Есть вещи, которые не меняются годами: вкус утреннего кофе, горьковатый и бодрящий; привычный маршрут до работы, где каждый поворот отпечатался в подкорке; любимая царапина на паркете в прихожей, похожая на вопросительный знак. Я думала, что мой брак — из той же серии. Надежный, как несущая стена. Проверенный временем. Слегка потертый по углам совместного быта, но от этого только роднее и уютнее.

Я ошиблась.

Та ошибка была похожа на трещину в фундаменте — сначала незаметную, но в итоге способную обрушить всё здание до основания.

Наш особняк в поселке Заречье стоил мне пяти лет непрерывных кредитов, двух выигранных судов с подрядчиками, которые пытались сдать работу раньше, чем высохнет штукатурка, и одного нервного срыва, который я тщательно скрывала от всех, включая мужа. В три часа ночи, посреди стройки, когда пошел второй ливень за неделю и крыша снова потекла, я сидела на корточках в грязи и рыдала от бессилия. А на утро, высушив слезы феном, я пошла в банк выбивать новые кредиты. Но оно того стоило. Белый камень, привезенный из Турции, на солнце отливал теплой слоновой костью. Итальянская плитка во дворе, с затейливым узором, напоминала старинную мозаику. Панорамные окна в пол распахивали дом солнцу и звездам — идеальная картинка для идеальной семьи. Для него. Для дочери. Для меня.

Рома, мой муж, гений архитектурной визуализации, создавал на компьютере миры, в которых люди жили красиво и счастливо. Его рендеры были настолько живыми, что заказчики влюблялись в проекты с первого взгляда. А я, Арина Горчакова, создавала реальность, в которой этот мир у него был. Брала подряды, договаривалась с банками, ругалась с чиновниками и строителями. Моя строительная компания «Горчакова-Девелопмент» росла, портфель заказов пух, а особняк с каждым месяцем становился краше, обрастая деталями, которые я выбирала с любовью.

Я летела домой из Сочи, где закрывала очередной, невероятно сложный объект — апарт-отель на первой линии. Сделала всё на день раньше, тайком отменила важную встречу с инвестором и, счастливая и уставшая, предвкушала долгие выходные. В иллюминаторе самолета проплывали кучевые облака, похожие на сладкую вату, и мне казалось, что вся жизнь — такая же легкая и воздушная. Хотелось завалиться на наш огромный, мягкий, как сугроб, диван, смотреть с Ромой дурацкое шоу и пить чай с мятой, пока Милана, наша пятилетняя егоза, спит наверху, раскинув руки и ноги в разные стороны, как морская звезда.

Водитель высадил меня у кованых ворот в час ночи. Ночь пахла мокрой хвоей, свежестью и покоем. Серебристый свет луны заливал сад, делая его сказочным. Я бесшумно открыла калитку, прошла по дорожке, вымощенной плитняком, улыбаясь луне, которая запуталась в ветвях старого дуба. В доме горел свет на втором этаже — в нашей спальне.

Странно. Рома обычно засыпал под бесконечные сериалы в гостиной на первом.

Я вошла, бросила сумку «Луи Виттон» на пуфик в прихожей. Тишина была какая-то… неправильная. Звенящая. Плотная. Даже часы в гостиной, которые всегда тикали громко, словно притихли. Я поднялась по лестнице, ступенька за ступенькой, толкнула дверь спальни и застыла, превратившись в соляной столп.

Свет торшера с шелковым абажуром выхватывал из темноты нашу кровать. Мою кровать, которую мы выбирали в итальянском салоне полгода назад. На которой спали двое. Рома — я узнала его по крутым плечам, по тому, как он всегда подкладывал руку под подушку. И женщина. С длинными светлыми волосами, разметавшимися по моей наволочке из египетского хлопка. На тумбочке рядом стояла початая бутылка вина — того самого «Шабли», что я берегла целых полгода, ожидая нашу с ним годовщину.

У меня остановилось сердце. Мир сузился до этой картины, выхваченной светом лампы. Потом сердце дернулось и забилось где-то в горле, мешая дышать, горячим, неровным стуком. Я стояла и смотрела, как моя жизнь, которую я так старательно строила, рассыпается на тысячи острых осколков с оглушительным звоном в ушах. Это была не боль. Это было нечто большее — аннигиляция.

— Рома, — мой голос прозвучал хрипло, будто принадлежал не мне. — Какого черта?

Он дернулся во сне, сел, путаясь в одеяле. Спросонья его лицо было растерянным, испуганным, почти жалким. Женщина рядом завозилась, сладко потянулась, приподнялась на локте, откинув волосы с лица, и я узнала ее. Илона. Моя подруга. Моя лучшая подруга, с которой мы вместе учились в универе, которая крестила Милану, которая клялась мне в вечной дружбе, пока я тащила ее прогоревшие бизнес-проекты и давала в долг без расписок.

— Арина? — Рома протер глаза, и в этом жесте было столько виноватой глупости, что меня захлестнула волна ледяного презрения. — Ты… ты же завтра…

— Послезавтра, — отчеканила я, впиваясь ногтями в ладони до боли, чтобы не закричать, не броситься на них. — Но я решила сделать сюрприз. И, кажется, перестаралась.

Илона спустила длинные ноги с кровати, не спеша натянула мою шелковую пижаму — лавандового цвета, с кружевом, которую Рома дарил мне на прошлый день рождения! — и встала, поправляя волосы. На ее лице не было ни тени стыда. Легкая досада, скука, даже раздражение от того, что ее покой нарушили.

— Ариш, давай без драм, — сказала она лениво, растягивая слова. — Ты вечно в разъездах, вечно на объектах. Роме нужна женщина. Милане нужна мать, которая не пропадает месяцами. Я просто оказалась рядом. И, знаешь, мы полюбили друг друга. Такое бывает.

«Такое бывает». Три слова, которыми она хотела прикрыть годы нашей дружбы, мое доверие, мой дом, мою семью. Она произнесла это так буднично, словно речь шла о смене тарифа у оператора.

— А ты что молчишь? — я перевела взгляд на Рому, и в груди полыхнуло таким огнем, что я удивилась, как не загорелись обои. — Ты согласен? Она теперь «мать для Миланы»?

Рома отвел глаза. Он всегда отводил глаза, когда ему было стыдно. Этот жест — дерганый, трусливый — я знала слишком хорошо. И в этот момент поняла всё. Поняла, что мой прочный, надежный брак был иллюзией, красивой картинкой, за которой не было ничего, кроме пустоты.

— Арин, мы хотели тебе сказать… — начал он мямлить, натягивая джинсы, стоя ко мне вполоборота, чтобы не смотреть в глаза.

— Сказать что? Что вы трахаетесь в моей постели, пока я горбачусь на объектах, чтобы оплачивать этот дом? Чтобы у тебя была студия с лучшим оборудованием за двести тысяч евро? Чтобы Илона брала у меня деньги на свой прогоревший бутик?

— Мы не брали… — пискнула Илона, но в ее голосе не было уверенности.

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнула я так, что она отшатнулась, вжав голову в плечи. — Ты взяла. Полгода назад. Сто пятьдесят тысяч. Сказала, на аренду нового помещения. И я дала, даже расписку не попросила. Потому что ты — подруга. А ты, — я снова повернулась к Роме, и голос мой сорвался на хрип, — ты, который клялся, что мы семья, что мы всё преодолеем…

Голос сорвался. Ком встал в горле, горячий, колючий, душащий. Слезы жгли глаза, но я запретила им течь. Не при них.

— Вон, — выдохнула я, и это слово далось мне ценой неимоверных усилий, словно я вырывала его из груди вместе с сердцем. — Оба. Вон из моего дома.

Рома встал, натягивая джинсы, трясущимися руками застегивая ремень. Илона фыркнула, но тоже начала собирать разбросанные по креслу вещи: трусики, платье, туфли. Они двигались медленно, будто надеялись, что я передумаю, устрою истерику, нападу — дайте им возможность выглядеть жертвами, а не палачами.

Я не упала. Я стояла как вкопанная, вцепившись в дверной косяк побелевшими пальцами, и смотрела, как они выходят. Мимо меня. В мою прихожую. К моей двери.

— Арина, — Рома обернулся на пороге, уже взявшись за ручку. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, тень прежнего Ромы, которого я, как оказалось, выдумала. — Прости. Правда. Но так… так было правильно.

— Пошел ты.

Дверь захлопнулась с мягким, но неотвратимым стуком. Тишина рухнула на меня бетонной плитой, придавив к земле. Я сползла по стене на холодный пол прихожей, обхватила колени руками и завыла. Без слез, без крика — глухим, страшным воем раненого зверя, у которого отняли всё. В голове билась одна мысль, пульсировала, не давая сойти с ума: Милана. Спасибо, что она у бабушки. Спасибо, что не видела этого кошмара.

Я не знала, сколько просидела так, в позе эмбриона, на полу собственного дома. Может, минуту. Может, час. Очнулась от холода, предательского холода, просочившегося сквозь стены и пробравшего до костей. Встала, ноги затекли и слушались плохо. Прошла в спальню, стараясь не смотреть на кровать, сорвала простыни, скомкала их вместе с пододеяльником и наволочками, на которых еще остались вмятины от двух тел и чужой парфюм. Потащила тяжелый ворох белья вниз, через кухню, на задний двор, к мангалу.

Бутылку бензина нашла в гараже. Руки не дрожали. Я плеснула горючей жидкостью на ворох шелка и хлопка, чиркнула спичкой. Пламя взметнулось в черное небо, весело, жадно, осветив верхушки старых сосен. Я стояла и смотрела, как горит моя прошлая жизнь. Вместе с простынями, наволочками, пододеяльником. Пахло гарью, бензином и свободой.

— Ничего, — прошептала я в огонь, чувствуя, как внутри, в выжженной пустоте, загорается новый, ледяной, вымораживающий всё живое огонь. — Я построила этот дом с нуля. Я построю новую жизнь. Без вас. А вы… вы еще пожалеете. Я обещаю.

Я достала телефон из кармана пальто и набрала номер своего адвоката, не глядя на экран. Часы показывали два ночи.

— Вадим? Извини, что разбудила. Срочно. Завтра подаем на развод. И готовь документы по опеке. Да, я знаю, что говорю. И еще — найди всё на Романа Горчакова и Илону Балтову. Всё. До последней копейки. Хочу знать, где они спят, что едят и кому должны.

— Арин, ты чего? — сонный, встревоженный голос Вадима мигом стал трезвым. — Что случилось?

— Они случились, — отрезала я, глядя на пляшущие языки пламени. — Оба. В моей кровати. Так что готовься к войне.

Я отключилась, даже не попрощавшись, и снова уставилась на догорающие угли. Красные искры взлетали к звездам.

Война. Да, именно так.

Добро пожаловать на поле боя, господа хорошие. Я, Арина Горчакова, объявляю вам войну. И в этой войне у меня есть главное оружие — мне нечего терять. Кроме дочери. И за нее я порву любого.

Обратный отсчет пошел.

Утро встретило меня не ласковым солнцем, пробивающимся сквозь шторы, а ломотой во всем теле и ощущением, что ночью по мне проехался бульдозер, а потом аккуратно утрамбовал гусеницами. Я лежала на диване в гостиной, укрытая пледом, который пах пылью и почему-то Роминым одеколоном, и смотрела в высокий потолок с лепниной. В носу до сих пор стоял запах гари — въедливый, горький, напоминающий.

Вчерашнее казалось дурным сном, монтажом из плохого кино. Но черное пепелище на заднем дворе, которое я видела в окно, и пустая вешалка для Роминой куртки в прихожей напоминали: это явь. Самая что ни на есть дерьмовая явь.

Телефон, валявшийся на полу, завибрировал, заскользил по паркету. Милана. Видеозвонок.

Я нажала «»принять, и на экране загорелась счастливая мордашка моей дочери — с двумя смешными косичками-одуванчиками, торчащими в разные стороны, щеки перепачканы шоколадом. Бабушка, видимо, решила, что внучку нужно срочно задабривать сладким.

— Мама! Мама, смотри! — Милана сунула в камеру огромную шоколадную медаль в золотой фольге. — Бабушка дала мне целую шоколадку! Самую большую!

— Ого, — я попыталась улыбнуться, и лицо свело болезненной судорогой. — А не лопнешь, зайка моя?

— Неа! Я сильная! — она надула щеки и напрягла крошечные бицепсы. — А ты когда приедешь? Мы с бабулей хотим в парк, там колесо обозрения! Большое-пребольшое! До самого неба!

Сердце сжалось в тугой комок. Я представила, как приезжаю к ней, а она, подбегая, спрашивает: «А где папа?». Что я скажу? Что папа — козел? Что папа спит с тетей Илоной, которая дарила ей куклы на Новый год и учила печь печенье?

— Скоро, малыш. Через пару дней. Я тут… работу доделываю.

— Работу-работу, — передразнила Милана бабушкиным тоном, нахмурив светлые бровки. — Ты всегда работаешь.

И отключилась, даже не попрощавшись. Обиделась.

Я уставилась в погасший экран. Ребенок прав. Я всегда работала. Строила бизнес, тащила проекты, обеспечивала тылы. А муж тем временем… кхм… «работал» над отношениями с моей лучшей подругой, пока я полировала фасады их общего будущего.

Злость вспыхнула с новой силой, горячая, очищающая. Я вскочила с дивана, налила себе вчерашнего холодного кофе, плеснула его в раковину — пить такое было невозможно. Схватила телефон и, не давая себе времени передумать, набрала номер, который не решалась набирать года три. Пальцы дрожали, когда я нажимала на знакомые цифры.

— Алло? — низкий, чуть насмешливый голос на том конце провода заставил сердце пропустить удар. — Какие люди. Арина Горчакова, собственной персоной. Решила вспомнить старых друзей?

В его голосе не было удивления. Скорее, ленивое, хищное любопытство кота, который заметил шевеление в траве.

— Я не вспоминать, Ярослав. Мне нужна помощь.

Пауза. Тишина в трубке стала плотной, как вата. Потом тихий, глубокий смех, от которого по коже побежали мурашки — не то от страха, не то от предвкушения.

Ярослав Северов. Мой бывший… кем он был? Партнером по одному неудачному проекту? Любовником, с которым всё закончилось, толком не начавшись? Врагом, который едва не уничтожил мою репутацию? Мы разругались в пух и прах три года назад, когда он попытался отжать мой первый крупный объект, используя не совсем честные методы, а я, вместо того чтобы испугаться, послала его куда подальше и, собрав всю волю в кулак, выиграла тот тендер. С тех пор мы не общались. Наши дороги разошлись: он стал одним из крупнейших девелоперов страны, сколотив состояние на амбициозных проектах. Я упорно, кирпичик за кирпичиком, построила свою компанию. Наши пути не пересекались, и меня это устраивало.

— Помощь? — переспросил он с неподдельным интересом. — От меня? Арина, ты же гордая. Сама всё всегда, сама со всем справлялась. Что стряслось? Кредиторы прижали? Или объект горит?

— Хуже, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу снова подступает комок. — Муж. И подруга. В моей кровати.

Тишина. Долгая, звенящая тишина. Потом — раскатистый, искренний, какой-то даже восторженный хохот, от которого у меня задергался глаз. Он смеялся так, будто я рассказала ему лучший анекдот в его жизни.

— Охренеть, — выдавил он сквозь смех, отсмеявшись и, видимо, вытерев слезы. — Арина Горчакова, железная леди строительного бизнеса, которой, по слухам, сам дьявол не брат, — и такое? Классика! Муж с подругой! Это ж надо! Как в дешевом сериале!

— Радуешься? — прошипела я, сжимая телефон так, что пластик жалобно скрипнул.

— Безумно. Давно я так не веселился. — Его голос стал серьезнее, но смешинки в нем еще играли. — Ладно, Горчакова. Что надо?

— Встретиться. Сегодня. У меня есть план.

— План? — в его голосе мелькнуло неподдельное любопытство. — Интригует. Ты всегда умела удивить. Диктуй адрес.

— Мой дом. Заречье. Знаешь?

— Знаю. Буду через два часа.

Он сбросил вызов, даже не попрощавшись, словно мы говорили вчера. Я посмотрела на свое отражение в зеркальном шкафу прихожей — опухшая, растрепанная, в растянутой футболке с логотипом стройфирмы, с темными кругами под глазами. Боже. Ярослав Северов, который привык видеть женщин с обложек глянца, увидит меня в таком виде. Это было почти страшнее, чем застать мужа с любовницей.

Но отступать поздно. Я поплелась в душ.

Ровно через два часа у ворот заурчал мощный двигатель. Я смотрела в окно спальни, спрятавшись за тюль, как из черного внедорожника с тонированными стеклами выходит он. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем пальто цвета мокрого асфальта, на которое, казалось, не липла наша утренняя слякоть. Движения его были плавными, уверенными, хищными. Ярослав Северов был из тех мужчин, которые с возрастом становятся только опаснее, только притягательнее. Три года назад он был просто красивым, наглым, самоуверенным хищником. Сейчас к этому добавилась тяжелая, спокойная, непререкаемая сила человека, который привык брать своё, не спрашивая разрешения.

Он поднял голову, и наши взгляды встретились через стекло. Даже на расстоянии я почувствовала этот его взгляд — сканирующий, рентгеновский, раздевающий, но без пошлости, с холодным профессиональным интересом коллекционера. Раньше меня это бесило, выбивало из колеи. Сейчас — почему-то согрело, дало ощущение, что я все еще жива и что-то значу.

Я открыла дверь, впуская его в прихожую. Он окинул беглым взглядом интерьер — мраморный пол, лепнину, живые орхидеи в кашпо — и хмыкнул.

— Хороший дом. Сама строила?

— Сама. От и до.

— Знаю. Твой почерк. — Он прошел вглубь, рассматривая детали. — Белый камень, много света, воздуха, дорого и со вкусом. Никакой безвкусной позолоты. Узнаю.

Он снял пальто, бросил его на кресло в прихожей без спросу, по-хозяйски. Остался в темно-синем свитере грубой вязки, который облегал широкие плечи и грудь так, что у меня во рту пересохло. Я отвела взгляд, сделав глубокий вдох.

— Кофе будешь?

— Буду. И покрепче.

Я провела его на кухню, залитую утренним светом, несмотря на хмурое небо за окном. Он сел за барную стойку из черного мрамора, разглядывая меня с откровенным, бесстыжим любопытством, изучая каждую черточку моего лица.

— Выглядишь хреново, — констатировал безжалостно.

— Спасибо. Ты, как всегда, дипломат.

— Я всегда за правду. — Он усмехнулся. — Рассказывай.

Я поставила перед ним дымящуюся чашку эспрессо, плеснула себе в кофе кой-чего из бара — плевать, что утро — и села напротив, обхватив чашку ладонями, словно ища в ней тепло. Рассказала всё. Коротко, сухо, без слез, будто читала отчет. Про Рому, про Илону, про ночной костер из простыней. Про Милану, которая сейчас у бабушки и ничего не знает.

Он слушал молча, не перебивая, отпивая маленькими глотками кофе. Его темные глаза не отрывались от моего лица. Когда я закончила, он долго смотрел на меня, потом покачал головой, и в этом движении не было осуждения, только констатация факта.

— Падаль твой муж, — сказал он просто, будто подвел черту. — И подруга — тварь редкостная. Но ты и без меня знаешь. Что хочешь? Просто выговориться или реально нужна помощь?

— Отнять у них всё, — я не стала смягчать формулировки. Голос мой звучал жестко, как сталь. — Рома работал на меня. Его студия, все оборудование, софт — оформлены на мои деньги. Илона должна мне кучу бабла, и я хочу его вернуть с процентами. Я хочу, чтобы они остались на улице. С голым задом. Чтобы каждая копейка, которую они у меня украли — временем, доверием, деньгами — вернулась ко мне.

— Эмоции, — Северов поморщился, как от кислого. — Это плохо. Месть на эмоциях — путь в никуда, в яму, из которой потом не вылезешь. Нужен холодный расчет. Ты готова к холодному расчету?

— У меня есть расчет, — я выдвинула ящик стола, достала плотную папку и с глухим стуком бросила на мраморную стойку. — Здесь всё. Долги Илоны с копиями чеков и переписок, финансовая отчетность студии Ромы, его неоплаченные налоги за последние полгода, которые я случайно обнаружила в его столе. И его любовь к дорогим игрушкам в кредит, которые он оформлял на себя. Если дернуть за нужную ниточку — всё посыплется как карточный домик.

Ярослав пролистал бумаги, вчитался в некоторые цифры, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение, даже восхищение.

— А ты подготовилась, — сказал он, поднимая на меня взгляд. — Прямо за одну ночь?

— Я плохо спала, — усмехнулась я, но в усмешке не было веселья.

Он усмехнулся в ответ и захлопнул папку.

— Допустим, я помогу. У меня есть люди в налоговой, в банках, в службе судебных приставов. Твой Рома — мелкая сошка, его размазать по стенке — раз плюнуть. Но ты же знаешь, Арина, я не альтруист. Что мне будет за это?

Я ждала этого вопроса. Выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.

— Что хочешь?

Он подался вперед, и его глаза — темно-карие, почти черные, с золотистыми искрами — впились в меня, пригвоздили к месту.

— Ты, Горчакова. Твоя компания. Она мне нужна. — Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. — Не отжать, не сожрать, не уничтожить, как ты могла подумать. Партнерство. Честное, равноправное партнерство. У меня есть земля в центре, под жилой комплекс премиум-класса, семь гектаров на набережной. У тебя — репутация «человека дела», опыт и имя, которое не запятнано сомнительными сделками. Сольемся — озолотимся. А заодно и твоего бывшего… приложим по полной программе. Как тебе такой бизнес-план?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри, сквозь усталость и боль, закипает адреналин, тот самый, что всегда помогал мне выигрывать тендеры и достраивать объекты в срок. Ярослав Северов предлагал сделку. Опасную. Безумную. На грани фола. И невероятно, до дрожи соблазнительную.

— Ты серьезно? Мы же три года грызлись, как собаки.

— Время идет, — он пожал плечами, расслабленно откинувшись на стул. — Я стал умнее. Ты — злее. И, судя по всему, свободнее. Отличный тандем, Горчакова. Просто гремучая смесь. Ну что? Строить будем?

Он протянул руку ладонью вверх через стойку. Я смотрела на эту руку — сильную, с длинными пальцами, которые, я помнила (и память эта обожгла), умели быть жесткими. Потом перевела взгляд на его лицо. Ни капли жалости. Ни капли сочувствия ко мне как к брошенной женщине. Только холодный, деловой, азартный интерес и где-то в самой глубине зрачков — тот самый опасный огонек, который всегда метался между нами, притягивая и отталкивая одновременно.

Я вложила свою ладонь в его. Его рука была горячей и сухой, пожатие — крепким, уверенным.

— Строить, Северов. — Мой голос звучал твердо. — Но учти: я буду на равных. Пятьдесят на пятьдесят. И если ты попытаешься меня кинуть, как три года назад — я тебя лично закопаю на стройке в фундамент. Без шуток. Экскаватор найму.

Он рассмеялся — искренне, заразительно, запрокинув голову, и от этого смеха у меня внутри что-то дрогнуло, оттаяло.

— Договорились. — Он отпустил мою руку, но взгляд его остался на мне. — Завтра в десять у меня в офисе. Принеси все документы по компании, учредительные, балансы, портфель проектов. И Горчакова…

— Что?

— Ты, когда злая, охренительно красивая. — Он встал, накинул пальто одним отточенным движением. — Зря твой муж это профукал. Его проблемы.

Он вышел, не оглядываясь, и через минуту заурчал двигатель его внедорожника. А я осталась стоять посреди кухни, прижимая к груди руку, которую он только что сжимал, и чувствуя, как кровь быстрее бежит по венам. Впервые за последние сутки — не от боли. От злого, пьянящего предвкушения.

Игра началась. И игроки подобрались серьезные.

Утром я стояла перед огромным зеркалом в гардеробной и пыталась понять, что происходит с моей жизнью. Год назад я была замужней женщиной, матерью, владелицей успешного бизнеса. Моя жизнь была расписана по минутам, предсказуема и стабильна. Сегодня я — разведенка (в процессе, но это лишь формальность), мать-одиночка (совсем скоро) и деловой партнер человека, которого три года считала врагом номер один.

Я выбрала строгий брючный костюм цвета мокрого графита, идеально сидящий по фигуре, волосы собрала в тугой, безупречный пучок, открывающий шею. Макияж — минимум, но глаза подвела так, чтобы взгляд стал стальным, пронзительным. Я должна была выглядеть так, будто вчерашний разнос ничего мне не стоил. Будто я — скала, незыблемая и вечная.

На самом деле внутри всё дрожало мелкой дрожью. Но скала умеет прятать дрожь глубоко под землей, в своей темной сердцевине.

Офис Северова располагался в башне из стекла и бетона в самом центре города, доминируя над деловым кварталом. Я поднялась на тридцать пятый этаж в скоростном лифте с зеркальными стенами, и лифт выплюнул меня в холл приемной, где за стойкой из белого мрамора сидела секретарша с ногами от ушей и лицом фотомодели. Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом, задержалась на костюме — явно прикидывая стоимость и бренд — и профессионально улыбнулась голливудской улыбкой.

— Арина Горчакова? Ярослав Дмитриевич ждет. Проходите.

Двери кабинета разъехались в стороны бесшумно, с легким шипением, и я шагнула внутрь. Панорамные окна на весь город, от пола до потолка, открывали захватывающий вид: река, крыши домов, шпили соборов. Черная кожаная мебель, хромированные детали, на стене — огромная абстрактная картина в красных и черных тонах, похожая на взрыв сверхновой. Северов стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел вниз на утренние пробки, заложив руки в карманы брюк.

— Проходи, — сказал он, не оборачиваясь, будто почувствовал мое присутствие. — Кофе? Чай? Или, может, сразу что-то покрепче? День предстоит долгий.

— Кофе. Черный. Без сахара.

Он обернулся, и я снова попала под этот его фирменный взгляд — тяжелый, сканирующий, от которого не спрятаться. Сегодня на нем был идеально сидящий костюм — темно-серый, в тонкую, едва заметную полоску. Белоснежная рубашка, запонки с крупными сапфирами. Дорого. Властно. Чертовски опасно.

— Присядь.

Я села в кресло напротив его огромного стола из мореного дуба. Он налил кофе из кофемашины, стоявшей в углу на специальной тумбе, поставил передо мной тонкостенную фарфоровую чашку и сам устроился в своем кожаном кресле, откинувшись на спинку и положив ногу на ногу. Поза хозяина жизни, которому принадлежит весь этот город за окном.

— Документы привезла?

Я кивнула, достала из объемной сумки ту самую папку, дополненную новыми бумагами, и бросила на стол перед ним.

— Здесь всё. Устав, баланс за три года, портфель текущих и завершенных проектов с фотографиями и отзывами, договоры с основными подрядчиками и поставщиками. Посмотришь — скажешь, что думаешь.

Он открыл папку, пробежал глазами первую страницу баланса, хмыкнул, перелистнул дальше, изучая цифры, графики, фотографии объектов. Я следила за выражением его лица, пытаясь угадать вердикт.

— Ты растешь, Горчакова. — В его голосе звучало неподдельное одобрение. — Серьезные объемы, хорошая прибыль, низкие риски. Кто ведет финансы?

— Я сама. С одним толковым помощником. Финдиректора пока не наняла, экономили.

— Умница. — Он закрыл папку и посмотрел на меня. — Но с нашими масштабами этого будет мало. Нужна целая команда, люди, которым можно доверять как себе. Я дам тебе своих людей — проверенных, лучших. Не переживай, не сожрут. Будут работать на общий результат.

— Я ничего не боюсь, Северов. Ты же знаешь. Я боюсь только за дочь.

— Знаю, — он улыбнулся, и от этой короткой, неожиданно теплой улыбки у меня внутри что-то дрогнуло. — Поэтому ты мне и нужна.

Он откинулся в кресле, задумчиво постучал пальцем по столу, собираясь с мыслями.

— Значит, план такой. У меня есть участок в центре, на набережной, практически в сердце города. Семь гектаров. Был когда-то завод, потом заброшка, свалка. Я его выкупил год назад за бешеные деньги, но сам тянуть такой масштаб не потяну — ресурсов моей компании не хватит, распылюсь. Твоя компания заходит соинвестором и генеральным подрядчиком. Делим прибыль поровну, пятьдесят на пятьдесят, все риски — тоже пополам. Но есть один серьезный нюанс.

— Какой?

— Местные жители. Кварталы вокруг завода. Они против стройки всеми силами. Судятся, пишут во все возможные инстанции, митингуют, собирают подписи, подключают зеленых. Говорят, мы уничтожим их единственный парк. Хотя парка там нет уже лет двадцать — одна свалка с кустами. Но пиар у них мощный, жалостливый, подключают СМИ. Мне нужен человек, который умеет договариваться. Жестко, аргументированно, но без лишних скандалов. Который сможет выйти к людям и объяснить, что мы дадим им новые рабочие места, благоустроенную набережную, детские сады вместо свалки.

— Ты хочешь, чтобы я стала твоим главным переговорщиком с общественностью?

— Хочу, чтобы ты стала моим полноправным партнером, — поправил он, выделяя голосом каждое слово. — А для этого придется впрягаться во всё. В том числе и в это дерьмо. Выходить на сцену под свист и улюлюканье и доказывать, что мы правы.

Я задумалась, прокручивая в голове возможные сценарии. Предложение было рискованным, опасным для репутации. Объект в центре — это миллиарды, но и колоссальные репутационные риски. Если местные продавят свой протест через суды или административный ресурс, проект прогорит, и мы потеряем огромные деньги. Но если мы выиграем эту битву — я войду в высшую лигу строительного бизнеса, в элиту. Туда, куда всегда стремилась, куда меня не пускали без связей и нужного объема капитала.

— Я согласна, — сказала твердо, глядя ему прямо в глаза. — Но с условием.

— Слушаю внимательно.

— Параллельно с проектом ты помогаешь мне с Ромой и Илоной. Я хочу, чтобы они получили по заслугам. Быстро, больно и публично. Чтобы вся история вышла наружу и им было стыдно показаться в приличном обществе.

Северов усмехнулся, встал из-за стола и подошел к окну, заложив руки за спину. Свет падал на него сбоку, делая фигуру еще более монументальной.

— Мстительная ты наша, — в его голосе звучала странная, почти отеческая нежность. — Ладно. Договорились. Считай, что первый ход уже сделан. Сегодня утром, в девять, к твоему Роме в студию нагрянула налоговая проверка по анонимному звонку. Сняли кучу документов, опечатали кабинет, изъяли жесткие диски. — Он повернулся ко мне. — А Илона получила повестку в суд по твоему долгу с ходатайством об аресте ее счетов до выяснения обстоятельств. Мой адвокат уже работает над иском. Через неделю, максимум две, они будут голые, босые и очень, очень злые друг на друга. Устроит?

У меня перехватило дыхание. Так быстро? Так просто?

— Ты серьезно?

— Я всегда серьезен, Арина. — Он подошел ко мне вплотную, остановился так близко, что я почувствовала запах его парфюма — древесный, горьковатый, с терпкими нотками дорогой кожи и табака. — И никогда не обещаю того, чего не могу сделать.

Он стоял надо мной, возвышаясь, и в его глазах плясали черти.

— Но помни, — его голос стал ниже, в нем появились вибрации, от которых по позвоночнику побежали мурашки. — Ты теперь моя партнерша. А это значит, что мы будем видеться часто. Очень часто. И работать вместе бок о бок. И решать проблемы. И…

Он не договорил, оставив многоточие висеть в воздухе между нами. Просто смотрел на меня сверху вниз, и этот взгляд обжигал.

— Что «и»? — выдохнула я, чувствуя, как щеки предательски заливает румянцем. Черт. Я не краснела лет сто, еще со школы.

— И не спать по ночам, — закончил он с кривой, чуть насмешливой улыбкой. — Потому что такие проекты требуют полной отдачи. Ты готова к бессонным ночам, Горчакова?

Я поднялась с кресла, оказавшись с ним почти нос к носу. Мои каблуки делали меня выше, но он всё равно нависал, подавляя своей энергетикой.

— Я готова ко всему, Северов. Главное — результат.

— Результат будет, — пообещал он. — Иди работай. Завтра в девять утра на объекте. Адрес и схему проезда сброшу на телефон.

Я развернулась и пошла к выходу из кабинета, всей спиной чувствуя его тяжелый, прожигающий взгляд. У самых дверей лифта я обернулась. Он стоял на пороге кабинета, сложив руки на груди, и смотрел на меня. В этом взгляде было что-то такое, отчего сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее.

Лифт бесшумно унес меня вниз, в шумный, суетливый город, а в голове крутилась одна навязчивая мысль: «Арина, ты влипла. По-крупному. И дело не только в бизнесе».

Но от этой мысли почему-то хотелось не плакать, а тихо, почти незаметно улыбаться.

Объект встретил меня запахом сырой, заскорузлой земли, прелых листьев, ржавого металла и застоявшейся воды. Семь гектаров пустыря за высоким, проржавевшим забором из профлиста — именно так выглядело будущее, которое предлагал мне Северов. Я стояла у разбитых, кое-как заваренных ворот и смотрела на торчащие из земли, поросшие мхом обломки бетонных плит, на мрачные остовы старых цехов с выбитыми окнами, на три высоченные кирпичные трубы, упершиеся в низкое, тяжелое, свинцовое небо. Где-то вдалеке шумел город, но здесь, за забором, царила звенящая, какая-то постапокалиптическая тишина.

— Нравится? — раздался знакомый низкий голос прямо за спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Северов подошел совершенно бесшумно, в черной куртке-косухе из мягкой кожи, потертых джинсах и высоких грубых ботинках на толстой подошве. Сегодня он ничем не напоминал владельца империи из стеклянного кабинета — скорее опытного прораба или даже археолога, который сам готов лезть в грязь и ржавчину, если это нужно для дела.

— Красота неописуемая, — хмыкнула я, пряча руки в карманы пальто от пронизывающего ветра. — Прям открыточный вид для журнала «Забытая индустриальная Россия».

— А ты представь, — он шагнул вперед, увлекая меня за собой по разбитой, усыпанной щебнем дороге, петляющей между руинами. — Здесь, вдоль реки, будет прогулочная набережная с гранитными спусками к воде. Здесь — три жилых дома класса «бизнес» с закрытыми дворами и подземными паркингами. Здесь — детский сад и школа, самые современные в городе. А здесь, — он указал на самую высокую, центральную трубу, — будет арт-пространство. Сохраним трубу как памятник индустриальной эпохе, внутри сделаем смотровую площадку, ресторан и выставочные залы. Представляешь вид на город с высоты птичьего полета?

Я смотрела на серые руины, на мусор, на лужи с радужными разводами, и… видела. Видела то, что рисовал его голос. У него был удивительный дар — превращать слова в картинку, оживлять мертвое. Наверное, именно поэтому он и добился всего, что имел.

— Местные жители не хотят это видеть, — напомнила я, отгоняя наваждение. — Они видят только свалку, которую привыкли считать своим парком.

— Местные хотят халявы и стабильности. Они привыкли, что здесь свалка, и их это устраивает. А как только мы начнем реальное строительство — сразу проснутся профессиональные борцы за экологию, которых кто-то финансирует. Конкуренты, скорее всего. — Он сплюнул под ноги. — Но мы справимся. У меня есть план Б.

Мы шли по пустырю, и я слушала его рассказы о проекте, о подводных камнях, о конкурентах, которые уже точат зубы, о чиновниках, которых надо аккуратно «убедить». Он говорил увлеченно, загораясь, жестикулируя, и я чувствовала, как внутри меня разгорается ответный азарт, тот самый, что всегда предшествовал большой победе. Давно я не бралась за что-то такое масштабное. Давно не чувствовала этот пьянящий драйв.

Вдруг он остановился как вкопанный.

— Смотри.

Я посмотрела туда, куда он указывал. Среди груды строительного мусора, ржавых бочек и битого кирпича росло дерево — старая, корявая, искривленная береза, чудом уцелевшая среди всего этого кошмара. Она тянула свои голые, узловатые ветки к низкому серому небу, и в этом жесте было что-то невероятно трогательное, упрямое, живое.

— Сохраним? — спросила я, понимая, что это не просто вопрос о дереве.

— Обязательно. — Он повернулся ко мне, и в его глазах, обычно холодных и расчетливых, появилось что-то новое. — Я вообще люблю сохранять то, что кажется безнадежным, списанным со счетов. Давать второй шанс. Всему и всем.

Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько личного, интимного, что я замерла, боясь пошевелиться.

— Ярослав…

— Тихо.

Он вдруг резко, одним движением притянул меня к себе, загораживая спиной. Сзади, со стороны дороги, раздался пронзительный визг тормозов, и мимо, обдав нас с ног до головы ледяной грязью из огромной лужи, пронеслась старая, раздолбанная «Газель» с будкой.

— Черт бы побрал этих придурков! — выругалась я, отплевываясь.

— Осторожнее надо, — буркнул он, но рук не убрал. Так и стоял, обнимая меня, прижимая к себе, и я чувствовала его дыхание на своей макушке, тепло его тела сквозь мокрую ткань куртки. Сердце колотилось как бешеное.

— Отпусти, — прошептала я, но голос предательски дрогнул, выдавая меня с головой.

— Не хочу, — ответил он просто, уткнувшись носом в мои волосы. — Ты пахнешь дождем и яблоками. Всегда так пахла. Я помню.

Я замерла, превратившись в соляной столп. Он помнил? Три года прошло, он перевидал сотни, тысячи женщин, а он помнил, как я пахну?

— Ярослав…

— Ладно, — он нехотя разжал руки, отступил на шаг, но взгляд его остался прежним — тяжелым, обжигающим, полным какой-то неприкрытой, пугающей нежности. — Работаем, Горчакова. Вечером у нас встреча с архитектором, который будет разрабатывать концепцию арт-пространства в трубе. Будь в офисе к шести. Не опаздывай.

Он развернулся и быстрым шагом пошел к своему черному внедорожнику, припаркованному у ворот, даже не оглянувшись. А я осталась стоять посреди пустыря, под моросящим холодным дождем, прижимая руку к груди, и пыталась унять бешено колотящееся сердце.

Так, Арина. Это партнерство. Только бизнес. Никаких чувств, никакой лирики. Ты взрослая, умная женщина, мать, бизнес-леди. Ты не поведешься на этого… этого…

Я не нашла слова, которым можно было бы описать Ярослава Северова. Потому что никакое слово из имеющегося в моем лексиконе не передавало той гремучей смеси опасности, невероятного обаяния и животного магнетизма, которая от него исходила.

Я села в свою машину, включила печку на полную, чтобы согреться, и поехала в офис. Нужно было работать. Строить планы, считать сметы, договариваться с подрядчиками. И категорически не думать о том, как он обнимал меня под дождем, укрывая от грязи и ветра.

Вечером, ровно в шесть, я вошла в его кабинет. Архитектор уже был там — молодой, лощеный, модный, в очках без диоптрий и с манерами павлина. Он разложил на огромном столе эскизы и с пафосом вещал о «концепции био-урбанизма», об «интеграции зеленых технологий» и «симбиозе природы и урбанистики».

Я слушала вполуха, разглядывая цветные картинки. Было красиво. Модно. Дорого. Но где-то глубоко внутри меня шевелилось смутное, пока неосознанное сомнение. Что-то было не так.

— А как это всё будет сочетаться с промышленными зонами по соседству? — перебила я его монолог, когда павлин замолчал, ожидая восторженных аплодисментов.

— Простите? — он посмотрел на меня с плохо скрываемым превосходством.

— Ну, смотрите, — я подошла к столу, ткнула пальцем в генеральный план. — Здесь, на ваших эскизах, вы рисуете стеклянные футуристические башни и ультрасовременные парки. А через дорогу, буквально в двухстах метрах — действующий завод и старые, обшарпанные пятиэтажки. Получится диссонанс, разрыв в ткани города. Нужно что-то, что свяжет новое со старым, сгладит этот контраст. Какой-то переход, мост.

Северов, молча сидевший в кресле, одобрительно хмыкнул и потер подбородок. Архитектор надулся, покраснел пятнами.

— Арина абсолютно права, — сказал Северов, вставая и подходя к столу. — Переделай концепцию. Добавь переходные зоны, буферные полосы из зелени, малоэтажные вставки. И убери этот нелепый фонтан у входа, он похож на гигантский унитаз. Серьезно.

Архитектор побагровел, молча собрал свои эскизы в тубус и испарился из кабинета, даже не попрощавшись.

— Жестко ты с ним, — заметила я, когда дверь за ним закрылась.

— А чего церемониться? — Северов пожал плечами, наливая себе виски из бара. — Он рисует для себя, для портфолио, чтобы повесить в рамочку, а не для людей. Не чувствует город, не чувствует контекст. Ты молодец, сразу уловила суть проблемы. В глаз, как говорится.

— Я на объектах выросла, — пожала я плечами, принимая из его рук бокал с янтарной жидкостью. — Знаю, что работает, а что нет, что будет органично, а что станет чужеродным вставным зубом.

Северов встал напротив, поднял свой бокал.

— Выпьем? За знакомый пустырь?

— Надо бы. День был… насыщенный.

— Долог? — он усмехнулся, сверкнув глазами. — Хороший, выдержанный. Любимый. За знакомство.

— За партнерство, — поправила я, глядя ему в глаза.

— За партнерство.

Мы чокнулись. Я сделала глоток — обжигающе, терпко, приятно, растекаясь теплом по пищеводу. И правда, отличный, мягкий, с долгим послевкусием.

— Твой Рома сегодня звонил? — неожиданно спросил он, ставя бокал на стол.

Я поперхнулась, закашлялась.

— С чего бы ему мне звонить?

— Налоговая нагрянула к нему сегодня в обед с обыском. Сняли кучу документов, опечатали студию, изъяли всю технику. Он в дикой истерике, названивает всем подряд, ищет выход. Я слышал от своих людей.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Так быстро? Так просто, будто щелкнул пальцами?

— Ты серьезно?

— Абсолютно. И Илона получила повестку в суд. Твой адвокат, Вадим, молодец, сработал оперативно. Подал иск о взыскании долга с требованием обеспечения иска. Завтра у нее арестуют все счета, заблокируют карты. К вечеру они оба будут грызться между собой, как голодные крысы в одной клетке. Выяснять, кто виноват и чья это идея была — трахаться в твоей постели.

Я поставила бокал на стол. Руки мелко дрожали. Я ждала этого момента, представляла его, мечтала о нем ночами — а теперь, когда он настал, внутри было… пусто. Абсолютная, звенящая пустота. Ни радости, ни торжества, ни удовлетворения. Только легкая, горькая, какая-то липкая усталость и брезгливость к самой себе.

— Ты чего? — Северов подошел ближе, заглянул мне в глаза, пытаясь прочесть мои мысли. — Не рада? Я думал, ты будешь прыгать от счастья.

— Не знаю, — честно призналась я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Думала, будет легче, веселее. А сейчас…

— А сейчас ты поняла, что месть — это не то, что греет, — закончил он за меня, и в его голосе не было насмешки, только понимание. — Я знаю это чувство. Проходил.

— Ты?

— Моя бывшая жена. Красивая, стервозная. Ушла к моему же заместителю, которому я доверял как себе. Прихватила с собой половину бизнеса и кучу моих денег. Я их уничтожил. До полного нуля, до цента. Размазал по стенке. — Он помолчал, глядя куда-то в стену. — И что в итоге? Пустота и противный привкус во рту. Никакого удовлетворения. Но знаешь, что я потом понял, спустя время?

— Что?

— Что это всё было нужно не для них. Им было плевать. Это было нужно для меня самого. Чтобы закрыть эту главу. Чтобы перестать быть жертвой, перестать оглядываться назад. Чтобы освободить место внутри и начать строить новое. По-настоящему.

Он взял мое лицо в свои ладони. Не грубо, не по-хозяйски, а как-то по-новому — бережно, почти нежно, словно я была чем-то очень хрупким и ценным.

— Ты построишь, Арина. У тебя есть я. И есть этот грандиозный проект. И есть Милана. Всё остальное — мусор, который надо снести и забыть. Как эти старые цеха за забором.

В его глазах было столько тепла, столько странной, неожиданной, почти пугающей нежности, что у меня защипало в носу. Я не плакала перед ним никогда. Ни три года назад, когда мы ссорились, ни сейчас. Но сейчас слезы предательски подступили к глазам, обжигая ресницы.

— Ярослав…

— Тсс, — он прижал меня к себе, и я уткнулась лицом в его широкую грудь, вдыхая запах дорогой ткани, его кожи, и того самого парфюма, который уже начинал казаться мне родным. — Не надо никаких слов. Просто побудь так. Сколько нужно.

Мы стояли посреди его огромного, холодного кабинета, за панорамными окнами горел огнями вечерний мегаполис, а я чувствовала себя впервые за долгое, бесконечно долгое время… в полной безопасности. Под надежной защитой. У той самой стены, о которую можно опереться, которую не нужно держать самой.

Это было странно. Это было страшно. Это было… правильно. До каждой клеточки.

Я не знала, сколько мы так простояли в тишине, нарушаемой лишь гулом города за стеклом. Минуту? Пять? Вечность? Потом он отстранился, провел большим пальцем по моей щеке — мокрой, черт, я все-таки разревелась, как девчонка! — и улыбнулся той самой кривой, теплой улыбкой.

— Иди домой, Горчакова. Завтра у нас очень трудный день. Нам ехать к мэру, пробивать разрешения через Совет по инвестициям. Выспись, наберись сил.

— Ты меня гонишь? — спросила я, сама удивляясь своему вопросу.

— Я тебя берегу, — поправил он, и в его голосе не было и тени насмешки. — Иди. И помни: ты не одна. Совсем не одна.

Я вышла из его офиса, села в свою машину, стоящую на подземной парковке, и долго сидела, глядя на светящиеся окна тридцать пятого этажа, отражающиеся в лобовом стекле. Потом глубоко вздохнула, завела мотор и поехала домой. К Милане, которую забрала от бабушки. К новой, пока еще непривычной, пустой квартире. К новой жизни, в которой старые раны потихоньку начинали затягиваться, оставляя лишь бледные шрамы.

А в груди, там, где еще вчера зияла черная дыра, загорался тихий, теплый, живительный огонек. Огонек надежды.

Две недели пролетели как один бешеный, безумный день, сотканный из кофеина, недосыпа и адреналина. Мы с Северовым работали, как проклятые, как одержимые. С раннего утра до глубокой ночи — бесконечные встречи, переговоры, объезды объектов, бесконечные согласования в кабинетах, пропахших пылью и канцелярией. Мэр, который сначала кривился, глядя на наш проект, под давлением железобетонных цифр и неоспоримых аргументов начал понемногу сдавать позиции. Инвесторы, которые сомневались, увидев наши расчеты и блеск в глазах, задумались всерьез. Конкуренты, которые плели за кулисами свои интриги, получали жесткий, хлесткий отпор, от которого им пришлось прикусить языки.

Мы были командой. И это было... упоительно. Пьяняще. Страшно.

Северов оказался не только жестким, беспощадным переговорщиком, но и чертовски умным, дальновидным стратегом. Он видел ситуацию на три, на пять ходов вперед, словно играл в шахматы с самим дьяволом. Он просчитывал риски, умел находить нестандартные, парадоксальные решения там, где другие видели лишь тупик. И при этом он слушал меня. Действительно слышал, уважал мое мнение, никогда не пытался подмять под себя, хотя мог бы — ресурсов у него было в разы больше, и он это не скрывал. Это подкупало больше всего.

Но были и другие моменты. Те, от которых у меня внутри все переворачивалось. Случайные касания в машине, когда он переключал скорость, и его рука накрывала мою. Взгляды, задерживающиеся на мне дольше положенного, дольше приличного — тяжелые, темные, обжигающие. Кофе, который он каждое утро приносил мне в кабинет, зная, что я терпеть не могу завтракать и питаюсь одним эспрессо. И каждый раз, когда это происходило, в груди что-то болезненно и сладко щелкало, отдаваясь дрожью в кончиках пальцев.

Я запрещала себе думать об этом. У меня был незавершенный развод, пятилетний ребенок, сложнейший бизнес-проект — не до дурацких романов с деловым партнером. Тем более с таким, как Северов. Слишком опасно. Слишком больно может быть, если опять обожжешься, если он снова покажет клыки. Я уже знала, как это бывает.

Но сердцу, как известно, не прикажешь. Оно живет своей, отдельной от разума жизнью.

Однажды вечером, вернувшись домой после очередного шестнадцатичасового рабочего дня, когда ноги гудели, а голова отказывалась соображать, я обнаружила на пороге своего дома... Рому.

Он стоял у кованой калитки, понурый, мятый, какой-то облезлый, в дешевой, не по размеру большой куртке, которая явно видала лучшие времена и не одни сутки служила ему постелью. Увидев свет фар моей машины, он дернулся, сделал шаг вперед, и в этом движении было столько отчаяния, что на секунду мне даже стало его жаль. На секунду.

Я вышла из машины, хлопнула дверью, заперла сигнализацию.

— Ты что здесь забыл? — спросила я ледяным тоном, не приближаясь.

— Арина, — его голос был жалким, просящим, с противными заискивающими нотками. — Пожалуйста, дай поговорить. Всего пять минут.

— Нам не о чем говорить. Все вопросы через адвокатов. Ты знаешь.

— Арин, умоляю тебя! — он шагнул ко мне, и я отступила, выставив руку. — Я все потерял! Все! Студию закрыли, налоги такие, что я в глубоком минусе, оборудование арестовали, Илона ушла, орала, что я ничтожество и тряпка… Я на улице почти, ночую у знакомых!

— И? — я скрестила руки на груди, впиваясь ногтями в предплечья, чтобы не дать волю эмоциям. — Какое отношение это имеет ко мне, Рома? Я тебе кто? Благотворительный фонд?

— Ты можешь помочь! У тебя же есть связи, деньги, этот твой новый... — он запнулся, — партнер. Дай мне шанс, Арина! Я исправлюсь, я клянусь! Я буду хорошим отцом для Миланы, мы снова будем семьей, я все сделаю, только помоги выбраться из этой ямы!

Я расхохоталась. Искренне, от души, горько и зло.

— Семья? Ты сейчас серьезно? — я сделала шаг к нему, и он попятился. — Ты, который трахал мою подругу в моей постели, в моем доме, который я строила, пока ты просиживал штаны за своим компьютером, предлагаешь мне «семью»? Рома, ты не просто козел. Ты клинический, законченный идиот. Или ты думал, я прощу? Забуду?

Он дернулся, и его лицо исказилось, преобразившись на глазах. Жалкая маска слетела, обнажив злобу и ненависть.

— Гадина, — выплюнул он мне в лицо. — Думаешь, я не знаю, кто меня закопал? Твой новый хахаль, Северов! Это он налоговиков натравил, он с банками договорился! Вы с ним спелись, да? Трахаетесь по ночам и строите козни против меня, законного мужа?

— Пошел вон с моего участка, — процедила я, чувствуя, как внутри закипает слепая, всепоглощающая ярость. — Или я вызову полицию прямо сейчас.

— Вызывай! — заорал он, брызгая слюной. — Пусть все знают, какая ты стерва! Ребенка у отца отбираешь, сама с олигархом крутишь, дом мой отсудить хочешь! Я все расскажу! Всем расскажу!

— Милана здесь? — раздался вдруг ледяной, спокойный голос сзади, разрезавший ночную тишину, как нож.

Я обернулась, и сердце мое сначала упало, а потом забилось где-то в горле. Северов. Он стоял в тени, у своей черной машины, припаркованной чуть поодаль, и смотрел на Рому тяжелым, немигающим взглядом. В свете уличного фонаря его глаза блестели, как у волка.

— Ты? — Рома попятился, наткнулся спиной на калитку и замер.

— Я. Вопрос могу повторить для особо одаренных. — Северов шагнул вперед, выходя из тени. — Ребенок здесь? В доме?

— Нет, она у бабушки, — ответила я машинально, чувствуя, как колени предательски дрожат.

— Отлично, — Северов сделал еще шаг, и в его плавном, хищном движении было столько скрытой, концентрированной угрозы, что даже у меня, стоящей в стороне, мурашки побежали по коже. — Значит, можем поговорить без свидетелей. По-мужски.

— Ты… ты не тронешь меня! — залепетал Рома, вжимаясь в калитку. — Я заявление в полицию напишу! На тебя! На вас обоих!

— Пиши, — согласился Северов, приближаясь. — Обязательно напиши. Только учти один маленький нюанс: после того как я с тобой поговорю, у тебя, возможно, не будет пальцев, чтобы это заявление писать. А если и будут, то в гипсе.

Он сделал еще один шаг. Рома с визгом шарахнулся назад, споткнулся о бордюр, взмахнул руками и плашмя рухнул в грязь, в ту самую лужу, из которой недавно вылез. Вскочил, мокрый, грязный, жалкий, и побежал к своей раздолбанной машине, припаркованной у соседского забора, спотыкаясь на каждом шагу.

— Я еще вернусь! — крикнул он на прощание, уже залезая в салон, хлопнув дверью. — Я вас обоих уделаю!

— Жду с нетерпением, — бросил Северов ему вслед с ленивой усмешкой.

Когда тачка Ромы, взвизгнув покрышками, скрылась за поворотом, он повернулся ко мне. Весь его грозный вид мгновенно испарился, остался только человек — усталый, взволнованный, с тревогой в глазах.

— Ты как? — спросил он, подходя ближе. — Цела?

— Нормально, — выдохнула я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Спасибо тебе. Если бы не ты...

— Не за что. — Он покачал головой. — Не люблю таких мразей. Трусливых и подлых.

Он подошел вплотную, взял мое лицо в ладони, внимательно осмотрел, словно проверяя, нет ли повреждений. Его пальцы были теплыми, шершавыми, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Плакать не будешь? — спросил он тихо.

— С чего бы? — усмехнулась я, хотя в горле стоял комок. — Он мне давно никто. Пустое место.

— Тогда поехали ко мне. — Это был не вопрос, скорее утверждение. — Посидим, выпьем чего-нибудь. Я не хочу оставлять тебя одну после этого... представления. И не спорь.

Я колебалась ровно секунду. Потом кивнула.

— Поехали.

Его пентхаус оказался именно таким, как я себе и представляла — огромным, стерильным, холодным, как операционная. Минимализм во всем: стекло, полированный бетон, хромированный металл, черная кожа. Ничего личного, кроме одного-единственного предмета — огромного черно-белого портрета на стене в гостиной. Пожилая женщина с добрыми, мудрыми глазами, чуть заметной улыбкой и седыми волосами, собранными в пучок.

— Мама, — коротко пояснил он, заметив мой взгляд. — Умерла пять лет назад. Рак поджелудочной.

— Прости, — сказала я тихо, чувствуя, как боль в его голосе отзывается во мне.

— Давно, — отрезал он, но в этом «давно» слышалось «никогда». Такая боль не проходит.

Он прошел к бару, встроенному в стену, налил два бокала, почти без льда.

— Располагайся, — кивнул он на диван. — Ванная там, если хочешь освежиться. Вода горячая, полотенца чистые.

Я прошла в ванную — мрамор, огромные зеркала во всю стену, дорогая сантехника, пахло хвоей и бергамотом. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Уставшая, бледная, под глазами синие тени. Растрепанные волосы выбились из пучка. Красавица, мать твою. Прямо миссис Совершенство.

Вернувшись в гостиную, я застала его сидящим на огромном кожаном диване перед панорамным окном. Город внизу горел тысячами огней, переливался, мерцал, жил своей ночной жизнью. Он протянул мне бокал, кивнул на место рядом с собой.

Я села. Не близко, но и не на другом конце. Так, на границе безопасной зоны.

Мы молчали, глядя на этот бесконечный город за стеклом. Тишина была не тяжелой, а какой-то... уютной, что ли. Домашней.

— Красиво, — сказала я наконец, чтобы нарушить молчание.

— Да. — Он не отрывал взгляда от огней. — Особенно ночью. Я часто сижу тут и просто смотрю. Думаю.

— О чем?

— О разном. — Он сделал глоток. — О жизни. О том, что построил. О том, что потерял. О том, что еще можно построить. — Он повернулся ко мне, и в полумраке его глаза блеснули, отражая огни города. — О тебе, Арина. Я часто думаю о тебе. Слишком часто.

Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Ярослав...

— Молчи, — он приставил палец к моим губам, и от этого легкого, почти невесомого прикосновения по всему телу разлился жар. — Не говори ничего. Просто послушай. Хорошо?

Я кивнула, боясь пошевелиться. Сердце колотилось как бешеное.

— Три года назад я был дураком, — начал он тихо, глядя мне в глаза. — Самонадеянным, наглым, беспринципным дураком. Я хотел тебя съесть, подмять под себя, сделать своей игрушкой, своим проектом. Ты послала меня. И правильно сделала. Я заслужил. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Но я не забыл тебя, Арина. Ни одного твоего взгляда, ни одного твоего слова. Ни того, как ты пахнешь. Я встречал других женщин, красивых, умных, успешных. Но они были не ты.

— Ярослав, я...

— Дай договорить, — перебил он мягко, но твердо. — Я не прошу ответа. Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц. Я просто хочу, чтобы ты знала. Ты для меня не просто деловой партнер, не просто удобный союзник. Ты — женщина, которую я... к которой я...

Он запнулся, подбирая нужное слово, и в этой его запинке было столько человеческого, уязвимого, что у меня защипало в глазах.

— К которой я испытываю чувства, — закончил он наконец. — Глупое, банальное слово. Совсем не передает того, что внутри. Но другого у меня нет.

Я смотрела в его глаза и тонула. Тонула в этой темной, бездонной глубине, в этом опасном, затягивающем омуте. И не хотела спасаться. Совсем.

— Я боюсь, — призналась шепотом, и голос мой дрожал. — Я очень тебя боюсь, Ярослав. Боюсь себя рядом с тобой. Боюсь, что опять обожгусь. Что поверю, а ты...

— Я не обожгу, — пообещал он, и в его голосе звучала такая сталь, что сомневаться было невозможно. — Я научусь беречь. Я уже учусь. Если ты позволишь.

— А если не позволю?

— Буду ждать. — Он пожал плечами, и в этом жесте была какая-то обреченная нежность. — Сколько потребуется. Месяц, год, десять лет. Я умею ждать, Арина. И умею добиваться своего. Но не силой. Не в этот раз.

Это было так не похоже на того Северова, которого я знала три года назад, что у меня перехватило дыхание. Где тот наглый, самоуверенный хищник, который пытался меня сожрать, не жуя? Передо мной сидел другой человек — уязвимый, открытый, ждущий моего слова. И это было страшнее всего.

Я не выдержала. Сама потянулась к нему, пересилив все страхи. Коснулась его щеки ладонью, чувствуя под пальцами колючую, жесткую щетину, тепло живой кожи. Он замер, перестал дышать, только смотрел на меня расширенными зрачками.

— Поцелуй меня, — попросила я хрипло. — Пожалуйста.

И он поцеловал.

Это не было похоже ни на что, что я испытывала раньше. Ни на неуклюжие студенческие поцелуи, ни на скучный, супружеский долг с Ромой. Это было как возвращение домой после бесконечно долгой, изнурительной дороги. Как первый глоток воды после того, как блуждал по пустыне. Как первый вздох после того, как тонул и уже прощался с жизнью.

Его губы были теплыми, настойчивыми, но не требовательными, не давящими. Он целовал меня так, будто изучал, запоминал каждую линию, пробовал на вкус, смаковал. Его руки скользнули в мои волосы, распуская тугой пучок, и длинные пряди тяжелым шелком упали на плечи, на его пальцы.

— Красивая, — выдохнул он мне в губы, не отрываясь. — Безумно, невыносимо красивая. Самая красивая женщина, которую я видел в жизни.

Я прижалась к нему, чувствуя жар его тела сквозь тонкую ткань блузки, сквозь его рубашку. Его руки легли на мою талию, притянули ближе, еще ближе, так, что между нами не осталось ни миллиметра расстояния. Только его дыхание, только мое сердцебиение, только этот бесконечный, сводящий с ума поцелуй, которому, казалось, не будет конца.

Потом он оторвался, посмотрел мне в глаза, и в его взгляде было столько обнаженного, неприкрытого чувства, что мне стало страшно.

— Останешься? — спросил тихо, и в голосе его не было и тени пошлости. — Не как... не как секс на одну ночь, не подумай. Просто останься. Поспим рядом. Мне нужно, чтобы ты была рядом сегодня. Просто была.

Я кивнула, потому что мне самой это было нужно. До дрожи, до крика.

Мы прошли в спальню — такую же огромную и минималистичную, как и вся квартира. Он дал мне свою футболку — мягкую, серую, пахнущую им. Я переоделась в ванной, долго смотрела на себя в зеркало, пытаясь понять, что происходит. А когда вернулась, он уже лежал на кровати, подложив руку под голову, и ждал. Смотрел на дверь, как верный пес.

Я легла рядом. Он сразу обнял меня, прижал к себе крепко-крепко, уткнулся носом в мои волосы, глубоко вдохнул.

— Спасибо, — прошептал куда-то в макушку.

— За что?

— Что доверилась. Что не убежала. Что осталась.

Я не ответила. Просто закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон в его надежных, сильных объятиях. Впервые за долгие, бесконечно долгие месяцы — спокойно, без кошмаров, без страха, без чувства вины.

Мне снился наш пустырь, на котором мы стояли с ним вдвоем, и то самое старое, корявое дерево, которое тянулось к небу, несмотря ни на что. А вокруг, на серой, мертвой земле, распускались яркие, живые цветы.

Утро началось с запаха свежесваренного кофе и тонких солнечных лучей, пробивающихся сквозь плотные жалюзи. Я открыла глаза и несколько долгих секунд не понимала, где нахожусь и чья рука тяжело лежит на моей талии. Потом память вернулась — вчерашний вечер, Рома у калитки, Северов, его признание, его поцелуй, его спальня, его объятия.

Я повернула голову. Он лежал на спине, глядя в белый потолок и чему-то улыбаясь. Улыбка была легкая, почти счастливая, и от этого зрелища у меня внутри разлилось тепло.

— Доброе утро, — сказал он, не поворачивая головы, но улыбка стала шире.

— Ты не спишь?

— Уже час. — Он повернулся ко мне, подпер голову рукой. — Смотрю на тебя. Не могу насмотреться.

Я почувствовала, как щеки заливает предательский румянец. Господи, мне тридцать пять лет, я мать, я руководитель компании, а краснею, как школьница!

— Прекрати.

— Не могу. — Он протянул руку, убрал прядь волос с моего лица. — Ты во сне смешная. Сопельки пускаешь.

— Врешь!

— Проверь подушку, — серьезно сказал он, но глаза его смеялись.

Я рефлекторно схватилась за подушку, и он расхохотался — громко, открыто, заливисто, как мальчишка, которому удалась удачная шалость. Я стукнула его кулаком в плечо, но он перехватил мою руку, прижал к своим губам и поцеловал ладонь, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Вкусная, — прокомментировал он с хрипотцой. — Очень.

Внутри все перевернулось, сладко заныло внизу живота.

— Ярослав...

— Арин, — передразнил он. — Давай завтракать. У нас сегодня закладка первого камня, между прочим. Торжественная церемония. Нельзя опаздывать.

Я ахнула и села на кровати. Точно! Сегодня же! Торжественная церемония закладки первого камня, приглашены мэр, инвесторы, пресса, городская элита. А я тут просыпаюсь в его постели, как последняя бездельница!

— Который час?!

— Спокойно, — он усмехнулся, ничуть не встревоженный моей паникой. — Успеваем. У меня все схвачено. Позавтракаем, соберемся — и поедем. Даже пробки учтены.

— А моя одежда? — я вскочила с кровати, заметалась по комнате. — Мне надо переодеться, причесаться, макияж сделать, это же час минимум!

— Все уже в гостиной. — Он лениво потянулся, как большой, сытый кот. — Я распорядился.

Я замерла посреди комнаты, уставившись на него.

— Ты распорядился? Когда?

— Пока ты тут сопела и видела свои космические сны. — Он зевнул. — Пара звонков — и готово. В этом городе, знаешь ли, есть услуги доставки чего угодно и круглосуточные бутики. Вставай давай, соня. Кофе стынет.

Он хлопнул меня по попе, вскочил с кровати и вышел из спальни, оставив меня в состоянии легкого шока, смешанного с глупым, разливающимся по всему телу теплом.

Я вышла в гостиную и обнаружила на вешалке у входа новое платье в чехле — строгое, элегантное, темно-синее, в пол, с закрытыми плечами, но идеально подчеркивающее фигуру. Рядом на тумбе — коробка из дорогого бутика с туфлями-лодочками на невысоком каблуке, сумочка в тон, и даже белье, шелковое, невесомое, моего размера. А сверху — маленький конверт. Внутри записка, накарябанная его резким, летящим почерком: «Чтоб была красивой. И не вздумала спорить. Я.»

Я стояла посреди его стерильной гостиной и глупо, по-девчоночьи улыбалась, прижимая записку к груди. Со мной такого никогда не было. Рома в лучшие годы дарил цветы по праздникам, и то после моих прямых напоминаний за неделю. А этот...

Завтрак был быстрым, но чертовски приятным. Мы болтали о пустяках, о погоде, о предстоящей церемонии, о смешных оговорках вчерашнего архитектора. Никакой неловкости, никаких недоговоренностей. Будто так и надо. Будто мы всегда просыпались вместе, завтракали вместе, обсуждали всякую ерунду.

В машине, по дороге на объект, он взял мою руку и держал всю дорогу, переплетя наши пальцы. Это было так естественно, так правильно, что я даже не думала вырываться. Только сердце билось где-то в горле от счастья.

На объекте уже кипела бурная деятельность. Установили временную трибуну, натянули шатер для гостей с фуршетными столиками, ломившимися от закусок и шампанского. Журналисты сновали с камерами, как муравьи, инвесторы чинно беседовали, чиновники важно позировали друг с другом.

Мы с Северовым вышли из машины, и я сразу физически почувствовала на себе десятки любопытных, оценивающих, завистливых взглядов. Кто-то зашептался, за спинами началось оживление.

— Не обращай внимания, — сказал он тихо, поправляя мне выбившуюся из идеальной укладки прядь. — Мы вместе. Мы партнеры. И точка. Пусть думают что хотят.

— А если прямо спросят?

— Скажем правду: мы строим лучший жилой комплекс в этом городе. Даем людям работу и красивое будущее. Остальное их не касается. — Он усмехнулся. — Это бизнес, детка.

Церемония прошла на удивление гладко. Я произнесла короткую, но емкую речь, рассказала о проекте, о том, как мы сохраним старую трубу и ту самую березу, как вдохнем новую жизнь в мертвую промзону. Говорила уверенно, без бумажки, глядя в глаза людям. Мэр пожал мне руку, инвесторы одобрительно закивали. Северов стоял чуть поодаль, у трибуны, и смотрел на меня с такой откровенной гордостью, будто я только что Эверест покорила в одиночку, без страховки. Этот взгляд грел сильнее любых аплодисментов.

А потом, когда все разошлись к фуршету, и я уже собиралась присоединиться к нему, ко мне подошел... Марк.

Марк Соболев, мой бывший жених, с которым мы расстались лет восемь назад, когда он уехал покорять Европу, а я осталась достраивать свой первый объект. Он сделал там головокружительную карьеру, стал известным, модным архитектором, его имя гремело в профессиональных кругах. И вот он здесь, собственной персоной, в идеально сидящем костюме, с легкой сединой на висках, добавившей ему шарма.

— Арина? Не может быть! — Он смотрел на меня с искренним изумлением и радостью.

— Марк? — я опешила, на мгновение потеряв дар речи. — Ты что здесь делаешь?

— Я в жюри архитектурного конкурса, приехал на неделю, — объяснил он, сияя улыбкой. — Увидел анонс церемонии в новостях, решил заглянуть, посмотреть, что тут строят такого грандиозного. И вдруг — ты! Стоишь на трибуне, рулишь процессом!

Он был все таким же красивым — светловолосый, голубоглазый, с той самой обаятельной, чуть мальчишеской улыбкой, от которой у меня когда-то сердце замирало. Только морщинки у глаз добавились и та самая благородная седина на висках. Время его не испортило, скорее, отполировало до блеска.

— Как ты выросла, — сказал он, разглядывая меня с нескрываемым восхищением. — Бизнес-леди, мать, владелица собственной компании. Я следил за твоими успехами, знаешь? Издалека. Гордился тобой.

— Спасибо, — растерянно ответила я, не зная, что еще сказать.

— Может, поужинаем сегодня? — предложил он с той же обезоруживающей прямотой, что и раньше. — Вспомним старое? Посмотрим, кто кем стал?

Я открыла рот, чтобы ответить, и тут сзади раздался знакомый, низкий голос, в котором, однако, появились новые, стальные нотки:

— Арина, прости, что отрываю. — Северов подошел и встал рядом, положив руку мне на талию. Собственнический, недвусмысленный жест, не оставляющий сомнений ни мне, ни Марку. — Марк, привет. Давно не виделись. Какими судьбами?

Марк обернулся, и на его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся пониманием.

— Ярослав? Тоже здесь? — Он перевел взгляд с него на меня, задержался на его руке у меня на талии. — Я смотрю, вы теперь вместе работаете?

— Мы партнеры, — Северов чуть сжал мою талию, придвигая ближе. — Арина и я. Вместе. И в бизнесе, и в жизни.

Марк перевел взгляд с него на меня, и в его голубых глазах мелькнуло что-то — удивление? Досада? Принятие?

— Понятно, — сказал он с легкой, чуть заметной усмешкой. — Что ж, рад за вас. Честно. Арина, если все же надумаешь поужинать, вспомнить былое — я остановился в «Гранд-Отеле». Буду рад видеть. Одну или с сопровождающим, — он кивнул Северову.

Он еще раз улыбнулся мне, кивнул и отошел, растворившись в толпе гостей.

— Что это было? — спросила я Северова тихо, когда мы остались вдвоем. В его глазах все еще плясали опасные искры.

— Марк Соболев. Твой бывший жених, если мне не изменяет память. — Он говорил спокойно, но в голосе звенело напряжение. — И мой давний знакомый. Мы вместе учились, потом конкурировали в нескольких проектах. Он уехал, я остался.

— Ты ревнуешь? — я подняла на него глаза, чувствуя, как внутри разливается странное, сладкое тепло от этого открытия.

— Бешено, — ответил он без тени улыбки, глядя мне прямо в глаза. — До скрежета зубов. И не собираюсь это скрывать. Никогда.

Я рассмеялась. Не смогла сдержаться.

— Северов, ты просто невозможен. Совершенно невыносим.

— Знаю, — он наклонился и поцеловал меня. Прямо там, на глазах у всех этих журналистов, инвесторов, чиновников и мэра. Поцеловал долго, глубоко, не обращая ни на кого внимания. — И не собираюсь меняться. Привыкай.

Я ответила на поцелуй, чувствуя, как вспышки фотокамер фиксируют этот момент для завтрашних светских хроник. Краем глаза я видела, как Марк, уже стоящий у фуршетного стола, смотрит на нас и улыбается. Странно, но в его улыбке не было горечи. Скорее, светлая грусть.

Завтра об этом будут писать все газеты и новостные порталы. Но мне было глубоко плевать.

Впервые за долгое, бесконечно долгое время мне было хорошо. По-настоящему, без оглядки, без страха.

После той церемонии наш роман перестал быть тайной за семью печатями. Фотографии с поцелуем разлетелись по всем новостным лентам, и комментаторы, как водится, разделились на два непримиримых лагеря: «какая красивая, стильная пара, просто созданы друг для друга» и «ах, она разведенка с ребенком, он олигарх, наверняка это пиар-ход, договорняк».

Мне было абсолютно все равно. Потому что Северов… он стал моим воздухом. Моим наркотиком. Моей зависимостью.

Мы работали вместе, засыпали вместе, просыпались вместе, пили утренний кофе вместе. Он познакомился с Миланой, и она, к моему огромному удивлению и тайной радости, приняла его сразу и безоговорочно. Словно ждала всю свою маленькую жизнь.

— Ты дядя Ярослав? — спросила она, разглядывая его с серьезным, почти взрослым видом, сложив руки на груди.

— Просто Ярослав, — поправил он, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— А мама говорит, что взрослых дядей надо называть по имени и отчеству, — нахмурилась она. — Это вежливо.

— Мама у тебя очень умная, — согласился он серьезно, кивнув. — Но для тебя я буду просто Ярослав. Если ты, конечно, не против. Договорились?

— Договорились, — важно кивнула Милана и, подумав секунду, протянула ему маленькую ладошку. — Пошли в мою комнату, я тебе свои рисунки покажу. Я там замок нарисовала. Для принцессы.

Он пошел. И провел в ее комнате два с половиной часа, рассматривая каляки-маляки, выслушивая сложные сюжеты про принцесс и драконов, помогая собирать конструктор. А я стояла под дверью, прижавшись лбом к косяку, и плакала. Впервые за долгое время — от счастья. Оттого, что моя девочка нашла в нем не конкурента за мое внимание, а друга.

Но счастье, как водится в настоящих историях, было недолгим. Местные жители, которых кто-то явно и очень профессионально науськивал, активизировались с утроенной силой. Начались митинги под окнами мэрии, петиции в интернете, собирающие тысячи подписей, скандальные статьи в желтой прессе с кричащими заголовками. Нас обвиняли во всем мыслимом и немыслимом: от уничтожения последней зелени в районе до коррупционных связей с мэрией и отмывания денег через стройку.

А потом случилось то, чего я боялась больше всего на свете. То, отчего кровь стынет в жилах и сердце проваливается в ледяную пропасть.

Звонок раздался вечером, в редкий выходной. Я дремала, прижавшись к Северову, уткнувшись носом в его плечо, и телефонный треск прорвался сквозь сон, как сирена воздушной тревоги, разрывая тишину на куски.

— Алло? — голос мой был хриплым со сна.

— Арина Владимировна? — голос в трубке был незнакомый, мужской, взволнованный, почти истеричный. — Это охранник из детского сада, Семенов. Тут вашу дочь… вашу Милану… пытались забрать.

У меня остановилось сердце. Мир сузился до точки.

— Что?! — закричала я, вскакивая с кровати. — Что значит «пытались забрать»?! Говорите немедленно!

— Подъехала женщина на машине, сказала, что она тетя, что вы разрешили, что вы в больнице... Мы не отдали, вызвали полицию по инструкции. Она начала кричать, ругаться, потом села в машину и уехала. Мы в шоке, Арина Владимировна, мы...

Я уже не слушала. Я трясла Северова за плечо, и он мгновенно проснулся, увидел мое лицо и побелел.

— Вставай! — крикнула я. — Милана! Срочно! В сад!

Мы летели в сад как сумасшедшие, нарушая все мыслимые правила. Я вела машину, и руки мои тряслись так, что руль ходил ходуном. Северов сидел рядом, сжимая мое плечо, и молчал, но его лицо было страшным — застывшая маска ярости.

В саду нас ждал перепуганный охранник, молодой парень, и полицейский, уже приехавший по вызову. Они показали запись с камеры наблюдения. На ней была... Илона. Моя бывшая подруга. Она подошла к воротам, улыбалась, что-то говорила охраннику через домофон, жестикулировала. Хотела пройти, но охранник, молодец, остановил. Она настаивала, потом начала кричать, махать руками, потом уехала на старой, раздолбанной машине.

— Она знала, где сад? — спросил Северов ледяным тоном, глядя на застывший кадр.

— Знала, — выдавила я, чувствуя, как внутри все обрывается. — Я водила Милану мимо, когда она жила у нас. Показывала ей сад, хвасталась, какой он хороший. Господи...

— Эта тварь, — процедил он сквозь зубы. — Совсем с катушек слетела. Достала.

Он вышел на улицу, набрал кучу коротких, резких звонков, отдавая распоряжения ледяным тоном. А я сидела в машине и смотрела на здание сада, там, за решеткой, где моя маленькая девочка даже не подозревала, что едва не случилось сегодня. Комок встал в горле, душащий, горячий. Потом комок растаял, и вместо него пришла ярость. Ледяная, всепоглощающая, не знающая пощады.

Когда Северов вернулся в машину, я была абсолютно спокойна. Спокойна той жуткой, звенящей пустотой, которая бывает перед решающим боем.

— Что делать будем? — спросил он, глядя на меня.

— Искать. — Мой голос звучал ровно, как стальная струна. — Найти их обоих. И уничтожить. Окончательно и бесповоротно. Чтобы больше никогда, слышишь, никогда не посмели приблизиться к моей дочери.

Он кивнул, и в его глазах зажегся тот самый опасный огонь.

— Тогда начинаем прямо сейчас.

Операция по поиску заняла трое суток. Трое суток ада, бессонницы, постоянного нервного напряжения. Люди Северова, лучшие частные детективы и бывшие опера, перерыли все связи Ромы и Илоны, пробили все их старые контакты, отследили все звонки. Выяснилось страшное: они объединились против меня. Рома, опустившийся, злой, подговорил Илону украсть Милану, чтобы потом шантажировать меня, вымогать деньги, заставить отозвать иски и вернуть студию. План был идиотским, шитым белыми нитками, но от этого не менее опасным.

Мы нашли их в какой-то конуре за городом, в съемной квартире на первом этаже обшарпанной пятиэтажки. Они прятались, боясь, что я заявлю в полицию. И правильно боялись. Полиция уже была в курсе, но я решила не ждать.

Я приехала сама. Северов хотел не пускать, загородить собой, но я настояла. Это был мой бой.

— Это мое право, — сказала я твердо, глядя ему в глаза. — Я должна посмотреть им в глаза. Должна сама поставить точку.

Он понял. Только сжал мою руку на прощание и кивнул своим ребятам, которые ждали у подъезда.

Илона открыла дверь и обмерла, побелев как мел. Я стояла на пороге, а за моей спиной — двое молчаливых, крепких парней из службы безопасности Северова. Из комнаты выглянул Рома, и его лицо вытянулось.

— Здравствуйте, голубки, — сказала я спокойно, переступая порог их вонючей квартиры. — Поговорим? По-хорошему?

Разговор был коротким. Я выложила на грязный кухонный стол папку с бумагами — их долги, их преступления (покушение на похищение ребенка — это уже уголовная статья), их никчемные жизни, которые я могла уничтожить одним звонком в прокуратуру. Рома трясся, заикался, пытался что-то мямлить в свое оправдание. Илона сначала пыталась строить из себя гордую и независимую, но быстро сдулась, когда я зачитала вслух статьи Уголовного кодекса.

— Убирайтесь из города, — сказала я на прощание, глядя на них с брезгливостью. — Сегодня же. Прямо сейчас. Если я еще раз увижу вас или услышу, что вы приближаетесь к моей дочери, к моему дому, к моему офису — вы пожалеете, что родились на свет. Я не шучу. У меня теперь есть возможности. Огромные возможности. Вы меня поняли?

Они поняли. И в ту же ночь уехали. Дальний Восток, кажется, или еще куда-то, где их никто не знал. Мне было все равно.

Главное — моя девочка в полной безопасности. А это стоило любых денег и любых усилий.

Прошел год.

Год бешеной работы, счастливых моментов, мелких ссор и грандиозных примирений. Год, в течение которого я заново училась доверять, любить, быть слабой и сильной одновременно.

Я стояла на смотровой площадке той самой старой кирпичной трубы, которую мы сохранили, и смотрела вниз, на город, расстилающийся у ног. Вокруг, внизу, кипела жизнь, уже не стройки, а настоящего, живого города. Новые дома, утопающие в зелени, которую мы привезли из питомников, детские площадки, полные ребятни, широкая набережная, по которой гуляли влюбленные пары и мамы с колясками. Наш проект, наша безумная идея, стала реальностью. Из пепла, грязи и ржавчины мы вырастили цветущий сад.

— Мама! Мама, смотри, как высоко-о-о! — Милана прыгала рядом, прижимаясь носом к прозрачному ограждению, и ее восторгу не было предела. — Я вижу наш дом! Вон там! И школу! И Ярослава машину, вон ту, черную!

Ярослав подошел сзади бесшумно, обнял нас обеих сразу, прижал к себе. От него пахло морозной свежестью, кофе и тем самым парфюмом, который стал для меня запахом дома.

— Нравится? — спросил он, кивнув на открывшуюся панораму.

— Очень, — улыбнулась я, откидывая голову ему на грудь.

Мы были семьей. Пока неофициально, без штампа в паспорте, но это было абсолютно неважно. Он любил меня. Я любила его. Милана обожала его, а он — ее, с той трогательной, неожиданной нежностью, на которую, казалось, такие мужчины не способны. Мы строили этот проект, строили наши отношения, строили общее будущее. Из обломков прошлого.

— Кстати, — сказал он вдруг, отпуская нас и доставая что-то из кармана своего длинного пальто. — Я тут подумал на досуге...

Он развернул меня к себе лицом. В руке у него была маленькая бархатная коробочка темно-синего цвета.

— Арина, — сказал он, и его голос, обычно такой уверенный, вдруг дрогнул, стал тише. — Я понимаю, что мы с тобой не классическая, не стандартная пара. У нас было всякое. Темное прошлое, скелеты в шкафах, куча тараканов. Но я хочу, чтобы это «всякое» продолжалось всегда. Чтобы мы просыпались вместе и через десять, и через двадцать, и через пятьдесят лет. Выходи за меня.

Он открыл коробочку. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо — огромный, чистейший бриллиант, переливающийся всеми цветами радуги в лучах холодного зимнего солнца.

Я смотрела на кольцо, на него, и чувствовала, как слезы подступают к глазам, застилают все вокруг радужной пеленой.

— А ты уверен? — спросила я шепотом, боясь спугнуть этот момент. — Со мной же столько проблем, столько груза...

— Ты моя главная проблема, — усмехнулся он, и в этой усмешке была бесконечная нежность. — И мое главное счастье. Самое большое в жизни. Ну так что, Горчакова? Рискнешь?

Милана рядом подпрыгивала от нетерпения, хлопая в ладоши:

— Мама, соглашайся! Ну ма-а-ам! Ты чего молчишь? Скажи да!

Я рассмеялась сквозь слезы, счастливая, окрыленная, и кивнула.

— Да. Конечно, да.

Он надел кольцо мне на палец — холодный металл, горячий смысл — и поцеловал. Долго, крепко, не обращая внимания на восторженные крики Миланы, на холодный ветер, на редких посетителей смотровой площадки.

А Милана, набегавшись вокруг нас, остановилась и закричала на всю округу:

— Ура-а-а! Свадьба! Я буду подружкой невесты! В самом красивом платье!

Вечер медленно опускался на город, зажигая первые огни в окнах наших новостроек, отражаясь в стеклах и витринах. Где-то далеко внизу, у подножия нашей трубы, среди ухоженных газонов, цвела и зеленела та самая старая, корявая береза, которую мы сохранили, расчищая территорию. Она выжила. Как и мы. Наперекор всему.

Из пепла предательства, из лжи, из грязи мы построили не просто дома и набережные. Мы построили жизнь. Настоящую. Честную. Счастливую.

Я посмотрела на Северова, на нашу прыгающую вокруг дочку, на город у наших ног, раскинувшийся до самого горизонта, и улыбнулась.

Правила перепланировки, оказывается, очень просты: снеси всё ветхое и ненужное, без жалости, сохрани самое ценное, корни, которые держат тебя в этой жизни, и построй заново. С любовью. С умом. С душой. И чтобы навсегда.

Свадьба была тихой, но красивой. Только свои: Милана в пышном розовом платье, усыпанном блестками, моя мама, промокнувшая не один платок, несколько старых друзей Северова, удивленных такой метаморфозе, и Вадим, адвокат, который прошел со мной весь этот путь от ночного звонка до брачного договора.

Мы расписались в старом ЗАГСе в центре, а потом поехали на нашу стройку, которая давно уже стала не стройкой, а новым жилым кварталом. Там, в ресторане на крыше, прямо под открытым небом, мы и отпраздновали. Город горел огнями внизу, и казалось, что мы парим над ним, над всей этой суетой, над прошлым, над болью.

Первый танец был наш. Медленный, под старую джазовую композицию, которую Северов где-то разыскал специально для этого момента. Он обнимал меня за талию, я положила голову ему на грудь, и мы кружились в медленном танце, не обращая внимания на редкие снежинки, падающие с темного неба.

— Спасибо, — прошептала я ему в свитер.

— За что? — он чуть отстранился, заглянул в глаза.

— За то, что не побоялся. За то, что вошел в мою жизнь и перевернул всё. За то, что стал моим домом.

— Ты сама мой дом, Арина, — ответил он серьезно. — Где ты, там и я. И Милана. Мы теперь одна конструкция. Намертво.

Я улыбнулась и поцеловала его сама, прямо посреди танца, под одобрительные крики немногочисленных гостей.

Потом был салют, который Северов, оказывается, заказал заранее. Разноцветные огни взрывались в черном небе, отражаясь в стеклах наших домов, и Милана визжала от восторга, ловя снежинки и искры руками.

— Мама, смотри! — кричала она. — Это как в сказке!

Это и была сказка. Моя личная, выстраданная, заслуженная сказка.

Поздно ночью, когда гости разошлись, а Милана уснула прямо в машине по дороге домой, мы сидели на кухне нашего особняка, пили чай и молчали. Тишина была уютной, домашней, наполненной.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросила я, глядя в окно на заснеженный сад.

— О чем?

— О том, что если бы не та ночь, если бы я не вернулась тогда раньше, мы бы никогда не были здесь. Вместе.

— Судьба, — пожал он плечами. — Или стечение обстоятельств. Неважно. Главное, что мы есть. И никуда не денемся.

— Никуда, — согласилась я.

Мы сидели и смотрели на снег, падающий за окном, на тихий, спящий сад, и мне казалось, что время остановилось. И пусть останавливается. Мне некуда больше спешить.

Я дома.