ранима была душа, а многие этого не понимали, не хотели понимать.
В том и заключается его жизненная сила, гигантская сила, что он был
Кто видел всю глубину его души? Разве только мать, сестры, близкие друзья да еще немногие люди.
Маяковский требовал признания талантливых поэтов при их жизни, требовал просто
Таким я вижу Маяковского и хочу, чтобы многие его увидели, особенно молодежь. Увидели бы его красоту
К сожалению, этого не понимали многие критики и те люди, кто неизвестно по какому праву пытался присвоить монопольное право на владение памятью и бесценным литературным наследством Владимира Маяковского.
Жизнь любого человека сложна. Человек не живет по заранее спланированной схеме. У одних жизнь бывает проще и ясней, у других пересекается многими, подчас трагическими событиями. Жизнь большого, великого поэта, его творчество не могут принадлежать отдельным людям. Долгие годы неприятно было смотреть, как некоторые люди пытались любыми способами закрепить свои «права» на творчество Маяковского, узурпировать каждую строчку, каждое стихотворение поэта, обратив это узурпирование в свою пользу, любую — моральную или материальную.
Маяковский был суров и бескомпромиссен со своими идейными противниками, где бы это ни было — на вечерах, дискуссиях, в статьях, стихах и пьесах, но Маяковский был добр и доверчив к людям. Он был бесконечно нежен к своей матери Александре Алексеевне, удивительно скромному человеку, к сестрам Ольге и Людмиле. Но он был добр и к тем, кто, словно бы заботясь о нем, пытался отодвинуть его от жизни, связать цепким, нелегким бытом. Что же, он был человек, и ничто человеческое не было ему чуждо…
Можно только удивляться его мужеству, его поэтическому подвигу, совершаемому каждодневно, в обстановке, когда литературные шавки буквально висели на нем, терзая его в клочья. Но он был предан революции, предан делу Коммунистической партии, предан строительству социализма.
писал Маяковский, поэтически открывая миру неповторимый образ Владимира Ильича Ленина.
В этой поэме первым словом было «время». Маяковский очень хорошо понимал и чувствовал время, время Советской власти. Он был в центре своего времени, он сжился с ним, чувствовал себя его хозяином, потому что это было время Маяковского. Поэтому Маяковский и принадлежит советскому времени, он неотделим от него. Маяковский весь, все сто томов его партийных книжек принадлежат нашему народу, с которым он мерз и голодал, с которым привык смотреть на буржуев свысока.
С этого «высока», раз и навсегда определив свое место в жизни, он без каких-либо компромиссов мог воскликнуть: «Тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас».
Поэтому Маяковский принадлежит Коммунистической партии и своей родине, которой отдал свой потрясающий по яркости и самобытности поэтический талант.
Поэтому Маяковский и его поэзия принадлежат мировому революционному движению, всем пяти материкам, где на множестве языков звучат его стихи.
Смешно сказать, в то время, когда некоторые критики объявляли Маяковского «непонятным», его стихи уже переводились и читались в десятках стран.
Маяковский хотел, чтобы к штыку приравняли перо. Его перо, его поэзия стали действенным оружием в борьбе за революционное преобразование мира.
Время Маяковского вечно, потому что он выражал самые передовые идеи нашего века, идеи революции, идеи коммунизма.
Наши! Да, для Маяковского те, кто умирал на штурмах старого мира, всегда были наши. Он и на это был готов — на смерть своих стихов. Но здесь поэт уже не властен. Стихи Маяковского в строю, весь его строчечный фронт, каждое слово поэта.
Нет, Маяковский не был одинок! Может быть, он и не всегда знал об этом. И в годы его жизни миллионы людей учились советскому патриотизму по стихам поэта.
И сейчас, как свидетельствует жизнь, поэзия Маяковского близка и дорога поколениям последнего времени.
Поэзия Маяковского жила, и вечно будет жить, как живет и вечно будет жить имя великого поэта.
Только надо навсегда очистить память поэта от всего случайного, наносного, от недобросовестных попыток монополизировать его наследие. Это надо сделать всюду — и в первую очередь в изданиях поэта. В многочисленных комментариях некоторых изданий читатель иногда узнавал не столько о жизни самого поэта и его творчестве, сколько о частностях и зряшних пустяках из жизни других людей. Всяческие ракушки, прилипшие по океанскому ходу жизни поэта, должны навсегда отвалиться.
Поэзия Маяковского является национальным достоянием нашего народа, его неотъемлемой собственностью, поэтому творчество и жизнь поэта должны быть исследованы скрупулезно, объективно и полностью избавлены от случайных и вкусовых домыслов. Думается, что в результате такой работы могла бы стать наиболее полная, популярно написанная книга о жизни и творчестве поэта.
…Маяковский стоит, добрый и великий, на площади своего имени, пристально всматриваясь в лица своих потомков.
А рядом течет, бурлит, как океан, воспетая им жизнь.
Выступая на Втором съезде писателей СССР, Александр Петрович Довженко говорил о том, что скоро наши люди выйдут в космос и достигнут далеких планет.
Индивидуумы, не связанные с научной фантастикой, не очень серьезно приняли речь писателя и кинорежиссера. Помнится, один мой коллега по перу, весьма земной человек, если и думающий о сферах, так только о тех, что в пределах его досягаемости, воскликнул: «Ну, конечно, Довженко всегда куда-то заносит! Его послушать, так у нас сплошной ренессанс в науке и технике. Лучше бы он тщательней присматривался к тому, что происходит на земле».
Нигилизм, уже тогда пробивавший надпочвенный слой земли, только начинал свое шумное шествие.
Коллега мой был не то чтобы законченный нигилист. В те дни он только пробовал себя на данном направлении, проверял, можно ли жить и утвердиться на этой зыбкой почве.
Известно, куда «занесло» нашу, космическую науку. Об этом свидетельствуют вымпелы СССР, доставленные нашими летающими конструкциями на Луну и Венеру.
Александр Довженко видел не только вдаль, но и очень высоко. Вместе с тем он отлично видел и дела земные. Его точный художнический взгляд бескомпромиссно различал все, что происходит на земле. Именно это и запечатлевало его никогда не лгавшее перо. В те дни, когда ему было трудно (а ему бывало трудно), он словно бы замыкался, молчал, впитывал в себя то, что происходило вокруг него. И не жаловался. У него было удивительное понимание «модных» явлений. Можно только представить, сколько осталось не написанным и не воспроизведенным на экране из-за того, что смерть оборвала его жизнь. Но и то, что осталось, является очень ценным наследством не только в кинематографии, но и в литературе. Довженко отлично разбирался в земных делах и мог, да и не только теоретически мог, но и делал это, отобрать главное от третьестепенного. Он с презрением отбрасывал мелкие пакости, которые жизнь услужливо совала ему в руки: людей много, среди них немало мечущихся мещан, готовых за чечевичную похлебку без всякого сожаления отдать и то, к чему они, собственно, и не были причастны, — героическое прошлое нашего народа, не только в прошедших столетиях, но и недавнее прошлое, ратный подвиг советских народов в последнюю, очень тяжелую для нас войну.
Удивительное сочетание конкретного и эпического видения мира всегда было свойственно творчеству Александра Довженко. От «Земли», «Щорса», «Аэрограда» и до последних его работ — именно это обобщенное видение и изображение действительности вывело Довженко в неповторимого, своеобразного мастера.
Довженко нельзя подражать, ему можно только следовать.
Самого мастера уже нет, а картины мастера продолжают появляться, удивляя зрителей монументальностью, высоким драматизмом и очищенной от бытовизма поэзией.
Жена и друг Александра Довженко Юлия Ипполитовна Солнцева удержала в своих руках знамя Довженко. Это она выпустила в свет фильмы по довженковским произведениям. И эти фильмы стоят в одном ряду с тем, что было сделано Александром Довженко при жизни.
И вот новая встреча с Довженко и Юлией Солнцевой. Закончен фильм «Незабываемое», сценарий которого написан по мотивам военных рассказов Довженко. Сюжетную основу фильма составляет история семьи председателя украинского колхоза Петра Чабана. Фильм начинается семейным праздником в семье Чабанов. Широкий стол. Яркое украинское лето. Татьяна, жена Петра Чабана, поднимает чарку и говорит:
— Ой, спасибо вам, дети мои, что увидеть вас всех довелось хоть раз за столько лет… Широким мир стал. Пошли ж вам, боже, счастливую долю да силу в руки, чтоб выполнить свой долг перед миром, чтоб возвеличить землю нашу трудами, чтоб цвела и росла вона…
И в это мгновение страшной силы взрыв потрясает село.
Началась Великая Отечественная война. И уже не на мирном поле, а на полях войны придется исполнять детям Татьяны и Петра Чабанов свой долг, имея силу в руках и веру в своем сердце. Горькие дни отступления придется испытать им, но не согнутся они, не падут ниц перед вражиной. Как потерянная, стоит возле колодца Олеся, затуманенными от горя глазами смотрит, как идут и идут мимо нее, отступая, бойцы нашей армии. Зачерпывает Олеся ковшом студеной колодезной воды, угощает задымленных черным дымом войны солдат. Подходит к колодцу Василь, молодой боец, говорит ему Олеся:
— Слушай, я тебя о чем попрошу… Останься со мной… Скоро ночь… Если можно, слышишь? Я дивчина. Придут немцы завтра или послезавтра… Замучат меня… Пусть будешь ты… Останься!
— Я не могу взять тебя… Я в танке горел под бомбами вчера, — говорит Василь. — Я не герой…
— Ты наш…
— Я отступаю, бегу… Пойми мой стыд!
И все же остается Василь в прибранной украинской хате. Разбрасывает Олеся по полу цветы… И сидят они за столом в чистой хате, сами чистые и простые…
А где-то, приближаясь, слышна грозная песня войны.
И, уже прощаясь на рассвете, говорит Василь:
— Я не забуду тебя, Олеся, дорогая моя… жена. Я никогда не забуду ни тебя, ни твоей хаты, ни криницы под вербами. Я покидаю тебя на нашей земле. Ну, что моя жизнь без тебя?
— Василю? — шепчет Олеся.
— Что ты будешь думать обо мне?
— Я спасаю свой род. Я буду ждать и надеяться. Не опоздай, Василь!
Василь горячо отвечает:
— Я вернусь к тебе. Я вернусь к тебе с армией, закаленный и верный. Я пробьюсь к тебе через все пожары, и доты, и мины, через все на свете! Какая бы ни была — я вернусь к тебе! Пусть будешь ты черная и больная, покалеченная врагом. Пусть поседеешь ты от горя и слез, и побелеет твоя коса, пусть будешь ты рыть против меня немецкие рвы, сажать для врага хлеб под плетьми, ты всегда для меня останешься прекрасной, как и сейчас прекрасна ты!
…И они расстаются. Расстаются, чтобы встретиться уже на том счастливом этапе войны, когда наша армия перешла в наступление.
Расстаются, чтобы встретиться, но уже на пепелище Олесиной хаты, встретиться и снова расстаться, ибо Василь со всей армией шел в наступление.
Я привел столь большой диалог из первой встречи Василя и Олеси, чтобы читатель почувствовал
Большое место в фильме занимает Петро Чабан. Бывший председатель колхоза, он оказался со своими односельчанами на родной земле, занятой немцами. У оккупантов свои заботы: им нужен хлеб, мясо, масло; нужны рабочие руки. Но для этого нужны еще и те, кто служил бы немцам. Найти таких, оказывается, не просто. Никто из села не желает быть старостой. Стоят по пояс в холодной воде селяне под дулами автоматов. Стреляют немецкие солдаты в воздух. Уговаривает офицер Людвиг Крауз — избирайте старосту. Пока уговаривает… И тогда селяне просят Петра Чабана: соглашайся, соглашайся, Петро, иначе погибнем все.
И Петро соглашается… Соглашается, но делает свое дело. В момент, когда должны угнать в Германию двести человек молодежи, он посылает нарочного с письмом к партизанам, чтобы они перехватили молодежь и уничтожили немецкую охрану. Все происходит так, как задумал Петро Чабан. Партизаны уничтожили двести сорок немецких солдат и офицеров. Но Петро Чабан арестован. Его должны казнить. Он гордо говорит Краузу, спрашивающему об уничтоженных врагах:
— Да. Это тоже моя работа.
Последняя ночь в лагере. У проволоки Петро Чабан. К нему пробирается с куском хлеба односельчанка Левчиха. Возле самой проволоки она падает, срезанная автоматной очередью предателя, полицая Заброды, давнего врага Петра Чабана.
Возле проволоки оказывается и Заброда. Он доволен. Он с нетерпением ждет завтрашней казни Чабана.
— Хорошо поет недоля — по себе знаю. Я вот тоже пел по ночам в Сибири. Ох, как еще пел! И откуда только голос брался? Бывало, все люди плачут. Сегодня не мешало бы и тебе затянуть что-нибудь, слышишь? — говорит Заброда Чабану.
— Подай хлеб! — глухо приказывает Чабан.
— Покушать захотелось? Давно пора что-нибудь там перед смертью…
— Ты убил?
Заброда хватает Чабана за грудь.
— Пусти меня!
— Не хрипи!
— Пусти!
— Тихо!
— Пусти… меня… гитлеровский пес! Пусти, псина немецкая! — И оттолкнул Чабан Заброду.
— Запро-сил-ся, гад! Вот вытянут завтра из тебя все жилы, нарежут красных звезд из твоей проклятой шкуры. Сам буду резать! Слышишь! На колени упаду перед офицером — попрошу. Сам… Сам…
— Слушай, враг, ты же человек — подумай!
— Эти слова я тебе говорил, когда ты меня в Сибирь высылал.
— То было наше внутреннее дело, а сейчас родина гибнет… — говорит Чабан.
— А что мне родина?
— Все! Слушай, иуда, нечистая сила, неужели тебя породила земля наша!
— А-а-а!
— Ты подай хлеб! Хлеб подай! Слышишь? Я не буду есть его — я его поцелую!
— Не подам! Не подам! Вот, — истошно кричит Заброда и топчет ногами хлеб. Топчет и в злобе не замечает, как оказывается возле проволоки.
Нечеловеческим усилием Чабан хватает за горло Заброду, рвет проволоку… И душит проволокой иуду.
И вот уже автомат в его руках… И он срезает немецкого офицера… И поднимает заключенных… И они рвут проволоку… Падают под выстрелами, но многие вырываются на свободу, к партизанам. И это снова и снова Довженко. Даже голос Петра Чабана, которого играет Евгений Бондаренко, чем-то очень похожим напоминает чуть хрипловатый голос самого Довженко. Нет возможности ни пересказывать, ни воспроизводить отдельные сцены и эпизоды фильма, ибо весь фильм такой от первых до последних кадров.
Потрясающа по трагической силе история подвига Татьяны Чабан, укрывшей двух тяжело раненных русских летчиков. Все она делала, чтобы выходить их, но обнаружили немецкие солдаты летчиков и вытащили из хаты. Татьяна пытается спасти их, кричит, что они сыновья ее. Она бросается к летчикам, чтобы умереть вместе с ними, но ее отталкивают. «Прощай, матушка! Спасибо!» — говорит один перед смертью. «С такой матерью и умереть не страшно!» — шепчет другой.
Летчиков расстреливают, Татьяну Чабан вешают на дереве возле ее родного дома.
Глубоко, по-своему играет Зинаида Дехтярева роль Татьяны Чабан. «Дети мои», — произносит она последние слова, надевая сама петлю на шею, и бросается вниз. Образ матери — один из самых впечатляющих в фильме. Так же хорошо играют молодые актеры. Чистота, цельность молодых натур удивительно естественны, являются их характером.
Запоминаются в фильме Светлана Кузьмина в трагической роли Христи, Сергей Плотников в роли Заброды и Янис Мелдерис в роли немецкого офицера Людвига Крауза. Да и весь актерский ансамбль, несмотря на то что в нем не так-то уж много известных в кинематографии актерских фамилий, удивительно слажен, образы жизненны, в них нет актерского наигрыша, чрезвычайно опасного для фильмов, где все по жизни, все правда.
Фильм снят вдохновенно. Оператор со всей группой операторов дает зрителям возможность насладиться изумительными пейзажами Украины. Радуют глаз неяркие, словно подернутые трагической дымкой земные картины. Прекрасно сняты эпизоды сражений, в которых не только танковые и артиллерийские бои, но и бережно сохраненная для зрителей психологическая глубина характеров бойцов. А как монументальны последние кадры фильма — колонна Советской Армии, идущей в наступление! Несметна эта колонна в матово поблескивающих под летним солнцем касках. Колонна, словно слитая с землей, с широкой сторожкой степью. Картина суровой правды эпических, действительно незабываемых сражений Великой Отечественной войны.
А теперь о самом главном в этой картине — о режиссерской работе Юлии Солнцевой. Всякий раз, когда мы в последние годы знакомимся с фильмами, созданными Солнцевой на литературном материале, оставленном Александром Довженко, мы невольно удивляемся мужеству, широте диапазона каждого фильма. Иногда, видимо, в порядке поощрения режиссера мы слышим — это
…Да,
К сожалению, у нас все еще носятся по ветру теорийки о том, что героическое начало портит искусство, что важно показать рефлекторную душу
Мне приходилось бывать на военных кладбищах в Берлине, Вене, Белграде, Праге, где похоронены ровесники Василя и Олеси. Приходилось видеть безвестные братские могилы на малопроезжих дорогах Европы. Разве мы можем забыть об этом?
Не пора ли нашему киноискусству, да и не только киноискусству, переходить в решительное наступление?
История Великой Отечественной войны на ее втором, победном, этапе почти еще не тронута.
Человеческой памяти свойственна забывчивость. Что же, одному человеку это простительно, хотя и не всегда. Но искусству, литературе забывчивость непростительна. У нас есть все возможности для того, чтобы напомнить истину тем, кто пытается эту истину утопить в реке времени. Да и не только напомнить, но воздать должное героической истории нашего народа, тем, кто написал эту историю своей горячей кровью, своими жизнями.
Мысли эти рождаются все чаще и чаще и, пожалуй, особенно тогда, когда появляются такие фильмы, как последний
Может быть, редко, смотря кинофильмы, испытываешь желание не только еще и еще раз увидеть недавно виденное, но и услышать глуховатый голос, по первому разу, как тебе показалось, невероятно похожий на голос самого Александра Довженко.
«Как хорошо тут, среди простых людей тружеников, среди песков и виноградных нив. На берегу широкого и глубокого Днепра. И как будто никуда меня не тянет. Трудился бы тут над родною рекою до конца дней моих вместе с народом, строил бы плотины с ним, лечил бы Днепр, каналы б рыл, ставши за руль могучих и разумных машин, что дало мне мое государство. Радовался бы чужой молодости, любви юных, их работе, ссорам и согласию, любовался бы их красивыми детьми и плодами их великих дел и сам бы слился с чистым потом людских сил, творя свое посильное дело».
Звучат «из-за кадра» эти вещие слова, когда-то оставленные на бумаге Александром Довженко, и кажется, что произносит их не спеша, таким неповторимым и особенным голосом. Слова Довженко «из-за кадра» произносит Сергей Бондарчук.
И ты знаешь, конечно, знаешь это и все же не можешь отделаться от впечатления, что говорит сам Александр Довженко.
Но и слушая эти слова, и вдумываясь в смысл каждой плавно льющейся фразы, ты вдруг ловишь себя на том, что есть некое противоречие между произносимыми словами и их содержанием, как бы обращенным в будущее. Ибо слова эти не будущее, а сама жизнь Александра Довженко, жизнь, прожитая именно так, как бы желал Довженко. Для него и для нас это прошедшее, бывшее. Осуществленное всей жизнью прекрасного художника.
И можно только быть благодарным Юлии Ипполитовне Солнцевой, верному другу Довженко и его товарищу по жизни, что она не только воспроизвела задуманные Довженко, но по разным причинам не реализованные при жизни художника «замыслы», но и создала на студии «Мосфильм» монументальную картину «Золотые ворота» о жизни Довженко.
Новый фильм Юлии Солнцевой[2] — это своеобразный документально-художественный очерк с глубокой философской довженковской сердцевиной. В фильме есть и биографическая канва, но не она главное. Главное в фильме — воспроизведение основных положений довженковского восприятия истории мира, его взглядов на искусство, на соотношение искусства и жизни.
«Приготовьте самые чистые краски, художники. Мы будем писать отшумевшую юность свою.
Пересмотрите всех артистов и приведите ко мне артистов красивых и серьезных. Я хочу ощутить в их глазах благородный ум и высокие чувства… Не надо обыденных слов, бытовых телодвижений, правдоподобных подробностей, уберите все пятаки мелких правд. Оставьте только чистое золото правды…» — звучит голос Александра Довженко.
И в это время на экране поднимается декорация «народной школы» из фильма «Щорс». Богунец ведет коня. Бойцы готовят сабли и винтовки. Черная классная доска наполовину закрыта висящими ремнями и патронташами. Шинели, сапоги и папахи…
И снова, как многие годы назад, возникают потрясшие когда-то зрителей кадры из «Щорса». И звучит все тот же глуховатый голос: «Сейчас мы будем вкладывать в уста артистов мысли, которые даже не приснились бы на черниговских равнинах ни героям, ни их потомкам. Целые, быть может, столетия, не призови их к подвигу гром пролетарской революции».
Чистое золото правды… Не медяки мелких «правд». В этом был всегда весь Александр Довженко.
Таким он и выглядит. Таким выглядит и он сам, и все, что сделано им, и все, что воспроизведено в фильме «Золотые ворота».
Перед глазами проходят драматические события прошедших десятилетий, во время которых шло бескомпромиссное сражение за нового человека. Без снисхождения Довженко воспроизводил на экране не только тех, кто своими жизнями, кровью защищал революцию, но и тех, кто противостоял ей, кто пытался со всей идейной убежденностью разрушить, пустить под откос содеянное силой пролетарской революции.
Перед глазами проходят кульминационные эпизоды из фильмов «Земля», «Аэроград», «Арсенал»…
Нет возможности пересказать (да и надо ли?) этот талантливый фильм, потому что он
Мы знаем, что путь Довженко был насыщен борениями мыслей и чувств, не всегда завершенных замыслов, над развитием и совершенствованием которых Довженко работал до последнего дня своей многотрудной, беспокойной жизни. Довженко искал пути к созданию близкой ему по духу, я бы сказал, обобщенной комедии. Он сам говорил: «Великое дело смех и веселье. Когда народу в чем-нибудь трудно, если есть талант, можно сделаться шутом и крутиться перед ним колесом, чтобы развеселить, развлечь его.
Это великая правда, и подлинные художники где-то несут в своих душах эту готовность… Как бы мне хотелось сделать веселую комедию. Ведь в кино, я хорошо помню это, пошел я много лет назад с единственной целью — делать комедийные фильмы». И дальше: «Любовь к комедии — неосуществленная мечта жизни».
В фильме эпизоды не осуществленного при жизни Довженко комедийного фильма «Царь». Все это снято щедрыми мазками, крупным планом, сочно, как и могло быть сделано самим Довженко.
Фильм, созданный Юлией Солнцевой, является впечатляющим памятником Александру Довженко. Уже нет художника, но осталась летопись его трудов и раздумий: фильмы, сценарии, рассказы, сокровенные дневники, из которых возникают черты человека, рожденного в простой украинской хате, всеми корнями связанного со своей землей и своим народом; художника глубоко национального и вместе с тем по духу своему интернационалиста, вложившего в уста любимого им Щорса знаменательные слова: «…Пройдут года, завершится революция, и заживут люди-братья на земле, сколько же сказок о нас перескажут, сколько песен о нас пропоют! Тихими вечерами да зоряными ночами где-нибудь под Черниговом, над прекрасной нашей Десной, будут петь интернациональные хлопцы с дивчинами…»
Восхищаясь созидательным трудом на родной ему земле, причисляя себя к вечным труженикам этой земли, Довженко мечтал о золотых воротах коммунизма: «Юность мечтает выстроить их посреди степи и чтобы сквозь них текли воды Днепра по степям Украины…»
Великий, подвижнический труд Александра Довженко вошел в эти Золотые ворота.
У каждого из нас создается свое собственное впечатление о тех, кто когда-то поразил твое сердце книгой, музыкой, картиной. И, пожалуй, самые сильные впечатления — давние, относящиеся к молодым годам. Если они остались, даже пусть не в деталях или мелких подробностях, а обобщенно, как сгусток эмоций и мыслей, — значит, это было действительно явление не из общего ряда, а самостоятельное, не похожее на другие. У каждого из нас есть такие зароненные в сердце с детства или юности зерна искусства, давшие уже позже зримые плоды образа. Советский кинематограф, что называется, с первых своих шагов оставил в памяти такие явления, прошедшие проверку временем.
Какие бы фильмы я ни смотрел прошедшие десятилетия, а все в зрительной памяти передо мной широкая украинская степь и посреди нее — почти мифическое зрелище — высокоподнятый на носилках сраженный батько Боженко… Или колосья золотого поля, которое вобрало в себя емкое название «Земля». Или два кровных врага, встретившихся для последнего расчета, два старых друга, ставших по разную сторону эпических высот времени, из «Аэрограда». Все они перед глазами, и, кажется, я видел все только вчера, ничто не отделяет меня от этого первого потрясения — ни годы, ни события времени, ни само время. Я не знаю, где я все это видел, в каких условиях, кто был со мной рядом, но виденное помню и ощущаю постоянно.
И, конечно, у меня возникло свое представление о художнике, создавшем эти произведения. Да, да, это неторопливый, мало разговаривающий и много думающий человек. Человек, впитывающий в себя все, что определяет жизнь людей, их страсти, сильные характеры, их привязанность к земле, по которой они привыкли ходить с малолетства, их увлечения и горькие заблуждения, порой приводящие к роковому концу. Он не объективист, не поддается малодушному компромиссу со своей совестью для того, чтобы умалить сильные стороны врага или чрезмерно увеличить образ того, кто ему дорог, в ком есть и частица его собственной души, клокочущей, словно лава. Он романтик, но не витающий над землей, а стоящий на этой грешной и чистой земле плотно, словно навеки прирос к ней. Характеры его героев обобщены и в то же время предельно конкретны, каждый из них имеет свой взгляд и свой голос…
Наверно, к этим выводам приходишь не сразу, особенно если не встречался с этим художником на жизненных дорогах. Но когда б они ни приходили, они приходят. И, переступив рубеж времени, вдруг начинаешь понимать, что все, что ты видел на экране в данном случае, является не просто кинофильмом, но и книгой, и музыкой, и картиной одновременно.
Все эти мысли пришли ко мне не сразу. Годами они формировались в размышлениях о литературе и искусстве. И тот первый миг, когда я увидел Александра Петровича Довженко вблизи, вдруг даже как будто стушевал это огромное впечатление от того, что я ранее видел на экране. Просто сидел за одним из редакционных столов редакции газеты «Известия» седой человек в очках и внимательно читал сверстанную полосу. Он был сосредоточен и не обратил ни малейшего внимания на журналиста в военной форме, заглянувшего в комнату, в которой и этот журналист обычно так же сидел за тем же столом и так же вычитывал свои материалы. Но это было не совсем так же… Что-то напомнило все же один из появившихся в довоенной прессе снимков этого человека. Только до войны лицо его было хотя и серьезным, но не таким сосредоточенным и суровым. И до этой встречи я уже читал на страницах «Известий» выступления Александра Довженко. Читал и удивлялся редкостной компактности мысли, сбитости характеров, своеобразности речи героев Довженко, в эти военные дни как бы переселявшихся с экрана на газетные полосы. Так мы впервые встретились с Александром Петровичем. Я бродил по коридору с влажной еще, только что тиснутой полосой, где стоял какой-то мой материал… И вдруг дверь комнаты открылась, и Довженко вышел в коридор.
— Я занял ваше место? — спросил он глуховатым голосом. — Вот сидел и думал, нет ли чего лишнего в написанном. Каждый раз так… Каждый раз… Пожалуйста, — вдруг сказал Довженко, через открытую дверь указывая на освободившийся стол.
Потом встречи в редакции повторялись неоднократно. Много раз мы выходили вместе на Пушкинскую площадь навстречу снежному ветру — и какое-то расстояние шли рядом, похрустывая сапогами по льдистым в ту пору московским тротуарам. Тогда-то я и узнал о том, что Довженко, прервавший свой режиссерский труд на какой-то срок, тем не менее целиком был погружен в изображение того, о чем он сосредоточенно думал.
— Газета — это тоже экран, — говорил он, — если нет в настоящее время условий заставить своих героев физически двигаться, необходимо дать им возможность так выражать свои мысли, чтобы создавалось впечатление полной жизненной достоверности тех, кому ты на этот раз даешь счастливую возможность выразить и их собственные мысли и, конечно, твои… Мы неотделимы друг от друга. Я должен знать и предугадывать поступки своих героев в зависимости от их образа мыслей.
Навстречу шли прохожие. Изредка мы останавливались, и Довженко, словно бы заметив какую-то необходимую ему подробность, чуть прищурившись, смотрел вдоль мостовой.
Я и сейчас вспоминаю эти, крупные для газеты, полурассказы, полуочерки, а все вместе сплав довженковских размышлений на страницах газеты «Известия». И еще я помню его постоянные рассуждения о земле, которая мать всему, начало жизни, она и добрая, и недобрая в том случае, если ты сам с ней обращаешься грубо, не по-сыновьи…
Потом, уже после войны, появилась кинокартина «Мичурин». Как и все, что создавал Довженко, она рождалась нелегко. Этот волшебник природы, великий селекционер, как бы отрешенный от тягостей обычной жизни, старый человек, неутомимый искатель, Иван Мичурин вдруг обрел земное воплощение среди цветущих садов, половодьем разлившихся на тамбовских просторах. Я несколько раз видел этот фильм и всякий раз уходил потрясенный, как и после всех бессмертных довженковских фильмов; потрясенный величием духа мичуринского характера. Надо было быть истинным и очень земным поэтом, чтобы так крупно и сосредоточенно следить за движениями души, раскрыть эту ищущую душу, одержимость человека и ученого.
Вероятно, это произведение предполагалось не для легкого и шумного успеха. Не знаю, наверное, это очень ассоциативно, но где-то неотступно следовала за тобой мысль о тождественности образа Мичурина и его создателя. Невозможно было отрешиться от мысли, что в этот образ, в сущность этого образа вложена глубоко личная сердцевина, так естественно обращался художник со всем, что составляло основу фильма — любовь ко всему живому, презрение к смерти, гимн вечно развивающейся жизни. Наверно, сохранилось и закрепилось ощущение этой тождественности еще и потому, что в память врезались многие встречи с Александром Петровичем в Подмосковье, в дачном городке писателей Переделкино, где Александр Петрович построил необычную дачу. На краю дороги, оградой своей соприкасаясь с лесом, дом Александра Довженко и Юлии Ипполитовны Солнцевой меньше всего походил на дачу. Деревянный, просторный, с широкими окнами, с невысоким сельским частоколом, он был неотделим от образа самого Довженко. Уже очень скоро небольшой участок, примыкавший к дому, усилиями самого Александра Петровича и Юлии Ипполитовны превратился в цветущий сад. И это не просто эпитет. Сколько яблоневых и сливовых деревьев было высажено руками Довженко!
Совсем седой, неторопливо вышагивал он по просекам рядом с Юлией Ипполитовной, из-под густых бровей неодобрительно поглядывая на участки тех дачников-новоселов, что торопливо очищали территории своих дач от дубов и сосен, чтобы разбить на их месте цветочные клумбы и грядки для клубники.
Увидев как-то по случайности оставшийся безлесным участок Тихона Захаровича Семушкина, чьи немногочисленные книги он глубоко любил, Александр Петрович открыл калитку и зашел к Семушкину.
— Это неправильно, Тихон Захарович, — сказал Довженко.
— Что, Александр Петрович? — удивленно спросил Семушкин.
— Неправильно, что ваша земля, такая благодатная подмосковная земля, пустует.
— А тут вокруг деревьев много, — сказал Семушкин.
— Все равно неправильно… Земля не может пустовать. Люди, живущие на этой земле, не имеют права пренебрегать землей.
— Я подумаю, — растерянно проговорил Семушкин.
— Я уже подумал за вас… Я подарю вам яблони и сливы… А сажать и выращивать их вы будете сами. Вы готовы к этому?
— Готов, Александр Петрович.
— Я очень рад за вас, Тихон Захарович.
…И уже вскоре зацвели на участке Тихона Семушкина плодовые деревья.
Поздней осенью, когда золотая листва дружно летела на лесные просеки и еще теплое солнце заставляло сверкать все вокруг, на этих лесных просеках с непокрытой головой ходил Александр Петрович. Он шел неторопливой походкой, останавливался, словно прислушиваясь к лесному шороху и пенью птиц, потом шел дальше и снова останавливался, и глаза его в эти мгновения блестели какой-то особой глубокой родниковой чистотой. О чем он думал? О себе? О еще несовершенном? Или о том, что уже было сделано?
Его манили широкая степь, просторы: он уезжал к ним и снова возвращался сюда, в подмосковный лес. Больное сердце требовало лесного воздуха, тишины и покоя. Но разве были доступны ему тишина и покой? Разве мог он жить в отрыве от большой, насыщенной до предела исканиями и подвигами жизни?
Кто из нас забудет, что первое слово в нашей литературе о покорении космоса было произнесено Александром Довженко? Не писателями-фантастами, не научными популяризаторами, а именно им, Александром Петровичем, с трибуны Второго съезда писателей!
Когда в Колонном зале Дома Союзов зазвучал его глуховатый голос, кто-то из сидевших рядом делегатов произнес:
— Довженко уже земли мало, тянет в небо.
То ли это было осуждение, то ли удивление, трудно сказать. Но всей своей мудростью глубоко земного человека Довженко сердцем и разумом почувствовал это веление времени, путь человека в космос… И уже потом, когда Юрий Гагарин совершал первый облет земного шара, вспомнились вещие слова Довженко.
Нет, он не был замкнут в себе, не заключен только в свои раздумья, он был пытлив и к работе своих друзей. Какая была для меня неожиданность, когда однажды, на одном из первых спектаклей моей пьесы «Деньги» в Малом театре, я увидел Александра Петровича и Юлию Ипполитовну. Для меня эта драма была в некотором роде особой. Я много ездил по Украине, Дону и Приазовью, прежде чем написал пьесу, в которой, как мне казалось тогда, столкнулись два человеческих начала: общественное и личное. Главные роли в спектакле играли Вера Николаевна Пашенная, Михаил Иванович Жаров, Николай Александрович Анненков — талантливейшие, самобытные актеры русской реалистической школы. Признаюсь, я смутился, увидев Александра Довженко в зрительном зале. Слишком высоким и взыскательным судьей был он для меня.
В антрактах я не подходил к Довженко, не желая вызывать его на оценки пьесы. Но вот окончился спектакль, и уже в фойе я все же, робея, подошел к Александру Петровичу и Юлии Ипполитовне.
— Густо, густо, — сказал Довженко. — Есть противоборства… Конечно, могут некоторые и не понять… Но это сразу, а все в жизни проверяется временем. Спасибо, — проговорил он, чем и ввел меня уже в полное смущение. — И скажите Вере Николаевне, пожалуйста, Шарабаиха — это писано для ее таланта.
— Я и писал эту роль, надеясь, что Веру Николаевну увлечет она.
— Не ошиблись, — сказал Довженко и попрощался.
…Так и остался он в памяти — высокий, седой, сосредоточенный, словно хозяин всего, что рождала и будет рождать земля, шагающий неторопливо по солнечным просекам далеко, далеко…
Ведь мы к сценическому искусству едва ли не самый способнейший в мире народ.
До Островского на небосводе русского театра и драматургии ярко и самостоятельно сияли имена Грибоедова и Гоголя. Герои их были несходны, но при всей несхожести конечный итог размышлений об окружающем их обществе, как это ни странно — но если вдуматься в существо этих размышлений, выраженных в каждом случае по-своему, — был почти тождествен. Чацкий, давая сокрушительную и горькую оценку обществу, выпадал, не вписывался в это общество. Хлестаков прекрасно вписывался, чувствовал в нем себя как рыба в воде, но тем не менее, не претендуя на обобщения, исходя, казалось бы, из случайного опыта, дал не менее уничтожающую характеристику власть имущим провинциального городка, во главе которого находился Городничий. Вспомним, что сказал Николай I после представления «Ревизора»: «Всем досталось, а мне более всех». Позже, у Островского, в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты» появится Глумов. Он окажется в чем-то повыше Хлестакова, и, конечно, он более реалистичен, чем Чацкий. Но злая характеристика, какую он дает обществу, уже ушедшему вперед от Чацкого и Хлестакова, будет по остроте не многим отличаться от того, что вложили в уста своих героев Грибоедов и Гоголь. Только сам Глумов посложней и, пожалуй, поопасней, чем его предшественники. Поопасней потому, что не столь максималист и романтик, как Чацкий, и не столь уж хлюст, как Хлестаков. Поэтому и расставаться с ним его патронам не так-то и хочется. Глумов — на тех же дрожжах, что и они, только при всей его вдруг проявившейся простоте умом повыше и взглядом позорче — видит дальше, чем те, кому поневоле Глумов служить должен. Но это будет позже… До Глумова на русскую сцену с появлением первой пьесы «Банкрот», получившей потом название «Свои люди — сочтемся!», вышли многообразные, тесно переплетенные друг с другом герои, где каждый или через одного плут и стяжатель, где корысть, власть денег подчиняют себе и любовь, и честность, и порядочность. Но путь этой первой обратившей на себя внимание пьесы Островского был нелегок. Написанная в 1849 году, многократно одобренная на читках, она была в марте 1850 года опубликована в журнале «Москвитянин»; Гоголь, присутствуя на одной из читок, весьма одобрительно отозвался о комедии молодого драматурга. А в том же марте, утверждая постановление Бутурлинского комитета о запрещении ставить на сцене эту пьесу, Николай I наложил и свою резолюцию: «Напрасно печатало, играть же запретить». Видимо, тень гоголевского «Ревизора» витала над одной из первых пьес Александра Островского. Так началось мученическое служение драматическому искусству художника, который потом, в итоге потрясающей по трудовому напряжению творческой отдачи всех мыслей и чувств, создаст свой великий, национальный по духу и форме театр.
Нет, и с самого начала это не были забавы человека, познавшего на судебной службе все неприглядные стороны бытия своих будущих героев. Обращаясь к начальнику московской цензуры В. И. Назимову, Островский писал:
«Главным основанием моего труда, главною мыслью, меня побудившею, было: добросовестное обличение порока, лежащее долгом на всяком члене благоустроенного христианского общества, тем более на человеке, чувствующем в себе прямое к тому призвание. Такой человек льстит себя надеждою, что слово горькой истины, облеченное в форму искусства, услышится многими и произведет желанное плодотворное впечатление, как все в сущности правое и по форме изящное… Согласно понятиям моим об изящном, считая комедию лучшею формою к достижению нравственных целей и признавая в себе способность воспроизводить жизнь преимущественно в этой форме, я должен был написать комедию или ничего не написать… Мне хотелось, чтоб именем Подхалюзина публика клеймила порок точно так же, как клеймит она именем Гарпагона, Тартюфа, Недоросля, Хлестакова и других».
Письмо письмом, объяснения объяснениями, но немедленно после резолюции Николая I в секретном отделении канцелярии московского генерал-губернатора заводится «Дело о литераторе Островском», устанавливается секретный жандармский надзор над ним. А вскоре Островский в связи с этим увольняется в отставку.
Нет, не по ковровой дорожке был начат путь драматурга. Только через много лет, уже после колоссального успеха ряда пьес, в том числе пьесы «Бедность не порок», появится на сцене комедия «Свои люди — сочтемся!».
В 1854 году Островский познал счастье художника, идеи и чувства которого нашли горячий отклик у зрителей. На сцене Малого театра 25 января состоялось первое представление комедии «Бедность не порок». Актер и известный рассказчик И. Ф. Горбунов вспоминает: на слова Островского, прозвучавшие со сцены из уст Прова Садовского «Шире дорогу: Любим Торцов идет!» — один из зрителей, учитель русской словесности, воскликнул: «Шире дорогу: правда на сцену пришла. Любим Торцов — правда. Это конец сценическим пейзанам, конец Кукольнику. Воплощенная правда выступила на сцену, и вам, молодые люди, предстоит впереди чрезвычайное множество высоких художественных наслаждений, — приготовьтесь!»
В московскую театральную жизнь вошел художник, целиком насыщенный глубоким чувством, герои которого говорили народным языком; драматург, отлично познавший характеры тех, с кем ему приходилось ежедневно и ежечасно общаться…
Значительно позже, почти на склоне своей творческой жизни, он напишет: «Каждое время имеет свои идеалы, и обязанность каждого честного писателя (во имя вечной правды) разрушать идеалы прошедшего, когда они отжили, опошлились и сделались фальшивыми. Так на моей памяти отжили идеалы Байрона и наши Печорины, теперь отживают идеалы 40-х годов…»
Это чувство — философия времени — сопутствовало Островскому все его нелегкие годы. Именно тогда, когда Островский все больше становился судьбой и внутренней сущностью Малого театра, в самом Малом театре вокруг имени драматурга — а точней, вокруг его драматургии — клокотали страсти и борения; и не так сразу и не скоро он был признан теми, кто сам писал первые страницы славы театра, рожденного как очаг всей новой русской культуры, как первый русский университет всего через полтора года после рождения Александра Островского. Даже великий Щепкин не сразу признал его. Уже на склоне лет и не на сцене Малого театра Щепкин сыграл Любима Торцова. Все тот же Горбунов, будучи очевидцем знаменательной встречи, так рассказывал о ней: «В конце своей славной жизни, года за три или за четыре до своей смерти, ветеран-художник протянул руку примирения Любиму Торцову и сыграл его в Нижнем Новгороде. С потоками слез обнял он Островского на литературном утре в четвертой гимназии, где мы все участвовали. Сцена была чувствительная. Не помню слов, какие говорил Щепкин, но помню, что Александр Николаевич очень растрогался.
— Какой счастливый Александр Николаевич! — сказал Садовский, когда мы пошли домой.
— Чем?
— Как чем? Михайло-то Семеныч «приидите поклонимся» ему сделал».
Признали Островского постепенно и другие корифеи Малого театра, проникаясь всепокоряющей правдой его драматургии. Но борьба вокруг драматурга продолжала кипеть. Его пытались втянуть в свои идейные русла разные течения. В ту пору К. Леонтьев — один из реакционных публицистов, критик и ближайший сотрудник катковского «Русского вестника» — писал об Островском: «Демократ, ненавистник монашества и православия, изящного барства».
Впрочем, о том, что вокруг его имени идет борьба, Островский и сам чувствовал отлично. В чем только его не обвиняли! Началось с обвинения в плагиате. Сие «сочинение» было опубликовано в газетах и вызвало ответное письмо Островского на страницах «Современника». В письме же к В. Ф. Коршу, одному из соредакторов «Московских ведомостей», Островский писал: «Наглость литературных башибузуков дошла до того, что мы общими силами, несмотря на разность в убеждениях, должны стараться об искоренении этого зла в русской литературе».
Островский, будучи художником, чутко прислушивающимся к биению народного пульса, не хотел, чтобы его терзали из-за того, что он был
Впрочем, и сам Островский понимал свое истинное место в русской литературе. Находясь в дружеских отношениях с Некрасовым и зная, что поэт тяжело болен, он писал ему: «Дорогой мой Николай Алексеевич, зачем Вы пугаете людей, любящих Вас! Как Вам умирать! С кем же тогда мне идти в литературе? Ведь мы с Вами только двое настоящие народные поэты, мы только двое знаем его, умеем любить его и сердцем чувствовать его нужды без кабинетного западничества и без детского славянофильства. Славянофилы наделали себе деревянных мужичков да и утешаются ими. С куклами можно делать всякие эксперименты, они есть не просят. Чтоб узнать, кто больше любит русский народ, стоит только сравнить Ваш «Мороз» и последнюю книжку А. И. Кошелева»[3].
О том, что такая позиция свыше не одобрялась, свидетельствует и окончание этого письма, которое говорит о чрезвычайно трудном материальном положении драматурга в пору самого высокого расцвета: «Вы скажите Адлербергу, что я 20 лет работаю исключительно для театра, отказавшись от всего, т. е. от службы и прочего, что я написал более 30 пьес (целый народный театр), что я доставил дирекции своими пьесами более миллиона рублей, что я своим чтением и советами образовал многих артистов и всю Московскую труппу и что мне жить нечем, что прошу обеспеченного содержания, такого, какое получают второстепенные артисты, т. е. 6000 рублей с двух театров (по 3000 с театра). Теперь самое время, ждать мне нельзя, я на будущий год могу остаться почти без куска хлеба».
Писалось это в декабре 1869 года, а в ноябре еще в одном письме Некрасову было сказано: «…Пора сделать что-нибудь для Островского, он написал целый русский театр в 30 пьес…»
Да, в эту пору нуждающийся и страждущий великий русский драматург уже создал
Отвечая Некрасову, Островский пишет:
«Чтобы дать отрывок, мне нужно написать целую вещь, вот отчего я замедлил, кроме того, у меня очень много идет времени на обдумыванье и обделку. В последнее время я дошел до крайней нерешительности; обруганный со всех сторон за свою честную деятельность, я хочу быть прав хоть перед своей совестью; я не выпускаю нового произведения до тех пор, пока не уверюсь, что употребил на него все силы, какие у меня есть, а на
Речь шла о пьесе «Трудовой хлеб», напечатанной в том же 1874 году в «Отечественных записках» и поставленной тогда же в Малом и Александрийском театрах.
Хорошо известны прочные дружеские связи Островского с актерами этих двух театров, заложивших фундамент русской реалистической сцены. Как известно, любой театральный коллектив держится на репертуаре. Репертуар — лицо театра. Какие бы ни были найдены «глубины» и новые «ракурсы» режиссурой, если все это происходит на пустом месте, зритель или остается холоден, или в лучшем случае относится ко всем сценическим экспериментам с любопытством уличного зеваки. В пору Островского в смысле экспериментов было туго. Для этого у театральных коллективов просто не было времени. В письме к своему другу, актеру Александрийского театра Ф. А. Бурдину, сетовавшему на недостатки в постановке пьесы «Светит, да не греет», Островский отвечал: «В повторение пьеса прошла гораздо лучше и имела успех, в третий раз пройдет еще лучше и будет иметь успеха еще больше. Такова участь почти всех моих (последних) пьес в Москве: сильных талантов нет, репетиций мало (4, много 5), и пьеса слаживается только к четвертому представлению».
Островский отлично знал театр, дружил со многими актерами, в частности, особенно долго с Провом Садовским. Многие пьесы были написаны им специально для бенефисов крупнейших актеров и актрис. Он хорошо чувствовал сильные стороны актерских дарований и широко пользовался ими, тщательно выписывая те или иные роли. Привыкнув к тому, что драматург покладист и всегда готов идти навстречу просьбам актеров, некоторые из них обращали эту покладистость во зло, пренебрегая общей художественностью спектаклей. У Островского это вызывало в одном случае раздражение, в другом — едкий сарказм. Отвечая тому же Бурдину, переславшему драматургу письмо М. Г. Савиной, где она писала, что роли Евлалии в «Невольницах» и Реневой в «Светит, да не греет» не подходят ей по возрасту, Островский писал: «Роль Евлалии я писал именно для нее; я только ошибся на
Но это были не слишком больно ранящие Островского огорчения. На всем своем пути Островский сталкивался то с запретами пьес, то с пренебрежительным отношением к его драматургии в угоду псевдоисторической или легкой, «французистой» пошловатой продукции.
«Моя вещь не пропущена, а бездна вещей, совершенно никуда не годных, пропускается Комитетом. Что же это значит? Но допустим, что моя вещь слаба (чего допустить никак нельзя), разве мои прежние труды, мои 14 пьес, не ограждают уже меня от строгого приговора! Из всего этого, при самом беспристрастном взгляде, можно вывести только одно заключение и именно явное недоброжелательство ко мне Комитета. За что бы, кажется?» (1861 г.).
«…Всякий труд должен доставить хоть какое-нибудь утешение трудящемуся: труд драматический, не поставленный на сцену, есть труд потерянный, отказом в постановке моей пьесы я навсегда буду лишен возможности видеть одно из самых зрелых и дорогих моих произведений — плод пятнадцатилетней опытности и долговременного изучения источников» (1866 г.). Из письма по поводу постановки пьесы «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский».
«Поверь, что я буду иметь гораздо более уважения, которое я заслужил и которое стою, если развяжусь с театром. Давши театру 25 оригинальных пьес, я не добился, чтобы меня хоть мало отличали от какого-нибудь плохого переводчика. По крайней мере я приобрету себе спокойствие и независимость вместо хлопот и незаслуженного унижения. Современных пьес я писать более не стану, я уж давно занимаюсь русской историей и хочу посвятить себя исключительно ей — буду писать хроники, но не для сцены; на вопрос, отчего я не ставлю своих пьес, я буду отвечать, что они не удобны, я беру форму «Бориса Годунова». Таким образом, постепенно и незаметно я отстану от театра. Об этом моем твердом и непреклонном решении ты не говори никому, я и в Москве никому не объявлял. Театральное начальство может оскорбиться, считая мой поступок протестом (а я просто устал), некоторые любящие меня артисты могут огорчиться; а если будешь молчать, то пройдет год-другой, и дело уладится само собою, без разговоров» (1866 г.).
«Петербургский театр так меня подрезал, что я не знаю, как свести концы с концами. Что у Жулевой не пойдет «Дмитрий Самозванец», я так и ожидал; и в Москве он должен бы идти тоже в бенефис; и отказали по той же причине: нет ни декораций, ни костюмов. Каково положение! Две столицы, и ни в одной из них нельзя поставить русскую историческую или патриотическую пьесу за недостатком костюмов и декораций!
В русских казенных театрах русских костюмов нет! Зато Аверкиеву для пьесы «Смерть Мессалины» разрешен расход в 4000 руб. Пьеса пойдет не более 3—4 раз, а потом всю постановку брось. Хороша экономия!» (1879 г.).
В Москве Островский стал испытывать притеснения от нового управляющего Московских императорских театров В. П. Бегичева. Сочинитель безыдейных водевилей, вроде «Жар-птицы» и «Китайской розы», переводчик и передельщик пошловатых французских пустячков, Бегичев до этого был начальником репертуарной части этих театров. Ему претила драматургия Островского, и он всячески препятствовал постановке его пьес на сцене Малого театра, заполняя репертуар изделиями таких драмоделов-ловкачей, как К. Тарновский, В. Крылов, и им подобных. Островский хотя и не складывал оружия, обращаясь в различные государственные инстанции, но все больше понимал, что государственные, императорские, как тогда они именовались, театры заполняются макулатурой, а художественный цвет Малого театра вынужден или его покидать, или превращаться в жалких марионеток, играющих пошлые роли.
Получив неутешительный ответ на свою записку по поводу создания частных театров как единственной возможности сохранения передового реалистического русского театра, драматург в одном из писем Ф. А. Бурдину пишет: «Цель моей Записки иная: это доказать необходимость частных театров и показать, какими они должны быть, чтобы русское драматическое искусство не глохло. Если я этого достигну, я буду счастлив, тогда можно спокойно доживать свои последние дни и на казенные театры махнуть рукой. От них, по видимости, хорошего ожидать нечего… При Бегичеве театр будет в распоряжении Тарновского и Крылова, а мне придется просить себе хоть маленький балаганчик на стороне».
В последние годы своей трудной жизни Островский, больной и нуждающийся, на собственном опыте познавший зыбкость материального существования драматических писателей, много времени и внимания уделял созданию такой организации, которая могла бы в трудный момент подать писателю руку помощи, удержать от полной нищеты… На создание организации ушло много энергии и сил, но в конце концов такая организация, хотя и очень малоспособная, все же была создана. Кроме этого, Островский, будучи к тому времени председателем Общества русских драматических писателей, неустанно обращался в государственные органы с просьбой утвердить новое положение об оплате авторского вознаграждения драматургов, которое было ничтожно. Но и самое положение, несмотря на его относительную прогрессивность, лишь в самой малой мере могло помочь драматургам зрелого творческого возраста… Именно этим обстоятельством и было вызвано письмо Островского директору императорских театров Всеволожскому, для которого глубоко чуждой была русская реалистическая драматургия. «Не обманывая себя, я могу рассчитывать, если последняя болезнь не убьет меня окончательно, написать еще одну, много — две пьесы, да и то без надежды на прежний успех; значит, все мое материальное обеспечение зависит от пьес, написанных прежде… — писал Островский. — Я работаю 35 лет, написал более 50 оригинальных пьес, из которых ни одна еще не сошла с репертуара; более трети столетия в истории русской драматической литературы назовется моим именем; только одним императорским театрам, не считая частных, я доставил сборов более двух миллионов рублей; нет дня в году, чтобы на нескольких театрах в России не шли мои пьесы, — и я остаюсь с тем, с чем начал, т. е. ни с чем, и впереди у меня одно: быть пенсионером Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым и получать в виде милостыни по 300 р. в год».
И сейчас нельзя спокойно читать эти строки. «Более трети столетия назовется моим именем!..» Написаны слова эти за три с половиной года до смерти драматурга, трезво и без преувеличения оценившего свой колоссальный труд, положенный за десятилетия на создание великого русского театра… Слышать восторги зрителей, получать высочайшую оценку из уст Гоголя, Некрасова, Толстого, Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Добролюбова… Узнать, что пьесы уже переводятся на французский язык, на латышский и армянский и ставятся на сценах этих театров… Быть почитаемым целыми поколениями корифеев русского театра — и идти к последней черте жизни с сознанием, что твоя драматургия держится власть имущими в клетке, заменяется по воле бегичевых и всеволожских всяческими суррогатами. Это было трагическое противоречие, тяжко отражающееся на моральном и физическом состоянии драматурга. Недаром он приходил в ту пору к выводу, что чем хуже, тем лучше… Обращаясь к А. С. Суворину в связи с его статьей «Галерея портретов. Театральные чиновники, артисты и артистки», напечатанной в газете «Новое время», Островский горько писал:
«Мне жаль стало нашего Погожева, мы к нему начали применяться. Его нулевое значение, при настоящей театральной неурядице, даже полезно нашему театру. Теперь, когда в театральном управлении, с самой вершины вплоть до низу, царят неумелость полная, отсутствие сознания ответственности своего положения абсолютное; теперь тот и лучше, кто меньше делает вреда. А от нуля какой же вред? Бывает, конечно, что и нуль заносится, но, по отсутствию содержания в середине, он, при первом асаже́, сейчас же опять принимает свою круглую форму. Когда для драматического искусства наступает безвременье и безлюдье, отсутствие начальника по художественной части еще тем полезно, что оно заставляет талантливых артистов теснее сплотиться, это уже бывало в Московском театре. Солидное и блестящее прошлое, крепкие предания, сознание своей заслуженной привилегированности, величавость, которую сообщает театру прилагательное «императорский», — все это заставляет сплоченную труппу идти прямой, хорошей дорогой без всякого проводника. Но вот беда, когда явится вместо нуля величина отрицательная, т. е. невежественный реформатор с мелкими страстишками самолюбия, зависти и пр., которые чирьями наболели и зудят, явится, окруженный толпою «папочек и мамочек», которые лгут и льстят, и, вместо того чтобы строго служить искусству, все целуются гуртом и поодиночке; тогда уж изящный Аполлон и опрятные музы не могут оставаться в этом притоне амикошонства. Вот чего мы в Москве боимся. А впрочем, твори бог волю свою!»
Стараниями самого Островского и его друзей, понимавших, что положение в Малом театре стало уже абсолютно невозможным — театр катился вниз, — Островский был назначен 1 января 1886 года, за пять месяцев до смерти, на должность заведующего репертуарной частью Московских императорских театров. В письмах к А. Д. Мысовской он писал в ту пору: «После многолетних беспрестанных трудов и тревог я вправе был ожидать от судьбы отдыха, спокойствия, возможности вести безбурную, созерцательную жизнь и пользоваться плодами своей прежней деятельности, но обстоятельства сложились так, что я сам вместо желанного отдыха с не погасшею еще во мне, к моему несчастию, страстностью вновь беру на свои усталые плечи тяжелую, непосильную ношу. Происходит вот что: некогда знаменитый Московский театр в последнее время, видимо, клонится к упадку. Возрождение его стало желанием публики и авторов… Отказываться, по себялюбивым соображениям, от лестного выбора и назначения — не в моем характере; ввиду общего дела, общей пользы я никогда не умел беречь себя».
Это было написано 5 декабря 1885 года, а уже 10 января 1886 года Островский писал: «…Именно в то время, когда я достиг цели стремлений всей моей жизни и когда тут же, с ужасом, ощутил, что взятая мною на себя задача мне уж не по силам. Дали белке за ее верную службу целый воз орехов, да только тогда, когда у нее уж зубов не стало… Я чувствую, что у меня не хватает сил и твердости провести в дело, на пользу родного искусства, те заветные убеждения, которыми я жил, которые составляют мою душу. Это положение глубоко трагическое».
В конце мая того же года, после тяжелейшего приступа грудной жабы, Островский выехал в свою усадьбу, в Щелыково, где буквально на другой же день начал ранее прерванную работу над переводом «Антония и Клеопатры» Шекспира. Но закончить ее не было суждено. От нового припадка грудной жабы Александр Николаевич Островский скончался в своей рабочей комнате…
Безвестный автор в день двадцатилетия драматургической деятельности Островского написал стихи:
Эти прозорливые безыскусственные строки хорошо звучат и сегодня.
Имя Александра Николаевича Островского, его бессмертная драматургия продолжают жить в советском и зарубежном театре. Его пьесы, его герои продолжают волновать и радовать миллионы зрителей, которые сейчас благодаря кино, радио и телевидению имеют возможность в самых далеких уголках слышать и видеть все, что создано славой русского драматургического искусства — великим Островским.
Можно только пожалеть, что иногда современные драматурги и режиссеры пренебрегают и художественным наследием Островского и его вечными уроками театрального искусства: верности народным образам, народной речи, — заменяя порой и то и другое вымученными характерами и тощим телеграфным языком, сводя бесконечно счеты с прошлым и не замечая настоящего и будущего… Но это — дело преходящее. Бывало это и при Островском, бывало и после него. А сейчас и москвичи и все, кто желает побывать под сводами Малого театра и приобщиться к великому русскому драматическому искусству, с почтением останавливаются возле памятника солнцу
Кажется, что Островский словно бы чувствует то, что происходит за прочными стенами, на той сцене, которая вместе с ним, его гигантскими усилиями создала этот театр. Островский словно бы смотрит из-под тяжело нависших каменных бровей на племя младое, незнакомое, бурно текущее мимо него, только изредка тревожась, чтобы в
Идут годы, а он — как страж, как Заведующий репертуаром
Именем великого русского драматурга Александра Николаевича Островского.
Для каждого из нас театр начинался по-своему. И даже, наверно, для каждого — очень издалека. Театр — это святилище, это трибуна мыслей и чувств. Зритель за один вечер проживает порой целую эпоху. Поэтому не случайно для тех, кто переступает порог театра, но не только как зритель, а уже и как автор, как один из главных соучастников театрального представления, порог театра является тем рубежом, переступая который он не только приносит опыт своей жизни в театр, но и сам в какой-то степени растворяется в опыте театра, принимая на свои плечи лучшие традиции данного театрального коллектива с особым, своим, неповторимым почерком.
Что такое для меня был Малый театр? Это не только десятилетия, которые терялись на рубежах различных социальных эпох, это прежде всего тот удивительный коллектив актеров, начинавших еще в начале прошлого века строительство Малого театра; тех, кому посчастливилось играть и создавать образы, рожденные пером, сердцем и мыслью великого Островского. Конечно, ни один театр никогда в истории еще не оставался все время на одном уровне. Бывают свои огромные взлеты, свои потери и свои протори. Не избежал их и Малый театр. Но это, как правило, бывало в те годы, когда на сцену театра по разным каналам пробивалось ремесленное мелкотемье, драматургия, состряпанная руками посторонних не только театру, но и современной жизни людей. И все же это частности.
Именно здесь звучал Островский. Звучал Гоголь, звучал Грибоедов, великие драматурги и мыслители. Здесь начинал Щепкин. Здесь звучали голоса Мочалова и Садовского, Южина и Ленского, голоса Садовской и Ермоловой, Яблочкиной и Пашенной. И тем, кто прошел многие годы вместе с Малым театром, невольно вспоминается все то, как и ты входил в это удивительное здание, у порога которого как бы сумрачно поглядывающий на современников молча сидит Александр Николаевич Островский — вечный страж и хранитель традиций великой русской театральной культуры.
А что значило для еще сравнительно молодого драматурга переступить порог этого театра? Для меня это было очень много. Вторая моя пьеса — после поставленной в Театре имени Моссовета пьесы «В одном городе» — «Московский характер» также была поставлена Юрием Александровичем Завадским и В. Ваниным в Театре имени Моссовета.
Некоторое время назад этот период не больно ответственные за написанное театральные критики пытались изобразить, как сплошной разгул бесконфликтности в драматургии. Это далеко не соответствует истинному положению вещей, ибо в те времена драматургия жила полнокровной жизнью и, в частности, Малый театр являлся средоточием и трибуной лучших советских драматургов, вошедших в историю советского театра своими реалистическими страстными драмами и комедиями, повествующими о днях нашей жизни. Это были пьесы Бориса Лавренева, Леонида Леонова, Бориса Ромашова, Александра Корнейчука, Николая Погодина, Георгия Мдивани… Именно в этот период главный режиссер Малого театра Константин Александрович Зубов и тогдашний директор театра Леонид Евгеньевич Шаповалов обратили внимание на мою пьесу «Московский характер».
Можно было понять все мои волнения, когда однажды я оказался на заседании художественного совета Малого театра и в присутствии корифеев театра читал «Московский характер». Помню, я особенно волновался из-за того, что пьесу мою слушал Леонид Максимович Леонов.
Сейчас уже не имеет значения, кто и как об этой пьесе говорил. Но для истории театра имеет значение, что попала она в руки одного из самых крупных, умных и талантливых режиссеров советского театра Алексея Денисовича Дикого. В моем представлении Алексей Денисович был целой эпохой в театре. Оглядываясь на конец 40-х (криминальных, с точки зрения все тех же критиков) годов, я вспоминаю, как бережно репетировал Дикий «Московский характер». Несколько лет назад в воспоминаниях Дикого я прочел строки об этом. Сейчас только могу пожалеть о том, что сам я в силу своей занятости, пожалуй, робости, не так уж часто находился во время репетиций в Малом театре. Но тогда — и это осталось у меня навсегда — меня особенно волновало, до глубины души, удивительно внимательное отношение Алексея Денисовича к молодому драматургу, к тому, что он написал. Он говорил актерам, которые выражали сомнение по некоторым моментам в пьесе: «Как можете вы так говорить, ведь автор это принес из жизни. Вы знаете, где эта жизнь?»
А жизнь была рядом. Если б я не был в ту пору так тесно связан с коллективом комбината «Трехгорная мануфактура», то я, вероятно, никогда не написал бы образы ни председателя фабкома Гриневой, ни ее мужа Потапова, ни секретаря районного комитета партии Полозовой. Актеры Малого театра ездили на Трехгорку, были в цехах, беседовали с ткачихами, с партийными и профсоюзными работниками.
Сейчас я все это вспоминаю, как один из интереснейших эпизодов жизни и драматурга и самого театра. Где бы потом ни шла эта пьеса, у меня всегда были перед глазами образы, которые создали Елена Гоголева, Елена Шатрова, Елизавета Солодова, Александра Сальникова, весь мужской состав этого спектакля.
Не могу не вспомнить и удивительную работу Бабочкина, который поставил на сцене Малого театра одну из серьезных для меня работ — драму «Деньги».
И снова была читка в театре — величайший экзамен для драматурга. Когда я читал эту пьесу, все мне казалось, что сидевшая в первом ряду Вера Николаевна Пашенная недовольна тем, что я читаю. А один из центральных образов этой пьесы я писал словно бы примериваясь на нее — образ Шарабаихи, стяжательницы, цепко хватающейся за все, что можно прибрать к своим рукам. Мне все казалось, что не нравится Вере Николаевне, что я читаю. Я терял нить во время читки из-за этого. Потом, когда кончил чтение, она одной из первых взяла слово и сказала добрые слова в адрес пьесы. И, конечно же, я всегда буду помнить Веру Николаевну Пашенную, которая в какой-то степени для меня являлась связующим звеном от героинь, которых она играла в пьесах Островского. Это, безусловно, не Кабаниха из «Грозы», но все же где-то оттуда идущие черты уже на более мелкой основе, лишенной тех возможностей, которые кабанихам давал XIX век. Сейчас, в наше время, жадные щупальцы собственности, желающие все прибрать к своим рукам, еще существуют. Я помню этот спектакль, и всегда буду благодарен Малому театру и тем, кто играл в этой пьесе — Михаилу Жарову, Николаю Анненкову, Евгению Матвееву, Виктору Шарлахову, Михаилу Новохижину. И конечно же, снова Елизавете Солодовой, которая так удивительно, проникновенно играла одну из моих любимых женских ролей — роль Александры.
Наверное, каждый из нас имеет полное право вспоминать не просто театр, а именно себя, как драматурга, связанного с ним. Поэтому я и вспоминаю таких превосходных актеров, как Максим Максимович Штраух и Евдокия Дмитриевна Турчанинова, игравших в моей пьесе «Иначе жить нельзя». И именно там, во время спектакля, прекраснейший немецкий поэт Иоганнес Бехер, посмотревший мою пьесу, написанную в результате поездки в Германскую Демократическую Республику и знакомства со сталелитейным заводом Максхюте, сказал, что я нашел правильные черты в образе старого немца Штольца.
А как же я могу не вспомнить блестящего актера, каким является Евгений Велихов, создавшего в «Эмигрантах» центральный образ Ряжских? Или Бориса Горбатова, с полной отдачей сыгравшего роль власовца Дзюбина? В каждом спектакле есть свои для меня добрые воспоминания. Таким был и спектакль «Сын». Центральный образ в этом спектакле, Михаила Платонова, играл превосходный актер Павлов.
Когда-то мы с Игорем Владимировичем Ильинским — великолепным актером и режиссером — выпустили, может быть, не самую мою лучшую пьесу «Честность». По истечении долгого времени ты понимаешь какие-то свои промахи, да у кого-их не было и нет? Но я снова возвращаюсь к этой пьесе, потому что для меня именно в ней состоялась вторая встреча с Верой Николаевной Пашенной.
Каждый из нас приносит Малому театру и свои благодарности, и свои восторги, и не может не помнить его лучшие спектакли. В частности, спектакли, поставленные во время празднования юбилея Островского. Здесь — и «Лес» Игоря Ильинского, и «Гроза» Бориса Бабочкина. Да и весь репертуар Островского заполняет каждый раз наши сердца гордостью за Малый театр и за тех, кто продолжает работать в нем. Я вспоминаю живущий поныне спектакль «Власть тьмы», который многие годы тому назад создал Борис Равенских и который продолжает жить и радовать любителей театрального искусства.
И вдруг откуда-то уже очень издалека приходит на память «Порт-Артур», когда-то прекрасно поставленный Константином Александровичем Зубовым, который мог блистать и в «Порт-Артуре», и в «Пигмалионе», и в других спектаклях.
Во все времена Малый театр всегда был общественной трибуной, с его сцены звучали самые передовые идеи, показывались передовые люди, ставились самые сложные и самые острые проблемы современности. Ему противопоказаны полушепот, полутона, полумысли, полудраматургия. И хочется пожелать Малому театру оставаться высокой трибуной общественной жизни и общественной мысли.
Обычно после того как драматург решил обрадовать человечество новым произведением для сцены, он пишет два слова: действующие лица. Может быть, у него еще нет и названия пьесы, но эти два магических слова как бы завораживают и самого драматурга, и тех, кому потом (если пьесе суждено появиться на сцене) следует отнестись к этим двум словам с полным доверием. Я еще не встречал пьесы, в которой было бы после ее названия написано: «бездействующие лица». Хотя пьесы с бездействующими лицами время от времени встречаются и даже находят доступ на нашу сцену, ибо пути господни, как говорят, неисповедимы. Поэтому, возможно, следует и нам в сотый, а может быть, в стотысячный раз еще и еще раз обратить свое внимание на эти два необходимых для каждой пьесы слова: действующие лица.
Где, при каких обстоятельствах, в какое время? Существует ли и поныне классическая триада: единство времени, места и действия? Или она уже рассыпалась, как прах? Как рассыпалась? Чьими усилиями? Нужна ли она, эта триада, или само время настолько динамично, что никакие триады не могут уже удержать ни драматурга, ни театры на тех классических, а порой и ложноклассических традициях, которые, как ни странно, при постановке именно тех, старых пьес вдруг снова начинают играть и звучать в полную силу, с полной отдачей, к удовольствию зрителей. Как все это сочетать? И откуда брать начало всех начал? Каждый из нас прошел свою школу, свой университет драматургии. Для меня самыми близкими, самыми увлекательными драматургами были Шекспир и Островский. Кажется, очень разные драматурги. Но странное дело: такие популярные и в наше время, такие современные и в наши горячие дни!
Школа советской драматургии. В разное время она впечатляла по-своему. Конечно же, альфой и омегой советской драматургии была и осталась «Любовь Яровая» Константина Тренева. Собственно, в этой пьесе, как ни в какой другой, впервые появились полнокровные действующие лица — участники гражданской войны. Когда-то познакомившись с ними, мы помним их по настоящее время. И саму Любовь Яровую, и Швандю, и белогвардейского офицера Ярового. Они действовали каждый по-своему. Каждый в типичных для него обстоятельствах. Каждый согласно своему мировоззрению и своему характеру.
Говоря о «Любови Яровой», мы помним и «Оптимистическую трагедию» Всеволода Вишневского, пьесу, тоже продолжающую свою сценическую жизнь по настоящее время. Помним первые пьесы Николая Погодина, герои которого были в полном смысле действующими лицами. Сама действительность, эпоха первых пятилеток, подсказывала драматургу героев, с которыми он сначала встречался как журналист, а уже затем как театральный писатель.
Драматургией действия, активного идеологического воздействия была и остается драматургия Александра Корнейчука. И первая его пьеса, первый зачин — «Гибель эскадры», эта романтическая, но утвердившаяся на реалистической основе драма, в которой
Я никогда не забуду позднюю весну 1942 года. Украина в огне. Город Старобельск. Там я впервые еще издалека, не будучи знакомым, увидел Александра Корнейчука и Ванду Василевскую. Они были вместе в ту пору в прифронтовой полосе, в штабе Южного фронта. Оба в военной форме. Здесь было горячее место: громыхали бои, ночами в воздухе висели вражеские осветительные ракеты. Неподалеку был Донец, его крутые берега, памятник Артему, стоящий над Донцом. Это был Южный фронт… А потом, сравнительно скоро, появился «Фронт», пьеса, в которой со всей прямотой и партийной честностью драматурга был поставлен вопрос о том, что воевать с таким изощренным и безжалостным врагом, каким являлся немецкий фашизм, воевать по старинке нельзя, это смертельно опасно для Отечества. Так появился Горлов, появился Огнев и целая плеяда других героев этой пьесы, вызвавшая и поддержку, и восторг, с одной стороны, и раздраженность, с другой. В ней, впрочем, как и всегда у Корнейчука, герои действовали в полную меру своих убеждений.
Не могу не продолжить свою мысль, говоря о характерах, потому что для меня, кроме всей остальной драматургии Корнейчука, существуют три точно связанные между собой драмы, начиная от «Гибели эскадры» через «Фронт» к «Памяти сердца».
Пьесы разных времен, разных темпераментов и, естественно, разных характеров. Но какими бы они внешне ни были разными, соединял их внимательный взгляд драматурга, который проникал в самые глубинные явления того времени, о котором он писал.
Если перебирать в памяти события прошедших лет, то невольно всегда возникают события и давние, и более близкие, только нужно уметь их отобрать так, как сама жизнь распределяет свои симпатии и антипатии в соответствии с мировоззрением автора.
Когда-то в самом конце 20-х и начале 30-х годов я работал на строительстве завода «Ростсельмаш» сначала чернорабочим, потом слесарем и фрезеровщиком. Пять лет было отдано прохождению этого самого превосходного университета жизни. Как-то я всегда жалел о том, что вот не написал пьесу о тех горячих и страстных днях строительства. Жалел, забыв о том, что такую пьесу я однажды написал в возрасте двадцати лет. Была она посвящена строительству и пуску завода «Ростсельмаш». Тогда мной безраздельно владели пьесы Всеволода Вишневского. На заводе был ТРАМ. Какой-то период я руководил им, и написал, и поставил свое сочинение, не имея ни театрального образования, ни, конечно, опыта в драматургии, то, что называется, обладая уровнем подготовительного класса художественной самодеятельности.
Конечно, ни как драматург, ни как режиссер испытания я не выдержал… Да иначе и не могло быть.
Потом прошло много лет, война, гибель друзей, всяческие потери и приобретения, и я, в общем-то не терявший связи с заводом, вдруг снова оказался очень близок к нему. Секретарь парткома «Ростсельмаша» Михаил Петрович Бойко сумел подобрать какие-то особые «ключики», чтобы снова привлечь в цехи для встреч с молодежью завода одного из тех, кто когда-то этот самый завод строил не на словах, а на деле.
И вот свое 60-летие, свой праздник, поэт отмечает на заводе, в том самом цехе комбайнов, из которого он ушел почти сорок лет назад. В этом было что-то особое, какое-то погашение долга писателем перед родным заводом. Теперь уже не только поэт, но и драматург начинает входить в существо очень сложных заводских явлений, в ответственнейший момент перехода от одной марки комбайна «СК-4» к другой — «СК-5», мучительного процесса еще и потому, что конвейер в это время не останавливался, а новый комбайн возникал, постепенно меняясь по узлам. И наконец настал тот самый день, когда с конвейера вышел уже совершенно новый, со всеми новыми узлами комбайн «СК-5». Конечно, это была только внешняя сторона процесса, но при знакомстве даже с внешней стороной я волей-неволей начинал замечать и то, что происходило на самом заводе с его неминуемыми конфликтами, которые возникали и должны были возникнуть от разности понимания явлений, от разности характеров, от разности восприятия жизни героями, действующими в жизни лицами.
Когда-то в советской драматургии был один довольно типичный, наезженный конфликт: разногласия, доходящие до полного неприятия друг друга, между секретарем парткома и директором завода. Возможно, и в данном случае кое-что было и похожее на то старое. И все же это был совсем иной случай, совсем новое положение, рожденное иным временем. И перед директором, и перед секретарем парткома, и перед всем коллективом завода стояли уже совсем другие, для всех единые задачи — освоение новой марки машины, техническая реконструкция завода. Здесь проявлялись характеры людей, действующих в иной исторической обстановке и, внешне во всяком случае, с полным уважением друг к другу. Все стало сложнее, потому что все сложнее стало в производстве, поднялся уровень восприятия жизни, сказался подлинный демократизм нашей жизни, начиная входить в самую сердцевину нашего бытия.
Это, собственно, и явилось толчком того, что дало мне возможность написать пьесу «Власть».
Действующие лица… Так незаметно для нас из жизни переходят они в пьесу, а затем уже на сцену театра. До сих пор удивляюсь я некоторым театрам, которые, словно бы оберегая драматурга, желают удержать его от якобы излишних резкостей, произносимых героями драмы. Так, при постановке пьесы «Власть» в одном из театров меня уверяли, что не мог директор завода сказать секретарю парткома, что он не любит людей, а любит лишь технику. Не может, и все тут! В принципе все директора заводов должны любить людей, которые работают с ними. Кто будет спорить с этим положением? Ну, а если в жизни есть, встречаются иные директора заводов? А если это характер, определение действующего лица?
Из другого театра перед премьерой мне звонят и говорят: местные товарищи возражают против фразы, в которой один из рабочих, обидевшись на директора завода, называет его дураком. В самом деле, нехорошо директора завода называть дураком. Не способ борьбы за правду. Кто будет с этим спорить? Конечно, не все следует брать из жизни. Но характеры действующих на сцене лиц в своей первооснове идут все же от жизни. А если драматургу такой рабочий был необходим? Нельзя же обрубать ветки на дереве драматургии, иначе может остаться голый телеграфный столб.
Иногда мы слышим высказывания о том, что не надо искать героев, они рядом, только смотри и наблюдай за ними. В общем-то, наверное, это положение в чем-то и справедливо. Но герои-то меняются, как меняются и сами обстоятельства жизни.
В 30-м году, работая на «Ростсельмаше», я написал стихотворение «Новый цех». Оно начиналось так:
Мне было 19 лет, когда были написаны эти строки. Каждое утро я встречал радостно. Шел на завод, становился к станку. И это было каждый раз как бы свидание с ожидаемым. Все так и было. И цех был в три гектара, который казался в ту пору мне и моим сверстникам огромным.
Года три-четыре назад я прочел эти строки молодежи на автомобильном заводе имени Тольятти. Когда я произнес строчки: «Вырос новый громадина-цех и раскинулся на три гектара», в зале раздался смех. Я и читал эти стихи сознательно, ожидая, что так и будут встречены эти строки. Какой же это громадина цех в три гектара, если на заводе Тольятти цехи в 50 гектаров? А когда перед глазами развертывается строительство КамАЗа, где уже и цехов нет, а только заводы под одной крышей? Там мы видим совсем иное качество производства, да и, пожалуй, уже и иных людей. Именно там, на КамАЗе, мне рассказывали о двух молодых ребятах, которые по договору приехали на завод, чтобы работать по своей профессии — фрезеровщиком и токарем. Но временно их перевели в строительно-монтажную бригаду, а затем, когда пришла пора идти в цех, то оказалось, что им работа монтажников больше по душе. Конечно, конфликт в конце концов разрешился. Я познакомился с ними. Это были прекрасные молодые люди со своими характерами. Они действовали, и это было главное, что привлекало к ним. И поэтому для каждого из нас, наверное, бывает огромным счастьем, когда встречаешь режиссера, понимающего тебя, точно прочитывающего, разгадывающего твоих действующих лиц. Так когда-то было у меня, когда я впервые принес пьесу «В одном городе» в Театр имени Моссовета Юрию Александровичу Завадскому, а пьесу «Московский характер» в Малый театр, поставленную Алексеем Денисовичем Диким. А затем спою «Стряпуху» и «Стряпуху замужем» Рубену Николаевичу Симонову. Они понимали моих действующих лиц, видели их в центре событий нашего времени, чувствовали философию и характер времени. Чрезвычайно важно, чтобы не только драматург, но и режиссер тоже находил для себя возможности видеть в жизни правду, правду сущую.
Но начало этой правды, как всегда в настоящем искусстве, исходит все от той же жизни. Перебирая в памяти многое из того, что было сделано и мной, и моими коллегами — драматургами, всегда видишь, как жизнь подталкивала тебя к главным творческим решениям. Помнится, не один раз мы говорили на эту тему с Александром Евдокимовичем Корнейчуком, которого я сердечно любил и уважал не только как драматурга, но и как старшего товарища, с которым сходились мои представления о театральном искусстве и драматургии. И он не один раз говорил мне: «Анатолий, всегда смотри в корень жизни. Из этих корней все и вырастает».
В этой статье как-то получается, что я все время обращаюсь к производству, к так называемой «рабочей теме», хотя я глубоко убежден, что в чистом виде ее просто не может быть. Но когда вспоминаешь собственную работу, то невольно думаешь о том, как на тебя повлияли непосредственные встречи и знакомства с производственными коллективами того или иного предприятия.
В конце сороковых годов судьба свела меня с коллективом фабрики «Трехгорная мануфактура» по совершенно конкретному поводу. Я был доверенным лицом по выборам в Верховный Совет СССР. Мне часто приходилось бывать на фабрике, вплотную узнавать жизнь, быт, личные судьбы, по-своему видеть характеры людей. Тогда я еще был совсем молодым драматургом. У меня была поставлена в Москве первая пьеса «В одном городе» в Театре имени Моссовета. Но после того как я прикоснулся к одному из старейших московских коллективов, у меня возникла мысль написать пьесу, основными действующими лицами которой должны быть люди, запавшие мне в сердце.
Так я и написал свою вторую пьесу, назвав ее «Московский характер». Вначале поставленная на сцене Театра имени Моссовета, а затем на сцене Малого театра, она привела меня, я бы сказал, совершенно к новой теме и впрямую к самой московской теме.
Однажды меня пригласил главный режиссер Малого театра Константин Александрович Зубов и сказал: «Мы познакомились с вашим «Московским характером» и хотели бы поставить эту пьесу на сцене Малого театра». Что мог ответить по этому поводу молодой драматург? Конечно, дать согласие. Вскоре меня познакомили с Алексеем Денисовичем Диким, человеком своеобычным, очень чутким, глубоко чувствующим правду жизни. От первой до последней репетиции я чувствовал глубочайшую заинтересованность режиссера, его огромный такт, даже те поправки, которые я вносил по его предложениям в пьесу, были очень естественны. Дикий нередко останавливал некоторых участников спектакля и говорил: «Подождите, успокойтесь, вчитайтесь, ведь автор больше вас думал об этой пьесе, об этом образе, характере. Давайте попробуем глубже раскрыть драматурга»… И не случайно он прежде всего выводил героев пьесы на действие, на их психологические взаимоотношения: давал возможность раскрыться каждому актеру без спешки и суматохи, без так называемых «внешне выстроенных сцен», раскрывал глубины характеров. Поэтому-то и получился тогда в Малом театре этот спектакль, а герои его, московские производственники, оказались настоящими действующими лицами.
Не могу не вспомнить в этой связи одну из бесед с Александром Александровичем Фадеевым. Посмотрев, «Московский характер», он сказал мне: «Знаешь, Анатолий, пьесу можно было бы кончить после третьего действия, после заседания бюро райкома». (Заседания райкомов и парткомов мы уже широко показывали в то время.) Я позволил себе тогда не согласиться с Александром Александровичем: «Мне бы хотелось, чтобы зритель узнал еще о том, как люди будут жить после одного из больших событий их жизни». А таким событием явилось для них заседание бюро райкома, обсуждавшего конфликтный вопрос, в который так или иначе были втянуты действующие лица пьесы.
Думая о дальнейшем движении нашей драматургии в направлении показа современной жизни и, в частности, показа событий на заводах и фабриках, мне кажется, мы должны брать в основу не только частные случаи (а без них драматургии не быть), но, главное, раскрывать глубинные процессы формирования современных характеров передовых людей.
Мы уже давно отрешились от не очень серьезной мысли о том, что все в жизни гладко и просто. Да это и естественно. Строительство. Работа. Труд. Разные мнения. Разные характеры. Различные условия и многое-многое, что отличает наших героев друг от друга. Человек живет не одними отношениями на производстве, хотя они и определяют многое в жизни современного человека. Глубинные явления нашей жизни мы должны, как мне представляется, раскрывать со всей прямотой, всегда имея перед собой главные задачи нашего времени.
Конечно, можно выстроить на современной сцене любую конструкцию. Но я почему-то всегда в этих случаях вспоминаю Островского, пьесы которого, как правило, были построены на каких-то событиях материальной жизни. В пьесах Островского на сценах не выстраивались мануфактурные лавки, так же как в «Мещанах» Горького машинист Нил не показывался зрителям, выглядывая из паровозной будки. Одним из главных героев нашего века в драматургии является горьковский машинист Нил, потому что он нес XX веку свою рабочую, революционную правду. И главным в этой правде были действие, слово, революционная философия и глубокий оптимизм.
Эти размышления, конечно, связаны с чисто личным опытом драматурга, с моим 30-летним стажем работы с театрами и раздумьями о будущем и настоящем нашей драматургии и театра.
Речь идет о том, что у нас сейчас такое насыщенное событиями, действием время, что мы не имеем права, написав в начале пьесы два слова — «действующие лица», превращать их в бездействующих лиц. Это святая святых для драматурга и театра. При всем разнообразии жанров мы обязаны быть на высоте требований нашего времени.
В замечательной речи Леонида Ильича Брежнева на Совещании в Хельсинки были такие памятные слова: «материализация разрядки». Мне представляется, что сейчас от нашей драматургии и театра, от всех тех, кто имеет непосредственное отношение к советскому театру, требуется материализация подъема советского театра и драматургии на уровень, соответствующий духу нашего времени.
Если говорить по-честному, то писателям очень трудно рассказывать о том, как они пишут. Не знаю, как кому, а мне трудно: не ровен час, займешься саморекламой. В самом деле, как мы пишем? Невольно вспомнишь Ильфа и Петрова, которые, отбиваясь от таких вопросов, отшучивались: один пишет, а другой ходит по редакциям устраивать рукописи. Очень сложно рассказывать о том, как ты пишешь. Проще говорить о том, почему ты не пишешь.
Источники, впадающие в литературу, так или иначе идут от жизни. Я не признаю, не понимаю и не принимаю литературу, делаемую по соображению. Жизнь, жизнь и жизнь. Постоянное обращение к жизни. Если я какой-то период времени оказываюсь оторванным от письменного стола, у меня резко падает настроение; кажется: все кончается, иссякает, уже трудно выбраться из этого состояния, хотя понимаешь, что ты еще далеко не весь освободился от многих прежних событий жизни, от раздумий, от многого того, что поразило тебя когда-то или совсем недавно, приковало твое внимание, с одной стороны, своей необычностью и, с другой — противоречивостью, одним словом, тем, что просится, обязательно просится на чистые листы бумаги.
Могу поделиться с читателями тем, как иногда не сбываются твои замыслы, а иногда, даже сбывшись, не становятся явлением литературы. В этих случаях существуют вещи парадоксальные, лишний раз подтверждающие мысль о том, что при всем примате факта, существовавшего или существующего в жизни, не каждый факт, не каждая существующая суть может стать явлением литературы и искусства. Да, это действительно так. Тысячу раз так.
Жизнь однажды свела меня с интересной супружеской парой. Он был замечательный человек, с честью прошедший годы войны, Герой Советского Союза, учился после войны, освоил одну из интересных профессий, стал директором крупного художественного комбината и много доброго сделал на этом комбинате. Жена его занималась научными изысканиями в той же самой области, что и муж. Работала на том же заводе, естественно, в подчинении у мужа. У них была милая, хорошая дочь. И вообще это была, на первый взгляд, идеальная семья, живущая без особых противоречий. Но у жены был сложный, я бы сказал, властный характер. Явление, в общем-то, бытующее в наше время, когда одна из особей женского пола вдруг решает, что все ее личные доблести и успехи и все доблести и успехи ее мужа безраздельно принадлежат только ей, а он — так, механический исполнитель ее воли.
История, в общем, банальная, но не совсем единичная. Зная материал, я и решил написать пьесу. Назвал пострашнее — «Варвара Волкова». Пьеса была поставлена в Театре имени Моссовета, с очень хорошими актерами. Главную роль играла Вера Петровна Марецкая. Все, казалось бы, говорило о том, что спектакль должен иметь успех: была конфликтная ситуация, центральную роль играла такая великолепная актриса, в спектакле были заняты и другие превосходные актеры этого театра. Премьеру театр выпускал на гастролях в Днепропетровске. Затем театр вернулся в Москву. И вот тут-то и выяснилось, что при всех благих намерениях автора, при таланте актеров, при внешней точности жизненных ситуаций спектакль все же оказался нежизнеспособным и скоро завершил свое существование. Пьеса была поставлена еще в двух-трех театрах, но успеха тоже не имела.
Что же случилось? Я действительно знал жизнь людей, которые явились прообразами героев пьесы, знал жизнь предприятия. Но, вероятно, я побоялся отойти от «правды» жизни, чтобы, не дай бог, не обидеть реально существующих героев.
И уж если Вера Петровна Марецкая не помогла пьесе, то какие другие актрисы в других театрах могли возродить эту пьесу? Значит, существует еще что-то большее, чем сам по себе факт. Вероятно, обобщения. Без жизненного факта не обойдешься, но сам по себе жизненный факт требует всестороннего анализа. Обращения к нему как бы с разных сторон, проверка его на прочность, на глубину, на противоречия, заложенные в самом факте.
Когда-то меня спрашивали: каким образом появилась у тебя «Стряпуха»? Некоторые вообще воротили нос от этого названия — «Стряпуха»?! Подумаешь, стряпуха. Что за название? Что за тема?! И вообще, что это такое? Героиня — обыкновенная бригадная кухарка. Но если говорить правду, то для меня и название, и сама пьеса в ту пору, когда я писал, были в известной степени полемическими. Именно в ту пору на сценах наших театров появилось много «сверхинтеллектуальных», одиноких, умнейших, страдающих, тоскующих женщин. Они были красивы, конечно, одухотворены и, конечно же, очень несчастны. Есть ли такие в жизни? Разумеется, есть. Сколько угодно. Но мне хотелось показать, что не только в городе, не только в коммунальных или в отдельных квартирах новых домов живут такие женщины, но и в селах — самые обычные молодые женщины испытывают не только «радость труда», но через их сердца, через их души проходит много испытаний. И у них нисколько не меньше интеллекта, чем у какой-либо городской барышни, проводящей перед зеркалом, в созерцании самое себя долгие часы. Вероятно, это была и не самая крупная задача, которую я в свое время поставил перед собой. Но помню, что, прежде чем сесть за стол и писать пьесу о Павлине Хуторной (имя и фамилия моей героини подсказаны мне Евгением Поповкиным), как раз вместе с Евгением Поповкиным мы и проделали путешествие по Дону и по Кубани, по полевым бригадам, обедали и ужинали в бригадных станах, получали миски с борщом из рук бригадных стряпух, по вечерам слушали девичьи песни и мужской острый, соленый разговор, наблюдали возникновение и развитие любви, романов, происходящих здесь же, в степи. И как-то из этих встреч и рождался не только физический облик, но и духовное начало моих героев.
И вот только после этого долгого путешествия, после того, как был услышан, еще и еще раз прочувствован мягкий кубанский говор, в котором звучат и украинская «мова», и русский южный говор, средоточие всего этого, песенность и поэтичность жизни Кубани привели меня к тому, что тогда, лет двадцать назад, появилась на сцене Павлина Хуторная.
Я помню, как Рубен Николаевич Симонов воспринял эту пьесу, сколько он добрых слов сказал автору и как тщательно репетировал каждую сцену, введя в спектакль лучших вахтанговских актеров: Николая Плотникова, Юлию Борисову, Михаила Ульянова, Николая Гриценко, Юрия Яковлева, Ларису Пашкову и других.
…И все же — как мы пишем? Как можно это объяснить? Рождение образов, характеров, ситуаций; если это комедия — комедийных ситуаций, если драма — драматичных.
Меня всегда интересовало и продолжает интересовать среднее партийное звено — опора нашей партии, — которое живет и работает в селе, отдавая все свои силы общему делу, не боясь ни трудов, ни хлопот. Нынешняя формация партийных работников — это образованные люди, как правило, с высшим образованием. Они широко развитые люди, для которых все интересно. Да иначе сейчас и нельзя: уже далеко не та наша деревня, не то село; одними общими словами о повышении урожайности и необходимости мелиорации ничего не сделаешь. Все надо хорошо знать самому и разбираться в реальной обстановке. Люди научились понимать истинную стоимость того или иного партийного или советского работника. И если ты болтун или если тебе, как сказал мне один партийный работник, «некогда от стола глаз поднять», ты в конце концов провалишься, потому что, если видеть только стол да бумаги на столе, а не видеть людей, не слышать, что они говорят, и не смотреть им в глаза, не понимать их, а заниматься только «указивками», — твое дело пропащее.
Я говорю об этом более или менее подробно потому, что в жизни мы встречаемся с разными работниками. Прототипы, как правило, существуют в жизни.
Так родилась пьеса «Ураган». Родилась на Кубани, а точнее, на Тамани. Однажды осенью над Таманью прошел ураган, погибло много людей. Рассказывал мне об этих событиях первый секретарь Краснодарского крайкома партии Сергей Федорович Медунов, человек, отлично знающий свой край, все события, любящий художественную литературу. Где-то в самом драматизме рассказа я почувствовал вдруг жжение в сердце: это я должен все увидеть своими глазами. Мы поехали на Тамань, в этот благодатный край, и были в лермонтовской Тамани и в тех местах, где недавно прошел ураган, где еще стояли полуразвалившиеся саманные хаты, а некоторые рыбаки, несмотря на решение райисполкома об отселении их подальше от берега, отказывались переселяться, ибо море для них являлось той самой «сберкассой», из которой они черпали свои браконьерские заработки.
Казалось бы, сама действительность дает тебе все в руки, настолько она реальна. Но многое еще предстояло сделать для того, чтобы как следует разобраться в человеческой натуре, увидеть ее слабые и сильные стороны. Так рождалась пьеса «Ураган». Прототипы в ней — люди, которые помогали ликвидировать последствия урагана. Но когда всматриваешься в человека, то видишь, что порой противостоять урагану в природе легче, чем остановить ураган в сердце человека.
Когда пьеса отпечатана, затем опубликована в журнале или книге, она становится фактом литературным. Но начинает свою жизнь она только тогда, когда получает полнокровное воплощение на сцене. Поэтому, говоря о первоисточниках, о рождении пьес, я не могу не вспомнить о тех, кто воплощает эти пьесы на сцене. Несколько моих пьес на сцене Харьковского русского театра имени Пушкина поставил режиссер Владимир Ненашев, в настоящее время возглавляющий Театр имени Леси Украинки в Киеве. Обычно он особенно остро чувствует то, что я пишу. Когда «Ураган» был поставлен на сцене харьковского театра, я увидел, что пьеса моя понята и бережно и точно донесена до зрителя. Это вообще всегда отличает режиссуру В. И. Ненашева — верность авторскому замыслу, отсутствие желания сломать или даже изувечить замысел автора (сколько их появилось, таких «новаторов» сцены!), сделать все «по-своему», переиначить и в результате все испортить. К сожалению, это у меня бывало при встречах с некоторыми другими режиссерами.
Казалось бы, после харьковского спектакля я мог бы и успокоиться. «Ураган» получил достойное воплощение на сцене. Что еще нужно драматургу? Но, оказывается, предела желаемого нет.
Ленинградский академический театр имени Пушкина решил осуществить постановку этой пьесы на своей сцене и поручил ее ставить народному артисту Союза ССР Игорю Олеговичу Горбачеву. Это была моя первая встреча с коллективом старейшего русского театра.
Я очень верил Игорю Горбачеву. Верил его артистизму, пониманию актерской души, точности выбора при распределении ролей. Во время первой генеральной репетиции я еще раз убедился, насколько чутким был режиссер. В центре спектакля оказался секретарь райкома партии Хоменко, который, кроме всяческих хозяйственных и партийных дел, еще занимается и личной судьбой людей, попавших в сложные обстоятельства. Такова уж доля партийных работников — приходится им заниматься и такими делами, потому что наука человековедения находится в сфере прямой, а не косвенной деятельности партийных работников.
Александр Борисов, Галина Карелина, Людмила Горбачева, Лидия Штыкан, Вера Вельяминова и другие превосходные мастера старой Александринки глубоко поняли пьесу и великолепно ее играют.
Но разве только на этом кончается работа драматурга?
Меня, к примеру, не один раз спрашивали: бывает ли в ваших пьесах портретное сходство с прототипами образов? Конечно, бывает. Думаю, что драматурги пользуются этим не меньше, чем прозаики. Толчок, отправной пункт, первое впечатление, может быть, не каждый раз, но при выборе основных героев всегда бывает. Это совершенно не значит, что появляется точное портретное воспроизведение именно того человека, с которым так или иначе связала тебя твоя новая работа. Уже несколько лет я думаю об одной пьесе. Главная героиня этой пьесы у меня перед глазами, хотя это совершенно не значит, что все, что будет делать моя героиня в пьесе, будет тождественно поведению того самого человека, которого я сравнительно хорошо знаю в жизни. Но сама жизнь моего «прообраза», несомненно, подталкивает меня на какие-то определенные события и жизненные узлы в будущей пьесе.
В связи с этим не могу не остановиться еще на одном вопросе. Когда-то меня совершенно серьезно спросили: что является основой драматургии? Сейчас уже не помню, серьезно или шутя я ответил, что основой драматургии является женщина. Конечно, это несколько однолинейный ответ, и само по себе наличие женских образов в пьесах еще ничего не определяет. Но сейчас, оглядываясь на путь, который пройден мною как драматургом, я вижу большое количество образов героинь, которых я написал, и актрис, которые играли в этих пьесах. И мне почему-то кажется, что без этого зерна, без драматической сердцевины в любой пьесе — в драме или комедии, — связанной с женскими образами, вряд ли может существовать настоящая драматургия.
Может быть, мне в жизни повезло: одну из своих первых пьес — «Московский характер» — я писал после того, как хорошо узнал московскую текстильную фабрику «Трехгорная мануфактура». По общественной работе мне приходилось там часто бывать. На такой фабрике в основном трудятся женщины. И в «Московском характере», может быть, без особого замысла автора, главные роли — у героинь. В Театре имени Моссовета одну из них играла О. А. Викландт, а в Малом театре в основных ролях выступили Е. Н. Гоголева и Е. М. Шатрова.
Бывают в жизни драматургов, конечно, нелегкие периоды. Такой период в конце сороковых годов оказался и у меня после критики моей трагикомедии «Карьера Бекетова». Естественно, что в таких случаях писателю кое-что надо продумать, переосмыслить, решить: согласен ли ты с критикой (а она была в мой адрес очень суровой); бывает в таких случаях, что именно в это время могут появиться пьесы «проходные», пристрелочные, дающие возможность некоего разбега для нового подступа к большой теме.
Александр Александрович Фадеев, с которым в ту пору я работал в аппарате Союза писателей СССР, очень внимательно следил за моим «творческим самочувствием». Во время одного заседания я получил от него записку:
«Дорогой Анатолий!
Очень прошу тебя через Ангелину Осиповну передать мне в окончательных вариантах — т. е. в таком виде, как они идут на сцене, — две твоих пьесы — ту, что у Вахтангова, и ту, что в Малом — о немцах. Пользуясь досугом, хочу их прочесть, а затем вызову тебя — не в приемный день, а в обычный, чтобы никто не мешал, — и мы поговорим и о пьесах, и о делах ССП.
Крепко жму руку.
Встреча состоялась, она была серьезной и еще раз показала постоянную заинтересованность Фадеева судьбами писателей. (Наверно, это особая тема, я бы многое мог рассказать и о том, какое внимание уделял Фадеев моим первым пьесам — «В одном городе» и «Московский характер».) После этих бесед с благословения Фадеева я отправился снова на свою донскую землю. К тому времени должно было закончиться строительство Волго-Донского канала и Цимлянской ГЭС. Фадеев сказал мне тогда: «Поезжай, Анатолий, ничто так не лечит, как родная земля».
Я отправился на Дон, и там судьба меня столкнула с одним из колхозов, расположенных теперь уже около Цимлянского водохранилища и Волго-Дона. Там я встретил интереснейших людей с удивительными характерами. Результатом этого явилась драма «Сердце не прощает», которую я «про себя» готовил для Малого театра. Но судьба распорядилась иначе. Как-то Фадеев, узнав о том, что я написал новую пьесу, сказал: «Анатолий, дай-ка ее прочесть Горчакову. Он настоящий мхатовец, хорошо знал Станиславского. Много работал с Кедровым». Я послушал Фадеева и передал пьесу в Художественный театр. На очередном заседании я получил от Фадеева записку:
«Анатолий Владимирович! Вчера звонил Горчаков и говорил о том, что последняя твоя драма очень ему поправилась. Сегодня Блинников сказал то же самое Ангелине Осиповне. Судя по всему, драма пришлась МХАТу по сердцу. Очень рад за тебя.
Так судьба единственный раз в жизни свела меня с Художественным театром. Ставил спектакль Сергей Блинников. Главную роль колхозного бригадира Екатерины Топилиной играла Алла Константиновна Тарасова. В спектакле принимали участие Анастасия Георгиевская, Владимир Белокуров, Николай Боголюбов и другие актеры. Спектакль был хорошо принят и публикой, и прессой. Возможно, в нем отсутствовала опытная режиссерская рука, а также в какой-то степени знание настоящей колхозной жизни, быта, но, помнится, мы вместе преодолевали эти недостатки на репетициях.
Конечно, в центре спектакля оказался великолепный дуэт Тарасовой и Белокурова, игравшего Топилина, фигуру сложную, противоречивую, силой обстоятельств жизни оторвавшуюся от своей земли, все больше становящуюся в тягость жившей уже другими представлениями о жизни Екатерине Топилиной.
Со всем пылом сердца Алла Константиновна играла эту в какой-то степени даже трагическую роль; особенно хорошо принималась зрителями сцена ее разрыва с мужем.
Теперь, вспоминая спектакль «Сердце не прощает», который я смотрел и в других театрах, я могу сказать, что Алла Константиновна Тарасова, несмотря на некоторую внешнюю «интеллигентность» образа, была лучшей исполнительницей роли Екатерины Топилиной.
Особое, пожалуй, ни с чем не сравнимое чувство было у меня от встречи с одним из талантливейших художников нашего советского времени — с народной артисткой Советского Союза Верой Николаевной Пашенной. Вера Николаевна сыграла в двух моих пьесах, шедших в Малом театре. Первая пьеса, которая мне представляется одной из лучших моих работ в этом жанре, — драма «Деньги». И вторая — «Честность», не очень долго продержавшаяся на сцене. Еще когда я читал пьесу «Деньги» в Малом театре, изредка поглядывая во время чтения на Веру Николаевну, мне казалось, что все, что я читаю, ей не нравится и она из вежливости присутствует на авторской читке.
Это тем более было для меня в эти минуты чтения огорчительно, что «про себя» я писал одну из главных ролей в пьесе, роль Шарабаихи, именно для Веры Николаевны, смутно рассчитывая на то, что она даст согласие, а может быть, и увлечется ролью современной стяжательницы из колхозного рыбачьего села.
И роль-то рождалась у меня не так просто. И если уж говорить о том, откуда появились истоки возникновения самой мысли о том, чтобы В. Н. Пашенная играла в этой пьесе, то честно могу сказать, что это была прекрасно воплощенная Верой Николаевной роль Вассы Железновой, властной и вместе с тем несчастной, потерпевшей жизненное крушение женщины.
Как известно, ничто из ничего не рождается, на пустом месте ничего не растет. Стяжательство как главная черта характера у некоторых личностей, которых мне удалось наблюдать в различных областях нашей жизни, — оно и вошло в пьесу «Деньги».
Помнится, после читки Вера Николаевна подозвала меня к себе:
— По-моему, вы очень волновались, когда читали пьесу?
— Да, Вера Николаевна. Мне казалось: вам пьеса не понравилась.
Пашенная улыбнулась:
— Какие вы все авторы нервные! Нравится мне ваша пьеса. Буду играть роль Шарабаихи.
Это для меня было самой большой наградой.
И действительно, вспоминая сейчас «Деньги» в отличной постановке Бориса Андреевича Бабочкина, в спектакле, в котором были заняты многие талантливые актеры Малого театра, я, конечно же, прежде всего, храню в памяти незабвенный образ Веры Николаевны Пашенной.
Вскоре после драмы «Деньги» я написал пьесу «Честность», поставленную в Малом театре Игорем Владимировичем Ильинским. Я не отношу ее к собственным успехам. Но это, как всегда, выясняется позже. Так или иначе, и в этой пьесе я написал роль для В. Н. Пашенной — роль старой коммунистки, матери секретаря обкома партии.
В ту пору мы уже чувствовали, что Вера Николаевна серьезно больна. Но, будучи, как всегда, фанатично преданной театру и искусству, она продолжала репетиции. Еще когда я работал над пьесой «Честность», в ремарках, связанных с ролью, которую играла Вера Николаевна, я писал: «Садится», «Садится», «Садится». Однажды Пашенная спросила меня:
— Что это вы меня все время усаживаете?
— Прасковья Ивановна очень пожилая у меня по роли. Посмотрите, какой у нее взрослый сын — первый секретарь обкома партии, — смущенно ответил я Вере Николаевне.
Пашенная грустно улыбнулась.
Когда же состоялась премьера, как обычно в таких случаях после спектакля актеры вместе с автором встречаются, чтобы отметить первый спектакль. Вера Николаевна чувствовала себя неважно и, естественно, на этой встрече отсутствовала. Но все добрые слова, какие можно было сказать в адрес замечательной актрисы, были сказаны в тот вечер и автором, и актерами.
На другой день я получил от Веры Николаевны письмо, которое привожу полностью:
«Большое, большое спасибо Вам, дорогой Анатолий Владимирович, и за чудесные цветы, и за Ваши книги с такой теплой, глубокой и волнующей надписью, и за письмо! Сразу хочу сказать самое для меня важное — хочу очень с Вами встречаться в
Пишу я сейчас и под впечатлением «Честности», где я, только совсем немного, смогла прикоснуться к Прасковье Ивановне — т. к. Вы ее не очень показали к концу пьесы, пишу — и после того, как перечитала Ваше письмо с чувством радости, я ведь очень серьезно, с большим уважением и благодарностью узнала о том, что меня Вы вспомнили и все послали мне свое тепло и пожелания здоровья, пишу и глядя на прекрасные цветы, за которые говорю Вам спасибо от всего сердца. Как хорошо было бы, если бы цветы никогда не увядали. Но есть законы и для цветов. Простите за сумбурное письмо, но я непременно хочу, чтобы Вы его получили вот таким, каким оно сразу вылилось из моего сердца.
Крепко жму Вашу руку.
До скорой встречи.
Встреча с такими великолепными мастерами театра, конечно же,
Так, пожалуй, состоялась у меня в свое время уже совершенно в другом жанре встреча с Верой Петровной Марецкой. Не однажды высказывал я свое глубокое убеждение в том, что в свое время сыгранные Верой Петровной в дуэте с Николаем Дмитриевичем Мордвиновым Катарина и Петруччио из «Укрощения строптивой» до сих пор оказались непревзойденными, брызжущими жизнелюбием, озорством, яростью страстей. Нет, я не могу сказать, что моя Ольга Карташова из «Миллиона за улыбку» в какой-либо степени имеет столь высокий сценический прообраз. В драматургии явления могут быть разные, истоки неповторяющиеся. Но вместе с тем эта комедия, уже семнадцатый год идущая на сцене Театра имени Моссовета, многим обязана таланту и обаянию Веры Петровны Марецкой и украшена созвездием ярких артистических талантов этого театра. Но ее центр, главная пружина, я бы сказал, ее житейская мудрость — конечно, Марецкая.
Я очень счастлив, что не так давно смог снова увидеть Веру Петровну в роли Ольги Карташовой на 80-летнем юбилее одной из талантливых и старейших советских актрис Тамары Сумбатовны Оганезовой, которая является бессменной исполнительницей роли Подушкиной в «Миллионе за улыбку».
Много, очень много женских дарований и талантов. И всегда, когда смотришь одну пьесу, как бы примеряешь для себя новую, еще не написанную тобой пьесу, даже еще непродуманную, но как бы видишь, что может быть и в данном случае.
Так, однажды судьба меня привела в Днепропетровский русский драматический театр имени Максима Горького на один из моих «сельских» комедийных спектаклей. Сейчас я уже и подробности все не помню: то ли это была «Стряпуха замужем», то ли «Павлина». Но именно там я увидел в центральной роли удивительно народный женский характер, который создала актриса Людмила Вершинина. Все в ней было от жизни: и строгость необыкновенная, и вместе с тем умение взять из жизни (а для этого ее надо хорошо знать) те особые черточки быта, обращения с другими героями, и понимание самой жизни.
Людмилу Вершинину я видел в нескольких спектаклях. И всюду она была хороша. Она чувствовала замысел автора. Но особо я запомнил ее в роли бригадира Ангелины Куманец в моей комедии «Судьба-индейка». Пьеса была не такой безобидной. Сама Ангелина Куманец как бы отвечала за изъяны того времени, когда ради одной хорошей, передовой бригадирши отказывали во внимании и помощи многим другим. И вот эту передовую женщину, властного бригадира, ее взлет и ее трагикомедийный финал Людмила Вершинина проводила на очень высоком уровне.
Я увидел Людмилу Вершинину уже после встречи с моими двумя «Стряпухами» на сцене вахтанговского театра, в центре которых блистала Юлия Борисова, но встреча в Днепропетровске обрадовала меня открытием еще одного многогранного таланта.
В другой раз судьба свела меня с интереснейшей актрисой на сцене Ростовского театра имени Горького — Ниной Ивановной Подоваловой. Я увидел ее в своей пьесе «Берегите живых сыновей». Сравнительно небольшая роль медицинской сестры с не очень счастливой судьбой. Этот образ был взят мной, что называется, из жизни. Еще тогда я заметил, какой талантливый человек Нина Подовалова — на «малой территории» так много делает.
В следующий раз я с ней встретился в том же Ростове-на-Дону в роли Ангелины Куманец в «Судьбе-индейке», которую она играла по-своему, более строго и сдержанно, чем Людмила Вершинина, и по-своему же очень интересно. Но это было все еще в Ростове. А затем — встреча на сцене Харьковского русского драматического театра имени А. С. Пушкина в драме «Наследство». Роль Варвары, главной героини, играла Нина Подовалова. Я помню первый спектакль в харьковском театре. Но это уже была для меня совершенно иная Подовалова, пожалуй, не та, которую я встретил на сцене ростовского театра. Здесь раскрылся большой драматический, я бы сказал, с романтическим окрылением талант актрисы.
Теперь, когда я вспоминаю встречи и с Владимиром Ненашевым, который ставил все мои пьесы на сцене харьковского театра, и с Ниной Подоваловой, я понимаю, что не просто писал каждую пьесу. Каждый раз я видел необходимую роль.
Так было и с пьесой «Ураган», где Подовалова играла роль Чернобривцевой.
И еще одно событие в моей жизни — встреча с исполнительницей роли Чернобривцевой актрисой Галиной Тимофеевной Карелиной, в Ленинградском академическом театре имени А. С. Пушкина.
Уже начали появляться рецензии, печатались снимки в журналах, а я все не мог отойти от первого впечатления, от невыразимо драматического исхода этого спектакля, когда два любящих человека, уже когда им, казалось бы, ничто не мешает, ничто их не разделяет, покидают друг друга… У меня самого не просто рождалась эта заключительная сцена пьесы. В свое время я советовался с Ненашевым, с Подоваловой, и мы остановились именно на таком финале. Но здесь, на сцене ленинградского театра, было не просто свое, особое. Здесь играла Карелина. А вот как она играла, я ничего не могу сказать. Я помню лишь зал, медленный уход Чернобривцевой-Карелиной из дома, в котором оставался ее любимый; ее последний взгляд, последний взгляд возле открытой калитки…
И в этом же спектакле роль жены председателя колхоза Евгении Березиной играет Людмила Горбачева. Играет словно бы и не так, как было задумано у меня, как было сыграно другими актрисами, но играет настолько по-своему, настолько человечно, во много раз выше и лучше того, что было задумано и написано мною, придавая этой роли всем исполнением такую глубину, о которой любой из нас, драматургов, может только мечтать…
Так вот, женщина, образ женщины… Сейчас я для Галины Карелиной и Людмилы Горбачевой пишу новую пьесу. Они очень разные, эти актрисы. И я вижу их, этих двух актрис, в своей новой пьесе. Они уже сделали для меня огромное дело. Жизнь дала мне материал, они дали образы. Возможно, они даже и сыграют эти роли, но, наверно, будут играть не так, как я пишу, как задумал, а найдут что-то свое, особое. Такова извечно власть таланта.
Мне, в общем, повезло в жизни. Когда-то мои пьесы ставили Юрий Александрович Завадский, Алексей Денисович Дикий, Рубен Николаевич Симонов, Борис Андреевич Бабочкин, другие талантливые режиссеры. В последние годы судьба меня свела с такими превосходными художниками театра, как И. О. Горбачев, В. И. Ненашев, С. К. Смеян, Л. С. Рудник, Б. Г. Голубовский, М. А. Куликовский, Я. С. Цициновский и другие.
Жизнь драматурга — это вечный поиск. Поиск характеров, поиск сюжета, которые дает сама жизнь.
Надо знать жизнь, пытливо искать все интересное в ней, отбирая то, что тебе нужно, не уходя ни от плохого, ни от хорошего. А когда во всем разберешься, можно садиться за письменный стол, на котором лежат чистые листы белой бумаги.
Странный отъезд, а точнее, отлет выдался у нас с Юрием Бондаревым из Амстердама. Впрочем, не только отъезд, но и само наше появление в Голландии. Было это уже несколько лет назад, когда в Союз писателей пришло приглашение не то на литературный фестиваль, не то на встречу голландских литераторов с советскими писателями. Мы ответили согласием, но, пока собирались к отлету и оказались на амстердамском аэродроме, что-то случилось такое, из чего, едва мы сделали первые шаги по голландской земле, стало ясным, что никакой встречи, никакого фестиваля в Голландии нет, все отменено. Сказал нам об этом Роб Роземунде, один из организаторов предполагаемой встречи. Аэродром в чужой стране — не чужой порог, перешагнув который, можно мгновенно вернуться восвояси. Поэтому мы и остались в Голландии на четыре дня. И не жалели. Встречи с литераторами все же состоялись. Понаблюдали мы и мелководное устье Рейна. Ужаснулись страшнейшим по бесстыдству картинам ночной жизни Амстердама. Побывали на художественных экспозициях. Увидели впервые подлинник «Ночного дозора» Рембрандта. Дали несколько интервью. Одним словом, ни один час не пропал даром, все четыре дня были заполнены до краев. Мне же было чрезвычайно интересно впервые быть вместе с человеком, вошедшим в писательскую когорту уже в послевоенное время, но прошедшим военную школу в артиллерии в суровых боях под Сталинградом.
Для поколений наших литераторов тринадцать лет разницы — довольно большой срок. Когда началась война, Бондареву было всего 17 лет. В 1942 году он хлебнул полной мерой, двумя горстями горечь отступлений и вместе с тем познал сладчайшее чувство незыблемости своей земли на тех километрах и метрах, где захлебнулись, не продвинулись дальше вперед стальные чудовища Манштейна, укрощенные в сталинградской степи такими же юношами, каким был и сам Юрий Бондарев и его товарищи. До этого они (именно они) не знали еще, что такое победа. Одна победа уже была, важная и незабываемая. Победа под Москвой в декабре 1941 года. Она была и не могла уйти из памяти. Но здесь все же было все другое — была степь. Были мороз и ветер. Были артиллерия и противотанковые ружья. А главное — безумная храбрость. Те, кто остался жить после этой битвы, уже не могли никогда сдать сердцем, чувствами, идеями. Это было не только крещение огнем и сталью, но и рождение нового душевного качества, когда из почти мальчишек, минуя юность, люди становились мужчинами и, пусть с горечью и памятью о погибших, уходили навсегда в иные просторы жизни.
Может, я ошибаюсь, но, думая о творческом пути Юрия Бондарева, я никак не могу уйти от мысли, что и писатель такого высокого мужества, каким является Бондарев, мог родиться так же там, в сталинградских степях, как и рождались те, кого командармы награждали, удивляясь про себя их беззаветному геройству, там же, на безмолвном поле боя, которое с равным успехом можно было называть и полем смерти, и полем славы.
…А улетали мы все же из Амстердама странно, не потому, что не состоялись встречи, согласно присланным приглашениям, а потому, что в аэропорту вертелся какой-то горемыка фоторепортер из местной газеты; вертелся возле нас, время от времени отзывая Роба Роземунде и что-то его спрашивая. От нас не могла укрыться некая смущенность нашего провожающего. Помнится, кто-то из нас спросил Роба: а что, собственно, этому горемыке нужно?
— А вы не рассердитесь? — вопросом на вопрос ответил Роб.
— Нет, конечно.
— Он ждет, не попросите ли вы вместе или один из вас политического убежища, — сказал все же несколько смущенно Роб.
Трудно было принять всерьез эту глупость. Кажется, именно в эту пору исчезли несколько окололитературных типов. …Я посмотрел на Бондарева — лицо его не выражало ни гнева, ни удивления. Но было в его глазах что-то такое,
Мы всегда достаточно ярко и даже зримо для себя представляем, что значат становление писателя, его поиск самого себя, его дорога. Стараемся иногда подстроить, примерить «под себя», под свои мерки и свои представления писателя, который как раз именно в эти мерки и эти представления не входит, да и войти не может, ибо у него и талант иной (именно талант, а не способности), и мир он видит по-своему, и опыт жизни совсем иной. Думая последние годы все больше о Юрии Бондареве, я как-то не могу назвать его точных «прародителей». И вместе с этим не могу для себя не отметить какую-то, может порой и жесткую, его пытливость и человечность. Надо очень любить человека для того, чтобы на поле боя отнестись так безжалостно к героям «Горячего снега», не боясь обвинений в объективизме. Но бондаревский объективизм очень субъективен, ибо он судит о людях не только по их воинскому подвигу или месту в жизненной позиции, но и по объективному значению и самого человека, и его подвига, и его места в жизни.
В издательстве «Советская Россия» в серии «Писатели о творчестве» вышла книжка Бондарева «Взгляд в биографию». Читать эту книгу чрезвычайно интересно, так как именно в ней, пожалуй, больше, чем в критических и литературоведческих работах о творчестве писателя, он сам приоткрывает не только завесу над тем, что ему как одному из самых крупнейших и талантливых писателей современности свойственно, но и рассказывает о чем-то таком, что выходит далеко за пределы обыкновенного литературного творчества. В этой небольшой книжке есть открытия не просто литературные. Не могу не привести слова Юрия Бондарева из его статьи «Моим читателям»:
«Если бы кто-нибудь из писателей-фронтовиков, вследствие усталости от прошлого двадцатилетней давности, заявил нам, что с памятью о войне покончено, что он, этот писатель, не желает помнить и знать о трагических годах недавней истории, не хочет тревожить себя воспоминаниями, а хочет лишь жить, отрезав прошлое, и наслаждаться сиюминутным покоем, то никто не осудил бы его за усталость. Его осудили бы за предательство памяти всех павших на полях сражений.
Почему мы снова пишем о второй мировой войне? Не потому, наверное, что слабость рода людского — боязнь смерти, и не потому, что инстинкт самосохранения господствует над разумом. Нет, мы помним о войне потому, что человек — величайшая ценность данного мира, а его мужество и свобода его — это освобождение от страха, от зла, которые разъединяют людей».
Превосходна и другая статья писателя — «Герой из повести», в которой, собственно, почти нет размышлений о творчестве, а есть неистребимая пытливость писателя к угадыванию людей. В статье рассказано о том, как писатель встретился с капитаном Владимиром Павловичем Ластовским, ныне работающим слесарем-механиком по ремонту тепловозов. Один из журналистов по телефону спросил Бондарева, знакомо ли ему имя Ластовского, чрезвычайно напоминающего одного из героев повести «Батальоны просят огня».
Писатель ответил, что ему это знакомо, но все равно он готов с ним встретиться. И вот:
«Он сидел напротив меня за столом, еще по-молодому телесно крепкий, серебристо тронутый сединой, с большими, какими-то добрыми руками (на которые я почему-то все время смотрел), не без достоинства сдержанный, только будто нечаянная улыбка делала его крупное лицо несколько даже задорно-детским, и рассказывал о давних и жестоких боях на Днепре».
Подробно и неторопливо рассказывал Ластовский Бондареву о том, как погибла почти вся усиленная рота, которой он командовал: из 140 человек погибли 133. Сам по себе этот рассказ, который в журналистике обычно имеет один распространенный эпитет «бесхитростный», является сгустком драматичнейших и кровавых событий. Прост и безыскусен был рассказ Ластовского, сообщившего Бондареву о том, что один журналист сказал ему, что о подобном он книжку написал…
«— Да, очень похоже, — ответил я, вновь поражаясь сложнейшим и трагическим ситуациям на безымянных днепровских плацдармах, таких многочисленных тогда.
— Вы Красного Знамени за Днепр получили? — опять мысленно обращаясь к плацдарму-отмели, спросил я, глядя на планочки под лацканом его пиджака, на которых заметил ленточку этого ордена.
— Нет, — махнул крупной рукой Ластовский. — Три дня только и отдохнули мои ребята. — А потом — наступление от Вышгорода на Киев. Мне опять роту дали. Ну, наступление, сами знаете: вперед и вперед, тут не до наградных. Этот орден за Яссы…»
Я привел эти три, довольно большие цитаты для того, чтобы виден был смысл особой привлекательности творчества Юрия Бондарева для сотен и сотен тысяч читателей, привлекательности и, при всей неповторимости в лучших случаях, распространенности, а если еще точней, — типичности его образов. Порой мы боимся этого определения, словно бы в него входят понятия всеядности, однообразия. Но если уж когда-либо сталинградская степь и все сопутствующие раскрытию характеров героев бондаревского романа обстоятельства могли быть типичными, то и сами образы в этих обстоятельствах при всей несхожести этих характеров являются типичными.
Наверно, для каждого из нас слились воедино герои Бондарева и в романе, и в превосходном фильме. Лейтенант Кузнецов, Зоя Елагина, генерал Бессонов, член Военного совета Веснин, и еще и еще другие, обыкновенные как будто люди, на которых и мы, и после нас уже иные поколения будут смотреть, воздавая про себя сердечную благодарность писателю, сохранившему в своих героях их простоту, объемность и земность и вместе с тем поднявшему их высоко и зримо в глазах всего человечества.
В самом деле, что иное можно сказать о целой галерее образов романа «Горячий снег»?!
«Я хорошо помню неистовые бомбежки, когда небо чернотой соединялось с землей, и эти песочного цвета стада танков в снежной степи, ползущие на наши батареи. Я помню раскаленные стволы орудий, непрерывный гром выстрелов, скрежет, лязг гусениц, распахнутые телогрейки солдат, мелькающие со снарядами руки заряжающих, черный от копоти пот на лицах наводчиков, черно-белые смерчи разрывов, покачивающиеся стволы немецких самоходок, скрещенные трассы в степи, жаркие костры подожженных танков, чадящий нефтяной дым, застилавший тусклый, словно суженный пятачок морозного солнца.
В нескольких местах ударная армия Манштейна — танки генерал-полковника Гота — прорвала нашу оборону, приблизилась к окруженной группировке Паулюса на шестьдесят километров, и немецкие танковые экипажи уже видели багровое зарево над Сталинградом. Манштейн радировал Паулюсу: «Мы придем! Держитесь! Победа близка!».
Но они не пришли. Мы выкатывали орудия впереди пехоты на прямую наводку перед танками. Железный рев моторов врывался нам в уши. Мы стреляли почти в упор, видя так близко круглые зевы танковых стволов, что казалось, они нацелены были в наши зрачки. Все горело, рвалось, сверкало в снежной степи. Мы задыхались от наползавшего на орудия мазутного дыма, от ядовитого запаха горелой брони. В секундных промежутках между выстрелами хватали пригоршнями очерненный снег на брустверах, глотали его, чтобы утолить жажду. Она жгла нас как радость и ненависть, как одержимость боя, ибо мы уже чувствовали — кончилась пора отступлений».
Это надо было все вынести, увидеть, почувствовать и оставить в сердце и в памяти на многие годы вперед. В этом случае уже потом не была страшна и профессия писателя, забронированная от неожиданных скачков в сторону бочкотары. Герои не позволяют. И сам писатель никогда не осквернит памяти тех, с кем он рядом, еще юношей, сражался не за письменным столом, а на заснеженной, продуваемой насквозь морозным ветром сталинградской степи.
Юрий Бондарев прошел большой, пытливый, полный исканий и тревог путь. Он действительно пытливо и глубоко забирался в философскую и вместе с тем предельно жизненную сущность явлений. Вслед за рассказами, вслед за повестью «Юность командиров», Бондаревым написаны повести «Батальоны просят огня», «Последние залпы», «Родственники», романы «Тишина», «Двое» и «Горячий снег».
Трудно оценить все эти произведения однозначно, ибо от книги к книге писатель глубже видел мир и каждый раз, соответственно пониманию этого мира, изображал своих героев, их радости и страдания, их надежды и тревоги. Я далек от того, чтобы сравнивать одну книгу с другой. Те, кто постоянно в работе, кто живет и постоянно чувствует горячее дыхание времени, прекрасно знают, как сложен этот путь, когда, оглянувшись, ты уже как бы иными глазами смотришь на своих героев, смотришь и понимаешь одновременно, что в ту, иную пору, когда они рождались, ты и не мог их изобразить иначе, ибо они
Не хочу сравнивать, но не могу не высказать еще раз своего особого восхищения романом «Горячий снег». Впрочем, мне снова хочется вернуться к аэродрому, но уже не амстердамскому, а на этот раз варшавскому. Так совпало, что газета «Литературная Россия» попросила меня написать эту статью перед самым моим отъездом в Польскую Народную Республику. Глубоко любя Юрия Бондарева и его творчество, я согласился, вместе с тем понимая, что писать эту статью мне придется во время десятидневной поездки по Польше, в которую я отправился по приглашению самого популярного в республике журнала «Панорама».
Пересаживаясь с поезда на самолет, идущий в Катовице, мы разговорились с редактором журнала Станиславом Соколовским и с сотрудницей журнала Эльвирой о новостях советской литературы. И, когда я назвал в числе других полюбившихся советским читателям романов последних лет «Горячий снег», Эльвира воскликнула:
— О, да! О, да! Это тот случай, когда мнение литературной критики полностью совпадает с мнением читателей!
Через несколько дней из Катовице мы перебрались в город Вислу, один из горных курортов Силезии, где расположены многие дома отдыха горняков. День нашего приезда совпал с Днем Советской Армии. Машинально просматривая программу показа кинофильмов, мы обратили внимание на то, что два дня подряд в этом доме демонстрируется фильм «Горячий снег».
Зигмунд, директор дома, сказал нам:
— Все, что делает Юрий Бондарев, польские шахтеры любят… Они восторженно смотрели и киноэпопею «Освобождение». Им глубоко по душе героизм советских солдат, показанный на экране. Мы знаем, товарищ Бондарев принимал активное участие и в этом фильме, и в Отечественной войне…
Что еще можно добавить к этим словам?!
Впрочем, пожалуй, можно… пожелать новых книг, которые всегда ждут читатели от одного из своих любимых писателей. И не просто ожидают новых книг, но и любят Юрия Бондарева за его вечную верность героям, которых он так хорошо знает, любит и понимает.
О том, что Юрий Бондарев пишет новый роман, мы узнали уже к концу работы писателя над произведением. Вскоре стало известно и название романа — «Берег». Правда, на первых порах, еще не читая книги, название это посчитали фольклором, ибо название произведения у таких писателей, как Юрий Бондарев, пожалуй, не сразу все объясняет. Даже «Горячий снег» таил в себе какие-то неожиданности в этом нелогичном, на первый взгляд, названии. И только когда «Горячий снег» был прочитан, то при всей парадоксальности этого названия можно было увидеть глубокую и точную мысль автора.
…Итак, «Берег». О чем это? О каком береге? Мы обратились к Юрию Бондареву: может быть, он передаст «Огоньку» несколько глав. Читатели «Огонька» любят Бондарева, он печатался у нас неоднократно. В это время в газетах появились отрывки из нового романа, в которых, правда, главным образом рассказывалось о событиях последних дней войны под Берлином. Такие газетные публикации всегда интересны, они как зазывные маяки. Но — «Берег»? При чем тут это название?
Юрий Бондарев передал «Огоньку» две главы. Прочтя их и подготовив к публикации, мы попросили писателя продолжить ознакомление читателей «Огонька» с «Берегом». Таким образом, мы опубликовали пять глав романа в конце 1974 года. Тогда же Бондарев сообщил, что эти главы и составляют первую часть книги. Читатели «Огонька» в своих письмах высоко оценили первую публикацию глав из романа «Берег». Некоторые письма читателей мы печатали в журнале. Несколько читателей выразили несогласие с обнаженной формой повествования, относящегося к картинам современной жизни Западной Германии. Что мы могли ответить данным читателям? Читайте дальше. Разбирайтесь в явлениях жизни. Понимайте, что представляет сейчас так называемая «западная цивилизация». Мне приходилось видеть эти злачные кварталы Гамбурга… Да разве только Гамбурга? Разве советские писатели должны приукрашивать страшное дно капиталистического мира?
…Закончив публикацию первой части, мы попросили писателя доверить «Огоньку» весь роман, ибо то, что было опубликовано в 74-м году, еще до публикации в журнале «Наш современник», вызвало жгучий интерес читателей.
Тем более что в последней, замыкающей главе становилось ясным, что женщина из Гамбурга Эмма Герберт является той самой девушкой Эммой, с которой лейтенант Никитин, а ныне писатель Вадим Никитин, прилетевший из Москвы в Гамбург, встретился в конце войны под Берлином, в маленьком городке Кёнигсдорф.
Конечно, в нашей литературе это не самый новый прием, когда главным действующим лицом романа становится писатель, но вместе с тем не так уж и много книг, где автор, в какой-то степени облегчая себе положение, вместе с тем чрезвычайно осложняет свою роль, да еще при таком стечении схожих обстоятельств в личной биографий — артиллерист, писатель…
Не вспомню, где я читал, что якобы самая сильная часть романа «Берег» — это вторая, военная. Что ж, дело писателя, как ему композиционно построить свое произведение: где, в каком месте изложить свою программу. Но в данном случае мы имеем книгу с чрезвычайно сложной, очень тонкой композицией, я бы даже сказал, опасной, потому что, уйдя во второй части как бы в воспоминания, писатель рисковал превратить роман в мемуарно-повествовательное произведение. Но, как магическим лучом высветив весь роман, в конце первой части вспыхнула встреча Вадима Никитина с Эммой Герберт. Это была не просто встреча с женщиной, которую он знал и которую любил, все время нося в своем сердце невозможную, как казалось, любовь. Это была встреча с юностью, где он был во всем и до конца честен. И пусть у иных «блюстителей нравственности» изгибаются вопросительным знаком брови в случае, если они встречаются в том или ином произведении с какими-то событиями, нарушающими в их представлении нравственный кодекс советского человека. Огромная человечность, великие сила и мера правды оказались главными в романе Юрия Бондарева. А когда это существует, то все уже становится возможным, обоснованным высокой правдой художественности.
Поэтому мне вовсе не интересны рассуждения о том, что в романе получилось больше, а что меньше. Когда я смотрю «Вассу Железнову», мне в общем-то неважно, что финал этой пьесы у Горького театрально не получился. Мне важна Васса Железнова, ее строй мыслей, движение, характер, обстоятельства жизни, в каких героиня оказалась…
На войне, как известно, были не только победители, но и побежденные. Но и среди победителей — не все победители. И не надо тратить особых усилий для доказательств, что в стане побежденных были не только враги, но и просто люди, да еще не просто люди, а люди, в одном случае вообще близкие нам, а в другом — которые могли быть близкими нам если не сегодня, то завтра. Что, собственно, предвосхищалось самой нашей политикой, всем тем, что предсказывалось людьми, понимающими, как могут дальше пойти события, — не только на последнем этапе войны… Не знаю, как на кого, но думается, на многих оказало сильное влияние событие, казалось бы, не имевшее прямого отношения к войне, — строительство очередной линии метро в Москве в первые военные годы.
Еще одна немаловажная деталь. За последнее время читатели получили немало произведений, в которых подробно описана и наша и немецкая стороны. В них действуют люди разных рангов и масштабов, и действуют они так, будто рядом с ними находились очевидцы или сам автор, которые с полной ответственностью воспроизводят мысли, чувства, диалоги, движение событий и многое другое. Конечно же, от этого к таким произведениям не может быть никаких претензий. Литература — это сложный комплекс: и воображение, и глубокое знание, и изучение материала. Лев Толстой не знал, не видел ни Кутузова, ни Наполеона, однако ни у кого не возникал вопрос о правомерности обращения гениального русского писателя к теме Отечественной войны 1812 года… Здесь мы имеем несколько другой случай. Вторая часть книги написана как бы только с одной стороны — со стороны советских солдат и офицеров, выведенных из Берлина на отдых в Кёнигсдорф; и только Эмма, да ее нескладный братец Курт, да еще небольшая группа немецких солдат, попытавшихся оказать сопротивление советским войскам, — вот и все, кто представляет во второй части романа немецкую сторону. Однако это не помешало писателю объемно изобразить всю обстановку военных действий, которая была в тот момент на этом участке, да и не только на этом. Бондарев сумел скупо, но психологически чрезвычайно глубоко передать атмосферу последних дней войны, длину и тяжесть пройденных дорог. Все это изображено писателем с полным ощущением того, что происходит с одной и с другой стороны. Случай сам по себе не столь уж редкий, но при художественном успехе говорящий в пользу писателя. В событиях «Берега» — самый старший по званию комбат, старший лейтенант Гранатуров. Остальные все младше чином. Но напряжение последних дней войны в книге от этого не становится меньше. Объемность изображения способствует глубокому анализу событий романа, поэтому действия героев выходят далеко за пределы, обозначенные писателем.
Да и происходит-то все в течение всего лишь одной недели — пяти-шести дней. А сколько здесь драматичнейших событий, на первый взгляд, при сопоставлении их со всем, что было на завершающем этапе войны, словно бы и незначительных, а в человеческом отношении больших и важных, ибо за каждым человеком, за каждым героем стояла своя жизнь, к каждой из которых писатель был неравнодушен.
Характером подачи некоторых героев писатель без малейшего тумана выражает свою приязнь или неприязнь. Известно, что мы все не любим схематичную, догматическую литературу. Это в тех случаях, когда автор ведет вас под ручку, предупреждая обо всем заранее, делая заключение в финале произведения: смотрите, учитесь, как надо и как не надо действовать в жизни, плохой это или хороший человек и т. д. У Бондарева такой авторской уздечки нет. А люди в романе, между прочим, все разные, и некоторые из них предельно несимпатичные. Если начать с этой категории, то, пожалуй, сержант Меженин и есть один из побежденных среди победителей. Это именно он, как никто у писателя, не выдерживает всей глубокой ответственности войны, и не только на ее последнем этапе. Меженин резко отрицательный полюс не только для самого Никитина или Княжко, но и для всех солдат-артиллеристов, которые оказались при драматических обстоятельствах и событиях в маленьком немецком местечке.
Потом, в третьей книге, мы мельком узнаем о том, что Меженин погиб, погиб буквально на последних часах войны. Но для нас Меженин погиб не только физически — для нас значительно раньше он погиб и нравственно, значительно раньше того момента, когда советские войска пересекли нашу границу. Конечно, автор мог бы и Меженина оставить в живых — какие к нему могли быть претензии, если он храбро воевал на протяжении всей войны? Но так не только не должно, но и не могло случиться. К Меженину были не просто претензии, на него направлено страстно отрицательное осуждение лейтенанта Никитина. За таким осуждением, несомненно, стоит автор. Автор, который знает, что на войне не прощается в обстановке, когда скрещиваются такие величайшие события. Меженин как бы находится на полюсе античеловечности, антигуманизма. Как мне кажется, Меженин — это сигнал, предупреждение, серьезное, гуманное предупреждение писателя обществу: осмотритесь, кто рядом с вами.
Я говорю о героях не только по их месту в романе, но и по степени их нравственного размежевания. При всей схожести характера старшего лейтенанта Гранатурова с меженинским они тем не менее люди разные, хотя и Гранатуров, несмотря на грозную силу своей прямолинейности, мог бы, казалось, относиться несколько иначе к военврачу Галине и другим. Но, относясь иначе, он мог перестать быть Гранатуровым — он ведь тоже тип, образ. Из них и составляется общество, разное общество; общество, составленное не из оловянных солдатиков. И все же один просвет, почти лишь один просвет — его человеческое отношение к Никитину на самом заключительном этапе событий, после того как Никитин стрелял в Меженина, как бы сразу выводит его из сферы тяжкой отрицательности при столь громоздкой фигуре, в которой роилось так много темных страстей.
Кажется, все критики, писавшие о романе «Берег», сошлись на том, что самым удавшимся, самым интересным образом в романе является лейтенант Княжко. Именно о нем в предсмертные минуты, на борту снижающегося над Москвой самолета, остро думает Никитин. Много лет прошло с той далекой поры, когда в майский цветущий день, собственно, по вине Меженина и погиб этот рыцарь без страха и упрека, рыцарь чести — лейтенант Княжко. Как-то всегда хочется в таких случаях спросить у писателя: откуда родился этот образ, такой, какой он есть, даже, может быть, чрезмерный в своем аскетизме? Наверное, у каждого из нас, прошедших войну, есть свои родники для рождения таких образов. Одним таким образом я живу до сих пор — образом капитан-лейтенанта Николая Сипягина, погибшего еще в сорок третьем году в Керченском проливе. Судьба свела нас осенью 1943 года под Новороссийском. И сейчас, когда я бываю в этом красивом южном городе на площади Героев, я надолго замолкаю, стоя перед монументом, поставленным в память Героя Советского Союза Николая Сипягина и его безмерно храброго друга Цезаря Куникова, первым высадившимся на Малую землю.
Люди встречаются, расходятся, люди гибнут. Но и после гибели они остаются в памяти, как бы продолжая жить. Я не видел своими глазами, как погиб Николай Сипягин в Керченском проливе, тяжело раненный осколком немецкой шрапнели, после того как высадил десант на Керчь. Но я реально вижу, как жил и как погиб лейтенант Княжко. Он настолько увлеченно написан, что даже досада появляется от некоторых неожиданных и даже необдуманных поступков Княжко, о них сожалеешь уже как бы вместо него.
Не уверен, что Княжко и есть центральный образ в романе Бондарева, если писатель вообще задавался целью писать центральный образ. По всем данным, все же главным образом «Берега» является писатель Вадим Никитин. Но когда мы думаем о Княжко, то видим, как много необычного принес он в литературу, — столько в нем каких-то особых черт нашего времени, именно нашего, и вместе с тем того времени, которое проложило мосты к нашим дням от суровых и ликующих дней окончания войны.
Как мне представляется, образ Княжко станет дорог не только советским читателям, этот чистый образ увлечет и тех читателей, которые будут читать роман Бондарева на многих языках мира. Здесь, пожалуй, нелишне будет привести одно определение — определение существа того, что, может быть, и не было написано впрямую на наших знаменах во время войны, но что было ядром и сущностью нашей войны: великий гуманизм тех, кто сражался с фашизмом. Может быть, наиболее ярким в этом отношении является образ лейтенанта Княжко, к которому еще многие и многие будут возвращаться и сравнивать его не только с героями романа Бондарева. Только хотелось бы, чтобы сравнения эти не шли в ущерб ни одному герою «Берега».
Ну и, конечно, перед нами в центре сам Никитин. Лейтенант Вадим Никитин. Для нашей современной советской литературы — образ в общем-то даже типичный именно тем, что в нашу литературу после войны пришли и в прозу и в поэзию как раз вот такие «лейтенанты», которые сейчас сделались многими рангами выше, если исчислять их литературное значение военными званиями. Образ Никитина для меня, для читателя, чрезвычайно близок. Не могу сказать, что во всем ясен, но близок. Не просто юношами такие Никитины уходили на войну, и не просто возвращались они с нее. Что-то большое они оставляли на войне и многое, очень многое приобретали. Какая-то боль оставалась в сердце у каждого из них, так же как и у Никитина. Мир чрезвычайно широк, богат, противоречив, объемен. В этом мире меньше всего можно пользоваться схематическим отношением друг к другу, к друзьям и даже к врагам. Никто из нас не может знать, как поведут себя те или иные, с которыми мы общаемся, особенно на международной арене. В некоторых статьях промелькнули утверждения, что Никитин, дескать, где-то не очень ясен, где-то в дискуссиях не очень точен. Но ведь литература — это не отшлифованная, отредактированная стенограмма. Можно поставить себя на место писателя Никитина во время зарубежных дискуссий. Одно дело, если ты произносишь заранее написанную речь, а другое — когда в дискуссии приходится сражаться, когда ведешь спор не только с друзьями, но и с противниками, с идейными противниками. Как известно, в наше время это тоже сражение. Пожалуй, второй смысл аккуратно отредактированной стенограммы несет в романе на себе литератор Самсонов. Ему не позавидуешь. Он все знает: как себя вести, где и что говорить. А ведь это просто невозможно: все знать заранее, сам никогда не зная, как отнесутся к тебе те или иные оппоненты. С нами всегда правда, большая, настоящая; она неотделима от нас, она с тобой, она у тебя в душе. Но бывают такие повороты и такие люди, которых, не уступая им ни миллиметра в идейных позициях, не всегда следует обижать горделивой прямотой.
Вспоминаю одну из встреч в Дортмунде, в ФРГ. С нами происходило что-то похожее на то, что описано Бондаревым в третьей части романа. Мы знали, что во время дискуссии за столом с нами сидели далеко не единомышленники, были очень разные люди, некоторые из них работали на станцию «Свобода». И вместе с тем за этим же столом были люди, которых мы не хотели обидеть ни при каких условиях, потому что они стремились узнать правду, услышать ее из наших уст.
Вспоминаю Хельсинки. Как-то мне пришлось выступать на одной из встреч. Меня предупредили: будут друзья. А мне задавали такие вопросы, от которых я все больше с недоверием смотрел на аудиторию. Сыпались «провокационные вопросы». В конце встречи ко мне подошел один из организаторов встречи и сказал: «Не удивляйтесь, товарищ Софронов, здесь были все друзья, они вам задавали те вопросы, которые им задают в тех местах, где они работают. Если вы обратили внимание, они записывали ваши ответы для того, чтобы потом воспользоваться ими».
Конечно, эти эпизоды вроде бы и не имеют непосредственного отношения к роману Бондарева «Берег». И все же смею утверждать: имеют. Ибо литература — это, прежде всего, изображение жизни. А в данном, конкретном случае — не только жизни героев романа, но и личного опыта, жизненного и политического опыта писателя Юрия Бондарева, поднявшегося с романом «Берег» на новую вершину творчества. Вспомним: Никитин был на войне артиллеристом. И не случайно в его памяти все тонкости этой военной профессии, да и психологические ее тонкости, все остались.
…И все же — что такое «Берег»? «Берег» — жизнь, обернувшаяся берегом смерти, потому что это свой берег, тот, без которого нельзя жить и от которого даже в самых тяжелых обстоятельствах невозможно оторваться. Невозможно оторваться, постоянно помня и учитывая глубокие пропасти, которые все еще разводят людей в разные стороны, в полярные друг другу направления. Разводят даже тех людей, которые, казалось, по всем человеческим данным, по всем их эмоциям должны были быть вместе и только в этом случае уметь выстоять. Не погрешу против истины: такими людьми могли быть Никитин и Эмма Герберт…
Чуждый исторической сентиментальности, Бондарев рассудил иначе.
Можно было бы сказать, что ему было у кого учиться. Но мы не скажем этого, ибо Юрий Бондарев настолько большой, самобытный и глубокий писатель, что опровергать что-либо в романе или ставить под сомнение — напрасный труд.
Одно можно сказать: роман «Берег» захватил читателя. Роман будет жить долгой жизнью, помогая настоящим и будущим поколениям читателей познать глубины психологии героев Великой Отечественной войны, все более, с течением безжалостного времени, уходящих в Бессмертие.
В поэзию входят по-разному. Поэзия — такое широкое поле, где произрастают самые разные представители поэтического мира. И кажется порой, что это даже и не поле, а сад, в котором поднимаются и молодые поросли, и стоят уже старые, мощные дубы и тополя, с глубоко ушедшими в землю корнями.
С именами талантливых поэтов у нас часто связывается та или иная область или край родины. Вот уже несколько десятилетий в русской советской поэзии плодотворно работает талантливая поэтесса с очень своим, непохожим на другие, голосом, со своим тембром поэтической речи. Все в ней по-своему, несмотря на то, что стихи у нее разные, написанные на различные темы и события, связанные с многообразными проявлениями человеческой души.
Если говорить о Сибири, особенно об Урале, то у каждого из нас возникает свое представление об этом красивом, могучем, гордом, богатырском крае. И как-то всегда кажется, что поэт, представляющий Урал, должен говорить обязательно громко, приковывая этим всеобщее внимание. В этом есть и своя закономерность. Но поэзия вносит свои поправки в обычные и, я бы сказал, схематичные человеческие представления. Так вдруг в уральской поэзии появился и прочно вписался на веки вечные прекрасный эпический поэт Борис Ручьев, поэмы которого славят горную уральскую землю, они наполнены глубокой человечностью и нежностью к людям и являются, пожалуй, в советской поэзии единственной уральской поэтической летописью, если, конечно, не считать глав из поэмы «За далью — даль» Александра Твардовского. И рядом с ним Людмила Татьяничева — другой поэт, тоже очень уральский, со своим особым видением мира, со своими красками.
Когда я — и ранее внимательно следивший за стихами Татьяничевой — вновь и вновь перечитывал их, я невольно находил черты сходства Татьяничевой с другими советскими поэтессами. Но это только, пожалуй, на первый взгляд.
Каждый поэт живет как бы в одном большом измерении. Но в это большое измерение, в то общее, в чем он живет, — составной частью входит и та земля, на которой он вырос, которая дала ему жизнь.
В нашей советской поэзии много удивительных примеров щедрого рождения талантов, на, казалось бы, территориально не так уж большой земле. Смоленщина — поэтичный край. Только за последние четыре десятилетия она дала миру трех самобытных больших, талантливых поэтов. И первый из них — Александр Твардовский. За ним — Михаил Исаковский и очень интересный, по-своему пропевший песню, поэт Николай Рыленков.
Но смоленская земля, давшая им жизнь, была все же только первым рубежом, на котором поднялись эти поэты, а затем — и Александр Твардовский, и Михаил Исаковский — стали поэтами всенародными, ибо стихи и поэмы Твардовского и песни Исаковского задевали самые сокровенные струны человеческих душ нашего народа.
…Когда перелистываешь книги Людмилы Татьяничевой, страницу за страницей, вчитываешься в строки ее стихов, видишь ту землю, на которой впервые она сказала свое поэтическое слово. Поэтому и чувствуешь, что каждое стихотворение Татьяничевой словно омыто уральскими бурными реками, расцвечено яркими северными красками, напоминающими горные самоцветы, — щедрые примеси железа, золота и всяких других полезных ископаемых, которыми так богата уральская земля. И кажется, что эти реки и эта земля, неутомимый труд несравненных уральских мастеров, насытили поэзию Людмилы Татьяничевой большим содержанием, образностью, мыслями, присущими прежде всего главной и основной, я бы сказал, теме поэзии Людмилы Татьяничевой — теме России.
С большим волнением читаешь стихи:
Этот запев, повтор, идущий через многие стихи Людмилы Татьяничевой является основным лейтмотивом всего ее творчества.
Находит она выразительные, емкие слова, какие-то глубинные, особые и в «Поре медосбора». Своеобразная образность, порой контрастная, пронизывает эти стихи: «Пора медосбора, пора медосбора… От лилий белы золотые озера. Как сельские дети, свежи и румяны луга заливные, лесные поляны».
Мягкая, глубоко входящая в душу читателей поэзия:
Да вот так, действительно, и просто — «Россия. Родина. Отчизна… как хлеб и соль, необходима, как сущность сложности — проста».
Так может сказать только поэт, живущий со своим народом, на своей земле, полностью разделяя все тяготы и горести, радости и победы.
Размышляя о стихах Татьяничевой, возвращаясь к ним снова и снова, я думаю и о том, насколько они хрестоматийно просты, точны и насколько они естественно входят в сознание и в душу. Да, действительно, Россия, но Россия эта уже не Русь, хотя Татьяничева все время и совершенно справедливо отдает глубокий поклон прошлому и сердечно поет о великих трудовых свершениях, о дружбе и братстве народов.
Эти строчки кажутся на первый взгляд как будто бы декларативны, но всей, повторяю, «строчечной сутью» они снова и снова говорят о большом мире поэта, мире, в котором живет глубокое уважение к своим братьям, друзьям и товарищам, живущим в одной с тобой стране. Поэтому естественно появляется превосходное стихотворение «Встреча зимы», посвященное аварской поэтессе Фазу Алиевой; и очень мужественные стихи, посвященные Расулу Гамзатову («На горных тропах») и Алиму Кешокову («Крыши») — товарищам по советской поэзии.
Поэтический мир Татьяничевой очень своеобразен. Она на каких-то внешне простых образах дает возможность сразу увидеть главное, что отличает каждый народ, и вместе с тем продолжает оставаться все той же уральской поэтессой, преданной дочерью своей мужественной и красивой земли.
Гимн Уралу проходит красной нитью через всю ее поэзию:
Примечательные строчки, в которые вместилось многое из пережитого автором.
Не знаю, как молодые поэты, но поэты зрелого возраста, вероятно, с особой остротой чувствуют притяжение к родной земле. Пусть многое пройдено, десятилетия уже за спиной и ты живешь совершенно иными измерениями. Но нет. Все как было, все как прежде и все туда же обращены твои глаза и твое сердце! Думается, это особое качество поэзии. Она была такой всегда еще от первых своих истоков, от крестьянских поэтов, от Кольцова, от Никитина, а затем уже от Некрасова, Лермонтова и, конечно, от Пушкина. Вся она уходила в родные пределы, и то, что выражается порой в стихах зрелых поэтов, как определенная сокровенность, не является ни учебой, ни повторением поэтов предшествующих, а диктуется сердечной необходимостью. Мы все испытываем власть родной земли, власть кровного родства.
И вот — снова Урал. Но Урал современный:
Надо же было найти такое сравнение тайги с дикаркой! Очень точно и очень просто.
В годы войны Урал являлся великой кузницей. В бессонных его цехах ковалась Победа. Непрестанным потоком шли к фронту танки, снаряды, боевое оружие. Все это осталось не просто свидетельствами очевидцев, но и как вечный подвиг всего народа. Поэтому совершенно естественно, что продолжение военной темы является одной из главных и глубоко трагедийных тем поэзии Людмилы Татьяничевой. И какие-то совершенно свои, новые и вместе с тем глубоко трогающие сердце строки ее стихов, насыщенных огромным чувством, образностью и мыслью.
Глубоко трогает и стихотворение «Красный клен у окна».
Меня не раз удивлял лаконизм Татьяничевой. Я бы сказал — жестокий лаконизм, но скорее концентрация чувства, а не аскетичность, при всей удивительной точности, образности. Сам по себе аскетизм глубоко чужд Татьяничевой. И лаконизм рождает иногда предельно выразительные строки в ее гневных стихах, стихах о тех, кто предал свою землю, о тех, кто недостоин уважения товарищей и любви матери. Здесь уже гнев переходит и в сарказм, заставляя неожиданно увидеть Татьяничеву совершенно с другой стороны.
И вместе с тем такие стихи, как «Раненый лось», как «Собака плачет», «Волчонок». В них — все новые и новые грани творчества Татьяничевой, творчества насыщенного, разностороннего.
Поэзия Татьяничевой представляется мне каким-то удивительным, чувственным миром открытий совершенно новых духовных богатств людей, прочно стоящих на щедрой земле и украшающих эту землю своим трудом. Я все время чувствую какую-то особую заботу и боль за тех, о ком пишет Татьяничева. Но не только боль. И восхищение, и радость за них, особое преклонение перед душевной красотой и неиссякаемой творческой энергией этих людей.
Называя эту статью «Сущность сложности», я, как мне кажется, ответил на это название определением самой Людмилы Татьяничевой. И все же какова сущность сложности поэзии Татьяничевой? Когда вникаешь в ее стихи, в которых тот или иной поэт, вытягивая сам себя за уши, все старается прихватить в свои соавторы то Пушкина, то Есенина, то Маяковского, думая, что читатель у нас так прост и так доверчив, что не сумеет отличить действительного Маяковского от того, кто рядится в его продолжатели. Но поэзия — это богатый сад, и цветы поэзии самые различные, яркие и менее яркие и порой даже незаметные, но прекрасные своей неповторимостью и незаменимостью своих красок.
Можно было бы, наверное, и обойтись без этих сравнений Татьяничевой, они, во всяком случае, ничего особого не прибавляют. Но обойтись без них было бы, наверно, трудновато, потому что вся структура поэзии Татьяничевой — внешне и не громкая, но вместе с тем звучит многоголосо, напоминая глубокую органную музыку. И в большой антологии советской поэзии ее творчество занимает достойное место.
В книге стихов Людмилы Татьяничевой «Пора медосбора» помещено ее обращение к читателю: «Дорогой мой читатель! С волнением я обращаю к тебе слово сердечного привета, потому что книга эта каждой своей строкой — обращена к тебе. И если она окажется для тебя доброй собеседницей, я буду безгранично рада…»
Думаю, что эти строки не случайно написаны Татьяничевой. Именно каждая ее строка адресована читателю, читателю умному, сердечному…
Большой путь пройден Людмилой Татьяничевой — путь, характерный для поколения комсомольцев 30-х годов: завод, рабфак, многие годы работы на Магнитке. Настойчивые пробы творческих сил. Литературный институт — таковы истоки. А потом пришло широкое читательское и общественное признание… Путь поэтический и общественный, в котором лейтмотивом звучат строчки: «Я без Урала не могу». И еще: «Мне бы только суметь, мне бы только успеть о России моей полным голосом спеть…»
И сумела уже спеть, и успела. Но песня еще продолжается. И это самое главное в настоящей жизни поэта.
Весной 1967 года я упросил Евгения Поповкина дать мне почитать то, что он сам назвал романом «Таврида». Откровенно говоря, все его друзья тревожились длинному периоду писательского молчания, хотя и знали, что Поповкин работает, берет «творческие отпуска», выезжает время от времени в Крым, в те самые места, которые он так хорошо знал.
Нельзя сказать, что Евгений Ефимович в последние годы не печатался. Изредка публиковались его рассказы, в том числе и такие, как «Стреляный петух» и особенно превосходный рассказ «Как выбирали Катерину», настоянные на добром народном юморе, с забавной ситуацией, подсмотренной в жизни. Печаталось несколько отрывков из «Тавриды». Поездки в Грецию и во Францию также не прошли бесследно. В «Огоньке» были напечатаны интересные записки «Под древним небом Эллады». В журнале «Москва» — дневник путешествия по Франции. Одним из первых писателей Поповкин улетел в Ташкент, только что переживший землетрясение, и вскоре же опубликовал в «Огоньке» очерк о людях города, насыщенный драматическими подробностями только что свершившейся трагедии, не приукрашивая в нем ничего и не умаляя подвига жителей столицы Узбекистана.
Мы знали, сколько времени отдавал он журналу «Москва», в котором проработал десять лет… Знали, но с тревогой видели, как минуют месяц за месяцем, год за годом, а большая книга все еще не появляется. Когда дружишь, когда знаешь все друг о друге, а тем более когда не остаешься безучастным к тому, что твой товарищ задумал, особенно тревожишься, беспокоишься.
Евгений Ефимович был знаком мне как журналист ростовской газеты «Молот», и я однажды очень удивился, когда вдруг этот симпатичный и общительный человек издал перед самой войной роман «Большой разлив». Роман был издан в Ростове-на-Дону. Издан не очень большим тиражом, широкой известности в ту пору он не получил. Поповкин был призван в Красную Армию.
Вначале работал редактором художественной литературы Воениздата, а когда началась Великая Отечественная война, был направлен по собственной просьбе в Действующую армию и назначен редактором армейской газеты Северо-Западного фронта. Еще в конце войны он начал новый роман «Семья Рубанюк». Долго и кропотливо его писал. Работал в Крыму и Симферополе. Укрывался от шумной писательской жизни в укромных местах, в селах, в пустынных зимой крымских домах отдыха и писал, писал, писал…
Так появилась «Семья Рубанюк», произведение многоплановое, широкое, полюбившееся читателям, сделавшее Евгения Поповкина не просто автором романа, промелькнувшего в пестром калейдоскопе имен и фамилий. Роман был опубликован в журнале «Октябрь». Тут будет уместно вспомнить Федора Ивановича Панферова, всегда умевшего поддержать молодого литератора не только словом (хотя и это не так-то уж мало), но и делом. Было естественным обращение Поповкина именно в «Октябрь». Журнал всегда искал и тщательно работал с молодыми писателями, поддерживал их, а в случае нужды умел и защитить их от нападок формалистической критики. Я не знаю всех подробностей работы Федора Панферова над редактированием романа «Семья Рубанюк» — подробности эти во время наших встреч с Поповкиным как-то ускользали, — но помню, отлично помню Поповкина, носившего тогда еще форму полковника, уезжавшего после очередной встречи с Панферовым в Симферополь. Писатель говорил нам: «Надо еще поработать, Федор Иванович прав. Главное, что и он и вся редакция меня поддерживают». Поповкин уезжал, проходило несколько месяцев, он возвращался в Москву и отправлялся в журнал «Октябрь». Так роман «Семья Рубанюк» появился в свет и был удостоен Государственной премии третьей степени. Сейчас в этих степенях разбираться уже трудно. Некоторые литературные произведения, удостоенные и более высоких степеней, как-то стушевались, ушли в песок истории, но роман «Семья Рубанюк» живет и сейчас.
Писатель не живет отдельно от каждой своей книги. Так мне, во всяком случае, кажется. Незримая ниточка тянется порой от одной книги к другой. Есть писатели, которые, в каких бы ситуациях ни рождалась новая книга, всегда словно бы привязаны к тому, что было сделано раньше. Так случилось, что первый роман Поповкина «Большой разлив» я прочел после «Семьи Рубанюк». Было эта, по-моему, в 1953 году, летом, после того как мы с Евгением Ефимовичем, предприняв большое путешествие на автомашине из Москвы на Украину, на Днепропетровщину, отправились на Дон, Кубань, затем бросили якорь на Черноморском побережье в Адлере.
Само путешествие было настолько интересным по встречам с людьми, что оно осталось в памяти. Евгений Ефимович часто вспоминал тогда неизвестную мне семью садовода-агронома Алексея Калиновича Белая из колхоза «Червона Січь», расположенного неподалеку от города Запорожье. Знакомство писателя с этой семьей возникло, что называется, по переписке, а точнее, по письмам, которые в большом множестве направляли Поповкину читатели романа «Семья Рубанюк». Алексей Калинович Белай писал Поповкину о том, что, прочтя «Семью Рубанюк», очень был удивлен тем обстоятельством, что ситуации романа, его герои и даже судьбы героев романа оказались чрезвычайно схожими с судьбой большой семьи Белаев, и звал писателя приехать в гости, чтобы он мог узнать подробности их жизни.
Евгений Поповкин был всегда легок на подъем. Из Симферополя он отправился в «Червону Січь», был радушно встречен в колхозе, подружился с семьей садовода и много полезного почерпнул для себя.
Теперь мы ехали в колхоз уже вдвоем. Я это делал тоже с удовольствием, так как в ту пору задумал пьесу, в этой же поездке получившую, по обоюдному нашему согласию, название «Сердце не прощает». Поповкин, с которым мы за год до этого вместе побывали на строительстве Цимлянского гидроузла, хорошо знал о моем замысле и настаивал: «Поедем, ты не пожалеешь». И я действительно не пожалел. Мы встретили интереснейших людей. Я с удивлением и одновременно с удовольствием смотрел, как сердечно принимали Евгения Ефимовича в колхозе. Принимали не как заезжую знаменитость, а как своего человека.
Остановились мы в хате у Алексея Калиновича. Было душное дождливое лето. Шла уборка хлеба. Почти все колхозники были все время в поле. Мы коротали время с Алексеем Калиновичем. Из этих бесед становилось ясным, насколько близки были ситуации романа «Семья Рубанюк» тем, в каких жила семья Белаев… Да и все люди вокруг добавляли какие-то жизненные подробности. Помнится, познакомились мы с очень интересным человеком, председателем сельсовета Верой Корнеевной (фамилия с годами ушла из памяти), человеком очень сложной судьбы. Присматривался к ной, внимательно слушал ее рассказы Евгений Ефимович. У него явно рождался замысел нового романа. Не знаю, насколько точно (да и вряд ли здесь могут быть точности), но, по-моему, Солодкая (фамилию которой я подсказал Поповкину, как несколько позже он дал мне имя Павлины Хуторной для моей «Стряпухи») в какой-то степени носит черты Веры Корнеевны, председателя сельсовета, в сферу влияния которого входил и колхоз «Червона Січь».
Уже после того как мы попрощались с нашими хозяевами, нагрузившись на дорогу яблоками из необъятных садов, где верховодил Алексей Калинович, в машине Поповкин сказал мне:
— Я ведь не просто для времяпрепровождения потащил тебя в «Січь». Бродит у меня в голове один замысел… И название есть. Как тебе нравится — «Таврида»?
— Не очень понимаю, почему «Таврида»? Это все-таки Таврия, Крым.
— Крым… Но Крым-то заселяется сейчас людьми, прибывающими отовсюду. А их я знаю… Характеры их мне симпатичны…
— Это что, новый роман?
— Да, новый роман — «Таврида».
— О переселенцах?
— Не только о переселенцах… В Крыму разные люди живут… О переселенцах написал Петр Андреевич. Тебе нравится «Счастье» Павленко?
— Да, конечно.
— Вот и я хочу… только, может, с более широким захватом… Не такой локальный. Меня уже и Павленко подзадоривал… Помнишь наш разговор в Симферополе?..
Однажды мы провели вечер с Петром Андреевичем Павленко, прочно осевшим в ту пору в Ялте, сдавшим бразды правления крымской писательской организации Евгению Поповкину. Разговор я помнил.
— Вы, Евгений Ефимович, не обижайтесь только, — говорил Павленко, — своеобразный бытописатель… Только не старой формации, не домашней… У вас это хорошо получается. Читатель любит, когда в литературе себя узнает. Он тогда себя больше человеком чувствует. Вы о Крыме обязательно должны написать, крымские харчи отработать. А то мы тут живем, воздухом дышим, вино крымское пьем, чебуреки потребляем, а отдача малая.
Поповкин посмеивался:
— Вам-то, Петр Андреевич, об этом не говорить…
— У меня книга вышла, уже не остановишь. Я бы, может, что пошире в ней сделал — теперь поздно.
— Наверно, и сейчас не поздно.
— Не поздно, конечно, для переиздания. Но читатель, он хитрый человек… Он один раз книгу прочел — вторично уже не будет. Сличать, что я сделал для другого издания, не станет, даже если лучше сделано.
— Я подумываю, Петр Андреевич, — говорил Поповкин. — Да как-то не решаюсь.
— А вы решитесь.
— Если писать, тут уже многое нужно. И Северо-Крымский канал… Я, правда, бываю там.
— Да, канал должен много Крыму принести. Решайтесь, Евгений Ефимович…
Видимо, именно в ту пору Поповкин и решился.
Но побудил его к этому решению не один Павленко.
Однажды по приглашению Сергеева-Ценского мы с Поповкиным приехали к нему на дачу в Алушту.
Сергей Николаевич встретил нас радушно. Поставил нам на стол кувшин вина, себе цедил в бокал виноградный сок. Читал стихи и новые басни. Голос у него был гудящий и заполнял просторную веранду. Стояла ранняя осень, листья кое-где уже были с желтой подпалиной. Ценский откровенно любовался природой, не скрывая своей привязанности к Крыму.
— Писатель редко бывает счастливым человеком. Для того много причин, батенька. — Он обращался главным образом к Поповкину. — Но если говорить чистосердечно, то я вот оказался счастливым. Но совсем не потому, что вот так долго живу… Пока писатель может, он должен ездить, смотреть, но в одно утро должен сказать себе: хватит, пора осесть на одном месте. Вот я осел!.. И хорошо осел, батенька. Вы еще ездите, это прекрасно, а я уже нет. Я здесь живу, а всего не вижу, а вы видите, вам об этом писать положено. Я ведь и не понимаю многого, а вы понимаете… Здесь как-то позвонили из газеты, просят… Напишите, Сергей Николаевич, о колхозах. А что я напишу? Я в колхозах не бываю. Да и люди в них здесь все новые, не знаю я их… Они в этом не виноваты. Но я тоже не виноват. Я столько в жизни, батенька, насмотрелся, что дай бог успеть все это на бумаге изложить. О прошлом напишешь, о ратном подвиге русского народа и то тебя бьют, в красные патриоты зачисляют… А вот вы можете, батенька. Вы помоложе.
— Трудно, Сергей Николаевич, — сказал Поповкин.
— А трудно, так и в писатели не шли бы. — Ценский громко захохотал. — А раз уж пошли, тут не отказывайтесь от славы… Она, правда, бывает и горькая и сладкая. Сладкую не приемлю, а горькую не люблю. А серединной, к сожалению, не бывает… Вас еще не очень слава побаловала. Вот вы и подразните ее.
— Да, уж придется подразнить, Сергей Николаевич, — вдруг неожиданно решительно сказал Поповкин.
— И правильно, подразните… Слава — штука капризная.
Сергеев-Ценский подружился в те годы с Евгением Ефимовичем. Вообще не очень доверчивый, даже нелюдимый, он всегда охотно встречал Поповкина у себя в Алуште, часто писал ему.
Поповкин «смотрел за Крымом». Его хорошо знали в районах. Он часто бывал в совхозах и колхозах. Помнится, вместе с ним побывали мы в некогда гиблом месте под названием Семь Колодезей: ни воды, ни деревьев. Но оказался в Семи Колодезях секретарем райкома партии Николай Иванович Парельский, человек, потерявший из-за несчастного случая ногу, — и все как-то, не вдруг, конечно, преобразилось в районе. Гиблое это место стало набирать силы. Появилась вода, зазеленели деревья, люди стали жить по-иному. И Парельского, и многих других хорошо, не понаслышке, знал Поповкин, бывал у них, выпытывал сокровенные думы, пользовался не только чужим пересказом, но и сам наблюдал, как и что получается у этих людей. И не только в Семи Колодезях.
И когда я на берегу Черного моря, в Адлере, прочитав и удивившись талантливому роману «Большой разлив», спросил Поповкина:
— А что же ты, Женя, не переиздаешь эту книгу?
— Собираюсь. Тут есть неточности, — ответил Поповкин и, в свою очередь, спросил: — А ты считаешь, можно?
— Еще бы! События, близкие к «Поднятой целине», но написано по-своему.
— События несколько иные… Но это первая книга. Есть слабости.
— Есть. Но книга-то вся хорошая! Надо делать.
— Я и сам так думаю… Думаю о «Тавриде», а сам к «Большому разливу» возвращаюсь. Чувствую, после него смогу засесть за «Тавриду».
Обстоятельства сложились так, что вскоре Евгению Ефимовичу пришлось покинуть Крым и переехать в Москву редактировать недавно созданный журнал «Москва». Он долго колебался, прежде чем дать согласие.
Помнится, улетали мы с ним из Симферополя в Ростов. Была осень. Хмурилось небо. Резкий ветер гонял по аэродрому перекати-поле. Когда уже была объявлена посадка в самолет, в аэропорту появился работник обкома партии, увидел Поповкина, быстро подошел к нему.
— Евгений Ефимович, поздравляю вас. Только что позвонили из Союза писателей Российской Федерации. Вы назначены главным редактором журнала «Москва».
…Евгению Поповкину выпала нелегкая доля — по существу, создавать заново журнал. Он сумел объединить вокруг себя талантливых, разных литераторов, и «Москва» заняла достойное место в ряду других, с большим стажем журналов Союза писателей.
Но… но, конечно, эта редакторская работа сказалась на творчестве Евгения Поповкина. Проза требует усидчивости. Характер литературного таланта Поповкина всегда отличался неторопливостью в суждениях, обстоятельностью в подходе к тому, что он пишет. Литературный строй его речи далек от той модной скороговорки, которой пользуются некоторые (к счастью, далеко не все) молодые писатели, учась в основном на западных образцах или следуя некоторым нашим маститым литераторам, утверждавшим в прозе импрессионистский стиль. Конечно, мы огорчались вынужденной медлительностью Поповкина. Но разве он был один среди писателей, которые долго вынашивают книгу, тщательно обдумывая не только ее форму качества, сколько глубину содержания? И все же мы огорчались. Я несколько раз просил Евгения Ефимовича:
— Дай почитать, я ведь друг… Книга рождалась во многом и на моих глазах.
И вот весной 1967 года Евгений после очередной моей просьбы вручил мне объемистую рукопись. Он волновался.
— Читай с пристрастием.
Его волнение передалось и мне. Не скрою, я тревожно принялся читать роман, вернее, его первую часть… В рукописи были некоторые длинноты; кое-где, видимо поддаваясь власти событий, происходивших в то время в стране, Поповкин вписывал случайные страницы… И, конечно, была некая незавершенность произведения, в котором герои только начинали свой жизненный путь. Но при всем этом книга увлекала меня, характеры героев уже были не просто намечены, но и даны в сложных жизненных переплетениях. Возвращая рукопись, я сказал:
— Женя, ты должен завершить первую книгу. Герои твои уже живут и действуют… Не надо тянуть…
— Не надо, — ответил он, — согласен… Вот немного подлечусь и сяду за письменный стол.
Он уже чувствовал себя неважно. Болезнь глухо подтачивала его. Обычно веселый, он и сейчас пошучивал, но шутки его были горьковаты. Скоро он переселился в больницу. Мы еще не знали, что у него за болезнь. Но отсутствие диагноза тревожило нас. Потом была операция, и тогда все стало ясно. Мы теряли друга. Не сразу, постепенно, но теряли.
В феврале 1968 года он скончался.
Мы еще не знали тогда, что будучи больным, он продолжал работать. Правда, это была не «Таврида». Перенеся тяжелейшую операцию и немного придя в себя, уже дома, он продолжал работать.
«Таврида» же все время откладывалась. До времени, когда, как считал писатель, он почувствует себя лучше.
У Евгения Поповкина была боевая, интересная жизнь. Комсомольская юность. Именно этой юности и посвящен его рассказ «Графская кухарка», опубликованный уже после смерти писателя. А первая, по существу, завершенная часть «Тавриды» осталась и напечатана в журнале «Москва» как самостоятельное произведение.
Конечно, можно только сожалеть, что роман не получил своего полного завершения: замысел Евгения Поповкина вмещал огромную историческую перспективу. Писатель предполагал продолжить повествование до наших дней, провести своих героев по дорогам современности, раскрыть новые драгоценные черты их характеров.
Читатели, знающие книги Поповкина «Большой разлив» и «Семья Рубанюк», воспримут «Тавриду» как их продолжение. Евгений Поповкин хорошо знал жизнь, любил героев нашей жизни. Люди в героях книг Поповкина узнавали себя, свои судьбы и поэтому любили, да и будут любить их долго.
Если у человека что-то остается незавершенным в жизни, значит, это была большая, насыщенная жизнь, отданная своему народу. Такую жизнь прожил Евгений Поповкин, жизнь, близкую жизни своих героев.
К пятидесяти годам много воспоминаний набирается в памяти. Эти воспоминания бывают и очень яркими, выпуклыми, и такими, что только штрихом задевают сердце и, сохраняясь, вместе с тем не занимают в сердце много места. Но если тебе человек дорог, если все, что он делает, интересно и тебе, и многим людям, то любой эпизод остается на всю жизнь во всех подробностях и деталях.
Все, что связано с жизнью и деятельностью замечательного советского поэта Мирзо Турсун-заде, дорого миллионам людей. И лирические стихи поэта, и поэмы, в которых мы видим рожденный заново Таджикистан, и его герои — простые люди, и весь глубоко лирический строй его поэзии — все это не просто сопутствует нашей жизни, а является активной составной частью ее, помогает строительству и самой жизни, и всему тому, что делает советскую жизнь близкой и дорогой миллионам людей земного шара.
В ноябре 1949 года вместе с Николаем Тихоновым, узбекским писателем Айбеком и Мирзо Турсун-заде мне впервые довелось побывать в Пакистане. Это была интереснейшая и необычная поездка, одна из тех, которые оставляют в памяти след навсегда. Из Кабула до Лахора, где должна была происходить конференция прогрессивных писателей Пакистана, мы ехали на автомашине. Помнится день, когда, оставляя пустынные каменистые земли Афганистана, мы оказались на пакистанской границе. Седобородый страж, узнав о том, что на землю Пакистана вступают советские писатели, спросил:
— Может, кто-либо из уважаемых гостей знает стихи Икбала?
И тогда в доме пакистанских пограничников зазвучали стихи. Строки Икбала читал Мирзо Турсун-заде.
Уже позже, в городе Лахоре, мы видели, как нищие, голодные каменотесы сооружали из красного камня мавзолей Икбалу. Долго стоял Мирзо около этого мавзолея, но внимание его было приковано не столько к мрамору, сколько к людям, худым, изможденным людям, которые строили мавзолей.
И в жизни, как в стихах. На самом первом месте поэзии, жизни и деятельности Турсун-заде — человек. Сам вышедший из бедной крестьянской семьи, рано лишившийся родителей, он прошел большой путь от детдомовца до академика, депутата Верховного Совета СССР, стал одним из крупнейших советских поэтов, получил высокое звание лауреата Ленинской премии. Замечательные, высокоталантливые произведения Мирзо Турсун-заде прочно вошли в сокровищницу советской литературы.
Одной из главных тем творчества Турсун-заде стала тема борьбы народов Азии и Африки за свою свободу и независимость. Обычно нежная, лира Турсун-заде в этих стихах становится грозной, наполненной высокой страстью ненависти к угнетателям. Поэтому так запоминаются строки из его стихотворения «Голос Азии»:
Можно закрыть глаза и в тысячный раз услышать мягкий грудной голос поэта, читающего эти строки перед студентами в одном из колледжей Лахора, или на знаменитой мушайре — соревновании поэтов в Дели, или среди арабских поэтов в Каире, или под жгучим бездонным африканским небом в Конакри.
Сам голос поэта выражает очень многое. Я был свидетелем выступлений Мирзо Турсун-заде на вечерах поэзии за рубежами нашей родины, и уж таково волшебство его стихов, что весь зал, по восточному обычаю, начинал повторять запоминающиеся строки. Но это происходит только тогда, когда стихи глубоко затрагивают сердечные струны слушателей, когда каждое слово поэта находит настоящий большой отзвук. Такими качествами обладает замечательная, глубоко народная поэзия Мирзо.
У Турсун-заде есть поэма «Хасан-арбакеш». Это — история таджикского парнишки, который, если просто сказать, с ишака пересаживается на автомашину. Несложная биография — в ней есть и любовь, и радость, и горечи, — но поэма, рассказавшая о ней, имеет большое и чрезвычайно важное значение не только для таджикской поэзии, но и для поэзии всего советского Востока. Больше того, эта поэма имеет огромное значение для всех азиатских литератур, для литератур тех народов, которые нынче еще не имеют возможности выдвинуть своих Хасанов, потому что сам социальный строй держит их в условиях неравенства. Веселый, певучий Хасан-арбакеш — представитель нового, советского Востока, идущего широким шагом к высотам культуры. Таких Хасанов-арбакешей мы видели в стенах высших учебных заведений, встречали на фестивалях, и они, эти таджикские юноши и девушки, учили многих своих азиатских и африканских собратьев новой жизни.
Новой, светлой жизни всем своим творчеством, талантом, сердцем, мудростью общественного деятеля и поэта учит миллионы читателей Мирзо Турсун-заде. Трудно назвать азиатскую страну, в какой бы не был Турсун-заде. Но не только Азия, но и Африка и Европа слышали с трибун конференций и различных литературных и общественных встреч пламенные выступления писателя.
В поэме «Дорогая моя» поэт как бы оглядывает и свой путь, и путь своих друзей и говорит, обращаясь к своему другу и товарищу — к жене:
Сегодня Мирзо исполнилось пятьдесят лет. Что же, это возраст мужества и мудрости, возраст новых свершений и раздумий о прошлом, настоящем и будущем. На столе поэта лежат чистые белые листы. Турсун-заде перед новыми свершениями. Нам, его товарищам и друзьям, отшагавшим многие годы вместе с ним, от всей души хочется поздравить нашего нежного и доброго Мирзо с первым пятидесятилетием, сказать, что мы его любим, что ценим его как большого, настоящего друга, замечательного советского поэта. Сказать, что он сам как бы собирает, солидаризирует миллионы сердец и своим трудом, и своей общественной деятельностью, которой он отдает много сил как председатель Советского комитета солидарности стран Азии и Африки.
От всей души, дорогой Мирзо, на многие годы!
У каждого поэта своя судьба. И, наверно, каждый большой поэт по-своему счастлив. Я видел, как был счастлив старый друг Гафур Гулям. Маленький эпизод в его жизни, совсем незаметный, но мы, гости Узбекистана, этот эпизод запомнили. И сейчас, в те дни, когда уже самого поэта нет, остались только его стихи, я снова вижу золотую осень Узбекистана, раннее утро в красивом, заполненном яркими цветами городе Намангане.
Это были дни декады русской литературы и искусства в Узбекистане. Сердечно встречали в республике русских писателей и актеров. Но особенно мне запомнилась одна встреча.
Перед тем как отправиться из Намангана дальше в путь, мы вышли из гостиницы, и вместе с нами в легкой рубашке навыпуск, в черной тюбетейке Гафур Гулям, как всегда, свежий, словно не было накануне большого пути и горячего напряженного вечера. Поэта окружили ребятишки в красных галстуках. Все они были ему по пояс. Он возвышался среди них, улыбаясь и протягивая каждому руки.
— Гафур-ака! Гафур-ака! — кричали мальчики и девочки.
Все знали своего большого поэта Гафура. Всем нам всегда было радостно и приятно бывать под гостеприимной крышей в доме Гафура Гуляма, читать стихи, слышать его удивительно музыкальную поэтическую речь, делить с ним добрую чарку вина.
Все это было и уже никогда не повторится, но в памяти осталось навечно, ибо нет большей радости для писателя, для поэта, чем эта, когда тебя так запросто называют по имени, когда ты всюду свой и всюду тебя встречают с открытым сердцем.
Гафур Гулям прошел большую, напряженную жизнь, много писал, встречал беды и радости со своим народом. Каждая радость и каждая печаль не просто оставались у него в душе, а выходили на страницы газет, журналов, затем собирались в книги. И в трагические, тяжелые дни апреля 1966 года, когда сурово дрогнула ташкентская земля, Гафур Гулям был в своем городе. К его слову прислушивались, и слово это, как всегда, было обращено к народу.
В книге «Драма и подвиг Ташкента» есть слова Гафура Гуляма, как будто бы прозаические, но такие же большие и глубокие, как и все, что было написано им в стихах: «Соотечественники! Дорогие мои ташкентцы! Я горжусь мужеством жителей нашего города. Молодых и старых, мужчин и женщин! Горжусь строителями, не уступающими в терпении и усердии, да простится мне это сравнение, муравьям, кои могут волочить в свое гнездо груз, во много раз превышающий их вес. Горжусь их душевной щедростью, любовью к близкому, горжусь их во все проникающим разумом, сокрушающими тайны ядра знаниями».
В прошлом году, уже после смерти поэта, в Ташкенте вышла книга стихов Гафура Гуляма «Встречая будущее». Этой книге предпослано предисловие первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана писателя Шарафа Рашидова. В нем говорится: «С полным основанием можно сказать, что Гафур Гулям — это целая эпоха в литературе советского Узбекистана. Он щедро одарил современников своей крылатой поэзией. Вышедший из гущи народа, посвятивший ему все свое творческое горение, Гафур Гулям был глубоко народным писателем. И вполне закономерно, что именно Гафур Гулям первым после Хамзы удостоился высокого и почетного звания народного поэта Узбекской ССР».
Чем больше вчитываешься в стихи, тем больше видишь и биографию поэта, и биографию его народа, его путь, его движение в последние десятилетия.
В стихотворении «Ты не сирота» речь идет не только о самом Гафуре и воспоминаниях его нелегкого детства, — речь идет о тех ребятишках, которые в годы войны оказались в Ташкенте и были гостеприимно встречены узбекским народом, сделавшим все, чтобы скрасить временную потерю родного дома.
Казалось, нет таких вопросов жизни и быта родного народа, которые бы не трогали Гафура Гуляма. Он был действительно хозяин в своей стране, чувствовал себя по-хозяйски и, видя изменения в жизни, не мог пройти мимо них. Полно нежности и удивительного проникновения стихотворение Гуляма «Женщина». Эти стихи близки каждому читателю, на каком бы языке он ни разговаривал.
Стих Гафура Гуляма музыкален, напевен, наполнен удивительной образностью, которую поэт черпал из жизни своего народа. Он никогда не был сторонним наблюдателем. Не случайно Гуляма называли «узбекским Маяковским». Для него так же, как и для Маяковского, не было «прозаических тем», до всего ему было дело. Поэтому, может быть, особый смысл приобретает стихотворение, посвященное рабочим мыловаренного завода:
Здесь и шутка, и вечная серьезность Гуляма, его мудрый поэтический прищур.
Гафур Гулям был интернационалист, брат для каждого человека, который приезжал в Узбекистан с добрым сердцем. Поэтому закономерно и то, что стихи Гуляма посвящены не только своей земле, не только своему народу, но и тем, кто борется сейчас за свое освобождение за рубежами нашей родины. Так появляются стихи «Письмо и сердце», — находят отклик в сердце аргентинского поэта Рауля Гонсалеса Туньона, который отвечает своему узбекскому другу:
Поэзия Гафура Гуляма многообразна и очень точна (что стоит такое: «Лениво солнце, бронзовым подносом среди ветвей как бы висит оно», «спят яблони у глиняной ограды, вода в ручье, как жидкое стекло», «дочь сада, вишня, дай припасть губами и за такую жадность не кори…»).
Цитировать Гуляма можно бесконечно…
Предстает перед нами поэт большой, весь устремленный в будущее.
— Жизнь в наше время предлагает драматургу огромный материал. Даже, может быть, не предлагает, а насильно всовывает ему в руки. Я смотрю на все, что происходит вокруг меня, и мне обо всем хочется писать. Меня окружают десятки волнующих тем, сотни героев ходят вокруг меня… и я должен выбрать. Я не имею права, как бабочка, перелетать с цветка на цветок. Конечно, многое уже останется для меня нетронутым. Пусть это делают молодые. Они по-своему видят мир… И все же… Я не могу отделаться от того, что меня все волнует. Особенно последнее время… Вот такая тема. Ее невозможно объять — Ленин и Восток, Россия — Ленин — Восток — Средняя Азия. Я, конечно, еще буду писать. Не могу не писать. Я все думаю… Вот землетрясение… Это же надо оставить в литературе… Может, и не я… Но кто-то должен решить эту тему. Мой Ташкент, он весь преобразился… Совсем новый город. А кто его сделал таким? Русские, украинцы, грузины, белорусы, казахи… Многие, многие другие… Я не могу об этом не думать. Я узбек, а думаю обо всех… Обо всех… Или наш город Навои… Пески Кызылкума… Мы сейчас даем много белого золота… Очень много. Но кто мы? Не только узбеки… Русские, украинцы, армяне, белорусы, таджики… Многие-многие другие… Или проблема поколений… Некоторые считают, что ее нет. Я не согласен… Она всегда была. Только не в том виде, как ее представляют наши недруги. Я бы сказал: существует проблема взаимодействия поколений… Если ты драматург, писатель, — народ требует от тебя: давай пиши, не сиди сложа руки. К сожалению, наша драматургия не всегда удовлетворяет требования зрителей. Со времен Аристотеля мы знаем: в драме должна быть борьба. Главное зерно драмы — борьба. Весь окружающий нас мир, именно весь мир дает нам такой материал… Все, что происходит за рубежом, внутри нашей страны, в нашем сознании, — все это материал драматургии. И не только драматургии, всех жанров литературы. Все жанры необходимы для нашей победы в идеологической борьбе.
Да, вот и появился целый драматический монолог, который я не выдумал, а записал из уст Камиля Яшена. Наши драматурги сейчас не часто прибегают в своих пьесах к монологам, предпочитая только действие, действие и сопровождающие его слова. Говорят, что современные зрители не принимают монологов, устали от них. Не спорю. Может быть. Но думаю, что не принимают только в том случае, если эти монологи пусты, как бывает пуст однозвучно гремящий барабан. Если в нем нет мысли, в монологе. То, что говорил Камиль Яшен, было мне близко, поэтому я с удовольствием его слушал. Был июль. Знойный июль в Ташкенте. Сорок градусов жары за стенами гостиницы. Мы сидели в номере и пили зеленый чай. Он очень приятен, зеленый чай, в синей пиале, особенно в жару. Я понимаю Яшена — весь мир лежал в его сердце, он не только окружал его, но именно был собран в сердце. Только вчера мы провели день в лесном, молодом еще заповеднике. С нами были писатели из африканских и азиатских стран: египтяне, индийцы, алжирцы, суданцы, южноафриканцы… Некоторые из них были впервые в Ташкенте, некоторые уже, как они говорили, «старые узбеки». Каждый из них принес свои радости и свои печали. Яшен был старшим за столом в маленьком лесном домике, где мы сидели на открытой, продуваемой в тени ветерком веранде. Но сам Яшен мало говорил, он отдал это право своим товарищам, более молодым. А сам сидел за столом и слушал. Слушал, видимо вбирая в сердце весь мир, который окружал его. Он был очень жгучий, этот мир. Что-то в нем было похоже, что-то тревожило Яшена, как тревожат воспоминания о давних прожитых днях. Он слушал и смотрел жадно и пытливо. Было что смотреть, и было что слушать. Здесь сидела очень застенчивая и молчаливая Занеле Дламини, африканка, оторванная сейчас от родной земли, живущая в эмиграции в Лондоне. Она первой приехала в Советский Союз. И была поначалу очень робкой. Что-то стесненное она привезла с собой. Наверное, боязнь. Она жила в Лондоне, это, конечно, не Южная Африка, где злобствуют расисты. Но это далеко и не родина. Я бывал в Англии… И если там нет негритянских погромов, то это не значит, что там африканцы чувствуют себя как в раю. Скорей всего напротив. Я помню Манчестер. Негритянские кварталы. Негритянский, только для негров, в смрадном тупике пивной бар. Там пили не от радости, пили от чувства горести, от унижения, что в другие места их не пускают… Может, сейчас что-либо изменилось?.. Это было несколько лет назад. Но не думаю. Политика потворства южноафриканским расистам продолжает действовать в Англии. Отчего же Занеле было быть веселой? А здесь, в этом горном ущелье, Занеле вдруг развеселилась. Все пели свои песни. Русские, узбекские, арабские, индийские… И запела Занеле… А потом вдруг затанцевала. Словно камень сбросила с плеч… Я смотрел на Яшена. Он что-то вспоминал. Я и позже не спросил его о том, что он думал, когда смотрел на танцующую Занеле. Но мне казалось, он вспоминал своих героинь. Женщин Востока. Женщин Узбекистана, которые еще несколько десятилетий назад не могли без чадры появиться на улице. Как их звали, этих женщин? Онахон, Дильбар, Гюльсара, Нурхан… Были ли такие женщины в жизни? Были. Были в жизни. Но кто бы знал их, если бы не молодой еще тогда узбекский драматург Камиль Яшен, который, увидев их в жизни, превратил в образы? Образы живые, но уже такие, которые, оставаясь живыми, становятся в силу художественного воплощения типическими. Именно типическими, вобравшими в себя не только яркие, индивидуальные человеческие черты, но и особенности своего времени. Когда это есть, писатель, если он пишет для сцены, становится настоящим драматургом.
— Наверно, что-то в первой моей пьесе «Два коммуниста», которую я затем озаглавил «Разгром», было от «Любови Яровой» Тренева… Возможно… Мне очень дорога эта пьеса… Но главное было для меня — в жизни, которую я видел, сам участвовал в ней. В этой пьесе было два моих любимых героя — Арслан и его жена, любимая подруга Дильбар… Я писал и раньше… Но то было как бы на шахматной доске. Все фигуры были ясные. Все ходы их определены правилами шахматной игры. Здесь, в этой пьесе, как мне казалось, уже не было шахмат… Логика борьбы, классовой борьбы, заставляла их быть живыми, заставляла глубоко думать, мучиться, переживать и, как Дильбар, во имя идеи идти на смерть. Ненависть к врагам Советской власти, к контрреволюционерам, пытавшимся вернуть Азию на старую феодально-капиталистическую дорогу, заставляла их и действовать по-революционному. Дильбар, Дильбар… Мне очень дорог этот образ. Это как первая любовь… Как было в жизни, так и на сцене. Были и враги, коварные, злые, безжалостные. Врагами они становились на политической почве. И тут уже не могло быть примирения. Когда в Андижане впервые показали эту пьесу, в зале сидели не только кристально чистые советские люди, но и проштрафившиеся и затем амнистированные. Их брало за сердце. Они, видимо желая как-то оправдаться, говорили мне после спектакля: «Мы так не делали», «Было иначе…» Друзья приветствовали спектакль. Противники же таили злобу, но не уходили. Я чувствовал, что они даже ликовали, когда Дильбар погибла. Потом — Самарканд. Туда из Москвы приехала наша труппа, получившая театральное образование в специальной московской студии. Учителями были мастера театров столицы, особенно театра имени Вахтангова. Много полезного почерпнули в этой студии наши знаменитые театральные деятели Уйгур, Ятим Бабаджанов. Они заинтересовались пьесой и начали ее репетировать. Спектакль был готов, но выпустить его было не так просто. Нашлись люди, которые обвиняли меня в антихудожественности. Они видели антихудожественность в остроте показа классовой борьбы. Они просили, требовали, угрожали: убери, смягчи. Но я отказался. Я понимал, почему они требовали, чтобы я «смягчил». Это были националисты. У меня в пьесе была показана не только классовая борьба, но и борьба против буржуазного национализма. Я ненавидел басмачей, ненавидел английских империалистов, и я писал об этом. Я не мог изменить своим убеждениям, и вместе с театром мы победили.
…Теперь и я вспомнил, что однажды мне говорил Мирзо Турсун-заде:
— Камиль… О, Камиль… это большой драматург. Мы все в Советской Азии знаем его. Он очень тихий человек, Яшен, но у него громкая драматургия. Его «Разгром» шел у нас в Душанбе и имел большой успех… Да и не только у нас в Таджикистане. Он увидел и написал то, что многие видели и не написали.
К словам Турсун-заде можно добавить еще и то, что сейчас, через сорок лет после первого спектакля в Андижане, пьеса снова возобновлена и с успехом идет на узбекской сцене.
— И еще чем дорога мне эта пьеса, — говорит Яшен. — Вы, наверно, не знаете. Первой исполнительницей в Андижане роли Дильбар была Халима Насырова. Эта пьеса нас повенчала… Но это уже дела личные… Главное, я не мог уступить тем, кто требовал от меня, чтобы я смягчил, не так заострял мотивы борьбы. Я же не высосал все из пальца! Это была жестокая борьба. Борьба нового со старым. Борьба эпох.
— А Гюльсара?
— Это музыкальная драма. Я ее писал вместе с М. Мухамедовым. Вы знаете, что такое паранджа. Сколько драматических событий происходило вокруг паранджи! Иногда казалось, что весь старый мир держится за нее руками, не дает ее сбросить женщине Востока… Как же я мог оставить ее, обойти все, что происходило на моих глазах? Отцы становились преступниками, когда их дочери сбрасывали паранджу. Таким я и вывел Ибрагима, человека, разум которого затемнен Кораном. Сколько я видел таких… Сколько их осталось в моей памяти… И сколько я запомнил тех, кто сбрасывал паранджу и становился человеком-борцом. Драматургия — это самое острое оружие. На сцене все видно. Зрители являются соучастниками происходящей на их глазах драмы… Наверное, я один из самых счастливых драматургов… И даже совсем не потому, что пьеса ставилась и шла с успехом в театрах всей Средней Азии. На спектакли приходили часто женщины в парандже… Приходили организованно и просто так… А потом, к концу пьесы, они поднимались и сбрасывали с себя паранджу… А они были разные… Я имею в виду паранджу… После спектаклей все это передавали в реквизит театра.
…Все, что говорил мне Камиль Яшен, я уже слышал из уст других. Но Яшен вспоминал об этом как-то по-особому. Словно ветер прошлого настигал его снова и заставлял то задумываться, то улыбаться. А задумываться и вспоминать было что. Вот музыкальная пьеса «Нурхан». Она написана, что называется, по событиям, которые были в жизни. Материалом для пьесы послужила жизнь и смерть талантливой узбекской актрисы Нурхан Юлдашходжаевой, убитой классовыми врагами. Умирая, она говорила: «Друзья, не сверните с этого светлого пути. Я умру, но не умрет мое искусство, счастье и слово». Эта пьеса, так же как и многие драматические произведения Яшена, является классикой узбекской литературы. Достаточно сказать, что музыкальная драма «Нурхан» с успехом идет на сценах театров до сих пор. Только в театре имени Мукими она прошла уже более тысячи двухсот раз!
Одна из самых значительных пьес Камиля Яшена позднего периода — драма «Путеводная звезда», написанная в 1955 году. Это — произведение зрелого мастера, который мог взяться за создание образа Владимира Ильича Ленина. Спектакль театра имени Хамзы по пьесе «Путеводная звезда», показанный в Москве на фестивале художественных театров, был высоко оценен зрителями и награжден дипломом.
О героизме и интернационализме советских людей в годы Великой Отечественной войны Камилем Яшеном написаны пьесы «Афтабхан», «Смерть оккупантам», «Генерал Рахимов»…
В 1937 году, на первой декаде узбекского искусства и литературы в Москве из четырех пьес, привезенных в столицу Советского Союза, две принадлежали перу Камиля Яшена: «Гюльсара» и «Колхозный саиль», то есть «Колхозный праздник».
Но откуда же все это началось? Как маленький узбекский мальчик, шести лет отданный отцом в одну из духовных школ Андижана, стал одним из крупнейших узбекских, да и не только узбекских драматургов? Можно было превосходно беллетризовать жизнь Камиля Яшена, жизнь его сама просится в литературу. Вероятно, это и будет когда-нибудь сделано. Я же удерживаю себя от прозы и просто хочу воспроизвести то, что мне Яшен рассказал июльским жарким днем, когда мы сидели в номере ташкентской гостиницы и гасили летний зной горячим зеленым чаем.
— В тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда мне было девять лет, ко мне в руки впервые попали стихи Хамзы Хаким-заде Ниязи. Я уже слышал о нем. И что-то, кажется, понимал… Хамза писал иначе, чем наши традиционные узбекские поэты. Это был современный, непохожий на восточные газели стих. Конечно, я в этом стал разбираться позже… Но тогда все обратили внимание на то, что и содержание его стихов было иным, чем в стихах других наших поэтов. Он писал о революции, о борьбе, о рабочих. Призывал к тому, чтобы прогнать баев. Его стихи читали в чайханах. А мы в Андижане знали, что есть такой богач — Миркамильбай. У него было семь хлопковых заводов. Он был крупный помещик. У него были большие торговые связи с Германией. Я видел этого бая. У него был автомобиль. Закрытый лимузин. Он заплатил за него шестнадцать тысяч золотом. Это был страшный человек. Но еще страшней был его брат. Он избивал батраков. И тогда один из батраков убил его кетменем. Миркамильбай после этого беспощадно мстил батракам. Ему во всем помогал царский режим. О таких, как этой бай, и писал Хамза. Вот, например, его классическая драма «Бай и батрак». Пьесу показывали в Андижане в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Тогда я ее и видел там. Однажды наш учитель сказал: «Останетесь после урока». Мы думали, что в чем-то провинились. Но нет, он сказал, что мы пойдем в гости в дом к поэту Хамзе. Он привел нас в его дом. Так я впервые увидел Хамзу. Он был в европейской одежде. Учитель сказал ему: «Вот я привел к тебе поклонников». Хамза очень ласково встретил нас — меня и моего друга Нихада Умарова. Прочел нам стихи. Я помню, он читал стихотворение «Проснись, рабочий!» и другие. Потом он дал эти стихи нам и сказал, чтобы мы выучили их. И еще играл нам на рояле. Через три дня мы выучили стихи и пришли к нему на экзамен. Он послушал и сказал: «Молодцы. Эти стихи вы будете читать на восточном вечере в бывшем офицерском доме». Раньше в этом доме собирались русские офицеры и местная аристократия. Хамза на сцене устроил театрализованную выставку. У зрителей он попросил халаты. И показывал баев, беков… Была показана инсценировка. В ней демонстрировалось, как баи обманывают простых людей, как продают молодых девушек замуж, как курят анашу. Зрители весело смеялись. Тогда Хамза сказал: «Почему вы так смеетесь? Ведь обманутые — это вы сами. Мы все так жили до Октябрьской революции. Все это прелести царского режима. Сейчас наступила пора свободы. Мы должны учиться. Должны строить жизнь заново». Потом выступал хор. Пели песни на слова Хамзы. Особенно запомнилась «Да здравствуют Советы!». Все это меня захватило. Потом опять говорил Хамза: «Басмачи, контрреволюционеры жгут наш город, расправляются с местными революционерами. Их поддерживают англичане. Дают басмачам оружие. Мы должны быть готовы к защите Советской власти». Потом была показана инсценировка «Удочка». «Рыбак» ловил удочкой басмачей, англичан, националистов. Потом снова пел хор, и наступал апофеоз инсценировки. А потом мы читали стихи Хамзы… Все вспоминать невозможно… Но я это все помню. Наверно, тогда у меня и пробудилась тяга к искусству. Искусство несло дыхание времени. На спектакли ходили дехкане и кустари. Но в это время усилилась контрреволюция. В городе начались перестрелки. Здесь был некий Монстров, белогвардейский генерал. Вместе с басмачами они пытались при помощи англичан отторгнуть Андижанский уезд. Готовились к походу на Ташкент. Хамза вынужден был уехать в Коканд. Красная Армия начала наступление. Здесь действовали Фрунзе и Куйбышев. Басмачи и белогвардейцы были разбиты. Шестнадцати лет, уже будучи комсомольцем, я написал первую свою пьесу. Это была одноактная пьеса о том, как девушку насильно выдают за старика. Играли профессиональные артисты. Не знаю почему, но зрители ее хорошо приняли. Мне тогда присудили премию уездного комсомола и послали учиться в Ленинград. Там я учился в Лесном институте. Ленинград открыл мне широко глаза. Я все время ходил в театр. Русские товарищи часто отдавали мне свои билеты: знали мою страсть к театру. Я смотрел «Шторм», «Любовь Яровую». Принимал участие в обсуждении стихов Маяковского и Есенина. Ходил в оперу. Стал понимать симфоническую музыку. Очень любил Мариинский театр. Писал стихи и посылал их в Узбекистан. В тысяча девятьсот двадцать пятом году написал первые стихи о Ленине. Много печатался. Когда на каникулах ездил в Узбекистан, всегда останавливался в Москве. Часто бывал в Вахтанговском театре. Запомнил спектакли «Ревизор», «Принцесса Турандот», «Слуга двух господ». Бывал на репетициях в нашей узбекской студии. Потом вернулся в Андижан и стал преподавателем в той самой школе, где когда-то учился. Преподавал физику и узбекский язык. И все писал стихи. Очень часто в газетах помещались на одной странице стихи Хамзы и мои. Я так и не знаю, чувствовал ли Хамза, что я был тот мальчик, которого когда-то к нему привел мой школьный учитель. В тысяча девятьсот двадцать девятом году, в разгар классовой борьбы, Хамза был убит кулаками. Это было ужасно. И хотя у меня уже была написана в то время и поставлена на сцене первая моя серьезная драма, «Два коммуниста», я с особенной остротой понял еще раз, что такое классовая борьба…
— В тысяча девятьсот тридцатом году узбекские артисты впервые поехали в Москву на театральную олимпиаду братских республик. С вокзала ехали на автобусах. Трубили наши карнаи. Москвичи с удивлением смотрели на нас. Наше искусство хорошо приняли. Еще был жив Луначарский, он смотрел наши спектакли. Нас приветствовал и поздравлял Феликс Кон. Мы надели на него бухарский халат. Тогда же я познакомился в Москве с Мусой Джалилем, и мы подружились… Вернулись из Москвы мы окрыленные лаской и сердечным отношением. Мы поняли, что Москва — это наш родной город. В ту пору я написал музыкальную комедию «Уртоклар» («Товарищи»), а в тысяча девятьсот тридцать девятом году — либретто первой узбекской оперы «Буран». Музыку же писали наш композитор Мухтар Ашрафи и русский композитор Сергей Василенко. Появление первой узбекской оперы было праздником в нашей республике. За ней последовала вторая — «Гюльсара». Музыку к ней написали Глиэр и наш композитор Садыков… Но у меня все время в памяти был мой учитель Хамза. Я всю жизнь считал и считаю его своим учителем. Я написал в соавторстве с Умари пьесу «Хамза». Из пьесы родилась опера. И еще — я помог восстановить пьесу Хамзы «Бай и батрак» на нашей сцене.
— …В тысяча девятьсот тридцать пятом году, после того как я был избран членом правления Союза советских писателей, я выступал на пленуме, на котором был Алексей Максимович Горький. Я помню, как он тогда в своей речи сказал, что он автор двадцати плохих пьес… Конечно, ему не поверили и долго аплодировали в этом месте. А после этого мне предстояло выступать… Не помню, как я вышел к трибуне. Вцепился в нее руками. Но мне очень хотелось сказать все, что я думал. И я сказал. Сказал о том, что такое Советская власть для нас, трудящихся Востока. У нас не было драматургии — у нас появилась драматургия. Не было оперы — у нас теперь пишутся свои оперы. Я сказал, что в Англии почти не играют Шекспира, а у нас в Ташкенте вот уже подряд двадцать три дня идет «Гамлет» и наш актер Абрар Хидоятов потрясает зрителей. Дошло до того, что Абрар Хидоятов от усталости однажды упал в обморок… И вдруг грянули аплодисменты, я увидел, что все стоят и аплодируют… И Алексей Максимович стоит и аплодирует… Он, великий русский писатель, всегда был великим другом всех наших братских народов.
…Жаркий-жаркий день в Ташкенте, и синие пиалы с зеленым чаем, стоящие на столе.
— Первый раз в жизни я рассказываю все о своей жизни, — говорит мне Камиль Яшен, — первый раз.
Это верно. Более двадцати лет я знаю этого чудесного, скромного человека, прекрасного драматурга, лауреата Государственной премии, признанного при жизни классика узбекской литературы, академика, главу узбекских писателей, и никогда не слышал от него слов о себе. Все о других. Все о других. Но пора рассказать и о нем. И я это сделал. Не знаю уж, право, как он сам к этому отнесется…
Жизнь художника, его талант, мировоззрение и принадлежность к эпохе познаются из всего, что им создано. Чем разнообразней талант, чем ярче и многоцветней палитра, тем более он интересен и вместе с тем труднее судить о главном,
Общность художника и природы чувствуется во всем, даже в каком-то особом, глубоком блеске его глаз. Действительно, вспоминаешь: художник, лишенный чувства природы, пуст и холоден. Вероятно, истина эта весьма спорна, но тем не менее как-то трудно представить себе живописца, равнодушно взирающего на мать-природу. Конечно, можно ограничиться и одними натюрмортами… Но все же при всем совершенстве их всегда хочется увидеть отношение мастера к живой, я бы сказал, находящейся в вечном движении природе. Впрочем, есть еще одна область, являющаяся для Дмитрия Налбандяна уже совершенным синтезом изображенного человека и художника. Я бы мог упомянуть — и трудно уйти от этого соблазна — многие портреты им созданные. Хочу вспомнить всего два: портрет жены В. М. Налбандян (1954) и портрет матери А. К. Налбандян (1965). Сама жизнь, буйство зеленого цвета и огромной яркой охапки бело-желтых крупных ромашек, рассыпанных на коленях Валентины Михайловны, окружают этот поющий о любви портрет. Надо ли говорить о том, что восходит он к доброй традиции русской портретной живописи. И в такой же манере, в единстве материнской седины и багрянца поздней осени, написан портрет матери: произведение редкое по проникновению в духовный мир женщины, в глазах которой невольно читаешь многое из того, что пережил и сам художник. Словно бы по этим глубоким материнским глазам можно прочитать первые главы книги жизни Дмитрия Налбандяна, когда он двенадцатилетним мальчиком в 1918 году, после того, как грузинские меньшевики расстреляли группу большевистски настроенных рабочих, среди которых находился и его отец, вынужден был бросить школу и определиться разнорабочим на частный кирпичный завод… Впрочем, биография любого крупного художника — это его картины. В этом смысле биография Дмитрия Налбандяна чрезвычайно богата событиями и фактами. Общественно-политическая жизнь страны с первых творческих шагов художника всегда приковывала его внимание. Здесь уместно вспомнить, что в 1936 году появилось одно из крупных его произведений — картина «Речь С. М. Кирова на XVII съезде ВКП(б)». Налбандян неоднократно встречался с Сергеем Мироновичем. Злодейское убийство Кирова глубокой болью отозвалось в сердце художника. Ему удался образ замечательного коммуниста-ленинца. М. В. Нестеров, взыскательный мастер кисти, посетив Налбандяна во время его работы над этим полотном, наряду с советами по углублению (а это на все времена) и раскрытию человеческих черт, отметил большую удачу молодого живописца.
С каждым новым успехом художник как бы рождается заново. Он весь еще во власти своих предыдущих работ и вместе с тем переходит на новый рубеж и смотрит уже с этой новой вышки. Такой вышкой оказалась картина «Похороны Баумана», написанная в 1958 году. Это полотно колоритно передавало все собранное вместе мужество, скорбь и решимость московского пролетариата идти по дороге Баумана, по дороге революции.
Таким образом, от картины к картине, от рисунка к рисунку подходил Дмитрий Налбандян к магистральной теме своего творчества — к ленинской теме. Это было сложно не только потому, что образ Владимира Ильича для тех, кто его не видел, всегда представлял особую трудность, но еще и потому, что крупные советские художники, начиная от Андреева и Бродского, каждый в своей творческой манере, от рисунка до эпического полотна, оставили потомкам свои свидетельства, свои воспроизведения образа вождя мирового пролетариата. В этом случае уместно вспомнить имена Владимира Серова, Сергея Герасимова, Николая Жукова, Александра Герасимова и многих других мастеров советского изобразительного искусства. Если же иметь в виду, что образ Ленина остался уже в памяти зрителей и от многократного воссоздания в скульптуре, на сцене театров и в кинематографе, — воочию предстанет перед нами мужество и решимость художника внести свой вклад в сокровищницу изобразительной Ленинианы. Трудно как-либо объяснить или рассказать о том огромном, кропотливом труде, который был вложен в каждую картину, каждый портрет Владимира Ильича. Можно только сказать: к каждой работе художник шел своим путем, ломая порой сопротивление, с одной стороны, так называемых традиционалистов, с другой — идя поперек мнения тех, кто требовал некоей приземленности, болезненности в изображении вождя революции, поскольку это относилось к последним годам жизни Владимира Ильича. Каждый человек в зависимости от состояния здоровья может выглядеть по-разному. Плохо чувствовал себя и Владимир Ильич. Это известно из воспоминаний близких ему людей. Но Ленин всегда оставался Лениным. Он всегда был в заботах, в гуще насущных дел молодого Советского государства. Теперь с высот времени каждый из нас, оглядывая путь, пройденный Коммунистической партией, нашим народом, может
Дмитрию Налбандяну посчастливилось рисовать Алексея Максимовича Горького, делать наброски для портрета, над которым он собирался работать еще при жизни писателя. К сожалению, смерть распорядилась иначе. Тема дружбы Владимира Ильича и Алексея Максимовича долгое время волновала художника. Примечательно в этом плане созданное им полотно «В. И. Ленин у А. М. Горького в 1920 году». Вот что рассказывает сам художник об истории его написания:
Как-то в Центральном музее В. И. Ленина, где находится моя картина «В. И. Ленин в 1919 году», ко мне подошла пожилая женщина небольшого роста, хрупкая, и, очевидно узнав, что я автор, обратилась ко мне со следующими словами: «Я очень хорошо знала Владимира Ильича. Вот смотрю на вашу картину, на улыбающегося Ильича и вижу его перед собой, как живого». Здесь она стала меня благодарить, отчего, признаться, я был несколько смущен и чувствовал себя неловко, поскольку дело происходило в присутствии многих зрителей, которые находились в зале и столпились около нас. Так началось мое знакомство с Екатериной Павловной Пешковой. Я был чрезвычайно рад этой чудесной встрече с человеком, лично знавшим Владимира Ильича. Через несколько дней я получил от нее письмо с приглашением побывать на улице Чаплыгина, которое меня очень обрадовало.
Квартира, где жила Екатерина Павловна, была скромной, с большими венецианскими окнами, в одной из комнат стоял рояль, а посредине — стол, накрытый голубой скатертью. Е. П. Пешкова рассказала, что после посещения Владимиром Ильичем Горького в 1920 году она сохранила полностью всю обстановку комнаты. С огромным интересом от Екатерины Павловны я услышал подробности о том, как пришел Владимир Ильич и они пили кофе, как вскоре появился известный в то время пианист Добровейн, как по просьбе Ильича он исполнил сонату «Аппассионата» Бетховена и с каким вниманием Владимир Ильич слушал музыку. Эта изумительная женщина показала мне множество фотоматериалов, документов, рассказывая о большой дружбе между Горьким и Лениным, ознакомила со многими письмами, которые Алексей Максимович присылал из Италии. Рассказывала она также о том, как писатель был вынужден после революции 1905 года поселиться в Италии на острове Капри, куда дважды приезжал Ленин специально для встречи с Горьким. Рассказы Екатерины Павловны произвели на меня глубокое впечатление. Я очень увлекся этой большой и интересной для меня темой и с 1954 года начал делать много вариантов, этюдов, эскизов, работая с натуры в комнате, где происходила замечательная встреча. После долгих поисков я нашел окончательный вариант композиции картины «В. И. Ленин у А. М. Горького в 1920 году».
Горький вспоминал, как Владимир Ильич, слушая сонаты Бетховена, воскликнул: «Ничего не знаю лучше «Appassionata», готов слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть, наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать люди!»
Вся сущность этого ленинского высказывания и воспроизведена художником на полотне.
Думая о прямой связи всего пройденного живописцем пути, всего его художнического опыта со всей налбандяновской Ленинианой, невольно обращаешься к еще одной его фундаментальной работе, кстати, также в какой-то степени подсказанной Екатериной Павловной Пешковой, заметившей однажды, что в нашем изобразительном искусстве почти не отражены посещения Владимиром Ильичем Горького на Капри в 1908 и 1910 годах. Художник отправился на Капри, побывал в доме, где жил Горький, много раз встречался с итальянскими рабочими. Прежде чем начать картину, написал около 150 этюдов. Виделся со многими людьми, знавшими подробности встреч Ленина и Горького в этот период. Знакомился со многими документами и воспоминаниями… И только после такой предварительной работы приступил к картине.
Сейчас, всматриваясь еще и еще в ее отдельные детали, я вспоминаю, как работал Налбандян. Тогда я не раз бывал в его студии, видел и тревогу, когда что-либо не давалось в трудной композиции, видел и радость художника, когда не только его друзья, но и он сам почувствовал, что главное в картине решено и она, хотя и медленно, приближается к завершению. Помнится, как однажды он, взволнованный, позвонил в редакцию «Огонька», и мы отправились к Дмитрию Аркадьевичу. При всей достаточно большой величине студии картина, казалось, выплескивалась из нее. А я смотрел на голубовато-желтые паруса и красноватые отблески солнца на лицах итальянских рыбаков и думал о том, как глубоко и по-особому правдиво передано состояние Владимира Ильича; как тактично, чуть в сторону, отсел Алексей Максимович, предоставив Ленину полную возможность впрямую беседовать с людьми. Вскоре после просмотра мы опубликовали эту новую работу художника в журнале, предоставив возможность многим любителям живописи ознакомиться с замечательным произведением.
Многие картины, прежде чем их увидеть в экспозициях и на выставках, мы смотрели специально и неспециально, из любви к живописи Налбандяна, еще в процессе создания. Впрочем, Дмитрий Аркадьевич, как и большинство художников, не большой любитель демонстрировать даже перед друзьями незавершенные вещи, но тем не менее трудно, находясь в мастерской, не взглянуть хотя бы одним глазом на новую работу. В этих случаях Налбандян, которому все же лестен интерес его друзей, обычно отмахивается и пытается объяснить, «что еще будет на полотне». Бывало и так, что мы встречали в студии его модели, натурщиков, с которых он писал те или иные образы. Когда однажды мы застали там средних лет человека с усиками, он сам позвал нас к мольберту и спросил: «Похож?» Да, он и в самом деле был похож на человека в буденовке и с усами, который стоял рядом с Лениным на балконе Моссовета, откуда Ильич произносил речь. Картина в настоящее время висит в зале заседания Московского Совета, постоянно напоминая депутатам о высокой миссии и ответственности избранников народа.
Есть еще одна особенность налбандяновской Ленинианы. Кроме тех сюжетов, где Ленин изображен в необходимом для данного случая одиночестве, художник всегда показывает его с рабочими и крестьянами, солдатами и матросами, с близкими соратниками по борьбе. В каждом произведении живописец пишет вождя по-разному, в соответствии с изображенными на полотне моментами истории. Совсем недавно появилась новая работа Дмитрия Налбандяна «Канун Октября». В этой сложной композиции Ленин обращен к окружившим его рабочим и солдатам. Да, настал момент, словно говорит Ленин, и его слова уже задели каждое сердце высоким
Так, от полотна к полотну, не забывая природу, не забывая портретную живопись, не уставая запечатлевать своих современников, и составляется всесторонний облик художника, да, пожалуй, можно сказать и так: его собственный образ.
Каждая отдельная работа — это все-таки отдельная работа. Любая из них может быть и лучше и хуже. Как известно, искусство отличается от обычного воспроизведения предметов еще и тем, что художника могут подстерегать неудачи. Но он только в том случае может потерпеть катастрофу, если спокойно поглядывает на действительность, забывает о главной сверхзадаче искусства — принадлежности художника истории и современности.
Многие присутствовали на открытии выставки Дмитрия Налбандяна в Центральном музее В. И. Ленина. Вот здесь, в большом зале, все могли оценить высокий и благородный труд художника, посвятившего многие годы изображению жизни и работы Владимира Ильича Ленина. Когда всматриваешься в эти картины Налбандяна, видишь их постоянную, я бы сказал, кровную связь со всем тем, что он делал еще до того, как смело вышел на рубеж этой огромной, энциклопедической темы, требующей не только таланта живописца, но также таланта историка и политика. Дмитрий Налбандян обладает и первым, и вторым, и третьим.
Огромной благодарности достоин труд советских художников, в том числе и одного из самых деятельных и талантливых в этой области Дмитрия Налбандяна, оставляющих на века образ Ленина, дающих возможность зримо почувствовать некоторые страницы жизни Владимира Ильича. Можно только сердечно поблагодарить художника за его труд и пожелать ему новых картин, новых полотен, в которых наши современники еще и еще увидят живого Ленина.
В Москве, в небольшом помещении Союза художников на улице Горького, в сентябре этого года была открыта выставка Ильи Глазунова, посвященная результатам его полуторамесячного пребывания в Чили.
В июле эта же выставка была развернута в столице Чили Сантьяго. Выставка пользовалась повышенным успехом у любителей живописи. В Сантьяго чилийцы с интересом рассматривали пейзажи, портреты, зарисовки, словно сверяя все то, что увидел московский живописец, впервые ступивший на землю Чили, с представлением о собственной жизни и собственной тревожной земле, на которой они живут.
В Москве, разглядывая листы и полотна, посетители выставки видели как бы пролог чилийской трагедии и подолгу всматривались в лица тех, кто был изображен художником, потрясенно понимая, что многих из них уже не было в живых. Не было в живых в эти дни уже и президента Чили Сальвадора Альенде, изображенного художником выступающим на одном из многотысячных митингов. Не было, возможно, уже в живых многих из тех, кто был запечатлен нервной рукой художника, остро почувствовавшего накал классовой борьбы на чилийской земле. Всего неделя прошла с момента фашистского путча военной хунты в Чили до открытия выставки. Всего одна неделя. За два месяца до этого Сальвадор Альенде, посетивший выставку Глазунова в Сантьяго, отправил в Москву письмо, в котором высоко оценил талант советского художника.
Сейчас, всматриваясь в темные контуры президентского дворца «Ла Монеда», в котором мне не однажды пришлось побывать и пятнадцать лет назад и летом прошлого года, всматриваясь в огромную толпу, собравшуюся на площади, я зрительно представляю, какие места выбирал для себя Глазунов, понимающий свою миссию не только как миссию живописца, но и летописца одной из глав революционной истории Латинской Америки.
В 1957 году Пабло Неруда, в коротком предисловии, предпосланном двухтомнику его избранных произведений, выходившему в московском Государственном издательстве художественной литературы, сказал: «Я написал много стихов о любви, много о смерти и о жизни, я посвятил большую часть своей поэзии упорной борьбе народов Америки. Каждый кусок бескрайнего пространства этого континента отмечен кровью, смертными муками, победами и страданиями. Нельзя понять географию Америки, ее поэзию, если не принимать во внимание истерзанного сердца человека. Хищные эксплуататоры налетели, как ястребы, и начали терзать нашу землю. Кто-нибудь должен рассказать об этом!» Пабло Неруда и оказался тем мужественным поэтом, поэзия которого отмечена «кровью, смертными муками, победами и страданиями» не только чилийского, но и всех поднимающихся народов Латинской Америки. Сейчас нельзя без волнения перечитывать его стихи из книги «Оды простым вещам». Насыщенная до предела любовью к своей родине, ее веснам и зимам, меди и чайкам, каменщикам и поэтам, вину и луковицам, она прежде всего обращена к народам Америки, сражающимся за свою свободу:
Строки эти написаны около двух десятилетий назад.
В трагические для Чили дни, в последние часы своей жизни, Пабло Неруда, оставаясь страшным для тех, кто поднял руку на свободу и независимость Чили, ввергая в бешенство и ярость отвратительную банду мятежников, расстрелявших законно избранного президента и сотни и тысячи других, — умирающий Пабло 15 сентября 1973 года написал стихи, прорвавшиеся на волю из Чили:
Поэтам и художникам да и просто людям с добрым сердцем и лучистыми глазами свойственны иногда заблуждения благодушия и альтруизма.
В мире ожесточенной классовой и идеологической борьбы за благодушие приходится расплачиваться не только своей жизнью. Как же тут не вспомнить вещие и жесткие слова великого гуманиста XX века Максима Горького: «Если враг не сдается — его уничтожают».
Сейчас, когда я всматриваюсь в десятки листов Ильи Глазунова, перед моими глазами снова проходят улицы Сантьяго и Вальпараисо, медные копи Чукикаматы и шахты Консепсьона, крутые каменистые дороги, вьющиеся вдоль Тихого океана, и широкие долины близ города Ранкагуа… Перед моими глазами стоит мрачный человек в надвинутой на глаза шляпе, возле изгороди, примыкающей к дороге. В глазах у этого человека огненная ненависть. «Это помещик, у которого национализировали землю, — сказал мне работник министерства сельского хозяйства. — Он не хочет уходить, он ждет своего часа…»
Я пристально всматриваюсь в работы Ильи Глазунова, и хотя не вижу на его полотнах вот таких помещиков, — я вижу лица и глаза людей труда, с такой же испепеляющей ненавистью смотревших на тех, кто, пользуясь старой конституцией, не сдавался и не сдался, а сейчас, в эти дни, под прикрытием танков и автоматов мятежников празднует свою кровавую победу. А еще я смотрю на белоснежные Анды, на темные склоны Кордильер. Когда-то я видел их: однажды, летя в Чили из Аргентины, и другой раз — из Нью-Йорка, вдоль берега Тихого океана, минуя одну страну за другой. Сейчас я вижу их на полотнах Ильи Глазунова и особенно на одном, центральном, получившем обобщенное название «Чили» («В горах»), — голова черноволосой, красивой, молодой женщины, а за ней снежные вершины Анд. Да, это Чили. Образ этой красивой и многострадальной страны, пытливо всматривающейся в свое будущее, наверно, надолго запомнится каждому, кто увидит хотя бы однажды глубокие, проникновенные глаза женщины, изображенной на картине. Я смотрю на картину мощной ночной демонстрации, а память меня относит снова на пятнадцать лет назад, когда нас, группу советских писателей и журналистов, Пабло Неруда позвал на массовый митинг, проводимый Фронтом народного действия в поддержку кандидатуры Альенде на пост президента.
Высокая трибуна. Колеблющийся огонь факелов. Плакаты с именем Альенде. Волнующее ощущение силы и душевного подъема…
Этими высокими и земными словами заканчивается «Ода радости» Пабло Неруды все из той же книги «Оды простым вещам».
И, смотря на полотна Ильи Глазунова, я словно заново вижу землю Чили, землю Пабло Неруды и Сальвадора Альенде, землю Луиса Корвалана и тысяч патриотов и демократов, освобождавших сообща свою землю от грязи и скверны прошлого. Я вижу старый дом Пабло Неруды в Сантьяго, стоящий под высокой скалой на окраине города, и горный ручей, звенящий в пронзительной тишине зеленого дворика. Вижу доброго и верного друга Неруды, его жену, рыжеволосую Матильду, гостеприимную хозяйку и прекрасную певицу, обучавшую нас мелодичным чилийским песням. И, наконец, еще и еще раз самого Неруду, дарящего мне маленькую, изъеденную временем деревянную фигурку индейского божка со словами: «Храните его, он долго пролежал в чилийской земле, теперь пусть так же долго живет в доме советского поэта».
Свой долг выполняю я песней… Эти прекрасные слова могут быть начертаны над именем каждого художника, безраздельно отдающего талант и сердце своему народу, времени, которому служит художник, и в конечном итоге позициям, которые художник занимает.
Творчество Ильи Глазунова последние два десятилетия неизменно привлекает внимание любителей современной живописи. Недавно, беседуя с редактором журнала ГДР «Фрайе вельт» Иоахимом Уманном, Глазунов говорил:
— Для того чтобы любить и понимать другие народы, художник должен любить и понимать, прежде всего, свой народ. Нельзя сочувствовать и разделять радость и горе чужой матери, если ты не сочувствуешь радости и горю своей родной матери.
Пожалуй, в этих ясных и образных словах художника и выражена его позиция. У нас на памяти многие работы Ильи Глазунова, воспевающие героическую историю русского народа, его прекрасные иллюстрации к собраниям сочинений русских классиков, его запоминающиеся портреты рязанских колхозниц и строителей Нурека. Большим событием в творчестве Глазунова явилась его поездка в Демократическую Республику Вьетнам. Портреты и картины, воспевающие подвиги и ратный труд воинов сражающего Вьетнама, оставили зримый след в творческой биографии художника. И вот последняя, чилийская сюита, предоставившая возможность советским зрителям глубоко почувствовать весь драматизм положения Чили накануне трагических событий сентября 1973 года. Кровь на мостовых Сантьяго лилась и раньше. Эту кровь совсем недавно видел художник, выразительно запечатлевший опустевшую улицу после очередной фашистской провокации. Советский художник Илья Глазунов был последним, кто запечатлел образ президента Чили, лауреата международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами», великого гуманиста и борца за свободу и независимость народов Латинской Америки Сальвадора Альенде… Это единственный портрет, которого не было на выставке Глазунова в Москве. Советским посольством в Чили этот портрет был подарен большому другу Советского Союза Сальвадору Альенде…
Позиция художника всегда в его творчестве. Позиция художника Ильи Глазунова — это высокая позиция художника-патриота своей Родины, художника-интернационалиста, выполняющего свой долг своей песней.
В эти дни мы можем с полным правом вспомнить о тех пятнадцати годах — дате не очень круглой, но все же довольно значительной, которые прожила, проработала Ассоциация писателей стран Азии и Африки. Пятнадцать лет вобрали в себя огромное количество событий, происшедших на двух великих континентах. На землях Азии возникли политически свободные страны, почти целиком, за исключением нескольких южных районов, свободным стал африканский континент. Но и там, на юге Африки, идет национально-освободительная борьба, поддерживаемая всем прогрессивным человечеством, идет ожесточенная борьба с расизмом и апартеидом. И задача конференции писателей еще раз посмотреть и оценить творческую и политическую работу писателей Азии и Африки, их литературно-публицистический вклад в дело духовного освобождения народов афро-азиатского мира. Подумать о том, как еще более сблизить литературы Азии и Африки, найти их точки соприкосновения, наметить пути дальнейшего движения по дороге единства и взаимопонимания.
В самом деле, что было пятнадцать лет тому назад, перед Ташкентской конференцией, о которой генеральный секретарь Ассоциации Юсеф эс-Сибаи, приложивший много усилий к ее созданию и укреплению, сказал в Дели: «Никогда еще история не знала подобного собрания, на котором встретились творческие интеллигенты, приехавшие из самых дальних пределов Азии и Африки, чтобы говорить от имени народов, представляющих почти две трети человечества, наследников старейших цивилизаций и культур…»
Заявляя так, Юсеф эс-Сибаи, естественно, подразумевал наличие многих развитых литератур Азии и Африки. Все это дает основание говорить, что перед участниками первой встречи в Ташкенте лежал не чистый лист. Нет. Существовали и бурно развивались замечательная индийская, арабская, японская литературы: великая советская литература, органично включающая в себя литературы — узбекскую, казахскую, таджикскую, туркменскую, грузинскую, армянскую, азербайджанскую, киргизскую и многих других больших и малых народов Советского Союза.
Таким образом, на первой конференции встретились писатели, единство которых основано было на больших художественных достижениях во всем их жанровом многообразии. Будучи писателем русским, я с детства знал книги Рабиндраната Тагора, сказавшего около пятидесяти лет тому назад в одной из своих статей, что для писателя задача состоит в том, чтобы определенным образом оформить и выразить доминирующие идеи, которые в определенные периоды распространяются в обществе, как облака над землей во время муссонов. На склоне лет Тагор посетил страну Октябрьской революции, чтобы собственными глазами увидеть создание новой цивилизации. В своей знаменитой книге «Письма из России» он, называя это свое путешествие паломничеством, отметил, что если бы он не совершил его, то поиски истины на протяжении всей его жизни были бы неполными. А ведь Тагор был не в самое лучшее для нашей страны время. Но он еще тогда увидел то, к чему пришли сейчас народы СССР.
Это свидетельство великого философа, прозаика и поэта можно с полным правом отнести к источникам, приведшим в конечном итоге к созданию афро-азиатской писательской организации.
Каждый писатель — это законченная индивидуальность. Но прожитые пятнадцать лет прежде всего говорят о том, что при всех отличиях наших стилей, мировоззрений, социальных условий нас объединяет одно общее — оптимистический взгляд на будущее.
Время не стоит на месте, оно идет гигантскими шагами. Именно на этой конференции при всей пестроте возрастов писателей, их литературных стилей можно смело сказать, что мы все больше и больше узнаем друг друга.
Пришлось мне побывать в Сенегале и Гамбии. Гамбия — маленькая страна, и ее литература, я бы сказал, находится еще в состоянии первого этапа организации. Но нельзя не вспомнить многочасовые дискуссии с ее писателями, в которых затрагивались различные аспекты творчества. В Гамбии я почувствовал и огромный интерес местных писателей к нашей организации, и желание активно действовать и участвовать в работе Ассоциации.
Мы знаем и любим интересную, глубокую поэзию Африки. Но в какой-то степени мы знали ее в разрозненном виде: знали поэзию Южной Африки, поэзию Мозамбика, Анголы, Гвинеи и т. д. Но вот совсем недавно я познакомился с томом «Поэзия Африки», выпущенным издательством «Художественная литература». Это удивительно глубокая, страстная, образная, возвышенная и вместе с тем земная поэзия. Она четко определяет время и активно борется за приближение решающих перемен на африканской земле. Можно с гордостью сказать, что наша русская советская поэзия является в какой-то степени университетом, лабораторией для многих литератур мира. Великое наследство Владимира Маяковского оказывает революционное и художественное воздействие на творческую судьбу многих поэтов Азии и Африки. Когда читаешь стихи ливанца Адониса, чувствуешь, что ему близка поэзия Маяковского. Широкий, всеохватывающий взгляд на жизнь человеческую, на события в ней ощущаешь и в произведениях палестинцев Муина Псису, Махмуда Дервиша и многих других поэтов.
На встрече в Алма-Ате должно произойти духовное и творческое взаимообогащение. И как же не вспомнить замечательного пакистанского поэта, одного из основателей нашей Ассоциации, Фаиза Ахмад Фаиза. Почти четверть века назад в древнем городе Лахоре, когда мы познакомились, впервые я слушал его стихи, впервые наш чудесный советский поэт Мирзо Турсун-заде читал свои стихи Фаизу, а Фаиз читал свои нам. И мы теперь можем сказать: поэзия Фаиза Ахмад Фаиза — это его поэзия, но она вместе с тем и поэзия всей Азии, поэзия, которая входит составной частью в мировую лирику.
Нельзя не отметить огромный интерес во всем мире к современной литературе Азии и Африки. Да это и естественно. Более половины человечества живет на землях этих двух горячих континентов. Нам еще многое нужно узнать. А главное, глубже познать друг друга. Работа Ассоциации писателей стран Азии и Африки имеет огромное значение. Развитие Ассоциации было непростым процессом. Шла борьба за независимость, за свободу. Большинство азиатских и африканских стран завоевали ее. Но независимость — всего лишь первый шаг. За ним следует борьба за укрепление независимости, создание собственной экономики, своей культуры. Можно понять сенегальского писателя Малика Фалла, который говорил: «Мы приходим в себя после сладкого дурмана независимости. Независимость это только начало, и ее надо защищать с двух сторон: от наших собственных слабостей и империализма».
Жизнь идет вперед широкими шагами. И каждый делегат конференции представляет не только самого себя, свою личность, но и свою литературу, свою страну, свой народ.
Борьба с колониализмом не кончилась. Колониализм, как кто-то очень точно сказал, лезет в окно, когда его гонят в дверь. В не защищенном, не сформировавшемся мировоззрении молодежи, студенчества часто появляются ядовитые бациллы чуждых народам Азии и Африки взглядов. Бациллы эти не ветром заносит. Империалистические идеологи, неоколониалисты заносят эти ядовитые зерна в сознание молодежи.
Индийский критик Хеллата Сварупп говорит: «Делается все для того, чтобы студент не понимал реальности экономической экспансии неоколониализма, чтобы подчеркнуть непреходящий и справедливый характер капиталистических общественных отношений, чтобы в конечном счете показать неизбежность капиталистического пути развития для всех стран, и в первую очередь для тех стран, которые только что освободились от колониального ига».
Серьезное наблюдение, которое мы не можем недооценивать.
Мне вспоминается выступление кенийского писателя Кариара на прошлой конференции. «Капитализм и империализм, колониализм и неоколониализм, — говорил он, — это не пустые слова, это болезнь, которая все еще продолжает разъедать саму основу многих стран «третьего мира», и рожденные ими язвы поражают общество в этих странах на всех его уровнях».
Думается, что это не только важное заявление одного из наших друзей. Сама литература Азии и Африки многократно подтверждала его вывод.
Различные проблемы волнуют писателей двух континентов. С чувством огромного удовлетворения хочется сказать, что не только африканская поэзия, но и африканская проза последних лет свидетельствует о зрелости большого ряда писателей. В этой связи нельзя не назвать превосходные произведения кенийского романиста Джеймса Нгуги. У нас, в Советском Союзе, переведено несколько его книг. Одна из них, «Пшеничное зерно», как об этом пишет критик Палнер, «бесспорно лучшее его произведение». Этот роман вызвал большой интерес у советского читателя. Джеймс Нгуги и великолепный новеллист. Недавно журнал «Огонек» опубликовал его удивительно глубокий, поэтичный, социально острый рассказ «Венчание на кресте». Не случайно этому превосходному писателю была присуждена премия «Лотос».
Все с большим основанием мы можем говорить о возникающей общности наших творческих позиций. Меня, в частности, очень заинтересовала статья ливанского поэта Адониса «Основание нового литературного метода». Я уже говорил о близости Маяковского, у которого есть знаменитые строчки: «Поэзия — вся! — езда в незнаемое». В статье Адониса читаю: «Творчество — это проникновение в неизвестное, а не в известное». Мне очень близки утверждения Адониса о том, «что наши предшественники под влиянием унаследованных взглядов ставили свою личность выше существа своего дела, а их внуки сегодня ставят существо дела выше своей личности».
Конечно же, прав Адонис, когда говорит, что поэзия не имеет начала и конца. У поэзии нет границ. И суть в том, чтобы размышлять над ее горизонтами.
Это прекрасно, что сегодня мы имеем возможность наряду с выражением общих наших литературно-политических взглядов видеть уже и общность наших творческих позиций, обмениваться опытом, замечать слабые и сильные стороны любого из жанров литературы. Ведь мы не только сами пишем романы, поэмы, пьесы, но являемся еще и читателями, анализирующими литературу друзей.
Я очень рад был познакомиться со статьей «Теория и практика литературного творчества» вьетнамского критика Ву Дык Фука. Разделяю положение этой статьи, где автор, критикуя «теорию реализма без берегов» духовного предателя Гароди, утверждает, что критику этих «идей» надо строить не только на критике теории реализма без берегов, но и на критике произведений литераторов, на которые эта теория опиралась. «Реакционные теории соответствуют их реакционной и упаднической творческой практике», — говорит Ву Дык Фук.
Я не случайно затронул три жанра литературы — жанр прозы, поэзии и критики. Особенно критики, ибо она является тем катализатором, который ускоряет все явления литературы.
После Алма-Аты поэты Азии и Африки соберутся в Ереване на свой первый симпозиум. Это, собственно, будет первый опыт жанровой литературной встречи. Состояние литератур Азии и Африки сейчас таково, что назрело время, после тщательной подготовки и взаимного знакомства с произведениями, устраивать такие встречи между конференциями. Думаю, что очень полезной была бы встреча романистов, драматургов. У них тоже есть что проанализировать, есть материал для обмена опытом.
Писателям Азии и Африки есть на что оглянуться. За пятнадцать лет жизни Ассоциации появилось много новых литератур, новых имен, стал регулярно выходить журнал «Лотос». Все это дает основание утверждать, что опорные вехи, которые прошла организация: Дели, Ташкент, Каир, Бейрут, снова Дели, а теперь Алма-Ата, — это вехи истории афро-азиатских литератур.
«Сейчас наступило время огромных перемен. Время единодушного стремления всех народов к разрядке напряженности. Ставя задачу распространить зону разрядки на весь мир, — подчеркивал в своей речи в Алма-Ате Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев, — мы считаем важным, чтобы в этот процесс широким фронтом включилась Азия.
При этом мы исходим не только из интересов своей страны, две трети территории которой расположено в Азии. Мы учитываем место этого континента в жизни человечества, роль азиатских государств в мировой политике, интересы самой Азии, ее народов».
Каждый из нас сейчас может смело сказать, что именно в условиях укрепления мира, укрепления дружбы между народами литературы Азии и Африки добьются новых успехов.
Нелегкий труд выпал на долю составителей. В самом деле, после долгих раздумий и споров, решив присвоить книге название «Литературный «Огонек», мы только тогда сообразили, какую нелегкую ношу взвалили на свои, хотя и не слишком хилые плечи, но все же плечи, на которые так или иначе легла история, а точнее, историография советской литературы, ибо выход первого номера журнала «Огонек» — через три месяца после образования Союза Советских Социалистических Республик — ставил перед журналом задачу создания естественной летописи советской литературы, представленной лучшими именами писателей только что рожденных республик Страны Советов.
В 1922 году, накануне года рождения «Огонька», в России издавалось до полутора десятков частнопредпринимательских журналов. Можно себе представить, что это были за издатели и что за журналы?!
Первый редактор «Огонька», его создатель и организатор, Михаил Ефимович Кольцов в конце 1922 года писал в «Правде»:
«Наша нужда — в журналах… легкого и подвижного рода: литературных, иллюстрированных, сатирических, не уступающих буржуазным по форме, бойкости и яркости, но и преподносящих в этой форме красное противоядие против желтого яда… На журнальном поле битвы мы имеем уже соперника — целую стаю буржуазных журналов, начинающих пользоваться все растущим успехом. Надо спешить, чтобы не остаться за флагом».
Что же, «Огонек» с первых своих номеров не остался «за флагом». В первом номере журнала принял участие Владимир Маяковский и все последние годы своей трудной и красивой жизни был его верным и постоянным сотрудником.
Редакция «Огонька» так определила свою программу:
«Первая и главная задача, поставленная себе «Огоньком» при возникновении, была развернуть перед самыми широкими массами Советской России яркую и разнообразную картину быта и строительства молодой Советской страны и — параллельно — отобразить лихорадочный темп сложной и интересной жизни Запада, борьбы классов и групп в странах всего мира».
А в апреле 1924 года, поздравляя журнал с его первой годовщиной, Михаил Иванович Калинин писал: «Приветствую редакцию «Огонька» в день первой годовщины ее работы и от души желаю широкого распространения журнала среди трудящихся Союза Советских Социалистических Республик».
Это писалось, когда тираж «Огонька» составлял всего 80 тысяч экземпляров. Если сейчас посмотреть на выходные данные журнала, то можно увидеть, что пока они составляют два миллиона сто тысяч… Пока… При благоприятном положении с бумагой мы рассчитываем на больший тираж и объем журнала. Сегодня же мы можем сказать, что журнал получил «широкое распространение среди трудящихся Союза Советских Социалистических Республик», прибавив к этому и то, что более ста тысяч экземпляров «Огонька» еженедельно уходит за рубеж. Тогда же, в первую годовщину журнала, наркоминдел СССР Г. В. Чичерин писал: «Пылай, «Огонек», гори и свети, вноси свет в отдаленные темные закоулки. Ты составная часть великого света, осветившего весь мир, принесшего ему новую жизнь».
За это время — 1923—1924 годы — на страницах «Огонька» уже появились, кроме Владимира Маяковского, Максим Горький с воспоминаниями о Владимире Ильиче Ленине, Дмитрий Фурманов с очерком «Чапаев», Клара Цеткин со статьей «Героини революции», Н. А. Семашко с драгоценными записками «Ленин как человек», Н. И. Подвойский — «Ленин и Красная Армия», Михаил Пришвин, Александр Грин…
А в 1925 году — Сергей Есенин со стихами «Спит ковыль. Равнина дорогая…», «Каждый труд благослови, удача!..», «Видно, так заведено навеки…»… И в том же году — двадцатилетний Михаил Шолохов с остродраматическим рассказом «Шибалково семя».
…Сейчас я смотрю на оглавление «Литературного «Огонька» с некоторой робостью: Максим Горький, А. В. Луначарский — «Горький на Капри», Корней Чуковский — «Некрасов и декабристы»… Вот и представьте себе, дорогие читатели, невероятные трудности составителей этого сборника. Кого? Как? Сколько? Только советских? Или еще и зарубежных писателей? Но как же можно только советских, если среди зарубежных имена Эптона Синклера, Иоганнеса Бехера, Мартина Андерсена-Нексе, Анны Зегерс, Назыма Хикмета, Витезслава Незвала, Эрнеста Хемингуэя, Лиона Фейхтвангера, Халлдора Лакснесса, Мартти Ларни, Андре Моруа, Катарины Сусанны Причард, Уильяма Дюбуа, Генриха Бёлля, Джеймса Олдриджа… Как же без них?
…Нам очень хотелось представить в «Огоньке» наиболее полно писателей, являющихся гордостью советской литературы. Известно, что, кроме рассказа Шолохова «Шибалково семя», первые пять глав второй книги «Поднятая целина» публиковались в 1954 году в «Огоньке». Этому предшествовала небольшая история. Михаил Александрович передал эти главы в одно из наших изданий. Но время шло, а превосходное начало так ожидаемой второй книги не появлялось в свет. Это было, конечно, странновато. Тогда мы решили попробовать перехватить инициативу и попросили главы на прочтение. Мы их получили. Это были шедевры. Помните? Ночные встречи Давыдова и Лушки, злодейское убийство Островновым своей матери, изучение английского языка Нагульновым и дедом Щукарем… Конечно, это всего лишь только пересказ тех литературных сокровищ, которые мы получили в руки. Но… Но еще надо было услышать официальный отказ из уст редактора, задержавшего выход так ожидаемых читателями шолоховских глав. Я отправился к редактору издания на прием и спросил, будут ли они печатать эти главы.
— А вы читали их? — услышал я вопрос.
— Читали.
— Ну, и как?
— Превосходно… Все тот же могучий шолоховский талант.
— Да ну?
— Это не только мое мнение.
— Как-то нехорошо, Давыдов, председатель колхоза, и вдруг устраивает с Лушкой тайные свидания ночью в степи…
— А где ж ему еще было встречаться с Лушкой?
— Нет, нет… Нехорошо. А потом… Потом это изучение английского языка… Шутовство какое-то… Несерьезно… Нагульнов все же секретарь парторганизации.
Я слушал все эти сентенции с тайной радостью, все больше понимая, что еще немного усилий — и мы получим возможность публикации шолоховских глав в «Огоньке».
— Значит, вы не собираетесь печатать? — спросил я, медленно переводя разговор к основной теме.
— Главы большие, а у нас сейчас много материалов, которые необходимо печатать…
— Таким образом, вы их публиковать не будете?
— Неужели вы готовы все их печатать?
— Готовы.
— И вам это все нравится?
— Очень!
— Ну что ж, — вздохнул с некоторым облегчением редактор. — Я не возражаю.
— Большое спасибо! — воскликнул я, торопясь покинуть кабинет.
Обо всех этих событиях мы, смягчая формулировки, сообщили уехавшему в ту пору к себе домой в Вешенскую Михаилу Александровичу, пожелавшему еще «посидеть» над рукописью «Поднятой целины». Вскоре я получил от Шолохова письмо, датированное 19 марта. В нем Шолохов писал: «Дорогой Анатолий! Теперь я уже не связан обязательством… Кусок из «Целины», который я им предлагал, действительно очень велик (16 подвалов), им я пошлю отрывок на 2—4 подвала, а из большого куска посылаю тебе два «кусочка». Если пригодится, — печатай, только поскорее, а то меня время поджимает; пора уже сдавать в «Н. мир».
Стукни телеграмму о своем решении.
Если будете печатать, — надо чтобы иллюстрировал Верейский».
А еще через несколько дней, в самом начале апреля, я получил пакет с еще одной главой и коротким письмом: «Посылаю тебе еще один кусок, руководствуясь единственным соображением: первые два — с убийствами, мрачноватые, а этот — с веселинкой. В порядке последовательности его надо пустить первым, затем — поездка Давыдова.
…Стукни телеграммку, — не опоздал ли я с этой главой? Будет очень досадно, если опоздал».
Шолохов, конечно, не опоздал…
Таким образом в «Огоньке» появились первые пять глав из 2-й книги «Поднятой целины» с иллюстрациями превосходного рисовальщика Ореста Верейского. Главы появились, как сокрушительный удар по всяческим литературным сплетникам…
К слову сказать, неумолимая история смела, как осенний лист, и того незадачливого редактора, для которого поступки шолоховских героев казались «неэстетичными»…
Не могу не вспомнить также историю еще одной примечательной публикации в «Огоньке», относящейся к тому же 1954 году.
Начало пятидесятых годов для Александра Фадеева было отмечено большой работой по освоению материала к задуманному им многоплановому роману «Черная металлургия». Еще работая в Союзе писателей, он часто уезжал на Урал, жил в семьях металлургов, глубоко интересовался специальными вопросами, связанными с выплавкой стали и чугуна; активно переписывался с теми, кто должен был стать героями его будущего романа. Известно, что, будучи генеральным секретарем СП СССР, Фадеев вел большую общественную работу, обращаясь к писательскому делу урывками, не систематично и очень страдая от этого. Опубликованные после смерти Фадеева письма подтверждают все это.
Но после он все же получил возможность уделять значительно больше времени своему писательскому делу. Однажды, разговаривая с Фадеевым по телефону, я спросил его:
— Александр Александрович, удалось ли познакомиться в «Огоньке» с новыми главами из «Поднятой целины»?
— Ты знаешь, как-то не удалось, — ответил Фадеев.
— Я подошлю тебе журналы.
— Подошли… Обязательно подошли, — сказал Александр Александрович.
Спрашивая Фадеева о шолоховских главах, я имел тайную цель заинтересовать его этими главами, а затем попросить для публикации в журнале главы из романа «Черная металлургия». О том, что такие имелись, мы знали, да он и сам как-то при встрече сказал об этом. Через несколько дней я снова позвонил Фадееву.
— Прочел Шолохова? — спросил я его.
— Прочел… Да вот что, — сказал Фадеев. — Ты можешь завтра с утра приехать ко мне домой?
— Конечно, могу.
— Я тебя жду… Тогда обо всем и поговорим.
Наутро я поднялся в хорошо знакомую мне фадеевскую квартиру. Александр Александрович встретил меня свежевыбритый. Добрые его голубые глаза светились каким-то редким для него в ту пору покоем.
— Не обращай внимания на беспорядок, — сказал он, указывая на заваленный книгами стол. — Садись. Как работается в «Огоньке»?
— Интересно.
— Не ругаешь меня за то, что уговорил тебя пойти в журнал?
— Наоборот, благодарю.
— А Шолохова я прочел. Действительно, было бы обидно, если б прошли мимо. Жди, когда он закончит всю вторую книгу… Мы люди неторопливые… Но Миша молодец. Превосходные главы… Как же это ты заполучил их в «Огонек»?
Я коротко пересказал Фадееву беседу с редактором издания. Он пожал плечами.
— Странные люди, — сказал он. — Когда мы только избавимся от этой вкусовщины. Некоторые писатели не успевают перестраиваться от смены редакторов…
— Александр Александрович, — сказал я, — ты уже много написал своей «Черной металлургии»…
— Не очень много… Всего несколько глав.
— Дай их нам…
— Ты же знаешь, как я не люблю печатать отрывки… У читателей может создаться неправильное представление.
— Но мы же сообщим о том, что это только главы из романа. Шолохов же дал…
— Миша смелый человек… И потом, как я понимаю, опубликованные главы «Целины» — это начало второй книги.
— И ты дай первые главы…
Фадеев задумался, потом сказал:
— Я хочу почитать Федину и Всеволоду Иванову… Посоветоваться… После «Молодой гвардии» у меня все же произошел значительный перерыв, а я очень большое значение придаю «Черной металлургии». Если говорить по-честному, я считаю, что это главная книга моей жизни…
— Но в принципе?
Фадеев улыбнулся.
— Да ты, кажется, стал настоящим редактором.
— Нам очень хочется, чтобы первая публикация была в «Огоньке»… Ты же несешь некоторую ответственность за человека, которому ты настойчиво советовал пойти в «Огонек».
— Что с тобой делать? Договорились.
Это был очень долгий и очень насыщенный день. Фадеев рассказывал о людях, с которыми он встречался на Урале, о тех сложных жизненных коллизиях, которые ему удалось наблюдать во время своих длительных поездок. Он по-настоящему был увлечен, не раз обращался к записной книжке и даже читал некоторые записи, как бы еще и еще раз убеждая самого себя в важности избранной им темы.
Прощаясь, мы договорились, что я через некоторое время позвоню ему. Но так случилось, что я вскоре уехал в Англию и отсутствовал в Москве месяца полтора. Вернувшись, я немедленно позвонил Фадееву.
— Я знал, что ты в отъезде, — сказал Фадеев. — Федин тогда уезжал, а Всеволоду Иванову и Тамаре, его жене, я прочел. Присылай за главами… Они очень поддержали мою работу, — сказал он. — А когда сумеешь опубликовать?
— Сразу же, как получу… Проиллюстрируем только…
— Очень хорошо.
Так появились отрывки из романа Александра Фадеева «Черная металлургия» в «Огоньке». Вне зависимости от того, что, как признавал сам Фадеев в письмах, произошло с основной фабулой и идеей романа («То, что было задумано и сочинено и уже начало писаться в 1951—52 гг., оказалось во многих своих гранях устарелым и даже неверным в наши дни», — из письма к В. М. Важдаеву), в написанных и опубликованных главах был все тот же Александр Фадеев, любящий людей и верящий в их сильные, светлые стороны.
Еще в 1949 году мы — Мирзо Турсун-заде, Айбек и я, — возглавляемые Николаем Семеновичем Тихоновым, совершили длительную поездку в Пакистан, одну из тех поездок, которые положили начало дружеским связям советских писателей с писателями освобождающихся от колониализма стран Азии и Африки.
Во время этой поездки мы восхищенно наблюдали бесконечную энергию Николая Тихонова, его умение и желание проникнуть в тайное тайных жизни все же малоизвестных ему людей, живущих в ту пору в совершенно не соответствующих для нас условиях.
Прошло шесть с лишним лет после этой поездки. Мы знали, что Николай Семенович пишет повесть, в основу которой легли наблюдения, сделанные во время путешествия по Пакистану. Не однажды мы тогда встречались с Тихоновым, каждый раз обращались с просьбой отдать эту повесть в «Огонек».
И вот 7 марта 1956 года мы получили повесть «Белое чудо» с письмом Николая Тихонова: «Посылаю Вам свою, известную Вам пакистанскую повесть: «Белое чудо». В ней сейчас 16 глав. Так удобнее для чтения и печатания. Посмотрите ее еще раз глазами. Там, где будут все же нужны примечания, — я охотно сделаю их. Меня только смущает загромождение 12 печатными листами такого подвижного журнала, как «Огонек».
Пришлю Вам на днях еще кое-какие справки для домашнего употребления, поясняющие некоторые моменты повести с политической стороны.
Прошу мне потом по перепечатании вернуть мой экземпляр и один перепечатанный, я его дам на прочтение афганскому специалисту…»
Как известно, читатели очень тепло приняли эту повесть, в которой открылись страницы жизни людей, живущих, казалось бы, и не так далеко от нас, но отдаленных суровыми, снежными вершинами Гималаев.
Совсем недавно в Каире и Москве я встречался с прекрасным поэтом Пакистана Фаизом Ахмад Фаизом. Он был одним из тех, с кем мы познакомились почти четверть века назад в Пакистане. Мы добрым словом вспомнили друзей Фаиза, тех, кто когда-то вдохновлял нашего старшего друга Николая Семеновича Тихонова на произведение, в котором он с любовью и уважением написал портреты — каждый со своим особым характером — людей, ведущих суровую борьбу за свободу и национальную независимость своей Родины…
Перелистываешь страницы журнала и вдруг видишь прозаический шедевр — рассказ Александра Твардовского «Печники». Не так много замечательный советский поэт написал произведений в прозе. Но этот, пожалуй, единственный в такой манере, со скрытой полемикой, рассказ он в свое время передал нам со словами: «Люблю печататься в «Огоньке». Много людей сразу читают».
А вот строки из письма вечно искавшего в поэзии своих путей, неутомимого путешественника не только по землям и весям, но и по великому материку поэзии Ильи Львовича Сельвинского: «Посылаю Вам песнь из «Трех богатырей» — вещь далеко не камерную. Обойти любимый мой «Огонек» было бы с моей стороны черной неблагодарностью. Хочу думать, что Вы найдете возможность уделить мне страницу…»
Страницы… Страницы…
В 1955 году группа советских журналистов побывала в Соединенных Штатах Америки. Это было интереснейшее и очень нелегкое путешествие, во время которого мы лицом к лицу увидели и наших врагов и наших друзей. Честно говоря, время отчасти унесло из памяти врагов. Сейчас даже кажется, что все они как бы на одно лицо… Но лица друзей, их сердечные слова, долгие встречи остались навсегда в памяти. Одной из таких встреч оказалось посещение в Лос-Анджелесе, на берегу Тихого океана, дома Лиона Фейхтвангера. Все мы когда-то написали об этой долгой дружеской встрече. Но она словно бы и не закончилась там, на берегу Тихого океана.
Вернувшись в Москву, помня обещание Лиона Фейхтвангера написать что-либо для «Огонька», через какой-то срок я написал ему, напоминая об этом обещании. Прошло некоторое время, и в редакцию пришел ответ:
«Мой дорогой Анатолий Софронов!
Очень благодарен Вам за Ваше письмо от 8 апреля.
Все это время я был совсем поглощен работой над романом «Джефта и его дочь». Я поэтому совсем не имел времени написать рассказ или очерк, который собирался. Но теперь, когда роман почти закончен, я надеюсь, что скоро я смогу сдержать свое слово и написать что-нибудь для Вас.
Как только я вздохну свободно, я предполагаю написать довольно большой очерк об историческом романе — «Величие и нищета исторического романа», а затем небольшую книгу «Десять самых важных документов в истории Европы», в которой я хочу рассказать о прогрессивном историческом развитии от законов Хаммурапи до Коммунистического манифеста.
Может быть, дорогой мистер Софронов, Вы помните, что я сказал Вам: когда я кончаю книгу, я обычно перебираю в уме свои планы и — увы — оказывается, что у меня одновременно бывает 14 различных планов, которые я просто обязан осуществить. Теперь, после окончания «Джефты и его дочери», у меня снова 14 различных планов, и сделать выбор, за что браться в первую очередь, становится все труднее и труднее, т. к. время, отпущенное мне, становится все короче. Но я надеюсь, что, работая над этими двумя небольшими книгами, о которых я упомянул выше, я приму правильное решение.
С самыми теплыми пожеланиями Вам и другим друзьям.
Ваш
Приближалась 40-я годовщина Великой Октябрьской революции, и я снова обратился к нашему другу с просьбой… И вскоре получил от Лиона Фейхтвангера ответ: «Дорогой, уважаемый друг! Я рад, что могу сегодня, через два дня после получения Вашего письма, переслать Вам просимую статью для праздничного номера «Огонька». С сердечными приветствиями и пожеланиями. Как всегда Ваш Лион Фейхтвангер».
Статья была получена и опубликована.
Во время одного из московских кинофестивалей «Огонек» посетила теперь уже вдова писателя Марта Фейхтвангер, приехавшая в Москву на премьеру фильма «Гойя», поставленного киностудиями «Ленфильм» и «Дефа». Она и сейчас была такая же энергичная, полная сил и замыслов в воссоздании большой, всесторонней биографии Лиона Фейхтвангера.
Сидя в редакции, мы вспоминали с Мартой этот долгий и большой день в их гостеприимном доме и почему-то особенно запомнившийся багряный закат над Тихим океаном…
Так создавался долгими десятилетиями литературный «Огонек», из года в год расширяя круг своих авторов, в число которых входили и входят и маститые, широко известные писатели и те, кто сейчас еще только стоит у порога большой литературы, уверенно неся на страницах своих произведений впечатляющие приметы динамично рвущегося вперед Времени.
…«Огонек», журнал, издающийся на русском языке, всегда ставил перед собой задачу ознакомления читателей с лучшими произведениями многонациональной советской литературы. Особенно внимание писателям всех советских республик журнал начал уделять после I съезда Союза советских писателей. Именно с тех пор с каждым годом все больше мы встречаем на страницах «Огонька» имена поэтов и писателей Павло Тычины, Тициана Табидзе, Сулеймана Стальского, Джамбула, Якуба Коласа, Самеда Вургуна, Юрия Яновского, Максима Рыльского, Петруся Бровки, Антанаса Венцловы, Саломеи Нерис, Петраса Цвирки, Гамзата Цадаса и многих, многих других выдающихся писателей из прекрасного созвездия советских литератур.
«Огонек» последних лет принял творческую эстафету предыдущих составов редакции журнала, считая своей святой обязанностью представлять своим читателям все лучшее, все наиболее современное, что имеется в нашей советской литературе, в литературе братских социалистических стран, во всей прогрессивной мировой литературе.
Думая о прошедших десятилетиях, нам хочется вспомнить добрым словом и тех, кто когда-то возглавлял «Огонек», отдавая ему много сил и творческой энергии.
В этом случае перед нами возникает образ замечательного советского писателя Евгения Петрова, который не только в удивительном творческом содружестве с Ильей Ильфом создал сатирические советские романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», но и, возглавив перед войной редакционную коллегию «Огонька», как журналист и воин, после начала Великой Отечественной войны был на самых горячих участках фронта и трагически погиб, летя из осажденного Севастополя.
Много сил журналу и собиранию литературных и журналистских сил вокруг «Огонька» отдал ветеран советской поэзии Герой Социалистического Труда Алексей Сурков. С его именем связано коренное полиграфическое улучшение журнала, превращение «Огонька» из одноцветного в издание многокрасочное, соответствующее лучшим современным стандартам.
Добрым словом хочется вспомнить и М. К. Добрынина ученого-литературоведа, возглавившего журнал на трудном перегоне между войной и миром.
Мы всегда помним о том, что когда наш журнал выходил еще на плохой бумаге, без цветных вкладок и обложек, свои произведения ему отдавали лучшие писатели Страны Советов.
Мы всегда помним, что с первых номеров журнала в «Огоньке» печатались Максим Горький, Владимир Маяковский, Дмитрий Фурманов, Сергей Есенин, Михаил Шолохов, Александр Фадеев, Александр Серафимович, Леонид Леонов, Константин Федин…
Мы собрали и подготовили эту книгу с полным пониманием того, что по ней наши читатели могут судить, хотя бы и не полностью, о неуклонном росте нашей родной советской литературы, вдохновляемой незабываемыми ленинскими словами о том, что «литературное дело должно стать частью общепролетарского дела».
Мы сидели в рыбном ресторанчике «Грот», в столице штата Юта, Солт-Лейк-Сити, будучи гостями владельцев ресторана, супругов Вейтленман, поглощали креветок и крабов и вели глубокомысленные разговоры о преимуществе спиннинга перед обыкновенной удочкой и томатного сока перед шотландским виски. Последняя тема в безалкогольном штате Юта, основную массу жителей которого, как заверяли нас, составляют люди непьющие, вызвала особенно живое обсуждение. Хозяин ресторана Мильтон Вейтленман, еще молодой человек, но уже являющийся отцом шестерых детей, воспринял этот разговор как прямой намек.
— В ресторан можно приходить со своими напитками… Но по законам нашего штата продавать здесь мы не имеем права, — сказал он извиняющимся тоном.
Мы успокоили нашего радушного хозяина, сказав, что все мы, конечно же, предпочитаем томатный сок всем остальным напиткам в мире. И в этот момент произошло то, чего мы совершенно не ожидали. Вейтленман сказал:
— Господа, я прошу выделить из вашей среды человека, который сыграет в шахматы с чемпионом нашего штата.
Мы восприняли это как шутку.
— Что вы! Среди нас нет шахматистов!
— Это невозможно, господа! Вашего представителя уже ждет в клубе шахматная общественность города. Наверно, в этот момент уже расставляют фигуры на шахматной доске…
— Но мы не шахматисты!
— Господа, отменить игру уже нельзя! — В голосе Вейтленмана чувствовались и железная решительность, и нотки отчаяния: видимо, он дал клятвенное обещание доставить в клуб советского журналиста, играющего в шахматы.
Да, дорого обходились нам невинные креветки и томатный сок! Положение становилось критическим. Мы, словно впервые, рассматривали друг друга: кто из нас более походил на шахматиста? И вдруг взоры всех остановились на Николае Грибачеве. Он сидел, повязанный белоснежной салфеткой, в центре которой был нарисован большой красный краб.
— Николай, придется тебе… — нерешительно произнес Полевой.
Грибачев побледнел:
— Что вы, ребята?!
— Придется тебе, больше некому! — повторил уже твердо Полевой.
Видимо, Грибачев понял, что амнистии не будет.
— Хорошо, — сказал он, — я готов, но один не пойду…
— В шахматах секунданты не обязательны, — сказал кто-то.
— Один не пойду!
Полевой окинул взором всех нас:
— Кто?
Мы малодушно молчали.
— Хорошо, — сказал Полевой, — я сам поеду с Грибачевым.
Все облегченно вздохнули и шумно заговорили:
— Если будешь играть белыми, ходи от короля.
— Постарайся больше часа над ходом не думать: нам завтра рано вылетать, можешь опоздать к самолету.
— Ходи «е-два»…
— Ладно, ладно, — мрачно отвечал Грибачев, — «едва» я могу и сам ходить, без ваших советов.
Тут мы расстались. Грибачева с Полевым увезла голубая машина. Мы сели в другую и отправились в дом известного в штате Юта адвоката Роллингса, очень богатого человека, одного из руководителей демократической партии штата.
Мистер Роллингс встретил нас очень радушно. Он показывал свой новый, отлично сделанный дом. Водил из комнаты в комнату, демонстрируя мебель, отделку стен, все коммунальные службы. Кстати, американцы удивительно любят показывать свое жилье. Стоит переступить порог дома, как тебя потащат в кухню, ванную, не преминут показать и уборную. Все это делается без особого бахвальства, но со странной гордостью людей, для которых колер обивки мебели в гостиной представляет больший интерес, чем иногда полотна Рембрандта, а новая конструкция гаража может затмить архитектуру Лувра. Мы немало пересмотрели таких квартир за время нашей поездки по Америке. Многое в бытовом устройстве домов интересно, но иногда появлялось чувство, что находимся мы не в обжитой квартире, а в витрине мебельного магазина, где со стульев и сервантов только что снята цена. Но это, как говорится, дело вкуса.
В этот же вечер, осматривая дом мистера Роллингса, признаюсь, мы были мыслями где-то там, возле шахматной доски, за которой сидел выделенный нами «шахматист» Грибачев.
Мы думали о той тяжкой участи, которая выпала на долю нашего товарища. Мы не очень долго задержались в доме мистера Роллингса. Погода испортилась. Днем светило солнце и было тепло, а сейчас пошел мокрый тяжелый снег, засвистел ветер.
Возвращались мы в гостиницу с каким-то мрачным чувством. Кто-то в машине сказал:
— А вдруг он играл на десяти досках и все партии выиграл?
На шутку никто не отозвался. Мы нетерпеливо поднялись на второй этаж и робко постучались в номер Полевого.
— Войдите.
Вошли. Над букетом белых хризантем стоял Полевой и читал какую-то записку.
— Это там поднесли цветы?
— Нет, какие-то неизвестные люди прислали с пожеланиями счастливого пути.
— А как шахматы?
— Что шахматы?
— Ну, Николай как?
Полевой посмотрел на нас с удивлением.
— Выиграл, конечно, — сказал он так, как будто иного результата и не могло быть, — Пойдите поздравьте его.
Толпой мы ввалились в комнату Грибачева и застали нашего друга еще достаточно бледным.
— Не знаю, как это произошло, но мы оба дрожали, передвигая фигуры, а я едва произнес «мат королю», — говорил без улыбки Грибачев.
Мы вручили ему переходящий приз нашей делегации — маленькую черную мышку со штопором вместо хвоста; приз, который вручали время от времени друг другу по разным поводам: за лучший ответ на пресс-конференциях, за сочиненную в дороге песню или эпиграмму, а то и просто за остроумную шутку.
Утром на аэродроме, перед отлетом, мы посоветовали Грибачеву:
— Застрахуй свою жизнь, ты теперь представляешь особую ценность.
Грибачев, видимо, еще не отошел от вчерашнего шока. Он послушно подошел к автомату, кинул в него пятьдесят центов и застраховал свою жизнь.
Так мы покинули штат Юта, перелетели невысокие горы и опустились в небольшом, но единственном в своем роде городке Рено, расположенном в штате Невада, на гербе которого обозначен шалфей. Но не этим целебным растением, так известным всем, у кого когда-либо раздувало щеку флюсом, знаменит этот штат и, в частности, город Рено.
В Рено мы пересаживались из самолета в автобус и через перевалы Сьерра-Невады должны были к вечеру приехать в столицу Калифорнии — город Сакраменто.
Фрэнк Клукхон, представитель государственного департамента США, высокий, худощавый человек, бывший журналист, чувствующий юмор, видимо, решил преподнести нам несколько сюрпризов.
Остановка в Рено оказалась первым из них. На одном из рекламных плакатов прочли: «Рено — самый большой маленький город в мире». Чем же он был примечателен?
Еще на аэродроме мы обратили внимание на стоящие в ряд автоматы, возле которых топтались несколько человек, методически бросавших в узкие щели мелкие монеты и внимательно смотревших на то, как перекатываются они по стальным желобкам. Из этих автоматов не выскакивали ни сигареты, ни шоколадки, ни бутылочки кока-колы. Это были игральные автоматы — логическое завершение древней орлянки. Бывает, что брошенная монета толкнет другую, та — третью и на металлическое блюдечко с грохотом выскочит горсть монет. Твое дело — высыпать эту горсть в карман или снова, но уже с добавлением, прокидать ее в автомат.
Игральные автоматы — это, так сказать, визитная карточка города.
Как нам сказали, финансовый оборот города немалый. Круглые сутки здесь открыты игорные дома. На дверях каждого из них плакат: «Ставки больше 25 тысяч долларов запрещаются». Так и вертятся двадцать четыре часа в сутки диски рулеток, шелестят игральные карты, звенят под лопаточками серебряные доллары.
Почему же в этот довольно отдаленный город, воздух которого не обладает никакими целебными свойствами, город, вокруг которого нет никаких курортных озер, стекается столь большое количество любителей азартных игр? Ответ простой. Это единственный американский город, в котором, по конституции штата Невада, можно сравнительно быстро оборвать нити супружеской жизни. Прожил шесть недель в Рено, сообщил о своем желании расторгнуть брак — и без согласия другой стороны получай свидетельство. Вот и стекаются сюда со всей Америки люди по этой нужде. Люди, конечно, обеспеченные, обладающие солидным капиталом. И живут они в отелях по шесть недель, развлекаясь рулеткой и другими играми. Мы видели молодых женщин и разного возраста мужчин, фланирующих по пустынным улицам в полдень, когда автобус вез нас к центру города. Две блондинки стояли возле отеля. Сколько им еще осталось ждать?
Вдруг автобус резко остановился. Клукхон сказал:
— Господа, давайте посмотрим игорный дом в действии.
Мы сошли с автобуса. Из дверей заведения, не видя ничего, вышел какой-то человек в пестрой ковбойке, с мутными глазами и побрел вдоль улицы. Мы посмотрели ему вслед. Клукхон сказал:
— Не удивляйтесь — рядовое явление. Проигрался…
Вошли в полутемный зал. У стен много игральных автоматов. В центре зала столы. Возле них с бледными лицами сидят молодые женщины, держа наготове карты. Тускло поблескивают столбики долларов, Зеленеют расчерченные на секторы поля рулеток. Посетителей немного. Клукхон сказал:
— Испытайте счастье.
— Опять? — упавшим голосом спросил Грибачев.
— Ну, кто-нибудь другой…
На нас с любопытством смотрели крупье: откуда свалились эти русские? Клукхон ободряюще улыбался:
— Обычное явление… Попробуйте!
И мы попробовали. Нас провожали удивленными взглядами: все-таки странные эти русские!
…И вот автобус, мягко покачиваясь, минует один квартал, другой… Игральное княжество остается позади. Мы смеемся: ничего себе город! В автобусе рождается четверостишие:
Мелькают небольшие аккуратные ранчо, рассыпанные за городом. Наши спутники объясняют:
— А те, кому не по карману жить в отеле, снимают комнаты в этих ранчо и ждут шестинедельного срока. Владельцы ранчо сдают комнаты и одновременно занимаются скотоводством.
Действительно, по огороженным легкой деревянной оградой загонам бродили темно-рыжие бычки и пестрые коровы.
Дорога шла в гору. Чем дальше от Рено, тем однообразнее пейзаж. Бурые кусты на серо-коричневом фоне обрывов и склонов. Синеватые барьеры далеких гор. Поворот за поворотом — и вдруг на одном из них рекламный щит с надписью:
«Вирджиния-Сити — королева Комстока».
Все, что охватывает вокруг взгляд, — это остатки некогда большого города с населением в 30 тысяч человек. Почти на миллиард долларов золота и серебра дали его рудники, породив множество миллионеров. Копи Комстока были крупнейшим месторождением драгоценных металлов из когда-либо открытых на земле.
В зените своего развития, в семидесятых годах XIX века, Вирджиния славилась множеством прекрасных вещей: там было 4 банка, 20 прачечных, 50 галантерейных магазинов, 6 церквей, 5 пивоваренных заводов и 10 оптовых торговцев спиртными напитками, обслуживавших 110 трактиров. Поместья богачей росли вокруг города. Система водоснабжения, стоившая 3,5 миллиона долларов, действует до сих пор. Посещайте десятки здешних исторических мест, сохранившихся в том же виде, как в старинные семидесятые годы. Во всех магазинах здесь продается также газета «Территориал энтерпрайз» в пакетах с марками, готовых для отправки друзьям».
«Территориал энтерпрайз»? Знакомое название. Начинаем вспоминать… Автобус мчится все дальше. Еще одно объявление «Посетите музей Марка Твена. В этом музее есть стол, за которым он писал…»
Теперь все ясно. Это и есть второй сюрприз Фрэнка Клукхона. Мы едем в Сакраменто через Вирджиния-Сити, город, в котором в начале шестидесятых годов прошлого века в газете «Территориал энтерпрайз» работал в качестве репортера, а затем замещал редактора Сэмюэль Клеменс, именно здесь избравший себе псевдоним «Марк Твен». Это был действительно сюрприз. Мы благодарим Клукхона.
Короткая, как фейерверк, история города полна драматических событий, известных нам по рассказам Марка Твена, по книгам других американских писателей, по многим американским кинофильмам. Может быть, в этих местах и родилась картина Чарли Чаплина «Золотая лихорадка»?
Золото в районе Вирджиния-Сити было впервые найдено в 1850 году одной из исследовательских партий, расположившейся на ночлег около реки Корзона. Несколько позднее золото обнаружили вблизи скалистых узких ущелий, называемых теперь Воротами дьявола. Весть о том, что в этих местах найдено золото, распространилась быстро. К золотому каньону потянулись искатели счастья. Многие, потерпев неудачу в Калифорнии, спешили на новую, комстокскую жилу, прозванную Королевой.
В 1859 году около Шестимильного каньона обнаружили серебро. Началась серебряная горячка. Десятки тысяч человек в палатках и хижинах расположились в этом районе. Было размечено четырнадцать тысяч земельных участков. Началось строительство города. В 1863 году в Вирджиния-Сити было уже пятнадцать тысяч жителей. Какие только имена не вписаны в короткую драматическую историю города! Мы прочли их в рекламной пестрой книжечке: «…Хладнокровный и внимательный Вильям Шарон, первый хозяин жилы; Джон Маккей, ставший затем вождем Большой Четверки; Эмми Оррум, вышедшая замуж за Санди Боуэрса и ставшая королевой Комстока; Джули Буллет, святая рудокопов и самая знаменитая куртизанка, убийство и похороны которой, а затем суд и повешение Джина Миллиана явились знаменательными в истории города; Виллиам Райт, известный как Дан де Квилл, откровенные и правдивые рассказы о рудокопах которого создали этому району мировую известность; его молодой ученик Сэмюэль Клеменс, ставший вскоре известным как Марк Твен».
Вот он, оказывается, каким был этот город, в котором молодой Марк Твен начинал свою писательскую карьеру.
Город пережил два больших пожара. Во время одного из них, в 1869 году, в шахтах погибло много рудокопов. Но город продолжал жить. Работали рестораны «Ведро крови», «Дельта» и «Медный рельс». Гремел бар «Золотой лист», а на театральных подмостках шли собачьи бои и ставились шекспировские трагедии. В октябре 1875 года в северной части города случился второй большой пожар. Дул сильный ветер. Рвы вокруг зданий не могли остановить пламя. Наконец пожар утих.
Но золотая жила Комстока действовала еще несколько лет. И вдруг иссякла…
На этом, собственно, и кончилась история комстокских рудников, давших за период около тридцати лет на один миллиард долларов золота и серебра, а сам город, как эпически сообщает справочник, «вступил в фазу увядания».
— Я хочу вас познакомить с моим другом Люшесом Биби, нынешним редактором и издателем газеты «Территориал энтерпрайз», — сказал Клукхон, когда мы сошли с автобуса, остановившегося на Кристальной улице, напротив двухэтажного кирпичного здания газеты, в котором расположен музей Марка Твена.
Пустынно было в городе. Яркие вывески салунов, носивших те же названия, что и в период бешеного расцвета, как-то контрастировали с тишиной, которую лишь изредка прерывал шум проскочившего мимо автомобиля. Около магазинов стояли не очень искусно сделанные из дерева рекламные фигуры индейцев. В окнах красовались дешевые и дорогие сувениры. Целая отрасль промышленности работала на туристов, заполняющих в летние месяцы старые гостиницы Вирджиния-Сити. На небольшой площади возле «Территориал энтерпрайз» стояло несколько открытых колясок, напоминающих музейные экспонаты старого города золотоискателей.
Мы смотрели на широкий балкон, подпертый снизу четырьмя прямоугольными колоннами. Показалось, что вот сейчас откроется дверь и на балкон выйдет Марк Твен посмотреть, что происходит в городе. Но Марк Твен не вышел. Из темной двери нижнего этажа появился высокий человек в широком черном сомбреро. Левой рукой он держал за ошейник рыжевато-белого сенбернара. Этот человек и был Люшес Биби, бывший нью-йоркский репортер, специализировавшийся на описаниях ночной жизни Нью-Йорка. Позже он выпустил об этом книгу, сколотил некоторую сумму денег и вместе с сыном одного миллионера купил газету «Территориал энтерпрайз». Вместе они занялись коммерческой деятельностью, реставрируя различные заведения города по выкройкам прошлого века.
Люшес Биби подошел к нам. Мы поздоровались.
— Это те самые русские парни, — сказал Клукхон, — о которых я тебе говорил по телефону.
Люшес Биби пригласил нас в музей:
— Вам, вероятно, будет интересно…
— Еще бы!
Кто-то из нас спросил, как зовут сенбернара.
— Господин Тибо, — ответил Биби.
Мы направились в музей. Господин Тибо шел за нами, тяжело переваливаясь с лапы на лапу. Собака была внушительная.
Типография, редакция и музей помещаются в подвале. Вот и стол Марка Твена. На нем лежат толстые пожелтевшие справочные книги.
Указывая на кресло, Биби сказал:
— Его кресло. Здесь, вы знаете, он всегда писал любопытные, смешные истории… Известен ли он у вас?
Мы заулыбались. Виктор Полторацкий несколько торжественно ответил:
— Могу вам сообщить, дорогой мистер Биби, что сочинения Марка Твена изданы в Советском Союзе тиражом в восемь миллионов экземпляров, и это только художественные издания… Вот так…
— Восемь миллионов?!
Биби недоверчиво посмотрел на нас: не опровергнет ли кто версию Полторацкого? Но опровержения не последовало.
— Да-а! — сказал Биби.
— А сколько издано в Америке?
— Право, не могу сказать… Но много, очень много… А вот это наборные кассы. А вот это печатная машина, — перевел разговор Биби.
Все здесь было интересно для нас — и сама история города, и пейзаж, и старенькие каменные и деревянные домики, и, наконец, этот дом Марка Твена. Забыты все «святые и куртизанки рудокопов», все предприимчивые головорезы, когда-то составившие состояния на добыче золота и серебра, а имя молодого в ту пору репортера Сэмюэля Клеменса — Марка Твена — выбилось из типографского подвала и стало собственностью не только маленького музейного городка, затерянного в предгорьях Сьерра-Невады, но и достоянием всего человечества.
Мы стояли около старой наборной кассы и с какой-то особенной ясностью вспомнили слова Марка Твена, сказанные им в 1905 году: «Мои симпатии, разумеется, на стороне русской революции». Да, конечно, разумеется, ибо Марку Твену принадлежат такие простые и такие современные слова: «Мир, счастье, братство людей — вот что нужно нам на этом свете».
Мы понимали, что стоящий перед нами полный, высокий человек с усталыми, как нам показалось, не от трудов праведных глазами, картинно одетый в полуковбойский костюм, с широким черным сомбреро в руках не столько продолжал литературное дело Марка Твена, сколько делал свой бизнес, и скорей всего делал бизнес. И все же то, что он сохранял дом, напоминающий о замечательном американском писателе, наполняло наши сердца благодарным чувством к этому человеку.
Люшес Биби взял со стола несколько экземпляров только что отпечатанной газеты «Территориал энтерпрайз».
— Возьмите на память о посещении дома Марка Твена.
Не очень большая газета, в заголовке которой стоял портрет Марка Твена, издается, видимо, на потребу скучающим туристам и заполнена различными анекдотами, юмористическими происшествиями и рекламными объявлениями вроде такого: «Попробуйте любимую водку Генри Клея «Олд кроу», теперь более мягкую, по пониженной цене. Век назад прославленные американцы находили удовольствие в «Олд кроу». Сегодня «лучшая из водочных марок» доступна всем. Более легкая, мягкая, дешевая. Восьмидесятишестиградусного разлива, как дополнение к исторической стоградусной». Среди объявлений можно встретить и текст «исторической справки» об уровне типографского дела газеты «Энтерпрайз»: «В том году, когда зарисовка Марка Твена впервые появилась на ее страницах, «Энтерпрайз» купила за границей самую первую, с паровым двигателем, печатную машину, до того невиданную в Неваде. Появление первой такой машины сопровождалось некоторым беспорядком. Чтобы отметить новшество, в печатных цехах откупорили бутылки, и это, в соединении с плохим знакомством с машиной, надолго задержало выход газеты».
Мы вышли на улицу. Люшес Биби предложил нам попробовать «более мягкую», восьмидесятишестиградусного разлива, водку Генри Клея.
— О нет! У нас еще впереди большая дорога до Сакраменто!
— Ну, шампанского?
Мы зашли в один из салунов — старый ресторанчик, где стояла мебель девятнадцатого века, висели хрустальные, позолоченные люстры и на стенах было развешано немало старых картин вперемежку с пожелтевшими афишами. Только стойка бара была абсолютно современна, с полным набором напитков, доставленных сюда почти из всех стран мира.
Прощаясь, мы попросили Люшеса Биби сообщить читателям о том, что в Вирджиния-Сити приезжали советские журналисты.
— Хорошо, — сказал издатель «Территориал энтерпрайз».
Он выполнил свое обещание. Уже в Вашингтоне мы получили газету, в которой сообщалось о нашем приезде в Вирджиния-Сити и о том, что в Советском Союзе сочинения Марка Твена изданы тиражом в восемь миллионов экземпляров.
В последний раз мы посмотрели на красный двухэтажный домик, на балкон, возле перил которого некогда стоял Марк Твен. Автобус тронулся… И уже скоро скрылись из глаз небольшие домики Вирджиния-Сити. Дорога шла в гору.
Снова замелькали серо-бурые склоны, поросшие кустарниками. Но вот справа мелькнул заброшенный, но оставленный в неприкосновенности прииск. За ним другой, третий… Желтая глина. Полусгнившие бревна.
Короткая остановка в маленькой столице штата Невада — городе Карсон-Сити. Завтрак в ресторане «Самородок», в витрине которого, подсвеченные электрическим светом, лежат «золотые слитки», а на потолке висит люстра, сделанная в форме паровозного колеса. Это тоже дань истории, память о первой железной дороге, проложенной в Неваде. На столах стоят красные, зеленые, синие парафиновые свечи. Они зажигаются по вечерам. Все для туристов! Кончилась комстокская жила, но потомки старых завоевателей Сьерра-Невады вывели эту жилу на поверхность, приспособили к середине двадцатого века и продолжают старательно разрабатывать ее.
За Карсон-Сити начинаются высокие сосновые леса. Они обступают крутую горную дорогу. На высоте семи тысяч футов засинело окаймленное темно-зеленой рамой озеро Тахо. Яркое солнце серебрило его воды.
От озера Тахо дорога пошла вниз. Слева от нас ревела на камнях река. На стыке штатов Невада и Калифорния, возле небольшого домика, автобус остановился. Проверяют, не везем ли мы в фруктовый штат Калифорнию каких-либо злокачественных жучков. Это, так сказать, санитарный кордон местного значения.
Автобус катится узкой долиной Сакраменто, мимо садов и маленьких шумных городков, подступающих к самой дороге. Рухнуло где-то за лесом пылающее солнце, и уже совсем в темноте мы въезжали в сверкающий огнями Сакраменто.
В отеле «Сенатор» нас обступили репортеры. Какие только вопросы они не задают нам!
— Любят ли в Советском Союзе азартные игры?
— Есть ли у вас игорные дома?
— Читали ли вы рассказ Марка Твена «Прыгающая лягушка»?
— Знают ли в России Марка Твена?
Щелкают фотоаппараты, вспыхивают лампочки. Мы отвечаем на вопросы. А потом сами спрашиваем шутя:
— Скажите, а у вас здесь нет боя быков?
Журналисты озадачены:
— Нет, конечно… А что такое?
Мы оглядываем друг друга:
— Просто нам трудно было бы выделить из нашей среды еще и тореадора.
Мы ехали тихоокеанским экспрессом. Уже одно название поезда, похожего на оранжевую змею, холодило наши сердца в предчувствии удовольствия от созерцания всех картин, которые должны были промелькнуть перед нами в больших окнах, похожих на увеличенные экраны телевизоров.
В вагоне было хорошо и просто. В два ряда вдоль окон стояли вертящиеся, как в парикмахерских, кресла. Мы шумно усаживались, забрасывали плащи на полки, разворачивали утренние газеты — словом, делали все то, что делают пассажиры во всех странах, вне зависимости от их имущественного ценза и вероисповедания.
И вдруг наше внимание привлекла темная фотография на первой странице газеты «Сан-Франциско кроникл». На ней виднелись обломки разбитого самолета, несколько трупов, лежащих на земле…
Через всю первую страницу было протянуто три заголовка:
«Нина Уоррен бежала с возлюбленным в Лас-Вегас».
«44 погибли при падении самолета».
«Сообщение о слиянии крупных местных банков».
Второй заголовок сообщал о действительно трагическом событии. Первого ноября разбился самолет ДС-68, принадлежавший компании «Юнайтед эр лайнз». Погибло сорок четыре человека.
Газета сообщала о том, что это вторая катастрофа за последний месяц с самолетами данной компании. Шестого октября самолет ДС-4 врезался в пик Медисин Бау близ Ларами. Тогда погибло шестьдесят шесть пассажиров.
На этот раз самолет взорвался в воздухе. Случилось все это в районе Лонгмонта (штат Колорадо).
Несколько дней назад мы пролетали по этому маршруту. Сейчас со страницы газеты на нас смотрели лица двух стюардесс, погибших при взрыве самолета. Трудна жизнь американских стюардесс. По условиям авиакомпаний, дабы не испортить талию, они не имеют права выходить замуж. Стюардессы — обычно симпатичные, миловидные (других не берут) девушки. Во время наших полетов по Америке они всегда живо интересовались нами. Многие из них поведали свои совсем невеселые судьбы. Из этих рассказов мы узнали, что улыбаться им приходится часто и тогда, когда на душе невесело. Нелегкий и опасный их труд не так уж хорошо оплачивается. В маленьких городках Америки рассеяны их беспомощные матери, младшие сестренки и братья, на жизнь которым и на ученье они вынуждены зарабатывать, лишая себя семейного очага.
Уже значительно позже мы узнали о том, что самолет над Колорадо взорвался не по какой-либо технической причине, а потому, что некий сынок, желая получить поскорее наследство в сто пятьдесят тысяч долларов от задержавшейся на этом свете мамаши, положил ей в чемодан бомбу замедленного действия, застраховал маму еще на тридцать семь с половиной тысяч долларов и остался в аэропорту в ожидании сообщения о гибели самолета. Судя по информации в газете, он такого сообщения дождался…
Мы молча рассматривали снимок. А за окнами уже мелькали пригороды Сан-Франциско. Железнодорожные склады. Закопченные дома. Здания фабрик и заводов, на цинковых крышах которых туманно поблескивало солнце.
Поезд шел быстро. Скоро промышленные пейзажи стали уступать место сельским. Замелькали фруктовые сады, питомники с юными деревцами, участки с бодыльями кукурузы, огороды с высокими кустиками капусты и маленькими багровыми шариками помидоров. Обращала на себя внимание в садах и в огородах тщательная обработка почвы; казалось, что пылесосом с земли было собрано все лишнее, остались только деревья, овощи, фрукты, деревянные ящики у обочин дорог и похожие на игрушечные тракторы с людьми в синих комбинезонах.
К нам подошел сопровождавший нас Фрэнк Клукхон.
— Господа, — сказал он, — я должен сообщить вам не очень приятное известие.
Насторожившись, мы вспомнили бессмертного «Ревизора».
В каких только странах не начинаются этими словами различные комедийные, а порой и драматические события! Но меньше всего мы рассчитывали их услышать здесь, в тихоокеанском экспрессе, ползущем, как огромный оранжевый удав, меж бурых выжженных гор, по склонам которых в причудливо разбитых на участки загонах пасся низкорослый калифорнийский скот.
— Дело в том, что в Голливуде вас не хотят видеть.
— Это почему же?
— Не знаю, господа, но, по всей вероятности, вы чем-то испортили перед Голливудом свою репутацию.
Это было открытие. Жили мы, жили, почти все из нас на пятый десяток повернули, что-то делали, что-то писали, о Голливуде не помышляли, а оказывается, что мы только тем и занимались, что портили свою репутацию перед Голливудом. Что это за зверь такой многоглазый, Голливуд, так зорко смотрящий за нашим поведением? Мы сказали Клукхону:
— Ей-богу, мы не виноваты.
— Не знаю, господа, меня просили сообщить вам об этом.
— Неужели мы, находясь в Лос-Анджелесе, так и не повидаем Голливуд? Нам бы хотелось все же рассказать объективно нашим читателям, что такое Голливуд. Мы просим вас, Фрэнк, сделать все в этом направлении.
— Я буду стараться, господа. Но должен откровенно предупредить: все будет зависеть от вас…
— Как это от нас?
— Ну, от вашего поведения…
Вот это здорово! Мы-то думали, что мы что ни на есть самые паиньки из паинек: о расовой дискриминации не расспрашиваем, количеством безработных не интересуемся, пьяных и плохо одетых не фотографируем.
— Вот так, господа, — подвел итог Клукхон и отправился в конец вагона на свое место, оставив нас в полном недоумении.
А поезд все мчался. На коротких остановках пассажиры выходили из вагонов, лениво рассматривая рабочих в клетчатых ковбойках, из резиновых шлангов пополнявших водные ресурсы экспресса. На одной из станций нам сказали:
— Вчера в этом городе было землетрясение.
— Большое?
— Нет, не очень, но все же… Слышно было, как дребезжали зубные щетки в стаканах.
Не знаю, во сколько баллов оценят сейсмологи дребезжание зубных щеток в стаканах, но нам захотелось, чтобы поезд скорей отправился со станции.
В вагоне попалась в руки газета с такой информацией: «Предстоит большое землетрясение в центре штата! Сейсмологическая станция предсказывает, что в районе Санта-Мария может иметь место геологический сброс. Однако сейсмолог не может предсказать, произойдет ли это через десять или через сто лет».
Мы представили себе лица жителей этого района и их благодарные слова в адрес специалиста-сейсмолога, сообщившего столь точные сведения об ожидаемом землетрясении.
И снова поезд мчался, иногда изгибаясь в три витка, обходя высокие холмы и пригорки. А мы молча сидели в вагоне, и каждый из нас, по всей вероятности, перебирал в памяти свои проступки перед Голливудом.
У меня на коленях лежал журнал «Лук». Журнал считается в Соединенных Штатах солидным. В порядке подготовки встречи с Голливудом я штудировал одну из статей, обильно снабженную фотографиями. Название статьи привлекало внимание: «Кларк Гейбл, полная история его необычной, сказочной жизни». Статья была щедро иллюстрирована снимками пяти его жен. Женитьбы и разводы Гейбла были канвой этого обычного для американской печати произведения. Попутно читатель получал сведения о том, что Гейбл в одной из будущих картин будет «единственным мужчиной среди толстых женщин», и о том, что в общенациональном опросе среди женщин он был призван самым популярным актером-мужчиной в 1955 году, и о том, что «в картотеке студии он все еще остается номером первым по сексуальной притягательности», и о том, что жена одного издателя, мать ученика колледжа, во время разговора с Гейблом «содрогалась всем телом».
Много полезных сведений можно было почерпнуть из статьи. Вилла, в которой он жил, «была окружена оградой со всякого рода электрической сигнализацией от воров».
Над одним из разделов статьи стоял подзаголовок: «Женщины умоляли парикмахера отдать им волосы от знаменитых усов Гейбла».
Знаменитые усы Гейбла меня доконали, я отложил журнал и задумался: в чем же я все-таки лично виноват перед Голливудом?
Статей о Голливуде никогда не писал, о киноактерах плохо не говорил. Может, виноват в том, что смотрел голливудские фильмы? Это было, признаюсь. Могу также признаться, что большинство из них мне не понравилось. Да и как могут понравиться фильмы вроде картины «Ночь охотника», которую нам довелось посмотреть еще на пароходе «Иль де Франс», во время нашего шестидневного пути по Атлантическому океану от берегов Франции к Нью-Йорку! На протяжении всей картины маньяк-убийца гоняется за двумя ребятишками дошкольного возраста с единственной целью — завладеть тысячей долларов, зашитых в тряпичную куклу. Дети таскают с собой куклу, маньяк преследует их.
Картину мы смотрели во время сильного шторма. Пароход качало, было муторно, но от того, что демонстрировалось на экране, было еще хуже.
Виноват, резко отрицательно отношусь к этой картине.
Там же, на пароходе, смотрели фильм «Люси Галант» — историю одной предприимчивой бабенки, открывшей в Техасе, в новом районе, где началась «нефтяная лихорадка», дамский магазин. В этой картине все по щучьему велению. Денег нет — находятся, трудности немедленно преодолеваются.
Виноват, смеялся, но не оттого, что уж очень она комедийна, а оттого, что уж очень она глупа…
Или еще фильм — «Часы отчаяния», история о том, как в дом честного, добропорядочного американского чиновника забралась шайка гангстеров, спасающихся от полиции; о том, как шайка терроризировала милую семью и как наконец благодаря ажурной работе полиции все преступники были обезврежены.
Виноват, не поверил. Вспомнил беспомощные действия полиции в городе Кливленде, в штате Огайо, когда банда хулиганов устроила возле нашей гостиницы «демонстрацию», рвала дверцы автомобилей и совала кулаки в открытые окна машины… Одно из двух — или фильм лакировал действительность, или полиция в Кливленде была не типичной для Америки.
Но неужели же не было хороших, настоящих фильмов? Были. Честное слово, были. Два года назад в Осло я видел картину «Отсюда в вечность» — фильм об американских солдатах и офицерах накануне нападения Японии на Пирл-Харбор. Остросюжетный, правдивый, с отличной игрой актеров фильм.
Виноват, понравился. Находясь в Америке, я даже сказал одному из кинобизнесменов:
— Если так случится, что мы договоримся об обменных кинофестивалях, хорошо бы именно этот фильм показать в Советском Союзе.
К моему удивлению, я получил ответ:
— Нет, знаете, этот фильм мы к вам не повезли бы.
— Почему?
— Он неправильно показывает американскую армию.
— Но ведь по всей Европе картина шла?!
— Ну, знаете, Европа… — Мой собеседник пренебрежительно махнул рукой.
…На каком-то из поворотов в окнах вагона вдруг возник Тихий океан. На песок катились широкие белые гребни волн. Они шли ярус за ярусом, сшибаясь на берегу и протягивая вперед серые клешни. Океан дальше, за волнами, был бледно-зеленого цвета. Казалось, что яркое солнце, бившее в окна вагона, обесцветило его, вытравило привычный для глаза густой зеленый колер. Ближе к железнодорожной насыпи по мокрому песку ходили вразвалку какие-то неизвестные нам птицы. От их тяжелой походки на песке оставались цепочки следов. Птицы не обращали внимания на экспресс.
Скоро слева от насыпи, сверкающий под солнцем, промелькнул нефтеперегонный завод. Вокруг него, похожие на серых ишачков, кивали головами железные роботы — они из земли сосали нефть. Вскоре ишачки передвинулись совсем близко к океану, а через несколько километров вошли в кипящий прибой и совали свои металлические морды в воду.
Промелькнуло несколько особняков, окруженных тропической растительностью — пальмы с пышными метелками на вершинах. Нам не сиделось на месте. И хотя настроение было не на высоком градусе — все из-за Голливуда! — привычка вполголоса мурлыкать в пути песни взяла верх. Мы запели:
Дремавший в своем кресле Николай Грибачев протер глаза, взглянул на серые могучие океанские валы и почти автоматически продолжал:
— Это годится, — сказал Виктор Полторацкий, выделявшийся среди нас большой любовью к песням и почти полным отсутствием слуха. — Я продолжу, у меня есть оригинальные строчки:
Полторацкий вдруг замолчал.
— Понимаете, антураж не тот, — сказал он извиняющимся голосом.
снова закончил Грибачев, отличавшийся талантом в каждом пейзаже видеть его социальную сущность.
— И это годится, — одобрил Полторацкий. — Продолжим.
После некоторых творческих усилий на свет появилась еще одна строфа:
— Хватит вам зубоскалить! — прервал наши творческие муки Борис Полевой. — Как вы можете так легкомысленно себя вести после того, что сказал Клукхон?!
Мы замолчали. В самом деле — своим пением мы могли окончательно испортить себе репутацию.
— Не робейте, ребята, у меня есть план, — видя наши вновь погрустневшие физиономии, сказал Полевой.
— Какие уж тут планы…
— Есть, есть! — Полевой хитро улыбнулся.
— Откройся нам, Борис, — попросил Полторацкий.
— В свое время!
…И вот это «свое время» наступило.
Мы стояли в фойе гостиницы «Амбассадор», окруженные лос-анджелесскими репортерами. Они засыпали нас вопросами:
— Ваши впечатления об американских женщинах?
— Не обеспокоены ли ваши жены, что вы отправились в путешествие без них?
— Ходят ли в России женщины на улице в штанах?
— Не похудели ли вы в Америке?
— Что вы предполагаете посмотреть в Лос-Анджелесе?
На этот вопрос отвечал Полевой:
— Мы мало видели за последнее время американских фильмов. Не встречались с американскими киноактерами и сценаристами. Рассчитываем повстречаться с ними. Нам хочется написать о Голливуде, об американской кинопромышленности, о фильмах Голливуда. В Москве часто устраиваются кинофестивали самых разных стран мира. Сейчас проходит фестиваль французских фильмов. Мы бы хотели видеть и кинофестивали американских фильмов.
Репортеры заполняли страницы больших блокнотов.
— Извините, — закончил Полевой, — мы целый день ехали, устали, нам бы хотелось отдохнуть.
— О да! Да! У нас больше вопросов нет, — заговорили лос-анджелесские журналисты, дружески пожимая наши руки.
Мы отправились на отдых.
Трудно сказать, что произошло в эту темную южно-калифорнийскую ночь. То ли Фрэнк Клукхон поработал «в направлении», о котором мы его просили, то ли голливудские деятели пересмотрели в связи с заявлением Полевого свои решения, то ли этих решений вообще не существовало, а просто нас снова захотели «попугать чуток», — не знаю, что произошло. Утром мы сидели в кафе. Вдруг вошел гладко выбритый Клукхон.
— Господа, мы опаздываем.
— Куда?
— Как куда? В Голливуд.
— В Голливуд?!
— Конечно. Вы же хотели его посмотреть! Едем!
И мы поехали. Разделившись на три группы, мы помчались в машинах по широким улицам Лос-Анджелеса. Нам с Борисом Изаковым выпало посетить студию «Юниверсул» — одну из крупнейших в Голливуде. Сопровождал нас переводчик госдепартамента США Андрей Федорович Чихачев, почему-то именуемый его американскими спутниками Эндрью Черчев. Возраст у него был уже солидный, что-то около шестидесяти лет. Но был он молодоженом, только недавно соединившим свою жизнь с молодой голландкой. Как-то мы его спросили:
— Есть ли у вас дети?
— Еще нет, — ответил он с надеждой в голосе.
Видимо, жилось ему не очень сладко. В глазах его мы часто видели испуганное выражение. В нашем стремительном путешествии он уставал больше других и использовал-любую возможность подремать в дороге.
Над Лос-Анджелесом висел туман, просвеченный жарким солнцем. Было душно. Открыли в машине окна. Но сразу пришлось их закрыть — резало глаза.
— Это смог, — сказал Чихачев, — единственный в своем роде туман. Появился в Лос-Анджелесе после войны. Здесь большая концентрация промышленности, огромное количество автомашин. Туман исчезает только в ноябре, когда начинаются дожди. В ноябре все начинает зеленеть. Но лишь до весны, до мая. С июня начинается сушь, над городом снова виснет жестокий, выедающий глаза туман.
Мы проезжали восточную часть Голливуда. Слева возвышались многоэтажные дома с яркими вывесками на крышах. Справа, за забором, тянулись невысокие красно-желтые холмы. Среди холмов мы увидели скачущих на карих лошадях всадников в широких шляпах.
— Ковбои?!
— Где? — встрепенулся задремавший было Чихачев.
— Да вон же, справа!
— Ах, это… Голливудские холмы… Здесь снимаются ковбойские фильмы.
Меж холмов скакали лошади. За ними мчался автомобиль. Вдруг один из всадников рухнул с коня на землю.
— Убили, — зевнув, сказал Чихачев.
Машина подошла к железным воротам студии «Юниверсул». Администратор провел нас в небольшой кабинет и представил широколицему человеку в очках.
— Вильям Гордон, — назвался хозяин кабинета. Мы уже знали, что он один из руководителей фирмы. — Присаживайтесь.
Сели. Как говорят в таких случаях, воцарилось молчание. Гордон с недоверием рассматривал нас. Мы невольно улыбнулись. В ход пошла первая попавшаяся фраза:
— Вот приехали посмотреть вашу студию.
— Очень приятно, — сказал Гордон и замолчал.
Мы переглянулись с Изаковым.
— Какой-то странный туман у вас, — сказал я.
— Какой туман? — насторожился Гордон.
— Я имею в виду туман над городом. Без переносного смысла, — поторопился я объяснить свою фразу.
— Ах, смог! — уже без напряжения проговорил Гордон.
И мы снова надолго замолчали. Администратор смотрел на нас и на своего патрона насмешливыми глазами.
— Наши гости, вероятно, хотели бы посмотреть съемку? — обратился администратор к нам.
— Да, очень бы хотели.
— Пожалуйста, — с облегчением сказал Гордон и в первый раз улыбнулся.
На машине мы подкатили к большому, похожему на ангар зданию студии.
— Идет съемка. — Администратор заговорил шепотом: — Снимается картина «Кричи, невинный».
— О чем фильм?
Администратор, ставший нашим гидом, посмотрел на нас с удивлением.
— О чем? Сейчас вспомню. Ах, да… Одна мадам переехала автомобилем человека. Свалила это на другого… Его арестовали… Кажется, они друг друга любят…
— Кто?
— Я не могу запомнить все сорок картин, которые мы выпускаем в год.
Мы пошли туда, где тихо стрекотала кинокамера. На скамейке, под светом прожекторов, сидели два человека. Между ними шел напряженный разговор.
— Один — полицейский следователь, другой — обвиняемый, — шептал в ухо провожатый.
Я смотрел на «обвиняемого». Длинное, чуть усталое лицо. В душу заползало беспокойство. Где-то я видел этого человека? Стрекотала камера. Сцену переснимали несколько раз. И вдруг я вспомнил:
— Тарзан?!
— Один из четырнадцати, — подтвердил администратор.
Съемку прервали. Подошел режиссер Биберман. Подозвал актера. Нас познакомили.
— Вы у нас пользовались большим успехом, — сказали мы «Тарзану».
— Спасибо… Но теперь я забросил Тарзана и решил сниматься одетым. Надеюсь, что и одетый я тоже понравился бы вашим зрителям…
Вокруг засуетились фоторепортеры. Русские журналисты фотографируются с «Тарзаном»! Это же сенсация!
— Передайте привет в России от Тарзана, — сказал киноактер, прощаясь с нами.
К нам подошел внушительного вида полицейский. Я шутливо поднял руки вверх.
— Не бойтесь, господа, я не настоящий.
— Мы и настоящих не боимся.
— Я играю в этой картине. Зовут меня Будс Кокс. Дело в том, что я встречался с вашими парнями в сорок пятом году на Эльбе. У меня остались хорошие воспоминания. Я хотел пожать вам руку и сказать: это здорово, что вы здесь, у нас в Голливуде.
Кокс несколько раз с силой потряс наши руки. Съемка продолжалась.
— Хотите прокатиться за десять минут вокруг света? — спросил наш гид, когда мы выходили из студии.
— Есть такая возможность?
— У нас есть все возможности. Прошу. — Перед нами распахнулись дверцы открытого автомобиля. — Обратите внимание на марку машины — «крейслер». Во всех фильмах нашей фирмы все герои ездят только на автомашинах «крейслер».
— Но ведь в Америке много различных автомобильных марок.
— Компания «Крейслер» предоставляет нам бесплатно для всех картин свои машины. Это реклама. Им выгодно, и нам выгодно. Поехали, — сказал наш веселый провожатый шоферу.
Машина медленно покатила по обширной территории студии.
— Учтите, я буду говорить не останавливаясь. Сами понимаете, за десять минут обернуться вокруг света не так просто. У нас здесь есть основа для любой картины. Чего не хватает, доделываем с минимальными затратами. Пустующие декорации сдаем другим фирмам в аренду.
Мы рассматривали проплывающие мимо нас дома, дворцы, банки.
— Вы видите эту реку? Впрочем, реки вы не видите. Это обыкновенная лужа. В нее чуть прибавляется воды — к можете снимать несколько серий. Так снимался «Тарзан». Он был снят здесь. Привезли из Африки только несколько тонн лиан. А этот водопад? Не видите? Я тоже сейчас не вижу. Но здесь поблизости есть кнопки. Вы нажимаете на нужную вам — и Ниагарский водопад или любой, какой вам понадобится, перед вами. А этот пароход, стоящий на песке? Он с Миссисипи. Вас заинтересовали футбольные ворота? Ворота есть — поле не обязательно. А эти веточки? Конечно, джунгли. Здесь вчера мы закончили съемку картины «Пароход из Конго». У нас были и хорошие фильмы. Вот декорации картины «На Западе без перемен». Храним как память. Впрочем, память всегда нужно немного эксплуатировать. Мы этим занимаемся. Кое-что снимаем и на этой декорации. Вы хотите видеть Лондон? Пожалуйста. Вы бывали в Париже? Этот дом вам не напоминает район Лувра? Ну, а это, как вы уже, конечно, догадались, Рим. Вот старый феодальный замок, но не составит никакого труда превратить его и в персидский дворец… У вас не дрогнуло сердце? Странно! Это же русские сани! У вас есть и другие средства передвижения… Но мы в нашем представлении о вас пока находимся на этом уровне развития. А этот ишак, что жует зерно? Между нами говоря, золотое животное. Мы с ним сделали несколько серий картины «Говорящий мул». Если бы он на самом деле был говорящим, то содрал бы с нашей фирмы порядочный гонорар… А эти скалы? Конечно, искусственные. Раньше говорили: «Только бог умел создавать природу», — теперь это устарело… Вот мы уже в Мексике. А это старая Калифорния. А это — видите? — здание банковской конторы. Ее столько раз грабили, сколько не грабили ни один банк в мире. Вот старый Нью-Йорк, а это новый. Раз приехали в Нью-Йорк, дальше ехать некуда…
…Машина покинула безжизненные в этот час кварталы декораций. Но гид продолжал свой монолог:
— Налево уже не декорации. Вы видите коттеджи. Они настоящие. В период киносъемок кинозвезды живут здесь. Они работают без простоев. А вот и госпиталь. Мы снимаем немало ковбойских фильмов. Все на одну колодку. Снимаем их быстро, за две недели. Иногда актеры вместо коттеджа попадают в госпиталь — лошадь зашибет или машина переедет…
«Крейслер» остановился. Наш провожатый сказал:
— После такого напряженного путешествия неплохо позавтракать.
В ресторане нас уже ожидал Вильям Гордон. Он снова пытливо посмотрел на нас.
— Понравилось ли наше хозяйство?
— Очень рациональное хозяйство.
— Нам иначе нельзя. У нас кинематограф — промышленность. Десять голливудских фирм выпускают около четырехсот фильмов в год.
В столовой висел негромкий говорок. Не переодевшись, за столиками сидели ковбои, сыщики, жулики, полицейские. Бывший Тарзан ел бифштекс с кровью… Поблизости сидела стройная голубоглазая блондинка. Гордон сказал:
— Это «мисс Вселенная». Снимается в одном из наших фильмов. Очень скромная девушка. Самая красивая девушка мира прошлого сезона.
У «мисс Вселенной» тоже, видимо, был хороший аппетит — официант поставил перед ней бифштекс.
Вильям Гордон как-то потеплел. По нашей просьбе он рассказал о том, как организован процесс производства фильмов на их студии.
— Студия имеет постоянный состав сценаристов. Раньше их было несколько больше, теперь меньше. Меньше выпускаем картин. Вместо шестидесяти — семидесяти по нашей мощности делаем около сорока… Студия сама дает задание сценаристам — инсценировать ту или иную книгу или пьесу. Инсценировок у нас много. Разные сценаристы у нас на разной оплате. Все, конечно, зависит от того, кто автор сценария. Хемингуэю, например, мы заплатили очень много за право инсценировки его книги «Старик и море». Дорого заплатили. Но нам важно показать, что мы можем так платить. Конечно, для рекламы. Об этом мы широко сообщаем в прессе. — Гордон остановился и хитро посмотрел на нас. — При Голливуде находится около пятисот корреспондентов американских и заграничных газет и журналов. Вот они и пишут, рекламируют нас. Картину «Старик и море» очень трудно ставить. Не знаю, как мы справимся с ней… Но мы должны: Хемингуэй сейчас в моде.
— Не знаю, куда мы попадем после этой картины, в рай или ад, — вздохнул администратор. — Вы знаете, ад — это контора импресарио, когда картина не окупается, в рай — когда есть хорошая прибыль.
Нас интересовали взаимоотношения сценариста и режиссера.
— Какой срок проходит между созданием литературного и режиссерского сценария?
Гордон вежливо улыбнулся:
— Мы не строим дом на двух фундаментах. Сценарист и режиссер чаще всего работают вместе. Сейчас очень часто сценарист и режиссер — одно и то же лицо. Например, Джордж Ситор. Несколько лучших картин, выпущенных Голливудом, сделаны его руками. Вообще-то писатели-сценаристы имеют у нас решающий голос… Но, конечно, не всегда. Бывает, сценарист напишет эпизод, происходящий на нью-йоркском вокзале. У нас этой декорации нет. Строить заново — дорого. Мы предлагаем ему изменить место действия.
— Поверьте, от этого картины не теряют, а фирма выигрывает, — не удержался от реплики администратор.
— Но мы ограничиваем и режиссера. Определяем ему срок постановки. Если он затягивает срок съемки, ни за один лишний день ему не платим. Мы не очень торопим сценаристов, когда они пишут. — Гордон опять улыбнулся. — Впрочем, им самим писать долго невыгодно. Но когда сценарий готов, мы собираем всех руководителей отделов. Выслушиваем их требования о расходах по фильму. Утверждаем здесь же смету, устанавливаем точный график съемки. Как правило, перерасхода у нас не бывает, а если и бывает, то не больше пяти процентов.
Завтрак кончился.
— Может, у вас есть желание посмотреть наши музыкальные студии? — предложил Гордон.
— Но мы у вас уже отняли столько времени!
— Что вы! Для нас это удовольствие! — совсем искренне сказал Гордон.
Администратор подмигнул нам.
Мы зашли в зал, где выверялось качество звукозаписи картины «Бени Гудмен».
— Как раз картина Джорджа Ситора. Надеемся на нее, — доверительно прошептал Гордон.
На другой двери была надпись: «Посторонним вход запрещен». Борис Изаков указал на нее Гордону.
— К вам это не относится… Здесь сейчас «накладывают» музыку на ковбойский фильм «Ответный удар». Между прочим, у нас прекрасные музыканты. Каждый из них мог бы играть в лучшем симфоническом оркестре, но мы больше платим…
Мы вошли в студию. На экране мелькали кадры — человек с лицом преступника метал ножи в героя.
Оркестр играл что-то знакомое.
— Что они играют?
— А это кусочек из вашего Прокофьева. Напряженный момент, он нам подходит… — Звукооператор показал на экран: — Смотрите!
На экране продолжали метать ножи. Уже стоя возле машины, прощаясь с Вильямом Гордоном и другими работниками фирмы, мы сказали:
— Мы просим показать нам несколько лучших картин. На ваш выбор. Можно это сделать?
— Конечно. Сколько фильмов вы хотели бы посмотреть?
— Программа наша загружена. Но три фильма, если можно было бы…
— Безусловно, — сказал Гордон.
Мы простились. Протягивая руку, веселый администратор сказал:
— Ну видите, все обошлось хорошо.
Ворота студии «Юниверсул» закрылись за нами. И снова машина помчалась по пустынным, душным улицам Лос-Анджелеса.
— А вот здесь была когда-то студия Чарли Чаплина, — сказал молчавший до этого шофер, указывая на небольшое розовое здание, промелькнувшее слева. — Очень жаль, что он уехал из Америки.
Посещение Голливуда, конечно, вызвало некоторые размышления. Отличная техника, хорошие актеры, блестящая организация производства. Но искусство, глубина, то, что делает художника счастливым, а зрителей благодарными художнику? Почему же здесь так много полицейско-детективных и так называемых ковбойских фильмов, где драки и убийства составляют главное? Это что, для щекотания нервов? Для прибыли? Для бизнеса? И почему так много уголовщины?
На другой день, разговорившись с одним из кинодеятелей, я спросил:
— Почему все же вы снимаете так много полицейско-детективных фильмов? Неужели они отражают вашу жизнь?
Собеседник оказался откровенным человеком:
— Давайте просмотрим газеты за дни вашей жизни в Лос-Анджелесе. Может быть, они вам лучше ответят на ваш вопрос.
Мы развернули газеты. Мой собеседник спросил:
— Вас все интересует?
— Все.
— Например, такие объявления: «Сыры Чеддар похожи на участниц соревнования на звание «мисс Америка». Они все хороши, но некоторые лучше, чем другие».
— Но это просто реклама.
— Реклама. А внутренняя информация вас интересует?
— Главным образом.
— Вот что пишет газета «Лос-Анджелес таймс»: «Недостаток средств задерживает строительство четырнадцати городских школ». Но это только заголовок. А вот сам текст: «Полная остановка ввиду недостатка строительных материалов. Откладывается начало занятий в повышенных школах Вестчестера, Гардены, Нарбона, Норс-Вильмингтона и других. Всего задержано строительство пятидесяти школьных зданий». Ну, как?
— Но это же не имеет отношения к моему вопросу?
— Хорошо. Вот материал, имеющий отношение к вашему вопросу. Та же газета «Лос-Анджелес таймс». Пожалуйста. «Пятерым полицейским предъявлено обвинение в краже со взломом». Украли, понимаете, фотопринадлежности на девять тысяч долларов.
— Полицейские?!
— У вас была такая песенка: «Цыпленок тоже хочет жить». А вот еще: полицейские Фрайди, Брок, Белстерс обвиняются в таком же преступлении. У этих, так сказать, сельскохозяйственный уклон. Уперли три самоходные косилки, самоходную машину для стрижки кустарников и другое садовое оборудование. Но это еще не все. У полицейского Фрайди «в коричневой кожаной коробочке из-под запонок обнаружены наркотики — одиннадцать сигарет, содержащих марихуану, и пять ампул с героином». Самое смешное, что некоторые из них, как, например, Купер и Коннолли, являются сотрудниками отдела по борьбе с преступлениями против нравственности.
Мой собеседник смеялся.
— А вот еще. Вчера было сделано сенсационное сообщение о том, что два лос-анджелесских полицейских похитили железнодорожный вагон с мебелью, стоящей несколько тысяч долларов. Узнав, что их подозревают, разбили и сожгли два грузовика мебели, которую они привезли к себе домой.
— Но это же совсем не то, что показывается в картинах!
— Ну, слушайте… Нельзя же полицейских выводить в плохом свете. Они все-таки охраняют наше государство. А вот еще…
…Вильям Гордон выполнил свое обещание. В демонстрационном зале «Ассоциации постановщиков кинокартин» на бульваре Беверли мы до трех часов ночи смотрели показанные нам по выбору хозяев фильмы трех голливудских фирм — «Человек, которого зовут Питер», «Харвей» и «Американец в Париже». Фильмы хорошо поставлены, играют в них талантливые актеры. Но не от хорошей жизни, видимо, выпускаются такие картины, как «Американец в Париже», в которой с явно пропагандистскими целями доказывается, что французы «тянутся» к Америке.
В США же этот фильм получил первую национальную премию. Как видно, нужда заставляет.
Больше других нам понравился фильм «Харвей». Главный герой фильма — больной, добрый, но спившийся человек. Много по-настоящему комедийных положений. Да и как-то человечнее он больше других картин.
Просмотр закончился поздней ночью. До этого, в перерыве, в одном из голливудских ресторанов хозяева устроили в нашу честь обед. И даже оркестр «для русских» играл «Очи черные», «Ямщик, не гони лошадей» и «Барыню»…
Беседуя во время обеда, мы нашли много общих тем с кинодеятелями Голливуда. Выяснили, что они заинтересованы в обмене с нами фильмами. Голливудцы поддержали идею обменных кинофестивалей…
Прохладная калифорнийская ночь висела над Лос-Анджелесом. Тихо качались высокие пальмы. Сверкали рекламные вывески. Автомашины, как торпеды, неслись по черному асфальту.
Я думал: «Ну вот, Голливуд и открыл перед нами двери. Мы познакомились с интересными людьми. Не скучали друг с другом. Многое узнали. Мне предстоит впервые в жизни писать о Голливуде. Что же будет теперь с моей репутацией?»
Я хотел хорошо отнестись к американскому телевидению. И не смог. Но отношение это выработалось не сразу. Первое знакомство с телевидением у меня произошло еще в городе Кливленде, когда нас с Борисом Изаковым в течение двадцати минут перед телекамерой интервьюировала женщина-комментатор. Мы сидели в студии и слушали выступление комментатора по внутренним вопросам, объяснявшего, почему подорожала жизнь в США. Потом мы смотрели рекламу нового сорта пива. В стороне от экранов на параллельных брусьях вертелась молодая гимнастка — она должна была выступать после нас. Ее по-хозяйски разглядывал какой-то полный мужчина. Таким образом, мы были зажаты между пивной рекламой и параллельными брусьями. Нас это не удивило и не обидело. И даже муха, летавшая над нами во время интервью, без пропуска проникшая в студию, не нарушала нашего благодушного настроения. Друзья потом шутили: «Выступая, вы были под мухой». Женщина-телекомментатор была любезна, она тепло приветствовала нас по случаю приезда в город Кливленд. Задала много вопросов. Мы спокойно отвечали. В заключение она спросила:
— Правда ли, что советские писатели получают задания из Кремля, что им писать?
Я ответил, что с тех пор как стал писателем, пишу только то, что сам захочу, избирая любую близкую для меня тему.
Интервью закончилось. Телекамера направила свое око на гимнастку. Мы вышли из студии в хорошем настроении. Никаких претензий к американскому телевидению у нас не было.
Вторая встреча с американским телевидением произошла в Лос-Анджелесе. Вот тут-то все и сломалось.
Мы отправлялись в телевизионный центр Лос-Анджелеса с самыми благими намерениями. У нас не было никаких возражений против американской телевизионной техники, далеко шагнувшей вперед. Телепередачи идут по семи линиям, или, как говорят специалисты, по семи каналам. В Америке много телевизоров с экранами разных размеров. Правда, они не очень дешевы, но это уже не наше дело. Это дело тех, кто продает и кто покупает телевизоры.
В солнечный, жаркий день мы подъехали на двух черных, сверкающих под жгучим южнокалифорнийским солнцем «кадиллаках» к ультрасовременному зданию Лос-Анджелесского телецентра. Белое, очень большое, с тонкими, прямыми оградами, с большими окнами, широкими лестницами, здание производило самое хорошее впечатление.
Нам улыбались, и мы улыбались ответно. Проходя по длинным и очень высоким коридорам, мы видели ровные ряды аккуратно сложенных декораций. На дверях висели надписи: «Студия 32», «Студия 34», «Студия 38»…
Эти цифры тоже кое о чем говорили.
Мы вошли в темный репетиционный зал с мягкими, низкими, расположенными полукругом креслами. Впереди — врезанная, как может быть круг врезан в круг, сцена. С двух сторон зала небольшие телеэкраны. Идет репетиция нового фильма. Что это за фильм? Каков сюжет? Какова идея? Какие актеры заняты в картине? Все эти вопросы мы задаем переводчику. Но он молчит.
На сцену обыкновенной мускульной силой выкатывается двухцветный, красный снизу, белый сверху, новенький автомобиль. К нему направляется один из лучших комедийных актеров Америки — Джек Бени. Обращаемся к переводчику:
— Главную роль играет Джек Бени?
— Что вы! Нет, конечно.
— А кто же?
— «Крейслер».
— Новая ваша звезда?
— Нет, звезда старая, модель новая!
— Какая модель?
— Модель автомобиля. Главную роль играет автомобиль марки «Крейслер». Да вы лучше смотрите. Пропустите интересный эпизод.
Мы обернулись к сцене. Декорация изображала небольшую квартиру. На красном диване сидит скучающая женщина. Раздается звонок. Женщина торопливо идет открывать дверь. Входит муж. Он говорит:
«Моя дорогая, я тебе купил подарок!»
Жена бросается мужу на шею.
«Спасибо, мой милый! Но где же он? Где же он?» — говорит она, пританцовывая.
«Он не может войти в дом, он «крейслер», он автомобиль».
«О мой дорогой! Ты не мог придумать ничего лучшего! «Крейслер» — лучшая автомобильная марка в мире!»
Последние слова, игнорируя своего любимого супруга, она говорит уже крупным планом в кинокамеру.
И вот счастливая пара мчится по автостраде, напевая песенку об автомобиле «крейслер». Золотистые волосы супруги рассыпались на плече любимого супруга.
К сожалению, я не запомнил, с чем рифмуется в этой песенке слово «крейслер».
…А на сцене продолжалось действие. Перед кинообъективом стоял молодой русоволосый певец с чуть приплюснутым носом.
— Сын знаменитого Бинга Кросби, — сказал переводчик.
Молодой Кросби, пританцовывая, пел песенку об автомобиле «крейслер».
Когда он закончил, на сцену вышел другой певец. Мы узнали его. В самом начале нашей поездки мы слышали его в Нью-Йорке, на Бродвее, в ночном ресторане «Латинский квартал». Фрэнк Лайн — очень хороший певец, с отличными актерскими данными. Песенка молодого Кросби перешла в дуэт. Дуэт накладывался на изображение нового сиденья автомобиля «крейслер». Сиденье крупно изображалось на экране.
Дуэт отзвучал, но мелодия продолжалась — на экране демонстрировался новый радиоприемник, поставленный в автомобиле «крейслер»…
Я закрыл глаза — начинала болеть голова. Вдруг я услышал нежный звук скрипки. Открыв глаза, я увидел на сцене маленькую девочку в розовом платье, стоявшую около Фрэнка Лайна. В руках у нее была скрипка. Девочка робко играла. Зал студии наполнила волнующая знакомая мелодия. Но это же мелодия «Крейслера»!
— Великий Крейслер посвящает свои мелодии своему тезке! — воскликнул Фрэнк Лайн.
Я снова закрыл глаза. На сцене появился новый герой. Это был уже автомобиль «додж», модель 1956 года… За ним последовал автомобиль «дю-сито»…
Наконец репетиция закончилась. Нас пригласили на сцену познакомиться с героями фильма.
— С автомобилями?
— Да нет же, с людьми!
Мы стояли, оглушенные, среди этих людей с обыкновенными лицами и обменивались любезностями. Не знаю, почувствовали ли, безусловно, талантливый Фрэнк Лайн, приславший позже нам комплект своих пластинок, и отличный комедийный актер Джек Бени, и другие, что нам было трудно говорить, стоя на сцене телевизионного центра в Лос-Анджелесе, но это было так. Не находилось темы для разговора. И странное дело — нам было немного стыдно, как будто мы присутствовали при каком-то неприличном зрелище.
Чуть прикрытые бархатными занавесками стояли в стороне подлинные «герои» этого представления — автомобили «крейслер», «додж» и другие. На них никто не смотрел.
Уже позже, находясь в столице Аризоны, городе Феникс, после одной из пресс-конференций мы разговорились с молодым человеком в костюме шерифа и с его женой. Они подошли к нам и сказали:
— Хорошо отвечали, весело. Поздравляем с успехом.
— Это особенно приятно слышать из уст человека, олицетворяющего власть в этом штате.
— О нет, я не шериф, — смущенно проговорил молодой американец, — я веду телевизионную программу. Зрители привыкли видеть меня в этой форме.
Мы присели за небольшой столик и разговорились.
— Из чего же состоит программа телевидения в Аризоне? — спросили мы «шерифа».
— Вряд ли она вас заинтересует. Все больше реклама.
— Ваша жена тоже работает на телевидении?
— Она актриса.
— Играет в театре? Или снимается?
— О нет! Я делаю то же самое, что и мой муж, — сказала с грустью молодая женщина.
— Неужели вас не тянет к настоящему искусству?
— Разве в этом дело? На что-то надо существовать. Мы вынуждены делать то, на что есть спрос, — печально говорил «шериф».
Разговор этот в Аризоне происходил уже после нашего посещения телецентра. В Лос-Анджелесе мы на прощанье сфотографировались с актерами, работающими в телевидении, на фоне… автомобиля, правда, старенького, допотопного, безжалостно осмеянного своими блестящими потомками.
Мы вышли из здания Лос-Анджелесского телецентра. Все так же ярко светило солнце. Вдали высокие пальмы качали метелками. Казалось, что они, как механические веники, смахивают пыль с голубых небес. Жизнь снова приобрела свою прелесть.
Наш флегматичный провожатый Фрэнк Клукхон, подойдя к нам, спросил:
— Ну, как, господа, довольны?
— Чрезвычайно! — сказал Виктор Полторацкий, глотая пилюли от головной боли.
— Мы сейчас покажем вам центральный промышленный район города, а затем поедем на автосборочный завод.
— «Крейслера»? — потерявшим всякий пафос голосом спросил Полторацкий.
— Нет, господа, «Шевроле», — успокоил Клукхон, — Завод компании «Дженерал моторс». Поедем в автобусе. Легковые машины ушли.
Мы махнули рукой. Нам уже было совершенно безразлично, на чем и как ехать, — хоть в молочной цистерне! Понуро мы направились к большому автобусу, возле которого, приветливо улыбаясь, стоял шофер.
— Альберт Зуринскас, — сказал он, подавая каждому из нас руку. — Я очень рад, что мне посчастливилось возить русских журналистов.
Было что-то очень приятное в лице шофера. Мы ответно улыбнулись. Улыбнулись и поехали. И покатился наш автобус по автострадам и улицам Лос-Анджелеса, по городу, который из-за его разбросанности американцы называют «большой деревней», по городу, главная улица которого тянется более тридцати пяти миль, по городу, в котором, пожалуй, как нигде в Америке, развит автомобильный транспорт.
Альберт Зуринскас гордо сидел за баранкой, изредка поглядывая на нас. Мы проезжали район Виндзор-сквера, район красивых особняков, вокруг которых вздымались пальмы и эвкалипты.
— Эти пальмы из Бразилии, а эвкалипты из Австралии.
— А чьи особняки?
— Население района делится на три категории. Первая — те, кто когда-то был в силе, ворочал капиталами, а теперь состарился и живет в этих тихих кварталах. Вторая категория — те, кто считает модным жить здесь. И третья — те, кто сам здесь не живет, а держит землю для спекуляции.
Автобус покатился дальше. Скоро сравнительно чистое небо закрылось серой пеленой. Мы въехали в центральный промышленный район Лос-Анджелеса. Туман, или смог, как дым, зло ест глаза. Закрываем окна. Автобус едет мимо прямоугольных фабричных и заводских корпусов. Вот корпуса гигантских холодильников. Заводы Вестингауза, вырабатывающие электрооборудование. Акционерные компании по выпуску сельскохозяйственных машин. Лесные склады, на которых лежит красное калифорнийское дерево для мебельных фабрик. Корпуса автомобильных заводов. Корпуса фабрик прохладительных напитков.
Где-то на повороте, задержавшись у светофора, мы увидели негра возле поржавевшей, старой машины. Он расположил на земле маленькие деревянные тележки с вырезанными из дерева лошадками. На таких повозках добирались в Калифорнию завоеватели этого буйного края. Проносятся мимо негра тысячи новеньких машин, огромные грузовики, ревущие, как аэродинамические трубы, а он стоит в залатанной полосатой ковбойке, прислонившись к ржавой дверце своего допотопного «бьюика», и с надеждой смотрит, не остановится ли роскошная машина, не выйдет ли туристка или турист в темных очках, не раскошелится ли на эту деревянную реликвию, отдаленно напоминающую старую Калифорнию…
Интересна и драматична история этого района. Даже самый схематичный рассказ о ней вызывает в нашей памяти героев романов Теодора Драйзера, знатока психологии мастеров наживы и головокружительных авантюр. Здесь тоже были свои титаны, финансисты и гении золотого тельца, может быть еще в более стремительном темпе маневрирующие миллионами долларов, играющие судьбами десятков тысяч людей.
Центральный промышленный район совсем молод. В 1922 году сюда из Чикаго приехало несколько предприимчивых людей. У них был не очень крупный капитал. Критическим взглядом осмотрели они земли вдоль реки Лос-Анджелес, на которых зеленела сочная капуста, а среди густого разнотравья паслись калифорнийские телки и бычки. О нет, не пейзаж заинтересовал предприимчивых чикагцев! Не капуста, не бычки и не телки должны были пленять их взоры. Дельцы не теряли времени. Они купили двести шестьдесят акров земли, граничащей с рекой Лос-Анджелес. Провели железную дорогу. Расширили свои земельные владения. Заодно скупали скот и отправляли его на чикагские бойни. Первые годы показали, что отдаленность от города мешает развитию дела. Это даже отразилось на финансовом состоянии компаньонов. Но дело было пущено в ход. Отступления быть не могло. В 1928 году они, напрягшись, купили новые земли, перешагнули через реку и продвинулись к городу. Собрав достаточное количество земли, начали продавать ее промышленным компаниям по цене ниже установленной с одним условием: каждая компания, купившая землю, должна обеспечить определенный тоннаж своих изделий для транспортировки по железной дороге, во главе которой стояли чикагские дельцы. Так они стали, лидерами центрального промышленного района. Сейчас в районе расположено до семисот промышленных предприятий. Девяносто девять процентов всех американских компаний имеют здесь свои предприятия: «Дюпон», «Дженерал моторс», «Дженерал электрик», «Карпентер»… Десятки, сотни названий. Только за последние три года построены десятки фабрик и заводов. Сталь. Масло. Резина. Стекло. Пудра. Текстиль. Содовая вода. Нет только золотых приисков. Да они, пожалуй, и не требуются.
…Автобус катил мимо каменных, лишенных каких-либо украшений корпусов. И вдруг справа от дороги открылся пустырь. Кучи мусора, рыжая, выгоревшая трава, горы щебня. Серо-желтое марево пыли.
— Эти земли готовы принять новые заводы, — сказал сопровождавший нас представитель администрации центрального промышленного района. — Вы видите только пустыри, но под ними уже проложены все тепловые, силовые и энергетические коммуникации. Земля ждет покупателей.
У дороги рушили старые здания. Мощные самосвалы с мусором проносились мимо нас по автостраде, каждая миля которой обошлась в один миллион долларов.
В нашем молниеносном рейсе многого, конечно, не увидишь, не узнаешь, как живут, чем дышат семьдесят тысяч рабочих, занятых в промышленности этого района, — семьдесят тысяч судеб, а за ними еще их семьи, их дома… Не слышали мы в Калифорнии и имени писателя, который бы с такой же смелостью и таким же размахом, как Теодор Драйзер, охватив орлиным взором эту жизнь, подернутую густым, выедающим глаза туманом, проник бы в ее глубины. И создал картину, хотя бы отдаленно приближающуюся к романам Драйзера. Не связали ли крылья этим орлам различные телевизионные и кинематографические компании сценариями, рекламирующими «крейслеры», «доджи», «плимуты»?
Раздумьям суждено было прерваться. Автобус остановился. Перед нами распахнулись ворота. Мы вошли на территорию завода «Шевроле». Нас встретил директор, большой, несколько сумрачный человек, Джордж Родс, и пригласил позавтракать. Даже если бы я забыл меню этого обычного завтрака, то стоило бы обратиться к газете «Лос-Анджелес таймс», чтобы понять, как стремились увековечить репортеры наше пребывание. Репортер писал: «Сразу же вся группа уселась за столы в одной из трех закусочных завода. Ленч состоял из фруктового коктейля, салата из зелени, блюд из морских продуктов, картофеля с петрушкой, моркови и гороха, а также различных пирожков…»
Мы поглощали блюда из морских продуктов, картофель с петрушкой и вели с директором Родсом беседу.
— Сколько машин выпускает завод в день?
— Пятьсот.
— Сколько рабочих на заводе, если не секрет?
— Не секрет… Тысяча. У нас автосборочный завод. Детали к автомашине получаем от двенадцати тысяч поставщиков. Добавлю, — сказал Родс, видимо привыкший отвечать на вопросы, — в час с наших конвейеров сходит сорок семь легковых машин и пятнадцать «пикапов».
— Скажите, господин директор, почему каждый год меняется форма машин?
Родс пожал плечами:
— Мода! Другие фирмы меняют моду — меняем и мы.
— Но от кого эта мода зависит?
— От женщин.
— От женщин?
— Иногда и от мужчин. Некоторым мужчинам красивая машина необходима хотя бы для того, чтобы привлечь внимание женщины.
— А может, для того чтобы чаще сменялся автомобильный парк?
— Это уже дебри, в которые нам не стоит забираться.
— Не будем забираться. А что меняется в форме автомобиля?
— Шире кабину делаем. Окраску меняем. Сейчас пошла мода на двухцветные… Форма имеет большое значение. В двадцать восьмом году выпустили «бьюик» слишком широкий, похожий на беременную женщину… Его никто не покупал.
Сравнение «бьюика» с женщиной нас несколько покоробило, но мы пошли дальше.
— Скажите, господин Родс, мы были в телевизионном центре, там рекламировались автомашины. Как это делается? Вы платите за определенные часы?
— Мы не платим, мы их содержим. Да уж, и писателей приходится содержать.
Родс развеселился. Ему, видимо, нравилось отвечать несколько цинично. И вдруг он спросил:
— А разве вы против того, чтобы менять форму машины?
— Мы — за.
Блюда из морских продуктов и картофель с петрушкой были съедены. Родс поднялся.
— Приглашаю вас, господа, осмотреть завод.
Мы отправились в путешествие по заводу. Первое, что бросилось в глаза, — это очень быстрый ход конвейеров. В воздухе мелькали боковины, дверцы, шасси автомобилей. Стоял гром и грохот. На одном конвейере машины одновременно окрашивались в разные цвета. Сопровождающий нас руководитель отдела сбыта и рекламы Гарри Блэйр сказал:
— Все детали точны, потому подгонки деталей нет. Машины идут на заводской двор, оттуда в магазины.
Мы стояли на заводском дворе, наблюдая, как из ворот цеха почти каждую минуту выскакивали разноцветные автомобили. Для шоферов это были самые короткие маршруты. Проехав метров двести, они оставляли машину, торопливо шли в цех, чтобы через несколько минут снова, прямо с конвейера, нажав на еще теплый стартер, вытолкнуть машину в этот пестрый, как зебра, мир.
Фрэнк Клукхон сказал:
— А теперь, господа, вы будете совсем довольны, мы поедем в Диснейленд, на землю Уолтера Диснея.
Это было действительно заманчиво. Имя талантливого американского кинорежиссера, создателя многих фильмов для детей, тонкого художника, автора картин «Бэмби» и демонстрировавшегося в Советском Союзе фильма «Белоснежка и семь гномов», привлекало. В Париже мы смотрели фильм Диснея — «20 тысяч миль под водой».
— Можете впадать в детство, господа, — проговорил Клукхон, пропуская нас по одному в автобус.
Альберт Зуринскас, с которым мы предварительно сфотографировались около автобуса, снова надел кожаные перчатки. Мы тронулись в путь. Путь от завода до Диснейленда оказался длинным.
Нас встречали. Фотокорреспонденты налетели, как стая птиц.
— Уанс мо![4] — кричали они наперебой.
Нам хотелось быть с ними равными, мы щелкнули американских фотокоров. Фотоперестрелка закончилась.
Хорошая выдумка, отличающая Уолтера Диснея в его фильмах, помогла и здесь. Он остроумно использовал павильоны старых, ранее отснятых фильмов для детского городка. Кое-что прибавлено, рационально спланировано. Вы идете улицей деревянного городка. Видите полицейских в форме, которую носили в девятнадцатом веке. На причале качается старый пароход «Марк Твен» — такие пароходы когда-то ходили по Миссисипи…
Диснейленд открыт недавно. Стоимость строительства — семнадцать миллионов долларов. Администрация в два года рассчитывает вернуть эти деньги. А дальше? Дальше пойдет чистая прибыль. Диснею и его компаньонам. В среднем каждый день бывает десять — двенадцать тысяч посетителей. Билет для взрослого стоит один доллар, для ребенка — пятьдесят центов. По годовой статистике на одного ребенка, посещающего Диснейленд, приходится пятеро взрослых.
Вот высится модель межпланетного снаряда. Около него толпятся дети и взрослые. Из зарослей, склонившихся над синей рекой, слышно рычание льва. По реке скользят лодки. Странно, что люди, сидящие в лодках, спокойно проплывают рядом с берегом.
— Пойдемте посмотрим на львов, — просим мы провожатых.
— Это невозможно.
— Мы не боимся.
— Все равно невозможно. Самих львов нет. Рычание их записано на пленку.
По крутым холмам — вверх и вниз — бегут маленькие паровозики. Мимо едут конки и дилижансы. Стоит пиратский корабль с изображением черепа и двух скрещенных костей на черно-желтом флаге. Звучит музыка. Продают сувениры: гангстерские пистолеты и ковбойские костюмы, резиновых пищащих «Бэмби» и маленьких гномов.
Выходим на площадку. Перед нами небольшой загон, в котором четверо индейцев в национальных костюмах сидят возле вигвама. Спрашиваем:
— Что они здесь делают?
— Мы их показываем.
— Как «показываем»? Это же люди!
— Ну, они служат у нас. Но вы не сомневайтесь, они настоящие индейцы. А вот этот, в белых перьях с черной опушкой, их вождь Падающая Звезда.
Клукхон, почувствовав наше недоумение, вдруг предложил:
— Может быть, хотите поговорить с ними?
Мы перелезли через деревянную изгородь, подошли к индейцам.
Падающая Звезда, пожилой, с темно-коричневым, морщинистым лицом человек, протянул нам руку, застенчиво улыбнулся.
— Мы из Советского Союза, журналисты, — сказал Борис Полевой.
Остальные индейцы недоверчиво протягивали нам руки. Виктор Полторацкий вытащил пачку «Казбека».
— Хорошо бы выкурить нам трубку мира, но, кажется, здесь ее нет?
— Нет, — сказал Падающая Звезда.
— Закурим «Казбек», в нем тоже мирный табак.
Не нашлось спичек. Падающая Звезда прикурил от папиросы Полторацкого.
— Смотрите, они кого-нибудь из вас скальпируют, — попробовал пошутить Клукхон.
Индейцы неподвижно стояли у вигвама. Мы простились с ними и направились к выходу.
— Господа, вам понравилось быть детьми? — спросил Клукхон, когда автобус тронулся в путь.
— Очень! — сказал Борис Изаков.
— Теперь вы должны вновь стать взрослыми, — продолжал Клукхон. — Дело в том, что около гостиницы собрались пикетчики.
— И много?
— О да! Много! — патетически воскликнул переводчик Чихачев.
Мы намотали ремни фотоаппаратов на руки, зажав аппараты в кулаке. На всякий случай! Но около входа в гостиницу пикетчиков уже не было. Переодетой в штатское полицией они были оттеснены метров на двести от отеля.
Вечером нам предстоял визит к профессору Стивенсу, побывавшему недавно с женой в Советском Союзе.
Просматривая в номере одну из газет, я натолкнулся на отдел «Домашние дела». В ней под названием «Нарушение светских правил» была небольшая заметка. «Несколько раз, — писал автор, — я замечал, к своему удивлению, что мужчины к обеду вдевают в петлицу пиджака белую гвоздику. Белую гвоздику носят только, когда надевают смокинг. Для черного пиджака за обедом подходит только красная гвоздика».
Захватив газету, я пошел в номер к Борису Полевому.
— Борис, у нас сегодня званый обед, а у меня нет смокинга и нет белой гвоздики. — Я показал газету.
— Да, — сказал Полевой, — но что же делать? А что, ежели мы все-таки поедем так? Может, не осудят?
— Не осудить-то, может, и не осудят, но все ж…
Полевой взял газету в руки.
— Мы не можем вмешиваться в их внутренние дела. Вот газета, например, сообщает о том, что некоторые дамы на пляжах протестуют по поводу того, что мужчины появляются в слишком обтянутых костюмах и что «эксперты обсуждают создавшееся положение». Мы же не будем принимать участие в работе экспертов?
— Не будем, — согласился я.
— Или вот на страницах этой же газеты поднята дискуссия по поводу того, как готовить коктейль «мартини»: надо ли вливать сначала джин или вермут? Надо ли взбивать этот коктейль или мешать? Ты как думаешь?
— Я еще не решил для себя этого вопроса.
— Я тоже, — сказал решительно Полевой. — Знаешь, поедем-ка без гвоздики! — Он отложил газету «Лос-Анджелес экзамайнер».
И мы поехали без белой и красной гвоздики. Двери открыл нам Стивенс. При виде его я легонько толкнул Полевого в бок.
— Вижу, — шепнул он мне.
Хозяин дома стоял перед нами в черном пиджаке и тоже без гвоздики. Нам сразу стало легко.
Посреди комнаты в белом платье, в прозрачных туфлях стояла миловидная женщина, приветливо улыбаясь. Это была жена хозяина дома Джен Стивенс.
Арнольд Стивенс, плотный, чуть седеющий, общительный человек, сразу заговорил:
— Мы еще полны впечатлений о Москве, о встречах с профессорами Бакулевым, Вишневским. У вас прекрасные хирурги. Я бы, знаете, с удовольствием еще побывал в Москве. Джен, покажи снимки.
Джен вышла из комнаты и принесла пачку фотографий. Узнаем знакомые места.
— О, вы были в Кремле?!
— Да, вот Царь-колокол. Видите? — говорил Стивенс. — Нам очень понравились люди, гулявшие тогда так же, как и мы, по Кремлю. Они узнали, что мы американцы, и дружески приветствовали нас.
— В Москву мы летели из Вены. Пассажиры были почти все русские. Признаюсь, нам показались они вначале сумрачными, но вскоре все стали улыбаться. Старались что-то делать для нас, — говорила Джен.
— Там летело больше мужчин, они ухаживали за моей женой, — пошутил Стивенс.
— Ничего подобного! Они к тебе тоже хорошо отнеслись. А вообще ты должен быть доволен, что за женщиной, которая является уже бабушкой, ухаживают.
Мы широко раскрыли глаза. Джен — бабушка?
— Да, да, бабушка. Старшая дочь моя замужем…
Стивенс горделиво улыбался:
— А вы посмотрите ее работы, она ведь у меня рисует.
Рядом с гостиной была маленькая комнатка-студия. На стенах висело несколько рисунков карандашом, портрет Стивенса в красной ковбойской рубахе. Портрет был удачен. На столике лежали гипсовые слепки рук и ног. Рядом с ними стояло несколько небольших флакончиков французских духов. Небольшое костяное распятие. Перламутровые пуговицы на картонке. Какие-то коробки, назначение которых обычно известно только их хозяйкам. Продемонстрировав свои работы, Джен ушла хлопотать по хозяйству. Мы остались со Стивенсом. Он снова вернулся к разговору о поездке в Советский Союз.
— Встречи с вашими людьми убедили меня в том, что мы можем дружить. У вас хорошие, отзывчивые люди, прекрасные специалисты. Наши страны должны добиться лучшего взаимопонимания. Вернувшись в США, я сделал несколько докладов о поездке в Советский Союз. И еще буду делать. У нас очень интересуются вашей жизнью… А какой у вас Киев! Какие сердечные люди там! Честное слово, мы должны общаться хотя бы по профессиям. Например, у врачей есть много общего… Я ведь знаю, что значит жизнь. Сам прошел нелегкий путь, пока стал самостоятельным человеком. Мать у меня была бедной учительницей… Но теперь я врач. У нас большая разница между этими профессиями. Вы слышали, наверно, что в Америке много гангстеров? К сожалению, это так. Но знаете, — тут Стивенс хитро улыбнулся, — в Соединенных Штатах главные бандиты — врачи. Лечение у нас очень дорого. Знаете ли вы, для того чтобы женщина родила в больнице, она должна заплатить шестьсот долларов. Это кругленькая сумма, двухмесячный заработок квалифицированного рабочего. Я зарабатываю хорошо. У меня был большой дом, но из-за налогов я вынужден был продать его. Купил вот этот, поменьше. У нас высокие налоги.
Все, что говорил Стивенс, было интересно. В нем была какая-то простота, свойственная многим американцам, с которыми нам приходилось встречаться в домашней обстановке.
Стивенс тихо продолжал:
— У меня было уже два сердечных припадка. К сожалению, и врачи недолговечны… У нас трое детей. Я обязан думать об их будущем. На собранные деньги я купил ранчо и несколько сот голов скота. Когда я это сделал, почувствовал облегчение. Если что случится, будущее семьи обеспечено.
Вошла Джен.
— Тебя вызывают из госпиталя, — сказала она.
Стивенс торопливо вышел и вскоре вернулся.
— Приходится ехать к больному. Извините меня. Поручаю вас Джен.
Он простился с нами.
В отель отвозила нас Джен. Набросив на плечи легкую накидку — вечер оказался довольно прохладным, — она ловко выкатила из гаража длинную машину и почти профессиональным жестом шофера пригласила нас занять места.
Мы помчались по гулким автострадам Лос-Анджелеса. Мы ехали, перебрасываясь шутками о том, что, видимо, техника в США такова, что женщины становятся бабушками раньше, чем в других странах света.
Неожиданно обернувшись, Джен спросила:
— Муж рассказывал вам о том, что у нас есть ранчо и несколько сот голов скота?
— Рассказывал.
— Говорил, что этим ранчо он увлечен сейчас больше, чем медициной?
— Нет, не говорил.
— Тогда послушайте.
Джен надавила широкую кнопку сигнала. В воздухе послышался чуть печальный, зовущий звук.
— Вот еще одно достижение нашей техники.
— Но это же точно воспроизведенное мычанье теленка?!
— Вы угадали. Когда мы приезжаем на ранчо и отправляемся в степь, нам хочется видеть наших коровушек. Очень трудно их собрать всех. Ковбоев содержать дорого. Помогает техника. Я нажимаю этот сигнал — и коровы, верные инстинкту материнства, бросаются к машине. Тут их можно и пересчитать и делать с ними все, что вы хотите.
— Бедные коровы!
— Да. Мы их немножко обманываем… Но это не самый большой обман в мире.
Джен ловко подкатила к гостинице. Мы сердечно простились с этой милой женщиной, в доме которой провели несколько хороших часов.
Войдя в номер, я открыл окно. Ночная прохлада потянулась в душную, нагретую за день комнату. Снизу, из окон ресторана, доносились звуки джаза. Вокруг гостиницы было безлюдно и тихо. Какой пестрый день, какая пестрая жизнь! Автоматически я включил телевизор. Немедленно с экрана на меня закричал какой-то молодой человек. Он чистил зубы и что-то орал. Я повернул рычажок — один боксер нещадно колошматил другого, бессильно повисшего на канатах. Я снова повернул рычажок — какой-то атлетического типа мужчина демонстрировал на себе новые нейлоновые купальные трусики; ногами и руками он делал плавательные движения. Еще поворот рычажка — медленно поворачиваясь перед глазами, проплыло новое сиденье автомашины «крейслер». Скорей, скорей другую линию! Здесь на меня направили пистолет… Я нервно выключил телевизор. Не то, все не то! Живут в домах люди своей жизнью, со своими заботами, горестями и радостями. А эти семь линий так далеки от человека, работающего на конвейере завода «Шевроле», и от вождя индейского племени Падающей Звезды! Далеки от шофера автобуса, пожелавшего сфотографироваться с русскими журналистами, далеки от негра, торгующего деревянными реликвиями прошлого, и даже от этой благополучной семьи профессора Стивенса.
Ревущие, стонущие, грохочущие, свистящие семь линий далеки от человека и от искусства.
Я очень хотел хорошо отнестись к американскому телевидению. И не смог.
В Лос-Анджелесе мы узнали о том, что в одном из пригородов на берегу Тихого океана живет Лион Фейхтвангер.
«Иудейская война», «Лже-Нерон», «Семья Оппенгейм», «Еврей Зюсс», «Безобразная герцогиня» и другие его книги широко известны в Советском Союзе. Как же мы, находясь в Калифорнии, могли не повидать этого замечательного писателя?!
Мы сообщили о нашем желании Фрэнку Клукхону. Неожиданно просьба натолкнулась на препятствия. Клукхон смущенно сказал:
— Пусть этот парень приходит сам к вам в отель.
Мы засмеялись:
— Этому «парню» пошел восьмой десяток.
— У нас есть данные, что он красный, — вяло отбивался от нас Клукхон.
— В смысле цвета нам трудно ориентироваться — никто из нас Лиона Фейхтвангера не видел. Но если вы мировоззрение определяете по методу спектрального анализа, то нам все же кажется, что сведения у людей, с которыми вы советовались по поводу нашей просьбы, неточны. Для нас он просто один из самых крупных писателей, живущих сейчас на земле… Так что настаиваем! — твердо заявили мы. — Если нам не будет предоставлена возможность посетить Лиона Фейхтвангера, мы прерываем поездку по Америке и возвращаемся в Советский Союз.
На другой день невыспавшийся Фрэнк сообщил нам:
— Пожалуйста, господа, вы можете посетить писателя Фейхтвангера.
…И вот два черных «кадиллака» мчатся по широким автострадам Лос-Анджелеса, влившись в потоки сверкающих всеми красками машин. Нас обгоняют белокурые девушки, у которых цвет шляпки и перчаток гармонирует с цветом машины. Нас обгоняют спортивного вида джентльмены, в машинах которых болтаются на вешалках пиджаки. Обгоняют пожилые женщины в темных вуалетках. Машины, мчащиеся по автострадам Лос-Анджелеса, напоминают снаряды, выпущенные из катапульты. На этих автострадах штрафуют за тихое движение… Но вот наши машины резко сворачивают с широкой автострады вправо и начинают взбираться по крутой, узкой дороге, с двух сторон которой за каменными высокими заборами расположены загородные дома. У одного из таких домов останавливаемся. Да, здесь живет писатель Лион Фейхтвангер. Нас встречает черноглазая женщина средних лет с острым белым лицом. Она секретарь писателя.
По каменным ступенькам спускаемся вниз, во двор, где шелестят эвкалипты и пальмы, озаренные красноватыми отблесками падающего в Тихий океан солнца.
Первое, что бросается в глаза, после того как переступаешь порог дома, это несметное количество книг. Книги всюду. В строгом порядке они стоят на высоких, до потолка, полках, пестрые переплеты многих собраний сочинений.
…Мы находились посреди большой комнаты с окнами, выходящими в сад. Послышались мягкие шаги. В комнату вошел хозяин дома. Он приветливо улыбался, протягивая нам руки. Первые минуты, как всегда, прошли в общих словах, приветствиях. Может быть, излишне внимательно мы рассматривали писателя. Вот он какой, оказывается, автор монументальных книг, знаток древности, мастер слова, создатель глубоких характеров! Небольшого роста, в туфлях на толстой подошве, в коричневом пиджаке, из-под которого виднелся теплый вязаный жилет, таким Фейхтвангер стоял перед нами, ласково прищурив глаза. Он был совсем седой, белые-белые волосы. Мы тревожно поглядывали на огненное солнце, по нашему мнению, слишком быстро скользившее в океан. Фотоаппараты оттягивали нам плечи, всем очень хотелось заснять писателя. Несмотря на торжественность момента, мы сказали об этом писателю. Фейхтвангер послушно пошел с нами на балкон. Все было скоро закончено, солнце нас больше не волновало, и все как-то успокоились. Фейхтвангер спросил:
— Встречались ли вы с американскими писателями?
Мы сказали, что такие встречи впереди, по возвращении в Нью-Йорк.
Фейхтвангер обратился к Борису Полевому:
— Что нового в советской литературе?
Полевой собрался было отвечать, когда в комнату вошла секретарь Фейхтвангера.
— Приехали репортеры из лос-анджелесских газет, они хотели бы присутствовать здесь.
На лице хозяина дома появилась мученическая гримаса, он вопросительно посмотрел на нас.
— Но я хотел бы поговорить с моими гостями спокойно. Я надеюсь, репортеры не обидятся…
— Не обидятся, — сказала решительно женщина и вышла из комнаты.
Через минуту она вернулась и сообщила:
— Все в порядке. Они уехали. Один из них на прощание сказал: «Хорошо, что советские писатели приехали к Лиону Фейхтвангеру».
Фейхтвангер улыбнулся:
— Значит, не обиделись.
Мы знали о том, что Фейхтвангер должен был сегодня выехать в Нью-Йорк. За короткий срок хотелось больше узнать о жизни писателя, о его работе. Конечно, первым нашим вопросом было:
— Что пишете?
Фейхтвангер ответил не сразу.
— Я пишу… — Он опять улыбнулся. — Я всегда пишу.
— Пишет ночью и днем, — сказала жена Фейхтвангера Марта, высокая загорелая женщина с живыми зелеными глазами.
— Мне уже семьдесят один год. Я должен бережно относиться к расходованию времени. Мне предстоит еще очень много сделать…
Чувствуя, что мы все ожидаем ответа, Фейхтвангер обвел нас взглядом и сказал:
— Пишу роман «Иафет и его дочь». Сложная и трудная книга о том, как воин-завоеватель постепенно превращается в человека… Очень тяжело завоевывать мир в сердце человека. Требуются большие усилия для этого.
Фейхтвангер вдруг беспомощно посмотрел на нас. Что он мог большего сказать сейчас о романе, думами о котором, видимо, был полон и в момент встречи с нами?
— Забрался снова в историю. Действие романа происходит за тысячу четыреста лет до событий «Иудейской войны». Вот… — Фейхтвангер снова посмотрел на нас. — Написал еще две пьесы — «Мария-Антуанетта» и «Погоня за ведьмами в Салеме». Читают мои книги сейчас в Советском Союзе? — спросил он неожиданно.
— Еще бы! Только недавно вышел перевод «Гойи». Читатели хорошо встретили вашу книгу. Приобрести ее в магазине уже невозможно: тираж раскуплен, — ответил Борис Изаков. — Издательство собирается перевести вам гонорар.
— Что ж, — сказал Фейхтвангер, — я тогда смогу купить немного редких книг, а жена — новые деревья для сада.
Едва Фейхтвангер заговорил о редких книгах и отошел от трудных для каждого писателя ответов на вопросы о том, что пишет и как пишет, он преобразился. Он подводил нас все к новым и новым полкам.
— У меня двадцать пять тысяч книг! — с гордостью говорил Фейхтвангер. — Первые издания Софокла на греческом языке из собрания родственника Микеланджело; четвертое издание Шекспира, как известно, ставшее основой для всех остальных изданий; книги Золя с его автографами; первое издание Плутарха, которым пользовался Шекспир; первые издания Гете, Шиллера…
Только возле одного шкафа он замолчал и коротко сказал:
— А это мои… — И пошел дальше.
Но мы задержались около этого шкафа. Объемистые книги с названиями на английском, немецком, русском, французском, итальянском и многих других языках занимали много полок.
— Вы знаете, — говорил нам Фейхтвангер, когда мы поднимались на второй этаж к нему в кабинет, — это у меня уже третья библиотека. Первая была конфискована фашистами в Германии, вторая — ими же в Париже… А это третья, — повторил он.
Большой кабинет с двумя сдвинутыми друг к другу столами. Книги, лежащие на столе стопками и вразброс. Рассыпанные цветные карандаши. Чистая бумага. Все вокруг стола было аккуратно, все стояло на месте. Две зажженные настольные лампы и бра, вделанные в книжные полки у стен, освещали кабинет мягким, спокойным светом. В камине лежал сухой хворост. Справа от стола на небольшом пюпитре раскрытый географический атлас.
— Здесь у меня часто бывал Томас Манн. Мы с ним провели много часов. Он читал мне все, что писал… Бывают здесь и другие писатели…
Мы поднесли Фейхтвангеру палехскую шкатулку. Марта обрадовалась:
— Какая отличная работа! Я давно хотела иметь такую.
Фейхтвангер надписал каждому из нас свою фотографию. Я попросил у писателя фотографию для опубликования в журнале. Он порылся в ящике стола и сказал:
— Только я здесь не один… Здесь еще кошка.
Но кошка нас не смутила. Фейхтвангер подошел к столу и подписал фотографию. Прощаясь, он сказал:
— Большое спасибо, что вы навестили меня. Я давно не видел советских писателей. Пусть первая ласточка принесет лето.
Мы пожелали Лиону Фейхтвангеру здоровья и успешного завершения всех его планов.
Через несколько минут наши черные «кадиллаки», сверкая фарами, вынеслись на автостраду, и мы растворились в гудящем потоке мчащихся в темноте машин.
На другой день в одной из лос-анджелесских газет было сообщено, что Фейхтвангер отказался принять советских журналистов. Видимо, кто-то из репортеров все-таки обиделся.
Прежде чем начать рассказ о нашем пребывании в Аризоне, я должен попросить извинения у читателей за большую цитату. Она введет в курс событий, происходивших в штате Аризона, перед тем как мы, покинув Лос-Анджелес, приземлились на аэродроме города Феникса.
На другой день после нашего прилета в « Феникс-газетт» была напечатана статейка некоего Берта Файрмэна под заголовком «Этого критика встретили грубо».
«Как видно из статей и писем, опубликованных в нашей газете в последние несколько недель, визит русских журналистов, находящихся сейчас в Фениксе, не протекает целиком в том духе гостеприимства, который традиционно считается западным и американским, — читали мы в этой статейке. — От приветствий «Добро пожаловать, чужестранец!» воздержались в данном случае те люди, которые обычно являются прекрасными хозяевами.
Эд Зиглер, владелец конторы по снабжению предметами ухода за домами в Фениксе и руководитель программы местного клуба, организовал выступление одного русского оратора. Было объявлено, что один из прибывающих к нам русских журналистов сумел прилететь раньше других, для того чтобы произнести эту речь. Дик Индерледен, представитель авиакомпании ТВА, доставил Алрока Тотелова из Феникса в Кулидж для того, чтобы он выступил перед закупочными агентами.
Перед своим выступлением мистер Тотелов позировал вместе с Гарольдом Бренном — кулиджским издателем, Индерледеном и Полем Марксом — закупочным агентом «Констракшн компани».
Мистер Индерледен, представляя гостя, объяснил, что русский писатель не говорит и не понимает по-английски, но что он имеет подготовленный текст речи и привез с собой ее английский перевод, написанный одним из остальных журналистов…
Гость резко критиковал методы американского бизнеса и оскорбил закупочных агентов, обратившись к ним скорее как к клеркам, а не как к представителям фирм. Оратор заявил, что в американской практике ведения хозяйства процветают расточительство, излишества и незаконность.
Мистер Тотелов указал, что американскому бизнесу не хватает дисциплины, которая, по его словам, делает русскую систему более эффективной. Он беззастенчиво расхваливал социализм и высмеивал систему свободного предпринимательства. Он критиковал также американских женщин за их вялость и безжизненность, открыто осуждая их жизнь в роскоши… По мере того как он монотонно читал свою речь, показывая поверхностное знание американского бизнеса, но черня его как упадочный и прогнивший, стали раздаваться свистки. Некоторые закупочные агенты пытались остановить это неучтивое поведение своих коллег, но не могли прекратить протестов.
Но речь была неожиданно прервана, когда на собрание явились два помощника шерифа графства Пинал и заявили, что они пришли арестовать мистера Тотелова как самозванца. На собрании поднялся невообразимый гвалт, когда объявили, что Тотелов — это в действительности Эль Потэ, адвокат из Феникса.
Потэ специально отрастил на этот случай усы, выучил примерно двадцать русских слов, которые он повторял в своей речи в бесчисленном множестве комбинаций. В течение своего более чем двухчасового пребывания среди закупочных агентов он не произнес ни единого слова, кроме русских слов. Он сохранял строгую мину, без улыбки, кроме когда присутствующие делали унизительные замечания относительно его внешности, манер и предполагаемого происхождения».
Нуждается ли эта корреспонденция в особых комментариях? Думаю, что не нуждается. Ее автор пытался изобразить провокационный трюк как некую веселую шутку. Что ж, не будем с ним спорить. Каждый шутит по-своему. Но видно, что шутки, даже в таком веселом штате, как Аризона, зашли столь далеко, что помощникам шерифа пришлось арестовать «шутника».
Мы в это время передвигались, пользуясь всеми возможными видами транспорта, по Америке и не подозревали, что в Аризоне кипят страсти, вполне соответствующие ее знойному климату. Мы еще были в Сан-Франциско, а, оказывается, Американский легион публично высказал свое отрицательное отношение к нашему визиту в Аризону. Но другие ветераны из Американского легиона требовали, как писали газеты, «чтобы с русскими обращались как с гостями, таким же образом, как обращались с американскими конгрессменами во время их недавнего визита в Россию».
Еще в Лос-Анджелесе один шустрый и словоохотливый фотокорреспондент из Аризоны говорил нам:
— В Аризоне вы получите огромное удовольствие. Там сейчас открывается годовая сельскохозяйственная выставка. Там кое-что будет. Ковбойские игры. Балет на льду. Маскарады в костюмах старины… Воскрешение старого Запада. А что такое Эльдорадо, вы знаете? Могу только сказать, что по-испански это означает «Адская рыба». Остальное увидите сами. Вы любите бейсбол? Не знакомы с ним?! Пробел в вашем образовании. В Фениксе вы можете восполнить этот пробел. Туда собираются на тренировочные игры «нью-йоркские гиганты», «чикагские юнцы», «кливлендские индейцы». А главное — маскарады, маскарады, маскарады!
Разговор происходил в лос-анджелесском пресс-клубе. Мы спросили нашего бойкого собеседника:
— А аризонских индейцев мы сумеем увидеть?
— О, конечно! Вы попросите, чтобы вам показали резервацию. Вы там увидите кое-что интересное.
— А что именно?
— Зачем я буду лишать вас удовольствия! Вы же журналисты, вам интересно увидеть все самим.
Железная логика фоторепортера нас убедила. Мы перестали его расспрашивать. Из его темпераментной тирады запомнилось, что в Аризоне любят маскарады и что нам надо посетить индейские поселения, называемые в Соединенных Штатах резервациями. Уже позже, познакомившись с приведенной выше статьей, мы поняли, как действительно горяча приверженность некоторых аризонцев к маскарадам. Мы даже пожалели этого нескладного Эль Потэ, адвоката из Феникса, отрастившего себе для гастролей усы. Из нас никто усов не носил…
Смертельно уставшие, с глазами, слипающимися от недосыпания и яркого аризонского солнца, стояли мы возле чистенького здания аэропорта Феникса и слушали приветственные слова мэра города, приехавшего нас встретить.
Только через два часа мы попали в прохладные комнаты и завалились спать.
Уж не во сне, а наяву мы попали в дом страхового агента одной из аризонских компаний Ван-Дайка. Хозяин дома, бывший военный летчик, мужчина огромного роста и весом двести пятьдесят фунтов, был, видимо, добрым человеком. Жена его, молчаливая, симпатичная женщина, под стать мужу высокая и полная. По дому, с интересом разглядывая нас, бегали три плотных мальчика. В их комнате все было на стальных пружинах — стулья, кресла и даже игрушечная лошадь. Кроме трех сыновей, у Ван-Дайка была еще дочь лет двенадцати, тоже крупная и упитанная. В углу детской стоял большой американский флаг. Дети почти с младенческого возраста приучаются в Америке к уважению и верности национальному флагу. Небольшой домик Ван-Дайка казался тесным для этой семьи.
На маленьком дворике на желтой, потертой траве стояли старые параллельные брусья. Висели на перекладине гимнастические кольца. Была протянута порванная в двух местах волейбольная сетка.
С улицы в окна дома заглядывали ветки апельсинных деревьев. На телеграфных проводах сидели маленькие серые голуби, называемые здесь утренними голубями. Приходя постепенно в себя от дневного короткого сна, мы рассматривали и семейство Ван-Дайка, и тех людей, что нас окружали. И вдруг выяснилось, что все люди, за исключением хозяев дома, говорят по-русски. Это была новость. В Аризоне знают русский язык? Здесь можно обойтись без переводчика?
Пожилая женщина в голубом платье спросила:
— Знаете ли вы песню «Вечерний звон»?
— Конечно, знаем.
— Ах, спойте… Я так ее любила… Я когда-то жила в Риге…
Краснолицый седой человек сказал нам:
— Я точно не помню, где я родился — в Гомеле или в Витебске… А может быть, где-то посредине.
Он подал нам свою визитную карточку — Александр Степанович Райзин.
— Я сейчас на пенсии. Раньше служил в одной телефонной компании. За выслугу лет пользуюсь правом бесплатных переговоров по телефону. Имею акции компании. У вас нет масонских лож? Очень жаль. Я принадлежу к масонской ложе номер тридцать два. — Райзин достал бумажник и повертел перед нашими глазами кипой каких-то удостоверений. — У меня много работы. Вы знаете, я принимал участие в борьбе с наводнением. Меня наградили медной дощечкой. — Райзин продемонстрировал медную дощечку. — А еще скажу вам — я почетный индеец, являюсь опекуном одного племени. Мне даже индейцы присвоили имя Копченая Туча.
Жена Ван-Дайка с брезгливостью смотрела на старого болтуна. Но он не унимался.
Ощупывая пальцами материю наших костюмов, он спрашивал:
— Это ваше?
Ловко переворачивая чей-нибудь галстук в поисках фабричной марки, он говорил:
— Это ваш? Ботинки ваши? Часы ваши?
Я пожалел, что рано проснулся. Вот уж действительно дурной сон!
К счастью, скоро мы отправились пешком на сельскохозяйственную выставку. К входу стекались жители Феникса. Все они были одеты чрезвычайно пестро, в одежды из дешевых одноцветных тканей.
От большого ледяного прямоугольника веяло холодом. Вокруг льда поднимались трибуны. Более четырех тысяч человек заполнили их.
Было шумно. Кричали продавцы мороженого, кричало радио. Поеживаясь от холода, в первых рядах трибун сидели несколько женщин в горжетках из рыжих лисиц. Шло представление передвижной американской труппы — балет на льду. Чуть в стороне от ледяного поля, выхваченные в черном небе лучами прожекторов, на высоких мачтах без оградительных сеток работали акробаты.
Утром на выставке были автомобильные гонки, во время которых погиб один из лучших гонщиков Калифорнии — Джон Макграт. На девяносто седьмом кругу, за десять минут до окончания гонки по грунтовой дороге, тридцатипятилетний Макграт, мчавшийся на машине канареечного цвета, трижды перевернулся со своей машиной и остался лежать бездыханным возле дороги. В стороне валялся шлем гонщика, слетевший после первого переворота. Удар пришелся в голову… Перед началом состязания Макграт сообщил своему тренеру, что это будет его последняя гонка, после чего он бросает головоломный спорт и начинает заниматься бизнесом в Лос-Анджелесе. У него были основания опасаться за свою жизнь — в 1955 году погибли во время состязаний пять известных гонщиков Американской автомобильной ассоциации. «Смерть Макграта — очередной вклад в черный год истории автомобильных гонок» — так квалифицировали фениксские газеты это происшествие.
Не досидев до конца представления, мы направились к машинам. Фрэнк Клукхон осторожно сказал:
— Господа, я должен буду вас предупредить, около гостиницы возможны пикеты. Мы приняли меры. Два человека арестованы полицией.
Мы горько улыбнулись. Все это происходило в канун годовщины Великого Октября! В Москве люди уже выходили из домов, торопясь на демонстрацию.
— Давить этих подлецов надо! — вдруг с неожиданной злостью проговорил Клукхон, садясь рядом с шофером.
— Кого? — удивились мы такой резкой реплике.
— Пикетчиков, — уже тихо сказал Клукхон и замолчал.
У гостиницы стояло несколько человек в полосатых ковбойках. Они неохотно посторонились, когда мы проходили к подъезду. Ни у кого из нас никогда в жизни еще не было такой встречи Октябрьского праздника. Мы достали из чемоданов бережно хранимые две бутылки «Столичной» и баночку с черной икрой, заказали в ресторане сандвичи и фрукты. На большом листе бумаги красным карандашом написали:
«Да здравствует XXXVIII годовщина Великой Октябрьской революции!
Да здравствует наша любимая Родина!»
И небольшими буквами приписали: «Сбор на демонстрацию в связи с тем, что мы находимся за рубежом, отменяется».
В гости к нам мы пригласили Фрэнка Клукхона и переводчика Чихачева. Они пришли необычно торжественные, подтянутые, видимо поняв по нашему настроению, как дорог для нас этот праздник.
В открытые двери тянуло вечерней острой прохладой. Ярко сверкали на черном небе густые аризонские звезды. За спиной у нас уже лежала бо́льшая часть пути — Сакраменто, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, другие американские города. Вспомнились встречи с многими американцами… Мы пели сочиненную нами в пути песню:
На другой день в фениксских газетах некий Уолт Ковал, возглавлявший пикетчиков, сообщил о том, «что инструкции для пикетирования были получены из Нью-Йорка и из штаб-квартиры в Вашингтоне».
Ларчик в конце концов открылся. До этого нас все время пытались убедить, что пикеты — это частная инициатива, их никто не организует, никто не дает никаких указаний, а пикетчики сами по себе собираются, сами пишут плакаты, сами кричат, сами размахивают кулаками. Оказывается, в Нью-Йорке и в Вашингтоне дергали за ниточки, а во всех городах марионетки в пестрых рубашках открывали рты и делали всякие телодвижения.
Мы показали Клукхону газету: что это такое? Он пожал плечами: откуда я знаю, мое дело — вас сопровождать. И добавил:
— А сегодня, господа, вы приглашены в коммерческий клуб на обед.
— Сумеем ли мы посмотреть индейские резервации, повидаться с индейцами?
— Индейцев вы сегодня увидите на выставке.
— Они там будут?
— Обязательно будут.
Мы поехали на завтрак в коммерческий клуб. Нам опять не понадобились переводчики. Снова здесь оказался Райзин. Еще какой-то тип с красным носом, по имени Стив. Еще какой-то человек с тяжелой палкой и мутными глазами.
Стив без остановки тараторил:
— У меня ничего нет, но я богатый человек. Я посредник между покупателем и продавцом. В Аризону, к ее климату, сейчас многие стремятся. Я посредник по продаже земель. Деньги здесь лежат под ногами, надо только вовремя нагнуться, чтобы поднять их. Выпьемте, господа!
Райзин с трудом переносил соперничество, он перебил Стива:
— Выпьем, за веру, царя и отечество! Ха-ха-ха!
— А разве у тебя есть что-либо из этих трех предметов? — хмелея, спросил Стив Райзина.
— У меня есть деньги, и этого достаточно, чтобы иметь все, что я хочу, в избытке.
— Врешь, старая собака! Ничего у тебя нет!
Негр-официант подал карточку. Стив заказал мясное блюдо. Через две минуты официант вернулся и сказал, что такого мяса нет.
— Эти черные скоты всегда что-нибудь напутают! — закричал Стив.
Мы поднялись:
— Мы являемся вашими гостями, но не можем допустить при нас таких разговоров.
За столом стало тихо.
К нам кинулся переводчик:
— Господа, господа!
Но мы уже шли к лифту. Кто-то нас теребил: «Обождите!» Мы отмахнулись, вышли на улицу и зашагали к гостинице, оторвавшись от наших провожатых.
В гостинице мы подошли к Клукхону. Рядом с ним стоял Чихачев.
— Мы требуем избавить нас от этих господ. Мы приехали сюда не для того, чтобы встречаться с этим отребьем. Нас интересуют американцы. А вы кем нас окружили? Это же позор, когда рядом произносят такую гадость! Вы согласны с нами? — обратились мы к Чихачеву.
— О да! О да! — торопливо закивал головой Чихачев.
Днем, при ярком солнечном свете, сельскохозяйственная выставка штата выглядела довольно пестро. Много разноцветных бумажных флажков. Фанерные павильончики, окрашенные в яркие краски. У ворот выставки с револьверами в кобуре стояли полицейские. Толстая американка покупала разноцветные шары сыну. На одной из лужаек демонстрировали гусей и индюков. Они клювами дергали веревки — из кормушек выскакивала еда. В загонах стояли коровы и быки, упитанные породистые свиньи. По всей выставке висели плакаты со свинячьей мордой и с одной подписью: «Это — счастье!»
В одном из небольших помещений музейный работник демонстрировал светящегося в темноте скорпиона.
— Раньше таких скорпионов было пять, но они каннибалы, пожирают друг друга. У них действует закон — сильнейший уничтожает других, — говорил служитель.
На витринах лежали ископаемые — уголь и медь, золото и серебро. Горнорудная промышленность, особенно добыча меди, занимала до последнего времени большое место в хозяйстве штата. Один из управляющих рудниками в Неваде, Уиллингтон, выступая недавно в Сакраменто на конференции губернатора запада США, сослался на Аризону как на пример критического положения в промышленности. «В Аризоне, — сказал он, — семьдесят пять процентов шахт, добывающих медь, закрылись. В Аризоне имелось около четырнадцати компаний по добыче свинца и цинка, действовавших два года назад. Теперь осталась только одна компания».
Оказывается, скорпионы живут не только в музеях…
Мы вошли в полутемный, пустой зал. Около стены сидела индианка. Из разноцветных ниток она ткала маленький коврик. Мы попробовали с ней заговорить. Индианка испуганно посмотрела на нас и отвернулась. Рядом с залом, на улице, возле вигвама, сделанного из пышной аризонской сосны, спиной к публике сидела другая индианка и тоже ткала ковер. Не думая ее обидеть, мы направили на нее фотоаппараты. И вдруг женщина заплакала.
— Они не любят фотографироваться, — сказал служащий.
Смущенные, мы спрятали фотоаппараты. Вот оно что! Надо же было превратить людей в экспонаты сельскохозяйственной выставки, довести их до такого состояния, чтобы от блеска фотообъектива они заливались слезами!
Мы оглянулись. Сидя на земле, индеец рисовал на песке какие-то фигуры.
— Для чего он это делает?
— Чтобы как-то занять время. К вечеру, перед заходом солнца, он все это стирает… Они пьяницы, эти индейцы. Не хотят работать. Подавай им только виски, — бормотал сопровождающий нас служащий выставки.
— Запьешь тут!
Вдруг к нам подошел Чихачев.
— Господа, договорились. Можете фотографировать. Пожалуйста…
— Нет, нет! Мы не будем.
— Почему? Поплакала — и все. Фотографируйте, господа. Это же экзотика.
С тяжелым чувством мы ушли от этой экзотики.
Где же все-таки тот скорпион, поедающий все, что может быть святого в отношении человека к человеку?
Мы обратились к Клукхону:
— Неужели на этом наше знакомство с индейцами и закончится?
— Что вы! Завтра посмотрите школу для индейцев.
— А разве они учатся не в общих школах?
— Нет.
— Почему?
— Приедете в школу — все узнаете.
Трудно было все-таки Фрэнку Клукхону с нами!
Двухэтажное здание на окраине Феникса, окруженное пальмами, — это и была индейская школа. Рядом со школой расположено общежитие. Мы разделились на три группы. Вместе с Виктором Полторацким мы вошли в седьмой класс. Десятка три мальчиков и девочек сидело за партами. Учительница вела урок. На первой парте сидела девочка тринадцати лет, Корнелия Вапта. У нее были накрашены губы. Мы спросили преподавательницу, что они сейчас делают.
— Готовимся к ярмарке.
— К какой ярмарке?
— Ну, к выставке сельскохозяйственной.
— А что именно готовите?
— Представление.
— Какое?
— Национальное, индейское.
Нам стало ясно — опять экзотика. Мы спросили Корнелию Вапту из племени Пима, что она больше всего любит. Девочка, густо покраснев, молчала.
На одной из парт сидел шустрый черноглазый мальчик. Мы спросили его:
— Слышал ли что-либо о Советском Союзе?
— Слышал.
— А что именно?
Мальчик сразу стал серьезным, и глаза у него погасли. Он молчал. Мы обратились к учительнице:
— Изучают ли дети историю?
— Сейчас изучаем Южную Америку, потом Аляску, потом СССР.
За нами наблюдало несколько десятков глаз. Мы пожелали индейским школьникам успехов и отправились в другой класс.
В девятом классе шел урок английского языка. Преподавательница Мей Фланиган держала в руках журнал, изданный на плохой, желтой бумаге. На открытой странице мы увидели фотографию Красной площади. Несколько женщин с метлами в руках убирали снег.
— Что это за журнал?
— «Младший школьник», — ответила преподавательница.
— Вы по этому журналу изучаете с детьми английский язык?
— Да.
— А почему английский язык изучаете по статье о Советском Союзе?
Мей Фланиган покраснела:
— Так пришлось…
— Но ведь сейчас Красная площадь совсем не такая, какой она изображена на снимке.
— Я этого не знаю…
— Можно у вас попросить журнал? У вас, вероятно, еще есть?
— Да, конечно… Пожалуйста. — Мей Фланиган протянула журнал. — Может быть, у вас есть вопросы? — спросила она, стараясь перевести неприятный для нее разговор на другую тему.
— Есть, — сказал Виктор Полторацкий. — Знают ли школьники «Песнь о Гайавате»?
Мей Фланиган покраснела снова.
— Нет… Еще не знают… это еще у них впереди.
— Но ведь это же девятый класс! Они скоро оканчивают школу.
— Это зависит от программы… Они, конечно, будут знать… Может быть, вы хотите услышать слова на языках их племени? — И, не дожидаясь нашего ответа, она обратилась к девочке: — Скажи на своем языке слово «здравствуйте».
Девочка неохотно поднялась и произнесла это слово на языке своего племени. Мей Фланиган обратилась к другой. Та отказалась.
— Не надо, — сказал Полторацкий. — Это же все-таки урок английского языка.
Мы направились в общежитие. В большой комнате возле белого холодильника сидели несколько индианок и пожилая женщина.
— Что они делают? — спросили мы Глена Лундина, заместителя директора школы, встретившего нас в общежитии.
— Урок домоводства.
Мы заглянули в комнату для девочек. Кровати стояли в два этажа.
Глен Лундин рассказал о том, как живут ученики. Обучающиеся делятся на две группы. Часть из них, меньшая, учится двенадцать лет, остальные — пять. Пятилетнее обучение, как сказал он, «для элементарных профессий». Из пятигодичников готовят пекарей, плотников, каменщиков и т. д. На содержание каждого ученика отпускается восемьсот долларов в год. Этой суммы не хватает. Школьники прирабатывают еще по субботам и воскресным дням в частных домах. Девочки выполняют работу служанок, мальчики — всякую черную работу по двору…
— Обучение осложняется тем, — говорил Глен Лундин, — что тысячи детей индейцев никогда не обучались в школе…
— Отличается ли эта школа от обычной американской школы?
— О, конечно! — сказал Лундин. — Но это объясняется только разной степенью культуры.
Мы не углублялись в эти сложные вопросы. На очереди еще было посещение Бюро по индейским делам. Учреждение это помещалось в небольшом одноэтажном здании. В одной из комнат сидело около десятка людей в потрепанных, старых костюмах. Среди них выделялся человек в модном сером пиджаке с галстуком цвета бычьей крови.
Сидевший за столом американец спросил:
— Господа советские журналисты имеют желание задать вопросы собравшимся здесь индейцам?
— Пусть кто-нибудь расскажет о своей жизни.
— Кого бы вы хотели спросить об этом?
— Кто пожелает ответить.
Работник бюро обратился к индейцу, одетому в модный серый пиджак:
— Расскажите, Холмер…
Индеец поднялся:
— Недавно я избран председателем совета моего племени Махове. Живем мы в резервации возле реки Колорадо. Племя насчитывает тысячу четыреста шестьдесят человек. Родился я в тысяча девятьсот девятом году в Калифорнии. Я был диким. Волосы росли у меня до пояса. Охотился на зверей, ловил рыбу. Мой отец решил, что я должен получить образование. Но я скрылся в лесу. Меня ловила полиция. Я бежал от них, переплыл реку Колорадо. Но они меня заарканили лассо. Связали и повезли в город. Отрезали мне волосы. Поместили в маленькую школу, Я стал привыкать. Начал хорошо играть в бейсбол… Один год я был журналистом. Но наступила депрессия. У меня не оказалось денег. Пришлось менять профессию. Двадцать лет я работал в разных организациях. А сейчас вернулся к своему племени…
— Скажите, а как живут индейцы в резервациях?
Холмер оглядел сидящих рядом с ним индейцев. Все молчали.
— Хорошо, — сказал Холмер.
— Правда ли, что три тысячи семейств из резерваций переселили в пригороды аризонских городов?
— Правда.
— А почему?
— Из-за плохого материального положения. Но перевозят всех только по доброй воле…
— А как же это согласуется с тем, что, как вы говорите, в резервациях хорошо живут?
— Есть индейцы, которые не хотят работать.
— А почему не хотят работать?
Холмер пожал плечами:
— Не хотят — и все…
Неожиданно поднялся человек в голубой широкой блузе. Это был индеец Жузе. Он сказал:
— Мы знаем, что Советский Союз великая страна. Знаем, что там живет трудовой народ. Я сам много читал о России. Ваша страна пошла далеко. Соединенные Штаты тоже пошли вперед. Желание индейцев сводится к тому, чтобы эти две великие страны были друзьями.
Когда, попрощавшись с индейцами, мы вышли на улицу, Клукхон спросил нас:
— Довольны беседой?
— Довольны. Теперь, для полноты впечатлений, вы, вероятно, покажете нам хотя бы одну из резерваций, где живут индейцы?
Клукхон покачал головой:
— У вас нет времени, господа.
— Почему? Как раз здесь, в Аризоне, у нас очень спокойная программа… В крайнем случае мы готовы от чего-либо отказаться.
— Далеко ехать…
— У вас такие быстроходные машины.
— Вам надо отдыхать, вы устали.
— Отдыхать мы будем в Москве.
— Вы увидите резервации с воздуха.
— Как с воздуха?
— Когда полетите осматривать Гранд-каньон…
Мы махнули рукой. Можно было подумать, что каждая индейская резервация — это по меньшей мере крупный военный объект.
Так мы и не повидали, несмотря на нашу просьбу, мест, где живут индейцы.
Когда мы летели к Гранд-каньону, на красновато-коричневом плато увидели контуры далеких жилищ.
— Вот там индейские резервации, — сказал летчик Дейл Велинг, указывая вниз.
Для того чтобы сфотографировать, как говорят в Аризоне, «седьмое чудо мира» — Гранд-каньон, я пробрался в кабину летчика, добродушного высокого парня, небрежно державшего рули управления самолетом.
Самолет летел строго на север. Сначала внизу зажелтела пустыня. Потом желтые невысокие гребни сменились коричневыми складками плоскогорий и небольших холмов. Озаренные солнцем, показались красные скалы, похожие на башни старых крепостей.
— Это место — собственность Голливуда, — сказал летчик. — Здесь Голливуд снимает индейские фильмы.
Вот уж действительно злая ирония судьбы! В крае, в котором десятки тысяч индейцев были истреблены жестокими завоевателями, а остатки индейских племен сселены насильно в резервации, есть специальные голливудские места, где снимаются фильмы об индейцах?.. Немало я видал таких фильмов. Как правило, индейцы в этих фильмах изображаются коварными и жестокими, а их притеснители — благородными и великодушными. Повидали мы и современных «опекунов» вроде господина Райзина — Копченой Тучи, чье благородство равно нулю, а жадность, стяжательство и отвратительный цинизм можно спокойно отнести в разряд современного каннибализма.
Самолет пошел над густыми лесными массивами, над стальной ниточкой реки, с двух сторон которой, маленькие, как спичечные коробки, лепились разноцветные дома.
— Здесь места отдыха тех, у кого кошелек побольше, — сказал Дейл Велинг. — Они прилетают сюда на своих самолетах на субботу и воскресенье, берут напрокат автомашины и отправляются к горным речкам и озерам ловить форель.
Мы подлетели к Гранд-каньону. Седьмое или какое другое по счету, но это все же было чудо. Где-то внизу, мутно-желтая, текла речка Колорадо. А над ней в самых причудливых очертаниях, меняя каждую минуту краски, вздымались террасы, обрывы, обнажая складки пород. Мы летели меж двух изломанных граней каньона, прильнув лбами к окошкам. От токов воздуха, идущих снизу, самолет встряхнуло. Я посмотрел на Велинга. Он спокойно держал руки на рулях управления, только, пожалуй, глаза у него чуть сузились.
Так же незаметно, как мы влетели в Гранд-каньон, так и вылетели из него. Солнце шло на закат, и его красные отблески ложились на острые грани каньона.
Выходя из самолета, мы крепко пожали руку симпатичному аризонскому парню, летчику Дейлу Велингу. На аэродроме каждому из нас вручили по хрустящей бумажке, на которой был изображен ковбой с перекошенным лицом. Текст бумажки гласил:
«Удостоверение западного преступника. Настоящий документ удостоверяет, что (такой-то) путешествовал по стране беззакония и вступил в связь с отъявленными головорезами, разбойниками, угонщиками скота, грабителями банков, карточными шулерами, бандитами, уголовниками, конокрадами и наемными убийцами, чем и заслужил звание бывалого западного преступника».
Такие шутливые удостоверения выдавались каждому, кто пролетал над Гранд-каньоном.
На другой день мы поехали на ферму некоего Эдвина Туита посмотреть его лошадей. Вел машину житель Феникса Митчел. Было яркое, солнечное утро. Пожалуй, мы впервые увидели город более полно, не только его центральные улицы. На окраинах стоят бедные дома. Возле домов много мусора. Люди одеты плоховато…
На одной из улиц рабочие, стоя на высокой пожарной лестнице, стригли пальмы. По странному анахронизму пальмы эти носят название царских. Если пальмы не стричь, они погибают.
Мы миновали город и поехали Райской долиной. Была пора созревания апельсинов, с двух сторон дороги виднелись наливающиеся желтым цветом плоды на круглых, аккуратно подстриженных деревьях. Митчел вел машину и говорил:
— Эту долину не случайно называют Райской. Ежегодно сюда осенью и зимой приезжают отдыхать десятки тысяч людей. Здесь много гостиниц и ранчо, в которых останавливаются туристы. Ежегодно штат зарабатывает на туристах в среднем полтораста миллионов долларов. Туризм — одна из основных статей дохода.
Впереди виднелась двугорбая гора. Возле горы, среди огромных кактусов, расположилась гостиница. И гора и гостиница назывались одинаково: «Кемелбек» — спина верблюда.
С двух сторон дороги поднимались величественные кактусы. Цветком штата Аризона, неким его символом, является цветок кактуса сагуаро, самого крупного кактуса в Соединенных Штатах. Эти гигантские кактусы распространены в Аризоне. Живут они полтораста — двести лет, достигая сорока — пятидесяти футов высоты. Цветы сагуаро, восково-белого цвета, распускаются гирляндами в мае и июне на верхушках длинных ветвей. Обычно в них гнездятся кактусовые крапивники, коричневые птички с пестрой грудкой. Они вьют себе гнезда на кактусах, используя колючки дерева как защиту от своих врагов.
— Вы знаете, — говорил Митчел, — это еще не самые красивые кактусы. На границе с Мексикой растет кактус под названием Орган Пайп. Называется он так потому, что ветви его напоминают трубы органа.
Мы отправились дальше. Скоро асфальт кончился, и машина пошла по жесткой, каменистой дороге. Вдали стояло облако пыли ядовито-желтого цвета.
— Это ведут дорогу от Аляски в Южную Америку, — пояснил Митчел.
Долина лежала ровная, окаймленная цепью невысоких гор.
— Здесь плохо с водой. Вода очень глубоко. Освоение этого района идет с трудом, но все же идет. Несколько лет назад здесь этих ферм не было. — Митчел указывал на небольшие дома, деревянные строения и широкие загоны для скота.
Автомобиль подъехал к одному из зданий в тот момент, когда к дому подскакал на рыжей лошадке ковбой в шляпе с загнутыми полями.
— Познакомьтесь, Гарольд Дехарти, — сказал Митчел.
Дехарти приподнял шляпу.
— Извините меня, — сказал он, — я должен отправиться в степь. Моя жена покажет вам лошадей.
Из конюшни вышла тоненькая женщина в синих брюках. В черных ее волосах блестела седина. Дехарти еще раз приподнял шляпу, легко тронул коня и поехал в степь.
— Флоренс, — представилась женщина и пригласила нас в комнату, находящуюся под одной крышей с конюшней.
В комнате было много серебряных и позолоченных кубков. На стене висела голова большого оленя. На полках лежали нарядные, из желтой и белой кожи, седла. На столах стояли лампы, сделанные из пистолетов и стволов винтовок. Сам Эдвин Туит здесь не живет. Усадьба его находится в пяти километрах. Здесь он бывает не очень часто. За лошадьми кровных пород смотрят Гарольд и Флоренс Дехарти. У Туита двадцать семь породистых лошадей, собирающих ему ежегодно обильную жатву призов на выставках и состязаниях.
— Это мы с мужем. — Флоренс показала фотографию, на которой они были сняты в индейской одежде верхом на белых лошадях.
Мы зашли в конюшню. За деревянной перегородкой, дико кося синими глазами, стоял красивый жеребчик.
— Скорадж, гордость конюшни нашего хозяина, — сказала Флоренс. — Стоит двадцать пять тысяч долларов. Застрахован в десять тысяч.
Флоренс вывела коня на лужайку возле конюшни. Жеребец танцевал на месте. Здесь же, в загонах, паслись матки с жеребятами, доверчиво протягивая кроткие морды к Флоренс…
Клукхону обязательно хотелось, чтобы мы посмотрели коров Туита.
— Заедем на одну минутку, — сказал он.
Нас встретил Кенис Бредфор, работающий вместе с женой в коровнике. У мистера Туита двести сорок шесть коров.
Бредфор показывал нам приспособления для электродойки. Мы разговорились.
— Давно служите у мистера Туита?
— Недавно. Я сам из Мичигана. Но пришлось продать ферму и переехать в Аризону.
— Почему продали ферму?
Бредфор посмотрел на Клукхона.
— Заболел лихорадкой.
— Климат плохой в Мичигане?
— Не то чтобы плохой, но я болел.
— А здесь хороший климат?
— Хороший.
— Значит, можно здесь купить ферму?
— Можно, но… — Бредфор снова испытующе посмотрел на Клукхона, — но… я себя плохо чувствую.
Возвращаясь в Феникс, я думал о бывшем фермере, на судьбу которого повлиял климат Мичигана. Человек этот был серьезным и честным на вид, но нам он, конечно, говорил неправду. Какой это фермер так легко, без нужды к этому продаст свою ферму и пойдет служить к более богатому человеку, где самый объем работы значительно больше, чем на его собственной ферме! У Бредфора никогда в жизни не было двухсот сорока шести коров и двадцати семи кровных, дорогостоящих лошадей. Не климат тут причина, а все тот же вездесущий скорпион конкуренции. Что это так и что нелегко найти работу простому человеку, говорит даже журнал «Аризона», рекламирующий красоты штата.
Журнал этот с дарственной надписью подарил нам губернатор Аризоны Макферланд.
В февральском номере за 1955 год, в статье Джозефа Стокера «Руководство к лучшей жизни», говорится: «Давайте представим себе на минутку, что вы не принадлежите к числу тех счастливых людей, которые могут жить не работая. Затем вообразите, что вы решили приехать в Аризону и встретились там со следующими проблемами: 1) Как и где найти работу? 2) Предположив, что у вас есть капитал для вложения, как и где найти ему хорошее применение?»
У бывшего мичиганского фермера «капитала для вложения» не оказалось, но ему все же повезло — он нашел себе и всем членам своей семьи работу у мистера Туита. Такая «семейная работа» также выгодна для работодателя — можно платить меньше. Другим приходится посложнее. Видимо, в качестве профилактики, не желая увеличивать число безработных в штате, журнал «Аризона» пишет: «Как уже было сказано в предыдущих главах, Аризона не является экономическим раем. Возможности здесь не так разнообразны, как в индустриально развитых штатах… Другой экономической особенностью этих районов является то, что зарплата по некоторым видам работы несколько ниже, чем в других местах. Это старая история спроса и предложения… Когда рабочих, ищущих работу, более чем достаточно и предприниматели не набавляют друг перед другом цену, чтобы заполнить свободные места, зарплата снижается».
Вот, оказывается, какой климат в Аризоне…
Перед самым отъездом из Феникса Виктор Полторацкий спросил меня:
— Слушай, а что же все-таки напечатано в этом журнальчике, который нам так мило ссудила учительница в индейской школе? Давай-ка посмотрим, что они читают на уроках английского языка.
— Давай посмотрим.
И мы начали читать статью.
Вот что мы узнали из этой статьи. В США из Москвы вместе с отцом, корреспондентом, вернулась восемнадцатилетняя американка Кэтлин Касички. Она и сообщила «свои впечатления» о пребывании в России в течение двух лет. Что же это за впечатления?
В начале статьи для видимости соблюдена некоторая объективность в описании московского метро и русской природы, в конце статьи — старые, грязные инсинуации в адрес советского народа и государства.
Вот, оказывается, какие статьи читаются на уроках английского языка в индейской школе в Аризоне!
— Все-таки я думаю, что не Кэтлин сочинила этот гнусный трактат, — сказал Полторацкий, закрывая журнал.
— А кто же?
— Может быть, папа, а может быть, и какой-нибудь дядя…
— Это тоже из области маскарадов?
— Вот именно. У этих девочек есть достойные учителя.
— Кто же?
…И вот тут хочется несколько переместиться во времени из города Феникса в Москву, где догнал нас журнал «Лук», напечатавший статью члена верховного суда Соединенных Штатов мистера Дугласа, который посетил Казахстан, Киргизию, Узбекистан, Туркменистан. В Вашинтоне мы побывали у судьи Дугласа и имели с ним продолжительную беседу. Судья был любезен, много шутил, высказал много похвал в адрес советской юриспруденции. Поделился с нами своими познаниями в области цветоводства. Выразил свое удовлетворение, что во время путешествия по Советскому Союзу и в Москве, и в среднеазиатских советских республиках он не имел никаких ограничений, ездил и передвигался любым видом транспорта и бывал там, где ему хотелось.
Видимо не очень доверяя самому себе, мистер Дуглас вел с нами беседу при закрытых дверях, не разрешив присутствовать американским журналистам. Он вел с нами беседу, а в это время уже печаталась его статья в журнале «Лук» со смехотворными обвинениями нашего государства в «советском колониализме». В советской печати уже дана была оценка литературным упражнениям судьи Дугласа. Мы можем только присоединиться к этим оценкам. Со своей стороны, мы порекомендовали бы судье Дугласу съездить в индейские резервации, куда не пустили нас в Соединенных Штатах. Пусть мистер Дуглас съездит на сельскохозяйственную выставку в Фениксе и посмотрит на слезы индианки. А если судью Дугласа из-за его страсти к разоблачениям не пустят в индейские резервации, — представим на мгновение себе это! — пусть он отрастит себе усы, а для пущей убедительности и бороду и под этой маскарадной внешностью пробьется все же туда.
Ведь в Аризоне любят маскарады!
Еще в Соединенных Штатах ко мне в руки попало одно письмо. Ричард Фрей, ассистент профессора по изучению Ирана в Гарвардском университете, выразил желание через журнал «Огонек» довести содержание своего письма до сведения читателей. Выполняем его просьбу. Письмо написано 14 сентября в Бухаре. Вот некоторые выдержки из него:
«Далеко от широких улиц и проспектов Москвы, здесь, в провинциальном городе, где живут русские, узбеки, таджики и другие народы, я нашел откровенный и теплый дух дружеского сотрудничества между многими и такими разными людьми.
Здесь нет отделения «Интуриста». Я был полностью предоставлен самому себе, мне не делалось никаких привилегий как иностранному делегату и специальному визитеру… Я мог совершенно свободно ходить туда, куда я хотел, и видеть то, что мне нравилось. Если бы я имел время, я бы посетил места археологических раскопок в Центральной Азии, куда меня приглашал один из ваших выдающихся археологов.
Я надеюсь, что смогу посетить вашу дружескую, чрезвычайно интересную страну еще раз».
Ричард Фрей писал, что к нему, иностранцу, в Узбекистане относились так же, как и ко всем остальным. Иначе и быть не могло. Мы убеждены, что и к мистеру Дугласу во время его пребывания в Узбекистане относились так же, как и к остальным. Сейчас к нему мы относимся иначе.
Утро накануне нашего отлета из Америки выдалось ветреное и холодное. Тусклое солнце висело над многоэтажными каменными громадами Нью-Йорка. Осенний ветер бросал с тротуаров на мостовую обрывки газет, пестрые обертки, пустые кульки. Мчались грузовые автомобили, мелькая рекламными цветными буквами. Из подвалов домов коммунальные рабочие в синих потертых комбинезонах, с шерстяными шарфами на шеях доставали высокие железные ящики с мусором. Подняв воротники плащей, спешили на работу служащие. Спешили и мы. Каждый из нас, советских журналистов, волновался: предстояла встреча с писательницей Войнич, автором романа «Овод». Как-то в сознании нашем осталась, видимо уже на всю жизнь, эта книга; как произведение, постоянно живущее, оно казалось и очень новым, и уже существующим очень давно, так давно, что неизвестно, сколько десятилетий прожило оно. А может, жизнь книги измерялась уже столетиями? И вот предстояла неожиданная встреча с автором: оказывалось, что роман еще молодой, хотя автору его недавно исполнился девяносто один год…
На углу одной из улиц Манхеттена мы зашли в цветочный магазин.
Продавец с удивлением смотрел на ранних покупателей, горячо спорящих на незнакомом ему языке. Выбор был сделан. Нежно-розовые георгины оказались в руках у Бориса Полевого. Мы снова зашагали по гулким улицам Манхеттена. Вот наконец и 24-я улица. Входим в подъезд многоэтажного дома, лифт молниеносно поднимает нас на семнадцатый этаж. Звонок. Открывается дверь. На пороге стоит женщина небольшого роста, в очках.
— Прошу, прошу… Мы вас ждем, — говорит она по-английски.
В передней снимаем плащи, входим в комнату. Простая мебель, диван и несколько потертых мягких кресел. Одно из них стоит около окна. Утреннее солнце косыми лучами освещает его.
— Госпожа Войнич сейчас выйдет… Вы очень ранние гости, — говорит встретившая нас компаньонка писательницы госпожа Энн Нил.
Мы улыбаемся — да, действительно ранние.
Взгляд останавливается на портрете, висящем около окна в темной деревянной раме. Мужчина в черной одежде, с острыми волевыми чертами лица стоит, опершись левой рукой о каменную ограду. За спиной его контуры далеких деревьев, легкие облака на небе… Но чувствуется, что и эти деревья, и туманный абрис леса, и облака не имели значения для художника, он не старался выписать их в деталях; главное было в человеке, в его мужественных и в то же время скорбных глазах.
Послышались легкие шаги. В комнату вошла Лилиан Войнич. Опершись на палочку, чуть прижмурившись, она осмотрела нас быстрыми глазами.
— Извините за столь раннее нашествие, — сказал Полевой, передавая цветы. — Это от советских писателей и журналистов.
Мы все сердечно пожали руку автору замечательной книги.
Войнич села на диван, на свое любимое место. Над диваном висел чей-то карандашный рисунок — портрет писательницы, видимо выполненный недавно. Компаньонка Войнич принесла старую фотографию — снимок писательницы, сделанный в 1887 году, в пору, когда она жила в России. Фотография пожелтела, но сохранила облик молодой Войнич. В покрое одежды что-то хорошо знакомое — в такой строгой и скромной одежде ходили героические женщины России, посвятившие свою жизнь борьбе за народное дело.
И еще одна фотография оказалась в наших руках — портрет Степняка-Кравчинского с надписью: «Лилиан Буль (девичья фамилия Войнич) на память 19 февраля 1890 г.». И оригинал его письма, относящийся к этому же времени, с такими словами: «Ах, Лили, если бы вы знали, как хороши ваши описания природы!» И еще: «Вы непременно должны попробовать свои силы на писательстве». В письме Степняка-Кравчинского много ободряющих слов; чувствуется, что он действительно видел в ту далекую пору в Лилиан Буль будущую писательницу и советами пытался помочь ей выйти на этот нелегкий, но благородный путь.
— Мы с сестрой в Лондоне называли Степняка-Кравчинского опекуном, — говорит, улыбаясь своим воспоминаниям, Войнич. — Мы были значительно моложе его, может быть, поэтому. Он очень нам помогал советами в жизни… А когда мы не виделись, он много писал мне.
Писательница замолкает и снова оглядывает нас, словно желая увидеть, похожи ли мы на одного из своих мужественных предшественников.
— Я знала Кропоткина и встречалась с ним. А когда жила в России, хорошо знала семью народовольца Караулова. Когда он был арестован, я на некоторое время получила разрешение носить ему пищу в тюрьму на Шпалерной. Арестантская пища была очень зла. Пищу для передачи готовили в семье одного генерала; в этой семье были люди, симпатизировавшие Караулову. — Войнич закрывает глаза. — Не помню, кто именно, но были…
Она берет у Полевого блокнот и, вспоминая, набрасывает расположение тюремных камер.
— В заключении находились не только политические, но и уголовные. Я была тем человеком, который посещал и политических и уголовных. Надо сказать, что уголовные были не всегда добрыми людьми. — Войнич снова улыбается. — Они не знали, кто я такая… Но там был очень милый старичок-тюремщик, который сопровождал меня, боясь, что кто-нибудь обидит меня… Но меня не обижали… Одно только было неприятно: иногда приходилось ожидать по три-четыре часа.
Далекие, далекие воспоминания… Войнич говорит медленно, тщательно выговаривая русские слова, но иногда она начинает говорить по-английски и тогда вслушивается в слова перевода.
Нам очень интересно узнать, как писался роман «Овод». Мы спрашиваем об этом. Войнич вздыхает:
— Я не знаю, как вам сказать. Право, сама не знаю. Очень трудно объяснить, как это происходит. Если бы кто мог объяснить? — словно спрашивает она нас. — Я не могу точно сейчас сказать.
Мы чувствуем, что писательница волнуется: прошло столько лет, столько событий, столько встреч… Разве можно объяснить вот так, сразу? Вдруг, обернувшись к окну, Войнич говорит, указывая на портрет человека в черной одежде:
— В молодости я была в Париже. Я увидела этот портрет, он принадлежит итальянскому художнику, относится к шестнадцатому веку. Он мне понравился. Внешние черты Артура взяты мной с этого портрета. — Войнич смотрит на портрет; и опять в глубоких ее глазах проходит тень воспоминаний. — Очень трудно объяснить, как это происходит, — повторяет она, — очень трудно…
На столе лежит четырнадцатый номер журнала «Огонек» за 1955 год со статьей Е. Таратута «Роман «Овод» и его автор».
— Неужели в Советском Союзе так интересуются моей книгой? — спрашивает Войнич.
— Очень! — отвечаем мы чуть ли не хором. — Это одна из самых любимых книг нашей молодости.
— А я думала, что после этого издания в России других не было. — Войнич показывает нам маленькую книжку: год издания 1913-й, издательство «Польза», «Универсальная библиотека».
Мы рассказываем писательнице о том, сколько было изданий ее книги в Советском Союзе, о том, что роман инсценирован и по нему создана кинокартина…
Войнич слушает нас, тихо покачивая головой. Полуприкрытые глаза ее устремлены в окно, на железные крыши домов, по которым гуляет холодный нью-йоркский ветер.
— Спасибо, спасибо! — говорит она нам. — Спасибо!
Мы просим написать несколько слов, адресованных советской молодежи. Помогаем Войнич пересесть к столу. Она достает очки. Под руками не оказывается бумаги. Войнич медленно записывает слова привета в записную книжку нашего товарища.
Мы просим разрешения у Войнич сфотографировать ее, фотографируемся вместе с ней.
Наступает момент прощания. Лилиан Войнич, опираясь на палочку, стоит посреди комнаты. Солнце уже поднялось высоко, комната освещена его лучами. В лучах этого света и остается в нашей памяти Войнич, автор замечательной книги, заронившей в сердца миллионов молодых читателей благородный свет мужественной борьбы за правду и счастье человечества.
Молча мы выходим на улицу и, взволнованные, стоим несколько минут у подъезда высокого серого дома. Свистит осенний пронизывающий ветер, перебрасывая с тротуара на тротуар смятые рекламные бумажки и обрывки нью-йоркских газет.
О том, что Поль Робсон тяжело болен, мы узнали в здании Организации Объединенных Наций. Мы бродили по этому красиво отделанному зданию, рассматривая залы. Задержались в зале Совета Безопасности, возле большого панно, выполненного норвежским художником Пьером Крогом. Панно изображало людей, проходящих через тяготы войны и наконец обретающих покой и мир. Все темное было изображено внизу, все светлое — наверху. Острую, несколько угловатую манеру Пьера Крога можно было сразу узнать — мне довелось два года назад видеть его талантливые работы в огромных залах ратуши в Осло и в норвежских музеях. Творчеству художника присуще глубокое проникновение в человеческие характеры, пристальное внимание к подробностям людской жизни.
Нас окружили фотокорреспонденты нью-йоркских газет.
— Подойдите ближе к картине. Умоляю вас! — шумел фотограф.
— Вы опять выкинете какую-нибудь штучку!
— Честное слово, нет! — воскликнул репортер, направляя на нас фотоаппарат.
Дело в том, что на Уолл-стрите один из репортеров сфотографировал нас возле дорожной таблички: «Движение только в этом направлении». Стрелка указывала на Уолл-стрит. Снимок появился в одной из газет. Мы очень смеялись над этим фототрюком. Наивные люди! Если бы так просто и легко выполнялись желания людей, сидящих в банковских конторах, на которые указывала стрелка! Прямо скажем, тяжел хлеб фоторепортеров в Америке…
Щелкнули фотоаппараты. Мы отправились дальше. Зал Совета по опеке. Зал Экономического и Социального совета. Зал Генеральной Ассамблеи…
После осмотра здания ООН иностранные корреспонденты, аккредитованные при Организации Объединенных Наций, попросили нас ответить на некоторые вопросы. На этот раз пресс-конференция шла, что называется на нашем журналистском языке, «прилично». Самым «острым» был вопрос:
— Что вы можете сказать о безработице в США?
Ответил Валентин Бережков:
— Видите ли, мы живем в гостинице «Уолдорф-Астория»…
Аудитория ответила смехом. Ответ оказался удачным. Отель «Уолдорф-Астория» считается в Нью-Йорке лучшим, там останавливаются бизнесмены, дельцы, кинозвезды, иностранные делегации и просто богатые туристы.
И в этот момент мы увидели стоящую в стороне смуглую женщину с черными, смоляными волосами, тронутыми сединой. Она улыбалась нам. И хотя никто из нас раньше не встречал ее, мы сразу поняли — это жена Поля Робсона, Эсланда.
Пресс-конференция закончилась. Мы подошли к Эсланде. Вот тут она и сказала нам, что Поль болен, ему сделали операцию, и он лежит в госпитале.
— А нам так хотелось повидать его!
— Поверьте, он тоже очень хочет видеть вас, говорить с вами. Очень хочет…
Мы стояли друг против друга — смуглая, черноволосая женщина и советские журналисты, давние друзья и поклонники Поля Робсона — этого чудесного человека и замечательного певца. Нас уже тащили куда-то дальше и требовательно говорили: «Идемте, господа». Но нам не хотелось быть «господами» и не хотелось никуда идти.
— Идите, идите, вас ждут, — сказала Эсланда. — Я передам ему ваши приветы.
— Эсланда, мы не простим вам, если к нашему возвращению в Нью-Йорк Робсон не будет совершенно здоров.
Эсланда засмеялась:
— Он будет здоров. Обещаю вам!
— Смотрите, мы не уедем из Америки, не повидав Робсона, не пожав ему руку.
Так мы и улетели из Нью-Йорка в путешествие по Америке, не повидав Робсона, с тревогой за его здоровье, с надеждой увидеть его по возвращении. Не повидали и остальных друзей.
Началась наша напряженная поездка по Америке. Мы пересекли ее дважды — от Атлантического к Тихому океану и снова к берегам Атлантики: штат Огайо, штат Юта, Калифорния, Аризона, Вашингтон. Много было встреч, много впечатлений. Не хватало времени для записей в блокноты, не хватало времени для сна. Мы даже сочинили такой лозунг: «Сведем сон до минимума!» Но потом и он показался нам недостаточным, и мы провозгласили другой, более решительный: «Искореним сон из нашего быта!»
Но вот снова под крыльями самолета замелькали ночные огни Нью-Йорка — зрелище очень красивое: гирлянды зеленых, красных, золотистых огней, скрывающих во тьме глыбы небоскребов.
Самолет пошел на посадку. Короткая пробежка. Мы выходим из самолета. Толпятся фоторепортеры, но они не одни — еще больше полицейских. Мы спрашиваем:
— Не слишком ли почетная встреча? Пятьдесят полицейских на семь советских журналистов?
Эдмунд Глен, представитель госдепартамента, сопровождавший нас из Вашингтона в Нью-Йорк, человек, любящий точность, не согласен с нами:
— Извините, господа, не пятьдесят, а тридцать девять и три детектива.
Удивленные выдающимися математическими способностями мистера Глена, молниеносно подсчитавшего количество встречавших нас полицейских, мы сели в машины и отправились в отель «Уолдорф-Астория». По странной «случайности» нас поселяют в тех же самых семи номерах, в которых мы жили до отъезда из Нью-Йорка.
Теперь наше желание увидеть Поля Робсона должно было осуществиться. Мы даже собирались нагрянуть к нему домой. Но случилось все иначе.
На другой день после прилета в Нью-Йорк мы должны были посмотреть нашумевший здесь музыкальный фильм «Оклахома». Мистер Глен еще в Вашингтоне предупредил:
— Я уже заказал билеты.
Мы поблагодарили тогда мистера Глена за любезность. Вечером, когда мы спускались в лифте, Глен сказал:
— Очень неприятно, господа: кто-то сообщил в газеты о том, что вы сегодня в восемь часов двадцать минут будете смотреть «Оклахому».
Мы не придали значения замечанию мистера Глена: мало ли о чем здесь пишут газеты! Но он продолжал:
— Видите ли… Я не уверен… Но может быть…
Мы уже выходили из лифта.
— Что может быть, мистер Глен?
— Нет, ничего особенного… Но очень жаль, что это напечатано в газетах…
— Мистер Глен, никто из нас никаких интервью по этому поводу репортерам не давал.
Разговор продолжался уже на улице. Поднимая воротник и ежась под холодным ветром, Глен бормотал:
— Очень жаль все-таки…
— Да что, собственно, жаль? В чем дело?
— Нет, ничего особенного, господа… Просто я имею некоторые сведения… Там может быть демонстрация… Но вы не беспокойтесь, вас будут охранять полицейские…
— В кинотеатре полицейские?
— Да вы не беспокойтесь…
Мы стояли на тротуаре против гостиницы.
— Вы нас официально ставите в известность? — спросил, накаляясь, Борис Изаков.
— Нет… Но я имею сведения, — продолжал Глен, зябко поводя плечами.
Видимо, кому-то очень хотелось перед нашим отъездом на родину устроить что-либо похожее на скандал и тем самым испортить впечатление о нашей поездке у многих хороших людей, с которыми мы встречались во время путешествия по Америке. Нет, такого удовольствия этим невидимым, но все время ощущаемым господам мы не могли доставить.
— Мы не пойдем на «Оклахому», мистер Глен.
— Как хотите, господа… Как хотите…
Мы расстались. Глен пошел вдоль улицы, втянув голову в плечи. Мы молча смотрели ему вслед. Затем повернули и направились в номер к Борису Полевому. Он в этот вечер приводил в порядок свои дорожные записи.
…И вот наконец вечер на квартире одного из американских журналистов. Нас встретили как старых друзей.
— Майкл Голд, — представился седой худощавый человек, по внешнему виду которого можно было сразу определить, что ему не сладко живется. Еще бы! Этот любящий свою страну, широко известный в мире писатель, вместо того чтобы целиком отдаться литературному труду, вынужден работать на заводском конвейере.
Его тихая седая жена крепко пожимала нам руки:
— Рады, рады вас видеть…
Открылась дверь, и вошел коротко подстриженный голубоглазый человек.
— Альберт Кан, — сказал он. И опять внешний облик этого человека как-то совпал с нашим представлением о нем, с представлением о его острой публицистике, прямой и беспощадной в своей правоте.
Нас познакомили с Джозефом Норсом, бывшим докером, сейчас занимающимся журналистикой. Эдвин Смит написал на своей визитной карточке такие слова: «Смит хочет советский песи (пьесы) в переводе». Он подробно объяснил свое желание:
— Пришлите, пожалуйста, пьесы советских драматургов в переводе на английский язык. Я хочу познакомить американцев с вашей драматургией.
И вдруг в комнате возле низенького круглого стола все стихло.
— Эсланда Робсон, — сказала хозяйка дома.
— А где… он? — спросили мы тревожно Эсланду.
— Здесь, здесь… Он первый раз вышел из дому после болезни.
И вот в комнату вошел Поль Робсон с сыном Полем. Видно, что болезнь была нелегкой. Робсон похудел. Но он шел к нам мягкой, пружинистой походкой большого, сильного человека. Наконец-то мы его увидели!.. И потекла беседа возле круглого столика.
— Как чувствуете себя, Робсон?
— Уже хорошо, уже хорошо, — отвечал Робсон чуть гудящим, низким и таким знакомым голосом.
— Тяжелая была болезнь?
— Она прошла, значит, уже не тяжелая… Я старался работать во время болезни.
— Работать?
— Эта работа была для меня удовольствием… Когда я приеду к вам, мне хочется сыграть Отелло. Я учил эту роль. Вы помните?
В комнате на русском языке зазвучали проникновенные слова монолога Отелло:
Увидев, как внимательно слушают его, Робсон остановился:
— Остальное я дочитаю в Москве…
У ног Робсона, на ковре, пристроился его сын, помогавший отцу разговаривать с нами. Младший Робсон, инженер-электрик, хорошо знает русский язык. Во время одной из пауз, когда кто-то отвлек Поля Робсона разговором, мы подошли к нему со спины, положили руки на его широкие, крепкие плечи и тихо, на басовых нотах, запели:
Робсон удивленно поднял голову, внимательно посмотрел на нас и тихо включился в песню:
Мы замолчали. Теперь пел уже один Робсон. Эсланда чуть тревожно смотрела на мужа. А в комнате раздавались слова русской песни. И вспоминалась Москва, зал Чайковского, Поль Робсон вместе с Иваном Козловским на сцене. Сотни восторженных глаз москвичей. И шквал, именно шквал, иначе не скажешь, проносится по залу после того, как затихла песня. А Робсон, обнявшись с Козловским, стоит на сцене…
— Пою первый раз после болезни, — вздохнув, чуть слышно промолвил Робсон.
— Трудно петь, — сказал Полевой. — Пусть наши споют сочиненные нами здесь, во время путешествия, песенки.
— О, очень хорошо! — Робсон приготовился слушать.
Мы поняли, что отказываться не имеем права, и хотя нам было страшновато петь перед самим Робсоном, мы спели наши песенки, повествующие о нас самих, и о тех, с кем мы встречались, и о том, что повидали в Америке.
Одна из песен заканчивалась такими словами:
Или мелодия этой простой песенки докатилась через Атлантический океан, или просто по своей доходчивости сразу запомнилась — не знаю, но слова «безусловно, где-то повстречается с человеком человек» Поль Робсон пел уже с нами и со всеми, кто сидел вокруг маленького, но такого дружеского стола.
Когда наш дорожный репертуар был исчерпан, мы, смотря виноватыми глазами на Эсланду, робко попросили:
— Поль, ну хотя бы одну свою песню…
Что-то светилось в глазах Робсона такое, что нам не надо было повторять просьбу. Робсон запел. И снова, как когда-то в зале Чайковского, мы услышали и «Спи, мой бэби», и его любимого «Водоноса», и другие песни. Робсон сидел перед нами, прикладывая на низких нотах ладонь к уху. Видимо, он сам получал удовольствие и от того, что он с нами, и что он снова здоров, и что его так бережно слушают… Он пел, и с каждой песней голос его крепчал, словно освобождаясь от какой-то тяжести… И вдруг зазвучал совсем по-молодому:
Теперь уже снова мы пели с Робсоном, и не только мы, но и все, кто сидел за столом, на маленьких скамеечках, а то и просто на ковре…
Робсон ушел раньше других — ему нужно было отдыхать. А в комнатах еще долго звучали американские и русские песни.
На другой день Борис Полевой, навестивший Поля Робсона дома, привез нам его фотографии с теплыми, дружескими надписями. И в этот же день мы получили от Альберта Кана вместе со словами привета семь красных роз.
— Зачем вы второй раз едете в Соединенные Штаты? — спросил меня Николай Погодин, когда мы перед отлетом встретились в Союзе обществ дружбы. — Меня никто бы второй раз туда канатом не затащил. Сейчас у меня там есть дело — хочу узнать побольше об Эйнштейне. Сдал в МХАТ пьесу. А есть некоторые сомнения…
Он был перед отъездом взъерошенный и колючий. Но это продолжалось, пожалуй, только до момента, пока наш ТУ-104 не взял курс на Копенгаген, где предстояла пересадка на американский самолет. Прирожденный журналист и газетчик, Погодин сразу почувствовал себя, что называется, в своей тарелке, когда мы бродили по огромному, вновь выстроенному зданию аэропорта в Копенгагене, разглядывая его строгие линии. Раньше здесь был небольшой и какой-то очень тихий аэропорт. От него веяло домашним уютом. Сейчас датчане построили огромное здание, и оно как бы все гудело от величины.
— Летать интересно, — сказал Погодин, — узнаешь не только страны, в которые летишь, не только тех, кто живет в них, но и тех, кто с тобой летит. Ездил я в Англию с некоторыми… Неожиданный народ. Откуда что берется! Такой восторг…
Погодин не стал распространяться дальше, видимо присматриваясь, как себя поведет его спутник, оказавшийся с ним в одной упряжке по путешествию от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса.
Стрелки по московскому времени уже показывали час ночи, в Нью-Йорке, когда самолет побежал по асфальту, было пасмурное предвечерье. Багрово-красное солнце еще где-то путалось в облаках.
Нас встретил высокий седой человек с орлиным носом. Это был Роберт Даулинг. В Нью-Йорке мы пользовались его гостеприимством. Даулинг, официальная должность которого что-то вроде министра культуры штата Нью-Йорк, — большой знаток и покровитель различных жанров искусств, бизнесмен, владелец театров и других зрелищных организаций, большой поклонник советского искусства. Поздно вечером в отеле «Карлейл» он показывал нам апартаменты президента Соединенных Штатов Кеннеди, которого ждали в эти дни в Нью-Йорке. Здесь президент собирался отпраздновать свое сорокапятилетие.
С высоты тридцать седьмого этажа сонными глазами смотрели мы из номера президента на переливающийся огнями ночной Нью-Йорк.
— Сверху красивое зрелище, — сказал Николай Федорович. — Посмотрим его вблизи, снизу.
…Был май. Месяц для Нью-Йорка обычно не очень жаркий, но на этот раз стояла духота с частыми грозами.
В первые дни мы были заняты обычной туристской деятельностью. Даулинг уделял много времени нашей группе. Вместе с нами он поехал за город, чтобы показать строительство одного из научных центров.
Где-то около полудня мы перемахнули словно качающийся в голубой дымке широкий мост через Гудзон и оказались в другом мире. Только быстро мчащиеся автомобили напоминали нам о том, что мы в Америке, «сверхиндустриальной» стране.
У обочин дороги цвела сирень, белые, похожие на кашку цветы. Лежали на траве люди, возле них бегали белокурые ребятишки. Среди кустов сирени изредка мелькали лани. Вскоре мы очутились в садовом хозяйстве, знаменитом тем, что в нем выращивается, как нам было сказано, один миллион двести пятьдесят тысяч тюльпанов. Собранные на небольшой территории, они выглядели очень красиво: красные, ярко-желтые, розовые, белые, черные… Здесь же на берегу пруда бродили розовые фламинго, павлины, переливающиеся оперением под солнечными лучами. И все же смотреть, собственно говоря, здесь было не на что. Но Даулинг проявлял такую заботу и заинтересованность, что невольно мы вникали в каждую деталь этого хозяйства, уже сейчас дающего большую прибыль.
Мы ехали с Погодиным в одной машине. Один из сопровождавших нас представителей туристской фирмы жаловался на дороговизну.
— Я зарабатываю для Америки прилично, шесть тысяч долларов в год. Но у меня учится на металлурга в политехникуме сын. Я должен, да и не только должен, но и плачу за его учение тысячу двести долларов в год. Очень дорогая квартира. Всюду нужны деньги. У меня больное сердце, колет все время. Сначала я тревожился. Хотел пойти к врачу. Но это очень дорого. Привык к боли. Помял крыло на машине. Чтобы выправить, нужно десять долларов. Решил — обожду, езжу с помятым крылом. Привык.
Мы подъехали к деревянным домикам, полускрытым соснами.
— Здесь помещается научный центр, в котором происходят конференции, — сказал нам гид.
Но никаких признаков научного учреждения не было видно. Просто стояли удобные коттеджи, с хорошими ваннами, с красивыми электрокаминами и телевизорами. Когда в коттедже нам показали ванную и уборную, Погодин возмутился:
— Что мы, дома этого не видели? Зачем нам все это показывают?! Пусть приезжают ко мне, я им покажу все что надо. Поехали домой.
Домой — это уже означало в Нью-Йорк, в гостиницу.
Вечером мы смотрели на Бродвее пустенькую оперетту «Камелот», повествующую о жизни короля Артура и рыцарей Круглого стола.
Зрителей было не очень много. Оперетта поставлена примитивно, режиссуры никакой, певцы просто подходят к рампе и поют в публику. Наши еще не перестроившиеся организмы властно тащили нас в омут сна. Мы запросили пощады. На счастье, выход был открыт. Мы вышли в фойе. На головах многих, даже пожилых, женщин увидели шляпки, похожие на маленькие оранжереи. Погодин спросил представителя фирмы Алешу:
— Почему так много цветов на каждой шляпке?
— Мода, — ответил Алеша, — главное, чтобы шляпа отвлекала внимание от лица.
Погодин понимающе посмотрел на Алешу.
— Ты годишься в провожатые, — сказал он, — идем в отель пешком. Мне хочется посмотреть ночной Нью-Йорк вблизи, снизу.
На другое утро Погодин, как всегда выбритый, в свежей рубашке, сидя за кофе в ресторане, говорил нам:
— Это очень интересно — Нью-Йорк. И конечно, совсем не то, что сверху.
В это время в Нью-Йорке гастролировал ансамбль украинского народного танца. Роберт Даулинг устроил в честь ансамбля прием. Были приглашены и мы с Погодиным. Прием проходил в небольшом зале, на стенах которого были развешаны умопомрачительные абстракционистские опусы.
Открывая прием, Даулинг сказал:
— Вы оказались очень любезны, и мы благодарим вас за то, что вы приехали в Америку. Вы показали здесь свой талант и доставили радость и удовольствие зрителям. Именно такие встречи открывают сердца всех людей, помогают установить взаимопонимание, а значит, и сохранить мир.
Закончив речь, Даулинг подошел к нам и сказал:
— Предлагаю и сегодня театр. На Бродвее идет хороший спектакль о Томасе Море. Я слышал, вчера вы уснули в театре. Я предусмотрел это. Вот пилюли против сна, они дадут вам досмотреть до конца весь спектакль.
Погодин сразу согласился. А я не рискнул. Смалодушничал. Не поверил в силу противосонных пилюль. Кроме того, мне хотелось посмотреть, как нью-йоркцы будут принимать украинских танцоров, выступающих в Метрополитэн-опера.
…Утром за кофе Погодин сказал мне:
— Эх вы, драматург! Что же не пошли вчера со мной? Прекрасный спектакль, великолепный актер, играющий Мора. Я получил огромное удовольствие. Очень жалел, что вас не было. Умеют ставить спектакли и умеют играть. Конечно, в трактовке есть что-то такое… Но это же не во МХАТе, так что ничего, можно смотреть.
— Пилюли принимали?
— Забыл о них.
В этот день у нас было запланировано знакомство с городом. Автобус мчался по улицам. Стоял у светофоров и снова окунался в марево отработанного бензина. Было жарко и душно. Мы проехали по шумному, набитому веселыми ребятишками Гарлему. Тут было тесно, скученно. Старые, обветшалые дома с пожарными лестницами, выходящими на улицы.
— Это дома для бедных, — сообщил нам гид. — В этих домах живут негры, пуэрториканцы, филиппинцы, евреи…
Мимо мелькали пакгаузы, мясные и рыбные склады. Мы проезжали под гулкими мостами, возле набережных, где юноши играли в баскетбол и теннис. Возле Колумбийского университета во время короткой остановки вдруг оказались среди целой толпы битников с обезьяньими бакенбардами и козлиными бородками. Они держали лохматых девушек за руки. В уголках губ у девушек висели, словно приклеенные, сигареты.
— Пещерные люди, — пробормотал Погодин, косо смотря в окно.
Новый поворот автобуса вынес нас в каменное ущелье Уолл-стрита. Здесь мы застряли в узком квартале среди темных каменных громад, не имея возможности разъехаться со встречным автобусом.
— Зажал нас капитализм, — сказал Погодин, выходя на мостовую. — Вот, оказывается, где помещаются акулы Уолл-стрита.
Но акул на горизонте не было. Улица была безлюдна. Только молчаливые рабочие в комбинезонах мыли из брандспойта мраморные стены зданий, уходящих высоко в летнее, выморенное жарой нью-йоркское небо.
И опять новые кварталы. Небольшие домики. Маленькие кафе. Маленькие рестораны. Маленькие кинотеатры. На одном из них скромный рекламный щит: «Иван Грозный» Эйзенштейна. 2-я серия». В этих кварталах по вечерам встречаются литераторы, актеры, художники — малообеспеченная полуголодная нью-йоркская богема.
Вскоре мы подъехали к туристской Мекке Нью-Йорка — «Эмпайр стейт билдинг». Лифты возносят нас на площадку 86-го этажа. Здесь ветрено. Не чувствуется жары. Вокруг торчат каменные пальцы небоскребов. В голубом мареве струится Гудзон с перекинутыми через него мостами. Ползущие по улицам, как божьи коровки, пестрые автомашины…
…Роберт Даулинг делал все, чтобы наше пребывание в Нью-Йорке было интересным. Он пригласил нас на публичное празднование сорокапятилетия Кеннеди в Мэдисон-сквэр гарден. Под проливным дождем с грохотом и молниями ехали мы туда, едва поймав такси. Такси поймать в Нью-Йорке — нелегкая задача. Запомнилась в концерте на этом вечере Мэрилин Монро, вышедшая в розовом, плотно облегающем фигуру платье и поднесшая президенту торт с 45-ю свечами. Это было одно из последних публичных выступлений талантливой актрисы. Очень скоро она покончила с собой, затравленная голливудскими дельцами.
Концерт был большой и разнообразный. После концерта говорил Кеннеди. Где-то в конце выступления он в расплывчатых фразах сказал о необходимости преобразований в социальном обеспечении и медицинском обслуживании населения и о том, что Соединенные Штаты отстали в этих вопросах от других стран. Кеннеди казался утомленным. Поблагодарив актеров за участие в празднике, он сошел с ринга, на котором проходил концерт, и направился в первый ряд, где до этого сидел вместе с Джонсоном.
Погодин жадно приглядывался к окружающей нас публике. Уже по дороге к такси, шагая по омытому ливнем асфальту, он сказал:
— Нелегкая штука — быть президентом в этой стране… Сколько ихтиозавров сидело вокруг! Видели, как приняли его слова о реформах? Дадут ему за них!
Погодин не ошибся. Уже на другой день в нескольких газетах появилась резкая критика выступления Кеннеди.
А я сидел в тот вечер в Мэдисон-сквэр гарден и вспоминал первую встречу с Кеннеди осенью 1955 года. Это было во время поездки наших журналистов по Америке. Мы сидели с Фрэнком Клукхоном в одном из ночных клубов, в которых по вечерам собираются деловые, состоятельные люди.
Клукхон сказал нам:
— Видите танцующего светловолосого человека? Это Джон Кеннеди, возможный преемник Эйзенхауэра. Хотите, я познакомлю вас с ним?
И Клукхон отошел.
Кеннеди остановился и направился к нашему столику. Мы поднялись. Протянули друг другу руки.
— Это очень хорошо, что вы приехали, — заметил Кеннеди. — Вам будет любопытно посмотреть на Америку в эти дни. У нас растет большой интерес к России.
Мы сказали, что собираемся побывать в нескольких крупных городах Америки.
— Желаю вам интересного путешествия, — улыбнулся Кеннеди.
Снова заиграл оркестр, и он, поклонившись, отошел от нас.
Он был молод и, казалось, ничем не озабочен. А здесь, в Мэдисон-сквэр гарден, он стоял на ринге усталый, с уже чуть одутловатым, бледным лицом.
В воскресенье вся наша группа уехала в один из университетов, расположенных километрах в ста от Нью-Йорка. Мы с Погодиным и профессором отправились на Бродвей смотреть «Вестсайдскую историю». Картина была сделана по музыкальной пьесе, поставленной на Бродвее в 1957 году. В нашей прессе о фильме писалось уже немало. Никаких особых сюжетных открытий в нем не было. Но было что-то такое, что приковывало внимание зрителей. Авторы фильма взяли старый шекспировский сюжет «Ромео и Джульетты». Только происходило все в Нью-Йорке, рассказ шел о трагической любви американского юноши и пуэрториканской девушки.
Может, потому, что мы накануне исколесили на автобусе Нью-Йорк, посмотрели его окраины, кварталы с каменными громадами, грязные улицы, железные пакгаузы и гулкие мосты, то есть те места, в которых происходит действие этого фильма, картина произвела на нас сильное впечатление.
— Не хочется ехать в отель, — сказал Погодин, выходя из кинотеатра. — Зайдем в бар, пропустим по коктейлю. Какой коктейль вы можете предложить, Алеша? — обратился он к нашему гиду и переводчику.
— «Манхэттен».
— Звучит, — произнес Погодин. — Пошли.
Сидя в баре и потягивая через соломинку «манхэттен», Погодин говорил:
— Куда загнали любовь? На камни и пустыри. А она, как трава, из-под камня растет. Это — главное в фильме. Помните, что поет этот мальчик Тони, после того как зарезал в драке брата своей возлюбленной? Как там, Алеша?
— Я не помню дословно, но примерно следующее: «Где бы вы могли на земле найти место, где могли бы жить счастливо?»
— Вообще-то, Алешенька, такое место есть на земле. Это — место, откуда мы к вам прилетели… Но это, Алеша, не тема нашего разговора. — И, уже обращаясь ко мне, задумчиво произнес: — Главное в искусстве — показывать правду жизни. И еще: нельзя основному и любимому делу отдаваться урывками. Но что я имею в виду, скажу вам несколько позже. А пока могу сказать только одно: когда выберешься на горку, многое видится лучше, мелкими-мелкими кажутся всяческая литературная возня и копошение. В искусстве нужно многое: и одно, и другое, и третье… Нельзя, чтобы было только одно. Беспрекословно одно. Это нельзя. Это запрещается…
И снова визиты и встречи. Погодин вошел в ритм. В точно назначенное время он всегда был в фойе отеля. Вместе с ним мы отправились на прием к редактору и издателю журнала «Лук» мистеру Коулсу. Усевшись за низенький мраморный стол, Коулс сказал:
— В ближайшее время в Москву поедет группа редакторов влиятельных американских газет. По-моему, это хорошее дело… Я бы хотел этому всячески содействовать. Я ведь не первый раз был в Москве.
— Вы знаете, — сказал Погодин, — я писал своего Картера из пьесы «Темп» с одного американского инженера, принимавшего участие в строительстве Тракторного завода в Волгограде. И знаете, этот инженер уверял меня, что путь, который выбран Советским Союзом, приведет к победе. Кстати, я бы хотел задать вам вопрос. Я слышал, что наш Художественный театр должен приехать на гастроли к вам. Может ли театр привезти мои «Кремлевские куранты»?
— Думаю, что это возможно, если там нет прямых выступлений против капитализма.
— Там есть встреча Ленина с Уэллсом. Вы, наверное, знаете, что такая была?
— Да, слышал.
— Уэллс высказывал Ленину прогнозы, что Россия погибнет. Уэллс, как вы знаете, ошибся и позже признался в этой ошибке…
Коулса разговор, видимо, не очень устраивал.
— Поговорите с Даулингом, это его сфера занятий.
— Я поговорю, но, может, вы нам скажете, почему в ваших театрах не играют современных русских драматургов? Дальше Чехова никого не ставят. — Погодин вытащил блокнот. — Вот я вам зачитаю, каких американских драматургов играют у нас.
Коулс слушал не очень внимательно.
— А вы не скажете, почему из программы ансамбля украинского танца были изъяты современные танцы по мотивам якобы советской пропаганды?
— Поговорите с Даулингом… Это не моя сфера.
Мы вежливо простились.
Уже совсем перед отъездом в Филадельфию мы посетили бывшего сенатора Бентона, издателя и владельца Британской и Американской энциклопедий.
Он жил в гостинице, в большом, многокомнатном номере. Человек острый, словоохотливый, внешне похожий на сбрившего бородку сатира, он принял нас радушно и сразу подарил по увесистому тому ежегодного энциклопедического сборника. Раскрыв британское издание ежегодника, он показал снимок триумфальной встречи Юрия Гагарина в Лондоне. Потом он долго, со всеми энциклопедическими подробностями рассказывал нам о Нью-Йорке. И это было интересно. Но любил он Чикаго. О Чикаго он говорил нежно.
— Вас там отлично примут. Я позвоню. Говорят, что вы были на сорокапятилетии Кеннеди. Это вас Даулинг, конечно, направил, заплатив по пятьсот долларов за билет? А вы знаете, почему такие дорогие билеты на этот не круглый юбилей президента? Демократическая партия имеет около миллиона долларов дефицита. Вот по случаю юбилея решили на билетах и покрыть. Вам это нравится?
Надо было торопиться, а Бентон хотел еще показать картины. И показал. Он поднял со стола массивный золоченый ключ и сказал:
— Ключ от спальни какой-то вашей императрицы.
Затихший под словесным напором Бентона Погодин вдруг оживился и, озорно мне подмигнув, сказал:
— Смотрите, обманут. У нас тоже есть ухари не хуже ваших.
Когда мы садились в машину, Погодин все еще улыбался:
— Ключик императрицы — и издатель Британской энциклопедии? Да, придется мне некоторых героев мужского пола в моем «Эйнштейне» переписывать. Шире стандарта получается…
Еще в Нью-Йорке при составлении маршрута нам сказали: «Поезжайте в Филадельфию. После Нью-Йорка отдохнете, увидите красивый, спокойный город. Никаких особых встреч у вас не будет, поживете двое суток и поедете дальше, в Вашингтон».
Норман Казинс, издатель и редактор популярного литературного журнала «Сэтэрдей Ревью», посоветовал Погодину:
— А вам советую обязательно побывать в доме, где жил Эйнштейн. Вероятно, вам это поможет в работе.
Все оказалось так, как нам говорили: никаких особых встреч не было, но об отдыхе и думать было некогда.
Филадельфия — действительно красивый город, спокойный и нешумный. Очень высоких зданий здесь нет. Их запрещают строить, чтобы не нарушать общий вид города. Любое здание не должно превышать башню Пенсильвания. В городе много зелени, красивые парки. Живописные берега реки. Старое кладбище. Стершаяся плита, под которой лежит прах Бенджамэна Франклина. После бесцельного верчения по городу мы оказались в маленьком рыбном ресторане. В меню здесь числились крабы, лангусты, креветки и прочая океанская снедь. Вечером предстояло еще посещение театра, где мы должны были смотреть пьесу О’Нейла «Луна для бедных». Директор театра, его жена и две актрисы составили нам компанию. Наши собеседники были усталыми людьми. Очень искренними и усталыми. Каким должно быть искусство? Эта тема всплыла за столиком рыбного ресторанчика.
— К сожалению, наш профессиональный театр преследует исключительно развлекательные цели, — сказал директор театра. — Откровенно говоря, нам это надоело. Хочется, чтобы театр улавливал движение человеческих сердец и не опускал человека до уровня обезьяны.
— Очень хорошо, — сказал Погодин. — Согласен с вами. Я даже видел один такой спектакль в Нью-Йорке. Это — настоящее искусство. И ваш театр такой же?
— Посмотрите.
И мы посмотрели. Прямо скажу: мы были разочарованы. Всякие бывают театры, но этот… Можно было только посочувствовать энтузиастам театра. Квадратный зал мест на двести. Не более двух десятков зрителей, девушки-подростки в розовых и белых платьицах. Бедненькая декорация. Сцена без занавеса. Актеры играли грубо и прямолинейно. Сложный рисунок драмы О’Нейла терялся. Казалось, мы присутствовали на одной из черновых репетиций. После первого действия Погодин недовольно пробурчал:
— Играют не то, что написано, и не так, как написано.
Я посмотрел по сторонам. Нас окружали люди, знающие русский язык.
— Тише, Николай Федорович, — шепнул я Погодину.
— Зачем они нам это показывают?
— Они показывают то, что у них есть.
— Это уже не луна для бедных, а театр для бедных.
К нам подвели молодого бледного человека.
— Познакомьтесь, — сказали нам, — режиссер театра мистер Коган. Постановщик пьесы.
Мы стояли в небольшом фойе.
Коган нервничал: он понимал несовершенство работы, которую мы смотрели.
— Извините, — сказал он, — мы полупрофессионалы. Все актеры где-то еще работают. Сейчас рождаются десятки, если не сотни таких театров. По всей Америке. Мы ставим задачу приобщить нашу молодежь к эстетике, к настоящему театру и драматургии. К сожалению, у нас нет средств. Все очень дорого. За аренду помещения мы платим шестьсот долларов в месяц. Репетируем в фойе, декорации пишем и строгаем тоже здесь. Все своими руками. Но молодежи нужна духовная пища. Иначе наша молодежь погибнет. Люди должны думать, а они разучились это делать.
— Как вам нравится фильм «Вестсайдская история»? — неожиданно спросил Погодин.
— Печальный фильм. После него не хочется жить. А искусство должно радовать.
— Да, искусство должно радовать, — согласился Погодин. — А что ж вам не помогают создать такое искусство?
Коган беспомощно пожал плечами:
— Нет денег для этого.
— Такой богатый город… Нашли бы хоть меценатов каких…
— Мы всего второй год существуем… — вздохнул режиссер. — Но мы своего добьемся.
— Вот это правильно. Это правильно, — оживился Погодин. — Театр должен быть театром. Приехали бы вы к нам, посмотрели.
— Я мечтаю о поездке в Советский Союз.
— Так приезжайте.
— Когда соберу деньги на поездку…
— …Черт знает что! — говорил по дороге в отель Погодин. — Вокруг богатство, море рекламы, а театр загоняют в дыру, в какое-то подполье. Ничего себе — богатая Америка!
На другое утро с переводчиком он уехал в местечко, где когда-то жил Эйнштейн. Погодин пробыл там несколько часов и вернулся очень довольный.
— Мне повезло… Я вовремя все увидел и услышал об Эйнштейне. Придется в пьесе многое переделывать. Театр не терпит фальши. Ах, как хорошо, что я поехал в Америку!.. Как бы я мог все это представить? Можно, конечно, и не видя… Но лучше видеть… Вся обстановка его жизни как-то раскрылась. Даже веревочка стала понятной… Откуда она? Я был там, а думал о вчерашнем спектакле. Они не такие безнадежные ребята. Просто они очень бедные. Я имею в виду материальную сторону. Но кажется, они что-то начинают понимать. Вы заметили, как режиссер волновался? Ему было неудобно перед нами. Пьес они наших не играют. Значит, перед кем неудобно? Перед той страной, откуда мы с вами прилетели. Не согласны?
Все это Погодин говорил уже в вагоне поезда «Филадельфия — Вашингтон». Потом как-то сразу замолчал и стал внимательно смотреть на мелькавшие мимо поселки, маленькие города. Голые, облупленные стены кирпичных домов; тесные, грязные дворы. Бесчисленное количество чернокожих ребятишек, играющих в пыли.
— Смотрите, смотрите, — обратился ко мне Николай Федорович, — это то, что нам с вами в поездке не покажут… Вот уж действительно луна для бедных.
В темнеющем вечернем небе висел молодой лунный серпик. Проносились кирпичные коробки домов для негров.
Мы стояли с Николаем Федоровичем возле одного из чикагских небоскребов. Здание было старое. Обращала внимание потемневшая медная табличка, сообщавшая о том, что этот первый в Америке небоскреб построен в 1863 году.
— Обратите внимание, — сказал Погодин, — в шестьдесят третьем году.
— Да, — сказал я бездумно, — очень давно.
— Вы не вдумываетесь в смысл этих цифр.
Я взглянул еще раз на медную дощечку. Затем перевел взгляд на Погодина.
— Вы же, кроме драматургии, занимаетесь еще и журналистикой.
— Изредка, Николай Федорович.
— Оно и заметно… Какое событие было за два года в России? — И, видимо не желая меня больше терзать, продолжал: — Отмена крепостного права, так называемое освобождение крестьян.
— Совершенно точно, — обрадовался я.
Погодин не обратил внимания на интонацию покорности в моем голосе. Он был занят уже своими мыслями.
— Понимаете, они начали строить небоскребы, а у нас только начали ликвидировать феодализм!
Мимо нас по тротуару проходили люди с плакатами, на которых было написано: «Запретить ядерное оружие!» Они шли неторопливым, размеренным шагом, доходили до угла и так же не торопясь возвращались обратно.
— Вот о чем я говорю, — провожая глазами сторонников ядерного разоружения, сказал Погодин. — Какой путь прошла наша страна за это столетие! Ведь эти плакаты — похвала нашему разуму.
Здесь я уже не захотел снова попадать в положение человека, не понимающего своего собеседника, и сообщил ему о том, что в Чикаго имеется большая группа друзей Советского Союза и активно борющаяся организация сторонников ядерного разоружения.
…Когда-то в Москве мы с удовольствием смотрели отличную американскую картину «В старом Чикаго». Близкая по своему содержанию романам Теодора Драйзера, эта картина, в частности, запомнилась сценами пожара в Чикаго, когда обезумевшие стада, сметая все на пути, спасались от огня.
Естественно, у нас возникло желание посмотреть знаменитые чикагские бойни. Пасмурным утром мы отправились на экскурсию. Всегда веселый Алеша сказал:
— Господа, предупреждаю: боен как таковых в Чикаго уже нет. Их в основном сносят, а земли продают. В мире капитализма, как вы знаете, все подсчитывается. Сейчас выгоднее выращивать скот на Западе, в Калифорнии. Там дешевле рабочая сила и откорм скота. Здесь мы посмотрим с вами остатки бывших боен…
И вот действительно остатки чикагских боен. Остались как памятник старые въездные ворота… Да стены, да еще несколько кирпичных старых зданий. За деревянными загородками стояло несколько десятков коров, жующих сено. Пахло деревней и осенью.
— А это свинский замок, — нарушил молчание Алеша, сидевший рядом с Погодиным.
— Что за замок?
— Здесь производится убой свиней.
По обе стороны дороги ревели скреперы, сокрушая остатки каменных стен.
— Неопытный журналист, — обратился ко мне Погодин, — мог бы написать о крушении капитализма в его чикагском бастионе. А это всего-навсего концентрация капитала. И в самом деле — бойни, как бы они ни были знамениты, здесь, сейчас, в новом промышленном городе, — анахронизм. Мне нравится, что их здесь не будет.
Я посмотрел удивленно на Погодина: какая нам, собственно, разница, будут в Чикаго бойни или не будут?
— Надо не бояться прощаться с прошлым, как бы мы ни привыкли к нему. Не удивляйтесь, что я говорю об этом сейчас.
— Вы думаете об Эйнштейне?
— Какая разница, о чем я думаю?
Надо сказать, что в Чикаго я летел со смешанным чувством: желанием увидеть это чрево Америки и вместе с тем ожиданием каких-нибудь происшествий. Но с первой минуты приземления на чикагском аэродроме, когда нас встретил громкоголосый и очень сердечный человек мистер Терман, и до последней минуты, когда мы покинули Чикаго, взяв курс к берегу Тихого океана, мы ощущали постоянную заботу и внимание наших чикагских друзей.
Красив Чикаго по вечерам. Особенно он красив в районе побережья озера Мичиган. Много мне в жизни довелось повидать круто выгнутых побережий: и знаменитое «ожерелье Бомбея» с его разноцветными огнями, и чудесное побережье вечернего Баку, да и другие… Мы наблюдали побережье Мичигана из окон огромной квартиры одного из крупных дельцов, строителя Ньюмена, пригласившего в свой дом советских туристов. Видит бог, мы не собирались дискутировать в доме чикагского преуспевающего бизнесмена по вопросам изобразительного искусства. В конце концов каждый развлекается как может. Одним нравятся пейзажи Шишкина и Айвазовского, другим — изображенный на холсте бред пьяного маляра или словно выдавленные из тюбиков внутренности бычка. Но не видеть коллекции, собранной хозяйкой дома, было невозможно. Молча, стараясь быть учтивыми, мы переходили от полотна к полотну. Хозяева и их друзья так же молча наблюдали за нами. Какие вызовут впечатления у гостей произведения известных американских художников-абстракционистов? Хозяин дома, очень вежливый человек, с легкой улыбкой наблюдал за нами. Наконец дело дошло до конструктивных изделий. Мы остановились возле одного из них. Трудно было сказать, что находилось перед нами. Основанием конструкции являлся обыкновенный старый, вероятно выброшенный в металлолом, автомобильный мотор. В него были впаяны не то жестяные ребра, не то перья, приделана проволока… Погодин никогда не был пуританином в искусстве. Смелый новатор в театре, он и в живописи поощрял поиски художников-реалистов, но здесь… Здесь надо было наблюдать за ним, чтобы понять всю сложную смену чувств, замелькавших в его глазах. Если бы это было у нас, можно представить, как бы он поиздевался над этой «конструкцией», он был в гостях… Озорная усмешка бродила в его прищуренных, под нависшими седыми бровями, хитроватых глазах. Может, следовало перейти к другому экспонату, но почему-то все задержались возле старого автомобильного мотора. Все ждали, что скажет Погодин, известный советский драматург (об этом в Америке уже знали из газет).
— Сколько вы заплатили за эту штуку? — вдруг спросил Погодин.
Хозяин дома, вероятно, ожидал чего угодно, только не этого вопроса. Он пожал плечами.
— Платил не я… жена. По-моему, тысячи полторы долларов.
— Пожалуй, автомобиль не стоил столько?
— Такой ничего не стоит… У жены есть свободные деньги, вот она и коллекционирует.
— Понятно, — сказал Погодин. — Вы же строите удобные для человека дома, вы не можете увлекаться таким искусством.
— Я не увлекаюсь, это жена, — уже виновато ответил Ньюмен.
— Жены — опасные люди, — сказал Погодин.
— Мистер Погодин, какое название вы дали бы этому произведению? — спросил один из гостей.
Погодин критически посмотрел на говорившего:
— Сазан на болоте.
— Что такое сазан?
— Рыба.
— Ах, рыба!.. Да, пожалуй, тут что-то есть.
Так автомобильный мотор получил наименование.
У нашего хозяина были в гостях дельцы, владельцы предприятий. Один из них, Бернард Джекобс, владел радиостанцией, специализировавшейся на музыкальных и литературных передачах.
— Мы передаем русскую музыку, — сказал он. — У нас ее любят.
— Какую музыку?
— Чайковского… — И наш собеседник запнулся.
— Напойте ему, иначе он не поймет, — шепнул мне Погодин.
Я напел Джекобсу несколько ставших знаменитыми в мире тактов…
— Шостакович… Седьмая симфония.
— А это? — Последовало еще несколько тактов.
— Римский-Корсаков. Ария Варяжского гостя.
Игра понравилась. В комнате зазвучало: «Эй, ухнем», «Полюшко», «Катюша», «Подмосковные вечера»…
Джекобс безошибочно угадывал мелодии. Потом вдруг поднялся.
— Я сделаю вам сюрприз. Хотите услышать сейчас по радио русские песни?
Кто мог отказаться от такого соблазна?
— Через десять минут мы включим радио, — сказал Джекобс, вернувшись в комнату после телефонного разговора.
И в самом деле, через десять минут комната наполнилась задорными голосами Ансамбля песни и пляски Советской Армии. «Калинка-малинка»… Затем зазвучала «Катюша», а закончилась эта передача какой-то несусветной клюквой, сделанной а-ля Лещенко. Но тем не менее обещание было выполнено.
— Вот тебе и калинка-малинка! — говорил Погодин, когда мы мчались вдоль темного озера Мичиган, возвращаясь в отель. — То сазан на болоте, а то калинка-малинка! Калинку-то они не для нас специально держали?
— Это стыдно! — воскликнул Погодин. — Это недостойно человека!
Восклицание это вырвалось у Николая Федоровича, когда мы забрели на эстрадное представление, где демонстрировались полуодетые дивы и со сцены в публику летела похабщина и порнография.
— Обладать такой высокой техникой, интересными и умными машинами и быть такими нищими духом!
Путешествие подходило к концу. Нагрузка, постоянный недосып, резкая смена температур давали себя знать. Николай Федорович устал, да и все мы тоже.
Тем не менее Погодин бодрился, хотя уже здесь он чувствовал недомогание. В Нью-Йорке и Вашингтоне стояла изнуряющая жара, здесь же, на берегу Тихого океана, было днем тепло, а к вечеру сыро и прохладно.
Недалеко от Сиэтла, в Портленде, когда-то приземлился Валерий Чкалов, перелетевший Северный полюс. Об этом здесь еще помнили. Нас встретили с любопытством. Отбоя не было от репортеров. На выставке за нами бродила стая кинооператоров хроники и телевидения. Они проникали всюду, даже в ресторан, ловя момент, когда ты отправляешь сандвич в рот. Это и смешило и раздражало Погодина. Отмахиваясь от них, он говорил:
— Да что вы в самом деле? Где вас этому обучали?
В вечерней газете на первой странице был напечатан огромный снимок, изображающий Погодина во время осмотра выставки. И подпись: «Знаменитый русский драматург».
Долго Николай Федорович стоял возле одного из экспонатов выставки. Это был большой макет, изображающий крестьянскую ферму в будущем. Авторы макета упрятали все сельские постройки в скалу.
Вокруг кипела жизнь, своя, непохожая на нашу, но жизнь, где люди радовались солнцу, музыке, свежему ветру, струящемуся от океана… А под стеклом виднелась картина, нарисованная мрачной прозорливостью ожидания ядерной войны.
— Какая гениальная предусмотрительность! — сказал грустно Погодин и отошел в сторону.
Над выставкой возвышалась гигантская башня, вершина которой представляла широкую, оборачивающуюся в течение дня площадку, над которой был расположен ресторан.
Нас пригласили подняться наверх и полюбоваться предвечерней панорамой Сиэтла.
Погодин отказался.
— Плохо переношу высоту, голова кружится. Поднимайтесь, а я отдохну.
Когда через час мы спустились на землю, то нашли Николая Федоровича сидящим на скамейке и что-то записывающим в блокнот.
— Так быстро? — сказал он, недовольный, что ему помешали. — Что у нас еще осталось?
— Есть художественная выставка.
— Идемте… Смотреть положено все, что тебе показывают.
Выставка как выставка. Никаких новостей. Так сказать, прикладная часть к технике. По одной картине Рембрандта, Рубенса, Гойи… И конечно, без счета абстракция на холсте и в глине. Может быть, мы и прошли бы так, не задерживаясь у полотен, если бы буквально уже у выхода не услышали звон. Мы оглянулись. Что бы это означало? Время было позднее — выставка закрывалась? Нет, как будто все в порядке. Одинокие посетители неторопливо передвигались у стен. Смотрители стояли на местах. Так, оглядываясь, мы незаметно остановились перед какой-то трудноописуемой фигурой, составленной из проволоки, железных стержней, каких-то привесок, тряпочек, висящих там и сям. Напротив конструкции стоял, добродушно улыбаясь, полный полисмен. И в это время стерженьки зашевелились, задвигались, зашелестели, и в зале раздался металлический звон.
Серьезно смотреть на это зрелище было невозможно. Мы стояли около фигуры и дружно смеялись. Глядя на нас, смеялся и полисмен.
— Это уже почище сазана на болоте, тут и сравнений не подыщешь, — сказал Погодин.
Мы вышли на улицу. Автобус опаздывал. Было прохладно. С океана дул холодный, пронизывающий ветер. По тротуару ходил мальчишка-газетчик, предлагая газету, на первой странице которой виднелась крупная фотография Погодина.
Согревшись в автобусе, мы снова стали наблюдать за маленькими домиками, возле которых кто поливал из лейки цветы, кто подрезал газоны. Путь от выставки до гостиницы был немалый. Погодин молчал, а потом, когда мы были близко возле нашего пристанища, задумчиво сказал:
— Вот посмотрели мы ярмарку… Действительно пестро, действительно интересно. Но как же вот живут в этих домиках? Чем живут? Что связывает этих людей друг с другом? Город разбогател во время войны. Это мы знаем. Разбогател на лесе, на пшенице… Тоже знаем… Но вот как живет один человек, который аккуратно по вечерам поливает два куста своих роз и подрезает крошечный газон? Как живет мальчишка, что продает газеты? Собирается ли он стать миллионером? Что он знает о нас? Нет, тут одним посещением не обойдешься…
В Сан-Франциско Погодин почувствовал себя неважно. Какая-то боль не давала ему покоя. Наши друзья из из института дружбы «США — СССР» вместе с Тамарой Мамедовой повезли его к врачу. Мы тревожно ждали их возвращения. Но Погодин вернулся веселый, нагруженный порошками и пилюлями.
— Все в порядке, старик, — сказал он мне. — Мы еще поживем.
Программа встреч в Сан-Франциско была снова большая. В Сан-Францисском колледже мы встретились с преподавателями литературы. Снова Николай Федорович набросился с жаром на тех, кто пытался доказать, что советские писатели вынуждены писать то, что им диктуют свыше.
— Я беспартийный писатель, — говорил он, — всю свою жизнь я писал то, что хотел. Я писал все: и политические пьесы и легкие комедии, писал пьесы о Ленине. Но я сам, поймите меня, всегда сам выбирал себе тему. Я написал пьесу об Эйнштейне… Может быть, я тоже получил директиву свыше? Или я ее получил отсюда, из Америки? У нас широко ставят пьесы американских драматургов. — Он вытащил список. — Вот они… Издают американских писателей, и старых и новых… Вот они… А у вас боятся… Да, да, боятся поставить какого-либо советского драматурга. Дальше Чехова не пошли… Да поставьте хоть комедию какую. Безыдейную… У нас и такие есть… Неужели вам не интересно знать, как мы живем?
В беседе принимали участие люди, половина из которых знала русский язык. Некоторые знали его с детства, некоторые его изучали.
Под страстным напором слов Погодина они замолкали и еще до перевода на английский язык сочувственно улыбались.
Потом все вышли на зеленую лужайку, чтобы сфотографироваться. Беседа длилась больше двух часов, но все были довольны и веселы. Улыбался и Погодин.
— Вот так-то, старик, — говорил он, похлопывая меня по плечу.
Один из молодых профессоров, преподающий современную американскую литературу и отвергающий старых американских писателей, вызвался показать нам город. Мы сели в открытую машину и понеслись по аккуратным улицам Сан-Франциско. Подъехали к гордости Калифорнии — Золотому мосту. Ярко светило солнце. Синие волны плескались о могучие устои моста. Мы вышли из машины. В стороне с удочками в руках сидели рыбаки. Погодин улыбнулся:
— Неистребимое племя. Там, где рыба, там и рыбаки.
— Может, хотите, переедем через мост? — спросил профессор.
— А разве можно?
— А почему же нельзя?
— Хорошо бы дожить, чтобы нигде человеку запретов не было, — обратился Погодин к профессору. — Как вы думаете?
Профессор был молодой и легко, не раздумывая, сказал:
— Я уверен, что наше поколение доживет до этой поры.
— Ваш оптимизм мне нравится. Здоровый оптимизм. Тогда, наверно, и наши пьесы в Америке играть будут.
— Вот этого гарантировать я вам не могу, — пошутил профессор.
Но Погодин шутку не принял:
— Будут, будут! От нас деваться некуда.
…На другой день мы покидали Сан-Франциско. Автобус мчался по горбатым улицам города. В одном месте Погодин ухватил меня за руку:
— Смотрите… Эх вы, фотоаппарат не приготовили.
Вдоль стены какого-то фабричного здания в очередь стояли люди в поношенной одежде. На лицах их было выражение ожидания. И без пояснений было ясно: это безработные…
…В Лос-Анджелесе нас предупредили: никаких особых встреч не будет. Запланированы только посещения частных домов.
— Можно ли побывать в Голливуде?
— К сожалению, невозможно. В субботу и воскресенье Голливуд закрыт, съемок нет.
Нет так нет… Мы колесили на автобусе по пустынному огромному городу. Побывали возле Голливуда, там, где на цементных плитах сделаны отпечатки рук и ступней знаменитых киноактеров Америки.
Погодина пригласил один из известных писателей. За мной приехал в отель Роман Финдинг, бизнесмен, предприниматель, оборудовавший в Москве несколько современных химчисток и прачечных. Сидя за рулем машины, он несся по Лос-Анджелесу и все время говорил по-русски…
Как привез, так и отвез меня обратно гостеприимный хозяин.
В гостинице я встретил хмурого Николая Федоровича.
— Ну как провели время? — спросил он меня.
— Хорошо. А вы?
— Вообще-то интересно… Но странный человек этот писатель… Едва мы с ним познакомились, он уже поторопился надписать мне фотографию… Как будто я барышня какая… А впрочем, кто их тут поймет?
Утром мы улетали домой. Все были оживлены и довольны. Погодин сказал мне:
— Садись рядом со мной. Путь далекий, поговорим, подведем итоги.
Перед самой посадкой в самолет нас попросили сфотографироваться.
— Чтобы знать, кто погиб, если исчезнем где-нибудь в океане, — мрачно пошутил Николай Федорович.
А потом был долгий полет над землей, над океаном. В самолете Николай Федорович снова занемог. Но держался. Посадка была в Гренландии. За красными горами не то уже село, не то поднималось солнце — трудно было понять. Дул холодный ветер. В маленьком аэропорту, выпив по чашечке кофе, мы бродили, рассматривая сувениры из кости, теплые меховые шапки и рукавицы. Потом были пересадки в Копенгагене и Стокгольме. Всего в воздухе мы были 23 часа. Но, странное дело, чем ближе мы подлетали к Москве, тем лучше себя чувствовал Погодин. Он шутил, ходил по самолету, обменивался адресами и телефонами с товарищами по туристской группе, так и забыв «подвести итоги». И только в Шереметьеве, уже обнимая меня на прощанье и весело махнув рукой ожидавшей его семье, он сказал мне:
— Хорошая поездка. Интересная. Мы еще слетаем с тобой разок в Америку.
Слетаем? Да вот не пришлось… Но так и остался в памяти большой гражданин нашей Родины, горячий, страстный, умный и насмешливый Николай Федорович Погодин, как будто только что вышедший из боя:
— Куда им тягаться с нами?! Мы сила!
Все уже кончалось, абсолютно все, наступал последний день Олимпийских игр — день финалов, день бурных страстей, радостей и страданий. Измученные переживаниями, наши сердца, да еще на такой солидной высоте, как 2240 метров, требовали духовной компенсации. Находясь в Мехико, мне, естественно, хотелось побывать у очень своеобразного художника, давнего друга нашей страны Давида Сикейроса. Но это оказалось не так просто. Сикейрос жил в это время в небольшом городке Куэрнавака, расположенном километрах в восьмидесяти от Мехико. Как и в каждом большом городе, художнику работать трудно, да еще такому известному и почитаемому, каким является Давид Сикейрос.
В таких случаях всегда борются два чувства: не мешать художнику, а с другой стороны, побывать у него, чтобы об этой встрече рассказать читателям.
В Мехико, во время Олимпийских игр, находилась киногруппа во главе с Василием Чичковым, писателем и журналистом, много лет своей жизни отдавшим Латинской Америке, изучению жизни ее народов. Он был хорошо знаком с Сикейросом еще в те годы, когда работал в Мексике специальным корреспондентом газеты «Правда». Кроме этого, он является автором впечатляющей картины о Мексике, которую, направляясь для съемки фильма о XIX Олимпийских играх, захватил с собой. Василий Чичков обещал «содействовать» нашей встрече.
Я сидел в огромном спортивном зале, где шло горячее соревнование наших и югославских баскетболистов, когда ко мне подошел один из наших журналистов и сказал, что Чичков просил, чтобы я немедленно приехал в советское посольство в Мехико, где в настоящее время находился Давид Сикейрос. Чичков показывал ему картину о Мексике. Я бы с удовольствием уехал: наши баскетболисты проигрывали, но, взглянув на часы, понял — ехать поздно, 10 часов вечера. До посольства около часа езды, улицы забиты автомашинами. Раньше одиннадцати не доберусь. С двойным чувством огорчения — наши проиграли — отправился я в обиталище журналистов — «виллу Пренсы», как по-испански называли дом, в котором жили журналисты в Мехико на Олимпийских играх.
Но утром настроение исправилось: я получил сообщение о том, что в субботу, накануне закрытия игр, Сикейрос приглашает нас к себе на обед.
Мы мчались по отличной дороге, ведущей в Куэрнавака. Сутолока олимпийской жизни не позволила раньше вырваться за пределы столицы, поэтому я жадно всматривался во все, что лежало по обе стороны дороги. Синие горы в легком тумане, долины справа от дороги. Небольшие бедные селения, табунки лошадей. В одном месте, возле отвесного ската, огороженного невысоким бетонным парапетом, Чичков остановил машину.
— Самое красивое место. Обычно здесь делают перекур.
Вместе с товарищами Чичкова, кинооператорами, мы вышли из машины. Место и в самом деле было привлекательным. Глубокая тишина висела над видневшейся внизу зеленой долиной.
— Здесь высота уже поменьше, чем в Мехико, — сказал Чичков, — а Куэрнавака еще ниже — полторы тысячи метров над уровнем моря. Там место вечной весны.
С этим мы и въехали в Куэрнавака. Мы медленно двигались по пустынным улочкам, где у заборов на тротуарах стояли под деревьями с яркими цветами оседланные лошади. Было тепло и пустынно. Изредка из раскрытых лавчонок, где над полками, набитыми всякой бакалеей, висели седла и уздечки, на нас глядели любопытные глаза.
Вскоре на небольшом взгорье мы увидели поднимающееся над высоким каменным забором огромное яркое панно. Это была вилла, а точнее, мастерская Сикейроса. Около ворот стояли две легковые автомашины. Потоптавшись в нерешительности у калитки, мы позвонили. Калитка открылась. Из нее выглянул привратник.
Чичков сказал ему несколько слов.
Привратник закрыл перед нами калитку, но вскоре вернулся и сказал:
— Проходите в сад и обождите. У маэстро гости.
— Наверно, журналисты… — решили мы. — Ему и здесь покоя не дают.
Мы прошли в сад. Небольшой, с цветущими кустами роз, зелеными газонами, ярко-синим бассейном. Был полдень. Солнце изрядно припекало. Кинооператоры деловито начали искать точки, откуда можно было снимать художника. Мы с Чичковым укрылись в беседке. Весело щебетали какие-то птички. Полчаса. Час. Сикейроса не было, Чичков поднялся и ушел в мастерскую. Вскоре он вернулся и сказал:
— У него французы, немцы, аргентинцы и бразильцы… Бесконечное интервью под палящим солнцем. Идемте, будем выручать нашего друга.
Мы оказались в большом дворе, с двух сторон которого поднимались огромные, мгновенно поражающие взгляд металлические панно. Мы уже слышали о работе, которую взял на себя Сикейрос, по оформлению зала Полифорума в строящейся в Мехико огромной гостинице. Часто, проезжая по вытянувшейся посредине города улице Инсурхентес, на одном из углов мы замечали часть этого панно, на том месте, где начали возводить стены отеля.
Теперь мы видели гиперболически увеличенные фигуры этой сложной, еще монтируемой композиции, возле которой стояли высокие леса. Во дворе работало не менее десятка электросварщиков, резчиков металла, монтажников и художников — подручных Сикейроса. Это не была обычная студия художника, а скорее монтажная мастерская, заполненная сталью, проволокой, листами железа, сотнями больших банок с краской, освещаемых голубыми огнями электросварки. Здесь каждый был занят своим делом. Все работали, не обращая внимания на художника, окруженного группой людей разного возраста. Журналист в сером костюме, словно экзаменуя Сикейроса, задавал ему на французском языке вопросы по поводу последних студенческих волнений, всколыхнувших всю страну перед Олимпийскими играми. Рядом стояли два литератора из ГДР, обращавшиеся к Сиксйросу с вопросами на испанском языке: они были участниками Интернациональных бригад в Испании. Хрупкая девушка с блокнотом в руках стенографировала ответы Сикейроса, а ее друг, совсем еще подросток, почти вплотную снимал каждый поворот головы художника… Сам Сикейрос как ни в чем не бывало стоял среди гостей в синей рубашке, в черных брюках, в шляпе с короткими полями и горячо отвечал на вопросы. Это тоже была работа.
Увидев нас, он, чуть раздвинув окружающих, потянулся к нам руками и, улыбаясь, по-русски произнес:
— Говорит товарищ Сикейрос! Красной Армии ура! Здравствуйте, товарищи.
Чичков сказал мне, что Сикейрос, будучи в Москве, запомнил эти русские слова и при встрече с советскими гостями всегда произносит их.
Наш приход все же сократил эту затянувшуюся пресс-конференцию. Француз и товарищи из ГДР попрощались я отправились к автомашинам. Но аргентинцы и бразильцы остались и пошли вслед за Сикейросом в сад, в беседку. Там они продолжали задавать свои вопросы. Девушка стенографировала, а юноша снимал каждый поворот головы художника. Но вдруг Сикейросу все это надоело.
Обращаясь к нам, он сказал:
— Куда-то исчезла Анжелика. Если она приедет, мы обязательно пообедаем.
Дотошные корреспонденты все не уходили.
Тогда Сикейрос сказал:
— Все… Все. На этом кончаем.
Юноша спрятал фотоаппарат, девушка со вздохом свернула тетрадь.
Мы остались одни в беседке. Я спросил:
— Неужели так каждый день?
— О, что вы, — ответил Сикейрос, — сегодня это ничтожно малое количество. Последний день Олимпийских игр, вероятно. Бывают дни, когда одновременно приезжает по нескольку автобусов… Человек по двести…
— По двести?!
— Да… Все хотят посмотреть на старого чудака, который никак не хочет угомониться… И все спрашивают, спрашивают…
— И вы отвечаете?
— Конечно… Пусть знают, что думает Сикейрос. Я привык к гостям… И к русским гостям. Я еще был знаком с вашим послом в Мексике, мадам Коллонтай… К сожалению, она не долго смогла жить у нас… Она плохо переносила высоту. К этому надо привыкнуть… Я встречал здесь вашего Маяковского. Он отлично себя чувствовал у нас… И мы очень дружили с Эйзенштейном. Он здесь работал, снимал фильм о Мексике.
В это время около беседки появилась немолодая женщина.
— Анжелика приехала… Я думаю, она накормит нас обедом. — Сикейрос обратился к ней:
— Все готово?
— Да, конечно.
— Прошу, товарищи.
Мы отправились в старый дом с толстыми стенами. В доме было прохладно. В столовой стоял простой, уже накрытый стол. В комнате появился юноша.
— Мой внук, Давид… Будет художником… Способный мальчик. Покажи, Давид, что ты сделал.
Давид принес небольшой холст, на котором был изображен горный пейзаж в сиренево-голубых тонах. Сикейрос придирчиво повертел его в руках, передал его мне.
— Правда, будет художником?
За обедом он вспоминал посещения Советского Союза. Вспоминал художников и скульпторов, с которыми встречался в Москве. Несколько раз повторил по-русски: «Говорит товарищ Сикейрос», — и весело смеялся. Видно было, что всеми делами в доме Сикейроса ведает его жена Анжелика. За всеми справками и подтверждениями он обращался к ней.
Нам очень хотелось вытащить Сикейроса к огромным панно и там, возле них, поговорить с ним. Мы знали, что он большой наш друг. Сердцем и словами высказывал и раньше, и в последнее время полную поддержку политике Советского Союза, споря с теми, кто вокруг событий в Чехословакии пытался сколотить антисоветскую платформу. Нам хотелось услышать, что сам Сикейрос думает о своей работе. Откровенно говоря, мы побаивались, что снова подкатит к дому Сикейроса машина, а то и несколько, и мы окончательно потеряем возможность побеседовать с художником. Впрочем, он и сам чувствовал, что мы приехали не для того, чтобы посидеть у художника за обеденным столом. Поблагодарив жену за вкусный обед, он повел нас через закрытые помещения студии. Коротко объясняя каждую деталь композиции, воспроизведенную на фотокопии, он снова привел нас во двор, где высились раскрашенные металлические конструкции. Двор был уже пуст. Его помощники ушли на обед. Мы остались лицом к лицу с трудно воспринимаемой композицией да еще целиком не смонтированной. Я спросил:
— Какая основная идея, мысль лежит в вашем труде?
— Революционная история борьбы народов Латинской Америки за свою свободу и независимость, — ответил Сикейрос — Видите фигуры? Они для вас живут порознь, а для меня они вместе… Вот этот негр, висящий на веревке, — это страшное преступление ку-клукс-клана… Уже мертвый, он обращается ко всем — так не только было, так еще расправляются с нами и сейчас… А вот мать с мертвым ребенком… Это голод… Это тоже в Латинской Америке — нищета, бедствия… Все это еще есть… Есть, но не должно быть. Художник не имеет права стоять в стороне от борьбы. Его искусство, если он в совершенстве владеет им, должно впечатлять людей, будить мысли и чувства на борьбу.
До встречи с Сикейросом мы уже немало побродили по картинным галереям и музеям Мехико. Особо большое впечатление произвело на нас народное искусство Мексики, бесчисленные фрески, изображение народных обычаев, праздников, трудовых процессов. При всей индивидуализации типов они все же были как бы обобщенными композиционной манерой многих безвестных художников. В самом Мехико существует огромный Антропологический музей с прекрасными экспозициями, дающими полное представление об истории страны, обычаях народов Мексики. Может быть, под влиянием всего виденного до встречи с Сикейросом у меня сложилось впечатление о том, что, несмотря на его редкую художническую индивидуальность, манеру творчества, которую вряд ли могут воспринять сторонники канонического реализма, все же глубинные истоки творчества Сикейроса, если можно так сказать, вытекают из народного мексиканского искусства. С некоторой тревогой я задал такой вопрос Сикейросу. Он ответил не сразу. Возможно, вопрос этот был неожиданным для такого большого художника. Сикейрос не торопился со мной соглашаться.
— Не думаю, чтобы это было непосредственное влияние… Народное творчество, как бы оно ни было привлекательно, все же остается безымянным, а значит, малоиндивидуальным… — Сикейрос на мгновение остановился, словно взвешивая каждое слово. — Впрочем, отрицать полностью не могу… Возможно… Главное же в том, чтобы чувствовать, чем живет твой народ… Я живу этим… И это как бы подсказывает мне и форму и содержание. Поэтому я каждый день взбираюсь на эту площадку. — Он показал на леса, придвинутые к краю композиции, туда, где из-за забора свесились во двор гроздья фантастически ярких цветов, растущих на каком-то неизвестном нам дереве. — Я хочу, чтобы то, что сделано мною, ежедневно напоминало людям, сидящим в зале Полифорума, о том, что народ еще беден, голоден… В этом зале будут выступать наши ансамбли, они будут петь песни, танцевать, но все должны знать, что жизнь — это не только танцы, что главное в жизни — борьба. — И тут Сикейрос снова улыбнулся.
Пора прощаться…
Кинооператоры за это время сделали несколько кадров, но для них это было явно недостаточно. Василий Чичков спросил Сикейроса, нельзя ли еще приехать, чтобы поснимать Сикейроса для нового фильма.
— В любой день, — сказал Сикейрос, — но лучше, когда кончатся Олимпийские игры, всем будет поспокойней.
— Тогда через три дня.
— Хорошо… Только я не имею прямого отношения к Олимпийским играм.
— Но вы имеете прямое отношение к Мексике.
— Имею, самое непосредственное.
Сикейрос протянул руку. Мы обнялись.
— До встречи в Москве, — сказал Сикейрос — Ждите меня весной.
— Будем ждать.
Мы пошли к воротам… И в это время подъехали две легковые автомашины. Из них выходили люди с фотоаппаратами.
— Опять к вам?
— Хорошо, что не автобусами, — сказал Сикейрос.
…Машина покатилась под горку. Замелькали маленькие дома, деревья с оранжевыми цветами, лавчонки, у которых стояли оседланные кони. Вскоре мы выехали на основную дорогу и помчались по направлению к Мехико.
Много хороших слов сказала за свою жизнь замечательная австралийская писательница Катарина Причард о земле, на которой она выросла и которая и поныне продолжает питать ее большой писательский талант, ее неиссякаемую человеческую молодость.
«Я всегда любила и люблю трудовой народ Австралии: люблю перекинуться словечком с погонщиками волов и лесорубами, со старателями, горняками, добывающими уголь и опалы, с рыбаками и ловцами жемчуга, с чернорабочими, бредущими по дорогам, скотоводами, гуртовщиками и сезонными работниками, фермерами и садоводами, учителями, жокеями и фабричными рабочими.
И, однако, в Австралии есть то, что я всегда глубоко ненавидела. Горько видеть безработных и их жен, живущих в лесах западных областей Австралии, в хижинах, которые они смастерили из мешковины и сучьев и которые не спасают женщин и детей от дождя, наталкиваться на заброшенные фермы и слышать повести о трагической борьбе за существование в сельских районах страны, наблюдать на золотых приисках за мужчинами, женщинами И их детьми, изнемогающими от зноя и пылевых ураганов в своих лачугах, знать, что в нашей богатой и прекрасной стране сотни австралийцев, молодых и старых, находятся на грани отчаяния из-за того, что не могут найти работы, или потому, что их заработной платы не хватает ни на то, чтобы прокормиться, ни на то, чтобы одеться…»
Можно было бы и не приводить столь большое публицистическое высказывание писательницы в короткой статье, если бы оно не раскрывало так хорошо мировоззрения Катарины Причард, признанного классика австралийской литературы.
Писательница восторженно встретила весть об Октябрьской революции в России и с первых дней создания Коммунистической партии Австралии стала ее активным членом, отдала свое сердце и свое творчество борьбе трудящихся за свободу. «Коммунизм, — писала она, — означал для меня открытие нового мира: мира с такой социальной системой, созданной организованным рабочим классом, при которой и его труд, и его умственные способности направлены на повышение благосостояния своей страны и своего народа».
Почти пять десятилетий работает Причард в литературе. Первый ее роман «Пионеры» вышел в 1915 году. С тех пор читатели всего мира имели возможность познакомиться с жизнью австралийского народа по ее книгам.
Пытливый талант писательницы мужал от книги к книге. Правда, ее первые романы «Черный опал», «Кунарду», «Цирк Хэксби» при всей их реалистичности и критической настроенности к существующему обществу еще несут на себе следы некоторой иллюзорности. Если герои первых романов Катарины Причард не делают попыток изменить условия тяжелой жизни, хотя и не могут принять ее, то герои последующих книг уже обретают счастье в борьбе за свои права.
Трудно сказать, каким персонажам можно отдать предпочтение в этих романах, но, пожалуй, один образ можно выделить как наиболее обаятельный, наделенный всеми человеческими качествами, ярко воплощающими черты австралийского трудового народа. Это — Салли Гауг. Тем, кто видел кипучий и вместе с тем простой характер австралийских женщин, этот образ станет особенно ясным и близким. Именно таковы современные женщины Австралии. Они вместе со своими мужьями и братьями ведут борьбу за счастье трудовых людей.
Старый золотоискатель Динни Квин так же, как и другие герои трилогии («Девяностые годы», «Золотые мили», «Крылатые семена»), всегда в борьбе. Он понимает, где правда, и знает, как за эту правду бороться. Как и всякое большое литературное произведение, трилогия рассказала о подлинных героях. Это уже люди новой формации, коммунисты. Так «крылатые семена» революционной борьбы переходят из поколения в поколение, рождая новых борцов за рабочее дело!
…В конце сентября этого года наша делегация Советского комитета защиты мира побывала в гостях у Катарины Причард. Целый день мы летели с востока на запад Австралии. Покинув Сидней утром, только к вечеру увидели под крылом самолета огни самого крупного на западном побережье города Перта. Первым теплом, которое мы ощутили в этом городе, было переданное нам секретарем Комитета мира, большим и энергичным человеком Джоном, приветствие Катарины Причард, написанное русскими печатными буквами.
На другой день мы отправились в гости к Причард.
В комнате горел камин. Потрескивали дрова, на потолке небольшой комнаты метались тени. Мы были не одни. Сюда же приехали и ее друзья. Один из них, рабочий, с веселыми искорками в глазах, спросил Причард:
— Я могу открыть тайну?
— Конечно, — сказала писательница. — Если не можешь ее удержать, открывай.
— Дело в том, что я один из героев романа «Крылатые семена». Катарина описала в нем мою жизнь. У меня были заблуждения. Я искал золото и думал, что вместе с ним найду свое счастье. Но золота я не нашел. А счастье нашел в борьбе. Я отказался от индивидуалистических заблуждений и пришел к коллективу… Много раз бывал в черных списках, не мог найти работу, но сейчас все уладилось. Я индустриальный рабочий — машинист на подъемном кране. Книга «Крылатые семена» — это мой паспорт.
— Вы не представляете, — сказала потом Причард, помолчав, — как мне дорог ваш приезд. Я очень люблю вашу страну. Я никогда не забуду мое путешествие в Россию. Это было в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Я была не только в Москве, была на Кубани… Помню один город, Армавир… Потом я выпустила в Австралии книгу «Подлинная Россия». Конечно, в моей стране не все были довольны этой книгой… — Причард улыбнулась. — Я подвергалась репрессиям. На квартире был обыск. Полиция унесла много книг, почти всю мою библиотеку, вплоть до Шекспира… Но дело было не в книгах… У меня изъяли очень ценный подарок, сделанный в Москве одним старым коммунистом. Он подарил мне кожаный футляр от партбилета, не сам партбилет, конечно, а футляр… На нем было вытиснено: ВКП(б). Вот этот футляр и забрали… А меня объявили агентом Коминтерна. Мне пришлось затратить много усилий, чтобы получить обратно подарок.
Причард поднялась, ушла в другую комнату и вскоре вернулась, держа на ладони старый, потертый футляр:
— Теперь он снова со мной, этот подарок.
Вместе с Причард мы прошли в соседнюю комнату, в которой стоял стол, а над ним в простых рамках портреты Ленина и Горького.
— Вы здесь работаете?
— Нет… Обычно я пишу в саду… Я бы показала вам мой столик в саду, но сейчас темно.
Мы понимали, что утомили писательницу. Но Причард нас не отпускала:
— Мне так хотелось бы еще побывать в Москве. Но, к сожалению, боюсь летать… Не позволяет сердце… Я не могу теперь добраться самолетом даже в Сидней и Мельбурн. Поэтому передайте, пожалуйста, приветы Москве, всему советскому народу, всем моим читателям. Я очень ценю все, что вы делаете. Советский Союз делает огромное дело. И это надо больше разъяснять. Это поворачивает людей к правде…
С полным правом мы можем назвать Катарину Сусанну Причард великой австралийской писательницей. Восемьдесят лет ее жизни отданы служению своему народу, борьбе за светлые идеалы. И в день славного юбилея нам хочется через моря и океаны, туда, на западное побережье Австралии, в тихий домик предместья города Перта, послать наши сердечные поздравления и пожелания здоровья Катарине Сусанне Причард.
Дорога… Опять дорога… Но как изменилось содержание этого слова. Мы стали любое наше путешествие самолетом называть «дорогой», не решаясь назвать его «полетом». Слишком высокое содержание в слове «полет». У нас уже выработалось суровое недоверие к путевым очеркам, рассказывающим о зарубежных странах. Не раз мне приходилось сталкиваться с негодованием милых и добрых людей, которым мы в редакции возвращали «дорожные записки» со словами:
— Это мы уже читали.
— Как читали? Я ни в одной другой редакции не был. Написал — и прямо к вам.
— Читали в путеводителях и многих дорожных записках, составленных по этим путеводителям.
— Это же не грех.
— Каждое повторение — грех. Читатели этого не любят…
И в самом деле, читатели не любят повторения. Что же делать в таком случае, когда ты попадешь в путешествие по старым, тысяча лет изъезженным другими путниками местам, и видишь что-то такое, что тебя поразило, а иной раз потрясло, вывернуло душу наизнанку? Молчать? Или все же попытаться сообщить свои наблюдения читателям, большинство из которых не видели всего того, что увидел ты? Мне кажется, последнее будет правильно. Но только без путеводителей. Без справок, почерпнутых из многих популярных и не очень популярных изданий, которые тем и хороши, что малочитаемы и поэтому являются бесценным кладом для авторов, открывающих уже давно открытое.
Итак, путешествие без путеводителя. Мы летели на Олимпийские игры по маршруту Москва — Амстердам — Брюссель — Нью-Йорк — Мехико.
Как летели и что мы видели из окна самолета, не имеет особого значения. Запомнится, пожалуй, самый короткий в моей жизни перегон самолетом из чистенького, вылизанного амстердамского авиапорта до Брюсселя. Полет длился восемнадцать минут. ТУ-104 летел без особого набора высоты, и я вспомнил давние путешествия на телеге по сухой, в колдобинах, сельской дороге, когда под тобой гремят колеса и телега прыгает во все стороны. Полет на расстояние в одну сигарету.
Мне не пришлось раньше бывать в Брюсселе. Только однажды, летя из Лондона, просидел я в маленьком брюссельском аэропорту из-за неисправности самолета. Но это было давно, лет десять назад. Теперь здание большое, вполне респектабельное, нисколько не отстающее по своим габаритам от аэропортов солидных европейских стран. К сожалению, я и несколько наших товарищей оказались без бельгийских виз и застряли здесь. Мои товарищи журналисты отправились в город, а мы остались коротать время, наблюдая, как бродят стайками по просторам огромного пассажирского зала американские летчики. Тогда-то и вспомнилось, что в Брюсселе находится штаб-квартира НАТО.
Я уже думал, что не придется посмотреть Брюссель. Но нам все-таки повезло. Симпатичная девушка-гид, представительница авиакомпании «Сабена», принесла паспорта, вручила билеты для проезда в электропоезде до центра Брюсселя, где мы должны были попасть с поезда в руки чиновников «Сабены».
Так мы оказались путниками, въезжавшими в Брюссель с окраины. Как известно, окраины любого большого города малопривлекательны. Здесь никаких новостей в этом смысле не было. В конце концов мы оказались в центре Брюсселя и «воссоединились» в отеле «Метрополь» со всей нашей группой. До отлета оставалось еще много времени. Не сидеть же в сыром темноватом номере отеля?! Мы отправились бродить по городу. Конечно, яркие витрины, пестрая реклама. Зазывалы возле ресторанов. Мы остановились возле одного из кинотеатров. Шла картина «Ложе сатаны». Заманчивое название. Почему бы и не посмотреть, что смотрят на своих экранах жители Брюсселя? Женщина с усталым бледным лицом проводила нас на места. Началась картина. Пошли кадры, показывающие полуобнаженную женщину, распятую на бильярдном столе. Итак, фильм о бильярдистах? Нет, бильярд на экране больше не возникал. Возникли темные улицы Нью-Йорка. Какие-то дома, ободранные квартиры. А затем на протяжении всей картины, из части в часть, кочевали садисты, трое мужчин и ни в чем не уступающая им женщина. Мужчин садисты не трогали. Они появлялись возле квартир и особняков, неслышно вскрывали окна или двери, а если это было невозможно, вызывали женщину из дома, срывали с нее одежду, прижигали ее сигаретами, и сначала три звероподобных, одурманенных то ли алкоголем, то ли наркотиками бандита, а затем и их напарница измывались над обнаженной женщиной. Покончив с одной жертвой, находили другую, и все начиналось сызнова…
Смотреть на все это было противно, но мы все же досмотрели до тех пор, пока одна из жертв вырвалась из рук насильников и, поскольку все бандиты оказались рассредоточенными по парку, выхватив у одного из них пистолет, уложила всех четырех. В картине были еще и другие «ответвления», но они уже не столь существенны, чтобы их вспоминать. Когда на экране замелькали титры второй картины «Все мои мужчины» — история одной проститутки, — мы поднялись и вышли подышать свежим брюссельским воздухом. Не хочется быть предвзятым, но странное ощущение испытываешь на улицах этих городов, где все мелькает, воет и кричит. Только воздух там был действительно свежий… Еще оставалось время до отхода автобуса в аэропорт. Мы отправились побродить по площади, на которой был расположен отель «Метрополь». Где-то на краю площади вышли к переулку. Пройдя несколько домов, остановились потрясенные. За большой витриной, лицом к стеклу, освещенная розово-синим светом, сидела густо накрашенная женщина. Она читала газету. В окне виднелась мебель — столик, кресла… Наискосок такая же витрина, зеленый свет, мебель и сидящая лицом к стеклу женщина. Она что-то вязала. Через дом — снова за витриной — в золотисто-рыжем свете покрытая красной шалью женщина. Витрины, за которыми сидели женщины, напоминали стекла аквариумов, за которыми плавали большие разноцветные рыбы, тупо смотревшие сквозь стекла на тех, кто был на улице.
Было страшно смотреть на фарисейско-изуверское видение общества, где проституция якобы запрещена, но стоит нажать кнопку звонка или потянуть ручку колокольчика, как откроется дверь, и через пять минут свет в аквариуме будет погашен.
Что-то подобное я видел в других странах. О том, что такое есть и в Бельгии, слышал, но, честно говоря, не очень верил, все же просвещенная европейская страна! Но вот увидел. Мы вернулись на площадь. Там по-прежнему сверкали витрины закрытых магазинов, на которых были разложены туфли, перчатки, мужские трости, дамское белье, печенье, шоколад… Возле каждого товара лежала табличка с ценой. Витрины в переулке отличались от других только тем, что цены на них не были выставлены.
От Брюсселя до Нью-Йорка мы летели в полной темноте. Летели все время в ночь. Измученный многослойным недосыпом, дальней дорогой, невольно вспоминая более просторные места в нашем советском самолете, я проспал почти весь полет. На моих часах было еще московское время. На них значилось десять утра. В Нью-Йорке было два часа ночи. Откровенно говоря, думалось, что здесь, в аэропорту Кеннеди, можно будет отдохнуть от темноты и скученности. Но ожидания не оправдались. По темному аэродрому нас повели какими-то задними ходами в здание, через узкую дверь впустили в неприбранный, захламленный зал. Пустой, без кресел и диванов, с багажными стойками, на которых лежали кипы квитанций. У стены стоял запыленный американский флаг, сбоку которого висел пожелтевший портрет Джонсона. Как-то дико и странно было видеть все это в таком первоклассном аэропорту. Пренебрежение, то ли случайное, то ли продуманное, чувствовалось к транзитным пассажирам, проделавшим такой длинный путь. Человек двести самых разных национальностей тревожно предъявляли посадочные карты. Несколько уборщиков-негров и пуэрториканцев — сонными глазами смотрели на нас. Белых здесь не было. Белые ночью не работали. Работа по уборке помещения была не для них. Так мы протоптались часа полтора в душном, прокуренном, темном помещении. Потом появился молодой человек в форменной фуражке и объявил, что можно идти на посадку. Вдруг лицо его посветлело. Он увидел среди других космонавта Германа Титова, летевшего с женой по приглашению олимпийского комитета этим же самолетом в Мехико. Он подошел к Титову, вынул записную книжку, выхватив ручку и протянул их Титову:
— Автограф, мистер Титов! Титов расписался.
Нас заторопили. И снова темными коридорами, где плавал неживой запах, мы зашагали к самолету. Вдали угадывались огни спящего Нью-Йорка. Они тускло расплывались в ночной темноте. Было пустынно и до странности тихо на этом вечно гудящем аэродроме, которому дали имя Кеннеди. И вдруг перед моими глазами вспыхнули кадры из дикого фильма «Ложе сатаны», который мы смотрели каких-нибудь двенадцать часов назад во внешне благопристойном европейском городе Брюсселе, где по улицам и площадям в такой же темноте бродят солдаты и офицеры с нью-йоркской пропиской.
О том, что было в Мехико во время Олимпийских игр, мы уже писали. Писали тревожно, радостно, по-всякому, — в зависимости от того, как обстояли наши дела на спортивных площадках. Писали мы и о том, чем и как жила Мексика. Времени на различные зрелищные отвлечения у нас почти не оставалось. И тем не менее… Тем не менее что-то доносилось и к нам. Один из журналистов, приехавший в Мехико с группой наших борцов много раньше нас, сказал:
— Советую посмотреть американский фильм «Рожденные, чтобы исчезнуть».
— Хороший?
— Не то определение… Но посмотреть стоит…
— Действие происходит в Нью-Йорке?
— По-моему, на побережье Тихого океана.
— А что там?
— Что я вам буду объяснять… Посмотрите сами. Для этого случая нашлось и время. Определив по газете, в каком кинотеатре демонстрируется фильм, мы попросили нашего молодого друга мексиканца Хавейра Надера, студента, на время Олимпийских игр согласившегося поработать шофером на арендованной нами машине, доставить нас к кинотеатру. Хавейр уже посмотрел эту картину. Мы спросили его мнение. Он пожал плечами.
— Для нас это явление не характерно. У нас так не бывает… Но, к сожалению, в Мехико часто показывают такие американские фильмы… Слишком часто… Молодые люди их охотно смотрят.
— О чем фильм?
Хавейр снова пожал плечами.
— Убийства… Насилия…
Я подумал: еще одно «Ложе сатаны». Но это было далеко не то.
Сюжет фильма не сложен. Небольшой городок на побережье Тихого океана. Яркий солнечный день. Гуляют горожане. Среди них стайка юных девушек… Вдруг слышен мотоциклетный гром. На площади на мотоциклах появляется десяток обросших, всклокоченных парней, среди которых и юноши не первой молодости. Они нагло разглядывают девушек. Горожане жмутся к стенам. Боятся. Какой-то молодой человек не уступил бандитам дорогу. Его начинают избивать. На экране все происходит натурально. Кровь, плевки, развороченные скулы — во все возможности цветного кинематографа. Никто не вступается за избиваемого. Нет полиции. Ее нет на протяжении всего фильма. В лучшем случае она появляется уже после того, как преступление совершено. На горизонте возникает фигура моторизованного ковбоя. В обыкновенных джинсах. В простой клетчатой рубашке. В обыкновенном сомбреро. Он один, собственно, и становится противоборствующей силой, храбрецом-одиночкой.
А в это время по красивой дороге вдоль океана, тоже на мотоцикле, мчится само олицетворение красоты и непорочности — юная девушка, по жаркой погоде соответственно и одетая… Во всяком случае, одетая так, чтобы зажечь вожака банды… Дальше и начинаются главные события фильма. Девушка попадает в руки моторизованных бандитов. Ее привозят в их вертеп, где идет пьянка, насилие, бог знает что… Но ей все же удается обмануть бандитов и удрать. За ней гонятся… Ее почти настигают. Она стучит в закрытые двери домов, но двери не открываются… Люди боятся. Девушка снова в руках бандитов. Насилие на экране воспроизводится весьма натурально. Героиня в больнице… Бандиты насилуют других девушек… Одна из них сходит с ума… Дикий натурализм, зверство и садизм кадр за кадром возникают на экране… Нет нужды подробно воспроизводить весь сюжет картины. Герой-одиночка борется с бандитами, убивает главаря… Снова насилия. Кровь, разбитые лица, лужи крови, обнаженные тела девушек, побоища… Чего только нет! Безысходность. Все топчется: молодость, красота, сама жизнь… Люди появляются на свет для того, чтобы исчезнуть. Никакого проблеска… И все это среди красот южной природы, ярких цветов и синих далей! Жуть. Тьма!
Неужели так и в самом деле живет Америка? Та Америка, которая Соединенные Штаты? Или это все для устрашения? Для того, чтобы внушить юношам и девушкам мысль о том, что жизнь их не стоит ломаного гроша?! Но ведь это не только для самой Америки. Эти фильмы, как змеи, расползаются по всему миру. Они будят в человеке не только страх, но и звериные инстинкты. Мерзость!
Молча мы вышли из кинотеатра. Рядом с нами молча выходили мексиканские юноши и девушки. Те самые молодые люди, которые так темпераментно разговаривали возле театра до начала сеанса.
Несколько лет назад, в последний год жизни Николая Федоровича Погодина, уже в конце нашей поездки по Соединенным Штатам оказались мы с ним в Лос-Анджелесе. Погодин очень хотел посмотреть Голливуд, побеседовать с актерами и режиссерами. Были праздничные дни, и в Голливуд мы не смогли попасть. Но встреча с кинодеятелями все же состоялась в доме одного из кинорежиссеров. Хозяин и все, кто был тогда в том доме, дружески отнеслись к нам. Много расспрашивали о советском кинематографе, о знаменитых наших актерах, вспоминали Эйзенштейна, Григория Александрова, Александра Довженко, Любовь Орлову… Они знали лучшие наши фильмы. Николай Федорович был в хорошем настроении, отвечал на вопросы весело и остроумно. Я сидел рядом с печальной, еще не старой женщиной, говорившей на русском языке. Среди веселья и оживления, царивших в тот вечер, она выглядела странно.
— Мы живем в каком-то кошмарном сне, — говорила она. — Дети наши ни во что не верят, ни о какой морали не может быть и речи. В тринадцать — четырнадцать лет наши дочери уже знают все… Остановить мы их уже не можем. Тех, кто пытается как-то остановить все это, не слушают, на них смотрят, как на сумасшедших… И самое страшное, что вот эти люди, которые сидят вокруг нас, эти люди и делают все, чтобы все так было… Деньги, коммерция, бизнес — остальное не имеет значения… У меня дочь, ей семнадцать лет, мне страшно на нее смотреть… Что с ней будет? Что будет с нашим обществом?
Возвращаясь в отель, мы с Погодиным обменивались впечатлениями.
— Чудны́е люди, — говорил Погодин, — такие отзывчивые, гостеприимные, но удивительно странные… Реклама, успех, бизнес… Как будто ничего другого нет на свете… Нет, милый друг, скорее, скорее домой, к нашим спорам, но своим, без всего этого… Больные какие-то они…
Встречу на берегу Тихого океана в доме американского кинорежиссера я запомнил, а особенно надсадный разговор с неизвестной мне женщиной, как-то по-детски открывшей душу. С тех пор я не был в Соединенных Штатах. Теперь мне снова предстояло побывать в Нью-Йорке…
Совсем недавно редакцию «Огонька» посетил американский художник Антон Рефрежье. Мы напечатали четыре полосы репродукций его картин. Наши читатели тепло приняли эту публикацию.
— Просто хотел познакомиться с вами, — сказал Рефрежье. — Я был очень обрадован, что советский журнал опубликовал мои картины. Я получил десять экземпляров журнала и подарил своим друзьям. Подарил журнал и Рокуэллу Кенту, он мой друг и большой друг советского народа. Репродукции его картин вы также печатали.
Естественно, мы были также рады тому, что большой американский художник по собственной инициативе посетил наш журнал. Он собирался в канун этого года побывать в гостях у Рокуэлла Кента. Мы попросили Антона Рефрежье передать нашему старому другу новогодний привет и поздравления.
Во время беседы я сказал, что совсем недавно побывал в Нью-Йорке.
— Какие впечатления вы вывезли на этот раз? — спросил меня Рефрежье.
Я ответил, что впечатления я «вывез» самые тяжелые.
— Да-а… — задумчиво сказал Рефрежье. — Все это так… Но вы, к сожалению, не повидались с людьми, которые в тяжелых условиях ведут борьбу за то, чтобы оздоровить американское общество. У вас в Америке много настоящих друзей.
— Согласен с вами. Со многими мы знакомы и дружим с ними… И никоим образом не соединяем их со всем, что нещадно позорит Америку. Мы с уважением относимся ко многим и многим американцам. Знаем их нелегкую жизнь. Знаем, как им трудно жить в атмосфере угроз и беззакония… Но от правды никуда не уйдешь. С нового года мы начали печатать в журнале повесть американского писателя Патрика Квентина «Дело по обвинению…». Это не о Бродвее, не о том, что я видел своими глазами, но это нисколько не меньше. Квентин лучше знает общество, в котором он живет. Если хотите, повесть его — своеобразные свидетельские показания… И нам хочется, чтобы наши читатели познакомились с американской действительностью, с «прелестями» американского образа жизни.
На этом мы расстались с нашим другом, договорившись, что в 1969 году мы опубликуем в журнале его новые произведения.
Сейчас, заканчивая эти записки, я перебираю в памяти виденное мною на экране и в жизни. И все не уходит мысль: каким же должно быть бесчеловечным общество, все те, кто вершит судьбы миллионов людей, если они, его лидеры, так безжалостно растлевают души юношей и девушек, морально готовя их к заранее спланированному исчезновению с лица земли? К исчезновению любым способом — от пули, полученной на своей или на чужой земле. Пропаганда порнографии, садизма, морального изуверства — все прикрывается пресловутой «свободой печати». Я вспоминаю несчастных, именно несчастных, хиппи на Гринвич-Вилледж, запуганных, затоптанных американским образом жизни. Вспоминаю и тех, кто покинул американскую армию, не желая ни отдавать бесцельно свою жизнь, ни уничтожать другие жизни ни во Вьетнаме, ни в каких других местах нашей планеты. Да, в Соединенных Штатах есть борцы, есть силы сопротивления, сражающиеся за подлинную Америку, за то, чтобы американцы не опускали стыдливо свой взор, когда люди разных народов гневно говорят о реакционной стране — Соединенных Штатах Америки. Они видят страшные язвы больной Америки. Они стараются делать все возможное, чтобы их родина была другой. Но не надо думать, что все это изменится только от добрых намерений даже самых хороших людей. Самое главное, самое гнусное — все подбирается в бездонную кошелку антикоммунистической пропаганды.
И все же ход человеческой истории, ее развитие таково, что люди нашей земли все более объединяются для того, чтобы миллионы юношей и девушек в конце концов обрели уверенность в своем будущем.
Человек рождается не для того, чтобы исчезнуть, а для того, чтобы жить полнокровно, творчески, принося радость и себе, и другим на всей земле.
Летним тихим вечером мы уезжали из Парижа. Вагон еще дышал дневным теплом. Поезд тронулся. Париж замигал переливчатыми огнями…
За полночь я проснулся от неожиданной тишины. Поезд стоял. За окнами вагона кто-то переговаривался. Случайно я прикоснулся к стенке — она была холодна. Я вышел в коридор и поднял занавеску. В глаза ударил желтый чуть рассеянный свет электрических ламп. Какие-то смутные очертания построек и зданий в темноте ночи. Уже позже я узнал, что яркий желтый свет нужен для того, чтобы в туманы — а их здесь, особенно зимой и осенью, бывает немало — можно было что-то увидеть. Обыкновенный свет не пробивает туман, вязнет в нем. Я пытался что-то различить, разглядеть — ведь здесь мы покидали Францию — и не смог.
Рассеянные пучки желтого света. Постукивание молоточков по осям колес… Потом вдруг поезд дернулся и медленно пошел. Поезд въезжал на паром, который должен был переправить нас через Ла-Манш. Послышались отрывистые слова, снова постукивание молоточками, тихий, протяжный скрежет железа. Люди работали.
И вот снова за окном вагона утро. Голубоватые воды Ла-Манша. На берегу пролива уже какие-то иные, чем во Франции, кирпичные домики с черепичными крышами. Проносятся мимо луга и поля. На лугах тяжелые овцы. Много пестрых коров. В крестьянских дворах высокие кирпичные башни для хмеля, похожие на силосные. Здесь же, рядом, и плантации хмеля.
Маленькие, с очень длинными перронами станции. Они безлюдны — сегодня воскресный день. Изредка взгляд на быстром ходу выхватит скучающего железнодорожника — и все. Вдоль дорог и на станциях множество рекламных плакатов. Время близится к девяти утра. Скоро Лондон.
Начинаются предместья столицы Англии. Двухэтажные дома рабочих окраин с тесными дворами. Рабочие поселки вдруг сменяются красивыми особняками с чугунными фигурными решетками ограды, с гофрированными дверями гаражей… Вот уже и сам Лондон. Накрапывает мелкий дождик. Небо все в низко плывущих тучах…
Встречающих поезд довольно много. Женщины с цветами, в пестрых непромокаемых плащах. Напротив вагона стоит человек в клетчатом пиджаке, с острыми рыжими усиками. Он внимательно смотрит на то, как носильщик через окно опускает наши чемоданы на высокий перрон. Через узкую дверь, над которой висит надпись: «Для иммигрантов», входим в здание вокзала. В небольшой комнате за высокой покатой конторкой стоит молодой чиновник. К нему небольшая очередь «иммигрантов». Пристраиваемся и мы… Вскоре появляется и человек в клетчатом пиджаке, которого мы видели на перроне.
Нам задают вопросы:
— Кто такие?
Отвечаем:
— Журналисты.
— Зачем приехали?
— Посмотреть Англию и рассказать о своих впечатлениях в советских журналах и газетах.
— На какой срок?
— На два месяца.
— Просим вас не задерживаться сверх этого срока, — говорит молодой человек, вертя наши паспорта в руках.
Он с трудом произносит русские фамилии, пристально смотрит на нас, сверяя фотографии и приметы, указанные в паспортах: глаза, цвет волос, рост…
В следующем помещении высокий, грузный таможенник, словно лошадей по бокам, похлопывает наши чемоданы и спрашивает:
— Водки нет? Папирос нет?
Содержимое наших чемоданов он не смотрит. И вот мы уже катим по немноголюдному в праздник Лондону. Останавливаемся по соседству с Гайд-парком, в «Палас-отеле» на Бейсуотер-род.
Лондон — один из красивейших городов мира. Старинная архитектура, набережные Темзы, строгие мосты. Можно часами любоваться на Трафальгарской площади голубями, доверчиво слетающими вам на плечи. Самое хорошее впечатление оставляют лондонские парки. Много красивых памятников. Особенно много памятников военным, Да это и понятно — Великобритания вела в прошлом немало завоевательных войн.
Лондон — город концентрированной промышленности, с широко развитым, удобным для жителей транспортом. Шумный в центре — на Риджент-стрит, на Оксфорд-стрит, — город тих и спокоен в сотнях кварталов, где стоят похожие друг на друга двух-, трех- и четырехэтажные дома. Они настолько похожи друг на друга — узкие, построенные на миниатюрной площадке земли, — что окрашивают их, как правило, в разные тона, чтобы, как говорят сами англичане, «не заблудиться».
В центральной части Лондона, в районе Вестминстера, больше всего замечательных архитектурных памятников старины: здесь высится Вестминстерское аббатство, здесь здание парламента и знаменитые часы с острыми золотыми стрелками. На Даунинг-стрит, неподалеку от Трафальгарской площади, небольшой дом премьер-министра. В районе мрачноватых официальных зданий министерств не так уж много гуляющей публики. Этим улицам лондонцы предпочитают парки или шумную, фантасмагорическую в вечернее время улицу Пиккадилли: тут всегда можно видеть скопище иностранцев, приехавших в Лондон повеселиться, развлечься. Здесь самые дорогие кинотеатры, ночные рестораны. Сейчас Пиккадилли — центр притяжения для американской военщины, главным образом летчиков. Так как в военной форме они слишком уж заметны, был отдан приказ появляться на улицах в гражданской одежде. Это не значит, конечно, что совсем не увидишь военных. Среди англичан и шотландцев в пестрых клетчатых юбках довольно часто мелькают военные в серой форме, на петлицах которой тускло поблескивают буквы «US». Впрочем, и без формы можно распознать на Пиккадилли стоящих группами по три-четыре человека американских летчиков в голубых брюках, синих легких пиджаках, белых рубашках, на которых яркими пятнами распластались галстуки невероятной пестроты. Они ходят по Пиккадилли, весьма откровенно разглядывая женщин и девушек. Кутежи составляют их главное занятие в эти вечерние и ночные часы.
Лондон такой огромный город, что трудно охватить его сразу. Первые дни мы бродили по улицам, впитывая в себя разнообразные впечатления. Много раз мы возвращались на Трафальгарскую площадь. Здесь всегда людно. Возле огромного бассейна с фонтанами, с дном, облицованным голубовато-зеленой красивой плиткой, отчего и струи воды кажутся ярко-голубого цвета, можно увидеть и школьниц в удобной светло-зеленой форме, и морячка со своей подружкой, обязательно в обнимку — так уж принято, и безработного, с безразличным видом смотрящего на воду. Иногда к фонтанам завернет человек, которого называют «сандвич». На торговых улицах много таких «сандвичей». Закован человек, как в панцирь, в щиты, на которых рекламируются плащи, туфли и прочее… Сам он в плохонькой одежде, в стоптанных башмаках. За несколько шиллингов он бродит по Лондону целый день. В тихую погоду еще ничего; когда же подует ветер, полуголодному человеку трудно ходить. Такая реклама — плохой парус для жизни человека.
На Трафальгарскую площадь окнами выходит здание Национальной картинной галереи. А под окнами ползают два человека. Это уличные художники. Цветными мелками они рисуют на тротуаре. Рядом с ними лежат шляпы, не густо наполненные мелкими монетами. В Англии существует закон, запрещающий нищенство. Человек должен работать. Художники «работают»…
Один из них черными, белыми и коричневыми мелками рисует собачьи головы. Профили догов, гончих собак смотрят на вас с тротуара.
Другой художник — пейзажист. У него синие, зеленые, розовые мелки. Он рисует гору, поросшую лесом. Под горой красный с черным замок. Лицо у художника тоже медно-красное, обветренное. Руки от постоянного ползания по тротуару грязные, почти черные, и все же на рубашке, потерявшей цвет, завязан вытертый, замасленный галстук. Мы разговорились, спросили, откуда он.
— Из этого графства, — показывает он на нарисованный им замок. — А на эту гору я взбирался ребенком… Конечно, я предпочел бы работать на холсте, но для покупки холста у меня нет денег… Да и трудно продать картину!
Один знакомый лондонец в ответ на мои взволнованные слова как-то спросил:
— Неужели и вы собираетесь в своих записках писать о них?
— Конечно!
— Напрасно.
— Почему?
— Уже многие писали… И потом, англичане просто не любят, когда об этом пишут.
— Но почему же это существует?
— Каждая страна живет по-своему… У каждого народа свои порядки.
— Я не собираюсь критиковать порядки. Я расскажу нашим читателям только то, что видел.
Разговор происходил в воскресный день в самой деловой части Лондона — в Сити. Здесь помещаются конторы трестов, банков, компаний. В рабочие дни эти узкие улицы кишмя кишат деловым людом. В воскресный же день они пустынны. Только несколько благообразных джентльменов неторопливо брели по направлению к собору св. Павла.
Проходя мимо одной из редакций на Флит-стрит, мой знакомый сказал:
— Тяжела у нас профессия журналиста. Все время им приходится писать неправду. Я как-то напустился на одного: «Как вам не стыдно! Ведь не было того, что вы написали!» Он даже не отвел глаз в сторону. «Да, не было. А попробуй напиши другое — не будут печатать… А у меня семья, я могу потерять работу». И он прав, конечно…
— Как так прав?
— В том смысле, что он действительно может потерять работу…
Я сказал, что меня удивляет та несусветная чушь, которая печатается подчас в некоторых английских газетах о Советском Союзе, и в частности о советской литературе и советских писателях.
— А что же, вы хотели бы иного?
— Конечно. Хочу правды, объективности.
Мой спутник засмеялся:
— Вы наивный человек. Разве они допустят?
— Кто они?
— Они. — Он указал в сторону Сити.
Во время войны Лондон подвергался зверским бомбардировкам гитлеровской авиации. Сюда же с бессмысленной жестокостью фашисты направляли свои ФАУ. Много было разрушено домов, тысячи людей погибли под обломками зданий. Особенно много развалин здесь, в районе Сити. Идешь — и видишь обожженную, еще не отшлифованную временем стену, лестницы, никуда не ведущие, оскалы пустых дверей и окон. Неподалеку от собора св. Павла какое-то разрушенное здание, поросшее травой. Колышутся под ветерком уже успевшие вырасти после войны деревца. На черном щите белыми буквами надпись, сообщающая прохожим о том, что здесь когда-то была школа. Часть разрушенных зданий прикрыта многометровой рекламой. Кое-где дома строятся, но все же еще много, очень много развалин в Лондоне. Я спросил своего спутника, почему при отличной строительной технике так медленно застраиваются пустыри.
— Разве дело в технике? Участки с развалинами, как правило, принадлежат частным лицам. В одних случаях их не продают — собственность! В других — готовы продать, но нет покупателей. Некоторые владельцы таких участков еще тешат себя мыслью о лучших временах, когда они сумеют подняться вместе со своими зданиями. А некоторые просто перепуганы…
— Чем же?
— Атомной истерией.
Мы зашли в кинотеатр. Шла пустенькая американская комедия. В зале сидели и американцы. Они гоготали во все горло, хватали за бока продавщицу мороженого. Сидящие вокруг англичане отворачивались. Когда замелькали кадры кинохроники, достоинство которой, кстати, в том, что она появляется буквально через день-два после того, как снята, американцы притихли. На экране мы увидели американский авианосец, на котором происходил пожар. Отрывистый голос диктора сообщал о том, что около двухсот американских солдат погибли или оказались тяжело раненными. Зал в молчании смотрел, как санитары проносят на носилках обезображенные тела моряков. Затем появились кадры, показывающие какое-то ультрасовременное спортивное состязание: борьба, бокс — все вместе, двое против двоих. Американцы опять начали орать, бросать одобрительные реплики, но вдруг притихли — они разглядели, что пара, которую нещадно колошматили, была американская. Два здоровенных японца били их лбами, кулаками наотмашь в живот, подмяв под себя, бросали на ринг, а окровавленные американцы ползали на четвереньках…
Во время сеансов обязательно показывают какую-нибудь рекламу. Что только не рекламируют на экране! И духи, и драгоценности, и порошок для чистки посуды… Рекламируют в рифму, с песнями, с помощью драматических диалогов, инсценировок… Когда на экране появляются кадры рекламы, в зале начинаются смешки: одно и то же! Обычно заканчивается такая реклама кадрами, на которых заснята продавщица мороженого. На мгновение зажигается свет — и вот меж рядов направляются продавщицы мороженого, одетые точно в такую же униформу, что и на экране…
В центре города, да и на окраинах можно наблюдать возле кинотеатров такую картину. Очередь за билетами выстроилась на улице. Стоят терпеливо и час и другой, особенно в субботние и воскресные дни. А здесь же какой-либо певец в сопровождении аккордеониста или гитариста поет песни, арии из опер и оперетт. Очередь стоит молчаливо. Певец и аккомпаниатор закончат пение, пройдут вдоль очереди с шапкой в руках. В шапку сыплются мелкие монеты. Затем все начинается сначала. На Пиккадилли мы слышали, стоя в очереди у кино, человека, чем-то неуловимо похожего на Чарли Чаплина. Он пел арии из «Травиаты» и «Паяцев». Голос его, правда, дребезжал на высоких нотах. У него были маленькие черные усики и черные печальные глаза. Мне дважды приходилось видеть картину Чаплина «Огни рампы» — грустную историю старого клоуна, которого сломала жизнь. Там есть сцены, очень похожие на те, что мы видели на ярко сверкающей улице Пиккадилли.
У самого входа в кинотеатр стояла седая женщина с изможденным лицом и тоже «пела». Она не могла быть конкурентом печальному тенору с черными глазами. Женщина только пыталась петь, но из ее уст вылетали лишь отрывистые, хриплые звуки. И все же она не могла просто просить милостыню, она должна была «работать»!
В магазинах Лондона очень вежливые и предупредительные продавцы. Вам не дадут, скучая, ходить по магазину, всегда предложат что-либо купить. Правда, в магазине иногда продавцов больше, чем покупателей.
Удивляет на улицах Лондона бесчисленное количество собак, причем собак не бездомных. Некоторые леди идут на прогулку, держа на поводках целую упряжку эрдельтерьеров, пуделей, боксеров… На одном из кладбищ у самого входа мы увидели большой памятник, на котором среди людских фигур была изваяна и голова собаки. Оказалось, что похоронена здесь умершая в девяностолетнем возрасте вполне достойная леди — любительница собак. Голову одного из своих четвероногих любимцев она пожелала включить в общий ансамбль надгробия…
В Англии чрезвычайно распространены собачьи бега. Ничего общего со спортом это не имеет. По рельсу запускается электрический заяц, за ним пускают гончих. Каждая из них с лаем и визгом бросается за зайцем. Догнать его ни одна не догоняет, но пришедшая первой к финишу доставляет радость одним и печаль другим посетителям собачьих бегов, играющим на тотализаторе.
Один наш знакомый инженер, англичанин, рассказал довольно забавную историю, характеризующую до какой-то степени категорию постоянных игроков на собачьих бегах.
У одного человека была хорошая собака. Она часто приходила на бегах к финишу первой и была довольна своей участью. Не был только доволен владелец собаки: слишком много искателей счастья ставили на нее. Сумма выигрышей распылялась по многим карманам, не принося желаемой добычи самому владельцу. Если бы пес знал, какие думы и страсти кипели в голове его хозяина! И вот хозяин решился на жульническую комбинацию, не лишенную остроумия. Долгое время он искал собаку, которая была бы похожа шерстью, глазами и всей собачьей статью на его рекордиста. Искал он долго, но в конце концов нашел двойника. Прошел некоторый срок — двойник был обучен и в одном из забегов пущен за зайцем. Тысячи людей поставили на эту собаку — проиграли. Двойник не обладал резвостью оригинала и пришел последним. Игроки были обескуражены, но не сразу отказались от своего фаворита. Изобретательный владелец повторял этот трюк до тех пор, пока на его собаку не перестали ставить. Этого только и было ему нужно. Он привез на бега застоявшегося фаворита — и выиграл целое состояние… Кончилась эта длинная история тем, что изобретателя судили за мошенничество и приговорили не то к пяти, не то к восьми годам тюрьмы. Право, собаки неповинны в таких махинациях!
Англичане очень любят спорт. Особенно они любят теннис — об этом говорит обилие теннисных площадок в любом городке. Как правило, в теннис начинают играть в школьном возрасте.
Частенько в Англию приезжают американские спортсмены. К ним отношение все более скептическое, нередко переходящее в открытое недоброжелательство. Происходит это оттого, что американцы очень некорректны в спорте, относятся к англичанам во время спортивных встреч подчеркнуто пренебрежительно. Один журналист, о которым мы увиделись после такой спортивной встречи, сказал мне:
— Англичане стали хуже относиться к американцам.
За последнее время интерес в Англии к американцам и к тому, что делается в Америке, заметно усилился. Когда один из моих лондонских собеседников сказал мне об этом, я удивился:
— Откуда такое повышенное любопытство? Видно ведь, что многих англичан американцы раздражают!
— Да, вы правы, — сказал собеседник, — и, может быть, именно потому и появился такой жгучий интерес. Англичане, вы знаете, народ довольно консервативный, достаточно уверенный в себе. Что Америка! Франция, например, от нас рукой подать, через Ла-Манш, — и то не так уж глубоко мы интересовались внутренней жизнью соседки, ездили в Париж только развлекаться… Сейчас другое время. Разные слои общества, зачастую по совершению несовпадающим причинам, начинают проявлять недовольство, а иногда и прямую ненависть к американцам… Англичане хотят знать, какие силы движут внутренним механизмом Америки. Они начинают понимать, что мы все больше становимся в подчиненное положение. А это вызывает все большее раздражение у самых разных людей. Вы знаете Гайд-парк? Это святая святых для жителей Лондона. Английских солдат там можно видеть только на отдыхе, прогуливающимися, а американцы муштруют там своих моряков. Все в Англии знают, что в сельских местностях сокращается количество пахотной земли из-за того, что там американские аэродромы. Американские солдаты разлагают молодежь… О девушках уж говорить не приходится! Но и английские юноши вовлекаются в разные авантюры, обучаются американцами разным гадостям. Это все знают, видят, некоторые из-за боязни закрывают на это глаза, но на душе оседает горечь. Люди у себя по квартирам называют все это оккупацией. Англия за всю историю своего существования не была в таком положении, не испытывала такого позора… Недавно в Лондоне покончил с собой один лорд. Подлинных причин, почему этот старый человек покончил с собой, я не знаю. Род, из которого он происходил, был одним из самых древних. Когда-то этот лорд владел самой бедной, самой неблагоустроенной частью Лондона. Имя его было ненавистно беднякам. Но он не мог согласиться с тем, что Англия поставлена в положение «младшего партнера»… А вспомните историю с «Тайм»! Есть такой грязненький американский журнал. Владельцы журнала довольно легко получили право на печатание его в Лондоне. Начали строить дом, затратили большие деньги, но потом оказалось, что подписчиков на журнал в Англии не нашлось. Пришлось американцам отказаться от этой затеи.
— Подобные факты, конечно, нельзя переоценивать, — продолжал мой собеседник. — Но это все-таки факты, а не выдумка… Во всем этом, пожалуй, нет еще ненависти, но есть какое-то, часто неосознанное — у одних от обиды, у других от природной гордости, у третьих просто, что называется, от сердца — сопротивление американской политике… Я вам говорил о лорде. Это — одно. А есть и другое. Я был свидетелем забавного эпизода. Я зашел как-то в одну бакалейную лавку. Около прилавка стоял покупатель и грубо разговаривал с продавщицей… Она терпеливо, но довольно зло слушала его, а затем вдруг закричала: «Убирайтесь вон отсюда!» Покупатель, ничего не купив, ушел. Задохнувшаяся от злости продавщица сказала мне: «Не хочу я иметь дела с этими американцами!» Самое смешное то, что покупатель… был англичанином. Так, видите, само слово «американец» становится иногда ругательным. Между прочим, сходите как-нибудь в театр. У нас тут с большим успехом идет довольно язвительная комедия «Чайный домик под августовской луной». Лондонцы с удовольствием смеются на спектакле, потешаются над американцами…
В эти же первые дни пребывания в Лондоне довелось нам побывать в гостях у замечательного английского писателя Джеймса Олдриджа, известного советским читателям по книгам «Морской орел», «Дело чести», «Охотник» и «Дипломат». Недавно в Лондоне вышел последний его роман — «Люди пустыни».
Мы поднялись по неширокой лестнице на четвертый этаж. Открыл нам двери Олдридж, голубоглазый, светловолосый, с открытым, улыбающимся лицом. Был он в простой рабочей синей куртке и белой рубашке с широко повязанным галстуком. Мы были знакомы с ним еще по встречам в Москве, когда он выступал на торжественном заседании, посвященном столетию со дня смерти Н. В. Гоголя.
Вместе с ним встретила нас и его жена Дина. Снимает Олдридж небольшую квартиру, обставленную скромно, но с большим вкусом. У Олдриджа двое детей — мальчик, которому еще нет года, и сын постарше. Супруги Олдридж готовились к отъезду во Францию, ближе к теплу: старший сын у них прихварывал. Олдридж вынес его из детской к нам на руках. Поездку эту неожиданно пришлось отложить — Олдридж попал вместе с женой и ребятишками в автомобильную аварию. Уже в конце моей лондонской жизни я видел его вторично, после того как ему было наложено на голову восемь швов.
В первую нашу встречу Олдридж много и горячо говорил: чувствовалось, что он глубоко о чем-то думает, что есть у него потребность поделиться своими размышлениями. Я спросил его, не работает ли он над новой книгой. Олдридж в ответ широко расправил грудь:
— Набираю воздух.
Я сказал, что его книги пользуются неизменным успехом у советских читателей. Вышло уже два издания «Дипломата» солидными тиражами, но в магазинах их нет — моментально распродали. В библиотеках на эту книгу очереди. Герой романа Мак-Грегор пользуется большими симпатиями у наших читателей.
Я спросил Олдриджа:
— А что сейчас делает Мак-Грегор?
Олдридж улыбнулся:
— Я оставил Мак-Грегора, когда он возвращался в Персию. Что он делал три года назад, я бы мог сказать, но что сейчас — не знаю.
— А почему бы не списаться с ним? Все-таки он хороший человек, Мак-Грегор, — сказал я в шутку.
Олдридж вдруг стал серьезным.
— Да, конечно… Но вы знаете, я стараюсь здесь, в Англии, увидеть таких людей, как Мак-Грегор.
— И что же, удается?
— Да! В Англии тоже есть такие. — Олдридж назвал фамилию одного профессора, мужественного борца за мир. — А за Мак-Грегора можно быть спокойным. Однажды став на этот путь, он никогда не свернет с него. Он сделает все, что сможет сделать на этом пути.
Я сказал ему, что многим нравится в «Дипломате» описание военной Москвы — изумительно тонко подмечены бытовые подробности той поры. Я назвал, в частности, место в романе, где самолет, в котором летят лорд Эссекс и Мак-Грегор, делает вынужденную посадку…
Олдридж улыбнулся:
— Вас, вероятно, удивили эта девушка и советский солдат ночью в крестьянской избе? Тут, правда, есть некоторая писательская вольность. Дело в том, что в начале тысяча девятьсот сорок четвертого года мы с Диной — она была тогда египетской журналисткой — вместе с другими иностранными и советскими журналистами были на проводах Югославской дивизии на фронт. Дивизия стояла километрах в ста под Москвой. Был, кажется, февраль или начало марта. Много снега, морозно. Проводы затянулись. Только поздно вечером мы отправились в Москву. В дороге автобус испортился, мы зашли в крестьянскую избу погреться. Чинили автобус довольно долго… Все то, что описано в этой сцене в «Дипломате», мне довелось наблюдать в той избе. Видите, как полезны иногда для писателя неожиданные происшествия!
Олдридж жадно расспрашивал о том, что нового есть в советской литературе, о последних литературных дискуссиях, о литературных новинках.
— Передайте самые горячие приветы Леониду Леонову, это замечательный писатель. Два года назад он мне говорил при встрече в Москве о том, что работает над новым романом. Закончил ли он его?
Я сказал, что роман «Русский лес» закончен, напечатан в журнале «Знамя» и что Леонид Максимович готовит роман для отдельного издания.
— Как жаль, что я не имею возможности читать его в оригинале! Придется ожидать перевода на английский язык…
Я спросил Олдриджа, каким тиражом вышел его «Дипломат» в Англии.
— О, у нас очень маленькие тиражи… Несколько тысяч… Это очень немного, конечно.
— Какая же оплата прозы у вас?
— Гонорар за эту книгу, которую я писал три года, равен трехмесячному прожиточному минимуму, и, конечно, очень скромному…
Я был потрясен. Три года работы! Такая отличная книга — и такая оплата!
Олдридж снова улыбнулся.
— Не расстраивайтесь… В перерыве между большими книгами я еще пишу рассказы для журналов. Разумеется, делаю это не очень охотно… Вот сейчас написал три рассказа…
— О чем они?
— Два — об австралийском мальчике и один — об американском журналисте, побывавшем на Женевском совещании и многое увидевшем.
Долго мы сидели в этот вечер. Уже засыпал за окном Лондон. Дремал в клетке возле окна маленький зеленовато-голубой попугай… Мы попрощались, договорившись о будущей встрече.
Я шел в гостиницу и думал об Олдридже. Нельзя сказать, что книги его не издаются. Они издаются, но печатаются тиражами не более трех — пяти тысяч. К тому же книги Олдриджа и других прогрессивных писателей, как правило, недоступны для массового читателя. Не по вине писателя, конечно, книги стоят дорого.
В Англии существует широко разветвленная сеть так называемых аптек. Это магазины, в которых продают, наряду с лекарствами и парфюмерией, также и писчебумажные принадлежности, собачьи ошейники, фотопленки, мазь для обуви, рождественские открытки, дешевые украшения для женщин и т. п. В «аптеках» есть и книжные отделы, там в глазах рябит от комиксов и всяческой американской гангстерской литературы. Но здесь можно найти и хорошо изданные книги, «не опасные» для широкого читателя, с официальной точки зрения. Здесь вы можете купить, например, книги аристократического баловня, писателя Сомерсета Моэма.
О Моэме журналист Джек Истен в английском журнале «Иллюстрейтед» писал так:
«Кабалистический знак, который стал уже привычным на суперобложках пятидесяти миллионов экземпляров книг Сомерсета Моэма, бросился мне в глаза, когда я проходил через ворота его виллы; знак был вырезан на высоте в четыре фута, на чисто выбеленном столбе у входа. Здесь, в Сен-Жан-Кап-Ферра, веселом, малонаселенном уголке Французской Ривьеры, живет этот самый удачливый в мире писатель. Вилла, окруженная четырнадцатью акрами широко разросшегося сада, является домом родившегося в Париже англичанина, который в возрасте восьмидесяти лет все еще пишет книги, покупаемые нарасхват».
И дальше!
«Моэм, драматург, эссеист и автор рассказов, в то же время изучает мистические культуры. Он сам объясняет причину этого. «Мой отец, — говорит он, — был неутомимым путешественником и натолкнулся на этот знак в Марокко. Это было более ста лет тому назад. Он уверовал в этот знак, а позднее уверовал и я. Для чего этот знак служит? Он предохраняет от злого глаза».
Напрасно английский журналист, сообщающий о больших гонорарах Моэма, напускает туману, говоря, что Моэма охраняет «от злого глаза» начертанный на воротах его виллы кабалистический знак. У Моэма, похожего в вышитых шелковых штанах и шелковых туфлях на «почтенного мандарина», в числе гостей бывают, как свидетельствует тот же корреспондент, «короли и королевы, принцы и принцессы — герцог и герцогиня Виндзорские его частые гости, — бывают и промышленники…».
Таким образом, ясно, кто охраняет Моэма «от злого глаза». Для мистика Сомерсета Моэма, далекого от народной жизни, открыты все книжные магазины. Он находится под надежной защитой.
А писатели, пишущие правду жизни, заботящиеся о том, чтобы люди всех стран жили в мире и дружбе, вынуждены вести борьбу за существование. Один из вечеров я провел с группой английских писателей, которые рассказали мне, как трудно заработать себе на жизнь. Как противно ради заработка писать стишки для рекламы! Как трудно честному писателю поехать, к примеру, в Кению или на Золотой Берег и рассказать о виденном правду! Все равно не напечатают.
Однажды Айвор Монтегю поведал своим друзьям в Англии, что в доме отдыха советских писателей в Малеевке, под Москвой, он видел советских поэтов, купивших себе автомашины на гонорар, полученный за книги стихов. Ему не поверили. Что вы? Разве можно вообще существовать на гонорар за стихи? А уж тем более покупать автомашины… Выдумка, пропаганда!..
…Жизнь в Лондоне начинается ранним утром. Солнечный свет ударяет в открытое окно. Шумят напротив, в парке, зеленые деревья. Нескончаемый поток автомашин проносится по улице. По утрам на подоконник прилетают юркие воробьи. Я кормлю их хлебными крошками. Иногда прилетит солидный серый голубь, взмахнет тяжелыми крыльями и улетит. По утрам из гостиничного ресторана официантка приносит завтрак: два тоненьких поджаренных тоста, кусочек — очень тоненький — бекона с одним яйцом, розетку апельсинового джема и чашку кофе. Признаюсь, вначале нам это все казалось очень мало. Впереди был день ходьбы и путешествий по Лондону… Потом мы привыкли, так сказать, втянулись… Жена английского инженера, у которого я был в гостях, сказала мне:
— До войны мы питались лучше, сытнее. Во время войны были карточки, они держались долгое время и после войны. Мы привыкли к скромному рациону. А сейчас, видимо, питаемся так уже по выработавшейся привычке…
Я не спорил. Но были смешные разговоры на эту тему. Горничная, ежедневно приходившая по утрам убирать наши номера, увидев на столе у Бориса Агапова пустые тарелочки, спросила нас:
— Нравится вам наше питание? Вы ведь в России, говорят, голодаете?
Мы рассмеялись.
— Почему вы смеетесь? Об этом писали в наших газетах.
Мы ей сказали, что не все газеты, видимо, пишут правду о Советском Союзе.
Кажется, она нам не поверила.
Вообще горничная эта любила поговорить.
— Русские плохие, англичане хорошие, — говорила она мне.
— И русские хорошие, и англичане хорошие, — отвечал я ей.
Она недоверчиво качала головой.
Такие беседы происходили довольно часто.
Как-то на столе она увидела свежий номер «Огонька». Осторожно взяла в руки журнал, начала перелистывать, заинтересовалась, потом спросила, кивая на снимок, показывающий наших детей на спортплощадке:
— Это правда?
— Конечно, правда.
Однажды в номер пришел один из служащих гостиницы и принес мне отданный для глажения костюм. В номере у меня в это время находился переводчик. Пряча в карман чаевые, служащий спросил:
— Вы русский?
— Русский.
Он постоял, подумал, потом сказал:
— Я знаю русских. Они меня освободили в Дрездене из немецкого концлагеря.
Он поклонился и вышел из номера. Позже, много раз встречаясь со мной, он всегда приветливо улыбался.
…Такими были дни моего пребывания в Лондоне. Жизнь кипела на улицах этого огромного города. Газеты обсуждали в ту пору волновавшие всех события Женевского совещания. В палате общин дебатировался вопрос о повышении жалованья членам парламента с тысячи фунтов до тысячи пятисот. В печати спорили на тему о том, надо ли пускать геликоптер для пассажирского сообщения из аэропорта в центр Лондона…
Жизнь шла своим чередом.
В Лондоне мне сказали: «Есть возможность поехать в Шотландию автомашиной». Я обрадовался. Это значило — по пути из Лондона в Эдинбург, Абердин, Глазго пересечь с юга на север почти весь остров.
Поездка давала возможность побывать на родине знаменитого шотландского поэта, широко известного и у нас в Советском Союзе, Роберта Бернса. Кроме того, мне хотелось побывать в рыбачьих районах Шотландии, в частности в Фрезербурге, расположенном на побережье Северного моря. Место это славится знаменитой шотландской сельдью. Еще в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона об этой селедке было сказано, что она «пользуется самым широким распространением на мировом рынке. Название объясняется местом приготовления сельди — по берегам Северной Шотландии, в Абердине, Уике, Питерхеде и других местечках. Самый лов сельди производится против шотландских берегов, в расстоянии, которое парусное судно проходит в несколько часов. Сельдь доставляется на берег в совершенно свежем виде; на берегу установлены приспособления для правильного посола и выдержки бочек с посоленной сельдью в прохладном помещении».
И последнее, что привлекало в Шотландии, — возможность увидеть вблизи ее природу, о которой так много сказано хороших слов в поэзии и в прозе. Нам уже довелось, возвращаясь из поездки в Исландию, коротко полюбоваться с воздуха быстро сменяющимися пейзажами Шотландии, ее лесами, четко, почти графически разделенными полями, побережьем Ирландского моря. Запомнились крутые, освещенные осенним солнцем красноватые срезы прибрежных скал, золотистый песок и белая кайма прибоя… Тогда, приземлившись, мы, кроме очень большого аэродрома Прествик, ничего не видели. На аэродроме нас быстренько спровадили в закрытое помещение аэропорта, где мы и пробыли три четверти часа — срок заправки самолета. Потом самолет взял курс на Копенгаген, и Шотландия осталась позади.
Теперь представилась возможность посмотреть ее всю, землю, которая была источником творчества великого Бернса, жизни и истории которой посвящены мужественные и романтичные книги Вальтера Скотта…
Наш отъезд пришелся на второй день троицы. Лондон был тих и пуст, каким он всегда бывает в праздничные и воскресные дни. Редкие прохожие не спеша брели по тротуарам. На одной из улиц безногий флейтист наигрывал какую-то печальную мелодию. Возле него на тротуаре лежала шапка, прохожие изредка бросали в нее мелкие монеты.
День был солнечный, с небольшими облачками. Машина легко выбралась на нужную нам дорогу и помчалась мимо красивых пригородов, мимо особняков и дач лондонских дельцов.
Если в самом Лондоне машин в этот день было немного, то за городом их оказалось значительно больше. Англичане любят быструю езду; машины мчатся, обгоняя друг друга. Непривычное для нас движение по левой стороне усиливало ощущение этой скорости. Не раз казалось, что встречные машины мчатся прямо на нас. Это чувство еще обострялось и от того, что дорога, как ее зовут в Англии, «Великий северный путь», очень узка. Машины проносятся мимо что называется «впритирку». Кажется, что едешь каким-то одним большим селением. Лишь сменяющиеся вывески дорожных гостиниц разнообразят пейзаж. А какие только названия не встречаются! «Павлин», «Дракон», «Корона и роза», «Магнитное пиво»…
Обгоняя нас, мчатся мотоциклы. Их очень много. Обычно за рулем муж, за спиной у него жена. Оба в плащах; на устойчивость погоды надеяться трудно… Вот и мелькают они по шоссе, словно желтые, зеленые, черные и голубые торпеды, круто поворачивающие на изгибах дороги.
Чем дальше мы уходим от Лондона, тем резче меняется пейзаж. Исчезли роскошные особняки.
Вот справа от нас массив деревьев за разрушенной оградой. Это старинный торговый город Фэтфилд. Говорят, что в нем имеется большой и, как написано в дорожном справочнике, «классический парк».
Несколько раз нам встречались легковые автомашины, тянущие за собой вагончики, окрашенные в светлые тона. Это особый вид отдыха. Человек, имеющий автомобиль и, конечно, деньги, покупает себе такой вагончик, цепляет его на буксир и со всей семьей отправляется путешествовать в этой своеобразной передвижной даче. Замечая такие вагончики уже отцепленными на стоянках, мы удивлялись: почему они, как правило, стоят у обочин дороги, не сворачивают в рощи и леса, не подъезжают к поблескивающим серебром озерам?
Ответ был простой. И леса, и рощи, и парки, и все поля, даже невозделанные, а таких по дороге попадалось немало, принадлежат, как правило, частным лицам. Магическое слово «прайвит» («частное») останавливает машины, людей, выбравшихся из города подышать свежим воздухом, отдохнуть. Зажатые между «прайвит» и грохочущей, как огромная бетонная труба, дорогой, они вынуждены останавливаться в отнюдь не живописных местах.
И снова дорога. Мелькают леса и зеленые поля, пестрые щиты реклам, заправочные станции… Небольшой, внешне ничем не примечательный город Хантингдон. Но, взглянув в справочник, мы узнаем, что здесь родился человек, сыгравший в истории Англии немалую роль, — Оливер Кромвель.
История чередуется с легендой. Мы проезжаем местечко, в котором, будто бы уже в герцогском звании, пожалованном ему власть имущими, заканчивал свою жизнь Робин Гуд, гроза средневековых угнетателей народа.
Приметы истории все время сопутствуют нам. Вот над самой дорогой невысокая колонна с орлом, расправившим крылья, — некогда, в начале девятнадцатого столетия, здесь был лагерь для французских военнопленных.
Дорога приводит нас в город Стемфорд. Это древний конкурент Оксфорда. Здесь когда-то, в средние века, находился университет, один из центров английской научной мысли. В городе храм св. Марии — серые стершиеся ступени, темные остроугольные плиты.
Останавливаем машину на маленькой площади, куда выходят узенькие улочки. На вывеске закусочной читаем слово… «Катенька». Только, конечно, без мягкого знака. Из закусочной доносятся звуки радиолы. В небольшом, не очень чистом помещении за столиками сидят путники, главным образом мотоциклисты, в своих разноцветных плащах. Они поглощают кофе с молоком и сандвичи с яйцом и кружочками помидоров.
И снова машина мчится по узкой дороге. Снова мы словно листаем страницы истории страны.
Вот город Грэнтем. Тихий, спокойный в этот праздничный день. В центре, на площади, небольшой памятник великому сыну Англии — Исааку Ньютону. Окрестности города славятся богатой охотой. Об этом напоминают вывески дорожных отелей: «Черная собака», «Лиса»…
Вдруг с удивлением читаем: «Река Дон». Город Донкастер. С начала восемнадцатого века он знаменит скачками. Слева от нас остается большой ипподром. Переезжаем по мосту через черный от копоти и мазута неширокий Дон. Здесь расположены заводы. В небо поднимаются высокие потемневшие трубы. Воздух дымный, едкий, сырой…
Скрылось за тучами солнце, начал накрапывать дождь. За Донкастером потянулись болота, небольшие озерца… Дело шло к вечеру. Все реже попадались навстречу автомашины и мотоциклы. Тихо стало на дороге. Включив радио, мы услышали английского диктора: «…Рахманинов. Второй концерт». И поплыла властная, могучая музыка русского композитора, наполнившая душу каждого из нас и щемящей тоской по родной земле, и гордостью за мужественный и талантливый наш народ, за наши широкие просторы и белые березы, за раздольную Волгу и тихий Дон — за все, что дорого сердцу.
Так вместе с этой бессмертной музыкой и въехали мы в старинный английский город Йорк. Здесь предстояла ночевка.
…Утренние йоркские газеты принесли всяческие новости. Разбился американский реактивный самолет. Летчик-американец выпрыгнул с парашютом. Самолет врезался в мирный английский дом. Есть убитые…
Быть в Йорке и не посетить знаменитый Йоркский собор нельзя. Собор поражает своей монументальностью и аскетической строгостью. Внутри собора немало экскурсантов. Возле одной из усыпальниц стоял служитель в черной одежде и что-то весело рассказывал окружившим его школьникам. Это, очевидно, был педагогический прием: подавленные средневековым величием, школьники, видимо, не станут слушать, если длинную и сложную историю не пересыпать шутками…
Узкие улицы старинного города. Часто встречаются монахини. Одна из них, молодая, шла по тротуару. Хорошие голубые глаза — и черная монашеская одежда. Что оторвало девушку от жизни, пусть трудной, но все-таки жизни?
…Мы осмотрели древние йоркские ворота и каменную стену, начало строительства которой относится к 180 году нашей эры… Напомним читателю, что волею своего воображения писатель Даниэль Дефо сделал Робинзона Крузо выходцем из города Йорка…
В этот день нам предстояло еще добраться до столицы Шотландии Эдинбурга. И снова мы мчимся по дороге.
Промелькнул город Дарлингтон, знаменитый тем, что сюда прибыл первым рейсом локомотив Стефенсона… Еще местечки, еще города… И, как всегда бывает в таком путешествии, многие из них казались знакомыми, будто вчера мы их уже видели.
Так, возможно, и прошла бы незаметно дорога от Йорка до Эдинбурга, если бы не одно обстоятельство. Как-то на остановке мы обратили внимание на то, что шедшая позади нас черная легковая машина проскочила мимо и остановилась впереди метрах в двухстах. Побродив по дороге минут десять, мы снова уселись на свои места. Проезжая мимо черной машины, увидели на ней табличку: «Полиция». Машина пропустила нас и снова поехала, держась метрах в двухстах за нами. Сомнений не было: мы ехали в сопровождении полиции. В одном месте, на разветвлении дорог, отсутствовал указатель. Мы остановились. Карта также не давала точного ответа, а мы обязаны были ехать по совершенно точному маршруту… Тогда возникла мысль обратиться к людям, сопровождающим нас. Шофер отправился к полицейской машине. Сидевшие в ней, разумеется, знали дорогу. Мы отправились дальше.
Теперь мы ехали по одному из самых населенных промышленных районов страны. По обеим сторонам дороги тянулись шахты и заводы. Шахтерские и фабричные поселки однообразны, один дом похож на другой. Гладкие, прокопченные стены. Мы в одном из крупных промышленных центров Англии — Ньюкасле. У подножия памятника погибшим в двух мировых войнах стояла небольшая группа школьников, о чем-то щебетавших с детской непринужденностью. Кто знает, может быть, у кого-нибудь из них отец или старший брат сложил голову в войне против гитлеризма… Какими же вырастут эти ребятишки? Сумеют ли их воспитать в духе уважения и дружбы ко всем народам?
Ньюкасл был последним большим городом, который встретился нам по пути к Эдинбургу. По мере того как мы подъезжали к границе Шотландии, все безлюднее становилась дорога. Потом она пошла вверх. Показались вершины гор; на них, словно зацепившись, лежали облака. По бокам дороги плескались искусственные озера. Молчаливые, повитые прозрачным туманом сосны и ели. Все круче и круче становится дорога. И вот наконец не очень высокий горный перевал. На нем лицом к нам дорожный знак с надписью «Шотландия», а лицом к Шотландии надпись «Англия». Мы вышли на дорогу.
Погода заметно улучшилась. Казалось, дождь и туман остались за перевалом — в Шотландии было солнечно.
Так мы и въехали в Эдинбург, красиво распланированный город со многими старинными домами и памятниками, симметрично поставленными по улицам и среди парков города.
Мы зашли в один из ресторанов на центральной улице. Официантка, худенькая женщина, подавая карту меню, с любопытством рассматривала нас и вслушивалась в незнакомый язык. Мы заказали обед. Официантка вскоре вернулась, неся закуску и немного хлеба; каждый кусок был намазан маргарином. Мы попросили хлеба без маргарина.
Официантка сказала:
— Ресторан скоро закрывается. Это последний хлеб в ресторане.
Мы приступили к обеду. Официантка не отходила от нас.
— Кто вы такие? Из какой страны?
— Угадайте.
— Датчане? Норвежцы? Немцы?
— Русские.
Официантка вспыхнула:
— Неправда! Не верю вам!
Мы попытались было ее убедить, что действительно русские, но она отошла от нас, недоверчиво покачав головой. Она о чем-то поговорила с подругами. Те обернулись к нам. Вскоре официантка появилась с тарелкой хлеба, нарезанного небольшими кусками, но уже без маргарина.
— Вы извините, — сказала она, — но у нас никогда не было русских. Просто не верится…
Почти рядом с гостиницей в естественном углублении раскинулся парк. Оттуда доносятся звуки оркестра. Мы спустились к эстраде. На дощатом помосте танцевали четыре пары — мужчины в пестрых клетчатых юбках, женщины в светлых платьях. На скамьях сидели сотни полторы людей, они с интересом смотрели на танцующих. У микрофона седая женщина объявляла присутствующим фигуры танца. Мелодия была проста, народна по складу и чем-то отдаленно напоминала нашу песню «Светит месяц».
Вокруг, за оградой, стояли зрители, не пожелавшие внести шиллинг за вход на танцевальную площадку. Восьмерка перестала танцевать. Теперь седая женщина призвала сидящих перед эстрадой принять участие в танце. Желающие нашлись, и снова полилась несложная мелодия, и снова так же весело, путая очередность фигур, смеясь, танцевали эдинбуржцы. Приятно было видеть народный танец, полный лукавства и жизнерадостности…
На старинной башне часы пробили половину десятого. Танец закончился. Седая женщина объявила:
— Отныне каждый вторник мы будем собираться для разучивания шотландских народных танцев. Приглашаем всех принять участие.
Где-то наверху послышались резкие свистки. Сторож напоминал, что пора покинуть парк.
Эдинбург окутывался тяжелым ночным туманом, сквозь который тускло прорисовывались горы, нависшие над улицами.
Утром в номере гостиницы мы укладывали вещи, готовясь направиться в Абердин. В это время раздался телефонный звонок. Нам сообщили о том, что нас хочет видеть полицейский. Признаюсь, нам стало неприятно. Приехать вечером в красивый, уютный город, сразу же проникнуться симпатией к нему, уснуть с чувством, что вот еще что-то хорошее узнал о мире, — и вдруг утром услышать: «Вас хочет видеть полиция!» К чему бы это? Маршрут наш соответствующим английским государственным организациям известен, ехали мы строго по маршруту, анкеты в гостинице заполнены, документы в порядке…
В дверь постучали.
— Войдите.
В комнату вошел высокий черноволосый человек в гражданской одежде, без шляпы, с короткими усиками. На нем был нечистый, заношенный плащ.
— Извините, пожалуйста, но долг службы обязывает. — Вошедший достал из кармана маленькое темно-малинового цвета удостоверение. — Прошу показать ваши документы.
Мы предъявили маршрутные удостоверения. Он быстро пробежал их глазами и вернул.
— Все в порядке.
Наступило, как говорят в таких случаях, неловкое молчание…
Нам предстояло перебраться на пароме через залив, близ устья реки Форт. Паром находился в трех-четырех милях от Эдинбурга. Небо было затянуто тучами, накрапывал дождь. Здесь же, рядом с паромом, виднелся красавец мост, по которому, оставляя за собой клубы дыма, мчались казавшиеся с берега игрушечными товарные и пассажирские поезда. Наш спутник-шотландец сказал, что это самый длинный мост в Европе и что он слывет восьмым чудом света. Мы не очень твердо знали остальные семь чудес света, но не могли не любоваться этим прекрасным произведением человеческого гения. Огромные фермы моста оставляли впечатление свободного, широкого полета.
У въезда на паром стояла наглухо прикрепленная к опоре, выкрашенная в красно-белый цвет морская мина. В ней была узкая прорезь для монет. Надпись гласила: «Это военно-морская мина того типа, который использовался во второй мировой войне для защиты наших берегов. Поставлена здесь адмиралтейством и с разрешения железнодорожной администрации для использования в качестве копилки».
В самом низу была еще одна строка: «Это печаль моря». В скупой строчке сказано многое, но сказано не все. В городах Англии и Шотландии мы встречали памятники, на которых были написаны имена людей, отдавших жизнь за свое отечество. Мы разговаривали с людьми, у которых кто-нибудь из близких либо погиб, либо был тяжело ранен в последней войне. Надпись на мине при всей своей поэтичности неполна. Защищая берега Англии и Шотландии, эта мина, как и сотни других, не смогла уберечь тысячи человеческих жизней. Вдовы и сироты лучше других знают об этом. Как память и напоминание о прошедшей войне обезвреженная мина, может быть, и уместна, но как копилка она по меньшей мере глубоко недостаточна. Не мелкими монетами в пользу вдов и сирот, в пользу искалеченных на суше и на море можно исправить последствия войны и тем более предотвратить новую.
…Мы ехали в Абердин мимо небольших шахтерских городов с одноэтажными, словно приросшими друг к другу, невысокими серыми домами. Мелькали высокие копры шахт. Некоторые из них поблескивали свежей породой, а другие, видимо, были заброшены и зеленели густо поросшей на них травой.
Вскоре шахты и заводы исчезли. Дорога шла красивой, живописной сельской местностью. Потянулись ровно возделанные поля. В одном месте мы остановились.
…Кругом было очень красиво. Вдали виднелись горы с древними сторожевыми башнями той поры, когда шотландцы сражались за свою независимость. Время от времени попадались богатые фермы с хорошими двухэтажными домами, прочными хозяйственными службами и легкими домиками батраков. Большие участки отведены под охотничьи угодья и под площадки для игры в гольф — эта распространенная в Шотландии игра считается национальной.
Из-за поворота показалась серовато-синяя полоска воды. Мы выехали к берегу Северного моря. Дождя уже не было, солнце светило ослепительно. С моря дул сильный ветер. Запахло рыбой и тем самым запахом моря, который всегда тревожит и радует сердце. Показался Абердин — один из старейших шотландских городов, важный центр рыболовной промышленности Шотландии.
Город этот привлекает к себе какой-то особой трудовой статью. На улицах, как нам показалось, почти нет праздношатающихся. Расположенный на берегу моря, с шумным портом, с тысячами беспокойных чаек, с рыбачьими, облепленными рыбьей чешуей траулерами, с гулким рыбным базаром и вечно свежим ветром, город гостеприимно открывается нам навстречу. В Абердине существует старейший шотландский университет, ведущий свое начало с пятнадцатого века. В музее немалое число картин талантливых художников Шотландии. За последние годы Абердин, как нам сказали, значительно вырос. На окраинах мы видели много новых домов.
Наш спутник-шотландец предложил осмотреть Абердин. Здесь, как и в других городах Шотландии, ходят двухэтажные трамваи. Мы поднялись на второй этаж. Надо сказать, что езда в пустом трамвае на втором этаже оставляет впечатление, словно плывешь в не очень осадистой лодке по неспокойному морю. Тебя то поднимает вверх, то бросает вниз, а на поворотах кидает из стороны в сторону. Мы прошли в переднюю часть вагона. Перед нами лежала одна из центральных улиц Абердина. Сновали автомобили. По тротуарам спешили пешеходы.
Мы ехали мимо красивых двухэтажных коттеджей. У многих домов стояли новенькие автомобили. За коттеджами вдруг показалось несколько подъемных кранов. Наш спутник сказал:
— Это каменоломня. Там добывают камень для строительства новых домов. Сейчас многие строят дома. Зарабатывают хорошо на рыбе…
По окнам трамвая забарабанил крупный дождь. Мы решили проехать до тупика и вернуться на старое место.
Вскоре мы снова очутились на улице. Был конец трудового дня. На остановках стояли рабочие. Они жались под деревьями, стараясь укрыться от хлеставшего ливня. Скоро и наш второй этаж заполнился до отказа. Мы разговорились с одним из соседей.
— Работаю на каменоломне, — сказал он. — Добываем камень для этих домов, — он показал на коттеджи.
— А разве вы не здесь живете?
Рабочий посмотрел на нас так, словно мы свалились с луны, потом сдержанно сказал:
— Нам ехать домой далеко…
Продавец в магазине рыболовных снастей, куда мы не могли не зайти, находясь в Абердине, узнал, что мы из Москвы, и сказал, заворачивая нам крючки:
— О, Москва! Я так хочу побывать в этом городе. К сожалению, у меня нет денег на поездку.
…Вечером в одном из музыкальных залов города состоялось собрание, организованное обществом дружбы «Шотландия — СССР».
Сцена была украшена голубыми гортензиями.
В зале сидело не меньше тысячи человек. Много было пожилых мужчин с тяжелыми, рабочими руками. Сизоватый дым от сигарет вздымался в разных концах зала. Чувствовалось в этих людях напряженное ожидание, нескрываемый интерес.
Когда на сцену вышли настоятель Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон, секретарь общества «Шотландия — СССР» Джордж Макалистер и советник советского посольства в Великобритании С. Л. Тихвинский, зал бурно зааплодировал. После короткой вступительной речи Джордж Макалистер предоставил слово советнику нашего посольства.
Я всматривался в зал. Как примут спокойную, полную дружелюбия к шотландскому народу речь советского представителя?
Советник передал привет и пожелания успеха в работе общества и одновременно выразил сожаление, что посол СССР не может здесь присутствовать, так как принимает участие в качестве представителя Советского Союза в работе подкомитета комиссии ООН по разоружению, где отстаивает позиции СССР, стремящегося к избавлению человечества от угрозы применения атомного и водородного оружия…
При этих словах зал одобрительно загудел. И потом речь советника много раз встречала теплый отклик участников собрания…
Хьюлетт Джонсон подошел к самому краю сцены, как бы показывая, что нет границы между ним и этой тысячей граждан Абердина, сидящих в зале, и многими тысячами шотландцев, чутко прислушивающихся к слову о мире и дружбе между народами.
Джонсона встретили шумные и долгие аплодисменты. Все сидящие в зале самозабвенно хлопали в ладоши, пожилые женщины вытирали слезы…
Хьюлетт Джонсон рассказывал о мирном строительстве в Советском Союзе, где он бывал не раз. В успехах промышленности, сельского хозяйства, науки Советской страны он видел огромный источник вдохновения для сил мира. Хьюлетт Джонсон особенно подчеркнул усилия Советского Союза, направленные на поднятие жизненного уровня народа, на создание изобилия продуктов.
Я сидел и думал: вот он стоит перед нами, необыкновенно простой. На него, как из подворотни, бросаются всяческие газетные шавки, но даже они лают с опаской, поджав хвосты. Называя Джонсона «красным настоятелем», они хотят уязвить его этим, а он гордо шагает по земле, восьмидесятилетний старец, прямой, по-молодому открытый и веселый.
Долгой была речь Хьюлетта Джонсона, обращенная к гражданам шотландского города Абердина. И волнующим был ее конец, покрытый громом аплодисментов. Абердинцы горячо приняли слова настоятеля Кентерберийского собора:
— Если народ захочет, он добьется своего!
Это собрание всегда приходит мне на память, когда я думаю о славном шотландском городе Абердине, через прямые улицы которого дуют свежие, студеные ветры Северного моря.
Еще по дороге в Абердин мы узнали, что между Пертом и Эдинбургом находится знаменитый замок Стерлинг, возле которого в конце тринадцатого века шотландцы нанесли поражение английским войскам.
В Абердине нам всячески рекомендовали на обратном пути в Эдинбург полюбоваться этим историческим местом. К сожалению, несмотря на наше желание, воспользоваться советом не удалось. Замок Стерлинг находился в стороне от нашего маршрута, и для того, чтобы свернуть к нему, требовалось разрешение полиции. Секретарь общества «Шотландия — СССР» Джордж Макалистер пытался в Перте получить такое разрешение, но тщетно. Мы вернулись в Эдинбург, довольствуясь только устными рассказами о прошлом Шотландии. Да, история Шотландии действительно вызывает большой интерес. В течение многих веков небольшой народ сражался за свою независимость. Шотландцы бывали неоднократно разбиты более сильным и лучше вооруженным противником, но вновь и вновь собирали силы, поднимались на борьбу. Романы Вальтера Скотта, многочисленные песни, некоторые эпические поэмы, сложенные средневековыми поэтами, дышат героикой тех далеких лет. Шотландцы — большие патриоты своей маленькой, суровой, но красивой земли. Это почувствуешь и в одежде, и в песнях, и в музыке — во всем, что составляет душу народа. В Эдинбурге, на вечере дружбы, организованном обществом «Шотландия — СССР», мы могли убедиться в жизненной силе и вечной молодости шотландского искусства.
Когда на сцену вышел пожилой шотландец с волынкой и начал, расхаживая по сцене, играть песню «Дорога на острова», все участники вечера — их было около пятисот — громко запели.
Когда-то многие тысячи шотландцев вынуждены были покинуть родную страну. Рассеянные по свету, они тосковали по родине. Слова песни говорили об этой тоске, о том, как хороша Шотландия, как красивы ее поля и горы. Музыкант ходил по сцене, умело орудуя сложным духовым инструментом, волынка вела свою неторопливую мелодию, а в зале люди пели о том, как хорошо вернуться в родную страну…
Много интересного прослушали мы на этом вечере. Выступал певец Манди и пел шотландские и негритянские песни. И снова в зрительном зале люди помогали певцу… А когда Манди запел негритянскую песню о Миссисипи, вдруг вспомнился знакомый и близкий всем людям мира голос Поля Робсона… Так песни странствуют по свету, объединяют людей, зовут их на борьбу.
Исполнялись на вечере и шуточные песенки, рассказывавшие, например, о том, как трудно выйти шотландской девушке замуж, если она ходит в пестрой шотландской юбочке, ибо эту юбку носят мужчины, и лирическая песня о цветке вереска — поэтическом символе Шотландии…
Но не только пели и не только слушали музыку горожане, собравшиеся в «Портобелло Таун-Холе». Здесь горячо, так же горячо, как в Абердине, встречали выступления Хьюлетта Джонсона и членов советской делегации, деятелей культуры. В речах ораторов звучала большая тревога за судьбу мира. Шотландцы, побывавшие в Советском Союзе, рассказывали о своих впечатлениях.
Джордж Макалистер обратился с призывом вступать в члены общества «Шотландия — Советский Союз». На вопрос Макалистера: «Есть ли желающие?» — в зале поднялись десятки рук. Активисты общества отправились собирать заявления и вступительные взносы. Макалистер рассказывал собравшимся:
— Ехал я недавно в поезде. Напротив меня сидел беспокойный человек. Я не спрашивал, кто он такой, но он сам сообщил: «Я коммивояжер. А вы кто?» — «А как вы думаете?» Коммивояжер начал называть профессии… Но, конечно, он не мог угадать. Я отвечал все время: «Нет… Нет… Нет». Тогда коммивояжер взмолился: «Не мучьте меня, скажите сами… Я ведь не успокоюсь, пока не узнаю. А, не дай бог, не раскроете своего секрета, я не буду спать: целую неделю». Пришлось ответить, что я секретарь общества «Шотландия — СССР». «А-а, понимаю, вы из страховой компании?» Я сказал, что он ошибается… «Нет, нет… Вы мне не говорите: именно из страховой компании. Чем больше будет количество членов вашего общества, тем надежнее у каждого шотландца будет застрахована жизнь».
В зале дружно смеялись. Сборщики возвращались к столу президиума все с новыми и новыми заявлениями. Звенели на тарелочках шиллинговые монеты — вступительный взнос. Макалистер объявил:
— Сегодня семьдесят пять новых членов вступило в общество «Шотландия — Советский Союз».
Снова по залу прокатилась волна аплодисментов.
Мы вышли на улицу. Эдинбуржцы, участники собрания, занимали очередь у автобусной остановки. Но вдруг очередь нарушилась. Десятки людей подходили к нам, пожимали руки, дружески хлопали по плечу, приветливо улыбались. Из темноты вынырнул один автобус, за ним — другой, но никто не спешил садиться.
…Я уже писал о первом впечатлении, какое произвела на нас столица Шотландии. Теперь мы имели возможность неторопливо и спокойно ознакомиться с городом. В центре Эдинбурга стоит памятник Вальтеру Скотту. Над могучей фигурой писателя возвышается большая башня. Время потревожило и памятник и башню, оставив свои следы на бурого цвета камне.
В портретной галерее Эдинбурга собрано много интересных полотен. Здесь же коллекция оружия, предметов домашнего обихода. Музей не только осматривают, в нем учатся. Мы были в музее как раз в тот момент, когда в одном из залов педагог читал школьникам лекцию «История Эдинбурга, описанная в различных книгах». Мальчики и девочки тринадцати — четырнадцати лет молча сидели на замкнутых квадратом скамьях, а педагог ходил перед ними и что-то цитировал из объемной книги с пожелтевшими страницами. Неподалеку от юных слушателей на невысоком постаменте стояла черная гильотина. К ней прикреплено следующее пояснение: «Машина для отрубания головы, сделанная в Эдинбурге в 1564 г., бывшая в употреблении до 1710 г.». Затем следовал далеко-далеко не полный список тех, кто был казнен на этой гильотине… Кинув последний взгляд на гильотину, «бывшую в употреблении» почти полтораста лет, мы отправились на выставку современной живописи.
Чувствуется, что многие шотландские художники обращаются к жизни и быту своего народа. Не все равноценно на выставке; есть работы абстрактные, преследующие лишь формальные задачи: передать игру красок, контрастные сочетания цветов, есть и попросту формалистические нагромождения. Но тем не менее лучшие полотна привлекают внимание посетителей. Таковы картины художника Мак-Чейна «Музыканты» и Фрезера «Пастораль», в которой совсем не в пасторальных тонах показан типичный шотландский пейзаж. Интересна и картина «Лососевые сети». Романтическая тема моря, труда рыбаков получила наиболее совершенное воплощение. Об этом говорят картины Томаса Ватта «Гавань в Фрезербурге» и Франка Мартина «Перед выходом в море». Примыкают к ним произведения, изображающие сельский труд. Хороши картины Давида Эварда Аллана «Время сева» и Тома Кера «Пахота».
Судя по выставке в Эдинбурге, — впрочем, так же, как и по последней парижской выставке современной живописи, — художники в ряде стран постепенно отходят от формалистического искусства, все больше обращаясь к реалистическому изображению жизни.
И когда видишь работы, где человеческая жизнь изображена без бредовых выкрутасов, смешными и ненужными кажутся такие «картины», как серия «художеств» некоего Анкеля Адлера (Лондон), представленная на выставке.
Мы поднялись в гору и осмотрели замок, на бастионах которого стоят старые пушки, а в служебных помещениях — шотландские солдаты, несущие охранную службу.
Но мы бы, конечно, не узнали Эдинбурга более полно, если бы не побывали на окраинах. Эти улицы и дома, расположенные, как и весь город, на холмистой местности, оставляют тяжелое впечатление. Старые, облупившиеся, давно не ремонтировавшиеся здания. Растительности никакой. Теснота чувствуется в каждой бытовой подробности. На маленьких балконах, выходящих на улицы, сушится белье. У каменных подъездов возятся грязные ребятишки. На углу одной улицы мы увидели двух чумазых девчушек, которые развлекались на каменных ступеньках, рядом с пустыми мусорными ведрами. Острым контрастом были эти горбатые квадраты рядом с широкими центральными улицами столицы Шотландии.
…Из Эдинбурга мы уезжали в полдень, увозя в памяти дружеские пожелания новых знакомых и мелодии чудесных шотландских песен.
День нашей поездки к домику Роберта Бернса удался на славу. Было солнечно и тепло. По хорошей дороге мы быстро доехали от Эдинбурга до Глазго и, не останавливаясь, направились в сторону небольшого городка Эр, рядом с которым расположена деревня Аллоуэй — место рождения великого шотландского поэта. Трудно вдали от Шотландии представить степень его популярности. Многое изменилось с тех пор, как были написаны пронизанные светлой печалью, неистощимым лукавством и весельем стихи Бернса, но и теперь сразу узнаешь источники творчества поэта. Да, вот здесь, вблизи залива Фёрт оф Клайд, у этих изрезанных, обрывистых берегов, среди озер и тенистых рощ, писались стихи, душа которых певуча, мужественна и нежна, как душа шотландского народа.
Мы волновались, подъезжая к бернсовским местам. Хотелось запомнить каждую подробность пейзажа, отыскать в нем черты, знакомые по стихам поэта.
Ехали молча. И вдруг в тот момент, когда вдали показалась серебристая поверхность залива Фёрт оф Клайд, с ревом пронесся реактивный самолет.
От площади, на которой стоял памятник Бернсу, лучами расходилось несколько дорог. Мы спросили проходившую женщину:
— Как проехать к домику Бернса?
Женщина с готовностью указала дорогу.
Боясь проскочить мимо домика поэта, мы несколько раз останавливали машину, расспрашивали прохожих. И вот наконец заветный поворот в переулок — и перед нами длинный, крытый соломой дом, в котором родился Роберт Бернс.
Сначала мы вошли в музей. Это небольшое одноэтажное здание, где собраны рукописи, книги и личные вещи поэта. Собственно музей состоит из двух комнат, хорошо освещенных в ясную погоду — на потолке сделаны стеклянные фонари. Нам повезло, день был солнечный, и музей казался веселым и жизнерадостным. Кроме того, было много юных посетителей. Маленькие шотландцы рассматривали рукописи стихов и письма, хранящиеся под стеклянными витринами. Вот письма Бернса, посланные им другу Роберту Грехэму и его жене в город Данди. Вот стихи, посланные по тому же адресу… Витрина за витриной. Рукописи книг с надписями поэта. Он был добр и широк, Роберт Бернс. «Пусть радость отличает ваши дни и счастье продлит годы вашей жизни», — читаем мы одну из надписей на книге. Эта надпись могла бы быть эпиграфом ко всем произведениям поэта. Здесь же, в первой комнате, расположен небольшой прилавок, где каждый посетитель может купить за несколько шиллингов снимки домика и альбомы в переплетах под цвет национальных шотландских тканей.
Когда мы вошли в дом, смотритель музея, невысокий пожилой человек с седой ершистой головой, рассказывал школьникам подробности жизни и творчества Бернса. Мы подождали, пока он закончит рассказ, а затем подошли и представились.
И без того симпатичное и доброе лицо смотрителя музея словно осветилось радостью. Он назвал свое имя:
— Томас Мак-Мини, — и сразу направился к большому желтому шкафу, где рядами стояли книги поэта — тысяча четыреста томов различных изданий.
Книга, которую он нам показал, были стихи Бернса в переводах Маршака, со вступительной статьей знатока и исследователя английской и шотландской литературы М. М. Морозова.
Нас обступили школьники. Положив им руки на плечи, Томас Мак-Мини читал стихи Бернса. Видимо, он их знал бесконечное количество. Особенно вдохновенно он прочел стихотворение, в котором Бернс говорит о братстве и дружбе народов. Стихотворение это стало народной песней, и все шотландцы знают, что автор ее Роберт Бернс.
Рядом с музеем расположен дом, в котором родился поэт. Интересна история дома. Построил его из глины своими руками отец Бернса. Это было еще в то время, когда в числе всяческих налогов существовал налог на окна. Родители Бернса были бедными людьми, поэтому в домике — всего лишь одно узкое окно. К дому прилегал небольшой участок земли, в четыре с половиной акра, ныне принадлежащий музею. Как известно, Роберт Бернс жил недолго. Умер он тридцати семи лет. Дом был продан за полтораста фунтов стерлингов. Рядом проходила дорога, и человек, купивший дом Бернса, устроил в нем трактир. Только через сто лет после смерти поэта члены общества любителей поэзии Бернса, собрав деньги, уже за четыре тысячи фунтов стерлингов откупили дом обратно, восстановили в нем все, как было при жизни поэта, и открыли здесь музей.
Сейчас дом стараниями Томаса Мак-Мини и любителей стихов Бернса содержится в порядке и чистоте, и каждый, кто побывает в нем, может увидеть обстановку, в которой гениальный шотландец провел свои детские годы и начал писать стихи.
Первое помещение, куда вы попадаете со двора, — кладовая. Сейчас она пуста. Рядом с ней хлев. Впрочем, помещение это маленькое — видно, что скота у старого Бернса было немного.
Дальше идут две комнаты с крохотными, подслеповатыми окнами. Здесь на крестьянской постели родился Бернс. Все здесь сурово и бедно. Под ногами стершиеся, неправильной формы каменные плиты. Очаг, на котором мать Бернса готовила еду, несколько вещей, принадлежавших семье поэта…
На небольшом столике раскрытая книга. В ней много тысяч подписей. Каждый, кто посетил дом Бернса, если хочет, оставляет свою запись. Записываем и мы свои впечатления на русском и английском языках, сообщая о той большой популярности, какую имеют стихи Роберта Бернса на нашей советской земле.
…На улице солнечно и весело. Томас Мак-Мини снова читает стихи Бернса, а затем спрашивает нас:
— Может быть, разрешите подарить вам на память какую-либо из вещей отца Бернса?
Мы понимаем, как дороги бывают реликвии, и говорим, что не надо этого делать. Тогда смотритель музея отходит от нас к дереву, напоминающему нашу северную пихту, срезает небольшую ветку и возвращается к нам.
— Прошу передать мистеру Маршаку ветку дерева, посаженного отцом Роберта Бернса.
Солнце уже катится на закат. Мы прощаемся с гостеприимным Томасом Мак-Мини. Он говорит:
— Ваше посещение принесло всем нам большую радость.
Смотритель музея провожает нас до ворот.
Незаметно деревня Аллоуэй переходит в город Эр. На улице много гуляющих. И снова мы видим американских летчиков, идущих по неширокому тротуару. Чувство обиды за родные места славного Бернса наполняет сердце. Что нужно им здесь, в этих святых и дорогих для каждого шотландца местах?
…Машина мчится среди зеленых полей. Исчезает за холмами залив Фёрт оф Клайд. Розовые краски заката окрашивают спокойное небо.
Впереди возникает город Глазго, в котором нам предстоит провести два дня, чтобы затем снова вернуться к берегам Северного моря, в рыбачий город Фрезербург.
Наше знакомство с мистером Дэвидом Дюррандом произошло еще в Абердине. Член парламента сэр Роберт Бутби попросил Управление селедочной промышленности (Херринг индастри боард) поручить одному из своих сотрудников показать нам Фрезербург и познакомить с рыбаками. Это поручение было дано инспектору Дюрранду. Мы встретились на перроне и через два часа уже были на месте.
Фрезербург — небольшой город. Здесь около двенадцати тысяч жителей. Все они или непосредственно, или косвенно связаны с рыболовством, а точнее, с сельдью — предметом шотландского экспорта. Большое количество шотландской сельди покупается Советским Союзом.
Фрезербург привлекает к себе с первого взгляда. Неподалеку от гостиницы, в которой мы остановились, расположен порт. В порту могут одновременно снаряжаться в плавание и разгружаться, вернувшись с моря, десятки небольших траулеров. Над головой носятся тысячи крупных морских чаек. Здесь они полные хозяева. Пока рыбаки не вернулись из плавания, чайки сидят неподалеку от маяка, на бетонных дорожках, нахохлившись, не обращая внимания на проходящих мимо людей. Но стоит им увидеть приближающийся к порту корабль, чайки тут же взлетают в воздух, оглашая порт резкими криками. Вот сейчас начнется разгрузка траулеров, и они поживятся свежей рыбой. Птицы смело бросаются в открытые трюмы кораблей, выхватывают желтыми клювами сельдь из оцинкованных ящиков и жадно глотают ее. Иногда рыбаки для потехи бросают на землю несколько селедок, и тут начинается настоящая потасовка — чайки раздирают рыбешку, избивая друг друга крыльями.
Сегодня в порту тихо. У причалов два траулера, уже почти разгруженные. Рыбаки ушли в море. Возвращение их ожидается на другой день утром. Дюрранд сказал:
— Придется отложить встречи до завтра. Если хотите, я покажу вам порт, пройдем в доки, на завод, где из рыбы делают муку.
Мы направились вдоль бетонных причалов. Было прохладно. Северное море отливало свинцово-синим цветом. Дул резкий ветер. Чувствовалось приближение дождя.
Едва мы прошли сотню шагов, как увидели стоящий на приколе траулер и рыбаков, перебиравших сети. Траулер назывался «Майра Херд». Инспектор Дюрранд познакомил нас с человеком средних лет в синем рыбачьем свитере.
— Роберт Херд, — сказал он, протягивая руку.
Это был шкипер, владелец судна. Оказывается, траулер ремонтировался и поэтому не вышел в море. Мы разговорились. Роберту Херду тридцать девять лет. Во время войны он в армии не служил — у него искалечена правая рука. Но все же Роберт Херд восемнадцать месяцев плавал на тральщике в районе Исландии, разыскивал и обезвреживал фашистские мины. Я спросил:
— В честь кого названо судно?
Херд застенчиво улыбнулся.
— В честь старшей дочки, Майрой ее зовут.
Команда траулера Роберта Херда состоит вместе с ним из девяти человек. Я спросил, что он думает о развитии торговых отношений между нашими странами.
Херд посмотрел на инспектора Дюрранда, словно спрашивая у него, можно ли с нами откровенно говорить. Дюрранд был непроницаем. Все же в глазах у него было что-то такое, что говорило: «Если эти люди пришли со мной, значит, можно…» И тогда Роберт Херд сказал:
— Торговля между нашими странами — очень хорошее дело. Очень нужное дело. Мы лично, рыбаки Шотландии, заинтересованы в этом кровно. Из нашего Фрезербурга наибольшее количество сельди идет по договору в Советский Союз. Так что лучше торговать, а не воевать. Так должны поступать нормальные люди.
Херда позвали на корабль. Мы пожелали ему счастливого улова и направились дальше. Но не прошли и десяти шагов, как Дюрранда окликнул полный человек в плаще и низко надвинутой на глаза кепке.
Дюрранд сказал:
— Это один из дельцов, занимающихся засолкой рыбы.
Упитанный человек подошел к нам.
— Исаак Дембар. Третий год занимаюсь поставкой сельди в Советский Союз.
— Вы лично заинтересованы в торговле?
— Еще бы! — Дембар ни на кого не смотрел и ни с кем свои ответы не сверял. — Кому же быть заинтересованным, как не мне, не всей нашей семье. Мы только и живем тем, что поставляем рыбу Советскому Союзу. Вы себе представьте, — у Дембара был низкий, видимо уже навек простуженный, сиплый голос, — позади две войны. Раньше шотландцы продавали сотни тысяч баррелей сельди, почти до миллиона. Теперь куда меньше. А мы можем сбывать значительно больше.
В это время к нам подошел еще один человек с сигаретой, приклеившейся к губам. Это был высокий, очень худой, сутуловатый старик.
— Мой дядя Джон Дембар, — представил нам Исаак Дембар подошедшего.
Джон Дембар, узнав, что мы из Советского Союза, и, видимо приняв нас за торговых представителей, пошел на нас в атаку:
— У вас слишком строгие инспекторы. Чуть какое-нибудь небольшое пятнышко на животе селедки — уже не берут.
Я сказал, что наши инспекторы заинтересованы в том, чтобы люди у нас в стране получали шотландскую сельдь наивысшего качества. И вообще лучше, когда в наших отношениях нет никаких пятен.
— О да, да! — согласился Джон Дембар. — Но инспекторы все равно у вас строгие.
Мы договорились на другой день побывать на предприятии Дембаров и отправились дальше. Инспектор Дюрранд привел нас в небольшой док, если можно было так назвать приспособление, в котором собирались рыбачьи траулеры. Навстречу вышел хозяин дока Вильсон Нобль, старик семидесяти трех лет, почти глухой. Приставляя все время ладонь к уху, он кивал головой и моргал слезящимися глазами. О да, он с удовольствием покажет нам свое предприятие. Да оно, собственно, все перед нами. Небольшой траулер с машиной в сто двадцать лошадиных сил. У него есть еще заказ на два корабля, на строительство которых затрачивается двадцать недель. Да, на пять месяцев есть работа… А дальше он надеется… А если не будет работы? Что же, придется рассчитать рабочих и ждать, пока появятся заказы.
Держа меня за пуговицу плаща, Вильсон Нобль говорил:
— О, мы все очень заинтересованы в получении заказов! И мы тоже могли бы принять заказы… У меня отец занимался этим делом, теперь я сам, и еще два сына работают. — Нобль указал на остов строящегося траулера. Мимо, хромая, прошел человек. — Вот один из моих сыновей…
Мы поинтересовались, почему он хромает.
— Ранен при высадке в Нормандии. Прострелены обе ноги, осколком снаряда разбито плечо… О-о, эта война!
Мы попрощались со словоохотливым стариком.
— Наше предприятие с удовольствием приняло бы заказы… — повторил он, протягивая руку.
В порту мы задержались возле старых, иссеченных временем траулеров. Они выглядели стариками по сравнению с новенькими, свежевыкрашенными судами. Да это так и было. Построенные еще до первой мировой войны, они неэкономичны и доживают свой век, постепенно выбывая из строя. Рядом с ними покачивался только что спущенный на воду новый траулер с игривым названием «Грациозный». Рыбаки здесь любят давать своим небольшим кораблям поэтические имена. Как правило, это или имя девушки, или название цветка…
Мимо нас торопливо шел коренастый человек, спецовка которого была испачкана краской. Дюрранд остановил его и сказал:
— Еще один шкипер.
Шкипер пробормотал:
— Вот красил корабль…
— Свой?
— Откуда там свой!
— Но ведь вы шкипер?
— Я бывший шкипер. Неудачник… Невыгодное дело. Вот переквалифицировался в маляры.
— А нам говорили, что выгодное.
— Кому выгодное, а мне нет! Я неудачник…
— А в чем дело?
Бывший шкипер махнул рукой:
— Это долгий разговор!
Ясно было, что разговор этот, случайно возникший, был как нож острый для нашего собеседника и таил в себе много всяческих подводных рифов, говорить о которых с неизвестными людьми ему, видимо, не хотелось. Он махнул рукой и широко зашагал по пристани, вспугивая чаек, пригревшихся под лучами выглянувшего солнца.
— Бывают в жизни неудачники, — сказал задумчиво Дюрранд. — Трудно им помочь. Этот один из них.
— А что же все-таки случилось с ним?
На сей раз мистер Дюрранд ответил уклончиво:
— Мало ли что в море бывает! Видели спасательные суда? А то акула попадет в сети… И рыбу всю пожрет, и сети погрызет…
Мы не стали дальше допытываться. В самом деле, мало ли какие акулы на свете бывают! Вообще выбиться простому рыбаку в шкиперы не так просто. Траулер стоит от двенадцати до четырнадцати тысяч фунтов. Это внушительная сумма. Не каждому рыбаку доверяет компания, объединяющая шкиперов. Рыбак обычно получает ссуду на двадцать лет в размере двух третей стоимости судна. Одну треть он должен внести наличными. Но и эта треть суммы большая, если иметь в виду, что рядовой рыбак зарабатывает в месяц не больше тридцати — сорока фунтов…
А сейчас, при жестокой конкуренции, когда на мировом рынке продаются сельди датских, шведских, норвежских, исландских рыбаков, шкиперы не заинтересованы в увеличении количества рыболовецких судов.
Мистер Брандер, юрист, представляющий интересы шкиперов в Абердине, рассказывал нам, что бывали случаи, когда выловленную рыбу, чтобы удержать существующие цены, бросали обратно в море или в крайнем случае отправляли по чрезвычайно низкой цене на фабрику, где из сельди делают муку для удобрения земли и для корма скота. Такую фабрику мы осмотрели в Фрезербурге — видели станки, размалывающие рыбу в порошок, и самую муку, уже высушенную и насыпанную в мешки.
…За ночь погода испортилась окончательно. Темные тучи низко плыли над побережьем. Корабли задержались в море, улов был плохой. Рыбаки не хотели с пустыми руками возвращаться в Фрезербург. Чайки, нахохлившись, терпеливо сидели на бетонных плитах, ожидая появления траулеров.
Мы отправились путешествовать по Фрезербургу. Побывали у Исаака Дембара. Он показал нам мастерские, где из шведского леса делают бочки. На широком каменном дворе возвышались пирамиды бочек, готовых для засола сельди. Но сельдь начнут солить только недели через две. Сейчас на фабрике было тихо и пустынно. Дембар показал станок, на котором он работает сам, собирая днища бочек. Здесь же на станке работает и восьмидесятитрехлетний Джон Дембар, тот самый, который недоволен нашими инспекторами…
На консервном заводе, где среди другой продукции выпускается консервированная сельдь в томате, инженер Мальпас, знакомивший нас с производством, прощаясь с нами, вспомнил, что во время последней войны несколько раз бывал в Мурманске с английскими кораблями.
— Да, во время войны мы были более близкими друзьями… Я помню очень симпатичную женщину — капитана советского корабля, подвозившего нашим транспортам горючее. Мы тогда стояли в открытом море. Если мы дружили во время войны, думается, что нет у нас оснований для плохих отношений и в мирное время.
Пока мы осматривали город, в порт начали прибывать корабли. Это было видно издалека по огромным массам чаек, кружившихся в воздухе.
По дороге мы зашли на биржу, где началась распродажа сельди. Биржа — учреждение для нас необычное. Едва траулер бросит концы в порту, шкипер и маклер, обслуживающий обычно пять-шесть шкиперов, набирают корзину сельди и направляются к зданию биржи. Там их уже ждет толпа представителей различных засолочных, оптовых и розничных компаний, консервных и коптильных заводов и заводиков.
Рыбу вываливают в железный лоток. Маклер, представляющий интересы данного шкипера, взбирается на возвышение и, стоя над лотком с селедкой, начинает выкрикивать:
— Девяносто! Девяносто один! Девяносто пять! Сто! Сто пять!
Кто-то дает наивысшую цену, сельдь продана. Гарантированная цена — восемьдесят пять шиллингов за кран. Кран — примерно шесть пудов, шесть оцинкованных ящиков. На сельди зарабатывают, кроме команды траулера, маклеры, представители фирм, наблюдатели, защищающие интересы шкиперов, затем фирмы и т. д.
Бывший шкипер Джозеф Дати рассказал нам о системе распределения доходов между рыбаками. Вся сумма, заработанная от продажи улова, делится на двадцать частей. Шесть частей идут владельцу корабля, шесть — владельцу сетей (чаще всего шкипер — владелец корабля и владелец сетей), остальные восемь частей делятся поровну между всей командой, но в дележке участвует шкипер, а иногда и его сыновья.
В этот день улов был плохой. Холодное море взбаламучено, и сельдь ушла на глубины. Шесть — десять кранов — весь улов на каждый траулер… Но вот в порту стало известно, что шкипер Чарльз Саммерс возвращается с отличным уловом — поймано шестьдесят кранов сельди. Когда мы подошли к одному из причалов, траулер Саммерса «Девушка Олива» уже разгружался. Сам Саммерс стоял на пристани и принимал с подъемного крана ящики с сельдью. Ящики стояли один на другом по шесть штук.
Чарльз Саммерс был в отличном настроении. Еще бы! Шестьдесят кранов — прекрасный заработок! Шкипер радушно встретил нас и пригласил на траулер. Это был плотный, высокий человек с живыми хитроватыми глазами. На прошлой неделе ему исполнилось пятьдесят лет. У него шестеро детей, много внуков.
— Детей надо иметь много, — сказал он, смеясь, — чтобы у жены не оставалось времени ругаться с мужем.
Саммерсу хотелось показать нам весь корабль. Он потащил нас в штурманскую рубку. Начал подробно объяснять устройство навигационных приборов. Видимо, он очень любил свой небольшой траулер. Показывая его нам, он вспомнил, что служил во время войны на флоте и встречался с русскими военными моряками.
— Хорошие ребята, сильные, крепкие… И еще, — он засмеялся, — молчаливые, умеют держать язык за зубами…
Из штурманской рубки Саммерс повел нас в машинное отделение, а потом пригласил посидеть в кубрике.
— Что вы хотите, чтобы я подарил вам с корабля? — неожиданно спросил он.
Мы ответили, что не прочь захватить с собой хозяина, так как он нам понравился.
Саммерс весело смеялся. На пристани он сказал нам:
— Самое хорошее время для человека — мирное. У меня много детей, много внуков. Мне не нужна война. Я заинтересован, очень заинтересован в торговле с Советским Союзом… — И простодушно добавил: — Мы, шотландские рыбаки, зависим от вас, хорошая торговля с вами дает нам возможность прилично жить.
Прощаясь с Чарльзом Саммерсом, мы пожелали счастья ему и его семье.
— Передайте привет у себя на родине от шотландских рыбаков! — Саммерс крепко пожал нам руки.
Шкипер «Девушки Оливы» был последним, с кем нам довелось поговорить в порту Фрезербурга. Наступала пора возвращения в Лондон. Мистер Дэвид Дюрранд, инспектор «Херринг индастри боард», провожал нас на поезд. Мы сердечно поблагодарили этого сдержанного, немногословного человека, сумевшего за два дня показать нам весь Фрезербург, познакомить со многими интересными людьми.
Поезд отошел от станции. В окно мы увидели маяк Фрезербурга, остро входящий в Северное море, и неподалеку от него беспокойную стаю чаек. Видимо, в порт входил корабль…
Лондонский поезд мчался вдоль Северного моря. Час отлива, берег был обнажен. Справа мелькали станции, поля, зеленые рощи. Мы прощались с Шотландией.
На Белорусском вокзале мы вошли в вагон с табличкой «Москва — Париж». Мы отказались от самолета, потому что накануне двадцатилетия начала Великой Отечественной войны захотелось как бы снова перелистать в памяти страницы пережитого и еще раз увидеть места, где пришлось побывать в горькие и трудные дни лета 1941 года. В соседнем купе ехали на каникулы студенты из Германской Демократической Республики. Это соседство придавало особый смысл прошедшим годам, переменам, свершившимся в мире после окончания войны.
…Мелькали в окнах поезда незабываемые места. Вязьма. Дорогобуж… Здесь когда-то виднелись развалины — сейчас высятся новые здания. Люди трудятся на полях бывших сражений.
И вот Смоленск. Помню дымное июльское утро, когда мы оставляли истерзанный немецкой авиацией город, отходили по каменной дороге к станции Кардымово. На смоленских улицах стояли измученные страшными ночами женщины, спрашивали: «Куда же вы?»
И вот Смоленск. Чистое новое вокзальное здание. На перроне огромная клумба с голубыми незабудками. Возле киоска слышна немецкая речь. Туристы из ФРГ лакомятся мороженым.
…Ранним утром показывается в солнечной росе Брест. После недолгой остановки, во время которой вагоны «переобувают» — ставят ходовую часть, пригодную для узкой западной колеи, — поезд отправляется дальше. Легендарная крепость видна над ровным течением Буга, за стеной зеленых деревьев. Тихо на границе. Девочка с косичками умывается из рукомойника, расплескивая капли бугской воды.
Нас приветствуют польские пограничники. Они деловито отмечают транзитным штемпелем паспорта и уходят, дружески козырнув. На польской земле та же картина созидания. Каменщики на лесах укладывают стены новых домов. Дорожные рабочие меняют шпалы. На железнодорожных путях стоят платформы с польскими тракторами и автомашинами. Проносятся за окном поля и леса. Поезд гулко грохочет, пересекая мосты. Мы подъезжаем к Варшаве. Нас встречает Висла с песчаными берегами, посреди которой деловито хлопочут землечерпалки.
…Еще один из рубежей войны. Поезд медленно проходит через Одер. Тихая-тихая река. Багровый отблеск заката лежит на спокойной поверхности реки, мелькает алыми лентами на зеркальных стеклах вагона.
В полночь поезд подкатывает к Берлину. Студенты прощаются с нами и попадают на ярко освещенном перроне в объятия родных.
— До скорой встречи! — успевают они крикнуть на ходу.
На перроне шумно. Вокзал реконструируется, что-то меняется, что-то заново строится. Горы огнеупорных кирпичей высятся на равном расстоянии друг от друга. Кто-то кого-то ожидает, кто-то с кем-то прощается. Девушка в белом платье… Девушка в желтом… Полночь.
И снова мы окунаемся в темноту. Поезд как бы незаметно минует незримую черту — слева Западный Берлин с бешеной световой рекламой, с одинокими манекенами в витринах, одинокими людьми, бредущими по тротуарам.
Утро. За окном дождь. Низкое небо. Серая частая сетка, пропитанная дымом. Промышленные районы Западной Германии. Дортмунд. Эссен. Здесь еще видны развалины. Кельн. Среди новых домов — старые развалины. Мрачные готические своды знаменитого Кельнского собора. Тысячи людей в плащах, с зонтиками в руках торопятся по перрону. Некоторые останавливаются у нашего вагона. Останавливаются возле таблички «Москва — Париж». У одних в глазах удивление, у других — радость, у третьих — растерянность. Около вагона появляются юноши. Их двое. Каждому лет по шестнадцать. Они в коротких кожаных штанишках, с финками за поясом, в темных галстуках, в широких бойскаутских панамах. К верхней губе приклеены сигаретки. Юноши очень изумлены. Один забывает выбросить сигарету, она обжигает ему губу. Они о чем-то говорят, бросая на нас злобные взгляды. Стоят у вагона до тех пор, пока поезд не отправляется в путь. Юноши из Кельна. Каждому не больше шестнадцати лет. Откуда такая неприязнь к нам у этих ровесников поражения гитлеризма? Никогда не исчезнут из моей памяти эти две пары злобных глаз. Пусть помнят о них все, кому на какое-то мгновение показалось, что повсюду распространились мир и благоволение в сердцах!
…Уже после того, как поезд помчался по Бельгии, миновав Ахен, мы разговорились с инженером, работающим в одной из газовых французских фирм. Инженер был недоволен положением Франции в настоящее время. О нет, он не был «левым», он был недоволен забастовками, широко охватившими французскую промышленность! Он несколько странно объяснял забастовочное движение: «Французы — оригинальный народ! Как только им покажется, что они что-либо умеют, так начинают забастовки!» Инженер был одним из технических руководителей фирмы, получал пять тысяч новых франков в месяц, с этой высоты он и относился к тяжелому положению французских рабочих, низкооплачиваемых служащих и технических работников.
Наш собеседник не захотел особенно конкретизировать свои слова:
— Вы едете во Францию, вы журналисты — увидите сами.
Как-то незаметно промелькнула Бельгия. Потянулись пейзажи Франции: поляны, огороженные колючей проволокой, старые, полуразрушившиеся фермы, узкие каналы, по которым неторопливо двигались самоходные баржи. Из-за облаков выбилось солнце. Поезд мчался вдоль пестрых парижских предместий и вскоре с грохотом ворвался на перрон Северного вокзала.
Прямо с поезда угодили в маленький автобус, за рулем которого сидел седой человек в белом халате и очках, напоминавший, скорее, врача-терапевта, чем шофера.
— Мосье Тома, — отрекомендовался он.
Уже позже мы узнали, что мосье Тома не парижанин, а нормандец, живет в Гавре.
— Вся Франция сошла с ума, она готовится к выставке в Москве, — говорила Екатерина Гавриловна Педак — гид туристской фирмы «Транстур». — Французы хотят удивить москвичей показом своей жизни. Не знаю, как это удастся сделать. Старого мы можем показать сколько угодно, а нового? Это так неинтересно! Я тоже готовлюсь к выставке, перевожу названия французских вин на русский язык. Если переводы будут с ошибками, знайте, это мои ошибки… Надеюсь, впрочем, ошибок будет не так много, я понимаю толк в вине.
В начале июня Париж еще многолюден, только с наступлением жары из города начинается утечка в сельские места, на юг, — кто куда может. Я несколько раз бывал в Париже, поэтому, хотя и без ощущения новизны, невольно втягивался в созерцание жизни Парижа, с его сиреневой дымкой по вечерам, неторопливой Сеной, на парапетах которой всегда сидят влюбленные парочки.
Монмартр — центр притяжения туристов. На высоте, возле собора Сакре-Кёр, откуда виден весь Париж, и начинается Монмартр с его описанной и переписанной десятки раз богемой. Бородатые художники делают копии с копий, продают их по сходной цене в руки туристов. Здесь за пять франков могут сделать ваш портрет, и вы, если не очень требовательны, будете довольны приблизительным сходством. Мы наблюдали, как радовалась мама, получив «портрет» своего сына, стоявшего здесь же в красной кофте. А плохо одетый художник прятал в карман пятифранковую монету, тоскливо высматривая по сторонам очередного натурщика.
— За пять франков вы можете увековечить себя! — выкрикивал он хриплым, простуженным голосом. — За пять франков!
Но это еще работа! На центральных улицах Парижа по тротуару ползают художники, выводя цветными мелками людские анфасы и профили, очертания старинных замков и идиллические ветряные мельницы. Здесь же вверх дном лежит шапка, в нее с глухим звоном падают мелкие монеты. Ах, Париж, Париж! Говорят, что это создает твой неповторимый облик. Но почему такой же облик имеет и недалекий от тебя Лондон, где также по асфальту ползают люди с цветными мелками в руках?
Гудит Монмартр. Бродят от лавочки к лавочке с дешевыми сувенирами девицы в узких брючках, с распущенными волосами, с зелеными и синими ресницами, бледными, испитыми лицами. Новая мода?
— О, чем бледнее, чем зеленее по цвету, конечно, девушка, тем современнее. Здесь появилось и словечко, определяющее эту моду, — «трупики», — комментировала эти новшества мадам Педак. — Запомните: трупики.
Сверкает реклама на Елисейских полях, освещая витрины. Проносятся разноцветные, открытые машины… Но вдруг среди пестрой толпы на тротуаре ты замечаешь женщину на костылях с протянутой рукой… За ней — другую… Вот ходит «живая реклама» — человек, за плечами которого слова, зовущие в ночные дансинги. Затем видишь человека в лохмотьях.
— Это бродяга, — поясняет нам мадам Педак. — Странные люди! Им нравится так жить. У них свое мировоззрение. Помните, как ваш Леонид Андреев писал: голый человек на голой земле?
Да, мы помним, что говорил Леонид Андреев. Но вряд ли человек, стоящий в лохмотьях ночью возле парижского рынка и предлагающий свои услуги для разгрузки автомашин со спаржей и артишоками, читал Леонида Андреева и является его духовным наследником! Вряд ли доставляет удовольствие людям в лохмотьях спать скрючившись под дождем на асфальте под витринами универсальных магазинов.
Не один раз, возвращаясь поздно вечером в гостиницу «Виктория Палас», мы видели этих людей: они лежали, прижавшись к стене, под витринами магазинов, где бюстгальтер против бюстгальтера, модный купальный костюм против модного купального костюма. Вот уж действительно «голый человек на голой земле»!
Для туристов, приезжающих на несколько дней в Париж, падающих с ног к концу дня от посещения Лувра, музея Родена, собора Нотр-Дам, Эйфелевой башни и других памятников французской культуры, многое, возможно, остается и незаметным. Но когда осмотрены музеи и храмы, вы уже не можете не обратить внимание на теневые стороны жизни.
Мадам Педак склонна была по-своему объяснять все это. Указывая на женщин, стоящих по вечерам возле освещенных парадных или прогуливающихся неторопливо на тротуару, она говорила:
— Париж без женщин малой добродетели не может быть Парижем. Можете себе представить, в Париже решили запретить проституцию! И что же? Была демонстрация. Эти женщины шли с плакатами: «Мы платим налоги — мы имеем право на свою работу». Но ведь они и в самом деле платят налоги! И с них берут налоги. Берут, не отказываются.
Да, мы это видели: каждый вечер на том же углу те же женщины, та же синяя юбка, та же белая кофточка, те же ищущие глаза. Каждый вечер на том же самом месте. Каждый вечер…
В дни пребывания в Париже нам случилось прочитать письмо одной эмигрантки, которую девочкой увезли из России.
«…Известно ли вам, — писала она, — что рабочий с женой и ребенком должен платить 280 фр. за темную комнату без окна, а рабочий-араб платит 6 фр. в день за полкровати в мерзком и прогнившем квартале? Служащего и рабочего автоматически «заявляют» для платежа налогов и, если они не внесут в срок нужной суммы, штрафуют; собственник может указывать произвольную сумму своей прибыли и платить налог «по мере возможности».
Крестьянин должен продавать 1 кг салата за 0,10 фр., а потребитель получает тот же салат за франк (прибыль забирает посредник-капиталист). Каждый собственник-капиталист заявляет себя параллельно «директором» своего дела, вычитает назначенное себе жалованье из своего же дохода и после 60 лет получает от государства половину своего жалованья, то есть, кроме прибыли, назначает себе 5000 фр. в месяц, и государство ему выдает после 60 лет 2500 фр. пенсии; рабочий или служащий могут получать 120 фр. после 65 лет, и то если они докажут, что в течение 30 лет работали без перерыва хотя бы на неделю.
За починку зубов (самая обыкновенная вставная челюсть) рабочий должен платить заранее 300 фр., которых у него, конечно, нет. Капиталист пользуется бесплатной починкой, то есть страховое общество возмещает ему все расходы. Из 300 фр. рабочему возмещают 80 фр., и то если он получит от хозяина удостоверение, что зубы ему нужны для улыбки клиентам.
Семьи рабочих и служащих живут по 9 человек в сырых и грязных комнатах, а богатеющие старухи занимают огромные квартиры, сдавая под конторы две-три комнаты по 1000 фр. в месяц.
Говорить об унижении, отвратительном отношении к женщине не приходится. Описать это в двух-трех словах нельзя. Пусть каждый из вас знает, что за каждой рюшкой-финтифлюшкой, нейлоновой юбочкой, неоновой лампочкой стоит труд обиженного, униженного человека — брата, который пришел в жизнь, как и все мы, с таким маленьким и скромным желанием немного полюбоваться природой, любить своих детей и друзей, честно работать.
Мне нет еще 50 лет, а из моих товарищей и подруг школьных, из общего числа 200 человек, 78 погибли от «прекрасной жизни на Западе», честных, одаренных и молодых людей. Все скончались в возрасте до 30—35 лет: самоубийство, туберкулез, сердечные болезни от тоски, унижения, голода среди блестящих огней, умопомрачительных туалетов и равнодушия толпы…»
Разработав маршрут поездки по Франции, ранним пасмурным утром мы отправились в путь. Мосье Тома выглядел особенно торжественно. Он надел темные очки и всем видом показывал, что готов к путешествию. Последнее, что мы увидели на площади, покидая Париж, были усиленные наряды полицейских.
— Или здесь стреляли, — объяснила нам мадам Педак, — или это для сдерживания забастовщиков. Хорошо, что мы с вами едем автобусом: забастовали железнодорожники.
Автобус взял курс на Реймс.
Едва мы покинули предместья Парижа, как заметили разительную перемену даже в самом облике нашего водителя. У него не было уже той неуверенности, с какой он водил машину по Парижу. Однажды он, выехав с площади Инвалидов, вдруг ринулся против уличного потока. Разгневанный полицейский подбежал к нам, но, увидев гаврский номер и бледное лицо шофера, сказал: «В Париже так не ездят». Сопровождаемый улыбками и насмешливыми возгласами шоферов, мосье Тома свернул в сторону. Мадам Педак схватилась за голову.
Теперь Париж был позади, и наш водитель уверенно держал руки на баранке. Вокруг лежали зеленые поля. Мимо проносились небольшие селения. Первая остановка в городке Мо.
— Здесь живет мой сын, — сказал Тома, — он работает на парижском аэродроме Ле Бурже. Не нашел в Париже квартиры, живет здесь.
Мы ехали то вдоль Марны, то пересекая ее по каменным мостам. Потянулись памятные для французского народа места. Изредка встречались аккуратные военные кладбища и памятники французским солдатам. На старых домах виднелись еще отметины от осколков. Марна как бы хранила у берегов своих реликвии кровавой битвы первой империалистической войны.
Сейчас все было мирно. В открытых окнах показывались женщины в передниках, взмахивавшие зелеными пучками.
— Жены ждут мужей к обеду. Так здесь готовят салат. Сначала его намочат, а затем сушат, чтобы осталось немного влаги, — пополняла наши знания мадам Педак.
Кончились зеленые долины, потянулась холмистая местность, сплошь усеянная виноградниками. Кое-где виднелись небольшие хлопотливые тракторы на резиновом ходу.
— Здесь немало советских тракторов: белорусские, харьковские и владимирские, — говорила мадам Педак. — Должна заметить, особенно хорошо работают белорусские.
Промелькнул дорожный указатель «На Реймс». И тут мы заметили, что наш водитель снова заволновался. Руки его по-прежнему недвижно лежали на баранке, а сам он беспокойно оглядывался по сторонам.
— Эти места я хорошо знаю, — сказал он во время короткой остановки. — Когда мне было восемнадцать лет, я был артиллеристом и защищал Верден.
Таким образом мы узнали, что нашему водителю было шестьдесят три года.
А вдоль дороги мелькали огромные бутылки — реклама шампанского. Проехав в одном из предместий Реймса площадь Сталинграда, мы въехали в тихий, пасмурный город, над которым возвышались расстрелянные в свое время немецкой артиллерией своды величавого Реймского собора. Здесь предстояла ночевка. Но компания позаботилась о том, чтобы мы познакомились в Реймсе с производством шампанского. На заводе шампанского фирмы Тетанже показывал нам производство Люсьен Милан, человек живой и очень веселый. На лифте мы спустились в подвалы, где лежали — одна в одну — десятки тысяч бутылок.
— Первыми виноделами были монахи, они понимали толк в вине, — говорил он, указывая на старые надписи. — Во время осады Вердена здесь были наши солдаты. Шампанское помогало им отражать атаки бошей. Фирма готовится к выставке в Советском Союзе. К сожалению, меня не посылают. Если бы можно, я бы побежал в Москву.
У агрегата, загоняющего пробки в бутылки, мы разговорились с рабочими. Глаза их засверкали радостью, когда они узнали, что мы из Советского Союза. Они крепко пожимали нам руки. С удовольствием произносили слово «камрад». Один из них сказал:
— Французы любят русских.
Другой, словно в присяге, поднял руку со сжатым кулаком:
— Да здравствуют русские! — И добавил: — Американцы — нет!
Прощаясь с Миланом, мы подарили ему маленький сувенир — модель нашего первого спутника. Восторгам Милана не было предела.
— О, я подарю это своей двенадцатилетней дочери! — воскликнул он, целуя нас.
Утром мы отправлялись к Вердену. Сколько лет прошло с тех пор, а в памяти народов Верден остался, остался как символ мужества французского народа, противостоявшего немецкой агрессии.
Автобус шел в гору — Священной дорогой. Французы называют ее так. Здесь же, у дороги, таблички, сообщающие о том, что когда-то на этом месте были деревни. Памятник Андре Мажино — создателю бесславной линии Мажино. И вот на холме высокий серый каменный монумент — памятник героям Вердена. Бесконечные ряды белых крестов. Кладбища, кладбища, кладбища…
Возле монумента голубой автобус. Человек тридцать экскурсантов. Немецкая речь.
— Откуда? — спросили мы одного из них.
— Из Баварии. А вы? — последовал встречный вопрос.
— Из Москвы.
Беседа немедленно прервалась. Баварец заторопился в голубой автобус. Возле бетонных сводов знаменитой траншеи штыкового боя, где на насыпи лежали железные цветы и в землю были вогнаны заржавленные штыки, мы снова встретили немцев из ФРГ. Они фотографировали могилы. И как тут было не вспомнить Раскольникова из «Преступления и наказания», которого безудержно тянуло на место преступления!
Молча мы отправились дальше. Молча вел автобус Тома, только ходящие под кожей желваки выдавали его волнение.
В этот же день уже на закате солнца мы добрались до городка Домреми — родины Жанны д’Арк. Маленький реставрированный домик. Комната, в которой некогда родилась французская девушка Жанна. Холодный каменный пол. Маленькие, слепые окошки, когда-то затянутые бычьими пузырями. Скромный музей. Седой старик — смотритель музея.
— Часто ли посещают этот дом? — спросили мы старика.
— Нет, нет, не часто, — печально ответил он нам. — Совсем не часто.
В полночь автобус вкатил в город Дижон.
На другой день мы разыскали Аликса Мейера — председателя комитета дружественных городов Дижона — Сталинграда — Ковентри. Аликс Мейер возглавляет отдел социального страхования департамента. Был дважды в Советском Союзе, гостил в Москве, Одессе и Сталинграде. Мы застали его в конторе. Он охотно поделился с нами впечатлениями о Советском Союзе.
— О том, что видел, я написал. — Он протянул мне журнал, в котором были напечатаны его статьи. — Я был в пятьдесят шестом году, а затем в пятьдесят девятом. Если в первый раз я летал на маленьких самолетах, то второй раз — уже на ваших отличных ТУ. Меня поразили ваша забота о детях и медицинское обслуживание. Того, что у вас делается, можно добиться только в национальном масштабе. К сожалению, во Франции это невозможно. Я сам по профессии врач по детским болезням, так что хорошо знаю эти вопросы.
— Скажите, не могли бы вы помочь нам встретиться с господином Киром?
— Почему же, с удовольствием! — Мейер потянулся к телефонной трубке. — Хотя мне и не очень удобно, — продолжал он, вертя диск аппарата. — У нас через два дня выборы в муниципалитет, и мы с ним, так сказать, оба претенденты на должность мэра… — Здесь Мейер улыбнулся, потом повесил трубку. — Господин Кир вас ожидает.
— Сейчас?
— Сию минуту. Он в мэрии.
Мы отправились в муниципалитет. Открылась дверь, и на пороге мы увидели знакомого нам по фотографиям человека.
— Прошу, — сказал каноник Кир.
Мы вошли в большой кабинет, уставленный старинной, тяжелой мебелью. На стене среди других висела картина, изображающая строительство гидроузла на Волге. Выслушав приветственные слова, каноник Кир сказал:
— Рад, очень рад вас видеть! Я отношусь с большим уважением к русским людям. Во время прошлой войны я воевал вместе с русскими солдатами против немцев. Я занимался снабжением, на мне лежала обязанность снабжать и русских. Я подружился с одним русским офицером в одном из фортов. Он был убит… И мне даже пришлось некоторое время заменять его. Я это никогда не забуду. Нельзя забывать тех, с кем сражался в одном ряду. Мы все помним, что сделали для нас русские. Франция была спасена Россией и в последней войне. Мы никогда не забудем эту помощь. У нас в Дижоне советский флаг развевается рядом с французским. — Здесь мэр города Дижона указал на картину, изображающую Сталинград. — Я являюсь почетным гражданином Сталинграда, а мэр Сталинграда — почетный гражданин Дижона. — И он снова обернулся к картине.
Мы поблагодарили мэра Дижона за беседу.
— Располагаете ли вы завтра свободным временем, чтобы позавтракать со мной? — спросил он, провожая нас.
На Сталинградской улице росла березка, посаженная в Дижоне председателем исполкома Сталинградского горсовета.
— Мы поддерживаем постоянную связь со Сталинградом, — говорил Мейер. — К нам приезжали участники художественной самодеятельности, с успехом выступавшие и в Дижоне, и в других районах департамента.
Дижон помнит годы немецкой оккупации. Французские патриоты героически сражались с гитлеровцами. Они уничтожали фашистов, взрывали поезда.
Во время одной из экскурсий по городу доктор Мейер сказал:
— Я хочу показать вам место, святое для каждого дижонца. Поедемте в квартал Грезиль.
Бетонные стены. Трава под ногами. Белые цветы земляники. И пять деревянных столбов на равном расстоянии друг от друга.
— Запомните, квартал Грезиль, — сказал Мейер, — так называется это место. Место, где гестаповцы расстреляли более ста патриотов. Раньше здесь был тир. К этим столбам привязывали французов. Гестаповцы стреляли. Без суда и следствия. Мертвые лежали здесь, на этой земле. Лежали до тех пор, пока родные не забирали их и не хоронили. Квартал Грезиль, запомните!
И снова мысли возвращались к Вердену и Мурмелону, где в те дни сапоги немецких солдат топтали французскую землю.
В эти же дни мы отправились в одну из близлежащих к Дижону деревень и заехали в гости к виноградарю Люсьену Шамито, члену дижонского общества франко-советской дружбы. Он встретил нас во дворе своего небольшого дома вместе с женой и миловидной дочерью Мадлен. Здесь же находился белокурый человек в очках, вступивший с нами в разговор на русском языке. Это был Жан Колярдо (так он записал по-русски свое имя в мою записную книжку), работник местного автотранспорта. Хозяин дома хотел угостить нас вином собственного производства. Он пригласил нас в погреб, где вдоль стены стояли бочки. Произнес тост за дружбу между нашими народами.
— Я окончил литературный факультет Дижонского университета, — говорил Жан Колярдо. — Там есть кафедра русского языка. Желающих изучать русский язык у нас очень много.
— Удается ли вам читать книги современных советских писателей?
— Еще бы!.. Я люблю русскую литературу. Большое счастье читать книги в оригинале. Я очень люблю Михаила Шолохова, Шолохов меня увлекает своей многосторонностью показа людей… Григорий Мелехов, Аксинья — вершины творчества…
Жан Колярдо говорил медленно, но с удивительно точным произношением.
На другой день мы отправились на завтрак к канонику Киру. Он вышел из мэрии и направился через площадь в один из маленьких ресторанов.
Мы удивились легкости, с какой восьмидесятишестилетний мэр города Дижона шел по площади.
Во время завтрака, когда кто-то из нас попросил минеральной воды, Кир строго покосился и сказал:
— Когда на столе стоит вино, да еще такое отличное, как «Монраше», просить воды?
За столом он рекомендовал то одно, то другое блюдо.
— Вот сыр эпуас. Наш местный, дижонский сыр. Лучший во Франции. Побывать в Дижоне и не попробовать сыра эпуас нельзя. Он из цельного молока, его особенность — однородность корочки и середины. Мы его даже не стремимся рекламировать, все равно не сумели бы удовлетворить все запросы…
…Прощаясь, мы попросили каноника Кира написать несколько слов читателям нашего журнала. Присев к столику, он написал: «Выражаю чувство моей самой сердечной дружбы представителям великой нации».
Уже позже, находясь в Ницце, мы узнали о том, что каноник Кир снова избран мэром города Дижона.
Если в будние дни дорога заполнена грузовыми автомашинами, то в воскресенье она свободней. Мимо проносятся маленькие машины. Он за рулем — она рядом. Она за рулем — он рядом. На заднем сиденье ребятишки и обязательно собака. Иногда собачья морда выглядывает из приоткрытого багажника — это значит, машина забита до отказа пассажирами.
На нашем пути в Гренобль лежал один из крупнейших городов Франции Лион, центр текстильной промышленности. Город большой и красивый, расположенный у двух больших рек — Роны и Соны. Мы проехали Лион в послеобеденное время, остановились на одной из центральных площадей, посреди которой кружились стаи голубей, а на краешке большого фонтана со скачущими лошадьми сидели молчаливые люди, грелись под лучами летнего солнца.
…И снова автобус, ведомый мосье Тома, мчался среди зеленых холмов. Мелькали крестьянские домики. Холмы скоро перешли в темные отроги гор. Машина помчалась вдоль быстрой, скачущей по камням реки. Мы въехали в Гренобль — город, в котором родился Стендаль; город, в котором в годы войны был расположен один из крупных штабов фашистских оккупантов, а в горах действовали отряды Сопротивления. Во время войны Гренобль был разбит немецкой авиацией. Сейчас город восстановлен.
У отеля «Три дофина», в котором мы должны были остановиться, стояла толпа людей и слушала печальные звуки инструмента, чем-то напоминавшего домбру; играл старик в бретонской национальной одежде. Старик поднял глаза и протянул шапку. Послышался звон медных монет.
Поздно вечером, когда после прогулки по городу мы вернулись в отель, нас подозвал портье.
— Я русский, — сказал он, — русский… Вы знаете эти стихи?
читал он хрипловатым низким голосом, тщательно выговаривая слова. — Жизнь идет к концу, а я, бездомный и бесправный, перепробовал десятки профессий, и вот — ночной портье… Жизнь без радости.
Он говорил и говорил, видно стараясь как можно больше произнести русских слов, излить душу. Вдруг он остановился и посмотрел нам в глаза.
— У нас здесь работают алжирцы, — сказал он неожиданно, — если кто при них плохо отзовется об Алжире, они запомнят и ночью перережут горло.
Трудно было понять, какой смысл он вложил в эту фразу: то ли осуждение самого себя за свою жалкую и беспросветную жизнь, то ли восхищение действиями алжирцев? А может, здесь было и то и другое.
— В этом отеле останавливался Наполеон, когда он шел к Парижу, бежав с Эльбы, — сообщила нам мадам Педак. — В отеле «Три дофина» мэр Гренобля вручил Наполеону ключи от города. Тогда именно Наполеон и произнес свои знаменитые слова: «До этого я был авантюристом, теперь я снова император. Орел будет летать со скалы на скалу, пока не опустится на башню Нотр-Дам».
Мы ехали к Ницце горной дорогой, которой в 1815 году шел Наполеон, движимый одной мыслью — вернуть корону и власть. Известно, чем закончился этот поход… И может, не стоило бы и вспоминать, на каждом этапе пути были гостиницы и дорожные ресторанчики, где реклама вещала о том, что здесь завтракал, а здесь обедал, а здесь ночевал Наполеон. Похоже было на то, что Наполеон только и делал, что ел, пил и спал…
В дорожной гостинице «Эрмитаж Наполеона» мы остановились выпить чашку кофе.
— Здесь ночевал Наполеон, — сказала мадам Педак.
Шутя, мы усомнились. Для разрешения спора была вызвана хозяйка гостиницы.
— Здесь, конечно, он не мог ночевать… Но где-то поблизости останавливался… В этом районе.
Мадам Педак была возмущена:
— Безобразие! Такая эксплуатация великих имен!
Автобус то взбирался по крутым горным спиралям, то спускался вниз. Зрелище было красивым. Желтые цветы дрока. Старые, из грубого камня крестьянские дома. Острые вершины, озаренные розовыми бликами заката. Ремонтируется дорога. Грохот скреперов, расчищающих завалы. И снова крутые спирали, спуски и подъемы.
Кто-то из нас наткнулся в газете на сообщение: из Руанды-Урунди шел самолет с бриллиантами. Вылетел с бриллиантами, приземлился без оных. Бриллианты были украдены. Журналист, сообщавший о происшествии, посмеивался: исчезновение бриллиантов в воздухе? Потрясающе!
Мадам Педак сказала:
— Грабежи — типичное явление нашего времени. Меня недавно тоже хотели обокрасть. Я возвращалась домой часов в десять вечера, какой-то подросток пытался вырвать у меня сумку, но я сопротивлялась. Вора поймали, судили… Осудили на очень короткий срок. Я возмутилась, но от судьи получила ответ: «Если он еще раз попадется, тогда увеличим наказание».
Мадам Педак боялась, что и мы станем объектами ограбления: «Бандиты делают очень просто: ставят машину поперек дороги, направляют на вас пистолеты… И вы поднимаете руки. Поэтому я взяла в дорогу мало денег, предпочитаю чеки для обмена в каждом городе».
Темень, упавшая на дорогу, способствовала возникновению в памяти различных криминальных историй, взбудораживших недавно Францию. Мадам Педак вспомнила и гильотину, отделившую две головы от двух туловищ. Один из преступников был юноша, сын крупного богатого инженера, промышлявшего долгие годы во французских колониях. Молодой человек был хозяином антикварного магазина, а по совместительству сутенером, несколько проституток «работали» на него. На одной из них решил жениться какой-то паренек, уговоривший девушку бросить свое ремесло. Тогда антиквар под предлогом, что хочет провести с ней последний вечер, повез девушку в Сен-Жерменский лес, застрелил ее, облил бензином и сжег, после чего поехал на свидание к юной продавщице, нежно любившей его… Гильотина сработала безотказно. Так же был наказан и священник, убивший свою горничную, которая должна была стать матерью его ребенка.
…Остались позади перевалы. Мосье Тома зорко всматривался в темноту, придерживая автобус на крутых склонах, ловко крутя рулем на поворотах. Вдали показались огни Ниццы. Мы помчались по прямой дороге, безжалостно круша светлячков, с размаху налетающих на стекла автобуса.
Сколько мы раньше слышали рассказов о Ницце! Райский уголок Франции. Лазурный берег. Голубовато-зеленые волны Средиземного моря. Толпы гуляющих на Английской набережной. Роскошные отели. Специализированные рыбные рестораны. Поблизости от Ниццы княжество Монако со знаменитым игорным домом Монте-Карло. Все так, как было в нашем представлении, мы увидели в Ницце. Красивый, солнечный берег. Белокаменные отели, повернутые лицом к морю. Пестрые зонты на берегу возле пляжей… Правда, купальный сезон еще не был в разгаре. Но берег красив, привлекателен. Средиземное море ласкает взгляд нежной голубизной. В пестрых шезлонгах щурятся под солнцем люди. К ним неслышно подходит женщина с кондукторской сумкой, взимая плату за место под солнцем. Много дорогих магазинов с зазывающей рекламой. По вечерам гремят в ресторанах оркестры, танцуют парочки. Но в полдень в центре Ниццы, как и в Париже, вы наталкиваетесь на нищих, сидящих на асфальте под зеркальными витринами с протянутой рукой. Так Ницца начинает открываться другой стороной. Мы пробыли в Ницце несколько дней, встречались с очень разными людьми, сердечными, веселыми, мужественными, очень любящими Францию…
Мы зашли в редакцию газеты «Патриот». У входа в редакцию стена была пробита и наспех прикрыта фанерными листами.
— В одну из майских ночей к редакции подкатила машина, — рассказывали нам. — Из машины была брошена бомба. Раздался взрыв. На тротуар упали проходившие мимо люди: два туриста из ФРГ, линотипистка типографии… Машина умчалась. Это молодчики из «ультра» выражали свое отношение к нашей газете, за ее позицию в алжирском вопросе. «Ультра» пытались дезорганизовать жизнь города. На городской электростанции взорвалась бомба, подложенная туда теми же «ультра». Но трудящихся Ниццы, наш рабочий класс не запугать такими диверсиями. Несмотря на запреты полиции, состоялась демонстрация. Рабочие протестовали против действий «ультра». Многие вносили посильные взносы для поддержки нашей газеты.
…Загремели железные запоры, и мы прошли в редакцию. В маленьком кабинете редактора газеты нам рассказали об успехе прогрессивных сил Ниццы на только что состоявшихся кантональных выборах. Директор газеты «Патриот» Виржиль Барель, победив кандидатов буржуазных партий, был избран советником департамента. Перед нами сидел жизнерадостный, уже немолодой человек и рассказывал о предвыборной борьбе, развернувшейся во всех кантонах департамента. На стенах висели репродукции рисунков Пикассо.
— Мы их печатаем и продаем, это помогает нам издавать газету, — говорил директор газеты.
Нас пригласили в синдикат объединенных профсоюзов. Синдикат помещался в рабочем районе, рядом с базаром. Здесь уже не было роскошных отелей и особняков, вытянувшихся вдоль Английской набережной. Тесный базар. Толпы людей у рыбных и овощных лотков. Мокрое белье на подоконниках старых домов. Женщины, подсчитывающие ресурсы в тощих кошельках.
Нас встретили руководители синдиката Марьюс Армандо, Альберт Ниттелли и Луи Анри Грубер. Синдикат профсоюзов объединяет железнодорожников, газовщиков, электриков и многие другие профессии. Мы спросили, как решается жилищная проблема в Ницце.
— О, в условиях капитализма жилье — проблема неразрешимая! Только для Ниццы сейчас нужно по меньшей мере десять тысяч квартир. Муниципалитет строит в год триста.
— Вы принимаете участие в распределении жилья?
— Что вы?! Мы не имеем к этому никакого отношения. Капитализм!
— Какая квартплата?
— В старых, непригодных для жилья домах — от пяти до восьми процентов месячной зарплаты, в новых, так называемых дешевых, двадцать процентов; более или менее приличных — до шестидесяти процентов месячного заработка.
— Имеет ли профсоюз Ниццы, расположенный на берегу Средиземного моря, свои дома отдыха или санатории?
В ответ на наш вопрос раздался дружный хохот.
— Бросьте шутить! Вы же не хуже нас знаете!
— Сколько рабочих объединяет синдикат?
— Более семнадцати тысяч.
— И ни одного дома отдыха?!
— Какие дома отдыха! Наш синдикат существует только на членские взносы. Занимаемся «акробатикой» — едва сводим концы с концами. Вы видели рыбу на базаре? — задали нам вопрос.
— Да.
— Средиземноморская. Думаете, свежая? Как бы не так! Все, что осталось нераспроданным в магазинах, подсаливают и перебрасывают сюда. Это для нас. Попробуйте сводить концы с концами, когда в сорок пять лет вы оказываетесь безработным и вас уже никуда не берут.
— Как не берут?
— Берут тех, кто помоложе. А как же иначе? Капитализм! Идет борьба. Тут, знаете, такая агитация! В рабочие коллективы направляют священников, так сказать, для обработки масс… Правда, некоторые священники бросили церковь и сами стали рабочими. Оказались честными людьми. Кто кого обработал? Не думайте, что мы прилагали какие-либо усилия. Жизнь, сама жизнь обработала их. Церковники обозлились, отлучили своих бывших пастырей от церкви. В Ницце хорошо жить богатым. И не только французам. У нас здесь в дворцах живут Рокфеллеры. Климат хороший, но не для тех, кто дни и ночи проводит на уличных скамейках.
Мы познакомились с удивительно симпатичным человеком, Раймоном Борелло. Он является ответственным секретарем ниццского отделения общества дружбы «Франция — СССР». Молодой, веселый, быстрый, он появлялся возле нашей тихой гостиницы «Эдуард VII». Мы заполняли его маленькую машину и на зависть мосье Тома носились по Ницце и ее окрестностям. Профессия Раймона — художник по мозаике. Его стихия — полы, стены. Вместе с Раймоном мы поднялись на гору, где расположилось похожее на музей кладбище Ниццы. Там, среди белых мраморных памятников и надгробий, увидели темную массивную фигуру в длинном сюртуке, врезавшуюся в розовато-желтое закатное небо. Это был памятник великому русскому писателю и революционеру Александру Ивановичу Герцену, прах которого покоится в Ницце. На подножии памятника простая надпись «А. Герцену — от его семьи, его друзей, его поклонников».
Тихо было на кладбище, шелестели старые деревья, молчали мрамор и гранит, и только пронзительный рев военных истребителей, оставлявших в предвечернем небе длинные ватные следы, напоминал, что шел двадцатый век.
Да, шел двадцатый век со всеми своими особенностями и противоречиями. Активисты из общества «Франция — СССР» пригласили нас к себе в небольшой оффис, где на черной доске были аккуратно выведены мелом слова «короткий» и «тихий». Здесь изучали русский язык. Нам показывали фотовитрины, где на снимках мы узнавали знакомые московские улицы и зубчатые стены Кремля. Нам подарили рисунки, символично изображавшие франко-советскую дружбу.
С восторгом они вспоминали приезд Ансамбля песни и пляски Советской Армии, покорившего французов своим искусством.
Вечером члены нашей группы были приглашены на квартиры к докерам и рабочим Ниццы. Меня пригласил к себе Раймон. Мы поднялись по старой лестнице в его маленькую темную квартиру. Раймон, видно, хоть как-то старался скрасить непривлекательность жилья. Стены были выкрашены в два цвета. Мы сидели за столом в маленькой передней, которая была одновременно и кухней и столовой. Радушная хозяйка, жена Раймона Габриель, работающая телефонисткой на почте, угощала нас чем могла. За столом сидели молчаливая мать Раймона, его сын Мишель, четырнадцатилетний мальчик, увлекающийся футболом и почтовыми марками. В соседней комнатушке спал младший сын Раймона. В качестве переводчицы оказалась маленькая печальная женщина Фаня Львовна. Она не очень хорошо знала русский язык, беседа от этого текла неторопливо. На какой-то срок нас покинул Раймон: у него было неотложное дело. Мы разговорились с Фаней Львовной. Она поведала мне о своей горькой судьбе.
— До войны мы жили в Париже, — говорила она. — Муж мой работал скорняком в меховой мастерской. Когда пришла война, он ушел защищать Францию. Потом вернулся. Это было после капитуляции Франции перед Гитлером. В Париж пришли немцы. Мужа увели. Он был в концентрационном лагере… Я бежала, пряталась… Пыталась узнать судьбу мужа, но напрасно… Напрасно. Его уничтожили немцы. Так я осталась одна. Совсем одна… Приехала в Ниццу. Я портниха. Шью на дому. Нет, я не хозяйка… Мне дают работу на дом, и я шью. Очень трудно жить… Мало платят, но говорить об этом нельзя: можно совсем потерять работу. И так мы работаем не полный год… Сезонно. Весной и летом, когда в Ницце есть спрос…
Мишель прислушивался к труднопроизносимым русским словам. Он начинал изучать русский язык. Габриель сочувственно кивала головой. Она не понимала русских слов, но понимала горе этой маленькой женщины. Людское горе не надо переводить с одного языка на другой.
…Мы возвращались в гостиницу «Эдуард VII» по Английской набережной. В ресторанах гремели оркестры, шаркали по паркету томные парочки. В Ницце начинался курортный сезон.
Этой фразой обмолвилась мадам Педак, когда автобус подъезжал к границе княжества Монако.
— Я умоляю, господа, отнеситесь к моей просьбе серьезно, иначе могут быть неприятности. В Монако это слово не любят.
— Почему? Ведь оперетта — один из любимых театральных жанров…
— Ах, как вы не понимаете, — всерьез волновалась мадам Педак, — вас могут выдворить из Монако! Здесь это слово считается оскорблением государства, даже если оно и не применяется к государству. Ни одна оперетта в мире еще не гастролировала в Монако. Здесь был случай, когда богатая, повторяю, очень богатая англичанка, обиженная тем, что ее не пригласили на какой-то прием к князю Монакскому, воскликнула: «Подумаешь, опереточное государство!» И что вы думаете? Несмотря на то что она сопротивлялась, полицейские буквально вынесли ее из отеля, посадили в автомобиль и выдворили из пределов княжества. Так была восстановлена честь Монакского государства.
Мы пообещали мадам Педак вести себя хорошо, слово «оперетта» не произносить. Что же можно было смотреть в Монако? Только игорный дом в Монте-Карло — средоточие человеческих страстей и фантастических легенд.
Мосье Тома ловко подкатил к подъезду Монте-Карло. Заплатив соответствующую мзду за право входа, мы вошли в большой зал, заполненный до отказа столами с красным и зеленым сукном, на которых лежали круглые фишки. Возле каждого стола топтались люди, сидели старухи, смахивающие на пиковых дам. Бледнолицые крупье лопатками подвигали деньги и фишки. Бесшумно вертелась рулетка. Что-то стыдное было во всем этом зрелище. Люди играли всерьез. И хотя здесь, в нижних залах, шла не такая уж крупная игра, атмосфера стяжательства и отрешенности от других страстей как бы пригибала людей. Вот уж действительно фабрика идиотов. Долго оставаться здесь не хотелось. Мы вышли на воздух, чтобы полюбоваться закатом, окрасившим волны Средиземного моря в розовато-лимонный цвет.
— Это только нижние залы, — проговорила мадам Педак. — Здесь игра по мелочи. Крупная игра идет наверху, но туда простых смертных не пускают. Вообще же Монте-Карло падает. Нет русских купцов, на проигрышах которых в свое время поднялось Монакское княжество. Здесь называют какого-то русского купца, в свое время проигравшего все свое состояние в Монте-Карло. За столь высокий подвиг его оставили на житье в княжестве, положили пенсию, но только с одним условием: он никогда не переступит порог Монте-Карло. Он месяцами сидел напротив входа.
С моря дул прохладный ветерок. Возле Монте-Карло каменщики укладывали мостовую, а бетонщики формовали новый парапет у набережной. Вдруг к нам подошел скромно одетый человек и спросил:
— Вы русские? Из Советского Союза?
— Да.
— Примите наш маленький подарок. Мы любим вашу страну. Мы восхищены Юрием Гагариным. Мы ваши друзья. — Он протянул небольшие картонные коробочки. — Извините, эти сувениры, конечно, не являются типичными для нас, жителей Монако, но других у нас нет.
Уже сидя в автобусе, мы открыли коробочки: там лежали куклы, изображающие монакских полицейских в пестрой парадной форме. Миновав мост, отделяющий Монако от Франции, автобус помчался по направлению к Ницце.
— Теперь вы можете произносить слово «оперетта» сколько угодно, — сказала мадам Педак.
Но этим разрешением никто уже не воспользовался.
Наша жизнь в Ницце подходила к концу. Мы стремились в путь. Только мосье Тома чувствовал себя отлично. Он носил темные очки, аккуратно брился, тщательно следил за своей одеждой.
— Кажется, я объявлю забастовку, выпишу жену из Гавра и останусь в Ницце.
— А вы когда-нибудь бастовали?
— О нет, — смутился Тома. — Я пошутил.
Раймон советовал нам:
— По пути в Марсель заезжайте в музей Фернана Леже. Это замечательный художник. Если вы не посмотрите экспозицию его картин, ваше представление о Франции будет неполным. Он чем-то близок к Пикассо, и в то же самое время он сам по себе.
Солнечным утром, попрощавшись с «Эдуардом VII», мы отправились в путь. Мелькали маленькие пляжики и рестораны со смешными названиями: «А почему бы и нет?», «Я и ты»… Километрах в сорока от Ниццы, с трудом отыскав дорогу на местечко Бьо, мы подъехали к стоящему на небольшом взгорье красивому современному зданию. Был полдень. Музей закрывался на обед. Но когда мы сказали, что много слышали о покойном художнике и хотели бы рассказать о нем в Советском Союзе, двери музея открылись, нас радушно приветствовал директор музея Жорж Бокье, один из учеников Леже. Вскоре появилась и вдова художника Надежда Леже. Она искренне обрадовалась нашему приходу. Переходя из зала в зал, она рассказывала об интересном и нелегком творческом пути художника.
— Несколько лет он жил в Соединенных Штатах. Это были трудные годы. Он не был там счастлив. При первой возможности вернулся во Францию. Он был всегда другом Советского Союза. Вот его картина «Сталинград». Здесь бойцы были во французской одежде. Потом он исправил, он не знал, в какой одежде были советские солдаты. Фернан любил рабочий класс. Вот его «Строители». Эта картина отправляется на французскую выставку в Москве. Он говорил: «Все в мире сделано руками рабочих. Их руки похожи на орудия, какими они работают». И еще он очень любил Маяковского. Они знали друг друга. Он написал картину-стихи, посвященную Маяковскому. Он считал, что Маяковский обращен в будущее, и учился у него. Вот это послание.
Прощались с Надеждой Леже мы перед входом в музей. Она сказала:
— Я скоро поеду в Москву. До встречи в Москве.
Марсельцы говорят: «Если бы Париж имел такую же центральную улицу, как Марсель, он бы, пожалуй, мог равняться с Марселем». Патриотизм марсельцев известен. Город, давший название гимну Франции, и в самом деле самобытен. В обычные будние дни он так плотно набит людьми на торговых улицах, что пройти просто невозможно: люди ходят, что называется, плечом к плечу. Центральная улица Марселя действительно красива. Витрины не уступают Парижу. Марсель как бы подражает Парижу во всем… И здесь возле витрин нищие, словно оберегающие витрины от зевак, кто с шапкой, кто в отрепьях, сидят на тротуарах. Контрасты не надо выдумывать, они перед глазами. Так же, как и в Париже, ползают с цветными мелками художники по асфальту, за гроши рисуя корабли с белоснежными парусами.
Мы были в Марселе два дня. За это короткое время друзья из общества «Франция — СССР» показали нам город. Мы поднимались на высокую башню и любовались городом. Посетили выставку произведений Мане, одного из замечательных художников Франции. Здесь была собрана только часть его работ. Посетителей было немного. В залах стояли полицейские с пистолетами.
— Почему такая охрана? — спросили мы.
— Чтобы не было случайностей. Картины Мане — огромная ценность.
Полицейские приветливо улыбались нам. Один из них подошел и сказал:
— Разрешите пожать руку советским людям. Я коммунист. Мы рады видеть вас в Марселе.
Друзья повезли нас в район маленького рыбачьего порта. Сто лет назад здесь была деревня, жители ее плели корзины. Теперь здесь рыбачий поселок. Было предвечерье, когда мы вышли на побережье возле небольшого заливчика, сплошь забитого рыбачьими баркасами. Некоторые лодки были пусты, в других рыбаки чинили сети.
Здесь же, в порту, расположилось небольшое кафе. Владелец его, полный марселец Фонфон, радушно встретил нас и показал книгу записей, в которой мы увидели слова дружбы, сказанные советскими людьми в адрес гостеприимных марсельцев.
В руках Фонфона оказалась бутылка шампанского. Взлетела пробка.
— За дружбу между нашими народами, за понимание, за мир! — провозгласил хозяин кафе.
Зазвенели сдвинутые бокалы.
Еще в детстве слышанная песенка «Шумит ночной Марсель…» вертелась в памяти.
Марсель шумел и в этот вечер. Стоило свернуть в сторону от центра, и на соседних улицах мы попадали в пьяный, смрадный угар. Рядом — дверь в дверь — маленькие кабачки. Зазывалы хватали прохожих за руки: «Проведите весело ночь». Они совали в руки программы «концертов». В подъездах стояли девицы с высокими прическами, крашенные под седину. Толстые, неаккуратные женщины хищно высматривали прохожих, направлялись к ним, раскрывая веером фотографии… Да, Марсель шумел, лихорадочно, пьяно, отчаянно.
Знойным воскресным утром мы выехали из Марселя. Руки мосье Тома спокойно лежали на баранке. Автобус мчался по безлюдным улицам, прилегающим к Марсельскому порту.
Марсель остался позади. Мосье Тома снова ожил на хороших, не сильно загруженных дорогах Прованса. Тому, что дороги Прованса не очень забиты транспортом, есть свое объяснение. Крестьяне бегут из этих мест. Летом сухой, обжигающий ветер, уничтожающий посевы, зимой жестокие — и тоже с ветром — морозы. На полях стоят старые, похожие на крепости дома. Летом в них прохладно, зимой можно обогреться. Но и прочные дома — плохое укрытие от экономических бедствий. Существует Прованс орошаемый и неорошаемый. Проблема орошения здесь решается, можно сказать, веками. В XVII веке начались первые оросительные работы, но до сих пор Прованс как бы разделен на две половины. Мы видели оливковые деревья, умерщвленные морозом. Сухие, потрескавшиеся поля, на которых на равном расстоянии друг от друга лежали острые камни.
— Говорят, что в годы войны немцы заставили французских крестьян выложить камни из-за боязни приземления самолетов антигитлеровской коалиции, — сказала мадам Педак. — Так они и остались…
Солнца здесь действительно было много. Синее бездонное небо. Бурые поля. Низкий пропыленный кустарник. Где-то слева закачался голубой мираж, в центр которого вонзались белые трубы заводов.
— Соленое озеро Бер. Около него крупные нефтеочистительные заводы. Там есть и ваша нефть.
Так мы проехали неорошаемый Прованс и оказались в орошаемом. Здесь была жизнь. Зеленели поля. Возле каналов склонялись к воде ивы. В полдень мы оказались в городке Арль. Городок был небольшой, но с длинной историей. В 46 году до нашей эры здесь находился штаб Юлия Цезаря, о чем вещали рекламные объявления: «Остановись, прохожий…»
Здесь до сих пор сохранился древний римский цирк.
Ежегодно происходит знаменитая коррида — бой быков. На центральной, пятнистой, как ягуар, от платановых деревьев улице висели многометровые объявления, деловито сообщавшие о том, сколько будет убито на очередной корриде быков. В сувенирных лавочках продавали медные фигурки быков с костяными рогами. Мадам Педак, не первый раз сопровождавшая советских туристов, вспомнила:
— Ах, у вас такие остроумные люди! Представьте себе, на вопрос хозяйки отеля, бывают ли в России родео, один из ваших людей ответил: «Бывают». Тогда она спросила: «Как выглядят русские тореро?» Турист не растерялся, достал из кармана открытку с изображением трех богатырей Васнецова и сказал: «Вот они». — «А не мешают ли им бороды сражаться с быками?» — «Перед родео они бреются». Хозяйка была в восторге.
За Арлем автобус помчался вдоль рисовых полей. Промелькнул дорожный указатель: «На Тараскон». Так вот, оказывается, где родился незабываемый Тартарен, беззлобный обманщик и искатель приключений, созданный фантазией Альфонса Доде! Но как он устарел, этот милый Тартарен, охотник за африканскими львами! Смешным и странным кажется гнев тарасконцев, в свое время обидевшихся на Альфонса Доде и запретивших ему въезд в Тараскон.
Что же делать с современными тартаренами, отравляющими международную атмосферу лживыми небылицами и злобными инсинуациями? Как бы отнеслись древние тарасконцы, например, к мистеру Картье, одному из директоров журнала «Пари-матч», два месяца путешествовавшему по Советскому Союзу и напечатавшему на страницах своего журнала серию клеветнических статей о стране, оказавшей этому шустрому «журналисту» гостеприимство?
Если следовать старой традиции тарасконцев, то для мистера Картье вряд ли нашлось бы убежище где-либо на земном шаре, не считая глухих стен Пентагона или современного боннского городища.
Об этом думалось, когда наш автобус, пугая одуревших от зноя собак, мчался по пыльным улицам Тараскона. Вывелись в современной буржуазной печати этакие симпатичные тартарены, уступив место всяческого рода писакам, пытающимся грязными перьями хоть на какое-то мгновение отсрочить грозный час окончательного крушения старого мира. В одном ряду оказались финансовые и военные воротилы и проданные-перепроданные трубадуры и трубадурчики, подобные вертлявому мистеру (тут оговорки нет — мистеру, а не мосье) Картье.
К счастью, миллионы людей во Франции плюют на подобную брехню и, не будучи по образованию историками, отлично помнят и сам предмет истории, и отношения между нашими народами.
…Так и пронесся мимо наших глаз Тараскон — родина незабвенного Тартарена.
В старом городе Валансе, расположившемся на зеленом берегу Роны, мы переночевали в тихой гостинице «Гранд-отель». Накануне был большой дорожный день, полный впечатлений. Нам удалось в Авиньоне, хотя и недолго, посмотреть праздник реки Роны. У старых крепостных стен, словно сойдя со страниц учебника истории, стояла и наполеоновская гвардия, и пастушки в деревянных башмаках, пестрых юбках и белых капюшонах, и ребятишки в красных беретах, подпоясанные широкими красными поясами. На узких улицах Авиньона, где под жарким солнцем на подоконниках и веревках, перекинутых от дома к дому, жители сушили все предметы женского и мужского туалета, было шумно и весело.
В Оранже мы осмотрели полуразрушенный римский театр, построенный во втором веке. В театре и поныне устраиваются представления греческих трагедий.
Осмотрели Монтелимар — город нуги. Весь он словно охвачен медовым запахом. Реклама нуги всюду. Заправочная станция — нуга, шины — нуга, коктейли в баре — нуга. Но, пожалуй, рекорд изобретательности побили дантисты: «Ешьте нугу: она укрепляет челюсти». На площади города мужчины играли в распространенную во Франции игру — в железные шары, чем-то отдаленно напоминающую игру в бабки, отчасти в кегли, и казалось, что и шары эти сделаны из нуги.
Бесконечные персиковые сады; у дорог лотки и корзины с персиками. Возле них туристы: здесь персики дешевые. Открылись трубы заводов. Голубое небо потемнело: мы въехали в район металлургических заводов. Промелькнул плакат: «Большой концерт. Русские танцы и хор». За ним появился другой плакат: «Праздник, посвященный Французской коммунистической партии».
Автобус медленно поднимался в гору. Мы втягивались в центральный горный массив Франции. В полдень оказались на безлюдной площади маленького городка.
Мадам Педак забеспокоилась:
— Если здесь не поедим, то останемся голодными до вечера.
Мы вышли из автобуса. Около нас оказались ребятишки. Мадам Педак спросила:
— Если укажете, где можно прилично пообедать, дам вам на мороженое.
— В ресторане «Спорт»! — ответили они хором.
На пороге ресторана стоял полноватый человек в белом переднике и высоком поварском колпаке.
— Мы можем у вас вкусно пообедать? — спросила мадам Педак.
Человек в колпаке шепнул стоявшей с подносом женщине:
— Кажется, я пропал.
— У вас найдется хороший кусок мяса?
— Откуда я знаю?
— Но позавтракать у вас можно?
— Отсюда еще никто не уходил голодным.
— У вас прохладно?
— Я никогда об этом не думал.
Надо было принимать решение. Мы вошли в зал на десяток небольших столиков с одним большим посредине, который мы и заняли. Начался нелегкий процесс составления меню. Женщина в синем платье сокрушенно качала головой: помидоров нет, огурцов нет… Русская речь смешивалась с французской. В маленьком зале стало шумно. Посетители с любопытством посматривали на нас. Неподалеку сидела пожилая пара. Он сухой, подтянутый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Мужчина приветливо улыбнулся. Я сказал:
— Как сложно, оказывается, заказать обед в незнакомом городе!
— Только вначале сложно. Вы русские?
— Да.
— Я понимаю отдельные слова. У меня сын и невестка — педагоги. Изучают русский язык. Внучка тоже. Они подавно были в Москве в туристской поездке.
Я достал значок, на котором был изображен Юрий Гагарин:
— Передайте вашей внучке.
— О, мерси! Может, вы измените маршрут? Поедемте к нам, в Сент-Этьенн. Я дамский портной. Мы с женой были бы рады видеть вас в своем доме.
— К сожалению, невозможно менять маршрут.
— Очень жаль, очень жаль.
В это время нам принесли еду. Моему собеседнику подали счет. Он передал его жене. А сам вытащил из кармана визитную карточку и начал быстро писать. Жена портного внимательно просмотрела счет и расплатилась. Портной подал мне визитную карточку и пожал руку. На визитной карточке было написано следующее:
«Мосье и мадам Мишель Обер, Фирмини (Луара), ул. Жана Жореса, 11.
Очень счастливы встретиться с группой русских журналистов. Желаем вам счастливой поездки по нашей прекрасной стране.
Жалеем, что вы не можете любоваться долиной Верхней Луары, проезжая через Сент-Этьенн и Фирмини, промышленные и шахтерские города, очень радушно принимающие иностранцев и особенно русских.
Надеемся, что вы сохраните незабываемые воспоминания о всех районах Франции, где вы побывали, и о нас тоже.
Надеемся, что и мы, в свою очередь, сможем посетить вашу прекрасную страну».
Веселый человек в белом колпаке, мосье Братье, был и поваром и хозяином ресторана. Молчаливая женщина в синем платье — Мадлен, его жена. Братье оказался возле нашего стола.
— Признайтесь, вы не поверили мне, что я могу накормить вас.
— Почему же?..
— Да, да, не отказывайтесь!.. Я вам признаюсь, я и сам не был уверен. В эту пору у нас не всегда можно найти необходимые продукты. Но когда я узнал, что вы русские, я сказал: выкручусь. Мы все во Франции выкручиваемся… И выкрутился. В нашем городе туристы обычно не останавливаются. Как-то были англичане… Люди из Египта… Но русских не было. А мы любим русских. Мы любим Гагарина. Он самый главный чемпион.
Пора было ехать, но Братье не отпускал нас:
— Вот выпьете со мной рюмку коньяку, чашку кофе и тогда отправляйтесь на все четыре стороны.
Он вышел провожать нас за порог. Долго пожимал руки.
— Мы все читаем, нам все известно. Между русскими и французами должно быть все в порядке. Будет все в порядке. Мы не верим лжецам, что клевещут на вас в газетах.
Так он и остался в памяти — неиссякаемый оптимист, мосье Братье, владелец маленького ресторана «Спорт», сам себе повар, сам себе метрдотель, чем-то напоминающий роллановского Кола Брюньона, только, пожалуй, несколько более обеспеченный.
Обеденный час уже прошел. На площади работали два человека, рассовывая жаркую асфальтовую массу лопатами. Мы подошли к ним, поздоровались. Один из них сказал:
— Я рад, что в нашем городе остановились русские. Я никогда их не забуду. Они освободили меня из фашистского концлагеря.
Я снова цитирую мадам Педак. К этому она добавила: «Как же не побывать в городе, в котором обычно находится резиденция французского правительства, когда оно в начале войны бежит из Парижа».
Возражений ни у кого не было. Виши так Виши. В этот день путешествие было каким-то особенно интересным. Мы ехали по узким асфальтовым дорогам, через небольшие перевалы. Видели неторопливую крестьянскую жизнь. Шла косовица. Кое-где в косилки были впряжены быки. Где-то автобус проскочил мимо женщин, в руках у которых были серпы. Все это мы встречали в районе Сен-Мартина, на горных возвышенностях. На одном из подъемов в радиаторе закипела вода. Мосье Тома свернул в сторону:
— Отдохните, господа. Пусть остынет мотор.
Мы вышли из автобуса и огляделись. На пологом склоне горы, метрах в пятидесяти от нас, стояла арба, на которой пожилой крестьянин вилами принимал сено от находившихся внизу мужчин и женщин. Мы подошли к ним. Поздоровались. Разговорились.
— Как урожай?
— Что урожай! Горная местность. Земля плохая.
— Как живете?
— Ничего живем. — Пожилой человек криво улыбнулся. — Налоги…
— Что налоги?
— Налоги хорошие.
— Для кого?
— Не для нас, конечно.
— Какие же налоги?
Втроем они начали подсчитывать, но запутались в высоких цифрах и бросили.
— Слышали о крестьянских волнениях в Бретани?
— Мы все волнуемся. Правительство считает, что во Франции восемьсот тысяч лишних крестьянских хозяйств. Значит, четыре, не меньше, миллиона людей… Вот, может, и мы лишние… Волнуемся: что будут делать с лишними? Потому и налоги… Мы платим больше, чем крупные землевладельцы. — Он неторопливо подгребал сено на арбе.
Собирался дождь. Мосье Тома пришел за нами.
Автобус покатил под гору. Закатное солнце било в глаза. Мелькали деревья. Нас обогнала открытая легковая машина, за рулем ее сидела огненно-рыжая женщина. Мосье Тома воскликнул:
— Мадемуазель спешит на рандеву! Все несчастья в мире от женщин!
— Но ведь вы женаты?
— От всех женщин, кроме моей жены.
Вот и Виши, тихий, причесанный, внешне добропорядочный.
— Здесь была резиденция маршала Петена, — сказала мадам Педак, указывая на темневший среди густых деревьев особняк.
От одного только упоминания о Петене пахнуло дурным запахом предательства. Померкли цветы на клумбах, и какофонией показались звуки симфонического оркестра, гремевшего в парке. Петен — какое отвратительное имя, сколько он принес горя и позора Франции!
…Уже ночью мы мчались по темным пустынным дорогам к Неверу, где ожидал нас ночлег. Мадам Педак опять заволновалась:
— Вдруг на нашем пути появятся грабители?
Мы были рады, что уехали из Виши, грабители нас не пугали. Чтобы подбодрить нашего железного штурмана мосье Тома, целый день просидевшего у руля, мы пели наши песни и, как акыны, сочиняли новые:
Так и влетели мы в полуночной, словно вымерший, город Невер и, проплутав изрядное время, остановились возле отеля. Щелкнул замок. На улицу вышел портье, за ним на тротуар выскочили две огромные овчарки.
— Это для защиты от грабителей, — сказала мадам Педак. — Не пугайтесь.
Утро сняло ночное оцепенение и дорожную усталость. Яркое солнце заливало тихую долину реки Луары, вдоль которой лежала наша дорога. Это был последний день нашего путешествия по Франции, и, каким бы оно ни было интересным и поучительным, тянуло домой, в Москву, под родную крышу. Лишь одна мадам Педак, пожалуй, немного грустила. Она очень любила путешествия.
— «День без вина — все равно что день без солнца», — прочитала она вслух одну из дорожных рекламных надписей. — Я не могу допустить, чтобы вы не попробовали солнечного вина «пуйи». Из белых вин — это лучшее вино Франции. В Париже вы такого не попробуете.
Эти слова она произнесла в городке Пуйи, расположенном у Луары. Мы съехали с дороги и направились к реке. Автобус остановился возле небольшого домика, перед которым на крохотной песчаной площадке было врыто в землю несколько разноцветных зонтов с легкими деревянными столиками. Из дома вышла худенькая пожилая женщина в очках. Через несколько минут на столе стояли две бутылки «пуйи» и ломтики козьего сыра.
— Вдова Пенсо, — представилась нам хозяйка домика и поздоровалась с проходившей по берегу молодой женщиной. — У нас гости из России, Лолита.
Лолита подошла к нам. В руках она держала удочки.
— Первый раз вижу русских, — сказала она, не скрывая любопытства.
— Вы рыбачка? — спросили мы.
— Нет, я помогаю мужу.
— Он рыбак?
— Железнодорожник. Раньше был слесарем, но мало зарабатывал, перешел на железную дорогу… Но все равно ловим рыбу на завтрак. Мне пора, а то меня муж ждет. — И она ушла, легкая, как тростиночка, что во множестве качались на берегу Луары.
Воздав должное «пуйи», мы вошли в маленькую прохладную конторку мадам Пенсо. Я попросил ее рассказать о своей жизни.
— Ну какая моя жизнь! — воскликнула она. — Как может жить вдова! Муж воевал еще во время первой войны с немцами. О, она принесла страшное горе Франции! Нет, муж выжил во время первой войны. Но во время второй умер. Болел и умер… Теперь я живу своими детьми: два сына и пять внуков. Мы знаем Россию. Знаем, что она сделала для Франции. Наши сердца с вами. Вы расскажите об этом у себя на родине всем.
У реки было тихо и солнечно. По мосту мчались автомашины. В саду вдовы Пенсо под ветерком нежно трепетали гладиолусы. Я предложил сфотографироваться на память.
— Что вы, что вы! — заволновалась наша хозяйка. — Я в домашнем платье.
В это время к нам подошел черноволосый человек в клетчатой рубашке.
— Это мой брат, мой родной брат. Но как же я могу фотографироваться, ведь я не ожидала?
Брат вдовы Пенсо улыбался:
— Это же русские друзья. Что ты волнуешься?
— Ну, разве так, — сдалась вдова Пенсо. — Разве так.
На столе остались недопитое вино и ломтики козьего сыра. Мы долго пожимали друг другу руки, прежде чем совсем покинуть этот маленький островок человеческой жизни.
Мосье Тома выполнил обещание и вызвал из Гавра в Париж свою жену. Таким образом мы имели возможность познакомиться с Мадлен, тронутой легкой сединой, удивительно симпатичной и простой женщиной. Мы отметили это событие дружеским обедом в ресторане «Золотой шар» в маленьком, тихом городке Версаль.
Мы снова любовались Парижем, берегами Сены, широкими и красивыми площадями. Так уж повелось, что Парижем любуются и восторгаются люди всего мира. И не только те, кто приезжает в Париж с иностранными паспортами, но и свои, провинциалы, не так уж часто бывающие в Париже. Скажем прямо, не все парижане так же относятся к своим провинциалам. Как-то вечером наш автобус с трудом продирался по запруженным улицам Монмартра, мимо шумных, сверкающих электрическим светом ресторанчиков. И вдруг раздались голоса: «Кальвадос, кальвадос!..» Мосье Тома вздрогнул: кальвадос! Название немудреного и малоприятного питья, производящегося в Нормандии, здесь, в Париже, обращено в насмешку над нормандцами. Улыбнулись и мы, но над теми из наших соотечественников, кто, начитавшись Ремарка, выдает себя за знатока Запада и носителя истинной «западной культуры» только потому, что стал после «Триумфальной арки» врастяжку произносить слово «кальвадос».
Но Париж — это не только Монмартр, Елисейские Поля, Лувр и Булонский лес. Париж — это рабочие окраины, это запыленные блузы, это сотни тысяч тех, кто становится к станкам, кто создает прекрасную современную технику, кто борется за права трудящихся, кто стоит на страже мира. И не видеть и не знать этого Парижа — веселого и решительного, радушного и мужественного, доброжелательного и нежного — это значит не узнать и не познать французского народа, не почувствовать, откуда, из каких родников струится любовь и дружба трудового народа Франции к советским людям, к делу, ради которого мы живем и которое мы защищаем.
Наши друзья пожелали показать нам и этот Париж. Так мы оказались на улице Шаран, в одном из районов Парижа. Нас сопровождал муниципальный советник Морис Борлемон. Мы обошли несколько кварталов. Облезлые, старые дома. Опасные для жизни жилища. Вошли в мебельную мастерскую. Познакомились с Боларом Анри, ее хозяином. Семидесятилетний, старый человек стоял среди пыльной, забитой стружками, без лучика солнечного света мастерской.
— Мы делаем здесь мебель любой эпохи… Людовика, ампир, рококо — любой. Снабжаем ею магазины Парижа! Есть любители старой мебели… Мы и делаем ее такой, чтоб она казалась прошедшей через десятилетия. Только трудно работать. Я столярничаю с тринадцати лет. Молодые идут с неохотой…
На пороге маленькой, темной мастерской мы встретили пожилого человека с очками на лбу.
Мастерская, как темная кладовая, заставлена железом, какими-то приспособлениями.
Пьер Табель делает свинцовые болванки для пломб.
— Я алхимик, — посмеиваясь, говорит он. — Кустарь-одиночка. Сам себе рабочий и фабрикант.
— Как вы живете?
Пьер Табель указал рукой на мастерскую:
— Как работаем, так и живем. Хотел бы я поехать в вашу страну, в Россию, посмотреть ее. Многие вас еще и не знают как следует.
Мы стояли во дворе старого дома, на воротах было написано: «Не ходить. Опасно для жизни». Морис говорил:
— Здесь уже не живут. Жильцы выселены. Тут жили ремесленники. Все они разорились. Когда в Париже рушатся дома, жильцов расселяют в разные далекие районы. Жилищная проблема — это политическая проблема. Власти стараются этот горячий материал, в политическом, конечно, смысле, расселить так, чтобы он растворился. Старый дом будет срыт, построят новый, но никто из здешних не поселится. Квартиры очень дорогие.
Накануне нашего отъезда друзья повезли нас на завод «Испано-Сюиза». У входа ожидали члены профсоюзного заводского комитета. Здесь были представители разных партий.
Нас пригласили пообедать в рабочую столовую. По радио объявили:
«Впервые на нашем заводе находятся советские журналисты!»
Мы сидели за столом вместе с Жоржем Шойню, на руке которого еще синел номер узника Бухенвальда. Постепенно нас окружили рабочие. Пожимали руки. Целовали. Хлопали по плечу. Каждый хотел сказать хоть несколько слов.
— Я жил в Германии. Знаю немцев. Правильно, что существует две Германии. Не поддавайтесь угрозам. Ваша сила — опора нашей борьбы, — говорил старый рабочий.
— Передайте поцелуй Гагарину, — сказала голубоглазая работница, целуя нас.
— Привет вашей молодежи. Мы любим Советский Союз, — пожимал нам руки русоволосый парнишка.
— Я католик. Я не разделяю многие ваши убеждения. Но с двадцать четвертого года я борюсь за наши права вместе с коммунистами. Я во всем поддерживаю ваши позиции.
Если бы можно было запомнить все добрые слова, которые мы услышали в этот короткий обеденный час в рабочей столовой завода «Испано-Сюиза»!..
Последняя короткая встреча была с руководством коммунистической организации завода.
— Товарищи, — говорили нам. — Передайте в Советском Союзе, что рабочий класс Франции, коммунисты Франции выполнят до конца свой долг, какие бы испытания нас ни ждали!
Юные пионеры поднесли нам букеты красных роз. С этими красными розами мы и улетели в Москву.
Находясь в Египте с миссией доброй воли Комитета солидарности стран Азии, мы много раз были свидетелями искренней любви египтян к президенту Гамаль Абдель Насеру.
Слышали мы и немало рассказов о полковнике Насере, о его мужестве, сильной воле, проявленных в борьбе за освобождение Египта от колониалистов, в отражении англо-франко-израильской агрессии.
Мы побывали у многих видных государственных деятелей Египта, посетили Порт-Саид, любовались хотя и не работающим еще, но не потерявшим своей красоты Суэцким каналом, познакомились с египетскими писателями, журналистами и художниками. Предстоял прием членов миссии президентом Египта. Комитет солидарности стран Азии поручил нам передать президенту Египта восхищение борьбой египетского народа, его стойкостью и мужеством во время короткой, но суровой войны с агрессорами, передать чувства братской солидарности и дружбы наших народов к народу Египта.
Асад Торгаман, молодой человек, работник департамента национальной ориентации, сопровождавший нас во всех путешествиях, приехал на этот раз в отель «Континенталь» намного раньше обычного.
— Президент примет вас в своей резиденции, то есть у себя дома, — сказал Торгаман. — В этом доме он жил еще до того, как стал президентом.
Скоро мы забрались в маленький автобус и по шумным каирским улицам отправились к дому президента. Часовые распахнули ворота, и мы въехали в большой двор, посреди которого журчал фонтан и бегали черноглазые мальчик и девочка.
— Это дети президента, — тихо сказал Асад. — У него их пятеро.
Нас провели в небольшую прохладную гостиную. На мраморном столике в вазе красовался букет желтых с подпалиной и красных роз. Египетские розы какие-то особенные — всякий раз, когда мы их видели, нам казалось, что они опалены знойными ветрами ливийской пустыни. Молча мы сели в кресла, осматривая комнату. На камине стояло несколько больших фотопортретов с дарственными надписями.
Над камином висела картина — юноша и девушка. Видимо, художник хотел передать во взгляде юноши глубокую любовь к избраннице.
Нас пригласили к президенту. Гамаль Абдель Насер стоял у входа в кабинет, пожимал нам руки, внимательно прислушиваясь к произносимым фамилиям. Затем он пригласил нас присесть на кожаный диван и кресла, окружавшие небольшой, низенький, продолговатый столик, и протянул ящичек с сигаретами, предлагая закурить.
Ануп Сингх, глава нашей миссии, член индийского парламента, один из секретарей Комитета солидарности стран Азии, рассказал о чувствах, которые питают азиатские народы, в частности, народы Индии, к героическому Египту. Японский журналист Масахару Хатанака и я передали слова привета от имени национальных комитетов солидарности и наших народов.
Президент сосредоточенно слушал, время от времени пристально вглядываясь в говорившего. Когда наш японский друг Хатанака сказал, что на территории Японии расположено более шестисот пятидесяти американских баз, Насер переспросил:
— Сколько?
— Более шестисот пятидесяти!
— Я благодарю вас за добрые слова в адрес нашего народа, — выслушав нас, ответил президент. — Во время борьбы с агрессорами мы чувствовали вашу поддержку, и мы не забудем помощь, которую нам оказали Индия, Советский Союз и другие народы. Мы рады, что ваши народы придают большое значение тем проблемам, какие возникли в этой части света. Мы должны знать теперь друг о друге значительно больше. Раньше все ограничивалось англичанами и их колониальными интересами в этом районе. Теперь Египет выходит на широкую дорогу. К нам приезжают друзья из Индии, Советского Союза, Японии, других стран, и мы сами ездим в эти страны. К Египту проявляется теперь другой интерес, совсем не тот, который проявляли когда-то богатые туристы, искавшие в нашей стране только возможность побывать на Ривьере и посмотреть пирамиды.
Если в начале беседы президент был как-то сосредоточен и даже внешне несколько суров, то сейчас, когда он сам начал говорить, лицо его ожило, глаза засверкали.
— Географическое положение нашей страны таково, что уже более семисот лет она привлекает к себе интересы Франции и Англии. Я вам напомню: первая агрессия Франции против Египта была в тысяча двести сорок девятом — пятидесятом годах. Король Франции Людовик Девятый, собрав большое войско, вторгся в Египет. Но наш народ тогда сказал ему: «Пожалуйста, приходи, тюрьма уже готова». Известно, что войска французского короля были разбиты, а сам он пленен. Но французы не успокоились. Более чем через пять веков еще один завоеватель, Наполеон, в тысяча семьсот девяносто восьмом году захватил и оккупировал дельту Нила. Правда, продвинуться в верховья Нила ему не удалось. Три года в Египте находился генерал-губернатор Франции. Потом его и всю его свиту египтяне выбросили.
Прошло немного времени — и захватчики уже под английским флагом в тысяча восемьсот седьмом году появились в Египте. Генерал Фрезер захватил Александрию и дошел с войсками до Розетты. Но египтяне поднялись на войну с англичанами, разбили их войска, захватили много оружия.
— Кто командовал египетской армией тогда? — спросил Ануп Сингх.
— Мухаммед Али, — ответил Насер и тут же горячо добавил: — Но англичанам нанес поражение весь народ, весь народ!
Мы чувствовали, что в словах президента собрана вся горечь и ненависть к колонизаторам. Насер продолжал:
— Через несколько десятилетий англичане снова пошли на Египет. Это было в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. Они оказались в Александрии, пытались продвинуться в глубь страны, но дальше Кафра не прошли. Военная сила не помогла. Тогда они решили действовать интригами. Они договорились с французами, и английский флот подошел к Порт-Саиду. Англичане дошли до Исмаилии, оттуда проникли в Каир. Египет был покорен.
Президент остановился, лицо его стало суровым.
— Они были здесь, — продолжал он, — пока мы их не заставили в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году эвакуироваться из Египта. Как видите, Англия и Франция не первый раз нападают на наши земли.
Насер помолчал, потом медленно сказал:
— Мы понимаем, что мы, возможно, и дальше будем объектами агрессии, — таково наше положение. Но в войне с агрессорами осенью прошлого года наш народ показал, что он един и что он может оказывать сопротивление. Победа над агрессорами укрепила его веру в себя. Никогда раньше нашему народу не давали оружия. В эту войну полтора миллиона египтян получили оружие в свои руки. Это поворотный пункт в истории нашей страны. Наш народ понимает, что Египет теперь принадлежит не феодалам, а принадлежит египетскому народу.
Президент говорил все это с большой силой убежденности и увлечением.
— Мы не думаем, что опасность миновала. Война против нас продолжается. Война всякая. Только на территории некоторых близлежащих стран находится девять тайных радиостанций. Передачи идут с Кипра, из Южной Франции. Всякие там «голоса свободы», «свободные Египты»… — Пожалуй, первый раз за всю беседу Насер улыбнулся.
Ануп Сингх спросил:
— А что же они говорят?
Насер продолжал с улыбкой:
— Это же, так сказать, психологическая война. Я им очень не нравлюсь, поэтому они говорят всякие нелестные вещи обо мне. Призывают жителей Египта запасаться хлебом, продуктами, медикаментами… Одним словом, пытаются повлиять на простых людей. Да, наш народ хороший, честный, терпеливый. У нас ведь подавляющее число населения — феллахи. Они все почти плохо живут, бедно живут. Это до четырех пятых всего населения. У них очень маленький доход. И наше главное желание — поднять экономический уровень жизни нашего народа. Это не так просто сделать. Мы испытываем большие трудности. Против нас ведут экономическую войну. Цель этой войны — задушить политическое сопротивление нашего народа, разрушить и подорвать нашу экономику. Но египтян трудно сломить. Мы живем нелегко, во многом себе отказывая. Этим пользуются, пытаясь оказывать на нас давление.
Вдруг президент снова улыбнулся.
— Я вам скажу — парадоксальное явление. Экономической блокадой можно, к примеру, повлиять на Англию и тем самым разрушить организованное производство, а на наше хозяйство, еще в такой степени неорганизованное, повлиять трудно. Мы стараемся полагаться на себя. Мы национализировали Суэцкий канал. Он наш, наша территория. Несмотря на то что канал является собственностью Египта, который владел вначале сорока четырьмя процентами акций, Египет был в долгу. Различными махинациями англичане и французы отобрали и принадлежащие Египту акции, не дав Египту ни копейки. Это было использование египетских доходов в интересах Англии и Франции. После национализации канала Египет еще не успел получить доходов с канала. Англия и Франция при поддержке Америки создали искусственную проблему, цель которой не дать возможности Египту получить экономические выгоды от эксплуатации канала. Национализация канала нужна для осуществления производственных планов, для подъема жизненного уровня нашего народа. Не для того, чтобы строить новые Ривьеры, и не для тех, кто когда-то посещал эти Ривьеры. Впрочем, они тоже как будто хотели нашей независимости, но фактически действовали в другую сторону.
— Как вы относитесь к укреплению солидарности стран Азии и Африки? — спросил Ануп Сингх.
— Укрепление солидарности стран Африки и Азии очень важно для народов обоих материков. У нас есть общие проблемы, мы должны сотрудничать, мы должны быть вместе в случае возникновения агрессии, — ответил Насер. — Укрепление солидарности будет иметь большой эффект. Для некоторых было странно, что я, став премьер-министром, первый выезд сделал в Азию, на Бандунгскую конференцию. Раньше было принято, что первый визит премьера был в Европу. Узел многих проблем сходится сейчас на Среднем Востоке. Желая нас подавить, пытаются изолировать нас от других стран, в первую очередь от стран, которые могут оказать нам помощь. А наша действительная политика — защита интересов нашего народа, независимости нашей страны, невмешательство во внутренние дела других государств. На нашей земле больше нет ни одной иностранной военной базы. Мы впервые за долгое время стали абсолютно свободны.
— Что вы думаете об Израиле? — продолжал свои вопросы Ануп Сингх.
— Израиль является оружием в чужих руках. Нас пытаются уговорить: «Мы вам поможем в борьбе с Израилем, в борьбе за ваши права, но для этого вы должны заключить союз с Францией, Англией и Америкой, иначе агрессии не избежать». Это предлагается в качестве единственной меры. Но всем, кто нас пытается уговорить, мы дали наглядный урок и показали, что агрессия не поможет. Мы не собираемся начинать войну против Израиля. Но ООН не должна принимать ни одного решения без согласия Египта. Мы не возражаем против установления демаркационной линии с войсками ООН для предотвращения столкновений, но мы не уступим ни Газы, ни Акабского залива. До сих пор не решена палестинская проблема. Пожалуй, она даже сейчас забыта. В тысяча девятьсот сорок девятом году было достигнуто перемирие, но границы не было установлено. Наличие демаркационной линии не приостановило состояние войны. У Израиля есть притязания, а у арабов есть права на имущество, на земли. Арабские беженцы должны вернуться на свои земли. ООН отказывается поддержать арабов в их законных требованиях. Мы считаем, что отказ в выполнении справедливых требований арабов — результат закулисных интриг и сговоров в ООН, направленных против арабских стран.
Беседа с президентом Египта уже превысила два часа. Мы сказали:
— Мы отняли у вас очень много времени, господин президент.
— Нет, ничего… Я рад встретиться с вашей миссией.
Ануп Сингх сказал:
— На заседании Комитета солидарности стран Азии, происходившем в Дели, было решено в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году созвать конференцию солидарности стран Африки и Азии на неофициальном уровне. Как вы относитесь к этому, господин президент?
— Я думаю, что такая конференция могла бы быть очень эффективной и полезной.
— На заседании было высказано пожелание, чтобы местом такой конференции был Каир, — продолжал глава нашей миссии.
— Мы приветствуем ваше предложение. Я заверяю вас в полной поддержке вашей инициативы. Тут, конечно, есть некоторые трудности. Мы не имеем связей со всей Африкой. У нас есть связь с Сомали. Шестого марта Золотой Берег провозгласит независимость… Но Нигерии, Кении, некоторым другим странам не разрешают иметь с нами никаких отношений. Если египтяне пролетают эти страны просто в качестве пассажиров, их не выпускают из самолетов. Но если мы решим созвать такую конференцию, надо будет найти возможность установить связи с наибольшим количеством африканских стран.
— Еще один вопрос, господин президент, — сказал Ануп Сингх. — После национализации Суэцкого канала Англия и Франция требовали бесплатного прохода через канал. Они, видимо, и дальше будут требовать этого?
— Для того чтобы не создавать инцидентов, мы разрешили на первых порах бесплатный проход через Суэц кораблям Англии и Франции. Вам известно, что они нам угрожали? Теперь дело меняется…
— Вы будете требовать с них плату?
Президент засмеялся:
— Конечно! Как со всех других.
Мы поднимаемся, но Ануп Сингх задает еще последний вопрос:
— Скажите, пожалуйста, не возникает ли сейчас возможность возобновления вопроса об американской помощи в строительстве Асуанской плотины?
Президент отвечает коротко:
— Нет. Америка заморозила наши средства. Она не хочет, несмотря на наличие излишков, продавать нам пшеницу, медикаменты и другие товары. Мы скоро будем иметь свою национальную экономику, и мы убеждены, что добьемся наиболее быстрого экономического расцвета.
Мы благодарим президента за сердечную и откровенную беседу и выходим на крыльцо дома.
Нам хочется оставить память о встрече с Гамаль Абдель Насером. Щелкают фотоаппараты. Мы садимся в автомашину, бросая последний взгляд на крыльцо, где стоит еще, провожая нас, президент Египта.
Самолет из Москвы в Гавану обычно прилетает рано утром и улетает также на рассвете. Такому расписанию есть свое объяснение. Летом в Гаване очень жарко. Для того чтобы самолету оторваться от асфальтового покрытия аэродрома Гаваны, лучше всего выбирать часы относительной прохлады. Летнее расписание действует и зимой. Только на исходе полета из Москвы, за час до посадки, за окнами начинает светать. Все же остальное время самолет идет в темноте. На подлете к Гаване пассажирам интересно смотреть в окна самолета. Справа по борту земля Соединенных Штатов Америки — Флорида. Тонкие ленты дорог… Машины, бегущие по ним. Хорошо видимые дома. Большой материк Америки совсем близко от сравнительно небольшого острова Кубы. Большая земля, пытающаяся остановить, заморозить жизнь на острове, блокировать его, отрезать от всего мира. Но время сейчас не то. Маленькая Куба, которая расположена всего в девяносто милях от берегов США, живет полнокровной трудовой жизнью, веселая, решительная, пышущая здоровьем.
Почти месяц мы прожили на Кубе в отеле «Гавана либре», участвуя в подготовке и проведении конференции Солидарности трех континентов. Теперь эта конференция уже позади. Она положила начало единству антиимпериалистических сил Азии, Африки и Латинской Америки. Несмотря на известные сложности, делегаты конференции приняли важные решения, мобилизующие народы трех континентов на борьбу за свободу, национальную независимость и мир для народов. Делегаты восьмидесяти двух стран были представлены на этой конференции. Наши хозяева кубинцы делали все, чтобы делегаты, подавляющее большинство которых впервые оказалось на Кубе, познакомились с жизнью страны. Поэтому мы имели возможность не только хорошо освоить удобный для жизни и работы отель «Гавана либре», но и посмотреть, как живет Гавана, чем занят кубинский народ.
На берегу океана стоит старая испанская крепость. Ржавые древние пушки подняли стволы в сторону океана. Здесь же мы видим кубинских солдат — черноглазых юношей, занимающихся строевой подготовкой. На параде в день Седьмой годовщины революции мы увидели хорошо знакомое нам вооружение. Никому не надо было объяснять, откуда это вооружение попало на Кубу. Советский Союз, верный своему интернациональному долгу, делает все, чтобы Куба была уверена в своем будущем. Здесь не надо громких слов. Нужна братская помощь и понимание огромной роли кубинского народа, роли этого острова, похожего на корабль, вокруг которого плещет далеко не тихий океан. Чтобы понять, что такое Куба, надо быть на Кубе, слышать стотысячные голоса гаванцев, клянущихся сражаться за свободу. Но понять Кубу можно не только на военном параде. Гавана сама отвечает на все наши вопросы. Гавана в голосах ребятишек, раскатывающих на роликовых коньках по каменным тротуарам. Она в современных, удобных домах, построенных на побережье океана. Архитекторы расположили их так, чтобы океанский ветер продувал жилища в знойные, душные дни. Мы побывали в поселке Восточная Гавана, хотя это не поселок, а большой новый район, своеобразные гаванские Черемушки, где живут те, кто раньше ютился в подвалах и лачугах. Несколько лет назад я был в Панаме и запомнил расположенные неподалеку от богатых вилл и особняков хижины, кое-как сбитые из фанеры, жести и банановых листьев. Куба и Панама похожи по природе и климату. Да это и естественно: они недалеко друг от друга. Но вот таких новых, красивых и удобных домов для трудящихся в Панаме нет. Куба уже много сделала для своих граждан. В поселке Восточная Гавана нас окружили ребятишки — они бежали к нам, катили на двухколесных и трехколесных велосипедах. «Русские приехали, из Москвы!» — кричали они. То, что русские, — для них не было новостью, а вот что из Москвы, — это была новость. Русских они знают, тех, что живут и работают здесь же, поблизости от Восточной Гаваны, в большой больнице и других местах. А вот из Москвы — это новые, да еще приехавшие на конференцию «Триконтиненталь». Мы стояли на океанском ветру возле новых домов с лестницами, укрытыми от жаркого солнца красивой кирпичной кладкой, и нам приветственно махали руками жители этих домов — рабочие и работницы, матери и отцы этих шумных и веселых ребятишек.
Гавана — большой и красивый город. Возле побережья в сравнительно новой деловой части многоэтажные здания, отели, старые банки, выставочные помещения. Но есть еще и старая Гавана. Посеревшие от времени старые церкви, небольшие площади с булыжной мостовой, дома с потрескавшимися колоннами, узкие каменные переулки. В музее мы увидели прошлое Гаваны: пожелтевшие карты города, ржавые пистолеты, картины. Массивные торговые книги. Веера знатных дам. Лампы с потрескавшейся лаковой облицовкой. И даже… ярко-красную, на конной тяге, пожарную колесницу с лондонской маркой. Англия хотела уберечь Гавану от пожаров. Служащие музея с увлечением показывали нам музейные экспонаты, но в конце беседы сказали:
— А вы видели новую школу искусств?
— Еще нет.
— Посмотрите, иначе впечатление будет неполным…
Если уж работники старого музея нам советовали, то как же мы могли не побывать в этой школе? И мы отправились в Высшую школу искусств. Расположена она на окраине Гаваны, вдали от шума городского. И это тоже удовольствие — ехать по зеленым улицам Гаваны. Мимо небольших, тесно прилегающих друг к другу старых особняков. Мимо своеобразного комбината развлечений, где высятся пестрые карусели и русские горки. Мимо множества спортивных площадок и стадионов, где юноши и девушки играют в баскетбол и теннис, прыгают в длину и высоту, бегают и метают диски и копья… С любовью относятся гаванцы к своему городу. Какой только замысловатой формы деревьев вы не встретите на аллеях! Здесь и колокола. И шары. Ажурная стрижка. И все зеленое, лист к листу… Но вот мы оказались уже совсем за городом и подъехали к большому широкому зданию. Старик с винтовкой в руках сказал нам:
— Салют!
Из здания вышла молодая полная женщина в брючках.
— Клара Гармендья, секретарь школы искусств, — представилась она. — Сегодня воскресенье, учащиеся отдыхают… Но это не имеет значения. Давайте сначала посмотрим здание, где работают художники и скульпторы.
Мы направились к зданию, на первый взгляд несколько странной формы — цепь небольших куполов из красного керамического кирпича, связанных общей постройкой. Вокруг трава и склонившиеся под ветром пальмы. И синее небо. И тишина. Но странным помещение, где работали художники, выглядело только снаружи. Внутри оно оказалось очень удобным. Здесь же были выставочные помещения и студии. На стенах расположены картины работы учащихся школы. Работы современной манеры, сделанные остро, с экспрессией, яркими, близкими к природе Кубы красками. Смотришь картины — и словно читаешь историю борьбы кубинского народа. Бои в горах Сьерра-Маэстра и на Плая-Херон. Работницы вышивают красное знамя… Идет уборка сахарного тростника… Рыбаки вытягивают сети… Здесь же выставлены и произведения скульптуры — и ультрасовременные и реалистические по форме. Возле школы стоят фигуры революционных деятелей Кубы — работы молодых скульпторов. Среди них мы узнаем Хосе Марти, человека, отдавшего всю свою жизнь кубинскому народу…
— Мы очень гордимся нашей школой, — говорит Клара, — она построена уже после революции. А теперь посмотрим здания для учащихся хореографического отделения и театрального. Учащихся сейчас нет. Они на стадионе, готовят представление для делегатов конференции.
И одно и другое помещения оказались отличными.
— Учится у нас здесь около шестисот человек, — рассказывала нам Клара. — Здесь же общежития и другие учебные помещения.
Мы вернулись к административному зданию. Оно выглядело более старым. Клара предупредила наш вопрос:
— Это то, что здесь было раньше. Место отдыха и развлечений буржуазии, сахарных магнатов. Здесь они играли в гольф. Теперь в гольф здесь больше не играют. Некому… Впрочем, один из них еще остался, — Клара указала на большой портрет, висящий в помещении бара: забыли снять.
— Как его фамилия?
— Не знаю.
На обратном пути, возвращаясь в город, мы обратили внимание на небольшой аэродром, на котором тесно, один к другому, стояли легкие самолеты.
— А почему здесь самолеты? — спросили мы нашего постоянного спутника, студента Рафаэля, изучившего русский язык в Гаване.
— Это сельскохозяйственная авиация… Для борьбы с вредителями. Искусство и труд рядом.
Уже позже, во время работы конференции, мы видели представление на стадионе. Однажды это представление было отложено из-за плохой погоды. Дожди с резким океанским ветром хлестали несколько дней подряд. И тогда, в один из сырых и прохладных вечеров, такое представление все же состоялось. Восемь тысяч юношей и девушек прошли перед нами, демонстрируя танцы, посвященные борьбе народов трех континентов за свою свободу. Вместе со всеми на трибуне стадиона находился Фидель Кастро, горячо аплодируя молодым спортсменам и учащимся Высшей школы искусств.
Быть в Гаване и не посетить дома, где жил и работал долгое время Эрнест Хемингуэй, невозможно. Мы сказали об этом нашему молодому другу Рафаэлю. И в тот же день под вечер отправились в местечко Сан-Франсиско де Пауло. Это снова поездка через Гавану в небольшое, шумное селение. Лавочки и дорожные рестораны. Маленькие пестрые домики и разноцветные, не первой молодости автомашины, лихо несущиеся по узким улочкам местечка. Потом вдруг все затихает, машина резко сворачивает налево и въезжает в большой тропический сад. Асфальтовая дорога ведет к дому, где жил Хемингуэй. Жил… Это мы уже хорошо знаем, но ощущение это пропадает, когда вы попадаете в дом Хемингуэя. Окна одноэтажного дома открыты на все четыре стороны. Закрыты только двери. Посетителей здесь бывает великое множество. Они осматривают дом через окна — в комнатах все видно, как на ладони.
Рене Вильярреаль, кубинец, двадцать лет проживший у Хемингуэя, — теперь хранитель музея. Горечь большой утраты проходит со временем, и он спокойно рассказывает о том, как жил и работал писатель.
— В башне Хемингуэй писал за всю свою жизнь всего пятнадцать минут. Он не мог в ней работать. Видите, какие пейзажи вокруг, они отвлекали писателя… Хозяин продолжал работать в своем кабинете. А здесь книги, охотничье снаряжение… Вот его обувь…
На полу лежало бесчисленное количество охотничьих, на толстой подошве, с шипами, со шнуровкой, высоких ботинок… Здесь же африканские копья из Кении и Танганьики племен масаи, из районов, где Хемингуэй когда-то охотился. Здесь же разложенные по полу рога газелей, кабаньи клыки…
— Он убил за свою жизнь более пятидесяти кабанов, — говорит Рене. — А вот эта астрономическая труба — подарок Хемингуэя его жене. Она увлекалась астрономией и часто по ночам поднималась на башню и смотрела на небо. Здесь же собраны многие книги о войне в Испании и последней мировой войне. Хемингуэй приходил сюда читать их… Он любил читать книги о войне… Кроме этого, он пользовался ими для различных справок. А вот это — русское издание сочинений Хемингуэя. Их привез и подарил хозяину в этом доме товарищ Микоян, когда посетил Кубу. Двадцатого июля шестидесятого года хозяин уехал в Испанию. Там у него должна была выйти книга «Опасное лето»… Он уехал туда и больше сюда не вернулся. — Вильярреаль замолчал, словно вспоминая, что было дальше. — Не вернулся… В октябре он почувствовал себя очень плохо… И уехал в Северную Америку лечиться. Уехал под чужим именем… Уехал и не вернулся… Семь месяцев он лечился под чужим именем… Ему все запрещали: и есть и пить… Он очень похудел. Так мне говорила его жена. — Рене вдруг остановился и сказал: — Идемте в дом.
Мы спустились вниз, прошли мимо большого, запломбированного цементом дерева. Вильярреаль осторожно открыл дверь дома, и мы оказались в столовой. Да, действительно, здесь испытываешь ощущение того, что хозяин уехал куда-то в дальние края, но его ожидают. Вот-вот он вернется, и потому домашние приготовились к встрече и накрыли стол. Хозяин дома любил ужинать в полутьме. На столе стоят свечи. Набор посуды с инициалами Хемингуэя. На каждой тарелке три полоски — знак его участия в трех войнах. На стенах висят рога антилоп.
— Это одна из лучших антилоп, убитых им, — говорит наш проводник, неожиданно улыбаясь. — Когда-то Муссолини подсылал своих агентов, хотел купить эту антилопу, предлагал большие деньги, но хозяин сказал, что он охотится не для коммерции, а для удовольствия… А вот это газели, убитые Мэри…
Мы перешли в гостиную. Посреди нее стояли три больших кресла. Рядом полочка с журналами и книгами, столик с бутылками — от шотландского виски до кубинского баккарди.
— Здесь он принимал гостей, — продолжал свой монолог Вильярреаль. — Вы знаете, он любил выпить… Он считал, что это надо делать, чтобы дать голове отдых. Не думать о том, что пишешь… Он очень любил классическую музыку. В этом кресле он читал и часто засыпал… И тогда его никто не тревожил…
Мы осматривали комнату, картины, висящие на стене, — сцены испанской жизни, бои тореро с быками.
— Хемингуэй очень дружил с испанским художником Роберто Доминго. Это его картины. Он подарил их хозяину.
Мы перешли в кабинет. В нем было бесчисленное количество небольших вещей, расставленных на большом письменном столе.
— За этим столом он никогда не работал. Здесь только всякие памятные вещи. Ордена, например… Он любил их рассматривать, словно вспоминал что-то.
Вильярреаль указал на распластанную на полу большую шкуру льва с ощеренной пастью.
— Он убил за свою жизнь одиннадцать львов… Но этот был его любимый лев. Хозяин говорил: «Я был как бы зубным врачом. Видел его зубы на расстоянии четырех метров». Он убил его с этого расстояния… А работал он здесь, — совсем тихо сказал Вильярреаль, когда мы перешли в спальню Хемингуэя и увидели кровать, заваленную книгами и журналами.
— Вот на этой машинке он писал, — сказал наш проводник, указывая на начинающую ржаветь пишущую машинку. — Но главным образом описания… Диалоги он писал карандашом, вот здесь, стоя босиком на этой шкуре. Его уже не было, а сюда продолжали приходить книги с дарственными надписями. Он их много получал со всего мира. Здесь все осталось так, как было при нем. Он запрещал нам что-либо трогать — он всегда знал, где что лежит… Так мы ничего и не трогаем.
На большой веранде Вильярреаль подал нам огромную книгу, где расписывались посетители дома-музея Эрнеста Хемингуэя. Мы перелистали книгу и увидели в ней огромное количество записей советских людей. Кого только здесь не было! Инженеры, геологи, военные, моряки, торговые работники, писатели, журналисты, актеры…
И уже когда совсем смерклось, мы, проехав мимо знаменитого катера Хемингуэя, вынесенного в сад, выехали за ворота и окунулись в разноголосый шум и звучание патефонных пластинок. И нам снова приветливо махали руками кубинцы, приглашая остановиться и разделить с ними нехитрый ужин. А над Гаваной, над океаном, плыл розовато-багряный закат, и в окнах маленьких домиков местечка Сан-Франсиско де Пауло зажигались огни…
В начале февраля 1955 года в снежный, вьюжный день я впервые летел в Индию. До этого, в конце 1949 года, в составе делегации советских писателей, возглавляемой Николаем Семеновичем Тихоновым, я побывал в Пакистане. Помнится наш путь в Лахор. Около недели в Ташкенте мы ожидали, чтобы открылись от облачности вершины Гиндукуша и мы могли перелететь в Кабул, откуда уже на машинах через Афганистан, минуя Хайберский проход, отправиться в Лахор, куда нас пригласили прогрессивные писатели Пакистана на свой национальный конгресс. Мы летели через Гиндукуш тогда на самолете ИЛ-14, пользуясь, хотя и короткий срок, кислородными масками.
Сейчас мы летели из Москвы на самолете ИЛ-62 без посадок, прямо в Дели. Ночной полет всегда вызывает воспоминания. За окнами черное небо с редкими звездами. Ровно гудят турбины. В самолете не так уж много пассажиров. Тепло и как-то не по-зимнему тихо.
Пятнадцать лет назад я летел для того, чтобы в течение двух месяцев работать в Дели по подготовке Первой конференции азиатских стран по ослаблению напряженности в международных отношениях. В апреле 1955 года конференция открылась. В те горячие, незабываемые дни состоялась встреча делегатов с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру. В декабре 1956 года там же, в Дели, состоялась Первая конференция писателей Азии. В ее работе участвовала большая делегация советских писателей, возглавляемая таджикским поэтом Мирзо Турсун-заде. И в этой конференции принял участие Джавахарлал Неру. Он приехал на одно из заседаний конференции и внимательно выслушал выступления делегатов. Тогда же узбекская поэтесса Зульфия внесла предложение, чтобы следующая конференция была проведена в столице Узбекистана городе Ташкенте. Приглашение Зульфии было принято единодушно.
Дальше события, связанные с укреплением солидарности народов Азии и Африки в их борьбе за свободу и национальную независимость, пошли семимильными шагами. В декабре 1957 года в Каире состоялась Первая конференция солидарности народов Азии и Африки, а в октябре 1958 года — Первая конференция писателей Азии и Африки в Ташкенте.
Теперь мы снова летели в Дели, для того чтобы принять участие в заседании Индийского комитета по подготовке Четвертой конференции писателей Азии и Африки, которая должна открыться в Дели 14 ноября 1970 года, в день рождения Джавахарлала Неру.
…Ровно рокотали турбины самолета. За окнами чернела ночь. Но не спалось. Изредка я спрашивал стюардессу, где мы находимся, и получал ответы:
— Над Актюбинском.
— Подлетаем к Самарканду.
— Уже за Гималаями, скоро начнем снижение…
И тут я невольно вспомнил тот год, когда мы неделю сидели в Ташкенте для того, чтобы миновать в благоприятных условиях неласковые вершины Гиндукуша.
…Самолет и впрямь скоро пошел на снижение. Замелькали огни аэродрома Палам.
Ночная прохлада и тишина делийских улиц сопровождали нас по пути в отель «Джанпат», тот самый отель, который открылся в конце 1956 года, и мы были одними из первых его жителей.
Старый наш друг, вечно молодой и неутомимый Мулк, романы и рассказы которого так хорошо известны у нас в стране, встретил нас на другой день в Академии искусств, президентом которой он является. Все эти годы мы не только публиковали его произведения в Советском Союзе, но и встречались с ним на различных конференциях и заседаниях, связанных с афро-азиатским писательским движением. Только в прошлом году мы трижды виделись в Москве, Ташкенте и Каире. Но теперь он уже был нашим радушным хозяином, являясь ответственным секретарем Индийского подготовительного комитета по созыву Четвертой конференции. Время как будто не очень тронуло нашего друга. Все те же рубчатые вельветовые брюки, коричневая легкая куртка, легкий шелковый шарф на шее. И все те же брызжущие энергией смоляные глаза. Над столом Ананда большой портрет Рабиндраната Тагора.
— Предстоящая конференция вызвала большой интерес у индийских писателей, — не дав нам передохнуть, заговорил Мулк. — И не только у писателей… Индийская общественность очень отзывчиво встретила весть о том, что в Дели соберутся писатели Азии и Африки. Мы это ощущаем уже сейчас, хотя только начинаем подготовку к ней. Вы знаете, страна наша живот очень напряженно. Идут большие идеологические бои. Реакционные силы, и это совершенно естественно, сопротивляются прогрессивным изменениям, которые проводятся сейчас правительством Индии, возглавляемым Индирой Ганди. Она пообещала принять нас в ближайшие дни. Завтра открывается сессия парламента, будет обсуждаться бюджет. И там предстоят бои… Но мы верим в успех. Время работает на нас. Писатели участвуют своим творчеством в этом деле, — продолжал он и вытащил небольшие книжечки, — Вот свидетельства этому. Здесь стихи известных наших поэтов Баччана, Амриты Притам, Мусафира, посвященные Ленину и Вьетнаму… Мы начали выпуск бюллетеня «Лотос», в нем подробно рассказывается о том, что мы собираемся сделать для того, чтобы наша конференция прошла успешно…
Видно было, что Ананд переполнен желанием рассказать нам побольше. Но потом он вдруг прервал свой монолог и сказал:
— Впрочем, вы все это услышите на самом заседании… лучше я вам покажу нашу живопись.
Мы отправились осматривать здание академии… На одной из витрин увидели много фотографий Тагора, охватывающих различные периоды его жизни.
— Мы знаем, как у вас в стране любят Тагора… Он один из тех, кто проложил первые мосты дружбы между нашими народами.
…По стеклам академии барабанил дождь. На улицах было хмуро и пасмурно. Провожая нас к выходу, Ананд сказал:
— У нас уже было сравнительно жарко. Для вас, конечно… Днем до тридцати градусов. Это, наверно, вы привезли прохладу из Москвы… Снег, конечно бы, здесь не удержался, но дождь очень похож на московский.
Мы знали о том, что в Дели только что с большим успехом прошла выставка двух замечательных советских художников — Евгения Вучетича и Дмитрия Налбандяна. Об этом нам сообщил руководитель Информационного центра советского агентства печати «Новости» Леонид Павлович Владимиров.
— Индира Ганди посетила эту выставку и тепло отозвалась о работах художников, — сказали нам. — Сейчас выставка отправлена в Бомбей, а затем завершит свою жизнь на индийской земле в городе Лакнау.
— Как жаль, что мы не застали наших друзей в Дели…
— Наполовину, Вучетич уже улетел в Москву, но Налбандян еще здесь. Он гость индийского правительства. Много здесь работал… Написал портрет Индиры Ганди…
— На самой выставке?
— В ее служебном кабинете…
— Как бы нам повидать и портрет и самого Налбандяна?
— Все уже запланировано. Он сейчас на приеме у министра образования, а вечером мы отправимся к нему в отель.
Разговор этот происходил в новом здании Информационного центра АПН. Нам рассказали о большом интересе индийских читателей к событиям современной советской жизни. Оказывается, только один журнал «Страна Советов», издаваемый АПН в Индии, выходит тиражом в пятьсот пятьдесят тысяч экземпляров. Многие индийские газеты широко пользуются нашей информацией. Индийцы хотят знать подлинную правду о советских людях, а не ту, что постоянно печатается в некоторых реакционных изданиях и инспирируется иностранными источниками.
…Вечером мы оказались в отеле «Ашока». Мы застали Дмитрия Налбандяна в приподнятом настроении.
— Весь месяц я чувствовал внимание со стороны индийских друзей. Атмосфера дружбы сопровождала нас, где бы мы ни были, — говорил Налбандян. — На выставке было много посетителей. Они высоко оценивали работы моего друга Евгения Вучетича…
— О себе он умалчивает, — сказал руководитель Центра АПН, — но я дополню Дмитрия Аркадьевича… Он старый друг Индии… Его работы об Индии, и особенно картина, на которой изображены Ганди и Неру, пользовались огромным успехом. И первый портрет Индиры Ганди…
— Я его сделал в пятьдесят седьмом году, — сказал Налбандян. — Но, конечно, мы с Вучетичем были очень обрадованы, когда Индира Ганди посетила нашу выставку. Она была очень внимательна к нам… Именно там я и попросил у нее разрешение написать ее новый портрет. Она согласилась. Конечно, это не так просто — писать портрет, когда тот, кого ты пишешь, очень занят и не имеет возможности позировать. Перед моими глазами во время первого сеанса прошло не меньше десяти человек… И даже в самой атмосфере этого приема я почувствовал, как много лежит на плечах этой женщины… Потом было еще два сеанса. Конечно, я бы еще и еще писал, но что делать? К концу последнего сеанса Индира Ганди сказала: «Вери найс», — и моей кистью расписалась на портрете…
Налбандян поднялся и, взяв несколько эскизов и рисунков, расставил их вдоль стены. Среди них были портреты Индиры Ганди и президента Индии В. Гири. Здесь же были работы с изображением различных людей, с которыми встречался художник в Индии. Это был как бы своеобразный отчет, дружеские чувства художника к тем, кто и сам ответно несет в своих сердцах эти чувства к народу Советского Союза.
Накануне заседания Индийского подготовительного комитета из Каира прилетела делегация писателей Египта во главе с прекрасным египетским писателем Абдель Рахманом аль Шаркави. Вместе с ними мы отправились на встречу с индийскими писателями. На заседание собрались литераторы, пишущие на различных языках, составляющих современную литературу Индии… Здесь были пишущие на хинди, бенгали, пенджаби, урду… Они приехали в Дели из штатов Пенджаб, Бенгали, Мадрас, Махараштра, из Бомбея, Калькутты и других индийских городов. Члены парламента старейшие писатели Х. Р. Баччан, Гурмукх Сингх Мусафир заняли места рядом с Анандом, Амритой Притам, Дамодараном, Саджад Захиром и другими. Среди участников было много молодых индийских писателей.
К тому, что нам было известно раньше, Мулк Радж Ананд добавил, что индийские писатели предполагают направить с дружеским визитом делегации во Вьетнам, на Ближний Восток и в страны Африки, с тем чтобы индийские писатели познакомились с борьбой народов в этих районах мира и познакомились ближе перед конференцией с писателями этих стран.
Камиль Яшен рассказал о большой работе, которую Союз советских писателей ведет по подготовке конференции. Абдель Рахман аль Шаркави сообщил о том, что в журнале «Лотос» в четырех вышедших номерах опубликовано сто двадцать семь литературных произведений из сорока двух стран Азии и Африки.
Председательствовал на заседании комитета вице-канцлер колледжа общественных наук города Симлы профессор Рей, крупнейший ученый, специалист по творчеству Рабиндраната Тагора.
— Все честные литераторы должны активно поддержать движение афро-азиатских писателей, — говорил Рей. — Повестка дня конференции, предложенная постоянным бюро афро-азиатской ассоциации писателей, охватывает наиболее острые проблемы современной жизни. Она отражает нашу борьбу за сохранение всех культурных ценностей. С идеями конференции должно ознакомиться все человечество, так как именно эти идеи являются близкими и волнуют всех людей, заинтересованных в гуманизме и дружбе народов. Прошедшие годы открыли нам многое, и мы стали понимать значительно больше, за что должен бороться писатель. Писатель должен своим творчеством способствовать сохранению общечеловеческих ценностей.
На разных языках звучали на встрече не только речи, но и стихи. Наш старый друг Саджад Захир, только что вернувшийся из поездки по южным штатам Индии, рассказал нам:
— Я выступал там на многих собраниях писателей. Особенно мне хочется подчеркнуть активное желание молодых литераторов Индии участвовать в конференции. Идеи дружбы афро-азиатских прогрессивных литератур владеют сейчас умами и настроениями литературной молодежи.
Как и обещал нам Мулк Радж Ананд, в последний день нашего пребывания в Дели состоялась встреча индийских, советских и египетских писателей с Индирой Ганди. Честно говоря, мы немного волновались: найдет ли премьер-министр Индии время для того, чтобы принять писателей? Шло заседание парламента, обсуждавшего бюджет страны. Но все состоялось, как было запланировано. В пять часов вечера мы вошли в кабинет Индиры Ганди. Она пригласила присесть гостей возле своего пятиугольного стола. За ее спиной висела многокрасочная карта Индии. В вазах стояли ярко-красные и желтые цветы. В кресле, в котором сидела Индира Ганди, когда-то сидел ее отец Джавахарлал Неру.
Мулк Радж Ананд высказал просьбу Индийского подготовительного комитета о том, чтобы премьер-министр Индии по традиции, идущей от Неру, была почетным председателем конференции.
Камиль Яшен рассказал о дружеских связях индийских и советских писателей. Он упомянул о том, что в СССР за годы Советской власти было издано шестьсот тринадцать книг индийских писателей тиражом более двадцати трех миллионов экземпляров.
Абдель Рахман аль Шаркави передал привет премьер-министру Индии от писателей Египта и отметил традиционную дружбу индийских и арабских литератур.
Рядом с Индирой Ганди на столе лежали очки. Время от времени она надевала их и делала короткие записи в блокнот.
Когда представители трех литератур завершили свои короткие выступления, Индира Ганди обратилась к нам:
— Мы в Индии довольны тем, что конференция состоится у нас. Эта встреча будет иметь большое значение в развитии литератур Азии и Африки. Она будет способствовать улучшению взаимопонимания между нашими народами и укреплению мира на земле. Очень важна роль взаимных переводов. К сожалению, мы пока не имеем возможности делать такие переводы в широких масштабах. У нас очень немногие знают английский язык. Поэтому очень важны прямые переводы с одного на другой язык, они взаимно обогащают наши культуры. Я надеюсь, что конференция пройдет успешно. Мы готовы оказать всяческое содействие в ее проведении.
Мы поднялись. Перед тем как попрощаться, я спросил:
— Вы посетили выставку советских художников Вучетича и Налбандяна… Как вам понравилась выставка?
— Очень интересная выставка, на ней было представлено много хороших произведений…
— Мы видели ваш портрет, написанный художником Налбандяном. Можем ли мы опубликовать его в журнале «Огонек»?
— Конечно, если он вам понравился… Я ведь расписалась на этом портрете…
Индира Ганди протянула нам руку и по-русски сказала:
— До свидания…
Всего шесть дней на этот раз мы были в Дели. Каждый день, проезжая по улицам столицы Индии, мы встречали печатные плакаты, на которых среди других слов выделялось одно: ЛЕНИН.
Индийские друзья рассказывали нам о многих конференциях и заседаниях различных научных учреждений и общественных организаций, посвященных столетию со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Еще во время одной из писательских встреч поэтесса Амрита Притам вручила мне для публикации в Москве стихи, посвященные Ленину.
Посол СССР в Индии Николай Михайлович Пегов рассказал нам, что только в одной Калькутте в эти дни поставлены четыре пьесы, посвященные жизни и борьбе Владимира Ильича в различные этапы его деятельности. Пьесы эти написаны индийскими драматургами.
На приеме в посольстве Египта в Дели директор одного из индийских колледжей говорил мне:
— Все сейчас понимают, что освобождение от колониального гнета пришло к нам благодаря Октябрьской революции, благодаря идеям, высказанным Лениным. Понимание этого, может быть, пришло и не сразу, но именно в эти годы, несмотря на империалистическую пропаганду, это понимание охватывает все большие круги индийского народа. Многие убедились в том, что Советский Союз является нашим верным, бескорыстным другом. А это и есть ленинизм в действии. И самое главное, что все это происходит в нашей стране без какого-либо нажима. Просто мы живем в период больших социальных, прогрессивных перемен, которые стали возможными благодаря Ленину и его учению.
Нас пригласили на собрание индийско-советского общества дружбы. В зале было очень много людей разных профессий.
Министр промышленности Индии Рагхунатха Редди говорил о великом значении Октябрьской революции и ленинских идей в национальном освобождении индийского народа.
Главный редактор газеты «Патриот» и еженедельника «Линк», лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» Аруна Асаф Али говорила, что все то, что происходит сейчас в мире, совершается с именем Ленина на устах многих миллионов людей земного шара.
Известный киноактер Балрадж Сахни сказал:
— Я не знал об этом собрании. Но когда узнал, приехал для того, чтобы сказать слова благодарности великому Ленину и Советскому Союзу.
Поздней ночью мы улетали из Дели. Самолет в Москву шел из Сингапура. В аэропорту было тихо и прохладно. Мы еще были полны впечатлений от встреч за эти шесть дней и особенно теплой встречи с премьер-министром Индии Индирой Ганди.
Аэропорт наполнила шумная группа советских туристов, летящих из Австралии. И снова, уже в самолете ИЛ-62, когда ровно заработали турбины, подумалось о том важном, что произошло в последние годы, один за другим приносящие все большие победы на пути дружбы и понимания между нашими народами. И еще один ночной полет от Дели до Москвы показался очень коротким.
Всего шесть часов двадцать минут.
Жизнь человека соткана из воспоминаний о прошлых встречах и новых, которые по пришествии времени также становятся старыми и оседают свежим слоем на дно нашей памяти. Но оттого, что в памяти прибавляется все больше воспоминаний, старые от этого не исчезают, а словно бы приобретают в сравнении с новыми еще большее значение, как свидетельство непрерывного поступательного движения современного общества.
Написав такое многозначительное вступление, я подумал о том, что, пожалуй, оно слишком тяжеловесно для обычных путевых заметок о столице Филиппин Маниле, куда на конгресс поэтов-лауреатов была приглашена из Москвы делегация советских писателей.
Вылетели мы в субботу вечером. Предстоял беспосадочный десятичасовой полет Москва — Токио. По нашим расчетам, в Токио мы должны были прилететь в воскресный полдень, где в филиппинском посольстве нам предстояло получить визы на пребывание в Маниле. В Москве эти визы мы получить не могли, так как между Советским Союзом и Филиппинами не было дипломатических отношений.
Теперь о воспоминаниях. Конечно, можно легко обходиться и без них. Тогда все происходит как бы заново. Но в зрелом возрасте не все уже происходит у человека заново. Чаще всего всякое новое является продолжением чего-то, что было, встречалось, виделось раньше. Особенно это относится к путешествиям. Да еще таким, между которыми легли большие интервалы. В конце 1956 года в «Огоньке» я опубликовал серию очерков «Полет в Японию». Смею процитировать окончание этих очерков:
«Улетали мы из Токио в полночь. Улетали как друзья, сопровождаемые друзьями. Яко Ясуи, заглядывая в русско-японский разговорник, говорила:
— Я еще хотел видал вас в Токио.
Последние рукопожатия, поцелуи, дружеские улыбки — самолет поднимается в черное звездное небо. Исчезают голубые огни Японии. Под нами Тихий океан».
Что произошло за эти тринадцать лет?
Яко Ясуи, дочь известного профессора-юриста, много сил отдавшего борьбе за мир, сейчас отлично говорит на русском языке. Она закончила МГУ. В Москве мы не раз виделись с ней. В Москве же она и вышла замуж за молодого итальянца, также учившегося в МГУ.
Тринадцать лет назад я летал в Японию на самолете скандинавской компании «САС». Но для этого надо было прилететь в Стокгольм, и только оттуда, с посадками в Риме, Каире, Карачи, Гонконге, Маниле, добраться до Токио.
Сейчас мы летели в прекрасном самолете ИЛ-62 беспосадочным маршрутом Москва — Токио и с удовольствием смотрели, как советские стюардессы вместе с японскими синхронно работали на борту самолета, обменивались дружескими улыбками. Честно говоря, нашим воспитанным на интернационализме сердцам это было приятно. Приятна была и забота о пассажирах, желание сделать длительный полет наименее утомительным. Ибо при всей рациональной целесообразности воздушного транспорта — десять летных часов штука утомительная.
Мы летели навстречу утру. Рассвет нарастал неправдоподобно быстро. В четыре часа по московскому времени мы пролетали Хабаровск. В самолете было ослепительно светло.
Стюардессы разносили горячие влажные салфетки. Это очень удачная придумка — протрешь лицо, и ты проснулся. В шесть часов утра по московскому времени мы увидели очертания Японии. Черная земля. Бурый океан.
Через несколько минут японская стюардесса Нита у открытой двери самолета, прощаясь с нами, прошептала по-русски:
— Счастливого пути!
В Токио было двенадцать часов пятнадцать минут.
Мы были не первыми советскими писателями, кому пришло приглашение из Манилы. Накануне нашего отлета ко мне заехал Евгений Долматовский и привез сумку всяческих московских сувениров.
— Пожалуйста, передай все это по адресам в Маниле, — сказал он. — Там очень хорошие люди.
Долматовский был первым советским поэтом, не просто побывавшим на Филиппинах, но и еще увенчанным лавровым венком за перевод стихов пламенного филиппинского поэта, борца за национальное освобождение Хосе Рисаля, расстрелянного испанцами, пытавшимися удержать Филиппины в колониальном рабстве.
Мы прилетели в Токио в воскресенье. Волей-неволей нам приходилось ждать понедельника. На утренний самолет во вторник у нас были заказаны места.
В понедельник утром наши товарищи отправились в Филиппинское посольство. Вернулись разочарованные. Посол очень радушно встретил наших товарищей, но… ему ничего не было известно. Из Манилы никаких сигналов не поступало. Во вторник мы решили повидаться с филиппинским послом. Позвонили. Секретарь ответила, что, к сожалению, посол сегодня занят и сможет увидеться с нами только на другой день. Но это был уже третий день работы конгресса. Что нам остается? Пока мы размышляли об этом, в номере раздался телефонный звонок. «Если сумеете приехать немедленно, посол готов вас принять. После двенадцати он будет занят», — сказала секретарь посла. Пока мы колесили по узким токийским переулкам, минутная стрелка неумолимо приближалась к двенадцати. Когда мы поднимались по широкой деревянной лестнице старого дипломатического особняка, на самой верхушке лестницы мы встретили с портфелем в руке посла Хосе Лауреля.
— О, это вы?! — сказал он. — Ну, что ж… Прошу. — Посол пригласил нас к себе в кабинет. Вместе с ним в кабинет вошли еще три сотрудника посольства.
— Господин посол, конференция в Маниле уже идет, а мы, вместо того чтобы читать свои стихи с коллегами по профессии в Маниле, читаем их друг другу в Токио, — сказали мы Хосе Лаурелю.
— Люди вырабатывают законы, — ответил Лаурель, — а потом законы управляют людьми. И люди обязаны их выполнять. Надеюсь, в будущем мы достигнем большего взаимопонимания. Я еще раз позвоню сегодня в Манилу. Убежден, что все будет в порядке. Токио очень интересный город, почему бы вам не познакомиться с ним за эти часы ожидания.
Мы поблагодарили посла и его коллег. Они были и в самом деле радушны.
На всякий случай мы еще раз перезаказали билеты на самолет — на этот раз уже для верности на филиппинскую компанию. Чем черт не шутит? А вдруг к утру будут визы?
«Что это за народ, который не спит в кроватях, но ездит в самых быстроходных поездах, не сидит на стульях, но строит самые большие суда; почти не имеет дорог, но запускает ракеты; потеет и мерзнет в ритме десятилетий, но каждый день работает в высотных домах с климатическими установками; выглядит столь несуразно, но производит самые маленькие в мире радиоприемники, строит гигантские города, но не дает названия улицам, издает самые крупные по тиражу газеты, но умалчивает о важном; разбит на группы и классы, но считается народом с ярко выраженным национальным сознанием; сам такой маленький, но выращивает самых толстых, жирных и рослых в мире мужчин для борьбы «сумо».
Слово это принадлежит западногерманскому специалисту по Японии Гансу Вильгельму Ванедольфу. Приведем еще одну цитату:
«Торговая улица в Токио — Гиндза — роскошней Пятой авеню в Нью-Йорке. Но, несмотря на цветное телевидение, новые автострады, миллион автомобилей в год и поезда, несущиеся со скоростью сто пятьдесят пять миль в час, уровень жизни широких масс остается низким. Он не низкий для Азии, но все же поразительно низкий для страны, валовой национальный продукт которой почти равняется валовому национальному продукту всех других стран Азии, вместе взятых. Гиндза ослепительна, но Токио все еще переполнен маленькими холодными деревянными домишками. Движение автомобильного транспорта потрясающе, но в городе стоит запах нечистот. Короче говоря, Япония — это общество изобилия, во главе которого стоят бизнесмены, приносящие все в жертву частной инициативе и ставящие заботу о благосостоянии почти на последнее место…»
Я не собираюсь ни опровергать, ни соглашаться с тем, что сказано в этих строках. Несколько дней, которые мы вынужденно провели в Токио, только добавили к моим старым впечатлениям, более полным и широким, отчасти зрительные впечатления, отчасти впечатления от нескольких бесед и встреч.
Каждый город, каждая столица интересны по-своему. Но многие европейские столицы в воскресные летние дни очень схожи пустынностью улиц. Токио совсем иной. В первое же воскресенье мы убедились в этом. Нам надо было срочно сделать фотокарточки для филиппинских виз. Мы подъехали к одному из работавших универмагов. Через мгновенье лифт выбросил нас на крышу универмага. Здесь, в тени, приютился «холодный фотосапожник». В стороне от него кричало, пело, кувыркалось, взметалось на качелях несметное количество детей. Родители оставляли их здесь, пока сами бродили по универмагу.
Через пять минут фотоавтомат выплюнул на блюдечко наши изображения, на которых мы спокойно могли конкурировать с кайенскими каторжниками-уголовниками. Но дело было сделано, и мы отправились к стоянке машин.
…Район знаменитой Гиндзы особенно шумен вечерами. Но и днем он кипит. Толпы людей бредут по тротуарам. Как вкопанные останавливаются у светофоров. Шоферы развивают на улицах Токио бешеную скорость. Малейшая оплошность чревата для пешехода смертью или тяжелым увечьем. Не только люди терпеливо ожидают зеленого света, но и собаки. Они также стоят, не шелохнувшись, на переходах.
На улицах Токио много молодежи. Население Японии растет. Очень много на улицах молодых американцев с военной выправкой и короткой стрижкой. Они в гражданской одежде. В Токио они прилетают из Вьетнама и из других многочисленных американских баз, расположенных в этом районе мира. Прилетают развлечься. К некоторым из Соединенных Штатов прилетают жены. Но, как говорят здесь, только к некоторым.
На одном из углов Гиндзы в здание вмонтирован огромный аквариум компании «Сони». Вокруг транзистора, опущенного в воду, плавают маленькие акулы и электрические скаты. Десятки юношей и девушек часами смотрят на этих недоразвитых хищников.
Многие девушки подолгу стоят под мостом воздушной дороги. Сверху вниз тянутся белые полотнища с черными иероглифами. Здесь — предсказание судьбы. Девушки что-то про себя шепчут. Переходят от полотнища к полотнищу. Ищут судьбу попривлекательней. Рядом с ними юноша продает на тротуаре щенков. Еще дальше — кроликов. Еще дальше — обезьянок. У каждого своя судьба.
В один из вечеров мы встретились с издателем нескольких журналов господином Токунага. Он популяризирует нашу живопись. Много раз бывал в Советском Союзе, весьма прилично говорит по-русски.
Он с удовольствием перелистывал прекрасно изданные альбомы репродукций Третьяковской галереи.
— Великая русская живопись очень ценится в Японии. Эти три больших альбома мы выпустили каждый тиражом по пятьсот тысяч. Они были раскуплены. Конечно, наша фирма не плохо заработала. Но это, как у вас говорят, ко взаимному удовольствию. У нас красивая и большая страна. Тоже много молодежи. У нас хорошие юноши и девушки. Но у них нет уверенности в будущем. Они могут закончить высшее учебное заведение, но это еще ничего не значит. У нас капитализм… Я сам в какой-то степени представляю его. Хотя я служащий, получающий жалованье. Я знаю, что это такое. Для капитализма не всякий годится. Нужны руки, нужно умение работать. Но с каждым годом этих рук все больше. И с каждым годом все большая рационализация. Огромная конкуренция на международных рынках. Вечная проблема сбыта продукции. Мы сами называем свою страну «экономическим животным», которое покупает, перерабатывает и выбрасывает… Можно не удивляться тому, что в сознание людей все больше проникает дух национализма и милитаризма. Какое-то время, под гнетом нашего поражения, все это где-то таилось, сейчас в связи с нашими экономическими успехами возникает все чаще. Хиросима забывается. — Токунага посмотрел на часы. — Поедемте, посмотрим Токио, — предложил он.
Мы побывали в двух ресторанах, набитых до предела, душных, прокуренных, с «программой», которую было как-то неудобно смотреть. Токунага с удивлением спросил:
— Не нравится? Странные вы люди…
— Наверно, странные…
— Хорошо, мы найдем вполне приличный ресторан.
Так мы оказались еще в одном, где, едва уселись за столиком, оркестр заиграл «Эй, ухнем», а затем «Подмосковные вечера».
Здесь действительно было как-то обычно. Рядом с нами сидели обычные гейши в обычных кимоно, некоторые из них были в европейских платьях. Они смотрели за тем, чтобы на столе был порядок. Обязанность гейш — ухаживать за посетителями так, чтобы они чувствовали себя спокойно: петь им песни, танцевать, и не больше. Невольно вспоминались всяческие домыслы, какие возникали иногда в беседах, когда произносилось слово «гейша».
Токунага, улыбаясь, смотрел на нас.
— Здесь вам нравится?
— Нравится.
В одиннадцать часов двадцать минут зазвучал предупредительный звонок. Пора было покидать ресторан.
Если в здании было сравнительно прохладно, то на улице стояла духота. Какие-то люди появлялись и хрипло предлагали «провести ночь более интересно». Кто-то тащил подвыпивших девушек. Одна из них, тоненькая, как тростиночка, смотрела безумными глазами и плакала. Ей было плохо. Но никто не обращал на нее внимания. Толпа двигалась по тротуарам и по мостовой. Откуда-то вынырнул продавец обезьянок. Они испуганно прижимались к его груди. Ревели клаксоны автомашин, тщетно пытавшихся выбраться из толпы. Так же тщетно Токунага пытался уговорить шоферов такси довезти нас до отеля. Потом он махнул рукой и повел нас куда-то вперед. Постепенно мы выбрались на более спокойную улицу. Мимо проезжали такси. Токунага поднимал руку. «Занято», «Кончил работу», — отвечали шоферы.
— Не люблю я Гиндзу. Наши патриоты хвастаются ею, что она больше нью-йоркского Бродвея. Может быть, и больше, но от этого себя чувствуешь не лучше. Даже не знаю, как вас доставить к отелю…
Накрапывал неправдоподобно мелкий дождь, даже не дождь, а какое-то месиво из влаги и бензиновых паров. Но как раз в этот момент усилия нашего нового знакомого увенчались успехом. Возле нас остановилось такси, и Токунага с облегчением сказал:
— Он вас довезет.
— А вы?
— А я доберусь.
Эти несколько дней, что мы прожили в Токио, оказались заполненными до отказа. Мы снова осмотрели город. Много новых домов, новых дорог и вместе с тем какая-то лихорадочная горячность, суета, нескрываемая теснота и зловоние кварталов «для всех». Несколько фильмов, просмотренных за эти дни, подтвердили, что развращенность и порнография достигают огромного количества. В Токио демонстрируется много американских картин, мало отличающихся от низкопробной массовой продукции японской кинопромышленности. Один из друзей сказал нам:
— Американцы все больше демонстрируют в Японии фильмы, в которых всячески доказывают, что победу над немецким фашизмом в последней войне одержали американцы в одиночку… Не только о решающей роли Советской Армии в победе над гитлеризмом, но даже и своих английских союзников они не упоминают. И это не случайно… Такие фильмы рассчитаны на устрашение молодого поколения Японии, все больше протестующего против оккупации Японии американцами. Россию, если и показывают, то в самом невыгодном свете. Вот сейчас демонстрируется фильм… «Цусимский бой». Те, кто родился после сорок пятого года, Хиросиму и Нагасаки знают понаслышке. Американцев же здесь видят немало. Всяких. И тех, кто появляется из Вьетнама… Это тоже своего рода устрашение… Так пытаются воздействовать на сознание молодежи… И не всегда безуспешно.
Наши друзья показали нам еще один район города и еще одно кафе. Район этот более демократический, чем Гиндза.
Действительно, здесь как бы было все поспокойней. Но молодежь заполняла тротуары улиц сплошняком. Бары. Магазины. Музыка, рвущаяся из ресторанов. Кое-где с фонариком в руке стояли у стены хироманты. Девушка протягивает ладонь и слушает. Хиромант, наклонившись над ладонью, что-то шепчет.
По узкой лестнице мы поднялись на второй этаж в кафе «Огонек». Здесь хозяевами являются ребята из «Поющих голосов Японии». За длинными столами сидели группами юноши и девушки. Они все были просто одеты. На столах стояли чайники, кофейники, кружки пива.
На стене висел большой плакат: «Мы не боимся времени — мы будем жить в мире». Один из столов был более свободен. Мы попросили разрешения присесть рядом с высоким парнем и миловидной девушкой.
— Пожалуйста, — сказал юноша. И тут же спросил: — Вы из Москвы?
И в это время на эстраду вышли лохматые молодые люди в пестрых майках. Полный лысый человек в красной рубашке пристроился к барабану. Зазвучала песня на слова старого японского поэта Тосаи — «Расставание».
Подпевал весь зал. Пели дружно и увлеченно. Воспользовавшись перерывом, мы познакомились с нашими соседями.
— Сумиэ Нихонмацу, — сказала девушка.
— Есикари Инэнано, — с готовностью промолвил юноша.
На наши вопросы отвечал юноша.
— Мы работаем в одном универмаге. Оба продавцы. У нас большое желание пожениться, но пока нет квартиры. Это очень большая проблема для нас. — Говоря, Есикари поглядывал на свою подругу, словно ища подтверждения в ее глазах. Девушка согласно кивала головой.
В зале снова зазвучала песня на очень знакомый мотив. Юноша придвинул нам лежащий на столе буклет, где были напечатаны на японском языке тексты исполняемых песен. Песню подхватили собравшиеся в кафе молодые люди. Да, песня оказалась знакомой. На этот раз пели песню Михаила Исаковского «Огонек». Наши соседи лукаво поглядывали на нас, — мол, видите, как знают у нас ваши песни.
Потом зазвучала американская песня «Над Вашингтонской площадью опускается ночь»… Время шло быстро. Пора было возвращаться в отель. В это время зазвучал уже совсем знакомый мотив. В кафе запели «Подмосковные вечера».
Было как-то необычно тихо и даже прохладно для Токио. Тускло горели фонари.
В половине девятого утра к нам позвонили из филиппинского посольства и сказали, что разрешение на визы из Манилы получено.
С чувством некоторого волнения поднялись мы по трапу и нырнули в самолет филиппинской компании, услугами которой мы пользовались впервые в жизни. Что же нас ожидало в Маниле? Мы могли только гадать. Первой мыслью была одна, достаточно примитивная, но достаточно важная в этот первый вечер: встретят ли нас в аэропорту устроители Всемирного конгресса поэтов? Больше нас встречать было некому.
Самолет был почти пуст. За высокими спинками кресел терялись и те немногие пассажиры, рядом с которыми нам предстояло проделать путь от Токио до Манилы.
Тоненькая стюардесса принесла газеты. Это были манильские издания. На первой полосе одной из газет была напечатана большая фотография распростертого на земле мужчины. В тексте было сказано, что это губернатор одной из провинций, тяжело раненный неизвестными бандитами! Газета высказывала предположение, что губернатор все же будет жить. Еще перед отъездом в Японию нас предупреждали, чтобы мы были осторожнее: «Там все может случиться. На Филиппинах много американцев. Их не любят… Не дай бог, вас примут за них… И вообще, будьте осторожней». Отложив газету, я невольно вспомнил, что уже дважды бывал в аэропорту Манилы и дважды общался с филиппинцами. Оба раза я пролетал Манилу один. И первая и вторая встречи оставили у меня добрые воспоминания о Маниле…
Было уже совсем темно, когда мы почувствовали, что самолет начал снижаться. Темное небо и темный океан сменились голубыми огнями под крыльями самолета.
Нас встречали. Встречали в том самом месте, где и положено встречать обыкновенных пассажиров. Две маленькие женщины, поискав нас глазами в небольшой группе, проходившей паспортные формальности, подошли к нам и спросили:
— Русские?
— Да, советская делегация, — ответили мы. Тогда они надели нам на шею, как положено в этой части света, пряно пахнущие связки цветов и представились:
— Кончита.
— Кармен.
Здесь же оказался и фотокорреспондент из газеты «Манила таймс». Он позвал стоящего в стороне таможенного чиновника и попросил сфотографироваться вместе с гостями. Чиновник улыбнулся и придвинулся к нам.
Маленький автобус помчался вдоль берега залива. Кармен сказала, что на нее и Кончиту возложены председателем и организатором конференции, доктором Амаду Юзоном, заботы о делегации советских писателей. Кармен говорила низким мужским голосом. Тут же в автобусе она сообщила о том, что нас очень ждали, что все в порядке, на конференции читают стихи и произносят речи, что, собственно, и должно быть тогда, когда собираются поэты.
Автобус подкатил к широкому подъезду отеля «Манила».
— Сегодня в театре концерт для участников конгресса, будет играть Гилопес Кабайо, — сказала Кармен. — Вы не устали? Было бы очень желательно, чтобы вы посетили этот концерт. Через тридцать минут мы ждем вас внизу, — тоном, не допускающим возражений, проговорила Кармен.
Мы поняли, что попали в надежные руки и находимся под властью этой маленькой, уже не молодой женщины с глуховатым мужским голосом.
И действительно, ровно через полчаса мы оказались в большом современном здании театра, изумительно красиво отделанного деревом.
На нас смотрели с удивлением и любопытством. С нами знакомились, некоторые с нескрываемым доброжелательством, некоторые с легкой настороженностью.
Амаду Юзон сердечно протянул нам руки и сказал:
— Рад, очень рад… Но, знаете, это было нелегко… Если бы мы знали, что вы откликнетесь раньше на наше предложение, наверное, все было бы много легче. Но ничего, главное, что вы здесь, в Маниле.
…На сцену вместе с пианисткой вышел человек со скрипкой, поклонился и объявил, что исполнит «Аве-Мария» Шуберта. Честно говоря, я меньше всего рассчитывал, что игра незнакомого артиста увлечет меня. Но первые звуки скрипки сразу втянули в мелодию. Что-то было такое, присущее только этому человеку, одиноко стоящему перед почти пустым залом. И как-то сразу прошла усталость, и сердце покинуло напряжение неизвестности. Как будто и не было напряженных дней в Токио. Не было длинной дороги, духоты, какой встречала нас Манила…
Затем Гилопес Кабайо сыграл две филиппинские народные мелодии: «Бой петухов» и «Этик-этик» — танец гусей. И это было как-то ново и необычно. В роскошном концертном зале звучали народные мелодии.
Но вот затем уже и произошло то, что совершенно в эти же самые первые часы как-то по-иному заставило взглянуть и на тех, кто нас окружал, а главное, на самого Гилопеса Кабайо. В первый момент мне показалось, что я ослышался. Вальс Глиера? Не может быть!
Но оказалось, что могло быть. В зал полились тревожные, томительные, захватывающие звуки вальса из «Красного мака». Все было то же — и мелодия, и порывистость этой мелодии, но все звучало здесь, в этот первый вечер на Филиппинах, как-то необычно. Сколько раз мы слушали этот вальс в Москве и в сольном исполнении, и в ансамбле юных скрипачей с пионерскими галстуками на сцене Большого театра… Но здесь было все по-другому, все приобретало особое значение. Значит, за тысячи тысяч километров долетел знаменитый вальс русского композитора сюда, на Филиппины? Уже давно нет и самого создателя этого очаровательного произведения, а музыка его живет и, как ветер, бродит по свету.
Уже после концерта, за кулисами театра, пожимая сильную руку Гилопеса Кабайо, мы выражали ему признательность за его удивительный артистизм.
Гилопес Кабайо улыбался. Он был похож на юношу, хотя ему было уже сорок лет.
— Я очень люблю русскую музыку. Я прошу вас быть моими гостями, — сказал он, прощаясь с нами.
Это было неожиданно хорошее начало в первый вечер, когда мы оказались под звездами Манилы.
— Завтра утром мы ожидаем вас на конгрессе, — сказал Амаду Юзон.
— А где проходит конгресс?
— В той самой гостинице, где вы остановились, — сказал Юзон.
Что же, и это было тоже не так-то плохо.
Ночью где-то недалеко глухо ворочался океан, тоскливо гудели океанские пароходы. В номерах был кондиционированный воздух и прочно закрытое от солнца жалюзи, так что, пока ты находился в номере, создавалось впечатление, что за окнами серенькая дождливая, да еще к тому же и прохладная погода. Но стоило выйти в коридор, сразу понимал, что твой номер — оазис. Уже коридор был словно предбанник. Внизу в вестибюле отеля сновали десятки людей. На улице парило. Недавно прошел дождь. Ярко-зеленые пальмы перед подъездом еще держали на широких листьях крупные, с горошину, капли дождя. От земли поднимался легкий пар.
Кармен деловито встретила нас и сказала:
— Я провожу вас в Зимний сад, конгресс идет там.
Мы направились в Зимний сад и снова попали в райски прохладную температуру. Тут можно было слушать речи и стихи.
Нас встретил озабоченный доктор Юзон.
— Сегодня первым выступает вице-президент республики, господин Юзис. Вот ваши места. — Он указал на места за широким столом.
— Я представлю вас участникам конгресса.
Не очень уверенно произнеся наши, не совпадающие в произношении фамилии, он назвал поименно весь состав делегации.
Мы уже знали, что на конгрессе больше всего поэтов из Соединенных Штатов Америки, причем для вящей торжественности каждый из участников представлял свой штат. Были делегаты из Австралии, Новой Зеландии, Малайзии, Сингапура, Гонконга и других стран тихоокеанского района. Я смотрел по сторонам и увидел знакомого пожилого человека. Это был поэт-коммунист из Австралии Гууд. Мы встречались с ним в 1960 году в Аделаиде на фестивале литературы, а затем виделись, когда он был с женой в Москве.
Больше знакомых я не обнаружил. Выступал вице-президент республики Юзис.
— Я рад приветствовать представителей всех стран, которые приехали на этот конгресс. Когда я был молод, я писал стихи и даже участвовал в олимпиаде молодых поэтов. Воспоминания эти очень живы. Мы все знаем, какое действенное оружие — поэзия. Я хочу вспомнить юность и прочту стихи, несколько строф из поэмы «Дорога в горы». — Юзис начал читать стихи. Затем он продолжал свою речь прозой. — Хотя мы и бедны, но мы гордые люди. Поэзия всегда насыщена любовью. Но разве можно писать о любви, если испытывать и не выражать свою любовь к свободе? В укреплении нашей слабо развитой страны многое может сделать поэзия. У нас был такой человек — поэт Хосе Рисаль, который поднимал народ своими стихами к борьбе. Поэты являются моральными ценностями нации. Поэзия обязана выражать реальную жизнь. Настоящий поэт всегда является революционером. Он может своей поэзией усилить чувство национального стремления к демократии. Нации все более связаны друг с другом. Но мы не всегда бываем свободны в проявлении своих дружеских стремлений. Коррупция, которая нас окружает, связывает наши руки. Человечество ожидает, что правительства будут служить своим народам. Человечество ожидает лучшей жизни…
Мы внимательно прислушивались к тому, что говорил вице-президент Филиппин. Искренняя ли была его речь? Сочетаются ли слова оратора с действительным положением филиппинцев? Мы еще не видели Филиппин, еще не встречались с филиппинцами… Все было для нас впереди.
На трибуну поднялась пожилая женщина с симпатичным открытым лицом. Это была Милдред Бридлав из штата Невада. В прошлом учительница.
— Воробей не виноват в том, что бог одарил соловья талантом, поэтому особенно важно, как соловей распоряжается своим талантом, — сказала она. — Многие народы только сейчас приобщаются к культуре. Прозу читают и изучают, а стихи, кроме этого, еще и запоминают. Если поэзия пропагандирует уродство, то явления этого уродства отпечатываются в сознании тех, кто запоминает такую поэзию. Если поэт пропагандирует чистоту, то эта чистота сопровождает человека всю его жизнь. К сожалению, у нас в США создается искусство, непонятное людям. Хороший вкус стал вырождающимся понятием. Но мы должны помнить, что моды приходят и уходят, а то, что рождено человечеством в веках, как совершенство, — остается. Даже самая модная мода уходит. Лет тридцать назад в Нью-Йорке ребенок привязал к коляске игрушку. И потом все дети стали привязывать игрушки. Американцы сейчас предельно пользуются всем — выпивкой, курением, наркотиками, короткими юбками. Мода это или нет? И да и нет. Некоторым не хочется следовать всему этому, но это мода, и ей следуют… Мода, конечно, умрет, но тем временем школы, университеты, колледжи всячески культивируют всяческую «свободу выражения». Постепенно стала исчезать подлинная поэзия. Поэзия стала заменяться «свободой выражения». Детям стали подносить поэзию низкого пошиба. К чести американцев скажу, что в массе своей они не принимают такую поэзию. Возмущение приняло самый широкий масштаб. Сейчас в Соединенных Штатах обыкновенный человек при слове «поэзия» вздрагивает. С тысяча девятьсот сорок девятого года я стала заниматься поэзией. Я много исследовала и пришла в ужас, когда изучила интерес американцев к поэзии. Я поставила для себя задачу возродить любовь американцев к настоящей поэзии. Я нашла единомышленников. Они оказались не только в штате Невада. Мы задавали себе вопрос: что случилось с американской молодежью? Мы говорили тем, кто развращает ее: «Что посеете — то и пожнете». Мы старались дать детям все — образование, знание культуры… Но именно в школах, под влиянием общества, все было уничтожено. Сегодня в США тысячи и тысячи детей безвозвратно потеряны… Так называемая «свобода выражения» привела этих детей к моральной, а часто и к физической гибели. У нас сердце обливается кровью, когда мы видим маленьких детей. Неужели же их ожидает то же самое? Мы живем в стране, люди которой находятся по разную сторону баррикад. Хочется крикнуть: хватит! Довольно! Мы должны переделать Америку. Но пока мы еще работаем поверху. Нас плохо слушают. На наши призывы не обращают внимания. Мы бы хотели создать в Соединенных Штатах общество братства людей и мира. Я должна сказать, что хотя нас и немного, мы делаем для мира больше, чем десятки американских политиков. Здоровая атмосфера на земле для нас значительно дороже, чем высадка людей на Луну. Настоящая поэзия может создать новый мир — мир мира и братства людей. Мы не должны дать возможность погибнуть нашим нациям. Поэзия, взаимные посещения, общение друг с другом могут дать очень многое. Наши культуры от ознакомления с настоящей культурой и поэзией могут быть обогащены. Но только должна быть настоящая поэзия, а не ее суррогаты. Если же мы подпишемся под уродством, злом, беспросветностью — мы подписываемся под гибелью мира.
Это, пожалуй, была самая яркая, эмоциональная речь на конгрессе. Несколько других земляков Бридлав, выступая, говорили о красотах поэзии, о том, что поэзия равна божественному, неземному. Некоторые из них прибыли на конгресс явно для экзотического времяпровождения. Они все очень вежливо и предупредительно держались по отношению к нашей делегации, но с сожалением поглядывали в нашу сторону, когда филиппинские поэты окружали нас.
Вечером ко мне подошел Амаду Юзон:
— В первый день вы познакомились с составом участников и направлением конгресса. Я надеюсь, вы одобряете это направление?
— Мы рады познакомиться с филиппинскими писателями.
— Должен сказать, что и филиппинские литераторы очень, очень рады, что советские поэты снова появились в Маниле, сразу три русских поэта…
— Русский один, — сказал я. — Абашидзе — грузинский поэт, Бабаджан — узбекский.
— Да, это прекрасно, — понимающе качая головой, сказал отягощенный заботами доктор Юзон. — Завтра утром мы будем просить вас выступить от имени советской делегации.
— Я должен один выступить? — спросил я Юзона.
— Да, конечно… Я думаю, этого будет достаточно.
— Нет, дорогой Юзон, этого не будет достаточно… Мы здесь представляем три литературы из почти что восьмидесяти литератур, издающих свои произведения в Советском Союзе на родных языках. В какой-то степени на этом конгрессе мы их всех представляем. Я прошу вас, дорогой Юзон, дать возможность выступить всем троим. Выступления будут переведены на английский язык, а стихи мы прочитаем каждый на родном языке.
— О! Это будет превосходно! — обрадовался Юзон. — Такого у нас еще не было!
На другой день конгресс слушал наши выступления.
Я сидел в зале и наблюдал, с какой заинтересованностью филиппинские, да и другие литераторы слушали выступления Григола Абашидзе и Рамза Бабаджана, рассказывающих о росте грузинской и узбекской литератур. Как хорошо звучали в этой, далекой от нашей земли, Маниле короткие афористичные стихи Рамза Бабаджана, берущие начало от четверостиший Навои, и как сдержанно и мужественно читал стихи о родной Грузии Григол Абашидзе. Когда закончилось заседание, филиппинцы, малайзийцы, сингапурцы окружили нашу делегацию, горячо пожимая нам руки. Но, кажется, больше всех был доволен сам Амаду Юзон. Вручая нам памятные медали, он говорил:
— Спасибо вам… Вы украсили наш конгресс. Наглядно показали, что такое Советский Союз… Нас ожидает на обед в городе Кесон-Сити в ресторане президент четвергового клуба Капуодес. Не будем задерживаться.
Кесон-Сити — фактически продолжение города Манилы, деловая столица страны. Четверговый клуб — место встреч бизнесменов, богатых людей, где они раз в неделю по четвергам встречаются для отдыха и обмена мнений. На этот раз деловые люди оказывали гостеприимство поэтам. Для нас, не скрою, это было любопытно. Капуодес, массивный мужчина с грубым загорелым лицом, открывая обед, провозгласил:
— Все мое семейство любит поэзию. Я когда-то писал стихи. Очень много читал Данте. Он оказал на меня большое влияние. Когда у меня родился сын, я назвал его Данте. Когда у меня родилась дочь, мы с женой дали ей имя Беатриче… Потом я читал Шекспира и готовил одно имя, если бы родился мальчик, из произведений Шекспира. Но мальчик не родился, а появилась дочь, мы с женой дали ей имя Розалинда. Вот перед вами все мое семейство: жена, Данте, Беатриче и Розалинда. — В этот момент все семейство поднялось как свидетельство неистребимой любви президента четвергового клуба к литературе эпохи Возрождения.
Все аплодировали. Президент был доволен. Его страсть к литературе была оценена по заслугам.
После обеда ко мне подошел австралийский поэт Гууд.
— Все никак не удается поговорить с вами, — сказал он. — Знаете, каким негодяем оказался Френк Харди?
— Знаю.
— Сейчас он печатается в реакционном листке. Видимо, за предательство ему хорошо заплатили. У него оказались слишком слабые ноги, голова не выдержала.
После Гууда возле нас оказался молодой филиппинец.
— Я прошу вас помочь поступить в университет Патриса Лумумбы в Москве.
— А вы что-либо слышали о нем?
— О, конечно! Хотя и с опозданием, но и сюда доходят вести о Советском Союзе. Вот только не имеем возможности получить советскую литературу, не поступает она к нам.
В тот же день мы были приглашены на встречу со студентами и преподавателями университета города Манилы.
Было послеобеденное время. Духота и влажность перехватывали дыхание. Мы подъехали к университету, большому, продуваемому со всех сторон зданию. Вдоль стен коридоров были развешаны картины филиппинских художников.
— Это картины из коллекции моего мужа, — сказала молодая женщина, провожая нас в зал. — Мы с мужем патронируем этот университет. Мой муж богатый человек. В этом университете бесплатное обучение. Молодежь должна знать музыку и искусство, иначе она будет грубой.
Зал был полон. Черноглазые веселые юноши и девушки тепло встретили нас. Рядом со мной оказалась молодая женщина по имени Валентай.
— С огромным интересом я смотрела выступление группы Московского Большого театра в Маниле. А потом еще видовой фильм о Советском Союзе. К сожалению, это все, что мы могли здесь увидеть. Я была туристкой в Чикаго. Но очень хочу поехать в Советский Союз. У вас был наш сенатор Агинья. Он печатал статьи о Советском Союзе, в которых подробно говорил о государственном устройстве вашей страны. Мне это устройство понравилось. Я работаю здесь, в университете, преподавателем.
Беседа эта проходила, пока на сцене выступали студенты, исполнявшие филиппинские песни. Потом нас пригласили на сцену. С большой речью выступил ректор университета, который в числе прочего сообщил, что этот университет плату за обучение студентов не берет. «Все, кто посещает университет, удивляются: «Как так? В капиталистическом обществе и вдруг бесплатный университет?»
Когда закончились речи, к нам снова подошла женщина, встречавшая нас.
— Как хорошо, что вы приехали. Это воскресенье наши студенты запомнят надолго. Они бедные люди. Мы их подкармливаем периодически, а то от голода они падают в обморок.
Несмотря на то что лопасти мощных фенов, вертящихся под потолком, казалось, должны были словно лопатами разгребать жару, в помещении было нестерпимо душно. Мы спустились вниз. Машин еще не было. К нам подошел молодой человек.
— Я преподаватель этого университета, — сказал он тихо. — Было очень приятно видеть, как русские душевно обращаются с филиппинцами. Честно говоря, мы здесь совсем этого себе не представляли. Оказывается, это можно. Нас несколько десятилетий воспитывали американцы. В газетах, в литературе… В университетах… Да и в этом, где вы только что были… Кино, телевидение… Попробуйте всему сопротивляться? Конечно, многие из нас заражены всяческими предубеждениями. Но теперь мы начинаем видеть и понимать. И главное, мы понимаем, что русские и филиппинцы никогда не стреляли друг в друга… — Мой собеседник посмотрел на студентов, что с любопытством слушали нашу беседу и, словно бы решившись, но совсем уже тихо, сказал: — Я лично стою за коммунизм, но за настоящий… В общем, за ваш, — пояснил он и уже громко продолжал: — Но вот война… Нас всех беспокоит угроза войны. Каждая война далеко отбрасывает человечество назад.
В это время подошли машины, и нам пришлось прервать разговор.
— Посмотрите внимательно Филиппины. Послушайте филиппинцев, — сказал преподаватель. — У вас здесь много друзей.
Мы прожили в Маниле всего два дня, а уже казалось, что находимся здесь давно, настолько плотным оказался наш календарь.
На третий день Кармен сказала нам:
— Сегодня будет знакомство с городом. Все участники конгресса поедут автобусом. У вас будет остроумный гид. Вообще он пишет, но, поскольку его не печатают, он избрал себе профессию гида.
Только в автобусе мы оценили характеристику, которую дала Кармен неизвестному нам гиду.
Первая остановка была в мемориальном музее Хосе Рисаля. В старом здании, где на стенах были развешаны картины, показывающие отдельные эпизоды жизни Хосе Рисаля, было тихо и малолюдно. Особенно впечатляла картина, изображающая Хосе Рисаля ночью, накануне казни, когда он писал последние свои стихи. Под стеклом лежали книги Хосе Рисаля, изданные на Филиппинах и в различных странах. Здесь же находились его книги, выпущенные в Москве.
Вокруг здания аккуратно посаженные цветы. Зеленые посадки. Много школьников, пришедших сюда почтить память Хосе Рисаля. Внизу, под обрывом, раскинулась широкая река, по которой медленно плыли баржи и грузовые пароходы. Вдали, словно изнанка города, серые дома. На берегу жалкие ободранные лачуги.
Автобус тронулся. Как-то сразу мы попали в торговые ряды. Это был обыкновенный базар, где продавали дешевые материи, фрукты, посуду, утиные яйца, овощи, сверкающие под солнцем жестяные изделия, всякий железный лом… Навстречу мчались ярко раскрашенные джипы. Здесь они используются как один из видов дешевого транспорта. Остались джипы после войны и привились, как маленькие — на восемь — десять человек — автобусы. На каждом из них, словно на лодках, начертаны женские имена.
Возле одного из светофоров автобус остановился. Справа высилось большое серое здание, окна у которого были выбиты. Послышался голос гида:
— Это еще один университет, студенты которого почему-то во время очередной демонстрации определили свое отношение к администрации университета тем, что решили выбить все стекла. Должен сказать, что студенты Манилы очень темпераментные люди. Среди них много мусульман. Вчера они почему-то сожгли автомашину посла Израиля. Если верить газетам, они сделали это в знак протеста против поджога мечети в Иерусалиме. Если верить газетам, в Париже почему-то была такая же демонстрация студентов-мусульман, только там им почему-то не попалась автомашина израильского посла.
Автобус отправился дальше. Зазвучал голос сидящего впереди с микрофоном гида.
— Прошу обратить внимание. Справа от нас ресторан, в котором мы не бываем. Вам известно, что в Тихом океане имеется много больших акул. Есть и их разновидность — тигровые акулы. В этом ресторане приготовляется блюдо из печени молоденьких акул. Обычно акулы с удовольствием пожирают людей. В этом ресторане все делается наоборот: вместо того чтобы акулы пожирали людей, люди пожирают акул.
Возле стоянки новых, блещущих лаком американских машин стояла толпа плохо одетых филиппинцев. Они стояли молча, разглядывая машины последних моделей.
— Как видите, у нас есть безработица, — снова зазвучал голос гида, — но нет пособий по безработице. Американские машины стоят дорого, филиппинцы стоят дешево. У нас дешево стоят филиппинцы и деревянные изделия. И того и другого у нас много. Испанцы спасли нас от невежества, а американцы спасают от самих нас.
Автобус приближался к окраине Манилы. Слева потянулись кварталы грязных лачуг из фанерных ящиков, обитых ржавой жестью. Это были самые откровенные трущобы.
— Новоселы нашего прекрасного города, — заговорил гид. — Как видите, они еще не успели как следует устроиться.
После небольшой паузы гид продолжил:
— А теперь мы покидаем район новоселов и отправляемся в район наших бедных миллионеров.
Автобус втянулся в улицу, где с двух сторон дороги расположились укрытые зеленью, окруженные клумбами и газонами виллы. За оградами голубели бассейны. Возле одной виллы гид дал знак шоферу, и тот придержал автобус.
— Здесь, в этом доме, построенном в китайском стиле, живет американец, женившийся на богатой филиппинке. Поскольку этот американец нажился на женщинах, он не мог от этого отвыкнуть и стал владельцем косметических предприятий.
На въезде в одну из улиц дорогу преградил шлагбаум, возле которого стоял полицейский. Гид наклонился к нему и что-то показал. Полицейский поднял шлагбаум. Гид прильнул к микрофону:
— Здесь живут тоже богатые люди. Здесь своя полиция, которая обходится хозяевам этих особняков в двадцать — двадцать пять тысяч долларов в год. Проезд через эти кварталы открыт только четыре часа в сутки. Если шофер не сможет объяснить полицейскому, зачем он сюда приехал, его вообще сюда не впустят.
В данном случае наш гид не шутил. Уже совсем недавно, читая статью «Филиппины: оппозиционное движение усиливается», опубликованную французским журналистом Бернаром Потье в журнале «Монд дипломатик»), я набрел на подтверждение того, что в прошлом году мы видели в Маниле своими глазами: «Необходимо признать, что существует немного стран, где так ясно видна пропасть между богатыми и бедными. Если движение вначале было направлено против нуворишей — тех, которые разбогатели во время последнего президентства и чьим роскошным виллам грозил поджог, — вскоре оно коснулось всех богатых людей, живущих в «деревнях» с калифорнийскими названиями в предместьях Манилы и тщательно охраняемых частными полициями».
…В короткие дни нашего пребывания на конгрессе мы познакомились со многими милыми, дружески к нам расположенными людьми. Каждый из них старался сделать все, чтобы мы смогли ближе познакомиться с жизнью филиппинцев. Такими были Леонидас Вальдес и его жена, молодая, красивая женщина с русским именем Мила, мать семерых детей.
Конгресс уже завершил работу. Для нас наступила пора максимального использования времени и дружеских связей, чтобы хотя немного, но познакомиться с жизнью Филиппин. Вот здесь-то на первый план и вышел Леонидас, взявший на себя на какое-то время миссию нашего гида. Одна из поездок была намечена к озеру Тагхал.
Обычно филиппинцы никуда не торопятся. Не один раз мы, принимая на веру назначенный час отъезда, минута в минуту спускались вниз из наших прохладных номеров и час и два ожидали, когда появятся наши провожатые, милые и сердечные ребята, но опаздывающие как бог на душу положит. Так было и в этом случае. Леонидас опаздывал. Появившись с Милой, он улыбнулся и сказал:
— Наши дети нам доставляют столько хлопот!
Ну, разве можно было на них сердиться?
Это был первый наш выезд за пределы Манилы.
Узкими проулками, мимо шумных и пестрых лавочек, мимо огромных предвыборных плакатов, рекламировавших кандидатов различных партий, мы выехали за пределы города, к побережью Тихого океана. Было часов десять утра. К берегу возвращались рыбачьи лодки. Был отлив, на песке лежали водоросли и ракушки. Рыбаки подтягивали на руках лодки. В корзинах сносили рыбу на берег. Делали все это спокойно и размеренно. На берегу стояли их жены, бегали черноглазые ребятишки. Вертелись собаки. Словом, здесь было все так же, как на других континентах и в других странах. И тем не менее было что-то другое, что заставляло нас всматриваться особенно пристально и запоминать все, что мы здесь видели. Нашим гидом оказался шофер по имени Кристобаль. Он работал в какой-то туристской компании и отлично совмещал работу у баранки с элементарными пояснениями, которые он давал каким-то странным людям, оказавшимся в его машине. Почти у самого берега мы увидели заржавленный остов подводной лодки. Она наполовину была в воде, а нос ее лежал на песке.
— Это японская лодка, — сказал Кристобаль и уже без всякого перехода, указав рукой в туманную голубую даль: — А там американская военная база.
Скоро океан ушел вправо. Машина помчалась среди рисовых полей, где по колено в воде вслед за буйволами шли крестьяне. Они готовили поле для посадки риса.
Пожалуй, впервые здесь я увидел, как растут ананасы. На земле, среди острых, как взрыв гранаты, кустов, они казались ручными бомбами.
Над ними, тихо покачиваясь под ветерком, стояли кокосовые пальмы. В придорожных канавах, заполненных водой, лежали буйволы. Они чувствовали себя спокойно, словно зная, что на Филиппинах существует закон, по которому буйволов до достижения ими двадцати лет нельзя забивать на пищу. Правда, к двадцати годам они уже становятся старыми. Тогда их откармливают каким-то злаком, буйволы словно омолаживаются, мясо, как говорят, становится приемлемым для еды, тогда их забивают.
Машины забирались все выше. Мы уже разрывали клочья тепловатого тумана, в котором путались солнечные лучи. Возле большого запущенного здания остановились и вышли из машины. У дороги стояли женщины с корзинами, в которых лежали гроздья бананов и земляные орехи. Возле женщин стоял небольшой автобус, на котором рядом с номером виднелся опознавательный знак «US». Американские солдаты покупали орехи и бананы.
Мы подошли к срезу высокого обрыва. Внизу сквозь туман виднелось озеро.
— Это одно из самых красивых мест возле Манилы. В хорошую погоду отсюда не хочется уезжать.
В стороне виднелась маленькая хижина.
— Посмотрите, как живут наши крестьяне. Давайте зайдем к ним, — предложил Леонидас.
Мы вошли во двор. На нас испуганно смотрели две женщины и, насупившись из-под бровей, мужчина средних лет. По земле, возле полотнища, на котором сушился рис, ползал полуголый ребенок. Леонидас поздоровался, но ему никто не ответил.
— Видите? — спросил Леонидас. — Они очень плохо живут. — Он посмотрел на часы. — На обратном пути мы можем заехать в католический семинарий. Думаю, вам будет интересно.
Вскоре мы уже подъезжали к новому, весьма современному комплексу зданий, расположенных среди пологих зеленых холмов.
У подъезда стояло несколько молодых, спортивного вида юношей. Леонидас сказал:
— Это наши гости, писатели из Советского Союза.
— О! О! — раздался возглас молодых людей.
— Они захотели пить и поэтому заехали к вам.
— Идемте в столовую, — сказал один из юношей.
Мы вошли в столовую, в которой густо пахло какой-то едой. Нам поставили по стакану сока и горку бананов. Поставили стаканы и замолчали. Леонидас настойчиво продолжал свою миссию.
— Советские люди испытывают дружеские чувства к филиппинцам. Их интересует, как мы живем.
— О, — сказал самый серьезный из трех сидевших с нами за столом. — Мы живем в борьбе. Наш епископ считает, что мы все коммунисты. Крестьяне требуют землю, а мы их поддерживаем. Некоторые из нас считают, что мы должны отдать крестьянам землю, принадлежащую нашей семинарии. У нас есть песня.
Здесь же оказалась гитара. Юноши выстроились и в манере битлсов исполнили песню крестьянской молодежи Филиппин. Затем на такой же манер спели песню «Только вчера господь говорил со мной».
— Как же вы в семинарии поете в таком стиле? — спросили мы.
Юноши улыбнулись:
— Мы будем современными священниками. Мы несколько расходимся с архиепископом Манильским Руфино Сантосом. Нам ближе Монтемайор, он сам католик, фермер, но выступает за крестьян. Он говорит, что причиной голода в нашей стране является не низкая производительность труда или отсутствие удобрений, а эксплуатация крестьян…
Уже позже я прочел слова Монтемайора: «Правильно ли в моральном отношении, чтобы какая-то семья владела сотнями гектаров земли в районе Большой Манилы, в то время как миллионы трудящихся там не имеют возможности получить приличный участок для своего дома? Если это не соответствует воле божьей, то пусть епископ и священники так и говорят, громко и ясно, — в газетах, в школах, с амвона, по радио, в исповедальнях…»
— Кто у вас преподает? — спросили мы, прощаясь.
— Филиппинцы, англичане, немцы. Один немец был у вас в плену, но не сердится на русских. Зайдите в нашу библиотеку.
Библиотека в семинарии была большая. На одной из полок мы увидели несколько томов сочинений Ленина.
— Как видите, у нас довольно широкий профиль образования, — сказал старший из семинаристов.
…Нас ожидали в самом большом университете в Кесон-Сити.
В тот самый момент, когда мы сели в машину, с неба обрушился ливень. Казалось, что мы едем по дну огромного бассейна. Грохотал гром. Из туч выскакивали длинные молнии. Кристобаль напряженно всматривался вперед, чтобы не врезаться во встречную машину. Мы опоздали на полчаса. Нервничая, нас ожидал преподаватель университета, глава «Азиатского центра», созданного в этом университете, Антонио Арането. Мы вошли в большую, до предела заполненную студентами и преподавателями аудиторию. Посыпались вопросы.
— Проблема национальностей в Советском Союзе.
— Проблема национальных языков.
— Свободна ли мусульманская религия в СССР?
Первым на вопросы отвечал Рамз Бабаджан.
Вместе с Григолом Абашидзе мы наблюдали за аудиторией. Каждое слово доходило до слушателей. Рамзу продолжали задавать вопросы. Что-то собравшиеся знали, но все же очень мало. Это чувствовалось. Скоро мы заметили, как Бабаджан завладел не только вниманием аудитории, но и симпатиями.
Еще раз громыхнул над крышей оглушительный раскат грома, и в аудитории погас свет. Никто не шелохнулся. Только кто-то открыл двери и высокие окна. В полутьме Бабаджан рассказывал о жизни Узбекистана. Затем о грузинской литературе и искусстве говорил Григол Абашидзе. Послышались вопросы о том, как укрепляется экономика в республиках Советского Союза.
Кто-то попросил Григола Абашидзе прочитать свои стихи на родном языке.
В зале зазвучала грузинская речь. Снова зажегся электрический свет.
— Расскажите о влиянии русской классической литературы на современную русскую литературу?
Этот вопрос уже относился ко мне…
…В преподавательской комнате к нам подошла молодая преподавательница.
— Меня зовут Люсия… — сказала она. — Как сейчас относятся у вас к Достоевскому?
Я ответил.
Подошла еще одна преподавательница.
— Как экономика вашей страны соотносится с литературой и искусством?
В комнату робко заглянул высокий студент. Он подошел ко мне и на ломаном русском языке сказал:
— Я читаю «Три сестры» Антона Чехова.
Все это было интересно. Можно было только сожалеть о том, что сюда, в этот центр научной мысли, мало доходит правды о жизни народов Советского Союза. Но одно было ясно: здесь был жгучий интерес к нашей жизни, желание узнать правду. На страницах буржуазной прессы льются потоки клеветы и лжи, но здесь старались ничем не оскорбить нас, советских людей. Даже, задавая вопросы, старались задать их так, чтобы мы не подумали, что те, кто задает их, хочет как-то обидеть нас.
— Вы довольны встречей? — спросил нас Антонио Арането, сидя за рулем своей маленькой машины. — Это очень важно, что сегодня наши студенты и преподаватели имели возможность не просто повидать вас, но и задать все вопросы, которые их интересовали. Наше общество живет бурно. Все хотят знать правду о Советском Союзе. В самой стране у нас неспокойно. Каждый день газеты сообщают о крестьянских восстаниях. Остро стоит вопрос о земельной реформе. Американцы чувствуют себя на нашей земле, как на сковородке…
…Мы медленно пробивались через лавину машин к отелю. Был час окончания работы. Тысячи людей под дождем стояли на стоянках автобусов. Улицы были забиты. Мы то и дело попадали в заторы. Арането говорил:
— Мы все ожидаем каких-то счастливых для нашего народа перемен.
…Наши милые сопровождающие Кончита и Кармен делали все, чтобы мы могли побольше повидать. Кто-то из нас произнес: «Быть на Филиппинах и не выкупаться в Тихом океане, это было бы несправедливо». И вот уже под вечер мы снова мчимся к океану. От Манилы не так-то и далеко, километров сорок.
Солнце было уже почти на закате, когда мы оказались на пустынном, замусоренном бутылками и банками из-под пива пляже. Около берега стояли небольшие домики. Но купающихся не было. Мы кинулись в океан и остановились. Вода была теплая, как парное молоко. Берег мелкий. Надо было далеко идти, чтобы добраться до глубины, где можно было поплавать.
Когда мы оказались метрах в полутораста от берега, то увидели, что к берегу подъехал военный джип. Из машины вышли двое военных в белых тропических костюмах с пистолетами и палашами на поясах. Нас никто не звал, мы продолжали купаться. Солнце стремительно окунулось в океан. Стало быстро темнеть. Мы вышли на берег.
— Кто это был? — спросили мы Кармен.
— Американский комендантский патруль. Они ищут своих солдат. Они спросили: «Кто купается?» Мы ответили, что это люди из Советского Союза. Американцы были невероятно удивлены. Но мы сказали, что вы наши гости… Гости филиппинцев. Им пришлось извиниться и уехать.
Хлынул ливень. Кармен разложила на крытом крыльце домика сандвичи. Кончита, вообще молчаливая, как-то преобразилась и начала читать свои стихи. Подошли шоферы и разделили с нами этот короткий и необычный стол. Кармен вдруг снова вспомнила американский патруль.
— Я очень на них рассердилась, — сказала она. — Кажется, они это заметили.
Уже в полной темноте, промчавшись по ливневым потокам Манилы, мы вернулись в отель. Но в свои номера попасть нам не удалось. Хозяйка отеля праздновала день рождения и обязательно хотела видеть у себя советских гостей. Мы оказались в отеле в тот момент, когда слуги поднимали украшенные цветами носилки, на которых сидела дочь хозяина, чтобы внести ее в зал, откуда доносилась мелодичная филиппинская музыка.
Наконец наступил день, когда мы всей группой должны были отправиться в гости к Гилопесу Кабайо.
Накануне вечером Кончита сказала:
— Завтра Гилопес будет играть только для вас. Его сестра говорила мне, что он очень волнуется.
Думается, что волновался не только Гилопес Кабайо. Волновались и мы. Мы даже попросили Кончиту, чтобы она нашла что-либо напечатанное о Кабайо. Она выполнила просьбу, принесла программу, из которой мы узнали, что вся семья Кабайо очень музыкальна. Марсела Кабайо, мать Гилопеса, уже в возрасте девяти лет выступала с концертными программами. Ее отец Дон Джиль Гилопес обучил всех своих пятерых дочерей игре на скрипке и рояле. Во время концертных турне по Филиппинам отец был у нее аккомпаниатором.
О Гилопесе в программе было сообщено, что он «…странствующий артист, которому придает дополнительное очарование еще и то, что он холост и обладает изысканными манерами. Будучи известен как виртуозный исполнитель на скрипке, он в то же время не может порвать с привязанностью к фортепьяно и дирижерской палочке. Воодушевленный успешным артистическим турне по Америке, Европе и Азии, Гилопес вернулся на Филиппины, чтобы начать специальную сольную поездку по самым отдаленным районам страны, а также чтобы выступать в государственных и частных школах и приобщить филиппинцев к музыке».
Сестры Гилопеса Пукай, Нита и Марселита также являются исполнительницами, особенно Марселита, начавшая играть на рояле с трех лет, уже семи лет исполняла концерт Моцарта с оркестром.
В программе было немало других полезных сведений, но они уже ответвлялись в область деловой деятельности семьи Гилопеса Кабайо.
Утром вместе с Кончитой в отеле появился молодой журналист Айме Рамирес. Кончита представила его:
— Это вполне приличный человек и обязательно опубликует в интервью только то, что вы ответите на его вопросы. Десять лет назад он был в Москве и с тех пор дружески относится к советскому народу.
— А как же поездка к Кабайо?
— Не волнуйтесь… У нас никто никуда вовремя не является.
— Но все же неудобно.
— Не волнуйтесь… Вы поедете со мной… Машину я поведу сама. Занимайтесь, — сказала Кончита и вышла из кафе.
Рамирес посмотрел ей вслед:
— А вы знаете, что у этой женщины трое детей и старшую дочь она выдает замуж?
— Да что вы? Она же очень молодая.
— У нас на Филиппинах все женщины выглядят молодо. Что вы думаете о том, чтобы между нашими странами был постоянный обмен артистами, студентами, преподавателями?
— По-моему, такой обмен уже начался.
— Ваш Большой театр — это прекрасно. Раиса Стручкова покорила сердца филиппинцев… Но это мало… Очень мало.
— Я тоже думаю, что мало… Кстати, филиппинский ансамбль, выступавший в Москве, также горячо был принят москвичами.
— Но это мало… Очень мало.
— Вот вы об этом и напишите.
— Вы сегодня будете в гостях у Кабайо?
— Да, мы приглашены.
— Вот кого вы обязаны пригласить в Москву. Это удивительный музыкант.
— Да, он нам очень понравился.
Рамирес задал еще несколько вопросов, а потом спросил:
— А почему в вашей стране не бывает конкурсов красоты?
— У нас очень много красивых девушек, трудно выбрать.
— Но ведь это тоже средство общения?
— Мы видели конкурсы красоты в Америке, Австрии, еще в некоторых странах. По-моему, это не столько средство общения, сколько средство обогащения различных фирм, производящих косметику, женское белье, купальники, обувь…
— Да, вы, пожалуй, правы. Но приятно смотреть на ваших девушек. В Москве у меня была очень красивая переводчица… И сюда с вашими актерами приезжала красивая. Я каждый день приходил в отель и издалека любовался ею.
В дверях появилась Кончита и показала на часы. Рамирес спрятал записную книжку.
— Нам тоже опротивела порнография, которой стараются разложить наших юношей и девушек, отвлечь их от политики. — Он протянул мне газету, в которой была напечатана фотография студенческой демонстрации. — Они вчера протестовали против распространения порнографии в нашей стране. Здесь много американских солдат, да еще и прилетают сюда со всяких баз развлечься… Мы их ненавидим, — сказал Рамирес, прощаясь.
Кончита села за руль. За ее машиной следовало такси с Абашидзе и Бабаджаном.
Включая мотор, Кончита спросила меня:
— У вас жизнь застрахована?
— Нет.
— Напрасно, — сказала она, улыбаясь.
Кажется, она была права. Ее несло куда-то все время против сумасшедшего уличного движения. Таксист в пестрой ковбойке время от времени грозил ей кулаком. Но Кончита только улыбалась. Вдруг она резко затормозила машину.
— Кажется, я потеряла адрес Кабайо, — сказала она весело.
Начались поиски маленького клочка бумажки, где был записан адрес.
— Да вот же он, — сказала она, снимая туфлю. — Интересно, как он туда попал?
После долгих поисков мы все же подкатили к дому с высоким забором, стоящему поблизости от какой-то фабрики, в тесном окружении маленьких лавочек и магазинов. Едва мы остановились, как подкатил разъяренный таксист.
— Тихо, тихо, — сказала Кончита, расплачиваясь с ним.
Таксист пересчитал деньги и успокоился: видимо, Кончита уплатила ему соответствующий налог за свою рассеянность.
Во дворе нас встретил Гилопес Кабайо с фотоаппаратом и та красивая молодая женщина, которая сопровождала нас во время посещения Манильского университета.
— Это моя сестра, — сказал Гилопес. — Зовут ее Пукай.
В маленьком дворике было много цветов. Пахло какими-то острыми специями. За забором грохотала улица.
Мы прошли в дом. Он был старый, деревянный, но, видимо, вместительный. В центре большой комнаты стоял черный рояль. На нем лежала скрипка. У дверей стояла седая маленькая женщина.
— А это моя мама. Она до сих пор иногда мне аккомпанирует, несмотря на свои семьдесят три года… Сейчас, к сожалению, не может, недавно поскользнулась на свеженатертом полу, ушиблась… Теперь ей трудно сидеть… Но сегодня мне будет помогать Хорозан. — Гилопес протянул руку в сторону скромно стоявшей в стороне девушки. — Она еще учится… Однажды я услышал ее игру на одном из самодеятельных концертов… Она очень способная девушка, и ее главная мечта — поехать в Советский Союз учиться. Правду я говорю, Хорозан?
— Правду, — ответила смущенно девушка.
— Присаживайтесь, — сказал Гилопес. — Наша семья счастлива, что в доме у нас советские люди.
Откровенно говоря, нам хотелось не только послушать музыку Кабайо, но и поговорить с ним. Он действительно был обаятелен, и глаза его источали токи дружелюбия.
Я попросил его:
— Расскажите, Гилопес, о себе… О филиппинской музыке. Вы играли Глиера… Наверно, вы знаете и других советских композиторов?
— О, конечно, знаю… Я всем обязан своему отцу и своему деду. Оба они были хирургами, но оба были музыкантами. Музыка и хирургия были их страстью. Эта страсть передалась и нам, трем моим сестрам и мне… Только уже без хирургии. Я учился здесь, в Маниле. Потом был в Америке… Там играл в симфоническом оркестре Карнеги-холла в Нью-Йорке… Это была очень хорошая школа… Мог бы, конечно, остаться и дальше там, но… Но испортил себе карьеру… Так, по крайней мере, говорили мои американские коллеги… Но я не мог ничего поделать с собой. Не мог жить без Филиппин… Сердце мое было здесь… Я ничего не мог с собой поделать и вернулся на родину. Конечно, здесь трудно. Я не модный музыкант… Люблю классику… И филиппинские песни… Филиппинскую мелодику. Она меня захватывает всего. Конечно, я мог бы играть и современную музыку, но как-то не чувствую в ней души… Предпочитаю обработку филиппинских песен… Это не приносит заработка… С этим у нас вообще не так просто… У меня мало концертов… Нет импресарио… У нас, правда, есть два импресарио… Но они привозят артистов из Америки и Европы сюда, а отсюда туда не везут… Признаюсь, я бы очень хотел побывать в Советском Союзе и выступить там с концертами… Но пока у нас мало связей… А здесь не так просто устраивать свои концерты… Иногда я выступаю на площадях, где вначале идут петушиные бои, а затем я выступаю… Но я доволен, меня в этих случаях слушают сотни, а иногда и тысячи людей. Стараюсь как можно больше выступать в школах… Считаю необходимым нести классическую и народную музыку молодежи… Я не переношу какофонию… И все это называется современной музыкой. — Здесь Гилопес остановился. — Впрочем, я говорю не точно. Я люблю вашу музыку…
— Однажды из Новой Зеландии пришло предложение: сыграть концерт для скрипки Шостаковича. Я согласился, а потом испугался. Осталось всего полтора месяца. Я работал, как чернорабочий, но все же успел… За двадцать один день у меня было тридцать концертов. Там я записал этот концерт… Я прошу передать Шостаковичу эту запись… Я играл Хачатуряна, играл Кабалевского. Так что, видите, есть современная музыка, которую я люблю… Но я слышал, у вас есть и другие композиторы… У вас отличная народная музыка… Мне очень хочется ее узнать, я бы переложил ее на скрипку…
С улицы доносился рев автомашин и треск мотоциклов. В комнате стоял все тот же острый запах специй.
— Я вас, наверно, утомил? — спросил Гилопес. — Вы сами виноваты. Но я не только занимаюсь музыкой… Занимаюсь медициной, только не совсем так, как занимался мой отец. У меня много забот в этой области. У наших больниц не хватает инструментов. На мой заработок, да еще и друзья помогли, я однажды привез из Америки три ящика хирургических инструментов для нашей государственной больницы… У нашей семьи есть хорошие знакомые, две девушки, они работают в этой больнице… Сейчас я занят приобретением оборудования для послеоперационных палат… Я был недавно в Сан-Франциско… На гонорар купил кислородные аппараты… Это все для больницы.
Мы видели, что Гилопес устал от долгой беседы. Его сестра Пукай нетерпеливо посматривала на брата, сдерживая маленькую дочь. Гилопес уловил ее взгляд.
— Мне поможет Тамси, — сказал он, и Пукай заулыбалась. — Она у нас очень музыкальная девочка.
Пукай что-то сказала дочери, и семилетняя Тамси вышла на середину комнаты.
Зазвучали стихи Бернса. Потом Тамси танцевала и пела народные песни. Мама была довольна.
— Ну, что же вам сыграть? — спросил Гилопес и сам ответил: — «Крейцерову сонату».
Хорозан села к роялю. Смутные, волнующие звуки поплыли в комнате. Я посмотрел на Кончиту. Она сидела серьезная, далеко ушедшая в свои думы. С улицы все так же доносился рев машин. Над крышей соседнего дома стлалось багрово-серое небо. Казалось, Гилопес не видел никого из сидящих. Скрипка замолкла. Гилопес, застенчиво улыбаясь, на мгновенье остановился, затем что-то шепнул Хорозан, и в комнате полились звуки вальса Глиера.
— Я знал, что вы попросите меня сыграть и это, я предупредил вашу просьбу, — проговорил Гилопес, осторожно кладя скрипку на рояль. Во дворе послышались голоса. В комнату вошли еще люди.
— Это моя сестра Нита, ее муж и как раз те две девушки, для которых я добываю медицинское оборудование, — сказал Гилопес.
На столе появились маленькие початки кукурузы. Служанка внесла чай и печенье…
…Через несколько дней Гилопес Кабайо привез нам в отель маленький пакет.
— Это запись концерта Шостаковича, которую я сделал в Новой Зеландии… Я буду счастлив, если вы передадите ее моему любимому композитору, — сказал он.
На коробке, в которую была вложена пленка, было написано рукой Гилопеса Кабайо:
«Великому русскому композитору — Дмитрию Шостаковичу с выражением моего самого большого уважения и восхищения.
Пускай этот символический ролик (первое представление в Новой Зеландии) явится достойным Вашего великого произведения, которое я нашел весьма воодушевляющим для исполнения в Новой Зеландии в сопровождении Манильского симфонического оркестра.
С выражением самых теплых чувств
Нас пригласили на вручение литературных премий имени Карлоса Паланго. Естественно, мы поинтересовались — кто такой Паланго?
Кончита, сопровождавшая нас в отель «Манила-Хилтон», ответила с явным почтением к этому имени:
— Карлос Паланго китаец по происхождению. Когда-то он появился на Филиппинах очень бедным. Потом начал торговать. Разбогател. Принял католичество. Взял имя священника, обратившего его в католическую веру. Его предприятия выпускают различные алкогольные и прохладительные напитки. Между прочим, и водку под названием «Волга». Можете ее сегодня продегустировать… Сам Карлос Паланго умер второго сентября тысяча девятьсот пятидесятого года. Сегодня вручается премия девятнадцатый раз после его смерти.
— Это государственная премия?
— Нет, конечно… Но ее называют национальной. Этим премиям придается большое значение… Все-таки какие-то суммы получают наши бедные литераторы. Всего вручается восемнадцать премий. Девять — за произведения, написанные на местных языках, и девять — на английском.
— Кто субсидирует эти премии?
— Компания, выпускающая алкогольные напитки. Это очень преуспевающая фирма.
Мы поднялись по широкой лестнице весьма современного американского отеля «Манила Хилтон».
В большом зале на сцене сидело много людей. Сын Карлоса Паланго вручал памятные медные дощечки служащим своей компании, заработавшим эти дощечки за долгую службу коньячно-винной компании. Дощечки получали заведующий складом, престарелая секретарша Карлоса Паланго, несколько консультантов фирмы. Играл оркестр. Награжденные кланялись. После того как отзвучали аплодисменты, Паланго-сын приступил к вручению конвертов с деньгами литераторам за стихи, рассказы, маленькие пьесы.
Меж рядами ходили слуги и предлагали гостям изделия фирмы: вина, виски, бренди и водку «Волга». Они вручали рекламный проспект спирто-коньячных изделий фирмы, весьма красочно представленных на проспектах цветной печатью.
Одним словом, все было торжественно и пышно.
Кончита и Гилопес Кабайо не уставали знакомить нас с десятками людей. Один из них оказался молодой человек, только что получивший премию за пьесу. Когда Кончита сказала ему, что мы писатели из Советского Союза, он с некоторым недоверием посмотрел на нас.
— Из Москвы? — спросил он, глядя на нас, как на пришельцев, залетевших на Филиппины с Марса. — Как неожиданно!
— В каком театре идет ваша пьеса? — спросили мы его.
— В театре? — удивился наш собеседник. — Я получил премию не за то, что пьеса пойдет в театре, а за то, что я ее написал… Я немного сатирик и стараюсь писать по методу социалистического реализма… А вообще я еще присматриваюсь к жизни… У нас не проживешь на литературный заработок. — Здесь наш собеседник, словно почувствовав, что сказал не совсем то, что следовало, попрощался.
Изделия винно-коньячной фирмы, на этот раз бесплатно представленные в изрядном количестве, действовали безотказно. И литераторы и гости шумно спорили у праздничных столов.
Мы попросили Кончиту вернуть нас в «Манилу» без прибавки «Хилтон». Едва мы вышли из машины, как увидели нескольких американских солдат с филиппинскими девушками, поднимавшихся в свои номера.
…Еще когда шел конгресс поэтов, мы познакомились с высоким, уже немолодым человеком. Он подошел к нам и поблагодарил за сувенир, который ему прислал Евгений Долматовский. Я обрадовался, — значит, сувениры, которые мы попросили доставить по адресам, дошли по назначению. К сувениру было приложено письмо Долматовского. Сеньор Рио (так назвался подошедший к нам человек) попросил перевести это письмо на испанский язык. Леонид Агапов, в совершенстве владеющий испанским языком, выполнил просьбу сеньора Рио. Какая-то грусть, смешанная со скептицизмом и внутренним ожесточением, сквозила в его взгляде. С ним была жена, молчаливая, с чуть широкими скулами. Звали ее Тереса.
Рио с интересом слушал выступления участников конгресса. Видно было, что для литературы он не посторонний человек.
Через день, когда мы были на шумном дне рождения хозяйки отеля, сеньор Рио оказался за нашим столом. На этот раз он был один, без жены.
— Она нездорова, — сказал он, — но очень просила пригласить вас к нам в гости в первый свободный вечер.
Еще тогда же, в отеле, смотря с интересом филиппинские и гавайские танцы, мы выслушали монолог сеньора Рио о своей жизни:
— Я предприниматель… Капиталист, как у вас говорят… Имею несколько кокосовых плантаций и два парохода для грузовых перевозок… Но когда-то я писал стихи… Печатал их, у меня выходили сборники. Я переписывался с испанскими революционерами. Храню, как дорогие реликвии, эти письма. Во время войны я и мои товарищи страстно желали победы Советскому Союзу над немецким и японским фашизмом. Каждую сводку мы слушали по радио с волнением. Я тогда написал стихи о Сталинграде. Это было после разгрома немцев на Волге. Мы вели борьбу с японскими милитаристами, оккупировавшими после разгрома американцев на Пирл-Харборе Филиппины. Я оказался в японском концлагере. Мы голодали. Мне угрожала смерть. Тогда я познакомился с Тересой. Она спасла меня. Я бежал из концлагеря… А теперь — все в прошлом… Литература в прошлом… Борьба в прошлом. Теперь я гуманный капиталист…
— А что такое гуманный капиталист? — спросили мы его тогда.
Сеньор Рио задумался:
— Конечно, мне вам это трудно объяснить… Я стараюсь хорошо относиться к рабочим, которые у меня служат… Самые страшные капиталисты здесь — филиппинские, им все дозволено. На них законы не распространяются. Сами они это называют ростом национального самосознания.
— Но, вероятно, рост национального самосознания происходит не только у филиппинских капиталистов, но и у тех, кого они эксплуатируют?
— Да, конечно… Но вот именно это приходится учитывать таким, как я… В частности, последним могиканам Испании, которых все меньше становится на Филиппинах.
— А кто же вас заменяет?
— Сами филиппинцы… И китайские капиталисты.
— И американцы?
— Да, конечно… Они еще очень сильны.
— Еще?
— На Филиппинах растет все больший протест против Соединенных Штатов… Но правительство играет двойную роль… С одной стороны, бюджет Филиппин во многом держится на американских деньгах, которыми США расплачиваются за свои военные базы на Филиппинах и за то, что Филиппины символично участвуют в войне против Вьетнама, а с другой стороны, оно не хочет показывать народу, что поддерживает США… Когда студенты недавно побили окна в американском посольстве в знак протеста против агрессии Соединенных Штатов во Вьетнаме, полиция появилась несколько поздно и не очень старалась успокоить демонстрантов.
— А как понимать символическое участие Филиппин в войне против Вьетнама?
— Какие-то строительные батальоны и тыловые организации. Но деньги платят за это большие… Кроме этого, экономика Филиппин привязана к Соединенных Штатам. Нефть на Филиппинах есть своя, но ее возят сюда из Индонезии, а перерабатывают ее здесь американцы. Медную руду отсюда везут в США, а оттуда продукцию из меди везут на Филиппины. Да и не только медь, многое другое… Правда, сейчас с американцами успешно конкурируют японцы… Странно смотреть, как филиппинцы активно входят в деловые контакты со своими бывшими врагами…
Во всем, что говорил сеньор Рио в отеле «Манила», было немало правды. Об этом нам рассказывали и филиппинцы. Но в словах Рио еще и сквозила тоска по былому владычеству Испании в этих внешне райских местах земного шара.
…Вечером за нами в отель приехал сам Рио. Машина у него была средних габаритов.
— Большие машины слишком бросаются в глаза. Не хочется ни в чем выделяться, — сказал он, когда мы мчались к нему домой.
Мы пересекли улицу и прямо поперек движения въехали во двор особняка. У ворот стояла будка, возле которой навытяжку стоял вооруженный полицейский.
— Вас охраняет полиция? — удивились мы.
— Иначе нельзя. Это Манила. Мы живем под вечным страхом. Когда-то жили без охраны. Но однажды ночью в дом ворвались пятеро гангстеров в масках. Связали нас и положили под кровать. Они хотели украсть старшего сына. Мы едва сторговались с ними. К счастью, деньги мы держим в банке… Они могли и убить нас с Тересой… Теперь у меня три охранника. Это дешевле и спокойней.
Рио показал двор своего особняка, в котором вдоль высокой ограды вытянулась какая-то длинная деревянная постройка со многим количеством дверей, похожих на кладовые, так как они были расположены на очень близком расстоянии друг от друга.
— Здесь живет наша прислуга, — сказал Рио. — У нас по дому работают четырнадцать девушек… Да еще четыре шофера.
Рио показывал особняк. Открыл дверь спальни жены. Возле ее постели стоял домашний коммутатор. На маленьком столике лежали счета.
— Тереса тоже занимается нашими предприятиями, — сказал Рио. — У нее свой участок… У меня свои дела. Сейчас в порту стоит на погрузке мой пароход… Я прикован к нему даже в воскресенье.
— Значит, в воскресенье ваши рабочие тоже на погрузке?
— Я плачу им все что полагается. Идемте в мою библиотеку.
Мы вошли в маленькую длинную комнату, по обе стороны которой стояли пыльные шкафы, набитые пожелтевшими от давности книгами и папками.
— К сожалению, здесь я бываю все реже и реже, — сказал Рио. — Некогда. — Он достал черную папку и раскрыл ее. В папке, аккуратно подклеенные, виднелись выцветшие газетные и журнальные полосы со стихами. — Это мое прошлое. Правда, я сейчас иногда пишу статьи… Но уже деловые…
— А стихи не пишутся?
— Какие там стихи? Какая литература? Я пуст… Внутренне пуст… Я сейчас должен думать о том, куда сбывать продукцию своих кокосовых плантаций. Как повыгоднее зафрахтовать корабли… Нам нужны новые рынки… Мы были бы счастливы, если бы торговали с Советским Союзом. Разве вам не нужно кокосовое масло?
— Наверное, нужно, — признались мы простодушно, не слишком представляя, насколько необходимо нам кокосовое масло.
— Пусть сюда едут ваши торговые делегации. Надо торговать. Пусть едут на Филиппины культурные делегации. Здесь не Америка. Филиппинцы сердцем понимают, что Советский Союз желает им добра… — Рио спрятал черную папку со стихами. — Если сказать вам правду, мы были счастливы с Тересой первые пять лет нашей жизни… Тогда, когда были бедны. Я начал с трех тысяч песо… Тогда я пил воду, а мне казалось, что в стакане молоко. А потом пошло и пошло. У меня есть деньги, но нет радости. И я уже не могу выпрыгнуть из этого колеса. Идемте, я покажу вам детскую…
В детской навалом лежали игрушки. Два мальчика с любопытством смотрели на нас. Один, побольше, сидел на диване, листая журнал.
— Вот этого хотели украсть гангстеры, — сказал Рио. — Можете представить, как мы это пережили? — Рио открыл двери туалетной комнаты. Рядом с ванной стояли два унитаза.
— Это чтобы мальчишки не дрались, — сказал Рио. Со странным чувством покидали мы дом сеньора Рио.
Для чего так беззастенчиво он выворачивал перед нами свою душу? Почему ему так хотелось показаться перед нами «гуманным капиталистом»? Что за метаморфозы произошли в жизни этого человека, когда-то писавшего стихи и посвящавшего их Сталинграду?
И невольно мысли возвращались к тем литераторам, которые получали конверты с денежными премиями, одновременно с консультантами винно-коньячной фирмы из рук отпрыска Карлоса Паланго. Как пойдут жизни у этих литераторов? Найдется ли у них воля и решимость пойти путем борьбы за свободу и национальную независимость Филиппин, или они, подобно сеньору Рио, будут сломаны, займутся коммерцией и только потом время от времени будут тоскливо перелистывать папки со страницами выгоревших и отзвучавших навсегда стихотворений?
Дни летели один за другим. Мы не считали их, но все же знали один день — день отлета из Манилы. Мы дали телеграмму в Сингапур представителю Аэрофлота с просьбой забронировать места на прямой самолет Сингапур — Москва.
Еще в самом начале нашей жизни в Маниле тихий и застенчивый Леонидас, сам по профессии скульптор, получивший образование во Флоренции, имеющий мастерскую, выпускающую медные изделия, предложил нам слетать в одну из провинций Филиппин.
— Вы будете очень жалеть, если не воспользуетесь этой возможностью, — сказал он:
— Но надо, чтобы кто-нибудь сопровождал нас.
— Я полечу с вами и еще кто-нибудь.
Этим «кто-нибудь» оказался молодой священник Сальвадор Димиан, выпускник иезуитской семинарии в Маниле.
Вместе с Леонидасом он пришел к нам в отель. Мы еще не очень представляли себе, что перед нами священник, настолько он был подтянут, спортивен, весел, сыпал, как из рога изобилия, солеными анекдотами; одним словом, надо было иметь большое воображение, чтобы представить себе, что перед нами человек, только что назначенный в викариат провинциального города Сорсогон. Но падре Сальвадор не только рассказывал анекдоты. Уже во время первой беседы он засыпал нас вопросами.
— В каком положении находятся писатели в СССР?
— Что представляет собой движение афро-азиатской солидарности?
— Может ли русский священник жениться?
Вопросов было много. Падре Сальвадор наши ответы слушал внимательно, словно проверяя свои собственные мысли.
Отлет был назначен на половину четвертого. Небо набухло дождем. Мы с тревогой поглядывали на темные тучи — полетим ли? Но этот вопрос, видимо, беспокоил только нас. Здесь летают, как нам объяснили, при любой погоде, иначе авиакомпания теряет заработок.
Еще при посадке мы обратили внимание на высокого человека в светло-желтой полосатой рубашке. Голова его была тронута легкой сединой, массивная коричневая шея пересечена складками. При посадке падре Сальвадор учтиво поздоровался с ним.
Самолет поднялся в воздух. И сразу мы оказались над Тихим океаном. Солнце только кое-где пробивалось сквозь щели в тучах, отчего океан внизу приобрел какой-то странный темно-жемчужный цвет. Слева под нами виднелся океан, а справа — черные, густо поросшие лесом горы. Но это было только в начале полета. Где-то мы на короткий срок вырвались из облаков и увидели внизу высокие, торчком стоящие дымы редких домов, расположенных на холмах, вокруг которых поднимались бесконечные плантации кокосовых пальм. Снова стало темно. Все было перечеркнуто прямой сеткой дождя. Самолет затрясло, как на плохой дороге. Без грозы не обошлось. Зажегся свет на табло — привязаться.
Падре Сальвадор, несмотря на качку, подошел к нам:
— Если ливень не пройдет, вернемся в Манилу… Это будет жаль… Вам было бы интересно поговорить с этим американцем. Он в Легаспи владеет кокосовой плантацией, фабрикой кокосового масла и удобрений. Любопытный экземпляр.
Но все же ливень кончился. Самолет сделал короткую пробежку и остановился возле маленького здания аэропорта в Легаспи. Возле самолета Сальвадор познакомил нас с американцем.
— Френк Джером, — сказал он, протягивая огромную руку, поросшую рыжей шерстью. — Если не возражаете, приглашаю вас переночевать у меня на фабрике.
Мы вопросительно посмотрели на падре.
— Да, да, — закачал он головой. — У мистера Джерома будет лучше, чем в других местах.
— Я заеду за вами, — проговорил Джером, не спуская с нас глаз.
— А мы пока поедем к другу моего отца. Он хирург, делает любые операции, но я надеюсь, что за те часы, которые мы проведем в Легаспи и Сорсогоне, нам не придется пользоваться его помощью. Повезет нас Альберто, его сын и мой большой друг.
За рулем сидел красивый молодой человек с черными веселыми глазами.
— Это и есть Альберто Байлаи… Он тоже хирург, не терапевт. Терапия, как известно, вещь в себе… Еще никто не знает, что такое терапия.
— Это вроде религии, падре, — ответил Альберто, — все верят, но чему верят, никто не знает.
— Вот следы его учения в Нью-Йорке: скепсис и безверие, — захохотал Сальвадор.
Мы въехали в маленький городок Легаспи. По асфальту бежали потоки мутной воды. Домики были небольшие, неказистые. Возле них стояли плохо одетые люди. На одном углу Сальвадор придержал Альберто за руку. Машина замедлила ход.
— Вот отель, который строит папа Альберто. А это кинотеатр, владельцем которого является папа Альберто. А это больница, хозяином которой является папа Альберто. Так я говорю, Альберто?
— Так.
— В больнице сто коек. Так, Альберто?
Впереди сквозь голубую дымку поднялась островерхая гора. Над ее вершиной стояло дымное, расползающееся по синему небу облако.
— А это вулкан Майон… Обычно раз в десять лет старик сердится и выбрасывает лаву. Последнее извержение было в шестьдесят седьмом году, так что надеюсь, нам с вами ничего сейчас не угрожает.
Мы въехали в небольшой двор, усаженный цветами, и остановились возле дома с большой открытой верандой. На крыльце стоял пожилой человек с усталым морщинистым лицом.
— Рад вас видеть, — сказал доктор Байлаи. — Вы, наверно, проголодались? Поэтому прошу сразу к столу.
В комнате было влажно. По потолку столовой бегали ящерицы. Нас угощали дарами Тихого океана: рыбой и креветками с острыми соусами. На столе горками лежали бананы, еще какие-то фрукты…
Доктор неторопливо рассказывал о жизни Филиппин.
— Я человек старых взглядов… И для нынешних молодых людей, вероятно, не очень приемлем… Музыку я люблю старую. Конечно, наша филиппинская народная не очень современна, но я ее люблю. Привержен к европейской классике. С трудом переношу современную американскую, которая, к сожалению, почти вытеснила нашу национальную. Но музыка — это все же не главное. Сейчас бурлит все наше общество. Политически мы как-то даже и свободны… Но экономически мы прочно привязаны к Америке. Мы в основном добываем сырье, которое идет в Америку. Если во время японской оккупации мы еще что-то научились сами делать — текстиль, сахар, еще кое-какие предметы первой необходимости, то сейчас наша национальная промышленность не выдерживает состязания с такой высокоразвитой экономикой, как американская… Конечно, легкая промышленность у нас есть, но тяжелой нет, — значит, мы рабы. Срок договора с Америкой кончится в тысяча девятьсот семьдесят втором году, но надежд особых на перемены у нас нет. Лучше стало с получением нашей молодежью образования, они кончают школы, университеты, но работы мало… — Доктор грустно улыбнулся. — Конечно, для богатых филиппинцев таких проблем не существует, — он взглянул на сына, — наши дети получают и образование и работу… Так я говорю, Альберто?
— Да, отец… Но я бы очень хотел продолжить образование в Советском Союзе. Я много слышал о больших успехах советской медицины, — сказал Альберто.
Мы уже заканчивали ужин, когда в столовую вошел Френк Джером. Он был все в той же полосатой рубахе. Мы перешли в гостиную и уселись с Джеромом на большой диван. С его приходом хозяин дома как-то замкнулся, затих, а может быть, просто предоставил нам возможность ближе познакомиться с американцем, по виду своему мало чем отличающимся от портовых докеров. Я спросил Джерома, какие дела привели его в Легаспи.
— Очень серьезные, — сказал он. — У меня здесь дело. Местные парни, что работают на моих плантациях и на фабрике, задумали создать профсоюз. Им, видите ли, не хватает денег на жизнь?! Но я этого не потерплю. Их не устраивает, что погрузка пароходов производится конвейером… Несколько десятков филиппинцев лишились работы… Что же, из-за них я должен терять свои деньги?
— Вы постоянно живете на Филиппинах?
— А чего мне здесь постоянно жить? Мой дом в Лос-Анджелесе.
— Но ведь американские рабочие имеют профсоюзы и часто бастуют?
— Филиппины не Соединенные Штаты. У нас там неграм не разгуляться. Что такое негр в Штатах? Грузовая лошадь. Она никогда не будет рысаком. К сожалению, здесь мы не всегда хозяева… Но ничего, пробиваем бюрократизм… За деньги можно все сделать. А вообще все это пошло от вас.
— Что это все?
— Все эти забастовки, профсоюзы… Революции.
— А вы всегда были капиталистом?
Джером усмехнулся:
— Я? Я из Аризоны… Слышали такой штат?
— Да… Даже бывали…
— Бывали? — удивился Джером. — Может, вы знаете и моего друга Голдуотера?
— Знаем по печати… Мрачная личность.
— Да что вы?! Он честный малый. Говорит, что думает… Если б вы узнали его, он бы вам понравился. Но, к черту Голдуотера… Я узнал, что русские приехали, захотел познакомиться… Я никогда в жизни не видел русских. Появилось желание посмотреть, что вы такое представляете… Узнать, можно ли торговать с вами. Тут до вас рукой подать по Тихому океану. Раз я стал капиталистом, я должен торговать, а торговать все труднее… Да тут эти еще местные стремятся ухватить от нас побольше… Я-то знаю, что они думают. Сам был в их шкуре. Нас три брата. Я самый младший. Мне шестьдесят. Старшему семьдесят три. С чего мы начали? С коровьего дерьма. Собирали на пастбищах коровий навоз на удобрения и продавали. Сами с головы до ног были в дерьме, но делали деньги. Кое-что заработали. Стали потрошить коров, разделывать шкуры. Дело пошло. Нашлись потребители в Лос-Анджелесе, в других городах. Дальше — больше. Наняли корабль. Повезли продукцию в Японию. Страна обжорливая, все съест. Приехал на разведку сюда… Увидел, можно делать дела. Купил плантацию. Построил фабрику… Сейчас сто семьдесят пять рабочих здесь, в Легаспи!
— И это все у вас на Филиппинах?
— Стал бы я из-за одной фабрики возиться. Хватит их тут у меня… Мотаюсь от одной к другой… Тяжело. Сопротивление появилось… А у вас фабрику купить можно?
Тут пришла пора улыбаться нам.
— Нет.
— Я ж и говорю, что все от вас и идет.
— А доходы у вас большие?
Джером помолчал, потом ответил:
— Ничего… жить можно… Жена у меня здесь живет в трехстах милях… Дочь в Лос-Анджелесе замужем за агентом по сбору налогов у тех, кто их задерживает. — Джером посмотрел на часы и сказал: — Поедемте. Утром покажу вам фабрику.
Честно говоря, нам не хотелось уезжать, но было уже поздно что-либо менять.
Доктор Карлос, предоставивший нам редкую возможность побеседовать с этим «тихим американцем», обосновавшимся на Филиппинах, попрощался дружески с нами и подчеркнуто сухо с мистером Джеромом. Но Джером не обратил на него внимания.
Мы промчались по темным улицам Легаспи и остановились перед воротами фабрики. Вооруженный охранник распахнул створки ворот. В воздухе запахло жмыхом и маслом. Машина подошла к небольшому коттеджу.
В столовой на стене висела карта авиалиний компании «Панамерикен». Рядом с ней — портреты дочери и жены. Возле стены стояло расстроенное пианино.
— Поговорим еще? — спросил Джером.
Мы сослались на усталость, что, впрочем, было правдой.
— А хотите, служанка вам споет? Они все здесь хорошо поют, — предложил Джером. С неуловимым оттенком снисходительности в слове «они».
Служанка ожидала приказания Джерома. Джером сказал ей: «Давай». Грустная, грустная песня на незнакомом языке зазвучала в коттедже. Джером зевнул, потянулся и ушел в свою комнату.
Служанка, видя, что хозяин ушел, виновато улыбнулась и проводила нас в комнаты. В комнате громко гудел аэрокондишен. Из-за стены доносился монотонный гул работающей фабрики.
…Утром, когда мы появились в столовой, Джером уже пил кофе. Рядом с ним сидел белобрысый, лысоватый человек с голубыми глазами.
— Мой управляющий, — сказал хрипло Джером. — Эль Фьюль. Жена его бросила и уехала в Штаты, а он здесь живет с четырьмя детьми… Старшему его сыну семнадцать лет, и он учится зарабатывать себе на жизнь здесь.
Эль Фьюль улыбнулся, а Джером продолжал:
— Он мормон из штата Юта, города Солт-Лейк-Сити, поэтому не курит и не пьет… Но зато у него три молодые служанки… Это его вполне устраивает…
Фьюль продолжал улыбаться.
— Ему повезло, жена бросила его… А я, когда приезжаю к своей жене, вынужден с ней по утрам играть в карты. Она просыпается в пять утра, пьет кофе и требует, чтобы я один час играл с ней в карты. Ставка два доллара… Целый час требует, чтобы я играл с ней… Я проигрываю, тогда она меня отпускает.
Фьюль улыбался. Джером поднялся.
— У меня мало времени… Грузится пароход… Надо заняться еще этими парнями, что затевают забастовку… Кажется, придется давать им работу.
Шагах в пятидесяти от коттеджа стояла фабрика. Рядом с ней под навесом возвышались огромные цистерны, куда по трубам перекачивалось масло.
— Отправляю масло в Западную Германию… И удобрения туда же. Немцы знают, что им нужно.
Мы прошли мимо дышащих теплом агрегатов. К Джерому подошел, вытирая руки, филиппинец. Что-то сказал ему. Джером покровительственно похлопал его по плечу. Он явно не хотел задерживаться на фабрике. Мы вышли во двор. К Джерому подошла девушка в розовом платье. Он и ее похлопал по плечу и сказал:
— С ней я живу уже пять лет, ради чистого удовольствия.
Девушка в розовом платье улыбалась.
В это время во двор въехали падре Сальвадор и Леонидас.
— Мы за вами, — сказал Сальвадор. — Сейчас поедем в Сорсогон. Я хочу показать вам приход, куда направили меня по распоряжению господа бога.
Все так же поднимался серый дымок над вулканом. Дорогу обступили заросли кокосовых и банановых деревьев. Изредка, среди зелени, виднелись бедные хижины. В зарослях бродили буйволы с сидящими на них полуголыми ребятишками.
— В этом районе средний годовой заработок семьдесят пять долларов. А в стране средний заработок двадцать пять — пятьдесят долларов, — говорил падре, ловко ведя машину по изгибистой дороге. — Голода здесь нет, но рацион жителя, как вы понимаете, не тот, что нужен человеку. Я не доктор, но в рационе понимаю.
Появились голубые озера, заросшие камышом. Вскоре засинел океан. На полной скорости мы въехали в Сорсогон. Падре долго катал нас по маленькому городу, словно стараясь показать жителям, что вот он, молодой священник, в один из первых приездов появился в Сорсогоне с советскими людьми. Это не осталось незамеченным. Когда падре затормозил машину возле туберкулезной больницы, врач, встретивший нас, сказал:
— Мне уже позвонили и сказали, что вы находитесь в пределах Сорсогона… Какие дороги вы выбирали, что так долго ехали?
— Вы лучше расскажите о вашей больнице, где лечат дырявые легкие, — отшутился Сальвадор.
Врач не был расположен к шуткам. Глядя на сидящих с запавшими глазами пациентов, он серьезно сказал:
— На Филиппинах туберкулез враг номер один. Наш район в какой-то степени концентрат этой болезни. С туберкулезом никто не рождается. Им заболевают при жизни. Что я могу прибавить к этому?
— К этому прибавить нечего, — сказал падре. — Мы еще заедем к губернатору.
Но губернатора на месте не оказалось.
— Судья здесь, — сказал падре, возвращаясь в машину. — Но мы еще не совершили ничего такого, чтобы нам оправдываться перед ним. Заедем в викариат, пообедаем — и на аэродром.
В чинном здании викариата, расположенном возле церкви, было пусто.
— Епископ сегодня отсутствует, что не так-то уже и плохо. Мне еще предстоит с ним послужить господу богу.
В пустой столовой слуга поставил перед каждым тарелку с рыбой и по кружке кокосового сока со льдом.
— Спиртных напитков в этом учреждении не держат, — сказал падре, аппетитно уплетая рыбу.
Мы смотрели на часы. Уже явно было пора ехать на аэродром. Последний самолет уходил, а назавтра были заказаны билеты на Сингапур.
Но падре не торопился. Он еще походил перед зданием, рассказал два-три анекдота и только тогда пригласил нас в машину. Мы помчались по шоссе. А в это время снова хлынул ливень. Смотря на мелькавшие мимо нас пальмы, мы поеживались.
— У вас не было неприятностей во время таких гонок? — спросил я его.
— Два года назад я мог оказаться на шесть футов под землей, после столкновения на таком ходу с другой машиной, но как-то выкрутился.
Мы опаздывали.
— Ничего… Самолет без вас не уйдет.
Падре не ошибся. Когда на большой скорости мы подъехали прямо к самолету, возле трапа не было никого, кроме… кроме Френка Джерома. Он спокойно и уже равнодушно смотрел на нас, пока мы выбирались из тесной машины, потом сказал:
— Я задержал самолет.
Выглянуло солнце. В последний раз мы взглянули на дымок, вьющийся над вулканом Майон, и вошли в самолет.
Вот так незаметно наступил последний вечер в Маниле. Только что, казалось, мы оставили в Манильском аэропорту монументальную и, как мне представилось, даже символическую, но вместе с тем весьма реальную фигуру современного американского колонизатора Френка Джерома, как уже входили в здание манильского банка, где в роскошном, охлажденном до предела зале заседаний ожидал нас спикер палаты представителей филиппинского конгресса Хосе Лаурель, человек невысокого роста, с живыми глазами. Он сердечно приветствовал нас и пригласил занять места. Чуть поодаль скромно присели к столу доктор Амаду Юзон и Кончита. Мы поблагодарили филиппинское правительство за разрешение побывать на конгрессе поэтов и познакомиться со страной. Мы отметили большую роль доктора Амаду Юзона как организатора и руководителя конгресса поэтов.
Выслушав нас, Хосе Лаурель сказал:
— Были некоторые задержки с визами… Обычная государственная процедура… Не было уверенности, что вы приедете, а потом, когда получили из Токио сообщение, все постарались сделать. Я дал распоряжение младшему моему брату, он наш посол в Японии. Мой брат вообще имеет указание общаться с дипломатическими представителями социалистических стран, несмотря на то что они коммунисты. Мы придерживаемся другой идеологии, но это не имеет значения. Я думаю, что мы можем у вас многому научиться… Да и ваша страна может найти у нас что-то такое, что будет полезно для обеих стран. — Лаурель остановился, словно бы желая убедиться, что мы всерьез воспринимаем его слова, затем продолжил: — Пришло время, когда американцы должны прекратить запрещать нам жить так, как мы сами желаем… Сами американцы имеют с Советским Союзом дипломатические отношения, хотя и мало, но торгуют, обмениваются выставками, актерами и музыкантами, а нам запрещают… Я был в Москве всего три дня, но остался очень доволен. Ваш Большой театр?! Это же божественно… Мы все знаем, как бывает… — Здесь Лаурель снова остановился. — Некоторые наши товары, через посредников. — Лаурель не расшифровал, каких посредников он имел в виду. — Через чужие руки оказываются в социалистических странах… Те, кто вывозит от нас эти товары, зарабатывают на этом более сорока процентов… Это наши деньги… Зачем же мы будем терять наши богатства? У нас бедная страна, но мы гордые люди и желаем действовать сами, не завися от других, — Лаурель снова остановился и уже более спокойно произнес: — Я лично считаю, что дипломатические отношения между нашими странами должны быть установлены, но… Но не могу сказать, когда это случится… Пусть же пока развиваются торговые, деловые и культурные отношения, они будут способствовать сближению Филиппин и Советского Союза.
Слово попросил доктор Юзон:
— Советские писатели привезли нам с собой мир и дружбу. Они ярко показали отношения между народами Советского Союза. Мы имели возможность слушать выступления советских писателей на трех языках — русском, грузинском и узбекском. Это имело большое значение для филиппинских писателей, разрешающих языковые проблемы филиппинской литературы.
— Говорят, вы завтра улетаете? — спросил Лаурель. — Жаль, что так мало побыли у нас… Но пусть для вас сохранится запах Филиппин в этих сигарах, — сказал спикер конгресса, подавая нам коробки. — Конечно, кубинские сигары хороши, но наши им не уступают.
…Мы вышли на шумную улицу. Мимо нас проносились, трубя рожками, джипы. На тротуарах покачивались разноцветные шары. Кричали продавцы фруктов, нейлоновых носков, купальных шапочек, туфель… Наступал темный манильский вечер, расцвеченный всеми красками электрической и неоновой рекламы.
— Ну, а теперь время отдыха. Вас ждет моя семья, — сказала Кончита.
Как-то даже было странно. Еще утром быть на фабрике кокосового масла в Легаспи, побывать в туберкулезной больнице Сорсогона, мчаться среди банановых плантаций, беседовать со спикером конгресса, а потом отправиться по приглашению Кончиты в ее дом, расположенный в Кесон-Сити! И все в один день?!
На пороге дома нас встречали пожилая женщина и, уже явно навеселе, отец Кончиты Рафаэль.
— Не утерпел? — спросила Кончита отца.
— Вы же опоздали, — сказал, широко улыбаясь, Рафаэль.
— Я уже ему говорила, — смущенно пробормотала мама Кончиты.
— Будем пить виски или бренди? — с места в карьер обратился к нам папаша Рафаэль.
— Погоди, папа… Я хочу представить своих детей нашим гостям. Розалина, иди сюда.
К нам подошла девушка, почти подросток, в белом коротком платье.
— Она нам сегодня будет петь. У нас все хорошо поют. А это — младшие. — Кончита подвела мальчика и девочку. — Это моя Бемби. — С какой-то особой нежностью погладила она девочку с белым бантом на голове, огромными черными глазами, изумленно смотревшую на нас.
Папаша Рафаэль терпеливо ожидал своей очереди.
— Будем пить виски или бренди? — повторил он настойчиво.
Мы уселись за стол, и на душе стало как-то спокойно. Розалина пела, аккомпанируя на гитаре. Со слезой в глазах слушала ее бабушка. Требовательно смотрела на дочь Кончита. Нетерпеливо ожидал возможности поговорить папаша Рафаэль. И он дождался.
Когда Розалина отложила в сторону гитару, папаша Рафаэль вдруг спросил нас:
— Как вы относитесь к англичанам?
— Так же, как и ко всем людям на земле.
— А я их не люблю, — сказал решительно папаша Рафаэль.
— Почему именно англичан?
— Впрочем, все они одинаковы… Но англичан я не люблю особенно. У меня для этого есть все основания… Сейчас я на пенсии… Но когда-то был государственным деятелем, заместителем министра труда… Я летал в Лондон с дипломатическим паспортом. В Лондонском аэропорту служащий придрался ко мне. Ему показалось, что мой чемоданчик весил больше, чем следовало бы по норме. Он потребовал, чтобы я поставил его на весы. Я показал ему дипломатический паспорт… Я летел на межгосударственную встречу. Но я желтый… Принадлежу к желтой расе, ему было плевать на мой дипломатический ранг. Я бросил чемодан на весы. Бросил чемодан, а сам пошел жаловаться на этого негодяя. Старший чиновник разобрался и сделал этому негодяю внушение… Потом этот негодяй нес мой чемодан до такси и все время извинялся… Но я этого не мог забыть… Потом на встрече мы вырабатывали один проект… В комиссию вошли представители Японии, Малайзии и Филиппин… Должен был войти еще англичанин… Не знаю почему, но он отказался… Я смотрел на него и думал, что отказался он потому, что мы желтые… С тех пор я не могу терпеть этих англичан… Они слишком долго правили миром и обнаглели. — Папаша Рафаэль налил себе виски.
— Довольно, папа, — решительно сказала Кончита.
…Как-то особенно жадно мы всматривались в ночные улицы Манилы. Неожиданно гостеприимно открылись нам Филиппины с их лихорадочной, полной противоречий жизнью. Еще десять дней назад мы почти ничего не знали, не ведали об этом удивительном уголке нашей планеты, а теперь он уже стал по-своему знакомым; здесь мы встретили людей, жадно ищущих выхода из того трудного положения, в каком оказались Филиппины.
…Утром к нам приезжали прощаться Гилопес Кабайо со своей красивой сестрой, падре Сальвадор, сеньор Рио, Леонидас с Милой. Амаду Юзон вручил нам на память еще какие-то памятные грамоты и медали и высказал желание участвовать в движении солидарности писателей Азии и Африки.
Снова шел дождь, когда мы, сопровождаемые немного грустными Кармен и Кончитой, отправились на аэродром.
Уже у трапа самолета в последний раз мы дали интервью журналисту одной из манильских газет, в котором пожелали филиппинцам успехов в их борьбе за национальную независимость и свободу. Теперь в самолете мы получили возможность спокойно перелистать страницы манильских газет, щедро публиковавших информацию о нашем пребывании на Филиппинах, и ответы на различные вопросы, которые нам задавались местными журналистами. Надо отдать должное манильской прессе: она воспроизводила наши ответы без особой собственной фантазии.
«Мы убеждены, что призвание поэтов заключается, в том, чтобы способствовать укреплению мира. Мы не думаем, чтобы во всей истории мировой поэзии можно было бы найти поэта, воспевавшего ненависть и войну и чтобы этот поэт пользовался любовью народов. Эти вещи несовместимы. Поэты сближают народы» («Манила кроникл»).
«Мы считаем Филиппины страной удивительной красоты, населенной дружественным и гостеприимным народом. Мы с удовольствием будем рассказывать устно и письменно об этой стране, чтобы о филиппинцах узнали наши советские люди» («Манила таймс»).
«За пределами Советского Союза люди считают, что все мы, советские писатели, пишем по-русски. Но это не так. В Советском Союзе живут национальности, литературы которых выходят на восьмидесяти языках. Из трех поэтов нашей группы только один пишет по-русски» («Манила кроникл»).
«Мы призываем к здравому смыслу, рассудку, к дружбе, и ни к чему больше. Мы должны сказать, что отношение нашего народа к народам Китая всегда было и будет дружественным. Мы верим, что чувство дружбы и здравый смысл победят».
Нет, у нас не было никаких претензий к манильской прессе в те дни, когда мы были на Филиппинах.
Еще в самолете мы познакомились с врученным нам типографским изданием «Доклада председателя парламентской комиссии по иностранным делам и руководителя специального комитета Мануэля С. Энварга по пересмотру национальной политики Филиппин в отношении коммунистических стран», опубликованным в Маниле в 1968 году.
В этом докладе комиссия Энварга считала необходимым «пересмотреть внешнюю политику Филиппинской Республики в отношении стран социалистического лагеря, имея при этом прежде всего в виду необходимость выяснить целесообразность налаживания экономических и культурных отношений с этими странами».
Авторы доклада писали, что «им мешало то прискорбное обстоятельство, что ни система образования, существующая на Филиппинах, ни массовые средства информации не давали правильной, объективной и познавательной картины того, что собой представляют страны социалистического лагеря».
Ссылаясь на беседы с индийскими торговыми представителями, авторы сообщали, что «пример торговых отношений, существующих между Индией и Советским Союзом, заслуживает подробного рассмотрения, так как исследовательская группа обнаружила, что они представляют собой типичный пример того, как обращаются европейские социалистические страны со странами, испытывающими острые затруднения в развитии своей национальной экономики. Когда филиппинская исследовательская группа находилась в Индии и была занята выполнением необходимых формальностей получения виз для поездки в социалистические страны, члены группы благодаря содействию официальных представителей Индийского правительства и профессиональных индийских экономистов имели возможность изучить третье торговое соглашение, действовавшее между Индией и Советским Союзом.
Это торговое соглашение заключено сроком на четыре года (1964—1968). По истечении срока действия или к моменту его возобновления, общая сумма торгового оборота должна составить 400 миллионов рублей, что, грубо говоря, равно 1 600 000 000 филиппинских песо. Индийские представители объяснили нам, что этот торговый оборот вдвое превышает тот, что был установлен между двумя странами в 1962 году.
Индийский чиновник объяснил нам, что торговые отношения между Индией и Советским Союзом основываются на «твердых принципах взаимной выгоды и равенства обеих договаривающихся сторон». Внимание членов исследовательской группы было обращено на то, что подробный анализ индо-советского торгового соглашения выявляет стремление обеспечить поставку Индии таких товаров советского производства, которые бы содействовали экономическому развитию Индии, и что только товары, в которых Индия нуждается, для этих целей ей и поставляются. Индийский чиновник без обиняков заявил, что индо-советскому торговому соглашению абсолютно чужд демпинговый характер торговли с капиталистическими странами, которые, имея огромные избытки некоторых товаров, обычно включают их в торговое соглашение с развивающимися странами.
…При внимательном чтении текста торгового соглашения мы обнаружили, что Советский Союз по условиям четырехгодичного обязательства должен поставить Индии следующие товары: энергетическое оборудование (для тепловой электростанции в Патраху, для гидроэлектростанции, как, например, для Мадрасской гидростанции в Балимела, штат Орисса), значительное количество оборудования, включая экскаваторы, драглайны, краны, бульдозеры, скреперы, автогрейдеры, самосвалы, советское геологическое оборудование и буровую технику, металлорежущие станки, запасные части к ранее поставленному советскому оборудованию и технике, узлы и детали машин для металлургического завода в Бхилаи, строительство которого заканчивалось в Индии, тракторы (к моменту пребывания исследовательской группы Филиппин в Дели пятнадцать тысяч тракторов уже были поставлены Советским Союзом в Индию), разнообразная сельскохозяйственная техника, другие виды капитального оборудования и полуфабрикаты, предназначенные для изготовления законченных изделий, в которых Индия испытывает недостаток.
Самой поразительной чертой индо-советского торгового соглашения, на которое филиппинцы должны обратить особое внимание, является его, как говорят индийские экономисты, «органическая сбалансированность». По словам индийцев, именно это обстоятельство кардинальным образом отличает его от сущности торговых соглашений, заключаемых со странами Запада. По индо-советскому торговому соглашению все операции по финансовым расчетам осуществляются между обеими странами в индийской национальной валюте — рупиях. Это значит, что все товары, проданные Индией Советскому Союзу, оплачиваются им в рупиях, которые Советский Союз получает за проданные Индии товары советского производства. Более того, по условиям, записанным в торговом соглашении, все рупии, полученные Советским Союзом за продажу советских товаров Индии, предназначаются для приобретения индийских товаров. Благодаря такому порядку торговых взаимоотношений Индия никогда не испытывает дефицита торгового баланса в своей торговле с Советским Союзом. Это дает Индии двойную выгоду: ее резервы иностранной валюты, которые при других обстоятельствах она должна была бы расходовать на приобретение советских товаров, высвобождаются для других целей, а кроме того, Индия получает стабильный и постоянный рынок сбыта товаров, которые Советский Союз обязался у нее покупать.
Могут спросить: какие товары и изделия Советский Союз покупает в Индии? Вот перечень товаров, которые поставляются по торговому соглашению 1964—1968 годов: чай, перец, орехи, кешью, джутовые изделия, шеллак, слюда, табак, хлопок и шерстяные изделия, кожаная обувь, изделия кустарных ремесел, жмых, инсектициды и т. д.
В дополнение к торговому соглашению Советский Союз и Индия осуществляют широкое сотрудничество в различных областях, имеющих целью содействовать усилиям Индии развивать и модернизировать свою страну. Это сотрудничество охватывает оказание технической помощи и консультации, поставки оборудования и подготовку технических специалистов в советских школах и учебных центрах.
По мнению членов исследовательской группы, характер взаимоотношений Советского Союза и Индии, как об этом говорилось выше, является типичным для взаимоотношений других социалистических стран с развивающимися странами. Они радикально отличаются от характера отношений западных капиталистических стран к менее развитым странам. Неоспоримо и то, что социалистические страны совершенно иначе ведут свои торговые и экономические дела с развитыми странами, чем когда они имеют дело с развивающимися странами. Так, например, практически все европейские социалистические страны торгуют с такими высокоразвитыми в промышленном отношении странами, как Англия, США, Франция, Италия и т. д. Условия торговых отношений с этими странами совершенно отличны от условий торговых соглашений с развивающимися странами».
При всей наивности некоторых положений комиссия Энварга, следует все же отметить ее пытливость и отсутствие предвзятости не только в вопросах экономических отношений, но и в желании объективно отразить реальное положение вещей в различных областях жизни Советского Союза и социалистических стран.
Рассказывая о посещении Московского государственного университета, авторы доклада писали:
«Мы были поражены, что в огромной библиотеке университета имеется богатейшая коллекция книг по всем видам искусства всех стран мира, включая и по искусству Филиппин!»
«Марксизм, — пишут они, — стал составной частью всемирной цивилизации. Книги по марксизму можно приобрести почти во всех странах мира, их охотно и с интересом читает интеллигенция в поисках ответов на интересующие их вопросы. Став важной частью мировой системы идей, марксизм едва ли может рассматриваться как подрывная идеология. Исходя из того факта, что примерно половина человечества приходится на страны социализма, где придерживаются марксистской идеологии, ее невозможно считать подрывной».
«Мы нигде не видели в социалистических странах людей с пустым взглядом, с безнадежным, потерянным видом, который бросается в глаза у бедняков, встречающихся на тротуарах Манилы почти каждый день».
…Да, Манила. Много прибавила ты к нашему представлению о суровой борьбе за национальное освобождение.
И невольно обращались мы к национальному герою Филиппин, писателю и революционеру Хосе Рисалю, казненному испанскими колонизаторами 30 декабря 1896 года на Багумбаянском поле.
В своей статье, одном из наиболее интересных и страстных публицистических произведений, опубликованных впервые в газете «Ла Солидаридад» в 1889—1890 годах, он горько спрашивал: «Останутся ли Филиппинские острова испанской колонией? И если останутся, что это будет за колония? Получат ли испанские провинции автономию? И чтобы получить ее, какие потребуются жертвы?
…Ответить на эти вопросы невозможно. Вернее, можно ответить положительно или отрицательно на каждый из них, в зависимости от того, какое время мы имеем в виду. Если уж нет ничего вечного в природе, то что говорить о жизни народов, подверженной изменениям и движению!»
Время ответило Хосе Рисалю уже после его смерти. Сама смерть Хосе Рисаля от залпа испанских колонизаторов, его пламенные статьи, борьба тысяч филиппинских патриотов оборвали навсегда испанское владычество на Филиппинах. Но обратимся к словам Рисаля, сказанным в конце этой статьи:
«Разве что великая Американская республика с ее интересами на Тихом океане, не участвующая в разграблении Африки, задумается когда-нибудь о приобретении западных владений. Такая возможность не исключена, ибо пример других заразителен, а зависть и честолюбие — пороки сильных мира сего… Однако Панамский канал пока на открыт, да и территория Штатов не имеет избытка населения, а в случае если они решатся выступить открыто, европейские державы не позволят им действовать свободно, так как хорошо знают, что аппетит приходит во время еды. Северная Америка могла бы стать очень беспокойным соперником, примись они за дело. Но это и не в ее традициях».
Смутно предчувствуя угрозу со стороны Америки, Хосе Рисаль все же, естественно, не мог себе представить, что на Филиппины на смену одним колонизаторам придут другие и что «Американская республика» «примется за дело», хотя «это и не в ее традициях». Пример других оказался заразителен. Почти полвека Соединенные Штаты Америки официально властвовали на Филиппинах. Только победа советского народа над немецким фашизмом и японским милитаризмом в последней войне, громом раскатившаяся по всему миру, внесла политические перемены и на Филиппины. Но, уступив кое в чем в политике, Соединенные Штаты Америки не уступили в экономике, активно влияющей на политическую жизнь Филиппин, на их социальное устройство. В этом мы убедились, находясь на Филиппинах, встречаясь с самыми разными представителями социальных категорий филиппинского общества.
К счастью, жизнь филиппинского народа так же, как и жизнь других народов, подвержена изменениям и движению. Свет борется с мраком. И, как бы ни было трудно, свет побеждает мрак. Уже в Москве мы узнали о многих событиях национально-освободительной борьбы на Филиппинах и, в частности, о том, что знакомый нам падре Сальвадор вместе с прогрессивными деятелями католической церкви выступил с декларацией, в которой провозглашено, что власть на Филиппинах должна принадлежать трудовому народу. Но это только лишь малая частица тех событий, которыми полна классовая и национально-освободительная борьба на Филиппинах.
…Подлетая к Сингапуру и перебирая подробно в памяти каждый день, проведенный на Филиппинах, я вдруг не смог вспомнить, когда же промелькнуло второе воскресенье, которое по календарю выпало нам провести в Маниле. День походил на день, каждый из них был заполнен до предела. Воскресенье не осталось в памяти, потонув в калейдоскопе филиппинской жизни.
Самолет разорвал облака, что нависли над океаном, и под нами протянулся серый океан и черная, словно обнаженная, земля. В океане длинными поплавками покачивалось множество кораблей. Были ли они в движении или стояли на якорях, определить было невозможно, так как самолет направился к посадочной полосе и неслышно коснулся бетона. Пока самолет подруливал к зданию аэропорта, справа, на зеленом холме, можно было прочитать выложенную белым камнем надпись: «Сингапур».
Несколько раз в тяжелой духоте выходил я по дороге в Австралию в этом аэропорту, слонялся по залам для транзитных пассажиров, наблюдая кипучую жизнь казавшегося таинственным аэропорта. Помнится, здесь пассажиры всегда устремлялись к киоскам, где продавались японские транзисторы и магнитофоны, как говорили здесь, без пошлинных надбавок. Видимо, это было так и в самом деле, так как торговля шла бойко. Продавцы роняли несколько слов, включали транзистор и вопросительно смотрели на покупателей. Затем они молча заворачивали покупку и обращали лицо к другому покупателю. Здесь действовал старый и вечный закон: время — деньги. Нагулявшись по залу, мы обычно продвигались к выходу, чтобы занять место в открытом автовагончике, который подвозил нас к трапу самолета, и, в последний раз взглянув на голубые неоновые фонари аэропорта, поднимались в темное небо. Еще какое-то мгновение под крыльями самолета успевали заметить мерцающие, расплывающиеся в вечерней мгле длинные гирлянды протянувшихся вдоль улиц Сингапура фонарей и погружались во мглу тихоокеанской ночи. Каждый раз из окон здания аэропорта и из открытых дверей мы видели яркую площадь, ряды автомашин, слышали незнакомый говор, но так и улетали, не увидев все это вблизи.
На этот раз до отлета в Москву нам выпал двухсуточный отдых. Ответив в последний раз на вопрос любознательной стюардессы, как сказать по-русски «добрый вечер», мы вышли под небо Сингапура. По сравнению с Манилой здесь оказалось прохладней. В холле возле узкого прохода, где стоял чиновник аэропорта, мы услышали обращенные к нам по-русски слова:
— Здравствуйте, товарищи.
Перед нами стоял высокий, улыбающийся человек.
— Я работник советского посольства Кирилл Иванов, — сказал он.
Это тоже было новым. Недавно между Сингапуром и Советским Союзом установились дипломатические отношения.
— Разрешение на визы есть, — сказал нам Иванов, когда мы, пройдя паспортный контроль, оказались в ранее недосягаемом для нас зале.
— Визами мы запаслись на всякий случай еще в Токио, — успокоили мы Иванова.
Вскоре мы втиснулись в маленький автобус и отправились в отель. Сопровождал нас сингапурец — служащий Аэрофлота. Мы жадно смотрели по сторонам, но мало что могли увидеть. В стороне от дороги высились ярко освещенные многоэтажные дома, да поближе к дороге расположились открытые фруктовые лотки с мигающими над ними разноцветными фонариками.
Мы ехали длинной темной улицей, потом сделали два-три крутых поворота и оказались возле подъезда отеля «Леди Хилл».
Когда вошли в номер и повернули рычажок радио, комната вдруг наполнилась современно трансформированной, но от этого не переставшей быть русской, мелодией «Светит месяц». Это уже было чистое наваждение. Я прислушался, усилил звук, но все было безошибочно. В комнате звучала мелодия песни «Светит месяц».
— Ну, светит так светит, — сказали мы и отправились на воздух, туда, где тихо играл оркестр. Ресторан располагался рядом с освещенным бассейном, в котором плескались несколько человек. В отеле оказался один из наших знакомых журналистов, большой знаток района Тихого океана. Мы с интересом слушали его рассказы о Сингапуре.
— Во-первых, если собираетесь что-либо писать о Сингапуре, не пишите о нем плохо. Здесь очень ревниво относятся к каждой строчке, которая появляется об этом молодом государстве.
— Молодом государстве?
— Конечно, молодом. Сингапур — государство, получившее политическую независимость в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. И то, что мы здесь с вами так спокойно сидим и попиваем пиво, и что в центре города расположилось советское посольство, и что до пятисот советских кораблей в году отныне заходят в Сингапур, да и многое другое, конечно же, является признаками, что Сингапур — государство молодое, самостоятельное, во многом еще выбирающее свой путь, но так или иначе по своему решающее множество проблем, оставленных колонизаторами.
— Сколько лет Сингапур находился под английским господством?
— Целых сто пятьдесят лет Сингапур являлся опорным военным пунктом и торговым английским центром в Юго-Восточной Азии. Владычица морей довольно точно протянула свои опорные крепости, начиная от Гибралтара, Суэца, через Индийский океан сюда, в Сингапур и Гонконг. Теперь, конечно, многое нарушилось, но и сейчас англичане не оставляют без внимания Сингапур… Вывод английских войск прямо или косвенно отразится на работе сорока — пятидесяти тысяч человек, так или иначе занятых в сфере обслуживания английских войск… Вообще здесь считают, что около трети населения работало на обслуживании английских военных баз… Более двадцати процентов национального дохода в недавнем прошлом пополнялось из этого же английского источника… Но сингапурское правительство относится к этому весьма реалистично.
Неожиданно затих оркестр, в тишине слышались только тихие всплески в бассейне.
— Кстати или некстати, но этот отель совсем недавно предназначался не для таких транзитных пассажиров, какими мы с вами являемся, а для тех, кто приезжал сюда «отдохнуть» и развлечься из Южного Вьетнама… Я имею в виду американских солдат… Но, как видите, и в этом отношении произошли перемены. Хозяева города сочли неудобным, чтобы в таком отеле, где останавливаются сейчас люди из различных, в том числе и социалистических стран, происходили встречи, которые могли бы их шокировать… Конечно, американцы из Южного Вьетнама продолжают прилетать сюда на «отдых», но для них нашли оазис подальше… Тут немало в Сингапуре всяческих ночных клубов и иных мест развлечения, но не в столь респектабельном месте, где расположен этот отель.
— А русских эмигрантов здесь нет?
— Есть, конечно… Всего несколько человек. Здесь даже имеется ресторанчик «Старая Россия». Содержит его некая русская тетя… В меню и пельмени, и черный хлеб, и даже борщ… Только пельмени доставляют в банках из Скандинавии, черный хлеб из Голландии, селедку еще откуда-то… В борщ кладется немного свеклы и много всяких местных специй. Все это стоит умопомрачительно дорого, но зато экзотика… Ресторан пользуется успехом. В нем даже водка русская есть, только пока еще не наша… Откуда-то завозят под названием «Казак». Ну и, конечно, смирновская…
— И это все, что здесь знают о нас?
— О, конечно, нет… Уже имеется договоренность, что Советский Союз поможет построить в Сингапуре часовой завод и завод инструментов. Русское, советское все больше становится здесь популярным. Для этого много сейчас всяческих каналов. Приезжают актеры… Недавно с большим успехом выступал узбекский ансамбль «Бахор»… Цирковые, эстрадные коллективы… Очень хорошо принимают… Конечно, бывают и огрехи… Жонглер наш выступал — три цилиндра и четыре сигары… Не так уж, кажется, и сложно, но роняет… Это здесь, где семьдесят пять процентов населения китайского происхождения? Они таких жонглеров плохо воспринимают… Или певица, фамилию не помню, хорошо пела… Но зачем сюда в репертуаре везла английские песни? Их и так сюда поверх головы навезли англичане. Люди интересуются советской музыкой… Здесь все на виду. Весь Сингапур по территории меньше Москвы. И население всего два миллиона.
Был уже первый час ночи, когда мы вернулись в номера. Бесшумно работал аэрокондишен. В номере было прохладно и тихо.
…Теперь настало последнее, третье воскресенье. Наши друзья обещали показать нам город и окрестности Сингапура, но предупредили, что лучше это сделать в понедельник, когда город живет полнокровной жизнью.
В воскресенье же к нам снова присоединился знакомый журналист. Он значительно расширил наше представление о том, что сейчас представляет Сингапур.
— Правительство Сингапура ведет в общем реалистическую политику. Один из основных вопросов — это борьба за обеспечение занятости населения работой. По разным линиям все это происходит. Экономика перестраивается. Взят курс на индустриализацию Сингапура. Сейчас развиваются электронная, судоремонтная и нефтеперерабатывающая промышленность. Сингапур имеет приличную текстильную промышленность… Правда, здесь встает вопрос сбыта. Дело это сложное… Но так или иначе здесь считают, что торговля лучше, чем помощь. Сингапурцы хотят развития торговли особенно в районе Юго-Восточной Азии. Они были бы не прочь, чтобы США и Англия хотя немного, но потеснились в этом районе… Честно говоря, эта мера ответственности завоевывает здесь симпатии. В Сингапуре неплохо строится жилой фонд… Но, конечно, в эти дома попадают не все, кто бы желал… Частные лица, обладающие деньгами, покупают целые секции в новых домах, а потом уже сдают квартиры… Повторяю, государство молодое, руководители его тоже люди сравнительно молодые, но энергичные и инициативные.
— А как относятся здесь к английскому лейбористскому правительству?
— На этот вопрос нельзя ответить односложно… Правда, ходят слухи, что премьер Сингапура высказал мысль, что победу на выборах одержат консерваторы, и даже заключил пари, что Вильсон проиграет…
Был ослепительно яркий солнечный день. Ярко-голубое небо широким пологом висело над Сингапуром.
Мы отправились в центр города. Старые, массивные, по всему виду английского покроя здания банков, магазинов и различных торговых учреждений массивно нависали над улицами, заполненными автомашинами, велорикшами и торопливыми прохожими.
Здесь, в центре города, совсем не было ощущения, что мы вообще-то находимся на сравнительно небольшом острове всего в двести двадцать пять квадратных миль, — так основательно строился англичанами этот город, строился по всем предположениям навечно. Помнится, что точно такое впечатление осталось у меня от центра столицы Кении Найроби, мало чем отличающемся в архитектуре от деловой части Лондона. Но здесь было то неуловимое, что могло прийти только в последние годы. Когда я навел фотообъектив на велорикшу, по-извозчичьи сидевшего в седле, положив ноги на руль, он взглянул на меня так, что я понял, что он не испытывал ни малейшего желания остаться на фотопленке неизвестного ему пришельца.
Машина колесила по новым, вполне современным кварталам многоэтажных домов, возле которых бегали ребятишки. Огромное количество белья сушилось на балконах, было перекинуто на веревках от дома к дому.
Машина въехала в район старых деревянных домов и скученных рынков. Здесь все лежало навалом: одежда, дешевый текстиль, легкая обувь, фрукты, сладости… Вился синий дымок от жаровень. Бегали ребятишки с поклажей на голове, шли навьюченные до предела женщины. Было очень душно, шумно и по-восточному пестро…
Мы переехали старый мост, переброшенный через забитую пришвартованными баржами пристань. Это были не судоходные баржи, а жилье многих тысяч сингапурцев.
Шофер предложил посмотреть сад-музей, в котором богатый купец при помощи местных художников и скульпторов поставил диковинные фигуры богдыханов и различных зверей. Сад был расположен в стороне от центра города. Несколько человек с любопытством рассматривали ярко раскрашенные фигуры. В маленьком ларьке маленький человек торговал маленькими баночками с тигровой мазью.
И, наконец, мы поднялись на высокую горку, откуда был виден весь Сингапур, в голубовато-золотистой дымке. Со всех сторон синел океан. В разных направлениях шли корабли и танкеры. Дымились трубы старых и новых заводов.
А здесь на горке ярко цвели деревья. Укротители змей протягивали нам руки, на которых толстыми кольцами висели змеи, равнодушно смотря желтыми маленькими глазами на надоевших им, жаждущих экзотики людей. Но экзотики не было. Все вокруг было настолько реально, все жило какой-то своей, вписанной в это океанское побережье жизнью, что и сами змеи, и их желтые глазки казались какими-то старыми, переползшими из давнего-давнего мира.
Уже совсем под вечер мы посетили Сингапурский комитет солидарности народов Азии и Африки и передали его руководителям приглашение для приезда в Советский Союз.
Ночью мы улетали из Сингапура. Густые звезды низко висели над океаном. Дул легкий, освежающий ветерок. В аэропорту было шумно. Пассажиры пересаживались на наш самолет, кто-то оформлял билеты, чтобы лететь в Австралию. Все это мы видели и испытали много раз. Все казалось обычным и даже будничным.
Праздник… Великий праздник… Это для нас, для тех, кто носит советский паспорт, для тех, кто прожил все эти годы со своей страной, молодой ли, старый. Жизнь идет, каждый год в строй сознательных борцов за идеи Октябрьской революции входят новые миллионы молодежи и на нашей советской земле, и на других землях.
И до сих пор отдается легендарный выстрел «Авроры». Все мы уже словно бы хрестоматийно знаем историю, ее героев, главные события; самое важное, отлично знаем, для чего во главе с Лениным была совершена Октябрьская революция, для чего отдали свои жизни миллионы людей на царской каторге, в годы гражданской войны, в годы испытаний на всем протяжении десятилетий Советской власти. Отдали не только жизни, но свои таланты, свой труд, свой созидательный разум родной земле все, кто, собственно, и составляет основы нашей страны и, главное, ее костяк, рабочий класс — миллионы людей, идущих по зову фабричных и заводских гудков ранним утром и в обед в свои смены к станкам. Все это для нас и далекая история, и очень близкие события. Те, кто был в этих рядах, всегда сохранят в сердце неповторимые краски рассвета, запах промасленной спецовки, гул заводских моторов, всю поэзию жизни рабочего класса, все, что связано с трудом и строительством.
В праздники хочется говорить возвышенно, но сам себя ловишь на том, чтобы слог был не такой уж пафосный, если можно так сказать, обыкновенный, ибо за обыкновенностью и видны те грандиозные события, которые произошли за последние пятьдесят лет. Невольно думаешь о себе, о своих друзьях и о тех, кто живет и трудится, и о тех, кого нет в живых, но по-доброму внесших самое ценное, что есть у человека, — свою жизнь, в жизнь своего народа.
У каждого из нас есть свои университеты, иногда они заканчиваются без получения дипломов. Но и дипломы не всегда сохраняются, не всегда в них заглядываешь. Дипломы желтеют, отметки за науку забываются, остается в памяти главное, что было в тот или иной период жизни и как он, этот период, отразился на тебе. И снова и снова обращаешь свой взгляд к рабочему классу России, многонациональному рабочему классу Советского Союза, к тем, кто создает ценности, ценности вечные, непреходящие.
Кажется, все в юности бывает просто: песня, ребячья дружба, первая любовь, первые увлечения, первые горести и неудачи. Но есть что-то такое, что как бы держит плотно в своем составе, как бетон, все события жизни. Именно в эти дни хочется и вспомнить дни первой пятилетки, зарю, которая осветила строительство первых социалистических гигантов нашей индустрии — Сталинградский тракторный, Кузнецк, Магнитогорск и, конечно же, мой родной и незабываемый «Сельмашстрой», ныне «Ростсельмаш», выросший под Ростовом-на-Дону, в донской степи, сухой и полынной летом, завьюженной и запорошенной снегами зимой. Выросший для того, чтобы дать нашим степям и полям, только входившим в колхозный строй, — трудно, с огрехами, с поражениями и победами, — дать этим степям и полям машины, чтобы работалось сельским труженикам легче, чтобы были большие урожаи, а тяжелый труд землепашца наконец приобрел и в отставшей не только индустриально, но и аграрно России более современные качества. Ох, как это не просто делалось!
Что такое восемнадцать лет? Рубеж жизни. Юноша начинает понимать, что такое труд, потому что сам принимает участие в этом труде. Мы сейчас встречаем в обеденные перерывы или после окончания работы чисто одетых, веселых юношей и девушек, идущих с фабрик и заводов. Не отличишь порой, где рабочий, где инженер, где техник, — настолько изменился и внешний облик нашей рабочей молодежи. А тогда, в 1929 году? Это я помню.
Помню снежные заносы, когда не ходили трамваи, не было автобусов, а надо было прийти к семи часам утра на завод, миновав шесть километров пешком, пробиться через занесенную снегом рощу, в сугробах выше колен, и с горящими от ветра и мороза щеками встать к станку, включить самоход в семь утра, включить его и ждать приближения старого мастера.
И я помню мастеров, которые учили меня. Их уже нет в живых. Старые потомственные металлисты, знающие отлично фрезерные и токарные станки: Александр Герасимович Медведев и Сергей Прокофьевич Французов. Я помню их добрые глаза, добрые и внимательные. Они о нас тогда знали все. А мы смотрели на станки, прибывшие из-за океана, станки, которые только-только были вмонтированы в цемент и бетон, к ним только что был подведен электроток. Еще не было у нас фабрично-заводского обучения, а учили нас прямо у станков наши мастера. Это была нелегкая учеба. Может, и не очень, но мы все-таки понимали, чего стоил каждый фрез, — он оплачен золотом.
Станки, инструменты шли из Америки, Германии, Англии. Наших станков было еще мало. Помню я холодную испарину и даже испуг, когда я работал на резьбофрезерном станке «Пфаутер» и у меня «заел» фрез, остановился самоход. Пока я выключил ток и поднял суппорт, на стол станка медленно упал смоченный эмульсией зуб импортного фреза. О, это было ужасно!
Но все проходит. Прошли и мы период ученичества, и многие из нас стали мастерами. Молодые рабочие, которые и учились и работали на заводе, изучали эти иностранные станки и давали им другие скорости. Сейчас все помнится — каждый год, каждый шаг вперед.
И как же в эти дни не вспомнить мне одного из прекрасных моих друзей, Сергея Лебедева, с которым мы были в одной токарно-фрезерной бригаде, в цехе уборочных машин «Ростсельмаша»! Он обладал высокими качествами руководителя производственной группы, умел, будучи сам молодым, научить других — он стал мастером, а я ушел, как говорится, в литературу. Но именно там, на заводе «Ростсельмаш», мы прошли первую закалку.
Теперь все это стало историей. И каждый наш завод (а их тысячи), и каждая наша фабрика (их также многие тысячи), от самых маленьких до гигантов нашей индустрии, все вместе, — становой хребет нашего государства, которое побеждало и побеждает от первых дней революции до настоящего времени.
И снова работает память… Я вспоминаю все тот же «Ростсельмаш», решеточную мастерскую и себя подручным слесаря. Это было еще раньше, до того как я стал фрезеровщиком. На крыше кузнечно-прессового цеха с бригадой Березина мы монтировали «решетки», а иначе говоря, железные рамы. И вдруг услышали передававшийся по заводу, словно эстафета, клич:
— Приехал Горький!
— Приехал Максим Горький!
Не было гудка на заводе, который остановил работу, но мы все, на ходу надевая майки, чтобы явиться более или менее приличными в мастерскую, бежали, чтобы увидеть его, Максима Горького, человека, который хорошо знал старый русский рабочий класс. Это он отшагал по землям России, видел большаки и дороги, сам написал изумительную книгу «Мать». Первым в русской литературе с огромной силой, а главное, с любовью создал образы Павла Власова, Ниловны и других рабочих, вывел на сцену впервые машиниста-рабочего в пьесе «Мещане».
Что он, как он на нас посмотрит, на белобрысых, потных, курносых, веснушчатых ребятишек? Что он нам скажет, а может быть, потом что-либо напишет? Мы бежали в мастерскую, на ходу вытирая пот, бежали под гулкие своды будущего цеха уборочных машин и остановились как вкопанные, — Максим Горький стоял около небольшой нашей сцены, с которой цеховые ораторы произносили речи, подводили итоги социалистического соревнования, называли имена первых ударников (это было еще до стахановского движения). А теперь там стоял Горький, простой, в белой косоворотке, с острыми плечами, острыми скулами и седоватыми усами. Он смотрел на нас и молчал. Его попросили подняться на помост, говорили какие-то слова, пожимали руки, кричали:
— Да здравствует Горький!
И снова просили:
— Скажите, скажите нам, Алексей Максимович, мы ждем вашего слова.
А он молчал. Молчал, и по щекам его катились слезы, он вытирал их ладонью, а потом прерывисто сказал:
— Что я вам могу сказать? Вы строите новую жизнь, вы сами должны говорить, а не я.
А потом он нас покинул и улыбался доброй и чуть виноватой улыбкой, наверно, потому, что не произнес речи. А мы шли за ним до самой проходной и опять шумели и выкрикивали слова:
— Да здравствует Горький!
Именно там для меня и для моих товарищей по заводу пришло это словно бы новое понимание великого слова «труд». Вот приходил, посетил нашу мастерскую Горький. Он знал труд, труд подневольный, в пекарнях, на пристанях, почти бурлацкий труд, — он все испытал в жизни. Но он увидел то, чего мы сами тогда по молодости лет, по всему тому, что происходило с нами, не всегда понимали. А теперь, по прошествии десятилетий, мы стали многое понимать и не то чтобы переоценивать свой труд и труд своих товарищей, но просто чувствовать, что так же, как мы, молодые, были преемниками старых рабочих, прошедших школу на Путиловском заводе или в том же Ростове-на-Дону, в железнодорожных мастерских или на Донской табачной фабрике, так и сейчас, многократно увеличенная, поднимается новая рабочая поросль, те, кто строит уже в совершенно новых условиях, в условиях социализма, наше государство, подошедшее к своему полувековому юбилею.
Потому-то, где бы ты ни был — и в своей стране, в Сибири или Казахстане, или где-нибудь в Болгарии или Польше, а то и еще дальше, — невольно у тебя гулко забьется сердце, если вдруг увидишь комбайн с маркой «Ростсельмаш». Снова тогда память тебя вернет к жарким июньским дням 1932 года, когда мы впервые в Советском Союзе выпускали первый заказ — тысяча семьсот комбайнов. Наверно, уже ни одного из этих тысячи семисот комбайнов нет даже в музеях, но мы-то это помним, помним третью смену, и обеденные перерывы ночью, и звездное ростовское небо, и все, что было связано с этой цифрой «1700».
Я пишу о заводе, на котором вырос и который стал действительно моим университетом, не потому, что я обрел когда-то там рабочую профессию, а потому, что там была настоящая школа гражданской, комсомольской выучки. И как сталь проходит термическую обработку, так и наши сердца проходили эту
Многое и, пожалуй, самое яркое в моей жизни связано с «Ростсельмашем». Может быть, поэтому я с таким вниманием постоянно слежу за трудовыми успехами родного мне коллектива, радуюсь его удачам, горжусь его славными делами.
Года два назад я был в Федеративной Республике Германии. В городе Эссене нам наспех показали один из цехов, который выпускал электровозы. Мы попросили разрешения нашего сопровождающего, если можно, обменяться несколькими словами с рабочими, которые монтировали эти самые электровозы. Я подошел к одному, поздоровался, спросил его, как он живет, догадывается ли, откуда в этом цехе появились незнакомые для него люди. Рядом с нами был инженер, мастер и какой-то человек, который нас сопровождал.
Рабочий замялся, огляделся по сторонам и сказал, что он не догадывается.
— Из Советского Союза мы. Слышали вы о нем что-нибудь?
— Да, конечно.
— Что вы думаете о советском рабочем классе?
— Думаю, что это прочный рабочий класс, потому что он делает спутники и хорошие машины.
Я поблагодарил своего собеседника. Возможно, он и должен был это сказать, потому что вопрос был поставлен довольно прямо. Но я не об этом. Я отошел от него, а потом обернулся. Он пристально смотрел нам вслед, а потом сделал почти неуловимый приветственный знак рукой.
Это были крупповские заводы, рабочие которых находятся в более привилегированном положении, чем рабочие многих других предприятий ФРГ. И когда в помещении конторы мы беседовали с представителем дирекции и он расхваливал социальное обеспечение, — повторяю, несколько лучшее, чем на других предприятиях ФРГ, — я ему сказал:
— Вашим рабочим помогают советские люди…
— Это как же?
— А так. Вы вынуждены идти на уступки, ибо мы вас подпираем со всех сторон своим социальным законодательством, своими больницами, санаториями, пенсиями и многим-многим другим, что появилось в результате завоеваний Советской власти.
Представитель дирекции ответил:
— Да, пожалуй. Я не думал об этом и не хочу с вами спорить. Я бывал в СССР и могу сказать, что ваши рабочие действительно сейчас находятся в хорошем положении. Но мы тоже стараемся… Правда, у нас есть некоторые противоречия…
Он знал, о чем говорил: в это время в ФРГ прокатывались забастовки, где-то закрывались шахты, люди оставались без работы.
Я вспомнил об этом, думая о монолитности нашего рабочего класса, о том, что он сейчас, неся в самой своей сердцевине прекрасные традиции русского рабочего класса, его революционной партии, во многом преобразился, вырос, если можно так сказать, стал интеллигентнее, образованнее, технически грамотнее. Это особенно заметно, когда мы бываем не только в цехах, а и в Домах культуры, на различных встречах, на литературных вечерах; видим сотни и тысячи молодых жадных глаз; видим людей, слушающих стихи, рассказы писателей; видим спектакли заводской самодеятельности; слушаем прекрасные ансамбли и симфонические оркестры, исполнителями в которых являются рабочие — наша слава, наша гордость, опора Советского государства, его величество Рабочий Класс.
Об этом особенно думается еще и потому, что именно сейчас мы видим прочный идейный и моральный сплав рабочего класса, нашего колхозного крестьянства, технической и творческой интеллигенции, думающих и мечтающих людей, решающих серьезные задачи экономического подъема нашей родины. И обо всем этом думается особенно отчетливо еще и потому, что, образно представляя наш путь, кажется, что, словно по огромным ступеням, прошагали мы из года в год к нашему полувековому юбилею — пятидесятилетию Великой Октябрьской социалистической революции.
Родина моя! Широкие просторы! Как люблю я и синие горы, и широкие золотистые поля! И до чего же бывает красив индустриальный пейзаж, когда ты ночью мчишься поездом через Донбасс или по Уралу, и кажется тебе, что эти мигающие яркие цветные огни составляют незабываемую симфонию труда, труда советского свободного человека!
Ширится круг наших друзей во всем мире. Всегда испытываешь большую радость, когда встречаешься с новыми друзьями, когда видишь искреннее проявление интереса к Советской стране, к тебе — ее представителю. Во время таких встреч с особой остротой чувствуешь и понимаешь смысл братского единства людей, борющихся против социального и национального гнета, строящих новую жизнь.
Где же начало этому совершенно новому чувству, чувству интернационального братства, возникшему в человеческих сердцах? Оно смутно брезжило в сознании угнетенных масс, веками боровшихся против своих эксплуататоров. И оно окончательно было осознано, когда пал миром прозвучал исторический призыв Карла Маркса и Фридриха Энгельса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», когда впервые в истории человечества была создана международная организация сознательных рабочих — Интернационал.
Но для того чтобы восторжествовали великие принципы пролетарского интернационализма, нужна очистительная революционная буря, способная покончить с миром насилия и угнетения. Эксплуататорский строй был свергнут в России в октябре 1917 года, когда партия большевиков подняла народ на решительный бой. И как знаменательно, что во главе первого в мире государства рабочих и крестьян встал великий интернационалист Владимир Ильич Ленин, отдавший всю свою жизнь без остатка делу победы пролетариата, всех эксплуатируемых и угнетенных!
Мы по праву гордимся тем, что именно в нашей стране было впервые решительно покончено с враждой и отчужденностью между людьми различных национальностей, что именно у нас родилась, окрепла и стала могучей движущей силой развития великая дружба народов. С нею тесно связаны все исторические преобразования в нашей стране, блистательные военные и трудовые победы.
Дружба и братство народов — одна из наиболее примечательных черт советского образа жизни. Народы-братья плечом к плечу идут сообща к заветной цели, преодолевая все трудности на своем пути. Для нас стало законом, что в любых испытаниях народы-братья приходят на помощь друг другу.
Вспоминается Ташкент. Страшный день 26 апреля 1966 года. Как отзвук подземного грома, в Москву пришла весть о землетрясении. В Ташкент сразу же прилетели товарищи Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин. Они встретились с коммунистами города, побывали на местах разрушений. Они заверили узбекских друзей, что вся страна, весь народ с ними. Уже в первые часы после землетрясения к разрушенному городу шли железнодорожные составы, летели самолеты с самым необходимым. Все народы нашей страны дружно пришли на помощь узбекскому народу, помогли поднять город из руин.
Мы считаем, что такая помощь в порядке вещей, этот порядок рожден нашим новым обществом. Кто посмеет это забыть или отрицать? Разве только наши классовые враги да люди, подпавшие под влияние буржуазной пропаганды.
В дни, когда мы видели Ташкент разрушенным, невольно приходил на память почти дотла уничтоженный Сталинград. Я видел его в 1943 году и запомнил. Но видел его и потом, отстроенным, вставшим из пепла. Так же, как защищали Сталинград русские, украинцы, белорусы, казахи, киргизы, узбеки, люди многих национальностей, так и строили его сыны тех же народов. Величественный памятник-ансамбль Сталинградской битве сооружен на Мамаевом кургане, земля которого пропитана кровью его защитников.
Говоря о братстве народов, советский человек думает не только о своей стране. Он верит в то, что оно восторжествует на всей планете. С первых же дней революции выявилась характерная черта: идя в бой против своих эксплуататоров, красногвардейцы, солдаты и матросы бились и за освобождение всех угнетенных на планете. Лозунги, под которыми красные бойцы громили белогвардейцев и интервентов, были интернациональными лозунгами. Они обладали огромной притягательной силой для трудящихся всех стран. И не случайно, что именно на полях сражений в России родились впервые интернациональные полки и интернациональные бригады, где бок о бок бились за Советскую власть хорваты и китайцы, венгры и поляки, болгары и австрийцы… На нашей земле священные могилы наших друзей-интернационалистов — дочери парижского коммунара Жанны Лябурб, легендарного серба Олеко Дундича, пламенного американского публициста Джона Рида…
Чувство интернационализма глубоко вошло в кровь и плоть советского народа. Преобразуя свою страну, уверенно шагая по ступеням пятилеток, наш многонациональный народ внимательно следил за тем, как разворачивались в мире классовые бои. Следил и старался помочь всем — добрым словом в письме к рурским горнякам, гневным протестом в Лигу наций против колониальных зверств, трудовыми рублями, отданными в фонд МОПРа для поддержки политических заключенных. На первомайских демонстрациях в Москве, Минске, Ташкенте или Баку взмывала ввысь одна и та же песня: «Товарищи в тюрьмах, в застенках холодных! Вы с нами, вы с нами, хоть нет вас в колоннах…»
Донской казак-коммунист Макар Нагульнов из «Поднятой целины», учивший английский язык, чтобы делать мировую революцию, — не просто образ, созданный фантазией писателя, а как бы зримый сгусток чувств, волновавших реальных строителей нового, социалистического мира. А когда на планете закурились первые зловещие очаги надвигающейся войны, интернациональный долг позвал многих советских людей на поля сражений против фашистов. Советские танкисты вели свои машины на фашистские батареи под Гвадалахарой, советские летчики сбивали самурайские самолеты в китайском небе.
И в годы второй мировой войны советские люди вновь показали человечеству, сколь развито в них чувство интернационального долга. Это они перемололи на советско-германском фронте основные силы гитлеровского рейха, внеся решающий вклад в освобождение народов Европы. Это они шли в бой в составе отрядов французских маки́, югославских, польских и итальянских партизан, бельгийских и голландских групп Сопротивления, возглавляли интернациональные подпольные организации в лагерях военнопленных.
В результате разгрома немецкого фашизма, а вслед за этим и японского милитаризма многие народы на земле начали заново свою жизнь, добились свободы и независимости. Эта истина стала как бы уже азбучной, но ее нельзя забывать. Во враждебном нам мире прилагаются огромные усилия, чтобы зачеркнуть эту истину, затемнить ее в сознании людей любым способом. Но тщетны потуги империалистической пропаганды. Народы мира никогда не забудут того факта, что именно советский солдат вымел фашистскую нечисть из многих стран.
Народы мира хорошо знают ту истину, что именно Советский Союз стал образцом решения национальных проблем. Интернациональная дружба, сплотившая все национальности в СССР, стала примером, стимулом собирания революционных сил для будущих преобразований во всем мире. Она стала притягательной силой для народов Европы, Азии, Африки, Латинской Америки.
Как известно, старый мир не сдает своих позиций без боя. Нередко империализм прибегает к военным авантюрам, пытаясь подавить национально-освободительное движение народов.
Одна из таких попыток была предпринята в 1956 году, вскоре после того, как правительство Египта национализировало Суэцкий канал. Хорошо известно, почему были остановлены тогда агрессоры. Решительная позиция Советского Союза и других социалистических стран вынудила их прекратить военные действия.
В январе 1957 года вместе с миссией доброй воли Азиатской организации солидарности я снова оказался в Египте. На улицах Каира еще были навалены мешки с песком, стояли надолбы. Все говорило о том, что хотя гроза миновала, но грозовые разряды еще не кончились. Нас принял Гамаль Абдель Насер, и во время трехчасовой беседы, очень откровенной и содержательной, он дал согласие на проведение в Каире Первой конференции солидарности стран Азии и Африки. Более сорока делегаций прибыли в Египет. На конференции были делегации и представители африканских народов, преодолевшие труднейшие барьеры, чтобы попасть в Каир. Многое осталось в памяти от тех дней, но одно впечатление было особенно сильным: удивление, с каким остальные участники конференции узнавали о том, что в составе советской делегации были не только русские, но и узбеки, таджики, туркмены, казахи, киргизы, азербайджанцы, грузины, армяне и что возглавлял делегацию узбекский общественный деятель и писатель Шараф Рашидов.
В беседах с участниками конференции нам приходилось терпеливо объяснять, что делегация наша состоит из представителей советских республик, равноправно входящих в состав СССР. Мы по карте показывали, где они находятся, рассказывали о социалистической структуре нашего общества. Сперва наши слова воспринимались с некоторым недоверием, но постепенно для многих из тех, кто общался с нами, становились понятными суть, сокровенный смысл советского общества. Помнится, с каким большим интересом делегаты слушали стихи таджикского поэта Мирзо Турсун-заде и стихи узбекской поэтессы Зульфии. «Значит, выпишете на своих родных языках?» — спрашивали они.
Так в общении с советскими людьми представители многих стран Азии и Африки впервые начинали понимать, что такое советский образ жизни, при котором все нации равны. Они расспрашивали нас с жадным интересом, торопливо записывая услышанные факты и цифры.
С той поры миновало тринадцать лет. За прошедшие годы заметно выросли международные связи нашей страны. Все большее число людей в различных странах имеет возможность получать правдивую и объективную информацию о советском образе жизни. Однако распространению правдивой информации всячески стараются воспрепятствовать наши недруги. Враждебная пропаганда в числе прочих небылиц о первой в мире социалистической стране распространяла басни о том, что якобы существует советский империализм, о том, что русские, дескать, подавляют остальные культуры и литературы в СССР. Но действительность убедительно опровергает вымыслы буржуазной пропаганды, и правда о советском образе жизни все шире распространяется по свету.
Эта правда пробивает себе дорогу в ожесточенной борьбе с ложью и дезинформацией о нашей стране. Буржуазная пропаганда не жалеет сил и средств на то, чтобы посеять чувство недоверия к Советскому Союзу. И подчас ей удавалось запутать в своих хитросплетенных сетях неискушенных в политике, малоинформированных людей. Во время поездок за границу мне не раз приходилось убеждаться в этом. В частности, я убедился в этом в Египте, где бывал неоднократно.
Не простыми были наши отношения с нынешними друзьями. Отравленные ядом враждебной пропаганды, многие египтяне поначалу с опаской относились ко всему советскому, побаивались расширения экономических и культурных связей. Кое-кто верил и басням о «советском империализме». Но как много изменилось во взаимоотношениях между нашими народами за прошедшие годы, насколько ближе мы стали друг другу! Бескорыстие, решительная поддержка справедливой борьбы арабских народов против израильской агрессии, глубокое понимание национальных интересов и особенностей арабских стран Советским Союзом — все это и многое другое показывает арабам, где их настоящие друзья и где враги.
В феврале 1969 года я побывал на строительстве Асуанской гидроэлектростанции. Это грандиозное сооружение, возводимое вместе египтянами и советскими людьми, является школой братской дружбы. Это естественно. Совместный труд, да еще в таких нелегких условиях, всегда выявляет подлинную сущность человеческих отношений. Тысячи египетских рабочих, техников, инженеров в ежедневном общении познают настоящий характер советского человека. И то, что на Асуане работают советские люди разных национальностей, — одно из проявлений нашего интернационализма.
Советская власть сроднила людей, сблизила культуры, но всей широте помогла узнать все то драгоценное, что создал каждый народ, что дорого каждому народу. В наше время идеи интернационализма все глубже входят в сознание всех народов мира. Именно интернационализм дает им прочную опору в борьбе за национальную независимость. Пагубную опасность национализма чувствуют все те, кто по-настоящему понимает силу интернационального единства.
Враги социализма стремятся повсюду разжигать националистические страсти. Кровавая война во Вьетнаме, поддержка израильских агрессоров и португальских колонизаторов, военные и политические провокации в любой возможной точке планеты — это все дело рук империалистов США, стремящихся натравить народ на народ.
Несколько лет назад, находясь в Вашингтоне, я был приглашен на квартиру к мистеру Брумбергу, редактору ежемесячника «Проблемы коммунизма». Хозяина и его гостей, как оказалось, особенно интересовали проблемы советской литературы и дела в московской писательской организации. О некоторых сторонах нашей литературной жизни мои собеседники были удивительно информированы. Например, они знали, кто сколько голосов «против» получил на выборах в правлении московской писательской организации, кто был забаллотирован и прочее. Откровенно говоря, я удивился их пристрастному интересу к этим вопросам — ведь никто из них к писательским кругам не принадлежал.
«Русская литература подавила все остальные литературы в Советском Союзе», — заявил в беседе мистер Брумберг. Я спросил, известно ли собравшимся, что в нашей стране произведения художественной литературы издаются более чем на семидесяти национальных языках. И не только издаются на этих языках, но и взаимно переводятся на десятки языков народов Советского Союза. Потом я поинтересовался некоторыми деталями развития индейской национальной литературы. Меня интересовало, почему в США писатели-индейцы, да и все индейцы, живут в резервациях, в которые нас просто не пустили, когда мы однажды были в штате Аризона. Почему писатели индейской национальности не имеют возможности публиковать свои произведения на родном языке? Почему они вынуждены все, что напишут, публиковать только на английском языке? Мистер Брумберг смутился: «Так им удобнее».
Через несколько лет в Австралии, в городе Аделаида, в местном университете во время встречи со студентами мне задали вопрос: на скольких языках в Советском Союзе издаются произведения писателей? И когда я подробно рассказал о действительном положении в советской литературе, об огромном количестве художественных произведений, издаваемых на разных языках, и о том, как широко издаются у нас книги зарубежных писателей, и, в частности, о том, что книги австралийской писательницы Катарины Причард изданы тиражом более одного миллиона восьмисот тысяч экземпляров, в аудитории раздались аплодисменты.
В самой Австралии книги прогрессивных писателей издаются тиражом в четыре-пять тысяч, да еще не всякий из писателей может найти издателя. Один из видных современных писателей-романистов Австралии Джуда Уотен, провожая меня из Мельбурна, остановился в аэропорту возле книжного киоска и с горечью сказал:
— Видите, что у нас издается. Порнография, уголовщина… На это не жалеют ни бумаги, ни краски… А честную книгу о жизни австралийцев у нас издать невозможно.
Честную книгу… Попробуйте найти такую честную книгу, в которой была бы рассказана правда о нашей жизни, а не гнусный вымысел о советском образе жизни, в книжных магазинах Нью-Йорка или Лондона! Зато, что называется, «с колес» издают любую грязь, изложенную на бумаге, чтобы обратить ее против советского народа.
Английский писатель и публицист Джеймс Олдридж несколько лет назад в Лондоне говорил мне слова, очень близкие тем, что я слышал от австралийца Джуда Уотена:
— Мои книги и книги подобных мне писателей издаются в Англии минимальными тиражами. Магазины, торгующие книгами, поскольку они принадлежат нескольким крупным владельцам, просто не берут их для продажи. Гонорара, получаемого мною за книгу, на которую я затратил два-три года, при самом скромном образе жизни хватает всего на два-три месяца.
За рубежом огромная тяга к советской литературе и искусству. Помню выступление Украинского ансамбля народного танца в Нью-Йорке, в одном из самых крупных театральных залов. Зал был забит до отказа. Я очень люблю украинское искусство, удивительные, полные задора и напевности украинские мелодии. Мне было интересно, как будет принят этот ансамбль, в танцах которого выражена широкая и щедрая душа украинского народа. Можно было, конечно, предположить, что ансамбль не оставит безучастными американских зрителей. Но уж совсем нельзя было представить себе, что будет такой поистине огромный успех. Каждый номер программы заканчивался овацией. Зрители требовали повторения каждого танца.
То же мне рассказывали о выступлениях Государственного ансамбля народного танца Советского Союза в Австралии. И о грузинском и молдавском ансамблях в других странах. В чем же тут дело? Откуда такой воодушевляющий прием наших творческих коллективов?
Мне думается, дело в том, что «западный» зритель слишком редко видит у себя дома настоящее искусство, рожденное в самом народе, несущее в себе добрые национальные традиции.
Появляется такое искусство и рождает в людях глубокие эстетические чувства. Современная какофония в музыке, поэзии, всякие формалистические выверты в театре, в изобразительном творчестве глубоко чужды человеку. Так называемый «современный стиль» в конце концов присущ лишь небольшой части населения. Ведь не случаен успех киноэпопеи «Война и мир» Сергея Бондарчука — режиссера, верного реалистическим законам искусства. Глубина проникновения в духовный мир человека, разностороннее понимание характера толстовских героев дали возможность лучше познать душу русских людей. Фильм о подвиге русского народа вызывает восторг у людей самых разных национальностей.
Мне представляется, что достижения советского искусства на родине, успех за рубежом бывают тем больше и внушительнее тогда, когда оно несет в себе неповторимые особенности своего народа, постоянно питается родниками национального творчества.
Национальное естественно входит в интернациональное. И вызывают недоумение суждения некоторых литературных критиков, по существу, выступающих против национальных корней той или иной литературы или какого-либо вида искусства.
Сегодняшний день не существует без вчерашнего, будущее вырастает из прошлого и настоящего. Нельзя насильственно отделить одно от другого без ущерба для общего дела. Эти как будто бы ясные критерии подчас затемняются у нас тем, что так или иначе отдельные литераторы нам пытаются отказать в любви и уважении к прошлому наших народов. Но ведь старинные храмы и древние города — это свидетельства национальной культуры. Московский Кремль, новгородские памятники и Суздаль, самаркандский Гур-Эмир, киевская София, уникальные памятники армянской письменности, «Витязь в тигровой шкуре», «Слово о полку Игореве» и многое другое являются собственностью не одного народа, хотя и принадлежат ему по истокам, — отныне они собственность народов, из них складывается многонациональная культура. Памятники, рассказывающие о героическом прошлом каждого народа, — серьезное оружие в борьбе за будущее всех народов нашей родины.
На всех нас, живущих в период обостренной идеологической борьбы, лежит ответственность за сохранность традиций, рожденных в советское время. Любое пренебрежение этими традициями оскорбляет чувство не только представителя того или иного народа, но и выкованное в нелегком труде и суровых боях чувство советского патриотизма всех народов.
Кровью и потом строили мы социалистическое отечество, отстояли его, сделали непобедимым. Поэтому нас так беспокоит любое отклонение, любое, самое малейшее невыполнение патриотического долга, любая попытка нарушить священное чувство интернационализма и дружбы народов, которые стали за годы Советской власти содержанием и основой нашей жизни. Поэтому мы с негодованием отвергаем произведения искусства и литературы, в которых искажаются или принижаются эти чувства.
За годы, прошедшие с победы Октября, создан наш, советский образ жизни. И только люди, предубежденные против самого существа советского строя, не хотят и не желают видеть его преимущества. Разумеется, это не значит, что нет у нас недостатков, но в том и состоит одна из примечательных особенностей нашей жизни, что любое отклонение от норм социалистического общежития в конце концов преодолевается. Но когда в произведении искусства само отклонение возводится в норму, то вольно или невольно нарушается правда жизни, искажается сама наша советская действительность, которой мы с полным основанием гордимся, посвящаем свой труд, свои таланты, все, что есть ценного в каждом человеке.
Не так давно в Болгарии я присутствовал на просмотре кинофильма, который видел еще года два тому назад в Москве, «Мимо окон идут поезда» (сценарий Л. Кабо и А. Хмелика). В нем рассказывается о том, как в один из интернатов приезжает молодая учительница, только что окончившая педагогическое училище. Едва переступив порог, она начинает бороться с рутинерами, бездушными ретроградами, давящими все живое в детях. Преднамеренность, негативная заданность этого фильма были очевидны с первых кадров. Ничего светлого, ничего обнадеживающего во всей ленте не было. Зло торжествует над добром. Добро подавлено, растоптано, и молодой учительнице ничего другого не остается, как только собрать чемоданчик и тем же поездом, проходящим мимо окон интерната, уехать.
Смотревшие этот фильм зрители состояли из наших друзей — поляков, венгров, немцев из ГДР и ФРГ. Когда в зале зажегся свет, все молча поднялись со своих мест. Мы, советские люди, испытывали чувство неловкости. И невольно подумалось о том, что мастерам искусства, литераторам важно обладать обостренным чувством ответственности не только перед нашим народом, но и перед всеми народами мира, чувством интернациональной ответственности за то, что мы создаем.
Не могу не вспомнить одну беседу в Вашингтоне. Вместе с Николаем Погодиным мы разговаривали с помощником президента Кеннеди. Мы поинтересовались, почему американцы не хотят продать нам фильм «Вестсайдская история», поставленный известным кинорежиссером и продюсером Стенли Крамером. Ленту эту показывали вне конкурса на одном из московских кинофестивалей. В фильме рассказывалось о том, как в обстановке смертельной борьбы двух нью-йоркских банд, вражда которых зиждилась, прежде всего, на национальных предрассудках, родилась и расцвела трогательная любовь двух юных существ. Трагически оборвалась любовь юноши и девушки, принадлежавших к двум беспощадно враждующим лагерям…
«Вестсайдская история» вызвала немалый интерес у любителей киноискусства. Многие интересовались, почему эта лента не была куплена.
В разговоре с нашими вашингтонскими собеседниками мы услышали такой ответ:
— Видите ли, дело в том, что фильм неправильно показывает американский образ жизни. Население других стран могло бы превратно представить себе нашу действительность.
Так вот, оказывается, в чем дело! Фильм действительно выпадал из того круга представлений об американском образе жизни, который пытается создать у всех неамериканцев пропагандистская машина США. Рисуемая этой пропагандой картина всеобщего благоденствия, социального мира находится в вопиющем противоречии с подлинным положением дел. Но ведь для того и получают высокие оклады «специалисты по американскому образу жизни», чтобы умело высветить ее ярмарочно сверкающий фасад и задрапировать, скрыть все то неприглядное, что скрывается за ним. И особенно тщательно стараются скрыть «больное место» Америки — расовую дискриминацию, оголтелый шовинизм. Потому-то охотно продаются за границу фильмы, в которых белые и негры живут в идиллическом согласии, и не допускаются в Советский Союз произведения, подобные «Вестсайдской истории».
Мои размышления вызваны желанием видеть всех нас, творческих работников, в едином интернациональном строю, свято выполняющими патриотический долг перед всеми народами нашей родины.
И в своих произведениях мы обязаны показывать историческую правду. Тем более что нам есть что показать, есть что раскрыть перед всем миром. И, главное, чем мы сильны, чем непобедимы, — ленинскую дружбу народов, созданную трудом и талантом каждого народа, всех народов Советского Союза.
Мы не можем игнорировать попытки буржуазной пропаганды разобщить народы нашей страны. Пущены в ход все средства, чтобы нарушить наше единство. Но и эти попытки потерпят сокрушительное, поражение. Порукой этому дружба наших народов, интернациональная солидарность всех народов мира в борьбе против империализма.
Я помню рукопожатия негров Панамы и негров США, африканцев Кении и Судана, египтян и сирийцев, индийцев и японцев, финнов и норвежцев, австралийцев и исландцев. У нас всюду друзья и единомышленники, видящие в Советском Союзе опору в своей борьбе за свободу и независимость, дружбу между народами.
И это великое счастье — жить и чувствовать себя рядовым в общем строю народов, борющихся за мир, за расцвет культуры, за все то, что делает человека Человеком с большой буквы.
Есть что-то необычное и глубоко символическое в том, что изо дня в день, медленно шагая вдоль кремлевских стен, подвигается к Красной площади, к Ленинскому Мавзолею эта бесконечная очередь, в которой можно узнать по первому взгляду и людей деревенских, и городских, людей разных национальностей и возрастов.
Ярко светит солнце — люди медленно идут вперед, молча поднимаются мимо красных стен исторического музея, и каждый шаг приближает их к Мавзолею. И в дни пасмурные, и дождливые, и в знойные, и морозные идут люди — кто в первый раз, а кто и во второй и в третий, идут взглянуть в вечной тишине на Владимира Ильича Ленина, покинувшего нашу землю, но вечно живущего в сознании, в сердцах и трудах тех, кто направляется к нему, под гранитные своды Мавзолея. Кадры кинохроники навсегда запечатлели студеные январские дни 1924 года, запечатлели скорбь и слезы тех, кто провожал Ильича в последний путь. И теперь, кажется, сдвинулось время, и нет уже промежутка между теми днями суровой печали и днями нынешними. Неусыпно звучит на всей планете Земля слово Ленина, звучит так же страстно, как в те годы, когда оно впервые обретало жизнь, несло высокое содержание, которое с годами и десятилетиями все более осмысливалось человечеством. Слово это живет, утверждая правоту ленинских идей, силу его неутомимой, организаторской, подвижнической деятельности в построении нового общества.
Ленин жив, потому что живет его дело, материально и зримо воплощаются его идеи. Владимиру Ильичу выпало при жизни великое счастье увидеть первые плоды, первые результаты осуществления его идей. От первого залпа «Авроры», от первых дней после Октябрьской революции он вместе с рабочим классом России, вместе с крестьянской беднотой, с революционными солдатами и матросами, вместе со своими соратниками по партии решительно вошел в эту жизнь и остался в ней навсегда как учитель и вождь. Люди смертны, передовые идеи бессмертны. Для них нет преград, для них не существует географических барьеров, они не подвластны ни морям, ни океанам, ни снежным хребтам каменных гор, ни безводным знойным пустыням. И мы постоянно это ощущаем с особой остротой. И как прежним поколениям, миллионам его потомков именно это видно с особой зримостью.
Еще живут люди, которые видели и слышали Ленина, говорили с ним, советовались о самых насущных вопросах жизни. Их воспоминания, даже при некоторых частных несхожестях, драгоценны, как может быть драгоценно все, что является единственным и неповторимым. Читая Ленина, рассматривая старые фотографии, вглядываясь в картины и рисунки художников, созданные на основании воспоминаний современников Ленина, ты снова ловишь себя на удивительном, необычном чувстве, что видишь не ушедшего в иной мир человека, а того, кто живет словно бы и физически рядом с тобой, рядом с теми, которые, пусть и изменились внешне, но остались все теми же, такими же, какими они были, когда окружали Ленина в уже очень и очень далекие годы. И, может быть, с особой остротой ощущаешь это, когда смотришь на те здания, которые стоят порой обновленные, а порой почти прежние, привлекая к себе внимание белыми мраморными досками, сообщающими, что здесь бывал и выступал Владимир Ильич.
Сотни тысяч москвичей (да и не только москвичей, а и людей, собирающихся в Москве по различным общественным делам) переступают порог Колонного зала Дома Союзов. В те годы, когда еще не было рядом с ним огромного здания Совета Министров СССР, не было самой старой среди новых наших гостиниц — «Москвы», Колонный вал казался большим и внушительным. Теперь, обновленный, но все такой же емкий и светлый, Дом Союзов несколько внешне потерял из-за своих громадин-соседей, но он все такой же, и, главное, еще потому, что здесь звучал голос Владимира Ильича. Именно здесь он выходил на трибуну и перед советскими людьми, и перед гостями, стремившимися в столицу первого в мире государства рабочих и крестьян, выступал, делясь своими мыслями, призывая к новым свершениям, разоблачая тех, кто пытался задержать шаги нового революционного мира.
По какой-то неуловимой схожести Колонный зал в Москве близок залу в Смольном дворце, где Ленин после Октябрьской победы произнес впервые вещие слова о мире и о земле. Но впервые провозглашенные в Петрограде, в зале Смольного, эти слова получили многократное развитие и подтверждение здесь, в Колонном зале. И эти ленинские слова продолжают жить и звучать под высокими сводами Колонного зала в выступлениях тех, кто и сейчас борется за мир на земле, за свободу на всех континентах нашей земли.
Если когда-то москвичи могли видеть в Колонном зале на конгрессах Коминтерна немногих представителей революционного дела и марксистской мысли из других стран, то сейчас люди всех цветов кожи, со всех континентов приходят сюда, чтобы выразить свое признание Ленину за те искры идей, которые разгорелись революционным племенем во всех уголках нашей, кипящей в классовых битвах, планеты.
Об этом думаешь, это чувствуешь, когда смотришь на беломраморный зал, который, по существу, весь является мемориальным памятником Владимиру Ильичу.
Владимиру Ильичу было трудно, но он был не одинок. Он всегда был среди рабочих и крестьян: среди тех, кому он посвятил свою жизнь. Ленин всегда понимал великое значение и силу печатного, ясного для народа, для всех грамотных людей слова. Ленинские теоретические работы — от больших фундаментальных книг до коротких статей в газете «Правда» — готовили, формировали революционное сознание сотен тысяч людей, тех людей, которые благодаря ленинскому слову, вдохновленные ленинским словом, выражавшим их мысли и чувства, пошли на штурм Зимнего дворца и впервые в мире утвердили навсегда Советскую власть, власть рабочих и крестьян. Но когда победа была достигнута, эту победу, эту власть надо было удержать, сохранить. Мир наживы и эксплуатации человека человеком, преодолев короткий период шокового состояния, попытался, увидев для себя смертельную опасность русской революции, подавить революционную Россию. Вернуть, как им казалось тогда, временно потерянную для капитализма территорию. Трудные это были годы…
После того как в первые весенние дни 1918 года Ленин вместе с Центральным Комитетом партии и Советским правительством переехал из Петрограда в Москву, началась московская жизнь Владимира Ильича, связанная железными нитями со всей молодой республикой, сражающейся за свою жизнь, за укрепление и независимость революционной родины.
Как известно, именно в этот первый день, 11 марта 1918 года, Владимир Ильич написал одну из важнейших статей напряженнейшего периода первых месяцев Советской власти — «Главная задача наших дней». В ней он говорил о необходимости создать «действительно могучую и обильную Русь». Короткие призывные слова — в них выражена ясная и точная общая задача, которая в последующие годы получила конкретное и многостороннее воплощение.
Уже когда Владимир Ильич жил в скромной квартире в Кремле, после больших и трудных рабочих дней, заполненных до предела встречами с рабочими и учеными, крестьянскими ходоками и зарубежными гостями, выходил он поздними вечерами на прогулки в Кремль. Выходил, чтобы подышать, подумать, во время прогулки поделиться своими думами с теми, кто работал вместе с ним, послушать товарищей. Сейчас мы только можем представить себе, как это было и о чем думал Владимир Ильич, останавливаясь около Царь-пушки или Царь-колокола. Свидетельства старой, ушедшей в прошлое Руси незыблемо стояли на кремлевских просторах, окруженные куполами старых храмов.
Но и сейчас, когда ходишь по тем же стершимся за долгие века камням, словно слышишь ленинский голос, его шаги, угадываешь в полутьме ленинский силуэт. А когда подойдешь к недавно воздвигнутому памятнику и увидишь Ильича, задумавшегося и устремившего взгляд куда-то вперед, невольно вспомнишь и первое выступление его на пленуме Московского Совета о годовщине Февральской революции. «Не должно быть места сомнению, — говорил тогда Владимир Ильич, — что дело международной социалистической революции, начатой в октябре, несмотря на трудности и препятствия, несмотря на все усилия ее врагов, победит».
Слова эти, произнесенные в 1918 году в Москве, особенно вспоминаются, когда думаешь о том, что именно здесь, в Кремле, в июньские дни 1969 года состоялось Совещание коммунистических и рабочих партий, единогласно принявшее постановление о праздновании во всем мире столетия со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Вот здесь, возле памятника Ильичу, возле зеленых елей, окружающих этот памятник, ходили, раздумывая о судьбах мира, и участники этого исторического совещания, и те, уже очень не многие, кто лично знал Ленина, и те, молодые, полные сил и уверенности в успехе революционного преобразования всего мира коммунисты, которые идут по ленинскому пути. И все они в одном ряду стояли перед Ленинским Мавзолеем на Красной площади, на той самой Красной площади, где звучало ленинское напутствие бойцам Красной Армии, уходившим на фронты гражданской войны.
Здесь коммунисты, ведущие борьбу со старым миром, встречались для того, чтобы совместно выработать дальнейшую программу действий против империализма как главной опасности, угрожающей миру.
Ленин и Москва слиты неразрывно. На каждом шагу видишь, как много своего сердца и сил отдал Владимир Ильич Москве и москвичам. Рабочие Москвы от первых лет революции до тех тяжких дней, когда недуг вывел Владимира Ильича из строя и приковал его к постели в Горках, много и часто слушали выступления Ленина на заводах и фабриках и свято хранят память об этих выступлениях, как о драгоценных страницах всей московской истории.
Здесь трудно выделить какой-либо район или предприятие. Заводы АМО, электромеханический (бывший Михельсона, ныне носящий имя Владимира Ильича) и многие другие освящены выступлениями Ленина. Он знал и любил их. Он всегда находил малейшую возможность, чтобы встретиться с московскими рабочими в самые трудные дни. Открыто и прямо рассказать о текущем моменте, о трудностях, которые подстерегали в те годы молодую республику. И даже тогда, когда нездоровье не позволяло поехать и выступить, как это было в канун пятой годовщины Октябрьской революции, Владимир Ильич на приглашение рабочих электромеханического завода ответил сердечной запиской: «Дорогие товарищи! — писал он. — Очень жалею, что маленькое нездоровье именно сегодня заставило меня сидеть дома. Шлю вам самые горячие приветствия и пожелания к пятилетнему юбилею. На следующее пятилетие желаю успешной работы. Ваш В. Ульянов (Ленин)».
Маленькое нездоровье… Как драматично звучат сейчас эти слова!
Тяжелейшие приступы болезни брали в тиски в те дни натруженное сердце Ильича. И как точно звучит: «Ваш В. Ульянов (Ленин)». Именно «Ваш», принадлежащий всей своей жизнью рабочему классу был и остался Владимир Ильич.
«Генеральной репетицией» назвал Владимир Ильич декабрьское восстание 1905 года в Москве. Известно, с каким вниманием следил Ленин за ходом героической борьбы московского пролетариата в эти годы революционного движения, давшего убедительный пример самоотверженной борьбы с царским самодержавием. Именно в этом восстании, кроваво подавленном, увидел Ленин отблески грядущей победы рабочего класса. Уже в январе 1906 года, а затем в марте того же года, приезжая в Москву, для подготовки очередного съезда партии, Владимир Ильич, возможно, посетил те места на Красной Пресне, где у баррикад шли первые жестокие бои московских рабочих за свободу. Он видел в рабочих реальную силу, которая приведет потом к победе пролетариата в России. Так гениальный стратег и полководец Октября заранее рассчитывал и взвешивал сильные и слабые стороны вооруженного восстания, что и помогло ему через двенадцать лет в Петрограде точно определить сроки Октябрьской революции: «Сегодня рано, а завтра будет поздно».
Уже после победы революции он много раз бывал у рабочих московского текстильного комбината «Трехгорная мануфактура». В этом старом кирпичном здании, именуемом ныне клубом имени Ленина, много раз звучал голос Владимира Ильича. Потомственные текстильщицы и текстильщики восторженно встречали Ильича. Это именно они избрали его своим депутатом в Московский Совет, а Московский Совет с тех пор каждый свой новый созыв депутатский билет № 1 выписывает на имя Владимира Ильича Ленина, еще 7 февраля 1924 года приняв постановление «оставить В. И. Ленина навсегда в списках членов Моссовета, как депутата трудящихся Москвы».
Теперь, когда мы с гордостью осматриваем свою родную Москву, любуемся ее новыми районами, видим новые заводы и фабрики, мчимся по ее солнечным магистралям, обращаем слова любви к столице нашей родины, — с каким-то особым нежным чувством мы называем ее Москвой ленинской. Навсегда исчезли грязь, смрад московских окраин. Невиданное в мире жилищное строительство охватило город. Новые районы, кварталы высятся, куда бы ты ни отправился. Рушатся деревянные строения, уступая место новым современным домам. Именно, куда бы ты ни отправился… Всюду новая Москва.
Как же любят москвичи, да и не только москвичи, Ленинские горы. Широкий плацдарм молодости возле нового здания Московского государственного университета, где днем и ночью слышится многоголосый хор звонких голосов юношей и девушек, собравшихся под высокие своды университета имени Ломоносова. Многоголосый хор, звучащий на многих языках нашей родины, да и не только нашей родины. Со всего мира собрались сюда юноши и девушки — будущее нашей планеты. Эта Москва — наша песня. А когда зажигаются вечерние огни, внизу, за Москвой-рекой, лежит огромный город, и кажется он океаном разноцветных огней. И живет он и трудится
Великий пример. Пример во всем. Московский пример. Да, он действительно живет, московский пример, во всем, что касается жизни нашей родины. И теперь, когда на сценах московских театров мы слышим украинский, белорусский, грузинский, узбекский, армянский, эстонский, бурятский языки, все языки нашей отчизны — это звучит ленинское слово, звучат его заветы, ибо нет большей силы и внутренней радости чувствовать себя в едином строю наций, обретших себя, выросших и окрепших под живительными лучами ленинской национальной политики.
И ведь не случайно враги нашей родины, ищущие малейшие возможности вбить клинья, разрушить единство наших народов, изощренно пытаются взрастить злаки национализма, отравить сознание молодежи националистическим дурманом. Но нет, ленинские идеи дружбы народов, выдержавшие уже немало испытаний в различные трудные периоды жизни нашей родины, стойко отбрасывают эти провокационные наскоки. Наши юноши и девушки, юность Страны Советов, научились хранить, уважать каждую национальную культуру, ибо только так можно, дать возможность роста каждой братской культуре, так же как своей. Наша молодость отвергает также и космополитические, бесклассовые тенденции, которые пытаются нивелировать, уничтожать сильные стороны, дающие живительные соки каждой культуре, науке, искусству.
И это все — Ленин. Ленин, когда-то призвавший нашу молодежь учиться, учиться и учиться. А учиться — это значит не только поверхностно знать, но и глубоко понимать все, что создано всем человечеством, каждым народом, ежедневно и ежечасно рождающим таланты.
Мысли эти приходят в преддверии ленинского юбилея еще и потому, что Москва является центром подлинно ленинского понимания интернационализма.
Помнится, лет двадцать назад москвичи еще с удивлением смотрели на незнакомые одежды друзей, приехавших к нам из Индии, только что обретшей государственную независимость. В общем-то, не так уж и много времени прошло с тех пор, но как обычны стали эти одежды и гортанно-певучая индийская речь на московских улицах. Да и разве только индийская?! В стенах университета, носящего имя героического сына конголезского народа Патриса Лумумбы, учатся тысячи юношей и девушек из Азии, Африки и Латинской Америки. Да разве только в одном университете Лумумбы? Во многих учебных заведениях рядом со студентами из наших республик обучаются дети этих трех великих континентов. И здесь они проходят обучение не только гуманитарным и точным наукам, но и обучение ленинскому интернационализму.
В таких случаях всегда хочется мечтать, хочется видеть нашу планету животворным садом, в котором интернационализм и дружба народов являются законом жизни.
Как же нам не любить нашу родную столицу, щедрую на гостеприимство и ласку!
В апреле 1923 года на XII съезде РКП(б) рабочие московского завода «Динамо», передавая съезду в качестве подарка свое знамя, говорили: «Держите его выше, помните заветы Ильича и продолжайте начатое дело да конца».
Владимир Ильич в то время был очень тяжело болен и не присутствовал на съезде. Слова московских рабочих памятны и поныне.
Как же не любить нашу Москву, если здесь работает боевой штаб ленинской партии — ее Центральный Комитет.
Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев, выступая на конференции Московской городской организации КПСС 29 марта 1968 года, говорил: «Московская партийная организация всегда была и остается боевым и славным отрядом нашей партии, верным и надежным оплотом Центрального комитета КПСС».
Московские коммунисты высоко держат ленинское знамя, свято выполняют заветы Ильича. Своей жизнью, трудом, свершениями и делами сотни тысяч московских коммунистов продолжают ленинское дело.
«Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось», — писал Александр Сергеевич Пушкин. Строки эти звучат и поныне, словно бы они написаны в наши дни. Да, для сердца русского — широкого, щедрого и богатого на чувство дружбы! Может быть, только сейчас эти слова приобрели еще более глубокое интернациональное, ленинское содержание.
Ленин любил Москву. Он знал ее и в глухие годы царского самодержавия, и в годы революционных взрывов, и во все последние героические годы своей жизни. Он любил ее всю, трудовую и шумную, притягивающую, как магнит, людей со всех уголков нашей страны; властно зовущую к себе всех тех, кто хочет жить по-новому, в новом мире, свободном от скверны капитализма, унижающего человека, уничтожающего в человеке все светлое, все то, что позволяло Горькому говорить: «Человек — это звучит гордо!»
И когда смотришь на нашу современную Москву и видишь кропотливый труд ее строителей, еще и еще раз вспоминаешь любовь Ленина к Москве, ко всей нашей родине, ко всем нашим народам, ибо русский город Москва уже давно стал родным для всех народов.
Шелест весенней Москвы, ее прекрасное Подмосковье, багряные осенние листья, слетающие на бульвары и мостовые Москвы, алые восходы над Москвой-рекой, над ее новыми и старыми мостами, золотые купола кремлевских храмов, старые книгохранилища и библиотеки, которые так хорошо знал и любил Владимир Ильич, широкие площади старых и новых заводов, древние памятники русской старины и новые, удивительно красивые в своем тяготения к солнцу, к небу, заводы, шумная и веселая детвора, вдруг становящаяся серьезной, когда подходит с цветами к Ленинскому Мавзолею, — это все наша, кровно родная столица, древняя и вечно молодая ленинская Москва.
Спасибо тебе, наша Москва, за то, что ты верно хранишь ленинские заветы, живешь по ним, широким шагом шагая в Будущее!
Светало… Мы стояли на левом берегу Днепра. А на правом, высоком, берегу вздыбились разрушенные дома. По алеющему небу ползли черные клубы дыма. Еще была тишина, но уже где-то слышалось урчание танковой колонны, и было неясно, то ли это наши танки занимали позиции, то ли немецкие грохотали по смоленским улицам, в той части города, которая оказалась на 16 июля 1941 года занятой фашистскими войсками.
И еще было горестно. Горестно от всего. Свежие воспоминания грызли сердце. Вспоминались смоленские женщины и ребятишки. Ребятишки с испуганными глазами, вздрагивающие от каждого орудийного выстрела, от рева пикирующих немецких бомбардировщиков. Женщины с бессонными, красными, зареванными глазами. В глазах был немой упрек и недоумение: как же это? Как случилось, что вот здесь, на высотах Смоленска, на его грозных холмах, происходило что-то страшное, страшное такое, чего, казалось, уже ни удержать, ни остановить было невозможно. Колонны отступающих войск шли к Днепру, переправлялись на левый берег, а они оставались здесь, в Смоленске, и в бледных ладонях протягивали нам жестяные кружки, наполненные водопроводной водой. Все это вспоминалось уже на левом берегу, где мы закрепились на относительно долгий срок, долгий для «молниеносной войны», которую объявил Гитлер, рвавшийся к Москве. В ту пору нам еще было неизвестно, что Гитлер установил и срок для захвата Москвы: 7 августа 1941 года. А была середина июля.
«Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Тогда нам не все было видно. Любая наша победа воспринималась как большая надежда: вот сейчас наконец начнется контрнаступление, серый и злой вал гитлеровцев покатится от ворот России назад, и вздохнут радостно люди, а затем кончится война. Ведь мы и думать не могли, что это все продлится на несколько тяжелейших лет. Любая частная победа… Ох, как она грела, любая, наши истерзанные души в ту суровую пору!
Начальник Генерального штаба сухопутных сил фашистской Германии Гальдер записал в своем дневнике 3 июля 1941 года: «Не будет преувеличением, если я скажу, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». Гитлер в те же дни, проводя совещание в штабе группы армий «Север», заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически войну он уже проиграл». Практически? А практически из Ставки нашего Верховного Главнокомандования через несколько дней после хвастливого распоряжения Гитлера была отправлена немногословная, суховатая телефонограмма, напоминавшая не столько военный приказ, сколько совет об экспериментальном испытании нового, неизвестного еще нам оружия: «Предполагается широко применить в борьбе против фашистов «эрэсы» и в связи с этим испробовать их в бою. Вам выделяется один дивизион М-8. Испытайте его и доложите свое заключение». Я не читал заключение наших военных специалистов. Но я видел результаты испытаний «эрэсов».
На долю 20, 16, и 19-й армий выпала оборона Смоленска. И теперь еще, как сон, вспоминается все, что я тогда видел, будучи писателем армейской газеты «К победе». По заданию редакции мы отправились туда, где все это происходило. Мы видели русскую нашу деревню, пустую, сожженную. Обугленные лошади в последнем скачке лежали на дорогах. Словно прокопченные восковые фигуры, сидели в блиндажах у пулеметов в истлевшей одежде гитлеровские пулеметчики. Их черные пальцы еще сжимали черные рукоятки пулеметов. Живых немецких солдат здесь уже не было. Были только мертвые. Мы ходили по улицам русской деревни, не обращая внимания на слова политрука батальона: «Давайте укрываться, у них снайперы». Щелкнули где-то рядом пули — мы укрылись. Мы видели результаты испытания «эрэсов». Мы ходили в пыльных кирзовых сапогах по отвоеванной у врага земле, отвоеванной практически через десять дней после петушиного захлеба Гитлера. Мы шагали рядом с солдатами, офицерами и политработниками, на долю которых здесь, под Смоленском, так же, как и на других участках фронта Великой Отечественной войны, выпали в первые дни пусть небольшие победы, но победы, составившие через месяцы и годы предмостные укрепления грядущих великих побед.
Гитлер не увидел Москвы ни 7 августа 1941 года, ни позже. В конце 1965 года, находясь в ФРГ, я разговаривал с одним бравым, седым, сохранившим военную выправку немцем. Он сказал мне:
— Я видел Москву… В ноябре сорок первого года.
— Это как же?
— Я был командиром разведывательного танка. С брони танка в бинокль видел Москву.
Вот и все — с брони танка. Парад немцев в Москве не состоялся. Состоялся разгром немцев под Москвой. Мы помним эти дни, в снегах и метелях. Помним тысячи гитлеровцев, вмерзших в дорожные колеи, запорошенные русским снегом. Помним трясущихся, обмотанных чем попало немецких военнопленных, заискивающе улыбающихся, дрожащих от холода и страха. Они дошли до Москвы, но в Москву не вошли. Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко, вспоминая те дни, писал: «На смоленской земле всевозраставшее сопротивление советских войск, их героическая борьба опрокинули расчеты немецкого генерального штаба на безостановочное движение к советской столице. В Смоленском сражении гитлеровский план «молниеносной войны» дал первую серьезную трещину. Попытка овладеть Москвой с ходу провалилась. Советские войска на два с половиной месяца задержали самоуверенных гитлеровцев, нанесли им значительные потери, заслонили Москву, выиграли время для организации обороны на пути к нашей столице».
Вот что такое «большое видится на расстоянье». Мы же тогда, если можно так сказать, физически не очень ощущали, что именно происходило на смоленской земле и какое значение имела битва, кипевшая на берегах Днепра, только начинающего здесь свое державное течение.
Теперь становятся понятными слова, сказанные генерал-лейтенантом М. Ф. Лукиным, назначенным к концу Смоленского сражения командующим 19-й армией: «У нас как-то принято считать: раз мы уступили поле боя противнику, значит, сражение считается проигранным. С таким утверждением нельзя согласиться». Да, с таким утверждением нельзя согласиться, особенно сейчас, когда уже столько лет прошло после этого сражения и когда мы снова стояли на смоленской земле, ходили по смоленским улицам и паркам, любовались августовским днем этим прекрасным городом, его землей, примыкающей где-то к героической белорусской земле. Как же здесь все изменилось с того июльского дня, когда мы покидали Смоленск, опаленные пожарами и бессонными ночами! Вот уж действительно древний и вечно молодой город, город, существующий более тысячи ста лет. На страницах одной из первых русских летописей сказано: «Кривичи же седять на верх Волги, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же град есть Смоленск». Город, лежащий на древних торговых путях. Город, сохранивший удивительные памятники, шедевры древнерусской архитектуры — Петропавловскую, Ивана Богослова и Свирскую церкви. «Ключ-город» — так его именовали в древности из-за его географического, а тем самым и военного месторасположения. Он действительно словно бы является ключом к воротам в русские земли. Сколько прошло разноплеменных интервентов, сколько их сложило голову у старинных крепостных стен Смоленска! Как и в эту Отечественную войну, так и в прошлую, 1812 года, интервенты в сражении за Смоленск потерпели стратегическую неудачу. На одном из взгорий, ведущих к центру города, стоит памятник великому русскому полководцу Михаилу Илларионовичу Кутузову, заставившему отступать наполеоновскую армию по старой Смоленской дороге, по пути ее отступления более чем наполовину уничтожившему оккупантов — из Москвы вышло около ста семи тысяч французов, а к Смоленску добрались лишь сорок две тысячи. Наполеон жестоко мстил России за поражение: Смоленск был сожжен, а смоленский кремль взорван.
История словно бы повторяется. И тогда, правда, через несколько десятилетий, и теперь, в значительно более короткие сроки, Смоленск не только восстановлен, но и привлекает к себе самобытной красотой, новыми стройками, жилыми районами, бережно охраняющейся стариной, мощной промышленностью, задумчивыми лесами и журчащими реками.
Мы жили несколько дней в Смоленске в гостинице «Россия». Каждый день сменялись жители гостиницы. Каждый день возле нее останавливались автобусы и автомашины с иностранными номерами — французскими, западногерманскими, шведскими, датскими… Это натиск туристов, жадно смотрящих на все, что называется Россией. И первые ворота в Россию с западной стороны — Смоленск. Туристы бродят по Смоленску. Гиды переводят с русского на иностранные языки надписи на исторических памятниках. И сами памятники и надписи на них говорят о многом, о прошлом и настоящем, говорят и словно предостерегают: не забывайте — ворота России радушны к тем, кто приходит с миром на наши земли, ворота России беспощадны к тем, кто приходит к нам с войной.
…При въезде в Смоленск на высоком холме стоит старый боевой танк, испытанная в боях «тридцатьчетверка». По танку ходят обдуваемые ветрами ребятишки в пионерских галстуках. Ребятишки с почтением прикасаются руками к танку, словно черпают силы в его чудодейственной броне и будто прислушиваются к гудению старого танка. Кто знает, может, еще остался в металле этот тревожный гуд, прошедший через многие годы, оттуда, где мы на рассвете видели город в дыму и пожарах в июле 1941 года, когда у нас сжималось сердце от горести и тоски по родной земле. Но горести нет и тоски уже нет, а есть жизнь на великой русской земле у стен старого и вечно молодого города Смоленска.
Как бы ни было быстротечно время, заполненное до предела все новыми и новыми событиями, никогда и никому не дано забыть дни высокого и грозного накала, в которые на веки вечные впаяно твое сердце, и в памяти твоей словно выбиты на металле месяцы и годы военной страды. И особенно если ты вновь оказываешься в местах, где видел все своими глазами, и судьба твоя, как пулеметная лента на груди, перекрещена с судьбами твоих боевых друзей, с кем ты хлебнул свинцового дождя и терял дорогих тебе однополчан, отдавших свои единственные и уже никогда не повторимые жизни во славу и честь Родины.
Как голос высокой радости, прошла по землям и весям весть о присвоении славному Новороссийску звания города-героя. Мы знали, что это будет. История всегда находит возможности восполнить еще не затронутые страницы. К этому взывали обагренные кровью защитников камни Новороссийска. К этому взывали мужество и геройство бойцов 18-й десантной армии, душой которой, ее совестью был начальник политотдела армии полковник Леонид Ильич Брежнев, со своими товарищами, политработниками, всегда находившийся в самых первых рядах героев Новороссийска и «Малой земли».
…С огромным нетерпением ожидали новороссийцы Леонида Ильича Брежнева, который должен был прилететь для вручения ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» городу-герою Новороссийску.
Для тех, кто сентябрьским утром 1943 года входил в разрушенный, мертвый город, было счастьем увидеть его сейчас цветущим, наполненным жизнью.
А сейчас он именно такой, наш старый друг и боевой товарищ — город Новороссийск.
Таким и останется он в памяти у каждого из тех, кто собрался в нем 6 сентября 1974 года и взволнованно ожидал появления в небе вертолетов, идущих со стороны Анапы.
И первая встреча — встреча ветеранов-однополчан с тем человеком, с которым военная судьба свела их когда-то здесь, на берегу Черного моря!
…Машины подходят к памятной стеле, что поднялась на «Малой земле», неподалеку от того места, где в ночь на 4 февраля 1943 года высадился десант Куникова.
Молча стоит Леонид Ильич на берегу, окруженный боевыми друзьями, и смотрит на удивительно привлекательную панораму города.
— Многое изменилось, — говорит он задумчиво, — но память осталась. Конечно, тридцать лет внесли большие изменения… Не было этих молов, — указывает он на прибрежные молы.
— Новые, Леонид Ильич, — сообщает первый секретарь Новороссийского горкома партии Эдуард Поляков.
— Помнится, около цементного завода мы нашли заброшенную шахту… У нас было много раненых, мы использовали шахту в качестве госпиталя.
Возле берега стоит на возвышении танк, один из тех, что сражался на «Малой земле». Все останавливаются возле танка.
— Станичка… — произносит медленно Брежнев и молча смотрит на виднеющиеся совсем близко вершины невысоких гор, поросших зеленым, чуть тронутым осенней позолотой лесом. — А ведь все эти высоты были у фашистов… Вместе с командармом Леселидзе разрабатывали мы план высадки десанта в Станичку… Рискнули высадить десант. А на чем? Тюлькин флот только и был у нас в распоряжении… Командиром десанта назначили человека гуманитарной профессии Цезаря Львовича Куникова… До войны он был редактором газеты… И высадились. …И двести двадцать пять суток днем и ночью здесь все плавилось… Потом уже, когда окрепли, с трех сторон ударили по Новороссийску… И уже очень скоро оказались на Тамани. — Леонид Ильич качает головой и улыбается. — Так быстро продвигались по Тамани, что попали под бомбежку своих самолетов… Надо сказать, что бомбили наши здорово. — Брежнев снова смотрит на горы. — Высоты были у врага, а у нас равнина… Но защитники «Малой земли» знали, что защищали они стратегическую линию, уходящую в Закавказье и еще дальше… Наша 18-я десантная и соседняя 56-я армия, которой командовал Андрей Антонович Гречко, стояли здесь насмерть. Сейчас все мирно смотрится, а тогда… О, Иван! — увидел Леонид Ильич своего боевого адъютанта Ивана Павловича Кравчука, с которым на «Малой земле» часто бывал в те трудные дни. — Так, как сейчас ходим, можно ли было тогда передвигаться?
— Нельзя, Леонид Ильич… Только по траншеям… Палец высунешь, — снайпер отстрелит.
— Когда я был на Кубе, Фидель Кастро спросил меня, где были самые тяжелые бои. Я сказал, что за все четыре года более ожесточенных, чем здесь, на «Малой земле», не помню. Ведь было у нас всего тридцать квадратных километров. И огромная плотность войск. Наши бойцы, конечно, были хитры на выдумку. Чтоб свои не бомбили при такой плотности, снимали нижнее белье и выкладывали вдоль блиндажей… И помогало. — Леонид Ильич оглядывает тех, кто был с ним в ту пору на «Малой земле». — Отдать эту землю было нельзя. С ней бы мы отдали тогда и Черное море и многое другое. Освободив Кавказ, мы положили начало полному освобождению Украины.
…Мимо тысяч ликующих новороссийцев машины мчатся дальше.
Возле желтеющих виноградников возведен памятник — 1250 килограммов сваренных вместе осколков, мин, снарядов и бомб. Это то, что приходилось на душу каждого бойца, сражавшегося на «Малой земле».
Чтобы убить человека, достаточно всего 9 граммов металла…
«Долина смерти». Так странно звучит сейчас это название небольшого клочка земли, щедро засаженного виноградниками. Стоя возле выложенного гранитом колодца, названного когда-то Источником жизни, невольно чувствуешь сокровенный смысл этого названия, которое рождалось здесь, в огне сражений.
— Нужна была вода. Каждый рейд к колодцу был делом геройства, — говорит Алексей Копенкин. — Нужна была вода для пулеметов.
— И для людей, — задумчиво продолжает Брежнев. — Им надо было пить и варить пищу. А на всей «Малой земле» было всего четыре колодца; иногда погибали все, кто отправлялся за водой. — И снова Брежнев смотрит на вершины. — Фашисты-то были там…
…В центре Новороссийска расположен Музей боевой славы. Когда Леонид Ильич вышел из машины, на него обрушился шквал приветствий.
— Спасибо вам, товарищ Брежнев!
— За все! За все!
К Леониду Ильичу тянулись сотни рук. Его окружали мужчины и женщины, каждый хотел сказать хотя бы слово привета. Так и вошел он, окруженный новороссийцами, в небольшое помещение музея, где его уже ожидали ветераны-новороссийцы.
— Поздравляю вас с тем, что Новороссийск отныне вошел в семью городов-героев, — сказал Леонид Ильич, — Москва, Ленинград, Сталинград, Новороссийск, другие города-герои — это слава нашего народа. Я долго думал, смогу ли пережить все заново… Знал, что вы свято храните память о героических подвигах защитников Новороссийска. Северо-Кавказский фронт. Черное море. «Малая земля» — это было одно из главных направлений битвы, которую вел наш народ. Вместе со Сталинградом мы решали одну и ту же задачу.
Помощник товарища Брежнева В. А. Голиков протягивает Леониду Ильичу фотоснимок.
— Вот крайняя пулеметная точка левого фланга войны, — говорит Брежнев. — Наши боевые пулеметчики. Они тогда вызвали на боевое соревнование пулеметчиков, находившихся на крайней северной точке, на правом фланге…
Все молча смотрят на эту простую, но исполненную высокого смысла фотографию…
История, история, сколько она сохранила всего для народа!
— Леонид Ильич, — обращается к товарищу Брежневу сотрудница музея, — примите от нас памятный подарок — эту пулеметную гильзу, насыпанную землей с того места, где высадился десант Куникова.
— Спасибо, — говорит Брежнев, принимая подарок. — Такие музеи, как ваш, чрезвычайно необходимы. Они прежде всего необходимы, чтобы мы могли воспитывать молодежь. Чтобы молодежь знала, какой ценой старшие поколения отстояли Родину. Я постоянно получаю от участников новороссийской битвы письма и фотографии и считаю необходимым пополнять этот музей. Сегодня я смотрел с «Малой земли» на Новороссийск. Сейчас все мирно… А в памяти — Цемесская бухта и торпедные катера, рвущие торпедами боносетевые заграждения.
…День вручения ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» был днем великой радости новороссийцев. Десятки тысяч людей стояли на улицах в ожидании Леонида Ильича Брежнева.
Заполнен до отказа стадион.
Восторженно была встречена речь Леонида Ильича Брежнева.
— Битва за Новороссийск вошла в историю минувшей войны как один из примеров несгибаемой воли советских людей к победе, ратной доблести и бесстрашия, их беспредельной преданности ленинской партии, социалистической Отчизне, — говорит Леонид Ильич.
— Присвоением Новороссийску звания города-героя по достоинству отмечены героические заслуги воинов Северо-Кавказского фронта, моряков Черноморского флота, партизан, граждан города, всех тех, кто, не щадя жизни, громил врага, преграждая ему путь к Кавказу.
Позвольте от имени Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Президиума Верховного Совета СССР и Советского правительства горячо и сердечно поздравить вас и в вашем лице всех участников сражений за город, всех новороссийцев с этой высокой и почетной наградой…
Слова благодарности Центральному Комитету нашей партии и Леониду Ильичу Брежневу звучали в выступлениях гостей я хозяев с трибуны торжественного заседания.
…И превосходно прошел праздничный концерт, в котором, как всегда, прекрасно выступала любимица фронтовиков вечно молодая Клавдия Шульженко…
Но впереди еще предстояли новые встречи с новороссийцами. Помнится разрушенный оккупантами цементный завод «Пролетарий». Руины… Руины… Сейчас это красавец завод, оснащенный самой передовой техникой, продукция которого идет не только на внутренний рынок, но и далеко за рубежи Родины. Возле нестерпимо жарких вращающихся печей, в комбинезонах и специальных касках встретили Леонида Ильича рабочие завода. Это были уже те, кто на мирном фронте продолжал дело защитников Новороссийска.
«Восхищен трудовыми подвигами коллектива старейшего цементного завода «Пролетарий».
Желаю всем цементникам города-героя Новороссийска дальнейших успехов в труде.
Крепите и умножайте свои славные традиции!
Здоровья и счастья вам, дорогие товарищи!»
Здесь же, неподалеку от завода «Пролетарий», стоит необычный памятник стойкости и мужеству героев Новороссийска. Он стоит и вечно будет стоять на том самом месте, где были остановлены фашистские оккупанты. Вагончик, изрешеченный фантастическим количеством пробоин. Кто думал в те дни, что обыкновенный вагон вдруг станет символом беззаветного мужества советских воинов?!
— Рад вас видеть на самом левом фланге Отечественной войны, — сердечно обратился Леонид Ильич к ветеранам 318-й стрелковой дивизии и других частей, незыблемо стоявших на этом рубеже обороны Новороссийска.
Сердечные, долгие рукопожатия старых фронтовых друзей. Слезы на глазах. Улыбки и горячие слова привета.
— Да, вагончик… — сказал Леонид Ильич. — Сколько раз нам пришлось ползать под ним в темноте, держась за бинт, чтобы не сбиться с пути к передовой.
— А Наталку помните с «Малой земли»? — спросил генерал, указывая на белокурую с сединой женщину, стоящую среди военных.
— Живите, дорогой наш, на радость всему народу, — тихо проговорила женщина, которую назвали Наталкой.
— Удивительная сплоченность у всех, кто здесь воевал… Все любят друг друга… Скажи только «малоземелец» — и каждый тебе близкий друг и товарищ, — продолжает генерал.
— А помните комсорга батальона морской пехоты Марию Педенко? — спрашивает Леонид Ильич. — Эта дружба рождалась в бою, на ненависти к врагам. Да и как было не рождаться ненависти? Как вспомнишь, что делали фашисты с нашими бойцами… Как сжигали они наших солдат в клубе моряков. Помню, когда нечем было писать — кровью подписывали клятву стоять насмерть и разгромить врага.
…И снова машины мчатся, теперь уже по самому берегу Черного моря к 9-му километру. Там в скале располагался полевой командный пункт 18-й армии. Сейчас здесь филиал новороссийского музея. Чисто и прохладно в длинных тоннелях. Висят фотографии военных лет. На одной из них запечатлен момент вручения Леонидом Ильичом партбилетов на «Малой земле». Возле фотографии, на которой два бойца на бруствере блиндажа ведут огонь по врагу, Леонид Ильич задерживается и вдруг, видимо что-то вспомнив, произносит: «Что, братушка, тушуешься?»
Затем Брежнев направляется в небольшой боковой отсек и говорит, улыбаясь:
— Тут висячая кровать была, сетка для отдыха… Приходилось иногда отдыхать на ней и Леселидзе, и члену Военного совета, замечательному воину Колонину, и мне, конечно… Здесь, в этом подземелье, многие решения и принимались.
…Дорога все ближе к Геленджику. Небольшой этот город внес свою драгоценную лепту в победу Новороссийска. Здесь базировались боевые торпедные и сторожевые катера, сыгравшие во время высадки десанта в Новороссийский порт решающую роль. Здесь же базировался штаб соединения береговой артиллерии. Располагались летчики.
Не доезжая до Геленджика, машины свернули с дороги и направились к поселку Марьина Роща. В этом поселке располагались отделы штаба 18-й армии. Именно сюда мчались сломя голову мы, военные корреспонденты центральных газет, чтобы передать в свои издания статьи о подвигах защитников Кавказа.
Машина Леонида Ильича останавливается возле небольшого домика. Улица Ленина, № 6. Здесь когда-то бывал в редкие часы отдыха начальник политотдела армии полковник Брежнев.
Во дворе столик, на котором в вазе лежат яблоки и крупный виноград. Неподалеку водопроводная колонка. А еще чуть дальше старый колодец…
У калитки, в окружении внуков, правнуков и соседей, стояла старушка. Это была хозяйка дома Анна Касьяновна Сахно. Увидев Леонида Ильича, она воскликнула:
— Ох, как же хорошо, что вы приехали!
— Не забыли? — спрашивает Леонид Ильич.
— Как можно забыть? Заходите, дорогой гость…
Леонид Ильич подходит к колодцу.
— Хорошая вода была всегда в нем, — говорит он.
— Она и сейчас такая же… Поживите у нас хоть несколько дней.
Леонид Ильич улыбается и вместе с Анной Касьяновной входит в дом.
— Тут и землянка еще сохранилась товарища Брежнева, — говорит нам внук хозяйки.
Леонид Ильич снова появляется на крыльце.
— Сейчас увидите, — обращается он к гостям, — то место, откуда мы уходили на катерах на «Малую землю». Сейчас мы дойдем до Новороссийска за пятьдесят минут, а раньше для того, чтобы добраться в темноте ночи до «Малой земли», надо было четыре-пять часов. Под жестоким обстрелом… И доходили, — говорит Леонид Ильич и, помолчав, добавляет: — Не все, конечно…
…Солнце клонилось к закату, когда катер товарища Брежнева пришвартовался к тому самому месту, возле которого стоял гвардейский корабль «Красный Крым». Леонид Ильич вместе с гостями поднялся на палубу корабля, где его горячо приветствовали военные моряки. Теплой и сердечной была беседа Генерального секретаря нашей партии с командой «Красного Крыма».
Далеко за полночь затянулась встреча Леонида Ильича Брежнева с боевыми товарищами, с теми, с кем он, по его собственному выражению, протопал много дорог в суровое, трудное время; с многочисленными гостями, представителями Москвы, Ленинграда, Киева, Грузии, Крыма, Ростова, Ставрополя и других краев и областей Советского Союза. Добрым словом вспомнил Леонид Ильич своего боевого друга, не дожившего до победы, Героя Советского Союза, командарма К. Н. Леселидзе, и произнес теплые слова в адрес сына командарма, присутствовавшего на этой встрече полковника Отари Леселидзе.
Заканчивая этот незабываемый вечер, Леонид Ильич сказал:
— Благодаря воле партии, героизму наших вооруженных сил, поддержке нашего дела всем советским народом была выиграна эта война. На полях сражений погибло много воинов, много гражданского населения, и сейчас, думая о мире, защищая его, никогда не будет лишним помянуть сердцем всех тех, кто отдал свои жизни за победу.
Все было в эти исторические дни в Новороссийске: и народное ликование по поводу великого праздника и печаль воспоминаний о тех, кто уже не мог быть на этом светлом празднике. Мы смотрели на жителей Новороссийска, заполнивших улицы, — лица их светились счастьем и радостью. Они были горды тем, что вручить боевую награду приехал в Новороссийск Леонид Ильич Брежнев, имя которого является символом преданности делу Коммунистической партии, советскому народу и родной земле.
Эти дни надолго останутся в памяти народной.
В сентябре 1943 года в корреспонденции «В Новороссийске после боя», переданной на другой день после полного освобождения города от фашистских оккупантов и напечатанной в газете «Известия», у меня были такие строчки:
«Мы проходим десятки улиц. Первомайская, Пушкинская, Лермонтовская, Кольцовская, Почтовая, Элеваторная, Осоавиахимовская… Тихо, пустынно во дворах. Только дикая акация раскачивается на легком ветру и осыпает листья и стручки на израненную землю.
…При входе в новороссийский пригород Мефодиевку сохранилась остроугольная высокая арка с надписью по фронту: «Мы наш, мы новый мир построим». Под арку втягиваются колонны пехоты. Идет, громыхая, тяжелая артиллерия, неуклюже ползут самоходные пушки. Все это течет железным потоком вдоль берега Черного моря, за Новороссийск. «Мы наш, мы новый мир построим». Да, построим, все будет снова у нас, и этот с остатками синей краски на кирпичах большой детский сад на Почтовой улице снова огласится детским смехом и песнями, и не будет возле него стоять сиротливо кем-то брошенная год назад детская голубая коляска. И во вновь отстроенном клубе станцует плавный вальс со своей подружкой моряк, которому приходилось сражаться в этом клубе, короткими перебежками прорываясь по коридору из комнаты в комнату».
Я снова увидел эту арку с той же надписью: «Мы наш, мы новый мир построим». Машина шла быстро, и надпись промелькнула мимо глаз. Но это была она, та самая арка! И та же самая надпись! И вот встал из пепла, из руин, и цветет, и трудится красивый, привольный город — город боевой и трудовой славы, город-герой, ликующий Новороссийск.
Слава Новороссийску!
Слава героям Новороссийска!
«Тихий Дон» сражается. Ростов-на-Дону, Ростовиздат, 1972.
Сценарная композиция Ю. Солнцевой и В. Карена.
По всей вероятности, речь шла о брошюре Кошелева «О князе В. Ф. Одоевском».
Еще раз!
Сан-Франциско.