Холодно было в ту ночь на дороге, что огибала лесистый холм Олдерли — или, как называют его местные жители, Кряж. Высоко во мгле шумели деревья. Запоздалым путникам приходилось прятать лица в воротники от резкого ветра с Пеннинских гор. И хорошо, что они ничего не видели, ибо то, что происходило в этот час на склоне Кряжа, отнюдь не предназначалось для людских глаз.

Сноп голубого света вырвался из скалы, похожей на острый зуб. В скале распахнулись железные ворота и открылся освещенный проход. По стволам и кронам деревьев заплясали тени, и в глубь холма потянулась необычная процессия.

Ростом они были не выше четырех футов — с восьмилетнего ребенка, — но широкогрудые, узкие в талии, с длинными, стройными ногами и руками. Все — в коротких подпоясанных туниках без рукавов и босиком. У некоторых за спиной белели плащи из орлиных перьев. На плече у каждого висел тугой, круто изогнутый лук, а на поясе — колчан с белыми стрелами и широкий меч, заостренный как кинжал. Все они ехали верхом на маленьких белых лошадках, кто-то — гордо выпрямившись, но большинство — устало склонясь на луку седла. Несколько всадников бессильно припали к лошадиным холкам; поводья за них держали другие. Всего же их было около пятисот.

У ворот их встречал седовласый старец, высокий и тонкий, как молодая береза. Его белая сутана, длинные волосы и борода развевались на ветру, а в руке он держал белый посох.

Когда последний всадник скрылся внутри, старик повернулся и зашагал следом. Сомкнулись железные створки, закрылся вход — и остался лишь голый валун на холодном ветру.

Так под покровом ненастной ночи эльфы из Синадона вступили в Хранилище, последний оплот Высокой Магии, где принял их Каделлин Сребровласый, великий чародей и властитель древних тайн.

— Ого, — воскликнул Гаутер Моссок, — вот так штука!

— Что за штука? — заинтересовался Колин.

— Да вот, в «Новостях».

Колин и Сьюзен склонились над газетой. Палец Гаутера упирался в заголовок посреди страницы.

ТАИНСТВЕННАЯ НАХОДКА

Во время земляных работ у гостиницы «Траффорд Армз» был обнаружен подземный колодец глубиной в тридцать футов. Находка послужила поводом для самых различных предположений.

Раскапывая засорившийся водосток, рабочие фирмы «Мэсси и сыновья» случайно сдвинули каменную плиту, под которой оказалась шахта неизвестного назначения. При помощи веревки с грузом удалось определить, что шахта на пятнадцать футов заполнена водой, общая же глубина ее составляет тридцать футов. Обнаруженный колодец никак не сообщается с водостоком, имеет площадь поперечного сечения окало шести квадратных футов по приблизительным подсчетам, так как крышку снять пока не удалось, и выложен изнутри каменными плитами.

Существует мнение, что именно из этого колодца поступала вода в колонку с насосом, находившуюся прежде у входа в гостиницу.

Не исключено и другое. Загадочный колодец мог служить вентиляционной шахтой и каким-то образом соединяться со старым рудником, некогда простиравшимся почти до самого Олдерли.

— А штука-то в том, — добавил Гаутер, когда ребята дочитали заметку, — что у нас всегда поговаривали, будто из гостиничных погребов есть подземный ход до самого рудника. А ну как это правда?

— А тебе не все равно? — проворчала Бесс Моссок. — Яма как яма, только мокрая. Тоже мне находка.

— Да где ж твое любопытство? — рассмеялся Гаутер.

— Какое там любопытство! — отмахнулась Бесс. — В моем-то возрасте да с моей толщиной соваться во всякие дырки? И без того забот хватает. Давайте-ка поторапливайтесь: у меня еще ничего не куплено, да и вы с делами не покончили.

— А можно нам сперва поглядеть на ту яму? — спросила Сьюзен.

— Вот и я говорю, — подхватил Гаутер. — Это ж прямо за углом, две минуты ходу.

— Ладно уж, без вас управлюсь, — сказала Бесс. — Ступайте полюбуйтесь, только не торчите там до вечера.

Они вышли из магазина уцененных товаров на главную улицу поселка. Среди припаркованных здесь машин зеленая повозка Моссоков и запряженный в нее белый конек Принц выглядели странно — словно лет на тридцать отстали от времени, точно так же, как и сами хозяева: Бесс в широком пальто и круглой шляпке, пришпиленной к волосам, Гаутер в бриджах и старомодном жилете. Так им было удобно и привычно. Раз в неделю они спускались за покупками в деревню Олдерли и привозили на продажу овощи, яйца и домашнюю птицу со своей фермы на южном склоне Кряжа. Когда Колин и Сьюзен только приехали к Моссокам, все в усадьбе Верхний Редманхей было им в диковинку. Но они быстро привыкли.

Ведя в поводу Принца, Гаутер и ребята подошли к гостинице «Траффорд Армз». Деревянный оштукатуренный дом был выстроен «под готику», в духе викторианских представлений о красоте.

Вдоль фасада, вплотную к зданию, была вырыта канава глубиной в три фута. Гаутер встал на горку свежей земли и заглянул вниз:

— Ага! Вон она, крышка.

Колин и Сьюзен подошли поближе.

Из стенки канавы у самого дна углом торчала толстая каменная плита. Краешек ее откололся, образуя отверстие шириной в ладонь. Только и всего! Сьюзен подобрала камешек и бросила его в дыру. «Плюх!» — послышалось секунду спустя.

— Пока ничего нового, — заметил Гаутер. — Там хоть что-нибудь видно?

Сьюзен уже спрыгнула в канаву и пыталась заглянуть в отверстие.

— Стены круглые… еще какая-то труба торчит… а больше ничего не видать!

— Должно быть, обычный колодец, — вздохнул Гаутер. — А жаль: мне всегда казалось, будто в старых россказнях что-то есть…

Они вернулись к повозке и, как только Бесс управилась с покупками, отправились развозить свой товар по знакомым адресам. Домой собрались уже в сумерках.

— Ну что? — спросил Гаутер. — Опять потащитесь одни через лес?

— Да, если можно, — быстро сказал Колин.

— По мне, так это пустая затея. Но раз уж вам неймется, так и быть, ступайте. Только нигде не задерживайтесь: через час уже стемнеет, а ночью-то с нашим лесом шутки плохи — того и гляди, провалитесь в старую шахту!

Колин и Сьюзен шагали по дороге, огибавшей подножие Кряжа. Так повторялось каждую пятницу: Гаутер и Бесс ехали домой в повозке, а они упорно возвращались пешком. И все свободное время проводили в лесу: бродили и искали, искали…

За оградами вдоль дороги уютно шелестели сады. Через четверть мили показались поля; деревня осталась позади. Справа навис над тропою северный, почти отвесный склон холма: понизу — темный буковый лес, у самого гребня — сосны и скалы.

Они свернули с тропы и стали карабкаться по склону, все глубже в лес. Сьюзен первая нарушила молчание.

— Ну а все-таки — в чем тут дело? Почему мы никак не найдем Каделлина?

— Опять двадцать пять! — скривился Колин. — Мы ведь так и не научились открывать железные ворота — тот, другой вход, что возле Холивелла. Как тут его найдешь?

— Да, но почему он нам больше не показывается? Раньше-то ладно, раньше он сам запретил нам приходить, потому что здесь было опасно. А теперь-то чего бояться? Морриганы и след простыл…

— В том-то и дело. Может, простыл, а может, и нет.

— Да ты что! Говорил же Гаутер: ее дом стоит пустой, вся деревня только об этом и судачит.

— А вдруг она жива? Домой ей все равно путь заказан. Я вот что думаю: это из-за нее Каделлин нас тогда прогнал, потому что она была где-то рядом. И теперь, наверно, то же самое. Или мы ему просто надоели, или он опять за нас испугался.

Они уже дошли до Холивелла — «святого источника». Здесь, в ложбине, у подножия крутого утеса, кто-то вырубил узкое каменное корытце, в которое струйкой стекала вода. Рядом была небольшая полукруглая выемка, а над ней — трещина в скале. Там, внутри — ребята знали! — прятались железные ворота: «другой вход» в Хранилище. И опять, как и в прошлый раз, на их зов никто не ответил.

Про то, как Сьюзен и Колин впервые попали в мир волшебства, такой же близкий нам и неведомый, как собственная тень, рассказывается в другой книге. Тогда они подружились с Каделлином Сребровласым и теперь чувствовали себя обиженными и покинутыми — без всякой причины и даже без предупреждения. Лучше бы им вовек не прикасаться к древним чарам! Невыносимо было любоваться красотой леса и знать, что тайны его для них отныне закрыты, что валун, скрывающий главные ворота, — теперь всего лишь валун, а Холивеллский утес — обычная скала. Неужели это навсегда?

— Ладно, пошли, — сказал Колин, — чего зря глазеть, все равно не откроют. А домой надо поспеть до темноты, не то Бесс опять расшумится.

Они вскарабкались на гребень холма. В подступающих сумерках ветки казались черными, трава под ногами подернулась мглой, в песчаных ямах и каменных провалах заброшенных шахт сгустился мрак. И где-то шумел ветер, хотя деревья не шевелились.

— А все-таки Каделлин предупредил бы нас, если б…

— Погоди! — перебил ее Колин. — Вон там, внизу, — как по-твоему, что это?

Они как раз огибали старую каменоломню. Там уже много лет никто не работал и дно поросло травой, как в обычном овраге, только стены оставались голыми. Был в этом месте какой-то пещерный, первобытный уют и мрачноватый покой. Сейчас там быстро темнело.

— Где? — переспросила Сьюзен.

— На той стороне оврага. Видишь дерево? Чуть левей.

— Я ничего не…

— Вон, вон опять! Да что же это такое?

Заброшенный карьер наливался тьмой, и кусочек этой тьмы — густо-черный, чернее мрака — двигался в пустоте, как живая клякса. Она проползла по дну оврага, то сжимаясь, то расплываясь, и заскользила по каменной стене. Где-то посередке «кляксы» горели два багровых огонька. Она бесшумно выползла наверх и скрылась в зарослях папоротника.

— Видела? — прошептал Колин.

— Да… если только нам не померещилось. Может, это свет так падает.

— Ты уверена?

— Нет.

Теперь они почти бежали. Что-то было не так — они это чувствовали — то ли в воздухе, то ли в них самих. Знакомый лес вдруг показался им не то чтобы враждебным, но каким-то чужим. И хотелось поскорей выбраться на открытое место, потому что обманчивый свет — а может, и собственный страх — норовил сыграть с ними злую шутку. Им все время чудилось какое-то движение среди древесных крон: что-то смутно белело там, ускользая от взгляда.

— Как ты думаешь, — повернулась к брату Сьюзен, — в том овраге… было там что-нибудь?

— Не знаю. Да и что там могло быть? Это, наверно, свет так падал, правда?

Сьюзен не успела ответить. Что-то просвистело в воздухе — и они отпрянули друг от друга: между ними, вонзившись в песчаную дорожку, дрожала маленькая белая стрела. Ребята молча уставились на нее, и тут откуда-то сверху послышался ровный голос:

— Замрите, и пусть не шевельнется в вас ни единая жилка, ни кость и ни волос, не то пригвоздят вас к земле мои дубовые дроты!

Ребята дружно задрали головы. Прямо перед ними сгорбилась над тропой старая береза. А среди ее ветвей стоял, как на мостике, маленький хрупкий человечек ростом с восьмилетнего ребенка, одетый в белую тунику. Кожа у него была бронзовая от загара, короткие вьющиеся волосы — как языки серебристого пламени, а глаза… глаза были козьи. Они не отражали свет, но светились сами по себе, хотя вокруг не было ни огонька. В руке он держал тугой, круто изогнутый лук.

На миг ребята онемели от изумления. Первым опомнился Колин.

— Вы в своем уме? — закричал он сердито. — Вы же в нас чуть не попали!

— О великая богиня! О священный Луноцвет! Он не страшится говорить с эльфами?

Это был совсем другой голос, густой и насмешливый. Дети вздрогнули и обернулись. На тропе позади них стоял еще один человечек, такой же невеличка, но плотный и коренастый. Его рыжие волосы отливали медным блеском, а лицо… В жизни они не видали таких уродливых лиц! Губы толстые, зубы редкие, нос картошкой, борода клочьями, а кожа бугристая и бурая, как зимняя куманика. На левом глазу чернела повязка, зато правый был живехонек и глядел весело и зорко. Перед ними несомненно стоял гном.

Он шагнул вперед и хлопнул Колина по плечу — так, что тот пошатнулся.

— Вот и отлично! Я, Утекар Крепкая Шкура, говорю тебе: ты мне нравишься… Эге-гей! Не соблаговолит ли его милость спуститься с дерева и побеседовать с друзьями?

Незнакомец в белом даже не шелохнулся, будто не слышал.

— Сдается мне, — продолжал Утекар, — что не здесь пригодятся нынче эльфийские стрелы. Вон Альбанак возвращается: похоже, он не в духе.

Он смотрел куда-то вперед, мимо Колина и Сьюзен: оттуда, из темноты, донесся далекий стук копыт. Все громче, все ближе… И вдруг перед ними, взметнув песок, на всем скаку остановился вороной конь. Храпящий, взмыленный, с дикими глазами!

Рослый всадник, одетый в черное, поднял голову и прокричал:

— Господин мой Атлендор! Мы нашли его, но он уже миновал южный край леса и движется слишком быстро — мне за ним не угнаться. Эрмид, сын Эрбина, Риоган, сын Морена, и Анвас Крылатый преследуют его со своими воинами, — их полторы сотни — но этого мало. Торопитесь!

Прямые черные волосы падали ему на плечи, золотая серьга блестела в ухе, и ледяным огнем сверкали глаза. Широкополая шляпа затеняла лицо, дорожный плащ скреплялся на груди серебряной пряжкой.

— Я иду. Альбанак сообщит этим людям мою волю.

Эльф легко пробежал по стволу и скрылся среди ветвей. Белым пятнышком промелькнул он в гуще крон — прошуршал, точно маленький снежный вихрь.

Все притихли. Гном явно не собирался первым нарушать молчание: он с интересом ждал, что будет дальше. Человек по имени Альбанак внимательно разглядывал Колина и Сьюзен, а те с трудом приходили в себя. Они снова — и, по-видимому, совершенно случайно — попали в мир чудес: к этой мысли еще нужно было привыкнуть. И теперь им вспомнилось, что у этого мира есть и другая сторона, полная мрака и опасностей.

Они переступили таинственную черту еще там, у каменоломни, когда в темнеющем воздухе вдруг повеяло чем-то знакомым. Догадайся они сразу, что это было, — и при встрече с эльфом, гномом и всадником у них не захватило бы дух от неожиданности.

— Я полагаю, — заговорил наконец Альбанак, — что теперь уже и Каделлин тут бессилен.

— Вы о чем? — спросил Колин. — И вообще, что происходит?

— Этого в двух словах не расскажешь. И если уж рассказывать, то не здесь, а в Хранилище. Туда мы и направимся.

— Разве нет у нас нынче дела поважней? — встрепенулся Утекар.

— Мы больше ничего не можем сделать, — покачал головой Альбанак. — Вся надежда на эльфов, на их быстроту и зоркость; я же боюсь, что и этого будет мало.

Он спешился и зашагал по тропе вместе с ребятами и гномом. Сьюзен думала, что они свернут налево, к Холивеллу, но оказалось — нет.

— Разве туда не ближе? — спросила она.

— Ближе, — сказал Альбанак, — но эта дорога шире: нынче ночью осторожность не помешает.

По краю обрыва тянулась открытая площадка, каменистая и песчаная. Это был Грозовой Утес. Днем с него открывался прекрасный вид, но сейчас тут было неуютно. Отсюда они спустились к седловине — узкому отрогу холма, вылезшему на равнину, — и вскоре остановились перед высоким валуном.

— Сьюзен, — сказал Альбанак, — не откроешь ли нам ворота?

— У меня не получится, — вздохнула Сьюзен, — я уж сколько раз пробовала!

— Колин, — попросил Альбанак, — приложи, пожалуйста, к камню правую ладонь и произнеси слово «Эмалагра».

— И всё?

— И всё.

— Эмалагра!

— Еще разок.

— Эмалагра! Эмалагра!

Ничего не произошло. Колин отступил назад, вид у него был довольно глупый.

— Теперь ты, Сьюзен, — приказал Альбанак.

Сьюзен подошла поближе и приложила руку к шероховатой скале.

— Эмалагра! Видите? Не выходит. Чего только я не…

В камне появилась трещина. Она быстро расширялась: вот уже показались железные ворота. Из подземного коридора лился голубоватый свет.

— Теперь открой ворота, — попросил Альбанак.

Сьюзен протянула руку и прикоснулась к железу. Ворота распахнулись.

— Живей, — скомандовал Утекар, — в такую ночь прогулки на воздухе опасны.

Как только все оказались внутри, скала за ними сомкнулась.

— Но как это у меня вышло? — воскликнула Сьюзен. — Я ведь и раньше пробовала, да все без толку!

— Ты сказала нужное слово, — пояснил Альбанак. — И есть еще одна причина — о ней мы поговорим позже.

Вслед за Альбанаком они зашагали по бесчисленным переходам Хранилища. Коридоры сменялись пещерами, пещеры — коридорами, казалось, им не будет конца.

Чем глубже они спускались, тем ярче и белей становился голубоватый свет. Значит, уже близко пещера Спящих Рыцарей, ради которых давным-давно могучие маги оплели Хранилище сетью крепчайших чар. Прежде здесь обитали и трудились гномы, но вот уже много веков один лишь Каделлин Сребровласый хранил и поддерживал древнее волшебство. Тут, в ожидании последней, решающей, битвы покоился великий король со своими рыцарями. А рядом спали зачарованным сном их лошади — сто сорок белоснежных кобыл.

Ребята замедлили шаг. Здесь, в глубине холма, в самом сердце Хранилища, было на что посмотреть. Холодное белое пламя, серебристые гривы, сверкающие доспехи… Под сводами чуть слышным эхом отдавалось дружное дыхание спящих.

Пройдя заветную пещеру, они начали подниматься вверх. Снова потянулись бесконечные коридоры, горбатые мостики через неведомые бездны, узкие карнизы под самыми сводами подземных залов и целые пустыни волнистого песка. Наконец они вошли в небольшую пещеру близ Холивелла, которую волшебник приспособил для жилья. Тут было несколько кресел, длинный стол и постель из мягких звериных шкур.

— А где Каделлин? — спросила Сьюзен.

— Должно быть, осматривает лиос-альфаров, — отвечал Альбанак. — Многие из них больны дымовой болезнью. Отдохните пока… и вы ведь хотели о чем-то спросить?

— Еще бы! — воскликнул Колин. — Кто это стрелял в нас из лука?

— Повелитель эльфов, Атлендор, сын Нафа. Он нуждается в вашей помощи.

— Что-о? — подпрыгнул Колин. — И это у него называется просить о помощи?

— Вот уж никогда бы не подумала, что эльфы такие, — вставила Сьюзен.

— Нет, — сказал Альбанах, — не судите поспешно. Сейчас Атлендор охвачен страхом. Его преследуют опасности, он измучен и одинок, и к тому же он король. Вспомните также, что эльфам не за что любить людей. Вся эта мерзость, грязь и нечистый воздух — всё, чему поклоняется род человеческий последние двести лет, — заставили лиос-альфаров искать пристанища в пустынных и бесплодных краях. Поглядели бы вы, как страдают эльфы из Талеболиона и Синадона, чьи легкие поражены недугом, — послушали бы, как они дышат! Вот что наделали люди.

— Но чем же мы можем помочь? — спросила Сьюзен.

— Сейчас узнаете. Каделлин противился этому, и недаром, но уж коли вы здесь — придется рассказать вам всё.

Я буду краток. В далеком Прайдене, последнем эльфийском царстве, в мертвых пустынях Северной Земли, затаилось неведомое зло. Эльфов становится все меньше, и не дымовая болезнь уносит их, как на западе, но нечто иное, чего мы не можем постичь. Они просто исчезают — пропадают без следа. Сначала по одному, по двое; но вот недавно исчезла целая сотня — кантреф Гранноса — с лошадьми и оружием: не осталось ни единой стрелы! Тут действует чья-то враждебная сила, и, чтобы найти и сокрушить ее, Атлендор скликает друзей и сородичей с юга и запада и всех, кто владеет каким-нибудь волшебством. Сьюзен! Не отдашь ли ты Атлендору Знак Фотлы?

— А что это такое? — спросила Сьюзен.

— Браслет, которым одарила тебя Ангарад Златорукая.

— Вот этот? Я и не знала, что у него есть имя. Но зачем он Атлендору?

— Не мне судить, но всякий магический талисман может ему пригодиться. Твой браслет обладает чудесной силой: недаром тебе открылись ворота в скале.

Сьюзен посмотрела на ободок старинного серебра на своем запястье — всё, что осталось у нее от последней встречи с волшебным миром. Эту вещь подарила ей Ангарад, Владычица Озера, в ночь смертельных опасностей и чудес. Девочка не знала, что означают древние письмена на браслете, но она понимала, что носит не простое украшение, и берегла его как зеницу ока.

— А почему его так называют?

— Об этом говорится в старых преданиях, сам я их почти не помню. Знаю лишь одно: знаки Фотлы дошли до нас из далекой древности, когда магия только зарождалась на земле. Прежде я ни одного из них не видел, и мне неведомо, что за сила в них заключена. Так ты согласна отдать свой Знак Атлендору?

— Я не могу, — сказала Сьюзен.

— Но эльфам грозит гибель! — воскликнул Альбанак. — Неужели ты не поможешь им в трудный час?

— Конечно помогу, — кивнула Сьюзен. — Только мне Ангарад не велела с ним расставаться. Она не сказала почему. Но если это нужно Атлендору — пожалуйста, я поеду с ним.

Тут гном расхохотался, Альбанах же растерянно покачал головой.

— Похоже, мы зашли в тупик, — пробормотал он. — Едва ли это понравится Атлендору. А впрочем… зачем ему знать? У него и так забот по горло. С твоего позволения, Сьюзен, я передам браслет Атлендору, и пусть он его испытает. Если в его руках талисман окажется бессилен, тем он наверняка согласится взять тебя с собой.

— А ну как он умчится к себе на север, точно лиса в свою нору? — нахмурился Утекар. — Прихватит с собой Знак Фотлы — и поминай как звали!

— Плохо же ты знаешь лиос-альфаров, — повернулся к нему Альбанак. — Все будет по-честному: даю тебе слово.

— Тогда уж и я шепну словцо Каделлину — на случай, ежели Атлендор ради доброго дела пойдет на худое. Ни единый эльф не покинет Хранилище без дозволения мага!

— Не надо, — сказала Сьюзен. — Я вам верю… и Атлендору тоже. Вот, возьмите: пусть он попробует, может, у него и получится. Только недолго, ладно?

— Благодарю тебя, — поклонился ей Альбанак, — Ты об этом не пожалеешь.

— Будем надеяться, — проворчал Утекар с угрюмым видом. — Я кое-что слышал о вас двоих, и, по-моему, вы поступаете неразумно. Негоже вам оставаться безоружными. Морригана не забывает и не прощает.

— Морригана? — переспросил Колин. — Здесь? Она что, опять за нами гоняется?

Когда ребята впервые увидели Морригану, она предстала перед ними в человеческом обличье. Но очень скоро они узнали, что эта невежливая тетка на самом деле могущественная ведьма, предводительница всей нежити, способная пробудить злобу в мертвом камне и сварить из воздуха зелье. Правда, Каделлин Сребровласый с помощью Колина и Сьюзен сумел одолеть колдунью, но они до сих пор не знали толком, уцелела она или сгинула вместе со всей сворой.

— Нежить разгромлена, — сказал Альбанак, — но Морригану видели снова. Да вы бы порасспросили нашего сладкоречивого гнома из Северной Земли за Минит-Банногом: он-то и принес эту добрую весть.

Все посмотрели на Утекара.

— Вы правда ее видели? — спросил Колин.

— Еще как! — хмыкнул гном. — Хотите послушать? Ну так я начну с начала.

Есть в Прайдене холм, поросший папоротником. Он зовется Черная горка. Там решил я заночевать по дороге на юг, ибо меня настигала буря. Я начал сооружать укрытие из вереска и камней, хотел было поднять подходящий валун — круглый, коричневый, он лежал немного в сторонке — и взялся за него обеими руками. И вдруг — о владыка солнца, луны и звездных россыпей! — этот камень хватает меня за горло и душит!

Не спрашивайте, как мне удалось освободиться, помню лишь одно: я выхватил меч, и вместо камня передо мной оказалась Морригана. Мы схватились, и хоть я лишился глаза, но зато отрубил ей голову и Черная горка содрогнулась от ее крика.

Но голова подпрыгнула, описала дугу и вновь очутилась на месте. Опять она бросилась на меня с удвоенной злобой, и страх мой был велик. Трижды бились мы с ней, и трижды мне удавалось ее обезглавить. Но всякий раз голова прирастала к телу, я же изнемог от боли и едва стоял на ногах.

Тогда я снова снес ей голову и, повернувши меч плашмя, прижал его сверху к обрубку шеи. Дзынь! — Голова отскочила от упругого клинка и взлетела в небо. Потом она стала падать прямо на меня, но я успел отпрыгнуть. Она грянулась оземь и провалилась на шесть футов — вот какая была в ней силища! Тут я услышал скрип камней и еще какое-то чавканье, хруст и скрежет, и подумал, что пора уносить ноги, и бежал всю ночь напролет сквозь ветер и снег.

Все ждали возвращения Каделлина. Беседа меж тем не прерывалась: об этом заботился Утекар.

Он рассказал ребятам, как повстречался с Альбанаком и тот сообщил ему новость, услышанную от других: будто бы нечто непостижимое вышло на свет из подземных глубин близ Хранилища, и хотя волшебник пустился в погоню, оно ускользнуло прочь. Утекар, который давно слонялся без дела за Минит-Банногом, поспешил на юг, подумав, что Каделлин нуждается в помощи. Он не ошибся. Всё оказалось даже серьезнее, чем он предполагал.

…Давным-давно и неведомо откуда пришло на равнину грозное древнее лихо. Его удалось поймать и заточить в подземелье возле подножия Кряжа. Спустя века по вине каких-то глупцов оно вырвалось наружу и вновь было поймано, хотя и дорогой ценой. Но теперь, по слухам, дошедшим до Альбанака, люди опять упустили безликое зло.

— И никому в недобром нынешнем мире не ведомо, где в этот раз объявится Броллахан.

Броллахан.

— У него, — продолжил гном, — есть глаза и рот, но речью он не владеет и не имеет — увы! — постоянного облика.

Представить это было невозможно. И все же… В сознании Сьюзен мелькнула какая-то тень, и в пещере будто на миг потемнело.

Вскоре появился Каделлин. Плечи его были сгорблены, он тяжело опирался на посох. При виде ребят волшебник нахмурился, вокруг глаз собрались морщинки.

— Колин? Сьюзен? Я рад вас видеть, но что вы здесь делаете? Альбанак, зачем ты действовал за моей спиной?

— Всё было не совсем так, Каделлин, — сказал Альбанак. — Но сперва ответь: как там лиос-альфары?

— Те, что из Динсела и Талеболиона, поправятся не скоро. Эльфы из Синадона немного покрепче, но и они страдают от дымовой болезни. Некоторые совсем плохи: боюсь, я не смогу им помочь… А теперь, — он повернулся к ребятам, — рассказывайте, как вы сюда попали.

— Нас… э-э… остановил Атлендор, — начала Сьюзен, — но тут подоспели Утекар и Альбанак… А про эльфов мы только что узнали.

— Не подумай дурного об Атлендоре, — обратился к волшебнику Альбанак, — ему сейчас приходится нелегко. Но Сьюзен вселила в нас надежду: взгляни, я держу в руках Знак Фотлы!

Каделлин посмотрел на девочку.

— Я… рад, — проговорил он. — Сьюзен, ты поступила благородно. Но разумно ли это? Уж на что я всем сердцем горюю о гибнущих эльфах, но Морригана…

— Мы о ней уже говорили, — быстро сказал Альбанак. — Браслет пробудет у меня совсем недолго, и едва ли царица ведьм так скоро отправится на юг. У нее пока недостаточно сил, чтобы действовать открыто. Послушать Утекара, так она и за Минит-Банногом не чувствует себя в безопасности: не то зачем бы ей оборачиваться камнем среди камней?

— Твоя правда, — согласился Каделлин. — Должно быть, я излишне осторожен. И все же мне бы не хотелось, чтобы этих детей подводили так близко к опасной черте. Не надо, Сьюзен, не сердись: не возраст внушает мне тревогу, но ваша человеческая природа.

— Но почему? — воскликнула Сьюзен.

— А почему, как ты думаешь, люди знают о нас лишь из легенд? Мы избегаем вас не ради собственной безопасности, как лиос-альфары, но ради вашей. Так было не всегда. Когда-то мы были близки, но потом, незадолго до исхода эльфов, вы переменились. Вам показалось проще подчинять себе мир одними руками: дороже мыслей сделались для вас вещи. И называлось это — Эпоха Разума.

Для нас же все наоборот. И в чем наше могущество, в том ваша слабость. Оттого и не след вам вмешиваться в наши дела, ведь не только злые чары для вас опасны. Есть другие силы — древние, дикие: нам они не враждебны, но человеку с ними не сладить.

Вот почему мы отдалились от людей и стали воспоминанием, а потом предрассудком, страшной сказкой для зимних вечеров, призраками, над которыми смеются при свете. Теперь понимаете, почему я обошелся с вами столь сурово?

— Я… кажется, да, — вздохнула Сьюзен. — Не всё, но понимаю.

— Но если вы так давно от нас отделились, — удивился Колин, — то почему вы разговариваете совсем как мы?

— Вовсе нет, — пояснил волшебник, — просто, когда вы здесь, мы говорим на всеобщем языке. У нас есть много разных наречий. Мы и на этом языке говорим по-разному — одни лучше, другие хуже. Вы разве не замечали? Эльфы много лет держались от людей подальше, и говорят они по старинке, да к тому же и плохо. Сам я, гномы и еще несколько друзей порою слышим людскую речь и знаем ее куда лучше эльфов, хоть и трудно нам совладать с нынешней краткостью да быстротою. Альбанак больше нашего встречается с людьми, но даже он понимает не всякое слово. Впрочем, его все равно считают безумным — с него и спрос невелик.

Посидев еще немного, ребята собрались домой. Разговор не клеился, Каделлин явно был чем-то озабочен. В начале восьмого они поднялись по короткому наклонному проходу, который вел прямо к Холивеллу. Волшебник притронулся посохом к стене — камень раздался и пропустил их.

Утекар отправился с ними и довел их до самой калитки. По дороге он беспрестанно озирался и оборачивался.

— Что случилось? — спросила Сьюзен. — Вы что-нибудь ищете?

— Да, и надеюсь, что не найду. Вы, быть может, заметили: нынче вечером здесь было неладно. Прямо у нас из-под носа ускользнул Броллахан; хорошо бы он перебрался подальше отсюда!

— Но как вы его разглядели? — спросил Колин. — Уж не знаю, что он за чудище, но сегодня темень — хоть глаз выколи.

— У нас, у гномов, глаза и созданы для мрака. Но попадись вам Броллахан и будь вокруг темно, как у волка в глотке, вы бы все равно его разглядели. Ведь Броллахан черней самой черной ночи!

Дальше они шли молча. И лишь у входа в усадьбу Сьюзен спросила:

— Утекар, неужели эльфы… что это с ними такое? Я всегда… только, пожалуйста, не обижайтесь… я думала, что из всех вас они самый лучший, самый добрый народ.

— Ха! — усмехнулся гном. — Они бы с тобой согласились. И мало кто решился бы им возразить. Впрочем, судите сами. Я вам так скажу: лиос-альфары на диво безжалостны и часто непостижимы.

В полумиле от усадьбы Верхний Редманхей, если обогнуть пригорок Клинтон-хилл, есть еще одна каменоломня, заброшенная и затопленная, с обрывистыми склонами, кое-где поросшими лесом. Одиноко скрипит покосившийся ветряной насос, и давно не хоженая тропа исчезает в колючих зарослях. Даже при солнечном свете здесь тоскливо — как во всяком месте, где давно замерла работа и всё пришло в негодность. Но после заката в самом воздухе ощущается перемена. Под насупленными утесами темнеет вода, деревья толпятся, словно сойдясь к водопою, зловеще усмехается ветряк — и густеет безмолвная зеленоватая мгла.

«Ну что ж, — подумала Сьюзен, — зато здесь тишина и покой».

Дома покоя не было. Два дня назад они побывали в Хранилище, и с тех пор Колин то и дело донимал ее разговорами, а Гаутер и Бесс — настороженным молчанием. Оба знали о прежних приключениях ребят, и эта новая вылазка в чужой и неведомый мир встревожила их не меньше, чем Каделлина.

Погода тоже не радовала: сыро, затхло, слишком тепло для начала зимы.

Сьюзен хотелось побыть одной. После обеда, не позвав с собой Колина, она отправилась побродить и пришла сюда. Теперь она стояла на краю каменной плиты, лежавшей на мелководье, и задумчиво смотрела на серые тени мелькающих рыб.

Напряжение медленно отпускало ее. Она простояла так довольно долго. Наконец донесшийся с другого берега шум заставил ее поднять голову.

— Привет! Ты кто такой?

На той стороне пруда стоял маленький черный пони.

— Ты что там делаешь?

Пони всхрапнул и помотал гривой.

— Ну, так иди сюда. Ко мне, малыш!

Конек уставился на Сьюзен, взмахнул хвостом — и вдруг повернулся и скрылся в чаще.

— Надо же… А кстати, который час?

Сьюзен выбралась из каменоломни и пошла краем поля к темнеющему лесу на той стороне. Она свистнула раз, другой — никого.

— Эй, малыш! Сюда, малыш! Ну и ладно, я все равно… Ой!

Пони стоял у нее за спиной.

— Ты меня напугал! Откуда ты выскочил?

Сьюзен потрепала его за ушами. Должно быть, ему это понравилось, потому что он уткнулся ей в плечо и прикрыл свои бархатные черные глаза.

— Полегче, а то я упаду.

Несколько минут она гладила конька по атласной шее, потом со вздохом оттолкнула:

— Мне пора идти. Я тебя завтра навещу.

Пони увязался за ней.

— Нельзя, слышишь? Ступай назад.

Но конек потрусил за ней через поле, то легонько подталкивая в спину, то прихватывая губами ухо. А когда Сьюзен собиралась перелезть через изгородь, он втиснулся между ней и оградой и попытался отпихнуть ее гладким упругим боком.

— Чего тебе надо?

Толчок.

— Мне даже угостить тебя нечем.

Толчок.

— Ну, в чем дело?

Толчок.

— Ты хочешь меня прокатить? Да? Вот оно что! Тогда постой секундочку смирно. Вот так, молодец… Какая же у тебя длинная спина… Ну вот… Ай! Ты что?!

Едва она уселась, пони круто развернулся и галопом понесся назад, в сторону каменоломни. Сьюзен обеими руками вцепилась в гриву:

— Стой! Стой!

Они мчались прямо к обрыву — туда, где торчала колючая проволока.

— Нет! Остановись!

Пони повернул голову и поглядел на Сьюзен. Рот его был в пене, зубы обнажились в усмешке, в глазах вместо темного бархата горел багровый огонь.

— Не-ет! — завизжала Сьюзен.

Они скакали все быстрей; впереди чернел неровный край обрыва. Сьюзен попыталась было спрыгнуть, но пальцы ее запутались в гриве, а ноги словно приросли к лошадиным бокам.

— Нет! Не надо! Нет! Нет!

Пони взмыл над проволочным забором, над гладким песчаником обрыва и с громким плеском ушел под воду. Заметалось эхо меж каменных стен, заплескались о берег волны, забулькали пузыри — и кругом воцарилась мертвая тишина.

— Давайте начинать без нее, — проворчала Бесс. — Придет — пускай сама себе чай заваривает.

— За стол, да поживей, — скомандовал Гаутер, — мне еще с делами управиться надо, пока гроза не собралась.

— Скорей бы уж, а то с утра дышать нечем, — пожаловалась Бесс. — Сьюзен, стало быть, не говорила, что задержится?

— Нет, — пожал плечами Колин, — но вы ж ее знаете. Она и часы не взяла.

Сели полдничать втроем; за едой почти не разговаривали. Слышалось лишь дыхание Гаутера и Бесс, тиканье ходиков да одуряющее жужжание двух сонных зимних мух под потолком. Свинцовое небо навалилось на ферму, и ее обитатели чувствовали себя словно яблоки для сидра, уложенные под пресс.

— Сейчас польет, — сказал Гаутер. — Пора бы уж Сьюзен возвращаться, не то промокнет до костей. Ты не знаешь, Колин, где ее носит? Эй, что это с ним?

Пес Прохвост, верный сторож и охотник, вдруг залился на дворе отчаянным лаем. Гаутер высунулся из окна:

— Тихо ты! Уймись!.. Так о чем бишь я? Да всё о твоей сестрице: не знаешь, куда ее понесло?

— Она собиралась к старой каменоломне: я ей, видите ли, на нервы действую, а там тишина и никто не лезет.

— Что-о? К Хейманову карьеру? И ты молчал! Такое опасное… черт бы подрал эту собаку! Тише, Прохвост, тише, кому говорят!

— Ох! — всплеснула руками Бесс. — Что это с тобой, детка? Ты где была?

В дверях стояла Сьюзен, бледная и какая-то потерянная. Ее мокрые волосы слиплись от грязи, под ногами растекалась вода.

— В карьер свалилась! — ахнул Гаутер. — Да как же это тебя угораздило?

— Горячая ванна и постель, — твердо сказала Бесс. — А там уж разберемся, что да как. Ну-ка, деточка…

И она потащила Сьюзен за собой.

Через полчаса Бесс с озабоченным видом спустилась к ним.

— Ума не приложу, что с ней такое приключилось. В волосах — сплошной песок да водоросли! И молчит, словечка не вытянешь, а сама будто не в себе. Ладно, пусть выспится, авось и отойдет. Я ей сразу две грелки к ногам положила, гляжу — у нее уж и глаза слипаются…

Ближе к ночи разразилась настоящая буря. Дождь лупил по крыше, в двери и окна врывался ветер, в керосиновых лампах ревело пламя. Гнетущее напряжение спало, и дом уже не казался темницей: теперь он был надежным убежищем. За Сьюзен можно было пока не тревожиться, и Колин, устроившись поудобней, раскрыл свою любимую книгу.

Это был старый заплесневелый гроссбух, переплетенный в коричневую замшу. Лет сто или даже больше назад пастор из Олдерли переписывал туда разные старинные документы, относившиеся к его приходу. Книга была семейной реликвией, она досталась Гаутеру по наследству, и хотя у него самого не хватало терпения разбирать диковинный мелкий почерк, он берег ее как память о давно ушедших временах. Но Колина приводили в восторг все эти давнишние истории, судебные разбирательства, результаты приходских проверок, дарственные на землю и чьи-то семейные хроники. Тут всегда можно было «откопать» что-нибудь забавное — уж кто-кто, а Колин это умел.

Страница, которая на сей раз привлекла его внимание, называлась так:

ИЗ ОТЧЕТОВ ЦЕРКОВНЫХ СТАРОСТ ЗА 1617 г.

Правдивый и подробный перечень всех Денежных Сум какие получены от прихода и потрачены мною, Джоном Хеншоу из Батса, церковным старостою Нижнего Олдерли сначала вступления моего в Должность до нынешнего дня Мая 28, года 1618 от Р.Х.

Вопервых уплачено за пиво для звонарей и нас самих . . . 0 32 фунтов ст.

Тоже Джону Уайчу за новую веревку для колокола . . . 0 20 фунтов ст.

Тоже одному человеку которому Турки отрезали язык . . . 0 02 фунтов ст.

Тоже Филипу Ли сукновалу за половину работы . . . 0 16 фунтов ст.

Тоже и джентльмену что назвался ирланцем . . . 0 13 фунтов ст.

Тоже на крючья для вязания сетей . . . 0 18 фунтов ст.

Тоже и женщине что была не в себе . . . 0 06 фунтов ст.

Тоже истрачено мною когда объезжал приход чтоб незабыли зелень кто не принес на вербное воскресенье . . . 0 04 фунтов ст.

Тоже Майору что был в плену у Французов и через то разорился . . . 0 10 фунтов ст.

Тоже мистеру Холлинзхеду за примерное наказание юных грешников . . . 0 08 фунтов ст.

Но на следующей записи Колин перестал улыбаться. Он прочел ее дважды.

— Гаутер!

— А?

— Вот, смотрите, это из списка расходов церковного старосты за 1617 год:

«Истрачено в переулке Стрит-лэйн когда мистер Холлинзхед и мистер Райт загоняли обратно дьявола что вылез из Преисподней через новую трубу у питейного заведения».

Как по-вашему, это не та ли яма, что возле Траффорда?

Гаутер наморщил лоб:

— Похоже, она самая. Всё сходится: и труба, и прочее… Та часть Олдерли раньше так и называлась — Стрит-лэйн, и там, говорят, еще до Траффорда был трактир. Год, стало быть, шестьсот семнадцатый? Коли так, то рудник тут ни при чем, он всего двести лет как туда дотянулся. Значит, это просто колодец, что был при старом трактире.

— Да нет же! — заупрямился Колин. — С чего бы им тогда называть его «преисподней»? Они, видать, вообще про него не знали. Так что ж это такое?

— Меня не спрашивай, — отмахнулся Гаутер. — А те двое, Холлинзхед и Райт, они кто?

— Про них тут часто упоминается. Наверно, священники из Олдерли и Уилмслоу. Вот бы побольше узнать про этого дьявола!

— Выдумки небось, — покачал головой Гаутер. — Народ-то был темный, суеверный… Да вот, вчера только повстречался мне Джек Ригли, тот малый, что рыл канаву и расколотил плиту. Так он говорит, кирку отложил, нагнулся к дыре-то, а оттуда как забулькает! Он сперва напугался, а потом сообразил: это ж, говорит, сжатый воздух или как его там… Вон оно с чего святые отцы всполошились: думали, Старый Ник заворочался.

— Не нравится мне это, — войдя в комнату, объявила Бесс. — Сьюзен всё молчит, а сама холодная, как лягушка. В волосах опять полно песку. И откуда он только берется? А постель хоть выжимай, ну, это еще ладно, не зря ж я ей положила две грелки. Но что-то с ней не так: лежит, не спит, уставилась не поймешь куда и глаза уж больно чудные.

— Может, мне за доктором сходить? — привстал с места Гаутер.

— В этакий-то ливень? Да и час поздний, скоро десять. Нет уж, не так она плоха. Вот с утра, коли ей не полегчает, позовем доктора.

— А ну как у ней сотрясение мозга или еще какая хворь?

— Похоже, она просто перепугалась, — пояснила Бесс. — Я ее хорошенько осмотрела: ни тебе синяков, ни шишек. Ей, должно быть, нужен покой, а уж где может быть покойней, чем в своей постели? Да и доктор спасибо не скажет, коли вытащим его из дому в такую ночь. Погодим до утра, авось обойдется.

Бесс, как и многие пожилые крестьянки, отчего-то побаивалась врачей.

Колин сам не знал, что его разбудило. Он лежал на спине, уставившись на лунный свет. Проснулся он сразу и резко, словно от удара. Сон как рукой сняло, слух и зрение обострились, и темная комната была видна до мелочей. Пятна света и четкие черные тени так и бросались в глаза.

Он встал с постели и подошел к окну. Ночь была ясная, воздух свежий после грозы, луна расчертила двор на светлые и темные полосы. Под дверью амбара, положив голову на лапы, лежал Прохвост. И тут внизу что-то промелькнуло. Колин лишь краем глаза уловил какое-то движение, но он готов был поклясться, что лунную дорожку от угла дома и до калитки, ведущей на Корчевье (горбатый луг позади усадьбы), перечеркнула быстрая тень.

— Эй! Прохвост! — громким шепотом позвал Колин.

Пес не пошевелился.

— Вставай, соня!

Прохвост заскулил и тихонько взвизгнул.

— Ну же! Хватай его!

Пес опять заскулил и на брюхе заполз в амбар.

— Да что ж это… Эй!

Но Прохвост не появлялся.

Колин натянул штаны и рубашку прямо на пижаму, сунул босые ноги в башмаки и отправился будить Гаутера. Но возле комнаты Сьюзен он задержался и, сам не понимая зачем, толкнул дверь. Кровать была пуста, окно открыто.

Колин на цыпочках сбежал по лестнице и на ощупь отыскал входную дверь. Заперто! Неужели Сьюзен спрыгнула со второго этажа прямо на мощеный двор? Он отодвинул засов, шагнул на крыльцо и увидел, как за верхним краем Корчевья исчезает легкий силуэт.

Он пустился вдогонку вверх по склону, но лишь спустя несколько минут снова увидел тоненькую фигурку, пересекавшую Клинтон-хилл.

Колин бросился бежать. Вскарабкавшись на Клинтон-хилл, он уже вдвое сократил расстояние, отделявшее его от Сьюзен. Да, это несомненно была Сьюзен. Одетая в пижаму, она шагала не спеша и в то же время словно скользила над землей, направляясь прямиком к старому карьеру.

— Сью!

Нет, так нельзя: лунатиков окликать опасно. Но там же каменоломня…

Колин мчался изо всех сил — никогда еще он так не бегал! Спускаясь с пригорка, он потерял Сьюзен из виду; но теперь он знал, куда она идет. Добежав до проволочного заграждения на краю обрыва, он остановился, переводя дух и озираясь по сторонам.

Неровные склоны каменоломни освещала яркая луна. Поблескивала насосная башня, медленно вращались лопасти ветряка. Сьюзен нигде не было. Колин прислонился к перевитому проволокой столбу. Почему ее не видно? Она где-то здесь, не мог же он ее обогнать! Он обвел глазами стены карьера, поглядел вниз, где черным зеркалом застыла вода. Ему стало страшно. Куда она подевалась?

Вдруг что-то мягкое поползло по его ботинку, зацепилось за лодыжку. Колин с криком отшатнулся. Рука! По ту сторону забора, над высоким обрывом и густой чернильной водой, тянулся узкий, щербатый каменный карниз, и с него сползала маленькая белая рука.

— Сью!

Колин перегнулся через проволоку и увидел бледное, запрокинутое лицо Сьюзен. Она висела под самым карнизом на крутом, почти отвесном, склоне.

— Держись! Я сейчас!

Он бросился плашмя на землю, одной рукой уцепился за столб, другую просунул под проволоку и крепко обхватил запястье Сьюзен. Но не руку ощутил он под пальцами, а копыто.

Он завопил и отдернул ладонь, раздирая рукав о колючую проволоку. Лицо Сьюзен приподнялось над краем обрыва: теперь совсем близко были ее глаза, горевшие странным огнем. Рассудок больше ему не повиновался. Он отпрыгнул, попятился, пригнулся и, спотыкаясь, побежал прочь. Один раз он оглянулся назад, и ему почудилось, будто над карьером всплывает бесформенная черная тень. Она затмила звезды, и лишь посередке тьмы горели не мигая два одинаковых багровых огонька.

Колин мчался не разбирая дороги, перескакивая через ограды, с размаху прорываясь сквозь живые изгороди. Он кубарем скатился по Корчевью, пересек двор и взбежал на крыльцо. Пока он возился с дверью, луна скрылась и беленые стены дома окутал мрак. Колин повернулся.

— Эзенарот! Эзенарот! — вскричал он во весь голос.

Слова эти будто сами слетели с губ, принеслись откуда-то издалека, словно их произнес другой. Серебряным пламенем запылали они в его мозгу — спасительным светом среди заполнившей мир черноты.

— Придется, видно, звать доктора, — вздохнула Бесс. — Опять она мокрым-мокрешенька, это уж чересчур. И подушка вся в песке, ну что за морока!

— Сейчас, — поднялся Гаутер. — Вот запрягу Принца и схожу позвоню ему.

Колин машинально доедал завтрак. К разговору он не прислушивался. Надо было что-то делать. Но что он мог?

Утром он пришел в себя оттого, что Прохвост лизал его лицо теплым языком. Он лежал на крыльце, закоченев от ночного холода. Было, наверное, часов шесть. В кухню, протопав по лестнице, спустился Гаутер.

«Может, рассказать ему?» — подумал Колин, но он и сам не очень-то понимал, что произошло. Сперва нужно было собраться с мыслями. Он заправил пижаму, торчавшую из-под одежды, и отправился зажигать лампы для дойки.

После завтрака, так ничего и не решив, он поднялся наверх и переоделся. Дверь в комнату Сьюзен была приотворена. Колин заставил себя войти. Девочка лежала в постели, глаза ее были полузакрыты. Она взглянула на Колина и улыбнулась.

Он спустился в кухню, но там никого не было. Бесс кормила кур, Гаутер ушел запрягать Принца. В доме остался только Колин, наедине… с кем? или с чем? Надо звать на помощь, надо бежать в Хранилище… Растерянный, перепуганный, он выскочил на крыльцо — и чуть не заплакал от облегчения: через Корчевье шагал Альбанак! Его черный плащ развевался на ветру, серебряные пряжки и рукоять меча сверкали на солнце.

Колин помчался навстречу и перехватил его у калитки.

— Альбанак! Альбанак!

— Что с тобой, Колин? Что-нибудь стряслось?

— Не со мной! Сью!

— Что? — Альбанак взял мальчика за плечи и посмотрел ему прямо в глаза. — Где она?

— Не знаю… у себя… в постели… то есть нет… да вы послушайте!

— Я слушаю, но пока ничего не понимаю. Говори толком.

— Простите. — Колин перевел дух и начал свой рассказ.

Альбанак напряженно слушал: губы сжаты, брови нахмурены, глаза — точно два голубых алмаза. Когда Колин заговорил о том, как бежал за Сьюзен до самой каменоломни, Альбанак прервал его:

— Нас видно сейчас из ее окна?

— Нет… хотя вообще-то вон оно, на том конце.

— Тогда уйдем отсюда.

Они отошли подальше и встали так, чтобы их нельзя было увидеть из дома.

— Теперь продолжай.

Дослушав Колина, он горько усмехнулся:

— Ха! Кто бы мог подумать? Так близко, совсем рядом… Однако дело нешуточное. Идем скорей, пока еще не все потеряно!

— Но что…

— Погоди! Можем мы войти в дом незамеченными?

— Д-да.

— Хорошо. По праву, это должен бы сделать не я, но некто, обладающий высшей властью. Но нам нужно спешить — ради Сьюзен. Слушай внимательно: когда подойдем к дому — никаких разговоров. Отведешь меня к ней в комнату. Я постараюсь идти потише, ты же ступай как ни в чем не бывало. Войдешь первым и откроешь окно, а там посмотрим.

Колин замер и оглянулся, положив руку на дверную щеколду. С лестничной площадки ему кивнул Альбанак. Колин распахнул дверь.

На него в упор глядела Сьюзен. Он прошел прямо к окну и со стуком отодвинул задвижку. В тот же миг на пороге появился Альбанак; в раскрытой ладони он держал Знак Фотлы. Сьюзен оскалилась, зарычала, глаза ее вспыхнули, одеяло полетело в сторону, но Альбанак одним прыжком очутился на кровати. Плечом он уперся ей в подбородок, не давая закричать, и, придавив ее руку к постели, застегнул на запястье браслет. Потом он снова метнулся к двери и выхватил меч:

— Колин, прочь отсюда!

— Что вы с ней сделали? — задохнулся Колин. — Что здесь…

Жесткие пальцы впились ему в плечо: Альбанак вышвырнул его из комнаты и выскочил следом, захлопнув дверь.

— Альба…

— Тихо! — сказал Альбанак, и в голосе его зазвенела сталь. — Скоро она будет свободна, и тогда начнется самое страшное. Будем надеяться, что боль от браслета пересилит жажду мести.

Они стояли молча, неподвижно. Слышно было, как скрипит кровать; потом все стихло.

— Альбанак, смотрите…

Из-под двери выползала спиральная струйка дыма. Она свивалась в черную пирамиду, которая медленно росла.

— Если хочешь остаться в живых, — процедил Альбанак, — от меня ни шагу!

Пирамидка была уже Колину по пояс. На верху ее горели два багровых глаза, у основания обозначилось что-то вроде рта или широкого клюва. И она продолжала расти и раздуваться — рывками, точно воздушный шар.

Альбанак высоко поднял меч и заговорил твердым, отчетливым голосом:

Силою ветра превозмогаю тебя. Силою гнева превозмогаю тебя. Силой огня превозмогаю тебя. Силою грома превозмогаю тебя. Силою молнии превозмогаю тебя.

Пирамида уже заполнила дом, и не пирамида то была, а просто сплошная тьма, в которой горели два плоских кроваво-красных круга и клинышком голубого пламени светился поднятый меч.

Силою бури превозмогаю тебя. Силою солнца превозмогаю тебя. Силой луны превозмогаю тебя. Силою звезд превозмогаю тебя.

Тусклые красные глаза подплыли ближе — огромные, как тарелки, — и тьма начала трепетать, как живая плоть. Колин из последних сил ухватился за плащ Альбанака. Стук его сердца сливался с гулкими толчками тьмы, и было уже непонятно, где он сам и где вездесущий мрак.

— Силой небес… и миров… превозмогаю тебя!

Силою… силой… больше не могу!

Держа меч обеими руками, Альбанак занес его над головой и с размаху рассек черноту меж двумя багровыми глазами:

— Эзон! Эзон! Эмарис!

Вспыхнул ослепительный свет, грянул оглушительный гром. Дом затрясся, дверь сорвалась с петель, что-то с воем пронеслось по комнате и исчезло за окном. В наступившей тишине Колин и Альбанак оторвали головы от пола и, цепляясь за дверные косяки, кое-как поднялись на ноги.

Спальня была разгромлена, по углам валялись обломки мебели, окно выбито вместе с рамой. Меч Альбанака разлетелся на куски. И только Сьюзен была невредима: она лежала в своей постели и глубоко дышала во сне.

— Сью, — прошептал Колин. — Это она, ведь правда?

Альбанак кивнул.

Во дворе послышались голоса, с лестницы донесся топот, и на пороге возник запыхавшийся Гаутер:

— Что здесь…

Следом появилась Бесс:

— Кто тут… Ой, батюшки! Ой, да что ж это… Ой-ой-ой-ой!

— Погоди причитать, старушка, — перебил ее Гаутер и повернулся к Альбанаку. — А вы, господин хороший, объясните-ка мне, что здесь творится.

— Здесь, фермер Моссок, только что побывал Броллахан.

— Кто-кто побывал?

— Сейчас нужно действовать, и как можно скорее, хоть я и сомневаюсь, что нам удастся его настичь. Я отправляюсь в Хранилище и скоро приду опять. Пусть девочка спит, но смотрите, чтобы браслет оставался у нее на руке: тогда с ней ничего худого не случится.

— Я как раз собирался ехать за доктором.

— Нет! — обернулся к нему Альбанак. — Не делайте этого. Сначала ее должен осмотреть Каделлин.

— Но…

— Поверьте мне! Вы можете ей повредить. Это необычная хворь, и людям с ней не сладить.

— Не сладить, говорите? Может, оно и верно… а может, и нет. Выглядит она и впрямь получше. Так и быть, погодим немного, только уж вы поторопитесь!

Альбанак выскочил из дома, легко взбежал по склону Корчевья и скрылся из виду. Все молчали.

Впрочем, без разговоров не обошлось. Бесс и Гаутер выслушали рассказ Колина — и поверили ему. Ничего другого им не оставалось: разоренная спальня говорила сама за себя.

Несколько часов ушло на уборку; что можно было починить — починили, остальное кое-как подлатали. Зато Сьюзен ни разу не проснулась — для Бесс это было единственным утешением. Девочка спала крепким, здоровым сном, не то что раньше. По правде говоря, Бесс не на шутку испугало то странное, холодное полузабытье. Конечно, она еще бледненькая, но это уже совсем другое дело.

В дверь тихонько постучали. Не сиди они в это время на кухне за поздним чаем, они бы ничего не услышали.

— Никак, стучат? — насторожился Гаутер.

— Вроде стучали, а может, мне послышалось, — привстала Бесс.

— Эй, кто там? — окликнул Гаутер.

— Альбанах.

— A-а… — Гаутер подошел к двери. — Входите… м-м… пожалуйста.

Вслед за Альбанаком в кухню вошли Утекар и Каделлин. Волшебнику пришлось нагнуться: потолочные балки были ему по плечо.

— Э-э… присаживайтесь, — пригласил Гаутер.

— Благодарствуйте, — сказал Каделлин. — Как здоровье Сьюзен?

— Она еще спит, мы ее не будили, вон и Альбанах говорил — не надо, мол, беспокоить. Но ей полегчало, это сразу видно, не то бы мы давно уж съездили за доктором.

— Всё еще спит? — нахмурился Каделлин.

— Браслет не снимали? — строго спросил Альбанах.

— Нет.

— Нам надо на нее посмотреть, — сказал Каделлин.

— А что случилось? — заволновался Колин. — Почему у вас такой мрачный вид?

— Надеюсь, ничего не случилось, — покачал головой Каделлин. — К счастью, Альбанак поспел вовремя. Броллахан не так-то легко расстается с телом, пока совсем его не разрушит. Сьюзен повезло — она не получила никаких увечий, — но все-таки стоит ее осмотреть.

— Знаете что, — вмешалась Бесс (до сих пор она лишь молча глазела на волшебника), — я, конечно, в ваших делах ничего не смыслю, но коли Сьюзен и вправду нужна помощь, так мы уж покажем ее настоящему врачу. Я это с самого начала говорила!

— Вот именно, — подхватил Гаутер. — Поглядеть на нее вы можете, но только без фокусов, она и так натерпелась! Завтра с утра приедет доктор, послушает ее, простукает — вот тогда и поговорим.

— Гм, — сказал Каделлин.

Они поднялись наверх. Сьюзен по-прежнему спала. Каделлин посмотрел на нее.

— Вы можете разбудить ее, фермер Моссок. Тело ее невредимо, и отдых ей больше не нужен.

Бесс нагнулась над кроватью и легонько потрясла Сьюзен за плечо:

— Проснись, детка, пора вставать.

Сьюзен не пошевелилась. Бесс тряхнула ее посильней:

— Ну же, девочка! Просыпайся!

Но, сколько она ни старалась, у Сьюзен даже веки не дрогнули.

— Госпожа Моссок, — мягко сказал Каделлин, — позвольте мне попробовать.

Бесс отодвинулась. Волшебник взял Сьюзен за руку, пощупал пульс, приподнял пальцем веко.

— Гм-м…

Он положил левую ладонь ей на лоб, а сам закрыл глаза. Все замерли. Прошла минута, другая…

— Что это с ней? — не выдержал Колин.

Волшебник не отвечал. Он словно бы и дышать перестал.

— Каделлин!

— А? — опомнился Гаутер. — Я же сказал — без этих штучек! — И он попытался схватить волшебника за руку.

Но между ними встал Альбанак:

— Не мешайте ему!

В эту минуту Каделлин открыл глаза:

— Ее здесь нет. Мы ее потеряли.

— Да вы что! — закричал Колин. — Она ведь не умерла, правда? Ну посмотрите же! Она просто спит!

— Ее тело спит, — сказал Каделлин. — Идемте отсюда: вы еще не всё знаете.

— Броллахан, — сказал Альбанак, — не имеет телесной оболочки: он вселяется в чужие тела. Но ни одно живое существо не способно долго выдержать столь ужасного постояльца. Очень скоро тело изнашивается, раздувается или съеживается, превращаясь в пустой засохший стручок, и Броллахан отбрасывает его, как змея — отслужившую кожу, и переселяется в другое. Не подоспей мы вовремя, Сьюзен бы просто почернела и увяла, как лилия на морозе. Теперь она в безопасности, нам бы только ее разыскать.

— А вы точно знаете, — спросил Колин, — что это наша Сью лежит в кровати? А то я ночью взял ее за руку… и это оказалась вовсе не рука!

— Не бойся, — успокоил его Каделлин. — Это всего лишь воспоминание о прежнем облике. Разум Броллахана неповоротлив, он не сразу осознает перемены. Так случается, когда человек теряет руку или ногу, а она потом еще долго болит.

— Ну и что с того? — не вытерпел Гаутер. — Мы тут сидим и лясы точим, а там Сьюзен спит без просыпу. Что же нам с ней делать?

Волшебник вздохнул:

— Нет у меня для вас ответа, фермер Моссок. Броллахан изгнал ее прочь из собственного тела, и от меня скрыто, где она теперь. Моего искусства тут недостаточно, придется звать на подмогу иные силы. А пока она не будет найдена, тело ее должно оставаться здесь, и пусть браслет Ангарад Златорукой не покидает ее запястья.

— Лучше б она его никогда не снимала, — вздохнул Альбанак. — Я принес ей браслет, как только мне возвратил его Атлендор, но было уже поздно.

— И сколько, по-вашему, — прищурился Гаутер, — протянется эта морока?

— Боюсь, что долго, — покачал головой волшебник. — Недели, месяцы… хорошо, если не годы. Она ушла далеко.

— Ну так я сейчас же еду за врачом! — стукнул по столу Гаутер. — Хватит с меня этих глупостей!

— Да вы только подольете масла в огонь! — закричал волшебник. — Поймите же, эта работа не для смертных! Чего вы добьетесь? Ее у нас заберут — и задача наша усложнится впятеро.

— И правильно, если ее заберут в больницу. Ей ведь нужно особое питание!

— Не нужно. Мы о ней позаботимся. Мы сумеем ее уберечь. Фермер Моссок, отдать ее в чужие руки — это самое худшее, что можно придумать! Сьюзен грозит опасность — всем нам грозит опасность, — и, если вы нас не послушаете, угроза эта будет намного страшней.

Гаутер бросил на него испытующий взгляд.

— Ну что ж… Хоть мне это и не по вкусу, но вы, похоже, знаете, что говорите. Ладно, семь бед — один ответ. Коли Сьюзен не станет хуже, я, так и быть, подожду еще три дня.

— Три дня! — воскликнул Каделлин. — Что можно успеть за три дня?

— Это уж не моя забота. Сказано — три дня, и всё тут.

— Согласен, — вздохнул Каделлин, вставая со стула. — Будем надеяться, что вы еще передумаете… Колин, завтра в полдень приходи к Золотому камню. Тебе кое-что передадут — для Сьюзен.

Колин свернул с дороги на тропу, что бежала вдоль леса. Слева потянулись дубы и сосны, справа — луга и холмы.

Возле самой тропы торчала глыба серого песчаника. Этот камень почему-то назывался Золотым. Был он прямоугольный, грубой формы, будто простой валун — таких на Кряже сколько угодно. Мало кто догадался бы, что его касались руки каменотеса и поставлен он здесь для какой-то давным-давно забытой цели. Прислонившись к камню, сидели Утекар и Альбанак.

— Посиди с нами, — кивнул ему Альбанак. — Здесь не так уж мокро. Ну что там Сьюзен?

— Все так же. А у вас что-нибудь получилось?

— Пока ничего, — сказал Утекар, — хоть мы и не знали ни сна, ни отдыха с тех пор, как с вами расстались.

— Каделлин делает, что может, — пояснил Альбанак, — но даже ему неведомо, где ее искать. И все-таки мужайся! Видишь, мы не отчаиваемся, и нам помогают друзья. Вот это, — он протянул Колину кожаную флягу, — посылает вам Ангарад Златорукая: мы только что у нее побывали. Это заменит Сьюзен еду и питье. Вино Владычицы Озера обладает многими чудесными свойствами.

— Спасибо, — сказал Колин, — но вы ведь ее найдете, правда? Это же только вопрос времени? И где она может быть? И как она вообще может где-то быть, когда она лежит себе в кровати?

— Не хочу тебя обманывать, — покачал головой Альбанак. — Та Сьюзен, что лежит в кровати, — всего лишь оболочка. Настоящая Сьюзен далеко. Для тебя она всегда была единым целым, но Броллахан расщепил ее надвое, как нож деревяшку.

— Я вот что думаю, — поднял голову Утекар. — Я думаю, Каделлин ее не найдет.

— Найдет, и непременно! — воскликнул Альбанак. — Неужели ты так скоро пал духом?

— Ничего подобного. Просто мне пришло в голову, что высокая магия слишком для этого высока.

— Я тебя не понимаю.

— А ты не будь таким разумником, тогда скорей поймешь! Вот, скажем, королевский меч из Хранилища: он рассекает волос на воде, он разит как молния — но рубить им дрова ты ведь не станешь? Каделлин — искуснейший маг, он постиг все тонкости мастерства, но для схватки с Броллаханом не годится клинок столь чудесной закалки. Против Древнего Лиха надобны Древние Чары. Дайте мне королевский меч — и я выйду один против тысячи, но чтобы свалить этот дуб — дайте мне простой крестьянский топор!

— А ведь ты, пожалуй, прав, — оживился Альбанак. — Так или иначе, мы должны попытаться. Только где они нынче, Древние Чары? Спят глубоким сном, и лучше их не будить.

— Сам я в этом мало что смыслю, — признался Утекар. — Я расспрашивал эльфов, да где там! Они так низко не летают.

— Надо что-то придумать! — воскликнул Альбанак. Рассуждения Утекара, казалось, вдохнули в него надежду. Даже у Колина, не все понимавшего в их разговоре, загорелись глаза.

— В науках я не силен, — пробормотал Утекар, — но есть, говорят, одно старинное верное средство от всякого зла. Имя ему — Луноцвет. Вот только растет ли он на этих южных равнинах?

— Луноцвет! — подхватил Альбанак. — Я слыхал о нем! Но ведь это колдовское растение, отыскать его не так-то просто, а у нас всего три дня.

— Я найду! — выпалил Колин. — Расскажите, какое оно.

Утекар смерил его взглядом:

— Будь по-твоему: тут нужна решимость, а тебе ее не занимать. Луноцвет — прихотливое растение. Он вырастает на вершине, там, где кончается старая, прямая дорога, а цветет лишь в полнолуние.

— Завтра ночью как раз полнолуние, — обрадовался Колин. — А где эта дорога?

Он уже вскочил на ноги, Альбанак тоже, и только гном не двинулся с места.

— Их множество. И все давно забыты. Я знаю две таких тропы за Минит-Банногом, но туда и эльфу в срок не поспеть. Быть может, здесь поблизости есть другие. Нужно встать на дорогу, когда прямо над ней взойдет полная луна: в иное время она незрима.

Колин нетерпеливо повернулся к Альбанаку:

— Ну так где это?

— Не знаю… Слыхал я об этих тропах, но их проложили задолго до гномов и магов. Они тоже частица Древних Чар и пробуждаются к жизни вместе с ними.

— Но я должен ее найти! — не унимался Колин. — Ведь есть же какой-нибудь способ! Иначе зачем вы мне вообще про нее рассказали?

— Я надеялся, что такая дорога известна и в ваших краях, — сказал Утекар. — Но увы! Однако не отчаивайся. Это древнее волшебство проще нынешнего и доступней. Его можно тронуть решимостью и верой в победу. Если где-нибудь здесь и водится Луноцвет, он покажется только тебе!

— Но где мне искать?

— Верь, что помощь придет; пытайся и пробуй; думай о Сьюзен. А главное, не теряй надежду! Приходи сюда завтра в этот же час: может, мы и услышим добрые вести.

Домой Колин шел как во сне. Прямая, старая дорога… старая и прямая… Бред какой-то! И ведь где-то он это слышал — еще раньше, не сегодня. Глупости, где он мог такое слышать! Даже Утекар и Альбанак ничего не знали толком, а они-то жили в том мире… Но чем больше он напрягал память, тем дальше ускользало воспоминание, в котором — он был почти уверен! — как раз и крылась разгадка.

Обед прошел в унылом молчании. Колин уже отчаялся найти дорогу, теперь он думал только о Сьюзен. Бесс и Гаутер тоже ели без аппетита, с озабоченными, хмурыми лицами.

И вдруг — так бывает, когда отвлечешься, устав прокручивать в голове одно и то же, — забытая картинка сама всплыла перед глазами.

— Нашел!

Он вскочил со стула и бросился наверх, в свою комнату. С размаху плюхнулся поперек кровати, сдернул с полки переплетенный в замшу гроссбух. Где-то здесь, на одной из четырехсот пятидесяти пожелтевших страниц, упоминалась та самая дорога, старая и прямая. Он точно знал: на соседней странице нарисован чей-то герб — три кабаньи головы и остроконечная башенка в середине. Он лихорадочно перелистал всю книгу и лишь со второго раза отыскал знакомое место. Но записки ученого пастора показались ему такими сухими, скучными, такими далекими от всякого волшебства, что он тут же усомнился в своей догадке.

«Сегодня совершил я прогулку по старой, прямой дороге, над которой потрудились наши далекие предки, надо полагать, еще до высадки древних римлян на побережье Британии.

Дорога сия, по которой прошел я от Мобберли до Кряжа, проложена была во времена столь отдаленные, что даже упоминания о ней не сохранилось в исторических хрониках. Остались лишь вехи, указующие путь, из коих на Кряже наиболее примечательны Сигнальный холм и Золотой камень. У последнего и закончил я свою экскурсию: далее, по всей видимости, дорога ведет к вершине так называемой Ясной горки, что находится на расстоянии девяти миль в направлении Бакстона. Нельзя не подивиться искусству сих безвестных мастеров, не располагавших научными знаниями и тем не менее…»

Колин захлопнул книгу. Радостное возбуждение улетучилось. «Все равно, — подумал он устало, — надо попробовать».

— Что случилось, детка? — спросила Бесс, когда он спустился вниз. — Похоже, будто ты обронил шиллинг, а подобрал шестипенсовик.

— Все в порядке, — сказал Колин. — Простите, что выскочил из-за стола, мне срочно нужно было посмотреть одно место в старой книге. Тут на Кряже есть какой-то Сигнальный холм. Вы не знаете, где это?

— Как не знать, — отозвался Гаутер. — Он на самом верху, на полдороге от Башни к Грозовому Утесу. Там тропа сворачивает влево, а справа будет ровная такая горка — это он и есть. На Сигнальном была когда-то каменная будка, от нее один фундамент остался, но его сразу видно.

— А можно, я туда схожу? — спросил Колин.

— Ну конечно, пойди погуляй, — закивала Бесс. — Хоть отвлечешься немного.

— Спасибо. Я ненадолго.

И правда, Сигнальный холм отыскался сразу. Он виднелся чуть в стороне от леса, на самой верхушке Кряжа. Гладко утрамбованный, правильной формы, он явно был кем-то насыпан и больше всего напоминал могильный курган.

Колин облазил его вдоль и поперек, но ему попалась на глаза всего одна дорожка, с виду вовсе не старая и уж никак не прямая.

Потом он зашагал напрямик через лес к Золотому камню, до которого оказалось четверть мили. Никакой дороги не было видно. Он миновал Золотой камень, стараясь идти строго по прямой, одолел пологий подъем и вышел на открытое место. Внизу тянулись луга и поля, вдали темнели отроги Пеннинских гор, а прямо «по курсу», там, где начинались предгорья, покатые холмы лесенкой взбегали к невысокой, но приметной вершине. И опять же никакая дорога туда не вела.

«Должно быть, Ясная горка, — подумал Колин, — Хоть это совпадает. Надо завтра сказать Альбанаку. Все равно ведь больше надеяться не на что, разве только они с Утекаром придумают что-нибудь получше».

— Возможно, это она и есть, — сказал Альбанак. — Вполне возможно! Считается, что Золотой камень оставлен здесь эльфами; на самом деле они лишь первыми его обнаружили, когда прокладывали в этих краях свою тропу.

— «Вполне возможно!» — передразнил его Утекар. — Ты, пожалуй, не поверишь, будто у волка есть клыки, пока он не вцепится тебе в глотку. Дорога найдена, это она, и никаких «возможно»! Слышишь, Колин? Древнее волшебство откликнулось на зов и указало тебе дорогу. Нынче ночью будь на Сигнальном холме и жди своего часа!

— Не по вкусу мне это, — поморщился Альбанак. — Я слыхал, на Сигнальном дремлют забытые тени.

— Что нам до них? Не тревожься, Колин, я и мой меч — мы не дадим тебя в обиду!

Остаток дня прошел в томительном ожидании. Колин сверился с календарем, а потом и с газетами, чтобы точно знать, во сколько сегодня взойдет луна. И тут у него мелькнула ужасная мысль: «Вдруг ночью будет пасмурно и луну закроют облака?» Он прочел еще прогноз погоды, трижды поднимался на Корчевье и подолгу глазел на небо. Но ему повезло.

Когда он потихоньку выбрался из дому и направился к лесу, в ясном небе сияли звезды.

У Золотого камня он встретился с Утекаром, и они зашагали вместе сквозь тьму и тишь.

— А вдруг, — шепотом спросил Колин, — луна не встанет прямо над дорогой?

— Придется рискнуть, — отвечал Утекар. — Но я думаю, все будет в порядке. Ну, а нет так нет — тут уж ничего не поделаешь.

— А Луноцвет — как я его узнаю?

— Он растет среди скал; у него багряные корни, каждый лист о пяти углах, а в цветке, как в зеркале, отражается лунный свет. Ты его сразу узнаешь.

Они взобрались на Сигнальный холм. Наверху была песчаная площадка с обломками каменных плит. Они уселись на камни и стали ждать. Меч Утекара лежал у него на коленях.

— А когда я найду Луноцвет, что мне с ним делать?

— Сорви цветок и несколько листьев: когда вернешься, дашь их Сьюзен. Но смотри не повреди корень и всех листьев не обрывай.

Потом они сидели молча. Колин все равно не сумел бы справиться с дрожью в голосе. Ему почему-то все время не хватало воздуха. Несколько раз он поглядел на часы, потом встал и начал мерить шагами площадку. Он напряженно всматривался во мрак. Ни проблеска, ни звука! Он снова уселся на камень, обхватив руками голову.

— Ничего не выйдет, — сказал он глухо. — Луна уже пять минут как взошла.

— Терпение, — отозвался гном. — Она еще скрыта за холмами. Встань, Колин, и приготовься.

Он отошел в сторону, оставив мальчика одного посреди площадки. Оба притихли. Вдруг Колин вскинул голову:

— Что это… слышите?

— Я ничего такого не слышу.

— Да вот же, музыка… и голоса… будто ледяные колокольчики… Ой, смотрите! Дорога!

Сквозь темную массу деревьев и через вершину холма заструилась мерцающая полоса, словно сотканная из живых серебряных нитей. Лишь однажды Колин видел что-то подобное: когда первый луч солнца упал на росистый луг, сплошь покрытый сверкающими осенними паутинками. Но то, что открылось ему теперь, было в тысячу раз прекрасней! И он застыл как зачарованный, уставясь на лунную дорогу, которая трепетала у него под ногами.

— Беги! — закричал Утекар. — Ты теряешь время!

— Но куда? — опомнился Колин. — Она тянется в обе стороны!

— На восток! В сторону гор! И быстрее, пока луна не ушла с дороги! Беги, беги — да пребудет с тобой удача!

Колин бросился вниз по склону: на ногах будто выросли серебристые крылья. Мимо сплошной стеной проносились деревья, мелькнул под ногами Золотой камень, и вот уже лес позади, а дорога стрелой летит по равнине, взбирается на холмы, сияющим горным ручьем струится ввысь, к далекой вершине, за которой, словно эльфийский щит, белеет луна.

Дальше, дальше, быстрей, быстрей — подгоняет его дорога. Она течет сквозь него, наполняет все тело искристым огнем, сверкает в глазах, стекает по волосам… И музыка где-то внутри — голоса, бубенцы — это Древние Чары поют ему из глубин земли и провалов ночного неба.

Дорога круто устремилась вверх; луна повисла прямо над Ясной горкой. Колин вспрыгнул на почти отвесный склон, ведущий к вершине, — и в этот миг чудесная дорога растаяла в воздухе как дым. Собственная тяжесть резко потянула его вниз, но он сделал последний, нечеловеческий рывок и с отчаянным криком уцепился за край обрыва. В груди у него хрипело, в ушах стучала кровь, заглушая далекий серебряный звон.

Он открыл глаза. Под щекой был шершавый холодный камень. Между пальцами, судорожно сжимавшими выступ скалы, курчавились нежные пятиугольные листья. Из-под ладони сочился мерцающий свет.

На востоке темнели Пеннины. Ближе всех возвышался приплюснутый конус Челночной горы, точно страж над простершейся к западу спящей равниной. Но Колин ничего этого не видел. В его сложенных лодочкой ладонях покоилось хрупкое чудо — Луноцвет.

Он сорвал цветок и два листика. Белый венчик прохладно лучился, как светлячок, мягкие ворсинки на листьях отливали серебром. Минута бежала за минутой… Наконец он спрятал свою добычу в кожаный мешочек, припасенный для него Утекаром, и огляделся по сторонам.

Волшебная тропа исчезла, но внизу виднелась Бакстонская дорога: она, кружа и петляя, спускалась в Мэклзфилд. Колин осторожно спустился с обрыва, пересек болотистую пустошь и выбрался на проселок.

Была полночь. После каменных осыпей и болотных кочек дорога под ногами казалась непривычно гладкой. Недавнее возбуждение сменилось усталостью, ему стало холодно и как-то не по себе. Так тихо и пустынно было вокруг, в неверном лунном свете… Но он представил себе Сьюзен, лежащую без движения, потом подумал про Луноцвет, про все чудеса этой ночи — и легко зашагал вперед.

Легкие шаги… Ну да: шаги за спиной. Он остановился и прислушался. Тишина. Оглянулся — никого.

«Должно быть, эхо», — сказал себе Колин и зашагал дальше. Но теперь он чутко улавливал все ночные звуки, и скоро его прошиб холодный пот.

Его собственные шаги отдавались гулким эхом между склоном холма и каменной загородкой на обочине. Они почти заглушали едва заметное шлепанье чьих-то босых ступней.

Он опять остановился. Тишина. Оглянулся — на дороге пусто. Только пятна света и тени…

Колин стиснул зубы и прибавил ходу. Шаг. Эхо. Шаг. Эхо. Шаг. Эхо. Он перевел дух: «Дурак слабонервный! Со страху чего только…» Шлеп, шлеп, шлеп. Он резко обернулся. Показалось — или на самом деле кто-то метнулся в тень?

— Эй, — окликнул Колин, — кто там прячется в тени?

«Они! они!» — подтвердило эхо.

— Выходи, чего стоишь!

«Ишь! ишь!»

Надо отдать Колину должное: он не побежал. Он даже попытался рассуждать здраво: «Сколько еще до Мэклзфилда — четыре мили? Столько не пробежишь, все равно догонят».

Стараясь не поддаваться панике, он повернулся и зашагал вперед, медленно, но верно удаляясь от Ясной горки. Правда, через каждые десять шагов он оборачивался. На дороге никого не было, но и странный топоток не утихал.

Прошло полчаса, и он уже начал надеяться, что доберется до городка без приключений. Кто бы ни был его преследователь, он держался позади и расстояние между ними не сокращалось. Но тут с другой стороны донесся звук, который заставил его замереть на месте. Впереди был крутой поворот, и оттуда слышался мерный стук копыт: кто-то ехал шагом.

Он оглянулся назад — по-прежнему никого. Но возвращаться нельзя, и с дороги не свернешь: мало ли, кто там еще поджидает. А этот всадник, может, вовсе и не страшный. Но Колин уже ничего не мог с собой поделать: сейчас его напугал бы и собственный крик. Деваться некуда — он в ловушке!

Он не отрываясь глядел на дорогу, исчезавшую за поворотом, точно длинный черный язык. Стук копыт, казалось, не приближался. Ну сколько же можно ждать?..

Черный конь, на всаднике — черный плащ и широкополая шляпа.

— Альбанак!

Смеясь и спотыкаясь, Колин бросился к нему. То был глоток спасительной яви — не важно, из какого мира, просто яви после кошмарного сна! И сразу все встало на свои места. Колин как бы увидел себя со стороны. Ночь была ясная, он возвращался домой и нес лекарство для Сьюзен. Он снова был самим собой — впервые с тех пор, как пустился бежать по лунной дороге.

— Альбанак!

— Колин! Я нарочно выехал тебе навстречу. Достал ли ты Луноцвет?

— Да.

— Так едем скорей.

Альбанак наклонился, подхватил Колина под мышки и усадил перед собой в седло. Потом развернул коня, и они поскакали к Мэклзфилду.

— Э-э, Колин, да ты весь мокрый и дрожишь. Что стряслось?

— Ничего. Просто переволновался. Не так уж это было легко!

— О да, понимаю.

В это время конь вдруг оглянулся, фыркнул и прижал уши.

Альбанак тоже повернулся в седле. Колин, укутанный плащом, почти не видел дороги, но он почувствовал, как напрягся всадник, и услышал, как тот со свистом втянул в себя воздух. И тут поводья хлестнули по круто выгнутой шее, и вороной чудесных кровей понесся как ураган. От бешеной скачки все вопросы вылетели у Колина из головы: только ветер ревел у него в ушах да хлопал, как парус, раздувшийся плащ.

Они мчались не останавливаясь до самого Корчевья. Оттуда фермерский дом был как на ладони: на бревнах и штукатурке пестрели лунные блики, а наверху, у Сьюзен, светилось окно.

— Почему зажгли свет? — встревожился Колин.

— Все в порядке, — сказал Альбанак, — Каделлин ждет нас.

В маленькой комнатке было тесно: все оказались в сборе.

— Ты где это был? — вскинулась Бесс, едва завидев Колина. — Тебе кто позволил…

— Тише, старушка, — остановил ее Гаутер. — Колин, ты принес то, за чем ходил?

— Да.

— И ты цел и невредим?

— Да.

— Ну и хватит об этом. Давайте-ка приступим к делу.

Колин достал из мешочка цветок и листья.

— Это он, — кивнул Утекар. — Ты все сделал как надо: это Луноцвет. Теперь дай его сестре.

— Вот, — сказал Колин и протянул свой трофей Каделлину.

Но волшебник покачал головой:

— Нет, Колин. Это древняя магия: мне она не подвластна. Отдай цветок Утекару, это скорее по его части.

— О нет, Каделлин Сребровласый, — отозвался гном, — пусть исцелит ее тот, чей отчаянный зов вызвал к жизни Древние Чары. Заверни цветок в листья, Колин, и вложи ей в рот.

Колин подошел к постели. Он скатал Луноцвет в тугой комочек, пальцем слегка раздвинул челюсти Сьюзен и положил свою «таблетку» ей на язык. Потом он отступил на шаг и стал ждать. Гнетущая тишина стальным обручем сдавила всем головы. Прошло три минуты.

— С ума вы все посходили, — пробормотала Бесс.

— Тихо! — хрипло оборвал ее Утекар.

И снова тишина. Колину казалось, что он вот-вот упадет. Ноги у него дрожали от напряжения.

— Слышите? — прошептал Альбанак.

Где-то далеко, а точнее, где-то высоко над ними заливались лаем невидимые псы и трубил охотничий рог. Лай приближался, позвякивала конская сбруя… Вот уже совсем рядом, чуть ли не за окном, затрубили в рог. И Сьюзен открыла глаза.

Она обвела комнату каким-то безумным взглядом, точно ее растолкали посреди увлекательного сна, потом села в постели, сморщилась и поднесла руку ко рту. Но Утекар одним прыжком очутился рядом с ней и сильно ударил ее ладонью между лопаток.

От удара Сьюзен икнула и нечаянно проглотила то, что было во рту. В тот же миг она соскочила с кровати, метнулась к окну и так резко его распахнула, что лампа с подоконника свалилась во двор. Снизу грохнуло, ярко вспыхнул горящий керосин. Сьюзен высунулась из окна, рискуя вывалиться следом, но Колин, натыкаясь в темноте на мебель, бросился к ней и схватил ее за плечи.

— Селемона! — крикнула она кому-то. — Подожди меня! Подожди!

Колин оттащил ее от подоконника — и тут же сам ухватился за раму, чтобы не упасть. В небе над усадьбой творилось такое, что у него захватило дух.

Он и сам не знал, что это было. Неужели звезды? В небе висела прозрачная дымка лунного света, и в этой дымке двигались новые, живые созвездия невиданных очертаний. Их было девять — гигантских, сверкающих во все небо молодых всадниц.

Они кружили над фермой: у каждой на руке охотничий сокол, рядом гончие псы — яркоглазые, в алмазных ошейниках. На всадницах были короткие туники; их волосы, мерцая, струились по небу. Вот снова прозвучал рог, исполинские кони встали на дыбы, и кавалькада понеслась над равниной — только звезды летели из-под копыт и падали в океан.

Остальные ничего не видели. Когда он оглянулся, в спальню с лампой в руках входила Бесс. Сьюзен стояла, отвернувшись к окну, на щеках у нее блестели слезы. Но когда по комнате разлился свет, она вздохнула уже спокойнее.

— Как ты себя чувствуешь, Сьюзен? — обратился к ней Каделлин.

Сьюзен обернулась:

— Каделлин… Бесс… Гаутер… Утекар… Колин… Альбанак… Ох! А как же те, другие? Я вас совсем забыла!

— Садись на кровать, — сказал Каделлин, — и расскажи, что помнишь. Но сначала, госпожа Моссок, принесите, пожалуйста, Сьюзен еду и питье. Это нужно, чтобы она окончательно к нам вернулась.

Бесс не заставила себя ждать, и за едой Сьюзен рассказала им свою историю. Она говорила медленно, подбирая слова, словно что-то объясняя самой себе.

— Я помню, что упала в воду… Кругом была сплошная чернота. Я старалась подольше задержать дыхание и все же не вытерпела и вздохнула. Тут вода вдруг отхлынула, а тьма осталась, только это уже было какое-то другое место… то есть вовсе никакое, я просто плавала в пустоте, то взад-вперед, то по кругу — так бывает, когда ночью вдруг проснешься и кажется, будто кровать накренилась и вся комната куда-то едет…

Там было бы не так уж плохо, если б не звуки: то писк, то скрежет… голоса какие-то… то есть не голоса, просто звуки, хотя вылетали они из чьих-то ртов. Одни звучали издалека, другие — совсем рядом, и так все время. Мне было неприятно, но я не боялась, не задумывалась, что со мной будет, — это теперь мне страшно, а тогда не было! Мне там не нравилось, я как-то сама не знала, чего мне хочется.

И вдруг чувствую, кто-то хватает меня за руку — вот тут, где запястье, — и тащит вверх. Потом появился свет и чей-то громкий голос — теперь мне кажется, это был Альбанак, — и я куда-то полетела, так быстро, что голова закружилась, а свет сиял все ярче, хоть я и закрыла глаза. Потом я полетела медленней, и свет уже не слепил. Я даже разглядела руку, что меня тащила… И вдруг я как-то прорвалась сквозь этот свет, как сквозь пленку, и очутилась у моря. Я лежала в воде у самого берега, а надо мной склонилась женщина в красном и белом, и мы держали друг дружку за руки у запястий, а ее браслет был пристегнут к моему, и… Каделлин! Я только что вспомнила: у нее же браслет точь-в-точь как у меня!

— Ну, разумеется, — тихо сказал волшебник. — Впрочем, не важно: продолжай.

— Она отцепила свой браслет, и мы вместе пошли по пляжу. Она сказала, что ее зовут Селемона и мы сейчас поедем в Кэр-Ригор. Я ни о чем не спрашивала, будто во сне: казалось, что так и надо.

Мы дошли до скалистого мыса: там нас ждали остальные. Оттуда мы поскакали через море, то есть над морем, в Кэр-Ригор. Все радовались, что едут домой. И вдруг во рту у меня стало ужасно горько, и у других тоже, и мы совсем не двигались вперед, хоть и скакали во весь опор. Тогда Селемона сказала, что придется повернуть назад, и мы повернули. Но тут у меня опять закружилась голова, а горечь во рту не проходила, стало даже хуже, как будто меня вот-вот стошнит. Я не удержалась в седле и стала падать в море… или в туман… все падала, падала, целую вечность… и наконец ударилась обо что-то твердое. Глаза я еще раньше зажмурила, чтобы меньше тошнило, а когда посмотрела — я уже была здесь.

Но где же Селемона? Мы с ней еще увидимся?

— Непременно, — пообещал волшебник. — Когда-нибудь вы встретитесь и вместе поскачете над морем в Кэр-Ригор, и никакая горечь вас не остановит. Но всему свое время. А теперь отдыхай.

Они оставили Сьюзен на попечении Бесс, а сами спустились в кухню. Колин никак не мог прийти в себя от пережитого изумления. Он еще на лестнице попытался описать то, что видел из окна, но его никто не слушал; только волшебник кивнул в ответ, погруженный в собственные мысли.

— Кэр-Ригор, — бормотал он, — Кэр-Ригор… Да, глубоко мы увязли. Ты вовремя поспел, Колин. Попади она в Кэр-Ригор, никакая Высокая Магия, никакие Древние Чары не вернули б ее обратно.

Трижды корабль уносил воинов к тем берегам, Но лишь семеро нас воротилось из Кэр-Ригора —

так поется в старинной песне… Да, на сей раз Древние Чары сотворили добро; но такое случается нечасто.

— А почему? — удивился Колин. — Они что, вроде черной магии? А как же Сью… и вообще, что с ней было?

— Это трудно объяснить, — вздохнул Каделлин. — К тому же все мы нуждаемся в отдыхе. Но уж коли тебе не терпится, слушай. Вот только боюсь, от моих разъяснений все станет еще непонятней…

Древние Чары, Колин, не служат злу: они вообще никому не служат. Они явились к тебе на помощь, но остались тебе неподвластны. И еще бывает, что вместе с ними пробуждаются к жизни давно забытые тени. Эти тоже зла не таят, но они своенравны и были бы нам сейчас совсем некстати.

— Ты прав, — сказал Альбанак, — охотник уже на тропе.

— Ты его видел? — быстро спросил Каделлин.

— Я его видел. Он, должно быть, поднялся со своего ложа на Ясной горке и последовал за Колином: хотел поглядеть, кто его разбудил.

— Как вы сказали? — встрепенулся Колин. — На тропе? Кто-то шел за мной по дороге, пока я вас не встретил, только я тогда подумал — померещилось!

— Вероятно, так оно и было.

— А про что же вы говорите?

— Так… вспоминаем одну забытую тень, — отозвался волшебник. — Тебя никто не тронул, значит, и говорить больше не о чем. Лучше попробуем разобраться в том, что поведала Сьюзен: это поистине всех нас касается.

— Не хватало нам только принять ее бредни всерьез! — отмахнулся Гаутер. — Это ж был просто сон, она сама сказала.

— Она сказала: как во сне, — возразил Каделлин. — И я бы рад был счесть это сном, но — увы! Она рассказала чистую правду, разве что не все припомнила.

Броллахан столкнул ее с вашего, человеческого, уровня мироздания — вниз, во мрак, предшествующий творению: маги называют это место Аброд. Оттуда ее вознесли прямиком к Чертогу Летних Звезд: для вас он столь же высок, сколь бездонна пропасть Аброда. Немногие побывали там, немногие из немногих вернулись назад, и ни один не вернулся таким, как прежде.

Ее увлекли за собою Звездные Девы, дочери Луны, и вслед за ней они прискакали сюда с берегов студеного моря. Теперь она с нами. Но Девы расстались с ней не по доброй воле: ведь с помощью Сьюзен они бы обрели былое могущество в вашем мире — могущество Древних Чар. А над этой магией мы не властны: она проникает в сердце, минуя рассудок, ее можно почувствовать, но не познать — и хорошего в этом мало.

К тому же Сьюзен не случайно оказалась жертвой Броллахана. Это слишком похоже на месть.

Лишь одно спасло ее от гибели: Знак Фотлы, данный ей на счастье и на беду. Ибо он хранит ее от злых сил, что на нее ополчились, — и он же уводит ее все дальше от мира обычных людей. Чем дольше она его носит, тем больше в нем нуждается, и снимать его теперь уже поздно.

И тут еще, как назло, объявились забытые тени. Я не стал бы слишком тревожиться, но боюсь, что утихомирить их куда труднее, чем пробудить…

Колин долго лежал без сна. События минувших суток мелькали перед глазами, точно калейдоскоп. Столько вопросов осталось без ответа, столько всего произошло… Конечно, сам он был лишь орудием, но главное — Сьюзен спасена! Сьюзен… Что это? Он сел в постели. Со двора доносилось чуть слышное шлеп-шлеп-шлеп. Колин на цыпочках подбежал к окну.

Двор был в тени. Он прислушался — всюду тихо. Пригляделся — и невольно вскрикнул: на освещенной стене коровника ровной полосой лежала тень от крыши дома, а над ней чернела еще одна причудливая тень: великолепные ветвистые оленьи рога.

Тень дрогнула и вдруг исчезла. Шлеп-шлеп-шлеп растаяло в ночи, и опять наступила тишина.

Наутро Сьюзен чувствовала себя хорошо, вид у нее был вполне здоровый — будто ничего не произошло. Бесс все-таки продержала ее в постели до приезда врача и только диву далась, когда тот не обнаружил у девочки никакой хвори.

Проходили дни. Ребята подолгу пересказывали друг дружке свои приключения. Сьюзен, однако, заметила, что все происшедшее с нею после падения в пруд быстро стирается из памяти. Точь-в-точь как сон: сперва он кажется ярче самой яви, но очень скоро блекнет, отступая под натиском дневных впечатлений. Тот сбивчивый рассказ, прозвучавший, пока во рту еще не растаяла горечь Луноцвета, оказался самым подробным: больше она ничего припомнить не могла.

Зато ее не на шутку встревожили разговоры о Броллахане. И хотя Колин в подробности не вдавался, его истории не давали ей спать несколько ночей.

А вот картину, увиденную в ночном небе, когда он оттащил Сьюзен от подоконника, — ее Колин постарался описать как можно точней. Но все напрасно! Лучшее, что он мог придумать, — это сравнить небесных наездниц с иллюстрациями к разделу «Созвездия» в их старой энциклопедии, где Орион изображался в виде утыканного звездочками великана, а Кассиопея — царицей на троне. Но для Сьюзен все было иначе. Селемона виделась ей не звездным контуром, а обычным живым человеком, таким же, как Колин, и больше она ничего не желала знать.

Что касается странных шагов на дороге, для ребят они так и остались загадкой. Колин, правда, попробовал разузнать у Гаутера, водятся ли на Кряже олени.

— Вот уж чего нету, — отвечал тот. — Лорд Стэнли разводил их когда-то в Олдерли-парке, да они давно перевелись.

Сьюзен больше всего захватил рассказ Колина о старой, прямой дороге: как он искал ее и мчался по ней в ночи. И однажды вечером, когда они возвращались домой от Холивелла и поблизости замаячил Сигнальный холм, она не удержалась.

В тот день ребята побывали в Хранилище: их пригласил туда Альбанак, чтобы вместе выяснить у Атлендора, помог ли эльфам волшебный браслет. Ответ был краток: у него ничего не вышло, Знак Фотлы не повиновался ему. Тут разгорелся спор: ехать ли Сьюзен на север с Атлендором; при этом то и дело упоминался Броллахан, который беспокоил Альбанака ничуть не меньше, чем судьба лиос-альфаров.

— Не хотел бы я, — вздыхал Альбанак, — уезжать отсюда, пока Броллахан на свободе. Мы должны его изловить — а мы и понятия не имеем, где он прячется! И, однако, лиос-альфарам пора отправляться на север, и мой долг — ехать с ними, ибо я связан клятвой…

Говорили долго, да так ни о чем и не договорились. И вот теперь ребята стояли у Сигнального холма.

— Залезем наверх, — предложила Сьюзен.

— Давай, — согласился Колин, — хотя вообще-то смотреть там не на что.

— Знаю. Я просто хочу поглядеть, как взойдет луна. Дорогу мы, наверно, не увидим, но я хоть представлю себе, как это было. Глупо, конечно, но мне очень хочется.

— Погоди, — сказал Колин, — а как же Бесс и Гаутер? Поздно уже, а до луны еще полчаса, не меньше.

— Ну они ведь знают, куда мы пошли. И Гаутер не станет зря беспокоиться. Идем!

Они взобрались на вершину холма и уселись на каменные обломки. Колин, как умел, растолковал Сьюзен, откуда и куда тянулась дорога. Осталось только дождаться луны, но ждать было холодно и скучно.

— У тебя спички есть? — спросила Сьюзен.

— Кажется, нет.

— Ну поищи!

Колин вывернул карманы. Среди катышков свалявшейся шерсти, комочков серебряной бумаги и каких-то крошек отыскалась одна замусоленная спичка.

— А не опасно здесь разводить костер?

— Да что ты! Тут ведь песок, и деревьев рядом нету.

Для растопки они набрали сухих рябиновых прутьев, а у подножия холма наткнулись на старую поваленную сосну.

— Помногу не клади, а то не разгорится, — командовала Сьюзен.

Со спички на прутик, с прутика на ветку скользнул огонек — и вот уже занялись сосновые сучья, пламя с ревом взметнулось ввысь. Колин и Сьюзен торопливо кидали в костер припасенный хворост, но огонь пожирал его еще быстрей.

— Погоди, — сказал Колин, — как бы он слишком не разгорелся. Это не дерево, а сплошная смола!

Но Сьюзен позабыла обо всем на свете, кроме огня. Она снова помчалась вниз, к поваленной сосне, и схватилась за самую толстую ветку.

— Что стоишь, Колин, помогай! Сейчас он у нас заполыхает…

— Нет! — В голосе Колина прозвучала тревога. — Не надо, Сью, тут что-то не так. Мне холодно!

— Это от ветра, — крикнула Сьюзен. — Ну скорей же, а то все сгорит!

Она всей тяжестью навалилась на непослушную ветку, с треском обломила ее и поволокла вверх по склону. Колин бросился ей навстречу и схватил за руку:

— Сью! Ты что, не чувствуешь? Он совсем не греет!

И в тот же миг с вершины холма прозвучал холодный голос:

— Кто это жжет огонь на кургане в канун Гомрата?

Дети обернулись. На сигнальной площадке стеной стояло пламя. И сквозь эту стену — прямо из пламени — на них глядели трое недвижных всадников. Их вытянутые фигуры и узкие лица казались частью огня и горящих ветвей, изменчивыми видениями, какие грезятся, если долго смотреть в костер. Но зыбкие призраки на глазах наливались жизнью, округлялись, твердели, обретали силу и плоть. И смотреть на них было страшно.

Алые туники, алые плащи. Алым светом горели их глаза, и огненно-рыжие пряди были стянуты обручами червонного золота. Алый щит за спиною, в руке кровавое копье, и под каждым — конь красно-рыжей масти. Все пламенело на них: одежда и волосы, доспехи и сбруя.

— Вы… вы кто? — еле выговорил Колин. — Что вам нужно?

Средний всадник привстал в стременах, воздев над головою огненное копье:

— Э-ге-гей, сын мой! Добрая весть! Пробудились наши скакуны, дремавшие в древнем кургане! И сами мы пробудились от сна: конники Донна, воины вальгаллы[1], дружина Эрлатингов! Добрая весть, великая весть!

Он подбросил копье высоко в небо, и оно четырежды полыхнуло огнем. Всадник поймал его, помахал им в воздухе, и вся троица медленно выехала из костра. Капли огня стекали с них, будто алая ртуть. Теперь они зловеще чернели на фоне пламени, и лишь над копьями плясали рыжие лохмы огня.

— Бежим, — спохватился Колин.

Они бросились к лесу, но не тут-то было. За спиной застучали копыта, и две пары железных рук подхватили их и перекинули через лошадиные холки. Кони рванули с места и понеслись во мрак, словно земля горела у них под ногами.

Когда Сьюзен получила в подарок браслет Ангарад Златорукой, ей не открыли всех его тайн, но обещали, что он выручит ее в трудную минуту. И вот теперь, болтаясь вниз головой под грохот копыт, она кое-как собралась с силами и принялась колотить то коня, то всадника той самой рукой, на которой поблескивал серебряный ободок. Но это не помогло. Всадник перехватил ее запястье и равнодушно взглянул на браслет. Потом он легко приподнял ее и усадил верхом впереди себя. Он не боялся, что пленница соскочит: скорость была такая, что Сьюзен мертвой хваткой вцепилась в гриву, не пытаясь больше сопротивляться.

Они скакали на юг: две мили под уклон, по длинной стороне Кряжа. Позади остались Мельничный лес и Бентова роща, Хайер-хаус и пастбище Дженкинс Хей. Потом они выехали на равнину, и впереди замаячил курган. На вершине его росли высокие сосны.

Всадники натянули поводья; те двое, что везли ребят, подъехали поближе и встали вровень с вожаком. Было очень тихо. В недвижном воздухе висели лоскутья тумана, и, вздымаясь, чернел на пути крутобокий холм.

Вожак приблизился к подножию кургана, поднял копье и метнул его в гущу сосен. Алые язычки соскользнули с наконечника на древко, и летящее копье занялось огнем. Оно ударилось о ствол ближайшей сосны и вернулось к владельцу — прямо в его отливавшую красным ладонь.

Древко уже не горело. Но теперь полыхали сосны. Пламя взвилось до неба, как на Сигнальном, не источая тепла и даже не обуглив стволы. И, как стальной клинок, сквозь треск и гудение пробился зычный голос вожака:

— Пробудитесь, сыны Аргатрона! Проснитесь, Ульмриг, Ульмор, Ульмбег! В путь, воины вальгаллы!

Прошумел ветерок, разметав лохмотья тумана, всколыхнулась огненная завеса, и послышались голоса:

— Мы здесь! Мы едем!

Потом огонь расступился и показались трое всадников.

На них были белые плащи с золотыми застежками, в руке у каждого — плеть. Курчавые волосы — как золотое руно, а кони белее первого снега на голой черной земле.

Едва завидев их, алые всадники повернули коней и поскакали дальше. Колин, висевший поперек седла у последнего седока, видел, как сзади замелькала вереница белых плащей.

В этот раз они проехали меньше полумили и остановились у Ферн-хилла — Папоротникового холма. Пять величавых сосен венчали его вершину. И вновь просвистело копье, загудело пламя и прозвучал в ночи знакомый призыв:

— Пробудись, о Фиорн, сын Дунарта! Восстань из кургана, владыка северных гор! В путь, воины вальгаллы!

— Я здесь! Я еду!

Из круга пылающих сосен выехал одинокий всадник. Сурово глядели его глаза под нависшими бровями, длинная раздвоенная борода была заплетена в косы, на голове — косматая черная шевелюра, великолепная и устрашающая. Плаща на нем не было, только грубая волосяная рубаха, а на груди круглый щит с пятью золотыми дисками, в светлых бронзовых заклепках. В руке он держал железный бич о семи цепях тройного плетения, с шиповатыми набалдашниками на концах. Конь под ним был вороной, с золотистой гривой.

И они помчались дальше: алые всадники, белые всадники и косматый северный король. Еще милю проскакали по Монашьей пустоши и встали у Ратниковой горки, где толпятся на плоской верхушке стройные сосны, а по ночам мелькают таинственные огни. Но сейчас там горело яркое пламя.

— Пробудись, Фаллоуман, сын Мелимбора! Пробудись и ты, Дагда, сын Толла! В путь, воины вальгаллы!

У этих были прямые черные волосы, стриженные в кружок, и блестящие темные глаза. Одетые в черные сутаны с капюшонами чуть не до пят, оба держали наготове увесистые мечи с широкими желобками посередине. Кони под ними чернели, как ночь: даже языки у них были черные.

И вновь замелькали рощи, луга и ручьи, изгороди и проселки. Кейпсторн и Уистерфилд, Уитингтон и Уэллтроу, больше трех миль проскакали они, и вот перед ними Брод-хилл — Широкий холм: в старину его называли Крепостным.

Чиркнуло по небу огненное копье, вспыхнули сосны.

— Пробудитесь, сыны Ормара! Проснитесь, Мэдок, Мидхир, Матрамил! В путь, воины вальгаллы!

— Мы здесь! Мы едем!

Плащи на них голубели, как небо после дождя, золотые кудри струились по плечам, в руках были дротики с пятью шипами на концах и серебряные щиты с золотыми шишечками: по пятьдесят на каждом, а в центре — крупный самоцвет. Они сверкали в ночи, словно три маленьких солнца. Копыта их лошадей сияли начищенной медью, а шкуры лоснились, как золотая парча.

Теперь все были в сборе, и кавалькада помчалась назад, к Сигнальному холму. Упругий дерн и твердый камень еще долго хранили следы этой бешеной скачки, а в воздухе вихрились и оседали тучи крохотных искр.

Колин думал, что умирает. Холодный воздух обдавал его, чуть приглушая ноющую боль в голове; тело превратилось в один сплошной синяк. Он уже не ощущал своих мышц и даже кричать не мог, только судорожно, как рыба, хватал воздух ртом.

Сьюзен скачка к Сигнальному холму далась не так тяжело, но от бешеной скорости и пережитого страха она плохо соображала, что происходит, пока впереди не показался уже знакомый столбик огня.

На всем скаку они подлетели к кургану, окружили его плотным кольцом и лишь тогда осадили коней. Алый всадник медленно въехал на вершину, в самый огонь. Острием копья он коснулся земли — и желание Сьюзен неожиданно исполнилось. Старая, прямая дорога заструилась из-под копья — но не серебряным лунным ручьем, а потоком расплавленной стали! Настоящая огненная река, вся в золотых «барашках», бурлила между деревьями и исчезала вдали.

Всадник воздел руки к небу и запрокинул голову:

— Одно, по крайней мере, ясно, — сказал Каделлин, — против этих детей нацелена чья-то злая воля.

Они сидели за длинным столом в пещере волшебника. С ними был и Атлендор.

— Что же нам делать? — спросила Сьюзен.

— Думать — и надеяться, — отвечал Каделлин.

— Я предпочел бы действовать и сражаться, — проворчал Утекар. — Твоя магия хороша, Каделлин Сребровласый, но зоркий глаз и острый меч сегодня нужней. Я должен быть там, где сейчас Пелис Притворщик, ибо смерть его — на конце моего клинка!

— Тогда ступай, — сказал Каделлин, — только будь осторожен.

Гном поднялся из-за стола и направился к выходу. Но тут подал голос Атлендор:

— Ты не уйдешь один, Крепкая Шкура. Я твой должник и пойду с тобой.

— Как хочешь, — бросил Утекар, и они вместе вышли из пещеры.

— Так и будут коситься друг на друга, — покачал головой Каделлин, — разве что опасность их объединит… Ну а ты, Сьюзен, отдыхай. Я должен уйти на некоторое время, но Альбанак останется с тобой.

— Не могу я отдыхать! — закричала Сьюзен. — Мне Колина искать надо!

— Если его не найдут Утекар с Атлендором, ты тем более не найдешь — и тогда уж без магии не обойтись.

— Что ж мне, сидеть тут сложа руки?

— Сьюзен! За стенами Хранилища тебе грозит опасность. Ты должна остаться здесь.

— А Бесс? Она же с ума сойдет!

— Я рад, что ты о ней вспомнила. Видишь, что вы натворили, снова вмешавшись в наши дела? Придется мне пойти к фермеру Моссоку и предупредить его, что вы не вернетесь домой, пока все не уладится. Вряд ли я смогу его убедить, но теперь у нас нет выбора.

Сьюзен пыталась протестовать, но Каделлин был неумолим. Наконец он ушел, а Сьюзен осталась, и оба были сердиты.

— Некогда мне сидеть взаперти! — кипятилась Сьюзен. — Мне надо выйти отсюда и найти Колина.

Альбанак провел рукой по лицу. Вид у него был измученный.

— Сейчас мы все равно ничего не можем сделать. Нам еще понадобятся силы, так что постарайся уснуть. Я тоже нуждаюсь в отдыхе.

— Но мне надо выйти!

— А давно ли ты изводилась из-за того, что не могла сюда войти? Не хочешь спать — садись, поговорим.

Сьюзен бросилась ничком на постель из шкур. Очень ей надо с ним разговаривать! Но вопросов накопилось столько, что в конце концов она не вытерпела:

— Альбанак, а Охотник — он кто? И что мы такого сделали?

— Он — частица Древних Чар. Быть может, Каделлин со мной не согласится, но я думаю, все, что с вами произошло, — не случайность. Древнее волшебство пробудилось, и вы стали его орудием. Это оно привело вас на Сигнальный холм.

В прежние времена, когда Древние Чары были еще в силе, наивысшей мощи они достигали в канун Гомрата — одну из четырех ночей года, когда Время сливается с Вечностью. В такую ночь разводили особый костер на Призывном кургане — у вас он зовется Сигнальным, — чтобы вызвать павших воинов из могил и Охотника с Ясной горки. Ибо Древняя Магия — это магия солнца, луны, но и мрака, и крови. Таков и Охотник. Люди поклонялись ему, когда мир был юн и жесток; с тех пор они стали другими.

— Вы все время говорите «проснулось», «пробудили», — заметила Сьюзен. — Но если это волшебство такое могучее, отчего оно вдруг уснуло?

— Это работа Каделлина. Для него и других чародеев с их Высокой Магией и мудреными заклинаниями древнее волшебство было помехой, непостижимой и необузданной силой, которую они попытались уничтожить. Но Древние Чары не умерли, а лишь погрузились в сон. И во время Гомрата, который длится семь ночей, сон их неглубок и тревожен.

— Так, значит, они вовсе не злые? Они просто кому-то мешали?

— Да. Можно даже сказать, что маги поступили несправедливо. Но с тех пор прошли века и мир переменился. Древние Чары не годятся для нынешних времен. Теперь иные понятия о добре и зле.

— Но они как-то всамделишней, чем все эти заклинания! Мне даже кажется, я их лучше понимаю.

Альбанак посмотрел на нее:

— Так и должно быть. Женщинам ведомо древнее волшебство, и неспроста на руке у тебя Знак Фотлы.

— А Охотник… он для чего? Что он делает?

— Делает? Он есть, Сьюзен, и этого довольно. В том-то и разница между Высокой и Древней Магией: первая во всем ищет смысл, вторая — просто существует, нипочему и ни для чего.

Сьюзен чувствовала, что Альбанак прав, хотя говорил он не очень понятно. Она снова подумала о Колине: «Ну что мне стоило остановиться, когда он закричал! Пелис Притворщик…»

— Альбанак?

— М-м?

Она перекатилась на спину, чтобы лучше видеть. Альбанак сидел, опустив голову на руки.

— Ничего, я так…

Сьюзен прислушалась. Альбанак дышал глубоко и ровно. Он уснул.

«И больше здесь никого нет, — подумала она. — Вон тот коридор ведет прямо к Холивеллу… Эмалагра! Проще простого!»

Она крадучись обошла стол и на цыпочках поднялась по проходу. Потом приложила руку к холодному камню и прошептала заветное слово.

Под сводами подземелья гулким эхом раскатился гром. Скала со скрежетом приоткрылась, и Сьюзен торопливо протиснулась в отверстие. А теперь — бегом!

Утекар и Атлендор сидели вдвоем под луной на вершине Кряжа. Здесь над обрывом нависала Башня — скала с плоским козырьком, на котором кто-то смастерил скамейку.

— В лесу его нет, — сказал Утекар, — а если они спустились туда — ищи ветра в поле!

— Не отыскался среди стволов, — пробормотал Атлендор, — так не сыщется ль под корнями?

— Смотри-ка ты, — воскликнул гном, — и лиос-альфарам не чуждо коварство! В точности так рассудил бы Пелис Притворщик. Он знает, что мы станем рыскать повсюду — только не там, где его в последний раз видели. А уж за седловиной полным-полно всяких дыр, где можно схорониться. Бежим!

Они помчались назад: через лес, мимо Холивелла и главных ворот, к узкой ложбине над темной буковой рощей. В ее каменистых склонах было множество трещин, пещер и каких-то расселин. Атлендор вынул меч из ножен и подошел к одной из них. Она была так забита камнями, что даже ему пришлось бы продвигаться ползком.

— Нет, — сказал Утекар, — твои глаза тут не годятся. Если он там, тебя ждет мгновенная гибель.

— Зато пригодится мой нюх, — усмехнулся эльф. — Мудрено не учуять гнома в темной норе.

— Коли так, вперед! — сказал Утекар.

Он отступил в сторону, устремив на Атлендора горящий от нетерпения глаз.

— Проход порядочной длины, — раздался приглушенный голос эльфа; ноги его еще болтались снаружи. — Дух скверный, но мне сдается, это не он.

— Проклятье! — прорычал Утекар, отвернувшись от норы.

И тут гном увидел перед собой клыкастую красную пасть, ярко-зеленые глазищи, острые уши, приплюснутую башку и длинные белые когти. Все это неслось прямо на него: он успел прикрыть руками лицо — и покатился по земле, сбитый с ног скользящим ударом.

В следующее мгновение Утекар понял, что удар предназначался не ему: мохнатая тварь уже наполовину скрылась в отверстии, где оставался Атлендор. Вытаскивать меч было некогда. Гном вскочил, рванулся вперед и вцепился обеими руками в исчезающий пышный хвост.

Это было все равно что ухватиться за мощную пружину. Он покрепче уперся ногами по обе стороны отверстия и с силой откинулся назад. Зверь забил по воздуху задними лапами, пытаясь его отпихнуть, но гном ухитрялся избегать могучих толчков, раскачиваясь из стороны в сторону и не давая противнику найти опору. Это почти уравняло силы, но Утекар знал, что долго ему не продержаться. Вдобавок из норы доносился недовольный голос Атлендора: он явно не понимал, что происходит.

— Кто там еще преграждает выход? Это ты, одноглазый?

— Узнаешь кто, — прохрипел Утекар, — когда хвост оторвется… и оно вцепится тебе в глотку!

Руки у него болели, будто их выворачивали из плеч, кисти онемели от напряжения. Атлендор не отзывался.

Вдруг зверюга дернулась и обмякла. Так и не выпустив хвоста, Утекар опрокинулся навзничь, придавленный сверху мохнатой мертвой тушей.

Шатаясь, он поднялся на ноги и посмотрел на убитую тварь. Это была дикая кошка, длиной почти с него самого, заколотая одним ударом в горло. У входа в нору стоял Атлендор, пучком травы обтирая свой меч.

— Панга, — пробормотал Утекар. — Что-то здесь многовато всякой нечисти, какая прежде водилась лишь за Минит-Банногом!

Стоило Колину споткнуться, под ребра ему тотчас упирался меч. Гном шагал слишком быстро, в темноте держаться с ним вровень было нелегко. Колин даже не мог ни о чем спросить: только он открывал рот — меч был тут как тут.

Так они дошли до Грозового Утеса; здесь гном остановился и тихонько свистнул. Из-за деревьев донесся ответный клич: горловой, холодный, не человеческий и не звериный, от которого у Колина по спине поползли мурашки. Что-то зашевелилось на опушке, быстро и бесшумно приближаясь к ним. Дикая кошка, за ней другая, и еще одна, и еще — до самого леса расстелился сплошной ковер из мохнатых спин.

Кошки окружили Колина. Со всех сторон на него глядели бледно-зеленые стекляшки глаз. Гном вложил свой меч в ножны. Несколько крупных кошек выступили вперед и взяли Колина в плотное кольцо, словно конвой. Остальные рассыпались вокруг: видимо, на случай погони.

От Грозового Утеса и до самого подножия Кряжа Колин бежал бегом. У него не было выбора. То есть выбор, конечно, был, но стоило чуть замешкаться, эти горящие глаза и зловещее шипение сзади вынуждали его снова перейти на бег. Но когда они спустились на равнину, гном замедлил шаг и кошачье море перестало вздыматься скачущими волнами и покатилось вперед, точно плавный прилив.

Всю ночь они двигались на восток. В бледном свете ущербной луны мелькали рощи, луга и болота: Старый Мох и Уитенли, Заячий Бугор и Тидерингтон. Потом пошли предгорья — вверх и вниз, волна за волной: Керридж и Ламалоуд, перевал Нэб Энд и ущелье Олдгейт. И снова вниз, через пустошь над Козьим логом, миля за милей по голой изрытой земле, и ни деревца вокруг, только щербатые каменные ограды… Наконец в глубине долины показался маленький круглый холм, весь в непроходимых зарослях рододендронов. Наверх вела извилистая тропа.

Они начади подниматься. По обеим сторонам тропы темнела рододендроновая чаща. Где-то внизу журчал ручей. А наверху виднелись широкие уступы, какие вырубают, чтобы разбить на склоне сад. Только все здесь было запущено и заброшено. Страх и гнев давно уже сменились изнеможением, но тут Колин снова почувствовал тревогу. Было что-то в этом заросшем, мертвом саду, отчего ему становилось все больше не по себе.

Тропа раздвоилась; кошки подогнали Колина к левой стороне развилки. Он прошел еще несколько шагов до поворота — и встал как вкопанный.

За поворотом, на ровной зеленой лужайке, стоял каменный дом. Большой, неуклюжий, безобразный. Его освещала бледная луна, но почему-то казалось, что из открытых дверей и полукруглых окон тоже льется лунный свет.

— Вот мы и дома, — сказал гном. Это были его первые слова за несколько часов.

Кошки двинулись вперед, и в этот миг луна скрылась за облаком.

— Стой! — крикнул гном.

Но Колин уже и сам остановился. Как только луна исчезла, свет в доме померк — теперь он был едва различим на темном склоне. Но даже в темноте было видно, что с домом творится неладное.

Он как-то осел, расплылся… В одном из окон Колин увидел звезду — ну да, конечно, это просвечивает небо! Но вот показалась луна, опять загорелись окна и полосы света легли на ровный газон.

Гном вытащил меч:

— Ну, беги, — и подтолкнул Колина к дому. Кошки-конвойные заскользили вперед, к распахнутой двери, принуждая его войти.

Он очутился в пустынной прихожей, залитой резким холодным светом. Перед ним была широкая каменная лестница. С верхней площадки донесся скрипучий голос:

— Милости просим! Наши зубы уже стосковались по вашей плоти!

Голос был знакомый. По лестнице неторопливо спускалась женщина. Но Колин и не глядя знал, что это Морригана.

Она была грузная, широкоплечая, с крупной головой и почти без шеи. Большой тонкогубый рот, маленькие злобные глаза. Одета в темно-синий, почти черный балахон, подпоясанный алым шнуром. Кошки расступались, пропуская ее к Колину, и ласково терлись у ног.

— Да-да, ведь мы у тебя в долгу… и вот наконец ты наш! Весь до крошечки наш — разве только воронам что-нибудь останется.

Она протянула руку, чтобы погладить одну из кошек, и Колин увидел у нее на запястье браслет — точно такой же, как у Сьюзен, только цвета другие, будто на негативе: письмена серебряные, а сам браслет — черный.

В пещере волшебника промывали свои раны Утекар и Атлендор.

— Лично я, — заявил гном, — до утра отсюда ни ногой! Уж коли Сьюзен вышла за ворота, от нее давно ничего не осталось. Панги караулят на каждом дереве. Мы их десятка два прикончили, пока добрались от седловины до входа.

И гном, и эльф были в крови, одежда на них висела клочьями.

— Быть может, Знак Фотлы убережет ее, — сказал Альбанак. — Я должен отправиться на поиски.

— Но у тебя-то Знака нет, — покачал головой Утекар. — Если Сьюзен все еще жива, значит, она и без нас обойдется. А хочешь искать — подожди, пока рассветет. Сейчас и верхом далеко не уедешь: эти твари мигом вцепятся в глотку.

Ангарад улыбнулась.

— Пора тебе знать, что за роль ты играешь в этой истории, — сказала она, застегнув браслет на запястье Сьюзен. — Идем со мной.

Она взяла Сьюзен за руку и направилась к небольшой уютной полянке. Там они уселись. На душе у девочки полегчало: теперь она была не одна. Ангарад все знает, все понимает, ей ничего не нужно объяснять…

— То, что произошло, — не случайность, — повернулась к ней Ангарад. — И чем бы дело ни кончилось, тяжесть эта ляжет на твои плечи.

— На мои? — опешила Сьюзен. — Но почему?

— Прежде всего потому, что на тебя ополчилась Морригана.

— Морригана?

— Да, она снова здесь и жаждет мести. До прежнего могущества ей еще далеко, но она и сейчас опасна. И вся ее злая воля направлена против тебя! Она похитила Колина, чтобы завлечь тебя в ловушку и уничтожить. Знак Фотлы пока еще служит тебе защитой, но так будет не всегда.

— Но почему я? Разве я что-нибудь значу? Я и в магии ничего не смыслю. Почему бы вам или Каделлину с ней не разделаться?

— Надевая на руку Знак, надеваешь судьбу, — отвечала Владычица Озера. — Этого и опасался Каделлин. Но на этот раз в тебе — вся наша надежда, ибо это магия луны и мы обе носим ее частицу.

Она вытянула руку, и Сьюзен увидела у нее на запястье светлый браслет.

— Наше могущество прибывает и убывает вместе с луной. Мой знак — полнолуние, знак Морриганы — ущербный месяц. Сейчас луна стара, и, значит, она сильнее.

— Но при чем тут я? — не поняла Сьюзен.

— Ты молода, и твой браслет означает новолуние. В дни молодой луны ты будешь сильней Морриганы — только бы у тебя достало отваги. Я могу лишь вывести тебя на дорогу и помочь уберечься от нее, пока луна не обновилась. Что ты скажешь на это? Согласна ты нам помочь?

— Ну конечно, — вздохнула Сьюзен. — Да и как я могу отказаться: Колин-то у нее. И потом, она все равно не оставит меня в покое.

— Все это так, — кивнула Ангарад. — Морригана вернулась, чтобы мстить. Но скоро ей сообщат, — должно быть, уже сообщили — что и ты носишь Знак. Она всегда страшилась юной луны, а на сей раз это будет еще и луна Гомрата. В эти дни наши чары были всего сильней, и, быть может, им вновь суждено возродиться.

Морригана попробует нанести удар сейчас, пока ты еще не вошла в силу. Ты сама должна отправиться к ней и вступить с ней в единоборство. Если ты победишь — она уже никогда не будет для нас угрозой. Если нет — ее мощь многократно возрастет и справиться с ней будет очень трудно.

Возьми с собой вот это. — Ангарад протянула Сьюзен кожаный пояс. На нем висел небольшой изогнутый рог цвета слоновой кости, мундштук и раструб — в золотой чеканке. — Морригана может призвать на помощь иные силы, а тебе отступать некуда. Возьми же этот рог: ему нет цены, по могуществу он — третий из всех известных нам талисманов. Имя ему — Ангалак. Мориат подарил его Финну, Финн передал его Камхе, а Камха — мне. Если все уже испробовано и все потеряно — только тогда ты можешь в него затрубить. Ибо стоит запеть Ангалаку, и не будет тебе покоя ни под солнцем, ни под луной.

Так помни: только… если… все… потеряно!

— Я не забуду… — пробормотала Сьюзен.

Чары медленно рассеивались, чудесный остров куда-то уплывал. Последние слова Ангарад долетели словно издалека, прозвенели в ушах, как эхо. Глаза у Сьюзен закрылись, и она погрузилась в сон — глубокий, крепкий сон, без сновидений.

…Ее разбудил негромкий шум воды. Она долго не открывала глаз, потом повернулась на спину и посмотрела на звезды. Она лежала на берегу реки, река бежала по дну пустынной долины, а кругом громоздились голые холмы. И совсем близко виднелись каменные ворота, а за ними — дорога, спускавшаяся в лесистый овраг.

Еще одна дорога вилась вдоль речки, но Сьюзен почему-то потянуло в лес. Вся долина казалась какой-то неживой… И при чем тут эти ворота? Она подошла поближе: железные створки, цепь и висячий замок — все было покрыто ржавчиной.

Сьюзен перелезла через ворота и зашагала по дороге. Слева от нее сбегал к реке говорливый ручей. Скоро над головой сомкнулись густые заросли рододендронов. Дорога была прямая и когда-то, должно быть, служила въездной аллеей. Но кусты одичали, разрослись, и осталась лишь узкая песчаная просека, тускло желтевшая в свете ущербной луны.

За кустами журчала вода — это был единственный звук в глухой тишине оврага. Вот он усилился: глубокое каменистое русло придвинулось вплотную к дороге. И все гуще, все душней становилась рододендроновая чаща. Тяжелый лиственный свод как будто давил на плечи, и Сьюзен казалось, что эта зеленая масса — миллионы едких, дышащих, кожистых листьев — составляет единое живое существо, по-звериному чуткое и враждебное. Может, ничего такого и не было, но теперь у нее самой обострились все чувства, и она скользила по лесу, как осторожный зверек, стараясь не наступать на камни и ветки и уже не сомневаясь, что Колин где-то близко.

Ручей дважды пересекал тропу. Сьюзен благополучно миновала первый каменный мостик с полуразрушенными перилами. Она прошла уже добрых полмили и, кажется, научилась видеть в темноте. За вторым мостом дорога разветвлялась, и в развилке виднелся небольшой круглый холм, тоже заросший кустарником. С одной стороны его огибал ручей, с другой — его приток; под мостом они сливались. А у входа на мост, в густой тени рододендронов, неподвижно стоял человек.

Во всяком случае, с виду он напоминал человека. В руках — копье и маленький круглый щит. Луна освещала только его макушку и плечи, остальное было в тени. И он стоял как статуя, так что Сьюзен не могла понять, живое ли это существо или какая-то диковинная скульптура.

Прошло несколько минут; странная фигура не шевелилась.

И все же идти через мост было слишком опасно. Но и возвращаться нельзя: во что бы то ни стало надо двигаться дальше! Значит, в обход.

Продираться сквозь кусты — безумие. Оставался ручей. Он журчал совсем рядом. Сьюзен прошла немного назад, чтобы с мостика ее не было видно, и осторожно спустилась в воду.

Ручеек был довольно мелкий, но с неровным каменистым дном. Иногда Сьюзен оступалась и проваливалась по пояс. Идти совсем бесшумно она не могла, но рокот бегущей воды заглушал все звуки, и она старалась держаться поближе к берегу, где потемнее. Самое трудное было пролезть под мостом. Вонь, слизь, теснота… Несколько раз она на что-то наткнулась и чуть не вскрикнула.

Берега становились все выше и круче, но для пущей безопасности Сьюзен прошла по воде еще сотню шагов. С восьмой или девятой попытки ей удалось наконец вскарабкаться по отвесному глинистому обрыву и кое-как выбраться на тропу.

Это была все та же просека; впереди она снова раздваивалась: левая тропка вела на вершину холма, правая — куда-то за поворот. Сьюзен хотела было подниматься дальше, но решила сперва дойти до поворота и поглядеть, что там такое.

Она по-прежнему двигалась очень тихо — и все же, оказавшись за поворотом, не смогла сдержаться и невольно ахнула.

На широком ровном уступе, к которому вели аккуратные ступени, зеленел ухоженный газон. А в глубине возвышался каменный дом, выстроенный в тяжеловесном итальянском стиле прошлого века. В окнах горел яркий свет, только был он какой-то мертвящий, словно там, внутри дома, светила ущербная луна.

Сьюзен поняла, что она у цели. Здесь, в этом месте, был источник зла! Здесь была Морригана — а значит, и Колин. Она направилась было к дому, но передумала. «Так нельзя, — сказала она себе, — я ведь не знаю, где искать, — вообще не знаю, что делать. Она, чего доброго, и меня захватит. Надо сообщить Каделлину, что она здесь: он-то уж знает, как с ней быть».

Над парадным входом торчала квадратная башенка со стрельчатыми окнами. И, словно подтверждая опасения Сьюзен, в одном из окон появился темный силуэт. Это была Морригана. Она смотрела вниз, на лужайку, и хотя Сьюзен стояла в тени, у нее едва хватило выдержки не броситься бежать. Наконец Морригана исчезла, и Сьюзен, пригнувшись, поспешила прочь.

Ей снова стало страшно.

«При чем тут я? — думала она. — Почему именно я? Ангарад, наверное, знала про этот дом, почему же она не сказала Каделлину? «Тяжесть эта ляжет на твои плечи!» Могла бы и получше объяснить. Я ведь не волшебница. Уж если они сами боятся Морриганы, так какой от меня-то прок? Нет, надо поскорей найти Каделлина…»

Она дошла до развилки. Можно было опять спуститься в долину или повернуть направо, к вершине холма. Ей не хотелось снова обходить мост и часового: теперь-то она понимала, что странная скульптура поставлена там не для красоты. Но куда идти? В какой стороне Олдерли? Она отыскала в небе Большую Медведицу. Получалось, что верхняя тропа ведет прямо на запад.

«Если это Пеннины, — подумала Сьюзен, — то мне и надо на запад. А вдруг это уже Уэльс? Тогда до Олдерли сорок миль… нет уж, пусть это будут Пеннины!»

И она зашагала вверх по склону. Рододендроновые заросли скоро кончились. Тропа вела к воротам, вернее, к темному проему в каменной стене, за которым полого спускалась вниз угрюмая пустошь. А дальше опять начинался подъем и горизонт заслоняла громадная круглобокая гора, похожая на кита. При взгляде на нее у Сьюзен закружилась голова и ослабли ноги. Но там, за гребнем горы, уж там-то должна быть равнина, и Олдерли в той стороне… и никаких рододендронов!

Она решительно вошла в пустой проем, и в этот миг от стены отделилась тень. Перед ней стоял такой же странноватый человек, как тот, на мосту, только теперь она его хорошо разглядела. Ростом он был чуть пониже Сьюзен и совершенно лысый. Острые звериные уши, горящие раскосые глаза, а нос — тонкий и крючковатый. В руке он держал копье с плоским, как лист, наконечником, и все его тело покрывали завитки волос, ровные и плотные, как чешуя.

Сьюзен застыла, не в силах пошевелиться, а человек схватил ее за руку возле локтя. И тотчас его широкий рот исказился в страшном крике и пальцы разжались. Едва он ее коснулся, над Знаком Фотлы вспыхнуло белое пламя. Оно заструилось по руке Сьюзен и, словно огненный бич, хлестнуло обидчика поперек запястья. Он дернулся, сполз по стене и затих.

Сьюзен помчалась вниз, через пустошь. Она была уже у подножия, когда сверху донесся крик. Еще один гладкоголовый человек спрыгнул со стены и бросился в погоню.

Но человек ли это? Он бежал как-то странно: скользил по траве, как ящерица, и колени у него сгибались не вперед, а назад, и на ногах были когти.

Сьюзен опередила его шагов на пятьдесят, но она уже карабкалась вверх, а он легко катился вниз по склону. Она торопилась изо всех сил, только сил осталось немного.

Над ее плечом просвистело копье: видно, этот предпочел не рисковать. Копье вонзилось в землю, и Сьюзен надумала было метнуть его назад, в своего преследователя, но взять эту гадость в руки она не смогла. Задыхаясь, она поднималась вверх, стараясь уйти подальше, пока он не подобрал копье для следующего броска.

Впереди показалась мертвая роща. Засохшие, в наростах деревья скрипели, но не падали, и Сьюзен радовалась их ненадежной защите, перебегая от ствола к стволу. Но она совсем выдохлась и, споткнувшись, уже не смогла подняться на ноги. Она лишь кое-как перевернулась и села: спиной к дереву, лицом к опасности.

Незнакомец добежал до опушки, помедлил немного, вглядываясь в темноту, и ринулся вперед с копьем наперевес. Но тут от ближайшего дерева будто отделился корявый пенек и заступил ему дорогу. А потом во мраке сверкнул серебристый луч — и плавно угас, вонзившись бегущему под ребра. Тот взвизгнул и упал.

— Ну вот, — прозвучал знакомый ворчливый голос. — Бодлины! Только этой пакости нам и не хватало!

Утекар повернулся к Сьюзен:

— Каделлин считает, что тебя уже нет в живых. И ты, я вижу, решила ему не перечить.

— Утекар! — воскликнула Сьюзен. — Как вы сюда попали?

— Вовремя, — проворчал гном, помогая ей подняться. — Эти бодлины скачут по горам, как зайцы. Еще миг — и ты бы отведала острой стали. Впрочем, радоваться рано: он ведь успел закричать. Надо было снести ему башку, да тут не размахнешься, а шкура у них на шее потолще, чем у быка.

Они отправились дальше, вверх по склону. Поднимались шагом: впереди простиралась пустошь и Утекар понимал, что от погони им не убежать.

Дом Морриганы отсюда не был виден, а рододендроновая долина скоро превратилась в узкую темную черточку.

Утекар настоял, чтобы Сьюзен первая рассказала ему обо всем, что с ней приключилось.

— Но вы-то откуда узнали, где Морригана? — допытывалась Сьюзен. — Вы так быстро сюда примчались!

— Не так уж быстро, — хмыкнул гном. — Колин пропал еще прошлой ночью.

— Не может быть! Я же все прекрасно помню. Прошло, наверно, часа четыре… или пять.

— Нет, — сказал Утекар, — на зачарованном острове, у Ангарад Златорукой, время движется не по-земному. С тех пор миновали сутки, а могли пройти годы — и ты бы ничего не заметила.

A co мной было вот как. Нынче вечером, когда взошла луна, к воротам Хранилища явился Пелис Притворщик. Он потребовал, чтобы ты отдала ему свой браслет и сама отправилась с ним не позднее чем завтра. А не то, мол, он вернет нам Колина по кусочкам.

Я бы мог заставить его захлебнуться собственной спесью, но с этим придется повременить. И пока Альбанак отвлекал его разговорами, я выбрался через Холивелл и потом незаметно последовал за ним. Но в этой долине кишмя кишит нечисть, а также иное зло, против которого меч бессилен. Надо привести сюда Каделлина, и пока он сведет счеты с Морриганой, я уж доберусь до Пелиса, пускай хоть тысяча бодлинов преграждают мне путь!

Они были высоко на горе. Вокруг чернела пустота, лишь два крошечных пятнышка скользили по темному вереску: Сьюзен и Утекар.

— А кто эти… бодлины? — спросила Сьюзен.

— Нечисть, — поморщился гном, — злобные твари с той стороны Баннога. Они той же породы, что и гоблины, только повоинственней. И не то чтобы храбрецы, но любят сражаться и убивать. Если они сплотились вокруг Морриганы, отбить у нее Колина будет нелегко… Ты не могла бы прибавить шагу? — В его голосе послышалось нетерпение.

— А что такое?

— Оглянись назад.

Но Сьюзен не увидела ничего, кроме круглого холма да еще одной мрачной пустоши за Козьим логом.

— Где, где?

— Во-он там… и там, и там, и там — прямо под ногами.

Сьюзен пригляделась: так и есть! По вереску метались быстрые тени, и поблескивали во мраке зеленые глаза.

— Лазутчики, — буркнул Утекар. — Их можно не опасаться, но следом явятся бодлины. Давай-ка поднажмем.

Теперь они почти бежали. Кошки скакали по пятам уже не прячась и перекликались тревожными, заунывными голосами.

На миг Утекара охватил страх: он не ожидал, что их окажется так много. Если навалятся всей кучей, они его задавят. Они и Сьюзен могут убить, найдись только смельчаки, что закроют собой браслет…

Но кошки не нападали, и они благополучно поднялись на вершину. Вдоль гребня горы тянулась каменная ограда, сам же гребень слева от них поднимался вверх, а справа опускался, образуя седловину. За оградой начинался спуск; впереди еще виднелись холмы, но дальше простиралась равнина. До Олдерли было девять миль.

Они перелезли через ограду и начали было спускаться с горы, но тут из седловины показалась вереница бодлинов и устремилась им наперерез. Оставался один путь: налево и вверх. Они старались держаться поближе к стене, где земля была утоптана овцами. Панги, не отставая, гнали их вперед.

Подъем был пологий. Они бежали не сбавляя ходу — и так, с разбега, угодили в ловушку, потому что гребень скоро выровнялся и они едва успели заметить впереди обрыв. Назад не повернуть: панги окружили их полукольцом. Обрыв был не слишком высокий, но под ним — почти такой же крутой склон, вдобавок усеянный валунами. Далеко внизу, среди холмов, змеилась дорога.

— Не вздумай прыгать: шею сломаешь, — предупредил Утекар. — Здесь хотя бы сзади не нападут. Боюсь, однако, что нам это не поможет…

Появились бодлины: десятка два, не меньше. Трое самых резвых опередили остальных почти на четверть мили. Они остановились за полукругом кошек и, злорадно ухмыляясь, заспорили, кому убивать. Опасаться им было нечего: подумаешь, безоружная девочка и одноглазый гном!

— Спрячься за меня и пригнись, — шепнул Утекар. — Я кое-что придумал. Если у меня не получится, прыгай и доверься Владычице.

— У меня же есть рог, — вспомнила Сьюзен. — Может, затрубить?

— Это еще не крайний случай, будут передряги и похуже.

Не успел он договорить, как один из бодлинов рванулся вперед и, держа наготове копье и щит, в два прыжка очутился между кошками и Утекаром. В тот же миг Утекар метнул свой меч — снизу вверх, как бросают нож, — и сам прыгнул следом. Меч вонзился бодлину в живот, Утекар же вырвал у него щит и, припав на одно колено, закрылся им от просвистевших в воздухе копий. Оба копья проткнули щит, не причинив гному вреда. Утекар схватил свой меч и копье убитого противника и метнулся назад, к обрыву, прежде чем панги изготовились для прыжка. Они застыли на месте, с опаской поглядывая на смертоносный клинок в его руке и не понимая, что он задумал.

Утекар сунул копье и щит с торчавшими из него древками в руки Сьюзен и, не давая кошкам опомниться, кинулся обратно. В четыре скачка он одолел живую преграду и как вихрь налетел на двух безоружных бодлинов. Дважды блеснул его меч — и вот он уже несется назад, прикрываясь двумя щитами. Но на этот раз кошки были начеку. Они облепили гнома со всех сторон: он шагал, словно погрузившись по пояс в черный клей, держа одной рукой над собой щиты, по которым скрежетали когти. Но меч его, точно молния, сверкал у колен, и он все-таки пробился к Сьюзен.

Когда подоспели остальные бодлины, девочка и гном с оружием в руках стояли на узком скалистом мысу над самым обрывом. Атаковать их можно было только спереди, и не кучей, а поодиночке.

Бодлины потерпели неудачу. Они долго топтались на вершине холма, пытаясь подобраться поближе и встать поудобнее, потом, разозлившись, начали бросать копья, которые летели то мимо, за край обрыва, то назад, в них самих. Наконец они все же напали на гнома: пятеро были мгновенно убиты, остальные в ярости отступили.

От кошек толку было мало. Они привыкли охотиться стаей и страшились единоборства. Когда же бодлины попытались натравить их на гнома с его мечом, дело дошло до кровопролитной стычки между союзниками.

В конце концов на обрыве установилось что-то вроде шахматного пата.

— Если продержимся до рассвета, мы спасены, — шепнул Утекар. — Все эти твари не любят солнца. Но они могли донести Морригане, и тогда она скоро явится пожелать нам доброй ночи.

Небольшая стайка панг уже повернула назад, в сторону Козьего лога. Утекар понимал, что это значит. И все новые полчища кошек и бодлинов растекались по гребню холма.

— Похоже, рассвета нам не видать, — пробормотал гном. — И никуда отсюда не денешься.

— А что это за место? — спросила Сьюзен. — Там внизу какая-то дорога…

— Место известное. Мы с тобой стоим на Ясной горке. Где-то здесь, у тебя под ногами, рос Луноцвет. И здесь же спал Охотник.

— Как! Прямо здесь? — Сьюзен в изумлении оглядывалась по сторонам. Она даже про бодлинов забыла: перед глазами у нее так и заплясало манящее пламя Сигнального холма. И вдруг острая боль резанула запястье. — Ай! В меня попали!

Она схватилась за больное место, но ни раны, ни крови не было, только Знак Фотлы раскалился добела и черные буквы на нем увеличились и словно отделились от сверкающего металла.

— Утекар! Я могу прочесть, что написано на браслете!

— Так читай!

Когда Сьюзен выронила копье, он шагнул вперед и заслонил ее собой, не отрывая взгляда от бодлинов, которые исподтишка подбирались все ближе.

— Тут сказано: ТРОМАДОР.

И от этого слова с гулким рокотом содрогнулись холмы и в небе зазвенели звезды.

«Тромадор, тромадор» — раскатилось эхо в ночи, а потом налетел ветер.

Небывалый, неистовый вихрь навалился на Сьюзен сзади, придавил ее к скалистой площадке, заставил впиться ногтями в едва заметные трещины, сжаться так, что закружилась голова. Такие ветры срывают травы с болот и гривы с коней, ломают деревья, сдувают вереск со склонов, отрывают улитку от камня и орла от гнезда… Он выл и ревел, бушуя во мраке, и повсюду носились тучи огненных искр.

Кошек и бодлинов ветер смёл к стене, точно кучу мусора. Трава на холме ходила волнами, словно шкура огромного зверя.

И вдруг все стихло. Сьюзен и Утекар подняли головы и попытались нашарить свои копья: щиты давно улетели, как два осенних листка. Но они не успели вооружиться, потому что увидели перед собой двенадцать недвижных всадников. Их пеший предводитель стоял впереди, и грозные оленьи рога о семи ветвях венчали его курчавую голову.

Передний всадник был весь в красном. Он поднял копье, и голос его зазвенел как сталь:

Громкий клич долетел из долины: То не Ты ли, пронзающий грудь? Гулкий клич сотрясает вершины: То не Ты ли, терзающий плоть? Дружный клич оглашает дубравы: То не Ты ли, несущийся вскачь? Торжества и потехи кровавой Над равниной разносится клич!

Алые воины — конники Донна — взяли копья наперевес. Сыновья Аргатрона распахнули свои белоснежные плащи, и из-под них явились три тяжелые плети. Косматый Фиорн, владыка северных гор, поднял свой семихвостый бич, и железные цепи нетерпеливо зазвенели. Черный меч Фаллоумана выскочил из ножен, шипя как разгневанная змея. Извлек свой меч и Багда, сын Толла. В руках сыновей Ормара засеребрились дротики и щиты; копыта их коней сияли, как медные луны.

Гаранхир, ночной Охотник, тряхнул головой, и как рев оленя-самца прозвучал его призыв:

— В бой, воины вальгаллы!

— Мы здесь! Мы бьемся!

Как только заговорил первый всадник, панги попятились, прижав уши и зажмурив глаза от страха. Но когда раздался клич Гаранхира, они словно обезумели и в дикой панике бросились прочь. Однако бодлины понемногу выбрались из кучи малы, построились в боевом порядке и сомкнули ряды, встав на колени и прикрывшись щитами. Их копья упирались древками в землю и были нацелены в грудь лошадям.

Но пустить оружие в ход они не успели. Мечи и дротики, копья, плети и смертоносный железный бич обрушились на них как буря, и во все стороны, будто прибрежная галька, покатились размозженные головы. Гаранхир спокойно расхаживал в самой гуще схватки и сталкивал бодлинов лбами, вышибая из них дух.

— Вперед, воины вальгаллы!

— Мы здесь! Мы мчимся!

И Эрлатинги с гиканьем понеслись по гребню холма, загоняя уцелевших бодлинов и кошек обратно в долину.

Сьюзен застыла на месте, с ужасом глядя вслед распаленным всадникам. Гаранхир был по пояс в крови, с его рогов свисали какие-то темные ошметки… Но гном схватил ее за руку и потащил за собой:

— Здесь нам больше делать нечего! Или ты хочешь дождаться Морриганы?

— Но они… — бормотала ошеломленная Сьюзен, — посмотрите… им это нравится!

— А ты как думала? Это тебе не игрушки, Сьюзен: на твой зов явились неистовые охотники. Скажи спасибо, что сама осталась жива!

Они осторожно спустились к дороге, но дальше Утекар пошел напрямик, избегая открытой местности. Они шагали не сбавляя ходу, и шум кровавой бойни скоро затих вдали.

К рассвету они добрались до Кряжа. Низко над горизонтом висел потускневший ломтик луны. Сьюзен еле дышала от усталости, но у гнома вид был довольный.

— Мы у цели, — сказал он. — До Золотого камня рукой подать, а там мы свернем на безопасную дорогу, ту самую, что проложили эльфы. Она ведет в Хранилище, и даже сама Морригана, ступив на нее, испытает сильную боль. Про нечисть помельче я и не говорю.

— Тогда пошли скорей, — сказала Сьюзен. — Нет, побежали!

Ей вдруг стало тревожно. Какая-то темная тень коснулась ее сознания: зловещая тень с востока… Она хотела бежать, но тут позади раздался голос:

— Иморад! Иморад! Суратэр!

И словно лед сковал их тела. Утекар вскрикнул и застыл, но Сьюзен еще могла двигаться, с трудом сгибая закоченевшие суставы. Она повернула голову и на другом краю поляны увидела Морригану. В левой руке та держала меч, а правую, сжав ее в кулак и выставив два пальца — мизинец и указательный, — тянула к Сьюзен и Утекару.

— Надо… бежать, — прошептала Сьюзен.

Она едва передвигала ноги — чужие, свинцовые, прямо как в кошмарном сне! Но гном вообще мог пошевелить только глазом.

— Бе… жим, — прохрипела Сьюзен: горло у нее онемело от холода.

Она приподняла заледеневшую руку и сомкнула непослушные пальцы на запястье Утекара. И в тот же миг в нем снова затеплилась жизнь, и он двинулся за ней, с усилием переставляя негнущиеся ноги, неуклюже разводя руками, словно в воде. Так, держась друг за дружку, они медленно входили в лес, а за ними с мечом в руке следовала Морригана.

— Там… дорога, — проговорил Утекар.

Он качнул головой влево — и Сьюзен увидела за деревьями ровную тропу, огороженную невысокими земляными стенками. Сзади уже слышалось дыхание Морриганы, но они рванулись из последних сил и, перекатившись через насыпь, почувствовали, что свободны.

— Теперь ты дай мне руку, — скомандовал Утекар. — Волшебство волшебством, а меч пусть будет наготове. Она так просто не отстанет.

Они бежали по тропе, а с другой стороны насыпи за ними бежала Морригана. Несмотря на свою полноту, колдунья двигалась быстро. Но она то и дело с тревогой взглядывала на небо. Они уже приближались к Золотому камню, когда Морригана споткнулась и встала на месте.

— Берегись, — пробормотал Утекар, — она что-то задумала.

Морригана стояла шагах в двадцати от них, задыхаясь от ярости.

— Да настигнет тебя мое заветное хотение, гном! — взвизгнула она вдруг.

Утекар бросился наземь, увлекая за собой Сьюзен, и завопил во все горло:

— Да падет твое хотение на тот камень, старая ведьма!

Незримый смерч закрутился над их головами, и Золотой камень с треском раскололся пополам. Острые осколки дождем посыпались на Сьюзен, а когда она подняла голову, Морриганы уже не было.

— Если бы я настиг их прежде, чем они напились из источника, — сокрушался Каделлин, — их еще можно было вновь заточить в курганы. Но вода воплотила их в нынешнем мире, и это продлится семь ночей, а тем временем чего они только не натворят!

— Меня больше страшит Морригана, — признался Утекар. — Эрлатингам я в этот раз был даже рад, а от нее готов бежать на край света. Беру в свидетели Золотой камень!

— Все-таки непонятно, — сказала Сьюзен. — Она же нас почти догнала, а потом вдруг посмотрела на небо, расколола камень и пропала.

— А где была луна? — спросил Каделлин.

— Я не заметила…

— Луна садилась, — отозвался гном. — Ты полагаешь, это ее остановило?

— Возможно, — сказал Каделлин. — Луна дает ей силу. Но Морригана не беспомощна и днем. Что за спешные дела помешали ей остаться?

— Тогда, — предложила Сьюзен, — пусть Альбанак поедет за ней верхом. Мы ее догоним еще на полдороге к этому жуткому дому и посмотрим, что она станет делать.

— Коли ей и впрямь к спеху, — сказал Альбанак, — она обернется кем захочет и домчится туда быстрей моего коня. Но я готов ехать, только пусть Утекар отправится со мной и укажет дорогу.

— Нет уж, с меня довольно! — замотал головой Утекар. — Снести кому-нибудь башку — пожалуйста, но не такую, что вмиг прирастет обратно. И два меча не защитят от Морриганы. Возьми лучше Сьюзен: твой конь и меч, и Знак Фотлы в придачу — при дневном свете этого должно хватить.

— Вы что же, хотели ехать без меня?! — воскликнула Сьюзен, покосившись на Каделлина.

— Я полагаю, — вздохнул волшебник, — что Ангарад Златорукая не права. Ты слишком отдалилась от своего собственного мира, но, если я теперь вмешаюсь, будет только хуже. Поезжай с Альбанаком. И молю вас, не рискуйте без нужды.

Сьюзен и Альбанак спустились в одну из нижних пещер: там вместе с лошадьми лиос-альфаров отдыхал и конь Альбанака. Они выехали из Хранилища через главные ворота и направились к Золотому камню. По дороге они оглядывали каждое дерево: кошек нигде не было. Потом выехали на равнину, и конь помчался стрелой. На фермах лаяли собаки, люди глазели им вслед, но Альбанаку было не до предосторожностей. И вот они уже несутся по безлюдным холмам.

На Ясной горке шел вороний пир: целые тучи птиц взвились им навстречу. Теперь Альбанак ехал шагом, то вглядываясь в небо, то озираясь по сторонам. Пальцы его сжимали рукоять меча.

Они проехали по гребню горы, вдоль каменной ограды, почти до седловины, а потом свернули направо и начали спускаться вниз. Вокруг стояла мертвая тишина.

Они остановились в роще, среди засохших деревьев. Но убитый бодлин исчез, а разглядеть, что происходит внизу, мешали рододендроны.

— Дом отсюда все равно не виден, — сказала Сьюзен. — Он на другой стороне холма — вон того, круглого, в начале долины.

— Придется подъехать поближе, — пробормотал Альбанак. — Но мне все это не нравится.

Вверх через пустошь, к зияющему проему в каменной стене… Конь прижал уши и, осторожно ступая, двинулся вперед.

При дневном свете долина казалась еще неприглядней. Одичавшие кусты, замшелые каменные обломки, заросшие сорняками дорожки… И неумолчный шум ручья: Сьюзен все время чудилось, будто он заглушает подкрадывающиеся шаги.

Показалась развилка.

— Налево, — прошептала Сьюзен, — сразу за поворотом.

Альбанак кивнул. Они двигались тихо и плавно: умный конь словно чуял опасность. Альбанак вытащил меч из ножен. Вот и поворот… И тут Сьюзен завопила так, что с ветвей вспорхнули перепуганные птицы.

Широкая терраса, на которой вчера зеленел газон, обвалилась и осыпалась, перегородив тропу. На месте декоративного пруда торчали камыши. А от дома с башенками и освещенными окнами осталась груда развалин, и лишь папоротник да крапива виднелись в проломах уцелевших стен.

— Здесь все давно мертво, — сказал Альбанак.

— Но я же сама видела! — воскликнула Сьюзен. — Ночью тут был дом и в окне стояла Морригана!

— Я тебе верю, — сказал Альбанак. — Это колдовство. Едем!

Он развернул коня и послал его в галоп. Всем троим не терпелось убраться прочь от этого места: так, не раздумывая, отпрыгивают от края пропасти. Как только выбрались на открытый склон, страх отпустил их и конь перешел на ровную рысь.

— А отчего развалился дом? — Голос у Сьюзен дрогнул.

— Никакого дома не было: все это чары Морриганы. Надо поскорей известить Каделлина: кое-что здесь может сыграть нам на руку.

— Как это?

— Каделлин лучше моего разбирается в таких вещах. Но я полагаю, Колин сейчас в большей безопасности, чем был ночью, и Морригане добраться до него не проще, чем нам с тобой.

— Вы точно знаете?

— Пока нет, спросим сначала Каделлина.

Он опять пришпорил коня, и тот как ветер взлетел на гребень горы. Ведь недаром он слыл одним из трех резвейших скакунов Прайдена и звался Мелинлас — «Перемалывающий мили», а отцом его был несравненный Касваллаун.

Они спустились вниз, перемахнули через следующую горку, под названием Кошачий Зуб, и там, на тропе, протоптанной овцами, повстречали пастуха с собакой. Пес залаял и бросился вперед, но хозяин, свистнув, отозвал его, Альбанак же съехал с дороги и осадил коня.

— В той долине, — он показал назад, — мы видели разрушенный дом. Там все заросло; не скажете ли, что это за место?

В невозмутимом взгляде пастуха промелькнуло любопытство:

— Должно быть, Эрвуд-холл.

— А давно там никто не живет? — спросила Сьюзен.

— Точно не скажу, но дом снесли, когда я был еще мальчишкой.

— Я так и думал, — кивнул Альбанак. — Большое спасибо!

— На здоровье. И где ж это нынче карнавал?

— Карнавал? — удивилась Сьюзен. — Какой карнавал?

— Всего вам доброго. — И Альбанак направил Мелинласа на тропу.

— У нас не часто встретишь ряженых, да еще в такое время года, а тут — сразу двое в один день.

— Но я не… — начала Сьюзен.

— Двое? — перебил ее Альбанак, натягивая поводья. — А кого вы еще видели?

— Да с полчаса назад во-он там проходила женщина. Ух и быстро она неслась! И тоже свернула на Эрвуд, а сама разодета по старинке, в этаком длинном платье…

— Полчаса? — переспросил Альбанак. — Вы уверены?

— Ну, может, минут двадцать.

— Благодарствуйте! — вскричал Альбанак, и конь взял с места в карьер, да так, что комья земли взлетели над головой. — Она у нас в руках! — Альбанаку приходилось перекрикивать встречный ветер. — Она поспела туда раньше нас — и все-таки опоздала! И она видела нас и не посмела напасть. Теперь мы ее одолеем!

Они мчались к Олдерли с бешеной скоростью. Это было похлеще, чем та сумасшедшая скачка к Сигнальному холму… Они даже не отвели Мелинласа на конюшню, потому что вошли в Хранилище через Холивелл и направились прямо к волшебнику.

— Вы должны действовать не мешкая! — воскликнул Каделлин, выслушав их рассказ. — Видно, сил у нее недостаточно, чтобы напасть на вас, когда луна уже скрылась. Она прибегла к лунной магии, чтобы воплотить воспоминание в камне: разрушенный дом становится прежним только при свете ущербной луны. Сегодня месяц успел зайти прежде, чем она добралась до дома, и пока он опять не взойдет, ей туда не попасть. Сейчас Колин в безопасности; ваше дело — еще до темноты перекрыть ей дорогу в дом и держать ее снаружи, пока мальчик не окажется на свободе.

— Тогда нам понадобится помощь, — сказал Альбанак. — Втроем или вчетвером этот дом охранять невозможно. Придется нам обратиться к Атлендору.

И несмотря на возражения Утекара, уверявшего, что на эльфов ни в чем нельзя полагаться, все они отправились вниз, в глубину Хранилища, где в обширной пещере размещались лиос-альфары.

Эльфы сидели молча, почти не шевелясь, каждый кантреф в своем углу, и лишь порой тишину нарушали приступы надсадного кашля. Сьюзен даже стало немного страшно.

Они приблизились к Атлендору, одиноко застывшему в дальнем конце пещеры, и изложили ему суть дела.

— Можем ли мы, — спросил Альбанак, — рассчитывать на помощь лиос-альфаров? Это займет всего одну ночь, и воздух среди холмов не так уж плох, чтобы вызвать приступ дымной болезни.

Атлендор встал. Глаза его сверкали.

— Не так уж плох, говоришь? — спросил он едко. — Впрочем, это не имеет значения. В третью ночь, считая от нынешней, лиос-альфары отправятся в путь. Мы помогли вам охотиться за Броллаханом, но никакого дела нет нам до лунных чар. И твой долг — отправиться с нами, ибо ты связал себя клятвой, которую сам же теперь замышляешь нарушить!

— Господин мой Атлендор, — промолвил Альбанак, — не хотите же вы сказать, что лиос-альфарам больше нет дела до черных сил?

— Нам нет дела до людей. Они губят наш народ, и мы не намерены выручать их из беды. В третью ночь от нынешней, Альбанак, — и ты с нами!

И он отвернулся, показывая, что разговор окончен. Но тут заговорила Сьюзен:

— Значит, лунные чары вас не касаются? Ну так если вы нам не поможете выручить Колина, они вас очень даже коснутся! Как насчет моего браслета?

В холодных глазах Атлендора на миг промелькнула тревога:

— Ты обещала помочь нам: ты также связана словом.

— Неужели вы думаете, что я стану вам помогать, пока мой брат в плену?

— Значит, твое слово ничего не стоит, — сухо сказал Атлендор.

— Ладно, пусть так! Но вам-то от этого не легче.

— Я дам пятьдесят всадников и сам их возглавлю. Если на третью ночь все не будет кончено, эти пятьдесят останутся с Альбанаком, но всех остальных я увожу в Прайден.

— Это благородное решение, — быстро сказал Альбанак, — и оно послужит к общей пользе.

— Безрассудство, — процедил Атлендор. — Я просто уступаю силе.

В конюшне лиос-альфаров Сьюзен и Утекар выбрали себе лошадей. Сьюзен взяла еще меч и щит; подходящей по размеру кольчуги для нее не нашлось.

Они привели своих лошадок наверх, в пещеру волшебника.

— А у вас разве нет коня? — спросила Сьюзен.

— Я с вами не еду, — сказал Каделлин.

— Не едете?! — ахнула Сьюзен — Но вы должны!

— Я все обдумал, — промолвил Каделлин. — Мой первейший долг — находиться здесь и охранять Спящих. И гибель моя была бы равносильна предательству, ибо я один могу их пробудить. Пусть даже Морригана останется в силе, а Колин — у нее во власти, ты знаешь, Сьюзен, что Рыцари ждут прихода того, чья тень затемнит весь мир. И я не должен покидать их.

— Ты прав, — сказал Альбанак. — Мы приняли этот случай слишком близко к сердцу, чтобы судить справедливо. Пусть лучше Морригана восторжествует сейчас, чем Спящие никогда не проснутся!

— Но как же мы с ней справимся? — спросила Сьюзен. — Мы ведь не умеем колдовать!

— Придется вам пойти на риск. Ты не так уж и беспомощна, Сьюзен, и в любом случае тебе не пристало роптать. Ты сама вступила на этот путь, я же остерегал тебя, как только мог.

— Не будем тратить время на разговоры, — вмешался Утекар. — День иссякает, а у нас еще много дел — если, конечно, мы не собираемся сдаться без боя.

— Да-да… едем, — спохватилась Сьюзен.

Прощание вышло неловким. Сьюзен и Утекар не могли не признать правоту Каделлина, но сами они поступили бы иначе, больше доверяясь чувствам, чем рассудку, и смириться с его решением им было нелегко. Один Альбанак приблизился к волшебнику, взял его за руку, заглянул в глаза — и увидел там горечь, и боль, и свет.

Ехали быстро, но так, чтобы Сьюзен не устала.

— Щит и меч, — объяснял ей гном, — нужны, чтобы отбиваться от кошек. Но против бодлинов они тебе не помогут: этих ты уж предоставь нам.

— Но разве охотники их не перебили? — спросила Сьюзен

— Думаю, не всех. Но много ли их уцелело? Это мы узнаем, когда стемнеет.

Эрвуд, обманчивый лес… К полудню они были на месте. Уже не прячась, Утекар объехал развалины на своем коне и внимательно осмотрел их.

— Не так-то легко будет ночью стеречь этот дом, — сказал он озабоченно. — Спереди и с флангов еще ничего, самый опасный участок — сзади. Склон примыкает почти вплотную к стене, а холм весь изрыт и зарос кустами. Этак ей ничего не стоит подкрасться к нам незамеченной. Стало быть, оттуда и начнем.

И он принялся рубить кустарник с дальней стороны фундамента. Альбанак тоже врубился в заросли и двинулся ему навстречу, расчищая за домом площадку в десять шагов шириной.

Сьюзен перетаскивала охапки срезанных рододендронов и обкладывала ими края земляной террасы.

На эту работу ушло четыре часа. До сумерек они еще успели немного расчистить густые заросли вдоль обоих рукавов ручья. Весь хворост оттуда перенесли к развалинам дома и сложили в кучу посреди лужайки.

За все это время ничего необычного не произошло. Раз или два Сьюзен почудилось, что где-то воет собака. Альбанак тоже слышал: он даже прервал работу, настороженно всматриваясь в даль, а потом с таким ожесточением набросился на кустарник, словно бился со смертельным врагом.

— Теперь, — сказал Утекар на закате, — хорошо бы убраться отсюда, пока не подоспеют лиос-альфары. Сейчас все бодлины и панги, сколько их тут осталось, вылезут из своих нор и не дадут нам вздохнуть спокойно. На открытом месте они не так опасны.

— А как же Морригана? — спросила Сьюзен. — Ведь главное — не пустить ее в дом?

— Она здесь не появится, пока луна не взойдет, — пояснил Утекар. — Но давайте перед уходом запалим костры. Хвороста у нас хватит на всю ночь, а бодлины да кошки огня не любят.

Альбанак достал из-под плаща трут и кремень. Кусты не желали разгораться — пришлось использовать для растопки пучки сухой травы. В конце концов все кучи хвороста, разложенные вокруг лужайки — а их было больше дюжины, — занялись и затрещали в огне. И сразу наступили сумерки.

Они пришпорили лошадей и выехали на пустошь. Здесь можно было не опасаться внезапного нападения.

— А эльфы скоро приедут? — спросила Сьюзен.

— С минуты на минуту, — отозвался Альбанак. — Они должны были выехать из Хранилища, как только начало смеркаться, а кони у них резвые, в случае чего, и от Мелинласа не отстанут.

Они перебрались через ручей, чтобы дать лошадям попастись на ровной полянке. По желтому небу плыли темные ночные облака; всюду царила тишина.

И вдруг совсем рядом раздался протяжный вой, от которого кони встали на дыбы, а у всадников кровь застыла в жилах.

— Где он?! — вскричал Альбанак.

— Там, наверху! — взмахнул рукой Утекар.

Возле мертвой рощи, где прошлой ночью Утекар убил бодлина, чернел силуэт бегущего пса. Он был огромный, величиной с теленка, и в тусклом вечернем свете казался расплывчатым, как дым. Вот он снова закинул голову — и тишину прорезал одинокий вой. Темный призрак скользнул за деревья и пропал из виду.

Альбанак сидел молча, недвижно, опустив голову. Утекар с ним не заговаривал, но Сьюзен чувствовала, что они понимают друг друга и обоим тяжело.

Наконец Альбанак глубоко вздохнул:

— Это выл Оссар…

Продолжить он не успел. Воздух вокруг них задрожал от конского топота, поросший вереском гребень горы как будто ожил, и целая лавина всадников устремилась вниз по склону. Это мчались лиос-альфары; их обнаженные клинки огнем горели в ночи.

Всадники закружились на месте, словно живой водоворот, осаживая разогнавшихся коней. Они по-прежнему не произносили ни слова, даже не переговаривались между собой.

— Мы прибыли, — обратился Атлендор к Альбанаку. — Где Морригана?

— Где-то поблизости, — отвечал Альбанак. — Нам она еще не показывалась. Мы только что оттуда: место расчищено, дом окружен кольцом огней, только одна сторона опасна. Кошек и бодлинов пока не видно.

— Я их чую, — сообщил Атлендор. — Они придут. Поспешим же к дому и приготовимся к битве, ибо скоро прольется кровь.

Назад ехали шагом, по трое в ряд, держа щиты наготове. Уже совсем стемнело, и предосторожность была не лишней.

Всадников было слишком много, чтобы приблизиться к дому бесшумно. Но все же они ехали очень тихо: никто из эльфов не издавал ни звука. От оголенных мечей во влажном воздухе расплывалось призрачное сияние, высвечивая холодный глянец рододендроновых листьев.

У самой развилки Альбанак поднял руку — и колонна остановилась. Что-то было не так! Потом, по знаку Атлендора, эльфы послали коней в галоп и скрылись за поворотом.

Поляну окутывал мрак. Костры не горели. Черные кучи хвороста, весело полыхавшие несколько минут назад, источали едкий запах гари.

Эльфы не мешкали. Они перестроились в цепочку и мгновенно окружили поляну со всех сторон: один всадник лицом к дому, другой спиной, и так далее.

— Скорей! — крикнул Утекар Альбанаку, — Надо развести огонь!

Он спрыгнул с коня и выдернул пучок сухой травы. Но в воздухе висела влажная дымка, и трава никак не загоралась. Спешка только мешала делу, но их подстегивало чувство надвигающейся опасности. Наконец огонь охватил растопку; хворост был еще теплый и разгорелся легко.

— Ветер не мог загасить костры, он бы только раздул их, — рассуждал Альбанак. — И вода тут ни при чем: дыма нет, дерево совсем сухое. Это Морригана пробует силы, пока луна не взошла.

— И сил у нее достаточно, — пробурчал гном. — Костры должны пылать, чтобы было светло: ведь не всем дано видеть во мраке. Но мрак послужил бы нам защитой, а так — придется защищаться самим.

— И все же огонь дает нам преимущество, — возразил Альбанак. — Иначе зачем бы Морригане гасить его? Пока не показался месяц, сил у нее не так уж много: только чтобы нагнать на нас страху. И, судя по рассказу пастуха, к ней еще не вернулась способность менять обличье. Она просто тянет время до восхода луны.

— А чего дожидаемся мы? — вмешался подъехавший к ним Атлендор. — Пора показать ей, сколь велика наша сила: тогда, быть может, она не отважится скрестить с нами оружие… Следуй за мной, — повернулся он к Сьюзен и, выехав на середину лужайки, поднял ее руку с браслетом высоко над головой.

С прошлой ночи Сьюзен ни разу не вспомнила о своем браслете. Она попробовала прочесть магическое слово — и не смогла. Черные буквы словно опять погрузились в металл и сделались непонятными, как раньше.

Эльфы по очереди подъезжали к Сьюзен. Они дотрагивались до браслета своими стрелами и мечами и возвращались на прежние места внутри огненного круга. Когда последний всадник занял свой пост, у Сьюзен уже болели все кости, но Атлендор не сразу выпустил ее руку.

Он обвел глазами кольцо недвижных воинов и крикнул куда-то в темноту неожиданно звучным голосом:

— Вот она, ваша мука и погибель! Подходите, мы ждем!

Он звякнул своим клинком о браслет и разжал пальцы. Рука Сьюзен бессильно повисла. И в тот же миг один из эльфов позади развалин охнул и соскользнул на землю. В спине у него торчало копье.

— Первая жертва ради спасения человека, — тихо сказал Атлендор.

И тут из темной чащи за разрушенным домом донесся скрипучий голос:

— Мы идем. Потерпите немного. Мы идем.

— Это Морригана! — вздрогнула Сьюзен.

— Где она? — спросил Атлендор у гнома.

— Там, за кустами — мне ее не видно.

— Может, спрячемся в развалинах? — предложила Сьюзен. — Мы же у них как на ладони!

— Чтобы нас раздавило камнями, как только взойдет луна? — Альбанак огляделся. — Сядем у передней стены, там их копья нас не достанут. Они могут подобраться только сверху, со стороны холма.

Теперь уже все лиос-альфары повернулись к дому спиной. Те, на ком не было кольчуги, как на убитом эльфе, торопливо доставали их и натягивали.

Сьюзен, Утекар и Альбанак съежились на траве перед фасадом, примерно там, где прошлой ночью был парадный вход.

— Хорошо, что мы уже знаем, где она, — повернулся гном к Атлендору. — Ты полагаешь, если коснуться браслета нашим оружием, оно обретет силу против колдовства?

— Колдунью оно не убьет, но рана, причиненная таким мечом, тотчас воспалится, а стрелы помешают ей проникнуть в дом под видом иного существа.

— Когда появится дом, — сказал Утекар, — Сьюзен и я войдем внутрь и отыщем Колина. Альбанак, ты оставайся караулить вход.

Потянулись часы томительного ожидания. Кострами занимался Атлендор. Они больше не гасли, наоборот, пламя так стремительно пожирало ветки, словно это была сухая хвоя. Куча хвороста посреди лужайки таяла на глазах. Атлендор собирался подбросить в огонь еще охапку, как вдруг его осенило. Морригана! Она снова чуть было не взяла над ними верх. Он кинулся ворошить хворост, соединяя по два костра в один: лишь бы огня хватило на всю ночь! Потом наступило затишье: костры горели ровно, бодлины не бросали копья, Морригана, казалось, выжидала.

Месяц давно взошел, но прятался за облаками. Его желтый, обглоданный серп явился внезапно: все уже устали ждать. Тусклый луч коснулся руин — и над ними повисло дрожащее марево, из которого как-то сгустился высокий дом. Белесый, мертвенный свет его окон смешался с отблесками огня.

— Пора! — вскричал Утекар и вместе со Сьюзен налег на входную дверь.

Она поддалась легко, и оба ввалились в дом. Над головой у споткнувшейся Сьюзен просвистело копье. Утекар захлопнул дверь — и она задрожала под ударами копий, ощетинившись бронзовыми наконечниками. Но они уже бежали вверх по лестнице.

— Вряд ли его держат внизу, — пояснил Утекар. Надо спешить: его наверняка стерегут, и сторожам уже известно, что мы вошли.

Они распахивали дверь за дверью: пусто! Эхо шагов и хлопанье дверей гулко разносилось по дому.

Оставалась еще дверь в углу лестничной площадки. Сьюзен уже взялась за ручку, но гном остановил ее:

— Погоди! Мне это не нравится.

Сверху на двери чернел необычный рисунок, окруженный странными письменами:

— Ведьмин знак, — процедил Утекар. — Идем отсюда!

— Нет, — помотала головой Сьюзен, — там что-то есть! Я посмотрю.

Она осторожно повернула ручку и вошла. Комната была огромная и совершенно пустая, если не считать нарисованного на полу двойного круга шириной примерно в шесть шагов. Вокруг него чернели непонятные надписи вроде той, что на двери, а посередке был вычерчен ромб с шестиконечными звездами по углам. В самом центре ромба стояла пузатая узкогорлая бутыль, в которой бурлило что-то черное. Горлышко бутыли было плотно заткнуто пробкой и запечатано воском. А за стеклом, в кипящей черноте, не разбегаясь и не сближаясь плавали два багровых огонька.

Сьюзен шагнула поближе; багровые искорки замерли и прильнули к стеклу. Ее так и тянуло взять бутылку в руки. Она подошла уже к самой черте, но тут круг задымился и комната наполнилась жужжанием, словно откуда-то слетелись мухи. Она испуганно попятилась, и в этот миг Утекар схватил ее за плечо и вытолкал за дверь.

— Броллахан! — прошипел он. — Она держит его здесь!

— В бутылке? — ахнула Сьюзен. — Нельзя позволить ей сюда войти: вдруг она его выпустит!

— Немудрено, что его нигде не могли отыскать, — пробормотал гном.

— Тише! — прошептала Сьюзен. — Кто-то идет.

На площадке была еще одна маленькая дверца: за ней-то и раздавались шаги.

— С дороги, — скомандовал Утекар, — чтобы я мог размахнуться мечом!

Он стоял напружинившись, чуть расставив ноги, готовый принять бой или отступить. Быстрые шаги приближались, еще миг — и дверь распахнулась. Утекар издал радостный вопль: перед ними, с мечом в руке, но явно застигнутый врасплох, застыл Пелис Притворщик.

Утекар бросился вперед, но его меч вонзился в дверь, которая захлопнулась у него перед носом.

Опомнившийся Пелис удирал по внутреннему коридору. Утекар толкнул дверь и помчался за ним. В конце коридора была еще одна лестница. По ней, прыгая через ступеньки, поднимался Пелис.

— Дальше не ходи! — крикнул девочке Утекар. — Посторожи здесь!

Сьюзен остановилась у лестницы. Наверху была всего одна дверь. Пелис как раз отпирал ее ключом, когда Утекар настиг его.

Но и Пелис не был трусом. Щита при нем не было, но он перехватил меч обеими руками и повернулся спиной к двери, ловко парируя выпады противника и нанося ответные удары. Щит все-таки давал Утекару преимущество, и ему удалось оттеснить противника к лестнице. Пелис начал отступать.

Сьюзен прислушивалась к звону клинков и хриплому дыханию сражающихся, судорожно сжимая рукоять своего меча и пытаясь уверить себя, что сумеет пустить его в ход.

Вот они показались на лестнице; Утекар продолжал наступать. Сьюзен прижалась к стенке, не отрывая глаз от сверкающих в воздухе клинков, то скрещивающихся, то расходящихся в захватывающем и зловещем танце.

— Наверх! — выдохнул Утекар, тесня противника к нижней ступеньке. — Комната!

Сьюзен кивнула, бочком пробираясь к лестнице. Утекар с удвоенной силой ринулся в бой, но Пелис извернулся и обрушил на нее жестокий удар. Она успела прикрыться щитом, и клинок соскользнул, не причинив ей вреда и оставив на стене глубокую зарубку.

Она взбежала по лестнице. Ключ торчал в замке. Войти или подождать Утекара? Никаких таинственных знаков тут не было. Она решительно повернула ключ и толкнула дверь.

Эта комната напоминала тюремную камеру: пустая, холодная, даже без окон. А напротив двери, прислонившись к стене, стоял Колин.

Пелис изо всех сил рубанул по щиту Утекара. Щит уже треснул в двух местах. Если удастся его расколоть, он сможет наконец перейти в наступление. Мечом он владел не хуже Утекара, но у того было преимущество. Пелису же приходилось медленно пятиться по коридору. Один раз ему удалось слегка задеть Утекара; правда, у него самого было рассечено плечо и он быстро терял силы. Девчонка — не препятствие, хоть и вооружена, вот только браслет его немного беспокоил. С гномом же нужно было кончать, пока не поздно.

Но когда за спиной Утекара показался Колин, опиравшийся на руку Сьюзен, Пелис понял, что опоздал, и без колебаний отступил к лестнице, ведущей в прихожую. Он бы бросился наутек, если б не знал, что его настигнут.

Уже у самой лестницы он притворился, будто совсем ослабел. Утекар занес меч для решающего удара и вложил в него все силы, но Пелис ловко увернулся и, перемахнув через перила, спрыгнул вниз. Утекар же, потеряв равновесие, кувырком покатился по ступенькам.

Пелис побежал не к выходу, а к одной из внутренних дверей. Пока Утекар поднимался на ноги, дверь за ним уже закрылась. Подоспевшая Сьюзен распахнула ее и увидела высокое, от пола до потолка, застекленное окно, а за ним — костры на газоне. Гном с размаху выбил стекло и пропал из виду.

— Вернись, — окликнул ее из прихожей Утекар. — Если эльфы его еще не схватили, значит, он заговоренный! Мы же выйдем через дверь. Колин, ты бежать можешь?

— Могу. У меня только голова закружилась на минутку: я ведь с той ночи не ел и не пил. А теперь все прошло.

— Они тебе ничего не сделали?

— Нет, просто втолкнули меня туда и ушли. Вы уже, наверно, знаете, что это Морригана?

— Как не знать, — фыркнул гном. — Мы с ней даже встречались, но об этом после. Сьюзен, бери Колина за руку, и, как только я распахну дверь, бегите к Альбанаку: он тут, рядом. На открытое место не вылезайте, держитесь у стены. Готовы? — Он потянул на себя входную дверь и вдруг схватил Сьюзен за плечо. — Стойте!

— Что случилось? — спросил Колин.

Утекар не ответил. Он бегом пересек прихожую и ворвался в комнату, откуда сбежал Пелис. Ребята бросились за ним. Гном стоял у разбитого окна, за которым чернела глухая, непроглядная тьма.

— Луна скрылась.

— Но дом ведь пропадает, когда на него не светит луна, — сказала Сьюзен, — а сейчас он здесь!

— Здесь-то здесь, только где? — пробормотал Утекар. — Дом появляется в долине, лишь когда светит ущербная луна, но и долина видна из дома только при лунном свете. Вот я и спрашиваю, где мы сейчас и что там снаружи… И отвечаю: лучше нам этого не знать. Как только покажется луна, прыгаем в окно!

Пока дожидались, гном расспрашивал Колина о его приключениях, но тому почти нечего было рассказать. Его отвели прямо в каморку и там заперли — вот и всё.

— Твой черед еще настал бы, — сказал Утекар. — Но прежде всего им нужна была Сьюзен. Похитив тебя, они рассчитывали заманить ее сюда. И ведь заманили, да только не так, как им хотелось!

— Но почему Пелис не взял меня вместо Колина? — спросила Сьюзен.

— Он тогда не знал, как мало тебе еще ведома собственная сила. Вдруг бы ты не побоялась его меча?

— Но как он вообще оказался на их стороне? — недоумевал Колин. — Мы-то сразу ему поверили: он же гном!

— Ха! — усмехнулся Утекар. — В том-то и дело! Гномы вечно суются во всякие передряги. Взять хоть меня: чем я, по-вашему, тут занимаюсь? Только мне больше по нраву улаживать неприятности, а ему — создавать их.

Не успел он договорить, как тьма за окном задрожала, показались расплывчатые пятна света, затем они превратились в костры и послышался звон клинков и топот коней.

Утекар выставил перед собой щит и прыгнул в окно, ребята — за ним. Они очутились на дорожке между домом и поляной. Гном опустился на колено, прикрываясь щитом, дети пригнулись у него за спиной: нужно было оглядеться.

Эльфы держали круговую оборону против бодлинов и кошек. Тех, кому удавалось прорваться в круг, не преследовали, но добивали из луков. Судя по числу убитых тварей, схватка шла уже давно.

На каждого эльфа приходилось по меньшей мере двое нападавших. Панги носились повсюду, увеча и пугая лошадей и мгновенно разрывая спешившихся всадников.

Сьюзен не могла не восхититься стойкостью и боевым искусством лиос-альфаров. Они двигались быстро и слаженно, разили без промаха, не теряя при этом хладнокровия и даже не перекликаясь. У них как будто были глаза на затылке!

— Я не вижу Альбанака, — сказал Утекар — Надо его найти.

Они забежали за угол дома и наткнулись на Альбанака, сторожившего входную дверь.

— Как дела? — спросил гном.

— Они пошли на приступ, как только взошла луна. Но мы пока держимся. Что у вас?

— Колин с нами, цел и невредим. Но в доме Броллахан, так что придется стоять до последнего.

— Броллахан?!

— Да. Он заперт в комнате силою черного колдовства.

— Ты мне все расскажешь, когда будет время подумать. Сейчас не до этого: смерть грозит нам со всех сторон.

Альбанак не преувеличивал. Но через некоторое время битва начала стихать. Пангам не хватало упорства, бодлины уже утратили преимущество, которое дал им первый натиск, и теперь лишь понапрасну теряли своих воинов. Они предпочли отступить, надеясь выманить эльфов с занятых позиций, но те не стали их преследовать.

— Это затишье ненадолго, — сказал Альбанак. — Колин, надо и тебе подобрать оружие: боюсь, что скоро оно пригодится.

Он пересек лужайку, походил среди костров и вернулся с таким же мечом и щитом, как у Сьюзен.

Колин надел на руку щит, а другой взвесил меч.

— Можешь отбиваться ими от кошек, — поучал его Утекар, — но не вздумай схватиться с бодлином: это тебе не по зубам.

— Нам бы ружья, — вздохнул Колин, — вот было бы здорово!

— Ты полагаешь? — повернулся к нему Утекар. — Мы смотрим на это иначе. Мы тоже сражаемся и убиваем, но знаем при этом цену каждой смерти, ибо, прежде чем отправить недруга во мрак, мы видим его глаза и обагряем руки его кровью, и каждый раз это происходит словно впервые. В такие минуты познаешь истинную цену жизни. Но убивать на расстоянии — значит убивать не ведая: так поступают люди. Взгляни на лиос-альфаров: не всегда они были такими! Они сильно переменились с тех пор, как завели себе луки и стрелы.

Едва отзвучала пылкая речь Утекара, на дороге послышался шум. Бодлины и панги успели перестроиться за поворотом и, вместо того чтобы нападать со всех сторон, теперь наступали в едином боевом порядке. Они прорвали оборону и достигли середины лужайки, но эльфы быстро опомнились и сомкнули круг у самого дома.

Борьба шла не на жизнь, а на смерть. Отступать было некуда, для луков и стрел слишком тесно, и эльфы сражались только мечами. Кони вставали на дыбы, давя и топча нападающих.

Утекар и Альбанак обороняли входную дверь. Бок о бок с ними бились ребята. Наказ Утекара держаться подальше от бодлинов пришлось позабыть: разбираться было некогда, копья и клыки так и мелькали перед глазами.

Труднее всего было в первые секунды, когда они поняли, что сейчас надо будет поднять оружие и обрушить его на живые существа. Колину вспомнились детские игры «в войну», самодельные мечи…

Но когда перед ним разверзлась клыкастая пасть и прямо к нему потянулись хищные когти, рука сама нанесла удар. Воля к жизни взяла свое — он начал защищаться.

Бодлины орудовали своими копьями; иногда они высоко подпрыгивали, пуская в ход острые когти на ногах. Панги бросались в бой с кровожадным рычанием.

Но стойкость и хладнокровие снова взяли верх над яростью и злобой. Бодлины начали отступать: эльфы шаг за шагом расширяли круг, оттесняя их за край поляны.

Альбанак остался с ребятами возле дома, и они без сил опустились на землю. Но Утекар был уже далеко впереди, за кострами: он обогнал даже эльфов. Всякий раз, как его щит становился слишком тяжелым от застрявших в нем вражеских копий, он бросал его наземь и подбирал другой.

Наконец он как будто немного поостыл и собирался уже повернуть назад, но вдруг остановился, вглядываясь во тьму, и закричал кому-то на дороге:

— Так ты еще жив? И отсиживаешься в сторонке? Но я тебя вижу, и мой меч изнывает по тебе до самой рукояти!

— Вернись, безумец! — крикнул ему Альбанак. — Или духи здешних гор лишили тебя рассудка? Еще шаг — и тебе конец!

Но Утекар ничего не слышал.

— Прочь с дороги, бодлины! — ревел он, вращая над головой меч. — Не то, клянусь, как снег покрывает землю, как трава покрывает луг, а звезды — небо, так я покрою эти склоны осколками ваших черепов!

И он ринулся во мрак, навстречу яростным воплям и звону клинков.

— Он сошел с ума! — воскликнул Альбанак. — Кровь бросилась ему в голову. Скоро он опомнится, но будет поздно!

На дороге творилось нечто невообразимое. Рычание, лязганье, шипение слились в какой-то адский шум. Альбанак вскочил верхом на Мелинласа и подъехал к огням.

— Утекар!

— Э-гей! — глухо донеслось из мрака.

— Как дела?

— Всё по-старому… ломаем копья… попробую… отступить…

— Я еду к тебе!

— Глупец! — отозвался гном.

Но Альбанак поскакал обратно к дому, развернул Мелинласа и пустил его мощным галопом. Целая шеренга бодлинов преградила ему путь, пригнувшись и направив копья вверх, но конь с разбегу оттолкнулся от земли и взмыл высоко над их головами. На миг он затмил чуть заметный серп луны и растаял во мраке.

Что было дальше, ребята не видели: до них доносились только шум и крики. Но вот Мелинлас снова вынырнул из темноты — весь в пене, с пламенеющими копытами. Позади Альбанака сидел Утекар, все еще рубя мечом воздух. Но сам Альбанак бессильно склонился на шею коня. Из глубокой раны у него на боку торчал меч с золотой рукоятью.

Мелинлас остановился. Утекар спрыгнул на землю и помог слезть Альбанаку. Тот не удержался на ногах и чуть не повалил гнома, но Атлендор подхватил его с другой стороны, и вдвоем они отвели, а вернее, оттащили раненого к дому и уложили на траву. Утекар осторожно извлек из раны меч.

Альбанак открыл глаза. Они светились ясной синевой.

— Так рано, — прошептал он. — Ночь только начинается.

— Отдохни пока, — сказал ему Утекар. — После боя мы переправим тебя в безопасное место.

— Я и так в безопасности — здесь или где угодно. Когда воет Оссар, ничего нельзя изменить.

Рядом спешились несколько эльфов. Из перекрещенных мечей сделали носилки и положили на них Альбанака.

— Мы о нем позаботимся, — сказал Атлендор, и они понесли Альбанака за угол дома.

Колин и Сьюзен шагнули было следом, но гном покачал головой:

— С эльфами ему будет лучше. Они понимают в таких вещах, а мы еще пригодимся здесь.

Не успел он договорить, как в кустах, окаймлявших лужайку, раздался смех и улюлюканье. Когда же Утекар взглянул в ту сторону, из темноты донесся язвительный голос:

— Вот так дерзкий налет! Верно говорят: где подвел клинок, там выручат шпоры. Эй, Крепкая Шкура, не принесешь ли мне мой меч?

На Утекара страшно было смотреть: так исказилось от ненависти его лицо. Он выбежал на середину лужайки и вонзил в землю меч с золотой рукоятью.

— Приди ко мне один, без бодлинов, о Пелис, сын Аргада, — приди и возьми свой меч! Тебя пропустят. Но если, не убив меня, ты обратишься в бегство, тебе споют прощальную песню стрелы лиос-альфаров. Если же я паду от твоей руки, никто тебя не тронет. Вот твой меч: я жду!

Воцарилась тишина. Но через минуту на дороге послышались шаги и невысокая фигура, одетая в черное с золотом, вступила в круг, пройдя меж двух часовых, которые молча проводили ее глазами. Пелис держал в руке щит, и поступь его была тверда.

Он ухватился за рукоять меча, выдернул его из земли и повернулся лицом к Утекару. Ни один не промолвил больше ни слова. Они просто сшиблись, как два оленя-вожака, и воздух над ними зазвенел от ярости.

Утекар как бешеный ринулся на врага, вымещая на нем свою боль и чувство вины за кровь Альбанака. Но он сражался, ослепленный гневом, в то время как Пелис трезво рассчитывал свои силы.

И как только ярость Утекара немного улеглась, он начал выдыхаться. Руки его отяжелели, мышцы сводило от усталости. Его противник продолжал спокойно парировать выпады. Теперь он уже не только отбивался, но и наступал, и щит Утекара трещал под градом ударов. Он отступил на несколько шагов, чувствуя, что слабеет, и в тот же миг Пелис изловчился и вонзил меч ему в плечо.

От резкой боли прояснилось в голове, и Утекар понял, что выбора нет: сейчас или никогда! Он отбросил щит и, собрав последние силы, подскочил высоко в воздух, как исполинский лосось, что выпрыгивает из воды. А потом обрушился на Пелиса, вогнал в него меч по самую рукоять — и оба распростерлись на земле: один бездыханный, другой без чувств.

Ребята, наблюдавшие за поединком, подбежали к Утекару, подняли его и перенесли к дому. Колин оторвал от его туники несколько полосок для перевязки; Сьюзен, как могла, промыла рану.

— Он мертв? — спросил Утекар.

— Да, — ответил Колин.

— Просто чудо, что это не я лежу там недвижный в лунном свете, — пробормотал гном. — Поделом бы мне за мое безрассудство! Вы оба невредимы?

— Да, — сказала Сьюзен. — Царапины не в счет.

— А как там Альбанак?

— Не знаю.

— Сходите и посмотрите. Только осторожно.

Колин и Сьюзен повернули за угол дома, но не прошли и нескольких шагов, как раздался звук, пригвоздивший их к месту. Совсем рядом, где-то впереди, завыла собака. Печальный, протяжный вой вздымался и опадал, и странные, призрачные картины поплыли у них перед глазами: серые скалистые пустоши, красноватые горы, впадины, полные прозрачной воды и закатного света, вершины в дождевой дымке… и холодный блеск моря на горизонте. В этой неведомой дали растаял заунывный вой, и перед ними возник Атлендор.

— Альбанака здесь нет, — сказал он.

— Как это нет? — опешил Колин. — Он же ранен! Куда он делся?

— Ушел врачевать свою рану. Он еще придет.

— А почему он нам ничего не сказал? — огорчилась Сьюзен.

— Он очень спешил: его призвали. Такова судьба всех потомков Дану:[2] им не дано узреть окончание своих трудов. Они приходят на помощь, но не могут спасти.

— А когда он вернется? — спросил Колин.

— Дети богини Дану никогда не уходят надолго, — сказал Атлендор. — Нам же пора отправляться в путь. Я сдержал свое слово, сдержите и вы свое.

— Но мы не можем так уйти! — закричала Сьюзен. — А как же Морригана? И Броллахан? Если она его выпустит, знаете, что тут начнется?!

— Я знаю одно: мы сдержали слово, и притом дорогой ценой. Тридцать жизней за одну, — он взглянул на Колина, — вам этого мало? Собирайтесь: мы едем!

Атлендор повернулся и зашагал к дальнему углу дома: там на траве все еще сидели эльфы, которые унесли Альбанака.

— Ну как он может! — воскликнула Сьюзен. — Нельзя же впускать Морригану в дом! Это просто опасно — что он, не понимает?

— Он прав, — сказал Колин. — Он не хочет больше терять своих солдат, а что тут будет, их вовсе не касается.

— Так уж и не касается, — буркнула Сьюзен.

Утекар сидел на прежнем месте; его охранял Мелинлас. При виде ребят конь насторожил уши, а потом уткнулся носом Колину в плечо.

— Как он там? — спросил Утекар.

— Мы его не видели, — ответил Колин. — Говорят, он ушел. И эльфы тоже уходят.

— Он знал, что это случится нынешней ночью, — вздохнул Утекар. — И не в наших силах было его удержать.

— Но как он мог уйти? — недоумевал Колин. — И почему не взял коня?

— Он ему больше не нужен, — сказал Утекар. — Вы, должно быть, принимали его за обычного человека, только со странностями. Но это не так. Альбанак — из племени Дану: из тех, кто пришел на эту землю, когда мир был еще юн. Им нет равных среди людей!

— Он что… умер? — спросил Колин.

— Это не смерть, как вы ее понимаете. Можно сказать, что жизнь его в этом мире переменилась.

Дети богини Дану не оставляют нас в беде. И они не жалеют сил ради нашего блага, но видеть плоды своих усилий им не суждено. Иначе золото их сердец может потускнеть, а разум — обратиться к корыстным помыслам. Когда настает для них время уходить, им является древний Оссар, пес Конайре: вы его видели да и слышали. И тень Оссара всегда омрачает их дни.

— Но как же так можно? — воскликнул Колин. — Тогда и жить незачем!

— Он этого ждал, — пояснил Утекар, — и не предавался печали. Он еще придет… Но что там с эльфами? Вы сказали, они уезжают?

— Удирают, — бросила Сьюзен.

— Правильно делают.

— И вы туда же?! — крикнула Сьюзен. — Да что это с вами со всеми! Хотите, чтоб Морригана победила?

— А ты хочешь, чтоб я ее остановил? Послушай меня, Сьюзен! Мы освободили Колина и сделали все, что могли. Броллахан заключен в магический круг и нам не подвластен. Мы перебили немало бодлинов и почти всех панг. Их осталось не больше дюжины: я сам видел, когда сражался там, на дороге, — а значит, скоро сюда заявится Морригана и мне тут делать нечего! Она внушает мне страх, и я не стыжусь в этом признаться. К тому же я ранен и вовсе не жажду напоследок скрестить оружие с бодлинами и умереть мучительной смертью.

— Я все равно останусь! — заявила Сьюзен.

— Нет, — отрезал Утекар и, поднявшись, побрел к середине лужайки, где лежал убитый Пелис. Вернулся он со своим мечом.

Лиос-альфары молча строились в походную колонну. Раненых пристегивали к седлам и помещали в середине.

— Откуда они знают, что был приказ отступать? — удивился Колин. — Они же не разговаривают! Я и голосов-то их не слышал, кроме Атлендора.

— Такая у них особенность, — кивнул Утекар. — Они переговариваются в уме и отлично понимают друг друга. А по мне, так они слышат даже больше, чем им говорят.

Сьюзен нехотя уселась верхом. Колин взобрался на Мелинласа, который сразу его признал, и вместе с Утекаром они замкнули колонну и тронулись в путь.

Догорали брошенные костры; трава была усеяна мертвыми телами и обломками оружия. Мрачный дом, казалось, чего-то ждал. Сьюзен оглянулась назад, словно полководец, покидающий поле боя. Она потерпела поражение! Да-да, сначала главное было — освободить Колина, и чего она только не делала ради него; но теперь оказалось, что это был лишь первый шаг. Она должна была пойти дальше, но ее заставили уехать, не исполнив своего назначения.

Лиос-альфары пустили коней галопом. Если б не их щиты да не зоркий глаз Утекара, летевшие в них копья унесли бы много жизней. И все равно, добравшись до открытого места, они недосчитались еще троих.

Лиос-альфары неслись, как весенний ветер. Ущербный месяц освещал им путь, и они уже поднимались на Ясную горку, когда Сьюзен вдруг не выдержала. Что-то мучило ее, что-то было не так!

— Стойте! — взмолилась она. Эльфы осадили коней и уставились на нее. — Мы должны вернуться, иначе нам всем грозит опасность. Нельзя впускать Морригану в дом!

— Мы никому ничего не должны. Едем! — скомандовал Атлендор.

— Утекар… вы поедете со мной?

— Я только и умею, что орудовать мечом, — сказал Утекар. — А сейчас я ранен и даже этого не могу. И Морригана страшит меня больше, чем бесчестье. Едем!

— Колин, а ты?

— Да что с тобой, Сью? Ты же знаешь: мы больше ничего не можем.

— Ну и пусть! — Она стиснула зубы, пришпорила коня и, развернувшись, поскакала вниз, к Эрвуд-холлу.

— Сьюзен! — завопил Утекар.

— Она сама повернет назад, как увидит, что мы за ней не едем, — проворчал Колин.

Но Сьюзен даже не оглянулась. Она чуть помедлила у подножия круглого холма — и вместо дороги, что вела на правый склон, свернула налево, на узенькую пешеходную тропку.

— Она скачет к дому! — закричал Колин и пришпорил Мелинласа, чтобы мчаться вдогонку.

Но Мелинлас не двинулся с места. Ни шпоры, ни поводья — ничто не помогало. Он не артачился, как обычный конь, он просто тихо и смирно стоял на месте.

Колин спрыгнул в густой вереск и бросился бежать. Утекар, бормоча проклятия, тронулся было следом, но Мелинлас лягнул его коня и так оскалил зубы, что тот не посмел ослушаться и тоже застыл как вкопанный. Пешком Утекар идти не мог: он слишком ослабел. Эльфы молча ждали.

Тропинка была заросшая, скользкая, далеко внизу журчал ручей. Ветки хлестали Сьюзен по лицу, но она ощущала лишь одно — жгучий холод вокруг запястья.

Вот и конец тропы. Сьюзен подняла голову: перед домом, одетая в черную мантию, в окружении кошек и бодлинов стояла Морригана.

Сьюзен натянула поводья. Бодлины и панги при виде ее подняли визг и в ужасе разбежались: им она явилась преображенной. Но на Морригану чары не подействовали. Она подняла руку.

Сьюзен посмотрела ей в глаза, светящиеся, как у совы, с черными водоворотами зрачков, — и ее охватило гнетущее чувство опасности. Лунный свет наполнял Морригану таким могуществом, что даже ручей замолк, едва она подняла руку, и в ночном воздухе разлился липкий страх.

— Вермиас! Эслевор! Франсам! Бельдор!

Словно черная молния вылетела из ее руки и метнулась к Сьюзен. Та машинально заслонилась локтем — и обнаружила, что на браслете выступило магическое слово. Слово было иное, чем на Ясной горке, но она прочла его вслух и вложила в него всю свою волю:

— ГУРАНДОС!

Белое огненное копье выросло из браслета Сьюзен и пронзило мрак, скрестившись на полпути с черной молнией Морриганы. Они сплелись как змеи, треща и рассыпая искры.

— Салибат! Ретеррем! — крикнула Морригана.

Черный луч напружинился, раздался в ширину и, напирая на белый, загнал его обратно.

Сьюзен привстала в стременах, уже не глядя на Знак Фотлы, и с языка у нее сами слетели слова, которых она никогда не слышала:

— Пер седем Балдери эт пер гратиам туам хабуисти…

Белый луч опять прорезал тьму, но Морригана отбила удар, и Сьюзен почувствовала, что слабеет. Черная сила тянулась к ней, точно хищное щупальце. «Почему непременно я? Неужели больше некому…» — и в тот же миг чернота настигла ее. Судорожно изогнувшись, она опрокинулась навзничь и погрузилась во мрак.

Когда Сьюзен открыла глаза, Морригана стояла к ней спиной, а лицом — к дому. Ведьма была так уверена в своей силе, что не приняла Знак Фотлы всерьез и не заметила, что ее смертоносный удар всего лишь оглушил его владелицу. Но бороться дальше Сьюзен не могла. Что поделаешь, она не справилась… Нужно предупредить Каделлина или Ангарад: это их дело, а с нее хватит!

— Бестицитиум консолатио вени ад ме вертит Креон, Креон, Креон, кантор лаудем омнипотентис эт нон комментур… — нараспев, простирая руки к дому, бормотала Морригана, — принципием да монтем эт инимикос о простантис вобис…

Сьюзен повернулась и поползла к лошади, которая стояла словно окаменев. Она уже взялась за поводья, когда Морригана внезапно повысила голос:

— …пассиум синцисибус. Фиат! Фиат! Фиат!

В доме загремел гром, из верхних окон повалил дым — и вдруг передняя стена рухнула и наружу вырвалось черное облако. В середине его плавали два багровых диска.

Больше не мешкая, Сьюзен забралась на лошадь, отчего та мгновенно ожила, и они помчались прочь. Позади сдавленно вскрикнула Морригана, но они уже повернули за угол и скакали по тропинке над ручьем.

Броллахан разрастался над Эрвуд-холлом; огромный, полный сил, напитавшийся мощью луны и своей недавней тюремщицы. Он увидел всадницу в долине и эльфов на холме и завис над ними, чтобы не спеша рассчитаться за свое многовековое заточение.

Сьюзен почувствовала, что небо над ней почернело. Она подняла голову: сплошная тьма! Даже Знак Фотлы померк и букв не было видно. Тьма поглотила все вокруг, она забивалась в рот, слепила глаза и стучала в ушах. Вот уже и рассудок подернулся тьмой: мир куда-то уплывал…

И тут она услышала голос — торопливый, взволнованный голос Владычицы Озера:

— Рог! Охотничий рог с золотым ободком! Все потеряно: труби!

Непослушными пальцами Сьюзен пошарила у пояса и поднесла к губам Ангалак.

Звук его был словно музыка ветра в сверкающих ледяных пещерах. А вместе с ветром донесся стук копыт и далекие голоса: «Мы здесь! Мы мчимся!» И тьма растаяла.

Возле стремени Сьюзен, положив ладонь на холку ее коня, бежал человек исполинского роста с могучими оленьими рогами. А вокруг плескались красные, голубые, черные, белые плащи, развевались лошадиные гривы. И она полетела с ними, как соломинка на ветру.

Впереди, в отдалении, показались девять всадниц: у каждой на руке сокол, на поводках — гончие псы. Они приближались, и радость захлестнула Сьюзен, и она позабыла обо всем на свете. Селемона! Сейчас они встретятся, и горечь Луноцвета больше их не разлучит.

Она пришпорила коня. В ушах у нее звучал ликующий зов, тот самый, что поднял всадников, спавших в курганах. Но тут в ночи раздался голос Ангарад:

— Оставьте ее! Она еще дитя! Ее время не пришло!

Тогда Охотник убрал свою руку, и Сьюзен начала отставать. Как она ни старалась, расстояние между ними все увеличивалось. Она словно пробуждалась от счастливого сна, в котором сбылись ее заветные мечты, и медленно возвращалась к унылой, холодной яви. Сейчас она отдала бы жизнь, чтобы только остаться с ними и разделить их торжество.

Воины вальгаллы были уже далеко. Их очертания побледнели и растаяли в ночном небе.

— Селемона!

Но нет, ее опять не взяли, бросили здесь, как ненужный сор! А по небу мчались живые созвездия, и далекий голос прозвенел у нее в ушах:

— Еще не пора! Время не пришло! Встретимся, когда придет время!

И Сьюзен осталась одна посреди темной пустоши; в лицо ей дул ночной ветер, а сердце разрывалось от радости и тоски.

Колин не успел добежать до круглого холма: он увидел, как над деревьями появился Броллахан. В тот же миг из долины выехала Сьюзен, но он ничем не мог ей помочь.

Броллахан рос на глазах. Он так быстро настигал всадницу, что казалось, она скачет не вперед, а назад. Вот он превратился в гигантский смерч, вытянул нижний конец наподобие хлыста и занес его над головой Сьюзен. Грохнул взрыв, оглушенный Колин покатился по земле, и большущий кусок холма, на котором только что была Сьюзен, откололся и сполз в овраг. И над ним, снижаясь, заклубился Броллахан.

Но когда в голове у Колина прояснилось, до него донесся новый звук, такой невыносимо прекрасный, что он навсегда потерял покой. Это пел охотничий рог, точно лунный свет на снегу, а из-за горизонта ему отозвался другой, и серебряные молнии пронзили черное облако Броллахана, и застучали копыта, и послышались голоса: «Мы здесь! Мы мчимся!» — и все облако засеребрилось, так что стало больно смотреть.

Все ближе звенели копыта, все сильней гудела земля, и Колин открыл глаза. Облако скользило по земле, рассыпаясь на отдельные пятна серебристого света… И вот уже это не пятна, а сверкающие всадники, и впереди — их царственный повелитель, чью голову солнечной короной венчают раскидистые рога.

Вдруг один из всадников начал отставать, и Колин узнал Сьюзен. Она мчалась во весь опор, но как будто стояла на месте. Звездный свет вокруг нее померк, и осталась лишь маленькая темная фигурка, одиноко тянувшая руки вслед сияющей кавалькаде.

Всадники поднялись в небо, замерцали вереницей гигантских созвездий, а навстречу им уже мчались девять звездных амазонок, чьи волосы струились как ветер. И вместе они понеслись по ночному небу — над землей и морем, за горизонт, — ибо Древние Чары навек обрели свободу и луна опять была молода.